Волкова Елена

Ведьма

Елена Волкова

Ведьма

«Что такое невезет и как с ним бороться?»

Риторический вопрос

Кому повезет, у того и петух снесет.

Народная мудрость

Человек без Богов ничтожен…

Посейдон

Боги не сделают за человека то,

что человек должен сделать сам.

Афина

Тридцатилетие приближалось неотвратимо, как пропасть навстречу машине с сорванными тормозами. Утверждение Бальзака, что жизнь женщины начинается с тридцати лет, утешало слабо, а уж надежд не вызывало и вовсе никаких — какое там начало, о чем Вы, сударь?.. Наконец кошмар ожидания кончился — тридцатилетие наступило, и страшным быть перестало — машина свалилась в эту пропасть, и теперь хотелось только, чтобы падение длилось подольше…

Таким вот автомобилем, падающим в пропасть, и чувствовала себя Маргарита: пока еще лечу и цел, но скоро-скоро упаду и разобьюсь к чертовой матери в мелкие осколки. Она хотела не отмечать день рождения и не приглашать никого, словно и нет никакого дня рождения, но домашние все равно устроили небольшое застолье, купили торт… Потом полегчало: ну и ладно, подумаешь… Пошумим еще напоследок.

Пошуметь не получалось. Утверждение великого Бальзака о возрасте, с которого начинается жизнь женщины, вызывало раздражение. В такие моменты в зеркале появлялась толстоватая тетка с угрюмым агрессивным взглядом и делала заявления в том духе, что ничего этот Бальзак не понимал ни в жизни вообще, ни в женщинах в частности…

Маргарита искренне считала себя неудачницей. Когда впервые сказала себе: «Ты — неудачница», сделалось так больно и страшно, что чуть не заплакала, и пошла на балкон курить. Время шло, но она не привыкала к этой мысли. Называла себя дурой, неумехой, растяпой — от этих слов больно и страшно не было. А от слова «неудачница» — было. Да еще и как. Иногда она пыталась встряхнуть себя за шиворот и вытянуть из отчаяния, как барон Мюнхгаузен вытянул себя из трясины, но результат всегда был нулевой. И хорошо, когда нулевой, а то еще получалось с отрицательным балансом. Тогда она вставала перед зеркалом и говорила: «Ритка, ну, что ты за чучело? Почему ты ничего не умеешь сделать толком? Ты не смогла закончить с отличием университет — а ведь именно такие планы строила, когда поступила. Неужели тебе не хватило бы мозгов? Да хватило бы!.. Ты не смогла найти сразу хорошей работы — ну, это ладно, это часто случается, но потом-то, когда нашла — намеревалась делать карьеру, отталкивая соперников локтями, и что из этого вышло? Как всегда — ничего. Ты поступала на разные курсы, некоторые даже закончила — и толку? И вот ты разменяла четвертый десяток — пора подведения некоторых итогов. Тебе тридцать лет и — кто ты? Что ты? Никто. Ничто. Ты не сумела даже выйти замуж. До двадцати пяти лет ты влюблялась в нормальных людей, но словно специально выбирала таких, чтобы влюбиться безответно. После двадцати пяти для тебя словно не осталось неженатых мужчин… Ты сколько раз садилась на диету и начинала усиленные занятия физкультурой — что, улучшила фигуру-дуру? Слабо оказалось?..»

И сама себе возражала: «Не закончила университет с отличием — потому что говорила, что думала, а кому это понравится? Потом можешь хоть посинеть над книгами, но если преподаватель решил поставить «Уд.» — то он его тебе поставит, будь уверен, а если окажется, что знаешь вообще больше него: то и не «Уд.», а «Неуд.» влепит, и ходи потом пересдавай. Карьеру не сделала — да, не сделала, потому что надо было «стучать» на иностранных специалистов, с которыми работала переводчиком, а ты сначала искренне не понимала, чего от тебя требуют, а потом пошла на принцип. Иностранцы твою порядочность оценили, ну что тебе с этого толку? Они нахваливали тебя, и говорили, что такой девушке, как ты, надо работать в Европе, а не в этом захолустье, а ты по наивности подумала, что они помогут тебе найти там работу — как же, у вас складывались такие хорошие дружеские отношения. Это потом, по прошествии нескольких лет, ты поняла, что ты им не была ни нужна, ни интересна, а говорили это они так просто — язык без костей… А даже если и нет — то это ведь такая маета, искать работу для девушки из экзотической страны, и не домработницы или уборщицы, а нормальную офисную работу, и они забывали о тебе, едва переступив порог накопителя аэропорта. Ну а что касается отношений с мужчинами… До двадцати пяти ты их боялась, а после двадцати пяти… Как известно, на незамужнюю женщину старше определенного возраста как холостые, так и женатые мужчины смотрят, как на потенциальный объект своих «левых» приключений. Исключения, как известно, лишь подтверждают правило. Вот поэтому ты и живешь в городе так себе, работаешь в фирмочке так себе, одета так себе, выглядишь так же, а уж о душевном состоянии и говорить не приходится…»

Квартира — это было почти единственное, что Маргарита считала в своей бестолковой жизни положительным. Двухкомнатную квартиру помогли купить родители — конечно, своими силами она в жизни бы на нее не заработала. Тогда ей было двадцать восемь, и мама по простоте душевной считала, что если у дочери будет свое жилье, то ей проще будет приглашать гостей, в том числе и мужчин, да и смотреть на нее станут иначе — как на женщину со своей жилплощадью. Ничего это не изменило. Свидания назначать стало удобно, не отнять, но никто не поспешил обосноваться с ней в этой квартире на правах совладельца. Да она уже и не жаждала этого. Квартира дала ей другое благо, которое она смогла оценить в первые же дни — уединение. Оставаться одной — ах, как это было благостно, приятно, какое отдохновение душе и телу, когда никто не видит тебя, не слышит, и можно разговаривать вслух с самой собой, петь, не имея ни голоса, ни слуха, расхаживать в голом виде, ругаться матом, плакать и курить в комнате — правда, это только в теплое время года и при открытом балконе, потому что застоялого запаха табачного дыма она и сама не переносила. Да, квартира была великим благом, огромным, превратилась в убежище от бурь. Обретя возможность оставаться наедине с собой, она начала думать. А начав думать, человек, как известно, уже не остановится. И еще — вспоминать свою жизнь, с детства, с самого раннего, и пытаться эту жизнь анализировать и раскладывать по полочкам с целью выяснить, что именно она делала не так и какие совершила ошибки, послужившие основой всех неудач. Почему-то она сразу решила, что причина всех ее неудач — в с е х — одна, одна причина на все неудачи. Первым результатом этого думания было возникновение ошеломляющего вопроса: «А думала ли ты раньше? Не о том, какое надеть завтра платье и тому подобное, а по-настоящему. То есть: почему я неудачлива и что именно я делаю не так? И делаю ли я вообще что-нибудь, чтобы чего-нибудь достигнуть — неважно, в каком направлении?..» Ответ оказался не менее ошеломляющим: «Нет». А незачем было думать — все как-то так складывалось: сначала родители думали, а потом все как-то шло само собой… Само собой, значит, рассуждала она по вечерам. «А когда не шло, что ты делала тогда? А ничего. Шла в ту сторону, куда шлось, где не было особых преград. То есть, плыла по течению. Ну, и чего ты в таком случае рассчитывала достигнуть? Каких таких вершин? А как ты решала возникавшие перед тобой проблемы? Ведь время от времени у всех возникают проблемы. А тоже никак. Ждала, когда проблемы разрешатся сами собой. Да ведь само же собой ничего не делается! Нет, конечно, но сама мысль об активных действиях по преодолению чего бы то ни было вызывала ощущения дискомфорта и желание, чтобы поскорее этот дискомфорт закончился. Да, это еще из детства — когда мама порицала за что-либо, больше всего хотелось забраться под стол и там дождаться окончания воспитательного момента…»

С возрастом, то есть когда было уже далеко за двадцать, Маргарита узнала о существовании таких понятий, как «Вроженные качества», «психологический тип», и самое страшное — «социальная фобия», в легкой адаптации к русскому языку это иногда звучит как «Страх социализации». Грубо говоря, это когда не то что бы не хочется общаться с людьми, а практически любое активное действие, требующее общения с людьми, тем более незнакомыми, вызывает страх и желание, чтобы действие это совершил кто-нибудь другой. Она пыталась разобраться, откуда в ней такая напасть — и не понимала ничего. Никто из ближайших родственников и тем более родителей ничем подобным не страдал. Она же получилась вот такая, причем с рождения. Играла одна, научившись читать — читала книжки, и не жаждала компании. Удобный ребенок. Но удобный ребенок вырос, и ему стало очень неудобно и беззащитно в бурном и злом мире.

Она всегда чувствовала внутри себя другого человека, и был довольно длительный в ее жизни период, когда она всерьез опасалась, уж не раздвоение ли это личности, не крыша ли едет на почве хронических неудач? Или, может, болезнь какая-то, может, Чернобыль влияет: а что, говорят же, что не полностью известно еще, как и на что влияет радиация. Та, другая личность, зажатая где-то внутри, рвалась иной раз на волю подобно загнанной в клетку пантере. И хотелось сбросить, подобно змее, старую изношенную кожу, и тогда явилась бы миру другая Маргарита, такая, какой чувствовала себя нескладная неудачница и какой она видела себя во снах: брюнетка с белой кожей и зелеными глазами, подкрадывающаяся бесшумно, как пантера в джунглях, такая же гибкая, сильная, как пантера, с молниеносной реакцией зверя или воина, острая на язык, мудрая, бесстрашная и циничная изящно, как старый колдун — этакая современная валькирия, победительница: женщина, которую не бросают…

«Что же теперь получается? — вопрошала она себя. — Что я полна противоречий? Причем врожденных, и нельзя свалить все на неправильное воспитание. Хотя воспитание, безусловно, усугубило проблему. Сколько раз мама строгим голосом задавала один и тот же вопрос: «Почему все успели (сделать в классе что бы то ни было), а ты нет?» Ребенок отвечал робко, что не все успели, тогда мама говорила: «Значит, ты — в числе худших?» Понятно, мама желала ее растормошить, говорила: «Будь активнее!» А как?! Да, многие успели, а она — нет… Ах, мама, мама!.. Конечно, она желала дочери только и исключительно добра. Беда в том, что она меряла другого человека своей меркой. Да и времена тогда были другие, об индивидуальности каждой детской личности и о способности одного делать быстро то, на что другому понадобится больше времени, и при этом тот другой отнюдь не значит, что дурак, никто не задумывался. Да и когда начали задумываться, тоже ничего не изменилось.

Разобравшись с ошибками воспитания, Маргарита отбросила их в сторону, сказав: «Хрена ли теперь копаться в этих завалах?! Это все дела, так сказать, давно минувших дней. Дальше-то что делать?» И не находила ответа.

Конечно же, у нее были подруги, не совсем же она была безнадежный случай. Подруг было немного, а вернее — две, да настоящих друзей и не бывает много, дружили они с пятого класса и Маргарита знала, что они ее любят и всегда готовы помочь. И она их любила и всегда готова была помочь. И уж когда удвалост встретиться!.. Отдельная квартира оказывалась просто палочкой-выручалочкой и неизвестно было, удавалось ли бы им так оттянуться — без мужей, родителей и детей, сидя в кухне в любом другом месте. Нет, конечно же. Но встречались они редко, и чем больше проходило времени, тем труднее было организовать такую встречу. Жизнь разбросала по миру: одна жила в России, другую забросило в Аргентину и она неплохо там устроилась, но жизнь нигде не подарок, пути расходились все дальше, письма прекратились, звонили редко, а уж встретиться всем троим одновременно и вовсе стало казаться незбыточным чудом.

Маргарита не завидовала подругам, а иначе что это за дружба, она вообще никогда никому не завидовала: хорошо, что у них все хорошо. «Но когда же повезет мне?! Разве я не пыталась изменить свою жизнь? Разве я не пыталась?! Разве не пыталась знакомиться с людьми? Ходила в спортзал, довольно долго, и в бассейн — в первую очередь с целью улучшить фигуру, но от знакомства не отказалась бы. Сумела там с кем-нибудь познакомиться? Нет! Но разве кого-нибудь оттолкнула? Нет, просто никто не захотел со мной знакомиться. Разве я была хуже других нескладех? Тоже нет. Что это за тотальное невезение? Ведь за что бы ни взялась — образование ли, работа, знакомства, попытки зарабатывания денег — везде терпела поражения. Да, конечно, не бывает, чтобы только везение, только победы и триумфы, а когда одни невезения, провалы и поражения — выходит, бывает? Как же так? И сколько можно?!..»

В один из таких заполненных грустными мыслями вечеров она перечитала «Приключения майора Звягина». Не полностью, а самые любимые места — как Звягин лечил разных бедолаг от разных напастей, в том числе и от невезения. Произведения Веллера М.И. внушали ей некоторый оптимизм и надежду, что не все потеряно, да и тексты казались тогда истинным наслаждением для гурмана от филологии.

Однако на этот раз мысль понеслась в ином направлении. Маргарита отложила книгу, взяла сигарету и пошла на балкон — заканчивался август, днем стояла жара, и лишь к полуночи воздух начинал остывать. «Так-так, как интересно получается: выходит, все возможно — дурнушку можно сделать симпатягой, безнадежно невезучего — успешным, отомстить негодяю и т. д. Появляется вот такой Звягин, не ведающий упадка духа, и налаживает жизнь отчаявшимся ее наладить. Конечно, он не приносит им удачу на блюдечке с голубой каемочкой, он дает им хорошего пинка, встряхивает за шкирку и заставляет поверить в себя. И начать действовать. И небезуспешно. И с положительным результатом. И на протяжении всего периода «перевоспитания» он регулярно дает им пинка и встряхивает за шкирку — для их же блага. Как интересно! Почти забытый жанр новеллы воспитания. Очень хорошо, значит, человек все может? Может изменить свою жизнь, внешность, даже характер, притянуть удачу за бороду и скомандовать ей «Рядом!» И «депрессия — не паралич»? Гениальная фраза… Так, а что же все эти персонажи делали до встречи со своим благодетелем? А ничего — страдали, плакали в одиночестве и лелеяли свои комплексы. Выходит, сами они не могли встряхнуть себя? Дать себе пинка? Совершить все те же самые поступки, но — самостоятельно? Выходит, что не могли. Должен был появиться кто-то другой, кто подвигнул бы их на действия по спасению себя. Значит, им повезло. ПОВЕЗЛО! Повезло — им встретился человек, который научил их, что и как надо делать. А без него они ничего не добились бы, они даже не начали бы действовать. Но Звягин один, и он не в состоянии вылечить от неудачи всех неудачников. Значит, остальным НЕ ПОВЕЗЛО. Вот оно опять — ВЕЗЕНИЕ. Конечно, еще не все потеряно — можно купить книгу и вдохновиться настолько, что и без помощи живого человека переделаешь себя — книга будет для тебя наставником и помощником, о пользе чтения известно давно. Но книга — не человек. В момент упадка духа и опускания рук она не применит силу, что иногда тоже необходимо, ее можно забросить под диван или на дальнюю полку, чтобы не раздражала одним своим видом, и все — ты опять один. И вот вам опять — человек может все. Все, да не все. Так все справились бы со своими бедами — вдохновляясь печатным текстом. Значит, все равно нужно, чтобы повезло — повезло встретить того, кто научит тебя везению. А как насчет утверждения психологов, что человек рождается готовой личностью с заданным характером и темпераментом и в процессе воспитания можно лишь развить некоторые таланты и способности, но переделать человека полностью, тем более взрослого, заставить действовать вопреки своей природе — невозможно? Можно только сломать, травмировать. Хотя, по утверждению того же М.И.Веллера, все эти психологи мало что смыслят в психологии, так что и взять с них нечего…»

Везение… Вот в чем дело! Нужно, чтобы повезло. А как этого добиться? Самостоятельно притянуть удачу за бороду не получалось. «Может, я что-то не то делаю? Не туда прикладываю усилия? Не там ковыряю каменную стену? А куда их прикладывать? Где ковырять? Подсказал бы кто! Своим-то мозгами… Может, и своими додумаюсь. К пенсии. Чтобы поучать потом внуков: «Вот, милые — так жить нельзя»»… А что мне делать тогда с этим везением — в семдесят лет? В чем может повезти в этом возрасте? В лотерее? Тоже хорошо, но еще лучше, если в той же лотерее повезет сейчас, а не через сорок лет… А через сорок лет можно повторить. Или раньше — чего ждать так долго?.. Но ведь не повезет, зараза, не повезет же!..»

Заканчивалось всегда одним — курением на балконе. Но в самых пиках отчаяния Маргарита вспоминала, что не во всем ей невезет, кое в чем все же перепало, и в очень важном — ей повезло с дочерью.

Дочь Александра, Санька, почти не болела, особо не шалила, уроки учила прилежно, книжки читала с удовольствием, участвовала в школьных мероприятиях, концертах самодеятельности и с удовольствием общалась с подружками, бывая на днях рождения и «просто так» на выходных и каникулах, дома у тех и приглашая к себе. Маргарита всячески поощряла эти приглашения, приговаривая, что если вы не пустите в дом друзей своих детей, то дети уйдут из дома — в прямом и переносном смысле. Правда, Саньке было еще только девять лет, возраст вполне управляемый, и неизвестно было еще, что готовил этот хороший ребенок на переходный возраст, но пока дочь радовала гораздо чаще, чем огорчала. То, что дочь была еще и симпатягой, Маргарита не принимала в расчет — известно, что свой ребенок всегда самый красивый, да и когда еще установится внешность, годам к двадцати — это тоже известно… Маргарита была матерью-одиночкой.

Вспоминать историю своей безумной любви и такого же безумного потрясения, разочарования, отчаяния, Маргарита не любила и не делала этого. Рану залечивают, бинтуют и берегут, а не ковыряют в ней каждый день гвоздем: ах, как я несчастна, как мне больно!.. Все верно — говорить о страдании любит тот, кто никогда по-настоящему не страдал, и классиков древности и современности можно цитировать до бесконечности. Санька пока не задавала вопросов. Думая о том, что когда-нибудь же дочь задаст вопросы «на тему», Маргарита, как всегда, надеялась, что «как-нибудь…»

Кончился август и начался сентябрь, началась школа. Дни покатились за днями, похожие, как биллиардные шары, когда однажды утром, собираясь в школу, дочь сказала:

— Я сегодня у бабушки останусь ночевать, можно?

— Чего это?

— Ну-у, — заныла обиженно. — Тетя Лена ведь приезжает! И баба Света! Ты что, забыла?..

— Забыла…

Обожаемая своей племянницей до трепета тетя Лена приходилась Маргарите двоюродной сестрой. Отношения между семьями, более чем теплые, поддерживались такими уже в третьем поколении и ежегодно преодолевались тысячи километров в одну и другую сторону — встречи были регулярными. Двоюродная сестра, «кузина» Лена была незаурядной личностью и умеющим слушать собеседником, тут уж можно было поговорить обо всем — действительно о чем угодно, о самом болезненном. Но Маргарита вспомнила и другое: что у их общей тетки есть дача в сосновом лесу, а она там ни разу еще не побывала. И потому сразу же приняла решение: поехать в Беларусь вместе с родственниками, когда те будут возвращаться, засесть на два-три дня на этой даче, никого не видеть и попытаться привести в порядов мысли и нервы.

Примерно так же, как Санька обожала «тетю Лену», Маргарита относилась к своим двум тетками, одна из которых, Светлана Алексеевна, и приезжала как раз, пока еще тепло, погреться на морском солнышке.

Истории из жизни своих родственников Маргарита называла семейными преданиями, достойными того, чтобы сделаться основой сюжета романа или хотя бы небольшой повести. Первое образование тетушки было педагогическим и она даже отработала по распределению три года в школе учителем начальных классов. Когда малыши заканчивают свои первые три класса и прощаются со своим первым учителем, часто бывает много слез, учительница утешает детей вечными словами, что не на век они расстаются, что останутся в той же школе и будут видеться каждый день, ходить в гости в классы друг к другу и так далее. Но тут вcе было с точностью до наоборот: на выпускной линейке молодая учительница плакала навзрыд, прощаясь со свои первым выпуском, а дети утешали ее теми же самыми словами: что они будут видеться каждый день, ходить друг к другу в гости и так далее. Пережив этот кошмар, Светлана Алексеевна поклялась себе, что в школу она больше не вернется: «Второй такой выпуск я не переживу, у меня будет инфаркт…» Начались каникулы, она занялась поисками новой работы и тут как раз встретила знакомых, попросивших ее подменить одного заболевшего коллегу в городской газете. «Я же не журналист!» — пыталась возразить она. На что ей ответили: «Какая разница! Ты грамотный человек, с высшим образованием! Посиди месяц, покорректируй статьи…» Так Светлана Алексеевна попала в журналистику, там и осталась…

Решение Маргариты было принято с живым одобрением, только мама, как всегда, задала свой извечный вопрос, на который, несмотря на его внешнюю простоту, в известных ситуациях непросто бывает ответить: «Зачем?»

— Хочу. Мне надо.

Но планы сломались, как всегда они у нее ломались: в последний момент и с треском. Вечером накануне отъезда позвонил А.М. и сказал:

— Рита, я хотел бы, чтобы ты приехала.

Они познакомились во время одной из ее командировок в Италию, когда она в качестве переводчика и организатора сопровождала своих и чужих начальников на бестолковые и кончившиеся ничем переговоры. А.М. был руководителем одной из сотрудничающих фирм итальянской стороны. Он был разведен, без детей — во всяком случае, с его слов. У них сложились вначале служебные, потом внеслужебные отношения. Он был бы неплохой партией, хотя и почти на двадцать лет старше. Она строила иллюзии несмотря на то, что отношения развивались, можно сказать… Можно сказать, никак не развивались. За без малого год он позвонил всего пару раз. Ей приходилось самой напоминать о себе. Писем тоже не писал. Она уже почти плюнула на него — в конце концов, не то что любви — влюбленности не было, так — деловой интерес и симпатия. Она понимала, что это — не основа для построения семьи, и поначалу переживала, а потом занялась думанием и стало не до того, да и прямой угрозы построения семьи с данным индивидуумом не наблюдалось… И тут — звонок. Маргарита напряглась и задала любимый мамин вопрос:

— Зачем?

— Я хотел бы обсудить с тобой некоторые… э… перспективы наших отношений.

У нее взмокли ладони — настолько, что телефонная трубка заскользила в руке.

— Ты долго молчал.

— Я думал.

Она почувствовала, что начинает дрожать:

— Почему мы не можем обсудить это по телефону?

— Это долгий разговор и… и деликатный. Будет лучше, если ты приедешь. Если хочешь, конечно.

— Ты понимаешь, что я не могу просто купить билет и приехать. Нужно приглашение, я должна ехать за визой в посольство. Это не будет быстро.

— Я пришлю тебе приглашение. Если хочешь, я оплачу тебе билет.

— Хочу.

— Хорошо…

К концу недолгого разговора ее била противная крупная дрожь. С трудом выковыряла сигарету из пачки и поплелась на балкон. «Что же это? Как это понимать? Что, его озарило? Странно…» Но тогда слово «странно» не стало стартовым в цепи размышлений. Потому что и цепи размышлений не возникло. Возник такой колокольный звон в голове, что она вообще перестала что-либо соображать. «Может, он решил на мне жениться? Тогда почему не сказать это по телефону? Может, ему нужно видеть меня перед собой, чтобы говорить на эту тему? Ах, ах… Может, он приготовил мне там какой-нибудь сюрприз? Он понял, что любит меня? А я его разве люблю? Хм… Я ведь не испытываю по отношению к нему никакого душевного трепета. М-да… Или Анюта права: какой там трепет, оттрепетали мы свое. Но мне всего тридцать лет! Не уже, а всего! Они там в этой своей Европе к этому возрасту еще из детства не выходят. Так-то оно так, но я-то живу здесь… О, Господи, что же делать? Ехать, конечно, раз он приглашает и оплачивает билет, значит, он все хорошо продумал…»

Мама, выслушав, сказала:

— Возьми денег с запасом. Мало ли что.

Тетка перекрестила. Кузина Лена пообещала:

— Я за тебя молиться буду.

Большой конверт с приглашением пришел по скоростной почте на четвертый после разговора день. Еще через две недели Маргарита подала документы на визу. Полученный ею в авиакассах заказанный билет оказался в одну сторону и почему-то на Рим, а не на Милан, и ей пришлось доплатить до полной стоимости, поскольку консульство требовала оплаченного и выкупленного билета в оба конца. Еще через две недели она вылетела в Италию, ничего не соображая от волнения и скорости развития событий.

В Риме ее никто не встречал. Она прождала в аэропорту два часа, потом позвонила А.М. на мобильник:

— А, — сказал тот спокойно. — Да, тебе придется купить билет. Заказать не получилось.

«Он что, совсем ничего не соображает? Разве так встречают любимую женщину? Ну, пусть не любимую, но хоть уважение-то должно быть! Как же так можно — даже без уважения?..»

Она взяла такси, поехала на железнодорожный вокзал, купила билет — хорошо еще, что были места на тот же вечер — и покатила в Милан. «Как-то странно развиваются события. Странно, чтобы не сказать «подозрительно…»

В Милане ее тоже не встречали и опять пришлось звонить на мобильник.

— Да, — ответил А.М. снова невозмутимо. — Сейчас я за тобой приеду.

И приехал через час.

Отвез ее в свою квартиру, оставил экземпляр ключей и уехал на работу. Об отношениях, перспективах — ни слова. Вечером они поехали ужинать куда-то за город, болтая ни о чем. Маргарита ждала: «Ну, когда же начнем говорить на главную тему? Выдернул меня из относительно размеренного существования, разбередил, растравил надежду, я бросила все, понесла материальные затраты, причем довольно значительные, безумной любви я к тебе не испытываю, но замуж пойду, если позовешь — что же ты молчишь?!»

А.М. молчал и второй день, и третий… Маргарита тоже молчала, ждала. Днем гуляла по городу, нервничала и много курила. Италия была не в радость. Вечером четвертого дня решила: «Уж завтра-то обязательно спрошу. О чем он думает?! Мне улетать через неделю!»

На следующий день была суббота, А.М. на работу не спешил, а вместо этого сказал:

— По субботам я проведываю мою маму. Хочешь поехать со мной?

Что-то такое неприятное кольнуло в висок: «Проведать твою маму? Сколько же твой маме лет?.. При том, что твои четверо братьев и сестер значительно старше тебя… О-о… Что-то мне это не нравится…»

Ехать пришлось часа два, и к полудню добрались до маленькой деревеньки, где на улице не видно было ни одного человека. Крытые позеленевшей черепицей дома из серого камня придавали этому населенному пункту вид театральной декорации. Над некоторыми торчали антенны. Но в некоторых зияли провалы окон и крыш, и А.М. начал рассказывать, что итальянская деревня вымирает, молодеж уезжает, старики отходят в мир иной, дома ветшают — никому здесь ничего не нужно…

В одном из таких каменных домов с черепичной крышей и маленьким скучным, без цветов и растений двориком, у камина с едва тлеющими дровами сидела в примитивном кресле-каталке маленькая сухонькая старушка с подслеповатыми невыразительными глазками. Сморщенные ручки ее дрожали. Казалось, она дремала.

Маргарита остолбенела. Голове ее вдруг стало жарко, а ногам холодно. «Это ловушка, — пронеслось. — Ему просто нужна бесплатная нянька для его старухи! А живут они тут до ста лет. Б…! Для этого он меня приглашал?! Брак по-итальянски!.. Не показывать! Не подать виду! Хрен его знает, чего от него ждать. Завез… позволила завезти себя в глухомань, скотина! Физически я с ним не справлюсь…»

Уход за немощными стариками — это было последнее, чем Маргарита хотела бы заниматься в жизни. Ей всегда казалось, что последнее для нее лично занятие — это сельскохозяйственные работы и чистка конюшен и прочих помещений для скота. Но теперь даже чистка конюшен казалась ей более привлекательным делом. Не о том речь, что она считала это недостойными занятиями, грязной работой, нет — но для себя лично она не хотела этого. Она занималась офисной, бумажной работой и любила эту работу. Она любила книги. Пыталась даже сама писать кое-что, так, пустячки, волшебные сказки — наверное, все филологи грешат бумагомарательством — но все оставалось незаконченным, все руки не доходили отредактировать, откорректировать, отполировать эффектный финал и заточить его, как лезвие клинка…

Вечером, когда старушку уложили в постель, Маргарита тщательно вымыла руки — ей хотелось принять душ с большим количеством мыла — и вышла во двор курить. А.М. вышел следом:

— Тебе не следует курить при моей маме.

— Я разве курю при ней?

— Это на будущее.

«На будущее?! Ах ты…» — внутри у нее все клокотало и холодело и становилось страшно: полупустая далекая деревня, ночь… «Только бы вернуться в город!..»

— Останемся ночевать здесь или вернемся?

«Б…! Еще чего не хватало!!»

— Я ничего не взяла из вещей, — залепетала Маргарита. — Даже зубной щетки, ничего… Я хотела бы вернуться.»

— Хорошо. — А.М. выглядел невозмутимым, как всегда. — Вернемся.

Обратная дорога показалась ей бесконечной. Было страшно. Ни о чем другом она не думала — только бы вернуться, а потом уже будем плакать и в очередной раз проклинать судьбу. А.М. молчал, за всю дорогу — ни слова. Маргарита тоже молчала. Она не только говорить — думать не могла ни о чем другом, как о том, чтобы схватить сумку с вещами и — на вокзал… В принципе, можно было бы бежать, даже бросив к черту вещи — паспорт и деньги при ней, а жизнь дороже барахла. «Иначе он похоронит меня в этой дыре…»

До квартиры добрались около полуночи, ужинать не поехали. А.М. направился в душ, сказав:

— Собери вещи. Завтра утром поедем. Ты ей понравилась.

«Нет, это даже не «Брак по-итальянски»: никакого притворства, все просто, грубо…»

Она кое-как побросала в сумку вещи, торопясь изо всех сил. Проверила еще раз, на месте ли паспорт, билет и деньги, вышла из квартиры на цыпочках, закрыла за собой дверь и бегом рванула вниз по лестнице. По улице, на счастье, еще людной и щедро освещенной, тоже пошла торопливо, но стараясь не бежать, чтобы не подвернуть ногу, к стоянке такси.

— Железнодорожный вокзал, скорее.

— Синьорина опаздывает на поезд? Не волнуйтесь, успеем…

Она едва успела войти в вагон, как поезд тронулся и, если и дальше повезет, то она еще успевала на утренний самолет домой, если будут места, конечно — билет с «открытой датой», и не планировалось возвращаться так скоро… Она курила в тамбуре, пытаясь снять напряжение, спать не хотелось — какой тут сон… «Даже если не будет прямого рейса — любой комбинацией, через Франкфурт, Стамбул — наплевать… Ну, теперь он меня уже не достанет, главное было — выскочить из подъезда… Господи, почему он так со мной обошелся?! Что я опять сделала не так? Почему он считает, что со мной можно обращаться подобным образом?..»

Ей повезло — она успела на прямой самолет домой, успела по времени, и места были. Все-таки начало октября — уже на пик сезона. «По крайней мере, мне повезло по части бегства…»

Открывая ключом дверь в свою к квартиру, она до полусмерти напугала маму — та приходила в периоды ее отсутствий через день поливать цветы и теперь стояла в ванной комнате, закрывшись на задвижку, затаив дыхание и держа палец на последней кнопке набора номера милиции: бедная женщина решила, что лезут воры. Но по доносившимся снаружи звукам — сбрасывание туфель, шаги… — она узнала дочь. И испугалась еще сильнее.

Маргарита стояла на балконе, облокотившись о перила, глубоко затягивалась и шумно выпускала дым. Тамара Алексеевна растерялась:

— Рита, ты куришь?

— Хорошо еще, что не пью и не колюсь. Но все к тому идет.

— Что случилось? — мама, конечно, была добра и, как все нормальные мамы, переживала неудачи дочери болезненнее ее самой. — Ты так быстро вернулась…

Маргарита закрыла глаза рукой:

— Не хочу говорить об этом. Все дерьмо. В очередной раз. Самой надо пробиваться. Никто не даст нам избавленья, и свободу не подарят… Завтра я поеду к нашим в Беларусь. Мне нужно… не знаю… я уничтожена…

Она не хотела плакать при маме, и сдержалась. Просила не говорить пока Саньке, ночевавшей у бабушки в дни маминых «командировок», что вернулась. После того, как мама ушла, она дала волю всему: слезам, крику (закрывшись в туалете и прижимая ко рту подушку, чтобы не напугать соседей), мату и проклятиям. Пыталась потом остановить истерику алкоголем, но опьянения не наступало, только голова налилась свинцовой тяжестью. Наконец она устала и легла.

«Что делать? Почему со мной так поступают? Что, что я делаю не так??!! Я пыталась быть гордой и независимой — получила по соплям, пыталась быть романтичной и покорной — еще хуже. Какой же надо быть? Просто жестокой ведьмой? Как? Я ведь ничего не умею. Чтобы быть жестокой, нужно прежде всего быть сильной, уметь защитить себя и близких — в прямом и переносном смысле. А что могу я? Ничего! Значит, об меня так и будут продолжать вытирать ноги? Почему я такая невезучая? Как, как стать везучей? Просто чтобы повезло! Ерунда это все, что человек может сам себя переделать. Ничего он не может, так бы все были удачливыми, красивыми и счастливыми. «Счастье — это внутреннее состояние». Да, конечно, внутреннее, только зависит оно от внешних факторов. И не надо мне рассказывать сказки…»

Белоруссия встретила туманом и пустым перроном. Из вагона где-то в другом конце поезда вышли еще двое человек с корзинками — и все. Остальные пассажиры крепко спали и ехали дальше. Вокзальные часы показывали шесть утра. Пытался накрапывать дождик. Тетушка Светлана Алексеевна в плаще и под зонтиком встречала племянницу на вокзале. Домой приехали на троллейбусе. На звук открываемой двери вышла Лена, протирая заспанные глаза:

— Не помню, когда это я в мирное время вставала в такую рань… Привет, сестра. Страшно рада тебя видеть.

Потом они сели пить кофе, а Светлана Алексеевна занялась выпеканием булочек. Она все делала быстро: ходила, говорила, читала, и выпечку готовила тоже удивительно быстро, как бы между делом.

— Судя по выражению твоего лица, — сказала Лена, — эта поездка в Италию кончилась ничем.

— Ничем? Если бы ничем! Слушай, почему мужики бывают такими гадами?

— Да они такие все от природы! — Лена сама недавно освободилась от крайне трудного и неудачного замужества и теперь проповедовала отрицание института брака вообще. — Хотя, если исходить из того, что в природе все взаимосвязано и закономерно, то, видимо, наши неудачи — от наших же промахов. Первый же прокол часто заставляет нас ходить по кругу. Чем больше ошибок — тем больше неудач. Чем больше неудач — тем больше ошибок. Замкнутый круг… Что, он совсем козел оказался?

— Да ты послушай! Только маме моей не рассказывайте, а то она… Для нее же лучше…

И рассказала. К концу повести булочки уже ароматизировали кухню. Лена сказала:

— Ну ни фига себе.

А тетушка:

— Ну и плюнь на него. Это ты еще легко отделалась, а то искали бы тебя сейчас неизвестно где. А вы думали, иностранцы все такие благородные рыцари? А, наивные девочки! Все они одинаковые. А чем богаче — тем подлее… Надо выходить замуж за простого работящего парня, от земли…

— Ай, ну, мама сейчас начнет: мужчина должен пахнуть потом и хлебом, да?..

И дальше пошел обычный женский треп: каким должен быть мужчина, какой должна быть женщина, каким должен быть брак и зачем вообще он нужен. Маргарита оттаивала, смена обстановки действовала положительно, а тетушка и кузина понимали ее, как очередной раз подтверждалось, лучше матери.

После обеда они сложили в пакет булочки и пошли «в гости» к их общей тетке, позвонив предварительно по телефону:

— А то она умчится куда-нибудь, ведь дома не сидит…

Если бы от Маргариты потребовали ответа на вопрос, которую из теток она любит больше, она растерялась бы до слез, как ребенок перед идиотским вопросом, кого он любит больше: папу или маму. Начитавшись про всякие положительные и отрицательные энергии, она теперь отределяла тетю Нелю как «генератор положительной энергии»: рядом с ней люди заражались оптимизмом и верой в себя, прямо как от майора Звягина…

Нелли Алексеевна была человеком редкой энергичности, деликатности и ранимости. При совершенно неуемной деятельности и неспособности к сидению на месте дольше десяти минут подряд (праздничные застолья не считаются, хотя и там она долго высидеть не могла — ей надо было куда-то идти и что-то делать, хотя бы убирать посуду и что-то подавать), это был человек «без кожи» — обидеть ее было проще, чем маленького ребенка. Восхищала она Маргариту в первую очередь тем, что всю жизнь регулярно совершала поступки, на которые сама Маргарита не решилась бы никогда: в молодости прыгала с парашютом, ездила на какие-то комсомольские стройки, работала электриком, взбираясь на столбы электропередач с помощью привязываемых к ногам таких железных крючьев, каких теперь уже и не увидишь. В свое время она закончила биофак Минского Университета, поначалу учительствовала на селе, потом вернулась в город и до сих пор работала в лабораториях при больницах и читала лекции по анатомии и физиологии в медучилище. На работе с ней не спорили — себе дороже. Студенты учились изо всех сил — кому насколько позволяли умственные способности. Тем более, что Нелли Алексеевна была прекрасным преподавателем и незаменимым специалистом. Выпускников медучилища, поступивших в мединститут или на работу, непременно спрашивали, кто был руководителем группы и, слыша в ответ знакомую фамилию, удовлетворенно кивали головами: можно было надеяться, что медсестра из группы Нелли Алексеевны никогда не поставит больному клизму в ухо. Маргарита обожала анекдот про «клизму в ухо» — историю, слышанную ею от самой же тети Нелли как комментарий на тему возросшей бестолковости студентов.

— Задаю вопрос группе, — рассказала когда-то тетя. — Сколько в среднем ударов делает человеческое сердце в минуту в состоянии покоя. Молчание. Вызываю студентку. Молчит. Ну, спрашиваю ее, а в час сколько ударов?…., говорит. Хорошо, говорю я, так сколько же в минуту? Молчит. Сколько в час? Отвечает. Сколько в минуту? Молчит. Назначаю пересдачу. Не сдает тему. Потом же уже комиссия! Не сдает. Вопрос на отчисление. И вот меня вылавливает в коридоре на перемене молодой человек, называется ее братом и начинает что-то нести про то, неужели мне трудно поставить ей зачет, она потом все выучит и сессию сдаст. Господи! Так я ему и говорю: «Молодой человек! Представьте, что вы тяжело заболели и попали в больницу. И вот придет к вам такая медсестра и поставит вам клизму… в ухо!..»

Маргарита тогда хохотала над тетушкиным рассказом. Молодой человек явно не знал, с кем имел дело: Нелли Алексеевну во все времена было и танком не испугать. И теперь, шагая по могилевским улицам, Маргарита размышляла о собственной неспособности не только ехать в тайгу или прыгать с парашютом, но и просто открыто высказывать свое мнение, не умирая при этом от страха: «Что мне за это будет?!»…

Кроме того, тетушка еще сотрудничала на общественных началах в Совете ветеранов и ворчала, жалуясь, как ей эти ветераны надоели.

Тетушка обрадовалась бурно, как будто приезд племянницы был для нее неожиданностью, сели пить чай и болтать. Желание Маргариты пожить несколько дней на даче вызвали у нее трогательный восторг, вот только погода в Белоруссии уж больно ненадежна бывает в октябре:

— Ай, ну, ничего, затопим печуру, не замерзнем! Я уже так долго не могу туда собраться, а надо огород дочистить… Ничего у меня не растет уже на этом огороде, все руки не доходят, а поначалу-то все было…

Потом она стала предлагать, пока дождь прекратился, показать Маргарите город, где та была последний раз лет двадцать назад. Отказать было невозможно, да и не было ни повода, ни желания отнекиваться, и они пошли гулять. Лена сразу же сказала, что она долго гулять с ними не будет, поскольку ей надо закончить рецензии на стихи молодых поэтов: «Все они дураки, а стихи — полный бред и примитив…»

В Белоруссии еще крепко держался советский союз: на площади Ленина стоял памятник Ленину, а над зданием облисполкома развевался красный флаг. Ближе к вечеру Нелли Алексеевна стала звать племянницу ночевать у нее:

— А завтра мы раненько встанем и поедем. Ехать-то ведь совсем недалеко!..

Наутро дождя не было, робкое осеннее солнышко пыталось пробиться из-за крупных серо-белых облаков, иногда ему удавалось выглянуть на пару минут и это радовало, как только и может радовать солнышко в октябре.

Ехать действительно было не далеко. Сначала прошли через сжатое поле по тропинке, утоптанной почти до состояния асфальта. Потом — через какую-то деревушку, потом — через луг с коровами, потом — по новому стальному мосту через Днепр, непривычно узкий и кажущийся мелководным, и на другом берегу начинался уже сосновый лес, песчаный проселок уходил от шоссе, и по одну сторону его шумели сосны, а по другую спускался к реке отлогий, поросший еще зеленой травой берег. Вскоре показался и дачный поселок медиков.

Домик оказался и правда таким, каким описывали его все, побывавшие там: теремок. Правда, не было резьбы на деревянных наличниках, вероятно, потому, что не было деревянных наличников. В остальном же это был чистый ухоженный маленький домик с одной комнатой и прихожей-кухней, где и находилась маленькая печурка. Тяга в печурке была отменная, а кирпичная стенка дымохода нагрелась прямо на глазах. В остывшем домике теплело.

Напившись чаю и оставив в печи красные угли без огня, пошли гулять. Нелли Алексеевна показывала племяннице окрестности и местные достопримечательности, начав с некоторых попавшихся по пути дачек:

— Вот это — дача главврача городской больницы, вон та — главхирурга областной клиники… Какие они — огородов нет, все газоны, а летом — одни цветы, никакой бульбы…

«Наивная тетя, — думала Маргарита. — У нас такой была бы дача сторожа больничного морга. А дворец главхирурга областной клиники возвышался бы вон на том холмике, отражаясь в речной глади…»

— …Вот, — продолжала тетя. — Тут можешь гулять одна, если хочешь побыть в одиночестве. Тут не заблудишься. Смотри, это треугольник: с одной стороны — поселок наш, с другой — вот она, мы пришли — березовая роща, а за ней луга, а луга все выходят к Днепру, а вот же и город видно на том берегу, а с третьей стороны — шоссе. За шоссе лучше не ходить, там уж начинается настоящий лес и, если не знаешь местности, то заблудишься в две минуты. Там уж ни дорог, ни поселков поблизости, и тропинки-то такие, что и не увидишь, если не лесной привычный житель. Зверье-то, конечно, теперь распугано и дорогой, и близостью жилья, а поначалу-то даже в поселок лоси забредали…

Но Маргарита, житель городской, а отнюдь не лесной, сумела потерять тетку из виду даже на этом, просматриваемом из края в край треугольнике. Они взялись искать грибы, хотя Нелли Алексеевна утверждала, что в эту пору грибов уже быть не может, да и вообще лето было не грибное, но пару штук нашли, увлеклись и разбрелись в разные стороны. Аукались, конечно, но потом на очередное «Ау!» Маргарита не услышала ответа, позвала погромче — и опять молчание в ответ. Тогда она пошла в ту сторону, где, как ей казалось, осталась широкая тропа. Но тропы не увидела. Не услышала и ответов на «Ау!» Тогда она остановилась и огляделась. Вокруг были только стволы сосен, где-то в верхушках шумел ветер. Травы в сосновом лесу, как известно, нет, одна сухая хвоя шуршит под ногами. Солнце клонилось к закату, низкие косые лучи освещали западные стороны стволов, а с востока наползала темнота и белесая дымка клубилась между деревьями. Пейзаж делался похож на сцену из сказки — сейчас выскочит кто-нибудь страшный! Маргарита не испугалась: чего бояться-то? Ведь они не перешли шоссе. Она прислушалась и услышала шум автомобилей. Пошла на звук и вышла на трассу. «Ну вот, — сказала она себе. — Надо развернуться на сто восемьдесят градусов и пойти обратно. Дачный поселок — точно напротив шоссе». Так она и сделала. Через пару минут она вышла на широкую тропу — ту самую, которую потеряла, и тут же увидела идущую ей навстречу тетю:

— Что это ты, собралась в Минск?

— Почему?..

— Это же минское шоссе. Автобус проходит… — она посмотрела на часы. — Не скоро еще, да и остановка далеко, но он подбирает пассажиров, если места есть…

На следующий день занимались приведением в порядок участка перед зимой и болтали о всякой ерунде. Маргарита не хотела говорить ни о чем серьезном, тем более о своих личных неудачах, хотя видела, что тетя Нелли задета ее нежеланием поделиться печалями и даже, наверное, ревнует. «Если будет настаивать или хотя бы намекать, тогда поговорю с ней «об этом». А так… Да она ведь никогда ни на чем не настаивает, просто молча и надолго обижается…»

Но после обеда Нелли Алексеевна спохватилась:

— Ой, забыла! Мне же надо в Совете ветеранов разослать им объявления о собрании! И там еще надо сходить к одному старичку, я ему обещала… Ой, как они мне надоели, эти ветераны!.. Ты не побоишься ночевать здесь одна? Или пойдем вместе, а завтра вернемся? Я, если сейчас пойду, то до темноты не управлюсь. А по темноте идти через луг… Да просто темно, не видно ничего. И пасмурно, если бы луна была…

— Знаете, мне совершенно все равно. Если хотите — пойду с вами. Если не обидитесь — останусь здесь… Здесь спокойно?

Тетушка горячо уверила ее, что ну совершенно спокойно, очень безопасное место, никогда здесь ничего не случается, и даже зимой из закрытых дач ничего не пропадает, бояться нечего.

Вот так и получилось, что Маргарита осталась одна. Если бы она не осталась одна, то ничего не случилось бы.

Она посидела с полчаса в тишине и одиночестве, но растрепанные нервы требовали действия — любого, хоть пробежки трусцой. Сон последнее время тоже был некудышний — засыпала, не помня себя от усталости, через пару часов просыпалась — и начиналось «дежурство»: или хождение из угла в угол с имитацией полезной домашней деятельности, или курение на балконе — это дома. Но у родственников не было балкона, а шататься ночью по квартире, пугая работающих и нуждающихся в отдыхе людей… Оставалось лежание с открытыми глазами и самоковыряние — до изнеможения. Даже читать получалось плохо. Поэтому Маргарита решила поставить эксперимент — устать настолько, чтобы заснуть наконец глубоким и крепким сном и проспать до утра. Поэтому она сначала доубирала, как смогла, огород, потом надела ветровку, рассовала по карманам сигареты, зажигалку, карамельки, носовой платок, мелочь — непонятно, на что, да мало ли, пригодится — и пошла гулять. Старалась идти быстрым шагом, не для того, чтобы прийти куда-либо побыстрее, а чтобы устать посильнее. Сначала дошла до берега Днепра, там дул холодный ветер, она стала замерзать и вернулась на проселок, дошла до моста, повернула обратно, прошла по всем улицам пустого поселка, вернулась к домику, посмотрела на него — и пошла снова в сосновый «треугольник» с намерением пройти по тропе до березовой рощи и луга, а там уж решать по обстановке, в зависимости от погоды и самочувствия.

День клонился к вечеру. Тропа становилась все уже и поднималась вверх. Маргарита решила дойти до рощи и повернуть обратно потому, что темнело, но не потому, что устала. Тропа становилась все уже и поднималась вверх. «Сейчас будет роща, за поворотом», — сказала она себе. Но за поворотом не оказалось рощи, а тоже был сосновый лес. Солнце просвечивало стволы. «Что за ерунда! Мы же вчера тут проходили, я хорошо помню!..» Она прошла еще дальше по тропе, но рощи и близко не было видно, сосны же стояли все гуще и впереди была темнота. Маргарита повернула обратно: «Так, спуститься по тропе, и минут через пять выйду к дороге вдоль поселка. Там тропа расширяется и сливается с дорогой…» Но тропа не расширялась и не сливалась с дорогой вдоль поселка — ни через пять, ни через десять минут. «Что такое! Я не могла заблудиться! Я же не перешла шоссе!» Она огляделась: со всех сторон были сосновые стволы, поросшие мхом и лишайником, и картина делалась, как накануне: свет с запада, с заката, а с востока — темнота и дымка, туман между стволами. Не было слышно никаких звуков, могущих послужить признаком близости человека: ни голосов, ни звяканья металла, ни автомобильного шума. Где-то еще чирикали птицы, но не воробьи — соседи человека, а какие-то другие, лесные пичуги перекликались в вышине. «Ерунда! Это я просто не заметила, как сошла с широкой тропы на другую, узкую. Сейчас пойду дальше и куда-нибудь да выйду — хоть к реке, хоть к дороге, а там уж ясно будет, куда идти. Тут же из конца в конец — не больше десяти минут. Странно, где же шоссе?..»

Но не через десять, ни через пятнадцать минут она не вышла ни к шоссе, ни к реке, ни к лугам. Солнце уже пряталось за низко зависшими над горизонтом облаками, стало почти совсем темно, тропинка делалась все уже и уже и едва различалась под ногами. Птички перестали щебетать и стало очень тихо. Где-то ухнула сова. И тогда Маргарита поняла, что заблудилась. И испугалась.

Первой мыслью было: «Идти наугад, куда-нибудь да выйду.» Второй: «Это тебе не город, это лес! Этак идти наугад — будешь идти до самой Польши, или до тундры, и такая городская крыса, как ты, пройдет в двух метрах от большака или шоссе и не увидит… Конечно, белорусские леса — это не тайга, кто же спорит, но комарья и здесь хватит, и волчишки такие же зубастые, как и в Сибири…» Потом решила держаться тропы: «По тропе все-таки ходят люди… Если это людская тропа… Будем надеяться… Тропа куда-нибудь выведет… Да ё-мое! Я не переходила шоссе! Наверное, хожу по кругу, балда несчастная…»

Она шла и шла — трипинка извивалась под ногами, не сужалась более, но и расширяться не собиралась. Темно было уже везде, только над головой, над верхушками сосен, небо в просветах облаков еще оставалось светлым. На циферблате электронных часов не различались цифры и Маргарита не знала, который час и вскоре утратила чувство времени. Теперь ей было совершенно ясно, что она каким-то образом все-таки оказалась по другую сторону шоссе и надеяться оставалось только на тропинку и на то, что волки сегодня будут охотиться в других местах и что вообще поблизости нет волков…

Она не чувствовала себя уставшей — она злилась на себя, как никогда в жизни: это надо же быть такой бестолочью, чтобы перейти шоссе и не заметить! Вот, теперь осталось только на самом деле заблудиться в настоящем лесу!.. Но это было настолько нереальным, невозможным, что по-настоящему страшно ей не становилось.

Вдруг послышалось журчание воды. Маргарита остановилась и прислушалась. И верно — звук тонкой-тонкой струйки слышался отчетливо. Еще через несколько шагов под ногой хлюпнуло. Наклонившись почти к самой земле, Маргарита разглядела ручеек не толще пальца шириной, но журчал он громко. Тропинка пересекала ручеек. «Так, ну и что? Что дальше-то?» В этот момент последний луч заходящего солнца пробился сквозь облака и стволы и Маргарита разглядела, что по другую сторону ручейка тропинка поворачивает вверх по течению и становится шире — ее уже можно было бы назвать очень узкой дорожкой. «Ну вот! Вот — она будет становиться все шире и выйдет на нормальную дорогу! Надо идти — не ночевать же в лесу, в конце концов!»

* * *

Мальчику повезло — он родился в мирной благополучной Швеции, в благополучной обеспеченной семье. У него были любящие родители и все, чего он только мог пожелать. Как всякий ребенок, живущий в спокойной и доброжелательной обстановке, он не понимал этого и не задумывался над этим. В начале семидесятых он был еще просто маленьким мальчиком, едва научившимся ходить. Свой второй день рождения он не помнил, третий помнил смутно, а четвертый запомнил. Потому что на его четвертый день рождения пришла его русская бабушка Вера. Став взрослым, он узнал, что бабушка Вера приходила на все его предыдущие дни рождения, но запомнил он ее с четвертого потому, что она подарила ему детскую ударную установку. Мама закатила глаза, а отец тихо крякнул. Но бабушка сказала:

— В этом доме слишком тихо. Здесь должно звучать детство.

Конечно же, мальчику понравилось стучать в разного размера барабанчики, а через несколько дней бабушка пришла снова и показала ему, как надо стучать, чтобы выходил не просто шум, а некое подобие ритма. Днем мальчик ходил в детский сад, а по вечерам родители желали тишины и покоя после рабочего дня. Желая избежать конфликта, бабушка выразила готовность брать внука иногда к себе, хотя бы на выходные — она была еще вполне бодрой и подвижной. Так получилось, что мальчик стал часто бывать у бабушки, и в большом старом доме он сделал главные открытия своей жизни. Было и остается загадкой, несмотря на все объяснения психологов и аналитиков, почему маленькие дети часто находят с бабушками и дедушками общий язык лучше, чем с родителями… Одним из этих главных открытий было пианино — большой черный «Беккер» с потрескавшимся лаком и бронзовыми подсвечниками над пупитром. Свечей в подсвечниках не было, их заменял электрический светильник над клавиатурой. Но в маленьком деревянном сундучке хранились ноты такие же старые, как и пианино, пожелтевшие листки с обтрепанными краями местами были скреплены между собой клейкой лентой.

По просьбе внука бабушка открыла крышку и мальчик ткнул пальчиком в клавишу. Потом спросил:

— А ты умеешь?..

— Да, — ответила бабушка. — Сейчас уже руки плохо слушаются, а раньше умела неплохо. Хочешь послушать? — Мальчик кивнул. — Тогда садись на диван и слушай.

Так мальчик услышал, как звучит пианино. Потом они ходили гулять в парк, потом бабушка стала водить его по субботам в театры — сначала детский кукольный, потом на дневные сеансы в Королевскую Оперу, потом — в филармонию. Родители радовались тишине по выходным и умилялись отношениям представителей младшего и старшего поколений их семьи. Недоумения вызывали безропотные посещения мальчиком «взрослых» театров. Мама однажды спросила, не скучает ли он там.

— Что ты! — ответил ребенок. — Мне интересно…

Однажды мальчик спросил у бабушки, трудно ли научиться играть на пианино.

— Нелегко, — ответила она. — Как нелегко научиться хорошо делать любое дело.

— Но ты ведь научилась!

— Да.

— А я смогу?

— Попробуй.

И она посадила его к инструменту и начала объяснять, что такое ноты, октавы и скрипичные ключи. Маленькая ручка шестилетнего ребенка не охватывали семи клавишь, а ноги не доставали педали. Но бабушка успокоила:

— Пока для тебя это не важно. А когда ты вырастешь, ты будешь высоким и руки у тебя будут большие. И ты сможешь взять две октавы.

Через год мальчик заявил родителям, что хочет учиться музыке. Сначала те отмахнулись от просьбы сына, как от детского каприза. Но мальчик напомнил им о своем желании снова и снова, тогда они забеспокоились и стали обвинять бабушку:

— Ты вбила ему в голову свои аристократические замашки! Какая музыка?! У нас никогда не было в роду музыкантов. В кого ему иметь талант? Или хотя бы способности. Другие дети — как дети, гоняют в парке на велосипедах, а этот целыми днями знай бренчит на пианино или лупит по барабанам, это не по-детски! Мало ли что хочет! Нельзя потакать всем капризам!..

Но бабушка уставила на сына свой длинный сухой палец и сказала:

— Замолчи! Вы вялы и ленивы, вам неохота даже немного пошевелиться, чтобы дать сыну образование выше среднего. Да, у нас в роду не было музыкантов, так их и не будет, если не давать детям шансов и не пытаться проявлять их способности.

— Это будет напрасная трата времени и средств!..

— Если вам, родителям, настолько некогда, то я готова взять на себя сопровождение ребенка в музыкальную школу. А если вы, двое работающих людей с хорошими зарплатами, не желаете оплатить уроки, их оплачу я из моей пенсии… И не смейте попрекать меня моим аристократическим происхождением. Если бы не капиталл твоего деда, мы до сих пор жили бы на социальное пособие, как несчастные иммигранты, и ты не закончил бы ни престижный колледж, ни университет. Никогда не было музыкантов, хм… — хмыкнула бабушка высокомерно. — Когда-то в роду Тумановых не было шведов. А первый, кого мы помнили и считали основателем фамилии, служил еще государю Петру. И сражался под Полтавой.

Мальчик слушал этот напряженный разговор, приникнув ухом в двери своей комнаты. Он никогда раньше не слышал странной и непривычной слуху упомянутой бабушкой фамилии, а в школе они еще не изучали Истории и он не знал ни кто такой и чем славен государь Петр, ни чем так знаменито сражение под неизвестной ему Полтавой, и почему отец столь болезненно реагирует на эти слова, и — значит, бабушка Вера происходит из русской аристократии? Он не задумывался над этим, как не задумался бы ни один ребенок его возраста, все всегда называли бабушку русской — ну, мало ли, как забрасывает людей жизнь, а выходит, что она — дворянского рода. Да, она всегда и со всеми была изысканно-вежлива, немного высокомерна, обладала безупречно отточенной речью, но при этом всегда говорила с акцентом — сколько он себя помнил, всю жизнь… Она всегда преподавала музыку в средней школе и считалась хорошим учителем. Тогда почему они, их семья не имеет дворянского титула в Швеции?

Обучение музыке в музыкальной школе отложили до следующего года под благовидным предлогом, что учебный год уже давно начался, уж Рождество близко, а на самом деле надеясь, что за год пройдет и забудется детский каприз. «Какая музыка?! — пожимал плечами отец, когда думал, что сын не слышит его. — Она с ума сошла!..»

Мальчик скорее почувствовал тонким детским чутьем, чем понял, что аристократическое происхождение бабушки почему-то является для обеих сторон неприятной и болезненной, а потому избегаемой темой разговора. Несколько дней ребенок размышлял, как бы спросить об этом, не вызвав бурю неудовольствия, наконец решился:

— Бабушка, — заглянул он ей в глаза во время одной из воскресных прогулок по городу. — Почему тебя называют русской?

— Потому, что я русская, — ответила та. И по обыкновению спросила: — Тебе интересно?

Конечно, ему было интересно, и он узнал в адаптированном для детского восприятия изложении, что в 1917 г. семья морского офицера Григория Туманова проживала в Гельсингфорсе, как тогда его называли в России, и там застал их октябрьский переворот. В Гельсингфорсе было относительно спокойно, но Санкт-Петербург находился недалеко, а Финляндия тогда являлась частью России, и после мучительных сомнений и лихорадочных сборов Туманов отвез жену и двоих дечерей — Веру и Надежду — через пролив, в Стокгольм, и туда же перевел на банковский счет все состояние семьи, обещая переправить позже еще денег, как только удастся продать дом, пока, как он говорил, функционировала система. Вере тогда едва исполнилось десять лет, а Наденьке было еще меньше. Едва устроив их в Стокгольме, он вернулся в Гельсингфорс. На всю жизнь запомнила Вера Григорьевна безумные глаза матери, ее заплаканное лицо и крик: «Я тебя больше не увижу!» Отца она почему-то помнила смутно, и то — какие-то разорванные детали: черная шинель, золотые погоны, кортик, слова про долг и честь, а лица не могла вспомнить и знала его только по фотографиям. Больше они его не увидели.

Мать потом устроилась учительницей французского языка в частную школу и они не бедствовали. Через несколько лет они поняли, что отец не вернется, но мать отказывалась поверить в его гибель и так и не отпела его в церкви, хотя ждать и перестала. Наверное, в глубине своей измученной души она надеялась, что он вернется. Она прожила долгую жизнь, сумела дать образование дочерям, во время второй мировой войны они все трое участвовали в Сопротивлении, а потом наладилась мирная жизнь и обе ее дочери вышли замуж за шведов. Их браки были удачными и семейная жизнь — счастливой, но их мужья были простолюдинами, хорошими людьми, но без дворянского титула. А после рождения детей, получивших фамилии отцов, постепенно стала забываться фамилия Тумановых и трагическая история их переселения. За почти шестьдесят лет жизни в Швеции Вера Григорьевна утратила отчество, по-шведски говорила правильнее самих шведов, но от акцента не избавилась. Да она не особенно и стремилась от него избавиться.

— Всегда надо помнить свои корни, мой мальчик, — говорила она притихшему внуку. — Всегда надо помнить, кто ты и откуда и кто были твои предки. Я очень любила твоего деда и была с ним счастлива, но я всегда помнила, что я — русская дворянка. Ему не нравилось, когда я об этом вспоминала и я избегала говорить при нем на эту тему. Тем более, что для меня это тоже было болезненно — по иным причинам. Поэтому в Швеции у нас нет титула. Да и в России тоже нет…

После этого разговора была извлечена из недр шкафа картонная коробка со старыми, обтянутыми бархатом альбомами, и мальчик увидел пожелтевшие, но не утратившие четкости фотографии прадеда в парадном кителе русского морского офицера и прабабушки в белом платье с цветами в волосах — свадебный снимок, потом — семейный портрет с маленькой девочкой на руках у женщины, потом — с двумя девочками, а потом был большой скачок во времени, и уже подросшие девочки на фоне скандинавских пейзажей прижимали к себе кукол, катались на велосипедах…

Мальчик впитывал в себя получаемые впечатления и информацию, как губка. По выходным он тенькал на старом пианино под бабушкиным руководством; дома, закрываясь в своей комнате, пытался воспроизводить на детской ударной установке те ритмы, что слышал по радио и телевизору. Отец вздыхал:

— Она сошла с ума! Она забила ему голову всякой дребеденью! Надо запретить ему бывать у нее…

— Как запретишь? — вздыхала мать. — Он любит ее больше, чем нас. Да и учится он хорошо.

— Пока хорошо, а потом что будет? Он даже мультфильмов не смотрит!..

Ну, это уж было преувеличением! Мультфильмы мальчик смотрел, конечно, но кота Тома ему было жалко, а утенок Дональд раздражал. Отец купил ему велосипед — он быстро научился ездить и с удовольствием гонял в парке с другими детьми — а потом приходил домой и опять «лупил в свои барабаны», а по субботам «пытал» бабушкино пианино. Он хорошо закончил учебный год, а перед началом следующего напомнил родителям о своем желании учиться музыке, чем поверг их в изумление своей памятью и настойчивостью.

— Разве тебе недостаточно того, чему обучает тебя бабушка? Ведь она — учительница музыки.

— Да, — ответил мальчик. — Но я хотел бы еще научиться играть на флейте, а бабушка на флейте не умеет. И потом, с нею мы еще начали учить русский язык…

— Ну, это уж слишком! — воскликнул отец. — А русский язык-то тебе зачем?!

— Это язык моих предков… И мне интересно!

— Так вот! — и отец наставил на него указательный палец совершенно бабушкиным жестом. — Будет тебе и пианино, и флейта, и академия иностранных языков! Но только попробуй начать плохо учиться! Или пожаловаться на усталость!..

Это верно — родители не знают своих детей. Теперь в доме, кроме барабанов, стали звучать гаммы для флейты. Если по барабанам мальчик колотил, когда хотел и пока не решал заняться чем-либо другим (хотя делал это он часто и надоедало ему не скоро), то по классу флейты ему задавали домашнее заданее, которое он старался выполнить как можно лучше, поэтому флейта оказалась для домашней тишины кое-чем похуже барабанов. Учиться хуже в обычной школе он не стал. Но ничего, кроме музыки, его не интересовало. При этом, в отличие от своих сверстников, называвших себя любителями музыки и не вынимающими наушников из ушей ни днем, ни ночью, он плэйера не слушал, а когда однажды попробовал, скривился болезненно и сказал:

— Как вы можете это слушать? Это же просто аэродромный гул. Разве это звук?

Его одноклассники гоняли на скейтах, играли в баскетбол, он тоже иногда пробовал и то, и другое — из любопытства, и получалось у него так себе. Потому что все свободное время он занимался флейтой — под руководством учителя, пианино — с бабушкой, а на барабанах — самостоятельно. Он не жаловался на усталость. И не выглядел замученным ребенком «без детства». Однажды мама позвонила в музыкальную школу с целью поинтересоваться, имеет ли ее ребенок какие бы то ни было способности к музыке или же это все так, игра. «Да, да, — ответили ей. — Ваш мальчик, можно сказать, талантлив. Его данные нуждаются в развитии и поощрении…» Родители были изумлены до глубины души: «Поощрении?» А они-то ставили ему столько препятствий… Как же его поощрить, если для него наибольшее поощрение — быть занятым двадцать четыре часа в сутки…

В школе над ним стали посмеиваться:

— Эй, Музыкант! Сыграй чего-нибудь! — и протягивали игрушечную губную гармошку.

Учителя однажды предложили ему принять участие в рождественском концерте, но он ответил так, что отрезал все пути к уговорам:

— Я не достиг еще достаточно высокого для публичного выступления уровня, а снисхождения к моему возрасту не хочу ни от кого.

Учителя опешили. А преподавательница музыки робко спросила:

— Но, когда ты достигнешь этого уровня, уверена, это произойдет скоро, ты сыграешь нам что-нибудь?

— Обязательно, — ответил мальчик и улыбнулся. — Я просто буду настаивать на этом.

Тогда ему шел двенадцатый год.

Когда ему исполнилось пятнадцать, он был уже рослый подросток с глазами взрослого человека. Чтобы компенсировать малоподвижность избранного им образа жизни, он начал бегать по утрам в ближайшем сквере и купил пару гантелей. Одноклассники узнали и стали смеяться еще пуще:

— Ты хочешь стать суперменом? Тебе надо научиться еще водить автомобиль и освоить какое-нибудь боевое искусство.

— Водить автомобиль я умею, — ответил он. — А насчет боевого искусства — это мысль, я подумаю.

Им не удавалось раздразнить, разозлить, спровоцировать его.

Осваивать боевые искусства он не стал — было некогда. И потом — заболела бабушка. Она стала чахнуть просто на глазах, и только тогда они все узнали, что у нее рак желудка, и давно. Оставшееся ей время измерялось месяцами.

Мальчик — уже не мальчик, юноша — пытался смириться с этой мыслью и не мог. Конечно же, он прекрасно знал, что люди смертны, и что бабушке лет немало, но одно дело — знать, а другое — почувствовать на себе. Тогда же он осознал, что и родители его не так молоды, как были еще совсем недавно, а ему уже пятнадцать, что, вобщем, немного, но совсем скоро будет шестнадцать, потом семнадцать, а там и двадцать — и так далее, пока не станет столько же, сколько сейчас бабушке, и он тоже будет такой же слабый и немощный, и так же встанет на пороге вечности, и его внук — если будет, конечно — задаст себе те же вопросы…

И надо же было, чтобы именно в это время в их классе появилась новенькая — длинноногая, длинноволосая, кудрявая рыжая барби. Вообще-то ее звали Кари, но он сразу прозвал ее про себя Рыжей. О, Рыжая Кари стала популярной в мгновение ока! А на него ей показали пальцем и отрекомендовали так: «А это — наша будущая знаменитость, Великий Музыкант…» Она посмотрела на него с любопытством, как на забавную козявку. Он не искал ее общества — у нее хватало окружения, а его голова была занята другими мыслями. Но однажды после уроков, когда после затяжных мартовских дождей и мокрого снега выпал наконец первый солнечный день, рыжая Кари догнала его уже за воротами школы и сказала:

— Мне кажется, нам по пути. Не откажешься от моего общества?

Он растерялся и ответил:

— Нет…

Подумав при этом, найдется ли на свете идиот, который отказался бы от такого общества. Потом привел дыхание и сердцебиение в норму и сказал:

— Только я иду не домой. Я иду проведать бабушку.

Рыжая засмеялась:

— Ну, ты прямо Красная Шапочка! Твоя бабушка заболела?

— Да.

— И ты несешь ей пирожки в корзинке?

Тогда он повернул голову и в упор посмотрел в красивое личико:

— Нет. Она почти ничего не ест. Я зайду сейчас в цветочный магазин и куплю красную розу. Белую я приносил вчера.

То, что Рыжая Кари — не семи пядей во лбу, было ему ясно с самого начала. Но у нее этот недостаток с успехом компенсировался внешностью. Ну, и совсем уж набитой дурой она тоже не была, поэтому смеяться перестала:

— А чем она заболела?

Он молчал не меньше минуты, соображая, как ответить кратко и так, чтобы не задавала больше вопросов на эту тему. Потом дернул головой и сказал:

— Она умирает в онкологии.

Рыжая замолчала и молчала до самого магазина, где он купил розу. Потом он направился к остановке автобуса:

— Если хочешь, можешь пойти со мной. Но только если хочешь. Это будет не радостный визит.

Так они навестили бабушку вдвоем. Долго не задерживались, ему нужно было еще разучивать упражнения для флейты, да и кроме того, он видел, что Кари сидит, скукожившись и, хоть и пытается улыбаться, но выглядит виноватой и испуганной. На улице девушка выдохнула и прошептала:

— Как страшно… Она так плохо выглядит. А вообще, она как королева…

— Она из русских дворян, — и рассказал то, что знал сам.

Рыжая Кари слушала молча и смотрела уже другими глазами. Потом спросила:

— Ты правда собираешься стать музыкантом?

— Не совсем, — ответил он после паузы. — Недавно я понял, что на самом деле я хочу петь. В опере. Обучение пению начинается с пятнадцати лет, когда пройдет ломка голоса. — он опять в упор посмотрел на нее. — Об этом еще никто не знает, ты — первая. И не должен знать пока.

Через несколько дней бабушка сказала, что не слышала еще ни разу, как он играет на флейте. Он растерялся — он не носил инструмент с собой и собрался было ехать за ним домой, а потом вернуться в госпиталь. Но она остановила:

— Ну что ты, — сказала. — Завтра…

На следующий день он играл на флейте в ее палате, в отделении терминальных больных онкологической клиники. Пройдут годы, и он назовет это своим первым публичным выступлением. Те, кто мог ходить, пришли сами. Некоторых привезли на каталках. Врачи и медсестры сокрушались, что ни у кого нет с собой видеокамеры. Вечером ему позвонил журналист с просьбой об интервью, он отказался. Но заметка в газете все равно появилась. А еще через сутки бабушка отошла в мир иной.

Если бы он владел собой, то непременно настоял бы, чтобы пригласить священника из Православной Миссии, хотя вряд ли отец согласился бы. Но эта мысль пришла ему в голову спустя несколько дней после похорон. Все эти дни он молчал — не разговаривал ни с кем, даже с родителями, хотя он и так с ними не особо часто беседовал. Отец сокрушенно вздыхал.

— …Что ты хочешь? — слышался в ответ голос матери. — Она была для него отцом и матерью в большей степени, чем мы. Она дала ему… не знаю… легенду, сказку, мечту. Осознание принадлежности себя к древнему роду. И собственной значительности.

— А мы что же?

— А мы утверждали, что у него не может быть музыкальных способностей.

— Но ведь мы его родители, мы всегда желали ему только добра и просто пытались быть реалистами!.. Неужели он нас не любит?

— Любит, конечно. А ее он боготворил…

Были пасхальные каникулы и ему не пришлось пропустить школу. А потом — одноклассники, как всегда, были заняты своими делами, а он не входил ни в одну из компаний — его вообще считали скучным занудой и симпатия Рыжей Кари воспринималась как экзотическая прихоть кокетливой красотки. Но она же оказалась единственной, кто догадалась о его потере.

Прошли летние каникулы, начался новый учебный год.

Рыжая Кари провожала его до полдороги почти каждый день.

— Ты странный, — сказала она ему однажды. — Но интересный. Не такой, как все.

«Зато ты такая же, как все, — думал он про нее, но вслух этого, разумеется, не говорил. — А теперь ты встретила чудака и тебе любопытно, что с ним можно сотворить…» Конечно же, она ему нравилась, она всем нравилась, только в отличие от остальных у него не было времени бродить с ней по улицам и дискотекам. Он и танцевать-то не умел.

Отец пребывал в полной уверенности, что старый бабушкин дом по всем законам наследования принадлежит ему. Но выяснилось, что было составлено завещание и по этому завещанию право на дом и участок переходил к ее внуку, который по достижении совершеннолетия имел право распорядиться им по своему усмотрению — оставить в собственности, продать или подарить, но не раньше. Он знал — отец считал дом старой развалиной, набитой ненужным хламом и с радостью бы продал его. Но теперь отцу оставалось только ревниво вздыхать: он понимал, что сын его не продаст дом не только по достижении совершеннолетия, но и вообще никогда.

Мальчик, ставший юношей, озадачил родителей в очередной раз, заявив, что теперь он достиг возраста, когда можно начинать обучаться пению и что преподаватель вокала в музыкальной школе уже прослушал его и готов с ним заниматься:

— Он сказал, что у меня крепкие связки и хорошее горло.

— Да уж, — ответила мать. — Младенцем ты орал будь здоров.

— Тогда зачем ты учил все остальное?! — отец всплескивал руками и не понимал. — Эта флейта, эти барабаны, это пианино?! Теоретические дисциплины… Зачем это было нужно, если теперь ты хочешь петь?!

— Как зачем? Я получил начальное музыкальное образование, которое позволит мне поступить в консерваторию.

— Ты с ума сошел! Консерватория! Ты думаешь, тебя там ждут?

— Нет. Но я все равно приду.

Скоро ему должно было исполниться шестнадцать. У него было громкое имя, которое он ненавидел: Александр Магнус. Наверное, все подростки недовольны своими именами, и дело не в имени — если бы им дали при рождении то имя, которое им, по их утверждению, нравится, они тоже были бы недовольны… Но тогда он подумал, что такое имя может принести ему удачу и успех, прекрасно понимая, что успех зависит в первую очередь от упорного труда. Утверждения, что имя влияет на характер и судьбу человека, он считал мистическим бредом.

Про его отношения с Рыжей нельзы было сказать, что они «встречались». Они сидели за одной партой, помогали друг другу на контрольных, давали списывать… Ему нравилось, что она с ним не кокетничает, как поначалу кокетничала с другими. А ей он нравился тем же: отсутствием видимого стремления произвести на нее впечатление, своей независимостью, равнодушием к насмешкам…

— Ты хотел когда-нибудь быть кем-либо другим? — спросила она его однажды. — Ну, другой профессии?

Они шли по улице, шурша неубранными листьями раннего листопада.

— Нет, — ответил он. — Никогда даже не задумывался о другой профессии. — Я помню, как ткнул пальцем в клавишу. Как она первый раз поставила мне руки на клавиатуре, а я не доставал ногой до педали…

— Ты так часто ее вспоминаешь, — вздохнула она. — Наверное, она была классной, да?

— Она прожила в Швеции всю жизнь, с десяти лет. И не упускала возможности упомянуть, что ее дальний предок Афанасий Туманов участвовал в битве под Полтавой. Конечно, кому это здесь понравится.

— Это правда, что она завещала тебе дом?

— Правда. Он очень старый. Отец не хочет ремонтировать, а у меня нет своих денег.

— Ты когда-нибудь мне его покажешь?

Он посмотрел не нее так, будто очнулся от дремоты:

— Когда-нибудь покажу. Надо, чтобы был подходящий момент…

И тогда же он решил, что самый подходящий момент — Новогодняя ночь. Рождество — семейный праздник, а на Новый Год можно и пойти куда-нибудь. Когда он предложил ей встречать Новый Год вдвоем в пустом доме, она взглянула на него такими глазами, что испугался: откажется. Но она согласилась. Он купил накануне конфет, пирожных, китайской еды в бумажных коробочках из китайского ресторана, долго сомневался, наконец решился и купил бутылку безалкогольного шампанского — а то что ж это за Новый Год — без шампанского… Вытер в доме пыль и протопил камин — чтобы не так было холодно на следующий день.

Шел снег. Они встретились на площади в центре и добрались до дома на такси. Рыжая с любопытством смотрела на его пустые руки — «А где же угощение?» — хотелось ей спросить. Она была приятно удивлена, увидев в доме накрытый как положено стол и свечи в тяжелых бронзовых канделябрах. Было холодно, но дров оставалось еще много, он растопил камин и включил электрический обогреватель.

Рыжая была оживленна и говорлива, и красива, как никогда раньше, но напряженна. «Чего она боится? — подумал он с досадой. — А если боится и не доверяет, то зачем согласилась? Или привела бы с собой кого-нибудь, я же не настаивал, чтобы обязательно только вдвоем…» Он водил ее по комнатам, рассказывая о каждой вещи, показывал фотографии и живописные портреты предков.

— Как в музее, — сказала она. — А я своих дедов-бабок и не знаю почти. А прадедов — так и вообще будто не было… — они стояли возле пианино. — Ты можешь сыграть что-нибудь?

— Я не готовился, — растерялся он. Но синие глаза Кари оказались сильнее смущения.-

Попробую…

Под утро они смотрели телевизор и Кари задремала на диване. Проснулась, когда было уже светло и угли едва тлели в камине. Под головой у нее была подушка и она была укрыта мягким шерстяным пледом. Ее кавалер готовил тосты в кухне.

— Ты спал?

— Спал.

«Врет, — подумала она. — Ничего он не спал — глаза красные и веки опухшие. Чудило…»

Он проводил ее до самого дома, до подъезда. Она выглядела не так ярко, как накануне вечером, но от этого казалась ему более естесственой, а потому более красивой. Тогда же он подумал, что, может, она не такая уж и глупая, просто ей не повезло с кругом общения… Она словно услышала его мысли, а может, думала о том же — о везении:

— Тебе повезло с бабушкой. Это такой редкий случай, чтоб попалась такая классная бабка.

Он улыбнулся ей в ответ:

— Мне кажется, я вообще везунчик. Удача не оставляет меня — с детства и до сих пор.

— Ты смешной, — улыбнулась она тоже. — Благородный рыцарь. Ну, пока…

Она ушла, и они как-то так и не договорились о встрече. Он стоял у ее подъезда и ждал, что сейчас она выбежит и спросит, когда они встретятся и где, и не сходить ли им вместе в кино, или еще что-нибудь, какую-нибудь ерунду — но чтобы выбежала, а может, позовет в квартиру, познакомит с родителями… А что такого страшного в знакомстве с родителями?.. Но она не вышла. Он стоял, пока не замерз…

За все рождественские каникулы она так и не позвонила. Он ждал начала новой четверти, как никогда и ничего еще не ждал в жизни. Думал: может, ее увезли на каникулах куда-нибудь так быстро, что она не успела позвонить, или заболела, или еще что-нибудь случилось…

Но утром первого учебного дня, войдя в класс, он увидел ее не за их общей партой, а через ряд, у окна, и рядом с другой девчонкой. Обе засмеялись, увидев его.

Он не знал еще, в чем дело, но холод пробежал по спине — Рыжая Кари осталась сидеть за другой партой, и атмосфера накалялась напряжением…

Прозвенел звонок, и к нему подошла Толстая Берта — девчонка неглупая и ранимая, как все третируемые подростки; практически один был у Толстой Берты значительный недостаток — габариты, вызванные врожденным нарушением обмена веществ, так что никакие диеты ей не помогали.

— Можно, я сяду с тобой? — спросила она тихо, вид у нее был обиженный. — Я осталась без места…

И она кивнула в сторону парты у окна.

На перемене он услышал шепот в спину:

— Благородный рыцарь, эй!.. Целая ночь в пустом доме, вдвоем и — ни-ни! Ты правда такой порядочный или просто дуралей?.. Ты думаешь о чем-нибудь, кроме музыки?..

У него похолодело лицо и онемели губы. Рыжая Кари, которую он привел в дом своей бабушки, как в храм, для которой играл на пианино так хорошо, как умел — впервые перед кем-либо, кроме бабушки и после долгого перерыва, которую укрыл пледом, чтоб не замерзла, когда заснула, а сам сидел остаток ночи и смотерл на нее — синеглазая барби, точеный идеал, смеялась, глядя ему в глаза, и группировавшиеся вокруг нее девчонки тоже смеялись.

— Надо же, — слышалось оттуда. — Какие бывают еще кавалеры! А у тебя не найдется приятеля такого же ненормального? Или ты один такой? А что ж ты нам так до сих пор не поиграл? Ты вообще умеешь играть, а, Музыкант?..

Он посмотрел на Толстую Берту — она стояла у окна, в стороне от компании:

— А ты почему не с ними?

— А ты меня когда-нибудь с ними видел? — фыркнула та. — Ну и почему я должна быть с ними сейчас?

Берта оказалась единственной, кто не смеялся, единственной из девчонок. Как реагировали на растоптанный секрет мальчишки, он не замечал. Он ничего больше не замечал и не слышал до конца уроков. «Как же так? — стучало в голове. — Зачем она так? Чем я ее обидел? Что сделал неправильно? Если ей что-то не понравилось, могла бы сразу сказать, так было бы честно. Конечно, не было речи о том, чтобы никому не говорить, но ведь это так понятно!.. Почему? Зачем она так?!..»

Вечером, когда мать позвала к ужину, отец отложил газету:

— Ты ничего не хочешь нам сказать?

Он поднял глаза от стакана с водой:

— Что ты имеешь в виду?

— У тебя проблемы?

— Нет.

— Но это же очевидно.

— Пустяки. Пройдет.

— Послушай-ка… Конечно, это твой дом, но все-таки… Я знаю, в Новогоднюю ночь ты приводил туда девушку. Твои сегодняшние проблемы не связаны с этим?

— Частично, — он сжал стакан в руке, пытаясь унять дрожь.

— И насколько же частично?

Он молчал, не зная, что сказать.

— Я надеюсь, — продолжал отец тихо. — Ты принял надлежащие меры предосторожности, чтобы не возникло нежелательных последствий. Ты понимаешь, что я имею в виду? Вы теперь все такие ранние и грамотные не по возрасту…

Стакан лопнул в руке юноши, а он продолжал сжимать пальцы, еще глубже вонзая осколки себе в руку:

— Если бы мы жили в девятнадцатом веке, — процедил он сквозь зубы и выражение его глаз стало таким, что отец испугался — перед ним сидел взрослый человек, из руки которого текла на скатерть кровь. — Я вызвал бы тебя на дуэль. Несмотря на то, что ты — мой отец. Извини, но неужели ты не понимаешь, что эти твои слова — оскорбление?!

— Прекратите! — закричала мать. — Магнус, что ты делаешь! Разожми ладонь! Ты проткнушь себе руку насквозь!..

Руку он прорезал не насквозь, но через час пришлось ехать в больницу, потому что кровотечение не прекращалось. Дежурный врач посмотрел и присвистнул:

— Рентген!

И начал вызывать по внутреннему телефону микрохирурга, анестезиолога и велел медсестре готовить малую операционную. Мать заволновалась:

— Что?!

— Что? Зашивать!

Он провел в больнице двое суток. Отец казнился и просил прощения и — он слышал — все приставал к врачу, в коридоре, шепотом:

— Вы понимаете, мальчик играет на фортепиано, это дурацкий несчастный случай… он сможет продолжать играть? Рука восстановится?

Врач кривился в ответ:

— Нерв задет, так что… не знаю. Связки целы. Будем надеяться.

В школе вокруг него образовался непонятный ореол — одновременно и сочувствовали, и посмеивались. В нем по-прежнему видели безобидного чудака, но теперь ситуация осложнилось — ему казалось, что его считают не просто безобидным чудаком, а чудаком, над которым можно безнаказанно смеяться. Он закрылся в себе и не реагировал на реплики — настолько, что иногда не слышал задаваемых ему учителями вопросов, и это тоже вызывало смешки. Он не понимал причины такой перемены отношения к нему Кари — ведь, в конце концов, это она первой заговорила с ним. Тогда почему, зачем выставлять его посмешищем пред всем классом?!

Однажды после уроков, на выходе, его догнала Толстая Берта:

— Подожди! — ей было тяжело идти быстро. — Слушай, я хочу сказать тебе одну вещь, чтоб ты знал… Над тобой смеется группа идиоток, а не весь класс. Парни обалдели от такого ее поведения. Если бы кого другого, но чтоб тебя так… Любая девчонка мечтает о таком к ней отношении. Чего ей надо-то было?… А «благородный рыцарь» — прими это, как титул.

«Да мне наплевать на всех вас!» — чуть не крикнул он ей в лицо, но вовремя сдержался: Берта была умнее многих других и, в сущности, была несчастным человеком. Даже если она и завидовала чужой красоте и успеху, виду не показывала и уж тем более не делала гадостей, и теперь, как могла, выражала солидарность.

— Что у тебя с рукой?

— Порезался.

— Ты уже столько времени ходишь с повязкой.

— Глубоко порезался.

— Рука-то не пострадает?

— Надеюсь.

— Ну, ладно. Крепись… — с тем Берта развернулась и поковыляла в противоположную сторону.

«Задружить с толстухой, что ли? — подумал он, глядя ей вслед. — Она неплохой человек… — он вздохнул. — А потому не будем портить ей жизнь еще сильнее…»

К началу марта стало ясно, что рука, если даже и восстановится полностью, то не скоро и нелегко: пытаясь взять две октавы, он не чувствовал мизинца и безымянного пальца, а ладонь немела. Отец страдал так, что он не знал, чем его утешить и говорил, что виноват совсем другой человек, и что в пианисты он, в конце концов, не готовился, а петь можно и с порезанной рукой…

Но тогда же случилось такое, чего он не ожидал и к чему готов не был. Он так и не понял, почему, но по школе — даже не по классу — поползли слухи о легкомысленности и доступности Рыжей Кари. Настолько, что ученики старших классов стали делать ей недвусмысленные предложения. Она, по обыкновению, смеялась, кокетливо возмущалась. Потом оказалось, что все гораздо серьезней — кто-то начал говорить, что видел ее там-то и с тем-то, а кто-то утверждал, что сам был с ней — «наедине». И наконец он услышал собственными ушами:

— Да ладно! С ним ходила, значит, а со мной что? Может, тебе заплатить?

— Я никуда ни с кем не ходила! — в ее голосе зазвенели слезы.

— Брось! Все говорят! Что, Музыкант тебе не заплатил — так ты на него обиделась?

Можно было бы сразу дать по морде — но разговор происходил за дверью и стало бы ясно, что он подслушивал. Он заметил тогда, что Кари изменилась — она не смеялась больше, и выражение глаз ее стало постоянно испуганным и напряженным — затравленным, как у человека, отовсюду ожидающего подлости. Как-то раз, кагда он намеревался войти, она выбежала и они столкнулись в дверях — глаза ее полны были слез.

— Что, доволен? — крикнула она ему. — Доволен, да?

«Дура ты несчастная, — подумал он, глядя ей вслед. — Чем я могу быть доволен?..»

Тогда он начал прислушиваться и следить за взглядами и жестами. «Мне наплевать на тебя, — говорил он себе. — Дело не в тебе. Дело в моем отношении к тебе — том отношении, от которого ты ничего не оставила…»

Наконец однажды в туалете — а где еще можно подслушать такое? — ему удалось подслушать сплетничащих учеников из параллельного класса — они обсуждали достоинства внешности Кари и тот факт, что ничего такого ни у кого с ней не было, а как хотелось, но она, конечно, стервочка, «нагревалка», и вообще — надо подкараулить ее где-нибудь и… Наверное, Музыкант ей не понравился, и теперь она смеется над ним, конечно — у него-то опыта нет, откуда — он учится, а она, поди, все уже хорошо умеет, неплохо было бы проверить…

Он узнал их по голосам и остановил на выходе:

— Есть разговор, коллеги. Пройдемте вон туда.

— Зачем туда? — переглянулись те. — Там народу полно.

— Вот именно. Для этого.

Юноши замялись.

— Так что же?

— Слушай, — заговорил один. — Ты… это… Ты тут ни при чем. Ты услышал, чего мы там болтали? Забудь!

— Не получится.

Он говорил нарочито громко и на них стали оглядываться и подходить. Через пол-минуты они были уже в центре внимания.

— Я хочу, — громко сказал он. — Чтобы вы при всех повторили то, что только что говорили, будучи одни, извинились бы и сказали, что все сказанное вами — грязная ложь.

Наступила тишина: это было что-то новенькое в истории школьных разборок! А главное — в центре этой разборки оказался тот, кого менее всего ожидали там увидеть.

— Да ну… — пробурчал один. — Что ты, не знаешь, о чем болтают парни в сортире? От других еще не такое можно услышать!

— Другие меня не интересуют. Или вы делаете то, что я сказал, или вы — сплетники, брехуны и сексуально озабоченные пошляки. Ну!

— Магнус, да ты что? — выступил кто-то из его класса. — Чего ты за нее заступаешься? Она тебя на смех подняла перед всеми! И где она? Она тебя сейчас даже не слышит! — и все стали оглядываться, ища виновиницу конфликта.

Круг сомкнулся уже довольно тесный и он, обернувшись, без труда достал пославшего реплику и ткнул его пальцем в грудь:

— Ты — молчи. Тебя не спрашивают.

Расталкивая локтями стоявших впереди, пробился еще кто-то. За него заступались, одноклассники были на его стороне, но он этого не замечал:

— Магнус, ты послушай! Мы знаем, что ты вел себя с ней именно как рыцарь, потому что тебя мы знаем уже девять лет, а ее… Ты из-за нее руку вон распорол до кости, играть-то теперь сможешь?.. О таких встречах молчат — что бы там ни произошло. Если она так обгадила тебя, то что было бы с тем, кто и правда бы попытался?..

— А может, — усмехнулся один из тех двоих, из параллельного. — Ей как раз это и не понравилось? Может, она как раз хотела, чтоб ты попытался? А ты так ее разочаровал!

Послышались смешки.

Он зажмурился и ударил говорившего кулаком в лицо — так сильно, как позволили отчаяние и боль оскорбленного чувства. Он никогда раньше никого не бил, и драться не умел — на обучения боевым искусствам так и не удалось выкроить время. Но он обладал уже приличным ростом и соответствующим этому росту весом, а пострадавший не ожидал удара — никто не ожидал бы удара от Музыканта — и потому не удержался на ногах и упал на пол: от неожиданности его даже не успели поддержать… Удар пришелся по брови, и кровь потекла, пугая своим изобилием.

— А это тебе! — он отвесил еще одну плюху — тому, другому, но тот успел уклониться, удар смазался по скуле и оказался не столь впечатляющим.

Пострадавшего поднимали с пола и прикладывали платок к ране, а кто-то из одноклассников подскочил и попытался схватить его за руку: может, испугались, что теперь он, как взбесившийся слон, пойдет громить всех подряд… Он тряхнул рукой и освободился. К ним уже бежали и что-то кричали учителя.

— Да ты что?! — закричал ему кто-то прямо в ухо. — Она тебя не стоит!!

— Я знаю, — ответил он спокойно и обвел глазами всех. — А теперь слушайте! Своими сплетнями вы оскорбляли не только ее, но и меня. Я требую эти сплетни прекратить. Иначе стану бить морды всем — без разбора. И вам — тоже!

И он ткнул пальцем в группу притихших и вытаращивших глаза девченок.

Конфликт замяли. Пострадавший пострадал не сильно — ему наложили всего один шов, заклеили рану пластырем, а Магнус пришел попросить у него прощения. Они пожали друг другу руки.

— Ну, — сказал юноша. — Ты и удивил нас! Если ты еще научишься драться, как следует, то вообще…

У другого синяк на скуле едва был заметен:

— Ты парень, что надо. Только девку себе выбрал не ту, — и вздохнул. — Да мы все по ней слюни пускали.

— Оставим эту тему, — сказал он тихо. — Отношения выснены, конфликт исчерпан. Не так ли?..

Рыжая больше не появилась в школе, потом все узнали, что родителя перевели ее в частный колледж. Он часто вспоминал ее — а кто не вспоминал бы? Хотел бы встретить хотя бы случайно, на улице, чтобы посмотреть ей в синие глаза и задать тот же вопрос, что задала ему она и что остался последними ее словами, обращенными к нему: «Ты довольна?»… Но встретиться не получалось: то ли она вообще уехала из города, то ли не появлялась на улицах. А ему некогда было бродить по городу, надеясь на случайную встречу.

Его рейтинг в школе взлетел под небеса: ребята не посмеивались больше, а девчонки вдруг разглядели, что Музыкант — высокий и очень симпатичный, а главное — абсолютно надежный парень. И называть его стали по имени, а не произвищем. Хотя, учитывая обстоятельства, и «Рыцаря», и «Музыканта» действительно можно было бы принять, как титул…

В гимнастическом зале школы стояло пианино, и однажды он подошел к нему, открыл крышку и нажал пару клавишь. Бабушка в свое время оказалась права — его рука теперь могла охватить две октавы. Инструмент звучал так себе, да и как иначе он мог звучать, ведь это был не концертный рояль… Он взял несколько аккордов, потом отрегулировал высоту табурета, оглянулся — в дверь заглядывали малыши начальных классов.

— Они хотели, чтоб я им сыграл, — прошептал он малявкам. — Хотите, я сыграю вам?

— Хотим, — ответили те. — А им?

— А они пусть как хотят…

И он сыграл сначала «Вальс цветов», потом несколько вальсов Штрауса, и закончил Седьмой Симфонией Моцарта, так хорошо всем известной, часто звучащей на тех каналах и частотах, где звучит классическая музыка — и считающейся мажорной вещью, но ему в ней слышались надрыв и плачь, которые пытаются заглушить смехом. Вся школа слушала его, забыв про уроки. Никто не знал, что это были любимые мелодии его бабушки. А для него это стало, как избавление от боли — он вычистил и зашил рану, наложил бинты и начал выздоравливать.

* * *

Широкая тропа, обнаруженная Маргаритой по другую сторону ручейка, становилась все заметнее, ровнее и утоптанней. «Ну вот, наконец-то! Ясно же, по такой тропинке ходят люди, и ходят часто: вон какая она — ровная дорожка!.. Наверняка выведет на дорогу или хотя бы на проселок… А потом в какую сторону? Ну, ладно, выйду к какой-нибудь деревне, а там спрошу. Наверное, еще не очень поздно…»

Было уже темно — настоящая ночь. Где-то ухала сова и Маргарита прислушивалась, сжимая в руке зажигалку, не слышится ли волчий вой. Но не слышала ничего, кроме уханья совы и собственного дыхания и шагов, шуршания по сухой хвое. Она шла уже довольно долго, начинала уставать и старалась не бояться, но вспомнились слова: «Там-то уж ни дорог, ни поселков, заблудишься в две минуты, и тропинки такие, что и не разглядишь…»

— Ну вот же — нормальная тропа, — шептала она себе. — Как же так могло получиться? Не может быть, чтобы я перешла шоссе! Мистика какая-то!..»

Вдруг тропа расширилась, под ногами зашелестела трава, в лицо дунул ветер и пахнуло открытым пространством и Маргарита увидела, что вышла то ли на луг, то ли на очень большую поляну. Над головой виднелось небо — серо-синее, в рваных тяжелых облаках, и на фоне его тусклой синевы проступал неровный черный контур верхушек сосен. Пространство казалось настолько большим, что она даже начала искать глазами огни города, надеясь, что вышла на те самые луга, что спускаются к Днепру. Но немного света оставалось только в высоте, по сторонам же темнота была непроглядной. Маргарита сделала еще шаг, под ногой чавкнула жижа и она испугалась: «Болото?! Кранты!!» Сыростью не пахло, но… ничего, ничего абсолюто не было видно — точно: хоть глаз коли…

Свет зажегся так внезапно и близко, что она вздрогнула. Горячий желтый свет пробивался сквозь шторки в цветочек и освещал некрашенные покосившиеся ставенки. «Деревня… Наконец-то! Я вышла к какому-то поселку! Какие-ни есть, а все же люди, не бросят городскую дуреху не произвол судьбы…»

Раздался скрип несмазанных дверных петель и звонкий лай — похоже, собачка была маленькая. Из открытой двери упала полоса такого же горячего желтого света, но дверь эта располагалась с другой стены дома, и этой открытой двери Маргарита не видела, а видела только крылечко в три ступеньки, и на эти ступеньки легла бесформенная тень открывшего дверь, а собачка — действительно маленькая — закрутилась возле ног хозяина, потявкивая.

— Кто-й то там? — раздался скрипучий старческий голос, непонятно — мужской или женский.

— Извините, — закричала Маргарита. — Я заблудилась! Я городская, ничего здесь не понимаю…

— Не голоси, я, поди, не глухая, — заворчал голос. — Ясно, что городская, ни один деревенский дурак в такую глухомань не забредет… Ну, заходи, городская, не через ночь же нам говорить…

— А собачка ваша?..

— Не тронет собачка, не боись…

Подойдя ближе, Маргарита разглядела жилище: это был один из тех домишек, что еще догнивают кое-где среди русских северных лесов — бревенчатый сруб, высокая крыша с поломанным резным коньком и когда-то расписные ставенки. Доживают в таких домиках древние старики, на ремонт у них нет ни денег, ни сил, да и сами они часто не понимают уже, где они и отчего так задержались на этом свете…

«Ну и избушка! Куринных ножек не хватает!» — думала Маргарита, подходя к двери, потому что домик и правда был таким, каким в детских книжках изображают избушку на курьих ножках.

На крылечке, придерживая открытую дверь, стояла невысокого роста старушка, ничуть не похожая на Бабу-Ягу: личико у нее было хоть и морщинистое, а кругленькое и даже румяненькое, носик — маленький и вздернутый, длинные зубы изо рта не торчали и костяной ноги не наблюдалось. Одета старушка была в те непонятные длиннополые одежды, в каких и ходят старушки в таких забытых Богом и людьми деревнях, а голова ее была повязана, по стародавнему русскому обычаю, двумя платками: нижним белым, закрывающим лоб и щеки, и цветным, из-под которого выглядывает контур белого. Правда, цвет в данном случае уже не просматривался и платок казался черным. У ног старушки вертелась рыжая лохматая собачка и весело таращилась на неожиданную гостью, словно говорила: «Во, как славно-то, в кои веки гости к нам…»

— Ну, заходи, заходи, невдаха, — приглашала бабулька, — отдохни маленько…

— Мне бы вернуться побыстрей… — и тут Маргарита почувствовала, как сильно она устала.

— Вернешься-вернешься, — старушка глядела доброжелательно и с сочувствием. — Только обождать надо, а то гляди, темень какая! Как луна выйдет, так и пойдешь.

— Луна? Тучи же, все небо закрыли. Как луна выйдет?

— Выйдет-выйдет, — заулыбалась старушка. — Я уж ее попрошу. А ты заходи. Да не бойся, я тебя не съем. А то говорим ночью под небом — мало ли, кто услышит…

«Есть такие люди — хуже зверей», думала Маргарита, поднимаясь на крылечко и пригибаясь под низкой притолокой двери. — «Странная какая бабулька… Как я устала-то, мама дорогая… Как же я дойду-то? И неизвестно еще, сколько идти. Глухомань, говорит… Так и кто может нас тогда услышать?..»

Избушка — одна квадратная комната без прихожей — снаружи выглядела маленькой, почти игрушечной, этакий покосившийся, почерневший от времени теремок, внутри же оказалась гораздо просторнее, чем можно было предположить. Конечно, не хоромы, но места хватало и для русской печи, хоть и уменьшенных размеров, для столика возле окошка и двух табуретов по сторонам, длинной широкой лавки у одной стены и огромного черного, обитого железом по углам, сундука у стены напротив. Столик покрыт был скатертью из неотбеленного полотна, вышитой красными и черными петухами. Посреди стола пыхтел самовар, пуская из трубы дым, который поднимался к низкому потолку, но не клубился там, а куда-то исчезал — наверное, в потолке были дыры и туда-то и вытягивало дым. На подоконнике горела свеча в глинянном черепке, обтянутом лоскутом тканной золотом церковной парчи — от этого свет и получался красно-желтым, и требовалось совершенно невероятное усилие воли, тобы отвести взгляд от этой светящейся изнутри парчи. Только шторки на маленьком окошке были обыкновенные, какие часто нравятся старушкам — ситец в мелкий цветочек. Несмотря на то, что горела всего одна свечка, и то приглушенная импровизированным абажуром, было светло, и Маргарита разглядела стены, увешанные пучками сушеных трав, ухват возле печи и глинянные горшки там же, деревянные бадейки возле двери и неподвижную сову на выступе печи под потолком. Как и положено сове, птица таращила круглые желтые глаза. «Чучело» — подумала Маргарита. В этот момент сова моргнула и повернула голову, уставясь на вошедшую, словно говоря: «Сама чучело!» Нигде не было видно кровати и Маргарита решила, что бабулька спит на печи: «Ну, тогда она спортсменка — в ее-то немалые годы карабкаться наверх…»

Дверь захлопнулась за спиной, Маргарита посторонилась, чтобы пропустить бабульку вперед, но та уже стояла у стола, сложив руки животе, как это часто делают сельские женщины и, улыбаясь, разглядывала свою гостью:

— Проходи, странница, садись, чайку попьем. Успела ты ко второму самовару, первый-то у меня весь выкипел. Задремала я, не углядела, он и выкипел весь. Вот только нету у меня ничего к чаю-то: пеку теперь редко, гостей-то и не бывает, почитай…

Маргарита села на табурет напротив хозяйки, самовар закипал и от него исходило тепло, от которого клонило в сон. Травы на стенах тоже пахли — каждая по-своему, но гармония запахов получалась необыкновенная и пьянящая, как вино. «Живет бабулька одна, скучно ей, и поговорить не с кем. Теперь заболтает. Надо терпеть…»

Старушка достала откуда-то — Маргарита и не разглядела, откуда — две большие чайные чашки, да какие! Снежно-белый тончайший фарфор расписан был сценами из придворной жизни, кавалерами со шпагами и дамами с веерами — снаружи, и красными и розовыми розами — изнутри. Ручки и волнистые края облиты были тем желтым цветом, какой ни с чем не спутаешь — золото. Так же непонятно откуда появились два таких же блюдца.

— Не из коллекции ли императрицы Екатерины ваши чашечки? — прошептала потрясенная Маргарита.

Старушка крутила чашки в руках, словно это был копеечный фаянс из сельпо и разглядывала их так, будто только что увидела, будто не замечала раньше их роскоши или не подозревала об их музейной ценности:

— Екатерины? Да нет, это я как-то давно очень сторговала у одного коробейника. Уж больно они мне приглянулись. Две штуки…

И она задумалась, словно вспомнила что-то очень давнее и очень важное для нее, и даже как будто погрустнела. Потом вздохнула, поставила чашки на стол:

— А теперь вот для гостей держу. Только редко гости наведываются.

И она стала заваривать чай, бросая щепотки трав прямо в самовар, приподнимая крышку, и что-то при этом приговаривая. Когда она закончила и погладила самовар по медному боку, Маргарита спохватилась: «Откуда же она брала травы? На ней даже нет передника с карманами… Да и бросала она их туда обеими руками, а чем тогда приоткрывала крышку? Ну и бабка! Забавно… И, сдается, там — что угодно, кроме чая. Так что не чай это, строго говоря, а отвар… Чем-то еще напоит?..»

Она стала расстегивать ветровку, потому что становилось жарко, и рука наткнулась на набитые карманы:

— А у меня конфетки есть, хотите? — и высыпала на стол пригоршню карамелек в ярких обертках.

Старушка метнула на нее быстрый испытующй взгляд:

— Карамельки? Это хорошо… — и наклонилась к столу, разглядывая кучку. — Ишь ты, какие красивые теперь бумажки делают…

Собачка у двери закрутилась, подошла к печи и тявкнула. Старушка всплеснула руками:

— Охти! Хорошо, что напомнила! А то и забыла я! У меня ж пирожок есть! Вчерашний, правда, и всего половинка, да он в печи сидел, поди, не усох…

Она взяла деревянную лопату на длинной ручке — такими в русских народных сказках вынимают хлеб из печи — и вытянула из печного зева уже лежащий на блюде «пирожок» размером немного поменьше тележного колеса и вышиной в две ладони, румяный и красивый, как с выставки кондитерского искусства.

— Вот, — и поставила блюдо на стол. Так же, как и чашки, появился нож. Правда, в отличие от чашек, в ноже не было ничего особенного — за исключением того, что и слепой бы разглядел, что этому ножику с кованным лезвием — лет пятьсот. — Вот этот кусочек — с дичью, — она стала нарезать пирог. — Вот этот — с грибами… Вот этот — с малиной.

— Как же вам удается, чтобы вкусы и запахи не смешивались?

— Да как, — пожала плечами старушка. — Научилась. За столько-то лет…

Сахару не было, и хозяйка даже речи не завела о сахаре: мол, кончился, или не употребляет она сахар, или пенсии не хватает — будто и нет такого продукта на свете.

Да и нужды в нем не было: букет травяных, ягодных и бог его знает каких еще ароматов поднимался из чашки, розы едва виднелись сквозь золотисто-пунцовую жидкость, и сахар этот вкус только испортил бы. «Приврала бабка, однако, насчет вчерашности пирожка, где бы он ни сидел, а выпечен он только что…»

— Я никогда ничего вкуснее не пробовала, — призналась Маргарита. — А у меня вот руки из такого места растут, что и не знаю, руки ли это… Ничего не умею стряпать. Сколько раз пыталась, думала, ну, попорчу продукты, зато научусь. Ничего подобного. Барбос доедал, конечно, не выбрасывала. И пробовать перестала…

Старушка тихонько и удивительно мелодично для ее возраста засмеялась:

— Да тебя, видно, некому было научить. Знаю я, как ныне пекут. Разве это выпечка? Да только тебе это и не надобно, стряпать-то. Ты не руками, ты головой работать сподоблена…

Маргарита застыла с чашкой в руке:

— Головой? Да я дура набитая, ничего не умею. Ни головой, ни руками….

— Это ты от отчаяния так думаешь. Неудачи тебя обложили, как охотники волка — флажками. Что, не так?

— Так… — Маргарита поставила чашку на стол. Становилось интересно и страшновато. — «Уж не цыганка-гадалка ли это?.. Ага, цыганка — одна — в глухом лесу? Не смешно… Жизненный опыт, по глазам угадала…» — Так они меня с детства преследуют, неудачи-то.

— Вот-вот, с детства. Ты и запуталась в них, как рыба в тенетах.

— Что же делать? Как старый волк — нырнуть под флажки?

Старушка опять засмеялась тихо:

— Можно и так. В волка, что ныряет под флажки, охотники не стреляют.

Маргарита почувствовала, как пот выступил на спине: «Что за бабка такая? Что это за деревня?»

Тем временем бабулька, снова удивляя свою гостью, вынула откуда-то — наверное, из кармана — деревянную черную трубку и кисет и принялась выгребать из кисета, выскребая его по углам, остатки табака и вздыхать, что табачок закончился, вот и на одну трубочку не наскрести. Маргариту эта трубка почему-то развеселила, хотя бабка была странной, очень странной.

— У меня есть сигареты, — сказала она старушке. — Сигаретный табак подойдет для трубки?

— Подойдет, отчего же не подойдет…

Ловко разломив сигарету, бабулька набила трубку, прикурила от свечи и выпустила облачко дыма, смакуя:

— А ты, значит, тоже покуриваешь?

— Да, вот, — замялась Маргарита. — Жизнь такая… Пыталась бросить, да не получилось…

— А это потому, что на самом деле ты не хотела бросить. Ну, так какая же такая жизнь завела тебя в леса дремучие, в чащобу непроглядную?

Маргарита вздохнула. И рассказала, как приехала к тетке на дачу подлечить душевные раны, собраться с мыслями и попытаться придумать, как жить дальше — да и заблудилась.

— Так ты вон откуда идешь! Далеко… Ну, ничего…

Сова завозилась, захлопала глазищами, распушила перья, хлопнула пару раз крыльями и успокоилась снова. С печи послышалось звонкое «мяу», показались сначала два светящихся зеленых глаза, а затем и обладательница этих глаз — большая черная кошка, спрыгнула на пол, еще раз сказала «Мяу» и прыгнула на колени к Маргарите, мурлыча, свернулась клубком и прикрыла глазищи.

— Эва! — удивилась старушка. — Никогда к незнакомым не шла, это тебе знак добрый.

— Что за знак? — Маргарита гладила кошку и чувствовала, как слипаются глаза.

— Знак добрый, — услышала она шепот. — Прорвешься, как волк за флажки. Будет тебе удача. Только не бойся — за флажки…

Маргарита посмотрела на кошку — та открыла глаза и снова их закрыла, мурлыча при этом так звонко, что мурлыканье ее отдавалось вибрацией в руке. «Удача? Хорошо бы…» Она подняла глаза на старушку, чувствуя, что уже спит, и что глаза у нее открыты только потому. что не успела их закрыть, уснув мгновенно. Пол качнулся, она чуть не упала с табурета, сова опять хлопнула крыльями, а свеча затрещала, рассыпая искры, и на миг перед Маргаритой предстало видение: вместо старушки перед ней сидела за столом розовощекая темнобровая молодица лет двадцати, с зелеными глазами и русой косой, в сарафане и вышитой рубахе, и смеялась беззвучно, скаля ровные белые зубы. Не то что бы она была ослепительно красива, но ни один мужчина — ни безусый юнец, ни зрелый муж — не удержался бы от соблазна хоть попытаться поцеловать ее в румяные сочные губы, даже и ценою жизни, не говоря уже о пощечине, потому что пощечина стала бы наградой — прикосновением руки к щеке, почти лаской…

Маргарита тряхнула головой и наваждение исчезло. Старушка сидела напротив и внимательно смотрела. Трубка в руке ее погасла. На столе не было уже ни чашек из императорского сервиза, ни пирога. Лежали карамельки и пачка сигарет.

— Я, кажется, задремала…

— Ничего. Ну, пойдешь? Луна вышла.

Они вышли на крылечко. Небо действительно очистилось, звезды сияли ярко, как перед морозом, а луна, почти полная, щедро освещала бегущую прямо от крылечка в лес тропинку. Было безветренно, свежо, но не холодно, и очень тихо.

— Ну, вот, — сказала старушка. — Вот тебе тропинка. Пойдешь по ней и выйдешь прямо на тракт. Не переходя, поверни праворуч, и там скоро будет остановка. Ежели поспешишь, успеешь на автобус. Он тебя как раз до вашего поселка довезет.

Маргарита вздохнула, застегивая ветровку:

— Спасибо вам.

— Да чего уж.

— А что это за деревня? Или село? Чтоб хоть знать, куда меня занесло…

— Нету тут никакого села, — тихо ответила старушка. — Одна живу.

— Как нет села? Один ваш домик посреди леса?

— Да. Ты вот карамельки забыла, и табачок тоже., - и она протянула руку ладонью вверх.

— Не надо, оставьте себе. Как же так — совсем одна живете? А если случится что? Заболеете?..

— Спасибо и тебе — за табачок и конфетки… Я не болею, никогда. — старушка уже не улыбалась и смотрела так, словно прощалась с дорогим ей человеком. — Ты иди, а то луна опять спрячется. Не бойся, никто тебя не обидит.

Маргарита вздохнула снова — вступать в ночной лес было страшновато.

— Не бойся, — услышала она снова. — Никто тебя не обидит.

— До свидания.

— До свидания, — засмеялась вдруг старушка молодым звонким смехом. — Может, и свидимся, раз «до свидания»…

Тропинка, пряменькая и ровненькая, как ухоженная дорожка в саду, вывела ее вскоре к асфальтированному полотну. Не переходя дороги, как и было сказано, Маргарита повернула вправо, сделала несколько шагов и вернулась: хотела запомнить место, отыскать хоть какие-нибудь ориентиры, чтобы потом распросить теток, что это за место такое. Однако не только не обнаружила ничего сколько-нибудь примечательного, могущего послужить ориентиром, но и самой тропинки не увидела. «Как же так, такая широкая тропа, не может быть, чтобы не увидеть ее, луна светит, как фонарь…» Но тропинки не было, словно и не было никогда: сосново-еловый темный лес с густым подлеском подступал прямо к дороге. «Ну, ладно. Посмотрю, сколько времени займет путь до остановки…» И тут же вспомнила, что в часах села батарейка. «Надо достать старые механические, правда, их надо беречь от воды и удара… Куда же я забрела-то? Какая странная бабка… Сколько же я у нее просидела?.. Надо считать шаги…»

Но, едва увидев бетонный козырек остановки, она так обрадовалась и прибавила шагу, что не только перестала считать шаги, но и напрочь забыла, до какого числа дошла в своем счете. Скамейки не было, пришлось стоять. В ночной тишине шум мотора автобуса послышался раньше, чем видны стали огни фар. Подкатил исцарапанный, в разноцветных заплатах краски, трудяга пенсионер ЛАЗик. В середине салона дремали несколько человек, судя по одежде и обилию корзин — поселяне, направляющиеся на рынок. Водитель, пожилой седоусый дядька, взглянул на Маргариту удивленно.

— Мне до поселка медиков… Вы там проезжаете?

— Проезжаем… Дачи, что ли?

— Да-да… Далеко ехать? Сколько?..

— Сколько… — проворчал водитель. — Нисколько! Ты чего тут делаешь-то, городская?

— Да заблудилась я. А… а что?

— Ничего. Пешком шла?

— Да. Только я не сюда сначала пришла. Я по лесу блуждала. А потом вышла к… не знаю, я видела только один домик, там старушка такая странная живет, у нее сова, черная кошка и рыжая собачка. И трубку курит.

— Собачка?

— Нет, старушка.

Водитель чертыхнулся сквозь зубы:

— Ты к ней в избу заходила?

— Да…

— Ела-пила чего-нибудь?

— Да… — казался странным интерес водителя к приключениям незнакомой ему городской женщины и поэтому Маргарита решила, что старушку эту он знает или хотя бы наслышан: учитывая экстравагантность лесной отшельницы и, вобщем, не такую уж значительную удаленность ее жилища от местных центров цивилицации, жилище это не так уж и далеко расположено: ну, сколько могла пройти не привыкшая к долгим пешим переходам городская нескладеха? Ну, десять километров — максимум. Ну, от силы пятнадцать, смотря который теперь час… Она посмотрела на циферблат на панели: стрелки показывали без пятнадцати семь. «Я всю ночь прошаталась по лесу?! Да нет, вряд ли, я ведь не знаю, сколько просидела у нее. А часов в домике не было…

— А что, вы знаете, кто это?

— Оставила ей чего-нибудь? — водитель словно не слышал и продолжал спрашивать свое. — Ну, хоть коробок спичек? Или ты не куришь? Да хоть чего, только не денег?

— Карамельки… И сигареты. Она трубку набивала, а табак у нее кончился. Я предложила… А потом оставила. Я себе еще куплю. А что?! Кто это? Вы знаете?

— Кто, кто… Баба-Яга! Щедрый подарок оставила, и сладкое, и табачок — это ей самое смачное…

— Какая Баба-Яга? — Маргарита засмеялась. — Сейчас же много поселков вымерших, может, доживает век одинокая пенсионерка.

— Доживает… — продолжал бурчать водитель. — Вот только не доживет его никак… А ты думала, она в книжках только и осталась? Э-эх! А предки наши, значит, дураки были, темные, неграмотные, жизнь у них была скучная, они и выдумывали себе для развлечения домовых да леших, да прочих всяких — чистых и нечистых… Так, что ли? Ты-то, поди, грамотная, в институте училась?

— В университете…

— Чего учила-то?

— Иностранные языки. Сейчас переводчиком работаю в фирме.

— Во как! Много книжек, поди, прочитала?

— Да уж, немало, — сразу вспомнилась программа по истории зарубежной, а потом и русской литературы — хватило бы на небольшой книжный магазин…

— Ну вот… А детские сказки забыла, да? Я их сейчас внуку читаю… Смотри: встретилась она тебе, когда ты в чащобу забрела, так? Обогрела, накормила-напоила?

— Да…

— Спать уложила?

— Нет!.. — и спохватилась. — Я за столом задремала. Всего на секунду!

— Все равно! И дорогу показала, как из чащобы выбраться? Ну, так и кто же это?

Маргарита задумалась. Она осталась сидеть на ближайшем к водителю сиденьи, наклонившись вперед, и беседовали они шепотом. За тарахтеньем старого двигателя пассажиры не смогла бы разобрать их слов.

«Баба-Яга? Да ну, бред!»

— Да разве любой нормальный человек не поступил бы точно так же? Не показал бы дорогу заблудившемуся?

— Оно конечно. Только людей-то тут, людского жилья нет поблизости. Остановка стоит с тех времен, когда подходил сюда проселок от деревни Гребешки. Проселок еще остался, а деревня уж лет двадцать как вымерла. Уже, поди, лесом там все заросло. Тут километров на сорок во все стороны нет ни души. Сколько ты времени шла?

— Не знаю, часы остановились… Недолго!

— Недолго… Она тебя подвезла! Избушка-то — на курьих ножках!

— Не было там никаких ножек!

— Это ты не видела. Может, она отдохнуть присела. Раз живая, то и устает.

Маргарита замолчала. «Бред. Но в любом случае — интереснейшее наблюдение за сохранившимися в народной памяти обрывками забытого полотна восточно-славянской мифологии.»

— А почему вы спросили, оставила ли я ей что-либо?

— Ну, так всегда говорили: надо ей за помощь и гостеприимство оставить что-нибудь, лучше сделать вид, что нечаянно, а еще лучше — и правда нечаянно забыть. Какую-нибудь полезную в хозяйстве вешь, или даже бесполезную — все равно. Она потом напомнит — надо отказаться. Мол, возьмите себе, у меня еще есть. А если так нечаянно получится, к тому она вообще благоволить будет — широкой, значит, души человек… Только денег предлагать нельзя — оскорбится, может и навредить. Да… А кому молодухой покажется…

— Молодухой?.. — Маргарита застыла: слишком уж много совпадений было в речи водителя, слишком много для случайности…

— Ну да. Такая сочная деваха — так и укусил бы за… Хм… Ежели бабе — будет ей удача… во всем. А ежели мужику… — водитель замялся. — А ежели мужику — ну, тут сложнее, испытывать примется, дразнить, соблазнять… даже раздеваться начать может… только бросаться обнимать ее не следует, терпеть надо, отнекиваться — мол, жену очень люблю, ты прости уж, красавица… А коли не женат — то невесту. А ежели и невесты нет — ну, тогда, значит, ты еще юнец сопливый, дома сиди… Вобщем, не поддаться соблазну.

— А то что будет?

— Себе оставит. Заласкает до смерти, потом истолчет в порошок и какое-нибудь зелье приготовит…

Маргарита откинулась на сиденьи. «Ну ни фига себе — для тех, кто понимает… Даже если все это сказки, и я споткнулась где-нибудь о корень, упала и ударилась головой, и вся эта кутерьма мне приснилась, и совсем я оказалась недалеко от дороги и потому так быстро добралась до трассы — просто случайно пошла в нужную сторону, точно так же, как и заблудилась — случайно, но приснилось-то мне все точь-в-точь, как говорит водитель…»

— А откуда вы это все знаете?

— Ха! Откуда! Да все это знают, все в детстве сказки читают, только забывают потом. Или всерьез не воспринимают — сказки же, так с детства учат.

— Но вы-то говорите об этом очень серьезно. Вы с ней встречались?

— Нет, не встречался. Любопытно, конечно. Только сам ее не найдешь. Когда ей скучно становится, она навстречу выходит, ищет, с кем поболтать. Понравишься — поможет в жизни, не понравишься — не прогневайся. Бабе или девке от нее легче вырваться. А мужики в соблазн впадают, да там и остаются.

— Вы знаете хоть один достоверный случай?

— Да как же его узнаешь-то — достоверно? А люди пропадают, вон объявлений сколько: ушел и не вернулся… А на инопланетян грешат.

— Ой, ну, мало ли, почему человек исчез: места лесные, заблудился…

— Вот и видно, что ты городская! Это деревенский-то лесного края житель, взрослый мужик? Ежели малец — тогда да. Только мальцы не пропадают, они в чащобу не лезут. Редко когда, да и находят их. И не каждый же день! Она-то время веками меряет… Ну, приехали, вот твой поселок.

— Спасибо.

— Не за что! — засмеялся водитель. — Эх, давай-ка я тебя до дому довезу, а то темно еще, от греха подальше. Которая улица?

— Девятая. Они тут по номерам… Вон тот третий дом, я тут дойду…

Водитель не спеша развернул автобус, осветив фарами улицу и дождавшись, когда Маргарита откроет калитку. Войдя в домик, она включила свет и только тогда услышала шум отъезжающего автобуса. «Во какой дядька хороший попался, ждал, пока свет включу. Хоть и болтливый. Но болтовня его интересна до умопомрачения… Неужели люди до сих пор могут верить в подобные вещи?»

В печурке не только прогорели дрова, но и зола остыла и в домике было холодновато. Маргарита вздохнула и пошла в «треугольник» собирать шишки на растопку, постоянно при этом оглядываясь, чтобы не потерять из виду домики поселка. Она никогда не разводила огня в печке. Знала только, что надо сначала положить лучину, потом тонкие палочки. А потом уже поленья или уголь. Нелли Алексеевна лучину не щипала, а использовала для растопки сосновые сухие шишки, в изобилии имеющиеся через дорогу. Еще не рассвело, но шишек было много под соснами у самой дороги, и как раз там же горел единственный на всю улицу фонарь.

Маргарита быстро насобирала полное ведро, также быстро и без проблем развела огонь. «Ха, — сказала она себе. — Это совсем не трудно». Поставила чайник на плиту. Спать не хотелось. Она оставила дверцу открытой и села напротив, глядя на огонь.

«Что же это такое со мной произошло? Кого я встретила? А водитель — чего это он наплел про Бабу Ягу?.. Мифология восточных славян забыта, причем настолько основательно, что складывается впечатление, будто сделано это нарочно. Остались какие-то невнятные обрывки в виде имен Перуна и Ярило, а Баба-Яга, Леший и Кощей Бессмертный превратились в персонажей народных (они же детские) сказок. А ведь это были не забавные страшилки для детей, а вполне солидные лесные духи. Или полу-боги — поди теперь разберись. Леший — хозяин леса. А Баба-Яга…» Маргарита не помнила, где и у какого автора прочитала она про Бабу-Ягу, но информация эта показалась ей весьма интересной: в дохристианской, языческой Руси, люди веровали, помимо серьезных богов Перуна и Ярило, в богов пониже рангом, и среди этих богов второго эшелона находилась как раз лесная жительница, обитающая в глухой чащобе в маленькой избушке, имеющая облик древней старухи и помогающая заблудившимся путникам — по имени Ягая Баба. Проанализируйте русские народные сказки, столько раз читанные детям, внукам, племянникам и другим представителям подрастающего поколения: Баба-Яга злая-то злая, а Ивана, будь он дурак или царевич, неважно, приютит, обогреет и не только дорогу покажет, а еще и совет даст, как с Кощеем или кем еще совладать.

А сказки, если хотите выковырять крупицы о русской мифологии, следует читать в изданиях и сборниках, составленных филологами-исследователями, а не в книжках с яркими картинками, где они адаптированы для детского восприятия. В настоящей сказке люди и звери равноправны, они не только разговаривают друг с другом, но звери живут своей жизнью, похожей на человеческую: строят друг другу козни, борются за власть, занимаются любовью, рожают детей… Главные герои — царевичи часто заключают браки с «не той» женщиной, потом приходит просветление и ее или выгоняют или голову секут — если уж совсем злодейка; довольно часто овладевают спящими красавицами(это как же надо спать?!) и красавицы рожают детей, потом все встречаются и очень счастливы… То есть сказки возникали тогда, когда еще не было строгого института брака. Когда же он появился на Руси? Не иначе как тоже с введением христианства…

Когда-то Маргарита интересовалась темой забытой мифологии древних славян, когда в Университете проходили по истории зарубежной литературы давно знакомые древнегреческие мифы про Геракла, потом героические эпосы Скандинавии, Франции и других не менее уважаемых держав. «А мы-то что же?!» — хотелось ей крикнуть тогда. Да, конечно, когда в Элладе была уже цивилизация с государством, законом, городами и бессмертным искусством, славяне бегали в шкурах и жили в шалашах, ну и что? Потом-то они сшили себе одежду и построили города, тоже не слабые. Где их древняя вера? Где их древние и не менее сильные и шаловливые боги? Про всех все известно: про греков, римлян, ацтеков, восток и Индия — те вообще на зависть хорошо хранять свою историю — а где славяне? Те, что жили между Днепром и Карпатами, и вдоль других рек — куда они исчезли? Наверняка есть специалисты-историки, все про них знающие, тогда почему про греков и римлян знают все в разных старых и новых государствах на территории восточных славян, а если не знают, то хотя бы когда-то краем уха слышали, а про самих себя знают только специалисты? Почему они не расскажут остальным? Кто-то запрещал им? А теперь кто запрещает? Правда, шведы вот утверждают, что это они-таки основали государство восточных славян на берегу Днепра, навели там порядок и своего конунга посадили в Киеве. Так не следует ли из этого, что у нас и мифология одна? То вряд ли, потому что до прихода варягов славяне не на деревьях жили и не корни грызли и своя вера у них наверняка была. Варяги заставили забыть? Ну, забыть богов — не так-то просто, а уж силой заставить забыть их — и вовсе сомнительно. Тут наверняка христианство преуспело куда больше, чем варяги… К тому же, как не без логики пытаются вразумить народ историки-профессионалы, не могут создать государства в завоеванных землях молодцы, у себя на родине государства не создавшие. Посадить своего конунга — не велика работа: кто смел, тот и съел…

Маргарита вздохнула и подложила дров в печурку: «Жалко-то как, что не удержали варяги южные земли. Были бы мы теперь в составе Швеции. Какая большая Швеция была бы… Интересно, сейчас все претендуют на старые территории, вот еще татары вспомнят, где были империя Чингиз-хана, а что же шведы-то не претендуют на днепровские земли? Мы бы и спорить не стали, сразу бы сдались… Да и то — что им с этими землями делать? Народ бестолковый, буйный, работать последнее время совсем не хочет, даже когда говорит, что хочет — он просто забыл давно, как это делается и что это такое — жить в мире… Поэтому, наверное, и ушли варяги — толку возиться с этим народом, все равно ничего путного не выходит. А когда Петр Первый вложил им ума под Полтавой, Швеция и вовсе воевать перестала, а ведь сильные вояки были. Тоже жаль — отвоевали бы они себе окраину-Украину, а также Беларусь и часть России, и был бы у нас сейчас король Карл Густав и королева Сильвия. Были бы мы колонией сильной державы, без своего правительства и конституции. А теперь мы сами — державы. С правительством и конституцией…»

— Ну и почему я рассуждаю обо всем этом на теткиной даче, а не со страниц моей книги? Почему я не напишу какую-нибудь забавную вещицу с невероятными измышлениями относительно отечественной истории? Народ сейчас пишет, чего ни попадя — и ничего, читают. Конечно, не следует еще больше загаживать людям и без того загаженные мозги. Некоторые вообще уже плохо понимают, что происходит в мире вообще и с ними самими в частности, привыкли доверять печатному слову: раз в газете пропечатали, значит, так и есть. Хотя сейчас все уже идет к тому, что как раз наоборот: ничему не верят. И если хорошо подумать, то что происходит в мире и почему это происходит, и уж тем более как этот мир устроен не понимает вообще никто — даже те, кто пытается давать объяснения. И уж тем более никто не берется внятно рассказать, кем, помимо людей, этот мир населен. А кто знает, тот молчит. И правильно делает…

Чайник начал свистеть, закипая. Маргарита засыпала заварку, залила кипяток и решила прилечь — подумать, наконец, о том, для чего приехала: как жить дальше. Проснулась она от звука шагов. В дверях стояла и смотрела не нее давешняя молодуха в сарафане, но не смеялась, и тут же развернулась, чтобы уйти, оглянулась через плечо и прошептала:

— Знаешь, почему старый волк ныряет под флажки? Он знает, что там только запах человека, а настоящей опасности нет… Ему все равно страшно, но он знает, что там нет настоящей опасности, а есть путь к спасению…

Маргарита вскочила, моргая и понимая, что заснула — вон уже и за окнами светло совсем — и увидела входящую в двери тетушку Нелли Алексеевну. Та остановилась:

— Господи, Риточка, я так тебя напугала? На тебе лица нет! Ты что же, одетая спала? А смотрю — печура растоплена, чайник горячий, ну, думаю, рано встала племянница, и говорю себе громко, что вот, совсем нечего тут бояться…

— Тетя… — прошептала та, садясь опять на кровати. — Не знаю, приснилось ли мне это или на самом деле было…

И рассказала о ночной встрече. Рассказ получился долгим, Нелли Алексеевна присела на стул и выслушала, не перебивая — она была интереснейшим собеседником, но еще более потрясающим слушателем.

— Даже и не знаю, что тебе сказать, — протянула она по окончании повести. — ты уверена, что это был не сон?

— Сейчас, вот прямо сейчас, это был сон, да, а там, в лесу… Теперь уже и не знаю. А главное — водитель… Ну, что у вас тут — так крепко до сих пор верят в Бабу-Ягу?

— Ай, ну никогда я не слышала ничего подобного. Что говорят? Да то же, что и везде — живет в избушке на курьих ножках, летает в ступе, или не помеле. Что же это за водитель тебе попался такой странный? Но ты знаешь, человеческий сон — это еще настолько не изученное явление…

— Да, конечно. Но слишком связно все. И потом — одетая я, может, и легла бы, но чтобы и не укрывшись — это уж нет! С ума сойти…

— Пойдем чай пить, — позвала тетка. — Ты такой чай заварила — у меня никогда так не получалось… — и уже в кухне продолжила: — Нервы у тебя, девочка моя, ни к черту, вот что я тебе скажу. И это может быть причиной чего угодно, а уж присниться и подавно может такая кутерьма, что и не понять, откуда что взялось. Я так понимаю, твое итальянское приключение кончилось ничем?

— Ничем…

И пришлось говорить на болезненную тему, но, как ни странно, уже не было больно от пережитого крушения иллюзий, осознания своей никчемности и очередного поражения на матримониальном фронте. Наоборот — была легкость в теле, будто она несколько дней подряд высыпалась от души, делала гимнастику и принимала контрастный душ, и вообще вела очень здоровый образ жизни, а карьерой и мужиками не морочила себе голову и вовсе никогда. «Да и пошли они все… подальше! Если разобраться — зачем, ну зачем они мне нужны?! Я и сама пробьюсь. Сказала же лесная ведьма — надо только не бояться…» Будильник на подоконнике показывал ровно девять.

— Я спала всего пару часов, а чувствую себя прекрасно…

— Так здесь же сосновый воздух! — заулыбалась тетя. — Ты знаешь, все, кто здесь ночевал, говорят, что нигде так хорошо не высыпались! Здесь воздух необыкновенный! Да и все это тебе приснилось! Ты с самого вечера и спала!

— А печуру с утра растопила, чай заварила и опять завалилась и забыла про все, да? Нет, тетечка, тут что-то посложнее дырявой памяти…

Они еще поболтали немного, потом перекопали огород под зиму, собрали сухие лестья и укрыли ими цветы. Потом сходили опять в лес. Небо очистилось, часто выглядывало солнце и потеплело. Нелли Алексееввна провела племянницу подальше, вдоль Днепра, за луга, насобирали грибов в случайно оказавшийся у Маргариты в кармане полиэтиленовый пакет — много насобирали, Маргарита старалась ни о чем не думать и как сквозь сон слушала удивленные тетушкины охи и ахи — откуда же столько грибов-то, когда и в лучшую пору не было столько!.. По этой причине решили возвращаться в город и всем семейством приготовить картошки с грибами. Да и в огороде делать было уже практически нечего.

«Нет, — думала Маргарита, лежа в ванне с горячей водой и обильной пенкой с кокосовым ароматом. — На даче у Нелли, конечно, чудесно, слов нет, но все-таки я городской человек. Я хочу иметь ванну, газовую плиту и центральное отопление. И чтобы все это исправно функционировало, конечно. Надо что-то делать с собой. Саньку еще поднимать. Да и сама я себя еще не реализовала полностью. Что у меня за работа? Что у меня за внешность? Что за жизнь вообще?.. Хватит сопли жевать! Пора действовать! С чего начнем? С внешности? С творчества? С поисков новой работы?»

Вечером в дружном семейном кругу съели картошку с грибами. После того, как Нелли Алексеевна ушла, Маргарита посадила перед собой кузину Лену и тетушку Светлану и начала снова:

— Слушайте, вы ведь жyрналисты, со стажем уже, телевизионщики к тому же, должны знать! Не может быть, чтобы вы никогда ничего об этом не слышали!.. — и подробно пересказала свое приключение еще раз.

Она не сразу заметила, что и кузина, и тетушка слушают ее молча, глядя во все глаза и только что не открыв рты. Под конец они переглянулись, а Маргарита очнулась: очевидно было, что они восприняли эту историю не как больной сон.

— Ну блин, — сказала Лена. — Впору еще выпить.

— А что?..

— Да вот пусть мать тебе расскажет, а я пойду кофе приготовлю…

И Светлана Алексеевна рассказала.

Во времена давние-предавние, когда не было еще таких слов, как Беларусь и Украина, а была только одна Киевская Русь, и варяги служили у киевских князей, а может, и князья сами назывались тогда не князья, а конунги, поди теперь разберись, но дело не в них и даже не в варягах, а в том, что вот какая история приключилась в тутошных краях. Жила-была одна девица, красивая, смышленая, ловкая во всякой работе, да только бедная — сирота, всего приданного у ней было: одёжа, что на ней, да коса до пояса — символ девичей красы в стародавние времена, да глазищи зеленые, русалочьи… И многие парни были в нее влюблены, даже из зажиточных семей звали ее замуж, потому как была она сама себе приданное, но она выбрала одного, ну и, как это часто с красными девицами во все времена случается — красивого, да не больно честного. Может, он ее и любил, да только деньги, как потом выяснилось, любил сильнее — молодец из семьи был не бедной, да хотел быть еще небеднее, и решил жениться на дочери богатого мельника. А девица от отчаяния и поруганной любви пошла к жившей где-то недалеко колдунье просить приворотного зелья. Заплатить ей было нечем, обещалась потом отдать, как замуж выйдет и появятся деньги. Чего уж там надо было с зельем сделать — чтоб выпил, или на порог налить, а только за день до свадьбы ее милый купил нового коня, поехал покрасоваться, а конь возьми да и испугайся чего-то, да понеси, да и сбросил его — о камень головой, насмерть. И вот в деревне вместо свадьбы — похороны. А девица потом исчезла. Искали ее, обвиняли — мол, она виновата, наколдовала, горе-то ее у всех на виду было, а мало ли что: горе горем, а вредить не моги. Не нашли. Тогда-то и пошел слух, что она ведьмой стала и ушла в лес жить, как ведьме и положено. Говорили еще, что от ужаса содеянного она в речке утопилась и русалкой стала. А только русалкой-то ее никто не видел, а вот про ведьму пошел слух. И не просто ворожея какая, а почти что Баба-Яга. Состарилась — и в тоже время нет. Когда хочет — старухой покажется, когда хочет — такой, какой была тогда, когда все это случилось. Ну, скучает, конечно, одна в лесу, и потому иногда приманивает к себе кого-нибудь, кто далеко в лес забредет. По людским-то меркам это редко случается, но, говорят, молодых интересных мужчин не жалует, хотя и может приманить на забаву-расправу, а вот женщине может и помочь… И правильно водитель ее с Бабой-Ягой спутал. Но только не Баба-Яга это.

— О Господи, — прошептала Маргарита. — Но вы-то ведь не верите в это? То есть… ну, нормальная легенда, таких историй — миллион в каждой культуре, про несчастную любовь, неверного милого, но…

— Но на всякий случай, — сказала Лена, внося в комнату три чашки кофе и печенье на подносе. — Лучше бы тебе никому больше об этом не рассказывать.

— Она ничего не говорила, чтоб никому не рассказывать…

— Не говорила, но и свои мозги иметь надо. Вот: водитель, Нелли и мы с матерью — три раза рассказала, и будет. Три раза — как в сказках и положено. Не надо испытывать судьбу.

— Лена, ну!.. Может, мне это приснилось!

— Может. А только все равно лучше не болтать…

— А если Нелли или водитель будут рассказывать?

— Нелли не будет — не такой она человек. А водитель… Да и не важно: это уже информация, так сказать, из третьих рук, так что ладно. Если это и правда Ведьма, то тебе должно начать везти…

* * *

Рыжую он встретил почти через три года — на улице, случайно, как и хотел когда-то, но перестал хотеть, и встреча оказалась неожиданной. Он и не узнал бы ее — он всегда ходил по улицам, едва видя, куда идет и чудом не налетая на прохожих. Было лето, он держал вступительные экзамены в консерваторию и ни о чем другом не думал. Поэтому даже не отреагировал на «Привет!», прозвучавшее в спину и обернулся, когда услышал:

— Эй, Музыкант!

Рыжая выходила из двери какого-то магазина одежды, держа в руке пару бумажных пакетов на тесомочных ручках, и как раз в этот момент снимала темные очки. Если бы она не сняла очки, он бы ее не узнал.

Прошло три года — они были уже не подростки. Они были взрослые молодые люди. Рыжая не то что бы изменилась… она, как принято говорить, «оформилась», стала еще привлекательней именно потому, что стала взрослой. Мини-одежда, так любимая ею и в школе, теперь с большей выгодой подчеркивала изгибы ее форм, ведь теперь ее тело было не телом подростка, пусть даже и пятнадцати ранней зрелости лет, а телом взрослой восемнадцатилетней — «настоящей» — молодой женщины. Только волосы, по-прежнему кудрявые и длинные, она выкрасила в какой-то яростный красно-малиновый цвет, и цвет этот Магнусу не понравился. Но все равно — он замер, не веря своим глазам и ушам: Рыжая Кари цвела самым буйным цветом первой юности.

— Привет… — прошептал он, не зная, что скажет дальше и как вообще держаться после их такого прощания — без прощания…

Но Кари не выглядела ни смущенной, ни растерянной:

— Как дела?

— Так…

— Так как же? — и она опять засмеялась, как тогда, давно — ему казалось, что все было так давно.

— Вот… поступаю. Завтра экзамен по вокалу.

— Куда поступаешь?

— В консерваторию.

— Ух ты! — в ее синих глазах заблестело восхищение, а это ведь всегда приятно, когда тобой восхищаются… — Так ты не отказался от своей мечты? Я думала, это у тебя было так, детство…

Она улыбалась, был яркий солнечный день, и ее малиновые волосы искрились под солнцем, и она окликнула и остановила его, узнала — наверное, через стекло витрины, ведь она выходила из магазина… «Может быть, она поумнела? — подумал он. — «Может, она раскаивается в том своем неумном поступке, как в приступе глупости, когда ляпнешь что-нибудь, а потом приходится только настаивать на совершенной глупости, потому что покаяться и попросить прощения не получается: тогда надо признать, что совершил ошибку, а значит — балда неразумная…» Он улыбнулся ей в ответ:

— Это не было детством. Я с детства все делал всерьез.

Она засмеялась еще радостней:

— Это всегда было заметно. Ты спешишь?

— Ну, как бы… — он растерялся так же, как три года назад. — Я не домой иду. — И тоже засмеялся: разговор делался точно такой же, как тогда. — Я присматриваю за… э… Старым Домом.

— Каждый день?

— Нет. Но как раз сегодня — да…

Тут у него перехватило дыхание: понял, что сболтнул лишнее, что не надо было говорить про Старый Дом, а то как бы она не напросилась составить компанию, а там, учитывая обстоятельства, еще неизвестно, чем бы все кончилось, или как раз наоборот — очень даже хорошо известно, а он не хотел бы этого сегодня. Завтра, после экзамена — да! Но не сегодня. Сегодня было его бдение над оружием в ночь перед посвящением в рыцари…

Но Рыжая Кари не стала настаивать на компании. Она только предложила проводить его до угла. На углу остановилась и принялась смотреть ему на пуговицу на рубашке и эта направленность ее взгляда страшно его смутила.

— Я слышала, — пробормотала она тихо, — у тебя тогда были неприятности в школе? Может быть, ты не поверишь, но мне правда жаль, что так получилось. Я не хотела…

У него перехватило дыхание. Чуть не сказал: «Эх, ты! Дуреха! Ну, теперь ты поняла? Больше не будешь?..» Но вместо этого сказал:

— Не было неприятностей. Так, небольшой конфликт. Быстро разобрались.

— Я рада, — и она опять посмотрела ему в лицо. — Мы сегодня идем в дискоклуб «Черный Кот». Ты не сможешь?.. Ах, да, у тебя завтра экзамен… А завтра вечером сможешь?

— Завтра смогу… А вы каждый день ходите в дискоклуб?

— Нет, — и она опять замеялась и он тоже улыбнулся: разговор делался какой-то смешной, они словно передразнивали друг друга. — Но как раз сегодня — да…

— А «вы» — это кто?

— Ну, так… — пожала она плечами. — Приятели…

На том они попрощались и расстались. Он шел по улице и старался не взбалтывать неприятный осадок, вызванный этим «мы», «приятели» и уговаривать себя, что теперь-то, встретив его, она не пойдет ни в какой дискоклуб, а завтра вечером он пойдет с ней хоть куда угодно, хотя в дискоклубах он глохнет от грохота и задыхается от табачного дыма, а потом они поедут в Старый Дом и зажгут свечи в старинных бабушкиных канделябрах… тут он едва не споткнулся на ровном месте, вспомнив, что они ведь так и не договорились, когда и где встретятся: «Прямо как тогда…» Но тогда всегда была возможность встретиться в школе. А как же теперь? Он помнил ее адрес — тот, трехлетней давности и, если они не переехали, он найдет ее по тому адресу… Он так решил.

Он бродил по большому старому дому, с досадой замечая новые неполадки и необходимость срочного ремонта. Вспоминал, как бабушка приговаривала, что дома тоже имеют душу и они хотят, чтобы в них жили, тогда их старение происходит не так скоро, оставаясь же пустыми, они ветшают столь быстро, как никогда бы не обветшали, будучи обитаемы… «Я буду здесь жить, — шептал он. — В конце концов, это мой дом!.. Мы будем здесь жить! Я отвоюю ее у всех приятелей. Она поймет, что я лучше их…» Он не боялся предстоящего экзамена и не волновался — он был готов к нему. Просто накануне важного шага ему требовалось побыть одному.

В десять тридцать вечера он выключил телевизор, вызвал по телефону такси и вышел на улицу. Сказал водителю название дискоклуба и тут же испытал острое желание вернуться в дом: «Я не должен этого делать!..» Но было поздно — волна несла его. «Я заберу ее оттуда! Какие такие приятели?! Может быть, она просто не решилась сказать, что хочет вернуться в этот дом?.. Или не надо? Сказать водителю, чтобы повернул?.. Слишком поздно!..»

В зале дискоклуба было, как и положено, темно, накурено, играла громко музыка, колонки вибрировали и у Магнуса сразу заложило уши. Он не оглох в прямом понимании этого слова, но звуки различал слабо и совсем уж собрался обратиться с вопросом к бармену, не появлялась ли тут этакая барби с малиновыми волосами, как сам увидел ее. Блестящее мини-платье похоже было на закрытый купальник больше, чем на платье, он платье-то и увидел сначала, а потом уж разглядел кудрявую гриву над ним, обрамляющую накрашенное лицо — и остолбенел. Рыжая была сопровождаема высоким интересным парнем, тот обнимал ее за талию, и они ворковали, как голубки. Ее глаза искрились, а губы улыбались и шептали что-то. Диск-жокей поставил «медленный танец» и пары пошли танцевать, чтобы в темноте и беспорядочном мелькании светомузыки пообжиматься под благовидным предлогом. Хотя им и до того не требовалось никакого предлога… Рыжая Кари прижалась к своему спутнику, гладила его по спине и продолжала улыбаться. Потом они стали целоваться в танце…

Расталкивая пары, Магнус пробился к ним и за плечо развернул Кари лицом к себе:

— За каким чертом ты остановила меня на улице? Зачем сказала, что сегодня вечером будешь здесь? Ты знала, что я потащусь сюда за тобой? Догадывалась? Тебе нравится издеваться над людьми? Втаптывать в грязь чувства? Видеть других униженными? Все дело в этом, да?!

— Э, э! Парень! — ее спутник выступил вперед, а она выдернула руку. — Ты что, перебрал? В чем дело?

— Да ни в чем! — закричал он. — Я задал вопрос моей однокласснице, пусть ответит! За ней небольшой должок. Ну, так что же?!

— Эй, приятель, успокойся! — на них оглядывались другие танцующие, а крепкие ребята у стены вытягивали шеи и готовы были вмешаться в разговор. — Не нарушай порядок в общественном месте!

Тогда он посмотрел на парня и обратился уже к нему:

— Ты давно с ней знаком? С полчаса будет? Подозреваю, что она сняла тебя совсем недавно, нет?

— Сняла?! Думай, что говоришь! Мы встречаемся уже пол-года!

— Пол-года? И она до сих пор не вытерла об тебя ноги? Или ты сам вытираешь об нее ноги? А ты что молчишь? — обратился он опять к ней. — Онемела? За каким чертом, я тебя спрашиваю, было заигрывать со мной на улице?! Чтоб опять выставить на посмешище — на этот раз перед новыми зрителями?! Будешь отвечать?!

К ним уже приближались смотрители порядка, а танцевавшие перестали танцевать и во все глаза пялились ни них троих, привлеченные бесплатным спектаклем. Мордобоем не пахло, но забавно было.

Рыжая Кари вдруг тихо засмеялась:

— Ты изменился, Музыкант. В школе был тихоня, а теперь вон как разговорился! Может быть, ты еще и драться научился?

— Может быть! Показать?

На плечо ему легла тяжелая ладонь, он дернулся и ладонь сбросил, но она легла снова, на этот раз сжав плечо железными тисками:

— Какие проблемы, молодой человек? В чем суть конфликта?

Он посмотрел в крепкие лица охранников. Не испугался — очнулся:

— В наивности и потере самоконтроля.

— Бывает, — согласился один из охранников. — А теперь сам уйдешь или помочь?

— Сам…

Он развернулся и пошел к выходу. Охранники шли за ним. В дверях он остановился и обратился к одному из них:

— Извините, не могли бы вы вызвать мне такси? А то… не знаю…

— Нет проблем, только перестань орать.

— Что?

— Чего ты кричишь до сих пор? Сейчас поедешь домой или куда хочешь, успокойся!

— Я кричу?

— В ушах звенит!

Магнус прислонился плечом к стене и схватился руками за голову:

— Я оглох… Я от такого грохота глохну…

— Чего тогда пришел?.. Ладно, пойдем, я тебя посажу в такси, тут стоянка-то вот, у дверей… И найди себе другую девку, не видишь, что ли, что она за?..

Он приехал в квартиру родителей, разбудив их и напугав свои появлением, так как накануне сказал, что будет ночевать в Старом Доме. Заснуть не смог. Не то что бы он думал о Кари, нет, просто в голове была пустота, а в глазах — пружины: сколько ни пытался закрыть их, не получалось — они открывались сами собой. Наутро в голове все еще звенело и слышал он плохо. Экзамен по вокалу он провалил. Он просто даже не раскрыл рта — махнул рукой и вышел из аудитории.

Дома, в своей комнате, он бросился на кровать лицом вниз и накрыл голову подушкой. К такого рода поражению он не был готов, он никогда не думал, что такое может приключится с ним — не справиться с музыкальным заданием! Зы три года занятий пением он не пропустил ни одного урока, ни разу даже не схватил насморка или ларингита, а теперь, в такой важный момент! И из-за чего?! Рыжую Кари он ненавидел…

Услышал, как открылась входная дверь и вошла вернувшаяся с работы мать — он всегда узнавал ее по шагам, как бы тихо она ни двигалась, может быть, именно по этой бесшумности походки, по тому, что она никогда не разговаривала сама с собой и не напевала вслух…

Увидев его туфли у двери, мать поняла, что он дома. А поскольку он не вышел навстречу порадовать ее хорошо сданным экзаменом, она догадалась, что дело плохо. Он слышал, как открылась дверь его комнаты, как мать постояла на пороге, потом молча подошла и села рядом на край кровати. Он чувствовал ее растерянность, как свою, чувствовал, что она хочет погладить его по голове и страстно жаждал как того, чтобы она это сделала, так и противоположного — чтобы не вздумала! Он боялся, что от ее прикосновения зарыдает, как ребенок. И хотелось зарыдать! И уткнуться шмыгающим носом маме в колени…

— Ну, сынок, — услышал он наконец ее шепот. — Ты еще так молод. Это же был просто срыв, авария… На следующий год ты обязательно поступишь!..

Одним прыжком он сел на кровати и посмотрел на мать: в ее глазах было столько страдания и сопереживания, сколько он не видел от нее за всю свою жизнь. Ему стало жаль ее.

— Ты понимаешь ли, в чем проблема? — зашептал он, боясь опять сорваться на крик. — Эта рыжая стерва… с самого начала… меня стали преследовать неудачи! Она отняла у меня мой успех!

— О чем ты, милый?

— Да ты послушай! Я знаю теперь, она положила на меня глаз, как только пришла в наш класс. И тогда заболела бабушка. Потом мы вместе сходили к ней в больницу — и бабушка умерла буквально через несколько дней! Потом этот проклятый Новый Год… И я порезал руку — из-за нее!..

— Милый, милый! — зашептала мать, и глаза у нее сделались испуганные. — Ты можешь обвинять эту девушку в чем угодно, но бабушка была больна очень давно! Ее диагноз был установлен за несколько лет до твоего рождения и, стало быть, этой девушки тоже еще не было на свете! Мы узнали о нем поздно, она всегда скрывала от нас… Она прожила с этим диагнозом двадцать лет, держась на самолюбии и силе воли… Это совпадение!

— Да, конечно, — понурился он. — Совпадение. Но как все совпадает: как только появилась она, у меня начались неудачи!

— Милый, жизнь сложна, без неудач не бывает! На следующий год…

— Да, — перебил он мать. — Конечно. На следующий год я поступлю. Если опять не встречу ее накануне. Я и на этот бы поступил!.. Как вообще все по-дурацки вышло! Он потер лицо руками:

— Мне надо найти работу. Нужны деньги. Надо ремонтировать дом. Я буду жить там. Я не могу себе позволить потерять еще один год…

— Это зависит от твоего места жительства?

— Не знаю… — пробормотал он. — Може быть.

Не мог же он начать вдаваться в сложные подробности описания астрального общения, в котором и сам не разбирался, он просто надеялся, что, сделав в доме ремонт, он изгонит оттуда дух Рыжей, а дух бабушки, живущий в доме уже более полувека, поможет ему излечиться от неудач…

Через пару месяцев он сумел устроиться рабочим в супермаркете. Все было бы ничего, он только опасался, что Рыжая может зайти — и утешал себя тем, что, может, она за хлебом и другими продуктами не ходит, такая «проза жизни» не по ней. Катая по залу тележки с коробками, он думал, конечно, в первую очередь о работе. Но во вторую очередь он думал о Рыжей: «Что она за человек? У нее вообще с головой-то в порядке ли? И чем она занимается сейчас, окончив школу? Ведь не только же посещением дискоклубов… Вот еще — загадка для психолога. Хотя для психолога как раз ничего загадочного здесь нет — обычная избалованная вниманием красивая дура… Тогда почему я постоянно думаю о ней? А если она сейчас войдет, и опять скажет, что ей очень жаль и так далее, снова глядя при этом на пуговицу — что я сделаю? Скажу ей, чтоб убиралась? Ох, не знаю…»

— Эй! Ты чего это тут?.. — услышал он удивленно-растерянное. Перед ним стоял его бывший одноклассник Суне, придерживая наполовину заполненную тележку. В тележке, возвышаясь над пакетами и банками, на специальном сиденьи для малышей сидел карапуз лет двух, мусолил шоколадную печенюшку и весь был в этой печенюшке: ручонки, губы, щеки…

— Да вот… — протянул Магнус и кивнул на карапуза. — Это кто?

— Это брат мой сводный. Мать за мясом пошла, я тут… помогаю.

— Что ж он так ухрюкался? Не заругает мать?

— Да ну его! — махнул рукой Суне. — Канючит — зубы, то, се… Ну, я ему рот заткнул…

— Тяжело с отчимом? — участливо спросил Магнул.

— Ничего, нормально. Ты-то что тут делаешь?

— Да вот, — опять понурился Магнус. — Не поступил.

— Как?! — Суне распахнул глаза. — Ты — и не поступил?!

— А, да ладно… Глупо все вышло… — и махнул рукой, давая понять, что лучше было бы сменить тему.

— Ох ну ничего себе! Уж не эта ли сучка опять тебе встретилась? — Суне прикусил губу, а потом махнул рукой. — Знаешь, есть такие люди, вроде нормальные, а встретишь такого — и все наперекосяк идет! Она как раз из таких. Не то чтобы они тебе зла желают, а просто… ну…

— Просто им наплевать на других, — закончил за него фразу Магнус. — Знаю. Я думал, что это я один только так думаю.

Они помолчали. В школе они не были ни друзьями, ни даже приятелями, просто — одноклассники, но поскольку Магнус ни с кем не ссорился вообще никогда, в классе к нему все относились ровно и, несмотря на подшучивания, гордились им — он умел то, чего не умел никто из них, а после того конфликта его и вовсе зауважали. Суне был неплохой парень — с ним можно было нормально разговаривать.

— Слушай… — протянул Суне. — А почему ты сюда устроился?

— А какая разница?

— Слушай… а… а как рука твоя? Зажила?

— Да вроде. Я в пианисты не собирался.

— Погоди, может, тебе лучше где-нибудь по музыкальной части? Играть где-нибудь?

— Где же?

— Хочешь, я поспрашиваю?

— Спасибо тебе, но я не хочу играть в ресторане.

— Не в ресторане. Например, в «Гроте» — чем плохо? Там всякие личности бывают интересные, не шушера какая-нибудь. Вдруг тебя там приметят?..

— Суне, ну, не обижайся… Я должен получить образование. Кто бы меня ни приметил, уровень у меня сейчас еще детский.

Тот подбоченился:

— Ты знаешь, что такое «Грот»?

— Нет.

— Ну вот! Это клуб… не элитный, но около того. Вдруг познакомишься с кем-нибудь!

— Не знаю… У тебя там есть знакомые?

— У отчима есть.

— У вас правда нормальные отношения?

— Да! Так спросить?

— Ну, спроси…

Суне позвонил через неделю и сказал, что управляющий «Грота» готов выслушать претендента. В назначенный день Магнус прибыл за пять минут до указанного времени. Было утро, работали уборщицы. Управляющий с удовлетворением отметил его пунктуальность, попросил что-нибудь сыграть и остался доволен, только спросил, имеется ли у молодого человека темный костюм — заведение вечернее… Магнус ответил, что темного костюма у него нет, но он может купить, если имеет смысл нести эти расходы. Управляющий предложил ему играть по пятницам и субботам вечером — это было подходящее время. Оклад тоже казался привлекательным, особенно теперь, когда была составлена уже смета на ремонт дома — самых необходимых работ…

По вечерам, три дня в неделю, он занимался вокалом со своим прежним преподавателем, который был настолько шокирован непоступлением своего ученика в консерваторию, что хотел даже отказаться брать от него плату за уроки, и пришлось уговорить его на половинную стоимость, потому что брать уроки бесплатно не позволяло самолюбие. Вечерами по пятницам и субботам Магнус играл в «Гроте»: как он сам его назвал — «Претенциозном кабаке для богемы». Костюм он купил довольно дорогой, из тех, что держатся в моде лет десять, и на размер больше — на вырост и «посолиднение», которое начинается после двадцати лет: «Не покупать же мне костюмы каждый год» — объяснял он родителям, переглядывавшимся в недоумении.

Он полностью переселился в Старый Дом, забрав все свои вещи, одежду и книги. В доме заменили кровлю, установили новые водосточные трубы и прочистили каминную трубу. Пришлось еще закупить дров и угля. Жил он практически в одной комнате — в зале, там было теплее всего. Там же стояло и пианино. В соседней комнате он поставил замотанную в пластик детскую ударную установку — ту самую. Он хорошо чувствовал себя один в большом старом доме. В старом квартале, в узкой уличке не шумели автомобили, за стеной не было соседей, на площадке не шуршал лифт и не лаяли выводимые на прогулку собаки. В конце октября, с первыми затяжными дождями, ремонтные работы пришлось остановить до весны. К тому же оказалось, что все это гораздо дороже, чем он расчитывал и, хотя он исправно выплачивал фирме задолженность и фирма не выражала неудовольствия, возможность продолжения ремонта внутренних помещений сделалась достаточно проблематичной. Не говоря уж о том, что в таком случае необходимо находиться дома.

Рождество, проведенное в компании родителей, показалось Магнусу грустным, как никогда: ну, поели вкусно, побеседовали оживленно и как будто весело, посмотрели телевизор. Конечно же, подарили друг другу подарки — как же без подарков на Рождество… Но все это было уже не то, не было той остроты, того трепетного и нетерпеливого ожидания подарков и замирания сердца от шуршания яркой упаковочной бумаги — детство кончилось…

После Рождественских праздников он уволился из «Грота». Управляющий был удивлен и озадачен: что именно не устраивало молчаливого молодого человека? Магнус не стал вдаваться в подробности, сославшись на «обстоятельства». Вечером он позвонил Суне и извинился:

— Не могу я так! Я играю Моцарта, а они едят, пьют, смеются, обсуждают что-то свое… А я им, выходит, для улучшения пищеварения?

— Тобой были довольны…

— Кто? Тетки сорокалетние? — он вздохнул. — Извини, я доставил вам беспокойство. Кто-то может так, а я не смог. Когда звучит Моцарт, не должно жевать или пить пиво. Не говоря уже об этих тетках… Гадость!

— К тебе тетки приставали?

— Вот еще не хватало!.. Нет, но смотрели-то как!

Суне неожиданно захохотал:

— Хотелось бы мне взглянуть на эту картину!.. Ну, что — на нет и суда нет. Ладно, если что — звони…

Рыжая постепенно вытеснялась из памяти другими событиями и будничной повседневностью. Он работал в супермаркете, брал уроки, бегал по утрам в парке и зимовал в холодноватом доме. Отец спрашивал не раз, не нужно ли чего, и он всегда отвечал, что ничего не нужно, спасибо. Но однажды, когда в воздухе запахло весной, отец заехал к нему в супермаркет перед закрытием и они поехали вместе в Старый Дом.

— Знаешь, — признался отец, когда сын его растопил камин. — Ведь в этом доме прошло мое детство. Став взрослым, я захотел иметь современную квартиру, и вскоре заимел. Но бабушка не хотела переезжать. Я предлагал ей купить новую квартиру, или помочь в оплате — она отказывалась. Я не понимал такого ее поведения: эти камины, дрова, зола… Мы часто ссорились из-за этого. Ты оказался ей ближе по духу, чем я.

— Это сюда привез их в семнадцатом году Григорий Туманов. Она рассказывала мне.

— Да, — кивнул отец. — Я знаю. Но тогда я не понимал этого. Теперь — поздно…

Магнус помолчал, потом решил перевести разговор на другую тему:

— Ужинать будешь?

— Нет, я пойду, — и отец поднялся с дивана, собираясь уходить. — Хотел посмотреть, как ты живешь тут. И сказать, что, если хочешь, весной можно будет начать ремонт внутренних помещений. Я готов проследить, когда тебе надо будет отлучаться.

Это было настолько неожиданно, что Магнус замер с тарелками в руке:

— А твоя работа?

— Я возьму отпуск.

— Спасибо…

За несколько дней до вступительных экзаменов он уволился из супермаркета. Экзамены сдал легко, преподаватели помнили его с прошлого года, и спросили, что помешало тогда?

— Обстоятельства, — ответил он.

— Да, — ответили ему. — Конечно. Бывает. Но помните — мы сами создаем окружающие нас обстоятельства. Во всяком случае, активно способствуем тому…

Рыжую он больше не видел.

* * *

Санька всегда так трогательно, по-детски радовалась возвращениям мамы из командировок, настоящих и мнимых, что Маргарита каждый раз чувствовала себя плохой матерью, бросающей ребенка на бабушку, особенно когда командировки были не настоящие. И всегда привозила дочери что-нибудь — независимо от того, была ли командировка настоящей и дальней или совсем на близкое расстояние. Любой нормальный родитель поступал бы так же. Но тут Маргарита с ужасом вспомнила, что ничего не купила дочери в Италии — а ведь была в настоящей Италии, хоть и не в командировке… Качаясь в плацкарте, проклинала А.М.: «Из-за этого старого козла и про дочь забыла! Надо же было — столько шататься по Милану, и ничего не купить ребенку! Сама хороша — корова бестолковая…» и, лихорадочно соображая, что придумать, решила выйти в областном центре, вспомнив, что вроде как там открылся недавно итальянский магазин, а до дома добраться потом чем-нибудь — автобусом или электричкой.

Итальянский магазин действительно имелся, еще новенький, не затертый и не потерявший блеска, набитый всякой всячиной, моментами сильно смахивающей на гонконговские поделки, хотя цены были вполне итальянские — с тем же количеством нулей.

Маргарита купила дочери свитерок — якобы по последней итальянской моде, и видеокассету диснеевских мультиков.

— Только мультики — на итальянском языке, — предупредила продавщица. — Там мало текста, поэтому мы закупаем. Качество изображения очень хорошее. И звук.

— А цены у вас в лирах? — усмехнулась Маргарита.

— Что Вы! — захлопала на нее глазами продавщица. — Все в национальной валюте!

— Да? Ну-ну… Сдается мне, итальянцы сильно подивились бы этим цифрам на такой товар. Ну, ладно. Обстоятельства… Заверните в цветную бумажку, по отдельности…

Когда Санька открыла коробку кассеты, оттуда выпала цветная картонка размером с почтовую открытку.

— Чего это? — спросила дочь, вертя катонку в руке. — Ма! Что здесь написано?

На картонке с Микки Маусом на фоне розового замка с башенками пропечатано было, что покупатель данной кассеты удостоен главным призом лотереи: поездкой в Парижский Дисней-ленд, на трех человек, плюс обзорная экскурсия по Парижу, три дня и две ночи — ночевка в гостинице с видом на знаменитый парк. Вылет из аэропортов Рима, Милана и Неаполя. Программа действительна до пятнадцатого сентября следующего года.

— Ура! — взвизгнула Санька. — Когда едем?

Но по выражению лица матери поняла, что, скорее всего, никогда…

— Ну… — заканючила и надулась. — Чего опять?..

— Смотри, — показала Маргарита открытку дочери. — Откуда вылеты! Читать умеешь? А мы где находимся? Чем добираться до одного из этих аэропортов? И на какие бананы?..

«Не гонялась бы за мужиками, так не протрынькала бы столько денег на эту поездку. Может, и наскребла бы за полгода еще, и было бы на какие бананы свозить ребенка в Дисней-ленд. А теперь что? Вот так начало везти!..»

Санька надулась и смотреть кассету уже передумала. В самом деле, что это за дразнилки?!

— Погоди гуньдеть, — сказала Маргарита дочери. — Может, еще придумается что-нибудь…

— А что нужно, чтобы придумалось?

— Думать!

Мультик ребенок все-таки посмотрела и даже слегка утешилась, наверное, смирилась: действительно, выиграть в лотерею бесплатную поездку аж вон куда — это уж слишком, так не бывает!..

Вечером, когда дочь улеглась, Маргарита пошла на балкон курить. Было уже холодно — конец октября… «Что можно придумать? Да ничего! Сколько ни думай, а решение только одно: сначала надо попасть в Италию. А если лететь прямо в Париж? Лети — а виза? Что ты предъявишь в посольстве — открытку из видеокассеты? Блин, тупик… Или заработать денег и купить тур в одном из наших агенств, их сейчас валом. Ха! За пол-года заработать минимум тысячу баксов чистыми — при том, что надо еще жить и платить за свет, газ и прочее… Это кем же надо работать?.. Ладно, — и бросила окурок в сырую осеннюю темноту. — Спать пора. Утро вечера мудренее…» В этот момент раздался телефонный звонок. «У меня зазвонил телефон. — проворчала Маргарита, беря трубку. — Кто говорит?..»

— Слон!

— Scusi?

— Кто? — простонала Маргарита, переходя на итальянский. — Поздно ведь!

— Рита? — послышался из трубки знакомый голос. — Наконец-то я застал тебя дома! Где ты пропадала? Почему?..

— Что?

— Почему ты убежала? Ты поступила… оскорбительно! Я не ожидал от тебя такой выходки. Ты казалась мне разумной и спокойной женщиной. Ты же сама говорила, что хотела уехать из своей страны, что тебе нравится Италия. Я предоставил тебе шанс. Я хотел, чтобы мы жили вместе. Я заплатил за твой билет…

Маргарита села на кровати. Усталость прошла, она почувствовала себя легкой и злой:

— Все сказал? Теперь я буду говорить, а ты слушай. Что касается билета — вот, значит, почему он был в один конец? А ты не знал, что посольство требует оплаченного билета в оба конца? Так что я заплатила половину. Я оплатила билет на поезд. Так что наших расходов — поровну. А о процентном соотношении «затраты — зарплата» вообще молчу. Теперь — ты зачем меня приглашал? Чтобы иметь бесплатную служанку для твоей матери? Поселить меня в глухой деревне, расходов — минимум, а обслуживать, в отличии от платной работницы, я обслуживала бы и тебя тоже — как на кухне, так и в постели. А ты приезжал бы раз в неделю, трахал бы меня с сомнительным успехом и тем я должна была бы быть счастлива до потери сознания? И это — жить в Европе? Да, я хотела бы жить в Европе, но не любой ценой, и тем более не ценой унижения…

— Что ты называешь унижением?.. — его голос звучал невозмутимо, как всегда, но она перебила:

— Я не закончила. А моя дочь? У меня ведь есть дочь, и ты знаешь об этом. Где должны была бы жить она? Остаться здесь, с бабушкой? Чтобы я могла не отвлекаться от ухаживания за твоей мамой? И это — шанс?! Что это за шанс такой? Или ты считаешь, что большего я не заслуживаю? И каков был бы мой социальный статус? Нелегальной иммигрантки? Расчитывал спрятать меня в этой дыре — не найдут? Но я получала визу в посольстве, а не в одной из этих хитрых фирмочек, и с тебя потребовали бы мое возвращение. О чем ты думал?

— Со временем мы могли бы пожениться.

— Ах, ах! И с каким же именно временем? Так вот, ты совершил ошибку. Сначала ты должен был жениться на мне, а потом уж обращать в рабство. Тогда мне было бы труднее освободиться. И вообще — почему ты живешь в очень хорошей благоустроенной квартире в большом городе, а твоя мать прозябает в какой-то трущобе черт знает где? Потому что своим видом она испортит твой стильный интерьер?

— Она всегда там жила.

— Да, конечно. Значит, пусть там и помирает? Вы в своей сытой Европе зажрались настолько, что не хотите уже не только сами ухаживать за своими немощными родителями, но даже платить за это полную стоимость наемным людям, стараетесь найти незаконного иммигранта из какой-нибудь интересной страны, чтобы платить половину или даже треть… Или вообще не платить. Знаешь что? Нам не о чем больше говорить. Прощай!

Она бросила трубку. «Так, ну — ушла, эффектно хлопнув дверью. А дальше? Уйти-то ты ушла, но — осталась за дверью… Пошли все к черту! Никаких мужиков больше! Разбогатеть и уехать. Разбогатеть… Как?!»

Утром она проснулась, как подброшенная пружиной, ровно в шесть. «Ах, еще можно поваляться…» И тут же встала: «Никаких валяний! Так проваляешься до пенсии…» Натянула слегка поблекший от возраста спортивный костюм и пошла бегать на спортивную площадку расположенной неподалеку школы. Время от времени она начинала занятия физкультурой, только сделать их регулярными не получалось: то, се, дождь сильный, спать очень хочется… Потом приняла душ. Еще не было семи часов. Маргарита посмотрела на себя в зеркало — и впервые чуть ли не за всю жизнь ей не захотелось плюнуть в морду отражению. Угрюмая толстоватая тетка смотрела менее агрессивно и даже с некоторой заинтересованностью в еще усталых глазах.

— Правильно, так и надо. Надо любить себя!

Она приблизилась к самой поверхности, изучая свое лицо, словно чего-то там еще не знала:

— А у меня, между прочим, глаза тоже зеленые. Во всяком случае, сейчас…

Она знала, что глаза ее меняют цвет: в зависимости от освещения и окружающего цвета они могли быть совершенно чистого серого, голубого или зеленого цвета. Она подалась еще ближе к зеркалу так, что не видела уже больше ничего, кроме своих глаз и, гипнотизирую себя и смакуя каждое слово, прошептала:

— Я — МОГУ — ВСЕ!

На работе коллеги женского пола занимались ставшим уже привычным видом деятельности: бродили из кабинета в кабинет, имитируя поиски начальства для подписания бумаг и решения вопросов, а у кого циничности и уверенности в себе было побольше, а страха перед сокращением штатов — поменьше, не имитировали никакой деятельности, а открыто полировали ногти или смотрели в окно, думая о чем-то своем. Мужчины имитировали деятельность бурную. Не исключено, впрочем, что им не приходилось ее имитировать, так как за последние пару лет под крышей совместного предприятия пригрелись еще две или три торговые фирмочки, про которые никто толком ничего не знал — разумеется, за исключением работающих в них. От самого совместного предприятия ничего практически не осталось, одно названия, и каким образом удавалось сохранить положенные при смешанном капиталле привилегии — это была тайна за семью печатями, известная очень узкому кругу лиц. Ясно всем было одно — основатели и владельцы фирмочек срывают быструю деньгу, и как только они ее сорвут и высосут из своей «крыши» все, что можно, «крыша» рухнет. Для переводчика работы давно уже не осталось и Маргарита занималась тем, что сидела в приемной, отвечала на странные телефонные звонки и отправляла странные факсы по странным номерам. Это было унизительно: она обоснованно считала себя хорошим техническим переводчиком с четырех европейских языков и неплохим офисным работником, компьютер знала слабовато, но при необходимости смогла бы эти знания улучшить, если бы довелось пользоваться им каждый день. А поднимать трубку и набирать номера — это работа даже не секретаря, а «барышни из приемной». Но робкие попытки найти новую работу не увенчались успехом и потому приходилось терпеть. Хуже всего были «визиты». На «угол» ее не посылали и по окончании рабочего дня не приходилось задерживаться, но…

В периоды ее отсутствия на звонки отвечала экономист совместного предприятия, миниатюрная женщина по имени Ирина Васильевна, для которой тоже почти не осталось работы по специальности и которая поприветствовала ее вопросом, смысл которого она не сразу поняла:

— Рита, ты опять вернулась? Когда же ты уже наконец не вернешься оттуда?

— Чего тут было без меня? — спросила ее Маргарита, проморгавшись и не находя ответа.

— Да чего, — усмехнулась та. — Ничего.

Ирина Васильевна была как раз из тех — циничных и не боящихся увольнения, потому что она тоже была хорошим специалистом и знала, что в самом крайнем случае, пусть не сразу, но работу найдет. Поэтому они с Маргаритой симпатизировали друг другу и иногда откровенничали.

— Как Италия?

— Италия прекрасна, — вздохнула Маргарита. — Все остальное — дерьмо. Спрятаться за широкую спину не получается. — и улыбнулась. — Будет атаковать в лоб.

Ирина Васильевна посмотрела на нее вопросительно, да и сама Маргарита удивилась таком своему ответу. Так они и смотрели друг на друга, словно ждали одна от другой прояснения фразы, но тут вошел замначальника коммерческого отдела и Ирина Васильевна ушла.

«Как у нас много всяких начальников и их заместителей. А рядовых работников — раз-два…»

— Риточка, нужно перевести вот это. Чем быстрее, тем лучше.

И шлепнул перед ней на стол яркий рекламный буклет косметической продукции.

Маргарита откинулась на спинку стула. «Сейчас я вам…»:

— Будьте любезны пояснить. Мы заключили контракт с Ланкомом? Или с госпожой Рубинштейн?

— А вдруг? — хохотнул тот.

— В таком случае я хотела бы видеть текст этого контракта.

— Риточка, ты что, шуток не понимаешь?

— Нет. Мы будем закупать эту продукцию? Почему я должна это переводить?

— Что, тебе трудно?

— Как сказал господин Воланд, мне ничего не трудно. Но это, — она взяла буклет и потрясла им перед собой. — Реламная продукция, которая в фирменных магазинах предлагается бесплатно. Это — не контракт, и даже не договоренность о намерениях. Фирма, в которой я работаю, не торгует косметикой, а такой, как эта, не будет торговать никогда, даже если захочет. Посему, данный буклет не является рабочим документом и переводить его я не буду. Докажите мне, что я не права.

Замначкома оторопел: так в переживавшей не лучшие времена фирме не разговаривал никто и никогда. Он наклонился и прошептал:

— Рита, разве ты так загружена работой?

— Дело не в этом, разве не понятно? Это — чья-то личная просьба, да? В таком случае, я готова перевести ее частным образом — вы знаете тарифы: три доллара страница.

Теперь начальник смотрел так, словно увидел на ее лицо нечто, чему на человеческом лице быть не положено:

— Рита, что с тобой?.. Три доллара страница? Да тут на каждой странице — с десяток строк всего!

— Не важно. Обратитесь в бюро перевода, там вам расскажут, сколько что стоит. И не по десять строк, а гораздо больше.

— Рита, — начальник выглядел столь растерянно, что это делалось даже забавно. — Ты все-таки моя подчиненная… Я принес тебе задание, работу. Ты же переводчик!

— Объясните мне, — подалась вперед Маргарита. — Почему я должна переводить рекламу продукции, не имеющую никого отношения к нашей фирме? Какой буклет вы принесете мне завтра? Вояжей на Гавайские острова? Я не обязана в рабочее время и за ту же зарплату переводить рекламу косметики или чего бы то ни было. Повторяю еще раз — я готова подработать и перевести это частным образом и даже во внерабочее время, но деньги вперед. Или покажите мне контракт с изготовителем этой продукции или с дистрибьютером.

— Риточка… Ты не заболела ли?

— Нет, я отлично себя чувствую.

Ситуация складывалась — нарочно не придумаешь. С одной стороны — она не обязана переводить все рекламные картинки, которые наводнили современный рынок. С другой — неподчинение начальству… Начальник потоптался, потом пододвинул стул и сел.

— Рита, видишь ли, — зашептал он доверительно. — Это не мне… Это меня попросили. А я сказал, что у нас хороший переводчик. Для тебя ведь это — раз плюнуть!

— Да, — согласилась Маргарита и кивнула на буклет. — Здесь нечего делать. Но я не хочу работать бесплатно. Пусть этот кто-то заплатит. Если он считает, что мои цены слишком высоки, путь придет лично или позвонит, и мы поторгуемся.

Начальник рассердился и нахмурился:

— Да ты ведь сейчас весь перерыв будешь курить и смотреть в окно!

Маргарита взялась руками за край стола и стала глядеть изподлобья. «Отступать поздно. Дело пахнет увольнением…»

— А время обеденного перерыва и вовсе не оплачивается. И в течение этого часа я могу обедать, курить или даже спать — никто не может мне запретить.

Начальник помахал буклетами и направился к двери:

— Я расскажу об этом директору.

— Ваше право.

«Так, — сказала себе Маргарита, когда дверь с грохотом закрылась. — Пишем заявление по собственному желанию… А пошли все вон! Уроками прокормлюсь…»

Она достала из стола лист бумаги и ручку и приготовилась вывести первые строки, но остановилась:

— Ни фига! Это всегда можно успеть сделать. Пусть попробуют уволить меня по статье! Пусть найдут такую статью! И вообще — я мать-одиночка и уволить меня могут только с решения профсоюзного собрания и за очень серьезный проступок. Могут сделать жизнь невыносимой, это они мастера. Но погодим пока сдаваться без боя. Посмотрим, как будут развиваться события. А между тем, будем готовить пути к организованному отступлению…»

Она открыла форточку, закурила и стала смотреть в окно. Были два солидных ученика, продолжавшие брать уроки и платившие исправно. Конечно, даже с двумя учениками доход получается довольно средний, к тому же жизнь нестабильна и у этих людей тоже может что-нибудь случиться и они окажутся вынуждены отказаться от уроков. Как ни дерьмово это никчемное сидение в приемной, а все же стабильная зарплата. Но теперь уже поздно — остается только стоять на своем.

«…Там нет настоящей опасности, только запах…»

Маргарита достала записную книжку и набрала номер одной своей знакомой по имени Людмила, отчества которой не помнила и у которой когда-то подтягивала французский, и на общей филологически-безденежной почве они слегка заприятельствовали. Знакомая это была несколько старше, обладала деловой хваткой и умением завязывать нужные знакомства и давно уж собиралась организовать курсы иностранных языков — нормальную учебу, с одно — двухгодичными курсами языков, теорией перевода, упрощенными программами теоретических дисциплин, страноведением… Этакий факультет ин-яза в миниатюре, а не те «относительно честные способы отъема денег у населения», от которых уже тошнило всех — и учеников, и преподавателей, вынужденных там работать. Ну, деньги предполагалось зарабатывать тоже, это уж само собой, ради заработка все и затевалось, не альтруизмом же заниматься, в самом деле. Надежду вселяло то, что знакомая эта была бабой не только пробивной, но и удачливой, и зазывала Маргариту работать на эти курсы, еще только строя перспективные планы.

Слышимость с соседним районом города была ужасной, в трубке звенело эхо и пришлось кричать и делать длинные паузы — не разговор, а пытка.

— Рита! Ты где?

— Дома…

— А где теперь твой дом?

— Там же. Я вот… как твоя идея с этими курсами?

— Все нормально, начали работать, каковы твои планы? Нам не хватает людей для преподавания теоретических дисциплин. Я расчитывала на тебя…

— Да? Очень удачно, мне теперь тоже приходится расчитывать на тебя. Я тут в позу встала, так что… или уволят, или сама уйду.

— Ну?! Так приходи к нам! А то мы пока не лучше всех этих «английский за тридцать дней», давай, записывай адрес, сегодня вечером можешь?… Ну, не на лекцию, ясно, так, посмотреть, составить расписание…

После обеда пришел директор, не глядя, открыл дверь своего кабинета и бросил:

— Зайди…

Маргарита вошла и встала перед столом, как обычно и стоят подчиненные перед начальством.

— Садись.

Она села — спокойно и удобно уселась на мягкий стул, заняв все сиденье. Страшно не было — было весело.

— Рита, — директор смотрел исподлобья, пытаясь придать своему взгляду тяжелое выражение. — В чем дело? Николай Петрович принес тебе работу…

Поскольку образовалась пауза, Маргарита поняла, что от нее ждут ответа. Она положила локти на стол, сцепив пальцы, и подалась вперед:

— Михаил Иванович, мне принесли не работу, а рекламные буклеты косметики, которые хочет прочитать чья-то жена, или не важно, кто. Я достаточно перевела уже инструкций для стиральных машин, телевизоров и спутниковых антенн. Это не входит в мои служебные обязанности. Отсутствие работы для переводчика — не повод. Я готова перевести эти буклеты по принятому в нашем городе тарифу.

Опять повисла и затянулась пауза. Директор смотрел озадаченно — это было что-то новое.

— Рита, — он тоже подался вперед и теперь они буравила друг друга глазами. — Это ведь нужно даже не Николаю Петровичу. Это… его попросили… Один человек.

— Я понимаю. А вы не заметили, что это буклеты элитной косметики «Ланком», где самый дешевый пузырек — двадцать пять условных единиц, и «Елены Рубинштейн» — тоже дорогой фирмы? Для чего эта информация этому кому-то? Из праздного любопытства? Наверняка, чтобы выбрать что-то! А если люди кладут глаз на косметику такого уровня, и при этом ищут бесплатного переводчика — не кажется ли вам, что это — жлобство? Завтра они принесут проспекты туристических вояжей на острова — и что?..

— Прекрати! — и директор тихо шлепнул по столу ладонью. — Сделай это. Все равно сидишь без работы.

— А если этот или другой «кто-то» захочет трахнуть меня на письменном столе, вы тоже скажете: «Все равно сидишь без работы»?

— Да что с тобой?!

— Ничего. Надоело работать бесплатно.

— Ты получаешь здесь зарплату.

— Моя зарплата как раз соответствует сидению в приемной и смотрению в окно. А всем, кто нашел здесь бесплатные переводческие услуги, надо сказать, что халява кончилась — толмачка спятила на почве личных неприятностей.

— Вот это и видно, — хмыкнул директор. — Может, тебя действительно надо трахнуть на столе?

Маргарита встала, громыхнув стулом. Стараясь высечь взглядом искру, тихо и четко произнесла:

— Сегодня еще нет, а завтра, Михаил Иванович, за подобные слова я отвешу вам оплеуху.

И вышла из кабинета, аккуратно притворив за собой дверь. В приемной состроила гримасу отражению в зеркале:

— Ха-а! — прошипела сама себе едва слышно. — Продолжение следует?!

Зеркало было узкое, но высокое — почти от пола до потолка, и Маргарита принялась рассмотривать себя, поворачиваться боком… «Да… С такой фигурой, с такой мордой, с таким видом вообще… Никто не будет воспринимать мои слова всерьез. А мои попытки защиты своих интересов будут восприниматься как легкий сдвиг по фазе. Надо менять имидж. Надо менять себя…»

Она села за стол и быстро настрочила заявление об отпуске за свой счет. «Надо собрать мозги в кучу. Ничего я у Нелли на даче не собрала в кучу — чуть последнее не растеряла… Лекции по языковым теоретическим дисциплинам для непосвященных… Хорошо, что в свое время книжек накупила. Где искала бы сейчас?..»

Через пару часов зашел замначкома и положил на стол те самые буклеты:

— Михаил Иванович сказал, что через три дня будет готово.

Выглядел он при этом торжествующе и глядел злорадно. Маргарита сложила руки на груди:

— Я не буду это переводить. Я вот ухожу за свой счет.

— Опять? На что ты вообще живешь?

— А это уж не ваша забота.

Вышел директор, метнул взгляд на стол, увидел заявление и отчеканил:

— Не подпишу, пока не переведешь.

И, не дожидаясь ответа, вышел. Маргарита позвонила домой, сообщила, что задерживается и попросила маму проверить Санькины устные уроки. Потом едва дождалась окончания «рабочего дня» и поехала смотреть место своей новой работы.

Школа иностранных языков размещалась на тихой улице, в маленьком аккуратном особнячке начала двадцатого века. Особнячок был недавно отремонтирован, побелен светло-голубой известью в соответствии с линогравюрой, вывешенной в фойе, и производил впечатление добротности. Под линогравюрой имелся текст в несколько строк, пояснявший, что в 1913 г. особнячок принадлежал купцу первой гильдии А.Т. Варенину, последующая судьба которого неизвестна, а после семнадцатого года в домике размещались всякие советские учреждения типа собеса и вечерней школы, пока наконец особнячок не пришел в аварийное состояние и в нем уже не захотел размещаться никто. Тогда-то его и выкупил бизнесмен новой волны, фамилии которого никто не знал, но как легенда распространился слух, что бизнесмену срочно понадобилось отмыть деньги, и потому он открыл тут школу иностранных языков — для промышленного, задымленного города с относительно слабой прослойкой интеллигенции, заведение довольно экзотическое и с претензией на утонченность.

Маргарита вошла туда, когда до занятий оставалось минут пять. Посмотрела расписание: оно оказалось почти университетским и занятия уважительно именовались лекциями и практикумами, разница была в количестве часов. В фойе хорошо одетые молодые дамы с идеальным маникюром курили длинные тонкие сигареты в компании джентльменов в светлых рубашках и кашемировых пиджаках. Пахло хорошим импортным табаком и дорогой парфюмерией. Взглянув на эту публику, Маргарита испытала острое желание спрятать руки в карманы и отвернуть в сторону свое усталое лицо с плохим макияжем.

— Ну… — сочувственно развела руками приятельница Людмила. — Такая публика. Но это только одна группа такая, другие попроще. С утра и в середине дня — детские группы, с ними и проще и сложнее одновременно. Вобщем, придумай для них что-нибудь по страноведению, традициям, культуре, литературе. В лингвистику особо зарываться не надо, но дай им понять, что филология — тоже наука… За неделю успеешь подготовиться?

Домой Маргарита добралась с гудящей и ничего не соображающей головой. На счастье, была горячая вода, а у дочерии не было заморочек с уроками, и Маргарита приготовила себе большую чашку крепкого чая и залезла в ванну. «На двадцать минут, — вспоминала она старый анекдот. — Забыть растакую эту жизнь…»

Потом почитала дочери перед сном «Приключения Карлсона», размышляя одновременно о том, что какой еще все-таки Санька маленький ребенок: хочется, чтобы мама на ночь почитала сказку. Вообще-то дочь всегда просила ее рассказать сказку, но Маргарита не знала ни одной сказки наизусть, кроме «Колобка» и «Теремка», даже «Царевну-лягушку» не помнила достаточно хорошо, чтобы не запутаться в последовательности событий и встреч. Поэтому ограничивались чтением книжки. Но ритуал соблюдался свято и лишение сказки перед сном всегда служило безотказно действующей угрозой в достаточно редких случаях Санькиных выкрутасов, заслуживающих наказания.

Уложив ребенка, Маргарита достала из-под кровати две картонные коробки, заклеенные скотчем со времен окончания университета. Там хранились учебники по лингвистике и литературоведению, буклеты и распечатки по страноведению и конспекты лекций. Вот и пригодилось, а как на нее смотрели тогда — как на ненормальную: народ раздаривал свои старые конспекты и записи, а она ходила по гудящему и уже не совсем трезвому общежитию и собирала и выпрашивала потрепанные тетради — история английской средневековой литературы, немецкая героическая романтика, «Буря и Натиск», французский и испанский героический эпос… Перелистывание старых записей и страниц книг выстраивало мысли ровными колонками и постепенно формировалась четкая и ясная идея, что и как подавать великовозрастным ученикам. Примерно через час Маргарита прокралась в комнату спящей дочери, вытащила из письменного стола чистую тетрадку и меньше чем за пол-часа набросала план программы вообще, поделив всю европейскую литературу на Северную и Южную, а также план первой лекции по истории германо-скандинавского героического эпоса — «Песнь о Нибелунгах» и «Калевала», с комментариями на тему истории и мифологии, решив впредь и для всех групп чередовать лекции по литературе с экскурсами в народные традиции, праздники, привычки, суеверия, слегка разбавляя всю эту смесь очерками из истории и географии соответствующих стран. Конечно, следовало составить подробные планы, чтобы не блеять потом с жалким видом, но это уже завтра, а там — по мере приближения дня лекции. Тут вспомнился и испортил настроение конфликт с начальством из-за дурацкого перевода. «Не буду переводить, — решила. — Сколько можно, в конце концов?! Вот лучше буду лекции обдумывать. И записывать…»

Она собралась уже идти спать, когда на дне коробки под тетрадями и конспектами обнаружила еще одну картонную папку казенного синего цвета и с ботиночными тесемками. Папка была пухленькой. Надписи на ней не было. Маргарита развязала тесемки и сразу же тихо присвистнула: это была рукопись начатого ею когда-то и незаконченного большого мистического романа под рабочим названием «Рыцарь Ордена Зеркала». Роман был написан начерно почти полностью, не хватало развязки, завершения, финального аккорда, но она сразу же вспомнила, как именно хотела его закончить и даже какими словами. Текст начал разворачиваться в голове подобно нитке от клубка, катящегося вниз по лестнице с девятого этажа. В последней из трех разбухших тетрадей четвертого формата в клетку оставались чистые листы и Маргарита тут же, сидя на полу, начала дописывать, забыв про лекции, про перевод и конфликт и думая о том, что написано, в общем, ничего, нормально, можно даже сказать, хорошо написано, надо подкорректировать, конечно, сгладить ненужную эмоциональность авторской речи, придать фразам четкость правильного литературного текста, и работа эта займет время, конечно, главным образом — из-за приличного объема рукописи. Что она будет делать с этой рукописью потом, Маргарита не думала. Она бы даже удивилась, если бы ее спросили в этот момент: «А что потом?» Она думала о том, что нужно закончить, а не о том, что делать потом.

В комнату заглянула заспанная Санька, щурясь от яркого света:

— Ма, ты чего это тут делаешь? Почему не спишь?

Маргарита глянула на часы и ахнула: четверть третьего!

— А ты чего?

— Я в туалет встала. Молока напилась с медом, по твоему совету… А ты чего это пишешь?

— К лекциям готовлюсь. Работу предложили. Все! — Маргарита захлопнула тетрадь и направилась к кровати. — Если я завтра просплю, разбуди меня, — попросила она дочь.

Утром она не проспала и чувствовала себя на удивление бодро. Накрасилась, причесалась и окинула критическим взором отражение в зеркале:

— Надо менять себя. А то — все та же нескладеха, только взбрыкнувшая…

Буклеты лежали в ящике стола, там, где и были оставлены. Кабинет начальника был еще закрыт. Из коридора доносились шаги и голоса. Дверь открылась, и вошедший сказал:

— Здравствуйте.

Маргарита дрессированно ответила:

— Здравствуйте.

И только потом посмотрела. В дверях стоял и удивленно смотрел на нее молодой человек в очень приличном светлом костюме под распахнутым кашемировым пальто и с кожанной барсеткой в левой руке. Лицо его показалось Маргарите знакомым, но узнать своего одноклассника Игоря Потапова, с которым они не виделись с выпускного вечера, она не смогла, пока тот не сказал:

— О. Привет.

— Тьфу, — ответила она. — А я думаю, где я этого пижона видела? Привет. Ты к кому?

— Да к вашему замначкому. Что-то он по телефону не отвечает. На месте?

— Нету еще. Он с утра редко бывает. Секретное дело?

— Нет, — махнул тот рукой. — Я ему дал буклеты перевести, он хвастал, что у него переводчик знакомый классный есть, а мне надо быстро.

— Уж не я ли этот классный переводчик? — хмыкнула Маргарита, вынула из ящика стола и протянула вперед буклеты. — Эти?

— Точно! Я и не знал, что вы в одной конторе. Вообще забыл, что ты языки учила, вот только сейчас вспомнил. Я бы сам к тебе пришел, без посредников…

— Так я ему сказала, что бесплатно переводить не буду. Игорь, ты извини, но как бы ни был примитивен текст, все равно это работа…

— Постой, почему бесплатно?

— Ну, он принес, бросил их мне на стол, сказал: перевести побыстрей.

— Во блин! — хохотнул Потапов. — Я ж ему сказал: узнай таксу. Но главное — чтобы быстро! Давай мы с тобой лично договоримся?

— Давай. Бери стул, садись. Когда тебе это нужно?

— Когда сможешь?

— Тут, вобщем, нечего делать, такие вещи обычно переводят компьютерным переводом.

— Программы нет. Искать некогда.

— Среднегородскую таксу знаешь?

— Три бакса за страницу.

— Завтра я тебе позвоню, утром. Оставь номер.

— На.

Он вынул из барсетки и положил перед ней на стол визитную карточку. Маргарита задумчиво смотрела на одноклассника, вертя в руке кусочек ламинированного картона:

— Знаешь, Игорь, на какую мысль ты меня натолкнул? Может, и раньше обладатели новых телевизоров и спутниковых антенн не халяву здесь искали, а готовы были заплатить? Может, они даже и платили? В таком случае, кому?

Потапов замотал головой:

— Я к вашему замначкому никогда раньше не обращался! Я вообще все свою бытовую технику сам переводил. С английским-то я еще ничего, дружу, а это ведь — итальянский, да?

— Да, итальянский… — Маргарита задумчиво постукивала ногтями по столу. — Игорь, я сделаю тебе перевод, постараюсь завтра к утру, но и ты не кинь меня с оплатой, ладно? Я еще на одну работу устроилась, мне некогда заниматься благотворительностью.

— Никакой благотворительности, что ты! Ты звонишь по окончании — я привожу деньги.

Он взялся за ручку двери, но остановился, оглянулся и спросил:

— Может, найти тех владельцев антенн и телеков?

Маргарита замерла:

— Ты бандит?

— Нет.

— Не надо никого искать. Чего теперь-то: после драки кулаками махать?.

— Чтоб хоть знать…

— Да ну их. Тебе заняться больше нечем? Мне — есть чем.

— Мне тоже. Ну, пока.

— Пока.

«Так-так. Как интересно! Значит, я должна была перевести это все бесплатно, а этот начальничек положил бы себе в карман энную сумму? Ах, какие вы хитрые деятели, господа! Но на этот раз я обошла вас на повороте…»

Компьютер Маргарита знала слабовато, но печатала хорошо, быстро, а возможность исправить текст до распечатки значительно облегчала работу и ускоряла исполнение. Поэтому уже через пять минут она гнала текст, едва посматривая на экран и молясь, чтобы телефоны звонили не очень часто. Вошли оба начальника, молча переглянулись, а она сделала вид, что не заметила этого их жеста.

В ходе работы она поняла, что поспешила, обозвав подшивки глянцевых страниц рекламой, бесплатно раздаваемой в фирменных парфюмерных магазинах. Это была реклама, конечно, но не для розничного покупателя, а для дистрибьютера. Телефоны звонили редко, народ не тревожил начальников визитами, да и сами начальники вскоре ушли по каким-то своим начальничьим делам. Условия для работы были почти идеальными. Около двенадцати Маргарита решила сделать перерыв. Сняла очки, заварила чай, открыла форточку и закурила, прикрыв уставшие глаза и с удивлением заметив, что это — первая сигарета за день. «Вот — работать надо, как положено, тогда и времени не будет дым пускать… Зачем Потапову рекламная продукция для дистрибьютеров? Решил заняться косметикой? Чем он вообще торгует? Он так быстро и кратко ответил, что не бандит, что заставил думать как раз противоположное. О, Господи, в нашей ненормальной стране слова теряют свое первоначальное значение, вот как например слово «бандит». Если тебе не повезло в темном переулке, то это — хулиган, грабитель, наконец; ну, убийца или маньяк — это если уж совсем не повезло. А бандит — это вроде как… род деятельности, профессия такая: на то и волк, чтоб пастух не дремал… А кто пастух? Пастухов тоже нынче много развелось… Ладно, надо закончить сегодня хотя бы один проспект…»

Проспект она закончила, но пришлось задержаться после окончания рабочего времени, уже уборщица собиралась уходить, когда Маргарита распечатала переведенный материал и выключила компьютер. Болела спина и глаза устали так, что хотелось закрыть их руками. «Только бы Потапов не кинул, только бы заплатил, как обещал. Может, еще какую халтурку подкинет…»

Дома на полу сидела Санька и читала рукопись романа и на приход матери не реагировала. Маргарита встала в дверях и сказала:

— Та-ак…

Пытаясь придать этому «Так» максимум той выразительности, что слышала когда-то в детстве от своей воспитательницы детского сада, которая заставляла расшалившихся карапузов строиться по стойке смирно в течение трех секунд. При этом воспитательница («Как же ее звали-то, Господи, вот и забылось уже…») никогда не кричала и не угрожала наказаниями, но это ее великолепное «так» срабатывало безотказно.

Санька вздрогнула и оторвалась от чтения. Глаза у ребенка были ошалелые:

— Мама, ты это сама сочиняла?!

— Почему ты читаешь мои бумаги без моего разрешения?

— Ну… — дочь надула губы и уставилась изподлобья. — Ты не говорила, что нельзя…

— Не говорила. А что мои вещи нельзя трогать без разрешения, это я говорила?

— Ну… Говорила… — надулась еще пуще и попыталась перейти в контратаку: — Надо было убирать тогда…

— Ладно, я не сержусь. — Маргарита упала в кресло и вытянула ноги. — Что-то устала я, а еще эти лекции писать. До какого места ты дочитала?

— Как они гробницу открыли, а там пусто…

— А… так это еще самое начало. Ну, и как тебе?

— Класс! — Санька подпрыгнула, как подброшенная пружиной, ее надутость исчезла, будто и не было никогда, и залезла к маме на колени. Маргарита обняла дочь, думая, что вот уже Санька очень прилично весит, читает взрослые книжки (книжки? Хм…) и вроде бы даже что-то в них понимает, и в то же время — какая она еще маленькая, еще залезает к маме на колени…

— Мама, — девочка преданно заглянула при этом маме в глаза. — Так ты это правда сама написала? Ну, то есть, я в этом уверена, но ты скажи.

— Правда. Сама написала.

— А как ты все это придумала?

— Да так… Само придумалось.

— А там будет колдун?

— Колдунья. Страшная ведьма.

— А наши победят?

— Конечно.

— А Аврора правда жива?

— Да.

— А они ее найдут?

— Конечно, найдут. Как же иначе?

— А как?

— Читай, там написано.

— Ну, там еще долго…

— А иначе неинтересно будет. Только завтра.

Санька встрепенулась:

— Еще не поздно! Еще восьми нет!

— Нет. Через час тебе пора спать, а там сейчас будет страшно.

— Мне не будет страшно! Я же знаю, что все хорошо кончится!

— Не спорь, пожалуйста. Давай лучше расскажи про школу и уроки.

Санька сползла с маминых колен и поплелась в свою комнату. Принесла оттуда дневник и подала его с таким убитым видом, что Маргарита приготовилась уже повоспитывать дочь за плохие оценки, но в дневнике стояли четверка по математике и пятерка по географии за вчерашний день. Маргарита расписалась.

— А что кислая такая? И про пятерку мне ничего не сказала вчера, почему?

— Да ну, подумаешь… Я вообще забыла про нее. А ты и не спрашивала вчера. Я уроки все сделала. И стих выучила. Рассказать?

— Рассказывай.

Пока Маргарита снимала костюм и надевала теплый уютный махровый халат, Санька бодро и без запинки продекламировала «Не ветер бушует над бором…».

— Очень хорошо, молодец, только не тараторь. А теперь что? — спросила, видя надутые губы и просящий взгляд дочери.

— Дай почитать еще. Хоть десять страниц!

— Ладно. Пока я принимаю ванну.

Маргарита знала, что до по-настоящему страшного места еще довольно далеко, рукописный текст читать нелегко, почерк у нее мелкий и Санька провозится не меньше часа, разбирая предложения слово за словом. «Надо же, и хватило у нее терпения… Понравилось ребенку. Кому бы еще дать почитать? Маме? Да, наверное…

А вдруг?.. Отправить в издательство? Какое? Куда? Кто купит рукопись никому неизвестного автора? Еще ведь перепечатать надо. А ведь где-то у меня есть еще два, кажется, романчика, тоже незаконченных. Они, конечно, послабее «Рыцаря…», но тоже по-своему ничего. Где-то в коробках. Где же? Наверное, со старыми журналами, их-то я начинала уже много позже. Надо поискать… Ладно, завтра. Сегодня надо составить план хотя бы трех лекций. А лучше четырех. А еще лучше десяти. Как я устала!.. Хоть бы Потапов заплатил, не кинул бы… Черт их знает, этих бизнесменов. Плюнет в рожу и пошлет на фиг, и ничего ты ему не докажешь. Мало ли, что одноклассники… Эта языковая школа — вот что может стать источником заработка. Будем жить на зарплату за сидение в приемной, а деньги за лекции будем откладывать. Санечка, деточка, я тоже хочу в Диснейленд!..»

Ей действительно захотелось в Диснейленд. Так сильно, как никогда раньше ничего не хотелось, даже два года назад, когда случилось какое-то прямо-таки тихое помешательство и захотелось в Париж, и этот Париж, эта Франция, будь они неладны, преследовали ее со страниц рекламных плакатов, из радиодинамиков автобусов и маршруток, с экрана телевизора — отовсюду, из всех дырок, все говорили, пели, писали про Францию и Париж, и это превратилось в наваждение, она не могла уже ни спать, ни есть, и наконец, на грани нервного срыва, пошла в агенство узнавать про условия тура… И после первого же визита отпустило. Вернулась способность рассуждать здраво, она поговорила с работниками агенства, потом дома поговорила с отражением в зеркале и пришла к решению, что нечего капризничать, надо взять себя в руки, а то так мало ли: сегодня Париж ей подавай, завтра Канарские острова, а послезавтра что? Сиди вон дома, сказала она себе тогда, расти дочь…

«Парижская лихорадка» прошла, но вместо нее нахлынула тоска: Маргарита плакала чуть не каждый день, не зная, что делать, где и как зарабатывать деньги, как растить дочь на нищенскую зарплату, что будет после выхода на пенсию родителей, как вообще жить, если ничего — ни карьера, ни заработки, ни личная жизнь — не клеится, не получается, все наперекосяк, и никаких перспектив…

Но это было два года назад, тогда все было иначе, тогда она жила на одну зарплату и Париж действительно оказался бы непростительной роскошью, а теперь у нее есть два состоятельных ученика (кстати, надо созвониться с ними и перенести время уроков), есть школа иностранных языков, вот если бы еще роман загнать… так надо его еще закончить… И этот Потапов еще… Хоть бы заплатил, зараза, там оказалось не так легко, как показалось вначале. И подбросил бы еще какой-нибудь халтурки…

«Когда же я буду все это делать? Я почти не вижу дочь… Господи, деточка моя маленькая, моя птичка, как же мне тебя вырастить? Как вырваться из нужды? Так много работать, как мне маячит в ближайшем будущем, можно в течение какого-нибудь непродолжительного отрезка времени, ну, несколько месяцев от силы, но не годами же! Я просто не выдержу!.. Замуж бы выйти за какого-нибудь богатенького буратину… Не зовет ведь никто!..»

И это тоже было правдой, и эта правда била по самолюбию и по чувству собственного достоинства больнее, чем осознание неспособности зарабатывать деньги. Тридцатилетняя женщина ни разу в жизни не выслушала признания в любви, ее ни разу — ни разу! Никто! Ни один идиот! — не позвал замуж! Пусть бы он оказался совсем неподходящим случаем и она без колебания отказала бы ему — но такой возможности ей не представилось. Было сколько угодно приглашений на необременительный флирт и откровенных «съемов», но никто не захотел на ней жениться. А может, кто-то когда-то и хотел, да не сказал? Почему не сказал? Не решился? Дурак… Но пусть лучше так, лучше утешать себя такой сказочкой, чем знать, что никто никогда в тебя не влюбился досмерти. Ведь от такой мысли утопиться же хочется!..

Маргарита сполоснула холодной водой набухшее уже опять слезами лицо, надела теплую байковую пижаму и халат и пошла загонять дочь спать. Та сообщила, что дочитала до того места, где Капитан и Охотник встречаются с Монахиней.

— Вот и хватит на сегодня, там дальше страшно. Завтра пятница, сможешь почитать подольше.

— Мама, — спросила Санька, забираясь под одеяло. — А почему ты это не напечатаешь? Ну, чтоб книжка вышла, как у настоящих писателей?

— Да я, честно говоря, и забыла про него. Знаешь, сколько он там пролежал? Лет восемь! А издать?.. Как, куда отправлять? В нашем городе разве есть издательства? Да и кто возьмет?..

— А ты с бабушкой поговори, — посоветовал умный ребенок. — У нее знакомых каких только нет. Может, у ней и издатели знакомые есть…

Маргарита оторопела. «А ведь это мысль! Нада дать матери почитать — что скажет она, как представитель массового читателя. Знакомые издатели у нее вряд ли есть, но, может быть, повезет, и у нее обнаружатся знакомые, имеющие контакты с издателями?…»

Она чувствовала, что засыпает с карандашом в руке. «Когда же я буду дописывать роман?.. Что вообще главное? Роман или лекции? Или перевод буклетов для Потапова? Кто он такой? Чем занимается? Взял бы к себе… Или лучше не надо?.. Зарплата за семь месяцев в этой школе составит… Плюс ученики… Зараза, не позвонила им… Завтра же… Так, о чем это я?.. Ах, да… Сколько всего получится?.. Тур в среднем стоит… Маловато получается, не дотягиваем до тура… Скандинавский героический эпос… Калевала… Викинги… Из варяг в греки…»

…В рваных клочьях утреннего тумана проплывали отвесные берега фьюорда; палевая, почти белая, похожая на запотевшее зеркало гладь морской воды; осевший под богатой добычей по самые борта драккар с провисшим красным парусом и черным драконом на носу устало шлепал веслами, продвигаясь вглубь фьюорда. На носу драккара, упирась ногой в черного дракона, стоял здоровенный рыжий бородатый ярл со шрамом через все лицо и вглядывался в туман. Ярл был молод и хорош собой несмотря на шрам и повышенную лохматость. Наконец он разглядел то, что хотел увидеть, радостно оскалился, поднес к губам рог и затрубил. Откуда-то из тумана ему ответили тоже сигналом рога, звучащего немного по-другому, потом ярл затрубил снова, ему опять ответили, и так они стали перекликаться, а Маргарита подумала: «Чего это они? Как морзянка: точка-тире… Только все сплошные тире, сигналы-то одинаковой продолжительности…» И проснулась.

Звонил будильник.

— Чтоб ты сдох! — пожелала Маргарита ласково будильнику и нажала кнопку. Она так и заснула на кровати, едва прикрыв ноги пледом, с карандашом к руке, смяв тетради и чистые листы. Вытащила из-под себя все бумаги и залезла под одеяло с головой. «Какая зараза, даже во сне не… Какой!.. В кои веки… Хоть бы во сне… Так ведь нет… Гад-будильник, что бы не подождать пару минут… Во сне за пару минут можно все успеть…»

Потом со стоном вылезла из-под одеяла, натянула спортивный костюм и отправилась бегать. Бегала долго, дольше чем обычно, и еще бы бегала, если бы не надо было спешить на работу. Полегчало, но злость на будильник, не давший досмотреть сон с бородатым ярлом, не прошла, а просто отступила в тень под натиском суеты начинающегося дня. «Интересно, — думала Маргарита, стоя под горячим душем. — У меня когда-нибудь будет мужчина, вызывающий у меня трепет души и дрожание рук? И желание раствориться в нем без остатка. Или я не способна на сильные чувства? И при этом еще и длительные? Или мне еще не встретился мой мужчина? Где же ты бродишь, варяг, ау, я тут извелась уже совсем, тебя дожидаючись…Ладно, хватит горячей воды, а то рожа уже красная, почти как у этого ярла… Тьфу ты, блин, опять он! Патологией пахнет… Ну и рожа! Хоть прикуривай. Здоровый румянец… в крапинку… в том числе на лбу и на носу… Между прочим, я похудела. Это радует.»

Санька колотила в дверь ванной:

— Мама, ну чего ты?! Мне же умываться надо!

«Чего, чего, — ворчала про себя Маргарита, закутываясь в свой любимый халат и открывая дверь. — Того…»

— Который час?

— Семь пятнадцать!

— Ну и что ты шумишь? Куча времени…

— Да, куча… Не такая уж и куча. Сама потом орешь, что не успеваешь…

— Что значит «орешь»? Мать не орет, мать нервничает.

— Я тебе воду поставила на кофе, не нервничай больше.

— Спасибо, золотко…

Да, дочь радовала, дочь была утешением и оправданием всех материальных, моральных и нервно-психических затрат. Но душа жаждала еще и других утешений. Душа… Да и тело тоже, чего уж там, зачем лицемерить и притворяться…

В конторе она продублировала текст первого буклета, вымарала наименования и числа и стала подставлять новые. Вскоре стало ясно, что работа будет готова к середине дня и она позвонила по номеру на визитке. Ответил молодой женский голос с бархатной интонацией, сообщая, что фирма такая-то слушает. Такие голоса Маргарита не раз слышала от надменного вида секретарш с фотомодельной внешностью в фирмах с евроинтерьером. Потапова на месте не оказалось. Не зная, в курсе ли секретарша и не является ли вопрос перевода личной тайной, Маргарита понизила свой голос до баритона и прокурорского тона:

— Будьте любезны передать Игорю Потапову, что вопрос, который он обсуждал вчера утром с Маргаритой Николаевной, решен положительно и он может зайти в любое время, но лучше предварительно позвонить.

Секретарша вышколенно ответила, что «Будет исполнено», что она все записала, и попросила повторить Имя-Отчество.

Потапов позвонил через десять минут:

— Мне секратарша перезвонила на мобилу. Я не сразу понял, кто такая Маргарита Николаевна. Так что?

— В конце дня можешь забрать свои проспекты. Если хочешь, принеси дискету, не стоит, наверное, хранить это здесь…

— Понял.

Потапов все понимал правильно. Без пяти минут пять он возник в дверях. Маргарита передала ему буклеты и распечатанный перевод и занесла информацию на принесенную им дискету. Он положил перед ней на стол семдесят долларов.

— С вас шестьдесят девять, сэр, — улыбнулась ему Маргарита. — Сдачу могу дать национальной валютой.

Потапов взглянул на нее озадаченно:

— Надеюсь, ты это не всерьез?

— А вы оперируете только в СКВ? У меня нету…

— Рита, да ты что? Или я чувство юмора утратил?

Маргарита вздохнула:

— Да нет, Игорь, это у меня чувство юмора совсем поистерлось…

— Ну, слава Богу. А то я уж испугался, что ты сейчас и правда начнешь сдачу отсчитывать.

Собрав бумаги в папку, он потоптался возле двери, выглянул в пустой коридор и спросил:

— Слушай… Ты сейчас домой?

— Да. А что?

— Я на машине. Может, подвезти? Далеко ведь.

— Ну, подвези.

Разговор в дороге клеился плохо. Маргарита чувствовала себя разбитой. С понедельника следовало начать лекции в школе, а ни одна еще не была толком готова. Надо было еще дописывать и корректировать роман. И искать где-то компьютер, чтобы перепечатать, не отдавать же машинистке, в конце концов, сама не хуже машинистки, а на работе не стоило бы светиться… И спать хочется, сил никаких нет…

— Слушай… — сказал Потапов, останавливая машину возле подъезда. — Если вдруг что, я могу на тебя расчитывать? В смысле перевода.

— О чем речь, — вздохнула Маргарита. — Всегда готова подхалтурить.

— А ты устный перевод сможешь? Ну, в смысле переговоры? Если дойдет до них, конечно.

— Так сколько лет на этом деле… Игорь, я рада любому дополнительному заработку, особенно если без отрыва от производства. А если с отрывом, то тогда с компенсацией.

— Ну, это и коню понятно. Спасибо тебе. За быстроту.

— В расчете. Ну, пока. Звони, если что…

Дома была «изба-читальня»: Санька читала рукопись, лежа на полу. Тамара Алексеевна, нацелив на листы свет настольной лампы, сидела в кресле. Вид у обеих был отрешенный. Первой отреагировала дочь: прижав пальцем читаемую строку, она бросила на Маргариту торжествующий взгляд и выпалила:

— Бабушке очень нравится. Она уже знает, куда и кому это надо показать. Только дописать надо. И перепечатать. Ты прославишься!

Будущая знаменитость устало махнула рукой и пошла в кухню. На столе разложены были ингридиенты неприготовленного ужина. Глядя на этот стол, Маргарита испытала одновременно два противоположных чувства: досады и удовлетворения. Досады — потому что есть хочется, а есть нечего. А удовлетворения — значит, понравилось настолько, что забыли о своей голодной дочери и матери. Маргарита почти ничего и никогда не готовила сама: некогда было. Если мама имела возможность прийти, то горячий ужин был. Если нет — Санько лепила очень аппетитные бутерброды. В кухне всегда было чисто, потому что пачкали там редко. Маргарита поставила на огонь чайник, придвинула к себе телефон и набрала номера своих учеников. Договорилась о переносе времени уроков. Время ее уплотнялось, двадцати четырех часов в сутки становилось маловато. Закипел чайник, она заварила чай. Из комнаты по-прежнему не доносилось иных звуков, кроме шуршания переворачиваемых листов и Санькиного сопения. Наконец раздался голос:

— Нет, я не могу читать такое на ночь! — и Тамара Алексеевна появилась на пороге кухни. Глаза у пожилой женщины были примерно такие же, как накануне у ее внучки.

— Рита! — прошептала она, остановившись в дверях. — Почему это лежало у тебя под кроватью?! Саня говорит, что… восемь лет?!

Маргарита зевнула.

— Да я про него вообще забыла. Если бы не полезла за учебниками, то и не вспомнила бы…

— Рита, это надо дописать! Я знаю, к кому идти. Но надо побыстрому. Это же… Господи, я никогда ничего подобного не читала! Это же… Оторваться невозможно!

Маргарита потерла руками лицо, размазывая макияж.

— Мама, ты знаешь, я так устала, что даже не пойму, хочу я есть или нет… Горячая вода есть?

— Есть.

— Я в ванну.

— Я сейчас, — засуетилась мама, включая газ и ставя сковородку на огонь. — Это все делается очень быстро… А Сане не повредит чтение таких вещей? Тем более перед сном…

— Да разве ее теперь оторвешь?. Да и чего там такого? Внебрачные дети? Они сейчас по телеку еще и не то видят и слышат…

Потом бабушка и внучка едва не поругались, споря, кто заберет себе вторую часть романа, основную, где как раз разворачивается главное событие: битва Охотника с Ведьмой.

— Это не главная часть, — пыталась увещевать их Маргарита. — Главная часть — третья, когда граждане Города в благодарность за спасение схватят Охотника и отправят его на костер, обвинив в колдовстве… «Убить Дракона» — помните? Вот, та же идея…

Бабушка и внучка замерли, помолчала секунду, потом в один голос воскликнули:

— Но Капитан ведь успеет его спасти?!

Маргарита откинулась на подушку и закрыла глаза. Даже если бы она решила в свое время по-другому, то теперь пришлось бы все переделывать: погибнуть Охотнику не позволили бы.

— Успеет… Что, правда интересно?

— И она еще спрашивает! Дописывай поскорей!!

Следующий день был суббота, но это не был выходной день. Первая половина дня была занята уроками. В середине дня общими усилиями делали Санькины уроки, убирали квартиру и готовили обед. Потом Маргарита выгнала дочь в общую комнату и заняла ее письменный стол, пытаясь сосредоточиться на Скандинавском героическом эпосе и мифологии. Мысли тут же понеслись в сторону: «И чего я пошла на романский факультет, если меня всю жизнь тянет на север? И славяне и варяги мне гораздо интересней римлян и греков. М-да…»

В девять она погнала дочь в постель. Санька кричала, что не сможет уснуть, пока не дочитает сцену вызволения Авроры из каменного мешка и снятия с нее порчи. Маргарита отобрала у нее рукопись, пригрозив, что за такое поведение она вообще ничего не дочитает. Ни сегодня, ни завтра, никогда… Санька надулась. Маргарита сжалилась и дала два листа «до конца главы», спросив:

— Саня, ты хоть что-нибудь понимаешь? Это ведь совершенно недетская вещь.

— А что — детская вещь? Колобок и Теремок?

— Не нарывайся.

— Я не нарываюсь… А чего там понимать? Он храбрый, честный, даже добрый, и Аврору он всю жизнь любил, только у него, как у всех военных, мозги по линейке прочерчены, потому и не уберег ее. Стереотипное восприятие ситуации, потому и отдал ее на поругание. А сам потом всю жизнь страдал, пока Охотник не явился. Хорошо еще, что Охотника не угробил. Видно, прямые линии малость поизогнулись в извилины… Этот Охотник, похоже, тот еще гипнотезер был…

Маргарита молча закатила глаза, а Санька продолжила, как ни в чем ни бывало:

— А что это за Орден Зеркала? Такой был на самом деле?

— Не знаю, вряд ли. Надеюсь, ты понимаешь, что речь не о награде, а о военно-монашеской организации?

— Понимаю. А почему Зеркала?

— А чтобы вопросы возникали…

Тамара Алексеевна показала рукопись одной своей знакомой — техническому директору типографии «Радуга» и та по прочтении заявила, что роман — великолепен, автору же следовало бы бросить всю ту суету, в которой погряз, и писать, писать… Сначала Маргарита возмутилась:

— Мама, ну, ты даешь!.. Показывать человеку карандашные каракули! Там же прочитать ничего невозможно! Надо было сначала перепечатать, откорректировать, а потом уж показывать кому бы то ни было!

Но Тамара Алексеевна только махнула рукой в ответ:

— Так ты еще восемь лет будешь его корректировать! А теперь, может, побыстрее управишься.

К общему соглашению они не пришли, Маргарита продолжала возмущаться тем, что распорядились ее творением без ее ведома и соглашения, потом ворчать перестала и спросила:

— Чего она говорит-то, эта твоя типографская дама?

— Говорит, что надо доработать все, что ты там хочешь доработать, и печатать. Вещь пойдет на «ура».

— Ну уж…

— Кроме того, она хочет с тобой встретиться.

«Типографская дама» по имени Галина Михайловна оказалась миниатюрной женщиной в очках. Блики на поверхности толстых линз превращали эти очки в забрало и Маргарита чувствовала себя неловко, потому что никак не могла разглядеть глаза собеседницы, пока наконец не нашла ракурс, при котором линзы выглядели прозрачными. Глаза у женщины были глазами специалиста и первопроходца, первым ступившего на неисследованный берег. Параллельно разговору Маргарита размышляла о своем и недоумевала, что такого потрясающе интересного нашли эти первые трое читателей разных возрастов и профессиональной подготовки в произведении, которое ей самой без малого восемь лет назад показалось банальной, скучной и плохо написанной смесью страшных историй про колдунов, странствующих рыцарей и прекрасных дам — сколь прекрасных, столь же и беззащитных. Ей самой не нравились сюжеты про беззащитных женщин, нуждающихся в постоянном опекунстве со стороны мужчин. Потому и не дописала. Тогда же в голове возникла другой замысел, тоже о провоборстве Светлых и Темных сил, но главным действующим лицом, главным Воином, Победителем там была женщина…

Выслушивать похвалы было, разумеется, приятно. «Надо же, а я думала, что мне-то уж тщеславие не свойственно. А вот оказывается, что свойственно. Да еще и как. Так я, пожалуй, поверю в себя. Надо перечитать, чего я там накропала, а то уж и не помню в деталях…»

Договорились, что до Нового Года Маргарита закончит корректировку, а с января начнется работа по подготовке к выпуску произведения в печать.

— А что потом? — задала она вопрос, беспокоивший с самого начала разговора. — Ну, напечатаем мы книжицу, потрачу я на эту авантюру с таким немалым трудом заработанные деньги, а что потом? Как это все продавать?

— Нужно правильно расчитать затраты, чтобы книга получилась продаваемой по цене. А что касается содержания, то подобные сюжеты пользуются популярностью всегда. Это же вечные темы!..

Вечером Маргарита взялась перечитывать свое творение. Шероховатости неоткорректированного текста мешали восприятию содержания и тех моментов, которые действительно можно было считать удачной литературной формой. Перед тем, как погасить свет, она пришла к выводу, что покорпеть над обработкой все же стоит, вдруг да и правда получится? И станет она настоящим писателем, знаменитым и богатым. Ну, пусть не очень богатым, но, скажем так, состоятельным. До Нового года оставалось меньше двух месяцев.

Утро понедельника в конторе началось разговором с начальником.

— Я видел, что ты переводила те проспекты. Где они?

— Отдала, — спокойно ответила Маргарита, глядя честными глазами в лицо начальнику.

— Кому? — удивился тот.

— Потапову.

— Как?.. — по лицу начальника пробежала тень.

— Ну, это же его были документы, разве нет? Вот я их ему и отдала. Что-нибудь не так?

— А ты знаешь, что Потапов связан с бандитами?

— Значит, вы тоже связаны с бандитами. Ну, через Потапова. Раз связаны с ним, то и с ними тоже. Так, выходит? А также с бандитами связаны моя дочь, мать, мои ученики и все прочие знакомые — через меня. А также и ваши родные и близкие, и ваши даже в большей степени, чем мои. Бросьте! Потапов — мой одноклассник, а какие отношения связывают с ним вас? И почему вы не сказали, что владелец рекламных буклетов готов был платить за работу? Он заплатил, не вякнув.

Начальник молча закрыл за собой дверь в кабинет.

«Пошел вон.»

Она принесла с собой часть рукописи, намереваясь плодотворно использовать время сидения в приемной и наличие компьютера. Другого времени и другого компьютера не было, тратить же восемь часов на тупое глазение в окно, питье кофе и чая и курение до остекления в глазах становилось преступлением по отношению к собственной жизни. Хотя условия для работы были не самые благоприятные: визиты отвлекали, телефонные звонки раздражали, а все бездельничающие и имитирующие деятельность сотрудники, заглядывая в приемную, норовили взглянуть на экран, сопровождая эти попытки словами: «Чем ты таким занята? У тебя такое сосредоточенное выражение лица…»

«Ничего, — уговаривала себя Маргарита, вспоминая слова персонажа из читанной когда-то и показавшейся интересной книжки. — «Обстоятельства… Как будто раньше обстоятельства были другие. Делать надо что-нибудь. А от трудов твоих и обстоятельства, глядишь, к лучшему переменятся…» Надо поверить в себя. Как там оно получится с реализацией, Бог его знает. Но если я его НЕ напишу, то вот тогда-то уж точно не получится ни продать, ни прославиться…»

Жизнь закручивалась в тугую спираль: перепечатка и корректировка романа в течение рабочего дня, лекции по вечерам четыре раза в неделю, в остальное время и выходные — частные уроки. Единственным свободным днем оставалось воскресенье. По воскресеньям она спала, сколько могла, а потом весь день старалась не только никуда не ходить, но и даже не вставать с кровати. Приближение Нового года тревожило необходимостью не спать ночь, и это при том, что сон — это такой дефицит, и тратить время на глазенье в экран при катастрофической нехватки лишнего часа на более полезные дела. Хотя бы на тот же сон. Безусловной компенсацией уплотненного графика стала зелененькая пачечка в шкатулке в глубине ящика комода. «Будем собирать деньги на Дисней-Ленд. Для начала будем собирать их в кучку и кучку эту не ворошить!..»

К середине декабря она закончила корректировку «Рыцаря…» Оставалось проверить опечатки, но за это время она выучила текст уже почти наизусть, а от ежедневного общения и мистический Охотник, и Капитан королевской гвардии со своей Авророй, и Король с Королевой, и даже Ведьма надоели ей настолько, что казались набитыми дураками, а их страсти и переживания — слюнявой размазней, и вообще: все плоско, банально, стереотипно, персонажи статичны и примитивны, и никто не захочет читать этот бред, и уже не было сил все это перечитывать еще раз, глаз летел по тексту, спеша долететь до конца и отдохнуть и не замечал ошибок. Она занесла на дискету последний эпизод, распечатала текст, убрала все в сумку и стерла роман из памяти компьютера. Потом позвонила в типографию Галине Михайловне, сообщая о завершении работ и договорилась о встрече с ней. «Рабочий день» заканчивался, когда дверь открылась и возник Потапов:

— Рита, привет, хорошо, что застал тебя, уже не надеялся… Слушай, итальянцы хотят приехать перед их рождеством для переговоров и подписания протокола о намерениях, сможешь поработать с нами?

— Смогу, наверное, а долго они пробудут?

— Сказали, что два дня.

— Если бы вы их уговорили на выходные, было бы гениально. О чем речь будет?

— Об открытии магазинов косметики и парфюмерии, настоящей фирменной продукции, без туфты. Ну, то, что ты переводила.

— Сколько заплатите?

— Итальяшки заплатят. Спросили, согласится ли переводчик на двести баксов? Я сказал, что согласится. От себя еще подкину…

— А это ты там всем командуешь? — спросила Маргарита, а сама подумала: «Двести баксов за два дня! И еще что-то подкинет?.. Неплохо… Фирменная косметика… Кто будет ее у нас покупать по их-то ценам? А может, и будут… Есть богатые люди. А может, эти магазины — просто отмывание денег? А вот это уже не мое дело…»

Насчет своего командирства Потапов наплел что-то, ловко избежав прямого ответа. Маргарита это заметила, но переспрашивать не стала.

Спираль, в которую закручивалась жизнь, сжималась все плотнее. Работа, еще одна работа, работа на Потапова, а бес его знает, чем он на самом деле занимается, еще влипнешь в историю, какие-то итальянцы с их косметикой. А когда заниматься писательством? Это оказалось интересно… Надо покупать компьютер… Надо купить приличный костюм, не идти же на переговоры с итальянскими косметологами в старом тряпье. Хотя можно напялить джинсы и толстый свитер, на лице создать эффект отсутствия макияжа и прикинуться хиппи… Нет, надо купить костюм… Опять расходы!.. Если покупать костюм, то надо и сходить в парикмахерскую, где не была с детсадовского возраста, и создать на голове что-нибудь, достойное нового костюма… И надо купить хороших витаминов, иначе не выдержать…

«Салон красоты» оказался рядом с одним из бутиков под удачной вывеской «Одежда для деловых людей». Маргарита напрягла зрение и разглядела цифры на ценнике одного из костюмов — цифр там было много, но она решила себе это позволить, уговаривая, что это совершенно необходимые затраты. В «Салоне» молодая, яростно раскрашенная парикмахерша сидела в кресле перед зеркалом, пила кофе и отрешенно смотрела в окно. За маникюрным столиком болтали мастер и клиентка. Последняя выбирала по каталогу образцы картин для ногтей. Когда Маргарита вошла, на нее посмотрели с надеждой:

— Вам стричься?

— Да. Это заметно?

Парикмахерша улыбнулась неожиданно обаятельной улыбкой и встала:

— Хотите кофе?

— Нет, спасибо. У меня перерыв, времени немного… Посмотрите на мою голову. Что, как вы думаете, пойдет этой морде, чтобы выглядело гармонично?

— Ну, зачем вы так о себе, — деликатно пропела мастер, завязывая тесемки клеенчатого покрывала. — У вас такое интересное лицо, только надо его выделить. Вот смотрите, у вас высокий лоб, значит, можно позволить челку, и довольно длинная шея… Когда вы стриглись последний раз?

— Не помню точно. Лет двадцать пять назад. Через пару дней у меня намечена ответственная встреча, мне надо иметь если не голову, то хотя бы волосы в порядке. И хотелось бы привыкнуть к новому образу.

— Тогда я советую вам сделать длинное карэ. Вам пойдет.

— Ладно, давайте…

По окончании укладки обе посмотрели в зеркало. Маргарита во время стрижки почти засыпала в кресле и теперь с удивлением разглядывала в зеркале свое новое лицо — то же самое, что и час назад, и в то же время — совсем другое лицо. Парикмахерша тоже казалась удивленной результатом своей работы:

— Ой, — прошептала она по-детски растерянно. — Как вам хорошо!..

Клиентка у маникюрного столика отвлеклась от созерцания картин на ногтях правой руки и обернулась. Пожилая маникюрщица подняла голову, посмотрела поверх очков и через пару секунд произнесла:

— Вы стали похожи на Нефертити.

— Спасибо за комплимент, — ответила ей Маргарита, вставая. — Но у Нефертити бритая голова и высокий колпак.

— Все равно похоже.

— Хорошо бы вам еще покраситься в более темный цвет. Не столько темный, сколько яркий, — парикмахерша явно гордилась собой.

— В следующий раз…

В бутике манекены и молоденькие продавщицы соперничали в худобе, высокомерности гримас и обилии макияжа. Маргарита не любила такие магазины и никогда в них не заходила, да и финансы не позволяли. Теперь она почувствовала себя иначе. Приятность нового чувства состояла в изгнании вечной испуганности и неуверенности в себе:

— Девушки, мне нужен деловой костюм, но не очень строгий. Чтобы на все или почти на все случаи жизни… Для начала.

Разыгравшяся далее сцена напомнила ей эпизод из фильма «Красивая женщина», та сцена, что следует после того, как Р.Гир проводит Д.Робертс в магазин, из которого ее незадолго до того вытолкали, и объясняет продавщицам, что девушку необходимо одеть… Вся одежда в бутике оказалась хорошего качества. Костюм выбрали быстро. Девушки предлагали комплект из жакета с брюками и с юбкой. У Маргариты закружилась голова: она померяла оба варианта и, стараясь не закатывать глаза, чтобы не видеть отсчитываемые ею купюры, взяла оба. Продавщицы стали предлагать какие-то аксессуары, но она изобразила спешку и торопливо вышла.

«Этак я черта лысого скоплю на Дисней-ленд…, - ругала себя по пути в контору. — Но ведь и правда не в чем было идти к итальянцам!.. Я хорошо выгляжу… Боже, как я хорошо выгляжу!..»

Женская часть персонала, этот отряд Зорких Соколов, не упустила из поля зрения тот факт, что переводчица вернулась с перерыва на час позже обычного, без кое-как завязанного на макушке «хвостика» и с большим бумажным пакетом дорогого бутика в руке.

Отряд в полном составе нанес ей визит в приемную, не скрывая любопытства: посмотреть, чего это она там купила и что сотворила на голове. Женщины ахали и отпускали комплименты. Мужчины хмыкали и кивали головами. Заявление, что она купила себе приличный костюм, вызвало смесь неверия и ревности на лицах. Продемонстрировать обнову Маргарита отказалась под предлогом, что не сможет потом сложить комплект так же хорошо, он помнется, а отгладить его сложно… Неожиданно для самой себя поняла, что навесила коллегам полные уши лапши. Когда народ, так и не получивший ответов на вопросы, разошелся по местам, Маргарита принялась разглядывать себя в зеркало. Впервые с того момента, как задумалась о своей внешности, она нравилась себе. Свежевыстриженное и хорошо уложенное карэ придало ее лицу новое, непривычное выражение. Нет, говорила она себе, я не стала похожа на Нефертити, но легкий флер загадочной, почти мистической и потрясающе женственной агрессивности определенно появился. Она снова почувствовала себя пантерой, и захотелось вспрыгнуть на стол, выгнув спину, выпустить и спрятать когти, прищурить глаза и опять распахнуть их, как это делают кошки. «Женщина — вамп», — прошептала она себе. — «Кому же достанется это сокровище?»

В конце рабочего дня Потапов сообщил по телефону, что итальянцы приезжают через неделю.

— Слушай… — спросил он. — Ты с ними работала, знаешь, что это за народ. Чего от них можно ждать?

Маргарита вздохнула:

— В принципе, чего угодно. Из всех латинских народов итальянцам, как мне кажется, в наибольшей степени присуща счастливая беспечность и безалаберность. В том смысле, что: дом у меня развалюха и машина — драндулет — ну и хрен с ними! А я буду греть пузо на южном солнышке. А от работы кони дохнут…» Примерно так. Не все, конечно, но тенденция прослеживается четкая. Поэтому их настойчивость и заинтересованность в сотрудничестве с вами кажется мне странной. Особенно их расторопность в принятии решений. Хотя, если они относятся к так называемому американизированному типу трудоголиков, то могут утомить своей работоспособностью. Угадать трудно.

Итальянцы приехали в пятницу вечером, утром в субботу Маргариту представили как нанятого по контракту переводчика. Итальянцы расплылись в улыбках и комплиментах. Она знала, что выглядит хорошо и едва улыбнулась уголками губ, чтоб итальянцы не забыли, зачем приехали. Краем глаза она ловила удивленные взоры, устремляемые на нее Потаповым. Тот разглядывал ее, наивно полагая, что она этого не замечает. «Ясное дело, с момента твоего первого визита за буклетами я похудела на килограммов на пять или больше, постриглась и оделась не хуже тебя самого. А уж как я изменилась по сравнению с выпускный линейкой!.. Но ты мне не нужен».

Переговоры прошли нормально, ничем не отличаясь от всех других, какие были в ее жизни за восемь лет работы. К девяти вечера слегка шумело в голове и болели лицевые мышцы, отвыкшие от долгой артикуляции чужой речи. Гости и принимающая сторона остались довольны результатами. На следующий день предполагалось составить и отпечатать протоколы и, если все будет так, как планируется, то на середину января можно планировать командировку в Италию для подписания договора о сотрудничестве. Итальянцы выразили надежду, что синьорина Маргарита не откажет им в удовольствии почтить фирму своим присутствием, они в восторге от нее как от переводчика и вообще…

«И вообще…. - думала Маргарита, скупо улыбаясь. — По слюнявчику вам надо выдать, всем…»

На следующий день хозяева и гости общались между собой как могли на плохом английском, а Маргарита готовила протоколы. К шести вечера переговоры были благополучно завершены ко всеобщему удовлетворению и народ собрался на банкет. Маргарита отвела бывшего одноклассника в сторону:

— Слушай, мы насчет банкета не договаривались! Это не переговоры, за рюмкой вы и на английском объяснитесь! Тем более, что после пятой, как известно, не нужен уже никакой переводчик.

Потапов удивился:

— Ты не хочешь?

— Шутишь?! Кабаки — самая гадкая гадость в переводческой работе! Лучше отвезите меня домой. Я устала, как собака…

— Ладно, — прошептал тот. — Сейчас. Вон этот клоун что-то хочет сказать…

Клоуном Потапов неуважительно назвал главу итальянской делегации дистрибьютеров. Солидный пожилой синьор в безупречном костюме и с ослепительно сияющей булавкой в галстуке достал из кейса какие-то билетики.

— Господа! — сказал он радостно и потряс билетиками в воздухе. — Жизнь — лотерея. Вы согласны со смной? Тогда пусть нам повезет! Вот… — и он стал раздавать билетики по одному каждому присутствующему. — Это билеты рождественской лотереи. Выигрышных может оказаться несколько. А если кому-то повезет настолько, что он возьмет главный приз, то пусть поставит за меня свечку Мадонне. Вы ведь понимаете, — засмеялся он. — Что я говорю о божьей матери, а не о той аморальной женщине, что поет неодетой…

Маргарита перевела тираду и тоже получила свой билет. Ей достался последний. Народ вежливо посмеялся, спрашивая, как они смогут узнать о результатах розыгрыша. Итальянец ответил, что они отправят им по факсу копию газетного листа с сообщением, чтобы не возникло недоразумений. А поскольку в первой половине января фирма надеется принимать у себя всех присутствующих здесь, включая очаровательную синьорину, то тогда же счастливчик и сможет получить выигрыш…

Маргарита не сводила глаз с дарителя. Наконец улучила момент, когда тот в одиночестве просматривал еще раз бумаги и подсела к нему на соседний стул, закинув ногу на ногу и выгнув плечо. Итальянец посмотрел на нее заинтересованно.

— Синьор Маркони, — зашептала Маргарита. — Ваша фирма регистрирует номера даримых билетов и имена их получателей?

— Нет… — ответил тот. — Да, билеты оплачены фирмой, мы так делаем иногда, когда переговоры случаются под Рождество и есть надежда на хорошее сотрудничество… А что вас беспокоит?

— Если кому-то повезет, он наверняка не захочет, чтобы об этом узнали остальные. В нашей стране и в нашем городе убивают и за гораздо меньшие суммы. Поэтому я вас умоляю: если ваша фирма все же регистрирует номера, не надо поздравлять счатливчика. Особенно если им окажусь я. Наверное, вы поняли, что я не из этого круга и моя социальная защищенность равна нулю.

— О Господи, — прошептал тот, глядя поверх очков. — Настолько?

— Поверьте, я знаю, о чем говорю. Просто пришлите факс с выигрышными номерами. Можете поинтересоваться, не повезло ли кому-либо, но не более того.

— Уверяю вас, синьорина, номера не записаны! Это…

— Хорошо, — перебила его Маргарита. — Я надеюсь на вас.

Она коснулась своей рукой его руки, потом достала из сумки сигарету и зажигалку и отошла к окну, старась боковым зрением проследить за реакцией остальных присутствующих на их коротую беседу. Похоже, разговор оказался ими воспринят, как комментарии по документам.

«Интересно, — думала Маргарита по дороге домой, сидя рядом с шофером. — Если кому-либо из этих котов повезет отхватить хотя бы не главный, хотя бы самый маленьких приз, то как он им распорядится? Он хотя бы поделится радостью с другими? Вряд ли. Наверняка прикинется, что ему не повезло. Даже если я перестраховалась с итальянцем, то это только на пользу. Все нам…»

Розыгрыш должен был состояться через два дня. Маргарита забыла про билетик, засунутый небрежно в карман нового костюма. Дома, по вечерам, она составляла подробный план нового романа. На работе печатала лекции. Начальство посматривало косо, поэтому она перестала включать компьютер в часы присутствия директоров, используя только время перерыва. Прошло католическое Рождество. Через день позвонил Потапов:

— Рита, у тебя какой номер?

— Номер чего?

— Лотереи этой. Факс пришел. Может, хоть тебе повезло? У нас никому ничего не перепало…

— Не знаю, билет так в кармане и остался. Скажи мне, я дома посмотрю. Хотя ерунда все это, я в жизни никогда не выигрывала даже в подкидного дурака…

Потапов назвал три пятизначных номера и номер серии. Маргарита торопливо записала их на листке из настольного блокнота и продолжила составление плана лекции о «Песни о Роланде». Уходя, чуть не забыла листок. Дома достала билет и сравнила номера. Потом достала из сумки очки и сравнила снова — цифру за цифрой. Номер и серия на ее лотерейном билете соответствовали номеру главного приза. Ее затошнило. Она села в кресло и попыталась сосредоточиться и решить, как действовать. О том, чтобы рассказать о выигрыше хоть кому-нибудь, не могло быть и речи. Тем более об этом не должны были узнать Потапов и Компания: неизвестно, чего от них ждать, подстерегут еще в темном углу, не лично, конечно, что у них, исполнителей не найдется, и все — хорошо, если в живых оставят. Или квартиру ограбят — ясно же, никто не будет такой золотой билет таскать с собой… Или и то, и другое…

«Молчать, молчать! Но неплохо бы проверить… Как? Завтра в перерыв пойти к школу к Людмиле и попроситься позвонить в Италию. А куда звонить? А вот — на билете номер телефона, какая удача… Удача… Вот уж привалило так привалило…»

На следующий день Потапов позвонил с утра. Маргарита лихорадочно пыталась вспомнить ситуацию: не видел ли он или кто-либо другой номера в момент раздачи? Кажется, нет, никто не смотрел на ее билет, а она сразу положила его в карман. Номер может знать тот акула капитализма с бриллиантовой булавкой, который билеты раздавал, несмотря на все его уверения. Эти иностранцы в своем привычном благополучии не понимают элементарных вещей!.. Но Потапову она ответила, посмеявшись в трубку, что ей тоже не повезло, да и ничего странного в этом нет, было бы слишком уж круто выиграть хотя бы третий приз, так не бывает… Тот посмеялся тоже, обозвал итальянца скупердяем, спросил, поедет ли она с ними в Италию, получил утвердительный ответ, и на том распрощались.

«Конечно же, — шептала себе Маргарита. — Конечно же, я поеду в Италию. Даже если бы пришлось идти пешком. Все складывается, как нельзя кстати. Что значит «кстати»? К какой такой стати? И что же мне теперь делать?!»

В обеденный перерыв коллеги дружно направились за предновогодними закупками, а она поспешила в школу — хорошо, что в центре все недалеко. Людмила была на месте и воспользоваться телефоном разрешила. Просьба была настолько необычной, что она даже испугалась:

— Что-то случилось?

— Нет, но это жутно конфиденциально…

Людмила деликатно вышла. Она не знала итальянского, но хорошо владела французским и английским, а тренированный филолог при желании сможет догадаться, о чем идет речь, даже если она идет на незнакомом ему языке.

Маргарита набрала номер. Соединилось с первой попытки, ответил приятный мужской голос. Стараясь не заикаться и не запутаться от волнения в спряжениях глаголов, Маргарита изложила суть вопроса, заключавшуюся в том, что она хотела бы, во-первых, уточнить выигрышный номер, а во-вторых — она находится за пределами Италии и при самом удачном стечении обстоятельств попадет в страну только к середине января, как быть?

Собеседник с приятным голосом подтвердил правильность номера. Что же касается нахождения за пределами Италии, то это — препятствие. Синьорина должна будет предъявить свой билет и удостоверение личности, но, если синьорина прибудет в Италию в середине января, то проблем нет — она получит свой выигрыш. Может ли синьорина назвать свое имя? Они будут ждать ее визита…

На этот вопрос Маргарита не ответила, сказала «Спасибо» и повесила трубку.

Людмила не задала ни одного вопроса. Вместо этого приготовила кофе, а засобиравшейся Маргарите сказала:

— Задержись маленько. Уволят тебя, что ли, если чуть припоздаешь?

Та привычно испугалась:

— Что? Я что-то не то делаю? Не так читаю лекции?

Людмила махнула рукой и достала сигареты:

— Не так? Да они на тебя молиться готовы! Откуда у тебя такие знания? Бери, хороший табак, разговор продлится, пока курим…

— Ну… Из разных источников, большей частью случайных. А в чем дело-то?

— На твоих лекция сидит больше народу, чем записано в школе. У нас частное платное — понимаешь, платное! — учебное заведение, а не общество «Знание». Ты должна обучать тех, кто платит, халява здесь не пройдет.

— Господи, Люда, извини… Я не заметила… То есть, заметила, что народу стало многовато, но, мало ли, может дополнительный набор… Так что мне делать?

— Ничего, — махнула та рукой. — Успокойся. Я сама виновата, должна была проследить, сама все улажу. Ты вот что мне скажи: ты пишешь стихи?

— Нет.

— А прозу?

— Ну…

— Правильно я догадалась! Давай вот что: запиши свои лекции, мы их отпечатаем и этим же балбесам и продадим.

— Не купят. Они их уже прослушали.

— Спорю на пузырь, что купят.

— У меня туго со временем.

— А чем еще ты занята? Ну, кроме частных уроков?

— На работу хожу…

— До сих пор? Бросай эту шарашку и переходи к нам.

— Люда… Мне здесь очень нравится, правда, но вы ведь сегодня есть, а завтра как бог даст. Разве нет?

— Не без того, — вздохнула Людмила. — Но скоро каникулы. Постарайся. За пятьдесят процентов выручки плюс известность. А те, кто хочет слушать только твои лекции, пусть платят. Тебе за это пойдет семдесят процентов, мне — пятнадцать за организаторские хлопоты, остальное — на аммортизацию стульев. Я их всех построю по стойке смирно… — «Построит» — молча думала Маргарита. — «Нет сомнений…» — Ладно, раз уж ты здесь, получи и распишись.

Она достала из ящика стола и положила перед Маргаритой нечто похожее на ведомость.

— Что это? — спросила та.

— Премиальные и тринадцатая зарплата.

— Я же не проработала и двух месяцев…

— Господи, Рита! Ты… — Людмила закатила глаза в притворной потере терпения. — Будешь брать деньги?

— Буду…

Разговор продлился действительно не больше времени, чем потребовалось на сигарету и чашку кофе. Выходя из кабинета, Маргарита услышала:

— Хорошо выглядишь. Похудела. Купи себе новую тряпку. Только хорошую.

— Уже купила.

— Молодец. А испуг этот свой вечный сотри с лица…

Когда дверь за ней закрылась, Людмила кинула сигареты и зажигалку обратно в ящик стола и вздохнула:

— Господи, почему умные хорошие талантливые люди всегда такие беззащитные?..

На обратном пути Маргарита зашла на рынок, благо по пути было и, млея от непривычной мысли, что может позволить себе эти «необязательные» траты, купила апельсинов Саньке, хурмы себе, яблок маме, каких-то копченостей и дорогих консервов, торт, а поверх всех кульков и свертков водрузила коробки с новыми стекляными елечными шарами и фонариками, аргументируя тем, что старые игрушки все побились, а фонарики на домашней елке ее дочь не видела, кажется, никогда…

«Наши спецслужбы вполне могли прослушать разговор. Или Людкины начальники — что, трудно им сделать параллельную линию?.. — пакет получился увесистым и она перекладывала его из одной руки в другую, но все равно ладони быстро заболели. — Хотя слышимость была такой четкой, никаких щелчков, похожих на снятие другой трубки и тому подобное… А спецслужб и вовсе нечего бояться — подумаешь, большое дело, Советский Союз уж давно кончился… Надо успокоиться и делать вид, что ничего не произошло. Тем более, что еще и правда ничего не произошло. Вот когда эти деньги будут лежать на моем счете в хорошем надежном европейском банке, тогда можно будет считать, что кое-что произошло…»

От этих мыслей ее оторвали слова одной дамы из отдела сбыта. Пытаясь сосредоточиться на том, что дама ей говорила, Маргарита в очередной раз подумала: «Что мы сбываем?». Наконец до нее дошло, что отдел сбыта предлагает всем отметить Новый Год в ресторане. Не тридцать первого, конечно, тридцать первого все хотят быть дома, а накануне. Стоить это все будет относительно недорого…

— Что относительно, так это точно, — вздохнула Маргарита. — В кабаке, вы же знаете, каждая затраченная банкнота умножается на три. Но дело не в этом. Извините, я не пойду.

— Почему? — удивилась дама.

— Не хочу.

— Рита, ну, ты ведь просидишь новогоднюю ночь перед телевизором!

— А что в этом такого плохого? Кроме того, никто не заставляет меня смотреть официальную программу. Поставим с дочерью мультик про Шрека и славно посмеемся.

— Рита! — дама сделала строгое лицо. — Ты откалываешься от коллектива!

— Извините, — разговор этот начал ей надоедать с первой же фразы. — Я не откалываюсь от коллектива хотя бы потому, что никогда особо не прикалывалась к нему. Я не люблю рестораны. Поесть я могу и дома. Выпить — тоже. Как вы знаете, я не склонна к буйному «гулянию». Тратить деньги непонятно на что я тоже не намерена. И не в том дело, есть у меня эти самые деньги или нет. Не хочу — и все.

— Неужели тебе не надоело сидеть по вечерам дома?

— Я не сижу дома. Я воспитываю ребенка. И в сидении дома не виже ничего плохого, если это сидение в радость.

— И тебе никогда не хочется никуда выйти, пообщаться с людьми?

Маргарита подалась вперед:

— Вы не представляете себе, насколько хочется! Но не в наши кабаки, где пьяные дураки будут отвешивать пошлые комплименты и хватать меня за задницу. Извините. Я не пойду.

«А может быть, вы расчитываете расколоть меня на оплату гульки? Хотя бы частичную? Конечно, улучшение моего материального благополучия бьет по глазам, но я его заработала. И не в постели с богатым любовником, как некоторые…»

Если бы дама продолжила свои уговоры, Маргарита, вполне возможно, не удержалось бы и так бы ей и ответила, а делать этого не следовало, поскольку камень полетел бы как раз в огород этой дамы. На счастье, та поворчала еще немного на тему откалывания от коллектива и ушла. Маргарита вздохнула с облегчением и потянулась за сигаретой, но оказалось, что рано обрадовалась — через пару минут уговаривать ее на ресторан явились представители «сильного пола». Тогда она не выдержала и заговорила тоном строгого учителя:

— Почему вы решили, что мужчины вашего отдела будут иметь больший успех в соблазнении меня, чем женщины? Я уже сказала: я не буду пить с людьми, которые мне не друзья и не родственники, не буду кокетничать с мужчинами, которые мне не нравятся или даже неприятны, и от которых я даже никоим образом не завишу. Зачем мне это нужно, объясните, пожалуйста?! Какое такое общение с людьми? С какими людьми?!..

Коллеги слегка оторопели от атаки, которой неожидали, и приняли вид оскорбленных невинностей:

— Кто-то из нас тебе неприятен? Ты не уважаешь коллектив!

— Перестаньте! — она сморщила лицо в гримасе. — Все всегда почему-то стараются меня с кем-нибудь познакомить, даже не спросив, хочу ли я этого, и глубоко убеждены, что я должна броситься на первого же встречного соискателя, как будто мне все равно, с кем, где и как, а потом впадают в обиды, что их отвергли. Моя планка очень высока. А на что попало я не бросаюсь.

— Рита, ну, ты что? Мы просто… от души. Ты всегда одна, одна…

— А вы кого-то имеете мне предложить? Кого же? — терпение грозило лопнуть, подобно тонкому стакану, наполненному кипятком. — Что это все так резко мною заинтересовались? Что вы знаете обо мне? Правильно — ничего! Может, расчитываете меня подпоить и узнать, кого я захватила в богатые любовники? И не Потапов ли это? Так я вам и так отвечу, только спросите: не Потапов, и приодел меня не любовник, которого у меня нет, ясно? Я сама в состоянии зарабатывать деньги! А когда мне понадобится любовник, я найду себе мужчину, а не похмельного идиота с пропитой потенцией и циррозом печени в сорок лет. Все понятно? Свободны!..

Через тонкую фанерную дверь она слышала, как после ухода «делегации» в конторе наступила тишина, а потом опять возобновилось жужжание — обсуждали ее ответ и сплетничали, правду сказала или нет, и на кого это она намекала, говоря о циррозе печени? Неужели на?.. Откуда она может знать, что у него проблемы с печенью? И что он хочет с ней познакомиться?.. И где это она сумела заработать деньги на появившиеся у нее дорогие вещи, с чего это вдруг сделала отличную стрижку, похудела, выпрямила спину, и заговорила такими словами, каких от нее никто никогда не ждал…

Тридцатое и тридцать первое в конторе были выходными и Маргарита пила вместо чая и кофе отвар пустырника с мятой и спала, пока не устала от лежания. Телефон разбудил ее, в очередной раз вызвав желание отключить его навсегда: «Начерта мне этот телефон? Я прекрасно жила без него… А теперь только лишние затраты, и звонят какие-то козлы с идиотскими претензиями…»

— Ну, что?.. Кто?..

— Ромашка! Ты что, спишь? Я тебя разбудила? Извини, но я думала, что уже не очень рано…

Маргарита подпрыгнула на кровати:

— Танька?! Ты где?!

— Да пока еще в Аргентине…

— Так ведь дорого же звонить!

— Так ведь не я же буду платить! — и подруга засмеялась в трубку. — Я подцепила тут классного шведа, и завтра вылетаю с ним в Стокгольм по гостевой визе невесты. А это он мне делает новогодний подарок — звонок домой и тебе. Ну, я сильно наглеть не буду…

— Таня, он тебе хоть нравится?

— А что же может не нравиться? — опять засмеялась подруга. — Урожденный швед, слетал сюда посмотреть вулканы Огненной Земли, и эмоционально активен настолько, что разглядел меня в толпе художников и за две недели созрел до предложения руки и сердца.

— Может, он не швед тогда, а латиноамериканский иммигрант?

— Ну, вообще-то его мать — аргентинка голландского происхождения, но это не то же самое. Да и какая разница?! Такой шанс разве можно упускать?! К тому же он симпатичный и умный. А там посмотрим. «Главное — до Владивостока добраться, а там плевал я вашу землю…» Это ты мне рассказала этот анекдот, помнишь?.

— Помню…

— Ну, как жизнь вообще?

— Вообще — лучше не спрашивай, а в частности… — и неожиданно рассказала, что дописала один из своих начатых и брошенных когда-то романчиков и вот теперь он уже почти готов к печати…

— Это именно то, чем ты должна заниматься, — строго сказала подруга. — Писательское дарование было у тебя всегда, сколько мы знакомы. Кто писал школьные сочинения половине класса за полчаса? Ну, вышли мне его на и-мэйл, будь другом…

Татьяна позвонила в ночь под Старый Новый Год, уже из Швеции и за свой счет. Сказала:

— Ромашка, ты гений. Давно я не читала так хорошо написанного романа. Горжусь, что сидела с тобой за одной партой. Давай я его тебе проиллюстрирую?

— Таня, я не смогу тебе заплатить. Во всяком случае, пока.

— И ладно. Из любви к искусству и литературе готова сделать это бесплатно, тем более, что я теперь на контракте в издательстве, получаю зарплату, на площадях больше не рисую — не солидно, я теперь невеста генерального менеджера, так что времени валом.

— Я рада, что тебе понравилось. Честно говоря, ждала твоего отзыва с трепетом. Ты — первый филолог, прочитавший это произведение. Хотя филология, помню, тебе не особо нравилась.

— Мало ли что не нравилась. Но отличать хорошую литературу от плохой меня научили. Так что поздравляю — успех просто обязан быть.

— Ну, ладно тебе, а то зазнаюсь… А что за фирма-то у твоего друга?

— Пи-Ар-Агенство. Реклама чего хочешь. Он совладелец, держит какие-то акции. Знаешь что? Надо этого «Рыцаря» переводить на английский и двигать за рубеж. Что скажешь?

— Кто переводить-то будет?

— А ты не переводчик, что ли?

— Так я ж технический переводчик…

— Брось! Ты на первом курсе читала Байрона в оригинале. А Данте — на втором.

— Читать — другое дело. Читать легче. У меня времени нет ни на что!

— А чем ты занята?

— Ну… Надо же деньги зарабатывать.

— Ты давай переводи «Рыцаря» и издавай его за рубежом. Вот это будет зарабатывание денег.

— Таня, ты так говоришь, как будто уже все на мази!

— Ты никогда себе цены не знала. Я пока еще вякать не буду, я пока еще не жена, а вот если все будет хорошо, и мы быстро сделаем перевод, то я ему подсуну твой шедевр. Он вообще малость разбирается… ну, не совсем в литературе, а в том, что сулит успех. Записывай мой телефон и адрес, вдруг надумаешь позвонить или написать…

Двадцатого января они вылетели в Рим. Маргарита сияла отросшим каре, выкрашенным в «красное вино», ланкомовскими помадой на губах и лаком на ногтях, наслаждаясь сознанием того, что костюм стал заметно просторнее, чем месяц назад, а денег у нее достаточно, чтобы в Италии купить себе что-нибудь по- настоящему фирменное и классное. Выражение глаз Потапова стало еще более озадаченным, но она делала вид, что не замечает этого и как с ним, так и с его коллегами общалась исключительно по мере необходимости. Разместив делегацию по номерам отеля, попросила у администратора справочник «Желтые страницы» по городу. Оставив вещи неразобранными, быстро нашла адрес и телефон головного офиса по лотереям и выписала данные на листок. Потом по внутреннему телефону набрала номер Потапова:

— Игорь, мне нужно отлучиться на час. Может, чуть больше.

— Ладно, мы пока все равно никуда не собирались. Не заблудись!

Маргарита засмеялась. Возле гостиницы села в такси и назвала адрес. Оставалось пол-часа до обеденного перерыва и, зная привычки итальянцев, она рисковала не застать уже никого в офисе, или застать отключенные компьютеры и увидеть на лицах служащих откровенное нежелание их включать. Но ей повезло: персонал еще трудился, напряженно вглядываясь в экраны. Дежурный клерк готов был выслушать, но она сказала, что будет говорить только с начальником и попросила проводить ее. Клерк нарисовал улыбку, прикрыв ею выражение тревоги: «Уж не жалобу ли несет иностранка?..», но просьбу исполнил. Начальником оказался как раз тот господин, с которым три недели назад она говорила по телефону. Она узнала голос, а он сразу вспомнил разговор и заинтересовался, отчего такая секретность. Маргарита положила перед ним на стол свой загранпаспорт:

— Я хотела бы, чтобы информация о нашем разговоре и о моем выигрыше осталась исключительно между нами. Поэтому я обратилась лично к вам, возможно, обидев недоверием вашего служащего, у меня нет оснований недоверять ему. За эти деньги меня могут убить. Могут похитить мою дочь и потребовать выкуп в размере суммы выигрыша, или просто отнять билет или деньги — и я ничего не смогу поделать. Вы понимаете меня? Моя страна — «территория апачей», я работаю сейчас на группу бизнесменов и очень боюсь их.

Начальник понимающе улыбнулся:

— Вам нечего опасаться, синьорина… — он смотрел уже в ее паспорт. — синьорина Маргарита. Я понимаю вас. Но дело в том, что принято давать какую-то инофрмацию об обладателе главного приза. Пока что мы заявили, что выигрыш еще не затребован… Разумеется, ваше желание сохранить инкогнито — законно и будет соблюдено. Мы заявим, что главный приз получило лицо иностранного подданства, пожелавшее остаться неизвестным. Мы даже можем подождать с заявлением еще несколько дней. Как долго вы пробудете в Италии?

— Обратные билеты у нас на двадцать третье. Если ничего не случится, мы не задержимся.

— Хорошо. Тогда мы сделаем заявление двадцать четвертого.

— Спасибо, — улыбнулась Маргарита.

— Не за что, — улыбнулся ей в ответ начальник офиса. — Вам не стоит волноваться. С нашей стороны я обещаю вам полную конфиденциальность. Как вы хотели бы получить выигрыш?

Она на секунду задумалась, потом ответила:

— Наличными — две тысячи в американских долларах, остальное — на текущий счет. Посоветуйте, в каком банке, чтобы я могла воспользоваться счетом, находясь в любой стране Европы…

Вот теперь это были деньги! Новенькая банковская книжка еще плохо раскрывалась и похрустывала при раскрытии. В голове крутились, толкаясь, цитаты на тему материального благополучия. Маргарита перекладывала книжку из одного кармашка сумки в другой, не зная, как спрятать ее понадежней. Потом вспомнила про кошелек на шнурке: изобретение отечественных «челноков», сделанное специально для ношения документов и денег в самом надежном месте — на шее под бельем, и на том успокоилась.

Сумма главного приза рождественской лотереи составляет для любого европейца, даже состоятельного, ощутимое вливание в семейный бюджет. Добавив кое-что, в зависимости от возможностей и претензий, из имеющихся сбережений, которые есть практически у всех, средней руки семья может сразу купить квартиру или даже небольшой домик, не залезая при этом в долги на всю оставшуюся жизнь. Если человек живет не в столице и не в большом городе, то денег хватит еще и на приобретение средней руки нового автомобиля. На этом выигрыш исчерпает себя, но у семьи будет жилье и машина без долгов, а это очень много значит. Миллионерами счастливые обладатели выигрышей не становятся, и даже не особо улучшают свое материальное положение. Для этого следовало бы не тратить деньги сразу пусть даже и на очень нужные вещи, а вложить их в хорошо продуманный бизнес, уже имеющийся или новый, вести дело мудро и хладнокровно, и тогда через несколько лет будет результат, но так поступает всего лишь пять процентов счастливцев. Давно подмеченная Маргаритой беспечность латинских народов, в случае выигрыша помноженная на сумму приза, заставляет его счастливых обладателей тратить все сразу и без остатка. И хорошо, если содержание новой квартиры или машины окажется потом не слишком дорогостоящим удовольствием…

Здание отеля наверняка измеряло свой возраст не менее чем сотней лет, хотя и было оборудовано всеми надлежащими удобствами вплоть до кондиционера и отопления, но владелец сохранил дух европейского юга в стиле девятнадцатого века, оставив также и дверь, за которой был не балкон, а просто перила, на которые можно было опереться и наблюдать за площадью с мокрой булыжной мостовой и выходящую на нее узкую кривую улочку. По улочке и площади ходили люди. Было сыровато, но не холодно. Площадь залита была светом и заполнена людьми. Несмотря на внешнюю скромность интерьера, отель был не из дешевых: панорама из окна стоит дороже любого интерьера. Главной же примечательностью панорамы был вид на Римскую Оперу, и Маргарита дала себе слово приложить все усилия, чтобы попасть на спектакль. Даже если не успеет купить подходящего наряда…

На переговорах она думала в первую очередь о переводе, конечно, но в перерывах для пития кофе разглядывала окружавших ее персонажей и представляла, как здорово было бы помахать рукой в аэропорту соотечественникам и заявить, что она остается. Какие бы у них сделались лица! Эта безумная мысль — остаться в Италии — возникла сразу же, как только она взяла в руки банковскую книжку. В следующую секунду она опомнилась. Кем она была бы, оставшись подобным образом? Нелегальным иммигрантом, подлежащим репатриации. Ну, допустим, европейские правительства не особо напрягаются с репатриациями и рано или поздно ее положение урегулировалось бы, но все же… К тому же подобная сумма может стать отличным подспорьем в том лишь случае, если уже кое-что накоплено и есть относительно стабильная работа. Если же ничего этого нет, то нечего и мечтать купить средней руки квартирку в скромном, но приличном районе, потому что как раз весь выигрыш на том и кончится. Можно разве что снять клетушку в одной из тех улочек, где толстые домохозяйки кричат подобно базарным торговкам и развешивают на просушку свои жалкие тряпки на веревках, протянутых через узенькую мощеную улочку. Такие улочки хороши в итальянских фильмах, но жить в одном доме с малограмотными горластыми тетками, находящими ежедневное развлечение в ежедневных же склоках?.. Ну, ладно, поселиться в клетушке, терпеть горластых дурных теток, и заняться поисками работы? Какой работы? Уборщицы? Прислуги? Как бы ни облагораживали это слово: «домашний помощник», например, и уж совсем смешно: «ассистент», суть от этого не меняется: прислуга есть прислуга… Преподавать? Преподавать что? Итальянский язык? Английский или французский? Возможно, она справилась бы, но советский диплом не признается в Европе, так что ее образование здесь как бы и не существует. Офисный работник? Для этого требуется наличие специального образования, хотя и не высшего, но «корочка» соответствующих курсов необходима, без нее никто не станет и разговаривать с нею в приличном учреждении, опять же без легального вида на жительство нечего и думать устроиться на более или менее нормальную работу по контракту и с медицинской страховкой… Нет, лишь бы как, в каких угодно условиях — только бы зацепиться в Европе — этого Маргарита не хотела. «Лишь бы как» — говорила она себе, — мы уже имеем. Поэтому и получалось, что деньги, и немалые, есть, но приобрести на них можно только дорогие тряпки и прочую суету. К тому же — как быть с Санькой? И даже Санька тут ни при чем, потому что оставаться, строго говоря, не получается. Если бы сумма была раза в два больше — тогда еще можно было бы рискнуть… Нет, все равно — если выезжать, то выезжать легально…

В последний вечер итальянцы устроили банкет. Через пол-часа все общались на смеси английского и итальянского, лишь изредка обращаясь к ней за помощью, и по-детски радовались, что они могут что-то «сами». Маргарита, наевшись всяких «фрутти ди маре», попросила принести ей любимый «ДиСаронно» и теперь отрешенно курила, откинувшись в кресле.

«…А как было бы здорово, — она удерживалась от вздоха, наблюдая развеселившихся итальянцев и соотечественников. — Не зависить от всяких потаповых и их подозрительных приятелей, не слушать пошлых комплиментов на работе, не терпеть крики начальства… Просто жить в спокойной, стабильной стране, где не страшно ходить по улицам вечером, хотя бы по центральным улицам, потому что и в самых благополучных странах есть кварталы, куда после наступления темноты лучше не заходить, это уж ладно — нет рая на земле, и писать свои романы — без спешки и без кофе в лошадинных дозах, и спать, сколько хочется, и не ненавидеть человечество по утрам… Как это было бы здорово!.. Кстати, надо не забыть купить пару бутылок этого настоящего ДиСаронно… И я так не попала в оперу. Сегодня, кажется, «Аида». Еще могу успеть. Как бы от них удрать?…»

Прилагать для этого особых усилий не пришлось. Кто-то из итальянцев спросил ее вдруг, как ей понравился отель. Маргарита посмотрела на него пристально и ответила, что отель ей понравился весьма, но еще более замечательным она считает вид из окна и немало сокрушается, что за ежедневной суетой не нашлось времени для искусства, а она — из театральной семьи, оперного театра в их городе нет даже заурядного и это при том, что опера для нее — блистательнй праздник души, именины сердца… И вот в Италии, с Римской Оперой под окном отеля, она сидит в ресторане, вместо того, чтобы сидеть в театральной ложе…

Дифирамб и признание в любви опере в Италии — ход беспроигрышный. Итальянец замер на миг, потом очнулся и, отчаянно жестикулируя, заявил всем, что что они просто обязаны отпустить синьорину в театр, а если синьорина желает того, то он сам может ее сопроводить, чтобы не заблудилась…

«Нужен ты мне сильно…» — с досадой подумала Маргарита, но ее уже шумно отпустили, а организатор ее увольнительной галантно увязался следом, не дожидаясь подтверждения синьориной ее согласии на ео общество. — «Одно счастье — что итальянцы хоть не пьют так, как наши. Этот, можно сказать, почти трезв…»

Римская Опера — явление своеобразное. До начала спектакля оставалось менее пяти минут. Людей у входа было мало. Когда подошли к кассе за билетами, нашлось только два: один на галерею, под потолком, а другой — в боковую ложу, откуда видно чуть более половины сцены. Маргарита сразу вспомнила рассказ Ираклия Андронникова и поспешила согласиться на галерею. Итальянец что-то бормотал, она быстро достала из кармана приготовленные деньги и сунула их в окошечко. Итальянец взмахнул руками и закатил глаза:

— Синьорина Маргарита, что вы делаете?! Не смейте! Кассир, отдайте синьорине ее деньги! Я заплачу!.. Я настаиваю!

Маргрита придала глазам жестокое холодное выражение и уставила их на спутника. Голос ее прозвучал угрозой, которую следовало принимать всерьез:

— Убедительно прошу вас не настаивать, синьор Бутти. В противном случае я развернусь и уйду.

Тот чуть не заплакал. Ему ничего не оставалось, как согласиться на боковую ложу. Поднимаясь по пустой леснице на галерею, Маргарита рассматривала театр и думала о том, что итальянцы эти уже порядком надоели ей своей эмоциональностью, громкой и быстрой речью, навязчивой галантностью и вечной уверенностью в том, что все, что они ни делают, непременно должно восторгать… Ну почему она выбрала романский факультет, если всю жизнь тянет на север?.. «Разумеется, мне не перестали нравиться итальянский язык и культура, и мне нравится переводческая деятельность с ее суетой и нервотрепством, но итальянцы надоели…»

Свет в зале еще не погас и в открытые двери хорошо было видно партер. Он был почти пуст. Это ничего не значило. Бутти что-то пытался объяснять. Магарита обернулась к нему с улыбкой:

— Ваша ложа на этом этаже, синьор Бутти. Я знаю, что в Римской Опере в первом акте лидеры не поют. Я умею читать и, как вы наверное поняли, на нескольких языках. И я действительно из театральной семьи. Встретимся в антракте.

Римская Опера — прекрасный театр мирового уровня в роскошном здании с исключительной акустикой. О нем вспоминают реже, чем о Ла-Скала, и это несправедливо. У него свои традиции. К концу первого акта партер был полон, ложи и галереи бурлили, зашуршали наряды, застучали каблучки дам, запахло цветами и дорогой парфюмерией: праздник начался…

В антракте Маргарита заплатила за свой ДиСаронно. Бутти снова пытался возразить, был поставлен на место и тогда заявил, что так ведут себя только воинствующие феминистки, а синьорина Маргарита не похожа…

— Что вы называете воинствующим феминизмом? И какие разновидности феминизма еще можете привести? — ей стало вдруг смешно. — Вы употребили это словосочетание, как оскорбление. Извольте объясниться, милостивый государь!

Тот начал рассказывать что-то, но это оказалась одна из тех речей, когда вроде бы связный текст не несет информации, а служит для затягивая времени и морочения головы. Маргарите захотелось щелкнуть итальянца в лоб.

— Ладно, — сказала она. — Я вам расскажу. Феминизм, как метко высказалась одна из наших феминисток, это когда не только не целуют руку, но и не бьют морду. Вы помогли мне вырваться с банкета в театр. Большое спасибо, весьма признательна. Но вы же не расчитываете, что в благодарность за это я пущу вас в мою постель?

Бутти окаменел в молчании. Ему было едва ли больше сорока лет и, несмотря за заурядную внешность, он был неплох собой, возможно, потому, что хороший костюм и бриллиантовые запонки способны украсить мужчину не хуже, чем доспехи или мундир с эполетами.

— Ладно, — снизошла до него Маргарита. — Предлагаю не дискутировать на скучные темы, а пойти посмотреть театр…

В номере отеля она смыла косметику, потушила свет и вытащила стул в балконный проем — весь он там не помещался. Было тепло, удивительно тепло даже для итальянского января. Спать не хотелось. Хотелось сказки. И чтобы длилась долго…

«…Если бы кто-нибудь смог гарантировать, что я смогу писать хотя бы по роману в год, и они будут иметь успех, а я — достойное вознаграждение за свой талант, то можно было бы рискнуть и остаться, хотя бы и по соседству с горластыми тетками, а потом перехать куда-нибудь получше… Кто сможет это гарантировать?! Пока что написан только один романчик на триста пятьдесят страниц, который еще не только не продан, но даже не напечатан. Так что ничего не остается, как возвращаться, имея более или менее прикрытый двумя тысячами тыл, и думать, как изменить жизнь к лучшему…»

Мыслительной деятельности придал ускорение директор, вызвав ее в кабинет и заявив:

— Рита, последнее время ты очень часто берешь отпуск за свой счет. Мне не нужен секретарь, который отсутствует больше времени, чем присутствует.

При этом он с плохо скрываемым интересом разглядывал ее новый костюм и постройневший силуэт. Маргарита придала взгляду невинное выражение, и ей опять стало весело. «Уволит!! Как интересно, я почти хочу этого!»

— Да, — ответила она. — Я понимаю.

— Это хорошо, что понимаешь. Теперь второе. Я знаю, что ты пользуешься служебным компьютером в личных целях. Что ты там писала всю осень?

— Роман.

— Какой еще роман?

— Приключенческое фэнтези, называется «Рыцарь Ордена Зеркала».

— Чего-чего??

— Зеркала.

— Да я не о том! Что за роман? Чей?

— Мой.

— Ты написала роман?!

— Да.

Директор откинулся на спинку стула. Теперь в его взгляде была другая заинтересованность:

— Ну, и где он теперь?

— Одно издательство выразило готовность купить, я и продала. Повезло.

— Так-так… — и директор забарабанил пальцами по крышке стола. — Значит, ты у нас писатель. Скоро сможем тобой гордиться, да? И когда же он появится в продаже?

— Точно не знаю, самое быстрое — через пол-года… Что же касается пользования служебным компьютером в личных целях, то я готова оплатить расходы, как только бухгалтерия выставит счет-фактуру.

Она знала не хуже самого директора, что бухгалтерия совместного предприятия, где она до сих пор числится переводчиком, не сможет выставить ей счет за пользование компьютером по той простой причине, что компьютер этот состоит на балансе у другой фирмы — одной из тех, пригревшихся под «крышей». А фирме этой нет никакого дела до того, кто пользовался аппаратурой, какой роман писал на ней — лишь бы не шпионская деятельность в пользу конкурента. Директор устало махнул рукой:

— Иди… С тобой последнее время совсем невозможно стало разговаривать…

В тот же день позвонил Потапов и повел разговор о переводе документации и подготовке к новому этапу переговоров, но в голосе одноклассника столь бодро вибрировали игривые нотки, что Маргарита насторожилась. Безусловно, работать с Потаповым было выгодно и ее ценили там как специалиста, но теперь из телефонной трубки потекли какие-то флюиды, которым не стоило позволять течь.

— Игорь, — вздохнула Маргарита в трубку. — Извини, но в моей жизни происходят некоторые перемены. Боюсь, что не смогу больше сотрудничать с вами. Могу предложить очень хорошего переводчика с итальянского и английского, к тому же с опытом работы в коммерческих структурах. Стильная девка с хорошей внешностью, моложе меня на три года и не обременена ни семьей, ни детьми.

Потапов молчал несколько секунд, потом спросил:

— Рита, надеюсь, в твоем отказе нет ничего личного? Или кто-нибудь что-нибудь?..

И опять замолчал.

— Абсолютно, — успокоила его Маргарита, мстительно улыбаясь своему отражению а зеркале.

— Она правда хороший специалист?

— Клянусь тебе. Видела ее недавно. Перебивается уроками. Только ты сам позвони ей. Сошлись на меня. Не думаю, что она откажется. Записывай номер. Ее зовут Лариса…

Отделавшись от одноклассника, Маргарита вздохнула с облегчением: «Наконец-то я сумела остановить ненужные мне отношения еще до намека на их возникновение. Только Потапова мне не хватало! Других дел выше крыши…»

В конце января она получила пакет из Швеции, от Татьяны: рисунок обложки для «Рыцаря…» и заставки к каждой главе. В отдельном конверте был еще диск с наклейкой: «Knight of The Order of Mirror» и письмо со множеством восклицательных знаков, призывавшее посвятить все без остатка время корректуре перевода, сделанного на самой современной компьютерной программе, а главное — сделанного бесплатно одним знакомым хакером. Маргарита вздохнула и прошептала сама себе: «Танька живет уже в каком-то совсем другом мире. Вот у нее уже и хакеры знакомые есть…» Читать столь неожиданно свалившийся на голову перевод своего детища она не решилась. И не была уверена, что корректура готового перевода окажется ей по силе.

Однако на следующий вечер она позвонила домой Галине Михайловне, с которой они на книжной почве душевно заприятельствовали, и попросила совета относительно приобретения компьютера или ноут-бука. В ответ услышала:

— Риточка, вам только печатать текст или для чего-то еще?.. Тогда зачем вам тратиться? Можете взять мой старый, дети подарила мне новый, для работы мне старый уже не годился… Вот и отлично… Рита, в типографии все очарованы вашим романом! Говорят, что давно не читали ничего такого увлекательного. Кое-кто даже подверг сомнению ваше авторство, сомневаются, не перевод ли это с другого языка? К концу февраля он будет готов для печати…

«Ну вот, получила бесплатно аппарат и наслушалась комплиментов… Неужели правда хорошо получилось? А что там такого? Банальные приемы, схематичные образы, а народ восторгается… А может, это я сама — слепая курица, не вижу достоинств собственного детища?..»

Она помолчала несколько секунд в трубку, потом сказала:

— Галина Михайловна, меня переполняет чувство наглой самоуверенности. Я решила показать роман издательству «Ассоль». Вдруг мне повезет.

— Риточка, — услышала в ответ. — Конечно же, сходите. Николай Александрович — своеобразный, но умный человек. Но вы знаете его условия? Он берет готовую к печати, откорректированную и набранную на диск книгу — то, что у вас уже почти есть. В качестве гонорара он отдаст пятьсот экземпляров. Какой он выпустит тираж, по какой цене — вас не должно касаться. Пятьсот экземпляров — это и будет ваш гонорар. Но если он согласится, то это можно будет считать большим успехом. А пятьсот экземпляров мы продадим, не сомневайтесь! К тому же «Ассоль» печатается у нас…

Для визита в «Ассоль» она надела купленное в Италии красное трикотажное платье италянской длины и страшно дорогие колготки, в которых не было ничего примечательного, как это обычно бывает с вещами известных фирм, за исключением того, что они сделали бы привлекательными самые кривые ноги на свете.

— Я поступила совершенно правильно, пойдя на эти затраты, — сказала она себе, глядя в зеркало. — Теперь ни один хрыч не устоит перед такой ведьмой!

Пришлось надеть старую жутко тяжелую дубленку до пят, чтобы фирменная лайкра не потрескалась на зимнем морозе, а неожиданно похорошевшие колени не дрожали бы от холода, и купить еще папку поприличнее: не в синей же картонной, с ботиночними тесемками, нести свой текст редактору.

Помятуя о том, что начало рабочего дня — самое надежное время, чтобы застать на месте любое начальство, Маргарита решила не рисковать в автобусе времением и ногами и приехала к издательству на такси. Водитель очень удачно остановил машину рядом с кирпичным особнячком, прямо напротив окон, в которых Маргарита тренированным взором офисного работника опознала окна приемной. За стеклом маячил женский силуэт. «Секретарша, увидела меня и мотор. Привет, коллега!.. Главное — не суетиться и не заикаться. Я — гений! Ну, или что-то около того…»

Войдя, она не поспешила снять перчатки. Их черная кожа подчеркивала нежно-кремовый цвет папки. Секретарша посмотрела вопросительно, и через несколько секунд подала голос:

— Вы к Николаю Александровичу?

— Да, я хотела бы переговорить с ним.

— Вам назначено?

— Нет.

— Кажется, сейчас он свободен. Я спрошу.

— Будьте любезны. Я подожду.

Она положила на стулья папку и сумку, неспеша стянула перчатки, расстегнула дубленку и только тогда села на соседний стул, предварительно прицелившись, чтобы занять все сиденье, а не робко прилеиться с краю, и сразу закинув ногу на ногу. Двадцатиевровая лайкра сверкнула на колене не хуже бриллианта. Секретарша была молоденькой девчонкой едва ли двадцати лет, с хорошей фигуркой и ножками, и костюмчик у нее тоже был неплохой, но позволить своим ногам столь дорогое украшение она не могла.

— Как мне доложить о вас?

— Скажите, что какая-то мымра предлагает классный роман.

Секретарша расширила глаза, но промолчала и скрылась за дверью. Через пол-минуты она вернулась:

— Николай Александрович примет вас.

— Спасибо.

В приемной книжного издательства почему-то не было предусмотрено вешалки для верхней одежды. Маргарита сбросила дубленку на стул, сумку кинула на плечо, взяла папку и шагнула в кабинет.

Директору издательства было крепко за пятьдесят, являл он собой образец строгого начальника, и смотрел с легким высокомерием, как начальнику и положено. Глаза у него были, как у Воланда, разного цвета. И хотя черный метал молнии: «Кто смеет отрывать меня от важных дел?!», зеленый светился некоторым любопытством. Маргарита дала ему время рассмотреть себя прежде, чем сказала «Здравствуйте», повесила сумку на спинку стула и не спеша уселась, опять положив ногу на ногу. Колено оказалось почти на уровне стола. На этот стол перед собой она положила папку. Директор бросил взгляд на папку, потом зафиксировал его на зеленоглазой бестии, и затруднился определить для самого себя, вызывает ли она у него симпантию, как обоснованно уверенный в себе человек, или же наоборот.

— Секретарь сказала, — прогудел директор, — что вы предлагаете ни много ни мало — роман.

— Да.

— О чем же он?

— Примерно о том же, что и романы сэра Вальтера Скотта. Приправлен модной в наше время темой магии. А также той идеей, что последствия самых важных поступков в нашей жизни — необратимы.

— Так, так… — взгляд директора смягчился. — А вы, осмелюсь предположить, автор и есть?

— Вы очень смелы, — и бестия расплылась в улыбке.

Директор хмыкнул, раскрыл папку и начал листать страницы печатного текста, привычно читая его по диагонали. Через минуту он сказал:

— А я чуть было не подумал, что это — дамский роман… — закрыл папку и опять уставился на Маргариту. — Что еще, в двух словах, вы можете сказать о вашем творении?

— В двух словах: «Женщины хотят читать про мужчин. Про МУЖЧИН, а не про слюнявых извращенцев.» Кроме того, роман готов к печати и набран на диск в типографии «Радуга».

Директор хмыкнул опять, и молнии в его черном глазу погасли, уступив место веселым искоркам.

— Ну, вот что, — и он положил руку на папку. — Я просмотрю вашу книгу еще раз. А вы зайдите как-нибудь на следующей неделе… Годится?

— Нет.

То, что нельзя было идти ни на какие «следующие недели», Маргарита решила еще накану вечером. Любой, самый отчаянный блеф и Ва-банк — но ни в коем случае не «Позвоните через неделю», «Зайдите через месяц»…

— Нет, — повторила она, потому что директор молчал, глядя вопросительно. — Там, на внутренней стороне папки, указаны номера моих телефонов, рабочего и домашнего. Примерно через неделю буду ждать ответ. Молчание расценю как отказ. Я заканчиваю корректуру перевода романа на английский язык. Как ни странно это прозвучит, но есть покупатель в Швеции. Я попросила его подождать, потому что сначала хотела бы попытать счастья на Родине. Заходить, чтобы забрать рукопись и выслушать, что вам это не подходит, я не буду. До свидания. — И она встала, демонстрируя намерение уйти.

Директор откинулся в кресле:

— Кто вы?

— Меня зовут Маргарита Николаевна. Я — мать-одиночка и скромный офисный работник…

Только выйдя на улицу и глубоко вдохнув холодный воздух, она немного успокоилась. Огляделась и с удивлением обнаружила, что до конторы — совсем недалеко и можно пройти пешком. «Ну-с, посмотрим…»

«Рабочий день» протек бы в приятном и ставшим уже непривычным безделье, если бы не дурацкие вопросы коллег, чего это она сегодня с утра так нарядилась. Она отшучивалась, но когда тот же вопрос задал директор, к полудню появившийся наконец в конторе, она не выдержала и сказала:

— С утра ходила охмурять одного воротилу крупного бизнеса.

— И как??!!

— Успешно! А вы сомневались?

Вечером она поставила в комьютер присланную Татьяной дискету. Читать свой текст на чужом языке было странно, но больших погрешностей не обнаруживалось. Через час она набрала телефон Людмилы:

— Люда, до меня дошли слухи, что когда-то ты делала свой перевод «Гамлета».

— Ну-у, — засмеялась та. — Было дело в молодости. Так я его и не закончила… А что?

— Раз это правда, то у меня к тебе дело на миллион.

— На миллион чего? — засмеялась та снова.

— Если все получится, то чего угодно. Надо проверить один литературный английский текст. Конфиденциально.

— Приноси. Сколько стандартных печатных страниц?

— Триста пятьдесят шесть…

Как только подаренный Галиной Михайловной компьютер занял место на столе в зале, Санька начала что-то канючить про Интернет. Маргарита сделала вид, что не слышит канюченья, потом сказала, что никаких Интернетов, надо учиться и работать. Но после нескольких дней размышлений решила все же к этому загадочному Интернету подключиться, уговаривая себя, что делает это по единственной причине: иметь адрес в электронной почте для быстрой и недорогой связи с Татьяной. Потом из коробки со старыми журналами и письмами извлекла две одинаковые картонные папки такого же скучного синего цвета и с ботиночными тесемками, как и первая. В одной была незаконченная карандашная рукопись полудетской повести под рабочим названием «Призрак», в другом — тоже незаконченный и со склеившимися от пролитого на них когда-то чая страницами небольшой по объему романчик «Замок». Основная линия сюжета «Призрака» когда-то ей приснилась. Если «Рыцарь…» был щедро нагружен колдовством, черной магией, страшными смертями и людскими страданиями, то «Призрак», несмотря на название, получался светлым и чистым, как пронизанная солнцем капля росы на полевом цветке. Действующие лица не проходили сложной эволюции, но типажи раскрывались постепенно, все получились яркими, разными и по-своему интересными: и девочка, занявшаяся рсследованием гибели и поисками останков барона, ставшего Призраком двести лет назад, и ее неожиданная Подруга, и Дед, и Наследник, и Профессор археологии… А «Замок» они придумали с Санькой вместе года два назад после того, как та в одно из маминых отсутствий посмотрела по кабельному каналу фильм «Королева проклятых», а Маргарита закатила скандал всей семье за то, что позволили ребенку смотреть это безобразие. Когда буря улеглась и все опять помирились, выяснилось, что Санька ничего почти не поняла, поскольку ее представление о вампирах, как реальных летучих мышах, так и о персонажах легенд, равно было практически нулю, что не удивительно для ребенка неполных восьми лет. И пришлось читать длинную лекцию с пространными экскурсами в историю и мифологию. А потом Санька задала вопрос:

— А если тот, кого насильно сделали вампиром, не хочет им быть? Вот не хочет — и все?

Тогда они начали рассуждать на тему противостояния обстоятельствам, и что может сделать человек, если он один против всех — людей, вампиров и обстоятельств, и что на утверждение «Один в поле не воин» есть ответ, что «И один в поле воин, если он воин», и так из болтовни возник образ, ставший главным героем «Замка».

Все свои литературные попытки Маргарита начинала в одиночестве и ни с кем ими не делилась. Сначала текст ложился на бумагу легко, потом энтузиазм спадал, общая подавленность брала верх, и в конце концов текст, написанный наполовину или на две трети оказывался в коробке. Хорошо еще, что не выбросили его вместе с кучей макулатуры. «Рыцарю…» в этом отношении повезло больше: тогда в жизни ее был период некоторого подъема духа и несколько окрепшей веры в себя, поэтому она не дописала всего несколько страниц. «Призрак» и «Замок» едва перевалили за половину.

Она прочитала по нескольку страниц из одного и из другого и сказала себе: «Я была, есть и останусь дурой. Интересные сюжеты, хороший текст, душевные персонажи… Цитируя великого Жванецкого: «Иди пиши!!»…»

И пошла писать.

Людмила закончила корректуру через месяц и катергорически отказалась от оплаты. Но на посиделки согласилась. В тесной кухне у Маргариты они закрыли дверь, чтобы не наполнять квартиру табачным дымом, и открыли форточку. Маргарита подпирала голову руками и рассказывала, как странно завертелась ее жизнь. Она умолчала о Ведьме и о лотерейном выигрыше. Ей вдруг стало страшно. Вино перестало согревать.

— Рита, — сказала Людмила, выслушав. — Не надо психовать. Все нормально. Слушай свой внутренний голос. Если считаешь, что нужно уволиться, то так и делай. Чертова нестабильность в нашей стране… Конечно, нет гарантий успеха. У успеха никогда нет гарантий. Но если сорвешь настоящий большой литературный, а главное — денежный успех, то тебе придется менять место жительства. Сама понимаешь. И чем дальше отсюда, тем лучше…

Потом за Людмилой приехал муж и очень удивился:

— Я думал, у вас гулька. А вы трезвые!

— Мы — трезвомыслящие, — ответила та.

На следующий день Маргарита написала заявление на отпуск за свой счет и, поскольку «Ассоль» не звонила, решила не заставлять больше ждать мнимого шведского покупателя, и оправила в Швецию и-мэйл откорректированного перевода. «Может, и правда выгорит. А то что это за условия: пятьсот экземпляров как гонорар, и продавай их, где хочешь, хоть на базаре стой… И это еще нормально, для неизвестного автора успех — если его бесплатно напечатают…»

Отсутствие необходимости каждый день ходить на работу освободило массу времени. Средства на жизнь добывались дачей частных уроков и школой иностранных языков.

Неожиданно позвонила секретарь издательства «Ассоль» и сказала:

— Мы берем в печать вашу книгу. Вы могли бы заехать для подписания договора? В любое время…

Чтобы не демонстрировать своей повышенной заинтересованности, Маргарита приехала в издательство через день и во второй половине дня. Наряжаться самовлюбленной кинозвездой или утонченной бизнес-леди не хотелось, и она натянула поношенные джинсы и любимый толстый свитер, хотя из издательства надо было идти на лекции, но там уже привыкли к ее прежнему неяркому облику, и не стоило отвлекать учеников от темы занятий внезапной сменой имиджа. Тем более, что ученики всех возрастных категорий и без того перешептывались, поскольку стрижку, изменившееся выражение глаз и посветлевшее лицо невозможно было скрыть за одними и теми же одеждами, которые в свою очередь становились все просторнее, и это тоже вызывало перешептывания…

Подписав договор, сказала, как бы между прочим, уже собираясь уходить:

— Поскольку я не получила от вас сообщения ни через одну неделю, ни через две, ни даже через месяц, то со спокойной душой решила, что вы мне отказываете и отправила английский перевод в Швецию. Там говорят, что выйдет к лету…

Она заметила, что на пару секунд директор перестал дышать. Он прочитал «Рыцаря…» полностью. Это было то, чего ему не хватило в подростковом возрасте, после «Айвенго» и «Трех мушкетеров»… Роман не был бессмертным творением искусства, но интрига захватывала, а главным его достоинством, как стало понятно после нескольких дней размышлений, было не совершенство слога или гениальность сюжета, а такие простые вещи, как отсутствие бытовухи, даже бытовухи средневековой, и наличие Идеального Героя, того самого литературного идеального героя, что так очарователен всегда на странице или экране, и невыносим в жизни… «Ведьма, — подумал директор. — Не может быть, чтобы за нею никто не стоял…» Потом он весело хохотнул:

— А ведь вы не можете этого доказать! Я вам не верю!

В ответ он получил ослепительную улыбку:

— И не надо мне верить… — но глаза, оставшиеся холодными, метнули зеленые искры, а голос понизился до баритона, от которого человек менее уравновешенный наверняка испытал бы легкий озноб:- «И доказательств никаких не требуется. Все просто:…»

По окончании лекций она увидела в фойе одного из своих слушателей из группы «преуспевающих». Подумала, что он ждет кого-то, сказала «До свидания» и вышла.

Был темный стылый вечер из тех, когда уже не зима, но еще не весна, без снега и почти без ветра, морозило не сильно, но в такой вечер хочется сидеть дома, в тепле, закутавшись в плед, и смотреть по телевизору что-нибудь романтическое. Хотя как раз телевизор в последнее время она почти не смотрела.

В дверях услышала:

— Маргарита Николаевна!

Обернулась и увидела выходящего вслед за нею этого самого очень приличного молодого человека в дорогой дубленке. Впрочем, в этой группе все выглядели прилично и одевались недешево.

— Я вас ждал.

«Меня? Надо же…»

— Я слушаю вас.

— У меня к вам разговор. Галина Михайловна — моя деловая знакомая. Она показала мне ваше произведение. Я готов взять его у вас на реализацию, когда оно выйдет из печати. Я торгую книгами. Фирма «Алые Паруса», слышали?

Маргарита застыла. ««Алые Паруса», «Ассоль»… Вы не родственники ли?..»

— Не говорите мне, что вы — владелец.

Молодой человек засмеялся:

— Нет, я не владелец, я менеджер по реализации. Так что же? Вы заинтересованы обсудить вопрос?

— Я заинтересована обсудить вопрос… Слушайте, я направляюсь на остановку, я хочу побыстрее попасть домой…

— Я на машине, могу подвезти.

«Конечно, ты на машине. Ясное дело, у тебя есть машина…»

— Разве вам в ту же сторону? И вы знаете, в какую именно?

— Неважно. На машине — не пешком. Сидя и в тепле.

«Да, конечно. Конечно. Сидя. В тепле… как интересно!.. Что же у тебя за машина? А… «Жигули»… Но зато новые.»

Дальнейший разговор продолжился в машине.

— Вас, кажется, зовут Олег? — собеседник кивнул. — Так вот Олег, я читаю здесь непонятно какие лекции не от любви к искусству и не от избытка свободного времени. Я зарабатываю на жизнь, как могу… — Маргарита потерла лоб и решила, что хватит жаловаться. — Я только что подписала договор с «Ассоль». Они отдают мне пятьсот экземпляров как гонорар. Вот их я вам и могу продать. Не больше, больше у меня не будет. Меньше тоже не хочу. А на какое количество расчитывали вы?

Олег К. был молодым человеком двадцати семи лет, с отличием закончившим экономический факультет Торговой Академии и обладающий чутьем на успех, который можно было бы сравнить с чутьем гончей, натасканной на зайца. Так же, как и гончая добычу, он гнал успех, пока не настигал его. Не особо разбираясь в литературе, он понял главное: люди всегда будут читать. И чем тяжелее жизнь, каждого ли индивидуума в отдельности, или страны в целом, тем с большей одержимостью люди будут искать утешения в шелесте книжных страниц. Всегда нужна будет сказка, миф, прекрасная ложь… Всплеск популярность литературы «фэнтэзи» в последние годы подвердила его догадку: люди хотят отвлечься от окружающей реальности и от быта, созерцать которые уже нет никаких сил. Он не бедствовал, и семья их не бедствовала ни в какие времена, ни в застойные, ни в перестроечные, ни теперь — непонятно, в какие. Но он был неглуп, и ежедневно и ежечасно видел людей, у которых не осталось даже надежды на улучшение их жизни, а только забвение: у пьющих — в алкоголе, у непьющих — в книге.

В книготорговую фирму «Алые Паруса» его привела в известной мере случайность, и он сразу же понял, что ему не хватает знаний по специфике деятельности. Обладая хорошей памятью, он очень быстро выучил имена наиболее продаваемых авторов и названия их произведений, но это была всего лишь коммерческая информация, он же чувствовал необходимость научиться разбираться в вопросе, то есть, как он сам для себя определил: понимать, хорошо написано или нет. Связываться с заочным филологическим образованием было слишком хлопотно, отвлекало от работы, поездки на сессии оказались бы непозволительной роскошью по отношению ко времени, да и слишком много довелось бы перелопатить материала, который ему, в сущности, не был нужен. Толковой литературы найти не удавалось. И тут открылась эта языковая школа. Занятия в вечернее время его устраивали, а освоить заодно хоть немного английский язык — почему бы и нет? Английский он тоже учил, но не это было главным. Главными стали лекции по «языковым дисциплинам», начавшиеся не сразу, и эта задержка вызывала досаду, но зато уж потом, когда пришла эта преподавательница, с первой же лекции прозванная «Леди», Олег понял, что не ошибся в выборе учебного заведения. Одной английской литературы ему было мало, и он, если не получалось иначе, пропускал занятия по языку, чтобы послушать лекции о литературе французской, итальянской, испанской, немецкой и даже американская, оказалось, есть литература. На третью лекцию он принес с собой диктофон. «Леди» знала свое дело, хотя опыта у нее, совершенно очевидно, не было никакого, она быстро освоилась, нервозность и робость ее прошли, а качество выдаваемой ею информации заставляло взрослых людей бродить из аудитории в аудиторию, смешивая группы, чтобы прослушать то, что не входило в их оплаченную программу. «Леди» быстро стала местным кумиром. Очевидным для всех был и тот факт, что сама она этой популярности не замечает, а если и заметит когда, то удивится и значения этому факту не придаст.

Галина Михайловна не была деловой знакомой Олега, тут он несколько преувеличил, она была его соседкой по лестничной площадке, и знакомы они были постольку, поскольку были соседями и оба занимались книгами. Галина Михайловна в те дни как раз читала «Рыцаря…» и не удержалась от того, чтобы не поделиться с соседом своими восторгами. Она прочитала ему несколько страниц. Он почуял исходящий от компьютерной распечатки запах Успеха. И понял, что должен завладеть этой книгой первым. Понимал он и то, что автор никому неизвестен и других произведений у этого автора нет. Узнав имя автора, он сильно удивился. Хотя «Леди» и пользовалась всеобщим уважением, в то же время она была в его глазах одной их тех усталых и много работающих женщин, и теперь подтверждалось: вопрос компенсации затрат на издание тревожил ее искренне и неприкрыто. Ему даже сделалось немного неприятно, что она, такой творческий человек, озабочена меркантильными интересами, а как же искусство? Даже тщеславием не очень-то пахнет. Не похожа она на свою книгу…

— Честно говоря, я хотел вам предложить процент с продаж. Но пятьсот экземпляров — не так уж много. Думаю, что мы сможем их купить.

— Ваше предложение пришлось как нельзя кстати. Книга выйдет примерно через полгода. Контакты наши регулярны… Ну, вот мы и приехали.

— Вас проводить? Сейчас такие подъезды…

— Они всегда были такими. Не надо. Вон светятся мои окна на втором этаже, я помашу вам рукой. Спасибо, что подвезли. До свидания.

— До свидания.

«Все чудесатее и чудесатее…» — недоумевала Маргарита, поднимаясь по лестнице, входя в квартиру и подходя к окну, чтобы помахать рукой. «Жигули» мигнули фарами, давая понять, что сигнал принят, и уехали.

За два месяца напряженного труда она закончила «Призрака» и «Замок». Отдала их на корректуру Галине Михайловне, отправила по электронке Татьяне и стала ждать гранки из типографии и новости из Швеции. Опять сидела в приемной, курила, глядя в окно, и чувствовала, что начинает бояться чего-то. Иногда люди боятся успеха, улучшений в жизни, но они ошибаются, когда думают, что успех или улучшение могут усложнить им жизнь. На самом деле они боятся ИЗМЕНЕНИЙ, даже в лучшую сторону. Потому ли, что слабо уже верится в улучшения, или потому, что «с большого коня больнее падать»… Как-то все уже попритерлось, привыклось, уже знаешь, чего от кого ждать и как бороться с регулярно повторяющимися, но привычными, и потому не так уж страшными неприятностями. И поэтому, снова цитируя Жванецкого: «И ради Бога, ради Бога!..»

— А ведь грядут изменения, — шептала она себе. — Не отвертеться от них…

Татьяна прислала обложки и заставки к «Замку» и «Призраку» и английские переводы обоих: «Castle» и «Ghost». Маргарита вздыхала и качала головой: «Что за культурную революцию готовит Татьяна в этой Швеции? Почему она так уверена, что они ухватятся за неизвестного автора? Непонятно…», а в перерывах между вздохами размышляла, звонить ли в «Ассоль» с предложением нового материала или сделать вид, что она в них не нуждается. Пока размышляла, оказалось, что уже апрель, на улицах усилилась слякоть, капли срываются с последних сосулек и норовят попасть именно за воротник, и опять безумно хочется в Париж…

В один из таких капельных дней позвонила Татьяна и закричала в трубку:

— Твоего «Рыцаря» берет в печать и реализацию одно хорошее международное издательство! Ты понимаешь или нет, что это значит?! Твой роман куплен за рубежом!! Ты знаешь, какой они предлагают гонорар?!.. Ты что молчишь? Спишь, что ли?!..

— Нет. Спасибо, Таня, это в наибольшей степени твоя заслуга — ты его одела в парадные одежды… Извини, у меня меланхолия…

— Ты с ума сошла! Ты знаешь, сколько тебе полагается денег?!

— Нет. А что, много?

— Не буду говорить по телефону. Давай, приезжай. Договор надо подписывать.

— Ой, может, ты все подпишешь?

— Да что с тобой такое?

— Меланхолия…

— Рита, ты что? Ты теперь богатый человек! Ты можешь переехать жить куда угодно! Даже и в Швецию!

— Так много денег? За что они платят? Таня, ты подумай: ведь любой может ошибиться! Вдруг успеха не будет? Вдруг книга не будет продаваться? Что тогда? Господи, я так вкалывала над ними, столько недоспала, а вдруг все коту под хвост? Ой, даже думать страшно…

— Прекрати истерику, подруга. Ты на пороге успеха! Как только выйдет в продажу «Рыцарь», издательство возьмет «Замок» и «Призрака» тоже. Они заинтересовались тобой! Ритка, ну, ты что? Пойди, выпей-закуси, ну, я не знаю, встряхнись как-нибудь. И приехать надо, я не могу подписывать договор за тебя. Издательство вышлет приглашение. Ни один бюрократ не откажет в визе…

Хорошо, что Санька уже спала. Кое-как закончив разговор с подругой, Маргарита накрылась с головой одеялом и принялась тихо плакать. Она сама себе не могла объяснить, почему плачет. Одновременно была ясная голова и слезы, лившиеся сами собой. Неясное чувство страха терзало ее последние несколько дней, и теперь сообщение подруги словно отпустило тормоза у этого страха. Она выбралась из-под одеяла и поплелась в кухню, где в холодильнике мама всегда держала бутылку водки, на случай простуды и необходимости растирок. Рюмка, другая — истерика прекратилась, из желудка начало расползаться по внутренностям тепло. «Психопатка», — сказала себе Маргарита. — «Дура ненормальная. Весна действует, что ли?.. Ну, хорошо. А что я буду писать дальше? Заготовок больше нет. Надо начинать сначала…» Потом сказала себе: «Бог Троицу любит», проглотила еще одну рюмку, выкурила на балконе две сигареты подряд, сказала себе, что так делать нельзя, а то и привыкнуть недолго, а утро вечера мудренее, и завтра все будет иначе…

Назавтра действительно все было иначе: голова не болела, но кружилась так, что стены плыли против часовой стрелки, закручивались в спираль вместе с потолком и норовили обрушиться. С закрытыми глазами было не лучше, потому что тогда плыла и закручивалась в спираль темнота. «Елки-палки… Надо же… Не пойду на работу… Хрен ли мне ваша контора?! Я скоро в Швецию уеду…»

Санька самостоятельно собралась и ушла в школу. Маргарита сказала дочери, что заболела, но врача вызывать не надо, само пройдет. Лежать в постели и никуда не спешить было забытым блаженством. В половине одиннадцатого затрезвонил телефон. Звонили с работы и кричали в трубку:

— Рита! Ты где?! Итальянцы звонят! С утра! Телефоны раскалились! Ты что?! Заболела?!

— Да, — простонала она в ответ. — Я заболела. У меня похмельный синдром в тяжелой форме. Оформите мне за свой счет…

— Какой свой счет?! Немедленно приезжай! Сейчас за тобой вышлют машину! Ты понимаешь или нет, что итальянцы хотят опять с нами сотрудничать?!

— Да… Осенью и весной у шизофреников обостряется активность. Не кричите на меня, и без того башка трескается. Не сдохнут наши итальянцы, если подождут до завтра… Сейчас я сама им позвоню…

Не дожидаясь ответа, она оборвала разговор и следом набрала знакомый наизусть миланский номер. Итальянцы не бились в истерике, как можно было предположить по только что выслушанным крикам, просто у них, как поняла Маргарита, произошли какие-то изменения, о которых они не хотели говорить, и они вспомнили, что где-то далеко еще дышит их совместное предприятие. Она сказала, что плохо себя чувствует — грипп, знаете ли… — и будет в конторе завтра. Они не возражали и даже пожелали ей скорейшего выздоровления.

К середине дня полегчало. С утра мучила жажда, но к обеду прошла и она.

Пришла из школы Санька и заявила:

— Мама, мы с Юлей хотим пойти в кино.

— Какое кино? Сегодня будний день.

— Ну, мама! «Властелин колец»!..

— Он же через месяц выйдет на видео…

— Да ну, ты что, не понимаешь? Пиратские копии — ни цвета, ни звука!.. Ну!..

— А уроки?

— Чего уроки? Четверть только началась, еще никаких уроков!..

— Ладно… — и неожиданно сказала: — Я пойду с вами.

Через час пришла Юля. Маргарита собрала себя в кучу, закутала в шарф пластиковую бутылку с горячим сладким чаем и они, как счастливое благополучное семейство, потопали в кинотеатр за два квартала от дома. Хорошо еще, что идти было недалеко, а то стены домов еще покачивались.

Кинотеатр был недавно отремонтирован, с еще не порезанными креслами и не исписанными стенами. Персонал состоял из таких богатырей, что Маргарита подумала: «Вряд ли какой бусурман решится портить имущество. Мигом обучат правильному поведению в общественном месте…»

Фильм доставил удовольствие. «Вот. А если бы поперлась в эту чертову контору, то не посмотрела бы хорошее кино. Сказка… Да, оказывается, я люблю сказки…»

На обратном пути девчонки обсуждали героев. Потом Санька спросила:

— Мама, а тебе кто-нибудь понравился?

— А что, я не человек?.. Гэндэльф.

— Он же старый! — воскликнули десятилетние девочки в один голос.

— Ну, верхом и с мечом он не уступает молодым, разве нет? А молодость — это не возраст, а состояние души…

Состояние души… Состояние души было таково, что вызывало пугающее сожаление о наличии этой души вообще…

Утро в конторе началось с телефонных переговоров с итальянцами, проявлявшими такое рвение к возобновлению сотрудничества, что Маргарита не выдержала и к концу дня сказала директору:

— Что-то не то. Их поведение подозрительно.

Но руководство, как всегда, не приняло во внимание мнение переводчика. Все оживились и радовались, что скоро потекут в кассу доходы, исчисляемые не только в национальной валюте, но и в столь приятных для глаза и слуха долларах, евро и лирах, хотя лиры уже и вышли из оборота…

— И машинку для закатывания губ! — сказала она, не в силах слушать размечтавшихся вслух коллег. — Кинут они нас, как и раньше…

Но на следующий день итальянцы выразили готовность принять партнеров в Милане для продолжения разговоров. Приглашение высылалось немедля.

«Плохо дело. Если бы приехали они, то еще были бы какие-нибудь переговоры. А там — будет много водки, много походов по барам, и в конце концов в похмельном состоянии что-то подпишут, а потом схватятся за головы… Ну и хрен с вами. Надо узнать, не смогу ли я после этого бедлама слетать на пару дней в Швецию. Шенгенская виза наверняка обеспечивает подобную свободу передвижения… Это только нищий мог придумать, что не в деньгах счастье… Может, и не в деньгах. Но уж и не в их отсутствии!..»

Милан — большой промышленный центр на севере Италии. Но, кроме «Фиата», там есть еще и «Ла Скала». Закончив нетрезвые и бестолковые переговоры, начальство отсыпалось. Маргарита едва сумела заставить себя задремать на пару часов под утро. Еще не было семи, когда она оделась, прикрыла глаза темными очками и вышла на улицу, расчитывая немного погулять по утренней прохладе, а потом узнать, можно ли попасть на спектакль — все равно, какой.

Она не первый раз была в Милане и центр города знала уже неплохо. Было еще безлюдно и тихо. Большой город досматривал последние сны. Уборщики только начинали подметать улицы и убирать мусор. Маргарита шла по Виа Данте, разглядывая витрины и надеясь, что то кафе в конце улицы не перестало быть круглосуточным и можно будет выпить чашку кофе, когда все нормальные люди еще только выбираются из постелей. Между восемью и девятью утра все ранние кафе, бары и закусочные будут заполнены завтракающими служащими, которым недосуг или неохота готовить завтрак дома, а потом мыть посуду…

«Мало того, что я до сих не побывала в «Ла Скала», так теперь, когда есть деньги, время и неделя еще на пребывание в Европе, неужели я упущу такую возможность?! Кстати, нужно же узнать и насчет самолета в Швецию…»

В знакомом круглосуточном кафе она выпила большую чашку неплохого крепкого кофе и полистала вчерашнюю газету. Турагенство «Гейша» понравилось ей своим названием, рекламой дешевых авиарейсов и и тем, что располагалось в пяти минутах ходьбы от кафе. Потом помещение наполнилось народом и табачным дымом. После бессонной ночи не хотелось ни курить самой, ни смотреть на курящих, и уж тем более вдыхать чужой дым. Она нашла агенство и дождалась открытия, сидя на скамейке напротив.

Вылететь в Стокгольм можно было в четверг вечером или в пятницу утром. Пятница была завтра. Она выбрала утренний рейс: «Даже если Татьяна пойдет на работу и не сможет встретить меня — не важно, разберусь. А вечером я пойду в театр…»

Потом в кассе театра купила билеты на вечерний спектакль «Травиата».

Во отеле она попросила администратора продлить ей пребывание в номере еще на одну ночь. Проблем не возникло. К обеду «больное» начальство выползло с чемоданами в фойе. Маргарита стояла там, свежая и улыбающаяся, как майская роза, и сразу заявила, что остается. Начальство испугалось.

— Я провожу вас в аэропорт, — продолжала улыбаться Маргарита. — Вечером я иду в оперу. А завтра вылетаю в Швецию.

— Но ты ведь вернешься?! — растерялся директор.

— Скорее всего, да, — продолжала улыбаться она. — Оставаться нелегалом не входит в мои планы. Но все будет зависеть от того, как повернутся события в Швеции.

— У тебя там… что… Кто-то есть?..

В ответ на столь же банальное, сколько и неожиданное предположение, Маргарита искренне и весело рассмеялась, тряхнув головой; безупречное каре блеснуло начищенной медью:

— Нет! Пока еще… Но ключи от квартиры, где деньги лежат, в наших руках, господа! И эти руки уже не дрожат…

Начальство улетело на родину, пребывая в полной растерянности и нешуточно опасаясь, не придется ли им нести ответственность за «невозвращенку».

Боже милосердный, какое это было облегчение — остаться одной!.. Пройтись по улицам, не спеша и не водя руками по сторонам: вот недорогая закусочная, открывается в восемь утра… вот здесь можно обменять валюту… вот магазин недорогой одежды… вот лавочка всякой всячины для покупки дешевых ярких подарков…

— Вот музей Истории Ла-Скала. И у меня еще есть время…

* * *

Консерваторию он воспринимал как первую ступень лестницы, ведшей к свету театральной рампы. Учеба давалась легко. Он не имел проблем ни с наркотиками, ни с алкоголем, ни с излишним весом или юношеским акне, и быструю и легкую карьеру ему пророчили еще с первого курса. На четвертом он в числе некоторых других попал в поле зрения «охотников за головами» — из филармонии и из Королевской Оперы. Никто не сомневался даже, что его пригласят в Оперу по окончании курса, так и случилось. Сам он воспринимал это все как естесственный ход развития событий, который, безусловно, радовал, но все же это оставалось для него нормой — легкая учеба, отсутствие каких бы то ни было крупных проблем, необременительные флирты и недолгие отношения, которые девушки прекращали первыми, с досадой утверждая, что он — зануда. Так же удачей было то, что флирты и мимолетные романы случались за пределами консерватории, с девушками, с которыми не приходилось встречаться часто или даже ежедневно в залах, коридорах и аудиториях. Возможно, с «подругой по духу», студенткой того же учебного заведения, то есть человеком из того же мира, что и он сам, отношения складывались бы лучше, но в таком случае и рвать эти отношения было бы труднее. К тому же знакомые ровесники и ровесницы дружно считали его симпатичным, умненьким, одаренным (это уж без сомнений, но в этом коллективе все были одаренными), порядочным — и скучноватым. Он не охотился на девушек — они ловились сами, привлеченные внешностью, почти гарантированной успешной карьерой, романтикой старинного дома и старой машины… Отец отдал ему их старую машину, купив себе новую. Но это никого не удивляло, автомобили были почти у всех, и не обязательно старые, другое дело, что непринято приезжать на учебу на своей машине. На пикники и вылазки, поездки в другой город — да, хотя ему не особенно нравилось ездить. Конечно, поехать куда-нибудь с девушкой — это было здорово. Но… Всем им почему-то хотелось вести какой-то беспокойный образ жизни, при этом главным агрументом выдвигалась молодость и свобода, как будто двадцать лет просто обязывают человека носиться по свету. Он не практиковал экстремальные виды спорта. Ему не нравилось носиться на машине по ночным автострадам. Он не хотел ехать на каникулы в Кению или в Тайланд. Одной, показавшейся ему непохожей на других, он предложил поехать в Лапландию — она взглянула на него, как на больного. Предложение посмотреть фьюорды северной Норвегии вызвало замешательство в глазах и неловкие поиски причины, не позволяющей принять предложение. Дом же, до сих пор не имеющий отопления, кроме старого камина и передвижного электрического обогревателя, в первое посещение вызывал восторг, если посещение происходило в теплое время года, а если это случалось зимой, то восторг длился не более часа — потом девушка начинала замерзать и недоумевать, почему он не хочет провести отопление и как вообще можно жить в таких условиях. Но все имеет свои положительные стороны — отношения прекращались, и не было больно. Было даже чувство некоторого облегчения. Бурный роман и болезненный разрыв внесли бы сумятицу и выбили бы из равновесия. Он не забыл, что те два случая, когда оказывался выбит из равновесия, имели последствия весьма печальные. Не забыл, но старался не вспоминать.

После выпуска Королевская Опера пригласила его в хор. Вскоре предложили дублерство во втором составе и он начал репетиции партии…… в «Лоэнгрине». Его проверяли, к нему присматривались, и перспективы были самые многообещающие. Каждому руководителю приятно оказаться первооткрывателем новой здезды и, если не открыто, то хотя бы полунамеками заявлять потом: «Это я его(ее) разглядел и вырастил!..»

Прошлое напомнило о себе малиновой гривой и узкой одеждой, когда он менее всего этого ждал — Рыжая, которой он лица-то почти уже не помнил, возникла на улице, словно вынырнув из-под асфальта. Была осень, листопад шуршал под ногами в тихий и солнечный день «бабьего лета», как тогда, когда они были школьниками и он шел к бабушке в больницу, а она увязалась с ним, и начался этот затянувшийся кошмар. Зачем была ей нужна эта игра? Он не понял этого тогда, не понял во второй раз, и теперь, когда она стояла прямо у него на пути и улыбалась призывной и одновременно невинной улыбкой, он опять этого не понимал. Ей не были нужны ни долговременные, ни мимолетные отношения с ним — никакие, ни даже на одну ночь, это было яснее ясного, иначе эти отношения давно бы состоялись, но тогда зачем все это? Что за игра?! Ставка? Ставка в споре? Каком? На что? В чьем дурацком и преступном споре его сделали ставкой? Очевиднейшим образом, ставка была не на провоцирование близости, потому что она же сама каждый раз уходила, не доведя отношений до кульминации, тогда на что?!

Он узнал ее только потому, что она стояла посреди тротуара и люди обходили ее — неподвижная фигура среди движущегося потока привлекла внимание. Она стала еще ярче, хотя прошлый раз ему показалось, что ярче некуда, но вышло, что есть куда. Короткий блестящий плащ, туго перетянутый в талии широким поясом, спутанная красная грива, ноги танцовщицы… Первым порывом было развернуться и пойти в противоположную сторону, но, как бабочка на огонек, он дошел и остановился.

— Привет, — услышал. — Давно не виделись.

Она улыбалась. Тогда он подумал, что у него не осталось для нее имени, что он слишком часто повторял его когда-то и он истерлось, и осталось только прозвище, не очень-то и замысловатое. Он почти ненавидел ее, но развернуться и уйти не смог. Сказал:

— Да.

Она засмеялась. Она всегда легко смеялась, словно ей нужен был только повод для смеха, а смеяться одной на людной улице делового центра выглядело бы странно.

— Как дела?

— Хорошо.

— Хорошо? Работаешь?

— Да.

— Где?

— В театре.

— О!.. Не хочешь со мной разговаривать?

— Нет.

— А пригласить куда-нибудь?

— Зачем?

— Ой, какой ты стал неприветливый! Ну, выпить что-нибудь, поговорить.

— Не о чем разговаривать. Прощай.

Как во сне — ему казалось даже, что он двигается, как в замедленном кадре — обошел ее и пошел дальше по улице, стискивая зубы и говоря себе, что ни в коем случае нельзя оглядываться, что Рыжая все еще стоит там и ждет этого момента, чтобы он оглянулся, что она — как Медуза-Горгона, и красные кудри ее — это змеи и, стоит лишь встретиться с ней взглядом — превратит в камень или испепелит на месте. Если она окликнет — не останавливаться, а если догонит — это окажется не так страшно, не так сложно — значит, она слабее… Она не окликнула, не догнала, он дошел до угла и свернул, хотя надо было идти дальше, и вздохнул с облегчением, наивно полагая, что вырвался из порочного круга.

Через несколько дней «бабье лето» кончилось и зачастили дожди. В тот субботний вечер он не был занят в спектакле и не пошел в театр. Противная стояла погода, из тех, когда хорошо сидеть дома. Он так и делал — топил камин и размышлял, что стоит, пожалуй, действительно провести отопление, чтобы дальние комнаты не отсыревали по углам, потому что топить все три камина ему некогда, и что этот дом он не бросит никогда, и та, что не захочет жить с ним в этом доме, не будет жить с ним нигде. По крайней мере, если не изъявит желания жить в этом доме. Этот дом был для него родовым гнездом, фамильным замком, крепостью, которую должно поддерживать в хорошем состоянии и при необходимости оборонять от врага, но не в коем случае не продавать и не бросать по той лишь причине, что купили другой дворец, где потолки выше и комнаты теплее. Он понимал, что эти его идеи смешны и наивны, и что вряд ли кто-то его поймет, но… но каждый раз возвращался к тому же: «Это мой дом. Я не уйду отсюда.»

И тогда раздался звонок в дверь. Это было удивительно и странно: он никого не ждал и никто никогда не приходил без предупреждения, тем более в такой уже достататочно поздний час.

Рыжая стояла на пороге — мокрая, как мышь, даже красные кудри, казалось, распрямились. Она не выглядела уверенной в своей красоте и силе львицей, Медузой-Горгоной, наоборот — вид у нее был какой-то даже слегка жалкий, и смотрела виновато.

— Извини, — залепетала. — Я знаю, что не должна была… Но у меня заглохла машина… Тут, недалеко. А здесь нигде нет общественных телефонов. Я вспомнила про тебя… Мне только позвонить…

— Ведь ты врешь, — сказал он, все еще не двигаясь. — Автомат через дорогу.

— Он не принимает карточку. А мелочи у меня нет. Мобильник я уронила в лужу…

Можно было бы выйти под дождь и проверить, правду говорит или врет. Но он отошел в сторону, пропуская ее:

— Ну да, у тебя все на карточках…

Потом, спустя месяцы, он подумает, что Рыжая, наверное, могла бы стать артисткой: она безупречно сыграла роль. Долго тыкала пальцем в кнопки телефона, словно руки замерзли так, что не слушаются. Потом наконец дозвонилась до аварийной службы. За эти несколько минут с нее натекла на пол небольшая лужа. Она приоткрыла дверь, сняла туфли и выплеснула из них за порог воду. Мокрые ноги с трудом втискивались в мокрые туфли. Ее было почти жаль. Нельзя было допускать этой мысли, надо было продолжать ненавидеть ее, и он понимал, что если сейчас предложит ей переодеться в спортивный костюм, то кончится тем, чем кончается в кино, и Рыжая уйдет утром, а потом будет делать вид, что ничего не случилось… но он подумал: «Вот ведь дура несчастная, еще простудится…», и принес ей чистое полотенце:

— На, утрись. Выглядишь ужасно.

Та и правда скукожилась в углу прихожей, неловко вытирая волосы и одежду, избегала встречаться с ним взглядом, словно и правда чувствовала себя виноватой.

Он только тогда понял, что застыл, глядя на нее, когда очнулся от этого оцепенения, словно ангел-хранитель вздохнул над ухом, и первой мыслью было: «А что она вообще делает на этой улице? Отсюда далеко до центра, далеко вообще до всего…Откуда и куда она едет?»

Подошел к телефону и набрал код проверки последнего набранного номера. На дисплее высветился номер телефона его родителей, которым звонил на днях. Положил трубку и повернулся к ней:

— Ты когда-нибудь говоришь правду? Хоть кому-нибудь? Ну, так что с твоей машиной? Или ничего?

Рыжая стояла, прижавшись к стене и смотрела исподлобья странным агрессивным взглядом:

— Ты взялся меня проверять? Почему ты мне не веришь? Я думала, мы друзья…

— Вот насчет этого ты ошиблась. Но, по крайней мере, до сих пор мы не были врагами. Значит, это все розыгрыш? И нет никакой поломки?

— Ты ничего не понимаешь! — крикнула она вдруг, и глаза ее заблестели. — До сих пор ничего не понимаешь! Я ехала к тебе! А ты!..

Она распахнула дверь и выбежала под дождь, хлопнув этой дверью за своей спиной так, что едва не ударила его по лицу, потому что он кинулся следом, на несколько секунд замешкался с захлопнувшимся замком, но звук включившегося с первой попытки идеально отрегулированного автомобильного двигателя не только остановил его, но и отбросил назад. Сквозь пелену дождя мелькнули красные сигнальные огни, желтый свет передних фар высветил водяные струи, машина рванула с места и исчезла.

Острожно, словно боясь нашуметь, он закрыл дверь и прижался к ней спиной. Не было аварии. Она не вызывала аварийную службу. Она приехала специально, чтобы… Он выбежал под дождь, к телефону-автомату через дорогу: аппарат был исправен и расчитан как на монеты, так и на карточки. Когда вернулся обратно, вода текла с ручьем теперь уже с него, но он не замечал этого. В голове звенело: «Зачем, зачем этот цирк?! Почему не прийти и не сказать: «Я хочу быть с тобой. А ты?» Пусть даже на час, но так и сказать: «Я хочу быть с тобой один час. Ты согласен?» Скорее всего, я поступил бы так же, как поступил, или же нет… не знаю… но это было бы честное предложение одного взрослого человека другому…» Словно не было всех этих лет, ссор и разлук, и непонимания ее поведения, и она не была насмешливой стервой — та новогодняя ночь была вчера, и — он уже был безоглядно уверен в этом — он сам виноват, что не понимает ее…

Он быстро переоделся и вывел машину из-под навеса под дождь. Соображать начал уже после — минут через пять езды по мокрым улицам по направлению к центру города. Зачем он ехал и, главное, куда? Догнать Рыжую было смешно даже надеяться: ведь он не знал ни номеров, ни даже марки ее машины, да и время было уже безнадежно потеряно. Зачем же было нестись куда-то? Она сама пришла и сама ушла, он не звал ее и не прогонял, ничем не обидел ее, даже если бы хотел — просто не успел. Он сбавил скорость, голова начинала остывать. Не в ней было дело, а в нем самом. Она играла им, как избалованный капризный ребенок новой игрушкой, со смехом наблюдая, как послушно он реагирует на движения ее рук, подобно кукле-марионетке, и бросила бы вскоре, когда ей надоело бы дергать за ниточки. Что за игра? Или же действительно имеет место ставка? Об этом страшно было и думать, он предпочел бы даже алкогольную или наркотическую зависимость Рыжей и как следствие — нелогичность ее поступков, но не оказаться ставкой в чужом споре на деньги или иную выгоду, объектом насмешек. Ведь он всегда был объектом насмешек, как правило, скрытых — после того давнего конфликта в школе смеяться над ним открыто не решались, а в консерватории и без него хватало чудаков, там была другая атмосфера, там не смеялись друг над другом, но ведь Рыжая не училась там, среди талантливых личностей, живущих искусством, и вообще неизвестно, училась ли она где-нибудь после школы. Чем она занимается? Собственно, если спокойно подумать, то она достаточно примитивна и далеко не умна…

* * *

«Маленькое черное платье» итальянской длины — до середины колена, когда практически любые ноги выглядят стройными — покупка этого гениального изобретения Коко Шанель пришлась в тот вечер как нельзя кстати. «Интуиция, как всегда, не подвела меня, когда я укладывала его в сумку, — размышляла Маргарита, глядя в зеркало и нравясь себе. — И ни одна надутая тетка не догадается, что куплено оно на местном рынке, а не в бутике… Бриллиантов у меня пока нет, ну и ладно. Отсутствие всяких украшений — тоже своего рода стиль…»

Идти в театр без цветов было неловко. Хотя никакой особой неловкости Маргарита не испытала бы, но так уж она была воспитана мамой — театральным человеком. Но носить в руках цветы весь первый акт, потом антракт?.. Ведь и завянуть могут…

Чтобы не сиять на всю улицу, она надела и затегнула на все пуговицы длинный плащ, в котором прилетела из своей нежаркой страны. Вызвала такси и попросила водителя заехать сначала в цветочный магазин, а потом уже ехать в Ла-Скала, и желательно, чтобы это было по пути.

В цветочном магазине выбрала одну еще не полностью раскрывшую бутон кремовую розу на длинном стебле. Магазин оказался не из дешевых и производил доставку заказов в любое время суток и по любому адресу.

— Тогда… — И она положила на прилавок уже приготовленную записку. — Ла-Скала, сегодня, ко второму акту, четвертый ряд партера, тринадцатое место…

«Иметь много денег, — сказала сама себе, усаживаясь в ожидавшее ее такси. — Это приятно!..»

Она была одна. Без бриллиантов, без цветов. Черное платье. Каблуки. Блестящие, как из рекламного ролика, хорошо уложенные волосы. Зеркала отражали неожиданно вытянувшиеся ноги и выпрямившуюся спину, и она не вздрагивала уже, как совсем еще недавно, пугаясь: «Ой, какая классная тетка, на меня похожа…»

Зал был полон, поскольку главную партию вел какой-то известный баритон, имя которого ничего Маргарите не говорило, поскольку раньше она этого имени не слыхала, но программку взяла, вспоминая опять же мамино воспитание: всегда брать программки в театрах и хранить их потом, как святыню. А в опере программка может оказаться полезной хотя бы тем, что узнаете, о чем идет речь на сцене. Содержание «Травиаты» Маргарита знала еще с университетского курса Истории Итальянской Оперы. Музыкального слуха у нее не было, в музыке она не разбиралась, плохо запоминала мелодии и с трудом узнавала оперные партии, и то, если долго слушала их по нескольку раз, хотя от долгого слушания ей надоедала любая музыка… Но за последние пол-года ее самоуверенность выросла до невиданных размеров, и теперь она не смутилась бы заявить честно, что не разбирается в музыке, хотя делать подобные заявления в Италии и уж тем более в Милане — это, по меньшей мере, не тактично… Но всегда оставался козырь: «А на скольких языках говорите вы? Сколько вы написали книг? А каковы ваши сбережения?.. Я говорю на четырех европейских языках, написала три романа, а сбережения мои таковы, что лучше бы вам и не знать, а то, не дай Бог, плохо станет…» Правда, в Европе вопрос о зарплатах и сбережениях является дурным тоном и грубым вторжением в личную жизнь. Зато владением несколькими иностранными языками можно как раз неслабо ударить итальянца по самолюбию…

А итальянская опера — это всегда хорошо, как и русская.

Оркестр отыграл увертюру. Маргарита думала о том, что место досталось не очень — слишком близко, условности театрального реквизита, декораций, резкость грима на лицах актеров будут портить впечатление. Занавес не понимался. Публика проаплодировала, оркестр замолк. По залу пролетел шепот. Проаплодировали еще раз. На этот раз из складок занавеса вышел на аванс-сцену человек во фраке. Шорох в зале усилился. «Баритон неожиданно заболел, спектакль отменяется» — с досадой подумала Маргарита. — «А розу придется дарить себе…»

Человеком во фраке оказался администратор театра. Он обратился к залу с речью, из которой следовало, что исполнитель главной партии действительно не может выступать по состоянию здоровья, но администрация театра надеется, что уважаемая публика не окажется разочарована заменой — хотя имя дублера никому не известно, и это — его первое выступление в главной партии в Ла-Скала, да и вообще в Италии тоже практически первое… Тем, кто захочет покинуть театр, приносятся извинения и будут возвращены деньги за билеты, но те, кто останутся, право же, не пожалеют, и потом всегда смогут говорить, что наблюдали восхождение новой звезды…

«Чтоб вас холера побрала!» — досадовала Маргарита. — «Давайте уж скорее хоть кого-нибудь, а то я засну сейчас после напряженного трудового дня…»

К концу первого акта она думала о том, что не разбираться в оперной музыке имеет свои положительные стороны — любое исполнение нравится, разочарования — никакого, поскольку не знаешь, с чем сравнивать. Кроме того, знаменитый баритон, так неожиданно заболевший, блистал на подмостках уже десятка полтора лет, а значит, ему уже наверняка «за» сорок. И хотя театр — это условности, и резкий оперный грим может изменить лицо почти до неузнаваемости, в том число и скрыть возраст, но все равно — если актеру сорок или даже больше лет, а он исполняет партию двадцатилетнего, то это заметно. Хотя, если хорошее исполнение, то подобные мелочи просто не замечаются…

На неожиданного дублера уставился весь зал. По окончании первого акта похлопали довольно бодро, но так, чтобы помнил: «Ты еще никто, парень, мы тебя не знаем, вот послушаем, что ты дальше сможешь…»

В антракте Маргарита бродила по театру, наслаждаясь одиночеством и молчанием, когда впервые за несколько дней не нужно было говорить десять-двенадцать часов подряд почти без перерыва и сразу на двух языках. В фойе раздавали новые программки — с вписанным от руки именем исполнителя главной партии, которое не было даже отпечатано: наверное, они вообще на него не расчитывали, а ухватились, как за соломинку, в последний момент: Алессандер Магнус, Стокгольмская Королевская Опера. О дублере отзывались положительно, хотя недоумевали, пожимая плечами: неужели не нашлось итальянца? Конечно, он хорош, и акцента почти не слышно, и вообще, почему он до сих пор прозябает в дублерах, но все-таки — неужели не нашлось итальянца?! «Это же два имени», — удивилась Маргарита. — «А где же фамилия?.. Впрочем, «Магнус» может оказаться также и фамилией…»

Глухой пень из брянского леса, и тот понял бы, что исполнитель партии Альфреда очень хорош. Кроме голоса и исполнительского мастерства, он обладал молодостью и хорошей внешностью, и резкий оперный грим выглядел на этом лице досадным недоразумением, единственным оправданием которого служила необходимость — чтобы лицо на сцене не выглядело бледным пятном. Театр — не кино, тут другие приемы, полные все тех же условностей, но все остальные исполнители на сцене были актерами, а он был Альфредом, которого хотелось убить за бестолковость и одновременно было жаль. К концу спектакля, и без того сентиментального, зал совсем расчувствовался. Когда актеры вышли на поклон, публика встала, аплодируя стоя. Швед растопил лед ревности и теперь срывал заслуженные овации. Он был счастлив — с четвертого ряда это было хорошо видно. «Ну, — подумала Маргарита, — Не стоять же мне в очереди на вручение цветов?! И что-то никто не торопится…»

Аплодировать с длинной розой в руках было неудобно, поэтому она просто держала руки поднятыми. Долго стоять так было неловко, да и нехорошо находиться в четвертом ряду и не хлопать — все тебя видят: сеседи по ряду и актеры со сцены. Все-таки хорошее ей досталось место — близко и с краю. Она взяла цветок ближе к бутону и пошла к сцене, думая о том, как бы не оступиться на ступенях и не подвернуть ногу на каблуках, к которым так и не привыкла, и чтобы сумочку не уронить, а то будет еще один спектакль — бесплатный…

Альфред шагнул ей навстречу и подал руку. Она оказалась первой, кто вышел на сцену вручать цветы. Аплодисменты оживились, замелькали вспышки фотокамер. Задерживаться было неловко, по проходу спешили другие благодарные зрители. Маргарита посмотрела на шведа и, улыбаясь, быстро спросила по-английски:

— Это правда ваша премьера?

— Да, — ответил он, моргнув от неожиданности английской речи и самого вопроса. — Правда…

— Поздравляю.

— Спасибо…

Пришлось уходить. Она вернулась на свое место, теперь уже можно было аплодировать, руки были свободны. Она смотрела на него и улыбалась, настроение стало легким и праздничным, как предчувствие ни к чему не обязывающего легкого флирта, когда отношения не идут дальше взглядов. Актеры получили много цветов, и ее роза затерялась среди букетов. Она видела, что он искал ее глазами, но ему приходилось смотреть также и на других людей, а потом занавес закрылся…

«Вот и все. Прекрасный вечер, праздник, театр, цветы, я наблюдала восхождение новой звезды… Кто он, что здесь делает? Поет, мда… Если он — актер Стокгольмской Оперы, то почему в Ла-Скала сидел в дублерах, и даже имени его не отпечатано в программке? А от руки вписали с такой поспешностью, что забыли про фамилию… Конечно, он был хорош. Но все-таки он не Альфред. Не герой-любовник. Его надо одевать в доспехи, а не в сюртук… Ярл?.. Бред…»

Утром она в очередной раз порадовалась, что научилась путешествовать без большого количества вещей и вместе с тем имея все необходимое. В киоске у отеля продавали утренние газеты. Она попросила………. - там всегда много материала по культуре. Так и есть: фотографии и короткие заметки о вчерашнем спектакле. Лиц на фотографии не разглядеть, но, зная, кто есть кто и где стоит, имеет смысл оставить на память. С газетой в руке она пошла к стоянке такси и тут вспомнила, что не сообщила Татьяне, когда точно и каким рейсом вылетает. Нагребла полную пригоршню мелочи, чтобы поговорить нормально, не спеша, кабина телефона-автомата оказалась рядом, и набрала номер. Подруга ответила бодрым голосом, обрадовалась, обещала приехать в аэропорт встречать…

На середине фразы ладонь вспотела и мелочь слиплась вся, как расстаявшая карамель.

— Таня, извини, что-то аппарат заклинило, не принимает больше монеты, сейчас отключится, наверное… Ну, пока, часа через три встретимся…

По тратуару прямо на нее шел вчерашний дублер. Ошибки быть не могло: минимальное количество грима на его лице накануне вечером не смогло исказить черт, да и потом, вручая цветок, она видела его так близко, что невозможно было ошибиться…

Если бы все миланские колокола ударили одновременно, в голове у Маргариты возникло бы меньше звона. Она подхватила сумку, не зная, что и как делать, и стоит ли вообще делать что-нибудь…

Но шел он все-таки не к ней, и взгляд у него был отрешенный. На счастье (или на горе?), он остановился у того же киоска.

Ноги у нее сделались сами по себе и, пока он покупал газету, ту же самую, успели поднести ее и поставить рядом. Она перехватила сумку двумя руками, чтобы прямее стоять. Остановиться было еще не поздно, но в тоже время и совершенно невозможно. Здравый смысл оказался затоптан где-то в углу сознания ежесекундно крепнущим безумием. Она словно наблюдала себя со стороны и даже не особенно волновалась: ведь эта нахалка, что на миланской улице знакомится со свежеиспеченной звездой итальянской оперы — не она, не Маргарита, а какая-то незнакомая ведьма. Она-то ведь, та Маргарита, с которой она уже столько лет знакома, никогда бы так не поступила. Никогда не решилась бы подойти на улице к незнакомому человеку вот так запросто, и заговорить. Особенно если этот человек несколько часов назад срывал овации на «бис», и не где-то, а в Ла-Скала. Знание же иностранных языков сметало последний барьер — языковой…

— Альфред, это вы? — прошептала она по-английски, чувствуя себя странно, как никогда.

Он обернулся и посмотрел на нее, не узнавая:

— Вы ошиблись, — ответил. — Меня зовут не Альфред.

— Конечно, вас зовут Алессандер Магнус. Но вчера вы были Альфредом.

Его глаза заметались, а на лице отразилась такая детская растерянность, что Маргарита невольно улыбнулась, подумав: «Большой ребенок…»

— О, Господи, это вы?! Извините, я не сразу… Да, я запомнил вас, я вас видел в течение спектакля…

— Мне казалось, вы не смотрите в зал.

— У меня был хороший учитель. Он научил меня смотреть в зал так, чтобы зрителю это было незаметно. Вы действительно были одна?

— Да. Так получилось. Но я не жалею.

— Вы очень хорошо говорите по-английски. Итальянцы редко владеют иностранными языками, и еще реже владеют ими хорошо…

— Я не итальянка, я русская. — «Пока что говоришь в основном ты. Так и будем стараться держать ситуацию: чтобы говорил ты. Пока ты говоришь со мной, тебе интересно…» — Я здесь в командировке. Моя делегация уже улетела. Вчера мне выпал свободный вечер.

— Да… Как странно иногда начинают развиваться события… — и он посмотрел дорожную сумку в ее руках. — Вам выпал только один свободный вечер? Или вы просто меняете отель?

— Я уезжаю, самолет через два часа. — И неожиданно для самой себя сказала: — Я лечу в Стокгольм. Долгая история…

— Да, жаль, что мало времени… Вы не похожи на деловую женщину. Вы похожи на… не знаю… на Нефертити.

— Я не деловая женщина. Просто переводчик. А в Швеции… Судьба забросила туда мою школьную подругу. Мы давно не виделись. Теперь выпала такая возможность… Вы можете дать мне автограф? Когда вы станете знаменитостью, я буду размахивать этой газетой, как флагом… — и она протянула ему газету, развернутую на странице с фотографией…

Было видно, что он не привык давать автографы и не имеет заготовленных стандартных фраз. Шариковая ручка а его руке несколько секунд колебалась над страницей, потом он поднял глаза:

— Как вас зовут?

— Маргарита.

Он что-то написал потрясающе неразборчивым почерком, поставил дату и свое имя: А.Магнус и какая-то закорючка в пол-строки — не разобрать…

— Мне кажется, вы — театральный человек. Даже если у вас нет музыкального слуха, все равно, вы — человек театра.

— Почти все мои родственники работали или до сих пор работают в театрах Я выросла за кулисами. Только это была не опера, а драма…

— Это не важно. Значит, я не ошибся. Как странно иногда поворачиваются события… — повторил снова. — Я сейчас скажу банальность, но мне кажется, я где-то видел вас раньше… Может быть, просто на улице?

— Вряд ли. Я провела в Милане меньше недели, и не гуляла по улицам. А что на самом деле случилось с синьором Градзини?

— Не поверите. Он подвернул ногу на лестнице, уже будучи одетым и в гриме. Сначала думали — пройдет. Но не прошло. Оказалось — растяжение. Знаете, из тех случайностей, которых не ждешь.

— А вы? Все говорили, что вы — дублер.

— Это не совсем так. Меня даже не было в театре. Они позвонили по телефону: срочно приезжать. Поэтому спектакль задержался. Я был там месяц назад, так нахально предложил себя, и вскоре меня пригласили на репетицию и прослушивание. И предложили место в хоре.

— А почему было указано: Стокгольмская Опера?

— Не знаю, наверное, для солидности. Я нигде еще ни разу не выступал. До вчерашнего дня… Честно говоря, уже начинал отчаиваться. Несколько лет в хорах, в дублерах, приходишь к спектаклю в надежде на то, что какая-нибудь звезда простудилась, и прибежит режиссер с криком: «Быстро в гримерную!» Я ждал этого крика, как… И вот вчера услышал по телефону…

— Да, ждать — это мучительно. Сама все время чего-то жду. Иногда становится страшно. Так ждешь, ждешь… Но, говорят, удача приходит к тем, кто умеет ждать. Не знаю…

— Жаль, что вы уезжаете. Я даже не могу проводить вас до аэропорта: в десять тридцать я должен быть в театре. Будет пересматриваться занятость актеров в связи с отсутствием Градзини, а уже одиннадцатый час… Извините за навязчивость…

— Господи, ну что вы, разве это навязчивость?…

«Да, верно — как странно иногда поворачиваются события», в этом мы совпадаем», — думала Марагрита, переводя дух в такси по дороге в аэропорт. — «А вообще, все глупо. Зачем я это сделала? Он бы меня и не заметил. Зачем это было нужно? Взять автограф? Все глупо…»

В Стокгольме она расчитывала на встречу самое большее с главным редактором издательства. Но в кабинете оказалось полно народу. Ей представили редактора отдела иностранной литературы — средних лет полноватого мужчину заурядной наружности с единственно привлекательной чертой — умными глазами; корректора издательства — бальзаковского возраста костлявую, как баба-яга, даму с синими волосами ежиком и в долгополой непонятного фасона тунике, и дизайнера — субтильного молодого человека в очках с такой сильной диоптрией, что за стеклами не различались глаза. Во главе стола восседал, как и следовала ожидать, генеральный менеджер — предпенсионного возраста субъект того типа, который Маргарита обозначала словами советской пропаганды — «акула капитализма», и улыбался той улыбкой уверенного в себе и в своей силе и влиятельности человека, которую не должно путать с искренней приветливостью, потому что в любой момент эта улыбка может превратиться в оскал. Остальные трое смотрели с любопытством и помалкивали. Сразу было видно, кто в этом доме хозяин. Маргарита почувствовала, как смутное раздражение, терзавшее ее несколько последних недель, растет и крепнет, угрожая вылится в открытую словесную агрессию.

После ничего не значащих первых дежурных фраз приветствия, Генерал сказал:

— Мы издадим ваши произведения и возьмем на себя рекламу и реализацию. Мы считаем их интересными и перспективными, в них есть та чистота, изящность и деликатность, что так часто не хватает современной литературе. Но у нас возникло несколько вопросов.

— Надеюсь, что смогу ответить на них.

— Хорошо. Прошу… — и он сделал жест в сторону главного редактора.

— Это не вопрос даже, — откашлялся тот. — а, скорее, пожелание… — Маргарита напряглась, но тут же вздохнула с облегчением: — Нам хотелось бы поместить в начале книги краткую статью о вас. Не вдаваясь в подробности личной жизни, но: ваше образование, работа, интересы, хобби, если они есть, как вы начали писать, что вас подвигло в писательству, что вдохновило, почему именно эти темы… Я достаточно ясно выражаюсь?

— Да, вполне. Я понимаю. Когда нужно представить статью?

— Мы могли бы побеседовать после, если не возражаете, я задал бы вам наводящие вопросы и мы вместе составили бы текст.

— Хорошо.

Корректор сказала, что у нее нет особых вопросов относительно английского перевода, но ей хотелось послушать живую речь автора, так ей всегда легче воспринимать печатный текст, а вопросы, если возникнут, она задаст потом.

Маргарита улыбнулась ей. Дама вызывала симпатию, хотя и была страшновата лицом, а голос ее звучал, как труба.

Последним заговорил дизайнер. Он сказал, что в принципе ему нравится предложенный автором дизайн обложки, но у него возникли некоторые идеи, так не согласится ли автор посмотреть его эскизы? Возможно, что-то можно будет использовать?… Маргарита согласилась — зачем лишний раз огорчать молодого человека, какого-то слегка испуганного и к тому же полу-слепого. Но он задал второй вопрос: заверив, что считает все три романа вполне гармоничными образцами героико-романтической литературы с ненавязчивым флером фэнтези, спросил, почему ни в одном из них нет ни малейшего упоминания о… сексуальных меньшинствах? Ведь фрекен Маргарета производит впечатление человека демократических взглядов, а не тех, что совсем еще недавно травили людей иной ориентации…

Маргарита почувствовала, что слишком долго хлопает глазами, пора уже что-то отвечать. С языка чуть не сорвалость: «А ты, значит, и есть один из них?..» Словесная агрессия рвалась наружу, подобно лаве из вулкана. Маргарита начала качать ногой. Он нее ждали ответа.

— Признаться, — начала она, стараясь подбирать слова осторожно, словно шла по льду и боялась поскользнуться. — Ваш вопрос застал меня несколько врасплох. Но я постараюсь ответить. Заранее прошу прощения за излишнюю резкость. Хотя мои романы называют изящными и деликатными, сама я… Так вот… Прежде всего, мне просто не пришло в голову сделать таковым хотя бы третьестепенного персонажа. Что касается «Рыцаря» — действие происходит в позднем средневековье, а в ту эпоху вопрос нетрадиционной ориентации решался быстро и просто — посредством смертной казни. Гомосексуализм считался смертельным грехом, о чем было и остается, кстати, до сих пор, черным по белому написано в Библии. Жизнь была сурова, смертность — высока, медицина — примитивна, человечеству нужно было плодиться и размножаться, какие уж тут другие ориентации… Природа сама регулировала все ориентации, а христианская церковь бдила, чтобы народ не сбивался с пути истинного… Это же понятно, разве нет? Но дело наверняка не столько в этом, сколько в том, что я — женщина, и мне нравятся мужчины.

— То есть, — дизайнер растерянно моргал сквозь очки, а остальные трое почти не дышали. — Проблемы сексуальных меньшинств вас не интересуют?

Маргарита перестала качать ногой, лихорадочно соображая, как бы ответить так, чтобы никого не обидеть и при этом не соврать и не выставить себя мракобесом в этой славной и тихой, доброй ко всем Швеции…

— Дело в том, что я считаю, что таковой проблемы не существует вообще.

В кабинете произошло всеобщее шевеление, но никто не вмешался в разговор. Хотя все продолжали молчать, в воздухе просто зазвенело: «Извольте объясниться!..» Генеральный менеджер улыбался загадочной улыбкой сфинкса. Несмотря на возраст, он был недурен собой и Маргарита старалась не выпускать его из поля зрения, а параллельно ответу на заданный вопрос обдумывала перспективу продолжения общения с ним, досадуя, что не обратила внимания на руки: есть кольцо или нет, а теперь она его рук не видит… Ничего не оставалось, как попытаться объясниться:

— Да, я считаю, что проблема сексуальных меньшинств — выдуманна, искусственна. Тем более в такой благословенной стране, как ваша. Если громилы бьют геев, то они делают это не потому, что те — такие, а потому, что они — другие. По той же причине они пойдет бить негров потому, что те — черные, китайцев — за то, что узкоглазые, мусульман — за то, что молятся другому богу. Так что это — полицейское дело, и никакое другое. Что же касается прав, то каких еще прав не хватает инакоориентированным в этой демократической до невозможности Европе? Какие проблемы? Умирающие от голода и спида африканские дети — это проблема, дети-солдаты — это проблема, расовая нетерпимость, рабовладение в наше время, садистские убийства женщин при съемках фильмов, чтобы какой-то извращенец насладился настоящей смертью на экране — это проблема, стоит ли продолжать? И при этом кто-то, живущий в мирной, терпимой, богатой стране заявляет, что у него — проблемы? Пусть посмотрит в телевизор!.. Извините. Да, я не писала и не собираюсь писать о голубых и розовых. Мне это неинтересно. Я стала филологом, потому что мне была интересна филология. А медицина, например, меня не привлекала, но никому же не придет в голову упрекать меня за то, что я не стала врачом, верно? Так почему должно вызывать недоумение отсутствие у меня интереса к скользким темам? Пусть об этом пишут журналисты. Или кто угодно. Я буду писать о благородных рыцарях и прекрасных дамах. Разве это не интересно? Или в наше время любовь мужчины к женщине, одновременно одного мужчины к одновременно одной женщине — это банальный сюжет? По-моему, на фоне современных книжных и киношных сюжетов подобная история как раз выглядит довольно оригинально…

При упоминании о рыцарях перед глазами вспыло лицо шведа с героическим именем, длинные светлые волосы и общее выражение лица которого делало его похожим на ван-дейковского «Мужчину с красным шарфом», и она чуть не застонала. Генеральный менеджер утратил привлекательность.

Как выбрались из кабинета, Маргарита не помнила. Вроде бы никто на нее не разозлился. Над ухом раздался бас дамы-корректора:

— Дорогая моя, позвольте пригласить вас на кружку пива!

Маргарита посмотрела на нее с испугом:

— Я не осилю кружку.

— Как вам угодно и в любом количестве! Я расскажу о вас мужу и детям! Они будут в восторге! Наш Генерал очарован вами…

«Очарован?.. Можно было бы посверкать на него глазами и коленками, да вот что-то не хочется уже…»

Это был безумный день. Статью о тяжелой трудовой жизни и о романах, пролежавших несколько лет забытыми, а теперь возносивших ее к славе и богатству, составили быстро. Дизайнер был, в общем, мил, и художник незаурядный. Маргарите опять стало жаль его, поэтому она решила включить его рисунки в книгу, тем более, что они действительно были хороши, в стиле Гюстава Доре, а Рыцарь и Граф так вообще получились — глаз не отвести…

Потом рабочий день закончился и на выходе Маргариту ждали: Татьяна — в левом углу фойе, а дама-корректор — в правом.

«О Господи, я, кажется, обретаю популярность…»

— Таня, я ее боюсь, — прошептала она подруге по-русски. — Она зовет меня на пиво.

— Ну и что?

— Ну… Я уж не знаю, чего тут от кого ждать…

— Брось ты! Она классная тетка. Третий раз замужем и четверо детей…

— Ну, тогда ладно…

Маргарита не очень любила пиво — так, иногда, в жару, Татьяна алкоголь вообще не принимала, поэтому в конце концов объем потребленного пива оказался символическим, зато все наелись традиционного горохового супа и копченого лосося, а потом пошли в кондитерскую и взяли Датских пирожных, забыв про извечную ревность шведов в датчанам, но корректорша оказалась выше этого, а пирожные стоили того, чтобы забыть все глупые ревности по смешным причинам и всю последующую неделю просидеть на капустно-морковной диете. Потом новая знакомая сослалась на домашние дела и ушла, а Татьяна предложила быстро съездить к ней, оставить сумку, переодеться, если захочется, и пойти через кварталы старого города в парк Кюнгстрагарден: не сидеть же в четырех стенах, и погода — как на заказ, а Стокгольм — город небольшой, только кажется таким…

Городской парк с зубодробительным названием Кюнгстрагарден мог бы дать сто очков вперед хваленому Центральному Парку Нью-Йорка, если бы вздумал суетиться, а уж итальянские скверы вообще не стоило и сравнивать с ним. Мамаши катали коляски с детишками, кто-то бегал трусцой, кто-то читал, кто-то спал на газонах, подстелив под спину что-нибудь, поскольку в Швеции в конце мая земля еще не прогрелась. Кое-кто даже загорал, хотя купаться еще не решались. Впечатление было такое, что все занимаются там релаксантной терапией и мадитацией, никому не надо никуда спешить и дел никаких ни у кого нет…

«Господи, и при этом всем — первое место в мире по самоубийствам! Чего им не живется? Чего не хватает? Или как раз вот это — всего в избытке, не надо ни за что бороться, и слабеет инстинкт выживания? «Мы строили, строили и наконец построили…» Нет рая на земле…»

После лосося и пирожных взяли в открытом кафе зеленого чая с лимоном и устроились на газоне. Сначала было весело. Потом Маргариту охватила тоска:

— Таня, что-то не так.

— Что не так? Очень хорошее престижное издательство взяло твои романы, раскрутит их, тебе уже переведены деньги на счет, все легально — дальше некуда. Ты теперь уже богатенький буратино, можешь снять квартиру в Стокгольме, такую ма-а-ленькую квартирку, или вместе снимем, если хочешь… Издательство даже, может, заключит с тобой контракт на следующий роман, и ты легализуешься в Швеции. Разве ты не хотела уехать? Все складывается — лучше не придумать. Что тебя беспокоит?

— Не это… Или именно вот это — что все так гладко складывается, после всех колдобин по жизни — будто кто-то дорожку ковровую стелит.

— Ну, когда-то же должно начать везти! Не все же по колдобинам!..

— Ты знаешь, я в Милане познакомилась с потрясающим мужчиной. Мы поболтали пятнадцать минут, и я уехала в аэропорт…

— Расскажешь?

Маргарита рассказала.

— И вот я уехала, чтобы лететь сюда. А если бы я осталась, то мы, возможно, вечером бы встретились. Он так смотрел на меня… Хотя… мало ли… Может, у него еще детство в голове играет… И если бы мы встретились еще хотя бы раз, может, я сумела бы ему понравиться настолько, что… как-нибудь договорились бы… Сейчас поехать за рубеж легко, деньги у меня есть… Я все думала, на кого он похож, и только сейчас вспомнила — он мне снился как-то. Не совсем прямо он, а как-то… будто в гриме… И вот я уехала, а он остался, и что теперь?..

— Ну… теперь, конечно, сложно.

— Он моложе меня лет на пять.

— Ну и что? Разве это причина? Ты потрясающе выглядишь. Я едва узнала тебя в аэропорту. На сколько ты похудела? Килограммов на десять?

— Около того.

— Ну вот. Европейцы, они такие тугодумы. Большинство шведов поначалу вызывали у меня желания дать им пинка, чтобы проснулись, казалось, их эмоциональная активность — в точке замерзания. Ну, теперь маленько попривыкла…

— Твой же вот не такой вроде.

— Так у него три поколения предков жили в Аргентине, к тому же в провинции. Это сказывается. Надо было тебе оставаться, завязывать отношения, доводить его до безумия, а потом уж можно и уехать. Только ненадолго.

— Мне никогда не удавалось довести мужчину до безумия. Себя — да. А его — нет.

— То было раньше. Посмотри на себя — хоть на обложку журнала. Знаешь, как тебя прозвали в издательстве? «Экзотик». А сюда-то ты могла и в понедельник прилететь, никуда бы эти книжники не делись.

— Ой, знать бы, где упадешь…

— Это точно…

«Да… Татьяна всегда быстро соображала. Поэтому она уже легально живет в Швеции, имеет здесь нормальную работу, контракт, зарплату… не говоря уже о женихе… А я вернусь домой и пойду отсиживать день в эту дурацкую контору… Или не пойду? Зачем мне туда идти? А может, не возвращаться? Нет, надо… Санька опять же… О Господи…»

Дома она первым делом напилась димедролу и проспала четырнадцать часов подряд. Проснулась рано, потому что легла сразу после обеда. Надеялась, что тревога и неприятные ощущения были последствиями недосыпания, но ошиблась — они не отпускали. После пробежки и душа села в кухне, заварив привезенный из Италии хороший кофе. Санька еще спала. Надо было составить план действий. Пока что она действовала безо всякого плана. Как-то все так удачно складывалось, просто все делалось само. План… План чего? Чего следует добиваться в первую, во вторую, в третью очередь?

— Первым делом, — решила наконец, осмотревшись. — Сделаем ремонт. Заменим сантехнику, линолеум, обои, плитку, окна… может, и мебель новую купим. Потом сделаем ремонт у родителей — то же самое. Потом я напишу новый роман, чтобы все вообще упали бы и не встали, и выгодно продам его… тем же шведам, раз они такие рисковые парни, а наши платят только натурой. И вот тогда я возьму Саньку и мы уедем в Швецию… Тьфу-тьфу-тьфу, постучим по дереву… А сейчас я наведу марафет и навещу «Ассоль», а потом зайду в контору, если захочется, и… и уволюсь к чертовой матери. Если сидеть там целый день, то когда писать?!

В «Ассоль» та же самая секретарша улыбнулась ей, узнав сразу же:

— Мы несколько раз звонили вам. Вы были в отъезде?

— Да, в командировке. У вас есть что сообщить мне?

— Да. Ваш роман сейчас в печати. Я читала… — заулыбалась секрутарша. — Мне очень понравилось. Такое все… необычное!.. Николай Александрович интересовался, нет ли у вас еще чего-нибудь в этом роде?

— Есть, можете так и передать. Но я хотела бы обсудить условия.

— Николай Александрович сейчас придет. Вы можете подождать? Сделать вам кофе?

— Нет, спасибо. Я не буду ждать. Завтра я зайду и оставлю распечатки. До свидания.

«Я никогда больше не буду ждать никакое начальство, даже если я заинтересована в нем больше, чем оно во мне. Отныне будет наоборот: ждать будут меня. У меня достаточно средств, чтобы рискнуть всем и освободиться от этого дурацкого никчемного сидения в приемной за мизерную зарплату. Я достаточно зарабатываю уроками, частными и в этой школе, чтобы не унижаться за копейки…»

Ее заявление на увольнение по собственному желанию повергло всех в легкий шок. Директор долго потрясал листком и громко вопрошал, в чем дело и где он теперь найдет нового секретаря со знанием специфики производства, говорящего на иностранных языках и с хорошей внешностью?! Маргарита устала слушать, открыла окно и закурила, выпустив дым в теплый майский день.

— Извините за резкость, Михаил Иванович, но, честно говоря, мне нет дела до того, где вы найдете нового секретаря и найдете ли вообще. Мне невыгодно сидение здесь в то время, когда в другом месте я могу зарабатывать нормальные деньги. Мне неинтересно стало здесь сидеть. Я написала три романа и их у меня выгодно купили. Настолько выгодно, что я могу позволить себе этот финт ушами и уволиться.

Тот опустил руки:

— Рита, еще совсем недавно ты была нормальным человеком. А теперь стала просто… просто ведьма какая-то!

— Нет, раньше я была закомплексованной и затюканной неудачницей. А теперь я становлюсь человеком, уважающим себя и свои способности. А ведьма в лесу живет…

Если бы в этот момент она смотрела на директора, то увидела бы в глазах его недоумение и даже легких испуг.

— Две недели.

— Хорошо.

Раньше сослуживцы молча подозревали, что Маргарита нашла себе богатого любовника, теперь же они утвердились в этом мнении окончательно. Ей оставалось отработать там последние две недели. В первый же день «отсидки» позвонили из «Ассоль»:

— Маргарита Николаевна, — щебетала секретарша. — Не могли бы вы зайти к нам? Назначьте любое удобное для вас время. Николай Александрович просит вас принести ваши новые произведения. Он согласен обсудить с вами новые условия…

«Охренеть можно, — размышляла Маргарита, наблюдая через распахнутое окно знакомую до боли панораму задымленного проспекта. — Николай Александрович просит! Это он-то, который уже пол-века никого ни о чем не просит, а только требует. Все чудесатее и чудесатее…»

Она знала уже, что не у нее одной шеф издательства вызвал в памяти образ Воланда несмотря на то, что в отличие от персонажа великого Булгакова был среднего роста и немалого объема. Поскольку он имел дела с людьми в основном не только пишущими, но и читающими, то Воландом его прозвали уже давненько, и не столько за разные глаза, сколько за власть, силу и влияние, которыми он обладал в самых разных кругах. Она немало удивилась бы, узнав, что он наводил о ней справки и остался удивлен тем, что она не оказалась ничьей женой, ни дочерью, ни любовницей. Один лишь молодой воротила знал ее, но на вопрос ответил просто и как-то растерянно: «Одноклассница… Учила языки. Прозябает в какой-то конторе…», а на вопрос «Но в школе-то она какой была?» затруднился с ответом, пожал плечами в недоумении: «Да никакой…», но спохватился: «Хотя последнее время с ней что-то происходит… Но ей-богу не знаю, что именно…»

Маргарита назначила встречу на следующий день и принесла «Замок» и «Призрака».

— У вас все будет такое — про мистику и чудеса? — усмехнулся директор, но смотрел приветливо.

Маргарита сидела перед ним в светлом летнем костюме полюбившейся ей итальянской длины, открывающей колени, которые вдруг стало нестыдно открывать; безупречное каре сияло рубиновыми бликами:

— А что такое чудо? — улыбнулась она в ответ и слегка качнула ногой. — Не есть ли это нечто, что мы просто не в состоянии объяснить? Покажите дикарю из джунглей телефон и зажигалку — и он назовет их чудом, а вас — колдуном. Для нас же это — повседневный быт. Чудо, говорю я, это не то, чему не существует понятного нам объяснения, а то, чему мы еще не нашли объяснения. Разве я не права?

— Да, интересно рассуждаете… Что вы хотите за ваши романы?

— Банальность — славы и денег.

— Хм… Деньги имеют для вас значение? А как же искусство?

— А для вас они разве не имеют значения? А соловья, как известно, баснями не кормят.

Шеф откинулся на спинку стула, снял очки и принялся разглядывать Маргариту, покусывая кончик позолоченной дужки. Тогда она подумала, что у него, возможно, отличное зрение, а очки он носит для солидности…

— Я дам вам тысячу за обе книги. Условных единиц, разумеется.

— Я не завизжу от восторга. — она снова качнула ногой. — Но соглашусь.

Шеф перестал покусывать очки. Зеленоглазая шатенка со сверкающими ногами вызывала у него симпатию и смутные мысли насчет того, что хорошо, что она пишет забавные книжки, а не занимается серьезным бизнесом — а то сожрала бы всех соперников, как акула. То, что несостоявшаяся акула качала ногой, было не очень хорошим признаком: где-то когда-то он вычитал, что если женщина в разговоре качает ногой, значит, она раздражена или ей скучно. Впрочем, такие мелочи не могли его обеспокоить: как бы там ни было, талантливая нахалка была еще НИКТО.

— Это немалые деньги! — воскликнул он, сдерживая улыбку. — Тем более, в масштабах нашего города. Тем более, что вас никто пока еще не знает!

— Вот именно: ПОКА ЕЩЕ, — она снова улыбнулась и качнула ногой. — В Швеции мне заплатили за них столько, что здесь я могу считать их издание за эту сумму благотворительной акцией с моей стороны и подарок родному городу.

— Как вы докажите?

— Я не собираюсь ничего доказывать. Зачем?

— Вам помогли? У вас там есть друзья? Родственники?

— Да, мне помогли друзья. В известной степени, мне повезло.

— Вот как. Тогда почему вы действительно не подарите свои книги родному городу?

— С чего это я должна их дарить? Господь уподобил меня написать книжицу, даже три, я провела над каждой из них немало бессонных ночей, так почему я должна их дарить? Когда я получу авторские экземпляры, я подарю несколько штук детским домам, больницам, школам и прочим кинутым государством учреждениям, но не буду дарить ничего ни процветающему издательству, ни торговой сети.

— Вы опасный человек, Маргарита Николаевна. Да уж, действительно, вам повезло. Повезло, что у вас есть влиятельные друзья в Швеции.

— Никакого особого влияния у них нет. Кроме того, я и сама немало сделала для обеспечения успеха моих произведений — я их написала!..

Две недели казались бесконечными. Вынужденной безделье — ответы на звонки, получение и отправку чужих факсов по чужим номерам трудно было назвать работой и Маргарита большую часть времени занималась тем, что составляла план нового произведения. В последний день она выгребла из ящиков стола те немногие личные вещи, что еще оставались там, и занять ее место пришла Ирина Васильевна, которой предложили совместить обязанности секретаря и экономиста, пока не найдут кого-нибудь.

Ирина Васильевна была одной из немногих, кто хотя бы частично догадывался об истинном положении вещей, то есть о новой, более выгодной работе, и не строил версий о богатом любовнике. Пока они болтали, Маргарита заметила, что ее коллега рассеянна, отводит глаза и в целом выглядит не очень хорошо. Она уж собралась задать вопрос, как та сама ответила на него, заканчивая фразу о своей новой «работе» по совместительству:

— …Только придется им подсуетиться с поисками нового секретаря: я скоро на больничный пойду. Возможно, надолго…

— Что случилось?

— Рита… — Ирина Васильевна сцепила руки и голос ее дрогнул. — Я никому не говорила, и ты не говори… Вчера я получила результаты обследования… Я на постоянном учете, ты же знаешь… — та кивнула. — Ну вот, меня кладут на обследование… в диспансер. А это знаешь что значит?…

И она сжалась и замолчала.

Маргарита смотрела на коллегу и тоже молчала. «Она сама навнушает себе любую опухоль. Уже убедила себя, что конец. Пятнадцать лет анализы в порядке, а теперь вдруг здрасьте… Ерунда это все!..»

— Ерунда это все! — сказала вслух и лостала из сумки сигареты и зажигалку. — Курнем? Сделать кофе?

— Ты не спешишь домой?

— У меня теперь будет много времени… — и включила электрочайник, из готорого еще не вылила воду. — Берите, это легкие. Вы же говорили, что иногда покуриваете.

— Говорила… — и она неловко вытащила из пачки сигарету, пальцы у нее дрожали. — Вот, наверное, и сказалось…

— Ерунда, — повторила Маргарита, приготовляя растворимый кофе. — Не по три же пачки в день вы выкуриваете. Все ошибаются. Врачи тоже.

— Но онкология — это же серьезно. Там они должны быть внимательны!

— Мало ли что должны. Все что-то кому-то должны, нет разве? Они тоже люди, у них дети не слушаются, соседи сверху залили кухню, пацаны выкрутили пробки на счетчике… Проверьте все еще раз. Может, вам чужие анализы положили.

— Рита, отчего ты так уверена?! Знаешь, пустые надежды…

— Ну, надежда, как известно, у… уходит последней. Я, конечно, ошибаюсь иногда. Но большей частью в отношении себя. А вы себя уже… приговорили. Так же нельзя!..

Маргарита отыскала на связке запасных ключей нужный, открыла дверь директорского кабинета, вытащила из шкафа начатую бутылку «Белого аиста» и щедро плеснула в чашки, потом быстро спрятала бутылку обратно и закрыла дверь. Если бы директор неожиданно явился и застал ее «на месте преступления», она ответила бы, что им сейчас коньяк нужнее, чем ему. Ирина Васильевна наблюдала за ее действиями широко открытыми влажными глазами. Они не часто общались, и это была другая Маргарита. Как будто бы та же, и в тоже время другая. И дело не только в сброшенных килограммах и сантиметрах, новых костюмах и стрижке…

— Рита, ты изменилась…

Маргарита опустилась на стул и вздохнула:

— Да, я изменилась. Не уверена только, что все эти изменения — к лучшему…

В конце июня на книжных прилавках появился «Рыцарь ордена Зеркала» в серебристо-черной обложке, и сам бродяга-рыцарь — спаситель человечества, воин, насмешник и циник — смотрел на потенциальных покупателей сквозь лезвие своего полупрозрачного меча, улыбаясь презрительно и с вызовом. Продавцам, видимо, было дано указание активно предлагать и нахваливать книжку неизвестной авторессы. Бестселлером продолжала оставаться Дарья Донцова, но под конец продажи партии зазвучало: «А вот новая писательница эта… как ее?.. Такая еще фамилия простая… Да ну его, Толкиена этого, состаришься, пока дочитаешь…»

— Вас сравнивают с Толкиеном, — сказал Олег по телефону, сообщая заодно, что партия почти распродана и неплохо бы сделать новый тираж, к тому же «Алые паруса» открыли к этому времени еще две торговые точки в другом городе.

— Не надо сравнивать меня с Толкиеном, — вздыхала Маргарита. — Пусть спит спокойно. Человек был трудолюбив. К тому же он жил в другое время, другой был ритм жизни и вообще, знал он намного больше меня…

Ремонт делали четверо молодых трезвых ребят и закончили его всего за две недели, тем более что Маргарита не переносила стены, не прорубала новые двери и не устанавливала джакузи. Когда она расписывалась в счетах по окончании работ, начальник бригады, разглядев ее подпись, выгнул брови.

— А это не вы ли книжку эту написали? Вы?! Елы-палы, а автограф дадите? Я сегодня племяннику купил, последнюю…

Немного посмеялись, и в результате ремонтники вычеркнули ей из счета немного, округлив сумму. Большой роли эта скидка не сыграла, но все же было приятно. Обновленная тридцатипятиметровая квартирка сделалась почти как с рекламного плакатика, хотя материалы выбирались самые дешевые.

— Класс, — говорила себе Маргарита, усаживаясь снова за компьютер. — Какое еще гениальное произведение я накропаю в этих новых уютных условиях?..

Новым замыслом стал начатый еще в апреле «Колдун» — несмотря на мрачное название, он получался как большой веселый и поучительный анекдот о силах, могущих как вознести, так и уничтожить, о том, что «не буди лиха, пока оно тихо» и еще раз о том, что такое, в сущности, чудо?.. Прообразом Колдуна послужил Гэндэльф из «Властелина колец» — именно маг, колдун Гэндэльф, персонаж сказки, а не актер-исполнитель роли, имени которого Маргарита не знала и знать не хотела. Как мозаику из разноцветных кусочков, она сложила новую историю из образа другого колдуна, страшного и жестокого — персонажа фильма «Чернокнижник», злоключений фермера из российской глубинки, анекдотов про новых русских, и прочего такое разного, что сама удивлялась, как удалось его слепить в одно произведение.

«Колдун» — ее четвертое произведение, оказалось первым по-настоящему дорогим, а сам Колдун — любимым персонажем. Санька фыркала и говорила, что Рыцарь нравится ей больше, а граф из «Замка» — еще больше, и даже барон-призрак нравится больше, хоть он и некрасив, а Колдун — ну, что это такое: русская спившаяся деревня как место действия, к тому же он старый…

— Ничего он не старый, у него нет возраста, — пыталась объяснить дочери Маргарита. — И тот, кто его понимает, видит его молодым. Особенно тот, кто сам обладает колдовскими способностями.

— Как эта девчонка? Да ну… Граф лучше.

Ученики разъехались в отпуска. В школе иностранных языков наступили каникулы. Санька закончила год хорошо и теперь молчаливо ждала традиционной летней поездки куда-нибудь. К концу июня Маргарита заканчивала небольшого по объему «Колдуна», радуясь этому невероятному счастью — обилию свободного времени. Позвонила Татьяна, радостно сообщая, что «Рыцарь» продается в Швеции хорошо и издательство планирует новый тираж для распространения уже в других странах, англоязычных. Эту информацию Маргарита восприняла как виртуальную реальность, не задумавшись о ее значимости.

Когда начали делать ремонт у родителей, Санька спросила:

— Мама, мы что, разбогатели?

Маргарита растерялась:

— Ну… Не то что бы очень, но… Скажем так: наше материальное положение значительно улучшилось.

— Это хорошо, — одобрила дочь. — А мы куда-нибудь поедем? Ну, раз оно улучшилось…

— Да, — сказала Маргарита и неожиданно для самой себя тут же пояснила, куда именно: — Мы поедем в Париж.

Дочь помолчала несколько секунд, усваивая только что услышанное, и уточнила:

— В Дисней-ленд?

— Да. И не только туда.

Оставив «Колдуна» незаконченным, а маму и Саньку — общаться с теми же самыми ремонтниками, трезвость, чистая одежда и расторопность которых пугали Тамару Алексеевну больше, чем привычное похмельное состояние сантехника их ЖЭКа, Маргарита поехала по туристическим агенствам и наконец в третьем по счету нашла то, что искала: неделя в Париже с одной обзорной экскурсией на катере по Сене и поездкой в Версаль. Четыре дня оставались полностью свободными. Из дома она позвонила в миланское агенство, которое заказывало номера в диснеевском отеле для счастливчиков — обладателей лотерейной открытки из видеокассеты.

— Ну, что? — спросила вечером Санька.

— Через три недели. А пока я должна закончить и сдать «Колдуна».

Наблюдая, какие вещи укладывают в сумку ее дочь и внучка, Тамара Алексеевна не могла сдержать возмущения и отчаяния:

— Вы собираетесь разгуливать по Парижу, как две бомжихи! В этом только полы мыть!

— Мама, ты же не знаешь, как одеваются за границей! — отбивалась Маргарита.

— Не знаю и знать не хочу! Возьми Санечкино вишневое платье, в котором мы ходим в театр, оно с коротким рукавом, не будет жарко.

— Я ношу его уже целый год! — завопила Санька.

— Это не заметно. Оно отлично на тебе сидит. Сейчас даже еще лучше, чем в прошлом году, тогда было великовато. — Сбить Тамару Алексеевну с толку было всегда нелегко. — А ты, — повернулась она к дочери, — Возьми то черное платье. Ты в нем как колдунья, если бы оно еще было длинным… В театре и летом не жарко.

— Какой театр, мама, мы едем в Дисней-ленд…

— У вас полно будет свободного времени. Побывать в Париже, и не сходить в Парижскую Оперу — это позор! А в этих джинсах и футболках вас туда на порог не пустят…

Мама не знала про шведа. Собственно, и знать-то было нечего, ведь ничего, ну совершенно же ничего не произошло, но Маргарита не могла себе простить, что упустила его. Вернее — не сделала ничего, чтобы более или менее познакомиться с молодым интересным человеком. Тем более, он проявлял к ней явную симпатию. Впрочем, говорила она себе все то время, что прошло с момента их знакомства, которое она каждый раз даже в разговорах с самой собой упорно называла «так называемым», последнее время многие мужчины проявляли к ней симпатию. Многие — чтобы не сказать «все». Проявляли симпатию — чтобы не сказать: «пытались волочиться». Швед не пытался волочиться. «Возможно, потому, что не успел, — внушала она себе. — Если бы успел, попытался бы непременно… Но он и смотрел на меня тогда совсем по-другому…»

«По-другому? — вопрошала она себя, стоя на балконе с сигаретой и стряхивая пепел в темноту, когда Санька заснула. — Как так — по-другому? Как именно?..»

И не находила ответа.

Мужские взгляды раздражали всегда, всю жизнь. Теперь было все иначе. Почему? Что такое было в его глазах, чего не было у других? Восхищение? Нет, нельзя было бы назвать это восхищением. Тогда что? Сначала он смотрел, как смотрят на окликнувшего вас незнакомого человека за секунду до того, как сказать ему, «Вы ошиблись, я не…» Да, так оно и было: «Я не Альфред»… А потом… Потом? Потом он узнал ее и… И что?.. Если бы Маргарита не ругала бы себя привычно балдой и тугодумкой, она сумела бы себе объяснить, что он смотрел на нее как на человека, которого в первый момент не узнал, а во второй — узнал, но узнал не вчерашнюю подносительницу цветка в театре, одну из многих, а… а ту, с которой когда-то, кажется, был знаком, и вот теперь встретил случайно, но не может вспомнить действительно ли имело место реальное знакомство, или же он видел ее во сне, или вовсе в другой жизни, такое состояние «дежа-вю», призрачность ситуации, когда срочно надо что-то делать, иначе все разлетится на мелкие осколки, но что? если даже не уверен, что… вообще ни в чем не уверен, знаешь только, что должен задержать ее, а она, как видение, появилась и тут же исчезает опять, и ты ничего не можешь сделать, потому что не знаешь, что нужно делать, чтобы не спугнуть…

Да, решение подойти к нему тогда на улице было не решением даже, а каким-то совершенным безумием, но это было правильно, потому что под лежачий камень вода не течет, и надо было забыть к черту про билет в Стокгольм и остаться, и тогда все было бы иначе, а теперь… Теперь оставалось только убеждать себя, что было бы помрачнением рассудка расчитывать на продолжение знакомства, когда времени нет — это во-первых, а во-вторых, все мужики все равно одинаковы, мало ли, что смотрел иначе. И еще оставалась газета с его нечеткой фотографией в гриме и с автографом, которую она спрятала так далеко, как смогла. Разложенное на кровати то самое черное платье лишний раз напоминало о несбыточности мечтаний и собственной бестолковости. Хорошее платье, не мнется совсем, гладить не нужно даже после стирки, нет проблем брать в поездку. Но брать ли?..

Оба платья и обе пары театральных туфель они обнаружили уже в парижском отеле, когда разбирали вещи и спешили на обед. Окна отеля выходили на кирпичную стену и неоконченную стройку. Санька вытащила свое платье, посозерцала его несколько секунд и сказала.

— Если мы не сходим в театр, бабушка будет презирать нас целую неделю.

Маргарита отвернулась от зеркала:

— Почему именно неделю? А потом?

— А потом простит. Она же нас любит.

Дочь иногда сильно удивляла, и делала это все чаще. Маргарита вздохнула и подумала, что Санька растет и скоро вступит в так называемый страшный подростковый возраст.

Будущий подросток аккуратно повесила оба платья в шкаф и плюхнулась на кровать:

— А что, давай пойдем? Раз уж платья привезли. Зря, что ли, тащили? Время и правда есть.

— Тебе действительно нравится опера?

— Не знаю. Но для общего развития не повредит, так ведь? И потом в школе смогу рассказывать.

— Хвастаться нехорошо.

— Хвастаются новыми джинсами, а походом в Парижскую Оперу — гордятся.

Маргарита замерла — вряд ли Санька додумалась до такого самостоятельно:

— Ты где это вычитала?

— Не помню. Там было не про оперу, а про что-то другое. Какая разница? Разве я не правильно переделала?..

На следующий день была обзорная экскурсия по городу. Обозревая Париж с высоты башен Нотр-Дам, Санька приставала с распросами, мог ли действительно Квазимодо раскачиваться на колоколах, или это писательский вымысел для большего эффекта? Маргарита в очередной раз объясняла дочери, что в писательских вымыслах нет ничего плохого, если только они не очень сильно обманывают читателя, на то и романы, а кто хочет изучать историю, пусть читает профессорские монографии, которых, кстати, нигде не отыщешь, кроме как в университетских библиотеках. Тогда Санька заявила, что ей хотелось бы попробовать покачаться на колоколах, как несчастный Горбун, только если бы кто-нибудь крепенько привязал бы ее к колоколу, чтобы не свалиться… Маргарита молча закатила глаза и подумала, что ничего Санька не поймет в Париже, разве что в Дисней-ленде, ребенок ведь еще совсем, и вообще, в Париж надо ехать одной…

Потом устали и сели на террасе кафе, взяв мороженное и зеленый чай. Санька что-то болтала, Маргарита почти не слышала ее, разглядывая розетку великого собора, ставшего мифом и памятником самому себе и думая о том, что тревога не проходит, а причины этой тревоги она разгадать не может. Наконец Санька поняла, что ее не слышат и возмутилась. Маргарита вздрогнула:

— А? Что?

— Спишь? — надулся ребенок. — С тобой разговариваю, разговариваю…

— Извини. Что ты спрашивала?

— Горбун может быть сильным?

— Конечно. Квазимодо был очень силен физически.

— А умен?

— Может, как любой человек.

— А ловок? В смысле — расторопен, подвижен…Ну, ты меня понимаешь?

— Понимаю… Не знаю. Наверное.

— Тогда, значит, он может стать воином?

— Воином? Не знаю… Не знаю, может ли он достичь ловкости и подвижности тела. Все-таки горб будет препятсвовать движениям. Кроме того, горбуны не бывают высоко роста. Горб ведь искривляет спину и не дает расти в высоту.

В голове зазвенело. Дома отовсюду слышались арии этого нового мюзикла, надоели уже, тем более что ни музыка не была особо выразительной, ни тексты партий, ни даже голоса исполнителей. Те, кто пели по-русски, еще более или менее звучали, а исполнение на французском языке казалось Маргарите неудачным. Из всего этого где-то в затылке начало завариваться новое варево — набросок будущего сюжета: горбун, который не плакал — стал сильным — воином — прославился — попал под подозрение в колдовстве… потом… потом оказал какую-то особенную услугу… кому? Королю, конечно, кому же еще?!. или самой церкви?.. и его в награду… отпустили… или… но может ли горбун и правда стать воином?!.. а если не горбун? Тогда не интересно…

Маргарита поняла, что опять смотрит в одну точку, а дочь размахивает у нее перед носом ложкой, с которой норовит слететь молочная капля.

— Мама, с тобой совершенно невозможно разговаривать!

— Последнее время я слышу эти слова слишком часто… Я не знаю, может ли горбун развить у себя ловкость движений.

— Ну и что? Ты сама говорила, что Робинзон тоже не смог бы прожить один на острове двадцать лет, он спятил бы через два года самое большее, а народ до сих пор читает, и ничего — классика.

— Во-первых, когда Дефо писал свой роман, такие исследования еще не проводились и люди не знали, сколько времени может человек провести в полном одиночестве. А во-вторых, причем тут Робинзон?

— Ты же задумываешь новый роман, у тебя глаза, как калейдоскоп. Про горбуна-воина, нет, что ли?

— Пожалуй… Но пока еще это все… Туманно.

— Давай ты будешь его дома обдумывать, а? А сейчас пойдем гулять?

— Пойдем…

Примерно через час они вышли на площадь…. Ноги начинали уставать и Маргарита подумала, что еще немного и надо будет где-нибудь пристроиться отдохнуть.

— Вот, дитя, смотри и запоминай: перед тобой — Парижская Гранд-Опера.

— Что идет сегодня?

— Сейчас гастрольный сезон. Гостит кто-то другой.

— Какая разница? Пойдем, узнаем, вдруг билеты есть. Чтобы бабушка нас не презирала.

— Здесь билеты дорогие.

— Но мы же сюда больше не попадем!! Ты же сама говорила, что у нас есть деньги!

— Ладно, пошли.

Разглядев афиши, Маргарита остолбенела: Гранд-Опера принимала у себя в гостях не кого-то там, а Ла-Скалу, а вечерним спектаклем была объявлена тоже не кто-нибудь, а «Травиата». Санька что-то щебетала. Маргарита зажмурилась. Ей хотелось убежать с площади, поймать такси и поехать прямо в аэропорт и улететь домой. Но вместо этого она поплелась искать кассу, с ужасом думая, как войдет, как будет смотреть тот же самый спектакль, где Альфреда будет петь подлечивший ногу стареющий знаменитый баритон, потому что нельзя ведь надеяться, что… и даже если… то что?!

Она расчитывала подойти к зданию, подняться по ступеням, поискать глазами кассы, которые должны бы располагаться в легко отыскиваемом месте, а если не найдут сразу ни кассы, ни указателя, то войти в первую попавшуюся открытую дверь и на своем вполне сносном французском спросить…

Но случилось, как в кино. Когда поднялись по ступеням, она услышала за спиной негромное:

— Маргарета?..

Не по-русски и не по-итальянски, чему бы она не удивилась. И даже не по-английски, а как-то странно произнесенное собственное имя заставило остановиться, замереть и обернуться медленно, как в плохом фильме, и в очередной раз почувствовать себя идиоткой на грани полного сумашествия, потому что голос был знаком…

Альфред-Магнус стоял на нижней степени и смотрел растерянно, как потерявшийся ребенок. По выражению его лица можно было предположить, что он извинится в самых учтивых фразах, если обознался, а потом сядет тут же на ступенях театра и заплачет…

— Маргарета, ведь это же вы?

— Господи… — прошептала Маргарита по-русски, перевела дыхание и перешла на английский. — Что вы здесь делаете? Ой, какой глупый вопрос! Отпуск?

— Нет, — он все еще не решался улыбнуться. — Гастроли.

— С ума можно сойти.

— Да.

— А синьор Градзини?

— Он тоже здесь. Но со мной заключили контракт и пригласили в эту поездку.

— Я поздравляю вас.

— Спасибо. А вы?

— А мы туристы. Знакомтесь; — спохватилась. — моя дочь Александра, она говорит по-английски.

Санька, притихшая, как мышь под метлой, вертела головой и круглыми глазами разглядывала свою растерянную до невозможности мать и не менее растерянного иностранца с рекламного плаката нового фильма, где сверкание доспехов и клинков соперничает с блеском глаз… Теперь, когда ее представили официально, как делают на этих церемонных приемах, она решила не медлить, продемонстрировать свои познания в английском, а заодно и расставить все точки над «и», а то этот иностранец того и гляди в обморок упадет, так что надо ему объяснить, что никаких препятствий для продолжения знакомства нет, только как бы так деликатно сказать, что ее мама — свободная женщина, чтобы та не устроила нахлобучку…

— Александра, — и протянула руку таким церемонным образом, что взрослые растерялись. — Я ее единственная дочь, у нее больше никого нет, только родители.

— Саня!.. — услышала она над головой, а иностранец от этого заявления растерялся еще сильнее, хотя протянутую руку пожал и представился:

— Магнус…

— Могу я спросить? — продолжила Санька, пользуясь тем, что мать молчит, и откровенно наслаждаясь растерянностью обоих. — Вы кто?

— Это, — поспешила вмешаться Маргарита, пока единственная дочь не начала пересказывать ее биографию и перечислять родственников. — Это артист Ла-Скала, оперного театра, который сейчас здесь на гастролях.

— Правда? Вы поете? Класс. Мы очень любим оперу…

Маргарита с трудом сдержалась, чтобы не отвесить дочери хоть символического подзатыльника:

— Мы тут любопытствуем, можно ли пробраться на сегодняшний спектакль.

— И что вам сказали? — он переводил глаза с Маргариты на Саньку и обратно.

— Пока ничего, мы еще ничего ни у кого не спросили.

— В таком случае, позвольте мне пригласить вас… обеих… на спектакль и… на ужин.

— Ура! — сказала Санька. — Только нам надо переодеться. Мы успеем? Когда начало? А что будет на ужин?

Маргарита не выдержала и положила дочери руку на макушку, надеясь таким образом привести ее в чувство. Не было ни малейшего предлога для отказа, и она пролепетала:

— Я даже не знаю… А билеты?

— Не волнуйтесь. Вас встретят у входа и проводят. Извините, я должен идти, уже пора.

— Так это вы сегодня выступаете?! — Саньки присела под давлением материнской руки на макушку, но угомониться не спешила. — Вот, я всем расскажу, с кем я познакомилась, Катька Петухова от зависти прыщами покроется! А вы знамениты?

— Не очень…

— Не важно, она даже кто такой Паваротти не знает…

— Саня, замолчи, я тебя умоляю, в чем дело?!

— У вас очаровательная дочь, — швед наконец сумел улыбнуться. — Только я прошу вас, Маргарета… — и его глаза опять заметались: — не исчезайте…

— Мы приедем через час…

В такси она начала высказывать дочери не только свое возмущение ее болтовней, но и удивление: с какой стати она так разговорилась с незнакомым человеком?!

Та с готовностью надулась:

— Какой же он незнакомый, если ты сама нас представила?

— Я познакомилась с ним случайно и это длилось пятнадцать минут, я его не знаю и не увидела бы его сейчас и не узнала бы, если бы он сам не подошел…

— Вот и хорошо, что сам подошел, а ты скоро на стены налетать станешь, ходишь, как лунатик.

— Замолчи или я оставлю тебя в отеле.

— А сама?

— И сама останусь.

— Ладно, я замолчу. Но разве ты не видишь, что ты ему нравишься? А что, он классный. Забавный такой… А что обычно едят в Париже на ужин? Мы пойдем в забегаловку или в пижонский кабак?

— Ты не пойдешь никуда! Ты будешь есть пиццу из картонной коробки!

— Это не здоровая пища. Еще скажи, что кока-колой запивать…

— Саня, неужели ты не видишь, что я нервничаю?! Ты можешь немного помолчать и дать мне собраться с мыслями?!

— Могу, — великодушно согласилась дочь. — Только скажи мне одну вещь: правда я хорошо говорила по-английски?

— Да, — вздохнула Маргарита. — Главное, много…

— Да вы, взрослые, только считаете себя самостоятельными, а на самом деле, как дети…

— Саня!!

— Молчу.

В номере отеля переоделись за три минуты. Принять душь времени не было, нанести вечерний макияж — тоже. Санька тараторила, что старших надо слушаться — вот, например, бабушку: говорила та брать платья, а они не хотели, а теперь вот как они пошли бы в оперу, если не положила бы она платья тайком… Потом она стала засовывать матери в маленькую сумочку фотоаппарат. Маргарита давила в себе желание треснуть этим фотоаппаратом дочь по бестолковой голове:

— Кошелек же не помещается!

— Зачем нам кошелек, если сегодня все на халяву?!

— Бесплатный сыр только в мышеловке, запомни это! Ладно, поехали. Черт, страховка!

— Зачем?!

— Затем, что сейчас у меня будет инфаркт…

— Фотографий же не останется!!

— Может, у него есть…

— Вся надежда…

«Куда мы премся?! — стонала про себя Маргарита. — Кто нас встретит? Куда идти, к кому обращаться? Мы от господина такого-то… Я даже фамилии его не помню… Ну, можно на афише прочитать… И кто мне поверит? О Господи, я чокнусь… Зачем?! И что потом?!»

Но не прошло и двух минут после того, как они подошли к колоннаде, и не успела еще Маргарита окончательно запаниковать и удариться в самоуничижение по поводу отсутствия у нее бриллиантов и трехрублевое платье рядом с холеными высокомерными тетками, выгружавшимися из «Мерседесов», как из боковой стеклянной двери вышел пожилой господин в темном костюме, до этого наблюдавший за ними минуты полторы через стекло, прошествовал мимо теток, подошел, улыбнулся и тихо спросил:

— Мадам Маргерит? Мадемуазель Алессандра?

Санька выпучила глаза: господин в костюме был точь-в-точь какой-нибудь престарелый маркиз из кино про высший свет. Высокомерные тетки проплыли мимо, сверкая бриллиантами. Сами они были страшноваты, и макияж не спасал. Темнело, площадь залита была светом фонарей и витрин. Маргарита чувствовала себя попавшей в зазеркалье, когда неизвестно, чего от кого ждать и реальность совсем не такая, к которой она привыкла…

— Да… — прошептала по-французски.

— О, мадам говорит по-французски! — воскликнул господин. — Идемте, я проведу вас на ваши места. Сожалею, — продолжил господин, пропуская их в боковую дверь и ведя по служебному коридору. — Места достались не очень хорошие, боковая ложа… Было слышно, как оркестр настраивает инструменты. Они поднялись по лестнице, их проводник открыл дверь и они вошли в холл театра, где уже было много народу.

— Вот ваша ложа, — «маркиз» провел их в двери и показал рукой внутрь. — Не очень удачно, но зато первый ряд… Вам принести что-нибудь?

— Что? — испугалась Маргарита. — Что принести?

— Что-нибудь выпить.

— Нет, спасибо, ничего не надо. Спасибо, вы очень любезны.

— Как вам угодно. Да, мсье просил вас не уходить сразу после спектакля, он хотел бы встретиться с вами.

— Да, я знаю. То есть… да. Спасибо.

— Тогда… С вашего позволения… Мадам… Мадемуазель…

Он едва заметно поклонился и ушел. Маргарита упала в кресло, Санька перегнулась через барьер, разглядывая партер. Оркестр закончил настройку и затих, свет начал гаснуть.

— Вон те тетки, что мимо нас прошли. Я думала, француженки все как Катрин Денев и Софи Марсо, а они все такие коровы страшные… — потом закинула голову и стала рассматривать потолок и люстру. — Да… Вот это театр так театр, не то что наш… Мне бабушка рассказывала перед поездкой, как тут все и кто бывал…

— Можно подумать, твоя бабушка тоже здесь бывала.

— Это она убедила меня убедить тебя пойти.

— Вы с бабушкой — две заговорщицы. Вам только революции устраивать. Еще скажи, что ты про платья знала.

— Нет, я сначала не хотела идти. А теперь…

— Ну?

— Теперь я думаю, что старших надо слушаться.

— Наконец-то.

— А ты зря сказала, что ничего не надо, я бы уже и поела бы чего-нибудь, хоть пиццы. В антракте пойдем в буфет?

— Пойдем, только пиццы здесь нет… Все, тихо, сейчас пойдет увертюра.

Трое господ почтенного возраста и дама, элегантная до невозможности и возраста совершенно неопределенного, просочились в ложу, поприветствовали Маргариту и Саньку, господа — кивками голов, дама — натянутой улыбкой, и, повозившись немного, утихли. Когда отзвучала увертюра и начал открываться занавес, дама принялась шептать что-то одному из господ. Его ответов Маргарита не могла расслышать, а вот комментарии дамы слышала хорошо: они касались ее — внешности, одежды, отсутствия драгоценностей, того факта, что наверняка иностранка и по-французски не говорит, а программку листает, только делая вид, что читает… «Зашел бы в антракте хоть бы этот аристократичный старичок, я бы у него что-нибудь спросила, чтоб эта курица заткнулась… Третий раз я попадаю на итальянскую оперу, и опять это «Травиата», и выбора нет… А если бы этот Магнус бы зашел, то ее вообще бы перекорежило… Но он не зайдет, нельзя… Интересно, когда всякие тетки перестанут воспринимать меня как низшее сущестно?..»

Оперу она почти не слышала, а на неожиданного знакомого старалась и вовсе не смотреть, чувствуя, как проваливается в пропасть и даже не старается уцепиться за край. Санька же, полулежа на барьере, смотрела и слушала с таким выражением лица, словно она — великий ценитель оперы и сбылась золотая мечта ее жизни.

В антракте дама и сопровождавшие ее господа выгреблись в фойе. Маргарита с дочерью вышли следом за ними, разговаривая между собой по-русски на тему «как пройти а буфет». Санька предложила идти на запах и звук. Но проведший их в театр пожилой мсье стоял у двери и улыбался им. Несомненно, он был очень воспитанным человеком, и улыбнулся также той даме, что гордо прошествовала мимо, но молча.

— Мадам, мадемуазель, — все-таки он очень похож был на аристократа. Не исключено, что действительно являлся таковым. — Все в порядке? Мсье просил меня помочь вам, если что-то нужно…

Маргарита поняла, что значит выражение: «Почувствовать себя героиней романа», потому что именно так она себя и почувствовала, подходя к нему и заговоривая по-французски, тщательно следя за произношением и надеясь, что «курица» услышит:

— Спасибо, мсье, все прекрасно, но мы с дочерью хотели бы найти буфет. Если бы вы были так любезны сказать…

— Прошу! — и он показал рукой направление. — Я провожу вас. Это недалеко.

— Да… Спасибо…

— Вот, — он довел их до двери. — Что-либо еще?

— Нет, спасибо. Вы очень любезны.

— Нет ничего приятнее общества красивой образованной женщины. Мсье просил передать, что по окончании спектакля вы, если желаете, могли бы пройти в гримерную, чтобы не оставаться в пустом фойе, приклекая внимание. Я мог бы проводить вас.

Маргарита с ужасом поняла, что краснеет, и что, оказывается, слушать подобные комплименты чертовски приятно, особенно учитывая тот факт, что на четвертом десятке она впервые слышит в свой адрес именно такие слова, а не просто: «Ритка, классный прикид…».

— Спасибо. Да, наверное, так будет лучше…

Аристократ откланялся и исчез. «Курица» застряла в дверях буфета, таращась на Маргариту готовыми лопнуть от удивления глазами и без тени улыбки. Та прошествовала мимо, улыбнувшись ей, как давней знакомой. Санька тоже сначала растянула рот до ушей, а потом выстрелила из этого рта язык, как хамелеон, состроила мгновенную гримасу и тут же захлопала ресницами, как паинька.

— Ничего, — утешила она ахнувшую мать. — Кроме этой мымры, никто не видел. Пойдем трескать пирожные! Спорим, что эта уродина — вся оперирована, и вкус пирожных давно забыла!..

— Саня, ты меня просто убиваешь сегодня!..

— Да ладно, — беспечно отмахнулась та. — Ты же знаешь, как я тебя люблю!..

Потратили какую-то совершенно пугающую сумму денег. Потом пошли смотреть театр, потеряли из виду неприветливую даму и ее кортеж и вернулись в ложу, когда свет уже почти совсем померк. Пожилые господа расплывались в улыбках, дама вращала глазами. Маргарита чувствовала, что балансирует на краю обрыва, и тонкая ниточка, за которую она пытается схватиться, ускользает между пальцами. Душевное спокойствие, и без того относительное, разлеталось мелкими осколками. Спектакль она не воспринимала, на шведа по-прежнему старалась не смотреть и не думать о том, что все кончится, как всегда кончалось: очередным крушением иллюзий.

«Все-таки хорошо, что Санька здесь, — вздыхала Маргарита перед дверью гримерной. — Она нейтрализует этот напряг и превращает его в непринужденную болтовню. Не говоря уже о том, что ее присутствие сведет к нулю возможность остаться наедине, что и к лучшему, иначе кранты…»

— Не вздумай брякнуть, что я пишу романы, — прошипела она дочери.

— Почему это?

— Нет, я сказала! Я — офисный работник, и все.

— Ну да, офисный работник разъезжает по парижам!..

— Иностранцы этого не понимают, и нечего лезть в дебри…

— А я уж собралась тобой похвастаться… Ну почему?…

— Нет! А то пришибу…

— Ма!..

Дверь в гримерную открылась, как врата в другой мир. Аристократ по-аристократически незаметно исчез после первых приветствий. Когда общими усилиями стирали с лица Магнуса грим, напряжение исчезло неожиданно и окончательно… Санька с наслаждением демонстрировала свой богатый словарный запас английского языка и неизвестно откуда возникший повышенный интерес к театру вообще и к опере в частности.

— Я хотела бы сфотографироваться за кулисами, и в пустом зале, если это возможно, — вздыхал ребенок, строя ангельские глазки. — Но у нас нет с собой фотоаппарата.

— Это возможно, — ответил ей швед. — У меня есть камера.

— Цифровая?

— Да.

— Ура!

Маргарита молчала. Швед понравился ее дочери, такого оборота событий она не ожидала. Кроме того, Санька делала все возможное, чтобы обратить его внимание не столько на себя, сколько на свою мать: это она обучила ее английскому языку, хотя она, Санька, лентяйка и вредница, учить его не хотела, а вот и пригодилось… Маргарита решила, что надо бы приостановить словесный поток чада, пока оно не наболтало лишнего Почему она не хотела посвящать шведа в свои литературные и финансовые успехи, она объяснить не могла, но оставалась абсолютна уверена, что поступает правильно.

Сфотографировались везде, где могли: на сцене, на фоне занавеса, на фоне погасшей люстры в глубине кадра, на ступенях, по одному и все вместе, потом немного поспорили, ехать ли гулять на Елисейские поля или на Монмартр. Остановили выбор на Монмартре, поскольку там еще все открыто, место богемное и, если повезет, можно будет встретить какую-нибудь знаменитость.

Маргарита бывала в Европе и раньше, но теперь все было по-другому. Во-первых, раньше были командировки в промышленные центры, когда двенадцатичасовой рабочий день не оставлял ни сил, ни времени на ночные прогулки по старым кварталам. Иногда командировки продлевались суматошными поездками к потенциальным женихам, которые всячески избегали гулять поздними вечерами по ярко освещенным улицам коммерческих центров или средневековых кварталов, ни разу так и не объяснив причин. Отказ от дневных прогулок аргументировался работой, а бродить одной ей было неинтересно. Во-вторых, никогда прежде она не бывала во Франции и тем более не попадала одновременно в Париж, в оперу и в общество импозантного и смущенного кавалера, готового пригласить ее бесплатно в эту самую оперу, а потом вести на Елисейские поля, в Мулен Руж, на Монмартр, в любой ресторан, одно название которого дышало несколькими сотнями евро, и уж тем более никогда прежде не чувствовала она себя столь увереной в собственной внешности и интеллекте и в том, что ОНА нравится ЕМУ. Впрочем, эта мысль, самая главная, как раз и пугала ее больше всего. Швед казался не только идеальной, но и до смешного легкой мишенью для выпускания в него полной обоймы стрел Амура. Его готовность подставить грудь под эти стрелы написана была четкими крупными буквами на чистом светлом лбу, он просто сдавался в плен, подняв обе руки над головой… и это было именно то, что пугало. Она привыкла долго и больно завоевывать мужчину, доказывать ему, какая она хорошая и умная, какой она была бы ему прекрасной женой, чтобы потом еще дольше и больнее отходить от чудовищного разочарования. Неясную тоску, что терзала последние месяцы, Маргарита не принимала во внимание по этой же самой причине: что возникла не сейчас, а задолго да знакомства. Смущали два момента: первый — швед был очевиднейшим образом моложе, и она комплексовала, и второй — неизвестно было, женат он или нет. Хотя эти инфантильные европейцы, рассуждала она, имеют обыкновение вступать в брак, вплотную подойдя к сорока годом или хотя бы оставив тридцатилетие далеко позади, но мало ли… В таком случае следовало отшить мальчика сразу и решительно, мимолетных авантюр хватит уж на всю оставшуюся жизнь… Его некоторая испуганность выдавала человека не особенно искушенного по части побед на противоположным полом, но именно в данный момент настроенного решительно и убежденного, что встретил женщину своей жизни и остановить его можно только пулей — подобный образ всегда так мило и трогательно выглядит в кино и вызывает желание спросить у сценариста, сталкивался ли он сам в жизни с подобными случаями, где именно, и кто это чудо?!.. С другой стороны, актер он неплохой и сумеет без усилий сыграть нужную ему роль, но это только в том случае, если он знает сам, как ее играть или ему кто-то рассказал в подробностях. Впрочем, есть безошибочный способ узнать, состоит мужчина в браке, состоял ли довольно продолжительное время или он просто большой «ходок». Но это, когда дойдет до кульминации отношений и опять же, если он не является хорошим актером…

Маргарита чувствовала, что одной половиной мозга она кое-как воспринимает его речь и вопросы, обдумывает свои ответы и следит за словесным потоком дочери, а другой половиной пытается найти отгадки на загадки, которые сама же себе и назадавала. Ночной Париж, Монмартр с белыми куполами Сакре-Кёр на вершине, маленькие кафе на нетуристических узких улочках проплывали, как пейзажи за окном скорого поезда, сливаясь в одну полосу и не давая как следует их разглядеть. Она тряхнула головой и спросила первое, что пришло в голову:

— Вы бывали раньше в Париже?

— Да, — ответил он с готовностью и с какой-то даже радостью. — Я провел здесь две недели.

— Давно?..

— Да, зимой. На рождественских каникулах. Я тогда уже прожил в Италии больше года. Было очень красиво. И совсем не холодно. Французы не умеют переносить холод. И защищаться от него тоже не умеют. Итальянцы, мне кажется, тоже.

— Точно! — засмеялась Маргарита. — Они наденут три свитера, перчатки, замотаются в шарф до глаз, но не сообразят надеть утепленную обувь на толстой подошве и шапку на голову. Значит, вы никогда не пели в Швеции?

— Нет. Не повезло.

Они остановились на пролете лестницы, разглядывая панораму ночного города-мифа, залитого разноцветным электрическим светом и узнавая места, хорошо знакомые по фотографиям в журналах и документальным фильмам. Санька молчала.

— И поэтому решили уехать в Италию?

— Не только. Но… В известной степени, да.

Голоса понижались, пока не перешли на шепот. «Не так все просто, — подумала Маргарита. — Не просто так ты уехал…»

— Позвольте мне угадать, — и она впервые за все время разговора посмотрела ему в глаза. — Не в том дело, что вы приехали в Италию, надеясь на творческий успех. А в том, что вы хотели уехать из Швеции. Я права?

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, словно играли в переглядки, потом он отвел взгляд, сразу сделавшийся отрешенным, и Маргарита чертыхнулась про себя: «На фиг было надо лезть в душу?! У человека неприятности, зачем бередить?!..»

— Извините, — торопливо пролепетала и чуть было не взяла его за руку, но не решилась. — Замнем…

— Нет, ничего страшного, — встряхнулся он и вернулся из воспоминаний. Если бы он начал улыбаться и делать вид, что ничего не случилось, это показалось бы Маргарите неискренней бравадой. Но от него повеяло грустью. — Вы правы. Можно сказать, я бежал. От себя.

— Вам это удалось? Убежать от себя?

— Да… — он выплывал из своих неприятных воспоминаний, словно выходил из гипноза. — Теперь я уверен, что… То есть… От себя не убежишь, но… Скажем так: я оторвался от погони.

Он попытался улыбнуться. Становилось интересно. «Только не окажись размазней!..» — взмолилась Маргарита и тоже улыбнулась:

— Вы пишете стихи?

— Нет. Почему?..

— Мне показалось… В любом случае, — вздохнула она, глядя на огни, — Все ваши неудачи остались позади.

В ответ она получила удивленный взгляд и молчание, махнула рукой и рассмеялась:

— Не знаю, почему я так сказала! Наверное, мне хочется, чтобы так было!.. Давайте пойдем куда-нибудь дальше…

Где-то гуляли, в каких-то подвальчиках, где воздух густо пах ароматическими курениями и свечи оплывали в матовых синих плафонах на столах, пили кофе с пирожными, потом искали, где можно заказать зеленого чаю, потом опять кофе, потом что-то алкогольное, густое, терпкое и сладкое в широких бокалах с толстыми стенками, и что-то микроскопическое на ажурной бумажной салфетке, вид на Сену и Нотр-Дам, подсвеченный прожекторами, разговоры о Париже, Милане, Стокгольме, Опере и литературных образах, и ощущение себя в другом мире, на другой планете. Санька вела себя так тихо, что про нее временами даже забывали. Маргарита сначала вспоминала, потом гнала от себя все советы по охмурению мужчин, потом забыла про все на свете, чувствуя себя готовой но любое безумие, хоть на ныряние в Сену с парапета набережной или раскачивание на колоколах собора. Временами память выдавала разные мудрости вроде той, что надо заставить мужчину говорить, тогда ты станешь для него интересным собеседником и он сочтет тебя умной женщиной — если он будет говорить, а ты помалкивать, и что нет для человека музыки приятнее собственного голоса, и самый приятный звук — это звук твоего имени. Она называла его по второму имени, потому что первое он не любил, считал банальным, слишком длинным и неудобным для общения, и просил называть по второму имени, а потом вдруг сознался, что не может понять, то ли он отвык слышать свое имя, то ли никогда не привыкал, ей показалось это странно, но сразу же подумалось, что так много он говорит не потому, что болтун, а потому, что очень долго ни с кем не разговаривал о том, что приятно и интересно ему, а не собеседнику, и вообще долго с кем не говорил, или же так сложились обстоятельства, что не было никого рядом, готового выслушать, и ему надо выговориться, пусть даже в светской болтовне не о чем, о пустяках, тем более, что болтовня эта интересна и он ни на что не жалуется…

Потом вдруг оказалось, что уже три часа ночи и Санька лежит на столе, подперев голову кулаком и смотрит на них спящими глазами. Но, едва начали обсуждать, что надо вызвать такси и отнести туда ребенка на руках, встрепенулась:

— Каких руках? Чьих руках?! — сонно возмутилась по-русски и немного прояснила глаза, переходя на английский: — Я не сплю. Я участвую в общении… А что касается такси, то я не против. Магнус, проводите нас до отеля, пожалуйста. Если кто-то из группы еще не спит, то он просто получит инфаркт, когда увидит нас с вами…

— Это вряд ли. Я не знаменитость.

— Какая разница! Главное, что мы приехали в отель в три часа ночи и в сопровождении… вас. Ой, что, как раз три часа? Хорошо погуляли…

Маргарита боялась, что в такси Санька заснет и тогда действительно придется нести ее на руках до номера, но та, напротив, взбодрилась, хотя и помалкивала. Все-таки ребенок устал.

В фойе, к сожалению, не оказалось никого из туристической группы. Бар был закрыт уже. Надо было прощаться до… до когда?!.. Тогда Санька, тараща сонные глаза, сказала:

— Магнус, мы завтра едем в Дисней-Ленд. Мы выиграли в лотерею, у нас три бесплатных билета. Хотите пойти с нами? И послезавтра тоже. Хотите? Или вы заняты?

Маргарита и Магнус остолбенели оба, растерянно глядя друг на друга. Сказать: «Моя дочь шутит, извините…» было бы верхом бестактности, тем более что с Саньки еще станется побежать в номер и притащить три входных билета и, не дай бог, рассказать также и про двухкомнатный номер с видом на парк, забронированый на троих еще пол-года назад.

Магнус первым восстановил дар речи.

— Ваша дочь говорит всерьез?:

— Да… — очнулась Маргарита. — В общем, да. Это правда, мы выиграли в лотерею поездку в Дисней-Ленд, но возникли некоторые организационные трудности, поэтому пришлось… Вот так… Ее предложение остается в силе. Если вы не заняты…

— Нет, но… Я хочу сказать… Это несколько неожиданно.

— Не кажется ли вам, — Маргарита чувствовала, как неведомая сила ворочает в ее рту ее языком, воспроизводя мысли, которые вообще-то являются ее мыслями, но это такие сокровенные мысли на грани пересечения границы дозволенного, что еще совсем недавно она никогда бы их не высказала, потому что это все равно, что признаться в любви первой… — Последнее время происходит столь много неожиданных событий, что можно уже не особенно и удивляться. Вам так не кажется? Сегодняшний вечер тоже был неожиданен, разве нет?

— Да, верно. О Господи, ну!.. Я согласен. Я никогда не был в Дисней-Ленде…

— Вот видите! — восторжествовала Санька. — Чего билету пропадать! Тем более, что вы там не бывали!.. Кто за кем заедет?

— Маргарета, — он смотрел загипнотизированными глазами абсолютно счастливого и не решающегося поверить в свое счастье человека. — Это серьезное предложение?

— Конечно! — ей стало вдруг смешно. — Мы выезжаем из этого отеля завтра в десять утра. Я понятия не имею, как нам туда добираться. На такси?..

Магнус тряхнул головой, будто сбрасывая с себя наваждение:

— Не беспокойтесь, я знаю, как. Я приеду сюда к десяти? Но вы не успеете выспаться…

— В Париж приезжают не для того, чтобы спать! — выдала Санька, и Маргарита поняла, что надо прощаться, а то добром не кончится…

В этот момент — дождались-таки! и Санька просто засветилась от счастья… — в отель вошли двое из их группы — две провинциальные кулемы с претензией на утонченную крутизну, утверждавшие, что они — референты солидных фирм и их хорошие зарплаты позволили им… Хотя их речи и выражения глаз вызывали сомнения в наличии у них высшего образования, а вот одеяния и возвращения под утро решительно отметали сомнения насчет иного… Как и следовало ожидать, девицы просто выели своими раскрашенными глазами Маргариту и особенно Магнуса. Они даже остановились у двери лифта, делая вид, что ищут что-то в сумочках. Маргарита сделала знак бровями, едва сдерживая смех, а Магнус вдруг рассмеялся, как человек, сбросивший с плеч ненужную тяжесть, и от этого смеха он показался еще моложе и красивее, похожим на Идеального Героя ее книг — обладателя честных глаз и чистой совести, Рыцаря-без-страха-и-упрека, которые и в книгах-то, особенно в современных, не часто встречаются, а уж в жизни их и вовсе не осталось… У девиц что-то выпало и звякнуло об пол, Маргарита зажала себе рот рукой, чтобы не расхохотаться тоже, Магнус сказал:

— В десять, здесь! — быстро вышел, нырнул в ожидавшее его такси, машина мигнула фарами и укатила. Девицы застыли, забыв вызвать лифт. Маргарита сказала им «Привет!» и пошла по лестнице, держа за руку дочь, которая сразу же начала спотыкаться на каждой ступени.

В номере Санька рухнула на кровать прямо в платье и сразу же уснула. Маргарита, готовая прочитать воспитательный монолог, поняла, что слушать этот монолог некому, села на другой кровати и обхватила голову руками. Через несколько минут она решила, что все-таки надо принять душ, умыться и вымыть голову, что Санька, вобщем, не так уж ужасна и в известной степени надо быть ей признательной за сделанное ею совершенно гениальное предложение, которое продолжит общение и знакомство, и — Господи! Господи!! Господи!!! — ну, что вообще происходит?!!

Утром она проснулась в девятом часу и кинулась к зеркалу в поисках темных кругов под глазами и общего бледного вида, всегда имевших место после бессонной ночи. Но кругов под глазами не было и в помине, и вид в целом был тоже вполне здоровый и даже не очень помятый. «Так… — прошептала она отражению. — Завертелось…», и начала будить дочь, ожидая долгого и мучительного пробуждения. Но та, разлепив глаза и разглядев свое измятое платье, подпрыгнула на кровати:

— Мы проспали?!

— Нет еще.

— Я в душ!.. Что мне потом надеть?

— Вот, бери. И не задерживайся, надо еще успеть позавтракать.

— Я, как солдат, за сорок две секунды…

В холле отеля толкались отъезжающая и вновь прибывшая группы англичан и заспанные соотечественники, спешащие не упустить завтрак, включенный в стоимость проживания. В столовой уже сидели вчерашние кулемы, нацепившие темные очки, но в целом, следовало отдать им должное, они выглядели неплохо. Санька хрустела кукурузными хлопьями с молоком, Маргарита взяла себе только крепкий черный кофе, надеясь прояснить-таки голову и собрать мысли в компактную кучку. Когда англичане разошлись, наконец, по номерам и автобусам, и в помещении просветлело, она в который уже раз за последние сутки почувствовала себя растерянной девчонкой и прошептала, цитируя свое же последнее детище: «Туман рассеялся, лучи солнца согрели озябшую за ночь землю, и в их нежном розовом свете все разглядели…»

— Кого? — замерла Санька, отодвинув пустую чашку.

— Принца… Смотри: шоу продолжается.

Холл отеля имел большую прозрачную дверь и такие же стены, и одна из стен столовой, такая же прозрачная, выходила на ту же неширокую улицу, а прямо напротив входа имелась автостоянка, куда подходили туристические автобусы и ставили свои машины служащие отеля. И вот теперь туда же, на виду у всех, подрулил и мягко остановился почти новый серый «Рено», из которого, как в кино, вынырнул светловолосый рыцарь в безупречно белой сорочке. Увидевшая его через прозрачные стены завтракающая публика перестала жевать. Те, кто сидели к окнам спиной, обернулись. Ассоциации у всех возникли одинаковые: реклама шампуня, стирального порошка, автомобилей и часов одновременно: длинные светлые волосы золотились под солнцем, глаза отражали синюю искру, отбрасываемую брелком от ключей, а белый металл браслета часов вдруг навел всех почему-то на мысль о металле, что дороже золота, а не о никелированной стали… Если бы он направился куда-нибудь в сторону, то все молча перевели бы дыхание и продолжили есть. Но он направился к дверям отеля. Краем глаза Маргарита увидела, что кулемы сцепили зубы.

«Господи… — простонала она молча. — И это сокровище — мое!! Чтоб мне пропасть, если я его сегодня же не…»

— Пошли? — вопросила Санька, тоже уловившая повисшее в воздухе напряжение.

— Пошли, — прошептала Маргарита. — Только не спеша и не оглядываясь, а то превратимся в соляной столб.

— Это же сказка!

— Все равно. На всякий случай…

«Если бы мы еще хотя бы дружески чмокнули друг друга в щечки, то все они вообще подавились бы!.. А если попробовать? Нет, лучше не надо, хватит и того, что Санька будет тарахтеть по-английски, и вообще, сам факт его появления… Обалдеть… Собственно, не настолько уж он красив, чтоб так в зобу дыханье сперло. Однако же вот сперло… Но рост, плечи, чистые волосы… и как он похож на того ярла во сне!.. Ой, мама!..»

Санька радостно попрыгала рядом. Маргарита объяснила дежурному администратору, что они будут отсутствовать два дня и одну ночь и оставила координаты, где их искать «если вдруг что-то случится». Портье поулыбался и пожелал им приятного времяпровождения…

— Магнус, что это за машина? — прошептала Маргарита, чувствуя взгляды соотечественников, обжигающие даже через оконное стекло.

— Я взял сегодня утром в прокате, — ответил он спокойно, будто речь шла о чем-то совершенно обыденном.

— Зачем же вы тратились? — ахнула она. — Ведь это же дорого! Мы могли бы воспользоваться общественным транспортом.

— Но так ведь намного удобнее, — и он пожал плечами. — Еще пол-года назад я действительно не смог бы себе этого позволить. А теперь это не дорого.»

— И вы знаете, куда ехать?

— Да, я изучил маршрут. По карте Парижа и окрестностей.

Санька забралась на заднее сиденье. Маргарита едва дышала. «Ну ни фига себе для тех, кто понимает!.. Собственно, если он на контракте в Ла-Скала, то ему это и правда не дорого. По всему видать, скромный мальчик. Так на что же ему еще тратиться?!.»

…Если бы за этим блаженным состоянием она различала бы какие-либо перспективы, она была бы счастлива. Внутренних голосов было уже два: один твердил, что перспективы есть, и вполне обнадеживающие, надо только правильно вести ситуацию, а другой твердил давно знакомое: все суета сует и кончится, как всегда кончалось, потому что слишком все хорошо, не может так все совпадать: написать книги, и к тому же хорошие, и к тому продаваемые, и и к тому же продаваемые за рубежом, а к этому — положительные изменения собственной внешности, произошедшие без особых моральных и физических напряжений: непонятно от чего восстановили свой редкий цвет и заблестели красно-каштановым отливом волосы, посветлело и очистилось лицо, отросли ресницы, и уж совсем мистическим образом исчезли одиннадцать килограммов вместе с соответствующими сантиметрами, и спина распрямилась — откуда что взялось?!.. И теперь ко всему этому — как кульминация успеха, самый главный, миллионый приз, коронация — встретить мужчину, который не только смотрит на тебя восторженными глазами, но и сам стоит того, чтобы смотреть на него так же, поскольку, во-первых, хорош собой, во-вторых, кажется, несмотря на растерянность, все-таки умен, ну ясное дело, что не дурак: высшее музыкальное образование и контракт в оперной столице с гостролями в Париже — не это ли свидетельство ума и успешности?! А в-третьих — гражданин такой хорошей страны, как Швеция, и чтобы все это совместилось во времени и в пространстве?! Да разве же так бывает?! Все это слишком хорошо, чтобы оказаться долговременной реальностью…

И она покусывала палец, упирая локоть в стекло и пытаясь смотреть одновременно на дорогу и на Магнуса, и различать при этом, о чем они так весело болтают с Санькой.

«Надо выбирать, — билось в голове каким-то тревожным набатом на грани безумия. — Выбирать что?! Между чем?! И кто поставил меня перед выбором?! И почему я не имею права на успех во всех отношениях: творческий, деловой, финансовый, личный?!.. «Право-то ты имеешь- твердил все тот же противный внутренний голос. — Право-то все имеют. Да только так не бывает, чтобы сразу все совпало…»

«Два дня, — решила она тогда. — Пусть будут два дня успеха и счастья настолько полного, насколько это окажется возможным без форсирования ситуации. Санька пригласила его — ну, некуда деваться, пусть мы проведем эти два дня вместе, а потом уедем, и пусть на том все кончится. Так будет лучше для всех. Избежать разочарования и ненужных и дурацких объяснений. Конечно, он мил и, кажется, совершенно необыкновенен, из тех, каких не бывает. Ну и что? А.М. тоже поначалу был мил и очарователен, а чем кончилось?.. Санька не поймет и будет страдать. Ничего, перегорит, переболит, зарубцуется и забудется. Все проходит. И это пройдет…» Принятие решения принесло облегчение и она оказалась в состоянии воспринимать ситуацию и слышать обращенные к ней слова:

— Маргарета, почему вы молчите?

— Мама, очнись! Вот, я говорю вам: она такая рассеянная!

— Что такое?

— Я говорю, что ты наивная, доверчивая и беззащитная.

— Что?! Что ты болтаешь? Что она вам наговорила, Магнус? Не вздумайте верить!

— Ничего особенного. Но очень интересно.

Да, принятие решения приносит облегчение. Окно машины было наполовину опущено по причине отсутствия кондиционера. Теплый ветер шевелил волосы, смешивая в салоне запахи разогретого гудрона и дорогого мужского одеколона. От этой смеси кружилась голова и тянуло на безумства. Было солнечно и не очень жарко, идеальная погода для гуляний. «Если я хочу его завоевать, то нельзя форсировать ситуацию, нельзя его спугнуть… Ах да, я же решила, что завтра все кончится… Тогда все равно… Нет, пусть он сохранит обо мне хорошие воспоминания… Но если мы больше никогда не стретимся, то какая разница?! Нет, все равно, даже в памяти его пусть я останусь… какой? Наивной и доверчивой? О Господи, я же решила, что…»

В Дисней-Ленде было здорово, что о говорить. Цифровая фотокамера Магнуса имела какой-то невероятно большой объем памяти, но в середине дня ему пришлось поменять загрузившуюся полностью карточку и тогда отсняли еще короткий видеофильм на несколько минут, потом все-таки техника сдалась — сели батарейки, и Санька вытащила из рюкзачка их примитивный «автомат», который после цифровой техники последнего поколения выглядел какой-то просто ископаемой древностью. В середине дня ребенок напомнил бестолковым взрослым, что бесплатное посещение Дисней-Ленда включает в себя также трехразовое питание на троих. Маргарита не выдержала и ущипнула дочь за локоть, пока та не проболталась про двухкомнатный трехместный номер. Хотя эта предосторожность вряд ли имела смысл: швед наверняка давно об этом догадался, только помалкивал.

Вечером сели на террасе бара с видом на парк. Стемнело, Замок Спящей Красавицы и аттракционы сияли разноцветными фонариками. Все было красиво и нереально, как в сказке. Посетителей оказалось на удивление немного. В стороне возились и лопотали по-французски маленькие детишки. Санька ковыряла мороженное с таким видом, словно это было самое главное занятие ее жизни, и помалкивала. Разговор как-то не клеился и каждый думал, что это от усталости. Потом Санька вдруг торопливо доела мороженое и встала, глядя на мать чистыми незабудковыми глазами:

— Мама, — Заговорила по-английски и губки сложила бантиком. — Там есть автомат такой, с призами, дай мне пару евриков, я попробую. Пожалуйста!

— Саня, я же объясняла тебе миллион раз: там невозможно что-либо выиграть. Эти автоматы специально так устроены. Тем более, в таких местах, как это.

— Я попробую. Я никогда не пробовала…

— Ладно, — вздохнула Маргарита и протянула ей четыре одноевровые монеты. — Вот, больше не дам.

Санька взяла монетки и ускакала в холл. Воздух сразу же запах электричеством. «Если он не начнет сейчас никакой разговор, то все фигня, пустое приключение. А если начнет… Ах да, блин горелый, я же решила, что послезавтра расстанусь с ним навсегда… ах, ярл…»

— Маргарета, — заговорил ярл, покусывая губы. — Я хотел бы задать вам вопрос. Или даже несколько…

— Да, конечно.

— Я прошу прощения…

— Прощаю.

— Сандра говорила, что у вас никого нет, кроме нее и родителей. Как это следует понимать? Это значит, что у вас нет других родственников? Или она имела в виду нечто иное?

Она ждала этого вопроса. Тот факт, что он запомнил Санькину фразу, свидетельствовал о его заинтересованности. Значит, ему не все равно…

— Родственников у меня хватит на небольшой цыганский табор. Моя дочь хотела сказать, что я не замужем. Правду сказать, меня удивляет ее поведение и активность. Она не такая закомплексованная бука, как я, но все же она ведет себя… даже не знаю… Странно. По крайней мере, я не перестаю удивляться. — «Вру ему и вру себе. Если я и удивлялась, то в самом начале. А вскоре все стало понятно. Дело не просто во внезапной симпатии. У Саньки сработал какой-то инстинкт, и она решила нас познакомить. Да, он ей понравился, но, если так можно выразиться, он понравился ей для меня. А мне? Глупый вопрос. И сама я дура…» — Я никогда не была замужем. Мать-одиночка. Мы расстались еще до ее рождения. — Она разглядывала свои руки, не решаясь поднять глаза, понимая, что ведет себя так, словно в чем-то виновата, и понимая также, насколько это глупо — чувствовать себя виноватой и, злясь на себя за дурацкий виноватый вид, поспешила расставить точки над «и» и покончить с темой: — Мы никогда не разговаривали с ней об этом. Я жду ее вопросов со страхом, я к ним не готова и не знаю, что буду отвечать.

— Может быть, в таком случае лучше всего сказать правду? Она кажется умной девочкой…

— Да, она не дурочка, но она всего лишь ребенок, и… — «и ей хочется иметь нормальную полноценную семью, и именно поэтому она так вцепилась в тебя, хотя не исключено, что вцеплялась бы и в других, если бы случилось познакомиться с теми, с другими. Но, милый ты мой, всем другим и прежним рядом с тобой нечего делать… во всех отношениях… даже ее отцу…» — но ничего этого она не высказала, а закончила реплику словами, которыми обычно и заканчивают реплики, когда хотят поставить точку в разговоре, не вдаваясь в сложные и болезненные объяснения: — и многого не понимает.

— Она встречается с ним?

— Нет. Они не встречались никогда и, я надеюсь, никогда не встретятся. Я не хочу этого. Возможно, я не права. Но я не хочу этого. Это чрезвычайно усложнило бы нашу жизнь. Особенно ее жизнь. Может быть, когда она станет совсем взрослой, лет через десять… Может быть, мы поговорим о чем-либо другом?

— Да, конечно. Извините. Видите ли… Так странно развиваются события. Последние месяцы у меня такое чувство, что я не управляю ситуацией, что меня несет, как потоком, наталкивая на людей и события, а я могу только утешать себя тем, что… — Маргарита подняла на него вопросительный взгляд, он споткнулся на середине фразы и перешел на шепот: — что я счастлив сталкиваться с этими людьми и событиями…

— Как интересно вы выражаетесь, — тоже шепотом ответила она. — «Столкнуться с событиями» — я запомню. Интересное наблюдение — насчет потока. Меня последнее время преследует противоположное ощущение: что всю жизнь меня несло потоком, а теперь я управляю своей жизнью, славно идеально отрегулированной аппаратурой. Я не привыкла к такому состоянию. Смешно, но я привыкла к провалам и поражениям. Удачи пугают меня… Вы хотели спросить что-то еще?

— Да. Я хотел бы… иметь ваш номер телефона. Или электронной почты. Или почтовый адрес. Я не хотел бы вас потерять…

Вот он и наступил — «момент истины», когда надо нацарапать адрес или номер косметическим карандашом на бумажной салфетке и, продвинув его по столу как можно дальше, самой потянуться навтречу, глядя долгим не моргающим взглядом, предварительно слегка его затуманив, и салфетку при этом не выпускать — вроде как чтобы ветром не унесло. И, если он тоже потянется навстречу, если кончики пальцев коснутся и обожгут друг друга, то, значит, все идет правильно, и укромное тихое место надо найти сегодня же любой ценой, потому что мужчину надо ковать, как железо — пока горячо, а завтра может быть поздно — остынет… И все равно гарантий нет. Никогда нет гарантий.

Номер телефона она написала шариковой ручкой на купленной накануне открытке с панорамой ночного Парижа, забыв о принятом утром решении, а об имевшемся адресе электронной почты умолчала. Самое было время потянуться через стол. Ошибки быть не могло — швед смотрел глазами человека, готового вообще своротить этот стол в сторону…

— Мама! Магнус! Смотрите, что я выиграла!!

«Ну!.. Какой к черту идиот едет в Париж с десятилетней дочерью?!»

По террасе со стороны дверей холла скакал огромный черно-белый панда на санькиных ногах. Магнус взял и куда-то быстро спрятал открытку. Панда подскакал к столу и из-за него выглянула Санька:

— Вот! А ты говорила!..

— Господи, как тебе удалось?!

— А я заметила, что эти клешни по самый конец чуть-чуть заклинивает и, если что-то зацепилось, то уже не упадет. Жаль, три монеты пропали, пока я это поняла. Дай еще! Там есть часы, духи, косынка для бабушки как раз и классный браслет в египетском стиле… Ну, ведь так дешевле, чем в магазинах покупать! Надо же будет привезти подарки!..

— Саня, это же случайность! В таких аппаратах все продумано! Магнус, что вы смеетесь?! Вы заодно с этой вымогательницей?

— Я не вымогательница! Я компенсировала затраты с избытком!

— Сандра, я дам вам монеты, если вы покажете, как вы это делаете.

— Согласна.

— Нет! — Маргарита достала и протянула дочери еще двамонеты по одному евро. — Вот, больше не дам. Это транжирство.

Санька посадила панду на стул, схватила монеты и убежала.

— Как я должна теперь везти этого медведя? — растерялась Маргарита. — Он больше нее самой!

— Положите его в пластиковый пакет. Маргарета, я предлагаю пойти посмотреть, что делает там ваша дочь. Выиграть что-либо в этих машинах действительно трудно.

— Ну… Я уже ничему не удивляюсь. Идемте.

На руке у Саньки уже красовался широкий темный браслет с какими-то действительно египетскими узорами, выложенными чем-то похожим на бирюзу. Теперь она охотилась за шелковой косынкой. Разложенные в прозрачном пластиковом кубе предметы и правда выглядели пристойно. Вряд ли они были фирменными изделиями, но очень хорошими имитациями — вполне вероятно. Трехпалые клешни рычага зацепились за косынку.

— Тяни! — прошептала Маргарита.

— Рано! Тихо! — и, выждав две или три секунды, Санька вытащила в окошко косынку. — Надо, чтобы было тихо, — пояснила. — Тогда слышен щелчок. Раньше нельзя тащить — клешни разомкнутся. А позже — время закончится, и рычаг остановится. На, — она протянула матери сначала косынку, потом браслет. — Это тебе!

— Гениально, — прошептал Магнус и принялся искать в карманах мелочь. — Давайте не шуметь. Сандра, вот вам еще монеты. Разбомбите этих гобсеков! Смотрите, предметы немного припылились, даже находясь в закрытом кубе. Значит, они давно здесь лежат, и давно никто ничего не выигрывал. Кстати, а как вам удалось вытащить медведя?

— Я обратилась к бармену, он открыл замок на верхней крышке. Сейчас будем брать часы, они ближе к рычагу. Только молчите, даже не дышите, а то я не услышу щелчок. Сеанс всего пол-минуты.

Никакого щелчка Маргарита не услышала, Магнус потом уверял, что тоже не слышал, и высказал предположение, что Санька, вероятно, слышит не щелчок, а некое подобие вибрации в наружном рычаге. Но, как бы там ни было, «Омега» на металлическом браслете была извлечена из короба.

— Ну?! — торжеству не было границ. — Что вам еще вытащить? Выбирайте!

— Саня, нас выгонят из отеля, — шептала Маргарита.

— Ничего, — швед удивлял Маргариту и восторгал Саньку какой-то детской своей готовностью слегка разорить владельцев отеля. — Завтра они заметят убытки и объявят о неисправности аппарата, чтобы разобраться в причине. Возьмите монеты, Сандра, и ловите духи.

Ни разу ни сбившись, она вытащила духи, брелок для ключей в виде эйфелевой башни, якобы серебряную маленькую настольную рамку для фотографии и еще одну косынку. На этом у Маргариты и у Магнуса кончились монеты и, к огорчению ребенка, решили не ходить в бар разменивать купюру, чтобы не вызвать подозрения в махинациях.

— Сандра, вы достаточно нас повеселили, не стоит испытывать судьбу, — сказал Магнус, и та без нытья и канюченья согласилась, испустив-таки легкий вздох сожаления, чтобы не сдаваться совсем уж без сопротивления.

На столе на террасе разложили отвоеванные у автомата предметы:

— Это мои трофеи! — решительно заявила Санька. — Я буду делить. Браслет — маме. Косынку — бабушке. Духи — тете Лене, она сама говорила, что воспринимает мир через запахи. Брелок — бабе Свете, она всегда ключи теряет. Эту косынку — бабе Неле, ей нравятся платочки. Вот. Часы — деду. А рамку — Магнусу. Все по-честному.

Спрятать панду было некуда и его оставили сидеть на стуле, остальные трофеи спрятали в Санькин рюкзачок. Взрослые взяли красного вина, ребенку разрешили выбрать себе пирожных. Покончив с пирожными и чаем, Санька взяла панду в обнимку и встала:

— Я устала. Пойду спать. Магнус, какие у вас планы на завтра?

— Ну… никаких особых планов на завтра у меня нет.

— И вы не заняты в театре? И вечером тоже у вас нет спектакля?

— Нет. Только на следующей неделе.

— Тогда приезжайте, а? Мы будем здесь завтра тоже, весь день.

Он перевел взгляд на Маргариту. Та зажмурилась. Когда через две секунды открыла глаза, он так же смотрел на нее, а дочь молчала в ожидании ответа. Затягивать паузу дальше было неприлично, искать предлог для отказа — невозможно. То, что молодой, интересный, преуспевающий мужчина сам шел в сети, пугало до панической дрожи в руках и ногах…

— Да, правда, приезжайте. Мы будем рады.

«Или не уезжайте! — хотелось крикнуть. — Не надо уезжать! По крайней мере, сейчас, сегодня… если уж нельзя совсем обойтись без разлук…»

— Хорошо. Знаете, — и он встал. — Уже поздно. Вам нужно отдохнуть. Я приеду завтра.

Пришлось подняться. Ноги сделались чужими и слабыми, настроение упало в пропасть: «Он собрался уезжать, он не хочет остаться… Или ждет намека? А разве я сама не собиралась уже послезавтра забыть это очаровательное приключение?..»

— До свидания, — притихшая и уже спящая на ходу Санька ухватила панду поудобнее, потом вспомнила, вытащила из рюкзачка рамку: — Вот, чуть не забыли. Это же вам. Ну, я пошла. Мама, дай ключ…

Глядя, как дочь скрывается за дверями холла, Маргарита сказала:

— Завтра вечером, после ужина, мы хотим вернуться в город. В любом случае, пришлось бы уехать на следующий день утром. Но мы хотели бы погулять еще немного по Парижу. Тем более, что послезавтра у нас самолет.

— Как — самолет? — глаза его заметались.

Маргарита улыбнулась:

— Самолет, мы возвращаемся домой. Почему это вас так удивляет?

— Нет, но… Да, конечно… Но… и вы никак не можете задержаться?

— К сожалению, нет. Визовый режим, знаете, лучше не нарушать закона, чтобы не получить запрета на въезд по крайней мере на несколько лет.

— Да, конечно… Я не думаю, что эти законы такие уж строгие. Можно что-нибудь придумать…

— Вряд ли. И потом, эти законы снисходительны к вам, гражданам Европы. А к нам они строги. В любом случае, у нас есть еще завтрашний день.

«И ночь, — хотелось добавить. — Какой-то ты испуганный… Или порядочный настолько, насколько не бывает?.. Похоже, что вот теперь ты готов остаться, и ждешь намека… Но я не намекну. Не надо было вставать. Никто тебя не гнал…»

— Да… Тогда, до завтра?

— До завтра…

Она еще постояла на террасе в ожидании, что он вернется, желая этого возвращения и страшась его. Через пол-часа взяла в автомате пачку сигарет, поднялась в номер, укрыла получше дочь, заснувшую в обнимку с пандой, и вышла на балкон, предварительно захватив из номера пепельницу. Парк сиял огнями. Где-то еще слышались, несмотря на поздний час, смеющиеся детские и взрослые голоса. «Все суета. Все напрасно. Я насовершала столько ошибок в жизни и ничему не научилась. Не надо было подходить к нему тогда на улице, в Милане. Не надо было даже идти на спектакль. Ну, да ладно. Все проходит. И это пройдет. Зажили ведь прежние раны. И эта заживет… Но он-то о чем думает?! Смотрит, как блаженный. Где он мог меня видеть раньше? Банальный прием… О Господи… Эти дни — театр, парк, завтра еще — это же расковыривание раны. Чем больше времени проведем вместе, тем глубже получится рана. Тем дольше будет заживать. Ах, Санечка, зачем это все было нужно?.. Ребенок не при чем, сама виновата. Какая холера потянула тебя тогда к нему на улице?! А он? Да что он — молодо-зелено, у него еще детство в глазах играет, потянуло на экзотику. Мальчик сорвал большой успех, деньги теперь польются на него золотым дождем, а больших горестей в жизни он вряд ли знал. Наверняка самое горькое, что было — несчастная любовь в юности…»

На следующий день еще гуляли по парку, вместе обедали, еще фотографировались, потом Магнус принес из машины отпечатанные на бумаге вчерашние и театральные фотографии и диск, на который он записал снимки:

— Это для вас.

— А вам?

— Я сделал себе копию на диске.

Маргарита воспринимала ситуацию отстраненно, будто смотрела кино, даже себя саму видела как бы со стороны. Фотографии все усложняли. Это была память, зафиксированная материально — то, о чем говорил ее Охотник, понимание чего стоило ей немалых усилий и, несмотря на достаточно логичные объяснения, попахивало колдовством и темной мистикой…

— Когда вы успели это сделать?

— Я нашел круглосуточный Интернет-клуб, вчера, когда возвращался. Случайно.

— Случайно? — и она попыталась улыбнуться. Уже не верилось в случайности.

«Ничто не происходит случайно. Все запрограммировано. Все предначертано. Но если так, то зачем бороться «за» или «против» чего-либо? Раз уж оно все равно произойдет, как ни сопротивляйся, или не произойдет, как ни борись за него, то зачем все усилия? Если нам не суждено быть вместе, то к чему переживать? А если суждено? То тем более ни к чему… Но нам не суждено, потому что… потому, что это — идеальный хэппи-энд, а так не бывает…»

— Ну, не совсем… — улыбнулся он в ответ и пожал плечами. — Вернее, я узнал о его существовании, когда приехал сюда в первый раз…

Когда стемнело уже, собрали вещи, загрузили на заднее сиденье Саньку с пандой и вернулись в Париж. Панду оставили в отеле и пошли гулять по набережной Сены, решив пересчитать мосты. Санька ела мороженое и помалкивала. Маргарита готова была пересчитать все мосты Франции, лишь бы вернуться в отель под утро смертельно уставшей, чтобы не возникло никаких мыслей и желаний, кроме желания сна и отдыха, а завтра — на самолет, и этот садомазохизм наконец кончится…

— Значит, два года? Когда вы сказали, что были в Париже зимой, я подумала, что этой, последней зимой… Да, действительно, как будто не было раньше зим…А потом вы вернулись в Италию?

— Да.

— И?.. Просто жили там? — она потерла лоб и засмеялась: — знаете, у меня такое стереотипное восприятие ситуации: как будто люди могут ехать куда-либо, особенно далеко, только по делу, то есть работать. А если туристом, то ненадолго. Не знаю, как бы я чувствовала себя, если бы мне не пришлось каждый день ходить на работу. «А ведь мне уже не надо этого делать. Только я еще не успела этого прочувствовать…»

— Не совсем. Я искал работу в театрах. В оперных. Сначала в Римской Опере. Они предложили мне второй состав и очень удивились, что я знаю партии их репертуара на итальянском языке, при том, что по-итальянски я знал тогда лишь несколько слов и коротких фраз, как будто обязательно надо говорить на языке для того, чтобы выучить текст наизусть. Не знаю, достаточно ли понятно я излагаю…

— Вполне, я же филолог. Но за два года жизни в Италии вы что-то выучили?

— Да, конечно, но это уже потом. В Милане я уже мог объясниться с руководителями Ла-Скалы на их языке, это произвело на них, мне кажется, благоприятное впечатление… Вообщем, моя жизнь в Италии была наполнена ожиданием и репетициями. Я соглашался на второй состав и хор, поскольку хотел находиться в театре на любых условия, пусть даже за небольшую зарплату. На одни страховки невозможно было бы прожить, тем более в больших городах.

— Страховки?

— Да… — он отвел глаза. — Я не хотел об этом говорить… Тогда, в Швеции, я разбил машину в аварии… Моя вина тоже была, но так получилось, что… Мне опять повезло. Я получил страховку за машину и компенсацию… И потом уехал…

«Ага. Кажется, у тебя тоже есть скелет в шкафу. Неприятности? Личные? Так сильно огорчился из-за чего-то, что влетел в аварию? Или из-за кого-то?.. Ну, ладно, ладно, не станем бередить раны. Своих хватает. И еще будут…»

Нотр-Дам, подсвеченный прожекторами, усиливал нереальность ситуации. Если бы это был какой угодно другой город, ну просто совершенно любой, то восприятие происходящего было бы иным. Была бы просто случайная встреча едва знакомых людей, познакомившихся тоже случайно и мимолетно. Если бы не было рядом Саньки с ее болтовней и детскими идеями, тоже все развивалось бы иначе. Неизвестно, лучше или хуже… Да и что значит: «лучше» или «хуже»? С чем сравнивать? Что такое «хорошо» и что такое «плохо»? Покой — это хорошо? А буря, шторм — это плохо?.. Но вокруг был Париж — миф, сказка, наваждение…

— Маргарета… — он остановился и повернулся к ней. Выражение глаз у него сделалось странным, почти как у загипнотизированных персонажей диснеевских мультфильмов, и одновременно решительным, словно он надумал сейчас броситься вниз, в воду, чтобы доплыть до острова Сите и начать карабкаться по стенам собора на колокольню. Даже захотелось сказать ему: «Не надо!..» и продолжить словами своего же персонажа: «Я и без того не забуду вас!..» Санька остановилась тоже и что-то сосредоточенно рассматривала на другом берегу, обняв парапет.

— Маргарета, извините, но мне кажется, что вы чего-то недоговариваете.

— Господи, что же я не договариваю?

— Вы не занимаетесь ли… оккультными науками?

— Что? С чего вы взяли?

— Да так… — она подумала, что он должен был бы в этот момент смутиться, но этого не произошло. — Вы похожи… вернее, вы не похожи на офисного работника. То есть, возможно, вы и занимаетесь офисной работой, но не она является вашим главным занятием в жизни. Вы занимаетесь чем-то еще. Нет?

— Почему это я не похожа на офисного работника? У вас много разных знакомых среди офисных работников? Так много, что я не вписываюсь в стандарт?

— Не в этом дело. Вы похожи на… колдунью.

— Что? — и она рассмеялась. Действительно, становилось забавно. Но в следующий же момент стало тревожно: не оказался бы этот очаровательный варяг полоумным маньяком, помешанным на борьбе с нечистой силой. — Магнус, что вы такое говорите?

— Смешно? — и он тоже улыбнулся, словно только что расслышал собственные слова. — Да, правда, смешно. Но если надеть на вас какую-нибудь такую… готическую одежду и поместить в замок, а волосы отрастить до земли… то в самый раз.

— Ну, слишком много требуется дополнительных аксессуаров…

— А вы никогда не пробовали угадывать будущее?

— Чье?

— Чье угодно. Хотя бы знакомых людей.

— Вы намекаете, чтобы я сейчас погадала вам по руке? Так вот, я знаю три линии, но никогда не пробовала этого делать, а в моем случае они утверждают прямо противоположное тому, что я имею в жизни.

— Нет, не это. Как в сказках: посмотрит колдун на человека и расскажет ему все, что у того было и будет…

— …И чем сердце успокоится? Бросьте! Вы что, увлекаетесь мистикой?

— Нет. Я ничего не знаю о мистике. Но от вас просто как ветром веет…

— Господи, успокойтесь, пожалуйста. Так и быть, скажу вам ваше будущее: вас ждет успех, начиная с того спектакля в Милане ваша карьера стремительно пошла в гору, предложения посыпятся на вас, как из рога изобилия, и ваша родная стокгольмская Королевская Опера будет зазывать вас к себе, суля всевозможные блага. Устраивает вас такая перспектива?

Она пыталась отшутиться. Он же смотрел так, словно воспринимал все это всерьез:

— Это я и так знаю. Особенно после дебюта в Милане. Но я не хочу возвращаться в Швецию. Я…

И он тоже, подобно Саньке, принялся разглядывать что-то на другом берегу. Маргарита чувствовала себя героиней собственного романа, врачующей раны словом или взглядом, а потом насылающей забвение на излеченного ею страдальца, чтобы тот, как добрый христианин, не донес на свою спасительницу Святой Инквизиции, а то ведь люди, как известно, весьма склонны к благодарности… Как бы то ни было, чувствовать себя подобным образом было приятно.

Она взяла Магнуса под локоть и отвела на пару метров в сторону от Саньки. Та не шевельнулась, словно заснула.

— Не я начала этот разговор, — зашептала она, глядя ему в глаза. — А потому теперь не отворачивайтесь и не возмущайтесь моими малотактичными вопросами. Отвечайте «да» или «нет». Итак, вы попали в аварию?

— Да.

— Вы не намеревались сознательно покончить с собой, но пребывали в состоянии аффекта. Да?

— Да.

— Много времени провели в госпитале?

— Достаточно, чтобы устать от него… Да.

— Причина — женщина?

— Да.

— Это длится долго и вы не понимаете, что происходит?

— Да.

— А теперь последний вопрос. Смотрите на меня и отвечайте быстро и правдиво: вы были близки с ней?

— Нет.

Повисла пауза. Оба молчали и смотрели друг другу в глаза. Боковым зрением Маргарита видела дочь, прилегшую на парапет. «Точно, спит. А я тут играю в какие-то игры, строю из себя колдунью-гадалку, тоже в детство впала… Однако как это, черт возьми, приятно, когда от твоих слов зависит если не жизнь чья-то, то хотя бы настроение…»

— Это хорошо, — сказала она наконец и отпустила его локоть. — Дайте мне вашу руку: энергии передаются через ладонь… Это значит, что она не имеет над вами настоящей власти, только мнимую. Вы сами внушили себе, что она имеет власть над вами. Но даже этой мнимой власти пришел конец с тех пор, как… — и прикусила язык, с которого было готово сорваться: «… Как вы встретили меня!». Это прозвучало бы самонадеянно и слишком откровенно, а времени уже ни на что не было. К тому же она ведь твердо решила расстаться с ним завтра навсегда. Почему-то это решение постоянно забывалось… — …как вы имели успех в Милане. — «Невелика ложь — ты имел этот успех одновременно со встречей со мной…»

— Успех в Милане был профессиональным, — прошептал он, не отводя взгляда, словно она и правда его загипнотизировала. — Она же являлась проблемой личной.

— В какой бы сфере жизни ни возникла проблема, она будет влиять на остальные сферы, все взаимосвязано, все влияет на все: личное на профессиональное, здоровье на настроение, и наоборот. Если вам недостаточно того, что я сказала до сих пор, скажу еще, но не приставайте к судьбе с требованием дополнительных гарантий: я снимаю с вас эту порчу.

— Чем?

— Собой. — «Ой, что это я такое сказанула?! Исправить!..» — Моим словом. Все!

После этого напряжение спало, но пришла усталость. «Ну, я прямо как этот мой граф после битвы с вампирами… Стать, что ли, нетрадиционным целителем? Интересно, ошибка с анализами, которую я предположила в отношении Ирины Васильевны, имела место? Или бедной женщине действительно придется идти под нож? С ее-то мнительностью…»

Санька подняла голову, но поворачивать ее не спешила, все так же продолжала разглядывать что-то вдали. Маргарита сделала шаг по направлении к дочери и тогда только заметила, что Магнус продолжает держать ее за руку и смотрит, не мигая. Она пошевелила пальцами, требуя освобождения, в ответ он качнул головой:

— Не уходите.

Она поднесла палец к губам:

— Тсс… Отпустите. Ну, что за игры, в самом деле? Я же не одна…

* * *

…Он повел тогда машину не в каком-то определенном направлении, а туда, куда открывали проезд зеленые глаза светофоров, пока не заметил, что находится в каком-то незнакомом ему районе города, где раньше не бывал. Это не могло быть далеко от ценра, улицы были оживлеными, несмотря на дождь, обильный свет от фонарей и витрин искрил разноцветными пятнами и напоминал картины импрессионистов. «Куда я еду? Надо выбраться отсюда, следовать указателям, проехать в центр, а там уже станет понятно, как вернуться домой…»Впереди него замедлил ход, мигая сигнальными огнями, и припарковался у тротуара светлый «Форд», из открывшейся дверцы показался сначала раскрытый зонтик, потом увердились на асфальте две хорошенькие ножки на каблуках, а следом нарисовалась и обладательница ног и зонта — Рыжая в блестящем мокром плаще, мокрые волосы прилипли на лицо. Он сумел притормозить тихо, не завизжав покрышками по мокрому асфальту, и делая вид, что тоже ищет место для парковки. Рыжая не замечала его. Она не могла бы его узнать, даже если бы захотела. Разумеется, она могла знать номер его машины, но она и не смотрела в его сторону, переходя дорогу, она вообще не смотрела по сторонам, подобно королеве, привыкшей, что машины и люди сами останавливаются на ее пути, и именно им, машинам и людям, следует соблюдать осторожность.

— Куда же ты плывешь? — бормотал он, стараясь не упустить ее из виду. — Надо же, это случайность, интересно знать, или ты притаилась за поворотом, ожидая и зная, что я кинусь за тобой, и привела меня сюда… Куда? Зачем?..

Рыжая перешла дорогу, не оглядываясь по сторонам, и направилась к ярко освещенному разноцветным неоном фасаду. Он прочитал вывеску на этом фасаде и остолбенел: Рыжая направлялась в «Мон-Плезир» — значилось большими светящимися буквами, а буквами поменьше — «Стриптиз-клуб».

— Господи, — ахнул. — Тебе-то что там делать?

И в голову не пришло в тот момент, что в такие места ходят не только клиенты, у которых проблемы, какие-то неординарные желания или им просто хочется потратить деньги именно таким образом. Кто-то ведь там еще и работает.

Место для парковки нашлось и он подумал, что лучше бы оно не находилось, тогда он покружил бы немного еще, остудил бы голову окончательно, махнул бы на все рукой и уехал бы домой. Зонта у него с собой не было, но дождь почти совсем перестал, и он спокойно дошел до входа. Никогда прежде он бывал в подобных заведениях и потому чувствовал себя ужасно. Внутри у входа, в полутьме за барьером с раздражающе мигающими лампочками бесформенный тип в бейсбольной кепке что-то радостно вещал в микрофон, но слов было не разобрать, да и звучали они не в фойе, а где-то в глубине здания. Тип поднял глаза, взирая вопросительно.

— Сюда только что вошла девушка. Высокая, рыжая. Такие красные волосы, завивка. Блестящий плащ, большой красный зонт, каблуки…

— Да, — и тип добродушно засмеялся. — А над каблуками — ноги по первой категории… Это Карин, — произнес он ее имя на французский манер. — Ее выступление еще только через пол-часа.

— Выступление?..

— Да, она танцует на подиуме. А вы знакомы?

— Нет, — ответил он и повернул к выходу. — Наверное, я ошибся.

— Бывает, — услышал в спину. — Ничего…

Собственно, ничего страшного не произошло. Он дошел до машины, включил зажигание, фары… Сзади кто-то засигналил, чтобы поторопился и освободил место на стоянке. Он вырулил и пристроился в ряд. Ничего страшного не произошло. Стрипизерка — не проститутка. Конечно, не очень приятно, когда девушка твоей мечты оказывается стриптирезкой, но могло быть и хуже…

— Так, значит, она — девушка моей мечты?

Хуже? Но ведь он сам несколько минут назад пришел к выводу, что Рыжая не обладает сколько-нибудь выдающимися интеллектуальными данными, а находиться в центре внимания, быть объектом восхищения ей нравилось всегда, вот она и нашла себе занятие — как раз то, где ею все восхищаются, и в то же время крепкие парни гарантируют ей безопасность по котракту, и никакого насилия над ее прекрасным телом и незамысловатой личностью. Но, с другой стороны, в подобного рода заведениях безопасность тоже может стать понятием относительным, если сами же охранники создадут там свою мафию или, того хуже, хозяин заведения. Но такая, как она, сможет выбрать себе по душе одного из охранников, а среди них нередко попадаются видные парни, и тогда он за нее горло перегрызет кому угодно, даже и хозяину. Что-то в ней есть такое, что доводит до горячки…

«Да ну ее, пусть танцует на подиуме в стриптиз-клубе. К черту вообще, она утомляет… А где это я? Опять заблудился? И куда это я несусь?»

Городские огни остались где-то в стороне, он мчался по трассе, еще освещенной, по сторонам мелькали закрытые павильоны и склады Индустриального Полигона, а значит, успокоил он себя, еще недалеко до города.

— Надо не прозевать перекресток, а то так можно доехать до Норвегии…

Бросил взгляд на спидометр и испугался: стрелка дрожала между ста тридцатью и ста сорока километрами в час. Он никогда не ездил с такой скоростью, никогда не возникало нужды, даже из любопытства не пробовал.

— Господи, я с ума сошел. Так и убиться недолго. Чертова кукла…

Дождь припустил с новой силой. Он начал отпускать педаль газа, полотно дороги пошло под уклон, навстречу показались фары и габаритные огни контейнеровоза, за ним — следующего, целый автопоезд неторопливо пробирался сквозь дождь, и он подумал: «Вот разумные люди — тише едешь, дальше будешь…», но тут, обгоняя автопоезд, прямо навстречу выпрыгнул из дождя мотоцикл, следом за ним другой, расстояние сокращалось быстрее, чем скорость, он прижался к обочине, продолжая отпускать педаль газа, и последнее, что запомнил из той ночи — слепящий свет мотоциклетной фары, несущийся прямо в лицо…

Его спасло то, что к моменту столкновения он успел сбросить скорость до максимально допустимой нормы. Мотоциклист перелетел через его «Вольво» вместе со своим мотоциклом и умер еще до приезда «Скорой», как потом выяснилось, от внутреннего кровотечения, вызванного разрывом внутренних органов от удара в момент падения. У второго мотоциклиста оказалось больше времени на торможение, он тоже столкнулся с «Вольво», но скорости были уже не те и он выжил, отлетев в кювет и отделавшись несколькими переломами. «Вольво» же выбросило на встречную полосу, под автопоезд контейнеровозов, но ангел-хранитель успел схватить его за воротник, а водитель ближайшего тяжеловоза — не только затормозить, не доехав десяток метров, выскочить вместе с напарником из кабины и вытащить пострадавшего из покореженной машины, но и заметить бензин, вытекающий из разбитого бензобака. Через несколько минут машина загорелась. Всего этого он не видел, все это рассказали уже потом. Врачи и медсестры приговаривали, что ему повезло, как не бывает, что он родился второй раз, и теперь просто обязан… ты чем занимаешься, парень? поешь? Ну так теперь ты просто обязан стать знаменитым певцом… а что поешь-то?.. опера?.. о!.. а то в наше время только глухонемые не поют… И билеты нам прислать на свою премьеру… А что повязка на лице, то это ерунда, мелочи — порезы от разбитого стекла, заживут, и следов не останется, а если и останутся, то косметической хирургией их несложно будет убрать, это не то что термические или тем более химические ожоги, вот если бы горящий бензин плеснул бы, тогда да, тогда — проблема, долго и больно лечить, накладывая заплатки из собственной кожи, срезанной с другого, менее заметного места…

Да, ему повезло — так приговаривали все. Мать плакала. Отец что-то непривычно много и бодро говорил так, что он едва разбирал слова. Уцелевший мотоциклист, как только сумел усесться в кресло-каталку, приехал вместе со своей подругой, которая эту каталку и везла, и просил не вчинять иск, обещая возместить стоимость машины помимо страховки и долго каялся и ругал покойника, не бывшего ему даже приятелем, так, едва знакомы были, поспорили, как два идиота… Их вина, штраф наложат за превышение скорости — будь здоров, несколько лет выплачивать будет, ну да это не беда, только бы руки-ноги зажили… Так не будешь вчинять иск?..

Он пообещал, что не будет, и так всем плохо. Хотел было отказаться даже от компенсации стоимости машины, но вовремя понял, что парнишка, видимо, из состоятельной семьи: мотоцикл дорогой, новый, и большой штраф и компенсация его не особенно огорчают, потому решил — пусть платит, тем более, что деньги скоро понадобятся…

Неожиданно явился с визитом Суне:

— Музыкант, ты всю жизнь, сколько я тебя знаю, совершаешь какие-то неожиданные поступки. Я бы никогда не подумал, что ты способен гонять на машине ночью по мокрой автостраде.

Суне к этому времени стал довольно известным в своем кругу программистом, создал на паях с каким-то, как он сам выражался, «старым хакером», фирму, а теперь они заключили контракт с каким-то солидным издательством. Магнус посмеялся вместе с ним: хакер никогда не признается в хакерстве, а оптимизм Суне был заразителен, и он тоже просил билет на премьеру.

— Разве ты разбираешься в музыке?

— Ни капли, — признался тот. — Я буду кричать на весь зал: «Я знаю это парня! Я учился с ним в одном классе!..»

— Не надо во время спектакля…

— Ну, тогда в антракте.

Но он понимал, что не скоро все эти добрые люди попадут на его премьеру, если только попадут вообще. Через год он перестал хромать. Порезы на лице действительно затянулись и стали почти незаметными. Врач-косметолог утверждал, что особой нужды в пластической операции нет, что еще через год или два, когда нарастет новая кожа, они совсем исчезнут. Но, конечно, можно сделать операцию, тогда понадобится меньше времени…

Он не стал делать операцию. Получил страховку за разбитую машину и добровольную компенсацию. Получилось довольно много денег. Из театра его не уволили, но и место оказалось уже занято, оставался только третий состав, и он не согласился. Провел в дом сигнализацию, сложил кое-какие пожитки в большой чемодан на колесиках и купил билет на Рим.

— Зачем?! — вопрошала и не понимала мать.

Он не мог открыть ей истинной причины, но уехать было необходимо. Если бы его спросили тогда, почему именно в Италию, он очень удивился бы: «А куда же еще?..» О Рыжей страшно было даже вспоминать: «Если я встречу ее снова — она меня убьет.» Умирать не хотелось. Он надеялся, что Рыжая не потащится за ним в Италию…

* * *

В отель вернулись около трех. Магнус предложил отвести их в аэропорт на машине, но Маргарита отказалась: все-таки они приехали в составе группы, организаторы несут за них определенную ответственность, так что не надо… И вообще не надо затягивать прощание, ни к чему это, и в качестве аргумента пересказала ему грузинскую поговорку: «Прощаться надо так, словно завтра увидимся, а встречаться — будто не виделись сто лет». Она разрешила ему звонить, записала номер его мобильного телефона, поскольку другого у него не было, а на прощание соврала, что самолет у них вечером, и он пообещал заехать утром и привезти распечатки последних снимков. Когда он наконец ушел, она вздохнула с облегчением: «Ну, вот и все, что было… Вернуться домой, закончить «Колдуна», начать «Горбуна». Позвонить Татьяне: что-то она говорила про международного дистрибьютера, то ли я не поняла, то ли не запомнила… Короче, заниматься делом. Накопить денег побольше, — еще побольше? — да, еще побольше, создать себе имя на Родине и за рубежом, и свалить к чертовой матери, в ту же Швецию. А поселиться можно и в другом городе, не обязательно в столице. В большом городе можно прожить жизнь и не встретиться, тем более, что он не хочет возвращаться туда. Разве что поверит в то, что я ему наболтала. О Господи, надо же было так все усложнить…»

Дома Маргарита первым делом отключила телефон, аккуратно вынув до половины вилку из розетки, чтобы никто не заметил. Домашние немного понедоумевали: что это телефон не работает, но за радостной суетой встречи не особенно переживали, решив отложить решение проблемы назавтра. А вечером, когда мама ушла, а дочь заснула, Маргарита достала инструкцию и заблокировала все входящие звонки с номера такого-то: правильно сделали, что сменили старый аппарат на новый со всеми этими современными штуками. Потом, в очередной раз отрезав прошлое от будущего, влезла под горячий душ, чтобы вода, текущая сверху вниз, смыла все негативы и стрессы, а потом устроилась на балконе пополнять дефицит никотина в крови, возникший за последние дни, когда в присутствии Магнуса и Саньки она не курила, и даже почти не вспоминала об этом. Раньше она наслаждалась этим состоянием — «отрезанием прошлого от будущего», теперь же облегчения не испытывалось, наоборот: настроение было ужасным, отвратительным. Она оставалась в глубокой убежденности, что поступила правильно, заблокировав номер, но легче от этого не становилось. Слегка очистившийся от никотина организм не принимал усиленной дозы. В конце концов она плюнула на все и пошла спать, исходя из любимого принципа «утро вечера мудренее», надо загрузить себя работой, и вся эта дурь пройдет.

Наутро прочитала электронную почту, к которой еще не привыкла. Татьяна сообщала о благополучном развитии событий со сбытом «Рыцаря» и подготовки в печать «Замка» и «Призрака». «Ассоль» предлагала сотрудничество на будущее и просила почтить визитом для личной встречи. «Алые Паруса» сообщали об окончании продажи тиража и вопрошали, не возражает ли автор против того, чтобы повторить выпуск для распространения его в других городах, где «Паруса» имеют свои точки и знакомых дистрибьютеров.

— Ну, пошла вода в хату, как говорил мой бывший начальник. Но теперь, господа отечественные книгоиздатели, я в вас не особенно заинтересонана. Сотрудничать с вами я могу согласиться исключительно из любви к родной стране и городу, в котором выросла. И поэтому отныне командовать парадом буду я!

Чтобы Санька со своей подругой Юлей не маялись от избытка свободного времени, задала им работу: выискивать в Интернете любую информацию о бытовой жизни в средневековой Европе — все, что касается знати, простолюдинов, обычаев и привычек, одежды, обуви, кухни и врачевания ран, а сама набрала номер «Ассоль». Секретарша пела медовым голосом, что Магарита Николаевна может зайти в любое удобное для нее время, чтобы получить причитающийся ей гонорар, а также они готовы рассмотреть ее предложение в случае, если имеются новые произведения для печати.

— Я заеду на днях, — сказала Маргарита. — С произведением…

— Кого понесешь им? — вопросила Санька.

— «Колдунов»

— А в Швецию их не пошлешь сначала?

— Нет. Вряд ли там они будут поняты. Специфика не та…

«Алым Парусам» она предложила договориться о встрече с директором издательства «Ассоль» и вместе обсудить накопившиеся вопросы. Вобщем, события развивались лучше не придумать.

— Этак мне скоро понадобится менеджер, мда…

Издательство выплатило деньги. Книготорговцы заказали новый, значительно больший тираж, с которого ей полагались проценты от продаж. Тем временем от шведов пришло сообщение о их готовности купить «на корню» что-нибудь еще в том же духе «благородных приключений и умеренной магии». Этим «чем-нибудь еще» должен был стать покореженный телом, но прекрасный лицом и душой, отважный и благородный воитель, сэр барон Амадеус фрон де Риз — «Горбун».

Когда она принесла в «Ассоль» готовых к печати «Колдунов», директора не было на месте. Секретарша зеверяла, что он прибудет с минуты на минуту и предлагала кофе, но Маргарита послала ей улыбку на тридцать два зуба и выплыла из приемной, едва задержавшись там пару минут. «Никогда, — повторяла она про себя. — Никогда никого не ждать. Отныне пусть ждут меня…»

На солнечной стороне тротуара от августовской жары плавился асфальт и она старалась держаться в тени деревьев. До остановки маршрутки было недалеко, и возле этой остановки виднелся книжный лоток. Она старалась приглядеться издалека, чтобы продавец не успел кинуться с предложениями. «Интересно, они уже выложили хотя бы «Замок» или нет еще?..»

«Замок», «Призрак» и «Рыцарь» лежали в рядок между Толкиеном и детективами. Она уже повернула в сторону остановки как услышала знакомый голос:

— Рита?

Голос принадлежал Ирине Васильевне, с которой не виделись с того самого дня. Маргарита не могла бы сказать, что скучала по ней, это и понятно — дружбы между ними не было, но интересно было бы узнать результаты обследования.

Ирина Васильевна выглядела настолько хорошо, насколько хорошо может выглядеть сорокапятилетняя женщина вообще, даже и не пережившая онкологическую операцию и менопаузу в трицать лет, а недавно отправленная на обследование в онкологический диспансер. Под руку она держала мужчину с внешностью Пирса Броснана. Мужа ее Маргарита видела один раз и запомнила в нем только брови, нос и незначительный рост, и этот тип был явно не он.

— Рита, — зашептала Ирина Васильевна, дотрагиваясь до ее руки. — Ты не представляешь! Анализы ничего не показали! Меня даже начали ругать в этом диспансере, что я там делаю, у них дел невпроворот, я заплакала, а оказалось, что в поликлиннике есть моя однофамилица с подозрением на рак груди, надо же! и медсестра перепутала карточки и направления! Господи, ты не представляешь! Я словно родилась заново!!

— Я же вам говорила!

— Ну, я думала, ты меня просто утешаешь! Ты прямо предсказательница!.. Как живешь?

— Ничего, нормально. Преподаю. Сейчас каникулы…

— Я рада, что у тебя все хорошо. А я в отпуске. Вот решила книжки посмотреть… Ой, извини, знакомься: это Петер. Он из Западной Германии, но хорошо говорит по-русски.

— Очень приятно, — Маргарита протянула руку для рукопожатия. — Извините, я спешу… — и собралась сказать «До свидания», но Ирина Васильевна сделала умоляющий жест рукой:

— Рита, ты же, кажется, написала книгу? Все только об этом и говорили. Что с ней? Она вышла?

— Да, — и Маргарита неожиданно смутилась, стараясь не показать этого. — Вон лежит. В компании…

— Где?..

Ирина Васильевна купила все три книжки и тут же попросила Маргариту поставить автографы на всех трех. Продавец сначала уставилась на них, потом закричала:

— Так это вы автор?! Стойте, у меня есть фотоаппарат! Сейчас я вас!.. Так! — и потом заголосила в сторону, зазывая покупателей:

— А вот потрясающие новые романы! Кому рыцаря, замок и призрака?! Автограф автора! Не пожалеете? Фотография с автором! Не упустите!..

Остановились молодые люди, похожие на студентов:

— Что за замок? Что за призрак? Где автор? Вы автор? — и почему-то очень удивились, когда им указали на Маргариту. — «Рыцаря» я читал, — сказал один. — Забавно. Давайте замок и призрака, — повернулся он к продавцу. — И автограф же обязательно тоже…

Прохожие оборачивались и разглядывали ее с любопытством. Она подумала, что правильно поступила, не поместив на обложку книг свои фотографии, несмотря на уговоры издателя и редактора: именно потому, чтобы не узнавали на улице. Отделавшись от Ирины Васильевны, продавца и студентов, прыгнула в подошедшую маршрутку и вздохнула с облегчением. Пассажиров было много, ветер заносил пыль и городске запахи в раскрытые форточки и трепал волосы. Маргарита забилась в угол, где толкались меньше. «К Новому Году надо закончить «Горбуна» любой ценой. Да, писательство оказалось занятием гораздо более хлопотным и трудоемким, чем я себе это представляла… Да, и тогда, если шведы купят его тоже, то можно будет подумать об отъезде. Тогда я буду не несчастная иммигрантка из экзотической страны, а известный литератор с мировым именем. Черт побери, со мной ли это происходит?.. Интересно, он мне звонил? Есть возможность проверить это?..»

* * *

Когда портье сказал, что группа уехала утром, он подумал, что плохо понял его своеобразный английский. Потом выяснилось, что понял правильно: Маргарита, эта задумчивая Колдунья, и ее смешная и трогательная дочь, уехали вместе с остальной группой утром — самолет в одиннадцать с минутами. В аэропорт он не успевал — они в любом случае успели бы пройти паспортный контроль и встретиться не удалось бы. Он отъехал от отеля несколько сотен метров и остановился, чтобы зайти в открытый бар в сквере. Раньше он лучше чувствовал себя в одиночестве. Теперь же испытывал необходимость почти болезненную находиться среди людей. Не разговаривать с людьми, а просто находиться в толпе… Противореча распространенному мнению о шведах как о любителях пива, он пива не любил, но теперь взял именно его: пусть уж все будет гадким, даже вкус во рту… Колдунья уехала, не попрощавшись, обманув, назвав не то время, конечно же, намеренно, чтобы не увидеть его больше. Можно перепутать точный час авиарейса, не но время суток!.. Почему она так поступила? Не хотела его видеть? Не хотела затягивать прощание, давать и получать обещания звонков и писем? Впервые возникло и зазвенело в голове острой болью слово «неудачник». Разумеется, говорил он себе, трудно назвать неудачей контракт в «Ла-Скала», гастроли в Париже и действительно начавшие поступать предложения от других театров, но это — профессиональный успех, творческий, и это прекрасно, но зеленоглазая Колдунья — так он теперь называл ее: Колдуньей — с волосами цвета красного вина (опять Рыжая?!.. нет, это другое…) — чем объяснить ее поведение и бегство? Что он опять сделал или сказал не правильно? И что теперь делать? Звонить ей? И что говорить? Или не стоит? Вот так уехать — может быть, она не хочет его больше знать, считает, что знакомство в Милане, имевшее место по ее же, кстати, инициативе, было ошибкой, а все остальное — случайным недоразумением по вине ребенка, когда неловко было сказать: «Моя дочь шутит»? Но почему нельзя объясниться, как взрослые люди, почему надо играть в какие-то игры и так усложнять и запутывать себе жизнь, как будто она сама не стремится постоянно запутаться до невозможности?! «Все неудачи остались позади!» Ничего себе остались позади! Зато впереди обозначились — мало не покажется… «Какое гадкое, горькое пойло это пиво! Как его вообще можно пить? Да еще и получать от этого удовольствие…Послезавтра спектакль. Надо быть в форме и сохранять равновесие и спокойствие. На следующий день я позвоню ей. Если состоится очень неприятный разговор, то будет время до следующего выступления, чтобы прийти в себя.»

Принятие решения приносит облегчение. Через два дня он позвонил вечером, предполагая, что она уже вернулась с работы. Но ответил ему только автоматический голос с пленки: набранный номер в настоящий момент не доступен. После нескольких попыток с интервалом в пять или десять минут он запросил услуги телефониста ручного набора. Результатом двух минут ожидания было сообщение, что номер, скорее всего, снят с обслуживания или же неисправен сам телефонный аппарат. После обмана со временем отъезда он не удивился бы, что она просто написала ему неправильный номер. Но в таком случае он попал бы в какую-нибудь другую квартиру или предприятие. Возможность неисправности аппарата он отбросил через пару дней попыток: кто это будет несколько дней жить в квартире с не работающим телефоном?.. Того, что в той далекой и малоизвестной ему стране многие люди вообще живут без телефона в доме, не пришло и в голову… Наконец кончились гастроли и он вместе с театром вернулся в Милан. Банковский счет значительно пополнился. Лето заканчивалось, он получил большой отпуск до конца октября и приглашения от Римской Оперы и венецианской Ла-Феличе. Его поздравляли с успехом, водили на какие-то тусовки, с кем-то знакомили. Он снял другую квартиру, получше, в старом доме на боковой улице с большим сквером через дорогу. Хорошее было место, тихое. Телефонный номер Колдуньи он выучил наизусть, и ежедневный набор его превратился в своего рода ритуал — с прежним результатом. Проводить отпуск в Милане было по меньшей мере неразумно, следовало куда-нибудь поехать, тем более теперь, когда он мог себе позволить любое, самое дорогое место отдыха. Надо было поехать хоть куда-нибудь: круглосуточное безделье в квартире и жара за ее пределами начали тяготить на третий же день. Но до бюро путешествий он не дошел, поскольку на пути встретился Интернет-клуб, и он вернулся в квартиру за фотокамерой, чтобы распечатать снимки. Если бы он знал что-нибудь о «фиксированной памяти», то, возможно, не стал бы этого делать. Видеть, как выползают из принтера один за другим цветные фотографии, смотреть на улыбающиеся, счастливые лица, причиняло такую боль, какой он не испытывал никогда прежде. То, что заставила его пережить Рыжая в любой из моментов их общения, было рядом с этой болью просто легкой неприятностью, он пережил бы эти случаи, как досадное недоразумение. Правда, их последняя встреча чуть было не закончилась трагедией, но все равно это было иначе. Встреча с ней приносила страдания, а разлука — облегчение. Кроме того, фотографии Рыжей у него не было, и она не напоминала о себе постоянно. Конечно, можно было бы выбросить уже готовые распечатки, остановить печать и стереть память на карточке, но он понимал, что не сможет этого сделать. Что бы ни говорила Колдунья о своей исключительно офисной работе, он не поверил, и только теперь, сидя за экраном компьютера и слушая шорох принтера, вспомнил с точностью до слова, что она и не заверяла его ни в чем, а как-то перевела разговор на другую тему, на игру в снятие порчи… Встреча с ней была счастьем, а разлука стала болью. Не была она офисным работником, он правильно тогда почувствовал, или же это не было главным занятием ее жизни. Мистикой веяло от нее, неразгаданной тайной, вековым заклятием — как от обложки шестисотлетнего рукописного фолианта. Что из ее слов было правдой и искренним интересом, а что — притворством и игрой? Да и был ли он — истинный интерес?.. В принтере кончилась бумага. Служащий принес новую пачку, но он не возобновил печать. «Я найду тебя, — поклялся себе, испытывая патетическое желание положить при этом руку на пачку отпечатанных фотографий, как на Библию. — Найду и спрошу, почему ты так поступила. И попробуй не ответить. Пусть даже придется приехать в твою страну…» И выудил из памяти мобильника номер Суне. Тот ответил вопросом:

— Музыкант, это ты? Что случилось?

— Ничего. Привет… — встал и отошел к двери. — Давай говорить по-шведски, я в общественном месте.

— Давай, а то скоро родной язык забудем, — засмеялся тот. Суне вообще легко смеялся по любому поводу. — Я все больше по-английски последнее время… Так что?..

— Мне нужна твоя помощь как хакера.

— С ума сошел? Я честный программист.

— Да, конечно. Я прошу тебя найти человека в компьютерной сети.

— Ну… Хоть имя знаешь?

— Да…

— Погоди, поставлю на запись… Теперь говори.

— Женщина не старше тридцати лет, русская, Маргарета, с восемнадцатого по двадцать четвертое июля этого года находилась в Париже, в отеле «Луара» вместе с десятилетней дочерью по имени Александра, двадцать второго и третьего — в отеле в Дисней-Ленде… Владеет свободно английским и итальянским и, кажется, французским языками, филолог…

— Магнус, ты спятил? — прервал его голос Суне. — Ты хочешь, чтобы я проник в компьютеры отелей?

— Да.

— Отключайся.

— Мне больше не у кого…

— Я сам тебя наберу… — и бросил трубку.

Телефон зазвонил около десяти вечера, когда он не ждал уж звонка, пребывая в твердой убежденности, что Суне не станет рисковать.

— Что еще ты знаешь об этой женщине?

— А что нужно?

— Ну, внешность…

— Шатенка с красноватым отливом, зеленые глаза, рост примерно метр семьдесят. Образ такой… похожа на Колдунью в стиле фэнтези. И в то же время испуганные глаза.

— У тебя есть компьютер?

— Нет. У меня есть Интернет-клуб на углу.

— Ну, так иди туда быстренько; если нет ошибки, это интересно. У тебя есть и-мэйл?

— Есть.

— Диктуй, записываю… А фотография этой дамы у тебя есть? Можешь сбросить мне? Чтобы ошибки не вышло…

За девять минут он добежал до Интернет-клуба, сканировал показавшийся ему самым удачным и выразительным портрет Маргариты и отправил его на адрес Суне. Телефон зазвонил минут через пять:

— Эх ты, чудо… А фамилии ее не знаешь?

— Нет.

— Давай смотри свою почту, я отправил…

Послание состояло из трех страниц. Когда он открыл его, то задохнулся: с экрана компьютера на него смотрела Маргарита одновременно с двух снимков: один, только что им отправленный, был сделан им же несколько недель назад в театре на фоне опустевшего зала и погасшей люстры, а на другом она была запечатлена в полный рост задрапированной в какую-то черную тунику до полу и с разрезом до середины бедра — взгляд изподлобья, без улыбки, босые ноги на выщербленном каменном полу, полуразрушенные колонны и витражи за спиной, и волосы цвета красного вина искрятся красным, наверняка посвеченные прожектором — студийная фотография в готическом стиле…

Ошибки быть не могло: не просто то же самое лицо, а точно тот же образ, взгляд, эти флюиды неразгаданной тайны не оставляли сомнений. Отдышавшись, он открыл следующую страницу. Там тоже оказалась ее фотография, но другая — снимок на документ — и это явилось еще одним подтверждением. «Я был прав — она не офисный работник…» — сказал он себе и начал читать текст. Это оказалась та статья, что в издательстве «Айрис Бридж» подготовили для размещения перед текстом романа «Рыцарь Ордена Зеркала» — ее первой книги. Читать статью не было сил, буквы путались, строчки переплетались. Зазвонил телефон.

— Ну? — спросил Суне. — Это она?

— Да. Она была в Швеции в конце мая?

— Похоже, что да. Договор с издательством подписан двадцать восьмого мая. Сейчас находятся в печати еще две книги. Она срывает успех. У себя в стране неизвестна, «Рыцарь» вышел малым тиражом в частной типографии, никто ее там не раскручивает. То ли сама не ищет славы на родине, то ли не разглядели еще.

— Она хорошо пишет?

— Ну, — вздохнул Суне. — Я не разбираюсь в литературе, и фэнтези мне не очень нравится, но это понравилось. Похоже на Толкиена, но у него все сказка, а у нее… нереальное действие в реальном мире и от этого воспринимается как реальное. Продается хорошо. С другой стороны, что разрекламируешь, то и купят. Сотрудники издательства говорят, что хорошо. Не банально.

— А ты знаком с кем-то из издательства?

— Ну, ты чудо! Я же на этом «Рыцаре» опробовал мою новую программу, и как удачно получилось! А с издательством после этого мы заключили договор о сотрудничестве… Алло! Что замолчал?

— Нет, ничего. Значит, в издательстве есть ее телефон?

— Есть, но дать его тебе я не могу. Одно дело фотография и статья к книге, уже вышедшей в продажу, а…

— Тогда скажи, вот этот номер — это ее номер? — и продиктовал по цифрам.

— Я не должен этого говорить, но — да, — подтвердил Суне через минуту. — Но, насколько я знаю, ей ни разу не звонили домой, так что номер не проверен. Здесь живет какая-то ее подруга всей жизни, через нее все решалось. Потом она приехала, подписала контракт и уехала. Что-нибудь еще?

— Не знаю. Пока нет. Спасибо. Почему может не отвечать телефон?

— Мало ли. От этих стран можно ожидать чего угодно. Попробуй ночью.

— Пробовал.

— Откуда набираешь?

— С мобильника.

— Попробуй с автомата или стационара.

— Спасибо.

— Не за что. Как дела?

— Хорошо. Почти совсем хорошо.

— Да, я уж догадываюсь… Когда начнешь петь?

— Уже начал.

— Ну, так я и знал, что не пригласишь на премьеру!

— Извини, так получилось. Я сам не ждал. К тому же премьера была в Милане.

— Да ну? Еще может и в Ла-Скала?

— Да.

— Конченный ты человек, Музыкант. Ладно, звони независимо от результата. Если не получится, будем думать дальше…

Магнус распечатал послание вместе с фотографиями, дошел до ближайшего телефона-автомата и набрал номер…

* * *

Санька уже спала. Учебный год еще не начался, но Маргарита загоняла дочь в кровать пораньше с целью восстановить в сбитый за лето режим во избежание утренних жалоб на жизнь в первые дни учебного года. На письменном столе в новой рамке, специально для этого купленной в магазине фототоваров на выклянченные у бабушки деньги, красовалась фотография: Маргарита и Магнус у колонны Гранд-Опера — ночь, обилие цветных огней, оба получились красивые как топ-модели, и счастливые, как… И даже вспышка не создала эффекта вампирских красных глаз. Впрочем, этот дефект мог быть исправлен при обработке на компьютере, поскольку снимок был сделан цифровой камерой. Маргарита не помнила, когда он был сделан и кем, вероятно, Санькой, и теперь безобразница и виновница всего происходящего утвердила это напоминание у себя на столе. «Фиксированная память» — сказала себе Марарита. Глядеть на снимок было больно, как дотрагиваться до свежей раны.

Тамара Алексеевна долго разглядывала в рамке свою дочь, подпирающую колонну Парижской Оперы напару с молодым человеком, похожим на «Мужчину с красным шарфом» прежде, чем задала тот единственный вопрос, какой только и можно было задать:

— Это кто?

— Случайный знакомый, — сморщилась та. — Распроси свою внучку, это все ее рук дело. Вернее, ее длинного языка.

Что уж рассказала бабушке Санька, так и осталось секретом, в доме же воцарилась атмосфера «табу»: ни дочь, ни мать не задавали вопросов, а вместо этого подолгу шептались в кухне и другой комнате, как две заговорщицы. Магнус смотрел с фотографии на столе, но имени его не упоминалось в разговорах. Маргарита сначала ждала вопросов и боялась их, потом все как-то стабилизировалось, дочь пошла в школу, а сама Маргарита переворошила за август массу литературы по истории средневековой Европы и Востока, в особенности Китая и его единоборств и наук, по сравнению с которым тогдашняя Европа выглядела просто стадом неандертальцев, и теперь просиживала дни напролет за экраном компьютера, создавая новое произведение. К середине сентября барон Амадеус добрался до Китая, где ему многому предстояло научиться, в том числе обращаться с холодным оружием и собственным телом, превратив недостаток своего небольшого роста в преимущество перед противником, а через пару лет вернуться в Палестину, где о нем перестали уже и вспоминать, чтобы посчитаться там со своими христианскими обидчиками из рядов светских рыцарей-крестоносцев, а затем — на родину, в Туманный Альбион, чтобы разобраться там с другими своими гонителями, безмятежно уверенными в том, что Горбун давно уж скормил свои кривые кости грифам в пустыне. Ему предстояло также не только спасти королевскую дочь и предотвратить заточение Флер в монастырь, но и разобраться с ее происхождением и доказать, что она не безродный подкидыш, пригретый из милости в доме знатного вельможи, а дочь от законного, хотя и тайного брака, потрясая перед носом ее отца-благодетеля листком с соответствующей записью из церковной книги, что в свою очередь должно было повлечь за собою событий еще страниц на триста… О-о!..Сэр Амадеус получался очаровательной комбинацией в меру грубого воина и благородного рыцаря, обладателем незаурядного интеллекта и тонкой натуры, глубоко запрятанной под специально для него сплетенной кольчугой. Санька обожала нового героя, с готовностью искала в Интернете, библиотеке и у знакомых информацию по средневековью вплоть до того, какие имена могли даваться детям благородных родителей, а какие — простолюдинам.

— Почему именно Амадеус? — спросила она после прочтения первых страниц.

— Это имя состоит из латинских корней и означает «любимец Богов».

— Ничего себе любимец! Его родной отец чуть насмерть не загнобил в детстве! Если бы не эта отшельница, он бы не выжил. Что это за любовь такая?

— Вот такая. «Кого возлюбят Боги, тому они даруют много счастья и много страданий». Не понимаешь? Ничего, это возрастное, пройдет. Поймешь с годами…

Милый и трогательный свой растерянностью и решительностью швед не забылся, но постепенно превращался в очаровательное воспоминание, причинявшее с каждым днем уже все меньше боли. Поэтому Санькин вопрос прогремел, как гром среди ясного неба, предупреждение и напоминание:

— Что-то уже столько времени прошло, а он все не звонит. Ты правильно номер написала?

— Правильно… — буркнула Маргарита, и вздохнула: «Ах, деточка, если бы ты знала, что я сделала, ты бы… не поняла бы этого. И правильно. Я сама этого не понимаю…»

И вот теперь Санька спала у себя в комнате, а Маргарита смотрела одним глазом в экран — на текст, а другим — на телефон, пододвинув его поближе. «А что, собственно, может помешать ему набрать номер с другого телефона? — подумала она. — С автомата, например? Заблокировать один номер — это наивно. Надо сделать наоборот — оставить доступ нескольким номерам, а остальные заблокировать… Или я хочу, чтобы он дозвонился? Мало ли чего я хочу. Я все время чего-то хочу…» И так и сделала: ввела в память аппарата несколько номеров, от кого согласна была получать звонки — список получился довольно длинным — и заблокировала все остальные. «Ничего, — сказала себе. — Все проходит, и это пройдет. Время лечит…»

«Но время — неторопливый доктор, — вспомнились тут же слова из прочитанной когда-то давно книги. — И лечит он без анестезии…» Много счастья и много страданий… Много — это сколько? И чем оно измеряется?..»

Если бы он набрал этот номер минут на пять или десять раньше, он дозвонился бы. Скорее всего, Маргарита сняла бы трубку и вряд ли бросила бы ее обратно на рычаг, отключив телефон вообще — не хватило бы сил на этот самоубийственный поступок, и разговор бы состоялся, и все стало бы по-другому… Но разговор не состоялся. Магнус обошел несколько телефонов-автоматов, потом разозлился и направился домой, по дороге набрав Суне, который ответил сразу же и вопросом:

— Ну как?

— Никак.

— Хм. Хочешь, я попытаюсь ей позвонить?

— И что ты ей скажешь?

— Ничего. Я позвоню с компьютера так, что ты сможешь слышать и говорить.

— Да? А ты в это время что будешь делать?

— Не считай меня невеждой! Я отключусь.

— Ну, попробуй.

Он слышал гудки набора и следом — короткие сигналы в трубке: номер не отвечал. После нескольких попыток Суне сдался:

— Тоже ничего не выходит. Слушай, ты извини, что лезу в твою жизнь, но… Ты уверен, что она хочет поддерживать знакомство?

— Процентов на восемьдесят.

— Ага. Но, значит, остаются двадцать процентов возможности отрицательного ответа. Может, она заблокировала все входящие звонки, кроме нескольких номеров, самых главных для нее?

— Я уже не знаю, что думать.

— У нее ведь есть еще и и-мэйл.

— Да?

— Не знаю, как это будет выглядеть…

— Никак. Не надо. Тогда она сразу поймет, что я просил помощи у кого-то и этот кто-то, грубо говоря, выкрал информацию.

— Нет, ее и-мэйл я имею вполне законно. Но, конечно, сообщать адрес, когда человек сам этого не делал — нехорошо… Давай попробуем набрать с номера издательства.

— Сейчас? И как ты?..

— Через компьютер наберу.

— А это не взлом системы?

— Да ну, какой там взлом. Так, ерунда…

— Если ее телефон имеет определитель номера, то она должна понять, что в такой час из издательства никто звонить не может.

— Тебе не угодишь. Хотя ты и прав. Хочешь, завтра позвоню в рабочее время?

— И что? Нет, оставь. Извини, я так заморочил тебе голову.

— Брось ты. Это даже интересно. Хочешь, я сброшу тебе всю официальную информацию о ней? И даже сплетни?

— Не надо. Особенно сплетни не надо. Я уже все понял. Или почти все.

— Как знаешь. Ну, хочешь, я пошпионю в твою пользу за этой Маргаретой?

— А что ты сможешь нашпионить?

— Ну, я все-таки кое-что умею по части информатики…

С началом сентября времени стало меньше, поскольку вернулись из отпусков и каникул ученики и начались занятия в Школе иностранных языков. Эту работу Маргарита не бросила: она была не в тягость и служила источником регулярного и относительно стабильного заработка. Начать жить только и исключительно литературным промыслом она не решалась. Швеция была далеко, а от родной страны можно было ожидать чего угодно, несмотря на все заверения о стабилизации, изливающиеся с экранов телевизоров.

В один из серых и тоскливых дней начала октября позвонила Татьяна и порадовала сообщением, что «Замок» и «Призрак» поступили в продажу. Потом как-то странно и нетипично для нее замялась и наконец после многих вздохов объяснилась:

— Ромашка, я выхожу-таки замуж.

— И что тебя смущает? — удивилась и встревожилась Маргарита. — Помнится, ты была полна энтузиазма…

— Да я и сейчас его полна, — не очень убедительно заверила подруга. — Но все-таки боязно. Была я свободная женщина, а теперь…

— И чем ограничится твоя свобода? У тебя контракт и зарплата, легальное положение в стране.

— Да, все это так… Ладно, это мелочи. Я вот что тебя прошу: будь моим свидетелем на свадьбе.

— Я?

— А кто? Кого же мне еще приглашать в свидетели? Я тут одна, как не знаю кто. Если бы в мэрии регистрировались, то можно было бы отнестись так себе. А тут — в церкви, куча народу будет, все его родственники, коллеги… приезжай!

— Таня, ну… А виза?

— Так у тебя же многократная виза на год! До мая следующего года можешь въезжать-выезжать хоть каждый день!

— Ой, Таня, ты последнее время так меня озадачиваешь. Когда торжественное событие?

— Через две недели. В субботу.

— Ну… Конечно, я приеду.

Конечно же, она не смогла бы отказать подруге. Какие отговорки, какие аргументы можно привести, чтобы отказать в подобной просьбе? Тем более, как вспоминала она теперь, Татьяна никогда ее ни о чем не просила. Они вообще настолько редко просили друг друга о чем бы то ни было, что трудно было вспомнить о просьбах. Разумеется, следовало приехать в Стокгольм заранее, а не пятницу вечером, чтобы иметь достаточно времени на поиск подходящего платья… «Опять заморочки, — вздыхала Маргарита, подпирая щеку и глядя в экран компьютера. — Я же никогда не была свиделем на свадьбе, тем более по лютеранскому или какому там обряду. Я вообще ни разу не была на свадьбе, даже гостем…»

Все эти затруднения показались ей сущей мелочью, как только она подумала о том, что Магнус находится, вероятно, в отпуске, положенном ему осенью, как он сам говорил тогда в Париже («Тогда! В Париже!!» О, Господи, как это звучит…) и что нет уверенности, что он не проводит его дома, после двух с половиной лет отсутствия. Несмотря на то, что он не хочет или боится туда ехать и что отпуск его заканчивается через… а как раз через две недели и заканчивается. Так что риск столкнуться на Дроттнингатан в Стокгольме невелик. И даже если и велик этот риск, все равно…

«А может, я даже хочу этого? А что ему тогда скажу? Чем оправдаю свое глупое поведение?.. А куда я задевала номер его мобильника, нацарапанный им в последний момент? В сущности, мальчик ведь мил. Весьма… И Стокгольм — такой славный городок. Будто ненастоящий…»

Тогда же пришло это — не просто славный, а «ее» город, где с первого дня почувствовала она себя так легко и комфортно, словно прожила там всю свою предыдущую жизнь, и какая досада, что мы не помним наши предыдущие жизни, иначе, возможно, не метались бы так по свету… В отличие от шумных, суетных, крикливых Рима и Милана, загазованных автомобильными выхлопами, где каждым деревом кичатся, как великим достижением и никто не умеет говорить шепотом, в Стокгольме всякий так называемый городской шум тонет в парках, каналах и речках, столько воды и зелени, что будто и не в городе ты, люди разговаривают тихо, улыбаются все, как блаженные, но это не раздражает, и хочется вернуться туда, как домой после долгого отсутствия, пройтись по набережным, погладить гранит парапетов, попытаться выучить зубодробительные названия улиц… И даже в Париж так не тянуло…

О том, что нет человеку худшего врага, чем он сам, Маргарита знала давно. Что никто не в состоянии поломать человеку жизнь настолько основательно, насколько он сам в состоянии управиться, и помощников не требуется. И вспоминался рассказ Тургенева, как молодой и неглупый офицер любил красивую добрую девушку из хорошей семьи, причем чувство их было взаимно, а женился на другой — не красивой, не умной, не особо доброй, не из лучшей семьи, разбив жизнь себе и той, первой… «Может, она очень богата?» — недоумевали его товарищи, пытаясь найти хоть какое-то, пусть и нелицеприятное объяснение его поступку. «Да нет же, — отвечали те, кто знал. — и не богата….» «Тогда почему?!» «А просто…» Она чувствовала себя этим офицером верхом на лошади, закусившей удила и несущейся в пропасть, где оба и разобьются неминуемо насмерть. Ведь так просто было раскрыть записную книжку, где и был записан номер, и сказать: «Я буду в Швеции такого-то числа….» Даже не предлагать ему приехать, не предлагать встретиться, даже не начинать разговора, просто сказать: «Я буду там-то тогда-то», и больше ничего, создать атмосферу загадочности или притвориться, что телефонная связь с ее экзотической страной по-прежнему работает отвратительно. Так просто… И не сделала этого.

Об этом сообщил ему Суне. Телефон зазвонил, когда Магнус уже находился в аэропорту Афин, чтобы вернуться в Милан. Он собрался-таки с духом и поехал, ткнув наугад пальцем в список вояжей, предлагаемых первым попавшимся на пути агенством, и попал на строчку «Афины». Ему было все равно, куда ехать. Пусть будут Афины, какая разница. От пляжей на Эгейском море отказался сразу, выбрав маршрут по местам, связанным с мифами и преданиями. Смотрел на Парфенон и думал: «Я хочу смотреть на него вместе с тобой! Бродить по этим улицам, держа тебя за руку, чтобы не потерялась! Что мне все эти мифы и руины, если…»

— Да…

— Музыкант? Слушай внимательно: есть проверенные сведения, что эта подруга твоей Маргареты выходит замуж и приглашает твою даму себе в свидетели. Венчание в следующую субботу. Я, как участвовавший в подготовке книги твоей дамы, которую эта подруга, кстати, очень удачно проиллюстрировала, приглашен на церемонию и банкет. И я готов обменять это приглашение на билет на твою премьеру в Швеции. Это неудачная шутка: я и так его тебе отдам.

— Оно именное?

— Какая разница? Я даже не знаю. Да это и не важно, кто в толпе будет читать имена?

— Спасибо.

— Не за что. Так ты приедешь? Или мне идти все-таки покупать костюм?

— Я приеду…. - звонок застал его как раз под табло с расписанием рейсов, готовящихся к отлету. — Вылет через полтора часа… если есть билеты…

— А ты где находишься-то? — удивился Суне, но телефон уже отключился. — Эх, Музыкант, вечно ты во что-то встрянешь. Сразу видно, что у тебя русские в роду…

Санька что-то чувствовала. Дети часто интуитивно чувствуют то, что взрослые уже не воспринимают или даже не видят в упор в бинокль. Ничего не говорила, не комментировала, не задавала вопросов, но выглядела обиженной. Маргарита подумала, что воспитала дочь в чрезмерной честности и та не догадалась пошариться в маминой сумке, раздобыть номер со странички на букву «М» и позвонить самой — и тогда бы все выяснилось и… И что? И ничего. Все дружно накричали бы на нее, довели бы друг друга до истерики, потом утерли бы слезы, а такие две деятельницы, как Санька и Тамара Алексеевна, еще и догадались бы послать ему гостевое приглашение и он вообще приехал бы, как снег на голову, и тогда — отступать некуда, пришлось бы сдаваться в плен. Не сказать, что плен этот не представлялся сладким и что она была категорически против того, чтобы кто-то другой решил бы за нее все проблемы и своей решительностью и последовательностью избавил бы от страхов, как сэр Амадеус в отношении Флер, когда над ее головой уже заносили ножницы для пострига… Был бы хэппи-энд, и все были бы счастливы. Все — и она в первую очередь…

* * *

Телефон зазвонил наутро, когда Суне спешил на работу:

— Суне, я в Стокгольме. Хотел бы поговорить с тобой.

— Приходи э-э… к началу перерыва, к двум. Записывай адрес…

— Ты разве не пойдешь обедать?

— А ты разве не хочешь порыться в нашей базе данных насчет кое-кого?

— Ладно. Спасибо.

Суне удивлял своим пониманием ситуации и готовностью помочь. Они не встречались и не разговаривали годами, а теперь выяснялось, что не к кому больше обратиться. Да и кто еще мог бы добыть подобную информацию, не задавая лишних вопросов и не болтая об этом на всех углах?..

— Слушай, — сказал тот, едва обменялись рукопожатиями. — Эта Маргарета прибывает в Стокгольм в среду днем. Если она так странно себя ведет, то лучше тебе поймать ее в таком месте и в такой момент, когда не сможет удрать. Вынырнуть из-за угла и потребовать объяснений. Только не устраивай сцены в церкви. Дождись начала банкета…

— Это я и сам понимаю, — перебил его Магнус. — Во сколько начало?

— В три часа. Там ходи с толпой и старайся, чтобы она тебя не заметила до времени.

— Ты думаешь, что она будет выискивать кого-либо глазами в зале? До этого ли ей будет?

— Ну… Мало ли… — Суне состроил загадочную гримасу и тронул несколько клавиш. — На, полюбуйся. Фотограф издательства сделал ей тогда несколько снимков. Для книги выбрали этот. Замотали ее в какую-то черную сатиновую драпировку, на спине булавками закрепили, а каменный пол — это монтаж, я сам подбирал фон. Говорят, она сказала, что этот образ ей очень нравится, что именно такой ей всегда хотелось быть и никогда не получалось. Все говорят, интересная она штучка. Я бы не решился…

На экране развернулась та самая фотография, что уже была у него, только на этот раз качество изображения было получше. Потом фотография уменьшилась и отползла в правый верхний угол, и появилась другая, почти закрыв ее, потом еще одна и еще — всего четыре штуки выстроились на экране, сделавшись одинакового размера. Потом их сменили по очереди обложки «Рыцаря», «Призрака» и «Замка», вступительная статья на две страницы к первой книге и к последующим — несколько слов напоминания о новом имени для тех, кто этого имени еще не запомнил.

— Эта ее подруга, — звучал откуда-то голос Суне, — выходит замуж за генерального менеджера Пи-Ар-Агенства «Пронус». Я думал, это-то агенство ее и раскручивает уж не знаю за какие деньги. А тут недавно узнал, что они замолвили за нее слово, не без того, но не особо и старались. Как-то все само уладилось. Они принесли ее рукописи, уже подготовленные для печати, в издательстве их почитали и загорелись. Ну и, конечно, тот факт, что подготовительных работ практически не потребовалось. Вобщем, ей здорово повезло. Хочешь, я дам тебе этого «Рыцаря» в распечатке? Эй!

— А? — вздрогнул он, как вынырнул из воды. — Что? Нет, спасибо. Я куплю. Он есть в продаже?

— Есть еще. Планируют второй тираж. Вот приедет, как раз и обговорится вопрос. Она разбогатеет… Пойдем обедать?

— Пойдем…

— Может, распечатать тебе эти снимки?

— Не надо. Я куплю книги. В каком магазине?..

Вечером он взял купленные в Дьюти-Фри афинского аэропорта греческое вино, какие-то экзотические местные сладости и сувениры, купил цветы и на такси приехал к родителям, поймав себя в последний момент на мысли, что за два года жизни в Италии успел проникнуться латинским духом спонтанности поступков, а в Швеции не принято являться без предупреждения даже к собственным родителям… Его, разумеется, не ждали, мать прослезилась, долго сидели, говорили, он оставил им итальянские и французские газеты со статьями, которых они не могли прочитать, но фотографии говорили сами за себя, а родители, как известно, счастливы в первую очередь счастьем своих детей. Его уговорили ночевать там, в своей прежней комнате, которая продолжала оставаться его комнатой. В свете настольной лампы Маргарита смотрела на него с глянцевых обложек своих хорошо продаваемых, удачных книг. «Вот ты кто, значит, — шептал он ей. — Ты даже не писательница, нет. Это твое хобби. На самом деле ты Колдунья. Ты все поворачиваешь себе на успех. Это светится в твоих глазах. В сказках обладательницы таких глаз убивают и воскрешают взглядом. А говорила, что привыкла к неудачам, и удачи пугают тебя. Возможно ли в это поверить? Но я тебя не боюсь. Даже если ты убьешь меня взглядом раньше, чем я успею подойти к тебе — пусть так и будет. Я не боюсь…»

Утром родители тихо собрались и ушли на работу — им оставлось еще несколько лет до пенсии, оставив ему на столе в гостинной брелок запасных ключей, в том числе ключи от машины. Он забрал их, но машину не взял, вызвал такси у уехал к себе, в свой Старый Дом, который так любил. Там отыскал двухгодичной давности «Желтые страницы» и начал обзванивать фирмы по ремонту сантехники. Ему нужна были мастера, способные провести отопление в старый дом не более чем за три или четыре дня. Стоимость работ его не интересовала. Когда наконец нашлись такие умельцы и он начал делать заказ, они спросили, не жалает ли он предварительно узнать стоимость. Он ответитил им, смеясь, что поторгуется за каждый грош, но после окончания работ. Двое парней в робе приехали через сорок минут составлять смету.

— Если вы сделаете это за три дня, я заплачу без возражений, — сказал он им. — Если через четыре дня здесь еще будет стройплощадка, заявлю протест.

После обеда прибыли в фургоне с материалами и инструментами те же двое парней и еще трое.

— Это обойдется тебе недешево. За быстроту! — предупредили в последний раз.

— Не в этом смысл жизни, — ответил он, и они не стали спорить.

Они действительно управились за три дня, поставив еще и внутреннюю теплоизоляцию стен из какого-то очень хорошего материала, названия которого он не запомнил. Когда принесли на подпись счет, он взглянул на сумму, пожал плечами и подписал. Не так много нулей значилось в указанной сумме, чтобы озадачить его теперь, когда через два дня решался вопрос жизни и смерти.

* * *

Татьяна встретила ее в аэропорту, как и обещала. Рядом с ней возвышался светловолосый и светлоглазый, не особо атлетического сложения персонаж в круглых очках и похожей на зюйдвестку ветровке поверх толстого свитера норвежской вязки. «Это и есть ее генерал-менеджер Пи-Ар-агенства? Тогда у него ну очень неформальный стиль одежды….» Но Татьяна сразу же представила спутника, озадачив Маргариту еще сильнее:

— Рита, знакомься — это Юсси Свантессон, Юсси, это — Маргарита, автор «Рыцаря», «Призрака» и «Замка»…

— Очень приятно, — протянула она руку для пожатия и улыбнулась, так и не вспомнив, как зовут татьяниного избранника, но решив, что это все-таки не он, потому что такое веселое имя она бы запомнила.

Персонаж тоже улыбнулся в ответ, показав неплохие зубы. Они стояли у транспортерной ленты и Татьяна начала было объяснять, что Юсси нашел ее всего два дня назад и она решила не беспокоить подругу по телефону, раз уж та все равно приезжает, но Юсси поправил очки и сказал.

— Извините, фрекен Татьяна, позвольте мне самому объясниться. Дело в том, фрекен Маргарета, что я прочитал ваши книги «Рыцарь Ордена Зеркала», «Призрак» и «Замок» и они чрезвычайно заинтересовали меня. У вас очень интересный текст, но достоинство вашего произведения еще и в том, что литературная отточенность текста безупречно гармонирует с высоким уровнем визуальности. Ваши книги хочется не только читать, но и смотреть. По выражению ваших глаз вижу, что не достаточно ясно объясняюсь. Дело в том, что я — кинорежиссер.

— А, — сказала Маргарита. — Как интересно.

— Да, — согласился тот. — Я не являюсь знаменитостью, но уверен, что экранизация ваших произведений сослужит хорошую службу и вам, и мне. Не говоря о том, что это должно получиться великолепное зрелищное полотно. Особенно если мы сохраним вашу философию и видение мира. Я предлагаю начать с «Замка», потому что он ярче и эффектнее, чем «Рыцарь» или «Призрак», которые более философичны, в нем больше прямого действия и хотя там речь идет о юге Европы…

— Постойте-ка, — остановила его Маргарита. — Вы хотите снять кино?

— Да.

— Вы с ума сошли. Ой, извините!.. У меня кружится голова после самолета. Давайте пойдем куда-нибудь и поговорим спокойно.

— Я думал, мы ждем ваш багаж.

— У меня нет багажа. Я прилетела на несколько дней, вот все мои вещи, — и показала небольшую дорожную сумку. — Вы просто повергли меня в нокаут. Кино?..

Была середина дня и решили пойти вместе поесть и заодно обсудить столь неожиданно возникшие вопросы. «Татьяна всегда умела находить каких-то невероятных знакомых. Где она откопала этого режиссера? Что он вообще может-то? Похож на студента…»

— Должна признаться, что не имею ни малейшего понятия, с чего начинается кино. Знаю только, что на это требуется страшная прорва денег. Кто решится субсидировать экранизацию малоизвестного произведения малоизвестным режиссером? После «Властелина Колец»!

— Но ваша книга проникнула совершенно иным духом! А продюссер найдется, если правильно составить сценарий, подобрать актеров и отснять пробные кадры. Мне очень понравились иллюстрации, сделанные вашей подругой. В подборе актеров я буду руководствоваться этими типажами. Я считаю, что все актеры должны быть неизвестны широкой публике. Ни одной звезды. Разумеется, ваше слово в кастинге будет главным…

Маргарита откинулась на стуле. Официант принес кофе.

— По выражению ваших глаз, — передразнила она Юсси, — я делаю вывод, что вы предприняли какие-то действия, не дожидаясь моего решения.

— Да, — ответил тот, сверкнув очками. — Мои люди уже работают над сценарием.

— Так. У вас, значит, даже есть своя команда? А если я откажусь?

— Но вы ведь не откажитесь?

— О Господи… Но вы хотя бы покажите мне ваши работы, Юсси? Что вы снимали до сих пор? Правду сказать, я не видела ни одного шведского фильма. Каковы традиции шведского кино? «Замок» — достаточно масштабное полотно, я дала там волю фантазии, не ограничивая себя ничем. Где вы собираетесь выбивать такую прорву денег? Кого приглашать в продюссеры? Кто согласится вкладывать в нас?

— Фрекен Маргарета, — и в глазах Юсси загорелись огоньки, а мягкие черты лица обрели некоторую резкость, отчего он даже похорошел. — Отвечу на ваши вопросы. Что касается продюссера, то я уже сказал, что нужно сделать. Во-вторых, в данном случае понадобится не так уж много спецэффектов, поскольку у вас практически нет так называемых магических превращений. Декорации тоже натуральные — залы замков, городские и сельские дома, лес, пещеры и гроты, старые монастыри, затерянные в этих лесах — все это мы найдем в натуральном виде, почти все можно снять на улице, не создавая дорогостоящих декораций. В-третьих, конечно же я покажу вам мои работы. Я снимал короткометражные сказки, и они получали награды. В-четвертых, у меня есть друзья среди чешских кинематографистов, а чехи, как вы знаете, неслабы в создании фильмов-сказок и сотрудничество могло бы стать интересным — вот вам и натура на юге Европы. Что же касается традиций шведского кино, то они нас не касаются, поскольку я не швед. Я финн. Финские фильмы вы видели?

— Один, — призналась Маргарита и задумалась. — И он удивил меня напряженностью своей интриги и страстностью персонажей. До сих пор считаю, что все латиноамериканские сериалы вместе взятые не достигли его уровня по части роковых тайн и разрывания страстей в клочки.

— Тогда?..

— Тогда… — Маргарита закрыла глаза и покачала головой. — Отвезите меня домой. Юсси, — обратилась она к нему, открыв глаза. — Давайте сначала выдадим замуж фрекен Татьяну, а потом мы с вами встретимся и все обговорим. Я покажу вам еще одно мое произведение, которое я считаю не менее зрелищными, правда, оно не окончено…

На том обменялись телефонами и распрощались до субботы, потому что Юсси, как выяснилось, тоже был приглашен на свадьбу, и Татьяна повезла Маргариту домой, чобы показать ей свое платье, а потом они отправились по магазинам в поисках подходящего наряда для «подруги невесты». Маргарита начала вдруг нервничать, как будто это она выходила замуж, и Татьянино спокойствие удивляло ее. Когда она наконец высказала свое удивление, подруга вздохнула и сказала:

— Знаешь, я тоже это заметила. Наверное, я просто уже так сильно перенервничала по этому поводу в свое время, что теперь волноваться у меня просто нет сил. Еще такие долгие подготовки, церемония по первому разряду… Расписались бы в мэрии, и всех делов… Ну, ладно, осталось немного. Через два дня отстреляюсь и начну жить спокойно. Главное, чтобы все прошло гладко.

— Что мне говорить-то надо? — вздыхала Маргарита. — И на каком языке?

— Послезавтра придет Бернардина, она все расскажет. У нее богатый опыт. Она сама три раза выходила замуж.

— Это кто?

— А та корректорша из издательства, помнишь?

— Всю жизнь не забуду…

Поиск подходящего платья занял два дня, последние аксессуары — перчатки и туфли — нашли в пятницу утром, и решили никуда не ходить больше, сидеть дома, подбирать макияжи, полировать ногти и тренироваться ходить на каблуках. Парикмахер была уже заранее приглашена и должна была приехать в субботу утром. Бернардина курила в открытых дверях балкона и на весь квартал вещала своим баритоном, что должна говорить и делать подруга невесты во время церемонии. Маргарита записывала шведские слова и фразы. Нервозность не проходила.

— Бернардина, — спросила она под вечер. — Почему бы вам не побыть свидетелем?

Та с очень серьезным выражением лица ответила:

— Фрекен Татьяна — молодая красивая женщина. И ее свидетельницей тоже должна быть молодая красивая женщина, как раз такая, как вы. Я никогда не была красивой, а теперь уж перестала быть и молодой. К тому же вы дружите так долго. Кому же еще быть ее подругой на свадьбе, как не действительной подруге?..

* * *

Суне позвонил накануне вечером:

— Музыкант, у тебя есть приличный костюм?

— Есть.

— Хочешь, подвезу тебя завтра? А то будешь маячить там на площади, она тебя издалека разглядит.

— Если не трудно…

— Что ты! Мне интересно, чем все кончится. Кроме того, я ее живьем еще не видел…

В доме впервые за все время его существования работало отопление. Тепло распространялось по комнатам, а камин остался для отопления и романтического украшения исключительно салона, хотя и там установили небольшой электрический радиатор.

В субботу в час дня он был готов к дуэли — ехать к Колдунье требовать объяснений. Суне приехал вовремя, с приглашением, и вскоре они припарковались на боковой улице, поскольку на самой площади мест уже не было. Суне, как шпион, наблюдал за площадью в зеркало заднего вида. Наконец, уже без пяти минут три, объявил:

— Прибыли! Так… Входят в церковь… Давай, иди!..

В церкви Магнус прошел в самый темный угол, когда невеста со свидетельницей еще не дошли до алтаря. Незнакомые люди оглядывались на него, дамы, пожилые и не очень, приветливо улыбались, в их глазах читалось вежливо скрываемое недоумение: «Кто это такой?», а также глубоко затаенное желание скандала, чтоб случилось, как в кино: «Вот сейчас священник скажет: «Кто имеет основания возразить, говорите сейчас или молчите вовек!», и чтобы этот интересный молодой человек… кем он окажется? Кто он такой? Если просто родственник или друг, то почему один? Почему явился в последний момент? И почему нервничает?..»

Он смотрел на отливающие красным вином волосы Колдуньи, почти черные в рассеянном полумраке старинной церкви, сжимал и разжимал пальцы и молился, чтобы та не оказалась обладателем ястребинного зрения, способного различить его в толпе даже в церковном полумраке.

Маргарита с утра опять занервничала, пока собирались, все не находила себе места, а когда приехали на площадь и особенно когда шли уже по проходу к алтарю, и вовсе ударилась в панику:

— Таня, на меня кто-то смотрит!

— Рита, что с тобой? Конечно, смотрит. Все смотрят. На кого же им еще смотреть, как не на нас?

— Нет. Кто-то другой.

— Рита, ну!.. Крепись, самый ответственный момент! Потом выпьешь и все пройдет.

— Ох…

Церемония венчания показалась бесконечной им обеим. Свидетелем со стороны жениха оказался какой-то его родственник, немолодой уже, но достаточно импозантный и, происходи все это годом раньше, Маргарита непременно постаралась бы сделать так, чтобы он смотрел только на нее, тем более, что обручального кольца на его руке на наблюдалось. Он и смотрел на нее во все глаза, и был бы великолепной партией, как выражалась она когда-то, еще совсем недавно, но теперь ее мысли были заняты другим: во-первых, не ошибиться с ответами, не споткнуться и не закашляться, а во-вторых, найдется где-нибудь наконец мужчина, готовый сорваться с места и помчаться искать и спасать ее от нее самой и ее комплексов и страхов?! Пусть он будет не в доспехах, а в костюме, и примчится не на коне, а на автомобиле или самолете, но кто-нибудь когда-нибудь совершит ради нее неразумный, безумный, прекрасный поступок?! Господи Боже, ведь именно этого хочется женщинам всех времен, культур и цивилизаций — чтобы ради них рвались в бой, рисковали жизнью, получали шрамы, чтобы стремились охранить и защитить, и чтобы всегда были рядом в прямом и переносном смысле. А она потом, как волчица, залижет ему раны и, если понадобится, тоже отдаст жизнь за него или встанет с ним «спиной к спине у мачты», это уж кто как… Какая эмансипация, господа, о чем вы? Главный принцип этого столь полемичного до сих пор равноправия, до которого мы с такой гордостью додумались в двадцатом веке, сформулирован был в устной форме тысячи лет назад в славянских былинах о девах-поляницах и зафиксирован письменно в легендах о Нибелунгах: неправда, что сильная женщина не нуждается в мужчине рядом с собой, поскольку она и одна в состоянии управиться со всеми проблемами и ей не требуется защита. Сильная женщина хочет видеть рядом с собой мужчину еще более сильного, чем она сама. Это повышает требования, поднимает планку. А количество силы в мире, видимо, постоянно и, чем сильнее становится женщина, тем слабее становится мужчина — это камень в огород так называемых развитых цивилизаций. «Господи, — вздыхала она про себя. — Ярл, ну, сделай что-нибудь! Не окажись, как все! Не прямо сейчас, сейчас пусть Танька спокойно выйдет замуж, а через… полчаса или час — появись, как джин из бутылки…»

Молодожены шли по коридору к выходу впереди гостей, и Магнус испытал острое желания забиться под скамью: «Если она повернет голову в мою сторону, всему конец. Она увидит меня и сбежит. Венчание закончено, она больше не нужна…»

Суне выскочил из-за створки распахнутой двери церкви и схватил его за руку:

— Хватит светиться! Поехали!.. — и в машине уже спросил, — Ну, это она?

— Она… — Магнус смотрел в одну точку.

Суне вздохнул:

— Отважный ты парень, Музыкант… — и повторил слова, произнесенные раньше: — Я бы не решился.

Тот вздрогнул, словно очнулся от дремы:

— Почему?

— Она же ведьма! Хотя… вошла же в церковь, и крест на нее не упал…

— Суне, ты что городишь? — вздохнул Магнус. — Ты же современный человек, программист, гений компьютерного шпионажа…

Они ехали вслед за кортежем автомобилей по направлению к банкетному залу на окраине города. Суне благодушно хохотнул в ответ на комплимент и опять состроил гримасу, объясняя, что пошутил, но успокоиться не смог:

— Таких, как она, инквизиция сжигала на кострах.

— В Швеции не жгли костров.

— Да, точно, — вспомнил тот историю родной страны. — Но все равно она… Ну, тебе лучше знать… Знаешь, что я вдруг вспомнил? Странно, почему именно сейчас… — Суне прикусил язык, решив, что не стоит говорить об этом, тем более, что все давно уж кончилось и вообще не стоит напоминать, а то от Музыканта никогда не знаешь, какой реакции ждать. Вроде он так погружен в свои мысли, что не слышит… хорошо бы…

— Что ты вспомнил?

— Да так…

— Суне, не будь ребенком. Замахнулся — так бей.

— Ладно. Помнишь, у нас в классе училась такая рыжая, Кари ее звали, кажется. Недолго, у тебя еще неприятности были из-за нее…

— И что? — неприятный холод пробежал по спине.

— Этим летом… Короче, разбилась сама и еще две машины разбила на трассе. Слава богу, что хоть не помер никто. Почти там же, где ты тогда влетел. В тех машинах дети были. Ну, сейчас-то уж выздоровели все. Ко мне следователь приходил, спрашивал, помню ли ее, какой она мне казалась, не замечал ли странностей в ее поведении. Чего я там замечал?.. Так знаешь что? В психушку ее определили, бессрочно. Мания величия: чтоб из-за нее жизни лишались. Ну, такая любовь на всю жизнь до гробовой доски, только всю жизнь долго ждать, так чтоб побыстрее поклонники управлялись… Ну, а время шло, а никто не стрелялся из-за нее, не топился, не вешался, патология усугублялась… Куда уж она тогда неслась, так и не выяснили, за кем-то или от кого-то. А сама она головой как стукнулась тогда, так несет с тех пор такое, что только психологи разбираются. Перспективы слабые. Не знаю, почему это сейчас вспомнил…

«Зато я знаю…»

— Когда это случилось? День, число?

— Точно не помню, двадцать какого-то июля.

«Точно. Двадцать третье июля, вечер в Париже, набережная Сены, «Я снимаю с вас эту порчу»… И не приставать к судьбе с требованием дополнительных гарантий… Случайное совпадение? Ах, Колдунья, справлюсь ли я с тобой?..»

— Наверняка у нее это с детства тянулось.

— Скорее всего. В любом случае, это многое объясняет. Но как неприятно, черт побери… Ну, почти приехали. Подождем, когда все войдут и рассредоточатся. Принеси мне потом кусок торта.

— Как я его тебе принесу?

— Шучу. Я сладкое не ем. Слушай, тебя ждать? Или лучше знаешь что, здесь стоянка охраняемая, так что я оставлю ключи в машине, вот здесь, под чехлом, и будет у тебя свой транспорт, только не лезь на автостраду на бешенной скорости, ладно?

— А ты?

— Я вызову такси. А ты хватай ее в охапку и в машину. Если она пишет про рыцарей и прочих героев, то именно такого поведения ждет от мужчины. Конечно, надо постараться угадать ее желание и не ошибиться с оценкой сопротивления — настоящее оно или игра. Ну, иди. Стой, погоди. У тебя слишком официальный вид. Галстук ослабь и воротник расстегни… вот, другое дело, а то как дипломат на переговорах о прекращении огня. Все, теперь иди. Я скрещу за тебя пальцы.

В банкетном зале проголодавшиеся гости что-то активно ели, держа тарелки в руках, поскольку угощение было организовано по принципу «шведского стола». Было похоже на кадры из фильмов о высшем свете. Официанты разносили фужеры на подносах. Пришлось взять один. «Интересно, это правда мы придумали «шведский стол» или кто-то другой?.. О какой ерунде я думаю… Выпить немного? Что это я взял? Шампанское… Лучше не надо. И если потом придется вести машину… то куда я ее поведу?!.. Что вообще говорить?!.. У этой ее подруги глаза тоже непростые. В чем-то они даже похожи…»

Через некоторое время в зале произошло всеобщее шевеление, оркестр сделал паузу и заиграл другую музыку, под которую можно было не только есть, но и танцевать. Магнус избавился от бокала и начал продвигаться в ту сторону зала, где виднелась Колдунья рядом со своей подругой и ее мужем.

«Вот, даже Суне назвал ее ведьмой…»

Кто-то смеющийся подошел и пригласил на танец Татьяну, следуя традиции свадеб: непременно потанцевать с невестой. Откуда-то возникла страшноватая, но при этом странным образом симпатичная немолодая костлявая леди, завела разговор с Маргаритой, и выражение лица у леди сразу же сделалось озабоченным. С таким выражением лица спрашивают: «Что с вами, милочка? Вам плохо?» Подошел свидетель жениха, все перебросились несколькими словами, и он пригласил Маргариту на танец. Костлявая леди увела молодого мужа. Магнус вздрогнул, когла Маргарита повернулась в его сторону: она улыбалась яркими безупречными губами, а в глазах застыло странное выражение, словно она пыталась разглядеть что-то вдали, но даль эта — не в дали, а тут же, на расстоянии вытянутой руки — Зазеркалье… Она не увидела его. Похоже было на то, что она вообще ничего не видит. Окестр играл медленный фокстрот.

«Все!» — Магнус облизнул пересохшие губы и шагнул вперед, оказавшись прямо за ее спиной, лицом к лицу к ее партнеру.

— Извините, — громко сказал он, стараясь говорить так, чтобы тому не пришло в голову возразить. — Разрешите?..

Тот замешкался на долю секунды, Магнус не намеревался ждать и протянул руку, чтобы взять руку дамы. Ее партнер улыбнулся с напряженным пониманием:

— Разумеется. Если Рета не возражает…

«Вот как? Пока я обращаюсь к ней на «вы», ты уже осмеливаешься называть ее Рета?..»

Маргарита, не задумываясь, повернулась к другому, пригласившему ее, едва успев уловить знакомый запах дорогого одеколона и не решаясь узнать голос. Где и когда прежде она слышала этот голос в сочетании именно с этим запахом, она поняла, когда взглянула в лицо нового партнера, перехватившего ее в танце.

Столько изящных, виньеточных описаний романтических стрессов, волнений, сердцебиений, переживаний, головокружений и слабостей насочиняла она в своих романах, а вот, как выяснялось, до сих ор не имела собственного опыта того, что такое «слабость в ногах» и «туман в глазах». Как отхлынула от лица кровь, она не почувствовала, потому что это невозможно почувствовать, но как зазвенело в голове и потемнело в глазах, почувствовала очень хорошо. Ноги продолжали двигаться по инерции и как будто сами по себе. Инерция скоро исчерпала бы себя и тогда ноги отказались бы слушаться…

«Вот так и падали в обморок затянутые в корсеты нежные барышни… Но я не затянута в корсет… И я не нежная барышня… Я не упаду. Но все-таки хорошо, что он так уверенно двигается и что не имеет погон или эполет на плечах, можно повиснуть…»

— Что с вами? Маргарета, вам плохо? Вывести вас на террасу?

— Да… Пожалуй…

На счастье, фокстрот кончился. Татьяна, ее муж, Бернардина и свидетель, у которого столь неожиданно прямо в танце увели необыкновенную, потрясающую женщину, собрались вместе и наблюдали теперь, как незнакомый ни одному из них рыцарь уводит Маргариту на террасу.

— Кто этот импозантный нахал? — спросил обиженный свидетель. — Он что, не мог подождать до следующего танца?

Бернардина щелкнула пальцами, подзывая официанта.

— Не обессудьте, сударь мой, — воззвала она баритоном. — Но жизненный опыт подсказывает мне, что вам здесь делать нечего. — и глаза немолодой леди заволоклись нежной поволокой. — Он примчался черт знает откуда. Она ждала его со вчерашнего вечера и всю жизнь…

— Откуда вы можете знать?

— Я не знаю. Я чувствую это. Надо запретить выходить на террасу! Им нужно объясниться. Йорган, — повернулась она к молодому мужу. — Запретите людям выходить на террасу!

— Как я могу запретить?! — пожал тот плечами, улыбаясь.

— Тогда пусть хотя бы туда не суется никто из нас!..

На террасе было прохладно, несмотря на изумительный и тихий солнечный день, но солнце уже пряталось за кронами какого-то лесного массива, и все-таки была осень, вторая половина октября…

Вдоль наружных стен были расставлены банкетки, на одну из них Магнус усадил Колдунью, а другую, громыхая на всю террасу, притащил, поставил напротив и уселся сам. Маргарита пыталась привести сердцебиение в норму. Если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал ей, что в подобной ситуации она сможет почувствовать себя таким образом, она рассмеялась бы ему в лицо, не поверив в возможность ни ситуации, ни самочувствия… Варяг, ярл из недосмотренного сна сидел напротив, отрезав ей путь к бегству.

— Ну вот, — сказал ярл. — Теперь ты не убежишь. Мы можем перейти на ты?

— Да.

— Хочешь что-нибудь выпить?

— Да.

— Подождем, пока официант придет сюда. Я больше не отойду от тебя. Если ты заявишь, что тебе нужно в дамскую комнату, я пойду с тобой. Чтобы ты не сбежала через окно.

— Да, — прошептала Маргарита, не отдавая себе отчета в том, что отвечает на те его вопросы, которые он еще не задал и что готова отвечать «да» на любой вопрос.

— Что «да»? — удивился Магнус.

— Да, — ответила она снова, зажмурилась и прошептала, повторяя его слова: — Я пойду с тобой…

«Я никуда еще не звал тебя…» отразилось в его глазах столь очевидно, что Маргарита начала приходить в себя. Последних своих слов она не слышала, но предположила, что с языка что-то такое, что теперь трудно будет исправить. Положение спас официант, принесший на подносе что-то пузырящееся в высоких бокалах. Маргарита посмотрела на него и спросила, нет ли у них какого-нибудь теплого ликера типа Амаретто.

— Амаретто есть в баре… — растерялся официант.

— Так будьте любезны, принесите даме, — попросил его Магнус. — А пока оставьте это здесь. Да, прямо на полу, весь поднос. Спасибо…

От холодного шампанского Маргарита окончательно пришла в себя, но начала дрожать, понимая, что дрожит не от холода. Магнус встал, снял пиджак и набросил ей на плечи.

— Замерзнешь… — прошептала она, глядя снизу вверх.

— Не замерзну. Кто из нас будет говорить первым?

— Ты… Мы будем вести диалог.

— Да? Ну, попробуем…

«Что пробовать?! — хотелось закричать. — Мы взрослые люди, что нам обоим еще не ясно?! Давай, вставай, бери меня на руки, неси в машину и вези к себе домой! Разве не видишь, что я уже созрела и перезрела? Конечно, несмотря на значительную потерю килограммов я все еще немало вешу, но ты тоже парень не мелкий…» Она закрыла и открыла глаза. Он сидел напротив и молчал.

— Ты ждешь, чтобы я заговорила первой? Прости, я не знаю, что сказать. Я уже говорила тебе, что боюсь…

— Да, помню. Чего?

— Не знаю… Или знаю?.. Ты не понимаешь разве, что все очень сложно?

— Нет. Я не понимаю, что именно сложно. Насколько я знаю, правда, с твоих же слов, ты свободная женщина и даже отец твоего ребенка не имеет прав на твою дочь и вы можете ехать куда угодно и когда угодно. Экономические затруднения также не являются проблемой для тебя. По крайней мере, с тех пор, как ты издала в Швеции твою первую книгу. Вот эту… — жестом фокусника он извлек из нагрудного кармана свернутый вчетверо листок и одной рукой развернул перед ней полученную по и-мэйлу обложку «Рыцаря». — А недавно, если не ошибаюсь, вышли вторая и третья.

Маргарита вскинула на него растерянные и испуганные глаза:

— Откуда?..

— У меня тоже есть друзья в Швеции. Или ты думала, что я не стану тебя искать? Или, что не сумею найти?

— Да. Я была уверена, что не будешь и не сумеешь.

— Извини, если разочаровал.

— Нет…

— Что — «нет»?

— Не разочаровал. Со мной трудно разговаривать?

— Немного, — улыбнулся он. — Так что тебя пугает? Я?

Маргарита зажмурилась снова:

— В известной степени — да…

— Господи, чем?!

— Ты… — и мир опять поплыл куда-то, теряя четкость форм и яркость цвета. — Ты слишком хорош… для меня…

— Что?.. — он наклонился ближе в попытке заглянуть ей в глаза. — Маргарета, ты хорошо себя чувствуешь?

— Нет…

— Я вижу. Знаешь-ка что? Давай куда-нибудь поедем. Ты прогуляешься по воздуху и тебе станет лучше.

— Не могу…

— Почему? Что опять?..

— Идти не могу. Ноги не держат…

— Хочешь, я тебя понесу?

«Да! — хотелось крикнуть. — Хочу!! Хочу!!! Вот это было бы зрелище! Нам, вернее, тебе, аплодировали бы стоя и салютовали выстрелами шампанского! Меня никогда еще не носили на руках! Мне тридцать лет, а никто никогда еще не брал меня на руки! Это же ужасно — дожить до излета молодости, не испытав, как это бывает, и вообще многого не испытав еще, несмотря на то, что все мои любовники были старше и много опытнее меня, а вот…», но вместо этого сказала:

— Не надо. Или… потом. Дай руку…

Суне провел в машине минул двадцать. За это время он успел посозерцать гостей и огни, поразмышлять, не особо напрягаясь, над прихотями судьбы, вздремнуть и проголодаться.

— Этот Музыкант совсем там разум потерял, а про меня и не вспомнил ни разу… Ладно, пойду. Как там у него дела, интересно бы знать?..

Он выбрался из машины и вошел бар, заказал бутерброды и пиво и направился в угол с намерением почитать газету, а потом вызвать такси. Банкетный зал он наблюдал через стекло, отделявшее бар от террасы, но ни Магнуса, ни его дамы не видел. На террасе кто-то топтался, освежаясь, но то были не они. Их он увидел, когда они входили в двери зала с террасы, и застыл с куском за щекой. Выражения лиц у обоих были странными. Музыкант вел Колдунью под руку, и хотя помада с ее губ еще не была стерта, в общих чертах все было ясно. «Какого черта я жую тут бутерброды?! — сказал он себе. — Скажу, что потерял приглашение! Она же меня знает! Музыкант, за твой успех я выпью тут весь алкоголь и съем всю икру! И даже торт съем! Тоже весь… Сколько достанется…» Он проглотил кусок, расплатился с барменом и решительно направился к дверям зала. Охраны никакой не было видно. Метрдотель открыл было рот, чтобы напомнить запоздавшему гостю о необходимости показать приглашение, но Суне, быстро поздоровавшись, опередил его, попросив позвать невесту, чтобы та замолвила за него слово. К счастью, Татьяна увидела его издалека и поспешила навстречу.

— Фрекен Татьяна, — закричал он, размахивая руками. — То есть, извините, фрау… Извините, я потерял приглашение.

— Что же вы не пришли раньше? — его сразу же пропустили, Татьяна представила его мужу и Бернардине и повела столу. — Еще бы немного, и ничего не осталось бы. Хорошо, что торт еще не начинали…

— Ничего, — успокаивал их Суне. — Тут еще всего много…

— Знаете, свидетелем была моя подруга, автор того самого романа, на котором вы опробовали новую программу. Я хотела ее вам представить. Она очень интересный человек… — «Уж это точно — интересный», — вздыхал про себя Суне. — «Бедный Музыкант всегда был со странностями, а теперь и вовсе того…», но кивал и делал гримасы вежливого удивления и восхищения, старательно притворяясь, что ничего этого не знает. — Только вот она куда-то запропастилась… Ой!.. Вот она… они.

Магнус вел Маргариту через зал, поскольку другого пути с террасы к автостоянке не было, и молился, чтобы Суне не заснул в машине, а то неловко получится… Народ расступался перед ними, словно они шли по ковровой дорожке к подиуму для вручения награды.

— Ромашка…. - прошептала Татьяна едва слышно по-русски. — Приз — в студию!..

Всех представили друг другу, все пожали друг другу руки, Магнуса представила Маргарита, поскольку его, следовало предположить, никто здесь не знал.

— Мы… — она сделала неопределенный жест рукой. — Прогуляемся… по ночному городу… Если никто не возражает.

Никто не возражал. Бернардина с загадочным выражением лица кивала головой. Когда они скрылись из виду, она сказала:

— Им надо заняться не гулянием по ночному городу, а совсем другим делом. А сначала найти один из этих автоматов…

— Бернардина!

— А что? — пожала та плечами. — В чем я не права, скажите, пожалуйста? Аптеки уже закрыты…

— Бернардина, вы неотразимы, — покачала головой Татьяна и вдруг поняла, что влюблена в своего мужа.

— Знаете что? — задумчиво протянул Суне. — Признаюсь, я не терял приглашения. Я его отдал. Ему.

И кивнул вслед Магнусу.

— Вы напрасно усложнили процесс, — вздохнула Татьяна. — Могли рассказать мне, я дала бы вам еще одно.

— Уже не успевал, — оправдывался тот. — Кроме того, у них, насколько я понимаю, достаточно сложно развиваются отношения и было важно застать вашу подругу так, чтобы она не смогла сбежать…

— Уж не о нем ли она рассказывала мне в мае? — спросила Татьяна у самой себя, поскольку никто из присутствующих не смог бы ответить ей на этот вопрос. — Суне, этот ваш друг, он кто? Он каким-нибудь образом связан с театром?

— Он поет в опере, — Суне чувствовал себя попавшим в эпицентр урагана. — Последние два года он прожил в Италии, а сейчас у него контракт с Ла-Скала.

Йорган и его свидетель одновременно присвистнули и переглянулись.

— Торт привезли, — возвестила Бернардина, сохраняя загадочность сфинкса. — Идемте. И скрестим за них пальцы…

— Тогда скрещивайте вы, — вздохнул Суне. — У меня уже руки затекли…

Метрдотель догнал их возле машины и вручил Маргарите ее длинное пальто. Магнус нашел ключи, оставленные, как и договаривались, под чехлом сиденья, и они поехали в ночь. Маргарита куталась в пальто, ноги в легких туфлях начинали замерзать. «Чего, собственно, я впала в истерику? — вопрошала она себя и не находила ответа. — Ведь я же именно об этом и мечтала! Чтобы он захотел и сумел найти меня, чтобы взял и приехал, и чтобы сказал: «Поехали отсюда!» Куда? Да куда же еще, Господи?! Я же этого хотела! Так в чем же дело?! Значит, судьба! Не я ли совсем недавно так мудро рассуждала на тему, что все предначертано? Вот, значит, это и предначертано нам — быть вместе! Мы плохо друг друга знаем? А кого из прежних хахалей я знала хорошо? Никто никого хорошо не знает. Люди дружат или живут вместе всю жизнь, а потом обнаруживают, что рядом — незнакомый человек. Какие проблемы? Он прав — нет никаких преград, и мы ничего не должны друг другу, никто никому ничем не будет обязан, я не ждала его годами и не отвоевывала в трудной борьбе у другой бабы или у его же равнодушия и лени, и он не вытягивал меня из нищеты, как принц золушку. От нервного срыва, пожалуй, все же спас. Ну, спасибо. Но я ему тогда в Париже тоже достаточно наговорила приятной ерунды. Так что мы квиты… Так что поехали к тебе домой!..» — и сказала:

— Мы можем немного пройтись по старому городу?

— Конечно. Где именно?

— Не знаю. Все равно. Недолго…

— Все, что хочешь…

«Как это здорово — общаться друг с другом по принципу «Как ты хочешь»!.. Правда, может оказаться трудно договориться… Неважно… Пусть это не продлится долго, но должна быть в жизни сказка хоть один раз, хоть недолго, сказка не может длиться долго, но пусть она будет, а потом я постригусь в монахини… В переносном смысле, разумеется, но никого не будет после тебя, ярл, никого до конца моих дней, чтоб мне сдохнуть, и я не покончу самоубийством только потому, что есть Санька, а если бы ее не было, я не захотела бы жить, если жить не с тобой… Хотя я тебя не знаю… И наплевать! Сейчас узнаю!.. И знать тут нечего — ты сделал то, что я от тебя ждала, так что давай останови машину так, чтобы недалеко оставалось до твоего жилья, и пройдемся минут пять, чтобы немножко замерзнуть, а потом ты меня согреешь. Мы согреем друг друга… Господи, надо же быть такой дурой…»

— Вот набережная, — услышала она его голос. — Это Гамла Стан, старый город. Это квартал семнадцатого века. Здесь можно оставить машину и немного пройтись.

Влажный холодный воздух напоен был морским запахом йода, водорослей и мазута. Свет фонарей дробился в темно-зеленой воде, тихо плескавшей в гранит набережной. Прогулочные пароходики дремали у причалов, редкие автомобили проезжали с виноватым видом, словно испрашивали прощения за нарушение уединения. Крутые скаты красных черепичных крыш старых трех- и четырехэтажных домов тоже отражались в воде залива. Остроконечные готические башни тянулись в серо-синее, не черное северное небо, и звезды выглядывали из-за наползавших облаков — яркие, но небольшие, не такие нахально-крупные, как в Италии…

«Замерзнет ведь», — подумала Маргарита. — «Сейчас скажу, что можно повернуть обратно к машине…»

— Пойдем по той улице, — предложил он. — Сделаем круг вокруг квартала и вернемся к машине.

— Да…

Она держала его под руку — не наоборот. Это было непривычно и приятно. Через несколько минут, на узком тротуаре неширокой старой улицы, где неправдоподобно чистые и свежеокрашенные двухэтажные дома чередовались с одноэтажными, он высвободил локоть, взял ее за руку и остановился напротив:

— Замерзла?

— Нет… Не очень. А ты?..

— Вот мой дом.

— Что?

— Вот мой дом. Вот этот, — и показал в сторону одноэтажного строения, будто сошедшего с картинки из книжки сказок Андерсена.

— Шутишь?

— Нет. Приглашаю.

— Да… — «Ты знал, куда ехал. Ты все продумал…» — Я почему-то думала, что у тебя современная квартира… Он внутри такой же, как снаружи?

— Почти.

Когда они вошли и Магнус включил свет, она тихо ахнула:.

— Сколько этому всему лет?

— Немногим более ста.

— Здесь все так и осталось, как было тогда? Когда последний раз здесь что-то меняли?

— Два дня назад. Я решил поставить электрорадиаторы.

— Но ведь электричество дорого?

— Ничего. Кроме того, вряд ли в ближайшие годы мне доведется зимовать в Швеции. Ты можешь снять пальто, — сказал он тихо, не сводя с нее глаз. — Здесь тепло.

— Я… немного подожду, ладно? А камин настоящий?

— Конечно.

Дрова были приготовлены с утра. Оставалось чиркнуть спичкой, и он так и сделал. Сухое дерево быстро разгоралось, потрескивая. Живой огонь призван был создать другую атмосферу…

Оглядывая салон, достаточно большой, чтобы в нем могла бы поместиться вся ее квартира, Маргарита направилась к камину, поддаваясь магии живого огня, но не дошла, остановившись перед старым черно-белым фотопортретом на стене, и портрет этот показался ей почему-то знакомым, словно она где-то видела молодых мужчину и женщину, запечатленных на нем. Внизу на раме в окруженном старомодными виньетками окошечке было что-то написано, она опустила взгляд и, немея от удивления, прочитала русские с ятями и ижицами слова: «Григорий Александрович Туманов и супруга его Екатерина Ивановна, Гельсингфорс, 1907 г.» Теперь стало понятно, почему люди на портрете показались знакомыми: мужчина был в форме русского морского офицера образца начала двадцатого века. Маргарита обернулась к Магнусу, с еще большим удивлением различая в его лице неброскую схожесть с этим офицером:

— Это кто? — пролепетала она, не зная, что оказалась первой за много лет, обратившей внимание на портрет, и опять переставая ощущать пол под ногами.

— Это мой прадед.

— У тебя… русские корни?

— Да.

— Ты не говорил!

— Я не счел уместным. В этом нет моих личных заслуг. Что это меняло бы?

— Наверное, ничего… Но это… многое объясняет… Потрясающе!

С трудом оторвавшись от изучения портрета, она разглядела под ним композицию в китайском стиле, похожую на те, что недавно появились в универмаге ее города: продуманное до мелочей якобы хаотическое нагромождение некрупных камней с искусственными крохотными деревьями между ними, с вершины течет бесшумный ручеек настоящей воды, собираясь внизу в миниатюрное озерцо, а на горке прилепилась маленькая красная пагода. Но, в отличие от тех композиций из универмага, этот предмет был несомненно древним. Во всяком случае, достаточно старым, чтобы предположить его покупку в одном из недешевых антикварных магазинах.

— Это что? Я видела такие, но у нас никто не знает точно, что это такое и для чего. Это китайская штука?

— Да, — ответил он, подходя и останавливаясь рядом. — Это украшение интерьера, предназначенное одновременно для увлажнения помещений. Правда, в Швеции проблема скорее в сырости, чем… Но… Здесь камин, открытый огонь. Поэтому поставили его здесь. Я не помню, как это называется. Мой прадед привез его из Китая в тысяча девятьсот шестом году.

— Господи… Магнус, ты… Откуда ты вообще взялся?.. Так ты говоришь по-русски?

— Нет. Никогда не говорил хорошо. А теперь и вовсе забылось. Помню всего несколько слов… — голос его перешел в шепот. — Научи меня заново…

— Я постараюсь…

Надо было смотреть ему в глаза, секундой раньше оторваться от созерцания игрушечного озера, выложенного перламутровыми ракушками и смотреть в глаза мужчине, не отрываясь, всю ночь, потому что именно для этого Природа, Бог или какой иной Создатель разделили человечество на мужчин и женщин, а не для споров о равноправии и глупом соперничестве, а изучать антиквариат можно было бы начать утром…

Главный, самый трепетный момент в отношениях между мужчиной и женщиной, не зависимо от того, сколько эти отношения продлятся — тридцать секунд перед первым поцелуем, и Маргарита, борясь с головокружением, уже отводила глаза от перламутрового озерка, готовая сбросить пальто прямо на пол, когда из прозрачной сверкающей глади высунулся темный кривой старческий палец с противным острым ногтем, погрозил, разведя круги по воде, и исчез, прозвенев в голове едва слышным каркающим голосом:

— Должок!..

Она побледнела и отшатнулась от китайской поделки и от Магнуса, пятясь в сторону двери, не оглядываясь и не пытаясь найти эту дверь. Лицо ее пугало неотвратимостью обморока.

— Что?..

— Нет…

Можно было бы найти разумное логичное объяснение этому видению: нервное напряжение, алкоголь на пустой желудок, простая усталость, но вместо этих спасительных доводов голова заполнилась, подобно тому, как заполняется паром котел под плотно пригнанной крышкой, кадрами из старого фильма-сказки про то, как царь Берендей, объехав все свое царство и все до мелочи изучив в нем, возвращался домой, остановился у колодца напиться, а злой шутник Водяной хвать его за бороду — и вниз тащит. «Отпусти!» — кричит царь — помирать-то неохота, а Водяной ему: «Отпущу, если по первому требованию моему отдашь мне то, чего ты в царстве своем сейчас не знаешь!» «Чего я не знаю? Все знаю — только что все осмотрел!» — подумал царь и согласился. Водяной отпустил его, царь приехал домой, а там царица, пока он ездил, сына родила. Вот, значит, что пообещал царь Водяному — сына своего… Ну, ребенка взялись подменивать, да дело не в этом, а в том, что двадцать лет прошло тихо-мирно, уж и подзабылось, а приспичило состарившемуся царю наклониться над колодцем — а оттуда грозится такой же вот палец и голос ворчит: «Должок!»… В сказке-то, конечно, все кончилось благополучно — еще бы сказки не кончались благополучно, но Маргарита пятилась к двери, качая головой и бормоча, как в бреду:

— Она заберет мою дочь… Она потребует ее в уплату… Всегда надо расплачиваться… Никто ничего не дает бесплатно…

— Что с тобой?

Он догнал ее одним шагом, пытаясь поймать за руку:

— Что с тобой? — повторил, пугаясь за ее состояние, и даже мелькнула паническая мысль о ее психической неуравновешенности. — Подожди, ты же сейчас упадешь. Иди приляг… Хочешь, я вызову врача?

— Нет, — продолжала бормотать она, уже стоя у двери. — Ты не понимаешь… Ты не знаешь… Никто не знает… — глаза ее немного прояснились и она вроде бы окрепла на ногах. — Магнус, ты — лучшее, что было у меня в жизни, правда, хотя это звучит глупо, как в дурацком кино, потому что тогда зачем же уходить, но если я останусь, она заберет мою дочь, а ее я не отдам даже за тебя… Может быть, ты подумаешь, что я ненормальная… и будешь недалек от истины… но я не могу… Я предчувствовала это, только не понимала… Я бы не писала тогда эти романы, а теперь… Она дала мне успех, но без тебя он не будет полным, и тогда она заберет Саньку в уплату!

— Кто?!

— Ведьма!

— Маргарета, прошу тебя!.. Остановись!.. По крайней мере, объясни все спокойно!.. Мы можем поговорить, как нормальные взрослые люди?!

Но она рванула дверь и выбежала на улицу. Рискуя оступиться на брусчатке и сломать каблук или вывихнуть ногу, так же бегом поспешила к набережной, где можно было поймать такси. Маленькая блестящая сумочка с пудренницей и дубликатом ключей от татьяниной квартиры болталась на плече под пальто. На улице неожиданно резко похолодало, ветер начал дуть порывами, с неба срывались редкие холодные капли. Магнус впервые, наверное, за всю жизнь, громко и нехорошо выругался и кинулся следом. Маргариту он догнал уже на углу набережной и схватил за рукав пальто:

— Ты никуда не поедешь! Ты же не в себе! Пойдем, я вызову врача, тебе дадут успокоительного и все пройдет. Завтра будет другой день и все станет иначе!..

Она дернула рукой в попытке освободиться:

— Отпусти меня! Ты не понимаешь! Я все тебе объяснила, больше нечего объяснять, а если ты мне не веришь, то извини! Я должна ехать, немедленно! А ты вернись домой, холодно же. Замерзнешь, простынешь… Ты лучшее, что я имела в жизни, но…

— Это я уже слышал! — крикнул он, пытаясь притянуть ее к себе, удивляясь силе ее сопротивления и теряя терпение. — Что это за игры? Я не маленький мальчик, чтобы шутить надо мной подобным образом! И не марионетка, чтобы дергать за нитки и веселиться при этом! Я не отпущу тебя!..

Из-за угла показались две желтые фары и маленький зеленый огонек такси. Маргарита махнула свободной рукой, когда машина почти уже поравнялась с ней, скрипнули тормоза и такси остановилось, проехав вперед три или четыре метра по мокрому асфальту. Маргарита дернула рукой из всех сил, вывернулась, сбрасывая незастегнутое просторное пальто, и оно осталось у Магнуса в руках, а она бросилась к машине, чуть не сорвав дверцу, упала внутрь с криком «Аэропорт Арланда!» и защелкнула блокировки всех четырех дверей. В тот же миг Магнус ударил обеими ладонями в стекло со стороны переднего сиденья, крича по-шведски настолько громко, что его было хорошо слышно даже через закрытые окна:

— Водитель, вы не должны никуда везти эту женщину! Она не в себе! Ей нужна медицинская помощь!

— Поехали же! — закричала Маргарита по-английски. — Чего же вы ждете?!

Водитель заворчал что-то неразборчиво по-шведски, аккуратно начал выжимать сцепление, чтобы не толкнуть под колеса мужчину с женским пальто в руках. Он видел сцену их спора, и только что выскочившая из этого пальто женщина в светлом платье для торжественных церемоний тоже внушала опасение, но с женщиной, как стереотипно, хотя и не без оснований, считает большинство населения, справиться легче, и водитель быстро оттер мужчину на тротуар, нажал на газ и скрылся, мигнув на прощание габаритными огнями.

Первым желанием было выбросить еще теплое и пахнущее ее духами пальто за парапет набережной, плюнуть на все, вернуться домой и напиться, благо алкоголя хватило бы с избытком. Но, оглянувшись по сторонам, он вспомнил, что машина Суне, столь любезно предоставленная ему на эту ночь, оставлена всего в паре сотен метров, что ключи у него в кармане, и бегом направился к ней. Бросил пальто на заднее сиденье и, стараясь мыслить спокойно, направился в аэропорт. Он не слышал и не мог слышать того, что крикнула Маргарита таксисту, но, учитывая ее невнятные речи и нелогичный, непонятно откуда возникший панический страх за дочь, можно было предположить, что она направится именно туда, в аэропорт Арланда, откуда производятся дальние международные рейсы. Возможно, документы и деньги у нее с собой, и тогда она улетит. Улетит, и больше он ее не увидит…

— Она сумашедшая, — шептал себе, стараясь не утратить контроля на скоростью. — Меня угораздило влюбиться в сумашедшую… Даже если я найду ее в аэропорту, то что? Там полно народу, она закатит истерику, прибежит полиция… О Господи…

Через несколько минут езды Маргарита поняла, что едет аэропорт в легком платье «подруги невесты», а главное — без паспорта, билета, денег и кредитной карточки.

— Извините, — сказала она водителю. — Сначала мне нужно заехать… сейчас вспомню адрес… улица Кристины-Августы, семьдесят восемь, въезд со двора…

— Фрекен, — вздохнул водитель. — Это на другой стороне города!

— Неважно! Как я полечу без денег и документов?

— Простите, что вмешиваюсь, фрекен, но не совершаете ли вы ошибку, собираясь улететь сейчас, бросая вашего мужчину на улице с вашим пальто в руках? Я каждый день вижу массу людей и я много старше вас, и этот парень…

— Конечно, я только и делаю, что совершаю ошибки! — перебила его Маргарита; кровь ударила ей в голову. — И всегда находится кто-то старший и добрый, часто совершенно незнакомый человек, готовый давать мне советы, которых я не прошу!

— Извините, извините! — забормотал таксист. — Конечно, дело ваше…

Незаполненный транспортом ночной город позволил доехать до улицы Кристины-Августы за пятнадцать минут.

— Подождите меня, — попросила она водителя. — Я быстро…

С трудом попав ключом в замочную скважину, она ворвалась в квартиру, на бегу стаскивая платье и сбрасывая туфли, натягивая джинсы, свитер и ботинки и радуясь, что догадалась купить ботинки на эластичных застежках, а не на шнурках, иначе в шнурках она запуталась бы теперь насмерть, как муха в паутине…Взгляд упал на телефон: «Они же спят, наверное… А может, мама еще не спит. Еще ведь не очень поздно…» И набрала домашний номер. После седьмого или восьмого гудка в трубке послышался сонный голос:

— Кто это? Ведь так поздно!

— Мама? Я разбудила тебя? Извини… — Маргарита старалась говорить спокойно. — Как ваши дела? Как Саня?

— Господи, Рита! — простонала Тамара Алексеевна. — Что с тобой? Ты выпила лишнего? У нас все нормально, Саня спит, ждет тебя и подарки. Как танина свадьба?

— Отлично. Свадьба — отлично…

— Что с тобой?

— Ничего…. Ничего, скоро приеду… Ну, пока, извини, что разбудила.

Пальто осталось у Магнуса. Она бросила в сумку пормоне с паспортом, банковской книжкой, кредитной карточкой и обратным авиабилетом с открытой датой, оставила ключи на столике в гостинной и захлопнула за собой дверь, как взорвала мост. Ей показалось, что водитель смотрит на нее с сожалением и подозрением в душевном неравновесии. «И правильно, так и есть — чокнутая. Зачем я тебе такая, ярл?..»

У международной части здания аэропорта — одна остановка для прибывающих такси. Поэтому Магнус был уверен, что он не упустит Колдунью, поскольку в другом месте она выйти не сможет — другого места нет. Конечно, у другой части здания — Внутренних Авиалиний — есть еще одна стоянка такси, но ведь туда ей незачем ехать… Он стоял за стеклянной дверью и смотрел на редких людей, выходящих из нечасто прибывающих машин. Было холодновато. Он пытался вспомнить, захлопнул ли за собой дверь дома или нет, и не смог вспомнить. Чем больше проходило времени, тем сильнее крепло желание умыть Колдунью холодной водой, чтоб остыла, и показать специалисту, даже если для этого пришлось бы применить силу, потому что сама она, похоже, не отдает себе отчета в том, насколько расшатаны ее нервы и что следом за нервной неустойчивостью — два шага до разлада психики. И если творческие люди похожи на свои произведения, то… То можно показать специалисту ее роман — интересно, что скажет об авторе психолог, основываясь на форме и содержании произведения… То, что она не прибывала, начинало тревожить: либо она передумала срочно лететь домой, либо уже улетела первым более или менее подходящим рейсом с пересадкой бог его знает где. Или же, что у нее не было с собой денег и документов и ей пришлось заехать за ними домой или в отель.

«Детектива из меня не получилось бы никогда», — подумал он с горечью, предчувствуя, что удача снова ускользает подобно воде, утекающей между пальцами. — «Чертова ведьма!.. Я не мог пропустить ее, даже если она переоделась! Вот стоянка — единственная!.. Или же она вышла все-таки у Внутренних Авиалиний именно потому, что предположила, что я помчусь в аэропорт и буду ждать ее именно здесь?! Тогда это безнадежно — я ее не поймаю…»

Повинуясь неясному бормотанию внутреннего голоса, Маргарита попросила водителя остановить машину у Внутренних Авиалиний, расплатилась наличными и бросилась внутрь здания, едва не налетев на самооткрывающуюся прозрачную дверь. Разумеется, Внутрение Авиалинии ей не были нужны. Следуя указателям, она нашла направление и бегом направилась в сторону Международных рейсов. Регулярные занятия физкультурой и значительное уменьшение потребления никотина, благодаря тем же утренним пробежкам, дали себя знать — бежалось легко и одышки не возникало. Небольшая и полупустая сумка ничего не весила. Людей было мало. Через несколько минут она оказалась возле дежурной кассы и положила паспорт и билет на поднос окошка:

— Пожалуйста, ближайший рейс на Москву, Киев или Вильнюс.

Кассирша подняла на нее профессионально спокойные приветливые глаза:

— С какого города начнем поиск, фрекен?

— Э-э… — растерялась та. — С Минска: М,И,Н,С,К, — повторила по буквам

— Минуточку… Так… Вы можете вылететь на Минск через сорок две минуты через Амстердам и Франкфурт. Регистрация билетов и оформление багажа на Амстердам еще не закончена. Такая комбинация подходит вам?

— Да!!

— Место у окна или у прохода?

— Какая разница? Ночью все равно ничего не видно!

— Не видно, но даже ночью многие предпочитают место у окна…

— Мне все равно!

— Хорошо. Но этот билет не годится, фрекен, он выписан на другой рейс — тот, которым вы прилетели, и этот рейс отправляется…

— Давайте другой билет!! — ей казалось, что кассирша бездумно смотрит в дисплей комьютера. — Самолет же улетит!

— Не волнуйтесь, фрекен, самолет не улетит без вас, я отпечатываю билет и уже сообщила о вас. Вас ждут. Как будете платить?..

— Карточкой!

Она что-то чиркнула казенной ручкой, даже не взглянув на сумму, в чеке, поданном ей кассиршей после оплаты — она впервые платила карточкой, и самой карточкой обзавелась только накануне, не совсем ясно представляя, зачем ей эта карточка нужна, и вот она пригодилась, потому что достаточной налички не было и достать ее среди ночи было весьма проблематично и, имея вполне приличный счет, она оказалась бы без денег…

— Куда бежать?

— Третий зал, седьмые ворота.

— Спасибо…

Она еще успела задержаться на пять минут в Дьюти-Фри, забрасывая в корзинку, а потом в сумку мягкого бело-серого кота с грустными глазами — для Саньки, фотоальбом с видами Стокгольма для мамы и несколько ярких пакетиков с карамелью и подарочных наборов трубочного табака в красивых жестяных коробках — табак оказался самым дорогим, намного дороже кота, альбома и карамели вместе взятых. Сумка заметно разбухла…

В Минск она прилетела под утро, еще не рассвело. Было холодно, бегущие по небу тяжелые тучи грозили снегом. Обгоняя остальных, она добежала до стоянки такси, плюхнулась по европейской традиции на заднее сиденье, простонав:

— Автовокзал!.. — и только в этот момент поняла, что у нее нет ни белорусских денег, ни российских рублей.

— Послушайте, у меня только евро, — прошептала она, подавшись вперед и молясь, чтобы таксист не завез бы куда-нибудь и тогда хорошо, если в живых оставит… — Возьмете в евро?

— А чего же не взять, по курсу возьму, обманывать не стану, — водитель даже повеселел. — Могу и обменять, ежели надо.

— Можно и обменять немного. На билет до Могилева.

— Чего случилось, что ли? Лица на тебе нет… И одета легко. У нас уже зима почти, на сегодня снег обещали…

— Случилось… Не знаю…

На автовокзале открыта была одна касса — дежурная, но кассира за окошечком не было видно. В зале ожидания дремали пассажиры, крепко сжимая в руках потертые баулы, и бродили темные личности, сильно смахивающие на вокзальных воров. Мрачного вида уборщица типа «баба Маня» размазывала мокрой шваброй грязь по полу. Обилие полицейских в форме и при оружии не только не убеждало в общественной безопасности, но вселяло чувство прямо противоположное. Сияющая волосами редкого цвета, качественными джинсами и свитером, ботинками со страниц каталога и общим видом европейского благополучия, а также явной растерянностью на лице, Маргарита почувствовала себя в перекрестьи прицела. Возле закрытого буфета топтались двое полицейских в форме. Выглядели они сонными и раздраженными. Пока она соображала, посмотреть ли сначала расписание автобусов или стоять и терпеливо по-советски ждать, когда придет кассир, со стороны перрона отбывающих рейсов послышался шум двигателей, а темные личности сфокусировали на ней взгляды и стали приближаться.

Когда-то, лет пять назад, Санька доводила ее до изнеможения тем, что смотрела каждый день по нескольку раз примитивный мельтфильм «Принцесса Ши-Ра». Вопли героев-жертв анаболиков звенели в ушах и, когда дочь перелючилась наконец на что-то другое, Маргарита спрятала кассету со злополучной Широй на верхнюю полу в коридоре, где пыль вытирали раз в год и где, можно было надеяться, Шира запылилась бы настолько, что пришла бы в негодность. Но теперь вспомнилось и захотелось сделать, как героиня примитивного сериала: воздеть меч над головой, крикнуть: Я — Ши-Ра!!!», чтобы эхо зазвенело в стеклах окон, стены бы задрожали, а враги все поверглись бы в прах от одного ее вида или взгляда…

На пути у темных личностей оказалась баба Маня со шваброй и щедро увлажненный пол — воду в Минске явно не экономили и на нее же возлагали основные надежды по наведению чистоты, не особенно расчитывая на пеномоющие средства.

Личностей было трое. Один из них, поскользнувшись, успел сказать извечное и универсальное «Б…!» прежде, чем опрокинулся навзничь и стукнулся затылком настолько основательно, что остался лежать там же. Второй чуть сбавил скорость и бросил через плечо неподвижному приятелю: «Вставай, чего разлегся…», но не оглянулся, поскольку не сводил глаз с Маргариты. «Баба Маня» заверещала:

— Куды претесь, черти?! Не видите, что я пол мою?!

Врзможно, она не знала, с кем имеет дело, или же проработала уборщицей столь долго, что теперь, как Принцесса Ши-Ра, не боялась уже никого и ничего. От избытка возмущения она взмахнула шваброй, видимо, чтобы наглядно показать, что она тут моет пол, и пусть тот, кому спешно надо к выходу, обходит вымытый участок и не топчется по чистому. Рука пожилой женщины дрогнула, швабра поплыла в горизонтальной плоскости и настигла ногу второго типа, испачкав ему обе штанины и заставив ловить равновесие в течении нескольких секунд.

— Сдурела, старая кляча?! — взревел он, видя, как Маргарита исчезает за дверью, ведущей на перрон. — Колян, я лодыжку потянул! Убью!..

Но с кем именно намерен был он жестоко поквитаться за штаны и унижение, уточнить не успел: в спину ему раздался голос Коляна:

— Стой ты, идиот! Доставай мобилу, звони в скорую: Пашка не дышит и глаза закатил!..

Маргарита сдержалась, чтобы не вернуться и не посмотреть в лицо уборщицы — не окажется ли оно тем навсегда врезавшимся в память лицом таинственной отшельницы из белорусского леса, но решила не испытывать судьбу и не впадать в опасную иллюзию о собственном всесилии и неуязвимости. Выбежав на перрон, она увидела, что один автобус стоит с отрытыми дверьми и кто-то укладывает тюки и корзины в багажное отделение, а другой мигает фарами, фырчит и трогается с места. Поскольку для разговоров с водителем первого автобуса еще имелось в распоряжении минуты две или даже больше, Маргарита рванула наперерез ко второму, замахала руками перед самым окном водителя, в свете фар, и закричала, что было сил:

— Мне на Могилев!!!

Все находившиеся на перроне отвлеклись от своих дел и уставились на нее. Автобус остановился, водитель высунулся из окна и одной из тех фраз, которые «без падежей», выразил свое обоснованное возмущение, а потом сказал:

— Читать не умеешь, оглашенная? Я на… Вон тот на Могилев! — и показал пальцем в ту сторону, где заканчивалась посадка. — Уйди с дороги, полоумная…

Маргарита вернулась к автобусу с раскрытыми дверьми:

— Вы на Могилев?

— Я на Могилев, — ответил водитель, разглядывая ее с любопытством.

— А когда отходите?

— А прямо сейчас и отходим.

— А касса закрыта…

— А и не надо она тебе. Мне заплатишь и поехали.

— Сколько?..

— Столько. А пальто твое где?

— Дома забыла…

Путь до могилевского автовокзала занимал, согласно расписанию, пять с половиной часов часов. Но Маргарита намерена была выйти значительно раньше и поэтому, после трех часов тряской езды и созерцания меланхоличных черно-белых белорусских пейзажей конца осени, пробралась по проходу к водителю и спросила:

— Далеко ли до поворота на Гребешки?

— Гребешки? Ты откуда? Гребешки вымерли давно! Там уже и срубы погнили.

— Я знаю. Но мне надо выйти там.

Сказать, что она считает необходимым выйти примерно за километр до поворота на не существующие уже Гребешки, посреди леса, где не выходят на шоссе ни проселок, ни тропа, будучи к тому же одетой настолько легко, что по истечении получаса пребывания под небом, готовым просыпать первый снег, жестокая простуда гарантирована, она не решилась.

— Куда ты собралась, ненормальная?! — пытался увещевать ее добрый водитель. — Нету там никого, говорю тебе! Километров на сорок в округе никого нет, а то и больше! Может, не Гребешки тебе нужны, а Гармошино? Перепутала?

— Нет. Гребешки. Хорошо помню.

— Замерзнешь ведь!

— Бог даст, не замерзну.

— Ну, как знаешь.

Через некоторое время он показал рукой вперед:

— Вот остановка на твои Гребешки.

Маргарита вздрогнула и схватила сумку:

— Остановите здесь!

— Так не доехали же еще!

— Здесь!..

Водитель покачал головой и остановил. Остальные пассажиры дремали. Маргарита выпрыгнула из автобуса, тот мигнул фарами и скрылся. Бетонный козырек остановки едва угадывался в сером мглистом рассвете. Ветра не было, но температура едва ли поднялась в то утро выше нулевой отметки. Шоссе было пустынно. Сосновый лес выставил к обочине густой подлесок, как передовую линию обороны. Трава полегла уже под утренними заморозками. Маргарита двинулась по левой обочине, стараясь разглядеть в подлеске намек на тропу. Так и случилась, и она не удивилась этому, даже обрадовалась, решительно перебралась через кювет и начала углубляться в лес. То, что тропа открылась, она сочла хорошим знаком: значит, Ведьма не противится ее приходу, открыла ей дверь и поджидает где-то неподалеку. Если бы она не нашла тропы, это было бы приговором, означало бы, что ее здесь не ждут и говорить с ней не хотят.

Лес был таким же, как и год назад, но теперь был день, хотя и пасмурный, и было гораздо холоднее, чем тогда. Маргарита шагала размеренным и скорым шагом и пока еще не замерзла, но через несколько минут пальцы рук начали застывать, голова же и вовсе была непокрыта. На часы она не взглянула, не засекла время начала пути, и вот уже стрелки близились к полудню, а никакого намека на поляну, заброшенное поселение или хоть что-нибудь, не наблюдалось. Сосны вздымались по обе стороны тропы, словно колонны в заброшенном храме, и шумели ветвями где-то так высоко, что не видно было, есть ли у них эти ветви. Солнце не угадывалось за плотными серыми облаками, как будто его и вовсе не было, а небо просто закрасили серой краской…

Сосны вдруг сделались ниже, а расстояние между стволами — больше, Маргарита заметила это, когда перед глазами посветлело, и вскоре она вышла на обширную прогалину, посередине которой маленькое озерцо с заболоченными берегами отражало тоскливое небо и верхушки деревьев. Ничего не было видно на поляне: ни строений, ни покосившейся избушки с высоким поломанным коньком — ничего. Сухая тропа исчезла, под ногами неприятно хлюпнула болотистая почва, прикрытая, словно ковром, плотным слоем высохшей и прибитой заморозком травы.

Сумка, вроде и не тяжелая, неожиданно больно врезалась в плечо. Не зная, куда податься, Маргарита сбросила ее на землю. И тут терпение ее кончилось и она закричала:

— Эй! Ты где? Я знаю, кто ты, знаю, во что играешь и чего хочешь! Так вот: я ничего у тебя не просила! Ты слышишь?! Я ничего не просила у тебя — ни богатства, ни красоты, ни славы! И везения тоже не просила! А если ты считаешь, что я что-то тебе должна, то забери у меня богатство, красоту и славу, но не забирай у меня дочь! Я не обменяю ее ни на что! Мне ничего не нужно! Я даже не просила показать мне дорогу! Я тогда…

— Да помню, помню… Ох и горласта же ты стала!..

Маргарита обернулась, едва удерживаясь на ногах и облизывая мгновенно пересохшие губы. Старушка, та же самая, стояла на верхней ступеньке избушки, придерживая раскрытую дверь, из которой лился теплый красно-желтый свет. Маленькая лохматая собачка сидела у ее ног и молча таращила круглые веселые глазки.

— Ну, заходи, странница, чайку попьем, — произнесла старушка те же самые слова. Она улыбалась приветливо, но глаза ее, большие, живые и не старые, смотрели с грустью.

— Нет, — сказала Маргарита решительно. — Не зайду, пока не пообещаете, что не заберете у меня дочь… в уплату.

«Можно подумать, что этой угрозой я ее напугаю… Сейчас скажет: «Ну и не заходи», и исчезнет так же, как и появилась… Дура я была и осталась…»

Но лесная отшельница прищурилась лукаво и веселые искорки заблестели в ее глазах, словно она услышала именно то, что и хотела услышать:

— Да с чего же ты решила, что я хочу ее у тебя забрать?

— Вы дали мне успех. Всегда надо расплачиваться. Но мне ничего не нужно… такой ценой. Если я что-то должна вам, заберите обратно все, что дали, но не Саньку.

— Да ты, девушка, не то в горячке? — и Ведьма участливо склонила набок голову в двух платках. — О каких долгах речь? И разве позабыла ты уже, как десять лет назад вылезала на крышу соседнего дома о двенадцати высоких этажах? А как в лавке покупала бритвенные лезвия, и в городской бане платила за кабину с ванной, и лезвия рядом раскладывала? А сама потом думала: «Духу не хватило»?

Маргарита задохнулась и сжалась, зажмурив глаза и прикусив губы — права была старушка, подзабылся уже давний морок, далеким стал казаться, словно из другой жизни, словно и с ней то было, а она про саму себя кино смотрела, но не документальный фильм, где она — это она сама и есть, а будто актриса, на нее похожая, ее жизнь изображает… Так старательно гнала от себя те страшные воспоминания, что удалось-таки прогнать их далеко — подзабылись…

— Это хорошо, что подзабылось, — одобрительно кивнула Ведьма. — С тяжким грузом жить тяжко… — и вздохнула вдруг надрывно. — А я вот… будто вчера… — глаза ее застыли, устремленные в пространство, и она покачнулась, словно теряя равновесие, но тут же выпрямилась и взгляд ее прояснился. Звонким молодым голосом, чеканя слова, она произнесла: — Ничего ты мне не должна и дочь у тебя забирать я не буду и того делать не мыслила ни единого мига. Веришь ли моему честному слову?

— Верю… — пролепетала Маргарита, слабея в коленях.

— Ну, а коли веришь, то заходи, чайку попьем. Ты вон застыла уж вся.

И посторонилась, пропуская гостью. Отказаться было невозможно, к тому же Маргарита начинала уже дрожать крупной противной дрожью и, боясь прикусить язык, сцепила зубы так, что не могла уж вымолвить ни слова. Молча прошлепала она в избушку, волоча сумку.

Внутри избушки ничего не именилось: так же пучки трав висели под потолком и на стенах, печь дышала сухим теплом, на том же месте стоял окованный железными полосами сундук, небольшой стол у маленького окошка с ситцевой занавеской в цветочек так же был покрыт небеленым полотном с вышитыми петухами, и на столе горела в черепке, обтянутом церковной парчой, свеча.

Маргарита опустилась на тот же табурет, чувствуя себя так, словно из тела у нее вынули кости, и прислонилась к стене. Собачка свернулась клубочком у печи. Сова уставила на гостью круглые желтые глаза, будто говорила: «Это еще что такое?» Черная кошка спрыгнула с печи с громким мяуканьем и устроилась у гостьи на коленях. Чем-то сладким пахло в избушке, то ли медом, то ли корицей. Тепло обволакивало и баюкало, но сознание неожиданно прояснилось и Маргарите захотелось поговорить с Ведьмой, страха перед которой она не испытывала даже теперь, зная, что это — Ведьма, которая может ВСЕ, хотелось поспрашивать ее, но рот не раскрывался, будто судорогой челюсти свело.

— На-ка вот чайку свеженького, с медом, — и хозяйка поднесла ей к самому лицу ту же чашку, что и в прошлый раз.

Маргарита приняла в обе ладони тонкий горячий фарфор, с наслаждением согревая пальцы, и сквозь зубы попыталась потянуть темную ароматную жидкость, пахнущую чем угодно, но только не чаем с медом, обожгла губы, вскрикнула — и словно очнулась от дурного сна. Чашка наполнена была не до краев и потому не расплескалась. Ведьма сидела напротив перед такой же точно чашкой и тихо смеялась:

— Вот и хорошо, вот и оттаяла… Я вижу, ты многого еще не поняла, так что объясню. Ничего ты никому не должна, потому как ни у кого ничего не просила, даже у меня. Красивой ты всегда была, только не замечала этого, а курить стала меньше, а тело тренировать стала больше — вот и лишнее согнала и волосы заблестели. Богатство ты заработала, пойдя туда работать, где твои знания и умения оценили, да и не такое уж оно и богатство, это тебе только кажется. Ну, а слава — слава у тебя еще впереди. Не с неба все свалилось, никто тебе ничего не подарил, сама заработала. Нет за тобой долгов. Ты еще тогда за все наперед расплатилась, когда новорожденную дочь круглой сиротой не покинула…

Маргарита поставила чашку на стол, не в силах ни пить, ни удерживать ее в руках:

— Отчего же я тогда палец этот увидела? И голос?..

— А это, как вы теперь говорите, твое подсознание было. Ты боялась все, в себя не верила, все казалось тебе, что не с тобой это происходит, что не достойна ты благополучия этого, счастливой быть страшишься. Вот и примерещилось.

— Значит, я зря убежала?

— Зря — да не зря.

— Я сумашедшая?

— Нет. Ты устала. Отдохнуть тебе надобно.

— А ярл? Ой… Я потеряю его?

— Нет…

Маргарита гладила мурлыкающую кошку, стараясь держать глаза открытыми и не заснуть, упав головой на стол, хотела спросить еще что-нибудь, но табурет уже плыл куда-то, качаясь, подобно плоту на волнах, а голос Ведьмы звучал ласково, словно она пела колыбельную младенцу, которого ей не выпало счастья иметь, и голос это баюкал и усыплял странным сном, который сон только наполовину, словно смотришь на себя со стороны и думаешь: я ли это?..

— …Поедешь скоро в полуденную страну, в город на воде, и он туда же поедет, там и встретитесь.

— Захочет ли он знать-то меня?

— А как же! А ты не обижай его более, он к тебе с добром, он хороший…

— Он меня возненавидит…

— Нет. Он тебя пожалеет.

— Можно, я спрошу?.. Мне рассказали легенду… Вы, наверное, знаете… Это правда?

— Знаю я, что тебе рассказали. Всей-то истины никогда никто не знает. Открою тебе одну мудрость, ты из слов полотна ткешь, так что сумеешь понять: когда желаешь чего, помни, что может и сбыться, а потому выражать свое желание надо правильно. Я, когда пошла к Ведьме на поклон, попросила ее: «Пусть на другой не женится», она дала мне кожаную флягу, чтобы разлила на его пути. Я разлила, а конь, как переступил, так и понес, и сбросил его… Кинулась я к Ведьме, что же ты, кричу, проклятая, наделала?! а она мне в глаза смеется: ты о чем просила, говорит? Чтоб он на на другой не женился? Вот он и не женился! Исполнено твое желание!.. Обезумела я от отчаяния: как же, выходит, я своими руками его убила?.. Схватила первый камень, что под руку попался, и запустила в нее. И не прицеливалась, а прямо в лоб ей попала, она глаза закатила — и дух из нее вон. Потом уж я узнала, что она сама на себя заклятие наложила: если ее мужчина убьет, то на том и кончится, а если женщина ее убьет, сама Ведьмой станет и все ее знания и бессмертие примет. Вот, я ее убила, и стала Ведьмой. Так бы утопилась в речке, может, в русалку превратилась бы, хоть и длинен век, а все конечен, а теперь живу и не знаю, что мне с этой жизнью делать-то… Помни о том: желая чего, каждое слово перебери.

— О Господи…

— Ну, ты поспи, отдохни. Скоро прибудем…

* * *

Суне вернулся домой на такси, Оставить другу на несколько дней машину: мало ли, для налаживания отношений собственный транспорт не повредит, а ему некспеху — Суне вернулся домой на такси, и по телефону не звонил чтобы, не дай Бог, звонок не пришелся на самый неподходящий момент. Но через день позвонили ему: перед тем, как уезжать в свадебное путешествие, Татьяна отправилась в свою прежнюю квартиру с намерением забрать некоторые вещи, и обнаружила там брошенные на полу платье и туфли подруги, ключи на столе и отсутствие как документов, так и следов самой подруги. Смутило ее не платье, брошенное небрежно на полу, и это при том, что Маргарита считала его дорогой пижонской покупкой на один день, и даже не отсутствие портмоне с документами, и не оставленная косметика и прочие мелочи, которые женщина вряд ли бросит, даже собираясь второпях, а эти оставленные ключи. Конечно, уезжая с мужчиной, подобному этому неизвестно откуда взявшемуся Магнусу, или как уж его звать на самом деле, можно на некоторое время потерять разум, но тогда, рассуждала Татьяна, обходя квартиру, логичнее было бы забрать еще и смену белья, косметику и зубную щетку, а не только документы с загранпаспортом и обратным билетом… Она слишком хорошо знала свою подругу, чтобы не начать беспокоиться. Но решила подождать еще один день. Забрав то немногое из личных вещей, что имела при кочевой жизни, уже надежно превращавшейся в оседлую, вечером за ужином она рассказала о своих беспокойствах мужу. Тот помолчал немного, потом сказал:

— Твоя подруга — безусловно неординарная личность. Ты говоришь, что она измучена жизненными неудачами, но, глядя на нее, в это трудно поверить. Хотя… — и он снова задумался, вспомнив глаза той женщины, когда она уходила с их свадьбы под руку с человеком, которого никто из них не знал. — Возможно, ты права и, кроме того, если она написала три романа за год, пусть они и были уже написаны наполовину — это огромный, чудовищный труд, кроме того, она еще где-то работает, поэтому наверняка она очень, очень устала. В таком случае, ей просто необходимо забыться на несколько дней, и не одной в прокуренном номере, а как раз с таким парнем. Даже если это продлится всего несколько дней и курить в номере они будут вдвоем.

— Вряд ли он курит…

— Тем лучше. Не думаю, что у нас есть причины для беспокойства. Дадим ей еще день. Если она настолько ответственный человек, как ты говоришь, то она позвонит.

Но и наутро следующего дня звонка не последовало. Вечером они должны были лететь в свадебное путешествое в Индию, Татьяна нервничала и наконец, не выдержав затягивающейся неизвестности, позвонила Суне, который также ничего не знал, но пообещал узнать. Какими способами он будет узнавать, оставалось только догадываться, но, когда он позвонил через несколько часов и сообщил, что Маргарита в тот же вечер, через два с небольшим часа после ухода с банкета улетела самолетом с двумя пересадками на Минск, Татьяна испугалась. Проверила свой мобильник: не было никаких неотвеченных звонков с домашнего номера ее подруги, что отбрасывало версию о неприятном проишествии дома. Потом вспомнила, что в Беларуссии живут две тетки и кузина ее подруги, с которыми сама она не была лично знакома. Но в памяти мобильника не было сообщений и от них тоже, если предположить, что Маргарита оставила им номер телефона для экстренной связи с ней. Ни от кого не было звонков для Маргариты. Звонить подруге домой Татьяна не решилась, боясь обеспокоить. Все это она рассказала Суне, тот вздохнул:

— Я звонил ему на мобильник и домой. Не отвечает. Я пойду туда. Если его там нет, надо будет подавать в розыск…

В розыск подавать не пришлось. Машина стояла у тротуара, аккуратно припаркованная. Холодный ветер конца октября выдувал тепло через неплотно прикрытую входную дверь Старого дома. Камин давно прогорел и остыл. Музыканта он нашел там же, в зале, лежащим на диване с застывшими глазами, устремленными в потолок. Помня о мировом первенстве родной страны по самоубийствам, Суне некоторое время не решался подойти, потом закрыл дверь и после этого услышал:

— Заходи, что ты топчешься у двери.

— Тьфу на тебя! Напугал!

Магнус посмотрел на него, запрокинув голову, вздохнул и сел. Демонстрировать свои поражения и искать сочувствия у кого бы то ни было он не привык, но выглядел скверно: лицо осунулось, под глазами тени… В остальном он выглядел безупречно, как всегда: чистая одежда и волосы, умыт и выбрит — просто идеальный образец благородной изможденности, если не заглядывать в глаза, пугавшие странным застывшим выражением и вызывавшие в памяти слово «зомби», словно все, что он делал или говорил, он делал или говорил по привычке…

— Можешь забрать машину, — сказал он простуженным голосом. — Извини, я сжег почти весь бензин, а нового не залил.

— Что с тобой? Ты простыл?

— Господи… Лучше бы я простыл…

Суне подошел и сел рядом… Он подумал, что друг его напился в дым, что было бы не удивительно, но пустых бутылок не увидел, и алкоголем тоже не пахло:

— Она улетела в Минск.

— Куда?

— М-И-Н-С-К. Столица Беларуссии, одного из этих их новых государств.

— Она не оттуда.

— Ты не можешь знать этого наверняка, — мягко сказал Суне. — Но я знаю. Знаю, что не оттуда и что там живут какие-то ее родственники, но не в самой столице. Но не знаю, за каким чертом она может потащиться туда с двумя ночными пересадками, сорвавшись так вдруг и к тому же бросив тебя. Я мог бы позвонить ей домой, но на каком языке я поговорю с ее родными?

Он не сразу увидел, что лицо Магнуса несколько оживилось и голос, когда он заговорил, прозвучал уже не столь больным:

— Ее дочь хорошо говорит по-английски. У меня тут отключен телефон.

Они переглянулись и встали одновременно. Магнус прошел куда-то в глубину большого салона и вернулся с дорожной сумкой в руках. Отвечая на вопросительное выражение в глазах друга, сказал:

— Вечером я улетаю в Милан. Отпуск кончился.

— Слушай, может, плюнешь на нее?.. Извини. Поехали.

Дома Суне достал пива, чипсов, копченого лосося и еще что-то, показывая тем самым, что заседать они, возможно, будут долго. Но все оказалось не столь сложно, по крайней мере для того, чтобы проникнуть в компьютер издательства «Айрис Бридж» и набрать номер домашнего телефона Маргариты. После трех или четырех гудков в трубке раздался детский голос, сказавший по-русски:

— Да? — а поскольку никто ему не отвечал, голос спросил снова: — Кто это?

Стараясь контролировать дыхание и сердцебиение, Магнус заговорил по-английски:

— Фрекен Алессандра? Это Магнус, если вы помните наши каникулы в Париже…

Несколько секунд в трубке потрескивала легкими помехами тишина и он хотел было уже повторить вопрос или заподозрить дефект связи, но тут его чуть не оглушил восторженный вопль:

— А-а-а-а!!! Наконец-то! Столько времени! Почему вы не звонили?!

— Э… — он не знал, что соврать. — Так получилось… Отчасти, есть и моя вина…

— Ладно, ничего, — великодушно прощала его фрекен Алессандра, что-то объясняя торопливо в сторону. — Извините, это я бабушке говорю, что это вы… Но мамы-то нету дома, она же в Швеции! Она полетела туда на свадьбу к своей подруге! Ищите ее там, хотите, я скажу адрес и телефон? А вы скажите мне свой, а то мама его, кажется, потеряла…

Магнус зажмурился, но пришлось согласиться и сделать вид, что он записывает телефон и адрес, а потом еще поболтать немного с Санькой и прийти к окончательному выводу, что точная дата возвращения Маргариты домой неизвестна.

Прощаясь в аэропорту, они пожали друг другу руки:

— Никто не сделал для меня столько, сколько сделал ты, — сказал он Суне.

— Да брось ты, — ответил тот. — Как только она полетит куда-либо самолетом или остановится в каком-нибудь отеле, я ее вычислю, и сразу тебе сообщу.

— Смотри, не рискуй напрасно.

— Я буду осторожен.

* * *

Маргарита проснулась, как от толчка, как всегда она просыпалась в скорых поездах, когда те останавливались на станциях, и опять захотелось посмотреть в окно. За ситцевой занавесочкой сгущался пасмурный вечер короткого осеннего дня. Ведьма сидела напротив в той же позе. Чашек не было, свеча оплывала, моргая за церковной парчой, готовая вот-вот погаснуть, словно прощалась. И погасла. Хозяйка встала, Маргарита тоже поднялась, чувствуя себя так, словно проснулась после тяжелой болезни. Кошки нигде не было видно.

— Приехали. Дальше сама дойдешь, недалеко. Холодновато, правда, ну да ничего, если и простынешь, то теперь-то любую простуду лечат.

Маргарита взялась за сумку и вспомнила про карамели и трубочный табак.

— Вот… — прошептала она, вытаскивая шуршащий пакет и осторожно кладя его на стол. — Из поездок всегда привозят гостинцы… Табак должен быть хорошим. Насчет карамелек не знаю… Это не выкуп… — она вскинула на Ведьму испуганные глаза. — Этим не откупаются, я понимаю…

— Понимаешь? — лукаво улыбнулась та. — Это хорошо.

— Можно последний вопрос?

— Спрашивай.

— Можно ли рассказывать о вас? Я… я хочу написать про вас книгу. Или это запрещено?

Ведьма смотрела на нее со странным выражением в молодых печальных глазах — то ли задумалась над вопросом, то ли оценивала свою гостью и ее способности:

— Да нет, — выдохнула наконец не очень уверенно. — Запрета нет… А только кто тебе поверит? А написать… Ну, напиши, коли охота. — и после этих слов выпрямилась и посуровела: — А теперь скажи мне: «Прощай». Потому как встречаться нам более не следует.

Маргарита закинула сумку за плечи:

— Прощайте.

— Прощай. Ступай! — и махнула рукой.

Маргарита обернулась, увидела, что между стволами сосен просматривается шоссе, мост через Днепр и троллейбусы на противоположном, «городском» берегу и сделала несколько шагов вперед. Тут вспомнила, что так и не спросила, как же зовут лесную отшельницу, засомневалась, можно ли оборачиваться, решила, что не запрещено, и оглянулась, собираясь задать самый последний вопрос, но ничего не увидела: ни избушки, ни Ведьмы на пороге.

— Так, — прошептала она себе. — Значит, не надо мне этого знать…

Когда она добралась до квартиры родсвенниц, снег уже не таял на ее голове и плечах. Тетушка и кузина не сразу открыли дверь, несколько раз переспросив: «Кто там?», пока узнали голос.

— Что случилось? — прошептала Светлана Алексеевна, открывая дверь и прижимая руку к сердцу, готовая бежать за каплями для себя и для племянницы.

— Можно?..

— Ой, ну!..

Через два или три часа, после долгих и сбивчивых рассказов, охов, ахов и хватаний за голову, в квартире стоял крик. Светлана Алексеевна и Лена кричали дуэтом в один голос и почти одними и теми же словами, расходясь лишь во мнении, кому именно следует звонить в первую очередь:

— Звони этой своей подруге! — кричала тетушка.

— Нафиг подругу! — кричала Лена. — Звони ему!

— Маме звони!

— Мама, при чем тут тетя Тамара? Она вообще не о чем не знает! Дома все спокойны, чего их тревожить! — и обращаясь к Маргарите: — Звони ему, балда! У него есть мобила?

— Есть…

— Ну так звони!!

— Я не помню номер… И что я ему скажу?!

— Вот блин! А моя мама считает тебя умной! Кто еще может иметь его номер?

— Не знаю. Записная книжка осталась у Татьяны.

— Но ее-то номер ты помнишь?

— Я помню ее и-мэйл.

— Пошли! — и Лена потащила ее за руку в другую комнату. — Как знали, позавчера подключились к Интернету. Прямо как знали, что ты припрешься…

— Подожди… — Маргарита оттерла кузину и сама устроилась на стуле перед комьютером. — Я в свой ящик загляну, вдруг там что-то есть…

В почтовом ящике ее электронного адреса оказалось послание от издательства «Айрис Бридж» с сообщением о том, что через две недели в Венеции состоится литературный форум писателей стиля «фэнтэзи» и Маргарита, кандидатура которой была представлена в последний момент, приглашена туда в категории «автор-открытие года». Приглашение, по причине недостаточного для почтовых пересылок времени, ждет ее в офисе Организационного комитета форума по адресу такому-то, оплаченный авиабилет на Милан и билет на автобус Милан-Венеция забронирован и может быть получен кассах «Алиталия», отель заказан. Оргкомитет убедительно просит автора подтвердить свое участие…

— Ну!.. — Маргарита оказалась потрясена настолько, что встала и пошла в кухню жаловаться тетушке, как опять все решают все без нее.

Лена придвинула к себе клавиатуру, отпечатала подтверждение и отправила его на указанный адрес Организационного Комитета, подписавшись именем своей кузины. После этого взяла свой мобильник, прикрыла дверь и позвонила на домашний телефон Маргариты, попросив Тамару Алексеевну позвать ее любимую племянницу. На вопрос, не искал ли кто-нибудь ее маму, любимая племянница с готовностью доложила, что искал, да еще и кто, и не отказала любимой тете в просьбе номер этого кого-то сообщить… После этого разговора Лена вернулась в кухню, где Маргарита и Светлана Алексеевна заваривали свежий чай и вздыхали на прихотями судьбы.

— Слушай, сестра, а у этого твоего певца случайно друга не найдется, чтобы тоже неординарная личность и тоже швед?

— Не знаю. Я не понимаю вообще, как он меня вычислил!

— Значит, ему кто-то помог. Друган какой-нибудь есть, точно говорю. Интересно…

* * *

Едва он перешагнул порог миланской квартиры, затенькал мобильник. Первый звонок был от Суне и, в общем, не само сообщение оказалось неожиданным, а то, что пришло оно так быстро:

— Музыкант? Запоминай или записывай: Венеция, двадцать второе — двадцать пятое ноября, форум писателей-фантастов, подтверждение только что получено, но билет еще не выкуплен. Отель «Гран Канал», только номер комнаты еще неизвестен. Готовься. Как только она вылетит, я тебе сообщу…

Пока он приходил в себя и собирался с мыслями, телефон зазвонил снова. На это раз незнакомый женский голос на неплохом английском, хотя и с сильным акцентом, представился родственницей Маргариты и сообщил, что та будет находиться в Венеции в конце ноября, в отеле «Гран-Канал» как участник литературного форума…

Решив, что все, кто хотел ему помочь найти Колдунью, уже исполнили свою благородную миссию, он включил телевизор, чтобы прогнать из квартиры неприятную тишину, и принялся разбирать вещи…

Телефон зазвонил снова около полуночи.

«Фрекен Александра» заговорщицким шепотом поведала, что Маргарита вернулась домой на днях, разбитая и больная, ничего толком не рассказывает, разговаривать с ней невозможно, большую часть дня лежит на кровати и рассматривает парижские фотографии, а на все вопросы отвечает, что она думает и чтоб ей не мешали, но белорусские родственники уже всем сообщили о приглашении для нее на писательский форум в Венецию и она туда, конечно же поедет, и даже название отеля уже известно, хотя отель могут поменять в последний момент…

Александра была его самым преданным союзником, если не считать Суне, и она же поставила наиболее обнадеживающую информацию, но после разговора с ней он посматривал на телефон с опаской. Однако больше звонков не последовало. Он подумал, что если бы попросил всех этих людей помочь ему обложить Маргариту флажками, как волка, они не отказали бы ему в просьбе…

* * *

Ведьма же, махнув рукой и сделавшись невидимой, как только Маргарита повернулась к ней спиной, долго смотрела ей вслед. Наконец, вошла в избушку и щелчком пальцев зажгла свечу, вспыхнувшую ровным и ярким пламенем.

— И без того много знаешь. — заговорила она, глядя в огонь. — Не говори никому. А написать обо мне ты ничего не напишешь. Немного осталось. Поедешь в полуденную страну, в город на воде, там встретишь своего ярла. Как только вы останетесь одни и заключите друг друга в объятия, ты забудешь обо мне. И все, кому рассказать успела, тоже пусть забудут. Не надо меня помнить. Живите спокойно…

Content

Волкова Елена Ведьма

Елена Волкова Ведьма