Владимир Маканин

Ночь… Запятая… Ночь

рассказ

НОЧЬ, шаги волновали ее. Влюбленность только нервировала Зинаиду, никакой подсказки ей взамен не давая. И не обещая даже… Маленькая гостиница спит, мужчина на втором этаже шагает и шагает по коридору, а Зинаида сходит с ума.

Вот он опять направо… Вот назад… Живой замедленный маятник. Зинаида едва слышит его. А в бабьей ее голове застряло лишь неуклюжее “броситься ему на шею”. Эти дурацкие навязчивые слова… Первые попавшиеся. Без подробностей.

Как только Зинаида поднимется на второй и двинется по коридору ему навстречу, он, конечно, сразу же посторонится… Уступая комендантше (женщине!) дорогу… Интеллигентный! Чувствует остро… Стоя вполоборота, еще и дружески ей улыбнется. И что?… И что сказать дальше?… И где тогда его шея?

Глупость какая! Одернуть его не за что… Перед сном человек может прохаживаться сколько хочет. Ходи себе и думай. Тем более что на втором плотный, сжирающий звуки дорогой ковер, и…

Шаги стихли… Но по испугу зачастившего в тишине сердца она чувствовала, что мужчина еще там, в коридоре, и что его шаги на месте. Хоть бы уже ушел к себе… И как чутко, как радостно услышала бы Зинаида его дверь, звучно, хрустко запираемую на ночь. И спи, спи, милый… Ну ладно, еще три… пять минут… Но какие пять, если уже через минуту, не в силах терпеть и вслушиваться, Зинаида поднимается по лестнице.

Она на втором… И конечно, этот командный ее шаг. И лицо ее, вольно или невольно, уже приняло строгое выражение. Даже злое… Не выдать себя… А он знай ходит. По коридору в плаще… туда-сюда. Приманка. Этот его замечательный светлый плащ!… У Зинаиды голова кружилась.

Тем не менее она спрашивает твердо и своему лицу под стать, как спрашивают подозрительного:

– Люди спят, а вы ходите.

– У вас чудный, у вас потрясающий слух. – Меривший шагами коридор мужчина улыбается.

– Работа такая.

Она боится, что чем-то нечаянно выдаст себя. Делает еще строже лицо. Ну прямо рожа комендантши. Которую она сама ненавидит.

И совсем уже по-надзирательски:

– Почему в плаще?

Он развел руками. И, отгоняя какую-то свою ночную мысль, попробовал опять приятельски ей улыбнуться.

– Собрался на улицу. Походить, проветрить мозги перед сном. Но вдруг услышал… Как вы внизу заперли на замок…

Нет, не догадался. Слаббо ему догадаться. Хотя на полсекунды, выдавая Зинаиду, голос ее очень заметно дрогнул.

– Да, внизу я уже заперла… А у вас тоже неплохо со слухом.

Слова удаются, однако Зинаида чувствует, что долго ей не выдержать. Влюбленность – ужасная глупость и ловушка… Лицом к лицу не выдержать. Глядь, и впрямь ткнется сдуру носом ему в грудь… в самый его белый плащ.

До белого плаща, по счастью, метра полтора. До шеи небось еще дальше. Надо же, чтобы мужик так понравился!

Какая-никакая, а все-таки власть, Зинаида не выглядела смышленой. Зато характер.

Повернувшись и уже уходя от него, она бросает в гулкую пустоту ночного коридора:

– Спать.

Это нелепо. С какого перепугу он ее послушает. На смех поднимет!… Но ей уже все равно… Поспешно прочь от него – по ступенькам… по ступенькам… и скорее!

Она спускается по лестнице, тенью проходит мимо опустевшей ресепшен и сворачивает в свой угол.

Полночи Зинаида в маете. Уснула под самое утро. Где-то в четыре. А ведь кастелянша только вчера рассказывала, как без натуги, как легко и прекрасно засыпать с валерьянкой!

А уже в шесть маленькую гостиницу (особнячок в два этажа, специализированная, для медиков) залихорадило. Проснулись все. И еще до завтрака шумные приготовления к общему отъезду.

И беготня по коридору.

Зинаида – комендант гостиницы, и к предотъездным волнениям маленького улья ей не привыкать. Но на этот раз даже стены гудели.

И ковры, казалось, перевозбудились от топающих туда-сюда ног. Ковры в вестибюле… И тот красивый ковер на лестнице… Они казались Зинаидиному сонному глазу слишком яркими. Слишком красными.

Никто ничего толком не знал… И кто куда беспрерывно звонили.

О ночных беспорядках в центре Москвы. Об отдельных фактах паники. Где-то на Новом Арбате стреляли с крыш. И вроде бы убит попавший под слепую пулю старикан. Прямо на улице. Старый и, говорили, лысый. Так и упал бедолага в обнимку с бутылкой просроченного кефира… И появились танки. Мало того!… Сегодня вечером обещали настоящий комендантский час…

И все, кто в небольшой гостинице, решили разом уезжать. Комендантский час – это пугает всерьез. Уехать! Уехать!… Заказали

маршрутку к вокзалам. Вон из столицы, пока паники нет и пока можно достать-обменять билеты.

Сборы недолги – уже сносили вниз чемоданы.

Зинаида жалела лишь об одном. Она ведь сразу смутилась. Как только увидела этого мужчину… Два дня назад (они как раз прибыли). И сердце заколотило. Какой взгляд! Высокий, русый, сорока пяти лет, в белом длинном плаще – с ума сойти!… Скорее всего, женат, благополучен, но это не важно. Это не помеха. На выезде мужчина – это просто мужчина. Такой мужик, что башню сносит… И Зинаида, не любившая сама с собой недомолвок, готова была потерять свое заскучавшее сердце! Давненько, года два, нет, три у Зинаиды не было романов.

Вот и сейчас, когда стрёмные, когда все на взводе… Когда все они с испуганными, почти белыми глазами… Когда забегали, засуетились, когда спрашивали, заикаясь, о пустяках, он с улыбкой похаживал по коридору, успокаивая коллег. Конечно, пошучивал. Он и сейчас был хорош, ясен, спокоен.

Зинаида сидела за стойкой своей скромной ресепшен, а он, в белом плаще, сам собой оставался в поле ее зрения. Посреди общей их суеты. Чемодан вниз он еще не снес… Зинаида не из тех, кто кидается на всякого. И ведь уже получилось влюбиться. Только-только мужчина по вкусу – и на тебе!…

И откуда взялись (здесь, в Москве, в самом центре!) беспорядки? Революции нам не хватало! А эти отважные дипломированные медики… Как они все прямо-таки рвались теперь домой! В милую провинцию.

В бескрайние поля. Им в Москве душно. Им недостает свежего ветра!…

А на деле… Это просто смешно… Боялись остаться в волнующейся столице – остаться отрезанными от своего Саратова, Воронежа, Вышнего Волочка, от своей ненаглядной Пензы… Зинаида помнила пеструю провинциальную географию их карточек. Которые они неразборчиво заполняли. Он-то из Питера.

А когда он подошел, Зинаида от волнения не смогла говорить. Так и общалась с ним как дурочка – насупившись и глаза в сторону.

– Маршрутка подойдет сюда минут через сорок. Но нельзя ли заранее открыть ту дверь, что сбоку?

Он выждал – и еще раз ее спросил, объясняя:

– Нельзя ли открыть для нас ту дверь? Маршрутка в таком случае могла бы подъехать… Вплотную к выходу. Людям удобнее.

Зинаида, покраснев, только немо качала головой – нет… нет.

Выход, что сбоку (рядом с основным), был и впрямь давным-давно переделан в вахтерскую комнатку-квартирку, где Зинаида и жила. Она – и комендантша здесь, и ночной вахтер (удвоенная зарплата).

Ей нравилось быть комендантом, это правда, но зато она ужасно (до обиды ужасно) стеснялась принижающего ее слова “вахтер”.

– Нет, – наконец выговорила.

А он лишь улыбнулся:

– Ладно, командир. Не волнуйтесь… Перенесем мы свои чемоданы.

Не такие уж старики!

И тут сердце ее выдало. Зинаида чудовищно покраснела, дальше некуда.

Он все понял. И что он нравится ей понял, и что она в общем женщина ничего себе, мила… еще свежа… и… и… и что жизнь прекрасна, но, увы, билет отъезжающего у него, можно сказать, уже в кармане.

Он через стойку протянул руку и мягко коснулся пальцами, тронул, поправляя, завиток волос на ее виске.

– Что это вы! – прикрикнула она строго, но негромко. Стрельнув грозно глазами. А сама все больше краснела.

Он опять улыбнулся:

– Да ничего. Просто подумал о вас – одна в этом домике остаетесь.

– Ну и что! Да я всю жизнь одна! – бросила она с вызовом.

Разговор окончен, мой милый! Она – строгих правил. Она здесь на работе и к тому же какой-никакой начальник! (Она и мысленно умалчивала о своем вахтерстве.)

Его, а еще больше ее выручил подошедший седовласый и важный медик. Профессор медицины, если по его карточке. Старикан с крепкой белой палкой:

– Ты уж нам почитай, Павел. Хотя бы почитай, озвучь… Что там еще мы не обсудили?

Когда раздался близкий грохот, кто-то из молодых коллег, то ли пугая, то ли пугаясь сам, вскрикнул:

– Танки!

Но Зинаида тотчас вмешалась:

– Нет, нет. Это поезд. Это над Яузой поезд идет. Это рядом.

Все такие прямые, важные… Всего-то десяток… одиннадцать человек, а сколько шума. Однако же перетрусил ученый народ. Домой, домой!… А как они все (такие сейчас гордые) спешно поволокут к заказанной маршрутке свои чемоданы – толкаясь в дверях и кряхтя.

Сколько раз им приходилось вот так – в разных городах! В разных гостиницах… Мысленно уже в пути. Они не запоминают таких лиц, как лицо Зинаиды. Сколько они повидали комендантш, вахтерш, милых горничных. И добрых, и сволочных. Сотни… Всё куда-то исчезает. И он, Павел, тоже ее лицо не запомнит… А она? Смешно! Запомнит разве что его взгляд, его раннюю седину… да еще светлый плащ! Ей стало совсем грустно. Она уважала себя. Она уважала свое нечастое, вдруг возникшее чувство.

Такой моложавый, он заговорил, с улыбкой обращаясь к столпившимся вокруг него сотоварищам:

– Господа! Коллеги!… Мы прервали наш симпозиум и уезжаем из столицы. Попросту бежим, бежим, бежим!… И правильно делаем!

Все засмеялись.

– Но позвольте, коллеги, я хотя бы зачитаю вам темы, которые мы собирались обсудить. Зачем?… А затем, чтобы какое-то время спустя кто-то придирчивый не сказал, что этих научных тем на семинаре в Москве он даже слышать не слышал… Пусть, если такой сейчас среди нас, – пусть он свой слух включает и слушает!

Все опять засмеялись.

А она не могла оторвать глаз от его лица. И сердце всё поджималось.

В кои-то веки мужчина ей глянулся. Да как глянулся!… Павел… Она сглотнула ком.

Этот уезжающий Павел, вынув из кармана листок и надев красивые очки, стал читать:

– Синдромы ослабления психической деятельности. Астеническое состояние… Синдром бессонницы…

Да, ночью Зинаида останется одна. Маленькая гостиница опустеет. Скучно здесь. Позвонить, может быть, сестренке Вере. Пусть приедет на этот пустой невеселый вечерок. Посидим, поболтаем… Можно портвейна выпить.

С размеренными паузами он знай читал дальше:

– Психоорганический синдром. Псевдопаралитический синдром. Слабоумие.

И еще:

– Галлюцинаторный синдром. Галлюцинаторно-параноидный синдром.

Шум подъезжающей маршрутки. А он все читал:

– Бредовый синдром. Ипохондрический синдром. Апатико-абулический синдром…

Зинаида заскучала. Она и не вслушивалась. Ей думалось: неужели все это можно вылечить?

ЗАПЯТАЯ, это когда беспорядки на улицах, казалось, совсем улеглись. Но к середине дня опять возобновились.

Однако стрельба с крыш (в расчете на панику) слышалась уже гораздо реже. А последняя автоматная очередь была отмечена, как говорили, совсем не в районе Таганки. От Зинаиды, даже если по прямой, далеко.

Из троих, стрелявших с крыши старинного высокого дома, одному удалось уйти, двоих надежно блокировали. А этот ускользнувший занервничал, видно, уже там, на крыше. Вдруг кинулся к пожарной лестнице – и вниз, вниз… да как проворно! С немыслимой скоростью!… Он как бы даже не касался ржавой лестницы, сползал скользко по ней! Стекал!… Как большая, длинная капля. С автоматом под мышкой.

А как этот долговязый бежал. Прыжками!… Через улицу. Дергаными лягушачьими скачками вправо-влево.

Когда менты сообразили про лестницу, он уже обогнул дом и выскочил на тротуар… на улицу… В толпе бегущему по тротуару не разогнаться – собьет он двоих, ну, троих. Но кто-то же подставит ему ногу. Запросто!… Так что беглец сразу на проезжую часть… Крупными прыжками… Куда при этом он дел свой автомат?… На асфальте автомата не было, факт… И в его руках тоже не было. В руках – ничего.

Ведь этими двумя руками он должен был расширить, разлепить дверцу автобуса, за которым бежал. Того единственного автобуса, который менты отпустили на волю. И который уже был набит проверенными (возрастом) людьми. По большей части детьми и стариками.

Новая автоматная очередь с крыши была одна и была короткой… Все опять бросились кто куда.

Очевидец-мужчина только все путал и на подробности оказался скуп. Чтобы не сказать туп. Но, конечно, нашлись женщины из тех, кто и во время самой острой опасности ничего не упускает из виду. Эти глазели, смотрели в оба. Это же бесплатно. Им не всегда так везло!… Именно они припомнили поминутно. Они не убегали от пуль. На собственную жизнь им было наплевать в столь интересных и волнующих, можно сказать, обжигающих обстоятельствах.

Автобус, которому дали “добро”, уже полз к линии оцепления. Когда стрельнули с крыши… Автобус видели и беглеца видели.

Долговязый бежал, грозя автоматом непонятно кому. Он просто размахивал им… Это же невероятно, как ему повезло!… Женщины сказали, что автобус с “проверенными” стариками он заметил, а главное – угадал, когда автобус еще только полз. Еще метров за сто до линии оцепления. Не исключено даже то, что он увидел, приглядел себе автобус уже с крыши. С крыши виднее.

Автобус пересекал линию оцепления, набитый битком. Задняя дверь приоткрыта, из нее вываливался орущий пацаненок. А над пацаненком нависала верхняя половина задыхавшегося старика. Как бы отпиленная по пояс… Старикан с трясущимися глазами… И с открытой пастью. Как у только что выловленной рыбы.

Всевидящие женщины криком кричали шоферу о беглеце, который сейчас ухватится, влезет в заднюю дверь. Шофер слышал. Разобрать вопли он не мог, но рефлекторно на всякий случай прихлопнул заднюю дверь наново. Поджал ее. Закрыл. Успел стиснуть створки покрепче… Но…

Но на ладонь недозакрыл. Примерно на ладонь. И этого хватило. Рослый стрелок, зацепившийся за неплотные створки двери, разжал их, втиснулся… и уже нет его!… Он там исчез… В автобусе. В утробе… В полусотне тел… Удивительно, что при столь стремительной его посадке опять мелькнул его автомат. Какая-то мистика – автомат то появлялся в его руках, то как-то странно исчезал. В плаще?… Автомат складывался и исчезал. Точно так и сам беглец вдруг исчез в гуще “проверенных” тел… В толчее… А вместо него на виду опять появился дышащий как рыба старик. И спаренно с ним орущий, вываливающийся из автобуса пацаненок… В полураскрытых дергающихся дверях.

Автобус, ускоряясь, пересек линию оцепления… Солдаты с линии оцепления еще и поторапливали, давали обязательную контрольную отмашку рукой и чуть не хором кричали водителю:

– Давай, давай! Скорее!

А ведь солдатам тоже кричали про втиснувшегося в автобус. Конечно, неразборчиво… Кто-то даже свистел в милицейской свисток… но нет!… Проверенный автобус уже шел своим путем. Водитель жал на газ. Прибавил плавно ходу… Ему было хорошо… Величаво, важно полз… У проверенных автобусов (как и у проверенных людей) возникает чувство благородной автономности. И самодостаточности.

Вопили, негодовали, свистели вслед удалявшемуся автобусу, пока с крыши не ударила та, последняя, автоматная очередь. С крыши, где оставались еще двое.

Автоматная очередь была короткой, только и полоснула – с асфальта сойдя на брусчатку тротуара. Ж-жжок, ж-жжок!… Сразу несколько срикошетивших о камень пуль. И еще где-то о случайный металл… Зазвеневший в воздухе… На-ннн-на.

Ранен в грудь толстый мужчина, нес пакет с продуктами. И с сердечным приступом упала женщина лет пятидесяти. Охнула и наземь, уже в обморочной отключке. Так что носилок двое. Мужчин мобилизовали тут же, на улице. Их остановили, оглядели, откалибровали и вперед! – подобрать раненых, умники! (Умники – это потому, что мужчины спешили домой.)

Командовал капитан милиции:

– Давай, умники! Быстрей!…

Толстяка с пулей в груди несла первая пара. Они следили капавшей кровью прямо на асфальт. Очень ясно показывая путь второй паре… Кровь как темные капли воды… Вторая пара несет женщину. Вторая пара – это квадратный сильный мужик и молодой парень, студент.

Им велено сейчас же пересечь улицу и завернуть за пятиэтажку, где для пострадавших вроде бы уже развернут медпункт.

– Тяжелый бабец! – ворчит студент.

Бегавший туда-сюда капитан милиции приостанавливается и, задрав голову, показывает рукой:

– С той крыши стреляют. Двое их там!

Капитан еще раз вскидывает указывающую руку кверху, и тотчас оттуда одиночный выстрел. Как в ответ ему за догадливость. Ж-жжок… На-ннн-на.

Пары и без подсказки ускоряют ход. Бегут, тяжело колыша живой ношей.

Женщину, что с сердечным приступом, сильно помяли под выстрелами. Когда толпа метнулась. Вдруг – и все волной влево… Сразу сшибли. Она казалась недвижной, когда ее осторожно укладывали на брезент носилок. Квадратный мужик и студент предпочли нести ее, а не раненого толстяка. Без крови как-то проще. Носилки им выдали белые-белые, новехонькие!…

Теперь женщина с ними. Она в неспокойном забытьи. Лежит на носилках, то пошевеливая, то слепо крутя руками. И что-то невнятно мычит, бедная.

Рядом с ней (возле ее колышущегося бедра) старомодный, потертый рыжий портфель. Это студент пристроил свою ношу на носилки, чтобы высвободить руки. Портфель тоже мягко, живо колышется… Шаг за шагом.

Женщина, блуждая рукой, нет-нет и берется в забытьи за ручку портфеля, ощупывает ее. Потом успокаивается. Но продолжает держать руку на портфеле. Выглядит необычно: эти двое словно бы с подчеркнутой заботой несут вдруг заболевшую депутатку.

Оцепление.

Всех до единого проверяют, прежде чем дать пройти дальше. Велят опустить носилки на асфальт… Не спешат… Охрана подзывает носильщиков попарно. И не наскоро, а тщательно их проверяет… Заставляют приподнять руки. Так и стой!… Хлопают по бокам и вдоль ног, ощупывая на предмет припрятанного оружия.

Носилки и лежащих на них проверяют особо.

– М-мм! – стонет женщина.

И вновь понесли. Квадратный мужик на ровном ходу вдруг замечает удивительное: женщина сумела – лежа! – залезть рукой в портфель студента и нашла там сигареты. Надо же!… Ага, выцарапала себе одну! Если бы она могла себя видеть!… С сигаретой в руке она кажется вполне беззаботной. Она не соображает, что ее куда-то несут.

С трудом, а все же попала сигаретой себе в губы – просит теперь вялым жестом: дайте же прикурить!

Квадратный, притормозив на миг и придерживая носилки коленом, достает из кармана зажигалку. Чиркнув раз-другой, дотягивается огоньком к женщине.

Несут ее дальше, а она себе курит.

Студент (он в паре идет первым) чует за спиной сигаретный дымок и начинает запоздало ворчать: я, мол, мамаша, тоже бы не прочь сейчас покурить.

– Запятая…

– А? – не расслышал квадратный.

– Запятая! Слаще не бывает! – И студент оживленно рассказывает. Через каждый шаг оглядываясь, он сообщает напарнику, что у них на третьем курсе это ценится и называется сделать запятую. Курнуть по-тихому на экзамене… Покурить, прежде чем идти к мрачному столу и тянуть там свой билет.

Можно, мол, и здесь сказать – женщина на белых носилках сейчас тоже идет на экзамен.

– Гы, – гыкает квадратный.

А женщина на носилках роняет, уже выронила окурок, впадая в полное забытье. Глаза закатились, правая рука свесилась и едва не волочится по асфальту. Они принесли ее мертвую.

НОЧЬ, и, услышав вновь недалекую стрельбу (похоже, возле Яузы), Зинаида подумала, что стемнело по-настоящему. И что она одна. Командированные уже давно все съехали. Кастелянша и уборщица ушли… И не закрыть ли дверь гостиницы еще и на засов?… Час-то поздний.

Зинаида выскочила к входным дверям и ойкнула… он стоял там.

Он улыбался. В светлом плаще. Она чуть с ума не сошла! Он же уехал!

Нет, нет, это был, конечно, другой человек. В таком же светлом плаще. Но незнакомый.

И стало ей страшновато.

Бывало, конечно, человек путал, принимая маленькую ведомственную гостиницу за обычную. (Иные и деньги за ночлег предлагали.) Но как это он вошел так тихо… без постука по ступенькам? Чужие ноги вахтер Зинаида расслышит сквозь самый сладкий сон.

– Здравствуйте, милая. Добрый вечер. – Мужчина приятно и несколько медлительно наклонил голову.

И тотчас ожившей теплой волной накатило на Зинаиду вчерашнее чувство. Затоптанное ногами отъезжающих. Нежное зазывное чувство… Так и невостребованное вчерашней ночью.

Селить чужаков в гостинице, однако, нельзя, имелся свыше категорический запрет. Без вариантов… Что же до личного резерва, у Зинаиды была еще лишь одна кровать в ее собственной квартирке-комнате (запасная – но это уже напротив кровати самой Зинаиды). Нельзя…

И негде…

Незнакомец был явно помоложе того, уехавшего. Но так же высок.

И похожая сила взгляда. И голос, голос…

– Здравствуйте, милая.

Сердце Зинаиды подтаяло. Однако она строго спросила:

– Что вам нужно? К кому?

– Мне ничего не нужно.

Она повторила:

– Мест нет.

– В пустой гостинице?

Он улыбнулся – и в улыбке его была знакомая мужская уверенность, так заворожившая вчера Зинаиду.

– Приличный человек оказался без ночлега. В такую неспокойную ночь, – добавил он твердо.

Мужчина был из ее снов. И вот-вот ее опять ужалит вчерашняя нежность.

– Но ведь я найду место. Я колдун. – Он засмеялся. – Не узнали? Если хотите, экстрасенс… Телевизор смотрите?

И тут же добавил более серьезно и чуть с нажимом:

– Экстрасенс. Учтите.

В лице его и впрямь мелькнуло что-то ей известное. Как бы из пестрого сновидения. Или, может быть, со вчерашнего телеэкрана.

Зинаида не так уж проста. Зинаида знала, что экстрасенсы нынешние поговорить и заговорить тебя умеют. Экстрасенсы, то есть которые настоящие, умные… все они с образованием… любят деньги, никто их в наше время не отрицает и не гонит… Даже на телевидение их приглашают, зовут! Задают вопросы… И они нам гадают о переменах в будущем. А то и ловко, умело кого-нибудь врачуют.

– Что нужно? – спросила Зинаида помягче, но все еще строго.

Незнакомец тоже стал строг:

– Мне нужно, чтобы людей вокруг не было. И тишина. И ночлег.

– Но мест нет.

Он еще раз Зинаиде улыбнулся, словно бы понимать друг друга по улыбке у него с ней была уже давняя договоренность. Мол, обоюдный их сговор. Во вчерашних ее снах… Чего, конечно, быть не могло (Зинаида даже головой встряхнула, дурь какая!).

– Мест нет.

Да, да, иной раз в нечаянно залетавших чувственных снах, в полудреме, Зинаида подумывала о мужчине. Как и всякая женщина, свою семью пока что не построившая… Прикидывала для себя случай… Так или этак. С мужчиной приятным. И не заносчивым в разговоре. Симпатичным по ее, Зинаидиным, меркам и… и… почему-то оказавшемся в большой Москве без гостиничного места и ночлега.

А незнакомец смотрел ей глаза в глаза с ясным уже значением: разве мы оба забыли? разве мы не помним те сны?… Мы ведь оба знаем, а другим что за дело до маленькой ночной тайны меж женщиной и мужчиной.

– Мест совсем нет. Разве что… у меня.

И смутилась.

– Годится, – сказал он спокойно.

Мужчина не спешил, не перетаптывался нервно на подсказанном ему пропускном месте. Он и на чуть не дернулся вперед, вроде как, веди же меня скорее! Он улыбался. Совпадение с давним желанием получалось само собой.

Меж тем Зинаида побаивалась своей откровенности (уже ведь решилась на ночное знакомство). В голове возник легкий-легкий звон… Это точка. Другим ищущим ночлега сюда уже не войти. Скрывая смущение, она шумно громыхнула засовом – заперла гостиницу на ночь.

Однако и вести его, красивого, прямиком к себе, в свое жилье, ей было ужасно неловко. Да и робко.

– Меня зовут Зинаида.

Прочитав ее душевные колебания, мужчина сказал легко и с очень сейчас уместным для обоих деловым оттенком:

– Экстрасенс, Зина, остался без рабочего места. Экстрасенс поколдовать к вам пришел. В пустоте. В тишине. А заодно, раз уж мы окажемся сегодня рядом, то получается – пришел к вам гость…

И вновь он попал ей голосом своим и взглядом (и этим колдовским наклоном головы) в размягченную душу. Что ж это такое? – подумала она. Откуда он знал про кровать?… “Там?” – спросил он и уверенно шагнул, угадав теперь и эту единственную резервную кровать, и даже направление туда – в неброскую Зинаидину квартирку-комнату, что рядом со входом. Умный! – вспыхнуло в груди Зинаиды, она онемела и пропустила его. Шла за ним следом.

Где-то она видела такое – в кино, что ли?… Мужчина, узнаваемый по неким киношным грезам… Таким же неспокойным вечером и с такой же нацеленной на скорую любовь улыбкой интересный мужчина приходил к женщине. Приходил незваный (как раз когда женщине надо быть настороже). Помнила что-то такое и знать знала, но теперь-то куда Зинаиде его деть?… Сама ведь, сама!

Было ей и тревожно, и сладко. Усмехнулась.

– Таинственный вы.

– Ну что вы, – возразил незнакомец, уже войдя в ее комнату.

Вместе с легким очарованием в его голосе слышалась теперь еще и легкая изящная наглость. А лет ему тридцать – тридцать пять, ровесник! – подумалось ей почему-то с радостью.

– Ну что вы. – Он стоял посреди комнаты. – Ну что вы. Какая тайна. Я просто привлекательный. Особенно ночью.

– Верно! – вздохнула она. И голос на вздохе сам собой вышел у нее шепотный и нежный.

Она облизнула пересохшие губы:

– Кровать только эта, – указала. – Других, ей-богу, нет.

Он кивнул. Он шагнул к резервной кровати – сел, как бы опробывая матрацную мягкость. Сидел спокойно. Не снимая плаща… Затем, как-то очень-очень осторожно сняв плащ, держал его в руках.

И не повесил запросто у двери, где крючок, а с выбором (и опять же бережно) уложил плащ на сиденье стула.

Светлому и явно дорогому плащу и впрямь было не место рядом с ее пальто, с ее трудовой телогрейкой (бока телогрейки в давних пятнах). Но как это вдруг получилось, что его лицо оказалось напротив? Лицо понимающего мужчины. Глаза смотрели прямо и волновали ее. Странно как… От него пахло вишневым мятным леденцом. “Что ж это он сразу, едва с порога, меня обнимает?” – хотела она возмутиться.

Но в том-то и дело, что он не обнимал. Он только держал ее лицо, мягко держал в ладонях… как бы обдумывая – “да” или “нет”. Как бы колеблясь. Как бы очень уважительно колеблясь… Раз и затем другой, едва касаясь губами, поцеловал. Бережно… Едва касаясь!

– Любовь, – произнес он с негаснущей улыбкой.

Она недоверчиво забормотала: мол, что ж за скорая такая любовь? откуда?

– Таинственная, как вы сами заметили. Магическая любовь, если угодно, – сказал он просто.

Как о само собой разумеющемся.

– Но слишком быстро… Слишком это вдруг, – возразила Зинаида, чуть суровея.

– Что ж, – согласился он. – Ведь бывает и вдруг.

Оба примолкли. Ожидание уже ощущалось.

Он попросил разрешения и закурил. Она придвинула малое блюдце вместо пепельницы.

Он (ах, как неспешно, как задумчиво он курил) произнес:

– Увидели друг друга. В глаза посмотрели. Много ли людям надо, Зина… Важно, чтобы люди без зла. Чтобы без зла люди шли навстречу. Один другому навстречу.

Свет лампы мигнул. Вновь мигнул. Освещение вполне ровное, но словно бы притусклое. Словно бы и свет подбросил им обоим сколько-то своей ночной тайны.

– Без зла, Зина.

Она опять на минуту онемела; не девочка, а вот ведь какой закружил в голове хмель. Незнакомец, назвавшийся Валентином, докурил и, шагнув ближе, опять взял ее лицо в руки. Она сидела на невысоком табурете, и Валентин очень естественным движением тоже опустился, чтобы с ней вровень. (Присел на корточки, заглядывая ей в глаза.)

Так получилось. Они оба поднялись разом, и он простым жестом, с той же неменяющейся улыбкой указал ей на постель. На ее постель.

– Конечно, если человек хороший, симпатичный мне… Я что же? Если по-хорошему, я навстречу… Ясно! – рассуждала теперь вслух (его словами) Зинаида.

Заторопилась она, когда выдвинула на расширение диван-подушки. Но заодно, разбирая постель, быстренько сменила простыни на те, что из лучшего ее комплекта.

– Я, конечно… Если познакомились и по-хорошему. Если без зла, – повторяла она слова мужчины, с радостью совпадая с ним уже окончательно, духом, телом и помыслами.

Когда обернулась, он стоял совсем нагой. Ждал. Она глянула и – низом же – стыдливо отвела глаза.

Он и спешить не спешил, однако же заметно опередил ее – Зина оказалась стоящей с ним рядом и ненужно одетой. Быстро-быстро все с себя посбрасывала и, крепкая, как дубок, забралась в постель, поближе к стенке. Давая ему место и говоря:

– Свет-то не погасил.

– Не надо гасить. Все колдовство, вся магия любви сейчас в неярком свете.

– Магия?

– Ну да.

Лежа рядом, он поднял руку.

– Вот смотри: кольцо.

На его длинном мизинце поблескивало колечко желтого металла.

Зинаида почувствовала, как под сердцем стало страшновато. Непонятно с чего.

– Погаси свет, – попросила неуверенно.

– Нет.

Он снял кольцо со своего мизинца и надел на ее толстенький указательный палец. Потом снял. Надел – снял. Потом сказал – надень-ка сама.

Не дыша, она тихо спросила:

– Зачем? Это магия?

Она даже не очень поняла, как это он к ней сбоку тихо пристроился. Так получилось. В ту самую секунду, когда она устроила кольцо на свой указательный, мужчина тепло и чувствительно вошел в нее. “Ох!” – выдохнула она от неожиданности, хотя только этого и ждала.

Он не ответил, в этом ли вся его магия, смолчал. И так же молча, деликатно подыгрывая ему телом, Зинаида подумала, что уже сейчас как хорошо, а магическая любовь еще, возможно, вся впереди.

“Ох…”

Она и всегда уставала по первому разу. В расслабленности… А потом… Ей хотелось, чтобы он говорил… все равно о чем. Рассказал ей что-нибудь о других своих романах. Или просто лежать и лежать, остывая с ним рядышком. С таким горячим.

Встрепенувшись, она все-таки вспомнила, что мужчина ведь тоже устал. Чашку бы чая ему покрепче… Поставить на огонь чайник… У нее есть шоколадка.

Встала, обернувшись наспех простыней.

Она шла к плите, ее качала звенящая в голове истома. А ведь только самое начало. Хорошо-о! И полезно… Как-никак, она здоровая женщина; полезно же иногда с крепким мужчиной поспать.

– Тебе хорошо? – спросила.

Но он не услышал. Задумался.

А она знакомо млела, пребывая в счастливом, как бы пьяном дурмане. Как?… Как это все с ней случилось?… Такая удача. Хотя день на улицах был изначально совсем плохой. Стреляли. И позже еще стреляли… Менты бегали, орали, как сумасшедшие. А вот и тишина…

И словно напоминая о страшноватом дне, тишину уже устоявшейся ночи прорезала отдельная автоматная очередь.

– Слышал? – спросила.

– Да.

– Нам хорошо. А на улицах стреляют. Люди, может, гибнут…

И вот тут, такая сейчас счастливая, Зинаида зарыдала, чувствительная к чужим бедам и к чужой боли. Всхлипывая, она размазывала слезы и говорила взахлеб:

– А ты в телевизоре… в “ящике” видел?… Какие танки – ты видел?… У Белого дома… Снаряд, сказали, если пролетает стену дома насквозь, то уже внутри, где люди, разрывается… Внутри-и-и… – Зинаида всхлипнула и даже взвыла легонько. – И-и-ии!… Наши от наших же гибнут!

Он отер ей слезы.

Утешая, Валентин вместе с тем говорил ей нечто важное: наш мир полон крови, мир полон оружия. Мир забыт Богом.

– …Ни правительство, ни вояки, ни политики, ни менты, никто ни хрена не может. Они, Зина, только болтают. Они сами жертвы. С кровью, с льющейся на улицах кровью может справиться только дух… духовность как самое высокое, высшее колдовство.

– Магия? – Зинаида всхлипнула, прислушиваясь.

– Если хочешь – магия. Духовность. Люди, которые этой высокой духовности служат…

– И ты? – спросила она, замерев.

– И я.

Он спокойно объяснил ей – да, да, он один из таких. Он уже в детстве, школьником заметил в себе магические силы. Нет, не сразу стал экстрасенсом… Сначала только двигал по гладкому столу стакан… Взглядом… Никто поначалу не верил. Только силой взгляда. Это как молитва.

Он отер ей последнюю слезку и сказал, что люди с высокой духовностью… все до единого… все!… все! кто хоть сколько-то это умеет… внушают сейчас человечеству мысль о мире. Он тоже внушает… Каждую минуту!… Бороться со злом… Это необходимо – люди в шаге от гибели. Надо, Зина, помогать людям.

– Но как? – спросила она.

Раз и другой вновь перемигнул в ночнике свет, и Зинаиде вновь стало тревожно.

Незнакомец по имени Валентин тем временем встал с постели. Он натянул трусы.

– Только не пугайся, – предупредил он.

И стал объяснять Зинаиде (голос очень спокойный), что его личная, индивидуальная магия ни с кем не воюет. Как молитва… Молитва, Зина, ни с кем не воюет. Отдельная молитва о мире. Сейчас… Сейчас она сама увидит… Нет ли у нее в доме какого оружия?

– Оружия? – Зинаида приоткрыла рот, слыша свое дыхание.

Лицо его стало строгим.

– Хотеть мира – мало. Надо мир магически заговаривать и налаживать. Надо мир делать.

Да, он экстрасенс, и он будет налаживать этот мир… Сейчас же… Здесь же… Если она не против… Лишь бы вокруг тишина… И тогда он весь выложится, весь отдастся заклинающей молитве, чтобы в Москве с нынешнего дня никто больше не стрелял.

Как это будет? Как именно?… А вот как – тут Валентин шагнул к своему замечательному светлому плащу, что на стуле, и, развернув, извлек из него автомат. И протянул ей. Подержи.

– Ах, – вырвалось у нее.

Она бы, возможно, вскрикнула, но он успел передать автомат ей. Она бы наверняка вскрикнула громче, но складной автомат Калашникова был уже не у него – у нее в руках.

Еще и то успокоило, что автомат складной, в руках легкий – похож на игрушечный… Не совсем настоящий.

А Валентин, стоя рядом, объяснял ей, как именно экстрасенс может помочь людям покончить со стрельбой и с кровью на наших улицах.

Для этого надо покончить… уничтожить заговором хотя бы один автомат. Хотя бы этот. Валентин нашел автомат возле соседнего с Зинаидиным дома, прямо на асфальте. Кто-то бросил. Возможно, автомат – улика… Но это не важно… Важно уничтожить автомат постепенно. Заговаривая… Деталь за деталью. Это магия. Разделать его в пыль. В ничто. В ноль… “И стрельба прекратится уже завтра?” – неуверенно спросила Зинаида.

– Уже сегодня. Если успеем.

Чайник тем временем свистел вовсю. А Зинаида в ту минуту уже держала в руках свой цветастый заварочник, забыв, зачем его взяла. Растерялась… Забыв про чай, стояла у плиты.

Зато Валентин как раз приступил к делу. Он сидел на стуле. Она уже не догадается. Снял крышку ствольной коробки… Он не разбирал автомат ловко и быстро с мысленным подсчетом каждой лишней секунды. Как когда-то. В армейской скуке… Он вдруг задумался… Припоминал.

Извлек затворную раму с затвором. Разделил их. К ним же приложил загодя снятый пустой патронный рожок (патроны в сторонку!)… Со складным прикладом он повозился подольше. Спросил молоток и отвертку, чтобы выбить там штифт. Но ведь он и не спешил. Магия предполагала уважительность процесса.

Эти, сравнительно крупные, детали Валентин положил прямо на пол. Он снова объяснил про смысл тишины. Он не дал им брякнуть. Металл отвратителен по своей природе.

Он попросил газету, расстелил на полу, порвал и завернул в нее деталь за деталью.

– Автоматическое оружие – это и есть зло мира, – сказал он очень уверенно.

Загорелый, мускулистый и в трусах в красную полоску, он был похож на нагого йога в пустыне. Сидел на полу в позе лотоса. И заворачивал детали еще в один слой газеты.

Из своего плаща он вынул помятый целлофановый пакет, расправил его и туда сложил укутанные в газету куски войны. Уже отделенную часть зла надо теперь вынести, выбросить, удалить в мусор.

Он прижимал к груди пакет с грузом и бормотал тихие магические слова.

Пояснил ей:

– Так поступали все честные ясновидящие.

Со смешком добавил:

– Конечно, так поступали и все ведьмы. Суть предметна!… Именно так, Зина, наши гениальные старые прапрабабки заговаривали и сжигали украденные волосы и ногти врага!… Даже его могильные кости.

Он велел ей пойти прямо сейчас, выбросить немедленно. Нет, выбросить не в мусорник ее маленькой гостиницы, там зло может слишком долго валяться без присмотра. Нет, нет, сразу в мусорные контейнеры, что на дворе. Время не ждет. Пусть ранним-ранним утром их сразу же, по холодку увезут на свалку. Избавляясь сами – мы избавляем мир. Зло мира исчезнет… Что у вас там?… Во дворе… Во дворе соседнего дома? Пять контейнеров?… Отлично!

Зина стояла у двери в комбинации. Ни к чему ей всерьез одеваться, зачем, Зина, сейчас надевать лишнее?… Наша ночь впереди. И наша любовь еще не кончилась, разве не так? – Валентин, оторвавшись от магии, подал ей плохонькое ее пальтишко, что висело рядом с ватником. Зинаида так и надела пальто прямо на комбинашку, сунула ноги в резиновые сапоги и затопала темным двором к контейнерам. Это близко. Это две минуты.

В полутьме она размахнулась, видя и целясь пакетом в знакомый темный объем. Попала! Туго завернутые в газету детали, чуть только брякнув, пошли на дно контейнера. Удачно – всем пакетом сразу – в отбросы и хлам. Злу мира там и место.

“Зло”, “покончить со злом”, “зло мира” – он так часто это повторял, что могло и впрямь показаться, что всякое зло уже отделено, выведено магической силой за черту и помечено меткой, вот оно!… Зло свезено в некую единую большую кучу… И теперь только и дел, что в ответ злу всем честным и добрым тоже сбиться, сплотиться… всем нам… вместе… хорошие против плохих!… И, мол, надо поторопиться!

Зинаида едва ли думала сейчас такими словами… Такими или другими… Но несомненно, что женским сердцем она бы порадовалась за всех простых и честных под одним знаменем… Прямо сейчас… Красивый строй честных и добрых, где каждому будет хлеб булками и добро кусками.

Он как будто отряхивал ладони… Когда Зинаида вернулась, Валентин делал пассы руками и направленно наговаривал колдовские слова над новой своей добычей.

Более-менее мелкие детали. Здесь же и кучка патронов. Мы, Зина, не поддадимся злу… Спросив у Зинаиды еще и тупой столовый нож, он пытался им что-то поддеть, отделить от металла, но без успеха… Пусть! Черный безгрешный пластик… Он, как дерево, Зина, он без греха!

Валентин бормотал очень сосредоточенно и вдохновенно. (Он все еще был в трусах.) Наконец он сгреб и завернул отобранные детали с патронами вместе в газету. Нет, нет, пойди выброси. В контейнер, но в другой. Зло мира не должно вновь сосредоточиться в одном месте. Не просто похоронить. Его надо разделить, разорвать. Распылить.

Мелкие части, как и патроны, были, по его словам, особо изощренные и потому особо опасные частицы зла. Эти компоненты: вот… вот оно, самое зло мира…

Зинаида стояла на пороге запыхавшись.

– В контейнер? В другой?

Но и запыхавшаяся, шумно дыша, она, конечно, снова и радостно пошла по его слову. Побежала! С тяжеленьким газетным кулечком…

И радостными шагами вернулась. Все хорошо!…

Зло мира кончалось. На полулисте газеты лежала лишь мощная

железяка – пистолетная рукоятка с модным укороченным автоматным дулом. По-видимому, не поддавалась сейчас дальнейшему уменьшению. И еще мелкий вроде бы обломок. Что-то безгрешное, не то пластмасса, не то деревяшка.

Тоже довольный столь решительно уменьшившимся злом Валентин поднялся с пола.

Он помыл руки, подошел к Зинаиде, замершей на пороге и готовой снова бежать. Нет-нет… Не спеши… Распахнул ее пальтишко. Она поежилась. Под комбинашкой бугрились большие, чуть вислые груди. Нет-нет, они хороши, не прячь их… Хоть на минутку, – ласково попросил Валентин.

Он сунул ей подмышку, в нажим на правую грудь, ту железяку с дулом. И объяснил, что это отвратительное, уже последнее, уже неделимое и не уменьшающееся на данную минуту зло надо выбросить не в контейнер, а в Яузу, решительно и быстро, бульк! – и нету. Туда же и махни злу рукой – на расставание! – большое зло должно без возврата скрыться под грязной городской водой. Вода все унесет и все покроет. Вода стерпит. Вода всегда чиста. Вода все спрячет.

– Застегнись, – сказал он, но тут же сам (и очень бережно) поспешил, застегнул у нее на груди пуговицы пальтишка.

В карман ей сунул тот невинный черный обломок, как бы деревяшку, это в мусорку, это по пути. И как заведенная, она вновь пошла-побежала.

От Яузы наползал туман. Зинаида зазябла. Она шла дворами.

На улицу, тем более на хорошо видную проезжую часть, она и близко не выходила. Там милиция, говорят, проверяют документы… комендантский час. Документы, если что, у Зинаиды в полном порядке, но, говорят, они сначала палкой дадут по башке, а потом спрашивают, кто ты, и твой точный адрес, и куда идешь. Не то что адрес… Не вспомнишь, как мать-отца звали.

Когда она вернулась, Валентин приносил последнюю жертву – так он Зине объяснил. Чтобы зло оружия заклясть, мало его расчленить, распылить и бросить частями в мусор, надо еще и сразу – вослед металлу – пожертвовать чем-то своим. Личным. Хотя бы одеждой…

– Плащ! – Зинаида ахнула. Его плащ!… В чем же он пойдет?… А ничего страшного! Не беда, Зина, – у него имеется легкий, но вполне-вполне теплый свитер.

Она, только что с улицы, замерзшая, неотрывно смотрела, как его руки и ее большие ножницы кромсают великолепное светлое одеяние, которое так волнующе привлекло ее. Так поразило ее, когда он, неслышный, вошел в гостиничную дверь… Без постука ног на ступеньках… В самые первые их минуты.

– Выбросишь завтра в мусор. Эти тряпки… Ты озябла. Не ходи. Хватит на сегодня.

Он ласково гладил ее по щеке.

Нет, не из благодарности. Нет, не за помощь и не из поощрения он ее теперь целовал. Он признался – я горяч, я хочу, я очень хочу, потому что возбудился магией. Так бывает… Это и это… В параллель… Эти два дела… Два великих страстных дела тесно меж собой связаны, иди ко мне. Ближе. Еще ближе.

– Неужели не слышала про магическую любовь?… Святое… Из века в век. Любовь ясновидца непреходяща. Как именно?… Сейчас… Тебе это будет приятно.

Однако Зинаида насторожилась. Ей, конечно, интересно, и ей хочется любовной магии и любовной новизны, но чтоб… чтоб не очень-то. Но ты ведь не заставишь меня брать. Или прыгать на твоем члене. Я женщина простая и порядочная. Учти это.

– Как-кая гадость! – в тон ей возмутился Валентин.

К магии все эти капризные штучки-дрючки, Зина, отношения не имеют. Магическая любовь связана напрямую с душой – с единым нашим внутренним миром. Она прекрасна!…

Он еще и еще говорил. Слегка путаное что-то и красивое… Умное…

А меж тем простецки повернул ее к себе спиной и принагнул. После уличного холода и ветра ей было, пожалуй, приятно. Она согревалась. Она покачивалась. Она, конечно, ждала чего-то еще, а он продолжал свое – ритмичными, ровными толчками. Магического, по правде сказать, было пока что мало.

Наклоненная, слегка покачиваясь и кося глазом, она увидела в стороне на полу его колечко. Забытое им?… Желтого металла, то самое.

Она хотела напомнить Валентину, но как раз тут он ей сказал, как бы объявил:

– Со злом покончено.

И пошел, насвистывая, в маленькую душевую комнату, что была у Зинаиды вместо ванной. Там он неспешно принял душ. Спросил полотенце. Такой чистюля.

– Валентин… А вот… – Она осторожно показала ему на магическое колечко, оставшееся на полу. Показала глазами. Как только он вышел из душевой… Сама она не смела его поднять.

Это?… Да, да, ты права, как раз для магической любви. Именно! Специально его на виду оставил. Тебе, Зина, оно нравится?… Но ты же помнишь начало? Мы ведь не спешим – только-только начали. Непременно! Нет ли у Зины немножко водки?… Вот и чудесно. Нам обоим надо бы немного выпить.

Она осторожно спросила: часто ли у него женщины?

– Нет.

Она обрадовалась:

– У меня тоже такое бывает не часто. Так хорошо, когда это редко, верно?

– Еще бы!

– А ты любишь жизнь?

– Да.

– Я, Валентин, очень-очень люблю жизнь.

– Я заметил. – Он подсмеялся.

Зинаида едва не обиделась. Есть минуты, когда мужчина и женщина говорят серьезно. Есть минуты, когда нельзя подшучивать… Потому что в особые такие минуты и обновляется личная жизнь… обновляется смысл личной жизни. Она где-то читала… Она запомнила. Есть ведь и такая правда, как ее честная одинокая жизнь.

– Ты, Зинаида, права. Ты умница. Ты молчунья и тяжелодум, но ты умница. Смысл жизни сейчас еще как обновляется! Для меня особенно…

С каждой нашей ночной минутой… Где там она – твоя выпивка?

– Знаешь, мало. Водка. С праздника остатки, всего-то стакан…

– Вот и славно. По полстакана!

Когда они выпили, когда лежали рядом, он вновь объяснял ей магическое действие кольца. Заново лаская, Валентин подбирался все ближе. Он словно бы чего-то от нее ожидал. Жарко дыша. Ага!… Она опять должна держать колечко в руках, когда он будет с ней. Все время держать колечко в руках… Думая о любви. Нет, не просто держать, а надевать кольцо на свой указательный. Надевать и снимать. Надевать – и опять снимать… Он объяснял и все больше придавливал ее мускулистым телом.

– Надевать, что ли?

– Погоди.

Он завел ей руки вверх. Ей за голову.

– Ну, Зиночка, давай.

– Что? – спросила она.

– Как что… Надевай на палец.

Она надела и в тот же миг ощутила входящее в нее тепло. Вот.

И опять… Она поняла. Когда она надевала кольцо, его тепло входило в нее. Еще. И еще. Валентин задышал, задвигался. Стало жарко.

Как старательно, как прилежно она поначалу следила! Закинувшая руки за голову, она там вслепую нанизывала кольцо себе на палец. Наощупь. То надевала – то снимала. Туда-сюда… Уже сбиваясь с ритма… И не всегда совпадая с дергаными ударными движениями мужчины. Солнце вспыхнуло где-то в межглазье. Да, наверное магия… Это она… Стало совсем хорошо, Зинаида вскрикнула и отключилась. Уже забыв про желтое колечко.

Но и он не настаивал. Оба лежали теперь в забытьи. Рядом с ней было уже не горячее, но надолго и надежно теплое, сильное его тело.

А ранним-ранним утром задуло на нее свежим холодком. Как раз с того боку… Его не было рядом. Как так?… Он же не мог сам выйти, ключи у нее… Она выскочила налегке к дверям, ревниво глянула там и здесь.

Почему не дождался, когда она проснется? Когда сделает ему утренний чай?…

Увидела на своем пальце поблескивающее кольцо. Нет, нет, ей не приснилось… вот оно.

Ой! ой!… В те ритмичные минуты Зинаида с кольцом перестаралась. От счастья, конечно. Дура. Надела, загнала кольцо так высоко, что теперь оно не сходило с пальца… В ту самую минуту… Кольцо слишком зашло, заскочило за вторую косточку. В той сладкой горячке.

Кольцо оплыло кожей с обеих сторон. Оно почти утонуло. Едва желтело.

Валентин появился, выйдя из душевой. Спокойный сильный мужчина. Сытый… Он так старательно причесывался. Он был одет, готов уйти, и Зинаида, заторопившись, не знала, как и чем удержать. Показала ему кольцо: мол, не сходит с пальца.

– Это испуг. Это от испуга. – Он прихватил кольцо двумя пальцами. Как клещами. И, не дергая, плавно стянул его.

И снова его ей надел.

– Носи на память.

– Дорогое?

– Нет.

Облегченно вздохнув, Зинаида подумала: а пусть и впрямь на пальце. На указательном… Пусть его сидит, пусть мерцает, будет что вспомнить!

Стоя у зеркала, она засмотрелась на отражение своих рук – неплохо, даже красиво!

Валентин тоже глянул в зеркало. При этом он вслух размышлял – он озабочен… Опять на каждой улице мент с автоматом… С картинкой…

С рожей… Составленный фоторобот… Видала такое?… Не так сильно, как вчера, но он озабочен. Разве она не слышала, что среди ночи опять был недалекий выстрел. Один… Один, Зина, но все-таки выстрел был.

Возможно, плаща экстрасенса в качестве личной жертвы было маловато. Было недостаточно. Что еще?… Нужно, Зина, что-то совсем личное. Близкое… Свое.

Зинаида ойкнула.

– Да, Зина… Да… Волосы! – вскрикнул он.

Взяв с полочки ножницы, он снял свою чудесную светлую челку. Как смахнул. Двумя-тремя быстрыми смелыми движениями… Затем еще одним движением. Еще на чуть.

Зинаида вновь ойкнула. Какая жалость! Да, да, оставшийся надо лбом короткий ежик был тоже ему к лицу, – неплохо, ничего не скажешь, но загубить такую красоту!

Он велел ей собрать упавшие волосы. Аккуратно. Нет, это нельзя выбросить в мусор – не надо, Зина, это очень личная жертва.

Так что же ей с ними делать? Собрать?… Да, да, она поняла. Собрать остриженные волосы в одну кучку. Зажать в кулаке и на улицу… И что дальше?

– И развеять по ветру, – сказал он. И поправил себя: – Рассеять.

Улыбнулся.

Зинаида еще и еще пыталась его запомнить… улыбку… слова.

– Рассеять? – переспросила про волосы.

– Да. По ветру.

В дверях, уже на самом пороге, Валентин стал на миг в позу сеятеля. Уже уходя… Показывая ей… Он сделал широкий, щедрый взмах рукой. Лихое, размашистое движение, каким сеяли у нас хлеб и зло во все времена. И хлеб и зло.

Content

Владимир Маканин
Ночь… Запятая… Ночь

рассказ