Светлана Дильдина

Сильнейшие

Глава 1

Зверь впился взглядом в одну точку, жесткие усы подрагивали, хвост изгибался, выдавая волнение хищника. Припав на передние лапы со втянутыми когтями, он ловил запах добычи. Некто вкусный и маленький шел сюда, аромат его был отчетливо слышен среди запаха почвы и прелой листвы, и зверь — бурый энихи — приготовился заранее. Но добыча свернула в сторону, а потом и вовсе помчалась назад, мелькая между стволов. Хищник последовал за ней, быстро, бесшумно. Он был голоден и стар, а здесь — чужая земля. Убить добычу, съесть, сколько сможет и убраться невредимым, вот и все, о чем он мог бы мечтать, обладай энихи разумом.

Близ реки стена деревьев размыкалась, в ней появлялись просветы, а за ними порой — целые поляны. Красновато-бурые молодые листочки на высоких ветвях тонули в буйной массе темно-зеленой листвы различных оттенков. Птицы перекликались на разные голоса, не заботясь о том, что происходит внизу, яркие, перепархивали от одного ствола к другому, и ветви находились в беспрестанном движении — от птичьих тел, ветра и раскачивания, дрожания деревьев, которым словно наскучивало стоять на месте.

Ребенок и не подозревал, что вызвал интерес у старого хищника. Он возился в зарослях ежевики, откуда вылез, перемазанный соком, а потом принялся собирать цветы. Огромные вьюнки — с детскую ладонь величиной, розовые и синие. Скрученные стебли поддавались плохо, а мальчик не хотел нарушить их прихотливое плетение, и старался отрывать стебли как можно аккуратней.

— Мама! — крикнул он наконец, почти вспархивая с места и устремляясь к большой поляне невдалеке. Женский голос ответил ему, ветерок донес запахи человечьего жилья и металла, и разочарованный хищник понял, что упустил добычу. На сей раз.

— На! — протянув матери пестрый лохматый букет, мальчик отделил от него несколько цветков.

— А это Киуте, да? Я потом отдам?

— Да! Ты же весь в соке, Тевари! — она целовала малыша и смеялась, проводила ему по носу цветком вьюнка.

Высокий мужчина окликнул ее, улыбнулся при виде растрепанного ребенка. Черные длинные волосы мужчины были стянуты в хвост, одежда из шкур делала человека похожим на принявшего человечий облик поджарого хищника. Нес детеныша дикой свиньи; сбросил на траву, принялся ловко снимать шкуру большим ножом с волной изогнутым лезвием. Татуировка на левом плече — болотный тритон — казалась живой, шевелила лапами. Человек повел рукой над хворостом, сложенным для костра, встряхнул кистью раз и другой, подержал ее неподвижно — и ветки занялись, а скоро появилось настоящее пламя, округлое, синеватое поначалу. Стало устраиваться поудобнее, разрастаясь и потягиваясь.

— Мы как дикари живем, правда, Тахи? — вновь рассмеялась молодая женщина, отпуская малыша поиграть. Тот мигом юркнул в кусты, и, судя по треску, с упоением кого-то ловил.

Тахи с усмешкой оглянулся. Радужка его глаз — фиолетовая — отливала золотом в свете костра, придавала взгляду диковатую насмешливость. Точка на мочке уха — давно заросли дырочки для серег, не для леса подобные украшения.

— Молись, чтобы дикари не нашли нашу стоянку. Костей не оставят.

— Они же… не могут съесть нас!? — прозвенел голос Киуте, и сама она показалась из хижины-шалаша — маленькая, одни глаза на треугольном лице: вылитый кама-лемур.

— Могут… если одолеют. Наверное, точно не знаю, — признался Тахи. — Но все равно — я убью любого, кто попытается сунуться к нам. И тебе, Киуте, советую делать так же.

Советую, не велю, отметила молодая женщина по имени Соль. И словно теплые лепестки сердца коснулись — значит, способны южане поступиться своим самолюбием ради других.

— Держи! — протянула подруге несколько стеблей, оставленных мальчиком на траве. — Тевари тебе хотел отдать.

— Пусть сам и отдаст, не огорчай его! — Киуте присела рядом, положила ладонь на живот. Огляделась, чуткой настороженностью еще больше напоминая лесного зверька. Кажется, вот-вот и уши ее вздрогнут, повернутся в сторону опасности. Но сама она улыбалась.

— Тихо так…

— Ничего, появится маленький, станет громко!

— Страшно. Он будет кричать… а звери услышат.

— Не бойся. Тевари же вырос… А мне спокойно, — произнесла Соль, в свой черед оглядываясь по сторонам. — С ними… с тобой.

Огромная фигура покачивалась на краю поляны, словно и впрямь медведь переминался с лапы на лапу. Не было нужды в карауле, но Утэнна исправно нес возложенную самим на себя службу. Охранял пятерых, из которых двое вряд ли нуждались в его защите. А скоро будет охранять шестерых… Тахи, заканчивая разделывать поросенка, покосился на заметно пополневшую талию Киуте. Хоть бы роды удачно прошли, целителей тут нет. Разве Соль, перенявшая от матери навыки некоторые и знание трав.

Прохладно скоро будет, и сыро. Рад бы подарить своей избраннице дом, где полы застланы мягкими шкурами, где растения с широкими листьями поднимаются в кадках прямо среди комнат; рад бы дарить ей золото — серьги со множеством мелких подвесок, украшенные камнями, которые так любят северяне, обручи и ожерелья… Нет, золото не пойдет к бледным ее волосам. Ну, пусть будет серебро… Усмехнулся — и серебра не будет. Вот она, Соль, в рубашке-безрукавке из оленьей кожи. Красивая…

На отца с визгом и смехом налетел малыш, держащий в руке огромную ярко-зеленую ящерицу.

— Когда я отучу тебя тянуть руки ко всему, что попало! — Тахи еле сдержался, чтобы не отвесить сыну оплеуху. — Может быть ядовитой, сколько раз повторять!

— Но она добрая! — мальчик протянул отцу ящерицу на раскрытых ладонях. Та и не думала убегать. На сей раз это была безопасная тварь. Тевари как-то притащил далеко не столь безобидную… Потом Соль его от горячки лечила.

Притянул ребенка к себе, взъерошил пышную шевелюру. Забавный мальчишка, и лес его, в общем, не трогает, словно стыдится обидеть. Может, и правда, так проще — ко всему подходи с добром и любовью, и тем же ответят?

Усмехнулся собственным мыслям: здесь — можно, а на юге сразу съедят, и ни малейшего угрызения совести не почувствуют. Да и на севере. Возведут бесцветные глаза к небу, сделают бесстрастное лицо — "так угодно Мейо Алей". А правда одна. Выживает сильнейший.

Из-за спины огромного Утэнны показался Къяли, по сравнению с южанином выглядящий подростком. Как всегда молча бросил возле костра охапку веток черноголовки, отгонять мошкару.

— Я видел следы энихи, — проговорил Къяли, подходя к Тахи. — Большой; на кусте шерсть осталась — бурая.

— Хорошо.

— Скажи мальчишке, пусть далеко от лагеря не отходит. Не могу я с ним строго! А то у него кузнечики в голове, согласится и тут же забудет.

Тахи закончил разделывать тушу. На слова Къяли так и не ответил. Сын ничего не боится — порой Тахи казалось, что он не слишком умен. Но Соль возражала — кого ему бояться? Он знает только нас пятерых, и все любят его. Может, когда появится второе дитя, Тевари поймет, что значит опекать младшего, неразумного.

Горький дым черноголовки окутал поляну. Не слишком приятный запах, зато не досаждает мошкара. А траву хола, из которой южане настой-защиту готовят, искать пытались, только не растет она здесь.

Къяли вытер начавшие слезиться глаза, поднял их, провожая взглядом серого гуся, тяжело махавшего крыльями. На север летит; тут вот-вот дожди начнутся, а там суше. Къяли следил за гусем, а Тахи — за молодым северянином.

— Скучаешь. — Не спросил, подтвердил невысказанное.

— Пустое! — Къяли наклонился, принялся подбирать лежащие возле костра веточки.

— И Киуте скучает.

— Да хватит уже!

— Вас убьют, если вернетесь? — И, помолчав, — На юге бы точно убили.

Къяли не отозвался, скрылся в хижине. Потом вновь появился, но так и молчал до ночи.

А ночи пока стояли звездные. Дожди начнутся — неба не разглядишь за тучами. А пока — огромное, остро блестящее. Может, кто забавлялся, иглы в небо кидал — и пробил черный полог во многих местах? Но почему тогда срываются росчерки звездные? Может, и вправду слетают в горы. Солнце в горах играет, словно дитя, а уж звезды и подавно — плещутся в озере Тиу.

Тевари под боком ворочался, никак не мог уснуть. Словно на шишки лег или на ежа, хотя постель его на деле была — из сухой травы, покрытая одеялом из беличьих шкурок, и мошкара в хижину не проникала.

— Ты что? Сколько можно? — шепотом спросила Соль, сердясь немного, и беспокоясь — не заболел бы.

— Мне страшно. Там зверь ходит!

— Зверь? — Тахи мгновенно сел, прислушался. Потом откинул полог, пытаясь почувствовать, уловить запах — глазам не доверял, мало ли что скажут тени.

— Он голодный, — сообщил малыш шепотом, и сам облизываясь невольно. Смешно это выглядело, только старшим не до того было. Тевари — дитя леса. Раз сказал, значит, что-то и впрямь есть.

Зверь, подумала Соль. Ты мой! — прижимала сына к себе. Через упавшие волосы хмуро, с вызовом блестели глаза. Смотрела на лес, казавшийся ей непроницаемо-черным, несмотря на светлую ночь. Хищники друг друга едят, как же им не захотеть поживиться беззащитным ребенком! "Никому не отдам!"

Видела бы ее мать — любимицу, не способную обидеть и стрекозу.

— Спи… Он не нападет на лагерь. «Кольцо» Къяли удержит его, испугает.

— Оно такое слабое…

— Хватит. Завтра пойдем, посмотрим следы, — Тахи откинулся назад, на мягкое ложе.

— Тахи… — шепнула Соль.

— Мм?

— А Утэнна глаз не сомкнет, наверное. Сторожит…

— Спи.

Утро влажное туманом укрывалось, словно нарочно, чтобы не дать людям разглядеть следы среди густой травы, или иные отметины. Но Къяли заметил несколько шерстинок, которые жадно сцапал репей: бурая шерсть энихи. Совсем рядом от лагеря, ближе, чем вчера Къяли шерсть обнаружил. Тахи отобрал у репья добычу, повертел шерстинки в пальцах, задумался. Энихи — опасный зверь. Большой, бесшумный и ловкий. И очень сильный. Одно хорошо — коварства в нем меньше, чем в медведе, к примеру. Слишком на свою силу надеется.

Къяли взял короткое копье — с ним управлялся лучше всего. Со смущенной улыбкой взглянул на Тахи — все еще чувствовал себя мальчишкой, хотя давно уже стал умелым охотником. Утэнну оставили охранять женщин — от него польза была в переноске тяжестей, да и везде, где требовалась сила и неутомимость. Ну, и чуткость изрядная — потому и хорош на страже. А на охоте он разве что глыбообразным телом зверя напугает, больше толку не выйдет. Так и не научился жизни в лесу. Немолод уже, что поделать.

Тахи и Къяли кружили вдоль границ лагеря, постепенно расширяя круги. То тут, то там находили следы пребывания зверя — то отпечаток лапы, то шерсть, то остаток кроличьего пуха — сожрал в момент, кролик ему на один зуб.

— Он с нами играет, — одними губами проговорил Къяли. Напарник только брови свел, и качнул головой: нечего голову забивать. Зверя надо убить, а не заморачиваться. Умный зверь, вот и все.

Даже старый энихи, даже больной умел быстрым быть и бесшумным. Къяли ждал его слева, а бурое тело бросилось из кустов справа. Къяли едва успел уклониться. Тахи метнулся к нему из-за ствола квебрахо, бросил дротик. Не промахнулся, но зверь развернулся, едва коснувшись земли, и продолжил бежать с дротиком в шее. Къяли ударил копьем, но зверь вырвал копье из его рук, так оно и осталось в боку торчать. Оскалился — зубы желтые, полустертые. Но и такие кость раздробить могут. Молния слетела с ладони Тахи, невидимая, но черная. Кожа ощущала, и деревья притихли испуганно — черная… — Уфф… — выдохнул Къяли, глядя, как стихают конвульсии зверя. — Это нихалли, — Тахи вытер лоб, сложил вместе ладони.

— Плохо, — вздохнул Къяли, осматривая мертвого хищника. — Может снова придти… Он знал, кто такие нихалли. Оборотни разные бывают. Кана — те, что открыто принимают облик зверей. Не рождались они среди эсса. Огня маловато, смеялись южане. А есть еще нихалли, скрытые оборотни. Про них знали и север, и юг. Вроде спит такой человек, а душа его из тела выскальзывает и отправляется искать себе пропитание или просто бродить по окрестностям в обличье зверя или же птицы. А умер человек — и осталась его душа навсегда в зверином теле. Оттого и злы большинство из них.

Къяли тронул кончиками пальцев веки энихи, потом его жесткие торчащие усы. Волосы, перед началом охоты собранные в аккуратный узел, наполовину рассыпались.

— Я всегда думал, можно ли узнать нихалли, когда он вроде как человек, — проговорил молодой северянин, внимательно прислушиваясь к ощущениям внутри себя. — Пытался… Да я и сейчас ничего не чувствую. Он ушел? Или умер? Или все-таки зверь?

— Просто помни о нем, и все. Остальное тебе зачем?

Къяли с улыбкой поднял глаза:

— Я хотел бы понять… можем чувствовать души… а животное отличить не умеем? Ведь между всем связь, Тахи. Между росинкой и энихи, тобой и облаком…

Южанин поморщился, оперся на скрюченный ствол. Снова спросил:

— Зачем?

— Хотя бы… познать мир.

— Вы не познаете, вы в собственных тенях путаетесь. Помоги донести тушу — сделаем из шкуры одеяло Киуте, ей нужно тепло. Къяли невесело улыбнулся. Сдержанный, на самом деле застенчивый чуть не до дикости, он так и не сумел преодолеть собственное смущение, пусть и жило их тут — шестеро на всю округу. Собеседника ему не хватало. Киуте… любимая, она понимает — но она айо. Она видит другую грань мира, куда ему не дано заглянуть самому. Это ли не высшее, что дано человеку — слияние воедино двух граней? Словно пожатие рук. Но так хочется найти и того, кто может поговорить с тобой на подлинно одном языке…

— Энихи, — прошептала Соль, увидев бурую тяжелую шкуру. — Это мой сон… — И крепче прижала к себе сына. — Нихалли он или кто иной, я не позволю причинить тебе вред!

Мальчик удивленно вскинул глаза на нее:

— Какой сон, мама? — молодая женщина опомнилась. Не рассказывать же ребенку, что видела во сне, будто на него кинулось огромное тело, выпуская на лету когти из мощных лап? Или не на него? У мальчика того были светлые волосы… а рыжие или нет — не понять…

Южанин проговорил, услышав ее слова:

— Если это нихалли, он снова придет. Не бойся — звери подчиняются строгим правилам, куда строже, чем люди. Крупного зверя не будет долго, пока не прознают, что свободна территория. А мелкий не так опасен. Изловим.

Если бы Тахи принялся ее утешать, Соль не поверила бы ему. Решила бы — не хочет тревожить. Но он говорил лениво, и сам, кажется, не опасался за сына. Уверенно говорил.

— Скажи, как нихалли узнать! — попросила молодая женщина. Солнце высоко поднялось над поляной, и снова казалось спокойно в лесу — да и привыкла, за несколько весен.

— Повадки на звериные не похожи, и держатся хоть осторожно, а все ближе к человеку, чем зверь.

— И в глаза посмотри, — подал голос молодой северянин. — Человечьи…

Тахи только головой мотнул, отчего собранные в хвост волосы хлестнули по плечам.

— Глаза они и есть глаза, чего там…

— А колокольчики тоже смотрят, когда я иду мимо, а орхидеи жмурятся! — подал голос ребенок, вызвав улыбки женщин.

Дожди зарядили на много-много дней. В хижины не затекала вода — Тахи распорядился построить их на каменном фундаменте, и в свое время до полусмерти загонял Къяли и даже Утэнну, пока искали подходящие камни и переносили их в лагерь. Сам тоже работал, не покладая рук — и старшинство его никем не оcпаривалось, да и кто мог оспорить?

Дождь — с неба стекали реки, не капли. Все запахи забивал запах воды. Если бы не Тахи и огромный южанин, в хижинах было бы нельзя жить из-за сырости. А эти двое создали лагерь уверенно, подняли его на руках, словно отец ребенка: без материнской нежности, но со спокойной силой.

Связанные пучки травы, покрытые широкими перистыми листьями, составили прочную крышу. Две хижины распорядился ставить Тахи — одну отвел для себя, другую — Утэнне и молодой северной паре. Мало его заботило, как уживутся.

— За дождями — Время Нового Цветения, — задумчиво говорила Соль, время от времени чихая и вытирая слезящиеся глаза — дымоход не удалось устроить, а дыру в крыше делать было нелепым. Вот дым от очага и ползал по хижине. — А потом еще и еще дни… А потом родится дитя у Киуте.

Опускала ресницы — перед внутренним взором вставал город, частью сложенный из камней, частью высеченный в камне. Словно соты горных пчел, аккуратные домики с плоскими крышами, друг подле друга, множество уровней и переходов, а меж ними — широкие площади. Селения на уступах, далеких и близких плато — высоко, там, где летают орлы, и на равнинах внизу. Равнинах, поросшей высокой травой, а порою и тростником со стеблями толщиной в два пальца Соль — и сочной мякотью сердцевины, из которых в Тейит готовят хмельной напиток…

Река бурлила, переполняясь небесной водой, и всерьез грозила выйти из берегов. Но это не пугало — поляна с хижинами располагалась заметно выше.

Черный ибис порой подлетал к поляне, сидел на ветке, несмотря на дождь, и смотрел. Нихалли и есть, говорил Тахи, лениво наклонялся и бросал камень или кусок толстой палки в птицу. Та с шумом разворачивала крылья и улетала.

Больше ничто их не беспокоило, разве что — дичи было мало. Хорошо, неподалеку обосновалась толстая йука с выводком. Мясо детенышей, нежное-нежное, прямо таяло во рту. Рыба зато хорошо ловилась, ее вялили в дыму очага и складывали в надежное хранилище из камней, завернутую в листья пахучего папоротника — от муравьев.

А потом вновь солнце проглянуло, и словно пар пошел от поляны, так быстро сохла трава.

Следя за ребенком, босым, с перепутанными длинными волосами, одетым в немудреные штаны из оленьей кожи, Соль вздохнула, сказала своему избраннику:

— Видела бы его моя мать. Это же маленький дикаренок. Она всегда старалась, чтобы я знала много, а я только сказки ему рассказываю.

— Ну, расскажи правду, — откликнулся Тахи.

— Разве поймет? — Соль прильнула к нему, уткнулась носом в сильную руку. Уютно… если закрыть глаза и не видеть нависающих над поляной деревьев, совсем хорошо. — Я представила как-то, что родилась в лесу и никогда-никогда не видела того, что там дальше. Чему бы я верила?

— А я знаю, что там, за лесом! — неожиданно выпалил мальчик. Оказывается, он все слышал, чуткий и любопытный. Подбежал и уселся рядом.

— Да ну? И что же? — Тахи положил ладони сыну на плечи, улыбаясь.

— Там большой-большой лес, а потом тоже лес, только синий, а потом еще красный! И еще речка есть, такая сладкая, как ягодный сок! Только очень далеко идти надо.

— А дальше?

— Дальше… — мальчик на миг призадумался, потом просиял:

— А дальше такая огромная пещера, там живет много зверей. И медведь у них главный. Они пьют сладкую воду, а еще катаются на больших-пребольших листьях!

— Тахи, ты чему смеешься? — Киуте высунулась из хижины. — Тахи?

— А люди? — через силу спросил ребенка отец, — Люди есть?

Мальчик снова задумался на мгновение, и вдохновенно ответил:

— Да! Они живут на небе и летают на светляках, и сами светятся. А к зверям ходят в гости.

— Я не могу, — простонал Тахи, стирая невольные слезы смеха. — А ведь и правда…

— Ну, чего ты хочешь? — Соль поворошила пышную гриву сына. — Это прекрасно…

— Послушай-ка вот что, — сказал Тахи, и гортанный голос был сейчас удивительно мягким — так он разговаривал только с Тевари и Соль. Остальные трое, жившие с ними бок о бок уже много весен, все еще оставались чужими. — Сядь.

Мальчик уселся на покрытой сизым мхом кочке, внимательно глядел отца. Длинные рыжие волосы вились кольцами, чуть вздернутый нос; фиолетовые глаза напоминали цветы — наивные, круглые. Да, лишь цвет глаз ему достался от Тахи, остальное — северное. А волосы говорят о том, что Тевари полукровка.

— Медведи и прочее — это и впрямь замечательно. Только ты не дикарь. Тебе надо знать правду, и вот она какая. Знаешь ведь, что такое Сила?

Мальчик кивнул.

— Это когда от твоих рук костер горит, когда Киуте срывает ветки, которые высоко над головой…

— Да, и не только. Слушай, даже если не все поймешь. Мне рассказывал мой дед, а ему — его дед. За лесами живут другие люди, Тевари. Такие, как мы. Их много, очень много — меньше, чем листьев на деревьях, но не намного. Ты не раз слышал, как мы говорили между собой.

Ребенок кивнул, и Тахи продолжил, держа ладонь на его волосах:

— Давным-давно наши предки пришли сюда из-за гор. На той стороне остались города, прекраснейшие, похожие на обломки слепящего льда, разбросанные среди буйства зелени. Чем старше становился народ, тем больше Сильных рождалось. Одни искали Силу вне себя, от себя почти отказавшись, других манил темный огонь, восстающий со дна души. Вулканы ревновали к человеческой силе, и несколько городов было разрушено, залито лавой — так поступили вулканы с людьми древней расы. Люди уходил с обжитых мест и строили новые города — и построена была Тевееррика, самый красивый город. Построена еще на той стороне.

Голос Тахи звучал мягко и чуть ли не задумчиво, словно он сам удивлялся тому, что рассказывал. Мальчик не понимал половины, он просто впитывал знакомые слова, которые складывались в незнакомые картины — и странные узоры плелись в голове. Тахи открывал сыну прошлое, как в свое время рассказывали ему самому, слово в слово. И речь его казалась древней, как если бы южанин говорил на полузабытом ныне языке.

— В те времена было еще больше растений, пригодных в пищу, много животных, на которых можно охотиться или разводить у себя, прирученных. В горах теоль добывали золото, медь, хрусталь и другие самоцветы, разных оттенков мрамор: как мы сейчас, только богатства земли были неисчерпаемы. А нам осталось слишком мало земли и мало ее даров…

В его речь вплелся голос Соль, и мужчина с легким изумлением оглянулся на свою спутницу. Она говорила так же напевно, однако иное, нежели знал он… и Тахи понимал — эсса тоже рассказывают историю по-другому. Тогда откуда она взяла слова для своей сказки?

— Правящие Тевееррики становились сильнее — и неустанно искали все новые пути, чтобы подняться выше. И те, кто ставил разум превыше всего, были чисты и жестоки — страсти человеческие становились все более чужды им. Другие, напротив, ныряли во тьму — и чем горячее была душа, тем могущественней был человек. И те, и другие приносили кровавые жертвы, пытаясь постичь и добиться большего. Первые убивали, не испытывая ничего, словно смахивали пыль с руки, — другие, напротив, смеялись, купаясь в крови. Ты знаешь, как враждуют орел и кессаль, медведь и энихи? Двум хищникам нет места рядом. Начались войны… страшные, как пожар. И тогда те, кто обладал не только Силой, но и мудростью, увели людей одной ветви на север, а другой — на юг, чтобы теоль не уничтожили сами себя. Люди построили новые города-государства — так возникли каменные уступы Тейит и сады Асталы. Белое пламя эсса и злой черно-алый огонь южан разделены, хорошо это или плохо, не знаю…

— И что было дальше? — тут же спросил мальчик, не сводя глаз с матери. Соль стояла, прислонившись к большому дереву, руки ее были опущены, подбородок чуть поднят. Она смотрела не на сына, а в небо.

— А дальше пока ничего, — ответил сыну отец. — Пока все живут, как жили.

— А этот огонь… что он сделает?

Тахи не отозвался. Соль словно проснулась, подбежала и обняла мальчика:

— Это для тебя — только сказка. Что бы ни случилось, тебя не коснется пламя.

В камышах ниже по течению жило много птиц. Они совсем не боялись людей. Соль бродила по мелководью, собирала ракушки и пела. И украшала бледно-золотистые волосы цветами и жесткими водорослями.

Постучу в барабан Луны,

Откликнется та, что живет на небе —

У нее в саду молочная река!

В песню матери влился юный серебряный голос:

Луна идет за горы Нима,

Когда девушки с медными браслетами

Танцуют в лунном круге.

Если бы весенний ветер

Подарил им крылья,

В небе стало бы больше птиц…

Тевари стоял, вытянувшись, распахнув глаза навстречу синему-синему небу, голову откинув слегка. Худенький — чуть не каждая косточка видна, не больно-то отъешься в лесу. Но звонкий, словно тот колокольчик, что когда-то Тахи подарил Соль.

Глава 2

Тейит, шесть весен назад Пол, устланный циновками, был теплым. Расшитый кожаный полог, тяжелый, откинула Соль, заходя в дом; другой полог, из тростника, отграничивал спальную часть. У стены стояли горшки и кувшины, большие и маленькие, расписанные и раковинками изукрашенные.

Соль присела на низкое сиденье; помешивала темное ароматное питье в горшочке, стоящем на камнях в очаге. Зерна чуэй давали силу и были приятны на вкус. Запеченная в глине рыба да сладкий напиток — вот и весь ужин Соль с матерью. Лиа все раздаривала беднякам, и сама жила едва ли не беднее их. И даже Кесса-дани не могла с ней ничего поделать, в конце концов махнула рукой: пусть живет, как нравится, лишь бы что требуют исполняла.

Лиа лечила тяжело больных в Тейит, и многие дома благословляли ее имя. А дочь родная — просто ее любила.

Женщина поздно вернулась. В легкой долбленке ее отвезли далеко на поля, где люди работали с утра и до ночи.

— Мама, ты так потеряешь здоровье, — укоризненно говорила дочь, принимая у Лиа плетеный короб с лекарствами. — Есть и другие целители.

— Лучших Обсидиан и Хрусталь держат подле себя, — ломким от усталости голосом сказала женщина. — Да и сами они не больно-то рвутся в бедные кварталы. А работающие на полях кормят нас всех.

— Ты забыла про охотников и рыбаков.

— Если бы удалось отыскать хорошую тропу через горы, — Лиа распустила тугой узел волос и медленно, с наслаждением пила сладкий чуэй. — В море очень много рыбы, много ракушек.

Соль улыбнулась. Мечта матери — море. Отец ее отца ходил по тропкам, оставленным сернами, вместе с другими смельчаками, и вместе с прочими дарами моря приносил пестрые шипастые раковины и другие диковинки — водяных звезд и усеянные иглами шары. Но горы не любят людей. Они шевелят хребтами и выбрасывают клубы огня. Только здесь, возле Тейит, горы спокойные.

— Как здоровье Элати? — спросила Соль.

— Неплохо… Скоро она встанет.

— Поэтому ты сбежала на поля? — рассмеялась дочь. — Без разрешения? А не боишься, что Кесса-дани рассердится?

— Она не будет опечалена, если Элати и вовсе умрет, — пробормотала Лиа. Отставила тарелку и чашку, потянулась. — А ты совсем выросла, моя маленькая Соль. Совестно мне — сложила на тебя все хозяйство.

— Невелико хозяйство — ты да я! Если что, найдется, кому помочь.

Лиа пристально взглянула на дочь:

— А нет ли такого, с кем захочешь свой дом вести?

— Как же я оставлю тебя? — спросила девушка, и лицо ее вспыхнуло.

— Не оставишь. Можно одной семьей жить. А ты… — мать чуть нахмурилась, потом улыбнулась: — Ты задумчива сегодня, малыш.

— Нет, — Соль опустила лицо. — Устала я, лягу.

Лиа поднялась, тронула лоб дочери.

— Отдыхай, малыш. А я корни привезенные до ума доведу.

Открыла короб, достала сверток, высыпала на постель серые узловатые корешки, похожие на обнявшихся сколопендр.

— Вот, подарок мне сделали. Мигом снимают жар. Редкие они. Только внизу и можно их раздобыть, здесь уже такой травы не осталось.

— И ты бы отдохнула, — проговорила дочь — словно иное хотела сказать.

— Успею еще…

Пригляделось к дочери, что сидела, опустив голову, и теребила пояс в руках. Сама присела на низкий табурет подле двери, поставила перед собой ступку. Первые звезды проглядывали на небе, цикады трещали.

— Рассказывай, малыш…

— Он очень добрый, мама, — юная девушка задумчиво наматывала на палец прядку волос. — У него глаза — как цветы шалфея, а смеется — будто солнце на закате вспыхнет, все лицо освещается.

— Он южанин, дочка. Он из Асталы.

— Он особенный, — задумчиво повторила девушка. — Вот, подарил мне игрушку… — Указала на птицу из серебра с колокольчиком, приделанным к лапке, и повторила: — Игрушку, словно ребенку…

Девушка села на постели.

— А зовут его Тахи.

Лиа толкла корни в ступке, и невесело улыбнулась дочерним словам. Попробовала на язык темную пыль — будущее лекарство. Не ответила.

"А правда, что южане — чудовища?" — часто спрашивала Соль в детстве.

"Они всего лишь другие. Как лед из глубоких пещер и кипящая вода — по сути мы с ними одно и тоже, но вместе не быть".

"Почему? Я только и слышу, какие юва страшные. Что они творят у себя…У них нет ни жалости, ни любви — одна жестокость и жадность".

— Они люди, Соль. Все мы люди.

— Тогда почему ты осуждала меня, когда я говорила о Тахи?

— Потому что он живет не тем, чем живешь ты.

Тени. Тени скользят по стенам. Тени сказок, услышанных в детстве, живущие своей жизнью. Они никогда не пугали Соль.

Никогда не пугали ее и горные водопады, бешеные ручьи — таких много в окрестностях Тейит. Сам город высечен в скалах, огромный город, серый, серебряный, переливающийся подобно опалу и строгий. Черные ступени Домов Светил и Стихий, рукотворные пещеры и пещеры, созданные природой — с колоннадами, арками, сводами. На бесчисленных барельефах — прошлое. Тевееррика, и более древние города Лимы. Победно воздевшие оружие воины — и замершие навсегда по воле художника, мудрецы, держащие в руках тяжелые свитки, ремесленники, вкладывающие сердце в незамысловатый труд свой. Робко смотрела девочка в неподвижные лица.

Трава покрывает скалы, трава и жесткий кустарник с узкими жесткими листьями. А трава, напротив, мягкая, словно шелк — если не считать самонадеянных колючих цветов — великанов, похожих на темно-лиловые шарики. И дикие серны скачут с камня на камень, орлы вьют гнезда на горных уступах, презрительно глядя на человеческую суету.

А на равнине были леса — бескрайние, в которых бродили огненного цвета олени и летали совы на мягких крыльях.

Послы приехали вечером позапрошлого дня. Южане предпочитали нейтральную территорию для переговоров, но на сей раз приняли гостеприимство Тейит. Когда Соль увидела их впервые — темноволосые, меднокожие, смуглее северян — лица их показались девушке неприятными — надменными слишком, и полными непонятной, с трудом сдерживаемой страсти. Но Тахи, с виду такой же, понравился Соль. Внимательно, весело, без стеснения рассматривал дома и людей. И на случайный вопрос испуганной северянке, столкнувшейся с ним в Доме Звезд, ответил со смехом. Речь детей юга была понятной, хоть голоса звучали слишком отрывисто, резче. Да и сами слова южане подбирали иные: словесные кружева — развлечение северян.

Он был старше на добрый десяток весен — наверное, Соль казалась ему девчонкой. Вот, даже игрушку подарил…

Девушка вздохнула, улыбнулась матери — нарочито сонно, чтобы не отвечать больше. Легла, натянула на голову тонкое шерстяное одеяло. Душно, зато лица ее мать не увидит.

Ночью Соль приснился мальчик. Угловатый, тонкий, чтобы не сказать — тощий. Лица его она никак не могла разглядеть. Кажется, волосы мальчика были светлыми. Огромное черное тело зверя кинулось на него, и брызнула кровь, и Соль закричала. Потом тот же мальчик — или она ошиблась? — стоял среди высоких трав, доходящих ему едва ли не до пояса, и короткие волосы его трепал ветер, а только что срезанные пряди пушились внизу, словно рыжий ковыль. А потом было женское лицо, взрослое, нежное, полногубое. Женщина раскинула руки и зашипела: "Прочь из моего сна!" Девушка проснулась, прижимая к груди подушку, словно защититься пыталась. Утро нежилось на верхушках гор, не желая подниматься к солнцу и таять.

Босая, девушка шла по теплым камням. Ветер подхватывал прядки, задевал ими кончик носа Соль, и она жмурилась, и отмахивалась от ветра, как от шаловливого зверька. Стучали молоточки, оббивая края камней, и бесшумно двигались резцы — в этом квартале жили мастера, резчики по камню. Два дорогих украшения лежали в шкатулке Соль, два медальона с изображением зверя и птицы, и сделаны медальоны были здесь. Но не затем, чтобы посмотреть на работу мастеров, пришла девушка. Много-много домиков в Тейит, словно горный муравейник — льнут друг к другу. Уступами, ступенями и жилище, и улочки. Остановилась у сложенного из плоских камней небольшого дома под кровом из тростника.

Три смуглых руки взвились в воздух одновременно, замахали ей.

— Ты чем-то взволнована? — спросила миниатюрная Ила. Соль обняла подругу, кивнула юношам — ее братьям, сидящим на длинном пороге.

– Когда меня перестанут считать мальчишкой! Я же воин! Я мог бы принести пользу, охраняя границу с лесом или в горах, не подпускать к городу "перья"! — пожаловался Кави, обиженный, что направили его в близкое поселение. С чем бы ни прибежала Соль, его новость была всяко важнее. Насупившись, он поглядывал на девушек, огорченный тем, что они-то не могут понять его в полной мере. Из-за спины брата улыбался Качи, строя лукавую рожицу — ничто не могло вывести его из равновесия. Странно было смотреть — словно волшебные зеркала из сказок показывают одного человека, только один хмурится, другой смеется.

…Почему-то близнецы у южан не рождались. У эсса же отнюдь не считались диковинкой. На своем веку любой житель Тейит хоть раз да видел пару неотличимых друг от друга людей. Но эти близнецы были и в самом деле милостью Мейо Алей — их увидело свет целых трое. Два мальчика и девочка, Кави, Качи и Ила. Похожи были — с серебристыми глазами и бледными волосами, удлиненными лицами. Кави — повыше, воин-айо; Качи, в шутку прозванный Мастером Птиц из-за постоянного чирикания на ули, и последняя — Ила. Не Силой невеликой они принесли славу своей семье, низко стоящей, но самим чудом рождения своего.

— Бедняга! А я… — Соль склонила голову набок. И замолкла, и чуть побледнела, задышала часто-часто — так необычно все это было, что даже Кави пробрало.

— Ради созвездий, рассказывай, не тяни! — в шесть рук затормошили Соль близнецы.

— Я видела южан, близко, — Соль замолчала, села. Подняла с земли пестрый камешек и начала пристально разглядывать его, словно девушку не интересовало ничего, кроме желтых и серых крапинок.

— Мать провела? В Дом Звезд?

— Да.

— И как они вблизи? — оживился Кави еще больше прежнего.

— Ничего… Люди. Волосы убирают иначе, чем мы, носят другое…

— Да это и так видно! Ты в глаза их смотрела? — подала голос Ила.

— Яркие… У наших таких не бывает.

— Как у хищников, да? — расхохотался Качи, — Ила же отметила, как вздрогнула Соль.

— Как у хищников… Но… — Соль залилась румянцем, и возбужденно заговорила:

— А замечали вы, как красивы дикие звери? Ихи, например — ни капли лишнего в облике, кисточки на ушах убери — и будет не то. Или кессаль — свирепая птица, но как хороша!

— Они предназначены охотиться. Убивать. Не думаю, что олененок оценит красоту ихи, — вскользь проговорила подруга, искоса поглядывая на Соль.

Юноши не заметили ничего. Стоило сказать об охоте, Кави принялся взахлеб говорить о древках и наконечниках копий, Качи поддакивал ему по привычке, а сам думал наверняка о своем.

— Как твои питомцы? — спросила Соль подругу.

— Неплохо! — засмеялась девушка, — Шалят…

Ила была совсем слабенькой айо, но с особенным даром — бегущие фонтаны могла устраивать, или ненадолго создавать из воды забавные движущиеся фигурки — все на потеху малышам. Это казалось интересным, занятным — и девушка служила нянькой у детей Хрусталя и Меди, и их родичей. Дети ее любили. Разбитые носы, ссоры, маленькие секреты — все доверяли ей.

— Пойдешь завтра со мной собирать травы? Я на плато хочу подняться. Там такая полынь растет, знаешь — запахом как горький мед. Мать ее отваром лихорадку лечит.

Ила подперла рукой подбородок и не сразу ответила — перевела взгляд на небо.

— "Перья" там видели… Уже несколько дней летают. Страшно.

— Все видели, только я — всего один раз, и то издали, — пробормотал Кави.

— Вот и не дергайся! — непривычно резко оборвала сестра. — А то я тебя знаю — сразу помчишься ловить. Думаешь, притащи ты его Кессе, она спасибо скажет!

— Не Кесса, так Лачи! — лукаво улыбнулся второй из близнецов. Соль нетерпеливо ерзала на месте:

— Так ты пойдешь со мной?

— Да, — Ила поглядела на подругу совсем пристально. — Только на вечерней заре пойдем, дома дел много — раньше мне не успеть.

— И я пойду — охранять, если что, — вставил Кави.

— Без тебя обойдемся… у нас разговор будет серьезный, женский, — протянула Ила — вроде и смехом, а вроде серьезно.

— Я вас одних не пущу! — вскинулся Кави. — Мне сестра живая нужна! — и покраснел густо-густо, упорно не глядя на Соль. — Ну, и ты тоже.

Почуяв назревающий спор, вмешался второй брат Илы.

— Пошли лучше на реку. Ну вас всех, южан ваших и «перья». Вода хорошая, холодная — в самый раз.

Вода и впрямь холодная в Тейит текла — горные речки, неширокие, бурные, больше походившие на много возомнившие о себе ручейки.

Девушки прямо в платье кидались в воду и тут же выскакивали со смехом — холодно! Плескались вволю, окатывая друг друга россыпью брызг. А мальчишки гордились, что могут подолгу в воде сидеть и не позволять течению сносить себя дальше. С неохотой Соль покидала друзей и речку, но кто ж домом займется? Мать все бы позволила, хоть год из воды не вылезай, нежиться на солнышке сколько угодно можешь — так на то она и мать…

О себе не подумает.

На обратном пути встретила соседку, Киуте, старше на пару весен — та шла, прикрыв рукой лицо, и, похоже, заплаканная. Девушки не были близким подругами, но тепло улыбались друг другу, порой помогали. Расспрошу ее обязательно, пообещала себе Соль, а пока скрылась в собственном доме.

Качи сидел на крыльце, держа у губ свирель-ули. Хрупкие звуки срывались и летели ввысь, падали оттуда острыми звездными росчерками. Полная неподвижность — слияние с миром и небом.

— Тебе не холодно? — выглянула наружу Ила. Юноша не заметил ее. Он умел вот так застывать, уносясь мыслями куда-то, как полагали брат и сестра, к самому Мейо Алей.

— Качи? — сестра не хотела мешать, но Кави, обиженный всеобщим сегодняшним пренебрежением, решил растормошить близнеца, набрав воздуха, дунул ему в ухо.

— Так высоко… — тот вздрогнул, очнулся, непонимающе оглядел дворик. Черные тени, камень — и живые тела движутся между камней и теней. В глазах — холодных, опаловых — промелькнуло непонимание, потом узнавание. Протянул свирель сестре, бездумно, движимый желанием освободить руки:

— На.

— Зачем? — растерялась девушка. — Я не умею играть!

Тот не дослушал, отвлекся на брата, который заговорил о своем. Ила пожала плечами и спрятала ули в поясную расшитую сумку. Не оставлять же на крыльце на ночь.

В это же время Лиа и Соль закончили ужин, сидели рядышком. Мать расчесывала светлые волосы дочери, приговаривая: — Помнишь сказку о девушке по прозванию Зеленое перо? Как попала она в плен к вожаку-волку и носила тысячи кожаных ведер золотого песка, чтобы просеять его и найти золото, способное ранить сердце жестокого зверя? Сильны были прежние девушки! — улыбнулась: — И нынешние не хуже! Соль перед тем, как лечь спать, поцеловала мать, на миг носом ткнулась ей в щеку.

— Мама… какая же ты хорошая! Я так тебя люблю!

— Добрых снов тебе, дочка! — шепнула Лиа, почти полностью задергивая дверной полог — лишь небольшую щель оставила, для свежего воздуха.

Соль заснула, едва склонив голову на небольшую упругую подушку.

…Летела во сне. Над черным провалом ущелья, покачивая руками и боясь упасть — сердце грозило остановиться, и, напротив, билось очень сильно, когда Соль открыла глаза.

— Мама! — жалобно позвала Лиа. Та шевельнулась, что-то проговорила, не просыпаясь. Девушке стало стыдно. Вчера мать от ранней зари допоздна просидела с больным ребенком, да еще для Соль время нашла, а теперь взрослая дочь ее будит.

Соль, как была, завернутая в одеяло, встала и подошла к постели матери; одеяло волочилось по полу. Девушка остановилась и смотрела на спокойное, еще довольно молодое лицо — такое родное. Морщинки в уголках губ, ранние… Мать всегда умела утешить, отогнать страхи. А страхов у девочки Соль было много. Особенно страшно было, когда рассказали про пещеры, куда относят умерших. Виделось — много-много людей, и все притворяются спящими, а сами неживые. И все лежат рядом, как семена в борозде весной.

Вздохнув, Соль потрясла головой — мысли, прочь. Вздоха оказалось достаточно — Лиа проснулась. Подняла на дочь большие, встревоженные глаза.

— Ты спи, мама, — поспешно проговорила девушка. — Я не хочу больше. И утро люблю — лучше на площадь Цветов, Кемишаль, схожу, взгляну, как поутру камни светятся, прозрачные-прозрачные!

Отбросила одеяло, скоро-скоро начала собираться. Лиа кивнула, окончательно не пробудившись.

Пусть девочка идет — замучилась она, дом вести, помогать матери готовить лекарства и травы искать. Шестнадцать весен, а все возле матери, словно отводок от корня. Ей бы пару искать… много кто захочет породниться с Лиа-целительницей.

И взгляд упал на серебряную птичку, пристроенную в изголовье.

— Дочка! — вскочила Лиа, сон с нее мигом слетел.

А улицы пусты, быстро бежала Соль.

А камни на Кемишаль действительно странные стояли. Говорят, мастера древние привезли их из Тевееррики. Точь-в-точь белый мрамор во все время суток, кроме рассвета. Ранним утром — прозрачные, словно горный хрусталь, чуть помутнее разве что, и внутренний свет испускают.

Кольцом окружали площадь непонятные камни. А между ними — цветы, разные. Были и те, что давным-давно привозили южане в дар. Странные, пятнистые, — желтые, оранжевые, словно раковина створки приоткрывшие лепестки.

Соль приколола к волосам цветок из перьев маленькой птицы — все богатство радуги было в нем. Неширокое платье без рукавов, тоне, украшали бусы из бирюзы. Хотелось одеться поярче — хотя кому дело, если Соль будет нарядной? В легких сандалиях, с распущенными волосами, с веткой акации в руках, она сбежала по ступеням на улицу, что вела мимо Дома звезд.

Ее остановил вынырнувший из-за угла Кави, тоже ранняя пташка; по утрам то бегом занимался с приятелем, то иные тренировки устраивали. Задору-то много. Окинул внимательным взором зардевшуюся девушку.

— Куда бежишь, такая нарядная?

— Поглядеть на камни! Не задерживай, а то солнце выше поднимется, и ничего не увижу.

— Ты выбрала не лучшую дорогу — в крыле Дома Звезд южан поселили. Сама ведь знаешь! Или решила показать им, какие у нас красивые девушки? Это правда. Только красивых могут и похитить!

Кави смеялся. Протянул руку, загораживая путь. Соль удивленно посмотрела на эту руку. Вопросительно — на юношу.

— А я — из стражей Тейит. Буду тебя охранять!

— Да что ты, Кави! Они же послы.

— И что? Совести-то у них нет. Ты вглядись в лица — одна жадность и ярость.

— Подумаешь! Я под защитой Тейит.

— А я… — начал было юноша, но, вглядевшись в румяное от радости лицо Соль, отвел глаза и шагнул в сторону. — Ну, беги.

Соль пуще залилась румянцем и побежала со всех ног; скрывшись от взора Кави, свернула на боковую улочку. Отдышалась, поправила волосы. И, разозлившись сама на себя, направилась к Дому Звезд, медленно и решительно.

— Светлого утра.

Южанин смотрел на нее так, словно ждал девушку именно сейчас и именно здесь. Черные недлинные волосы свободно рассыпались по плечам — черные, но перламутровым блеском наполненные. Рассвет ли тому виной, или просто северный город пытается сделать южан частью себя?

Тахи не может читать в человеческих душах, сказала себе Соль. Он — айо…

— И тебе утра…

Как на ребенка смотрел. Снова — как на ребенка.

— Я почувствовал, что ты идешь по камням. Вышел навстречу.

— Ты не мог этого знать! — ревниво вскинулась Соль. — С камнями говорят только эсса!

— Неужто? — весело и чуть свысока отозвался южанин, и пояснил:

— Любой настоящий мастер разговаривает с тем, что держит в руках. Ты не видела, какие вещицы создают из камня в Астале. Правда и то, что камень больше любите вы, а мы — бронзу и золото. И цветы.

— Золото вы привозите нам, — Соль порозовела, — А цветы — везде они есть.

Вроде и обидного не сказал, а чувство, словно учителю не смогла ответить урок. Досада холодком разлилась по жилам — неужто сын юга будет объяснять ей, что правильно? А вместо отповеди спросила:

— Значит, ты мастер по камню?

— Я работал с ним, — Тахи присел на край парапета, ограждающий нижний уровень площадки от верхнего. — С нефритом, серым, как твои глаза. Такой не добывают у вас.

— И с серебром ты умеешь работать?

— И с ним. Хотя кому оно нужно… на браслеты уканэ и безделушки.

— Но зачем? Разве ты не из воинов свиты?

— Один из послов — мой друг. Я не из охранников-синта и не служу определенному Роду. — Тахи взял руку девушки; так естественно это вышло, что Соль, поначалу едва не вскрикнув, не нашла в себе силы отнять ее.

— У вас… принято касаться друг друга просто так? — неловко спросила она. Южанин не скрыл удивления:

— Да, почему бы и нет? Через кожу чувствуешь человека куда вернее.

— А взгляд разве мало говорит?

— Взгляд? — он задумался. — Это всего лишь глаза. Как можно разговаривать ими? Ты же не говоришь волосами.

— Ну, растрепана или нет, говорит о многом, — сильно смутившись, фыркнула Соль, словно пушинку с носа сдувая. — Так я пойду? — неловко и беспомощно выговорила, поняв, что он разглядывает ее и не собирается отпускать руку.

— Куда?

— На… на площадь. Там камни…

— Тут везде камни. Слишком много.

— Ты не понимаешь. Те светятся! — пробормотала совсем пунцовая Соль.

— Покажи?

— Как можно! Я из Тейит, а ты…

— Мне не запрещено ходить по городу, — усмехнулся он.

— А солнце уже все равно высоко! Поздно! — с отчаянием сказала Соль.

— Так куда же спешить тебе?

— Прощай! — умирая от собственной грубости, она выдернула руку и помчалась назад, не оглядываясь. Уверена была, что Тахи смеется.

Капелька росы на пушистом листке — маленькая Соль. Веселая, но беззащитная — смотри сколько хочешь, коснуться страшно, вдруг неловко смахнешь с листа. Тахи смотрит. Только смотрит, но обжигает взгляд. Страшно от этого прикосновения, хоть и нет его вроде. Тахи — высокое дерево со смуглой корой, возле которой переливается капелька. Ничего дереву не страшно, разве ураган, какие редко бывают по эту сторону гор, разве пожар лесной? Но Тахи сам из огня. Лицо резкое, словно барельефы старинные.

Ну, зачем ему Соль?

Она только травы собирать умеет в помощь матери, только работу по дому делает — быстро-быстро порхают маленькие руки, легкие ноги переносят с места на место — словно мотылек перепархивает.

Зачем южанину северная девочка? У него много женщин было, и любимая — была. Но он непонятный… другой. А к загадкам Соль тянется с малолетства.

Теперь к ней наведывались новые сны, по всему — бред, небылица, но страшные. Меднокожие всадники на черных длиннозубых волках, приносящие пламя; и глаза зверей были алыми, а глаза всадников — цвета шалфея, нежные и дикие. И каждый всадник смеялся, пролетая по улицам Тейит, и золотые зерна слетали с рук, превращаясь в дротики и отравленные шипы.

Но, небо высокое, какими безумно-нежными и беспечными были глаза волчьих всадников…

— Если бы ты владела большей Силой, — вздохнула мать, — То не привлек бы тебя он. Чем больше имеешь, тем дальше расходишься. Огонь и лед не могут жить вместе. А ты — ветер, ты и там и там рядом проходишь. Сама никого не касаешься, но и тебя ничто не коснется. Только землей не стань.

— Почему?

— Земля все в себя принимает. Если к южной страсти потянешься, не вернуться назад.

— Мама… он красивый? — нерешительно спросила девушка. — Он не наш… я не знаю, кажется мне или нет…

Лиа отвела взгляд.

— Он не хуже многих. Не хуже твоих друзей-близнецов.

Скоро южане покинут каменную Тейит.

Ой, как быстро бежало солнце по небу, отсчитывая часы и дни…

Шагать было нетрудно — густая трава, жестковатая на высоких плато, покалывала ноги, но не мешала идти. Под ногами осыпались мелкие белесые камешки; дорога представляла собой череду природных ступенек, перемежающихся покатыми склонами. Соль постоянно поправляла лямки висевшего на спине полотняного мешка — обычно удобно прилаживала, но не сегодня. Сегодня мешок как живой вертелся, будто там кто маленький и юркий сидел.

Ила спокойно шла, на подругу поглядывая. Вскидывала голову, подносила ладонь к глазам, прикрывая их от жарких солнечных лучей — видно, солнце и впрямь решило спуститься и искупаться в озере, уж больно оно низко висит. Лицо мокрое вытирала и продолжала шагать. Так и до нужного плато дошли. Полыни сероватой там было — рви, сколько хочешь. Сероватая, словно припорошенная пылью; оттого и само плато Пыльным прозвали. А пахнет медом. Только на язык полынь лучше не пробовать — запах-обманка, а горечь от растения страшная. Быстро набили сумки Илы и мешок Соль полынью.

— Ну и что ты мне рассказать хотела? — кротко, но посмеиваясь про себя, начала Ила.

Соль села на траву, подбородок опустила на колени, себя руками обняла.

— Так…

— Да не тяни! И без того вижу — влюбилась. И даже знаю, в кого.

Соль расцвела было — розовая, смущенная, но тут же сникла, посмурнела, словно и солнце высоко не стояло, и ветерок свежий не овевал ширь необъятную.

— Я ни к чему не пригодна. Моя мать — целительница, она не только Силой лечит, она знает все травы. И люди ей верят, она, хоть не уканэ, умеет в душах читать. А я выучила, что смогла, а дальше — не понимаю. Я даже исцелять травами и корешками толком не могу, куда уж большее-то…

— Вот дурочка, — обронила подруга беспечно. — Ну, нет в тебе Силы, и что? Во мне тоже нет почти. Зато ты без всякой силы южанина к себе притянула.

— Я и не знаю, чем… Я ведь… не красавица.

Ила сморщилась:

— То-то за тобой мой братец бегает!

— Кави? Но он мой друг.

Ила откинула голову и расхохоталась звонко.

— Был он тебе другом, не спорю. И лучше ему самому ни на что другое не намекать! И без того в последние дни ходит, словно ихи с паленым хвостом!

— Прекрати! — рассердилась Соль.

— Дурочка ты и есть, — лукаво скосила глаз маленькая девушка, — Цветочек нежный, беленький, глаза такие большие-большие, словно озера туда вплеснули. Если к тебе присмотреться — любой мужчина вцепится и не отпустит. На озеро Туи звезды слетаются — так и на тебя. Уже начали, еще немного подрасти — сама поймешь.

— Ты… ты… — Соль ухватила полные горсти полыни и обсыпала подругу. — Вот тебе! Вот тебе цветочки!

И снова сникла, бессмысленно вырывая травинки и не менее бездумно пытаясь воткнуть их обратно.

— Я и видела его всего ничего… а не думать о нем не могу.

Вздохнула:

— В дом захожу, и вздрагиваю. Кажется, любая тень в рост человека — Тахи…

— Хочешь, братья тебя увезут, спасут от южанина и от самой себя?

— Не хочу! — Соль мотнула головой, пряди взметнулись. И сказала: — Ой…

Гибкое полупрозрачное «перышко» с ребенка длиной покачивалось над обрывом, всего на расстоянии двадцати шагов от оцепеневших девушек. Красивое, нежное… способное, пролетев, оставить от человека груду плоти, перемешанной с костями. И любопытное — недаром порой влекли их человечьи селения.

— Ой, маленькое какое…

— Пошли отсюда! — Ила торопливо поднялась, чуть ли не подпрыгнула, оправила платье, отряхнула от приставучих стеблей. — Пошли, не надо тут быть!

Девушки зашагали прочь, поначалу стараясь не выказывать испуга движениями, потом побежали — но «перышко» летело за ними.

— Вот привязалось! — с досадой бросила Ила, а неприятный холодок полз по ставшей липко-влажной спине. Холодок, несмотря на жару…

А Соль вдруг застыла, рассматривая полупрозрачного летуна.

— Ты что? — Ила дернула ее за руку, — Бежим!

— Не убежим. А оно красивое…

"Перышко" плыло почти над их головами, покачивалось. Иле почудилось, что у него есть глаза. Хотя бред, не бывает у них глаз… они слепые. А Соль как завороженная — пошла навстречу, еще и руку протягивает. Ила отчаянно стиснула сумку в руках:

— Ах, ты…

И нащупала жесткое, тонкое. Впопыхах выкидывая траву, зарылась в собранную полынь, извлекла ули.

— Уходи! — крикнула, вскинув глаза, и даже ногой топнула — так отгоняют надоедливых птиц домашних. Набрала воздуха в грудь и дунула в свирель со всей силы. Звук получился препротивнейший, сиплый и вместе с тем резкий. «Перо» застыло в воздухе, с явным изумлением изогнув «опахало». А Соль словно очнулась, шагнула назад, головой встряхнула. Полупрозрачное диво полетело назад, плавно и быстро, и Ила явственно прочитала в подрагивании его досаду. Почудилось, конечно.

— Уффф… — выдохнула Ила, чувствуя, как сердце изнутри о ребра колотится, да и ноги подрагивали. — Хорошо, что Качи мне эту свирель вчера дал… может, и правда их звуками отгонять? Надо поделиться со стражей селений. Или лучше матери расскажи, а она — Кессе. А ведь тебя «перо» разглядывало, ты заметила? И чего всем от тебя надо, скажи, пожалуйста?

— Оно очень красивое, — виновато вздохнула Соль. — Прости, зря я остановилась.

— Да не убежали бы все равно. Только я никак не пойму — ты от всяких опасных тварей не бегаешь, да еще и сама тянешься к ним! И про южанина твоего тоже!

Соль не отозвалась. Но о «перьях» думала весь обратный путь. Они и вправду красивы. Смертоносны. Любопытны. И — дети неба, словно облака или радуга. А это было — совсем небольшое. Может, у них есть малыши?

Почти в полном молчании до квартала Илы дошли, там и расстались.

— А Тахи все равно хороший, — прошептала в спину подруге.

Обещания почти данного не сдержала — пришла к камням Кемишаль, зная наверняка, что и он там будет на рассвете. И на другое утро тоже. Он теперь не просто смотрел — любил прикасаться к ней, и поначалу девушка съеживалась — и не находила в себе сил отстраниться. Словно большой зверь ласкался к ней — благодушно настроенный, и это лестно; однако замешкайся или иначе рассерди его — и голову откусит, не задумается. Вот и вся привязанность. Но руки его — нежные и сильные, удерживали, и не давали как следует испугаться.

И Соль, не найдя в себе силы уйти, расспрашивала его и рассказывала сама — и пустяк, что южане говорят отрывисто, не умеют низать слова, как речной жемчуг, не видят смысла в тонкой игре смысловых оттенков. Даже истории их — диковатые, немного страшные. А ведь породили их и детей Тейит общие корни, и странно смотреть, как меняется, искажается изначальное — словно вода отражает в себе то деревья, то небо, а попадая в глубокий колодец, и вовсе чернеет. Таковы речи южан. Но разве Тахи не являлся исключением во всем? Он все умел и понимал.

— Была у меня подруга, — угрюмо говорил Тахи. — Погибла. Не смогла одолеть свой огонь.

— Красивой была?

— Красивой! Глаза черные, сама — как облачко ночью.

— А светловолосые рождаются у вас?

— Редко. Светлоглазые бывают.

— А ваши девушки очень хороши? — ревниво спрашивала Соль, и сама пугалась своих вопросов.

— Хороши. Но разные есть. Есть, словно капли обсидиана — твердые и темные, есть — словно пламя. И радуга есть — смеется такая над лесом, всем ее видно, а не дотронуться.

— А я какая? — слетело с языка прежде, чем успела подумать. Но южанин не удивился. У них не прячут сердце, что здесь такого?

— Ты — словно роса в тени. Прозрачна, тебя не видно почти. Но стоит солнцу упасть — заиграешь ярче драгоценных камней. И тепло от тебя исходит, не холод, как от всех ваших.

Соль подумала о матери. От всех? Тахи совсем не знает северян. Но как объяснить, что он ошибается?

Он коснулся желто-алой тесьмы в волосах, переплетающей тяжелые пряди. Соль уже видела этот жест — глубокой задумчивости. Жесткое лицо, а взгляд грустный, и у губ грустная складка. А может, это все придумала глупая девочка.

— Это правда, что пути юга и севера разошлись безвозвратно? — спросила она.

— Не думаю, — ответил Тахи, помедлив. — Раньше все варились в одном котле.

— Но ведь разошлись…

— Чтобы не было войн. А толку? Скажешь, все эсса ладят между собой?

— Ладят! — вскочила Соль, порозовела. — Ты не знаешь, как… как у нас хорошо! Люди замечательные!

— Ребенок.

Ничего обидного не сказал, а девушке словно рот закрыли тяжелой ладонью.

— Я не дитя, — прошептала она, опуская глаза. Тахи взял ее за руку, как тогда, у Дома Звезд. И Соль не стала убирать ее. Так странно… а никто из близнецов ли, других ли товарищей детства не касался Соль — разве поддержать, или передать что.

— Не дитя? Тогда поймешь, что мне хорошо с тобой и я хочу быть рядом. — Так спокойно сказал. Не равнодушно, именно спокойно. Уверенно.

Соль помотала головой — светлые пряди рассыпались. Я совсем страшная сейчас, мелькнула мысль. Венок сбился, наверное, лохматая…

— Ты красивая. Страшно тебе со мной?

— Страшно…

— Ты свободна уйти. — Отпустил ее руку… но совсем не убрал, держал рядом. Тепло кожи — рядом.

— Я не… я не свободна.

И ведь правду сказала. Что за чары были на серебряной птичке? О таких и не слышали никогда. Золото помогает эсса, а серебро — так, металл красивый. Только Силу уканэ закрывать на замок.

— Скоро мы покидаем Асталу — но я хочу видеть тебя. Жди меня, когда взойдут Пять сестер. У своего дома. Не бойся меня.

Снова взял ее за руку:

— Почему ты дрожишь?

— Вы так хорошо знаете, что вам нужно… а я ничего не знаю.

Тахи притянул ее к себе:

— Я — знаю. Ты мне нужна, целиком. — И прибавил совсем уж невероятное: — Пойдешь со мной?

— Куда?

— А это неважно!

И Соль подумать не успела, как еще более невероятное произнесла:

— Пойду.

И легко-легко стало на сердце, и само сердце — звонким таким. Раз обещала, назад поздно поворачивать.

"Жди меня, когда взойдут Пять сестер".

Соль глядела на небо. Орлиная звезда взошла над горизонтом, и Звезда-страж. А Пять сестер все не появлялись… наконец и они встали над Тейит. Асоай, Таойэль, Аххоэль, Амалину, Ашане… девушка знала, что последнюю звезду на юге называют иначе — Аханоль, звезда страсти.

Южная страсть, говорят, страшна. Но Тахи пока лишь руки Соль касался, и волосы девушки держал на ладони. Как почти все северянки, Соль редко заплетала их, и украшала редко — цветами или серебряными колокольчиками.

— Соль! — раздался шепот из-за ограды. Девушка встрепенулась. Кави подтянулся и легко перемахнул через стену, остановился перед названной сестрой.

— Ты не спишь?

Сердце Соль колотилось, она открыла было рот, чтобы ответить, но неожиданно для себя сказала иное, насмешливо:

— А ты пришел меня разбудить?

Даже в темноте было видно, как юноша залился краской.

— Я думал… — он растерялся, но Соль не торопилась ему на выручку. — Я хотел убедиться, что с тобой ничего не случилось.

— А что со мной может быть не так? — Соль отошла от Кави, села на крыльцо. — Мы живем далеко от леса, медведи или ихи сюда не заходят. Воров тоже нет — мою мать уважают все.

— Есть у нас воры! — выпалил Кави, и стремительно шагнул к девушке — та отшатнулась. — Я видел, как он на тебя смотрит! Если похитить захочет — кто тебя защитит, Лиа-целительница?

— Никто меня не украл, и охрана мне не нужна, — Соль взглянула на звезды. Ашане… нет, Аханоль была уже совсем высоко… Тахи, верно, уже неподалеку.

— Ты думаешь — не нужна! А когда на твои крики не прибежит никто, каково будет?

— Не пугай меня, Кави, — Соль встала, отряхнула платье от налипших соринок. — Иди к себе. Сейчас кричишь только ты.

— А ты смотришь на звезды, и руки у тебя беспокойные, — сквозь зубы сказал Кави. — Ждешь? Или сама куда собралась?

— Ты и впрямь вызвался меня сторожить? — впервые от Соль веяло холодом. — Ты мой брат, Кави. Но не тюремщик. Уходи, или я разбужу мать.

— Буди! Уж она точно тебя никуда не отпустит, и ты не сможешь перечить ей!

— Даже мать не сможет преградить мне путь, если я того захочу, — хрупкая Соль выпрямилась — и Кави холодом обдало. Айо, он вынужден был отступить перед девушкой, Силы почти лишенной. В ней сейчас была совсем иная сила, которую зажгла Аханоль.

— Ты… ты другая, — потрясенно вымолвил Кави. — Я не узнаю тебя…

— Уходи, — ледяным и ласковым голосом проговорила Соль, вытянув руку по направлению к калитке. — Засов хорошо смазан, не скрипнет. Никто из соседей не будет знать, что ты здесь был.

— А если бы — не я, тоже никто не узнал бы? — юноша опустил глаза, тяжело ему было видеть враждебную маску вместо лица названной сестры.

— Уходи, — повторила Соль.

— Я только хотел помочь… — чуть не впервые он казался растерянным.

— Ты перестарался.

Юноша медленно двинулся к калитке — он его недавней резвости и ловкости и следа не осталось. Положил руку на запор, обернулся через плечо:

— Соль! Ты что, в самом деле… — осекся, увидев, что девушка смотрит на пятую звезду из Сестер. Молча вышел. Калитка осталась распахнутой.

Мальчишка стоял на углу, словно прибитый гвоздем, не замечая косых взглядов прохожих — и сами южные гости заинтересовались угрюмой одинокой фигуркой. Тахи не придал незнакомцу значения поначалу, но когда тот, заметив южанина, качнулся к нему, сжимая руку в кулак — хоть и находился на почтительном расстоянии, трудно было не догадаться. Тому, кто с детства охотился и приучен был замечать след, дрожание тени, мимолетный звук, могущий выдать присутствие хищника или добычи — совсем не трудно.

Он подошел, ближе, чем останавливались друг от друга незнакомые северяне, но все же дальше, чем привычно было жителю Асталы. Помнил — они другие, злить не хотел.

— Чего ты хочешь?

— Убирайтесь отсюда.

— Это все? — он едва не рассмеялся. Так просто… дитя, обиженное на весь свет и не понимающее, сколь глупы его слова.

Кави не вдумывался в смысл — он видел сверкнувшую в глазах южанина пренебрежительную искорку, веселую даже, словно тот услышал нечто забавное. Слишком мало было разделявшее их расстояние — неуютно, словно в одной клетке со зверем заперли. Но отступить, хоть на шаг — унизить себя.

— Вижу теперь — все, что о тебе говорят — правда!

— Обо мне лично? Какая честь, быть замеченным северянами! И что говорят обо мне? — насмешкой голос звучал. Кави смотрел с вызовом — воин, но и со страхом — мальчишка.

— Говорят, что ты такой же, как все! Лишь о себе думающий, жестокий и жадный. Оставь в покое нашу сестру.

— Соль не сестра вам.

Угрюмым стало лицо юноши, остатки опасения и осторожности слетели с него:

— Она нам все равно что родная. Мы росли вместе. Я не позволю обидеть ее.

— Не лезь не в свое дело, ребенок.

— Это наше дело — мое и брата. Посмей только тронуть ее!

— И что же?

— Я подниму половину Тейит. Мне плевать, что вы посланцы мира — никакого мира не может быть с Асталой. Вы лишь выхватываете передышку себе, и, как только представится случай, снова развяжете ссору, позабыв про все обязательства!

Тахи лишь улыбнулся.

— Мне нужна Соль.

— Чтобы бросить ее с полукровкой на руках? — язвительно спросил Кави.

— Ты ошибаешься. Даже если выйдет так… кто мне помешает любить обоих?

— Вы знаете слово "любовь"? — Делано удивился юноша. — Видимо, от большой любви ты хочешь лишить Соль всего! И подарить ей детей, которые будут стоять ниже всех.

— Твоего пыла хватит еще на много слов, но мне пора. Если режутся зубки, погрызи сосновую ветку, — с насмешкой смерив юношу взглядом, Тахи направился к дому, отведенному для послов.

Ветер доносил звуки и запахи — металлический и каменный перестук, аромат похлебки из зерен, запах сушеной рыбы… Жизнь катилась неспешно. Словно бессмертным горам подражая, люди старались не торопиться: размеренный быт, заведенный порядок…

Кави со злостью ударил по камню точильным бруском.

— Проклятье! Пусть Тииу заберет своих любимых южан.

Качи, поджав ногу, сидел по другую сторону камня, невозмутимо создавая очередную свирель-ули из тростника. Обнаженные до плеч руки выглядели слабее, чем у брата, хоть лица близнецов были неотличимы.

— Ты злишься, словно Соль избранная подруга тебе.

— Она больше — она мне сестра. Не кровная, и что же? Ты забыл, как она утешала тебя, ревущего из-за сломанной ули? Как смахнула с моей ноги того ядовитого паука? Этот южанин позабавится и бросит… У них даже не свидетельствуют перед Мейо Алей…тьфу, ну, хоть перед старшими, что заключают семейный союз с женщиной.

— У них принимают в Род, — заметил Качи, продувая ствол свирели.

— Еще того лучше! Клеймо на плечо… словно вору. — Юношу передернуло. — И чтобы Соль обзавелась таким украшением? Нет уж!

— Все тебе не по нраву, — Качи с силой дунул в свирель, пробуя звук. Низкая, хрипловатая нота проплыла над травой — тон свирели заставил Качи поморщиться.

— Перестань! Придумай лучше, что делать!

— Запереть ее в амбаре с зерном?

— Нет! Потребовать, чтобы южанин убирался с нашей земли!

— Никуда он не уберется. Он останется рядом с послами.

— Тогда пусть не смеет приближаться к Соль!

— Так он тебя и послушал.

Качи подправил пару отверстий свирели, снова попробовал звук. На сей раз нота вышла почти чистой. Юноша удовлетворено улыбнулся.

— Тогда я его убью, — заявил Кави совсем по-мальчишечьи. Брат-близнец не сдержал смешка:

— Ага. А еще сбегай в Асталу и убей парочку Сильнейших, которые сюда не доехали.

— Глупости. Ты же не оставишь ядовитую сколопендру ползать по своему дому! Можешь издеваться, но я его все равно убью.

Качи встал, отложив свирель.

— А зачем?

Брат воззрился на него. Качи продолжал невозмутимо:

— Стоять на пути потерявших разум — занятие бесполезное. Пусть пока делают, что хотят. Южанин уедет в Асталу, и все образуется. Скоро уже.

— А Соль утопится в ближайшем озере!

— Это вряд ли. Она слишком любит мать.

— А если южанин оставит ей подарочек в память о себе?

— Лиа — целительница. Разве она не поможет дочери?

Кави смотрел на брата, словно на змею-тахилику:

— Я всегда знал, что у тебя холодная голова, но ты себя превзошел! Только не говори, что ты на самом деле так думаешь!

— Я могу думать и так, и по-другому, — Качи снова уселся на землю. — Если впрямь выгодней думать так… почему бы и нет?

— А все-таки я его прикончу, — пробормотал брат.

— Ну, тогда помогу, — Качи пожал плечами.

Сквозь зубы выдохнув воздух, Ила отлипла от угла стены, за которой подслушивала, и зашагала к дому подруги. Сестра-близнец, она всегда чуяла, когда братья затевали очередную проказу. Но это уж слишком.

Ила едва доставала до плеча своим братьям, словно природа отдала им большую часть, ничего не оставив для девушки. Черты лиц всех троих были схожи. Только в чертах Илы обычно сквозила задумчивость. А сейчас — никакой задумчивости, решительность только. Широко шагала, маленькая и злая; попробуй сейчас задержать кто, укусила бы, словно дикая белка.

Пришла, села на табурет, скрестив на груди руки, и все подруге выложила. Братья — мальчишки глупые, но кто затеял всю эту бессмыслицу? Соль. Вот и думай теперь!

А Соль только губы кусала, растерянная.

— У Кави хватит ума не нападать в одиночку.

— Еще хуже, — Серебро в голосе Илы, холодное. Соль переплела пальцы, покосилась на дверь. Тень упала на порог — Соль вздрогнула. — Если на посла нападут… ну, пусть на воина из их свиты, — подумай, что будет!

— Думать нечего… Ежели ранят, изгнание… а если, по счастью, не удастся им коснуться Тахи — отправят зачинщиков и прочих на тяжелую работу. — Соль передернула плечами, прогоняя невесть откуда взявшийся холод под кожей. — А за убийство — смерть, — закончила она. Ила кивнула. Добавила:

— Вот тревожишься ты о своем Тахи, а подумай — он старше и опытнее. И кровь у южан из огня. Если братья мои не пострадают, никто ему слова не скажет: они зачинщики. А если погибнет один из них, или оба?

— Он не тронет, — неуверенно произнесла Соль.

— И защищаясь — не тронет? Ну, попробуй приручить зверя, а потом его случайно за хвост дерни. Вмиг вся доброта слетит!

— Ты страшное говоришь, Ила, а сама так спокойна…

— А что мне, волосы рвать? Горячих останавливают холодной рукой.

Чуть свысока проговорила, по-птичьи вскидывая головку:

— Я уж не знаю, глядя на Кави — может, ему стоило родиться на юге? Тоже горяч не в меру…

Соль прямо сейчас готова была сорваться с места и нестись к жилищу южан, хоть и страшно ей было очутиться под насмешливыми перекрестными взглядами, а то и услышать о себе откровенно-оценивающие слова.

И прибежала ведь, то белея, то становясь пунцовой, спросила. Услышала — он сопровождает одного из послов, у Кессы сейчас. Или у Лачи, с ней не делились подробностями, с кем именно из Соправителей решили побеседовать напоследок.

А рано утром, пока еще солнце не встало, он придет… Тахи придет один.

Приятели Кави — один желтокожий, маленький, другой много выше, с орлиным носом — внимательно выслушали, согласились, что южан давно пора проучить. В торговых точках Чема и Уми еще можно терпеть их заносчивость, но они и в Тейит наведываются, словно к себе домой! И мало того, что в Чема и Уми появляются полукровки, мало того, что порой хватают девушек из далеких поселений, так еще и тут на наших сестер глаз положили!

Правда, маленький посомневался недолго — а нам-то самим каково будет потом, после того, как мы его убьем? Но Кави высмеял приятеля, резко. А Качи ули в пальцах вертел, разглядывал, ровные ли дырочки просверлил. Больше его ничего не интересовало.

— Хольта не забудьте, — обронил, не отрывая взгляда от свирели. — Если промажете, хоть щит у вас будет.

— Ты что, трусишь, что ли? — нахмурился Кави.

— Дурак. Тебе шестнадцать весен, а ему много больше. Не мышка с хвостиком, у него зубы во!

На слова от кого другого взвился бы, но брата послушал.

Всю ночь держали при себе хольта — маленькие золотистые полусферы из Солнечного камня, оправленные в золото. Кави, такой неугомонный обычно, в эти часы был сам на себя не похож — строгое лицо, сосредоточенное, словно мира вокруг нет, и плевать, а ему обязательно нужно решить некую загадку. Хочешь не хочешь, а придется кристально ясным сделать разум, подобным драгоценному камню, и таким же холодным, если угодно своим слабеньким Даром воспользоваться. Но все же отвлекался все время. Качи — тому проще. Силы чуть больше, чем у головастика, зато владеет ей куда лучше. Только воином быть не хочет. И брата одного оставлять не пожелал.

Дорога до поворота, где собирались ждать, показалась на удивление короткой. Сердце стучало от возбуждение — но Кави, единственный из всех, почувствовал желание повернуть, и снова идти сюда, и снова… хотелось, чтобы никогда не кончалась дорога, в конце которой была смерть врага, дорога, по которой шагаешь, полный колючей пьянящей злости. А потом… он впервые подумал о Соль. Захочет ли она ему сказать хоть слово — потом? При всей самоуверенности своей — засосало под сердцем, и уже не так был уверен, что все пройдет гладко. Соль умеет сердиться. Не подумал бы, если бы сам не видел. Покосился на брата — вот уж кто являлся образцом спокойного безразличия. Потеряет подругу детства — подумаешь. У него останутся свирель, звезды и капли из хрусталя, бесполезные для его невеликой Силы, но ценные хоть намеком на нее.

А потом показался черный силуэт, бесшумно скользящий — когда надо, южане умели двигаться, словно тени, и украшения их звенящие этому не мешали, как будто пропадали на время. Кави сомневался пару ударов сердца — противно было нападать со спины. Но когда на зверя охотятся, особо не рассуждают. Бросил дротик, и Качи свой метнул следом, и двое других — вразнобой. Тахи увернулся от первых, перехватил в воздухе и отправил обратно; не успели перехватить собственное оружие, и оно зазвенело на камнях сзади. А приятели Кави просто промазали — дротик одного висящий конец тесьмы на голове Тахи задел, второго — просвистел на расстоянии длины ладони. Кави на миг показалось, что перед глазами змея — черно-оранжевая, стремительно-гибкая. Тяжело уследить, в какой миг она бросится. И нельзя разобрать, как работают мышцы ее — просто ядовитая молния перед глазами.

Южанин ушел от удара, но сам не нападал — Кави даже почудилось предупреждающее змеиное покачивание. "Не тронь, уходи" — а некоторые змеи слегка шею раздувают, последнее предупреждение.

Кави потянулся к Солнечному камню, все из него и из себя забирая; знал, что брат то же самое делает. На южанина обрушилось нечто — тягучее, ледяное, мешающее движениям. Невидимое. Кави вскрикнул, когда огонь взорвался вокруг Тахи. Тоже невидимый. Протянул язычки вперед, горло юноши лизнул, больно — словно когти зверя рванули. А Качи схватился за глаза, съежился в пыли. Один из приятелей Кави нож метнул — от страха, не соображая, куда надо целиться. Попал в плечо, слегка кожу рассек. А нож Тахи ему под ребро вошел. Качи, зажимая глаза ладонями, выл тихонько, тонко и безнадежно. Четвертый нападающий сбежал. Тахи сделал несколько шагов вперед, обронил: — Мальчишки… Подобрал дротики, стер кровь с плеча. Нагнулся сначала над лежащим навзничь приятелем Кави, выдернул нож из его тела. — Выживет, если есть у вас хорошие целители. Повернулся к Кави, сгреб его волосы в кулак, заставил поднять голову. Юноша уже несколько оклемался, и с ужасом смотрел на брата. Тахи заставил его смотреть на себя — И зачем тебе это понадобилось? Ведь это ты их привел. — Я, — сквозь зубы откликнулся юноша. — А зачем — догадаться нетрудно! Я свою сестру не отдам всяком тварям. — Про «сестру» мы уже говорили. Кави дернулся к брату, рискуя остаться без волос. — Погоди. — Йишкали… что ты сделал с ним?! — Если своим же щитом получишь по лбу, тоже не обрадуешься. Не умеет, а лезет. Не моя забота, сможет ли он видеть. А ты… — Тахи держал крепко. — Слишком легко отделался. Так не годится. Нож сверкнул в пальцах, и Кави раньше кровь на своем лице ощутил, и только потом уже боль. Тахи отпустил его и неторопливо скрылся за поворотом.

— Видеть он будет, но плохо, — печально говорила Лиа. — Но будет. — Твоя дочь… хоть ты ее останови! — Кави так прижимал смоченную отваром тряпку к лицу, что сам себе едва глаз не выдавил. — Полегче, — Лиа отвела его руку, принялась накладывать мазь. — Хочешь, чтоб зажило, не строй свирепые рожи. Держалась она уверенно и чуть насмешливо, несмотря на глубокую грусть, — как и надо с этими мальчишками. Но ее дрожь пробирала при виде порезов на лице Кави — знак, означающий Бездну. И красиво так вырезано. Двумя движениями. — Лиа, скажи… — мучительный стыд в голосе, — Что, южане сильнее нас? — С чего ты взял, глупый? — Нас было четверо… — Четверо детей, которые ни разу не были в бою — простом, не то что с помощью Силы. Она только помешала вам. — Я охотился на зверей… — Вот в том и ошибка твоя! — Лиа едва удержалась от того, чтобы отвесить мальчишке подзатыльник. — Звери! Он человек. А вы… Собрались четверо! Скажи спасибо, что живы остались все… да, и все светила благодари, что ему вы ничего сделать не смогли! — Это почему?! — ощетинился юноша. — Потому! До конца дней камни бы таскали! Ладно если бы сами со скалы не полетели! Убийцы недоделанные! — не сдержалась женщина, всегда столь мягкая в обращении. — И Качи молодец, так ему и надо, что своим щитом по глазам получил! И ты… красавчик! — покосилась на его щеку. — Я… извинюсь перед Соль, — с трудом выдавил он. — Соль ушла. — Как?! — хриплым стал голос, а дыхание отказало. — А вот так. Значит, он ей больше по нраву, чем ты… чем мы, — голос матери дрогнул, но тут же выровнялся. — Девочка у меня умная. И я поперек дороги ей не стану вставать. Еще чего не хватало — выбирать между матерью и любимым. — Так она и выбрала! — закричал Кави, срывая с лица повязку. — Выбрала… бросила тебя! — Не бросила, а ушла. Бросить могла, если бы я стала собой дверь загораживать. Или с ножом на Тахи кидаться.

…Синей, в цвет вечернего неба, была одежда послов. Один пожилой, другой много моложе, оба — полные сил. И свита их — человек десять. И столько же слуг. Юва любят роскошь, но в то же время неприхотливы. Видимого оружия не было у них. И правильно — только низшие сражаются с помощью стрел и мечей. К тому же много Сильных в Тейит — если они нападут, ничто не спасет южан. Но нельзя нападать сейчас. Известно — неподалеку от Тейит стоят воины Юга. Ждут посланцев — живыми и невредимыми.

Он, Тахи, носил янтарный браслет Огня. Потомок не самого сильного Рода, Тахи был почти лишен честолюбия — по меркам юва, конечно. Взгляд девочки — северянки позабавил его поначалу. Широко расставленные глаза, испуганная — стебелек, разотри в пальцах, и останется капелька горьковатого сока. Именно девочка, хоть и вполне взрослая телом — но по-детски острые локти, вздернутый кончик носа, крошечные ступни, и кожаный браслет на левой щиколотке. А смотрит так — смесь восхищения с неприязнью… Обычно северяне сторонились послов… холодные, ценящие только себя эсса редко бывали такими искренними. Он узнал имя девочки — Соль. И подарил ей птичку из серебра. Захотелось еще встретить ее. Думал тогда: будет день завтра — значит, найдет.

А вчера Соль смущенно подбежала к нему — и набросила на плечо вышитый тканевый пояс. Так на севере женщины избраннику отвечают.

"Она искусная вышивальщица", — подумал Тахи, рассматривая узор, касаясь пальцами. В нем переплетались ветви и порхали птицы-кауа.

…Из Асталы пришли с миром — подтвердить, что не претендуют на земли близ речушки Акаль; знали, что золота там — поманить доверчивых. Золото любит южан, а над эсса смеется.

Мужчины разговаривали как равные, не как слуга с высшим — они ведь и почти ровесниками были, Тахи лишь немного моложе. И… Уатта считал Тахи своим другом.

— Я не вернусь в Асталу.

— Ты хочешь остаться с этой северянкой? — Уатта Тайау только выглядел спокойным и невозмутимым. На юге бы мало кто осмелился вот так стоять и нагло смотреть в лицо Сильнейшим, как Тахи сейчас.

— Я не просто хочу, я останусь с ней.

— Может, еще наймешься на службу к эсса?

— Я не нужен им и они — мне.

Тахи знал — силой никто его удерживать не станет, да и не удержит. А убивать — тем более неразумно. Даже если Уатта даст волю гневу, все равно не убьет — у северян-то, показав тем самым, что нет на юге мира промеж своими? Никогда посланник не совершит столь неразумный поступок.

— Ты бы мог стать помощником моим сыновьям, — заметил Уатта, и отсвет заката лежал на его лице, приветливом и веселом обычно.

— Они еще слишком малы — им нужна не свита, а няньки. Я не гожусь.

— Почему нет? Старшему девять, не маленький. Когда-нибудь он заставит север говорить о себе.

— Когда-нибудь весь этот мир изменится необратимо.

— На что ты надеешься, Тахи? Вы станете изгоями. Никто вас не примет. А дети, если будут, окажутся лишенными силы — только среди дикарей жить.

— Мы проживем и одни.

— Глупо, Тахи, — Уатта поднялся, заходил по комнате. Широкое полотняное одеяние заструилось за ним — ветрено было в Тейит в этот месяц. — Если и находятся безумцы, желающие уйти, их потому и отпускают свободно — в одиночку не выжить. Или ты желаешь увести с собой бедняков в подспорье? Тогда вас убьют. Заберешь северных — убьют северяне. Наших — я сам возглавлю отряд против тебя.

— Не беспокойся, — рот искривился в усмешке, — Только я и Соль.

— И не стыдно сознавать, что твои потомки, если будут, родятся никчемными?

— Надеюсь, они будут людьми. А сила… не самое важное. И без нее живут и счастливы.

— Иди, — сухо сказал Уатта. — Нам не по дороге. Умирайте в лесу, в грязи.

Тахи только усмехнулся краешком рта. Шагнул к двери, поправляя черные кожаные ножны на поясе.

— Тахи! — не выдержал Уатта. — Ну, куда ты, зачем?!

Тот остановился, и натянутость, только что сквозившая в чертах и голосе, исчезла:

— Тебя ждет твоя женщина. Ты любишь ее. Ты-то хоть пойми…

— Не понимаю, — негромко, чуть ли не обреченно проговорил младший посол. — Безумцы тянутся к звездам, но ты — к их отражению в луже.

— Северяне тоже любят звезды, — задумчиво откликнулся Тахи, отвечая не Уатте — собственным мыслям. — Для эсса они не огонь, а капли дождя… драгоценные камни. Говорят, дождь идет вечно, но каждая капля летит долго-долго, и только кажется неизменной. У нее впереди вечность. А у нас вечности нет.

Тахи подозревал, что именно младший посол направил к нему Утэнну. Словно теплую ладонь к сердцу прижали — все-таки Уатта по-настоящему друг. Вот и проверил невольно. Как раз перед тем, как расстаться.

Лениво говорил Утэнна, словно о пустяках, давно не имеющих смысла. В волосах много весен назад проглянули белые нити, но сам выглядел моложе.

— Я тоже пойду. В Астале от меня мало проку, а в лесу польза будет.

Поднял руки — ладони широченные, словно лапы горного медведя, и сам на медведя похож, и голос низкий, рычащий.

— Астала — грызутся все, и тут, на севере, друг друга съесть готовы. К старости хочу подыскать себе спокойное место.

Тахи не сдержал невольного презрения — промелькнуло в чертах, и Утэнна заметил. Плечами пожал — что ж, не новость, что его в свите лишь за телесную мощь держат, а иной силы у него никогда не было.

— Ты вправду считаешь, что нас ждет спокойная жизнь? В лесу, где тахилика с ихи — не самые опасные твари?

— Я среди опасных тварей пятьдесят весен прожил, — ответствовал Утэнна, — Да и кто из уроженцев Асталы над своей жизнью дрожал?

— И не противно будет жить рядом с северянкой?

— Девочка как девочка, только тощая и бесцветная, даром что кожа смуглая. Из этих северян словно все краски выжали.

Тахи переплел пальцы. Отпустят этого горного медведя или нет? Не особо он нужен Араханне. Но, если силач с ними уйдет, шансов выжить у отказавшихся — больше. Разве такое понравится детям юга и севера? И еще… сам должен понимать, не маленький. Но не сдержался:

— Послушай, Араханна не Уатта. Даже если сделает вид, что отпустил — получишь дротик в спину.

— У северян? Нет. А в лесу затеряемся раньше, чем они обратно поедут.

На это нечего было возразить. В душе уже согласие дал, просто спешить не хотел — мало ли. Погоня, если такая будет, никого не оставит в живых. Но вряд ли будет. Силы у Соль и Утэнны нет, а сам он умеет прятаться. В крайнем случае, за собой уведет южан, собьет со следа. А по-настоящему умелых уканэ не станет Араханна посылать за бывшим спутником, пожилым уже — кому нужен?

— Ладно, только повода не подай заподозрить, что хочешь уйти.

— Не маленький, — буркнул тот, и смешно это вышло — словно ручной медведь проворчал, добродушный, но грозный.

А вечером, когда небо окутали две вуали из паутины, розовая и серая, ждал неприятный сюрприз. И любимая его преподнесла.

— Они с нами пойдут, — Соль кивнула на молодую пару. Стояли плечо к плечу, за руки держась, и казались совсем детьми, хоть и были постарше Соль.

— Зачем?

— Родители против их союза, — немного смутилась Соль. Тахи мог многое ответить, но сдержаться сумел. Не хватало еще потерять Соль, не успев обрести.

— Ты хочешь взять детей со всей Тейит?

Соль напряглась, но, к удивлению Тахи, не отступила:

— Пожалуйста. Вместе нам будет легче. Север ли, юг… все мы люди.

— Ладно! — бросил хмуро, и даже имен двоих не спросил. Северяне испуганно разглядывали его, а когда появился Утэнна, то не они одни, но и Соль попятились и готовы были двинуться обратно.

— Къяли, Киуте, — прошептала Соль, представляя северян огромному южанину. У Киуте, казалось, одни глаза и есть на треугольном лице — вылитый кама-лемур. Ее избранник выглядел худым, но довольно жилистым — вряд ли свалится совсем уж быстро, — подумал Тахи, все же оглядев навязанных спутников повнимательней. Пробормотал:

— Может, и к лучшему.

Сборы не заняли много времени — нужное все принесли северяне; Тахи мало что мог достать среди эсса, а Утэнне и вовсе не следовало на себя внимание обращать. Быстро — всего один вечер, а в полдень южане поедут обратно. Ночью стоит уйти, переночевать вблизи Тейит, а с рассветом постараться как можно быстрее шагать. На всякий случай — излишняя подозрительность полезна порой. А северяне очень не любят, когда в торговый местах Чема и Уми дети одного крыла соприкасаются с другим.

— Нас будут искать обязательно, — предупредила Киуте. — Меня и его, — глянула на избранника своего с любовью, и плохо вязался теплый, по-детски доверчивый взгляд со словами:

— Если вернут, будет плохо обоим, ему — особенно. Мы позаботились о том, чтобы нас не скоро хватились. Надо уйти как можно дальше, чтобы найти не сумели.

— Еще одна радость, — не сдержался Тахи, и северяне проглотили эту резкость.

— Мы можем перебраться через горы, — предложила Соль. — Поселиться на побережье…

— Я не знаю горных троп, — Тахи покачал головой. — Только перевал Уэйна, но он далеко и южане охраняют подходы. А на побережье часты страшные ураганы.

— Разве нельзя поселиться на горном склоне? — вступила Киуте. Тахи вскинул голову, но совладал с собой на сей раз.

— На западных склонах хорошо жить лишь сернам. И земли там мало, все больше камень.

Он взял руку Соль и заговорил, обращаясь только к девушке:

— Никто из нас не знает моря, да и горы коварны, порой шевелят хребтами. И дикари… В долине спокойней.

Вышли порознь с остальными, чтобы внимания не привлекать. И без того предстояло миновать много поселений — расспросов не избежать, ладно еще, если в Тахи не опознают чужого. Ночью и в сумерках придется идти — за ними погоню вряд ли пошлют, а за Утэнной могут. Да и погоня тут ни при чем — кому хочется все любопытные и осуждающие взгляды на себя собирать?

Так и покинули Тейит.

Соль, только и мечтала о том, чтобы остаться только с ним, и никого вокруг. И вот… никого, поет далекая кауи, мелко, заливисто, и темный мох на поляне, и небо высокое.

Тахи заметил, что девчонка сжалась и смотрит, словно тут ей и конец. Рассмеялся, провел пальцами по щеке Соль, по губам. В черных зрачках его отражалась песня кауи; тесьма, вплетенная в волосы, казалась живой.

— Ты совсем дитя, — тихо, как вздох, прозвучало, и Соль послушно кивнула, спрятала лицо у него на груди. Ей все еще было страшно, и он же был защитой от этого страха… и от всего теперь — единственной ее защитой.

Соль сбила себе все ноги в пути — горная серна, она не привыкла бесконечно идти через леса, плотные, душные, то приветливые, то страшные. Тахи и нести ее был бы рад, но сама не давала — довольно ему других тяжестей. В лесу под темным покровом деревьев хозяйкой была зеленая тень. Влажность, а порой и прохлада, особенно после дождя, противоположные палящему зною открытых мест, исходящий от лесной почвы запах земли, мхов и сладкий аромат цветов. Папоротники повсюду, забивающие траву, деревья причудливой формы, покрытые свисающими плетями длинных гибких растений, порой пышно цветущих, порой покрытых ядовитыми шипами — а то и все вместе.

Солнце било сквозь прихотливую резную листву, а рядом, в темных сырых закутках, таилась бесчисленная яркая смерть. Смертоносным было многое — и невинные с виду пятнистые ящерицы, и огромные жесткие сколопендры, и змеи — тонкая быстрая тахилика и туалью, неповоротливый с виду.

По ночам лес просыпался, казалось, и наполнялся множеством голосов — от щебета и чириканья до хриплого рева. Соль жалась к Тахи, да и молодая пара северян старалась держаться к нему поближе, а он улыбался краешками губ — он знал эти голоса и любил их.

Помогал Соль найти нужные коренья и травы, лечить ее синяки и ссадины. Чуть свысока распоряжался Утэнной и особенно Къяли — тот, ломкий, похожий на подростка, отмалчивался и подчинялся беспрекословно.

Порой леса сменяла равнина с высокой злой травой, режущей незащищенное тело, — идти сквозь нее было сущим мучением. Там, где трава не росла, простирались каменистые пустоши.

— Успеть до времени дождей, — говорил Тахи, и подгонял своих спутников.

Солнце стояло уже совсем высоко. Жаркий воздух колыхался, струился, словно людей заключили внутрь одного из так любимых северянами кристаллов. Соль вытерла лицо веткой папоротника — больше ничего подходящего не попалось. Вопросительно поглядела на Тахи — она неважно умела определять направление, но в течение многих дней солнце вставало и садилось по ее правую руку. Шли напрямик, и расстояние между ними и землей южан сокращалось.

— Мы идем на юг… зачем? — спросила Соль, убирая с лица паутину и стряхивая ее наземь. — Мы уже близко к Астале…

— Не близко. Но и не так далеко. Скоро мы остановимся, мое солнце. Я хорошо знаю те места — спокойно, красиво. — Тахи улыбался. Как же она любила эту улыбку!

— Места близ границы Асталы спокойны. Когда-то неподалеку там был небольшой город, но леса поглотили его. Остались развалины… камни одни. Башня полуразрушенная…

— Мы поселимся там?

— Ни за что. В камнях уютно лишь северянам и летучим мышам, а мы… — смолк, немного смущенно поправился: — Жить на чужих развалинах — счастья не знать.

А потом впереди в очередной раз блеснула светлая серебристая полоса, только очень широкая на сей раз, пахнуло прохладной свежестью. Птицы вспорхнули при их приближении, захлопали крыльями — столько было птиц, что на миг заложило уши.

Тахи оглянулся на спутников — зубы сверкнули в улыбке, моложе стало лицо:

— Это река Иска.

Глава 3

Лес близ реки Иска

Колючие ветви покачивались, когда человек задевал их, идя по тропинке. Привычно избегая шипов, он передвигался быстро, неровным шагом.

Проще было бы вырубить весь кустарник-чиуни, но чем-то к душе пришлись человеку сердитые побеги.

Высокий, сутуловатый, с нездоровым цветом лица, он шагал вперед легко, порою словно с трудом удерживая равновесие. Плеть древесной лианы напоминал он, нелепо обряженную в широкую груботканую одежду простого покроя.

Заслышав далекий перестук копыт и смех, человек нахмурился, отчего лицо пошло мелкими морщинками, придававшими чертам немного безумное выражение.

— Южане, — пробормотал он, и глаза блеснули — но тут же снова как пылью припорошило взгляд.

— Они пока не узнали, что ты живешь здесь, эльо. И все же опасно… — голос, раздавшийся сзади, явно не в первый раз произносил эти слова; прервался — послышался вздох, и за ним: — А там, на дороге, послы из Асталы, похоже. Слишком нарядные для простого отряда. — Из зарослей показался второй человек, коренастый, старавшийся держаться подальше от первого. Всем видом своим он напоминал скорее слугу, а не равного.

— Послы чего? Мира или вражды? Чем заняты, те, в Тейит? А эти, южане… — человек в балахоне говорил сам с собой. — Они не знают про нас. Башня стоит далеко от дороги… проезжают здесь, будто имеют право. Думают, здесь развалины.

Пальцы перетирали лучинку, отщипывали крошечные кусочки дерева.

— Южане — ядовитые сколопендры. Яркие, наглые…с хрустким панцирем. Нет, я не хочу иметь с ними дела, — говорил человек быстро, вроде бесцветно, только пальцы выдавали его возбуждение.

— Эльо, тебе не нужно иметь с ними дела — они проедут стороной, — начал было слуга, и замолк.

Сильнейший ушел в свои мысли — слуга не осмелился беспокоить, и отошел было, но хозяин позвал его, улыбаясь по-младенчески, бессмысленно и беззащитно.

— Я слышал тебя. Да, да, стороной, — дернул головой, — Прямо в объятья Тииу.

— Эльо, что ты задумал? Что-то во вред южанам? Но это опасно! — Слуга невольно понизил голос.

— Сколопендры опасны… Если она ползет слишком близко, ее надо убить. — В пальцах человека в сером балахоне беззвучно переломилась лучинка.

— Если использовать Силу… они почуют нас.

— У вас и у меня есть руки! — Он мечтательно вскинул глаза: — А наверху есть камни…

Внезапно словно очнувшись, приказал:

— Позови остальных. Огонь засыпают землей. Эти южане вряд ли обидятся, если их пламя погребут под собой валуны, — и заливисто, высоко рассмеялся.

Яркие даже в дорожной одежде и почти без золотых украшений, южане продвигались вперед вереницей по двое. Словно хищники во множестве шли по тропе, неведомо почему не стремясь вцепиться друг другу в глотку.

Теплые запахи прелых листьев, цветов, пробивающихся из-под прошлогодней зелени, влажный воздух пробуждали лень почти у всего живого, кроме больных и голодных.

Чуть позвякивали наборные уздечки грис, сами верховые животные испуганно косили по сторонам, а в их шелковистой шерсти играли оранжевые блики заката. А всадники не остерегались ничего — так едут хозяева, знающие, что никто не осмелится перейти им дорогу.

Лишь один южанин, чью косу украшала подвеска в виде причудливой рыбы, оглядывался то и дело, пытался расслышать каждый шорох и распробовать слабый ветер на вкус.

— Къонна, ты словно на дикобраза сел, — поравнялся с ним другой южанин, помоложе, с приветливым лицом.

— Сижу я на грис, али. Только и у них есть чему поучиться, даром что пугливые скотины. Они чуют чужого…

— А! — младший из послов, Уатта Тайау, беспечно махнул рукой. — Они готовы верещать от страха, если им горный кролик дорогу перебежит. Может, здесь хищник прошел, или дикарь-норрек. А может, им не нравится, что тени от деревьев шевелятся. Мало ли.

Его серьги зазвенели столь же беспечно, и Къонне показалось, что золотой знак на плече тоже слегка звенит.

— Торопишься в Асталу? — спросил Къонна, находя объяснение подобному легкомыслию.

— Я скучаю по детям, — со смехом пожаловался Уатта. — Даже по младенцу. А ведь несносное существо! Только умеет — орать!

— Зато старший хорош, — задумчиво проговорил Къонна, ловя на себе взгляд второго посла, из второго по силе Рода после Тайау. — Мне бы такого сына…

Уатта покосился на него — сам говорил подобное Тахи. Но думать о Тахи не стоит. А ведь считал его другом…

Но постепенно хорошее расположение духа вернулось к младшему послу — больно хорошо пели птицы и воздух пах медом.

— Голова горного медведя! — Уатта запрокинул лицо, рассмеялся, указывая на вершину скалы. Каменная глыба в самом деле походила на сумрачного серого хищника, грозу гор.

— Бедняга — и кто обратил его в камень? — со смехом подхватил другой южанин, и смех волной прошел по всему отряду.

Тропа была широка — по две грис теперь совсем свободно бежали рядом. Вечерний свет разбивался об ожерелья всадников, и так же разбился строй, когда на людей посыпались камни.

Визги испуганных, раненых грис и человеческие крики заполнили ущелье. А потом камнепад прекратился, и птицы снова запели.

Часть дороги была засыпана — из-под камней виднелся кусок полосатой одежды. Относительно невредимый Къонна оглянулся в поисках Уатты Тайау, и сразу нашел его. Тот лежал возле огромного валуна, на котором мох нарисовал причудливую гримасу. Къонна дохромал до Уатты, приподнял его голову. Лицо младшего посла было разбито, рот весь в крови. Уатта попытался что-то сказать, но умер на полувздохе.

Араханна Арайа, старший посол юга, стянул с головы платок, приложил к плечу, закрывая рану. Двое южан, не задетые камнепадом, кинулись было наверх — но Сильнейший велел им остаться на месте.

— Мы не знаем, что там, — прибавил он. — Воля стихии, или же человека. Лезть в гору опасно. Займитесь пострадавшими.

Люди из свиты повиновались, стали осматривать раненых. Къонна так и не отходил от Уатты, и отмахнулся от попыток помочь ему самому.

— Это ничья земля, — хмуро сказал он. — Нам будет тяжело обвинить эсса…

— Мы не можем их обвинить, — оборвал его речь Араханна.

Один из оставшихся невредимыми южан вытер лоб и прошептал второму:

— Единственный сын Ахатты Тайау погиб… и посол даже не хочет мести виновным!

— Еще бы, — так же тихо отозвался второй.

Астала

Четыре года спустя

— Кайе, ты где? — голос молодой женщины походил на журчание. Вот и она сама появилась — черноволосая, золотой обруч держит волосы, на обруче извивается золотая змея с хохолком из чеканных перьев и глазами дымчатого хрусталя.

Мальчик четырех весен от роду сидел на дорожке, размазывая слезы по лицу.

— Сын…

— Уходи!! Все уходите!! — завизжал он, и мать увидела рядом с ним что-то черное, обугленное. Недавно… только что это было веселой земляной белкой.

Мать нагнулась, взяла малыша на руки — тот пробовал отбиваться, но в конце концов разрыдался, уткнувшись носом в ее плечо. Женщина унесла ребенка из сада.

Комната была очень просторной и светлой — две пятнистых шкуры на полу, белый камень стен, яркие глиняные игрушки грудой свалены в углу. Одна откатилась от общей кучи — голова человека с выпученными глазами, вроде свирепая, а на деле смешная. Солнечные блики резвились на шкурах — это за оконным проемом качались перистые листья, создавая игру света и тени.

Опустив мальчика на дорогое тканое покрывало, женщина отошла и кивнула немолодой няньке-служанке — мол, твой черед заниматься им.

— Возьми, — та протянула малышу сочный плод тамаль, оранжево-красный шар. Мальчишка зашипел, чуть склонив голову к плечу, дернулся в сторону от руки. Служанка судорожно сглотнула, продолжая улыбаться словно приклеенной улыбкой.

— Ала, — беспомощно оглянувшись, служанка обратилась к матери мальчика. — Может, я лучше пойду? Ты его хоть на руки можешь взять, а я… Он же только больше злится.

— Он своего зверька потерял, — вздохнула мать. — Малыш, я принесу тебе новую белку.

— Не хочу ничего! — выпалил мальчик, зло сверкнув большим глазами. Слезы его уже высохли, а пальцы комкали покрывало, словно он безотчетно старался выместить горе на чем-нибудь подходящем — так, как умел.

— Тебе нужно поесть и лечь спать, — мать, Натиу, и впрямь хотела было отослать служанку, но взглянула на нее и сына нерешительно — и велела остаться.

— Накорми и уложи его. А я… мне пора.

— Ала, я не могу, — взмолилась служанка. — Я его боюсь. Сегодня белку, завтра меня…

— Прекрати! — Натиу сдвинула высокие брови. — Ты несешь чепуху!

— Ала, ну хоть на кухню меня отправь, хоть стойла грис чистить — я не могу!

— Ты будешь наказана, Киши!

— Ала, я не могу! Ну, взгляни на него сейчас!

Натиу вздохнула:

— Я наполню курильницу дымом маковых головок, и он уснет. Позаботься об остальном.

Туман стелется над горами, сползает в долину. Именно так, не наоборот; туман — это облака или дым пробужденных вулканов. Туман окутывает Асталу плотным покрывалом, плотным, но полупрозрачным, словно паутинная ткань, та, которую делают из нитей золотых пауков. И сами эти пауки сидят на развесистом кружеве, ловят туман и выжимают из него капельки. Потом торгуются с небом и продают ему плоды труда своего; небо делает из капелек росу и драгоценные камни.

Земля тоже создает самоцветы, но непрозрачные, тяжелые на вид. А вода и огонь — не умеют. Слишком весела и непостоянна вода, слишком жаден до жизни огонь.

Сейчас, в туман, пастухи сидят у огня, земледельцы закрылись в домах, а в лесу и на открытом пространстве воют ихи и волки-итара.

А дома в самой Астале, не на окраинах, разные. Самые богатые целиком каменные, просторные. Надежны их стены. Только некого бояться их обитателям.

Ребенок и не боится. Перекатился с боку на бок на плотной льняной простыне. Лен — дорогая ткань, много дороже, чем шерсть. Чуть застонал во сне, запрокинул подбородок — снилось неприятное.

— Тшш… — ухоженная рука провела по лбу, отгоняя тяжесть сна. Ребенок заулыбался. Округлые черты, ямочка на подбородке, ресницы короткие и очень густые. На большом пальце алеет отметинка от беличьих зубов — укусила. Не повезло зверюшке…

— Так он точно сгорит. Какая-то белка… глупо.

Слова принадлежали средних лет человеку — лицо того было узким, а взгляд колючим. Волосы покрывал полосатый платок, а на плечах и груди лежало широкое ожерелье из золотой тесьмы и разноцветных опалов.

— Жаль, но уж лучше он, — откликнулся совсем еще юный голос. — Он слишком для нас опасен.

— В первую очередь для себя. Ты не видел еще, как бывает — сердце становится углем. Оберегай его, Къятта — ты хорошо умеешь управлять собой, а он тебе верит.

Смуглый подросток с резкими чертами помедлил — и чуть поклонился:

— Да, дедушка. Я буду. Я люблю своего брата.

— Мы все — дети огня. Но он… вот уж кто заслужил это прозвище.

— Ну, почему же так? — усмехнулся подросток. — Например, «хвостатик» ему тоже бы подошло.

— Прекрати! — спокойно одернул его дед. — Еще непонятно, станет ли он человеком. Лучше побольше узнай о повадках энихи. Будет проще укротить его огонь. Я скоро стану стариком, а вот ты… Ты все понял?

Къятта еще раз чуть наклонил голову — звякнули звенья подвески, украшавшей длинные волосы; потом направился к дверному проему. В коридоре едва не споткнулся о крохотного медвежонка — забава сестры, когда только научится следить за своим зверьем! Отпихнул детеныша ногой, не обратив внимания на жалобное повизгивание. Слуги получат свое; совсем распустились. А дед позволяет.

Вернувшись к себе, растянулся на сшитых вместе шкурах пятнистых ихи — мягкий ковер, приятно лежать на нем. С наслаждением выпил холодный чи из молока грис.

Думал о словах деда. Ахатте Тайау некогда вплотную следить за домом, и годы… получить в собственные руки зажженный факел заманчиво. У Кайе нрав не подарок, но Къятта справляется и с дикими животными.

А ребенок хорош — Къятта никому не признался бы, с каким удовольствием смотрит на это несносное существо. Подвижный — ни мига не посидит спокойно, даже когда спит, словно летит куда-то. И отчаянный. И глазищи огромные, дикие, а вся фигурка показывает — я центр мироздания. Вам же будет хуже, если перечить посмеете.

Къятта расхохотался, представив того, кто по неосторожности попробует снисходительно отнестись к малышу. Ах, бедняга!

И впрямь жаль, если братишка погибнет.

"Мне не в тягость будет опекать мальчишку. Я это сделаю".

И он честно исполнял свое обещание. Много-много лун.

На стенах сколопендры расположились кольцом, и пауки — золотые. Между ними беспечные языки огня отплясывали так, как пляшут на грани жизни и смерти, под действием зелья. Огонь в крови у южан, а мастер передал суть этого пламени на мозаике и фресках.

Семнадцать весен — юность ушла, утекла дождевой водой; Къятте семнадцать весен. Он может выходить в круг — тело достаточно сильное, чтобы выстоять. А если кто не успел стать по-настоящему взрослым, что ж, таков закон — выживают сильнейшие.

Прощаясь с юностью, простые жители приносят дары в Дом Солнца; отпрыски сильнейших родов получают браслеты из разных камней, под стать собственной сути.

На севере придают камням большое значение. На севере взывают к Мейо Алей, используя силу камня. На юге — нет, южане и без того сильны. И золото, столь необходимое северянам, носят лишь в качестве украшений. А браслеты… Старинная традиция, красивая, но бесполезная ныне — впрочем, так хорошо сохраненное в памяти вряд ли может быть бесполезным, говорят многие старики. Порой их стоит послушать.

В Доме Звезд проходит обряд — только Сильнейшие допускаются сюда, и избранные звездами служители. Высок потолок Дома, черен — и украшен самоцветами и слюдой. Масляные лампы искусно закреплены у основания купола-потолка; огонь бросает блики вниз и наверх, и оживает рукотворное небо, мечутся по нему тени созвездий. Вот ихи — гибкий, подвижный, злой. Вот змея-тахилика, свернулась, готовая укусить собственный хвост. Рядом птица-ольате, раскинула крылья, кончиками маховых перьев почти задевает испуганно напрягшегося олененка. Потолок и стены не давят, хоть темны и массивны. Красиво в Доме Звезд — словно сам летишь к черному небу, и небесные жители говорят с тобой.

Запахи кедровой смолы и цветов с легкой примесью дыма шеили — голова слегка кружится. Хочется выделить из остальных и без конца вдыхать терпкий холодноватый аромат, от которого сердце раскрывается, словно бутон, и все ощущения становятся четче. И дышит пол под ногами…

А всегда молчаливые служители, да и все, кто собрался в зале, не имеют значения. Только ты, небо искусственное, ожившее под руками мастеров — и блики огня.

Къятта протягивает ладонь, и в нее ложится знак — браслет из обсидиана, непроницаемо-черный. Удовлетворенная улыбка. Длинная одежда без рукавов, цвета темной бронзы, подчеркивает резкость черт. Линии татуировки золотом переливаются на смуглой коже.

Рядом стоит уже получившая браслет некрасивая девушка — Имма Инау. Не так давно она заявила, что не собирается покидать Род, и теперь паук Инау шевелил лапками на ее плече.

Кому какой камень выпадет, заранее не знают. Ей надели на руку браслет из коричневого нефрита. Закрытый камень, трудно понять, что он говорит о владельце. А черный, доставшийся Къятте — цвет неудержимой страсти, цвет безмерной гордости. Хороший знак для Сильнейших.

Мальчик восьми весен от роду чуть не подпрыгивает на древнем каменном, украшенном грубой резьбой сиденьи. Сестренка рядом еле удерживает брата за локоть.

— Кайе…сиди тихо! Ты же мешаешь всем!

Но он, похожий на уголек — маленький и горячий, откидывает ее руки:

— Отстань! Не мешай сама!

Юноша в длинной светло-алой одежде подходит к его старшему из братьев Тайау, становится на расстоянии шага.

— И что это за камень, дай гляну. А… — равнодушно отвел глаза, словно дротик, бросил усмешку. — Ну, черный. Гордишься?

— Не твое дело.

— Обсидиан — это застывший огонь. Мертвый. Об этом не думают почему-то… Ну, носи, гордись! — рассмеялся совсем по-девичьи.

Кайе застыл, прислушиваясь. Ийа, ровесник Къятты — и главный недруг. Он тоже силен, и отчаянно завидует Роду Тайау — такое знал мальчик. Ийа месяц как получил свой браслет — янтарный, браслет Огня.

— Мертвый? — Къятта скривил губы презрительно, оглядел соперника с ног до головы. — Да полно, ты что ли — огненная душа?

"Ты что ли? С девичьим лицом и голосом-флейтой?" — прозвенело невысказанное в ушах младшего. Ийа чуть склонил голову набок, равнодушно глядя из-под ресниц.

Зашипев от невольной злобы, Кайе услышал еще:

— Ну-ну… Твой дед, конечно, достоин…Но Шиталь посильнее его. И ее, как ни странно, любят. После смерти твоего деда у вас будут серьезные соперники. Ты… — Ийа пренебрежительно вертит рукой в воздухе, — Ну… Пожалуй, парочку полудохлых ворон напугать можешь.

— Не тебе равняться со мной, сын лягушки!

— Посмотрим, как ты заквакаешь, когда эсса отхватят очередную землю — все из-за того, что ваш Род не умеет ее удержать! — рассмеялся легко, словно о приятном говорили.

— Ийа!!! — прозвенел голосок, — и колонна, возле которой стояли юноши, треснула и начала падать.

— Крыло рушится! — закричал кто-то. Къятта подхватил брата и отбежал в сторону. Их не задело — только облако пыли взметнулось, оседая на парадной одежде.

— Ты…что??

Ребенка трясло, он силился глотнуть воздух открытым ртом и не мог. Старший прижал его к себе.

— Шшш…Тише, тише! Не стоит оно! Подумаешь, Ийа — ничтожество. Зачем же ты это сделал?

Кайе умоляюще взглянул на брата.

— Я…не хотел.

Из глаз брызнули крупные слезы.

— Меня больше не пустят в Дом Звезд!

— Пустят… как только восстановят его левое крыло. — Уголок рта Къятты дернулся в усмешке. — Ничего страшного. Ты научишься.

— Не хочу! Не хочу…так!

Къятта держал его на руках, чуть покачивая. Странно было видеть на этом всегда резком, надменном лице что-то очень напоминавшее нежность. Мальчик обхватил его руками за шею.

— Я же люблю тебя! Как он посмел!

— Он просто дурак.

— Я могу убить его, если захочешь!

— Рановато. Зачем нам это сейчас? К тому же наши враги не они, а эсса.

Он кинул взгляд на младшего брата. Тот уже успокоился, прошла дрожь, дыхание было ровным — юноша чувствовал это даже на расстоянии, а уж сейчас — тем более.

— А ты вырасти, прежде чем расправляться с врагами тут.

— Они все будут делать, что я скажу!

— Разумеется, — в голосе Къятты звучало удовлетворение. — Ты будешь посильнее Шиталь…

— Я ее люблю. Она ласковая.

— Ну да. Мне она тоже нравится, — понадеялся, что малыш не заметит легкой неприязни в голосе — вне своего Рода Къятта не чувствовал симпатии ни к кому.

Ребенок уткнулся в его плечо и затих. Къятта быстро пошел в сторону дома — не то чтобы мальчишка выглядел нездоровым, но мало ли. Таких выходок за ним еще не водилось. Не каждый камень способен противостоять огню…

Приблизились к дому. Братишка дышал ровно и, похоже, заснул. Стоило Къятте сделать шаг на первую ступень лестницы, открыл один глаз и пробормотал нечто несвязное.

— Спи, чудище, — усмехнулся Къятта. Чудище качнуло головой и окончательно провалилось в сон. И, судя по довольному лицу, во сне видело нечто чрезвычайно приятное.

Юноша отдал брата подбежавшим служанкам, яростным взглядом давая понять — посмейте только разбудить!

Сам же направился к матери.

Натиу сидела, окруженная кувшинчиками и сухими травами. Смуглые руки мелькали — щепотку сюда, каплю отвара туда… На щеках и плечах Натиу был узор из темно-зеленых и золотых стеблей — словно на праздник собралась. Девушки постарались, рисуя.

— Что случилось? — вскочила она, едва завидев сына. Тревога ворвалась в комнату вместе с Къяттой, плотное душное марево, пронизанное ледяными иглами. Слабая уже — отголосок большего.

Къятта отмахнулся:

— Да, ты же уканэ… все время забываю. Чувствуешь.

— Что с моим сыном?

Къятта уселся в плетеное кресло, из-под ресниц поглядывая на съежившихся девушек-прислужниц.

— Интересно. А я тебе кто?

Натиу сделала шаг — выйти из комнаты, но Къятта остановил ее жестом:

— Не ходи. С ним все хорошо. Спит он.

Солнечные лучи скользнули по фигуре юноши — притворно-ленивая поза, сила, спрятанная под бронзовой кожей. Женщине показалось — зверь уселся возле дверного проема, полный намерения не выпускать ее.

— Зачем ты пришел? Приятно, когда я боюсь за него?

— Дед должен увидеть его первым. А ты… я пришел, чтобы ты не волновалась, — белые зубы сверкнули. — И чтобы не натворила лишнего. Твои способности малы, но так неудобны порой…

— Выйдите вон! — приказала Натиу девушкам, опомнившись. Убедившись, что не подслушивают, продолжила гневно:

— Как ты говоришь со мной?! Словно с последней из прислужниц! Да еще в присутствии ниже стоящих!

— Тут кто-то еще был? — насмешливо спросил юноша. — Я не заметил. А ты, видно, так до конца и не сумела войти в наш Род, мать моя. Ты не любишь правды.

— Правда — то, что ты оскорбляешь меня в присутствии низших!

— Полно, когда человек идет по глине, он не думает о том, что она пристанет к ногам — смыл, и все. А хочешь, дед выслушает тебя, твою жалобу, — он уже не усмехался — смеялся открыто.

— Вся беда в том, мать моя, что ты боишься нас. Меня и деда. И Кайе тоже, хоть он и малыш. Боялась моего отца, хоть и могла им вертеть — он любил тебя. Мне было девять весен, я помню. Ты до сих пор думаешь, как девчонка из бедных кварталов, которая вознеслась высоко — но чувствует страх в присутствии подлинных хозяев Асталы.

Он резко поднялся.

— После того, как дед посмотрит его, зайди к мальчишке.

Посмотрел на женщину с неожиданным сожалением:

— Если бы ты не боялась его… он любил бы тебя. Мог бы и сейчас еще… но ты себя не изменишь.

Натиу сделала протестующий жест, но Къятта не обратил на него внимания:

— Ты дала жизнь мне и ему. Этого достаточно, чтобы мы существовали, не мешая друг другу. У тебя еще есть Киаль. А он — мой.

— Он не ручной зверек, — Натиу провела рукой по лбу и щеке, позабыв про узоры: — Ахатта не позволит тебе…

Ответом ей стала качнувшаяся занавеска. Къятты в комнате уже не было.

Первым побуждением женщины было броситься проведать младшего сына, только ноги словно каменными сделались. С гневом и стыдом подумала Натиу, что Къятта прав — она боится своего старшего сына. А младшего? Нет, конечно же, нет.

Но все-таки хорошо, что есть, кому о нем позаботиться…

В это время Ахатта коснулся спящего ребенка, пытаясь почувствовать все его существо — не силой, как могли бы уканэ, а голосом родной крови.

— Спит. — Несколько удивленно проговорил дед, и Къятта отметил это удивление. — И приятное видит во сне. А должен был умереть.

— Ты слишком давно не держал его подле себя, — сдерживаемый смех задрожал в голосе юноши. — Я знаю о нем куда больше. Поверь, таньи, он только сильнее стал сегодня. Он не умрет.

Мальчишка, лежащий на черно-белом полосатом покрывале, улыбнулся во сне, перевернулся на спину, раскинув руки. Пальцы его дернулись, словно ребенок пытался выпустить когти.

— Охотится, — фыркнул Къятта. Дед позволил старшему внуку ощутить свое недовольство.

— Не заставляй напоминать — это не ручная белка. Оборотни, кана…Великая редкость. Родилось двое в одно время — хоть Шиталь ему в матери годится, все же их двое. И еще огонь его… пламя Тииу. А ведь еще так юн…

Къятта протянул руку к ребенку, взъерошил его короткие волосы. Тот досадливо отмахнулся, не просыпаясь.

— Еще бы соображал, когда перекидывается. Его черный энихи — просто бешеный зверь. И когда сменит облик, сам не знает, по-моему. — Къятта отошел от кровати. — Но не хочу применять Силу, чтобы его останавливать.

— Это правильно. Мальчик очень обидчив. Он может и не простить. Ему восемь. Пора обучать его…иному. Пусть учится на слабых. Если он не будет избавляться от накопленного огня, всем нам плохо придется. — Непонятно было, всерьез ли говорит дедушка. А вот это уже точно всерьез: — Он — наше сокровище…Его надо беречь. А не вынуждать причинять вред себе и нам всем. И будь осторожен с ним.

— С ним?! Да это ему стоит быть осторожным…Он, хоть и малыш, способен случайно снести мне голову.

— Вот и превосходно. Не то, что он способен оставить тебя без головы, — Ахатта не скрыл улыбку.

Къятта в упор взглянул на деда.

— Значит, он — наше оружие? Если сам себя не убьет. С его помощью мы сможем прижать северян.

— Он еще ребенок, — слегка укоризненно откликнулся дед. — Ему нужна любовь…

Ночью налетела гроза. Черно-фиолетовое небо, прорезанное разветвленными вспышками, нависало низко — хотело обрушиться, и казалось, что от него откалываются куски и с грохотом падают.

Не один Сильнейший с восхищением ловил запахи, полные влаги, и звуки грозы.

Къятта на террасе дома вскинул руки, принимая отблески молний и редкие капли. Порывы дикого ветра ударяли полуобнаженное тело, трепали незаплетенные волосы.

Юноша смеялся, пытаясь выпить этот ветер и эту грозу, дающие силу.

Вокруг была единственная красота, которую он понимал и желал каждым биением сердца.

…Гроза только приближалась к Астале, а город и окрестности уже притихли, словно пытаясь вжаться в землю, затеряться в траве — стать незаметными. Люди — кроме Сильнейших — боялись громкого голоса стихий. И являлась во снах, жила еще память о том, как гибли древние города под дождем огня и вспышками молний.

Полулежа на плетеной кушетке, другой юноша бросал миниатюрные дротики в нарисованного на деревянном щитке татхе. Медведь или волк — слишком обычно, а поохотиться на давно никем не виданного зверя казалось заманчивым. Мастер, рисовавший клыкастого хищника, и сам не был уверен, что изобразил татхе во всех подробностях.

Перевитые золотой тесьмой волосы юноши падали на спину, волнистые, сбрызнутые ароматным настоем. Беспечно вертел в пальцах очередной дротик перед тем, как отправить его точно в намеченное место. Ленивая нега в облике; но изящно вырезанные ноздри вздрагивали, чуя запах идущей грозы.

Пресытившись забавой — настоящий татхе был бы уже убит много раз — юноша поднялся, двигаясь легко и немного нарочито, как танцовщица. Открыл небольшой футляр, вытряхнул на ладонь сверкнувшую безделушку — стрекозу длиной в указательный палец. Подарок — стрекоза как живая, лучше живой, а на волосах Иммы будет смотреться еще нарядней.

Имма погружена в себя, но даже ее можно заставить рассмеяться; и подарок способен заставить ее щеки вспыхнуть темным румянцем.

Пожалуй, Ийа любил эту некрасивую девушку, подругу детства и дальнюю родственницу. Любил за непредсказуемость, за рвение, с которым она предавалась попыткам познать себя и окружающий мир. Порой сам бродил с ней по бедным кварталам, помогая выискивать бедняков с каплей Тииу в крови. Сам создавал для нее пауков и стрекоз из золотых нитей и тончайших листиков золота — твари живыми казались, вот-вот и взлетят, а то и укусят.

Любил, но не так, как тех, с кем желают разделить ложе. Имма была единственной, кому можно было доверять безраздельно. Она не умела выдавать тайны — слишком мало занимали ее чужие жизни. Смуглые пальцы находились в беспрестанном движении — словно на флейте играли, словно паук плел паутину. Искала частички неведомого, что могла — тянула к себе, что не могла — отмечала и шла за этим неведомым и в день, и в ночь, и в грозу, и в бешеный пыльный ветер.

Полюбовавшись стрекозой, вновь заключил ее в футляр из коры. Мастера-ювелиры Асталы были хороши, но Ийа из Рода Арайа не уступал им.

— Меня не жди! — улыбнулся он матери, скользнув мимо лентой танцовщицы. На всякий случай предупредил — властная женщина вряд ли вспомнит о сыне, разве что не увидит его дней пять. Но от матери зависит многое… правда, не самое важное. И — просто и приятно быть с людьми вежливым, особенно с низшими. Так забавно.

Дома членов одного Рода — в одном квартале, хоть и не рядом; других Сильнейших — в разных частях Асталы: не стоит мешать друг другу. Ийа мог бы взять грис, но предпочитал передвигаться пешком, особенно перед грозой — как следует надышаться ее влажным мятным запахом. К тому же до дома Инау было не так далеко.

— Хатлахена зовет тебя.

— Твой дядя? Хорошо! — Имма не заставила себя ждать. Слетела по ступеням террасы: — Ночью будет гроза!

— Она уже поет…

Едва уловимый рокот плыл над землей, пригибая траву.

Имма обрадовалась стрекозе, тут же закрепила ее в высокой прическе. Пришли, держась за руки, словно дети.

На веранде расположились, ожидая грозу, желанную гостью. Далекие вспышки молний предвещали — несладко придется Астале. Может, гроза пожелает забрать чью-то жизнь. Мало ли — убьет прикосновением или обрушит на голову человека сломанное дерево. Гроза сильна и красива, она имеет на это право. Черными были края неба, а сполохи далекие не касались лиц.

Ийа — мягкий, почти мечтательный взгляд темно-ореховых глаз; точеный, с еле заметной горбинкой нос, красивый очерк рта — но тонкие губы изогнуты презрительно.

Имма устроилась поуютней в плетеном кресле, что-то мурлычет себе под нос, сплетая и расплетая пальцы. Хатлахена, массивный, ширококостный — среди жителей Асталы он выделялся. Только Утэнна, который сгинул давным-давно, да некоторые рабочие из поселений так походили на тяжелое каменное изваяние. Двое родичей — братьев Хатлахены, слабее его — вот и все почти, кто собрался.

Кроме них на веранде сидела Тайиаль — избранная подруга Хатлахены Арайа, вышедшая из рода Инау. Она была куда привлекательней Иммы, но семейное сходство прослеживалось — высоко поднятые маленькие уши, короткие изломанные брови… Ветер трепал бледно-голубое полотно ее юбки, раскачивал серебряные цепочки серег, падающих на плечи Тайиаль, и серебро мелодично позвякивало. Хатлахена протянул руку и накрыл смуглые пальцы подруги широкой ладонью — за семь весен красота этой женщины еще не перестала волновать, Тайиаль была его тенью, его зеркалом. Ийа порой завидовал дяде — найти такую спутницу казалось делом тяжелым.

Не девчонка с бедных улиц, не танцовщица Тииу, что умирают по десять в год во время танца от темного пламени, а женщина красивая, умная, молчаливая и преданная до безумия. Пусть даже слабого рода… неважно, не обязательно принимать ее детей как своих. Но Ийа еще совсем молод… конечно, такая найдется.

Араханна, глава Рода, не пожелал придти.

— Сегодня вы слишком многое натворили, — без обиняков сказал дядя, так, как мог бы распекать сопливого мальчишку. Краска выступила на лице юноши, он едва не вскочил — но собственный гнев был сладостным питьем; погас, стоило Ийа сделать глоток.

— Пока живет Къятта, мира между нами не будет.

— Дети из-за глиняных болванчиков так дерутся! — презрительно проговорил Хатлахена.

— О да, мы дети в семнадцать весен, — прошелестел Ийа, и улыбка его была нежной. С такой улыбкой он едва ли не больше всех южан напоминал принявшую человечий облик тахилику. Но Хатлахена лишь отмахнулся. Он держал змей в собственном доме.

— Мальчишка, их младший, еще жив, — обратился дядя к братьям. — Его череп должен был лопнуть, сердце стать углем — но он жив и смеется у себя в саду.

— Боишься, что скоро рухнет второе крыло? — насмешливо протянул юноша.

— Сколопендру лучше убить маленькой, не ждать, пока вырастет и укусит.

— Ах, — выдохнула Тайиаль изумленно, и это было все, что она сказала. Придерживала полотно широкой юбки и молчала.

— Я не знаю, — неуверенно проговорил юноша, — Он, конечно, существо несносное, но совсем ребенок. А вот его брата… — он не договорил, не любил открываться даже своим. Но глаза прищурились нехорошо.

— Ребенок вырастет.

— Может, и нет. Вспомни, ему было плохо после Дома Звезд, мало ли что смеется сейчас. На сей раз повезло. В другой раз — вряд ли. Лучше пусть он убьет себя сам… Если Къятты не станет, это скоро случится. Дед попросту не уследит за этим детенышем дикой кошки.

На лице Хатлахены появилось неудовольствие.

— Тебе не идет жалость.

— Я и не жалею, — Ийа пожал плечами, — Но все должно быть разумно. Убийства ребенка никто не одобрит. На остальное посмотрят сквозь пальцы.

— Боишься? — массивное тело качнулось вперед, словно камень к обрыву.

— Я ничего не боюсь, — произнес это настолько презрительно, что Хатлахена опешил.

— Тогда, Бездна в тебе, что ты изображаешь из себя девицу-недотрогу?

Даже Имма фыркнула в кулачок, так собравшихся сравнение позабавило.

— Ты не хочешь посоветоваться с отцом, дорогой дядя? — засмеялся юноша, ничуть не обиженный.

— Нет. Араханна пусть остается в стороне — ему хватает мыслей о севере. К тому же он уже стар… Лучше подумаем, как вернее посбивать золотую чеканку с великолепия рода Тайау.

— Имма поможет, — быстро, но словно нехотя откликнулся Ийа. — Имма помешана на знании. — губы юноши чуть дрогнули, — Она бродит по бедным кварталам, утверждая, что в крови отверженных и низких родов сохранились потерянные Сильными жемчужины.

— Хорошо, — выплюнул согласие Хатлахена.

— Я? — Имма вскинула голову. Предыдущий разговор не слишком ее интересовал, но ее собирались задействовать — это уж слишком. Это отвлекало от виртуозной охоты за чужими, едва заметными ниточками, и от обдумывания неизведанного.

— Ты. Ты же умница. Нам нужна одна из твоих жемчужин… человек или нечто, сумеющее убить и не оставить следа. Не думаешь ли ты, что мы намерены вызвать Къятту на поединок? — мужчины расхохотались, и Тайиаль с ними.

Раздался звон колокольчиков, и на террасу вбежало существо в огромном венке из ярко-рыжих цветов и сине-золотой накидке Тайиаль, и запищало:

— Я лесной дух!

— Алья, Алья! — женщина вскочила с места, укоризненно глядя на дочь. — Беги, играй в другом месте. Или… — она виновато оглянулась на Хатлахену, взглядом испрашивая позволения идти.

— Оставь! — Ийа потянулся к девочке, подхватил ее на руки, подбросил в воздух. Его привязанность к малышке пяти весен от роду была известна. Пожалуй, он любил ее больше, чем родной отец.

Алья радостно завизжала, оказавшись в воздухе, и завопила:

— Я птица, я птица!

Замахала руками:

— Я плыву по воздуху!

— А у меня есть один парень, он говорит с рекой… — задумчиво произнесла Имма; кажется, она расслышала только слово «плыву», погруженная в свои мысли.

На Хатлахену снизошло вдохновение:

— Лодка. Если он может сделать лодку неуправляемой возле стремнины. А дальше водопады… Если лодка перевернется, мало кто заподозрит…

— Что Къятта забыл в лодке? — спросил Ийа, опуская девочку наземь.

— Он ничего не забыл, а вот мальчишка любит резвиться среди порогов, — сказал Хатлахена.

— Опять! — Ийа встал в раздражении, отстранил Алью. — Да оставь ты ребенка в покое! Как ты не понимаешь — он еще мал, его можно повести туда, куда нужно. А он может быть полезен Югу…

— Скорее, вреден. Появление отмеченных Пламенем никогда не приводило к добру. Кончалось одинаково — осознав свою силу, они становились неуправляемыми.

— Пугаться следов энихи… — пробормотал Ийа, садясь на место, грациозно, словно змея втекла и свернулась кольцами. — Я не хочу этого, — негромко проговорил затем. — Ребенок должен остаться жить.

— Твое мнение ничего не меняет, — раздраженно сказал Хатлахена, потирая кончики пальцев. — Нас больше. Араханна тоже даст согласие. И твой отец согласился бы, вернись он из сердца Тииу.

— Хорошо. Остается принять.

Дядя отвернулся от племянника — знал, что Ийа не пойдет против принятого решения. Может, попытается спасти это малолетнее наказание? Пусть. Къятта Тайау скорее сам утопит братишку, чем позволит ему принять спасение из рук давнего недруга.

— А ты? — спросил юноша подругу, бросая на нее косой взгляд. — Отдашь свою находку?

Имма растерянно улыбнулась:

— Но этот человек мой.

— Девочка, если хочешь поторговаться, называй цену! — Хатлахена едва удерживался в рамках вежливости, опасаясь, что все развернется по новой. Сумасшедшая девчонка на пару с родным племянником, хороши оба! Попробовал быть терпеливым:

— Имма, пойми — нам нужен этот твой… очень нужен. Я мог бы обратиться к твоей матери, — заметил усмешку племянника, — Но я обращаюсь прямо к тебе. Ты согласна? Чего ты хочешь за маленькую услугу?

— Мне ничего не надо…

— Прекрасно, — проговорил Хатлахена, с облегчением откидываясь на спинку кресла. — Но мой ответный дар будет щедрым. Как ты управляешься с этой твоей "жемчужиной"?

— Тот парень… если дать ему вдохнуть дыма шеили, он сделает все, что я велю, и не подумает возразить.

— Лишь бы не спутал, что должен делать, — довольный, обронил Хатлахена, и его женщина улыбнулась, кивнув. Потянула дочь за собой — девочке пора спать, хотя вряд ли она угомонится в грозу. Отсутствия Тайиаль никто не заметил.

— Не стоит спешить и не стоит тянуть. Пока над мальчишкой слишком дрожат, никто не отпустит его к порогам.

— Дня через два он и сам сбежит, — сказал Ийа мягко — словно совиное перо упало. Веки опущены, ресницы вздрагивают — задумался. Хатлахена не сдерживал недовольства, проступившего на лице. Племянник не пойдет против решения большинства… но он себе на уме.

Гроза пронеслась над Асталой, щедро намочив каменные дороги и жилища, избыточно одарив водой деревья и травы. Разветвленные молнии скрылись в темных складках ночного неба — словно кошка выпустила когти, потом втянула; за ними прекратился дождь, и тучи начали развеиваться помаленьку.

Ийа с Иммой вышли от Хатлахены, остановились подле живой изгороди.

— Ты останешься здесь?

— Нет.

— Тогда — вернешься домой?

— Нет, — Ийа качнул головой, и тяжелые пряди волос, чуть влажных от влажного воздуха, медленно стекли с плеч на спину. — Я найду себе приют и занятие на эту ночь — вне дома.

Имма чувствовала — юноша сердится на нее. Но Ийа не был бы собой, если бы показал это.

— Послушай, — Имма робко взяла его за руку. — Я сделала что-то не так?

— Вовсе нет. Получишь хороший подарок… и броди себе дальше в поисках. Может, еще пригодишься.

— Я ведь в самом деле не питаю ненависти к мальчику, о котором вы говорили. Но раз надо…

— Интересно, что способна сделать твоя очередная "жемчужина"?

Имма задумалась. Ийа понял, что угадал.

— Вот и оно. Того парня придется прикончить, так что потеряешь свою талантливую нищую диковинку. Не огорчает?

— Зря ты так, — она медленно убрала руку. — Я ведь… я ищу тех, кто может дать новую кровь!

— Зачем?

— Это нужно Астале.

— Мы и без того не знаем, как уживаться друг с другом. А ты хочешь появления новых? Чтобы они перебили нас?

— А чего хочешь ты? — раздосадовано проговорила Имма, отступая назад.

— А вот этого я не скажу никому — не хочу, чтобы мне помешали, — ответил юноша с непонятной улыбкой, и оставил Имму гадать, была то отговорка или правда.

* * *

Мальчишке едва ли исполнилось девять весен. Чумазый, испуганный, с курчавой гривой волос. Родом из бедных кварталов, он сидел на лохматой кобылице-грис боком, сжавшись в комочек, и все его существо кричало — "хочу отсюда удрать". Но удрать не получалось.

— Ты говорил, скучно? — Къятта со смехом смотрел на подбежавшего к грис братишку, — Получай.

Къятта махнул рукой, и мальчишку спустили с седла.

— Кто он?

— Сирота. Забирай. Развлекайся… — махнул рукой сопровождающим, и все трое умчались.

Глаза у привезенного мальчика были — как два птенца вороненка, испуганных приближением хищника.

— Идем! — Кайе потянул его за руку.

— Что со мной сделают? — высоким и хрипловатым голосом проговорил мальчишка. Стоял, расставив ноги, равно готовый бежать и драться, и на шее болтался камешек с дырочкой — талисман. Бедняки много такого на себе таскали и держали в домах. Кайе поднял ладонь — потрогать камешек.

— Ты будешь тут жить!

"Подарок" отшатнулся, не давая прикоснуться к камню.

— Я не хочу.

— Это неважно — зато я хочу. — В словах зазвенело раздражение — камень бесполезный повесил, и туда же, не тронь, словно ценность какая. Но подумал и сказал, стараясь, чтобы голос звучал успокаивающе: — Ты ведь сирота. Тебе все равно некуда. А тут хорошо… — и сильней дернул за руку.

— Пусти! — «подарок» смотрел на Кайе — тот был ничуть не выше и не крепче — угрюмо, мальчишка-ровесник не казался ему угрозой. А старших не было здесь.

— Нет! Ты останешься, раз я так хочу! — Кайе начинал злиться.

— Хорошо… — обреченно сказал мальчишка и пошел за Кайе. Тот радостно засмеялся и направился по дорожке, болтая обо всем сразу. Руку гостя выпустил — как иначе покажешь все, что вокруг? Мальчишка отвечал невпопад, а потом вдруг замолк.

— Эй! — Кайе оглянулся, и увидел, как тот со всех ног удирает к выходу из сада.

— Стой!

Садовник услышал крик, рванулся за беглецом — но он был далеко.

— Стой же! — закричал Кайе, и мальчишка упал — может быть, подвернув ногу.

Кайе помчался к нему.

— Ты что!? — задыхаясь от бега, выдохнул он. Одновременно с ним подоспел садовник. Склонился над мальчиком. Тот не двигался.

— Он что, сильно ушибся? — в голосе Кайе звучала тревога.

— Али…он мертв.

— Но…почему???

— Не знаю.

— Сделай же что-нибудь!!! — Кайе вцепился в него. — Сделай!!!

…Целитель развел руками.

— Бесполезно. У него остановилось сердце.

— Почему? — почти беззвучно спросил Кайе.

— Ты перестарался, пытаясь его удержать, — голос старшего брата был спокойным и чуть насмешливым.

— Я… — мальчик поднял глаза на Къятту. В них была отчаянная надежда — ну, скажи, что ты пошутил!

— Привыкай, моя радость. Учись. Может быть, в следующий раз будешь поосторожнее…

И добавил, сжалившись:

— Поехали на реку сегодня. Наплаваешься — забудешь.

Лодочка — круглая плоскодонка, плетенная из коры. Кайе любил плескаться в реке Читери, любил мчаться в лодке, лавируя между порогов. Река Читери опасна — глубокая, быстрая. Плавать братишке Къятта позволял одному, но развлекаться возле порогов — нет. Про любого ровесника младшего брата сказал бы — не справится с веслом, про Кайе — позабудет, что река смертельно опасна. Он же смеется, влезая высоко на деревья, смеется и разжимает руки, чудом еще не свалился ни разу. Или не чудом — энихи дано то, чего лишен человек.

Но все равно, когда Кайе приходила блажь покататься среди порогов, старший был с ним.

Ирисы, нежные, розовые и фиолетовые, росли на берегу Читери, оттеняя свирепые пороги. Но пороги начинались чуть ниже, а тут вода была просто быстрой. Мальчишка носом зарылся в чашечку цветка.

— Сладко…

— Пчела, — хмыкнул Къятта. На обоих только передник был, с широким поясом — простой, только кайма узорная. Мальчик с воплем ошпаренного ихи кинулся в воду, поднимая тучу брызг. Влез в лодку, достаточно ловко, учитывая, что смотрел куда угодно, только не перед собой.

Старший нырнул гораздо более аккуратно, стрелой пробивая воду, вытянув руки над головой.

— Ты не кошка, ты лягушка, — отвесил младшему легкий подзатыльник, в свой черед устроившись в лодке.

— Ты меня назвал пчелой, — напомнил Кайе, облизываясь — на губах все еще оставался привкус нектара. Не только ирисы, половину цветов на берегу перепробовал.

— Сейчас выясним, кто ты! — направил лодку вперед, сопровождаемый высоким заливистым смехом. — Сиди спокойно, наказание мое! Перевернемся ведь!

— Ну и пусть! Ну и… ах! — лодку тряхнуло и закружило — началась желанная гонка между камней. Мальчишка вцепился в борт и ловил брызги открытым ртом, ухитряясь смеяться и что-то кричать.

— Танни, я… ой!

Всего миг был, когда лодка потеряла управление — Къятте показалось, вода вывернулась наизнанку. Так не происходит с водой! Он растерялся, но, заметив фигуру на берегу реки, понял. Только плоскодонка уже полетела между камней, дико вращаясь. Как хорошо, успел подумать. Капли Тевееррики живут до сих пор… кто может справляться с рекой, хоть на одно мгновение, хоть на крохотной части ее?

Таких противников надо видеть в лицо и убивать чисто.

Лодку тряхнуло, и весло разлетелось на три куска, ударившись о камень. Плоскодонка перевернулась. Валуны гладкие были, не зацепиться, а вода бурлила, словно кипящая. Мальчишка вскрикнул пронзительно, скрываясь под водой. Вынырнул — глаза огромные, как луна.

— Ай! Танни!

Юноша успел ухватить за волосы ребенка, которого течение увлекало вперед, и вытянулся между камней, упираясь в них. Притянул к себе брата, тот отплевывался от воды. Держался и сам с трудом, но так можно было хоть что-то делать. И от берега закрыт. На всякий случай — а вдруг молния чекели прилетит? Хотя это вряд ли, тем, кто это сделал, нужна естественная смерть потомков Рода Тайау. Или одного, а второй за компанию. Как же такую пару любящих родственников разбивать!

Мальчик уже оправился от приступа ужаса, что беспомощен, игрушка реки. Возбужденно вертел головой. Ну, река, красивая, но глупая. А Къятта рядом, он все сделает, чего Кайе сам не сможет. Смотрел по сторонам, стараясь не глотнуть носом бурлящую воду. В старшего вцепился намертво.

— Мы поплывем к берегу?

— Да. — Смерил его внимательным взглядом. Легкий… как бы ни старался, ему не справиться со стремниной Читери. А на пороги смотрит почти с восторгом, хоть и боится немного. Как же — вызов его силе и ловкости, а проиграть Кайе не сможет. Не должен, проигрыши не для него. Глупый зверек.

— Держись за меня. Не бойся, — Къятта провел рукой по голове братишки. — Или лучше так…

Поясом он связал кисти младшего и обмотал остаток пояса вокруг собственного плеча.

— Старайся держать голову над водой, и все.

— Если ты утонешь, я тоже, — мальчик покосился на привязанные руки.

— Без меня ты точно не выберешься.

— Я стану энихи…

— Энихи хорош на суше. В воде это мокрая кошка. Ты не веришь мне? — Къятта улыбнулся и прищурил глаза, — Давно ли?

— Верю, — мальчик старался не показывать вновь нахлынувшего страха, и смотрел на пенные водовороты. Волны подскакивали, крутились, заваливаясь то на один бок, то на другой.

— А правда, что в воде духи живут? Говорят, их видят среди порогов.

— Те, кто тонут, и лохматую рыбу увидят, — пробормотал Къятта. — Говорящую… Поплыли, только не мешай мне. Какой ты сильный и ловкий, покажешь на берегу.

Бороться с рекой бесполезно, юноша это понимал. Искать ее слабости… здесь нырнуть, здесь рвануться в сторону. Только не затягивать — впереди водопад. Четверть часа еще, и снесет. И тогда все. Тяжелая коса ожила, некстати мелькала перед лицом. Мальчишка молодец, подумал Къятта. У него короткие волосы. Правда, за длинные держать удобней, и ловить, если что. А еще у него есть хвост… то есть у энихи хвост. Перед глазами все потемнело, только особо наглые брызги плясали. Противно. Бесцветная кровь у реки, алая лучше. Горячая. Если тот, на берегу, ударит еще раз, не выйдет у него ничего. Потому что мальчишка всхлипнул над ухом, глотнув воды; а Къятта не позволит никому тронуть его. Даже на расстоянии.

Осознал, что на твердой земле стоит, только когда уже от воды отошел и мальчишку на траву положил. В ирисы. Впился взглядом во взгляд — темный, измученный. И выругался чрезвычайно грязно, как ни разу не позволял себе в присутствии родных. Остановился, заметив на бледном лице братишки явный интерес к сказанному. Проговорил, оглядываясь по сторонам:

— Я видел здесь, на берегу, человека. Надо его найти.

Совет собирался два раза каждую луну — но мог быть созван и вне назначенного времени, если таково было пожелание одного из членов Совета. На сей раз глава его, Ахатта Тайау, вызвал в Дом Звезд остальных четырнадцать человек — по двое от каждого Рода, и Шиталь Анамара — одна. Больше в ее Роду не было достойных занять каменное сиденье в Доме Звезд.

И еще Ахатта привел своего младшего внука — до сего дня такое было только однажды… недавно.

Кети Инау и Улине, мать Иммы — с грубоватыми лицами и худощавыми телами, одетые в светло-синее наперекор обычаю — будто дело не о жизни и смерти шло.

Потом появились двое из Рода Икиари — нечасто случалось, чтобы детьми Рода в Совете были две женщины. Двоюродные сестры, Халлика и Тумайни, родились в один год и в один день и походили на близнецов — настолько одинаково было выражение их лиц и манера держаться. Разве что Тумайни повыше, потоньше в кости и глаза ее отливали серебром, тогда как у сестры — медью. Чуть постарше Шиталь, с профилями хищных птиц, сестры Икиари не разлучались и на миг.

Одна начинала фразу, другая ее продолжала. Сестры походили на собственный знак Рода — сплетенные лианы, на которых соседствовали шипы и бутоны.

Следом пришли невысокие, с цепким взглядом Кауки; Тиахиу; глава Роду Икуи — Тарра с родственником своим, и Шиталь, высокая, статная, с короткими пышными волосами.

На отведенном каждому каменном сиденье высечен был знак Рода — и несколько сидений пустовало, знак был с них сбит. Не всегда тот или иной Род входил в число Сильнейших, некоторые канули в безвестность или прервались.

Ийа занял место Араханны, своего дяди. Слишком молод, считали некоторые… но и в самом деле — надежда Рода. Не лучший выбрали день — менять члена Совета, сказал Ахатта. Ийа ответил короткой улыбкой. Слова, подумаешь!

— Мальчишки уже успели сцепиться… Что будет, когда оба окажутся в Совете? — негромко проговорила Халлика.

Тишина шуршала, обвивая тихие разговоры; примолкла, когда Къятта вышел в круг — в голосе, бронзово-звонком, плескалась плохо сдерживаемая злоба. Но про лодку он рассказал четко и быстро. Ни один человек не усомнился в сказанном — Сильнейшие не возводят напраслину друг на друга. Ложь — не их оружие, тайные тропы — да, только не ложь. Но ошибиться… может любой. И воспользоваться ситуацией, чтобы свести счеты не с тем человеком — тоже.

В неярком свете покачивалось золото серег, вздрагивали блики на нем.

— Я хорошо разглядел этого человека. Уканэ достаточной силы подтвердит, что это правда — и тоже увидит его лицо.

— Кому ты доверишься?

— Своей матери, — он усмехнулся, — Или кому-нибудь из Рода Икуи. На худой конец — Роду Икиари.

Тарра Икуи кивнул:

— Моя избранница сможет.

— Ты видел лицо, и что же? — спросил Ахатта, громко, отчетливо. Никто не сможет обвинить его в попытке извлечь выгоду из ситуации. Он спросит то, что спросил бы противник Къятты. А уголки губ главы Рода упорно приподнимаются в улыбке, несмотря на попытку ее скрыть.

— Я мог бы ответить так: по «следу» уканэ найдет того человека… если «след» не стерли. А там и посмотрим. Впрочем… — Он вскинул подбородок, в усмешке блеснули белые зубы:

— У меня есть иное средство, и я им воспользовался. Энихи отыскал того человека… Кто-то не подумал, что мой братишка оборотень!

Шепот прошел по залу, и поморщилась Шиталь Анамара.

Мальчик резко вздохнул, в груди стало больно, — словно от избытка в легких речной воды, — и дернулся вперед. Дед удержал его.

— Тшшш… тише.

— Сравните лицо, которое отпечаталось тут, — стукнул себя по лбу, — И лицо убитого, найденного братом.

— Кого ты обвиняешь?

— Хатлахену Арайа.

— Почему? Неужто он не мог скрыть следы свои или своих людей?

— Силой — мог, и сделал, наверное. Но он забыл о звере! У мальчика хорошее чутье! — Къятта смеялся в открытую, оскорбительно, торжествующе. — Ну, пусть спутница Тарры опровергнет мои слова, поглядев его память!

Хатлахена поднялся — и сел, потемнев лицом. Можно затеять свару. Но он проиграл, это ясно заранее. Проще расплатиться тем, что потребуют, чем лишиться места в Совете или всем Родом отправиться за пределы Асталы, где их будут поджидать охотники. Войну не начинают, когда нет рядом надежных союзников. А какие союзники — клубок змей.

— Чего ты хочешь?

— Не больше, чем мог потерять. — Къятта вскинул голову дерзко, и хвост-коса мелькнула в воздухе, не украшенная ничем.

Алью привели люди Рода Кауки. Девочка, одетая по-домашнему, вертела головой по сторонам — в Дом Звезд ее не брали ни разу.

— Где ее мать? — одними губами спросил Ийа. Алья заметила его и засмеялась.

— Осталась у себя… ее охраняют, — ответил тот из Рода Кауки, кто посылал людей.

Ийа неторопливо поднялся — и стремительно подошел к племяннице, только взлетели складки белой широкой одежды, вышитой алыми и оранжевыми узорами — длинной, для Дома Звезд.

— Ты требуешь смерти этого ребенка? — голос был певучим, как всегда, но полным запредельной ненависти, и смотрел юноша сейчас на одного человека.

— За другого ребенка.

Къятта, в черном с белой оторочкой, казался зеркальным отображением Ийа.

— Твой брат жив.

— Нам повезло.

Это «нам» прозвучало столь определенно, что Хатлахена отвернулся — нечего было ждать для себя. Погибнуть на реке должны были двое.

Ийа заметил, что дядя смотрит в другую сторону; из горла вырвалось нечто напоминающее шипение. Этот выродок отдает дочь… единственную. Оставалось надеяться, что Ахатта не позволит убить ребенка… в эту минуту Ийа готов был что угодно сделать для того, к кому испытывал давнюю неприязнь. Ахатта старается избежать вражды между Родами… он сумеет убедить внука.

— А ты, Старший — тоже намерен убить девчонку, которая младше твоей собственной внучки?!

— Сядь на подобающее тебе место. Ты сказал уже, что хотел, — холодной медью прозвучал голос.

— Ты позволишь ему?! — Ийа, вместо того, чтобы вернуться на место, сделал несколько шагов к сиденью Главы Совета. Испуганная девочка вцепилась в его одежду.

— Пусть решит общий голос, — неохотно сказал Ахатта. Это была уступка… большая. Лицо старшего внука Тайау потемнело, брови сдвинулись. Но Къятта все-таки промолчал.

Один за другим о каменный пол стукались обсидиановые капли. Семь ударов прозвучало. Подняла руку Шиталь… и застыла с поднятой рукой. Темные глаза слепо смотрели перед собой. Если она скажет «нет», Ахатта не волен будет противиться мнению большинства.

Шиталь разжала кисть. С мягким стуком камешек стукнулся о плиты.

"Да".

Ахатта поднялся — но не успел произнести ничего. В руке Ийа появился браслет Огня — и распался, разломленный на две половинки. Тишина была, даже Алья приоткрыла рот и не спускала взгляд с юноши в белом. Брошенная противнику половинка означала бы смертный бой… и вряд ли только двое будут втянуты в это.

Фигурка, сидящая подле главы Совета, вскочила, взъерошенная, готовая к прыжку. Ийа, напротив, замер — и медленно, очень плавным движением отвел руку, не сводя взгляда с давнего врага. Только один раз посмотрел на мальчишку — его младшего брата. И уже опущена голова, лишь уголки губ дрогнули, на миг сделав лицо жестокой смеющейся маской. И соединены вместе половинки браслета.

— Я подчинюсь любому решению Совета.

Общий вздох облегчения был явственно различим. Только Къятта оставался спокойным все это время, словно ничего и не произошло.

Ахатта уронил на плиты обсидиановую каплю.

Путь домой показался Кайе Тайау бесконечным. Каждая тень заставляла вновь и вновь видеть растерянное лицо Альи, когда Ийа поднялся наверх, оставив ее, а отец, которому она радостно замахала, как только заметила, встал и ушел вообще. Как испуганно-недоуменно она обернулась наконец в сторону Къятты. Самую малость испуганно — привыкла ко всеобщей любви.

(Мальчишка в очередной раз прикусил губу)

…А потом была вспышка чекели.

— Хотел бы остаться дома? — старший взял его за руку. Привычный, такой родной жест.

Мальчик молчал. На губах выступила кровь. Къятта осторожно убрал ее своими губами.

— Все справедливо. И тебе вовсе не стоит ранить себя.

Кайе не отозвался.

— Я кое-что покажу тебе… ты позабудешь про неприятные часы.

— Что? — неуверенно спросил мальчик, поднимая совсем черные глаза.

— Возьму тебя с собой за пределы города. — Он заговорщицки улыбнулся, — А там кое-кто есть.

Три дня спустя фигурка следила с холма за черными неряшливыми силуэтами, покусывая губы от возбуждения и любопытства.

— Тебе понравится то, что я подарю, — пообещал старший брат.

* * *

Луна взошла — красная. Охотник задумчиво пожевал губами — красная луна, плохо. Будет ветер. Прислушался к полулаю-полумяуканью ихи в долине. Голодные ихи вопят на всю округу — вряд ли он сумеет найти хорошую добычу.

Низкий лоб охотника рассекал шрам, жесткие волосы уже поседели, хоть охотник был далеко не стар. Втянул носом воздух — пахло колючим кустарником, горными травами — и бегущими животными. Охотник чуял их издалека. Как только луна дойдет до второй вершины, хору будут здесь. Их меньше, чем пальцев на руке, но и стольких стоит бояться. Они заставили подчиняться Тех, что оставляют раздвоенные следы, и передвигаются быстро. Последнюю, младшую сестру Седого убили вчера, чтобы хору не трогали стойбище. Они не видели ее смерти, но они все знают.

Седой шел не торопясь — пока еще рано. Звери придут к водопою под утро, тогда можно будет брать добычу. Если он будет охотиться хорошо, Рыжебровый отдаст одну из своих дочерей Седому. У него хорошие дочери — сильные, рослые, могут долго нести тяжести на плечах. Если земля снова станет неспокойной и придется уходить, такая женщина будет полезной. Не то что дочери Зуба — они все тощие, скоро всех их убьют, чтобы племя не трогали хору. А сестру Седого жаль. Она, хоть и хромала, была крепкой.

Шорох в кустах раздался позже, чем Седой уловил еще один запах. Маленькая йука потеряла мать и забилась в самую гущу зарослей. Не кричала, не звала родичей — чуяла, только хищников призовет.

Седой прикончил ее ударом кулака по голове, взвалил на плечо. Потом передумал, закинул на дерево. Запах приманит зверей, и Седой останется без настоящей добычи — или, хуже, придется драться с большими хищниками. А на дереве, если повезет, тушка сохранится до утра. Если ихи не стащит.

Колючие заросли пропустили Седого, не оцарапав, и сомкнулись за спиной охотника.

Скоро неподалеку от места, где он прошел, застучали копыта, зазвенела наборная узда. Одну грис вели в поводу; а всадников было трое, и они ничуть не старались таиться от леса или дикарей. А ехавший первым юноша и вовсе ушел в свои мысли — спутники не решились бы сейчас окликнуть его. Наконец он вскинул глаза на сопровождающих:

— Оставайтесь тут. Я скоро.

Всадники-синта придержали грис, но один все же сказал:

— Али, одному в стойбище лучше бы не соваться.

— Перестань. Если нас появится трое, они отупеют от страха. Ждите, я скоро, — послушная легкому толчку в бок, грис потрусила по неровной тропинке, и за ней последовала вторая, с пустым седлом.

…Норреки были безобразны. Ростом по плечо человеку, они обладали кряжистостью, длинными руками и темной, во многих местах волосом поросшей кожей. Головы их, почти круглые, казались слегка сплюснутыми сверху, широкие носы и низкие лбы создавали впечатление угрозы.

Некоторые из дикарей были трусливы, некоторые безрассудно смелы. Но смелых почти не осталось в землях южан.

Норреки боялись непонятных соседей. Некоторые племена не дрожали от страха, чуя их запах — это были те, кто не испытал разрушительной силы пришельцев, а напротив, пользовался их милостью. Норреки называли себя рууна, считая, что ведут начало от медведя, волка и прочих зверей.

Это племя южанам было известно давно, и не кочевало, как другие. Оно жило на самом краю большой долины, где добывали золото. Довольно сообразительные, норреки соорудили алтарь и каждый вечер клали на него плоды и убитых птиц. Они поклонялись и Солнцу, и Грому, однако юва казались им и более могущественными, и более опасными — не говоря о том, что их можно было увидеть, чуть ли не коснуться. Они пытались задобрить страшных существ — на свой дикарский лад. Порой убивали таких же норреков, чтобы снискать милость могущественных соседей. Неважно, где в это время находились южане. Считалось, что хору все равно видят все.

Къятта немного знал язык дикарей — если это можно было назвать языком, скупую череду отрывистых, щелкающих и лающих звуков. Понимал, но вряд ли мог бы воспроизвести.

Всадник в легкой золотистой одежде остановился на поляне неподалеку от стойбища. Один — юноша не боялся норреков. Вечерний свет скользил по шелковистым бокам молодой грис, по его длинным, заплетенным в косу волосам, по татуировке.

Боком, пригнув головы, несколько дикарей приблизились к нему. Къятта швырнул им две глиняные фигурки, изображающие детей — одинаковые. На лицах норрреков, невыразительных, отразилось облегчение — столь сильное, что было заметно южанину. Быстро, звериным движением кинулись они на стоянку и скоро приволокли два замотанных в шкуры свертка. Свертки попискивали и шевелились.

Къятта свистнул, пронзительно — из леса выбежала вторая грис, покрупнее, с черной вьющейся шерстью. Бросив свертки на спину ей, примотал ремнями и, вскочив в седло, умчался с поляны. Вторая грис следовала за ним.

Живой груз в собственный дом доставил легко — хотя девочки пытались вывернуться из шкур и ремней, издавали невнятные звуки, и, похоже, тряска на грис изрядно их измотала. Пусть скажут спасибо, посмеивался про себя Къятта — в племени дикарей близнецов опасались. Странно, что при рождении не убили. Может, готовили в жертву страшным хору-южанам? Вот он и забрал, и довольны все.

И братишке понравится, он любит все необычное — правда, и остывает быстро, но диковинок много, для него хватит, не жаль.

— Какие уродливые! — Мальчик с восторгом смотрел на девочек-близнецов. — И даже на людей похожи! Они умеют говорить?

— Если это можно назвать разговором, — Къятта стоял за плечом.

— Их нужно держать на привязи? Или можно приручить?

Мальчишка протянул руку к одной из скорчившихся в углу фигурок. Девочка дернулась назад, и Кайе стремительно убрал руку. Старший брат расхохотался:

— Боишься, откусит тебе пальцы?

— Нет! — Кайе было стыдно за свой непроизвольный жест. Разве не возился он с дикими зверьми? — Подними голову! — он шагнул к маленькому уродливому существу и заставил смотреть себе в лицо.

— Почему они все-таки похожи на человека? — с легким возмущением спросил у брата.

— У мира много странных шуток.

— Я назову их Таойэль и Амалини, — выпалил мальчишка имена двух из Пяти звезд.

— Ужасно, — Къятта не скрыл гримасы отвращения, — Давать красивые имена таким чудищам?

— Они мои, а я хочу так! Хоть имена у них будут красивыми, — добавил с неожиданной жалостью. И почесал испуганно молчащую девочку за ухом, словно зверушку.

— Смотри! Она скоро приручится!

Тридцать одну весну видела Натиу из рода Тайау, но выглядела много моложе. Красавицей никто бы ее не назвал, но в облике женщины было многое от ее имени — «мед». Полногрудая, полногубая, с мягкими движениями и мягким смехом.

Много весен прошло с того дня, как в бедном квартале увидел ее Уатта Тайау, и забрал в рощу неподалеку от Асталы, а несколько часов спустя привел в собственный дом и оставил там. И большее сделал он — добился, чтобы Натиу приняли в Род, хотя отец Уатты противился тому, не понимая одержимости простой девчонкой. Но сильной уканэ оказалась юная девушка, и Ахатта Тайау согласился с прихотью сына. Золотая татуировка украсила плечо девушки, и Натиу позволено было снять браслет из серебра, знак осторожности Сильнейших.

Натиу не любила Уатту, но лишь безумная стала бы отказываться от подобной судьбы — быть принятой в один из сильнейших Родов.

Двух сыновей родила Натиу, и оба не походили на нее. Старший удался не столько даже в отца, сколько в деда, а младший обликом был один в один черный энихи. Разве что мягкостью движений напоминал он мать, но жесты Натиу — медовая струя, а движения Кайе словно зверю принадлежали, не человеку.

И Киаль не походила на мать, скорее она напоминала птицу-ольате.

Натиу могла гордиться собой — разве не она внушала верность воинам-синта, принадлежащим Роду Тайау? Исподволь, по капельке помещала в сознание избранных уверенность в том, что только этому Роду стоит служить, и жизнь отдать, если что. Их всего десять — больше не разрешено, о большем Совет прознает — плохо придется Роду. Зато хороши! И Силой обладают умеренной.

А еще Натиу видела Сны.

Сон течет сквозь кожу, тело становится водой и течет сквозь сон. Ресницы отбрасывают лохматые тени. Ойоль, сновидица. Много-много весен назад уканэ умели плавать по рекам снов, не тонуть в водопадах снов. Много-много весен никто этого не умеет. Редкие всплески — рыбка махнула хвостом, и вновь тишина. Во сне опасней, чем наяву — так говорят. Натиу любила сны. Училась быть ойоль. Не было учителя — брела сама, наощупь. Порой сон показывал прошлое или будущее куда четче, нежели это могло сделать видение, вызванное дымом шеили. А в древности, говорят, могли сном менять другой сон, делать реальность иной. Убивать могли, говорят. Натиу не умела. Никто сейчас не умел. Но она научилась рисовать перед собой двери… и заходить в них. И даже касаться того, что стояло за дверью. Долго училась, не жалела ни себя, ни зелий — а дорого обходились подобные зелья ей, тогда еще совсем девчонке. Здесь, в доме Тайау, нужды в средствах уже не испытывала. Поначалу и не нужно было ничего — Сила сама хлынула в пробитую щель. Но… Уже много месяцев сны сами не приходили. Готовила травы. Немного пожелтели белки глаз, руки подрагивали — но ей уже не для кого было оставаться красивой. Къятта видел, и презрением дышала вся его фигура. Презрение вызывало страх, и мать съеживалась, когда мимо проходил старший сын — гибкий зверь скользил в травах, где рос ее сон.

Зверь этот мог вырвать травы с корнем. Не делал этого — то ли из презрения, то ли из другого какого умысла. Не из любви к матери. Натиу спала, раскинувшись на синем шерстяном покрывале. Из шерсти белых грис покрывало, крашенное лепестками синих цветов. Дорогое — принимать дорогого гостя. Находясь не здесь, Натиу шла по дороге, по серым камешкам, к своему сыну. Младшему. Кайе сидел прямо на дорожке, зачерпывая камешки и высыпая их сквозь пальцы. Был он постарше, нежели сейчас. Значит, доживет, подумала Натиу. Кайе поднял голову — чья-то фигура показалась рядом. Темная. Не увидеть лица. Склонилась к мальчишке, руку протянула к плечу… Натиу испуганно вздрогнула — на плече сына не было знака Рода.

А тот, темный, стал перед ней, заслонил сидящего. Женщина досадливо топнула ногой — не пускает сон, не дает рассмотреть. Топнула — и дорожка распалась, под ней была пропасть. — Спит. Как… личинка в коконе, — глуховатый негромкий голос. Молодой, но полный осознания собственной силы. — Разбудишь ее? — ломкий, еще полудетский. — Нет. Пусть… спит. Къятта скользнул в дверной проем, прочь из покоев матери, подросток — троюродный брат — следом. На ходу спросил нерешительно: — Может, попробовать разбудить? А если слишком много выпила она айка и сонной травы? — Значит, одним человеком в роде Тайау будет меньше. Не самым ценным.

Голоса разносились свободно, отражаясь от стен — говорящим нечего было скрывать.

Нъенна, подросток тремя веснами младше, смуглый почти до черноты, угловатый и острый, устроился на полу. Троюродный брат Къятты, Нъенна пытался быть его точной копией, но смахивал больше на тень, повторяющую очертания искаженно.

— Тебе не жаль мать?

— Многие даже из лучших умирают, не в состоянии одолеть свой огонь. Подумаешь… Хуже другое. Каждого из Сильнейших сила ловит в капкан.

— Новость сказал! — кончик носа Нъенны дрогнул; так всегда бывало, когда подростку делалось смешно. — Все знают, что наша сила несет в себе нашу смерть.

— Разве я говорил о смерти? Умереть… не страшно. Страшно стать пленником собственной силы. Моя мать сны предпочитает действительности. Сестра может думать только о танце. Да и в других домах…

— А ты?

— Я не позволю Силе взять верх надо мной. Человек не она, а я.

— А как же твой дед?

— И у него есть… — Къятта осекся. — Есть, уж поверь.

— А младший твой? — чуть пренебрежительно спросил Нъенна, так, как и говорят подростки, желающие показать свою зрелость.

— И он… — глаза Къятты блеснули нехорошо. — Но я его удержу. Такие рождаются раз в сотню весен… И даже Тииу они не подвластны!

Люди сильных Родов поступали по-разному, развлекаясь. А Къятта никогда не приводил надолго в дом тех, кто на сей раз послужил забавой. Исключение было одно — в его крыле появились сразу юная девушка и мальчишка. Через несколько дней оба исчезли, и Кайе не интересовался, что с ними сталось.

Впрочем, без надобности особой не убивали даже Сильнейшие. Не Къятта, во всяком случае.

Но игрушки младшего брата — дело иное, сам еще ребенок. Да еще такие занятные…

Близнецы не рождались у юва — да и у норреков они были редкостью. Две дикие девочки прижились в Астале — по-человечьи они говорили совсем плохо, но тянули любопытные ручонки повсюду. Они пробыли в городе почти полгода. Как-то утром дед застал мальчишку насупленного и беспокойного сверх обычного. Одна из близняшек-зверушек лежала мертвая подле окна.

— Древний свиток порвала, дурочка, — сказал Кайе угрюмо. — Я не хотел ее убивать…

Другая девочка съежилась в углу, и смотрела затравленно.

— Уберите ее… Больно, когда она тут, — мальчишка отвернулся, вскарабкался на подоконник и выпрыгнул в сад.

Мысль вернуть девочку в племя была бы нелепой. А одна, без сестры-близняшки, дикарка не представляла собой никакой ценности. Уже через час в доме не осталось и следа пребывания Амалини и Таойэль.

К сезону дождей у мальчика уже была другая игрушка. Серебряные знаки на черном поле двигались, подчиняясь плавному качанию руки. Круг Неба, единственное, с чем могли управляться и уканэ, и айо. Говорили, в Тевееррике по нему могли точно узнать судьбу человека. Только на севере еще помнили, как им пользоваться, а на юге совсем забыли — так, детская забава. Сосредоточиться, как эсса, не могли южане. Разве что Имма Инау в совершенстве освоила, как повелевать серебряными рисунками — но и она не умела сложить из них совсем уж определенное.

Ахатта попробовал младшего внука хоть через Круг Неба к знанию приучить — мальчишка любит все новенькое. Тот и вправду увлекся, ненадолго, потом остыл.

Вот и сейчас — уселся в центре черного мраморного круга, ладонями поводил над полом, добиваясь плавного движения знаков. Плавные жесты давались ему без труда, странно при его-то порывистости. Кошка, говорил старший, порой проводя рукой ему по спине, словно ждал, что мальчишка замурлычет. Но мурлыкать тот не умел, только шипеть и фыркать.

— Скажи обо мне, — попросил вслух. Никак не мог усвоить, что серебряные знаки-жуки все равно не слышат, лишь ловят тепло кожи — и мысли.

Два знака сверкнули над полом, пересылая невесомые образы на кожу мальчишки. Всегда смеялся, как от щекотки, когда на груди или на руке загорался такой вот знак. Выпало: айамару — огонь, и шука — зверь.

— Было бы новое, — разочарованно протянул мальчишка. Почудился голос старшего — а чего ты хотел? Кайе поднялся было, но тут сверкнул еще один знак, разлился под кожей — тали, жертва.

— Ну! — вскочил мальчишка, с отвращением стукнув себя по груди, словно желая смахнуть следы знака, уже невидимые. — Еще чего!

Последний знак напомнил, что на исходе луна, последний день — значит, пора к Башне, иначе можно и не успеть. В дверном проеме старший брат появился, поманил за собой.

Башня пела по вечерам. Если прильнуть ухом к старым ее бокам, можно было услышать низкий гортанный голос. А если коснуться пальцами — ощутить дыхание. Древняя, построенная на крови, она хранила Асталу и пела для нее, жила для нее.

В эту луну человека для Башни выбирал один из Кауки. Привез кого-то с окраин. Как обычно, привез на закате, и скинули дар с высоты ее. Кровь у подножия Башни сама впитывалась в камни, оставалось только тело убрать.

Мальчишка сидел на мягкой траве, смотрел на Хранительницу с преклонением, несвойственным ему совершенно. На служителей, спешивших к телу, внимания не обратил никакого. Тысячу раз поднимался на самый верх по нешироким ступеням, тысячу раз ловил ветер на вершине ее. Чудо Асталы, любовь Асталы… она прекрасна.

Вспомнил про дикарей — поморщился. Видел как-то, как одного из них убили в честь хору, так они называют южан. Грубо и некрасиво убили, а главное — бессмысленно. Потянул Къятту за руку, спросил требовательно:

— Почему они приносят нам жертвы? Норреки?

— Это дикари. Животные.

— Ну, пусть плоды… камни и перья, но зачем лишать жизни своих? Если бы нам была нужна смерть, мы бы сами убили.

— Нашел, о ком думать! Они верят, что каждый из нас способен уничтожить всю их деревню… что не так далеко от истины, и считают, что, проливая кровь своих, умилостивят нас. А вот это совсем далеко.

— Звери не делают так, — мальчик поднял серьезные, потемневшие глаза на брата, — А они — могут. Просто так.

— Не просто так. Они оберегают свой народ. По глупому, по-дикарски.

Мальчик молчал, прислушиваясь к пению Хранительницы. Потом спросил:

— Скажи, ты любишь меня, Къятта?

— Конечно. С чего это ты?

— Ты с таким презрением говоришь обо всех… даже о Сильных. А я — что я для тебя значу?

— Да ты что, Кайе?! — тот сел на траву рядом с ним. — С кем ты себя равняешь?? Ты не заболел?

— Ты любишь меня — или ценишь мою Силу?

— Вы неразрывны.

— Я знаю, и все же… Если бы вдруг я лишился ее…

— Тогда я просто оберегал бы тебя.

Мальчишка обвил руками его шею, спрятал лицо на груди.

— Не оставляй меня никогда. У меня больше никого нет.

Старший брат осторожно расцепил его руки, чуть отстранил, поднял за подбородок лицо мальчика:

— Есть дед, сестра и мать. Этого мало?

— Мне — мало. Дедушка такой строгий всегда, Киаль знать ничего не хочет кроме своих танцев, птиц и цветов. Она просто глупая. Если бы я родился птичкой, она бы меня обожала. Но я… не птичка совсем. А мать гордится тем, что она принадлежит к Роду Тайау, и все…

Къятта не мог сдержать улыбки, слыша такие заключения от мальчика, не достигшего еще начала созревания.

— Если бы ты думал почаще, — пробормотал он. И добавил, стараясь донести до младшего весь смысл слов: — Ты можешь считать близких глупыми или слабыми, но помни — свой Род защищают всегда.

Глава 4

Астала

Шиталь нравились беседы с Ахаттой Тайау. Она с удовольствием входила гостьей в его дом, и порой принимала у себя, хотя глава Совета не слишком любил посещать чужие дома. Да, с ним приятно было беседовать — он не обрывал и самую безумную чью-то речь без нужды, мягко обращался даже с уборщиком мусора. Редкость среди южан… Смерть единственного сына никак не отразилась на нем, и годы не коснулись этого высокого мужчины.

Шиталь понимала — хоть она и сильна, ей никогда не возглавить Совет, ее Род давно уже был слабым. И все же — она вторая после Ахатты, хоть по сути и превосходит его. Даже его внук уступает женщине.

Шиталь было чем гордиться — своими способностями она вытянула Род Анамара из числа тех, на которые махнули рукой.

Приятные мысли сменились не слишком приятными, и Шиталь нахмурилась. Внук… у Ахатты их два. Кем вырастет Кайе Тайау? Ахатта отнюдь не глуп, он не слишком-то балует мальчика. Это означало бы потерять мощное оружие… возможно, позволить мальчику погибнуть. И ведь не свяжешь Кайе ничем. Даже уканэ… в Астале есть пара способных на такое, но Ахатта не позволит. И правильно — никто не может сказать, что произойдет, если попытка окажется неудачной. При том вряд ли дед любит его… впрочем, почему бы и нет? Забавный малыш.

Когда он вырастет, Шиталь будет еще довольно молода… но точно потеряет право быть первой.

Подняла к лицу бронзовое звонкое зеркало, всмотрелась в отражение. Къятта с недавних пор посматривает в ее сторону — у них разница десять весен, но Шиталь выглядит совсем девушкой. Кровь кана-оборотней течет по жилам, не давая стареть. Почему бы и нет? Со многими другими не задумалась бы, использовав связь во благо себе и своему Роду, но Къятта внушал некоторые опасения. К тому же использовать внука Ахатты…

Она покачала головой. Лучше и не пытаться. Вздохнула, потерла виски. Къятта — резкие черты, взгляд высокомерный, презрительный изгиб рта…

Но просто так — почему нет? Эта связь ни к чему не обязывает.

А ребенка не будет точно — он не нужен обоим. Не то что некоторым, которые хотели бы так привязать к себе молодую женщину, Шиталь Анамара.

Да, ребенок, подумала Шиталь. Другой. Маленькая черная зверушка Тайау… Он тянется к старшей — стоит потрепать его по волосам, расцветает. Вот кого точно стоит приручить, тем более что занятие это приятное.

Роса еще лежала повсюду, но дымчатое небо, серо-сиреневое, уже казалось жарким. Шиталь шла по дорожке к ступеням террасы, улыбаясь собственным мыслям. Крошечные разноцветные камешки похрустывали, и птичьи голоса сливались со стрекотанием огромных цикад, и вода не то шуршала, не то журчала, падая на красный гранит фонтана.

Мальчик ждал ее, устроившись на каменной петле — женщина чуть не прошла мимо, задумавшись.

— Эй!

— Аши, — обернулась Шиталь, и мальчишка спрыгнул, подбежал к ней, протягивая руки. Бесконечным обожанием светилась вся фигурка его, и больше всего он походил на звереныша, виляющего хвостом так, будто их три. Да он и был наполовину зверенышем.

— Ты красивая, — он оглядел ее всю, от босых ног до высокой сильной шеи, на которой сейчас не было ни одного украшения. Розоватое полотно юбки то распахивалось, то снова сходилось, образуя складчатый кокон.

— Тебя не хватятся? — на всякий случай спросила Шиталь.

— Еще чего! — слегка возмущено он вскинул руку, словно заранее готовясь доказывать свое право на самостоятельность. — Все здесь — мой дом!

— Тогда побежали, — засмеялась она, и прыгнула вперед неестественным для человека движением, и через пару ударов сердца уже мчалась вперед в обличье громадной волчицы, белой, словно из облака сделанной.

Следом за ней понесся черный энихи, подросток, лишенный короткой гривы взрослого зверя. Он норовил догнать волчицу, коснуться ее боком или мордой, или перескочить через ее хребет — но белая уворачивалась, сбивая с толку зверя-подростка.

Двое неслись по заросшим зеленью спящим улочкам. Если кто и видел зверей, не успел позвать домочадцев, как двое уже скрывались. Через бедные кварталы не побежали звери — там просыпались рано, а кто-то не спал и всю ночь.

Направлялись за пределы города, мимо полей, к лесу, к обрывам реки Читери.

Два часа сумасшедшего бега с редкими остановками, когда, тяжело дыша, звери стояли на расстоянии руки и смотрели глаза в глаза — желтые с оранжевым волчьи и синие, неправильного цвета для зверя-энихи.

Ветер обрушился на них, принявших человеческий облик, когда двое стали на обрыве реки. Душный и плотный ветер трепал короткие широкие штаны и юбку, словно не только одежду хотел сорвать с людей, но и саму плоть.

— О! — задохнулся мальчишка, раскидывая руки и обнимая ветер.

А Шиталь скинула все, что было на ней, и прыгнула в реку.

— Догоняй, аши!

Спохватившись, мальчишка бросился вслед за ней прямо в одежде. Шиталь плыла быстро, размашистыми сильными гребками рассекая заметно прохладную воду, и мальчишка, как ни старался, догнать женщину не мог. Холодная скользкая рыба задела ногу; он дернулся и отстал окончательно. Шиталь повернула к берегу.

Развернулась к мальчишке, нырнула, проплыла снизу — и мгновение спустя была уже на берегу.

Глотая ртом воздух, мальчик выбрался из воды вслед за ней, встряхнув волосами, словно энихи отряхивал воду. Повалился на песок рядом, перекатился, оказавшись возле Шиталь. Та смеялась — самую малость уставшая, с короткими мокрыми волосами и прилипшими к телу бесчисленными золотыми песчинками. Сосны качали ветками неподалеку.

Лежа, мальчишка поднял голову:

— Ты красивей всех! Когда я стану взрослым, примешь меня?

— Аши, я старше твоего брата, — улыбнулась Шиталь.

— Все равно! Примешь?

— Да, — Шиталь коснулась губами его щеки. — Если не передумаешь, — легко рассмеялась.

Дом Шиталь располагался на небольшом возвышении, и Кайе считал, что правильно это — солнце должно сиять свысока, а разве Шиталь не была для него солнцем?

Золотистый, просторный дом, как у всех Сильнейших. Несколько каменных строений, соединенных садом и террасами. В гостях у волчицы-оборотня был — словно у себя, как и повсюду, впрочем. Но здешнее все имело привкус сказки, медовой, текучей, в которую хочется погружаться с головой и не выныривать никогда.

Он сворачивался на шкуре или прямо на полу довольным котенком, хоть и в человечьем обличье, ладонями пытался накрыть блики света, скользящие пятнышки, смеялся и сердился, когда это упорно не удавалось — хоть и понимал, что никогда не удастся.

Им нельзя не залюбоваться, думала Шиталь. Хочется держать его подле себя, питаться его беспечностью и безудержностью, как растения питаются солнечным светом. Черты еще детски округлые, не разобрать, каким вырастет — да и неважно, какие они: будь он уродлив, все равно лучше многих. Слишком живой… нельзя не залюбоваться живым язычком пламени. Ни мига не посидит неподвижно; даже если спокоен внешне, под кожей пульсирует горячая кровь, и тело напряжено — вскочить, и горло — засмеяться, крикнуть…

— Я приду завтра! Мы побежим снова на реку, да?

— Иди! — чуть приподняла его — сильная, опустила на гладкий пол. Взъерошила и без того непослушные волосы: — Если захочешь — всегда!

И он умчался, раскинув руки, словно хотел поймать весь мир и унести с собой. Шиталь залпом выпила чашку воды, задумалась — но не сдержала улыбки. Кем бы он ни был… такое дитя.

Дар или проклятие Рода Тайау, а то и всей Асталы.

Звонкие голоса раздавались из-за поворота одной из улочек. Кайе пробежал несколько шагов и остановился. На маленькой площадке шестеро детей играли в мяч — встрепанные, пыльные, смеющиеся. Мальчика заметили, стихли, рассматривая. Потом одна девочка улыбнулась ему и сделала приглашающий знак. Одеты все были в штаны, даже девочки — удобнее для игры, чем запашные юбки; на девочках кофточки-челле. Кайе подошел к детям, всматриваясь в лица. Дети почуяли в новичке вожака, настроенного благожелательно.

— Иди на нашу половину, — позвал один мальчик.

И вскрикнул другой. Пальцем показал на золотой знак, украшающий плечо. Дети застыли, не смея пошевелиться.

Кайе скривился презрительно, шагнул к девочке, державшей мяч. Взглянул в упор. Она была красива — смуглая почти до черноты, тугие кольца волос. Прижимала к себе мяч, словно пыталась спрятаться за ним.

— Дай, — приказал.

Девочка дрожащей рукой протянула войлочный шар, оплетенный тонкой веревкой.

Кайе зло усмехнулся и с разворота швырнул мяч в щиток, намеренно сильно, снеся его со стойки.

Повернулся и пошел прочь.

Астала была — для Сильнейших. Астала была его. Одиннадцать весен прожил, и никто не вставал на пути. Но дома всегда тесно мальчишке, даже если дом — много-много тысяч шагов протяженностью.

Когда новый перевал открыли в горах и Къятта собрался к нему — не просился, просто сказал: я тоже поеду. Услышав «нет», отмахнулся. Как это нет? Не бывает такого слова.

— Я хочу в горы. По-настоящему. И к морю…

— Отстань.

Мальчишка разозлился, как и следовало ожидать, влез на дерево и просидел на ветке полдня — домочадцы так хорошо себя чувствовали, пока он торчал на вершине у всех на виду и далеко ото всех. Потом слез и начал собираться в дорогу. Янтарные глаза старшего наблюдали за ним, внимательно — так ястреб следит за тенями добычи в поле.

— Так просто — попроси, постарайся уговорить, разве не затем язык тебе дан? — сказала Киаль.

Не понял ее. Уговаривать — это как, и зачем? Проще бежать следом за грис, раз уж захотелось.

— Посади его под замок, — нажаловалась деду Киаль.

— Это еще к чему?

— Къятта его брать не хочет, так он все равно сбежит. Моря ему захотелось! А Къятта говорит, что не станут спускаться к морю, до верхней точки дойдут, и обратно, а то и меньше, если для грис тяжело подниматься.

Дед потрепал внучку по подбородку и велел быть свободной. А вечером долго смеялся — у мальчишки, похоже, было чутье на ябедников, и Киаль обнаружила здоровенную сколопендру у себя под подушкой. И ведь как-то прокрался мимо служанок!

Паршивца внука ждало серьезное наказание — едва ли не впервые в жизни. Соображать надо, ядовитую многоножку подкладывать! Это у него кровь такая, что все укусы нипочем, кроме разве что особо опасных змей. А девочка могла заболеть серьезно. Ахатта задумался, что бы с ним сделать такое — боль перенесет не пикнув, ограничить его в чем — еще больше взбесится, и Киаль тогда совсем несладко придется.

В конце концов позвал к себе взъерошенное сокровище и объяснил, что оно могло лишиться сестры из-за собственной дурости. Ласково так. Чуть преувеличив, но почти незаметно — сколопендры и впрямь опасны, а Киаль девочка хрупкая. Сокровище кусало губы, сверкая исподлобья синими глазищами, а потом внучка нашла у себя на подушке розовую водяную лилию.

— Поедет со мной, — сказал Къятта.

— Не стоит. Словно поощрение ему, — отрезал дед.

— Да брось, — молодой человек лениво смотрел на облака. Тоже оборотни… как братишка. — Если не возьму, он тут никому жизни не даст. Нужны тебе лишние хлопоты? И ему пора ума набираться.

Путь, занявший около десяти дней по лесам и открытой местности, показался недолгим — лишь одна ночь выдалась не слишком спокойной. На ровном плато, где заночевали, были словно сверху огромной рукой рассыпаны стоячие камни — круглые и длинные, высотой в рост человека. Может, небесный гигант ожерелье порвал.

— Камни… — протянул Нъенна, обозревая плато. — И движутся наверняка. Следы — заметили?

Бороздки — скорее, дорожки углубленные — были отчетливо видны, словно большая тяжелая улитка ползала туда и сюда.

— Камни… движутся? — глаза мальчишки приобрели сходство с колесами.

— По всей Лиме есть такие камни. Опасных — мало.

— Опасных?

— Могут убить во сне, если лечь рядом. Проедет по тебе, словно по ровному месту.

— Чушь! — покривился мальчишка. — Любой проснется!

— Отчего-то не просыпаются…

Кайе представил, как через него спящего переползает огромный валун, и движется дальше, оставляя кровавую лепешку — и мальчика передернуло. Умереть в бою, или сгореть в собственном пламени — к такому можно только стремиться, но быть раздавленным тупым камнем… это уж чересчур.

— Но как? Почему они ползают?

— А как движется статуя Грома? — ухмыльнулся, заметив, что глаза брата стали еще больше.

— Никто не помнит, изготовили ее еще по ту сторону Восточного хребта, или здесь. Видят и северяне тоже… Золотая, в половинный рост человека — и человека изображает. В головном уборе древнего жреца, таком — раскрытым цветочным венчиком.

— А почему гром?

— Написано. Мастер посвятил ее Грому — верно, она в Доме Земли стояла. Старая, судя по виду — мастера сейчас работают иначе. Ее видят разные люди то здесь, то там. И в тех местах, где ее точно быть не могло.

— Может, таскает кто! — чуть свысока сказал Кайе.

— Золотую? Тяжеловато для простой забавы.

— А почему я не знал о ней? — возмущение в голосе мешалось с обидой.

— А ты не стремишься узнать. Мог бы и старые свитки прочесть, и расспросить старших.

Мальчишка отмахнулся только, отвернулся и замотался с головой в тонкое тканое одеяло; но старший знал, видел прекрасно, что Кайе не спит. И мало того — время от времени край одеяла откидывался, открывая окошко для любопытного и настороженного глаза. В жизни не признается ведь, что не по себе…

Только когда небо стало розоветь, мальчик заснул по-настоящему, успокоенный.

К вечеру следующего темные сгорбленные фигурки замелькали между камней. Нечесаные, низколобые, они боялись приблизиться — но приближались, с каждым мигом смелея.

— Норреки… — презрительно сказал Къятта, пальцем погладив рукоять метательного ножа. Младший брат сразу вскинулся — как же, еще не забыл своих дикарок-близнецов.

— Хотят напасть, дурачье. Ну, пусть пробуют…

— А огня они не боятся? — подал голос один из спутников.

— Нет.

— А если пламя направить на них?

— Не выйдет — сухая трава, сами пожар не удержим.

Дикари осторожно смыкали кольцо. Слишком далеко для удара чекели, но достаточно для броска булыжника.

На лице мальчика не было и намека на страх — лишь интерес. Дикие звери хотят напасть на них. Будет здорово показать им, кто на самом деле хозяин Лимы!

— Держись подле меня. Не смей перекидываться, — сквозь зубы сказал Къятта, видя загоревшиеся глаза ребенка.

— Почему? — обиженно вскинулся брат.

— Слишком долго потом придется лечить своих же от когтей энихи.

— Да я..! — начал было мальчишка, но умолк, кусая нижнюю губу.

— Тебе в радость побегать и побить хвостом по бокам, — Къятта отстранил брата и помахал Нъенне.

— Надо всем двинуться к одной стороне. Так мы достанем их, а камни сзади не долетят. А пока стойте кольцом. Пусть приблизятся.

Нъенна кивнул — молодой человек чувствовал его страх. Дикарей было много… десятка четыре. Къятта может защититься от каменного града, поставив невидимый щит, но щитом можно закрыть самое большее двоих. И нет сомнений, кого он закроет. Если этот «кто-то» усидит на месте. А щит Нъенны куда слабее… остальные почти не в счет. Кусая губы, юноша смотрел на крадущихся дикарей — движения их обретали все большую уверенность.

— Они никогда не встречали юва, — сказал Хлау.

Его первым ударил камень — сзади. Южанин сдержал крик — а дикари осмелели, видя, что незнакомцы не сопротивляются. Град камней обрушился со всех сторон.

Къятта с невеликой помощью Нъенны удерживал камни, позволяя им лишь коснуться кожи, не причинив вреда. Но совсем отгораживаться от них не стал… правильно, понял Нъенна. Дикарей много, перебьют остальных — и Къятте с мальчишкой не прорваться. Выбрав сторону, где норреки держались кучно, отделенные от остальных, Къятта обронил, словно отдавая приказ собственной грис:

— Вперед.

Южане в три прыжка преодолели расстояние, отделявшее от дикарей; сверкнули молнии чекели и дротики. Дикари на другой стороне не успели понять, что происходит, лишь двое наиболее сообразительных кинулись напасть сзади, пока чужаки заняты.

Кайе оглянулся — и метнулся туда.

Видя несущегося на них мальчишку, двое дикарей одновременно бросили увесистые камни. Кайе легко увернулся. Правый норрек замахнулся дубиной, перекинув ее из левой руки в другую. Крик Къятты и обоих норреков прозвучали одновременно. Правый упал с дротиком Къятты во лбу, левый, завывая, катался по земле, пытаясь унять боль от огромного ожога на плече.

Къятта и остальные стояли среди тел. Между ними и живыми дикарями нахохлилась мальчишечья фигурка.

— Идиот, — негромко проговорил старший из Тайау. — Даже убить врага толком не способен. Только детишек-игрушек.

Норреки молча смотрели на страшных чужаков, не решаясь вновь нападать. Потом один из них бросил камень в мальчишку. Булыжник попал по ноге, сильно; Кайе упал на одно колено, и словно факелом вспыхнул — ближайший дикарь с воплем схватился за лицо.

Скоро все закончилось.

Меньше половины дикарей покинули площадку, остальные лежали мертвые. Вовремя для южан — даже у Къятты уже не осталось силы на щит и чекели, а отбиваться от камней было невозможно.

Только мальчишка, хоть и дышал прерывисто, рвался продолжить схватку. Он весь горел — дотронувшись до его руки, брат изумленно присвистнул.

Сгреб Кайе в охапку и потащил в тень валуна, не обращая внимания на попытки вырваться.

— Они еще не ушли! — отчаянно выкрикивал мальчик.

— Они не ушли, а от тебя останется одна оболочка, если не прекратишь дурить, — отрезал брат. — Сиди!

Вырвал с корнем колючий куст и сунул в руки мальчишке. Кайе взвыл, уколовшись; листья на кусте скрутились, как от близости пламени. Впившись в оставленную наиболее крупным шипом ранку, мальчишка промычал что-то злобное. Къятта довольно усмехнулся, видя, что тот уже не рвется догонять дикарей.

— Я тебе не ребенок! — наконец выпалил брат.

— Уже нет, — старший по-хозяйски и одновременно успокаивающе положил руку на его плечо. — Ты был в настоящей стычке, хоть и несерьезной.

— Несерьезной?! — оскорблено надулся мальчик, демонстративно отвернувшись, и начал обламывать ветки с куста. Осторожно — это снова вызвало улыбку у старшего. Значит, остыл.

Бегло оглядев мальчишку и оценив, что серьезных ушибов нет, Къятта оставил его. У него самого на плече был заметный след от булыжника, в остальном камни его не задели. Нъенне и еще одному повезло меньше, особенно Нъенне — тот сидел, пытаясь унять льющуюся на глаза кровь.

— У меня крепкий череп, — немного неестественно рассмеялся юноша. Перед глазами его растекались алые круги, и каждый звук отдавался металлическим звоном.

— Собираешься умирать? — Къятта присел рядом.

— Не хочу.

Къятта оглядел остальных — они занимались своим ушибами. У второго серьезно раненого была повреждена рука и сломано ребро. Ехать верхом он бы не смог.

— Придется вам двоим побыть в одиночестве, пока мы не вернемся.

— Только не здесь. Дикари могут снова явиться.

— Тогда уж убей их сейчас, — вставил Хлау, глядя исподлобья.

— Ты и останешься с ними. Отсюда перевезем… а дальше как выйдет.

— Собираешься ехать к перевалу втроем? — спросил Нъенна.

— Вчетвером. Уж не моего ли брата ты позабыл? — спокойно поинтересовался Къятта.

— Но он ребенок. Проще вернуться всем…

— Этот ребенок разогнал тех дикарей, что ты упустил, — ласково сказал старший из Тайау. — Уж сегодня он научился многому. И не забудет.

Мальчишка за валуном слышал все — и не мог сдержать довольной улыбки.

— Но там могут быть эсса.

— Вот и посмотрит на крыс.

Крысы оказались похожими на южан. Кайе представлял себе эсса как дикарей — ну, быть может, чуть более на человека похожих. А встретил — людей с серовато-смуглой кожей и бледными волосами. И глаза у них были блеклыми, не то что у юва. Неинтересно… Правда, смотрели они так, словно право имели высоко голову задирать. За каждый такой взгляд хотелось ударить — и Къятта отослал брата подальше, на лесную опушку, пока разбирался с эсса.

Только стало известно про новый перевал, северяне подоспели. Да пусть пользуются, не жалко — тропка узкая, опасная, а сам перевал далек и от Асталы, и от Тейит. Но нельзя же спесь не сбить с них. Приятно злить, а они ведутся, вот-вот и драку начнут… Сильный соблазн, но нельзя. О младшем не беспокоился — знал, что мальчишка сумеет за себя постоять.

Кайи думал не о северянах — о движущихся камнях. Вот бы себе завести… и не один. Жаль, охотиться с их помощью неудобно — медленные, да и кому нужна добыча, которую раздавило в лепешку? Ну и подумаешь, нельзя, все равно лапы с когтями удобней. Он валялся среди цветов, обламывая стебельки и высасывая сладкий сок.

— Так вот ты какой? — проговорил мужчина с волосами, стянутыми в большой узел. — Совсем малыш.

— Я не малыш.

— Считай себя взрослым, если угодно. Ты многое можешь, и все же не знаешь ничего. Тебя носят на руках одни и боятся другие.

— И что же?

— Гордишься собой? — с насмешкой спросил эсса.

— А уж это дело мое!

Тот еще раз оглядел его — гибкого, немного растрепанного, в темно-желтых широких штанах до колена, с ожерельем на шее — раскинувший крылья орел в окружении множества солнц. Возможно, в будущем это — самый сильный страх эсса. Что ж, бывает и так…

— Мне неинтересно препираться с тобой.

— Не интересно? И не страшно? — насмешливо вскинулся мальчик.

— Страшно только взаимное уничтожение. А кем бы ты ни был, ты войну не начнешь.

— Почему?

— Сказано, что это сделает полукровка. Странное предсказание, правда? Полукровки — ничтожества. И одному из них отведена такая судьба.

— Я войны не хочу. Не суйтесь к нам, вот и все!

— Нет, малыш. Это вы к нам суетесь.

— И перевал ваш, да? — прищурился, сел.

— Да кому он нужен, перевал этот, — устало сказал мужчина. — Все равно по ту сторону гор — море да узкая полоска земли. Жемчуг, морские раковины… ценность. Кому это надо? Тевееррика ушла.

Серебристая грис Къятты переступала тонкими ногами, пугливая, но выносливая. Из шерсти таких, серебристых, делают красивые покрывала. Только грис больше пегие рождаются, жаль. Къятта гладил по шее свою любимицу, когда мальчишка примчался, плюхнулся на траву прямо под копыта. Сидя, смотрел на старшего, голову запрокинув. Къятта едва удержал испуганную кобылицу. Мальчишка и не подумал, что острыми копытами его могут поранить.

— Этот… эсса говорил о войне, о которой сказано давным-давно. Северяне собираются ее развязать?

— Не кричи от восторга — нет пока никакой войны. Мало ли чуши написано…

— Написано? Он еще говорил что-то о полукровке…

— Вернемся домой, поройся в свитках. У меня нет желания рассказывать сказки.

Не забывал до самого дома, переспрашивал то и дело. Выше подниматься не стали; Къятта решил — нет смысла, не больно хорош перевал. Нъенну и остальных подобрали почти там, где оставили — дикари мелькали неподалеку, но напасть не решились.

Древние свитки Тевееррики — кажется, дунь на них, и рассыплются. Необычные письмена, грубоватые, льнут друг к другу. Древний язык — хорошо его не знает никто. Говорят и сейчас похоже, а вот прочесть…Кайе с трудом разбирает тусклые коричневые знаки. Неприятно читать — как смотреть на старые пожелтевшие кости, неприятно — и в то же время затягивает.

"И будет вражда между югом и севером, но лишь полукровке будет небесами предоставлено право начать войну — кровавую бойню".

— Полукровке! Ничтожеству! — он чуть ли не отшвыривает листы.

— Ты столь хочешь войны? — спрашивает дед.

— Не знаю! Но если уж начинать, то с подачи достойных! Ненавижу эсса, но пусть лучше они, если нам не повезет ударить первыми!

И, подумав, добавляет:

— А лучше я это сделаю!

Глава 5

Лес близ реки Иска

Розовая бабочка с размахом крыльев едва ли не в человеческую голову порхала над полосатыми сочными стеблями тростника, а те поскрипывали, словно вздыхали. За ними виднелась река, матовая под набежавшим облачком. Широкие перистые листья шелестели, подвижными узорными тенями прикрывая половину поляны, а по краям папоротник пышный стоял. Никаких изменений.

Для леса несколько весен — так, миг один; эти деревья едва ли не века насчитывают. Соль приложила ладонь к высоченному, покрытому мхом стволу. Тахи учил ее слушать и чувствовать дерево — он приникал ухом к коре и говорил, что слышит, как бьется древесное сердце. А Соль ничего такого не слышала. Просто — красиво.

Черный ибис слетел с ветки, приблизился к Тевари, косясь на Тахи, строгавшего палку. Тот недолюбливал птицу, говорил — мало того, что эта тварь не покидает окрестности уже много весен, так и к мальчику привязалась. А сынишка вот — прикормил.

А известно — нихалли и без того не лучшие соседи, так еще и черный ибис приносит беду.

Мальчик сжевал содержимое круглой речной ракушки, с ибисом поделился. Странное зрелище — ребенок полулежит на траве, рядом горка скользких ракушек, и возвышается над плечом черная ломкая птица, хмуро и злобно поглядывает по сторонам. Ворчит еле слышно, клацает клювом, когда Тевари протягивает ей очередное лакомство.

Смешная все-таки птица, хоть и не лучший сосед.

Тихо, только дятел где-то стучит… А Утэнна и Къяли, верно, скоро вернутся с оленем.

Киуте готовит еду на поляне, дым высоко поднимается — будет хороший день. От помощи Соль отказалась — мол, вы и так со мной носились много месяцев, теперь мой черед о вас позаботиться. Она почти не изменилась — издалека прежняя девочка, хоть мелкие морщинки обозначились под глазами, и тени на веки легли. И движения куда более плавные, уверенно-женские.

Соль вспомнила день, когда Киуте робко показала страшному южанину пластину из темного серебра, которую носила на шее. При виде ее Тахи тогда удивленно присвистнул. Он, находясь при послах, выучил знаки различия северян. Понял, почему девчонке запрещали заключать союз со столь невыгодным для семьи молодым человеком, как Къяли. Сильная айо… а тот — почти никто. Что ж, она точно не будет помехой.

Однако поначалу он сердился, когда Киуте осмеливалась подавать голос. Лишняя, северянка… но она была немногим слабее Тахи, а кроме них двоих никто больше не мог служить защитой против леса и дикарей. Разве Утэнна, способный медведю шею свернуть — но подчистую лишенный Силы.

А дни летели куда быстрее, чем в начале их жизни в лесу. Вот уже и Тевари ростом отцу по плечо. Живой, звонкий мальчишка. Охотник из него неважный: хоть меткости не занимать, жалеет зверье и птиц. Зато ракушки собирает и клубни питательные находит — только диву даешься, как быстро. А вот вкусных жуков тоже готов на ладонь посадить и рассматривать, вместо того чтобы использовать по назначению.

А у Киуте сынишке пять весен, и дочка грудная. Глазастая, голосистая — всех хищников плачем манит. А сынишка, напротив, тихий. Тевари в его годы вился вьюном, обшарил все окрестные заросли, серебряным голоском вопросы разбрызгивал, а этот — сидит смирно, улыбается во весь рот, застенчиво, и молчит.

Ибис насторожился, издал резкую сухую трель:

— Арррк…

Тевари вскинул голову и втянул носом воздух, явно принюхиваясь. Позвал недоуменно:

— Мама, дым!

Серо-белые клубящиеся дорожки стелились по земле, выкатывались из-под вздыбленных корней, растекались и поднимались ввысь, постепенно сливаясь в одно удушливое полотно. Едкий запах гари — сырой подлесок еще не прогорел, а потом, когда от него останется зола, воздух станет чистым, только раскаленным, и стволы станут светиться, охваченные пламенем изнутри…

Пожар охватил лес мгновенно — пламя шло вдоль реки и вглубь. Из-за ствола выбежала ошалевшая йука, промчалась мимо Соль, не разбирая дороги. Донесся медвежий рев, а мигом позже мимо хижины пронесся олень. Птицы срывались с ветвей, хлопали крыльями, покидая горящий участок леса.

— Уходим! — Тахи нахмурился — и впервые Соль увидела растерянность на его лице. Лесной пожар — страшная вещь, но после сезона дождей, едва успела просохнуть земля — так не бывает.

Соль хватала то одно, то другое, запихивая в кожаный мешок, плохо соображая, что взять самое важное, и Тахи схватил ее за руку:

— Некогда!

Киуте остановилась подле, маленькая, растрепанная, босая — на руках сонная девочка, не встретившая еще шестую луну. Тахи молча нырнул в хижину, выхватил немудреную кожаную обувь Киуте, велел обуться. И без того много тварей ползает по земле, а если бежать — защита нужна. Мало ли, камень, случайный сучок.

Дышать становилось трудно, и младший мальчик закашлялся. И ему был ответом — звериный рев, словно сам лес обезумел и кричит на разные голоса.

Несколько оленей с хрустом вынеслись на поляну, а за ними — огромный волк, не преследующий добычу — шерсть на его загривке была вздыблена, а глаза слепы. Он желал одного — покинуть опасное место.

А потом на поляну выкатился веселый ало-золотой огонек размером с кулак ребенка. Покружился на месте, мерцая и переливаясь разными оттенками огня, и покатился дальше, к хижинам, не заметив людей или не пожелав уделить им внимания.

— Это всего лишь звери… обезумевшие звери и лесной пожар, — прошептала Киуте, не сводя глаз с веселого огонька, к которому присоединился второй — хижина вспыхнула при их приближении, радостно занялась — вся. А между стволов замелькали еще огоньки, опережающие настоящее пламя — веселые, смертоносные, непредсказуемые.

— Огни тин пострашнее простого огня, — угрюмо сказал Тахи. — Как их много… ни разу не видел столько. Они не всегда поджигают лес, далеко не всегда. Почему сейчас, узнать бы.

— Это сделали они? — непослушными губами проговорила Соль.

— Больше некому.

— Я слышала про такие, — прошелестела Киуте. — Скажи, что делать.

— Заставляй их сворачивать в сторону.

В приказе этом не было ответа, как именно — но молодая женщина успокоилась.

Они покинули лагерь, слишком быстро, чтобы успеть взять с собой вещи или припасы. Только оружие забрал Тахи.

— Къяли! — пыталась протестовать молодая женщина, однако Тахи оборвал ее:

— Найдет. Его Сила позволяет искать, а болтать некогда.

— Мне что-то не нравится, — обронил Къяли, остановился, опираясь на короткое копье. Стояли меж двух валунов — много камней было в этой части леса, огромных, серых, словно выросших из земли. Тевари любил лазить по ним, когда отец брал его в эти места.

Утэнна вопросительно вскинул бровь: он так и не научился верить, что этот мальчишка с виноватой улыбкой что-то умеет. Подруга его — эта да. А Силу уканэ за Силу-то почти не считал к тому же — кто ее видел? Не он.

— Что не так-то? — буркнул добродушно. Тоже остановился — огромный, наполовину седой уже, но еще способный выдергивать с корнем молодые деревца.

— Не знаю… — северянин беспомощно покрутил головой, прислушиваясь — но он никогда не отличался ни слухом особым, ни чутьем. Только сердце чуяло.

— Не знаешь, так себе голову не морочь. Плохо — дичь словно вымерла, — Утэнна уже позабыл про слова Къяли, вглядываясь в давно оставленные следы. В этот миг между стволов мелькнули ветвистые рога, и крупный самец-олень вышел прямо на людей, опасливо косясь на всякий случай — и не ожидая нападения.

Утэнна приготовился бросить свой дротик — олень пока не почуял людей, ветер относил запахи в другую сторону. Олень смотрел укоризненно, чуть наклонив красивые рога. Уши его вздрагивали, ловя стрекотание пересмешников.

Къяли вскрикнул — Утэнна обернулся мгновенно, решив, что того укусила змея, но младший товарищ сорвался с места и побежал к поляне, к хижинам, словно сошел с ума, а олень рванулся в обратном направлении. Утэнна крикнул ему вслед — и выругался, опуская руку с бесполезным уже дротиком. Такого зверя упустить! Мальчишку шарахнуло солнце, не иначе. И вправду — жарко. Тахи задаст ему… впрочем, стоит поспешить, вдруг спятившему северянину и вправду достанется — врать он не умеет, все выложит. Да не стоит его ругать — припасов пока довольно…

Побрел по следам оленя — стало должно быть неподалеку. На темно-коричневой почве следы копыт отпечатались четко, узором. Поначалу всматривался в следы, потом поймал себя на том, что принюхивается. Дым? И вправду…

Тут было уже не до охоты. Пожар в лесу — что может быть страшнее? Хоть и непонятно, что и с чего загорелось. Утэнна поспешил к лагерю, далеко не столь быстро — хоть силы было еще немеряно, годы брали свое. А потом, как из гейзера вырывается пар и струя воды, лес взорвался криком — обезумевшее зверье мчалось, не разбирая дороги. А дорога была не самой удобной — среди валунов-то. Живность едва головы себе не разбивала о каменную преграду, и Утэнна недоуменно застыл, не заботясь о том, чтобы не оказаться растоптанным — так не ведут себя звери. Пожар и для них самое страшное, но чтобы обезуметь настолько?

В конце концов он нашел безопасное место, взобравшись на выступ одного из камней. Увидел клубы дыма, подумал — в лагерь надо, в лагерь. Там наверняка уже поняли, ну а вдруг нет? Если придется уходить, кто, как не он, понесет основную тяжесть?

Из-за валуна показался огромный серый медведь. Поначалу медведь не показался опасным. Вперевалку, но быстро шел, глазки злые, но, если свернуть в сторону, не станет же он за человеком гоняться? А свернуть-то и некуда. Наудачу спрыгнул, стараясь скрыться за камнем — благо, волна зверья вроде схлынула. Нащупал дротики и большой нож — справится, не впервые. Только зверь уж больно огромный… Глухое ворчание вырывалось из глотки медведя, и человек понял, что эта громадина не только сильно испугана, но и как водится у этих тварей, при этом озлоблена на весь свет. Попятился, озираясь — отступать надо достойно, а как тут отступишь, если валуны всюду?

Кажется, еще и пододвигаются поближе, хихикая. Между ними уже и прохода нет, одни щели остались. Тевари проскользнул бы, но не мужчина взрослый и ростом не обделенный.

Бросил дротик, целясь в глаз — но тот стукнул о лобную кость. Второй наконечник вонзился в широченную косматую шею — такую шкуру пробить тяжело… Чуть-чуть промахнулся. Раненый, зверь заревел. На дыбы поднялся — огромный, серый, куда выше Утэнны. Глухо и хрипло зарычал, вздымая лапы с длинными когтями. Вот я, человек-медведь, и встретил своего медведя, весело подумал Утэнна.

Азарт поднимался в душе, а кровь южная горячая. А что силы уже не те — наплевать. Не так уж много людей юга перешагнули порог шестидесяти весен. Повезло, можно сказать!

Долго прожил. Куда уж больше-то?

Къяли не слышал зова старшего товарища, перед глазами все было черным и вязким, а в голове словно работали кузницы. Бежал, торопясь к Киуте, предупредить ее об опасности. Ничего он почти не умеет, и лесным жителем до конца не стал… но опасность чует, хоть польза какая-то. Что случиться должно, не знал, знал только, что будущее пальцем его поманило — гляди. Завесу приподняло — и опустило тут же, не разобрать, кроме того, что за ней — багровое марево. Так, не разбирая дороги, поглощенный видением своим, скатился в овраг.

Носом — в мелкую поросль папоротника; разбил бы лицо, окажись там камень. Подле лица не оказалось, зато рядышком торчали, небольшие, но острые, словно овраг зубами ощерился.

Попробовал встать, вскрикнул — нога, похоже, была сломана. И ребра… почти не больно, но трудно дышать. И двигаться. Шевельнулся снова — и на сей раз не сумел сдержать возгласа боли, хотя думал, что готов к ней. Тело не слушалось.

— Мейо Алей, Великая Сила, — прошептал Къяли. Два волка, невесть откуда взявшихся, взъерошенных, с края оврага наблюдали за ним. — Киуте…

Нащупал за поясом нож — не выпал. А вот копье потерял, скатываясь по склону. Двое волков — Бездна, не справиться. Лихорадочно соображая, что делают на его месте уканэ. Сила все-таки есть, хоть и малая. Потянул к себе тени, пытаясь создать полог страха — завесу, не пропускающую зверей или людей, на кого поставлена. Тени сопротивлялись, и дымом тянуло, сбивая мысли. "Лес… горит?" — подумал с удивлением, не сопоставив предупреждение, посланное ему, и принявшую реальное обличье опасность. А тени, пошевелившись под его неумелой командой, снова залегли на привычные места, и, казалось, дразнились — попробуй-ка, подними, как это солнцу под силу!

Он закричал, громко, но только огонек тин откликнулся — прибежал и сел на краю оврага. Любопытный. А волки пошли вперед, скалясь, будто испуганные, дыбя шерсть на загривке. Вниз. Къяли пошарил вокруг — ничего. Попробовал, несмотря на солнцем вспыхнувшую боль в груди, выдернуть корень, торчавший из склона — бесполезно.

— Киуте…

Закрыл глаза. Вот и пригодились его слабые способности. Айо не могут оставлять тело. Уканэ могут. Чувствовать клыки, рвущие кожу и мышцы, не придется. Оставить свою оболочку — раненую, уже бесполезную. А разбудить, вернуть будет некому… и некого.

— Киуте. Прости, — глаза остались открытыми.

Къяли ушел.

Склон был пологим — не тяжело подниматься, даже с детьми. Тахи оборачивался постоянно, да и все они оборачивались, пытаясь среди клубящихся дымных дорожек разглядеть фигуры друзей. То тут, то там из дыма вырывалось зверье, бежало, испуганное и злое, готовое зубами рвать и ствол древесный, ежели он преградит путь. Неправильно… так не бывает. Но рассуждать, как ведут себя звери, времени не было. И без того почти весь выложился, пытаясь их Силой отгонять — оружием точно не справиться.

— Киуте, — ухватил ее за руку, больно, да было не до того, чтобы силу соизмерять. — Останешься.

Молодая женщина вскинула на него недоуменные глаза. Дым и запах гари давно уже мешали дышать, и говорить трудно было. Но северяне разговаривали взглядами… вот и он почти приучился.

— Со мной останешься. Сделаем малую стену огня, чтобы звери бежали вдоль нее, вбок. И попробуем остановить это пламя, — указал на горящий лес.

— Вдвоем? — прошептала она, прижимая к себе дочь. По щекам Киуте катились крупные капли, оставляя сероватые дорожки — пепел успел запачкать лицо.

На один удар сердца Тахи замешкался. Потом проговорил:

— Приказывать я не могу. Прошу… Ты дашь свою Силу и сдержишь огонь. Моей не хватит.

Тевари слышал — он всегда ухитрялся слышать то, что не предназначалось ему. Пересмешником бы родиться мальчишке — птахи эти тоже вечно ловят не им предназначенное. Только кричат об этом на весь лес, потому и не любят их многие, если бы солнце не защищало, давно бы лесные жители их извели.

— Я тоже охотник! — закричал мальчик, мотая головой, лишь бы не видеть укоризненное лицо отца.

— Это не просто звери, лисенок. Они обезумели. Да и не в них дело — на дым и огонь тоже с копьем пойдешь? Иди с матерью, защити ее.

— Я не…

— Не? Ты взрослый! — и подтолкнул сына к Соль, ладонь скользнула по волосам — мимолетная ласка. — Иди!

Киуте силой впихнула в руки Соль малыша. Тевари уже стоял возле матери, побледневший, не согласный с отцом, который видел в нем всего лишь ребенка — но молчал.

— А девочка? — растерянно проговорила Соль.

— Куда ее, грудную! хоть сына убереги, если что!

— Но Къяли…

— Нет его больше, — так спокойно сказала.

— Ты айо, ты не можешь знать! — выдохнула Соль.

— Я знаю. Мы были одним целым. Мейо Алей получил его душу, когда-нибудь встретимся.

Маленькая женщина с пепельными волосами смотрела печально и почти умоляюще. Что она могла? Заставить? Не в ее воле. А упрашивать не было ни сил, ни времени.

Соль подхватила ребенка, коротко поцеловала Тахи и побежала вверх по склону, уверенная, что сын следует за ней. Тевари и вправду бежал, только все норовил оглянуться. Так и бежал с повернутой головой, пока мог видеть, пока не встала внизу стена огня. А Соль не оглядывалась.

— Они скоро вернутся? — задыхаясь от бега и гари, выкрикнул мальчик.

Соль не ответила, прижимала к себе малыша Киуте. Тахи прав. Все вместе они бы погибли, и в одиночку рассыпавшись по лесам — тоже. А так двое остановят зверей и вернутся. Вместе, один Тахи и впрямь не смог бы. Она плакала и улыбалась, спотыкаясь на бегу. Вот и по-настоящему стали вместе север и юг. Разве не этого она хотела все годы жизни здесь?

Вернутся, и будут растить детей.

Киуте, положив дочурку наземь, на кочку, поначалу закрыла глаза — смотреть на стену огня тяжело, не просто глаза слепит — страшно. Она видела Силу Тахи — багровую, злую, пульсирующую. И знала, что он ощущает Киуте. Ему-то проще, у южан кровь из огня. Вот сделает шаг, другой, и сольется с этой оранжевой дрожащей стеной. Та еще не приблизилась, пожирает деревья внизу склона, а стоять уже невозможно, так жарко.

Потом подняла веки — Тахи видела в профиль, черное лицо, хищная птица, из золы сделанная. Гореть уже нечему, поняла молодая женщина.

Пытаясь отогнать огненную пелену от глаз, потянулась сердцем — хоть немного Силы еще… ведь почти погасили пожар, и плевать, что мозг рвется на части, а сердце вот-вот лопнет от перенапряжения. Хоть одну ниточку…

И ниточка нашлась, тоненькая, серебряная. Прямо под рукой, на земле. Лопнула почти беззвучно, даже не зазвенела. И больше не было нитей или канатов — все черное, выгоревшее.

Остановился огонь.

"Тевари…" Соль вытерла глаза, подняла тяжелую голову — словно камнями набили ее, огляделась. Акки, сынишка Киуте, был без сознания, а ее собственный сын исчез. Женщина огляделась пристально, испуганно: тихо, и слабый запах гари доносит ветерок, и дымом пахнут волосы и одежда. Цветы покачиваются, крупные соцветия, белые. И никого. Птицы поют, и, кроме запаха дыма и сажи на Соль и малыше ни следа пожара. Остановился огонь… как быстро… Незнакомое место.

— Тевари! — вскочила и закричала, кинулась туда, где, как ей почудилось, находился знакомый склон. Но оттуда пахнуло ужасом, дунуло темным холодом, в сплетении ветвей почудился оскал черепа — и Соль отшатнулась, бросилась назад, громко выкрикивая имя сына. Вернулась, подхватила Акки, и снова помчалась, словно безумная, как зверье недавно бежало.

В другую сторону.

Глава 6

Астала

…Говорил, что северян ненавидит, но не думал про них. Нравилось — жить, ловить кожей ветер и солнечные лучи. Нравилось плавать через стремнину — не помнил уже, что едва не погиб. А зачем помнить плохое, если вся Астала — его, если никто на тень его ступить не посмеет?

Грациозным зверем бродил по лесам, удовольствие было — дать себя выследить и перекинуться прямо перед носом охотников, прямо перед натянутой тетивой или готовыми полететь дротиками. Смеялся, чувствуя страх незадачливых звероловов. Не думал, что могут убить — полно, разве сумеют? В обличье энихи нет у него Силы, но есть клыки, когти и чутье хищника.

Четырнадцать весен — все в Астале его.

По праву Сильнейших.

Слуг достаточно в доме. Немного — но Кайе не был уверен, что помнит всех. Служить Роду Тайау — высокая честь. И обеспеченная жизнь. И безопасность… никто не посягнет на имущество или здоровье слуг дома. Кроме хозяев, но они ценят своих людей.

На бронзовой коже подростка горел золотой знак.

Кайе вытянулся, закрыл глаза. Царапины, оставленные колючим кустарником, уже не саднили. Девушка смазывала их осторожно, словно касалась опасного зверя. Подросток перевернулся на спину — девушка ойкнула. Любое его движение сопровождается страхом. Угрюмо глядя через упавшие на глаза волосы, он спросил:

— Ты ведь знаешь Шиталь?

— Да, али.

— Она тебе нравится?

Тонкие брови девушки взметнулись. Голос прозвучал неуверенно:

— Я не настолько знаю ее. Но ее любят домочадцы… и горожане.

— А ведь она — такая же, как я…

Приподнялся на локтях, сел, не сводя с девушки глаз:

— Ты видела ее иное обличье?

— Нет, али.

— А мое?

— Нет, — голос девушки дрогнул.

— Не желаешь взглянуть?

— Я… я, верно, уже должна спешить к твоей сестре, Дитя Огня. — Девушка отступила на шаг.

— Да нет, ты еще не закончила здесь. Или ты боишься моего зверя?

— Боюсь, Дитя Огня, — отчаянно выдохнула девушка, а Кайе засмеялся.

— Ты такая красивая. Может быть, он позволит себя погладить? А может быть, нет…

Легко спрыгнул на пол, потянулся. Темное пламя разливалось под кожей. Почему бы и нет? Такая миленькая… Как поведет себя энихи? Вряд ли убьет… Кайе управлял зверем куда лучше, чем думали все… даже дед. А ведь и впрямь… девушки любят гладить пушистых зверьков.

Служанка взвизгнула и вдруг бросилась бежать, сопровождаемая смехом. Подросток снова лег на плиту, вытянулся во весь рост и раскинул руки. Нет, так нет… Мать и сестра отбирают лучших для службы в доме. Если и вправду он покалечил бы эту девчонку, подняли бы крик.

Солнце ласкало кожу, переливалось на золотом знаке.

Своих защищают, с чужими можно делать, все, что угодно — так правильно. Сильнейшие Асталы держали некоторые кварталы под своим покровительством, собирая туда искуснейших мастеров или иных, умениями отличных от прочих. Те отдавали Роду-покровителю лучшее, но могли быть уверены — с ними ничего не случится. Разве что разгневают собственных опекунов.

А остальные кварталы подчинялись любому Сильнейшему, которому вздумается приказать. Порой люди сами просили тот или иной Род взять их под свою руку; порой получали желаемое.

— Если понравится — не спи на ходу, приходи и забирай, — учил Къятта.

— А если нам, и, к примеру, Арайа понравится одно и то же?

— Сумей взять… либо решит круг, поединок, в худшем случае — Совет. Не обязательно в твою пользу, так что лучше — учись брать то, что хочешь — и не создавать лишнего шума. Возмутители спокойствия Астале не нужны. И еще. Не думай, что сможешь только брать. Когда-нибудь тебе придется и отдавать — скорее всего, совсем не то, что захочешь.

Кайе предпочитал бродить по лесам или возле Башни, особенно тогда, когда ей дарили кровь. Тогда Хранительница оживала, петь начинала особенно громко. Но в последнее время дед часто направлял Кайе в квартал Рода Тайау. Привыкай, говорил. Присматривайся. Это твои люди, ты в ответе за них.

— А если они мне не нравятся? Захочу взять других? — из-под разлохмаченной челки смотрел, заранее пытаясь понять, где кончится территория, куда — можно без драки.

— Возглавишь Род, и выгоняй на здоровье. А захочешь привести — сначала скажи мне, я решу.

Дед был само терпение. Кого выгонять, лишать защиты? Мастера и мастерицы искусны, кто же возьмет плохих. Недавно за одного чеканщика Къятта выходил в круг. Икиари рассердились, что тот попросил Тайау принять его под свою руку. Работы его — загляденье, почему не взять?

От Икиари вышел хороший боец, племянник Халлики. Къятта позволил ему дойти до второго круга, позволил выбрать не только ножи, но и дротик. У самого был только нож. Мальчишку-противника пожалел, оставил неглубокую царапину, и все — тот хорошо держался. А чеканщик с сестрой и маленькой дочерью переселился в квартал Тайау. Ну и сестрой заодно расплатился за оказанную услугу, это уж мелочи.

Кайе неторопливо шел, разглядывая дома из камня и обожженной глины. Плоские крыши из связанных прутьев, глиняные глухие заборы — где выше, где ниже. Дверные проемы, закрытые тяжелым кожаным пологом. Тесновато, но Астала людная — много места не хватит всем.

Долговязый подросток что-то мастерил в пыли — Кайе увидел конструкцию из колеса и палок с веревками. Стало интересно — подошел и присел рядом. Колесо вращалось, тянуло за собой игрушечную платформу.

— Это что? — протянул руку, коснуться колеса.

— Подъемник. Убери лапы! — неожиданно рявкнул парнишка. Кайе растерялся настолько, что руку опустил и замер. Дар речи вернулся к нему несколько мгновений спустя.

— Чего ты кричишь?

— Я строил не для того, чтобы первый встречный разломал тут все вдребезги.

— Я не первый встречный.

— Да ну? — смерил его скептическим взглядом, внимательно рассмотрел знак. Тот мягко переливался в утренних лучах. Тронул пальцем губу, похоже, в задумчивости. И спросил:

— Давно хотел понять… что они делают, чтобы линии всю жизнь оставались четкими? Ты же растешь.

Кайе ответил молчанием. Впервые в жизни не нашелся, что сказать. Сидел и смотрел на запредельно нахального незнакомца.

— Не знаешь? Жаль, — истолковал его молчание подросток.

— Знаю, — наконец смог проговорить Кайе. — Это же солнечный камень — крошки его держатся друг подле друга, не расходятся в стороны. И вроде как золото там тоже есть, золотые нити.

— Мало ты знаешь, — вздохнул парнишка. — А еще из Сильнейших…

— Ты сам кто такой? — детское возмущение вспыхнуло в голосе.

— Я Арута, сын лучшего архитектора Асталы. Ваш подопечный, между прочим.

— Давно?

— Твой дед его еще двадцать весен назад под свою руку забрал. Отец и часть дома вашего помогал строить. Подержи, — протянул гладко обструганную рейку. Кайе безропотно взял. Так с ним еще не разговаривали… растерянность прошла, теперь было попросту интересно.

— Что ты делаешь?

— Модель подъемника… нового. Подумал, можно удобнее сделать.

— Зачем?

— Меньше тратить сил… Если получится, можно будет их строить… И нам хорошо, и Астале.

— А вас много в семье?

— Мать, отец, сестры. Таличе годом меня младше, а Ланики малышка совсем.

— А тебе сколько весен?

— Скоро пятнадцать.

Наблюдать за работой Аруты оказалось весьма интересно. Он пробовал разную длину веревок и наклон доски — порой груз падал на землю, порой шел медленно, а порой начинал сильно раскачиваться, грозя улететь.

— Оторвись хоть ради обеда от любимой работы! — веселый голос прозвенел. Кайе обернулся быстрее Аруты. Рядом стояла девочка-подросток, остролицая, ладная, а ее за колени обнимала малышка не старше трех весен с веткой ежевики в руке, измазанная ежевичным соком.

Старшая девочка подала Аруте лепешку с вяленым мясом и пряностями.

— А ты… — лукаво взглянула на Кайе, — не голодный? А то я принесу!

— Не надо. — Поднялся, внимательно оглядел девочку, тронул тонкую косичку, падавшую ей на левое плечо — остальные волосы были распущены.

— Ты кто?

— Таличе. Его сестра. А это — Ланики, — с улыбкой прижала к себе малышку.

— Ланики? Нет. Шуни, ежевика, — усмехнулся Кайе. А малышка протянула ему ветку с ягодами.

Домой Кайе вернулся поздно вечером. И на следующее утро умчался к Таличе и Аруте.

С братом проводил больше времени, чем с сестрой — та помогала матери, а дел было много — растереть зерна в муку, выпечь лепешки, сбить масло, разделять и прясть шерсть и растительное волокно. Арута же занят был на ремонте дороги — а, возвращаясь домой, находил себе занятие, в котором и Кайе был полезен. Починить колодец, забор обновить… в свободное время что-нибудь мастерил, изобретая. Интересы подростков были совсем-совсем разными — Кайе знал лес лучше любого, наверное, Арута леса побаивался, зато любил мастерить и считать. Друг на друга смотрели, словно на диковинку, спорили до крика и ругани, едва ли не драки. Но остывали быстро.

И все время неподалеку была Таличе — спокойная, веселая, тепло от нее исходило, а не жар. Она успокаивала спорщиков одним присутствием своим — или метким словом, улыбкой. И Ланики возле крутилась, с легкой руки оборотня и мать уже звала ее Шуни, хоть и хмурилась, видя подростков вместе, хоть и старалась не подпускать к ним младшую дочь.

Тонкие руки, украшенные кожаными браслетами, осторожно опустили лодочку на воду. Лодка закружилась, попав в невидимый круговорот, а потом устремилось к востоку, неторопливо, с достоинством.

— Она уплывет к Семи озерам.

Таличе подняла голову, запустила пальцы в волосы, пытаясь убрать за уши рассыпавшиеся пряди.

— Я бы хотела сама уплыть на такой лодке, далеко-далеко.

— Она же маленькая! — удивился Кайе.

— Выдолбить из ствола большую… Арута говорит, мог бы, только занят все время.

Вздохнула, прижимая ладонь ко лбу козырьком, смотрела вслед игрушке.

— А сердце не на месте — что будет с ней?

— Зачем же отпустила?

— Она — лодка, ей плавать надо. А я ей — как мать. Матери не будут детей держать подле себя всю жизнь.

— Мать, — коротко усмехнулся, презрительная гримаса, — Попробовала бы удерживать…

— Сколько тебе весен? — спросила Таличе, по-птичьи склонив голову к плечу. Прямо птичка, подумал неожиданно тепло.

— Четырнадцать. Недавно сравнялось.

— Четырнадцать… и кто же тебя вырастил, как не мать?

— Мало ли слуг!

Девочка опустила лицо, принялась чертить пальцем узоры в пыли.

— А мне тоже почти… будет скоро. Мы с братом погодки. Я в сезон Дождей родилась, вот и зовут…

Таличе. Дождевая струйка. От ее кожи пахло мятой и скошенной травой, в волосах серебрилась упавшая с воздуха паутинка. В маленьких ушах — бронзовые серьги-колечки. Сидеть с ней рядом… хорошо было. До того хорошо, что губы пересыхали, и боль поднималась во всем теле, едва ощутимая. Убил бы любого, кто попробовал тронуть Таличе. Так куда привычнее, чем испытывать… это.

Дикий котенок, думала Таличе по ночам. Опасный, очень опасный… но такой хороший, если правильно гладить, по шерсти. Как хорошо с тобой — словно ветер подхватывает и бросает высоко-высоко. Страшно… разбиться можно, но как чудесно лететь!

Таличе никогда не задумывалась, привлекательны ли внешне мальчишки, с которыми играла в детстве. Хорош ли брат… а сейчас придирчиво изучала каждую его черточку, желая понять. И сравнивала…

Ореховые глаза — а у того — синие, порой светлее, порой совсем темные, когда злится. Тогда они дикие совсем; а ведь и правда разрезом как у энихи. А черты у Аруты крупнее и резче. И сам — жилистый, высокий. Серьезный. Наверное, девушки по нему будут сохнуть — уже заглядываются.

А при мысли о лесном котенке словно пушистый кто на груди сворачивается и мурлычет. Бывает ли он нежным? — думала Таличе, и сама пугалась подобных мыслей.

Но ведь ей уже почти четырнадцать весен… и никого другого не надо.

Часы без него тянулись, а с ним — летели. До дня, когда мальчишки поссорились всерьез.

Изначально по мелочи, как у них водилось — ни один не хотел уступать. Речь о северянах зашла. Они такие же, Арута сказал. Мы — дети одной ветви, пусть их.

— Одной ветви?! — яростным грудным мурлыканьем прилетело с другого конца доски, на которой сидели, — Я не хочу иметь с ними общего!

— Нравится тебе или нет, но в ваших предках общая кровь, — пожал плечами Арута.

— Что ты знаешь о крови!

— То, что она течет в моих жилах. Вы знаете больше — вы ее выпускаете. Но по цвету мою не отличить от твоей. И от северной.

Арута не вскрикнул — вмиг посинели губы, широко открыл рот, словно выброшенная на берег рыба — и беззвучно осел назад. На крик Таличе прибежал отец, подхватил сына и унес в дом. Громко плакала Ланики.

Ночью оборотень не вернулся домой. Просидел на полянке в лесу, бездумно выдергивая перья из тушки убитой им птицы. Дом… и не подумал о родных, все равно не хватятся. У Къятты очередная забава наверняка, сам не понимал, почему подобные вызывали неприязнь, почти ревность. Не равнять же с ними себя? Но злился, когда видел, как смуглые пальцы пробегают по горлу и груди очередной игрушки. Пока был с Арутой и Таличе, об этом и не вспоминал. А сейчас нахлынула не просто злость — одиночество.

Ночью ливень пошел, но Кайе дождался рассвета, не пытаясь укрыться от тяжелых струй. С первыми лучами солнца дождь прекратился, и подросток направился к дому Аруты. Понятия не имел, что скажет — и в голову не пришло, что приятель мог умереть. Ведь Кайе же не хотел. То есть… хотел ударить, но не собирался убивать. И не ошибся, тот жив был — оборотень не знал лишь, что Аруту с трудом откачали, что Таличе уже готовилась печь лепешки ему в дорогу туда, откуда не возвращаются.

Мужчина стоял у калитки, сверху вниз глядя на хмурого подростка.

— Не приходи больше.

— Я хочу видеть его.

— Вы хозяева Асталы, но это мой дом и мой сын.

— И что же? Вы под нашей рукой.

— Если ты сделаешь еще шаг, придется просить покровительства другого Рода, — только боль за сына могла заставить говорить так.

Другого Рода. Значит… Къятта не может проиграть, но вдруг он не пожелает выходить в круг? Ему-то что! Тогда и Арута, и малышка Ланики, и Таличе достанутся другим. Особенно Таличе — эта мысль испугала, хоть ни разу не думал о ней, как о девушке. Несмотря на то, что испытывал рядом с ней — не думал. Как о товарище только. Знал, конечно, что девчонка… но разницы особой не видел: подумаешь, платье! А сейчас испугался за нее.

В открытую в дом пытаться войти не стал. Но в остальном — запрету не внял, пропустил мимо ушей. Это же другое, верно? Три дня бродил возле жилища строителя, умело не попадаясь никому на глаза. Дождавшись, пока Арута сможет ходить и рядом не окажется взрослых, подтянулся и кошачьим движением вскарабкался на ограду. Окликнул приятеля. Поймал взгляд запавших, обведенных кругами глаз.

Против ожидания, держался Арута совершенно спокойно. Ни капли страха — уж его-то Кайе чувствовал превосходно.

— Послушай, я… не хотел причинять вред.

— Да знаю я, знаю, — неожиданно взрослые нотки звучали в голосе. Арута потер переносицу — и жест этот показался другим, словно тоже взрослому принадлежал. — Но слушай, что мы можем дать друг другу? Зачем это все вообще?

— То есть? — растерялся Кайе.

— Мне интересно строительство, понимаешь? А тебе — забава, пока лес надоел. А мне в лесу делать нечего. Ты наигрался бы скоро — думаешь, я не понимаю? Давай хорошо друг о друге помнить. А встречаться не стоит.

— Значит, не хочешь простить?

— Я и не сержусь. Ты — то, что ты есть…

— И что же я есть? — тихим грудным голосом спросил Кайе. И вот тут Арута не нашелся с ответом, почувствовал страх.

— Я сегодня еще не кормила птиц! — прозвенел голосок, и Таличе, босая, с распущенными волосами, выбежала во дворик, держа на сгибе локтя корзинку. Она смеялась, но зрачки были большими-большими, хоть и выбежала из темноты на свет.

Кайе взглянул на девочку, вскинул руку, цепляясь за верх ограды, подтянулся и перемахнул через забор.

— Погоди! — прозвенело от калитки. Таличе стояла, бросив корзинку на землю. — Не уходи!

— Да что уж теперь, — угрюмо сказал мальчишка, смотря из-под густой челки. — Вроде все выяснили.

— Не все! — Таличе шагнула к нему, зажмурилась и поцеловала. Горячие губы ткнулись в краешек рта. Не открывая глаз, шагнула назад, готовая бежать. Руки обвились вокруг ее талии.

— Не пущу!

— Пусти, — жалобно, тоненько. — Арута…

Кайе нехотя разжал руки. Да, не надо, чтобы слышал ее брат. Довольно с него.

— Вечером я хочу тебя видеть.

Таличе замотала головой, тяжелые волосы скрыли лицо. Держал ее руку, горячую, как и губы. Пальцы тоненькие совсем. Дрожат.

— Приходи…

— Не могу…

— Я никогда… ничего не сделаю тебе. Веришь?

— Верю, — она подняла лицо, пытаясь смотреть сквозь полотно волос. Улыбнулась еще испуганно, но уже задорно. Почти прежняя Таличе.

Нечасто семья Ахатты собиралась вместе. А вот сейчас — собралась ненароком. Солнце висело над деревьями золотистым плодом тамаль, колокольчики по краям дорожки покачивались, огромные, с влажной сердцевинкой, с виду звонкие. Натиу говорила с Ахаттой о новом воине-синта, замене погибшего, а старший сын подошел и стал рядом — послушать. Служанка высокие чаши принесла, с напитком чи — самое то в жаркий день, раздала каждому. Вынесла легкий столик — чтоб было куда чашу поставить. Едва успели отпить по глотку, мальчишка примчался: рука ниже локтя в глине, штаны тоже измазаны; верно, бежал, не разбирая дороги. Похоже, прямо по стройке. Ладно, если не по чужим головам.

— Я хочу, чтобы Таличе, дочь строителя Чиму, приняли в Род! — выпалил на одном дыхании. Къятта сложился пополам от беззвучного смеха. Брови деда поползли вверх, а мать напряглась испуганно.

— Она в чем-то может быть полезна нашему Роду? — спросил Ахатта.

— Нет. Я хочу ее взять для себя.

— Это проклятие нашей семьи, брать кого ни попадя, — стараясь не расхохотаться в голос, выдавил Къятта. Натиу сжала губы, опустила глаза.

— Тебе только четырнадцать весен.

— И ей… и матери было столько же!

— Но отцу было больше.

На это мальчишка не нашел, что ответить, лишь угрюмо смотрел из-под лохматой челки. Губы вздрагивали, и пальцы сжаты в кулак — опасно Кайе говорить «нет». Он еще не понял, что, собственно, «нет» и услышал. Еще не выплеснул наружу неизбежную ярость.

Ахатта встал, медленно обошел столик, остановился подле внука.

— Ладно, с тобой понятно. А сама девочка этого хочет?

— Не думаю, что она будет против, — пробормотал мальчишка, озадаченный подобным вопросом.

— А, так вы и не разговаривали. Может, и не знакомы толком?

— Да какое это имеет значение?! — взорвался подросток. Но растерянность плеснула в голосе — и не дала вырваться наружу огню.

— Тихо! Развлекаться можно с кем угодно, а принимать в Род…

Ахатта не договорил, раздраженно взмахнул рукой и пошел в дом, бросив через плечо:

— Если она тебе дорога, позже поговорим. Через год, например.

— Послушай, сын, — нерешительно начала Натиу, поняв, что гнев младшего сына погашен, — Ведь ты должен не просто стремиться к ней. Кровь Рода не должна стать слабее…

— Говоришь, как… как северянка! — презрительно выпалил Кайе. Он вновь начал злиться. Безмерно раздражал неуверенный голос матери — говорила, словно руку протягивала к спящему дикому зверю. Погладить хочется, а страшно.

— И дети ее будут рядом с тобой… даже если пожелаешь взять другую, они все останутся.

— И что же? Можно подумать, тебе было плохо!

— Твой отец любил меня…

— Оправдываешься? — раздалось сбоку, хлесткое и насмешливое. Натиу взглянула на старшего сына и в свою очередь заспешила в дом, в другое крыло.

Къятта посмотрел на брата, больше всего походившего сейчас на очень злую, но очень мокрую кошку с подбитыми лапами. Разревелся бы, если б умел.

— Ну ладно. Дед не принял всерьез, мать испугалась. Давай поговорим с тобой. — Къятта протянул ему руку, но мальчишка остался стоять. Молодой человек улыбнулся:

— Что, "уйду из дома и буду жить в лесу"?

— Нет…

— Уже хорошо. Таличе… она для тебя звезда в колодце или женщина?

— Ты все смеешься…

— Мой маленький зверек, это важно. Пока ты касаешься ее только взглядом, не знаешь ничего. Так разберись.

Глаза старшего потемнели, очень мягким стал взгляд:

— Ведь ты не был ни с кем ни разу, не так ли? Вот и иди к ней. Узнаешь о себе… много нового.

— Я дал слово, что не обижу ее.

— Разве ж это обида? Если ты не нужен ей, зачем так настойчиво тянуть ее в собственную семью? — Къятта смеялся. — А если нужен… с радостью примет.

— Я так не могу, — мотнул головой Кайе. Сел на дорожку и принялся потрошить большую кедровую шишку, взятую со стола. — Как будто замену мне предлагаешь. Она мне вся нужна, целиком. Она моя подруга, а не из этих…

— То есть, после принятия в Род спать с ней ты не собираешься? — уточнил Къятта, и еле увернулся от увесистой шишки.

— Отстань! — младший отвернулся, чувствуя, как краска заливает лицо. — Сам знаю, что глупо! Я думал о ней много… просто хотел, чтобы она была рядом. Больше всего остального.

— Тогда заведи себе лемура, а не девушку. Пушистый, глаза большущие, а что говорить не умеет, так даже лучше. Все равно ты рот любому заткнешь.

— Кроме тебя… — он сдался уже. Стройная фигурка Таличе стояла перед глазами. Волосы пахнут лесными цветами, ладони маленькие, пальцы проворные. Тонкие ключицы, лежащий на них кожаный ремешок — в Доме Солнца получила подарок-амулет, теперь не снимает. А сама словно плод тамаль, золотистый — хочется любоваться им, гладить, с ветки не срывая. Но если плод и сам не против с этой ветки спрыгнуть?

Разве Таличе не поцеловала его?

Дед позвал его позже, серьезный и строгий — мальчишка притих; был бы в обличьи энихи, прижал бы уши.

— Я знаю, о чем вы говорили. Къятта прав. Только я дам тебе совет, дитя. Не спеши к своей девочке. Есть много других в Астале, из тех, что носят красные пояса.

— Да не нужны они мне! — вспыхнул мальчишка.

— Сделай, как я говорю, и не возмущайся. Поговорим потом… если захочешь. Обыкновенных девчонок Асталы не трогай пока, хоть и они не скажут тебе "Нет".

— А мне не нужно, чтобы кто-то говорил «да», потому что говорит это всем!

— Ты и так не все, к тому же внешностью не обделен. Успеешь наслушаться.

Поначалу просто бродил по улицам, разглядывая знаки, давно известные — если свернуть туда, будут дома подопечных Кауки, а если пройти подальше — один из городских рынков, ничья территория. В чужие кварталы заглядывать не хотел — даже не думал об этом. У каждого энихи своя территория. Вымощенные широкими каменными плитами улицы были почти пустыми — в полдень люди заняты делом, время отдыха еще не настало. Короткие резкие тени лежали повсюду. Вдыхал знакомые запахи города — каменой пыли, готовящейся пищи, металла, человеческой кожи. Порой улавливал в воздухе след терпкого, сладкого аромата, призывного и дразнящего; знал — тут прошла молодая женщина, желающая быть привлекательной.

По одному из таких невидимых следов он и направился — легкому, манящему.

Девушка была очень смуглой, очень гибкой и тонкой, совсем еще юной — и за ней он пошел, уже видя, не только чувствуя след. Она остановилась, прижавшись к стене; золотые подвески позвякивали в косах, белая челле и черно-белая юбка делали ее похожей на обычных девушек Асталы — если бы не красный пояс, длинный, со множеством кистей. Девушка улыбалась, показывая ровные крупные зубы.

— Я понравилась тебе?

— Да, — как плод, непонятно почему приглянувшийся среди десятка других, как темная виноградная гроздь, которая выглядит настолько сочной и теплой, что хочется сорвать ее немедленно. Девушка коснулась пальцами его татуировки — она не знала этого знака. Она вообще не знала ничего, кроме того, что золотая татуировка принадлежит Сильнейшим. И ей было лестно.

— Пойдем со мной, — стрельнула она глазами, — Тебе понравится!

Дом ее был в трех шагах — простая глиняная хижина. Девушка скользнула туда, нагнувшись — низкий вход, тяжелый полог. Темно, только горящий фитилек освещает ложе и покрывало на нем.

Ее кожа была нежной, тело упругим и мягким одновременно. Волосы пахли плодами тамаль, и привкус этих плодов чувствовался на ее губах. Совсем не похожа на Таличе… про Таличе попросту позабыл в бесконечно долгие мгновения на чужом ложе. Эта… была веселой, была ласковой, послушной и ускользающей. Она играла с огнем, заставляя его разгораться ярче…

Пламя рванулось вперед — через кожу, через волосы, через глаза и губы, невидимое и от того еще более опаляющее. Существо девушки было как тонкая вуалевая ткань на его пути, но пламя задержалось перед ней — и, не желая медлить, стремясь получить и испытать все целиком и сразу, он просто разорвал эту вуаль, и вспыхнули клочья.

Он не знал, кричала девушка или нет, когда кровь ее сгорала изнутри. И не сразу поверил, что нет жизни в теле, что большие-большие зрачки темные от разлившейся в них Бездны.

— Мне было так хорошо, — тихо сказал мальчишка, трогая эти глаза. А потом сказал:

— Таличе.

Оставил мертвую там, на ложе, даже лица ей не закрыл. Незачем. Взглянул на ларчик, куда убрала она плату, горсть морских ракушек-кой, открыл, добавил еще. Все равно кто найдет. Прислушался к собственным ощущениям: а ведь и впрямь хорошо. Словно совершил нечто правильное. Тело было довольно. А сердце… неважно. Кайе хотел одного — добраться до дома и задать вопрос. Единственный.

Как хорошо бывает, когда всем существом почувствуешь, кто же ты есть на самом деле. Когда не испытываешь желания убить, потому что смешно желать того, что делаешь одним своим прикосновением.

Къятта расчесывал шерсть своей любимой грис, лунно-голубой, большеглазой, смотревшей доверчиво и глупо. Так, как глядит крошечный лягушонок на змею, открывающую пасть, чтобы им пообедать. Или так, как смотрела девчонка, довольная тем, что ей щедро заплатят, хотя могли попросту приказать…

Когда брат появился у стойла, Къятта приветливо кивнул и продолжил свое занятие. Я не буду помогать тебе, малыш. Ты пришел сам. Сам и делай то, за чем пришел. Сам начинай разговор. Или иное, если сумеешь.

Успел крепко сжать руку с гребнем — иначе Кайе выдернул бы его. Нет, говорить ты никогда не научишься. Жаль. Грис закричала высоко, протяжно, испуганно. Къятта отложил гребень и ухватил мальчишку за плечо, выталкивая прочь из стойла — глаза животного уже закатывались; сейчас она рванется прямо на стену и поранится сильно.

Хрусткие камешки вздрагивали под ногами. Здесь уже лучше. Уже можно. Попробуй напасть, если сумеешь.

— Ты знал, что будет с Таличе?!

— Я сказал — ты узнаешь много нового. Разве не так?

— Ты… — младший не находил слов. Чувствовал старшего рядом, ближе, чем тот стоял; хотел ударить — не получалось. Щит Къятты можно было только разбить вдребезги… убить его самого. Не хотел. Кого угодно другого — да. Все равно теперь.

Больно было — огонь никак не мог выйти наружу, кожа прочнее бронзы стала, и сосуд с пламенем разорвался внутри.

— А…! — вскрикнув, подросток упал на колени, пальцами впился в землю; она резала руки, словно обсидиановые осколки. Голова ударилась о каменную вазу. — Не… хочу… так! — губы едва шевельнулись, сведенные болью, и ответом было ругательство, от которого Бездна бы поседела.

— Что ты делаешь, идиот! — выкрикнул Къятта потом, выхватил из волос шпильку в виде ножа, заточенную, полоснул по запястьям младшего, по горлу — не сильно, так, чтобы кровь текла, но не лилась ручьем. Глаза мальчишки были открыты — он смотрел в небо, но видел темноту Бездны. Кровь испарялась мгновенно, стекая с тела.

— Чи амаута хиши! — Къятта вскочил, сорвался с места, перепрыгнул через кусты-ограждение почти в рост человека. Несколько мгновений спустя послышался визг, и на дорожку рядом с Кайе упала девчонка. Къятта, швырнувший через зеленую изгородь первую попавшуюся прислужницу, одним движением намотал ее волосы на руку, той же шпилькой ударил в горло.

Темно-красная горячая кровь полилась на лицо и в приоткрытые губы младшего… большая струя. Подхватил голову подростка, чтобы не захлебнулся.

Девчонка дергалась поначалу, но скоро затихла.

— Дар на Дар, — прошептал Къятта, обращаясь к Тииу. — Взамен его крови помоги ему взять эту.

Отбросил девчонку, приложил руку к груди брата. Сердце билось, глухо, неровно, однако достаточно сильно. Подхватил Кайе на руки, понес в дом.

Мальчишка очнулся у самого входа. Почувствовал соленый вкус на губах:

— Кровь… откуда?

— Твоя.

— Так много… — опять потерял сознание.

Стереть кровь оказалось просто — большая часть ее сама ушла в кожу. Снять одежду, и пусть лежит. Никто не посмеет войти. Не сразу осознал, что младший уже все воспринимает. Только молчит. Чувствовал дрожь. Не мог понять — почему? Он чего-то боится? Или усталость такая сильная? Но разве он может устать от Огня?

Руки лежали поверх покрывала, мертвые.

Касается лба — горячего. Как и всегда. Впервые не знает, что говорить. Успокаивать? Незачем, он спокоен. Как никогда.

— Скажи правду — ты знал? — устало и обреченно, и взгляда на старшего не поднял.

— Нет. Я думал, что может быть так.

— И отправил меня к Таличе?

— Ты и сам бы пошел к ней.

— Может быть… Но почему? — безнадежная и безудержная тоска, словно в голосе волка, умирающего в капкане.

— Ну, когда ты поймешь… — смуглая сильная рука накрывает его руку. — Огонь сжигает мотыльков и сухие былинки. А сдерживаться — удовольствие маленькое. Да ты и не сможешь.

Ожидал возражений, но только вздох услышал. Вопрос:

— Никогда? И… когда стану старше?

— Не знаю — ты не такой, как другие. Тогда и не захочешь, я думаю. Выбирай в пару тех, кто равен… ну, пусть не равен, но не намного слабее. Или бери только для себя — как пьешь воду, как съедаешь плоды. Та, что сгорела, просто была очень слабой. Научишься понимать. Все не так страшно, малыш.

Молчал. Тени под глазами, а губы темные — Тииу приняла Дар.

— Пойдешь к той своей девочке?

— Нет. Я обещал, что не причиню ей вреда.

— Никогда?

— Никогда.

Таличе уходила из дома, садилась на круглый камень, торчащий макушкой из густой травы, слушала вечерних сверчков. Много-много дней. Никто не пришел.

— Вот и правильно, — сказал Арута, достраивая подъемник. — Хорошо любоваться зверем, но нельзя жить с ним под одной кровлей. Рано или поздно он растерзает тебя — и, может, так и не поймет, что натворил и зачем.

Дни в Астале текли ровно. Раз пришлось усмирить рабочих дальнего поселения, еще раз — ловить две семьи, бежавшие к морю. Может, им и позволили бы уйти, если бы те держали язык за зубами. А то половине соседей рассказали, как хорошо будет жить им на побережье. Двоих молодых мужчин из беглецов отдали Башне, остальных выпустили в круг, добавив туда пару медведей. Красивых и юных не было в тех семьях, они бы пожили подольше.

Ахатта Тайау произволом согнал с привычного места собственного сводного брата и поставил на его место внука. Впрочем, шары льяти не ошибались — Къятта и в самом деле был сильнее. Значит, достойнее. А опыт приложится, сказал Ахатта.

И Къятта был доволен жизнью, как никогда.

Все хорошо. Только брат его младший как с цепи сорвался — метался по лесу в обличье энихи, приходил раненый и не позволял прикасаться к себе, дома то огрызался на любое слово, то утыкался лицом в подушку — попробуй, приведи в чувство. Ничего, примет, думал Къятта. Быть собой проще, чем быть другим. А именно собой он и станет. Только бы не натворил ничего. И посылал следить за ним тогда, когда сам не мог. Только попробуй уследи за энихи… да и за Кайе в человечьем обличье тоже. Нъенна, которого мальчишка чуть не убил, долго кричал Къятте в лицо страшные ругательства, но не нашел в себе сил навсегда порвать с этим домом. Да и как порвешь? Родня.

Пришлось преподать братишке несколько уроков обращения с девушками. С "красными поясами" — дед спокойно, как обычно говорил, пообещал оторвать старшему внуку голову, если тот выберет для забав младшего девчонок из обычных семей.

— Успеет. Пусть пока поймет, что свои — те, кого защищают, а не берут силой. Дашь хищнику кость — не отнимешь потом.

— Да помню я! — раздраженно сказал Къятта, и увел брата в город.

Не сомневался, что вдали от старшего подобные развлечения все равно закончились бы смертью слабых — пока хоть малому подобию контроля не научится. Или пока не научится выбирать более сильных. А среди равных игрушек не ищут, а пару подыскать с его-то гонором — задача нелепая. У Сильнейших своего хватает с избытком, правда, братишка их всех переплюнул.

Время Старой листвы подошло.

— Выросла девочка, — заметил как-то дед, поглядев на Киаль.

Она танцевала в саду, легко переступая ногами в плетеных кожаных сандалиях, звеня бесчисленными подвесками и браслетами, и птицы языками пламени кружились подле нее. Ненастоящие птицы — Кайе с детства пытался ухватить одну из них за хвост, но тот рассыпался искрами в пальцах.

— Ну, чушь, а не Сила, — обиженно говорил он всем домочадцам, и один раз дед взял его за ухо твердыми пальцами и велел смотреть, как, подчиненный движениям девушки, застывает пойманный волк, как начинают подрагивать его лапы и тело, а на морде появляется выражение ужаса, как фонтанчиком вырывается кровь из его пасти и ноздрей.

— Медленно — не всегда плохо, — назидательно сказал дед и выпустил ухо внука.

— Я не покину Род, — сказала Киаль, поморщившись, когда до нее дошли слухи о младшем брате и девушках. — Моя Сила — танец, и ни мужчины, ни женщины мне не нужны.

— Ну и дура, — сказал братишка.

Ийа встретился подростку случайно: тот шел по улице, по торговым рядам, разглядывая ножи, а молодой человек возвращался откуда-то из поселений верхом на злой пегой грис. Нагнал сзади, с улыбкой поглядел сверху вниз. По несколько тонких косичек спадает с висков, закреплены на затылке, сзади широкая коса, украшенная золотой подвеской в виде дерущихся кессаль и волчонка. Серьги звенят насмешливо. Прохладный и свежий, словно не приехал невесть откуда, а собственные покои оставил только что.

— Бедняга, — протянул снисходительно-мягко, — Раз братец твой не справляется, дам совет я. Твой огонь опасен для девушек Асталы, да? Так перекидывайся! В зверином обличье Сила твоя закрыта, а девушкам, думаю, все равно — вряд ли ты умеешь больше, чем зверь! — расхохотался и ударил пятками в бока грис, сорвался с места.

Вовремя — деревянные щитки и полог ближнего торговца вспыхнули синеватым огнем.

И слова жалобы торговец произнести не посмел — сжался на земле, прикрывая голову руками. Плевать на товар, ладно, сам жив остался; хотя и волосы тлели.

Ахатта, узнав про случившееся, внука отчитывать не стал, но стоимость сгоревшего возместил полностью, а торговец чуть не ошалел от такого счастья.

— Не настраивай Асталу против себя, — сказал дед, отвечая на недоуменное фырканье внука — подумаешь! И Къятта кивнул согласно, задумчиво.

— Да если б о тебе так, ты бы им всем уши пообрывал! — рывком повернулся к брату, и челка почти закрыла глаза.

— О тебе много болтают в народе; могу убить всех, кто не принадлежит другим Родам, — пожал плечами Къятта, — Но тогда говорить будут еще больше.

— А зачем тебе нож понадобился? Своих не хватает? — спросила Киаль, а Натиу, мать, и вовсе промолчала.

После этого Кайе снова надолго скрылся в лесах. И Къятта порой отправлялся искать следы энихи — не случилось ли что? Знал наверняка — след этого зверя ни с чьим другим не перепутает.

Понемногу братишка сам начал возвращаться, на мягкой постели ночевать, а не свернувшись клубочком среди папоротников или тростника.

Восемь Сильнейших Родов было в Астале. Когда лес велик, разные звери находят приют под сенью листвы и между корней — и хищники редко ссорятся из-за добычи. И даже олень может пастись под носом у энихи, ежели тот не голоден. У каждого Рода была своя территория, свои ремесленники, садоводы, охотники. Хозяева Асталы ни в чем не испытывали нужды. Ленивые хищники бродили один мимо другого, огрызались порой, но не стремились вцепиться в глотку. Не расчет, как у северян, руководили ими — когда дичи хватает на всех, а солнце палит нещадно, и хищников одолевает лень.

Только юные, с горячей кровью, грызутся, невзирая на жару — если что-то пришлось не по нраву.

Род Арайа, чьим знаком был свернувшийся ихи, понес потерю — слишком много хмельной настойки выпил один из них, едва ступивший на порог зрелости — и собственное пламя обратилось против него. Но Род оставался по-прежнему сильным.

Ийа же в последнее время все чаще появлялся в обществе Олиики — маленькой смуглой красавицы, племянницы Тарры Икуи. Появлялся — не то слово, скорее, водил ее за собой на незримой цепочке. А девчонка, круглолицая, с глазами цвета терновых ягод, смотрела на молодого человека с обожанием запредельным. Словно и не из Сильнейших.

Тарра морщился, когда заходила речь о племяннице. Слишком ее любил.

— Ради Олиики готов многое сделать, да? — спросил Ахатта. — Вот и прекрасно, Ийа тоже это понимает. И начинает с малого, умница. Смотри, чтобы Род Икуи не стал ковриком под его ногами.

— С чего бы? — хмуро осведомился Тарра.

— А с того, что родственник твой стар и скоро Совет покинет. А на замену поставят болвана, который тоже души в девчонке не чает. И вертеть она им сможет с превеликим удовольствием, а ты и слова не скажешь, поскольку тоже обожаешь свою Олиику.

Кайе впервые за много-много дней соизволил не шарахаться по лесам, а быть в составе Рода на празднике Солнцеворота. Правда, кривился, когда Киаль помогала ему одеваться — не выносил то, что называл тряпками. Штаны из тонкой шерсти — привычны, передник расшитый, единое целое с пелериной — еще куда ни шло, но от широченного наборного ожерелья наотрез отказался.

— Я не статуя, чтобы увешивать меня невесть чем!

Киаль, любившая наряды и украшения, всерьез оскорбилась.

— Тебе не ожерелья, тебе цепь и ошейник нужны!

— Ну, попробуй, надень! — расхохотался и наклонил взъерошенную голову. Густые волосы, блестящие — только сколь ни расчесывай, все равно лежат, как им хочется. И срезает сам, когда считает, что чрезмерно отросли — вот и выходит неровно.

Праздники он любил, но плохо владел собой в бесконечные часы их — смех, цепочки ярко одетых людей, пенье свирелей, рожков-тари и рокот барабанов возбуждали вначале, и это было приятно; потом не выдерживал — одновременно хотелось мчаться куда-то, укрыться ото всех, чтобы не слышать музыки, и убивать. Громкие звуки вызывали во рту привкус крови, солоноватый и мягкий — знал его хорошо. Не один зверь вблизи Асталы погиб от когтей черного энихи.

Город казался огромным живым существом, тысячеглазым, дышащим полной грудью и готовым проглотить любого.

Трудно было старшему сохранять здравый рассудок среди мельтешащих теней и пятен, но приходилось — только Къятта мог остановить Дитя Огня, пока тот не натворил непоправимого.

…Оранжевый и желтый дым шеили, одуряющий запах огромных цветов, движение — ритмичное, и ритмичные напевы, то жалобные, то повелительные. И среди наполовину счастливой, наполовину безумной толпы — фигурка с короткими волосами, гибкая, поджигающая факелы на расстоянии — весело ему, смеется. Пока — весело, еще не вскинулся в его душе зверь, испуганный и возбужденный грохотом и толпой, движением тел.

Увидел его другими глазами. Ростом до уха старшему: ну, да высоким он никогда не будет, хотя еще подрастет — и уже не ребенок. Не взрослый, но и не дитя, совсем не дитя. Впервые Къятта понял отчетливо — перед ним хищник, и скоро зверь заявит о себе во весь голос. Прав был дед, ой как прав. Можно играть с энихи, пока тот мал. Но взрослого нужно крепко держать, и при том не сдерживать его естество; иначе неясно, как и где оно прорвется.

Мальчишка кружился в танце с золотой цепью — забава избранной молодежи, защитников Асталы, пока старший брат не ухватил его за плечо и не оттащил от змейки из человеческих тел:

— Все, довольно.

Дернулся было, зашипев и зубами сверкнув — но сильная уверенная рука не пустила.

— Остынь.

Цепь распалась — толпа, разгоряченная горькими настойками и айка, рванулась к Башне, отдать должное Хранительнице. В Доме Земли плоды и другие дары, творения человеческих рук, были уже возложены на алтарь, стихиям Дома Солнца дары были ни к чему — они сами брали, что им хотелось, и те, кого позвали во сне, добровольно исполняли их приказ. В этот разговор и Сильнейшие не вмешивались. Натиу и некоторые другие знали, кто был избранником, и на другой день они заверяли Совет, что все удачно прошло.

— А если меня позовут Стихии? — спросил Кайе, глядя вслед уходящей толпе — яркой, громкой, горячей, пахнущей человеческой жизнью. Облизнул губы — частицы дурманящего дыма оседали на них.

— Если позовут, приходи сначала ко мне — значит, ты слишком много выпил айка. Я помогу тебе вернуть голову на место.

— Я вообще ничего не пью! — обиделся младший. Он прерывисто дышал, и тело напряжено — вот-вот, и рванется следом, позабыв, что надо сохранять человеческий облик.

— Пьяная кошка — это уж слишком, — согласился старший. — И нелепо вдобавок.

Притянул брата к себе, перебирая густые пряди — пальцы норовили сжаться сильней, не отпускать. Не смотреть на него… лучше бы и не касаться, но тогда не удержать — умчится вслед за толпой.

А громкие звуки понемногу удалялись, и дым развеивался. Мальчишка стал успокаиваться — не совсем, совсем спокойным он и во сне не бывает, но все же разум вернулся. Ни на кого не кинется и сам с Башни не прыгнет. А перед глазами старшего плыли радужные пятна — почти невозможно оставаться в здравом рассудке, когда барабаны рокочут, и отчаянно-призывно вскрикивают рожки, пусть и вдалеке уже — эхо звучит во всем теле. Южанину — невозможно, энихи остыл куда быстрее, нежели человек. Мальчишка смотрит вслед тем, кто ушел, вздрагивают ноздри — от ароматного дыма будет болеть голова, но пока он доволен. Къятта приложил руку к его груди.

— Бьется… я видел человеческие сердца, но ни разу не подумал взглянуть, какое оно у энихи.

— Посмотри… — мальчишка развернулся к брату спиной, прислонился, словно к стене. Надежной… Он все еще дышал слишком неровно, и бока вздымались. — Мне не жаль. А хочешь — завтра принесу тебе из леса? Я видел следы самки у Атуили.

Пальцы пробежали по груди оборотня, очерчивая круг:

— На что похоже твое…

Старший очнулся, вскинулся:

— Пора — возвращаются, слышишь? Будет тебе энихи сегодня.

Какой праздник без игр и круга, и без диких зверей? А человек — тоже хищник, и весело наблюдать, кто кого. Нет нужды брать для круга простых жителей, есть и преступившие закон.

Так человеку дают возможность сохранить себе жизнь — почему бы нет? Сумеет продержаться в круге, тем более убить хищника — отпустят живым, изгонят за пределы Асталы. Развлечение хорошее, яркое.

Сколько раз видел подобное… И медведь был, и волки. Да мало ли забав можно изобрести! Сегодня молодого энихи выпустили. Преступившему закон все равно умирать, так хоть надежда есть. А Къятта впервые спросил:

— А ты не хочешь быть на месте этого зверя?

— Нет.

— Почему?

— Потому что мне просто справиться с ним, — кивнул, указывая на пригнувшуюся в ожидании хищника фигуру человека.

— Неинтересно, да? — короткий смешок.

— У него ведь тогда… не будет шанса спастись, — пробормотал, опуская лицо.

— У него и так нет. Если он победит зверя, его отпустят… до первого поворота в лесу. Нечего преступникам делать вблизи Асталы.

Заметив, как исказилось лицо младшего, добавил сожалеюще:

— Ты совсем не умеешь думать.

— Я… — Вскочил, встряхнул головой, — Я другое умею!

Вылетел в круг, срывая с себя лишние тряпки. Прямо между энихи, который изготовился к прыжку, и человеком. И человек, и зверь замерли от неожиданности. И другие люди вскочили, или наклонились вперед. Через пару ударов сердца черная тень скользнула над песком, бросилась вперед, и осужденный, ошарашенный неожиданным превращением, позабыл о сопротивлении. Он умер мгновенно. Второй энихи ударил хвостом по бокам, изготовляясь к прыжку — но не успел. Черное гладкое тело снова взвилось в броске, прямо на копья стражи. Тренированные воины, стражники круга успели отвести в сторону смертоносные острия, и пригнулись, когда огромный зверь пролетел над ними. Прямо на зрителей прыгнул кана, и кто-то закричал от боли в сломанной руке — а Кайе уже бежал прочь, в облике человека, и люди расступались много раньше, чем он приближался.

Къятта добрался до дома вечером — пришлось решать споры среди пьяных охотников. Проще всего было распутать узел, оторвав пару голов; но охотники сцепились и вправду искусные, жаль. Кто на чьей территории понаставил ловушек и поймал пару пятнистых ихи, Къятту мало заботило — да хоть татхе поймайте. Но дед косо посмотрит, если допустит свару, не позаботившись уладить. Людей нужно к себе привязывать, а не позволять твориться чему попало.

Дома нырнул в бассейн, протер кожу настоями лимонника и горькой мяты, расчесал волосы, привычно стянув в хвост, перекусил; прислушался к себе — полностью ли выветрился дым курений из головы? — и лишь тогда заглянул к братишке.

Тот лежал ничком, раскинув руки — подвижные и ловкие, сейчас они свисали безвольно. Кажется, как примчался домой, так упал и не шевелился. Къятта подошел тихо, словно сам был энихи, сел рядом, провел ладонью по плечу брата.

— Больно? Там, внутри?

— Нет.

— Тогда зачем выпендриваться? Что ты в очередной раз показал Астале?

Кайе приподнял голову:

— А голос у тебя довольный.

— Ты слышишь верно. Однако никогда не угадаешь причин.

— Да мне все равно… — уронил голову на подушку.

— Тебе нравится убивать.

— Нет!

— Да. Ты это понял и этого боишься.

Къятта по-прежнему держал ладонь на его плече, не желая терять и тени того, что испытывает младший.

— Разве твое сердце не стучало от восторга, когда ты летел в прыжке? Когда ты был — сильнейшим, а остальные — слабой добычей?

Ответом ему стал прерывистый звук — полувскрик, полувздох.:

— Помоги мне не думать обо всем этом! Помоги, слышишь?! — это не просьба была, а повеление.

— Жаль, что ты срезаешь волосы коротко, — усмехнулся старший. — Какое удовольствие — развязать золотую тесьму и отпустить на свободу пряди, как выпускают дикого зверя, снимая цепь…

Провел рукой по волосам брата. Тот вскинулся:

— Энихи не нужны побрякушки!

— Ты все же немножечко человек, — белые зубы блестели в свете звезд. Къятта окинул младшего взглядом, с сожалением поднялся и пересел поближе к широкому окну. Для всего свое время… даже Отмеченные Тииу это понимают. Он так и просидел бы полночи в молчании, не желая оставить младшего одного, но Кайе сам заговорил:

— Подойди…

— Что тебе? — старший снова присел на край постели, и брови его были сдвинуты. Южане, Сильнейшие, жили ради огня, который поднимается из глубин существа, и гасить этот огонь, сдерживать его… безумие. И весьма неприятно к тому же.

— Я хочу чего-то, Къятта. Себя настоящего, может быть. И не могу получить. Мне отказано в этом?

— Нет, вовсе нет, — удивленно проговорил старший. — Чего тебе не хватает, зверек?

— Я не знаю. Если бы знал, взял бы.

— Не переусердствуй, — снова сжал его руку — ох, как не хотелось этого делать… или напротив, слишком хотелось. — Иначе уподобишься тем, которые могут лишь сгореть в темном пламени. Ты для большего рожден, зверек.

— Не называй меня так по-идиотски! — взорвался Кайе, а Къятта рассмеялся: вот так-то лучше.

— Тебе не идет быть дохлой рыбой, братишка.

— Порой мне хочется, чтобы ты убил меня. Я принял бы это с радостью.

Глаза обоих сейчас казались черными — только зрачки посверкивали желтым, напоминая о глазах дикого зверя.

— Это глупо, зверек. Ты сам не знаешь, что тебе нужно. Вот и мечешься. Жизни в тебе больше чем во всей Астале вместе взятой — жизни и пламени. Тебе никогда не будет спокойно. Другой радовался бы, имей он хоть половину того, что дано тебе просто так, в дар. — Отшвырнул руку младшего.

— Завидуешь?

— Нет, — непонятно улыбнулся старший. — У меня все есть. Ты даже не представляешь, насколько. А чего нет — скоро будет.

Перевел взгляд на россыпь созвездий.

— Пожалуй, еще кое-что тебе знать пора. Ты пожалел преступника, когда узнал, что никто его не отпустит. Знай, что молодых воинов тренируют не только на зверях и дикарях. Одиночкам позволяют уйти за пределы Асталы, и если их следы затерялись — им повезло. Люди должны считать, что свободны. Но нельзя давать разрастаться поселениям, которые неугодны Астале. Ты понимаешь? Порой люди ухитряются сбиться в стайки и основать собственную деревню. Мало ли, в будущем… да и с севером труднее договориться, если есть еще поселения на ничейной земле.

— Я понимаю, — равнодушно выдохнул младший. — Это наша земля… хотят жить — пусть подчиняются. На севере, наверное, так же…

Пять сестер почти скрылись за горизонтом, когда Къятта сказал:

— Почему бы тебе не поохотиться на двуногих животных? Они сами убивают себя ради нашего удовольствия.

— А знаешь, ты прав, — медленно откликнулся Кайе. — Они так… глупы и уродливы.

Седой плохо ходил — нога так и не начала разгибаться. После стычки с тремя ихи он, лучший недавно, стал хромым. Зато шкуры двух напавших ихи в шалаше лежат. А Рыжебровый Седого боится — все еще слушают покалеченного охотника. Кто, кроме него, детей научит тайнам леса? Кто опасность умеет чуять?

Рыжебровый не любит его. Хочет его смерти. Чтобы ни один голос против не поднимался. Хочет сам решать. Хромой — и соперник? Так не бывает. А есть.

Седой переместился следом за тенью — солнце пекло.

Думал.

Хору страшны, но не трогают. Им все равно, чью кровь принимать — больного ребенка им отдают, и все ладно. А теперь плохо — харруохана пришел. Тот, кто приносит ночь. Рыжебровый сказал — ему не нужны больные дети. Ему нужны сильные, иначе всему племени плохо. Рыжебровый хочет Седого отдать харруохане. Люди испуганы. Могут и согласиться. Рыжебровый умеет убеждать, и он силен. Молодые охотники рядом с ним.

День пришел, а потом еще день. Страшно племени — видели следы. Харруохана ходит, смотрит. Выбирает, когда ударить.

Рыжебровый сказал — рууна должны отдать хорошего охотника, и указал на соперника. Никто не осмелился возразить — страшно.

Седого отвели на поляну за стойбищем. Не привязывали — харруохане нельзя противиться.

Седой знал — черный энихи скоро придет. Не сегодня, так завтра. Надежда теплилась — а вдруг просто зверь появился вблизи стоянки, и ошибается Тот, кто знает, и ошибается Рыжебровый? Зверя Седой может убить. Сильные руки, хоть и хромая нога.

Сумерки ползли, как змея-душитель. У Седого были чуткие уши — он ловил звуки стойбища. Женщина засмеялась. Ребенок заплакал. Стук камня о камень — наконечники делают. Седой слушал, принюхивался к дыму — корни черноголовки кто-то бросил в костер, отгонять мошкару.

Темнеет небо. Оглянулся резко, словно видна была его тень, и ее чужая тень коснулась. Зверь стоял на краю поляны. Черный. Большой. Молодой еще, но сильный. Зверь пошел мягким шагом к охотнику. Седой изготовился — вцепиться в пасть, задушить. А потом замер, словно йука при встрече с опасностью. Синими были глаза энихи, поблескивали, как у всех хищных зверей. Синие.

— Харруохана, — выдохнул Седой, и руки его опустились.

Зверь стоял рядом, и Седой видел — он смеется. Энихи не умеют смеяться. Зверь развернулся и мягкими длинными прыжками полетел над травой, к стойбищу.

Седой закричал ему вслед, крик гортанный ворвался в стойбище раньше харруоханы. А потом раздался крик женский.

Двоих потеряло племя — сильную женщину и молодого охотника, воспитанника Рыжебрового. Никто не осмелился поднять руку на харруохану, кроме этого юноши. И впредь никто не посмеет.

"Тот, кто приносит ночь" волен выбирать любые жертвы.

— Откуда? — Къятта коснулся руки младшего брата. Кожа была рассечена неглубоко, ниже был синяк на половину предплечья.

— Пройдет к вечеру. — Кайе улыбнулся довольно: — Это животное осмелилось напасть на меня!

— Я не стану спрашивать, остался ли он в живых, — сухо сказал Къятта, — но все-таки думай, прежде чем врываться на стоянку.

Младший изумленно вскинул брови:

— Что они против меня?

— В обличьи энихи ты можешь только то, что может очень сильный зверь. Перекинуться в человека успеешь, но я не хочу потом лечить твои раны.

— Ты и не сможешь! — фыркнул подросток, тщетно пытаясь подавить смех. Къятта-целитель? Разве в кошмаре приснится.

— Тебе стоит заняться делами, а не только бегать по лесам, — обронил старший. — Продолжай, пожалуйста, но не забывай — тебе четырнадцать весен.

— Ой, как дед говоришь! — мальчишка упал на постель, потянулся, прогнувшись в спине. — Чего ты еще от меня хочешь?

— Будешь ездить со мной. Пока — со мной. А там посмотрим.

И ездил — радость приносили эти поездки. Видел цапель в камышах рек Иска и Читери, орлов высоко под облаками. Смеялся от счастья, прямо на скачущей грис руки раскидывал, прогибался назад — летел. Большая земля у Асталы.

— Огни тин идут за ним, — шепотом говорили спутники его и Къятты. И верно — катились по траве и земле шарики-огоньки размером с кулачок маленького ребенка. Подпрыгивали, будто резвились. То не трогали траву, то оставляли тлеющие дорожки. А людей словно не замечали; только стоять на пути у огня тин не стоило — может, ничего и не будет, а может, парализует, а может, и вовсе тело сгорит. А одежда останется — такие у огней шутки.

Сезон дождей кончился, рабочие поселений, еще вялые, начинали шевелиться быстрей. Порой приходилось ссоры улаживать, порой и наказывать — там, на месте, Къятта никого не возил в Асталу. Зачем? Смерть и тут примут, а если не насмерть — тем более. Знал, как сделать больно, хоть не калечил — Астале нужны здоровые. Знал, как вызвать страх.

Особенно просто, когда вот он, страх, у плеча стоит, и смотрит темно-синими глазищами. Кана-оборотней, как и нихалли, боялись до потери себя. А зверь любит, когда его боятся.

— И на что вы надеялись? Идиоты, — ленивый беззлобный голос, и скука в нем — не наигранная, подлинная. Нечасто случается подобное, но самое занятное было уже. Смотрящий на разработках медной руды убит, один из четверых забрал его хольта — и четверо эти пытались скрыться в лесу. Хоть бы о семьях подумали, дурачье… у двоих ведь есть семьи. Неужто думали, что черная кошка не отыщет их след?

Искать беглецов в лесу — интересно тому, кто принял обличье энихи. И весело видеть испуг — а зачем бежали? На что надеялись?

— Ты и взял хольта? — равнодушно спросил у одного из мужчин. — Хоть пользоваться умеешь?

Тот угрюмо молчал.

— Хольта придают силы, защищают от диких зверей, — насмешливо продолжал Къятта. — И как, защитил?

— А что нам оставалось, али? — подал голос другой. — Ты ведь помнишь того, кто умер. Это… хуже зверя!

— Ты…ты еще смеешь? — взвился над площадкой звонкий голос подростка. — А кража?

— Убийство ты понимаешь, а кражу нет, вот и правильно, — весело глянул на брата, и вновь обратился к рабочим: — Полагаю, в живых вас незачем оставлять — дурной пример остальным, — усмехнулся Къятта. — Ты считаешь это справедливым, малыш?

— Да! — Как же иначе? Вопрос излишний, и голос задрожал — не понять, от восторга или от ненависти. Враждебность и страх, исходящие от людей, злили и опьяняли.

— Нет смысла возиться, везти их в город. Долго, а интереса всего ничего. Ты справишься сам?

— Да!

Огромный черный энихи спрыгнул со ступеней — его будто ураганом оттуда смело. Мощным ударом лапы он снес полчерепа зачинщику, и, развернувшись мгновенно, разорвал грудную клетку другому рабочему. Двое других упали на колени, видя перед собой смерть в обличье огромного зверя. Не успев изменить направленье прыжка, энихи свернул шею третьему. И замер, взъерошенный, перед четвертым, который в ужасе съежился на камнях, закрывая руками голову. Не исходило от него ненависти, только покорность — разве можно противиться тем, кто сильнее?

— Что же ты, Кайе? — лениво раздалось со ступеней.

— Не могу, — ответил подросток, поднимаясь на ноги — он снова был человеком. — Не могу…ведь он просит пощады.

— Да нет, он молчит! — с пальцев старшего брата сорвалась белая молния. Последний виновный упал навзничь, грудь его и лицо были обуглены.

Сладким выдалось утро. Кажется, в чашечках цветов не роса дрожала, а прозрачный мед. Ну, или пьянящий напиток айка. Шиталь долго расчесывала волосы, с удовольствием — короткие, но густые. Надела золотое ожерелье на шею — соединенные клювами цапли; белую полотняную юбку и расшитую черной нитью челле. Не для кого-то нарядилась, для себя. Не только ж волчицей бегать. Сильнейшая из Анамара знала, что ей к лицу.

— Шиталь! — радостный возглас прозвенел, и грис остановилась прямо перед женщиной, взвилась на дыбы, чуть не поранив ее острыми копытами.

Кайе в седле смеялся, околи совсем распахнута, на груди дрожит солнечный зайчик.

— Как давно я тебя не видел!

— Ты стал красивым, аши, — вполголоса произнесла Шиталь. — И… другим.

Другим. Та же беспечность, порывистость — и вместе с ней плавность. Но теперь перед ней не ребенок, а хищник. Еще очень молодой… знающий вкус крови. И взгляд его… мальчишески восторженный, да — но взрослый. Как прикосновение. Очень уверенное.

— Почему ты не бываешь в нашем доме?

— Къятта не больно-то желает видеть меня.

…Если бы я раньше поняла, почему. А теперь поздно. Теперь ты слушаешь иные голоса. И тебе это нравится.

— Приходи! — развернулся на грис. — Я тороплюсь, прости. Приходи! Или я сам найду тебя! Айя! — с возгласом он умчался. Женщина задумчиво смотрела вслед.

…Как мог хоть на миг забыть, какая она — Шиталь? Ей нет равных ни в чем. Ее лепили не из красной глины, как обычных людей, а отливали из бронзы и золота. Звонкая. Протяжная. Совсем молодая. Стройная, как башня Асталы.

Таличе была ребенком… он и влечения к ней почти не испытывал. Сердце — тянулось, как птаха к рассыпанным крошкам, телу было почти все равно. А к Шиталь… не понять, сердце ли, тело, голова — ничего не понять, один горячий туман.

Глава 7

Лес близ реки Иска

Два с половиной года спустя после пожара

Мальчик-подросток сидел на уступе полуразрушенной башни. Из трех ступеней состояла она, каждая верхняя уже предыдущей. Серые искрошенные ветром камни походили на части скелета давно умершего огромного животного. Отдельные рыжие прядки мальчика свисали на плечи, остальные волосы были неаккуратно перетянуты травяным ремешком на затылке. На мальчишке были только штаны, голые руки покрыты мелкими царапинами, словно он время от времени пробирался через колючий кустарник. Он и впрямь помогал очищать от кустарника-чиуни прилегающие к башне тропинки — правда, толку от мальчишки было немного, слишком крепко чиуни держался корнями за землю, слишком прочны были его ветви.

Перед мальчиком лежал комок красной глины — тот пытался вылепить из него высокий кувшин, но ничего не получалось, и мальчик вновь сминал глину в бесформенный ком. Солнце висело уже над самым горизонтом, оранжевое.

— Эй, ты голоден? — окликнули мальчика с другого конца уступа. Голос не отличался приветливостью, но мальчик обрадовался, вскочил. Подошедший поближе человек в сильно поношенной одежде северян поморщился, увидев так и не ставшую кувшином глину. Протянул руку:

— На.

На ладони лежал большой плод тамаль, еще кисловатый в это время года. Мальчик жадно вгрызся в него.

— А где эльо-дани? — спросил, не переставая жевать.

— Опять уединился со своими ящерицами, — человек снова сморщился, и с опаской оглянулся на верхнюю часть башни. — Все змею поймать хочет…

— Змеи — это опасно, — передернул плечами мальчик, преданно смотря на человека снизу вверх. — Так говорит эльо-дани…

— Змеиный яд, разлитый в воздухе, будет хорошо убивать, он говорит, — буркнул человек. Почесал затылок. — Кого убивать-то?

Могло показаться, что он разговаривает с мальчишкой, но на самом деле так же человек обращался бы и к камню.

— Мне доделать кувшин? — робко спросил мальчишка.

— С твоими руками ты не доделаешь его к концу года.

— Эльо-дани разбил предпоследний… он велел мне лепить новый.

Человек отмахнулся от мальчика, как от назойливого насекомого, и зашагал к полуразрушенной лестнице, ведшей наверх. Ходить по ней было небезопасно — прочная кладка, но камни от времени стали неровными. Оступишься — и лети вниз.

Мальчик проводил ушедшего взглядом и вновь принялся за работу.

Он не понимал свои руки. Неумеха… и почему только дани кормит его? Но ведь порой получается, словно тело само знает, что делать. Полог травяной сплел, связав сложным узлом волокна. А эльо-дани хмурился отчего-то. Но полог оставил.

…А пальцы проворные бегали, сплетая нити, связывая узлы, когда, задумавшись, следил за полетом птиц; но стоило перевести взгляд и мысли на работу свою, и неуклюжими становились руки, словно из глины. Понять не мог, как завязать и самый простой узел. А так хотелось понять, и слезы на глаза наворачивались. Никчемный. Ачи, найденыш.

Без памяти.

* * *

— Смотри-ка, люди! Попали в пожар, наверное. — В голосе любопытство — так разглядывают бабочку в паутине или осу, нечаянно попавшую в кувшин с медом.

Высокий сутуловатый человек наклонился над женщиной и двумя детьми. Рыжие волосы старшего мальчика полыхали, словно зарево. Женщина обнимала детей, словно и находясь без сознания пыталась его защитить. Ребенок поднял голову, глядя на человека. Был он слегка не в себе — взор почти осознанный, но мутный.

— Северянка… а этот на полукровку похож. И на нее. Сын… или младший брат? Нет, сын, похоже… — он разглядывал лежащих с любопытством. — А этот чистой крови…

— Они погибнут, эльо, если оставить их, — прервал долгое разглядывание неуверенный голос.

— С чего бы? Не ранены.

— Звери же, эльо.

— А полукровка не совсем лишен Силы, — не слушал слугу человек. — Интересно. Такая редкость, правда же? Какой позор для женщины — связаться с южанами.

— Вряд ли она сама… — вздохнул слуга. — Принудить легко.

— Это меня не касается. Оттащите ее куда-нибудь, чтоб не валялась на тропе, не мешала ходить. Ребенка подбери, пожалуй. Интересно понаблюдать за полукровкой, который не совсем пуст. Может ли он сам взойти на Мост и пройти по нему?

— А второй? Он эсса…

— С этой мелочью больше хлопот. Не нужен мне.

— Мама! — вскрикнул рыжий мальчишка, когда наклонились отнять его от женщины. Но человек повел руками, погружая того в сон.

— А она… — начал было слуга.

Человек уже шагал прочь, бормоча что-то себе под нос и размахивая руками. Слуга нерешительно посмотрел на бесчувственную женщину и малыша, со вздохом перекинул полукровку через плечо и зашагал за хозяином.

Второй подхватил лежащих и направился прочь от тропы.

— Она вернется за ним, эльо, будет искать, — проговорил в спину уходящему. Тот резко остановился, по-детски раздосадованное выражение появилось на лице.

— Не будет.

Руки человека задергались непроизвольно, лежащие у его ног тени поблекли и потянулись к его ссутулившейся фигуре. Тени испытывали страх, отрываясь от земли и привычных предметов-хозяев. Оказавшись в воздухе без опоры, они выцветали до полной прозрачности, все их бесплотное существо кричало от ужаса, сталкиваясь с такими же бесплотными уже-не-тенями, свитыми в полотно чужой волей. А потом стихло все, снова спокойным стал воздух. Человек, мелко дрожа, стер крупные капли пота со лба.

Наполовину развалилась кладка башни, и сама она, в три ступени, неширокая и невысокая, торчала, словно стертый полуразрушенный зуб. Буйные заросли папоротников и колючего кустарника чиуни льнули к ней, в щели между камнями пробивалась густая трава. Запах стоячей воды — неподалеку находился полускрытый камышами маленький пруд. Нелепым казалось присутствие людей в этом вроде бы давно заброшенном месте.

Мальчика опустили на пыльный каменный пол. Сутуловатый человек смерил его скептическим взглядом — тощего, перемазанного сажей. Ребенок дышал неровно, протягивая руку, словно пытался ухватиться за кого-то или за что-то.

Человек снова поморщился. Упер указательный палец в лоб ребенка. Тот заметался было, но быстро стих.

— Что ты делаешь, эльо? — испуганно и тихо спросил слуга.

— Не мешай! — капризно выпятив нижнюю губу, откликнулся тот. И лишь некоторое время спустя, убрав руку, пробормотал:

— Скучно… Если взойдет на Мост, интересней будет. Помогать будет.

— Что ты с ним сделал, эльо?

— Освободил голову от мусора, — хихикнул хозяин. — Теперь ничто не мешает! — и он гордо оглядел себя через плечо, явно довольный полученным результатом. Потом сник и шаркающими шагами направился вглубь коридора.

Слуга вздохнул и стал выметать пыль из комнаты, потом принес охапку папоротников — на первое время найденышу вместо постели. Очухается — сам чего-нибудь смастерит. Если сумеет.

Заходя в башню, съеживался — постоянно казалось, что на плечи сыплются то ли мелкие камешки, то ли холодные капли. И так, и так бывало. Дани жил на самом верху, к его обиталищу мальчик почти никогда не поднимался — духу не хватало. Довольно, увидел как-то — сидит в грубо сколоченном кресле, глаза мертвые, словно их пылью припорошило. И так-то взгляд пугающий — то бегающий, цепкий, то застывший бессмысленно. А тут еще вокруг головы что-то вилось, похожее одновременно на паутину и летучую мышь. Неживое и ненастоящее.

Мальчик сбежал оттуда, так быстро, что ногу подвернул на выщербленной ступеньке. Потом один из людей эльо-дани вправлял вывих, молча, не ругая. На вопрос "а что это было" так же молча скривился, пожал плечами. Сказал все же потом:

— Пытается взять чужое.

— Чужое?

Но человек уже закончил возиться с его ногой и ушел, чуть вразвалку, бесшумно.

Стали жить дальше. Имен слуг мальчик не знал, да и как следует отличал только одного из троих — остальных постоянно путал, настолько стерты были их лица. А тот, первый, не то молодой, не то старый, порой разговаривал сам с собой, но мальчику казалось — к нему обращаются. Порой тот и на вопрос не отказывался ответить.

В башне жило много безногих ящериц — то ли их дани прикармливал, то ли сами сбегались. Мальчик любил играть с ними — понятливые, шустрые, они были единственными товарищами. А вот змеи избегали каменной громадины: за все время пребывания тут мальчик лишь единожды видел змею, и та утекла, словно ошпаренная.

А дани упорно охотился за ними, и злился, и велел слугам ловить, коли увидят.

Безногие ящерки — красивые, пестрые, снились мальчишке ночами. Они складывались в причудливые узоры, и мальчик смеялся, хлопал в ладоши: еще!

Ночью было куда интересней, чем днем. Пока не приходили кошмары. А они тоже любили приходить в гости — давящие, горячие, непонятные совершенно. Разные и очень похожие. Мальчик почти ничего не помнил из них наутро. А вот узоры из ящерок — запоминал. Жалел, что не может найти таких камушков, чтобы выложить на полу или украсить кувшин.

Может, тогда его похвалили бы за усердие?

Гроза повисла над лесом и башней, еще молчаливая, но уже давящая. Мальчик проголодался. Эльо-дани часто не помнил о нем, и слуги подолгу не вспоминали, порой по нескольку дней. Тогда он спускался к озеру и выдергивал водоросли, выкапывал съедобные корешки водных растений.

Сегодня мальчик решился на опасный поступок — он впервые осмелился отойти от башни и углубиться в лес. Ему запрещали, и он никогда бы не нарушил запрета — но очень хотелось есть, а вокруг развалин он уже обшарил все, что можно. Можно было нарвать водорослей, но в это время года они становились горькими. Проще всего казалось попросить — но эльо занят был чем-то пугающим, по крайней мере, из-под тяжелого полога выползали едкие струйки дыма — а слуги находились рядом с хозяином.

Мальчик спустился по искрошенным временем ступеням и направился к лесу. Возле самой башни заросли вырубали, чуть дальше вздымался густой кустарник, а еще дальше стеной стояла черная чаща.

Мальчик всмотрелся в живую черноту, и, пожалуй, впервые у него промелькнула мысль — а что там, за деревьями? Другие деревья, поляны, это понятно, так говорит и эльо — а дальше? Неужто их только четверо среди страшного леса, а лес бесконечен и полон зверей, рычания и шипения?

Озираясь, мальчишка дошел до стволов на краю поляны и нырнул под сень широких листьев, смыкавшихся высоко над головой. Оперся о шершавое дерево. Дрожа, стоял, вслушивался в голоса леса, ленивые и негромкие днем. Над ухом затрещала сорока — мальчик вскрикнул и кинулся обратно. Но сейчас, у самых ступеней, ему слышался зов, только понять не мог, откуда исходит он — сверху или из-за стен башни? В небе, среди оранжево-фиолетовых туч, темнеющих на глазах, покачивалось что-то прозрачное, легкое. Мальчик засмотрелся на невиданное существо — или игру света? Позвал: — Эй! — и протянул руки, как птице, предлагая мелкие сухие семена. А потом башня издала хрип, словно умирающий йука, и дернулась. — Ай алья лэ! — прошептал мальчик, испуганно падая на колени и хватаясь за шершавые камни. — Духи, защитите меня!

Башня дернулась раз и другой, изнутри ее сотрясла судорога, а прозрачное и легкое существо, похожее на огромное перо, устремилось к башне, словно рыба намеревалась заглотить наживку.

Его эльо-дани позвал, подумал мальчик, не решаясь встать на ноги. Так на животе и дополз до ведущей наверх ступеньки, и тут перышко внутрь влетело. Из-за стены донесся не крик — вой, и мальчик тоже закричал, зажимая уши и лбом утыкаясь в камень.

Глава 8

Астала

Время Широкой воды подошло — птицы вили гнезда, вблизи рек стоял особенный птичий гомон: захлебывающийся, радостный. После дождей еще не успокоившаяся вода мчалась, не разбирая дороги, крутила в водоворотиках всякий сор.

Мало что изменилось, разве что Къятта стал брать подопечного своего в более дальние рейды. Приучал младшего исподволь, стараясь не ослаблять поводок — и отпуская одного, следил.

Потом подоспела пора Нового цветения — стебли потягивались, выпускали бутоны — кто робко, нерешительно, кто словно выстреливал лепестками, так быстро раскрывалась чашечка цветка. Воздух, уже не настолько влажный, но и не сухой, наполнен был ароматами свежести. Вездесущая мошкара притихла и не досаждала — можно было обходиться и без отвара травы хола, отправляясь надолго в лес.

Къятта отправил младшего брата к границам земель Асталы, к реке Иска — под присмотром Тары Икуи. Сам намеревался наведаться в те же края, но выше по течению — ходили слухи, что на другой стороне реки не раз видели каких-то людей. С неохотой отпускал младшего, и Нъенну отрядил с ним, наказав — не отходить ни на шаг.

Но держать всегда подле себя брата — неразумно. Пусть учится. Тарра вовсе не худшая компания для избалованного вспыльчивого мальчишки.

Тарра отправил Кайе с несколькими людьми осмотреть берег по правую руку, сам намеревался проехать в другую сторону. Правда, найти что либо не надеялся. Большая вода уничтожила все следы, которые были, а на месте разлива ныне буйно зеленела молодая поросль.

Нъенна, державшийся чуть позади мальчишки, словно пришитый, помалкивал — он не простил случая пару сезонов назад, когда едва не отправился в Бездну по милости этого звереныша. А подросток забыл обо всем, и о поручении не думал — любовался вспархивающими птицами, порой беззлобно швыряя в них мелкие камешки — нравилось слышать шум крыльев, гомон, с которым испуганная стайка взмывала в воздух. Стрекоз ловил, подолгу рассматривал, держа за широкие слюдяные крылышки.

Никто не ожидал увидеть на одном берегу, ничейном — северный лагерь, и еще меньше ожидали увидеть северян на своей земле. Беглый взгляд на большие корзины и на лотки для промывания золота все поведали. Золото… вынюхали и здесь.

Насторожились, но, видя мальчишку во главе крохотного отряда, осмелели заметно. Ясно было — ссоры не избежать, но мало ли цапались? Орлан и кессаль тоже вечно делят лес.

— Это наша земля! — зазвенел темной медью голос мальчишки, куда более резкий, чем обычно.

Северянин поднял сумрачные глаза:

— Считаешь своей реку? Хорошо ли ты помнишь договор, мальчик? Вернись в Асталу, прочти!

— Этот берег наш! — звон в голосе сменился чисто кошачьим шипением. — Я помню все, не маленького видишь перед собой. Убирайтесь… немедленно!

— Успокойся, — северянин, хоть стоял на земле, глядел свысока. — Мы уйдем. Но если тебе так неприятно видеть нас, не смотри на тот берег.

— Оттуда… уходите тоже!

— А вот этого ты требовать не можешь, дитя, — рассмеялся северянин. — Раз помнишь…

— Йишкали амаута чели! — Мальчишка отбросил неровные пряди со лба. — Я не намерен ждать!

Северянин оглянулся: его люди уже собирали вещи. Мальчишка перехватил его взгляд:

— Вы ведь добыли золото, так? Оставьте его здесь.

— Это наш труд.

Верхняя губа подростка чуть приподнялась, а пальцы сжались.

— Труд? Воров у нас убивают!

— Ладно, птенец, — с презрением обронил северянин. — Помолчи пока.

Около получаса ушло на сборы… все это время он ждал, сидя возле копыт своей грис. Северяне не больно-то хотели допускать южан до своей поклажи. Как же, рядом с ними не стань — смерят взглядом, таким, словно невыразимо наглое оскорбление услышали. Воры…Потом, глядя, как северяне переправляются через реку, встал и взглянул на оставленное ими. Золото лежало в большой корзине… теплый тяжелый блеск его был вкусным, напоминал сочные плоды тамаль. Сила северных крыс… важная ее часть. И отдать добровольно? Кайе коснулся золотых зерен. Вскинул голову:

— Нъенна… следуй за ними, пока не переправились. Взгляни, действительно ли они оставили все.

— Ты спятил, — сморщился молодой человек. — Пусть уходят. Не хватало тащиться за ними через полреки!

— Заткнись! Не возражай! — снова кошачье шипение. Подобрался, напряглись мышцы под гладкой кожей. Нъенна рукой махнул и отправился следом за северянами.

Кайе наблюдал с берега — эсса подобрались, видя следующих за ними южан. Вот-вот разгорится драка.

— Ну и зачем? — меланхолично заметил оставшийся с ним воин-синта из-за мальчишкиного плеча. — Пусть бы катились в Бездну…

— Ахх… — Подросток, видя, как один из северян замахнулся на Нъенну, вскочил. А потом увидел — золото сверкнуло, падая из разрубленной надвое корзины.

— Амаута! — Прыгнул на грис и помчался через широкий поток. Грис бедная с трудом могла сладить с рекой, но хозяина-человека боялась больше — северян Кайе достиг, когда они и люди Нъенны еще не вышли на берег.

— Я сказал, оставить все! — голос грудной сорвался. Перевел взгляд на песок, еле скрытый водой — на нем блестели золотые зерна. Краем глаза отметил усмешку старшего над северянами. А к ним из-за стволов уже бежали другие — человек двадцать, да здесь, на мелководье, десяток. Южан всего шесть.

— Малыш, все золото теперь на том берегу и в реке. Правда, из реки поднять его мы имеем право. А у тебя хорошее чутье, — рассмеялся северянин. — Теперь уходи. Этот берег не принадлежит вам.

— Он не наш. Но и не твой! — вскинул обе руки. Грис тонко закричала и взвилась на дыбы. Последнее, что успел увидеть северянин — черный огненный шар, взорвавшийся в его голове.

Грис Кайе упала, сраженная радужным ножом северянина с берега. Мальчишка едва заметил это — извернувшись, соскочил, когда она падала. И отправил следом за ней еще двоих эсса. Кто-то сбоку вскрикнул под ударом Нъенны, А мальчишка, уворачиваясь от летящих ножей — обычных и радужных — выскочил на берег. Щит даже не ставил — не думал, что могут убить. Он хотел убивать сам — воров, северных крыс.

— Тииу а те! ступайте к Тииу! — воскликнул, едва очутился на твердой почве, закинул голову, прерывисто вдохнул — полустон-полувскрик вырвался, словно у раненого зверя. Глаза полыхнули, и вспыхнула вся трава на расстоянии пяти шагов от него.

— Прекрати! — донесся хриплый голос из-за спины — Нъенна, видя начинающийся пожар, перепрыгнул через труп эсса и потянулся к мальчишке. Тот не обернулся на звук. Стоял, открытый ударам северных айо. Его убили бы — только пламя охватило их тело быстрее.

— Огни тин… — пробормотал Нъенна, стоя уже за плечом мальчишки — по берегу катились шарики-огоньки размером с кулак ребенка. Они не поджигали траву — просто добегали до полукруга пламени и катились в лес. Северянин, пытаясь погасить пламя на собственной одежде, метнулся в сторону и упал на траву, оказавшись на пути огня тин. Тот, веселый, задорный, прокатился под человеком, оставив обугленное тело. Один миг — а тело словно хорошо в костре полежало.

— Тииу а те!

— Бездна… огни тин пришли к нему… — ноги у Нъенны подкосились, и он тяжело опустился на колени — прямо на еле прикрытые водой золотые зерна.

Лагерь северян на общей для эсса и юва территории был сожжен до основания. И лес… горел. Нъенна глядел на лесной пожар, завороженный его красотой.

А мальчишка стоял, опустив руки, и глаза его были пустыми.

Не помнил, как Нъенна перенес его через реку — в сознании был, но лишь невидящими глазами в небо смотрел. А глаза, всегда синие, сейчас отливали алым.

Нъенна нес его осторожно, словно ядовитую сколопендру. Кажется, начни Кайе сейчас шевелиться, бросил бы в реку, и плевать, что Къятта голову оторвет.

— Дай мне воды, — хрипло сказал мальчишка.

— Река большая! Пей, сколько влезет! — опустил его у самой воды, не сводя взгляда с пылающего леса на том берегу.

Тот опустил лицо в реку и принялся пить — жадно, словно пытаясь залить такой же пожар внутри. Напившись, откинулся назад, на спину. Зубы сжаты, а губы приоткрыты, и дышит тяжело, словно камни на груди лежат.

— Они… ушли?

— Да ты… ты… Нъенна все слова растерял. — Кто ушел, идиот?! — наконец заорал он. — Сюда жар доносится!

— Не кричи… в ушах звенит. Лес… горит, да? — приподнялся, прижал ладонь к глазам. — Трудно… все кружится…

— Ну, почему бы тебе совсем не сдохнуть? — пробормотал молодой человек. У Кайе дернулись плечи: услышал.

— Я запомню, — почти беззвучно откликнулся он, и Нъенна почувствовал желание оказаться на том берегу… только старшему брату этой сумасшедшей кошки позволено многое. Да что там, все позволено.

А двое южан погибли из-за этого мальчишки.

Нъенна и другие все еще привязывали корзину с золотом к боку грис, осматривали бывший лагерь эсса на берегу, не тронутом пожаром, когда появилась небольшая группа верховых — первым ехал плотный сильный человек с волосами, по-северному собранными в узел. Тарра.

— Как я мог его удержать? — с бессильным раздражением говорил Нъенна. — Во всей Астале только двоих он слушает! А силой… нет уж, даже если удалось бы чем-нибудь стукнуть его по голове, потом в Астале не жить.

— Ты и сам рад был сбить немного спеси с эсса, — угрюмо сказал Тарра.

— Я и не отрицаю. И не я один.

— А начал все мальчишка, на которого удобно ссылаться!

— Тарра-ни, этого мальчишку стоило придушить в колыбели! — не сдержался Нъенна.

— Слышал бы тебя его брат!

— Ни один приказ Къятты Тайау не был безумным, — сухо отозвался молодой человек. — Он из тех, кто рожден вести.

— Что же он, не понимает, кого вырастил? — голос Тарры сочился ядом. И сам напомнил Нъенне туалью-душителя, у которого вдруг выросли зубы тахилики.

Он отдал приказ собрать все, что осталось от северян — если осталось. Кости скинули в яму, засыпали землей.

Ехали молча. Первым нарушил молчание Тарра:

— Понравилось? — не скрывал яда в голосе.

Мальчишка не отозвался.

— Ты хорошо начал. Хотел заставить север говорить о себе? Что же, теперь твоего имени они вовек не забудут.

— Нъенна не виноват, — хмуро произнес мальчишка, сдавливая ногами бока грис.

— Он всего лишь не любит северных крыс. А ты?

— Я? Нет… мне тошно от одного звука их голосов, но… Тарра, ведь я дал им уйти! Они сами не захотели! — умоляющий взгляд, горящие щеки.

Тарра поехал вперед.

— Тарра! — донеслось сзади. Мужчина сделал вид, что ничего не слыхал. Просьба, почти мольба в голосе Кайе Тайау — это уж слишком. Ах, как это для него тяжко — Тарра понимал. Но что же теперь, простить и почесать за ушком? Раз этот ребенок соизволил почти попросить прощения, конечно, небо должно упасть к его ногам. Пусть разбирается старший брат… Тарра не сомневался, что мальчишке достанется крепко — и скоро. Гнев деда в Астале медом покажется. Къятта не упустит случая показать свою власть над дикой кошкой.

А ведь он наверняка будет доволен сделанным.

— Йишкали! — обронил Тарра сквозь зубы.

Больше не сказал ничего до места, где его отряд должен был встретиться с людьми Къятты. Краем глаза присматривал, где там мальчишка, не отстал ли, не вытворил ли чего.

Тот ехал в самом хвосте, сбоку, заставляя несчастную грис идти через заросли, словно дорога была ему неприятна. И на привалах молчал, держась далеко ото всех, исподлобья бросая взгляды на тихо беседующих людей.

Ни разу не перекинулся и отряд не покинул — и то хорошо.

Когда послышались веселые голоса, первым различил в их гуле голос брата. Но вперед не рванулся; и чуть позже, нахохлившись под пристальным, удивленным взглядом янтарных глаз, позволил все рассказать Тарре — а сам наблюдал издалека, маленькими шагами продвигаясь к старшему. Настороженно, медленно.

Струной вытянулся, голова чуть опущена, лохматая челка закрывает глаза. Подначка в облике, вызов — ну, скажи, что я ошибка природы, меня надо в клетке держать! Ну, давай, что тебе стоит? А губы вздрагивают, и он закусывает их. Губы выдают другое — протяни руки, позволь мне уткнуться в плечо и не думать о том, что я сделал! Помоги мне, ты сильнее, ты старше! Ведь я… не хотел? Или сделал, как ты учил меня? И не мольба уже, требование — скажи, что я прав! Сам я могу себe это сказать — только не верю…

Тысячу раз скажу, оборву любого, кто усомнится — но я не верю…

— Зверье не скоро заселит этот лес, — недобрый смех переливается в голосе Къятты. Потом он отворачивается и начинает беседовать с Таррой.

Чувствует — пальцы вцепились в косу.

— Ну чего тебе еще? — чуть раздраженно, свысока и немного устало. Через плечо.

— Ты не хочешь поговорить со мной?

— Потом как-нибудь. Не до тебя. Ты всегда под рукой, если что.

— Если что?! — поворачивается и одним прыжком скрывается в лесу.

Къятта проводил его задумчивым взглядом, пальцами потирая щеку. Не сомневался — мальчишка найдется. Сам не прибежит, не та натура. Но непоправимого не натворит, пока верит, что старший придет за ним… не торопился. Зол был, и вместе с тем доволен. Если малыш так себя показал… и ему хоть бы что. А в Астале жарко будет теперь, ой, жарко…

Спустя час все же отправился на поиски.

Младшего обнаружил сидящим на бревне, глубоко в чаще. Тот отдирал твердые кусочки коры — ногти все обломал — и бросал тут же, возле ноги. Очень хмурый, тихий и очень злой.

Жилетка-околи валялась рядом, с виду тряпка уже, кожа была исцарапана — верно, вдоволь побегал по колючим кустам.

Къятта шагнул к бревну, подобрал брошенную вещь.

— Оставь.

— Как скажешь, — презрительно отбросил. — Все равно теперь только стойло грис мыть годится. И штаны твои — подумал бы хоть, как на тебя посмотрит народ Асталы. Оборванец из Рода Тайау…

— Заткнись!

Старший протянул руку, извлек из взъерошенных волос мальчишки большого паука. Посадил на ладонь, рассматривая.

— Прекрасно… с ним вы нашли общий язык. Пауки, сколопендры, энихи… кого я забыл?

Договорить не успел — вскрикнув, мальчишка бросился на него. Къятта увернулся, посадил паука на землю.

— Ты… я так ждал тебя! — со слезами ненависти выкрикнул Кайе. — Я ждал, я…

— Чтобы брат пришел и исправил все, что ты натворил? Как всегда, защитил тебя перед всеми и перед самим собой? Я не против. А плата?

— Плата? — растерялся мальчишка.

— Ну да. Того, к чему обязывает кровь, я сделал уже вот столько, — провел рукой выше головы.

— Ты… тварь! — снова кинулся, на искаженном лице одно желание — вцепиться в горло.

Хоть и более опытным был Къятта, на короткий миг стало не по-себе.

— Пошли! — схватил его за руку, грубо потащил по кустам — далеко. Небольшую полянку увидел — швырнул наземь, туда. — Ты ведешь себя, как дитя!

— Неужто? — младший немыслимо изогнул руку, высвободился. Сверкнули зубы, сопровождая блеском злое кошачье шипение. Но прогулка по зарослям чуть остудила его — с виду, по крайней мере.

— Остынь, — прозвучало. — Ехать скоро. Тебя такого я к людям не подпущу. К своим — к северянам сколько угодно.

Мальчишка презрительно и гневно дернул головой. Опустился на траву, на одно колено, оперся на пальцы — вроде свободно так, мягко — а готов кинуться, ударить в любой миг. Вызов в каждой клеточке тела, вызов и ненависть… только к кому, не понять. Он бы сейчас убивал, позволь ему Къятта очутиться в лагере. Так просто: убить в ответ на любую душевную боль… не на боль даже, на неудобство. Если сейчас его не связать, потом будет поздно. Но сейчас…

Къятта прищурился:

— Самонадеян… Думаешь, ты уже знаешь все? Ничего ты не знаешь, малыш. Но пора…

Его усмешка была жестокой, а взгляд — жадным.

— Хочешь потребовать платы? — грудным темным голосом, злым и все же — растерянным.

— Нет. Незачем требовать — достаточно протянуть руку. Котят берут за шкирку, не церемонясь.

— Смотри, осторожнее! — ядовито откликнулся подросток. Неуверенность стала больше, а злость ушла. Новое дается ему с трудом, мелькнула мысль у старшего. Что же, все разные.

— Ничего. Если ты прошибешь мою защиту, значит, ты уже мастер. Ради такого я готов рискнуть…

Когда раздался вскрик, птицы испуганно взвились над поляной — но крик не повторился, а потом были только шепот и смех.

Дорога обратно — длинна, а грис легко переступают раздвоенными копытами. Им все равно, кого ни везти. Даже энихи-оборотня — не чуют, глупые твари.

Учащенное дыхание, лицо повернуто в сторону — опасная кошка, но уже укрощенная. В очередной раз. Узнала, кто сильнее ее. И — Кайе получил то, чего всегда подсознательно жаждал — возможность выплеснуть пламя и никого не убить. Хороший ошейник.

Хотя все равно — кошмарный ребенок; Къятта не сдержал улыбки. Кайе еще надо растолковать, что в Астале его не цветами встретят. А то сейчас обо всем позабыл…

— Тебе придется объясняться с дедом. Будь ты постарше — может, и перед всем Советом приказали бы стать. Они могут и сейчас позвать тебя.

— Совету вы меня не отдадите, — угрюмо отозвался подросток. — Еще чего…

Брат кивнул.

— Конечно. А вот с дедом поговорить придется, — губы искривила улыбка.

Кайе ехал молчал, становясь то белым, то пунцовым — страх боролся в нем с яростной гордостью. Мальчишка не опускал головы, не просил старшего о поддержке. Къятта наблюдал за братом удовлетворенно: отлично держится. Любовался им — тугие мышцы перекатываются под кожей, сама кожа упругая и золотится от солнечных бликов. Тело еще мальчишески легкое, но уже сильное. Он будет хорош…

Гроза, которую ждали, на которую втайне надеялся Нъенна, не разразилась — Ахатта встретил внука с улыбкой, и лишь на миг нахмурился, узнав о его подвигах. Потом велел мальчишке следовать за собой. Сразу, не дав отдохнуть с долгой дороги.

Сел в плетеное кресло — внук остался стоять, хоть никто не запрещал ему сесть, в свою очередь. Рассматривал лицо внука, подмечая каждую мелочь, стараясь почувствовать, что испытывает он сейчас. Глаза подростка покраснели от усталости, но подбородок упрямо вздернут. Стоит внешне свободно; только расслабленности в нем не больше, чем в висящем на скале человеке, который едва держится, пытаясь не сорваться.

— Сядь, — голос деда был ласков, лицо приветливо. — Устал?

— Нет, таньи.

— Врешь. Дорога никого не жалеет. Ничего. Возьми, съешь, — указал на блюдо с сочными плодами тамаль и виноградом.

— Не хочу.

— Разумеется, не заставляю. Я хотел бы поговорить с тобой. Можешь сейчас? Или хочешь отоспаться сначала?

— Да, дедушка, я могу, — голос чуть не подвел его. Кайе тронул языком вмиг пересохшие губы. Дед посмотрел ласково:

— Расскажи мне, как это было.

Рассказал. Коротко — не умел плести ажурную бахрому из слов. И оправдываться не умел.

Ахатта поигрывал шариками винограда, не сводя взгляда с внука.

— Нъенна мог бы приказать им остаться. Как бы ты тогда поступил?

— Нет. Я бы заставил их пойти за собой.

— Как?

— Я не знаю. Огонь всегда ведет… даже лишенных его совсем.

Против ожиданий Кайе, Ахатта не сказал ни слова укора. Спросил:

— Теперь попробуй подумать, что с этого случая имеют север и юг. Сможешь?

— Смогу, — угрюмо отозвался подросток. — Они потребуют выдать меня.

— И только то? — удивленно-добродушный тон деда был как пощечина для подростка. Чуть хриплым голосом он сказал:

— Нет! Они потребуют пересмотра границ… а мы своего не отдадим.

— И что же?

Мальчишка стиснул кулаки так, что побелели костяшки пальцев:

— Они передвинут свою границу. Ближе к нам будут… крысы.

— Довольно, про крыс ты наслушался от Къятты. В остальном… Очень хорошо, малыш, — в глубоком голосе звучала ласка. — Ты умеешь думать. Хотя и чуть позже, чем надо.

Дед подошел вплотную, склонился к подростку. Заговорил все еще ласково, но голос его опалял. Тяжесть навалилась на мальчишку, капли выступили на лбу.

— Все сложилось не так уж плохо для нас. Пожалуй, мы ничего особо не потеряли. Но эсса — не значит глупцы. Они захотят получить тебя, потому что понимают, как ты опасен для них. Я сделаю все, чтобы не допустить созыва Совета. Думаю, это не составит труда. Но тем не менее… В Совете нас пятнадцать. Вот и подумай, кто выскажется за и кто против, случись такая необходимость.

Положил руку на плечо, легко, не нажимая, продолжил тем же голосом, выжигающим изнутри:

— Я очень люблю тебя, мальчик. И, думаю, Астала тебя не отдаст. Но, если ты не понял ничего сегодня и повторишь… я сам передам тебя северянам. Не думай, что им не под силу совладать с тобой — если Я выдам тебя, ты будешь не в состоянии сопротивляться. Ты понимаешь, малыш?

— Да, дедушка, — он пытался дышать ровнее. Не удавалось. Словно расплавленное золото в глотку залили. Глотал воздух раскрытым ртом, перед глазами вертелись огненные колеса.

— Иди, мальчик. Отдохни с дороги.

Дед снял руку с плеча, погладил Кайе по голове. Подросток встал, покачнувшись, на негнущихся ногах вышел из комнаты.

Прислонился к стене, постоял немного, глядя в пространство. Обессиленный и опустошенный, словно сухая оболочка пустого осиного гнезда. Наконец нашел в себе силы шевелиться, доплелся до конца коридора.

— Кайе!

Старший брат сидел на каменной скамье. Он улыбался.

— Иди сюда, братишка!

Подросток подошел — скованно, словно зверь, который не может ослушаться приказа, хоть и боится удара.

— Я был неправ, аши, — с легкой улыбкой проговорил Къятта. — Ты хорошо поступил, что не дал северным крысам подпирать небо хвостами. Иного языка они не понимают.

— Ты… правда так думаешь? — отчаянная мольба полыхнула в голосе и глазах.

— Ну, иди же сюда! — выбросил вперед руку, ухватил брата за кисть, усадил рядом с собой. Обнял:

— Я в самом деле так думаю. Тебе несладко пришлось. Но ты умница… и держишься великолепно.

— Я… — уткнулся брату в плечо. Понимал, что ведет себя как ребенок, но казалось — умрет без поддержки, без того, кто скажет — все хорошо. Къятта сказал именно то, чего так безумно хотелось младшему:

— Ну, что ты! Не стоят того северяне. Подумаешь… — с нежностью добавил: — Ничего не бойся. Слушай сердце и собственную кровь. Ты лучше всех.

— Что бы там ни было между нами и ими раньше, соглашение нарушено.

Стоящий перед террасой, внизу, Ийа походил на молодое деревце, дерзко посмевшее вырасти на излюбленном плато гроз.

Фигура Ахатты нависала над ним, но молодой человек улыбкой встречал все более суровое с каждым ударом сердца выражение лица пожилого. Серьги Ийа звенели дерзким радостным вызовом, и словно специально голову вскинул, чтобы дать Ахатте еще раз услышать насмешливый звон.

— Северяне требуют выдать Кайе — у Асталы, а не у Рода Тайау. Совет должен собраться. Не ты ли оберегал порядок твердой рукой?

— Ты слишком молод — указывать мне, что должен делать Совет, — тяжело сказал Ахатта. Ийа с трудом принудил уголки губ не подниматься победно вверх; такие слова — признак слабости.

— Я равен тем, кто равен мне.

Никогда Ахатта не уходил от столкновения. Не стал и на сей раз — разве не ожидал он подобного?

— Хорошо.

Не прощаясь, развернулся и неторопливо пошел вверх по ступеням — надо же, всего четыре, а как трудно их одолеть. Каждый шаг дается с трудом. Неужто старость подкралась?

— Я лучше сам его убью, чем позволю хоть на сто шагов приблизиться к нему северной крысе, — негромко проговорил Къятта. Он был одет в черно-белое — ни капли красного, так настоял дед. Если хоть что в его облике примут за вызов, ответят ударом.

— Этого не понадобится. А то не знаешь мальчишку.

Мальчишка вовсе не выглядел испуганным. Напротив, горел, словно вынутый из костра уголек, и зло кривились губы. Кайе не собирался прятаться за спины старших, и Ахатта, глядя, как внук застегивает пояс из шкуры пятнистого ихи — свободно, чтобы тот не мешал перекинуться, если что, не сдавливал тело — подумал, а стоит ли вести его в Дом Солнца? Может, лучше посадить под замок?

Но ведь придется привести — обычай требует расспросить обвиняемого.

— Я за ним прослежу, — беззвучно сказал Къятта, обернувшись к деду.

О да, подумал Ахатта. Ты проследишь за ним, пока он будет подле тебя. Но ведь потом ему придется выйти на площадку в центре зала. А там… если он перекинется, или иначе попробует напасть на членов Совета, ему не жить.

А он попытается, если слишком жаркой будет речь обвинителей. Попытается, не дождавшись решения.

Стоя на крыльце, подросток облизнул губы. Пить хочется… Сорвал мясистый стебель, жадно высосал горьковатый сок — вкуса не разобрал. Сделал было шаг вперед, на дорожку — скоро все соберутся, пора. Солнце уже высоко…

— Погоди, — Къятта взял его за руку. Ощутил, как напряжены мышцы мальчишки.

— Пообещай мне кое-что.

Недоуменно вскинутые глаза — неужто нашел время для нравоучений? Къятта с улыбкой смотрел на него:

— Я хочу, чтобы ты помог мне исполнить мою мечту. Северные крысы должны заткнуть себе рот собственными хвостами. Я хочу сделать Асталу единственной — и сильной. Ты поможешь мне в этом?

— Да, — не задумываясь откликнулся Кайе.

— Помни о моей просьбе. Я не так часто тебя о чем-то прошу.

Притянул младшего к себе, чувствуя, как тот замер, готовый рвануться прочь — не до нежностей. Не отпускал несколько ударов сердца. Потом сам подтолкнул — иди…

Песок зашуршал едва слышно — легки шаги оборотня, даже и в человечьем обличье.

В Доме звезд, как всегда, стоял полумрак — но лица были видны хорошо. Впрочем, что толку смотреть на лица, если голоса то ленивые, то злые, и воздух дрожит от скрестившихся речей?

Ахатта сидел в каменном кресле, хозяином, не выказывая беспокойства. Только вот камень словно на грудь навалился, и не шевельнуться. Может, оно и к лучшему.

Кто как поведет себя? Заранее не узнать. Сегодня друг, завтра враг… потом и вовсе не пойми кто. Обязательства есть только перед своим Родом… или даже не так. Свой Род — место, где стоит искать поддержку. Но обязательства — лишь перед теми, кому ты сам их даешь. Иное — северное, и клятвы оставлены северянам.

Род Икуи не раздумывал — Тарра сразу сказал за двоих, со свойственной ему прямотой, что с мальчишки следует спустить шкуру — но сделать это в Астале. Не насмерть, конечно, просто как следует проучить. И нечего эсса тянуть лапы к южанину.

Кауки прошелестели о необходимости соблюдать соглашение; будь ситуация иной, первыми бы его нарушили, подумали, наверное, все в Совете. Что ж… кто их за это осудит? Каждый сам выбирает, голос кого ему слушать. Одни звери живут стаями, другие — одиночки. Одни охотятся сами, другие питаются падалью.

Тиахиу невесть с чего поддержали Тарру, Инау в один голос с Икиари настаивали на выдаче оборотня. Потом поднялся Ийа — наблюдательные заметили, что этот вчерашний юнец слова не дал сказать Хатлахене, своему дяде, которому по старшинству полагалось подняться первым. Я против того, чтобы отдавать северянам нашу кровь, проговорил Ийа, заставив присутствующих остолбенеть от удивления. Против… но соглашение нарушено. Оборотень должен умереть, но в Астале.

— Не дождешься! Не справишься! И вы все! — вскинулся Кайе, а Ийа с улыбкой руками развел — если одни лишь северяне смогут совладать с тем, кто южанам не по плечу, прекрасно. Так надо их сюда пригласить поддерживать мир и порядок.

— Сам отправляйся к ним! — вспыхнул мальчишка, весь напряженный — вот-вот и станет энихи, хвостом по бокам забьет. Силой Тииу ударить не сможет — внутри Дома Звезд крепкие "щиты".

— Успокойся, малыш, — ласково протянул руку Ийа; жест, каким треплют по загривку домашнего зверя. Не касался, — далеко, но явственно так.

Шиталь впервые заметила ужас на лице Къятты. Смуглое лицо почти белым стало. Ийа не закончил говорить — его можно прервать, да, но еще хуже будет, если это сделает брат оборотня…

Вспыхнули глаза нарисованного татхе, ярче факелов — глаза из драгоценных камней; испуганно вскрикнула одна из женщин, другие люди растерянно подняли головы. Шиталь растерянно повела взглядом по сторонам, заметила: Тарра дышит тяжело. Умница Тарра. Ничем не нарушил течение Совета, ничем… мало ли — искусственные глаза вспыхнули. Единственно возможное применение Силы здесь — свет. А Къятта слетел с сиденья, мигом очутился возле мальчишки, на одно колено опустился и брата к себе притянул, что-то зашептал отчаянно и зло в самое ухо — не слышно другим. Шиталь показалось — едва удерживается от того, чтобы не влепить затрещину младшему, а у Къятты рука тяжелая.

— Осталось слово Шиталь и Рода Тайау — этого можно увести отсюда, — негромко сказал Тарра, указывая на оборотня. И — благодарный взгляд Къятты. Его не послушал бы давний противник, но Тарра — иное дело. Благодарность Къятты заслужить — дело нелегкое, Тарра знает, что делает. Каждый Род за себя.

— Шиталь не говорила еще, — пропел мягкий голос.

— Я и не стану говорить, — дернула плечом женщина-волчица. — Слишком жарко тут стало. Пусть решат «капли», настало время.

Къятта не глядя швырнул свой камень и пошел прочь, положив руку на плечо брата, подталкивая мальчишку перед собой. Внешне легко, но пусть тот попробует дернуться, рвануться назад. Остановился у дверного полога.

Когда каменные продолговатые бусины сыпались на гладкий пол, постукивая, Шиталь всегда вспоминала древние города, погибшие под каменным и огненным дождем. И здесь… так мало надо, легкий перестук — чтобы решить судьбу человека.

Не было тайны — кто что сказал, то и сделал. Мгновения перед тем, как бросить свою каплю даются на то, чтобы передумать, если возникнет потребность. Не передумал никто.

Темный обсидиан — смерть, алый гранат — решение кровью, светлый янтарь — свобода. Отдать ли северу, убить ли здесь — все равно капля обсидиана, а бросить алую, вызов — никто не подумает. Неважно, кто вышел бы в круг — Къятта или сам оборотень. Никому это не нужно, опасно.

У меня нет надежды, думала Шиталь. У моего Рода — нет. Внуки Ахатты — достойная смена. С тоской в сотый раз пеняла себе, что племянники ее — девочки и мальчики, лишенные Силы почти подчистую. Если же отдать северянам мальчишку, Къятта тоже погибнет наверняка. Он не из тех, кто молча отдает свое. И начнется раздор в Совете. Тогда у Шиталь есть шанс… невеликий, но есть — повернуть все так, как будет угодно ей.

Бросила летучий взгляд на Ахатту — сидел, полуприкрыв глаза, из-под век наблюдал за Шиталь. Непроницаемо-сдержанный, неподвижный, словно глыба базальта. Никто не должен понять, как в сей миг Ахатта зависит от выбора этой женщины.

Но Шиталь поняла.

Обсидиановую темную каплю зажала в горсти, перед тем погладив пальцем ее отполированный бок. И не удержалась, поглядела на мальчишку. Он улыбнулся ей, широко и уверенно. Тииу… такой непоправимо наивный. Вспомнилось, как ткнулся ей в руку потерявший мать бельчонок — доверчиво, влажным носиком — ей, чужой. Пусть в обличье человека, но все же волчице, на чьих клыках еще не остыла кровь олененка. И этот — настороженный, злой, облитый золотистым свечением, с открытой улыбкой, Дитя Огня… Дитя.

Шиталь смеялась, роняя на звонкий пол каплю из желтого янтаря. Не сомневалась, что хотя бы один человек из Совета прочел, что скрывает ее смех.

После Совета расходились с разными лицами — Шиталь Анамара, изменив давней привычке, не пыталась прочесть по ним ничего. Все известно, никто не интересен сейчас. Только лицо Ийа отметил ее беглый взгляд — застывшее, похожее на ритуальную маску древних жрецов.

Он проиграл, как и Шиталь… на сей раз. Но он будет бороться. А она, единственная в Роду Анамара — станет ли? Сможет?

Шиталь вышла на крыльцо, постояла немного, спустилась вниз, на желтые дорожки. Как хорошо дышалось после наполненной ядом слов залы… Гибкая фигура отделилась от стены, двинулась к женщине. Ждал, поняла Шиталь. Захотелось уйти немедленно — хоть волчицей перекинуться, умчаться отсюда. Только не с ним говорить сейчас. Но — улыбнулась, верная своей привычке никогда не показывать гнев. А сейчас — и гнев-то бессмысленный. На кого? Сама не смогла вынести ему приговор. Вот и осталась ни с чем.

Кайе стоял перед ней, и во взгляде была не только уверенность — еще и робость там пряталась, за короткими густыми ресницами.

— Шиталь, — положил руку ей на руку. Поднял глаза:

— Ты сказала, что примешь меня, когда я вырасту.

— Прошло всего четыре весны…

— Ты знаешь, что я не ребенок. И ты больше не бываешь со мной. Почему?

Шиталь замялась, подбирая слова.

— Вряд ли я сейчас желанный гость в доме Тайау.

— Почему? Ты ведь за меня отдала голос.

— И все же твой брат не захочет меня видеть.

— А я? Я всегда ждал тебя, рад был оказаться рядом.

— Ты был ребенком…

— Что изменилось? Во мне — ничего.

— Изменилось… — вздохнула Шиталь.

— Из-за северных крыс?

— Нет. Ты уже достаточно вырос, чтобы понять… — она не договорила намеренно.

— Значит, все-таки не дитя. Ты сказала сама.

— И не взрослый еще.

"Не взрослый…" — представила реку Иска. Может быть, на такое способен только мальчишка — безрассудно выплескивать свою Силу, рискуя сгореть… и оставаться в живых…

— И айо Тииу, — чуть хрипло сказал Кайе, откидывая голову, — Об этом ты думала?

— Я это знаю. Но в тебе больше от зверя, чем от человека.

— Ничуть. Во мне есть то, чего не дано тебе. И твоему Роду. — Он начинал злиться, но еще говорил спокойно, — Об этом ты тоже думала?

— Будь так… Я бы постаралась тебя приручить.

— Ты и старалась. Плохо вышло, — сжал ее предплечье: — Значит, нет?

— Аши…

— Ты чего-то боишься, Шиталь, — сказал сквозь зубы, — твоя рука вздрагивает. Когда женщина просто говорит «нет», она ведет себя иначе. О чем ты сейчас думаешь?

— Ты много знаешь о женщинах? — бровь Шиталь приподнялась удивленно.

— Достаточно.

— Тебе приходилось переживать отказ?

— О нет! — рассмеялся, — Если отказы и были, я не слышал их.

— Со мной так не выйдет, аши.

— Я знаю. И… я в самом деле был привязан к тебе. И видел, как ты качнулась в сторону от меня, выходя из Дома Звезд. Я хотел быть ближе к тебе… а стал у тебя на дороге.

На северном берегу реки Иска чернели обугленные стволы. Подлесок, полностью выжженный, пепел вместо травы, остывший уже. Там было тихо-тихо, и никого живого; только порой тускло-черные жуки с удлиненным панцирем копошились, откидывали кусочки пепла, ища себе пропитание.

Глава 9

Лес близ Асталы

Дожди заканчивались — уже не сильные, так, морось. Во влажном воздухе постоянно мельтешила мошкара, норовя облепить все живое.

Маленький человек брел по бездорожью, обхватив себя руками. Не столько чтобы хоть как-то согреться — скорее хотелось унять дрожь внутреннюю. Нескладный и тощий — влажный вечерний холод пронизывал до костей, а на нем всего-то штаны, изодранные чуть не в клочья. Босые ноги были сбиты о камни и корни. И ничего с собой.

Он не знал куда идет, и ему было все равно. Временами хотелось лечь на землю и выть, кричать от боли и безнадежности. Тогда он ложился и выл… потом, повинуясь неведомому инстинкту, поднимался и брел дальше. В желудке давно было пусто, и никто не мог подсказать, где взять пищу. Порой он срывал тот или иной стебель или откапывал съедобные корешки — но объяснить, почему выбрал именно их, не сумел бы.

Он не знал, насколько ему везло. Ни один зверь не напал на его след… или же не был голоден. Невозможно в одиночку выжить такому, как он. Но он почему-то все еще оставался в живых.

Подросток, мальчишка. Длинные рыжие волосы, спутанные, в траве и земле, чуть вздернутый нос. А губы — обиженные, еще по-детски очерченные, словно говорили: "Ну почему? Что я сделал?"

"Эльо-дани умер"… в этих двух словах был весь его мир, пусть холодный и неуютный, мир, который обрушился в одночасье — когда погиб единственный, кого мальчик знал, если не считать молчаливых слуг. А сейчас подросток был неизвестно где и шел неизвестно куда…

Эльо-дани…мальчик сейчас не мог вспомнить его лица. Только платок, спадавший на плечи, скрывавший волосы…И пронзительный, немного безумный взгляд.

Мальчик никогда — сколько себя осознавал — не видел мира, кроме окрестностей древней полуразрушенной башни; разве что на пару десятков шагов отходил, и не знал ничего, кроме того, что рассказывал дани — а этого было ничтожно мало. Его ничему не учили, разве что мелочам. Он жил, чуть ли не как живет растение. Занимался несложной работой, хотя в его услугах и не нуждались особо. Мурлыкал под нос непонятно где слышанные песенки; вздрагивал, слыша окрик — прекрати, слишком громко!

Время от времени на дани находила странная разговорчивость — и тот часами рассказывал разные разности не столько мальчишке, сколько невидимому собеседнику. Но и за подобные крохи мальчик был благодарен. А потом забивался в щель между камнями и пытался понять услышанное.

Иногда дани приносил ветку дерева, цветок или гриб — но сейчас чужим было все. Покачивалась земля под ногами, а может, чудилось…

Другие слуги…их было трое, бессловесных, как тени, безымянных. Они тоже погибли. Он видел мертвые лица, слепые глаза…скорее бы это забыть. Он таки и не понял, что было тому причиной. И не мог прогнать от внутреннего взора красивое видение — нежное, полупрозрачное не то существо, не то длинное облако улетает к розовеющему горизонту, покачиваясь, изгибаясь. Только уверен был в одном — это существо-облако позвал дани. И оно откликнулось.

Мальчик шел и шел… ночь приближалась, хотя света было еще достаточно; становилось все холоднее. Влажный воздух, полный то терпких, то гнилостных запахов, шорохов, очень плотный, не позволял вдохнуть полной грудью. Под ноги мальчик не смотрел. Страшно было — то и дело по земле ползли огромные многоножки, мохнатые пауки или жуки с глянцевым пестрым панцирем. Вздрагивая, старался держаться подальше от лиан с листьями-ловушками, увенчанными шипами — человеку не могли причинить вред, но того, что они хищники, уже было довольно для страха.

Внезапно деревья расступились, тропа оборвалась, и он полетел вниз, упал в ледяную воду — течение было сильным, подхватило, ударило о камни.

Голодная река обрадовалась жертве, схватила мягкими губами, понесла вперед, собираясь раздробить добычу о камни-зубы дальше по течению. Он закричал, испугавшись, забился в воде, будто бабочка в паучьих сетях… бесполезно. Река охотилась… в отместку за рыб, которые люди вылавливали из ее берегов. Скоро, нахлебавшись воды и стукнувшись о камень, он потерял сознание.

Очнулся лежащим на камнях; волна подкрадывалась и отступала — течение выбросило его на берег. Пошевелился с трудом — все тело болит от ударов о камни, и зябко… на ветру было еще холоднее, а ветер над рекой резвился вовсю, обиженный, что лес не пускает его в свое сердце..

Лес высился вокруг. Сплошной стеной. Темные ветви покачивались, словно деревья надвигались на мальчика — и шептали, шептали что-то безнадежное и угрожающее.

Осознав наконец, в какую глушь он забрался, мальчик не смог сдержать слез. Собственные слезы испугали его — и он уже рыдал взахлеб, мокрый, дрожащий, жалкий.

Послышался то ли смех, то ли щелканье — и почти сразу из ветвей выглянула серебристо-черная мордочка зверя.

Мальчик увидел огромные желтые глазищи, заорал от страха и бросился бежать — и откуда силы взялись! Ему казалось, что любой, кто появился среди этой жуткой чащи, непременно накинется на него и сожрет. Бежал, не разбирая, куда, ветки хлестали по всему телу, лианы хватали за плечи и норовили спутать ноги. Зато согрелся немного. Стоило остановиться, перевести дыхание — появлялась та же любопытная мордочка, то ли на самом деле, то ли чудилось. Тогда мальчик шарахался в сторону и снова несся по лесу, не жалея ног, не соображая. Он прорывался через кусты, через тугие паучьи сети, скатывался в маленькие овражки…

В конце концов кончились силы — упал на землю, заслоняя голову руками. Почувствовал, что лежит на чем-то ровном, открыл один глаз, потом другой. Под мальчиком была дорога — сухая, глинистая, но довольно широкая. Насмешливое прищелкиванье не прекращалось, и в него вплелся стук копыт — совсем рядом.

Он поднял голову. Стук копыт сухими каплями, голоса. Он понял: всадники — люди…

Мальчик ощутил одновременно радость и страх. В его жизни было всего четыре человека — от них он не видел особого добра, хоть и зла не видел. Но по случайно оброненным фразам догадывался, как ужасно одни люди обращаются с другими. Тем паче с беспомощными, найденными вот так на дороге. Однако лес — это еще хуже. Там были чудовища — видимые и невидимые, желтоглазые, смеющиеся над ним, а еще были огромные пауки, хищные ящерицы, энихи и привидения.

Скоро увидел всадников. Верховые животные, лохматые, с узкой мордой и длинной шеей… он не знал про таких зверей. Зато люди, несомненно, были людьми… приближались восемь или десять человек, приближались, пока он лежал без сил и думал, остаться тут или попробовать уползти, скрыться в кустах. Слышался чей-то звонкий смех, голоса. Оборвались — его заметили.

Он поднялся с трудом, покачиваясь, растерянно оглядывая всадников.

Люди. Одетые в обычные штаны и распахнутые на груди безрукавки, словно не чувствуют холода; на шее широкие ожерелья побогаче и победнее. А эльо-дани и его слуги носили поверх штанов недлинные туники, и порой, когда было прохладно, набрасывали накидки-шионте…

Впереди ехали двое — человек еще молодой, с собранными в хвост черными волосами и резким недобрым лицом, словно из твердого дерева выточенным; лицо второго всадника было наполовину скрыто широкой полупрозрачной тканью, оттенком похожей на рассветные облака — складки ткани спускались на плечи.

— Эсса! — удивленно произнес второй грудным голосом. Похоже, человек этот был заметно младше первого всадника.

Мальчик молча смотрел на незнакомцев, невольно делая мелкие шажки к краю дороги. Заговаривать первым не следовало, но не удержался:

— Простите, эн-эльо, где я?

— Да нет, полукровка, — не отвечая, отозвался молодой человек. На нем не было ожерелья — только тяжелый с виду браслет у локтя. — Рыжий, и черты… Но их крысенок, судя по говору и штанам. Что этой твари понадобилось тут? Переговоры закончены.

Речь его несколько отличалась от привычной подростку — но понятной была вполне. А еще мальчишка заметил — хоть и сумерки приближались — что глаза у незнакомца янтарные, яркие настолько, что чуть ли не светятся. Взгляд хозяина, раздраженного появлением сора на чисто выметенном полу — кто посмел? Человек двинул везущего его зверя на мальчика.

Подросток отскочил в сторону, вскрикнув.

— Стоять!

Мальчик застыл, от испуга дыша прерывисто.

— Кто ты и откуда?

— Башня, старая… там, — найденыш ткнул пальцем куда то позади себя, — или не там… я не помню где, эльо… я шел долго… — голос получился ломким, высоким.

Шорох прополз по верхушкам деревьев — словно лес посмеивался недоверчиво.

— И куда же? Зачем?

— Не знаю… я просто шел… заблудился.

— Не помнишь, значит. Конечно, такой дурачок, — почти ласково прищурился всадник. — Заблудился? И ты шел один, выжил в лесу? — и, неожиданно резко: — И северное посольство не встретил на этой дороге?

— Нет… Я не знаю, о чем ты говоришь… — мальчик вздрогнул, как от удара, растерянно оглядел остальных.

— Я помогу понять.

Подчиняясь его знаку, один из всадников спрыгнул с седла и шагнул к подростку, крепко ухватил за плечо.

— Но я не вру! — от ужаса голос мальчишки сорвался. — Я не могу… я не знаю, что сделать!

Пальцы больно впились в его плечо — мальчик пискнул, словно зверек в ловушке.

— Что за башня? — спокойно спросил человек с янтарными глазами.

— На той стороне реки. Я жил там.

— Один? — издевка была столь откровенной, что мальчик подумал — а стоит ли отвечать? Кажется, ни одному его слову не верят.

— Къятта, оставь! — тон подъехавшего ближе спутника был веселым. — Он весь мокрый, и в паутине… ну и вид…

Он рассмеялся.

— Кто ты, чучело?

— Я не чучело, эльо, я ведь живой, — сказал мальчик растерянно, вспомнив, как дани порой набивал сердцевинкой ватного дерева шкурки мелкого зверья, и те становились совсем как настоящие.

Раздался дружный хохот всадников. Младший всадник стянул ткань — лицо, совсем юное, теперь было открыто. Приподнятые брови, словно чуть удивленные. Глубокая свежая царапина через всю щеку — кровь еще не свернулась толком. И невозможные, необычайно синие глаза — неправильный цвет, как и цвет глаз того, другого. И было в этих глазах шальное веселье.

— Ой… — тихо проговорил мальчик, сообразив, что смеются над ним и он ляпнул что-то не то.

— Так кто же ты?

— Я не знаю…

— Что ты несешь? Что значит — "не знаю"? — резко спросил Къятта.

Мальчик опомнился, перевел взгляд на говорившего.

— Я жил в башне с эльо-дани и его слугами. — Но они мертвы.

— Отчего?

Мальчик покачал головой, понимая, что сказать ему нечего. Очередное "не знаю" не даст ничего.

— Не нравится это мне, — Къятта встряхнул кистью. — Дурачок, попавший на нашу землю неизвестно как и неизвестно откуда… Не эсса ли водят нас за нос? — И добавил лениво: — Мне не хочется разбираться.

Мальчик не понял жеста и слов, но опасность почувствовал. Невольно вскинул руки, пытаясь заслониться от пока неизвестной угрозы, пискнул, словно зверек в капкане:

— Я же не виноват!! — и шагнул назад, поближе к недавно такой пугающей чаще.

— Стоять. — Незнакомец чуть наклонил голову, явно прислушиваясь. Потом извлек непонятно откуда продолговатый полупрозрачный камень, бледно-золотистый. Этот жест, в котором вроде как не было ничего страшного, вызвал у мальчика новый приступ ужаса. Виной тому были глаза человека — один раз мальчик видел неподалеку от башни волка, убившего олененка, и запомнил, какой взгляд хищник бросил на человека, стоя над еще целой добычей. Смерть из этого взгляда манила длинным когтистым пальцем.

— Ради Солнца и Неба! — пронзительно-высоким от страха голосом воскликнул мальчик. Но замер, привыкший подчинятся приказам. Глаза расширились, лицо побелело — словно изваяние из мелового камня, застыл на дороге.

— Погоди, — Юноша подъехал ближе. — Обыщи его, — кивнул тому, кто стоял подле мальчишки.

Мальчик закрыл глаза, подчиняясь. Обыск длился недолго — где прятать-то?

— Ничего нет, Дитя Огня. Если его подослали крысы, то уж точно без оружия.

— Да какая разница? — с легкой досадой отозвался Къятта. — Теряем время.

Он приподнял руку, небрежно, словно намеревался смахнуть паутину.

— Оставь! — в голосе синеглазого зазвучали повелительные нотки. Старший откликнулся не менее властно и недовольно:

— Кайе…

— Сказал же.

— Тебе и впрямь нужно… это? Или назло?

— Подумаешь! Возьмем с собой. Он смешной… — фыркнул, и обратился к найденышу. — Да не дрожи так. Или замерз в реке? Обсохнешь, согреешься. — Снова беспечно рассмеялся и кивнул одному из спутников — тот подхватил мальчика в седло. Самое время — того уже ноги не держали.

— Спасибо… — прошептал мальчик. Он не знал, стоит ли благодарить, не ждет ли впереди нечто ужасное — но у этих людей была сила. А ему оставалось лишь подчиняться.

В седле оказалось удобно, однако мальчишку и правда трясло — то ли от холода, то ли от страха. Беспомощность — полная, такой он никогда не испытывал. Он не мог даже плакать от ужаса — не знал, что с ним будет за это.

Юноша поправил ткань над щекой, вновь улыбнулся ему — совершенно по-дружески. Мальчик робко взглянул на него. На синеглазом не было вообще ни одного украшения. Не было в нем и ничего ломкого, угловатого — каждый жест, каждая линия неправдоподобно округлы и, невзирая на быстроту, протяжны.

Тронулись с места. Кайе поехал рядом.

— Значит, в реку свалился? Как же ты так? Скажи по-человечески, почему ты один? — в его голосе было удивление — и радужные брызги веселья. Ни угрозы, ни сочувствия.

— Я ушел из башни, когда погиб дани, и все умерли, — ответил мальчик, робко и напряженно улыбнувшись в ответ; он еле мог говорить, с трудом подбирая слова, — Потом я шел по лесу… очень долго, больше одного дня… а потом вдруг река… я не знаю откуда она взялась. Не заметил… — при этих словах пара человек засмеялось, а мальчик продолжил:

— Я упал, а вода понесла, а потом я не помню, а очнулся уже на берегу…

— Дорогу не помнишь?

— Нет, — мальчик в ужасе замотал головой. Не хватало еще проделать путь назад!

— Да что за башня! Развалины, что ли? Таких на Лиме полно, хотя куда больше там, за восточным хребтом, говорят. В них обычно никто не живет. Умерли, значит? Хм… — он задумался. — Если ты с севера… да нет, ты бы один в жизни не прошел так много. Разве кто-то помог, что ли? Выясним… Ты ведь полукровка? Жил с эсса-одиночкой?

— Эсса? Я… я не знаю этого слова… там все были люди.

— Люди… понятно, что не дикари. А! — он легко взмахнул рукой. — Там разберемся.

— Спасибо… — вновь сказал еле слышно, по-прежнему не понимая, стоит ли благодарить и за что. — Но кто вы?

Тот посмотрел на него немного удивленно, покачал головой.

— Странный ты, право… Что же ты делал в своей башне?

— Я… Дани… Я был его слугой… А до этого я не помню. Я несколько лет служил ему. Дани говорил, что не любит север, там не осталось достойных… и что на юге — твари…

Он говорил, уже сознавая всю нелепую наивность своих слов, и даже намеренно преувеличивая ее — ну, поглядите, ведь я ничего не помню, ведь я не заслужил ни смерти, ни жестокого обращения! Это была не хитрость — плохо умел хитрить этот заблудившийся подросток, напротив, единственным его щитом была честность, пусть и низводящая его на уровень маленького испуганного дурачка.

— Бред какой-то, — дернул головой синеглазый. — Твари! Еще бы! Но Север — это эсса, понимаешь? А ты не знаешь такого слова… но говоришь, как они. И штаны северные… ну, были, — окинул взглядом изодранную ткань.

— Либо идиот, либо хорошо притворяется, — раздался хмурый, тяжелый голос Къятты.

— Нет, нет, поверьте, я говорю правду!! — воскликнул найденыш — Я могу многого не знать, но я не лгу!!

— Да ладно! — юноша наклонился вперед, стиснул пальцы на браслете старшего. — Пусть, чем он тебе помешал?

— Ушам своим не верю! — тот бросил косой взгляд через плечо, но, похоже, решил не выяснять, кто прав, при остальных.

Младший фыркнул сердито, по-кошачьи. Волосы его взметнулись от порыва ветра. Послышался тихий возглас одного из сопровождающих. Глаз найденыша последним уловил движение впереди, в кустах у дороги.

— Стоять! — вскинул руку Къятта, — и обратился к кустам: — Выходи.

Мальчик посмотрел туда.

Меж ветвей появился высокий человек с бледно-желтыми волосами, стянутыми в тугой узел. Несмотря на смуглую кожу, он казался слишком прозрачным и блеклым даже для вечера — ему больше подошла бы ночь среди звезд, камней и скользящих теней. Так, во всяком случае, представилось мальчику. Но человек, похоже, вовсе не думал о своей неуместности здесь. Он смотрел презрительно, враждебно на всадников — и слегка удивленно на мальчика.

— Прячешься?

— Чтобы избежать ненужных разговоров!

— И что ты здесь делаешь? — поинтересовался Къятта. Голос холодным ветром прошелестел, и одновременно мурлыканьем был.

— Иду к переправе. Собираюсь перебраться на ту сторону, — хмуро откликнулся человек.

— Допустим, — еще больший холод появился в голосе Къятты. — Но с чего лишь сейчас, когда мы едем обратно? Один, после всех? Или тебя бросили свои?

— Именно так, — вскинул голову человек. — Это мое право — покинуть свиту, когда я захочу.

— Тогда убирайся, — велел Къятта, не спуская глаз с человека. А тот улыбнулся — скорее, оскалился, и перевел взгляд на мальчика, шагнул к нему.

— Полукровка. Судя по виду, наш. Где подобрали?

— А тебе зачем знать? — Кайе впервые за этот обмен репликами разомкнул губы, и голос его был тихим, грудным и злым.

— Не хочу оставлять ребенка у таких, как вы. В нем ведь половина северной крови.

И в его голосе тоже была опасность. Подросток чувствовал кожей — северянин говорит не то, что думает. Но он — той же крови, это верно… похож на дани чем-то. Мальчик взглянул на светловолосого человека, покосился на тех, кто вез его самого. Просить всадников "отпустите меня"? Уйти к этому, чьи волосы напоминают лунную паутину, а лицо — хмурое и застывшее? Разве отпустят? И дальше что?

— Какая доброта! Полно, да эсса ли ты? Или же мы чего-то не должны знать об этом мальчишке?

— А вы уже положили глаз на него? — едко сказал человек. — Что же, пусть так. Я смотрю, и он не особо желает слезать с седла.

— Пусть так. Ты хочешь чего-то еще? — спросил один из всадников.

— Убить эту тварь! — из его руки вырвалось нечто вспыхнувшее острым бликом… полетело в сторону Кайе. В этот миг словно невидимая белая молния сорвалась с руки Къятты — и человек упал мертвым… от одежды его поднимался слабый дымок.

Острый осколок упал на землю, ударившись о невидимый щит. Погас.

— Дурак.

Мальчик коротко вскрикнул и зажал себе рот руками, зажмурил глаза.

— Совсем без мозгов. Вот почему он заговорил об этом чучеле… пытался отвлечь. А может, отдать сейчас? Этот прах дивно о нем позаботится, — рассмеялся один из всадников.

Къятта и бровью не повел, но лицо его было удовлетворенным. Он встряхнул руками, и мальчик впервые заметил на его плече золотой знак — татуировку. Но не до рисунка было найденышу.

— Что же, продолжишь за него заступаться? — усмехнулся Къятта, указав на мальчишку. — Приманка для идиотов.

Мальчик закрыл глаза, думая об одном — только бы не чувствовать боли. Только бы…

— Приманка не помогла охотнику. Зверек теперь мой!

— Почему он вышел? Ударил бы из леса, — проговорил один из всадников.

— Не мог — я закрывал от удара, — Къятта покосился на младшего спутника. — Не повезло ему. Но мы могли ехать иначе…

Мальчик рискнул приоткрыть глаза.

— Поехали? — Кайе весело улыбнулся найденышу. То, что произошло, не оставило на этом лице ни единого следа — ни страха, ни досады, ни даже злорадства. Беспечное лицо лесного духа, юное и доброжелательное.

— Что… что это?…кто это был? — с трудом выдавил мальчик. Его затрясло.

— Эсса, — Кайе пожал плечами. — Дурак. Зачем нарушать договор? Да ты что?

— Молния… белая… что это? — мальчик был не уверен, что хочет знать именно это. Но прозвучавший вопрос был единственным, который он не боялся задать. Чувствовал — если промолчит еще хоть миг, его вывернет наизнанку.

— Чекели. Очень просто. Ах, ты северянин… Чекели лучше радужного ножа.

Он вновь дружески улыбнулся мальчишке.

— Ты ведь не знал эту крысу, нет? А почему такой понурый?

— Нет, не знал. Я… — Мальчик сжался, мечтая, чтобы его опустили на землю — и страшась этого. Ведь там лежало тело человека… — Он хотел убить тебя?

— Да. Он же сказал.

— А почему? Вы враги? — мальчик знал, что такое враг. Но никогда не видел ни одного врага.

— О да! — Кайе пояснил с легкой улыбкой, как показалось мальчику — счастливой: — Послы едва землю нашу успели покинуть… ну и дурак! Надо их всех… жаль, не удастся.

— А это… кто был? Почему? — отчаянно желая, чтобы все оказалось шуткой, и человек тот воскрес, или мальчику сказали, что это был морок.

— Дурак он, и все… Один из свиты, наверное. Может, личная месть… Не знаю.

— А ты… ты и впрямь из Сильнейших? — осторожно спросил мальчик. Про власть и тех, кто правит, он тоже знал от эльо-дани. Это ему было понять куда проще — вот, например, его дани имел полную власть над ним.

— Я? Я из самого сильного Рода. Къятта — мой брат.

Мальчишка помедлил, собираясь с духом.

— Он, тот, сказал… что со мной будет?

— Сначала ты отдохнешь, вот только приедем, — юноша успокаивающе коснулся его плеча. — Не беспокойся, ну? Тебе будет тут хорошо… Думаю, ты все вспомнишь… Хм. А ты хочешь вспомнить? Иногда без памяти проще — это как начать жизнь сначала.

— Спасибо… Я не знаю, хочу ли… наверное… я ничего о себе не знаю… имени даже. Там, где я был, меня звали ачи — найденыш. И Рыжий…

— Огонек, — Кайе засмеялся, дотронулся до его головы. — А ты лучше эсса… говорят, у полукровок так часто. Верю. Эсса все деревянные какие-то.

— Огонек? Зови так, эльо, — он робко посмотрел на него. — Это красиво…

По хорошей дороге — передвигались быстро, невзирая на ночь. Один раз, под утро, остановились для короткого отдыха.

— Травы хола нарвите, — распорядился тот, с синими глазами. — Надо его от мошкары спасать. Сгрызут! — указал на Огонька, рассмеялся, в очередной раз поправляя шарф — мошкара так и вилась над пораненной щекой, в остальном никому, похоже, не досаждала. "Они потому и в открытой одежде, что знают, как защитить свое тело", — сообразил мальчишка.

Огонек прислонился спиной к дереву. Ноги и руки были все в ссадинах и синяках, больно было двинуться. Закрыть глаза и слушать, как далеко на ветвях переговариваются птицы-кауи. Трава успокаивающе шуршала, огромный жук с гудением приземлился на колено мальчика. Огонек дернулся, охнул, стукнувшись о ствол.

Идти подростку было некуда. Люди, что подобрали его, внушали только страх. Как легко им отнять жизнь… Но идти некуда.

Сквозь полуприкрытые веки Огонек видел, как юноша по имени Кайе что-то сказал одному из людей, и тот подошел к Огоньку, протянул баклажку.

— Пей. Потом тебя накормят. Сколько времени ты не ел?

— Не помню… дня два. Орехи… там росли орехи, — прошептал Огонек, съеживаясь под тяжелым взглядом.

Человек чуть не силой всунул баклажку ему в руку и отошел. Огонек осторожно поднес деревянную бутыль к губам… попробовал пару капель, потом сделал глоток побольше. Пряный напиток теплом разлился в желудке, согрел все тело. Что мальчику дали поесть, он уже не помнил. И нашли траву или нет, не знал. Запомнил одно — чьи-то руки спустя вечность подняли его в седло. И всадники снова помчались куда-то, и постукивали о дорогу копыта длинношерстных животных… Огонек спал.

Он и на следующем привале не проснулся. Огонька опустили на траву и пристально следили за ним. Братья устроились неподалеку, поглядывая на неподвижное тело подростка.

— Ну что тебе на сей раз взбрело в голову? — устало спросил Къятта. И впрямь — как не устать от такого? Вечно как на ножах танцуешь, когда братишка рядом. Да и не рядом — всегда о нем думать, беспокоиться, не натворил бы чего.

Младший дернул головой вместо ответа. Къятта сделал длинный глоток из маленькой плетеной бутыли, взглянул на солнце — скоро дом. Продолжил, не думая, что слова подействуют:

— Нравится играть в неуязвимого? Доиграешься.

— Я помню про щит… дед прожужжал все уши!

— Я не заметил, чтобы ты ставил его.

Младший прикусил губу.

— Спасибо.

— Не благодари. У тебя лицо, будто мешок кислых яблок съел. Лучше скажи, зачем тебе это лесное пугало?

— А почему бы нет? Занятный.

— Камушек на тропе подобрал… младенец! Тоже неосторожно, кстати.

— Да ну тебя. Этот… детеныш опасный? Я скажу Киаль, так вся Астала смеяться будет.

— Северяне довольно умны. Что бы сделал ты, если бы хотел уничтожить врага, которого нельзя или трудно убить в открытую? Договориться с южанами нельзя. А подослать такого детеныша можно.

— Бред! И помню я про осторожность!

Пальцы старшего пробежали по золотому знаку на плече Кайе:

— А то я не знаю тебя. Уже про все позабыл. Интересно?

— Интересно! — отбросил руку.

— Ну, пусть. Только пока подальше от него держись. А там выясним.

— Хватит командовать! Я не ребенок!

— Ты? Ладно, сориться с тобой из-за лесного недоумка не хочу, — Лениво откинулся назад, прислонился спиной к стволу.

Младший издал тихий звук, похожий на кошачье фырканье. Къятта взглянул на него сквозь ресницы — не знает, что сказать, но с поражением не согласится. Зверь взрослый, а в человечьем обличье еще совсем мальчик. Почему такая разница, понять бы…

Грис бежали легкой рысцой, неутомимые. Вконец измученный Огонек уже еле сидел, хоть сильная рука всадника удерживала его, не давала свалиться. А он то и дело засыпал, и просыпался испуганно, оглядываясь по сторонам, уже успев позабыть, кто и куда его везет. Впрочем, куда — он не знал все равно. И вот, в очередной раз провалился в полузабытье.

— Мы почти приехали. — Кайе коснулся его щеки. — Эй… не умирай! Рановато пока!

— Да, эльо, — прошептал Огонек, встряхиваясь. Только тут он сообразил, чья рука удерживает его в седле. Облегченно вздохнул — этот юноша с мягкими движениями и шальными глазами, чуть старше годами, не внушал такого страха, как все остальные.

Впереди, ниже по склону, проглянуло что-то золотое, медное, белоснежное…Каменная пена — террасы, уступы, башни — и пена живая, зеленая; цветущие деревья — не то сады, не то рощи. Узкие, вспыхивающие под солнцем каналы — упавшая на землю хрустальная паутина.

— Астала! — негромко проговорил Кайе.

Огонек смотрел вокруг во все глаза. Он и во сне подобного не видел.

— Как красиво… — детски счастливым голосом прошептал, испугавшись собственной радости. — Это называется город? Какой красивый…

— Красивый, — дружелюбно откликнулся Кайе.

Къятта оглядел восторженно закрутившего головой найденыша и негромко сказал:

— Тихо сиди. Только дернешься в сторону…

Огонек вздрогнул, побледнел и опустил глаза.

— Я понял, эльо. Я буду слушаться…

Теперь дорога была — вымощенная камнем, и копыта грис постукивали звонко. Встречные кланялись низко, и не поднимали взгляд.

Как много людей… зачем их столько на свете?

Огонек вздрагивал, жмурился, заметив очередного прохожего, кожей чувствовал скользившие по нему взгляды. Нет… неправильно, не должно быть столько людей.

Всадники — их уже было двое, Кайе, Къятта, остальные отстали — подъехали к длинному, угловатым месяцем изогнутому дому. Утопающий в зелени, с широкой террасой из золотистого мрамора, он, казалось, смеялся. Фигуры человеческие показались — расталкивая их, со смехом, вполне подходящим обличью дома, выбежала черноволосая девушка парой весен постарше Кайе. Буквально слетев по ступеням, она кинулась к юноше, и кисти рук ее, увешанные голубыми браслетами из металла, плеснули, словно крылья, и зазвенели.

— Я заждалась! Ой… — она заметила Огонька, которого только что спустили с седла. — А ты что за чудо?

— Я… я Огонек, элья… — подросток был уверен, что не ошибся. Хотя девушек не видел ни разу в жизни. Отчего-то смутился очень.

— Огонек, Светлячок, Уголек! — она захлопала в ладоши, бросая из-под ресниц летучие взгляды. — А я Киаль. Бедняжка… ты же весь поцарапанный. — Она бросила еще один — косой — взгляд на Къятту:

— Это вы постарались?

— Нет, — усмехнулся тот, и соскочил с седла. — Пока нет.

— Откуда он?

Откуда-то сбоку долетел голос Кайе:

— Подобрали в лесу. Займись им пока, что ли… — Огонек испуганно оглянулся, но единственный, кто не вызывал особого страха, уже исчез вместе с двумя грис.

Девушка подлетела к подростку, гибкая и подвижная, но Къятта остановил ее, протянув руку.

— Нет уж, довольно. Малыш слишком многого хочет, но не он тут всем распоряжается.

— Ну, перестань, он же славный! — словно маленькая надула губы Киаль, кивая в сторону Огонька.

— Славный… Иди, — Къятта подтолкнул его в спину.

Недолгой дорога была, и мальчишка запомнил лишь, как отчаянно трещали цикады и ласточки носились низко-низко, порой едва не касаясь крыльями живой изгороди, мимо которой вели Огонька.

Темно было там, где его закрыли, сухо и очень темно. И, осознав, что остался один, он забился в угол, обхватив руками колени, и мечтал об одном — никого больше, никогда, только чтобы никто сюда не зашел. Умереть в одиночестве, пусть от голода. Это не страшно, в башне его порой забывали кормить. В башне и просто о нем забывали.

А люди, так много… красиво, но страшно. Смуглые руки, звенящие серьги и ожерелья, громкие голоса.

Меня нет, непонятно кого заклинал Огонек, не переставая дрожать. Меня нет, не было никогда.

И его действительно не стало, по крайней мере до тех пор, пока не стукнул тяжелый засов и на пороге не возникла фигура, черная в свете стоящей на полу маленькой лампы.

— Тихо ты! — поморщился Кайе, когда стих вопль испуганного зверька — Огонек проснулся и закричал, увидев вошедшего. — Вылезай из угла, ну? — приподнял лампу, посветил — Огонек закрылся рукой, преодолевая сопротивление ставшего деревянным тела, поднялся.

— Это ты, — прошептал Огонек, испытав некоторое облегчение. Кайе без слов подошел к стене, поднял лампу еще выше. Бронзовая скоба держала факел; зажженный, он хорошо осветил маленькое помещение.

— Как, ничего не вспомнил?

— Нет, эльо. Если желаешь, я расскажу все про башню, как жили там…

— Нужна мне твоя башня! — взъерошил волосы над виском, размышляя. — Я отдал бы тебя матери, она сумеет прочесть твою память… но я не хочу.

— Почему? — округлил брови Огонек.

— Мало ли, — неопределенно ответил Кайе. Протянул руку, привлек к себе Огонька. Долго всматривался в глаза. Мальчик отвел взгляд первым. Увидел в свете факела — золотистые линии на плече юноши, тот же знак, или очень похожий на тот, что заметил у Къятты. Непонятное изображение — наполовину цветок, наполовину луковица со вписанной в нее фигуркой человека.

Одеяние молочного цвета, без рукавов, распахнутое на груди, подчеркивало золотой цвет знака.

— Что это? — робко спросил подросток, не зная, можно ли спрашивать.

Кайе с улыбкой взял его ладонь и приложил к собственному плечу. В ладони начало покалывать.

— Знак рода Тайау. Мне сделали татуировку на восьмую весну жизни. У всех стоящих родов есть свои знаки. Моей матери сделали такую, когда приняли в семью. Если кого-то лишат Рода, его знак будет срезан.

Огонька передернуло — слишком живо он представил себе. А Кайе продолжал:

— А если примут в Род — напротив, знак поставят.

— Род — это родные, да? — тихо спросил Огонек. Картинка на плече — разве это цена за то, что рядом будут — свои? Только нет своих. И взяться им неоткуда.

— А тебе сколько весен? — спросил.

— Пятнадцать уже! Не грусти, — Кайе взъерошил теперь его шевелюру. — Идем со мной.

Огонек послушно качнулся вперед, чувствуя, что немного еще — и он упадет и не встанет совсем. Нет, он не отдохнул тут — разве можно вести речь об отдыхе, если мысли и те дрожат, перепуганные? От усталости подгибались ноги. Шагов десятка полтора прошли.

— Эльо… — робко произнес Огонек.

— Ну?

— Мне можно идти отсюда с тобой? Тот… Къятта не разгневается?

Смех был ему ответом.

— Уж кто первым успел! А хорошо, если он явится за тобой сюда, когда тебя нет! Правда, хорошо! — и вновь рассмеялся. Беспечность реки, в которой недавно барахтался мальчик, плескалась в этом смехе.

На сей раз путь оказался недолгим — три ступени вниз, и вечерний свежий воздух овеял лицо, а потом — снова ступени, и небольшая комната, дверной проем которой прикрыт был тяжелым коричневым пологом.

— Нечего тебе сидеть взаперти. Не сбежишь?

— Нет, эльо. Куда?

— Вот и я так думаю.

Кайе остановился, вновь притянул к себе Огонька:

— Если хочешь спросить что-то — спрашивай у меня свободно. Это северян легко оскорбить незнанием мелочей, а мы не обращаем внимания на всякую чушь. А я помню, что в голове у тебя совсем пусто. А пока спи, — и указал на лежанку из прутьев, покрытую мягким покрывалом. — Лесное чудище…

Голос был смеющимся, но добрым — может, поэтому мальчику не снились кошмары. Ему вообще ничего не снилось.

Часом позже Кайе Тайау стоял напротив невысокого темнокожего человека с глубоко посаженными глазами, нервно сцепившего пальцы и склонившего голову. Снаружи ворковали горлицы, куда веселей склоняя отливающие зеленью шеи.

Этот человек из квартала Тайау посмел снять серебряный браслет, который носили все уканэ не из сильных родов.

— У меня голова болит от серебра, али… я дважды просил — мне не позволили его снять. Мне хорошо под вашей рукой, я не хотел покровительства других.

— И они бы не позволили! — фыркнул по-кошачьи.

— Я не использовал Силу. Но ведь это можно прочесть! Я даже не пытался почувствовать кого-то, не говоря о том, чтоб управлять другими — да я и не могу этого сделать! Ведь Натиу Сильнейшая может доказать мою невиновность! — Он вскинул ставшие огромными, удивительно молодые сейчас глаза, в которых ужас мешался с надеждой.

— Может, я и без матери тебе верю. Но ты снял, потом и другие. Не понимаешь? — оборотень злился, вынужденный объяснять очевидное. Дед или брат нашли бы слова, после которых и пень проникнется осознанием своей вины. Только их не надо сейчас сюда. А, что говорить!

Человек понял, что означала взметнувшаяся челка и раздражено прикушенная губа, затравленно огляделся — некуда бежать. Четыре дня взаперти ждал, пока вернутся братья — Ахатта не занимается преступниками, даже собственными подопечными. Но почему с ним вообще говорят, если решили убить? Сильнейшие защищают своих людей, и они же наказывают провинившихся. Полосы металла вокруг тела, которые нагреваются медленно… что еще можно придумать? Много чего.

А лицо оборотня стало оживленным, по-детски радостным:

— Мне нужен кто-то с силой уканэ. Ты не представляешь, как тебе повезло — вернулись мы не одни! Здорово. Сделаешь, что я скажу, только не вздумай больше просить.

— Да, Дитя Огня, — пролепетал человек. Кайе презрительно глянул на него.

— Сделаешь — умрешь легко, ладно. Не сумеешь — пойдешь в круг, или Къятта с тобой разберется. Или то и другое сразу. И не вздумай солгать — у меня есть чем проверить, знаешь.

Глава 10

Мальчишка проснулся, когда солнце клонилось к закату — сильно все-таки вымотался. Встал; откинув тяжелый тканый полог, высунул нос в коридор. Потом шагнул обратно, заметил в углу кувшин с водой. Напился, плеснул на лицо — вода освежила, и Огонек почти бодрым себя почувствовал, хотя после леса отдыха было маловато.

Юноша, одетый по-прежнему в белое, появился в дверном проеме бесшумно, напугав Огонька. Подошел, положил руку на плечо, улыбнулся.

— Живой?

— Кажется, эльо…

— Иди со мной.

Огонек пристроился вслед, рассматривая Кайе со спины. Движения упругие и мягкие, очень… и это как-то неправильно, почти неприятно, тревожно. Сейчас, отдохнув, подросток соображал куда лучше:

— Тебя можно спросить? — решился.

— Ну?

— Что со мной будет?

Юноша косо посмотрел на него через плечо:

— А вот и решим сейчас. — Заметив, как напряглось тело Огонька, мирно добавил:

— Перестань дергаться.

Развернулся и прижал его к стене, удерживая ладонями плечи — не шевельнуться:

— Любой зверь почует страх и ударит. Человек тоже, хоть и сам не разберет, почему. Понимаешь это?

— Охх… — выдохнул Огонек, пытаясь унять дрожь и надеясь, что стука сердца особо не слышно. Оказаться вот так без возможности двинуться — страшно, что ни говори. Мало ли…

— Я запомню.

Южанин отпустил его и подтолкнул в новый дверной проем:

— Давай, туда! — махнул рукой в сторону низкой кушетки у стены.

В руках Кайе сверкнуло лезвие. Нож… небольшой, и рукоятка из золота — голова журавля.

— А? — Испуганный неожиданным приказом мальчишка распахнул глаза. Что с ним сейчас сделают? Огонек оглянулся, боясь дышать слишком громко, не то что двинуться. Нож… зачем?! Кажется, его взгляд все сказал юноше.

— Ох и трус ты… Кровь боишься отдать?

Огонек судорожно сглотнул. Живо вспомнился человек, убитый там, на дороге.

Юноша покачал головой, протянул руку над цветочной кадкой и неуловимым движением полоснул себя по предплечью. Темная кровь закапала на цветок, и тот явственно зашевелил листьями.

— Вот как. Все еще страшно?

— Нет, эльо, — солгал Огонек. — А ты… — покосился на довольно глубокий порез.

— Заживет, не впервые. И шрама не останется. Да она уже не течет…

Огонек кивнул и послушно лег.

— Моя кровь… тоже для цветка?

— Смешной ты, — фыркнул юноша. — Обойдется, нечего его баловать! Опусти руку, чтоб свисала. Так.

Начисто вытер лезвие ножа. Взял зеркало из черного гладкого камня, положил на пол возле руки Огонька. Сжал его запястье и провел тонким лезвием по коже, так же, как себе только что. Боли подросток почти не ощутил, хорошая заточка — но кровь закапала прямо на черную поверхность… и зашипела, впитываясь.

А Кайе, высунувшись в дверной проем, кликнул кого-то.

Человек появился, невысокий, горбился так, что казался на черепаху похожим. Испуганный куда больше Огонька — это подросток сразу понял. Он стоял неподвижно, и смотрел на Кайе глазами зверушки в силках. Кайе внимания на него не обратил.

— Он посмотрит твою память, — пояснил Огоньку. — Так что лежи, не дергайся и не закрывай глаз.

— А кровь?

— Она поможет — по ней все видно. А зеркало не пустит кровь в землю. Не бойся, за собой не потянет. — Махнул рукой, подзывая робкого человечка.

Ладони легли мальчишке на плечи, холодные, вздрагивают. Потом пальцы пробежали по лбу, по вискам, по шее. Огоньку начало казаться, что он куда-то падает.

Он лежал смирно, не закрывая глаз… Сердце прямо-таки выпрыгивало из груди. И не сразу понял, что уже не себе принадлежит, что его словно ведут куда-то, не отпуская — держат мягко, но очень крепко. Невидимый проводник легко находил дорогу среди темноты, теней и световых вспышек. А после дорога, если была таковая, оборвалась, — Огонек полетел в бездну. Но его держали по-прежнему, и страх от падения был слабым совсем…

Не заметил, как потерял сознание.

А человек долго держал его за руку, потом отпустил, склонился перед Кайе и рассказал ему что-то. Потом поклонился и вышел, съежившись — и, переступив порог, схватился за сердце.

Огонек не узнал, что уканэ унесли из дома Тайау мертвым.

Очнулся на прежнем месте — Кайе развлекался в углу с ручной длиннохвостой птичкой. Другого человека в комнате не было.

Огонек осторожно сел.

— Цел? Голова не болит? — Кайе мгновенно обернулся к нему. Лицо его было встревоженным… а глаза щурились не по-доброму, и губу он прикусывал, явно о чем-то неприятном думая.

— Да… голова, — покрутил ею — кружится немного… эльо, ты что то узнал обо мне?

— Не спрашивай лучше, — он раздраженно махнул рукой. — Он видел то, о чем ты рассказывал. Амаута! Понимаешь? Полтора года памяти! Только полтора года! А кроме того — пусто. И паутина туи-ши. Так что…

— И… что это значит, эльо?

— Это может значить либо одно, либо другое.

Кайе оставил птичку и стремительно шагнул к Огоньку.

— Ты был уже лишен памяти, когда кто-то — может быть тот, из башни — запечатал то, что у тебя в голове, понимаешь? А потому…

— Что потому? — Огонек сидел, обхватив руками колени, и смотрел на Кайе большущими распахнутыми глазами.

— Да что угодно! Просто так не запечатывают прошлое! Ударился бы головой — все бы прочли, уж поверь! А чистый лист создавать — зачем? Это непросто. Чего ты не должен помнить, а? Может, убили твоего хозяина, а не сам он умер!

— Ппочему? — испуганно спросил Огонек.

— Идиот! — сердито отозвался юноша. Он стоял уже рядом, сжимая плечо Огонька.

— Что ты должен исполнить?

— Не знаю, — задохнулся Огонек. — Я не…

— Что "я"?! Скажи, зачем дарить тебе жизнь? Отравленный плод не оставляют среди прочих плодов просто так!

— Но я… — Огонек вцепился в руку, лежащую на его плече, словно утопающий в плывущую мимо ветку. — Эльо, пожалуйста! Я хочу жить! Защити меня — ведь ты можешь! Ты можешь?!

— Я-то? — тихо спросил тот, глядя непонятно. — Ты знаешь, кто я?

— Нет, эльо… откуда??

По лицу юноши словно тень пролетела:

— Нет? Ну и ладно. И не надо!

Скомандовал:

— Идем!

Огонек, весь дрожа, послушно последовал за ним. Вышли в сад, прошли по пустым дорожкам. Пару раз в отдалении мелькнули человеческие фигуры — кланялись. Огонек не видел ничего вокруг — был слишком напуган. Только бабочек и разглядел — огромных, с отливающим сине-зеленым крыльями.

Остановились у скамьи.

— Сядь, — Кайе и сам сел, потянул за собой.

Огонек присел на краешек. Ему хотелось держаться подальше — слишком уж страшно стало от взгляда южанина. Но тот все же был добрым с ним… надолго ли это?

— Да, эльо…

— Это северное обращение. У нас говорят — али… Но меня можешь звать по имени, да, так и зови.

Развернул Огонька за плечи, взглянул в глаза.

— Что ты такое? Я не знаю. Неважно, что ты ничего не помнишь. Их айо и уканэ тоже сильны. Они могли подослать тебя… скажем, убить меня, или брата. А ты и знать не будешь до времени…

Кайе говорил отрывисто, с требовательным напором. Огонек чувствовал — словно язычки пламени пробегают по коже, словно слишком близко он сел к костру. Стало трудно дышать, и сердце словно чья-то ладонь сдавила.

— Что с тобой? Ты прямо позеленел.

— Я… мне тяжело… горячо, — выдавил мальчик, невольно отодвигаясь. — Что это?

— Ах… То, что вырывается из глубин и поглощает тебя самого. Те, эсса — холодные… как снег на вершинах гор. Даже ненависть их холодна. А мы — пламя. Темное пламя. Темное, потому что не видно его. Ты понимаешь?

— И ты, али?

— И я, — зрачки загорелись, лицо вспыхнуло — и снова стало бронзово-коричневым: — У нас разрешено многое… пища Огня.

— Из глубин… да, это я могу понять, — Огонек смотрел в его глаза, не шевелясь, — эльо, я не хочу умирать…

— Мало кто хочет. Хотя многие из нас и умирают с восторгом — это ведь тоже… захватывает.

— Я еще и не жил толком, эльо… И ведь я ни в чем не виноват… Но что же мне делать, Мейо Алей?! — тихо, но отчаянно воскликнул Огонек.

— Спроси кого другого! А еще есть древняя запись, — безжалостно продолжал тот, — о полукровке, что развяжет кровавую бойню. — И ведь верят некоторые! А ты полукровка по виду…

— Но я не хочу ничего плохого… али, что же мне делать? — повторил умоляюще.

Внезапно тот сжал его плечи, с неожиданной силой, скорей подходящей человеку гораздо старше и массивней. Острые ногти впились в кожу.

— Еще кое-что скажу. Мой отец погиб в тех местах, откуда пришел ты. Почему совпало? Слухи ходили, что там была какая-то башня.

Запрокинул мальчику голову, пристально глядя в глаза. В его же глазах прыгали непонятные искорки, словно от костра.

Огонек тоже смотрел ему в лицо.

— Значит… что бы я ни сказал, это ничего не изменит. Тогда, пожалуйста, не играй со мной.

— Даже не думал, — сумрачно откликнулся Кайе, и оттолкнул Огонька, резко, почти грубо. Но чувство угрозы, исходящее от южанина, погасло; кажется, и не было ничего. — Да если бы я хотел… Только решать все равно деду. А он не больно доверчив.

— Не поверит тому, кто смотрел мою память?

— Кому?! — такое неподдельное изумление было в голосе, что Огонек не решился переспросить, что же тут удивительного. Он и так совершает промах за промахом.

— А если сказать что я… ну… сумасшедший?.. дурачок, как вы на дороге подумали? головой ударился, вот все в голове и смешалось?

Тот фыркнул по-мальчишечьи.

— И мы без мозгов? Ладно дед, Къятта…

Задумался и сказал, явно о брате:

— Он и так-то эсса не любит, а уж после того, на дороге…

Помотал головой:

— Может, память вернется… да нет, какое там. — Положил руку Огоньку на плечо, словно и не отшвырнул только что; проговорил иным тоном, почти веселым: — Так даже забавней. Ты нравишься мне… хоть ты и совсем ненормальный.

"Я нормальный, — подумал Огонек, — Я понимаю. Как скоро тебе станет скучно возиться со мной?"

Отвернулся, пытаясь рассматривать бабочек, но глаза почему-то упорно становились влажными, как ни смаргивал. Ни о чем просить больше не стал.

А Кайе тронул пальцами его мокрую щеку, хмыкнул и продолжал уже задумчиво:

— Не реви. Я бы на север тебя отпустил, да как? С послами? Видел я этих крыс, ну их… Ты куда лучше. Да и поздно, уехали. Может, и хорошо, что без памяти. Пока будешь со мной. Не боишься?

— Смерти я боюсь больше…

Южанин смерил Огонька взглядом. Внезапно криво усмехнулся, сжал его пальцы, вскинул другую руку и сжег бабочку на лету.

Огонек только охнул… то оружие, вспомнил он. Но когда Кайе успел его достать? Только что руки были пусты. И снова пусты… Хотелось бежать, но он заставил себя сидеть смирно — на расстоянии вытянутой ладони, так близко… Ведь тот не станет звать молнию, рискуя опалить себя, верно??

Кожа юноши была горячей. Огонек вспомнил — а ведь так было все время, когда случайно касался его. Раньше не обращал внимания, был слишком испуган. А теперь осмелился спросить:

— Почему у тебя словно пламя под кожей? Не трудно так?

— А бывает иначе? — насмешливо протянул южанин, и рассмеялся. — Знаю, бывает.

— И… ты не сгоришь изнутри?

Лицо южанина на миг потемнело, потом он мотнул головой:

— Еще чего!

— Хотел бы я так — мерзнуть никогда не придется! — вырвалось у мальчишки.

— А пламенем вулкана хорошо костер разводить! — Кайе встряхнул короткими волосами — разговор явно его забавлял, и, похоже, он перестал думать о стертой памяти найденыша. — Только ты забываешь про то, чем питается наша Сила. Если подхватит — все. Думаешь, умирают мало? Конечно, те, что стоят внизу — чаще… А если не хватит своей, можно взять у других.

— Как скажешь, али. У меня нет силы, но если вдруг есть, я отдам всю до капли…

— Ты так ничего и не понял, — юноша провел рукой по его волосам, словно погладил зверька. — Впрочем…

Глаза блеснули.

— Тебе ведь нечего терять, так? Я кое над чем подумаю…

Огонек вздохнул еле слышно, глядя, как тень крадется к сияющей блестке воды на цветке: сильные назначены распоряжаться жизнями слабых, так говорил эльо-дани.

— Твоя воля, али… — только и прошептал Огонек.

Юноша тихо, вдруг нерешительно откликнулся:

— Попробуй мне просто поверить. Просто жить здесь…

Огонек хотел что-то сказать, но на дорожку упала тень. А потом еще одна.

Огонек вскинулся — рядом стоял пожилой человек, с властным лицом, в простой темной одежде из мягкой тонкой шерсти — длинной одежде, запахнутой — не как у Кайе. Его волосы были повязаны полосатым платком — видимо, так у них тоже носили. А следом на тропинку шагнул Къятта.

— Так, — заговорил человек, глядя на Огонька. — Ты, значит?

Мальчишка вскочил, вмиг пересохшее горло выдало наполовину невнятные звуки:

— Я… я Огонек, али…

— Этот его уже выпустил, — проговорил Къятта голосом, в котором сквозило желание свернуть кому-нибудь шею. Желательно младшему брату.

— Он чист, — Кайе поднялся, положил руку Огоньку на плечо, (показалось — рука горячее стала) — И он мой. Память… ну ее, ни к чему. И… и все, довольно!

Пожилой человек нетерпеливо двинул рукой, веля молчать внуку и говорить Огоньку. Он то ли не обратил внимания на слова Кайе, то ли намеренно показал, что не желает принимать их всерьез.

— Я полукровка, и ничего не помню, — сказал подросток тихо: — Эсса далеко… вы меня примете, Сильнейший? я быстро всему учусь, и буду делать что велят…

— Да такие, как этот, не сгодятся даже в мусорщики… — голос Къятты был прямо медовым. — Ты ведь выяснил, братишка, почему это чучело несло такую чушь? Неужто совсем пустота?

— Да! То есть ничего важного! — с вызовом и совсем не убедительно выкрикнул Кайе, почти с ненавистью покосившись на брата.

— А где же тот уканэ?

— Тот, снявший браслет, дедушка. Чего мне было ждать? В Бездне!

Тот, кого назвали, дедушкой, кивнул — поверил, видимо. Неужто настолько доверчив? — подумалось Огоньку, — Или его нечаянный покровитель не лжет никогда, поэтому в голову не пришло? Но ведь он знает, что ничего не прочли, и сам говорил… почему он вступился за меня?

— Жаль, северяне покинули нас, — веселье прозвучало в голосе пожилого — не похоже, что он всерьез испытывал сожаление. — А то бы захватили с собой подарочек.

— А они бы… могли сделать так, чтобы я вспомнил? — холодея от собственной наглости, пролепетал Огонек.

— Может, и нет. Не наша забота.

Оглядел Огонька, качнул головой и проговорил задумчиво:

— Но пусть живет — ребенок.

— Ребенок?! — очень тихо и очень отчетливо переспросил Къятта. — Он старше, чем кажется. Ему около четырнадцати. В его возрасте… — глянул на брата. Юноша сжал пальцы на плече Огонька, похоже, непроизвольно — острыми ногти были. От боли найденыш едва не закричал.

— Не пущу никуда! Посмей только тронуть! — раздалось над ухом шипение дикой кошки.

— Стоило бы матери поручить чтение памяти, а не какому-то… — ровно проговорил Къятта.

— Я знаю, что делаю!

Пожилой вскинул ладонь между братьями.

— Тихо! — и повернулся к мальчишке:

— Хлау найдет тебе место. В городе, или на поселениях.

Огонек заметил, что Кайе покачал головой. Губы его сжались. Словно он пытался не дать вырваться каким-то словам. Огонек растерялся — он перестал понимать. Ему было тут страшно, словно в том самом лесу — один, и ни одного защитника рядом. Разве что… надежна ли эта защита?

А Кайе проговорил быстро:

— Не будет от него толку на серьезной работе. Его же ветром качает. Пусть остается — что, места мало? Так я своим поделюсь!

— Ты в самом деле хочешь его оставить? — спросил мужчина спокойно — и от спокойного этого тона неприятные мурашки побежали по коже Огонька. Человек что-то знал, намекал на что-то.

— Хочу, — отрезал Кайе, хмуро смотря из-под густой лохматой челки.

— Пусть, мне все равно. А мальчик… — смерил Огонька взглядом, в котором сначала сквозило сожаление, а потом вдруг непонятный пугающий интерес, — Ну, что же… Почему бы и нет?

А взгляд Къятты был очень мрачным — под ним Огонек почувствовал себя чем-то вроде дождевого червя. Больного всеми мыслимыми болезнями и непригодного даже удобрять землю.

Къятта отвернулся от столь полного ничтожества. Сказал брату:

— Очередная игрушка? Ну-ну. Насколько тебе ее? На час или на сутки, пока не сломаешь? Потом опять будешь ходить как потерянный и кусаться.

Старшие ушли, и словно воздух за ними сомкнулся, оставив звенящую пустоту.

Кайе опустился на скамью, опустил голову. Рука бессмысленно перебирала мелкие камешки

Огонек помолчал. Потом тихонько окликнул его — и откуда смелость взялась. Но ведь тот загрустил? Значит, надо попытаться помочь. Ведь он же помог Огоньку…

— Мне что, про паутину туи-ши говорить? — неожиданно резко сказал юноша, — Тогда бы тебя прямо тут, на месте… Не хочу этого! И отпустить тебя с такой памятью не могу. Сам понимаешь — я не знаю, кто или что ты. Не знаю! Даже в город тебя пристроить нельзя — кто ж постоянно следить будет! И я не могу толком — я не уканэ, но хоть… я почувствую, если что.

— Понимаю… — тихо ответил Огонек, — спасибо, али…

Он не знал, что еще сказать, поэтому замолчал.

— А вот мой брат ничего не понял! — Кайе со злостью запустил камешки в ближайшие кусты. — Решил, наперекор ему. Игрушку… Скотина!

— Почему он так сказал?

— Потому что это правда.

— Он не хотел, чтобы я оставался. Разве ему есть дело, что со мной станется?

— Да плевать на таких, как ты… он беспокоится за меня.

— Почему? — тихо спросил Огонек.

— Потому что… А, помолчи! Хватит с тебя.

Огонек не сдержался:

— А другие? О чем он, али?

— А вот об этом ты от меня не узнаешь. — Глаза полыхнули, — От кого-то другого, идет? А еще лучше — вообще ни с кем не заговаривай! Идем! — Вскинул голову, повеселел.

— Куда, али?

— Тебе понравится!

Шагая за старшим по золотистой дорожке, Огонек чувствовал себя листиком, подхваченным бурным течением. Вспомнил реку, в которой барахтался. Там он сдался течению, и оно пощадило мальчишку. Не готов оказался увидеть гибкую смуглую фигурку, звенящую золотом, в распашной юбке, украшенной алым и белым шитьем.

— На! — Кайе подтолкнул найденыша к сестре. — Сделай из него человека, что ли…

— Кто же, кроме меня! — Киаль улыбнулась младшему брату, схватила Огонька за руку и потащила за собой, заверив на бегу:

— Верну живым!

Огонек не успел опомниться — и уже побежал за ней, стараясь попасть в темп ее шага и в душе радуясь, потому что девушка пугала его гораздо меньше других… хоть и вела себя странно, скорее на птичку-нектарницу походила, нежели на человека.

Двигаться было трудно; а девушка летела вперед, не замечая, как хромает подросток, и Огонек не решался отстать или хотя бы вскрикнуть.

Широкими светлыми коридорами бежали они, каменными — но камень был светлым, солнечным и казался живым. И всюду — зелень, словно прямо из пола росли цветы и растения с широкими листьями, и на ветках сидели оранжевые, белые и пестрые птицы.

Киаль втолкнула подростка в большую полупустую комнату, все так же смеясь. Оглядела — глина, травяной сок и смола красовались на теле причудливыми разводами, а облепленные паутиной волосы больше напоминали свалявшуюся подстилку из берлоги медведя.

— Ужас какой! В каком болоте тебя подобрали мои братья??

— Не в болоте, элья… Просто я сначала шел, потом упал в реку, а потом долго бежал по лесу. А там пауки, и ветки…

— Тогда тебя надо отмыть и одеть по-человечески. А то это норрек какой-то… Нет, еще хуже. Те хоть в шкурах!

Она хлопнула в ладоши — появились три молодых служанки, звеня колокольцами и браслетами, подхватили Огонька и втащили в соседнюю комнату — там был огромный бассейн. Вода переливалась золотом, пол был выложен диковинными узорами. С Огонька мгновенно стащили одежду. Девушки были старше мальчишки, а он даже не успел опомниться — настолько стремительно все произошло.

— Плавать умеешь? — подойдя, спросила Киаль

— Умею, элья! — этой воде Огонек обрадовался, а плавать он умел — возле дома эльо-дани было крохотное озерцо. Там умывались, а порой позволяли даже понырять… Впрочем, умение держаться на воде не спасло его от позорного барахтанья в быстрой реке.

Огонек осторожно влез в воду. Неуверенно улыбнулся девушкам.

— Тогда отмывайся! — Киаль ловко бросила ему флакончик из полупрозрачного зеленоватого камня. — Или их попроси! А я подберу тебе одежду.

Киаль ушла, девушки остались, со смехом глядя на него. Все темноволосые, похожие, как сестры — у одной волосы были не черные, а каштановые с медными искрами.

— Ну что дружок, помочь тебе? — одна из девушек со смехом прыгнула в воду, змейкой — на ней была короткая, до колен, юбочка и полоска ткани, прикрывающая грудь и сходившаяся на спине. Все тут же намокло.

— Отдай! — она, играя, потянулась за флаконом. Кажется, вода в бассейне была особенной — она снимала усталость. Нежные гибкие руки мелькали, едва прикасаясь. Так ветерок касается человека, так ящерка скользнет по плечу.

— Уйдите, пожалуйста! — взмолился он, и они помогли выбраться мокрой подруге и убежали со смехом. Огонек вылил содержимое флакончика на ладонь. Что-то розоватое…густое, с запахом цветов. В башне он мылся просто водой…

Скользко… натер тело, намочил волосы, осторожно притронулся к ссадинам, отмывая засохшую кровь. Хорошо…

Подумал о девушке. Никто еще так не дотрагивался до него. Он так и не понял, понравилось ли ему. Девушка была слегка ненастоящей — словно придуманная для одной из сказок, которые он порой рассказывал себе сам — или вспоминал, в полузабытье ныряя куда-то на дно спящей памяти.

Потом девушки появились снова, Огонька извлекли из бассейна, смазали чистые теперь ранки, завернули в огромное белое полотно. Он не противился, да и разморило в теплой воде.

— Ой, какие волосы! — восхитилась одна. — Ты откуда? Кто сам-то? Кто тебя привез?

— Кайе… и Къятта, — споткнулся на именах. — А я… я с Севера. — Ложь далась с трудом, но, сказав ее, Огонек почувствовал облегчение. Да и ложь ли?

— Ну, ясно, что не наш, — фыркнула девушка. — У нас бы тебя давно заприметили, с такой гривой! Вот… одевайся…

Ему протянули легкие штаны и раскрытую безрукавку-околи цвета топленого молока. Не такое он носил в башне.

Огонек огляделся было в поисках подходящего угла, чтобы скрыться от весело блестевших глаз, но не решился взять и сбежать. Оделся, пытаясь использовать полотно как прикрытие — ну, что они смотрят, и смеются еще? Смущенно взглянул в протянутое серебряное зеркальце. Вот он как выглядит… кроме как в воде себя ни разу не видел. И так нарядно ни разу не был одет. Хотя вроде особенного — ничего… Шелковистая ткань без узора и тесьмы, с мягким утренним блеском. Но вот волосы — мокрая копна, от воды темно-рыжая.

— Мне бы причесаться, — сказал нерешительно. — А то высохнут — ужас что будет.

— Давай, помогу! — другая девушка начала расчесывать его волосы белым костяным гребнем. Очень осторожно, с видимым удовольствием. Сказала задумчиво:

— Странно… Волосы — пусть их, но ты и по всему другому полукровка… Зачем северяне брали тебя с собой? И что ты делал в лесу? Отбился от своих?

— Я потерялся, — эти девушки были, судя по всему, служанками и им Огонек не хотел рассказывать ничего, но не удержался: — А какие это "свои"?

— Ох уж! — сморщила носик первая. — Свита послов, конечно. Вы же стояли возле реки, да? Пока самые важные были здесь? — Она примолкла, склонила набок головку, присматриваясь: — Или ты с другими сюда пришел? Или прокрался с нашими из торговых мест? Шпионить, что ли? Тогда я тебе не завидую… Для чего тебя вообще подобрали?

— Нет, я не крался! Я ничего не помню о себе… А зачем меня подобрали, боюсь даже думать…

— Ну, зачем подобрали, предположить могу — ты славный! — она засмеялась.

— И… что?

— Ай, как упустить такую забаву!

— Что со мной сделают?! — начавший было успокаиваться, он снова перепугался.

— Да ладно… — С легкой веселой досадой девушка щелкнула его по носу. — Не забивай голову! Сейчас отведем тебя к Киаль. Вставай.

Девушки поднялись, и одна тихонько шепнула ему:

— Вы все такие самонадеянные… северяне! Но ты мне нравишься, глупый… Осторожнее с ним…

— С кем? — так же тихо спросил он.

— С энихи… он только выглядит человеком. А сейчас — ала ждет тебя.

Незнакомое слово… но похоже на «элья». Значит, тут говорят так?

— Спасибо, я запомню — благодарно шепнул Огонек в ответ, хотя ничего не понял. Его собираются скормить какому-то зверю? Да нет же… сказали — выглядит человеком. Огонек положился на волю судьбы — слишком устал, а спрашивать в открытую опасался. Эльо-дани не любил любопытных.

Камни казались живыми — они почти дышали. Приятно наступать на такой камень босыми ногами. В башне были совсем не такие полы… Тамошний камень казался древним — хоть и не мертвым, но глубоко спящим, холодным.

Покои Киаль располагались неподалеку. Девушка сидела на узком длинном сиденье со спинкой; радостно улыбнулась Огоньку, указав на пол подле себя. Вскинула голову — зазвенели длинные серьги из множества колец и цепочек. На столике возле хозяйки стоял поднос с чашками, темными, украшенными замысловатым узором — от них ароматный пар поднимался, — и плетеное блюдо с разноцветными плодами расположилось рядом. Таких и не видел раньше. А еще — коричневые кусочки чего-то и румяные лепешки…

— Садись. Бери, что хочешь — ты голодный, наверное. Долго в лесу жил, да?

Огонек устроился на теплых плитах пола.

— Спасибо, элья, — он теперь только понял, насколько голоден — робко взял самую румяную лепешку и надкусил, отпил глоток из чашки. Постепенно робости поубавилось — лепешки со вкусом меда таяли во рту, а питье напоминало мальчику о нагретых солнцем ягодах.

Двигался он неловко, и смущало то, что Киаль следила за ним. Хозяйка смотрела — и улыбалась. Взмахивала неправдоподобной длины ресницами, живая, хорошенькая.

— Так ты Огонек? Настоящее имя?

— Нет, элья. Настоящего я не помню. Так назвал меня Кайе.

— Конечно! Хорошо назвал — мог придумать что и похуже, воображение у него бурное. Но ты похож. А знаешь, болотные огоньки заманивают путников в трясину! А еще есть огни тин — это куда хуже!

Мальчик поежился. И начал оправдываться:

— Но, элья, разве я что-то сделал не так? Ведь меня так назвали, а сам я… — заметил, что Киаль сдерживает смех.

— Болота далеко! Вряд ли ты забежал оттуда!

Тогда и Огонек улыбнулся.

— Расскажи, куда я попал, элья, — попросил нерешительно.

— Незачем! Это долго и совершенно обычно!

— Но не для меня же. Я впервые здесь… Твой брат Кайе сказал — Астала?

— Астала! И что? Это неинтересно. А вот ты — нечто новенькое!

Огонек только вздохнул. Киаль добра к нему, но помочь ему что-то понять не собирается. Да и верно — зачем ей? Она здесь живет, здешняя жизнь, должно быть, наскучила.

— И что же с тобой делать? — уже задумчиво сказала девушка. — Что говорят братья и дед?

— Они… они ничего толком не говорили, элья… — он робко посмотрел на девушку, и ему отчаянно захотелось определенности, — Если скажешь, буду служить тебе… — он больше всего хотел попасть под ее защиту. Боялся представить что-то ужасное, о чем упомянула служанка. Зверь…

— Что? Да зачем ты мне? — девушка удивленно подняла тонкие брови.

— Я буду делать все, что ты велишь, элья… — пролепетал он, — А я быстро всему учусь…

— Полагаешь, мне не хватает слуг? А что ты умеешь? — рассмеялась Киаль.

— Я… я умею делать домашнюю работу… петь…

— Для домашней работы у нас достаточно людей… разных. Песни… северные? Интересно! Хотя они хуже наших. Впрочем… спой чего-нибудь. А может, играешь на ули или тари?

— Нет, элья, никогда не видел ни одного, — признался Огонек, — А петь…

Память не сохранила прошлого — но пощадила песни. В башне никто не любил пения, но мальчик порой мурлыкал себе под нос, или осмеливался петь громче, когда оставался один. Порой мелодию грубо прерывал окрик — хоть шуму от мальчишки было не больше, чем от жаворонка.

Затянул первое, что пришло на ум:

Луна идет за горы Нима,

Когда девушки с медными браслетами

Танцуют в лунном круге..

Если бы весенний ветер

Подарил им крылья,

В небе стало бы больше птиц…

Голос у Огонька и вправду был очень красивый, серебристый и легкий. Он неожиданно отразился от стен, и казалось — поют самое меньшее два Огонька.

— А что-нибудь побыстрее? — оживилась девушка. Мальчишка ответил улыбкой.

Люди хотели пить,

Хотели вина,

Но вместо вина у них были только

Лепестки цветущей акации

Ах, солнце послало им свою кровь —

Люди были пьяны до утра!

Когда он запел, девушка выбежала на середину комнаты и начала танцевать, изгибаясь, покачиваясь тростинкой, переступая на месте маленькими ступнями. Словно невидимый инструмент заиграл, зазвенели колокольчики, подзадоривая Огонька. Киаль кружилась на месте, раскинув руки; вдруг фигуру ее окутало голубое пламя

Огонек вскрикнул, судорожно вцепившись в покрывало. Набросить, сбить огонь… Не успел. Пламя гасло, опадая лепестками.

Девушка шагнула к нему:

— Зачем? Ты что?? Кто же так делает?

— Прости, элья… Я испугался… это пламя… я подумал — ты можешь сгореть!

— Ах… — она вздохнула, потом засмеялась. Села рядом с ним, взяла его ладони в свои.

— Я танцем живу, понимаешь? Это не пламя… это моя душа.

Неожиданно она привлекла его к себе, зашептала:

— У вас на севере — скучная Сила. А у нас — все, что горит, как огонь… Ты понимаешь?

— Не очень, элья, — честно признался Огонек, — Я не видел эсса…кроме того, на дороге… Дани был северянином, кажется, но он жил далеко от своих.

— Ну их! А ты сам как неживой — словно родниковая струйка, холодный, неподвижный только… — она затормошила его.

— Я… — Огонек был растерян, — А эльо-дани говорил, что я не в меру горячий… Я же не знаю, чего ты хочешь, элья… и никакой Силы у меня нет.

— Я ничего не хочу. Разве ты можешь что дать? — она вздохнула. — Песню и ту оборвал…

— Но я могу спеть еще! Я же не знал что пламя — как твоя тень при танце…

— Пой! — потребовала она. Ее волосы разметались, и Киаль стала несказанно хорошенькой, лучше, чем прежде. И Огонек запел самую красивую и самую веселую песню, которую знал — запел от души.

Девушка танцевала… вокруг нее вновь загорелось пламя, затем начали виться огненные птицы. С их длинных хвостов сыпались искры, и тонкие золотые браслеты звенели, сверкая. Чудесно… век бы смотрел, завороженный. Он и вправду не мог шевельнуться — только петь. Когда песня смолкла, Киаль села рядом и обняла его.

— Как хорошо! Правда?

— Да, элья. Ты такая красивая! И танец — тоже! — воскликнул Огонек, обретя возможность двигаться и глядя на девушку восхищенными сияющими глазами.

Она легонько поцеловала его в лоб, потом оттолкнула.

— Тебе, наверное, пора. Лучше не заставлять его ждать.

Словно под ледяной дождь с градом вытолкнули Огонька из теплого дома.

— А…. как скажешь, элья, — пролепетал, — А куда мне идти?

— Иди прямо по коридору, и дальше через сад… Вон за ту дверь. Выйдешь, куда надо… — Девушка вздохнула. — Если не увидимся — жаль. Ты хороший.

Киаль сжала его ладонь.

— Беги. Только не лги ему. Он… — девушка забавно нахмурилась.

— Что, Киаль-дани?

— Он пугает даже меня. И ему самому трудно.

— Да, элья, — ощутив себя очень одиноким, Огонек поднялся с коротким поклоном и пошел к двери — высокой арке, прикрытой чем-то вроде занавеси из нанизанных на нити маленьких самоцветов.

За дверью был коридор. Длинный, просторный — белые стены. "А кто — он?" — хотел вернуться, спросить. Побоялся рассердить Киаль.

Мальчик пошел по коридору, озираясь по сторонам.

В это время о найденыше говорили в соседнем крыле. Дед и его старший внук находились в разных концах комнаты, но, чтобы слышать друг друга, им не приходилось повышать голос.

— Чему ты улыбаешься? — неприязненно спросил Къятта, — Зачем тебе эта гадость в доме?

— Не веришь, что он на самом деле просто безобидный дурачок?

— Не знаю. Мальчишка обожает риск…

— Но не сумасшедший ведь он. Если бы нашел нечто на самом деле опасное, убил бы найденыша сам, раз уж счел своей собственностью.

— Не знаю, — повторил. Дед спросил задумчиво:

— Скажи вот что. Когда хищник вырастает и становится сильней вожака, что он делает?

— Бросает вызов. Думаешь, он сделает это?

— Не сейчас — еще мальчик… Но весен через пять возможно.

— Через пять весен все может измениться.

— Тогда еще. Чтобы удержать лодку от сноса течением, на дно кидают оплетенный веревкой камень… груз. Этот лесной найденыш, скорее всего, не более, чем временная игрушка. Но мальчик может и привязаться к нему. А если полукровка и в самом деле то, что о себе говорит, лучшего и желать не надо.

Остановился, с удовольствием вдохнул сладкие, влажные запахи сада.

— Полукровка может послужить таким камушком… если не станет жертвой вспышки Кайе, конечно. Или пока не станет. Найденыш полностью наш, у него нет сторонников и друзей… и слушать он будет — нас. А мальчик носится со своими пушистыми зверьками, пока те живы. Готов их на голову себе посадить. Вспомни девочку, которую он хотел привести в семью…

— Понимаю. Ты хочешь приручить это чучело. Любимый зверек… только братишка убьет его раньше, чем тот сможет принести пользу. А я не хочу, чтобы чучело путалось под ногами… иначе станет им по-настоящему, — усмехнулся.

— Есть еще и Киаль… Не ты, так она. Правда, ты действовал бы сам, а ей придется подсказывать, но красивая девушка всегда вызывает больше доверия. Привяжет детеныша к нашему дому.

— Я могу освободить малыша от дел, — предложил Къятта, и дед уловил усмешку, скрытую на сей раз. Ежели внук лишится возможности убивать и охотиться, полукровка быстро закончит свои дни под случайным выплеском Силы Кайе.

— Не стоит. Ты прекрасно знаешь, что ему нельзя сдерживать пламя. Да и занятым быть — полезно. Просто не увози его пока надолго.

Коридор обрывался, выводя на террасу — а дальше раскинулся сад. Теперь Огонек мог осмотреться. Вдалеке виднелись горы, темно-сиреневые, плывущие в раскаленном воздухе. Повсюду были цветы и огромные бабочки — больше всего черных, отливающих разным зеленым, алым и синим. Бабочки чувствовали себя здесь хозяйками — красуясь, взмахивали тонкими крыльями, перелетали с цветка на цветок, словно даря величайшую милость. И — никого из людей.

Огонек растерянно остановился на террасе. Залюбовался видом. И не думал, что бывает подобное чудо. Если бы можно было остаться тут жить! Спокойная нега, неторопливое течение дней. Как бабочка, пить нектар, умываться росой, слушать шелест ручья…

Дорожка из цветных плиток вела прямо через сад.

"Он тебя ждет". Кто именно ждет? — вновь подумалось Огоньку. Только бы не Къятта, — поежился подросток. Ох, как не хотелось встречаться с ним… Мурашки побежали по коже. Но зрелище ухоженного сада успокаивало.

Мальчик подумал и пошел по дорожке, широкими глазами рассматривая невероятно красивый сад. Время от времени останавливался на миг, чтобы понюхать цветок или погладить его. Цветы словно отзывались на ласку, лепестки их тихонько подрагивали — словно крылья у бабочек. Огонек почти позабыл, что куда-то идет, увлекшись цветами, но ощутил чужое присутствие рядом. Обернулся. Чуть не вплотную к нему стоял человек средних лет, смуглый, с недобрым лицом. Тот же знак, что на плече у Кайе, был у него на пряжке пояса.

— Ты кто такой?! — рявкнул человек.

— Я… Я Огонек… от Киаль, меня привезли ее братья… Кайе сказал — Огонек, а Киаль велела идти напрямик по дорожке, — вспыхнул мальчишка, в этот миг чувствуя скорее стыд, чем страх.

Он не знал куда деваться, беспомощно оглянулся, будто от цветов ожидая поддержки.

В глазах человека уже начинали было поблескивать нехорошие искорки. Имя подействовало — словно носом приложился о стенку. Но опомнился быстро.

— Ну, идем, — с непонятной, нехорошей усмешкой он потащил мальчишку за собой. — Я тебя приведу… чтобы не заблудился.

Направился по дорожке, широко шагая. Пальцы больно держали запястье.

Огонек бежал за ним. Молчал, хоть и слезы наворачивались на глаза от такой хватки.

Поднялись по ступенькам террасы напротив. Человек протащил его по коридору. Остановился у белой с золотом занавеси. Подтолкнул мальчишку вперед.

Внутри было прохладно и полутемно — небольшая полукруглая комнатка, заставленная растениями с широкими листьями. Тени покачивались, легкие и насмешливые. Журчал фонтан. Напротив виднелся овальный проход — оттуда бил свет.

Огонек направился в этот проход. Шел долго, озираясь по сторонам — никого. Пара комнат, в которых явно жили — дверные пологи из плотной шерсти, с красивой вышивкой порой приоткрывались от ветра, показывая обстановку. Мягкая золотистая шкура лежала на полу; еще заметил край ложа и сидящую на жердочке огромную желтоглазую сову. Отшатнулся, встретив ее сумрачный сонный взгляд.

Никого. Огонек напряженно размышлял — позвать или нет? Но кого и как? Кричать «эй» казалось не лучшим решением.

Следующая комната была просторной и очень светлой. Первое, что Огонек увидел — черный каменный круг на полу, с полкомнаты шириной. Края его были серебряными, и черное поле испещряли серебряные знаки. В центре круга сидела фигурка в белом, в одежде, как у Огонька — склоненная голова, черные короткие волосы падали на лицо, пушились от залетавшего ветерка. Человек не поднимал взгляда от знаков, пальцами постукивая по черному камню.

Огонек замер у двери.

— Заходи, что застыл там! — гибкая смуглая рука приветливо ему помахала, хотя видеть Огонька не могли — Кайе не отрывался от узора перед собой.

Огонек осторожно сделал несколько шагов вперед. Подошел к кругу, но не вошел в него.

Юноша поднял голову.

— Ты какой-то зашуганный. Кто напугал?

— Я… меня человек встретил в саду, — Неловко объяснил мальчик, почувствовав невероятное облегчение, — И я не хотел тебе мешать…

Как все же обращаться к нему? Непонятно, и неясно, кто он. Из Рода Сильнейших, так? Хотя — разве на эльо-дани похож? Немногим старше Огонька, ни строгости, ни надменности.

— Иди сюда. Я же тебя звал, что значит — помешать.

Он повел рукой над полом возле себя. В круге.

Огонек подошел, остановился рядом.

— А теперь рассказывай, как у сестренки и что там с садом, — в голосе не было властности, лишь дружелюбие. Кайе пристально и сердито разглядывал знаки. Огонек рассказал сбивчиво, глядя в слегка взъерошенную макушку юноши — все, что мог вспомнить, только про зверя не упомянул, побоялся. Кайе кивал отрешенно, все так же не отрывая взгляда от пола, и непонятно было, слушает ли он вообще.

— А что ты делаешь? — решился спросить подросток.

— Знаки Неба… они хоть что-нибудь скажут, если ты рядом. Давно не трогал… А я уже не помню ничего. Ты сядешь или нет? — Спросил без перехода, — Что мне, голову задирать, что ли? А как тогда на пол смотреть?

— Ох… прости, — Уселся, скрестив ноги. — А как — скажут? И что это? — указал на серебристые значки. Всмотрелся — некоторые на зверей походили, или насекомых напоминали.

— Долго объяснять, — отмахнулся тот. — Кто к тебе придет, тот и твой. Если ты разумное существо, — впервые поднял голову, с сомнением оглядел Огонька. — Мда… Есть хочешь?

— Я… я ведь уже не голоден. — Он точно меня не слушал, подумал Огонек, но принял это как должное, — А как же они придут — каменные? — С любопытством разглядывал знаки. Ой… Честное слово, они шевелились — словно жуки расправляли лапки и подрагивали тяжелыми крыльями.

— Смотри сюда.

Кайе повел рукой, и знаки побежали по черному полю.

— Вытяни руку. Держи над полом… вот так. Не опускай…

Знаки неторопливо поплыли по черной поверхности, крутясь, как щепка в водовороте. Порой то один, то другой из них вспыхивал слегка.

Огонек послушно держал руку, как велели, изумлено глядя на знаки. Молчал, боясь нарушить это неведомое ему действо.

А Кайе бормотал тихонько, порой переходя на незнакомый мальчишке язык:

— Вера, отчаянность… чайне мена айаль… О! есть огонь!.. исцеление… странно для полукровки. Ланиa ата ши… Что бы оно означало? Амаута, — явно выругался он, — Так… это.

Знаки остановились. Один из них, словно сделанный из невесомого серебра, перелетел в ладонь Кайе, и тот переправил его на открытую грудь Огонька. Вспыхнуло серебро.

Огонек испуганно вскрикнул и отшатнулся.

— Ты чего орешь? — полюбопытствовал Кайе.

— Я испугался, — покаянно откликнулся Огонек. — Мне показалось… как наконечник в меня летел… или то, белое, — прибавил шепотом.

— Чекели? Ну нет, — расхохотался Кайе. — Нет, дурачок.

Огонек пытался разглядеть знак:

— Что это, эльо? — поежился, ощутив пробежавшие по коже мурашки.

— Забудь. Сейчас погаснет. Это — сущность твоя. Точнее, ее отражение. Надо же знать, кого мы подобрали, верно? Хоть так. Но для полукровки-эсса странный набор… Полукровки обычно пусты… годны только улицы подметать… обычно. Впрочем, ты все равно никуда не придешь.

— Почему?

— Из тебя Силу извлечь тяжелее, чем воду выжать из камня, — засмеялся и смерил Огонька недоверчивым взглядом. — А в тебе северная кровь громче, крысы эти… И вообще… Что-то можешь, надо же. Вот тебе и лесное чудище!

— Силу… А как это делают? — Огоньку очень захотелось обладать хоть какой-то способностью… хоть простой, ремесло узнать, например!

— Там, на севере, это обычно посвящение, ритуал. Ужасное что-то, наверное, — рассмеялся. — А у нас — сильные чувства, когда огонь вырывается.

— А теперь что? — Огонек опасливо озирался по сторонам. Очень просторно… в башне тоже было просторно, только стены серые и частью покрытые мхом. И за собеседником следил краем глаза — пугали его эти руки, и не тем, что могли отвесить оплеуху, а мягкостью, плавностью жеста; все это тело пугало непонятным, опасным чем-то. Но вскидывал голову — и успокаивался, видя искрящиеся шальные глаза.

Кайе проговорил:

— Отдохнешь еще немного… А то выглядишь полудохлым цыпленком!

Огонек покорно пошел за ним. Судьбу его решили… было страшно. Но он не понимал, чего и почему боится. Пока его и пальцем не тронули, напротив, обращались благожелательно. Разве что заперли ненадолго — из осторожности. Только эти люди вызывали страх, как ползущая мимо змея — красивая, которая может укусить, если захочет…

Кайе сорвал с ветки пару больших сочных плодов, вложил в руки найденыша; дождавшись, пока тот съест, привел Огонька в белую комнату с широкой кроватью и росшими в кадках огромными цветами. Ту, где мальчик отсыпался вчера… или похожую.

— Спи. Я приду, разбужу.

Тот заснул, едва коснувшись покрывала.

Во сне за мальчиком гонялись огромные пещерные медведи. Огонек сначала кричал, а потом притворился камнем, и медведь подошел, обнюхал его, а потом лизнул. На щеке остался прохладный след…

Огонек открыл глаза.

Кайе сидел у кровати, смотрел. Видимо, это его пальцы коснулись щеки Огонька. Улыбнулся в ответ на испуганный взгляд.

— Поднимайся. Как спалось?

Огонек не успел и рта раскрыть — между цветами возник старший брат Кайе. В одежде цвета янтаря, под цвет глаз. Братья смотрели друг на друга.

— Что, больше негде поместить это чучело?

— Разве я не волен в своих комнатах делать, что хочу?

— И не только в них, да? Забавляйся! — с неожиданной, непонятной улыбкой он повернулся и исчез.

Тот смотрел вслед. Долго.

— Эльо…али… — прошептал Огонек, — Я…мне…

Тот обернулся, внезапно рассмеялся. Взметнулась челка над синими глазищами:

— А ты приглянулся сестренке! Пел, что ли? Да, Киаль это любит! Выходит, и ты можешь кое-что дать.

— Ей понравились мои песни, али…

— Песни! Поедешь со мной — покажу тебе город!

Огонек сел, робко улыбнулся:

— Так я теперь буду служить тебе, али? — ну не мог называть по имени, хоть удавись. Не привык…

— Да не в слугах ты… непонятливый. Но я тебя не отпущу. На всякий случай. Чувствуешь разницу?

— Понятно, али, — вздохнул Огонек. — Но я…

— Ты — первый, кто попросил у меня защиты, — сумрачно сказал Кайе, и неясно было, что он думает. Огонек снова сжался, но айо встряхнул головой:

— Пошли! — схватил его за руку и потащил за собой с такой скоростью, что Огонек едва успевал смотреть по сторонам. Подросток совсем растерялся — как держаться с тем, кто от гнева в один миг переходит к веселью? Кайе впихнул Огонька в длинное узкое здание, где были стойла. Там размещались верховые животные, такие же, как те, на которых сюда приехали.

— Это грис, их так называют. Выбирай!

— Э… я не знаю, али… а какой посмирнее?

— А, они все бешеные! — он засмеялся. — Бери эту белую…

Грис недоверчиво потянулась к Огоньку, принюхалась и фыркнула ему в ухо. Огонек протянул руку и осторожно погладил ее по морде.

Южанин тем временем обошел вокруг Огонька.

— Нет, не годится.

— Что не годится?

— Волосы. Длинные, все на глазах будет. Сейчас тесьму принесу.

— Погоди! — качнулся к нему Огонек, и, замирая от страха, попросил:

— А что-нибудь мне… так много людей, и все смотрят… — он замялся, подбирая слова, и упорно разглядывал почти зажившую царапину на щеке айо.

— Вот глупый. — Тот понял его, пообещал:

— Сейчас! — испарился, оставив одного в компании подозрительно смотрящих грис.

Огонек тоже подозрительно на них покосился, и отошел. Большие зверюги, копыта острые! Спрятался в углу на всякий случай. Прятаться, становиться незаметным он умел хорошо.

— А вот и я, мои красавицы! — прожурчал мягкий женский голос. На пороге стояла женщина, полная, смахивающая на служанку. Кофточка-челле ее была украшена пестрой вышивкой — черно-желто-красными бабочками. Осторожно покрутив головой, незнакомка заулыбалась и направилась к стойлам грис, на ходу развязывая мешочек. Огонек видел, как она высыпала на ладонь бледно-желтые кубики и протянула руку к морде ближайшей грис, которая сразу оживилась. И другие заволновались, потянулись к женщине, пытаясь дотянуться через перегородку стойла. Первая грис уже хрумкала этими кубиками, и блаженство разливалось по ее морде — так, во всяком случае, показалось мальчишке.

— А можно и я? — спросил, подойдя сзади. Женщина едва не выронила мешочек, поняв, что ее действия не остались незамеченными. Но, осознав, какими просящими глазами смотрит мальчишка, как робко держится, готовый к грубому слову, снова раздвинула губы в улыбке.

— Ну, держи… — протянула ему сумку с кусочками золотистого сахара. — Пена вот… умница! И Закат — тот, золотой, и вот, Буря… черная

Огонек робко протянул Пене на открытой ладони кусочек сахара. Мягкая морда ткнулась в руку, пощекотала кожу. Пена взяла кусочек губами, лизнув при этом его ладонь, сгрызла сахар и издала ржание-трель. Восхищенный Огонек погладил ее морду сбоку. Кобылице-грис это явно нравилось. Она игриво куснула его, прося еще лакомства. Огонек дал ей еще сахара…

— Эниль! — заорал кто-то от двери, и мешок с сахаром лопнул, окутавшись облаком белой пыли.

Огонек подскочил и шарахнулся в сторону, в дальний угол.

— У Бури всю ночь судороги!!! Ты что, убить их намерена, да?! — Эниль взвизгнула, словно девчонка, и вылетела из конюшни, прихватив остатки мешочка — рваные лоскуты. Кайе повернулся к Огоньку. Глаза полыхали — словно у дикого зверя.

— А ты что? Тоже рад покормить?!

— Я… янне… Я не думал, что это плохо… им нравилось… — испуганно пролепетал Огонек, попробовал шагнуть назад и ощутил под лопатками стену.

— Ну да, конечно, им нравится! Так они скотины безмозглые! И Эниль не лучше! — презрительно фыркнул тот. — Болеют они от этого, ясно? А привязываются к сахару так, что без него не могут потом. Сестричка Эниль защищает зато… Иначе она бы давно рыбок кормила! Собой! — Отошел к стойлу, — Иди сюда! — позвал он уже весело.

Огонек подошел на несгибающихся ногах.

— Я все понял, али. Я больше не буду… — сказал покаянно.

Тот набросил ему на плечи широкий шарф из легкой полупрозрачной ткани, притянул к себе, сказал:

— Сейчас я тебя так замотаю в него! Давай сюда свою гриву! Их и не связать толком, такую охапку.

Огонек подставил голову. Длинные — почти до пояса — волосы вились крупными кольцами.

— Ай, какая шкурка! — дразнящее пропел Кайе. — Вот за нее тебя просто отлично ловить! Он не больно-то нежно соорудил Огоньку что-то вроде косы, перекрутив, скрепил ее тесьмой на затылке, потом приладил шарф на волосах, накинул на плечи; свободный конец вручил мальчишке:

— Раз так боишься чужих — пожалуйста, прячься!

— Какое чудо, — выдохнул Огонек, кончиками пальцев гладя шарф. — Из чего, али?

— Паутина такая, от золотых пауков. Спроси Киаль, если интересно.

Быстро оседлал Пену и Бурю. Вывел наружу. Смерил найденыша взглядом и подбросил в седло. Тот задышал часто, вцепился обеими руками.

— Ты что, и узды в руках не держал? — спросил южанин, смотря на полукровку, как на шестиногую грис — ошалело.

— Нет, али…

Кайе тихонько выругался.

— Так. Тогда просто сиди, за седло можешь держаться, если что — хватай ее за шею. Она понятливая, не сбросит. Я пока стороной тебя провезу, по окраинам, а то начнешь от народа шарахаться. Главное, если свалишься, копыт берегись — они у грис острые. Йии! — он сорвался с места, полетел по дорожке. Пена понеслась за Бурей. Какая уж тут осторожность!

Огонек тихо визгнул, вцепился в седло и зажмурился от страха… Он не видел Асталы, он вообще ничего не видел — только белую шею Пены, когда осмеливался приоткрыть глаз — и тут же снова зажмуривался.

Но, когда прошло время — довольно много — он осознал, что не падает, и бег у Пены довольно ровный. Тогда осмотрелся чуть. Они скакали по вымощенной белыми плитами дороге. Ни одного дома, и места почти дикие… разве что лес ухоженным кажется. Меж листьев ветки, протянутой вдоль дороги, возникла серебристо-черная мордочка зверька — вроде того, что Огонек видел, выбравшись из реки.

Огонек вскрикнул восхищенно, просияв — теперь зверек не мог испугать его, забавный и любопытный.

— Хочешь такого? Они понятливые!

Огонек не успел ответить. Айо выпрыгнул из седла, подлетел к дереву, ухватился за ветку — и стащил зверька вниз за полосатый черно-белый хвост под отчаянные вопли.

— На! Крепче держи, а то вырвется. Смотри, они проказники страшные! — С этими словами Кайе впихнул пленника в руки Огонька, вскочил в седло и снова направил грис вперед по дороге

Подросток с трудом закрыл рот.

— А… это…

Зверек тяпнул мальчишку за палец. Сильно, до крови. Вскрикнув, Огонек выпустил пленника — а грис рванулась вслед за скакуном Кайе.

Огонек одной рукой держался за шею грис, а другую поднес ко рту, пытаясь остановить кровь.

Зря. Потому что на следующем повороте он вылетел из седла. Успел увидеть огромный пень, увенчанный острыми зубьями — ощерившись, пень изготовился принять мальчишку…

"Мама"… — успел подумать невесть откуда взявшееся слово — и вспышка темного огня на миг лишила сознания. Пошевелился — что-то пыльное…теплое… нет, горячее! Он лежал в середине кострища, недавно прогоревшего — так показалось вначале. Потом сообразил, что нет пня.

— Поднимайся! Ты цел? — Кайе протягивал ему руку.

— Да, али! — Огонек вскочил. — Что это было? — растерянно спросил. — Мне почудилось, там был такой страшный пень…

— Не почудилось.

— А где он?

— Сгорел. Так бездарно окончить дни… я же защиту тебе обещал!

— Оххх… — Огонек сглотнул колючий сухой комок. Бабочка там, в саду… — Мейо Алей…Ты… Ты сам…

— Я.

— Прости, я не умею ездить верхом, — прошептал Огонек еле слышно, стараясь скрыть дрожь.

— Научишься. На сегодня хватит, не против? — он улыбался.

— Это и есть твоя сила, али? — шепотом спросил Огонек, отводя взгляд от выжженного круга.

— Примерно, — Кайе взял его за руку. — А ну-ка, посмотри на меня.

Огонек вскинул глаза — был он испачканный сажей, но при этом бледный до зелени. Кайе со вздохом выпустил его руку. Произнес почти жалобно:

— Хоть бы спасибо сказал, а не трясся! Разве я что сделал тебе?! — и повернулся к Буре. Огонек принялся вскарабкиваться на белую грис. Ему было неловко настолько, что он предпочел бы на месте этого пня оказаться.

Вернулись — грис бежали неторопливой рысцой. Недалеко от стойл мальчишки вновь встретили Кьятту.

— Тебя зовут старшие, — Огонька он вообще не замечал. — Иди. Я отведу грис.

— Возвращайся туда, в комнаты, ладно? — Кайе дружески кивнул Огоньку и убежал.

Огонек, немного прихрамывая, пошел за Къяттой.

— Тебе чего? — холодно спросил тот.

— Я не знаю, куда идти, Сильнейший. Плохо запомнил.

— Не моя забота. Брысь.

Огонек поспешил прочь, опасливо озираясь. С трех сторон его окружали белые стены домов — или одного дома, разделенного на части? — а с четвертой высилась пышная живая изгородь, над которой гудели оранжевые шмели. Дом и сад теперь уже не производили впечатление огромного — но очень не хотелось забрести куда-нибудь, откуда вышвырнут с криком, а то и ударят. Подросток бродил по одной и той же дорожке взад и вперед, чутье подсказывало ему, куда предположительно стоит направиться, но Огонек не решался. Поэтому вздрогнул и обрадовался одновременно, когда меж веток мелькнула легкая девичья фигурка.

Девушка бежала, позвякивая тоненькими браслетами — подросток опознал в ней одну из служанок Киаль. Больше он мог бы обрадоваться разве что самой Киаль.

Девушка заметила Огонька.

— Здравствуй, — нерешительно сказал он, чувствуя себя не в нужном месте врытым столбом. — Ты меня помнишь?

— О, я тебя помню! С такой-то гривой! — она рассмеялась. Смеялась она почти как Киаль. — А ты чего тут? Здесь женская сторона. Решил подружку себе подыскать? — подмигнула ему. — Так не стесняйся! Ой, ты снова весь перемазанный!

— Я заблудился, — смущенно поведал Огонек. — Не проводишь?

— Тебе куда?

— К покоям Кайе-дани.

Девушка посерьезнела.

— Я провожу… Только не до конца. Сам дойдешь.

— Боишься его?

— Конечно, я не девочка с улицы, а служу его сестре, и все же стараюсь на глаза не попадаться лишний раз. Но с ним можно ладить, по правде сказать, некоторые умеют… зачем он тебя взял?

— А что, это столь необычно?

— Напротив… раньше было обычно. Но все полагали, он уже покончил с мыслью брать слабых к себе в дом.

По коже пробежали мурашки. Огонек вспомнил слова "Об этом ты от меня не узнаешь"…

— А другие, они… — начал было Огонек, и осекся. Не надо знать. Лучше не знать.

— Проводи, пожалуйста, — попросил он.

Доведя Огонька до края садовой дорожки, девушка остановилась:

— Напрямик, и на месте окажешься.

Неожиданно погладила подростка по голове:

— Хороший… пушистый. Беги! — и сама убежала, показавшись Огоньку похожей на огромный оживший цветок.

— Охх… — мальчишка потер висок, измазав лицо сажей. Решительно зашагал к уже почти знакомым ступеням.

— Кайе? — позвал шепотом, заглядывая в дверной проем. Никого. Тогда Огонек храбро шагнул внутрь, присел на краешек невысокого узкого сиденья. Ногой потрогал лежащую на полу шкуру — мягкая, золотистая. Почти набрался смелости устроиться прямо на ней, но человеческая фигура появилась на расстоянии вытянутой руки.

Огонек сразу понял, что стоящая в проеме женщина — мать Кайе, хотя они были мало похожи. Но — округлые черты, движения мягкие… Интересно, а Къятта — сын ее, или другой женщины, подумалось Огоньку. Она еще молода… кажется. И цвет радужки яркий… подросток уже знал — как у многих южан.

Кожа ее была цвета темного меда, волосы удерживал широкий золотой обруч — гладкий, ничем не украшенный, длинное просторное одеяние из бледно-голубой ткани скрывало фигуру. Женщина подошла к Огоньку, поспешно вскочившему, положила руку ему на плечо и всмотрелась в глаза. Огонек залился краской, потом побледнел. Вспомнил — Кайе говорил, его мать может видеть в душах…

— Как твое имя? — неожиданно резко прозвучал ее голос.

— Я не помню, элья… ала, — поправился Огонек.

— Как звали родителей? — его словно колючей лианой хлестнули по лбу, а потом он начал проваливаться в мягкую полутьму. Отчаянно замотал головой, пытаясь удержаться — он не хотел повторения, как тогда, с тем человеком, он не хотел перестать быть собой…

— А ты можешь сопротивляться? — удивленно проговорила-пропела женщина, и мальчишка снова ощутил удар. На сей раз Огонек не удержался и начал падать в темноту… но приземлился на чьи-то руки и услышал рассерженное шипение.

— Мать моя, не тронь то, что принадлежит не тебе!

— Ты мой сын, — отозвалась женщина еще властным, но поблекшим голосом.

Кайе вскинул голову, осторожно поддерживая за плечи Огонька:

— Я твой сын. Но помни, кто ты и кто я кроме этого!

По легкому ветерку Огонек догадался, что женщина покинула комнату.

— Прости, — пролепетал он.

— За что, глупый? — голос Кайе был мрачным. — Больше она не посмеет…

— Я не хотел… не надо ссориться из-за меня, — пробормотал подросток испуганно.

— Ссориться? — Кайе пальцем прижал уголок рта. — Как ты представляешь это себе? Она моя мать, но не больше того.

— А я любил свою мать, — неожиданно для себя сказал Огонек. Кайе так и впился в него взглядом, но Огонек беспомощно покачал головой.

Глава 11

Ночь выдалась светлая — множество мохнатых звезд срывалось, падая в чащу. А чаща вся хрустела, пищала и ревела на разные голоса, более звонкая ночью, нежели днем. Из зарослей древовидного папоротника показались два молодых зверя. Подростки-энихи, блестяще-коричневые, сильные, неуклюжие немного. Дети одной матери или разных, случайно встретившие друг друга. Вместе им было легче охотиться. Здесь они появились недавно, однако успели освоиться.

Еще один энихи, черный, куда крупнее, скользнул мимо ствола, выслеживая молодых хищников. Только глаза отличали его от прочих зверей — у кана-оборотней радужка сохраняет цвет человеческой, а глаза Кайе были синими. Хоть юноше не сравнялось еще шестнадцати весен, в зверином обличье он оказывался взрослым, чудовищно сильным. Энихи взрослеют раньше…

Подростки-энихи учуяли соперника, глухо зарычали на чужака, обнажая клыки, забили хвостами по бокам. Черный зверь стоял неподвижно. Двое коричневых начали обходить его с боков — в одиночку они не решились бы схватиться со взрослым, но их было двое — и территорию молодые хищники считали своей. Гибкое коричневое тело мелькнуло — навстречу ему взвилась черная масса. Два хищника завозились на земле — схватка была недолгой. Вопль раненого зверя оборвался; черный развернулся ко второму противнику. Прыгнул, зубы впились в бедро, разрывая мышцы, ломая кость.

Коричневый исхитрился вырваться и шарахнулся в заросли, оставляя широкий кровавый след.

Черный не стал преследовать. Одинокий, раненый — подросток не проживет долго.

Проснувшийся Огонек повел носом, прежде чем открыть глаза, почуял что-то неладное, тревожное. Вскинулся, испуганно озираясь — запах крови он не спутал бы ни с чем.

— Держи! — рядом с ним упала мохнатая лапа, с когтями, равными по длине половине его пальца.

Вскрикнув, мальчишка отодвинулся к стене. Он видел убитых животных в башне… но огромная коричневая лапа энихи рядом…

— Убери, пожалуйста! — зажмурился он. Кайе сердито повел плечом: как угодно.

— Почему ты все время вздрагиваешь, всего боишься? — спросил с досадой. — Всего вообще?

— Прости…

— И перестань извиняться за любое слово! Хочется взять тебя за шкирку и потрясти, чтобы выбить эту дурь! — уселся на край каменной массивной кадки, в которой рос папоротник в треть комнатки величиной. — Ну, говори, чего ты боишься?

— Не знаю, али. Всего… грома, темноты, нихалли… — сидел сжавшись, неловко, не зная, куда смотреть и едва не на нос натянув покрывало.

— Почему ты такой?

— Не знаю… — тихо и потерянно.

— Ты совсем ничего не помнишь? — прозвучало наивно, Огонек даже улыбнулся — кто бы спрашивал… А тот поднялся, брови чуть сведены — думает.

— Все это чушь. Со мной можешь ничего не бояться.

"Кроме тебя", — подумал мальчишка и отвел взгляд.

Кайе всегда любил утренние тренировки — хоть много двигался в зверином обличии, нравилось заставлять мышцы трудиться, нравилось одерживать верх в учебных пока поединках. Только старшего брата ни разу не победил, и это вызывало досаду.

После, остыв немного, часто располагался у него… и сейчас. Кайе злился — брат провел тренировку намеренно жестко, холодно и презрительно давая понять, что младшему еще многому надо учиться. Подумаешь, зверь энихи! Мальчишка. А теперь Къятта сидит, прислонившись к стене, чуть набок склонив голову, и вздрагивает уголок рта в усмешке:

— Малыш, ты взял это чучело мне назло?

— А ты все командовать любишь… А потом… он мой, и отстань.

— Твой? Хочется подержать в руках очередную хрупкую безделушку? Приятно сознавать, что можешь разбить ее в любой миг?

— Тебе-то что… — посмотрел на брата, на недобрую улыбку его, и взорвался: — Тебе-то чего не хватает?!

— Тихо, — ладонью закрыл ему рот, опрокинул на мягкую шкуру. — Развлекайся, котенок, — недобро прищурился. — Только потом не прибегай ко мне мебель ломать.

— Пусти, — дернулся, но старший умело держал — не вырвешься, разве что захочешь себе руку выдернуть из сустава.

— И подумай еще, — продолжил Къятта, — Про кого-то из полукровок в свитке Тевеерики сказано.

— Байки старые.

— Может, и так. Только что ж ты уканэ, того, что ему память читал, поспешил в Бездну отправить?

— Амаута! — выругался Кайе, и снова рванулся. Старший прижался губами к его губам и отпустил.

— Играй… дикий зверек.

* * *

Рубиновый браслет охватывал предплечье — прохладный, несмотря на жаркий цвет камня. Грис послушно бежала по улочкам; Къятта даже не направлял ее, так, еле трогал повод. Ждал, пока кровь скажет — вот. Ремесленники застывали на месте, более проворные успевали спрятаться. Все правильно, для того и браслет на руке, чтобы могли заранее увидеть. Все равно от судьбы не скрыться, да и не знает никто заранее, где именно появится посланец Хранительницы в эту луну и кто им будет на сей раз. Порой посланцы и в собственные кварталы заглядывали, с неохотой, правда.

Для Башни обычно не брали детей и женщин, хотя тут уж как кровь повелит. Бывало и такое. Къятта остановился перед калиткой — возле нее согнулся в поклоне человек немолодой, но крепкий, почти без седых волос.

— Ты кто?

— Мастер Шиу, Сильнейший. Горшечник…

Жена Шиу смотрела с порога, откинув кожаный полог, и, кажется, не дышала. Къятта прислушался к собственным ощущениям — подойдет, но… не лучший. Легонько толкнул в бок свою грис и поехал дальше. За спиной послышались сдавленные рыдания женщины — вот дуреха, плакать от счастья!

Нужного нашел на следующей улочке. Около тридцати весен, рослый, с правильными чертами — Башня будет довольна.

— Следуй за мной.

Избранник Хранительницы подчинился, опустив голову. Попробуй противиться Сильнейшим — вся семья прямо тут ляжет. А ведь бывало, думал Къятта. Противились… вставали на защиту своих, дурачье. Словно мы зла желаем Астале. Тогда на улицы выходили воины-синта…

Довел человека до Башни, передал стражникам и служителям. Знал — ему дадут айка, в который подмешана настойка дурманящей травы, и даже рук связывать не станут — сам прыгнет с высоты. Скоро уже. Поначалу запоет ули, ей ответит маленький барабан — а потом и Башня вздохнет полной грудью, заговорит, разбуженная.

Улыбаясь собственным мыслям, проследовал обратно. Можно остаться и посмотреть, да нового ничего — это брат любит наблюдать за полетом и пробуждением Башни. Приотворив губы, следит, щеки горят — и, кажется, завидует летящему человеку. Ладно, ума хватает не пробовать самому, и без того есть что подарить Астале.

Улыбка сменилась задумчивостью. Дед прав… и все же присутствие полукровки в доме — словно жужжание невидимого комара над ухом. Нудно и ничего нельзя сделать. Лучше, чтобы мальчишка убил это чучело своей рукой, и лучше побыстрее. А то ведь привяжется.

Парнишка продавал птиц — сидел на камне в окружении клеток, вертя в пальцах щепочку. Къятта заметил парочку ольате, каменных горихвосток, синего дятла — подивился: мальчишка умеет не только ловить птиц, но и находить редкости. Тот встал, открыл дверцу высокой клетки, пальцем погладил головку дятла.

Неприятный ток пробежал вдоль позвоночника Къятты — парнишка походил на его младшего брата. Кайе был крепче, сильнее, но сложен — один к одному, и двигался так же мягко. И волосы у этого — короткие, всего-то до плеч. Немного длиннее, чем у Кайе.

Подъехал ближе, остановил грис. От пристального взгляда парнишка поежился и только потом обернулся. Другие черты, но сходство и впрямь имелось.

Судорожно сглотнув, птицелов уставился на рубиновый браслет. Сделал шаг назад в первом порыве — бежать. Но то ли страх, то ли здравый смысл подсказал, что лучше остаться на месте. А может, попросту двинуться не смог — бывает от ужаса. Къятта досадливо поморщился — совсем забыл…

— Не пугайся. Башня уже получила свое. — Снял знак Хранительницы, убрал с глаз.

— Тебе нужны птицы, али? — прошелестел продавец. — Бери любую…

— Не птицы. Иди со мной.

Начавший было успокаиваться, тот снова оцепенел от страха, темное пламя почуяв в голосе и во взгляде. Но нашел в себе силы спросить:

— Али, что будет с моими птицами? Если я не вернусь, позволь сейчас выпустить их…

Эта нелепая забота насмешила. Къятта на миг почувствовал симпатию к птицелову — собирается умирать, а думает о питомцах.

— Веди себя хорошо, и вернешься. Но можешь выпустить, если не жаль труда.

У излучины реки Читери людей сейчас не было — на воде покачивались узкие остроносые лодки, привязанные к колышкам на берегу. Песок — мелкий, золотистый днем, но темный темнеющий сейчас, на закате. Плеск реки, да шорох кустарника — и порывами налетающая тишина.

Къятта обернулся к своему спутнику, который послушно следовал за грис, спрыгнул наземь, примотал повод к ветвям кустарника. Бессловесность, покорность… такие самой судьбой созданы быть жертвой. Но мальчишку можно понять — не хочется оставлять этот мир. Шагнул к продавцу птиц, нажатием руки заставил стать на колени. Стянул его волосы, зажав в кулаке. Стремительным движением извлек нож. Парнишка не вскрикнул, лишь смотрел на закат остановившимися глазами. Лезвие сверкнуло, отсекая короткий хвост из волос.

— Так лучше, — Къятта удовлетворенно посмотрел на дело рук своих. Сходство стало гораздо больше — а черты лица в красноватом вечернем свете не так явственно бросаются в глаза.

Можно и перепутать… Только Къятта не спутает никогда. Он отличает следы брата, когда тот в обличье энихи… и понимает его лучше, чем кто другой. Но нелепый заморыш-полукровка, которого приходится терпеть… сжал пальцы, удивился, услышав вскрик боли. Ах, он все еще держит… Отпустил.

Мальчишка-птицелов будет вести себя хорошо. Сперва из страха, потом — из благодарности, поняв, что останется жить. Къятта поднял голову — глядел в небо, на пронзающего облачную дымку орла. Тоже хищник… но такой далекий от всего земного сейчас. Первоначальное желание выместить на мальчишке свое раздражение от домашних неприятностей угасло. Перевел с парящего силуэта взгляд на свою жертву, чуть усмехнулся, беззлобно. Слишком легкая добыча не всегда по нраву охотнику… Так просто сделать все, что угодно. Но как иначе — не может детеныш йуки противиться волку. Чуть заметная морщинка пересекла лоб — а с братишкой нельзя допускать и тени сомнения или жалости. Он признает только силу; стену, которую не сдвинуть с места, цепь, которую не порвешь.

Жаль.

Поддавшись порыву, сказал:

— Дай руку.

В конце концов, сегодня выдался хороший день. Башня-Хранительница. И этот парнишка, такой забавный со своими пернатыми приятелями…

Чуть выше локтя наметил острием ножа линии, прорезал кожу неглубоко. От сока горного молочая кровь остановилась мгновенно. Осталось втереть в порезы алую краску, флакончик всегда при себе носил. Не встретятся больше, скорее всего, но все же знак покровительства Рода защитит, если что.

— Через полтора года ты станешь взрослым, — говорил дед, и добавил, прищурясь, как бы нехотя: — Семнадцать весен дают много прав и обязанностей.

— Право выхода в круг… и право оказаться в Совете?

Дед словно и не расслышал.

— Сегодня появишься там перед всеми. Шары льяти скажут, что ты такое сейчас…

— Да, дедушка. Почему сейчас?

— Сегодня твои звезды на небе, — проговорил тяжело, добавил: — А Совет… — Ахатта снова помедлил, — Помни — его всегда возглавляет Сильный, но не всегда Сильнейший. Надо быть еще и мудрым.

И, заметив, что внук уже почти стоит на пороге, прибавил:

— Одежда, Кайе. Не то, что сейчас на тебе. И не хмурься — традиции стоит соблюдать.

— Да, дедушка, — он вздохнул. Придется…

Несколько часов спустя появился в полутемной зале Дома Звезд, сделанной по форме ущербной луны. На плечах Кайе было длинное одеяние темно-красного цвета; даже мальчишкой перестал казаться в нем, хоть, поглядев на выбор цвета, поморщился не один из членов Совета. Темно-красный… айо Тииу. Ну что же, свои предпочтения и планы внук Ахатты заявил открыто. Хоть и не в меру нагло.

Держался уверенно, и вместе с тем — явно спешил покинуть это пышно украшенное помещение и оказаться снаружи. Навстречу, встряхнув короткими волосами, поднялась Шиталь, гигантская белая волчица-инари. Сильнейшая. В обличье человека, разумеется.

— Приветствую, младший.

Он сдержанно поклонился, глядя перед собой. Сначала ей, потом остальным. Поймал взгляд Къятты, скрипнул зубами — не так бы все это… не так.

Шиталь провела его в середину залы. Едва не отдернул руку, когда прохладные сильные пальцы женщины коснулись его руки.

— Вот он перед вами согласно обычаю. Скоро он достигнет совершеннолетия, и нам надо знать, кого вырастила Астала. Достоин ли он пройти испытание?

Люди семи Родов смотрели на Кайе. Шиталь, может, и смотрела, только краем глаза — рядом стояла. А он и вовсе ни на кого не глядел, только на темную выемку по всему периметру зала, зная, что там и скрываются темные пока шары льяти. Испытание… Он здесь по праву рождения, а не ради каких-то дурацких шаров.

— Достоин, — раздался голос человека из Рода Кауки.

— Достоин, — повторяли другие, от младших к старшим. Потом зазвучал голос его Рода — его брата. Потом свое слово сказала Шиталь. И лишь потом прозвучал голос дедушки.

Оставалось зажечь светильники — достаточно протянуть руку — и голубоватый шарик в другом конце залы засияет; если один — плохо, не Сила, а тень ее у проходящего испытание. Если больше — что же, счесть количество шаров и вынести решение. Шары льяти не ошибаются. Сделать пару шагов вперед, встать на обсидиановую пластину — она связана с льяти, как колодец с подземным источником. Но юноша поступил иначе. Он просто стоял на месте, широко улыбаясь, а сияние разливалось по стенам. Словно внутри огромного светильника оказались все. Свет резал глаза. И, спасая зрение, жмурясь, никто не заметил, когда исчез Кайе, покинул залу. Один шарик в дальнем углу горел, словно не решался погаснуть — вдруг человек вернется?

Едва Кайе покинул залу, как переменился. Снова стал мальчишкой со свободными движениями и поведением, достойным лесного пожара. Влетел в свои покои.

— Огонек, ты здесь? Не заблудился? Что делал?

Тот и рта не успел раскрыть, Кайе со смехом опрокинул его в бассейн к огромным золотисто-алым рыбкам.

Шиталь медленно шла рядом с Ахаттой. Белая накидка ее трепетала от налетающих порывов теплого ветра. На кайме золотые птицы перекликались среди искусно вышитых ветвей папоротника.

— Опять эта пыль… лучше дожди, — сказала Шиталь.

— Слишком большой город. Зелень и та не спасает, — откликнулся глава Совета.

— Мальчик сделал это по твоему наущению? — без перехода спросила женщина.

Ахатта улыбнулся краешком рта.

— А я уж было подумал, что ты и впрямь хочешь поговорить о погоде.

— Совет гудел, как гнездо диких шершней.

— Сравнение не ново, Шиталь.

— Так что же?

Ахатта мягко взял ее за руку.

— Наши семейные дела не выйдут за стены дома Тайау. Это даже малыш понимает.

— Но ты недоволен им! — резко сказала Шиталь.

— Ты не можешь знать наверняка, чем именно я недоволен.

— Он ведет себя, как дитя.

Ахатта посмотрел на нее, не выпуская руки Шиталь:

— В этом ваша ошибка. Он вовсе не ребенок.

— Ему нет семнадцати весен…

— И есть река Иска.

— Это детская выходка. И тогда, и сейчас…

— Неужели? — Ахатта улыбнулся так, что Шиталь почувствовала — ее лицо розовеет. — Мы поговорили с ним… потом. Он сказал много такого, что порадовало деда.

Шиталь медленно отняла руку. Ахатта сделал вид, что этого не заметил, продолжал:

— Твой Род слаб, ты не можешь на него опереться. Поэтому ты привыкла думать «я», а не «мы». Но все же дам совет — любой поступок «своих» стоит использовать для блага Рода. Что бы это ни было.

Шиталь проглотила этот совет — или просто его не заметила.

— Я пытаюсь понять, что он такое… открытая дверь, через которую изливается пламя? Всем нам, и северянам, приходится открывать ее — по-разному, а он… он не должен был жить. Человеческое тело и душа не вынесет такого.

— Он такой же, как ты, — мягко сказал Ахатта. — Если бы не мог менять облик, сгорел бы давным-давно. А так — став зверем, отдыхает от огня.

— И все больше в нем зверя…

— Всяко лучше, чем пламя, — чуть снисходительно проговорил. — Разрушений в Астале меньше.

Шиталь не откликнулась — шла, хмурясь едва заметно.

— Жалеешь, что твое слово сохранило ему жизнь?

— Ннет… — сказала, запнувшись.

— Не все ошибки можно исправить.

Ахатта взошел на крыльцо веранды — отсюда он видел сад, и смеющихся мальчишек в саду. Кайе ощутил присутствие деда, вскинулся, замер, готовый огрызнуться на любое резкое слово. Ахатта повернулся и пошел прочь.

Еще два человека в это время возвращались от Дома Звезд — один спокойно вдыхал послеполуденный воздух и любовался огромными золотыми шершнями, сочно гудящими, злыми; другой смотрел прямо перед собой — и в себя.

— Семь Родов, и каждый сам за себя… всякий надеется быть сильнейшим, — тихо говорил Ийа. Серьги в виде кусающей свой хвост змеи поблескивали и покачивались.

— Ты забыл восьмой Род.

— Не забыл. Анмара ничего собой не представляют. Только Шиталь…

— Но она вторая после Ахатты.

— Она одна, Кети. Она — всего лишь один голос. К тому же Шиталь не из тех, кто будет искать себе сторонников. Слишком горда.

— Она тебе нравится?

— Не как женщина.

— Тебя беспокоит этот ребенок? — говорящий и сам нахмурился, что противоречило деланной беспечности тона.

— Неужто его и сейчас не захотят ничем связать? Это безумие. Но я не ожидал, — кажется, Ийа был потрясен.

— Вряд ли. Он играет с собственной силой, как дитя с мячиком. А сделать с ним нельзя ничего…

— Нас поддержат Кауки, может быть, Тиахиу, — Ийа думал о своем. — Впрочем, змея не доверяет другой змее. Они лежат, свившись вместе кольцами, только когда нуждаются друг в друге.

Кети помедлил, опасаясь говорить.

— Много весен назад ты не хотел его смерти.

— Он был ребенком. Но я не забыл Алью, — в приглушенном голосе собеседника Кети почудилось шипение.

— Не он же ее убил.

— Не он, — Ийа улыбнулся, пристально глядя на собеседника. — Разве я это сказал?

— Ты хочешь рассчитаться с ним за смерть девочки? — судя по тону, собеседник считал такую затею безумной.

— Так поступили бы в Тевееррике, или в древних городах. Платить должен тот, кто виновен.

Для Огонька следующие несколько дней пролетели с бешеной скоростью. Кайе почти не оставлял найденыша одного, учил держаться на грис, чуть не с руки кормил какими-то невероятными фруктами. Вывозил в город, который все еще пугал найденыша, или в окрестный лес, или бродил по дому, показывая диковинки. Бабочек ему ловил и сажал на волосы, и каких-то красивых, отливающих металлом жуков. Говорил — здорово смотрятся на рыжей гриве Огонька. Не давал снимать, несмотря на испуг подростка. Правда, в конце концов жалел, и отброшенный жук улетал в ближайшие кусты.

Порой Огонек начинал чувствовать себя домашним зверьком — обращались с ним точь-в-точь как с такой вот покладистой робкой зверушкой. Или, напротив — с ним играли так, как юные хищники играют с сухим листком или большой безобидной ящерицей, без злобы и не задумываясь, как ощущает себя игрушка.

Но знал уже — стоит кому-то бросить на Огонька косой взгляд, Кайе вмиг ощетинится.

Слуг не встречал во владениях Кайе — похоже, те старались не попадаться на глаза младшему из Рода Тайау. И казалось, что пища, одежда появляются по волшебству, порядок наводится сам собой.

А Кайе поражал Огонька своей беспечностью.

— Ты умеешь читать? — спросил он как-то, валяясь на траве с пожелтевшими свитками в руках. Стукнул ладонью по земле рядом с собой — садись!

— Нет… не помню… Что это?

— Рукописи Тевееррики. Мудро, но скучно. — Он потянулся, лежа на спине, раскинул в сторону руки с бесценными свитками.

— А им ничего не будет? — Огонек помнил, как эльо-дани трясся над такими вот старыми листами.

— Подумаешь! — рассмеялся Кайе. — В моих руках пятна от травы и росы — самое меньшее, что им грозит. Что же теперь, не касаться? Падай рядом! Ты старинного письма не знаешь наверняка, ну, все равно.

Упал, не больно-то ловко, и засмеялся.

— Жаль, я не кошка, те на четыре лапы приземляются, верно?

— Не кошка? — округлые брови взметнулись. — Пожалуй, так. А падать я тебя научу. Пригодится, особенно с грис.

Огонек невольно передернул плечами, вспомнив падения в речку и на острый пень, смущенно покосился на старшего. Тот впихнул ему в руки хрупкий лист рукописи, пожаловался:

— Надоело! Погляди повнимательней, и тебе надоест.

Спал Огонек в уголке просторной комнаты с бассейном. Растения в кадках да узкая лежанка, мягкая, впрочем — вот и все убранство. На вторую ночь найденышу приснился кошмар. Огонек подскочил, и, как испуганный ребенок, побежал к юному айо. Услышал голоса за занавеской. Входить не стал.

Он скоро привык, что есть, кому прогнать его страхи. Даже ночью, когда от кошмара просыпался похолодевший, чувствуя, как тяжеленный камень давит на грудь, достаточно было высунуть нос из комнаты и глянуть в соседнюю, чуть-чуть отодвинув полог — старший обязательно оказывался там, или на террасе, или на ступенях в саду. Огонек никогда не окликал его — просто тихонечко уходил на место, и спал спокойно.

А сны и впрямь бывали страшные. Один снился чаще всего: вот мальчик бежит, задыхаясь, по лесу, хлещут ветки — словно тогда, после смерти человека из башни, и почти ничего не видно — сумерки. А следом — погоня. Огромные звери несутся, и вот-вот догонят. Сон кончался всегда одинаково — Огонек падал на землю, споткнувшись, и миг оставался, пока не набросились твари…

По утрам его будил веселый голос — а то бывало, что Кайе попросту сдергивал с Огонька покрывало или щекотал ему нос стебельком. Часть дня, что Огонек был предоставлен самому себе — смирно сидел в покоях или гулял в саду. Огонек не мог понять, гость он или же пленник. Вероятно, он мог бежать. Только некуда было.

Впервые в жизни Огонек чувствовал о себе заботу. Это пугало — и, пожалуй, было приятно. В башне его не обижали, но к бесправности он привык. А тут… стоило Огоньку робко выразить хоть какое-то пожелание, Кайе кидался его исполнять, часто не поручая слугам. Находиться рядом с живым огнем… с вихрем пламени, принявшим человеческий облик… Из-за любого пустяка могли заполыхать яркие глаза, приподняться верхняя губа, обнажая зубы, словно у зверя перед прыжком на врага. В любую секунду Кайе мог сорваться на крик — а потом рассмеяться беспечно.

А одевались они одинаково.

Кайе нравилось возиться с волосами Огонька — перебирать, причесывать, заплетать какие-то дикие косички.

— Они, как пожар, — говорил Кайе, теребя ярко-рыжие пряди. — Как огонь в руках.

— У тебя и так в руках огонь, али, — возразил мальчик, невольно поеживаясь — он вспомнил лес и выжженный круг.

Иногда подросток видел Киаль, и каждый раз мечтал о новой встрече. Огонек уже знал, что Сила Киаль тоже может нести в себе смерть — но девушка всегда смеялась и просила мальчика петь. А сама танцевала, либо просто покачивалась в такт, и звенели ее браслеты, и переливались солнечными искрами пряди волос.

И огненные птицы-ольате окружали ее.

И Кайе был восторге от песен мальчика — не в меньшем восторге, чем Киаль. Поначалу Огонек пел ему веселое, но потом начал петь все, что вспоминалось. Порой Кайе улавливал нечто знакомое — из южных или из северных песен, но большинство были неизвестны ему.

— Кто сочинил их?

— Не помню, али, — отвечал мальчик.

Кайе был превосходным слушателем — он даже спокойным и тихим казался, когда Огонек затягивал очередную песню серебристым своим, легким голосом.

Мальчику хотелось спросить — что было бы, если бы Кайе не принял его к себе? Но спросить не решался. Тут было хорошо, хоть и страшно порой. И самое страшное — не мог избавиться от чувства, что янтарный взгляд следит за каждым его движением, пристально и спокойно, словно хищник, подстерегающий добычу.

Очередное утро началось как обычно. Огонек проснулся от сладкого аромата. Прямо перед носом лежал шарик спелого фрукта тамаль. Толком не проснувшийся и уже голодный, он потянулся за ним… а тот отползал все дальше, и в конце концов Огонек чуть не свалился с постели. Только тут проснулся окончательно.

— Соня! — укоризненно сказал Кайе, отодвигая фрукт.

— Прости, али! — Огонек вскочил. Поймал летящий в него плод.

— На! Ты в седле уже сносно держишься. Я должен быть на Атуили, где добывают золото. Что-то рабочие тамошние много себе позволяют. Поедешь со мной? — скорее приказ, чем вопрос.

— Конечно! — отозвался поспешно. Огонек натянул штаны, набросил околи, потрогал заплетенные на ночь волосы — разлохматились, но лучше оставить, как есть. А то еще рассердит Кайе долгими сборами. Поесть… кажется, не удастся.

— Догони меня! — Кайе сорвался с места и побежал — скорее полетел — к стойлам. Огонек ухитрялся почти не отставать. Уже на месте он понял, что Кайе прихватил с собой паутинный шарф для Огонька — и почувствовал благодарность. Он помнит… С косой и шарфом Огонек теперь управлялся сам. И на Пену залез почти сразу. Поехали легкой рысью.

Город утопал в зелени, в узких канальчиках журчала-переливалась вода. И снова глазам предстала золотисто-алая башня, похожая на соединенные воздетые руки. Огонек не раз уже видел Асталу, и все же не мог сдержать восхищения.

— Это не город, а сказка! И башня… куда больше той, где я жил.

— Старая — Хранительница Асталы. С нее наблюдают за звездами. С вершины все видно. Хочешь?

— Еще бы! — воскликнул мальчик.

— Что ж, не пустить тебя не посмеют, если я приведу. Но позже. Поехали! Срежем.

Они поскакали по улочкам, миновали несколько небольших площадей и въехали в квартал с куда более бедными домами. Сооруженные из обмазанных глиной жердей, с тростниковыми крышами. В начале квартала стоял столб с бронзовым знаком.

— Чтобы не путаться, — бросил через плечо Кайе, уносясь вперед. Огонек чуть не свалился, пытаясь разглядеть знак.

Послышался стук копыт — кто-то догонял их.

— Хлау! — проговорил айо, словно выругался. Высокий человек на пегой грис поравнялся с мальчишками.

— Тебе велено было ждать. Почему ты отправился на Атуили один? И что это такое? — вместо приветствия рявкнул Хлау, указывая на Огонька.

— Ты мне не нужен там! — отозвался Кайе, не сбавляя ходу.

— Тебе — верю. Но я не намерен позволять тебе творить все, что заблагорассудится. Нам все-таки нужно золото.

— Мне — нет, — крикнул юноша, вырываясь вперед. — Ненавижу блестящие побрякушки.

— Тейит дает за них то, что необходимо Астале!

— Что не говорит об уме этих крыс!

Огонек несся за двумя всадниками, вцепившись в Пену. Хлау вспомнил о нем:

— Ты кто такой?

— А это неважно! — выкрикнул Кайе, расслышав вопрос. — Он все равно будет со мной на Атуили!

— Я не помню тебя! — Хлау обращался к Огоньку.

— Оставь его в покое!

Огонек слышал короткие реплики и мечтал об одном — остановить Пену и переждать под кустом, пока всадники не вернутся. Все его внутренности от скачки грозили очутиться снаружи, хотя бег у Пены был довольно ровный.

До Атуили был путь неблизкий — видно, поэтому и не решился оставить его одного, подумал найденыш, когда остановились для короткого отдыха. Вскинул глаза — серая туча ползла по небу, лохматая, низкая.

— Дождь будет? — спросил у Кайе, опасливо поглядывая на хмурого Хлау.

— Нет. Пыль, ветер…

Времени было — больше полудня уже. А вокруг — пасмурно, свет сероватым становился.

— Ты отдохнул? — спросил Кайе. — Надо успеть до ветра.

Отдохнул… дорога всю душу из Огонька вытрясла, хоть и ровно бежала Пена. Но признаваться не стал — не из страха, просто видеть не хотел, как станет хмурым лицо старшего… и он сбавит скорость ради своего подопечного. Слабость показывать не хотел…

Рабочих было много — не меньше сотни, но большинство из них занимались делом; а некоторые явно поспешили к своим местам, завидев всадников. В стороне стояли рядами хижины — целый маленький город, подумалось Огоньку.

— Иди туда и жди, — распорядился Кайе. Заметив, что мальчишка замешкался, нетерпеливо качнул головой и хлопнул Пену ладонью по крупу. Та прянула с места — испуганный подросток едва не свалился.

Селение казалось пустым — мужчины были заняты работой с металлом, женщины — добычей хвороста или огородами.

Осознав, что на него не будут глазеть со всех сторон, Огонек успокоился несколько — благо, и Пена сбавила ход и вышагивала по кривым улочкам неторопливо.

— Нас всего шесть семей, али. Позволь нам уйти — без нас не остановится работа.

— Шесть семей — это около тридцати человек, — тихонько произнес Хлау. — Неплохо.

Кайе отмахнулся, как от навязчивой мухи — отстань!

Атуили не принадлежало ни одному Роду — Астале в целом, и Совет пока не ставили в известность о такой мелочи, как спятившие рабочие. Слишком мало их, было бы из-за чего. Первым узнал Ахатта, вот и отправил младшего внука. Значит, доверяет его решению, а Хлау — досадная помеха. Довольно молчаливая, впрочем.

— Чем вам тут не живется?

Говорящий пожал плечами. Самовольно семьи уйти не могли, да еще и с детьми. Сразу отправились бы в погоню, а далеко ли уйдут — с малолетками, пусть и не с несмышленышами грудными? Вот и просятся сами.

— Думаешь, в лесу лучше?

— Мы хотим попытаться перейти на ту сторону гор… жить на побережье, али.

— Понятно. Там море, морские птицы, ракушки вкусные — так? А золото нужно Астале — это неважно. — Вспомнил про дикарей, которых встретили давно, на пути к перевалу, добавил: — Да вы перемрете по дороге, не добравшись до гор!

Люди безмолвствовали, поглядывая на того, кто выступил первым.

Кайе попытался понять, как поступил бы брат, потом плюнул мысленно на это дело. Так и не научился думать, как Къятта.

— Хочешь уйти? Оставить работу?

Протянул руку, взял лежащий на деревянном брусе коловорот. Шагнул к человеку поближе, коротко замахнулся и ударил сверху вниз. Человек закричал, зажимая руками бедро — до колена рассечено, глубокая рваная рана.

— Вперед, не держу! Лес рядом! Ихи и прочие будут рады обеду!

Человек скорчился на земле, не поднимая головы. Юноша обвел глазами остальных.

— Хотите уйти — уходите. Но так же, как он. Нет — работайте.

Девушка у дома возилась с корзинами. Кайе засмотрелся на нее — очень смуглая, подвижная, гибкая, тяжелые вьющиеся волосы стянуты тесьмой из травы. Совсем юная. Подошел ближе — девушка подняла лицо, замерла настороженно. Юноше показалось, что он уже видел эти распахнутые глаза.

Положил руку ей на плечо, притянул к себе. Зрачки его стали шире, взгляд — темным и пристальным.

— Не надо, Дитя Огня, пожалуйста, — прошептала девушка, все еще сжимая небольшую корзину. Он не дал ей договорить: одна рука скользнула вниз, другая запрокинула голову. Прижался губами к губам, — поцелуй был почти жестоким. Руки сжали ее тело сильно, но она не могла закричать. Потом ослабил хватку слегка:

— Дом пуст?

Она кивнула, смотря остановившимися глазами.

— С тобой ничего не случится, — сколь мог мягко сказал он, увлекая ее внутрь дома.

Потом, когда полумертвая девушка лежала неподвижно, он осторожно убрал волосы с ее щеки.

— Не ты играла в мяч на одной из площадей Асталы вместе с детьми, когда я пришел к ним? Давно…

— Не знаю, — ее едва хватило на бездумный ответ.

Кайе сжал ее кисть — слегка, и вышел.

Страшновато было поднимать глаза кверху — лохматая туча, уже черная, а не серая, закрыла полнеба. Ветер налетал хлесткими сухими порывами — вспоминалась башня: такие оплеухи ветра могли сбросить с уступа. Сидел смирно, обхватив колени руками и уткнувшись в них подбородком. Задремал незаметно — измотала дорога. Проснувшись, сообразил, что белое пушистое облако, скрывающееся за поворотом — Пена, отвязавшаяся и намеренная погулять на свободе. Огонек вскочил, охнул, растирая затекшие ноги, и, чувствуя себя деревянным, побежал за кобылицей грис. Через пару улочек его погоня увенчалась успехом — Пена и не старалась удрать, она просто играла. А вот мальчишка понял, что заблудился. Кобылица показалась ему единственным другом… очень своенравным другом. Огонек с трудом уговорил ее не вертеться, взобрался в седло через силу, помня, как с грис управляются всадники опытные.

— Ну… Пена… вперед… — проговорил неуверенно, и очень осторожно тронул носком лохматый бок.

Та помотала мордой, чувствуя никчемность седока.

— Кайе бы тебе показал! — мстительно сказал Огонек, и оглянулся.

Никого не было. Мальчишка со вздохом принялся поправлять шарф, скрыл им плечи и голову — на сей раз не прятался — не от кого, просто защищался от пыли, которая поднималась в воздухе. Когда закончил, принялся думать, что дальше. Ощутил досаду — вот взяли с собой непонятно зачем, и задвинули в угол, когда надоела игра. Устыдился — нет же, о нем позаботились, чтобы не заскучал дома… а он и подождать не сумел.

Снова огляделся. Ни души… Торчать тут вроде столба? Нет уж. Повести Пену следом сумеет, а там как повезет. Ведь есть же здесь люди! Слез, сопровождаемый откровенно злорадным взглядом кобылицы грис.

— У, скотина! — произнес мрачно, намотал на руку повод и потянул Пену за собой.

Она неохотно пошла. Прямо под ноги ей из-за поворота вынырнула взлохмаченная крохотная девчонка, огляделась, моргая отчаянно-круглыми глазами, и кинулась к Огоньку с воплем:

— Али! Слава Тииу! Пожалуйста!

— Ты что? — отшатнулся подросток.

— Мой брат, он не хотел… То есть… ну помоги! — вцепилась в него, отпрянула, перепугавшись собственного порыва.

— Что случилось? Где? Ты кто? — Огонек опешил. Но сообразил что одежда и шарф, закрывающий его волосы и плечи делают его похожим на… на кого? Ладно… сейчас объяснит ей ошибку. Девочка, поняв, что подросток не сердится, не дала ему раскрыть рот:

— Камень же! Нам есть нечего, потому и украл! Его же убьют! Ну, пожалуйста, он как лучше хотел, он случайно!

Огонек опять мало что понял, но…

— Веди. Где это?

— Сюда, сюда! — девочка заторопилась. Шли узкими улочками, раздраженно фыркала Пена.

Огонек шагал и думал, что же он будет делать… и не лучше ли тихонько скрыться. Только и Пену придется оставить, она не пойдет так просто, а девчонка не отвяжется, и… и ее жаль. Безумно захотелось помочь, хоть он так ничего и не понял.

На маленькой круглой площадке трое стояли — двое взрослых с полосатыми повязками на волосах и мальчишка не старше десяти весен. Ему стянули руки веревкой и спрашивали о чем-то. Мальчишка хмуро отмалчивался.

Девочка вновь зашептала, захлебываясь слезами:

— Али… Помоги. Его же уведут, а потом… Нас останутся я, малышка и мать…

Огонек набрал воздуха… мысленно представляя, что это не он, а он сам в другом месте… его вообще нет… "Мейо Алей, спаси меня, если можешь!"

— Отпустите мальчишку! — голос прозвучал неожиданно звонко и сильно даже для него самого.

Мальчик замер, напряженно глядя на Огонька, а стражи переглянулись.

— А кто нам приказывает?

— Разве не видно? — Огонек ошалел от собственной наглости. Ухватился за отчаянную надежду — сумерки, волосы закрыты, да и лицо так просто не разобрать — факела у них нет, и пыль…

— Не видно. Ты из Сильнейших Родов? Ладно, — кивнул один, бросив взгляд на дорогую ткань шарфа. — Но ты еще мал, а вот проступок не маленький. Он Солнечный камень украл — за это не пощадят и видного мастера.

— Все равно.

— И чьим же именем?

Огонек замер. У него не было татуировки…он не мог показать знак. Единственное пришло на ум.

"Он же мне голову оторвет…" подумал Огонек, а с языка уже слетело.

— Кайе Тайау. Этого довольно?

Стражники как по команде отпустили руку мальчишки. Один даже попятился. Только безумный стал бы повелевать таким именем… или имеющий право на это.

— Оставьте его в покое. И уходите, — велел Огонек, стараясь говорить как можно короче, чтобы иной выговор не выдал его. — Я сам… все выясню тут.

— Кто ты? — спросил стоящий справа, пытаясь все же исполнить долг до конца. Взгляд его не отрывался от полуприкрытого тканью плеча. Сейчас потребует показать… А мальчишка, укравший камень, и не попытался бежать — застыл с полуоткрытым ртом.

— Я друг Кайе. Он сейчас здесь, и придет скоро, — глядел прямо перед собой, сосредоточившись на черном амулете одного из охранников. По сторонам не смотреть… лишь бы не подвел голос… — Уйдите лучше, знаете сами…

Говоря так, Огонек понимал одно — Кайе живого места на нем не оставит… и это если повезет.

Стражники ушли — неохотно, и все же достаточно торопливо. Мало ли… Дитя Огня неподалеку, а с ним связываться — лучше уж сразу в костер. Мальчишка спутанными руками закрыл лицо и замер, вздрагивая. Девочка тронула Огонька за локоть и серьезно спросила:

— Он правда свободен?

— Свободен… — кивнул Огонек, — Почему он украл? И у кого?

— У старшины охранников Атуили… У матери родился малыш… а кому нужна простая женщина с детьми? Хоть научили бы нас чему. Я бы шила…

— Кто ты, Сильнейший? — подал голос мальчишка. — Почему защитил меня?

Огонек глубоко вздохнул.

— Да никакой я не Сильнейший, — сказал тихонько, — просто Кайе в лесу подобрал… И, кажется, больше я вам ничем не могу помочь… Я тут чужой и сам не знаю, буду завтра жив или нет.

— Вот ты где! — совсем некстати раздался знакомый голос, грудной и звонкий.

Черная грис нервно фыркала, а юноша смотрел насмешливо.

— Горе-всадник! Я тебя ищу! Что, снова тебя Пена скинула? Голову не потерял?

— Нет, не потерял… Она меня не скинула, али, просто… Если я виноват, то лишь я один.

Лучше сразу. Промолчать очень хотелось, но… как-то неправильно это, решил Огонек. Это как врать… ему? И рассказал, как было, став так, чтобы заслонить собой детей. На всякий случай.

— Солнечный камень? Значит, вам так туго живется?

Кайе спрыгнул с грис, приблизился, обходя Огонька полукругом.

— Не тронь их, пожалуйста! — воскликнул Огонек, понимая, что натворил. Перед ним был… не тот, кого он видел все эти дни. А что-то очень страшное; это от его имени поспешно исчезли стражники. Мелькнула мысль — его именем… ты сам призвал это.

Краем глаза полукровка заметил, что дети простерлись на каменных плитах. А движения юноши стали мягкими, словно движения огромной кошки. А глаза…в них было пламя. Темное.

— Защищаешь воров? — почти промурлыкал он изменившимся голосом. И — словно струна лопнула, порвалось что-то в лесном найденыше, в робком его послушании.

— Не тронь их! Это же дети! — отчаянно выкрикнул Огонек — не тронь!!

— Тем лучше! Не успеют вырасти!

— НЕТ! — Огонек прыгнул вперед… тело словно само знало что делать… под ноги упасть, чтобы помешать удару… а потом будь что будет, — Не…

В воздухе его руки скользнули по черной шерсти. Огромный зверь — черный энихи — придавил его к земле. Он коротко вскрикнул и вцепился в шерсть…

Почувствовал резкую боль — когти разорвали бок; закричал отчаянно, из глаз брызнули слезы. Перед глазами расплылась кровавая клякса. Потом в глазах прояснилось — перед ним вместо морды вновь было лицо человека. Кайе отпустил Огонька.

Подросток с трудом, но приподнялся на локтях, оглянулся — что дети?!

Дети отбежали к стене и сидели, обнявшись и дрожа. Не смели уйти. Кайе тоже сидел — подле Огонька, сцепив пальцы и опустив руки. Смотрел в сторону.

Огонек взглянул на собственный бок, пытаясь удержать стон. Больно, так… вспомнил про лапу энихи, которую принес ему оборотень. Замутило. Снова взглянул на рану. Так разорвано тело… неглубоко, наверное, иначе бы он не мог двинуться, а крови много. И она все течет… Скоро ее не останется.

Огонек зажал рану рукой — как мог. Не хватило ладони. Пальцы мгновенно стали мокрыми и алыми. Что это было? Ах, да… дани рассказывал о кана, оборотнях. Вот они какие.

— Пусть дети уйдут домой… — сказал тихо.

— Ты мне указываешь, что ли?

— Прошу…

— Заткнись! — Кайе с силой ударил его по губам. Удар отшвырнул Огонька на камни. Кайе вновь отвернулся. Опустил голову.

Огонек лежал на камнях, и чувствовал, как в глазах мутится от боли. Он уже не мог пошевелиться. Разум заволокло туманом, и ничего не видел, не ощущал. Потом запахи стали проступать, тусклые пятна, словно сквозь дымку — сознание вернулось частично. Чьи-то руки подняли его. Посадили в седло — Огонек тут же повалился вперед, на шею грис, но рука его подхватила: Кайе сел сзади. Держал крепко.

— Пошла! — злое шипение, и грис побежала.

Боль отпустила немного. Сумел выдохнуть:

— Что ты сделал с детьми?

— Остались там…

— Ты их не тронул?

— Нет…

Кайе вздохнул. Спросил почти жалобно:

— Ну, чего ты полез в это?

— Я не мог иначе… — разбитые губы еле двигались, но Огонек не желал молчать. Скоро он уже не сможет произнести хоть слово. Ответом стало ругательство.

— Что? — бессмысленно переспросил.

— Йишкали амаута… Если бы он хоть лепешку украл — а то Солнечный камень! Они же все равно ни к чему не пригодны. Только воровать и умеют. А воров наказывают.

— Не пригодны — это значит без Силы и ничему не обученные? и что? Они люди… живые… им жить хочется… а ты не видишь боли других. И не хочешь видеть — так проще… — судорожно глотнул воздух, пытаясь справиться с головокружением.

— А как же с правом Сильнейших? Сам говорил, — усмехнулся одними губами.

— Право? Ах, да… знаешь, идите вы со своим правом в Бездну! А мы… — на миг прикрыл глаза: — Наша кровь того же цвета. Жаль, что не понимаешь.

— Я остановился из-за тебя… чучело безголовое… — тихо-тихо и очень неловко откликнулся оборотень. Прежний мальчишка… не то страшное… внешне.

— Тебе так легко убивать детей?

— Да. Какая разница — ребенок, взрослый?

— Я не думал, что живое существо может быть настолько… — помедлив, выдохнул: — Жаль, я не умер в лесу. Лучше быть где угодно, только не здесь; хоть у эсса, хоть у дикарей, хоть в Бездне.

— Крысы северные… — снова шипение, полное ненависти. — К ним? Нет! — и с силой ударил ногами грис — та помчалась быстрее.

— Крысы… — прошептал подросток. — Никчемные… Так жить… тошно.

Одежда Огонька и шарф пропитались кровью, но боли почти уже не было — только тяжесть. Одежда Кайе тоже была вся в крови, и казалось, что и он серьезно ранен. Пена шла сзади. Ехали они не в Асталу — куда-то в лес.

Огоньку было все равно — голова кружилась от слабости и запаха крови. В лесу остановились. Кайе снял его с седла, положил на траву.

— Что сделаешь? — тихо спросил Огонек. Ему стало тяжело дышать. — Зачем мы в лесу?

— Замолчи… — оборотень огляделся по сторонам; в сумерках видел отлично — нарвал тонких широких листьев, содрал с Огонька лохмотья шарфа и жилетки. Приложил листья к ранам, примотал. Усмехнулся неестественно и очень зло:

— В Бездну таких защитников! — и снова произнес нечто малопристойное, как мог понять Огонек. Как раз о полукровках. Поднялся, кончиком языка притрагиваясь к губам, брови сдвинуты.

Огонек чувствовал — Кайе растерян и очень испуган. Чего он боится? Вспомнил слова Къятты.

— Хочешь сохранить жизнь… Новая игрушка… жаль ее сразу… — во рту был вкус крови. Только с разбитых губ, или она течет изнутри? — подумал подросток.

— Замолчи.

— А ты ударь снова… Дитя Огня, — последнее слово прозвучало ругательством.

Кайе в упор глянул на него. Два алых пятна на щеках, зубы плотно сжаты. С хрустом переломил толстую ветвь, зашвырнул обломки в кусты и шагнул к полукровке.

Тот закрыл глаза. У него не было ни желания, ни сил двигаться. Пусть делает, что хочет. Очень хотелось спать — видно, листья подействовали. Огонек вдохнул запах леса, не крови — и погрузился в забытье.

Он проснулся от шума воды.

Открыл глаза, повернул голову. Было почти уже темно — а туча прошла, похоже. Прислушался к собственным ощущениям. К удивлению подростка, рана лишь слегка ныла, но это было вполне терпимо. Лежал на камнях возле каменной чаши, в ней пузырилась вода. Всюду — камни и водяной пар… и никого: тени, причудливые черные силуэты, напоминающие людей. Он огляделся, надеясь увидеть хоть кого-то живого. Не сразу понял, что фигурка в тени и есть Кайе, так хорошо он сливался с камнями. Сидел на выступе неподалеку и смотрел на водные пузыри.

Огонек попробовал шевельнуться. Бок отозвался болью.

— Где мы?

— Гейзер… вода целебная…

Одежды на мальчике не было. Он покосился на рану — вместо нее увидел примотанные листья. Листья остановили кровь и сами пропитались ей.

Кайе поднялся, шагнул к нему, зачерпнул воды в горсти:

— Пей.

Огонек попробовал отвернуться, но не тут то было. Пришлось пить; Огонек старался лицом не коснуться руки оборотня. Тот сорвал с бока Огонька повязку. Потом Кайе поднял его легко, словно мышонка, и опустил в бурлящую воду.

Вода обожгла… хотя не была горячей

— А! А. аххх… жжется… — не удержался мальчишка.

— Больно? — глухо донеслось с края каменной чаши.

— Бывает больнее…

— Да ну? А, ты у нас все знаешь… на собственной шкуре или как?

Огонек сел на каменный выступ внутри источника. Кружилась голова. К обжигающему покалыванию привыкал понемногу. Не удержался, ответил, хотя говорить было по-прежнему трудно:

— Теперь и на ней тоже.

Вода бурлила вокруг Огонька.

— Ты ненавидишь меня? — спросил южанин.

— Нет… я ничего к тебе не чувствую, — честно сказал Огонек. — Даже ненависти. Ты не стоишь ее.

Он не сразу отозвался, и сделал вид, что не слышал слов Огонька:

— Хочешь уйти?

— Да… но ты не отпустишь.

Кайе молчал, потом поднял несколько камешков, начал бросать их в воду по одному. Глухо сказал:

— В Астале — не отпущу. Вне ее… Но куда тебе идти?

— Куда… да хоть к тем же эсса…

— Они не лучше… Даже хуже… А норреки — животные, дикари…

— А что такое по-вашему «люди»? Такие, как ты?

— Таких больше нет. Я мог бы попробовать… я хотел попробовать… дать иное. Но Къятта прав. Я умею лишь убивать.

— Кто сделал тебя таким?

— Рождение.

— Мне жаль, — равнодушно сказал Огонек.

— Почему?

— Ты бы мог быть человеком…

— А. Я и забыл! — он рассмеялся. Прыгнул в воду — гибким своим, протяжным движением. Теперь Огонек знал, что оно означает. Кайе — энихи. Огромная черная кошка. Юноша нырнул и оказался возле Огонька.

Огонек оставался в воде. Уже не о чем волноваться. Самое страшное было уже.

Тот прижал его к каменной стене и вгляделся в глаза.

Огонек смотрел на него спокойно и устало. Как бы спрашивая: что дальше? Ты меня не убил. Теперь уже не убьешь.

— А тебя… кто сделал таким? — голосом, в котором смешались ненависть, тоска и восхищение, спросил Меняющий Облик.

— Каким — таким?

— Отчаянным…

— Сердце, наверное.

— А кровь эсса — холодным и равнодушным?

— Разве? Эльо-дани говорил мне, что я слишком горяч.

— Да ну? Впрочем, да… детей ты защищал хорошо… Ты хочешь помочь всем беднякам Асталы на свой лад?

— Да, я этого хотел бы… А разве ты не хотел бы, чтобы твое имя произносили с любовью?

Кайе посмотрел искоса.

— Еле дышишь, но язык у тебя ядовитый! Если хочешь знать, мне жаль этих детей. Но Солнечный камень — охрана поселений от огней тин и еще всякого. А этот… хотел украсть и продать.

— Но он ребенок. А если бы девчонка бросилась к тебе за помощью, как бросилась ко мне, приняв за одного из вас, ты тоже пожалел бы?

— Убил бы на месте.

— Какая странная жалость…

— Странная? Кому они нужны? Нищие — значит, ничего не умеют. Мать их — игрушка рабочих на Атуили. Таким лучше умереть молодыми… сразу.

— Вы решаете, кому жить, кому умереть?

— А ты ешь мясо, не думая о зверях, которым оно принадлежало! — ощетинился весь.

— Так люди — не звери!

— Да ну?! Пусть. Зато те, кто живут, ни в чем не нуждаются, понимаешь? На дикарей посмотри! Хочешь так?!

— А если бы лучший друг твой был из низов?

— Ребенок ты… говоришь глупости. Это невозможно, — голос его напряженным стал.

— Отчего же? С пылью не дружат?

— Ты и впрямь дурак. Все время удерживать пламя… а потом случайно убить подобного друга — вот это правильно, по-твоему! Мы и без того защищаем их от леса. И от себя. Любой… сильный способен уничтожить их, не желая того. Или желая — если станут на пути. Я устал объяснять тебе это!

— Не объясняй. Тебе ведь неприятно думать о такой… мелочи.

— А тебе часто приходилось думать о других? — Кайе поднял голову, посмотрел. — Ты всё знаешь о других?

— Я ничего не знаю. Ты сам сказал — без памяти лучше. Да, ничто не мешает… смотреть.

— Эсса тоже любят смотреть. Свысока. А не слушать свою и чужую кровь. Зря я возился с тобой!

— Наверное, зря. Тебе ведь пришлось испачкать хорошую одежду.

Оборотень выдохнул резко, черты лица исказились.

— Конечно! Прав был Къятта… прав! — он с силой ударил кулаком по камню.

— Ну, так сделай, как говорит твой замечательный брат и покончи с этим. В конце концов, рано или поздно ты все равно сломаешь свою очередную игрушку.

— Какая же ты сволочь… — он сжал кулаки так, что из ладоней пошла кровь — ногти были острыми. Кажется, он ни в чем не знал меры. С чего он будет жалеть чужую жизнь и чужое тело, если так относится к своему? Но мысль была мимолетной.

А ладони заболели, словно сам сделал то же. Огонек ничего не ответил. Понятия не имел, что говорить. Он смотрел в небо.

Долго никто не трогал его. Мальчик начал засыпать, и видел во сне, что остался один — айо оставил его. Огоньку стало легко и чуточку пусто. Он ахнул, проснувшись в воздухе — его извлекли из каменной чаши.

Скосил глаза на рану — она выглядела поджившей, почти не болела. И даже лицо можно было тронуть, не опасаясь. Огонек потянулся было к лежащим неподалеку лохмотьям, но убрал руку. Изодранные тряпки. Да еще все в крови. И не сможет он одеться сейчас. Взглянул на одежду оборотня. Тоже невесть что… все цело, но в крови и мокрое.

— Ну и вид у тебя будет… — не удержался подросток, словно вселился кто в Огонька. Ядовитый, отчаянный. — Мокрая кошка…

— Верно, — низким и мягким голосом проговорил юноша, склоняясь к лицу Огонька. Мальчик подумал — его точно ударят, невольно зажмурился. Кайе взял Огонька за запястья. Вроде и не сжимал, а словно из металла пальцы — не шевельнуть кистью. И, с закрытыми глазами, обронил:

— Ничего, мокрые — они смешные, не страшные…

Не договорил. Его подхватили и перекинули через седло. Намеренно грубо.

— Ааа!.. — он вскрикнул от боли, но тут же умолк, закусив губу.

— Не нравится? — Кайе спросил с насмешкой. — Любишь втыкать колючки в других, а самому — никак?

— Я никому не люблю делать больно. Но я умею терпеть.

— Да неужто?? Не любишь делать?? Да ты прямо наслаждаешься этим!

— Что ты от меня хочешь?

— Чтоб ты сдох!!! — заорал тот, напугав грис, и едва удержав их.

— Это желание тебе легко исполнить, Дитя Огня… — тихо сказал подросток.

— Представь себе, труднее, чем тебе кажется! — отозвался Кайе, придерживая мальчишку, чтобы тот не грохнулся наземь. — Я хотел… Амаута!

— У меня нет сил с тобой спорить. Делай что хочешь. А я уже перебоялся. По крайней мере — тебя.

Огонек сказал, и почувствовал — истина сказанное. И желание посильнее ужалить — не плата ли за долгий и липкий страх? Вот чем была та лопнувшая струна… И осознав это, внезапно успокоился, стало немного стыдно.

— А ты боялся меня больше всего остального? — спросил оборотень едва слышно. — Все эти дни?

— Да. Любое твое слово было для меня приказом. А когда ты только появился на площадке… мне казалось, я умру от ужаса.

— Почему?

— Потому ты можешь сделать все, что угодно, и я в твоей власти. Но я верил тебе… А потом когда ты стал зверем и кинулся, я… не знаю, что случилось, но страх куда то исчез. — Подумал и сказал, стараясь, чтобы не прозвучало резко: — Ты просто играл все эти дни, но спасибо — ты заботился обо мне искренне.

Айо опустил голову. Гладил по шее грис, не глядя на Огонька, и, похоже, не слышал последних фраз:

— Исчез? Это хорошо… наверное. Правильно… Зря ты боялся меня…

— Зря?

— Зря… и не зря… я не знаю… Ладно, поехали… Я повезу тебя на Буре. Не против, надеюсь? Или попытаешься сам удержаться в седле? — Кайе не поднимал ресниц. — Безумие — ехать верхом с такой раной… даже полузажившей.

— Как хочешь. Ты сильнее сейчас, тебе и решать.

— Да прекрати ты, — сказал тот устало. — У тебя совсем сердца нет, что ли? Эсса…

— Я не эсса. Я — полукровка.

— Все равно нет… Что ты привязался к этой "силе"??

— Но это правда.

Тот вздохнул, забрался в седло, тронул повод.

— Правда…

Вдруг обхватил Огонька за плечи, притянул к себе. Заговорил быстро и тихо:

— Тебе все равно, да… но хоть попробуй стать моим другом. Ты не домашний зверек. Ты куда сильнее многих… я и с ними пытался…

Огонек глубоко вздохнул, шевельнулся, делая попытку высвободиться.

— Но ты не один. Тебе не о чем беспокоиться.

— Разве? Киаль занята собой, Къятта… — лицо застыло, как маска, тоскливо-мрачная маска. — А все другие, кроме старшей родни — боятся. Ты не боишься. Это настолько… — в голосе юноши появились восторженно-удивленные нотки.

Огонек прикусил губу.

Он слишком устал и не в силах был ответить «нет». Предпочел вообще не отвечать.

Копыта грис постукивали по грунту дороги.

Кайе так и привез его на Буре. Когда он кликнул слуг и передал им мальчишку с седла, у конюшни возник Къятта. Видя раненого подростка, он усмехнулся краешком рта. Огонек ощутил что-то близкое к ненависти… и жалость. Вот о чем говорил Кайе. В этом ему жить…

Огонька опустили на постель, целитель осмотрел рану.

— Ничего страшного… источник помог.

Он делал вид, что не испытывает ни малейшего любопытства… а впрочем, чему удивляться? Следы от когтей энихи не опознал бы только слепой, а что Сильнейший делает с полукровкой, никого не касалось. Захотел — оставил в живых.

Глава 12

В Астале становилось все жарче. Нескоро снова пойдут дожди. Обычные люди заняты были повседневным трудом, а Сильнейшие лениво наблюдали за круговоротом дней и дел — жара отнимала желание вмешиваться. Даже суд неохота было вершить — на мелочи просто махали рукой. Нового не случалось — разве что Нъенна, так толком и не простивший оборотня, обзавелся избранной спутницей. Нельзя сказать, что по большой любви — скорее, их связывало признание друг за другом права на независимость. Молодая женщина стремилась видеть родню как можно чаще, и Нъенна снова стал постоянным гостем в доме Ахатты.

— А ты не хочешь найти себе подругу, которую примут в Род? — спросил он у Къятты. Тот по прежнему служил меркой во всем. Единственным недостатком был его младший братец, из-за которого век бы порог этот не переступал.

— Олиику, — широко улыбнулся собеседник. Последние пару дней он явно пристально наблюдал за чем-то неведомым Нъенне, скрывая внимание под личиной лени. — Тарра одобрит, а Ийа съест кусок болотной тины от злости. Только сама Олиика не согласится, а заставить Сильнейшую силой — нельзя. Ну… можно, конечно, но зачем нам враги из Рода Икуи?

— Я же серьезно.

— Женщин у меня предостаточно… а дети… хлопот хватает и с одним. — Мимолетный косой взгляд в сторону окна… широкие листья скрывают другое крыло, но известно, кто там живет.

Нъенна поморщился.

— Еще одного такого Астала не выдержит.

Ответом была едва заметная улыбка.

…Если бы не установленный Тииу закон, по которому Силы, отпущенной детям, есть определенный запас, пол-Асталы заполнили бы потомки Сильнейших, зачатые в надежде получить достойного преемника. А так — в союзе с низшими почти нет шансов на рождение хотя бы равного, да и разница Силы мешает…

Вся Сила юга держится на огне и крови — так и на севере говорят.

Нъенна знал, что у старшего родственника где-то в Астале или окрестностях двое сыновей от обыкновенных женщин, но впервые спросил, раз уж повод представился:

— Почему ты позволил им появиться на свет?

— Первый — по глупости, шестнадцать мне было. Я проверил его потом — так, ничего особенного. Обидно стало тогда. Я сейчас даже имени его не помню, имени его матери тоже… А вторая слишком стремилась поднять собственное семейство за счет нашего Рода. Хотела меня провести… получила пустышку. Ребенок не просто лишенный силы, но и калека, кажется.

— Ты постарался?

— А как же. По-моему, он глухонемой. Что ж, получила, что хотела. Нечего было хитрить, раз не умеет.

— Но разве можно…

— Сделать ребенка сильнее — нельзя, уж какой выйдет. А отразить чужую Силу просто.

Разговор о Силе направил мысли в новое русло. Нъенна от души сочувствовал родственнику своему — иметь в подопечных такое… В последнее время мальчишка вроде притих. Надолго ли? И что причиной тому, любопытно узнать?

— Он уверен, что через пару весен войдет в Совет. Только за счет кого, интересно? Он хочет занять место деда?

— Да нет. Пусть, — Къятта с ленивой улыбкой разглядывал потолок. — В юности полезно мечтать. А он, дурачок, и не скрывает того, что может…

— Зачем остальным такое сокровище? Его скорее убьют свои, если продолжит выпендриваться.

— Трудновато…

— Но можно, и ты знаешь это. Он не устоит против нескольких Сильных, особенно если сделать, как надо. Не боишься за брата? Не слишком-то он умен, — с легким презрением сказал Нъенна. Лицо Къятты стало жестче.

— Он очень неглупый мальчишка. Но сначала делает, а потом думает. И этого не изменить.

— А ты?

— Я? Я куда больше братишки подхожу, чтобы заменить деда. Впрочем, пока хорошо, что у власти он.

— А Кайе?

— Он — мое оружие, Нъенна, — рассмеялся молодой человек. — Оружие и ручной энихи.

— Я думал, ты любишь его.

— Одно не мешает другому.

— А не боишься? — после едва заметной паузы спросил младший родственник. — Если он ударит во всю мощь, в половину даже — тебе не устоять.

— В воспитании зверя главное… — не договорив, старший махнул рукой. Вся фигура его выражала уверенность, и не хотелось сомневаться — знает, что делает…

— Странно, как мы еще не перегрызлись все, — сумрачно сказал Нъенна. — Я бы с удовольствием убил нескольких…

— Так не сдерживайся, убивай! — рассмеялся Къятта. — Иначе потеряешь всю силу.

— Тевееррика многому научила нас… научила направлять огонь в другую сторону.

— Скоро влияние Тевееррики окончательно ослабеет, и тогда…

— Тогда тебе пригодится ручной энихи.

Къятта словно нехотя посмотрел на Нъенну из-под прямых ресниц. Сказал подчеркнуто ласково:

— Придерживай язык, когда говоришь о нем.

— Но ты сам…

— Я — это я.

— Я бы на вашем месте опасался за свою жизнь, — сказал Нъенна, раздосадованный неожиданной отповедью. — Что ему договор между Родами?

— Он может попробовать. Но еще не сейчас. Слишком молод — как человек он взрослеет куда медленней зверя.

— И ты спокойно говоришь об этом?

— Думаешь, я открываю тебе великие тайны? — голосом, похожим на густой сладкий сок, произнес Къятта. И закончил хлестко, словно ударил:

— Ты не так много стоишь, чтобы я хоть что-то скрывал от тебя!

Братишка сидел на крыльце, сцепив пальцы, опустив руки между колен.

— Ну что ты? — подошел сзади, тронул взъерошенную макушку.

— Уходи сейчас, ладно? — совершенно по-детски сказал младший. Растерянно, беспомощно даже.

— Как хочешь.

Теперь Огонек понял, что значит испытывать ненависть к самому себе. Он не хотел находиться под крышей этого дома, но… постель была мягкой, пахла лесными травами, а слабость измотала его. Люди, чьих голосов он рад бы не слышать, заботились о нем, и не было сил отвергнуть эту заботу. Словно раненого зверька, его старательно выхаживали… для чего? Чтобы кана-оборотень снова мог ударить, если захочет?

Огонек старался не вздрагивать, когда Кайе появлялся возле его постели. Но помнил слишком хорошо… там, у источника, мальчишка был не в себе. А сейчас — вспоминал каждый миг, как это гибкое тело стало телом огромной кошки. Думал — верно, рассудка лишился, увидев; вот и вышло, что вышло. Но тот, прежний, тягучий страх не возвращался — и то ладно.

— С огнем ты смирился, а с кана — не можешь? — напрямик спросил Кайе дня через три. — Противно тебе общаться с человеко-зверем?

— Нет. Да. Я не могу… это неправильно, — его начала бить дрожь. И не раны тому были виной — они-то почти затянулись.

— Да ну? — резко спросил Кайе, положив руки ему на плечи и вдавив в мягкое ложе. — Значит, я ошибка природы? Выродок?

— Не знаю, — пробормотал Огонек и закрыл глаза. Там, в лесу, с его языка срывалось такое… а сейчас, лежа в уютной постели, он не хотел говорить дерзости. Но и молчать уже не мог.

Айо не ушел почему-то. Напротив, присел на край постели. Взял Огонька за руку.

— Значит, напрасно все?

— Что? Твоя просьба? Ты сказал не то, что на самом деле. Ты злишься, когда в твоем присутствии испытывают страх, и приходишь в ярость, когда кто-то посмеет стать у тебя на пути. Я стал… но смешно сравнивать нас. Ты намного сильнее, поэтому можешь и пожалеть… и порадоваться, что тебе посмели перечить. Ведь это настолько нелепо…

Кайе взглянул на Огонька — глаза полыхнули и погасли.

— Я — чудовище, и привык это слышать. Но и ты — не меньшее.

Резко встал и вышел. И больше не приходил.

Сумерки, медовые, мягкие, спустились в Асталу, когда Огонек решился. Хватит… так невозможно. Долго сидел, опустив голову, перебирая в пальцах кисточки покрывала, потом встал, на цыпочках прокрался к выходу — никто не заметил. Напрямик через темный сад, прячась между кустов — к арке, прочь отсюда. Добраться до поселений он сможет… или затеряется среди ремесленников.

Когда оказался за оградой, почувствовал некоторое разочарование — никто его не остановил, не окликнул. Так просто — ушел, и все. Мог бы и раньше.

Кайе говорил тогда — "не отпущу". Вероятно, его будут искать… или нет? Вряд ли хоть кто-то в этом доме еще считает опасным лесного найденыша. Подумаешь, «паутина» прошлое опутала. Если едва не отправился в Бездну… о чем говорить? Безобидная мышь для котенка-подростка.

Надо подыскивать себе место в Астале, в тысячный раз повторил Огонек мысленно. Если позволят остаться в живых, конечно. Ведь умею же я хоть что-то! Ну, хоть учиться умею, наверное. Страшно было перед неизведанным будущим, и злился на себя за этот страх… лишь бы не испытывать стыда за другое. Амаута, как говорил Кайе. Ведь никого раньше… никто не заботился об Огоньке так, никто не хотел зваться его другом.

Лестно, что ни говори… Полукровка, замухрышка без Силы и памяти… Только не забывай, возносясь — падать больно будет.

Огонек брел мимо деревьев с широкой кроной, увенчанной ароматными цветами, невидимыми в ночи. Размышлял, поглядывая на свои руки. Неловкие… но ведь удавалось порой плести, лепить, шить… голова заболела от мучительных попыток вспомнить. Ведь было что-то до башни… кто-то учил! Может, примет кто — помощником? Грязной работы он не боится.

Порой одинокие фигуры мелькали — съеживался, заметив; но никто не подошел, не остановил Огонька.

Не забрести бы в чужое владение, размышлял мальчишка. Так и не успел запомнить, где чей квартал, где территория общая. Светало уже. Сероватое небо, потом бледно-сиреневое. Остановился у столба, увенчанного бронзовым знаком — оскаленная медвежья морда. Неуютно стало от пристального взгляда бронзового зверя.

Понемногу народ наводнял улочки. Любопытные взгляды скользили по Огоньку, пару раз мальчишку окликнули. В первый — сделал вид, что не слышит, во второй — пустился бежать, спрятался за углом. Отдышался насилу — страшно… так и не привык быть среди толпы. Десять человек — ведь это целая толпа.

А меня, верно, хватились уже, думал мальчишка. То есть… поняли, что меня нет. Улица живо напомнила реку… барахтайся, если сумеешь. Один. И кто тебе руку протянет? А если протянет — выбирать будешь, та ли рука?

Скрипнула калитка, и старушка, махонькая, сморщенная в упор взглянула на Огонька.

— Тебе чего, мальчик?

Подросток, не сразу ответил; стоял, покусывая нижнюю губу.

— Тебе кого надо-то? — снова спросила, вперевалку выкатываясь из калитки.

— Я и сам не знаю, — вздохнул.

Старушка по всему решила, что перед ней дурачок. Указала рукой вдоль по улице:

— Иди, иди…

— Бабушка! — послышался из дома веселый детский голос, и налетевший ветерок донес запах свежих лепешек. Старушка заторопилась обратно, в свой дом, к кому-то, кто звал.

А Огонек побрел дальше.

Сел возле какого-то амбара, спрятал лицо в коленях. В башне он был один, и не считал себя одиноким. А сейчас полно народу вокруг — высунься из-за угла, иди, заговаривай! Может, и не ударят… Взгляд зацепился за нечто, блеснувшее в пыли. Огонек поднялся, подошел. Нагнулся и подобрал обломок обожженной раскрашенной фигурки. Блестела, покрытая слоем лака. Огонек повертел находку так и эдак — рыбка… без хвоста и спинного плавника, глаз обсидиановый, черный. Как живой…

Огонек дернулся, будто кто укусил. Показалось — в руке не обломок нелепый, а птичка, серебряная. И так тепло на миг стало, словно кто-то большой и сильный подошел сзади, руку на плечо положил, назвал по имени. У меня был дом, сказал себе Огонек. У меня были родные…

Некстати вспомнился золотой знак на плече оборотня, и разговор — тогда, в первый день Огонька в Астале. "Род — это родные, да?"

И Киаль, такая веселая, добрая… и почти перестал бояться ночных кошмаров.

Привыкнуть… к нему можно привыкнуть, даже зная, что под человеческой кожей — зверь.

Прекрасно, сам себе возражал. Та служанка, давно, сказала — ты будешь забавой. Тогда это испугало, теперь нравится, да? Подумаешь, пара шрамов! Зато с оборотнем не соскучишься. Не тебя, так другого кого…

Уж лучше меня, вступал первый голос. Несколько шрамов… но живы дети. А он… ему тоже легко сделать больно. А надо ли?

Да он и боль иную принимает как радость, сам говорил… и что же теперь, быть, как они, как южане?

В Бездну такие мысли!

— Ты кто такой? — возник рядом суровый человек огромного роста — широкий нож на поясе, широкий браслет выше локтя.

— Покажи мне дорогу к дому Тайау… главы Рода, — проговорил Огонек, поднимаясь. Сжал в руке разбитую игрушку. Одиноко ей там, в пыли. Плохо, когда один.

Киаль перебирала заморские раковинки, низала ожерелье; просияла при виде мальчика.

— Ала, скажи… меня никто не звал? — осторожно осведомился он.

— Нет.

Вот, значит, как. И не хватились. К горлу подступила обида, готовая пролиться злыми слезами. Дурак…

— А братья твои ничего не говорили обо мне? — сорвалось.

— Нет, — удивленно вскинула брови. — Да их и нет сейчас… уехали вчера вечером.

Отложила раковинки, потребовала:

— Спой!

Улыбалась, радостная, как всегда. Хорошо, когда такая сестра… Пел для нее, весь день с ней провел, потом вернулся к себе. К себе, надо же! Еще бы сказал — домой. Бросил взгляд на бесхвостую рыбку, заботливо им же пристроенную под листьями комнатного папоротника.

Чуть не завыл с тоски — закат время самое подходящее, багровая полоса на темно-фиолетовом небе, как раз в душе такие цвета. Завыть не успел — Кайе в дверном проеме возник, злой, напряженный, на плечо шарф наброшен. Его Огоньку швырнул:

— Хватит сидеть, поехали! Затянулась твоя рана!

Привел его к стойлам грис. Вывел сначала Бурю, потом Пену — Огонек обрадовался ей, как родной. Она-то в чем провинилась на Атуили? В упрямстве разве что.

Снаружи было уже темно, и Бури не было видно — она прямо растворялась во тьме. Зато Пена светилась. Шерсть ее ловила слабый отблеск месяца и возвращала с утроенной силой.

— Ух ты… она светится! — восхищенно сказал Огонек.

— Да. Садись.

— Куда едешь? — спросил Огонек, заранее ощетиниваясь и боясь показать свою радость. Он ведь не понял… не знает.

— У меня есть дела.

— А я при чем?

— А тебе полезно воздухом подышать! — вскочил на Бурю, разбирая поводья.

Огонек покосился на спутника — в темноте в одиночку с ним… Разозлился сам на себя. В темноте. С энихи. Ну, прямо возьмет и съест! Какая разница, один он с Кайе или нет — все равно перечить никто не посмеет.

Целую ночь они кружили вдоль границ поселений Асталы, не останавливаясь нигде. Выезжали на вымощенную камнем дорогу, сворачивали на узкие тропинки. То делали привал, то ехали дальше. Огонек начал подозревать, что Кайе над ним издевается, и никакой цели у него нет и в помине. Перед рассветом, в очередной раз слезая с грис, вскрикнул:

— Взгляни!

След на влажной земле отпечатался, медвежий. Возле Пены, светящейся — разглядел. Кайе опустился на колено, потрогал пальцами след.

— Большой зверь. С ним не стоит сейчас встречаться…

— Почему — сейчас?

— Потому что ты рядом.

— А один бы ты в драку ввязался? — ехидно спросил Огонек. Он устал и был голоден.

— Не знаю, — хмуро ответил Кайе.

Проехали еще шагов пятьсот — Огонек окончательно потерял направление. Попросил передышки, более жалобно, чем хотел — рана заныла. Правда, в этом в жизни бы не признался.

Остановились; обмотав поводья грис вокруг ствола, оборотень исчез. В первый миг Огонек вздохнул с облегчением, во второй осознал, насколько рядом с кана было спокойнее. Злился себе, и даже по сторонам не смотрел. А сейчас ожил лес, сучья к мальчишке протянул, зашумел на непонятном языке. Холодом потянуло. И тени зашевелились, куда более черные, чем бывают в лесу…

Хрустнул сучок, и Огонек увидел сверкнувшие глаза. Пена взвизгнула испуганно, рванулась с привязи. Медведь, понял подросток, и сердце улетело куда-то.

— Пошел прочь! — заорал Огонек, хватая гибкую ветку и замахиваясь на зверя. Из-за спины мелькнула черная тень — энихи прыгнул вперед, проскользнув у локтя мальчишки. Крик боли раздался, и жалобный плач — не медвежий. Потом энихи вновь показался, прошел краем поляны, припал к земле. Пару мгновений спустя Огонек увидел вместо него человеческую фигурку. Вспомнил, что надо дышать.

— Кто это был? — спросил, не решаясь отойти от Пены.

— Ихи, мелкий… ты думал, медведь?

— Да, — колени ослабли, и мальчишка сел на траву.

— Не сиди возле копыт. Знаешь ведь — грис всего пугаются… — Над плечом оборотня закружился светлячок. Маленький, сине-зеленый. Мерцал лукаво, света почти не давая.

— Ты убил его?

— Да нет, порвал немного… пусть живет. А ты что же, новый способ охоты — на медведя с веткой? — фыркнул, отмахиваясь от светлячка.

— Ну да, — неуверенно улыбнувшись, сказал Огонек. — Ты ведь ушел, а грис не оставлять же ему! А они, наверное, вкусные…

Тот сдавленно хмыкнул, и расхохотался в голос. И Огонек понял, что тоже смеется. Протянул руку, и его кисть сжала горячая ладонь.

Вот зачем он возил меня по лесу, подумал мальчишка. Не мог найти случая заговорить нормально… ему тоже не хотелось быть одному. Только не упомяни вслух об этом, одернул себя, наблюдая за светлячком в волосах айо. Не поздоровится… и не в страхе дело, а просто — ну, вот такой он. Дитя Огня.

Потом на поляне сидели, ловя первые лучики рассвета. И без того было влажно, а еще роса выпала — крупная, и похолодало заметно. Огонек невольно придвинулся к южанину, тот положил горячую руку мальчишке на плечо, привлекая к себе. Словно пламя под кожей — не обжигает, конечно — человек ведь. Да… такой не замерзнет.

— Говорят, в нас — Сильнейших — течет кровь Огненного зверя, особенно в оборотнях. На юге он не водится, и кана там нет. А дед говорит, глупость все это.

— А что такое этот зверь?

— Такой… кто ж его знает, — Кайе задумчиво потер щеку. — Дед говорит, он вообще не живой.

— Мертвый? — поежился Огонек.

— Да нет. Ненастоящий, не зверь вовсе. Да не знаю. Пушистый. Я его гладил.

— О!? — подросток вскинулся, с невольным восхищением глядя на собеседника.

— Когда на реку Иска ехали. Он маленький, с хвостом не длиннее руки. Горячий. Только опасный — между двумя нашими пробежал, так одного парализовало почти на сутки, а у другого полтела в ожогах. А ткань его штанов только чуть потемнела. Вот такая зверушка.

— И ты гладить ее не боялся?

— Я-то? Нет.

— Знал, что тебя не тронет?

— Откуда мне знать? Захотел — и погладил, — уголок рта пополз вверх.

— Значит, огненные звери тебя не трогают… А меня ты назвал Огоньком, потому что привычно? Чтобы я был… из твоей стихии?

— Захотел, и назвал, — сумрачно буркнул Кайе.

Когда рассвело, снова тронулись в путь. Возвращаться Огоньку не хотелось, хоть и замерз, устал и бок побаливал. Никогда не было так спокойно. Подумал — а сколько человек оценили бы, скажи он, что с Кайе Тайау спокойно? Нет, кажется, с ума он все же сошел.

— Вы всегда убиваете воров? — спросил о том, что давно мучило.

— Да. Это учит других.

— А если человек просто ошибся?

— Ошибся? — округлые брови вскинулись, и такое недоумение отразилось на лице, что Огоньку стало неловко.

— Бывает… и от отчаяния.

— Отчаяние! Если наш — пусть придет к нам. Или к другому Роду, если под их рукой.

— А если у человека нет покровителей?

— Сам виноват, что никто не захотел его взять. Нужно стараться стать нужным, а не воровать. Слабые и никчемные не должны жить. И те, кто вносит раздор, причиняет больше вреда, чем пользы.

— Жестоко это, — опустил голову, разглядывая наборную узду.

— Напротив… разумно. А некоторых своих защищают чересчур рьяно! — сердито проговорил оборотень. — Вот, например, Эниль давно было бы убить пора… из-за ее «доброты» половина грис болеет! Та, с сахаром, помнишь?

— А объяснить ей, ну, не дурочка же?

— Объяснить! — с непередаваемым выражением откликнулся Кайе. — Так они попрошайки… смотрят жалобно, а у нее сердце тает!

— А она видела когда-нибудь больную грис?

— Хм… — юноша задумался. Потом просиял.

— Ты умница! Она у меня получит…

Огонек подумал, а стоило ли давать подобный совет? Похоже, энихи способен последовать ему на свой лад…

Лес казался огромным и диким, но звериные тропинки встречались часто. Время от времени попадались молчаливые длиннохвостые птицы с перьями ярких расцветок. Кайе тоже как-то притих.

Вскоре им попались заросли орешника, окружавшие небольшую поляну. Огонек сорвал орех и попробовал укусить — тот был весьма твердым. Разгрыз все-таки, хоть и с трудом — внутри обнаружилось очень ароматное и сладкое зерно. С наслаждением надкусил, выгрыз сердцевинку.

— Да ты сам сладкоежка, не лучше грис! — фыркнул Кайе. — Такие есть… червячки ореховые. Они как раз внутрь забираются…

— Червячки?! — Огонек выронил орех.

— Что, не по вкусу? — рассмеялся заливисто.

— Лучше найди чего-нибудь поесть, — вздохнул Огонек. — Орехи — хорошо, но еще бы…

Кайе косо взглянул из-под разлохмаченной челки:

— Устал? Хочешь вернуться?

— Есть я хочу!

Юноша спрыгнул с грис — так внезапно, что Огоньку поначалу показалось, свалился. А в следующий миг оказался уже подле него, положил руки на спину Пены, стоя к Огоньку вплотную.

— Чудесно. Хочешь? Ищи, лови!

— Я не умею!

— Это лес, он слова "не умею" не знает! Ты же сюда дошел!

— Дошел, — задумался Огонек. Спрыгнул наземь. Прислушался, втянул носом воздух. Сказал смущенно:

— Порой мне кажется, что я то растения узнаю, то еще что понимаю о лесе. Но ведь неоткуда.

— На этой поляне у двух растений съедобные корни. У двух ядовитые, — негромко проговорил айо. — Пробуй понять, к чему потянет тебя?

Огонек обошел всю поляну, мучаясь у каждого цветка, чуть не у каждой травинки. Потом со злостью на собственную беспомощность, чуть не со слезами сказал:

— Не знаю я ничего! Вот эту гадость точно есть не буду! — указал на низкий кустик с лиловыми цветочками-звездочками и большими ажурными листьями.

— А хорошо, — низким, задумчивым голосом откликнулся кана. — От этого растения у тебя судороги бы начались, как у грис от сахара. Запомни его.

— Ой, — тихонько сказал Огонек.

Кайе поймал крупного кролика. В виде энихи охотился, скрывшись с глаз полукровки. Из седла извлек нож в черных ножнах, быстро снял шкурку с добычи. Костер разжег просто — руку протянув над сухими сложенными былинками, а потом уже подбрасывал толстые ветки.

— Странно смотреть — ты и огонь по раздельности, — сказал мальчишка. — А если в костер руку положишь?

— Я пока в своем уме.

Поев, отдыхали, спорили, глядя на облака — кто проплывает по небу? Потом все же собрались возвращаться.

Сумерки становились все гуще — по лесу погуляли хорошо… Огонек озирался.

— Вечереет… А ты тут не заблудишься, Кайе?

— Я не могу заблудиться. Я — кошка, не забывай этого.

— Предпочитаю тебя человеком, — одними губами откликнулся Огонек.

— И слух у меня тоже хороший.

Кайе умчался вперед. Огонек подумал, что обидел его, но кана скоро примчался с веткой, усыпанной сиреневатыми почками.

— На. Обостряет все чувства, только больше одной почки за раз не жуй. Начнешь от любого шороха вздрагивать. Так и свихнуться недолго.

До самой Асталы добрались, когда темнело — массивным силуэтом над домиками вставала Башня-Хранительница.

— А что она значит? — спросил Огонек, не сводя глаз с ее огромного темного тела.

— Ее построили первые поселенцы долины… когда заложили Асталу. С нее далеко видно. Хочешь?

— Конечно! Я не думаю, что боюсь высоты, — засмеялся подросток, встречая полный сомнения взгляд. И сам себе поверил.

Еще не смерклось, однако небо было — черное почти, и на западе ярко-оранжевая полоса становилась все уже. Подростки неторопливо ехали по улицам, и Огонек чувствовал себя хорошо — никто толком не мог разглядеть ни его, ни спутника. Не страшно от взглядов ему самому… и не бледнеют при виде Кайе Тайау.

Наконец перед ними выросла башня — огромная, из невероятно гладкого камня.

— Ох, какая большая! — вскинул голову Огонек.

Издалека башня казалась не столь внушительной, но вблизи… Массивная, и неуловимо напоминающая барабан — словно может в любой миг заговорить, рокочуще-гулко. Понизу ее, примерно на высоту человеческого роста, шли черно-рыжие узоры из другого камня. Можно было различить зверей, людей и символы стихий в этих узорах.

Подъехали к решетке, за которой стояла стража — двое воинов в черном, казавшиеся ожившими узорами башни.

— Ну что? Ты, кажется, неплохо управляешься со стражниками? На Атуили ты их разогнал. Давай!

— Спасибо, ты уж лучше сам, — Огонек невольно передернул плечами.

— Не размениваешься на мелочи? — хмыкнул тот. — Ладно, не злись…

Их пропустили мгновенно. Вошли в темный коридор — кажется, факелы торчали в держателях, назажженные. Огонек шел за старшим — след в след. Южанин взял его за руку на всякий случай — появились ступеньки. А вот они светились едва-едва. Шли долго. Впрочем, лестница была удобной. Огоньку было неожиданно хорошо — и тревожно немного. Он не видел, куда его ведут, но рука, держащая его руку, была надежной, горячей и крепкой. Раньше он боялся темноты, но рядом с Кайе мысль о страхе перед темнотой казалась невероятно нелепой. Было бы чего бояться…

Внезапно в лицо ударил ветер — поднялись на вершину. Огонек огляделся.

Высоко. Так высоко, что трудно в это поверить — с одной стороны тьма, с другой — узкая полоска заката, уже малиновая. Астала — огни. Леса… Река. Вдалеке горы. Тошнота подкатила внезапно, голова закружилась. Огонек судорожно вцепился в руку юноши рядом. Оказывается, высота — это страшно. Очень страшно. Она заманивает, затягивает, чтобы ты упал… и мокрым пятном застыл на камнях.

Пришел в себя, когда его отвели от края. В центре площадки ужас отпустил; правда, мальчишка старался не думать о том, сколь высоко они сейчас находятся.

— Ты боишься высоты? — спросил Кайе.

— Да… похоже на то, — несколько хрипло откликнулся Огонек. — Там, у эльо, башня тоже была, но куда ниже, и на самый верх я никогда не поднимался. А эта… она как будто дрожит. Вот-вот скинет.

— Она просто дышит, глупый, — рассмеялся южанин. — Она живая. Раньше она оберегала нас… тех, кто пришел сюда из Тевееррики. Пела, когда опасность, да и сейчас порой поет, если беда близко. И просто так часто, особенно на закате. И плачет, если погибли многие. Правда, этого я не слышал.

— Красиво поет? — спросил Огонек, невольно напрягая слух.

— Да. Низко так… словно ветер гудит и бронза.

— Красиво… — мальчишка опустился на колено, коснулся холодных камней. Почудилось — запульсировали под рукой. — А ты хорошо говоришь, — вздохнул. — Похоже, любишь ее. Таким я тебя не видел.

— Каким же видел? — ровные белые зубы сверкнули на темном лице.

— Ты… разный. Кана и есть. Бывает, лицо у тебя, а бывает — звериная морда…

Огонек напрягся, ожидая резкого слова или удара, но Кайе расхохотался.

— А с другой стороны — хвост…

Небо, казалось, совсем рядом. Подросток вскинул голову, рассматривая звезды. Голова вновь закружилась, и он охнул невольно.

— Звезды так близко. Страшно… Словно падаешь в небо.

Стемнело почти, на башне стало неуютно — ветер пронизывал до костей. Горячая рука обняла Огонька за плечи. Он замер, сердце застучало очень быстро.

— Не упадешь.

— Она хочет этого, — пробормотал Огонек, вздрагивая. — Она… — опомнился, оглянулся — белки глаз оборотня поблескивали в свете звезд, а камни под ногами казались очень ненадежной опорой.

— Так, по привычке. Она не голодная, — улыбнулся южанин. Огонек судорожно сглотнул. Почувствовал боль — его пальцы сжала горячая сухая ладонь.

— Все еще считаешь меня выродком?

— Я не… — перевел дыхание, — Я не сказал бы так.

— Почему?

— Я могу понять тебя… иногда.

Перед глазами мальчишки начали покачиваться маленькие огоньки, и тело стало покалывать. Слишком близко стоял Кайе Тайау, Дитя Огня. Слишком был взволнован.

— Отпусти, — шепнул подросток одними губами.

— Как скажешь, — разжал пальцы, отстранился.

Огоньку почудилась тяжкая обида в голосе, и он поспешно проговорил:

— Всегда ли ты управляешь Пламенем? Ты сам говорил, что нет…

— Я все помню, — со вздохом направился к лестнице.

— Зачем я тебе? — спросил Огонек вдогон. — Вообще — зачем?

— Я не знаю. Ты — это ты. Значит, нужен. — Не повернувшись, упрямо опустив голову.

— Почему? Я же… ничто.

— "Ничто" не загораживает дорогу Сильнейшим, когда они намерены ударить. И не говорит в лицо гадости невообразимые.

— Только поэтому?

— Нет. Просто ты — это ты.

— И те, кому ты пытался предложить дружбу, сгорали, как мотыльки?

— Думаешь, это только огонь? А если остановится сердце того, кому ты смотришь в лицо?

— Странно, что ты рожден человеком, — прошептал Огонек, шагнул вперед и тронул пальцами татуировку — так он коснулся бы красивой ручной змеи… ядовитой. — Ты… тебе одиноко.

— Жалеешь? — словно слизняка выплюнул.

— Нет. Вас нельзя жалеть.

А тот повернулся наконец, крепко перехватил запястье Огонька, вгляделся в глаза. Покосился на небо. Летучие мыши носились, неслышно пища. А оборотень, наверное, слышит, подумалось Огоньку.

— Я хотел бы кое-что сделать… попробовать, — впервые голос Кайе Тайау звучал неуверенно — Для тебя. Доверишься мне?

Огонек уже открыл рот, спросить "А что именно?" — но закрыл. Подумал немного и сказал:

— Да.

— Ты полукровка, и я не знаю, правильно ли это будет с тобой… у северян иначе… — Кайе сжал его руку почти до боли. — В тебе есть Сила. Но нераскрытая. Ты бы мог… Что, если я попробую…

— Что?

— Провести тебя через Пламя…

В первый миг Огонек обрадовался. Во второй — испугался так, что хоть с башни прыгай.

— А ты вел кого-нибудь хоть раз? — голос стал высоким и сиплым.

— Нет.

"Думаешь, кто-то еще возьмется?" — послышалось Огоньку.

Огоньку представилась белая молния, слетающая со смуглой руки. Его начала бить дрожь, и подросток отошел к самому краю, чтобы себя не выдать. Как там говорил Кайе? Умирает тот, кому ты смотришь в глаза? Но… Стать пусть не равным ему, но все же… А он не приемлет слабости.

— На что это похоже? — тем же непослушным голосом спросил Огонек.

— Боишься?

— Да, — Огонек не видел смысла в притворстве.

— Я не хочу причинить тебе вред. Напротив…

— Ты не умеешь быть осторожным, — сказал Огонек. — Даже если сам хочешь…

Тот неожиданно резко обхватил его за плечо, притянул к себе. Заговорил бессвязно — о Силе, огне и крови. Порыв, пламя, ветер — увлеченность новой идеей. Новой игрой…

Огонек в очередной раз поразился — как может тело человека быть столь горячим? А через пару мгновений попросту позабыл, что не один — и кто с ним. Вырастал на глазах, становясь ростом с Башню… и звезды в ладонь сыпались.

"У меня будет все… я больше никогда не окажусь маленьким и беззащитным… я смогу все, что захочу, и никто не назовет меня рыжей букашкой, презрительно — полукровкой! Пусть только посмеет!" — и сам устыдился подобных мыслей.

— Ты… — Кайе хотел спросить что-то. Огонек опомнился — словно грохнулся с небес на землю. Чуть ли не с неприязнью глянул на того, кто рядом. Так и не понял оборотень, что Огонек не слышал его, не слушал.

Сейчас осознал полностью, на что дал согласие. Но отступить назад не хотел. И, кроме того… нечто вроде гордости вновь поднималось в душе: полукровки со способностями редки, а уж вести их Сильнейшие вряд ли часто берутся!

Спустились. Огонек вскарабкался на грис… после долгой прогулки и подъема на Башню именно «вскарабкался», другое слово тут не подходило.

Кайе молчал, к счастью для Огонька. Тот словно натянутая тетива себя чувствовал — не удержался бы, в ответ на смех или иное что ответил бы колкостью. Ехали медленно. Повсюду вспыхивали разноцветные светляки и горели маленькие золотые фонарики.

Огонек озирался невольно — нечасто видел ночную Асталу. Вдыхал не только аромат ночных цветов — еще и почти видимое, разлитое в воздухе пламя. Вернее, так казалось ему — горькое пламя, и некуда было деться из этого воздуха.

…Благодарность и неприязнь — одновременно. Слишком много дано одному. Слишком много… он убивает и дарит. Щедрый дар лесному найденышу, дар, который ничего не стоит самому оборотню-айо. А умрет полукровка — невелика потеря.

Огонек зло стиснул зубы.

Иная кровь… Возможность пройти над Бездной… А страшно ведь, если не врать самому себе. Как будто спрыгнуть с той самой Башни…

Подъехали к каменной арке, потом к стойлам грис. Подбежал человек, увести скакунов. Кайе спрыгнул на землю, ища взгляда Огонька — но тот отворачивался.

Сполз с седла и пошел следом за южанином. Думал — вот сейчас встретит, к примеру, Киаль, она позовет брата за чем-то, и тот вернется под утро, и позабудет о намерении бросить в огонь новую нить… или как там вернее сказать. Хорошо или плохо оно будет? Кто бы заранее знал.

Никакая Киаль не появилась, и слуги, кажется, попрятались по углам.

— Чучело, ты весь в земле и сухой траве, — не больно-то приветливо глянул, увидев полукровку при свете. А ведь сам был таким недавно, но успел отряхнуться. Кошка… о шерстке своей заботится, незаметно — а успевает, мысленно усмехнулся Огонек. Хотя вообще ему было не до веселья. И южанин тоже как-то взъерошился, посмотрел угрюмо, шагнул к дверному проему.

Исчез.

Огонек посмотрел ему вслед и с трудом заставил себя шевелиться. Хотя в этот миг предпочел бы обернуться птичкой и улететь… дурак, обругал сам себя. Не знаешь, что тебе надо. Вспомнил, как завидовал эльо… тому, из башни, как порой в самых смелых мечтах представлял, что наделен частицей подобной Силы — и одергивал себя сразу. А тут — протянули его мечту на золотом подносе, так дрожит, боится взять. И верно, сильные и слабые; первые возьмут, не задумываясь, еще и отберут чужое, а вторые… Тьфу.

Вода пахла лимонником. Огонек водил по ней пальцами — и впрямь мокрая. Поймав себя на этом открытии в четвертый раз, мысленно дал себе же по шее, вылез, оделся и направился к старшему.

Кайе сидел на низкой скамейке перед столиком. А на столике кувшинчик стоял, золотой, с чеканными цаплями. И небольшой флакончик, из обсидиана — масляная лампа хорошо его освещала. Сам — в темно-синем, широком; и очень мрачным вид его показался, вкупе с цветом одежды. Айо тоже успел привести себя в порядок — благо, воды тут было достаточно. И времени… сколько там Огонек провел в размышлениях?

Мокрые черные волосы падали на лоб. На смуглой руке алела царапина — видимо, поранился в лесу. Неудивительно — для оборотня если куст растет на дороге и лень обходить, тот немедленно должен подвинуться. А впрочем, перед ним и так кусты разбегаются.

Кайе поднял глаза, сказал глухо:

— Пей.

Огонек облизнул вмиг ставшие сухими губы…

В кувшинчике оказалось нечто пряное, но легкое, похожее на солнечный ветер. Выпил с удовольствием… и голова закружилась, показалось, что стены подмигивают и улыбаются. Потом сел у ног Кайе и поднял голову. Тот наблюдал молча. Лицо айо испугало мальчишку: сосредоточенно-сумрачное… недоброе.

— Такой вид, будто прощаешься! — вырвалось у Огонька. И дрожь предательская во всем теле — что выпил миг назад?

— А если и так? — хмурым грудным голосом отозвался, — А ты… трясешься от страха. Что, передумал, попробовав пару глотков? Страшно кровь отдавать зверю?! И правильно, как ему доверять! — взорвался неожиданно, сметя со столика звонкий кувшин.

Эта вспышка прогнала опасения — вот как бывает, с удивлением подумалось Огоньку. Нет бы наоборот. Но ведь ему самому плохо и страшно сейчас, вот и бесится. Пристально взглянул на южанина и улыбнулся для себя неожиданно.

— Что ты так смотришь? Что видишь? — настороженно спросил старший, отводя за ухо влажные волосы.

— Не кричи. Дом перебудишь. — Огонек поднял кувшин и поставил на место. Сел на пол. — Что ты делаешь, то и вижу. Сейчас вижу, что ты не в себе. Предложил, так вперед. Сейчас, или когда сочтешь нужным. И не швыряйся кувшинами… я тоже могу. Амаута.

Кайе округлившимися глазами посмотрел на него — и расхохотался. Отсмеявшись, коснулся лба Огонька — пальцы горячие, словно угли.

Голова уплывала куда-то, а тело оставалось на полу. Из спины начал расти тростник. Подросток хотел было сказать об этом оборотню, но побоялся показаться дурачком.

— Найкели, — пробормотал юноша, поглядев на него. — Ступень к огню… — Огонек было встал, качнувшись, но голос айо изменился. — Замри! Дай руку.

Огонек послушно протянул правую. Кайе взял тонкий острый нож и сделал надрез на предплечье подростка. Тот невольно попытался отдернуть руку.

— Тихо! — продолжил свое занятие: делал неглубокие надрезы, создавая непонятный узор. То ли цветок, то ли костер. Поднял собственную ладонь — в крови — к губам, лизнул — настороженно, словно кошка пробует подозрительное питье. Затем плеснул в ладонь немного темной жидкости из флакона, начал с силой втирать в линии узора. Огонек зашипел от едкой боли.

— Не шипи, не змея! — достал откуда-то браслет из светлой бронзы, надел на руку Огонька так, что металл скрыл порезы полностью. Сжал края, чтоб не свалился.

— Не снимай. Пока не разрешу.

Голос был взрослым и необычно серьезным. Огонек понял, что противиться не посмеет. Да и снять браслет не сможет, потому что голова уже улетела, а ноги и руки распускаются цветами. Услышал непередаваемый возглас старшего, слова:

— Ну и быстро! — и больше ничего не слышал до самого утра.

Очнулся Огонек на чем-то жестком. И в позвоночник нечто упиралось. Со слабым стоном, еще плохо соображая, сунул руку под спину и вытащил толстый обломанный сучок.

— Зараза, — пробормотал, — Ты хоть смотри, куда бросаешь. — И пришел в себя окончательно. Так и есть, они вне дома, вот он, оборотень, сидит на бревне и смеется.

— Все созвездия пересчитал? Ты такую околесицу нес… Я уже думал, все, последнего ума лишился.

— Как ты меня сюда притащил? — вопрос «зачем» задавать не имело смысла. Обычно ответ один — захотелось.

— Просто. Совсем рано утром, никто не видел. Так рано только Къятта встает, но он там, где медь добывают. Хорошо, что не здесь.

Вчерашнее вспомнилось. Башня, и дальше… Так и нет ничего? Не получилось? Или Огонек уже обладает какой-то Силой? Браслет плотно обхватывал руку, холодный.

Протянул ладонь, пытаясь не трогая пошевелить лист на ближайшем кусте. Кайе давился хохотом, наблюдая за его стараниями.

— Смотри, сейчас ураган вызовешь!

— Эх! — в сердцах сказал подросток и встал. Ничего не вышло, так и думал. Или айо переменил решение… или попросту забавлялся с ним, обещая попробовать. Усмехнулся криво. Точно дурак. Поверил…

Оборотень поднялся тоже:

— Вот глупый. Настоящее чучело…

Шагнул вперед, повалил Огонька на траву со смехом, прижал зажившую рану на боку, и вдруг отдернул руки, испуганно глянув — вспомнил.

— Да все зажило давно! А то сам не видел! — Огонек вдохнул полной грудью пахнущий хвоей воздух. Что ж, нет так нет. — Надо было убить меня тогда… теперь мучайся, кошка дикая!

— Ах ты… — кинулся на Огонька, но подросток был начеку.

Мальчишки покатились по траве…

Горячие, сильные и легкие руки, лесной мусор в волосах, измазанная землей щека. Глазищи синие, сияющие радостью. Это — смерть? Это — чудовище? Айо был красив сейчас, красотой юного зверя. И смеялся он — от души, самозабвенно. Так же, как убивал.

На краю ступенчатого обрыва замерли, едва не свалившись. Расцепили руки, приподнявшись.

— Смотри!

Лава текла внизу, вдалеке, черно-красная струйка.

— Красиво…

— Это наша кровь.

— А вулкан тот — не опасен?

— Нет.

Огонек не мог оторвать глаз от живой раскаленной струи.

Руки подхватили его и бросили с обрыва… он вскрикнул, упал на прикрытую мхом землю — и закричал вновь, пытаясь увернуться от огромного черного хищника. Клыки лязгнули у самого горла: мальчишка вскинул руки, пытаясь защититься, отсрочить смерть, но энихи резким движением вынудил Огонька раскрыться — и тот ощутил острые, готовые сомкнуться зубы на собственной шее. Один миг промедлил зверь, и отчаянное желание жить подсказало мальчишке движение — он вцепился в челюсти хищника. А потом ударила волна огня — изнутри, заставляя кричать до срыва голоса. Кровь откликнулась, спеша на помощь, рванулась наружу; а та, что осталась, загорелась и взорвалась в мальчишке. Сердце его жалобно вскрикнуло и остановилось.

Вспыхнули волосы и одежда, перестали видеть глаза, и последнее, что он чувствовал — боль, переходящая в сумасшедшую радость.

А потом по сожженным глазам ударил свет.

— Лежи, — Кайе листом лопуха вытер лицо Огонька. В поросшем мхом гроте было полутемно… а поначалу показалось — невероятно светло.

— Где мы? — прошептал Огонек. Тело казалось легким-легким и тяжелым одновременно. Перед глазами плавали разноцветные пятна. Но он все видел. И был явно живым.

— Недалеко от Асталы…

Кайе казался совершенно измученным.

— Энихи… это был ты?

— Я, конечно. Кто ж еще?

— Что ты сделал со мной?

— Я?! Это ты сам чуть не отправился в Бездну! Тииу, больше никогда не возьмусь вести полукровку, — сказал почти весело, но голос дрогнул.

— Я думал, что умираю.

— Да ты и умер почти.

— А тебя кто вел? Родные?

— Со мной совсем иначе. Мой огонь никогда не спал…

— А то, что я выпил? — еле слышно, но мальчишку поняли.

— Найкели. Проводник. Объясняет крови, где Путь… иначе заблудится.

Кайе вздохнул глубоко.

— Мы с тобой еще не закончили. Северяне долго готовятся, а детей Тииу бросают в его пасть, как щенят в воду. Те, кто может — плывут. Ты испугался?

— Да. Я не понял, что происходит.

Кайе вытянулся рядом и застыл. Огонек не решался пошевелиться, а потом понял, что Кайе спит. Голова на сгибе локтя, по другой руке ползет яркий зеленый жучок.

Кайе проснулся ночью, в тот самый момент, когда кама-лемур заглянул в грот. Зверек испуганно вытаращился на человека, а тот свистнул ему, сладко потянулся и лишь тогда обернулся к мальчишке.

— Живой? Отдохнул?

— Как будто камни таскал, — сказал Огонек. Юноша усмехнулся, услышав облегчение в голосе.

— Ну-ну. Рано обрадовался — не дошел еще до конца.

— Хватит! — взвыл Огонек. — Мейо Алей!

— Трусишка! — рассмеялся Кайе. — Теперь будет попроще. Не отступать же! Сделаем из тебя… ну, хоть факел! И забудь северное… не для тебя теперь.

Огонек подумал немного.

— Факел… А ты, Кайе-дани, ты — кто?

— Видел лаву внизу? — он поднял глаза, непривычно серьезные. — Так вот… Там, в сердце земли, она и рождается. Я — часть этого сердца.

— Вулкан?

— Вулкан — то, что видно. Меньшее, чем я есть.

— Ты мог сжечь меня совсем?

— Мог.

— И ты… не нуждаешься в хворосте, чтобы гореть?

— Скорее мне станет плохо, если я попробую погасить это пламя.

— А Къятта? — он снова споткнулся на имени.

— Къятта… та лава, что течет по долине. Лучше не стоять у нее на пути.

Огонек представил, как падает в кратер вулкана, и мальчику стало плохо. Если бы знал заранее, не согласился бы никогда!

Хотел что-то сказать, но не нашел слов.

А потом про слова позабыл — и словно крылья Огоньку дали. Пробуждающаяся Сила опьяняла, хоть еще и не позволяла пользоваться собой, а страх ушел, похоже, совсем; и даже того, кто вполне мог этот страх вернуть — Къятты — не было в Астале сейчас. Восторженность Огонька и оборотню передалась — впрочем, он и без того наслаждался жизнью, словно хмельным питьем. И готов был подарить полукровке Асталу — всю, и попробовал бы кто на пути стать.

Рассказывать Кайе не умел, однако на вопросы отвечал охотно. Показать было проще всего — так Огонек увидел письмена и рисунки. Знаки-письмена вызывали ужас, казались смутно знакомыми. Но и другие были, неизвестные — эти рассматривал с удовольствием. С некоторой опаской, но жадно брал то, что Кайе в беспечности своей швырял под ноги Огоньку, не задумываясь о смысле и ценности.

Южанин не знал, что порой Огонек его ненавидит — когда пелена спадала с глаз, и хотелось кричать от обиды — у тебя есть все… ты можешь убить, можешь подарить Силу, а я…

Мальчишки сидели на самом верху неглубокой каменной чаши. Всего три ряда сидений: приподняты над землей, посредине — круг, засыпанный мелким золотистым песком. Удобно устроено — ежели в круг выпустить зверя и он захочет наброситься на зрителей, не допрыгнет. Да и стража помешает…

— А можно ли выйти за другой Род?

— Зачем?

— Например, помочь… если ты сильнее.

— Запрещено. Слабый проигрывает.

— Но они не убьют друг друга?

— Нет… не должны, разве несчастный случай… — в голосе прозвучало сожаление. — Хотя свести счеты в круге удобно…

От Рода Тиахиу ушел мастер-чеканщик с семейством. Считал, ценят его невысоко… Арайа не отказали в просьбе принять под свою руку, но, как полагали все, это было лишь способом свести счеты за досадные мелочи в недавнем прошлом.

Человек из Рода Тиахиу был очень высок, противник показался чуть не мальчишкой — тонкий, с более смуглой кожей, с волосами, убранными в косу сложного плетения. У Тиахиу простая коса была. Одеты оба — в светло-красное, штаны и околи, босые.

— Кто это? — шепнул Огонек, показывая на младшего. Грациозный, и, похоже, красивый — с такого расстояния разобрать было сложно. И кажется уязвимым… Огонек искренне пожелал ему победы.

— Ийа… сволочь, — Кайе выругался почти беззвучно и очень грубо.

Огонек поерзал на сидении — неприятно стало.

— А чем он тебе так насолил?

— Тем, что живет! — отрезал оборотень, и, скосив глаза на подростка, фыркнул:

— Он ровесник Къятты, это отсюда птенчиком кажется.

— У них равная Сила?

— Ийа немного сильнее… но это сейчас неважно, первый круг использовать что-то кроме собственного тела запрещено. Второй — оружие, и если только до третьего дойдет…

— Понятно, — вздохнул Огонек, впиваясь взглядом в противников — они начали расходиться на некоторое расстояние. Человек из Тиахиу… крупнее, и кажется таким уверенным…

Кайе угадал мысли подростка. Помотал головой:

— Он хорош, плохого бойца не выставили бы. Но змея быстрее, чем волк. Къятта лучший боец Асталы, но с Ийа и брату трудно справляться.

— А ты? Просто, без огня вашего?

— С Ийа мы не сходились, — мрачно ответил юноша. И честно прибавил несколько мгновений спустя, совсем угрюмо:

— Къятта лучше меня. Не знаю…

Отсюда, сверху, круг казался не таким уж большим; но Огонек представил себя там, в центре, под взглядами сотни глаз… и захотелось немедленно спрятаться, хоть сейчас никто на него не смотрел. Разве когда пришли, смерили оценивающими взглядами — полукровка, держится вблизи оборотня, словно смолой прилепленный (Огонек пожалел, что нет шарфа — закрыться), но к нему уже потеряли интерес. У каждого Рода свои развлечения, на чужое без причины не зарятся. А к зверенышу из Рода Тайау точно никто просто так не полезет.

И сейчас Огонек, впервые выведенный в столь людное место, ерзал на краешке сидения, невольно стараясь держаться поближе к старшему — и не сводил глаз с искрящегося золотого песка и фигур на нем.

Ийа не подпускал к себе «волка», как обозначил его противника Огонек. У «волка» были более длинные «лапы», достать его казалось сложновато — не подойти. Но он был обозлен, и нападал сам. Ийа только уклонялся, порой уходил легким перекатом по песку, в самом деле напоминая змею.

— Он что, ждет, пока этот выдохнется? — спросил Огонек.

— Долго ждать будет… Тиахиу все трехжильные.

Ийа прогнулся, вновь перекатом ушел от удара, за спину противника; прыгнул — тот успел обернуться, но не успел отбить атаку. Тонкая рука ухватила «волка» за горло. Тот не хотел сдаться, ударил в ответ, благо противник оказался совсем близко — коленом снизу и пальцами в глаза, но не успел — с хрипом повалился на спину. Огонек с трудом сглотнул, — ему казалось, он слышит, как хрустнул горловой хрящ.

— Чисто, — обронил Кайе. — Но не пойму — играл или и впрямь ошибся, позволив Тиахиу ударить? Мог и сам получить неслабо… Жаль, второго круга ты не увидишь.

— Он умер? — неровным голосом спросил Огонек.

— Сомневаюсь… На кой лад Ийа будет убивать сейчас? Арайа и Тиахиу не враги. Ну, сцепились из-за семьи, подумаешь!

Пятый день обучения подходил к концу. Поначалу Огонек, полный увиденным в круге, не разговаривал, боясь спугнуть подвижные картины перед глазами. Потом осознал себя сидящим в саду, и оборотня рядом. Тот подогнул под себя одну ногу, подбородком оперся о колено другой. Рыжеватый закатный свет подчеркнул черты его, заострил. Или не закат? Лицо оборотня было так явно осунувшимся, усталым, словно он поднялся после тяжкой болезни или вовсе от нее не оправился.

Огонек, желая, чтобы с лица южанина сошла эта пугающая маска, спросил первое пришедшее на ум:

— Почему полукровок считают безнадежными? Ведь ты сам говорил, среди них есть отмеченные Силой…

— Есть. Но редко, малой Силой — и она крепко спит. Разбудить может айо или уканэ с немалыми способностями. Но им-то зачем? — голос прозвучал тускло.

— Даже если полукровки — их дети или иные родственники?

— Ну, ты загнул! — Кайе встряхнул волосами, становясь похожим на себя прежнего. Огонек подумал — почему айо срезает их? Носил бы хвост или косу, как многие в Астале…

— Почему ты не хочешь длинные волосы? Тебе бы пошло…

— Перекидываться трудней — мешают. Шиталь такая же, глянь! А насчет полукровок… Ты сам посуди. Даже если ребенок родится не пустым, он все равно будет слабым. Зачем роду Сильнейших рубить собственные корни?

— Значит, то, что ты сделал для меня… больше никто никогда бы не сделал для полукровки?

Кайе поморщился.

— Я — это я, ты — это ты. Не приплетай сюда остальных!

— Ты… тебе было интересно, что получится, или же…

— Разумеется! Ты же моя игрушка! — айо вскочил, отбросил сломанный стебель и скрылся в доме. Поднявшись, Огонек пошел следом за Кайе. Нашел его сидящим на ступеньках бассейна. Ноги были в воде, и штаны до колен намокли.

— Прости.

— Иди в Бездну!

Огонек пристроился рядом.

— Там мне нечего делать. А ты обещал сделать из меня факел.

— С большим удовольствием бросил бы тебя в костер!

— Продолжим ругаться, или ты поведешь меня дальше, айари? — со смехом спросил Огонек.

— Вечером. В такую жару хочется думать о чем угодно, только не об Огне.

В жару? — удивился про себя Огонек: прохладно было сегодня вечером, на удивление. Кайе смерил его оценивающим взглядом. — Если сегодня все пойдет хорошо… закончим путь. Дальше останется только учиться… самостоятельно, я уже помочь не смогу. Мы разные.

— Это трудно?

— Тебе — не думаю. Ты никому не можешь причинить вреда… Может, и память к тебе вернется.

Мысль кольнула Огонька:

— А кроме тебя… знают, что ты делаешь? Что ты — мой наставник?

Кайе пожал плечами:

— Я делаю, что хочу. Других это не касается. В первый день я увел тебя в горы, чтобы не помешали… а сейчас ты ведешь себя тихо. Во всяком случае, ты не орешь, как там, когда увидел энихи.

— А браслет?

— Вот поэтому я и не хочу, чтобы тебя видели.

— Что тебе будет, если узнают?

Высокие брови округлились:

— Будет? За то, что я делаю с полукровкой? Или ты думаешь, станешь по-настоящему сильным?

Огонек вскочил, лицо запылало. Кайе ухватил его за штанину, потянул вниз:

— Мир. Я тоже говорю искренне.

— Мир, — прошептал Огонек, задетый за живое.

Ночь не принесла прохлады. Этот Путь дался оборотню труднее всего — не мог сосредоточиться, дико хотелось пить. Но не стоило прерываться — и без того напарник его, ведомый, слишком слаб. Начни прыгать туда и сюда, точно толку не выйдет. А цель маячила почти перед самым носом… как же трудно с этими полукровками. Словно деревянные — ладно тело, оно и не важно сейчас, сидит себе на полу, а суть внутренняя Силу как следует обрести не торопится…

Когда показалась последняя «стена», с неслышным стуком обрушилась, открывая пламя, вздохнул с облегчением. Все. Пусть идет и… и в Бездну всех!

Кайе проснулся, потянулся, чувствуя себя хорошо-хорошо впервые за последние дни, раскинул руки с сонной улыбкой. Легко… привычное, приятное чувство — словно горячий ветерок под кожей. Позвал:

— Огонек?

Когда никто не откликнулся, спрыгнул на пол, побежал по каменным плитам. Заглянул в одну комнату, в другую. Ни Огонька, ни одежды его. Оббежал все. Пусто. Кликнул слуг, свесившись с веранды. На вопрос они отвечали недоумением.

— Нет, али. Не знаем.

— Огонек… — растерянно проговорил он. Отправился осматривать сад и окрестности — ведь тот мог заблудиться. Так много всего…и почти нет людей. Добрался до помещения грис. Пара слуг, стоявших возле, обернулись, испуганно вздрогнули.

— Что случилось? — спросил недовольно.

— Али, прости — исчезла Пена!

— Пена? Как?

— Ночью… вчера. Кто-то увел ее, а ты спал долго, сутки… не решились будить.

Воры — здесь? Кража одной грис? И помыслить смешно. Он и смеялся бы…

— Вот как.

Развернулся — людям лица опалило, словно взвился к небу огромный костер. Кайе быстро зашагал прочь, и зелень по обе стороны дорожки скручивалась и чернела… Опомнился. Вбежав к себе, упал ничком на кровать.

— Будь ты проклят…чтоб тебе сломать шею на первом же повороте!

Глава 13

Астала

Жесткие глянцевые листья дерева льнули к стене, на их поверхности играли блики, создавая впечатление танца медлительных светляков.

— Ты не спишь? — молодая женщина приподнялась на цыпочки (от ветра плеснула широкая юбка) — и потянулась к окну. — Эй!

— Нет, — прозвенел смех, послышался торопливый шепот внутри, и в окне показалась фигура — лунные блики заиграли на темно-бронзовой коже, слегка волнистые волосы перелились через плечо охапкой плетей вьюнка. Но гостья занята была только собой.

— Я нашла след… ты понимаешь? Такая интересная Сила… — она откинулась назад, прислушиваясь, и вновь потянулась к человеку в окне, положила пальцы на подоконник.

— Имма, утром.

— Но след возле Хранительницы! И теряется возле входа! Я же не знаю, что будет утром! Я могу не узнать никогда!

— Охх… погоди, — человек скрылся на миг в недрах комнаты, снова послышались голоса — явственно прозвучал недовольный девичий, потом гибкий силуэт перемахнул через подоконник. Внутрь Башни-Хранительницы помимо установленных дней пускают только избранных… членов Совета.

Ну, и еще одного, которого попросту не решаются задержать…

* * *

Лес неподалеку от реки Читери

Камень оказался весь в углах и выступах — Огонек вертелся, пытаясь устроиться. На земле сидеть не хотелось — снуют всяческие жуки, многоножки; хоть отдохнуть спокойно… спокойно не удавалось.

В конце концов сполз-таки с камня, улегся рядом. В тени раскидистого дерева акашу было уютно. Высоко — на два человеческих роста — с ветви свисали плоды, красные, вполне съедобные. А если сжевать терпкую мякоть, доберешься до похожей на орех сердцевинки… Проглотил слюну. Прикрыл глаза, но не до конца — сквозь ресницы разглядывал тонкие стебли травы, гусеницу, неторопливо ползущую по делам…

Возле ноги что-то шевельнулось. Мальчишка сел, глядя на пристроившегося рядом зверька. Тот, заметив человеческое внимание, шмыгнул за камень, потом высунулся, подергивая короткими усами. Большеухий, похож на лисицу, только шерстка бурая. И словно рыжеватый свет изнутри.

Огонек протянул было руку — погладить. Потом вспомнил — Огненный зверь… и жар чувствовался от него, нога мальчишки согрелась.

"Нельзя его трогать", — говорил Кайе.

Зверек удобно расположился рядом. Особого внимания на мальчишку уже не обращал.

"Неужто пришел ко мне? Погреть… чтоб не было так одиноко?"

Испуг мешался с восторгом. Огонек помнил рассказ про ожоги… но сейчас зверек лежит почти рядом, на расстоянии чуть больше локтя. И ничего…

"Неужто он чувствует…его?" — подумал подросток. Это походило на правду. Чимали, айари… они ведь связаны как-то. Это Кайе упоминал.

— Это ты к нему пришел? — прошептал Огонек. Зверек насторожил уши, но головы не повернул.

Мальчишка подумал и, внутренне досадуя на себя за глупость, попросил:

— Если его увидишь… передай, что я жив… если ему интересно, конечно.

Прогнал неприятную мысль — к тому моменту, как эти двое сумеют встретиться, от Огонька останется кучка костей. По крайней мере, это очень похоже на правду. Но, прожив совсем еще мало весен, невозможно поверить, что путь в самом деле грозит оборваться скоро. Пока ведь везло, и причем сильно везло.

Со вздохом перевернулся, оперся локтями о землю, подбородок опустил на сплетенные пальцы.

Все вокруг было таким настоящим… не позволяло думать о смерти. А ведь она рядом. Хотя полукровка уже не тот перепуганный мальчишка, мчавшийся наугад через чащу. Кое-что понимает. Не станет ломиться в ядовитые заросли, может, сумеет понять, где гиблое место. Но все-таки близко смерть.

А была еще ближе.

Астала, немного раньше

Къятта скучал по младшему брату. Пять дней — словно пять лун. Своевольный он, невыносимый, несдержанный сверх всякой меры… без него жизнь пресна и вязка, словно непропеченная лепешка. Тронуть горячую кожу, чувствуя, как тот ощетинится — и все же позволит застегнуть невидимый ошейник. Потому что тоже скучает на свой лад.

…Уже на подходе к его комнатам Къятта услышал тихий взволнованный голос, разъясняющий известные любому младенцу истины; усмехнулся не-по доброму. Слишком братишка увлекся новой забавой… Учитель нашелся. Пусть — скоро конец, жаль, мальчишка расстроится. Странно, что до сих пор не сжег свою игрушку. Но один раз уже чуть не убил, второго раза недолго ждать. Слишком нагло ведет себя полукровка. А нет — так нетрудно помочь.

Подумав немного, ушел. Вновь появился часа через два. Было тихо внутри, и занавеска не шевелилась — даже ветерок спал. Къята зашел внутрь, откинув занавеску.

…Сидели рядом у стены — и, кажется, не дышали. Почти испугался, прежде чем сообразил — жив, просто далеко улетела душа.

У них были похожие лица. Только у Кайе — очень усталое, будто истончившееся. Серое. И второй… брошенный мельком взгляд подтвердил — этот гораздо ближе, и чуть улыбается во сне-обмороке.

Маленький огонек дрожит на плотном листе деревца в углу.

А руки обоих сплелись.

Къятта выругался беззвучно. Бездна… Такое с собой творить… ради кого?! Всего на пять дней покинуть Асталу, и вернуться к безумию полному… Сорвал с руки полукровки браслет, увидел знак. Вот оно что. Вулкан, который учит гореть соломинку.

Поднял Кайе, словно тот был совсем малышом, осторожно опустил на постель в соседней комнате, поправил волосы его. Склонился над братом, протянул ладонь, прижал пару точек на шее. Дыхание того стало глубже. Спи, радость моя… спи долго. Тебе это нужно.

На Огонька и того не потребовалось — он и сам не проснулся, измученный неуверенными толчками собственной Силы — Къятта подхватил мальчишку и вышел из комнаты.

Во сне Огонек летел через Бездну. Не в первый раз уже видел подобное — поначалу такие сны пугали, понемногу привык. Даже удовольствие стал находить в безумном полете — еще чуть-чуть, и научится им управлять…

Проснулся на чем-то холодном и твердом. Не открывая глаз, попробовал устроиться поудобнее — и стукнулся лбом о стену. Огонек испуганно распахнул глаза, осмотрелся.

Он лежал на каменной плите, выступающей из стены. Каменные темные стены, не украшенные ничем — просто неровно обтесанный камень. Голубоватый светильник, неприятным, мертвенным светом озарявший лицо человека напротив. Тяжелая коса, серьги — простые кольца, резкие, немного птичьи черты.

Къятта.

Огонек мгновенно сел, прижался к стене, не обращая внимания на холод ее и неровные выступы.

— Къятта-дани, в чем я… за что?

— Что — за что? — откликнулся тот, — Ты пока цел.

Чуть успокоенный, мальчишка повел взглядом по сторонам, и по коже вновь пробежали мурашки. Больно уж неприветливо место… и тихо, слишком тихо.

— Но я здесь… почему??

— Муравей, возомнивший себя горой… — откликнулся тот негромко, задумчиво. Смотрел прямо перед собой, не на мальчишку.

— Я? Но что я такого сделал?

— Тот, кто берет не принадлежащее ему — вор. Это ты способен понять?

— Я ничего не брал! — вскинулся подросток, и сник, успев уловить мелькнувшую презрительную усмешку.

— Я погашу. Хочешь попробовать зажечь? — молодой человек указал на светильник.

Откуда Къятта знает? — подумалось Огоньку. Покосился на руку — браслета нет, и следы глубоких порезов видны. Прикусил губу — так вот что…

— Но он сам этого хотел… он был рад, как все вышло! И Сила… моя, не его!

— Ты знаешь, почему ты здесь? Как я принес тебя сюда?

— Нет, али…

— Он направлял все свое пламя внутрь, пытаясь тебя уберечь. Все эти дни. Ведущий… Был, как пустая шкурка насекомого, когда я вошел. И мне не составило труда усыпить его… забрать тебя. Меня он даже не заметил. Хотя по сути он, конечно, сильнее меня.

— Но почему… ведь он только направляет меня. Чем я могу быть опасен?

— Да ты просто недоумок какой-то, — сказал равнодушно, и все же с подлинным, едва уловимым любопытством, — Мальчишка не соображает, что делает, и убьет себя, пытаясь не причинить тебе вред. Но ты ничего не стоишь. Пыль… даже со всей своей невеликой Силой. А он — единственный.

— Это я знаю, — проговорил Огонек, понемногу справляясь со страхом. — Но все равно знаю мало. Позволь мне хотя бы понять.

— Хорошо. — Къятта легко согласился. — Поднеси руку к костру — почувствуешь жар, вовсе не касаясь пламени. А Кайе пытается позволить тебе коснуться огня… и не сгореть. Он не знает, что такое контроль над Силой. Да и не сможет постоянно… это его плата за то, что — единственный. И вот нашел выход, дурак. Я же не смог запретить ему, он слишком своеволен. Не думал, что он сделает так.

— Но он сказал… что больше ему нечего мне дать. Он может теперь быть собой прежним…

— Нет. Айари — ведущий и чимали — ведомый связаны очень долго. Пока не ослабеет нить — он должен будет сдерживать свое пламя, выжигая себя изнутри. Даже просто стоя рядом с тобой — иначе его Сила спалит тебя. Это он понимает…

Огонек глубоко вздохнул.

— Если это так, то… Что со мной будет теперь, Къятта-дани? — Поперхнулся, а с языка слетело: — Ты убьешь меня?

— Я? Мне это… незачем. — Взглянул на светильник, и язычок света моргнул.

— А… что? — задохнулся, испугавшись еще больше. Уж лучше Къятта…

— Какая тебе разница, как умирать? — голос изменился, стал ниже тоном, темнее. Безразличие словно порывом ветра смахнуло.

— Он — не наставник полукровок, запомни! У него есть свое назначение!

Мальчишка облизнул губы — сухость во рту и горле…

— Я… я дам слово, что не вернусь. Астала большая…

— Слишком много неприятностей от тебя, чтобы еще оказывать милости.

Тем не менее он не торопился что-либо делать. Задумчивое — снова — лицо, едва освещенное слабым дрожащим язычком пламени. Лучше бы ненависть, ярость… Мысленно смех услышал — может ли энихи ненавидеть оленя? Или крысу?

— Он найдет, где я был… как зверь, или, раз он связан со мной — иначе…

— А ты не такой уж дурак, — удивление в голосе, и любопытство снова, сильней, чем прежде. — О звере я позабочусь, а Сила… Башня — единственное место, где он тебя не почувствует. Хранительница говорит очень громко. А он слишком занят собой, чтобы в грохоте различать тихий звук.

— Где он сейчас? Что ты скажешь ему? — отчаянно уцепился за последнюю надежду.

— Он спит. А проснется… что за беда? Найду, чем его успокоить!

Огонек вспомнил, каким было лицо оборотня, когда у крыльца он снимал с седла раненого им подростка.

— Он хотел быть моим другом… — о сказанном пожалел, видя, как закаменело лицо, поспешно поправился: — Он хотел… больно терять, все равно, что. Ты хочешь ему такого?

— Боли? Она тоже может давать силу и радость. И научить может многому — а ему полезно учиться.

— А ты жесток… я не знал, что бывают такие. Он в обличье энихи куда больше похож на человека, — Огонек полностью овладел собой, и смотрел в глаза Къятты — янтарные на свету, сейчас просто темные.

— Ты думал так же, когда получил это? — усмехнулся тот, указав на шрамы, пересекавшие бок Огонька.

Лицо мальчика вспыхнуло от прилившей крови.

— Нет. Я ненавидел его. Но ты…

— А мне он дорог.

— Это слова. Для тебя он — орудие, оружие. А что у него на душе, наплевать, лишь бы лезвие было заточено.

Невидимый аркан стянул Огонька, не давая вдохнуть. Къятта, понял тот, заледенев, холодным потом покрывшись; его Сила…

— А это уже наше дело. Что, пожалел? Жалость — удел слабых… Жалость и страх.

— Да, мне его жаль. Сейчас — особенно, — хрипло, упрямо откликнулся Огонек. — У него не было выбора.

— И у тебя уже нет… Хватит. — Огонек почувствовал, что тело вновь слушается его. Шевельнулся, собрался в комочек.

— Что со мной будет? — повторил, оглядывая место, в котором находился.

— Иди со мной. — Къятта шагнул к отверстию в стене.

Огонек повиновался. Голос Къятты не обещал ничего хорошего. Сердце то колотилось, то замирало. Запахло сыростью — скоро оказались возле воды. Канал? Или подземное озеро? — мальчишка прищурился, но ничего не понял.

— Иди сюда, — Къятта говорил спокойно и не сомневался, что полукровка следует за ним.

Тот и шел. А куда деться? И еще одно понимал — этому человеку он не покажет страха. Кайе говорил — не показывай… ни людям, ни зверям.

— Дай руку.

Послушно протянул — запястье охватила серебристая петля. Она и в темноте светилась едва заметно. Другой конец ее уходил в стену.

— Ты сможешь дотянуться до воды. Пей… проживешь долго. Пока мне не нужна твоя смерть. Может, я вернусь еще…

Помедлил чуть, и добавил:

— На твой крик никто не придет. Майт услышала бы, но она глухая.

— Кто она, али? — прошептал Огонек. Так легко было противостоять оборотню… вспышка, и все. А этому — невозможно. Невозможно даже сказать ему колкость. Вот подлинное чудовище, думал он. Не оборотень. Его старший брат.

— Змея. Большая змея. Ей оставляют жертвы порой, как дочери Башни. Но она ела недавно. Здесь не появится.

Словно столбняк напал — и тело вновь стало холодным, влажным. Чуть не закричал, не упал перед ним наземь — выведи меня отсюда!! Но просить Къятту о милости… нет, бессмысленно.

Он тихонько сел, подтянул колени и стал вглядываться в воду.

Пальцы Къятты вздернули его подбородок. Глаза горели — сейчас и вправду янтарные. Понимал — отражается пламя светильника в них, но как жутко…

— Петля удержит тебя, если вздумаешь утопиться. А он… — почудилась в голосе грусть, но тут же исчезла, — Пожалуй, так будет лучше… Ты очень помог мне, найденыш. Даже не знаешь, как.

Огонек промолчал. Хотелось вонзить зубы в эту гладкую смуглую руку. Хотелось орать во весь голос от ужаса и тоски. Но все нелепо… нелепым быть не хотел. Довольно уже… Уткнулся лицом в колени.

Остался один.

Когда дверь отделила его от света — будто чем дурманящим опоили; голова закружилась, пропали все чувства и желания. Прислонился к стене и сидел так, не двигаясь.

"Ну почему я, а не ты?" — вяло шевельнулась мысль после долгой глухой неподвижности. "Если уж умирать… Почему?"

Шевельнулся, подобрался к воде, зачерпнул горстью. Сделал глоток. Холодная, немного пахнет тиной, но свежая. Влажной рукой вытер лицо. В голове имя вспыхнуло — Майт.

Огонек вскочил, рванулся, вцепился зубами в петлю.

Перегрызть или разорвать не удавалось. Он изранил себе все запястье — с виду мягкая, при рывке петля резала кожу. Серебристая, прочная на диво; бледное свечение напомнило Пену.

Скоро обе руки были в крови, и губы тоже.

— Чтоб тебе сдохнуть! — заорал Огонек, отчаянно дергая веревку; он мечтал уже об одном — оторвать себе руку. — Чтоб тебе было сдохнуть там, на дороге… подавись ты своей Силой, тварь!

Скоро охрип. Обессилев, свернулся клубком, стараясь стать меньше.

По щекам катились слезы — кажется, временами он рыдал в голос, но никто не отзывался, и он вновь и вновь пытался хоть что-то сделать с петлей. На воду старался не смотреть — стоило бросить взгляд, и все сворачивалось внутри. И в то же время вода звала оглянуться.

Запах воды, сводящий с ума — наверное, так пахнет смерть. Дотянуться до воды, пить — может. Но темная, еле слышно журчащая, она пугала.

Майт, сказал Къятта. Не голодная, значит… Вряд ли он выйдет живым отсюда — скорее, умрет до того, как змея успеет проголодаться. Ты можешь кричать, сказали ему…

Скольких запирали здесь?

Огонек чувствовал шепот стен, уверен был — их покрывает мох. Вкрадчиво-влажный, мягкий… Только бы не коснуться ненароком…

Времени тут не было. Да и понимал Огонек, что здесь каждый миг покажется часом. Но все же уверен был — в этих стенах находится уже долго. Хотя — что такое долго? Над огнем и пару мгновений руку не подержать, а приговоренному и сутки — единый миг.

Мальчишка задремал — слишком вымотали попытки освободиться, страх — и полет через пламя до этого. В полудреме вздрагивал от любого почудившегося шороха. Потом провалился в сон глубокий. Очнулся, когда тихие шаги раздались рядом — настоящие.

Дверь не скрипнула; фигура в длинной одежде держала на ладони светящийся камень. Солнечный камень.

Захотелось петь, вопить от радости — на глаза навернулись слезы.

На миг показалось, что Огонек снова в доме Тайау, тогда, когда мальчишку закрыли — а Кайе пришел за ним…

Но это не оборотень.

Человек был взрослым, и сперва показалось — Киаль… нет, она ниже, но двигается столь же легко, и столь же мелодичный звон серег сопровождает ее. Только гость непонятный — не женщина.

— Ты не замерз тут, малыш? — тихий смешок. — Охх… вот кто здесь! — удивленно. И тишина, почти ощутимое напряжение — и свет начинает растерянно мерцать, из золотистого становится серебряным, слабым — вот-вот, и погаснет…

— Почему ты здесь?

Огонек промолчал, напрягся. Гибкая рука погладила его по щеке.

— Перепуганный зверек… не дрожи. Чуткие пальцы ощупали запястье мальчика — света хватало, но и без него можно было ощутить кровь, почувствовать ее запах — понять, что мальчишка содрал себе всю кожу с запястья. А вот лица человека мальчишка не видел — только руки, красивые, с тонкими пальцами. И аромат свежих цветов, нагретых солнцем…

— Кто ты? — спросил слишком громко.

— Неважно.

Даже не видя лица, Огонек угадал улыбку.

— Как ты… как узнал? Или просто пришел?

— Мне сказали. Не ожидал, что здесь окажешься именно ты.

— Откуда ты знаешь меня?

— Видел… ты держался подле оборотня. Кто тебя привел? — спросил человек.

— Къятта, — проговорил прежде, чем подумал — а стоило ли? Человек опять издал тихий удивленный возглас.

— Но почему? — снова спросил, куда более настойчиво, нежели в первый раз. Взялся за петлю, и мальчишка вскрикнул, не сдержался — хотя осторожным было прикосновение. А камень теперь снова светился ясно.

— Я… — врать не хотелось. Да и что придумать, сообразить не мог. Его молчание было принято за невозможность ответить.

— Его младший… знает? Он был согласен?

— Не знал, — еле слышно откликнулся Огонек. И снова — едва различимый удовлетворенный звук.

— Он — охранял тебя, да?

— Он… Я не знаю… да, — признался, скрепя сердце.

— Зачем тебя здесь закрыли?

— Чтобы я умер здесь… — одними губами, но тот услышал. Ласково, едва слышно:

— Понятно. Это надежное место… Если и обнаружат, никто не подумает увести отсюда.

Петля поддавалась… мальчишка не верил своим глазам. У него тоже есть Сила, наконец осознал. Больше, чем у меня. И он умеет ей пользоваться, ну конечно. Почувствовав себя свободным, осторожно прижал руку к груди. Но тот коснулся тыльной стороны его ладони, едва-едва, словно крыла бабочки.

— Вот так. Лучше, дружок?

Промолчал. От кого ждать добра?

— Все же боишься? — а говорит тихо-тихо, почти шепотом…

— Хочешь меня выпустить? — Огонек медленно отнял свою ладонь, встал на негнущихся ногах, пошатываясь. Прислонился спиной к стене. Все-таки мох… противный, сырой…

— Выпустить? Можно сказать и так, — голос задумчивый. — Майт не скоро придет, он знал… не все умирали здесь, иные выходили живыми. Башне достаточно пищи, а Майт — ее приемная дочь. Мать делится взятым.

— Отпусти, — прошелестел Огонек. Прикрыл глаза — свет камня казался чересчур ярким. А ведь он… как гнилушки в лесу.

— Если не желаешь умереть тут, ныряй и плыви к противоположной стене. Там решетка, змея появляется оттуда. Не бойся, прутья расставлены широко — она огромна, а ты — мальчик.

— А ты… не можешь вывести меня сам?

— Вся Астала будет об этом знать. Зачем мне такое счастье?

Он поднялся, повернулся к двери, широкой одеждой скрыв сияющий камешек. Тихо и ласково обронил:

— Поспеши. Без тебя ему будет плохо. Это же… пламя.

Не сразу поверил в то, что свободен — да была ли она, эта свобода? У южан жестокие шутки. По-звериному провел языком по запястью, пытаясь зализать ранки — вспомнил оборотня, поморщился, прекратил.

Человек ушел и забрал свет с собой — Огонек наощупь отыскал дверной проем, попробовал выбраться. Но здесь не полог был на выходе, как во всех домах — деревянная створка, тяжелая. Стены, дверь и вода; показалось, плеснуло что-то; подпрыгнул, и недавнее безразличие улетучилось.

Рано или поздно змея приплывет сюда… сидеть и ждать, пока сожрут — безумие.

Полукровка глубоко вдохнул — и нырнул в воду, черную и холодную. Поплыл под водой, пытаясь отыскать дыру, о которой говорил человек. Полагался лишь на свои руки — в темноте-то иначе никак. С первого раза не удалось, а в воде было страшно — он выбрался снова на сушу и едва не остался там. В голове все смешалось — может, Къятта и не собирался его убивать? Просто… запер на время? Ведь он сказал — змея не появится здесь, а он сам, может, еще вернется…

Только если он вернется, поздно будет что-то придумывать.

Дыру Огонек нашел… большое отверстие, перегороженное решеткой. Мальчишка заскользил вдоль решетки, отчаянно дергая прутья, словно мог расшатать их. Не поверил своему счастью, сообразив — они расставлены широко. Еще не поднимаясь на поверхность, ужаснулся — насколько же велика тварь?!

Огонек вынырнул опять, вдохнул воздух, снова нырнул и попробовал протиснуться сквозь прутья. Страх заставил его удвоить усилия — благо, он был худым и гибким, и просочиться через преграду не составляло особого труда.

Скоро Огонек оказался по ту сторону решетки. Поплыл как можно быстрее вперед и вверх. Вынырнул, отчаянно глотнул воздуха, поднял руки над головой, потом развел их в стороны.

Он находился в узком каменном коридоре с низким потолком. Было довольно темно, и что впереди — не разобрать. Можно только плыть… с удовольствием выбрался бы из воды — продрог основательно — только некуда было встать, не за что зацепиться. В темном наполовину заполненном водой тоннеле оказалось страшнее, чем в самой Башне. Казалось, что холодное скользкое тело змеи касается ног, и вот-вот обовьется, утянет на дно.

Стараясь думать только о том, что скоро выберется, Огонек поплыл дальше. Коридор казался бесконечным, хотя Огонек не уставал — страх ли придавал силы, или просто напутал с длиной коридора?

Он не сразу понял, что оказался в реке, что над головой — небо, серое, как бывает перед рассветом. А когда понял, огромное и холодное небо едва не доконало его: снова — барахтающийся в реке одиночка. Проще сложить руки и опуститься на дно; там, среди ракушек и водорослей, уютно… а река — добрая.

Мысль была мимолетной — он мотнул головой, отфыркиваясь от попавшей в нос воды, и поплыл. Хоть еще и не рассвело, берега просматривались без труда, один пологий, другой невысокий, но отвесный — и неширокой была река. Ближе оказался пологий, и Огонек развернулся, поплыл к нему. Ноги скоро нащупали илистое дно.

Подросток выбрался на берег, отдышался, глянул по сторонам. Сейчас ничего и никого не боялся — появись рядом медведь, например, обратил бы внимания не больше, чем на гусеницу. Пусть жрет, если сумеет…

Сел на торчащие из земли узловатые корни. Почувствовал, что еще немного, и свалится прямо тут; зашагал дальше от берега, туда, где росли ореховые деревья — по стуку осыпающихся орехов их было не перепутать ни с чем.

А еще там росла трава. На ней и свернулся калачиком, не беспокоясь о том, что может получить орехом по голове.

Проснулся поздно вечером. Рядом с головой прыгала птица, поклевывая орех.

Улыбнулся, присвистнул ей. Та не обратила на мальчишку внимания.

Огонек сел. Было не жарко — сезон дождей закончился, теперь какое-то время постоят прохладные дни. После реки его до сих пор била дрожь — поискал нечто, что могло бы согреть. В листья бы зарыться, мелькнула мысль. Идти куда-то на ночь глядя — безумие. Чуть большее, чем просто лежать тут, но все-таки большее. Оглядел себя — мошкара липла к телу — штаны остались целы после протискивания через прутья, а больше на нем и не было ничего.

Голод дал себя знать. Мальчишка нарвал себе орехов, собрал листья, зарылся в них и так лежал, разгрызал скорлупу и думал. Близко… еще немного, и он начал бы считать Асталу своим домом. Точнее, дом Кайе, поправил сам себя. Вот чудесно. А про старших в том доме совсем позабыл, вот и получил… и не в полной мере. Къятта пожалел его? Да уж, — озноб пробежал по коже, — с такими глазами? Но ведь не убил, и не тронул… хотел бы насладиться его болью и страхом — иное бы что-нибудь сделал. Он же просто оставил Огонька одного. Но почему — в Башне-Хранительнице, раз не собирался скормить его Майт? Почему не в собственном подвале? Наверное — Кайе почувствовал бы. Или нет? Къятта сказал — "как пустая шкурка насекомого". Может, оборотень сейчас спит…

Скоро и сам уснул.

Проснулся ранним утром от холода. Траву покрывала россыпь белесых шариков — роса, готовая засиять в лучах солнца. Продрог; вскочил, будто на змее лежал, и запрыгал на месте, пытаясь согреться. Голову вскинул — ветви были вполне пригодны для лазанья. Осмотреться бы — может, получится. Мальчишка забрался на дерево на удивление скоро — правда, мало что разглядел. Зато увидел Башню — с той стороны, откуда приплыл; массивного тела Хранительницы не успело коснуться утро. Судя по всему, город кончался где-то совсем рядом.

Вот в город ему точно не надо было. Подумал еще немного, слез и побрел по лесу прочь. Еще бы на поселения не придти… разыщут рано или поздно.

Скоро выбрел на тропинку, довольно широкую, утоптанную.

Чуть ли не сразу послышались голоса. Огонек насторожил уши, готовый упасть наземь и затаиться.

Голоса приближались. Очень быстро — и тут же из-за поворота, ранее незамеченного, вывернули несколько человек. Мужчин, одетых совсем небогато. Вряд ли они были опасны — мастера, или просто рабочие, двое корзины несли. Но мальчишка поспешно отступил глубже в густой кустарник — мало ли что. Люди прошли мимо, занятые разговорами.

Огонек перевел дух и зашагал дальше. О прошлом старался не думать — только чудилось все время либо змеиное тело поперек тропы, либо стук копыт верхового животного… как тогда, при первой встрече с братьями Тайау.

Небольшую серую грис он обнаружил на окраине, привязанную к забору. Судя по всему, на ней не очень-то ездили, скорее перевозили грузы — по крайней мере на спине громоздился вьюк.

Отвязывая добродушно фыркавшую грис, мальчишка невольно ежился, вспоминая слова — "воров у нас убивают".

Но понимал — на своих двоих доберется разве до поселений.

Вьюк снял и оставил лежать на земле. Пожалел, что в нем нет еды — взял бы, чего уж там…

Шарахался от любого шороха. Конечно, столкнись он с людьми в лоб, имени Кайе Тайау довольно было бы, чтобы обеспечить безопасность себе; но вдруг привели бы в Асталу, к оборотню? А там… все равно там, где Къятта, он долго не протянет.

* * *

Лес

Привстать, отползти от камня. Прислониться спиной к многовековому дереву — живая кора, дышит — и сидеть так вечно. Просто жить… как живет бабочка-однодневка или облачко в вышине.

Но я не смогу, думал мальчишка. Я уже не смогу. Я не помню о себе ничего — но ведь было же что-то. Иначе откуда — память о матери, понимание, что за растение передо мной, птичка из серебра?

Серая птица-кауи защелкала, засвистела. Мальчишка задрал голову, пытаясь разглядеть ее через переплетенье ветвей.

Я хотел бы начать заново, думал он. У меня нет прошлого… или есть? Но что? Тусклая, полная страха жизнь в башне? Или же… дружба, которую его старший брат назвал нелепой? И верно — нелепо… Да была ли та дружба?

Как скоро оборотень осознал бы, что Огонек не равен ему и никогда не станет таким же? А что потом? Покровительство, снисходительное и жестокое? Он не отказывается от данного слова… он не выбросил бы полукровку, как ненужную вещь.

— А я пожелал ему смерти там, — негромко проговорил Огонек.

Рыжий зверек в траве насторожил уши. Почесал себя задней лапой под подбородком и побежал по своим делам. Непохоже было, что рассердился, да и вообще вряд ли понял, о ком речь.

С его исчезновением снова нахлынуло одиночество, ознобом по коже — а вечер был теплым…

Грис он потерял на третьи сутки — привязал на ночь к дереву, устраиваясь спать на ветвях, а утром не обнаружил и веревки. Вздохнув, понадеялся, что животину не сожрали, по крайней мере — сама отвязалась. Ехать на ней было — одно мучение, без седла да нормальной узды — но все же быстрее.

Позади давно осталась река Читери, воздух снова был влажным — значит, впереди еще река, и немаленькая. Быть может, та, в которой он барахтался две луны назад… Иска, назвал ее Кайе.

А за ней — ничейные земли. Мысль об этом пугала, словно готовился ступить в неизвестное… а ведь какая разница, если посудить? Что там, что тут — лес… и от дороги приходится держаться в стороне; если уж совсем невозможно, брести по ней, подскакивая от каждого шороха.

В Астале и окрестностях ее нельзя оставаться. Мало того, что Сильнейшие налетают, как вихрь, внезапно… мало того, что право имеют делать все, что придет им в голову. От мысли, что может встретиться с братьями снова — хотелось зажмуриться. Как представлял себя, оборванного, никчемного… подумаешь, Сила. Пользоваться ей не умеет еще, да и разница…

Как наяву представил взметнувшуюся челку, взгляд — свысока, с грис. Слова почудились — думаешь, стал по-настоящему сильным? И улыбка другого, рядом. Едва заметная.

— Не хочу! — сквозь зубы прошептал Огонек.

Поднялся и зашагал к солнцу — оно как раз на север указывало, это успел выучить. Есть свободные поселения. Есть эсса, в конце концов.

Ну и… есть одиночество.

Глава 14

Он ничего не знал о лесе, но порой пугающее чувство просыпалось — надо так, а не иначе. Как с корнями тогда, в Астале. Надо здесь выбрать место для ночлега. Нельзя касаться вон тех листьев, а эти ягоды можно есть… и другое, подобное. Потом чувство уходило, и без него, пожалуй, было привычнее — в самом деле, откуда мальчишка мог выучиться понимать лес?

Когда увидел широкую цепь огромных рыжих муравьев, целеустремленно переползавших через бревно, шарахнулся в сторону — и лишь потом сообразил, что снова заговорила память, покрытая паутиной… такие муравьи уничтожают все на своем пути и не сворачивают с выбранного направления.

Почти не попадалось ручейков — от жажды спасали растения с огромными мясистыми листьями. Сок их, прохладный и кисловатый, превосходно утолял жажду.

Ночами на разные голоса перекликался лес, а днем засыпало все.

Массивная фигура мелькнула между стволами. Очень большой зверь… меньше медведя, и не энихи. Кто?

Из полумрака на Огонька смотрело безобразное лицо с низким лбом и всклокоченными волосами.

Мальчишка с трудом сглотнул — а страшное, похожее на человека существо неловко качнулось вперед и двинулось к нему, прихрамывая. Широченные плечи, тело, во многих местах поросшее шерстью… совсем негустой шерстью. Ни намека на одежду. Глубоко посаженные глаза, черные, как угольки, и неожиданно по-человечьи внимательные.

"Я не побегу", — сказал себе Огонек, — "Достаточно уже бегал". И остался на месте, глядя, как приближается чудовище. Что это существо сейчас сожрет его, не сомневался. А страха и не было. Страх остался в Астале, уцелевшие крохи растерялись по дороге сюда.

Чудовище протянуло лапу и коснулось лба Огонька.

— Шел бы ты в лес обратно… — тихо сказал мальчишка. — Вряд ли мной наешься.

Чудище провело пальцами по его волосам. И что-то сказало. Слово «хору» Огонек разобрал, хоть речь непонятного существа звучала не слишком членораздельно.

— Нет, — покачал головой мальчишка, не зная, на что отвечает, да и был ли вопрос. А чудище осмотрело его с головы до ног — грязного, исцарапанного, и неторопливо похромало в сторону. Огонек двинулся за ним, и только несколько мгновений спустя сообразил, что идет за этим полузверем. Зачем? Да какая разница.

Запах чужака и его усталости Седой почуял давно, и шел следом, не показываясь. Тот ломился напрямик через лес, не замечая троп. Чужак походил на хору, но хору были опасны, они вызывали страх. А этот не мог напугать и олененка. Седой убил туалью, который двинулся было следом за чужаком, голодного туалью. А тот ничего не заметил. Он вел себя, как малыш… но малыши в племени Седого, едва научившись ходить, уже осторожны, уже знают лес.

Порой об осторожности вспоминал — но снова совершал какую-либо глупость.

Когда чужак с яркими волосами едва не наступил на ядовитую сколопендру, Седой вышел из-за деревьев.

Позвал за собой.

Полузверь оказался не таким уж и страшным. В его то ли землянке, то ли берлоге лежали несколько шкур, недавно снятых — видно, чудище было хорошим охотником. После дождя холодно было. Чудище, глядя на Огонька, бросило ему одну из шкур… неприятно было ей укрываться, но понятия «приятно-неприятно» остались в прошлом. Если уж зверь о нем заботится, куда ниже падать…

Чудище протянуло мальчишке ломоть мяса. Сырого, чуть подвяленного на солнце. Подросток затряс головой, ощутив тошноту. От большого жука с хрустким панцирем отказался тоже — тот шевелил усами и был живой… Еще недавно думал — от голода съест что угодно. Не мог.

Существо посмотрело на мальчишку чисто по-человечески осуждающе. Вышло из землянки, и скоро вернулось с большой черной тыквой. Разбив его толстую кору об землю, сделал знак мальчишке — бери. Тот прямо с земли подобрал, медленно принялся есть горьковатую, вяжущую но по-своему приятную мякоть.

Незаметно ночь наступила. Чудище покинуло землянку. Слушая дальний звериный вой, Огонек чувствовал собственное одиночество куда острее, чем до встречи с непонятным существом. Тогда он просто шел, не особо стараясь выжить, но шел — на север, если получится. А сейчас ощутил, что бессмысленна цель. Зачем, куда? Крохи заботы оказалось достаточно, чтобы стало очень больно внутри. И чтобы упасть в собственных глазах ниже некуда. Снова его подобрали, как… камешек по дороге. На сей раз полузверь подобрал. И ушел — потому что ему не интересно, что же такое он встретил в лесу? Или решил не пугать? Но тогда он разумен. Мальчишка оглядел землянку, вспомнил слово «норреки». Кайе говорил про них, свысока так. Еще бы ему не говорить свысока.

Огонек ворочался под шкурой, размазывая по лицу слезы. Острый запах, исходящий от шкур, не давал ни сосредоточиться, ни заснуть. Сосущая пустота завладела всем телом, и подросток не понимал, почему. Перед глазами чиркали вспышки, словно падающие звезды. Мне страшно, беззвучно шептал он, ныряя в совсем недолгую память. Помоги мне! Кайе всегда прогонял страхи… те не смели появиться вблизи него. Помоги мне, шептал Огонек. Мне холодно…

Спи, издалека донеслось. Верно, почудилось. На самой границе сна и бодрствования пробормотал:

— Спасибо…

Уснул, успокоенный.

Тропинка была — одно название. Но вниз Огонек шел довольно легко, хоть и спотыкался порой. А Седой — хромой ведь, но как проворно спускается! И еще шкуры тащит.

На дне довольно широкой котловины, куда привел его дикий получеловек, располагалась стоянка племени — сразу можно было понять, еще сверху заметив крошечные фигурки возле примитивных жилищ-шалашей. Как звери живут… Но лучше уж эти, чем никто, равнодушно подумал. А если прогонят, сдохну где-нибудь…

Седой буркнул что-то непонятное. Огонек ответил слабой улыбкой — ты же знаешь, я не пойму. Седой подумал немного и указал рукой вперед, в центр стоянки. Там было больше всего народу.

Мальчишка повернулся и направился туда. Он вглядывался в этих людей-зверей с опаской… и надеждой. Жить среди них… невозможно. Чем дальше продвигался, тем меньше оставалось сомнений. Седой… казался куда больше человеком, чем они все, хоть и видел — вроде работой заняты… ветки таскают, шкуры скребут, стучат камнем о камень зачем-то.

Они смотрели, когда подросток проходил мимо… С легким любопытством поначалу, потом отворачивались и занимались своими делами. Да было ли это самое любопытство, не поручился бы — на лицах-мордах не отражались чувства.

Меж камней ближе к краю поляны увидел погасший костер и остатки туши кабана, насколько обглоданных костей валялось рядом. Ощутил, как рот наполняется слюной, а живот заболел от голода еще сильнее, едва только почувствовал запах… не сказать, что совсем аппетитный — но все же… А ведь недавно на мясо и смотреть не хотел. Но не осмеливался подойти и взять.

Как же их много… не меньше четырех десятков. Мужчины, с виду неповоротливые, но массивные, жилистые и на деле очень подвижные. Женщины… с длинными волосами, одетые в передники из шкур, уродливые, низколобые. Дети… шустрые, смахивающие на зверенышей. Неужто все они могут думать?

Огонек растерянно огляделся в поисках того, кто был здесь главным… ну хоть кто-то же есть? Не Седой же — тому особого внимания не уделили. Но как же они нелюбопытны…

С виду трудно было разобрать. Взгляд упал на старуху… или не старуху? — что сидела неподалеку. Ее взгляд казался очень внимательным, и даже осмысленным. Подошел к ней, напряженно — словно она могла отрастить клыки, накинуться и разорвать. Но нет… женщина лишь посмотрела из-под темного низкого лба и отвела взгляд.

У животных не принято смотреть в упор, вспомнил подросток. Из-за ее плеча появился массивный дикарь с рыже-бурой растительностью по низу лица, густо поросший рыжим волосом. И брови его были рыжими. А вот этот глядел на Огонька пристально и угрюмо.

— Я Огонек, — сказал полукровка, не надеясь, что будет понят. — Я хочу есть.

Из-за спины подростка шагнул Седой, подошел к туше, оторвал кусок мяса и дал Огоньку. Женщина пошарила за спиной, протянула какую-то луковицу. Рыжебровый буркнул что-то не слишком приветливое, обернулся и крикнул что-то всему племени. Головы вскинулись, потом опустились, и дикари вновь занялись своими делами.

Седой поманил Огонька за собой и указал ему место на краю котловины, пальцем обрисовал круг в воздухе и махнул рукой в сторону покрытых шкурами шалашей, сооруженных над ямами в земле. Вздохнув, Огонек зашагал обратно и принялся ломать ветки, чтобы построить из них собственное жилище.

Уставал от тяжелой работы — а дни одновременно мчались и стояли на месте. Несколько лун проползли по ночному небу, пока ясному — сезон дождей миновал.

Жизнь в племени была бы невыносимой, если бы не Седой, принесший несколько шкур для его шалаша и явно помнивший про Огонька, и смешная девчонка, которую подросток прозвал Белкой. Ростом по пояс мальчишке, с волосами цвета глины, корявая с виду, но проворная, с пальцами, цепкими, как паучьи лапки. Она почти все время молчала, лишь изредка издавая резкие птичьи звуки, и хвостиком таскалась за Огоньком. Старшие женщины гнали ее работать, но Белка вжимала голову в плечи и упрямо держалась «хору», шустрая и любопытная.

В привычку вошло, засыпая, прислушиваться к далекому, и, наверное, выдуманному зерну тепла и света. Когда отвечал, становилось легче. Словно помнят об Огоньке. Где-нибудь…

Он заставлял себя думать о севере.

По ночам всматривался в лохматый рисунок созвездий — там, в разрушенной башне, часто смотрел на небо. Названий звезд не знал — придумывал свои.

Потом Кайе показал некоторые, но свои все равно были ближе.

Глаз Лисички, Шершень, Острие копья…

Полюбил спать под открытым небом — в своем шалаше не любил, в жилище дикарей не мог находиться. А вот пищу их есть — привык… плоды, порой горькие, личинок, сочных внутри жуков. Только те ели их прямо так, а Огонек убивал предварительно.

В племени к нему скоро привыкли — и, кажется, считали за дурачка. Он с неохотой признавал — дети пяти весен от роду куда лучше приспособлены были к лесу, нежели сам Огонек.

Ведь это животные, думал он. Естественно, проще им.

А что дикари, звавшие себя рууна, думали о мальчишке, узнать возможности не было.

Дикари общались друг с другом набором звуков — поначалу Огонек сильно напрягал слух, чтобы различить в их потоке что-либо членораздельное, но постепенно стал выделять отдельные слова, если это можно было назвать словами. И пытался их воспроизвести — всегда неудачно, его жесты были для дикарей куда как понятней.

Чащу они называли — хэрра, дождь — уру, огонь — шши.

А еще эти дикие существа никогда не смеялись…

Он научился понимать Седого лучше, чем остальных. Тот поднимал руку, и Огонек следил за жестом; невыразительное лицо-морда все же порой являло собой какой-либо знак. Огонек изучил постоянную настороженность Седого, спокойную, как ни странно такое звучало — и сам приучался не вздрагивать от шорохов, а угадывать суть их.

Потрясением для полукровки стало, что эти дикие существа способны рисовать. Не все — лишь трое-четверо, и картинки у них выходили странные. Углем и глиной — на плоских сторонах камня, и, хоть мало нарисованные звери и птицы походили на настоящих, дрожь пробирала при взгляде на них. Набор корявых линий… но без труда понятно, как движется зверь, ясно, что вот это — медведь встал на дыбы и с грозным, хоть и неслышным ревом отгоняет врага, а вот это — умирающий олененок… пытается подняться на ломких ногах, но сил не осталось.

Подросток бродил мимо камней, рассматривая — намалеваны творения дикарей были без всякого порядка. Сзади Седой подошел. Все еще жутковато было, когда дикарь вот так становился рядом, и то ли на камень смотрел, то ли на самого Огонька, в затылок.

— Кто это? — Огонек тронул пальцем очередную картинку. Неприятный рисунок… существо похоже на энихи, но морда напоминает человеческую…

Почти членораздельно прозвучало:

— Харруохана.

Огонек глянул Седому в глаза, а тот кивнул, и повторил слово. Указал пальцем на небо, черное и прозрачное. Потом указал на плотный, слегка шевелящийся лес.

Слово… насколько подросток научился понимать их немудреную речь, оно состояло из слов «ночь» и «нести». Огонек вновь вопросительно поглядел на рууна. Тот постучал темным пальцем по изображению, потом вновь указал на лес, потом очень живо изобразил зверя, разрывающего человеку горло.

Очень нехорошо стало — и мальчишка пододвинулся к огню, озираясь. Потом наконец рассмотрел — у изображенного зверя глаза были синими… пятнами давно высохшей голубой глины.

С трудом сглотнул — и смотрел, не отрываясь, на грубый рисунок. Потом нашарил за спиной лист папоротника, сорвал и прикрыл изображение. Челюсть как онемела — рот не открыть. Но выдавил сипло:

— Да, ты прав… Его имя — Ночь, и он приходит, когда пожелает. Значит, он бывает и здесь…

Седой ничего не понял — шумно выдохнул и ушел.

Открытие не порадовало. Что ж, на что Огонек рассчитывал? Недалеко. Что бы ни сказал там, в Астале, Къятта своему брату, тот, видимо, решил отпустить игрушку. Но, появившись тут — что он сделает?

Нет, вслух сказал Огонек, тряся головой, чтобы отогнать видение. Дважды видел его зверем… и первый случай запомнит на всю жизнь. Но сколько можно бежать — и куда?

Поначалу чуть не ударился в панику, увидев, как в небе, почти задевая верхушки деревьев, покачивается легкое не то существо, не то облачко… длинное, похожее на маховое перо. Вспомнил — после подобного гостя эльо был найден мертвым… И от Кайе слышал про непонятных летунов этих. Неприятное слышал.

Огонек кинулся было прочь сломя голову, все равно куда — но прятаться было некуда толком, и он затаился под корнями огромной сосны. А дикари занимались своими делами, на небо едва глянули — мало ли что болтается в вышине!

И Огонек вернулся, когда опасный гость улетел.

В следующий раз вел себя поспокойнее.

"Перья" редко залетали сюда — за три сезона Огонек лишь трижды видел их. И не наблюдал страха среди лесных дикарей — словно облако летело по небу, облако, которое можно было поманить за собой или попросту не обращать на него внимания. «Перья» были весьма любопытны. Кружились над котловиной, порой спускаясь почти к самым краям ее.

Глядя на парящие полупрозрачные силуэты, Огонек вспоминал пчел — если люди начинали кричать, махать руками, пытаться отогнать или убить жужжащее насекомое, те сердились и жалили больно. Но опытные — умели доставать мед из глубоких дупел… и ни одного укуса не было на их коже.

Страх, вспоминал Огонек. «Перья» иные, чем тот, кто говорил — не показывай страха. С ними нужно уметь обращаться. Но и с тем — тоже…

И бегущие по земле огни — мальчик видел их часто, особенно перед грозой — не вызывали у дикарей особого опасения.

— От них может загореться лес! — пытался подросток втолковать Седому, но тот, с трудом уловив тревоги мальчишки, дал понять — не беспокойся.

Огненные шарики и впрямь порой поджигали траву — но либо сами гасили это пламя, либо не мешали это сделать дикарям. Те заметно опасались огня, но последствия визита «шариков» убирали на диво ловко. После огненных гостей на траве и земле оставались причудливые узоры — кольца, одиночные и соединенные сложной вязью, будто прихоть-игра неведомого могущественного существа.

А еще Огонек с удивлением понял, что все члены племени дикарей связаны между собой непонятными нитями. Они знали, где искать того или другого — даже не читая следов; они тревожились, когда кому-то из них грозила опасность; они предвидели не только погоду, но и нашествие хищников, например — или приход чужаков. И о том, что приближаются хору, они знали заранее. Слишком глупые, считал Огонек. Но порой завидовал им — ему бы такую чувствительность… И при всей несомненной дикости рууна — огни тин и «перья» не трогали их… Может, брезгливость тому виной?

Порой и сам начинал чувствовать — вот скоро тот или иной из членов племени пойдет на тот или иной конец котловины… впрочем, озарения эти не радовали — толку от них было мало, и жизнь они не скрашивали ничуть.

В стойбище было грязно.

Часто он уходил и валялся на траве, среди зарослей высоких цветов с мелкими розовыми головками и сладким соком стеблей. Порой, откидывая за спину тяжелую неряшливую косу, жалел — нечем ее отрезать… и как следует вымыть, расчесать тем более нечем.

Он привык говорить сам с собой. Живя с эльо, все больше молчал… а после южан отчаянно нуждался в обществе. Но дикари на роль собеседников подходили мало. Страхи уходили — к южному язычку пламени обращался уже по привычке, и даже сам отдавал себе в этом отчет. Но отказаться от этой привычки не хотел. Призрачная, ненужная связь — но связь ведь… вот только с чем?

Впервые Огонек ощутил жжение в ладонях и головокружение, когда приблизился к телу умирающей женщины, если можно было так назвать это существо. Наверное, она была даже молода — дикари жили недолго; но внешне напоминала старуху. Это она дала Огоньку луковицу в его первый день здесь. И сейчас полукровка опустился на землю возле дикарки, борясь с тошнотой и слабостью, взявшимися непонятно откуда, и тронул женщину за холодную руку. Голова кружилась еще сильней, перед глазами плыли огненные полосы. И очень хотелось помочь — он отгонял полосы, как мошкару, шепча беззвучно самому непонятное.

Очнулся, когда его оттащили от женщины — она спала, и дыхание было ровным; на лице застыло умиротворенное выражение.

Огонька же оставили в стороне под кустом, и поглядывали с явным страхом. Почти сутки понадобилось ему, чтобы понять — он сумел вылечить эту женщину… правда, она не стала совсем здоровой, часто кашляла и задыхалась, но жила.

Второй раз Огонек испытал удивление, граничащее с испугом, когда подобрал раненого детеныша йука — и остановил кровь, льющуюся из его задней ноги. Рыжебровый, вожак дикарей, отобрал детеныша и убил; Огонек отказался есть его мясо, а ночью долго не мог заснуть, опасаясь поверить и все же мысленно возвращаясь с этим двум случаям. Кажется, я могу лечить, сказал он себе неуверенно, когда уже наступало утро.

Долго бродил по росе, ежась от холода, и повторял себе, осторожно, словно боясь спугнуть: кажется, я могу…

Глава 15

Астала

Солнечный луч скользнул по лицу, тепло — как прикосновение невесомой пряди. Къятта проснулся давно, но лень было открывать глаза. Улыбнулся, провел по щеке пальцами, словно пытаясь поймать кусочек тепла. Лень… не свойственно испытывать ее, но как приятно хоть иногда. После недавних дождей трава и листья радостно тянутся к солнцу, не зная, что скоро оно примется жечь их, а ласковый пока ветер — засыпать мелкой горячей пылью. Проще жить одним днем.

А вот у него — не получалось.

Сестричка, как водится, принесла новости в дом… птица-пересмешник, а не танцовщица.

Сел, обхватив колено рукой. Задумался. Не отличался богатым воображением, но на сей раз и представлять ничего особо не требовалось. Шесть или семь, сколько их было там? — детишек из трех Родов. Детишки… брату и этому Шинку Икиари шестнадцать уже сравнялось, а все равно.

Хорошо знал Шинку. Узкое лицо с выступающими скулами, черные глаза — в них и огонь-то едва отражается, словно из обсидиана выточили. Высокий, тонкий, как плеть лианы, но жилистый. Не просто дитя сильного Рода — он и сам по себе будет многого стоить. Мысленно видел, как тот держался там, у реки — не то чтобы вызывающе, просто слишком уверенно. А Кайе… не понять, что и когда он сочтет вызовом. Энихи — сытый — позволяет лани пастись перед самым носом, но попробуй другой хищник зайти на его территорию!

Ладно ума хватило не вызывать на поединок. Хоть и рано им еще — в круг, все же дело нешуточное.

Перед внутренним взором покачивались блики на зелени, а где-то далеко внизу пена ворочалась, создавали завесу брызги — водопад на реке Читери. Если в рост человека мерить, пожалуй, все пятнадцать будет? И — виделось, как братишка за руку подтащил Шинку к водопаду, веля — прыгай! И — тот с кривой, неуверенной улыбкой отступает назад. А зачинщик вскидывает руки и черной скопой срывается вниз…

Он выплыл. Весь в синяках и ссадинах, выбрался на берег, и подошел к застывшим на берегу сверстникам. И под его ударом Шинку упал наземь и не посмел поднять головы.

Солнечный луч стек с подушки на покрывало. Молодой человек поднялся, плеснул на лицо водой. Направился в комнаты младшего — вчера не успели поговорить, так оно и к лучшему. Утром мальчишка обычно покладистый. И чему удивляться — мечется во сне, разве что не кричит, еще бы к утру не быть вымотанным. Он, такой чуткий, ныне просыпается не всегда, если войти. А если коснуться, в очередной раз хмурясь, сознавая, насколько горячей стало тело — тянется, словно цветок к воде, дышать начинает ровней. Что уж ему сниться, никогда не скажет — да и вряд ли он видит сны. Просто — огонь.

Черный зверь лежал возле занавеса — Къятта едва не споткнулся о неподвижного хищника. Тот не огрызнулся, только лениво повернул голову и посмотрел.

Опуститься рядом, и гладить черную шелковистую шерсть, почесывать за ушами… такой домашний, такой безобидный…

Шагнул в комнату мимо энихи, из шкатулки достал орех тору с горьким, едким запахом, поднес к носу дикой кошки. Зверь зашипел, обнажая длинные клыки — и перекинулся в человека. Смотря все еще ошарашено, не воспротивился властной руке, которая скользнула по плечу, по шее, по щеке. Ласка, не доставшаяся зверю.

— Зачем, сколько можно? — негромкий голос, в котором суровости нет. — Ты слишком часто становишься им… так разучишься и говорить.

— Я не могу. Не могу… — отстранился, провел рукой по лицу, словно стирая след от чужого прикосновения. — Трудно…

— Не стану упрекать тебя в сотый раз. Только не жалуйся на то, что сделал сам.

— Я не… жалуюсь, — прерывисто вдохнул. Лицо напряглось — больно. Жжет изнутри.

Къятта уже не в сотый, а в тысячный раз пожалел, что не разрезал того полукровку на мелкие кусочки. Каждое дитя Юга, обладающее Силой, открывает для себя дверь. А для брата она всегда была открыта — напротив, приходилось придерживать створку, чтобы не давать пламени изливаться безумно. Оставалось надеяться — он не полностью сжег эту дверь, и заодно стенки.

Прижал его к плечу, подержал немного — тот не пытался отстраниться. Устал…

— Ну хорошо. Скажи, зверек, зачем тебе снова понадобилось отстаивать свое право первенства? Зачем тебе это — здесь? На любом углу?

— На любом? — от удивления черты совсем детскими стали. — Но не может быть двух равных рядом. Подчиняется либо тот, либо другой.

— Зачем тебе сдалось подчинение Шинку?

— Я слабее, если принимаю его как вожака. Это все бы увидели.

— Это Астала. Не лес. Тут… свои ступени, кто выше, кто ниже. Ты и так стоишь высоко. Род Тайау выше Рода Икиари.

Встретив полный непонимания взгляд, усмехнулся, привычным за много лет жестом взлохматил младшему волосы. Отросли… скоро опять возьмется за нож.

— Несколько дней я никуда тебя не пущу. Будешь подле меня. Человеком.

Не только ради него самого — ради спокойствия всей Асталы. В этот сезон Къятта наконец-то решил, кого введет в свой дом.

Сам он долго засматривался на Алани из Рода Икиари — совсем еще юная, она была сильной, бесстрашной, словно мальчишка, любила охоту и могла усмирять диких грис — для развлечения, в Астале хватало прирученных.

Не слишком красивая, она запоминалась сразу — дерзким взглядом, манерой откидывать за спину по-мужски заплетенную косу, уверенным широким шагом.

Но, хоть и чувствовал склонность к этой отчаянной девчонке, понимал — не будет им жизни вместе. А уж братишка и вовсе не уживется под одной крышей с такой своевольной особой. Так что выбор свой остановил на девушке из Рода Тиахиу — из семьи, почти отпавшей от основного ствола. Улиши — так ее звали — была поистине хороша собой, и, хоть подобная красота никогда не затмевала ему рассудок, все же остаться нечувствительным к чарам Улиши было невозможно. Запястья ее, щиколотки и талия были невероятно тонки, походка дразнящей, а длинные узкие глаза черны, словно спелые ягоды терновника. Жадная до любовных игр, словно самка ихи в период Нового Цветения, она умела привлекать к себе мужчин. Кажется, и каменные изваяния поворачивались вслед ей, сглатывая слюну.

Она не вскрикнула, когда проворные пальцы накалывали знак на ее плече, только улыбалась призывно. Даже напиток — сладкий чуэй с молотым перцем — она пила так, словно в чаше было долгожданное любовное зелье. Почти ничего не ела — хоть приготовили много птицы, в основном диких уток с различными овощами. Птица — мяса не нужно, чтобы легкой была совместная жизнь, крылатой.

— Вспорхнула и улетела, — бурчал один из гостей.

Къятта поглядывал на избранницу часто — чаще, чем хотел бы. Подарил ей ожерелье — золотой солнечный диск в окружении сапфировых звезд, как небо.

А Улиши танцевала со змеями. Черное и оранжево-полосатое, змеиные тела обвивались вокруг нее, пасти разевались, показывая ядовитые зубы, тонкие язычки трепетали, и холодное, еле различимое шипение сопровождало танец.

Младший сказал, непривычно для себя задумчиво:

— Почему отец взял в дом девчонку с улицы? Что заставило? Но она дала троих сильных детей Роду. А можно выбирать из множества, и выбрать, но все это будет не то… как Улиши.

А Улиши смеялась, показывая ровные белые зубы, и смотрели злыми гранатовыми глазками, сверкали змеи золотые в ее высокой пышной прическе. Первые несколько дней Къятта не покидал покоев своей избранницы. А после дал понять — если та понесет ребенка и появится хоть тень сомнения, что дитя не его, Улиши отправится в яму, полную сколопендр и скорпионов.

И плевать на Род Тиахиу — впрочем, они одобрят такое решение.

Кайе отнесся к новому члену семьи на редкость спокойно. Но не дружески. Угрюмо склоняя голову, проходил мимо избранницы Къятты, и Улиши впустую тратила улыбки, пытаясь покорить и его. Синие глаза темнели, становились мрачными, но он не отвечал юной женщине на приветствия и вообще едва ли обменялся десятком слов.

Киаль с любопытством следила за усилиями младшего брата приспособиться к чужому человеку. На всякий случай предупредила Улиши: не заходи на его часть дома. А сама, осчастливленная празднеством, лукаво спросила младшего брата неделю спустя, когда тот был настроен совсем благодушно — в последнее время счастье необычайное:

— А тебе из девушек Асталы никто не по сердцу?

— Многие хороши, — рассмеялся. — Жаль, не все доступны.

— Если бы ты дал себе труд думать о девушке, а не о себе…

— Зачем? Если какая-то недостижима, хватает других. Хотя… — глаза мечтательно поднялись к потолку. — Слабые — не интересны, но есть и…

— И думать не смей! — резко встала Киаль. — Девушки Восьми Родов для тебя запретны!

— Семи.

— Семи… Если тронешь какую — много крови будет в Астале!

— Дура ты, — насмешливо прищурился, гладя рукой золотистую шкуру. — Возьми я кого из собственных дальних сестричек, думаешь, будет проще? Да мне дед оторвет все, что отрывается. Совет собирать не потребуется. Род должен быть одним целым, тебе не твердили этого, что ли?

— Твердили… — девушка повернулась и начала сыпать зерна птицам. — Я совсем перестала понимать, что ты думаешь на самом деле. Ты бываешь… таким хорошим. Но редко.

— А что есть хороший? Тот, кого можно вести на тонкой цепочке и гладить против шерсти?

— Я не знаю, — растерялась Киаль.

— Спроси Къятту, — он тоже поднялся, в упор поглядел на сестру. Самую чуточку выше, глаза угрюмые, а черты сейчас никто не назовет мягкими — и весь натянут, словно кожа на барабане. — А если он не объяснит, знай — для себя я достаточно хорош!

Влажные листья поникли под тяжестью воздуха перед грозой. Но пока гром лишь невнятно бурчал вдалеке.

На сей раз способность воспринимать сразу все — запахи, ощущения, звуки — изменила оборотню. Огромные ароматные цветы с алыми лепестками росли вдоль дороги, и лишь их замечал юноша. Он торопился к золотистому дому на пригорке, понимая сейчас только одно — куда и зачем идет.

Резко выдохнул, увидев сильную женскую фигуру возле фонтана, на небольшой площадке — Шиталь, одетая в белое, набирала воду в медный кувшин. Блики, игравшие на украшенной чеканкой поверхности, резали глаза.

Сперва не понял, зачем она здесь с кувшином. Потом увидел, как Шиталь подошла к живой изгороди, нагнулась — и пролила струйку из горла кувшина на черный ирис, невесть как занесенный в сердце Асталы. Ирисы любят воду…

Заросли таких же цветов — там, на стремнине, где много весен назад опрокинулась лодка… От воспоминаний стало еще хуже — и он окликнул женщину. Голос прозвучал слишком резко среди журчащей воды и цветов.

— Аши, — произнесла-пропела она, ничуть не удивленная. И не обрадованная. Спокойно и равнодушно проговорила, кивнула приветливо — и неторопливо пошла назад к фонтану, бесшумная и гибкая.

— Шамарайна аката чаина, — прошептал юноша, и швырнул вслед ей обломок янтарного браслета — чужого, своего пока не было. Каменное полукружье перелетело через голову Шиталь и упало к ее ногам. Ненужный жест, лишний совсем… хватило бы слов.

Женщина тронула обломок пальцами ноги, повернула голову; нахмурилась, потом улыбнулась.

— Чей он?

— Неважно. Это мое право.

— Верно…

Члены Сильнейших Родов, не достигшие возраста круга, могли воспользоваться и чужими камнями… браслетами умерших родственников.

— Ты бросаешь мне вызов?

Уголки губ айо-оборотня приподнялись, точно зверь обнажил клыки.

— Зачем? — спокойно поинтересовалась Шиталь, ставя на землю кувшин. — Тевееррика пала из-за того, что Сильнейшие начали драться за право первенства…

Спокойствие женщины подстегнуло хуже открытого пренебрежения, случись таковое. Сверкнули зубы в яростной, полузвериной улыбке:

— А город наш — гнилое болото! Миримся друг с другом и северными крысами…

— И ты полагаешь, лучше перебить всех?

— Кто-то останется.

— Ты?

— Может быть! — он смеялся в открытую, а потом прогнулся назад — и на месте юноши возник оскаливший морду зверь, сияющий черной шерстью под солнечными лучами.

— Что же… — Шиталь тоже изогнулась — и приняла облик огромной белой волчицы-итара, лохматой, с глазами цвета янтаря. Не сдержала вздоха. Прошло то время, когда Кайе мог послушать ее. И ведь, не одолей ее сердце ревность к более молодому и сильному, она могла бы приручить звереныша. Поздно…

Энихи прыгнул — волчица ушла вбок. Она была немногим меньше черного зверя. Энихи метнулся к ней, полный молодой силы и ярости. Более гибкий, чем волчица-Шиталь, он задел когтями белоснежный бок — показалась кровь. Но волчица вновь ускользнула. И снова… Она описывала круги по площадке, хотя была ранена. Понимала — энихи тяжелее, он может взять массой, если ухватит ее. А вот кружить на одном месте энихи не приспособлен. И опять прыгнул черный… он знал, что Шиталь недолго осталось держаться.

Прыжок оборвался вскриком — Кайе ударился лицом о камни, вскинулся, еще не понимая, почему он оказался в обличье человека. Волчица мгновенно оказалась с ним рядом, вонзила зубы в плечо у шеи, рванула плоть зубами, попутно переворачивая человека. Со стоном юноша откинулся на камни, стирая кровь с разбитого лица. Глаз не закрыл — смотрел на волчицу. А она отпустила лежащего, двинулась назад — и через миг снова была женщиной-Шиталь.

На ее челле и белой распахнувшейся юбке тоже проступала кровь.

— Как ты сделала это? — спросил Кайе хрипло. — Почему я сменил обличье?

— Как зверю, тебе нет равных, — спокойно сказала Шиталь. — Но как человеку, еще есть чему поучиться.

— Почему не убила?

— Я не собиралась тебя убивать. Это ты хочешь, чтобы темный огонь сжег Асталу.

Повернулась и пошла прочь. Больно ей было, наверное — но шла прямо.

В бассейне с теплой водой сидел долго — целителя звать не хотелось, а теплая вода успокаивала боль. Но гордость ничем нельзя было успокоить.

Очнувшись от оцепенения, потянулся за мыльным отваром — казалось, пыль тех камней не смыть с волос никогда.

Флакон был почти пустым.

Кайе кликнул кого-нибудь из слуг. Появилась девушка с новым флаконом, хорошенькая и кудрявая. С серебряным браслетом на руке, надо же. Присела на край бассейна, протягивая флакон. Пальцы оборотня сжались вокруг ее щиколотки. Она засмеялась — и через миг полетела в бассейн.

Кайе подхватил ее, прижал к бортику. Смотрел в упор. Так же, как с Огоньком тогда, в чаше источника… только мысли были другими. Совсем другими.

Девушка-служанка улыбалась, но он чувствовал ее дрожь. Это лишь подстегнуло. Тонкая ткань подалась под пальцами, словно паутинка.

Отпустил девушку только тогда, когда понял — она потеряла сознание. Если бы не держал, упала бы и захлебнулась.

Вытащил, положил на бортик.

Ушел.

— Тебе мало тех, кого можешь взять в городе? Мало Къятты? — впервые Киаль кричала на него, развалившегося на пятнистой шкуре. — Ты чуть не убил эту девочку!

— Слабые… полно, сестричка! Не так тяжело найти другую.

— Она не из самых слабых! И она под моей защитой, но ты…

— Лава вулкана не разбирает, что у нее на пути. И ей было не так уж плохо! — саркастически рассмеялся. Сестренка швырнула в него головным обручем. Он поймал золотой обод, сжал в кулаке налобный цветок его. Золото смялось. Разжал пальцы — испорченное украшение упало на шкуру.

Киаль задохнулась и выбежала из комнаты.

В этот год погода словно в цепи сорвалась — перед сезоном дождей сухой воздух боролся с надвигающимися тучами, вызывая бури и смерчи. Люди равно опасались отходить далеко от дома и укрываться под крышей — вблизи от деревьев каждое мгновение могло стать последним.

Люди Восьми Родов угрюмо молчали при встречах — простые жители Асталы испытывали страх, но Сильнейшие понимали — подобное бывает, когда Лима недовольна своими детьми. До образования Тевееррики вулканы уничтожали целые города, и после случались катастрофы.

Но это мог быть случайно выдавшийся тяжелый год… Те, кто находился под рукой Сильнейших, искали у них защиты, будто потомки восьми Родов не являлись людьми. Но даже уканэ не всегда могли сказать, что еще вытворит сердитое небо.

На оборотня непонятная раздражительность природы действовала непредсказуемо — он то метался, не находя себе места, то испытывал беспричинную сумасшедшую радость. Порой — и страх, но в такие мгновения прятался ото всех.

Однако границы города и поселения навещал куда чаще, чем раньше — напуганные гневом природы люди даже к нему тянулись за помощью.

На сей раз ураган задел северный край Асталы крылом — легкое касание. По большей части все обошлось сорванной, разбросанной повсюду листвой. Грис, немного возбужденные, все же не проявляли особых признаков тревоги — но этим глупым животным можно было доверять, приближение грозы или смерча они чуяли раньше всех.

Хлау смотрел прямо перед собой, между ушей большой серой грис. Кайе поглядывал на небо, не упуская ни малейшего шороха — тело оборотня, казалось, тронь — и зазвенит, будто лист меди. Старший брат его ехал замыкающим — он единственный казался, да и был, совершенно спокоен.

Тут Читери изгибалась — и небольшая речушка впадала в нее, неширокая, темная благодаря цвету дна. По ее берегам во множестве водились дикие пчелы — и люди селились в маленьких домах на значительном расстоянии друг от друга, извлекая тягучий тяжелый мед из дупел. Всадники свернули на прямую дорогу — после урагана повсюду валялись ветки и листья, земля еще не просохла.

Человек, показавшийся из-за поворота, выглядел измученным и испуганным — судя по клокочущему дыханию, он пробежал много; впрочем, немолодой возраст и нездоровая полнота любую дорогу сделали бы для него гораздо длиннее.

Завидев всадников, он кинулся — а точнее, поковылял к ним, протягивая руки.

— Что случилось? — Къятта выехал вперед; вопрос прозвучал свистом хлыста, но человек лишь вознес молитвы Светилам.

— Али, мой сосед… дерево!

— Кретин.

Къятта всмотрелся в пустую дорогу, и, прежде чем брат его и Хлау успели что-либо понять, ударом направил грис вперед; та помчалась, будто ошпаренная. Спутники последовали за ним.

Маленький домик был полностью скрыт ветвями. Смерч обошел стороной поселения, но с корнем вырвал несколько деревьев, одно из них сделав ловушкой. Тяжелая крона обрушилась на крышу, проломив и ее, и глиняные стены. Из-под нагромождения массивных ветвей доносились тихие стоны. Къятта перевел непривычно светлые глаза на младшего:

— Сколько живых?

— Не знаю, — юноша описал полукруг возле того, что недавно было домом. — Больше одного… Живая кровь, судя по запаху. На лице отобразилось возбуждение, ноздри вздрагивали. Хлау поморщился — вот уж кто сейчас лишний. Взглянул на Къятту — тот задумчиво качнул пару ветвей, но основная масса не шелохнулась. Даже втроем людям было не поднять ствол — от соседа, который приплелся назад, да его сына — тощего подростка — толку не было. А обрубать ветви, потом растаскивать обломки… да кого-то явно придавило бревном, судя по вновь раздавшемуся тихому стону прямо под стволом.

— Ладно, — тихо и уверенно сказал, обращаясь непонятно к кому, махнул рукой собирателю меда — мол, отойди. — Хлау, помоги мне. А ты… — смерил младшего долгим, тяжелым взглядом. Если бы можно было просто дерево сжечь… но тогда и торопиться не стоило, чтобы устроить еще живым огненную могилу.

— Иди сюда.

Младший не спешил повиноваться. Он приник к стволу; уцепившись за толстую ветку, попробовал приподнять дерево. Хлау издал шипящий звук и, пригнувшись, почти подскочил к юноше, видя — ствол начинает двигаться… самую малость, и все же! Готов был подхватить, поднимать тоже — хоть и не знал, может ли тут помочь человек.

— Хватит, — негромкий оклик, словно тонкая плеть с металлическим наконечником. — Только убьете тех, что внутри.

И верно, опомнился Хлау. Ветви перемешались с кусками стен… кто знает, что держит жизни жителей этого домика?

— Иди сюда, — повторил Къятта более резко, и это походило уже на команду. Младший шагнул к нему, злой и взъерошенный.

— Мы ничего не сможем. Если ты…

— Помолчи пока.

Зрачки старшего из братьев чуть расширились, лицо больше не казалось равнодушным — появилось нечто, похожее на недобрый азарт. На пару мгновений ощутил себя мальчишкой-подростком, но чувство тут же ушло. Потянулся внутренним движением к младшему. Не в первый раз уже, но впервые — так, ради каких-то глупых собирателей меда… едва не задохнулся, соприкоснувшись с пламенем — не от испуга или боли, скорее — от счастья. Это — мое… наше…

Едва ощутимое сопротивление — но не сильнее, чем сопротивляется вода, когда в нее входишь.

Младший, как всегда, забыл поставить щит… и даже не вздрогнул, когда Сила старшего соприкоснулась с его собственной, кажется, попросту не заметил. Желание дать по шее Къятта едва не осуществил; но из-под завала послышался короткий слабый плач.

— Попробуем поднять эту колоду, — сказал молодой человек, в очередной раз смерив дерево взглядом. И, младшему: — Просто позволь мне делать то, что надо, а сам не пытайся убрать все одним махом.

Молчание счел знаком согласия, несмотря на искривившиеся губы и угрюмо склоненную голову.

Хоть и отнюдь не слабые руки были у троих, огромный ствол они бы не сдвинули с места, даже Кайе проиграл старому дереву; а под воздействием незримого, составлявшего суть Сильнейших — оно вздрогнуло, начало выпрямляться, словно устало лежать на земле и решило вновь спокойно расти.

Собиратель меда и парнишка его глядели со стороны, приоткрыв рот. Счастливая улыбка на лице Кайе; он совсем не умеет быть в паре с кем-то, отметил Къятта. Но ему нравится видеть — дерево поднимается.

Вот оно уже полностью над землей, ни одна веточка не касается развалин — и можно толкнуть в сторону, и услышать тяжелый стук, и вздрогнет земля. А потом рука проведет по лицу, чуть вздрагивая — Бездна… какое же безумие, отдавать все каким-то нищим… но так смешно, и можно смеяться, глядя на вторично поверженное дерево.

Завал разобрали быстро — тут и собиратель меда помог, хоть и забавно было работать всем вместе. Под завалом обнаружились тела — мужчина был мертв, но старик, девочка и старуха дышали. Девочка так и вовсе отделалась испугом и ссадинами. Одно дерево едва не стало могилой четверых. Хлау прикрыл тело мужчины найденной на развале холстиной, сказал:

— Али, я возьму девочку, моя грис слабее.

Къятта кивнул. Бросил взгляд на младшего. Видя, как затрепетали ноздри, чуя кровь совсем уже близко, как расширились зрачки — поморщился. Возбужден, и слишком… Хоть и выпустил Силу наружу, но вовсе не так, как ему надо — аккуратно, под жестким контролем… Похоже, и больно ему — лишний раз раскаленным металлом по внутренностям!

— Оставайся на берегу. Подожди меня, я скоро вернусь.

— Я поеду с тобой.

— Нет, — отрезал. И, уже мягче: — Нам нужна еще одна грис для раненого — двоих взрослых она не увезет.

И не стоит позволять тебе вдыхать запах крови всю дорогу.

Тоскливый и жадный взгляд:

— Къятта…

— Жди. Уходи к излучине и оставайся там. Так, как есть — вода успокоит. Не вздумай перекинуться.

Хотелось обнять, заверить еще раз — я скоро вернусь… Но ведь не простит, если — при посторонних, если кто-то чужой увидит, что у страха Асталы есть свои слабости. Пристально посмотрел младшему в глаза, вынуждая отвести взгляд. Жаль… так хорош, когда смотрит прямо, когда злится — чуть приоткрытые губы, а зубы наоборот, стиснуты, темный румянец на высоких скулах, несколько влажных прядей прилипли ко лбу…

Развернулся, взлетел на грис — она заверещала испуганно. Принял в седло хрупкую старую женщину.

До ближайшего поселения верхом — меньше часа. Слишком быстро нельзя, и грис выдохнутся. Они нежные, эти животные… нежные и пугливые.

Юноша сидел на берегу Читери, ловя приоткрытыми губами ветерок. Влажные запахи леса — чьей-то жизни и смерти, различал хорошо; прислушивался к шороху и разноголосью. Левая рука по локоть в воде — холодной, быстрой. Воздух казался очень густым — наверное, ночью будет гроза. В грозу запахи и звуки города начинали давить на сердце и на уши — словно слипались в огромный ком, ком, где вперемешку были и злые черные пчелы, и мед, и древесная труха. А в чаще… даже застывшей в испуге под ударами грома, даже душной, непроглядной, влажной, они была правильны, словно игра мастеров-музыкантов: каждый звук на своем месте.

Юноша зачерпнул воды, выпил ее из ладони. Снова всмотрелся в темные пятна между стволами — там бродили и дышали тысячи жизней. Позабыл уже, что Къятта не велел перекидываться — уж больно манил лес.

Къятта, вернувшись через недолгий срок, никого на берегу не застал.

Попробовал отыскать оборотня по следам, но скоро махнул рукой на это занятие. Почва тут была сухой, и сплошь и рядом из нее выступали переплетенные корни. Дольше возиться. Вернется…

Молодой человек направился дальше, один — Хлау остался в поселении. До самого вечера Къятта был занят, домой нестерпимо тянуло, но всячески оттягивал момент, когда можно будет сказать себе: всё. Но сказал, когда сумерки накрыли Асталу.

Ехал медленно — не хотелось разочаровываться. Если этот… кот не вернулся… мало ли. Кайе и без того возбужден не в меру, а тут — в открытую пользовался Силой своей, и кровь… Губы вздрогнули, искривились. Вот он, на месте. Черное мохнатое тело возле живой изгороди. Никого больше, только покачивается над изгородью огромная бабочка.

— Ладно…

Зверь вскинулся, когда его сдавили невидимые тиски, вокруг шеи затянулся удавка-ошейник. Къятта не пожалел Силы — зверь не мог перекинуться. Лишь зарычал и задергался, получив в морду молнию чекели. Рычание скоро перешло в вой — вспышки не убивали, но причиняли невыносимую боль, не давая передохнуть. Рвался, пытаясь избавиться от нее, силы были уже на исходе. Солнечный камень умер как раз, когда зверь окончательно сдался.

Не соображая даже доступной хищнику частью рассудка, перекинулся, лишь бы уйти от боли. Поднял голову.

Къятта вздохнул, видя детское изумление в распахнутых глазах. Не испуг. Разжал пальцы, ощутив невероятное облегчение, даже земля будто покачнулась — и постарался подальше отогнать мысль: "а если бы он решил ударить в ответ?"

— Я же добра тебе хочу. Так запомнишь, что быть энихи — больно. Не прекратишь перекидываться так часто — повторю, ты понял?

Кивок, опущенная голова. Полулежит на боку, одно колено поджато, полностью неподвижен. Еще бы уши прижал — один в один хищник, покорный руке укротителя.

Опустился рядом, еле слышно вздохнул.

— Ты не оставляешь мне выбора.

Юноша вздрогнул, потом подтянул колено, сел. Постепенно пришел в себя — боль ушла, растворилась вместе с телом зверя. Совсем тихо спросил:

— Зачем ты возишься со мной?

— Ты же мне очень дорог.

— Почему?

— Потому что ты мой. А ты плывешь по течению.

— Ну, а что я могу? Я пытаюсь. Знаешь, в лесу хорошо… запахи, много, со всех сторон… бежишь куда-то… тени, солнце…

— Разве здесь тебе плохо?

— Здесь тоже есть… Ты, Хранительница…

— А люди?

— Люди… я их не чувствую. Просто запахи — разные, кровь, как от добычи… трудно…

Ткнулся лбом в протянутую ладонь — совсем кошачий жест, вот-вот и замурлычет… энихи умеют, кажется. Перебирая густые легкие волосы, мягкие, словно шерсть, Къятта молчал.

Глава 16

Лес

Дожди лили теперь каждый день. Много воды скопилось в котловине, где жили рууна — дикари поначалу поднимались повыше, а потом приняли решение поискать другое место. Рыжебровый, старый вожак, часто спорил с Седым — в конце концов швырнул в него тяжелым камнем и, кажется, велел убираться. Огонек не понимал — Седой был хорошим охотником. Сам он не радовался откочевке, но жить в котловине действительно стало невозможно. Горстка рууна с Седым во главе ушла на север, тогда как остальные направились на восток. На север отправились по настоянию Огонька — тот чуть наизнанку не вывернулся, объясняя, что идти надо туда, туда… жадно думал про север, словно умирающий от жажды — про воду.

Похоже, Седой считал Огонька чем-то типа одержимого — но слушал, поскольку тот умел лечить. А над головой стояло созвездие Ухо Лисички… на него и равнялся подросток.

Умеющие лечить — урши. Их почитали всюду. Но этого трудно было почитать — он почти ничего не умел, кроме как исцелять. Седой смирился с этим — значит, такой, какой есть.

Седой не мог понять, куда все время рвется этот чужак — и зачем. Что он боится харруохану, было правильно. Но тот обрадовался, когда Седому пришлось покинуть племя. Это было странно. Горстка рууна не могла хорошо защищаться, не имела убежища… а он рвался вперед и вперед. Седой давно бросил бы его, но пока на пути не попадалось ничего, пригодного для стоянки. Только раз они отыскали небольшое озеро — спутники вознамерились остаться там, но Седой прислушивался, принюхивался, и настороженность не покидала его. А чужак с рыжими волосами что-то говорил на птичьем языке, заглядывая в глаза — он не хотел оставаться. Седой понял, что оба были правы — случайно ли тот, рыжий хору, стремился отсюда быстрее? Ночью на них напали местные охотники. Их было совсем мало, поэтому никто из спутников Седого не погиб — и Белка вовремя подняла тревогу. Но пришлось уходить, и быстро.

Котловину, подобную той, где жили раньше, нашла Белка. Девчонка обладала сверхъестественным чутьем — Огонек, привыкший вроде к необъяснимым способностям рууна, все же диву давался. По дну котловины — меньшей раза в три, но уютной — бежал тонкий ручей. Камни, скатившиеся со склонов, легко было перекатить ближе к центру и укрепить свежесозданные шалаши, чтобы те не сносило ветром. Мужчины рууна довольно удачно охотились, и скоро новое стойбище украсили невыделанные еще шкуры.

Еще две луны прошли быстро — Огонек почти позабыл человечий язык, зато на удивление ловко выучился подражать голосам птиц и зверей. Порой сомневался — не умел ли и раньше?

Потом дожди хлынули, раньше, чем ждали дикари. Два дня — бешеный ливень, порой приостанавливался — и гром просыпался, молнии зубами сверкали. Лес готовился — скоро небо начнет плакать, и долго еще не осушит слезы.

После дождей уже не первый оползень случился — но раньше все на другой стороне. А тут вроде прочно камни лежали.

Дочь леса, Белка, легкая и проворная, все-таки оступилась как-то на мокром камне — и покатилась вниз. Огонек неподалеку сидел, качнулся вперед, не сообразив, что она-то куда привычней падать. И сам не удержался. Полетел следом за ней; быстрее катился — обогнал, в ее щиколотку вцепился, ухитрился удержаться, дыхание перевел… Подполз к ней, надеясь не растревожить камни — а они, поразмыслив, поползли по склону быстрее его.

Огонек прижал девчонку к себе и зажмурился.

Почему-то было уютно и совсем не чувствовалось ударов — на миг почудилось, что находится в середине голубоватого рыбьего пузыря. Стенки упругие, прозрачные, легкие. Тепло было и даже спать захотелось.

Сообразил, что сидит, сжатый камнями со всех сторон, лишь когда Белка зашевелилась. Двигаться было сложно, однако в щели между камнями виднелось небо. Тогда закричал — и услышал встревоженные звуки, которыми обменивались между собой дикари.

Соплеменники опасались приблизиться к завалу — вдруг снова полетят камни? Все равно те, что там, не дышат больше, говорили Седому. Но тот настаивал, свирепо рыча, и отвешивал оплеухи особо робким. Тогда рууна по одному стали подходить и растаскивать камни. Понемногу уверились, что новый обвал не грозит, и стали шевелиться уверенней. Скоро между камнями увидели торчащую рыжую прядь. А потом услышали голос чужака и резкий визг Белки.

Подросток почувствовал, что способен дышать, только когда смог покрутить головой и увериться, что небо и лес никуда не исчезнут, и что крошечная девчонка рядом — верещит громко и вполне по-живому. Только тогда — выдохнул полной грудью, чувствуя головокружение и блаженную слабость. Дикари показались родными — обнял бы всех, если б не боялся упасть.

— Урши, урши, — твердили они, глядя со страхом на Огонька. А тот, весь в синяках, цеплялся за Белку — девочка оправилась на удивление быстро.

Огонек смотреть не мог на камни — осторожно, боясь подвернуть ногу, стал спускаться по склону вниз, благо, идти было недалеко. Дикари следовали рядом — на расстоянии вытянутой руки, и отдергивались, стоило полукровке качнуться невольно в их сторону. На Белку поначалу тоже поглядывали с опаской, но мать девчонки скоро отважилась потрогать собственную дочь, а после уже не отпускала от себя. Потрогали ее и другие члены племени, не исключая Седого. Тот — единственный — протянул руку и к Огоньку, но передумал, и просто шел сзади.

Больше всего Огоньку хотелось спать и остаться одному. Он даже забрался внутрь своего шалаша, хоть воздуха не хватало — не сразу лег, еще посидел немного, прислушиваясь.

А потом обнаружил себя лежащим на охапке травы, замене постели — не заметил, как упал. Свернулся калачиком и заснул окончательно.

Проснулся, судя по ощущениям, после долгого сна… ему почудилось, что снаружи женский голос произнес понятные слова, только вот что именно, Огонек разобрать не успел.

Он потянулся, зевнул. Было хорошо — тело побаливало после камней, но могло быть и хуже — отметил, удивился. Почти не болит… и синяков, считай, не осталось. Тут только сообразил, что слышал-то человеческую речь! Осторожно выглянул из шалаша.

Дикарей словно смыло — на площадке не было никого. То есть рууна не было…

Огонек увидел высокую женщину со смуглым, но бледным лицом и собранными в узел волосами цвета блеклого золота. На серый дождь походила она — очень холодный, скучный. За женщиной стояли двое мужчин с такими же узкими холодными лицами. Разных оттенков серого была одежда людей, и богато украшена вышивкой на рукавах и подоле — узоры, непонятные, угловатые.

Эсса? Похожи были на того, далекого, встреченного на дороге… Огонек подошел ближе.

— Полукровка? — удивлено произнесла женщина, — Здесь есть еще люди, кроме тебя?

— Нет, элья, — с трудом вспомнил, как надо обращаться к ней. — Я… и они.

— Но какая сильная вспышка! Она заставила нас свернуть с пути и мчаться сюда, чтобы найти… полукровку? Что ты сделал?

— Я… — тихо сказал Огонек, — я только закрыл ребенка.

— От чего, постарайся отвечать внятно, — откликнулась женщина, и в несильном голосе ее почудилось легкое раздражение. — Я не намерена вытягивать из тебя слова, словно искать в песке золото.

— На него падал камень. Прости, элья… — Огонек оглянулся в поисках дикарей, но те рассыпались по укрытиям. — Я почти позабыл слова.

— Это совершенно неважно, — произнесла женщина. Голос ее, негромкий, был глубок и ровен, и выговор напоминал о говоре эльо из башни, из давнего прошлого: — Мейо Алей нечасто одаряет своей милостью тех, кто недостоин ее и не способен оценить всю ее полноту. Ты использовал Силу, хоть я никак не могу понять, откуда в тебе умение пользоваться ей… и больше того. Кто ты? Откуда?

— Я… — он чувствовал себя ужасно неловко: почти голый, грязный, поцарапанный, во что превратились волосы, страшно сказать. — Я ничего не могу ответить. Не знаю, что отвечать. Сейчас я живу с ними, — кивнул в сторону дикарей. — Много лун уже…

— Но ты же пришел откуда-то? — нетерпеливо спросила она.

— Оттуда, — указал на лес. — Мы с ними перебрались к северу, когда их котловину залил дождь.

Она нахмурилась.

— А до леса?

Огонек вздохнул… нечего скрывать. Рассмеялся неожиданно для себя. От него снова требуют что-то… ну, получите. Только свое останется при себе.

— Меня нашли в таком же лесу, ала… элья, — поправился. — Я жил в полуразрушенной башне у человека. Имени его не знаю. Он был родом с севера, кажется… и ненавидел всех, кроме собственных слуг. Он умер, и я остался один… Ушел, не зная, куда. Меня подобрали юва…Я ничего о себе не помнил кроме последних двух весен жизни в башне. Не знаю, кто я и откуда…

— Полукровка. А вот откуда… — она задумалась. — Впрочем, бывает, если кто-то из родителей твоих жил в Чема или Уми… Рассказывай дальше.

— Нашедшие меня принадлежали к одному из Сильнейших Родов…

— Вот как? — женщина оживилась. — Их имена?

— Кайе и Къятта Тайау. — Первое имя словно песком в горле застряло, а второе произнести было тяжелее, чем поднять огромный валун.

— Вот как! — произнесла женщина-эсса с другой интонацией. И повнимательней взглянула на мальчика.

— Да… Младший брат взял меня к себе. Его человек тоже не смог прочесть мою память…

— Не смог?

— Да, элья. Он назвал это — паутиной… не помню, как это звучало точно.

Женщина на миг потеряла свое величие, стала на девчонку похожей, очень удивленную и очень юную:

— Туи-ши!? И тебя не убили? Оставили там?

— Да, элья. В Астале.

— Отправили на работы?

— Не совсем так… то есть не так совсем. Я жил в их доме, элья.

Улыбнулся невольно: вот Киаль поводит руками, звенят браслеты… лепесток огня на ладони…

Перед глазами мелькнуло черное тело энихи. Поморщился. Потом снова, досадуя на себя.

— Чего еще ожидать от этих… — презрительно произнесла женщина, и легкая гримаска исказила ее черты. — Дайте ему хоть что… нельзя же в таком виде!

Один из людей удалился — и появился снова. Огоньку бросили что-то широкое, серое, с прорезями для рук и головы, неглубокими разрезами по бокам — шионте, вспомнил он. Тот, из башни, носил похожее. Грубоватая ткань, не шерсть.

Влез в шионте, вскользь подивившись нахлынувшему безразличию к собственному облику, да и вообще ко всему. Вот и снова забросили мячик в очередную лунку. Возьмут с собой? Сам хотел, рвался на север. Сам понимал — с дикарями не жизнь, а мучение, хоть и незлые сердца у них… Быть среди эсса? Да наплевать.

— Значит, ты знаком с этими тварями, — задумчиво протянула женщина. — Это может быть любопытно. Следуй за нами.

Огоньку ничего не оставалось, кроме как повиноваться немедленно. Он взглянул на дикарей, пытаясь взглядом отыскать Седого или Белку, и последовал за северянами. Может, и лучше, что Белки не было, сообразил немного погодя. Начала бы рваться за ним… привязчивое существо. Вздохнул — девочка-зверек, а приятно…

У них были такие же грис, как на юге — мохнатые, только все пегие. Северяне велели Огоньку идти рядом, а сами поехали шагом. Скоро выбрались на дорогу — вернее, когда-то это была звериная тропа, чуть расширенная многими всадниками. Через несколько часов женщина приостановила грис, подождала, пока Огонек поравняется с ней. Оглядывала полукровку одновременно презрительно и недоверчиво:

— Что же ты умеешь?

— Я иногда лечил их, — мотнул головой в сторону стойбища.

— И как давно у тебя проявляется Сила?

Врать ему не хотелось, и он сказал чистую правду:

— Так? В первый раз, элья. Я хотел ребенка закрыть, очень — ну, и себя, — он, разумеется, предпочел бы ехать, а не идти, но не считал нужным об этом сказать. В душе поднималось хмурое злое упрямство: я ни о чем не стану просить… никогда больше. И никого.

— Кто вел тебя?

— Никто, — угрюмо откликнулся.

— Природное — открытая Дверь? У полукровки? — она покачала головой. — Это похоже на плохо придуманную небылицу

— Можешь не верить, элья, — еще более хмуро ответил он. — Только кому понадобится вести полукровку?

— Что ж, верно, — уголок узкогубого рта дернулся в усмешке. — Я видела, иначе не поверила бы… Такого не было никогда. Кто твои родители, ты не помнишь?

— Нет…

— Неважно… пока это не имеет значения, — она замолчала. Больше с Огоньком не разговаривали.

Путешествие заняло восемь дней.

Он тоже молчал. К концу уже второго дня пути ноги болели уже так, что шел с видимым трудом. Ступни были изранены камнями и колючками. Пожив с дикарями, привык бродить по лесу босым, привык к отсутствию одежды — но северяне двигались слишком быстро, и не было возможности смотреть, куда наступаешь. Уже к конце первого дня мышцы ныли все, и кости, кажется, тоже, но Огонек упрямо шагал за грис, порой переходя на бег, когда те бежали быстрее. В начале пути несколько раз мелькала мысль — отстать. Он и пробовал, только тот или иной северянин оборачивался мгновенно, словно чуяли. А потом попытки такие потеряли смысл. Племя Седого осталось далеко.

Почти не отдыхали, даже ночью — торопились, верно. На коротких привалах с грис обращались теплее, чем с Огоньком. Ему давали поесть, но в остальном предоставляли себе самому. Только следили, чтоб не ушел от стоянки.

Пару раз они охотились на маленьких оленей — и главная женщина, похоже, была среди всадников не худшей добытчицей дичи. Только разделывать туши она предоставляла другим, и на мертвых зверей смотрела презрительно.

Местность вокруг менялась — лес вытеснили открытые пространства с высокой жесткой травой, дорога становилась неровной — приближались к горам, и порой тропа заметно шла вверх. Эсса переговаривались между собой на вполне понятном Огоньку языке, но смысл фраз ускользал зачастую — больно уж длинно и вычурно. Начав с одного, они незаметно переходили совсем к другому. Впрочем, в собеседники Огонька никто не звал.

Страха он не испытывал, и как-то сам обратился к женщине-предводительнице:

— Элья, почему вы свернули с пути? Хотели кого-то найти вместо меня?

Северянка смерила его холодно-неприязненным взглядом, но отозвалась:

— Нет. Но это мог быть кто угодно. Только не… ты.

Относительно ровные места постепенно сменялись более отвесными; подъемы чередовались со спусками. Высокие деревья незаметно уступили место жесткому кустарнику, а скоро Огонек понял — горы, что все время виднелись дымкой на горизонте, ныне совсем рядом.

Теперь они шли через горные отроги, и время от времени на пути попадались небольшие деревни. Луна, не скрытая деревьями, висела низко — огромная, тусклая, плоская, как кругляшок из речного перламутра. По ночам в скалах раздавался грудной плач ветра — или ставшей ветром души; и никто не стремился утешить ее.

К вечеру предпоследнего дня перед глазами открылась пропасть, через которую вел подвесной мост — хлипкое на вид сооружение, состоящее из натянутых веревок, привязанных к столбам по разные стороны пропасти, и деревянного настила, который прогибался под собственной тяжестью. Ветер раскачивал мост — слегка, но довольно для того, чтобы у мальчишки екнуло сердце.

Огонек тихо охнул. А всадники спешились, и первый из них как ни в чем не бывало повел грис за собой. Животные слегка беспокоились, но, кажется, были привычны.

— Я туда не пойду! — вырвалось у мальчишки, и он ощутил ужас перед высотой, как и на башне. Но там, рядом с оборотнем… там было легче.

— Пойдешь.

Один из мужчин подтолкнул его в спину.

— Я не могу! — отчаянно глядя на невиданное сооружение, он попятился назад.

— Значит, ты упадешь. Не заставляй тащить тебя за шкирку — из-за этого могут выйти неприятности всем.

Огонек закусил губы. Сделал шаг. Потом еще. Двигался медленно, вцепившись в веревочные поручни, стараясь смотреть в небо. И ни в коем случае не вниз. Вспомнил Хранительницу — там было еще выше. Пытался представить, что его поддерживает горячая сильная рука… как на башне. Почти поверил в это, но услышал едва различимый хруст дощечки под ногой.

Огонек не сдержал крика, прыгнул вперед и упал на мост лицом, вцепился в доски руками.

— Ты так и будешь лежать? — донеслось с края обрыва.

Он поднял голову, с ненавистью взглянул вниз, в пропасть, где рос клубящийся кустарник, и пополз по мосту; полз, пока не ощутил твердую землю. С трудом встал. И, поднявшись, упал на траву.

Остальные преодолели мост быстро.

— Я не поверила бы, что у этого слизняка имеется хоть какая-то Сила! — бросила женщина.

— У всех свои страхи! — огрызнулся мальчишка. Он был зол на себя.

И до конца пути угрюмо молчал уже по собственной воле — не из-за того, что с ним говорить не хотели. Деревушки попадались все чаще, и он не слишком удивился, когда сообразил — перед ним не причудливое горное образование, творение ветра и времени, а высеченный в скалах город.

Он уже до того устал, что глаза сами закрывались — даже радоваться окончанию пути не мог.

Северный город ему не понравился — после Асталы. Камень… красивый, надо признать. Порой тусклый, порой искрящийся — светлый, темный, полосатый… уступы бесконечные, ни одной ровной улочки — или от усталости так казалось?

И — трава, растущая из щелей покрывающих дороги и лестницы плит, или просто между камнями. Высокая, низкая, порою на вид и наощупь колючая — или мягкая, словно шерстка новорожденного зверька…

В Астале пахло медом. Здесь — полынью и пылью. Я ведь в другое время в Асталу попал, равнодушно отметил он про себя, а глаза, несмотря на усталость, невольно обшаривали встречных — хоть одну знакомую фигуру искал. Полно… они все остались далеко.

Раздвигая телами и взглядами жаркое марево, полукровку провели через полгорода и, наконец, ввели в прохладную галерею, а после — в зал по широким ступеням. Тут были люди — много меньше, чем на улицах, все больше в сером, но у заметной части их алая кайма украшала туники. Все лица перед взором Огонька сливались в одно большое пятно. Но он все же заметил, что женщина, с которой он приехал, подошла к другой и заговорила, указывая на него.

— Любопытно. Иди сюда, — позвала та — высокая, с длинной толстой косой — такие косы на юге носили мужчины. Только украшали золотыми подвесками, а у этой — кожаный ремешок через лоб, алый, плетеный.

Огонек подошел. Это далось ему трудно, ноги от усталости дрожали и отказывались слушаться.

Женщина смерила его взглядом. Некрасивая, но примечательная острыми чертами и надменным взглядом своим. И голос ее оказался ниже, чем у той, с кем Огонек добрался сюда.

— Как необычно… Знаешь, а ты права, сестра моя. В нем и в самом деле есть нечто, вызывающее интерес. Мне достаточно одного взгляда, хотя попозже я проверю, что полукровка представляет из себя по самой сути своей… — Она дала знак окружающим расступиться, и Огонек оказался в центре широкого круга.

Оглядел их всех и сел на пол, холодный, серой и голубой плиткой выложенный. "Вот не встану… Не могу"…

Женщина лишь усмехнулась. Но стоящие рядом нахмурились. Едва уловимый жест рукой — и мужчина вскинул кисть, радужный осколок вспыхнул перед глазами. Огонек дернулся в сторону, машинально выставил руки, защищаясь.

…Нож-осколок ударился о голубую сферу, возникшую вокруг Огонька, и отскочил, со звоном ударился об пол. Погас. Сфера мерцала несколько мгновений, как показалось подростку — угрожающе. Потом исчезла. Так, как и тогда, при обвале…

Было очень-очень тихо.

— Ши-алли! — хрипло проговорила женщина. — Я поражена… Но как? Почему? — Замолчала, глядя на Огонька, словно на что-то не могущее существовать в природе. Немного справившись с изумлением, проговорила задумчиво: — Он пригодится… весьма пригодится. Уведите… В Ауста… да, пока пусть побудет там. Выделите комнату…

Огонька увели, наконец дали вымыться и переодеться… Он попросил, чтобы волосы ему оставили примерно длиной до середины спины, остальное отрезали — и заплел наспех косу по-южному. Накормили и оставили одного в маленькой комнатке. Вместо дверного полога тут была настоящая дверь — легкая, из сплетенных прутьев; ее заперли на засов. Наверное, даже Огонек мог бы выломать такую дверь — только зачем? Сам рвался на север.

Полукровка огляделся, первым делом заметил кровать. Как раз кровать ему и была нужна; впрочем, и пол сошел бы, лишь бы не холодный. Рухнул на постель и заснул мертвым сном.

Проснулся, ощутив чье-то присутствие.

Рядом стояла девчонка. Примерно на год помладше Огонька, смуглая — но кожа тонкая, почти видно, как кровь под ней бежит; голубоватая жилка на виске… с длинными косами, в узком сиреневом платье без рукавов. Эдакий цветок лесной, всю жизнь росший в тени.

Огонек сел на кровати, протер глаза.

— Здравствуй. Ты кто?

— Я Атали. Моя мать привезла тебя сюда. Я пришла, чтобы поговорить с тобой.

Она смотрела с немного свысока, отстраненно и с любопытством — и любопытство это просвечивало сквозь маску «взрослой». А в ушах ее были серьги — пушистые шарики из белых перьев, на бронзовой цепочке; они качались, но не звенели.

— Скажи, ты в самом деле прошел такой большой путь? Один — по лесам, с юга — через племена дикарей?

— Да.

— Тогда, полагаю, ты не откажешься рассказать о том, что видел… Ведь ты пробыл на юге достаточно долго?

— Да. Был, — меньше всего хотелось рассказывать северянам о юге. Если бы просто любопытными были, а то… словно сколопендру рассматривают, и противно, и страшновато, а тянет взглянуть.

— Расскажи, — девочка уселась на подоконник, обхватив колени руками, — Я много читала, но не видела ни одного — даже в Шема и Уми еще не брали меня. Те, кто наделен Силой Тииу… о них рассказывают одно и то же. Правда, они настоящие чудовища?

— Они… да, они страшные. Те, кто стоит высоко, — нехотя признал Огонек. — А других я толком не видел.

— Ты сумел удивить мою тетю. Она сказала — порой и на дороге можно подобрать полезное, и среди кучки камней отыскать золотое зерно. Правда, что за зерно, она не уточнила, — огорчение плеснуло в голосе.

— Да ну? — передразнил чуть насмешливо. — Тетя — это с косой? Что же, она тут самая главная?

— Лайа… моя тетя, и Лачи, он из Хрустальной ветви. Она говорит, что ты странный. Нечасто видим полукровку с Силой; собственно, и самих полукровок я не видела ни одного… — Девочка вскинула блеснувшие любопытством голубые глаза. — А ты совсем такой же, как мы. Ты в самом деле обладаешь такими способностями, чтобы удивилась даже Лайа?

Огонек с усмешкой подумал — видно, тетя не больно откровенна с племянницей. Но она… ничего вроде. Хотя говорит непривычно — напевно, и длинно.

— Я мало что могу. Но полукровка, у которого Сила, диковинка, так? Скажи лучше, что за гадость в меня полетела?

— А! Так ты сам не знаешь? Мы видели очень сильную защиту, лучшую из возможных… ее хватило, чтобы удержать «радужный» нож, брошенный одним из нашей Опоры. Знаешь о ножах этих? Они вспыхивают осколками радуги, когда срываются с ладони владельца…

— Нет. Ты по-человечески объясни, — вздохнул Огонек.

— Жизнь в теле — поток, который нетрудно остановить, как плотиной перегораживают реку. Можно остановить навсегда, а можно вскорости разрушить плотину, и жизнь потечет дальше, свободная. Нож радужный убивает, если захочет хозяин его — конечно, если тот, в кого полетит осколок, не ставит щит. Или ставит, но слишком слабый.

— Значит, если бы я не смог защититься, я бы умер? За что, интересно? — Поджал ноги, обхватил их руками, напрягся.

— Ты бы покинул тело… лишился сознания. Не думаю, что тебя убили бы, — поморщилась, смешно, словно белка повела носиком, — Ты вызвал гнев. Больно уж нагло ты себя вел, говорят. Потом бы тебя вернули к жизни.

— Ах вот как… Потрясающая доброта. И вы все умеете вот так… бросаться осколками?

— Не все. Это оружие воинов.

— А все это — Тейит? — с трудом вспомнил слово. Кайе говорил проще — Крысятник.

— Это наш город, — кивнула Атали. — И его окрестности — все это Тейит. Горы ближе всего к небу, так же, как Астала — к Бездне, так говорят. А ты постарайся вести себя вежливо — скоро тебя позовет моя тетя… может, и Лачи там будет. — При этом имени мордашка девочки снова сморщилась.

— А почему тебя ко мне пустили? — поинтересовался Огонек. Он не разобрался еще, пришлась ему по душе эта странная девчонка или же нет. Забавная… косу в пальцах вертит, кончик в рот тянет — как маленькая. А глаза вроде неглупые.

— Потому что я племянница Лайа. И мне интересно. Расскажи мне про юва…

— Да тебе-то они зачем? — вздохнул. Все тело ныло после восьми дней пути чуть не бегом за грис.

— Жаль тебе, что ли? — возмутилась девчонка, и медлительная напевность на миг покинула ее речь.

— А тебе не приходит в голову, что я не хочу о них говорить? — отозвался резко. Атали примолкла, покусывая косу.

— А этот… оборотень, какой он? — не сдержалась; любопытство так и слышалось в голосе девочки. — Говорят, последний такой родился больше ста весен назад… и умер еще ребенком.

— Он… Разный, — неохотно ответил Огонек. Вот уж о ком точно говорить не хотел… и молчать не мог. — А ты-то что знаешь о нем?

— Я знаю, что все, способные использовать Силу, идут к ней как мы — чисто, или как юва — с помощью страсти, неважно, какой. Мы — и они — используем ключ от двери, которую каждый раз приходится открывать. Кому-то это дается совсем легко, кому-то много тяжелее. А тот… для него дверь распахнута. Через него темное пламя выходит в мир. — Атали вздохнула. Как большая, с усмешкой подумал Огонек. Но слушать высокий голосок было приятно.

— А что еще?

— Еще? Ничего. Сила южан сводит их на уровень зверя, который повинуется только инстинктам. А пламя, само выходящее из дверей… Кем должен быть носитель его?! Неужто может существовать такая жестокая тварь, как о нем говорят?

— Мне трудно об этом, — признался не ей — самому себе.

— Почему?

— Пойми… я разное видел. Знаю — все, что о нем говорят, правда. Но со мной он был не таким. То есть… разным он был.

Рука невольно скользнула вниз, тронула зажившие шрамы — не видно под тканью. Вспомнились поездки на грис, звонкий смех его самого и мелодичный, грудной — того, оборотня. Как он со смехом обстреливал мальчика желтыми сливами, уворачиваясь от таких же, как Огонек пел ему на закате, и лицо айо было детским почти… Потом бок заныл — давно затянулись раны, а все еще больно…

— А каким? — требовательно спросила Атали.

— Разным… — Огонек закрыл глаза, и рядом нарисовалось лицо, губы отчаянно шепчущие "я и с ними пытался…" — Мелькнула мысль — и зачем это все? Она не поймет. И стараться не станет. Закончил безнадежно-неловко:

— Он даже врать не умеет.

— Уж это ему было не нужно, — рассмеялась Атали. — Подумай сам. Врут, когда больны на голову или когда боятся. А у тебя он вызывал страх?

Огонек улыбнулся невесело:

— Он способен вызвать страх и у камня. А у вас в городе есть полукровки? — предпочел сменить тему.

— Есть… Это большой позор. В дальних поселениях эсса могут порой встретить южан…

— Значит, позор… и как вы к ним относитесь? Чем они у вас занимаются?

— Их очень мало. У меня не было случая познакомиться с ними поближе. Наверное, выполняют всякую грязную работу… Кто их обучит иному? Но ты — другое, у тебя Сила.

— И вы примете меня, как равного! — съязвил, стараясь, чтобы тон был как можно обидней. Не хотел он цепляться к этой девчонке, она-то пришла с добром. Но так устал… И снова — чужие вокруг. Даже к Седому с Белкой успел привязаться, и их потерял, а ведь раньше не думал, что пожалеет. "Это несправедливо!" — едва не взвыл.

— Чем ты недоволен? — Атали не обиделась — удивилась. — Ты, может быть, станешь одним из целителей Обсидиана… или Серебряных. Или помощником их, если сам так и не раскроешься полностью.

— Зачем мне это? Я слабее. Держать при себе, как диковинку?

— Ты говоришь совершенно нелепые вещи. У тебя будет все…

— А что такое "всё"?

— Хороший дом, например…

— Дом! — Огонек вздохнул и уткнулся лицом в подушку, зажмурился. — Когда меня сюда вели, я шел пешком и так изранил ноги, что почти не могу ходить. А твои сородичи ехали верхом. Только никто даже не подумал взять меня в седло.

— Они ехали шагом. Ты же спокойно шел рядом.

— Спокойно шел… да я не знаю как сейчас смогу ходить! А когда я от усталости сел на пол, в меня полетел нож… непочтительность к Дому Светил… Амаута! — почти выкрикнул он любимое ругательство Кайе. Девочка вздрогнула.

— И ты говоришь "будет всё"! — выдохнул мальчишка голосом, полным яда.

— Ты мог и попросить помощи! — вскинула бровки Атали, оскорбленная и… красивая. Она выглянула за дверь и что-то сказала. Скоро принесли коробочку с темной густой мазью.

— Держи, мне вовсе не жаль! — ноздри девочки дрогнули — обиженная, но не желающая это показывать. — Пока достаточно здесь, если завтра не заживет, я позову целителей.

— Спасибо… — пробурчал Огонек и немного смущенно принялся за свои царапины и ушибы.

Атали стояла рядом, глядя в другую сторону.

— А ты злой — я удивлена… Нет бы чувствовать благодарность… Не то что бы мне, вообще… не за мазь.

— А за что?

— Тебе дикари и эти… на юге ближе, да? Тут получишь возможность наконец-то стать человеком!

— Потому что сумел удивить вашу Лайа? Мне вас благодарить не за что; подобрали игрушку на дороге. Как и южане. Да надоело мне так!

— Так и тебе может быть польза, если не станешь вести себя, словно не имеешь понятия о воспитании.

— То есть если буду вас слушаться? — ехидно уточнил Огонек.

— Ну да, — Атали смотрела совершенно невинно. — Старшие лучше все знают.

— Ну и за что тут благодарить?

Ему показалось, что девочка сейчас заплачет.

— Ты просто… оставался бы в пещере… или на юге! Там тебе самое место!

— И почему же это?

— Потому что ты неблагодарный, самонадеянный и злой! И еще испорченный!

— Ха. А вы добрые благородные и мудрые, да?

— Да!

— И скромные… — фыркнул Огонек.

— Да! — не думая, выпалила девочка.

Огонек упал на кровать и расхохотался. Атали обиженно выбежала из комнаты, и, казалось, пушистые шарики серег просто летели рядом с ее головой.

Огонек еще посмеялся. Потом просто валялся на кровати и ждал.

Скоро за ним пришли — одного из вошедших он помнил, этот человек был в отряде, доставившем полукровку в Тейит. А вообще-то многие северяне казались подростку похожими… он знал, что это пройдет. Поначалу и южан едва различал, привыкнув к эльо и слугам его. А уж теперь — тем паче, насмотрелся на дикарей, а от людей отвык…

Тем не менее, пока шел за провожатым, разглядывал все без особого интереса. Найдется место, сказала девчонка. Ну и пусть поскорее бы… а осмотреться можно и позже. Каменный город сотни лет простоял и никуда не сбежит.

Огонька отвели в полутемную комнатку с потолком в виде ночного неба. Светящейся краской нарисованы были звезды — не сразу понял, что видит рисунок, поначалу обмер, завороженный мерцающей красотой. Задрав голову к потолку, опознал созвездие, которое звал Хвостом Лисички, в отличие от ее Уха… и другие, родными ставшие давным-давно.

Женщина сидела в кресле, сложив руки на коленях; смотрела на него. Оторвавшись от созерцания потолка, он спохватился и слегка склонился в знак приветствия. Женщину узнал — та, которую вроде бы звали Лайа… и волосы убраны так же, только ремешок не алый, а белый, и прозрачными камнями украшен. Она взглянула в сторону, на большой мутно светящийся полукруг, вделанный в стену, перевела взгляд на Огонька.

Тот ждал.

— Подойди, мальчик, — велела она.

Подошел, стараясь ступать неслышно — все звуки казались тут грубыми.

— Сядь, — она указала на маленькую скамеечку у ног. — Как давно у тебя проявились способности?

Он сел на краешек.

— Я не следил за ними, элья. — Похолодело в груди. А ведь придется рассказывать…

— Как странно… Почему же южане тебя отпустили — с таким даром?

— Они не знали.

— Не знали? — изумленно произнесла женщина, — Да ты что? Это видно… как пожар на небе. Впрочем, ведь ты сам удивился, поставив защиту. Я видела.

— Да. Я не знал, что могу защищаться. Знал только что могу лечить. И то… недолго, и легкие раны.

— Не ври мне! — резко сказала она, и низкий голос грубее стал по звучанию. — При чем тут лечение? В то, что никто не вел тебя, я поверить могу — бывает, хотя и редко… и не с полукровками. Но Ши-алли не возникает сама по себе! Это сделал кто-то на юге? Кто и зачем?

— Мне нечего сказать, — повторил Огонек.

Она задумчиво посмотрела…

— Что ж… — и протянула руку. Почудилось — звезды посыпались с неба, огромные, колючие и тяжелые.

Огонек дернулся назад, пытаясь уклониться от них…

…и провалился куда-то, будто черная яма разверзлась в его голове. Очнулся на той же скамеечке, ощутил сильную сухость во рту, пошарил глазами по сторонам — воды не было. Опомнился, глянул на сидевшую перед ним. Лицо женщины было задумчивым и удовлетворенным.

— Что ты сделала, элья?

— Ничего… Хотя стоило бы — ты чересчур дерзок. Ты действительно малых способностей айо, и целительство ближе сути твоей; такого — по возможностям — среди полукровок еще не встречалось. И Сила эта раскрылась, словно бутон по весне, хоть ты и врал мне, что никто не помог на пути. Но защиту, Ши-алли, тебе дал другой.

— Мне не известно ничего об этом! — сквозь сжатые зубы сказал Огонек. — Я не вру! Так кто — и почему?

— Тот, кто вел тебя. Он слишком силен для человека… скорее чудовище. Я видела кровь и огонь, — сказала Лайа с легким презрением. — Не знаю, хотел ли он это дать именно это… но ты сам оказался подходящим материалом, чтобы так получилось. Интересное стечение обстоятельств…

— Я не понимаю, — обреченно прошептал Огонек. — Он не говорил…

…Страшным был «путь». Лучше не вспоминать. Конечно, тяжело возражать лавине или вулкану — но ведь он и не хотел возражать. Открыт оставался, даже когда вулкан грозил перелиться внутрь и выжечь душу подростка. А может, все-таки выжег какую-то часть?

Лайа наблюдала за ним:

— Думаешь о нем часто?

— Почему бы и нет? — спросил тихо, но с вызовом.

— В самом деле, почему бы и нет. Южане… — не понял, что означает презрение в голосе. После подумал — знал ли Кайе, что натворил? Нет, вернее всего.

— И что теперь будет?

— Ты понимаешь, что такое Ши-алли?

— Не очень, элья. Это то, что всегда со мной и защищает меня от плохого?

— Данная относительно слабым — пожалуй, в какой-то мере. Она не имеет особого значения, как и ее даритель. Но у тебя сейчас лучшая защита из всех возможных — и сама охраняет тебя, вне умения взывать к ней. Непробиваемая стена. И тот, кто тебе это дал, не пробьет эту стену. Ты единственный сейчас, мальчик, против кого он бессилен с помощью своего огня — если захочешь закрыться.

Огонек молчал, пытаясь осознать услышанное. Бессилен? Чтобы Кайе не мог ничего сделать Огоньку? Чушь какая-то. Он может заставить камни позеленеть от страха.

— Ты хоть что-нибудь помнишь о прошлом? — вопрос застал мальчишку врасплох. — Что-нибудь из событий, пережитых тобой до башни?

— Нет, элья. Только… однажды я вспомнил птичку, серебряную.

— Интересно, — женщина недоуменно нахмурилась, потом улыбнулась. — Детская игрушка? Ты помнишь ее хорошо?

— Не знаю, элья.

— Если я прикажу человеку изобразить твою птичку, хватит ли у тебя воспоминаний на то, чтобы объяснить вид ее? Это может пригодиться, и нам, и тебе.

— Да, элья, — Огонек на мгновение зажмурился. Птичку он никогда не забудет, как и обломок другой игрушки, оставленной под листьями комнатного деревца на юге… А потом в голову пришел еще один вопрос:

— Скажи, ты смогла… что-то увидеть во мне?

— То, что было в Астале — странно было бы этого не разглядеть. Это время не охвачено паутиной.

— Паутина на памяти — это что?

— То, что не дает другим восстановить ее. Ты наконец доволен?

— И она… навечно? — потерянно спросил Огонек. Следующая фраза прозвучала громом:

— Не думаю.

— Память… вы можете мне вернуть? — Весьма не уверена в этом.

— Но тогда… там, на юге, сказали — память запечатана прочно… паутиной? Лайа покусала губы, пытаясь сдержаться. — Мальчик, паутина лишь накладывается сверху и со временем тает. Год назад и мы ничего не смогли бы. Но время прошло… и, кажется, пребывание у дикарей в этом смысле пошло тебе на пользу, не представляю себе, почему. Паутина же… ее накладывает уканэ, обладающий большой Силой, и рисунок у каждого свой. Распутать ее невероятно трудно — можно по ошибке не ослабить узел, а затянуть гораздо крепче. А если порвать… можно убить человека или сделать его идиотом. — Значит, и память вернется? — Нет! То есть, я не исключаю такую возможность… у тебя сохранились в голове образы, и они начинают всплывать все чаще. Пожалуй, я погорячилась — со временем паутина окончательно растворится и, вероятно, ты вспомнишь не так уж мало… Пока хватит, — женщина отвернулась. — Тебя поместят в другую комнату… если хочешь, принесут книги, или что скажешь — можешь заняться образованием. Вряд ли ты много знаешь…

— Мало… и книги мне мало скажут — я не умею читать. — Подумал и сказал, раз уж ему отвечают: — И я не хочу все время сидеть взаперти.

— Хорошо. Тебя будут выводить на прогулки. По улицам. Только не надейся сбежать… это и в самом деле не выйдет.

— Выводить на прогулки… я пленник?

— Скажем иначе. Ты слишком ценное приобретение, чтобы оставить тебя без присмотра.

— Ценное? И что же вы собираетесь… — сжал губы, плотно. — Я не хочу быть очередным "приобретением".

— Какой ты беспокойный ребенок… Никто не желает тебе зла.

— А если я не хочу оставаться у вас на виду?

— И что ты выиграешь? — спокойно спросила она. — Тебе предлагается хорошая жизнь, твои способности могут быть призваны во благо людей. Хорошие целители и у нас нечасто встречаются.

Огонек молча кивнул. Тут возразить было нечего. Хотя очень хотелось.

— Я одно прошу — позвольте мне ходить по городу без охранника и когда вздумается. Я дам вам слово, что не убегу.

— Можно подумать, тебе есть, куда бежать, глупый ребенок, — Женщина подумала, извлекла из подлокотника кресла прозрачный камень на серебряной цепочке: — Хочешь ходить один — носи, не снимая.

— Хорошо, элья, — тронул камень — похож на хрусталь, холодный. — Я не буду пытаться его снять, — накинул цепочку себе на шею.

Лайа кивком отпустила его. Хмуро, тяжело поглядела вслед.

Поежилась невольно, вспоминая бледные уже нити паутины. Нельзя ошибиться… Создавший эту паутину когда-то был спутником сестры Лачи… много прошло весен, и неприятно — будто холодом дохнуло из пещеры мертвых. Того человека дружно не любили и Обсидиан, и Хрусталь… похоже, он был не в себе — подозрительный, непонятный. Когда он исчез, сестра Лачи вздохнула свободно… думали, он погиб, не стали искать. А он — просто ушел, оказывается. А через три весны сестра Лачи родила близнецов… поговаривали, что отцом их стал один из Медных. И он, и женщина отправились к предкам почти одновременно Лайа усмехнулась. Ветви позаботились друг о друге… естественно, не рассчитывая на ответную заботу!

Огонька тем временем проводили в другую, но похожую комнатку — эту как следует рассмотрел. Ничего лишнего — баловать полукровку, похоже, не собирались. Но кровать, стол, табуреты из хорошего дерева; как у южан, полог на двери — кожаный, крашеный в синий цвет, расшитый по низу двойной каймой узора: сверху птицы летящие, снизу утки, сидящие на волнах. А на окне занавесь легкая — от мошкары. Несколько горшков и кувшинов — трехногие, четырехногие и с простым плоским дном, расписанные разноцветным орнаментом. Повертел в руках один из кувшинов, пытаясь в причудливом сочетании линий найти контуры зверей или птиц — так ничего и не вышло.

Стоило Огоньку осмотреться, как появилась Атали.

— Я буду приходить к тебе в гости, не против?

— Нет, не против, — он улыбнулся, — Прости, я тебя обидел…

— Ничего… Ты же не наш, а с юга. Там принято вести себя так… — Она обвела глазами комнату. — Если что надо, скажи, принесут.

— У меня все есть.

— Что тебе сказала аньу? Лайа, — поправилась девочка, с явным обожанием произнеся имя тети.

— Пока ничего. Позволила мне ходить по городу. Неохотно так. Вроде как все…

— Это хорошо. Это правильно… — девочка уселась на подоконник, прикусив кончик косы.

— Я хочу помочь тебе освоиться.

— Так велела эта, с косой? Или твоя мать?

— Ой, снова ты! — поморщилась девочка. — Мама обязала позаботиться о тебе, но я бы и без того пришла, хоть ты и совсем невоспитанный. Я расскажу, что и как устроено в Тейит. Думаю, тебе полезно будет узнать, раз уж ты выспросил у тети разрешение ходить в одиночку.

Огонек уселся было на табурет, но передумал и плюхнулся на пол — привычней. Атали снова смешно и недовольно повела носиком, но очередного замечания не отпустила — просто приступила к рассказу.

Теперь Огонек знал — место, где его поселили, называется Ауста — длинный с тремя углами пристрой, каменный, как почти все дома в Тейит, отделенный от улицы уступом в человеческий рост. Узнал о городе и окрестностях много — язык у Атали подвешен был хорошо, хоть ее немного монотонная мелодичная речь усыпляла. Несколько раз ловил себя на том, что вскидывает голову, распахивая полузакрывшиеся глаза, и пытался вспомнить окончание прозвучавшей фразы.

Наконец Атали примолкла — причиной тому была пожилая служанка, принесшая миску бобов, лепешку и ломоть белого сыра. Глядя, как жадно Огонек уставился на еду, девчонка вздохнула.

— Полагаю, на сегодня с тебя достаточно… — похоже, она могла без передыху говорить еще сутки.

— Погоди, — остановил Огонек. — Если бы ты показала мне выход, и хоть немного дороги в город… После дикарей не сомневался — и в каменном переплетении улиц не заблудится. А люди… вряд ли страшней всего пережитого.

— Да, конечно, я покажу! — просияла Атали, а полукровка неуверенно потянулся к лепешке. Есть среди дикарей привык, а девчонки простой — застеснялся. Впрочем, она оказалась догадливой — отвернулась и смотрела на улицу.

— Пожалуй… идти можно, — неуверенно сказал Огонек некоторое время спустя, отодвигая пустую миску. — Так что у вас где?

Атали с готовностью спрыгнула с подоконника.

— Идем! — она встряхнула головой, косы разлетелись.

Вышли на улицу. Город, высеченный в скалах, изнутри еще больше казался одновременно строгим и причудливым — словно прихоть ветра. Камень… жил. Огонек слово бы дал, что он дышит, переливается, повинуясь внутренним своим импульсам. Лесенки и уступы перетекали друг в друга угловатыми водападиками. А вот деревьев было немного, все больше кустарник с узкими листьями и мелкими душистыми цветами.

Огонек озирался.

— Тут красиво…

— Конечно. Тейит возведена мастерами — некоторые уголки ее воистину неповторимы. Например, поющие камни на площади Кемишаль… А там, на юге… как живут?

— Там тоже очень красиво — правда, там, где знать. Но у вас, наверное, так же?

— Наверное… А что?

— Я хочу посмотреть. На все.

— Ну… — Атали засмущалась внезапно, решительно мотнула головой: — Я вниз не пойду. Один иди, если хочешь.

— Хорошо. Расскажи, что и как.

Она объяснила дорогу…

* * *

— Это невероятно! — Лайа переплела пальцы. Высокий мужчина, сидевший в кресле возле окна, не повернул головы, но Лайа чувствовала его усмешку.

— Везение, говоришь? Моя дорогая, ты забываешь, что юва тоже способны играть.

— Не так сложно! — торжество было в голосе Лайа. — Они опасны вблизи, когда могут ударить… Но не отделенные временем и расстоянием. Этот щенок инициирован Кайе Тайау и несет на себе Ши-алли!

— Интересно, почему же ему позволили покинуть Асталу? — задумчиво проговорил Лачи. — Къятта, кажется, способен в открытую напиться крови родной матери, но дураком я назвать его не могу. А уж их дед…

— Мог и не знать, чем развлекается его младшенький внучек…

— Но не Къятта. Ты думаешь, за ними не наблюдали послы? Он не выпускает из виду брата. Кессаль не следит пристальней за бегущей в траве добычей.

— Желание позабавиться, — надменно вскинула голову Лайа. — Он знал, что у мальчишки нет шансов спастись!

— Трудно поверить, что мальчик все-таки выжил. Или это просто изящный ход… Мальчишка шел в нашу сторону — случайно или намеренно? Его мысли для нас бесполезны — мальчик ничего не знает…

— Может быть, ты и прав. Но зачем отдавать нам такое сокровище?

— Сокровище? Чем же? — Лачи поднялся. Широкоплечий и статный, он напоминал изваяние — и кожа его была очень светлой, больше походила на золотой мрамор. — Мальчик довольно слабенький айо. Ши-алли — хорошая вещь, но она имеет смысл лишь вблизи. Вряд ли Кайе Тайау захочет Огнем уничтожить мальчишку… даже если и так, нам-то какое дело?

— Полукровка несет на себе щит от его Огня, и может… — она не договорила, прикусила губу, хмуро и пристально глядя на соправителя.

— Не смеши, дорогая. Силой — да. Но Кайе свернет шею этому щенку быстрее, чем тот успеет достать чекели.

— Не так-то просто поднять руку на того, кого вел. Обратное куда проще.

— Непросто. Но вполне можно. И мальчик… погляди на него. Разве он ненавидит южанина? Похоже, сам еще не понял, как относиться…

— Еще бы! — фыркнула Лайа.

— Дорогая моя, по-моему, ты ошибаешься, — уголок рта Лачи дрогнул. — Забавы наших соседей оригинальны зачастую, но не стоит видеть повсюду наиболее отталкивающие грани Юга. Этот мальчик еще дитя.

— Ты бы видел, как изменилось его лицо при упоминании южного имени!

— А чего ты хотела, сестра по ступени? Он жил там и наверняка насмотрелся.

— Я могу и взглянуть подробней на память полукровки, — издевательски произнесла женщина, — Хотя подобное не доставит мне особого удовольствия!

— Дорогая, я вовсе не требую от тебя подобной великой жертвы…

— Все это чепуха, — голос Лайа стал холоднее. — Раз уж полукровка у нас, надо найти ему достойное применение…

— Они кое-что должны нам за реку Иска… — задумчиво проговорил Лачи. — Стоит приручить мальчика.

Глава 17

Шестнадцать весен назад, Тейит

К светлой коже девушки шли бледно-голубые камни. Зачесанные высоко волосы подчеркивали надменную неправильность черт. Лайа совсем не была красива… но это лишь придавало ей своеобразия.

Целительница склонила голову перед девушкой, и хотела проследовать дальше, но Лайа остановила ее.

— Моя сестра будет здорова?

— Да, Белый Луч.

Тень колебания скользнула по лицу девушки.

— Она не станет уродливой? Лоши оставляет страшные пятна…

— Нет, элья. Болезнь вовремя распознали.

Лиа-целительница испытывала глубокую грусть. Бедняков, заболевших лоши, убивали, словно крыс, и выжигали болезнь из домов. А Элати окружена заботой, и не должны проникнуть в город вести о подлинной сути болезни.

Тем более не должны они достичь слуха посланников юга.

Лиа все понимала. Лайа пока не произносила слова избраннику, но целительница знала — та бесплодна. Лоши не только на лице оставляет следы — если сестра девушки тоже потеряет способность носить детей, придется принимать дитя из Серебряных — но самое страшное для Лайа то, что она никогда не займет места правительницы. Кесса все силы отдаст воспитанию принятой девочки, и добьется, что ее провозгласят преемницей Кессы.

Каково той, кого с детства готовили быть первой, сознавать, что судьба ее сейчас в руках случая и женщины-целительницы?

Лиа сделала было несколько шагов по коридору, но вновь ее остановил голос — прохладный и горьковатый, словно полынь:

— Если Элати не излечится полностью, я сочту, что ты не слишком старалась.

— Это нелепо, Сильнейшая, — спокойно сказала Лиа, — Ты знаешь — я делаю, что могу, для любого бедняка. Если до меня дойдет весть, что ему нужна помощь.

— В это я верю. А еще верю в то, что ты лечишь сильнее, когда сердце твое болит за попавших в беду. За Элати оно болеть не станет.

— Почему ты так считаешь, Белый Луч? — негромко спросила женщина, вновь подходя к высокой девушке с голубыми камнями в ожерелье. — Ни одному человеку в голову не придет упрекнуть меня в том, что я не все сделала для больного.

— Надеюсь, — девушка в упор взглянула на целительницу холодными прозрачными глазами, и прибавила: — Ты можешь идти.

И пристально смотрела в спину Лиа, пока та не скрылась за поворотом.

Высокая каменная галерея создавала иллюзию прохлады. Светло-серые колонны, украшенные старинными письменами-барельефами, казались хрупкими, с трудом держащими массивный потолок. Лайа шла, привычно разглядывая письмена, половину которых она не могла прочитать — что-то попортило время, но большая часть была ей попросту незнакома. Особенно письмена-рисунки, изображающие людей и зверей в странных позах. Рыбаки, ловящие морских тварей, огромные орлы, несущие на себе вождей в причудливых головных уборах, даже татхе и кейли, которых не видели уже много десятков лет.

Одна галерея сменялась другой — громадины Тейит строили многие поколения, пока бедняки ютились в лачугах. Наконец, откинув тяжелую занавесь, богато затканную и расшитую перьями, Лайа шагнула в полутемное помещение. Две курильницы по углам испускали слабый аромат хвои, сидящая в углу девчушка монотонно наигрывала на длинноствольной флейте, отгоняя болезнь. Лежащая на застеленной циновками и льняной простынею постели бледная девушка с трудом повернула голову, взглянула на вошедшую.

— Ты… анна.

— Я, — голос Лайа стал хриплым — в нем чувствовался испуг. Придти сюда было безумием. Но так хотелось удостовериться, что целительница не солгала.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — прошептала Элати, — Я, наверное, скоро встану. Если не умру.

— Ты будешь здорова, — старшая девушка держала руку у простыни младшей сестры, не решаясь коснуться, поправить. Ей очень хотелось выказать участие, но она не могла себя заставить дотронуться до кровати больной. Элати поняла эту неуверенность, губы с трудом шевельнулись:

— Тебе не надо тут быть. Заболеешь еще… сама…

— При мне листья лиоке, — поспешила ответить сестра, быстро притрагиваясь к скрытому на груди растению. Детски-растерянным стало лицо Элати:

— Я рада, что ты пришла, — прошептала она, и закрыла глаза. Лайа ощутила некоторое облегчение. Не надо больше слов утешения, ободрения. Все ясно и так — целители позаботятся о сестре, особенно Лиа… она обещала, что Элати не потеряет способности к деторождению. Если будет угодно судьбе, лицо сестры останется чистым. Вот и все.

Девушка встала, улыбнулась одними губами — младшая не видела этого — и покинула комнату.

Отвары, прогоняющие призрак болезни, распорядилась она принести, и быстро пошла в сторону маленького бассейна с бурлящей теплой водой. Серыми плитами были отделаны его края, две скамьи из кедра стояли подле них.

Скинула белое платье-тоне, спустилась в воду. Умылась тщательно. Женщина принесла две чаши с травяными настоями — темными, горькими. Одним Лайа еще раз очистила лицо и руки, другой, морщась, выпила. Теперь девушка была уверена, что не заболеет.

Не доставит такой радости Хрустальной ветви. И тем более Лачи. Он и так получил слишком много поводов для радости.

Лачи лишь в прошлое равноденствие стал соправителем тетки Лайа. За него, совсем молодого, сказали слово больше половины Хрусталя и Меди, и даже у двух других семей не нашлось, что возразить… Лайа не могла думать об этом без ревности. А самой девушке приходится ждать смерти тетки, или ее отказа от права власти. Но такого не будет никогда. А если ждать слишком долго, племяннице может найтись замена… Хорошо хоть, пока никто не оспаривает ее право считаться преемницей. Элати слаба.

Девушка усмехнулась: слаба, и никогда не справится с Лачи. Он — айо, а Лайа умеет смотреть и слушать. Вот, увидела вчера, как один из послов посмотрел на девчонку Соль. И как та на него глядела. Жаль, что у лучшей целительницы Тейит такая глупая дочь.

Брови девушки сдвинулись: ежели и впрямь юная дуреха потеряла разум, это печально. Мать всегда мать… Лиа не сможет лечить, если будет тревожиться о дочери. А сейчас единственное, что имеет значение — здоровье Элати.

Еще одна женщина-прислужница появилась в дверном проеме:

— Дочь Обсидиана, тебя зовет Кесса.

Маленькая женщина с лицом будто полустертым сидела в большом каменном кресле. Войлочный шионте накинут на плечи, синий, украшенный богатой каймой, с прорезями для головы и рук — холодно женщине даже в самые жаркие дни. Поговаривали, что кровь у нее — не кровь, а вода горного родника, такая же ледяная.

Настоящее имя этой женщины не вспоминали — его заменило прозвище. Кессаль, хищная птица с крапчатым оперением. То ли мальчик, то ли девочка из Серебряных, не встретивших еще третью весну, произнес — Кесса; так и осталось.

Поначалу она сердилась, и наказаны бывали оговорившиеся. Потом сама перестала вспоминать настоящее имя свое.

Рядом с Кессой стоял молодой человек, видевший двадцать с небольшим весен. Приятная внешность, неяркая. Причудливые золотые браслеты на руках, волосы держит такой же гребень в виде двух перьев. По-птичьи склонив голову набок, смотрел на женщину искоса. Внимал ее малейшему жесту покорно, к любому слову прислушивался, будто к обожаемой мудрейшей наставнице. Но губы Кессы оставались напряженно поджатыми.

— Не перестарайся, заверяя южан в нашей любви.

— Что ты, аньу, я всего лишь хочу мира.

— Ты хочешь золота. Стоит им понять, что мы нашли новое месторождение на свободных землях, тут же оскалят зубы.

— Нам назло, — одними губами проговорил молодой человек, и была в этой фразе такая уверенность в своих силах, что Кесса приподнялась с кресла.

— Ты еще слишком молод. А я больна. Не разрушь то, чего я добилась с таким трудом… я и твой отец.

— Не беспокойся, Сильнейшая, я умею получать то, что хочу, без драки, — в голосе Лачи на сей раз была откровенная насмешка. Кесса призналась, что силы ее на исходе. Она почти просит соправителя делать так, а не иначе, Кесса, перед которой отступал отец Лачи. А достойной замены правительнице из Обсидиановой ветви нет. По-настоящему сильны в этом поколении лишь мальчики.

Тень скользнула по лицу Лачи — если Кесса успеет подготовить девочку из «опоры», Серебряных…

— Как ты намерена говорить с посланцами Юга, аньу?

— Я видела и слышала их. У послов обсидиановые пластины на груди — мысли прочесть невозможно. — Кесса поморщилась. А ведь на юге некому не мешает камень… сильно разошлись пути бывших детей Тевееррики. Не соединить нити в одно полотно, как было когда-то. Или, быть может, получится… путем большой крови наверняка. Либо люди должны стать столь слабыми, чтобы объединиться добровольно.

Худые руки женщины спокойно лежали на коленях, и голос ровно звучал, напевно, словно она взывала в Мейо Алей, как делали предки.

Когда Лайа вошла, ни единая мышца не дрогнула на лице женщины.

— Как здоровье сестры?

— Хорошо. Целительница говорит, она скоро встанет. А как твое здоровье, аньу?

Кесса поморщилась. Девчонка совсем обнаглела. Хорошо, что она и Лачи ненавидят друг друга, иначе наверняка спелись бы в желании достичь власти. Слабо махнув рукой, она отпустила обоих, жалея, что позвала племянницу.

Молодой человек и девушка вышли вместе. Лайа ускорила шаги, стремясь поскорее избавиться от общества сына Хрустальной ветви, да и вблизи Кессы она чувствовала себя неуверенно. Но в спину девушке прилетел мягкий, глубокий голос — он был лишен индивидуальности, как облако. Не зацепиться, не составить впечатление об его обладателе.

— Куда так спешишь, дорогая? Среди камней Тейит скучно и холодно. Не такими должны быть камни.

— Чего ты хочешь? — Лайа обернулась. Неторопливо, надменно — и резче, нежели следовало.

— Будь спутницей моей — ненадолго. К озеру Туи и обратно. Всего сутки, дочь Обсидиана.

— Зачем?

— Всему свое время, узнаешь. Или боишься?

Озеро Туи. Светлое-светлое, совсем круглое, словно кто-то из нечеловеческих существ решил создать себе зеркало. Высоко в горах лежит озеро, и по ночам в нем купаются звезды. Многие это видели. А еще к озеру Туи любят слетаться «перья». Покружат над ровной гладью, словно любуясь собой или что-то высматривая в глубине, и плывут по воздуху прочь.

Рыба почти не живет в озере Туи. Только серебристые угри и длинные узкие щуки.

Эту рыбу есть нельзя — вкусная, станет она камнем в желудке, станет льдом.

Лачи терпеть не мог отпрысков Обсидиановой ветви, но приходилось мириться с ними, зная, что рано или поздно кто-то из Обсидиана займет место Кессы. Терпел. Скупо, но улыбался им. И вот пригласил Лайа на дальнюю прогулку.

Прямо к озеру Туи; еще бы к морю предложил съездить. Вдвоем.

Одетая по-мужски, с тугим узлом волос на затылке, девушка тряслась в седле на столь ненавистной ей грис. Честное слово, куда лучше лодки или собственные ноги. Но какая там лодка высоко в горах? И грис пришлось скоро оставить, подниматься пешком. А Лачи за все время толком не сказал ей ни слова. Девушка тащилась за ним, будто служанка. Припоминала все крепкие выражения, которые слышала когда-то. Эх, мало ругательств употребляли дети Обсидиана. Да и Серебряные не отличались умением крепко завернуть фразу, так, чтобы собеседник залился краской. Надо было с каменотесами, что ли, общаться. Или с рыбаками — у них, говорят, много слов про запас.

— Чего ради ты потащил меня в горы? — не выдержала девушка.

— Скоро узнаешь.

— Кесса тебя убьет за отсутствие. Южане…

— С ними она сама разберется. В конце концов, это всего лишь послы, говорящие о золоте, а не о войне. Твоя тетя так любит власть, что обрадуется, не обнаружив меня в городе. Хотя потом, конечно, напоказ нахмурит брови и сделает вид, что страшно рассержена.

— Золото, — лицо девушки напряглось. — Тейит завалена им — мертвым… Я ненавижу сам его блеск.

— Что делать, радость моя. Что делать.

Искоса глянул на золотой браслет, плотно обхвативший тонкую руку спутницы: это пока живое. Словно из чешуек ящерицы сделан, красив. Недолго ему жить осталось, скоро Лайа выпьет его. Останется — безделушка…

Складка прочертила гладкий лоб молодого человека. В тысячный раз подумал — у южан золото в крови. Или огонь, без разницы. Гибель Тевееррики развела север и юг… и юг отхватил себе лучшую половину. Да, юва не слышат камней, кроме Солнечного, не чувствуют золота — но их Сила всегда с ними. Кто потерял больше? Нет, не права Кесса, считая, что Лачи не любит южан. В чем-то молодой соправитель восхищался ими.

Клочковатый, лезущий из земли через камни кустарник не мешал смотреть по сторонам — он был всего-то по пояс.

— Волки! — девушка показывала вперед. Там среди жестких кустов скользили огромные серые тела. Стая… штук семь, не меньше. Рассчитывают пообедать, не иначе — в противном случае проследовали бы стороной. Засуха… стаи большей частью спустились за дичью вниз, к равнинам.

Бросив веселый взгляд на спутницу, Лачи шепнул:

— Нас двоих маловато для них, не считаешь?

Девушка молча развела руками. И прибавила:

— Думаю, ты им не по зубам. Но как же тебе везет — набрел прямо на стаю!

Страха в голосе не было, хоть и сознавала — почти беззащитна. По глазам нетрудно было читать вопрос: ты нарочно привел меня к ним?

— Я же не всевидящий! — весело откликнулся Лачи. — Но какие красивые твари!

— Тебя с неодолимой силой тянет ко всему такому… с когтями и клыками!

— Волки не многим страшнее твоих хищных птиц! — отшутился он, и устремился прямо к серым телам.

Перепрыгивал с камня на камень легко-легко, и сам был легким и светлым — и кожа светлее, чем у большинства северян. Ближе, прямо к зло оскалившей пасти стае. Мотылек, перепархивающий с места на место; хоть и высокого роста Лачи. Ломки движения. Не говоря ни слова, бросал ледяные ножи. Можно было и обычными обойтись, но трудно попасть наверняка: волки-итара быстрые звери.

А ледяные ножи — серые, маленькие — обманчиво безобидные. Найдя жертву, вспыхивают радужно — радуются. Скупые движения Лачи, и волки, не успев и вскрикнуть, заскулить перед смертью, падают кверху брюхом.

Девушка чуть не впервые в жизни позавидовала ему. Умение читать в душах, видеть прошлое и то, что происходит не здесь всегда ставила выше искусства айо. Но этот легкий танец — Лачи словно сам стал серым летящим осколком. Смертельным.

Последнего волка он прикончил ударом обычного ножа, прямо в желтый глаз, увернувшись от клацнувших челюстей. Ледяные закончились, и девушка последовала за спутником, надеясь, что больше не встретят опасных тварей.

До самого озера они так и не добрались. Остановились на краю невысокого обрыва; внизу, на поляне, копошились человеческие фигурки. Лачи помахал рукой, и от них отделилась одна, поспешно стала карабкаться вверх по склону. Лайа холодно смотрела, как сначала за край зацепились руки, потом и хозяин их подтянулся и оказался перед светлым взором соправителя Тейит. Весь в пыли и глине… девушка невольно подалась назад — она не терпела грязи. А Лачи хоть бы что — заговорил с оборванцем-рабочим как с лучшим другом, потом протянул руку. Рабочий достал из передника нечто, завернутое в относительно чистую тряпку. Лачи взял это, развернул осторожно. Лица Лайа видеть не могла, но и спина Лачи выражала удовлетворение. Сняв с пояса длинную связку раковинок-кой (целое состояние!), Лачи набросил ее на руку рабочего, повернулся и поманил девушку за собой. Не забыв попрощаться с оборванцем, нашел приятеля… — Гляди, — отойдя на некоторое расстояние, Лачи присел на камень, положил на колени сверток и вновь осторожно принялся разматывать тряпку. Лайа подошла, но садиться рядом не стала. — Что за дрянь он принес? — Дрянь? — Лачи вскинул на нее лучистые глаза, наигранно удивился. — Счастье мое, ты взгляни! Лайа подалась вперед, ахнув — первым порывом было вцепиться в камень, лежащий на коленях Лачи и не отпускать. Но молодой человек ловко набросил ткань на черный кристалл перед самыми пальцами девушки. — Спокойнее, дочь Обсидиана! Ты же не хочешь раньше времени потерять рассудок? — Ты… ты… — Она не находила слов. А Лачи живо замотал камень обратно в тряпку. — Я знал, чего ожидать, и не собираюсь смотреть на это сокровище. А ты будь поосторожнее, счастье мое. — Откуда?! — выдохнула девушка, и в голосе мешались восторг, боль и ненависть к посмевшему найти подобное и не отдавать. Перед глазами так и стоял акайли, черный алмаз — черный и прозрачный одновременно, слеза и кусочек Бездны. А голос Лачи был тягучим, размеренным. — Я искал такой камень четыре весны. Я бы все свое имущество отдал за него — если бы тот, кто нашел, догадался просить больше, больше бы получил. — Но как? — прошептала окончательно потерявшая себя Лайа, и села прямо на землю у ног молодого человека. — Никому почему-то и в голову не пришло связать две вещи — «перья», когда их много, и акайли. В последнюю весну много их кружило над озером Туи. Очень много. И я послал людей сюда. — Людей много погибло, наверное? — с ледяным сарказмом спросила девушка, начавшая приходить в себя. — Много, — отозвался Лачи. — Я всего лишь предложил им щедрую плату. Выбрали сами, разве не так? По венам Лайа разливался восхитительный холодок ненависти. Девушка встала, неторопливо отряхнулась. С презрением посмотрела на испачканные ладони. Голова была ясной, как никогда. Лачи должен ответить за то, что выставил дитя Обсидиана полной дурой, за то, что Лайа, как обезумевшая, тянула руки к сокровищу и сидела у ног Лачи в пыли. — Ты надеешься стать сильнее с помощью этого камня, так? А меня взял, чтобы унизить? — Нет, дорогая моя. То есть, конечно, да, раз ты настаиваешь, — его улыбка была как нож, брошенный в волка — стремительная, радужная в конце. — Подобное сокровище вряд ли найдешь скоро… но с этим я собираюсь расстаться. Видишь ли, оно не по силам мне. — Жаль. Я хотела бы, чтоб ты ушел в Бездну вместе со своим ненаглядным кристаллом, — отозвалась девушка. — Я и не гляжу на него. Право же, ты разочаровываешь меня, дочь Обсидиана! — голос звучал укоризненно. — Я всего лишь хочу сделать подарок нам обоим. — От тебя? — презрительно поджалась нижняя губа. — Разве ты не хочешь стать моей соправительницей? — мягко спросил молодой человек. Лайа не поняла поначалу. Потом ледяной луч метнули глаза: — Ты предлагаешь мне… чтобы я убрала Кессу с твоего пути? — Полно, дочь Обсидиана. Разве ты не мечтала о том же? И никого убирать не надо. Я всего лишь добыл дорогой дар для нее. — А меня, — Лайа понизила голос, и он стал бесплотным, — Меня-то зачем в это впутывать? — Скажи «да» или «нет», — улыбка скупая, но ослепительная — и как получается, вскользь подумала девушка. Он не повернул головы, ни одного движения не сделал, но девушка поняла — откажись она, и камень навсегда улетит в какую-нибудь расщелину. И кто знает, удастся ли добыть подобный… — Да, разумеется, — усталость… да нет, пустота скорее. Словно пустая шкурка осталась от Лайа из Обсидиановой ветви. Пауки свою добычу поначалу сетью оплетут, легкой, хрустальной… а потом выпивают. Ну и пусть шкурка. Это пока. — Тебе не идет покорность, дорогая моя. — Ты и сам знаешь прекрасно — я никогда тебе этого не прощу. Но все будет потом… — Все будет, — Лачи поднялся, бережно пряча на поясе бесценное сокровище, акайли. — Поехали, анна. Южане заждались нас, и Кесса будет рассержена моим столь долгим отсутствием. Лайа настолько поглощена была своей пустотой, что даже позволила себе принять его помощь при спуске, и в седло он ее подсадил. Проще запомнить и это, а сочтутся потом. Все будет.

Сегодня с утра Кесса по привычке кликнула Лиа, самую доверенную целительницу, хоть и не самую сильную — и узнала, что Лачи попросил ту поглядеть больных детей в одном из поселков у реки, внизу. Как ее удержишь? Отпустила. Теперь, получив подарок, поняла, кто и где заболел…

…Какой красивый кристалл… Кесса не могла оторвать взгляда. Солнечный камень вбирает в себя силу и потом отдает ее, акайли же позволяет разуму слиться с Мейо Алей. Какой прозрачный кристалл… Лачи знал, как трудно удержаться Сильнейшей и не взять его в руки, не попробовать подняться высоко-высоко. Только помнила Кесса — чем чище акайли, тем он разумней. Обладает собственной волей, питается тем, что составляет суть эсса. А здоровья немного осталось. Не справиться.

— Хороший подарок ты сделал, Лачи, — прошептала женщина. — Щедрый. Ты еще совсем молод, но как хорошо знаешь наши слабости. Спасибо тебе. Умирать, слившись с Мейо Алей, будет просто чудесно. Ты хочешь Лайа в соправительницы? Так получишь ее. Только не ошибись. Ты не любишь Тейит, но не хочешь войны. Чего ты хочешь, Лачи из Хрустальной ветви?

Прозрачный кристалл манил, переливаясь черными искрами. Словно паутинка невидимая поднималась над ним, тянулась к женщине.

— Красивый… какой ты красивый.

Кесса рассмеялась неожиданно молодо, звонко. Она думала, что стоит выше человеческих слабостей… но не может противостоять влечению своему. Впрочем, когда сердце и сама суть тянутся к камню, можно ли назвать их человеческими?

Заря вечером выдалась бешеная. Краски не просто сменяли друг друга, тем более не стоило говорить о мирном соседстве — они толкались, выгрызали друг у друга куски, взбираясь на плотные редкие облака.

Лайа глянула в окно, погладила упругие перья птицы. Белая кессаль — редкость. Почти совсем белая, только на кончиках крыльев бурые крапинки. Три птицы у Лайа — Дикая, Танцор — по привычке его поводить головой, переступать с ноги на ногу, и Жемчуг. Эта — самая любимая.

Лачи нарисовался в дверном проеме, когда девушка уже поняла, кто идет. Поняла и приготовилась изобразить на лице то, что покажется подходящим — от высокомерного равнодушия до открытой неприязни.

— Кесса умирает.

Лайа не двинулась с места, продолжая поглаживать птицу. Пусть этот выскочка постоит в дверях, словно слуга.

Жемчуг вскинул голову и пронзительно, клокочуще вскрикнул.

— Какая жалость, если она так и не успеет позвать за мной.

Лачи очутился рядом, словно переместился в пространстве — вроде он и шага не сделал, а уже поглаживает перья птицы. Жемчуг, ненавидящий чужие прикосновения, затих и сжался.

— Кесса не успела подготовить себе подходящую преемницу. Что ж, Обсидиан и Серебро назовут твое имя, и нам придется это принять. Будем править вместе, младшая сестричка, — он улыбался, и со стороны казалось бы, что слова его — сама доброжелательность. Но Лайа поняла оскорбление.

Еще раз выглянула в окно — облака все приняли густо-фиолетовый цвет и сбились к самому горизонту. Некрасивое небо, слишком уж пестрое, слишком зло пляшут на нем краски.

Но небо не подвластно Сильнейшим — в отличие от человеческих судеб.

Тейит, настоящее время

Сестры из Обсидиановой ветви разговаривали, расположившись в галерее, где никто не мог их подслушать.

— Вернее всего полукровка жил на наших землях, — проговорила Лайа. — Может быть, дитя поселений? Или Чема, к примеру, или же Уми? Меня не покидает смутное ощущение, что черты мальчика чем-то знакомы мне…

— А он и в самом деле безнадежен? — спросила Элати.

— Я сделала, что могла. Но полностью память не вернется к нему никогда — запечатавший ее был очень силен и немного безумен, если я все увидела правильно. Хотелось бы все же понять, откуда мальчишка взялся такой. Ему между тринадцатью и пятнадцатью веснами, значит, нужно направить гонцов во все места, где в эти годы могли быть южане. Судя по всему, северянкой была его мать — иначе он бы родился на юге. И, думаю, из простых — Сильных хватились бы.

— Шестнадцать весен назад в Тейит были послы, дорогая сестра, — сладким, как мед голосом произнесла Элати.

— И что же, анни? Не думаю, что ему уже сравнялось пятнадцать. Скорее всего, мать его на окраинах стала жертвой какого-нибудь южанина. Впрочем, мальчика и я хочу приручить; так редко у нас бывает полное единение с Лачи. Вот птичка, — она подвинула к сестре кусочек тростниковой бумаги. — Мне будет очень приятно, если этим рисунком займешься ты сама. Лачи же отправит своих людей…

— И я должна бегать по лачугам в надежде, что отыщется некий чудак, признавший сию безделушку?

— Не ты сама, разумеется. Не выйдет здесь, придется попробовать на поселениях. Но Лачи не должен знать ничего.

* * *

Какими они были еще недавно… Молодая женщина поправила плетеный кожаный ремешок на лбу, вздохнула и улыбнулась. За стеной спорили. Голос мальчишеский — так и кажется, что обладатель его хмурым бычком-оленьком голову опустил и все, не сдвинешь его теперь. А сестричка — вот-вот расплачется. Ила прислушалась внимательней — не пора ли вмешаться? Вряд ли. Куне уже десять, мнение недавней няньки ему в общем-то безразлично. Илику еще пока слушает, но и та — по привычке скорей; Ила всегда вытрет ей слезы, тогда как родная мать попросту прошелестит: ты большая уже! — и все. Ила переставила с места на место пару кувшинов, придавая и без того отлично убранной комнате окончательно законченный вид. Грустно. Вот и выросли ее воспитанники, а своих детей нет — да и не будет, наверное. А в бронзовом зеркале уже давно отражается не молоденькая девушка… Славно пошутило Небо. Трое близнецов было, чудо всей Тейит — и все бездетны. Ладно хоть живы. Впрочем, вчера приснилось, что подруга Качи ждет ребенка — но от перевала, где они сейчас живут, долго будет идти известие… Не правящие ветви, не к спеху. А Кави — тот, кажется, до сих пор Соль вспоминает. Ила вновь потянулась за зеркалом, пытаясь увидеть одновременно себя, только юную — и подругу. Какая она была? Забыла почти за шестнадцать весен. Нежные, зыбкие черты ускользали, не желая складываться в яркий образ. Подруга любила украшения из пушистых перьев, для забавы плела из травинок недолговечные ремешки… Ее кости наверняка уже разбросаны по лесам — а может, лежат в одном месте, если уцелел тот, кто мог позаботиться об умершей.

Размышления Илы нарушил повелительный голос — узнав Элати, нянька поспешно поднялась, еле скрывая изумление. И глава Обсидиановой ветви, и ее сестра с трудом терпят всех, кто имеет отношения с их соперникам, даже тех, кто всего лишь возится с детишками — разве не из детей вырастет смена тем, кто доставляет сестрам неприятности в настоящем?

— У меня есть к тебе поручение. Покажи эту птичку всем своим знакомым — я знаю, у тебя их множество. Если кто-нибудь вспомнит… — Что это? — удивленно спросила нянька. — Эта работа не похожа на нашу… скорее напоминают изделия юга. — Может, и так… если бы я могла точно сказать, кому принадлежит птичка и кем она изготовлена, мне не понадобилась бы твоя помощь. — Но если птичка южная, то кто среди моих знакомых может что-либо вспомнить, элья?

— Ты задаешь совершенно не те вопросы, которые стоит. Меня же интересует только ответ. В юности ты жила среди простых рабочих, и у тебя наверняка сохранились старые связи. Не думай, что ты единственная — с таким же рисунком еще сотня человек отправится искать ответ, который я хочу получить.

Элати не стала дожидаться, не скажет ли нянька что-то еще — по ее мнению, распоряжение было достаточно подробным. Ила присела на табурет и принялась разглядывать рисунок, поворачивая его под разными углами. Хмурилась, отчего ее гладкий лоб прорезали морщинки. "Я же видела где-то…" — Мейо Алей, помоги мне вспомнить! Какой-то ускользающий образ не оставляет… может быть, я видела в детстве нечто подобное… может быть, я просто придумала это…

Дома бедняков располагались у самого склона. Каменные — сплошь из камня, не такие, как простые дома в Астале. А некоторые напоминали вырубленные в скалах ульи — красиво и жутковато. Как много людей тут живет, подумал подросток. Неужто не тесно им?

Мужчины, одетые в туники без рукавов и широкие штаны, смотрели на Огонька с удивлением. А он разглядывал их — не слишком уверенно. В Астале смотреть в лицо было не принято у простых… а здесь и с него самого не сводили глаз. Предпочитал рассматривать не лица, а вышивку на одежде — разноцветными нитями или яркими перьями украшены были туники и прямые свободные платья женщин.

Особенно вышивки перьями заинтересовали — но подойти не решался, хоть в Астале не видел подобного.

— Ты чего тут шляешься, а? — грубо окликнули его из-за невысокого — в половину человеческого роста — забора.

— Я просто… хожу, — он отступил на шаг, заметив в лице пожилого уже человека с повязанными красной тряпкой волосами явную угрозу.

— Что-нибудь слямзить примериваешься, паршивец?!

На голос из дома высунулась женщина — немногим моложе, с зачесанными в аккуратный пучок волосами и брезгливым изгибом рта.

— Да стражу позови, и все, — посоветовала она. — Живо отучат совать свой длинный нос в жилище честных людей!

— Полно вам, — раздалось над ухом Огонька.

Он оглянулся — и оторопел, видя парня с рыжими волосами — у остальных волосы были бледно-золотые, серебристые или белые, ну, пепельно-серые, на худой конец.

— Ты кто? — с трудом вернув на место челюсть, спросил Огонек.

— Шим. Каменотес, — тот дружелюбно кивнул. — Ты, никак, заблудился? Ходишь, головой вертишь.

— Я просто гулял, что ли, — откликнулся тот, нерешительно глядя на хозяина дома. Шим прищелкнул языком, видя, что тот и вправду готов позвать стражу, и поманил подростка за собой.

— Ты кто такой? Как звать, хотя бы скажи.

— Я… меня зовут Огоньком.

— Ты весьма неплохо выглядишь для полукровки, — удивленно проговорил он, оглядывая Огонька, — Смотрю, не бедно одет…

— Все это верно, только… — Огонек невольно стал подражать мягкому выговору человека — не такому, как у слышанных доселе северян, — Я тут чужой.

— Где живешь?

Задумавшись, подросток вспомнил:

— То место называли — Ауста.

— Опа! Неплохо поднялся! С чего тебя так одарили расположением Сильнейшие?

— Я лечить умею, — сказал Огонек первое пришедшее в голову из того, что не было ложью, и подумал — а может, кому то и впрямь нужна его помощь?

Тот обрадовался:

— Может, ты мою мать посмотришь? У нее что-то совсем неладно с рукой…

Огонек охотно кивнул.

— Да, конечно. Веди.

— Так ты не знаешь Тейит совсем?

— Не знаю.

— Что же тебя занесло к нашим домам? Тут камень режут.

— Я не знал ничего — а ты работаешь здесь?

— Что ты! У меня другой труд… Вверху, заготавливаем блоки и потом спускаем их вниз. А сейчас сижу с матерью — она беспомощная совсем сделалась…

— Прости, — Огонек наконец решился: — А ты… северянин? Эсса?

— А то не видно, — беззлобно ухмыльнулся тот. — Не более, чем ты… Хотя, впрочем, поболее.

Огонек ничего не понял — впрочем, гадать ему оставалось не так уж долго.

— Вот и пришли.

Крошечный дом с серыми влажными стенами — на отшибе от всех. На кровати сидела еще не старая женщина — при взгляде на нее Огонек понял — вот она и есть полукровка. Не спутать… неправильная, словно слеплена из разных частей, плохо сочетающихся друг с другом. Пока не видел эсса как следует — не понимал. А ее сын, видимо, рожден от северянина.

Женщина обернулась на звук. Кажется, она и видела неважно.

— Это ты, Шим?

Огонек смущенно застыл у порога, не решаясь войти в чужое жилище.

— Да, мама. Я привел к тебе целителя…

Говоря это, он косился на Огонька. Огонек мог догадаться — полукровка со способностями — по их мнению что-то вроде летающей грис… Но Шим все же поверил…

— Я постараюсь помочь, — тихо сказал Огонек. — Твой сын сказал, у тебя плохо с рукой? Давно?

— Года два, мальчик… Все хуже и хуже. Я, почитай, ничего не могу ей делать сейчас… И болит она сильно, особенно по ночам.

— А отчего, элья? Как это началось?

— Мало ли… каменная пыль, сырость… я ведь долго там, наверху, прожила — а там не больно-то сухо в пещерах.

— Я погляжу, можно? — Огонек подошел ближе.

— Конечно, мальчик. Делай, что считаешь нужным…

Тогда Огонек протянул к ней руки. Кончики его пальцев замерли возле локтя женщины, ладонь скользнула у кожи, не касаясь ее. Он сосредоточился, пытаясь понять, в чем же дело, проникнуть вовнутрь… внутри было очень пусто и холодно, и тогда он, как у дикарей, начал медленно разжигать огонь внутри, чтобы согреться и согреть эту женщину. Самые яркие мгновения жизни пытался почувствовать вновь. А Шим видел, что Огонек замер неподвижно, закрыв глаза и побледнев. Так он простоял около двух часов, и никто не смел шевельнуться — только Шим зажег светильник, когда вечер пришел в Тейит. Потом мальчишка устало опустил руки и открыл глаза. И отошел, прислонился к стене, еще не придя в себя толком.

…Много это заняло времени — по крайней мере, когда он очнулся по-настоящему, в хижине было темно — небольшая плошка с маслом освещала только один угол.

А камешек на шее горел и подрагивал.

Огонек перепугался, сжал его в руке — но, встретив взгляд женщины, неожиданно для себя широко и довольно улыбнулся, усталый и гордый. Женщина ощупывала руку, прищелкивая языком по-птичьи.

— У тебя получилось, мальчик… — она растерянно повернула голову. — Как же это? Она же не болит… и даже гнется!

А Шим стоял и смотрел на мать. Спросил, не отводя от нее взгляда, глухо и неуверенно:

— Чем мы можем отплатить тебе за это?

— Я ведь только боль снял, — виновато проговорил он. — Я ничего не умею толком. Вам настоящего надо… — его осенило: раз к нему добры там, в Аусте — может быть, он попросит? — Я попробую привести тебе настоящего целителя.

— Брось, малыш. Никто сюда не пойдет. Лечат тех, кто имеет ценность. И это правильно, в общем — они тоже люди, а способных исцелять — мало…

— И что, вас — никогда? — растерялся подросток.

— Бывает — если есть, чем платить, например. Ты видел — Тейит это большой улей. Выше в горах жить неудобно — слишком отвесные склоны. А внизу — поля, и там тоже много народу.

Подождав и поняв, что Огонек не ответит, сказала с улыбкой:

— Меня зовут Ива. А ты совсем побледнел, маленький. Устал сильно?

От непривычного обращения Огонек покраснел и поспешно сказал:

— А мне бы… дай воды попить, — оглянулся на Шима, — Можно, я посижу немного? А потом пойду. Только ты руку береги, элья… А я приду, один или с кем-то, но приду!

Шим скрылся в темном углу и появился снова — в руке была плошка с водой. Огонек жадно выпил — холодная, очень вкусная… или настолько устал, что казалось?

Ива задумчиво проговорила:

— Целителя, значит… приведешь? Только одна приходила к нам… ее звали Лиа. Хорошая была женщина. Не брала платы за лечение — правда, подарки ей делали от души. Небогатые — а принимала и улыбалась.

— Она умерла?

— Не знаю, мальчик. Тейит большая…

— А свои… неужто Силы нет ни у кого?

Ива погладила Огонька по голове.

— Да все, кто всерьез что-то может, ушли. Нечего им тут делать…

— И даже родне не помогают?

— Мало тех, у кого родня слабая, а в самих сила проснулась. Впрочем, я не припомню среди знакомых айо с целительским даром.

— А разве… — вновь начал Огонек, и смутился.

— Ну? — улыбкой поощрила Ива.

— Сила… Я слышал, что есть айо и уканэ, остальное неважно, — смутился он, надеясь, что не спросят — от кого слышал. Но Ива кивнула:

— Верно… Только для исцеления Сила не единственно важное. Это как… иметь громкий голос, но совсем не уметь петь, — Шим хмыкнул в углу. Похоже, он петь не умел.

— Мне идти надо, элья, — виновато сказал Огонек, словно заслужил взбучку и пытается улизнуть. — Ищут, наверное…

А ведь и правда — ищут? Или попросту все видели через камень? Неуютно стало от такой мысли…

— Приходи… Просто так приходи, если не неприятно тебе, — сказала она, — Всегда будем рады.

— Спасибо, — Огонек не сдержал улыбки, а в следующий миг уже и не помнил, зачем старался ее сдержать. Ему было хорошо рядом с этими людьми, спокойней чем где либо еще. — Я приду!

Он помчался обратно, безумно боясь заблудиться — какие-то мальчишки свистели вслед, он споткнулся о лежащую поперек дороги доску и чуть сам не сломал ногу, но камень вел — будто в спину подталкивали.

Высокий человек встретил его у подножия лестницы — там, наверху, был уступ, где поселили подростка.

— Набегался? Марш на место!

Несмотря на суровый тон, он этими словами и ограничился.

— Уффф… — выдохнул Огонек, влетая к себе и падая на кровать. Обошлось…

Лампа на окне горела — куда более яркая, чем в крохотном жилище Шима. На столе лежала пара свитков. У рууна выучился различать запахи — не сильно, и все же… горьковатый запах медовой полыни — Атали. Значит, она…

Подошел к столу, потрогал листы, перевернул. Атали принесла ему книги — хроники мира; читать он пока не мог толком, но ощутил горячую благодарность. А листы были испещрены рисунками — картами, фигурками животных — и картинки Огонек разглядывал с огромным интересом, позабыв про усталость и даже не присев. Впрочем, с интересом не большим, чем испытывал, пробуя сложить знаки в слова…

Принесенная кем-то еда — миска с жидкой кашей и сладкая лепешка — долго оставались нетронутыми.

Нагоняя он так и не получил. На другой день снова ушел в город — Тейит не пугала так, как некогда Астала. После Хранительницы и дикарей мирные улицы не могли напугать.

Избранницей Лачи была Саати — темноволосая, больше напоминавшая южанку лицом и любовью к звенящим металлическим украшениям. Ее своенравие порой заставляло Лачи терять терпение — он предпочел бы спутницу попокладистей. А Саати… многие опасаются плавать в озере, где есть омут. Лачи пристально разглядывал собственную подругу жизни, словно не насмотрелся за долгие годы. Да, на южанку она походит… и многие говорят, что женщины юга красивей. Вспомнил давнюю-давнюю реплику Лайа: "тебя тянет ко всему с когтями и клыками". Не потому ли так легко принял Саати, хоть и не сам выбирал? Позволил себе улыбнуться: нет, все-таки она северянка до мозга костей. Самой сутью своей — дитя севера.

Сравнение вернуло мысль, которую думал уже давно:

— Порой мне кажется, что мы вырождаемся… — Это не так, — возразила Саати. Ее платье-тоне было щедро украшено вышивкой из зеленых и белых перышек, а на вороте и подоле пришиты были крохотные медные колокольчики. — Тогда южане скорее должны терять Силу — они слишком часто заключают союзы между своими же несколькими Родами. А у нас есть Опора, которая принимает в себя людей со стороны, и, как хвоинки на плетеном решете, удерживает лучших, передавая их нам… — Я не хочу, чтобы мой сын оказался в подчинении у Атали. Нет сомнений — именно она станет преемницей Лайа. — Еще не скоро… ты зря беспокоишься. — Может, и зря. Наличие двух соправителей поддерживает равновесие, но безумно неудобно. Последний подметальщик улиц понимает — мы ладим примерно как пара кессаль на одном дереве. — Так повелось… — Я предпочел бы объединиться с югом. Байки о запечатлении — не более чем байки, солнце мое. Если бы Лайа допущена была на какую-то недоступную мне грань Мейо Алей, я уже давно понял бы это. — Она женщина и уканэ — вы совсем разные. — Она с тем же успехом могла бы родиться в Хрустальной ветви или среди Медных. Никакой разницы. — Лачи, ты пробуешь опрокинуть то, на чем Тейит стоит уже не одну сотню весен… — Не стоит, а качается. Мы называем себя принадлежащими к разным ветвям, но по сути мы все — дети одного ствола. И мы, и южане. Мы разъединили свою Силу и, как глупые дети, гордимся этим. — Южане посмеялись бы над тобой. — Я не верю, что среди нет способных думать, как подобает человеку. Если бы нам найти способ объединиться… — Прекрасно! — новый, резкий голос. — Оставь свою подругу и возьми в Тейит южанку. Тогда твои дети точно окажутся лишенными Силы!

В комнате появилась Тиши, носившая прозвище Белая Цапля — из-за волос, поседевших много-много весен назад; саму женщину словно смастерили на скорую руку из сухих веток. — Стоящая впереди, не думаешь ли ты, что твой сын потерял рассудок? — улыбнулся Лачи. — Наши пути разошлись давно. Только не думаю, что потеряна возможность свести их воедино… — Воедино? — Белая цапля сжала сухие кулачки. — Южане спят и видят, как сравнять Тейит с землей. Лайа и та больше предана северу!

— Лайа — это валун, который не сдвинуть с места. Она способна думать только в одном направлении. А ведь считают женский ум более гибким, — он с улыбкой посмотрел на Саати.

— Лучше камень, чем тростник под ветром, — сказала непреклонная Белая цапля. — Одного у южан не отнять, — задумчиво проговорил Лачи. — Они могут ненавидеть друг друга, но собственная семья для них — все. — Как у животных! — фыркнула Белая Цапля. — Разумное существо обязано понимать, где и когда стоит принести жертву или отказаться от желаемого… — Вот поэтому я и отдам своей дорогой соправительнице самое дорогое, — он улыбнулся едва заметно. — Дети моей умершей сестры… как ты смотришь на это, моя родительница?

— Близнецы… — покривилась Белая Цапля. — Я не слишком-то к ним привязана. Айтли больше похож на своего отца, которого я никогда не одобряла. Да и девчонка… Не беспокойся, сын, я не стану оспаривать твой выбор — внуков у меня довольно, — усмехнулась она — будто трещина пробежала по сухой древесине. — Что ты задумал?

— Солнечный камень… Земля истощается, не знаю, насколько еще хватит этого чуда. Это важнее золота, и, к сожалению, необходимо югу не меньше, чем нам. Мы нашли долину Сиван одновременно с южанами, но они настаивали на собственном первенстве. Однако же милостиво согласились поделить долину пополам… Только потребовали гарантий, что мы не станем пытаться перейти за отведенные договором границы.

— Мне надоело, что последние годы условия диктуют они нам, а не мы им! — сердито сказала Белая Цапля.

— Что делать… приходится изворачиваться. Но хищник, прижавший лапой змею, не должен чересчур гордиться собой. Мы дадим им гарантии — такие, что они останутся весьма довольны. Лайа считает, что стоит пожертвовать мелюзгой — но меня нельзя упрекнуть в жадности!

Переведя взгляд на Саати, Лачи увидел довольный румянец на ее щеках, и продолжил:

— Близнецы достаточно хороши, чтобы не возникло никаких подозрений. А мы возьмем в семью мальчика из Медных. Он, воспитанный должным образом, будет на три головы выше Атали. Уж точно умнее. И, может быть, тогда… придет время по-настоящему выяснить, чего стоит север и чего — юг. Без крови — или же малой кровью. — Для этого тебе не помешает лишить их главного оружия…

Лачи кивнул: — Это мы сделаем — даже вместе с Лайа. Он вырос… и ему нет указа. Или не будет вскорости.

— А что скажет твой брат? — вступила Саати. — Тойле любит близнецов… разумней было бы отдать кого-то одного, если так.

— Не разумней. Уцелевший… оставшийся, — поправился он, — будет весьма неприятной помехой. Юность — время непомерного гонора и неумения рассчитывать собственные ходы. К тому же вместе детям будет куда веселей…

— С южанами — обхохочешься! — сказала, как сплюнула, Белая Цапля.

Может, и еще что сказала бы, но появился мальчик-посыльный, передал Лачи — соправительница хочет видеть его.

Нечасто приходилось наблюдать свою надменную соперницу ошарашенной — пожалуй, так она выглядела разве что там, в горах, узрев акайли. Проговорила быстро, без церемоний:

— Ты не поверишь! Ила утверждает, что видела похожую птичку в доме своей подруги!

— Прекрасно, стоит проверить, куда может привести этот след…

— И проверять ничего не надо — подруга ее сбежала с южанином, а мать этой самой подруги — Лиа-целительница!

Лачи только хмыкнул негромко — и это было весьма ярким признаком удивления.

— Он может быть сыном той сумасшедшей девчонки, может не быть. Но Бездна поглотит нас, если не воспользуемся столь удачным совпадением.

И прибавил весело:

— Целительница, говоришь?

Даже Саати не знала толком, насколько плачевное положение у севера ныне. И можно было только молиться, чтоб не прознал юг. «Перья» повадились гулять в окрестностях деревень, и все чаше долетали почти до уступов Тейит. Чтобы отогнать их, золота и солнечного камня еле хватало. Сила эсса выпивала их до дна, оставляя оболочку, лишь с виду похожую на прежние камень и золото.

А когда проснулся вулкан, охранявший один из проходов к морю, совсем туго пришлось. Весело переливаясь оранжевым и алым, лава текла в долину. Как удалось остановить, Лачи вспоминать не любил — слишком велика оказалась цена.

Если южане узнают, насколько ослабели соседи…

И манила драгоценным светом камня Долина Сиван.

Опасную игру затеяли северяне. И Лачи надеялся хотя бы не упустить своего.

— Нет времени ждать, пока полукровка вырастет, — сказала однажды Лайа.

Тогда Соправитель не отозвался.

Глава 18

Дорога возле реки Иска

Грис бежали неторопливо и мягко. Широкие листья покачивались, влажный и пряный воздух казался настолько густым, что тяжело было дышать полной грудью. Яркие птицы прыгали по ветвям, вскрикивали, свистели, без страха и с любопытством взирая на всадников.

Два десятка людей, из них лишь двое светловолосых. Юноша и девушка, едва перешагнувшие рубеж детства. Их лица были на удивление похожи — чуть удлиненные, холодные, неподвижные. И одежда отличалась от одежды других всадников — довольно широкие штаны, свободные рубашки без рукавов, не подпоясанные — светло-серая льняная ткань. И волосы были цвета льна, только беленого. Браслеты из серебра на левом запястье — не снять просто так.

Близнецы ехали рядом — окружавшие их черноволосые меднокожие люди не обращали на двоих особого внимания.

Девушке было тяжелее молчать — поначалу она исподволь поглядывала по сторонам, потом обратилась к брату — вполголоса, не поворачивая головы:

— Лачи мог бы дать нам прислужников-эсса.

— Дядюшке наплевать на нас, — сквозь зубы ответил юноша. — Он предложил нас сам… как выбросил негодную вещь.

— Ты не прав, Айтли. Заложники должны быть родней правителю. Правда, не обязательно столь близкой…

— Он радовался, что его выбор приняли, не потребовали кого-то еще… или других, — Айтли ударил ногами в бока замешкавшейся грис. — Пошла… — И повернулся к сестре, откидывая волосы с глаз:

— За право добывать Солнечный камень в долине Сиван… Лачи отдал нас. Этим… — прикусил губу, лицо стало еще холоднее. Айтли поехал вперед, больше не произнеся ни слова.

В спину ему прилетел девичий голос:

— Сегодня ночью луна полная…

— И что же?

— Ты не забыл? — лукаво: — Как, я сильно состарилась?

— Этле…

На привале с ними вели себя вполне вежливо — даже не намекали особо, что двое северян не свободны. Конечно, им не позволяли отходить далеко — но Айтли куда-то запропастился. Девушка уже начала напряженно вертеть головой, когда брат-близнец возник рядом и накинул ей на шею ожерелье из можжевеловых ягод.

— Ахх… — Этле засмеялась от удовольствия — правда, тут же оборвала себя, поглядев на южан. Те не обращали внимания на заложников, раз близнецы на месте, но все-таки проявлять свою радость при этих…

Айтли не успел ничего — только ягоды, в которых с помощью острой палочки проделаны отверстия — и сухие травинки связывают все вместе.

— Вот… — немного смущенно проговорил. — Ты же теперь… совсем взрослая.

— А у меня ничего нет, — растерялась сестра. Вскочила:

— Погоди, я сейчас!

— Эй, пора ехать! — окликнули их.

— Сейчас! — резко, с досадой откликнулась Этле. Взгляд ее шарил по сторонам. Айтли поймет… Заметив красиво изогнутый сучок — ни дать ни взять хищная птица, изогнувшая крылья! — она отломила его и побежала обратно. Юноша уже ждал, готовый в путь.

— Этле, ты куда… — почти испуганно начал он.

— Держи! — перебила сестра.

— Долго вас еще ждать? — прозвучало сбоку, нетерпеливо.

— Командуй своими грис! — бросил Айтли, и рассмеялся, с нежностью глядя на сестру и подарок. Южане стерпели и резкость, и невольную задержку.

Дорога развернулась дальше, хорошо утоптанная, сухая, широкая, покрытая мутно-желтой пылью.

Белый, утопающий в цветах и деревьях город. Голодные взгляды, настолько плотные, что, кажется, прикасаются, даже мурашки по коже. Близнецы видели себя глазами этих… Для многих — не то что диковинка, но зрелище редкое. Словно в огромном кристалле горного хрусталя — со всех сторон зрачки, в которых отражены — светлые волосы, губы словно чуть припухшие, глаза цвета а росы — очень прозрачные, не то серые, не то голубые. Одежда изо льна, ткани северян. Они сами.

Человек, который их встретил — пожилой уже, и держится обходительно. С легким любопытством, но в основном равнодушно, будто встретил не слишком-то интересных полузабытых знакомых.

Но близнецы старались находиться поближе друг к другу и настороженно осматривали собравшихся — стараясь не замечать множественных собственных отражений в широких зрачках. Какие неприятные глаза… цвета янтаря, обсидиана, аметиста… один, с янтарными как раз глазами, медленно и лениво смотрел на девчонку, не скрывая циничной, чуть высокомерной улыбки. Девушка чувствовала этот взгляд и держалась подчеркнуто прямо и холодно.

Северянка дернулась, заметив, как юноша, стоящий рядом с этим, чуть подался вперед, будто готовясь к прыжку, глаз не сводя с Айтли.

Лицо дышало такой безумной ненавистью, что Айтли в ответ пристально посмотрел на него.

Тот не то улыбнулся, не то оскалился — нехорошо взглянул, вскинул смуглую руку, раскрыл пальцы, снова согнул, подражая тому, как убирают когти энихи.

Близнецов уже поманили за собой, а северянка, подчиняясь зову, все чувствовала взгляды — один — между собственных лопаток, и другой, рядом, направленный в спину брату, тяжелый и острый, словно копье. Не могла ни оглянуться ни понять, какой из двух взглядов страшнее.

Их поместили в невысоком узком доме рядом с Домом Светил, оставив под присмотром сестры Шиталь Анамара — это имя близнецы знали; на встретившую их женщину им было попросту наплевать — она не производила впечатления опасной. Неподалеку располагались служители Дома, но близнецов от них отделяла живая изгородь в рост человека. Да и не было никакого желания куда-то идти, разглядывать Асталу. Даже не спросили, позволят ли. Есть свое гнездо, и некуда не хотелось оттуда. Лишь бы не трогали… Этле весьма не понравилось, что их комнаты располагались по разные стороны от входа — две у Айтли и две у нее, небольшие, с тяжелыми белыми пологами на двери. Обстановка до отвращения южная — вроде и все, как на севере, ничего лишнего, но — шкуры на полу, узоры из сплетенных фигурок зверей и язычков пламени, вытканных на покрывале… Все полное каких-то животных сторон бытия. Прямо к окно заглядывала ветка померанца с остропахнущими глянцевыми листьями, каждый в ладонь шириной.

И решетка на окне — голову еще можно просунуть, не больше. — Ну вот они и ушли наконец, — пытаясь казаться веселым, проговорил Айтли, видя, что Этле совсем приуныла. Сестра подошла к нему, встала за плечом. — Зачем делать вид, что все хорошо? Тебе не лучше, чем мне. Мы должны по-настоящему держаться друг друга, а не успокаивать фальшивыми фразами. Я же помню, что ты говорил во время дороги. — В конце концов, тут тоже люди, ведь разумны они, в самом деле, — пробормотал Айтли. — Лачи сказал — уж полгода как-нибудь вытерпите… — Если он говорит — полгода, это значит год, не меньше, если не больше… — За год с лишком южане от нас устанут, — он все еще пытался держаться весело. — Ну ты сама посуди — зачем мы им на столь долгий срок? С долиной Сиван разберутся куда быстрее. Ни одного камня скоро не останется, если туда еще примчатся южане. — Я не хочу тут жить, и привыкать — не хочу, — в очередной раз повторила Этле. — И что ты предлагаешь? Посылать к дядюшке голубей, чтобы он смилостивился и позволил забрать нас отсюда? — Нет, это бессмысленно, — она невесело поглядела в окно, где на темной траве качались тени от листьев. Потрогала ветку — с отвращением вытерла измазанные смолкой пальцы. — Неужто думаешь о побеге? — С первого часа, как я здесь. — Этле, это совсем неразумно. Во-первых, нас охраняют. Но, даже если бы нам удалось провести стражей, куда мы пойдем? — Чема не так далеко… — Недалеко, ты говоришь? Подумай. На грис до него добираться больше недели. А пешком, по бездорожью… — Почему по бездорожью? Дорога, по которой мы ехали… — Ты сущий ребенок, сестренка… Ну, подумай — искать-то нас будут в первую очередь на дороге… Этле примолкла. Айтли продолжал, безжалостно расправляясь и с собственными мечтаниями: — Кроме того, посуди, как нас встретят на севере. Родные и те не обрадуются — они на задних лапках стоят перед Лачи. А он… я предпочел бы общество какого-нибудь южанина, честное слово. Я предпочел бы сидеть на жаре в колючем кустарнике, чем находиться возле дядюшки… такого заботливого! — Какого-нибудь южанина! — вспыхнула сестра. Айтли показалось, что в ее голосе дрожат слезы. — На тебя никто не смотрел так, как этот — на меня… и не осуждай — да, я его боюсь! Если они привыкли хватать все, что им заблагорассудится — уж точно не Лачи на севере их остановит! — Ммм… Этле, я… всегда рядом, — сказал не то, что собирался. Признаться сестре, которая куда смелее, что и сам их боится? Что это — юг, где они в одном положении… и что самое страшное здесь — не тот, что разглядывал девушку, а другой, с челкой, с глазами зверя — и уж он точно смотрел на Айтли… Так, словно сидит на цепи — и стоит лишь ослабить ее — кинется и разорвет горло. — В конце концов, тут красиво. И покои нам отвели вполне привлекательные, — покосился на узор полога — энихи охотится на оленя. — Подумай лучше, как будешь гордиться тем, что успела увидеть — потом, когда мы вернемся. — Перестань, — Этле села. — У меня от этих запахов голова кружится — тяжелые, сладкие… и воздух тяжелый, в горах он куда прозрачней. И влажный тут… А что до гордости, так вот как скажу. Я хотела не власти — всего лишь любить и быть любимой. А после юга на меня ни один мужчина иначе как с жалостью не посмотрит — неужто считаешь подобное верхом мечтаний? Может быть, и союз мы заключим с кем-нибудь, но он всегда будет жалеть и глядеть чуть презрительно. Побывав в логове хищника, поневоле унесешь на себе его запах…

Айтли не нашелся с ответом. Девушка обхватила колени руками и замурлыкала песенку, слышанную не раз от Илы, няньки, которая, пожалуй, единственная баловала близнецов в тот недолгий срок, пока была рядом.

"Куда уходишь, золотое жаркое солнце?

Никто не знает, куда ты уходишь ночью,

Стану я большой черной птицей,

Расправлю сильные крылья —

Нагоню солнце у самого заката.

Станешь ты цветком белым,

Роняющим сладкие слезы,

Цветком, что растет у порога…"

Время двинулось дальше — неспешно, хотя и не слишком лениво.

Даже здесь, под прикрытием стен, они чувствовали себя выставленными без одежды на площадь. В Дом Звезд заложников так и не привели, ограничились тем, что поселили возле Дома Светил. Не удостоили столь высокой чести, сказал Айтли сестре, не скрывая презрения к хозяевам юга. Но каждый из Совета обязательно приходил и разглядывал близнецов, жавшихся друг к другу, как два испуганных воробушка. Ни тот, ни другой не сомневались — их показная высокомерная холодность не обманывает южан. От бесцеремонности хозяев Асталы был один щит — в упор не замечать насмешек, не позволять прикасаться к себе, всегда вежливостью чрезмерной подчеркивать — хотите, чтобы вас считали людьми, держитесь как люди, если чудом сумеете. Бронзовые лица с яркими глазами, фигуры в сочных цветов одежде, украшенной звенящим металлом, сливались в какого-то одного человека, олицетворявшего в себе все пороки юга. И голос у него был — резковатый, грудной, богатый оттенками — и немного слов.

Пища здешняя северянам тоже не нравилась — много овощей и мяса и почти нет зерна, лепешки и те непонятно из чего приготовлены. И питье, не хмельное, конечно — напиток из молока вместо травяных отваров.

Вечером первого дня Айтли открыл клетку с почтовыми голубями, задумался — и вывел на куске ткани несколько знаков, удостоверяющих — путешествие закончено благополучно.

Теперь только надежда на север и особенно родственников… но это писать было не обязательно. Этле встретила того, что разглядывал ее на площади, уже откидывая полог на пороге собственной комнаты — трое суток спустя после приезда. Впервые он появился здесь. Не спешил, как другие, рассмотреть северную диковинку. Девушка рванулась было назад, к брату, но южанин стоял как раз посреди коридора — поймать Этле ему не составило бы труда. Тяжелый пристальный взгляд, изучающий, как… как будто примеривается, откуда начинать снятие шкуры. От подобного сравнения Этле саму передернуло — отвратительно… Она отшатнулась назад, к стене. — Не беспокойся, ты меня не интересуешь, — прозвучал голос, будто откованный из меди. — А?! — испуганно вскинулась девушка. — Я говорю — ты мне не нужна. Я выбираю для забав разных людей, и северянки у меня еще не было. Но ты не больно-то привлекательна. Вы оба — глупые скучные дети. — Да ну? — оскорбленно вскинула голову Этле, и сообразила, какую глупость совершила, когда южанин уже скрылся с глаз. Только смех его еще доносился до Этле.

* * *

В утреннем свете мягкая шерсть молодой грис казалась серебряной. Не белой, как у некоторых — невероятного, чудесного оттенка. Жеребенок родился в табунке вблизи гор и был приведен в Асталу в подарок. Еще необъезженная, грис косилась на сочный стебель в руке Киаль, доверчиво позволяя гладить себя по носу.

Ахатта улыбался, глядя на внучку — та радовалась подарку с непосредственностью ребенка. Грис красивая, но слабенькая, некрупная — только женщину и возить; а Киаль редко ездит верхом. Зато можно быть спокойным — о красавице та позаботится.

Младший внук вынырнул из кустов почти бесшумно, только хрустнул сучок.

— Она моя, — положил руку на мохнатую шею; животное вздрогнуло и попятилось. Он удержал, нажимая сильнее, впился пальцами в шерсть.

— Куда тебе! — сердито сказала Киаль. — У тебя все есть. Она будет моя!

— Киаль говорит верно, — заметил дед. — Это животное для тебя бесполезно. Погляди — она не сможет бежать быстро и долго. Она всего лишь красива — неужто ты станешь отбирать украшения сестры?

Юноша с сомнением перевел взгляд на девушку, но руку с холки грис не убрал.

— Если и уведешь сейчас, все равно заберем, — поспешила дополнить Киаль. — Чтобы не думал, что все тут принадлежит лишь тебе.

— Неужто? — тихо и чуть хрипло спросил младший брат, и дыхание его участилось.

— Да! — отрезала Киаль, чувствуя за собой поддержку деда.

Чуть приподнялась верхняя губа оборотня:

— Ну, возьмите! — и выбросил ладонь в сторону, к морде кобылицы, напугав животное. Грис взвилась на дыбы, острые копыта ее забили в воздухе, одно просвистело у виска Киаль. Ахатта выдернул растерявшуюся внучку из-под самых копыт:

— Прекрати! — крикнул он, прикрываясь «щитом» от перепуганной кобылицы, которая кидалась то вправо, то влево.

— Как хочешь, — Кайе шагнул вперед, увернувшись от копыта, дернул грис за ногу, к земле, и, когда та упала, мигом оказался сверху и свернул ей шею.

— Ты… тварь! — закричала Киаль, из глаз ее брызнули слезы, хоть в восемнадцать весен уже стыдно плакать. Юноша хмуро посмотрел, не поднимаясь с земли — точнее, с туши недавно великолепного животного.

— Ты сказала — она будет твоя. Что же не защитила? А у меня была сила взять ее или убить. Поняла?

Вечером того же дня Хлау, доверенное лицо дома, широко шагал по песчаной дорожке. Хлау только что отпустил гонца, и теперь шел быстро, спеша доложить главе Рода новости. Новости были так себе — северяне неожиданно заартачились и подняли цены на зерно и пещерные водоросли в Уми — значит, скоро и в Чеме последует то же. А может, и нет.

— Эй! — веселый юношеский голос. Кайе перемахнул через изгородь, широко улыбнулся. — Ты чего такой недовольный?

— Это все торговля, али, — раздосадовано откликнулся Хлау. — Будь она неладна.

— А расскажи? Надо же знать, — совсем по-мальчишески.

— Я тороплюсь…

— Пойдем тут, — кивнул в сторону своего крыла. — Дед сейчас направился к матери, так будет короче…

Хлау свернул на предложенную дорожку. Принялся рассказывать на ходу; скоро очутились возле крыльца Кайе. Напрямик через сад — и будут покои женщин. Хоть еще не все рассказал, шагнул было вперед.

— Погоди, — юноша удержал за локоть. — Здесь договаривай. Я не побегу за тобой туда…

— А что еще говорить? Я не понимаю, али. Они обнаглели совсем. Будто с цепи сорвались, отказываются рассчитываться по старому.

Он взад и вперед заходил по дорожке, мимо широких ступеней крыльца.

— По мне так пусть катятся в самое жерло вулкана, но, Бездна, чего они добиваются? Ссоры? — рубящий жест: — Дети червей! Зачем — и почему именно сейчас? Может быть, дед твой все растолкует, и… Прекрасные рефлексы синта — руку отдернуть успел, когда острые ногти впились в кожу. Совсем звериные сейчас глаза смотрели в упор. Тихое шипение — тоже звериное.

— Ты что?! — Я… — Кайе выдохнул, пытаясь придти в себя. Отдернул руку. Прижал ладонь к губам, замер. Хлау счел за лучшее прервать рассказ и уйти. Не туда, куда собирался.

— Али, мне нужно поговорить.

Къятта вскинул голову, потом встал — больно уж встревоженным выглядел Хлау.

— Что случилось?

— Погляди, — протянул руку. На предплечье еще не засохла кровь — четыре отметины от острых ногтей.

— Что это? — подбородком указал на отметины, ответ уже зная.

— Мы просто разговаривали. Он был… таким, как всегда. Вроде спокойным, больше того — веселым. Сам предложил идти с ним, поговорить. Через его крыло… А тут… могли быть и следы зубов, если бы я не отдернул руку вовремя.

— Тебя напугали эти царапины? — спросил нарочито небрежным тоном. — Я думал о тебе лучше…

— Али, ты понимаешь меня.

Къятта ощутил мгновенное желание придушить одного из вернейших людей Рода. Сдержался, ничем не выдав себя — Хлау не виноват. Малыш хорошо усвоил урок… он не смеет перекинуться, но зверь рвется наружу.

— Понимаю… Расскажи все, как было.

Встал, разглядывая алые следы на руке Хлау. Просто так — надо же куда-то смотреть. А помощник рассказывал скупо, но обстоятельно, не меняя тона, будто произошло нечто само собой разумеющееся.

— Почему, али? Он с детства привык, что я рядом. Что я сделал не так? — Вы находились на его территории. Ты… стоило держаться спокойней. Резкие движения раздражают зверя. — Но он смотрел так, словно вот-вот перекинется. Нет, хуже. Никогда не видел у него таких глаз — в этом обличьи. — Мог, да… — Къятта сжал зубы. — Мог… Скажи, ты бы справился со взрослым энихи? — У меня при себе был чекели. Али… ты знаешь, что я могу. Резкое лицо застывает, как маска. — Одного удара… иди. Хлау остановился на пороге: — Али, раньше он не был настолько опасен для обитателей этого дома. И… он понимал, что он человек. Сейчас ему приходится напоминать. Къятта шагнул к нему: — А если бы тебя… выжигало изнутри, ты что бы попробовал? Плести венки из колокольчиков? Спасибо скажи, что он уходит под шкуру зверя — а не убивает Огнем! — Али, тогда его уничтожили бы, — Хлау взгляда не отводил. — Чтобы сохранить Асталу… — Что посоветуешь? — спросил тот более мирно. — Он весь в себе. Был открытым ребенком, а сейчас — не прорвешься. Никто не нужен… Пока он еще владеет собой. Дай ему… нечто новое, с чем он справится даже сейчас. Я не знаю, что — но только без крови. Игру, игрушку, дело… и держи в руке при этом. И ради Тииу, не оставляй одного. Откинул полог, уже с той стороны произнес: — Я ведь тоже… не хочу ему ничего дурного.

Опустить веки — и думать. Сумерки, быстрые и настойчивые, будто юность. И так же быстро сменяются тьмой.

…Если братишке плохо, не будет никому хорошо на расстоянии полета стрелы… разве что — отпустить его. Это опасно, мало ли что взбредет ему в голову. Но иначе и страх, и боль, и ярость, или что там еще, он выместит на других. И самое худшее — осознает потом, что позволено все. Не раз ловил себя на том, что все чаще вспоминает его ребенком. Невозможный зверек, порой впадающий в бешенство, порой — в шальное веселье… и первое ныне — все чаще, а от второго остались крохи. Тот, полукровка, унес с собой его детство. Даже там, на реке Иска, брат оставался мальчишкой. Он был способен радоваться полету бабочки… а сейчас радость у него вызывает только осознание первенства. — Ты растил из него оружие, — сказал Нъенна несколько позже, узнав, что случилось — и что сказал Хлау. — Не думаешь, что пришло время его использовать? Пока он еще слушается руки? И в тот же день Натиу, мать Кайе, принялась готовить самые могущественные зелья, чтобы уйти в сон и оттуда помочь младшему сыну. Или хотя бы попробовать.

* * *

Песня далекого теперь дома еще звенела, будто только-только Этле… нет, Ила закончила петь.

"Я лечу над широкой землей,

Над лесами, полями,

Над кострами лечу, и слышу песни людей.

Долог мой путь — не догнать золотое солнце.

Долог мой путь — сколько силы осталось в крыльях?"

По горячим пыльным камням катилась тень — черная, живая. Не очень понятно было, кому она принадлежит, зверю или же человеку, слишком быстро произошло превращение. По всему, тень и сама толком не разобралась, кто ее хозяин сейчас — только что был зверь с глянцевым мехом, клыками в полпальца величиной, и вот уже человек бежит по дороге, и лицо у него вполне человеческое.

Тень пролетела мимо охранников, вскинувших было копья и тут же поспешно опустивших, прокатилась вверх по ступеням — и замерла у белого занавеса, окончательно слившись со своим владельцем.

Золотой знак — Рода Тайау. Пришелец — тот, что стоял рядом с пожилым человеком, встретивших близнецов. Что же, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кто пожаловал в гости. Посмотрел на его руку, вспомнив тот, напугавший на площади, жест. Странно — кисть человечья, а правильнее бы — звериная лапа.

Айтли трудно было осознать, что тот, о ком с таким страхом и отвращением говорили на в Тейит, вот, едва ли не в шаге от него самого стоит. Ровесник… Такой… обыкновенный, пока не двигается, пока не взглянешь попристальней ему в лицо, непонятное, будто лицо и кошачью морду соединили. Отвратительно…

Северянин и не подумал его приветствовать. Сидел, скрестив ноги. Смотрел настороженно и вместе с тем холодно, стараясь как можно лучше владеть собой.

— Зачем ты пришел?

— Я хожу, где хочу.

— Разве это — твой дом?

Рассмеялся:

— Вся Астала — мой дом!

Мягко прошелся по комнате, склонив голову набок. Наблюдал за добычей.

— Ты в самом деле такой, как о тебе говорят, — обронил северянин.

— И что же? — промурлыкал почти, словно энихи заговорил, плохо обученный это делать. Негромко, и с такой нечеловеческой злобой, что тело Айтли стало холодным.

Айтли отбросил со лба — неожиданно влажного — светлые волосы.

— Уходи.

— Нет, крысенок. Я уйду, когда сам захочу.

Айтли весь подобрался, прислонился к стене и закрыл глаза, намеренно показывая, что не желает видеть оборотня. Горячие пальцы легли ему на горло, прижали артерию. Айтли не двинулся, лишь сильнее сцепил руки. Больно было, потом по шее потекло что-то — вжался затылком в стену.

Только не выдать ему страха… а сердце оборвалось, кажется, и не бьется.

— Прекрати. Ты не можешь убить меня… если не хочешь войны.

— А если о ней я и думаю? — едко проговорил Кайе, отпуская горло Айтли. Северянин стер кровь… и рука айо была в крови. "Он хотел бы меня разорвать на части", — без страха подумалось, но с глухой тоской. И — привычка взвешивать, думать: "Он ненавидит меня, будто я его личный враг. Почему?"

У меня еще вроде как не было врагов, со смешком подумалось. Вот, не пришлось мелочиться — кажется, я сразу отхватил самый большой кусок… Хорошо, что Разрушитель и не посмотрел на сестру там, на площади. Айтли надеялся — зверь и в самом деле не удостоит ее вниманием. Вскинул голову, пытаясь в глазах оборотня прочесть ответ.

Удар, от которого пролетел пару шагов:

— Не смей смотреть мне в глаза!

Блеснувшие белки и зубы, лицо, искаженное яростью — Айтли на миг оцепенел от ужаса, но взял себя в руки. Этому выродку показать свою слабость? Пусть север отдал их чудовищам, но ничто не заставит северянина подчиняться. Если бы хоть немного равны были силы…

Айтли не встал, но сел, как раньше, подобравшись — вновь поднял голову:

— Ты намерен убить меня? Сам?

— Да, — грудным, чуть надорванным голосом: — Не сейчас… Ты им нужен.

— Не зря говорят о вас — жестокие твари.

— Замолчи! — вновь прижал его горло. На этот раз у Айтли вырвался хрип — невозможно стало дышать. Перехватил запястье южанина — словно из небесного железа было оно, такое твердое. Эту руку Айтли не мог сдвинуть с места… ровесник. Прижатый к стене, задыхался, безнадежно пытаясь освободить горло.

Согнулся, закашлявшись, когда Кайе наконец отпустил его.

— Ахатта… — пытался сказать, что глава Совета не допустит смерти заложника. Но кашель рвал легкие, не давая говорить. Кайе положил руку ему на спину — тяжелой рука показалась.

— Трудно дышать? Понимаешь теперь, каково нам из-за вашей норы на севере? Мы задыхаемся так же… и уничтожим вас. Скоро…

— Прекрати… чудовище, — Айтли начала бить крупная дрожь. Юноша, пристроившийся рядом, был лишь на пару сезонов старше… но ничего человеческого в нем не проглядывало. Звериная сила, звериная пластика, и глаза… безумного зверя. Кайе вновь протянул руку, и Айтли напрягся, ожидая продолжения — или худшего. Но айо остановился на середине жеста, поднялся.

— Я приду, северянин. Жди.

"Этле…" — лежа на тюфяке лицом вниз, он пытался услышать биение сердца сестры. "Этле… как ты?" Нежное касание донеслось — услышала. Но тут же исчезла, словно руки соприкоснулись кончиками пальцев, и разъединились не по своей воле.

Сестра была жива и здорова — это он понял. И заснул, успокоенный.

Наутро Этле пришла к нему. Следы на шее увидела сразу.

— Ой… — Айтли вскинул руки, закрыть шею, но зря — девушка как следует рассмотрела руки.

— Кто?! — закричала она.

— Тихо, не волнуйся. Мы просто поговорили с одним из них, — нервно усмехнулся уголком рта. — Такая мелочь не стоит твоего беспокойства.

— Ты… А ну говори быстро, кто посмел к тебе прикоснуться! — взвилась сестричка похуже разъяренной кессаль. — Это наверняка кто-то из их поганого Совета, больше никто сюда не допускается!

— Успокойся, — юноша отошел к окну, выглянул в сад. — Никто не причинил мне вреда; тот, кто пришел, всего лишь… хм. Зверь не умеет вести себя иначе — он даже любовь выражает укусами, тем более раздражение свое. А у южан звериная кровь.

— Если кто-нибудь посмеет тронуть тебя еще раз, я потребую защиты перед всеми, и пусть попробуют мне отказать! — пылко заявила Этле, вскрикнула: — Погоди! — и умчалась к себе. Вернулась с целебным бальзамом, осторожно принялась обрабатывать ссадины — смешно стало, будто Айтли из воды сделан, коснись — и не станет его.

Охрана заложников не могла не пропустить юношу, которого боялась до дрожи — но не могла и молчать. Так что к вечеру Ахатта знал о визите Кайе. Что произошло там, мог только догадываться — но был убежден, что на вопрос юноша ответит честно. Тот и ответил — и если из слов ничего особенного не следовало, следовало из тона и ставших очень злыми глаз.

Не ходи к нему, велел дед. Но внук не обратил внимания на его слова, отмахнувшись — впервые позволил себе подобное.

— Он убьет этого мальчишку, — сказал Ахатта, глядя на старшего внука как на врага. — Удержи его.

— А ты сам — не способен? — откликнулся ровно.

— Я могу. Пока еще. Но раньше он просто слушал, а теперь при малейшем нажиме решит, что это вызов. Ты всерьез хочешь, чтобы сцепились мы с ним?

— Побеждает сильнейший, — небрежно прозвучало в ответ.

— Пока я еще в силе. Только не уверен, что удастся сдержать его малой кровью.

— Хм… — Оценивающий взгляд. Дед, в общем, прав… он еще первый. Но уже почти просит помощи…

— Ты вырастил… это. Вот и действуй теперь.

— Его стоит выпускать в круг, — сказал Къятта, понимая, что слово «действуй» относится лишь к одному. А жаль. Впрочем, принять власть из рук добровольно отдавшего всегда лучше, чем вырывать силой — Род стоит на этом.

— В круг? Что ты. Ему еще полгода ждать нужного возраста.

— Закон не запрещает выходить даже детям. Только традиции — защита для юных, горячих. Вряд ли кто сомневается, что у него уже достаточно силы — на сей раз я говорю не об огне, о простой человеческой. Или ты беспокоишься за других?

— Хм… — повторил дед. — Не знаю, за кого опасаться больше. Он же совсем не сдерживается.

— Щиты сдержат Огонь. Звери играют в жестокие игры — но играют, грызутся, не убивая друг друга; настоящий бой — это иное. Мальчишка будет доволен, если ему позволят говорить на понятном ему языке. У него нет причин желать смерти кому-то в Астале. Разве что… — вскинул голову, звякнули золотые кольца в ушах:

— Про эсса я с ним поговорю.

Разговор не замедлил состояться парой часов позже. Интересно, как понимают друг друга звери, думал Къятта, подбирая слова. Не рычанием же они разговаривают?

— Не трожь мальчишку-северянина.

— Почему?

— Потому что я запрещаю.

Ощетинился:

— Он ведет себя, словно имеет право не подчиняться!

— Зверек, успокойся, — притянул к себе. — Он просто глупый щенок. Это не вызов, пойми. Он перепуган и поэтому держится нагло.

— Я чувствую вызов. Не могу не принять его, Къятта…

— Просто забудь о том, что крысенок существует.

— Но Астала — моя…

— Ты невозможен… Скажи, зачем тебе вот это? — пальцем постучал его по лбу.

— При чем тут голова? — досадливо отстранился. — Я слушаю тебя, деда, в конце концов. Но северная крыса! Как ты можешь терпеть?!

— Если тебе хочется показать, на что ты способен, не снося полгорода — выходи в круг, — сказал старший после недолгого обдумывания. Он умолчал, что уже решил этот вопрос с дедом.

— Я же… — впервые за много времени в юноше проявилось что-то близкое к неуверенности, но она исчезла почти мгновенно, сметанная радостью ожидания.

— Да! — почти выкрикнул он, и задумался: — А как скоро?

— Скоро, — вздохнул старший. — Девушка именем Чинья, хорошая вышивальщица, попросила наш Род принять ее под свое покровительство. Сейчас они с матерью принадлежат Роду Кауки, те не отдают без драки даже сухую кость. Вот и попробуешь, каков воздух круга…

Наста Кауки знал, что нельзя доводить дело до третьего круга. Продержаться в первом… мальчик хорош, но и Наста не последний боец. Отвлечь… у Кайе инстинкты и восприятие кошки, на запах трав реагирует так же, как они. Что лучше — черная мята, возбуждающая, отвлекающая, или волчий корень, замедляющий реакции? Первое опасней, пожалуй. Но вернее — второй не сразу действует. Значит, черная мята. Это не яд… слабый запах никто не почует. А во втором круге мальчишке не выстоять. Оборотень привык использовать Огонь и собственное тело, не оружие.

Если же он перекинется, его сдавят «щитами» — и проигрыш неизбежен.

Тем временем юноша пытался разглядеть, кого же все-таки решили принять под свою руку? Женщины стояли с солнечной стороны, и ясно было только, что одна средних, лет, а другая совсем молоденькая. И эта младшая вела себя очень неуверенно — сильный испуг и на расстоянии чувствовался.

Поняв, что девчонка вся дрожит — удивился. С чего бы? Не преступница ведь, сама просила покровительства их Рода. Неужто боится, что он проиграет и Кауки сведут с ней счеты? Он не допустит этого. Заметил неподалеку сияющую улыбкой и золотом Киаль, вспомнил о ее причудах; подумал снисходительно — женщины… Сами не знают, что им надо.

— Я не стану давать тебе советов — все, что мог, уже дал. Ты хорошо подготовлен, а кое-что у тебя прирожденное. Но для твоего противника это далеко не первый бой, он знает, как его надо вести. Не увлекайся. И постарайся закончить все в первом круге.

Заметив, что младший не слушает, а глаз не сводит с освещенного солнцем песка, отступил в сторону:

— Иди.

Песок похрустывал под ногами, живой и упругий. В круг вышел, не испытывая ничего, кроме радости. Такой же радости, как во время охоты, когда чувствовал — один прыжок, и жертва будет его. — Не стоило его выпускать, — вполголоса проговорил дед. — Он не ощущает себя человеком. — Ему ничего не грозит. Если перекинется — удержат. Мальчишка обернулся и помахал рукой родственникам.

Поначалу зрители были удивлены — Наста, известный решительностью своей, уходил, то отступая, то перекатами, будто испытывал страх. Конечно, противник достался нелегкий, но все-таки неопытный и юный — вряд ли мог напугать настолько.

— Что это с ним? — недоуменно спросил Нъенна, глаз не сводя с Насты.

— Это же… — тихое злое шипение, которое сделало бы честь оборотню, раздалось рядом.

— Что такое? — встревожился троюродный брат.

— Глянь… Он водит мальчишку, не подпуская к себе, а тот все больше отвлекается на постороннее… вообще забыл, где находится. Что Наста за запах взял, хотелось бы мне знать? Отродье…

— Но не молчать же! — встревожился Нъенна.

— Да нет нарушений, нет! — сверкнул глазами внук Ахатты. — Ах, Бездна… — сжал руку. — Осталось всего ничего! Круг скоро закончат!

— Смотри!

Люди заволновались, зашумели.

Кайе остановился, прижал ладонь к переносице. Противник использовал этот момент — ударил; но оборотень в самый последний момент отклонился, и потряс головой, будто не от удара ушел, а от мухи. Огляделся по сторонам, кажется, наконец вспомнив о поединке.

Наста мелькнул перед глазами потерявшего цель противника, очутился за спиной и прыгнул — был не многим тяжелее, не многим выше, но прыжок получился удачным: руки сомкнулись на горле юноши, и Наста опрокинул того навзничь.

— Всё, — сказал Къятта.

Нъенна только открыл рот, но не успел ничего ответить: Кайе сжал запястья противника, враз отцепил руки от собственного горла и легко, будто мышонка, перекинул человека через голову на песок. Хрустнули кости, человек закричал: одна рука его неестественно торчала в сторону, едва не оторванная в локтевом суставе.

Кайе поднялся, отряхнул песчинки с тела и со штанов и замер: чисто по-кошачьи напряженно то ли вслушивался во что-то, то ли пытался уловить запах. Победы своей он, кажется, не заметил. Растерянно побрел прямо, не обращая внимание на выигранных. Почти натолкнувшись на людей, исполнявших роль ограды, развернулся и двинулся по окружности, видимо, не соображая.

— Что с ним? — встревожился Нъенна.

— Все то же. Трава, я полагаю. — Недобрый прищур Къятты ничего хорошего Кауки не обещал.

— Ладно, и без того пострадал. Они не равны все же… — вступился родственник.

— Не равны… опытный боец и мальчишка, — добавил: — Иди возьми женщин, а я заберу этого… хомяка.

Нъенна остановил его:

— Ты сказал — всё?

— Я же не мальчика имел в виду.

Къятта двинулся за братом, но остановился и сказал с легкой улыбкой, и можно было видеть, как он на самом деле доволен:

— Тому идиоту надо было и дальше избегать физического контакта. Во втором круге, с ножами мальчишка мог и не выстоять. Нет же… решил закончить красиво.

Чтобы привести в чувство брата, старший не стал изобретать изысканных средств. Просто окунул того несколько раз головой в ледяную воду. Расхохотался, видя ошалелое лицо победителя.

— Ты жив? — спросил, не скрывая гордости за младшего.

— Ты решил меня утопить? — отозвался Кайе, отряхиваясь по-звериному; во все стороны полетели брызги. — Бездна, мне давно не было так хорошо.

Къятта повернулся и, все еще улыбаясь, пошел прочь.

— Девчонку я отослал к тебе, — крикнул напоследок.

Кайе проводил его взглядом, еще раз встряхнул головой. Зачерпнул воды, выпил — холодная. Не стал тратить время на обходные тропинки — срезал прямо через изгородь, как всегда, и в комнату вошел через окно, прихватив по пути спелый плод.

Услышал испуганный вскрик.

Уселся на пол. Вгрызся в сочный бок тамаль, рассматривая «приобретение» Рода. Девчонка и впрямь оказалась хорошенькой — сейчас вдоволь вблизи нагляделся. Стройная и крепкая. Брови тонкие изогнуты крылышками ткачика, скулы высокие, губы темные, нежные, сложены так, будто о чем-то просить собралась. Вроде все по отдельности обыкновенно, а вместе очень даже, так и тянет коснуться… Вдвойне приятно… в победе не сомневался, но выходить в круг за крокодила как-то смешно. А что Кауки приглянулась, так им все равно, мог оказаться и крокодил.

Девчонка стояла, дрожа. А ведь знала, что, попросив другой Род о защите, придется платить не только мастерством — слишком красива.

— Что, наши мужчины лучше? — спросил резко.

Она вздрогнула и не ответила.

— Не молчи!

— Наста Кауки мог делать все, что угодно… и не только силой — у меня мать… А он и ей хотел сделать больно, сердцу.

— А почему побежала к нашему Роду?

— Я знала, что в круг выйдет твой брат или Нъенна, может быть, — девушка подняла глаза, светло-карие, прозрачные из-за слез. — Они сильнее… Это верная победа.

— А Ийа?

— Мог выйти не он… да и своих вышивальщиц у них много.

— Меня ты не ждала.

— Нет… — всхлипнула и нелепо зажала рот ладонью, боясь, что вырвется еще хоть звук.

Выбросив косточку тамаль в окно, сказал с усмешкой:

— Хлау покажет вам дом. Позже…

— А… я… — она низко опустила голову.

— Ты?

Встал. Отбросил со лба волосы. Она сжалась: боится насилия, грубости. Дурочка… когда можешь многое, мелочи не нужны. Ну, разве иногда…

Не сейчас. Сейчас ему хотелось перекинуться и в зверином обличье просто развалиться на мохнатой шкуре. Смешно — шкура у энихи своя…

Блаженная лень — огонь на сей раз излился в круге, девчонка может не опасаться особо. И давно не было так хорошо. Словно ласковые солнечные лучи лижут тело, а внутри — просто тепло. Фыркнув, растянулся-таки на меховом ковре, затылком упираясь в скрещенные руки. Прикрыл веки, улыбаясь. Перед глазами все еще стоял песок круга, ощутимое присутствие зрителей, жадно следящих за поединком. Не знал, что лицо его сейчас выражало почти нежность, посмеялся бы, скажи кто — бывает же…

Девчонка окликнула его. Тихо-тихо.

— Решилась все-таки? — открыл глаза, поднялся; шагнул к ней и положил руки на плечи.

— Да, — прошептала, опустив голову низко — макушка коснулась его груди. Мелочи не нужны… но если сами идут в руки, почему нет?

Она была мягкой, и пушистой казалась, словно лемур.

Къятта знал, что Чинья еще не покинула дом. Силой ее не стоит держать — не пленница ведь, просто новое «приобретение» Рода. Ввязываться в поединок ради хорошенькой девчонки, пусть мастерицы — смешно. Мало ли их? Однако сейчас пришлось кстати.

Шел быстро, не отдавая себе отчета в неясной тревоге — уж больно долго мальчишка не отпускает эту пташку. Впрочем, случись что серьезное, весь дом бы об этом знал…

Его комнаты от комнат младшего отделял дворик и узкая терраса — вроде и близко, и не сказать, чтобы рядом совсем. За пологом спальни было тихо — и внутри не оказалось никого. Зато в соседней комнате слышалось какое-то движение — верно, это любимая комната Кайе… с ковром из шкур на полу. Любит мех, будто сам не меховая зверушка…

Вошел, пытаясь не только увидеть — почувствовать, что у него и как. Ничем не выдал удовлетворения — совсем человечьи глаза у младшего, как прежде, мальчишески-озорные. Девчонка пристроилась в уголке, особо испуганной не выглядит; и вроде вполне живая, хоть заметны тени вокруг глаз, и губы слегка припухли, и на плече алый след — то ли укус, то ли ссадина, отсюда не разобрать. Ощутил почти благодарность к ней, хоть понимал — Чинья тут ни при чем. Просто… какое дитя этот кот-переросток. Он доволен собой, как мальчишка, гордится своей победой, которой могло не быть. Но только попробуй кто намекнуть на это «могло». Не поверит, и взбесится.

Гордость — человечье чувство… — Хорошая самочка, — шагнул к Чинье, положил ладонь ей на плечо, улыбнулся. Девчонка робко улыбнулась в ответ, и подалась вперед, хоть и видел — с едва заметной оглядкой. Еще бы. У мальчишки не злое сердце, но разве энихи даже в благостном расположении духа можно назвать добрым и безопасным? И — хоть и вроде умеет младший обращаться с женщинами так, чтобы и те оставались довольны, заигравшись, он про все забывает. — Поделишься? Зубы сверкнули в довольной улыбке. Кивок, челка падает на глаза. Это хорошо, малыш. Ты не вцепляешься в свою «собственность»… неважно, что тому причиной — признание прав более сильного или нормальное человеческое — у нас одна кровь… — Идем, — протянул Чинье руку, сдержал улыбку, заметив поспешность, с какой девушка поднялась. Когда-то дед говорил про груз, который бросают на дно, не давая лодке уплыть. Обернулся. Всмотрелся в брата попристальней. В глазах младшего был не просто интерес, и не просто довольное осознание победы — так он смотрел на свое, что не подлежит обсуждению, и не будет выброшено просто так. Отлично.

Чинью привел к себе — она и повеселела, и смотрела просительно. Правда, устала: стоит ее сейчас отпустить, больно уж много всего на нее свалилось.

— Сейчас иди, отведут туда, где будете жить.

Она кивнула, продолжая послушно смотреть огромными карими глазами, умело подведенными, блестящими. Так и тянуло потрепать ее за ухом, словно зверушку, бросить небрежно: хорошая девочка…

— Он будет звать тебя еще не раз.

— Зачем? — испуг в ее глазах встрепенулся маленькой черной птицей.

— Скажем так… ты ему понравилась. И еще кое-что, о чем пока знать не следует. Выдержишь?

— Я… не знаю… — прошептала вконец испуганная, но вместе с тем заинтригованная девушка. Ее выделяют из прочих… это приятно, более чем.

— На, — ловко бросил ей красивую золотую цепочку с хрустальными шариками на концах, бросил так, что та повисла на плече девушки, дополняя и преображая неброский наряд.

— Ахх… — засияла девчонка, и вскинула повлажневшие от счастья глаза, согласная на все, на любые жертвы.

Глава 19

Тейит

В отличие от детей Юга, среди северян распространены были прозвища, и не по одному зачастую. Так, Шима называли Медвежонком, а мать его — Танитау, что означало "Заблудившаяся и печальная". Легко сочинялись они, порой на ходу; иные приставали надолго, иных хватало на пару раз. А южанам с их короткой отрывистой речью хватало имен… по крайней мере, насколько мог понять Огонек.

Одно только прозвище слышал часто в Астале. Странно сочеталось с именем, но ведь подходит тому, на юге…

В Тейит жил ветер — один, или много ветров, поющих, постоянно сплетающихся в узор или сложную прозрачную косу.

Ветер пасся на полях, огромным языком лизал злаки, отчего те клонились к земле. Кайма с мелкими зернами — из них варили густой суп; каппи с колосками-метелками. В травянистом кустарнике чимма тоже бродил ветер, шурша листьями и сбрасывая на землю маленькие иссиза-черные ягоды.

И бобы тут росли, более мелкие, чем в долине.

Огонек порой забывал, что родом не с севера — вспоминал только, когда ночами снились приятные и неприятные сны — и когда Атали в очередной раз указывала ему, что Сила Огонька — Сила южная. Тогда почти ненавидел собственные способности. Вынуть бы их и перекрасить, что ли…

Но из обладающих Силой только Атали могла такое сказать, другие не понимали ничего — а знакомых прибавилось.

К примеру, невеста Шима, Сули, молчаливая и добрая девушка. Она, хоть и чистой крови, не обладала Силой, как и очень многие, и к тому же была сиротой. Сули часто приходила в дом Ивы, помогала по хозяйству или просто сидела, улыбаясь застенчиво, и попутно плела какой-нибудь поясок из нитей — женщины Тейит охотно носили подобные пояски.

О себе Ива рассказывала неохотно. Она была нежеланным ребенком — мать ее, живя в местах добычи хрусталя, встретила пару южан… так появилась Ива. С малолетства ей давали понять — низшая, выродок, живущая здесь из милости. Полукровок женщины предпочитали вытравить из собственного чрева, но не дать себе опозорить себя и семью. А если сами женщины опасались, находились доброжелатели. И все же она появилась на свет и даже нашла себе спутника — простого гранильщика, доброго, хоть и недалекого умом. Он умер, когда Шим был подростком. Вот и вся жизнь…

— Ты ненавидишь юва? — спросил ее Огонек.

— Нет, мальчик. За что же? Мне они ничего не сделали. Если кто и набросал камней в мою жизнь, так это свои.

— Не понимаю, — со вздохом ответил мальчик. — Своих защищают… должны.

— Никто никому не должен — только своей Силе, у кого она есть. Может, родителям и детям еще. Как всегда… Лиа рассказывала, — женщина возвела глаза к потолку, вспоминая, — Что в Тевееррике, древнем городе, который был построен еще до раздела нас на север и юг, бедняков приносили в жертву ради получения большей Силы. Спасибо, сейчас так не делают в Тейит.

— В Астале тоже не делают.

— Я слышала иное. Может, и врут — но там скидывают людей с башни, как у нас — осужденных на смерть преступников, которые не имеют ценности на работах.

— Башня… Хранительница? — переспросил Огонек, позабыв, что Ива не сможет ответить. И словно огромное животное языком провело по коже — холодно стало, мурашками тело покрылось. Башня. Огонек стоял на краю. А она… с каким восторгом Кайе говорил — она живая.

Может, и он сталкивал кого-то вниз, на ждущие крови плиты?

Обладая свободным временем и таким проводником, как Атали, побывал не только в Ауста, но и в некоторых древних галереях — впрочем, весь город состоял из галерей, переходов, ступеней, украшенных зачастую замысловато. Даже перед окном Огонька на камнях высечена была свернувшаяся кольцом змея. Картинки в галереях пугали — фрески, просто барельефы, нераскрашеные — и те, которым искусство художника придавало почти живой вид. Вот это «почти» и было самым жутким. Птицы с алыми глазами, скалящиеся хищники, странные существа с головой одного животного и телом другого…

В Астале он почти не покидал пределы одного дома, а здесь ему позволялось бродить повсюду. Конечно, целиком Тейит было не обойти и за две луны; но Огонек и не стремился исследовать каждую щель.

Он все долго чувствовал себя неуверенно, опасаясь очередного окрика или грубого слова. Ведь кто он? Найденыш лесной. Но вскоре уверенности изрядно прибавилось.

Виной тому была встреча — вряд ли случайная, думал порой Огонек. Что Сильнейшим делать пусть даже в Аусте, если по их повелению примчится любой? А тут — неподалеку от его собственного обиталища, хотя и разговаривал с одним из целителей Ауста вроде по делу. Улыбнулся Огоньку, подозвал.

Подросток впервые так близко видел Лачи — соправителя Лайа. Мужчина лет тридцати пяти, похожий на туманный, ограненный полукругом опал — скользит взгляд, не за что зацепиться. Кожа светлее, чем у большинства эсса. В глазах его тоже был туман, и непонятный взгляд этот прятал острия ледяных лезвий. Огонек не почувствовал к северянину доверия, хоть тот говорил весьма по-дружески и вовсе не свысока, внимательно выслушивая все сказанное полукровкой.

— Ты даже не представляешь, какое ты сокровище, — сказал он. — Таких, как ты, больше нет… ты нужен всему северу.

— Для чего?

— Подумай сам о простых людях, к которым ходишь — ты их надежда.

— А почему? — недоуменно спросил Огонек, и услышал ответ:

— Пока попробуй понять сам. Если узнаешь сразу, загордишься еще, — и проводил мальчишку улыбкой.

Потом Огонька призвала к себе Элати. После Лачи не больно-то приятно было терпеть обращение свысока, да и не мог позабыть дорогу сюда — хоть и сознавал, что должен испытывать благодарность. Смерила прохладным снисходительным взглядом, проговорила: — Хватит тебе болтаться без дела. В твоем возрасте мальчишки работают наравне со взрослыми. — Я готов, — пожал плечами Огонек. — Разве я отказывался от работы? — Помолчи, когда тебя не спрашивают. Раз у тебя есть дар, будет разумно использовать его, тем паче не представляю, где от тебя может быть толк. Я приставлю тебя к Лиа-целительнице. Будешь учиться у нее — слабое подспорье, но все же можешь сгодиться. — Она подумала пару мгновений, добавила: — Не думай, что любой айо может исцелять. Если окажешься непригодным, что ж… приставим куда-нибудь еще.

Сидя на парапете, Ила вертела в пальцах маленький розовый цветок на тонком стебле. Сидела, поджав ногу — позабыла, что давно не девчонка.

Никак не могла придти в себя после случайной встречи с мальчиком. Столкнулись на лестнице… Элати сказала — не твоего ума дело. А какой тут ум, у самого рассудительного человека не хватит — связать воедино концы непонятно каких веревок.

Мальчик-подросток с лицом давней подруги… полукровка, который взялся непонятно откуда и живет в Аусте? Который не носит никаких отличительных знаков — то есть, и понять нельзя, зачем он понадобился Сильнейшим? А Элати ничего не захотела рассказывать, она не любит Илу за то, что та — нянька у Хрусталя и Меди. Она очень рассердилась бы, если б узнала — Ила стала расспрашивать детей… те вечно все слышат, это лишь взрослые считают их несмышленышами — взрослые, которые проводят время вдали от детей. Куна напустил на себя таинственность, но не смог промолчать — стоило Иле притвориться разочарованной, мол, ничего не знаешь. А Илику — простая душа, сама все выложила, хоть и особо нечего было.

И вся плата за ее слова — плитка орехов в меду. С Куной сложнее — долго еще будет считать Илу должницей…

А пока — ветер, растрепавший прическу, цветок в пальцах да пыль в лицо… "Соль?" — растерянно думала Ила, и чем дальше, тем больше ей казалось — вместо почвы под ногами сплошь зыбкое болото. Этот мальчик… Она так долго пыталась вспомнить облик подруги, и вот встреча оживила его в памяти вполне ясно. Только ведь они и вправду похожи. Тонкий нос, чуть удлиненный… губы, словно вот-вот заплачет или попросит сладости — когда спокоен, задумчив; и выражение лица в целом — немного обиженное, чуть испуганное — у Соль бывало такое. Глаза только другие совсем. Если отец Огонька — тот южанин… нет, его не вспомнить даже со всей Силой Лайа.

* * *

Деревня неподалеку от Тейит

Парнишка был худенький, с виду не многим старше Атали. Хотя Лиа знала — стражами деревень не ставят столь юных. Значит, ему больше весен. Губы мальчишки дрожали, тонкие, голубоватые.

— Потерпи. Скоро боли не будет.

— Я не об этом, — вздохнул он, и женщине показалось — сейчас он расплачется. — Я хотел… меня же только поставили в эту деревню. Впервые… Йишкали, я же хотел как лучше. Что теперь скажет семья…

— Не ругайся, — строго сказали Лиа. — А ногу каждый сломать может.

Искусные руки целительницы наложили лубок, потом повязку.

— Оно прилетало… я засмотрелся. Такое красивое. Как дурак… — он и вправду едва не плакал. — Я даже не подумал, что надо поставить щит… А там яма, йишкали!

— Не хнычь, — резко сказала Лиа, а когда мальчишка вскинул на нее изумленные глаза, улыбнулась и взъерошила его волосы. — С кем не бывает. Вряд ли тебя с позором отправят обратно.

По возвращении усталую женщину поджидала неожиданность — велено было явиться к Лачи. Настолько необычно это звучало, что женщина не знала, что и подумать. Посидев немного, чтобы ноги перестали гудеть, выпила разведенные в воде несколько капель медовой полыни и отправилась, куда приказали.

Встретили ее ласково, что сразу сняло опасения — ну, дурного слова не услышать от Лачи. Только вот Ила, в юности бойкая, резвая, присмирела изрядно, пожив с детьми его бок о бок…

— Гонец рассказал мне, что на плато, где ты была, снова наведались "перья".

— Да, эльо, — целительница задумалась. — Они не тронули никого.

— Это мне тоже известно. Что же, я больше не могу тебе позволить подвергать риску собственную жизнь. Теперь ты нужна здесь, в Тейит. — Заметив недоуменно приподнятые брови ее, добавил:

— Ты не привыкла, что распоряжения отдаю я, а не Лайа?

— Ты имеешь на это право…

— Не только право, целительница, — сказал он приветливо. — У нас с Лайа полное единодушие, как и всегда, как и должно. Мы хотим поручить тебе мальчика — он почти взрослый, но сущее дитя по уму.

— Он… не в себе?

— Что ты, он совершенно нормальный подросток, — к концу краткого рассказа выражение настороженного сочувствия сменилось у Лиа живым интересом.

— Но почему я, эльо? Я не лучшая целительница Тейит…

— Ты достойна многих лестных слов, но сейчас подумай о другом. Подумай, можем ли мы приставить его к самому занятому! А тебе стоит отдохнуть — ты заслужила отдых. И попутно поучишь его своему мастерству…

Женщина согласно склонила голову.

Когда Лиа ушла, Лачи очень серьезно посмотрел ей вслед — и смотрел, пока полог не перестал качаться.

— Неважно, на самом ли деле он ей внук. Узнает его получше — примет с радостью. У мальчика должно быть все, моя дорогая. — И особенно подчеркнул: — Все. У него Сила юга, но он должен полюбить север.

Фигурка в платье из серой хлопковой ткани, так сшито, что руки закрыты чуть не до локтя. Маленькая хрупкая женщина, лицо все в мелких морщинках. Но они не портили женщину, как небо не портят облака.

— Подойди, — она поманила Огонька всей ладонью, улыбнулась. Но глаза ее — чуть запавшие и очень ясные, светло-голубые, оглядели мальчика чрезвычайно внимательно.

– Меня зовут Лиа, малыш. Я буду тебя учить.

От незнакомки исходило тепло… едва ли не впервые на мальчишку смотрели не просто приветливо, а так… по-домашнему. Он зверенышем себя почувствовал — уткнуться носом в теплый бог, забыть все невзгоды… Даже слезы на глаза навернулись.

Одернул себя — северяне хорошие, может быть — но чужие. Только неразумный птенец слепо мчится за первым увиденным существом, безоговорочно признавая в нем свою мать.

Лиа поселили неподалеку — достаточно было сделать полсотни шагов, чтобы оказаться у входа в ее жилище. Другие целители жили в противоположном крыле — на вопрос Огонька, почему ей велели покинуть домик и перебраться сюда, она лишь пожала плечами. Впрочем, домик ей никто не запретил навещать — побывал там и Огонек. Подивился бедности обстановки — даже циновки на полу старые, с блеклым рисунком. А ведь уважают целительницу… Спрашивать постеснялся — в чужое имущество лезть некрасиво.

Ровесников полукровки среди обитателей Ауста не было — тут жили целители и доверенные слуги без семей. Впрочем, порой тут появлялись и юные обитатели каменного города — дети Серебра и Меди, и даже видел детей соправителей — из окна.

Через какое-то время знал, что коренастый круглоголовый мальчик заметно младше Огонька — сын Лачи, Куна, а тонкошеий, медлительный Шили с ресницами-опахалами — отпрыск Медной ветви.

Мог бы заговорить, оклик услышали бы — но каждый раз терялся, не в силах сообразить, с чего начинают знакомство.

День его поначалу был очень простым — с утра ему приносили поесть, и после он свободно бродил по городу; теперь тоже бродил, но сопровождая Лиа и стараясь помочь, а заодно научиться чему-нибудь; к вечеру обязательно возвращался и уже не покидал Ауста, пытаясь читать.

Огонька постоянно навещала Атали. Поначалу девочка раздражала его своей неспособностью понимать простейшие вещи, если те отличались от вбитого ей в голову с рождения. Но потом привык. Атали была все-таки не глупа, и, хоть обидчива, первая приходила мириться. А обижалась она частенько. Снова и снова расспрашивала о жизни южан — Огонек уже взмолиться был готов, он устал говорить, что прожил у них от силы две луны — и не упускала случая вернуть возмущение ими. Да если бы свое… Бесконечные девчонкины "Лайа считает, аньу правильно говорила…" досаждали хуже зудения комара над ухом.

— Ну скажи, чем они насолили тебе? — не выдержал он однажды. — Ты прямо как… пересмешник: чужие слова, а в голове пусто!

Атали расплакалась, а потом сказала с достоинством:

— Странные речи от человека, который недавно жил в лесу, а теперь считает правильным ругать порядок, не в силах понять его!

— Вот дурочка! — злясь, он всегда переходил на южный диалект, да и выражения не слишком подбирал. — Порядок! Да чем лучше южного?! Что, у вас обожают полукровок? Что, Лайа твоя с радостью уступит место северянке, лишенной Силы?

— Зачем? — испугалась Атали.

— А разница-то какая? Кто выше стоит, тот и прав…

— Те, кто сильнее — более мудрые. Они направляют и оберегают… Если же все окажутся одаренными одинаковой Силой, мы увидим лишь тень настоящих людей. Не окажется истинно способных вести, понимать суть Мироздания и слова его. Равновесие…

— Тьфу. Мироздание… на юге говорят о защите. Убивают детей из жалости! — это вырвалось прежде, чем успел подумать. Никому не хотел говорить, и вот, все же не удержался.

— Какой ужас! — Глаза девочки распахнулись. — Чудовищно!

Огонек сообразил, что сморозил глупость, и попытался быть справедливым:

— Знаешь, а он был лучше тебя — он пытался им хоть как-то помочь, пусть даже так! А не говорил о справедливости и равновесии!

— Ты это серьезно? — теперь Атали смотрела на Огонька с ужасом. — Убийца детей лучше меня??

Огонек вздохнул и опустил голову.

— Тогда я так не считал.

— А теперь?

— А теперь… Да отстань ты! — сказал он с досадой, неожиданно грубо. То, что было потом — разговор в лесу и у гейзера — не стоило открывать никому.

Атали повздыхала, отвернувшись к окну, но, заметив, что Огонек уткнулся в очередной свиток, обернулась и сказала неожиданно для полукровки:

— Я хотела бы уметь лечить. — А что ты умеешь? — буркнул он, глядя искоса, попутно изучая рисунок — карту. — Ты все равно не увидишь… Я никогда не сделаю ничего видимого, но я могу… узнавать прошлое, ставить Пологи, дарить сон… — А, ты уканэ? — Да. — Это все несерьезно. — Неужто?! — злясь, она становилась очень красивой. Но полюбоваться Огонек не успел — его скрутила липкая, тошнотворная волна ужаса. Хотелось спрятаться под кровать… нет, еще хуже — прорыть нору в земле… — Ну как, понимаешь теперь? — слегка покровительственно произнесла Атали. — Ну… да, — промямлил, приходя в себя. — И что вы такие можете еще? Только не показывай на мне! — прибавил поспешно. — Очень редко, но рождаются те, кто может предвидеть будущее. А Лайа — одна из немногих — умеет читать память и мысли. — Но другие… кому такое понравится? Вас должны ненавидеть! — А нас и не любят куда больше айо, — серьезно произнесла она. — Только уканэ рождаются редко, и сильных среди них — мало. Те, про кого знают, носят серебряные браслеты — замкнутое само на себя серебро не дает возможности пользоваться Силой… Только высшие свободны. — Но они могут… подчинить своей воле всех! — Нет. Это редкий дар. Обычно все, что может и сильный — воздействие временное. Личность стереть и переделать нельзя… разве что запечатать память, — Атали покосилась на Огонька. Тот кивнул, внимательно слушая. — Около ста сорока весен назад родилась девочка… о ней до сих пор говорят с ужасом. Она была… чудовищем. Она могла переписать личность человека вчистую… — Хмыкнула: — Да, тебе есть с чем сравнить: тот, у кого ты жил на юге, точно такое же чудовище, только он айо. — Ну… с ней-то что было? — вернулся к прежнему Огонек. — Она играла со своим даром, толком не умея им пользоваться… но была слишком неосторожна. Поэтому ее смогли убить — в девять весен. До сих пор Сильнейшие вздрагивают при попытке представить, как могло бы сложиться, окажись у девочки опытный и хитрый наставник. Даже родители ее были рады смерти дочери… а вот почему живет тот, на юге? Неужто им нравится сидеть у жерла проснувшегося вулкана? — Отстань, не знаю, — с досадой, и спросил: — Уканэ — это женский дар? — Не только, но женщин больше. Ведь тот, у кого ты жил до юга, был мужчиной. — Ну хорошо… А кто мешает нескольким уканэ сговориться и подчинять своей воле исподволь? — И такое было. Еще в Тевееррике… Плохо закончилось, и не только для зачинщиков. Пойми, обладающий достаточной Силой чувствует, когда подвергается чужому воздействию. Другой вопрос, что не всегда может этому противостоять. Но если вдруг — сможет? Тот, кто пытался, уканэ — считай, выдал себя. — Щит, — вполголоса проговорил Огонек. — То есть? — Щит от чужой Силы… надо уметь им пользоваться… — Тебе — не надо. Ши-Алли охраняет тебя сама…

Атали, девочка с длинной косой, узким болезненным личиком. Он чувствовал ее Силу — иную, чем у южан. Сила эта перекатывалась бусинами-каплями, казалось, ее можно перебирать в пальцах, как ожерелье.

— Ты другой. Порой я тебя боюсь, — говорила она, и глаза ее, темные в моменты тревоги, казались непомерно большими.

— Меня? Но почему, Атали?

— В тебе горит темное пламя, хоть и небольшое… хоть ты и не хочешь признать этого.

Ты не видела пламени, в мыслях невесело говорил подросток. Если бы увидала его… но ты бы не поняла. Испугалась бы, бежала или поставила щит. Но он сминает любые щиты, сносит их одним ударом. Он убивает, Атали. Но он подарил мне — меня.

Незнакомый голос окликнул, когда Огонек возвращался к себе после очередного урока у Лиа — правда, урока ли? Помогал тут поддержать, то поднести… С грустью понял, что разная Сила у них, разная. И потянуть за собой, направить мальчишку — Лиа не может. Она северянка. А он…

И вот — голос низкий, довольно-таки молодой, женский. По имени позвала. А сама — с полукровку ростом, на грустную сойку похожа, через лоб ремешок плетеный кожаный.

— Подойди, мальчик, — серьезность тона этой почти незнакомой женщины несколько испугала. — Да, аньу? — Не называй меня так. Лучше анна — старшая сестра. Скажи, ты помнишь хоть что-то? — Не знаю. У рууна… норреков, — поправился он, — Я порой начал вспоминать что-то, картинки — и здесь… — Какой была твоя мать? — Светлые волосы, очень светлые. — Северянка, это почти не вызывало сомнений… А отец? — Не помню. Рост… высокий. А еще почему-то огонь вспоминается… горит на полянке, искры летят… А еще… — он запнулся, — Еще там были двое… не помню лиц, но знаю точно — мы жили в лесу, и с нами еще двое, он и она… всегда вместе. — Если ты тот, о ком я думаю… Много весен назад Тейит покинула девушка по имени Соль, и молодая пара — Киуте и Къяли. За этими двумя была выслана погоня… но их не нашли, они успели уйти далеко, затеряться в лесу. Соль была моей лучшей подругой. Южанин по имени Тахи подарил ей серебряную птичку… таких не делают у нас. — Значит… это моя мать? — обмирая от ужаса и восторга, спросил Огонек. — К сожалению, я не знаю. Не хотелось бы отправиться по ложному пути… но ты вполне можешь быть ее сыном по возрасту, ты помнишь необычную серебряную птичку — хотя кто может поручиться, что она в точности такая, как была у Соль? Быть может, это обычная южная игрушка, хоть и непонятно, как она попала в лес. Но главное — ты похож на Соль. Губы, брови, нос… сходство не потрясает, но вполне явственно. Впрочем, я могла и забыть подругу… — она призадумалась. — А как… меня зовут? — шепотом спросил он. — Откуда мне знать… — наконец-то женщина улыбнулась. — Даже если ты в самом деле ее сын, имя тебе давала не я. — Анна, можно, я буду… считать себя сыном твоей подруги? — неуверенно, с надеждой попросил он. — Ведь у меня… никого нет. А тебе… ведь не очень неприятно это? — Нет, что ты! — она заливисто рассмеялась, потом сказала: — А мать Соль жива. — Кто она? — Лиа-целительница. — Ой…

Так и стоял, будто молния сверху ударила и к земле пригвоздила. Говорят, есть такие молнии — как копья…

— Меня Ила зовут, — продолжала незнакомка меж тем, и не сразу заметила, что подросток вовсе окаменел.

— Да что ты? Или я тебя напугала? — встревожилась она, ладонью помахала у него перед глазами: — Эй! Настолько не по нраву такая родня?

— Что ты, — Огонек покраснел, будто спелая свекла, и умоляюще проговорил:

— Я очень рад! Только сказать-то ей как? Вдруг рассердится?

— Лиа? Та, что одна шестнадцать весен прожила, о дочери тоскуя? — рассмеялась женщина, и помолодела сразу. Теперь не на грустную сойку смахивала, а на пересмешника. Скомандовала:

— А ну, пойдем!

— Только ты сама ей скажи, — поспешно выкрикнул уже в спину ей, и заторопился следом. Не знал, что как новость преподнесла Ила — во время самого важного разговора снаружи у стены просидел. Руки похолодевшие, лицо влажное — ну и жалкое зрелище, должно быть, подумалось вскользь. А когда Лиа выглянула из дома, все позабыл, столько тепла было во взгляде немолодой женщины.

Голову поднял, посмотрел умоляюще. Встал, понимая, что надо что-то произнести.

— Прости, я ни в чем не уверен… я не собираюсь выдавать себя за твоего внука, — смешался, но глаз не отвел. Лиа прижала его к себе — как южанка, мелькнула мысль у подростка — и проговорила быстро: — Да какая мне разница? Ты можешь им быть — этого довольно. Скажи, тебя отпустят жить у меня? Конечно, если и мне позволят уйти. — Я не знаю… — Тебе хорошо в своей комнате в Аусте? — Мне там… неплохо. — Смутился. Неуютно порой… но набиваться к ней под крыло — совсем некрасиво. Но так и хотелось сказать: у меня ни разу не было дома… я не помню, как это…

— Дом у нас будет общий, — сказала целительница; и ей — первой — поверил мгновенно и полностью.

Глава 20

Астала

В последние недели Хранительница тревожилась. Это отмечали старики — слышал разговоры деда с другими — и он сам, единственный из молодых. Башня отнюдь не была разгневана, скорее, испытывала смутное беспокойство, еще не заявляя об этом в голос. И не частые грозы и бури были тому причиной.

Юноша приложил ладонь к нагретым солнцем камням — каждая трещинка была знакомой, родной. И у подножия, и здесь, наверху. А еще тут не слышно ни ветра, ни птичьего щебета. Стук сердца Хранительницы громкий, и заглушает все…

Стал на самый краешек ограждения, раскинул руки, прогнулся. Хорошо… ветер ласкает тело. Если прыгнуть, будет восхитительное ощущение полета… а потом боль. Или нет? Полет… он прыгал и со скал в воду, и в высоты в обличьи энихи. Хорошо… Покачнулся, привстав на пальцах.

— Ну и дурак, — послышался детский голос. Кайе развернулся, готовый ударить. — Слезь оттуда, свалишься ведь, кошка несчастная, — голос принадлежал некрасивой девчонке примерно десяти весен от роду. Она сидела за выступом на плите и грызла орехи.

— Ты кто такая? Я где-то видел тебя, — спросил оборотень с досадой.

— Я Илха, — сказала девчонка с легкой надменностью.

— А, эта… из дома Иммы, — юноша потерял интерес к ней. Равнодушно спросил: — Что ты здесь делаешь?

— Сижу и грызу орехи. А ты все же слезь. Грохнешься, потом скажут, я тебя убила.

Он и вправду чуть не полетел вниз, согнувшись от смеха.

…Илха — приемыш Иммы, средняя дочь в многодетной семье. Два года прошло, как поселилась в чужом доме. Не ведомо никому, что за восторг испытала, увидев на пороге своего — золотую фигуру: челе и юбка из золотистой шерсти, золотисто-смуглая кожа, и украшения лежат ровно-ровно, не звякнут — и тоже сверкают, как солнечный луч. Вмиг река разлилась между прежним и будущим, неведомым еще самой Илхе.

— Я хочу жить у тебя, — сказала она солнечной гостье.

Та глянула удивленно и кивнула:

— Живи.

Два года прошло, прежде чем осознала — отнюдь не красавица Имма Инау. Но отныне красивые вызывали у Илхи только презрение.

— Как ты сюда попала? — спросил юноша, сходя с каменного бортика.

— А тебе-то что, жаль?

Он взглянул на плетеную корзиночку с орехами на ее коленях, на упрямо выдвинутый вперед подбородок. Выбросил руку вперед:

— Здесь могут есть только птицы, — точным движением сопровождая слова.

Илха с видимым сожалением проводила взглядом улетающую в небо корзинку.

— Ладно… Я попросила Имму-дани показать мне город сверху. Она и привела.

— Ладно! — передразнил ее. — А где она сама?

— Она кого-то сверху увидела, убежала. Жди, говорит.

— И давно ждешь?

Девчонка, прищурясь, взглянула на солнце:

— Час-то будет. — И рассердилась: — Тебе-то чего?

— Идем, — кивнул в сторону лестницы.

— Я дождусь Имму.

— Вот дура! Собрались дуры под одной крышей! А если она не придет?

— Придет.

— Кто станет с тобой возиться, если увидит здесь? Станешь пищей для воронов, и все!

— Я подожду! — она сверкнула глазами и уставилась в другую сторону.

— Слушай. — Голос был вовсе уже не беспечный. — Либо со мной идешь — тащить я тебя не намерен, либо ныряешь вниз прямо отсюда! — недвусмысленный знак рукой, и девчонке становится не по себе: это не угроза.

А он говорит сквозь зубы:

— Хранительница — не место для идиоток!

Илха, еще не встав толком, чуть не на четвереньках отбежала к лестнице. По ступенькам помчалась, рискуя сломать себе шею, лишь бы не ощущать его присутствие за спиной. Выбежав наконец наружу, крикнула разгневанно:

— Сам ты… глупая кошка! — и стрелой полетела к дому.

Рассмеялся, глядя ей вслед, погладил стену Хранительницы, прислушался: нет, душа Асталы не успокоилась… не девчонка виной. Впрочем, и сам не верил в такую нелепость. Башня чего-то ждет… и говорит ему. Опустив глаза, пытался понять — но не понимал.

Золотистая полотняная юбка остановилась подле него. Маленькие ноги в позолоченных плетеных сандалиях… помотав головой, вскинул глаза, невольно нахмурившись.

— Ты не встречал Илху? — Имма глядела растерянно. — Куда она подевалась?

— А ты забыла уже? — фыркнул, вспомнив, как удирала девчонка.

— Что? — еще больше растерялась молодая женщина.

— Дома ищи…

Паук на ее плече зашевелил лапками, подчиняясь движению солнечного луча.

— Эй! — окликнул уже почти ушедшую Имму. — Ты ничего не слышишь?

— Я много что слышу. — Женщина вопросительно смотрела на него, но он устыдился — спрашивать совета у этой полоумной. Она ведь если и слышит — неправильно истолкует. И потом, неужто Хранительница скажет кому-то, кроме него?!

Вбегая в дом, едва не сбил с ног Улиши — ощутил исходящую от нее волну притягательного аромата. Сразу вспомнился нагретый солнцем лес…

Та остановилась рядом, потерлась щекой о плечо, мурлыкнула. Нахмурился, отодвигаясь — но она вновь прильнула. Вблизи кожа ее пахла лимонником и медом. Подумалось — наверное, и на вкус такая же, сладкая. — Я-то тебе зачем? — Ты мне нравишься… Позабывшись, привлек ее к себе, губами пытаясь выпить весь мед ее губ — но оттолкнул, вспомнив, кому она принадлежит. Выдохнул: — Самка ихи! — Для тебя это не плохо, — засмеялась Улиши. — Уйди. — Ты же не маленький мальчик. Будешь думать обо мне… ночами… если еще не думаешь! — Ты не одна в Астале.

— Одна из немногих, кто хочет быть с тобой по доброй воле! — рассмеявшись, она игриво качнула подолом юбки и убежала, словно танцуя.

Звон нашитых на подол колокольчиков сопровождал ее, стихая по мере того, как она удалялась.

* * *

Близнецам не мешали видеться — и они черпали поддержку друг в друге, случайным образом меняясь ролями. Если девушка начинала обвинять во всем родственников, Айтли старался ее успокоить, если наоборот — Этле заботилась о брате.

— Ну что я могу сказать тебе, сестренка, — юноша гладил голубя, довольно ворковавшего на подоконнике. — Крылатая почта… Хотел бы я крылья для нас обоих. Оба наши голубя вернулись с приветом от родни… но мне было грустно читать эти записки.

— Скучаешь по дому?

— Нет, что ты… Они ласковы, но холодность между строк. А может, я просто завидую… ведь вся наша родня сейчас в безопасности… может быть, Ила гуляет с Илику по площади Кемишаль. Если все они забыли нас… этого не понять по письмам, — он резко встал, посадил голубя в клетку.

— Сегодня у тебя плохое настроение, а вчера ты старался меня развеселить, — хмыкнула девушка.

— Гроза придет скоро… нехороший месяц. У нас легче, никогда не бывает столько дождей. И медленно… как же медленно всё…

— Хорошо, что спокойно. Мне уже начинает казаться, что мы зря… ах… — почти беззвучно вздохнула на полуслове. Айтли развернулся мгновенно, прищурился, готовый кинуться на защиту сестры.

Тот, кого испугалась Этле — высокий, с резким лицом и янтарными глазами хищной птицы — стоял на пороге; совершенно бесшумно возник. Осмотрел помещение, лениво, явно не рассчитывая найти ничего неожиданного. На девушку на сей раз внимания не обратил вовсе.

Она облегченно вздохнула, когда полог замер, скрыв ушедшего гостя.

— Вот видишь, глупышка, ничего не произошло, — улыбнулся ей Айтли.

— Ты ничего не знаешь, — упрямо заявила северянка.

— Что же я должен знать? — встревожился Айтли.

— Это же был тот… с площади, и здесь я его видела раньше.

— Ну же, — невольно юноша улыбнулся. — Дурочка, — произнес как можно ласковей. — За две недели с хвостиком он всего лишь два раза зашел, и даже не сказал ничего. Естественно, они следят за нами.

Девушка уселась на скамье, поджав ноги.

— Сдается, от тебя мне помощи не дождаться, — сказала очень обиженно. Однако ссориться с единственно близким человеком не хотела и не могла.

А к вечеру пришел другой человек, назвавшийся Хлау, и велел Этле следовать за ним.

— Ты останься, — преградил он путь юноше, который хотел последовать за сестрой.

— Куда ты хочешь ее увести?

— Я не обязан давать тебе отчет. Тише, птенец, — он стал так, что оказался между ним и девушкой, но и ее не выпускал из виду.

— Вы не смеете мешать нам! — сквозь зубы проговорил Айтли. — Мы можем видеться в любое время!

— Об этом не было договора. Успокойся, ребенок. Никто не собирается обижать вас. — Протянул руку девушке: — Пойдем.

Та брезгливо отдернула ладонь, немного натянуто улыбнулась брату, обронила:

— Я постараюсь быстрее, — и шагнула вслед за южанином.

"Солнце во тьму уходит,

Выходит из тьмы, догоняет —

Опаляет черные крылья.

Золото в воду бросает,

По золотой дорожке

Снова летит к закату…"

Северянка не знала — о них говорили давно. Ахатту тревожило пристальное внимание некоторых Сильнейших к заложникам. К тому же разделить их стоило во избежание возможного сговора — неважно, какого. Къятта посоветовал взять девчонку к себе, под крылышко Киаль, как он выразился — матери и Улиши не доверил бы и жука. А мальчишку оставить в Доме Светил.

Если кто попробует претендовать на право оказать гостеприимство второму заложнику… что ж, ему придется услышать отказ. Когда добыча бродит по общей земле — она принадлежит тому, кто возьмет первым. Но в Астале Глава Совета имеет преимущество перед остальными, а выбирать, кому еще предоставить право гостеприимства — оскорбить тех, кому придется сказать «нет». Поняв, что ее уводят не просто в соседнюю комнату или помещение, а куда-то в неизвестность, Этле попробовала сопротивляться. В ответ на это южанин попросту перекинул ее через плечо, в таком неудобном положении доставил прямо к грис. Дальнейшее обращение тоже не отличалось вежливостью, хоть и грубым особо не было — так могли везти какой-нибудь вьюк, не обладающий разумом и чувством собственного достоинства. Северянка испытала сильное желание укусить своего похитителя и попытаться убежать, но сумела с собой совладать ввиду полной бессмысленности подобного поступка. Да и кусаться больше приличествует южанкам… Попытавшись ответить на невероятное обращение хотя бы высокомерием, она потерпела неудачу — трудно сохранить холодное презрительное выражение, когда тебя то взваливают на грис, то стаскивают с нее и волокут куда-то.

Северянка поняла только одно — это богатый дом. Вряд ли что-то могло быть хуже. Дом — значит, доставить ее сюда — чья-то прихоть.

Этле столбом застыла посреди круглого коридора. Рассыпавшийся смех вывел ее из оцепенения, и она приготовилась защищаться — хоть зубами, хоть чем. Потом сообразила, что смех принадлежит женщине, и, по видимости, молодой. Та змейкой вынырнула из-за узорчатого полога, пояс на тонкой талии зазвенел колокольчиками, совсем как ее смех.

— Ах, бедная ланка! — зубы ее, перламутровые сверкнули в улыбке. — Какая ты встрепанная! Я Киаль. Ты Этле. Будем знакомы!

— Зачем меня сюда привели? — напряженно спросила северянка.

— А затем, что там, — она изогнулась вбок, всем телом отвечая на вопрос, — опасно тебе. Понимаешь?

— Ничего не понимаю. Верните меня к моему брату или же приведите его сюда. И если тут кто-то вдруг заботится о нашей безопасности, зачем хватать меня, словно мешок с отрубями?

— Мешооок? — проговорила-пропела Киаль, и забавно нахмурилась, — Хлау грубиян. Я не подпущу к тебе никого из этих… — она запнулась, пытаясь подобрать слово, видимо, резкое, но такое не шло с языка. — Твоя комната будет рядом с моей. Твои голуби уже там!

— Я останусь тут, только если смогу видеться с братом, — сдержанно сказала Этле.

— А вот это не знаю. Дед вряд ли позволит. Сама посуди — неужто таскать вас через весь город? Нехорошо. — Она поправила выбившиеся из-под обруча тяжелые блестящие пряди. Красивая… слишком красивая, приторно, как все южанки, с внезапной злобой подумала Этле.

— Я могу передавать ваши письма, — улыбалась Киаль. — Не я, так девушки мои. Они верные, быстрые.

Обедать Киаль оставила ее у себя. А после — извлекла из короба шкатулочки, зеркала и усадила перед всем этим Этле. Северянка хотела гордо отвернуться, но соблазн оказался слишком велик. А Киаль открывала крышечки, высыпая на гладкое темное дерево связки граненых разноцветных бус, скрепленных золотыми звеньями, чеканные ожерелья и браслеты, тончайшей работы серьги, крохотные кувшинчики с ароматными притираниями, красками для губ и для век, и многое, от чего Этле не могла оторваться взглядом. И все это — перебирала, показывая с разных сторон, отодвигала в сторону, освобождая место для очередной диковинки.

— А у нас — больше из кожи и перьев делают украшения, сказала северянка, невольно вступая в разговор, а не просто оставаясь безмолвной свидетельницей.

— Тебе нравится?

— Наверное… привозили, я видела — но у нас не носят такие, — она оглядела Киаль, придирчиво, по-женски. Та рассмеялась:

— Примерь…

И вновь отказаться не получилось. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что Айтли сейчас очень одиноко, но Этле подумала — он почувствует ее радость, и все будет хорошо.

Скоро ее руки попали в объятия тяжелых браслетов в виде сплетающихся куниц, а в волосах засияли изумрудные цветы. Сама северянка в этом великолепии несколько поблекла.

— Не больно-то они меня красят, — грустно сказала она, стягивая украшения. Киаль уже не вызывала отторжения, а ведь несколько часов назад казалась едва ли не врагом.

— Ты огорчилась? — сочувственно сказала южанка, и потянула из груды новые украшения:

— Это должно подойти тебе больше.

— Зачем? Для кого? — вдруг испугалась заложница. Киаль застыла с ожерельем в руках, удивленно пожала плечами:

— Для тебя.

— Ты говоришь правду? — Про то, как смотрел на Этле старший внук Ахатты и что сказал ей, северянка не хотела упоминать. Впрочем, сказал-то как раз слова, которые должны были успокоить. Только вот неспокойно. А ведь он ярок… но вызывает ужас и отторжение. Если ее привезли сюда для него…

— Конечно правду. Что случилось? — Киаль обняла девушку. И та поведала о собственных страхах — краснея и белея одновременно, и неловко пытаясь высвободиться.

— Не бойся, Къятта не тронет тебя. Раз сам сказал…

— Он может и передумать, — сдавленно произнесла Этле. — Южане живут только своими прихотями… прости, — смутилась, отводя взгляд от гибкой, словно молодая ива, дочери Асталы. Та не обиделась ничуть, вскинула руки, зазвенев бубенчиками на браслетах:

— Ой! Может, конечно… только такого я не припомню. У него было время понять, интересна ты ему или нет. Жизнь твоя нужна югу. А остальное… не льсти себе. Ты такая же, как все. Тебе нет смысла делать больно — закричишь сразу, заплачешь, и что? И в постели… уж тут он может позволить себе выбирать! — расхохоталась. — Право же, ты погляди на себя! Косточки птичьи, сама как сухая тростинка, сломаешь одной рукой!

— По-твоему, я очень некрасива? — пунцовая, спросила, пряча глаза.

— Ты? — Киаль села поближе, обняла снова: — Ты очень миленькая… но только совсем-совсем дитя, и нужно долго быть рядом, чтобы понять, какая ты…

— Нет, правда… я действительно… некрасивая? — северянка подняла голову.

— Да что ты, в самом деле! — рассмеялась Киаль. — То боишься, то огорчаешься!

— Я же не о нем! — вспыхнув еще пуще, вскочила, скинув руку танцовщицы с плеча. — Я просто… — Этле совсем потерялась, примолкла.

— Просто ты — девушка и хочешь нравиться. Я помогу тебе стать очень красивой. Иди сюда! — весело позвала Киаль. — Научу всему скоро! Не оторвешься от зеркала!

— Но тогда… — северянка пугливо оглянулась на дверь.

Киаль шутливо дернула ее за ухо:

— Как думаешь, брат у меня хорош?

— Да, — прошептала Этле, погибая от смущения и ужаса. — Только не мучай меня больше вопросами!

Киаль оказалась радушной хозяйкой, и северянка почти стыдилась внезапных вспышек неприязни к южанке. Еще бы та не вела себя столь навязчиво-покровительственно… Впрочем, с ней было действительно безопасно. Настолько, что Этле решилась на третий день повторить свою просьбу:

— Я не могу перестать тревожиться об Айтли. Если ты хочешь позаботиться обо мне, забери сюда и его.

— Не стоит, — Киаль склонила голову к плечу, лукаво глядя. — Ради него самого… не стоит. Мне захотелось, чтобы ты была тут, и дед позволил. Но кроме меня и Къятты есть еще и наш младший брат.

— Кто?

И сама испугалась своей догадки. Но те двое — никогда не забудет — стояли рядом, плечом к плечу.

Киаль пригладила ее волосы, рассмеялась. А северянка поежилась, ощутив, как холодная когтистая лапа провела по спине:

— Это его называют — Дитя Огня?

— Кого же еще?

— Твой младший… он так смотрел на Айтли, с такой ненавистью…

Киаль беспечно промолвила:

— Кайе не любит северян. C полгода назад или чуть больше того тут жил полукровка. Кайе подобрал его в лесу, чуть не раздетого, нянчился с ним. А мальчишка украл его любимую грис и сбежал.

— Почему? С ним обращались плохо?

— Если бы! — танцовщица вновь рассмеялась. — Мой братишка не самый лучший подарок, но он потакал полукровке во всем. А Къятта ревновал страшно…

— Ревновал? Почему?

Киаль улыбнулась и потрепала девушку по щеке.

— Вам, северянам, не понять.

Этле, чувствуя, как слова царапают горло, спросила:

— Что твой младший сказал о том, что я появилась в вашем доме?

— Сказал — слишком много чужих женщин. И вообще чужих. Еще сказал… — Киаль чуть нахмурилась, припоминая: — Что разделили вас зря.

— Почему?

— Я не знаю. Он странный. Мне кажется, что он представлял вас как одно существо, которое нельзя разделить пополам, не покалечив. Хочешь — спроси сама, — сделала наивное лицо, понимая, что предлагает невыполнимое. И дополнила уже серьезней, задумчиво: — Он последние дни на редкость добродушно настроен. И, по-моему, успокоился даже в отношении твоего брата…

— Нет, никогда. Я рада, что у них нет возможности пересечься случайно.

— Хм… — Киаль потянула из лазуритовой шкатулки нитку лазуритовых же бус, подала Этле:

— На-ка, примерь.

Ей было жаль девочку. Она упорно не понимает — Дитя Огня не остановит ни один замок и ни одна стена. Разве что возведенная старшим братом.

В горах Тейит луна была очень большая и очень светлая. Она нависала над домами-ульями и бесчисленными лестницами и колоннадами. Но казалась легкой, и если крикнуть — слышалось эхо, будто звук отражался от серебристого диска. А здесь луна была очень тяжелой, сочной, как спелый плод — и молчащей. Юноше с севера была неприятна эта луна. К тому же она мешала спать, бросая на подушку и на пол слюдяные лучи. Молчала, но усмехалась довольно.

Она видела близнецов — обоих — но не желала помочь им хоть в малости. Даже одновременно смотреть на луну юга они вряд ли смогли бы — сочный свет резал глаза и давил на сердце.

Этле.

Там, на севере, они порой расставались. Бывало — на сезон или больше, когда один из близнецов покидал Тейит. Правда, редко такое бывало. А сейчас всего несколько кварталов между ним и сестрой — а будто весь мир.

Дома Сильнейших не в центре — но и не на окраине. Не так уж и далеко, если вдуматься — по по-прежнему ощущает биение сердца сестры. Зачем увели, боялся подумать. Напрашивалось… но Ахатта Тайау — глава Совета Асталы, он не позволит… Или напротив? Может безнаказанно брать, что угодно? Не он сам, конечно. Он не один не то что в Роду — в доме.

Сердце сестры слышал мысленно — а свое нет. Порой оно словно совсем останавливалось — и сердце, и время. Чувствовал себя моллюском, замурованным в раковину — не только снаружи, еще и внутри. Почему не догадался, что приходили за девушкой? Как мог подумать, что не в другой дом увели ее, а попросту в свою комнату? Глупый мальчишка…

Здравый смысл подскакивал услужливо, помахивая куцым хвостом: что сделал бы? Да еще и с браслетом?

Браслет… будто бревно привязали к руке. Часто рассматривал, пытаясь понять, как устроен замок. Но делали мастера похитрее Айтли.

Смешно… знал, что уканэ носят такие браслеты — кроме Сильнейших. Вот и он сам…

"Я могу уйти", — думал Айтли, — "Оставить тело, тут браслет не помеха". Нет, говорил себе тут же. Умереть он не имеет права, пока Этле здесь — да и не хочет. Совсем не хочет. А уйти на время, чтобы избавиться от муки ожидания, от необходимости видеть южан — вернут. Есть кому. Говорят, очень неприятно, когда возвращают насильно.

Айтли устраивался в уголке на постели, завернувшись в одеяло из шерсти грис. Так и проводил почти все время, словно птица в гнезде, единственном надежном месте.

Порой вспоминал про оборотня — когда видел почти сошедшие синяки. Этле там, в его доме. Если с ней что… Лучше он убил бы меня. Но сердце сестры билось ровно, и он успокаивался.

Несколько дней прошли совершенно мирно. К вечеру четвертого дня Айтли даже вышел в маленький дворик, посмотреть на растущую луну. С неохотой признал — сады в Астале были великолепные. Запахи цветов и смол — тяжелые, дурманящие, слишком сладкие для севера — мешали сосредоточиться. Северной Силе трудно было бы здесь, понимал юноша. А вот южной — самое то… страсть, затуманенный рассудок…

Но, Мейо Алей, как же красиво! Черные ночью кусты обсыпаны искрами голубоватых мерцающих светляков… Тихо, уютно…

Падающая звезда чиркнула по небу, за ней еще одна. Дробную трель издала сидящая где-то рядом птица — юноша вздрогнул, до того неожиданно. Хорошо было. Спокойно…

Может быть, все обойдется, думал Айтли. И он не придет.

Но он снова пришел.

Айтли как раз покинул «гнездо» — стоял посреди комнаты, с виду бесстрастный, и с места не двинулся.

Кайе сделал несколько шагов, очутился на расстоянии локтя.

…Презрительно сжатые губы, до конца не зажившие метки на шее, светлые тонкие пряди падают на лоб, мешая видеть глаза.

Стояли, смотрели друг на друга… смешно звучат подобные фразы, мелькнуло у Айтли. Друзьями назвать…

Сегодня южанин выглядел далеко не столь пугающе — и ярости не было в нем, скорее, раздражение и неприязнь, куда без нее. И… любопытство. Он словно спрашивал — ты наконец понял, кто хозяин этой земли? Вздрогнули губы оборотня, чуть приподнялась верхняя — словно кошка намеком показала клыки. Северянин опомнился. Открытый взгляд — вызов… За взглядом в упор обязательно последует удар или что-то подобное… Айтли принялся рассматривать потолок. Слабости — не дождется… но бросать энихи вызов — нелепо. Ведь Этле у них…

А сердце оборотня громко бьется — чуткий слух уканэ отметил. Он неспокоен… может в любой миг ударить. Но эсса обучали владеть своими чувствами, держать их в узде, а не выплескивать, подобно южанам.

Когда тишина стала слишком протяжной, Айтли ощутил неприятную истину — теперь достаточно было помолчать немного еще, и оборотень ударит уже потому, что не может понять, потому, что молчание сочтет вызовом.

— Что с Этле? — выдохнул северянин, сознавая, что проиграл — он лишь чувствовал, не умея подчинять.

И взглянул ему прямо в лицо.

— Киаль опекает ее. Моя сестричка добрая, — дернулась бровь.

— Ударь, если хочешь, — Айтли не опускал глаз.

— Заносчивые вы, северяне, — гость нашел его руку, сильно прижал чувствительную точку между большим пальцем и указательным. Айтли побледнел, но старался не отдергивать руку.

— Тебе нравится причинять боль?

— Мы берем силу и в этом тоже. А вы причиняете не меньше боли — но вам она безразлична. Даже радости нет. Так кто из нас хуже?

Айтли прикусил губу, стараясь держаться. Если он только дернется… с каким бы презрением эсса ни смотрели на южан, вряд ли кто добровольно хотел испытать то, что может сделать это чудовище.

Кайе неожиданно отпустил его руку, отошел к стене, спиной прислонился. Разглядывал заложника. Ледышка… сушеное щупальце. Как и сестра его. А ведь некоторые южане соблазнялись северянками… и мать Огонька была северянкой. Ничего привлекательного. Не понять…

— Вы считаете чудовищами всех нас, а сами? — спросил почти весело. — Тебя отдали нам спокойно — почему? Из гордости любовь и заботу не покажете, северяне? А на самом деле в Тейит о вас по ночам льют слезы?

Айтли отвернулся. Нечего ему было ответить. Он хотел бы поставить на место это существо… но айо был прав.

— Ты ведь пришел не болтать. Так не трать время попусту.

— Как ты заговорил! — рассмеялся оборотень. — Я пришел потому, что мне этого хочется. И чтобы ты не задирал нос…

— Мне все равно, что ты скажешь.

— И про Этле?

Северянин молчал. Старался сосредоточиться на одной мысли — с сестрой все в порядке. Он это видит сердцем. А он все равно не принес никаких новостей, что могли бы оказаться добрыми.

Неожиданно айо кивнул:

— Хорошо. Не хочешь говорить — и я буду молчать. А ты все равно знаешь, что сказанное мной — правда. Не хочешь признаться себе.

У Айтли застыли кисти рук — тепло уходило из тела, и юноша не мог понять, виной тому оборотень, сам он или стечение обстоятельств. Неужто в самом деле боится? А Ила как-то сказала, что тоска похожа на холод.

— Я хочу видеть сестру. Мы не пленники. Узнай эсса, как вы обращаетесь с нами…

— Ты недоволен чем-то? Так пожалуйся мне!

— А если — твоему деду?

Кайе повел плечом:

— Пока в тебе остается хоть искра жизни… ему все равно. Если северяне потребуют показать вас — мы исполним их просьбу. А вылечить можно быстро. Наши целители не уступают вашим.

— Я буду рад, если слово Тевееррики верное. Мы умрем, но и вы сдохнете все.

— А ты глупый, — заметил Кайе. — Гордишься передо мной своей выдержкой… да плевать я на нее хотел. Сломать тебя легче легкого. Северяне боятся боли, а мы умеем черпать силу даже в ней. И умнее всех себя считаешь… Когда травят крыс в доме, не поджигают дом вместе с хозяевами.

— Ты сам хочешь столкнуть над пропастью север и юг, — откликнулся Айтли.

— Я — хочу. Только пропасти нет. Хочу, чтобы правил воистину сильный. И это будет южанин.

— Может быть… — почувствовал невероятную усталость, опустил голову, поняв, что на сей раз ему ничего не грозит. — Может быть, нас с тобой завтра не будет на этом свете. Мне все равно, что ты говоришь о войне или мире. Пока это не более чем слова.

Рука обхватила его шею сзади.

— Слова? Я не люблю их, не то что вы. Так — лучше? — стиснула, почудилось — хрустнули шейные позвонки.

— Ты понимаешь сам, кто ты? — вырвалось, несмотря на острую боль.

— Нет.

Айтли не шевелился, ожидая смерти — и ему понадобилось время, чтобы осознать — оборотня уже нет в комнате.

Над излучиной Читери в сиреневом мареве скользили три продолговатых облачка. Легкие, грациозные, как и полагается облакам. Любопытные, полупрозрачные.

Заметив их, человек приоткрыл рот и застыл, будто врос в землю. И лишь когда незваные гости подлетели совсем близко, заорал и помчался, не разбирая дороги, прочь от излучины.

Женщины полоскали белье в реке, слышали крики, и, напуганные вертели головами по сторонам, пытаясь понять, что случилось. Потом одна пальцем указала на небо. Другая отмахнулась и снова взялась за стирку, пока облачко не спустилось ниже и не зависло неподалеку от женщин. Тут младшая попросту ухватила подругу за руку и потащила в сторону, и облачко чуть сдвинулось в сторону и будто лизнуло воздух — через миг от корзины остались щепки, а разбросанное белье закачалось в воде, устремилось вниз по течению.

Новость, что на окраине появились «перья», достигла первыми тех из Сильнейших, кто находился поблизости.

— Куда смотрели стражи селений?

— "Перья" давно не появлялись на юге…

Несколько человек завороженно наблюдали за легкими покачиваниями «перьев». Синта, они не были напуганы — либо не показывали страха, в отличие от простых жителей, столпившихся поодаль.

— Я видел пару… в пути, — тихо откликнулся Кайе.

— Летят… на город. — Небесные гости покачивались над излучиной, очень медленно продвигаясь вперед. Только что они закончили с любопытством плавать вокруг покинутого хозяевами домика, разломав его на части, как ребенок разламывает игрушку — без злобы, с наивным любопытством желая понять, не прячется ли что у нее внутри.

— На севере их много — может, не тронут. Там с ними живут.

— Нет, — юноша качнул головой. — Смотри — развалины. Скоро «перья» пролетят над домами…

— Это окраина, — раздался мягкий голос из-за плеча. — А дальше — кварталы бедноты. Ничьи. Пусть плывут. Если и уничтожат, не страшно, а если свернут — будем думать.

Кайе обернулся резко — словно кошку дернули за хвост.

— Ты… откуда ты здесь взялся?!

— Я увидел их, — кивнул Ийа, глядя на «перья». — Знаю, что это такое.

— Вот и катись к ним! Амаута, там же наши… наши люди, пусть общие! А если пройдут над кварталами здесь и свернут к башне — что делать в городе? Доламывать то, что оставят они?

— Ты собираешься драться с ними, Дитя Огня? Они сильнее тебя, и не выпускай коготки. Они и вправду сильнее. Ты — на земле, они — в своей стихии.

Пустой домик словно могучая рука смяла — он сложился, и обломки прижало к земле. Люди непроизвольно качнулись назад.

Кроме одного, который пригнулся и готов был прыгнуть вперед.

— Погоди, — пальцы Ийа впились в его запястье. — Иначе ляжешь там, как этот домик.

— Не дождешься!

— Не шипи, успокойся. На севере справляются с ними, потому что знают, как. У нас толком не знают. Так послушай меня. Если ударишь, да еще как любишь, с размаху — всем будет плохо. Нужно поставить щит, только не твердый, а вязкий — и мягко отводить «перья» в сторону. Не толкая и не ударяя ни в коем случае. Понял?

— А ты откуда знаешь?

— Я стараюсь знать о мире побольше, чем ты. И с такой подругой, как Имма, это еще проще, — улыбнулся.

— Не врешь о "перьях"?

— Нет. Остальные тебе не нужны, не сможете действовать слаженно. А я пойду тоже.

— Еще зачем?

— Ты не умеешь ничего делать плавно. Раз твоего брата рядом нет, я помогу. Только позволь направлять тебя.

— Хорошо… — сквозь зубы, — Амаута, — выдохнул, глядя, как в щепы превратился колодец. — Пошли наконец!

Его пришлось удерживать — мало кто знает, как велики возможности «перьев», а мальчишка рвался прямо вплотную к ним. Выбрав безопасное расстояние, Ийа снова внимательно посмотрел на небесных гостей, сказал оборотню: можно.

Тот под ноги не смотрел вообще — только на небо. А ведь мог и споткнуться — камней здесь, в траве, целая куча. Ощутил бесплотное касание, дернулся, мгновенно закрылся.

— Глупый. Держи щит тогда, когда надо… а ты ставишь его не вовремя.

Вот уж чего вынести не мог, так это насмешек. Наклонив голову, чтобы не видеть ненавистного лица и не показывать своего, исподлобья глянул на «перья» и снял щиты. На, подавись, подумал.

Чужая Сила обожгла, не понять, горячая или холодная… так бывает в первый момент, если сунуть руку в ледяную воду, или напротив. Но тут же уплотнилась, став одновременно опорой и оболочкой. Юноша ощутил короткую зависть — так владеть своей Силой надо уметь еще.

Зажмурился. Ему не надо было видеть, все равно все делал не он, он был лишь кровью, которая бежит по венам, а стенки и сердце, кровь толкающее — другой. Забыть, что это чужой, едва ли не самый ненавистный человек в Астале — не получалось. Оставалось ждать, удерживая желание разорвать эту невидимую оболочку. Даже рванулся один раз, вспомнив лицо врага — но мягкая опора вдруг стала жестче базальта.

Он опомнился — не время выяснять, кто и что может. Там люди… Открыл глаза и следил за тем, как небесные гости плавно разворачиваются, увлекаемые неощутимым ветерком, и устремляются к лесу, на север, время от времени изгибаясь, будто оглядываясь обиженно.

Обратно они шли вдвоем, рядом, хоть это и злило оборотня. Но не убегать же — еще решит, что он испугался. На всякий случай заверил:

— Не думай, что стал лучше относиться к тебе!

— Не думаю, — Ийа задумчиво глянул. — Какой же ты наивный еще…

— Что?!

— Ничего.

Они взобрались на грис и ехали дальше молча; расстались на перекрестке.

Кайе так и не понял, что испытывает, когда думал о «перьях». Не радость от одержанной победы… он и не победил. Не злость, что позволил другому вести. Не тревогу — осознание: что-то не так, он где-то ошибся. Он просто ничего не понимал сейчас, а мысли прогонял, ныряя в стремнину или занимаясь физическими упражнениями.

А еще «перья» напомнили о полукровке, и это было самое неприятное и очень понятное. Его так внаглую оставили в дураках… После каждого подобного воспоминания ветка ломалась в руках, или сгорал кусочек дерна, или замертво падала птица, огласив предсмертным криком окрестности. Испортилось настроение. Тогда позвал к себе Чинью.

На другом конце города тоже вспоминали о небесных гостях. И не только о них.

Молодой человек прижимал к себе пятнистого детеныша дикой кошки, почесывал за ухом. Подлинная нежность была на лице — даже когда котенок шипел, пытаясь царапнуть человеческую руку. Шипел, но тут же смолкал.

Имма беспокойно наблюдала за обоими, и сейчас не казалась погруженной в себя. Наконец зверек успокоился — точнее, смирился, позволил погладить себя под шейкой и замурлыкал, щуря глаза. Только тогда он осторожно поставил котенка на пол:

— Беги, малыш.

Проследив взглядом за котенком, Имма спросила:

— Почему ты его не убил? Тогда, давно, хотел сохранить ему жизнь, и теперь… Он был открыт и следил только за «перьями». А если бы умер, обвинили бы их, не тебя.

Ийа опустил подбородок на переплетенные пальцы.

— Знаешь, это уж чересчур. Он, считай, подставил мне спину… ради других людей. Пошел вперед, хотя мог превратиться в массу перемешанной плоти и костей.

— Не думаю, что он мог поверить в такой конец.

— Это неважно. Не верил — слишком молод еще, слишком привык быть первым. Но он бы все равно пошел, Имма. Из гордости, например.

Улыбнулся, словно луч вспыхнул:

— Хотя старые счеты не отменяются.

Откинулся на плетеную спинку. Тень прошла по лицу, согнав улыбку.

— Но он… я и представить не мог, что он носит в себе такое. Даже после шаров-льяти. Я предпочел уверить себя — случайность. Считал просто зверем… А сегодня решил посмотреть. Вот, знаю теперь…

— Ты готов примириться с ним, — заметила Имма. Молодой человек взглянул удивленно — такой разговорчивой она бывала не часто.

— Примириться? Я не испытываю к нему неприязни. Но что это решает, скажи?

— Ты думаешь, как северяне. Любовь или ненависть решает все, а у них…

— Это моя гордость, что я могу думать и как они тоже.

— Хорошо, что тебя не слышит никто.

Молодой человек коснулся причудливой золотой серьги, и та качнулась, зазвенела.

— Имма, пойми. Нет «мы» и «они». Есть две стаи хищников, которые либо сольются, либо перегрызут друг друга.

— Мы — это семьи. Если уж юг ты считать не желаешь.

— Семья — это всего лишь несколько человек… они смертны. Налетит гроза — и где они все? Если прятаться всей семьей под одиноким деревом, можно только гордо погибнуть.

— Но ты не хочешь простить смерти Альи.

— Не хочу, — светло улыбнулся. — Во мне все-таки кровь Юга.

Глава 21

Астала

Къятта видел, что творится с младшим. Почти жалел девчонку, которой приходилось служить утешением — не больно-то легкая доля, хоть Кайе не желает ей зла.

И другое видел — девчонка причиной тому, что несносное полудикое существо все чаще снова становится человеком.

Чинья льнула к нему самому, отчаянно, и чувствовал каждое ее биение сердца, понимал — ей лестно быть избранной Сильнейшими, и в старшем она видит защиту от младшего. Надеется, что Къятта не позволит оборотню обидеть ее, причинить ей боль. Глупая самочка…

Если что, я не успею вмешаться — меня просто не будет поблизости, со смехом думал он, глядя в покорные глаза цвета спелых каштанов. Да если и успею… ты ничего не понимаешь, глупышка. Совсем ничего.

Порой ловил себя на том, что даже привязался к девчонке. Вроде достаточно было Улиши и собственных служанок, но Чинья отнюдь не оказалась лишней. Нравилось отводить ей за ухо непослушные мелкие прядки, целовать, чувствуя, как она вздрагивает, словно не может решить — бежать или, напротив, отдаться тому, чего хочется и самой… Нравилось наблюдать, как смущенно и встревожено она отводит глаза, стоит спросить о младшем.

Улиши намного превосходила ее в искусстве любовных игр, но Чинья быстро училась. И даже удостоилась некоего покровительства избранницы Къятты… снисходительного, словно наставница опекала воспитанницу, не слишком щедро одаренную природой.

Улиши правильно смотрела на жизнь — испытывать ревность к испуганному котенку? Еще чего. Ей не было резона драться за любовь Къятты — подобного все равно не было. И за внимание — его хватало…

Даже когда тот подарил девчонке-вышивальщице серьги почти как у самой Улиши — свернувшихся змей, к хвосту которых был прикреплен ярко блестящий месяц — и тогда лишь посмеялась, поняв замаскированную издевку.

А тот, для кого и держали в доме красивую вышивальщицу, не помнил сейчас о ней. Он вообще едва о ней вспоминал — разве когда хотелось дотронуться, ощутить под рукой покорное тело. Или прогнать не те мысли — и мысли действительно уходили. Ничто больше не напоминало о Чинье — и цветы рождены были украшать другие волосы, и разноцветные камешки, блестящие в переливах ручья, походили на совсем другие глаза.

Он брел по Астале, усталый после борьбы с порогами, и довольный.

Таличе увидал неожиданно — в ту часть квартала, где жила она, не ходил давно, а девушка редко покидала свою улицу. А вот сейчас — медленно шла вдоль торгового ряда, всматриваясь в выложенные украшения. Шум обтекал ее — она двигалась в тишине.

Не изменилась за два с лишним года. То есть… и подросла, и подростковая угловатость сменилась подлинной девичьей грацией. Но красавицей не стала, и та же косичка стекала с плеча, обмотанная красными бусинами — остальные волосы аккуратно лежали вдоль спины.

Кайе видел, как она нагибалась, выбирала, примеряла на себя звенящие медные ожерелья, и внутри него ворочался и скулил маленький голодный детеныш, брошенный матерью.

Юноша не выносил украшений, но с такой сестрой, как Киаль, трудно не знать, что к чему… Таличе выбирала то, что дополнит ее наряд в праздник — вхождение под крышу чужого дома. Нашла, значит, того, с кем разделит судьбу… ее не стали бы принуждать любящие родители.

Таличе, дождевая струйка. Огонь гасят водой… но не такой огонь, как в его теле.

Юноша следовал за ней, оставаясь невидимым, и порой удивлялся — неужто она не слышит плача зверька? Не слышала.

А он… обещал.

Мало было того, что ловили глаза — узкие ступни в плетеной легкой обуви, юбка, порой распахивающаяся от ветра — тогда открывались загорелые колени; плечи, такие хрупкие — каждая косточка видна. Высокая тонкая шея, и памятная привычка — покусывать нижнюю губу, размышляя. Мало. А ближе — не подойти.

Чинья была очень желанной. Таличе… была всем. Очень недолго — получаса не прошло, наверное, как она выбрала звенящее подвесками-рыбками украшение и скрылась за поворотом, поспешно переступая — опаздывала.

Тогда он издал звук, средний между мяуканьем и стоном — негромкий, совсем короткий. Дернулся следом, но слабо, как будто мешала цепь, давно привычная. Эту цепь создал для себя сам.

А куда деваться, если хищнику вопреки всем законам хочется удержаться и не отведать крови олененка? Не потому, что сыт до отвала… еще бы знать, почему…

Натиу в последнее время нездоровилось — женщина полагала, что виной тому травы, которых она пьет слишком много. Но сны от них становились необыкновенно отчетливыми — хотя и страшными.

Натиу снилась трава, мягким мехом покрывающая холмы, трава, от которой рассыпались камни кладки — а сама она становилась алой. Еще ей снился песок, засыпающий развалины Тевееррики, и в мертвом воздухе перекатывались гулкие голоса. И песок в холмах тоже перекликается, шепчет невнятное. А люди, ушедшие отсюда давно, незримо присутствуют здесь — умершие.

На закате алое солнце, и воют акольи. На закате орлы черными росчерками пролетают у далеких скал. И песок наполовину черный, словно и не песок, а пепел. Пепел Тевееррики и других городов, которые покинули Лиму раньше.

И все чаще стало сниться одно: красивый и непонятный сон о младшем сыне. Кайе… Незнакомая девушка держит гирлянду крупных белых цветов, кладет руки ему на плечи — гирлянда ложится на манер ожерелья.

Он смеется… соединяет ладони на ее талии.

Прохладный запах этих цветов преследует Натиу наяву. И ей, ойоль-сновидице, очень не нравится красивая и нежная картина, раскрывающаяся перед ночным взором. Уж больно не соответствует она тому, что женщина видит, почитай, каждый день — стиснутые зубы младшего сына, хмурый или яростный взгляд, движения зверя, отчего хочется спрятаться. А во сне — смех, лепестки, и нежные руки девушки… незнакомой.

Ты пришла за моим сыном? — безмолвно спрашивала Натиу во сне, но девушка не откликалась.

Я хочу, чтобы он жил говорила Натиу, но теплый, солоноватый ветер смеялся: разве ты любишь его? Зачем он тебе? Я и сама не знаю, говорила женщина. Если бы знала раньше… он был бы со мной.

Раз за разом засыпая и просыпаясь, она потеряла счет времени — теперь жизнь ее состояла только из сна, перемежаемого редкими приемами пищи. Служанки перешептывались, но не осмеливались беспокоить ойоль. А травы женщина готовила себе сама — запасов хватало. Она уже почти не думала о сыне — процесс поиска чего-то замкнулся сам на себя.

И, вновь погрузившись в непонятное состояние, когда понимаешь, что делаешь, но при этом не бодрствуешь, Натиу оказалась на звериной тропке в лесу. Женщина сама не понимала, чего испугалась, разве что рычание энихи? Но ведь за ним она сюда шла, за зверем. Или это другой рычит? Так одиноко в чаще… Лианы выбросили бутоны и поползли, вкрадчиво-ласковыми побегами опутывая испуганно задрожавшее тело. Когда к неподвижному целые сутки телу позвали целительницу, дом всколыхнулся не сильно — все слишком привыкли, что Натиу большую часть времени проводит не здесь. Но слова целительницы слышал и глава Рода, и Къятта, стоявший у ложа матери. — Она не проснется, — сказала целительница. — И… она протянет так, без воды и пищи не больше одной луны. Пристальный, немного удивленный и очень недобрый взгляд Къятты — и целительница запнулась, потеряла уверенность. — Али, я не могу идти за ней, — прошелестел голос. Не в силах помочь, целительница уже попрощалась с жизнью. — Натиу-дани всегда была особенной… — Особенной! — презрение упало тяжелой каплей. — Она так ничему и не научилась! Прекрасно.

Искать Имму в городе было все равно что гнаться за маленькой увертливой рыбкой. Но тот, кто много весен пробыл рядом с энихи, сам научился идти по следу.

— Зачем ты пришел? — Имма посмотрела недоуменно, без радости и без неприязни. — Мне нужна твоя помощь. — Зачем? — если бы Къятта протянул ей охапку цветов с морского побережья, наверное, она удивилась бы куда меньше. — Мне нужен человек, который умеет входить в сны… у тебя есть такой?

— У меня многие есть… такого — не помню. Это же почти сказка, ойоль… утерянное знание.

— Подумай. Может быть, сможешь помочь сама? Я сумею с тобой расплатиться, поверь. Легкое позвякивание серег — гибкая фигура в черном появилась из-за угла. — О! — белой молнией сверкнула улыбка. — Мы давно не встречались, не так ли?

— Мы разговариваем с Иммой, — обронил Къятта сквозь зубы.

— Ты же знаешь — она иногда доверчива, как дитя.

Молодая женщина настороженно переводила взгляд с одного на другого.

— А что случилось?

— Моя мать, — сказал с неохотой, смотря поверх голов собеседников, но обращаясь к Имме. — Она — ойоль, и потерялась во сне. Будить ее бесполезно. Иногда она кричит и пытается вырваться, словно ей снится кошмар. Но не просыпается. Это не то, что делаете вы, когда оставляете тело. Но как и вы при таком уходе, она умрет, если долго останется без воды и пищи.

Солнце ярко освещало площадку, и камни были золотистыми, как песок круга. Обоим мужчинам одновременно пришла в голову эта мысль. А Имма, стоящая неподвижно и растерянно смотрящая на противников, вполне походила на приз для победителя поединка. Молодые люди одновременно усмехнулись такому сравнению.

— И что ты хочешь предложить ей за помощь?

— Если она назовет что-то — в разумных пределах — я это сделаю. Если не сможет сейчас… решим в будущем.

— Но я… мне… — Имма беспомощно вскинула глаза на друга детства. — Я должна попросить чего-то?

Тот не успел открыть рот. С другой стороны прилетело:

— Имма, что бы ты ни сделала, это сделаешь ты. И доверять решение другому не слишком разумно — не обманись.

Молодая женщина послушно кивнула:

— Тогда я решу потом. — И снова поглядела на приятеля, ища подтверждения — правильно ли?

Тот отмахнулся от подруги, словно от мошки:

— То есть ты уже приняла решение лезть не в свое дело? Превосходно.

— Мне будет интересно попробовать, — сказала, и щеки ее заалели.

— Понятно, — Ийа со вздохом принялся рассматривать стены домов. Женщина, потеряв опору, почувствовала себя неуверенно.

— Ты согласилась, — сказал Къятта утвердительно, скрепляя договор.

— Можешь не напоминать ей об этом! — сухо прозвучало со стороны.

— Я не смогу ничего сделать до новой луны, — сказала Имма с сожалением. — Это еще семь дней…

— Я думаю, она не умрет… Может быть, встанет сама, — досады скрыть не пытался, как и слабой веры в то, что мать способна вернуться самостоятельно.

Ийа подхватил Имму под руку, увлекая за собой. У самого поворота в проулок обернулся и спросил, и не понять было, всерьез или издевается:

— Зачем ты все это затеял? Какая тебе разница, вернется она или потеряется окончательно?

— Она моя мать.

Къятта чуть подался вперед, будто и впрямь в круге: ударит гонг, и поединок начнется; но противник только кивнул вполне понимающе и скрылся, уводя за собой Имму.

Чинье казалось, что уже привыкла к оборотню — перед каждой встречей испытывала дрожь, но старалась не обращать на это внимания. Привыкла… только чувствовала себя, будто огонек тин держала на ладони — не расслабиться ни на миг. Каждый раз боялась — остановится сердце, настолько безжалостной была его Сила. И просто забавы его… не жестокие для энихи, они мало подходили человеку. Не всегда понимал, когда стоит остановиться.

И у него не только в крови было пламя, оно и наружу рвалось. Один раз таки вырвалось — вспыхнул край шкуры, на которой лежали. Девушка закричала, а он засмеялся. Загасил огонь быстро, одним движением — Чинья с ужасом и восторгом наблюдала за ним; движения играющей кошки, скупые, точные и не скованные ничем… Встретила бы на улице, не зная, кто это — наверное, залюбовалась бы. Но делить с ним ложе, гадая, чем это закончится на сей раз — тяжко и страшно. Энихи, говорят, в порыве страсти или просто играя сильно кусают друг друга. А человека такой укус способен оставить калекой…

Порой почти набиралась смелости попросить — позволь мне просто жить у себя, не зови; каждое твое "я буду ждать вечером" — это приказ, хоть ты и смеешься… но свинцом наливался язык. Уже не из страха — может, и отпустил бы. Но как представляла себе, что снова станет лишь простой вышивальщицей… Ведь придется покинуть и старшего — они неразрывны.

Трогала серьги — белое золото с зелеными искрящимися камнями, дорогой подарок. Еще был браслет изумительной чеканки… отрез тончайшей ткани из шерсти серебряной грис и шарф-паутинка… старший небрежно набросил ей на плечо и не скрыл удовольствия, видя оторопелую радость девушки.

А младший ничего и никогда ей не дарил… правда, стоило ей засмотреться на причудливую морскую раковину оттуда, из-за перевала, бесценную — махнул рукой — мол, бери…

Чинья уже три недели не брала в руки иглу — и досадовала на себя. Зато с гордостью рассматривала прежние работы, те, что не пошли на продажу. Умелые, стежок к стежку, и не просто ремесло — искусство. Разве не живые глаза у этой цапли? Разве не верно схвачено движение кролика — насторожился, вот-вот и поведет ушами?

Но рука опускалась, едва касалась короба с нитками и отрезами тканей. Да и пальцы дрожали — не так-то просто давались проведенные с оборотнем часы.

Острым ногтем водил по животу Чиньи, рисуя узоры. Алая дорожка оставалась — еще чуть сильнее нажать, и выступили бы крошечные капельки крови.

— Вышей мне что-нибудь, — сказал, поглядев на дело рук своих.

— Что?

— Пояс… ну, энихи на нем, что ли! — рассмеялся. Потом сумрачным голос стал:

— Или нет. Волка. Белого.

Откинулся на спину:

— Мертвого.

Чинья напряглась, чуть отодвинулась в сторону:

— Ты…

— Ну?

Вдохнула глубоко и проговорила быстро, боясь не успеть:

— Ты ненавидишь ее… или наоборот?

От удара перекатилась по шкуре и отлетела в угол. Полог повис на одной петле — с такой силой отбросил, выбежав — скорее, выпрыгнув из комнаты. В первый миг Чинья смертельно перепугалась за мать. Выбралась из дома Тайау — ей не мешали — и, легкая, помчалась к своему дому. Собраться и уйти, пока время есть. Хоть с пустыми руками. Остановилась, лишь налетев на забор — сосед смотрел на девушку удивленно. Чинья стояла к нему вполоборота, низко опустив голову, и не было видно распухшей щеки.

— Чинья, ты что?

Нас разыщут, думала Чинья… или звери съедят в лесу. Две женщины — что они могут?

— Скажи, дядюшка, — дрожащим голосом проговорила она, бочком приближаясь к соседу. — Ты охотился, много разного знаешь. Такой зверь, как энихи — что делает, если кто-то подпалил ему шерсть?

— Если в клетке — он не простит. Он и клетки-то не простит никогда, даже рожденный в неволе, не то что огня.

— А на свободе?

— Если сразу не разорвет в клочья, будет обходить стороной то место, где ему причинили вред. Долго…

— А месть?

— Это пятнистый ихи мстительный, да акольи. Энихи и волки — нет, они живут одним днем.

— Но они могут… привязываться или ненавидеть кого-то? — спросила, опираясь на стену.

— Могут… те, что в неволе. Про диких не знаю. А тебе зачем?

Развернул к себе девушку, присвистнул:

— Эх, как тебя! Кто? — поднял руку, пальцы поднес к щеке Чиньи. Дергающая боль разливалась по ее лицу, но девушка только сейчас подумала о ней.

— Кто же тебя? — тихо снова спросил сосед, поднимаясь. Эх и ударили… скула вздулась и посинела, и кровь из ссадины в уголке рта сочится. — Девочка, за что?

Воем вырвались слезы, и Чинья сползла в пыль перед ним, цепляясь за одежду соседа.

Потом, сидя в уголке собственного дома как чужая, с лицом, замотанным целебными примочками, в ожидании целителя, Чинья не плакала.

— Почему он ударил тебя? — спросил сосед, связав мысленно концы одной веревки. — Со своими… он вспыльчив и резок, но охраняет своих. А уж ты…

— Что — я? — горько спросила Чинья — говорить она могла с величайшим трудом, но молчать было еще тяжелее. — О, мне было лестно — двое Сильнейших Асталы! Но я сама виновата, сама. Мне просто хотелось понять, способен ли он любить.

— И поняла?

— Только то, что он не любит, когда больно. Как и всякий другой.

В кварталах Сильнейших лишнего не болтали… по крайней мере, некоторые мысли настрого держали при себе.

— Ничего, девочка, — говорил пожилой целитель, осторожно ощупывая ее лицо. — Кости не сломаны… могло быть куда хуже. Удар прошел вскользь… похоже, он не думал, как бьет. Скоро ты станешь прежней… — поколебавшись немного, добавил: — У них тебе вернут красоту быстро… избавят от боли совсем…

— Нет! — сжалась Чинья, шепнула, как могла, краешком рта: — Лучше терпеть, только туда не надо!

— Но, Чинья, — вступила мать, — Если я приду к ним и попрошу целителя, вряд ли кто возразит! Натиу-дани хорошо относится к нам, да и Киаль…

— Киаль… — прошептала Чинья, и слезы течь по лицу перестали. Целебная мазь почти убрала боль, а Сила целителя впитала в себя ее остатки. Говорить по-прежнему было трудно, и больше всего хотелось лечь и заснуть. Полумрак хижины успокаивал, не говоря о присутствии матери рядом. Только одно тревожило: Киаль не должна видеть перекошенное, распухшее лицо… она может и не принять к себе такое чудовище. А времени мало.

Как ни приятна была мысль, что о Чинье могут просто забыть, червячок гордости внутри возражал — разве не хороша была Чинья? Неужто могут выкинуть, будто старую циновку?

И тянуло, тянуло к этому страшному дому.

Когда стало можно появляться на улице без покрывала, Чинья снова переступила порог дома Тайау. Робко, словно пришла воровать. На сей раз она не спешила, как обычно, неширокой плавной походкой в боковое крыло, а перехватила немолодую служанку и, опуская глаза к земле, попросила позвать Киаль-дани. Та появилась мгновенно, на шее красовалось тяжелое ожерелье, в центре которого крепился янтарь — много веков назад плачущее солнце утопило в своей слезе мотылька, и теперь он спал в оранжевом твердом коконе. Чинья засмотрелась на украшение и едва не пропустила вопрос:

— Что случилось? Мой брат и слышать о тебе не хочет.

— Младший?

— Он.

— Это хорошо! — вырвалось, и Чинья не сдержала дрожь. — Значит, он и в самом деле не думает больше!

— О чем? — Чинье показалось на миг, что мотылек в янтаре проснулся и удивленно плеснул крылышками.

— Ала, он очень на меня рассердился, и я ушла. Но я привязалась к этому дому… к тебе. Я ведь хорошая мастерица — позволь жить здесь!

— Рассердился? Но зачем убегать? Къятта был вполне доволен тобой… — она указала на серьги — сплетенных змей, едва не достававших хвостом и головой до плеч Чиньи..

— Ала, не отдавай меня никому!

Удивленно взметнулись ресницы:

— Ты всегда была рада ему.

— Да… я не могу, я боюсь. — Невольно поднесла руку к скуле. Все еще больно… счастье, синяк сошел — помогли травы и мази. Нет, старший не ударит ее. И ничего не сделает, наверное… только там, где он, неизбежно появится второй.

— Я принимаю под крылышко всех! — Киаль показала зубы в щедрой улыбке. — Бери свою корзинку с вышиванием… впрочем, я все дам тебе здесь.

Чинья облегченно вздохнула — и улыбнулась, довольная собой. Страх прошел.

Разложив разноцветные мотки нитей и отрезки тканей на циновке, вышивальщица прикладывала одно к другому, размышляя. Хотелось сделать что-то красивое… но одуряющее сладкие запахи цветов из окна, но капельки смолы на стволе дерева рядом с домом… когда жили с матерью, ничего этого не было. А роскошь… сводит с ума. Чинья потрогала широкое ожерелье, с досадой встряхнула головой, отбрасывая тяжелые вьющиеся волосы. Ничего не будет теперь. Уж Киаль точно не дарит своим служанкам дорогие украшения… разве что нитку бус, или простой браслет — но не такие вещицы, за которые на рынке отдали бы пяток грис.

А ведь я была нужна им, думала Чинья. Может, стоит вернуться?

Шорох легких босых ног по коридору — Чинья откинула полог немного, осторожно выглянула. Сюда заходили только девушки Киаль… раньше иногда Натиу и совсем редко — пожилой уже глава дома. А сейчас напротив стояла тоненькая, высокая, светловолосая, дула на пушинку, любуясь ей в воздухе, и снова ловила на подставленную ладонь. Будто не играла, а совершала ритуальное действо… может, и вправду. Слишком серьезным было ее лицо.

— Ты кто? — по-хозяйски спросила Чинья, скорее от робости — освоиться не успела еще. И сообразила, еще не слыша ответ — да, говорили же — северянка… Забыла, естественно. Как можно было думать о блеклой девочке рядом с хозяевами Асталы?

Она поймала пушинку в последний раз, аккуратно спрятала в кулаке, не сжимая его — не хотела сделать той больно?

— Я Этле.

Разница в возрасте девушек была невелика, и обе чувствовали себя в доме не на своем месте. Поэтому держаться старались поближе друг к другу. Чинья выпросила у Киаль разрешение прислуживать северянке; на нее с радостью скинули эту обязанность остальные служанки. Для Чиньи почти не было работы — заложница скорее бы умерла, чем показала собственную беспомощность и приняла заботу гостеприимных хозяев. Так что большую часть дня девушки просто болтали; сначала ершились, потом привыкли. Чинья даже слегка жалела северянку — та не представляла себе, что такое быть красивой, желанной, быть женщиной.

Этле, напротив, казалось дикостью, что красивая южанка едва ли не мечтает снова занять свое место подле старшего из братьев… после того, как сама это место покинула? Тот человек настолько пугал саму Этле, а Чинья сожалеет о его объятиях? Дикость.

— Но ты же не любишь его! — вырвалось как-то у Этле, и Чинья ответила:

— Я никого никогда не любила — кроме матери. А он… тебе не понять, у тебя не было мужчин, — и оглядела северянку скептическим взглядом. — А почему?

И удивилась, заметив — северянка смутилась почти до немоты.

Раньше Этле просто испытывала к южанам неприязнь, теперь же хотелось выть — было страшно, и отнюдь не из-за плохого обращения. Девушку словно кинули в бурное море, состоящее из огня, крови и меда… ужасная смесь, и не выбраться, и у самой начинает кружиться голова, даже забывает о брате. Киаль, которая беспечна, словно дитя, хоть и старше северянки-заложницы, звенящие браслетами и смехом девчонки-служанки, в этом доме ходящие по лезвию, и Чинья, наконец… выигранная в поединке, игрушка, лишь по чистой случайности не потерявшая враз красоту… и мечтающая вернуть былое.

Это женщины, а мужчины — смотрящие так, что взгляд едва не срывает одежду, веселый взгляд голодного хищника на жертву, если такое бывает. Мужчины, в чьих ладонях загорается пламя.

И те, и другие смеются при виде крови… испытывают восторг, даже если она течет из их собственных жил.

Красивый и страшный народ…

Чинья приносила сплетни, мало интересные Этле, и все же та вслушивалась в россыпь малопонятных имен и событий, пытаясь понять народ, оказавший ей гостеприимство — пусть против воли северянки. А сегодня Чинья сказала подлинно важное, и сама не поняла, почему это северянка вся обратилась в слух. Долина Сиван, сказала она, и в голове Этле эхом отозвалось — место, из-за которого вас сюда и отправили.

— Они говорят — птицы летят быстрее, чем едут люди, никто не знает, что там сейчас… вот уже неделю нет голубей-вестников.

— А что может случиться? — между мышцами и кожей неприятный холодок пробежал.

— Всякое… дед с самого начала не верил, что эсса спокойно отдадут половину долины… особенно найденный рядом с ними «колодец». Это знаешь, что такое? — спросила она, явно желая похвастаться тем, что сама узнала недавно. — Это столб Солнечного камня, на поверхность такая макушка выходит…

Северянка поспешила к Киаль. Ту мало занимали дела торговые и тем более — добыча Солнечного камня.

— На мой век хватит, — говорила она. — Дед еще когда сказал — наверное, вас просто подставили, чтобы северянам удобнее было, — пожала она плечами в ответ на тревогу заложницы.

— А что же с нами обоими будет? — растерянно спросила девушка.

— Разве тебе есть, о чем беспокоиться? Тебя никто не обидел.

— Я видела лед высоко в горах — тонкий, он покрывает холодные лужицы, или блестит на стенах пещер. Гостеприимство южан не прочнее подобного льда, — сказала северянка Чинье после разговора с Киаль.

Случайная встреча с тем, с янтарными глазами, дала последний толчок.

— Я не могу оставаться здесь, — сказала девушка Чинье. — Я боюсь. Мне каждый миг чудится за спиной шепот — а может, и правда вас послали сюда, замыслив нечто иное? Каждый куст, каждая тень шепчут об этом. Это все юг, на севере все прозрачно и ясно. Я не могу тут остаться. Ты мне поможешь?

— Помогу! — сказала Чинья. Она беспокоилась об одном: под умелым руководством Киаль северная мышка расцветала с каждым часом. И что-то больно заметно меняется ее лицо, когда она вспоминает о старшем внуке Ахатты. Еще не хватало…

— Конечно, я тебе помогу! — сказала вышивальщица со всем пылом души.

Провианта и прочего необходимого для пути Чинья запасла много — целую корзину. Для удобства припасы сложили в кожаный мешок.

— Вот! — Чинья, довольная, словно досыта накормленная и поглаженная кошка, развернула на полу перед Этле кусок полотна, где была грубо намалевана карта. Северянка быстро присела рядом.

— Смотри, — палец Чиньи бродил по линиям: — Тут поначалу стороной объехать надо, чтобы не через весь город. Не бойся, выедешь рано утром, никто не остановит, прохожие случайные тем более. Потом на хорошую дорогу свернешь, вот сюда…

— А что за клякса тут нарисована? — перебила Этле.

— Это озеро, а не клякса. Вот тут короткая дорога, если сумеешь свернуть на нее, напрямик отправишься. А если нет — придется озеро огибать, долго. Но не заблудишься, не бойся.

— А поточнее ты рассказать не сумеешь?

— Разве я там была? Соседа попросила, он и нарисовал. Завтра и…

— Погоди, — северянка отстранилась, прикусила губу. — Ты очень легко решаешь все, будто о пустяке речь идет. А на чем я поеду?

— Я тебе грис присмотрела. Маленькая, серая, про нее особо не помнят.

— Но ведь ты собираешься украсть ее, если я правильно поняла. К ворам у вас относятся еще строже, чем на севере, и мне неприятно…

— Ай. — Чинья наполовину в шутку, наполовину всерьез рассердилась. — Вы приехали на своих грис или пешком пришли? Где скакуны ваши? То-то. Обмен, а не воровство. Маленькую, невзрачную — за двух отменных.

Этле тревожилась все сильнее.

— Послушай, я очень тебе признательна, не подумай плохого — но, может быть, вся наша затея просто глупа? Не знаю уж, опаснее остаться или бежать…

— Конечно, остаться! — возмутилась Чинья. Ее причудливые серьги, украшенные непрозрачными зелеными камешками, согласно звякнули.

— Ты сумеешь передать моему брату письмо?

— Будь я мошкой — смогла бы. Его же стерегут, глупая. Думаешь, он не поймет?

— Я думаю… думаю, что совсем запуталась, — Этле сникла. — Я не хочу оставаться тут, даже если меня пообещают сделать преемницей Лачи и сдержат слово… мне тревожно, мне душно, и я не представляю, как правильно поступить. Чинья, тебе-то я верить могу? — она впилась взглядом в лицо южанки. Та безмятежно, хотя и чуть обиженно встретила этот взгляд.

— Я же тебе помогаю.

Дом они покинули заполночь. Для Чиньи все происходящее было чем-то вроде игры — на взгляд Этле, по крайней мере. Да, осторожности и ловкости ей было не занимать. Но уж больно она гордилась и ловкостью своей, и сообразительностью.

Их и вправду никто не задерживал — грис привязана была снаружи; Чинья выпросила ее у Киаль под предлогом нужды в перевозке. А через ограду девушки перебрались легко, хоть и пришлось исцарапаться. Воины-синта охраняли дом, но им не пришло в голову обратить внимание на короткий, едва уловимый шорох в кустах. Если вор и завелся в Астале, сюда он не полезет точно.

Вскорости девушки были на дороге, ведущей за город. Пусто — и слабые блики лежат на дорожных плитах. Клочковатые облака выглядели чудовищами, вышедшими на охоту в небесных просторах.

— Давай, — сказала Чинья, вытаскивая из мешка клещи и нож.

Серебро браслета долго не поддавалось, но наконец Чинья, вконец рассерженная на кусок металла, освободила от него руку северянки.

Сила зашуршала, облегченно разворачивая невидимые крылья.

— Послушай, — Этле придержала повод грис, — Я очень прошу — идем со мной!

— Нет, — Замотала головой Чинья.

— Ну пожалуйста! Пойми, тебе нельзя обратно!

— Я… понимаю, что тебе страшно одной…

— Мне страшно. И тебе страшно, поэтому и не хочешь, — Этле наклонилась к ней: — Но ведь узнают!

— У меня мать…

— Думаешь, ей будет легче, если тебя убьют?

Чинья побледнела, потом залилась темным румянцем и опустила голову.

— Ну ты просто дура! — не выдержала северянка. — Надеешься, тебя пожалеют там?

— Мне незачем идти с тобой. Тут моя земля.

— Прощай тогда, — чрезмерно сухо сказала Этле, украдкой оглядываясь на лес. — Благодарю за помощь — если представится случай, я обязательно окажу тебе ответную услугу. — С громким протяжным криком пролетела сова; девушка вздрогнула, торопливо сунула руку за пазуху: — Вот, возьми на память… — Протянула маленький диск, бронзовый, с позолоченными краями — на нем танцевала чеканная фигурка женщины с цветами в руках, в уборе из перьев.

Чинья приняла дар и некоторое время смотрела вслед невольной подруге. Потом довольная улыбка тронула ее губы — северянка не понимает ничего. А Чинья — будет, как прежде, значима в доме Тайау.

Это утро показалось прохладным — против обычного. Айтли проснулся очень рано, когда небо едва начинало светлеть, и лежал, глядя в потолок. Когда стало совсем светло, понял, что уже не уснет, и потянулся за одеждой. Услышал голоса.

— Если вы не устережете и его, — говорили снаружи, у изгороди, — То я даже не берусь сказать, что с вами будет.

— Но, али… — прозвучало громко, и перешло в невнятные оправдания. Айтли напрасно напрягал слух.

— Мне плевать, откуда она сбежала. Хоть из самой Бездны. Стерегите мальчишку!

Айтли вскочил и высунулся в окно, рискуя застрять, успел увидеть мелькнувшую на дорожке высокую плотную фигуру. Кажется, видел этого человека раньше…

Отступил назад. Сел. Вновь поднялся, шагнул к окну, кликнул стражников.

— Чего тебе? — прозвучало довольно злобно.

— Что с моей сестрой?

— Заткнись и сиди тихо. Из-за вас… — дальнейшего он не понял наполовину, южные ругательства были, пожалуй, богаче северных. Высказав все, что было на сердце, стражник вернулся к себе.

Айтли сел на пол, бездумно царапая ножку кровати. Этле. Что-то случилось? Всегда были одним целым… Радость, что сестра сумела сбежать, сменялась ужасом — одна, как она доберется до поселений? И… как ее встретят дома? Хмурое худое лицо Белой Цапли предстало перед глазами. И Лачи, ровный тягучий голос… А ведь Этле могут вернуть. Или ей вечно прятаться? На севере — невозможно.

Она мчалась по лесу испуганной ланкой, росчерком светлым, капелькой, что срывается с неба, когда ворон ночи гонится за ней, разинув клюв. Лоскутья страха оставались висеть на ветвях — ее страха, того, что испытывала и того, что она создала для людей — для погони.

Об одном позабыла — не только люди были ее врагами.

Погоня, горячие тени — опоздали, не вовремя спохватились: она выиграла у них целые сутки. Но те, что шли по ее следу, знали, как искать одинокую светлую капельку, и если сбивались с верной тропы, не сбивался один — летящий между стволами, сквозь сплетения веток черный тяжелый зверь.

Сильное тело не хотело сдаваться усталости; хотя грис могли бежать быстрее его, не умели лавировать в зарослях, мгновенно меняя направление.

— Она уже в Уми, наверное, — выдохнул один их охотников, когда остановились для короткого отдыха.

— Нет. Прямые дороги для девчонки закрыты, обходных северянка не знает. Чинья сказала ей только самое общее — сама вряд ли покидала Асталу.

Прерывистое дыхание, и юноша поднимается с земли, на которой мигом раньше стоял черный массивный зверь. Не хочет оставаться на месте, хоть и вымотался изрядно.

— Погоди, — Къятта прикрывает глаза, кладет руку ему на плечо. Остальные тоже устали… но уж лучше свалиться потом, чем проклинать себя за глупость и лень. Остальные ждут, что он скажет — отдыхать или снова нестись, будто одержимые нихалли.

— Вперед.

У поворота к небольшому озеру сжалился-таки над спутниками, разрешил разбить лагерь. Судя по едва уловимому следу в воздухе и редким отпечаткам копыт грис, Этле не смогла вовремя миновать озеро и теперь вынуждена будет его обходить. А дороги тут нет — одно название, старая звериная тропа.

— Я разведаю, чтобы не потерять след, — вызвался младший брат. В глазах — ярость напополам с азартом.

— Иди, зверушка, — Къятта не сумел сдержать вздоха. Сейчас его точно не остановишь… он скорее утопится в озере, чем останется сидеть, сложа руки.

— Я тоже! — вскочил самый молодой из охотников. Къятта кивнул — идите оба…

Юноша-синта ловко проскальзывал среди лиан и лап колючего кустарника, гордый выносливостью своей — впереди был только черный энихи, которого тоже гнала вперед сила юности. На сей раз они двигались быстро, однако не столь стремительно, как раньше — и, увлекшись погоней, заходили все дальше, позабыв, что намеревались только разведать путь.

Энихи-оборотень миновал брошенную Этле завесу — он просто не понял, что это такое, она ставилась не на зверя, а на охотника. Но юноша-синта в летел в детище северянки-уканэ с разбегу.

Ужас упал на него клейким пологом, сетью гигантского паука — юноша вскрикнул, рванулся назад, снова жалобно закричал, запутавшись в невидимой сети — и, углядев в зарослях перед собой сверкнувшие алым глаза, исхитрился порвать паутину. Перекатился по земле вбок, слыша дыхание огромного зверя, со всей силы швырнул два дротика в мохнатое тело чудовища.

Полный боли вопль был последним, что он услышал — умирающий зверь успел-таки прыгнуть.

Девушка поцеловала голубя перед тем, как разжать руки. Письмо — клочок тонкой кожи — надежно привязано к лапке. Жаль, только два голубя у нее, два остались у брата.

Голубь описал полукруг над головой девушки и легко устремился на север.

Этле поглядела на озеро, по берегу которого ехала уже долго, задумалась — как наяву представила, что на край каменного карниза садится птица, воркует, важно вышагивая туда и сюда. Руки человека снимают с ее лапки крохотный сверток…

А что потом?

Правдой ли были слова южан о замыслах дяди и прочих? Или она совершила глупость?

При мысли об этом холодная змейка проползла по сердце, лизнула его раздвоенным язычком. Тогда Айтли… но нет же, единственного оставшегося заложника они будут беречь.

Через день Этле отправит второго голубя. А сама тем временем доберется до Уми… путь нарисован, провизии много, ни один зверь не тронет уканэ. И даже южане уйдут с ее тропы.

Этле потерла руку чуть выше запястья — привыкла к браслету, кажется порой, что не хватает чего-то. Если Киаль ничего не напутала, если дядя и вправду… то он остановится, не посмеет. Почему так легко думать худшее о родных? Почему поверила сразу?

Этле положила обе руки на седло фыркнувшей грис и так замерла, ловя невидимые паутинки леса, сплетая из них очередной полог-защиту. Легкий, как паутинный шелк, полог — силы надо беречь.

Снова кольнула мысль о брате, но девушка досадливо мотнула головой, прогоняя ее — сейчас надо подумать о защите. Оставшегося заложника будут стеречь, как одноглазый оберегает свой уцелевший глаз. Ты прости, сказала она беззвучно. Тебе трудно… но я постараюсь помочь нам обоим.

Когда раздались — один за другим — полные боли крики, за оружие схватились все, кинулись к лесу. Къятта был первым — и все же успел приказать двоим: оставайтесь и ждите. Он и зверя заметил первым, и подал знак остальным — замрите; а сам кинулся вперед.

Им недолго пришлось бежать — скоро они услышали шорох папоротника; ветки ломались под тяжестью зверя. Энихи приплелся к лагерю, орошая кровью траву. Возле лопатки торчал обломанный дротик, и рана была на боку. Лег возле ног старшего, прижал уши, дрожа, глаза испуганные.

— Успокойся, малыш, — прошептал молодой человек, проводя рукой по густому меху, — Все хорошо.

Если бы. Дротик зазубренный… у самого позвоночника. Если неправильно повернуть, мальчишка навсегда потеряет способность двигаться. А целителя энихи не подпустит…

— Все хорошо, не бойся, — шептал, гладя по голове, почесывая за ушами огромную кошку, а пальцы другой руки осторожно нащупывали, как именно повернут дротик; прикидывал, как его вытащить. Больше никого в мире не существовало.

Зверь тихо застонал — мягкий глубокий звук, похож на мяуканье. Страшно ему, чувствует — плохая рана. С человеком было бы проще, но ему сейчас нельзя перекидываться, погибнет наверняка.

Но — и хищник понимает, терпит. Пришлось делать разрезы — шкура энихи прочная, шерсть густая. Но просто так не достать острие. Очень ласково говорил с ним — когда братишка в человечьем обличье, такого нельзя позволить: невесть что о себе возомнит, или попросту разозлится. Слова, которые, пожалуй, ни разу в жизни не произнес, просились с языка сами.

Осторожно потянул дротик, молясь Бездне, чтоб не обломился острый зубец.

Едва заметил, что мимо пронесли тело юноши-синта. Кусочком сознания испытал сожаление — совсем молодой… хоть и не в меру горячий был. Нетрудно сообразить, что произошло — северянка уже не один полог соорудила, прикрывая побег. Перевел все внимание на прерывисто дышащую огромную кошку.

Некоторое время энихи лежал неподвижно. Кровь стекала по черной шерсти — ладно хоть тонкой струйкой, не фонтанчиками.

— Перекидывайся! — мягко, но нетерпеливо проговорил старший. Вздрогнули уши зверя, но сам он не шевельнулся.

— Ты слышишь меня. Давай. Сейчас.

Огромная кошка вздыбила короткую гриву, приподнялась, припала на передние лапы, сжалась, готовясь к прыжку. Судорога прошла по телу — и через миг оно было уже человеческим.

Кайе оперся на руку, согнув ее в локте — лицо исказилось от боли. Опустил голову. Старший поддержал его.

— Я скоро стану прежним, — проговорил юноша, нe поднимая лица.

— Конечно. Пробуй подняться, я помогу.

— Я скоро уже… правда!

Вскинул глаза — темные, большие — просящие. У старшего холодок по спине пополз. Хотел что-то сказать, но проглотил слово, не успев открыть рот. Вот как ты все понимаешь, зверек. Не буду разубеждать. Не стоит.

— Идем. Недолго. Держись за меня.

— Нет, я… сам, — отстранил руку, словно каменный весь. Больно — а боится дернуться, показать эту боль. Нет, не ее — слабость. Не только старшему — себе самому.

— Идем, не глупи, — поддержал, чувствуя напряженные мышцы. Кровь потекла сильнее.

Синта-охотники наскоро соорудили шалаш, накидали внутрь мягких веток.

Довел до шалаша — навстречу уже спешил единственный умеющий лечить; он помог лечь, осторожно принялся осматривать раны. Та, что на боку, оказалась простым разрезом, только крови много. Вторая куда серьезней — глубокая.

Целитель встретился взглядом с Къяттой, и тот поднялся:

— Сейчас ты будешь спать. А потом я за тобой приду. — Къятта разговаривал нарочито спокойным тоном, словно с ребенком… или животным. Сейчас иначе нельзя.

Еще раз взглянул — лицо почти полностью скрыто в изготовленной наскоро подушке, короткая густая прядь на щеке — и вышел.

Над головой сплетались ветви — совсем как в стенах шалаша, только тут сквозь них проглядывало синее-синее, темное небо.

"Он испугался остаться калекой… звери убивают ненужных. Даже вожаков. А он…" — встряхнул головой, отгоняя неприятные мысли. Заодно спугнул вечернего мотылька, вившегося возле щеки.

Обратился к угрюмым охотникам:

— Хватит. Возвращаемся.

Велел отдыхать пару часов, потом быть готовыми. Наблюдая, как собираются в путь, сам не прикоснулся ни к чему. Прислушивался — не донесется ли звук из шалаша? Остаться тут на ночь — может, и стоило бы. Мальчишке станет получше… если станет. Целитель не больно умелый, Къятта набирал загонщиков, а не лекарей. Наконец решил — да, едем сейчас. Никому из синта его сомнения не были ведомы.

Зашел в шалаш, осторожно провел рукой по щеке младшего. Тот вздрогнул во сне, вызванном зельем, и не сразу открыл глаза.

— Мм?

— Скоро отправимся в путь. — Как чувствует себя, не стал спрашивать. Травы смягчили боль, пока не шевелится, все не так плохо. А потом… видно все, что уж тут спрашивать. Если не можешь помочь — молчи.

Мы не сможем ехать вдвоем на одной грис, думал Къятта. Он уже не ребенок — животное просто не выдержит, разве совсем недолго. А сам… хорошие целители дома, в Астале. Да и они… Услышал, что младший что-то говорит полушепотом, склонился к юноше. Тот вновь шевельнул губами:

— Я доеду. Смогу. Лучше сразу… потом сделай, что нужно.

— Ты прав. — Неохотно сказал. Если рана воспалится, он просто умрет в лесу. А скорый путь домой, пусть не такой бешеный — должен выдержать. Он постарается.

— Ты прав, — повторил очень зло.

Что ж… вожак тот, кто сильнее. Но подле вожака слабый стоять не будет. Мальчишка скорее вывернет себя наизнанку, но не покажет слабости.

Охота закончилась, и Къятта дорого дал бы, чтобы ее не было вовсе. Он не сомневался, что северянка погибнет, в чаще или от рук своих же — и наплевать было на нее. Дорога обратно показалась очень короткой — а ведь ехали медленнее. Младший сам торопил — быстрее… не ради целителя. Его приходилось привязывать ремнями к седлу — иначе упал бы.

— Надоело так… я же не груз, — едва слышно сказал, единственное за все время пути. Да, недолгим путь показался, но вымотал как никогда. Когда миновали первые поселения, Къятта испытал облегчение и радость — а уж когда показались окраины города… Хорошо хоть дом стоял с этой стороны — не пришлось ни объезжать город по дуге, ни появляться у всех на виду.

Передал младшего на попечение служанок матери, а сам не мог найти себе места. Мальчишка скоро поправится… а потом-то что?

Пытался найти успокоение рядом с Улиши, забыться, благо тело ее — сладкий мед и хмельное питье, и она рада была возвращению избранника… но все равно внутренним взором видел глаза — растерянные, испуганные, просящие — полные готовности умереть. И не просто готовности… сам он — убил бы?

Что-то хрустнуло.

— Ай! — вскрикнула Улиши, и Къятта отшвырнул ее, не обращая внимания на слезы, катящиеся по щекам молодой женщины, на неестественно выгнутую руку, которую она держала на весу. Сломалась, отрешенно подумал он. Какие хрупкие кости — теперь неделю как минимум до нее не дотронуться…

— Что ты? Зачем? Помоги мне! — плакала она.

— Замолчи, самка ихи! — Поднялся, не глядя на нее, откинул назад тяжелые волосы, шагнул к дверному пологу. Бросил на женщину косой взгляд, кликнул слугу, велел привести целителя.

Пошел прочь от нее.

Куда? — думал, шагая по коридору. Младший скоро поправится… но страшнее всего сейчас оказаться с ним рядом, и снова… быть вожаком. Или позволить ему бросить вызов.

Дым шеили… темный напиток айка. Не помогало ничего. А может, и помогало, кто знает, как было бы без всего этого. Огромная золотая луна ползла по небу, задевая верхушки деревьев, отчего те качались, и подрагивала сама. Огромная — а ведь должна идти на ущерб. Сгинь, сказал он луне, и та послушалась, пропала за деревом. Это насмешило, но ненадолго. Он встал и не отходил от окна, надеясь, что ветерок унесет неприятные мысли. Но они крутились вокруг, свисали со стен и потолка паутиной.

Ты нужен мне, малыш. Я и сам не знал, насколько. Неважно, сила в тебе или слабость — даже стань ты калекой, я любил бы тебя. Но ты не поверишь.

Чинья не думала, что он станет с ней разговаривать. Когда Къятта пришел, только забилась в угол, поскуливая, словно едва родившийся зверек.

— Он едва не погиб, — сказал Къятта, останавливаясь возле девушки.

Поскуливание оборвалось полувсхлипом-полувизгом, Чинья втянула голову в плечи и замерла.

Но тот сказал неожиданно мягко, без тени насмешки:

— Я благодарен тебе. С твоей помощью он стал почти прежним… не знаю, надолго ли.

Присел рядом с ней, положил пальцы на запястье Чиньи, будто хотел сосчитать удары ее сердца.

— Скажи, почему северянка сделала эту глупость?

Из горла девушки вырвалось нечто нечленораздельное, и она замотала головой. Къятта продолжал, настойчиво, добиваясь чего-то непонятного Чинье:

— Она оставила своего брата. На что рассчитывала? Или они были в ссоре?

Но Чинья только мотала головой и вздрагивала. Со вздохом южанин поднялся. Почти с жалостью взглянул на девчонку и вышел.

Отыскать виновницу побега северянки труда не составило — покаянно пришел сосед Чиньи, рассказав, что он рисовал карту, служанки припомнили, как девчонка сновала туда-сюда, собирая припасы. И грис она выпросила, и сейчас диву давались, что никто не заподозрил неладного. Да и сама она даже слова не сказала в собственную защиту — в домике матери сидела, как в норке, пока за женщинами не пришли. До последнего, кажется, не верила, что все это — всерьез.

Киаль испытывала не злость — обиду.

— Мы же все дали ей! — горько и недоуменно говорила каждому родичу. — Им обоим!

— Да замолчи ты! — сказал наконец Къятта.

На сей раз под этой крышей собрались не только домочадцы Ахатты — все взрослые, принадлежащие Роду — те, кто пожелал придти. А пожелали почти все. Случай неслыханный — среди «своих», взятых под руку Рода, встречались нарушители закона, но никто и никогда не предавал покровителей — да еще тех, о милости которых просил совсем недавно. Что Чинья умрет, и речи не шло — само собой. Кроме матери, у нее не было родственников — жаль. Осталось решить, как именно умрут обе — даже мать должна получить нелегкую смерть. За то, что вырастила такую дочь, что позволила ей, не уследила… Одна из женщин предложила вывести их в круг и убить там — пусть видят все. В круге нельзя сделать смерть очень медленной, возразили ей. А эти — особенно Чинья, мать еще куда ни шло — заслужили смерти не только жестокой, но и весьма долгой.

Неожиданно старший внук Ахатты сказал: нет. Ни круга, ничего такого не будет. В конце концов, она моя полностью, и решение приму — я. И, сквозь зубы, ожидая возражений, обронил: мать Чиньи будет жить. Будет работать где-нибудь на окраине, и это все. Взгляд его — светло-желтый — был сейчас таким же яростным, как у младшего, когда тот отстаивал свою собственность. И возражений так и не прозвучало.

К подножью Хранительницы Чинью привел вечером — один, без синта или иных сопровождающих. Та безучастно шла рядом, бежать не пыталась. На полдороги остановился, развернул ее к себе, спросил, глядя в глаза:

— Зачем ты вернулась?

Та опустила лицо и помотала головой. Тяжелые кольца волос будто клонили голову к земле — так и шла дальше, не поднимая лица. На ступенях их уже ожидали служители, готовые принять девушку. Он отдал приказ одному из них, и тот повиновался; скоро вернулся с чашей, подал Къятте, не в силах согнать с лица удивление. Тот не обратил внимания на служителя — хоть бы тот явился синий в полосочку, все равно. Смотрел только на Чинью.

— Пей! — протянул ей чашу. Девушка протянула руку, но та задрожала — не удержит. Тогда он прислонил чашу к ее губам. Чинья едва не захлебнулась, делая глоток — спазмом пережатое горло не принимало питье; но второй глоток вышел легче, и скоро она уже пила покорно, из чужих рук, будто собственные ее не были свободны. Потом подняла голову, вытерла случайную каплю над верхней губой. Огляделась — зрачки больше радужки. Еще ближе придвинулась к единственному знакомому здесь человеку.

Служители стояли рядом, одинаковые в черно-белых длинных одеждах с вытканными на подоле языками пламени. А Чинья вцепилась в его запястье, намертво; пальцы можно разжать, но зачем? Глаза девушки, уже замутненные дурманящим напитком, смотрели в небо. Она почти не дрожала — только изредка крупная судорога сводила тело… и оно тут же расслаблялось. Скоро Чинья совсем успокоится — велика власть айка.

— Пошли, — потянул ее за собой. Вверх по ступеням.

Вечер пришел слишком быстро. Рваные, неприятные облака грязно-бурого цвета, теплый ветер, пахнущий болотными испарениями…

Держал на ладони бронзовый кругляшок. Танцующая фигурка, радостно вскинутые руки, перья на голове. Орнамент из птиц по краям. На подвеске была только пыль — кровь не попала. И не пострадал вычурный чеканный узор.

И цепочка легко порвалась под пальцами, когда нагнулся снять украшение с шеи мертвой.

Пусто вокруг, и на стене чужого дома солнечное пятно.

Он видел эту подвеску у северянки. Недорогая, таким не расплатиться за помощь. Значит, та подарила новообретенной подруге… трогательный жест, ничего не скажешь. Вот тебе на память безделица… пока ты жива. Едва не ударил подвеской о стену, с силой — чтобы искалечить фигурку-танцовщицу. Едва удержался… вдохнул глубоко. Такие выходки больше пристали младшему. Но тот еще не поднялся с постели, хоть и вне всякой опасности. Зашагал быстро — к Дому Светил, к маленькому пристрою его.

Стражники-синта, двое, скрестили было копья при виде приближающейся фигуры, но узнали, и он вошел беспрепятственно. Живая изгородь… розы цвели, приторно-сладко, нежно. А северный мальчишка прячется в каменный короб, наружу выходит лишь ночью. Эсса… акольи, крадущиеся по ночам, трусливые, злобные. Акольи боятся дневного света и воют громко только собравшись стаей.

Чувствовал — мышцы лица неподвижны, будто не лицо, а маска из твердого дерева. Нехорошая маска… при виде ее северянин вскочил. Къятта не стал приближаться к нему — акольи стоит держать на расстоянии хлыста, они даже стрелы не заслуживают.

— На! — швырнул на покрывало подвеску.

Айтли не успел испугаться — южане двигались слишком быстро, не сразу сообразишь, что зачем. К тому же червячок навроде орехового ворочался, жевал сердце беззубыми челюстями. Когда гость вскинул руку, Айтли только моргнул удивлено. А потом заметил подвеску — бронзовая, веселая, смуглое солнышко на покрывале. У юноши вмиг все замерзло внутри.

— Этле… — едва шевельнулись губы.

Южанин повернулся к выходу, черная коса дернулась ядовитой змеей.

— Стой! — шепотом, но таким — будто отчаянный вопль. — Что с ней?

— Не знаю, — вышел, не оборачиваясь, только золотое кольцо у основания косы блеснуло напоследок невыносимо ярко.

Сердце подсказывало — жива. Но подвеска — откуда?! Айтли рванулся следом, в коридоре было уже пусто; северянин выбежал на ступеньки, увидел мелькнувший силуэт у живой изгороди — через миг плети дикой розы скрыли южанина. Юноша побежал следом, едва не натолкнулся грудью на древко копья, выставленного одним из синта. Опомнился.

"Крылья мои слабеют,

Вижу солнечный дом, там рады каждому гостю.

Далеко земля остается —

Только белый цветок растет у порога,

Только золота зерна плывут по воде…"

Глава 22

Тейит

Ила, в которой поначалу чудилась суровость, оказалась чудесной сказочницей — не зря ее поставили нянькой при детях. Она и Огоньку рассказывала сказки, правда, с оговоркой — было ли, а может, и нет? Были они смешные, были и страшноватые. Больше всего пугала такая сказка:

Однажды пожилая пара подобрала возле озера девочку-заморыша, и приняла под свой кров. Когда наступил праздник урожая бобов, все оделись нарядно и собрались на площади, а девочку прогнали — она была одета в лохмотья. Тогда девочка обиделась, стала змеей и сожрала всех жителей и солнце впридачу. Но молодой воин, которого по случаю не было в селении, копьем проколол ей брюхо и выпустил наружу людей и солнце, а змея скинула кожу и распалась на тысячи мелких змей, и теперь они ползают повсюду и мечтают собраться вместе.

Ила не могла подолгу отлучаться от детей — своих подопечных, но все же свободного времени у нее было вдосталь; благо, дом вести не приходилось.

— Руки скучают по чему-то домашнему, — как-то призналась она. — Тут и кормят досыта, и комнату приберут, только знак подай — а не то…

Этого подросток понять не мог — впрочем, и не пытался. После невозможности умыться, плохо пахнущих шкур, неаппетитной на вкус и на вид еды жизнь в Ауста казалась верхом блаженства. А что делать ничего не обязан — так можно вздохнуть облегченно, и занятие себе по душе найти.

— Смотрю, ты среди бедняков знакомства завел, а кроме них — только Атали. Не дело, — призадумалась как-то Ила, добавила:

— Если что, за советом или за помощью через полгорода не побежишь, да и будут ли они, совет либо помощь? Пожалуй, стоит тебя с Кави свести — он, если что, позаботится.

Огонек поблагодарил вяло, и больше из себя ничего выдавить не сумел. Хватит, обзавелся как-то одним защитником… Но Ила если и заметила, что подросток особого восторга не проявляет, знания своего не выдала. Взглянула на солнце — уже низко у горизонта, пожалуй, пора — и самой скоро надо быть на месте, едва-едва успеют.

На половине пути остановила:

— Что считаем тебя внуком Лиа — не говори. Не надо пока.

Они прошли через двор, под арку — на другую сторону уступа. Здесь Огонек ни разу не был — отпугивали суровые лица мужчин, стоявших на страже у арки. Илу они пропустили свободно, а Огонек постарался смотреть только ей в затылок — все еще робел перед людьми, в которых чувствовал жесткую силу.

На зов Илы из-за полога-двери показался человек, еще не достигший среднего возраста, хмурый, тонкокостный — но, видимо, сильный, с волосами, собранными в узел по-северному. На щеке человека темнел старый шрам — присмотревшись, Огонек недоуменно узнал в нем знакомый уже знак Бездны.

Зачем? Или почему?

Знак не походил на татуировки южан, да и слышал, что совершившим святотатство ставят клеймо на лицо — раскаленной медью. А это был след от чего-то острого. На всякий случай Огонек шагнул поближе к спутнице — больно уж неприветливо глядел незнакомец.

Да Ила же его сестра, сообразил чуть погодя. Ростом ниже намного, но лицо — похоже, насколько женщина тридцати с небольшим весен может походить на мужчину тех же годов.

— Мы близнецы, — по-девичьи хихикнула Ила, угадав его мысли. — Есть еще один брат… он далеко отсюда.

— Сразу трое? Так не бывает, — уверенно сказал Огонек. Заметив, какими понимающими улыбками обменялись взрослые, смутился, но решил отмолчаться — если и совершил глупость, потом как-нибудь сознается в этом.

— Лиа учит его. Помоги, если вдруг этот мальчик обратится за помощью, — сказала женщина, и Кави внимательно поглядел в глаза полукровке — пронизывающий взгляд; потом всего его осмотрел, и, наконец, кивнул.

Огонек, оказавшись рядом с братом Илы, словно стал рыбой, очень маленькой и очень глубоководной. На юге только от Киаль да Кайе заботу видал, а от всех, кто старше — угрозу или равнодушие. К счастью уж на Къятту ни Кави, ни остальные его приятели не походили нимало. Окажись подобное сходство — и разбираться бы ни стал, хороший ли человек, убежал бы из Тейит в лес подальше. В лесу порой голодно, грязно, мошкара — но совсем не опасно. Подумаешь, пауки ядовитые или тахилика — всего лишь неразумные твари…

Ила не стала задерживаться — скоро попрощалась, поманила Огонька за собой. С радостью поспешил в арку. Уверен был, что Кави прекрасно заметил его испуг — если уж Ила заметила! — и посчитал мальчишку трусом невероятным.

"Я еще докажу!" — подумал он, вновь оказавшись на улице.

Однако пару дней спустя набрался смелости — заглянул к Кави. Не прогнали; понемногу освоился.

Кави жил в узком длинном доме, примыкающем к стене, которая ограждала центральный квадрат. Дом был один, но много входов — и комнаты стенками отделялись одна от другой. Воины, внутренняя стража. Комнату с Кави делил молодой воин по имени Кираи, а соседями были еще двое — один, с виду ровесник Кираи, но с седыми висками, Шику и второй — постарше, со шрамом, пересекавшим лоб и переносицу. Огонек побаивался этого человека, хоть не слышал от него ни единого слова. Слыхал, что шрам ему оставили южане в некой стычке — но вот при каких обстоятельствах, не говорил никто.

* * *

Кели почти сравнялось тринадцать, но ростом он не вышел — да и ходил, согнувшись, опираясь на палку. Неправильно срослась сломанная несколько весен назад нога. Редкие волосы зачесывал в хвост, как взрослый — отчего смешно торчали уши; зато глаза у Кели были круглые и любопытные. Огонька к нему привела Сули — и всю дорогу смотрела, будто извинялась за хлопоты. Кели встретил полукровку целителя с восторгом, к которому примешивался интерес исследователя, щедро сдобренный недоверием: ух ты, надо же, и такие бывают?! О себе он в этот момент не думал, и, кажется, возмутился, когда Огонек собрался осмотреть его. Это к нему, Кели, привели диковинку! Это он должен изучать и рассматривать! Однако ногу все-таки показал, и хихикал, вертелся, пока пальцы Огонька бегали по коже, ощупывая и словно вслушиваясь. — Не дергайся ты! — говорил Огонек. Страшновато было испытывать ответственность за здоровье другого. Дикари… нет, не думал о них, как о людях. Жалел, но — как зверей, попавших в беду. А когда Иве помог — так лишь парой дней позже осознал, что натворил. А теперь руки немели — вдруг сделает что не так, и не то что хромоту не излечит, и вовсе ходить перестанет мальчишка?

Мальчишка оказался довольно трудным пациентом — не столько из-за неправильно сросшейся ноги, сколько из-за непоседливости и смешливого недоверия к Огоньку.

А тот перестал спать ночами, видя перед собой его скрюченную ногу, и прикидывал, как сделать и что — кости не изогнуть, не ломать же заново?!

Но под его Силой и кость поддавалась, на самую крохотную малость становясь мягкой, уступчивой. На исходе двенадцатого дня Кели, наконец, преодолел расстояние от стены до другой без палки. И долго хмыкал после этого, недоверчиво взирая на светящегося гордой тихой радостью Огонька и на собственную счастливую до беспамятства мать — ее не спустило с небес на землю даже признание полукровки в том, что он сделал все, что мог — сын навсегда останется хромым… хоть и способен отныне ходить сам.

"Похоже, более сильные целители сумели бы его излечить", — хмуро думал подросток. "Только зачем им?"

И старался наверстать все, что, по его мнению могли, но не делали другие… забывая о том, что Тейит — большая, привязываясь к тем, кому помогал и, по сути, не покидая пары кварталов. Вниз, на поля, Лиа пока не брала его. Важно было одно — он важен и нужен.

К Тейит привык незаметно — она не ошеломила яркостью так, как когда-то Астала, да и Огонек пришел сюда отнюдь не перепуганным ничего не соображавшим зверьком. Он сам рвался на север… сейчас казалось странным, что сумел уговорить и Седого придерживаться северного направления. Впрочем, порой спускался с высот на землю — дикари считали его чем-то вроде высшего существа, по всему, оттого и слушали… И вновь начал испытывать пренебрежение, когда говорили о них. Порой стыдился этого — разве не Белка совала ему в руку вкусного по ее мнению жука или съедобную шишку? Разве не Седой поделился шкурами — своей добычей? Разве не кормили его остальные? Старался думать о чем-то другом.

Жуки…

Здесь была иная еда, нежели на юге. Много злаков… густые и жидкие каши, супы из вареных зерен с добавлением трав. Питательно, хоть и не так вкусно. Впрочем, напиток чуэй был точно такой же, и мясо птицы, и еще был тростник с мягкой сладкой сердцевинкой. А вот плоды тамаль, к которым привык на юге, составляли нечастое лакомство — деревья тамаль росли во влажных низинах.

Счастье оказалось очень простым — ничего особенного, просто пушистый маленький зверек сидит на руках или в груди, и мурлычет…

Он привык просыпаться от солнечного луча, падающего на льняную подушку. Привык шагать по каменным улочкам, уступами перепрыгивающим одна в другую. Привык слушать стук молоточков, скрип резцов, вдыхать запахи пыли и влажной глины, видеть пятна краски на руках красильщиков и как давно известное принимать, что черную делают из дерева хумату, красную — из ашиота, да мало ли красок! Красочными делали шионте, а простую одежду не красили, оставляли серой.

В Астале постоянно видел грис, смешных и мохнатых, а тут их почти не было — небольшие стада держали внизу, и одежду шили больше из растительной ткани. Но шионте — всегда из шерсти.

Сам удивлялся порой — как быстро. Засыпая, еще мог вспомнить, как сворачивался калачиком на пыльных плитах башни, а после — недолго — считал своим домом тот, просторный, с широкой верандой, выходящий в сад с огромными бабочками. Здесь не видел таких…

А там, в племени Седого, разве не принимал он как есть сон среди остро пахнущих шкур и вороха трав, которые сам же и собирал?

Есть ли я вообще? — спрашивал себя порой. Так много всего… и все проходит сквозь меня, словно свет через неглубокую воду, не задерживается.

И возражал сам себе: но я нашел место, где меня любят, где принимают таким, как есть, где я по-настоящему нужен.

Я хочу быть собой. Я хочу быть нужным, быть другом… я сумею, — повторял, словно заклятье — не вслух.

Радушие Шима, Сули и прочих грело. А случайная встреча с Лачи или спутницей его, Саати, их беглый взгляд и улыбка подтверждали — ты необходим, ты единственный.

Побывав в квартале гончаров, загорелся идеей: видел у них в изобилии фигурки животных. Приволок в Ауста большой комок глины, размял его и теперь пробовал свои силы в лепке. Не сказать, что хорошо выходило: грис получилась похожей на четырехногую индейку, туалью — на дохлый моток веревки… Атали зашла, когда он вдохновенно лепил припавшего на передние лапы энихи, прокралась в уголок и сидела тихо. Честное слово, зверь удавался… движением пальца чуть закрутил вбок его хвост, опустил голову… определенно, этой работы можно было не стыдиться. Зверь из темно-коричневой глины стоял на доске, как живой, только маленький — будто Огонек смотрел издалека. Вот-вот, и прыгнет… на кого?! Противный липкий комок пополз от желудка к горлу; одним движением Огонек смял в кулаке глиняную фигурку.

Атали изумленно смотрела, как счастливая улыбка сменилась на лице Огонька страхом и неприязнью. А тот угрюмо поднялся, убрал в сторону доску и глину, ополоснул руки. Вопросительно взглянул на Атали.

— Послушай, — она заметно смущалась. — Можно тебя спросить?

— Ну, спрашивай.

— Я не могу понять одной вещи. Тебя подобрали у дикарей, сбежавшего с юга. Оборванного… Ты же порой говоришь о том… южанине так, словно он тебе чуть ли не другом был.

— Что? — в первый миг Огонек искренне удивился, во второй — ощетинился, заметив в глазах девочки до боли знакомое любопытство.

— Лицо у тебя застывает, словно уносишься мыслями далеко-далеко… ты должен его ненавидеть. Я же видела шрамы. Ты не можешь испытывать к нему ничего, кроме ненависти… отвращения.

— Почему? — усмехнулся мальчишка. — Потому что иное — неправильно? Когда бьют, надо чувствовать злость, когда гладят — мурлыкать?

— Но я слышала слова Лайа — даже своим он опасен. Ты же смеялся вчера, когда вспомнил о нем. Светло так… А сейчас… — покосилась на доску.

— Интересно, какой ответ ты хочешь услышать.

— Знаешь, даже когда ты молчишь о нем, это весьма выразительно выглядит! — заявила девчонка. — Разве он стоит привязанности? Зверь…

— А ты всегда знаешь, что стоит привязанности?

— Знаю, конечно! — с вызовом сказала Атали. — Любой разумный человек знает, отчего возникает привязанность и почему она проходит.

— Я и забыл, что северяне знают про все на свете!

— Да ну тебя! — возмутилась девчонка. — Меня учили лучшие наставники Тейит, я часто разговаривала с мудрыми людьми. А ты…

— Ты способна понять, как можно чувствовать многое сразу? Когда есть и за что благодарить, и за что ненавидеть?

Нежное лицо девочки не просто побледнело — цвет его приобрел сходство с цветом молодой зелени.

— Ты это серьезно?!

— Я от тебя устал, — Огонек сжал пальцами виски. — Что снова не так? Южане хотя бы тем уже лучше, что говорят всегда прямо.

И замер, глядя, как лицо девочки меняет цвет с зеленого на пунцовый.

— Если ты был их игрушкой, то есть… он подарил тебе Силу за это?

Огонек вскочил; теперь и он цветом лица напоминал спелый плод тамаль:

— Да ты что, сдурела совсем??

— Я не сказала ничего столь уж особенного! — с вызовом буркнула северянка. — Если ты жил там, должен был понять — им что мальчики, что девочки — все равно. И родня, или нет…

Воинственный пыл Огонька пропал.

…Усмешка в янтарных глазах… там, далеко на юге. Усмешка — и грусть. Слова, сказанные как-то — "Къятта оберегает меня". Воспитывал с детства…

Увядшим голосом мальчишка сказал:

— Ах, вот как… понятно.

И добавил:

— Это естественно. Ты не убьешь того, кто почти равен тебе по Силе; а дети других Родов не всегда друзья — они тоже хотят власти. Я и не знал…

— Мы как-то обходимся почему-то! — гнула свое Атали.

— Они силу черпают из другого. Они другие, чем вы… У вас — камни и золото, у них — огонь в их же крови.

— Ты споришь со мной просто для того, чтобы спорить!

Огонек взобрался на подоконник, на место Атали, оперся подбородком о колено.

— Знаешь… я не стану тебя разубеждать. Думай, как хочешь. Только… ты совсем не веришь, что другой человек может сказать правду — свою правду, от вашей отличную? Ты, такая нежная, такая правильная?

Девочка привычно покусывала кончик косы, и губу заодно. Подошла, стала рядом:

— Я тебя обидела? Прости. Но ведь они могли… всё.

— Могли.

Спрыгнул с подоконника, протянул руку:

— Пойдем вниз.

Атали защебетала, порхая вниз бабочкой и почти не касаясь ступеней.

Атали считать другом не получалось — девчонка, со странностями и слишком обидчивая, да и относился все-таки настороженно — из правящей ветви. Хватит уже, насмотрелся. А вот Кели вполне сошел за приятеля — хоть и мал был, но бойкий. Когда сумел нормально ходить заботами Огонька, полукровка только диву давался, глядя на шустрого мальчишку. Гордился — если бы не он, Огонек!

А Кели, несмотря на хромоту, на месте сидеть не любил. Из-за ноги толку на работах от него не было, и он помогал матери, не принимая всерьез насмешки ровесников. А в свободное время его от дома прямо потоком смывало. Огонька он привел к еще одной диковинке Тейит — на скальном выступе ветром, временем и руками людей создано было чудо.

Вздрогнул Огонек, поняв, что из камня высунулся огромный орел и вот-вот склюнет посмевшую приблизиться мелюзгу. Перья на его шее топорщились, тяжелый изогнутый клюв чуть обломан на кончике. А Кели не испугался, беспечно показывая пальцем на ужасную птицу:

— Видишь, там голова? Это Повелитель Орлов. Говорят, внутри она пустая, но выложена изумрудами. Потому и глаза у Повелителя горят иногда… Огонек присмотрелся к пустым глазницам. Жутковато… а уж если полыхнет оттуда зеленым светом — и вовсе беги со всех ног. — Я уж подумал — настоящая… Ну а там хоть кто-то бывал? Кели вздохнул: — Не получается… И боятся, по правде сказать. Говорят, там и летучие мыши живут, злые, с вооот такими зубами! Только они спят днем. Я бы залез… — он покосился на больную ногу, — Куда мне. Ну, может, ты сумеешь? Ловкий… Огонек ощутил себя большим и сильным. Разве не приходилось ему лазить по камням у рууна? Только вот высота… Поднял голову, и голова закружилась, будто нарочно поджидала момента. Огонек подошел к скальной стене, хмурясь, потрогал ее. Страх… так и жить, позволив ему волочиться следом? Ничего не стоит бояться… Глянул через плечо — Кели взирал на полукровку уже с сомнением. А, ладно! — махнул рукой Огонек. Каменная стена — не пропасть, не веревочный мост. К тому же наклонная, если вниз не смотреть — и не понять, что внизу пустота. — Ладно… Только как же туда лезть? Не у всех на виду же. А ночью сам говоришь — мыши… — Так рано утром никто не ходит сюда! — заторопился Кели.

— Что ж, я попробую, — солидно и чуть свысока сказал Огонек. И самому интересно, и Кели приятное сделать… да и прославится на всю Тейит. Уж по камням-то лазить — не привыкать. На всякий случай выпросил у Атали веревку. Проснулся еще до рассвета. Страшновато было шагать по темному городу, по камню гулко шаги отдавались. Где-то далеко в горах выли акольи — далеко разлетались звуки; гремели сверчки в щелях изгородей и с едва уловимым ушами писком носились летучие мыши, напоминая о тех, что живут в каменной голове.

Добрался, когда уже почти рассвело. Кели ждал в условленном месте — возле самой скалы.

Возле Повелителя Орлов не оказалось больше никого — судя по всему, народ и так сюда не больно ходил. Вот и отлично, никто не помешает. Огонек примерился — и пополз вверх. К левой глазнице было не подняться, гладкий склон. А к правой — вполне, ветер выгрыз в камне довольно широкие ступени. Для ловкого и умелого не так трудно. А проще всего на веревке сверху — но это ж на какую высоту забираться, да и обходить долго! Показать себя умелым и ловким хотелось очень — ну, не покрасоваться перед хромым, конечно, так Кели и не завидует.

Огонек лез, прижимаясь к скале, а ветер поддерживал сзади широкой ладонью — не налетал хлесткими порывами, просто клубился за спиной. Четыре человеческих роста — не особенно высоко… Добравшись до перьев на шее орла, засмеялся — и впервые вниз поглядел. Руки ослабели, и подросток поспешно перевел взгляд вверх, на огромный клюв. Вблизи тот не выглядел настолько уж правдоподобным, и все же столь близкое соседство пугало.

Цепляться за каменные перья оказалось весьма удобно, и Огонек скоро оказался вблизи глазницы, повис, перегнувшись пополам, перевалился внутрь головы. Там было довольно темно еще — солнце вставало с другой стороны. Я сумел! — едва не выкрикнул во все горло. Сообразил, что не стоит привлекать внимание — вдруг кто услышит? Из мешочка на поясе достал крошечный светильник и кремень. Огонь загорелся с одного удара, и полукровка поднял руку повыше, водя глазами по сторонам. Его ждало жестокое разочарование — внутри стены оказались простым серым камнем, и никаких изумрудов. Только на месте, где у живого орла крепился бы язык, лежал пористый черный булыжник с пол-Огонька величиной. Видно, затащили его через замурованный ныне проход.

Раздосадованный, Огонек высунулся наружу, щурясь немного — утро успело в силу войти. — Слезай! — резко окликнули его снизу. Свесив голову, увидел мужчину со шрамом на лице… узнал — тот, что живет рядом с Кави. Огонек спустился поспешно, позабыв о высоте, ободрал кожу на локтях и коленях. Пальцы северянина пребольно ухватили его за ухо. — Что ты там делал, южное отродье? — Я полез посмотреть, — сказал Огонек, попытавшись оглядеться в поисках Кели. Взвыл — человек едва не оторвал ему ухо. — Ни один человек не смеет прикасаться к Повелителю Орлов! — Но я же не знал! — холодея, пролепетав Огонек. — Мне сказали… — Кто и что тебе сказал? Зажмурившись, Огонек замотал головой. В носу противно защипало — теперь боялся открыть глаза, чтобы не потекли слезы. Не боли — обиды. Кели — понимал все? И удрал, заметив этого воина? — Мне сказали, что голова изнутри выложена изумрудами. Я захотел проверить… — Изнутри, говоришь? Ничего, когда полетишь со скалы, узнаешь, какого цвета у тебя мозги!

— Как… со скалы? — пролепетал Огонек.

Тот не счел нужным ответить.

Пожалуй, Огонек испытал бы разочарование, если бы разговор Сильнейших Тейит достиг его ушей. Ни грома, ни молнии, разве что Лайа сидит в кресле неподвижно, будто проглотила кол. И лицо соответствующее. А за окном — чудесное утро, уже переходящее в день, небо легкое-легкое, и единственное золотистое облако отращивает длинный хвост и плывет к горизонту. — Я удивляюсь тебе и считаю, что тебя настигло временное помутнение рассудка, — Лайа с явным сожалением произнесла слово «временное». — Это лесное отродье обосновалось в городе, как среди тех полуживотных, по всему явно равных ему! Оскорбление Дома Светил, а теперь и… — Никто не знает об этом, кроме Тилави, — ровно проговорил Лачи. — Он будет молчать. Дорогая, ты же сама понимаешь — пусть бы хоть гнездо себе свил в голове Повелителя Орлов, полукровка нам нужен. — Он должен быть наказан! Не лишением жизни, но как-нибудь иначе. — Тилави и без того перепугал его до полусмерти. О наказании станет известно другим, начнутся ненужные разговоры — почему осквернивший запретное до сих пор жив и здравствует? — От него одни неприятности! — Что делать — пока нам остается только терпеть, — тонко улыбнулся, — И посуди сама — для существа, воспитанного дикарями и юва, он удивительно умен. Ему ведь не четырнадцать весен, моя дорогая… по уму не больше двенадцати, если не меньше — когда он потерял память? И до этого толком не видел людей. Но мальчик умеет соображать и учиться. Вот только пока он маленький дикаренок. — Хорошо, ты меня убедил, — раздраженно произнесла Лайа. Негромкий голос Лачи убаюкивал, словно журчанье ручья в жаркий день.

Понурый, Огонек сидел у себя в комнате и не знал, что и думать. В глубине души утешал себя — мало ли кто что скажет в сердцах? Если б хотели убить, уж точно не привели бы обратно в Ауста! Да и посудить здраво — такая приманка для любого мальчишки эта голова! А там внутри — подумаешь, ценность, только один булыжник!

Посланного за ним человека встретил, окончательно успокоившись. А обнаружив, что привели всего-навсего к Лайа, а не куда-нибудь в страшный каменный мешок, почти повеселел. Благо, и встретили его не приговором, а всего лишь нравоучениями.

— Неужто я сделал что-то ужасное, элья? Наверняка мальчишки лазают туда целыми толпами!

Лайа на миг потеряла дар речи.

— Тебе не известно понятие запретного места?

— Известно. Места, куда нельзя было ходить, обычно были ловушками — только дурак пойдет!

— Тебе четырнадцать весен — никогда не поверила бы! — холодно говорила Лайа. — Мальчишки восьми годов от роду умнее в два раза. — Поставьте их на мое место и посмотрите! — огрызнулся Огонек, не зная, что повторяет увещевания Лачи, только на свой лад. — Очень удобно искать оправданий в собственном незнании. — Но я и в самом деле не знаю! И не собираюсь оправдываться! — А зря. Ты многому научился на юге, я вижу. Только совсем не тому, что следует. Если бы не… — она осеклась, только губы шевельнулись, договаривая беззвучно. — Что? — Не ты задаешь здесь вопросы. Ступай, ты свободен. "Чтоб тебя крыса тяпнула!" — не сдержался полукровка, прошипел пожелание в сторону дверного занавеса. Лайа умеет читать мысли? Вот и превосходно. И без того каждый раз морщится едва заметно, стоит ей завидеть полукровку. Так хоть будет за дело. Вернувшись в Ауста, забрался на подоконник, как обычно делала Атали, завернулся в шионте, хоть было тепло. Смотрел на оголтело носящегося над оградой козодоя — очень хотелось бросить в него камнем, чтобы не мелькал перед глазами… Но далеко. Когда появилась девчонка, не сразу вспомнил — на этот час договаривались выбраться посмотреть какие-то фрески. Совсем позабыл.

— Пойдем? — прощебетала Атали. — Спасибо, не хочется, — хмуро откликнулся он, поплотнее укутался в накидку. Мог бы, и на голову бы натянул… Но не при Атали же. Отвернулся, порадовался, что козодой улетел.

Девочка ушла, обиженная, что он глядит волком. А Огонек все вспоминал Кели… Не маленький ведь тот. И он — знал, не мог не знать. Но ведь Огонек помог ему — неужто тот сознательно хотел его смерти? Вряд ли…

Вспомнилась дорога в Тейит, равнодушные лица… Им было все равно, спутникам Элати. А Кели было любопытно… больше он не нашел бы того, кто полез. Всего лишь любопытство, не что иное.

— А! — со злостью треснув кулаком о подоконник, Огонек взвыл от боли.

Ила скоро узнала про историю с Повелителем Орлов — Лайа позвала к себе няньку и отчитала сурово, так что в груди молодой женщины едва-едва не вспыхнуло желание устроить ответную отповедь. В конце-то концов, она ничем не обязана Сильнейшей Обсидиана!

Однако Иле ведь доверили присматривать за Огоньком… а она плохо справляется со своими обязанностями. Движимая заботой о полукровке, поспешила к нему. — Пойми, тут для всего есть свои правила, — увещевала Ила. — Никто не желает тебе зла — в конце концов, тебя не наказали за ту нелепую выходку… и особо не рассердились, похоже. Неужто необходимы другие знаки расположения к тебе Высших? — Нелепую… Знаки… Лучше бы рассердились. Когда стоишь так… а на тебя смотрят, будто ты не достоин даже презрения… — Тебе просто кажется так. Они вполне доброжелательно настроены к тем, кто им служит. — Я не хочу никому служить! — Тогда тебе надо в лес, мальчик. Иначе как ты проживешь? Даже попросту обрабатывая землю, ты будешь служить Тейит. — Всей Тейит — я согласен… — Такой смешной… Зачем ты ВСЕЙ Тейит? "Может, и нужен!" — с непонятной для самого мрачной гордостью подумал подросток, — "Ведь они уже не раз намекали, что я несу в себе нечто ценное!" — Так хочется почувствовать себя особенным? — А тебе не хотелось бы? — ощетинился, — Ты… Лиа говорила, в юности ты была смелой! — Мальчик, ты уверен, что Лиа была бы рада видеть тебя рвущимся на рожон, лишь бы доказать кому-то чего-то? Неужто так туго пришлось на юге? — печально сказала она. — На юге… и в башне, и тут… я хочу сам хоть чего-то стоить, ты понимаешь?! Дикари… может, и благодарны были за спасение Белки. Но я ушел от них. А так… всюду чужой… — Неужто мы мало любим тебя? — потянулась обнять. Увернулся, запоздало подумав — не обидел ли? — Не мало… Прости. Но я… хочу быть человеком. Достойным не только любви, но и уважения… любить можно и кошку. — Неужто я, Лиа, Кави, Кираи видим в тебе лишь кошку? И те, кого ты лечил? Неужто и для родителей ты был… кошкой? — Для них… они погибли, — Огонек опустил голову. — А вы… я хочу быть достойным, ты понимаешь? А так… я никто! — Дурак ты! — сердито сказала молодая женщина, и сквозь обличье ласковой мудрой няньки проглянула былая девчонка. — Себя измотаешь без толку, расстроишь бабушку — а чего добьешься? — Уважения к самому себе! Тебе легко говорить, ты не была… подобранным забавным зверьком! — Пошли по кругу, — вздохнула Ила. Поставила на стол узорную миску с темным ароматным супом — в бульоне плавали алые ломтики овощей и полоски тонко нарезанного лука; положила рядом пропитанную соевым маслом лепешку.

Опершись рукой о подбородок, наблюдала, как Огонек ест. В голове крутилось — бедный… сколько он перенес… с ним были жестоки на юге…

А Огонек думал отнюдь не о прошлом. Первоначальное намерение разобраться с не в меру любопытным Кели угасло, оставив послевкусием терпкую горечь. После ухода Илы, стараясь быстрей пережить обиду, уткнулся в свитки — и со злости начал совсем скоро разбирать знаки. Несказанно обрадовался, осознав, что почти бегло читает. На радостях выбежал на улицу — всему свету поведал бы о своем достижении, но поделиться мог разве с Ивой и Сули — остальные заняты были, днем-то, и Лиа сидела с кем-то из больных.

Спустился на уровень вниз от Ауста, поддевая ногой камешки, зашагал вдоль каменной изгороди. Улыбался бессмысленно, бессознательно отмечая мелочи — шмель над репейником кружится, гудящий, увесистый, а рядом маленькая белая бабочка, крылышками подрагивает, словно пытается отогнать шмеля от своего цветка.

— Эй! — окликнул незнакомый подросток. Огонек оглянулся — вот он, окликнувший, сидит на невысокой каменной стене, и улыбка у него нехорошая. А рядом еще двое.

— Это ведь ты полукровка с юга?

— Ну да, — насторожившись, откликнулся Огонек.

— Понравилось быть подстилкой? — глумливо спросил один.

— С чего ты взял? — растерялся полукровка.

— Ха! Не пытайся отвертеться, теперь все равно не выйдет! Куна из Хрустальной ветви слышал разговор отца с Лайа!

— Но никто не мог так сказать… — еще больше растерялся он. — Это же чушь. Вы что-то не поняли…

Вспомнил Атали. Бездна… словно жизнь в Астале клеймо поставила у него на лбу!

Повернулся, намереваясь отправиться восвояси. Но один из подростков спрыгнул со стены и заступил дорогу.

— Куда ты торопишься? — скривился презрительно. — Наше общество тебя не устраивает? Хочешь… помечтать в одиночестве о том, как прекрасно жилось на юге?

— Дай пройти! — сказал Огонек, чувствуя, как из всего тела вырастают колючки.

— Да пожалуйста! Улица свободна! — посторонился, окатив Огонька столь мощной волной насмешливого презрения, что тот почувствовал желание втянуть голову в плечи… как черепаха.

— Ясно, почему ты с Атали сдружился! Такая же девчонка! — они снова расхохотались.

Представил, что сделал бы с ними оборотень… испугался, как воочию увидев кровь и неподвижные растерзанные тела, в которых оставалось мало человеческого. Ощутил злость на себя и ненависть к тому, на юге — почему ему все дается легко? Перед ним расступаются сами… и никому не придет в голову хотя бы прошептать недоброе вслед — может услышать.

Прогулка была испорчена, и хотелось скрыться от всех. Недавнее желание поделиться радостью без следа растворилось в совсем южной ярости — и от горечи следа не осталось. Жалел об одном — сколько угодно злись, разве того самого шмеля напугаешь… и то вряд ли, он глупый и слишком в себе уверен. Жало есть, крылья есть — что еще надо?

Упал на кровать и ждал ночи — ночью легче, ночью никто никого не видит.

Первые звезды на небе зажглись, когда в темноте услышал — одновременно — два голоса: "Думаешь, станешь по-настоящему сильным?" и "Хорошо мыши дружить с энихи!"

Сел.

— Я ничем не хуже тебя! — выкрикнул в пустоту.

— Что тебя беспокоит, мальчик?

Огонек даже не думал, что может о таком говорить с Лиа… но не удержался, слишком горька была обида. Начал Тейит домом считать… и как же теперь ходить по улицам, если грязь летит из-за каждого забора? Рассказал, захлебываясь собственным горем.

— Трудно тебе пришлось, — Лиа задумчиво тронула лучинку, поправляя пламя. — Но ты зря обиделся на весь свет. Подумай — разве я или остальные дали повод себя упрекать?

— Вы просто… меня жалеете!

— Вот уж никогда бы не подумала совершать эдакую глупость. Когда моя дочь избрала себе в пару Тахи, я не стала загораживать ей дорогу… хотя очень боялась, что она не будет счастлива в жизни. Ила такая же, не стала мешать… хоть сильно любила подругу. Неужто ты думаешь, мы бы за что-то осудили тебя? Тем более за то, чего не было!

— Но вы женщины…

— А они — неразумные дети! — отрезала Лиа. — Хочешь — поговори с Кави. Он им уши надерет…

— Нет! — став пунцовым при одной мысли о подобном разговоре, Огонек взмахнул рукой и едва не сбил на стол лучину.

— Тогда что же мечешься? У тебя много друзей. Пойми, другом всем без исключения тебе не стать никогда. И если даже поступки твои будут только во благо… все равно найдется тот, кто примется шептать за спиной, — вздохнула целительница. — А про южан забудь. Страшный сон — прошел, и нет его. Что такое? — удивленно вскинула брови, заметив, как отчаянно подросток замотал головой. — Не хочешь перестать о них думать? Но ведь воспоминания причиняют тебе лишь боль.

— Не только… — выдавил он. — То есть… я не хочу думать, а не могу…

— Это поправимо. Я не умею Силой лечить души, только тела. Но, если не захочешь довериться Лайа — я найду другого уканэ. Поможет… не бойся, не позабыть все. Просто сгладит шрамы на твоей памяти. Все будет словно далекий-далекий сон…

— Не уверен, что хочу именно этого.

Лучинка издала треск — еле слышный, но Огонек вздрогнул, едва не подскочив.

— Расскажи мне обо всем, что было на юге, — глядя в глаза, попросила Лиа. — Подробно, не так, как раньше. Ты ведь и сам не хочешь молчать. Попробуем разобраться вместе?

Огонек делано улыбнулся, мотнул головой. Но, поглядев в полные нежной тревоги глаза, решился:

— Мне так трудно… словно не камешек на шее, а валун привязали. Нет, не от этого, — мальчишка поспешно отвел руку Лиа, протянувшуюся к подвеске на шее, — Спасибо, не от него. Просто… тяжесть такая на сердце. Не отзывается больше… — обронил шепотом.

— Кто?

Огонек помотал головой; язык не поворачивался имя назвать.

— Я не хотел его видеть, а в пути вспоминал постоянно, звал… и мне казалось, он откликается. А в Тейит — нет. Может, я сам себе все придумал. И его… тоже придумал. Но разве ненависть можно придумать? Я знаю, какой он. Видел…

Лиа погладила подростка по голове.

— Малыш, трудно тебе… ты не встречал других до Асталы, а он — ярок. Хорош или плох, но его нельзя не заметить. У тебя не было друзей…

— Не было. Но как можно… ведь он чудовище!

— Он — почти твой ровесник. Что ж удивительного, что ты потянулся к нему?

— Но я… иногда я хотел сделать ему как можно больнее, чтобы он понял… порой мне казалось, что у него доброе сердце, а порой — что сердца нет вовсе.

Лиа обняла мальчика. Огонек доверчиво прижался к руке бабушки.

— Я не могу понять, что я испытываю. Он — словно молодой зверь, бездумный в собственной силе… она опьяняет его…

— Именно так. Сила и юность.

— Да, но… мне это знакомо тоже. Но он способен свернуть мне шею, и не сдерживает удар…

— Он умеет чувствовать сильно, но не умеет справляться со своими чувствами и понимать их. Ему проще ударить или убить, даже того, кого любит — если любовь эта окажется непомерной.

— Не понимаю, — со вздохом сказал Огонек.

— Хочешь увидеть его?

— Нет. Никогда больше… он сказал, что хочет дружбы — но он не умеет быть другом. У норреков я научился понимать зверей заново… я не хочу подчиняться! Я человек, со своими желаниями, со своей волей! И бесконечного поединка… я не хочу!

— Раньше я говорила — мы разные, и нам не понять друг друга. Но теперь я считаю иначе. Этот мальчик с Юга… он не кажется мне чужим по твоим словам. Он такой, каким мог бы стать и у нас.

— Нет, — снова вздохнул Огонек. — Здесь у людей все слишком… рассудочно. А ему не нужны ни кристаллы, ни золото, а холодной голова вообще не бывает. Он пугает… но и пламя пугает, если выходит за отведенные ему границы. А камни, хоть самые красивые — разве они способны согреть?

— Со мной тебе холодно? — с мягкой улыбкой спросила Лиа.

Огонек поцеловал ее руку.

— Я рад, что нашел тебя. Но ты не пламя, ты — свет.

Глава 23

Лес

Северянка сидела на причудливо изогнутом корне. Впереди — если верить рисунку — оставалось полдня пути, и будет Уми. Девушка впервые за долгую дорогу сумела облегченно вздохнуть. Рядом рос плод болотной дыни — большой, желтый с робкой прозеленью жилок, на прочном шипастом стебле. Уже спелый, наверное. Разве что вяжет самую малость…

Этле протянула руку, потянула плод. Он не поддавался, и она нагнулась к земле, двумя руками вцепилась в стебель, с усилием откручивая лакомство. Ножом взрезала кожуру, с наслаждением вгрызлась в прохладную мякоть, нежную, как пена. Плод оказался не слишком вкусным — довольно пресным и рыхлым. Этле отшвырнула недоеденную дыню и пристроилась подремать на мягкой кочке. Тихо было, и грис пофыркивала вполне спокойно. Этле поерзала на траве, устраиваясь поудобнее.

И сейчас лишь сообразила — у съедобных болотных дынь кончик острый, а у этой — тупой. Так плохо знала растения… а ведь рассказывала же нянька о ядовитых.

Резь в глазах и спазм в горле помешали думать дальше.

Астала

Самым трудным оказалось удержать Кайе в постели. Целитель ускорил заживление раны, однако не мог излечить ее мгновенно. Оборотень никогда в жизни не болел, разве что после тренировок порой чувствовал себя неважно. И пламя его… но это другое.

Его сейчас опекала Киаль, иногда заходила Улиши. Киаль трещала без умолку, но прикрывала рот, стоило младшему сказать — замолчи. Он уставал от ее трескотни, но уставал и от тишины. Киаль всегда приходила с цветами — настал сезон ее любимых белых лилий; в эти недели хрупкие чашечки водных цветов ожерельем украшают мелководье…

— Северянку так и не нашли? — спросил на другой день после возвращения.

— Нет, — вздохнула Киаль, поправляя причудливый резной венец перед принесенным зеркалом.

— Что вздыхаешь?

— Чинью жаль.

— А она-то что?

— Как что? Глупый, это ж она помогла Этле.

— А… — отозвался вяло.

— Тебе ее совсем-совсем не жалко? — спросила по-детски, возмущенно сдвинув тонкие черные брови.

— Не знаю пока. Она умерла?

— Ее отдали Хранительнице.

— Это хорошая смерть, — помолчал. — А северянин?

— Он под охраной. Больше, чем прежде.

— Но… — Кайе примолк, языком тронул верхнюю губу — настолько сильный запах цветов, что кажется — сладкий привкус у воздуха. — Он же теперь… один.

— Тебе-то какое дело?

— Мне? — качнул головой, раздраженно отбросил пальцами слишком длинную уже челку. — Чем меньше тут северян, тем лучше!

Рана почти не беспокоила оборотня. Мазь, изготовленная умелыми руками целителя, тепло этих рук — и боли нет, и даже двигаться можно. Вот только вставать не велели ему, и он слушался. На сей раз чувствовал — рана серьезная. И поправиться хотел как можно быстрее; умом понимал, что в этом доме он никому не обуза, но все существо говорило другое — слабые — груз, который тянет ко дну.

А еще вспоминал о мальчишке с севера. Без злости, с сожалением даже. Давно, в детстве, когда ехали к горам, нашли в лесу кроличью нору. Это он услышал писк, и, не обращая внимания на попытки удержать, помчался искать детенышей. Те сидели, голодные, полумертвые — видно, погибла их мать. А они звали. Странно, что детенышами не успел закусить никакой хищник. Он убил их тогда — слишком малы, не годятся в пищу. И неуютно было потом, недолго, правда, когда закончил с крольчатами и шел к своим — слишком привык, что все — рядом. А каково это — ни души рядом, звать, и никто не приходит? Разве что смерть.

Он понимал — только рана виной подобным воспоминаниям. Но прогонять их не хотел.

Как только разрешили подняться, направился к дому, где поначалу поместили заложников и где нынче оставался только один.

На сей раз Айтли не вскинул глаза на гостя с надменным своим выражением, которого уже достаточно было для желания шею свернуть северянину. Он лежал ничком, сжимая голову. Не пошевелился, когда оборотень встряхнул его за плечо.

Эсса, высокомерный всегда… сейчас это был беспомощный мальчишка. Кайе ощутил досаду… и злость на себя. Айтли сейчас очень напоминал Огонька, лежащего на траве почти без сознания. Только у того все тело было в крови. И волосы — рыжие.

— Что с тобой?

Не отозвался. Кайе расцепил его руки — холодные… сущий лед.

— Этле… — простонал северянин. Губы его были бледно-голубого цвета.

Кайе высунулся за дверь.

— Целительницу сюда, живо!

Немолодая женщина прибежала, словно девчонка. Первым делом посмотрела на Кайе, испуганно и покорно. Юноша прочел в ее глазах "я понимаю", и это его взбесило.

— Это щупальце сдохнет сейчас! Займись им, ну!

И вылетел из комнаты. Сел на пол у стены. Со злости сжал руку в кулак. Он и сам не понимал, почему причинила такую боль уверенность целительницы — это он что-то сделал с заложником.

— Я его и пальцем не тронул, ясно?! — повернув голову, крикнул он в дверной проем. Не меньше четверти часа прошло, и целительница высунула нос в коридор.

— Дитя Огня… Кайе-дани, он не умрет, и ему чуть получше, но сделать я ничего не могу.

— Ну?! — Кайе вскочил на ноги и мигом очутился рядом с кроватью Айтли.

— Что-то стряслось с его сестрой. Уканэ чувствуют людей… а близнецы еще и невероятно близки.

— Она мертва?

— Не думаю. Но ей очень плохо.

— Ты можешь ему помочь?

— Мало чем… Погрузить в сон — и то, ему будут сниться кошмары. Сам он уйти не в силах сейчас…

— А эти, наши уканэ, могут?

— Не думаю… Связь близнецов большинству из них не по силам; вмешиваться — как раскалывать оболочку ореха, рискуя повредить ядро…

— Тогда прочь отсюда, и не мешайся! — рявкнул он, и женщина поспешила покинуть опасное место.

Как только она ушла, Кайе присел на постель, всмотрелся в бескровное лицо. Айтли выглядел, будто уже расстался с душой. Целительница сказала, что ему легче — и верно, стонов не было больше. Но руки все еще ледяные. На запястье бьется жилка — единственное, что выглядит в эсса живым.

Взял руки Айтли, постарался согреть. Целительница отступилась, признавая свое бессилие. А вот если умрет заложник? Сестра сбежала, брат умер… повод к войне? Разве не этого хотел айо Тииу?

— Я тебя попозже убью… сам, — буркнул Кайе, пытаясь отогреть эти руки. Легкими пощечинами вернул на лицо краску. Он не умеет лечить. Но уж огнем поделиться может, даже с этим замороженным щупальцем. Оболочка? Пламя Кайе принадлежит земле, что там какая-то оболочка! Ощутил, как испаряется чужой щит, и немного испугался, поняв, что лежащее перед ним человеческое существо совершенно открыто — моллюск без раковины.

— Идиот, — буркнул, непонятно к кому обращаясь. — Ладно…

Растереть кожу, заставить мышцы расслабиться… не так трудно. Целители умеют лечить… но тут не лекарство нужно. Этим умникам и в голову не придет взять лежащего без сознания и как следует потрясти…

— Пусти, — наконец-то ожил северянин. Взгляд обрел былую надменность. Айо фыркнул и отстранился.

— У меня вся кожа горит… что ты сделал?

— Да ничего. Пытался заставить твою рыбью кровь бежать быстрее.

— Здесь была женщина? — неуверенно спросил Айтли.

— Была. Целительница. Ты что, совсем потерял память?

— Моя сестра… ей было плохо.

— А сейчас?

— Кажется, лучше…

— Значит, это благодаря сестре ты очухался. А мы ни при чем. Мы же чудовища, — искривил губы оборотень, поднялся.

— Погоди… — Айтли был еще очень слабым. — Ты и вправду пытался помочь?

— Еще чего! Всего лишь не хотелось, чтобы ты сдох раньше времени.

— А! — усмешка появилась на все еще бледных губах. — Вот этому верю. Что же, продолжишь?

— До следующего раза. А то и впрямь помрешь слишком быстро, — зло сказал Кайе и вышел.

И без того сердитого, его встретила в саду Улиши — в уголке, затененном ветвями, отгороженном от любопытных глаз с самой опасной стороны. Улыбнулась призывно, с видом наивного любопытства тронула знак на его плече кончиком пальца.

Юноша метнулся от нее в сторону, прямо по любимой клумбе матери, сбивая головки роскошных оранжевых цветов.

— Уйми свою эту! — заорал с порога брату, который отложил свиток и недоуменно нахмурился. Встал.

— Что такое?

— Эта твоя дура совсем не знает, куда лезет! Если ты не научишь ее, что можно, кому это сделать, мне?!

Шарахнулся от мирно протянутой руки. Къятта не долго соображал: — Полно, малыш, не хмурься. После Чиньи ты сам не свой. Нравится Улиши? — Не знаю. — Пользуйся, если хочешь. Раз она сама не против. — Но она же твоя избранница! — У нас с тобой одна кровь. Для Рода остальное не важно. — Ты не любишь ее? Старший стиснул его плечо. Словно камень хватка… не отрываясь, глядел в глаза. — Нет. Она мне приятна, не более. И рассмеялся: — Ты же поделился Чиньей! — Чинья — она как вода… выпил и забыл. Долго без нее — трудно было, а так — не вспомнишь. А эта — с золотым знаком… — вздохнул, прислонился к стене, не пытаясь сбросить руку старшего брата. Тот не держал уже, но не убирал ладони.

— Что-то еще?

— Не могу…

Глаза Къятты посерьезнели:

— Почему?

— Это… чужое. А я… не хочу оспаривать твое право.

— Чужое… Я чуть не забыл, что именно тут бьется. — Приложил руку к его груди. — Что же, зверек, — голос потеплел: — Тогда не думай о ней. Я объясню Улиши, куда ей не стоит соваться.

Рынки в Астале не пустовали никогда, но, когда приходили вереницы грис с севера или с побережья, торговля оживала необычайно. Ни разу не обходилось без ссор — то кто-то кого-то обвесил, то кому-то подсунули плохой товар — а может, возвели друг на друга напраслину. Стража в оба глаза следила за спорами и даже драки допускала порой, лишь бы нарушение порядка не выходило за пределы разумного. А так… кровь горячая, можно.

Все началось с перебранки, и скоро ссора катилась камнем с горы, увлекая за собой все новые и новые камни — слова и лица. Охрана упустила момент, когда обычная склока переросла в общую потасовку. Стражи покоя Асталы честно делали, что могли, но их оказалось попросту недостаточно здесь и сейчас. Край площади уже был охвачен пожаром — не тем, от которого загораются трава и ветки, но тем, который сжигает сердца и разум. Счастье, что здесь не было оружия на прилавках. Ремесленники не носили ножей, но пояса с медными пряжками засвистели в воздухе, отлитые мастерами звери и птицы заговорили на разные голоса, загремели бьющиеся на черепки глиняные сосуды и поднялась пыль под множеством ног.

— Али…

Он рванулся вперед, помня, что перекидываться нельзя и помня, что это — хоть не его люди, но люди его Асталы. И убивать нельзя. Отшвырнув двоих, оказался в гуще свары — и протяжно, по-звериному вскрикнул, чувствуя запах свежей крови. Плевать было, кто зачинщик — виновны все, кто очутился тут, в чьих руках покачивался пояс или топорщилась палка.

Он раскидал драчунов, испытывая наслаждение и ярость, и сожалея лишь об одном — все быстро закончилось. Будто булыжник швырнули в воду, взлетели брызги — и все. Со стонами расползались покалеченные, присмиревшие.

— Прекратить, — раздалось с запозданием.

Юноша вскинул голову, подался назад. Прищурился от яркого солнечного света. Перед оборотнем возвышалась всадница на грис — Халлики, в сопровождении не сестры на сей раз, а одного из молодых родственников. Тонкая, словно лиана, черная на фоне солнечного диска — лица женщины видно не было.

— Ты вносишь смуту больше, чем зачинщики драки. Это не твой дом, чтобы творить все, что угодно.

Кайе встряхнул головой, раздраженно убирая с глаз челку.

— Это мой дом.

— Ты можешь распоряжаться своими, не смей…

Тоненько взвизгнула грис, отшатнулась от узкой черной вспышки. Перед копытами кобылицы образовалась обугленная выбоина длиной в человеческий рост — в камне. Молодой спутник Халлики схватился за чекели, но женщина протянула руку, останавливая его:

— Не стоит.

Развернула грис, еще раз внимательно просмотрела через плечо на юношу — внимательно, по-птичьи клоня голову.

— Поосторожней. — Умчалась.

Когда дед получил письмо от Халлики, Киаль как раз пришла навестить деда. И, движимая любопытством, попросила показать свиток. Отметила, как заметно осунулся дед, явно не в силах равнодушно принять неприятности. Тихонько выскользнула из комнаты и отправилась искать Къятту. Как назло, его не было дома — тогда Киаль велела оседлать грис и поехала к реке, помня — он говорил, что направится туда. Ей повезло — Къятту она встретила по дороге, и рассказала о свитке, встревоженная не столько письмом, сколько выражением лица деда. А Къятта молчал, не спеша обсуждать новости.

— Послушай, — она потянула за руку старшего брата. Тот нетерпеливо откликнулся:

— Что тебе еще?

— Чинья погибла. Если он снова… Он был совсем прежним, когда Чинья жила. Даже лучше. А теперь его могут тоже убить, да?

— Я не знаю. Я не могу найти ему еще одну Чинью…

— Но разве девушек мало?

— О! — рассмеялся, будто раскусил горький орех, — Этого добра пол-Асталы! О Чинье он… заботился на свой лад. Считал своей, понимаешь? Не игрушкой, а — своей. И это держало здесь. Замену — не примет. Мальчишеская гордость… заносчивости у него хватает, но уж лучше так.

— И что теперь? Как ты…

— Тень не режут надвое.

Поглядел поверх головы Киаль и сказал совершенно спокойно:

— Если его решат уничтожить, я и сам не знаю, что будет.

Только что прошел дождь. Наброшенная на плечи белая накидка из кроличьих шкурок отлично защищала от утренней прохлады — в комнате тоже было очень свежо. А недавно никакие накидки не оказывались нужны, даже на мокрой земле приходил спокойный сон, даже в горах не было холодно. Ахатта лишь недавно начал осознавать — прошла молодость, да и расцвет сил остался в прошлом. Так некстати…

Да, старость всегда подступает некстати, и все же хотелось бы передавать власть и уходить на покой в мирные дни. Но о покое еще рано, еще никто не смеет заявлять о смене ведущего — ни свои, ни чужие.

— Ты пошутил насчет Совета, надеюсь? Это стихия, оружие, но управлять… — дед чуть развел в стороны ладони — искреннее недоумение. — Тем более сейчас, когда он больше чем наполовину хищник.

— Никто не говорит об управлении. И сейчас он вполне в здравом рассудке, таньи. Слова сестер Икиари мало что значат. Он просто справился с устроившими свару на свой лад.

— Я видел след от его Огня на камнях. В здравом, говоришь? Надолго ли? После смерти Чиньи… А с Халлики понятно без слов. Мальчик излишне самолюбив, этому не мешает даже звериная сущность.

— А долго думал, таньи. Ты же не считаешь, что я не в своем уме? Мы можем взять его третьим. Без права полного голоса, разумеется. Просто — слушать. Присутствовать. Возможно — если нас поддержит еще хоть один Род. Глава Совета имеет право держать при себе ученика — и это не влияет на дальнейший выбор. Так делалось, таньи. Я смотрел свитки — так было, просто потом позабыли про это. Но закона мы не нарушим.

— Ты перегрелся вчера на солнце, — раздраженно проговорил дед, — Хочешь разрушить все, на чем держится первенство нашего Рода.

— Подумай, таньи, — уважительно, и одновременно терпеливо, словно к непонятливому ученику: — Сейчас он в себе, и такое может продлиться достаточно долгое время… может быть, я найду средство удержать его насовсем.

Дед раздраженно отвернулся, давая понять, что не желает продолжать пустой разговор:

— Семь Родов, кроме нашего!

— Ты сам сказал. Пока мы сильнее — странно было бы не использовать преимущество. Проглотят. Со мной согласен Тарра… — Ахатта повернулся резко, впился взглядом в лицо внука; — Тарра уговорит своих. А это неплохое подспорье. Я говорю — достаточно поддержки одного Рода, чтобы Глава Совета мог привлечь третьего.

— Требуешь пересмотра традиций?

— Ради еще более древних традиций. И — присутствовать, не решать. На это Совет должен пойти. Им же самим спокойнее будет.

Ахатта передразнил:

— "Имеет право взять третьего!" Готовя на свое место, хоть и негласно. Слова о том, что подобное не повлияет на выбор остальных — пустые слова. Прекрасно. Это похлеще выходок звереныша — это покушение на равновесие Асталы. Это он заговорил с тобой?

— Нет, разумеется.

— Тем лучше. Все места в Совете заняты — знаешь и сам. И никаких третьих.

— Места? Пока да.

Встретил острый, почти враждебный взгляд:

— Вот как?

Спокойно, лениво, ничуть не стараясь оскорбить или намекнуть на угрозу:

— Подумай с другой стороны. Ты не вечен. А я останусь и получу в напарники взрослого зверя, который сначала делает, а потом соизволит подумать. Никого больше он к месту в Совете не подпустит, считает его своим по праву. Или он, или пол-Асталы в крови.

— Ты шутишь.

— Вовсе нет. Пока на него еще можно влиять. Стоит помедлить… и он начнет устанавливать свои правила.

— Просто вызовешь бурю, которой опасаешься. И без того трудно поддерживать порядок — не ожидал, что мой собственный внук, которым я гордился, начнет разрушать то, что я создал!

— Не думаю, что сейчас кто-то выступит против нас. Они все же боятся его… и не знают, каково ему на самом деле.

— Олиика. — Тихим, спокойным голосом.

Глаза внука вспыхнули было — и погасли. Поморщился:

— Лучше бы ее совсем не было.

…Олиика — с пушистыми ресницами, крупными кольцами волос, лиловоглазая; голову клонила к плечу детски-доверчивым жестом, и сама была — не стрела упругая, тонкая, но веревочка. Завяжи любым узлом, как пожелаешь.

Любимица всего Рода Икуи. Она не отличалась ни особым умом, ни особой отвагой. Но стоило ей улыбнуться, как в душе загоралось маленькое солнышко. Олиика не создана была для подводных течений — ее было бесполезно использовать как сплетающую кокон, куда угодила бы жертва. Но надолго она могла убедить и пень расцвести. Поэтому девушку стоило убрать из Асталы как можно скорее — иначе Олиика убедила бы Род Икуи не выступать за предложение Ахатты куда вернее, чем обратное сделал бы Тарра.

Мало кто сомневался, что Ийа держит при себе девушку лишь для того, чтобы влиять на сильный, но тяжеловесный и медлительный Род. Ведь к себе в семью он ее вводить, похоже, не собирался. Впрочем, Олиика была по-настоящему хороша — для тех, кто ценит не только самку, но и другую красоту, красоту солнечного утра.

— Девочка без собственной воли… но очень полезна хозяину. Что же ты предлагаешь? Не убить Олиику, надеюсь? — вроде в шутку спросил, а неприязнь во взгляде не скрыть.

— Услать далеко… Тарра и сам поможет. Подумаем, куда лучше.

— Смотрю, у тебя все продумано. А что дальше?

— Дальше?

— Чего ты хочешь добиться на самом деле? — резко спросил дед.

Къятта не шевелился некоторое время, потом тяжело сказал, разбивая тишину:

— Члена Совета труднее осудить на смерть, если он не спровоцирует на это прямо в Доме Звезд. Ты ревнуешь к собственному внуку… а я хочу сохранить ему жизнь и рассудок.

— Почему? — глядя в упор, спросил Ахатта. — Что ты затеял в недалеком будущем? Я знаю, сколько сил ты тратишь на мальчишку. Он — пугало даже для Сильнейших, но, если я еще не выжил из ума, ты не намерен устраивать в Астале побоище. Значит, север? И как скоро, мой мальчик?

Ахатте показалось, что на миг в комнате вместо внука очутился огромный, вздыбивший шерсть волк с янтарного цвета глазами. Только на миг. Къятта заговорил:

— Север? Конечно. Только… — огромные силы тратил, удерживая то, что рвалось с губ. Не сдержался:

— Я всегда думал, что мать несет в себе чуждую Роду кровь… оказывается, не только она.

Встал, шагнул к выходу.

— Вернись! — опешивший от смертельного оскорбления дед ничего не успел больше.

— А пошел ты! — донеслось уже из коридора.

Ежегодный праздник солнцестояния на сей раз вышел чересчур пышным и неистовым — памятуя о недавних бурях, страшась новых, люди старательно веселились, пьяным весельем пытаясь глушить тревогу. Сегодня им позволялось многое, и не один человек должен был встретить рассвет по ту сторону мира.

А в Домах Сильнейших — по большинству — особой радости не было. Эти люди смотрели на бесновавшиеся толпы, словно охотники, давшие ручным зверям вволю поиграть с кровавой добычей. Даже в центре толпы — скорее наблюдали, не позволяя себе терять головы. Темная Сила составляла их суть, но дать ей выплеснуться сегодня полной мерой бы слишком опасно.

Не только разгул властвовал в Астале — и светлое веселье было, и женщины танцевали с цветами на площади; только зорко следила охрана, готовая мгновенно стать щитом, если людская масса хлынет на эту самую площадь, одержимая желанием хватать все подряд.

Кайе полусутками раньше вернулся из леса — наслаждением было впервые за долгое время нестись между стволов, ощущая не человечье — кошачье тело. А сейчас понимал — зверь не только не успокоился, получив позволение вырваться, напротив, не хочет снова быть запертым и бьется о стены. Но толпа притягивала и зверя, и человека, и он брел один, раздвигая толпу, как раскаленный нож режет масло. Просто смотрел, слушал и вдыхал запахи — этого было достаточно и даже чересчур много. Гибкие силуэты мелькали повсюду — выбирай не глядя, никто не откажет. А если и скажет нет — разве это не раззадорит хищника?

Показалось — мелькнула фигурка с распущенными волосами, с косичкой, спадающей на левую щеку. Таличе? Она-то откуда здесь, среди готовых на все людей? Дернулся — увести. Потом понял — если и не почудилось, то опаснее всех для нее — он сам. Другие — не тронут.

Рядом горланили песни. Нестройные голоса и звуки свирелей смешивались с рокотом барабанов.

Прислонился к большому камню с высеченными письменами. Каждый вдох причинял боль, перед глазами все было красным. Запахи, звуки… не мог этого выносить, и огонь жег изнутри совсем уж невыносимо. И ужас. Так не бывает… так не должно быть… Он пытался уйти от огня, но нашел безумного зверя. Остатками разума качнулся обратно, и погрузился в бешеную пляску пламени. Но это не был привычный с детства огонь, этот хотел разрушить его самого — и разрушал.

Когда-то испытывал похожее… давно. Кровь текла по губам тогда… Къятта…

Он вскинул тяжелую голову, пытаясь разглядеть лица, найти хоть кого-то, кому под силу унять это пламя. Все лица отливали красным, и голосов было — не различить, только шум.

— Ты что? — прозвенело над ухом, и он сумел свести воедино плавающие пятна.

Улиши.

— Ты… ой! — Он перехватил запястье юной женщины, смотрел, не отрываясь — не в лицо, а на горло ее, где под кожей билась такая живая, такая алая струйка.

Улиши что-то говорила, но слов разобрать не мог. Кровь… близко. Улиши айо, но с ним не справится. Оттолкнул ее руку, понимая — нельзя. Ни ее, ни кого-нибудь из Сильнейших. Брат… где он? Почему его нет? А эта все пыталась утянуть юношу куда-то в круг, в сердце людского сборища. Смеялась.

Отбросив руки девушки, стал выбираться из толпы. Дальше от центра площади, дальше, туда, где не встретишь никого из Родов Асталы. И, оказавшись вблизи внешнего круга, там, где толпа была куда разреженней, ухватил кого-то первого попавшего и рванул кожу на его горле зубами.

Кровь обожгла изнутри, потекла и на землю, приглушая безумие, усмиряя боль.

Но слишком много кричали рядом; оттолкнул тело и двинулся дальше.

К Башне.

У Айтли перехватило дыхание, когда на пороге возникла фигура оборотня. Был он… Айтли шарахнулся назад, не заботясь, как сохранить лицо. Но тот лишь окинул его мутным взором и сел у входа.

…Здесь было… прохладнее, что ли. Чужая Сила, хоть и запечатанная серебром, чужая кровь. Северяне, подумал без ненависти на сей раз.

— Сними браслет.

— Я не могу, он запаян, — откликнулся Айтли, уже справившись с приступом страха.

— Дай руку.

Протянул, внутренне вздрагивая — неужто придется испачкаться в чьей-то крови, которая еще не высохла?

Оборотень схватил его руку, пальцами подцепил край браслета, сжал сильно. Разорвать не получалось, и тогда он направил Огонь на серебро. Айтли с вновь растущим ужасом понял, что серебро не нагрелось, но плавится под пальцами.

Рывком сдернул испорченную вещь, поранив запястье заложника. Серебро вобрало в себя часть огня… еще одну часть. Но все равно оставалось много. Казалось, тело звенит изнутри, настолько тонкой стала оболочка. И больно… хотя это не страшно, привык. Языком тронул эту, северную кровь, лизнул — на вкус она не отличалась от южной. Выпустил руку Айтли. Откинулся к стене, закрыв глаза.

Тут… можно хотя бы дышать.

Прохладные пальцы легли на виски. Прохлада потекла в вены, успокаивая… северная Сила, освобожденная. Легкая, прозрачная, как дождевые струи.

Дождевые струи… Таличе, вспомнил — и думал о ней.

Струйки весеннего ливня скользили по вискам, по лбу, по глазам… смывали алые пятна. Потом дождь кончился.

Открыл глаза, поднялся. Улыбнулся. Увидел — тень ответной улыбки скользнула по тонким губам.

— На, — Кайе поднял с пола, протянул то, что было браслетом.

— Зачем? Теперь его не надеть…

— Оставь на память. Я пришлю того, кто новый закроет.

Айтли кивнул: свобода — это заманчиво, но кто же позволит?

Впервые почувствовал себя легко в присутствии оборотня… можно дышать полной грудью. Хорошо-то как!

— Что там, снаружи?

— Праздник. — Добавил: — Сюда никто не придет.

— О сестре… ничего?

— Я не знаю.

Кивнул на прощанье и вышел.

Ночь уползла, уставшая от света, движений и грохота. Рассвет висел блеклой дымкой, глядя на пустеющие площади и улицы, и сомневался, стоит ли ему спускаться сюда. Рассвету было не по себе.

Имма покусывала листик мяты, пытаясь прогнать привкус сладкого дыма во рту. Праздники ее не интересовали, но упустить возможность обнаружить очередную «диковинку» она не могла. Почти все время она просидела на постаменте возле черной стелы на краю площади, и лишь изредка ныряла в толпу.

Там, на постаменте, и нашел ее Ийа, протянул руку — идем. Уставшая Имма послушалась, она всегда слушалась, если дело не касалось ее личного мира.

— Ты видела его сегодня? Кайе? — и, не ожидая ответа, продолжил: — Я боялся, все закончится плохо. Но он подевался куда-то.

— Чего же ты ждал? И почему никому не сказал? — удивилась Имма.

— Я видел энихи, а не человека. Такого, который отчаянно нуждается в крови… и способен когтями искры высекать из камней. Я потерял его из виду и больше найти не смог. Искал.

Он какое-то время шел молча, и спутница не нарушала течения его мыслей. Пальцы ее подрагивали, как всегда — в воздухе после праздника парило много невидимых нитей.

— Имма, я хотел сделать больно старшему. Я вел себя, как дурак.

Молодая женщина изумленно воззрилась на друга, и руки ее замерли.

— Я не стал любить Къятту, — усмехнулся невесело. — Но мальчишка… — Шагнул в сторону и присел на медный край фонтана в виде ревущего оленя. — Он был несносным ребенком. А сейчас я не понимаю, что от него ожидать. И он… я касался его души. Он плохо владеет собой, ему едва удается справляться с Огнем. Но он сильнее, чем я мог надеяться — я говорю про тело. Раньше я мог мечтать, что он сожжет сам себя. Теперь скажу — нет. Еще пока нет. Зато любого другого — и удержаться вряд ли сумеет. И не станет — он убивает, как дышит.

— Тебе-то что? — растерянно спросила Имма. — Пусть северяне боятся…

— Имма, они далеко, а мы — рядом. Юг давно уже напоминает болото… Каждый верит, что неуязвим, и хочет быть первым. Такое было в начале, ты знаешь.

— Но что тебя беспокоит? — молодая женщина подошла к нему, положила ладонь на плечо. — Все давно пришло в равновесие…

— Я говорил тебе много весен назад — для развлечения искать новых, обладающих Силой, опасно. Мы и так… тесно здесь, душно, ты понимаешь? Всех нас чересчур много, давно не умирают из-за попытки доказать другому свое право первенства. Даже круг стал почти игрой…

— Ты хочешь, чтобы мы умирали? — Имма сняла руку, отступила от друга детства.

— Я не хочу. — Перевел дыхание. — Я умею учиться. Не испытываю отвращения, глядя на север. Они станут против нас вместе, потому что им есть, к чему стремиться. Неважно, пусть это золото или земля. Они на самом деле ненавидят нас. А мы…

— Ты говорил о мальчишке.

— Да, — Ийа кивнул, помолчал, собираясь с мыслями. — Скоро вулкан проснется. И первыми погребет тех, кто ближе к нему.

— Боишься?

— Разве я говорил об этом? — произнес, не скрывая досады.

— Ты говорил — после «перьев» — что не испытываешь к нему неприязни.

— Верно. А еще… можешь считать меня идиотом. Но чем дальше, тем тяжелее в Астале — воздух перед грозой похож на то, что сейчас здесь. Ни грома еще, ни молний… и туча вроде как далеко. Но тяжко, Имма.

— Может, вулкан просыпается у нас под ногами? — испуганно спросила она.

— Верно… Только не тот, не бойся. Такие вулканы, из которых настоящая лава, родятся в горах. Но Лима… живая, и она сердится очень. Не знаю, на что… — он встряхнул головой, прогоняя мысли, и спросил подругу:

— Ты все еще настроена выполнить просьбу Къятты? Новолуние завтра. Стоит ли?

— Я обещала, — отозвалась Имма. — И мне самой интересно.

Ийа вернулся домой — после праздника видеть никого не хотелось. И не спалось — он встал еще затемно, не покидало смутное ощущение тревоги; услышал топот ног бегущего человека. Кто-то стрелой несся по дорожке их сада.

Крикнул ему — что случилось? Но гонец и сам бежал к дому Ийа. Только что прилетел голубь с письмом из долины Сиван.

Новости были тяжелыми — легкий лагерь разведчиков, охранявших найденный ими богатый «колодец» с солнечным камнем, оказался пустым, когда туда прибыли южане-рабочие. Точнее, ни одного живого человека не было в нем. Отчего разведчики умерли, понять не удалось. Северяне стояли поблизости, и равнодушно заверили, что убило их дыхание земли. «Колодец» оказался почти пустым, похоже, работы по его опустошению начались сразу же, как только смерть настигла южан.

Новости всколыхнули Асталу — и земледельцы, и ремесленники побросали занятия, пусть ненадолго, и обменивались новостями. Правда, пока всего лишь прилетел голубь — через пару дней должен был явиться гонец, который расскажет все — в том числе и о действиях и словах северян. Такое не доверить письму.

Къятта в отличие от многих удивленным не казался.

— Не произносите при мне этого слова — эсса, — губы дрогнули, исказились, и лицо на миг стало очень неприятным. — Родные, отдающие детей ради камня… Сестра, одновременно с братом зачатая, бросает его — разве ей что грозило здесь?

— Мы не оставили бы их жить, узнав про Долину. Северяне нарушили соглашение…

— Думаешь, она знала? Тогда тем более. Бездна, они — одна кровь, и оставить половину свою — умирать!

— Это значимо для нас, не для них, — спокойно проговорил дед. — У них каждый сам за себя. Какое тебе дело до семейных уз эсса?

— Мне… — он взял себя в руки, и теперь, казалось, сожалеет о вспышке. — Только одно — не знал, что можно испытывать к ним еще большее презрение. Теперь знаю.

— Пока мы подождем. Гонец важнее голубя — мало ли кто что напишет. Если же известие — правда… Тогда юг не станет молчать. Неужели они хотели получить вторую реку Иска? Зачем это им? — Ахатта полностью ушел в свои мысли, и морщины очень глубоко прорезали кожу. — А ведь придется сдерживать особо ретивых — и разговаривать с эсса, причем прямо там, в Долине. Кому доверить разговор в Долине Сиван? Я не знаю. Но если я не решу, они решат сами.

— Разговор? После того, как они убили наших?

— Это мы доказать не можем. А вот они помнят, что сделали мы. Тарра мог бы вести переговоры, но Лачи куда хитрее его. Ты… — заметив, как внук помотал головой, дед ответил жестом согласия. — И правильно. Я рад, что ты не рвешься в долину.

— Я не хочу разговаривать с ними. — Спокойно подтвердил Къятта. — А ты… миротворец.

— Я буду думать долго.

В комнату просунулась голова. Кайе напоминал сейчас хищника, взявшего след, разве что уши торчком не стояли.

— Наконец решили потрепать северян? — он оказался в комнате весь.

— Нет! — отрезал дед. — Хватит, идите оба отсюда.

— А что будет с этим…? — Къятта не уточнил, но дед понял. Пожал плечами:

— Я с самого начала уверен был — их послали на смерть.

— Мы не можем взять его под свою защиту? После того, как сестра…

— Вот именно. Мы и так опозорились дальше некуда.

Дед подал знак — разговор окончен. Братья вышли вместе, одновременно перешагнув порог — и остановились одновременно, уже по ту сторону.

Младший хмуро сказал:

— Чувствую себя дураком…

— Ты и ведешь себя по-дурацки с момента, как сделал первый шаг.

— Я совсем не понимаю людей.

— Не страшно. Знаешь, если медведь идет прямо на сидящую на земле птицу, это проблема птицы, а не медведя.

— Но я… стараюсь убежать от того, что не понимаю… словно трусливая йука.

— Ты? Убегать?

— Убегать можно по-разному… убивая, или просто не желая думать, — горло перехватило, и хрипло сказал: — Как с Таличе…

— Ты ее помнишь? — ошеломленно. — Если б она была твоей первой женщиной, я бы понял еще…

Растерянно:

— А первую я и забыл…

Глава 24

Тейит

Седьмой день Огонек с Лиа переходили от селения к селению в низине, где растили сладкий тростник. Тут повсюду струилась вода, и порой дорогу им заменял широкий ручей — и узкая долбленка несла их от поворота к повороту.

Тростник пел, гудел на ветру разными голосами — низким, порой хрипловатым, и тонким, протяжным; он подманивал ветер, чтобы тот поселился в теле тростника. А потом кто-нибудь срежет стебель и сделает свирель-ули, и удивится, заслышав в трепещущем звуке жалобу ветра…

Лиа видела, как важно подростку знать — он может что-то и сам, и поручала не самое легкое. Хотя везло им — немного больных было на их пути, сила Мейо Алей хранила людей этой низины. Или, может, поющий тростник хранил, приманивая покой переливчатыми звуками, отпугивая беду?

"Перья" появились на закате седьмого дня. Три — два почти сразу развернулись и заскользили к горам, в направлении озера Туи, и одно, изгибаясь игриво, накренилось — и словно с огромного склона плавно поехало вниз, к полям.

Целительница с внуком едва-едва покинули лодку и перешли на другую сторону поля, где начиналась хорошая, ведущая к Тейит дорога. Тут и заметили гостя. Сбросив с плеч кожаные дорожные сумки, Лиа и Огонек остановились — и остановились их провожатые.

"Перо" было в рост человека длиной — нежное, полупрозрачное.

Люди вскинули головы. Прозрачное, легкое, дитя неба плавно покачивалось в воздухе, приближалось, чуть изгибаясь, и это походило на танец.

— Мейо Алей, и нет никого, кто бы мог отогнать, — простонал мужчина-проводник.

— Есть у них, да на нас наплевать… окраина. В глине возимся, — откликнулся другой.

— Мимо лети, мимо, — едва слышно шептал первый из провожатых, не отрывая взгляда от плывущего в воздухе чуда.

— Мне всегда хотелось понять, думают ли они, понимают ли нас, — задумчиво произнесла Лиа. С запрокинутой головой следила за мягкими движениями «пера». А оно приближалось.

Такое легкое, безобидное с виду. Только целительница видела, во что порой превращались дома после того, как «перо» покружило над ними. Груда обломков… И люди… Никого не удалось спасти. Даже кости их были раздавлены, словно не легкое перышко пролетело над головой, а упала плита, да еще покружилась на месте, перемешивая жилы и кости.

И ничуть не реже «перья» не причиняли вреда. Просто покружатся, словно рассматривая, и улетят прочь. Разные — от руки длиной до роста двух человек. Никогда «перья» не гнались за людьми… просто некоторым не повезло стать у них на дороге. Знать бы еще, где проходят эти дороги…

— Уходим отсюда, — не выдержал один. Он готов был бежать сломя голову, бросить и женщину, и мальчишку.

— Погоди, — Лиа стояла, не сводя глаз с плывущего полупрозрачного чуда. — Ведь что-то им нужно.

— И дикие звери приходят порой взглянуть на человека.

— Зверей нетрудно понять. — Морщинки обозначились на лбу женщины, — Впрочем, порой я не понимала собственную дочь. Да и от южных соседей, хоть они и вполне люди, не знаешь, чего ждать.

— Люди, — криво усмехнулся мужчина, как и Лиа, не отрываясь от нежданного гостя. — Какие они люди…

И разобрал шепот сзади:

— Мне кажется, оно услышало бы меня…

— Сумасшедший! О бабке подумай! Каково ей смотреть, как тебя расплющит?! — мужчина качнулся было к мальчишке, потом попятился, но все же удержался на месте; второй уже спешил подальше от опасного гостя, понимая, что тот захочет — нагонит.

Огонек, завороженный его покачиваниями, сделал шаг вперед… еще шаг, и еще… цепочка на шее и камень налились холодом, потом неподъемной тяжестью на шее повисли. Но подросток сделал еще движение, не сам даже — «перо» вело. Цепочка удавкой стянулась на горле… и лопнула. А мальчишка шел, протягивая руки к плывущему над головой чуду и шепча нелепые слова — приветствия, нежности всякие, которые знал. И понимал самым краем сознания — на него смотрят оторопелые поселяне и Лиа.

Не заметил, как ноги оторвались от земли.

Люди в отдалении ахнули, а мальчишка стоял на воздухе, словно на невидимом плоту, и воздушная река несла его вперед, за «пером». Выше. Дальше.

Шагов десять пролетел, и воздушная река плавно опустила его на траву. «Перо» качнулось над головой, почти коснувшись протянутых рук, развернулось и заскользило прочь.

Огонек остался, улыбаясь бессмысленно и счастливо.

— Мальчик! — Лиа вцепилась в него совсем уж отчаянно. — Как ты мог, мальчик!

— Я видел их раньше. Такие красивые, — выдохнул Огонек, не сводя глаз с уже пустого неба. Только птицы летали у горизонта.

— Ты… летал за ними вот так?

— Нет, никогда, — с сожалением, — Аньу, я не умею. Оно подняло меня само… Оно посмотреть приходило!

— "Перо" — может быть, а ты пошел за ним, желая что-то доказать непонятно кому, — печально сказала Лиа. — Я тебя звала…

— Не знаю, — вздохнул подросток, чувствуя, как уши начинают гореть. Огляделся — люди стояли поодаль, шептались. Проговорил покаянно:

— Аньу, не сердись на меня. Они же… просто необыкновенные.

— Они красивы, — согласилась Лиа. — Я тоже забывала про все на свете, видя их движения. Но они губят людей.

— Все опасное красиво, — одними губами отозвался мальчишка, и продолжил громче: — Пожар, смерч, водопад… все это красиво. И смертельно порой.

— Это не наша красота, не человеческая.

— Юг говорит иначе…

— Потому их и не считают в полной мере людьми. Скорее… хищниками.

— Нет, — Огонек дернулся, прикрыл глаза ладонью от ставшего слишком ярким света. — Нет, аньу. Я хочу быть… человеком. — И попросил еле слышно: — Научи меня.

В Тейит, слушая веселую возню своих детей во дворе, Лачи не испытывал радости. Все скоротечно… недавняя победа может стать поражением, не успеешь вздохнуть. Те, во дворе, имеют все, и ближайшие надежды главы Хрусталя связаны отнюдь не с ними.

А с тем, кто ненадолго покинул высеченный в скалах город, испросив позволения, правда.

— Он слишком привязался к Лиа-целительнице, — Лачи был погружен в себя, и слова звучали, будто из глубины. — Это и хорошо, и плохо. Мальчик осознает свою нужность… однако же никто не слышит, какие разговоры они ведут наедине.

— Лиа не слишком умна, — возразила Саати.

— Только дочь ее оказалась достаточно непредсказуемой, чтобы покинуть север с южанином и прихватить с собой парочку друзей.

— Разве это — признак большого ума обеих?

— Всего лишь признак мышления, отличного от обыденного. Пожалуй, мальчику пора отдохнуть от искусства исцеления и заняться иным — например, воинским искусством. Я с удовольствием доверю его, допустим, Кави — так у его сестры и Илы останется полная уверенность, что мальчишка у них на виду.

— А что скажет Лайа?

— Ах, эта женщина? — Лачи улыбнулся, словно выныривая на поверхность. — Ее племянница общается с полукровкой. Я ни в коем случае не намерен мешать их дружбе! У Лайа не будет ни малейшего повода для недовольства.

Не сразу целительница и полукровка прибыли в Ауста; при входе Лиа перехватила знакомая ее — красильщица, судя по неотмытым пятнам кошенили на руках. На сей раз пациентом стала маленькая девочка, засорившая глаз. Обрадованные помощью родители вручили пожилой женщине корзину с лепешками и маленькими желтыми клубнями, и теперь подросток нес ее к дому Лиа. Огонек намеревался побыть у бабушки совсем немного, и вернуться в свое обиталище. А Лиа собиралась привести дом в порядок, чтобы не стал заброшенным.

Боль копьем пронзила левую половину спины. Охнув, Огонек упал на колени, не в силах ни согнуться, ни разогнуться. «Умираю», — мелькнуло в голове. Жизнь перед глазами не проносилась, хоть слышал — бывает такое, только синие и алые круги вращались бешено.

— Мальчик, что ты? Что с тобой?! — Руки Лиа подхватили его, голос доносился как через ватную стену.

— Копье…

— Что ты, какое копье? — почти закричала целительница.

— Там… больно… — он повалился вперед, едва не сбив маленькую женщину с ног.

Потом, лежа в ее домике, он не решался двинуться, хотя боль прошла. Почти, осталось легкое напоминание. Даже как Лиа с помощью соседа доставила его в дом — не помнил.

— Что это было, аньу?

— Я не знаю, маленький…

— Но я был уверен… мне было так… — растерянный, он уткнулся носом в подушку. Вздрогнули губы. Напугать Лиа… так стыдно.

Прохладная рука легла ему на локоть.

— Так бывает, малыш. Может, попросту сделали плохо тому, на юге… и это было настолько сильно, что ваша прежняя связь вернулась на мгновения.

— А?! — позабыв про страх, что вернется рвущая боль, Огонек сел. — Что, значит, его убили?

— Откуда мне знать… Попробуй почувствовать.

— Нет, не хочу! — почти выкрикнул мальчишка. Снова соприкоснуться с этим… может, и умереть? Или другое что? Оглянулся испуганно, словно оборотень мог в любой миг появиться в хижине Лиа.

— Не бойся, он не придет и тебя за собой не утянет, — как показалось, грустно произнесла Лиа. — Вы долго не виделись. Всякая связь слабеет. Скоро ты перестанешь ощущать его совсем.

— Скорей бы! — ломким, высоким голосом произнес Огонек. — Аньу, как я устал! Лучше бы никогда…

— Но и мы тогда бы не встретились, — с мягким укором проговорила целительница.

— Прости, — прошептал мальчишка, и кровь прилила к лицу — отвернулся.

Стыдно было за свою слабость, ой как стыдно. Обрадовался новости, вернувшись в Ауста — велено отдать его под надзор Кави. Мол, пока молод, хоть немного поучится ножом владеть, да и просто телом своим, чтобы первый попавшийся ёжик не загрыз насмерть. «Ёжика» полукровка проглотил, не поморщившись — и правда ведь, как-то не приходилось от зверей отбиваться… кроме — ох, не надо об этом…

А вот Лиа попадаться на глаза не хотелось. Расхныкался, как ничтожество полное. Надо же, почудилось что-то, и сразу готов слезы на кулак наматывать! Да она не раз людей в черные пещеры провожала, перед этим всю Силу до капли отдав, а тут — полсуток просидела с ним, будто он и вправду вот-вот помрет! Стыдно… Вот пройдет время, он искусству бойца поучится, а потом к ней вернется, и к Шиму, и к Иве…

А как же люди, которым ты мог… ну, не то что сильно помочь, но хоть боль снять? — спрашивал внутренний голос. Так я же скоро, возражал сам себе. Я никогда не перестану о них заботиться… но я хочу стать сильнее. Если не как айо, если уж не дано — то хоть просто как человек…

Кираи было заметно меньше весен, чем Кави, и с Огоньком он сошелся ближе. Показывал, как бросать дротики, стрелять из маленького округлого лука — первое давалось Огоньку на диво легко, но к луку никак не мог приспособиться.

— Тебя когда-то учили, — задумчиво промолвил Кираи, наблюдая за солнечным бликом на мишени, в которой торчал брошенный подростком дротик. — Учил воин или охотник, может, тот и другой сразу.

— Отец? — робко спросил Огонек.

— Может, и женщина… такое тоже водится и у нас, и на юге. Посмотри на Элати. Сестра ее терпеть не может дальние дороги и лес, а Элати все нипочем.

"Отчего же Атали гордится не матерью — теткой?" чуть не сорвалось с языка; и сорвалось бы, успей они с Кираи сдружиться сильнее.

Но пока держал язык за зубами, тем паче — Тилави жил тут же, и, казалось, вот-вот и расскажет страшную тайну Огонька. И тогда — со скалы… орлом полетишь.

Огонька особо не дергали — он думал, заставят тренироваться со страшной силой, так нет. Ножи, дротики — Кираи и Кави довольны были, когда он в цель попадал, поправляли ошибки, но видно было — никто ни в охрану не собирается готовить Огонька, ни настоящего бойца из него делать. Метательное оружие знал бы, и только. Даже на лук скоро махнули рукой.

Зато Огонек пристрастился слушать разговоры старших товарищей — по вечерам те часто собирались, рассказывали разное, вспоминали. Все интересно было узнать, откуда шрам-знак на щеке и Кави и у Тилави откуда — через все лицо?

Охотничьи байки слушал с неослабевающим интересом, про древние похождения разных людей, оставшихся в памяти — тоже. А вот про юг — не любил. Про стычки с югом слушать едва-едва мог — казалось, наизнанку кто Огонька выворачивает.

Ну зачем, хотелось взмолиться. Зачем нести самое тяжкое сюда, где так хорошо и уютно? Зачем рассказывать такое, от чего тревога начинает скулить в костях?

Умывшись после очередной тренировки, отдохнув и полистав пару давно изученных свитков — бездумно, подросток появился во дворе. Направился к группке людей, стоявших возле стены; заросли темно-фиолетового шалфея пенились там, но стоявшие не замечали цветов, равнодушно наступая на них.

Разговаривали четверо — Кави, Кираи, человек, чьего имени Огонек не знал, старший из всех — и Эйнели, доверенное лицо Лачи, ровесник Кираи. Лица у всех четверых были сумрачные — и вовсе не от висевшей над головами тучи.

Когда понял, о чем они, вознамерился уйти — благо, на него и внимания не обратили — но любопытство пересилило.

Слушал, мучаясь желанием покинуть дворик — проклятое любопытство удерживало. Снова боль и кровь… то, о чем не хочется знать — и от чего невозможно оторваться…

— У меня друг погиб на реке Иска, — невыразительно проговорил Кави. — Я был тогда в Чема… Меня звали с собой, не помню, что удержало. Помню того, кто принес нам известие — никого не осталось. У него самого обгорела кожа, и волосы были опалены.

— Что ж, наши ведь и вправду перестарались, — откликнулся Кираи. — С чего их понесло на южную землю?

— Ты не понимаешь… Идти по следу золотой жилы, когда она убегает, издевается, не даваясь в руки — и вдруг обнаружить ее на самом берегу… и знать, что на другом берегу золота еще больше. Они нарушили договор. Но все — слышите?! — все покинули южный берег по требованию! Неужели они заслужили страшной смерти в огне?!

— Наверное, южане считают, что да, — вступил Эйнели. — Мальчишку нам не отдали…

Огонек насторожил уши.

— Какого мальчишку?

Четвертый собеседник выругался, прежде чем ответить. Сказал:

— Они предложили нам золото… и не только. И Лачи принял его. Можно подумать, смерть легко оплатить так же, как покупают морские диковинки или редкие шкуры… Помнится, даже родной брат Лачи рассердился на него и предложил пойти поклониться южанам.

— А… соправительница?

— Если бы Лайа начала говорить громко, ей сумели бы закрыть рот, — вполголоса проговорил Эйнели, обернувшись, и, видимо, не сочтя полукровку опасным. — Я не знаю, о чем думал Лачи. Но можете быть уверены — за горло Лайа он держал крепко…

Огонек шагнул к выходу — спиной вперед. И только через три шага повернулся и пошел очень быстро, опасаясь совсем не нужного оклика.

День ли выдался чересчур ясный, прочищающий память, или время пришло, но почти забытые фразы, брошенные со смехом и вскользь, новый смысл обрели. Ведь кое-чему научили его и в Астале… уж названия тамошние запомнил. И названия места, где стояла башня заброшенная — тоже.

Много ли может пройти ребенок — один, через лес?

В голове стучало одно, звонко стучало, молоточком чеканщика: река Иска. Название, и хлопанье крыльев: стая белых птиц, взмывающих в воздух.

Он видел языки огня, от которых небо вздрагивало и старалось подняться повыше. Светлые волосы женщины, испачканные пеплом… она откидывала их за плечо резким движением. Чувствовал беспомощность полную, и жар, от которого мысли спекались.

И сквозь пламя летела смеющаяся фигурка, раскинувшая руки беспечно. Лицо, полное шального восторга. Наверное, он и был таким… там.

— Тварь… — прошептал мальчишка.

Скосился на собственное плечо. Стиснул в кулаке рукоятку тяжелого обсидианового ножа. И, решившись, прикусил губу и медленно, стараясь не думать и не морщиться, разрезал наискось давно зажившие шрамы.

Глава 25

Астала

Северянин настолько привык прислушиваться к малейшему шороху, что поражался — как уши его еще не стали длинными, словно у зайца? Обычно говорили о пустяках — сменявшаяся охрана, или давно уже редкие южные гости. Те, кто приходили не поодиночке, на ходу иногда обменивались новостями — так, по кусочкам, Айтли узнавал хоть что-то. Спрашивать в открытую он не стал бы ни в коем случае. Разве что о сестре иногда срывались вопросы.

Вот и сейчас — за окном послышались голоса. Двое направлялись к тому крылу, где жил он. И упомянули на сей раз о нем самом. Видимо, встретились прямо здесь — иначе не стали бы так, при Айтли… а впрочем, почему нет? — подумал. Он-то кто? Услышит, велика важность.

— Наши люди нашли ее раньше! Даже звери не заходят в чужие владения! — неприкрытая неприязнь звучала в голосе мужчины.

— Наших мало. А добыча… кто сильнее, тот и берет, — грустный женский голос. — И опять будет кровь.

— А заложники…

— Мальчик-то здесь. А девочка очень кстати сбежала. Знала, я думаю.

Они вошли. Женщина… видел ее впервые, очень красивая, почему-то с короткими волосами — этим напомнила оборотня. Мужчина — тот, что говорил со стражами о побеге сестры. Высокий, плотный, видимо, очень сильный, с малоподвижным лицом. Айтли быстро сцепил руки за спиной — очень не хотел, чтобы заметили — на нем нет браслета. С сожалением подумал, что не может пользоваться Силой — тогда выдаст себя еще вернее.

Напрягся, готовый ко всему — но его лишь смерили взглядом, да мужчина внимательно осмотрел комнату. Женщина же… Айтли готов был поручиться, что она заметила отсутствие браслета. Но ничего не сказала.

Айтли всерьез задумался над слышанным после их ухода. Слишком много сказали… но недостаточно все же.

Повертел в руках испорченный браслет, спрятал его под циновкой. Сестра… едва не умер тогда, чувствуя, как ей плохо. Что-то сделали с ней, вероятно — оттого и решилась бежать… Может, просто свалилась без сил, выбравшись из Асталы?

А сам он? Что же теперь? Страх был подобен внезапно нахлынувшей тошноте: что сделал север?! О чем говорили эти двое?

Он лихорадочно заметался, пытаясь найти хоть что-нибудь, что может пригодиться в дорогу. Шионте… бутылочка для воды. А вот ножа — не позволено. Ладно… Припасов каких-нибудь тоже нет — но вечером еду принесут, что-нибудь сумеет оставить. Этле умница, она сумела сбежать. А сидеть тут, изображая бычка для ножа мясника — нелепо. Как бы ни поступил дядюшка, позволять ему распоряжаться собственной жизнью — предательство по отношению к себе самому.

Прижался лицом к решетке — солнце ушло на другую сторону неба, и прутья были холодными. Прижимался к металлу все плотнее, до боли, наказывая себя за глупость и бездействие. Сестра — молодец. Может быть, она приведет помощь — если успеет. А он…

Когда зашло солнце, двум охранникам, сидящим у входа в дом, почудилось змеиное шипение: прохладное, бесплотное, проникающее в тело ненавязчиво и непреклонно. Один обернулся и привстал, пытаясь сообразить, что происходит, но застыл на полужесте, как и напарник его. Со стороны было, чему удивиться — люди просто заснули, оставаясь в позах, совсем неудобных для сна. Из дверного проема появилась фигура, оглянулась по сторонам, и, пригибаясь, сбежала по ступеням, крадучись заскользила вдоль изгороди.

У ворот дежурили еще трое.

С троими одновременно Айтли справиться не сумел бы, и вскорости один из охранников испытал неодолимое любопытство, вглядываясь в темный закуток сада.

— Ты куда? — лениво окликнул его соратник, видя, что тот направляется непонятно куда и непонятно зачем.

— Сейчас приду… погоди, — нетерпеливо отозвался тот и ушел. А сад шелестел, наполняясь каким-то змеиным маревом — вкрадчивым, жарким и обволакивающим.

Через очень короткое время перед опешившими стражниками появилась фигурка в шионте, и те не успели даже прикрыться «щитом», введенные в заблуждение шелестящей колыбельной, льющейся со всех сторон.

Стражники спали.

— Он уканэ, как и сестра, — задумчиво сказал Тарра, который первым узнал о побеге. — Впрочем, в городе он завесу ставить не будет — верный способ привлечь еще больше внимания. У северянки была хорошая грис, были припасы. У него ничего нет. Этот побег — жест отчаяния, — Тарра тронул повод. — Наверное, он понял.

Оборотень резко выдохнул. Спутник обернулся, чуть приподнял бровь.

Но Кайе молчал. Всю дорогу молчал, пока не достигли окраин. Тогда юноша остановил свою кобылицу.

— Тарра… — смотрел очень серьезно. — Я найду его. Не смог найти северянку… его найду. Но не тронь, слышишь?!

Тарра сумрачно смерил взглядом его. Пальцем обвел свой знак на плече.

— Что видишь? Неужто пятнистого ихи Арайа или цветок Кауки? Те льют кровь, как воду. Я — не трону. Мальчишка всего лишь боялся умереть; наказывать за это нельзя.

Тарра не хотел поднимать шума и был доволен, что удалось заручиться помощью оборотня, не ставя на уши весь его Род. Кайе сразу согласился отправиться в путь, и на вопрос, не хватятся ли, только пренебрежительно дернул головой — я не младенец, чтобы за мной следить.

Искать этого беглеца оказалось нетрудным занятием. Тарра был прав — в городе он и впрямь не поставил ни единой завесы. И дорогу избрал самую неудобную — ориентиром служило солнце, а больше северянин не знал ничего о пути домой. Не то что сестра. Приближаясь к окраинным поселениям, люди стали очень осторожны — и сняли пару завес. Оборотень не перекидывался — ехал рядом с Тарой, давая указания, куда повернуть.

— Неужели ты чувствуешь след даже так? — потрясенно спросил один из спутников.

— Не так, как звери, — угрюмо отозвался тот, и ощутил на языке привкус крови, а на висках — прохладу от северного дождя. Вот какой след подарил Айтли невольно. Достаточно малой нити, чтобы запуталась бабочка в паутине…

Скоро след стал совсем свежим — северянин долго не мог решить, свернуть направо или налево, и в конце концов все же выбрал верное направление, иначе дорога привела бы его обратно.

Вскорости показались лесные деревья, а получасом позже — поляна проглянула между стволами.

Оборотень остановился у края поляны, натянул повод.

— Он там.

— Ты точно знаешь?

— Да. Он никуда не успеет уйти. Он устал.

— А ты… — начал Тарра, видя, как тот поворачивает кобылицу обратно к Астале.

— Я не хочу быть здесь. Помни, что ты обещал, — он ударил ногами в бока грис, и та взвизгнула, сорвалась с места. Ветка хлестнула по плечу юноши, оставив алую полосу.

Еще когда ехал обратно, почувствовал себя очень плохо. К жгущему изнутри огню почти привык, но рана — ощущение непривычное. Боли он не боялся, поэтому внимания на нее почти не обратил. А вот запах крови, взявшийся непонятно откуда, сильно досаждал — как и головокружение. Спрыгнул с грис, но ноги подкашивались — передал повод молоденькой служанке, сам не повел животное к стойлу. Повернулся спиной, направляясь к себе, услышал испуганный вскрик.

— Рана открылась, — сказала Киаль, прибежавшая первой.

— Я не могу запретить тебе все вообще! — сквозь зубы обронил старший. — Ты вечно…

— Я упустил девушку. Если бы ушел и он…

— Будешь лежать дома, пока не позволю встать!

— Но ведь меня же лечили! — сказал по-детски обиженно, уже с перевязанной заново раной опустившись на постель.

— Охх… — старший потер виски, присел рядом. — Любой мальчишка-метельщик умнее тебя.

— Я никогда не обращался к целителям, и правильно, значит! — вскинулся тот, и поморщился — больно-таки.

— Чем больше Сила, тем тяжелее ей управлять, мог бы сообразить, раз не желаешь слушать. Простого человека умелый целитель поставит на ноги быстро… а таких, как мы… мда, — скептически оглядел оборотня, поправился: — Таких, как ты, лучше вообще не лечить. Всё.

Уже поднявшись, добавил:

— Встанешь — пожалеешь очень.

Новая, тусклая и ломкая луна заглядывала в комнату северянина. Наполовину тюрьма, наполовину уже привычное обиталище. Так и не смог заснуть. Ночная бабочка упорно крутилась над светильником, и Айтли отгонял ее, жалея глупую.

— Ну куда ты снова! — терпеливо повторил в десятый раз, наверное. Проще было погасить огонь и спать… или хоть лежать с открытыми глазами, но в темноте видел одно и то же — заросли, пропускающие всадников-южан. Айтли сидел возле дерева… встал, когда их увидел. Позволил подойти близко-близко. Хотел ударить — как мог, страх вызвать, или же ярость — чтобы убили здесь. А «щит» у предводителя был мощным… Юноша не ударил не потому, что испугался или понял бессмысленность — может, и удалось бы.

Просто во взгляде южанина не было злобы. И он — тот, приходивший с женщиной — чуть покачал головой, словно говоря — это лишнее.

Потом вспомнилась сестра — словно рядом присела, даже услышал ее смех. Ощутил острую ненависть ко всему югу — пропади он в Бездне! Отвлекся и не заметил, как на пороге возник человек — вроде он и полога не откидывал. Стоял неподвижно, но Айтли почувствовал себя зажатым в угол.

Как-то давно, тогда был совсем еще мальчишкой, был на дальних рубежах вместе с дядей — не с Лачи, с другим. И там они встретили волка — то ли бешеного, то ли просто очень злого. Айтли запомнил — волк, огромный, хромал, едва опираясь на окровавленную переднюю лапу. Но глаза его были ненавидящими, желто-оранжевыми. Потом мальчик стоял возле туши волка долго, пока вконец заждавшийся дядя не увел племянника силой. У мертвого волка глаза потускнели, но оставались такими же яростными. А еще запомнил — на неподвижный зрачок опустилась переливчатая зеленая мошка. Тогда Айтли от души пожалел мертвого хищника и чуть не вернулся — согнать, но рука дяди сжала его кисть и потащила мальчика прочь.

Стоящий сейчас перед Айтли больше походил на птицу, но у него были глаза того волка — яркие, ненавидящие, и было в них что-то… как в том мертвом волке, или в том, как волк держал на весу раненую лапу.

Это он принес подвеску сестры…

— С чем ты пришел сегодня? — спросил северянин как можно небрежнее. Браслет — новый — стал холоднее.

— С тем, что тебе не очень понравится, — ровно ответил гость.

— Вы сумели меня удержать; к счастью, сестра сумела избежать вашего гостеприимства. Но не советую забывать — север по-прежнему охраняет нас.

— Ты так думаешь? — зеленая мошка с жужжанием поднялась, и до сего мига застывший глаз моргнул, оказавшись живым. Совсем близко от руки Айтли лязгнули волчьи клыки:

— Мне плевать на тебя, на ваш север! Но я чуть не потерял его из-за твоей девки, теперь из-за тебя!

— Я рад, что ее здесь нет! — вскинулся, краем сознания пытаясь понять, о чем речь. — Кто бы ни помог ей бежать!

— Та уже умерла, — усмехнулся очень неприятно. — Знаешь, как выглядит человек с расколотой головой?

— Мне незачем это знать.

— Крысенок, — тихо и отчетливо. — Маленькая тварь. Ты думаешь, нужен кому-то… там? После того, что они сделали в долине Сиван? Нарушили договор, зная, что отвечать — вам?

— Что случилось? — Айтли сел на подоконник, ощущая спиной холодные прутья.

— Ты ведь все знаешь. Они дали слово, что не тронут крупнейший «колодец» — его нашли наши разведчики. Ты знаешь — наших было слишком мало… а лагерь северян находился неподалеку, лишь переставить палатки. А теперь… — голос дрогнул, и Айтли понял, какой силы ненависть переполняет южанина: — Те, что пришли разбить лагерь, нашли мертвыми всех. Эсса говорят — дыхание земли их убило, — гримаса, похожая на страшную маску из старых коридоров Тейит. — А «колодец» была опустошен… поспешно, как крадет вор!

— Но как же…

— Как же вы? А вы не догадывались, что хочет сделать, к примеру, дядюшка? — спросил с усмешкой, которая больше подошла бы крокодилу. Тот покачал головой.

— Не он…

— Неужто? И ты ждал, что вас позовут обратно? Ты просто дурак.

Айтли отказывался верить и понимать. Но южанин, похоже, не лгал… им не дали бы вернуться домой? Игра с югом? Или… что получил Лачи, отдав их на смерть? Неужто всего лишь камень? Но камня все же хватало Сильнейшим… не такая большая нужда.

— Это все чушь! Они вернутся за нами… за мной! — сумел выдохнуть, хотя воздух почему-то закончился.

— Молчи. Вас послали сюда… не самых слабых, но все же тех, кого не жалко. Ты так этого и не понял? Вы никогда не вернулись бы в Тейит. Скорее вас убили бы по дороге. Твоя сестра мертва давно.

— Нет, — Айтли зажмурился, — Это неправильно, они не могли бросить нас! Отказаться…

— Не могли?

Айтли прикусил губу. Именно это… он ведь сам говорил когда-то сестре. Ненужное. Слезы обиды, нелепой, детской выступили на глазах. Верил, что вызволят… или хоть обуздают южан.

Къятта опустил руки и отошел на пару шагов; но казалось, что он приближается, столь ощутима была темная волна его огня. Айтли видел — в кулаке он сжимает что-то столь сильно, что побелели пальцы, и зрачки южанина широкие, во весь глаз.

— Мой брат мечтал об этом — размазать тебя по стенке, но я сам запретил ему… зря. — Снова шагнул вперед, цепко ухватил плечо Айтли; юноша изогнулся, пытаясь вырваться — однако старший из братьев Тайау, может быть, и уступал оборотню, но уж всяко превосходил силой Айтли.

Отшвырнул мальчишку к стене, усмехнулся, наблюдая, как тот стукнулся затылком. А потом удар чего-то невидимого обжег Айтли, словно хлыст, и багровая борозда появилась на коже. И еще одна, и еще. Удары, разрывающие само существо изнутри и снаружи, черные вспышки.

Даже без браслета не мог бы противостоять такому айо, как Къятта… он и не пытался. Но был в сознании, не уходил. Если их с сестрой просто использовали… она на свободе, жива все равно! а он… пусть.

Мертвый волк с янтарными глазами задрал морду к луне и завыл.

Потом Бездна раскрылась и позвала.

Новолуние пришло — тоненькая изогнутая полоска почти не давала света, и все предметы и люди в ее луче казались мерцающими, призрачными.

— Не надо, ала, — говорила Илха, стоя перед обсидиановой чашей. — Это очень опасно!

Но женщина улыбалась мечтательно, и девочка видела — Имма не слышит и не понимает ее.

Илха отступила, маленькая и испуганная. Впервые она осознала, что ей всего лишь десять весен, и она ничего не может. Тем более не в силах защитить ту, кого обожала как сестру и наставницу.

Обычно южанам достаточно было того огня, что внутри — но Имма задумала большее. И сейчас почти забыла о просьбе, увлеченная тем, что попробует наконец немногим доступное.

Черная горючая кровь земли полилась в каменную чашу, устроенную в полу — неширокую, от края до края ее расстояние было как раз с руку Иммы. Миг — и черная маслянистая жидкость заполыхала, и сразу вступил барабан. Поначалу в комнате заворочался негромкий угрюмый рокот; сидевшая в углу Илха еле касалась натянутой на обод барабана кожи. Потом удары стали сильнее, и барабан раскатисто зарычал.

Имма застыла, глядя в плясавшее пламя — лицо ее озарял алый свет, а жар был такой вблизи чаши, что непонятно, как женщина это выдерживала.

Илха же в неосвещенном углу казалась не столько фигуркой, сколько темным пятном. Барабан рокотал то громче, то тише, быстрее и медленнее, и голос его сливался с движением языков пламени.

Имма смотрела в огонь — но на самом деле заходила все дальше и дальше на неупорядоченную, недоступную пониманию человеку сторону мироздания, где и брала начало Сила южан. Там не было ничего видимого — только горячие тени. И пустота, наполненная звуками не для человечьего слуха, цветами не для человечьего взгляда, и постоянным движением чего-то, не имеющего названия.

И где-то здесь, в этом ворохе затерялась тень Натиу. Найти ее возможности не было, но заблудившаяся женщина могла единственно ощутить, что рядом появился кто-то одной с ней природы. И вырваться.

Имма не искала другую — она жадно вглядывалась в черный горячий хаос, не чувствуя жара на своем лице, позабыв, что разглядеть в Тииу человек ничего не сможет.

Пламя в каменной чаше начало спадать — и барабан отвечал умиранию язычков жалобными гулкими всхлипами.

Когда наконец вся кровь земли прогорела, Илха выбралась из угла, разминая затекшие ноги. Тронула наставницу за плечо, немного напуганная ее неподвижностью. Женщина очень медленно повернула голову, шепча что-то невнятное — вряд ли она успела полностью осознать, что находится уже по эту сторону мира.

— Имма… — начала было девочка, и замолкла, напуганная догадкой — глаза наставницы были слепы.

Как девочка бежала по темному городу напрямик, не придерживаясь освещенных улиц, она и сама не помнила. Стражи, обходящие город, время от времени мерно выкрикивали оповещение, что они на своем посту.

У дома Ийа девчонка остановилась — легкие горели, дышать она могла только с хрипом. Придя в себя самую малость, она рванулась напрямик через ограду, и завизжала истошно, когда крепкие руки перехватили ее. При попытке зажать ей рот начала истошно кусаться.

— Что за шум? — крикнула хозяйка дома, и охранник, который уже заставил замолчать девчонку, принялся было просить прощения. В этот миг на дорожке появилась фигура в белом, и луч молодой луны выхватил именно эту фигуру из черноты, будто привлеченный белым одеянием.

— Это ко мне наверняка. Ко мне вечно сваливаются ночные гости. — Голос Ийа прозвучал беззаботно, однако Илха, которую он забрал у охранника и взял за руку, ощутила, сколь велико его напряжение.

— Сегодня новолуние, так? — спросил он, не требуя ответа, когда они с Илхой уже вышли за ворота. Девочка только кивнула.

Обратно они шли по улицам светлым, но оказались у дома Инау куда быстрее, чем Илха бежала отсюда за помощью.

Имма сидела на полу, глаза широко открыты, дорожки от слез на щеках уже почти высохли. Друг детства шагнул к ней, убрал со лба нелепо свисавший завиток. Опустился рядом.

— Ничего, — говорил он угрюмо, сжимая ее ладони в своих. — Я все сделаю. А пока Илха о тебе позаботится.

Он всегда держался приветливо в кругу семьи. Старшие отвечали тем же — словно старательно обходили территорию друг друга, а девочки — младшие сестры — просто его обожали. А сейчас он едва сдерживался, чтобы не сорваться на них. Даже любимицу, Райамаль, старался обходить стороной — мало ли.

Голоса сестер доносились из сада. Перед окном на ветке вертелась краснохвостая птичка, насмешливо чирикая.

В голове родничком билось — делать-то что? Мысли выплескивались, будто вода, и так же бессмысленно утекали. Она пыталась зайти в изначальное… Она… попыталась взять больше. Значит, надо отдать… но пожар не тушат огнем.

Он не сводил глаз с птички. Девочки прыгали возле дерева, приманивали ее крошками…

Дар. Что можно подарить изначальному огню? Так, чтобы он мог взять?

Взгляд скользнул по фигурке сестренки, задержался на миг.

— Илха… — шепнул молодой человек. Потом качнул головой. Имма привязана к ней.

Губы вздрогнули, сжались. Есть и другой выход — все-таки в Тевееррике ведали многое, утерянное при разделении.

Он знал, что Натиу вернулась из сна… но так и не пришла в себя полностью. Вместо одной смерти, которая наступила бы обязательно, есть две жизни… и обе — искалечены. Впрочем, до Натиу нет дела, станет ли она прежней или останется наполовину растением. Но Имма — дело другое. Слепая, она не сможет многое из того, что составляло ее жизнь — и даже если удастся ее убедить, что вся Сила осталась при ней, что она может по-прежнему чувствовать разные нити… не то.

После сухих бурь стены башни были пыльными, но человек сейчас не думал об этом. Стоял в проеме, прислонившись спиной к неровным камням, смотря на закат — находясь между Хранительницей и остальными миром.

Оранжево-красное зарево — небо расплющило тяжестью вытянутые вишневые облака. Так и камни, к которым прикасается он, давят на землю.

Старая башня… не столь древняя, как горы, и даже постройкам прежних городов уступает в числе прожитых весен. Но она стоит на крови — и кровь состарила ее за век, если не раньше. Хранительница — рука, протянутая из мира людей к изначальному Хаосу, мост, по которому трудно идти — ведь он скользкий от крови.

Слово листом сорвалось с губ:

— Имма… — и, тихо-тихо, в закат: — Какая же ты дура…

Айтли хотелось, чтобы все наконец кончилось. Ему едва сравнялось шестнадцать, но он чувствовал себя стариком, уставшим от бесконечных пустых лет. Здесь ведь день шел за год… нет, не день — час.

А теперь-то я кто? — думал юноша, глухо думал, тоскливо. Лачи взял, что хотел — наверняка, чем бы это ни оказалось. И даже не справился о племянниках… или только об Айтли? Но сестра не могла предать, она бы рвалась назад, на юг, за ним. Она ведь жива, сердце знает. Или ее попросту заперли?

Я больше не нужен, понимал северянин. Юва… пока терпят меня, хоть не отпускают. На что-то надеются? Так недостойно жить, думал юноша. Словно обмотал огромный паук клейкими нитями и позабыл в углу, и виси, гадай — вспомнит и сожрет или так и задохнешься постепенно от нитей-удавок, или просто умрешь от жажды… от затхлого воздуха.

Шмель разорвет паутину… или убьет паука. Но я просто болтаюсь тут…

Снаружи окликнули. Айтли постарался выбраться из оцепенения — осознал, что едва не оставил тело. Но раз зовут…

После ударов чужой Силы на коже остались следы — сойдут, наверное, хоть пока не торопятся. Но не хотел, чтобы кто-то их видел, и потому надевал шионте — даже в жару, стоило подумать, что кто-то идет. Выглянул в коридор — и сразу нашел взглядом гостя.

Этого человека Айтли раньше не видел. Нет… видел однажды, мельком, когда вся Астала наперебой рвалась поглядеть на заложников. Не злое лицо, уставшее, будто человек много ночей не спал — и молодое, даже по северным меркам красивое; а морщинка прорезала лоб, видно, много и тяжело думал. Человек окинул юношу беглым взглядом — безразличным и напряженным одновременно. В нем не было никакой угрозы, не то что в недавнем госте. И исчез он так же, как появился — тихо и непонятно.

Очень болела голова, и хотелось спать, спать, спать. Посему об этом госте Айтли тут же забыл.

А хозяева Асталы в большинстве своем не вспоминали про Айтли.

Тремя днями раньше сюда отправили сообщение с птицами… сейчас двое прибыли сами. Измученные до полусмерти, на загнанных грис. Южане стояли в долине, работ не вели — ни по добыче, ни по разведке. А северяне работали с лихорадочной скоростью.

Совет собрался быстрей, чем обычно. На сей раз ни одно лицо не улыбалось и ни одно — не выглядело равнодушным. Первым заговорил Кети Инау:

— Гонцы вернулись. Они не разговаривали с эсса — те не пожелали. Только заверили, что не имеют отношения к смерти южан. Но разве они допустят настоящей проверки?

— На их территории подобных «колодцев» нет, — негромко сказала мать Иммы, Улине. — Разведчики юга нашли еще два… о них эсса не знают.

— И не должны узнать, — вступил третий голос.

— Ведь это повод к войне, — задумчиво проговорила Шиталь. — Либо мы обвиняем их — и наносим удар, либо молчим… и дальше нас считают просто мусором.

— Надо все-таки допросить мальчишку, — поднялся еще один человек. — Сбежала девчонка, и брат ее чуть не сбежал… они знали все, я не сомневаюсь. Что они задумали еще, эти крысы?

— Юноша-северянин ничего не знает, — Шиталь посмотрела на говорившего очень приветливо, но тот сел. — Нет смысла спрашивать его о чем-то. Побег девушки удался по чистой случайности. Детей отдали нам ради того, чтобы мы промахнулись на этой охоте.

Она перевела взгляд на Ахатту. Глава Совета кивнул:

— Я подозревал что-то… Не знал, что именно произойдет.

— Потому что слишком стар, — сказал Хатлахена Арайа.

— Тихо, — прошелестел голос Ийа, бесплотный и властный, и замолчали все, даже перешептываться перестали. Племянник, затыкающий дяде рот — зрелище не самое частое, но велеть замолчать члену своего Рода, когда тот готов нанести серьезный удар по давнему противнику? Так не бывает.

— Что случилось, то случилось. Впереди — долина Сиван, и это куда важнее. И еще. Решайте, что делать с мальчишкой.

— Северяне нарушили соглашение. Может быть, девчонка исполняла их приказ, а не просто сбежала. Мальчишка не нужен ни нам, ни северу, — сказала Улине.

Кауки Наста поднялся — острый, с голодным взглядом.

— Круг.

— Я не думаю, что стоит, — задумчиво проговорила Шиталь. Наста обернулся к ней:

— Держать его под стражей — лишние хлопоты. Эсса показали, насколько он нужен им. Почему не поступить так, как разумно, сестра?

Сестра. Примирительно… А Наста продолжил:

— Он может умереть в круге — или его выиграет кто-то из нас.

— Второе! — тяжело проговорил Тарра. Глаза обоих Тиахиу радостно вспыхнули:

— Второе.

Ийа взглянул на дядю — непонятная улыбка, будто он о своем думал, появилась на губах, и Хатлахена сказал, довольный единодушием с племянником, коего слегка опасался:

— Второе.

Ахатта поглядел на внука, тот пожал плечами:

— Пусть делают, что хотят.

Потом были названы имена двоих — тех, что отправятся в долину Сиван.

Южанин, который приносил заложникам еду и питье, был человеком достаточно добродушным — он всячески пытался поболтать с близнецами, когда еще оба жили здесь, и потом не раз намеревался завязать беседу с Айтли. Но тот не удостаивал повара вниманием. О чем говорить? О чем вообще могут вести речь дерево и камень, к примеру? А дерево и огонь?

А вот сейчас он сказал то, к чему Айтли не мог остаться равнодушным.

— Тебя выведут в круг.

— Что это значит?

— Иногда в круге убивают — по-разному, так, чтобы видели все. Иногда проводят поединки, и выигравший забирает себе того, из-за кого шел бой. Ты будешь выигрышем, — широкая улыбка.

— А что потом?

— Потом? Со всеми по-разному. Как поступят с тобой, решит тот, кто тебя заберет.

— Значит, я стану чьей-то собственностью, — тихо проговорил.

Южанин похлопал его по плечу, желая утешить:

— Ты не нарушил закон. Тебя никто не приговаривал к смерти — значит, вполне могут оставить в живых.

Айтли молчал, даже не отстранившись — хотя не переносил подобных знаков расположения. Потом спросил:

— У вас есть питье, закрывающее рассудок на время?

— Айка, — хмыкнул южанин. — Боишься?

— Противно… Тебе не понять.

— Почему же. Вполне понимаю. Только в круг выйдешь с ясной головой.

— Не беспокойся, — холодно произнес. — Именно это я намерен сделать.

Ветерок касался лица, вдувая в глаза совсем мелкие песчинки; очень хотелось пить. Айтли стоял у столба неподалеку от края поля. Свободен, в смысле, ни ремней, ни иного чего… может сесть на песок, если хочет. Когда-то чувствовал себя выставленным напоказ, а ведь тогда южане приходили по одному. Сейчас… Неважно все это. Плохо было одно — он не ощущал сестру. Давно уже. Если бы она бросила меня, я бы понял, думал он. Но что с ней? Лишь бы ей не стало плохо, когда сам он…

В небе мельтешили птицы, оголтелыми стайками носились туда и сюда. Вечером будет дождь. Отчаянно захотелось дождь этот — увидеть.

Заметил высокую плотную фигуру, направлявшуюся к столбу. Выпрямился. Смотрел на Тарру так же, как недавно на поляне. Южанин остановился в шаге от юноши, слишком близко — Айтли непроизвольно качнулся назад, уперся в столб.

— Если наш Род получит тебя, не тревожься — ты покинешь Асталу свободно, — прозвучал низкий размеренный голос. Айтли склонил голову, благодаря. Не удержался:

— Почему?

— Ты дитя еще. Род Икуи не убивает детей.

— Я давно не малыш, и будь мне всего десять, прятаться за возраст — недостойно, — с грустной улыбкой ответил Айтли. — Но спасибо тебе.

От первого боя он почти ничего не запомнил. Кружение смуглых тел, молниеносные выпады, поначалу без оружия, потом — с ножами и дротиками… бешеные глаза проигравшего — в том момент, когда он понял, что проиграл, когда нож противника скользнул по его шее.

Айтли вяло удивился, что проигравший остался жить, потом напомнил себе — и звери не всегда дерутся до смерти.

Потом в круге появилась женщина. Коричневая кожа безрукавки, штаны до колена. Длинная тонкая коса, закрепленная узлом на затылке. Айтли впервые вышел из оцепенения: женщина — в круге? Она показалась похожей на Элати, но в следующее мгновение сходство развеялось. Больше всего женщина походила на смуглую колючую лиану, не на человека. Разглядел на плече знак — как раз сплетенные лианы.

Интересно, если она победит, что будет делать со мной, подумал слегка издевательски. Впрочем, убивать женщины могут не хуже мужчин. За этим поединком Айтли следил с интересом. И вновь первый выход завершился ничьей — ударил гонг, и соперники снова сошлись. Женщина двигалась очень резко, и была отнюдь не слаба — но удача все время стояла на стороне мужчины. Он уже праздновал победу, когда она взвизгнула, словно дикая кошка, и прыгнула на него, метя в глаза ножом. Он невольно дернул головой в сторону, и это была оплошность.

Южане взревели, и Айтли прижал ладони к вискам, глядя, как уносят из круга раненого. Торжествующая улыбка женщины скоро погасла — медный диск с питонами-туалью упал на песок. Стоявший рядом с Таррой молодой человек — сын или племянник, судя по сходству — вызывающе вскинул голову.

Айтли ждал следующего круга прямо сейчас, но приблизился один из охранников, положил ладонь ему на плечо.

Юношу увели в полотняную палатку, где на прикрывающей землю циновке лежали шкуры.

— Отдыхай пока. Следующий бой будет, когда солнце перейдет по другую сторону Хранительницы.

— Почему?

— Такова традиция. Если бы кто-то один победил в двух поединках, в третьем, при новом противнике, шансов у него почти не было бы. Все устают.

Охранник добавил, ухмыляясь:

— Тебе везет, мальчик. Уже четыре рода захотели тебя получить.

— Играйте, если больше нечем заняться, — отозвался юноша.

— Пожалуй, самое неприятное тебя уже миновало, — не пожелал умолкнуть охранник. — Кауки и Тиахиу выбыли из игры. Впрочем, есть еще один Род…

— Мне все равно, — ответил, утыкаясь лицом в длинный мех, и понял — сказал неправду. Если Тарра — или его родич — победит и сдержит слово…

Следующий поединок стал самым длинным для Айтли — из тех, что он уже видел. В круг вышел племянник Тарры — и та лианоподобная женщина. Они дошли аж до третьего круга, где участники применяли Силу — и племянник Тарры выиграл. Айтли ощутил невероятную слабость и лишь усилием воли удержался на ногах, когда назвали победителя. Но за столб все же ухватился, мечтая, чтобы слабости его не заметили.

А потом столб словно стал ватным, и ноги, и воздух — в круг вышел еще один человек — и бросил вызов Роду Икуи.

Юноша узнал человека — тот, что появлялся недавно в обиталище Айтли. Очень спокойный и сосредоточенный, ни следа хлещущей через край самоуверенной наглости первых двух бойцов. Люди напротив зашевелились — и в круг ступил Тарра.

— А тот, что выходил раньше? — спросил юноша скорее у себя или столба, чем у охранника, но ответ получил:

— Был один из племянников Тарры. Значит, тот слишком вымотался… или Тарра доверяет только себе. Глянь, Ийа — это же настоящая змея!

Некое чувство товарищество соединило на краткий миг северянина и охранника его — оба с одинаковым напряжением следили за поединком.

Северянин не был совсем уж новичком — и Айтли учили, хотя его оружием были праща и лук. И он видел — противники разные совершенно. Один — гибкий, легкий, подвижный; четкости и грациозности движений его можно было позавидовать. Второй — сильнее физически, проигрывающий в скорости, зато устойчивей — и оборону его пробить было делом тяжким.

Первый бой завершился вничью — Айтли слово бы дал, что противники особо и не старались одержать в нем победу. Оба скорее обозначали собственные возможности, но не сходились всерьез.

Потом гонг ударил во второй раз, гулкий медный звук лизнул и песок, и верхушки деревьев.

В руках у противников блеснули клинки чуть больше ладони длиной.

Южные ножи были похожи на северные, только с небольшой круглой гардой.

Двое в круге мгновенно оказались вовлечены в вихрь, в кольцах которого трудно было уловить все подробности боя.

Судя по сложению и росту, Тарре скорее подошла бы дубина — однако он превосходно отражал все атаки, сам почти не нападая, разве что несколько ложных выпадов позволил себе, сбивая с толку противника. Защита его была непробиваема, и северянин ощутил — противник Тарры начинает терять уверенность. Ему во что бы ни стало хотелось закончить поединок сейчас, не доводя до третьего круга. Естественно, в свою пользу закончить. Ножи взлетали и опускались одновременно — все попытки приблизиться к Тарре разбивались, как о скалу волны.

Айтли ощутил жжение под браслетом — и почти сразу что-то случилось с глазами. Протер их, пытаясь убрать неприятное ощущение, но то никуда не девалось. Вокруг Тарры мерно пульсировало бледно-оранжевое свечение, а над противником полыхало алое пламя, перемежаемое ослепительно-белыми молниями.

"Я вижу!" — возликовал было Айтли, хоть рука болела невероятно — у серебра выросли зубы, и вгрызались в кость. Противник Тарры начал стремительное движение вправо, и в алом сиянии появилась багрово-черная полоса.

— Нет! — крикнул юноша, быстрее Тарры поняв, что означает она. Тарра успел. Не победить — остаться в живых. Качнулся назад, потеряв равновесие. Нож задел его горло — кончиком, и замер.

Победитель остановился, кажется, не дыша, хотя должен был вымотаться. Сияние погасло, черная страшная полоса исчезла. Со стороны человек казался совсем обыкновенным, но света вокруг него сейчас не было вообще.

— Не понимаю, — пробормотал охранник рядом с Айтли. — Что произошло? Почему Тарра отдал победу?

— Потому что иначе отдал бы жизнь.

А ведь они не враги, шевельнулась мысль. И убийство не было нужно этому, похожему на змею. Значит, все дело во мне? Если бы не учили сдержанности с малолетства, рассмеялся бы громко.

На песок упало всего несколько алых капель — неважно, будет еще поединок или нет, капли останутся там до утра.

Нъенна спросил у Къятты:

— Почему не хочешь выйти? Победив, досадил бы Ийа.

Тот отмахнулся:

— Хватит с меня северян. Если хочешь, иди сам, только если победишь — не заикайся потом о победе.

— Мне против Ийа не выстоять. Глянь — он справился с Таррой, а сам свежий, как водяная лилия, — в голосе прозвучала зависть.

— Ну и забудь тогда.

Солнце ползло, словно тянуло за собой огромный груз. Солнцу очень хотелось обратно, но его не пускали собравшиеся возле площадки люди, занятые нелепыми спорами и попытками выяснить, кто лучше на этот раз.

Айтли знал, что Сильнейших Родов восемь. Род Анамара, слышал, называли слабейшим — значит, не стоит думать о нем. Но еще два оставались… Он в сотый раз обводил глазами собравшуюся толпу. Знаков разглядеть не мог, да и не искал. Напряженно вглядывался в лица.

Может быть… Тарра дал ему слово. А Род Тайау никакого слова ему не давал, да и помощи ждать от них — неразумно. Разве был раз повод доверять им? Вспомни оставленные следы. Ведь сам же… вспомни, убеждал себя Айтли. Но ведь при последней встрече тот, оборотень, совсем не казался врагом. И Этле жила у них.

Тебе никогда не понять южан, говорил он себе. Но все искал знакомое лицо… еще недавно ненавистное и пугающее до слабости в теле.

А потом понял, что никто не придет. Понял несколькими мгновениями раньше, чем распорядитель круга громко объявил — северянина передают Роду Арайа. Когда победитель остановился подле него, Айтли уже был готов. И даже почти не испытывал волнения. По крайней мере, голос был совершенно спокойным:

— Я могу бросить вызов — тебе?

На четком, красивом, словно из бронзы отлитом лице отобразилось глубочайшее изумление.

— Зачем?

— Значит, мне это нужно.

— Как хочешь, — он справился с недоумением — теперь улыбался. — Я не думаю, что тебе откажут они, — качнул головой в сторону остальных. Направился к ним. Скоро до Айтли донесся смех. Юноша стоял, почти не двигаясь. Ждал. На зов откликнулся сразу — не хватало еще, чтобы подумали — он боится. Остановился в центре.

— Без оружия первый круг, — по-прежнему весело и чуть свысока сказал Ийа. Айтли кивнул, бросил:

— Мне нужно что-нибудь, закрепить волосы.

— Конечно.

Через пару мгновений вложил в его ладонь длинный кожаный шнурок. Айтли неторопливо скрутил волосы жгутом, закрепил шнурком, обвязал его вокруг головы. Глянул на небо. Потом шагнул вперед.

— На что ты рассчитываешь? — тихий и мягкий голос справа.

— Я не знаю, — честно ответил. — Быть может, на чудо.

Юноша понимал — атаковать бесполезно. Тело противника — текучий металл, живое оружие; видел, как тот одолел Тарру. А его самого обучали азам — ну разве, чуть больше. Может быть, удастся хотя бы защищаться…

Ударил гонг, Айтли вздрогнул, теряя мгновения — опомнился, но противник ответил улыбкой. Он ждал и не спешил воспользоваться оплошностью северянина. Потом едва уловимым движением ушел влево. Айтли качнулся в сторону, пытаясь понять, куда будет нанесен удар, но противник не коснулся его — ладонь южанина скользнула у плеча уже с другой стороны. И снова он не дал юноше сообразить, как направлена атака. Тот попробовал ударить сам, но все выпады пришлись в пустоту. Скоро у Айтли начала кружиться голова — казалось, он окружен гибкими змеиными телами. Мышцы заныли от напряжения; Ийа ни разу не задел его, лишь обозначая удар — рука противника проходила у самой кожи, не касаясь ее.

Он потерял равновесие и упал на одно колено. В следующий миг его ткнули лицом в песок. Вторая рука южанина стиснула его запястье, отводя руку юноши назад — он не мог шевельнуться.

— Тебе достаточно? — тихий голос.

Ответить сразу он не мог — песок мешал. С трудом повернув голову, отозвался:

— У меня нет выбора.

Ничего не случилось. Даже не почувствовал чего-то особенного — и страх, и ожидание попросту кончились, ведь не бесконечен же их запас, в самом деле. Остался, пожалуй, легкий интерес — победитель, чем дальше отходили от круга песка, тем больше становился напряженным, и, пожалуй, он-то как раз испытывал страх.

А свечения Айтли больше не видел — не только вокруг него, вообще. И единственного было жаль — этого невесть откуда взявшегося умения.

Способностью видеть будущее недавний заложник не обладал — но стоило пожить среди южан, чтобы хоть немного начать их понимать. Айтли знал, как использовать оставшееся время — он старательно подтягивал к себе малейшие ниточки, дрожащие между ним и сестрой, и прекращал их дрожь, стягивая тугим узлом и прижимая к земле. Земля — одна для всех, но она дает Силу только плодам, не людям. Это было лучшее незримое полотно, созданное Айтли.

До самой темноты никто юношу не тронул. И даже не заходили. А он был совершенно спокоен. И разум, и чувства находились в полной гармонии — он проиграл, и проигрыш надо принять достойно. Разве не в спокойном достоинстве, не в здравом рассудке сила Севера?

Он именно проиграл, а не просто позволил распоряжаться собственной жизнью тем, кто захочет ее потребовать.

Когда Айтли позвал победитель круга — поднялся так же спокойно.

Айтли шел впереди; каждый шаг мог оказаться последним, но юноша не делал попыток обернуться. Он принял свою судьбу там, на желтом песке, и не станет устраивать развлечение этим… Неважно, что рядом всего один человек. Все равно. Только о сестре думал, стараясь как-то закрыться от нее… неважно, что будет. Ей это чувствовать совсем не надо.

— Стой, — раздалось сзади, и юноша остановился. Ледяные сухие пальцы нажали какую-то точку у него на шее и еще одну — за ухом. Айтли ощутил, что тело не слушается, хоть и не валится на пол. И даже это не испугало.

Айтли рассматривал стену. Стена была темной, но неровные отсветы факела вытаскивали из тьмы каждую трещинку. Хорошая кладка, прочная. Пятно-завиток в виде смешного зверька… лисенка? Пусть будет лисенок. Когда на него падает свет — почти рыжий… А выпуклость рядом — горка, за которой так хорошо прятаться…

Он услышал шорох и сдавленный звук — не стон, не крик, нечто похожее на всхлип и до одури неприятное. Шорох. Легкие шаги. Руки и ноги уже начинали понемногу слушаться, но обернуться Айтли пока не мог. Еще немного, подумал. Что немного, не додумал — голова сама повернулась, непослушные мышцы подчинились усилию мысли.

Потом увидел, что скрывалось за спиной.

На плите лицом вниз, раскинув конечности, простерлась фигурка. Подросток, младше Айтли, судя по телу — лица не было видно. Зато и в полутьме разобрал — кровь, мальчишка лежит в луже собственной крови — и она стекает по желобу в черную чашу.

Больше ничего не успел рассмотреть — сильная рука намотала на кулак его волосы, оттянула голову назад. На смену уколу страха пришло удивление. Нет, подумал он, я же есть, я дышу… я не могу умереть. Даже когда нож полоснул по горлу, несколько мгновений не верил. Попытался вглядеться в алое-алое небо (откуда оно в подземелье?), но не успел.

— Стать полым стеблем, по которому пройдет темное пламя, — шепнул человек строчку из древнего свитка. Но любой стебель — полый… что будет с телом, по которому промчится темное пламя Тииу? Ийа прогнал эти мысли, глядя на неподвижные тела на полу. Он сделал уже слишком много, чтобы идти назад. Можно, конечно, только зачем?

Северная и южная суть соединились в черной обсидиановой чаше — копии той, перед которой Имма смотрела в огонь. Только эта располагалась в сердце Хранительницы, и башня уже зашевелилась, испуганная тем, что стучало в ее основание.

Тогда он опустил руку к чаше, помедлил; зачерпнул темную в свете единственного факела жидкость и сделал глоток. Опустил руку, не вытирая.

Камни дрогнули, невероятно низкий звук наполнил подземелье, заставляя сворачиваться в клубок, зажимать уши руками — из носа и ушей потекла кровь, будто та, которой он глотнул только что, вытесняла его собственную; внутри тела ворочалось что-то огромное, грозящее порвать человеческую оболочку и выбраться наружу. Мозг, казалось, вот-вот лопнет, разлетевшись по стенам — но молодой человек сжал в руке глиняную бутылочку, хранящую кровь Иммы, преодолевая сопротивление кричащего от ужаса тела сорвал крышку с нее — в чашу полилась новая кровь, и на темной поверхности образовалась воронка — разверстый рот.

Больше Ийа не видел ничего, упав неподвижно подле двух своих жертв.

Двое из Совета Асталы встретились, подтверждая заключенный между их Родами союз.

— Самое время, — сказал Тарра, раздосадованный проигрышем, и Ахатта согласился с ним. По воле дяди Олиику отправили в Чема — повидать мир, сказал Тарра. Девушка рвалась к тому, без кого не видела смысла существовать, но Тарра сумел успокоить ее: ненадолго. Он проявил неслыханную в обращении с племянницей твердость и не допустил ее визита в дом Арайа.

— Ну вот и отлично, одним голосом больше, — облегченно вздохнул дед, когда рыжая грис Олиики покинула город, унося красивую всадницу.

В тот же вечер судорога свела землю Асталы, не знавшую землетрясений.

На основании Хранительницы появилась черная трещина, похожая на рваную рану.

— Ты посмел сделать то, что запрещали еще наши предки по ту сторону гор. Чудом Астала выдержала, не была сметена вырвавшимся бесформенным вихрем.

Чудом ли? Ахатта почувствовал горький, вяжущий привкус во рту. Чудом ли… или он удержал этот вихрь?!

Его зрачки были сужены, а лицо бледным. Он двигался, словно шел по ножам. Нет… хождение по ножам далось бы легче, этому обучают. И он улыбался.

— Покажи мне закон, запрещающий это делать — и я приму смерть.

— Нет такого закона! — Глава Совета едва удержал крепкое слово. — Но зачем?!

— Имма теперь может видеть. Не очень хорошо, правда.

— Но ты должен был доложить Совету, что тебе нужно. Может быть, все вместе мы бы сумели помочь.

— Да ну?! — лицо на очень короткое время растеряло и мягкость свою, и приветливость — морда разъяренной тахилики, не человечье лицо. Почти прошипел:

— Город цел. Я не намерен был ждать, пока окончательно станет калекой та, что пыталась спасти члена твоей семьи!

Ахатта опешил, ошеломленный этим преображением. Вся их семье, Род Арайа… по жестокости едва ли не впереди всех. Но этот, именем Искра, всегда казался иным… он из тех, кто кусает исподтишка. Однако… Ахатта вспомнил давно умершую девочку Алью — и янтарный браслет, сломанный его руками.

— Что же молчишь? — то же змеиное шипение. — Ты уже стар. Своими угодьями, пока можешь, распоряжайся, не тронь чужие! Я не прощу тебе обман с Олиикой! Позволив мальчишке бывать на Совете, ты сделал большую глупость, и скоро поймешь! Плохое ты выбрал время — вспоминать былые традиции!

— Я благодарен Имме за помощь Натиу, — голос размеренный — так человек широко и мерно шагает, чтобы скрыть дрожь. Ради нее… никто не скажет слово против тебя. — И — маленькая месть напоследок: — А ты уже расплатился за сделанное. И будешь платить еще долго.

Кайе разрешили подняться в тот день, когда дрожь сотрясла Асталу — больше держать его в постели все равно не представлялось возможным. Первым делом он кинулся было к Хранительнице — его перехватили на ступенях дома, рассказали про трещину. Не хватало еще, чтобы наткнулся на нее без предупреждения. Против ожидания, оборотень не помчался убивать Ийа. А сел на те же ступени и спросил, что случилось еще. Чутье подсказывало ему, когда не договаривают — лучше, чем разум.

Узнал и о том, как северянин бросил в круге вызов победителю. Услышав об этом, Кайе вскинулся, сам себя убедив на миг — вот он, Айтли, рядом… и можно сжать его ладонь. Ведь было же недавно совсем, почему должно измениться? И не мог осознать — долго — что в круге нет никого, что песок давно заровняли. Хмуро кивнул и ушел к себе, по дороге взмахнув рукой: не беспокойте и близко не появляйтесь.

Оставшись один, смотрел на стену перед собой — и не верил, хотелось вскочить, примчаться туда. Не заметил, как старший вошел, расположился на покрытой меховым покрывалом лежанке.

Все еще мысленно был там, снаружи, пока не увидел отчетливо — круг пуст, и солнечный луч лежит на холодном песке, перечеркивая площадку.

— Он умер.

Согнулся, чуть не в колени уткнув лицо:

— И он.

— Ну и что? — старший потянулся лениво, нарочито, каждым движением говоря — пустяки. — Нам же лучше. Ийа выпустил темный огонь, только теперь огонь этот жжет его изнутри. Мы отправили Олиику без помех, и можем теперь…

Кайе обхватил себя руками за плечи, не поднимая лица.

— Я вернул его в Асталу…

— Брось, — Къятта ласково провел ладонью по его спине, будто погладил кошку. — Или напомнить тебе, как ты сам забавлялся? Ведь хотел его смерти.

— Не знаю. Хотел. И мог бы… Уходи! — закричал неожиданно. Къятта нахмурился, сгреб в кулаке пряди волос младшего, сильно рванул на себя и вниз — Кайе не удержался на скамье. Вскочил, рискуя остаться без скальпа, но старший уже отпустил его волосы.

Кайе вскинул руки — вот-вот ударит прямо в глаза, или еще что похуже. Но сник перед невозмутимостью Къятты, перед усмешкой его.

— Малыш-убийца. Может, еще перекинешься?

По исказившемуся лицу понял, что тот не просто помнит запрет — не желает сейчас уходить под шкуру зверя. Даже если быть человеком больно.

— Иди сюда, — позвал вполголоса.

Кайе качнулся к брату, сорвал золотую тесьму с его волос, зарылся лицом в них — и со стоном шептал бессвязное, понятное только старшему.

— Не жалей его. Он все равно был обречен. Какая разница, как. Для нас лучше то, что получилось.

Звери не способны жалеть — сейчас чувствует боль человек. Что ж, и от северных крыс есть польза. Обнял, потянул за собой, прочь отсюда.

— Не думай про все это. Твоей вины тут нет.

— Ты говорил так когда-то, — откликнулся шепотом.

Къятта помедлил, произнес одними губами:

— Тогда я должен был так сказать. Сейчас я говорю правду.

Глава 26

Город встретил девушку, облекшись в туманную дымку. Пробираться через плотный туман было неприятно — знакомые с детства лестницы и уступы, казалось, таили подвох, готовы были вынырнуть неожиданно или, напротив, исчезнуть из-под ног. Купленная в Уми сильная грис осталась внизу — по лестницам ей не подняться.

И щемило, щемило сердце… давно уже. Девушка предпочитала думать, что виной тому — поначалу дорога, теперь — разлитое в воздухе молоко. А брат… он молчал. И даже во сне не отвечал на призыв.

Если что плохое, я бы почуяла, утешала себя северянка. Он просто закрылся, в далеком детстве порой делали так — пытались понять, насколько сильна их связь. Нить, которая трепетала не ветру, теперь надежно была придавлена камнем к земле… почему? Ведь у близнецов и секретов, почитай, не было друг от друга.

Этле поджидали слуги — удивленные, немногословные; они лишь переглядывались, готовя девушке теплую ванну, расставляя перед ней на столе кушанья. Девушка не сомневалась — уже предупредили, иначе не ограничилось бы молчаливым удивлением. Вести прошли по городу быстрее ее. Но не было ни Лачи, ни других родственников — только безмолвно сновавшие слуги, казавшиеся частью тумана, что окутывал Тейит снаружи.

Девушка пила сладкий мятный настой, по которому скучала в Астале, и едва заставляла себя глотать кусочки медовой лепешки. Почему никто не спешит хотя бы поговорить с недавней заложницей? Она не ждала бурной радости, но и пустоты вокруг не ждала.

Пустота была не только вокруг — в сердце тоже.

Немолодая служанка расчесала Этле волосы после ванны, распущенные, оставила сохнуть. Сунула девушке под нос серебряное зеркало — Этле не хотела смотреть на себя, но все же случайно увидела собственное отражение. Запавшие глаза, обтянутые кожей скулы… дорого дался путь. А ведь там, у Киаль, почти начала себе нравиться…

Оттолкнула зеркало. Какая, в сущности, разница!

Туман понемногу развеялся, открывая закат. Когда небо стало малиновым, Этле уверилась, что никому не нужна, и собралась идти самостоятельно разыскивать родственников. В груди закипало очень неприятное чувство — сейчас девушка вряд ли стала бы следить за своим языком. Слишком сильным было ее беспокойство — ведь какие-то вести наверняка получены! Просто отвратительно держать ее в неведении.

На пороге она столкнулась с той же служанкой, которая явилась ответом на пожелания Этле.

— Мне велено проводить тебя…

Девушка шагнула вперед нарочито неохотно — пусть видит, ежели потом передаст родне или начнет сплетничать: не больно-то сама Этле спешит повидаться со старшими. А мыслей эта особа все равно не прочтет… Против ожидания, девушку повели не в покои кого-нибудь из родных; напротив, скоро идущие покинули жилую часть каменного сооружения и стали спускаться вниз, в галерею, где сама Этле бывала от силы раза два. Стены галереи обильно были украшены каменными изображениями — штрихами намеченными в стенах или выпуклыми. И все это были птицы. Из драгоценного зеленого нефрита, черного обсидиана и белого кахолонга, самые разные птицы. Этле шла, невольно рассматривая барельефы — многие из них казались красивыми, многие устрашали, как например, полный злобы стервятник, терзающий добычу. Взгляд стервятника ощущался спиной, когда Этле уже миновала неприятное место. Наконец служанка отступила назад, указывая на ступеньки, ведущие вниз, в просторную комнату. Этле шагнула на первую из них, не обращая более внимания на провожатую.

Комната с Кругом Птиц… та, где на стенах и потолке высечены десять воплощений будущего и прошлого. Они спят, но порой оживают и предсказывают грядущее.

В комнате стоял маленький табурет, и на нем сидела старая женщина — Белая Цапля, еще более высохшая и острая. Сине-белое платье, сине-белая же накидка с прихотливым узором — странно, зачем бабушка одевается в цвета, больше подходящие для молодых? — подумала Этле. Уж с молодостью в ее представлении Белая Цапля не сочеталась никак — будто и родилась она уже пожилой, сухой и суровой. И половину времени проводит в этой комнате, ожидая знамения. Понятно, почему она и встречу назначила здесь — под взглядами барельефов Этле тяжко было даже дышать.

— Ну, здравствуй, любимая внучка, — проскрежетала женщина.

— Аньу… — девушка хотела вежливо поклониться, но вышел судорожный кивок.

— Если мне не изменяет память, мы направили вас на юг не для того, чтобы некая девица разыгрывала из себя сбежавшую героиню?

— Я просто… — Этле слишком долго думала только о том, как бы скрыться от преследователей, и теперь лишь сообразила, что ей нечего сказать в свое оправдание. Но щемящая тоска заглушила страх перед бабушкой:

— Скажи, Айтли…

— А, ты думала, его оставят в живых? — протянула Белая Цапля. — Что же, я потрясена твоей наивностью.

— Ты… хочешь сказать… — похолодела Этле.

— Я ничего не хочу сказать, даже не имею особого желания разговаривать с тобой вообще. Я разочарована. Поначалу тебе изменяет рассудок, потом связь близнецов, которой вы так гордились! Пожалуй, ты и в самом деле никто.

— Что они сделали с Айтли? — осипшим голосом произнесла девушка.

— Почем я знаю? О подробностях, — Белая Цапля прищурилась, — мне не докладывали. Южане разозлились на твой побег и бесплодные поиски камня в долине Сиван…

Она привстала, подалась вперед:

— Постой, может быть, ты попросту сомневаешься, что твоего брата нет в живых — то есть, обвиняешь меня во лжи?

— Нет, — непослушным голосом произнесла Этле. Именно в этот миг она поверила окончательно — будто ветерок прошелестел под каменными сводами, коснулся лица, принес прощальное слово.

Этле стояла, прислоняясь к стене, будто став высеченной в камне фигурой, и не слышала больше, как распекала ее Белая Цапля. О, пожилая северянка умела это делать — недаром еще в раннем детстве близнецы боялись ее больше, чем сказочных чудищ. Но не сейчас. Голос щелкал, размеренный и хлесткий, а Этле бездумно рассматривала барельефы на стенах и потолке. Круг Птиц… Раскинувшие крылья, кружатся каменные летуны, с виду свободные, а на деле навсегда скованные волей изобразившего их мастера. Но ведомо им гораздо больше, чем обычным людям — кто знает, может, и не сознают каменные птицы своей несвободы? Ведь там, где они душой, нет ни стен, ни границ…

А голос все щелкал по ушам, негромкий и неприятный.

— Ты должна была понимать, что подобные выходки…

— Аньу! — вскрикнула девушка и указала на потолок.

— Как ты смеешь перебивать! — вспыхнула Белая Цапля.

— Глаза… — растерянно произнесла Этле, не глядя на бабушку. Над головой мерцали глаза Орла и Грифа — Охрана противостояла Раздору, протянутая рука — разбитым черепкам. И не понять было, чьи глаза вспыхнули первыми.

— Это всего лишь… случайность, — Белая Цапля пожевала губами, стараясь не выказать беспокойства. Ей почудилось нечто… но толком и не понять было, что. Некий отблеск… верно, девчонка говорила о нем. Но девчонка не стоит внимания, она горазда только на выдумки и бездумные выходки. Где это видано, чтобы Круг Птиц предупреждал маленькую дуреху, а Сильнейшей достался лишь отзвук? — и, раздраженно махнув рукой, отослала внучку.

Оставшись одна, девушка зарыдала.

— Почему ты молчал, не позвал меня? — вырвалось у нее, и на миг она почти возненавидела брата. Что он сделал? Неужто отказался от сестры, решив, что та бросила?

— Я помогла бы тебе, — бормотала девушка, глотая слезы. — Я бы дала силы… Почему ты не захотел?

* * *

…Тишина, только порой раздается шорох шагов. Угли вспыхивают то ярко, то гораздо тусклее. И темно. Где-то там, снаружи, голоса родных и друзей, там живут люди, там солнце. А тут — мерцающие угли, темнота и шорох. Шорох шагов и тростника; шелест тростника под ветром — ташивари; это произнес голос, который донесся даже сюда.

Огонек знает — рядом свои. И потому не страшно.

После того, как порезал знак чимали, три дня дрожал в лихорадке. Ой и глупый, говорила Лиа, не отходя от него. Все связи решил порвать? Молодец, замечательно. Сила твоя разбужена южанином, а на юге она держится на крови. Это и младенец бы понял. Хорошо хоть, давно вы встречались, и почти сгладились шрамы.

Спасибо скажи, если и вправду разорвал связь или хоть впустую порезался — как бы ни что похуже.

Огонек покорно глотал приготовленные бабушкой настои — Сила ее тут помочь не могла.

— Бабушка, кто говорил про тростник? — спросил Огонек, едва оклемался немного.

— У тебя, похоже, еще бред не кончился, — она внимательней поглядела на внука.

— Нет. Я слышал голос…

— Сюда сосед заходил, рассказывал про поля.

— Угли, — промолвил полукровка.

Видя глубокую задумчивость на лице подростка, Лиа потянулась было за травами — пусть поспит, а то явно еще в себя не пришел. Но тот позвал ее жестом — сильно исхудал за время лихорадки, сил мало осталось.

— Аньу, кажется, я знаю, как меня зовут.

Рассветы были самыми красивыми в Тейит; в Астале — наоборот, всю красоту забрали себе закаты. Здесь, недалеко от неба, расцветали самые нежные краски, и пели камни на площади Кемишаль. И птицы пели…

Только полукровке сейчас было не до красот природы и рукотворных шедевров. Огонек чутьем зверька — немного научился на юге — ощущал, как кольцом сходится тревога. А ведь ничего не произошло — такой же медовый аромат поднимался от свежеиспеченных лепешек, так же ручными дятлами постукивали молотки мастеров, и терпко пахли целебные травы, развешанные на бечевках в домике Лиа.

Ничего не изменилось.

Его несколько раз звали к Лайа и незнакомым людям — они служат Лачи, понимал Огонек. Холодные пальцы сдавливали голову полукровки, все кружилось перед глазами — до тошноты. И потом под ногами качалась земля.

Но скоро подростка оставили в покое — он так и не понял, что с ним пытались сделать, и почему каждый раз, как его уводили, тревожным становилось лицо Лиа-целительницы, и все заметнее проявлялись тени вокруг ее глаз. И каждый раз она встречала внука беспокойным, пристальным, почти умоляющим взглядом… и некоторое время спустя успокаивалась.

Все закончилось.

Снова стало легко на сердце у Огонька.

— Все бесполезно, — разочарованно сказала Соправительница, облокотившись на узкий каменный подоконник. — Тииу… Завеса тает, и я кое-что могу прочесть из прошлого полукровки… но я не могу ничего «начертать» на его сознании! Ши-Алли исправно действует. Оборотень сильнее меня. Вероятно, только та девочка-чудовище из прошлого Тейит справилась бы с этой защитой.

— Ты слишком полагаешься на Силу, — невозмутимо ответствовал Соправитель. — Не получилось, и ладно. Мальчик еще в том возрасте, когда душа податлива, как теплый воск. Не обязательно переписывать… можно и уговорить — так, что он сам будет рад оказать нам услугу. Ведь, в конце концов, разве не мы дали ему дом, родственников и друзей, и прочее, о чем мальчишка из леса не мог и мечтать?

День, когда Огонек впервые взял в руки чекели, был солнечным, особенно лучистым казался из-за прошедшего слепого дождика — и огромной радуги надо всей Тейит.

— Почему? Это же оружие юга, — бормотал Огонек, поворачивая так и эдак прозрачный золотистый кристалл в палец длиной.

— С северным ты не управишься. Твой «ведущий» — южанин, — улыбнулся Кираи, который и вручил Огоньку кристалл.

— Но как ваши мастера изготовили такое оружие? — недоверчиво спросил подросток.

— Что ты, наши бы не сумели. Но мы хорошо заплатили одному южанину в Чема.

— А! — Огонек приложил чекели к глазам, пытаясь разглядеть сквозь него радугу.

Вспомнил: всего неделю назад раздобыл в Ауста обломок уже истощенного Солнечного камня. Тоже пытался через него смотреть. Как сейчас помнил: покрутил в пальцах кусочек, поглядел сквозь него на плывущее облако. Нет, не видно. Досадно — мертвый камень, мутный уже. А живой — кто даст? Мелькнула озорная мысль: Лачи благоволит к полукровке, если убедить, что очень нужно, может и не отказать… А тут вот — подарок.

Улыбнулся еще раз. Солнечный камень.

А имя его самого — Тевари, Солнечный тростник.

Попадать в цель с помощью золотого кристалла оказалось не так-то просто: Огонек упорно не мог получить убивающей молнии, а когда наконец получил, прожег дыру в камне на расстоянии трех шагов от мишени. Не пострадал никто — рядом с Огоньком был только Кираи, а тот предусмотрительно стоял сзади.

— Мда… бросать дротики у тебя выходило не в пример лучше, — усмехнулся молодой воин. Мальчишка смутился было, потом испытал гордость — слова словами, а по-настоящему учить Огонька некому в Тейит. Только вспоминать, что делал «ведущий»… а теперь Огонек может и сам! По жилам разлилось тепло, рука стала легкой, и молния ударила в край мишени, вызвав одобрительный возглас Кираи.

— Что такое долина Сиван? — спросил подросток, когда тренировка закончилась.

— Долина в кольце холмов… Солнечный камень лежит там в неглубоких колодцах, наши разведчики сумели отыскать их — и едва перенесли туда лагерь, как явились южане. Южан было мало, по счастью, но вели они себя нагло, настаивали на собственном первенстве. Лачи мог приказать вышвырнуть их из Долины… но поступил благородно, правда, эти животные вряд ли смогут оценить его поступок. Он предложил поделить долину пополам… Но южане так и не унялись, — Кираи прищелкнул пальцами, потом взмахнул кистью, будто отряхивая от чего-то неприятного, липкого. — Лачи направит послов… Если с ними вообще можно договориться, он договорится — поедет сам.

— Вы так и враждуете все время? То стычки, то спокойно более-менее? — спросил Огонек. — Не надоело?

— Куда же деваться… Если бы юва хоть не зарились на чужое! Им есть куда отступать. Они говорят — пустынные плато. Но перед нами — только скалы и море. Неужто нам уподобиться горным орлам, цепляться за облака, чтобы южане могли преспокойно распоряжаться всеми земными богатствами? Правильно, скажешь?

— Неправильно, — откликнулся полукровка.

Больше ничего не успели — Шику явился, радостный, будто жаворонок. Огонька всегда поражал контраст — светлое, беспечное существо был этот юноша — но с седыми висками. Что он пережил в прошлом, оставившее подобный след? И почему по-прежнему весел?

Это просто шутка природы, рассмеялся Кираи, к которому, смущаясь, обратился Огонек за ответом. Таким он родился…

Голубь, что кружил над уступами, выбрал нужное окно и опустился на каменный подоконник. Заворковал, топорща черно-белые перья. Элати отвязала от его лапки письмо, прочитала, нахмурилась. Цепочка бурых, неровных знаков содержала в себе известие: южане направляются к долине Сиван, как и следовало ожидать, как и было оговорено. И Дитя Огня едет с ними.

— Что задумали эти отродья Бездны? — глухо и слегка растерянно произнесла женщина. — Неужто они и впрямь намерены ударить?

— Если они ударят, у нас есть, чем ответить, — часом позже сказала ее сестра. — А еще лучше — ударить первыми. Потерла кончики пальцев, испытывая сожаление — снова придется советоваться с Соправителем. Ах, как не хочется…

Лачи был недоволен, услышав слова Соправительницы. Сказал:

— Мальчишка еще ни к чему не готов.

— Нет времени ждать, пока полукровка вырастет, — во второй раз произнесла Лайа. Уже раздраженно — ведь первый раз ответа не получила. И молчала больше месяца. Но теперь!

— Опасно, моя дорогая. Даже при том, что у нас, по сути, нет выбора…

Женщина, чьи плечи скрывала бело-серая полосатая накидка, резко отвернулась к окну.

— Если мы не решимся сейчас, южане поймут, насколько могут держать нас за горло. Наши предки были невероятно глупы. Взять себе земли, в которых недостаточно солнечного камня и золота…

— Было достаточно. Север выпил всё. Быть может, наша Сила ведет в тупик…

— Думаешь, скоро на земле останутся только южане? — с надменной насмешкой спросила женщина.

— Они тоже не продержатся долго, я полагаю. Хотя дольше нас, и все же их путь тоже закончится в тупике.

— Ты будешь ждать, пока чужая Сила снесет Тейит, и не пошевельнешься, лишь бы лесной найденыш случайно не пострадал? — в голосе женщины слышался лед горного водопада.

— Если не ты, то твоя сестра не раз охотилась с птицами. Неужто ты думаешь, что едва оперившийся птенец принесет тебе дичь? Он скорее сломает крыло и упадет, и ты лишишься и охотника будущего, и добычи. Впрочем, попробуем… Может быть, они знают, сколь мы слабы. Но вряд ли знают, что у нас найдется, чем ответить…

— Отчего ты грустишь? — сказал Огонек, пытаясь лепить из глины фигурку кессаль. Ила, в руках которой порхала игла, оторвалась от шитья.

— Лачи сегодня рассказал мне… никак не могу поверить. Ты слышал, что двое его племянников, близнецы, отправлены были заложниками на Юг. Девушка недавно вернулась… неудивительно, что новость об этом не разнесли по всему городу. Я тоже молчала… Бедняжка вынесла столько… — Ила смаргивала, но слезы упорно катились, и шить она не могла. — Я не знаю, как погиб ее брат. Я вырастила их, Огонек. Лачи сказал, что слухи дошли — его убили южане — в так называемом круге. Быть может, ты знаешь. Любимая их забава… Не знаю, что пришлось ему перенести. Лачи сказал… Он верил, что хоть детей они пожалеют.

— Ясно, — совсем тихо сказал Огонек. — Я видел… их круг. Но там были только Сильнейшие…

Лайа позвала мальчишку — приняла его в комнате, похожей на ту, где когда-то пыталась читать его память. Похожие рукотворные звезды на темном обсидиановом потолке… Не слишком приятно — вспоминать.

— Ты поедешь в долину Сиван вместе с Лачи и другими.

— Зачем?

— Выбери ответ по собственному вкусу. Например, едешь, чтобы поглядеть на добычу Солнечного камня.

— А что еще я должен буду там делать? — не уступил Огонек. В конце концов, лишь тот кто сопротивляется сохранит собственное достоинство.

— Пока не знаю.

— Как скажешь, элья.

Женщина поднялась, глядя свысока — а может, и вовсе не глядя, а попросту погрузившись в собственные мысли. Огоньку велела готовиться к дороге. И даже знаком не показала, чтобы полукровка убирался из галереи, тот и сам не стремился задерживаться.

Утром по туману выехали — сыро было, и довольно зябко. Лачи, похожий в тумане на статую, возглавлял отряд. Огонек косился на него — подумывал, не стоит ли попытаться расспросить Соправителя, раз уж у Лайа не удалось выведать ничего. Ехал молча.

Но не так уж волновала цель пути, подросток не мог забыть недавнего — когда в его комнату в Ауста ворвался Кави, в последние мгновения уже, и гневно заговорил с явившимися за Огоньком. Полукровка понял одно — тот не желает отпускать его вместе с отрядом Лачи. Почему, упорно понять не мог. Кираи едва-едва удалось успокоить старшего друга, и то — не раз пришлось заверять, что не отпустит Огонька далеко от себя и вообще глаз с него не будет сводить. Огонек было рассердился — маленький, что ли?! Присматривать, как за несмышленышем — это за ним-то?!

Но Кави что-то еще беспокоило. И поэтому подросток проглотил всю готовую сорваться отповедь.

А Кави бесцеремонно выставил собратьев из комнаты и, повернувшись, сказал Огоньку:

— Я готов убить свою дорогую сестрицу, и бабку твою заодно. Почему они молчали о том, кто ты?

— Наверное, не уверены были, — робко сказал полукровка, ошарашенный подобным напором. — И меня предупредили, чтобы я молчал.

— Ила проговорилась. Мальчик, я ради твоей матери… готов был на все. Она выбрала твоего отца и погибла, — не обращая внимания на протестующий жест Огонька, продолжал:

— Не стану говорить о нем худого — но, останься Соль здесь, она была бы жива и была бы счастлива, не сомневайся. А я… глупец. Не разобрал… Вы ведь похожи с ней. И теперь я отвечаю за твою жизнь, понимаешь?

Кираи показался на пороге, порядком обеспокоенный:

— Послушай, ты не можешь заставлять ждать весь отряд!

— Выйди, а? — попросил Кави весьма выразительно. И обратился уже к Огоньку, не обращая внимания, что Кираи остался стоять на прежнем месте:

— Если бы я знал, я любым способом поехал бы с вами. Сейчас Лачи отказал мне в этом праве — и я не верю, что названные им причины были истинными. Будь осторожен.

— Чего мне остерегаться? Южан? — спросил Огонек, потерявший почву под ногами окончательно.

— Если бы я сам знал, чего… — Кави шагнул к нему, пристально глянул в глаза сверху вниз и, видимо, не остался удовлетворен увиденным. Он тенью следовал за полукровкой и Кираи, долго, пока не спустились в нижнюю часть города. Там внимательно наблюдал, как все члены отряда садятся на грис… но так и не увидел чего-то важного для себя.

И это тревожило Огонька.

Шику с седла нагнулся к старшему товарищу:

— Послушай, я тебе обещаю — глаз не буду спускать с мальчишки, если тебе мало Кираи.

Всадники двигались вереницей — грис оседлали в нижних границах каменного «улья», выше животным было попросту не пробраться. И сейчас ехали осторожно; грис цокали копытами по камням — если вдруг выбоина, и мчаться во весь опор, животное покалечится.

Единственная женщина была в отряде, и молодая совсем, немногим старше полукровки. Не слишком красивая, не особо яркая, она приковывала к себе внимание. Глаза ее были как будто затянуты пленкой — неподвижные, с тусклым неживым блеском.

— Кто это?

— Этле. Племянница Лачи.

— Почему она такая? — прошептал, наклоняясь к Шику. Молодой северянин покачал головой:

— Они с братом-близнецом были заложниками в Астале. Его убили… она чудом спаслась. Подробности мне неизвестны, и советую не заговаривать с ней об этом.

— Да, разумеется, — растерянно проговорил Огонек. Вспомнил слезы Илы. И подивился: как-то не заметил тепла по отношению к несчастной девушке со стороны Соправителя Тейит. А ведь родня… заботой бы окружить! Устыдился подобных мыслей: разве не для того ее берут с собой? Чтобы присматривать, не давать думать о прошлом, может, и отвлечь делом.

На первом же привале не стерпел, подсел к Этле, когда принялись за еду. Долго молча жевал, потом, прикончив свою порцию рыбы и лепешек, решился заговорить.

— Как там на юге? — неловко спросил, и почувствовал себя кем-то вроде Атали. — Думаешь, мне приятно говорить о людях, убивших моего брата? — холодно отозвалась девушка. Некоторое время они сидели молча. Этле отщипывала маленькие кусочку лепешки, клала в рот. Огонек теребил растущий возле ноги стебель. Наконец не выдержал, снова спросил: — А Меняющего облик — видела? Девушка вздрогнула, выпрямилась, будто в позвоночник вогнали бронзовый прут. — Ты чересчур любопытен! Тебе рассказали, что я жила в их доме? Так вот, знай — больше ты от меня не услышишь не слова! — Погоди! — взмолился Огонек. — Я ведь тоже… там, на юге! И про тебя не знал! — Ты тоже был у них? — Да, и тебя не хотел задеть! — Это не имеет значения, — более мягко, и все-таки враждебно произнесла северянка. — Я не имею желания рассказывать. — Ну хоть скажи — ты его видела? — поникшим голосом попросил полукровка. — Один раз.

— Ты ведь жила у них?

— Ну и что? — она рассердилась, отчего тон стал совсем ледяным. — Я жила на половине Киаль Тайау, если это имя тебе о чем-нибудь говорит.

Говорит… Огонек вздохнул. Самая прекрасная девушка, которую он когда-либо встречал… а встречал он, по правде сказать, мало. Атали тоже ничего, но она еще маленькая. Как белый цветок под водой — красиво, а толком не разглядишь. А Киаль… Вспомнились ее плавные танцующие движения, смуглая кожа, по которой скользили солнечные блики и блики от зажженного южанкой огня, пышные волосы, переплетенные с висячими золотыми цепочками. Темные смеющиеся глаза, и смех горловой — сотней бубенчиков. Такая… необыкновенная. Только вряд ли когда-нибудь снова ее встретит.

Путь давался ему без труда — все-таки жизнь у дикарей закалила изрядно, и пока еще не успел позабыть, что такое дорога. Грис — черная с подпалинами — оказалась на диво послушной, и, в общем, сидеть на ней было почти удобно.

Подросток упрямо старался держаться неподалеку от Этле, прилагая массу усилий, чтобы она этого не заметила. На привалах устраивался шагах эдак в пяти от нее, и смотрел исподволь, напрягал слух — вдруг скажет что-нибудь важное? Что именно надеялся услышать, и сам не знал. Благодаря этой постоянной слежке первым заметил огромного пятнистого паука, примостившегося у девчонки над головой — Этле сидела, спиной прислоняясь к стволу, невзирая на предупреждения, что так делать не стоит.

Навыки, приобретенные рядом с воинами Ауста, не прошли даром — Огонек схватил тяжелый сучок и швырнул в паука, сбивая его наземь.

— Ты что?! — закричала девушка, вскакивая. Она явно решила, что полукровка сошел с ума. Тот растерянно улыбнулся, не зная, как девушка отнесется к многоногому чудищу — но та сама заметила паука рядом, среди редкой травы. Взвизгнула, отскочила. Огонек поспешил к ней, палкой загнал тварь подальше в заросли.

— Он ядовитый, — неловко сказал.

— Ну и пусть. Зря ты его сбил, — с неожиданной злобой произнесла Этле. — Пусть бы кусал, чем сильнее, тем лучше — надоело так жить!

— Да не умрешь от его укуса, только долго болеть будешь, — вздохнул подросток, чувствуя себя кругом виноватым.

Теперь он уже остерегался подходить близко — похоже, его общество совсем неприятно девушке. Однако ночью, когда развели костры, Этле подошла и села рядом с ним — так близко, как садились северяне обычно. На юге расстояние между людьми было меньше… Трещал пересмешник, подражая ночным и дневным птицам. Порой свирепая радость слышалась в его смехе и щелканье, и звуки разносились по ночному лесу, вызывая мурашки у людей.

— Я скоро умру, — сказала Этле.

— Почему?!

— Чувствую. Я сильно виновата перед Айтли. И даже не знаю, сумею ли искупить эту вину… успею ли. Я с радостью убила бы всех южан…

— Почему? — Огонек поразмыслил, стараясь не сказать ничего обидного: — Разве ВСЕ причинили вам зло?

— Ты намерен поучать меня? Не смей говорить о том, чего не понимаешь, — голос девушки, только что ломкий, больной, жестким стал и холодным. — Не каждый паук кусает человека, но из паучьего гнезда никогда не выйдет бабочка!

— Причем тут бабочки… Ладно, прости, — Огонек печально посмотрел на девушку, которая бездумно уставилась в огонь.

— Я в самом деле скоро умру, — задумчиво проговорила девушка, уже не сердясь. — Способность видеть будущее — редкий дар среди уканэ. Прошлое видят чаще… и мы с братом могли. Но сейчас его нет, а я вижу вперед. Там только дымка, и нет ничего — ни одного знакомого лица… пятна и тени. Наверное, это смерть.

— Когда я жил на юге, — начал было подросток, и поперхнулся. Но нет, Этле спокойно смотрела в огонь. — Когда я там жил… я мало что видел. Но слышал о смерти одного мужчины из Сильнейших — его сожгло изнутри собственное пламя, когда он захотел взять слишком многое. А с чего тебе умирать? Ты совсем юная, у тебя нет врагов…

— Думаешь, нет? — сжала она тонкие губы. — Жаль. Врагов нет только у ничего не стоящих…

Больше не разговаривали. До полуночи болтал с Шику — молодой северянин старался развеселить полукровку, и это ему удалось. Он умел показывать разные штуки — раковинка цветная невесть куда девалась из его ладони и оказывалась почему-то в поясе у Огонька. Или два конца разорванной веревки неожиданно срастались в одно. Силой тут и не пахло… но как же тогда получаются чудеса??

Утром полукровка заметил, что Лачи как-то особенно пристально смотрит на него. А ведь до сего дня в пути почти не уделял подростку внимания — по большей части погружен был в собственные думы.

Огонек ответил достаточно дерзким взглядом. Уж больно не нравилось, как поступили с Этле… хотя она виновата, конечно. Кираи сказал — она не должна была бежать… но попробуй, усиди на месте, когда над шеей занесено лезвие!

Лачи подъехал к подростку поближе — тропа была узкой, и грис неторопливо шли почти в самом конце кавалькады, так, что никто не мог слышать разговора всадников.

— Не против побеседовать немного?

— Не против. Только скажи, эльо, что будет в долине, куда мы едем.

— Тебя беспокоит что-то? — Лачи прищурился, внимательно, чуть склонив голову на бок.

— Нет. Но Кави остерегал меня.

— От чего?

— Он и сам не мог понять. Наверное, от южан. О чем ты хочешь говорить с ними, эльо?

— А ты заметно подрос, — одобрительно проговорил Лачи. — Пожалуй, с тобой можно говорить полностью откровенно — поймешь, и не испугаешься. Я кое-что расскажу. В долине Сиван будет сложно. Между нами сейчас мир… если можно так выразиться. Мы примерно равны по силе… были все время. Но когда появился он, равновесия не стало. Если он по-настоящему станет взрослым, они смогут одержать верх.

— Он — это кто?

Хотя Огонек знал ответ.

— Ты ведь слышал про реку Иска. Там погибло около тридцати человек… может быть, некоторые из них были повинны в излишней горячности. Но они не нападали первыми… да и вторыми напасть не успели.

Подросток хмуро рассматривал шерсть на макушке собственной грис. Было не просто тяжело — не оставляло назойливое, сосущее чувство: оборотень хотел убить и его. И понимал — бред, чушь, нелепица. Даже имени Огонька тогда не знал, какое там — и не подозревал, что на берегу реки Иска живут несколько человек, отказавшихся и от севера, и от юга. Понимал, но поделать с собой не мог ничего.

— Они ушли, посмели уйти, и поэтому тоже погибли, — тусклым голосом проговорил Огонек.

— О ком ты?

— О родителях. И тех, кто жил с нами…

— Ты прав. Не стоит нарушать… пусть не самый лучший порядок, быть может, но все же установленный на благо людей.

— И что же? Я знаю, что в долине будут южане.

— Ты не знаешь, что едет туда — он.

Огонек дернул повод грис — невольно, животное взвизгнуло и поднялось на дыбы.

— Зачем?! — воскликнул подросток, еле удержавшись в седле.

— Боюсь, что южанам надоело мнимое равновесие… Они хотят слишком многого. Хищники не договариваются между собой — они просто грызутся, и выживает сильнейший, — в голосе Лачи звучала острая горечь. — Север никогда не научится действовать так, по звериному…

Он ударил ногами в бока грис и поехал быстрее.

* * *

Женщина глаз не сводила с юноши впереди. Мальчишка… отказался одеваться, как все, и посланцы, и свита — в темно-синее. И попробуй, заставь… но цвет, выбранный им, об одном говорит — о вражде. Осталось надеяться, что северяне попросту ничего не поймут. Они уделяют кучу ненужного внимания плетеным побрякушкам и разнообразным узорам, но цвет для них мало значит.

Тумайни готова была придушить собственноручно всех членов Рода Арайа и Рода Тайау… первых — за то, что именно они настояли: вступив в Совет, пускай на правах младшего, надо пройти испытание. Вторых за то, что породили это едущее впереди существо. Женщина уповала только на собственный ум и выдержку: второй посланник, один из племянников Тарры, Толаи, отличался общей для их Рода чертой — невозмутимостью, однако соображал не слишком быстро. Ну, по крайней мере, он не доставит хлопот.

А вот оборотень… Тумайни всерьез обдумывала возможность подсыпать ему чего-нибудь по дороге. Пусть не смертельного… так ведь чувствует чуждые запахи. Не получится.

Лицо его брата было совсем темным, когда понял — сами себя загнали в ловушку. А Ийа, вот бы кого тоже в Бездну отправить — лишь улыбался. Здоровье наполовину вернулось к нему, а яд никуда и не девался. Кто б сомневался — его идея, отправить Дитя Огня в долину Сиван. Он сказал — или боитесь оставить оборотня одного? А теперь Тумайни держит ответ перед Югом… ей всучили цепь, пристегнутую к ошейнику хищника, и остается молиться хоть Бездне, что он послушает — в отсутствие хозяина-то.

Птица-ольате перелетала с ветки на ветку, сопровождая отряд. Всего двадцать всадников… с севера прибудет столько же. Рабочих-эсса в долине Сиван больше, но они мало на что пригодны. Конечно, воины охраняют рабочий лагерь — и все же силы равны. Север не может взять с собой много бойцов, это будет открытый вызов. Даже если считать охрану добытчиков Камня… все равно оборотень стоит большего.

Тумайни впервые улыбнулась. Никто не обвинит южан, что их слишком много.

На привале не приходилось заботиться о пропитании — стреляли птиц скорее ради забавы. Зато Кайе спрыгивал с седла и в обличье энихи уносился в чащу, стоило протрубить в рожок о перерыве в пути. И возвращался — довольный, злой, и с добычей. Чаще всего не волок ее до лагеря, просто указывал, где оставил гривастого кабана или оленя. Тумайни так и хотелось в насмешку бросить ему поноску, приказать: ищи! С трудом удерживалась. И за помощь в охоте благодарила вполне искренне.

А птица-ольате не отставала.

Тумайни все больше тревожилась, видя, как луна идет на ущерб — дни летели; и менялся рельеф, среди сборищ деревьев-гигантов все чаще появлялись большие просветы, и холмы уже не прятались под землей.

— Ты рад, что пришлось покинуть Асталу? — спросила она своего юного спутника. Понять бы, как тот сам относится к поручению…

— Что мне, там и сидеть? — откликнулся тот сумрачно. — Шипение из-за углов… Дед, который слабеет день ото дня. Мать… может, придет в себя когда-нибудь. Оттуда, изнутри, я не сделаю ничего.

Тумайни вспомнила разговор, который произошел у них с Къяттой перед отъездом послов.

"Как ты управляешься с ним?" — спросила женщина.

"Я помню, что предо мной — хищник. Неважно, что знаю его с детства. Ежели он почувствует слабость, он бросится, неважно, действием или словом. Только спокойная сила, больше никак. И понимание, чего он хочет, что ему нужно на самом деле". — Задумчиво добавил: "Опасно баловать зверя, но упорно не понимать его желаний и нужд — еще опасней".

"А если бы что-то случилось с тобой? К примеру, ты выжег себя Темным пламенем, или стал хромым, или еще что?"

"Если бы удалось не показать уязвимых мест, возможно, он продолжил бы подчиняться. Иначе же… — лицо стало очень нехорошим: — Впрочем, это уже не будет мой заботой, коли случится. Только вашей, запомни!"

Тумайни запомнила.

И заодно прикинула, чего могут ожидать те, кто слишком старался отправить юношу в Долину. Уж точно не мирного разговора.

Глава 27

Ехали долго. Огонек пытался считать, сколько раз взойдет и опустится солнце, но позабыл про подсчеты, а потом начал сбиваться. Дней десять, не меньше — не торопились посланцы севера. Значит, уверены, что ничего не потеряют из-за промедления, соображал Огонек. Думал.

Что сделает оборотень, если вдруг увидит? И попросту — на каком положении Огонек находится в свите? Может, его засунут в походный шатер и велят не высовываться. И уж тем паче вряд ли Соправитель потащит его в лагерь южан. Но Лачи, при всей его снисходительности, ничего не делает просто так — по крайней мере, просто так не потащит с собой полукровку, пусть и довольно слабого целителя. А если… дух захватило. А если он рассчитывал, что Огонек сумеет помочь Этле? Вряд ли она станет принимать всерьез подростка и сторониться его, опасаясь. А ведь недавно им удалось поговорить. Может быть, просто не хотел племянницу оставлять в одиночестве? Огонек почувствовал гордость.

Хотел было тут же пристроиться к Этле, но удержал себя едва ли не за уши. Навязываться — самое худшее. Поэтому ехал смирно, как раз за Кираи и еще одним северянином, много старше. Услышал обрывок разговора:

"Он не знает… Несомненно… удачно" — дальше не слышал, поскольку Кираи окликнули из авангарда кавалькады.

"Интересно, о ком была речь?" — подумал Огонек, но спрашивать не стал.

Приехали ночью. Лачи с людьми разбили лагерь на краю долины, подальше от разработчиков; шатры помогали ставить люди из рабочего поселения — они ждали северян еще с полудня.

— А почему мы не встаем со своими? — спросил Огонек у Шику, и молодой северянин пояснил:

— Так издавна повелось. Не стоит делать простых рабочих свидетелями… и втягивать в неприятности, если они будут, тоже не стоит.

На Огонька внимания не обращали — отвели ему место в одном из полотняных шатров.

А южане, наверное, здесь, подумалось Огоньку. Он напрягал слух, ловя ночные звуки, пытался вычленить из голосов птиц и цикад хоть что-то, отдаленно напоминающее речь. Но южан слышно не было, и это пугало — будто на другой стороне долины затаился большой бесшумный зверь.

— Не отходи никуда от палаток, — приказал ему Лачи. — На всякий случай.

— На какой случай, эльо? — насторожено спросил Огонек.

— С нашими воинами ты в безопасности. — Лачи не удостоил его даже взглядом. Волнуется, понял подросток. И всегдашняя благожелательная невозмутимость почти изменила Соправителю Тейит.

— Хорошо…

Утром проснулся едва ли не первым. Кроме часовых — те вовсе не спали. Но вскорости поднялись все — и от силы час прошел, солнце еще в полную силу не успело светом налиться, а северяне уже были готовы.

Лачи строжайше повторил запрет: сидеть возле палаток и не высовываться. Но сказал это одному Огоньку — сам то и дело поглядывал в сторону южного лагеря. А спустя еще короткое время Лачи со свитой покинули собственную стоянку.

По вышитому подолу полз огромный бронзовый жук — не возражал, когда полукровка погладил пальцем его жесткую блестящую спинку. А после второй порции ласки взлетел с недовольным гудением.

Огонек одернул штаны, расправил складки туники, перехваченной кожаным пояском. По правде сказать, одежда южан ему нравилась больше.

"Ну и зачем я тут им понадобился?" недоумевал он, изнывая безделья и непонимания, что к чему. Да еще нет-нет и бросал взгляды в сторону далекого полотняного шатра, где находился… тот, с юга, в общем. И нестерпимо ныл порезанный знак, хотелось оторвать руку или хоть засунуть ее по плечо в ледяной быстрый ручей. Но в Долине Сиван не было ручьев — воду добывали из колодцев. И воздух тут был… давящим, как перед грозой.

Невысокие холмы, поросшие сердитым кустарником, окружали долину. Она не казалась ровной даже беглому взгляду — ее прорезали канавы, будто следы когтей неведомого чудовища. А еще в кустарнике серыми быками застыли валуны, скатившиеся когда-то с горы при землетрясении… Гнев земли разрушил гору, а камни остались.

Полукровка в тысячный раз огляделся. Ему велели сидеть на месте… но все существо восставало против подобного повеления. Конечно, он не собирался мешать разговорам Сильнейших. Но не увидеть хоть краем глаза… хоть людей их свиты посланцев Асталы… Неторопливо зашагал направо, к зарослям гибискуса, не скрываясь; его окликнули небрежно.

— Да приду я сейчас, куда я денусь, — громко и дружелюбно отозвался подросток. За ним никто не последовал — видимо, приказа сопровождать его совсем уж повсюду не было. Сообразив, что один, он помчался по дуге, не щадя одежды, и выбрался из зарослей на неширокую тропу, ведущую к полотняному полушатру-полутенту под сплетенными кронами деревьев. Белая натянутая куполом ткань, помогая кронам, защищала людей от солнца. Зашагал вперед быстро, как мог, не переходя на бег.

У шатра Огонек отдышался и придал себе всю уверенность, какую смог изыскать.

Северяне-охранники посмотрели на подростка равнодушно: Лачи не сказал им, что велел полукровке оставаться на месте. А что этого лесного найденыша Соправитель зачем-то потащил в долину, знали.

— Меня ждут, я опоздал, — сказал Огонек почти нагло — перестарался, скрывая волнение. И вошел внутрь.

Огляделся — обстановка походная, и следы роскоши: золотые кисти украшают шатер, на плетеном столике — чеканный кувшин, украшенный перламутром — произведение северных мастеров.

Лачи с несколькими сопровождающими был там — и стоял к Огоньку боком, а перед ним замерла только что вошедшая высокая тонкая женщина, незнакомая полукровке. Рядом с ней — южанин, тоже не известный подростку, с широким грубоватым лицом, массивный с виду; подле спутницы он смотрелся, как большой туалью рядом с водяным ужом.

Огонек не осмелился обратить внимание на себя даже нечаянным жестом — пропустили, и ладно. Постарался стать маленьким и незаметным. Слушал.

— Приветствую, Халлики-дани, — со скупой улыбкой проговорил Лачи.

— Мое имя Тумайни. Халлики — моя сестра.

— Посланцы вечно что-нибудь перепутают, — с едва заметной насмешкой поклонился Лачи, указал на грубо изготовленные наспех деревянные сиденья. Полог надежно защищал от солнца, но под натянутой тканью казалось еще более душно, чем снаружи — не было ни ветерка.

— Хорошо, что прислали тебя, аньу. Вспоминается моя соправительница, и начинаешь чувствовать себя… почти по-домашнему.

Та не успела ответить — лишь губы дрогнули, готовясь произнести вежливую фразу. Наверное, вежливую — нет причин начинать с оскорблений.

— Вас целых трое. Неужто побоялись отпускать меньшим числом? — ласково спросил Лачи.

— Если считать по северным меркам, нас, напротив, слишком мало. Ведь ты — целая половина вашего… союза. Но к делу.

— Что ж, я с радостью выслушаю тебя.

Тумайни переплела пальцы — тонкие, смуглые, со следами от узких колец; сейчас — сняла, могут помешать.

— Между Асталой и Тейит был заключен договор. Вы не приходите на наши земли, мы — на ваши. На срединной земле все общее, если затеян спор, его решают обе стороны. Когда наши разведчики встретились тут, в долине, договор был подтвержден и долина поделена. Но все наши люди погибли.

— Что делать. Земля живая и порой ее дыхание смертоносно.

— Почему же не пострадали северяне? Или ты сговорился с землей?

— Полагаешь, мне подвластна природа? — с тонкой улыбкой спросил северянин. — Конечно, мне лестно подобное предположение, но не стоит так обделять себя. Погляди — листва на ветвях кустарника еще не успела полностью обновится, ты увидишь и желтые листья, и палые листья.

Почудился шорох — будто не люди, а самое воздух расступился.

Огонек обернулся. Кайе стоял, прислонившись к стволу — одной из опор шатра, и смотрел на подростка в упор. Тевари и растеряться не успел — только отмечал подсознательно непривычное в обличье оборотня. Два года, чуть меньше даже прошло… а он другой. Те же вроде черты, мягкие и диковатые. Повыше стал, и тело перестало быть легким, хотя и тяжелым не назовешь. Разве тяжелы энихи, хоть весят куда больше человека?

На оборотне была одежда посла — длинная, не темно-синяя, как у остальных южан, а багровая; с широким янтарного цвета поясом без всякой вышивки — ему, как младшему, никакого отличия не полагалось. На его руке Огонек заметил тускло светящийся темно-красный браслет — раньше его не было. Взгляд юноши был очень недобрым. И лицо… словно человек никогда не умел смеяться… но умел и любил убивать.

— Кайе… — тихо сказал Огонек, не соображая сейчас, что не просто влез на переговоры, еще и разговаривает без спросу — Ты… так изменился.

— Неужто?

Тут мальчишку подхватили, и не успел Огонек опомниться, как был уже на значительном расстоянии от оборотня. Успел заметить только, как гримаса ненависти исказила его лицо.

Быстро сообразил глава северян, что делать. Испугался не на шутку… но виду не подал. Когда Огонька удалили из шатра, Лачи смерил Кайе взглядом, напомнившим холодную взвесь тумана — зябко и ничего не понять.

— Он слишком юн. Почему его отправили сюда вместе с вами?

— Пусть учится. Он из сильнейшего Рода Тайау. И уже достиг совершеннолетия, — ответила Тумайни.

— Или он — намек на то, что с вами сила? Не попытка ли намекнуть, что переговоры должны закончиться так, как угодно вам?

Юноша дерзко взглянул Лачи в лицо:

— "Он" — это я. Если что-то интересует эсса, могут спросить у меня!

— Обязательно спросим. Весьма любопытно, можешь ли ты думать — не только убивать.

Южане переглянулись. Тумайни спокойно, нарочито спокойно проговорила, продолжая прерванное:

— Ты говоришь, наших людей погубило дыхание земли? Мои видящие говорят иное. Они говорят, что неизвестные принесли чаши, из которых веяла смерть, и расставили их подле лагеря, зная, куда направится ветер. Неизвестные эти не были простыми рабочими — хорошо таились от взглядов.

— И твои видящие могут указать лица?

— Нет. На людях были маски.

— Право, мне очень жаль.

— Толаи может увидеть то, что произошло, если ты позволишь ему — среди рабочих долины.

— Мне жаль. Но почему я должен верить ему? С чего я буду уверен, что он именно прочтет их память, а не вложит что-то свое в голову?

Кайе не выдержал:

— Долго ты еще будешь лить воду, Тумайни? Он же издевается!

Та не торопясь извлекла из пояса маленький золотой медальон — круглый жук, держащий в жвалах половинку солнца. Вещица старшего брата оборотня.

Юноша притих — если Къятта отдал свою вещь Тумайни… для чего?

— Возьми ее, и послушай меня.

И обратилась к Лачи, поняв, что пока ее не намерены перебивать, продолжила прежнюю мысль:

— А то, что «колодец» с Солнечным камнем оказался пуст — тоже прихоть земли?

— Не думаю. Вероятно, разведчики просто ошиблись — они приняли за богатую жилу обманку. Разозленные, выкопали большую яму, пытаясь все же найти камень — ты знаешь, почва в долине довольно мягкая. И земля вздохнула, убив людей.

— Наши разведчики весьма опытны. Они не спутают орла с колибри, — задумчиво проговорила Тумайни. Лачи развел руками в показном смирении.

— Я рад был бы сделать приятное Югу. Я рад был бы сделать приятное тебе — ты яркая, умная женщина. Но я не собираюсь брать на себя вину за содеянное землей. Меня сотрут в порошок на родине, и мое имя будет долгие годы равно слову «глупец». К тому же… — он выдержал паузу, будто собирался говорить о чрезвычайно неприятном:

— Заложники, отправленные к вам. Есть сведения об их гибели.

— О гибели юноши. Сестра, не сомневаюсь, уже у вас. — Тумайни вернула усмешку:

— Вы обещали, что наши рабочие не пострадают. Если виной их смерти — земля, что ж, спросите с нее, и впредь договаривайтесь. Мы всего лишь сделали то, что сделать были вправе.

Лачи смерил ее внимательным взглядом.

— Ты можешь доказать, что они… он погиб после того, как смерть нашла рабочих в долине? А до тех пор дети ни в чем не знали нужды?

— Разумеется.

Тумайни поручилась бы, что ответ Лачи и не интересовал. То есть северянин уверен был, что она скажет все правильно. И даже ей верил.

Лачи завершил разговор за удар сердца перед тем, как у Кайе кончилось терпение. Но власть брата, незримая, но прочнее цепи, еще держала Дитя Огня.

— До встречи, Тумайни. Нам еще будет, о чем поговорить, — северянин простился с посланницей несколько быстрее, чем рассчитывал изначально, и чуть более быстро покинул палатку.

Южанка это заметила, приняв, как слабое утешение.

Опустившись на траву подле палатки, которую она делила с помощницей, единственной кроме нее женщиной в отряде, посланница настолько задумалась, что не сразу заметила протянутую к ней руку с кубком из коры, не ощутила мятный, живительный аромат напитка. Спохватившись, потянулась было к питью, но кубок уже исчез; он катился по траве, а принесший его южанин спешил прочь.

Перед лицом Тумайни возникла другая рука.

— Спасибо, что сумел промолчать, — устало сказала посланница, отыскивая взглядом злополучный кубок. Голова заболела.

— Откуда у тебя это? — Кайе махнул перед носом Тумайни украшением старшего брата.

— Он отдал его мне. Для того, чтобы ты послушал меня, если будет нужда.

— Лучше бы… он сам поехал сюда! — юноша едва сдерживался. — Тогда не было бы… этих… самодовольных крыс!

— Пойми, сейчас я делаю все, что могу.

— А я — не могу! Сидеть и слушать, как над нами просто смеются!

— Если не торопиться, можно заставить их плакать, — задумчиво сказала Тумайни.

* * *

Солнце, уже заходящее, поблескивало на металле дротиков, пряжек и на лаком покрытой коже поясов. По дороге обратно Кираи нарушил негласный приказ — поравнялся с Лачи.

— Эльо, ты намеренно дразнишь их?

Лачи остановился, всмотрелся в Кираи:

— По-твоему, я сказал что-то не соответствующее действительности?

— Об этом не мне судить, — чуть смутился молодой воин. — Но ты же видел — южанка с трудом удерживала мальчишку. А ты еще подливал масла в огонь.

— Пожалуй, мне нравится, что ты говоришь все, что придет в голову, невзирая на положение и старшинство, — с едва заметным укором сказал Соправитель. Кираи остановился на полушаге, но в следующий миг так же размеренно и широко шагал вперед.

— Я больше не забудусь. Но ради всего дорогого, ответь мне, эльо — что ты затеял с найденышем-полукровкой? Почему он помчался в шатер вслед за нами? Он порывист, наивен, но не глуп. И почему тот, оборотень, едва не накинулся на него — на безродного щенка?!

— Кираи, ты слишком о многом и не подозреваешь. А ведь мог бы узнать и больше — если бы любопытство свое проявлял в Тейит, вовремя. Оборотень — «ведущий» для полукровки, — заметив потрясение, отразившееся на лице Кираи, ответил улыбкой.

Огонька оттащили от шатра достаточно грубо, и отправили в лагерь под надежным присмотром.

— Тебя привязать? — рявкнул один из охранников-северян, испуганный предстоящей взбучкой.

— Нет, — ответил Огонек, а сердце заколотилось — довольно, посидел как-то привязанным.

Все мысли вертелись вокруг одного. Если и думал о встрече… не так ее себе представлял. И снова — выставили подростка нелепым, беспомощным. Без спросу явился в шатер, для того, чтобы схватили в охапку и выволокли… под насмешки южан. Ну и пусть никто не смеялся… в душе все отметили наверняка.

Скоро пришли остальные. Кираи — хмурый на редкость, попросту прошел мимо, позабыв про подростка. Зато Лачи остановился.

Впервые Огонек видел Лачи столь откровенно злым.

— Скажи, ты намеренно пренебрегаешь распоряжениями, отданными для твоего же блага? Или и впрямь после Юга понимаешь разговор лишь на языке силы?

Огонек покусывал нижнюю губу, не зная, как оправдаться. Он и впрямь чувствовал себя виноватым. И Лачи — не Лайа, он отнюдь не высокомерен и не стремился при каждом удобном случае ставить подростка на место.

— Тебя стоило бы примерно наказать. И будь уверен, если бы не дела поважнее, эта выходка не сошла бы тебе с рук!

— Я… не подумал, — единственное, что сумел сказать полукровка.

— К сожалению, охранники оказались редкостными ротозеями… но я не могу их винить. Только безумный мог предположить, что ты полезешь туда, куда тебя вовсе не звали. — Он тронул висок, на котором сильно забилась жилка — Огонек не увидел, но почувствовал это: — Пойми, ты мог быть уже мертвым. Думаешь, мне так важно таинство переговоров? Да через пару часов любая сорока в долине будет знать, о чем там говорилось. Но мы хоть знаем, ради чего рискуем, а ты?

Подросток вспомнил ненависть, на миг исказившую лицо оборотня. В голове Огонька мысли совершили скачок.

— И… он мог сделать со мной все, что угодно?

— Вот умница — ты лишь сейчас подумал об этом? Я мог только надеяться, что все обойдется.

Словно горькой мазью губы намазали:

— Ну, вот, я остался в живых…

— Что ж… сходи еще раз, может, он позволит погладить себя по шерстке. Тогда сможешь спокойно позабыть остальных.

— О чем ты, эльо? — сипло сказал Огонек.

— О долине Сиван. Она нужна юва. Почему они прислали сюда его? У него имеется опыт…

Огонек подскочил

— Нет!

Лачи сдвинул брови.

— Сядь же. Что ты скачешь, будто горная коза?

— Он не сделает подобного снова!

Лачи чуть свысока глянул на мальчика.

— Глупый. Даже если он сам и не захочет… Разве сложно вызвать у него ярость?

— Я жил бок о бок с ним! Он не станет…

— Ты сам-то хоть веришь в свои горячие слова? — с насмешкой спросил северянин.

Огонек промолчал, а Лачи, выждав немного, продолжил:

— И что ты, в самом деле, так цепляешься за это существо? Ты уже знаешь — на нем десятки жизней. Может, и сотня. А будет еще больше.

— Он не виноват, что таким родился.

— Если бы только родился! Хочешь воочию увидеть новую реку Иска? Знаешь, сколько легло там эсса три года назад?

— У него не было выбора. Его, в конце концов, обучали так…

— Обучали, ты верно сказал. Еще вернее звучало бы "натаскивали".

— Не говори о нем, как о звере!

— Да что ты так вцепился в него! — не сдержался Лачи. — Кто он тебе?! "Он хороший"! — сказал с насмешкой, передразнивая.

Мальчишка вспыхнул, открыл рот — и залился краской, вспомнив насмешки подростков в Тейит.

— Он — человек. Живой человек.

— Ой ли? Ты полагаешь, его стоит мерить меркой обычного человека? Ходячую смерть? Которой нравится разрушать?

— Не нравится. — Огонек вспомнил скользящую походку… там, на Атуили… полный сдержанной страсти голос… Кайе ведь испытывал радость тогда, собираясь убить. Но проговорил упрямо: — Он и другим бывает.

— Скажи, если на одной чаше весов — много невинных жизней, а на другой — он, кого стоит выбрать?

— Я знаю. Но я не хочу слышать о нем злые слова. Он ведь… так или иначе, благодаря ему я обрел Лиа. И остальных…

— Это случайность — счастливая, не спорю. Не думай о нем как о своем ровеснике, — Лачи все еще выглядел терпеливым, — Он — воплощенное темное пламя, оборотень-кана. С детства его учили нести смерть и получать от этого удовольствие. Вспыльчивый, неудержимый, жестокий…

— Да! — горько воскликнул мальчишка, невольно коснувшись шрама под ребрами. — Я знаю, я видел! Но и вы все с ним жестоки, пусть и не прямо — не хотите видеть в нем человека. И сами…

— Мы все — иное. Когда зверь нападает, его убивают.

— Нет!! — он даже зажмурился. — Пусть зверь… Но он был добрым со мной.

— Странная доброта, — Лачи смерил его взглядом. — Он делал с тобой все, что хотел, как с игрушкой. Он забавлялся, пытаясь пробудить в тебе Силу — чудо, что ты остался в живых — и за это ты благодарен? Конечно, теперь ты особенный…

— Не за это, — Огонек сжал руки, — И не такой уж особенный. Он подобрал меня в лесу, оборванного, ничего не помнящего. Думал, я прислан вами. Он мог убить, не просто мог — должен был; но вместо этого давал все, о чем я и просить не смел. Он защищал меня от своих же… — Огонек чувствовал нетерпение северянина. Лачи не понимает. Для него все перечисленное — прихоть избалованного мальчишки с юга.

— Но даже если и так. А другие? Те, кто добывает камень в долине Сиван? И… твои друзья здесь и в Тейит? Ты уже успел позабыть о них?

— Я никогда не забуду.

— Хорошо. Представь тогда, что они все мертвы — а это может случиться скоро, если твоему котенку вздумается-таки направить взор на север.

— У вас десятки айо — неужто не остановите одного?

— Остановим, если удастся… ценой скольких жизней? А может, и нет… — Лачи задумался. — Боюсь, он и сам до конца не осознает, что носит в себе. Ты не хочешь ему зла, это я знаю — и одобряю отчасти; сам понимаешь, в полной мере согласиться с тобой не могу. Но ты видишь себя чем-то вроде гриба, растущего под землей — уютно, никто не трогает — или же человеком? Скажи, кто ты?

— Почему же я не человек, эльо? — вскинулся Огонек.

— Люди умеют любить… люди стремятся защитить то, что им дорого.

— Если я могу отдать жизнь ради Лиа и остальных…

— Это все красивые слова, мальчик. Допустим, ты в самом деле сейчас способен залезть наверх и сигануть со скалы — кому от этого будет лучше?

— Но что я могу еще?

— Можешь стать защитой всей Тейит.

— Я? — подросток опешил. Так не бывает. Только недавно думал… никчемный… Прищурился, пытаясь понять, не издевается ли Лачи. Похоже, не издевался.

— Но почему — я?

— Извечный вопрос, — Лачи положил подбородок в ладонь, смотрел на рыжее заходящее солнце. — Каждый, оказавшийся избранным, сомневается, испытывает страх. Тебе ведь не по себе, мальчик. Но те, кто страх преодолевают, становятся избранниками по-настоящему.

Огонек хотел было возразить — какой же из меня… и вспомнил.

— Ши-алли…

И северянин только улыбнулся. Он тоже понимал, что Огонек знает.

— Ты — наш щит, мальчик. И наше оружие, если понадобится.

— Нет, — тихо ответил он, — только не оружие. Только не против него.

— Почему? Никто не заставляет тебя делать что-то немедленно. Да и вообще делать обязательно. Но ты ведь сознаешь, что я прав.

Огонек мучительно пытался хоть что-то сказать, но слова слиплись в один ком. Наконец мальчишка выдавил:

— Я же по сравнению с ним…

Лачи кивнул и сказал серьезно и уважительно:

— Ты всего лишь весьма средний айо, но и не нужно большего. Достаточно дать тебе полный чекели.

— Так вот зачем его изготовили… Вы заранее… — подросток начал закипать, но сник под спокойным и, как показалось, грустным взглядом:

— Скажи, ты всерьез считаешь, что надо было тебе все рассказать заранее? И как бы ты поступил?

Огонек прикусил губу. Лачи сказал, как ни в чем не бывало:

— Отмеченный Тииу — враг Тейит. Но он не обязан нападать и ты не обязан помогать северу. Думай, ты существо со свободной волей.

— Нет, эльо… — он вспомнил историю с украденным Солнечным камнем в Астале. Там Огонек думал не о себе. И вновь повторил, словно говорящая птица-кауа, затвердившая одно слово:

— Нет.

А лицо Лачи неожиданно просветлело.

Среди валунов нелегко было разглядеть фигурку девушки в сером, узколицей и светловолосой. Этле стояла на небольшом возвышении, сжимая камень в ладони — чистейший кристалл, играющий зелеными искрами на свету. На шее северянки висел Солнечный камень — и тоже безо всякой оправы. Всего в нескольких шагах справа и слева от Этле стояли двое других уканэ — не шевелились, и вглядывались как будто в подступающую мглу, на деле — внутрь себя и кристаллов.

Понемногу, будто паутина под лапками паука, возникали завесы — против человека и против зверя. Одному не сработать. Лачи привез в долину Сиван пятерых.

Огонек шатался по окрестностям, не находя себе места. Будто камней на шею навесили, дышать можно, только тяжко… Во рту был вяжущий пыльный привкус, и даже медовое питье не помогало избавиться от него.

Помнил, как сердился Лачи — казалось, теперь все подозрительно косятся на мальчишку.

А Шику покинул палатку Лачи явно чем-то расстроенный. Даже от Огонька отмахнулся было.

— Что происходит? О чем еще сказали южане? — решился тот спросить в открытую. Теперь понимал, для чего взяли с собой. Спросил — и почувствовал себя вправе требовать ответа.

— Ничего, что могло бы тебя позабавить или развеселить. С ними совершенно невозможно разговаривать. Но они по крайней мере не требуют крови. Иди лучше займись чем-нибудь, не путайся под ногами. Завтра… начнем собираться в дорогу.

— А Долина за кем останется?

— Долина… — Шику задумался. Улыбнулся растерянно, развел руками: — Надеюсь, что нам.

Северяне посматривали в сторону южного лагеря, занимаясь обычными вечерними делами — костром, приготовлением пищи. Полукровка честно маялся без дела. Он не раз предлагал свою помощь, и ее принимали, но все валилось из рук у подростка. Он, в отличие от остальных северян, смотрел не в одну сторону, а вертел головой, метался внутренне, как больной в горячке.

Показалось — от северного лагеря в сторону скользнула тень. Человек вроде. За ней еще одна.

— Там кто? — тронул за локоть охотника, которому помогал разделывать тушу оленя.

— Мало ли кто и зачем отошел, — с ехидцей откликнулся тот. Огонек прикусил губу и снова взялся за нож. Лезвие скользило куда угодно, только не куда надо.

— Да что ты за безрукий сегодня! — рассердился северянин.

— Прости, — мальчишка честно попытался исправиться. Но вместо туши оленя видел шатер, а на душе сидел огромный раскормленный клещ и высасывал радость от уютного вечера, оставляя неуверенность, стыд и страх. Больше по сторонам не смотрел.

Тем временем полог на палатке Лачи отошел в сторону. Лачи подождал, когда его посланцы — один за другим, каждый таился и от мыши полевой — скроются между холмов и валунов. Связал на затылке волосы узорной тесьмой, скользнул следом. Никто его не увидит, в этом не сомневался. В юности был неплохим следопытом… и, даже получив власть, не пренебрегал тренировками. А в собственном лагере уйти от взора своих подчиненных — простое дело.

В лагере южан не разговаривали — слышно было, как трещит пересмешник высоко на ветви и пощелкивает ткачик где-то в кустах.

Люди отдыхали, не расслабляясь особо на всякий случай. Порой обменивались быстрыми улыбками, молча.

…Когда Толаи покидал шатер в середине Долины, к нему подошел один из северян; Толаи даже не запомнил, где именно тот находился во время разговора с Тумайни с посланцем Тейит. Неприметный, только пестрый узор по вороту. Ведь у эсса узоры говорящие, можно много узнать, да посланник не догадался всмотреться подробней. Не интересно.

Сын севера заявил, что есть нечто важное — и сообщить об этом он может только Толаи. Тумайни, мол, женщина, у них и без того в голове каша, а тут еще южанка. А мальчишка… понятно.

Толаи не придал приглашению никакого значения поначалу, но, как назначенный час подошел — вспомнил, и поделился с Тумайни. Пожалуй, все южане хотели, чтобы поскорее развеялась тишина, непонятная и неприятная. Так земледельцы порой радуются, видя, как сгущаются тучи — значит, будет дождь.

— Неужели ты думаешь идти в одиночку?

— У меня нет особого выбора — эти крысы успели изучить каждый камень в долине. Если я поведу за собой подмогу, они заметят и попросту скроются. Да и зачем меня убивать? Скорее тебя, — добродушно усмехнулся Толаи.

Пожалуй, он прав, подумала женщина. Толаи не член Совета… и даже не самый сильный среди Рода Икуи.

— Неужто думаешь, они хотят перебить нас поодиночке? — спросил посланник.

— Не знаю. Их путь напоминает тропу сколопендры — извилистый, между корнями. Не думаю, что таким образом они хотят просто убить одного из послов… — Тумайни задумалась, опираясь подбородком о скрещенные руки. Смерть посланника — повод к войне, это не гибель простых рабочих или разведчиков. Неужто северяне решили устроить свару? Несмотря на то, что Дитя Огня — рядом, в долине? Бред, и еще раз бред.

— Иди, пожалуй, — сказала она, всматриваясь в качание теней на стене шатра — прихотливый узор. — Но я отправлю следом за тобой своих. Не след в след — если тебя захотят убить, они не успеют. Но мы поймем.

Встреча назначена была меж невысоких холмов. В центре Долины росло не так уж много деревьев, здесь, на краю, больше — их огромные корни, порой гладкие, порой покрытые буро-зеленым мхом вкупе со склонами создавали нечто вроде просторного лабиринта.

Толаи удивленно посмотрел на стоящего перед ним северянина. Тот выглядел взволнованным и при этом закрытым наглухо, эдакой пещерой, вход в которую для надежности завалили валуном. Толаи чувствовал опасность, но не мог прочесть мысли северянина — тот обладал достаточной защитой, и при попытке снести ее наверняка ответил бы мощным ударом. А понимать эмоции эсса — все равно что с открытыми глазами искать в мутном водоеме серьгу — наощупь, может, найдешь, но зрение точно не поможет.

— Что ты хотел сказать?

— То, что важно для вас. Убирайтесь немедленно из долины, или будет поздно.

— Это угроза? — Толаи не удивился — он был готов к подобному больше, нежели к чему-то другому.

— Если бы это было угрозой, я не пришел бы сюда, рискуя собственной жизнью. Скоро здесь будет подмога. Впрочем, считай как тебе угодно.

— Ты глуп, — спокойно сказал Толаи. — Мало того, что вы уничтожили ни в чем не повинный рабочих… Теперь хотите привести отряды сюда? Чтобы положить их в Долине? Наше оружие мощнее вашего — и оно умеет думать и чувствовать.

— Да, только ты позабыл об одной ничтожной мелочи, — усмехнулся северянин, и вскинул глаза на небо. Толаи невольно последовал его примеру. И вскрикнул от боли — радужное лезвие вонзилось под ребра, слетев с опущенной вниз руки. Дошло до сердца.

Северянин перевел дыхание. Все как надо… только зачем? Он не успел подумать, не успел ощутить тревогу. Такое же радужное лезвие впилось ему в затылок у основания черепа. Он повалился на корень, свесившись с него, будто рассматривал что с другой стороны.

Шику затаился в зарослях, готовый в любой миг придти на выручку своему. Ну или хоть отомстить, ежели не успеет. Убийство вот так, под личиной разговора, было противно до глубины души, но Сильнейшие знают лучше — значит, так надо. Но, когда приятель вскинулся и упал, даже не понял, чем вызвана короткая радужная вспышка.

— Что… — Шику дернулся, ошеломленный, растерянно глядя на два тела внизу. И повалился вперед с глухим стоном, боль словно разорвала спину напополам. Голова осталась чуть повернута вбок — короткая судорога.

Лачи бесшумно появился сзади — как бы ни был обучен молодой северянин, Соправитель Тейит был искусней. Потому и взял совсем молодого — старшего обмануть бы не удалось.

…Огромные, темные глаза Шику, распахнутые. Лачи был уверен — тот ничего не понял. Только ощутил удивление.

Пару мгновений постоял рядом. Прогнал огромного бронзового жука, который с гудением опустился было на щеку молодого воина. И скользнул в заросли, бесшумно, так же, как и пришел.

Позади небольшой гряды холмиков, как раз возле лагеря Лачи, Этле плела завесу, не обращая внимания на еще четверых северян, стоявших неподалеку — все они делали то же самое, связывали воедино нити. Одни — для человека, другие — для зверя. А девушка думала об одном — самой стать смертельной невидимой нитью… не полотно невесомое бы создавать, удавку, способную разрезать горло и переломить шейные позвонки. Сделать это… хоть с одним, и можно отправиться вслед за братом. Он простит, может быть. Он всегда понимал… только забрать с собой надо — одного из Сильнейших, что ей смерть простого рабочего или даже воина? Не они отдавали приказ. Не они издевались… не из-за них шея и руки Айтли были в синяках и царапинах. Знать бы, какая тварь это сделала.

Надо было остаться на юге — и убивать, опустошив себя до дна, как только сняли браслет… а она сбежала. И тошно, мерзко было от воспоминания — южанка прикладывает к ее шее переливающиеся радугой бусы, а Этле смеется, глядится в зеркало.

— Ненавижу! — прошептала она.

Глава 28

Весть о смерти Шику и второго северянина всколыхнула и без того неспокойный лагерь. Их убили в двух шагах… будто комаров прихлопнули. Когда Кираи ворвался к Огоньку, подросток понял — знает о разговоре полукровки и Лачи. Знает, для чего сюда везли полукровку.

— Ты сидишь спокойно, когда…

— Что же мне делать? — непослушными губами проговорил Огонек. — Я могу только ждать.

Кираи стремительно опустился на пол возле него, сидящего на циновке — будто упал на колено:

— Я знаю, что говорил тебе Лачи. Я знаю, что ты… дитя солнца, не ночи. Но ты и впрямь можешь помочь.

— Помочь? Убивая, как сделали те, южные?

Кираи… всегда терпеливый, веселый… Огонек и представить не мог, что увидит его чужим… словно окаменели черты — лучше бы крикнул, ударил…

— Выбирай, в конце концов, что ты такое! Нравятся эти? Ты… — взглянул в помертвевшее лицо, сдержался. Более спокойно проговорил:

— Нельзя вертеться, словно ветряк. Пойми наконец. Небо, тебе почти пятнадцать, а может, и есть уже! Не ребенок ведь.

— Кираи, я среди вас всего лишь мальчишка. Какая разница, что я думаю и чувствую?.

— Лачи…

— Вот именно. Я не просил… — голос подвел, сорвался. — Я люблю Лиа, своих друзей, тебя… и Шику я тоже любил. Но Лачи я ничего не должен. Сколько можно швырять меня, будто мячик?!

— Не ори, — оглянулся. — Ему — не должен. А себе?

Тихо-тихо стало, только вдалеке гулко заухала сова, пробуя голос к ночи.

— Что — себе? Вам…

— Нет. Себе. Понять, что ты такое, чем и зачем живешь… пора бы.

Поднялся. Вцепившись в его пояс, Огонек полушепотом вскрикнул:

— А ты — зачем?!

— Для родных, друзей — и для Тейит. Тевари…

Тут его позвали снаружи. Качнул головой — и вышел.

Огонек посидел неподвижно — и взял в руку золотистый продолговатый кристалл.

— Ну все, — сказал кто-то меланхолично. Уже не имело значения, что именно произошло в «лабиринте» между холмов, но южане вряд ли безнаказанно спустят смерть своего. Особенно когда с ними эта бешеная кошка.

— Я предвидел подобное, — Лачи оставался невозмутимым. — Отходите за гряду, — распорядился он, и прибавил, указав на узкую, еле приметную тропинку. — Не сходите с нее!

Большая часть северян явно ожидала подобного приказа — никому из них и во голову не пришло бы, что Лачи способен глупо попасть в ловушку. Вряд ли они знали что-то большее, го были готовы.

В лагере южан тоже возникло движение — и над их половиной долины взвилась птичья стая, вспугнутая кем-то или чем-то.

Огонек чувствовал, что Ши-Алли ожила: будто голубоватый пузырь надулся вокруг, видимый пока только внутренним взором. Защита, случайно приобретенная, показалась живым существом: она тревожилась, когда подросток шел по тропе, и не просто тревожилась — почти кричала. А потом Огонек бросил взгляд в сторону южного лагеря — тот открылся, как на ладони, с этой стороны долины. От шатров по направлению к лагерю северян мчались четыре грис — за ними едва поспевали еще две, и всадники этих последних держали себя так, будто хотели остановить других южан, вырвавшихся вперед. Зрелище, понятное Огоньку — и красивое.

Двое из четверки отстали, теперь задние животные скакали, выстроившись в линию. А двое опередили остальных — огромные черные самцы грис, сильные, и злые, наверное. Огонек не сомневался — знал, кто рванулся первым… а кто был вторым, неважно, потому что желает тот единственного — остановить. Энихи… глупые звери. Им важно не просто ударить — ощутить, как ударил, оказавшись близко… А если вырвется пламя, долина вспыхнет вся — сухая трава легко подчинится огню…

Кайе не сделает этого. Ведь тогда погибнет и южный лагерь!

Ши-Алли запела. Потрясенный, подросток прижал ладони к ушам и застыл, как вкопанный — на него едва не натолкнулся Кираи, замыкавший цепочку.

— Шагай же! — почти грубо сказал тот, не отводя взгляда от всадников… сотня ударов сердца, и они будут близко.

— Слушай! — звук, одновременно высокий и низкий, едва не сводил с ума. Ши-Алли пела без слов, переливаясь невидимым голубоватым светом.

Кираи без лишних слов подхватил Огонька, перекинул через плечо и понес дальше — ошеломленный непонятным певучим звуком, тот не сопротивлялся, висел мешком.

В Тейит часто охотились с помощью птиц. Полукровка не слишком любил и слушать о таком развлечении, не то что смотреть. А у Кираи был сокол, и у Шику был… Завидя жертву, хищная птица камнем падает на нее, сложив крылья — и может показаться, что вот-вот, и охотница разобьется. Но она всегда успевает, и, даже промахнувшись, разворачивается над самой землей и взмывает в небо.

Так и южане летели сейчас к невысокой гряде. И достигли ее скоро.

Луки и дротики у северян были, но никому, кроме Огонька, не пришло бы в голову ими воспользоваться. Если бы на посланцев Тейит неслась лавина дикарей или диких зверей, лучники расстреляли бы нападавших еще издалека. Но против Силы оружие обыкновенное применять было — как пытаться закидать медведя шариками репьев.

Два самца грис подлетели к гряде голова в голову, первыми, но потом всадникам пришлось соскочить на землю — пробираясь через мешанину небольших камней и кустарника, животные рисковали поломать ноги. Южанин, державшийся наравне с Кайе, опередил его на шаг, и оказался хорошей мишенью. Ни один «щит» обыкновенного айо не выдержит нескольких ударов одновременно. Это понял и Огонек, не то что оборотень. Тот рванулся, в прыжке закрывая собой своего — и уже в Кайе полетел радужный нож. Время застыло и подернулось мутноватой пленкой.

Он не помнит про «щит», отрешенно подумал Огонек, стоя сбоку и баюкая в ладони чекели. Ему хватило бы и стрелы… Видел — на груди и правом плече одежду не то прожгло, не то разрезало. Лицо оборотня исказилось, но тот не вскрикнул. И все-таки Кайе вспомнил про защиту — последней доли мгновения хватило ему, чтобы закрыться от двух ударов. Южанин, которого он заслонил и сбил с ног, перекатился по земле, поднимаясь.

Сероватый шепот обволакивал все, вползал в уши Огонька — ну давай же, не медли! Но он не мог, держась за плечо — самому стало больно. Не сильно, давно ослабела связь. Нехотя он поднял кристалл; ощутил желание взглянуть через золотистые грани на закатное солнце.

А Кайе шагнул вперед, и закричали сзади — те, кто ставил завесу. Треск воздуха был почти слышен, и растерялся Лачи — юноша прорвал завесу, которую ставили пятеро сильных. Будто зверь пробежал по тропе, загороженной паутиной, и не заметил, ослепленный болью и яростью.

Чекели в руке Огонька нагрелся — то ли от близости Огня, то ли от внезапно ставшей горячей ладони.

Еще пара быстрых движений Кайе, мягких, как прыжок играющей кошки — но северяне попросту не успели отступить хоть на пару шагов. Теперь оборотень стоял напротив Лачи… да что там, напротив, важно ли это? Прорвана была завеса, казавшаяся непреодолимой. А значит, его не остановит щит человека, стоящего на расстоянии вытянутой руки.

Кираи не выдержал. Блеснул радужный нож, рассыпался тысячью капелек, ударившись о «щит» оборотня, теперь окружавший его почти зримой стеной. Юноша искоса взглянул на воина севера.

"Почему?" — мелькнуло в голове Огонька. Кираи был таким рассудительным…

Но южанин не удостоил бросившего нож и вторым взглядом, не то что смертельным ударом. Он просто стоял и смотрел на Лачи. Лицо было сумрачным — и задумчивым. Кайе что-то решал для себя, что-то важное. И это было неправильно, как если бы в прыжке остановился дикий зверь, передумав убивать немедленно.

А южане приблизились.

Золотистый кристалл обжигал руку, будто стал раскаленным углем. Невозможно терпеть…

Полукровка шагнул вперед, теперь от оборотня и его отделяло совсем немного. Протянул чекели на раскрытой ладони — ему. Зрачки обоих будто одним целым стали — не мимолетное скольжение, как там, у завесы; Кайе тяжело глянул — почти ударил. И взял протянутое.

На миг Огоньку показалось, что вместо Лачи возник сталагмит — такой же неподвижный, белый и непроницаемый. Еще миг — и сталагмит ожил, улыбнулся, не теряя достоинства. Кивнул, и лишь к Огоньку обратился:

— Хорошо. Я ошибся, считая тебя человеком. Что же, теперь твой дружок может довершить начатое. — Не надо, — прошептал мальчик, опуская голову. Он по-прежнему не испытывал страха… только неимоверный стыд.

— Лачи! — бросил Кайе, сжимая руку в кулак.

— Не беспокойся, котенок, — с холодной усмешкой откликнулся тот. — Втяни коготки. К чему ссориться добрым соседям?

Юноша выбросил руку в сторону, веля своим — за спиной — стоять смирно.

— Долина наша. Это плата за то, что вы сделали. И за то, что хотели сделать. Теперь уходите. — Склонил голову набок, искоса глянул:

— Хотели одной стрелой уложить оленя и йука? Не вышло!

— Подумай, что делаешь, мальчик, — Лачи оставался невозмутимым, и Огонек почувствовал что-то близкое к восхищению. — Мы уйдем — иначе будет бойня. Но северяне не отдадут долину Сиван просто так… пойми же это. За нее заплачено кровью эсса — и простых, и детей Серебряной ветви.

— Ах… ты не мог убить их своей рукой? Не умеешь? — спросил оборотень сквозь зубы.

Лачи слегка поклонился и шагнул назад. Охранники стали так, что Огонек не мог больше видеть Лачи… но готов был клятву дать, что лицо северянина отразило что-то… нехорошее. Он потерпел поражение… но не окончательное.

Оборотень размахнулся и зашвырнул чекели Огонька в расщелину меж валунами.

Все было тихо. Тени ворочались в траве и между стволами. В иное время Огоньку было бы попросту страшно одному в темноте — но сейчас другая мысль перебивала страх.

Там, высоко-высоко, небесный пастух выгонял на простор своих грис, и они топтали еще не до конца угасшее пламя заката. Там вспыхивали и сгорали маленькие светляки — глупые звезды, решившие подлететь к зажженному каким-то человеком костру. Под ногами шуршала трава. Шел, всматриваясь в темноту.

Ночью — он знал, что может придти сейчас… в какой бы ярости не был оборотень, после дикой вспышки он стихал на какое-то время.

По крайней мере, так было раньше… Вот и почти дошел до их лагеря…

— Ты уверен? — раздалось сзади. Горячий голос, чересчур — словно пламя заговорило.

— Да… — застыл на месте, сглотнул с трудом, но не удержался: — Ты… я едва узнал тебя там, в шатре…

— Я таким был всегда! Ты зря пришел.

— Мне очень нужно спросить тебя…

— Да неужто? — ярость полыхнула в голосе — казалось, и поляна сейчас загорится. — Еще говоришь?

— Я… — голос осип. — Я должен.

— Тебя прислали эти крысы?

— Нет, я… я сам. — Огонек наконец оглянулся.

— В какую еще игру ты хочешь сыграть? И кем побыть — игроком или мячиком? — Кайе качнулся вперед, пальцы стиснули запястье подростка, чуть не сломав; он швырнул Огонька на колени.

— Ну, давай.

Огонек осознал, что жить ему осталось недолго. Пожалел, что пришел сюда — но лишь на миг.

— Ты… делай, что хочешь, Дитя Огня. Но послушай сначала — это все, чего я прошу. Я же пришел сам, подумай — мне есть, что сказать и это важно! — отчаянно проговорил Огонек, пытаясь не кричать от боли в вывернутой руке и жалей, что не умеет говорить гладко и убедительно.

— Хватит. Пауки… паутина из слов. Что еще?

Кайе разжал пальцы — но глаза, как у энихи, светились в темноте. Как же он изменился…

Южанин поднял свою руку повыше, взял Огонька за горло. Прижал не сильно — подросток мог говорить.

— Ты высоко взлетел! Надо же, в свите Лачи! За красивые глаза, а?

Огонек боялся двинуться. Полностью подчиниться… тогда, может быть, Кайе не сделает одного-единственного движения… просто так, испытав темную ярость. Звери щадят тех, кто одной с ними крови и выказывает покорность. Жилка билась на шее, отчаянно. "Я всегда был благодарен тебе", — хотелось сказать. Но это означало смерть немедленную.

— За дар-защиту, Кайе. О котором я тебя не просил. Который ты дал мне, желая добра…

— Какую защиту? — Сквозь зубы.

— Они назвали это Ши-алли.

— Что!? — тот отдернулся, а пальцы сжались. Взглянул почти с ужасом. Придушенный Огонек невольно вскинул руки к горлу… как тогда, с энихи.

— Это правда, — проговорил непослушными губами, как только айо ослабил хватку, и захлебнулся кашлем.

— Говори. — Пальцы теперь едва касались кожи, но руку Кайе не убирал. Так хищник держит добычу, думая, убивать или еще поиграть.

Огонек не мог сейчас говорить своими словами — он вспоминал слова Лайа. Чужие, северные, они падали каплями расплавленного свинца… не уместные.

— Ты не знал? Это вышло случайно? — еле слышно спросил Огонек.

— Я не знал.

— Но как…

— Видно, я слишком старался уберечь тебя… не думал, что умею ставить Ши-алли. Значит, тебя прислали за этим на Юг. Ты получил, что хотел.

— А… я же…

Огонек замотал головой, очень хорошо осознав, что на самом деле произошло. Избранник, сказал не так давно Лачи? Полукровка ведь мог остаться на юге… мог придти и рассказать обо всем «ведущему» своему. Но он… сбежал?

— Небо высокое, — вырвалось, — Нет… послушай…

Слова прилипли к горлу, очень шершавые и тяжелые. Но нельзя же молчать.

— Я не хотел покидать Асталу, — прошептал подросток, сжимая ладони, будто собственную жизнь в них держал и боялся — она утечет в малейшую щель. Встать на ноги не осмелился — лишнее движение может дорого обойтись. — Я могу рассказать… Но как добиться, чтобы ты поверил мне?

— Не трудись. Я не поверю.

— Я не бежал из Асталы. Къятта оставил меня в Башне. Чтобы я умер там. Если это игра — я и в самом деле не более чем камешек.

— Глупо и не смешно. Къятта не смог убить мальчишку?

— Мог без труда. Я не знаю, почему он этого не сделал.

— Северные крысы научили тебя говорить так? У нас тут больше нет читающих память. Толаи вы убили.

— Но не я же! — выкрикнул первое пришедшее в голову. Больше всего хотелось вынырнуть из-под сумрачного взгляда, оказаться подальше от этих рук… и нестись к северному лагерю. Да, а трава вокруг загорится…

Над жестким кустарником трепетали блики светляков. Ветер проснулся и решил прогуляться по кронам деревьев. Кайе задумчиво смотрел, держа руку у шеи Огонька. Но не все сжимал — только касался кончиками пальцев. Огонек уже и забывать начал, какие у южанина горячие руки… Торопливо заговорил, хватаясь за единственную соломинку:

— Нет, погоди. Чекели. Ты же видел, что я тебе отдал…

— Ты должен был ударить. — Не вопрос, утверждение.

— Я не сумел…

— Испугался?

— Думай, как хочешь.

— Тут нечего думать.

— Ну, тогда… — полукровка не договорил и зажмурился, плотно-плотно смыкая веки, хоть так спасаясь от тупого ужаса. Услышал:

— Какая покорность! Отдаешь свою жизнь врагу?

— Ты мне не враг.

Он неожиданно отпустил Огонька, долго и тяжело смотрел на подростка.

— Если бы знать, чего хотят крысы дальше… Уходи. Поживи еще немного…

Огонек медленно и неловко поднялся с колен. Пустота нахлынула, сосущая, неподъемная.

— Ведь мы раньше хоть немного… понимали друг друга. Я пришел, потому что… ты повел себя как человек там, у завесы.

— Это было зря, — искривились темные губы. — Проваливай.

Полукровка сделал шаг назад и остановился. Потер занывший шрам на руке… или старые шрамы под ним тоже заныли?

Луна осветила поляну, ярко — тьма не только с поляны ушла. Сейчас Кайе выглядел проще, почти как в Астале. Если бы не браслет… светившийся хмурым темно-красным огнем. Усталое, немного напряженное лицо. Но ярости нет в глазах, они обычные, человеческие.

— Почему мы не можем просто разговаривать, как люди? — тихо и с болью спросил Огонек. Он говорил — и не понимал, что стремится доказать и зачем. — Ты ведь поверил, что я невиновен. Их игры — это их игры… и ваши, но не мои.

Протянул руку к его кисти, осторожно, будто к готовому укусить зверю. Для южан важны прикосновения, душу читают по ним… Тот вздрогнул, отдернув руку — словно скорпиона в нее положили. Не сводил глаз с плеча полукровки — и при свете луны сумел разглядеть почти сошедший след от глубокого пореза. Судорожно вздохнул, словно чужая рука сжала горло. Покачал головой.

— Это! — спросил хрипло и требовательно, указывая на плечо Огонька.

— Я пытался порвать то, что нагоняло на меня страх, — честно ответил подросток.

— Ты же… вот почему она открылась… — приложил руку к собственному плечу сверху, тихо сказал: — Что ты наделал…

И замолчал, не сводя взгляда с верхушек деревьев, особенно черных в свете луны. Не просто замолчал — тихим стал, каким-то поникшим даже. Огонек решился задать вопрос, который и вел его сюда превыше всего остального:

— Расскажи мне про реку Иска. Что было там? Кто начал первым и почему люди погибли?

— Думаю, тебе достаточно рассказали.

— Я слышал их слова. Не ваши…не твои.

— Так вот зачем ты пришел.

— Не только за этим, — сказал и понял, что сказал правду. — Но я… да, мне важно знать — от тебя. — С запинкой прибавил: — Можешь убить потом, если захочешь…

— Амаута! Как пересмешник, затвердил одно слово… — он задумался, подбирая слова. Никогда не умел рассказывать, вспомнил Огонек. Но тот скоро заговорил: — Мне едва сравнялось четырнадцать весен. Но крыс я ненавидел не меньше, чем сейчас. Они пришли на земли, на которые не имели прав. И попытались взять золото, отхватить кусок… сбежать с награбленным. Я привел своих. Потребовал вернуть то, что они взяли. Они отказались, пытаясь кричать, что земля эта ничья. Оставили не все золото… хотели забрать на север. А я хотел видеть их трупы. Потом я узнал, что двое сумели выжить — сейчас бы не выжили.

Говорил зло, словно выплевывая даже не слова — шаровые молнии. Огонек не поднимал головы:

— А заложники? Я знаю, они были отправлены в Асталу…

— Девчонка сбежала. Мальчишка мертв… эсса! Надменная тварь…

— Ты его… как оборвалась его жизнь? — похолодел Огонек, не решаясь спросить в открытую. Тот мотнул головой, бросил:

— Не огорчайся. Жаль, но убил его все же не я. Ты счастлив? Теперь уходи наконец! — откинулся назад, упираясь затылком в ствол пихты. Смотрел в далекое небо.

"Теперь волосы будут в смоле". Огонек тронул его за плечо. Услышал:

— Уберешься ты или нет!?

Вместо ответа тот сорвал пучок травы и попытался стереть смолу — хоть тяжело было, в темноте-то.

Неожиданно Кайе опрокинул его на траву. Нажал на ребра чуть выше солнечного сплетения — Огонек теперь и повернуться не мог.

— Ты чего добиваешься? — спросил южанин.

— Ничего. Просто я уже сделал тебе больно. Сейчас не я тому виной, но, может, хоть что-то могу…

— Понравилось быть целителем?

— Понравилось, — тихо и уверенно ответил Огонек.

— Сбылась мечта? Все бедные кварталы благословляют твое имя, да?

Огонек промолчал. А глаза Кайе снова начали светиться не по-хорошему.

— А может, проверить, насколько сильна Ши-алли?

— Ты сам мне ее дал.

— Отлично! И я теперь не смогу свернуть тебе шею, да?

Огонек лежал неподвижно и смотрел на него. Тот убрал руку. Сказал безнадежно и совсем по мальчишески:

— Катись отсюда… Или получишь то, на что нарываешься.

Огонек сел. Перевел дыхание. Произнес, глядя в землю:

— Прости. А тебя считают чудовищем.

— И заслуженно.

— Ты не тронул меня в шатре и сейчас из-за того заложника? Из-за Айтли? Он тоже… был слабее тебя?

— Уходи же… — прошипел тот сквозь зубы. Огонек вспомнил — так, сквозь зубы, ругался один из пациентов Лиа, старый лодочник — пытаясь не кричать, когда Огонек промывал его рану.

Подросток поднялся. Понимал — сейчас и впрямь лучше уйти. А то… Кайе и без всякой Силы способен сделать с ним все, что угодно. А каково оборотню будет потом?

Брел сквозь заросли папоротника, не заботясь о том, что могут услышать шорох. К эсса возвращаться не стал, хотя знал — они еще не уехали.

Просто сидел и смотрел на узенький месяц. Над черными камнями шелестела невидимая трава. Совы кричали обиженно и гулко. А рассвет не торопился заявлять о себе, словно подчиняясь желанию подростка.

Когда небо наконец посветлело, прошуршали шаги — направление Огонек не взялся бы определить. Да какая, в сущности, разница, кто.

— Сидишь?

Тевари опустил голову.

— Хорошо быть предателем, правда? — спросил Кираи. В руке его тускло светился Солнечный камень — видно, северянин искал Огонька ночью, по темноте.

— Я не предавал никого, — глухо отозвался подросток.

— Неужто? Не только Лачи, меня… и родных своих тоже.

— Почему? Потому что не захотел убивать?

— Если бы. Ты еще и оружие врагу отдал.

— Ему не нужно такое оружие.

Кираи некоторое время походил кругами. Снова остановился рядом:

— Ладно. Пошли. Там…

— Что?

— Ничего.

Он явно хотел что-то сказать, но язык сковывала то ли воинская дисциплина, то ли иное что.

— Там… меня искали?

— Пока не до тебя. Впрочем, Лачи справлялся, где ты.

Огонек не успел подняться — рядом бесшумно возник силуэт. Было уже достаточно светло, чтобы разглядеть красный цвет одежды человека.

— Вот и кошка пожаловала, — сказал Кираи, рука потянулась к поясу, за оружием — и опустилась. Но смотрел он по-прежнему хмуро и зло.

Огонек вскинул глаза на обоих, ощущая тупое равнодушие. Кираи же не самоубийца… он сейчас просто уйдет. Надо тоже подняться… тело как ватное, но надо. Северяне уже готовы в путь, наверное. То есть Лачи со свитой…

Кайе и не переоделся — и Огонек снова увидел прорехи от радужных ножей. Целители… наверняка есть у южан. Значит, не подпустил. А с Огоньком разговаривал, будто совсем здоров. И сейчас:

— Убирайся отсюда, — сказал угрюмо. — Этот — мой.

— Я лучше своей рукой оборву его жизнь, чем отдам тебе. — В голосе северянина была боль. Неподдельная. Ученик ведь… даже, наверное, друг.

— Кираи, я… — открыл было рот полукровка.

Оборотень хмуро взглянул на Кираи, стал перед воином-эсса.

— Он мой. Попробуй тронуть… — и, не оборачиваясь, сказал Огоньку:

— Заткнись.

— Он хорошо тебя слушает. — Обронил северянин. — И энихи способны дрессировать людей?

Где-то кричит ночная хищная птица. А следом за этим криком, с другой стороны — вопль кролика, попавшего в когти. Ночь — время охоты.

Только уже рассветает.

— Он пойдет с нами на юг, — чуть склонена голова; Огонек знает прекрасно — это знак очень серьезный. Помедлив, кивает.

— Не сходи с ума, — Кираи обращался только к нему, и в голосе было непритворное волнение: — Подумай, что с тобой сделают!

Огонек заговорил, в душе молясь об одном только — чтобы ему дали закончить:

— Кираи… ты сам напомнил мне, что пора вести себя по-взрослому. Отвечать за поступки… и думать, что дальше. Поверь, сейчас я делаю то, что надо.

— Я говорил о взрослости. Но не думал, что начнешь ты с предательства.

Повернулся и зашагал к лагерю северян. Не оборачиваясь.

— Скажи моим, что произошло, пожалуйста! — хотел было крикнуть подросток, но получилось похоже на шепот.

Кираи шел напрямик, раздвигая телом высокие упругие стебли, и быстро скрылся из глаз.

— Идем, — рука с красным браслетом легла на плечо подростка, словно ничего не случилось, и самое время было дружески поболтать.

— Идем, — тихо проговорил Огонек, хотя меньше всего этого хотел. Просто не мог. Ни говорить, ни стоять, ни идти.

В это самое время усталая, дрожащая девушка в сером впервые в жизни услышала мысль своего старшего родственника — когда тот прошел мимо нее, вымотанный настолько, что не понял проникновения за «щит» члена своей семьи. Этле не собиралась этого делать. Она просто… слишком хотела передать обиду свою.

"Я проиграл. Шику… зря", — и, новая мысль: "Пока".

И этого Этле было достаточно.

Кайе присел на камень. Темно-красный цвет — цвет войны и гнева — шел юноше очень. Но красное полотно одеяния обезобразили следы от радужных ножей — и сквозь дыры с обугленными краями виднелись ожоги на разорванной коже. Он даже одежду эту не снял…

— Больно? — тихо спросил Огонек.

— Нет.

— Позволь мне — ты знаешь, что там, на севере, меня обучали целительству.

Ему был ответом взгляд — тяжелый и очень презрительный. Словно вопрос — а чему тебя там еще научили?

— Дай я хотя бы попробую, — не отступил он.

— Ладно, — почти беззвучно выдохнул южанин. Откинулся назад. Огонек присел рядом, раздвигая складки ткани, вздрогнул, как следует разглядев сожженную до черноты кожу, и белый кусочек кости — удар был силен… Какой части мгновения Кайе хватило, чтобы поставить-таки щит, загораживая себя и другого? И почему этого щита не было раньше?

Осторожно поднес руку к ожогам, пытаясь и теплотой собственной кожи не побеспокоить оборотня. Почувствовать, и, не касаясь, позволить лепестку Силы лизнуть поврежденное место…

— Ты…! — его схватили за руку, он совсем рядом увидел бешеные и вместе с тем перепуганные глаза. — Что ты делаешь?!

Огоньку не много потребовалось времени, чтобы сообразить. Он улыбнулся даже:

— Все хорошо. — Пояснил: — Ты привык, что целителю требуется усилие, чтобы преодолеть твою невольную защиту. А со мной и расслабляться не надо — благодаря Ши-Алли я прохожу свободно.

— Ладно, — повторил оборотень, сжав зубы, и закрыл глаза. Какое уж там расслабиться… он сейчас с трудом терпел прикосновения чужой Силы, мало того что просто чужой — того, кого считал врагом, наверное.

Под осторожными прикосновениями невидимых лепестков обугленная кожа стягивалась в корку и сходила, оставляя новую кожу, ярко-розовую.

Огонек выдохнул, чувствуя, как кружится голова и земля ощутимо покачивается. Столько он ни отдавал ни разу — связь и впрямь оказалась беспощадной, она забирала нужное сама.

— Хватит, — донесся голос оборотня, одновременно с осознанием, что больше не выдержать. Ожоги выглядели уже вполне приемлемо.

И, поняв это, Огонек повалился наземь, уткнулся лицом в сосновые иглы, устилавшие землю, и зарыдал — точнее, завыл, захлебываясь слезами, дрожа от боли и ужаса. Прорвалась напряжение.

Кайе сидел неподвижно, смотря на верхушки пихт.

— Проорался? Легче? — обронил, когда отчаянные рыдания стихли немного.

Огонька это привело в чувство, заставило вскинуться:

— Что легче?! Убивать или смотреть, как убивают другие?!

— Да уймись ты… — Кайе думал о чем-то, едва обращая внимание на мальчишку. — Хватит.

— Там, на севере, люди… они хотят жить! И они дороги мне!

— Пусть благодарят Лачи. А жить хотят все, любая крыса.

— Крыса? Наша связь… в Бездну, она ничего не стоит! Ты не докончил тогда… давай, раз тебе и в самом деле плевать на всех!

— Амаута! Не пори чушь. Те, кого я хочу убить, умирают. А тебя Лачи почти уговорил. Да какое почти… просто уговорил.

— Я хотел защитить людей севера. Тех, кого полюбил, понимаешь? — Огонек снова почти кричал. — От тебя, потому что тебе убить их — все равно что прихлопнуть мошку! Я не смог ничего, понимаешь? Защитить их, или тебя уничтожить… я просто пустое место! А Лачи…

— Север стал бы сильнее на какое-то время. Он тоже… делает все для своих. Кыш!

Кайе зашвырнул шишку в севшего на ветку дятла.

— Ну что, все еще оглядываешься на тех?

— А ты как думаешь? — тихо и медленно. — Там же… — осекся.

— И как, намерен вернуться к ним? Бежать?

Долго не было слышно ни звука, кроме далекого стрекотания сойки.

— Нет.

Словно двое приятелей встретились вечером — и решают, разойтись ли сейчас или еще поболтать. На севере… дом, который едва-едва отыскал. На юге… тот, который слушает иногда разумную речь. Но слушает ведь! Стоило отважиться на разговор — и он пришел сам. И, может быть, хватит сил удержать… убедить хоть в малости. Огонек только тогда вздохнуть смог, когда осознал — тот ничего не спросит. Пора бы понять, наконец. Он тоже… меняется.

А тот откликнулся через некоторое время:

— Не строй из себя… несчастную жертву.

— Это бессмысленно, — отозвался подросток устало.

— Бессмысленно… Ты стал, как они, — вздохнул и сказал непонятно для полукровки: — Раньше, в Тевееррике, добровольная жертва считалась самой значимой…и самой опасной.

— Опасной?

— Да…

— Разве тебе меня опасаться?

Кайе улыбнулся криво и ничего не сказал.

Огонек вскинул голову:

— Когда ты смотришь, как сейчас… у тебя такое лицо… словно ты можешь быть и другим. Человеком…

— Ни за что. Не обманывай себя. Не могу и не хочу быть иным.

Полукровка сжал зубы, отвел глаза. Вот, значит, как…

— Огонек…

Мотнул головой, ожесточенно:

— У меня есть имя!

— Какая мне разница?

— Я не…

Рука оборотня сомкнулась на его локте, довольно грубо:

— Думаешь, я забуду перепуганного детеныша из леса? Плевать, кто ты!

— Пусти! Я был им…

— А стал чем-нибудь? Кроме тени этих…

— Пусти!

— Что ты все оглядываешься?! Ждешь своих северян?

Огонек вырвался наконец.

— Я сказал, что пойду с тобой! Но не на цепи!

Прикрыл глаза, пытаясь прогнать видение — мертвые тела, устилающие долину Сиван. И, хуже — тела на лестницах и уступах Тейит. Прошептал:

— Я пойду… не хочу… крови.

— Сила Юга стоит на крови.

Мальчишка промолчал. Кайе поднялся:

— Всё, — положил руку на плечо Огонька: жест, привычный для обоих уже. — Они скоро уедут. Сначала свита этих, потом соберутся рабочие.

— Ты Лачи не знаешь… Не думаешь ли, что он так просто стерпит все, что ты ему наговорил?

— Я понимаю. Но сейчас он ничего не может. Даже если нарушит договор… мы сильнее их. Побеждает всегда сила.

— Или хитрость.

— Хитрость их сорвалась… Или нет? — резко развернул Огонька к себе.

— Отпусти, — попросил тот устало, не желая прикосновений. — Я и сам ничего не знаю. Боюсь уже думать… Но я — камешек, выброшенный с доски.

Они шли медленно, и остановились недалеко от палаток южан. Заметив нерешительность Огонька, айо спросил:

— Чего ты боишься? Снова придти к нам? Ты жил у нас достаточно долго, чтобы не испытывать страха.

— Или наоборот… Позволь, я все-таки расскажу тебе кое-что.

Кайе кивнул и уселся на устилавшую землю хвою. Огонек пристроился напротив. Но не слишком близко.

— Мое имя Тевари. Моя мама была из эсса. Ее звали Соль.

Слегка исказилось лицо, трудно было — обрывки, которые возникали перед глазами, мальчик пытался связать со словами женщины-северянки. А полностью память так и не вернулась — и вряд ли вернется. Все равно… теперь это не имеет значения.

— Соль… Отец оставил Асталу из за нее. Они жили в лесу… Отец прозвал меня — Лисенок. Из-за волос. Он был… был — айо… я помню его браслет. И смех… Моего отца звали Тахи.

— Тахи, — задумчиво откликнулся юноша. — Этот человек служил моему отцу… я не видел их никогда.

Огонек отдышался и продолжал, медленно, словно вглядываясь внутрь себя.

— Я… Мне, похоже, двенадцати весен не было, когда загорелся лес. Мы жили там вшестером. Я помню — Киуте, ласковая, веселая… Пожар охватил лес, и звери… отец и Киуте остались. Они остановили огонь. В Тейит я узнал, что зажег его — ты…

Южанин весь подобрался, будто готовясь к прыжку. Но не двинулся с места.

— Ты, ради золота реки Иска… — Тевари-Огонька передернуло, — Мы бежали по лесу… потом мама упала… а я… я кинулся к ней… может быть, я ударился головой — не знаю. Но похоже на то… — жалко улыбнулся собственной шутке.

— А потом ты попал туда? В башню? — тихо спросил Кайе. Мальчишка вспомнил — таким оборотень был, когда слушал песни… что ж, отчего нет? Тоже — любопытная сказка, почти песня.

— Наверное… я так и не вспомнил, что произошло. Тот человек… эсса. Он говорил мне, что не видел таких, как я. Наверное, это про Силу. Он пытался понять, почему я такой…

По щекам вновь потекли слезы. Стыдно — в пятнадцать весен…

— Он как-то сказал: тебя не тронули звери. Значит, он нашел меня там…как у дикарей нашли эсса. По выплеску Силы…а мать…погибла, наверное. У реки Иска — три с лишним года назад.

Перевел взгляд на долбившего сухой ствол дятла, постарался незаметно вытереть щеку.

— Ты сказал… в тех местах умер твой отец. И мой, значит, там же… Я не помнил ничего. Я и сейчас плохо помню.

— Кем ты видишь меня?

Вопрос сбил Огонька с толку. Он тронул языком губы, обдумывая ответ. Стало не по себе.

— Я не могу тебе врать. Я не понимаю. Плевать, что говорят северяне… я привязался к тебе сильнее, чем думал. Не только за подаренное пламя… хотя и мечтал разорвать нашу связь. Но я не раз думал также, что тебе… не следует жить.

— А сам — хочешь этого? Чтобы меня не было больше?

— Не знаю. Не спрашивай… — почти с мольбой поднял глаза: — Я очень устал.

— А я должен знать, кого забираю на юг, — он, кажется, и мысли не допускал, что ему могут соврать.

— Не хочешь — не забирай, — пробормотал вконец вымотанный подросток, и услышал:

— Я должен.

Южане сразу обступили обоих, заговорили — гортанные их голоса казались уставшему подростку возгласами диких птиц. На него самого почти не смотрели — привели и привели… Потом будет время во всем разобраться, а сейчас последнее, что заботит — полукровка, который еле держится на ногах. Ах, они же не знают, подумал Тевари.

— Кто это сделал? — высокая тонкая женщина едва не ткнула пальцем в розовый рубец на месте страшной раны. Кайе отвернулся, угрюмо.

— Хватит. Я хочу спать. Выставьте часовых у лагеря…

— Не считай нас детьми. Нам нужно ехать, пока солнце не вошло в силу…

— Мы будем говорить крысам, что им делать — а не удирать от них. Огонек, пошли.

Направился к маленькой палатке… судя по всему, никто не осмелился разделить ее с оборотнем. И сам Огонек боялся заходить в палатку — как в логово хищника; раньше, напротив, страхи уходили, а сейчас…

— Ну? — юноша обернулся устало. Какая бы там Сила не шла через него в мир, он все же был и человеком. Измученным не менее полукровки. Тевари набрался храбрости и, пригнувшись, шагнул внутрь, в полутьму. Стянул с ложа одну из шкур, соорудил себе постель у другой стены палатки. Кайе этого не видел уже. Он, как вошел, просто упал на ложе и заснул мгновенно.

Зато с Тевари усталость мигом слетела.

"Я же… еще вчера стоял против него с оружием в руке. Он же знает про Ши-Алли!" — завопил кто-то в голове Огонька. Полукровка едва не растолкал оборотня, чтобы только тот не спал так беспечно.

— Но так же нельзя!! — прочти в голос произнес Огонек, отчаянно пытаясь найти в спящем хоть намек — тот видит и слышит. Смотрел, пока не погасла маленькая лампа. И тогда — не смежил глаз, вслушивался в дыхание, испуганный куда больше, чем перед входом. Только теперь понять не мог, кого боится. Усталость дикая дала себя знать — веки сомкнулись, но пришли забытые было кошмары. Так и не отдохнул. Весь мокрый от ужаса, проснулся и глаз уже не закрывал. Даже обрадовался, что не один.

Скоро и тот заметался, не просыпаясь, Тевари услышал короткий стон. Дернулся было к южанину, но тот распахнул глаза и сел.

— Ты… — начал было подросток.

— Тихо, — отмахнулся тот, и, пригнувшись, выскользнул наружу, остановился у палатки. Огонек услышал шуршание — через миг к лесу метнулась огромная черная тень.

И тут словно теплой ладонью полукровку накрыло — заснул мгновенно, без снов.

Проснулся от притока холодного воздуха — юноша откинул полог, нырнул в палатку. Небо было уже серым. Смерил взглядом полукровку.

— Цел?

— Да… щеку вытри, — чуть слышно проговорил тот. Оборотень небрежно провел по щеке, стирая кровь. Осмотрел руку, хмыкнул:

— Не моя.

— Как… ожоги?

— Нормально. Спи дальше…

— Спасибо, я уже успел… — пробормотал подросток. Он не успел восстановить силы, и не сомневался, что снова придут кошмары. Но на сей раз сон его все-таки не отпустил.

Глава 29

Тумайни испытывала крайнюю злость, но это выражалось только в отрывистых репликах сквозь зубы. Потерять почти сутки… если бы Кайе не появился еще хоть с полчаса, она сама постаралась бы вытащить его из палатки. Тем паче весь лагерь знал — ночью энихи уходил на охоту. Значит, мальчишка будет тут спать и охотиться, будто у себя дома? Но с тем признавала — Кайе на свой лад был прав. Долину северяне покинули — отряд Лачи, и рабочие сворачивали лагерь. Не сомневалась — так поступили бы и в случае отсутствия южан, ради спокойствия в Тейит. Но все же приятно видеть страх врага.

Но оборотня эсса сейчас не интересовали — он выбросил из головы их, потерпевших поражение. Он преспокойно оседлал злого самца грис, протянул ему лакомство на ладони, не опасаясь крепких зубов — животное взяло кусок пахучего маслянистого тростника и благодарно ткнулось мордой в руку. На Огонька юноша не смотрел, будто не сам потащил за собой.

Правда, грис, уже оседланную, ему привел, и позаботился о дорожном снаряжении полукровки. А в подростка уже вселился дух противоречия, как часто бывало — чувствовал знакомое покалывание под языком. Молчишь? Отлично, значит, говорить буду я.

Правда, смелости все равно не хватало, приходилось постоянно поддерживать в себе нужный запас. Все утро сопоставлял виденное в долине — и не знал, что подумать. Очень хотел понять, каков Лачи на самом деле… и не мог понять ничего.

Выждал момент, когда тронулись в путь — оглянулся в последний раз на невысокую голубоватую ряду, видную в просветы между стволами. Поравнялся с оборотнем, замыкавшим колонну.

— Расскажи мне… про Айтли, — попросил нерешительно.

— Нет.

— Пойми, это важно для…

— Нет!

Огонек отшатнулся: показалось, юноша сейчас попросту вцепится в него, как энихи, даже на миг почудилось — у того длинные клыки. Поспешно, примирительно произнес:

— Ладно, что ты. Я же просто спросил…

Южанин резко развернул грис — та взвизгнула от боли, причиненной кольцом узды.

— Не смей спрашивать больше.

— А о чем еще я не должен спрашивать? — довольно холодно поинтересовался полукровка. Тот не ответил, просто поехал вперед.

Как же он изменился, думал Тевари, следя за юношей с коротко остриженными волосами. Или это я изменился и не могу больше принимать южан так, как раньше?

Но другие не вызывают у меня особого отторжения — просто люди, хоть и не слишком приятные. А этот… Прошло всего две весны, даже меньше немного. А будто — не меньше века. Полукровка не раз говорил себе, глядя, как солнце играет на знаке его, как он ударом посылает свою грис вперед — я не пришел бы там, в долине, если бы знал. Чужой. Нет, хуже… Порой вглядывается в полукровку, словно подтверждения чему-то ищет.

Путь казался бесконечным… а впереди была еще Астала. Огонек уже думать не хотел, на что он себя обрек. Только одна мысль утешала — удалось отвести беду… хоть ненадолго.

Но мерная рысца грис прогоняла дурные мысли, дорога была нетрудной, и подросток чаще начинал оглядываться по сторонам. То птицу высматривал в зарослях, то лемура, скользнувшего с ветки на ветку. При виде черно-серебряных рожиц не мог сдержать смеха — вспоминал и давний страх свой, и неудачный подарок Кайе.

Когда звезды высыпали на небо и над самой тропой протянулась другая тропа, светящаяся, разбили лагерь. Неважно, что стемнело почти — южане, как и обитатели леса, превосходно видели в темноте. Огонек посидел у костра и поел немного, с аппетитом, его самого удивившим. Очень хотел спать.

Только эта ночь запомнилась как самая тяжкая на пути, хоть вроде и не страшнее предыдущих.

Кайе спал уже, он вообще засыпал мгновенно. На сей раз полукровка уже не думал про непонятную беспечность этого существа — теперь-то зачем? Все равно, убить — невозможно. А вот тосковать по дому и по навек утраченной своей гордости — очень даже возможно. Что лучше, клеймо предателя или труса?

Как там, в долине Сиван, потекли слезы. Не мог даже всхлипнуть — стыд-то какой, еще услышит! Только утирал их тыльной стороной ладони, смаргивая время от времени.

Сел — показалось, так быстрее придет в себя. Услышал, не увидел движение. Огонек напряг зрение, и сам подобрался. Кайе шевельнулся во сне, приоткрыл губы, дыша неровно и часто. Качнулся к одной стороне ложа, к другой.

Мальчишка пошарил рукой возле себя, зажег маленькую лампу. Поднес к лицу южанина, высветив черты.

Высокие скулы, ресницы сомкнуты. На щеках темный румянец, слишком яркий… лихорадочный, похоже. Что-то дурное снится? Или… Тот — провел рукой по груди, по лбу, словно пытаясь убрать что-то.

— Къятта…

Огонек вздрогнул, услышав имя. Оглянулся невольно. Нет… никого, только сова вдалеке ухнула гулко. Значит, позвал во сне… его? А чему удивляться, — Огонек со вздохом отвел лампу, поставил на пол. Чему удивляться? Кого же еще ему звать…

Хотел разбудить, но южанин открыл глаза сам.

— Свет… — непонимающе поглядел на дрожащий язычок, уютно обосновавшийся в лампе. Потом — на Тевари.

— Что с тобой? — спросил тот.

— Ничего… — прислушивался к далекому вою, к уханью сов снаружи. Сел, не сводя глаз с полога.

— Ты снова хочешь… туда, к ним? — шепотом спросил Огонек.

— Да.

— Не ходи.

— Что? Почему? — вскинулся Кайе.

— Не надо тебе. Ты… горишь весь…

— Дурак… Это часто теперь. Пламя постоянно хочет наружу.

— А я помешал, так? В долине?

— Может, и ты.

— Не ходи.

— Ты не понимаешь!

— Я понимаю. Ты все чаще становишься таким, как они, — кивнул в сторону леса. — Но ты — человек!

— Опасаешься за себя? — рассмеялся довольно зло.

— За тебя.

— Не смешно. Я назвал тебя щитом северян… но не моим! — резко встал, и, пригнувшись, выскользнул наружу. Огонек вытянулся на своем ложе, не гася лампу.

Оборотень пришел под утро, усталый. Сразу упал на постель, лицо было довольным. Заснул мгновенно. Огонек вздохнул и тоже незаметно погрузился в сон.

Недалеко от реки Иска лес прерывался — его сменяла широкая равнина, вроде тех, что так часты на севере, подле Тейит. Высоко над равниной парил огромный орел. По преданью, именно такой орел поднимал Солнце на небо… Огонек следил за птицей, пока та не превратилась в точку.

— Знаешь, — сказал внезапно, желая одного — показать, что и он сам отнюдь не просто рыжая белка. — Я один раз летал.

— Как птица? — хмыкнул тот.

— Почти… Невысоко, но по-настоящему.

— Где же твои крылья?

— У меня нет крыльев. Это сделали "перья"

— Да? — Кайе сел настолько быстро, что Огонек отшатнулся. — Но они убивают!

— Нет, не всегда… — Не сдержался: — Ведь и ты — не всегда!

— Я — не они…

— Ну а они — не ты. Что с того? — Рассказал про недавнее совсем, невероятное путешествие — в долину — с Лиа, и дальше — по воздуху.

К его удивлению, оборотень поверил сразу — будто дитя, которому рассказали сказку на ночь — и которое наутро ищет следы этой сказки в собственном саду или доме. Вздохнул еле слышно:

— Полетать и я бы хотел…

Полукровка не сдержался, хихикнул, представив энихи, парящего навроде белки-летяги, растопырив лапы и помогая себе хвостом. Пожалел немного, что проболтался — приятно, когда есть своя тайна…

Страшное обличье юного южанина понемногу таяло — быть может, потому что приближались к Астале, и позади осталась стычка в Долине? Черты стали мягче, и жесты спокойней. А по ночам было тяжко. Кайе метался во сне, и Огонек, который попытался загасить это пламя, испуганно отдернул руку, прикоснувшись. Тело не бывает, не должно быть таким горячим…

Оборотень перекидывался каждую ночь, исчезая в густых зарослях. На Огонька энихи попросту не обращал внимания. И ничто в нем не показывало, что под черной шкурой прячется человечья сущность.

Подросток не выдержал на пятый день, в лоб спросил:

— Скажи, когда ты — хищник, то понимаешь все, как человек?

— Нет.

— Тогда как же?

— Я не могу сказать. Не знаю, — задумался, брови сошлись ближе к переносице. — Все это — я. Но я-энихи понимаю только самое общее… враг передо мной или нет, добыча или запретное…

Из разговора полукровка вынес одно — существо перед ним и в самом деле далеко от людей по своей сущности. Дивился — ну почему раньше это как бы и не мешало… и видел — пусть опасного, резкого, но все же — мальчишку?

Думал — может, проще было бы даже для оборотня — если бы Огонек смог ударить. Извелся весь. По ночам снились прихотливые уступы Тейит, переливы серого камня — то молочный оттенок, то почти угольный. И — светлые мраморные ступени, розоватые на заре… по ним Ила легко поднималась наверх или сбегала к Огоньку, легкая, будто девочка.

Напряжение не отпускало. Он все ждал, когда же это существо поймет, что мысли бывшей игрушки заняты исключительно севером… и придет в ярость. Бесконечные, тяжелые мгновения — вот он спрыгивает с грис, оборачивается, убирая со лба волосы, беглый взгляд, блестящий, прямой — все ли в порядке? — и душа каменеет. А он — отходит к остальным, так ничего и не заметив.

Южан Огонек больше не опасался — с момента, как решил для себя — тут от него может быть куда больше пользы. Ведь Лачи сказал… Пусть он ошибся, пусть полукровка не смог исполнить порученное. Но как-нибудь по-другому — сумеет. Или и вправду — тряпка, ничтожество.

Тумайни — женщина, ведущая отряд, и не приближалась к Тевари. Остальные тоже не заговаривали — подумаешь, приблудился звереныш. Если бы эсса были — сказал бы, что им нет смысла вести себя иначе. А эти… просто не испытывают ни гнева, ни пренебрежения. Белка и белка рыжая, пусть себе скачет; одной грис не жалко.

"Так я и буду — один…"

И правильно. Лучше один, чем снова служить забавой, чем каждый миг помнить — подобрали из милости… Только вот зачем я на юге сейчас?

Кайе сказал — "я должен". Но нет такого долга, «ведущему» заботиться о том, кого вел.

Огонек предпочел махнуть рукой на подобные мысли, ну их…

На очередном привале стали недалеко от маленькой, поросшей камышами реки. Ее вода была совсем темной — то ли по цвету дна, то ли исток ее был в одном из "черных озер" — по легенде, подобные прячутся глубоко под землей и вода их усыпляет человека навечно. Но на свету силу теряет — поэтому здешнюю воду все пили спокойно.

Кайе сидел у речушки, проводил пальцами над темной гладью воды. Что он высматривает? Уж точно не свое отражение.

Оглянулся, сверкнула улыбка:

— Держи! — протянул огромную сине-зеленую стрекозу, блеском похожую на драгоценный камень. Озорные глаза, и сам — светлый, радостный.

— Ты… — Тевари ошеломленно глядел на него.

— Что? Стрекоз не видел?

— Ты смеешься. По-настоящему…

Смех и был ответом.

"Бабушка, Ила, Кираи, — все ликовало в душе Огонька, — Может быть, я сумею… Вы будете гордиться мной. Вы… любили меня и так, но я заслужу эту любовь!"

Последующие дни лихорадочно вслушивался в каждую интонацию, ловил каждый жест — стал ли оборотень более человечным?

А по ночам вслушивался в неровное, горячечное поначалу, теперь все чаще спокойное дыхание, напряженно ожидая — проснется ли? Уйдет ли снова в ночь?

Думал о доме.

Кроме Тумайни, женщина в отряде южан была всего одна, и та выглядела больше похожей на мужчину — приземистая, ширококостная, правда, с роскошной косой. Мысленно сравнивал ее со знакомыми северянками, тем более что Тумайни видел нечасто — та ехала во главе отряда. Сравнение выходило не в пользу южанки, но пальму первенства с чистой душой отдать другим не получалось — тут же перед глазами вставала Киаль… да что говорить, и девушки ее были на редкость красивы. А у Кайе своих служанок не было… и вообще, тогда Огонек был еще мал, чтобы вникать во все тонкости.

Спросил, улучив момент, у оборотня:

— У тебя есть подруга — там, в Астале?

— Нет, — довольно угрюмо ответил. Огонек не стал допытываться — привык, что на каждый второй вопрос следует просьба заткнуться. Но мысли пошли в ином направлении, и он упорно не отставал, стараясь держать свою грис поближе к Кайе:

— Я много читал в Тейит. Скажи, почему пути севера и юга разошлись настолько, что полукровки почти наверняка родятся лишенными Силы? Ведь раньше все были одним народом. Если бы удалось как-то справиться с этим, преодолеть поставленные Силой границы…

— Чего ты от меня хочешь? — тот развернулся, предоставив грис бежать куда вздумается. — Чтобы мы начали брать себе женщин-эсса? И я — первым, да? — по счастью, грис его была вышколенной и с тропы не сошла.

— Я ничего не хочу, я пытаюсь понять.

Представил пару — Кайе и Этле. Хихикнул, настолько нелепой показалась картина. Фантазия услужливо нарисовала продолжение — детей, соломенного цвета длинношерстных энихи. Поглядев на хохочущего уже во все горло Огонька, оборотень ударил свою грис по крупу и умчался вперед.

Когда Тумайни отдала приказ разбить лагерь, Кайе перекинулся и скрылся в лесу. "Не отпускайте его!" — чуть не закричал Огонек. Но они пересмеивались, ожидая зверя с добычей. Они не знали, что он меняет облик каждую ночь… или знали? Хороши были бы южные стражи, не заметив огромную кошку, шныряющую туда и сюда.

Тевари отошел подальше; сидел у ручья, наблюдая за струями — те подпрыгивали у дна, будто маленькие узкие рыбки. За спиной прошла пара южан из свиты; его заметили, но ничего ему не сказали. Обменялись репликами между собой, отнюдь не стараясь говорить потише:

— Никак не пойму, зачем ему полукровка. Еще и с их стороны…

— Да он жил у Кайе два года назад.

— А! Тогда понятно, почему он сам северян бросил — наша киса всяко лучше. Пушистая, ласковая.

Они засмеялись и прошли дальше.

Огонек вскочил, прижал ладонь к груди, сердце пытаясь утихомирить, вглубь затолкать — а то вот-вот выскочит.

Игрушки… вспомнил, как лепил из глины фигурки — забава. Что там сказала Атали, и те, глупые мальчишки из Тейит? Мысли пошли цепляться одна за другую. Питомцы Асталы — иные, им плевать, кто послужит радости — выпустить пламя.

Правда, пока угрозы не было вроде. Кроме одной — пламя рвется наружу, причиняя сильную боль — уж ее-то Тевари чувствовал. А если устанет, не выдержит? Когда заливают пожар, не выбирают воду.

"Он никогда не подумает так".

"Ты же подумал. А уж он-то! Сравнил. Южане берут все, что хотят, а при Ши-алли он не причинит тебе вреда. То есть… не спалит, как сухую былинку. Значит, перед собой не нарушит данного обещания — о защите. Вот и попробуй ему объяснить. И лучше раньше, чем позже, потому что его «хочу» уже никто и ничего не объяснит. И не удержит".

Напряженно следил за Кайе, едва тот появился на стоянке. Выглядел он усталым, измученным. Это и Тумайни заметила — подошла, заговорила. Напрягший слух Огонек уловил: отдохни… Мотнув головой не то в знак согласия, не то с обычным "не тронь меня", он отошел к дереву, по пути срывая орехи с ветки. Остановился недалеко от ручья. Вытянул руку, пытаясь накормить с ладони дикую белку. Та пугливо описывала круги по стволу, понемногу приближаясь к руке. Огонек в очередной раз пристально всмотрелся в него. В очередной раз почувствовал страх. Не мальчишка уже перед ним. Взрослый. Подошел, стараясь не наступать на хрусткие сучки. Услышал голос, чуть-чуть надломленный, тусклый:

— Скоро вернемся в Асталу…

Тевари отвел глаза. Потом понял, что юноша смотрит на него.

— Боишься? Теперь-то чего? Северяне вряд ли помчатся через всю Лиму сводить счеты с тобой. А тебе лучше быть под моим присмотром.

— А еще лучше не быть совсем.

— У меня не так много друзей, чтобы бросаться ими. — Он оставил белку в покое.

Друзей?! Огонек вновь промолчал.

— Къятта?

Мальчишка вздрогнул, словно скорпиона ему за шиворот бросили.

— Он… и он тоже.

— Я знаю, что ему сказать. Что-то еще?

— Да…

Огонек отвел взгляд и принялся рассматривать глиняный домик ручейника.

— Прошу тебя… Дай слово, что никогда не попробуешь перейти границы того, что есть.

— Обещания не требуют у Сильнейших.

— Тогда я вернусь в Тейит…

— Никто тебя не отпустит.

— Не все можно удерживать силой…

— И как же уйдешь? — положил ладонь Огоньку на плечо, мягко, словно лапа ихи легла — только научен уже был. Эта ладонь вмиг каменной станет… лишь рискни шевельнуться.

— Ты можешь и тело, и мою жизнь удержать… но не душу. Ты хочешь, чтобы я стал… жалкой тенью себя?

Руку убрал, сказал недовольно:

— Что за бред ты несешь?

— Потому что… — он глубоко вдохнул. — Я наслушался о южных обычаях. Считал, что северяне сошли с ума… а потом стал понимать, что они правы. Вы и в самом деле такие. А ты рано или поздно поймешь, подумаешь — по крайней мере, твой огонь мне теперь вреда не причинит.

Кайе долго не откликался. Потом произнес тяжело, чужим голосом:

— Я думал, в тебе меньше северного. Значит, считаешь меня таким?

— Ты… для тебя ведь все неразрывно. Ты будешь делать то, что захочешь… и не задумаешься, хочет ли этого другой. Ты сам не умеешь останавливать себя. А если пытаешься — это бьет по тебе. Я понимаю твоего брата. Именно это он и пытался сказать мне тогда в подвале…

— А, так вы еще и разговаривали!

— Да, и он сказал мне большее, чем я мог рассчитывать узнать. А еще, я знаю… Если дашь ты слово, то исполнишь.

— А пошел ты! — очень грубо отозвался тот, и, похоже, едва сдержал более крепкие выражения.

Наконец сказал, глядя мимо полукровки и сжимая руку в кулак:

— Я хочу тебе добра. А ты… — Он явно был в бешенстве, и Огонек не понимал, почему. Ведь ничего обидного не сказал. Напротив… просил, как более сильного. Отозвался:

— Мы часто по-разному понимаем добро.

— Я достаточно обещал тебе. И не стану еще — особенно ради подобной чуши. Хватит.

— Тебе так дорого осознание собственной исключительности? Не желаешь поступиться и малой частью?

— Малое влечет за собой большое.

Сухо добавил:

— Кажется, пока тебе не на что было жаловаться!

Тевари встал, прошел несколько шагов по мягкому грунту. Повернулся и проговорил очень ровно:

— Нет, Дитя Огня. Мне не на что было жаловаться. И сейчас у меня есть друзья, никого дороже их… но я не с ними — с тобой. Ты спрашивал… Я всегда отвечал открыто, и часто не то, что тебе хотелось услышать. Если когда-нибудь ты пожелаешь спросить — ответ будет тот же. Если не пожелаешь, и просто поступишь по-своему, я умру. Ты вел меня по самому краю — и достаточно было легкого толчка. Ты не сделал его. Не сделай.

Быстрыми шагами ушел; солнечные пятна сияли на устилающей землю хвое, словно пятна на шкуре олененка.

* * *

Копыта грис скользили по глине; уставшее, животное отказывалось повиноваться. Но девушка понукала грис, пока та не свалилась на склоне, поросшем скудной сероватой травой. Девушка успела соскочить, чтобы не оказаться придавленной мохнатой тушей. Но и тогда — дергала за узду, кричала, пытаясь поднять обессилевшего скакуна. Закрытые, печальные веки грис еле подрагивали, морда была вся в пене.

— Сын плешивой змеи! — со слезами в голосе бросила девушка, и побежала вниз, не щадя ног, прямо по острым стеблям.

…Там, в долине Сиван, когда северяне, молчаливые, ошеломленные неожиданной развязкой, возвращались в лагерь, Этле почуяла щелку в незримой стене, окружавшей Лачи. И рванулась туда, пытаясь не столько прочесть что-то, сколько высказать обиду свою — "пусть видит, что пришлось мне пройти!" И — разглядела сама, ненужное, ей не предназначенное. Всего миг понадобился, чтобы понять, от чьей руки приняли смерть северяне, те, за которых сама Этле требовала мести у Юга.

Может быть, в ином состоянии она потребовала бы суда Тейит, высшего, когда собираются все взрослые отпрыски четырех ветвей, потребовала бы, если б ее не заставили молчать — и плевать, насколько разумной зовется такая попытка. Но сейчас ее хватило лишь на одно: отвязать могучего самца грис и мчаться в ночь, без дороги. Животное само выбирало путь. А теперь издыхало на склоне.

В короткие мгновения передышки Этле сидела, обхватив руками колени, и, как безумная, хохотала. Над собой, над Айтли, который верил всем — и сестре, над Лачи, который убил своих и потерпел поражение. Потом поднималась и снова торопилась куда-то — не на юг, не на север; к морю. Этле, Раковинка перламутровая, вспомнила о нем, не виденном никогда — и думала только о нем. О большой воде, такой же большой, как человеческая глупость и подлость. Только она смоет липкую невидимую грязь с Этле, успокоит девушку навсегда.

Северянка не думала, что путь до моря ей попросту не осилить. И, когда на втором закате упала возле корней акашу, отпустила на свободу душу, надеясь, что хоть она верху увидит море, пока тело будет гнить в ложбине, поросшей редкими деревьями.

Сгорбленные фигурки знали многое, недоступное хору. Знали, куда направит дыхание ветер, знали, через сколько солнц придут чужаки, знали и про неподвижную девушку под узловатыми корнями дерева-исполина. Дикари-рууна отогнали хищников, забрали ее с собой; несли долго, солнце садилось три раза, а она все не просыпалась. Бледнее и тоньше становились лицо и руки, еще легче тело. Так Теряет жизнь сорванный лист.

Узкая ложбина сменилась лесистой степью, и все выше становились холмы. Рууна бежали, не зная усталости. И бросали своим, мирным, неслышный призыв: приведите Ту, что подобна луне.

Еще через несколько солнц Та, что подобна луне пришла. Склонилась над лежащей на охапке тростника истощенной девушкой.

Девушка была — и одновременно ее не существовало. Когда маленьких учат покидать тело, это скорее забава; все охотно идут на подобный урок. Не страшно — рядом всегда кто-то из взрослых, его присутствие — теплая рука в темноте, сжимающая твою руку, горящий костер в двух шагах от тебя, когда отходишь в ночь из освещенного круга. И лишь оставив свое тело самостоятельно, понимаешь — это не смерть… это хуже.

Этле распылена была в пустоте, где не рождалось ни солнца, ни звезд. Ни разума, ни сердца, ни ее самой — но при этом она ухитрялась помнить, откуда пришла и даже — как можно попасть обратно. Только не было смысла. Там, на земле, под корнями, осталось тело… и Этле ждала одного — пока тело умрет и можно будет окончательно раствориться в пустоте. По преданию, такие — зависшие между есть и нет — лишены были и жизни, и посмертия.

Но в блеклую, никакую пустоту вкрался шепот — он не настаивал на возвращении, просто звучал печально — будто мать поет колыбельную умирающему ребенку. Поет, желая порадовать его в последний раз и веря — пока она поет, ребенок сможет дышать.

И лежащее где-то на земле тело вдруг стало теплым, желанным для самой Этле… хотелось по-настоящему, ушами услышать этот напев. Отнюдь не так возвращают заблудившихся или ушедших против воли… там это — рывок, боль, ужас от внезапного обретения себя, ничуть не меньший, чем ужас от потери. А здесь… тихая ласка, чем-то похожая на ласку, виденную от Илы — единственной, кто любил близнецов.

Этле открыла глаза.

— Оссиэ. Здравствуй, — сказала незнакомая женщина. За ее спиной, на почтительном расстоянии, виднелись неряшливые темные фигуры полулюдей.

— Кто ты?

Голос ее звучал приятно, однако речь отрывистой была и заметно чуждой для уха:

— Меня зовут Соль. Я давно покинула север.

Не понять, сколько ей весен — она могла быть матерью Этле по годам, могла быть сестрой. Дикое и нежное лицо с заостренным подбородком и обветренными губами, распахнутые глаза — глаза безумной, слепой и всевидящей. И мальчик рядом — не старше десяти весен, светловолосый, как она сама, только более смуглый, вся одежда — повязка из шкуры пятнистого ихи. Прямой, угрюмый, заостренную палку сжимает в руке.

Ладонь женщины легла на его волосы.

— Акки. Сын…

Этле слабо кивнула, не зная, что говорить. Да и горло едва повиновалось. Женщина продолжала, ничуть не смущаясь молчанием:

— Ему восемь. Он у меня охотник…

— Выглядит старше.

— У них, у рууна — кивок в сторону дикарей, — В такие годы уже почти взрослые… А в Тейит до шестнадцати дети.

Мальчик не возражал, что о нем говорят. На незнакомку посматривал недоверчиво, но не враждебно. Видно, просто привык чувства держать при себе и постоянно быть настороже.

Соль протянула девушке тыквенную бутыль:

— Пей. Тебе нужны силы.

Этле послушно глотнула, слабо удивляясь собственной покорности — он от потери сил… просто — что-то знакомое. Они никогда не встречались, а все же что-то… почти родное в этой непонятной женщине, похожей на рожденную в неволе, но одичавшую птицу.

Ни Соль, ни Этле и представить не могли, что много-много весен спустя образ их в памяти норреков сольется в одно, и дикари будут рассказывать о Луне, на земле принимающей облик двух женщин-близнецов с лунными волосами.

А про настоящего близнеца Этле не останется воспоминаний ни в народе эсса, ни у южан, ни у прочих обитателей Лимы.

Глава 30

Небо иссечено было полосами — темные узкие облака и светлые прорези между ними, удивительно ровные. Раннее утро — а воздух уже горячий, и птиц не слышно почти, только огромные черно-бронзовые жуки с гудением ныряют то по одну, то по другую сторону дороги.

Тевари старался держаться как можно более независимо, когда въезжали в Асталу.

— Не заставляй себя ждать, — сказала Тумайни оборотню, и тот кивнул. А это значило — весь вечер его не будет… правда, в доме останутся только женщины; но тревога не унималась. От стремления казаться гордым и независимым лицо свело в плохо сделанную маску.

Ни перед кем из южан никогда больше не отступит Огонек. И никто не заставит его испытать страх… кроме одного, который пока лишь именем был, да воспоминанием.

Здравый смысл подсказывал — но страхом Асталы называют другого…

Тем временем солнце поднималось выше, и хорошо, что закончился путь. Можно будет растянуться на мягком покрывале… Огонька наверняка поселят как гостя. Иного не допустит Кайе…

Стрижи носились над самой рекой Читери — днем пойдет дождь. Не сильный, сезон обильных ливней только подкрадывается; солнечный дождик — тот, что родился от солнца и грозовой тучки.

И все-таки Огонек придержал свою грис.

— Ты что? — обернулся Кайе.

— Не могу.

Юноша фыркнул совсем по-кошачьи, направил грис вперед и больше не оглянулся. Стало обидно — нет бы хоть поддержать, сам ведь притащил… "Тебе-то не приходилось ожидать в темноте огромной змеи!". Потом сам на себя рассердился — а с чего взял, что может рассчитывать на поддержку? Сам знак порезал, между прочим. А что с собой взяли, точнее, заставили пойти — прихоть. Будто их мало было. И слова о друге — слова, не более; Кайе, наверное, уже позабыл.

Вот и арка, до боли знакомая, совсем недавно под ней проскакал Огонек, зажмурив глаза — это город ему впервые показывали. Полосатый камень, светло-желтый со светло-коричневым, и живая изгородь плотная, сквозь нее не прорвешься.

А на дорожке поджидает всадников человек.

Не изменился, даже показался моложе. Две весны назад Огонек был ребенком — сейчас расстояние сгладилось. Красно-коричневая кожаная безрукавка, бронзовая змея над локтем; волосы распущены — вот это непривычно.

Чуть прищурился, всматриваясь — и Огонек успел заметить, как удивление сменила ярость. А потом Къятта перевел взгляд на младшего — и удивление снова вернулось ненадолго, уступив на сей раз место задумчивости. И трех ударов сердца не понадобилось, чтобы Къятта всмотрелся, обдумал увиденное и принял какое-то решение. И впрямь, по имени — Острие, Птица-охотник.

— Зря меня послали туда, — пожаловался младший, спрыгивая наземь и бросая поводья подбежавшему слуге. — Зато я увидел Лачи — близко, как тебя… и чуть не убил.

— Это досадно, — дрогнули губы в улыбке.

— Ты отдал Тумайни свою подвеску! — немного сердито сказал Кайе.

— Помогло?

— Да. То есть… Ты не должен был этого делать! — ощетинился юноша.

— Однако сделал же. А теперь…

— А теперь к деду. Он не болен? — неуверенно спросил Кайе.

— Не болен — в своих покоях. Погоди с дедом.

— Но он ждет…

— Пойдешь к нему, но сначала — ко мне.

Огонек зря готовил иголки — ему не было сказано ни слова, и не отпущено ни одного взгляда — кроме самого первого. Он только ошарашено наблюдал, как хищник покорно и едва ли не с удовольствием подчинился приказу отнюдь не главы Рода.

Къятта провел брата за собой, в комнату, где полог на двери был всего плотней. Первым делом притянул младшего к себе и долго не размыкал рук. И тот — не вырывался, едва ли не мурлыкал. Гладить блестящие черные волосы и слушать сердце его — так можно простоять вечность. Но пора переходить к менее приятному. Жаль — своей рукой разбить нечастый кусочек мира и покоя.

— Привез свою зверушку? Где ты ее откопал?

— У северян, — скупо ответил юноша, не желая рассказывать большего. И отстранился, напрягся. Уже начинает злиться — видно, полукровка не преминул нажаловаться.

— Пусть живет.

Кайе удивленно хмыкнул — если верить Огоньку, Къятта в Астале — главный его враг… Старший сел, как всегда дома — собранно и небрежно одновременно. Он был таким же, как и всегда, и не таким в то же время. Младший брат всматривался и не мог понять, потом мысленно махнул рукой на собственные попытки:

— Я хочу спросить.

— Слушаю, — голос Къятты ленивый и с тем — внимательный.

— Почему ты не убил его сразу? Ты знал, что он может спастись? Тоже ведешь игру?

— Это просто, — старший брат всмотрелся в лицо Кайе. — Связь между айари и чимали сильна, особенно пока не достигнуто равновесие. Смерть мальчишки ударила бы и по тебе. Приходилось ждать, пока нити ослабнут. Я знал, что Майт не голодна. И не скоро придет.

— А что он может спастись?

— Даже не думал об этом. Я не верю в сказки… — усмехнулся немного печально.

Кайе ощутил, что кровь начинает пульсировать — он еще не успел толком почувствовать гнев, а тело уже было готово броситься, ударить.

— Ты же знал, чем он является для меня!

— Потому и вмешался.

Длинные волосы Къятты свободно лежали на плечах, не стянутые в хвост, а лицо напоминало о старинных барельефах, еще украшавших стены развалин.

— Не волнуйся. Щенок-полукровка полностью твой, хотя и вопит, и кусается. Тебя ведь забавляет это, малыш. Но ты — ты принадлежишь мне. Я даю выход твоему огню… как и дикари, которых ты убивал, и другие — напомнить? Харруохана, — губы Къятты вздрогнули, изогнулись в усмешке, на сей раз нарочито недоброй.

Гнев покинул оборотня.

— Перестань, — еле слышно проговорил он. — Я не могу так все время. Ведь я… и человек тоже.

Опустился на светло-желтые плиты подле ног старшего брата. Къятта снова коснулся его волос, словно гладил дикого зверя, привязанного цепью к стене зверинца. Сказал с необычной для него нежностью:

— А ты никогда не думал, что мое назначение — оберегать тебя?

Мальчишка не нашелся с ответом. А старший брат уже говорил о другом:

— Теперь ни один голос не поднимется, чтобы обвинить тебя в недостатке сообразительности или опыта. Отдохни и будь готов вечером придти на Совет. Теперь твое место там. Детство кончилось, — прибавил он с заметной иронией, впрочем, доброй.

Может, кто другой начал бы любить весь мир по случаю возвращения обожаемого чудовища… а для Къятты просто посветлело небо.

На сей раз подле Дома Звезд собралось куда больше народу, чем имело право войти внутрь. От каждого Рода не только члены Совета, но и добрая половина южан из связанных кровно семей. Любопытство… А уж если начнется серьезная свара, тем паче война в Астале, вот уж точно увлекательно будет, думал молодой человек со знаком — кольцом свернувшимся ихи, когда пробирался через толпу, стараясь не обращать на себя внимания. Сил не было отвечать на приветствия, тем более на вопросы.

Ийа почти пришел в себя после совершенного в Башне, по крайней мере, глаза больше не казались запавшими и на лицо возвращались живые краски. А Род Тиахиу представил другого члена Совета — предыдущий погиб. Попробовал пойти по стопам Ийа, хоть и не в столь опасном деле — и не выдержал пламени. Вскрыл себе вены и перерезал горло, пытаясь унять огонь.

Его смерть никого не тронула и не удивила, сейчас было не до того.

Вернулись Тумайни и Дитя Огня.

Светильники на потолке и стенах внутри Дома Звезд горели в их честь — рубиновым сочным огнем, и печальный фиолетовый цвет зажегся — для Толаи, который погиб и чье тело оставлено на плато близ долины Сиван.

Род Тайау мог облачиться в последнюю дерюгу — все равно все его члены сияли почище солнца. Конечно, Кайе было за что упрекнуть… очень даже было. Но мало кто понял, что произошло. Ближайший к нему южанин оказался сбит с ног и не видел самой сути, а остальные — что они могли разобрать? Ныне многие высказывали сожаление — слишком уж легко отделались северные крысы, спокойно вернутся в свои каменные норы.

Теперь никто не мог оспаривать право Кайе присутствовать в Совете. Къятта бросил на давнего противника взгляд, полный великолепной смеси из ненависти и презрения, но молодой человек лишь задумчиво смотрел перед собой и видел явно не стену. Он не выказал ни разочарования, ни стыда, ни страха. И это портило торжество.

Тем временем полукровка заново осваивал дом, покинутый два года назад частью по своей воле. Настороженно оглядывался; сделал шаг, другой по ласково-теплым плитам. Ракушечник — наверное, когда-то давно над ним перекатывалось и пело море, иначе откуда следы раковин в камне? Тишина, сладкие, монотонные запахи сада. Наливные шарики плодов — и рядом с ними мелькают разноцветные молнии, крохотные длиннохвостые птички. Нектарницы…

Никто не остановил, пока Огонек-Тевари шел через сад.

Не понадобилось провожатых — дом не изменился ничуть. Свою комнату нашел без труда. Будто и не было двух весен — та же кадка с диковато-встрепанным кустом, та же плетеная лежанка; присел на золотистую решетку прутьев. И не поверишь, что дом этот, воплощение спокойствия, на деле — пристанище людей с недобрым огнем в крови. Будто южане стремятся уравновесить свою страсть — покоем.

Но покой был — внешним, сейчас Огонька подстегивала мысль — неужто придется быть снова — игрушкой? После обучения у Лиа, после поездок в селения — неужто жизнь его будет течь размеренно-скучно, как у растения в кадке?

Еще в пути задал вопрос — чем я буду заниматься? Кайе не сразу ответил — Огонек с удивлением подумал: раньше тот выпаливал первое, что придет в голову.

"Я не стану брать тебя с собой, когда обхожу Асталу, — юноша наконец отозвался неохотно. — Еще насмотришься… Целители у нас есть, получше тебя. А к бедноте отпускать не хочу".

"Почему? — резко спросил Тевари".

"Потому! Ты после сам не свой… да что я, привязанный, за тобой вечно ходить хвостом?!" — взорвался он вдруг. Это кто за кем ходит? — удивленно отметил полукровка. Но определенную правоту южанина признал. В одиночку — опасно. Тут даже следящий камень вроде того, северного, не поможет. Ах, у них же не камни…

"Ты не решай все наперед, хорошо? — кротко попросил он. — Разве тебе причинит какой-нибудь вред, если я смогу немного помогать людям?"

"Хорошо, потом," — с досадой ответил оборотень.

И на том спасибо.

А сейчас Огонек-Тевари сидел на лежанке и думал. Ничего… как с холодной рекой — прыгать страшно, поначалу весьма неуютно, потом вроде неплохо.

И вот тут «неплохо» разлетелось вдребезги. На пороге возникла Киаль, с перламутровой улыбкой и заплетенными в сложные косы волосами.

Увидев ее, едва сумел пробормотать слова приветствия. Потом сообразил вскочить. А она рассмеялась, и золотой узор на щеках — одно из украшений женщин — засиял радостно.

— Ох, мальчик, доставил ты нам хлопот! Но как же я рада, что ты вернулся!

Вот и все. Вот и возводи ограды против юга. Киаль одной улыбкой добилась большего, чем все внутренние доводы Огонька.

А ведь она старше меня, подумал с грустью, когда Киаль убежала, в сверкании золотых нитей и звоне браслетов.

Девушки здесь были красивые. Благо, всем хозяйкам дома, даже Натиу, пока та не потеряла рассудок, не приходилось опасаться соперниц и собственного отражения.

Тевари впервые в жизни долго разглядывал сам себя — в воде бассейна, в зеркале не рискнул. Так ничего и не понял. Вздохнул, одно осознав — выглядит все же мальчишкой. Два года назад мечтал о сестре, подобной Киаль, сейчас мысль о «сестре» была скорей утешением.

Служанки тутошние, к слову, порой заигрывали с ним, но Тевари краснел и бледнел, не в силах определиться — он-то что такое, зачем, и потом — южанки, значит, забыть о севере… А Киаль обрадовалась, как обрадовалась бы разноцветной диковинной птичке. Это было обидно весьма.

И Огонек невольно — если не подворачивалось возможности остаться одному, что тоже было тяжко — начинал сам тянуться к оборотню. Тот сейчас казался понятней и проще, с ним не приходилось мучительно краснеть за собственное ничтожество, напротив, часто завязывались споры.

Тут уж Огонек отводил душу…

Чем дольше Кайе проводил время с полукровкой, тем становился спокойней — то есть вспыхивал все равно мгновенно, натуру не переделать. Но подолгу находился в человеческом облике, разговаривал дольше и не столь односложно, и порой казался совсем прежним. Огонек подозревал, что Къятта именно поэтому терпит присутствие чужака. Только по ночам бывало плохо — порой оборотень начинал метаться во сне, и этот огонь мог погасить только старший. И его — единственного — слушался зверь.

Привыкнув, что Кайе спит плохо и уносится по ночам в чащу, Тевари и здесь постоянно прислушивался. Стены были достаточно толстыми, только пологи на дверях вполне позволяли звукам бродить туда и сюда. Полукровка не мог позволить себе упустить малейший знак… ради севера. Сейчас-то что из себя представляет Дитя Огня? Перекидывается много реже, и то хорошо.

Луна плыла над одиноким лавром, когда услышал женский вскрик, как показалось — полный боли. Рванулся в соседнюю комнату, застыл на пороге. Обнаженное тело девушки, черное в лунном свете. Она смотрела на нежданного гостя огромными распахнутыми глазами. Кайе рядом с ней — приподнялся на локте: — Что застрял? Заходи! Тевари помотал головой и качнулся назад.

Наутро, меняя цвет, будто радужная рыбка, он собрался с духом и устроил допрос:

— Ты привел ее… силой? — Разве похоже? — зубы сверкнули в улыбке. — Ты всегда думаешь обо мне лучшее!

— Но она кричала.

— Ну и что? Тевари вздохнул: — Разреши мне переселиться куда-нибудь. — Например? — потянулся. — Комната с Кругом Неба для жилья не подходит. А та, что по другую сторону коридора, и вовсе без стены, сплошь терраса. Особенно во время дождей уютно… Последняя — далеко, не хочу оставлять тебя без присмотра.

— И что же со мной случится? — не без ехидства спросил полукровка. Оборотень парировал:

— Откуда мне знать? То, во что ты влипаешь, мне и в голову не придет. — Я так не могу. — Как — так? Брось маяться дурью. Найди себе кого-нибудь, что ли… Помочь? Та же Нети, — качнул головой, видимо, имея в виду вчерашнюю девушку. — Она в общем служит матери, но и мне, когда я захочу. Я подеюсь, мне не жаль!

— Так же нельзя! Она — человек.

— Тебе в голову пришла какая-то новая чушь. Что я сделал ей плохого? И мать к ней привязана Нети не на цепи, может уйти, если хочет. Только куда ей идти?

— Но ты говоришь о ней, как о вещи. Пусть ты… может быть, она тебя даже любит, но с какой стати ей принимать меня?

— Друзья делят многое. А подумай еще о грис. Думаешь, они всегда хотят таскать тюки и всадников? — рассмеялся. — И уж точно не выбирают! А вот если бы могли решать, был бы иной разговор!

— А если бы с тобой — так?

Голос неожиданно стал иным, словно с малышом заговорил:

— Если сумеют подчинить и удержать — их право. Мое право — сопротивляться. Но тут все иначе, подумай сам. Мы же не враги с Нети. Она появилась в доме недавно. Смуглая почти до черноты, прямая, будто копье, с высокой грудью — и огромными, нежно-голубыми глазами. Глаза и были самым примечательным в ее облике, глаза — и осанка. Кайе знал эту девушку — пару раз встретил на празднике и запомнил. Чем она занималась, толком никого не интересовало — среди мастеров ее имя не было известно, среди "красных поясов" тоже. Скорее всего, просто вела дом. Ее отличало спокойное достоинство — в южанках подобное не больно ценилось; одно дело — знать себе цену, гордости не терять, а другое — отрешенное безразличие. Но охотники снискать ее благосклонность находились. Юноша и не подумал бы привести девушку в дом, но ее, считай, подарила та, чей далекий от человеческого голос был важен с детства — Башня Асталы.

Для него день памятный был особенным — впервые ему доверили искать того, кто нужен Хранительнице. Нужного он нашел быстро — мрачноватого парня с давним следом ожога через всю щеку. Избранник Хранительницы принял свою участь спокойней многих — правда, по пальцам счесть можно было случаи, когда человек воспротивился.

А Нети…

Она повела себя так, как не каждая отважится. Слезы-то лили многие, а она побежала следом, как только узнала — а ведь кинуться следом за ним было страшнее, чем прыгнуть вниз с головокружительной высоты. На площадку выбежала, уже видя, как человек скрывается в теле Башни. Закричала, упала к ногам оборотня, обхватив его колени руками. Кайе хмуро оглянулся — поздно. — Поздно, — сказал вслух. Никто не отберет у Хранительницы то, что она уже приняла. Это немыслимо и сулит беды Астале. — Встань. Кто он тебе? — Брат… у нас общая мать. — Больше у тебя нет никого? Помотала головой, волосы завозились по пыли. Вскинула голову, с ужасом глядя на край Хранительницы. Там пока было пусто. — Пойдем, — наклонился, поднимая за локоть. — Идем со мной. — Нет, — еле слышно произнесла, не сводя глаз к вершины Башни. Кайе на миг ощутил сожаление, что не сможет услышать, как учащенно забьется сердце Хранительницы от его дара… подхватил Нети на руки и унес прочь. По дороге сказал, не желая пугать: — Станешь присматривать за моей матерью, если справишься. Наравне с ее женщинами… Для девчонки из «ничьих» кварталов, не мастерицы даже, подобное возвышение казалось воистину чудом. Она не стала подобием Чиньи. Кайе порой звал ее к себе, но все равно считал не своей, а той, что заботится о матери. Старший не прикасался вообще. В доме она держалась на положении простой служанки, но относились к ней вполне уважительно — скоро поняли, что Натиу тянется к этой девушке и доверяет ей. Ахатта спросил, не желает ли она по-настоящему перейти под покровительство их Рода — так, подобранная на улице, Нети считалась никем. Девушка молча покачала головой. Ее одежда всегда была безукоризненно аккуратной, но лишенной украшений — Нети разве что неширокий узор позволяла себе. Кайе взял ее в дом, повинуясь импульсу — знал ее ровно настолько, чтобы понять — девушка умеет себя вести. И она — добрая, внимательная. Руки ее, не слишком умелые, оказались очень надежными — наполовину безумная женщина льнула к ней, словно дитя к матери. А Нети почти не отлучалась из покоев Натиу. И почти все время молчала.

Всего этого Огонек не знал. А к служанкам Киаль его тянуло отчаянно, особенно хороши казались две, самые молодые, одна — с бронзовыми кудряшками, другая — со вздернутым носом и кучей смешных колкостей под языком… но каждый раз приходилось мысленно хватать себя за шкирку, будто котенка, и мысленно же макать в ледяную воду. Это южанки, да еще и служат его сестре… стоит только сделать неверный шаг, и неизвестно, куда тебя вынесет.

Он вернулся на Юг не за девушками…

Но порой хотелось повыть на луну. Неожиданное спасение принес Кайе. Огонек давно уже приохотился наблюдать за его тренировками, это было сплошь удовольствие. В зверином обличье юноша прекрасно без них обходился, да и в человечьем, как подозревал Огонек, не особо они были нужны. Но почему бы нет, если сила и пламя в крови. Сильный, гибкий, стремительный — но зависти не пробуждалось.

Тем паче, можно было молчать — любой разговор заканчивался спором, но не всегда же хочется спорить и огрызаться!

Удовольствие кончилось, когда оборотень стащил Огонька с ограды и заставил отжаться, стать на мостик перегибом назад и ударить, после чего плюнул и высказался определенно.

— У меня были учителя, дай нож, и я тебе покажу, как стоит его кидать! — попробовал протестовать Огонек.

Оборотень скорчил такую рожу, что полукровка на миг подумал, не проглотил ли тот чего.

— Ножи! Ну, выйди против волка с ножом — ты! Выносливость в тебе есть, в остальном смотреть противно. Учили… Руки как соломинки, двигаешься, словно вот-вот тебя ветром сдует. А уж как бьешь… бабочки со смеху дохнут, у них и то лучше получится.

— Ты с собой не равняй, кошка! — возмутился было мальчишка, но рот ему быстро заткнули:

— Ну, стань в пару с Къяттой. Или я тебе кого помладше найду, пожалуйста!

Презрительно смерил Огонька взглядом и добавил:

— Только Къятта тебя убьет, а больше никто не рискнет стать из страха передо мной. Посчитают, что за один твой синяк получат от меня десять. Ну, я сам. Эй! — ухватил Огонька за локоть; подросток приготовился удрать.

Только не это, взмолился. Нашел себе новую забаву. Сволочь!

Так и сказал, вызвав заливистый смех. А тот смеялся, стягивая жилетку с Огонька. Спасибо, штаны оставил, потому что через изгородь Кайе окликнула женщина.

— Шиталь! — прошипел юноша, меняясь в лице.

— Я к твоему деду, но его нет. Не знаешь, где можно найти?

— В Бездне ищи!

— Нехорошо, желать такого родичу! — улыбнулась, ничуть не задетая. Повернулась и ушла, легко ступая.

— Пасть закрой! — бросил Кайе подростку, и отвесил Огоньку подзатыльник. Позабыв обидеться, мальчишка потер затылок и спросил, все еще смотря в сторону, куда ушла незнакомка.

— Кто она?

— Шиталь Анамара.

Раньше подросток думал, что нет никого красивей сестры Кайе. Даже на севере вспоминал ее лицо, сравнивал ее с другими девушками — боясь, что кто-то узнает его мысли.

Но в сравнении с этой женщиной Киаль была не более чем малиновка подле птицы-ольате. Шиталь выглядела — прекрасной, и неважно, сколько ей было весен, время ее обходило. В ее присутствии Огонек не посмел бы открыть рот без спросу… без разрешения Шиталь. И казался себе то маленьким и неловким, то умным и смелым — когда она смотрела и улыбалась.

Одно огорчало — Кайе не любил Шиталь.

Настолько, что и говорить о ней не желал.

Закаты в Астале были роскошные. Северное небо стояло высоко, а тут, на юге, спускалось к самой земле, в шутку грозя расплескать на нее самые сочные свои краски. А может, и сжечь землю — разве не огонь пылал в нем?

Тевари рад был остаться наедине с закатом — его бешеной яркости и так было слишком много, еще собеседника полукровка бы не вынес. А река Читери казалась малиново-огненной частичкой неба, усыпанной серебром.

Он долго плескался в прохладной воде, смывая с себя тяжесть дней, проведенных под чужим кровом. Тогда, два года назад, было проще… он просто жил, как милость принимая доброе слово. А сейчас… но нельзя постоянно щетиниться. Порой готов был сам подойти, завязать дружескую перепалку — не мог. Отвечал смехом на шутки старшего, но в душе постоянно сидел готовый к бою дикобраз.

Тевари подтянулся, влезая на ветку у самой воды. Развязал тесьму, и коса упала на спину. Встряхнул головой, думая, стоит ли расплетать — длинные волосы сохли медленно. Услышал тонкое всхрапывание, свесился вниз. У самого ствола стоял жеребенок — коричневый, короткошерстный, с черной полоской на морде; с интересом поглядывал вверх. Огонек засмеялся тихонько и осторожно протянул руку — погладить. Жеребенок потянулся к нему. Позволил коснуться, потом отскочил и озорно посмотрел на Тевари.

Играл, как дитя. Огонек спрыгнул с ветки, сделал шаг к нему со смехом, словно собирался поймать

Жеребенок отскочил опять и поскакал по берегу, оглядываясь на подростка. Тевари побежал за ним, стараясь не споткнуться о корни.

А жеребенок мчался по самому краю, легко ставя копытца среди узловатых корней, к обрыву. Тевари остановился и позвал жеребенка. Но тот решил, что игра продолжается, и помчался дальше. Огонек стоял и смотрел ему вслед, не зная, что делать. Ведь не сунется же в реку это глупое существо? Махнул было рукой, направился восвояси, но услышал жалобный вскрик — обернулся.

Копытом зацепившись-таки за корень, жеребенок рванулся — и полетел вниз, обрушив изрядный пласт глины. Всплыл, издавая испуганные резкие звуки, очумело суча ногами. Вода несла его — грис плавали сносно, только жеребенка явно оглушило или попросту испугало падение.

Тевари кинулся к нему, прыгнул в воду — до жеребенка доплыл быстро, но вот вытащить его, брыкающегося, было не по силам.

"Сейчас утонем вместе" — подумал со злостью, получив острым копытом по голени, и увидел — вода стала алой вокруг него.

"Мейо Алей", — северное обращение пришло на ум, — "Не дай нам погибнуть!" — Тевари уже стал захлебываться. "Я ненавижу реки", — подумал, прижимая ладонь к рассеченной ноге — сил барахтаться не было. Но — ощутил — его подхватывают чьи то сильные руки, тащат… потом ощутил траву под спиной.

Отдышался, открыл глаза. Грудь болела, а у воздуха был привкус тины и огня.

— Ненавижу реки, — сказал Тевари вслух. И вспомнил: — Жеребенок…

— Он выбрался. Глупое животное. А в тебе воды не меньше, чем в реке, — улыбнулся Ийа.

— Это я виноват — я играл с ним. Не думал, что он помчится, как угорелый.

— Он — звереныш… а ты не виноват. Но на сегодня ты отбегался.

Ийа отнес Тевари в сторону от реки, положил под полотняным навесом. Всего в сотне шагов была их стоянка, оказывается… а за поворотом реки и не видно.

— Сиди тут.

— Кажется, до конца дней не смогу на воду смотреть, — Огонька передернуло. Поднял глаза и сказал от души:

— Спасибо!

Ийа улыбнулся, коснулся волос Тевари — не по-хозяйски, как оборотень, а будто приветствуя полыхающее на голове полукровки пламя. И в темных глазах улыбка переливается, а лицо доброе. Тевари не удержался:

— Ты ведь уже помог мне тогда… Ты, я знаю теперь. Зачем?

— Глупый… — дрогнули краешки губ, — Ты — безобидный зверек, считал я тогда. Жаль ведь… и можно досадить Къятте, — улыбнулся вновь, совсем по-мальчишечьи.

Огонек внимательно пригляделся к собственному спасителя. Знал, что это ровесник Къятты, но Ийа казался моложе. И лицо было приветливым. Если бы от Кайе не слышал сто раз нелестные отзывы о роде Арайа, проникся бы полным доверием к спасителю. С другой стороны… у них ведь своя вражда, свои старые обиды. Пока он думал, южанин исчез по направлению к зарослям гибискуса. Судя по шевелению в кустах, именно там обретался выбравшийся из воды жеребенок. Огонек откинулся назад, опустив веки. Но отдохнуть ему не удалось.

Ийа был у реки не один — к полотняному навесу подошли человек шесть, младше годами. Тени их, длинные и густые, бежали впереди — и одна коснулась лица Огонька.

— Это и есть кискина полукровка?

— Думал, он посимпатичней. Кожа да кости!

— Зато с ним удобно играть, как с сухим листом играют детеныши ихи!

— А вы — стая акольи, — сказал Огонек. — Визжат, когда никто не слышит!

Зеленые, желтые глаза вспыхнули, юноши качнулись к нему. Они не были обозлены — Огонек понял, что лишь дал им возможность позабавиться. И словно завибрировал весь, ощутив себя натянутой тетивой.

— Тихо! — Ийа подошел мягко, и стая растерялась, словно и впрямь энихи приблизился к мелким акольи. — Оставьте его в покое.

Кивком головы велел убираться прочь. Юноши убрались, ворча недовольно.

— Трудно тебе у нас? — просто спросил, присаживаясь рядом.

Огонек замялся, не зная, что отвечать. Ийа помог:

— Я и сам знаю — трудно. И не старайся разорваться пополам — я представляю, чего ты мог наслушаться обо мне. Это тоже правда на свой лад — но ты знаешь Кайе. Он вспыхивает, словно сухая трава, если что не по нему. Его проще понять, если каждую вспышку делить на десять частей и выкидывать все, кроме одной, не считаешь? Останется самая суть, — засмеялся тихонько.

И Огонек не сдержался, ответил улыбкой:

— Пожалуй.

Почувствовал, как устал постоянно быть в напряжении. Слабость, вызванная барахтаньем в реке, наполняла тело. Может, поэтому душой потянулся к теплу, просто теплу, а не лаве вулкана.

Ийа наблюдал за игрой рыбок в реке. Поглядывал и на мальчишку — вскользь, убедиться, что все в порядке.

— Не мерзнешь? — спросил Огонька. — Бывает после такого купания.

— Нет.

— Отдыхай. В доме, где живешь, не больно-то распоряжаешься своим временем сам, верно?

Тевари кивнул, и потом лишь подумал — а стоило ли соглашаться? После Лачи пора бы умнее быть. Да ну его в Бездну, ум этот. У Ийа добрые глаза. Если никому не верить, уж лучше сразу камень на шею — и в стремнину.

Ийа заметил мурашки, бегущие по коже подростка, молча принес одеяло и закутал мальчишку. Шерстяное, теплое, оно отогнало холод. Спать захотелось, но Огонек держался — невесть что о нем подумают. Ийа понял:

— Это река. Не беспокойся, все хорошо. Она выпила силы.

— Я ничего не понимаю, — пробормотал Огонек полусонно. — Ты не любишь Род Тайау… не проще ли было меня утопить, или хоть не вытаскивать? Сейчас-то зачем?

Гибкая сильная рука взъерошила его волосы. Ийа смеялся.

— Ты на севере наслушался про нас баек, да?

— Не только на севере…

— У каждого своя любовь и свои враги. А еще я должен отрывать крылья всем встречным бабочкам, чтобы подтвердить, что Кайе прав в своей ненависти?

Огонек почувствовал, что уши его начали полыхать.

— Прости.

Ийа не обиделся, сказал легко:

— Так и делаешь, мальчик. Сначала скажешь, потом подумаешь, да? Ты много уже натворил.

— Разве много? — насторожился Тевари, понемногу выползая из кокона одеяла. Ийа протянул руку, остановил: грейся.

— Ты еще дитя. Оборотень по сути тоже — хоть и постарше тебя. — Заметив, как расширились зрачки Огонька, поднял ладонь. — Мир! Я не скажу о нем плохого слова! Но сам подумай. Я знаю, что произошло в долине Сиван. А вот понимаешь ли ты, что сделал? Он — сомнительный щит ли, оружие ли против севера… потому что несет раздор между своими на юге.

— Неправда!

— Отчего же? Мы и так на краю. Ни один лес не прокормит стаю энихи или медведей, да и не живут они стаями. В Астале — живут, считая себя людьми. А потом явится кто-то еще… Вот он пришел.

— И что же?

— Когда вулканы уничтожали старые города, на смену им приходили новые. Появилась Тевееррика. Все должно изменяться, мальчик. Я не против перемен… но перемены бывают разными.

— Разумеется, ты надеешься, что изменится все в пользу юга?

— Север, юг — это не самое главное. Однако приложу все усилия, чтобы моя сторона одержала верх, если уж не суждено сохранить прошлое. А ему все равно. Он сам по себе, как настоящий энихи. Он может свернуть шею любому или себе самому, если захочет острых ощущений.

— Он не захотел крови в долине Сиван.

— Вот именно — не захотел! Ты сам подтверждаешь — он привык делать лишь то, что хочет. Но желания — вещь непостоянная… А что будет с тобой? Зачем ты пошел за ним? — взгляд в упор. — Чимали растет и выбирает свой путь.

— Если я делаю что-либо, то по своему выбору. — Огонек побледнел. Откуда узнал?

— Не удивляйся. Я видел, что у тебя на руке. Следы почти сошли, но еще заметны. Легко сообразить, — Ийа улыбался вполне дружелюбно. — Это многое объясняет. Я и сам не мог понять, почему он привязался к тебе.

— Привязался… — без выражения повторил Огонек. Вот уж привязанности он точно ни с кем обсуждать не намерен. — Я устал, — пробормотал тихо, не желая продолжать разговор и панически боясь показаться грубым.

Южанин понял, но спросил мягко:

— Скажи, ты ведь не хочешь ему зла? А кровь у Кайе горяча не в меру. Помоги ему, если сможешь.

— Как? — почти возмутился подросток.

— Если ты разумней, сделай так, чтобы слушали тебя. Коли сумеешь, конечно.

— Ты хочешь, чтобы я управлял им? Никогда я этого не сделаю.

— Дурачок. А что ты сделал в долине Сиван?

— Это было другое. Я хотел не дать развязаться войне.

— Ты сделал так, что он не захотел нападать.

— Но я… ничего не знаю.

Ийа вновь дружески улыбнулся и сказал:

— Я дам тебе грис. Вернешься домой. Дал бы сопровождающих тоже, но вы невзлюбили друг друга.

Рыжей была грис, вся, даже морда и ноги — таких разводил только один Род; и на узде — свернувшийся кольцом пятнистый ихи. Послушной — как вкопанная застыла на песчаной дорожке позади ворот, стоило Огоньку потянуть повод. На беду Кайе появился на той же дорожке — похоже, беспокоился за Огонька, так явственно облегчение на лице проступило.

Потом невидимая ладонь стерла радость; шагнул вперед — будто змея бросилась, ухватил грис за повод, провел пальцами по бляшкам на узде. С отвращением — как по спине мохнатого паука.

— Что у тебя за дела с Ийа?

— Он меня спас.

— Какая доброта! Для чего же?

Огонек ощутил злость. Он едва не простился с жизнью, а кана говорит об этом с такой вызывающей насмешкой… Прошел в комнату, спиной чувствуя недобрый пристальный взгляд. Не отстающий — Кайе шел следом. Уже подле кадки с комнатным кустом Тевари обернулся:

— А ты хотел бы видеть меня мертвым?

— Так он ради меня? Придумай что посмешнее!

— Ты полагаешь, все одинаковы?

— Ийа я знаю!

— Ты и брата своего знаешь! Тем не менее, он чуть меня не убил, а этот — напротив, помог.

— И что же теперь? Друзья на всю жизнь? Быстро ты их заводишь!

— А ты хотел бы завязать мне глаза? Поздно уже, я достаточно видел!

— И что же тебе показал этот… Ийа? Путь к очередному предательству?

— Так этого ты от меня все время ждешь?

— И этого тоже! Ты вечно тоскуешь по северу!

— Ты, разумеется, предпочтешь, чтобы я смотрел лишь на твои следы! С коготками, помня о том, что ты можешь!

От удара Огонек перелетел в угол комнаты. Под глазом запульсировало, по левой половине лица разлилась резкая боль. Второй раз Кайе ударил его…

И не подошел — смотрел мрачно.

— Нравится? — с трудом, но зло спросил Огонек.

Молчание.

— Кем ты считаешь меня? Вещью?

— Нет. А вот ты кем считаешь меня…

— Тем, кто ты есть! Привыкшим, что все склоняются перед ним, потому что боятся!

— Кончай размахивать собственной храбростью. Я наслышан о ней.

Лицо очень болело, и Тевари не выдержал — слезы потекли по щекам.

— Ты и правда зверь! Можешь только ударить, когда не находишь слов! Я думал, ты хотя бы ценишь меня — если уж на большее не способен!

— Снова слова Ийа!

— Нет, мои! Ты же меня ударил, не его!

— Я ненавижу Ийа. Не смей приближаться к нему, слышишь?

— Он лучше тебя! — выпалил Огонек. — Он не мечтает о войне ради забавы!

— Он только убил мальчишку-северянина, — сказал Кайе очень спокойно. — Ему нужна была жертва.

Тевари чуть побледнел, но не намерен был отступать:

— Но и ты… не помог тогда.

Спокойствие кончилось — оборотень прямо взвился, хоть голос все-таки не повысил:

— Да ну? Даже если бы я отнял жизнь Айтли, то лишь потому, что он вел себя как… северная крыса. Но с улыбкой слушать, как кто-то кричит под моим ножом… никогда.

— А для тех, кто умирает от ваших рук — для них разница есть? — тихо спросил Тевари.

— Для меня есть. А северянин… был слишком заносчив. — Лицо потемнело, — Но смерти на алтаре я ему не желал.

— Ему нет никакой разницы, — шепотом повторил Огонек.

И прибавил:

— Там, в долине Сиван… я ведь напомнил тебе его!

— Это верно. Но он никогда не склонялся передо мной, даже изгибаясь от боли. А ты… кричишь о доброте и плюешь в лицо, зная, что никто не заставит тебя поплатиться за это.

— Я и так плачу слишком дорого!

— Чем же? — глухим от ярости голосом спросил юноша. — Тем, что приобрел кое-какие способности? Тем, что ради Ши-алли тебя вознесли высоко, а ты сумел предать и северян? Тем, что тебя снова приняли в Астале почти как своего, и я назвал тебя другом?

— А ты — помнишь о дружбе, когда бьешь в лицо? Зато искренне! — горько сказал Огонек. Ему уже не хотелось ссоры. Ийа ошибся. Нельзя иметь влияние на это существо, которое живет даже не сердцем, а вспышками бешеного огня.

На небольшой площади подле Хранительницы не росли деревья, зато они высились по периметру, на манер стражей — высокие, крепкие, прямоствольные. Перешептывались, покачивая листвой, неважно был ветер или нет, и человечьи голоса в шепоте слышались. Сколько веков насчитывала Башня — деревья не старели. Или так незаметно одни приходили на смену другим?

На ветви одного из них расселся жирный лоснящийся ворон, сыто покаркивая. Кайе шагал к Башне, с виду целеустремленно, а на деле — бежал за утешением, как малыш бежит к матери. Вот только взамен матери была Хранительница. Огонек… Кайе сейчас больше всего хотелось забрать собственноручно вырезанный знак обратно. Ну что, в самом деле? Крысы северные, теперь Ийа! Час от часу не легче.

— Крра… — довольно подтвердил ворон.

— Заткнись.

— Крра! — оскорбился тот.

— Ты… — юноша встал в центре площади, взглядом сразу отыскав наглую птицу.

— Кра! — насмешливо отозвался ворон, встречаясь с ним взглядом.

— Да сдохни ты! — Кайе вскинул руку, вместо ворона видя Ийа. И не сразу понял, почему загорелся древесный страж. Неприкосновенное дерево Хранительницы…

Ийа наблюдал за играющими котятами дикой пятнистой кошки — Род держал при себе тех, кто был изображен на знаке, коли такое представлялось возможным. Один котенок постоянно оказывался позади другого и кусал собрата за хвост. В другом углу комнаты сидела Имма, которая последние пару сезонов была для молодого человека чем-то вроде отделенной от него тени. Она даже глаза свои доверяла его целителям, а не своим, хотя Род Инау уж лечить-то умел и недоучек у себя не держал.

Ийа и разговаривал с ней, как с тенью — той можно не опасаться. Но за откровенность — Имма знала — требовал платы. Сюда молодую женщину привела верная Илха, приемыш, но девчонке не позволили слушать, о чем пойдет речь.

Про оборотня говорили, о чем же еще. Вернулось сокровище в Асталу… уже одним деревом-стражем меньше. Теперь за другие примется или сразу по Башне шарахнет?

— Я надеялся, хоть так называемая победа пойдет ему на пользу. Похоже, наоборот.

— А зачем ты вытащил полукровку? — спросила Имма. Когда мир ее сузился до пределов едва ли комнаты, она стала более разговорчивой, опасаясь почувствовать себя ни к чему не пригодной.

— Мне показался неглупым этот парнишка. Может, я и не ошибся. Но сил противостоять Кайе у него нет.

— Ты слишком торопишься…

— Да нет, Имма. Уже много весен прошло. Я не хочу ждать столько же. Если бы мальчик сумел приобрести на Дитя Огня хоть наполовину такое влияние, как Къятта… может, оно и сейчас есть, только пользоваться им полукровка не умеет совсем. И когда еще научится. Напротив, он делает все наперекор — будто нарочно.

— А что с этим мальчишкой…

Ийа пожал плечами:

— Да зачем он мне? Парнишка неплохой, и даже мне по душе — я не стану ему мешать. Легко было вытащить его из стремнины Читери, но в стремнине Асталы пусть барахтается сам. Может, и пригодится.

Несколько отрешенно добавил:

— Хотя вряд ли. Я надеялся на долину Сиван… дольше ждать просто опасно. Ты же видишь — он вернулся победителем, но это не прибавило ему человечности. Я боюсь, что еще три сезона от силы, и произойдет нечто непоправимое… Он — оружие почти совершенное; если бы еще можно было на него положиться…

Имма недоверчиво склонила голову набок — зрение вернулось только частично, и она уже привыкла прислушиваться, не приглядываться.

— Что ты задумал еще? Будь осторожен.

— Осторожности у меня хватает… могу поделиться со многими.

— А если узнают про тебя? Брат его первым подумает на ваш Род, даже если вы будете невинны.

— Я же не самоубийца. А ты мне поможешь.

Все тело молодой женщины отобразило страх — она еще не пришла в себя. Услышала грустный голос:

— Не беспокойся. Тебе не понадобится работать с чем-то опасным… только со мной.

Глава 31

Маленькая птица летела домой. За последние пару сезонов она уже несколько раз преодолела путь туда и обратно — прочь от дома ее гнала чужая воля, но возвращалась птица всегда по своей. Привязанное к лапе письмо не мешало, птица и не подозревала о нем. Она хотела на родной каменный карниз, к золотистым зернам, которые дома были вкуснее всего, и свисту человека — так он сзывал подопечных своих.

Маленькая птица не страшилась расстояния и не думала, что может стать жертвой небесного хищника — крупица Солнечного камня, вделанная в кожаный ремешок, придавала ей сил и защищала в пути.

Не очень скоро по птичьим меркам перед ней возникла горная цепь, в которой раскинулся город — вроде разрушенного гнезда, неровный, но достаточно цельный, чтобы казаться единым.

Вот и дом — голубь уже забыл про долгий путь, радуясь в предвкушении отдыха и зерен. Птица опустилась на каменный подоконник, заворковала, привлекая к себе внимание.

Приближенный Лачи принес голубя — недоумения не мог скрыть, хоть и приучился вроде движением брови не выказывать истинных чувств. И сам Лачи не сдержал удивления, воззрился на своего человека:

— Что это?

Белый с полосатым хвостом голубь в руках — покорный, ждет, когда от лапы отвяжут письмо. Голубь близнецов, один из которых мертв, а вторая умчалась невесть куда, не взяв даже сумки с едой, только сильную грис.

Лачи стало не по-себе. Будто весточка с того края мира… потом сообразил — два голубя исчезли бесследно. Мало ли кто их перехватил.

На тонком листе тростниковой бумаге — судя по оттенку, с юга — небрежно расположились знаки, и, угловатые, казались самодостаточными; но Лачи видел не столько их, сколько смысл, который знаки несли. Похоже, начертал знаки уверенный в себе человек. И собственно письмо говорило о том же. Короткое — северяне тоже писали короче, нежели говорили, но все же не так.

"Нам есть, о чем поговорить, Лачи из Хрустальной ветви. Я буду в дни этого полнолуния у перевала Антайа, возле скалы-колодца. Если желаешь, возьми с собой надежную свиту. Я буду один".

Ни имени, ни родового знака. Кто-то из Сильнейших наверняка, более слабые семьи не столь самоуверенны.

Если это ловушка… уж больно нелепа. Конечно, ежели Лачи возьмет с собой отряд Сильнейших из Тейит — их всех могут и впрямь заманить в западню. Именно поэтому — не возьмет. А убить его одного — пусть. В конце концов, найдется преемник… мальчик, которого Лачи метил на свое место, еще мал — ему десять. Но и его собственный брат, Тойле, сойдет на первое время. Жаль, что нельзя быть в Соправителях одновременно двум женщинам — Саати не уступила бы Лайа.

В первую ночь полнолуния Лачи с небольшой свитой самых верных охранников был у горы-колодца, странной прихоти гор — будто небесный великан пробил кулаком дыру в скале, глубиной в четыре человеческих роста. Поговаривали, что это разгневался Гром, когда служители потеряли его статую.

Ночью люди Лачи обшарили все окрестности, и никого не нашли.

Наутро Лачи увидел у скалы человека и, дав приказ следовать за собой на некотором расстоянии, зашагал к нему.

Южанин, здесь Лачи не ошибся. Одетый хорошо и неброско. С едва заметной улыбкой он посмотрел на чешуйчатый золотой браслет Лачи, на медальон с розоватой шпинелью. На нем самом тоже была пара золотых вещей, только северянин прекрасно понял улыбку — в силе золота южане не нуждались. Что ж, зато никто из них никогда не получит больше, чем заложено природой… северяне тоже не могут ее обмануть, но хотя бы способны договориться.

И сам в свою очередь рассматривал незнакомца.

Дорожная одежда того закрывала руки до локтя — не разглядеть знак. А что он из Рода Сильнейших, несомненно.

"Красивый парень", — подумал Лачи, оглядывая южанина. Длинные темные волосы, свободно заплетенные в косу, так, что отдельные закрепленные пряди спадали вдоль висков — а взгляд чуть раскосых глаз мягким был и печальным.

И выговор звучал вполне приятно, хоть и по-южному.

Человек приехал один — и не казался опасным. Именно поэтому Лачи собрал в кулак всю свою настороженность. Такие вот — еще молодые, безобидные внешне — не сговариваются о встрече с противником, который недавно едва не стал настоящим врагом. Или сговариваются… но тогда они отнюдь не столь безобидные.

— Как твое имя? — спросил Соправитель.

— Это не имеет значения.

— Я могу и узнать, с кем говорю. — Лачи оглянулся на застывшие фигурки охранников.

— Можешь, — легко согласился южанин. — А смысл? Если мы не сумеем договориться, ты ничего не получишь.

Лачи только покачал головой. И все-таки — знакомые черты… Один из послов, много весен назад. Род Арайа? Это мало дает — в Роду не одна семья, а в семьях по несколько детей.

Сын Асталы будто читал мысли Лачи — и улыбался одними глазами:

— Я старался как можно больше узнать о тебе. По крайней мере, с тобой можно говорить нормально.

— Как со всеми южанами, да? — Лачи, хоть сдержаться не смог — постарался, чтобы это не прозвучало обидно. Но встретил откровенную насмешку в темно-ореховых глазах.

— Вроде того. Выслушаешь?

— Ну, говори. — Предельно коротко: потом, когда поймет, кто перед ним, можно и поговорить широкими фразами, ставя сети — а сейчас самому бы в них не запутаться.

— Ты знаешь — золото нам не нужно. Украшения, не более того. — Поднял руку с тяжелым браслетом. — А вы без него — ничто. Вы опустошили почти все месторождения подле себя, и на ничьей территории скоро вам будет тесно — не все реки золотоносны… Самоцветы ваши дают куда меньше Силы, и сами — редки. Сколько времени тратите, чтобы найти большой, без трещин, кристалл? — улыбнулся, — А золото… В горах может и есть — не знаю. Но там ведь куда тяжелее. Вы будете заходить ближе к нам. Что ж, можете — земли не принадлежат ни югу, ни северу; но думаете, Астале понравится, что эсса подходят все ближе?

— Все это не новость.

— Я понимаю. Вы предпочтете дождаться, пока не будет хватать золота и Солнечного камня, или ударите первыми? Или согласны быть зависимы от южан?

— Чего ты хочешь?

— Тебе может показаться странным — у меня нет неприязни к северу. Мне все равно. Только неспокойно в Астале… пауки в одном кувшине, знаешь?

— Знаю давно. Не думаю, что ты открываешь мне нечто новое.

— Раньше нас было меньше. А сейчас… у нас есть все. И нет цели. Не тайна, к чему это приведет рано или поздно.

— Так чего же ты хочешь? — Лачи не сводил с него глаз.

— У вас тоже не все гладко на севере. Тебе нужен энихи-оборотень? Возьми.

— Как? — Лачи не сдержал изумленного возгласа. — Ты хочешь отдать его нам? Ты сумасшедший, наверное.

— Почему? — так же ровно, едва ли не весело.

— Ты с ним не справишься — и я не поверю, что ты хочешь лишить силы Асталу.

— Справлюсь. Я же отправил его в долину Сиван, надеясь, что он ударит по вам и его осудят свои. А про Асталу — я не намерен хитрить сверх необходимого, — улыбнулся. — Он одним своим существованием вносит смуту. Мы можем и не дотянуть до дня, когда вам станет тесно рядом с нами. А можем и дотянуть — тогда он встанет против вас. Выбирай?

— Тогда почему тебе его попросту не убить самому?

— Чтобы его брат под корень вырезал Род Арайа? — расхохотался по-мальчишески звонко. И — догадался ведь, что Лачи вычислил имя его Рода. — Он поймет, даже если я найду способ сделать это через третьи руки… И я предпочту, чтобы он ненавидел вас, а не искал врага в Астале.

— А то, что выдашь, не поймет?

— Может и поймет, да будет не до того. Если не станете спешить, подержите мальчишку живым… может, убьете и его самого. Къятта — серьезный противник.

— Ты на самом деле хочешь обессилить Асталу?

— Я готов на это пойти. Я люблю ее, — сказал просто.

Лачи смерил его недоверчивым взглядом. Очень недоверчивым. Лачи и сам умел быть правдивым, когда выгодно… главное, не соврать ни единым словом. Только вот сколько этот южанин не договаривает? С другой стороны, если шарахаться от собственной тени, наверняка останешься в дураках.

Он хочет выдать мальчишку?

Замечательно. Голова дана Лачи для того, чтобы думать. Сговора между оборотнем и этим парнем не может быть, Лачи достаточно нагляделся на котенка в долине Сиван. Дитя Огня вообще не может быть с кем-то в сговоре.

— Как ты думаешь это сделать?

— Просто. Но для северян — опасно. Я могу указать место, где он окажется один — в окрестностях Асталы, а вам придется сделать все остальное.

— Всего-то! — не сдержался Лачи, и снова увидел насмешку — и оценил.

— Полагаю, ты продумал гораздо больше, чем говоришь. Но у меня на это времени не было.

Тот спокойно согласился. И рассказал, что задумал, добавив:

— В окрестностях Асталы много ручьев, но тот, что вам подойдет, протекает близ медных рудников. Мальчишка бывает там часто, но точный день я смогу назвать только, когда он соберется в путь. Я также назову место, где северяне смогут ждать — их никто не увидит.

— Ты спокойно можешь подстроить ловушку моим людям, как бы красиво ни звучало твое предложение. И после использовать случай — северяне, тайно проникшие в Асталу.

— Могу. Тут уж думайте сами, что мне выгоднее. Ты сам не пойдешь на такой риск.

— Но и слабого не пошлю.

— Мне больше нечего сказать, — едва заметная ирония в голосе.

Скала-колодец стала свидетелем договора — любопытное эхо проснулось, когда вниз, на дно полетели медальон с розоватой шпинелью и золотая застежка в виде головы ихи, оскалившей зубы.

Астала

Его отсутствие было замечено только семьей — последние год-два Ийа часто пропадал на дальних поселениях, готовя себе прикрытие, если что, и стараясь изучить каждую кочку — опять же, на всякий случай. Когда приехал домой, был уже вечер. Очень хотелось спать, но, смыв с себя пыль дороги, молодой человек направился прочь от дома. Стены давили со всех сторон и мешали думать.

И вот — мягкий ветерок бродит по мостовым Асталы, и одной дорогой с ветром идет человек, так же бесцельно с виду.

…Знает, что можно и что нельзя сделать с мальчишкой-энихи. Видел его изнутри… смешно получилось. Злейший противник, по мнению их обоих — оборотня и его брата, а ведь единственный из Асталы удостоился чести…

Он долго бродил по городу, уже полнеба стало розовым, а потом и малиновым у горизонта. Было, над чем подумать. Ни словом не соврал северянину — и в самом деле желает Астале блага. Только пока не совершилось непоправимое, думал, как вязальщицы нити переплетал возможное благо и зло. Чтобы не ошибиться… слишком дорого может обойтись эта ошибка.

Достаточно было вспомнить бешеный выплеск огня, чтобы увериться — прав. Но он снова и снова пытался понять, не упустил ли чего. И, как всех Сильнейших детей Асталы, его призвала к себе Башня.

Девушку заметил издалека. Она держала в руках белые цветы на длинных стеблях — раскрытые, похожие на чаши. Постояв неподвижно, склонилась и опустила цветы к подножию башни. Движения ее были плавны и сдержанны, черно-белые челле и юбка подходили для большинства женщин Асталы — не понять, кто перед ним. Из небогатых — довольно грубое полотно. Остановился рядом, спокойно разглядывая. Девушка подняла на него глаза — ни испуга не отразилось на отрешенном лице, ни удивления. Знака не было на плече — никакого. И ни одного украшения.

— Здравствуй.

Та прошелестела приветствие — отрешенно, будто ветерок отразился от стены. — Пойдешь со мной? Она покачала головой: — Я не могу. — Кто ты? — Никто. — Но имя же у тебя есть. — Я Нети. Огромные, широко расставленные глаза казались кусочками утреннего неба. Почти неподвижный взгляд — можно было бы принять за статую девушку. — Где ты живешь? — В доме Ахатты Тайау. Меня взяли для ухода за той, что лишь наполовину проснулась. — Ты целительница? — Нет, али. Я просто… пыль.

— Ты слишком красива для пыли, — он снова внимательно рассмотрел девушку. Указал на цветы:

— Почему ты кладешь их сюда? — Здесь пролилась кровь… родного мне человека. Ийа вскинул глаза, прищурясь от ударившего в лицо света — нет, это не свет, это алое облако, подсвеченное заходящим солнцем. Подножье Хранительницы… Понятно. Наклонился, отломил венчик одного из цветов и ловко закрепил в волосах Нети.

Время звездных ливней подходило все ближе. Огонек уже давно знал, как это бывает — все небо начинало плакать сверкающими слезами. Такие слезы бывают от смеха, а не от горя — слишком быстро катились.

После той ссоры они с Кайе осторожничали — присматривались друг к другу, едва не кругами ходили, как дикий зверь ходит возле приманки. Оборотень не умел дуться — разве что недолго совсем. И сейчас явно тянулся к приятелю, или кем там считал полукровку. Но Огонек не понимал, почему Кайе его опасается… ведь не Тевари же оставил ему синяк на поллица, как раз наоборот!

Но в эту ночь оба вышли на крыльцо, только Огонек, запрокинул голову, смотрел на первые, пока редкие звездные капли, а Кайе разглядывал землю. И первым заговорил.

— Я бы хотел иного. Не знаю, чего…

— Может быть, ты просто устал быть… страхом Асталы и севера? — осторожно спросил полукровка.

— Вряд ли… Я не могу устать… это как дыхание. Но перед лицом — стена, и биться об нее… так и не знаю, что я такое. И для чего…

Разговор напугал Огонька. Невольно тронул щеку — синяк уже сошел. Что мучает оборотня? И стоит ли обманываться этим медленным глухим голосом? За попытку влезть к нему в душу приходится платить слишком дорого.

Как всегда в поисках опоры подумал о севере. Вспомнил уступы, лестницы, бесконечно глубокое небо… Голос прервал думы:

— Я порой завидую детям — им хорошо… старикам — они жили, как люди. Даже врагам иногда…

— Ты разве не жил? — осторожно спросил Огонек.

— У меня было все… но я… так и не знаю, кто я. И… не готов что-то менять. А придется.

Тевари перепугался — это что — слабость? Или он предчувствует что-то, как звери чуют беду? Но что тогда будет с самим Огоньком? Припомнил, что говорила о таких случаях бабушка:

— Ты просто меняешься, а оставлять прежнее всегда тяжело. Как цветку, когда его пересаживают на другую почву.

— Цветку! Я, что ли? — по крайней мере, отвлекся от неприятных мыслей.

Ийа тоже следил за кристально-чистыми каплями, катящимися по небу. Жаль, нельзя сделать такое вот ожерелье — чтобы прозрачные камни стремительно стекали вниз — и оставались на месте. Если бы удалось сделать — знал, кому бы его подарил.

Я делаю это не из-за мести, думал он. И не из-за Нети… я еще не видел ее, когда говорил с северянином. Но твоя смерть поможет Нети… и спасет Асталу.

Сзади приблизилась Олиика, смугло-золотистый цветок. Сладкоголосая, с нежными руками и золотыми бубенчиками на щиколотках. Равная. Красивая. Не нужная сердцу.

* * *

Медный рудник Кайе любил — там было спокойно, можно и полукровку взять, не впутается в очередную историю. И полукольцом рудник огибает широкая лента ручья, скорее даже речки. Спрыгнул с седла, остановился у зарослей камыша — здесь он рос густо, а чуть ниже по течению совсем пропадал, зато растут ирисы. Наклонился, тронул острый край камышинки — нет, не осока, не порежешься.

Чужаков он почуял, но сейчас не был так насторожен, как раньше, да и чутье стало обычным, не болезненным, как раньше — спасибо Огоньку. Мало ли, с рудника кто…

Только подумал, как смолкла сорока в листве. Юноша ощутил гордость — уловил присутствие людей раньше вездесущей птицы!

Из листвы вылетели длинные иглы, впиваясь в мышцы.

Он почувствовал боль, вскинулся. Сразу вспомнил погоню за Чиньей. Вырвал из предплечья иглу. Голова закружилась, будто надышался дыма шеили — только не радость испытал, а непонятное чувство, когда тело не слушается. Выдохнув самое мерзкое ругательство, какое мог вспомнить, повалился вперед, упав на колени — словно ударили цепом по ногам. Рванул невидимую занавеску, которая уже сносно прикрывала пламя. Сносно, благодаря Огоньку… Упал, не видя, как пожар браслетом опоясал лес.

Люди в одежде цвета листвы высыпали было на противоположный берег, но шарахнулись обратно от вала огня.

— Ойе… — выдохнул один, а второй выкрикнул:

— Он там сгорит!

— Да, — третий напряженно вглядывался в пламя.

— Эльо, тебе же проще! — не сдержался спутник его.

Тойле, родной брат Лачи, привел сюда северян — двоих кроме него самого, с наказом — постарайся остаться живым и привезти живым оборотня, если удастся. Если нет обмана…

Обмана не было.

— Бездна проклятая… — Окунувшись в речушку, он бросился вперед, благо не глубже, чем по колено — вода испарилась бы мгновенно, если бы ее не притягивала Сила. Тойле позаботился — акайли, черный алмаз, сохранял мокрой его одежду и кожу, и удерживал воздух перед лицом, давая дышать, и пояс из Солнечных камней в кожаной оправе давал лишнюю Силу. Понимал — дорого заплатит за подобное расточительство.

Тело на поляне — ничком, лицо скрыто в траве. Пламя рванулось прочь от юноши, будто напуганное. Одежда дымилась слегка, но ожогов на коже не было. Подхватив врага, будто самое дорогое, рванулся назад, в укрытие. Одно хорошо было — пламя немного стихало, и не шло в их сторону, встретив ручей.

Зато радостно пожирало вековые стволы в некотором отдалении, слышался гул и треск.

"Безумие… на реке Иска, наверное, было хуже! А рудник их… не повезло людям" — думал северянин, стараясь удержать бесчувственное тело. Южанин весил все же порядочно, хоть и меньше энихи. Тойле знал: когда кана-оборотень перекидывается, его тело уходит туда, за грань, а здесь отображается тень. У обычных людей она — человеческая, и ни на что не годится. У избранных, непонятно уж, кем — Мейо Алей или Бездной… тень может многое.

Унося пленника, Тойле направил кристалл на поляну — трава вспыхнула, пламя слизнуло остатки зелени.

Грис ждали в укрытии среди камней, почти не оставив следов. Привязывая оборотня к спине грис, осмотрел оставшуюся иглу, выдернул — и воткнул две других, и в рот ему влил немного зелья из маленького флакона. Потом вскочил в седло:

— Живо, пока весь Юг не сбежался!

И бросил на утоптанную дорогу фиолетовые зерна прозрачнейших аметистов: камни тут же умерли и растаяли, уничтожив следы.

Недешево обошлось похищение Северу, а уж северянам троим — тем более. Каждый из них сейчас не одолел бы и белку. Лачи пожертвовал едва ли не лучшим из ветви своей и Опоры.

К счастью, целы остались все.

* * *

Весть о гибели оборотня разнеслась быстро. Чей «след» остался возле ручья, не сомневался никто, земледельцы и ремесленники перешептывались — так и знали, что этим кончится. Народ юга был очень зол. Тела не нашли… но это ничего не значило. Земля у ручья и на руднике была не просто опалена — сожжена до костей. Стволы вековых кедров превратились в липкий черный прах.

— Он все же не смог совладать с собой, — сказал дед, и в голосе была не столько горечь от потери внука, сколько сожаление — теперь Род Тайау вряд ли удержится наверху. А мог бы… но слишком многим насолило одно существование того, кого звали — Дитя Огня.

— Он был не один, — сказал Къятта. Но дед отмахнулся — на месте выплеска темного пламени искать чей-то чужой след все равно что искать его в струях ручья. Смыло все.

— Он был не один, — настаивал старший внук… теперь — единственный. — Я умею читать следы. Их старались не оставлять, но оставили кое-что; а потом те, что были возле ручья, выбрались на дорогу…

— Ищи, если хочешь. Расспрашивай. Дорога проходит мимо селений — хоть кто-то да видел твоих незнакомцев. Только не заходи слишком далеко. Ты и в океане можешь искать его след.

— Это был север, — сказал молодой человек угрюмо и зло.

— Ах, север… даже твоя ненависть должна бы иметь пределы. Может быть, ссору вчера из-за женщины-алого пояса тоже затеяли с их подачи? Ты слишком мечтал о войне… повод есть, но оружия нет. Къятта постоял миг неподвижно, вдохнул глубоко, будто в воздухе пытаясь уловить ответ. И что-то решил для себя.

— Это был север, — бросил через плечо, перешагивая через порог. — И кто-то привел сюда эсса… хоть об этом подумайте.

Больше он ни с кем не разговаривал. Оседлал лучшую грис и в сопровождении помощника Хлау и еще одного из синта умчался невесть куда.

"Я думал — он создан убивать, а я — исцелять. Что может быть между нами общего? Но его нет…"

Половинка ореха валялась на тропе. Смешно, сказал себе Огонек. Я — свободен…

Вокруг толпились песни, спетые в этом доме, постепенно становясь тенями — и тая.

Маленьким ножом отрезать густые пряди было не так легко, волосы скользили и нож норовил вывернуться из руки. Отрезанные волосы уносил ветер, по траве и над травой — не собрать потом. И не подумал о ветре. А собирать придется, и бросить в костер. Не оставляют часть себя чужому саду…

— Зачем? — раздался сзади прохладный мягкий голос. Киаль стояла на ступенях террасы.

Огонек не понял сначала — что зачем? Костер, про который только что думал? Потом сообразил.

— Ала, то, что прошло, не вернется. И у меня в душе — тоже. Мне больше нечем отметить эту перемену.

— А я подумала — чтоб походить на… них.

Хотела сказать "на него", понял подросток. Пожалела. Она?

— Нет, ала.

— Мой брат не думает, что ты здесь. Не помнит про тебя. Это для тебя лучше.

— У тебя два брата.

Плотно сжатые губы не давали сорваться иным словам.

Киаль пожала плечами — зазвенели браслеты, и будто птичьи крылья мелькнули возле ее рук.

— Тебя будут кормить в этом доме, если пожелаешь остаться.

Ушла, мелко ступая, словно танцуя.

На окраине Асталы возвышалась скала, с нее хорошо было прыгать в реку. Огонек не хотел оставаться под крышей дома Тайау, а к скале выбрел случайно. Вскинул голову — там, наверху, бродили дождевые темные облака, порой сталкиваясь лбами. Тевари вспомнил Повелителя Орлов — и полез на скалу.

Совсем не страшно было, подумаешь, высота.

Отсюда было видно далеко. Небо в низких тучах, серо-лиловое. У горизонта, над верхушками деревьев — светлая полоса. Ветер то поднимался, то затихал. Холодный.

"Я — песчинка между жерновами", — думал Огонек, обхватив колено рукой. Вторую ногу свесил с обрыва.

Короткие рыжие пряди, неровно обрезанные, растрепались во все стороны, мешали смотреть.

"Песчинка. Но жернова остановились. А я лежу на камне, не зная, придут ли они снова в движение".

Тошно было от мыслей. От ветра. От неба.

"Раньше, когда жернова работали, я не знал про них — но пытался им помешать. А сейчас… мне действительно все равно".

Весть, что Къятта нашел следы северян, еще большим эхом отразилась от стен и мостовых Асталы. Тойле прыгнул бы со скалы, наверное, если б узнал, что объединенной Силы их троих и чистейших камней не хватило, чтобы скрыть от взора Къятты истину. Къятта знал, что прав, и поэтому смог увидеть. Но след прерывался — уж тут камни не сплоховали.

В Доме Звезд уже ожидали его, но помехой возникла Шиталь — давно она не переступала порог этого дома. А сейчас прошла прямо в комнату Къятты, будто имела на это право — и слуги не задержали.

— Что ты собираешься делать?

— Искать — они не бесплотны. Скоро Сила камней исчерпает себя.

— Мир очень велик…

— Я и в Бездне их отыщу.

— А что ты хочешь предложить нам, пока ты будешь гоняться за северянами?

— Уничтожить все их стоянки вне Тейит. И крысы сами придут к нам. Мы встретим…

Шиталь вскинула подбородок, блестящая смоляная челка взметнулась чуть вбок — почти как у Кайе.

— Ты понимаешь, что виновен кто-то из наших? Что сами северяне вряд ли подобрались бы столь близко?

Янтарные глаза сверкнули. Но Къятта сдержался:

— Я не дурак. Но это потом.

Шиталь поежилась, представив это «потом». Мягко, как могла мягко сказала:

— Танни, у тебя больше нет брата.

Сказала — и испугалась, как никогда в жизни. Ощутила — еще миг осталось дышать, он вырвет ей сердце или гортань, и плевать, что Шиталь располагает большей Силой. Но Къятта не пошевелился, только глаза были — звериными и почти безумными.

— Они не убили его.

— Вероятно, тело живет… Зная, как южане привязаны к своим — скорее всего не убили, чтобы сыграть на этом. Но они были бы еще глупее, если бы сохранили его рассудок. Ты знаешь, они умеют сводить с ума. Куда лучше нас. Теперь он — растение, Къятта-ни. Беспомощное и бесполезное. Или еще хуже… наш враг.

— Ты же видела, как он рос… — шепотом, — Ты была рядом!

— И я видела, кем он стал. По твоей вине.

Дернулся, будто она крючком за нерв потянула. Шиталь торопливо продолжила:

— Они знают, что значит для нас Род, пойми. Он погиб, танни. Ты хочешь бросить всех остальных… Не мне говорить об этом — Род Тайау стоит и на моей дороге, но все же оглянись! Ахатта немолод, тебе вести!

Огонек возник в проеме. Къятта обратил на него внимания не больше, чем на ползущего по полу жучка.

— Позвольте мне…

Не глядя, Къятта направил удар чекели туда, где Огонек стоял только что. Убрать помеху, не более — весь его гнев ушел на другое.

Шиталь успела раньше — сильно толкнула мальчишку вбок. Белая молния опалила волосы Огонька.

Нет бы промолчать, но безумные духи в очередной раз овладели полукровкой. Из-под рук Шиталь, пересохшими губами он произнес:

— Погибли люди на вашем руднике, и ты хочешь уничтожить еще сотни ни в чем неповинных рабочих ради того, чтобы стало легче? Ты упустил время, когда твой младший был иным. Вот почему ты хотел моей смерти. Ты управлялся с ним-зверем лучше любого другого. Ты знаешь зверей… Но он еще и человек. А с человеком лучше мог договориться я…

— Выйди, — приказал тот, кинув на Шиталь горячечный взгляд. Огоньку не ответил.

— Но… — начала было женщина.

— Уходи прочь! — Къятта и голоса не повысил вроде, только Шиталь шагнула за порог, а Огонек прижался к стене.

Къятта развернулся к подростку и смотрел на него в упор. Все старые страхи всплыли в душе Огонька, но тот не опустил головы; теперь-то какая разница? Умирать слизняком… нет уж!

Слова прозвучавшие не сразу смог осознать. Но они тоже не давали надежды.

— Хорошо, что я не убил тебя сейчас. К тебе у меня особый счет.

— Он вел меня через Пламя. — Огонек не отворачивался, — Ты и впрямь… держал его при себе за зверя. Иначе желания брата хоть что-то значили бы для тебя.

— Значили, — волной прокатился темный голос, — Разумные. Видишь ли, крысенок, любить — не значит потакать во всем. Этого малыш так и не понял… Иначе ты не стоял бы здесь. Стал бы пеплом еще там, в долине Сиван. Он был твоим щитом — во вред себе.

Голос Къятты изменился, стал удивленным:

— Щит из огня и металла, чтобы оградить былинку, одну из многих!

— Я просто был его другом. Если тебе известно это слово.

— Хорошо мыши дружить с энихи, — Къятта наклонил голову, желтые глаза потемнели. — Удобно. Скажешь, что многое давал взамен?

— Сейчас я жалею о том, что дал очень мало. — Огонек понял, что еще слово, и разревется, как младенец двух весен от роду.

— Крысенок, — прошептал Къятта, с презрением взглянув на мальчишку. Жесткие пальцы впились в плечо:

— Как сильна ваша связь?

— Я не… — Огонек вспомнил про северян. Отчаянно взглянул в глаза хищника. — Я никогда…

— Заткнись, идиот! Связь айари и чимали! Ты хоть когда-нибудь чувствовал его?

— Нет. — Огонек пробовал собрать мысли в единое целое. Он готов был к смерти… почему Къятта задает вопросы? — Да… Я чувствовал, что он испытывает. Больше, чем с остальными людьми.

— Он жив? — казалось, еще немного, и пальцы попросту переломят кость.

— Я не знаю! — взмолился Огонек. — Как я могу…

— Иди к нему.

— Куда?? На север?

— Недоумок. К его Огню. Вспоминай! — Къятта хлестнул мальчишку по щеке.

— Я не могу! Я не знаю, как!

— Как ты лечил этих уродов с севера? Откуда брал Силу? — Встряхнул Огонька, так, что у того зубы стукнулись друг о друга. — Ну?!

Огонек пытался собраться с мыслями, с чувствами, хоть с чем-то, что поможет ему. Сейчас он и сам не понимал, хочет он исполнить приказ, чтобы спасти себя, или чтобы узнать о друге… и почему это не пришло в голову раньше! Ведь если порезанный знак… если стало столь плохо… но ведь нарушен узор, и теперь что-либо разобрать сложно. Опытный смог бы, а полукровка… В мозгу словно камни сталкивались, мешая слышать и думать. А янтарные глаза прожигали его насквозь, вызывая почти физическую боль, и бесполезными, жалкими были все усилия.

— Он жив! — выкрикнул Огонек, и собственный голос отозвался в ушах, словно скрежет.

— Что с ним?!

— Я не знаю! Больше я ничего не могу! Но он жив!

Огонек отлетел к стене, ударившись затылком. Когда сумел собраться, и перестали плавать искры перед глазами, понял — Къятты в комнате нет. Но подросток не успел облегченно вздохнуть — вошла Шиталь.

— Подслушивать нехорошо, — она присела на корточки перед мальчишкой, — Но полезно. Почему ты соврал?

— Ала? — растерянно проговорил Огонек.

— Даже не отрицай. Я видела твое лицо — да, я еще и подглядывала. Ты ничего не смог.

— Но… — подросток оглянулся — не появился ли Къятта.

Шиталь кивнула:

— Он поверил бы и птице-пересмешнику. Он слишком хочет услышать то, что ты и сказал.

Огонек молча смотрел на красивую женщину, понимая, что впервые не испытывает неприязни к старшему из внуков Ахатты.

— Идем со мной, — протянула руку, не по-женски сильную. Помогла встать. — Здесь ты погибнешь еще до заката.

— Мне все равно…

— А мне нет.

* * *

Тевари смотрел в чашку с темным настоем из кленовых почек, а видел Совет. Шиталь рассказала так — будто сам побывал. Все поверили, что эсса были здесь — доказательства Къятта представил. И все согласились, что, если Кайе не погиб на реке, его забрали живым. Кое-кто предположил — северяне поплатятся за собственную неосторожность. Как бы ни поплатиться нам, возразил Тарра. Если уж эсса пробрались в Асталу, они знали, на что идут, и взяли мальчишку не для собственной гибели.

— Если он жив, нам надо спасать Асталу, — глухо сказал один из Кауки.

— Еще есть время спасти его.

— А может, они предъявят условия? — нерешительно сказала Улине, мать Иммы.

— Бред, — отрезала Тумайни.

Тогда Ахатта поднялся. Горькими были слова.

— Он был нашей надеждой. Но я буду молиться хоть Бездне, чтобы он на самом деле погиб. Мы лучше северян знаем, что он на самом деле такое.

Ему ответил голос среди полной тишины:

— Ничего ты не знаешь. Он — мой.

После этих слов Къятта покинул Совет.

— Вероятно, его уже нет в Астале, — сказала Шиталь Огоньку. — Надеюсь, он взял с собой хоть кого-то… лучше бы Хлау. Или Хлау оставят оборонять Асталу?

…Будто сам видел, а не передала Шиталь — помертвевшее лицо Главы Совета. Тот знает лучше всех, что кровь, текущая по жилам младшего внука, способна сжигать камни, даже не покидая тела. Не устоять. Только видимость… так дети, играющие в воинов, мастерят себе игрушечные щиты и копья, бесполезные против настоящего врага.

А еще сказала — Къятта упорно смотрел на Ийа, своего давнего противника… но тот не проронил ни слова. Даже когда речь шла о том, что может ждать город и окрестности. И Шиталь на Совете не произнесла ни слова.

Огонек так сильно мечтал хоть об одном ее взгляде, не говоря уж о счастье — просто пройти рядом с ней по дорожке. А вот теперь — сидит в ее доме, похожем на жемчужину сияющей строгостью, и перед ним стоит чашка ароматного напитка, приготовленного ее руками — и сама она рядом, участливо слушает… к чему это все?

И глотка сделать не мог.

— Я поначалу думал о себе, потом — о севере… ни одного мига я не хотел быть рядом с ним ради его самого. Поэтому и отправился снова в Асталу. Я думал только, как защитить север. А он…

Глава 32

Отроги северных гор

Самым неприятным сюрпризом стало появление некрасивой сильной всадницы на пегой грис. Элати — ее, одетую по-охотничьему, сопровождал Лешти, молодой человек из Серебряной ветви.

Не тратя времени на приветствия, женщина заговорила, едва нога ее коснулась земли:

— Твои голуби, Лачи, слишком беспечно снуют над Тейит. Что ты задумал? Почему ты укрылся здесь, в отрогах, будто донная рыба в норе?

— Ты не слишком приветлива, Чайка Гор, — спокойно встретив ее взгляд, он позволил себе улыбку. Элати, правая рука своей сестры — и смертельно завидует Лайа. Жаль, сыграть на этом нельзя.

— Что ты затеял? — с губ женщины слетела не просьба — требование, и Лачи не стал хитрить. Пригласил Элати следовать за собой. Та сделала несколько шагов — и засомневалась, кинула взгляд на Лешти. Что же, понятно, чего она опасается. Элати почти лишена Силы, ей не справиться и с простейшей ловушкой. Чем она дорожит больше — собственной безопасностью или властью сестры?

— Пусть со мной идет Лешти, — Соправитель добавил в голос снисходительности, будто разговаривал с неразумными детьми.

Неподвижное тело на каменной тусклой плите, под низким неровным сводом. Факелы хорошо освещают комнату — свет ровный и теплый, от глаз не укроется ни одна мелочь.

Лешти бросил беглый взгляд на пленника — и ужаснулся: его руки не удерживали ни ремень, ни цепь.

— Ты обезумел, — прошептал он, весь страх и гнев ухитрившись вложить в едва слышное восклицание.

— Отнюдь. Он находится под действием зелья, надежного и для людей, и для животных, — Лачи не понижал голос. — Его привезли на рассвете… Смотри: — Соправитель указал на несколько ранок у сгиба локтя юноши, — Достаточно укола иглой и нескольких капель в рот, чтобы сознание ушло. Только ему скоро придется проснуться, иначе снотворное в крови станет ядом.

Зелье действовало хорошо — лишь один раз оборотень шевельнулся, что-то шепнул. Лачи стоял рядом в долине Сиван, но, хоть и хорошо разглядел своего врага там, с любопытством скользил взглядом по чертам южанина. Странно… Сейчас, когда спокойно лицо, черты кажутся мягкими — не поверить, что лицо это способно выражать бешеную ярость. А ведь тогда, в долине, в нем было так мало от человека…

— Совсем мальчик…

— Этот мальчик, — тихо и глухо проговорил Лешти — что-то резкое хотел сказать, но сдержался. — Семнадцать. Взрослый он, и уже давно.

— А мне тридцать девять… В его годы я только начинал по-настоящему жить. И к власти пришел пусть не намного, но позже. А у него столько уже за спиной…

— И все закончено, я надеюсь!

Сочтя молчание Лачи за колебания, прибавил совсем угрюмо:

— Представь своего сына в одной комнате с этим чудовищем.

— Мне не нужно ничего представлять, Лешти. Ты предупредишь Элати, — это не был вопрос.

— Разумеется! — раздраженно откликнулся Лешти. Ему было не слишком приятно находится в подчинении у женщины, которая не рискнула спуститься сюда первой. — Только поторопись, — и молодой человек скосился на руки южанина; даже сейчас они не выглядели слабыми.

— Я знаю, что делать. А поскольку ни ты, ни Элати не способны оказать мне помощь, то ваши советы бессмысленны.

В комнате возник человек — средних лет, с седыми висками и доброй виноватой складкой у губ. Он приблизился к оборотню осторожно, готовый в любой миг спасаться бегством.

— Не укусит он тебя, — улыбнулся Лачи. — Он не очнется еще долго.

— Я верю, эльо. Что будет, если мне не удастся совладать с ним?

— Если не удастся — я не стану тебя винить. Но прошу, — он подчеркнул слово — Сделай все, что в твоих силах. Награда само собой — поручение чрезвычайно важно для Тейит.

Оба, из Хрустальной и Серебряной ветви, вышли, и остановились в коридоре неподалеку. Лачи прислонился к стене и не единым движением не показывал, что он живой, не каменный, а Лешти расхаживал взад и вперед все более нервно. Наконец появился человек с седыми висками, покаянно развел ладони и склонил голову:

— Эльо, прости… Я ничего не могу поделать. Работать одновременно с двумя половинами сущности невероятно сложно, и сопротивление…

Лешти потемнел лицом, а Лачи только задумчиво кивнул.

— Ступай, ты свободен.

— Если таковы твои люди… — начал было Лешти, но соправитель Тейит остановил его:

— Уканэ Обсидиановой ветви тоже не смогут ничего. Я и не считал того южанина дураком. Неужто он отдал бы нам страшное оружие, если бы не был уверен — север не сумеет обратить его против юга? У нас ничего не вышло даже с полукровкой, подопечным этой зверушки. Но попробовать стоило — бывает трещина и в самом твердом алмазе…

— Тогда я тебе поражаюсь, — подмешав в голос яда побольше, заметил Лешти. — Чего же ты медлишь? Ждешь, пока чудовище очнется, невзирая на все твои зелья?

— Нет. Но голова дана человеку, чтобы ей думать хоть иногда. Убийство необратимо — или ты нашел способ воскрешать мертвых?

Лачи кликнул стражу и распорядился:

— Перенесите мальчишку под барельеф. Я приду сейчас и разбужу камень, если тот не проснется сам.

— Что ты задумал? — настороженно спросил Лешти.

— Посмотрим.

* * *

Первое, что ощутил — слабость. Не просто слабость, а такую, словно из тела тянут жизнь, как, по легендам, тянет соки человека головоног. Открыл глаза, вздрогнув — над телом и головой нависал барельеф. Каменное головоногое чудовище с клубком щупалец — в свете факелов его было видно отлично.

Ничтожнейшее движение вызвало приступ тошноты. Голова закружилась, перед глазами поплыли пятна. И слабость усилилась… жуткое, сосущее чувство. Саму сущность его вытягивали из-под кожи. Грудь была словно придавлена массивной плитой. Дышать… тяжело. Кайе попробовал вдохнуть глубже — это вызвало новый прилив слабости и тошноты.

Такого не испытывал никогда. Предпочел бы любую боль, ее сумел бы перенести спокойно… но боли не было.

Тогда он испугался — второй раз за всю жизнь… но то, что испытывал на реке, в детстве, не шло ни в какое сравнение с этим ужасом.

Скосив глаза, огляделся, безуспешно пытаясь противиться каменному чудовищу. Тот еще туже затянул невидимые петли. Но Кайе успел кое-что увидеть. Он лежал на чем-то вроде жертвенного стола — плита с головоногом нависала над ним, но остальной потолок был выше. Руки и ноги свободны. Свободны… попробуй, встань.

Он и попробовал.

На пару ударов сердца потерял сознание. Когда очнулся, услышал голос. Женский, прохладный.

— Лежи спокойно. Чем больше двигаешься, тем сильнее он тебя держит.

— А перестану — отпустит? — издевка в голосе звучала, хоть и бледно. Женщина ее не поняла:

— Только если прекратишь дышать. Тогда он поймет, что ты действительно неподвижен.

Несколько произнесенных юношей слов вызвали новый приступ тошноты и головокружения. Кожа стала влажной. Гостья равнодушно заметила:

— Ты и в самом деле, как зверушка в капкане. Дергаешься, но не думаешь. Можешь отвечать, если угодно. Можешь пытаться встать.

— Крыса… — непроизвольно шевельнул рукой, желая ударить.

— Немного ошибся. Меня зовут Элати. Вижу, ты еще не понял, чего делать не стоит. Впрочем, может быть, тебе доставляют удовольствие кольца головонога. Тогда я попрошу сжать посильнее.

Ненависть придала сил и на время отогнала страх — он мог не думать о невидимых кольцах, перед ним стояла живая женщина. Закрыл глаза, представляя, как лапа энихи отрывает голову этой твари в женском обличье. Как рвется тонкая кожа, обнажаются кости. Кровь на бесцветных волосах… горячая.

— Развлекайся, если угодно. Ему, — кивком указала на чудище, — понравится.

— Уканэ.

— Да. Мне твои мысли не кажутся забавными — примитив. На уровне зверя — впрочем, чего еще оджидать? Я напрасно рассчитывала, что ты окажешься интересней.

— Для чего меня сюда притащили?

Элати презрительно сжала губы:

— Не для забав или пыток. Так развлекаются только у вас, у южан.

Ответная реплика готова была сорваться с языка, но Кайе понял, что не в состоянии говорить. За несколько фраз он отдал каменному чудовищу слишком много… теперь хватило бы сил дышать. И тогда он подумал… как можно отчетливей, стараясь передать не только картинку, но и ощущения. Элати поморщилась — неприятно ей все же стало.

— Тебе нужен ошейник… с шипами. Животное, — сквозь зубы проговорила она. Взглянула на каменного стража, словно приказывая стянуть кольца посильнее, и стремительно вышла.

Он снова забился, как зверь в ловушке, плохо соображая; словно намеренно пытался сделать себе хуже — лежать неподвижно было куда страшнее. А так… иллюзия того, что может одолеть кольца. Или заставить головонога убить.

Время падало тяжелыми сонными каплями, и каждая капля все медленнее, и труднее билось сердце. Тогда подле каменного ложа возник человек — северянин. Юноша не узнал его, последние силы он тратил на попытку вырваться, не понимая, что давно проиграл и лишь затягивает окончательно незримые узлы. Даже носящему имя Дитя Огня не под силу справиться с мощью гор.

Дернулся в сторону северянина, капли выступили на лице, глаза отчаянные. Лицо осунулось сильно, темными тенями обведены глаза — а ведь всего ничего здесь по времени.

— Тихо, тихо, котенок.

Шипение.

— Тихо. Ты задохнешься так… нет, сам себя не убьешь — потеряешь сознание. Надо это тебе?

Только губы шевельнулись — Лачи подумал, что ему досталось больше, чем может вынести. А мальчишка закрыл глаза и медленно начал приподниматься. Головоног нажал сильнее — но оборотень не оставил свою медленную и страшную попытку.

Лачи вспомнил, как бился о прутья пойманный волк… всю морду разбил в кровь. Пришлось прикончить его. Жажда свободы… и страх. Почему оборотень-энихи должен отличаться от обычного зверя?

Северянин шагнул к плите и прижал пару точек на шее пленника. По телу того прошла судорога, раскрыл глаза широко-широко; потом они закрылись — лишился чувств. Лачи ждал. Вот веки снова дрогнули. Северянин заговорил негромко, как можно мягче — ровным тоном привести в себя, дать понять, что не стоит разбивать голову о клетку. Звери чувствуют интонацию… а он еще и человек.

— Успокойся же. Я тебе не желаю зла. Слышишь меня? Ты должен меня помнить, котенок.

После долгой паузы оборотень откликнулся едва слышно:

— Я помню…

— Я пришел поговорить. Ничего не сделаю тебе — понимаешь меня? В долине Сиван ты говорил разумно.

— Клетка… — шепнул он, и сказал уже связно: — Там я не был в клетке…

— Что делать, — спокойно сказал северянин. — Свободу тебе никто не даст. Боишься того, что нельзя увидеть? Это всего лишь сила камня, не думай об этом. В твоей крови — пламя, его тоже не видно снаружи.

— Что… ты… хочешь?

— Ты успокоился немного? Я велю головоногу создать стену вокруг плиты. Тебя самого он держать не будет. В конце концов, я хочу поговорить с тобой, а не медленно убивать.

— Я не хочу… разговора.

— Это не надолго.

Полежал с закрытыми глазами, потом шепнул:

— Хорошо.

Лачи отдал приказ головоногу. Мальчишка шевельнулся, слишком слабый, чтобы сесть. Лачи уверен был — не сможет. Хотя из гордости — попытается. Но он поднялся медленно — и даже плавно; кошка не может двигаться иначе, подумал Лачи. Дождался, пока тот сядет и восстановит дыхание. Пока вскинет глаза — затуманенные, но злые.

— Пить хочешь?

— Нет.

— Врешь; но как угодно.

Помолчал немного. Удобно устроился в подобии каменного кресла у противоположной, но близкой стены. Пленник насторожено наблюдал. Северянин, и без того прекрасно владеющий голосом, постарался заговорить как можно более убедительно:

— Поначалу я не хотел показывать тебя Элати — она сестра моей соправительницы. Но в мешке не утаишь ежа. А ты куда заметней и ежа, и кактуса…

Губы оборотня дрогнули — хороший знак. Значит, способен слушать.

— Лайа будет настаивать, чтобы по-своему распорядиться тобой. Мне не хотелось бы решать этот вопрос сообща — получится примерно поровну голосов.

— Мне-то что? — презрительно проговорил, еще тихо. — Деритесь сколько угодно…

— Знаешь, что с тобой случится у Лайа? Ты станешь растением. Твое сознание нельзя изменить, но уничтожить начисто — можно. У тебя сильное тело, ты проживешь долго. Но рассудка в этом теле не будет.

— Опасно — ведь тогда я не стану сдерживаться, — рассмеялся. Голос понемногу набирал силу. Хотя и качался еще.

— Ты ничего не сможешь. У тебя не останется не только мыслей, но и чувств, кроме простейших. А с ними управятся, будь уверен. У меня есть вариант получше.

Кайе сидел, подогнув одно колено, и обхватив рукой другое. Лачи продолжил:

— Выбирай, она или я.

— А ты предлагаешь мне свободу?

— Что ты. Напротив — смерть.

— А! В это я верю, — вновь рассмеялся коротко и чуть слышно — на большее сил не хватило, и сверкнули глаза. — Похоже, крысы способны быть честными?

— Способны, — Лачи не сводил с него пристального взгляда. — Думаю, ты понял — я хочу кое-что дать тебе в обмен на то, что есть у тебя.

— Да ну? — синие глаза потемнели, верхняя губа чуть приподнялась — опасный знак… то есть, окажись Дитя Огня на свободе, был бы опасный.

— Видишь, ли, котенок, я предпочел бы видеть своей соправительницей не Лайа. И не Атали — она похожа на тебя, очень капризная девочка.

— Я — не девочка!

— Ты меня понял.

— И как ты заставишь меня соблюдать договор? — юноша немного подался вперед, — Ты вроде не дурак, и не поверишь, если я прикинусь маленькой йука!

— Никогда не говори подобных вещей. Вдруг противник на самом деле глупее тебя? Впрочем… к чему все это теперь? Мы пытались заставить твое сознание измениться, но потерпели неудачу. И все же — печать хальни сдержит тебя.

Кайе вскинулся:

— Никогда я не стану ограждать северных крыс от себя самого!

— Я даю тебе слово, что не стану направлять твою силу против юга — да ты и сам должен понимать: печать эта действует лишь вблизи «хозяина». Ты не хочешь расправиться с Лайа? Или — Элати?

— Более чем! — вновь рассмеялся, и головоног словно пошевелился, недовольный, разбуженный. — И ее, и тебя! — подобрался, словно перед прыжком.

— Не делай глупостей, котенок, — спокойно ответил Лачи, — Бросишься — будет плохо. Попробуешь перекинуться — еще хуже.

Ответом был короткий стон — жалоба зверя на отнявшего добычу. Наконец выучил, что бесполезно противиться каменному чудовищу. И боится его.

— Я дам тебе возможность исполнить хотя бы часть твоих желаний.

— Это… приятно, — сверкнули белые зубы. — И сдержите вы меня добровольно наложенной печатью? Справитесь?

— Справимся, — мягко сказал Лачи. — Впрочем — как тебе удобней, котенок. Может, и нет — если ты окажешься сильнее, чем считают все северяне. Согласен?

— А катись ты в Бездну! — по-кошачьи прошипел оборотень, прищурив ярко-синие сейчас глаза. — Бросил кость… "Убивай, как это любишь, а потом, может быть, тебе повезет?" — и прибавил длинную фразу, из которой Лачи понял лишь половину. И, поняв, восхищенно покачал головой — воображение у котенка богатое… а столько ругательств самому Лачи и не запомнить.

— Жаль. Значит, выиграла Лайа. Ты останешься жив… скорее всего, южане потребуют выдать тебя, и тебя, вероятно, им отдадут. — По тону северянина трудно было заподозрить неискренность. — Вероятно, друзья предпочтут оборвать твою жизнь раньше, чем тебя-растение увидят враги… а может быть, станут возиться с тобой до конца твоих дней. Правда, это вряд ли принято у вас на юге.

Сжатые руки и опущенная голова, каждая мышца напряжена. Лачи позволил себе улыбку. По гордости ударить — самое то. Она болезненна у южан. А растение… оборотень насмотрелся на собственную мать.

— Это ты отправил к нам Айтли? — глухо донеслось до северянина.

— Я.

— Так уж хотелось избавиться от племянника?

— Котенок, это не имеет отношения к тебе, — терпеливо откликнулся Лачи. — У меня были причины…

— Да ну? Ты хочешь избавиться от Лайа. Избавился от мальчишки… он мог занять твое место? Не мог бы справиться с ней, это я знаю точно!

— Не совсем так. Но ты все же немного умеешь думать…

— Ты спрашивал об этом в долине Сиван!

— Оставим это. Что ты мне скажешь?

— Нет.

Лачи выдохнул глубоко — и взглянул на пленника почти с восхищением. У того, казалось, все тело светилось улыбкой — ненавидящей и обреченной. Он не умел скрывать свои чувства, хотя, может, и предпочел бы гордое пренебрежение или иное что.

— Думаешь, брат сделает все, что нужно? Придет за тобой, например?

— Я верю ему. Но не жду.

— Ну хорошо, — Лачи слегка склонил голову на бок, по птичьи — словно прислушиваясь, что творится в сердце у дикой зверушки. — Хорошо. Есть еще тот твой мальчик… если он цел до сих пор. Мне почему-то кажется, да. Не думаю, что его особо охраняют там, у вас. Не обязательно нам самим ехать за ним, достаточно заплатить кое-кому с поселений. Может быть, он…

…Северянин шарахнулся, позабыв о достоинстве, когда бронзово-смуглое тело кинулось вперед. Кайе даже не попытался воспользоваться Силой — то ли понял, что бесполезно, то ли просто среагировал, как привычно энихи. Пальцы метнулись к горлу Лачи… удар, который убивает мгновенно. Самую чуточку не успел. Бездна… он почти порвал кольца головонога. Лачи вытер лоб, внезапно ставший мокрым, и понял, что рука вздрагивает.

— Йишкали таю, — хрипло проговорил Лачи, неотрывно глядя на мальчишку-южанина. Кажется, тот был без сознания… кольца отшвырнули его назад — лежал на спине, раскинув руки, и все еще пытался шевелиться. Изо рта, ушей и носа шла кровь, и, судя по прерывистому неглубокому дыханию, треснули ребра.

— Прекрати! — рявкнул северянин сам не зная кому, этому сумасшедшему полузверю-полуребенку или головоногу. Чуть не отдал приказ кольцам раскрыться, отпустить… Бездна, но ведь нельзя. Если почувствует, что хоть чуть-чуть может двигаться и дышать, он снова ударит. Вновь будет биться, как зверь о решетку, пока не убьет — неважно кого, себя или врага. Или пока не сумеет успокоиться… что вряд ли.

И все же велел каменному чудищу ослабить хватку.

— Как тебя терпели в Астале, — обронил Лачи, видя, что сознание возвращается к южанину.

— И ты… терпишь, раз не убил, — одними губами проговорил, вскинул подбородок. На сей раз человек одолел зверя.

Поднял руку, вытер лицо — то есть, думал, что вытер. Просто размазал кровь. Приподнялся на локте, пробуя сесть. Бездна — он еще не унялся! Глаза черные-черные, виден только зрачок. И ясно — сил почти не осталось.

— Тебе не стоит шевелиться сейчас.

— Какой заботливый! Я не… шкура, чтобы лежать тут… А ведь ты боишься меня… — заметил вскользь. — Страх я всегда чувствую…

Запрокинул голову, несколько мгновений изучал каменного головонога. Лачи подавил приступ тошноты. Каждое движение дается ему невероятной ценой. Йишкали… что же мальчишка с собой творит? Хочет умереть? Неужто не понимает — это не в его воле.

— Ты помнишь, что я обещал тебе, — напомнил Соправитель, желая подстегнуть выбор — и пожалел о поспешности. Если человек балансирует на канате, не стоит его даже подбадривать — отвлечется и может сорваться. А рыбу, что идет на приманку, не поощряют тем более.

Мальчишка проговорил, разглядывая недобро косящее глазом чудище:

— Жаль, он не поймет, что я о нем думаю… ну, хоть ты передай. — И, повернувшись к Лачи:

— Вели ему не держать так сильно. Не хочу тут валяться.

Если это просьба… Лачи посомневался, но велел головоногу ослабить хватку еще немного. Судя по виду пленника, тот не смирился, только вряд ли сейчас и муху отгонит. Сесть, однако, сумел. И кровь снова пошла…

— Ножа ты мне не дашь. Огня у вас, северных крыс, в руках не бывает, — Кайе широко улыбнулся. Нехорошая это была улыбка, особенно на перемазанном кровью лице: — А мне вы руки связали, хоть и не ремнем.

— Зачем тебе огонь или нож?

— Ты не можешь позвать пламя… дай это! — указал на тяжелую бронзовую пряжку пояса. Один ее край был довольно острым.

— Хочешь перерезать себе горло? — осведомился Лачи. Оборотень расхохотался.

— Этим? Дай, исполни в обмен и мое желание!

Северянин подумал и отстегнул пояс. Поранить себя может, пожалуй. Убить — вряд ли… Но на всякий случай отдал приказ чудищу сдержать руку, если тот потянется к горлу. Руку, никаких больше полных колец!!

Юноша зажал пряжку в кулаке. Взмах, и еще — Лачи не успел помешать.

"Он же, как молния", — подумал северянин со сложной смесью ужаса и восхищения, — "Даже сейчас". Золотисто-коричневое плечо Кайе было залито кровью. Линии татуировки, грубо разорванные, полностью скрылись под ней. И опытному целителю не восстановить.

— Зачем ты это сделал? — не стал скрывать изумления. Юноша разжал пальцы, окровавленная пряжка упала на камень.

— Это не имеет отношения к тебе! — передразнил он Лачи. Неровно дышал, с трудом, но голос — прежний, полный великолепной дикой злобы.

— Ты не хочешь иметь ничего общего со своим Родом? Почему?

— Потому что мой Род не помогает крысам!

Лачи задумчиво посмотрел на него:

— Ты в самом деле больше зверь, чем человек. Но можешь быть уверен — я свое слово сдержу. Этого ты во всяком случае заслуживаешь.

Он ждал ответа, но не дождался. Сын Тейит хоть на словах постарался бы одержать верх, а детям юга достаточно было дел.

Тогда Лачи достал из шкатулки в нише стены обсидиановую пластину. Краем глаза следил за пленником, хоть знал прекрасно — головоног его не отпустит. Свет факела лизнул обсидиан — Лачи не смог удержать улыбку, довольную. Печать хальни невозможно разрушить. Это — победа. Положил пластину рядом с оборотнем, невольно отдернул руку.

Подумал — сейчас тот скажет что-нибудь вроде "Боишься, что укушу?" — но мальчишка рта не раскрыл.

— Ты знаешь, как принимают печать?

— Знаю, — глухо ответил, будто собственное эхо: не голос, тень голоса. И смотрел угрюмо из-под длинной неровной челки.

— Сейчас, — сказал северянин, не сводя с него глаз, и невольно перенимая манеру говорить кратко. Сейчас. Пока не хватает сил снова броситься на прутья решетки, пока упоминание полукровки причиняет ему боль. Впрочем, это вряд ли изменится — такие постоянны в привязанностях, разве что любовь поменяют на ненависть. Ладно старший брат его — растил едва ли не с колыбели. Но почему южанин выбрал того заморыша? Не понять…

Рука оборотня вздрогнула, когда легла на черную обсидиановую пластину. Единственный признак слабости. А ведь неприятно ее видеть, хоть это и слабость врага. Чувство досады, саднящее. На него, на себя.

Губы едва шевелились, но Лачи слышал каждое слово — все верно, все без обмана. Да такие и не врут никогда. И главное не сами слова, а приказ, самому себе отданный. А еще — нельзя обмануть печать хальни, она отомстит жестоко.

Пластинка медленно наливается голубым светом — свет перебивает полупрозрачную черноту обсидиана. Рука словно прилипла к гладкой поверхности. Но вот слабее становится свечение, и Дитя Огня рука вздрагивает; сжатая в кулак ладонь — разбить пластину, пока не поздно.

— Передумал? — очень холодно доносится со стороны, где стоит Лачи. Юноша убирает руку. Словно судорога сводит пластину, и вот она уж, как и прежде — черная, гладкая.

— Брось ее сюда.

Бросает не глядя.

Поймав, Лачи подошел к стене, вставил пластину в свитые кольца головонога поменьше того, что на потолке. Сказал удовлетворенно:

— Ну вот… — отдал приказ каменному чудищу отпустить пленника. Теперь главное — вернуться с ним в Тейит. Усмехнулся, видя, как вместо юноши на плите свернулась черная огромная кошка, короткая грива вздыбилась на загривке. Как хотите, так и тащите отсюда. А к энихи не каждый подойдет… про печать же не будешь рассказывать всем?

— Котенок, ты устал? Тебе помогут.

Лачи выглянул в коридор и позвал тех, что сопровождали сюда — громко, чтобы услыхали от входа. Мужчины преступили порог, опасливо покосившись на зверя. Лачи пояснил, видя их неуверенность:

— Нельзя оставлять его тут. Сам он не хочет идти.

— Надо на него намордник надеть, и сеть сверху набросить… — нерешительно так. Лачи качнул головой:

— Он вас не тронет.

Приблизились опасливо, отшатнулись, когда черный зверь повернул морду, всю в крови, и показал клыки — длинные и острые. Лачи веселился, давно не испытывал подобного удовольствия. Какое же ты чудо, котенок!

— Не тронет, я говорю. — И приказал вполголоса: — Ты слышал. Не смей.

Откуда же простым слугам, даже воинам, знать про печать хальни? А опытных Лачи посвящать в это дело не собирался.

— Перенесите в комнату рядом с моей. Да, и приведите эту кошку в порядок, она ранена.

Энихи ударил хвостом по каменной плите. Хлестко, снова заставив шарахнуться слуг. Наверное, на «кошку» разозлился, довольно подумал Лачи. Правильно, малыш, чем живее ты будешь, тем лучше. Твоя ярость — это твоя сила, а управляю ей отныне я.

Он не собирался позволять крысам прикасаться к себе, и как только те набрались смелости, встал. Спрыгнул на пол, мягко — энихи не умел двигаться иначе. Клыки снова сверкнули, и еле слышное рычание перекатывалось в груди — но сейчас он смотрел на Лачи.

Северянин мог бы продолжить, мог бы велеть своим людям надеть на зверя намордник и отвести его на цепи куда надо. И мелькнула такая мысль — ведь неизвестно, насколько он осознает себя в зверином обличье. Потом словно очнулся — печать сдержит, пусть даже тот совсем потеряет рассудок.

— Идем.

Вышли в коридор вместе, человек и огромная кошка. Глядя, как перекатываются мышцы под испачканной кровью, взъерошенной, но все еще блестящей шкурой, Лачи невольно подстраивался под размеренное движение зверя.

В комнате все было приготовлено, просто и удобно — северянин не видел смысла в ненужной жестокости. Печать хальни неразрушима. Подчинение одному единственному человеку. И отныне запрет — поднять руку на себя или на него. Запрет — нарушить приказ. Так для чего усугублять и без того запредельную враждебность южанина?

Черный зверь ступил в комнату, мягко мяукнув — нечасто услышишь такой звук от энихи. Невольная жалоба. Он ожидал… клетки? Вделанного в стену железного кольца с цепью? Что ж, приятно удивить… дитя юга.

— Я сейчас вернусь, — обратился к хищнику, как к человеку. Необходимо было отдать распоряжения своим людям, дабы Лешти, и особенно Элати не совались куда не следует — и не спешили сорваться в Тейит. Впрочем, нет, с этим они погодят. И вряд ли тут больше долга, чем любопытства. Разъяснив, что и как, вернулся к пленнику своему.

На сей раз не зверя застал, человека. Мальчишка лежал на постели, на груботканном покрывале — хватило ума не выпендриваться. Глаза были закрыты, но тихое шипение раздалось, стоило Лачи приблизиться. Северянин не обратил внимание на очередную порцию злости, просто сел рядом, отодвинул руку мальчишки и принялся осматривать ребра. Пару раз нажал несильно — ответом было то же шипение, кажется, на сей раз от боли. Но ни разу не дернулся.

Морщинка пересекла лоб Лачи: целителя бы ему позвать, ребра явно треснули в каменном кольце. Синяк на половину груди, еще и уходит вбок, и дышит мальчишка с трудом, стараясь не вдыхать глубоко. И все тело выглядит так, словно били долго. Разозлился головоног, что его кольца чуть не порвали. Опять мука с этой кошкой будет — разве позволит просто так наложить повязку. Да и нет под рукой своего целителя. А доверять тому, кто слушает и соправительницу, не стоит. Попробовать самому? Когда-то Лачи умел, да и сейчас, наверное, что-то выйдет. Повреждения не серьезны, чтобы это понять, знаний достаточно.

Словно кислую ягоду раскусил, легкая гримаса свела лицо. Просто так не позволит. Снова придется приказывать… а каждый приказ стягивает волю оборотня невидимой паутиной. Незаметно так.

Обругал сам себя дураком — нет бы стремиться поскорее покончить с "хочу-не хочу" этого мальчишки, напротив — стремится лишний раз не нажать. Нет уж, потерпит. Но позже. Сейчас ему все-таки плохо.

Оборотень вел себя против ожиданий на редкость послушно. Позволил наложить тугую повязку и даже выпил пару глотков зелья, боль снимающего. Лачи стало не по себе — неужто смирился? Или печать столь сильна, одолела? С кем другим не сомневался бы — затаился, пытается придумать что-либо. Этот — не умеет, весь как на ладони.

А может, просто устал, живой все-таки.

— Это правда, что вас учат находить удовольствие в боли? — не сомневался, что ответ последует. Печать хальни не позволит пропустить мимо ушей требование разговора.

— Да, все деревья увешаны покалеченными младенцами, прямо с колыбели! — рассмеялся очень зло и очень искренне. И добавил с непередаваемой интонацией: — Север…

— И все же мне интересно, — изучающий взгляд.

— Нет. Мы не боимся боли. Если не остается ничего другого, да, стоит сделать ее своей радостью. Но просто так — глупо, ты не находишь?

— Нахожу, разумеется. Я рад, что мы хоть на какие-то вещи смотрим сходно.

Мальчишка дернулся было подняться, но Лачи остановил:

— Лежи. Это не приказ, это совет.

— Хочешь, чтобы кошка не развалилась на части, прежде чем понадобится? Не дождешься!

— Просто не хочу тебе лишних неудобств.

— Почему ты вообще решил побыть таким добрым, северянин? Может, еще и заплачешь?

— Не дождешься, — передразнил его. — А почему — тебе трудно понять, наверное. Не вижу смысла в бессмысленной жестокости. Вам она дает радость, а для нас — лишняя.

— Да ну? Какое величие в голосе! Эсса всегда довольны собой, — презрительная гримаса исказила лицо: — Амаута, и этот еще говорит о жестокости… Это ваша черта, всегда оставаться чистенькими в собственных глазах. Крысы северные, — без прежней озлобленности, устало. И добавил: — Ну, чего еще хочешь?

— Пока ничего. И не жди подвоха каждый миг — в конце концов, мое обещание кое-что значит, а ты его получил.

— Уйди тогда. — Не просьба. Так отдают приказы. Пусть…

Лачи поднялся, у самой двери оглянулся на пленника. Тот неподвижно лежал, закрыты глаза.

В этих пещерах Лачи считал себя дома. А вот Элати и тем паче Лешти, чтобы ни мнили о себе, оставались гостями — непрошенными. Лачи не хотел упускать их из под своего контроля и знал, что не упустит. Он свернул в узкий неосвещенный коридор, пробираясь едва не наощупь — только кристалл на ладони светился, не ярче гнилушки. Скоро дошел до стены, с виду цельной, только в коридорчике было слышно даже дыхание тех, что за ней, не то что слова.

— Я намерена предупредить сестру, — говорила Элати.

— Ты полагаешь, аньу, Соправитель не расскажет о своем приобретении? — кажется, Лешти недоверчиво покачивал головой. Была у него такая привычка, будто игрушка глиняная, из тех, что делают некоторые гончары.

— Я не знаю, что и когда он расскажет! — отрезала Элати. — И хочу сделать это сама — и как можно быстрее. Голубям не доверю, они всего лишь глупые слабые птицы.

— Но ты знаешь мало…

— Тут останешься ты. Или боишься? Лачи и на тебя нагнал страху своей кошкой в ошейнике!

Видела бы ты «кошку» в долине Сиван, не сдержал смешка Лачи. Значит, Элати покинет их, одиноких, и поскачет к сестрице во весь опор. А Лешти, верный, испуганный, останется тут.

Ну и чудно.

Все было ясно, и он не стал дослушивать — Элати упряма, не меняет решений. Разве что прикажет сестра, которой тут не было точно. Соправитель поспешил к пленнику своему.

Повязка валялась в углу комнаты.

Черный энихи свернулся в другом углу.

— Возвращайся, — позвал Лачи. — Поговорим.

Кошка только стукнула хвостом по полу — Кайе не мог позволить себе открыто выказать гнев… впервые. Но презрение — великолепно.

Зверь не собирался перекидываться. А разговаривать с кошкой — нелепо.

Заставить просто, всего-то отдать приказ. Не хотелось. Сам себе удивлялся — привлекала эта дикая гордость, не было желания ломать ее, да еще так… примитивно, напротив, хотелось коснуться; вспомнил — в детстве, когда болел зуб, так же тянуло дотронуться.

Вот и решение, мелькнула мысль, и человек не сдержал тонкой улыбки. Осторожно опустил ладонь на спину зверя, помня — он ранен. Вот, и кровь снова пошла, как повязку сорвал, когда перекинулся… Пальцы утонули в густой черной шерсти, мягкой-мягкой.

Не обратил никакого внимания на рычание. Зверь встал, скидывая руку, шагнул в сторону, но словно лбом уперся в негромкое повеление:

— Оставайся на месте.

Все-таки без приказов с ним не справиться. Рука снова осторожно взъерошила мех, но, поднятая в третий раз, встретила пустоту.

— Амаута талли хиши!! — прошипел мальчишка, откидываясь к стене. — Добился, чего хотел, да? Убери свои лапы!

— Лапы у тебя, котенок, — северянин поднялся, отступил на шаг, улыбаясь. Подействовало. Перекинулся добровольно… почти. Оглядел его, подняв бровь:

— Может, умоешься? Или у вас на юге…

Договорить не успел. Прозвучавшая ответом длинная фраза вряд ли содержала в себе нечто осмысленное и пристойное, но эмоций в ней было через край.

— Оставь меня в покое!

— Да оставлю, не бойся. Если желаешь, ходи без повязки. — Указал на большой кувшин: — Воды тебе хватит.

На "не бойся" оборотень вскинулся, но промолчал. Лачи еще раз долго, пристально посмотрел на пленника, повернулся и вышел. Нет, пока он говорить не способен. Ничего, время ждет. Через пластину в двери видно было, что юноша делает, а из комнаты дверь казалась сплошь деревянной, обитой железом.

Мальчишка, убедившись, что дверь закрылась, сразу потянулся к воде — сначала пил, жадно, потом плеснул на тканое полотенце, принялся стирать кровь. Северянин угадал верно — котенок не боялся собственной крови, как и чужой, разумеется; но, испачкавшись, потом приводил шерстку в порядок с особым тщанием.

Печать печатью, но стоит его приручить. Лачи не считал сие невозможным — приручают и зверей, и людей.

Несколько дней прошло, и все эти дни Лачи напряженно думал. Мерил шагами комнату, служившую спальней — порой едва ли не до рассвета. Опасался наступать на лунный луч — оскорбится луна, отнимет удачу. Вот ведь, некстати вспомнил детское суеверие…

Лешти ходил за Лачи хвостом. Постоянная слежка поначалу забавляла, потом начала злить. А неподалеку засела вернувшаяся Элати, злобная, будто летучая мышь, и ожидала докладов соратника своего. Сама больше не совалась к котенку. Лачи догадывался, что произошло… наверняка ведь полезла сама, посмотреть — и увиденное очень ей не понравилось.

— Когда ты думаешь отвезти его в Тейит? — прямо спросил Лешти на пятый день, порядком разозленный недомолвками.

— У меня до сих пор нет уверенности, что следует его куда-то везти. Почти нет шансов ему порвать цепь… но вдруг? Я отвечаю за город. Пусть Соправительница приедет сама, и мы примем общее решение здесь.

— Лайа Белый Луч давно уже решила — он должен умереть или перестать быть собой, ежели тебе угодно сохранить тело, чтобы ставить южанам условия.

Лачи отвечал терпеливо:

— Ты даже не представляешь, сколько усилий мы тратим, чтобы переубедить друг друга с главой Обсидиана. Неужто думаешь, мне достаточно пары писем? У меня найдется, что ей сказать.

— Зачем тебе это чудовище живым и здоровым? Хочешь натравить его на юг? Берегись, Лачи. Ты не знаешь пределов покорности оборотня…

— Печать хальни сдержит и воплощение Бездны.

Подобные разговоры начали надоедать — Лешти гудел над ухом, и Лачи рад был бы не слушать его. Не мог — слишком привык принимать к сведению не только слова, но и нотки голоса.

Вскорости поймал себя на том, что, спасаясь от Лешти, начинает искать общества своего пленника, даже без мысли о приручении.

Приходил, привычно уже всматривался, ища малейшие изменения. Садился подле стенки с небольшими окнами — если так можно назвать высеченные в камне проемы, куда не пролезть человеку. Первым заговаривал с оборотнем — тот откликался все чаще, почти с готовностью. Молчать не привык…

На нем все заживало… как на кошке. А ведь почти ничего не ел и спал урывками, дергаясь от малейшего шороха. Лицо осунулось, остались одни глаза, да и те погасли, хоть и вспыхивали порой совсем уж ненормальным блеском. Лачи, решив, что ему нужен оборотень в здравом уме, всыпал полгорсти сонного порошка в воду, которую приносили пленнику. Но тот обладал чутьем энихи даже в обличье человека, и к воде не притронулся. После этого перекинулся в зверя и метался по комнате почти сутки, пытаясь вырваться, пока Лачи не пришел и не велел угомониться.

Именно велел, пользуясь властью печати.

Все было бы куда проще, пожелай северянин сломать его. Или если бы мог относиться равнодушно, как к удобному орудию. Ломать не хотел, южная Сила держится на страсти. А безразличие — какое уж тут, если порой хочется на пару мгновений стать южанином и задать ему хорошую трепку? Несносное существо… и в выражениях не стесняется. Хоть и не умеет вести словесные поединки, не дурак… отнюдь не дурак. И порой попадает чувствительно, если снизойдет до ответа словами, а не просто шипения. У того полукровки, что ли, выучился? Мальчик был так, мелюзга, с Кайе в сравнение не идет, но довольно-таки нахальный, помнится. Может, это их и свело, а вовсе не Путь? Вряд ли кто-то еще свободно стал бы хамить оборотню. А тот полукровка — запросто. Мозгов-то нет.

— Ты зря думаешь, радость, что север спит и видит Асталу в развалинах. У меня — у всех нас — есть и другие заботы.

— У тебя не голова, а кактус. Войны не хотел? Къятта придет сюда, не важно, буду ли я еще жить, и ничего не оставит от Тейит.

— Один? Он ведь не божество. Не нужна югу война прямо сейчас, мальчик. Так что людей ваш Совет не даст — если я хоть что-то понимаю, они сейчас заняты… впрочем, неважно. А против маленького отряда Тейит уж как-нибудь выстоит. Так вот, котенок.

— Ты не можешь придумать еще более идиотского прозвища?

Проняло таки. А то Лачи все поражался, почему он пропускает это мимо ушей. И то верно — оскорбления северной крысы не значат ничего. А сейчас они вроде как разговаривают. Вот и задело.

— Он попробует, без сомнения. Вернуть тебя живым… если он столь наивен, в чем сомневаюсь, правда — или свести счеты за твою смерть. И сам погибнет. Кто останется от вашего Рода, сестра? Или родня дальняя, более слабая?

— Не смей! — достаточно было упомянуть о Роде, чтобы тот вскинулся, вспыхнул, будто охапка сухой травы от удара молнии.

Лачи примирительно поднял ладонь:

— Я не хочу тебе зла, котенок. Я отпустил бы тебя, сложись все иначе. Но ты понимаешь сам — этого я сделать не могу. И не злись на себя и весь мир.

— Почему бы и нет? — вырвалось для самого себя неожиданно. — Этот мир… над своим злейшим врагом он не мог посмеяться веселее. Амаута…

— А ты предпочел бы родиться в хижине сборщика хлопка? Или пасти грис?

— Нет.

— Ты имеешь так много, что поневоле платишь чем-то другим.

Юноша искоса посмотрел на него и коротко рассмеялся:

— Ты успокоить меня пытаешься? Дожили…

— Я говорю то, что думаю. С тобой прекрасно могу себе это позволить.

— Как со зверем, да? От зверей не скрывают своих мыслей.

Лачи смотрел на него долго, с прохладной и в тоже время приветливой улыбкой.

— Я сам себе поражаюсь — до чего ты мне по душе, котенок. Маленький красивый хищник. Опасный. Искренний. Я очень надеюсь, что стану свидетелем очередной твоей выходки. Чтобы мне точно не захотелось тебя отпустить, когда минет нужда в твоей Силе. А если ты будешь паинькой… хм, мне придется трудно. Но ты не умеешь, не сдержишься.

— Ждешь, что я начну упрашивать тебя и стелиться у ног? — фыркнул.

— Упаси небо. Нет, конечно же. И не вздумай! Полагаю, что на этом свете немногое может меня напугать. Но как представлю тебя на свободе, вернувшимся на юг… это будет пожар, котенок.

— Я постараюсь вернуться, — ровные зубы сверкнули.

— А я постараюсь этого не допустить — того, о чем думаешь ты. А теперь гордо вскинь голову, заяви "мне не о чем с тобой говорить" и уткнись носом в угол. И не забудь злобно поскрести пол когтями, он и так уже исцарапанный.

— Врешь… не трогал я пол, — усмехнулся снова. — Знаешь, я приходил к твоему племяннику. Как раз поболтать. Вы не больно похожи — он не рад был моему обществу.

— Нетрудно поверить. Ты существо несносное. Айтли же был мальчик самолюбивый. Это его и погубило, верно?

Глухое рычание поднялось в горле:

— Не смей! В нем была твоя кровь… а ты…

— То-то и оно. Для тебя важней кровь, для меня — суть. — И, поняв, что разумного ответа на сей раз не дождется — уже привычное злое шипение или иные кошачьи звуки можно не принимать в расчет — спросил:

— Тот мальчишка, полукровка — что он для тебя значит?

— Ты правда ждешь ответ?

— Он на севере. А ты теперь мой. Так что почему бы и не сказать? — Лачи слегка наклонил голову: — Все еще не веришь, что умрешь здесь?

— Не верю.

— Неужто смог бы жить без знака?

Долго молчал. Потом, глухо:

— Ему все равно, есть ли у меня знак… и Сила. Ему одному, наверное.

Лачи тоже отозвался не сразу:

— Ты ничего не знаешь. Не знаешь, почему он пошел с тобой. Не из-за дружбы, поверь. Его друзья остались на севере.

— Мне… теперь не важно, что ты говоришь. А ты плохо знаешь людей, северянин. Даже Айтли. Он был… очень сильным. Главное ведь не тут, — пальцем провел по своей руке, напрягая мышцы, — И не тут, — вскинул раскрытую ладонь, над которой заплясал невидимый язычок пламени.

— Где же? — с мягкой насмешкой, столь не похожей на усмешку старшего брата Кайе.

— Если не знаешь, то как я могу показать? Я узнал об этом… ты не узнаешь, наверное.

Нектарница порхала вокруг цветка, маленькие крылья вращались, сливаясь в туманный круг — и так же вращался над головой голос Лешти. Так же, но куда менее приятно.

— Как долго бы будешь добиваться расположения этого выродка? Может, тебе стоит переселиться в лес — там много ему подобных?

Ссориться с Лешти Соправителю не хотелось, он понимал, что виной нервозности молодого человека — каменные своды, давящие на душу, и нетерпение Элати, которая не понимала, что происходит и желала подстегнуть события, устраивая Лешти выволочки, как ленивому малышу. Понимал, но и без того хватало забот, чтобы терпеть упреки и дерзости, ладно бы от своего — от «опоры» противника. А в Тейит ждет сестрица Элати…

Долго старался не изменять ни в чем своей обычной неторопливой рассудительности. Наконец не выдержал:

— Ветви Обсидиана грозит вырождение. Да и «опора»… Не многим лучше, — Соправитель смерил Лешти внимательным взглядом, полным в чем-то даже искреннего сожаления. Приятней иметь дело с изученными противниками. Очень хотелось бы обрезать ненужные ветви на дереве… но уж никак не своей рукой.

— Посмотрим, что ты скажешь, когда мой ребенок родится! — в запальчивости сказал Лешти.

— Твоя спутница ожидает дитя?

— Еще нет, — собеседник жалел о вырвавшихся словах. Говорить о нерожденных считалось дурной приметой.

— Что ж, желаю удачи.

Тайна Звездного круга была утеряна северянами — говорят, на юге про подобный еще помнили. Однако Лачи умел говорить с камнями — прозрачные, близнецы звезд, они едва ли не сами раскатывались на обсидиановой плите, складываясь в созвездия. И, казалось, мерцают в свете расставленных вдалеке ламп. А наверху бушевала звездная буря — словно небо встряхивали после дождя, и срывались блестящие капли.

Лачи умел говорить с камнями — достаточно было задать вопрос, чтобы созданные землей кристаллы запели и загорелись. Он спрашивал о ребенке Лешти. По всему выходило — родится дочь, когда бы ни оказалось зачато дитя. И не просто дочь — достойная преемница Лайа.

Лачи хмурился слегка. Еще бы не проболтаться… знать, что станешь отцом Сильнейшей! Если кто укрепит противоположные Меди и Хрусталю ветви, так только она.

Лачи аккуратно собрал кристаллы с черной плиты, сложил в шкатулку из кости.

Едва слышно поговорил:

— Что ж, поздравляю.

И направился к оборотню.

Мальчишка вел себя не так, как вел бы северянин. Понял наконец, что с цепи ему не сорваться. Лачи уверен был — рванется при первой возможности, но пока слушался, хоть и огрызался порой. Лачи попытался представить, как выглядел бы на его месте… ну, хоть Айтли. Нет, об этом думать было совсем неприятно. Одно знал точно: легче мог бы понять отчаяние, отказ от себя, либо постоянный протест, либо хитрость — затаиться и выжидать, но не сомнительное послушание, вызванное четким знанием, какой длины цепь.

Порой задумывался, а кто кому диктует, что запрещено, а что можно? Уж больно хорошо котенок показывал, чего говорить и делать не следует. Не следует, например, даже послушную кошку дергать за хвост… она может шарахнуть лапой прежде, чем сообразит — перед ней же хозяин. А юноша чем дальше, тем меньше был человеком — просто уходил в зверя, как если бы перестал сопротивляться, и тело само отторгало север. И — в облике энихи было легче. Лачи запрещал перекидываться, но преображение выходило уже непроизвольно. К реальности человеческой мальчишку возвращали три имени, одно из которых произносить было весьма неприятно. Лачи думал — быть может, есть и еще… только как их узнать?

Переступил порог с чувством легкой опаски, как и всегда, когда приходил к оборотню. Знал точно, что не может котенок причинить ему вреда, пока сильна власть печати, только предпочитал даже печати не доверять. Зато сохранить голову.

Кайе пристроился в углу, это было его излюбленное место здесь. Над головой — прорезь-окно. Руки пленника сцеплены в замок, ноги скрещены — ни дать ни взять подобравшая лапы кошка. Поза другая, а впечатление то же.

Неподалеку на каменном выступе стояла миска с густой кашей, перемешанной с мелко наструганным мясом. Нетронутая с утра. Лачи нахмурился — поначалу пленник отказывался от еды, но со временем подчинился. Сейчас-то что снова?

— Почему ты не ешь?

— Не могу.

— Кажется, ты опять забываешь…

— Не могу. И печать твоя не поможет. — Он откинул голову, будто пытаясь на потолке разобрать видимое ему одному. По учащенному дыханию, горячечному блеску в глазах Лачи понял, — да еще и золотой чешуйчатый браслет на руке нагрелся, испуганный. Еще немного, и золото это умрет.

Однако…

— Значит, твое пламя сильнее твоего тела… — сказал, размышляя. Мальчишка фыркнул. Не стал возражать, хотя видно было — он думает иначе. Ну, пусть думает…

Лачи видел такие места — сверху запекшаяся корка земли, а под ней — пустота, огненная бездна. Кролик или там лиса — пробегут, разве что лапу ошпарят, если земля внезапно вздохнет, выпустит струйку дыма. А человеку лучше не соваться.

Так вот что внутри у котенка, недаром золото на руке и на груди Лачи кричит едва ли не в голос. Если не дать выход огню… и как раньше не догадался, занятый "дрессировкой"?

— Хорошо, я за тем и пришел.

— За чем еще? — огрызнулся вяло.

— Лешти вряд ли особо симпатичен тебе.

— Как и ты.

— Ты должен его убить.

— Почему? Вы враги? — плохо ему было, но удивился. Вот вражды не заметил точно.

— Он принадлежит к ветви, которая служит Обсидиану, ветви моей соправительницы. Он будет отцом очень сильного ребенка, если позволить. Мне не нужно, чтобы Обсидиан и Серебро обрели первенство.

— Понятно. А сами вы…

— Если это сделаем мы, нам придется отвечать за содеянное. Тебе — нет.

— Как бешеной лисе… ее убьют, но из-за нее не станут собирать Совет…

Лачи не нашелся с ответом. Сказал:

— Ты не станешь использовать Пламя.

— Почему? Это надежней всего…

— Это запрет.

Не говорить же, что Пламя, дарованное ему, может снести к Бездне печать хальни, раз уж он своим обличьем управлять не способен? Или хотя бы просто — не удержит огонь мальчишка, и к праотцам отправится не только Лешти, но и сам Лачи? Рано пока, для такого-то риска.

Юноша не поднимал глаз. Хмуро откликнулся:

— Хорошо.

И не усомнился в том, что может и проиграть. В этот миг Лачи отчаянно позавидовал ему — самоуверенности силы и юности.

Лешти вертел в руке огромную сочную сливу, прикидывая, не съесть ли. С утра только пару чашек чуэй выпил, и то жидкого, не как дома — правильно, зерен не напасешься, сюда таскать. Злился заранее, прокручивая в уме разговор с Элати. Та не понимала, отчего медлит Лачи и что он задумал. Да и дураку ясно. Он изучает оборотня. Печать печатью, а поди разбери, насколько она крепко лежит на таком чудище!

Лачи возник на пороге совсем уж некстати. Молодой человек привстал раздраженно, готовясь высказать Соправителю все, что на душе накипело, раз уж его как мячик швыряют от Элати — к этому…

Понял, что будет, раньше, чем увидел Дитя Огня перед собой. Понял в миг, когда Лачи мягко повел рукой перед темным проемом, приглашая пленника своего.

И очень осторожно положил сливу на край скамьи, не желая помять сочный желтый бок.

Движения Лешти были легки, как у танцора — на миг он напомнил оборотню Ийа, хоть был немного старше. Тонкий, словно ребро листа, сильный и жилистый. Оборотень двигался мягче, размашистей, вроде бы тяжелее — но разве хищник тяжел, когда прыгает, когда приземляется в немыслимом равновесии? Вихрь атаки-танца не мог остановить его. Лешти попытался пробить «щит» юноши — бесполезно.

Небо, как красиво и страшно, думал замерший Лачи, следя за двумя. Ужас и восхищение… сам он был средним бойцом, если не считать Силу. Но здесь Сила помочь не могла.

Если котенок одержит верх… как я смогу своими руками — или своим приказом, неважно — уничтожить эту красоту?

Лешти потерялся всего на миг, когда противник скользнул вниз, едва не прижимаясь к земле — невыгодная поза для бойца-человека. Лешти ждал ошибки, чтобы использовать ее во благо себе, но не такой же нелепой! И чуть нагнулся вперед невольно, будто гибкое тело увлекло его за собой, как увлекает ко дну привязанный к шее камень.

Горло хрустнуло еле слышно под пальцами оборотня.

Лачи испытал удивление — будто при нем случайно наступили на драгоценную раковину. Миг — и остались обломки. И нет человека.

Кайе встряхнул кистью, будто кошка лапой — мелкие брызги крови слетели. Шагнул к хозяину, сумрачный и почти не уставший.

— Стой! — приказал Лачи, невольно прибегая к силе печати. Знал, что не тронет… но просто ждать, пока приближается — кто бы смог?

— Ты доволен? — чуть хрипло спросил оборотень. Не глянув, переступил через тело, замер, подчиняясь приказу. Лачи с содроганием заметил, что юноша стоит на длинной пряди волос убитого — выбилась из-под повязки во время боя.

— Иди сюда.

— Ты определись, — бросил тот, не пытаясь противиться. И вытер ладонь о штаны — этот жест был совсем человеческим и весьма неприязненным.

Лачи повернулся и пошел прочь. Сейчас ему было все равно, что там еще делает Кайе.

Мальчик заслужил награду, подумал Лачи, немного придя в себя. И — пламя его не должно разгораться. Как там с ним управлялись на юге?

Девчонку привезли из ближнего поселения, где добывали горный хрусталь. Вроде и ничего не сделали ей, просто подхватили и увезли, люди севера от Сильнейших Тейит не шарахались — а о чем-то догадалась, похоже. Стояла, дрожа; кожа — лицо, руки, плечи, остальное закрыто — аж голубоватыми стали, до того побледнела. Не красавица, но довольно хорошенькая, хоть и широковата в кости — куда деваться, было бы из кого выбирать.

А ведь южане привередливы, должно быть, — подумал с улыбкой. Их женщины красивы…

Лачи знал, что и кровь им нужна — так в девчонке ее довольно, чтобы вспыхнуть и собой пригасить иной пожар.

Поманил за собой, на всякий случай его люди следовали в отдалении, как тени на длинной привязи. Не девчонки остерегался, не знал, что сделает Дитя Огня.

Вот и комната… или логово?

— Делай, что хочешь. Можешь отнять жизнь.

Девчонка не знала, кто перед ней — но и слов Лачи было достаточно. Без разницы, сидел напротив злобный горный дух с окровавленными клыками или сумрачный юноша, едва ли не ровесник.

Оборотень встал, мягким кошачьим шагом обошел вокруг девчонки. Пальцами провел по ее щеке, шее. Проговорил вполголоса:

— А все-таки ты дурак.

— Это почему же? — с любопытством поинтересовался Лачи. — Конечно, твои вкусы мне неизвестны, но…

— Знаешь, я не кидаюсь на все, что движется, и не принимаю подачек!

И, бросив тяжелый взгляд на неподвижную девушку, добавил:

— А еще мне ее… убери, в общем.

Оба знали, что Лачи имеет власть приказать. И оба знали также, что Кайе подчинится — и девчонке не выжить. Только девушка этого не знала, стояла, едва дыша.

Северянин смерил обоих взглядом, полным сомнения. А Бездна его знает… может, тоненькая струйка не пригасит огонь, а напротив? Лучше не рисковать.

— Она свободна, — сказал своим людям. — Отвезите ее домой.

А сам опустился на скамью напротив.

— Странный ты все же, котенок. Откуда такие сложности? Ты рожден убивать.

— Не в помощь северным крысам.

— Север, юг… это установленные людьми границы. Неужто ты думаешь — там, за пределами, кого-то волнует, кто и какую часть богатства земли захватит себе?

— Не знаю. Только выть хочется.

Лачи смотрел на него, испытывая противоречивые чувства — прикосновения не были в особой чести у северян, кроме разве что соединивших жизни пар — и даже дети получали от родителей не так много ласковых касаний. А глядя на это существо, так и тянуло тронуть блестящие черные волосы… как мех кошки. Лачи и кошек-то не гладил, и не сказать, что испытывал к ним симпатию. Ну, звери, ну, бегают…

Если бы этого можно было навечно удержать в облике энихи, сделать ручным… Лачи подарил бы ему жизнь и держал подле себя. Но — это было бы не то, совсем не то…

А Тейит ждет.

— Готовься к дороге, котенок.

Лачи рассчитывал преодолеть путь за два полных дня — можно было бы и быстрее, только не повезешь ведь котенка мимо поселений. Спутники, они же охрана, ехали первыми и замыкающими. Элати, узнав о гибели соратника, сей же момент умчалась в Тейит, хотя ее Лачи трогать не собирался.

На всякий случай Соправитель держал при себе несколько великолепных акайли, черных алмазов, поменьше того, которым когда-то убили Кессу.

Юноша, поняв, что намерен делать Лачи, замкнулся в себе, теперь из него нельзя было добиться ни слова. Соправитель недоумевал. Поразмыслил было, как вывести Кайе на разговор, но решил — это слишком. Это уже смахивает на самоунижение.

И все-таки никак в толк не мог взять, что кошке так не по нраву — ведь Лачи пока собирается всего лишь перекроить на свой лад верхушку дерева Тейит, убрать лишние листья и ветки. Одна веточка уже обломилась недавно…

А тот — молчал, будто ему приказали собственного брата убить. Неплохая мысль, кстати, но всему свой черед.

Котенок заговорил сам:

— Ты настолько ненавидишь свой город?

Сидя на грис, он всматривался в мутно-молочную дымку, обычную в этих горах по утрам.

— А разве у вас нет вражду между Родами? — ответил Лачи вопросом, быстро, вглядываясь пристальней в оборотня.

— Есть… но не так.

— А как?

Ответом можно было посчитать разве бойкий стук клюва дятла о сосну, а Кайе потерял интерес к разговору.

Тропа, которую лишь условно можно было назвать дорогой, петляла, карабкалась вниз и вверх, и было уже не до бесед. Только, когда смерклось, Кайе сказал — как обычно, на просьбу это не походило:

— Отпусти меня в лес.

— Нет, — покачал головой Лачи. — Потерпи еще немного.

— Думаешь, я стану слабее, если побуду на воле? — фыркнул тот, отсел подальше от костра — едва различимым стал в темноте. Только глаза поблескивали порой, когда вскидывал голову — то алым, то синим. Красиво…

За прошедшие две с половиной недели юноша научился не так открыто проявлять свою ненависть… э, нет, одернул сам себя Лачи. Просто он… терпит пока. Если дикий зверь начинает есть с твоих рук, потому что иначе не получается, это не означает — он не откусит ту же руку, к примеру, стоит только замешкаться.

На другое утро видны стали плато, голубоватые в тумане, а за ними вздымались отроги гор Тейит. Дома, считай.

Грис, которые боялись собственной тени, взвизгнули и дернулись назад, когда из-за поворота выбежал человек. Гонец, сильный и быстроногий, один из людей Лачи. Углядев Соправителя, кинулся к нему, заговорил вполголоса, помогая себе жестами. На его запястье болтался кожаный мешочек, украшенный лазуритом, любимым камнем Саати. Спохватившись, гонец передал Лачи мешочек. В нем не было ничего, но на коже мешочка изнутри рука Саати начертала несколько знаков. Прочитав их, Лачи знаком поблагодарил гонца, хотя обычно был щедрым на слова. Отъехал в сторону от небольшой кавалькады, задумался.

Он не ожидал одного — Лайа испугалась. Думал, постарается настоять на своем, примет сделанное Соправителем за вызов — но та попросту предпочла не рисковать.

"Он не должен появиться в Тейит живым. На подходе будут ждать — если ты попытаешься провести это в город, им отдан приказ уничтожить обоих", — так на словах гонца звучало сказанное для Лачи. А письмо Саати подтверждало новость.

Оставить оборотня в надежной тюрьме невозможно — печать хальни действует лишь вблизи хозяина и некоторое время после этого. А остаться с ним самому — предоставить Лайа все делать по-своему.

Если бы Соправительница решила повести свою игру… но она боится. Слабое утешение.

Он призвал к себе Кайе. Всмотрелся в своего пленника, особо внимательно, будто впервые. Выглядит не так уж плохо, не сравнить с той горящей изнутри землей… печать не дает ему сжечь себя. Отросшие волосы падают беспорядочными крупными прядями. Из одежды только штаны, ночная прохлада ему не страшна. Настороженный, недобрый взгляд из-под ресниц. И все же — не так-то легко прочувствовать до конца, что это юное существо и в самом деле смертельно опасно… смертельно опасный враг. Южане ощутили бы это легко, а Лачи лишь знает, разумом. Северяне иные, они не столь открыты, и с ними куда проще — проще видеть даже в ребенке возможного противника за непроницаемой маской.

А этот — весь на ладони; но Сила — само собой, труднее поверить — Дитя Огня отнюдь не стремится только нести смерть. А ведь видел в долине Сиван. Мог бы и догадаться…

— Хочешь знать, как ты здесь очутился? Полностью, с именами?

— Давно пора сказать.

Стоило дать ему хоть что-то желаемое, как сразу подобрался, и вызов в глазах.

Рассказывать Лачи умел, и все убеждение постарался вложить в слова и голос. Старался короче говорить, понятней.

— Тот, кто отдал тебя северу, знал — мы не сможем направить тебя против юга.

— Кто?

— Себя он не назвал, и знак я не видел. Могу только предположить, из какого он Рода, только боюсь ошибиться. Если бы я меньше знал людей, с первого взгляда не счел бы его серьезным противником. Он еще не достиг средних лет, и выглядит вроде древесной змеи — гибкой, тонкой и ядовитой.

— Ийа… — не ответ, просто имя — и прозвучало, словно проклятие. И обещание. Мягко, почти бесплотным голосом. И сам ведь хотел Лачи, чтобы загорелся на юге пожар, а по коже мороз пробежал. Не хотел бы он очутиться на месте того, чье имя произносят так. Вот и четвертое… жаль, не сообразил раньше.

Северянин ощутил в руке прохладу акайли — черный алмаз не нагревался от соприкосновения с кожей — и стало немного легче. Астала далеко, и Сила южан ничуть не больше северной.

— Вот тебе последнее поручение, котенок. Жаль, что приходится расставаться так скоро — мы слишком мало успели. Ты побежишь на юг, в Асталу, так быстро, как только сможешь. И будешь факелом в стоге сухой соломы. Зажги такой костер, чтобы юг долго еще не поднялся. И сам сгори в нем.

Сжал руку в кулак, будто не акайли держал, а душу пленника своего.

Пока южане будут приходить в себя, обессиленные, север вздохнет свободно, беспрепятственно забирая себе новые земли и богатства земель…

Лачи не видел лица оборотня. Через миг после окончания речи на траве перед Соправителем стоял зверь. Человек не сумеет бежать столь быстро, энихи — сможет.

Мелькнула неприятная мысль — ведь слово давал… кому? Кошке? Что же, зато он еще поживет. Разве не стоит быть благодарным за это?

Печать действует вблизи — но срок ее действия отнюдь не так мал. Если он помчится, то, вероятно, успеет.

Рука разжалась — черное тело рванулось вперед.

— Беги…

Несколько раз над головой энихи взошло и село солнце.

Зверя подгонял приказ, поэтому он не обращал внимания на бездорожье; лапы энихи не были приспособлены к долгому бегу, но сила и выносливость зверя превосходили таковые у обычных его сородичей. Обессиленный, полуослепший от боли и ярости, он бежал на юг, руководствуясь чутьем зверя и айо. Он не избегал людей, напротив, энихи влекло к ним. Приказ был — в Асталу, только в голове хищника все смешалось, и он понимал — не то, лишь увидев людей вблизи. Но оба встреченных лагеря принадлежали чужакам, и он промчался через стоянки, больше не обращая внимания на крики и новую боль. Он не мог охотиться — для охоты требуется ясный рассудок, даже у зверя. Лишь пару раз прямо на дороге ему попадалась добыча — равнинная дрофа и крошечный олененок. Они были растерзаны мгновенно. Мальчик с пепельными волосами, стянутыми на затылке в узел, гордился собой. Он только что убил большого самца йука, не опасную добычу, но очень вкусную. Опираясь на короткое копье, мальчик рассматривал жесткие щетинки на морде йука и думал, как обрадуется мать — она любит сладковатое сочное мясо этих зверей. Акки всего девять весен, но его уже считают хорошим охотником — а ведь он не рожден в племени. Сейчас он покажет добычу, а потом потащит ее в стойбище — сам, хоть и тяжелый йука, мать — женщина и не должна таскать тяжести.

— Мама! — крикнул он, и голос негромкий, но звонкий был услышан.

— Иду! — женщина бежала к сыну, легко, будто молоденькая девушка, и улыбалась — среди дня, неподалеку от стойбища, им почти нечего было опасаться.

Энихи слышал человеческие голоса. Чувствовал запах только что убитой добычи, и, почти обезумев, свернул в ее сторону и полетел по густым зарослям папоротника. Акки увидел, как вырвалось из кустов черное тело зверя. Вскрикнула Соль — а черный метнулся к ней, и Акки, защищая мать, бросил копье и попал зверю в бок. С рычанием, похожим на стон, энихи взвился в воздух и всем весом обрушился на мальчика, раздавив ему грудную клетку и разодрав лапой горло. Хрипло рыча, оглянулся — женщина бежала к нему. От нее пахло йука и молоком… она бежала прямо на зверя, и тот отступил. Хвост забил по бокам, но энихи пятился, не сводя глаз с женщины, которая упала на колени возле тела ребенка. Кричала протяжно, с надрывом, словно это ей он нанес рану, и не обращала внимания на черного хищника. Развернувшись, энихи нырнул в заросли и помчался прочь от поляны, где осталась желанная пища.

Астала

Небо выглядело необычно — пришла рыжеватая хвостатая гостья, не звезда, что-то большее. По вечерам гостью видно было сквозь гаснущее пламя заката.

Так бывает, говорили старики. Это всего лишь заблудившееся дитя солнца — ищет мать. Огонек лепил из рыжей глины маленького зверька с пушистым хвостом, похожего на лисицу, и выносил под дневное солнце — пусть мать вспомнит, где ее дитя.

Созрели орехи ашот, из которых добывают зеленую краску — красивую, но не очень стойкую. Рынки завалены были зеленым холстом, и посуда, плетеная и глиняная, гордилась нарядными узорами цвета молодой хвои.

А Къятта покинул Асталу один… или нет, не один… но ушло с ним всего несколько человек. Больше он с собой и не звал. Он наверняка направился на север — большой отряд означал бы объявление войны. Но ведь… какая война, если юг едва ли не благодарен эсса за смерть… своего.

Огонек знал, что оборотень жив. Тогда, в доме Тайау, соврал, а сейчас чувствовал точно. Но до полукровки никому не было дела… может быть, он пошел бы к единственному человеку кроме Шиталь, который, как надеялся, выслушал бы его. Но имел глупость — или наоборот? — спросить у нее совета. Что ты, сказала она. Ты хочешь пойти к его врагу…

— Я знаю, что Кайе его ненавидел. Но тот… нет. Он не притворялся — я понимаю, когда мне врут.

— С чего ему ненавидеть юношу? Ты еще вырастешь, Тевари, и поймешь — даже на юге ненависть не обязательна… чтобы уничтожать людей.

Ночью заныл знак. Тевари сначала не понял, зато, осознав, чуть не свалился с кровати и кинулся со всех ног в комнату Шиталь. Плевать, кто она, плевать, кто может быть с ней.

— Он возвращается! — закричал с порога, и едва не принялся стягивать с женщины легчайшее одеяло, видя, что Шиталь толком не может проснуться.

К чести ее, поняла Шиталь сразу, как только вырвалась из-под власти сна.

— Где он, малыш?

— Он где-то вблизи Атуили. Нет, у Атуили он будет утром…

Знак говорил Огоньку — Кайе очень устал.

— Жди меня здесь. — Шиталь встала, не обращая внимания на то, что обнажена; Огоньку тоже было не до того, есть ли что на Шиталь.

— Я с тобой!

— Ни в коем случае. К тому же я побегу волчицей, это быстрее.

Она поцеловала его в макушку, темную при свете ущербной луны:

— Спасибо! — и выбежала из комнаты. Тевари высунулся в окно — через лужайку скользнула не человечья, а волчья тень.

Огонек устроился на полу подле еще теплой кровати Шиталь и стал ждать.

Утро выдалось довольно холодным. Розовую кайму на восточном горизонте не было видно за строем деревьев, и небо казалось монотонно-серым.

Зверь медленно шел, пошатываясь. Он был измучен, и тусклые глаза почти ничего не видели. Шиталь чувствовала — у него не хватит сил даже перекинуться. Женщина сделала несколько шагов вперед, остановилась. — Здравствуй. Я знала, что ты будешь здесь. Энихи стоял, слепо глядя мимо нее. — Тевари чувствовал твое приближение и сказал мне. Твой мальчик сейчас живет у меня. Черный зверь лег, не в силах больше держаться. Шиталь подошла еще ближе, сказала тихо: — Ты ведь слышишь меня сейчас и понимаешь меня. Я всегда питала к тебе теплые чувства… даже тогда, когда мы схватились с тобой. А теперь… Энихи поднял голову. Глаза прояснились немного, в них была человеческая тоска. Он не мог кинуться. Он устал. Лег на сброшенную деревом старую листву — зеленую, но сухую. — Уже всё, — Шиталь покачала головой, присела на корточки не сводя взгляда с энихи. — Помнишь, я сказала тогда, что тебе многому надо учиться? Ты ведь не подумал серьезно о моих словах. Прости. Так будет лучше для всех. Она поднялась. — Тебе лучше остаться зверем. Это подлинная твоя сущность. Тебе незачем возвращаться в Асталу. Энихи смотрел на нее. Потом тоже поднялся — с трудом. Ничего не происходило, ветерок гулял по листве. Ничего не происходило, только невидимый нож резал тонкие ниточки, отнимая другое обличье. Зверь стоял и смотрел на Шиталь. Даже когда она повернулась и пошла прочь, все смотрел.

Шиталь умылась ледяной водой из фонтана, окунула в него руки по плечи. Саднящий осадок не смыть…

Переступая порог, встретилась взглядом с мальчишкой. Тот ждал, готовый и к радости, и к печали, лицо заострилось — что-то почувствовал, только понять ничего не мог. А Шиталь увидела эти глаза, эту готовность — и не смогла солгать. Мальчишка слушал на диво спокойно, только место живого тепла занял в нем холодок. И подобное отчуждение царапнуло женщину, как если бы ручная птица, день за днем бравшая крошки с ее ладони, даже головы не повернула на призыв.

— Не сомневаюсь, что он скоро поправится, — закончила Шиталь, с виду уверенная в себе, а на деле зависимая от слов полукровки.

— Верни его! — прозвучало. Не просьба, а требование.

— Пойми. Ему так легче. Он все время горел изнутри — это трудно и больно.

Тевари вспомнил грудной мелодичный смех, мягкие стремительные движения тела, которое наслаждалось каждым прожитым мигом. Стрекозу — там, у ручья — на руке. Губы сжались:

— Верни.

— Нет. Ты сам выбрал — не дал развязаться войне. Я тоже не хочу войны. А Кайе Тайау развяжет ее, хотя бы в отместку за пребывание у северян, — положила руки ему на плечи, — Я благодарна тебе, мальчик. Ты многое сделал для Асталы… И для Тейит. Хотя люди Тейит во многом безразличны мне.

— Он бы не начал войну…

— Я не могу рисковать.

— Ты… теперь ты Сильнейшая.

— Да, — Шиталь смотрела серьезно, почти как на равного. — Но тебя это не коснется. Ты будешь жить здесь…

— Я ухожу к нему.

Шиталь рассмеялась:

— Не шути так. Если хочешь на север… до Чема или Уми я отправлю тебя. Ты прав, наверное — в Тейит твои друзья и родня…

Бабушка… теплые легкие руки, одинаково ловко лечащие рану или пекущие медовые лепешки… Ила, стремительная, острая на язык. Кираи… Атали… И он сам — пусть слабый, но целитель. Огонек внезапно охрип:

— Я пойду к нему.

— Мальчик, ты не выживешь в лесу в одиночку!

— Я жил с дикарями. Дважды сумел пройти большой путь. И я родился в лесу. — Новые нотки прозвучали в голосе. Взрослые.

— Не испытывай свое везение чересчур часто. Если даже сумеешь выжить, где ты найдешь его?

— Найду. Не тебе сомневаться.

— Но он убьет тебя. Это хищник отныне, Тевари. Человек перестал быть.

— Ты не можешь знать это наверняка. Он всегда гораздо лучше понимал своего зверя и управлял им, чем думали окружающие. По крайней мере, я уверен в этом…

Шиталь обняла подростка, но тот остался неподвижен, словно статуя.

— Тебе вовсе не нужно…

— Хочешь держать меня на виду, у вас или у них? Вдруг свитки Тевееррики говорили все же обо мне? Тогда убей.

— Тевари…

— Я делал все, чтобы не допустить войны. Но я лишний на юге и севере. А он… будет мне рад.

Март 2005

Глоссарий и прочее

Айка — крепкий напиток вроде сладкого коньяка

Айо — люди с «внешней» магией

Акайли — черный алмаз

Акольи — хищники вроде шакалов, полосатые

Алечи — ароматная смола, можно использовать в курильницах и жевать

Астала — город-государство на юге, так называли и собственно город, и местность, заселенную южанами

Атуили — место вблизи Асталы, там большая золотая жила

Грис — верховые мохнатые животные с раздвоенными копытами, с виду помесь импалы (но больше и без рогов) и ламы

Иска — река, отграничивающая южную территорию от нейтральной

Ихи — хищник средних размеров, напоминает фоссу

Йука — животное, с виду вроде капибары, но ближе к копытным

Кана — оборотни

Кейли — животное вроде сумчатой куницы, очень пугливое и редко попадается на глаза

Кой — морские раковинки-деньги, могли обходиться без них — прямым обменом

Лима — собственно название всей тамошней территории

Льяти шары — шары-измерители Силы

Мейо Алей — упорядоченная сущность, возникшая из изначального хаоса

Нихалли — оборотни, но не явные — когда человек спит, его душа бродит зверем

Огненный зверь — непонятное то ли животное, то ли принявшая животный облик стихия

Пятнистый ихи — хищник побольше ихи, среднее между кошачьими и виверрами

Радужный нож — оружие северян, по сути близко к южному — моделирует и направляет молнию

Солнечный камень — камень, аккумулирующий человеческую энергию

Тамаль — плод, больше всего напоминающий алую хурму

Тари — музыкальный инструмент типа рожка

Татхе — хищник вроде сумчатого волка

Тахилика — ядовитая змея, похоже, семейства аспидовых:)

Тевееррика — древний город-государство, очень много знаний утеряно при ее гибели

Тейит — город-государство на севере, большей частью в горах

Тииу — понятие, близкое к понятию изначального Хаоса. Им оперируют южане, считая, что в нем единственном возможности для создания любых форм

Туалью — крупный питон

Уканэ — люди с «внутренней» магией. Рождаются много реже айо, браслет из серебра блокирует их способности

Ули — многоствольная свирель

Хола — трава, отпугивающая мошкару

Хольта — амулет, талисман, часто с Солнечным камнем

Чекели — оружие южан, похоже на радужный нож, но подогнанное для южной Силы

Челле — кофточка-топ южанок

Чема и Уми — торговые точки на нейтральной территории

Чи — напиток из молока грис, распространен на юге

Читери — река близ Асталы

Чиуни — колючий кустарник

Чуэй — напиток типа какао

Шеили — наркотический дым

Ши-Алли — защита, поставленная на человека. Зависит от Силы поставившего, но сам поставивший ее по-любому пробить не может

Шионте — накидка северян, с прорезями для рук

Энихи — крупнейший хищник Лимы, с виду нечто вроде львицы с очень короткой гривой только на спине

Эсса — обозначение северян

Юва — обозначение южан

Восемь Родов Асталы (на момент книги)

Представляют собой мини-династии, внутри тоже порой соперничество за право стать главой Рода. Естественно, даются характеристики Рода в общем, отдельные их члены могут быть разными.

Анамара — как таковой вообще считается исключительно благодаря Шиталь. Остальные члены Рода не имеют никакого значения в рамках управления.

Знак — молния, проходящая через диск солнца.

Инау — слабейший перед Родом Шиталь. Отсюда происходит Имма. Поскольку люди из него сознают свою слабость, то в принципе сидят тихо на периферии и никуда не лезут.

Знак — паук.

Икуи — сильный Род, но «тяжеловесный». Большинство членов его представляют собой некий вектор — способны действовать только в одном направлении. Отсюда происходит Тарра — кстати, он во многом исключение, соображает довольно быстро:) Этот Род хорошо иметь в союзниках — если удастся убедить, что это им надо. Они крайне медленно меняют свое мнение.

Знак — сплетенные питоны-туалью.

Икиари — в противовес предыдущему, «политики», ищущие свою выгоду. В союзниках его числить полезно, однако опасно — постоянно надо следить, чтобы те не решили, что им выгоднее союзниками не быть:) Род сильный, в принципе, мог бы и возглавить Совет, но — в последнее время сильнее всего там женщины, и даже при отсутствии дискриминации все равно сажать себе на голову женщин южанам не хочется.

Знак — сплетенные стебли лианы, с шипами и бутонами.

Кауки

Знак — раскрытый цветок вроде гибискуса

Тиахиу

Знак — смотрящие в разные стороны головы ибиса и волка, от общего основания

Арайа — отсюда происходит Ийа. Род сильный, но члены его часто вспыльчивы — и, в общем, дай им волю, плохо будет многим.

Знак — свернувшийся кольцом пятнистый ихи.

На перечисленных последних трех родах больше всего крови. Собственно, остальные по сравнению с ними относительно мирные… по крайней мере, так было до появления оборотня.

Тайау — в настоящее время сильнейший Род. У власти уже пару поколений во многом благодаря искусному балансированию между жесткостью и мягкостью, помноженным на здравый смысл.

Знак — наполовину цветок, наполовину луковица со вписанной фигуркой человека.

Северное управление

Два соправителя, обязательно мужчина и женщина, из разных ветвей (пол не привязан к ветви). Обсидиан и Хрусталь. У каждой лидирующей ветви есть ветвь-опора: Серебро у Обсидиана и Медь у Хрусталя.

Конечно, лучше всего, когда у соправителей у одного «внешняя», у другого «внутренняя» Сила, но не обязательно.

Content

Светлана Дильдина
Сильнейшие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глоссарий и прочее