Марианна Лесли

Неоконченный портрет

1

Оторвав одну руку от руля, Эшли потерла висок, в котором немилосердно пульсировала боль, и поморщилась. Не стоило ей вчера так много пить, ведь знала, что наутро предстоит отправиться в неблизкий путь, но все-таки не удержалась и позволила себе расслабиться. Нет, повод у нее конечно же был: она получила крупный заказ и как было не отметить такую удачную сделку? И вот теперь за свою вчерашнюю несдержанность она расплачивается ужасной головной болью, тогда как должна быть в форме перед встречей с заказчиком.

Эшли опустила стекло и глубоко вдохнула чистый, пьянящий воздух. Через пару десятков километров от Дублина дорога начала постепенно подниматься в гору, воздух делался чище, а пейзажи все более захватывающими. Несмотря на неважное самочувствие, Эшли, как истинный художник, не могла не восхищаться открывающейся ею взору картиной: дорога поднимается все выше в гору, а внизу, насколько хватает глаз, изумрудно-зеленые луга — недаром Ирландию называют Изумрудным островом — с пасущимися на них стадами пестрых длиннорогих коров; белеющие то там, то тут длинные фермерские дома с хозяйственными постройками; каменные заборы, огораживающие фермы и пастбища, а слева, вдалеке, сине-зеленая гладь Ирландского моря.

Эшли сделала еще один глубокий вдох и снова потерла висок. Если б не проклятая головная боль, насколько острее и полнее было бы ее наслаждение от этой спокойной, умиротворяющей красоты. Справа, чуть поодаль, показались зубцы какого-то старинного замка или крепости, коих здесь в изобилии. Непременно надо будет навестить парочку, подумала Эшли, ведь она останется здесь на все лето.

Ее мысли вернулись ко вчерашнему дню. Конечно же все из-за Робби. Не сбавляя скорости, Эшли порылась одной рукой в сумочке в поисках коробочки с аспирином, нашла и встряхнула.

О черт, этого только не хватало! Она забыла запастись таблетками. Придется купить где-нибудь по дороге или остановиться в каком-нибудь уединенном местечке, чтобы прийти в себя. Не может же она явиться к О'Мэлли в таком жалком виде, выжатой как лимон. Конечно, можно списать все на дорогу, но все-таки ей хотелось бы произвести как можно лучшее впечатление. Она не простит себе, если из-за своей глупости лишится такого выгодного заказа. Ей давно ничего подобного не предлагали, в особенности если учесть, что гонорар выше среднего почти в три раза. Придется работать целое лето, зато будет время поразмыслить о дальнейших отношениях с Робертом Олстоном.

Эшли работала с двумя клиентами, когда получила приглашение от О'Мэлли. Управиться с обоими заказами не составило труда: бывшего жокея она изобразила верхом на лошади, а его сына, морского офицера, на палубе белоснежной красавицы-яхты.

Как иронично, что заказ О'Мэлли ей предложила и обеспечила жена Робби, Марджи. А, собственно, почему бы и нет? Марджи владеет двумя крупными лондонскими галереями, муж ведет дела, они имеют проценты от всех выставляемых ею картин. Если уж на то пошло, поразило ее другое — до некоторых пор она вообще понятия не имела, что у Робби есть жена. Ей вспомнился ее первый визит в офис Роберта в «Галереях Олстона», она пошла туда, вооружившись рекомендациями и несколькими последними работами, и с ней сразу же был заключен контракт.

Ее в первый же миг поразили его глаза — нежного серо-голубого цвета, какие-то печальные и светящиеся теплым вниманием. Для нее это началось с самой первой встречи. Он отнесся к нее дружелюбно, но не более того, чем, разумеется, и расположил к себе. Эшли привыкла к назойливым приставаниям мужчин, ведь она обладает довольно броской внешностью, да к тому же еще и художница! Роберт вел себя сдержанно, как истинный джентльмен: искренне интересовался ее успехами, сочувствовал в трудные минуты, давал неназойливые советы, которые всегда оказывались верными.

Жаль, конечно, что он не упомянул о своей жене, но, если честно, у него и не было подходящего случая. Чувства уже захлестнули их бурной волной, когда Эшли узнала, что он женат. Теперь предстояло выйти из сложившегося неловкого положения как можно более достойно и безболезненно. Но первым делом все-таки ей предстоит разобраться в себе самой.

С какой стороны ни посмотри, ситуация аховая, даже несмотря на то, что Марджи оказалась милой женщиной и буквально сбилась с ног, чтобы найти для нее такой завидный заказ. Эшли нахмурилась. Оказавшись в этой двойственной ситуации, она чувствовала себя препаршиво. Она готова была поклясться, что Марджи ни о чем не подозревает, ведь она, Эшли, старалась ничем себя не выдать. Прошлым вечером, после отъезда Марджи в Брайтон, она впервые осталась наедине с Робби, да и то всего на минуту: он последовал за ней на кухню и неслышно подкрался сзади. От одного его прикосновения она чуть не потеряла голову.

Солнечные блики засияли на капоте арендованного ею в Дублине автомобиля, двигающегося по шоссе в сторону Таллоу. Недавно она проехала указатель, на котором значилось, что до городка Таллоу двадцать пять миль. Заставив себя думать о настоящем, Эшли попыталась настроиться на предстоящую встречу с О'Мэлли.

Она слыла незаурядной художницей, и ее картины приносили хороший доход. А ведь добиться признания портретисту не так легко. И ей действительно пришлось трудно, даже когда ее отец находился в зените славы, а если точнее, то особенно тогда, когда он находился в зените славы.

Только за последние несколько лет ей удалось создать свой неповторимый стиль и набрать себе денежную клиентуру. Сейчас она более или менее свободна в выборе и может сама назначать цену. Она пользуется спросом и может позволить себе работать не спеша, что дает возможность шлифовать свои работы. В особенности ей удаются те портреты, где модель изображается на открытом воздухе. Пейзажные зарисовки ее конек, благодаря которому она и нашла свой собственный, неповторимый стиль.

Так что, если брать ее карьеру, то тут все тип-топ. Ей даже порой кажется, что о такой судьбе она мечтала еще с той поры, как впервые вдохнула острый запах масляных красок и скипидара, когда мать вернулась из роддома с нею на руках. Она выросла в отцовских студиях. Семья странствовала по свету, точно какие-нибудь кочевники или цыгане.

Чарлз Мортимер, как принято говорить, сделал хорошую партию, то есть выгодно женился. Мастер светского портрета, он сочетался браком с юной дочерью одного из своих знаменитых и богатых клиентов. Но тут же последовал удар для них обоих: невесту лишили наследства по той причине, что ее избранник был не их круга.

И все-таки мать ни разу не пожалела о том, что вышла замуж за неугомонного художника. По словам Чарли, они жили душа в душу и безумно любили жизнь, пока Кандида не заболела. А Чарли — Эшли с горечью приходилось это признать — так и продолжал наслаждаться жизнью, даже после смерти молодой жены, даже когда его единственная дочь стала взрослым, самостоятельным человеком.

Эшли сощурилась от яркого солнца и ослепительной зелени, простирающейся вокруг словно бесконечный зеленый океан. Робби очень подробно и обстоятельно объяснил ей дорогу, разложив перед ней карту Ирландии. Он вообще все делал обстоятельно и редко ошибался.

Если не считать ошибкой того, что он дал ей влюбиться в себя, насмешливо напомнила себе Эшли. Но даже и в этом больше ее собственной вины. Ей часто не хватало здравомыслия, чувства не всегда подчинялись рассудку. Но, когда он робко сказал ей, что его жена возвращается домой, ее романтические грезы рассыпались на мелкие осколки. Счастье еще, что он всегда такой тактичный — черт бы его побрал! — и по крайней мере не унизил ее достоинства, сделав вид, что поверил, будто она давно уже все знает о Марджи. Эшли притворялась изо всех сил, чтобы не дать понять, что ни о чем таком она и понятия не имела. Как потом ей стало известно, Марджи владеет всем: и галереями, и особняком, и несколькими автомобилями дорогих, престижных марок. Но Эшли упорно отказывалась верить подлым слухам, что якобы и муж ее такая же собственность.

Она доехала до поворота на Таллоу, от которого ей надо было проехать еще пару миль вперед, а потом свернуть налево, на дорогу, ведущую к ферме О'Мэлли.

Эшли вздохнула с облегчением — наконец-то она скоро будет на месте. Но, господи, как же болит голова! Просто все плывет перед глазами. Дорога постоянно то взмывала вверх, то стремительно ныряла в долину, что не улучшало ее самочувствия. Хороша же она будет, если приедет на ферму и свалится без сил! Все-таки не следовало ей вчера столько пить. Правда, она так мало себе позволяет, что бы там о ней ни думали.

Ей ли не знать, что по крайней мере половина вчерашних гостей считает художников беспутным сбродом, и это еще мягко сказано. Эшли всегда чувствовала, что в определенных кругах, включая и знакомых Марджи, женщину с ее внешностью, профессией и связанным с ней переменчивым нравом всерьез не воспринимают. По их мнению, жить кочевой жизнью почти то же самое, что ходить по рукам. Да к тому же нестандартное чувство юмора заставляет ее порой играть ту роль, которую ей приписывают. Довольно часто так называемая верхушка общества — а в основном такова ее клиентура — бесит ее до такой степени, что Эшли с удовольствием изображает из себя эксцентричную богемную девицу.

Ей это не составляет труда хотя бы потому, что она неравнодушна к броским нарядам. Ей нравятся невероятные сочетания цветов и пестрота стилей; носить такое может только абсолютно уверенный в себе человек. Скромный кашемировый свитерок, изящная золотая цепочка или благородная нитка жемчуга не для нее. Лишь в редкие минуты она признается себе, что наверняка не усердствовала бы так в своих попытках эпатировать публику, если бы не осуждение со стороны шокированных женщин в аккуратненьких платьицах одного покроя, со скромно подкрашенными волосами, стянутыми в одинаково строгие и элегантные прически.

Да, черт побери, она прекрасно отдает себе отчет, почему издевается над этими благопристойными ханжами! Это ее месть за их слепое предубеждение против людей искусства. Из-за него ее мать была так отчаянно несчастна даже с любящим мужем и малышкой дочкой. Ланкастеры не написали ни слова на сообщение Кандиды Ланкастер Мортимер о рождении их внучки, а десять лет спустя — на телеграмму Чарли о неизлечимой болезни Кандиды. И когда она умерла на Кипре, оставив в смятении мужа и дочь, даже тогда ни участливого слова, ни такой малости, как венок на могилу.

Эшли инстинктивно отвергала тот светский мир, где на людей искусства, за исключением мэтров, смотрят свысока. Она возненавидела его. Но социальные барьеры действуют с обеих сторон, часто повторяла про себя Эшли. И ей хотелось быть отвергающей, а не отвергаемой, и она очень гордилась тем, что никто не догадывается о ее родстве с аристократическим семейством Ланкастеров.

Но на сей раз она пошла на компромисс и надела бирюзовый с белым костюм. Как умная деловая женщина, она понимала, что в борьбе за самоутверждение не стоит доходить до крайностей.

Эшли свернула с дороги и по усыпанной гравием площадке въехала в красивые каменные ворота частного владения. Она бросила взгляд через плечо на жакет от костюма, который был аккуратно разложен на заднем сиденье — не свалился ли. Этот костюм был предназначен для самых ответственных встреч, ибо производил куда более благоприятное впечатление, чем ей остальные наряды. Костюм ей и самой нравился: нового элегантного покроя, из высококачественного русского льна и прекрасно сшит. Он выделял ее броскую внешность, подчеркивая роскошные золотисто-каштановые волосы, чуть раскосые зеленые глаза и высокие скулы, что в целом придавало ей весьма экзотический вид. У нее было достаточно художественного вкуса, чтобы оценивать собственные достоинства не ниже безукоризненно сидящего костюма, хоть он и обошелся ей весьма недешево. Красивый костюм, но, как бы искусно он ни был сшит, никакого сравнения с брюками — широкими и узкими, розовыми, голубыми, зелеными, красными, канареечными — и топиками с ручной вышивкой, которые она носит с восточными халатами и винтажными экстравагантными украшениями. А блузоны и туники из тонкого шелка — с шароварами или гетрами. Она просто души не чает в одежде самых невообразимых расцветок и с удовольствием носит ее.

Расстегнув пуговицу на бежевой атласной блузке, Эшли прохладными пальцами потерла горячие виски, ослабила яркий шарф на гриве распущенных волос. Найти бы какое-нибудь местечко…

А вот и широкий мшистый берег реки с тополями, осинами и плакучей ивой. Он возник перед глазами так внезапно, что на мгновение Эшли показалось, будто у нее уже начались галлюцинации. Даже в машине отчетливо слышалось журчание мелодично звенящего ручья, прохладного и освежающего.

Эшли дала задний ход и съехала как можно дальше с дороги. Если она не ошиблась и приехала правильно, то это владение О'Мэлли. Ей сказали, что им принадлежит целый склон горы и небольшая долина у ее подножия. Уж наверняка они не будут в претензии, если она поваляется на крошечном пятачке их земли. Чуть-чуть передохнет и двинется дальше, в их роскошный фермерский дом.

Она сбросила туфли и ступила на мягкий песок и бархатистый мох. Привычным взглядом художника окинула местность и тут же представила себе неутешительную картину: свои дорогие льняные брюки в изумрудных пятнах от мха. Светлая блузка тоже пострадает, но ее не так жалко, как брюки. Оглядевшись, она быстро сняла их, аккуратно повесила на спинку сиденья и пошла к ручью. К чему стесняться? Купаются и не в таком виде… Она стащила с волос шарф и пробежала пальцами по развевающимся прядям, чувствуя, как головная боль понемногу отступает. Выбрав мшистую лужайку, она села, с наслаждением откинулась назад и потянулась. Дорога — это всегда утомительно, тем более перелет, а тут еще похмелье…

Намочив шарф в кристально чистой, прохладной воде, Эшли отжала его и легла, накрыв влажной тканью лицо.

Боже, какая благодать! Через четверть часа такого отдыха она будет как огурец, и никакие заказчики, даже могущественные О'Мэлли, ей не страшны, хоть с ходу садись и рисуй их наследников.

— О, как хорошо, — бормотала она, представляя, как напряжение утекает из мышц в сырой прохладный мох. Окончательно расслабившись, она вновь переключилась на самое главное, не дающее ей покоя.

Как же быть с Робертом Олстоном? Она не думала разрушать семью, но не может быть, чтобы их семья была счастливой. Ведь жена владеет всем. Робби вкалывает в ее галереях, а сама она разъезжает по свету со своими друзьями-бездельниками. Робби достоин большего. А сколько восторга мог бы он сам подарить женщине! Почему бы ей, Эшли, не стать этой женщиной, раз уж его жене все равно?

До встречи с Робби она уж было отчаялась найти настоящего мужчину. Все те, с кем она знакомилась, полагали, что она вмиг отбросит кисть и побежит в постель. А Роберт отнесся к ней с уважением. К тому же эти его неотразимые манеры настоящего джентльмена! Короче, он перевернул все ее планы. До этого она годами отбивалась от поползновений всяких типов. Они считали женщину, прошедшую школу жизни и пишущую обнаженных мужчин, легкой добычей. А Робби первым делом предложил ей задушевную и целомудренную дружбу, и этим полностью ее обезоружил. Эшли была уже по уши влюблена, когда узнала, что у него есть супруга, с которой он не думает разводиться.

Ну и чего ради она снова изводит себя? Ведь приняла решение больше не вспоминать ни о Робби, ни о Марджи, забыть даже Чарли с его бесчисленными любовницами. Все, на время работы над портретами О'Мэлли выкинуть из головы всякие любовные заботы и думать только о детях и пейзажах!

Но беспокойные мысли уже неслись такой лавиной, что остановить их было просто невозможно. Прикусив губу, Эшли заставила себя разжать кулаки. Вся сложность в том, что Марджи Олстон ей нравится. Слава богу, она узнала обо всем за несколько дней до ее возвращения! Да, ей было горько и больно. Ну а застань ее Марджи в галерее, страстно обнимающей Робби? Нет, такое даже представить страшно.

Именно Марджи устроила вчера славную вечеринку в ее честь, именно Марджи оценила ее миниатюрные пейзажи и портреты, именно она добилась для Эшли заказа от О'Мэлли. Не случись вся эта путаница, она могла бы принять тот странный взгляд ее поблекших, выдающих возраст глаз за симпатию.

Ну и вляпалась же ты! — сказала себе Эшли, почувствовав, как снова напряглись мышцы шеи. Пойми, Эшли Мортимер, безболезненного выхода нет. Либо ты навсегда вычеркнешь Робби из своей жизни, либо довольствуйся теми мгновениями, которые он пожелает урвать для тебя от жены. Хватит тебе одной дружбы? А может, лучше все прекратить, пока дело не зашло слишком далеко?

Как часто ей приходилось жертвовать красивым фрагментом ради целостности композиции! Всякому художнику известно: соблазнишься на живописную деталь — потеряешь образ. Если деталь не дополняет замысла картины, то, как бы замечательно она ни была написана, ее необходимо безжалостно убрать, иначе погибнет все полотно.

Эшли отключилась от всего и заставила себя расслабиться, благо журчание ручья и шелест листвы действовали умиротворяюще.

И тут на нее чуть не наехал пикап. Вернее, на ее машину. Эшли поставила ее как можно ближе к краю, чтобы не загораживать проезда. Но, честно говоря, никак не ожидала, что кто-либо поедет этой узкой дорогой, а то бы вряд ли поддалась искушению понежиться полуодетой в незнакомом месте.

Господи помилуй, ну почему именно сейчас, когда у нее только стала проходить голова, сюда кого-то принесло?! С тяжелым вздохом она села, прикрыла колени шарфом и с негодованием посмотрела на нарушивший ее покой автомобиль. Собралась было шмыгнуть в машину за брюками, но не успела привстать, как из кабины пыльного и довольно помятого пикапа вылез крепкий верзила и направился к ней, уперев здоровенные загорелые ручищи в упругие мускулистые бедра.

Эшли, как бы защищаясь, подтянула к себе прикрытые узким шарфом колени и с вызовом посмотрела на незнакомца.

Взгляд ее скользнул по поношенным облегающим джинсам, довольно низко сидящим на узких бедрах, по выгоревшей хлопковой рубашке, открывающей широкую волосатую грудь; потом она рассмотрела внушительную челюсть и красивый крупный нос и, наконец, глаза, при первом взгляде на которые она не поняла, что же в них ее смущает. Но потом до Эшли дошло: несмотря на теплый ореховый цвет с зелеными крапинками, глаза незнакомца были холодными как вода в этом ручье. В них сперва блеснул жадный мужской интерес, потом удивление и только потом какая-то смутная мысль.

Что же говорят в подобных случаях? Эшли лихорадочно подыскивала подходящие слова, чтобы не показаться ни нахальной, ни слишком смущенной, и в то же время наблюдала, как эти удивительные глаза оглядывают ее всю — от голых пальцев ног, утопающих во мху, до гривы блестящих на солнце волос.

— Знаете, у вас такой вид, будто я навел на вас дуло охотничьего ружья, — бесстрастно, словно в пустоту, сказал мужчина. — Или это вы подумываете, как бы пристрелить наглеца? Считайте, что вам ничего не грозит, леди, но не стоит испытывать судьбу.

Эшли открыла было рот, чтобы дать ему достойный отпор, но тут незнакомец приблизился к ней вплотную. Запах его лоснящегося бронзового тела в пропитанной потом рабочей одежде ей понравился, как, впрочем, и сам нарушитель ее спокойствия; в нем ощущалась сила и мужественность.

Он кивнул на ее длинные голые ноги, потом на брюки, аккуратно сложенные на спинке сиденья, и хрипло спросил наглым тоном:

— Приглашаете развлечься, а?

Эшли хотела было кинуться к машине и схватить брюки, но дала о себе знать проклятая расслабленность. Она ограничилась тем, что оскорбленно поджала губы. Не такая уж она дура, чтобы подливать масла в огонь своим ответом!

Он без зазрения совести присел возле нее и с явным удовольствием стал в упор рассматривать ее настороженные зеленые глаза и презрительно выпяченную нижнюю губу, потом пододвинулся еще ближе, вознамерившись изучить глубокий вырез ее блузки. Потом, все так же молча, бесцеремонно стащил с ее коленей шарф.

Вот тут она уже не выдержала и вскипела, да и как могло быть иначе? Сверкнув глазами, она вырвала у наглеца шарф и потребовала, чтобы он проваливал отсюда и оставил ее в покое. Он принял вызов и пошел в атаку.

— Я так полагаю, это вы забрались на чужую территорию!

— Я кому-нибудь мешаю?

— Леди, если б вы вздумали мне помешать, я вмиг бы вышвырнул вас отсюда. Но коль скоро вам захотелось всего лишь обнажиться и изображать из себя лесную нимфу — или русалку, — тут я не имею ничего против. Могу даже составить компанию, вот только разгружу сено, поем и охотно присоединюсь к вам.

Эшли была не из пугливых, но все же невольно вздрогнула и не смогла скрыть свой страх.

Он бесцеремонно продолжил:

— Что, не нравлюсь? Вы просто пришли пообщаться с природой? А может, договоримся? Хотите, подыщу местечко поукромней, чем Змеиный ручей? Я сегодня добрый.

— Змеиный?! — в ужасе пискнула Эшли, на мгновение позабыв про свою злость на наглеца.

Он расхохотался, обнажив два ряда крепких белых зубов.

— Что, испугались? Или не знали, что природа не только зеленая травка, пушистый мох и чистая водичка, но и змеи, пауки, муравьи и всякие другие малоприятные существа? — Он усмехнулся. — Не бойтесь, Змеиный ручей получил свое название не за то, что его облюбовали змеи, а из-за своей извилистости. Если смотреть сверху, то кажется, что по земле ползет гигантская, переливающаяся на солнце змея.

Эшли облегченно вздохнула. Слава богу, хоть одной проблемой меньше. Но что же ей делать с незнакомцем? Его намерения ясны. Эшли попыталась было снова прикрыть колени шарфом, но затем, почему-то разочарованная его примитивным желанием, разозлилась. Разозлило ее и собственное смущение. Что это она, в самом деле? Не может поставить этого деревенского сердцееда на место?

— Послушайте, должна вас огорчить, ноя здесь на законных основаниях. Что же касается вас, то, явись я сюда хоть из пустыни, не стала бы торговаться с вами даже из-за глотка воды. Надеюсь, до вас дошло? — с улыбкой закончила она.

— О, ну конечно! — Он усмехнулся и вынул травинку, запутавшуюся у нее в волосах. Даже под слоем въевшейся пыли видны были красивые очертания его руки. Разумеется, на то она и профессиональный художник, чтобы подмечать такие детали.

Вздернув подбородок, она высокомерно смерила его взглядом, стараясь не замечать плотоядный блеск в его глазах. Слишком поздно она сообразила, что ее положение весьма невыгодно — сегодня она явно не в форме и плохо соображает. Единственное, что можно сделать, это осадить его пыл насмешкой. Чтобы он оставил ее в покое. Главное, не особенно церемониться с ним.

— Такое изысканное предложение подойдет лишь невинной деревенской простушке, — сказала она и усмехнулась про себя: с таким бабником вряд в округе осталась хоть одна невинная. — А меня оно как-то не привлекает. Видите ли, я никогда не питала слабости к… ну скажем, к приземленному типу. — Она многозначительно указала взглядом на его взмокшую от пота рубашку… И тут совсем некстати ее пронзил странный трепет. — Если вы куда-то спешите, не смею вас задерживать. А то я могу попросить О'Мэлли проводить вас с их территории…

Уж поскорей бы он убрался отсюда зализывать раны, нанесенные его самолюбию. Такой красавчик ведь наверняка не привык к отказам. Вот уж некстати подвернулся, не хватало еще тратить нервы на какого-то деревенского Казанову.

— Гм, вас проводить к ним, мэм?

Она метнула на него негодующий взгляд из-под длинных черных ресниц.

— Послушайте, мистер, вы сделали мне изысканное предложение. Я его отвергла. Думаете теперь хотя бы сорвать с меня чаевые? Да, меня ждут О'Мэлли.

Если она перепутала дорогу, то теперь влипла. Вроде бы по ориентирам все верно, но в незнакомой местности немудрено ошибиться.

Спокойно, приказала себе Эшли. Даже если она ошиблась, главное — не дать повода этому неотесанному Аполлону воспользоваться этим. Она собралась уже встать и юркнуть в машину, но он опередил ее. Сверкнув своими ореховыми глазами, он обернулся, вытащил ее брюки и встряхнул их.

— Вы, наверное, хотите вот это, мэм? Я бы на вашем месте надел, прежде чем отправляться к О'Мэлли. А вы как думаете?

Возмущенная Эшли выхватила у наглеца брюки и остановилась в растерянности. Не одеваться же перед ним! Но этот болван и не собирается уходить.

— Ну? — грозно протянула она.

Он изобразил на лице лакейскую услужливость.

— С вашего позволения, мэм, я подумал, не угодно ли, чтоб я проводил вас к О'Мэлли?

Черт знает что, это ничтожество и впрямь изображает из себя вежливого осла, да с каким смаком!

Она заметила, как он бросил взгляд в салон ее машины, где было уложено все необходимое для работы и разобранный мольберт. Красть нечего, так что уж это ей не грозит. Видимо, он работает у О'Мэлли. Или просто фермер-сосед, привез сено. Но кем бы он ни был, не хотелось бы, чтобы о ней судачили в округе.

Впрочем, что-то здесь не укладывается в здравый смысл. В самом деле, этот тип явно переигрывает, таких невежд, уж наверное, нигде и не встретишь. Хотя кто знает, как тут у них, в Ирландии? Возможно, здешние нравы гораздо проще и непритязательнее. А если учесть, что ей все лето придется работать тут, то, пожалуй, лучше не начинать свое пребывание с конфликта. Надо сохранять хладнокровие, ведь многое зависит от того, как она приспособится к этим людям.

— Так я подожду в своей кабине, мисс?

Эшли оставила без внимания эту уловку и воспользовалась его уходом, чтобы натянуть брюки и привести себя в порядок. Она забралась в машину, захлопнула дверцу, немного успокоилась и тронулась с места. В зеркале заднего вида показался старый пикап. Он двигался вслед за ней, рулоны сена покачивались над кабиной.

Эшли ужасно разозлилась, но все же могла не воздать должное его настойчивости. Все мысли, от которых она укрылась было у ручья, нахлынули снова. Она вспомнила, как часто доводилось ей разочаровываться в мужчинах за последний десяток лет. Одним из них был, увы, ее отец; она даже ушла из дому, не выдержав его распутства. Самцы. Самые настоящие. Пока их инстинкты удовлетворены, пока они довольны — все хорошо. Вот почему Эшли так быстро пленилась Робертом Олстоном. Во всяком случае он не только видел в ней красивую женщину, но и ценил ее ум, талант, профессиональную увлеченность, понимал, что она стремится к вершинам как в творчестве, так и в личной жизни.

Однако, пока ее разум кипел ненавистью к девяти десятым мужского пола, воображение, подкрепленное профессиональной наблюдательностью, подсовывало облик прекрасно сложенного мужчины: шапку красивых черных волос, прямой породистый нос с чувственными ноздрями и особенно глаза — глаза такого необычного цвета. Она даже увидела в них природный ум, незаурядный для работника фермы, который и сено сгребает, и скотину кормит.

Неожиданно показалась развилка. Эшли затормозила. Ну и куда дальше? Словно в ответ на ее сомнения, послышался короткий гудок. В зеркале заднего вида отражался тот же грузовичок. Мужчина указывал направо. Поверить? Он не первый, кто хотел обмануть ее в своих интересах. Впрочем, если он действительно собирался повалить ее в сено, то не стал бы терять времени на всякие уловки.

Она повернула направо и с некоторым облегчением увидела, как пикап прогрохотал в противоположном направлении и скрылся за небольшой сосновой рощицей.

2

Дом несколько удивил Эшли, хотя она и не смогла бы сказать почему. Как правило, ее клиенты имели дорогие стандартные особняки. Этот дом тоже был явно дорогим, но выстроен необычно. Он словно бы пробился и разросся ярус за ярусом под высокими, стройными соснами на горном склоне. Строение было, очевидно, больше, чем казалось снаружи. Она разглядела наверху два отдельных балкона, будто парящих в вышине.

Эшли с любопытством осматривалась по сторонам. Ей всегда хотелось до тонкостей узнать те места, где она бывала. Но часто приходилось переезжать, так и не впитав всю их прелесть. Где только она не побывала! И в Европе, и в Штатах, и в Латинской Америке и даже в Северной Африке, но нигде они долго не задерживались.

Веранда с фасада одним торцом почти зависала в воздухе, другой выходил в живописный сад. Эшли позвонила и стала ждать. Голова снова болела и кружилась. Дверь почти тотчас открыла женщина, будто только ее и ждала.

— А, вы — художник, — уверенно сказала она.

— Совершенно верно. Эшли Мортимер. — Эшли поздоровалась. Кто она, эта пухленькая миловидная женщина? Миссис О'Мэлли? Пожалуй, нет.

— Меня зовут Зила Брайен, я экономка. Мы вас ждали в эти выходные, но не знали, когда вы точно приедете. — По ее немолодому, но еще довольно привлекательному лицу пробежала тень смущения. Она повела Эшли по широкой застекленной веранде, заставленной всевозможными растениями в горшках и кадках. — Думаю, вам хотелось бы поскорее устроиться. Сейчас я разыщу мужа, он перенесет ваши вещи.

Она направилась вперед, и ее шаги то гулко отдавались от темного полированного пола, то шуршали по всевозможным коврикам явно ручной работы. У этого дизайнера смелая фантазия, с уважительным восторгом подумала Эшли.

— Дело в том, — на ходу говорила экономка, — что мы ожидали мужчину. Мистер О'Мэлли сказал, что портреты мальчиков будет писать почтенный джентльмен из Лондона по фамилии Мортимер, но… — Она замялась, потом продолжила: — Потом он вдруг позвонил и сказал: я, мол, ошибся, к нам приедет леди. Мы и подумать не могли… — пробормотала она, открывая дверь.

Спальня оказалась просторной. Зила прошла к окну и подняла тонкие шелковые шторы, открывая вид на зеленую долину.

— Мы думали устроить вас в комнате мистера Лоренса с его ванной, но я посчитала, что вам лучше поселиться в комнате мисс Кларк, хотя бы на первое время.

— Да, но…

— Позже мы все обсудим, не волнуйтесь, — по-хозяйски значительно ответила женщина. Она указала на большой стенной шкаф и роскошную ванную, выложенную плиткой из сланца и керамики цвета лазури.

Эшли подошла к застекленной стене и увидела, что она открывается на один из балконов, которые она заметила прежде; он был довольно высоко и словно бы свободно парил в воздухе. Эшли рискнула глянуть вниз, и у нее перехватило дыхание.

— Боже, ни за что на свете не подойду к перилам! — рассмеялась она.

— Боитесь высоты?

— Немного, но ничего, привыкну. Наверное, это из-за того, что у меня сегодня целый день болит голова. Дорога и все такое…

Зила Брайан понимающе кивнула, и Эшли почувствовала, что ей уже нравится эта милая женщина. Если и О'Мэлли таковы, то у нее вообще все пойдет как нельзя лучше.

— А хозяева дома?

— Где-то поблизости, а мальчики наверняка резвятся или лазают по скалам. Примчатся как всегда с волчьим аппетитом, так что пора что-нибудь приготовить. Если хотите чаю, пойдемте со мной на кухню. Мы тут живем по-простому, мисс Мортимер. А аспирин найдете в аптечке в ванной.

— Пожалуйста, зовите меня Эшли. Я с удовольствием выпью чаю, только умоюсь и приму лекарство.

Эшли понемногу освоилась и за чашкой чая подумала, что неплохо бы потихоньку расспросить о красивом работнике. Было бы здорово написать его портрет, подчеркнуть контраст потного мускулистого тела и прохладных умных глаз. Он тогда совсем загордится, лениво усмехнулась она. Хотя куда уж больше. Совершенно очевидно, что он прекрасно знает свои достоинства. Самое ужасное, это когда красавцы открывают рот. Почти каждое предложение начинается со слова «я». А этот субъект наверняка мечтал бы покорить полмира, даром что носит сапоги и дурацкую шляпу. Шляпу она заметила в кабине пикапа — широкополая, соломенная, с загнутыми полями. Зато сразу видно, что уж он-то знает, где у коровы хвост, а где морда.

Но тут ей вспомнились его глаза — чересчур умные. Возможно, зря она обращалась с ним так пренебрежительно. Просто по работе ей слишком часто приходилось видеть похвальбу и тщеславие, но, если уж по справедливости, конюху О'Мэлли есть чем похвалиться.

Пока Эшли отдыхала и попивала чай в компании любезной экономки, ее вещи перенесли в дом, а машину поставили на заднем дворе.

Поинтересовавшись, прошла ли у нее голова, Зила сказала:

— Мистер Лоренс объяснит вам все, что касается заказа. Он приедет не раньше вечера, кажется собирался заглянуть в Таллоу.

Зила говорила вполголоса, и вскоре Эшли поняла, что это ее обычная манера.

— Не знаю, приедет ли он обедать, поэтому не буду готовить что-то особенное — все равно перестоит, пока он мотается. — Последние слова прозвучали каким-то непонятным намеком.

Эшли подумала, что этот явно подкаблучный Лоренс окажется самим О'Мэлли, а глава семьи скорее всего его жена. По великолепно обставленному и украшенному дому видно, что благоустройством здесь занимался человек с характером.

Эшли сполоснула чашку и поставила на сушилку для посуды.

— К обеду нужно одеваться? — Она всегда была готова приспособиться к образу жизни тех, с кем приходилось работать, если это, конечно, не ущемляло ее достоинства.

— Ваш костюм прекрасно подойдет, — ответила Зила, бегло взглянув на бирюзовые брюки и атласную блузку. — Мы одеваемся, только когда здесь бывает мисс Кларк, а мистера Лоренса и мальчиков это не волнует. Хорошо еще, если они явятся в рубашках.

Становится все любопытнее, размышляла Эшли, стоя под душем. Горячие струи смывали напряжение и усталость. До этого она с досадой обнаружила несколько пятен на брюках. Наверное, испачкалась, пока их отвоевывала и надевала. И то спасибо, что ее не изнасиловали или еще чего похуже.

Она услышала, как мальчики протопали на кухню и как экономка строгим голосом отправила их мыть руки. Похоже, нелегко ей придется с их портретами, ведь это вам не ангелочки с белыми крылышками.

И она снова подумала о миссис О'Мэлли. Наверняка здоровьем ее бог не обидел. Ведь во всем доме чувствуется твердая рука. Может статься, она так же мало времени проводит с мужем, как и Марджи Олстон. Возможно, у них вообще много общего. Тогда понятно, почему этот мистер Лоренс под каблуком у экономки. Если он не способен удержать жену, то и для экономки не закон. Быть может, такое положение его даже устраивает, как, впрочем, и Робби Олстона, запоздало подумалось ей.

Полуодетая, она вышла на балкон, плавными движениями расчесывая волосы. Здесь ее никто не увидит, ведь вокруг простираются лишь пастбищные луга. Нужно привыкнуть к высоте. Вообще-то раньше она не боялась высоты, а тут что-то голова начала кружиться. Не слишком приятно. Может, у нее начинается мигрень? Прежде она такого не замечала. Наверное, все же сказалось утомление дорогой и вчерашние излишества.

Кто же эта мисс Кларк и что она здесь делает? Эшли всегда несколько дней осваивалась на новом месте, потом вся уходила в работу, стараясь никому не мешать. К сожалению, случалось, что она, находя общий язык с детьми, презирала родителей — бывало, портрет заказывали лишь затем, чтобы прихвастнуть перед друзьями и деловыми знакомыми.

Но она, черт возьми, столько лет упорно трудилась не ради того, чтобы рисовать на потребу родительскому тщеславию! Ей иногда казалось, что родители заказывают портрет, чтобы не позабыть лица собственных детей, которых отсылали то в лагерь, то в школу-интернат. Кое-кто явно предпочитал видеть, но не слышать свое дитя. Но вроде у О'Мэлли не так, судя по веселому детскому шуму.

Обедать еще было, по-видимому, рано. Хорошо бы сейчас стаканчик хереса, чтобы снять напряжение. Все-таки первый день в новой обстановке. Она надела один из своих традиционных костюмов: юбку цвета слоновой кости с расшитым бисером поясом, за который на ярмарке заплатила бешеные деньги, снова вышла на балкон и устремила взгляд вдаль, на линию горизонта.

Место чудесное. Она станет с упоением изучать ландшафт, сделает несколько акварелей для начала и, если позволит время, небольшие пейзажи маслом. У Робби ее миниатюрные пейзажи шли нарасхват и за хорошую цену. А ведь они, собственно, поначалу делались как эскизы к ее пейзажным портретам, это очень удобно. Эшли лелеяла надежду скопить денег, чтобы навестить отца; теперь он почти постоянно жил на острове Мартиника. Конечно, если удастся притерпеться к его разнесчастному распутству.

Не успев овдоветь, он стал менять женщин как перчатки. О как безжалостен он был в своих отношениях с ними! Эшли ужасно страдала из-за поведения отца, пока не уехала учиться…

Она заставила себя снова любоваться склонами гор. Длинные лучи заката освещали пастбище, усеянное ковром желтых и голубых цветов. Слева угадывались очертания старых ветвистых яблонь. В них ощущалась какая-то неистребимая воля к жизни, словно они навечно вцепились в горный склон своими корнями. Она невольно вздохнула и отвернулась.

Вновь послышались звонкие детские голоса. Эшли закрутила и заколола волосы на затылке заколкой и отправилась знакомиться. Многое зависит от первой встречи с родителями. Само место замечательное, и мальчики, похоже, здоровые и послушные. Родители — вот кто определит ее планы на лето.

Ей попадались такие, что стояли у нее за спиной и не доверяли ни одному мазку; некоторые беспрестанно заставляли бедного ребенка сидеть прямо, улыбаться и не смотреть букой. Один старый кретин все зудел нервному тринадцатилетнему мальчику, чтобы он ни на дюйм не поворачивал головы, иначе выйдет нос картошкой. Таким он у него и был, и мальчик прекрасно об этом знал, поэтому в глазах Эшли поведение отца было непростительным.

Эшли вошла в большую комнату, обшитую деревянными панелями. Ни хозяин, ни хозяйка еще не появились. Она пожала плечами и осмотрелась с живым интересом; ей очень понравился огромный камин в виде скалы и мебель причудливо смешанных стилей. Здесь было все, от замши до китайского шелка, от продолговатых пластиковых столов до бюро времен королевы Анны. И все вместе, как ни странно, составляло изящный ансамбль.

На мгновение Эшли смутилась, что пришла без приглашения, не познакомившись с хозяевами, но тут же гордо вздернула подбородок: это им не хватает светских манер. Все-таки она гостья, пусть даже на деловых условиях.

Она обернулась на шум за спиной, приготовив непринужденную улыбку, но улыбка застыла у нее на губах при виде человека, вошедшего в комнату, а рот изумленно открылся.

— Что вы здесь… Кто вы, в конце концов?!

Но она уже знала ответ. Вспыхнув от негодования, Эшли поджала губы.

— Я Лоренс О'Мэлли, мисс Мортимер. Надеюсь, вам все пришлось по вкусу? Извините, что заставил вас ждать, но, как вы помните, прежде чем присоединиться к трапезе, мне нужно было разгрузить пикап с сеном. Я ведь вам предлагал поехать вместе, — напомнил он и сардонически повел темной бровью, оглядывая ее юбку и тонкие щиколотки, охваченные золотистыми ремешками босоножек.

Глаза ее гневно сузились. Ей плевать на его насмешки, за ней тоже не заржавеет. Но одно дело бросить ему пару уничижительных фраз — он их заслужил, — и совсем другое — сознавать, что он одержал верх.

От гнева щеки ее залились краской, и в глазах заплясало изумрудное пламя. Она лихорадочно подыскивала подходящие слова.

— Добрый день, мистер О'Мэлли. Спасибо, меня все вполне устраивает. — Ледяной тон, надменный вид. Если он захочет найти другого портретиста, чтобы запечатлеть своих буйных отпрысков для грядущих поколений, она переживет такую потерю. Хотя пока нет смысла осложнять положение, сложностей и так хоть отбавляй, взять хотя бы Робби.

— Позвольте предложить вам… коктейль? Херес? — Он с мужественной грацией подошел к массивному буфету.

Эшли ответила холодно и строго.

— Пожалуйста, херес. Сухой, если есть.

— Конечно. Простите, я тогда не догадался предложить вам крем для загара.

Она сделала вид, что не заметила ответного выпада, спровоцированного ее тоном. Чего еще мог он ожидать после своих приставаний у ручья, угроз и гнусных предложений? Она не девочка, чтобы вспыхнуть и смутиться, когда на нее обращает внимание эффектный мужчина. Эшли с детских лет видела вызывающее распутство отца, который не мог оценить натурщицу, не переспав с ней. И у нее не было ни малейшего желания следовать примеру таких натурщиц; ей хватит ума не осложнять себе жизнь связью с женатым мужчиной. Во всяком случае, до последнего времени хватало. Не обращая внимания на лукавые искорки в глазах своего заказчика, Эшли отвернулась и принялась рассматривать одну из картин на стене. Господи, ну почему все так запутывается?!

Эшли неторопливо потягивала херес, наслаждаясь замечательным вкусовым букетом. Украдкой она наблюдала, как Лоренс О'Мэлли выбрал диск с полочки в шкафу и вставил его в проигрыватель. Комнату наполнили изысканные звуки оперы Пуччини «Чио-чио-сан».

Хоть бы поскорее пришла миссис О'Мэлли, в отчаянии подумала Эшли. И где дети? Трое шумных мальчуганов разрядили бы напряженную атмосферу. Она быстро сделала последний глоток и едва не поперхнулась.

А может, у нее чересчур разыгралось воображение? Порой его просто не уймешь, это из-за ее профессии, что ли? Она снова покосилась на О'Мэлли, постаралась подольше задержать на нем взгляд. Профессиональным глазом отметила, как живописно темная рубашка оттеняет золотистый загар кожи. Красиво зачесанные волосы имели чуть заметный синеватый, холодный отлив. Только сейчас она заметила в них легкую седину. При первой встрече он если и был причесан, то разве что вилами, да и ей и некогда было обращать внимание на такие пустяки — унести бы ноги живой и невредимой.

Терпение ее наконец лопнуло. Она решительно поставила пустой бокал на журнальный столик и пошла в атаку:

— Зачем вы притворялись наемным работником?

— Дорогая мисс Мортимер, так вот что вас смутило!

От его неслыханного нахальства она еще больше вскипела. Чтобы не вспылить, подошла к окну… и засмотрелась на живописный закат.

— Все-то вы прекрасно понимаете, — ответила она, немного успокаиваясь. — Вы заставили меня поверить, что направляетесь… э-э… на скотный двор.

— Так оно и было.

Наглец! Он, видимо, находит извращенное удовольствие в том, что поставил ее в такое неловкое положение. Развалился в своем огромном замшевом кресле и самодовольно ухмыляется, потягивая виски. Она готова была его придушить. Проклятье, почему она позволяет ему так играть собой?! Обычно ее трудно вывести из равновесия.

— К слову об обманах, мисс Мортимер. Не могли бы вы объяснить, почему на месте заказанного нами портретиста оказались вы?

Эшли потеряла дар речи и, потрясенная, уставилась на него. Но не успела она произнести и слова в ответ, как в комнату ворвались трое мальчиков — все чистенькие, наспех одетые и удивительно похожие друг на друга.

— Мисс Мортимер, позвольте познакомить вас с моими племянниками — Питер, Патрик и Денни. Вон тот, с синяком, Денни, а из близнецов тот, у кого неправильно застегнута рубашка, Патрик.

За полчаса Эшли узнала, что родители уехали на все лето в Канаду, а мальчики остались на каникулы с любимым дядей. И явно одичали за это время. Манеры у них отличные, но ясно, что они не привыкли находиться в обществе старших. Беседа захлебывалась в водовороте тем — от любимой кобылы и связанных с нею планов по улучшению породы до влияния луны на их местность, а еще о том, разрешат ли им этим летом взобраться на Бутыль-гору.

Из близнецов более непосредственным оказался Патрик. Он чуть не вывел Эшли из равновесия шквалом бесхитростных вопросов. А правда, что художники рисуют людей голыми? Почему? А сам художник надевает что-нибудь, когда рисует? Ребенок был убежден, что если человек голый, то, значит, это художник. Ведь тогда он не измажет краской одежду.

Лоренс О'Мэлли на все вопросы отвечал в высшей степени серьезно, а Эшли волновалась и тщетно пыталась выглядеть спокойной. А что ей оставалось делать? Слава богу, когда пришла ее очередь отвечать, над ее неловкими объяснениями никто не посмеивался. Она попыталась объяснить, что художникам, пишущим человеческое тело, нужно знать его строение, чтобы изображать грамотно, и когда художник что-то пишет — будь то гумно, берег моря, ваза с фруктами или обнаженная модель, — то смотрит на все это аналитически, как на объективную реальность, то есть превращает все в ряд перспектив, ракурсов, линий, объемов… И, нет, художник не раздевается, когда работает, потому что краски отмываются лишь такими составами, от которых на коже остаются ожоги.

Лоренсу пришлось объяснять, что такое аналитический объективизм, что он и сделал. При этом он поглядел на Эшли с некоторой озадаченностью, лишь едва прикрытой светской любезностью.

Поскольку мальчики договорились с дядей на следующий день встать до зари и отправиться на рыбалку, то ушли рано, оставив Эшли и Лоренса в гостиной. Он предложил ей бренди к кофе, но она вежливо отказалась. Потом он поставил другой диск, с какой-то медленной, спокойной музыкой.

Они заговорили о комнате, отведенной ей под студию, и он пригласил Эшли осмотреть ее. Она уже немного расслабилась, и ей не хотелось покидать эту просторную гостиную, не хотелось выходить из-за большого стола, разделявшего их. Лоренс О'Мэлли был безумно привлекателен, и по опыту она уже знала, что может поддаться мужским чарам. А сейчас тем более ей трудно будет устоять. После истории с Робби она ощущает в себе какую-то неутоленность, в таком состоянии можно натворить глупостей.

Эшли отклонила его предложение, промямлив что-то об освещении с северной стороны. Потом искусно обошла прямой вопрос о своей личной жизни. Вряд ли стоит об этом распространяться с заказчиками — особенно такими, как Лоренс О'Мэлли.

Уловив подходящую минуту, Эшли пожелала хозяину спокойной ночи и ушла, сославшись на усталость и головную боль.

А ведь Лоренс не объяснил, почему они ждали мужчину, внезапно мелькнуло в голове, когда она уже собиралась лечь и намазалась кремом. Возможно, это отец, но при чем здесь он?

Уснуть ей не удалось. Она лежала на роскошной кровати уже битых два часа, смотрела на плывущий по царственному небу месяц и пыталась суммировать все впечатления прошедшего вечера.

Она вспоминала, как за столом все пятеро с удовольствием ели аппетитную жареную рыбу, молодую картошку и зелень. Усталость и напряжение как-то незаметно прошли. Она успела кое о чем расспросить, но в основном, откинувшись на спинку стула, слушала беседу четырех О'Мэлли на абсолютно незнакомые ей темы.

Интересные люди, сонно подумала она. За окном на все лады заливался соловей. Она заслушалась и незаметно уснула.

Как ни странно, спала она отлично. Проснувшись, Эшли ощутила давно позабытую бодрость. Мальчиков, конечно, надо писать на лоне природы. И пусть каждый поможет ей найти подходящее место для своего портрета. Как правило, родители настаивают на том или ином фоне, исходя их своих личных соображений, но Эшли надеялась, что Лоренс разрешит всем троим сделать так, как им нравится.

Прежде чем приступить к наброскам, понадобится несколько дней, чтобы прочувствовать здешнюю природу. Сколько здесь бесподобных видов! Раньше-то она ездила все больше по городам.

На завтрак подали домашнюю ветчину и яблочную шарлотку. Эшли такого изобилия хватило бы чуть ли не на целый день. Но все было так вкусно, что она моментально уплела весь завтрак.

— Не раскормите меня, Зила, — шутливо пригрозила она экономке.

— Учтите, я привыкла кормить мужчин. Эти мальчишки лопают как лошади.

Эшли со свойственной ей прямотой попросила рассказать ей о семье О'Мэлли. Есть ли у Лоренса жена, она не поинтересовалась. Какое ей, в конце концов, до этого дело! Дети и пейзажи — вот единственное, что займет на это лето все ее мысли. К тому же выглядит он так независимо, что наверняка не женат.

— А родители мальчиков появятся здесь хоть раз за лето? Наверное, заказ делала миссис О'Мэлли? По правде говоря, я до сих пор не знаю, на кого буду работать.

— Заказ сделали вместе мать и отец, Глория и Джералд О'Мэлли. Мистер Лоренс — брат мистера Джералда. Мистер и миссис О'Мэлли ездят куда-нибудь каждое лето, а этих чертенят оставляют на нас с мистером Лоренсом. Он-то приезжает на месяц-полтора отдохнуть, но сорванцами не тяготится. Он бы не стал возиться с ними, если бы не хотел. Не такой уж он покладистый, как кажется на первый взгляд.

Покладистый? Может, они говорят о разных людях?

— Вы упоминали некую мисс Кларк. — Может, теперь все прояснится и станет на свои места.

— Это сестра миссис Глории, мисс Кэтрин. — Зила бросила лепешку теста на посыпанную мукой доску и откинула со лба прядь седых волос. — Она появится здесь со дня на день. Когда мистер Лоренс приезжает сюда, она даром времени не теряет.

Эшли озадаченно сдвинула брови. Дело принимает сложный оборот. Она готова держать пари, что Кэтрин интересуется дядей племянников куда больше, чем ими самими. Почти тотчас же ей пришла в голову и другая мысль: как отнесется Кэтрин к ней, все-таки она, Эшли, пробудет здесь все лето. Похоже, тут ее ждет много занятного. На весь сезон хватит: от ознакомления с обстановкой и предварительных набросков до эскизов гуашью и окончательной работы маслом.

Она отщипнула кусочек теста и задумчиво прожевала.

— Вы не знаете, какую комнату мне отведут под студию?

Конечно, в основном она будет писать на природе, но и в студии предстоит поработать немало.

— Пойдете вот так, направо, — указала Зила испачканным в муке пальцем, — это будет последняя дверь. Коннор убрал оттуда кровать, переставил ее в подсобку, поскольку мы планировали устроить вас рядом с комнатой мистера Лоренса. Но ее можно предоставить мисс Кларк, когда она пожалует. — Серые глаза Зилы лукаво заблестели, и Эшли поняла, что она не такая уж недалекая и простодушная, как кажется на первый взгляд. — Ничего страшного, обоснуетесь в ее комнате. Поверьте, она не станет возражать.

— Кстати, мой отец Чарлз Мортимер тоже портретист. Вы, наверное, ожидали его вместо меня. Но он живет далеко отсюда. Нас то и дело путают из-за фамилии, но по манере мы совершенно разные. Чарлз пишет в основном боссов типа председателя правления или президента банка, почти всегда в парадных мантиях с бриллиантами. А моя специализация — детские портреты.

— Да мне-то все равно. Это миссис Глория каждое лето придумывает что-нибудь эдакое. В прошлом году, например, ей пришло в голову научить мальчиков выживанию в трудных условиях. Но, слава богу, мистер Лоренс положил этому конец. Сказал, что сам обучит их всем этим выживаниям и незачем им плавать по реке в пластиковых пакетах.

Где-то хлопнула дверь.

— А вот он и сам. Сказал, что покажет вам окрестности.

Вошел Лоренс О'Мэлли. Сегодня на нем были брюки защитного цвета и другая хлопковая рубашка, тоже выгоревшая; широкие плечи, казалось, вот-вот разорвут ворот. Он задорно ухмыльнулся, плюхнулся на стул рядом с Эшли, налил себе чашку и подлил ей.

— Ну что, осмотрите студию? Давайте выясним, подходит ли вам ее расположение для освещения с севера. Если что не так, стоит вам только намекнуть — и мы мигом подыщем что-нибудь получше.

— Спасибо. Я уверена, что вы все выбрали правильно. Вообще-то я пишу на природе, как только завершаю предварительную работу. Я не привередлива, просто освещение с севера удобнее. Неприятно, когда начинаешь работу с утра. А к полудню освещение уже совсем под другим углом.

Вдруг она заволновалась: а что, если О'Мэлли хотят изобразить детей в стандартной, школьной обстановке — книжный шкаф, любимый щенок, серьезное личико?

— Да, вы же не посмотрели мои работы, мистер О'Мэлли. Если вы ожидаете портреты в духе моего отца, то наверняка мой стиль вам будет не по вкусу.

Лоренс игриво прищурился и расплылся в ослепительной улыбке.

— О, в этом отношении можете не волноваться. Мне нравится ваш стиль. Он мне очень по вкусу, — сказал он ласково и многозначительно.

Зила покачала головой и прищелкнула языком. Эшли помрачнела.

— Мистер О'Мэлли, если вам угодно…

— Зовите меня Лоренс, а то получается неразбериха, когда мы с Джералдом оба здесь.

Она сделала глубокий вдох и уверенно продолжила:

— Мистер О'Мэлли… то есть… ну ладно… Лоренс! У меня с собой слайды и диски, на них представлены некоторые мои работы. Думаю, вам стоит с ними ознакомиться, чтобы вы сразу знали, за что платите деньги.

Он встал и лениво потянулся, щеголяя узкими бедрами и широкими плечами. Но Эшли безразлично уставилась в окно. Подумаешь, фигура! Пусть выставляет свои мускулы перед местными красотками. Она слишком хорошо знает все мужские достоинства, и ее это не трогает. Еще не хватало восхищаться каким-то крутыми бицепсами и безупречным носом!

— Если бы не кидал сено, то, наверное, совсем позабыл бы, что у меня есть мышцы. Идем? — бросил он через плечо, направляясь к двери.

Эшли вяло поплелась за ним. Вот же нашелся изысканный кавалер! Она видит его насквозь, не раз встречала таких. Конечно, в живописной рощице восхищенные улыбки и пикантные фразочки производят впечатление, но она проходила это еще десять лет назад.

Эшли следовала за Лоренсом. Стук его поношенных ботинок отдавался по всему коридору.

— По всей видимости, вам хотелось бы знать об условиях заказа, уважаемая мисс Эшли Мортимер. Так вот, платить вам будет мой брат Джералд, хотя приглашены вы от имени моей невестки Глории. Ей рекомендовала вас одна ее — а может, и ваша — приятельница. А мне поручили только наслаждаться этим процессом.

Насмешливые нотки в его голосе задели Эшли.

— По-моему, вы не одобряете этой затеи.

— Что до меня, то я счастлив принимать вас как гостью. Но мне непонятно, чего ради заказывать портрет ребенка десяти-двенадцати лет.

В это время они растут как на дрожжах и меняются чуть ли не каждый день.

Лоренс с усилием распахнул дверь и провел ее в залитую светом комнату. Хоть он и был на голову выше, Эшли умудрилась взглянуть на него свысока, надменно возразив:

— Мне бесконечно приятно, что вы счастливы, мистер О'Мэлли, но я здесь не ради вашего удовольствия. Ваша невестка, по всей видимости, лучше разбирается в живописи. Во всяком случае, она понимает всю ценность хорошего детского портрета. Во-первых, он надолго сохраняет память о детстве ребенка. Во-вторых, многие черты характера, запечатленные на картине, проявляются в зрелом возрасте и можно проследить их развитие. Даже если родители захотят сделать другой портрет через несколько лет, этот не утратит ни своей художественной, ни изобразительной ценности.

Похоже, чем больше она негодует, тем веселее и приятнее ему.

— А почему бы не сделать фото? — спросил он нарочито по-деловому. — Это намного быстрее и чертовски дешевле, да и сходство гарантировано.

Ее щеки вспыхнули гневным румянцем. Она порылась в сумке и достала цифровой фотоаппарат.

— Ну что ж, милости прошу в мою студию. Могу даже одолжить вам камеру. Но не забывайте, мистер О'Мэлли, что фотографии передают лишь внешний облик, к тому же они выцветают. А картина, если создать ей условия, сохранится надолго.

Он обхватил ее за плечи и подвел к широкой стеклянной стене.

— Ладно-ладно, юный Боттичелли, я сдаюсь. — Он засмеялся. — А вас уж очень легко раздразнить. Ну, что скажете о своей новой студии? Как насчет освещения с севера и всего прочего?

Сбитая с толку быстрой сменой его ролей, Эшли стояла посреди комнаты и хмурилась. Все было оборудовано превосходно, даже зеркало во всю длину очень кстати. Посмотреть на красавчика Лоренса, так он тоже явно считает, что все в лучшем виде.

— Ну так как? — Он ждал восторгов.

— Ваша взяла, — проворчала она. — Лучше не придумаешь. Даже немного жаль, что основная работа пойдет на воздухе.

Медленно, с неохотой она перестала ощетиниваться и выдавила из себя улыбку. Солнечный зайчик блеснул на окне и отразился в глазах. Каким-то образом их взгляды встретились. Когда она наконец сумела отвести глаза, смущение и неловкость стали еще ощутимее.

Эшли постаралась переключиться на другое и бойко продолжила:

— У меня с собой ручной диапроектор со слайдами, можно посмотреть прямо здесь, а потом, если захотите, я дам вам диск… — Она вытащила небольшую коробку из сумки. — Вот, посмотрите, какова моя специализация. — Эшли вставила слайд в прорезь и протянула ему проектор.

Он стоял к ней вплотную, подолгу изучая каждый слайд. Его рука как бы ненароком легла ей на плечо, а когда он склонился над проектором, с поразительной тщательностью изучая каждый слайд, лицом то и дело норовил прижаться к ее волосам. Но стоило ей чуть-чуть отодвинуться, как он тотчас задавал какой-нибудь вопрос относительно того или иного слайда, и ей приходилось вместе с ним смотреть в проектор.

Наконец, заметив в уголках его губ самодовольную полуулыбку, Эшли отстранилась и стала с озабоченным видом распаковывать всевозможные банки и бутылки с красками и растворителями, хотя спешить было некуда.

— Если вы хотите еще о чем-то спросить, я обстоятельно отвечу вам, но немного позже. А сейчас, если позволите, я займусь этими банками и бутылками, а то как бы они не протекли.

Лоренс пробормотал какие-то вежливые извинения и с невозмутимой неторопливостью направился к столу за новой коробкой слайдов.

Эшли пыталась сообразить, под каким предлогом его выдворить. Тщетно она старалась не замечать его присутствия, это было все равно что не замечать действующего вулкана во дворе собственного дома. Отказавшись от его помощи, она сама установила мольберт, достала рулоны холста и развесила их по стенам. Это служило чем-то вроде творческой медитации; она всматривалась в голые холсты до тех пор, пока в ее воображении не начинали проступать неясные очертания будущих картин.

На кухонном столе с обшитой металлом столешницей, принесенном сюда специально для нее, она разместила палитру и пухлые тюбики с масляной краской, расставив так, чтобы все было под рукой.

— Расскажите-ка мне вот об этом, — донесся голос Лоренса. Он так держал проектор, что ей пришлось чуть ли не лечь на него, чтобы посмотреть в окуляр.

Она нервно схватила его за руку и силой потянула проектор на себя — не нырять же головой под самый его подбородок. Какого черта он играет в кошки-мышки?! — с раздражением подумала она. Но попробуй только намекнуть ему об этом — за очередной колкостью дело не станет.

— Ну что там? — отрывисто спросила она, еще не заглянув в проектор.

— Такое странное выражение лица… не знаю, как и сказать. Совсем не похоже на всех остальных. Это было сделано намеренно?

Она прищурилась и посмотрела на слайд.

— О господи, — пробормотала Эшли в ужасе и прислонилась головой к его плечу. Чуть успокоившись, она тихо сказала: — Я не собиралась брать это с собой.

Потрясенная, Эшли отложила проектор и отошла. А она-то надеялась, что позабудет этого несчастного ребенка. Его портрет она закончила незадолго до Рождества. Почувствовав, что Лоренс смотрит на нее, она обернулась. Он ни о чем не спрашивал, но ей почему-то захотелось рассказать ему. Возможно, чтобы прогнать этот кошмар.

— Я думала, никто не заметит. Честно говоря, я даже боялась, не плод ли это моего воображения. — Она взяла свою любимую кисть и стала теребить ее. — У Джонни была лейкемия. В то время ему ненадолго стало лучше. Но, очевидно, ни он, ни я не смогли скрыть предчувствие близкой смерти. — И спустя полгода это глубокое впечатление все так же преследовало Эшли. Тогда она разрывалась между тем, что не справится с этим заказом, и тем, что не может не писать.

Лоренс неторопливо вставил в проектор другой слайд и почти тотчас же попросил объяснений.

Как искусно, просто мастерски он манипулирует моим настроением, мелькнула у нее мысль.

— А, это Мейбл, маленькая хулиганка в ангельском платьице. Ее мамаша вздумала уберечь ее от взросления и вечно одевала в лакированные туфельки с кружевными носочками, даже когда бедняжка стала носить бикини и заигрывать с каждым встречным. Страдалица Мейбл устраивала матери жуткие скандалы. — Эшли мимолетно улыбнулась, вспомнив тринадцатилетнюю чертовку. Незабываемые четыре недели! — Слава богу, ваших мальчишек не подавляют. Я кое-что поняла, рисуя детей: хотя их кипучей энергией удается управлять, сдерживать лучше не стоит, иначе не миновать грандиозного взрыва.

— Короче говоря, вы не сторонница дисциплины, — заключил Лоренс.

Эшли резко повернулась и с укором взглянула на него.

— Я этого не говорила. Я только хотела… впрочем, вряд ли вас интересуют мои мысли о воспитании детей. Ну что ж, если вы желаете спросить что-нибудь еще о моей работе, мистер О'Мэлли, я с удовольствием вам отвечу. Если же нет… — Она красноречиво оборвала фразу и как можно крепче сжала красивые полные губы.

3

До обеда мальчики показывали Эшли окрестности — ей захотелось поискать подходящие места для работы. И теперь у нее ужасно разболелись мышцы: отвыкнув лазить по горам, Эшли и забыла, что мышцы могут так ныть. Сообрази она раньше, что владения О'Мэлли не ровная полянка, ей, пожалуй, удалось бы растянуть прелесть таких прогулок на несколько дней. Сорванцы же решили ее испытать, а когда она раскусила их замыслы, отступать было уже поздно.

И все же ей удалось одержать победу хотя бы внешне. Коварная троица водила ее по горной дороге кругами. Наконец, на третьем круге, до нее дошло, что эту дорогу она уже видела. Это ее раздосадовало, но мальчикам она не призналась, а тонко намекнула, что им не удалось обвести ее вокруг пальца.

— Спасибо, ребята, вы уделили мне немало времени. Теперь бегите, если у вас дела. Маршрут я помню, так что четвертый круг сделаю сама, — сказала она серьезно и едва не расхохоталась, увидев, как Питер сконфуженно опустил глаза.

Мальчишки побродили с ней еще с полчаса, но уже не пытались водить ее за нос и перемигиваться. А когда они захотели показать ей свою Бутыль-гору и научить ловить раков, стало очевидно, что она окончательно победила.

До обеда оставалось еще немного времени. Эшли лежала в ванне и смотрела на розовые облака, уплывающие за горизонт. До чего же медленно отступает ноющая боль в мышцах! Проклятое самолюбие! Ну теперь уж все, с нее хватит.

После обеда мальчики ушли к себе играть в новую компьютерную игру. Пить кофе Лоренс предложил на балконе. Эшли согласилась.

— Только я пока вниз смотреть не стану.

— Не переносите высоту?

— Вообще-то я вроде этим не страдала. Наверное, просто надо привыкать постепенно. А вот когда я опять отправлюсь с мальчиками лазить по горам, обязательно дайте мне с собой защитные очки.

Она со стоном неловко опустилась на подушки шезлонга.

— Неплохую прогулочку они вам устроили, а? — усмехнулся Лоренс и подал ей чашку кофе с апельсиновым ликером.

— Могли бы меня предупредить. Я-то полностью доверилась дьяволятам, пока мы не стали карабкаться по одной и той же горе в третий раз.

— Я полагал, что вам важно узнать, кого вы будете писать, прежде чем приступить к работе.

— Не хотела бы я, чтобы вы видели мой портрет после той прогулки.

От его низкого, ленивого смеха у Эшли по спине пробежала странная дрожь, но она ощутила ее в каком-то тупом забытьи. Не уснуть бы прямо здесь, в шезлонге. Вскоре Лоренс поставил пустую чашку, встал и потянул ее за руку.

— Идемте, я кое-что хотел показать вам.

— Там? — Она с опаской уставилась на деревянные перила балкона.

— Сейчас лучше всего привыкать к обстановке. Всю долину вы сегодня не увидите, но посмотреть, как появляется луна из-за гор, явно стоит. Редкостной красоты зрелище!

Смущенная его прикосновением, Эшли принужденно засмеялась.

— Луну я уже видела вчера, благодарю покорно.

— Гм, но ведь спать еще рано. Я-то думал, что такие, как вы, не ложатся в десять вечера.

Он стоял совсем близко, и Эшли с волнением ощущала его притягательную силу. Положение было не из легких.

— Такие как вы… что вы имеете в виду? — с вызовом спросила она.

Лоренс на секунду задумался, затем ответил:

— То есть такие восхитительные и чарующие, как вы. Такие, что смотрятся в лунном свете так же прелестно.

Она с недоверием поглядела на него, гадая, много ли в его глубоком, проникновенном голосе искренности.

— Ограничимся двумя комплиментами из трех, ладно? «Восхитительная» и «чарующая» — принимаю, потому что, как всякая женщина, люблю порой откровенную лесть. Но насчет лунного света — это уж слишком, вам не кажется? — Рядом с ним она чувствовала себя безвольной и слабой. Давно уже ей не приходилось испытывать ничего подобного. Не знаю, смеется он надо мной или нет, но если воображает, что меня можно свести с ума такой ерундой, то его манеры явно устарели. Окопался тут, в глуши, и еще на что-то рассчитывает.

— Значит, обойдемся без лунного света, — промолвил он с наигранной грустью. — Подчиняюсь вашему безупречному вкусу.

Черт бы его побрал, все-таки он смеется над ней! Эшли хотела вырваться, но он держал ее железной хваткой, без всякого намека на галантность.

— Знаете, когда Глория сообщила, что мальчиков будет писать художник по фамилии Мортимер, я не очень-то поверил. Ей иногда такое в голову взбредет… Короче говоря, я навел справки и убедился, что этот Мортимер — он намеренно выделил имя — такая величина…

Он с лукавой усмешкой посмотрел на нее. Эшли изо всех сил сопротивлялась его обаянию.

— Мне сказали, что Мортимер вдовец средних лет, писал портреты высокопоставленных особ, а также тузов, преуспевающих в бизнесе и искусстве, и скорее всего ему подойдет чисто мужское общество. — Он выжидательно посмотрел на нее.

— И что? — спросила она, осторожно высвобождаясь.

Он ловко обнял ее за талию и притянул к себе с такой силой, что она потеряла равновесие и упала ему на грудь.

— А то, — ласково проговорил он, — что я не могу выразить, как счастлив иметь дело с молодым дарованием вместо почтенного мэтра.

Эшли не очень-то понравилось, что ее окрестили молодым дарованием, даже полушутя. Его слова задели ее профессиональное самолюбие. Но только она собралась высказать свое недовольство, как вдруг он снова обнял ее и склонился к самому лицу.

— Я не могу выразить, но сумею вам доказать.

Его дыхание окутало лицо Эшли теплом и ароматом кофе. Нет, нужно как-то приостановить это нежелательное развитие событий. Позже Эшли проклинала себя за нерешительность, но она оказалась совершенно сбитой с толку. Непонятно, шутит он или всерьез увлекся ею, но когда она наконец додумалась, что не в этом дело — незачем ей вообще оставаться с ним наедине, — было уже поздно.

Прикосновение губ Лоренса было легким, теплым, завораживающим. Приятное ощущение сломило ее волю. Пора опомниться! Уж не свел ли ее с ума этот поцелуй? Но нет, она ясно все воспринимала: пленительный запах здорового мужского тела с тонким ароматом одеколона, его пьянящую близость.

Он не прижимал ее к себе, и душистый ночной ветерок вольно вился между ними. Его язык медленно и осторожно приоткрыл ее губы, а она так и стояла, не смея шевельнуться, как зеленая зачарованная дурочка. Он с упоением наслаждался ее губами, потом вдруг оторвался от них и томно улыбнулся.

— Вы на редкость очаровательная и желанная женщина, Эшли Мортимер, и столь же неповторимо талантливая, — пробормотал он, целуя ямочку у нее на подбородке.

Ага, значит, в ход пошла неприкрытая лесть ее таланту!

Освободившись из его объятий, она с досадой поняла, что он ничуть ее не удерживает. Мало того, он вовсе не собирается продлить поцелуй, а ведь ясно, что она не оттолкнула бы его.

Эшли отвернулась, возмущенная своим поведением и его хитростью, сбитая с толку тем, что так неожиданно сдалась.

— Послушайте, вы зашли слишком далеко, — решительно объявила она. — Мальчики сыграли свою шутку со мной днем, вы свою — вечером. Что ж, будем считать, что команда хозяев победила, и закончим на этом. Идет?

Она удалилась с непринужденным, насколько ей это удалось, видом, с трудом подавляя боль в мышцах и переполнявшие ее гнев и растерянность. Должно быть, это все влияние высоты, с отчаянием подумала она. Разумеется, приятнее считать, что всему виной головокружение, а не полная потеря здравого смысла.

Едва забрезжил рассвет, как в коридоре послышались голоса. Стараясь не выдавать своего нетерпения, как того требовал солидный, почти тринадцатилетний возраст, Патрик осведомился через дверь, встала ли она. Потом Денни пропищал, что нашел классную наживку. Он был застенчивым, милым ребенком, не таким шустрым, как братья. Больше всего его интересовала островная живность — ползающая, плавающая, летающая. А вот Питер не постеснялся просунуть голову внутрь и ядовито напомнить ей, что опоздавшему к пруду придется самому возиться с приманкой. Потом они хихикали и шумно возились за дверью, шурша кроссовками.

Эшли заставила себя встать и поплелась в ванную. Через пятнадцать минут она уже приступила к импровизированному завтраку из бутербродов с ветчиной и сыром и молока.

— Вы ведь не станете дожидаться кофе и прочей ерунды, правда? — с надеждой спросил Патрик. — Зила потом чего-нибудь приготовит, если вы проголодаетесь.

Эшли допила молоко и завернула остатки бутербродов в салфетку, чтобы съесть по пути. Только бы этот путь не был таким крутым и тяжелым, как накануне.

До небольшого пруда они добрались почти одновременно. Класть приманку в западню выбрали Питера. Пластиковый молочный пакет с прорезью, камешком-грузилом и приманкой в виде куска тухлого мяса качнулся на веревке и полетел в воду. Все четверо уселись на берегу и стали ждать. И в этом пруду, и в большом искусственном озере в полусотне метров отсюда водилось несметное множество бурой и радужной форели. Были среди них рыбы-старожилы, но большую часть, по словам Патрика, завезли. Он же рассказал ей, что дядя Лоренс в прошлом году поймал семифутовую бурую форель.

Подумаешь, герой! — про себя фыркнула Эшли.

Она решила присмотреть подходящее место для фона хотя бы к одному из портретов, поднялась и стала пробираться меж корней и валунов. Надо было взять с собой блокнот или хотя бы фотоаппарат, подумала она, но в такую рань голова плохо варит.

Пока мальчики болтали о планах на день, Эшли прилегла на склоне, влажном от росы, и всем своим существом впитывала тепло и ласку первых солнечных лучей. И вот мало-помалу из-за розовых бутонов шиповника и темной зелени дрока вырисовался образ Робби, его бледные нежные губы. Но она видела его сквозь какую-то странную пелену. Ни его голос, ни переменчивое выражение грустных глаз не проступили так отчетливо, как она ожидала. Наверное оттого, что сейчас с ним Марджи? Хотя она могла снова куда-нибудь укатить. Вот ведь как получается: Марджи повезло с таким мужем, как Роберт, но она совсем не ценит своего счастья. Зато Эшли, которая знает ему цену, вынуждена с ним расстаться. Робби прекрасный семьянин, привязан к дому, не то что всякие вертопрахи вроде Чарли или Лоренса О'Мэлли. Конечно, у Чарли все могло бы сложиться иначе, будь Кандида жива. А теперь он совсем сбился с пути: постоянно не в ладах с собой, но убежден, что к чему-то стремится. И невдомек ему, что он всего лишь пытается избежать неизбежного.

Ну а Лоренс О'Мэлли? Этот кот иной породы. Есть в нем что-то дикое, такого не приручить, хотя он кажется вполне цивильным. Менять свои манеры ему так же легко, как перчатки, а вернее, как заскорузлые сапоги или эту дурацкую шляпу. Женщине надо полностью выложиться, чтобы направить его кипучую дикую энергию в русло спокойной семейной жизни. Интересно, встречалась ли ему такая, за которую он захотел бы побороться, подумала Эшли и мечтательно улыбнулась.

— Клюет! — донесся снизу резкий крик Патрика.

Эшли приподнялась и увидела, как он стал наматывать бечевку на кулак. Двое других мальчиков свесились над самой водой и, затаив дыхание, принялись наблюдать, как самодельная западня подтягивается к берегу. Она хотела было крикнуть им «Осторожно!», но передумала: раз дядя разрешает племянникам бегать без присмотра, значит, он уверен, что каменистый пруд не представляет для них опасности.

В западне оказалось всего три речных рака, зато они были очень большие и удивительно походили на своих морских собратьев. Денни добавил пахучей приманки и снова опустил пластиковую западню — на этот раз в тихое место, подальше от течения. Все трое улеглись животами на каменистый берег и стали ждать.

Немного погодя Эшли оставила их и стала осторожно спускаться по неровной тропинке к поляне. Зацветала дикая ежевика, пчелы уже вились над ней, собирая нектар. То там, то тут алели крохотные гвоздики, а впереди виднелись нежно-лиловые фиалки. Потом она увидела бабочек, да сразу столько, сколько ей за всю жизнь не удалось повидать.

Завороженная сказочным зрелищем, она остановилась и некоторое время стояла, оцепенев от восторга, потом направилась дальше, по краю поляны. И только возвращаясь назад, подняла голову и увидела Бутыль-гору. Не было сомнения, что это именно она, ибо по форме она и впрямь немного напоминала пузатую бутылку с отбитым горлышком. Видимо, утром они обошли ее и оказались по другую сторону величественной вершины, закрывавшей вид на особняк.

Какой благодатный фон для всех трех портретов! Голая куполообразная гранитная глыба, обрамленная неприхотливыми соснами, которые смотрелись так, будто их чуть ли не вверх корнями подвесили к каменистым обрывам. Сначала Эшли просто вглядывалась в головокружительный пейзаж, впитывая его в себя, потом, еле оторвавшись от зрелища, сложила большие и указательные пальцы в виде рамки и стала нацеливать ее на самые живописные места.

Да, но не все здесь относится к владениям О'Мэлли. Во всяком случае, ей так кажется. Вроде бы вокруг всей горы расположен Национальный парк. Но даже если и так, местность определенно послужит прекрасным фоном.

Она представила себе Питера: вот он стоит на берегу пруда с удочкой в руке, весь погруженный в себя, на фоне вон того замечательного выступа скалы. А как здесь будет смотреться Денни, склонившийся над каким-нибудь жуком или внимательно рассматривающий бабочку, сонмища бабочек! Помятая рубашка, ношеные кроссовки и мечтательный взгляд (она его уже примечала не раз, когда он наблюдал за яркокрылой бабочкой), а за спиной — очертания горы.

Ну вот, теперь уже стало вырисовываться нечто целостное — все ее калейдоскопические ощущения укладываются одно к одному, ей ясна общая атмосфера, а это уже залог успеха. Конечно, не все так сразу. Замыслу надо время, чтобы созреть. Настоящая работа начнется только тогда, когда она сделает ряд подходящих пейзажных набросков, несколько рисунков акварелью, а затем — очень тщательно — этюд гуашью.

Эшли дала божьей коровке вскарабкаться на свой палец и залюбовалась блестящей красной спинкой в крапинку. Питер настоящий исследователь, к тому же заводила и проказник. Она еще не знает, где его писать, но уже ясно, что он ей нравится больше остальных — и вовсе не потому, что очень других похож на своего дядю.

Она вернулась к мальчикам, они показали ей еще семь пойманных раков и переставили западню в другое место. Эшли спросила их о Бутыль-горе.

— С ней связана древняя ирландская легенда, — сказал Питер, — про бедняка, который, чтобы прокормить семью, повел на базар свою корову, но по дороге, возле той горы, встретил эльфа, и тот предложил забрать у него корову в обмен на волшебную бутылку, откуда выскакивали два молодца и исполняли все желания. Так бедняк не только прокормил семью, но и разбогател и стал помогать всем бедным, — заключил Питер свой рассказ. — Мы обязательно заберемся на нее этим летом. Дядя Лоренс лазил туда сотни раз. Вообще-то взобраться на нее ничего не стоит, обыкновенная прогулка, но дядя Лоренс говорит, чтобы мы подождали, пока он нас туда возьмет.

Патрик поддакнул. Питер решительно продолжил:

— Когда я заберусь туда, то непременно влезу на Большой выступ.

— Ну уж нет, и не думай, — как старший брат строго возразил Денни. — Дядя Лоренс говорит, что нам нечего соваться на Большой выступ, пока мы не научимся страховать друг друга, и вообще…

Горячий спор продолжался шепотом, потом мальчики снова вытащили ловушку, и Эшли объявила, что вполне довольна уловом. Не мешало бы и подкрепиться: один бутерброд — разве это еда?

И все же первым делом, как только они вернулись домой, Эшли приняла душ. Спустившись на кухню с заколотыми в пучок мокрыми волосами, она увидела, что мальчишки уже справились с едой и вновь готовы пуститься в путь, а Лоренс тоже приканчивает свою порцию. Оказывается, удивилась Эшли, еще только половина десятого.

— Не слишком ли поздний завтрак для фермера? — съязвила она. Но ее настроение явно улучшилось, когда она увидела перед собой тарелку овсянки и яичницу с беконом.

— Должен вас огорчить, леди, но это уже второй завтрак, — ответил Лоренс.

— Для меня тоже. — Она усмехнулась и намазала тост сливовым джемом.

Лоренс перевел взгляд с ее разрумянившегося лица на мокрые завитки волос, потом строго посмотрел на мальчиков, собравшихся уходить.

— Уж не пробовали ли вы купаться? Еще рановато.

Не успела Эшли ответить, как все твое наперебой заговорили:

— Можно, дядя Лоренс? Честное слово, вода не очень холодная!

Зила потягивала кофе, заботливо наблюдая, как Эшли расправляется с завтраком.

— Слава богу, у вас нормальный аппетит. Не то что у злобной ящерки с острым языком.

Пока Эшли размышляла над этим странным сравнением, троих младших О'Мэлли осенила новая идея.

— Слушай-ка, дядя, а не показать ли Эшли Скалу ящерицы? Ей так понравилась Бутыль-гора, а Скала ящерицы ничуть не хуже, только поменьше. Зато она наша собственная. — Это конечно же предложил заводила Патрик.

Питер немедленно подхватил:

— Эшли могла бы поехать на Кэндис, идет?

Лоренс заинтересованно вскинул бровь и переадресовал вопрос ей.

— Идет?

Эшли управлялась с овсянкой и только отрицательно покачала головой. Она сама удивлялась, как это у нее не пропал аппетит, ведь вчера она так досадно поддалась ему. Нет, черт возьми, нечего уступать этому красавчику!

— Кто это — Кэндис? — спросила она, проглотив очередную ложку каши.

— Эту старушку еще несколько лет назад можно было списать, но мы привязались к ней, оставили, и вот она живет у нас, хорошо ест и жиреет. — Лоренс через стол дотянулся до ее подбородка и смахнул с него хлебную крошку. — Конечно, если вы наездница, мы подыщем вам кого-нибудь порезвее.

Эшли наконец наелась и лениво откинулась на спинку кресла. Она не без хвастовства рассказала им, что однажды даже удержалась на спине у лошади целых пятнадцать минут. Справедливости ради, надо было бы добавить, что это было двадцать лет назад и лошадь была вовсе не лошадью, а осликом, но к чему вдаваться в такие подробности!

— Ха, на старушке Кэндис любой удержится, — усмехнулся Патрик. — У нее спина футов восемь шириной.

Договорились, что после ланча мальчики будут ждать ее у конюшни. Эшли направилась в студию поразмыслить о пейзажах, а может быть, даже вздремнуть немного. Перед глазами у нее до сих пор пестрели долины в полевых цветах. Лоренс куда-то ушел, наверное к себе в кабинет. Интересно, поедет ли он с ними? И, не лукавя с собой, Эшли вынуждена была честно признать, что ей бы этого хотелось.

Правда, потом она уверяла себя, что вовсе не огорчена отсутствием Лоренса и на ланче, и у места сбора на конюшне. Она только что закончила два акварельных наброска и, довольная началом работы, переоделась в свои старые джинсы, которые когда-то были ярко-малиновые, а теперь выгорели до бледно-розового, и крепкие туфли на плоской подошве. У выхода она столкнулась с экономкой. Зила спросила ее, не берет ли она с собой шляпу.

— Я не привезла с собой шляпы. А что?

— У вас голова закружится от солнца. Еще, чего доброго, солнечный удар приключится. Да и обгореть запросто можете. Пожалейте свою прекрасную кожу.

Эшли как-то совсем не подумала об этом. Она не очень-то заботилась о своем лице, только смазывала его увлажняющим кремом. Как правило, за лето кожа приобретала цвет спелого персика без всяких ее усилий.

Зила протянула ей широкополую соломенную шляпу Лоренса с затейливыми украшениями. Эшли надвинула ее себе на голову и приняла театральную позу.

— Прощевайте, мэм!

— Гм, вы бы неплохо смотрелись, если б не розовые штаны. Счастье еще, что старушка Кэндис способна только на прогулочный шаг. Во всяком случае, с нее вы не свалитесь и носа не разобьете. — Зила усмехнулась и отправилась разделывать рыбу.

Патрик не очень-то преувеличивал, говоря о широкой спине старой кобылы. Вид у милого животного был вполне добродушный. Избавившись от последних сомнений, Эшли прикидывала, как бы поэффектнее взобраться на это меланхоличное создание. Уж как-нибудь сумеет, раз даже детям это под силу. После нескольких попыток ей удалось усесться в потертое седло и развернуть лошадь в нужном направлении.

— Но-о, — тихонько скомандовала она, чтобы ненароком ее не испугать.

— Послушайте, Эшли, а ведь вы еще не видели жеребца дяди Лоренса. Классный конь. Его зовут Быстрый Ветер. Хотите взглянуть?! — с жаром спросил Питер.

Ему и Патрику пришлось довольствоваться велосипедами, поскольку кобылу по имени Ромашка отвезли на конный завод, а ездить на дядином жеребце никому не разрешалось. Оставались только Кэндис да маленькая каурая по имени Тинкас. На ней обычно ездил Денни, и сейчас он уже нетерпеливо ерзал в седле.

Эшли скорчила недовольную гримасу и наотрез отказалась.

— Нет уж, увольте, второй раз я не заберусь. Старушка оказалась выше, чем я думала.

— Да ну, в ней всего-то ладоней пятнадцать. Вам непременно надо посмотреть жеребца — вот это конь так конь!

Настолько поняла Эшли, у Кэндис было два аллюра: один медленный, второй — еще медленнее. При этом ее постоянно заносило вбок и так трясло, что даже зубы стучали. Денни лихо скакал вокруг нее на своей бодрой лошадке, а Эшли изо всех сил старалась удержаться в седле и усердно молилась, чтобы испытание поскорее закончилось.

Питер и Патрик уже ждали их у подножия миниатюрного подобия Бутыль-горы.

— Да мне раз плюнуть забраться на нее! Хоть с закрытыми глазами! — похвалился Патрик, на что Питер добавил, что он и слезет с нее с закрытыми глазами.

А Эшли в эту минуту была озабочена только тем, как бы слезть со своего мучительного средства передвижения. Худо-бедно, но она одолела на Кэндис старый сад, два пастбища, каменистый берег и вдобавок еще несколько ручейков. Все, хватит с нее, это животное — просто горный козел! Сидеть ей уже нестерпимо больно, а поудобнее устроиться в этом несносном седле никак не удается. Когда она неловко оперлась на стремя и осторожно спустилась на землю, трое мальчишек уже окликали ее с вершины старой скалы, прося принести чего-нибудь попить.

Вскинув голову, она мрачно отозвалась:

— Если вы хотите, чтобы я туда вскарабкалась, придется вам изобрести какой-нибудь лифт. У меня больше нет сил.

— Ну, пожалуйста, Эшли! Мы ведь ради вас старались, думали, вам здесь очень понравится! Такой потрясный вид! Отсюда даже чуть-чуть виден шпиль Церкви Святого Луки!

Уж как-нибудь проживу без шпиля, подумала Эшли, тем более что виден он лишь чуть-чуть.

— Простите, ребята, я хотела бы и все такое, но… — Она со стоном присела, выбрав самый травянистый уступ. — Вы просили попить?

— Ага! Зила дала нам с собой фляжки с водой. Они пристегнуты к великам. В дорогу нельзя отправляться без запасов, — философски заметил Питер.

Вот уж чего-чего, а воды на просторах владений О'Мэлли хватает, лениво отметила про себя Эшли. Куда ни двинешься — обязательно наткнешься на ручей. Мальчишки все уши ей прожужжали о ручье Белой скалы, о ручье Красные камни, Песчаном ручье и Русалочьем ручье, но путешествие было таким тряским и утомительным, что она не разобралась, через какие ручьи ей пришлось переправляться.

Она медленно встала, добрела до велосипеда, отстегнула фляжку, отвернула пробку и сделала несколько жадных глотков. При этом взгляд ее упал на вершину огромного валуна, освещенного солнцем. Три пары завистливых глаз наблюдали за ней.

— Ну ладно, — проворчала Эшли, — откуда мне лучше забраться?

Они наперебой стали объяснять ей, каждый по-своему. Эшли прикинула, что в туфлях на плоской резиновой подошве лезть не так уж трудно: гляди себе под ноги — и дело с концом. Во всяком случае, это лучше, чем путешествие на кляче, а ведь придется тащиться на ней обратно. Легче неделю трястись в машине, пусть даже это будет последняя развалюха.

Пока мальчишки утоляли жажду и обследовали гору, Эшли, воспользовавшись передышкой, растянулась на спине и закрыла лицо соломенной шляпой Лоренса. На камнях было даже удобней, чем сидеть в этом жутком седле. Оно, видно, предназначалось для кого-то с совершенно иной анатомией, нежели ее собственная. Приходилось сильно наклоняться вперед и изо всех сил держаться, чтобы не упасть. Она не знала, сколько времени ей удалось подремать, но когда подняла голову и осмотрелась, то увидела, что трое ее спутников готовы к дальнейшим странствиям. Близнецы уже помчались на великах к лесу, а Денни, сидя на своей кобылке, не решался окликнуть ее, боясь разбудить.

— Как вы, Эшли? Мы думали покататься, пока вы вздремнете. Э-э, вы не устали, нет?

Милый мальчик, как он внимателен. Приподнявшись на локтях, Эшли ответила ему с усмешкой:

— Честно говоря, я, видимо, вряд ли когда-нибудь еще соглашусь на такое рискованное предприятие. Но я вас не задерживаю — прокатитесь, если хотите. А мы с Кэндис притащимся домой попозже, когда я соберусь с силами.

Мальчик озадаченно глядел на нее своими ореховыми глазами, которые были точь-в-точь как у Лоренса. Эшли с трудом села, опершись локтями на колени.

— Ничего страшного, милый. Беги себе, я тут немного передохну. Даже, может, попозже вернусь сюда с мольбертом и красками, — сказала Эшли, а про себя подумала: если, конечно, у меня отрастут крылья.

Успокоенный, Денни развернул свою каурую и ускакал. Она проводила его усталым взглядом и вздохнула с некоторой долей зависти. Ей бы столько энергии, эти непоседы резвятся без передышки с утра до позднего вечера. Никакие пейзажи теперь уже ее не интересовали, она снова закрыла глаза и улеглась. Ночью ей спалось хорошо, но сейчас тоже не мешает вздремнуть.

Проснувшись, она увидела кружившего в небе ястреба. Что ж, рано или поздно он должен был появиться. Она посмотрела со склона вниз. Невероятно, но гора за время ее сна подросла! Взобраться было сравнительно легко, но теперь она боялась, что не сможет спуститься, не разбив носа.

Она перепробовала несколько хитроумных способов, в том числе сползти на животе ногами вперед, но ничего хорошего из этого не вышло: рубашка задралась и она оцарапалась. Отчаявшись, Эшли оставила попытки, уселась на скале, бессильно сжавшись в комок, и крепко выругалась. Собственная глупость злила ее. Незачем было хорохориться перед мальчишками, слабо ей тягаться с ними. Старалась, правда, для пользы дела — хотелось подружиться, чтобы потом вместе работать над портретами, а в результате застряла на этой скале и абсолютно не знает, как отсюда спуститься.

Нет, завтра она без всяких там подходов поймает Денни за шкирку, усадит куда нужно — и, черт побери, пусть позирует до изнеможения! Надо так надо. Вот чертенок, разыгрывает из себя доброго самаритянина — прямо воплощенное сочувствие!

Внизу меланхоличная Кэндис мирно паслась у подножия Горы ящерицы.

— И ты еще, старая кляча! Дернуло же на тебя польститься, пропади ты пропадом со своими аллюрами и жутким седлом…

Услышав ее голос, лошадь подняла голову и посмотрела на нее большими невинными глазами. Вдруг из соснового леса появился всадник, и они обе повернули головы и уставились на него.

4

— А я как раз подумал, не требуется ли вам моя помощь, — сказал Лоренс. На его губах играла чуть заметная усмешка.

Эшли строго посмотрела на него.

— Смейтесь, смейтесь. Погодите, вот спущусь с этой чертовой горы, да как задам вам за вашу дурацкую ухмылку! — Хорошо ему щеголять на своем статном скакуне: сидит, точно родился в седле!

— А вы упорная, — лениво заметил он, уже не скрывая улыбки. — Ну так что же? Чего вы ждете?

Эшли смерила его испепеляющим взглядом и в который раз попробовала спуститься. Не может быть, чтобы она не одолела эту гору, взобралась-то она на нее довольно легко, а мальчишки вообще плясали на ней, как на танцплощадке. Встав на четвереньки, она начала спускаться. Нетерпеливо бросив взгляд через плечо, она поняла, что Лоренс с большим интересом наблюдает за мельканием розовых джинсов.

Любуйся, любуйся, черт с тобой! Сейчас не до грациозных телодвижений! Если удастся слезть с этой проклятой горы, она никогда в жизни даже метровую высоту без лестницы покорять не станет.

— Ну довольно. Теперь выпрямитесь, и я вас сниму.

— Вот еще! Совсем не нужно меня снимать.

— Делайте, как вам говорят, черт бы вас побрал! Не торчать же мне тут весь день, ползаете как раскоряка. — Он ухватил ее вначале за ступни, потом за голени. И не успела она опомниться, как уже снял ее с выступа и поставил на твердую землю.

Эшли еще нетвердо стояла на ногах и поэтому не сопротивлялась, когда он привлек ее к себе. Он бесил ее своей озорной ухмылкой. Но она сведет с ним счеты потом, когда немного отдышится. А сейчас Эшли просто тихо радовалась, что оказалась на земле.

— Еще одно очко в пользу этих маленьких негодяев! — Его теплое, дурманящее дыхание коснулось ее растрепавшихся волос. Вдруг она припомнила что-то и невольно охнула.

— Боже, ваша шляпа… — Она взглянула наверх. Да, шляпа лежала там, куда она зашвырнула ее, беседуя с Денни. — Чтоб мне провалиться! А все потому, что вы не дали мне слезть самой!

— Ну ничего, за наказанием дело не станет… если, конечно, вы ее сейчас же не вернете.

И тут Эшли с внезапной остротой ощутила жар его рук на спине, прикрытой лишь тонкой рубашкой. Высвобождаясь из его объятий, она лихорадочно соображала, что бы такое сказать. Но тут до нее дошло, что она попала в ловушку между скалой и его руками, и всякая мысль о сопротивлении исчезла. Она затравленно смотрела, как его прищуренные от солнца глаза в лучиках крохотных морщинок приближаются, становятся все больше и темнее.

Позднее она бы объяснила свое безволие физической усталостью, но сейчас лишь неподвижно наблюдала, как его лицо склоняется к ней. Ее дыхание словно запнулось, веки неумолимо тяжелели, ноздри жадно ловили пьянящий запах согретого солнцем тела, запах здорового мужского пота.

Глаза Лоренса превратились в блестящие черные щелочки. Он ловко провел кончиком языка по линии ее губ и легко разомкнул их. Эшли не в силах была сопротивляться этому сладостному ощущению. Ее руки медленно обхватили его за плечи и судорожно обвили шею, а ладони утонули а теплой гуще кудрей.

Конечно, силы были неравны. Эшли еще не пришла в себя от скалолазания, и обаяние Лоренса оказалось неотразимым. Его губы сперва исследовали ее рот, то лаская, то чуть щекоча его и, наконец, искусно добились желанного ответа. В его руках не чувствовалось жадной и грубой страсти, он лишь медленно скользил ладонями вдоль округлых очертаний ее фигуры, ощупывал, гладил, ласкал. И все это было так просто и естественно, как послеполуденное солнце, согревающее их непокрытые головы, как прохладный и густой аромат сосновой рощи.

Лоренс коснулся губами ее лица, потом ямочки на заостренном подбородке. Дрожь пробежала по всему телу Эшли, она прижалась к нему и спрятала лицо у него на груди. Губы чувствовали биение его пульса. Она приоткрыла рот и кончиком языка с наслаждением дотронулась до его солоноватой кожи.

Они полулежали на Горе ящерицы, на прогретом солнцем пологом склоне. Лоренс скользнул ладонями по ее бедрам и крепко притянул Эшли к своему мускулистому торсу. У нее закружилась голова, и она покорно приникла к нему. Разум, что до сей поры на протяжении многих лет безотказно служил ей, в одно мгновение отказал под напором неодолимого желания. Потаенно тлевшее, оно вдруг всецело завладело ею.

Она почувствовала, как пальцы Лоренса легли ей на обнаженную спину и расстегнули лифчик. Сопротивляться было невозможно. Он покусывал ее нижнюю губу, потом снова принялся медленно, волнующе и удивительно нежно целовать ее рот, глаза, шею — будто узнавал ее как слепой, на ощупь. Его руки сбежали со спины и покорили холмики прохладных мягких грудей. Они уже поднялись ему навстречу, прильнув горделивыми кончиками к его ладоням и подключив все тело к умопомрачительной страсти.

Тяжело и прерывисто дыша, он пристально смотрел в ее потемневшие полузакрытые глаза. Его зрачки расширились, и от радужки остался лишь тонкой золотистый ободок. Очертания скул явственно выделились на фоне гладких впалых щек.

— Может, нам укрыться в каком-нибудь более уединенном месте? Не хотелось бы, чтобы кто-нибудь ненароком увидел продолжение.

Его голос пробудил в ней слабый проблеск разума, и Эшли обеими руками отчаянно уперлась ему в грудь, силясь вырваться. Безумие! Как она могла подпустить к себе такого человека?!

Лоренс крепко обнял ее за талию и вскинул голову, внимательно всматриваясь в лицо. Эшли ослабила сопротивление, поняв, что он угадал ее мысли.

— Послушайте, это просто… досадное недоразумение! — выпалила она, — Простите, если я ввела вас в соблазн, но я не хотела.

— Не хотела? — бархатным голосом переспросил он. — Подумать только. Что-то не очень верится. Но если вам нравится лепетать всякие символические протесты — бога ради.

Наконец-то он раскрылся. Наконец она поняла умом то, чему противилась плоть: бесподобная самоуверенность этого красавчика поставила все на свои места.

— Придется поверить! Вы мне безразличны! — Она рванулась из его объятий, смерив полным негодования взглядом и втайне надеясь, что он не заметит, как неистово пульсирует жилка у нее на шее.

— Так нет?

Сколько насмешливого недоверия в его тоне! Черт бы его побрал, он уже овладел собой, а она все еще в волнении. Он намеренно дерзко дотянулся до ее рубашки и стал с наигранным безразличием застегивать. Эшли зло отшвырнула его руку и взялась за дело сама, торопливо всовывая пуговицы в какие попало петли.

— Что было у вас на уме, когда вы обнажились и разлеглись возле того ручья? — продолжал он, не сводя с нее скептического взгляда.

— Совсем не то, что вы думаете, — процедила она. — К тому же не преувеличивайте, я сняла только брюки. Просто у меня болела голова. Поймите, я приехала сюда написать три портрета. Не надо принимать меня за куколку для летних развлечений. — До чего же трудно держаться с достоинством, когда стоишь в рубашке, застегнутой наперекосяк!

— Гм, весьма остроумный способ для избавления от головной боли, — пожал он плечами. — Могу показать вам еще одно премиленькое, совершенно уединенное местечко на случай, если у вас снова разболится голова. — Он заправил рубашку и достал сигарету.

— Я все-таки надеюсь, что мы поняли друг друга, — пробормотала она неуверенно. Под его холодным испытующим взглядом она остро ощущала свою растерянность. И как он смеет так невозмутимо глазеть на нее!

— О да, думаю, мы поняли друг друга, Эшли Мортимер. Но если вам еще нужно привыкнуть к этой мысли, я подожду. У нас впереди все лето.

— Я, по-моему, ясно выразилась: вы мне безразличны. Случайные связи не по мне. Это скучно.

Уму непостижимо, сколько нескрываемого нахальства можно вложить в простую усмешку. Он чуть повел бровью и произнес:

— Ну что ж, если вы уже высказались и остыли, давайте я вас подсажу.

Единственное, что могло заглушить ее смятение, так это мысль о том, что придется снова влезать на разнесчастную кобылу. Воспоминания об упоительных ласках его рук и губ тотчас улетучились, стоило ей подумать о своих многочисленных царапинах, синяках и ссадинах.

— Послушайте, а не пойти ли мне обратно пешком? Вы ведь можете отвести эту железную деву домой, не так ли?

— Никогда не поверю, что Кэндис могла оказаться чересчур резвой для вас.

— Это как сказать, — сухо отозвалась Эшли.

Кэндис между тем тяжело переступала неподалеку, мерно покачивая головой. Лоренс подозвал ее и осмотрел седло, потом обернулся к Эшли. Она тихо стояла, прислонившись к скале и скрестив руки на груди.

— На кой черт вам понадобилось это седло?! Разве вы не видели, что оно испорчено? Кто-то из ребят как-то оставил его под дождем.

Эшли пожала плечами.

— А мне оно показалось нормальным.

Она решила не объяснять ему, что, когда пришла к конюшне, лошадь уже была оседлана. А ей вовсе невдомек было, как все это делается.

— А стремена вы подтянули?

— То есть? Что вы имеете в виду?

— То есть отрегулировали их по ноге? Вот что я имею в виду, — ответил он с некоторым раздражением, провел рукой по лошадиному боку и шлепком послал лошадь вперед.

Кэндис покорно повернулась и поплелась к лесу, пошатываясь и виляя массивным крупом.

С плохо скрываемым участием Лоренс стал объяснять ей, что надо было догадаться и проверить все еще у конюшни. Эшли уперла кулаки в бока и приняла воинственный вид.

— Это все мальчишки, это они усадили меня в это проклятое седло… Чего еще можно от них ожидать?!

Покачав головой, Лоренс вскочил на своего коня, ловко уселся и протянул ей руку. Она отступила в сторону.

— Погодите. Нет, я, пожалуй, все-таки пойду пешком. Кстати, просто ради интереса: что же мне нужно было сделать со стременами?

Эшли понадеялась, что своим вопросом как-то выиграет время. Но не тут-то было: Лоренс, лихо развернувшись, осадил скакуна прямехонько рядом с ней, наклонился и бесцеремонно ухватил за руку.

— Да вы что?! Идите к черту! — сопротивлялась она, пока он усаживал ее перед собой. Ну и дела, из огня да в полымя! Нехотя покорившись судьбе, она постаралась устроиться так, чтобы ее бедное тело ныло как можно меньше. Идти? Наверное, тоже было бы нелегко, даже если бы она знала дорогу к дому.

Они уже отъехали довольно далеко, когда она наконец устроилась более или менее удобно. Лоренс сильной рукой обхватил ее и прижал к себе.

— Не шевелитесь! — приказал он, потом добавил насмешливым тоном: — Просто ради интереса: вам всего-навсего нужно было подтянуть стремена.

— Подтянуть — куда?

Он глухо чертыхнулся и пустил жеребца в легкий галоп.

— Забудьте об этом. Я постараюсь доставить вас домой без новых травм.

Эшли сидела как можно прямее, стараясь поменьше прижиматься плечом к его груди. Слава богу, хоть на сей раз она сидит не по-мужски. Он приладил ее чуть ли не на шею бедному животному, как какой-нибудь мешок с зерном.

Мало-помалу напряжение стало спадать. Правда, одна боль сменилась другой: она все явственнее чувствовала, как его рука прижимает ее, держа прямо под грудью. От избытка впечатлений мысли ее рассеялись, и вскоре она уже с трудом отдавала себе отчет, где находится.

— Расслабьтесь, отдохните, — мурлыкал Лоренс, — закройте глазки…

Видимо, думает, что я ерзаю от страха, подумала Эшли. Грохнуться с такой высоты, конечно, приятного мало, но волновало ее совсем не это, а тепло его руки под самой грудью, о чем он, к счастью, не догадывался. Подчинившись его уговорам, она закрыла глаза, и скоро ее голова уже покоилась на его груди.

— Что же вы сразу не сказали, что не любите лошадей? — донесся до нее приятный низкий голос.

Она лениво приоткрыла глаза и вновь их закрыла.

— Я люблю, но… э-э… на почтительном расстоянии. Очевидно, мне не приходило в голову, что ездить верхом — это не просто сидеть в седле, болтая поводьями.

— Устали?

— Измучилась.

— И из-за этого вы ерзаете? — лукаво спросил он, дыханием шевеля пряди ее волос, завитками щекоча ее лицо.

О, он прекрасно знает, что меня беспокоит, с раздражением подумала Эшли, и как бы в подтверждение его длинные пальцы тронули и приподняли ее грудь. Она выпрямилась, вцепилась ему в руку и отбросила ее. Быстрый Ветер не ожидал такого резкого движения и дернулся. Эшли пришлось ухватиться за Лоренса, чтобы не упасть, а тот расхохотался ей в лицо.

— Спокойнее, моя радость. Здесь все свои.

— Послушайте, Лоренс! Полагаю, что нам не мешает кое о чем договориться, а то дальше нам будет не по пути. Я очень серьезно отношусь к своему делу, и меня действительно ничего больше не интересует.

— Вот уж не подумал бы, особенно судя по тому пылу, который вы проявили там, у горы, — поддразнил он ее. В каждой нотке его голоса звучала нескрываемая насмешка.

Полунегодуя-полуиграя, Эшли воскликнула:

— Но я не шучу! Верите вы мне или нет, но меня не взволновал ваш довольно-таки земной образ. Поймите меня правильно: я с удовольствием смотрю как на привлекательного мужчину, так и на красивую женщину, для меня это одно и то же. Так же я любуюсь закатами, диким разнотравьем, произведениями искусства.

Они уже доехали до второго пастбища, ближайшего к дому. Выйдя из леса на простор, жеребец снова помчался вскачь. При такой скорости сидеть ей было довольно-таки неудобно. Поскорей бы закончилась эта нелепая прогулка, а то она совсем потеряет самообладание.

— Как я понял, ваши… э-э… пристрастия отданы кому-то другому? — с головокружительной настойчивостью продолжал Лоренс.

— Наши деловые отношения не дают вам права интересоваться моей личной жизнью, — холодно отозвалась Эшли.

— Мм, значит, у вас просто сдали нервы. — Он ласково сдул прядку волос, упавшую ей на лицо.

— Боже! — Она была не в состоянии скрыть гнев. — Я же отказала вам, разве вы не понимаете?! — Ну как тут сохранить хладнокровие, если его рука трогает ее грудь?

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Вы его не задавали.

— У вас есть другой мужчина?

— Она решилась и выпалила:

— Да! — Есть он у нее или нет, не в этом суть. Ее отношения с Робертом весьма неопределенны, но спешить с развязкой она не намерена. Но если ее ответ поставит Лоренса на место, то она готова признать, что у нее сдали нервы.

И вдруг она увидела, что они едут вовсе не к дому: Лоренс направил коня по отлогому пастбищу к густой роще, сквозь листву которой виднелся ручей.

— Что это вы делаете?! Мы же собирались домой!

— А не хотите ли посмотреть то укромное местечко, которое я нашел для лечения вашей головной боли?

— Я хочу поскорее слезть с этого зверя. И уже давно! — выпалила Эшли.

Вниз по склону жеребец припустил с нарастающей скоростью, и она отчаянно обхватила Лоренса, спрятав лицо на его горячей и влажной от пота мускулистой груди. Несмотря на раздражение, испуг и весьма неудобную позу, она остро ощутила волнующий запах его тела и прикосновение пробивающейся на подбородке щетины.

Но тут он натянул поводья, конь послушно стал и принялся щипать сочную траву.

— Хорошо, моя радость, я отвезу вас домой. Думаю, что вы достаточно узнали об О'Мэлли, на один день хватит.

Она недоверчиво взглянула на него, ища искренности в солнечно-бронзовых чертах, но увидела лишь крайне подозрительное сожаление и почти нескрываемое веселье.

Когда Лоренс, подъехав почти к порогу дома, спустил Эшли на землю, ноги отказались ей повиноваться. Он прижал ее к себе, и несколько минут она просто висела на нем, желая лишь одного — вернуть в свои ослабшие руки и ноги силу, чтобы уйти от него своим ходом. По крайней мере, он больше не смеялся над ней. Она ощущала, как его сердце бьется все сильнее и чаще, и наконец, с трудом собравшись, освободилась, все еще дрожа и шатаясь.

— Теперь все в порядке.

— Точно? А то ведь, если что, отнесу вас, имейте в виду.

— Нет-нет, ничего страшного со мной не случилось, чего не исцелит горячая вода и немного мази.

Но что-то удерживало ее, она стояла и смотрела на него, будто ждала какого-то знака.

Лоренс невозмутимо удерживал ее взгляд. Прочесть его мысли было невозможно.

— Я не стану извиняться, Эшли. Если вы не хотите разделить со мной ложе, позаботьтесь о дополнительных средствах защиты. Те, что вы использовали, вовсе не представляют особой преграды.

Отшатнувшись от него, она пробормотала:

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Понимаете, радость моя, — спокойно отозвался он. — Не говорите потом, что я вас не предупредил.

Несколько последующих дней Эшли везло: ей удавалось не попадаться Лоренсу на глаза. На следующее же утро она рассчитала, когда лучше спуститься к завтраку, чтобы с ним не столкнуться. Зила сообщила ей, что Лоренс ни свет ни заря уехал в Атай на конный завод, куда ранее отправил свою кобылу. Эшли сразу стало намного легче.

— Надеюсь, ничего серьезного, — проговорила она, принимаясь за завтрак.

— Точно не знаю. Люди с конного завода звонили вчера вечером, и мистер Лоренс сказал, что подождет и понаблюдает, как с нею пойдет дела.

Эшли посвятила себя живописи. Она делала эскиз за эскизом к портрету Денни и пейзажные зарисовки. Валясь от усталости, наскоро съедала скромный ужин, а потом еще допоздна работала в студии. Ей не хотелось встречаться с Лоренсом, однако было досадно, что и он намеренно ее избегает.

Такой мальчуган, как Денни, не мог усидеть, позируя больше двух часов, и обычно еще до полудня она отпускала его. В оставшееся же время пыталась продумать композицию пейзажа для заднего плана, но нередко ее клонило в мечтательную полудрему. Уединившись в саду или у пруда, она забывалась в мыслях, совершенно далеких от живописи, в то же время привычной рукой рисуя пейзаж. О чем она думала? Прежде всего о Робби, но все чаще в ее размышления вторгался образ Лоренса О'Мэлли, и его никак невозможно было прогнать.

Нет, она не пыталась отказать ему в привлекательности. Ее довольно скромного опыта в общении с противоположным полом вполне хватало, чтобы разобраться в причинах своего смятенного состояния, мешавшего целиком уйти в работу. До Роберта в ее жизни было несколько мужчин, но на примере отца Эшли научилась вовремя выходить из игры, не запятнав своего доброго имени. К тому же она с такой страстью отдавалась творчеству, что на мужчин у нее оставалось не слишком иного эмоций.

С Робби все было по-другому. Он появился тогда, когда у нее уже почти год никого не было. Это произошло потому, что, видя неуклонное падение отца, она приняла решение всерьез заняться своей карьерой. Чарли, напротив, все больше позволял любовным интригам оттеснять на второй план работу. В последний раз навещая его, Эшли с горечью отметила, что он стал слишком много пить и жить на манер сластолюбца: как можно больше денег и сил тратил на прихоти и как можно меньше — на вдохновенный труд.

Они в тот раз крупно повздорили и разъехались: Эшли в Шотландию, писать очередной портрет на заказ, а Чарли — на Антильские острова с новой любовницей.

Она тогда почти постоянно думала об отце. И ей вскоре стало ясно почему. Возможно, именно тогда впервые в жизни Эшли стала ощущать властный зов инстинкта, сильное физическое влечение. Но идти по стопам Чарли ей решительно не хотелось. История с Робби только усугубляет проблему. Если она действительно его любит, то никаких чувств к Лоренсу О'Мэлли у нее не могло возникнуть, кроме чисто физического влечения — другими словами, похоти.

Господи, неужели она унаследовала характер отца? Уж лучше прохладная, водянистая кровь Ланкастеров, чем безудержная страстность рода Мортимеров.

Бросив кисть, Эшли упала в высокую траву и тихо выругалась. Ну как тут ей работать, когда обуревают такие мысли?! Ведь она обещала себе хоть на время отдохнуть от сердечных неурядиц, взять тайм-аут, чтобы успокоиться и принять здравое решение насчет Роберта, тем более что судьба-то уже все решила, осталось найти в себе мужество покориться ей.

И тут появляется Лоренс О'Мэлли, играющий деревенщину не хуже, чем она богемную девицу, человек, о котором она абсолютно ничего не знает, кроме того что всем своим существом тянется к нему, как подсолнух к солнцу. Но это не имеет ничего общего с любовью.

А между тем, напомнила она себе, предстоит закончить эти три портрета. И снова от неразрешимой проблемы ушла в работу.

5

Спустя четыре дня после подъема на Гору ящерицы Эшли пришла на кухню чуть раньше обычного и застала там ребят. Денни сообщил ей, что сегодня Ромашку привезут домой. Чтобы унять сердцебиение, Эшли постаралась переключиться — и довольно успешно — на домашнюю ветчину, яичницу и овсяное печенье, которые подала к столу Зила. Раз лошадь возвращается, значит, у ее владельца не будет больше повода избегать Эшли.

В тот вечер Эшли к обеду снова надела пеструю шелковую блузку и белую юбку ручной вязки. Собственно, выбор у нее был небогат, так как большинство нарядов осталось в ее квартире в Лондоне: лучше путешествовать налегке. К тому же никогда не знаешь, чего ожидать. К примеру, у одного из самых респектабельных клиентов ей отвели крохотный чуланчик с полкой для рабочих принадлежностей.

Осмотрев себя в зеркале, она откинула рыже-каштановые волосы, надела тяжелые золотые серьги — подарок Чарли, один из редких порывов его отеческой любви — и слегка сбрызнула себя духами с экзотическим ароматом.

По крайней мере, ее походка вновь обрела обычную непринужденность. А еще день назад каждый шаг вызывал мучительную боль.

Мальчики приветствовали ее новостью: дядя уехал в Таллоу обедать с другом.

— Угу, скорей всего с подругой, — иронически уточнил Денни.

Уже гораздо позже Эшли смогла оценить свою стойкость: услышав такое известие, она не перестала улыбаться, проболтала с ребятами до позднего вечера, пока они наконец не насытились, смолотив по огромной порции жареной курятины с бобами, и зевая не отправились спать. И только тогда улыбка сбежала с ее губ, а плечи огорченно опустились. Она вернулась к себе, сомневаясь, выдержат ли глаза еще несколько утомительных часов перед мольбертом.

Зила уже давно перемыла посуду и ушла в свой коттедж, располагавшийся сразу за конюшней, где она жила с мужем. Эшли, немного поразмыслив, переоделась в джинсы и кардиган, сшитый из оранжево-алых шарфов, и пошла в студию.

Если мне чуть-чуть грустно, то это из-за того, что я соскучилась по взрослому собеседнику, думала она. Зила не в счет, она интересуется лишь моим аппетитом и спрашивает, как заживают мои синяки и ссадины.

В студии ее встретил нестерпимо чистый холст, натянутый на мольберт еще накануне. Она равнодушно посмотрела на него, безуспешно силясь представить себе портрет, над которым работала, но ее мозг не повиновался ей. Действительно ли Лоренс предостерег ее тогда или это была обычная реакция здорового и свободного мужчины на привлекательную и доступную женщину? Кстати, а доступна ли она? Конечно, он вправе так думать — на Горе ящерицы образ Роберта не защищал Эшли.

Пока руки автоматически выдавливали сочные краски на палитру, в голове у нее происходил странный диалог. С одной стороны, она влюблена в Робби, ведь так? Если нет, то, значит, она долго и серьезно обманывала себя, иначе не убивалась бы, узнав о существовании Марджи. С другой стороны, плоть есть плоть, тут ничего не поделаешь. Нужно быть ледышкой, чтобы не обратить внимания на такого мужчину, как Лоренс О'Мэлли, а, надо признать, она совершенно нормальная молодая женщина, физически здоровая и полностью созревшая для любовной страсти.

Нетронутый холст вновь гипнотизировал ее своим пустым взглядом, и тут ей наконец явился образ. Она налила в небольшую баночку скипидара, обмакнула кисть, затем погрузила сперва в небесно-голубую, потом в темно-коричневую краску и быстро, вдохновенно, с уверенностью мастера принялась за дело.

Но хватило ее ненадолго. Не прошло и часа, как она тихо чертыхнулась, рывком задернула холст и выбежала из студии, хлопнув дверью. Приняв душ, она взяла было детектив и долго смотрела в книгу, не понимая ни слова, пока наконец не уснула.

Лоренс все еще не вернулся домой.

К концу недели работа над портретом Денни существенно продвинулась. Эшли решила изобразить его на берегу озера неподалеку от того места, где они ловили раков, так, чтобы захватить на заднем плане край Бутыль-горы. Мальчуган самозабвенно орудовал бамбуковой удочкой дяди Лоренса, а Эшли внимательно следила за сменой выражений на его смуглом, с острыми чертами лице, когда он ловко прицеплял легкокрылого жучка и со свистом закидывал леску в воду.

Когда Эшли и Денни вернулись с сеанса, их еще с порога встретил запах готовящегося цыпленка табака. Было всего около часа дня, а стол был накрыт не на пятерых, как обычно, а на шестерых. Зила улыбнулась им как-то странно и доложила, что Лоренс совсем недавно вернулся из аэропорта вместе с мисс Кэтрин Кларк.

Эшли уже привыкла наскоро, не переодеваясь, перекусывать на кухне в компании мальчиков, вот и на этот раз решила не делать исключения и вышла к столу в желтых джинсах и ярко-зеленой блузе. В результате на протяжении всего праздничного застолья ей пришлось ловить на себе неодобрительные взгляды мисс Кларк.

Тетя мальчиков принадлежала к тому типу женщин, которые Эшли активно не нравились. Как она ни избегала обобщений, сказывался присущий портретисту аналитический склад ума, и ей сразу же стало ясно: мисс Кларк красива лишь на беглый взгляд — без внутренней изюминки, без шарма. Правильные, но мелкие невыразительные черты лица и мелочный характер. Правда, у нее изящные манеры, хорошее воспитание, но каким все-таки занудством веет от этой насквозь стереотипной дамочки из высшего света! А как красноречиво подрагивают крылья тонкого аристократического носа!

Эшли не без некоторого злорадства похвалила себя за то, что не переоделась, и с удовольствием занялась десертом. Она безжалостно отметила, что светская беседа мисс Кларк столь же пуста и невыразительна, как и она сама. Даже мальчики сникли и притихли под критическими взглядами тети. Эшли воспользовалась этим, чтобы еще больше расположить к себе, и после ланча пригласила их в студию.

Лоренс сказал, что пойдет за Брайеном, откланялся и вышел. За ним к двери устремились мальчики и Эшли, но тут мисс Кларк окликнула ее.

— Я попросила Коннора перенести вашу кровать к вам в студию. Зила поможет вам, мисс Мортимер, забрать свои вещи из моей спальни. Я бы с удовольствием поселилась в комнате поменьше, той, что рядом со спальней мистера О'Мэлли, но там всего один шкаф, да и тот очень маленький. — Она изящной ручкой одернула безукоризненно невыразительное серое платье — разумеется, индивидуального покроя — и, выгнув дугой тонкую бровь, насмешливо окинула ее пестрый наряд. — Терпеть не могу, когда костюмы мнутся, — сказала она извиняющимся тоном.

Интересно, с изумлением подумала Эшли, знают ли Зила и Лоренс о притязаниях мисс Кларк? Очевидно, вместительному шкафу Лоренс не соперник.

В студии, которая теперь стала и спальней, Эшли усадила ребят рисовать карандашом и поставила начатый портрет на мольберт. Стараясь не поддаваться ощущению какой-то потерянности, она прошла в другой угол, устроилась в уютном кресле и стала оценивать работу.

Остаток дня прошел довольно спокойно. Где-то через час мальчики утомились сидеть и улизнули на поиски чего-нибудь позанимательней. Эшли сходила в свою бывшую комнату и быстро собрала скромные пожитки. Работала она, как правило, в диком беспорядке, но в быту была аккуратной.

Любопытно, как теперь уживутся эти привычки на таком тесном пятачке? — подумала она.

Переставив в студии все заново, Эшли с новым рвением взялась за неоконченную картину. Но то и дело взгляд ее останавливался на стоящем в углу закрытом холсте. Она корпела над ним допоздна уже несколько дней и чувствовала, что из него выйдет один из самых завораживающих ее портретов. Как жаль, что рано или поздно придется его уничтожить: ну как объяснить, почему у нее оказался портрет Лоренса О'Мэлли и чьей он кисти? Кто же поверит, когда она начнет объяснять, что это лишь одна из форм самовыражения, а потом поди растолкуй, для чего такое самовыражение нужно.

За обедом всем было так же неловко, как и за ланчем. Кэтрин искусно направляла разговор исключительно на тех, кого знали лишь Лоренс и она сама. Мальчикам удалось поесть пораньше на кухне, и Эшли подумала, что в следующий раз и она присоединится к ним.

Смакуя последний кусочек нежной и сочной баранины, она вынуждена была слушать, как Кэтрин жеманным голосом рассказывает Лоренсу об общих знакомых, путешествовавших по островам в Средиземном море.

— Они и меня приглашали, но я-то знала, что тебе потребуется моя помощь здесь. — Она искоса посмотрела на Эшли сквозь бледные ресницы. — Разумеется, я не могла позволить себе такую роскошь, взвалив на тебя заботы о гостье… хотя мисс Мортимер не совсем гостья, скорее наемный работник, но все равно.

Лоренс пробормотал в ответ что-то невнятное.

Интересно, кажется ли ему этот тонкий хорошо поставленный голосок таким же заунывным, каким кажется мне? — подумала Эшли. В этой леди столько же прелести, сколько в чуть теплом чае. Лоренс просто святой, никоим образом не выдает своей скуки. Хотя, кто знает, возможно, ему и не скучно. Скорее всего, его родословная мало чем отличается от родословной Ланкастеров, пусть даже это не бросается в глаза.

Занудный голосок между тем продолжал:

— Ричард написал мне, что вторую половину месяца они проведут на Андросе и, если мои планы изменятся, они будут рады меня видеть. Конечно, я могла бы вылететь туда, но… — Она пожала узкими плечами и выжидательно воззрилась на Лоренса, надеясь услышать возражения.

Но тот промолчал. Тогда она с холодной учтивостью обратилась к Эшли:

— Честно говоря, средиземноморский климат противопоказан моей чувствительной коже. — Она изящно приложила к губам салфетку. — Вы бывали на островах Средиземноморья, мисс Мортимер? Насколько я понимаю, для художников и представителей подобных профессий попасть на какой-нибудь остров — предел мечтаний.

Эшли терпеть не могла таких снисходительно-поверхностных суждений, и чаша ее терпения наконец переполнилась.

— Да, конечно мы там бывали. — Она мило улыбнулась. — Мой отец создал на Хиосе несколько лучших своих произведений. Но, разумеется, мы там жили тогда, когда эти острова находились в Эгейском море.

Лоренс кашлянул и потянулся за бокалом с вином. Эшли закрыла глаза, поражаясь, как это она позволила себе зайти так далеко. Ведь ей казалось, что она давным-давно рассталась с мелким самолюбием.

Да, ей определенно не придется страдать от язвенного кровотечения, удела людей терпеливых. Но лучше бы она сдержалась. В ней борется кровь Мортимеров и Ланкастеров. Отец воспитывал ее в презрении к тем, кто слишком уж дорожит своим положением в обществе, он не простил Ланкастерам, что те пожертвовали ради этого счастьем своей собственной дочери. К такому же разряду людей Эшли тотчас же безоговорочно причислила и Кэтрин Кларк.

Ну ладно, завтра она извинится. В конце концов, долой снобизм: пускай Кэтрин не слишком сильна в географии — невелика беда, особенно если вспомнить ее собственное невежество в математике. Многие годы она страдала и плакала, не в силах одолеть что-либо посерьезней сложения и вычитания. Чарли счел это проявлением художественной натуры и не возражал, когда она отказалась от занятий математикой.

Прошла неделя.

После утреннего сеанса Эшли скинула с себя запятнанный, пропахший краской рабочий костюм, второпях приняла душ, набросила свой любимый домашний наряд и, как обычно, отправилась чего-нибудь выпить. Еще не дойдя до гостиной, она услышала, как Кэтрин своим занудным голоском упрашивает Лоренса поехать с ней завтра на какую-то вечеринку. Эшли задержалась в нерешительности. Или она появится в самый разгар семейного спора, или будет торчать здесь, пока они наконец до чего-нибудь договорятся, или придется обойтись без любимого хереса. Подслушивать ей совсем не хотелось.

— Давай пока оставим этот разговор, хорошо, Кэти? — Голос Лоренса звучал устало и недовольно. Видимо, невестка не нашла ничего умнее, как приставать к нему, не дав отдышаться после работы на конюшне.

Когда Эшли вошла, Лоренс был мрачен и хмур как туча.

— Кстати, — предложил он, едва завидев ее, — а почему бы тебе не прихватить с собой Эшли? А я останусь, завтра вечером у меня должен состояться важный деловой разговор.

Как всегда чопорная Кэтрин, несмотря на всю свою вышколенность, не смогла скрыть разочарования. Лоренс подал Эшли бокал с сухим хересом, и она направилась к своему излюбленному креслу, поражаясь, насколько все-таки эта Кэтрин несносна. Сама она с ранних лет умела интуитивно догадываться, когда можно говорить, а когда лучше помолчать. Живя с отцом, она твердо усвоила: ничего не добьешься от человека, если он устал и раздражен.

— Но я серьезно полагаю, что тебе следовало бы поехать, Лоренс, — откровенно наседала на него Кэтрин. — У них прекрасные связи, а в твоем положении нельзя упускать такую возможность. Мужа Каролины Фитцпатрик недавно избрали председателем правления, ты же знаешь.

Эшли сидела в сторонке и, удобно устроившись в кресле, потягивала вино, но от нее не ускользнуло, как выразительно Лоренс хмыкнул. Стараясь не слушать беспрерывное зудение Кэтрин, она все-таки улавливала все, что касалось Лоренса О'Мэлли, ведь ей ничего не было известно о его занятиях. Вряд ли он относится к тем, кто занимается игрой на бирже, это как-то не вяжется с его сенокосными трудами и чисткой конюшни. С другой стороны, хотя Марджи и говорила, что О'Мэлли живут на ферме, но пока что Эшли не заметила никаких посевов, не считая садового гороха, нескольких видов шпината и кое-каких ягод.

Ее взгляд блуждал по комнате, обставленной, как и весь дом, с изысканностью и шиком. Здесь было несколько неплохих картин, хотя не все из них пришлись ей по вкусу. Ковры поражали великолепием. Эшли многое перевидала в домах своих клиентов и научилась определять цену вещей. Так или иначе, но вся эта роскошь указывала на то, что вряд ли ее владелец постоянно ездит в обшарпанном пикапе, носит потрепанные джинсы и стоптанные ботинки.

Лоренс ушел принять душ и переодеться к обеду. Эшли очнулась от своих размышлений и хотела было спросить Кэтрин, кто победил в споре. Но Кэтрин встала и, не взглянув в ее сторону, направилась к двери.

За обедом Лоренс выглядел усталым и озабоченным, но даже и сейчас притягивал женские взгляды как магнит. Шелковые черные брюки и бежевая рубашка очень шли ему, но Эшли упорно пыталась не смотреть в его сторону.

После обеда все трое вышли на балкон пить кофе. Кэтрин распорядилась, чтобы его подали в чашках из тяжелого викторианского сервиза. Эшли дала волю своим мыслям, лишь изредка вступая в бессвязный разговор. Кому принадлежит эта земля: Лоренсу или его брату? Или Лоренс ведет дела? В таком случае почему для него важны связи с Фитцпатриками? Какой возможности он не должен упускать? Из писклявого монолога Кэтрин Эшли уловила, что эти самые Фитцпатрики банкиры. Значит, если Лоренсу необходимо нанести визит банкирам и добиться их расположения, эта земля, скорее всего, уже не один раз заложена.

С другой стороны, хоть один из О'Мэлли должен быть довольно состоятельным, если заказывает три дорогих портрета и отправляется на весь летний сезон в заграничное путешествие. А впрочем, ей-то какое дело? В том, что касалось финансов, Эшли вообще интересовало только главное: была бы крыша над головой, достаточно еды, место для работы да деньги на покупку самого необходимого. Она, конечно, не откажется от выгодного заказа, то тут вопрос скорее престижа, а не сребролюбия. Единственное, на что она с удовольствием тратила лишние деньги, так это на экзотическую, яркую одежду. Вполне объяснимая страсть, если учесть, что ей необходимо заботиться о рекламе: у художника должен быть свой имидж.

Эшли уже давно не оглядывалась на моду и на то, что принято. Еще будучи подростком, она стала одеваться по-своему, чем весьма раздражала своих старомодных бабушку и дедушку. С тех пор ее стиль в одежде не менялся, она сохраняла верность неожиданным цветовым сочетаниям. Цвет и фактура вдохновляли ее и как женщину, и как художника. А если люди типа Кэтрин Кларк вздрагивают при виде ярко-каштановых волос, развевающихся над ее фиолетовыми, оранжевыми, алыми и золотистыми нарядами, — тем лучше!

Было уже почти десять вечера, когда, к нескрываемой радости Кэтрин, Эшли встала из-за стола, пожелала спокойной ночи и пошла к себе. Слава богу, хоть в этой угловой комнате спального крыла она никому не помешает, даже если соберется работать до поздней ночи. Эшли разделась, накинула рабочий халат, отодвинула занавеску с портрета Лоренса и некоторое время смотрела на него. Потом, смешав каплю кобальта с белой краской, нанесла еле заметный мазок на горделивый изгиб носа, чтобы увеличить ощущение ослепительно-яркого солнца, застывшего в зените над его непокрытой головой.

Эшли отступила назад и поразилась: жизненная сила Лоренса, его притягательная уверенность в себе столь ощутимо исходили от полотна, властно окутывая ее, что пульс вдруг участился и она поймала себя на том, что подсознательно сопротивляется его чарам. Что же в нем так неукротимо притягивает ее? В ее окружении в красивых мужчинах недостатка не было, и, несмотря на скромность, она понимала, что при желании покорила бы почти любого. Но им всегда чего-нибудь не хватало — самодостаточности, что ли? У Чарли ее тоже не было. Потому-то он и крутил роман за романом, всегда с женщинами помоложе, будто бы опасался, что если остановится, то окажется всего лишь обычным, ничем не примечательным пожилым вдовцом, хоть и с талантом выше среднего.

Не хотела бы она себе такой же судьбы. Ни одному мужчине не сбить ее с пути, даже Лоренсу О'Мэлли. Хотя если начистоту, то приходится признать, что с Лоренсом игра довольно опасна. Что-то между ними определенно происходит, какая-то искра проскакивает, заставляя ее позабыть все на свете, включая даже Роберта. Вот это ловушка! Если Лоренс обрел власть над ее физическими желаниями, ее мыслями и душой, то не слишком ли опасно это чувство, не любовь ли это?

Ну разумеется, нет. Он не скрывал, что хотел затащить ее в постель, и чему тут удивляться? Жизненный опыт научил ее, что люди его положения считают художников всего лишь игрушкой. Очень многие из ее предшественников проторили дорожку к так называемой свободной любви и стали скандально известны своими похождениями. И хотя сейчас свобода нравов проникла почти во все слои общества, все же на всех представителях творческих профессий осталось пятно распутства.

Эшли в задумчивости нахмурилась, прополоскала кисть в скипидаре и снова закрыла портрет Лоренса. Один раз она оставила картину незакрытой, и с кровати ей были видны очертания его лица. Какая-то сила заставила ее встать и повернуть полотно к стене. Она явно превзошла саму себя: ей удалось мастерски передать красноречивый зов зеленовато-карих глаз, гордую посадку головы, очертания чувственных губ…

Эшли прошла к балкону, чтобы отдернуть тонкие занавески, как вдруг кто-то постучал в стекло. Она испуганно отступила и затаила дыхание. Балконные двери бесшумно раздвинулись, и вошел Лоренс.

— Что вы здесь делаете?! — В ней поднялись гнев, негодование и в то же время какое-то волнующее, почти радостное смятение. Она даже позабыла, что стоит в одном лишь коротком незастегнутом халатике поверх нижнего белья.

— Извините, я не хотел вас напугать, — тихо сказал Лоренс.

От его низкого голоса у нее по спине побежали мурашки.

— Я докуривал последнюю сигарету. И вдруг смотрю, у вас горит свет. Вот и решил зайти узнать, как продвигается работа.

Эшли нервно сглотнула и искоса поглядела на закрытый портрет на мольберте.

— Честно говоря, я не люблю показывать незавершенные картины. Непрофессионалу трудно разобраться в рабочих заготовках.

— Ребята говорят, что вы рисуете какие-то пейзажи. Из них уже есть законченные?

— Кое-какие да. Но еще не в рамах и не отделаны. — Тут она наконец запахнула халатик, придерживая полы руками.

Лоренс нетерпеливо зашагал по комнате, по-кошачьи неслышно и упруго, наполняя все вокруг своей энергией, тронул этюдник, банку с кистями, помял в руках один из тюбиков с краской.

— Окажите доверие моему воображению, Эшли, — со вздохом сказал он. — Я знаю, что художнику хочется представить картину на суд невежественного обывателя во всем блеске, но ведь это заказ и я в некоторой степени обязан следить за процессом.

— Я покажу вам портреты, как только сочту их готовыми. Что же касается пейзажей, то они принадлежат мне и не имеют отношения к договору.

Только что он стоял на другом конце комнаты — и вдруг очутился перед ней, да так близко, что тонкий запах его свежевыбритого лица и чистого мужского тела защекотал ей ноздри, отозвавшись в мозгу неистовыми сигналами тревоги.

— Эшли, каков же договор? Разве мы его обсуждали? А это касается нашего договора? — Он накрыл широкими ладонями кулачки, сжимавшие полы халата.

Она попятилась. Он рассмеялся.

— Послушайте, Лоренс, вы знаете, что… — Больше она ничего не успела сказать — он обвил ее руками, притянул к себе и запечатал рот поцелуем.

Ладони его словно бы исследовали ее тело, неторопливо, методично, не пытаясь сломить запоздалое сопротивление. Его влажный и сильный рот осторожно, но не ослабляя давления, ласкал края губ, а руки так же нежно гладили спину через ткань халата.

Его руки заскользили вниз по спине и обхватили крепкие прохладные ягодицы. У нее засосало под ложечкой от растущего щемящего напряжения, и в то же время по всему телу разлилось сладостное тепло истомы. Он крепко прижал ее к своей твердой как скала груди, но вместе с тем держал ее легко и нежно. У нее промелькнула спасительная мысль, что, возможно, удастся выскользнуть. Но когда он стал постепенно углублять поцелуй, было уже слишком поздно.

В поцелуе чувствовалось все страстное нетерпение мужского тела, что неумолимо нависало над ней, плавно покачиваясь в танце вожделения. Наконец он отнял губы и вскинул голову, а она все еще жаждала поцелуев. Он чуть отодвинул ее от себя и улыбаясь принялся любоваться спелой красотой ее фигуры. Его руки скинули с ее плеч легкий халатик и спустили бретельки лифчика. Узкая полоска белого сатина слетела на пол.

Он не трогал ее, а просто сузившимися до искристых темных щелочек глазами осматривал, лаская глазами ее длинную шею, ямочку у ключицы, золотистую бархатистую кожу двух полных полушарий. Его взгляд задержался на розовых конусах, увенчанных чудесными крохотными коронами, потом скользнул дальше, по плоскому животу, запнулся о резинку скромных белых трусиков…

— Лоренс… — начала было она, задыхаясь от волнения, но он приложил указательный палец к ее губам и продолжал свой увлекательный путь по линиям ее тела.

— Придется их снять, — пробормотал он, кивнув на последний клочок ткани, отделявший ее от полной наготы. — Признаться, контраст весьма соблазнительный: все равно что под дерюгой пилигрима обнаружить голливудскую звезду.

Эшли вся сжалась. Ее вдруг насторожил какой-то необычный тон в его голосе. Что в нем — страсть? Ночная расслабленность? Или… неужели просто насмешка?

— Что за игру вы ведете, Лоренс? А это эротическое созерцание… Что за извращение?

Он от души рассмеялся, хотя в смехе его слышались усталость и еще что-то необъяснимое.

— Эротическое созерцание, извращение? Нет, моя радость, просто топографическое исследование, вот и все. Помните, я сказал вам: у нас все лето впереди. Если что, я дам вам время привыкнуть к этой мысли. Ведь так или иначе мы оба знаем, чем дело кончится: или вы окажетесь в моей постели, или я в вашей.

На Эшли нахлынула волна гнева и разочарования, она резко отпрянула, схватила с пола халат и стала торопливо одеваться.

— Но я же вам сказала: вы мне безразличны! Как мне вас в этом убедить?

Лоренс насмешливо вскинул бровь.

— Просто продолжайте в том же духе, моя радость. Я не стану жаловаться. С того самого дня, как вы разделись, устроившись на берегу моего ручья, я искал случая рассмотреть вас получше. К сожалению, после такого дня, как этот, — не говоря уже о проигранном споре с невесткой, — я не в лучшей форме. Удовлетворимся пока достигнутым.

— Очевидно, при виде женщины вы ни о чем не в состоянии думать, кроме как о сексе? А вам не приходило в голову, что у нее могут быть свои соображения насчет того, когда и с кем ей переспать, нет?

— Прекратите, моя прелесть. Я же сказал вам: я только что вынес три раунда перебранки с Кэтрин. Прискорбно было бы уснуть сразу же, как только я вас уложу.

— Тогда не теряйте времени и отправляйтесь спать! — выкрикнула Эшли, изо всех сил стараясь не любоваться широкими плечами и узкой талией, чуть усталой осанкой этого тела, которое словно только что держало земной шар на плечах. — Могу повторить: вы мне безразличны. У меня есть кому отдавать свою любовь, так что не смею вас долее задерживать. Сон и отдых прежде всего.

Два часа спустя она все еще лежала без сна. Собраться, что ли, и укатить отсюда прямо сейчас, пока весь этот абсурд не вышел из-под контроля? Раньше ей не доводилось нарываться на подобные заказы и никогда соблазн не был так силен, хотя и приходилось порой охлаждать пыл некоторых представителей мужского пола в семьях клиентов. Но здесь все иначе. Сейчас ее именно искушают, ей грозит опасность позабыть все уроки прошлого. Черт побери, она стала такой же, как отец: бросает старых фаворитов и гонится за новыми!

Нет, ее отношения с Робби не зашли так далеко, а отношения с Лоренсом никогда не зайдут дальше, пока она держит себя в руках.

Она потушила свет, сняла халат и забралась в постель в чем была. На мольберт упал лунный свет, и она засмотрелась на слабое свечение прикрытого холста, потом прошептала проклятья — Лоренсу, Чарли, мужчинам вообще и предательскому зову, повелевавшему ей забыться и подчиниться своим инстинктам.

6

Утренний легкий туман уже растаял под теплым летним солнцем, когда звонок мобильного разбудил Эшли. Ей не сразу удалось выпутаться из тенет сна. Этой ночью она долго пролежала, не сомкнув глаз, и, соответственно, поздно заснула, поэтому спросонья никак не могла понять, что за назойливый звук мешает ей спать. В памяти всплыли картины прошлой ночи, она зевнула, с усилием отогнала от себя остатки сна и потянулась за телефоном, лежавшим на прикроватной тумбочке.

Может, это Роберт? Правда, до сих пор он ни разу не позвонил, так что с чего бы ему звонить сейчас, да еще в такую рань? — промелькнуло в голове у Эшли. Ей совсем не хотелось говорить с Робби, что она ему скажет?

Однако, когда взяла телефон, на дисплее высвечивалось «Чарли».

Отец!

— Эшли! — пробасил в трубке такой знакомый, родной голос.

— Пап, привет! Рада тебя слышать. Ты где сейчас? Все еще на Мартинике? Это же стоит жутких денег.

— Да уж, немалых, но это неважно, детка. Ты можешь поздравить своего старика. Слышишь?

Голос у него звенел как у ребенка, и Эшли, почуяв неладное, нахмурилась.

— Пап, ты что, пьян? Господи, сколько у вас там сейчас времени?

— Солнышко, я в Атланте и на вершине блаженства. Собираюсь совершить невероятную глупость — жениться. Каково, а, Эшли? Ты слышала?

О да, она слышала. Потрясенная, Эшли села в постели и выслушала все о женщине, спасшей Чарли от полного падения.

— Кстати, дочурка, если ты наскребешь вроде как на маленький свадебный подарок, мы навестим тебя по дороге в Париж. Ведь это так романтично отправиться в свадебное путешествие в Париж, а, ты согласна? Ну почему ты молчишь? Ну скажи, что я в очередной раз свалял дурака.

Эшли молча помотала головой. Пока отец продолжал взахлеб свой монолог, она вспоминала их последнее объяснение. Тогда она приложила все силы, чтобы отговорить его лететь на какую-то виллу его друга на Мартинику…

Когда монолог подошел к концу, Эшли пообещала отстегнуть ему сколько сможет и послать деньги на адрес гостиницы. Отец дал ей адрес одного из самых фешенебельных отелей Атланты (вот и разберись, промотался он или нет). Она поздравила его и хотела спросить, сколько лет его избраннице, но сдержалась, понадеявшись, что мачеха не окажется на несколько лет моложе ее самой. Звали ее Мириам Берроуз. Эшли про себя от всей души помолилась за их счастье.

Она закончила разговор и откинулась на подушки, рассеянно блуждая взглядом по интерьеру ее студии-спальни. Ничего не остается, кроме как продолжать работать на заказ. Даже если Роберт продал все ее живописные миниатюры, оставленные в галерее, она и тогда не смогла бы поехать домой, тем более что ее небольшая квартирка в Лондоне сдана до первого сентября. К тому же не в ее правилах расторгать договор.

— Будь он трижды проклят! — пробормотала Эшли, стараясь выдавить из себя хоть каплю искреннего сожаления по поводу того, что ей придется остаться здесь, постоянно подвергаясь нападкам искусителя. Ей это не удалось, и она еще больше расстроилась. У очень многих ее друзей любовные романы шли один за другим, да и чему удивляться, если их жизнь называли не иначе как беспорядочной. Но никто из них не был особенно счастлив. Не произойдет ли и с ней то же самое, если от романа с Робби она сразу перекинется к Лоренсу?

По крайней мере Лоренс не женат, а это уже плюс. Ее отношения с Робертом не дошли до физической близости, но могли бы дойти довольно скоро, если бы Марджи не вернулась домой. Надо отдать Роберту должное, он на этом не настаивал, пока не сознался, что женат. Ей было безумно горько, но уж лучше так, чем иначе. Да и любила ли она его? Когда она уезжала из Лондона, сомнений у нее не было, но теперь ее уверенности поубавилось. А может, она и не знает, что такое любовь?

С безжалостной откровенностью Эшли призналась, что ее страстное влечение (или физическая тяга, как ни назови) к Лоренсу гораздо сильнее чувства, которое она испытывала к Роберту. Если это не любовь, то опасно близкое к ней состояние.

И что ей делать? Остаться здесь и дать возможность Марджи и Роберту обрести супружеское счастье, а ей самой — овладеть своими чувствами? Если она останется, то скорее всего попадет из огня в полымя, то есть в лапы к Лоренсу О'Мэлли. Это было бы пределом глупости.

Пожалуй, чтобы уберечь себя, надо перейти в наступление — ей ведь необходимо еще выполнить этот тройной заказ. Прежде всего нужно избегать неожиданных, застающих ее врасплох встреч. Эта надоедливая Кэтрин толчется здесь очень кстати. С нее довольно!

Чарли женится… И когда он перестанет чудить? Эшли вздохнула, перестала думать об отце и принялась за утренний туалет. Она не должна думать и о Лоренсе, убеждала она себя, стоя под теплыми струями душа. С этого дня для нее существует только ее работа. Пусть у Чарли будет хоть одной вздорной бабенкой меньше.

На вечеринку Эшли не поехала и не стала выяснять, кто на ней будет, а устроила себе на день отгул и отправилась на машине в Таллоу. Там она побродила по антикварным магазинам и барахолкам, но купить себе ничего не позволила — нужно ведь обеспечить Чарли медовый месяц, а то еще придется финансировать его и дальше. Чтобы немножко потешить себя, она в конце концов решилась купить ярко-оранжевую соломенную шляпку, а к ней огромный букет блестящих искусственных цветов, чтобы приколоть на поля. А на обратном пути заглянула в ресторанчик и заказала бифштекс, омара и полбутылки каберне.

Следующие несколько дней прошли в изнурительных трудах над портретом Денни. Теперь Эшли писала уже в студии, выматывая свои силы и терпение ребенка долгими часами работы в помещении. Ела она от случая к случаю, стараясь как можно меньше сталкиваться с Кэтрин и Лоренсом. Зила держала ее в курсе всех домашних дел.

— Теперь ее светлость все свое время проводит в Арклоу, на побережье. Она слыхала, что там обретается кинозвезда, вышедшая за какого-то бесподобного красавца-режиссера. Как же ее звать? Ну, такая рыжая красотка, что до того была замужем за каким-то лордом, а сама бегала за этим режиссером.

В мире развлечений Эшли разбиралась еще меньше Зилы, поэтому они перешли на другую тему.

— Сегодня мы даем обед на двенадцать персон. И все на мне одной, если сама не подыщу себе помощников! Но она-то об этом не думает, уж где там.

Она — это, разумеется, Кэтрин. Эшли уже давно сообразила, что две женщины не ладят. Зила раболепием не отличалась, услужливой была только с теми, кого уважала.

— На задних лапках ходить ни перед кем не стану! — воинственно заявляла она.

Эшли предложила свою помощь. Она знала, что по ночам у Зилы часто сводит ноги судорогой и ей приходится вставать и подолгу ходить, разминая ноги. Но экономка наотрез отказалась от ее услуг.

— Лучше наденьте какое-нибудь хорошенькое платье да повеселитесь на славу, а то вы и так много работаете, хоть всего лишь рисуете картины.

— А может, мне повезти мальчиков в кино? — вслух подумала Эшли.

— Да нет, они собрались навестить своего приятеля в Сент-Мери, его отец разводит гончих какой-то диковинной окраски, голубых, что ли. — Зила пожала плечами.

— Вы смеетесь? — хмыкнула Эшли. — Я-то считала, что гончие бывают только коричневые.

— Да уж, в этом, вы, верно, разбираетесь еще хуже меня, — рассмеялась Зила. — Идите-ка лучше подберите наряд покрасивее, а я поглажу, идет?

Собственно, почему бы ей и впрямь не отдохнуть? Зила права, за последнее время она совершенно вымоталась. Все дни — на природе, все ночи — в студии. Хорошо еще, что Кэтрин не сует носа в ее дела. А Лоренс держит осторожную дистанцию, пока лишь невозмутимо созерцая ее со стороны, и от этого ей делается не по себе, потому-то, наверное, с каждым вечером она одевается все экстравагантнее. Спасибо, что хоть не приходится вести беседу. Тут все монополизировала Кэтрин, разглагольствует до тех пор, пока Лоренс не удаляется после кофе в свой кабинет.

В день званого обеда Эшли все утро провела за портретом Денни, нанося последние штрихи. Денни радовался скорому избавлению от мук, но Эшли чувствовала, что он доволен своим изображением. Окончив сеанс, она решила отдохнуть и, взяв с собой яблоко и кусок сыра, пошла по уже знакомой тропке в глубь сада и растянулась на траве в тени деревьев.

Она была довольна собой. В последнее время пишет она все лучше и лучше; оба портрета можно отнести к бесспорным удачам. Оба! Всем известно, что я сделала только один, не проговориться бы. И хорошо бы дописать второй, прежде чем засяду за портреты близнецов.

Да, строить планы так легко, а на деле с портретом Лоренса ей не справиться, пока ее властно манит его притягательный облик. Она пыталась вытеснить его воспоминаниями о Робби, представляла себе его лицо с ранними морщинками, добрые глаза, чувственные нежные губы.

Все тщетно. Другой образ, более яркий и влекущий, безраздельно владел ее душой и желаниями.

Эшли беспокойно чертыхнулась, приподнялась… и чуть снова не упала а траву: воплощение яркого и влекущего образа стояло, прислонившись к стволу раскидистого дерева. Сколько времени он уже стоит так? Она абсолютно не слышала, как он подошел.

— Что вам нужно? — строго спросила Эшли, щурясь от полуденного солнца.

Такой резкий тон удивил Лоренса.

— Нельзя же так подкрадываться, — проворчала она.

— Простите. В следующий раз прицеплю к ботинкам бубенцы. — Он был в той самой нелепой шляпе, которую она оставила на Горе ящерицы.

Эшли почувствовала себя виноватой — она ни разу не вспомнила о шляпе. А теперь эта штука франтовато сидела на его темных волосах, а несуразные поля оттеняли бронзовое от загара лицо.

Ага, он полагает, что может целую неделю избегать ее и это сойдет ему с рук? Как бы не так! Простодушно взглянув на Лоренса, Эшли спросила:

— Скажите-ка, что означает сие хитроумное украшение на вашей шляпе? Это отличительный знак — типа черного пояса карате?

— Видимо, ничуть не больше чем пластмассовый беспорядок на вашей собственной шляпке, — кивнул он на кокетливое сооружение, приобретенное ей в Таллоу. — А может, я люблю играть в ковбоев. — Он отделился от дерева и, нырнув под усыпанную цветами ветку, сел рядом с ней. — Скажите, Эшли, а во что вы любите играть?

Опять он с какой-то странной сосредоточенностью изучает ею, всю неделю она ловит на себе такой взгляд. Она на секунду задумалась, но решила не менять шутливую манеру разговора.

— Ну только не в ковбоев, это уж точно, — нарочито ужаснулась она. — Я уже пыталась недавно, помните? И вполне прилично держалась в седле, пока не натерла себе волдыри.

Лоренс растянулся на спине и надвинул шляпу на лицо.

— Напомните мне, чтобы я показал вам свои двуствольные никелированные револьверы с перламутровыми рукоятками, когда мы будем проходить мимо тира, мэм. Я даже могу показать вам мой последний отпадный трюк: я складываюсь вдвое, делаю кувырок и одновременно стреляю.

Эшли склонилась к нему, чтобы приподнять шляпу, по-кукольному похлопала ресницами и промурлыкала:

— Ах, мамочки, боюсь, мое бедное сердечко не устоит перед такой удалью.

Лоренс снял свою шляпу и, коснувшись ее пальцев, забросил ее туда, куда Эшли уже отшвырнула свою.

— Ну что ж, мэм, в таком случае, — проворковал он своим приятным баском, — нам следует готовиться к этому постепенно, а?

Он крепко обхватил ее за плечи и медленно потянул к себе. Эшли увернулась, будто хотела убрать камешек из-под бедра. Он отпустил ее, но было видно, что эта уловка позабавила его.

— Стало быть, я рассказал вам о назначении своей шляпы: грешен, люблю поиграть в ковбоев. Теперь ваша очередь, Эшли. Что за таинственную войну вы ведете этими немыслимо броскими расцветками и дикими украшениями?

Эшли задумалась над его замечанием, невольно потеряв бдительность.

— Странный вопрос. Просто я люблю яркие цвета, вот и все. Не забывайте, это моя профессия.

— Вы этим не отделаетесь, моя прелесть, — с нежностью сказал он. Не переворачиваясь, он дотянулся до ее руки и погладил по следу зеленой краски, который ей не удалось оттереть. — На вас посмотришь: зеленые пальцы, розовые штаны, сине-желтая рубашка… — его глаза пристально осмотрели футболку, задержавшись на холмиках грудей, — оранжевые туфли, а в завершение всего это впечатляющее сооружение, — кивнул он на шляпу. — Такой мешанины не снес бы ни один уважающий себя осел.

— Скажите пожалуйста, ему не нравится мой стиль в одежде… Тогда не преследуйте меня, и вам не придется травмировать свой изысканный вкус.

— Милая, пойми меня правильно: в цирке ты была бы неотразима. Но ты мне показывала свои живописные работы, они выполнены в нежных, легких полутонах красивых сочетаний. Ты так тонко чувствуешь цвет! Что же заставляет тебя носить вещи безбожных расцветок? Природа наделила тебя редким сочетанием золотисто-каштановых волос и зеленых глаз…

— Ну, раз уж мы перешли на личности, — перебила его Эшли, то начать бы следовало с тебя. Я тебя первая спросила. Не староват ли ты для игры в ковбоев, да и что за ковбой без стада?

По выражению его лица она увидела, что он понял ее тактику, но на сей раз решил проявить смирение.

— Распространенная игра, ты же знаешь. Особенно среди мужчин в критическом возрасте… Но в моем случае всего лишь безобидная временная слабость. Три месяца в году я ношу потертые джинсы, ковбойские сапоги и эту нелепую шляпу. А потом, отведя душу, уезжаю в Дублин и играю там в биржевого маклера.

— А ты не боишься, что финансовый мир потерпит крах, пока ты тут отводишь душу? — Она озорно приподняла бровь. — С другой стороны, разница в обоих твоих занятиях не велика. Как там сейчас дела на рынке? Цены скачут, как ковбои?

Он расхохотался.

— Ну и ну! Тебе только палец дай… Что ж, теперь твоя очередь. Поделись со мной, что у тебя на уме? Наша чопорная Кэтрин уже реагирует на тебя как бык на красное. Ты и впрямь хочешь довести ее до белого каления?

Глаза у него сузились и стали напоминать осколки темного стекла, он ждал ответа. Ей хотелось сказать «нет», но она промолчала. Значит, он угадал? Очевидно, она и в самом деле ведет какую-то неосознанную игру, стремясь выглядеть как можно более вызывающе, эпатажно. А если конкретно, чем вообще ей не нравится Кэтрин?

— Ты же знаешь, — мягко проговорил Лоренс, не сводя с нее испытующего взгляда, — чем больше бедняжка Кэти выходит из себя и кипятится, тем больше ты стараешься, чтобы у нее от твоей внешности еще и темнело в глазах. Это похоже на вызов, не так ли?

Пусть так, но уж сейчас-то Эшли ощущала в себе одну лишь кротость. Ее состояние словно передалось ему через пожатие рук. Ухватив ее за запястья так, что она потеряла равновесие, он с готовностью поймал и прижал ее к себе.

— Ну хорошо, — сдался он, — раз ты не хочешь, чтобы я говорил об этом, вели мне замолчать.

Ее волосы щекотали ему лицо, отсвечивая на солнце теплыми янтарными бликами. Он ухитрился схватить ее за обе руки так крепко, что вырваться она не могла.

— Эшли, поцелуй меня, — попросил он, и она вдруг увидела, как запульсировала жилка у него на шее.

— Иди к черту, Лоренс.

— Только с тобой. — В его осипшем голосе слышалась нескрываемая страсть, но сейчас она была глубже, как будто шла откуда-то из самого сердца, и это пугало ее куда больше, чем близость мускулистого жаркого тела. — Или лучше поговорим? — усмехнулся он.

Их разделяли считанные дюймы. Хрупкая шея склонилась под тяжестью головы, и ее губы мягко прижались к его рту. Ей больше ничего не надо было. Горячее солнце жгло спину, где-то неподалеку с усыпляющим жужжанием пролетела нагруженная пыльцой пчела. Как все приятно и удивительно естественно: она покоится в забытьи, а Лоренс нежно целует ее в губы и гладит спину сквозь тонкую кофточку.

Но постепенно в теле возник иной, более глубокий трепет, а спокойствие внезапно сменилось обостренным волнением, она содрогнулась, будто бы только-только явилась на свет, пробужденная к жизни нестерпимо жгучим желанием.

Властным движением он уложил ее в высокую траву.

— Эшли, ты такая удивительная, такая чудесная… я хочу тебя прямо здесь, под солнцем, в постели из яблоневых цветов. Сколько их в твоих волосах! А вот один прямо… тут. — Он коснулся языком ее уха, потом лизнул изогнутую раковину.

Когда кончик языка проник внутрь, Эшли затрепетала от наслаждения. Горячая волна крови струилась по телу, журчала, складываясь в песню: «Люби меня, Лоренс, люби меня».

Но вот окутавший ее розовый туман стал рассеиваться, уступая место холоду реальности. Нет, это не любовь, это страсть. Он может овладеть ею прямо здесь и сейчас, стоит ей захотеть. Но сладость будет мимолетной и скоро завянет, как хрупкий яблоневый цветок, а плод окажется горьким.

Она отвернулась и постаралась выскользнуть из этих магнетически властных рук. Приподняв голову, он с изумлением воззрился на нее.

— В чем дело, Эшли? Ты боишься, что нас кто-нибудь увидит? Уверяю тебя, что никто…

Собрав все свои защитные силы, она постаралась дать отпор:

— Мне еще надо объяснять, в чем дело? Ты сказал, чтобы я тебя поцеловала. А теперь, если ты не против, я, пожалуй, пойду домой и поглажу платье к сегодняшнему вечеру. Что-нибудь яркое и радующее глаз, возможно алое с золотым. Как на твой взгляд? — Она говорила ровно, но глаза блестели и казались глубже и ярче обычного.

Приподнявшись на локте, Лоренс все смотрел на нее с поразительным спокойствием. Дыхание у него уже почти выровнялось, а у нее грудь вздымалась так, словно она только что взобралась на Бутыль-гору, и это ее злило.

— Ну, черт возьми, хорошенького понемножку. Пусти меня.

— Что тебя останавливает? Дело в твоем…

Эшли не сразу поняла, что он имел в виду, а когда до нее дошло, то она с радостью ухватилась за эту подсказку, хотя уже никак не представляла себе Роберта в этой роли.

— Если ты не понимаешь, что тебе отказали, это твои проблемы. Возможно, просто я чуть-чуть не такая по сравнению с твоими женщинами.

— А ты хитрая малышка, судя по тактике, а?

Она уставилась на него с искренним удивлением.

— Какой такой тактике?

— Да ладно. Не думаешь же ты, что владельцы таких галерей, как твоя, чураются сплетен обо всяких интрижках? Все они одна компания и не прочь посудачить в своем кругу о чужих грешках.

— Что ты хочешь сказать?

— По-моему, ты и сама все прекрасно понимаешь. — Полузакрыв глаза, он следил за тем, как она подбирает шляпу и туфли.

Эшли проглотила колкий ответ и в негодовании вздернула подбородок.

— Я презираю сплетни. Почему бы тебе не оставить меня в покое и не присоединиться к своему кругу?

— Портретистка — и способна на такое поспешные обобщения? Ты меня разочаровала, — покачал он головой. — Объясни-ка, к какому кругу мне должно присоединиться?

— Например, заняться Кэтрин, если ты, конечно, еще этого не сделал. Мне говорили, что некоторые мужчины считают верхом изысканности холодную вареную курицу.

Наступило неловкое молчание. Эшли готова была сквозь землю провалиться, хотя счастье еще, что ей удалось обрести некоторую уверенность, достаточную для того, чтобы повернуться и уйти. Она шла босиком, потому что уверенность эта была весьма шаткой, вряд ли ее хватило бы на то, чтобы надеть туфли и завязать шнурки под его взглядом. Пришлось босым ногам стоически терпеть камешки, колючки и жесткую траву.

В доме, напоминавшем теперь беспокойный улей, шли последние приготовления к званому обеду. Эшли вошла с черного хода. Помогавшие Зиле женщины встретили ее приветливыми улыбками. Эшли прошла мимо, вяло улыбнувшись в ответ.

Господи, да как у нее только язык повернулся сказать такое?! Что с ней происходит? Раньше она никогда не была такой злобной. Конечно, паинькой ее не назовешь, но чтобы опуститься до таких оскорблений!.. Здесь она уже дважды так себя уронила, и оба раза из-за Кэтрин. Что о ней подумает Лоренс?

Как это он сказал: своей невообразимой одеждой она ведет таинственную войну? Какая чушь. Масса людей носит броские наряды. А вот с кем она воюет? Что говорить, в последнее время она наряжается все экстравагантнее, но это же не значит, что… Или значит? Неужто назло Кэтрин?

Эшли с удивлением поймала себя на том, что едва не скрипит зубами. Поправив несуразную веселенькую шляпку, она посмотрелась в зеркало. Кэтрин? Глупости, Кэтрин ей безразлична. Тогда в чем причина? Раньше снобизм ее не раздражал, она позволяла себе посмеяться над ним, но никогда не была так мелочна. Жить в обществе ей иногда помогал талант, а порой — нестандартность. Раньше ей до остального не было дела, а теперь? Что заставляет ее так по-детски реагировать на снисходительность Кэтрин теперь?

Что ж, займемся психоанализом. Сейчас ты получишь свой психоанализ, сказала она себе, сдернула шляпу и отшвырнула ее в сторону.

Наиболее вероятны две причины: Лоренс или Чарли. Если загвоздка в Лоренсе, то она, видимо, ревнует его к Кэтрин. Но это бессмысленно, ведь Лоренс тоже считает ее занудой. По словам Зилы, Кэтрин не отказалась бы стать еще одной миссис О'Мэлли, но либо она не знает, как это сделать, либо просто не может.

Остается Чарли. Вместо него ей вдруг вспомнилась мать. Эшли тихо опустилась на край кровати. Кэтрин чем-то напоминала ей мать — та же цветовая гамма: бледно-голубой, бежевый, тот же выговор, те же годы. Мать как раз умерла в таком возрасте. Эшли тогда была совсем маленькой, но мать запомнилась ей отчетливо: всегда сдержанная, прохладная, душистая и безупречно ухоженная — полная противоположность всему, что окружало ее в студии мужа.

Нет, глупости. Мама не была такой тупой. К тому же Эшли ее обожала. Какое тут может быть сравнение? Ерунда какая-то. И пусть только Лоренс попробует хоть на миг предположить, что она ревнует его к Кэтрин… о, она его возненавидит!

Эшли приняла душ, порылась в шкафу, вытащила алые шелковые шаровары на застежках у самых лодыжек и натянула их на еще не обсохшее тело. Потом выбрала блузку в тон — короткую, до талии, с рукавами строгого покроя и высоким воротником. Эшли чувствовала себя в этом костюме хорошо и уверенно. Из украшений подойдет, пожалуй, тяжелая золотая цепь с подвеской в стиле первобытного искусства. Надев ее на шею, Эшли для полноты ансамбля обмотала другой цепью одну щиколотку.

Убедившись в достаточной экстравагантности своего туалета, Эшли вышла на балкон и закрыла за собой дверь. Склонившись вниз, она засмотрелась на долину, еще залитую лучами заходящего солнца.

Внезапно все поплыло у нее перед глазами. Голова пошла кругом, ноги подкосились, она вцепилась в перила и закрыла глаза, потом в испуге снова открыла и застонала, чувствуя подступающую тошноту.

И тут у нее за спиной стукнула дверь. Лоренс… Подойдя к ней, он взял ее за плечи и повернул от жуткой бездны к себе.

— Что случилось? Не собралась ли ты выброситься?

Эшли нервно сглотнула и с облегчением уперлась взглядом в его широкую спасительную грудь. Наконец мир перестал кружиться. Для пущей верности, пока он подводил ее к расставленным на балконе шезлонгам, она крепко держала его за плечи.

— Что произошло? — повторил он.

— Не знаю. Собственно, ничего. — Ее вдруг потянуло на простую, без обмолвок и обид откровенность. — Наверное, плохо переношу высоту.

— С каких это пор? — прищурился он. Потом подтащил к шезлонгу скамейку и сел напротив нее.

Все еще ощущая легкую дурноту, она пожала плечами.

— Да ничего страшного. Я заметила это еще в первый день, но тогда у меня болела голова… Вообще-то я была в горах только в детстве.

— И тогда на скале у тебя тоже закружилась голова?

— Вроде бы нет. Во всяком случае, я не помню… головокружения.

Уголки его губ дрогнули.

— Странно, а мне помнится, ты потеряла равновесие.

Смирения Эшли ненадолго хватило. Она помрачнела и огрызнулась:

— Теперь со мной все в порядке, благодарю. — Снизу донесся шум подъехавшей машины. — Ты бы лучше шел встречать гостей. Да, кстати, мой наряд подойдет? Я постаралась выдержать его в спокойном тоне. Не хочется раздражать людей. — Она тут же пожалела, что ведет себя так ребячески, сжала губы и отвела взгляд на замелькавшие где-то внизу фары автомобилей.

Лоренс взял ее за подбородок, повернул к себе и сказал низким, ласковым — до ужаса ласковым! — голосом:

— Эшли, прошу тебя, не отталкивай меня так жестоко. — Его пальцы впились ей в кожу.

Эшли не в силах была поднять на него глаза.

Заслышав легкие торопливые шаги, Лоренс отпустил Эшли и перевел взгляд на открывающуюся дверь.

— А, вот ты где, Лоренс! — нервно воскликнула Кэтрин, появившись на балконе. — А я везде тебя ищу. Пойдем, Фитцпатрики уже здесь, а Барбара и Эдди позвонили и сообщили, что Роберт Олстон прилетел и тоже скоро будет здесь, так что дам и кавалеров будет поровну.

Роберт Олстон? Эшли ощутила выступивший на лице холодный пот, причем явно не из-за недавнего головокружения.

Лоренс не спеша встал и подал ей руку. Она поднялась, чуть коснувшись головой его плеча. Тут он увидел ее босые ноги.

— Иди надень туфли. Раз уж я сподобился приодеться к обеду, тебе это и вовсе не составит труда, — усмехнулся он с намеком, и она ответила ему недовольным взглядом.

— О, это совсем необязательно, — быстро вмешалась Кэтрин. — Я убеждена, что мисс Мортимер воспользуется отсутствием мальчиков и с удовольствием побудет в уединении. Можете посмотреть телевизор в их комнате, у них много всевозможных дисков с фильмами, — вежливо обратилась она к Эшли. — Мы займем основные комнаты, но…

— Эшли не гувернантка, Кэт. Она присоединится к нам, — вкрадчиво произнес Лоренс.

— Да, но…

— Нет! — Яростный протест Эшли заглушил нерешительные возражения Кэтрин.

Лоренс успокоил обеих:

— Вы обедаете с нами, Эшли, в туфлях или без, и на этом покончим!

Эшли даже задохнулась от негодования, глаза злобно сверкнули. Упершись кулаками в бока, она сурово начала.

— Лоренс…

— Не возражайте, пока я не надену наушники. Даю вам пять минут. Найдите выходные туфли и спускайтесь в гостиную. Если не справитесь сами, я приду и помогу вам.

Эшли растерянно смерила взглядом его прямую фигуру в костюме из неотбеленного льна.

— Разумеется, если мисс Мортимер хочет присоединиться к нам… — робко проговорила Кэтрин.

— Конечно, хочет, — прервал ее Лоренс. — И я тоже. Она спустится к нам, как только отыщет свои оранжевые кроссовки.

7

Пока Кэтрин и Лоренс спорили, Эшли прошла к себе, закрыла дверь и в негодовании прислонилась к ней. До чего она опустилась! Сперва головные боли, потом головокружение, потом головокружительное увлечение… И это Эшли Мортимер, сохранявшая спокойствие в любых обстоятельствах, в любых, даже самых щекотливых ситуациях. Она всего три недели здесь, а Лоренс уже добился своего: какие бы колкости он ни говорил, от его улыбки и прикосновения она готова броситься ему на шею как любвеобильная кошка. Раздвижная дверь балкона поехала под ее спиной. На мгновение все вокруг снова потеряло свою устойчивость. Вошел Лоренс.

— Оставь меня, пожалуйста. — Она говорила не так уверенно, как бы ей хотелось, но все же он нерешительно остановился. К сожалению, это позволило ей еще раз полюбоваться тем, как белый костюм оттеняет смуглую красоту. Какая неравная борьба — приходится сопротивляться и ему, и своей собственной слабости.

— Ты прекрасно выглядишь. Я вообще неравнодушен к пурпурным пижамам, а тут еще босые ноги, рабские цепи. Признаться, сражен наповал, — говорил он, оглядывая ее всю, от узких маленьких ступней до ямочки на подбородке.

— Я не хочу присутствовать на обеде. И не потому, что чувствую себя неловко, просто не хочу и все.

Еще бы! Мало того что ей вечно надо терпеть эту жеманную напыщенную лицемерку, они еще додумались пригласить Робби! И черт его дернул переться в такую даль!

— Тебе не нравится наша компания? — мягко поинтересовался он.

Эшли уже приготовилась увидеть знакомую усмешку, но не увидела и даже огорчилась. Она явно проигрывает ему в самообладании. С болезненным вздохом она отвернулась.

— Лоренс, как тебя убедить? Я первая сказала «нет». И Кэтрин, мягко говоря, не возражала, так зачем настаивать? Ты же отлично понимаешь, что меня утомят мелкие пересуды о том, кто кого обыграл в гольф, кто какие купил акции, чьего сына или дочь выгнали из клуба, ну и все в таком духе.

Прислонившись к тяжелой стеклянной двери, он по-прежнему пытливо смотрел на нее, такой нарядный, изысканный, неуместный в ее неряшливой студии.

Эшли досадливо взмахнула руками.

— Послушай, в моем контракте нет ни слова о том, что я обязана принимать участие в развлечениях тех, кто мне платит за портреты. Ведь Брайенов не пригласили? Ведь нет?

— Лоренс прошел в комнату и небрежно облокотился на высокий комод. Банка с немытыми кистями оказалась в опасной близости от его безупречного костюма.

— С тобой, Эшли, все проблемы из-за того, что ты сноб. Ты никак не можешь смириться с тем, что у обывателей свои ценности, пусть даже они не вписываются в твои узкие артистические рамки. Ты же всячески афишируешь свое превосходство в понимании ценностей, так?

— Ты ненормальный!

— А ты жалкий сноб, — парировал он. — Так какие туфли ты наденешь? И не говори мне, что не пойдешь. Пойдешь как миленькая.

Он отошел от комода и остановился перед раскрытой дверью шкафа. Эшли испугалась: у задней стенки стоял занавешенный портрет Лоренса и за немногими висевшими на плечиках костюмами он был хорошо виден.

— Ладно-ладно, твоя взяла! — воскликнула она, ринувшись к шкафу, чтобы загородить портрет. — Иди, а я… сейчас подыщу что-нибудь. И обещаю не приходить в оранжевых кроссовках. — Ей каким-то образом удавалось отводить от него глаза, чтобы скрыть отражавшееся в них отчаяние. Этот человек загнал ее в угол. Победил по всем статьям.

— Эшли, к чему столько эмоций из-за какой-то пары туфель?

Пара туфель! Речь идет о чем-то гораздо более важном, и оба это знают. Он хладнокровно укрощает ее всеми доступными средствами, а она как может увертывается, виляет, зализывает раны.

Как только дверь за Лоренсом закрылась, она принялась лихорадочно стаскивать с себя нелепый костюм и украшения. Пять минут спустя на ней уже было кимоно из китайского серо-зеленого шелка с вышивкой. Это роскошное одеяние она купила когда-то в антикварном магазине. Эшли приподняла волосы, повертела головой перед зеркалом, прикидывая, как бы украсить прическу. Ну и денек сегодня выдался, а ведь впереди еще новые напасти!

Кто-то отчетливо постучал в дверь. Полагая, что это вернулся Лоренс, Эшли ответила нетерпеливо и резко. Дверь медленно отворилась, и в комнату нерешительно вошла Кэтрин Кларк.

— Лоренс говорит, что вы присоединитесь к нам, мисс Мортимер. Я только хотела сказать, что вы желанная гостья. Если бы я могла предположить, что вам захочется провести вечер с нами, я, конечно, непременно пригласила бы вас, но… — она слегка пожала плечами, — мне показалось, что вам будет неловко, и захотелось оградить вас от этого. Вы тогда не поехали с нами к Фитцпатрикам, поэтому я подумала, что вам лучше просто вечерок отдохнуть, чем сидеть за столом с абсолютно незнакомыми людьми, да еще из другого круга. Мы с Лоренсом давно с ними дружны, но вам, вероятно, будет скучно.

— Не беспокойтесь, мисс Кларк, — выдавила из себя Эшли, закалывая волосы черепаховым гребнем, при этом она даже не взглянула на себя в зеркало.

— Пожалуйста, зовите меня Кэтрин, — любезно предложила блондинка. — Вы могли бы вместо этого съездить в Таллоу или Арклоу. Там, насколько я знаю, есть хорошие недорогие рестораны. Но Лоренс прав: раз вы здесь, вы должны быть с нами. И не смущайтесь, если он станет вас поддразнивать. Когда он приезжает сюда, то будто забывает все правила хорошего тона. Но он отнюдь не стремится кого-то задеть.

Эшли смотрела на нее с изумлением, изо всех сил сдерживая смех. Леди явно совершенно искренне пытается быть великодушной. Неужели она и впрямь не осознает, насколько снисходительно звучат ее слова?

— Я присоединюсь к вам на время обеда, Кэтрин, а потом, видимо, потихоньку уйду и еще на несколько часов засяду за работу.

— Ах да, портреты. И как идут дела? Полагаю, вы их уже почти закончили, не так ли? — В улыбке Кэтрин проглядывал вежливый интерес.

Ты надеешься, про себя поправила ее Эшли, а вслух спокойно произнесла:

— На самом деле я закончила портрет Денни как раз сегодня. Завтра я начну писать Патрика, если они вернутся вовремя.

— Замечательно. Тогда вы представите нам свою первую картину прямо сегодня после обеда. Возможно, у вас найдутся новые заказчики. Это было бы очень мило, не правда ли?

Час от часу не легче, подумала Эшли и как можно сдержаннее ответила:

— Это было бы прелестно, Кэтрин. Благодарю вас. Но, если вы не против, я не покажу портрет Денни до тех пор, пока его не увидят родители. Я просто немного суеверна: а вдруг они не будут удовлетворены, тогда мне придется переделать портрет.

Тонкие белесые бровки взлетели вверх, наморщив уже немолодой лоб.

— Да-да… гм, — проговорила мисс Кларк озадаченно. — Ну хорошо. Приходите к нам, когда вам удобно, Эшли. Мы будем рады. Жаль, конечно, что вы покинете нас сразу по окончании обеда, но, я уверена, все отнесутся к этому с пониманием. В конце концов, работающие девушки должны… работать, — невыразительно закончила она и как-то неопределенно улыбнулась.

Как только дверь за ней закрылась, Эшли совсем сникла. Господи, может, я слишком мнительна? Непонятно, то ли она по-кошачьи хитра, то ли по-идиотски простодушна? Ясно одно: Лоренс к ней равнодушен. Она бы за полдня замучила его своей глупостью. Зила намекала, что Кэтрин преследует его каждый год и в Дублине, и в Лондоне, и здесь. Но все не так, как я сперва представляла. Браки по расчету заключаются и в наши дни, но, видно, Лоренс О'Мэлли не является их сторонником.

Закусив нижнюю губу, Эшли надела босоножки бронзового цвета и затянула на талии яркий широкий пояс в тон кимоно.

Робби здесь, и через несколько минут я его увижу, вспомнила она.

Ей никак не удавалось вызвать в памяти его черты: высота действовала не только на зрение, но и на мозг. Эшли наложила на веки легкие золотисто-зеленые тени, чуть подкрасила губы апельсиновой помадой, побрызгала спреем воздух и шагнула в ароматное облако, надеясь, что парфюм перебьет въевшийся запах скипидара.

Эшли привыкла в любом обществе держаться абсолютно уверенно, но сейчас ей пришлось остановиться у двери в гостиную, чтобы преодолеть робость. За дверью слышались голоса, из столовой доносилось приятное позвякивание серебряных приборов — помощницы Зилы завершали последние приготовления. Эшли Мортимер, экстраординарная портретистка, неужто ты робеешь? Эшли Ланкастер Мортимер!

Вскинув голову, она словно гордый парус вплыла в комнату, шелковые жемчужно-зеленоватые крылья кимоно заколыхались широкими волнами.

На какую-то долю секунды гостиная показалась ей живописным полотном из причудливых переливов желто-зеленого и ярко-розового, лимонного и темно-синего, из затейливых красочных бликов на длинных юбках, из строгих черно-белых тонов мужских костюмов. На мгновение ей показалось, что люди застыли, а цвета ожили. Улыбнувшись всем, она проследовала туда, где стояли Роберт с женой.

Волнения не было. Эшли вообще ничего не чувствовала. Что это — оцепенение? Замедленная реакция? Нет, чувства просто исчезли. Единственное, что она ощущала, это легкое удивление, насколько слишком уж обыкновенным показался ей Робби. Она одарила их обоих милой улыбкой.

— Кто теперь ведет дела? — спросила она. — Наверное, мисс Беллингтон? Она вроде бы хорошая девушка, правда?

Марджи ответила ей, что Линду Беллингтон действительно взяли менеджером галереи, чтобы Робби мог поехать с ней на закупки в Милан и Париж. Жена мягко положила руку на острое плечо Роберта.

— Мы думаем отвести один из небольших залов под старинные европейские пейзажи. Тускловатые французские пасторали, например, пользуются большим спросом. Кстати, ваши картины тоже прекрасно идут. Мы продали все, кроме одной. По-моему, так. Да, Робби?

В это время подошел Лоренс, остановился рядом с Эшли и подал ей бокал со словами:

— Рад, что ты все-таки присоединилась к нам, дорогая. — Потом он обратился к Олстонам: — Видите ли, мне еле удалось выманить ее из студии. Эшли скорее будет голодать, чем бросит свою работу. — Он весело улыбнулся. — Боюсь, она поглядывает свысока на тех из нас, кто не наделен художественным даром. — Рукой собственника он обвил ее талию и отпил из ее бокала. — Гм, не слишком ли крепко, любовь моя? Нужно было мне самому приготовить тебе коктейль, а не доверять это официанту из клуба. По-моему, он больше смахивает на мальчика на побегушках, чем на бармена.

Как он мило, обходительно все представил! — кипятилась про себя Эшли, провожая взглядом чету Олстонов.

— Что случилось? — спросил он.

— Ты сам знаешь, — резко прошептала она и обожгла его злым взглядом. — Ты ни разу в жизни не делал мне коктейль, так к чему эта комедия?

— Как я мог, ведь ты признаешь только херес. И не думай благодарить меня. Может, ради Олстона ты все-таки согласишься сегодня на коктейли?

Обида погасла в его глазах и сменилась какой-то прохладной загадочностью. Он подвел ее к дивану. Вечер оказался гораздо приятнее, чем она ожидала. Лоренс будто бы тотчас забыл о своем язвительном замечании и, когда она попыталась напомнить ему об этом, поспешно перебил ее.

— Потом. Ты, кажется, говорила, что бывала на острове Ангилья?

И вот она уже беседует с Каролиной Фитцпатрик о карибских курортах. Эшли еще в детстве объездила их вместе с Чарли.

Через несколько минут она проследовала за Каролиной и ее мужем в столовую, с интересом разглядывая желтый бархатный пиджак и широкие бедра Каролины в платье с зелено-розовыми разводами. Она насмешливо приподняла бровь и покосилась на Лоренса. Он улыбнулся ей в ответ и подвинул стул, приглашая к столу.

— Как тебе цветовая гамма? В твоем вкусе? — ласково поинтересовался он.

Пока он усаживал ее за овальный стол, она чувствовала, как его приятное дыхание чуть касается ее волос.

— Все тот же старый двойной стандарт, — сладко пропела Эшли, когда ее соседи за столом продолжили разговор о ценных бумагах и золотом стандарте. Подали новое блюдо, и беседа перешла на охоту, неопознанные летающие объекты и магазины для женщин.

Неожиданно Эшли оказалась втянутой в разговор. Марджи спросила ее, где ей посчастливилось приобрести свое очаровательное кимоно.

— В Вест-Энде есть один магазинчик, где они время от времени появляются, — ответила Эшли.

Каролина наклонилась к соседке и сказала:

— Кто-то мне говорил, — может быть, ты, Барбара? — что в одном из токийских аэропортов можно купить вполне приличное кимоно.

Вот так, без всяких усилий с ее стороны, Эшли стала «своей». Она принялась за суп-пюре из кролика со спаржей и призналась себе, что проводит время не так уж плохо. Зато Роберт, казалось, тяготился приемом. За весь вечер он едва ли выговорил два слова. Бедный Робби. Неужели она действительно так о нем думает? Наверное, нет, но теперь… вот еще одно подтверждение, что она исцелилась от любви к нему.

Обед продолжался, и Эшли все более и более отдыхала душой. Не так противны и не так скучны все эти гости, как она боялась. Просто они говорили о том, что ее не волновало. Когда подали земляничный пирог, она уже с удовольствием внимала звукам мелодичных, спокойных голосов.

Припоминая все вечера, на которых ей приходилось бывать с детства — вечера в мастерских художников, в артистическом кругу, — она нашла, что этот вечер ей куда больше по вкусу. Во всяком случае, здесь нет таких откровенных повес, как Чарли, и ведут они себя вполне прилично, не то что собутыльники отца, которых приходилось выгонять под любым предлогом. И как это она прожила все эти годы, таскаясь всюду за отцом и стараясь, чтобы он все-таки работал хоть в полупьяном состоянии?

Эшли перевела взгляд на серебристые волосы Робби. Седины в них стало больше. Когда-то его седина была для нее привлекательной, он не был из разряда безмозглых силачей, озабоченных лишь своими постельными подвигами. Роберт ценил ее индивидуальность, в любви был романтиком. До него Эшли встречались типы, которые после проведенного вместе уик-энда пытались предъявить на нее права. Против таких у нее были наработаны средства защиты, но благородство Робби быстро ее обезоружило.

Она могла бы быть счастлива с Робби. Она бы любила его. Еще за месяц до того, как Эшли узнала про Марджи, она готова была сделать решительный шаг, но Робби не настаивал… и этим еще больше нравился ей.

Обед закончился. Кэтрин повела дам в сад, а Лоренс пригласил мужчин в кабинет показать какую-то новую компьютерную программу. Улучив момент, Эшли распрощалась с дамской компанией, сославшись на головную боль. Это было близко к истине: в последние дни голова побаливала не раз. Вернувшись к себе, она распустила волосы, разулась, прилегла и задумалась над замечаниями Лоренса о Роберте, о сплетнях и еще о какой-то ее «тактике».

Неужели о ее отношениях с Робертом шли толки? Она полагала, что они были так осмотрительны, даже когда еще не думали об этом. Потом, конечно, приходилось быть осторожными. Ведь если родословную Робби она точно не знала, то насчет Марджи не могло быть никаких сомнений: аристократическое произношение, манеры, привитая с младых ногтей элегантность выдавали ее происхождение. Она была из круга все тех же Ланкастеров, из тех, кто считал мир искусства своим провинциальным владением, а самих художников — в лучшем случае приемышами высшего общества.

Эшли проснулась рано и лежала, обдумывая все, что произошло вчера на приеме. Откуда-то донесся голос Зилы. Экономка велела кому-то получше вытирать ноги, чтобы не грязнить в ее чистой кухне. Наверное, кому-то из мужчин. Кэтрин всегда спит до десяти, потом выпивает чашку кофе в спальне, после этого ее день идет по обычному графику: она едет на побережье и там играет в гольф, теннис или бридж всегда с одними и теми же дамами. Они весь год переезжают с одного фешенебельного курорта на другой, ненадолго останавливаясь дома.

Эшли пристроилась на пастбище писать пейзаж, но около одиннадцати с веселым шумом вернулись мальчики; пришлось отложить рабо-1 ту и идти с ними на кухню. После ланча она уговорила Патрика на двухчасовой сеанс. Они обсудили до мелочей место и позу, а потом Эшли сделала несколько общих набросков. Наконец Патрик взмолился и умчался со своим братом-близнецом в очередную вылазку на велосипедах.

С утра ей не попадались ни Лоренс, ни Кэтрин, и весь день прошел спокойно. Все к лучшему. Видимо, сердце у меня выносливее, чем я думала, порадовалась она, вспоминая вчерашнее. И день закончился бы так же мирно, если бы опоздавший к столу Лоренс не пригласил ее после обеда в свой кабинет.

— Я собиралась заняться этюдами к портрету Патрика, — холодно объявила Эшли. — Ты не можешь мне сразу сказать, что на сей раз у тебя на уме?

Черные как вороново крыло брови вразлет насмешливо приподнялись.

— Когда мы в последний раз собирались поговорить, у тебя тоже были другие планы. Так не может продолжаться, Эшли.

Придется иметь это в виду, с раздражением подумала Эшли, угрюмо хрустя капустой брокколи. О чем он хочет поговорить? О Робби? О том, что у нее был роман с женатым мужчиной? Или опять о ее своеобразном вкусе в одежде?

Переводя озадаченный взгляд с одной на другого, Кэтрин сложила губки бантиком и промолвила:

— Лоренс, я думаю, лучше вам с Эшли обсудить все дела завтра утром. А сегодня мы с тобой могли бы съездить в клуб. Ожидается хороший оркестр из Дублина и танцы. Я обещала Каролине, что…

— Не сегодня, Кэти, — отрезал Лоренс. После этого они долго сидели молча. Потом Кэтрин пожелала им доброй ночи и ушла. Посидев еще некоторое время, они прошли в кабинет, и Лоренс закрыл дверь.

— Ну так о чем речь? — спросила Эшли. — Что это за дело чрезвычайной важности, ради которого я бросаю свою работу, а ты — свои танцы?

— Твоя работа подождет, а если мне вдруг захочется потанцевать, я тебя предупрежу. — Он присел за письменный стол и, сложив руки на груди, откинулся назад.

Заметив на себе его изучающий взгляд, Эшли почуяла недоброе.

— Послушай, если речь пойдет о Роберте Олстоне… — вызывающе начала она.

В ответ он чуть повел бровью.

— Нет, по-моему, я неплохо разобрался в ситуации. Знаешь, когда Глория сообщила, что приглашает художника по фамилии Мортимер, и попросила меня проследить, как пойдут дела, я первым делом стал искать этого самого Мортимера в справочнике «Кто есть кто». Там я нашел портретиста Чарлза Мортимера с такими лестными характеристиками, что сразу успокоился и решил, что это и есть наш художник.

Странно. Пока ни слова о Робби, мучительно соображала Эшли. А вслух надменно проговорила:

— Ага, и вместо этого появилась я. В справочнике нет моего имени, потому что я порвала присланный мне по почте бланк. Терпеть не могу формальностей. Будто бы все дело в форме. — Она упрямо выпятила подбородок.

— Ждешь, чтобы я высказался о твоих формах?

— Может, перейдешь к делу? Если речь о Роберте, так и скажи. Если тебе в голову пришли еще какие-нибудь элитарные соображения по поводу моих костюмов, давай высказывайся и я пойду работать. — Она сердито отвернулась, взяла с полки бронзовую статуэтку и стала нетерпеливо вертеть ее в руках.

Он потянулся за записной книжкой, темная рубашка чуть не затрещала на плечах.

— Я же сказал тебе, насчет Олстона я все понял, — спокойно ответил он. — Что же до твоей затаенной злобы, то скоро я спущу тебе пары. Теперь относительно твоих головных болей и головокружений…

Она в изумлении уставилась на него.

— Что? Мои головные боли? Ты что, когда не занят игрой в ковбоев, изображаешь из себя врача? — Она залилась краской, но заставила себя не поддаваться смущению. Он подошел к ней, от него веяло теплом. — Ты серьезно? — недоверчиво спросила она. — Господи, Лоренс! Со мной все в порядке. Просто, когда я приехала сюда, мне немного нездоровилось. До этого я работала дни и ночи напролет, заканчивая два портрета, и, видимо, силы мои иссякли. К тому же я тебе сказала, что не очень хорошо переношу высоту.

— Может, да, а может, и нет. Ну ладно. Я договорился со своим другом в Таллоу, чтобы он тебя посмотрел. Выехать надо пораньше, он согласился только ради меня. Эшли, когда ты последний раз была у окулиста?

— Что? Но ведь я тебе не жаловалась…

— Так когда же, Эшли? В прошлом году? В позапрошлом?

На самом деле это было в год окончания школы. Она чувствовала, что у нее появилась небольшая близорукость, но особенно не беспокоилась.

— Не люблю врачей, — буркнула она. — Не люблю осмотров, не люблю тех, кто вмешивается в мои дела и учит меня жить…

— Видно, что тебя никто не учил самодисциплине. Будем иметь это в виду и подсластим пилюлю, идет?

Она сделала вид, что поглощена бронзовой статуэткой. Он тихо подошел и остановился у нее за спиной, провел пальцами вдоль ее рук, забрал статуэтку и поставил ее на стол.

Эшли стряхнула его руку с плеч, но он крепко притянул ее к своей могучей груди и обнял за талию.

— Эшли, тебя не восхищает мое терпение? — проговорил он, уткнувшись ей в шею. — Я ждал, пока ты привыкнешь к своему положению, с самого первого дня, но больше ждать не могу.

Он терся губами о ее шею, а она отдирала от себя его руки, силясь высвободиться. Ей некогда было говорить что-то вроде: «Лоренс, перестань, это смешно». Ум ее пытался разобраться в том, что он сказал о Роберте, в его словах о том, что он выпустит из нее пары, а тут еще его вечные приставания.

— Как это у тебя получается, — резко начала она, — сперва ты сообщаешь мне о назначенной консультации у врача и тут же пытаешься заняться со мной любовью?

Одной рукой он принялся нащупывать застежку на юбке, другая легла на глубокий вырез блузки.

— Эти дела взаимно не исключают друг друга, — прошептал он ей на ухо.

Не успела она опомниться, как они уже оказались на кожаном диване. Опираясь на локоть, Лоренс смотрел на нее, в его глазах играло любопытство.

— Когда же ты покоришься мне, Эшли? Неужели из-за твоей гордости мы потеряем поллета? — Он провел длинным пальцем по волнистой линии губ.

Эшли не утерпела и куснула нежную мякоть.

— Немножко людоедства — это очень мило. Может, еще?

— Иди к черту, не серди меня! Я и так злая.

— Ну зачем такие слова? — Его рука нырнула в глубокий вырез ее простой блузки и начала неумолимо продвигаться к желанной цели.

Цель была достигнута, и тело Эшли пронзила горячая молния.

— Лоренс, ну как тебе втолковать, что мне это безразлично? — застонала она, отчаянно сопротивляясь зову желания.

Он не переставая поглаживал ее сосок, пока тот не выступил навстречу его пальцам. От его низкого грудного смеха по ее телу пробежала легкая дрожь.

— Это делается не только словами, милая. Ты все время говоришь «нет», но твое поведение доказывает обратное. — Лоренс положил ладонь на узкую дорожку между ее грудей, и она услышала биение сердца под его ласковой рукой.

— Это ничего не значит, это просто… э… непроизвольная физическая реакция, — прошептала она, безнадежно пытаясь убедить в этом и себя, и его.

— Ты еще говоришь о непроизвольных физических реакциях, — проворковал он, уложив ее поудобнее на подушки и прижав своим телом, потом наклонился к ее ноге, еще касающейся пола, поднял ее на диван, не спеша лаская бархатистое бедро. — Эшли, Эшли, что ты со мной делаешь? Понимаешь ли ты хоть чуточку, что со мной творится?

Она понимала, и совсем не чуточку, что творится в его теле, и это полностью заглушало увещевания ее мозга. Нащупав пуговицы шелковой рубашки, она расстегнула ее, просунула руку в гущу жестких волосков на груди и восхищенно вздохнула. И тут почувствовала, что его тело больше не придавливает ее. Он опирался на одну руку, но вдруг локоть поехал по скользкому дивану, и Лоренс пробормотал что-то, похожее на проклятье.

— Черт бы побрал этот диван, его купили не для этого, но, боюсь, до спальни мы не доберемся. С другой стороны…

Снова ощутив на себе всю массу его крупного тела, Эшли слегка было дернулась, но сразу же передумала: сопротивляться такой туше немыслимо. Она лишь слабо пролепетала:

— Ты не пушинка, учти.

Наконец он пристроил на диване левую руку и, неровно дыша, успокоил ее.

— Ничего, ты выдержишь. Мне всегда были по вкусу пылкие девчонки.

— Я воспылаю как бумажная кукла, если ты не слезешь с меня, — прорычала она. — Мне нечем дышать!

— Да, на этой штуке все получается не так. Никогда не думал, что она такая скользкая. — Смех чуть приглушил блеск вожделения в его потемневших глазах.

— Ты хочешь сказать, что спланировал этот стихийный порыв?! — со смехом воскликнула она. — И притащил меня сюда на самом деле затем…

Он обхватил ее бедра, устроил поудобнее и погладил одну упругую круглую ягодицу.

— Я явно не все продумал. В следующий раз попробую излюбленный мною прием в спальне. Не стоит нарушать традиции.

Она постаралась увернуться от бесстыдных рук и уставилась в его такие близкие глаза.

— Традиции можешь оставить для других. Следующего раза не будет.

— Эшли, — примирительно заворковал он, но она решительно отрезала:

— Вот именно, не будет! Мне не нравится, что каждый самец считает меня легкой добычей! И все только потому, что я художник, только потому, что я не училась в пансионе благородных девиц и не ношу аристократические шмотки, только потому, что предпочитаю писать людей — да, порою обнаженных мужчин, — а не лес и полянки! Но это еще не значит, что… что…

— Я понял, — сухо отозвался Лоренс.

Глупо, конечно, сопротивляться в таком положении: он по-прежнему нависает над ней, юбка задрана, его рубашка расстегнута. Теперь им оставалась лишь словесная баталия. Эшли подвинулась в сторону из-под его могучего торса, но чуть не упала с дивана. Лоренс схватил ее и, крепко держа, попробовал сменить позу. Недоверчивым туманным взглядом она следила за ним.

Чей-то легкий вздох заставил ее оторвать глаза от его золотистых зрачков. Лоренс повернул голову, и она посмотрела в том же направлении — в дверях стояла Кэтрин. На бледном сердитом лице выступили красные пятна.

— Лоренс, как ты можешь?! Ты совсем забыл все приличия! Здесь, в этом доме, когда рядом дети!

Назло невестке он снова склонился к Эшли, которая обвила его дрожащими руками, и сказал устало и обреченно:

— Да ладно тебе, Кэти, не шуми.

— Не шуметь?! Нечего мне приказывать, Лоренс О'Мэлли! Если ты не уважаешь меня, то подумай хотя бы о детях своего брата!

Он сел на диване, пригладил волосы и нетерпеливо оборвал ее:

— На кой черт ты приплела уважение к тебе и детям?! Лучше не отвечай, а иди отсюда, хорошо, Кэтрин? Я скоро приду в гостиную.

Онемевшими руками Эшли отчаянно пыталась поправить одежду. В этот момент она ненавидела себя, Лоренса и вторгшуюся Кэтрин.

— Хорошо, я уйду, — прошипела увядающая леди, — но лишь потому, что не желаю больше ни минуты находиться в одной комнате с этой… этой… — Изысканные манеры впервые изменили ей, и Кэтрин резко повернулась и ринулась вон, хлопнув дверью.

У Эшли возникло ощущение, будто из нее, как из воздушного шарика, выпустили воздух.

Лоренс протянул ей руку и помог встать, откинул каштановый завиток с ее щеки и задержал ладонь на высокой скуле.

— Прости, радость моя. Я от всей души, искренне сожалею. Кэти чертовски бесится, когда нарушают пресловутые моральные нормы, но это скоро пройдет. Завтра она уже будет просить прощения, а послезавтра совсем позабудет об этом.

Эшли нервно хохотнула, заправила блузку и сказала:

— Не бери в голову. Я тоже думаю, что стоит ей только проветрить эту комнату — и она притихнет. Интересно… как ты считаешь, какие слова в мой адрес застряли у нее в горле? — Дрожащие губы растянулись в слабое подобие улыбки. — Лоренс взял ее за плечи и осторожно встряхнул.

— Не обращай внимания! Ведь из-за этого между нами ничего не изменится.

— Ох, прекрати…

— Да, девочка моя, учти это. — Он погрозил ей пальцем и строго прищурил зеленовато-карие глаза, недавно черневшие как пучина. Он принялся спокойно застегивать рубашку, вовсе не торопясь к Кэтрин.

Эшли не знала, радоваться ей или злиться, она только понимала, что ей не стоило связываться с таким мужчиной, как Лоренс О'Мэлли. Потому что это тупик, ничего хорошего из такой связи не выйдет. Они несовместимы, как Чарли и Кандида Ланкастер. Слайды воспоминаний закружились в голове, и, осознав, что ослепленная заботой о собственной независимости она видела лишь одну сторону отношений своих родителей, Эшли с горечью произнесла:

— Лоренс, скажи: если бы я была из твоего социального круга, ты бы так же запросто решил, что я хочу лечь с тобой в постель?

Оскорбленный, он посмотрел на нее так, словно она совершила преступление, но она не опустила глаз. Без всякой к тому необходимости она вскинула голову и выжидательно улыбнулась ему. Тишина звенела у нее в ушах, и казалось, что их хрупкая нежность друг к другу вот-вот рассыплется. Наконец он заговорил. Его взгляд стал острым и дерзким.

— Эшли, ты ведь опытная женщина, но до удивления недалекая. Объясни мне: если ты так презираешь мой социальный круг, то почему тебя не коробит получать наши деньги?

Она побледнела и закрыла глаза. Удар был прямым и заслуженным. Губы задвигались, шепча извинения, и вдруг она услышала его шаги.

У самой двери он оглянулся с полным равнодушием и сказал:

— Завтра мы выезжаем в восемь утра.

8

Спала Эшли беспокойно и проснулась ни свет ни заря, когда только первые лучи утреннего солнца заглянули на балкон. Она долго лежала, закинув руки за голову, и мысленно заново проигрывала вчерашнюю головоломную сцену. Как она теперь явится на глаза Кэтрин? Да и с Лоренсом будет непросто объясниться. Все такие безалаберные в личной жизни или только она? Связано ли это каким-то образом с ее профессией? Почему личная жизнь стольких известных ей художников неумолимо катится в пропасть?

Ах какой благоразумной она была: приняла этот заказ, чтобы уехать из города и обдумать дальнейшую жизнь. Конечно, Эшли Мортимер умеет обходить пропасти, такая умница! И что из этого вышло? Все чувства к Робби совершенно незаметно растаяли — и не успела она опомниться, как уже влипла в новую историю.

Перевернувшись на живот, Эшли уткнулась в мягкую подушку в атласной наволочке. Вчера Зила выносила подушку на солнце, и она впитала ароматную свежесть лета. Зила уже сорок лет замужем. Интересно, испытывала ли она столько волнений в юности? Сейчас их семейная жизнь вроде бы тиха и спокойна. А металась ли Зила когда-нибудь ночи напролет в горячке страсти, изнемогая от желания познать каждую клеточку тела своего возлюбленного?

А Кэтрин Кларк? По ней не скажешь, что она когда-нибудь переживала что-либо подобное. Правда, вчера она выдала себя. По лицу Эшли медленно расплылась злорадная усмешка. Потягиваясь, она лениво вылезла из-под одеяла. Бедняжка Кэтрин. Она прямо обмерла. Наверное, полагала, что любовью занимаются только в спальне, в специально отведенное время. Да и думала ли она об этом вообще? Ей, видимо, почудилось, что между Эшли и Лоренсом происходит что-то такое… О, посмотрела бы она, что вытворяли приятели Чарли! Эшли хорошо помнила с детских лет — они не стеснялись развлекаться где попало.

Эшли отправилась в ванную, дав простор своей дикой фантазии: вот они с Лоренсом занимаются любовью на вершине Бутыль-горы; верхом на его огромном жеребце; в саду, под теплым солнцем и дождем из яблоневых цветов, сонное жужжание пчел переплетается с нежнейшими словами любви…

Но рассудок разогнал своим холодом пылкие мечты. Нет, слов любви Лоренс ей не скажет. Он может рядиться в простого ковбоя по три месяца в году, но не надо забывать, что под этой маской — один из них. На лето он отбрасывает нормы своего круга, но потом — снова костюм-тройка, полное здравомыслие и обходительное общение только с людьми своего социального слоя.

Эшли натянула розовые джинсы, заправила в них старенькую кофточку с вышивкой. Кофточка уже порядком растянулась в ширину и стала короче, поэтому вылезала из брюк. Эшли махнула рукой, раздраженно схватила нелепую шляпу и, нахлобучив ее на гриву волос, вышла с черного хода. Она очень любила утреннюю прохладу. Скоро солнце прольется на долину и погаснут бриллианты росинок в траве. Но тогда она уже будет далеко отсюда. Раз уж Лоренсу приспичило показать ее окулисту, пусть лучше сам проверится. Ей сейчас очень кстати видеть все в манере импрессионизма. Большое спасибо, но она не такая дура, чтобы отказаться от плавности контуров, мягкости очертаний, которые помогли ей создать свой собственный стиль. Эшли намеренно глянула вниз со склона на каменные глыбы и почувствовала легкое головокружение, у нее как-то сразу перехватило дыхание и все внутри напряглось. Что ж, ее диагноз верен: непереносимость высоты. Но если постараться, то и этот недуг можно победить.

Собравшись, она приняла решение: именно сейчас заставить себя победить, выкорчевать страх с корнем. Самой, без всякой помощи. Чарли никогда не беспокоился ни о ее глазах, ни о зубах, ни даже о голове. В детстве она скакала по холмам как горный козлик. Никто за ней не смотрел, и все обходилось лишь облезшим носом и многочисленными синяками и ссадинами. То были самые лучшие дни в ее жизни: Чарли мало пил и много, увлеченно работал, а Кандида была молчаливым, прекрасным и неизменным фоном их судеб.

Она неловким движением обернулась к дому на вершине горного склона, пошатнулась, выровняла шляпу и поспешно уселась в тени садовых деревьев. Согревающие, добрые воспоминания детства сменились другими. Всплыла горечь той поры, когда она была совсем одна, а Чарли топил свою печаль в вине и сладострастии. А потом они переезжали, переезжали…

Эшли прилегла и задремала. Ее разбудило яркое солнце, такое горячее, что на лице даже выступил пот. Вернувшись домой, она обнаружила, что уже почти одиннадцать часов. Она, конечно, не планировала так долго гулять, требовалось лишь показать Лоренсу, что он не имеет права распоряжаться ею. С четырнадцати лет она сама себе хозяйка, поскольку Чарли всегда было не до нее, и менять свои привычки она сейчас не намерена.

Лоренса и Кэтрин не было дома. Мальчики только что пришли с пруда, где играли у самого водопада, и переодевались в сухое под наблюдением Зилы. Экономка неодобрительно посмотрела на ее раскрасневшееся лицо.

— Для чего вам шляпа, если вы ее не надеваете?

— Я надела, но потом уснула, и солнце подкралось ко мне, — вяло объяснила Эшли и пошла к себе, потирая шею и удивляясь, что ее совсем не тянет к мольберту.

Целый час Патрик терпеливо сидел, пока она изучала его лицо, делала эскизы, а под конец набросала карикатуру. Мальчуган помчался показывать ее братьям, а Эшли заставила себя сделать еще парочку этюдов.

Поморщившись, она наконец отложила кисть и устало опустилась на стул. Работать на пленэре слишком жарко, тени слишком резки, да и к тому же давно пора на ланч. Она побрела к кухне и по пути встретила Лоренса. Его взгляд обещал хороший выговор. И она принялась обдумывать, как бы половчее защититься.

Едва они уселись в столовой, как зазвонил мобильный Эшли. Она извинилась, вышла из-за стола и отвернулась от Лоренса, но все равно спиной остро чувствовала его присутствие.

Если это Роберт, брошу трубку, мелькнуло у нее в голове прежде, чем она взглянула на дисплей. Под таким пристальным взглядом — как под дулом пистолета, слова не вымолвишь. Но это оказался Чарли.

— Пап! Где ты сейчас?

— Почти что у твоего порога, дочурка. Мы с Мириам вчера поженились и держим путь на континент, во Францию. А пока остановились у приятеля в Арклоу. Я слыхал кое-что о твоем клиенте О'Мэлли, детка. Он, похоже, здесь большая шишка. А как он тебе? Я так понял, он не женат и имеет на тебя виды. Это славненько, ведь тебе… э… двадцать три? Или двадцать два, малышка?

— Папочка, — укоризненно промолвила она. Конечно, его новая пассия по меньшей мере лет на двадцать моложе него, раз он столько отнимает от подлинного возраста Эшли. — Слушай, скажи точно, где ты остановился, и я подъеду к тебе через часок, ладно?

Эшли отключилась и вернулась к столу. Там уже сидела Кэтрин. Женщины обменялись лицемерными улыбками.

— Твой отец где-то здесь? — осведомился Лоренс.

Не желая более его раздражать, она вежливо кивнула.

— Он только что снова женился, и они направляются в Париж.

— А где они сейчас? — спросила Кэтрин таким тоном, будто полагала, что они остановились в какой-нибудь грязной дыре за пять фунтов в сутки.

Потускневшим голосом Эшли ответила:

— Заглянули на денек-другой к одному приятелю. У него имение в Арклоу, где-то на побережье, если я правильно поняла. По-моему, неплохое место?

У Кэтрин так округлились глаза и рот, что она снова напомнила Эшли глупую рыбу.

— Но я думала, что… э-э… ваш отец тоже художник, не так ли?

Эшли поперхнулась чаем. Лоренс постучал ее по спине, правда несколько не рассчитал силу. Она покосилась на него и увидела, что он тоже смеется. Бедняжка Кэтрин! Она олицетворяла самое ненавистное для Эшли отношение к творческим профессиям. Но такая откровенность столь забавна, что ее даже можно простить. С таким же успехом она могла бы спросить: «Ведь ваш отец тоже грабитель банков, не так ли?».

— Да, — наконец выдавила из себя Эшли. — Кстати, портретист. Не знаю, как он попал в Арклоу, наверное благодаря своей новой супруге. Он, к сожалению, склонен жениться на аристократках.

— Я отвезу вас туда, как только вы закончите с ланчем, — сказал Лоренс тоном, не терпящим возражений. — Так будет проще, чем потом искать вас повсюду.

Она собралась было возразить, но, взглянув на выражение его лица, промолчала. Видимо, маленькое неповиновение может стоить ей больших неприятностей. Но когда Кэтрин объявила, что тоже не отказалась бы поехать, Эшли со вздохом закатила глаза. А, собственно, почему бы и нет? Во всяком случае, все вроде бы забыли о вчерашней сцене и сегодняшнем исчезновении Эшли. Разумеется, на этом дело не закончится, но, слава богу, расплата пока откладывается.

За четверть часа она переоделась в белую юбку, салатовую блузку и изящные босоножки. В ответ на насмешливый взгляд Лоренса сказала сладким голосом:

— Сегодня мы играем леди. Не стоит шокировать мою новую маман в медовый месяц. — О чем-то вспомнив, она поспешила к себе и изучила чековую книжку. Накоплений было маловато. Хоть бы Чарли не рассчитывал на большую сумму. В общем-то Эшли была на мели и надеялась лишь на предстоящий гонорар.

Когда машина свернула к богатым виллам, Кэтрин стала перечислять фамилии владельцев. Эшли почти все они были незнакомы, она бросала в ответ какие-то общие фразы, рассматривая симпатичную причесанность участков, изредка пересказывая Лоренсу объяснения Чарли. Они остановились у большого трехэтажного особняка, расположенного на берегу.

Кэтрин невольно ахнула.

— Да это же… здесь же ирландская вилла Ланкастеров!

У Эшли опять все поплыло перед глазами. На этот раз она вряд ли выдержит. Лоренс уже открывал дверцу с ее стороны, но она словно оцепенела. Невозможно. Вот так раз. А знает ли Чарли, где остановился? Не может быть! Или она не поняла Кэтрин? Или та ошиблась? Или это какие-нибудь другие Ланкастеры? С ума сойти!

— Эшли, что с тобой? Мы не туда приехали? — Лоренс просунул голову в салон и тронул ее за плечо.

Она посмотрела на него невидящим взглядом, на сей раз даже не заметив его поразительной красоты.

— Эшли! Солнышко! — завопил Чарли, подбегая к ним.

Эшли опомнилась, неловко вылезла и обняла отца. Последовали представления и приветствия. У Чарли душа была как всегда нараспашку, и он, не обращая внимания на возражения Лоренса, пригласил их выпить по рюмочке. Вы должны непременно познакомиться с моей женушкой. Прелестная, прелестная женщина! Какой же я счастливчик!

Кэтрин заметно съежилась от одного знакомства с таким темпераментным мужчиной. Сама Эшли уже почти забыла, какой Чарли крупный и представительный. В нем было что-то от Хэмингуэя, но и появилось нечто, ей неведомое. Раньше Чарли вечно кого-то изображал. Интересно, какой окажется его избранница? Бывали просто невыносимые.

— Мириам! Иди сюда, любовь моя! Вот твоя новая дочь и ее друзья. Они все прелестные люди. Знакомьтесь и давайте выпьем за наше торжество! — громогласно закричал Чарли с порога.

В дверях комнаты появилась летящая тень и приблизилась к ним, точно влекомая волной. Она утонула под здоровенной лапищей мужа, как цыпленок под крылом курицы. Яркие проницательные голубые глаза блестели на крошечном кукольном личике, а на губах играла робкая улыбка.

И это Мириам? Такое жалкое существо? Эшли замерла, но почти тут же разглядела истинную прелесть ее личика. Мгновения хватило, чтобы она просияла улыбкой, стремительно бросилась к маленькой женщине и обняла ее.

— Здравствуйте, Мириам. Я Эшли. Очень рада познакомиться с вами. Наверное, вы сумели как-то обуздать моего неугомонного отца. Мне-то это никогда не удавалось, ей-богу!

Потом всеобщая беседа слилась со звоном бокалов и звуками нежной тихой музыки, льющейся из задрапированных динамиков. Вскоре выяснилось, что Мириам арфистка. Они с Чарли встретились на Антильских островах у ее подруги, скрипачки с мировым именем. Чарли поехал с Мириам в Майами, потом сопровождал ее в Атланту и там уговорил выйти за него.

Эшли с любопытством взирала на седобородого отца. Ей до смерти не терпелось спросить, как он оказался во владениях Ланкастеров, но хотелось выяснить все без посторонних слушателей.

А уж каким внимательным слушателем была Кэтрин! Она жадно внимала Мириам, отвечавшей на ее расспросы о концертах и знаменитостях. С обидой и горечью Эшли заключила, что в клане Ланкастеров-Кларков-О'Мэлли музыканты ценятся явно выше художников.

Лоренс закурил сигарету. Чарли обратился к Эшли:

— Думаю, тебе интересно, как это я снова угодил в старое гнездо.

— Мягко говоря, да.

Его глаза того же зеленого оттенка, что у дочери, но заплывшие от долгих возлияний, любовно посмотрели на жену.

— Она просто чудо, правда? Редкостное создание. Лесная фея, живущая эфиром и музыкой.

Эшли тоже засмотрелась на эту немолодую уже женщину с коротко стриженными русыми, седеющими волосами и горящими голубыми глазами. Ей пришло на память прежнее увлечение отца: розовощекая пышнотелая красотка с копной черных волос.

— Ты, конечно, не заслуживаешь такой, старый греховодник, но я надеюсь, что по меньшей мере оценишь свою находку. — И все-таки что же насчет Ланкастеров? — хотелось ей спросить. На мгновение беседа смолкла, а Эшли мучительно соображала, как бы переговорить с отцом с глазу на глаз.

Но у Чарли и в мыслях не было что-нибудь скрывать.

— Тебе, кажется, любопытно, как я очутился на вилле Ланкастеров, малыш? Это все Мириам.

Всеобщее внимание было приковано к художнику, но первой заговорила Кэтрин:

— Я немного знаю Николаса Ланкастера. Его жена сопредседательствует в одном комитете с моей знакомой. Обе они страстно любят музыку. Видимо, они же и субсидировали монтаж акустического оборудования в концертном зале. Мне так приятно, что вы породнились с семьей дорогой Эшли, мисс Берроуз… э-э… миссис Мортимер. Как тесен мир! Подумать только, вы знаете моих знакомых. Скажите, они приедут сюда на лето?

Эшли гадала, как умудрялась раньше не нарваться ни на кого из Ланкастеров, ведь клиентура у нее как раз из их общества.

Мягким голосом Мириам промолвила: — Видите ли, Эшли и Николас Ланкастер — двоюродные брат и сестра, а Николас — мой дальний родственник со стороны матери. В качестве свадебного подарка он предложил нам остановиться в этом особняке. — С лукавой полуулыбкой на выразительных губах она добавила: — Мы с ним вместе учились музыке с пяти лет, но ему это занятие не пришлось по душе.

Эшли растерянно уставилась на отца. Впечатлений было через край: какой-то двоюродный брат, предлагающий свой особняк тому, кого не признавали в семье Ланкастеров целых двадцать восемь лет; новая мачеха, к тому же знаменитость; даже сам Чарли какой-то новый, более мягкий и тихий, что ли.

Наконец они распрощались с Чарли и Мириам и тронулись в обратный путь. У Эшли голова просто раскалывалась от наплыва мыслей. Все пятеро договорились собраться на следующий день вечером и отобедать у О'Мэлли. Тогда-то Эшли и передаст Чарли чек и расскажет о своих финансовых затруднениях. Если Мириам обращается с деньгами так же, как Чарли, то они окажутся по уши в долгах еще к концу медового месяца. Всю дорогу Кэтрин возбужденно чирикала, а Эшли пыталась понять: как это она вдруг превратилась в «дорогую Эшли» после вчерашней стычки. Почему, как только речь заходит о ком-нибудь при деньгах и славе, его тотчас окутывают мантией уважения и почета? Что до нее, то она не очень-то восхищается знаменитостями и так называемыми привилегированными классами. Так или иначе, в кругах творческих профессий человека ценят за его яркую индивидуальность, а не за то, что его предки накопили большие деньги.

Дома Кэтрин сразу же отправилась к себе, чтобы сделать, как она выразилась, несколько звонков, а Эшли собралась пойти в свою комнату.

— Эшли, зайдем в кабинет? — предложил Лоренс.

Она подняла на него мрачный взгляд. Конечно, надо выяснить отношения, но ей все-таки необходимо прийти в себя и явиться в боевой форме.

— Лоренс, может, дело подождет? У меня побаливает голова.

Он сдвинул брови.

— Нет, черт возьми, оно не может ждать! Его и так уже не раз откладывали.

Прикусив губу, чтобы не ляпнуть лишнего, Эшли первой прошла в кабинет. Она стерпит все, что он выплеснет на нее, и доведет дело до конца.

Из-за двери в другом конце коридора высунулась голова Денни.

— Дядя Лоренс, можно мы заберемся на Бутыль-гору на этой неделе? А то нас пригласили на выходные к Дэвиду с Майком, а они уже лазили и на Медвежью скалу, и на Бутыль-гору и везде-везде!

— Потом, — оборвал его Лоренс и плотно прикрыл дверь.

Эшли прошла к единственному свободному стулу с жесткой спинкой и устало опустилась на него. Закрыв глаза, она с тоской ожидала грозной тирады. Но вдруг ощутила прикосновение, открыла глаза и увидела, что Лоренс склонился над ней. В негодовании она отшвырнула его руку и вскочила. Вот же наказание: он пристает к ней, не успеют они остаться наедине!

— Я же сказала, что мне безразлично…

— Тише, дорогая. По-моему, у тебя на шее сидит клещ. — Он усадил ее на стул.

— Что-о?! — Она схватилась за шею. Лоренс оттолкнул ее руку и наклонился ближе. Его запах еще больше смутил ее.

— Да, и в самом деле клещ, — определил он.

— Лоренс, сними его с меня! Скорее, Лоренс! Умоляю! Я не выношу, когда по мне кто-то ползает, а мне его не видно! — завопила Эшли, снова подскочив со стула и вцепившись в его плечо обеими руками.

Он опять заставил ее сесть, убрал волосы с шеи и принялся рассматривать насекомое. Эшли ощущала его теплое дыхание и уверенные прикосновения, но волновало ее совсем не это.

— Так, сейчас он не ползает. Наоборот, по-моему, хорошо присосался. Сейчас я возьму что-нибудь… — Он выпрямился и ободряюще погладил ее по плечу.

Она порывисто сжала его руку.

— Лоренс, не уходи! Прошу тебя, Лоренс! Ты не понимаешь… — В дикой панике она не замечала выражения его глаз. Ей пришло на память, как в одной из захудалых студий отца полчища ужасных насекомых пировали на ее нежном детском тельце, пока их не обнаружили и не уничтожили.

— Ты меня удивляешь, Эшли, — нежно проговорил Лоренс, притянул ее к себе и с улыбкой посмотрел в испуганное лицо. — А где же вся твоя независимость? Что творится с женщиной, которая одной левой покоряет лошадей, горы, не говоря уже о социальных предрассудках?

— Не смей! — Она вздрогнула и спрятала лицо у него на груди. — Лоренс, ну прошу тебя, сними с меня эту пакость! Я… я сделаю все, что ты скажешь, только убери его.

Вся операция заняла несколько минут, и потребовались для нее всего-навсего пузырек с камфарой и пинцет. К концу процедуры Эшли уже начала волноваться по поводу своих безрассудных обещаний. Вскоре Лоренс показал ей маленького клеща, чиркнул спичкой и поджег его.

— Слава богу, это всего лишь неопасный лесной клещ, захотел полакомиться сочной едой. Ну, все в порядке?

— Д-да. — Она прерывисто вздохнула. — Прости, что вела себя как маленькая. Мне нравятся и божьи коровки, и бабочки, и даже пчелы, правда на расстоянии; змей и мышей я не особенно жалую, но не боюсь, но вот невидимых врагов не переношу.

После истерики ей было весьма неловко. Увидев же выражение его лица, она ощутила неловкость иного рода.

— Ну все прошло, забудь. Мы все чего-то не переносим. Я, например, не переношу тесных, замкнутых пространств.

— У тебя клаустрофобия?

— Не то чтобы… просто мне больше по душе открытые, широкие просторы. Поэтому я стараюсь бывать здесь как можно чаще.

Беседа немного успокоила Эшли. Она и подумать не могла, что у Лоренса О'Мэлли имеются слабости, и тем более не предполагала, что он в них признается. Сочувствие отразилось в ее глазах и вылилось в добрую улыбку. Она засмотрелась на его лицо, освещенное торшером, горделивый профиль, выразительные тени под выдающимися скулами.

— Итак, вернемся к твоему нарушению договоренности. Ты ничего не хочешь объяснить? Нет? Тогда, может, просто извинишься?

Улыбка исчезла, Эшли поморщилась и отвела глаза.

— Прости, если я подвела тебя с окулистом, но… Лоренс, у меня все в порядке, правда. Во всяком случае, я могу сама справиться.

— Да? — Его скептический тон задел ее.

От защиты Эшли быстро перешла в наступление.

— А ты консультировался у врача по поводу своей боязни замкнутых пространств? — торжествующе возразила она.

— Моя болезнь существенно отличается от твоей, Эшли.

Она снова вскочила. Весь день на нервах. Подумать только, Чарли, всю жизнь внушавший ей, что Ланкастеры достойны презрения, вдруг снова породнился с ними! А тут еще этот чертов клещ подлил масла в огонь! Эшли не могла больше сдерживаться.

— Послушай, я тебе уже говорила и повторяю снова: у меня все нормально, а с недомоганиями я прекрасно сама справлюсь! А ты воображаешь, что уже стал моим рыцарем, раз снял с меня клеща?! Ничего подобного. — Эшли залилась краской, ей стало жарко, к вспотевшей спине прилипла шелковая блузка. Но это не помешало ей с радостью отметить, что Лоренс тоже отнюдь не в благостном расположении духа. Его дьявольские глаза заблестели мрачным огнем, будто он хотел схватить ее за горло и придушить. Она глубоко вздохнула, стараясь успокоиться. — А теперь, если позволишь, — проговорила она ровно и отчетливо, — я пойду поработаю еще пару часов, а то изменится освещение. — С высоко поднятой головой она вышла, остро чувствуя провожающий ее взгляд, и хлопнула дверью.

И сразу же пожалела о своей несдержанности. Но хоть голова прошла, и то хорошо, вот только работать не хочется. Но надо. Чем раньше она закончит работу и уедет отсюда, тем лучше. Ее беспокоило дурное предчувствие, и оно вовсе не касалось намерения Лоренса уложить ее в постель. Между ними росло напряжение, и вместе с ним, точнее усугубляя его, росло тягостное ощущение, будто бы скоро она узнает о себе больше, чем ей того хочется.

Торжественный обед в честь новобрачных прошел на удивление хорошо, особенно благодаря Лоренсу и Мириам. Чарли был само обаяние, а Кэтрин прекрасно исполняла роль хозяйки. Эшли же она предоставила полную свободу веселиться, и это у нее, как ни странно, получилось.

Кэтрин и Мириам обсуждали общих знакомых: Кэтрин — с невиданным прежде оживлением, Мириам — со сдержанным достоинством. Покончив с обедом, Чарли принялся осматривать все картины О'Мэлли. Эшли устроилась в широком кресле с чашечкой кофе. Лоренс подошел к ней и присел на подлокотник.

— Твой отец интересный человек. Несколько эксцентричный, но, мне думается, Мириам подберет к нему ключ.

— Я тоже надеюсь. Она уже до неузнаваемости изменила его. Никогда не видела его таким милым и покладистым. Он даже двигается иначе, раньше он не ходил, а шагал. — Эшли отпила кофе и откровенно залюбовалась профилем Лоренса: линия нижней губы одновременно свидетельствовала о твердости и чувственности. Ее мысли потекли было по знакомому руслу, но она не дала себе расслабиться. Оглядев просторную гостиную, она поинтересовалась: — А где же он?

Лоренс пожал плечами.

— Чарли? Вроде бы собирался посмотреть, как ты работаешь.

— Мог бы спросить разрешения. Он однажды довел одного художника чуть ли не до инфаркта — и все из-за того, что ему вздумалось посмотреть неоконченную картину. Пойду-ка поищу его.

Больше всего Эшли беспокоилась о том, чтобы никто без спросу не заглядывал в ее студию и не трогал инструменты. А Чарли, она прекрасно знала, считал свои территориальные права неограниченными. Не успела она дойти до двери, как увидела отца. Он вошел, держа в руках по портрету. У Эшли все оцепенело от гнева и беспомощности, когда она увидела незавершенный портрет Лоренса. Как она могла забыть! Эту картину давно пора было закрасить! Почему, ну почему она не сделала этого?!

— Чарли, не смей! Ты не имеешь никакого права…

— Эшли, доченька моя, это чертовски здорово! Ей-богу, ты пишешь почти как я. Этого я бы не сказал ни об одном нынешнем художнике. Портрет мальчика — выдающееся, глубокое произведение, замечательное качество света! Тебе блестяще удается размытый фон, просто новое слово в импрессионизме. Превосходно! Кое-чему я тебя все же научил. — Он водрузил на стол портрет Денни и обернулся ко второй работе. — Но вот это настоящий полет. Милая, ты превзошла саму себя!

— О, Чарли, прошу тебя, — взмолилась Эшли. На миг ей захотелось выбежать из комнаты, но она взяла себя в руки. Вся сжавшись, Эшли отчаянно взывала к своему мужеству. Жаль, что у нее нет набросков Зилы или еще кого-нибудь, к примеру Кэтрин, тогда можно было бы сказать, что у нее такая привычка — зарисовывать всех, с кем она встречается.

— Эшли, пожалуйста, разреши нам посмотреть! — воскликнула Мириам.

Эшли молча отошла к балкону и отвернулась. Остальные обступили портреты, стоящие на столе. Одним из них Эшли по праву гордилась, а второй каждым штрихом выдавал все ее чувства.

9

Эшли вышла на балкон. Из комнаты доносились то громкие восклицания, то все стихало. Запрокинув голову, она подставила лицо прохладному ночному воздуху. Как же найти убедительное объяснение тому, что она без разрешения написала портрет Лоренса, ничего ему не сказав? Ей до сей поры было невдомек, как сама она раскрылась в этом портрете. Ее замешательство росло, и вместе с ним росла злость на Лоренса, на бедняжку Кэтрин, абсолютно не заслужившую этого, и больше всего на Чарли. Уж он-то должен был ее спросить! Ярость и отчаяние бушевали в ее сердце. И тут отворилась дверь. Думая, что это Чарли, Эшли прошипела, вцепившись в перила, чтобы не заплакать:

— Папа, папа, ну как ты мог?!

Она обернулась, готовая выслушать его шумное восхищение и извинения, но увидела стройный силуэт Лоренса на фоне света из окна.

— Эшли, твои собираются. Пойдем попрощаемся с ними.

Она с глубоким вздохом отвернулась, стараясь успокоиться. Ну слава богу, он хоть сейчас открыто не смеется над ней. Конечно, потом он возьмет свое, и это будет пытка. Даже теперь чувствуется его несносное любопытство, а она стоит перед ним как обнаженная.

Не успела она ответить, как в дверь проскользнула Мириам.

— Эшли, портрет мальчика совершенно замечателен. Кэтрин говорит, что вы уже заканчиваете второй. Вы всех будете писать на одном фоне?

С благодарностью повернувшись к хрупкой женщине, Эшли ухватилась за эту спасительную тему и стала описывать задний план для портрета Патрика, потом рассказывать о планах насчет портрета Питера, объясняя выбор каждого фона. Лоренс молча стоял рядом с ней в ожидании, и это мешало ей сосредоточиться на своем любимом предмете.

Эшли обдумывала, как бы незаметно прошмыгнуть к себе, но тут из комнаты позвал Чарли. Лоренс взял ее за руку, и она покорно последовала за ним. Чарли что-то эмоционально говорил Кэтрин, а та слушала его, затаив дыхание. Эшли стало немного легче, ее раздражение утонуло в его громогласных велеречивых прощаниях. Ей так и не удалось переговорить с ним наедине, но сейчас это точно не получится.

— Когда соберемся во Францию, заскочим к тебе на минутку. Нам еще надо кое-что решить, помнишь? — оглушил он ее своим шепотом. — Я счастлив за тебя, доченька. Моя малышка догнала меня в мгновение ока.

Эшли проводила глазами машину и медленно вернулась в гостиную. Кэтрин ждала ее, никогда еще в ее лице не было столько тепла.

— Эшли, они такие замечательные люди. В прошлом году портрет Ричарда Фрэнсиса Портленда кисти вашего отца поместили в музей, а вы даже не упомянули об этом. А Мириам просто чудо, такая приветливая и естественная.

— Да-да, — пробормотала Эшли. Хотелось поскорее скрыться, пока еще ей не задают нескромных вопросов, пока еще не придуман более или менее убедительный ответ.

— Моя дорогая, я, конечно, совсем не разбираюсь в вашем деле, но не кажется ли вам, что человеку с… э-э… положением Лоренса больше подошли бы костюм и галстук? Да, я понимаю, он-то просил вас изобразить себя в этой… мм… старой рубашке, но если принять во внимание его положение… В общем, я надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю.

Если бы не этот жеманный вид, подумала Эшли, то Кэтрин была бы очень недурна собой. Слава богу, хоть Лоренса нет. Уж с придирками Кэтрин я как-нибудь справлюсь, а вот Лоренс…

Эшли что-то промямлила в ответ и скрылась в своей студии. Здесь она прижалась к двери и медленно, с чувством выдохнула. Не прошло и минуты, как открылась балконная дверь и появился Лоренс.

— Можно войти? — спросил он.

— Нет, нельзя, — ответила Эшли, даже не надеясь, что он послушается. Покорившись судьбе, она смотрела, как он закрыл дверь и прошелся по комнате со свойственной ему кошачьей грацией.

— Чудный вечер, не так ли? — тихо произнес он, рассматривая прелестный этюд — неделю назад Эшли набросала одну из лошадей.

— Раз ты так считаешь… — Она приготовилась к отпору, скрестив руки на груди. Но Лоренс не бросался к ней, и она с подозрением насупилась. И вдруг он одним вопросом вывел ее из равновесия.

— Не хочешь завтра отправиться с нами на Бутыль-гору? Сможешь? Или это слишком высоко для тебя? — Его заботливый тон заставил ее насторожиться, она восприняла его как явный вызов.

— Не попробуешь — не узнаешь.

— То есть ринуться очертя голову. — Он задумчиво кивнул. — В общем-то я ожидал от тебя такого подхода.

Эшли не доверяла его благодушию. Между ними столько опасных недосказанностей и обид — он притворяется.

— Похоже, ты победил свой страх замкнутых пространств, раз собираешься бродить по пещерам на этой горе, — язвительно предположила она.

Он усмехнулся, оперся на спинку кровати.

— Ну не настолько. По правде, я не уверен, что справился с ним. Видимо, приспособился в пределах обычной жизни.

Эшли смотрела, как настольная лампа подсвечивает его волосы, придавая им красноватый блеск. Просто неприлично быть таким красивым, таким безумно привлекательным. И ведь привлекательность не только внешняя. С самого начала она ощутила в нем что-то неумолимо притягательное, она защищалась под маской антипатии, пока не признала его власть над собой.

— Надень самые крепкие джинсы и что-нибудь с рукавами, чтобы не оцарапать руки. Что касается обуви, то оранжевые кроссовки отлично подойдут.

Пересиливая искушение дотронуться до него, она спросила:

— А как мы будем туда забираться?

— При помощи рук и ног. — Он невольно оглядел ее от ног в открытых босоножках до острых локтей. — Ребята небось наговорили тебе с три короба, а на самом деле лезть туда совсем не трудно. Другое дело, что там если упадешь, то на этом все и кончится. Но мы возьмем канаты для страховки, хотя бы на первом этапе. А дальше все пойдет как надо.

— Ну раз так. — Она вздохнула. Сколько причин, чтобы не ходить туда с ним, но… — Раз меня завтра с утра ждет подъем в горы, я, пожалуй, буду ложиться. — Она многозначительно кивнула на дверь.

— Как только расскажешь мне про портрет. — Его голос был мягким, а требование жестким как тиски.

— Что ж тут рассказывать? — начала она выкручиваться. — Я пишу людей, разных людей, просто из интереса.

— Неубедительно. — Он пронзил ее всепонимающим взглядом. — Я, конечно, не могу сам судить о сходстве, но если в целом реакция каким-то образом связана…

— Чья реакция?

— Кэтрин, например. Боюсь, ты потрясла ее до глубины ее… светской души.

Ему бы только упрекать ее, хотя ей пора бы уж и привыкнуть.

— А что остальные?

Мириам почти ничего не сказала, только улыбалась особенной, чисто женской улыбкой, — подчеркнул он. — Реакция твоего отца была интересной…

У нее было сильное желание спрятаться под кровать, но она все-таки выдавила:

— Интересной?

— Он сказал: «В ней, похоже, гораздо больше нежности, чем вы представляете, О'Мэлли. Берегите ее».

Эшли не смогла подавить стон. Она отвернулась к стене и закрыла глаза, сраженная невероятным предательством отца. Чарли все понял. Слишком часто он читал при ней самые потаенные мысли живописцев — так ей ли обмануть его? Стоило ему изучить портрет, пейзаж, даже натюрморт — и он знал о художнике больше, чем тот сам о себе.

Да она даже и не пыталась скрыть свои чувства, создавая портрет Лоренса. Писала, повинуясь лишь эмоциям, а не слабым доводам разума, писала всей душой; даже полуграмотному все ясно. Глаза — с теплым и терпким смешком и в то же время с затаенной, тлеющей страстностью. Тонкие, чувственные ноздри и губы; выпуклая верхняя губа и нижняя, более пухлая и чувственная; эти губы могут смеяться с ней и над ней, могут довести ее до исступленного вожделения… даже сейчас. И эти крепкие загорелые руки с большими пальцами, небрежно заткнутыми за пояс джинсов. Он стоит под полуденным солнцем, пот блестит на бронзовой гладкой коже, упругие волны черных волос отражают свет. На нем выгоревшая рубашка, наполовину расстегнутая, открывающая шею и грудь. Как из гнезда, из волос выглядывает крепкий сосок, блестящий как расплавленная медная монетка. Солнце отражается на медной пряжке пояса, притягивая взоры к крепким узким чреслам, туго обтянутым джинсами.

И вот он сам все это увидел. И понял.

— Лоренс, — глухо произнесла она сквозь зубы, — шел бы ты к черту, а?

— Непременно, — тотчас отозвался он, — но сначала…

Не оборачиваясь, она ощутила надвигающуюся силу и каждым нервом приветствовала ее приближение. Его ладони нежно легли ей на плечи. Он повернул ее к себе, и она подняла к нему жаждущее лицо.

— Ты мне кое-что должна, моя милая. У тебя манера давать смелые обещания, а потом не выполнять их.

— Что же я тебе обещала?

В его зрачках заплясало удивление.

— По-моему, ты обещала мне райское мгновение, если я избавлю тебя от незваного насекомого. Теперь, когда я видел свой портрет, я полагаю…

— Забудь об этом. — Боже, еще минута — и она зарыдает. Это будет конец.

— Я сделаю все, — напомнил он ей ее опрометчивые слова. Мягкий тон чуть не растопил последние оковы ее самообладания.

— Нельзя играть на экстремальности ситуации. Ты заслужил один поцелуй. — С чувством, близким к облегчению, она вскинула лицо и ждала неизбежного. Чуть только его дыхание коснулось ее губ, Эшли осознала, что на этот раз сопротивление бесполезно.

Она жадно пила сладость его поцелуя, ее томное от ласки тело плавало в волнах неописуемого восторга. Руки обвили его торс, ладони в восхищении прижались к упругим мышцам. Искристая радость переполняла ее, хотелось плакать и смеяться. Пальцы вожделенно нырнули под его рубашку и принялись ласкать горячее тело. За считанные секунды термометр страсти подскочил до точки кипения, вооруженное перемирие сменилось безоговорочной капитуляцией.

Крепко держа ее одной рукой, Лоренс потянулся в настольной лампе, благополучно миновав банку с кистями и прочими принадлежностями, и погасил ее. Мгновение они стояли в темноте и смотрели на разгорающийся, заливающий комнату лунный свет.

— Все немножко не так, как мне думалось, — сказал он хриплым полушепотом, подводя ее к кровати. — Мне все представлялось романтичнее: побольше аромата яблоневых цветов, поменьше скипидара.

— Ты хочешь сказать, что все у тебя запланировано? — В ней зашевелился слабый протест, но тут же угас. Все ее существо затрепетало от возбуждения, когда он опустил ее на кровать и лег рядом.

Его ловкие пальцы принялись расстегивать пуговицы ее блузки.

— Я уже целый месяц занимаюсь только этим расстегиванием, — проворчал он. — И не говори мне, что это тебя несказанно удивляет.

— Право, я все-таки ненавижу тебя, Лоренс, — промолвила она беспомощно и нежно.

— Нет, дорогая, — прошептал он в пульсирующую ямочку у нее на шее. Вслед за блузкой на пол полетела его рубашка, потом ее лифчик. Лоренс взял ее лицо в ладони и, поглаживая подбородок, повторил: — Нет, дорогая, не верю. Но если тебе приятно так думать, то ради бога.

Его пальцы медленно ощупали тонкие косточки ее плеч, потом прошли вокруг груди, спустились по ребрам к поясу юбки и быстро сняли ее. Он прижался щекой к жаркому животу, она порывисто вздохнула и замерла. Последние покровы слетели на пол, и теперь вся она была одета лишь в полосатые тени с крапинками отблесков. Ласково, с невыразимой нежностью стал он покусывать мягкую внутреннюю сторону ее бедер и потом все тело. Она тихонько застонала и затрепетала от блаженства.

Для Лоренса этот стон явился сигналом. Он встал и быстро разделся, но не сразу вернулся к ней, а остановился, точно красуясь. Он и впрямь был прекрасен. Бронзовое тело в лунном свете казалось серебристым, плечи были широки, стан тонок, узкий таз подчеркивал мощь бедер. Эшли не раз видела обнаженную мужскую натуру и сейчас залюбовалась пропорциональными линиями его фигуры и как художник, и как женщина.

С деланным спокойствием он лег рядом с нею.

— Ты не представляешь, как ты привлекательна, — прошептал он. Его палец гладил тонкие ключицы, и каждое нервное окончание под его прикосновением вступало в эротическую игру.

Разомлевшая от ласк, Эшли мягко приподнялась, лизнула его в шею и продолжала вести языком по его чистой солоноватой и ароматной коже. В ней проснулись животные порывы, она прижалась зубами к его плечу и с восторгом осторожно погрузила их в упругую мякоть. Он тотчас зашевелился, втянул живот под ее ладонью и навис над ней всем своим телом.

— Ты просто тигрица, — прохрипел он, — с кошачьими глазами, львиной гривой и аппетитами молодой рыси. Ну как же не потерять голову от такой женщины?

Она могла бы сказать то же самое. Почти с первой встречи он пробудил в ней глубоко затаенную тягу, и эта тяга неуклонно вела ее к этому моменту. То, что должно произойти сейчас, неизбежно и естественно, как смена времен года.

— Эшли, наши ожидания будут вознаграждены, — прошептал он. Его ладонь легла ей на грудь, согревая прохладное полушарие своим огнем, потом он убрал руку и продолжал неторопливо ласкать языком, пока она не застонала в блаженном изнеможении.

Он бережно повернул ее на живот, уложил голову щекой на подушку, к себе затылком, поднял волосы и зарылся лицом в душистую шею. Потом стал покрывать поцелуями ее спину, вкушая дрожащими губами прелесть словно бы совершенно неземной плоти. Когда его язык коснулся ямочек под коленями, Эшли лежала почти без чувств. Его губы обласкали каждую косточку ее щиколоток, благоговейно погладили высокий подъем ступней. Потом он повернул ее на спину и возобновил эротическое путешествие вверх.

Ее ноги — она и вообразить себе не могла, как они чувствительны. А живот… Она застонала от его близости и беспомощно замотала головой. Непередаваемое наслаждение поднималось и росло в ней. Смежив веки, она притянула его к себе за плечи, умоляя в душе, чтобы он не мучил ее так долго.

— Твое тело сводит меня с ума, — тихо промолвил Лоренс, все ниже склоняясь над ней. Быстрыми движениями языка он словно пил бархатистую свежесть ее лица, век и полуоткрытых губ.

Страсть победила в ней все проблески сознания. Жесткие завитки на его волосатой груди коснулись напрягшихся кончиков ее сосков, все более разжигая любовное пламя.

— Лоренс… Лоренс, умоляю тебя. — Ее бедра оцепенели от жажды. Она вновь прильнула к нему, но он снова остановил ее.

— Любовь моя, скажи, что мне сделать для тебя. Я на все готов, лишь бы твое тело наполнилось гармонией любви.

Не в силах больше сдерживать всепобеждающий зов плоти, она простонала:

— Люби меня, Лоренс, люби меня!

Тогда он опустился над ней, содрогаясь от властно нахлынувших желаний. Всхлипнув, она приникла к нему, и он отдался стихии.

Буря чувств закружила их с ураганной силой. Безудержными волнами, могучими и восхитительными, океан захлестывал берег. Накатываясь на него с каждым разом все дальше, замирая лишь на миг, чтобы проникнуть еще дальше, буря бушевала в упоении собственной дикой мощью, пока не победила все преграды, пока океан не затопил землю от края и до края.

Затем волны стали утихать, ветры улеглись, и наступило изнуренное затишье. Эшли лежала без сил, сознавая лишь то, что жива. Завтра ей предстоит считать потери. Их будет несметное множество. Больше такой буре не бывать. Но это завтра. А сейчас только сон. Лоренс еще обнимал ее, их ноги переплелись, как поваленные деревья. Последним словом, проводившим Эшли в царство Морфея, было ее имя на его устах.

— Эшли, нельзя идти в горы в таком виде. Это нелегкая прогулка, — рассудительно заметил Денни, когда она спустилась утром на кухню.

Трое мальчиков критически осмотрели ее обмундирование: оранжевые кроссовки, свободная старая рубашка в сине-зеленую клетку, под ней бежевая майка, красно-оранжевые джинсы и в довершение всего ярко-розовая шляпа с нелепыми украшениями.

— А что такого? — нахмурилась Эшли и оглядела себя. Джинсы поношенные, крепкие. Конечно, рубаха не особенно сочетается по цвету со всем остальным, зато ее легко снять, если станет жарко, и потом, она же собирается не модели демонстрировать.

Эшли нарочно вырядилась так пестро, чтобы показать Лоренсу свою независимость. Утром, когда она проснулась, его уже не было. Эшли расстроилась, но затем подумала: а чего ты, собственно, ждала? Что он явится к завтраку с тобой под ручку, заливаясь краской? Но это было бы похоже на недвусмысленный намек, а нам это уж точно не нужно.

Не отдавая себе отчета, она выбрала самую невообразимо пеструю одежду: он поймет.

Лоренс давно позавтракал и ушел готовить пикап к поездке. Эшли села за стол и с аппетитом принялась за еду. Вдруг с порога раздался взрыв хохота: Лоренс с мотком веревки на плече вошел и быстро оценил ее костюм.

— Ну ты прямо неоновая вывеска. Впрочем, сойдет.

Эшли ни капли не смутилась. Раз он ведет себя как ни в чем не бывало, то и она будет так же. Если в его глазах и промелькнула нежность, то она ее не заметила. Эшли налила себе кофе, завернула в салфетку бутерброд с сыром и зеленью, торопливо проглотила горячий напиток и вышла к пикапу. Лоренс с отсутствующим выражением усадил ее на переднее сиденье и пристроил к ней на колени соломенную корзину. Во всем этом не было ни намека на любовь.

Они подъехали к одной из стоянок Национального парка и остановились. Эшли еще не успела слезть с высокого сиденья, а ребята уже суетились вокруг пикапа. Не говоря ни слова, Лоренс вытащил корзину с провизией и протянул ей термос. Мальчики со связками веревок зашагали к подножию скалы. Бодро расправив плечи, Эшли последовала за ними, но сразу же стала отставать.

Лоренс обогнал ее на узкой тропинке, бросив на ходу:

— Я придержу их, Эшли, пока ты доберешься. Но смотри не мешкай, ладно?

До подножия было всего-то несколько ярдов, но Эшли тащилась почти двадцать минут. Когда она, тяжело дыша, поравнялась со своими спутниками, Лоренс обсуждал с мальчиками разнообразные маршруты. Покосившись на ее вздымающуюся грудь, он язвительно спросил:

— Что, не выходит?

Эшли насупилась и, всячески стараясь успокоить дыхание, поставила термос рядом с корзиной.

— Ну ладно, приступаем к учениям, — объявил Лоренс.

Она повернулась и увидела, что ее ждало. Это было чудовищно! Только в бреду можно было согласиться на такое испытание! У нее все плывет перед глазами, стоит ей глянуть вниз с балкона, а тут — вершина горы!

— Итак, первым пойду я, с веревкой. Ты, Питер, идешь за мной до выступа, потом Патрик, Эшли и Денни. Ясно? — Он продолжал объяснять, как заберется на выступ в шестистах футах отсюда и закрепит там веревку. — Запомните, не зевать, не смотреть вниз, не мешкать. Лезть нетрудно, но расшибиться можно сильно.

Все выглядит не так уж сложно, подумала Эшли. Разве она не одолеет весь путь, если будет смотреть все время вверх? А что до мелких неприятных ощущений, то надо же чем-то расплачиваться за удовольствие, зато она достигнет вершины и посмотрит вниз — на весь мир в целом и на одного человека в частности.

Внизу уже стали появляться новые альпинисты. Одни поднимались по склонам легко, другие неуклюже толклись у подножия. Но Эшли напрасно посмотрела вниз. Перед глазами все поплыло, ее затошнило. Поспешно она перевела взгляд на пышное облако и попыталась убедить себя, что уютно лежит в собственной постели.

Есть ли в ее участившихся болях и головокружениях вина боязни высоты? Да, она немного близорука, но из-за этого люди не чувствуют себя как на карусели. Раньше высота на нее не действовала. Раньше она лазила на горы повыше, а совсем недавно поднималась на верхний этаж небоскреба в стеклянном лифте.

Ей удалось если не задремать, то отключиться. Это средство она практиковала довольно часто, чтобы снять напряжение после утомительной работы у мольберта. Когда она очнулась, Денни уже спускался к выступу, а вслед за ним и близнецы. Эшли встретила Лоренса уже сидя, притворившись, что поглощена изучением причудливого куска гранитной глыбы. Почувствовав на себе его пристальный взгляд, она дерзко спросила:

— Ну, что на мне такое — нос, что ли, измазан?

— Вообще-то да, но любопытно другое: покрасневший нос на позеленевшем лице. Ты опять не уловила, когда тебе стоило бросить это дело?

О, от такой едкости действительно позеленеешь!

— А мне наплевать, пусть он хоть побагровеет. Только бы спуститься отсюда, — удрученно произнесла она. Облупившийся нос меньше всего ее тревожил. Просто от шляпы не было никакого толку, она все время падала с головы.

Его мягкая улыбка растопила остатки обиды, но Эшли по-прежнему смотрела перед собой. Лоренс взял ее под руки, поднял на ноги и придержал. Затем начал объяснять, как именно ей надо спускаться. Удостоверившись, что она все усвоила, он крепко обвязал ее, и не успела она опомниться, как стала бесславно спускаться по веревке с каменистого выступа.

Она казалась себе огромным неповоротливым пауком, летящим и крутящимся на паутине. Но хорошо уже то, что ее спускают с этой громадины. Приземлившись у подножия, она отвязала веревку, с облегчением выпрямилась, твердо стоя на безопасной земле, и поглядела вверх. Тут под ногой поехал камень, и она больно шлепнулась на жесткую землю.

— Все в порядке?! — крикнул сверху Лоренс. От жалости к себе и унижения у нее на глаза навернулись слезы. Встав на четвереньки и держась за маленькую сосенку, она поднялась и вскинула голову к сочувствующим лицам спутников.

— Ну конечно, все в порядке! — бросила она. Слава богу, мучения кончились. По крайней мере, за этот день Эшли убедилась, что такие прогулки не для нее. Как жаль, ведь она так любит природу.

— Пойдем-ка вон туда в тень и посмотрим, что у нас на ланч, а? Потом вы, малыши, можете еще полазить, а мы, старички, соснем чуток.

Голос Лоренса раздался неожиданно. Эшли даже не слышала, как он подошел. Не взяв протянутой руки, она встала и начала осторожно пробираться к валуну, на котором они оставили корзину и термос. Есть не хотелось, но она решила, что немножко вкусненького одолеет. На природе ей остается пальма первенства лишь в любви к пикникам. В корзине оказались курица, салат, бутерброды с ветчиной и пирог с брусникой. Открывая банки, Эшли с радостью ощутила, что аппетит у нее вовсе не испортился.

Мальчики быстро подкрепились и убежали. Лоренс растянулся на клетчатом пледе и тронул капельку джема у нее на губах.

— Еще один тон к твоей пламенеющей одежде — и от тебя ничего не останется, — с мягким ехидством заметил он. — Ты не чувствуешь этого? — Увидев ее недоуменный взгляд, он добавил: — Для того, кто умеет чувствовать цвет и пренебрегает всеми условностями хорошего вкуса, это было бы неплохим наказанием.

Ей стало душно от злости, но она ни за что не хотела этого показать.

— Цвета сами по себе замечательные, — возразила Эшли, — может, просто выгорели и смылись. Очень нестойкие краски.

Лоренс в отчаянии покачал головой, протянул к ней руку и нежно обхватил щиколотку.

— Радость моя, ты в самом деле не знаешь, что творишь? Кому или чему ты мстишь? Ты вообще задумывалась над этим?

Эшли помотала головой. Задумываться она не любила, и, как только мысли заходили в неприятный тупик, она направляла их в иное русло. Правда, в последнее время это стало удаваться все реже и реже. Она ответила с долей сарказма:

— Кажется, ты собираешься прочесть послеобеденную лекцию… для моей же пользы, разумеется.

— По-моему, уже давно пора тебя кое-чему научить, — сухо сказал он и сжал ее щиколотку. Она поежилась. — Абсолютно ясно, что в твоем воспитании упущен ряд моментов.

Эшли приуныла и поискала глазами ребят, но они резвились у подножия, осаждая валуны, а ей приходилось выслушивать наставления, словно какой-нибудь пленнице.

— Сколько тебе было лет, когда умерла твоя мать?

Такого вопроса она не ожидала и изумленно уставилась на Лоренса.

— Девять, почти десять.

— И как это ты восприняла?

— А как, по-твоему, я должна была это воспринять?! — огрызнулась Эшли. — Я чувствовала себя уничтоженной, потерянной, брошенной.

— И кто за тобой ухаживал после этого? Чарли? Бабушка с дедушкой?

Она коротко рассмеялась.

— Тебе бы только поиздеваться. Мои достопочтенные бабка с дедом даже не послали маме открытку с пожеланием здоровья, когда ее положили в больницу. Для них мама умерла в тот день, когда выпорхнула из родного гнезда вместе с Чарли. — Эшли яростно комкала салфетку.

А Чарли… Думаешь, кто за ним ухаживал — укладывал спать, когда он напивался до потери пульса, заставлял переодеваться, когда белье становилось неприлично грязным? Кормил хотя бы раз в день? Ты думаешь, мы держали домработницу? На какие шиши? Боже, если мне удавалось наскрести немного денег, я чувствовала себя на седьмом небе. Чарли пропивал все, что зарабатывал, а получал он немного, ибо всего лишь марал безвкусные пейзажи для туристов. Он специально делал их побезвкуснее и забавлялся, когда самые худшие продавались в первую очередь. — Она горестно вздохнула.

Лоренс слушал, не перебивая и бережно придерживая ее щиколотку, словно она была из хрусталя.

— И это не наводит тебя на мысль? — тихо спросил он.

— На какую мысль? — отозвалась она, и тотчас догадки запрудили ее мозг. Эшли представила себя ребенком, подражающим единственному человеку — своему отцу, который порою надолго забывал о ее существовании. Он рисовал, пил, ругался, богохульничал, а она все это усваивала. Ей было не за что больше ухватиться, и она росла под его влиянием — озлобленный, молчаливый, худой и чумазый ребенок с сердитыми изумрудными глазами и лохматой шапкой каштановых волос.

Мать — спокойная, милая, далекая — никогда не имела влияния на Эшли, ее образ таял в тумане болезни и печали, отступал все дальше и дальше. С самого начала Эшли привязалась к отцу, он был ее кумиром — здоровенный, рыжегривый, полугений-полуребенок, своенравный и капризный. Вокруг него всегда вились женщины: натурщицы, клиентки; никто не мог устоять против его обаяния, даже тогда, когда Кандида была его единственной принцессой. Некоторые женщины брались было для вида за воспитание Эшли, но никто из них не задерживался в доме дольше полугода. Спасибо и на том, что какой-то из них удалось уговорить Чарли отослать дочку в школу-интернат. Но это случилось так поздно, что догнать одноклассников и ликвидировать многочисленные пробелы было невозможно. Если бы не живопись, она бы пропала.

Все это она излила Лоренсу. Он слушал ее не прерывая. Солнце уже почти зашло за гору, и на золотисто-зеленую траву стали наползать дымчатые тени. Эшли неподвижно и бессмысленно смотрела на свои сжатые кулаки, мысли ее все еще были обращены в прошлое. Лишь когда ласковая, теплая рука Лоренса участливо обняла ее за плечи, Эшли подняла глаза и произнесла дрогнувшим голосом:

— У меня ощущение, будто я только что была в кино на дневном сеансе и вот снова вышла на свет. Меня всегда поражает, что все вне кинотеатра остается на своих местах.

Она немного неестественно рассмеялась, но Лоренс не обратил на это внимания. Теплый свет его глаз был для нее целительным бальзамом, залечивающим раны прошлого.

— Некоторые от такой жизни стонут, другие лупят по боксерской груше, — тихо произнес он. — Ты же переживаешь это по-своему. В своем особом стиле, — добавил он с чуть заметным лукавством.

— Но почему именно сейчас меня прорвало? Боже мой, уже много лет я считаю все это древностью. По-моему, все это время я держалась вполне ничего. С такой-то ношей…

— Это должно было когда-нибудь излиться, — объяснил Лоренс. — Вражда, злоба, как ни назови. Чего только не переживает малышка, если ее не принимают бабушка и дедушка, если она растет без матери, если отец не замечает ее в своих порочных увеселениях! Я, конечно, не психолог, Эшли, но мне было совершенно очевидно, что в глубине твоего прелестного существа таится горькая обида. Роберт Олстон…

— Робби! — усмехнулась она. — Уж не собираешься ли ты объяснить мне, что он тоже причастен к этой… этой…

— Ты серьезно полагаешь, что была влюблена в него? В человека на двадцать лет старше тебя? Тебе никогда не приходило в голову, что ты ищешь…

— Не смей так говорить. Тоже мне отец нашелся, — процедила она сквозь зубы.

— Хорошо, не буду. Но я уверен, что ты разглядела Олстона насквозь. Он женился на деньгах и вот уже долгие годы позволяет себе мелкие интрижки. Марджи и Глория дружны много лет, и в их круге ни для кого не секрет, как развлекается Робби в ее отсутствие. Как только она появляется, он встает на задние лапки, а она всегда успевает прервать его развлечения, пока дела не зайдут слишком далеко.

В памяти Эшли отозвались голосами обрывки фраз: «Его последняя…», «Кошечка опять сбежала…». Тогда она еще ничего не знала о Марджи и закрывала на это глаза.

— Лоренс, я, право, не знаю, что чувствовала к нему. Но ты должен мне поверить: я не знала, что он женат. Я узнала незадолго до приезда сюда.

— Опять же хитрость Марджи, — предположил он. — Предложила тебе заказ. Милая леди. Вот только на мужей ей чертовски не везет. Для него ты, уж поверь мне, не первая и не последняя. Муженек, сумевший взять в руки управление галереей… Кстати, у Кэтрин есть свои догадки насчет того, почему Марджи взяла Робби с собой в Париж. Видимо, терпение этой леди все-таки небезгранично.

Эшли тяжело вздохнула. Ей казалось, что за полчаса она постарела лет на десять. Она поделилась с Лоренсом своими ощущениями, он усмехнулся и погладил ее ногу от щиколотки до колена.

— Да, от девяти до девятнадцати лет. Что ж, давай рассмотрим следующее десятилетие? Там как раз самое интересное.

Отрывисто засмеявшись, Эшли сняла его ладонь с колена.

— Честно говоря, я не готова к еще одному экзамену у доктора О'Мэлли.

— И это не зависит от темы экзамена? — полюбопытствовал Лоренс.

Они сидели бок о бок, прислонившись к нагретому солнцем валуну. Эшли хотелось показать, что близость Лоренса ее не волнует, и она стала рассеянно щипать руками траву. Воспоминания о далеком прошлом ушли на второй план, а недавние было чересчур больно обсуждать.

— Лоренс, давай пока оставим эту тему, ладно? К тому же мальчики могут вернуться в любой момент. В них все горит, и через каждый час им хочется подкрепиться.

Он не ответил. Она обернулась, и это было ошибкой. Тотчас же его стройное крепкое тело, облаченное в джинсовый костюм, предстало в ее сознании величественной фигурой, окутанной лишь лунным сиянием. Сейчас он только и ждал ее неуверенного ответа, чтобы приступить к делу.

— Ты мне задолжала сладкий утренний поцелуй, — проворковал он, мощным движением увлекая ее за собой на землю. — Мальчики встали ни свет ни заря. Я только успел добраться до своей постели, а они уже тут как тут.

Он прижал ее руки к земле, крепко держа за запястья. Она была беспомощна, он это знал, и это знание торжествующими бликами заиграло в темнеющих глазах.

— Превосходство в физической силе — это несправедливо.

— К счастью для нас обоих, меня это не смущает. — Он осторожно коснулся губами сначала одного, потом другого уголка ее рта, затем так же приветствовал каждое веко. Дальше быстрыми поцелуями покрыл виски и уши, легко дунул в ухо и деликатно взял зубами мочку. — На такие сладости у меня всегда есть аппетит, — прошептал он.

Эшли слегка дернулась под нахлынувшим потоком блаженства.

— Лоренс, ну пожалуйста… ты сводишь меня с ума!

— Замечательно. Это уже полдела. — Он склонился к другому уху, прошептал нескромное предложение и просунул кончик языка в маленькое ушко.

— О, ради бога! Я не могу… это слишком… — Она зашевелилась и, поняв, как он истолковал ее движения, беспомощно застонала. — Нет, Лоренс, нет. Не делай этого, прошу тебя. Подумай обо всех милых людях на той большой горе. Они решат, что ты на меня набросился.

— Увы, моя голова может работать только в одном направлении. — Он склонился к ее вздымающейся груди и с ликующим ворчанием зарылся в легкие покровы. — Стоит мне лишь вкусить прекрасной юной плоти…

— Э-ге-гей, дядя Лоренс! — раздался издалека детский голос.

Лоренс досадливо крякнул, приподнялся на локте и посмотрел на бегущие к ним крохотные фигурки.

— Дядя Лоренс, у нас еще осталось чего-нибудь поесть?

10

Дома их уже ждала Зила.

— Эшли, ваши вот-вот обещали приехать. Мистер Мортимер сказал, что не смог дозвониться к вам на мобильный, и я объяснила, что это, по-видимому, из-за того, что в горах плохая связь. Мисс Кларк пригласила их на ланч в клуб, и по дороге они остановятся здесь.

Эшли бросила шляпу и рубашку на кухонный стул, посмотрела, как Лоренс и мальчики разгружают пикап, и рассеянно сказала себе под нос:

— Тогда я, пожалуй, пойду приму душ и надену что-нибудь поприличней.

Больше не нужно думать о разговоре с отцом наедине. Благодаря Мириам он примирился со своим прошлым. Остается лишь ей самой простить Ланкастеров. И Эшли вдруг осознала, что отвращение к этому клану, которое она культивировала в себе долгие годы, исчезло, словно по волшебству, и сменилось миролюбивым чувством.

И все благодаря Лоренсу, думала она, подсушивая феном волосы после душа. Возможно, теперь я даже осчастливлю своим согласием его окулиста. Только сама назначу время. Она надела белую юбку и светло-зеленую рубашку-сафари, распустила волосы по плечам и, уютно чувствуя себя в строгой одежде, посмотрела в зеркало. Да, Лоренс прав: все ее выкрутасы с расцветками лишь следствие болезненной озлобленности на прошлое.

А Чарли выглядит лучше, чем прежде, пришла она к выводу, глядя, как отец и Мириам выходят из машины.

Эшли провела их в пустую гостиную и незаметно вложила в ладонь Чарли чек. Приближалось время обеда, но ни Лоренс, ни Кэтрин еще не появлялись.

— Мне бы впору здорово обидеться на тебя, папа, — сказала Эшли. — Ты не имел права выставлять мою работу без спросу. Поступи так кто-нибудь с тобой, ты бы его убил.

— Мм… да, пожалуй. Но, Эшли, детка, давай о серьезном. Мы заскочили лишь на полчасика, и я хочу быть уверенным, что оставляю тебя здесь счастливой.

— Счастливой? С каких это пор ты заботишься о моем счастье?

Чарли так наигранно насупился, что они оба рассмеялись.

— Конечно, как отец, я должен был кое о чем позаботиться раньше. Но ведь я дал тебе куда больше, чем просто сентиментальное сюсюканье, — талант, малышка, твой талант! Я могу тобой гордиться, Эшли, правда.

Вошел Лоренс, пахнущий шампунем и еще не совсем обсохший, и пригласил Мириам и Чарли отобедать вместе. Но они наотрез отказались, пробыли всего полчаса и стали прощаться. Эшли засмотрелась на Лоренса, сейчас он показался ей особенно прекрасным. Ее взгляд скользил по безукоризненным линиям его тела, и она пропустила мимо ушей половину напыщенных отцовских прощаний. За обедом Лоренс напомнил ей:

— В восемь часов.

Она непонимающе воззрилась на него, в ответ он объяснил, что опять договорился с другом-окулистом на следующее утро и на этот раз не даст ей сбежать. Она хотела согласиться, все чувства искушали ее сказать «да» на любую его просьбу, но независимость так глубоко въелась в нее, что уже не раз заставляла поступать себе во вред.

— Спасибо. Скажи мне, как туда добраться, и я поеду.

— Я сам повезу тебя, — твердо сказал он. Никто не мешал Эшли высказаться до конца:

Кэтрин ушла поговорить по телефону с сестрой, и они остались вдвоем. Но слова не шли на ум. Она даже не знала, с чего начать, только знала, что у Лоренса явное преимущество и она отвоюет его, лишь если проявит твердость сейчас.

— Или я поеду одна, или не поеду совсем. Выбирай.

Противостояние продолжалось молча, они выжидательно смотрели друг на друга. Кофе остыл, в соседней комнате часы пробили девять. Первой заговорила Эшли:

— Слушай, я сказала, что поеду — значит поеду. Но я в состоянии найти дорогу туда и обратно, и меня не надо водить за ручку.

Может, Лоренс и хотел возразить, но его прервал мелодичный звонок в дверь. Зилы не было, Кэтрин ушла к себе, поэтому Лоренс пошел открывать, взглядом велев Эшли подождать. Эшли подперла ладонями подбородок и вздохнула. Слава богу, что их прервали. Тем лучше. Не все же Лоренсу торжествовать. Ей бы только не поддаваться собственной предательской слабости, тогда она победит. Конечно, победив, она все потеряет, но тут уж ничего не поделаешь. Скоро она уедет отсюда, и тогда можно будет перебраться куда-нибудь, где ничто не напомнит ей о том, что нужно забыть. К тому же кому придет в голову поддерживать серьезные отношения под носом у трех племянников и невестки, не говоря уж об экономке с мужем.

Ее мысли были прерваны звуком знакомого голоса. В столовую вошли Лоренс и Чарли.

— Что случилось?! — воскликнула Эшли и вскочила навстречу отцу. — Папа, с тобой все в порядке?!

— Разумеется, дочка. — Он как-то неуверенно похлопал ее по плечу, и его лицо расплылось в широкой улыбке. — Все хорошо, но что, скажи на милость, делать с чеком на имя Чарлза О'Мэлли?

Что за безобразие! Ну почему он опять оказался прав? — негодовала Эшли, садясь в машину. Через два дня ей предстоит надеть сильные очки в роговой оправе, которые не только сфокусируют ее зрение, но и разрушат привычное видение мира. Сейчас вон даже тонкая пыль на лобовом стекле видна.

— Удивительно, что вы так все запустили, — строго упрекнул ее врач. — Такой сильный астигматизм за одну ночь не наживают.

Она промолчала. Теперь, когда все выяснилось, она и сама удивлялась. Лоренс О'Мэлли непременно нашел бы этому объяснение. Вероятно, он сказал бы, что это еще одно из последствий плохого воспитания.

— Лоренс конечно же заметил все симптомы, — продолжал врач, — ведь у его брата Джералда была та же болезнь. Он уж решил, что его песенка спета, когда меньше чем за год зрение упало, как обычно падает лет за пятнадцать.

После осмотра Эшли сразу же отправилась домой: она договорилась с Патриком на сеанс на природе, пока не очень жарко. Потом она планировала пару часов посвятить наброскам с Питера.

Каждый день, проведенный в имении, уменьшал ее шансы уехать отсюда без потерь. Последней каплей в чаше ее напряжения стало всепонимающее выражение на лице Лоренса, когда он проводил Чарли. Сперва портрет, потом эта дурацкая ошибка на чеке. Можно было с таким же успехом взять плакат и крупными красными буквами написать: «Я люблю Лоренса О 'Мэлли!»

Проводив Чарли, Лоренс повернулся к ней с выражением, не поддающимся описанию. Эшли только на мгновение задержала на нем взгляд и хотела выбежать из комнаты, пробормотав что-то насчет головной боли.

Он спокойно отпустил ее, и она даже не знала, радоваться ей или обижаться.

За два последующих дня ей удалось сделать намного больше, чем она запланировала. Работа стала панацеей. Поскольку Лоренс почти все время был занят восстановлением сломанного стойла, никто, кроме Зилы, не упрекал ее за изнурительный труд. Сосредоточиться было нелегко, но она стремилась точно передать характер мальчика. В лице Патрика было еще много детского, но уже проступали черты взрослого человека. Ее задача состояла в том, чтобы выявить и передать эти черты, соединив образ ребенка с будущим образом мужчины.

Ей не терпелось приняться за портрет Питера. Его смуглое личико так напоминало Лоренса, что порою Эшли охватывал ужас. Даже собственный сын Лоренса не будет так похож на него. А порою не знающее преград воображение рисовало перед ней лики мальчиков с его чертами и ее волосами, глазами, цветом кожи… или девочек с его прямым носом и ее подбородком, черноволосых и зеленоглазых или рыжеволосых и кареглазых. Господи, дай сил! Надо завершить портрет Патрика, а потом еще третий брат. О боже!

Отпустив мальчиков, Эшли машинально отправилась к одному из своих излюбленных мест отдыха — на край луга, где начиналась ивовая роща. Еще не доходя до места, она заслышала лошадиный храп, обернулась и увидела Лоренса верхом на Быстром Ветре. Он галопом мчался через просеку. Эшли вся обмякла от прилива желания. Минутой позже конь уже остановился перед ней и закивал головой, весь блестя от пота. Крепкий запах щекотал ей ноздри, и она с опаской отступила.

— Не бойся его. Ставь ногу на мою и залезай, — велел Лоренс и протянул ей руку.

— Если ты не против, я лучше пойду сама. — Залезай, а то я сейчас сойду и… — он усмехнулся. — Поверь, верхом целее будешь.

Почувствовав в его голосе угрозу, Эшли оперлась ногой на носок его поношенного ботинка и позволила усадить себя. Она закрыла глаза, потом открыла их, приготовившись ухватиться за что попало.

— Тебе, наверное, будет приятно узнать, что ты был прав насчет моего зрения, — хмуро проговорила она. — Через день-другой я стану носить очки.

Как ни странно, он ничего не ответил. Жеребец выбрал самую неподходящую тропинку. Эшли чуяла какую-то смутную опасность, но крепилась, только сердце готово было выскочить из груди и к горлу подступил комок.

Лоренс тоже, похоже, волнуется, со странным удовлетворением отметила она и опять заерзала. Его рука обвила ее еще крепче, удвоив предчувствие его намерений.

— Уже скоро, — мягко пообещал Лоренс. Одной рукой придерживая ее, другую он просунул ей под руку и взял поводья, а лицом прислонился к ее волосам.

По ее щеке струилось теплое дыхание. Она отдалась своим волнующим ощущениям и уже не думала о будущем.

Они ехали по незнакомым Эшли местам. Природа была восхитительная, но дурное предчувствие не давало ей покоя. Она снова заерзала, отчего Лоренс прижал ее еще крепче.

— Куда мы едем?

— Сейчас увидишь. — Одной рукой он скользнул к ее груди.

Она шумно втянула воздух сквозь зубы, облизала губы и откинула голову ему на плечо. Он стал расстегивать ее кофточку, и ей пришлось удерживать себя лишь от того, чтобы не помогать ему. Ей хотелось убрать все преграды между их телами. Легкий ветерок коснулся ее обнаженной кожи. Лоренс взял в ладони ее груди и смотрел на то, как их мягкие кончики быстро превращаются в горделивые манящие пики.

Жеребец пошел медленно и плавно. Почувствовав, как бедра Лоренса напряглись, она догадалась, что он направляет коня только ногами. В зеленом безветрии было трудно дышать. Крепкое тело Лоренса, легкое соприкосновение теплого воздуха с оголенной грудью, к тому же усыпляющее покачивание на огромном коне — всего этого было достаточно, чтобы ее разум захмелел. Она глубоко вдыхала острый аромат сочных и прохладных деревьев и прислушивалась к дикой музыке, неистовствующей в горячей крови.

Накрыв большой рукой ее чуть выпуклый живот, Лоренс притянул ее к себе вплотную. Она остро ощутила легкое волнение его твердых мышц, а когда жеребец остановился у травянистого берега ручья, она с тревожным чувством ждала неизбежного. Лоренс слез первым и протянул ей руки. Она с готовностью прильнула к нему, каждым нервом чувствуя мужественную близость Лоренса.

— Лоренс, — глухо прошептала она.

Он приложил палец к ее губам, покачал головой и увлек ее на постель из мягких трав, приподняв свисающую до самой земли ивовую ветку, открывшую вид на резвый ручеек. Не говоря ни слова, он опустился возле нее. Эшли глядела ему в глаза, и все представлялось ей как в замедленной съемке, точно балет на воде. Одним движением он спустил рубашку с ее плеч и принялся расстегивать джинсы. Эшли закрыла глаза и нервно сглотнула. Лоренс снял с нее последнюю одежду. Прохладная и влажная земля невыносимо волновала, возбуждала ее разгоряченное тело.

— На любезность отвечают тем же, — хрипловато заметил он.

— Ты хочешь сказать… — Она широко открыла глаза.

Улыбка Лоренса звала к наслаждению.

— Я хочу сказать, что один из нас одет несоответственно ситуации. — Он взял ее руки в свои, поцеловал каждый ноготок и приложил к своей рубашке.

Дальше все пошло на удивление легко: она с жаром принялась расстегивать пуговицы, спустила с его плеч мягкую ткань, склонилась к его гладкому мускулистому торсу и нежно припала губами к плоскому мужскому соску.

— О небо, — простонал Лоренс, и она ощутила, как трепет пробежал по его телу.

Эшли сдернула с него рукава рубашки, от нетерпения движения ее были порывисты и резки. Она прижала его к мшистой постели.

— С чего начать — с ботинок или с брюк? — спросила она неровным шепотом. Удивительно, столько раз она писала обнаженную мужскую натуру, а раздевать, оказывается, совсем другое дело.

— Сначала ботинки, — тяжело выдохнул он. — Впрочем, если не поторопишься, джинсы порвутся сами. — Он сбросил ботинки один за другим, снова лег и выжидательно посмотрел на нее.

За те секунды, что он снимал ботинки, ее вдруг покинула смелость. Она села рядом с ним, скромно сжав колени, и запустила руки в темное пламя волос.

— А дальше надо?

— А ты не хочешь?

Она закрыла глаза: никогда не хотелось ей ничего больше, чем любви Лоренса О'Мэлли в этот миг. И ясно, что его желание столь же сильно. С лукавой улыбкой она потянулась к его пряжке и сказала:

— За женщину никто не сделает ее работы.

И снова ее поразила его ослепительная красота. Стягивая с его длинных мускулистых ног джинсы, она упоенно любовалась им. Положив ладонь ему на колено, провела другой рукой вверх к выделяющимся волосам на внутренней стороне бедра. Он томительно вздохнул, тотчас потянулся за ее руками и опрокинул на себя.

— С художниками вся беда в том, — проворчал он, — что они считают главным делом созерцание.

— Очень важно изучить изображаемый объект, — лукаво напомнила она.

— У меня вечная тяга к знанию. Я просто жажду познавать. — Его взгляд жарким светом облил ее тело, потом он медленно, наслаждаясь каждым мгновением, переменил положение, опустил Эшли на траву и перекинулся через нее. — Я, кажется, уже близок к познанию своего… объекта… в библейском смысле, — проговорил он.

Словно легкий ветерок, колыхавший ивовые ветки, скользил его взгляд по ее груди, по тонкой талии, потом неторопливо спустился к едва заметной выпуклости живота. Его глаза потемнели, зрачки расширились, теперь их окаймляли лишь тонкие золотисто-зеленоватые кольца. Он не трогал ее — не трогал, пока не насмотрелся. Каждой клеточкой своего существа Эшли осознавала свою прелесть и благодарила Лоренса за то, что он дал ей познать собственную красоту. Он такой величавый, его тело безупречно… Ей тоже хотелось быть совершенной для него.

Он не спеша склонился над ней и поцеловал. В этом нежном поцелуе почти не было страсти, но она невольно затрепетала, ощутив волнующее напряжение его тела. Его язык коснулся шеи, она выгнула ее, запрокинув голову, и подставила ему губы. Он разливал свои томительные поцелуи по всему ее телу, задержался на груди, затем стал ласкать живот. Затаив дыхание, она стонала от жажды его любви, но он не торопился. С умопомрачительным вниманием он воспламенил каждую клеточку ее тела, прежде чем удовлетворить ее мольбы. Когда он наконец упал в ее объятия, она уже была на пороге безумия.

Их слияние точно взрывом выбросило ее душу в стратосферу. Его ласки были нестерпимы, каждый взгляд, каждое прикосновение, каждая секунда казались вечностью. Но они безудержно стремились друг к другу. В застывшую тишину из груди Эшли вылетело неясное певучее восклицание, вслед ему голос Лоренса разразился хриплым торжествующим вскриком. А потом он прошептал ее имя и щедро, сполна одарил ее.

Постепенно страстные и ласковые волны улеглись, по телу Эшли разлилось спокойствие, она вытянула ноги на прохладном травяном ковре, чтобы ощутить весь мощный вес его тела. Пройдет это сказочное мгновение, и тогда они поговорят, а пока такое блаженство растянуться и подставить обнаженные тела зеленоватым отблескам солнца. Пусть все замрет в экстазе хотя бы на миг.

Через некоторое время она ощутила, что ей в бедро впивается камешек, но легкая боль была приятна, она отзывалась во всем теле воспоминанием о сладостной неповторимости этого часа. В разомлевшем мозгу появилась игривая мысль и вырвалась громким смехом.

Лоренс перевернулся на бок и притянул ее голову к себе на плечо.

— Вот чего мне не хватало в этот миг, — промолвил он, — так это голого клоуна. Что тебя так рассмешило?

— Я думала о принцессе на горошине. Мне под левое бедро попал камень, острый. Интересно, дает ли мне это право тоже носить дворянский титул?

— Вряд ли.

— Странно. А я готова была поклясться, что меня по крайней мере посвятили в рыцари. — Она сладко потянулась, потом крепко обняла его. Он откинул прядь волос с ее лица и поправил:

— Точнее, тебя уложили в постель.

— Точнее, на траву, — парировала она с самодовольным грудным смехом.

Беспокойно перебирая ногами, появился встревоженный отсутствием хозяина Быстрый Ветер. Лоренс вздохнул.

— Мне бы похитить тебя и унести в глубь темной чащи, чтобы быть наедине. А тут конь решил к нам присоединиться!

— Видно, проголодался. Что до меня, то я точно, — объявила Эшли. Подтянув колени, она извлекла из-под бедра камешек размером с каштан, подтащила свои джинсы и сунула его в карман. — Сохраню его как реликвию, чтобы не позабыть тебя, — улыбнулась она с несколько наигранной веселостью.

— По-моему, это лишнее.

Она изогнула шею и лукаво взглянула на него. Он вернул ее голову в колыбель своего плеча. Эшли и сама знала, что это лишнее, но надеялась, что не знает он.

— Неужели ты и впрямь такой незабываемый?

Он скрестил ноги, движение это привлекло ее внимание. Странно, вид обнаженного мужчины, лежащего на ковре из мха и травы, средь бела дня, в роще, показался ей поразительно естественным.

— Не пора ли нам поговорить, в том числе и о титулах? — спросил он.

Давно пора, подумала Эшли, но ей вовсе не хотелось начинать неприятный разговор.

— Ну что ж, начинай, — неохотно промолвила она.

— Эх ты, трусишка.

— Это точно, — быстро согласилась она.

— С чего же начать? С того самого дня, когда я увидел тебя, полуодетую, лежащей на берегу ручья? Знаешь, я тогда пообещал себе кое-что.

— Возможно, я пожалею о том, что спросила, но все-таки: что ты себе пообещал?

— Тебя.

Ей стало обидно, будто она всего лишь очередной трофей. Она проглотила подступившие слезы и глубоко, прерывисто вздохнула.

— Так, значит, теперь все свершилось и я могу… — Ее голос сорвался на рыдание, и она уткнулась лицом ему в плечо.

— Ты плачешь? — изумился он. — Ради бога, к чему слезы, когда мы обо всем договорились?

Вскинув голову, она посмотрела на него сквозь блестевшие на ресницах слезы.

— Обо всем договорились?! Хотелось бы мне знать, о чем мы, черт возьми, договорились! Да, тебе хорошо, ты пожелал — и добился своего. — Она не заметила его протестующего жеста. — Ну что ж, молодец! Поздравь себя и убирайся ко всем чертям! Я люблю тебя, пропади ты пропадом! И мы не договаривались, что я буду несчастна!

Лоренс сел и в удивлении воззрился на нее.

— Ну конечно, ты меня любишь. И это делает тебя несчастной?

Она вскочила на ноги и принялась подбирать свою разбросанную по берегу одежду. Конь пошел за ней и уткнулся мокрой мордой в голую спину. Она резко обернулась и оттолкнула голову коня.

— Отойди! Я не хочу играть!

Она просунула одну ногу в джинсы, но от волнения никак не могла надеть вторую брючину и принялась прыгать на одной ноге, безуспешно пытаясь попасть другой в джинсы. Увидев, что Лоренс трясется от беззвучного смеха, она опять села на землю, лицо ее задрожало от подступивших рыданий.

— Радость моя, не хватит ли клоунады? А то я никак не могу сделать тебе предложение. — Смех угас в его глазах, он потянул ее к себе и крепко обнял. — Эшли, ты сошла с ума оттого, что призналась мне первая? И плачешь оттого, что сошла с ума? — С добродушным смешком он продолжил: — Весьма вероятно, что через несколько лет совместной жизни мы оба рехнемся, но я бы попробовал, если ты не против.

— Ты смеешься. — Она всхлипнула и недоверчиво посмотрела на него. Потом с растущей надеждой спросила: — Ты не смеешься? Ты серьезно… насчет предложения… и совместной жизни? — Она всхлипнула и рассеянно пошарила по голому бедру в поисках платка.

Лоренс достал платок из кармана своей валяющейся рубашки и подал ей.

— Если ты любишь меня, то скажи, скажи мне это, ради всего святого!

— А ты мне не скажешь, что ты думала о моих намерениях все это время? Неужели ты полагаешь, что я столько времени гонялся бы за тобой, если б у меня не было серьезной цели? — Он тихонько тряхнул ее и снова нежно обнял. Любовь моя, соблазнителю плевать на то, что у его жертвы астигматизм, тем более на ее детские переживания, обиды и горести. Если бы я просто хотел уложить тебя в постель, до остального мне бы не было никакого дела — ведь правда?

С трудом сглотнув, она попыталась успокоиться. Но не смогла и поддалась искушению куснуть его в плечо.

— Далее, — пробасил он, — по-моему, у меня неплохое предложение. Признаться, я частенько мечтал о нашем счастье. Например, у меня была мечта любить тебя на берегах всех ручьев в радиусе пяти миль.

— Что ж, раз мы делимся своими мечтами, то и я, признаюсь, представляла себе то же самое на Бутыль-горе. Но только когда надену очки.

— Тогда ты увидишь мои мечты насквозь, — усмехнулся он.

— Ты считаешь, что это мечты? — Она что-то шепнула ему на ухо, и его громкий радостный смех разнесся эхом по всей роще.

— О, это еще только начало, — заверил он ее.

Content

Марианна Лесли
Неоконченный портрет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10