Свидерская Маргарита Игоревна

Радуга Над Теокалли

Уходят ли цветы в царство смерти?

Правда, что мы идем,

правда, что мы идем!

Куда мы идем, ай, куда мы идем?

Там мы мертвы или еще живем?

Придет ли там еще раз существование?

Несауалкойотл

ПРОЛОГ

Был полдень. Солнечные лучи начали нестерпимо жечь спины крестьян, обрабатывающих свои поля. В покоях правителя приграничного города — государства Коацаока царил полумрак и прохлада, которые остужали пыл спорящих. Спор между мужем и женой всегда явление неприятное для обоих, а если он касается их единственного детища и его будущего, то не вызывает сомнения, что в помощь себе каждый супруг призовет всех богов и вспомнит своих предков для подкрепления и весомости приводимых аргументов.

Семейная пара, которая бурно обсуждала проблемы сына, не была исключением, только вот проблема выходила за рамки обычной семьи, так как семья была необычной. Мужчина носил наследственный титул Великого человека, а попросту являлся халач-виником, то есть верховным правителем одного из городов-государств майя.

Это был очень своенравный мужчина, с довольно резким характером. Основные черты тяжелого нрава были словно вырублены на лице: крупный орлиный нос, с замершими крыльями, постоянно нахмуренные брови… Можно было бы и дальше перечислять отдельные детали внешности, но все они сводились к одному — халач-виник Копан был суровым властителем своего города, лежащего между двух полноводных в сезон дождей рек. И если он что-либо решил, то только Ицамна — божественный покровитель всех майяских городов — мог повлиять на его решение. Копан правил уже довольно долго — половину полного цикла. За это время Ицамна всегда благосклонно принимал от него жертвы, подтверждая правильность и мудрость принятых правителем решений.

Правитель раздраженно ходил по комнате, то, подходя к окну, откуда открывался вид на земли его владений, то, приближаясь к жене, стоящей в глубине комнаты. Рядом с нею ощущался запах сожженных трав и свежей крови. В очередной раз халач-виник внимательно осмотрел женщину, на подоле ее белоснежной одежды ярко выделялись красные пятна. Это явно была кровь. Значит, перед тем, как идти к нему и снова спорить Уичаа, именно так звали его жену и мать наследника, была в храме, где говорила с духами и собственноручно приносила жертву богам.

Когда Копан подошел к жене вплотную, запахи усилились и словно ожили. Они, проникали во внутрь него, будоража и поднимая изнутри какие-то совершенно неведомые ему чувства. Тут был страх, ему не свойственный и испытанный им лишь когда-то в далеком детстве; горечь, вперемешку со страшной болью, сжавшей сердце ледяным капканом, и пугающая пустота, развергающаяся, как бездна у его ног. Преобладал запах жженой травы и пряного дурмана, который Уичаа выпивала, как и все жрецы, прежде чем вступить в разговор с духами.

Он внимательно посмотрел жене в глаза. Они были расширены и полыхали. Заглянув в них, Копан реально ощутил силу и мощь потустороннего мира, его жар и уверенный неожиданный напор. Создавалось впечатление, что невидимое покрывало, некая могущественная сеть жесткой хваткой окутала его всего, буквально парализовав и обездвижив все члены. Он просто забыл, отринул от себя все мысли и чувства, оглох, ослеп и потерял способность говорить. Неведомая сила легко втянула его в омут распахнутых черных глаз Уичаа и закрутила в разноцветном вихре.

Копан, не ощущая тела, летел через голубые, черные, розовые и зеленые вихри, которые перепутывались между собой и создавали коридоры, ниши, огромные пространства. Он видел страну майя, свой Коацаок в руинах, жителей бегущих с детьми на руках, огромный, застилающий все огонь пожарищ и над всем этим, в развивающемся плаще, с поднятыми к небу руками главного жреца Ицамны. Черные тучи исторгали потоки дождя. Копан поежился, ощутив сначала их приятную влагу, которая тут же обдала леденящим холодом; вздрогнул от частых и внезапных вспышек слепящих молний — гнева богов, и, внезапно, пришел в себя.

Словно пьяный, правитель отшатнулся от жены и резко отвернулся, чтобы прийти в себя, обрести спокойствие и равновесие. У него не было сомнений — боги через Уичаа приоткрыли ему тайну будущего, послали предупреждение. Но, Копан был смертным, он не владел магией и тайными знаниями, и потому только испугался.

Вся его сущность, еще не пришедшая в себя после Откровения, не приученная к вхождению в потусторонний мир, к общению с богами и тайными силами, взывала к немедленному успокоению и отдыху. Его организм, его «я» потребовало тишины и покоя. Уичаа, постоянно занимающаяся магией, быстрее мужа пришла в себя и резко атаковала Копана. Она посчитала, что муж все понял, и теперь ей легко будет доказать свою точку зрения.

Но и теперь все усилия Уичаа потерпели крах, хотя, Копан был вынужден признать — возможно, в чем-то она права. Однако, доказать что-либо мужу Уичаа, которая считалась только со своим мнением и даже богов своей родины (она происходила из знатного сапотекского рода, проживающего в городе Митла) ставила выше богов майя, хотя прожила в их стране всю свою сознательную жизнь, было невозможно. То, что боги приоткрыли ему, Копан уже стряхнул с себя, отодвинул в глубину памяти, спрятал, чтобы возможно когда-нибудь над этим подумать.

Все вернулось на круги своя.

Внутри семьи халач-виник смотрел на упрямство жены снисходительно, даже когда она, усиленно сохраняя обычаи и ритуалы бога дождя и молний сапотеков Косихо-Питао, прививала такую же любовь их сыну Кинич-Ахава — предмету нынешнего спора. Но все, что пыталась сделать по-своему Уичаа, чаще всего заканчивалось ничем. Сын, по малолетству, соблюдал требования матери, однако, выйдя из детского возраста, резко пресек ее нежные увещевания, и признал, что есть только единый верховный бог-покровитель всех майских городов и имя ему — Ицамна. В этом вопросе спорить с взрослым мужчиной, к тому же сыном Копана, было совершенно бесполезно. Подошло время его женить, Уичаа предложила заключить союз с девушкой из ацтекского рода, а Копан поддержал желание сына связать судьбу с майяским родом правителей Майяпана.

Уичаа была раздосованна неудачной попыткой приоткрыть мужу тайну будущего и предостеречь его от политических ошибок, совершаемых в настоящем. Теперь же она лишь утвердилась в своем подозрении — на решение Копана, повлияло, прежде всего, то, что будущая невестка приходилась халач-винику племянницей. Это решение пугало и раздражало Уичаа недальновидностью правителя Коацаока. Копан словно не желал замечать грядущее столкновение с народом Анауака. А ведь духи предупредили их об этом! Копан видел, чем все может закончиться!

Более того, реальность вторгалась в их жизнь и состояла в следующем — конфедерация трех племен, где руководящее положение захватили агрессивные ацтеки, активно демонстрировала свои воинственные далеко идущие планы. Все народы плодородной и цветущей долины склонились перед их силой, а дальше шли земли воинственных отоми, сапотеков и города — государства майя. Куда направятся воины из Теночтитлана? Уичаа не питала сомнений — молодое государство ацтеков постепенно расширяло свои границы и остановить захват новых и новых земель было невозможно. Верховное божество ацтеков Уицилопочтли было богом войны, покровителем ацтекской знати, оно требовало огромное количество кровавых ежедневных жертвоприношений, а их могла дать только война.

Создавшаяся обстановка угрожала благополучию их города — Коацаок был вратами в земли майя. Упорное сопротивление сына, молчаливое потакание юношеским причудам со стороны отца выводило Уичаа из себя. Несколько дней назад Кинич-Ахава известил родителей, что отправляется в Майяпан за невестой, и будет там ждать разрешения родителей и свадебных послов, а пока отработает за будущую жену положенный выкуп.

Но не это пугало Уичаа. Их сын мог еще вступить в брак, возникни политическая необходимость, но он был влюблен в свою невесту и не желал слышать о еще одном союзе, который мог решить многие проблемы. Пока Копан не объявил официально своего мнения, оставалась надежда, но то спокойствие, с которым он терпеливо отвечал Уичаа, граничило с безразличием. Она поняла, что решение правитель принял, что завеса тайны будущего, приоткрытая сегодня, не сыграла важную роль, и Копан, в своей гордыне и желании следовать прежней политической линии, непреломляем. К тому же это ее боги, духи лесов и земли показали будещее, а Копан верил только своим жрецам…

Потеряв терпение, и решив положить конец и мучительным раздумьям, и бесконечным спорам, Копан резко встал и пошел к выходу. Только у расписной занавески, закрывавшей вход в зал, он остановился и твердо произнес:

— Я сегодня принесу жертву нашему великому богу Ицамне, если она будет принята, то завтра же на рассвете гонцы уйдут в Майяпан с моим разрешением на брак Кинич-Ахава и Иш-Чель.

Секунда… и только расписанный яркими красками занавес, качаясь, указывал, что помещение только что покинул правитель Коацаока. Уичаа осталась одна. Она проиграла.

Далеко на востоке майя построили грозный город Майяпан, а правившая в нем династия Кокомо сделала его самым богатым и могущественным. Кокомо были очень воинственны и жадны, они вынуждали правителей Ушмаля и Ицмаля считаться со своим мнением и желанием главенствовать на полуострове, им платили дань по первому требованию, только бы не видеть у стен своих селений военные отряды из Майяпана. Трудолюбие простых крестьян майя и руки рабов превратили земли Кокомо в цветущий сад, отвоеванный у леса. Не было клочка земли, не обработанного заботливо мотыгой и не принявшего влагу, принесенную человеком.

По этой земле благоденствия шел караван. Давно уже позади остались развалины непокорного города Чичен-Ицы — бывшей столицы гордых тольтеков. Заросли высокой травой ее полуразрушенные за три столетия теокалли, посвященные древним богам, прямые широкие проспекты, ритуальные площадки для игры в мяч. Чичен-Ица был вечным напоминанием всем майя о несокрушимом могуществе рода Кокомо, захватившем его и предавшем огню. Страх и ужас охватывал простых жителей благодатной земли, когда вдали они различали приближающихся воинов — вестников семьи Кокомо — знак недовольства и требования беспрекословного повиновения. Это было и с нашим караваном. Только когда он подходил к селению достаточно близко, майя с усилием перебарывали дрожь и страх и вспоминали, что год назад через их селение также следовал караван, спешащий на ежегодный праздник, посвященный богине радуги и луны — Иш-Чель. Путники двигались к острову Косумель, где располагался один из храмов богини, который ежегодно посещала одна из дочерей правителя Майяпана, названная в честь богини. Не было женщины из знатной семьи майя, носящей имя одной из богинь майского пантеона, которая бы столь соответствовала своему имени.

Как внезапно возникшая на небе радуга вызывает у землепашца умиление и восторг своей неповторимостью и совершенством, так дочь правителя Майяпана одним своим присутствием могла сосредоточить на себе внимание своей неординарностью — она была альбиноской. Более светлая кожа, но самое главное, за что она и получила при рождении свое имя — огненные волосы. Был ли это результат многочисленных кровных династических браков в роду Кокомо или игра природы, но майя свято верили, что живая Иш-Чель — это сама богиня радуги. Она сошла на землю, чтобы в эти тяжелые годы войн и усобиц дарить смертным, смотрящим на нее, простую радость приобщения к прекрасному видению.

Жители с радостью откладывали насущные дела и выходили на обочину мощеной камнями дороги, чтобы поприветствовать Иш-Чель, которую несли на открытых носилках четверо воинов. Майя с восторгом рассматривали живой образ своей богини, убеждаясь, что она по-прежнему очень красива, изящна и у нее все те же огненные волосы. С каждым годом наряд девушки становился все пышнее и богаче — он явно демонстрировал вызывающую мощь и богатство семьи Кокомо. Здесь было и многоцветие птичьих перьев и многочисленные ожерелья из самых редких камней, и необыкновенно тонкая ткань одежд самой Иш-Чель и ее приближенных, которых всегда было не меньше сотни.

Среди них были: грозные телохранители, единственной одеждой которых была белоснежная набедренная повязка, не скрывающая сильные мускулы воинов; свита, вся сплошь в драгоценностях и шкурах ягуаров.

Замыкала караван группа хмурых воинов, сопровождающих еще одни носилки, почти всегда занавешенные тонкой белоснежной тканью. В них несли самую красивую рабыню — жертву богине Иш-Чель. Она всегда была так же, как и дочь правителя, богато одета, на ее шее, запястьях, в ушах сияли драгоценности из сокровищницы госпожи, которые после ритуала отходили храму на Косумели. Ее купали и лелеяли. Она не знала ни в чем отказа в последние месяцы жизни.

Чаще всего, будущей жертве давали дурманящий напиток, после которого она со счастливой улыбкой смотрела на мир затуманенными глазами, словно, уже сейчас, здесь на земле, видела свою будущую веселую беззаботную жизнь после смерти в чертогах богини. С этой улыбкой рабыне предстояло взойти на жертвенный камень теокалли. Ее юное и красивое тело, еще не знавшее любви и материнства, должно было отпустить свою душу. А девушка была счастлива, она с радостью исполняла возложенную на нее миссию.

Внимательно рассмотрев кортеж Иш-Чель, жители принимались за свои насущные дела, в очередной раз, убедившись, что все в их мире постоянно, а власть, сила и богатство рода Кокомо незыблемо.

Караван, обогнув селение, приблизился к берегу — месту постоянных остановок паломников, следующих на остров Косумель, который виднелся в море. Стоянка для пришедших была уже обжитой: выложенные камнями площадки под навесы для ночевки, большие ямы и огромные кучи хвороста для костра. Деревянные мостки на берегу с привязанными длинными лодками и толпы галдящих гребцов, наперебой предлагающих свои услуги.

Многочисленные слуги Иш-Чель суетливо готовились к ночлегу — нужно было удобно расположить госпожу, чтобы она хорошо отдохнула, так как на следующий день им предстояло переправиться в больших каноэ на Косумель. Только раз в году на острове в центральном храме богини Луны отмечался грандиозный праздник, в котором стремились участвовать огромные толпы верующих. Люди плыли в надежде получить исцеление от недугов — добрая богиня Луны была сведуща в медицине. Ее мудрые жрецы знали толк в травах и спасли многих безнадежных. Они помогали даже женщинам, желающим, но не подарившим своим мужьям наследников.

Попасть на остров одновременно с земным воплощением богини считалось особой удачей, поэтому на стоянке к каравану Иш-Чель до конца дня присоединялось огромное количество паломников. Одни люди устраивались на ночлег. Другие пытались договориться с лодочниками, потряхивая кожаными мешочками, в которых хранились кусочки драгоценных камней или зерна чоколатля для обмена за переправу. Более опытные просились в каноэ к счастливцам, которые уже обеспечили себе место среди первых отплывающих. Прибывшие утром, самые мудрые, спокойно готовились ко сну. Стоянка представляла собой пеструю, гомонящую, постоянно перемещающуюся огромную массу людей. Было уже за полночь, когда лагерь полностью успокоился, доверив свой покой охранникам из свиты дочери Кокомо.

Утром люди пробудились от совершенно нехарактерного шума — это был не треск хвороста, который бросали в костер, горевший всю ночь, или шорох шкур, которые вновь собирали в тюки до следующего ночлега. Это был совершенно невообразимый шум: крики женщин, топот ног, ругательства мужчин. Ко всему этому примешивался ужас — девушка, которую приготовили в жертву богине — исчезла. Весть разнеслась мгновенно. Воины, охранявшие рабыню, лежали убитыми. Следов свершивших убийство не было, как и ни какого шума ночью.

Когда Иш-Чель поинтересовалась, в чем дело у своей челяди, на стоянке возникла тишина и заминка. Испуганно дрожащего жреца, сопровождающего свиту, вытолкнули из толпы приближенных. Голос у него дрожал сильнее, чем он сам, потому что жрец лихорадочно пытался найти подходящие слова для объяснения совершенно необъяснимому явлению. Но вот он, наконец, их нашел и тонко пропищал, одновременно стараясь не потерять мысль, не дрожать и не делать паузы.

— Моя несравненная госпожа… Иш-Чель, кажется, решила принять жертву раньше, на рассвете… Может быть, чтобы ты не совершала морского путешествия…

— Но… праздник только вечером! Что это значит, жрец? Как объяснить это знамение? — Лицо Иш-Чель оставалось невозмутимым. Легкая тревога лишь плескалась в ее светлых глазах, подведенных синей краской. Она не понимала происходящего и внимательно смотрела на жреца, который не знал, что ей ответить. Рабыни вообще жались друг к другу и молчали.

От группы приближенных отделился воин, он уверенным шагом подошел к госпоже. Гордая осанка, богатая одежда, уверенный взгляд выделяли его из свиты с первого взгляда. Соблюдая положенный ритуал, воин, слегка поклонился, испросив тем самым разрешение говорить, и, приложив руку к груди, насмешливо произнес:

— Над знамением нашему служителю нужно будет подумать, а вот то, что девушка для жертвенного приношения исчезла бесследно, то в этом нет сомнения, моя госпожа…

По мере того, как до Иш-Чель доходил смысл сказанного, она пыталась осознать его, но случившееся было настолько неожиданным, что скрыть удивление и растерянность не удалось. Ее округлившиеся от удивления глаза встретились со смеющимися глазами воина. Чтобы скрыть растерянность она решила рассердиться:

— Кажется, происходящее тебя только забавляет, Кинич-Ахава! А ведь жертва должна быть принесена!

— Да? Если я не ошибся, то в этот раз твоя богиня получила не одну, а восемь лучших воинов твоего отца, моя госпожа!..

— Нет, нет… — забеспокоился оживший перепуганный жрец, испуганно взмахнув руками, — Они не могут считаться принесенными в жертву, господин, ведь… кровь не пролилась на жертвенный камень, да и час не тот.

Кинич-Ахава поморщился — его раздражал трусливый жрец.

— Тебе мало восьмерых молодых мужчин?

— Но эта земля не освещена и не то время… — испуганно лепетал жрец, для которого смысл происшествия начал принимать неприглядную и пугающую окраску. Теперь жрец думал только о том, как обезопасить себя от гнева халач-виника Кокомо и втолковать своим беспечным господам суть произошедшего. Но была одна проблема — он не знал и никак не мог придумать, как ее решить. Пропажа рабыни — это пустяковое дело в городе, где никто не будет проверять, ту или не ту рабыню принесли в жертву. А здесь, пропажу личной рабыни дочери правителя уже не скрыть, да еще и объяснить растолковать нужно правильно. Но, как?.. Его язык никак не хотел говорить то, что ждали паломники.

— Послушай, это мы и сами знаем. Объясни, что делать дальше? — властный голос Кинич-Ахава наконец-то пробился сквозь пелену страха, и жрец понял, что сможет сыграть в этой истории довольно почетную роль. Он знал, что госпожа, нося имя богини, старательно изучила все ритуалы, посвященные ей, и могла трактовать любые знамения едва ли не лучше его. Жрец осознавал, что госпожа начала понимать, чем все может обернуться. Он видел, с каким испугом и надеждой Иш-Чель смотрела на своего брата и жениха. Оставалась слабая надежда сохранить лицо и обратить ситуацию себе во благо.

Кинич-Ахава этот растерянный взгляд был хорошо знаком. Сколько раз он его встречал, когда совсем юная Иш-Чель сталкивалась с неизвестным! Этот взгляд требовал совета и поддержки, смущаясь своей беспомощности. Он вселял в Кинич-Ахава уверенность в себе, как мужчины, главы их будущей семьи. Ему нравилась покорность и беспомощность будущей жены, стремящейся переложить решение важных вопросов на него — это было залогом их будущего мирного и счастливого существования, когда они станут супругами.

Жрец, с трудом скрывая свой страх — ему очень не хотелось брать на себя ответственность, жалобно пропищал, быстро подыскивая слова:

— Моя несравненная госпожа, нам нужно срочно найти другую жертву… я хотел сказать рабыню. То, что бывшая рабыня… жертва исчезла — плохой знак и… но богиня милостива к тебе и мы…

— Так займись этим! — перебил жреца Кинич-Ахава. Жрец с поклонами, скрывая радость, что избавлен пытаться что-либо объяснить, скрылся в толпе.

— Мне нужно поговорить с братом. Займитесь все делом, ничего не произошло!

Челядь разошлась, тихо перешептываясь. Все с усердием занялись своими обязанностями. Брат и сестра остались наедине. Иш-Чель пригласила Кинич-Ахава присесть рядом с ней на шкуры. Кинич-Ахава сел достаточно близко, чтобы можно было говорить, не повышая голоса. Свое копье он продолжал держать одной рукой и изящно на него опирался. С детских лет ему внушали, что воин не расстается с оружием даже во сне. Этому правилу он следовал всегда.

— Ты испугалась? — большие глаза Иш-Чель наполнились слезами — она никогда перед ним не скрывала своей беспомощности. В ответ она смогла только кивнуть и вздохнуть, потому что мысли ее были в смятении, Но, собравшись с духом, она спокойно ответила, мысленно благодаря Кинич-Ахава за ту паузу, которую он дал ей, чтобы она могла собраться с духом:

— Это плохой знак. Я хотела просить богиню дать нам счастье, а теперь… — в голосе было столько грусти, что Кинич-Ахава вынужден был срочно найти слова, которые смогли бы ее ободрить. Он нежно погладил руку сестры, стремясь выиграть время. Посмотрев по сторонам, улыбнулся:

— Свое счастье мы будем делать сами. Боги столько лет были к нам милостивы. Скоро мы совершим свадебный обряд, и ты станешь моей женой, в Коацаоке родятся наши дети, и все будет идти, как шло.

— Но гонцов от твоего отца все еще нет… — Иш-Чель задумчиво взглянула на жениха, и через секунду ее светлые глаза подернулись дымкой — она уже погрузилась в себя, не слыша и не видя ничего вокруг.

Иш-Чель на миг вошла в мир духов, с которым была дружна с детства, ей не нужно было принимать специальных напитков, чтобы войти в транс, в этом мире она была своей. И он при ее появлении начинал играть золотыми бликами. Откуда-то появлялось легкое дуновение, оно создавало ощущение полета. Блики становились разноцветными. Они мягко и плавно становились то ступеньками, то дорожкой, то вдруг превращались в каноэ, украшенное дивными цветами, и тогда казалось, что она скользит между миллиардов воздушных радуг, раздвигает их руками, ощущает ласковое тепло, от чего на душе ее становилось легко и спокойно.

Этот мир в ее присутствии, окрашивался только в светлые тона, переливался только яркими красками — так он приветствовал ее. Именно тут она всегда получала ответы на вопросы, находила покой и душевное равновесие. Но сейчас ее мир, ее убежище не было прежним — пропала золотая гамма, исчезло ласковое дуновение. Основной цвет был лиловым, не таким темным, как при грозовых тучах на закате, но ощущение тревоги, предчувствия беды или чего-то неотвратимого коснулось Иш-Чель, напугав ее, расстроив. Она никогда не любила покидать мир, который считала своим, а тут…

Растерянность взяла свое, она заметалась, пытаясь услышать внутри себя, тихий шепот предостережений, но этого не было… Только краски, словно ощутив ее тревогу, сгустились, не давая ей вырваться к далекому светлому пятну вдали… И тут же раздался голос, не принадлежащий ее миру. Голос совершенно не соответствовал ему, он был слишком реален и груб. Он яростно вторгся, мешая ей понять, что не так, что ускользает от нее… и разрушил незримые стены ее мира.

— Это очень серьезный шаг — у моей семьи нет больше наследников, и ты это знаешь. Трудный выбор для моего отца, а он должен печься о благополучии государства.

— Я боюсь быть нежеланной в твоей семье. Ты говорил, что твоя мать хочет другого союза — произнесла Иш-Чель машинально, словно внимательно слушала все, что говорил ей жених.

— Так вот что тебе не нравится! Ты начинаешь ревновать?! — Кинич-Ахава довольно улыбнулся.

— Да! И совершенно не скрываю! Я не хочу тебя делить ни с кем! С детских лет мы знаем друг друга, всегда вместе… Я хочу быть женой! Ведь дядя женился на твоей матери только после смерти первой жены… Я хочу вегда быть с тобою!

— Я — будущий правитель, я — воин. Мы не будем всегда вместе. Будут походы!..

— Новые и новые рабыни, потом они будут становиться твоими женами, а как же наша любовь?

— Иш-Чель, наш брак, по счастливой случайности озарен этим чувством, но я буду вынужден думать о своей стране, и если брак будет выгоден, то он будет заключен, и столько раз, сколько нужно!

— Значит, чистая случайность?! И ты будешь брать себе других жен?! — лицо Иш-Чель от негодования раскраснелось, большие глаза от гнева сузились в маленькие щелочки. Она наивно полагала, что любовь Кинич-Ахава дает ей право надеяться на безоблачное счастье, которое исключает присутствие соперницы, но выходило наоборот. Поистине в мире незыблемо все! Все остается — правители женятся, зачастую не спрашивая желания женщин, так как ими руководит высшее понятие долга перед государством… Иш-Чель готова была расплакаться, узнав о своей наивности. Да, побег рабыни уже давал о себе знать. Похоже, богиня радуги считает их брак ошибкой, поэтому и не захотела неугодной жертвы. Выложив все начистоту, Иш-Чель резко поднялась. Она уже была готова отдать новое указание двигаться домой в Майяпан, но Кинич-Ахава, потрясенный — впервые он увидел невесту такой, резко дернул ее за руку и повернул к себе:

— Ты ведешь себя как маленькая девочка! Пропала рабыня, подумаешь, какое происшествие! Скорее всего, у нее был любовник, который и выкрал ее, улучшив момент! А ты придумываешь всякую чушь и пытаешься со мною поссориться!

— Я не пытаюсь! Я уже поссорилась!

— Не думал я, что у тебя такой скверный характер, дорогая, очевидно, приближение нашей свадьбы тебя сильное нервирует! Но стоит ли разговаривать на повышенных тонах, да еще на глазах свиты?

— Мой характер тебя не касается, Кинич-Ахава, я больше не желаю выходить за тебя замуж, так что ты с ним больше не столкнешься! И вообще, уважаемый брат, отправляйся в свой дорогой Коацаок! Я не желаю тебя больше видеть! Отпусти меня! — Иш-Чель вырвала руку, но задержалась на месте. Она сообразила, что уйти должен он — ведь прогоняли его. Но он продолжал стоять и держать ее за руку. А Кинич-Ахава просто не мог поверить, что стоящая перед ним разгневанная женщина — его сестра Иш-Чель, единственной мечтой, которой было стать его женой. Он пытался сообразить, как выпутаться из данной ситуации и остаться на высоте:

— Ты что, на солнце перегрелась?!

— Это тебя уже не касается!

— Ну, точно — удар! — Кинич-Ахава протянул руку и коснулся ее высокого лба, но Иш-Чель резко убрала голову в сторону и покачнулась. Он во время ее поддержал, воспользовавшись ситуацией:

— Эй, женщины! Госпоже плохо, уложите ее на носилки!

— Это мои люди. Я сама отдам им приказание! — прошипела змеей Иш-Чель, меча молнии в сторону жениха.

Последней каплей, истощившей терпение Кинич-Ахава, были эти слова. До сих пор он пытался обратить в шутку неудачную беседу о будущем супружестве. По началу он не мог понять, как дочь правителя не понимает, что с ее желанием быть единственной, никто не будет считаться не из легкомысленных побуждений, а потому что так надо. Получив отпор, отказ, затем ссору, он впервые увидел, что Иш-Чель, при случае, может воспользоваться любым своим правом, а особенно правом голоса. Воистину, майя слишком много дают прав своим женщинам! Но ситуацию необходимо брать под контроль:

— Послушай, Иш-Чель, ты — женщина, я — мужчина, и приказы теперь буду отдавать я! — он больно сжал запястье ее руки. На красивом лице девушки появилось не выражение боли, а твердая решимость ему противоречить. Он, скрывая свой испуг, подумал, что же ему еще ждать от этой совершенно незнакомой Иш-Чель. Ждать не пришлось, гнев прорвался наружу:

— Стража! Мы возвращаемся домой и смотрите, чтобы Кинич-Ахава и близко не подходил к моим носилкам!.. Хотя… не так! Кинич-Ахава отправляется к себе домой, а мы отправляемся на Косумель!

— Женщины, я сказал вам, что вашей госпоже плохо и ее надо уложить в носилки!

К несчастью Иш-Чель, приближенные боялись ее меньше, чем Кинич-Ахава. Он, в качестве выкупа за невесту, нес службу роду Кокомо и занимал положение начальника охраны у дочери правителя. Это было удобно для молодых людей, которые могли перед свадьбой находиться много времени вместе и лучше узнать друг друга. Теперь это удобство сыграло с Иш-Чель злую шутку — естественно, слуги бросились выполнять указание начальника стражи, а не ее. Вся челядь Иш-Чель. Не обращая внимания на сопротивление госпожи, рабыни заботливо и осторожно подхватили Иш-Чель, и уложили ее в носилки. Тем временем Кинич-Ахава получил доклад от помощника жреца, что им удалось купить рабыню, которая почти соответствует вкусам богини Иш-Чель. Оставалось только следовать к храму.

Руководя караваном паломников, Кинич-Ахава старательно избегал попадаться на глаза Иш-Чель. Он решил дать ей время остыть и одуматься. Гордость его была задета, он слишком хорошо был воспитан и знал с детских лет, что на нем лежит миссия стать хорошим правителем, отцом своему народу. Он к этому готовился, изучая премудрости правления, наблюдая за своим отцом, приезжая в Майяпан к родственникам. Собственно, все его время было поделено на занятия военным искусством и изучением государственного строя, а время, что оставалось, доставалось невесте. Естественно он считал, что жена правителя должна была стать ему верной подругой, послушной, уравновешенной, и самое главное, выдерженной женщиной. Сегодняшнее происшествие показало, как мало он знал свою избранницу.

Его отсутствие устраивало Иш-Чель, которая решила сосредоточить свое внимание на предстоящем празднике. Но мысли о женихе не давали покоя и продолжали мелькать в голове. Иш-Чель понимала, что в их отношениях появилась трещина только из-за ее наивного желания быть единственной женой. С одной стороны она понимала, что он имеет на это право, а вот с другой, смириться с этим не могла. Она выросла в семье, где было четырнадцать братьев от трех жен. Женщины никогда не ладили между собой. Братья всегда все споры решали только дракой до крови. Такая же враждебность была и в отношениях ее отца с его младшими братьями. В их роду, в их семье каждый стремился к власти.

Они были Кокомо — постоянно враждующим семейством, считающим смыслом своей жизни войну и власть, готовыми проливать реки крови и своей и чужой. Это было нормальным явлением. Так жили все, но ей мечталось совсем о другом. Невестой она могла позволить себе любой каприз — в семье ее баловали, а вот женой, похоже, слова сказать не дадут. Это ее не устраивало. Но любовь шептала, что у нее все будет хорошо, не так как у других… И Иш-Чель решила немного успокоиться, а потом снова посетить свой мир, где надеялась получить, как всегда ответ…

Кинич-Ахава переживал их ссору, с одной стороны он не сказал ничего, чтобы противоречило общественной морали. С другой стороны, получить в жены непокорную женщину, эгоистку и ревнивицу — просто глупость, которую нужно пока не поздно, не совершать. Но тут ему вспомнился кроткий тон Иш-Чель, ее уступчивость, деликатность… В конце концов, она знала, что он пользовался услугами рабынь и наложниц, и никогда не устраивала сцен ревности. А все потому, что ни одна из женщин не могла завладеть его вниманием больше, чем Иш-Чель. Похоже, что у невесты действительно просто плохое самочувствие, и она расстроена пропажей рабыни. Но пройдет праздник, жертва будет принесена и у них все будет хорошо. Иш-Чель всегда интуитивно чувствовала его, дарила ему безграничную любовь, отдавала себя всю без остатка, а, следовательно, у них есть будущее.

Праздник на Косумели начинался с облачения в белоснежные тончайшие одежды рабыни. Прислужницы Иш-Чель одевали на девушку изумительной красоты ожерелья, серьги, браслеты — ее в эти часы считали богиней, сошедшей на землю. Не забывали о своей работе жрецы — они поили девушку, добавляя в напиток опьяняющее и дурманящее снадобье. Отчего будущая жертва начинала весело смеяться, явно не отдавая отчет, что ее ждет. В определенное время все затянули унылую песню. Ритуальные дудки подхватили жалобный мотив, который бередил душу. Все двинулись к храму. Теокалли стояло на высоком холме, вокруг которого змейкой вилась мощеная дорожка.

Ищ-Чель, испытывая недовольство, шла в процессии за носилками с жертвой, спокойно воспринимая визг свирелей и грохот барабанов. Жрецы подносили всем дурманящий напиток в маленьких, всего на глоток, глиняных плошках. Разогретые напитком паломники начинали петь все громче и громче, простирая руки к небу, где всходила яркая полная луна. Вскоре основная масса уже выкрикивала почти бессвязные слова: кто молитвы, кто свои просьбы. Небо стало почти бездонно черным, когда к звездам взметнулось пламя факелов. Причудливые тени искажали лица паломников, превращая их в изуродованные от беспамятства маски, с искривленными от крика ртами и горящими безумным огнем фанатичными глазами, в которых отражался большой костер на теокалли.

Перед Иш-Чель возник один из жрецов с напитком. Сначала она хотела оттолкнуть протянутую руку с глиняной плошкой, но желание получить расслабление и полностью раствориться в празднике пересилило. Она поняла, что в этот раз без напитка она не сможет войти в транс и услышать слова богини. Одним жадным глотком плошка была осушена, и девушка сразу же ощутила, как прозрачная жидкость охлаждающей влагой проникает в каждую напряженную клеточку тела, действуя поначалу успокаивающе, а затем пробуждая бурную жажду к веселью. Ей было известно, что еще несколько мгновений и плохое настроение уйдет, а вместо него обрушится пьянящая волна восторга и радости предвкушения от скорой встречи с богиней-покровительницей. Эта волна позволит ей увидеть праздник таким, каким она знала его с детских лет.

Все окружающее примет таинственные очертания, резкие тени смягчатся и обретут волшебный серебристый свет богини Луны. Громкая музыка в ушах обретет гармонию и нежность, слившись в чудесный мощный гимн сотен голосов, обращенных к ней, добрейшей богине-исцелительнице. Непроизвольно Иш-Чель начала двигаться в такт мелодии, кружась в давно известном ритме. Прикрыв глаза, она ступила на высокую лестницу теокалли, где ей был знаком каждый камень под ногой. Душа стала рваться вверх к вершине храма, а ее хозяйка с восторгом и упоением начала отчетливо выполнять каждое дикое движение ритуального танца. Недалеко от себя Иш-Чель увидела будущую жертву. Она тоже пыталась выполнять требуемые движения, но это скорее напоминало агонию тела, у которого руки и ноги не слушались замутненного напитком рассудка. Казалось, что рабыня устала, единственное ее желание — лечь и уснуть.

Шаг за шагом процессия поднималась к площадке на теокалли, а луна постепенно подходила к назначенной точке, заливая все вокруг волшебным струящимся светом. Вот и вершина. Паломники остановились.

Жертву, обессиленную и ослабевшую, подхватили на руки жрецы и уложили на большой жертвенный камень. Ловкие руки храмовых прислужников быстро привязали веревками руки и ноги жертвы к выступам жертвенника. Из храма вышел главный жрец. Следом за ним его помощники.

Все подняли лица к полной луне. Женщины затянули очередной гимн. Иш-Чель подали большую золотую чашу. Теперь ей предстояло подойти к жертве, и не только наблюдать все с близкого расстояния, но и принимать активное участие в ритуале. Чаша была тяжелой, Иш-Чель пришлось приложить усилия, чтобы спокойно держать ее двумя руками. Медленно дочь Кокомо приблизилась к центральной группе. Жрецы замерли, с волнением следя за движением Луны, высчитывая последние мгновения ожидания.

Случайно посмотрев на жертву, Иш-Чель встретилась с ее безразличным взглядом. Рабыня не шевелилась, только тонкие пальцы привязанных рук едва подрагивали, пытаясь нащупать веревки. Главный жрец поднял руки к Луне, блеснул нож, на миг хор и грохот барабанов смолк — ритуал подходил к завершению. Внезапно взгляд жертвы прояснился, она, смотря прямо в глаза Иш-Чель, прошептала одними губами:

— Полюби вместо меня… — нож в ловких руках быстро пронзил грудь. Из неостывшего тела вынули сердце. Капли крови обагрили жертвенный камень, паломники впали в транс, всех вновь оглушили свирели и барабаны… Иш-Чель собрала кровь жертвы в чашу, подошла к краю теокалли и, подняв ее на вытянутых руках, обратилась к Луне:

— Моя богиня! Прими жертву! Будь благосклонна и щедра к нам! Подари мне великую любовь… Сделай так, чтобы я была единственной у моего мужчины!..

Транс достиг своего пика, передав чашу с кровью, Иш-Чель удалилась внутрь храма в отведенные ей покои. Она чувствовала, что теряет сознание.

А Луна радостно заливала округу серебристым покоем.

Часть I. СТРАНА МАЙЯ. ПРИГРАНИЧЬЕ

Коацаок поразил свадебный караван угрюмостью и тишиной. Не было толп народа в ярких праздничных одеждах. Никто не выкрикивал приветствий новобрачным. Не гремели барабаны, и не закладывало уши от пронзительного визга свирелей. Что-то произошло. Это чувствовалось даже в воздухе. Оно, словно, жаркое покрывало, душило город.

— Ацтеки прислали гонцов, к нам идут послы правителя Анауака… — первое, что услышали Кинич-Ахава и Иш-Чель от Копана, который встретил молодую пару во внутреннем дворике их дворца. Халач-виник был настолько встревожен происходящим, что забыл произнести приветственную речь. Угроза придавила его крепкие плечи, а весь вид показывал, что Копан тщетно пытается найти выход достойный его особы. Уичаа тоже не скрывала своего страха, а жизнерадостный вид невестки вызвал в ней раздражение. От свекрови Иш-Чель лишь достался недовольный взгляд. Уичаа ообщила молодым, что народ Анауака собирается покорить их город, и Коацаок уже потерял драгоценное время. Подтверждением были послы, прибывшие несколько дней назад с требованием «договора о дружбе», которым ацтеки навязывали свою волю. Это была обычная ацтекская тактика захвата территории. Теперь Коацаоку предстояло пройти дорогой многочисленных покоренных городов. Спасения не было.

— Через пятнадцать дней ацтеки явятся за выкупом. — Закончила Уичаа.

— Много ли они хотят, моя госпожа? — Иш-Чель попыталась придать своему виду, тону и голосу глубокое почтение. Ее не смутил злой взгляд свекрови.

— Ровно столько, чтобы мы стали их рабами. Весь урожай этого года, драгоценности, золото… боюсь, что даже, если мы выплатим выкуп, то ацтеки все равно сделают нас своими тлаймати! — Уичаа с трудом сдерживала негодование. Слова она бросала, не глядя ни на кого. Иш-Чель знала, что свекровь не одобряет их брак, но открытая неприязнь ее удивила.

— И самое главное — Коацаоком править мы не будем. Ацтеки поставят своего наместника, а мы… — Уичаа махнула рукой.

— Неизвестно что они сделают с нашей семьей… — подал голос Копан.

— Зачем думать о том, что они сделают с побежденными? Нужно готовиться к войне и с оружием встретить их! У нас хватит сил отстоять наш город! — Кинич-Ахава с первой минуты решил, что будет отстаивать свой город с оружием в руках и никому не позволит быть хозяином в Коацаоке. Это его земля, его город. Уичаа с гордостью и одновременно с грустью взглянула на своего сына. В очередной раз она убедилась в своей правоте — ее страхи начали сбываться: ее сын, ее гордость не допустит унизительного примирения. Копан молчал, а Кинич-Ахава не понимал отца, его безразличия к происходящему.

— Мы не можем сидеть и просто ждать, что будет! Нужно укреплять стены города. Я сам этим займусь. Мы отдадим все силы, но не отдадим город!

— Быть может, мы смогли бы уплатить выкуп, Кинич-Ахава? В городе много богатых людей, сомневаюсь, что при ацтеках жить им будет лучше. Они просто обязаны внести свою долю — Коацаок и их город, драгоценности не стоит прятать в хранилище. Они могут послужить Коацаоку — тихо предложила Иш-Чель. Кинич-Ахава с благодарностью кивнул головой. Он принял ее поддержку.

— Богатые люди будут богатыми и при ацтеках, если им удастся сохранить свое добро. А, чем сильнее будет сопротивление жителей, тем страшнее будет борьба за Коацаок и ужаснее воины ацтеков, которые войдут в него… — наконец высказался Копан.

С прибытием сына силы духа ему не прибавилось, даже наоборот, он окончательно растерялся. В глубине души правитель не хотел войны. Он бы приложил все силы, чтобы откупиться от ацтеков, но здесь сталкивалось нежелание расстаться с богатством семьи и нежелание терять власть и могущество. Ни одна из потерь его не устраивала, подтачивала изнутри и забирала последние силы. Он не мог ни о чем другом думать. Ко всему этому его неотступно преследовали предсказания, увиденные с помощью Уичаа. Он упорно оттолкнул их, поверив своим жрецам, и вот теперь надвигается крах — разве можно противиться воле всесильных духов?.. Сопротивление бесполезно — ведь тайные силы показали ему, что Коацаок будет погребен, но как же спасти свое имущество, свою власть, жизнь, наконец?!

— Мы должны действовать! Что толку рассуждать о том, какими будут ацтеки, когда войдут в город? Мы должны делать все, чтобы этого не допустить! — Китнич-Ахава не понимал безразличия отца. В чем же дело, почему халач-виник ничего не предпринимает? Ведь он всегда был хорошим воином и мудрым правителем, почему сейчас Кинич-Ахава видит перед собою человека, который даже не пытается скрыть свою панику? Сколько бы сейчас не было сказано слов, видимо, поддержки от правителя не получить. И что делать? Попытаться, прикрываясь именем халач-виника, подготовить город к обороне, взять власть в свои руки… а не будет ли это изменой? Но если от этого зависит будущее города, его жителей? Если правителя поразила какая-то неведомая болезнь, то может ли он, его сын и наследник бездействовать? Но тогда на него тогда ложится ответственность за жизни граждан. Кинич-Ахава к этому был готов и решил отбросить сомнения.

— Если мы не откупимся… — попыталась вставить Уичаа, но сын перебил ее, не заметив, потому что его увлекла сама идея:

— Мы должны выиграть время, это поможет нам отстоять город. Мы дадим ацтекам выкуп, поторгуемся, попытаемся уменьшить его, а тем временем к нам придут на помощь братья Кокомо. Связанные узами родства они просто обязаны прийти на помощь!

— Ты забываешь, что на все воля богов, сын мой, они должны подтвердить твое предложение. А мы бессильны перед их решением… — развел руками Копан. Кинич-Ахава внимательно посмотрел в глаза отца и увидел в них лишь смирение и страх. Страх в глазах правителя?! Больше у наследника не было сомнений, что именно на нем лежит вся ответственность за город.

— Я готов испросить волю богов, выступить на совете старейших и убедить их в правильности моего решения! Но я не собираюсь сидеть и ждать ацтеков! Я буду готовить город к войне! И какое бы решение не вынесли наши жрецы — город я не сдам!

Кинич-Ахава резко повернулся спиной к родителям, и кивком головы приказал Иш-Чель идти за ним. Он понял, что отец не будет предпринимать какие-либо действия, мать настроена враждебно к невестке и также не может ничего предложить. Оставалось спросить волю богов и надеяться только на себя.

«Мой отец болен, его рассудок помутился, мой долг взять правление на себя и защитить город! А моя мать? Что случилось с нею? Неужели ненависть к семье отца затмила ей разум?»

Кинич-Ахава быстрым шагом преодолел анфилады комнат и прошел в свои покои, которые теперь должен был разделить со своей молодой женой. Супруги молча позволили слугам помочь принять омовение после дороги. Сменили одежду и принялись ужинать.

Иш-Чель все это время с интересом оглядывала комнату, в которой ей теперь предстояло жить. Это было просторное помещение, окна выходили на запад и открывали вид на горы, особенно красивые при закате солнца. Стены комнаты были занавешены шкурами животных, добытых лично Кинич-Ахава на охоте. Висели маски богов и богинь, кое-где поблескивали ножи, и стояли копья. Комната была чисто мужской, строгой, без излишеств. Единственным предметом с изящными линиями была жаровня, принесенная для обогрева и разжигаемая ночью.

Когда супруги, наконец, остались после ужина одни, Иш-Чель решила прервать задумчивость мужа:

— Если Ицамна скажет, что Коацаок должен подчиниться ацтекам, ты подчинишься?

— Ицамна скажет то, что угодно верховному жрецу, а он принимает приношения не только от семьи халач-виника…

— Муж мой, ты прав в желании обратиться за помощью к моим братьям и отцу — они пришлют нам воинов. Мы будем готовить выкуп, оттягивать время…

— Это может не понравиться многим горожанам.

— Но, Кинич-Ахава, ведь твой отец — халач-виник Коацаока, ты — его сын. Мы все из рода Кокомо! Что же может не нравиться? Нужно использовать все средства. Очень жаль, что дядя в таком состоянии, иначе ему самому пришла бы в голову эта идея! Если ты не хочешь говорить об этом с народом, то позволь мне выполнить это? Никого не удивит, что дочь Кокомо желает обратиться к своим родным.

— Я не могу тебе запретить выступить перед гражданами и сообщить родным о нашей беде, но послание должны одобрить и поддержать граждане и жрецы.

— Завтра я обращусь к народу. Не думаю, что мое предложение вызовет недовольство. В городе достаточно здравомыслящих людей.

— Делай, как считаешь нужным. Я не против твоей помощи. Но, думаю, имеет смысл поговорить с матерью, она должна мне объяснить, что случилось с отцом! — Кинич-Ахава подошел к висевшему на стене мешочку и достал из него разноцветные нити для узелкового письма. Присев на ложе, он поманил жену к себе. Взял в руки нить, которая должна стать основой и протянул ее Иш-Чель. Она присела и сосредоточенно стала составлять послание, сплетая и завязывая на разноцветных нитях узелки.

— Я хочу спросить, ты не обращалась к своей богине? Может быть, ты сможешь приоткрыть тайну, что тут происходит и что нас ждет? — улыбнулся жене Кинич-Ахава, какие-то смутные сомнения еще остались у него, а, зная возможности Иш-Чель, доверяя ей, он хотел рассеять их, и как можно быстрее.

— Я пыталась, но после пропажи жертвенной девушки у меня ничего не получается… просто странно, я всегда могла в любое время уйти туда… и вот столько времени, а я не могу этого сделать… не пускает… Возможно, я утратила свой дар, став твоей женой…

— А что ты тогда увидела? Что-то важное ведь?

— Мой мир изменился, от него ничего не осталось, исчез покой… и цвета, они перестали сиять! Я даже боюсь, что, когда снова попаду туда, я больше не увижу той красоты! — в светлых глазах Иш-Чель заблестели слезы, Кинич-Ахава обнял ее и приободрил:

— Видимо, твой мир предупредил тебя, что над нашим будущим нависла угроза, видишь, мне нужно готовиться к войне. Но, когда все закончится, твой мир снова будет сиять красками!..

Семейная пара не заметила, что за нею наблюдают из потайного окошка, которое представляло собой маску бога — покровителя семейного очага.

Подслушивающий понял, что самое важное он услышал, ничего интересного не предвидится, и скромно удалился. Это был молодой мужчина, один из прислужников жреца бога дождя Чаку. Он осторожно выскользнул из неприметного коридора и быстрыми шагами, почти бегом, направился в храм Чаку, чтобы сообщить своему господину важную информацию. Служитель Чаку терпеливо выслушал слугу и также быстро отправился известить жреца верховного бога Ицамны.

После безрадостной встречи Уичаа отправилась в свои комнаты, надеясь, что Копан последует за нею, но тот, сказавшись усталым, ушел в свои покои, запретив пускать к себе кого бы то ни было. Это немного огорчило женщину, но, хорошо взвесив, она решила, что такое положение дел ее скорее устраивает, потому что целую ночь она сможет провести как ей угодно.

Уичаа позволила служанкам себя раздеть и подготовить ко сну, приказав принести одежду для утра. Выпроводив всех прислужниц, она некоторое время задумчиво посидела у жаровни, наблюдая, как весело пляшет огонь. Снова и снова она взвешивала всю информацию, известную ей. Но выводы были неутешительными. Войны нужно избежать. Копан не может более руководить городом, но при его жизни не возможна передачи власти над Коацаоком сыну. Мелькнула мысль, опять обратиться к богам за советом, но она отогнала ее, потому что нельзя богов так часто беспокоить. К тому же они ей уже все показали. Теперь нужно только ждать, вот только надеяться можно лишь на Кинич-Ахава…

Уичаа понимала, что реально не имеет над сыном власти, она не может найти подходящих слов и доказательств, чтобы он прислушался к ее доводам. С одной стороны, Кинич-Ахава стремился поступить, как глава рода, как мужчина, но это могло повлечь за собой разрушение и гибель.

С другой стороны, Уичаа была горда, что ее сын не боится ответственности, что он вырос настоящим воином, вот только рядом с ним находилась не она, его мать, которая воспитала такого мужчину, дала ему жизнь, а… женщина, жена, вызывающая у нее только неприятие, граничащее с ненавистью. Почему?

Уичаа не могла, вернее, не хотела даже самой себе дать правдивый ответ. Это была ревность матери к невестке за отнятое внимание, за ту власть, которую Иш-Чель получила, оттеснив свекровь на задний план. Теперь, если сын брал власть в свои руки, то не Уичаа становилась рядом с ним, а ее невестка, и ей будут отданы почести, если город выстоит перед нашествием ацтеков. А это не могло устроить Уичаа, она не могла с этим смириться и уступить. Ведь сыну именно она могла бы реально помочь! Как много бы она готова была отдать, чтобы устранить Иш-Чель. Может быть, стоит подумать над этим и воспользоваться каким-нибудь ядом? Но у нее слишком мало времени!..

Огонь действовал успокаивающе. Время тянулось долго. От веселого огонька в жаровне остались только подрагивающие золотым светом угольки. Когда стих шум во дворце, женщина поднялась со своего места, и, практически одновременно, открылась потайная дверь в ее покоях. Из темноты возник гость, в его руке был факел, которым он освещал узкий проход. Уичаа, ни слова не говоря, спокойно шагнула в коридор. Это был тайный путь к верховному жрецу, служителю бога Ицамны, ее верному другу и помощнику во всех делах. Именно он всегда оглашал народу волю Ицамны, которую хотелось услышать Уичаа. И она доверяла ему все.

Комната жреца была маленькой, скорее всего это было небольшое хранилище под теокалли, на котором стоял храм Ицамне. Для верховного жреца это было убежище от шума и забот. В него имели доступ только приближенные. Ожидая гостью, жрец спокойно курил трубку, а дым сизым облаком обволакивал его фигуру, скрывая задумчивое выражение больших глаз. Жрец уже знал, с какой проблемой его посетит сегодня ночью жена халач-виника. Он даже догадывался, о чем его снова будут просить, и что предложат взамен. Так было всегда и уже успело ему наскучить. Долгие годы он фактически управлял городом, а потому неимоверно устал постоянно нарушать действительную волю Ицамны, которому он исправно служил и, в которого истово верил. Но, поднявшись, волею случая, к вершине власти, он никогда бы не отдал и части ее в чужие руки, слишком много она ему давала, слишком приятно было ощущать себя самым могущественным человеком в городе.

— Нам нужно подождать, — прервал он, попытавшуюся с ним заговорить посетительницу и предложил ей сесть с противоположной стороны жаровни. Она недовольно вскинула брови и невольно выразила свое удивление, граничащее с негодованием:

— Ты позволил еще кому-то прийти сюда, когда я здесь!

— Да, моя госпожа, потому что это те, кто тебе нужен для очередного твоего дела. Не волнуйся, они не заставят тебя ждать и не выдадут твоего секрета! — Уичаа удобно устроилась и терпеливо стала ждать. Жрец не ошибся, скоро ночные гости вошли в комнату и с недоумением оглядели присутствующих.

Первым вошел жрец бога дождя Чаку. Это был высокий мужчина с лицом, на котором читались спесь и надменность, а также вечное недовольство. Одет он был в обычную набедренную повязку и пестрый плащ. Никаких внешних отличий, положенных столь знатной особе на нем не было. Он немного оскорблено поджал губы, когда увидел женщину на совете, где место только для мужчин, но, получив набитую и раскуренную трубку из рук верховного жреца, снисходительно кивнул Уичаа, и молча закурил.

Последним ночным гостем верховного жреца оказался человек, которого Уичаа никак не предполагала увидеть. Он воровато проскользнул в дверной проем, разогнав своим появлением поток мыслей присутствующих. Это был племянник правителя Коацаока — Халаке-Ахава. Он же ничем не выразил своего удивления присутствию на тайном собрании тетушки, а спокойно уселся на циновку так, словно сиживал на ней в этой комнате каждый день. Уичаа заподозрила, что так оно и было.

— Мы собрались здесь, чтобы решить проблемы, нависшие над нашим городом… — практически выкурив трубку, начал первым разговор жрец Ицамны, заметя, что Уичаа порядком надоело разглядывать в полном молчании собравшуюся компанию, и она, славившаяся крутым нравом, может взорваться и сорвать собрание:

— С одной стороны ацтеки не оставят нас в покое, как бы мы от них не откупались… С другой стороны мы не можем допустить на наши земли войска Кокомо, которые желает призвать Кинич-Ахава. Прекрасно известно, что нам потом никогда не вытолкать их обратно в Майяпан… — продолжил Халаке-Ахава.

— Золота достаточно для откупа ацтекам, возможно, не будет нужды в призыве Кокомо… — задумчиво произнесла Уичаа, оглядывая присутствующих, словно оценивая содержимое их кошельков. Мужчины переглянулись, скупость правящего семейства была им известна хорошо.

— Разумеется, госпожа, вы внесете свою долю, но дело не в том, как откупиться от ацтеков, а в том, что Ваш сын упорно проводит политику воссоединения с семейством столь агрессивным, что это никак не может нас — честных граждан, устроить! — выдохнул очередную порцию дыма жрец бога Чаку.

— Хорошо. Тогда давайте здесь и сейчас выясним: кто и чью линию проводит, ведь за каждым из вас стоят определенные силы! — вскинулась в защиту сына Уичаа, гордо окидывая мужчин взглядом. Ее верный помощник невольно поморщился. Он совершенно не ожидал прямолинейности от Уичаа. Обычно ей была свойственна небольшая доля дипломатии. И сейчас он ожидал от нее большей сдержанности и сообразительности, по крайней мере, природной хитрости.

— Госпожа, мы все верные слуги нашего города, не нужно этого забывать и не стоит нас, в чем бы то ни было, подозревать…

— Я полагаю, что ты, Халаке-Ахава, мечтаешь занять место моего мужа. Именно по этой причине ты подстрекаешь людей к неповиновению и чернишь любое дело, которое начинает мой сын. Напоминаю, он — законный наследник Коацаока! А Вы, уважаемый, — Уичаа повернула голову в сторону жреца бога Чаку, — Не можете удовлетвориться той частью власти, которая вам предоставлена! Поэтому-то вы здесь и сошлись сегодня и были так удивлены моим присутствием! Вы объединились против моей семьи!

— Госпожа, не нужно горячиться. Мы все заинтересованы в спокойном правлении и порядке в нашем городе. И именно потому мы все здесь.

— Если так, то хватит препираться и нужно переходить к делу! Каждому из Вас есть, что сказать. Нам нужно устранить любую возможность мирного прихода нам на помощь войск Кокомо. Думаю, тут мы все единодушны? — собравшиеся дружно кивнули, вновь ракуривая трубки. Возникла небольшая пауза.

— А нет возможности столкнуть лбами ацтеков и Кокомо? — предложил Халаке-Ахава, присутствующие пожали плечами и погрузились в краткое раздумье.

— Кокомо и их земли слишком далеко. Какое им дело до нашего приграничья? То, что на наших землях будут ацтеки, их совершенно не касается — у них достаточно проблем со своими городами.

— Если ваша невестка обратится к своим родным за помощью, то они обязаны будут прийти ей на помощь, — опроверг слова Уичаа жрец бога Чаку. Всем своим видом, показывая, как он недоволен. Его раздрожала все, что проиходит на этом совете.

— Вы хотите сказать, что…

— Да, госпожа, мой верный человек сообщил мне, что таковы намерения Иш-Чель, а Кинич-Ахава ее всячески поддерживает. К сожалению, она уже составила письмо и собирается выступить завтра на площади перед народом, полностью в соответствии с законом. И мы не можем ей помешать!

— Значит, мы опоздали! — разозлился Халаке-Ахава, его кулаки нервно сжались. Уичаа презрительно усмехнулась — она не любила, когда мужчина не мог сдержать своих эмоций.

— Это как посмотреть. Она может отправить посланника, но вот дойдет ли он…

— А если она будет их слать одного за другим, как мы уследим?

— А нам и не нужно за этим следить. Можно спать спокойно, если устранить саму женщину… — после слов жреца бога Чаку повисла напряженная тишина. Ничуть не смущаясь, выдержав паузу, он продолжил, смотря прямо в глаза Уичаа:

— Ведь это Ваше самое заветное желание, госпожа! — Уичаа едва успела прикрыться маской сдержанности, но в душе она ужаснулась откровению жреца.

— Да, я не скрываю недовольства этим браком!

— Поэтому мы Вас и принимаем в свой круг…

— Хорошо, что Вы нас поддерживаете…

— Постойте, но стоит моей невестке умереть, и Кокомо вместе с ацтеками будут стоять у наших ворот!

— А если мы сделаем так, что окажем большую честь семье Кокомо, то они будут счастливы.

— Я Вас не понимаю, почтенный! — Уичаа нервно облизала губы — становилось жарко. Избавиться от неугодной невестки ей хотелось, как только она услышала о возможном браке, желание усилилось с первой минуты их встречи.

— Звезды говорят, что засуха будет продолжаться недолго, они же скажут нам о воле бога Чаку: нашим полям нужен дождь, а для этого нужно хорошо попросить…

— Но Иш-Чель — жена Кинич-Ахава! Она принадлежит знатному роду! — Уичаа растерялась.

— А кто посмеет оспорить волю бога? Да еще в тяжелую минуту, когда нужно откупиться от ацтеков?

— Вы предлагаете жребий? — ужаснулась Уичаа, — А если я его вытяну, вытяну первой?

— Госпожа, нужно создать такую ситуацию, чтобы право первой тянуть жребий досталось Вашей невестке… А Вы нам еще нужны, вот Вы-то неприкосновенны…

— Вы что-то не договариваете… мой муж — халач-виник, и я должна тянуть первой!.. Хотя… зачем я сомневаюсь — вы уже все продумали?!

Жрец бога Чаку довольно улыбнулся ее прозорливости и согласно кивнул:

— Напрасно Вы, госпожа, от нас отделяетесь. Вы также принимаете в этом участие. Да, мы все продумали, но вот согласитесь ли Вы с нашим предложением? — задумчиво оглядел присутствующих жрец бога Чаку.

— Очевидно, оно не столь хорошо для меня, чтобы я могла сразу же согласиться? — вызывающе усмехнулась Уичаа, специально сделав паузу, словно задумываясь, что бы еще выторговать, и только затем, снисходительно поинтересовалась:

— Так в чем же оно состоит, уважаемый?

— Хм… В том, что с завтрашнего дня не наш халач-виник Копан будет управлять городом, а его сын — Кинич-Ахава…

Об этом Уичаа в тайне мечтала, но услышать на совете не ожидала, а потому в гневе вскочила со своего места:

— Это измена!

— Конечно, но Вам нужна власть над Вашим сыном так же, как и нам над ним. Мешает во всем наш правитель. Его слабоволие и бездействие не допустимы, но он болен! Духи зовут его! Теперь Вы думайте и решайте! Сейчас и немедленно!

— Но постойте, чем же мешает нам мой муж? Какие Духи? Халач-виник практически устранился от дел, он не предпринимает никаких действий, ни во что не вмешивается!

— Но важные решения принимает он! Тем он нам и мешает. Он уже заглянул в глаза Духам Смерти, он боится и ждет их. Посудите сами, устраняя Копана, мы передаем власть в руки Кинич-Ахава. Из-за нашествия ацтеков, ее не освещаем. Пока. Волею богов. Это для его усмирения. Следовательно, Вы на некоторое время, отходите на второй план, кто может Вас в чем-то заподозрить? Никто. Затем, мы устраняем Иш-Чель, вот тут Вы должны полностью контролировать поведение сына. То есть — не дать ему совершить необдуманные поступки. Потом, мы откупаемся от ацтеков, Кокомо претензий к нам не предъявляют, а мы заключаем новый брак, угодный всем нам… Вы получаете послушную невестку и правите Коацаоком, мы — новый сильный договор с сапотеками или даже с ацтеками, там будет видно… Что Вы скажете нам на это?

— Я пртив убийства мужа! Это измена и… — дрожь прошла по телу Уичаа. Устранить Иш-Чель — ее мечта, но устранить Копана — к этому она была не готова. И где гарантии, что все это собрание не посадит на правление городом кого-нибудь другого, устранив так же просто сначала ее сына, а затем и ее?

— Полноте, госпожа, власть притягивает Вас сильнее, чем брак с нашим халач-виником! Одна Вы не останетесь, и не заставляйте меня раскрывать Вам Ваши же тайны! — снизил голос до шепота жрец бога Чаку, при этом он весьма ехидно улыбался.

Уичаа поняла, что этому проныре довольно много известно такого, чем он вполне может держать ее в своих руках. Женщина задумалась. Если бы знать, что известно ему, можно было бы увильнуть, но сейчас она в трудном положении. Слишком много ей известно… А что известно ему?! Если откроется ее неверность Копану, то ей не избежать казни. А откажись она выполнить решение тайного общества, ни одно ее слово не будет иметь силу — слишком могущественные противники предлагают ей союз. Откажись она выполнить решение тайного собрания — в живых ее не оставят.

Уичаа отбросила всякие колебания Возможно, слишком быстро, слишком поспешно, но кто может обвинить человека, спасающего свою жизнь? Власть она действительно любила, и сына любила. Что больше? Об этом женщина никогда не задумывалась. Но сын для нее был продолжением власти, а значит, его она любила больше. Сейчас Уичаа старалась выторговать им обоим жизнь и власть, а потом… Слишком много было еще препятствий и проблем, чтобы о них думать сейчас. В настоящий момент она должна была принести в жертву все лишнее и чуждое, только бы удержать власть для сына в семье. Копан теперь был сброшен со счетов. Она билась за себя и сына.

— Хорошо. Выхода нет. Я согласна с Вами. Как Вы предполагаете убить моего мужа?

— Яд, госпожа.

— Хорошо, потому что… — беседующие не обращали внимания на вход в комнату, настолько они были заняты обсуждением своих проблем, что не заметили тень человека, который прятался за шкурой, висевшей над дверью, почти с самого начала переговоров. При последних словах, сказанных Уичаа, тень застонала и, цепляясь за шкуру, чтобы сдержать падение, бессильно рухнула в комнату, увлекая за собою все, что оказалось на ее пути.

Заговорщики испугались по-разному: Халаке-Ахава трусовато поджал под себя ноги и попытался сжаться в невидимый комок, тщетно накидывая на голову свой плащ; жрецы же воинственно выхватили припрятанные в складках одежды кремневые ножи; Уичаа испуганно вскрикнула — она единственная, кто мгновенно узнал подслушивающего.

Это был Копан.

Немая сцена продолжалась недолго. Убедившись, что халач-виник почему-то не подает признаков жизни, все, кроме Халаке-Ахава, подошли к лежавшему правителю и склонились над ним. Халач-виник не шевелился, обе руки его были прижаты к груди, глаза прикрыты, а губы что-то шептали. Жрец Ицамны встал на колени перед лежащим и прислонил свое ухо к самим губам поверженного правителя.

— «Предатели»… — услышал он.

Простояв так некоторое время, он выпрямился. Лицо жреца не изменилось. Оно было равнодушно.

— Хм… я понимаю, у нашего халач-виника удар. Можно предположить, что боги нас поддерживают… — невольная улыбка расползлась по лицу жреца бога Чаку, — Вот видите, госпожа, даже яд не понадобился! Люблю поддержку богов!

Уичаа удрученно смотрела на поверженного супруга. Она не знала радоваться ей или огорчаться. Слишком уж призрачной становилась ее власть. Если бы Копан умер, она ничего бы не боялась. Теперь же он ведь мог прийти в себя в себя в любой момент! Это значило жить в потоянном страхе разоблачения.

«Отступать не буду!..» — твердо решила женщина.

— Нужно прислать рабов, чтобы они перенесли халач-виника в его покои. Скорее всего, он пришел один — верховный жрец Ицамны осмотрел вход и остался доволен поворотом дела. Теперь он не скрывал своей радости.

— Скоро рассвет. У нас мало времени, нужно приставить верного человека и, как только халач-виник начнет говорить — дать ему яд. Иначе всем нам смерть! Сейчас расходимся, на все у нас три дня. Каждый знает, что нужно делать… иначе все наши намерения потерпят провал.

Ты, Халаке-Ахава, подстрекай людей к бунту против Кинич-Ахава, делай это незаметно, спокойно, но быстро.

Вы, госпожа, изображайте убитую горем жену и следите за состоянием мужа.

Вы, уважаемый, готовьте народ к необходимому жертвоприношению от всех знатных домов города, — верховный жрец осмотрел всех присутствующих и снова затянулся трубкой.

Заговорщики покинули пирамиду бога Ицамны по одному. Верховный жрец бога Чаку ушел полностью довольный и даже, в какой-то мере, счастливый. Он был удовлетворен. То, над чем он трудился долгие годы, вскоре должно было принести плоды, которые он собирался любовно пожинать.

Уичаа вышла, сопровождая носилки с мужем. Их доставили дворцовые рабы. Она не стремилась скрыть положение Копана. Но она не знала, как будет смотреть сыну в глаза, сообщая о внезапной болезни отца. Поэтому правителя доставили в его покои с большим шумом.

Халаке-Ахава выскочил из подземелья едва ли не в припрыжку. Перепугавшись насмерть, когда обнаружилось их собрание, он уже практически распрощался с жизнью, а внезапное разрешение проблемы придало ему силы. Он, собственно, уже и не вспоминал о тех минутах скользкого страха, которые ему пришлось пережить. С самого детства он завидовал положению двоюродного брата и мечтал занять его место. В этом сговоре он также не раскрывал своих истинных целей, решив придерживаться оговоренной линии поведения и, выполняя поручение, настраивать народ против Кинич-Ахава. А мечты, что ж они когда-нибудь сбудутся…

Халаке-Ахава решил любыми путями добиться власти в Коацаоке. Взвешивая различные перспективы получения власти в городе, он решил заранее договориться с ацтеками, которые могут захватить город. Теперь его волновало только одно — не успеет ли кто-нибудь, такой же разумный, его опередить. Над этим стоило поработать основательно. Но главное, что грело его душу — возможность творить дела для себя. Этим он готов был заниматься и днем и ночью.

Кинич-Ахава, узнав о внезапной болезни отца, немедленно последовал к нему в покои. Там он застал мать, которая, изредко прерывая рыдания, сообщила, что Копан недвижен и разговаривать не может. Наследник несколько минут постоял над телом отца, который пребывал в забытьи, подумал и решил — лучшего момента поговорить с матерью не будет:

— Я хотел поговорить с тобою, почему ты против сопротивления ацтекам?

— Потому что они сметут нас, это безумие им сопротивляться!

— Даже с помощью войск Кокомо? — Уичаа поморщилась, прекратила рыдать, придала своему голосу легкую грусть и вздохнула:

— Они не успеют, сын мой, а ацтеков не обманешь.

— Надеюсь, ты поддержишь меня, несмотря на то, что мы с тобою расходимся во мнении? Ты не будешь мне мешать? — Кинич-Ахава нервно переступил с ноги на ногу. Уичаа усмехнулась, подняла глаза на сына и четко, с паузами, произнесла:

— Сын мой, разве мать будет мешать своему ребенку? — Уичаа сделала паузу, — Будет, только в том случае, если ее неразумное дитя может погубить себя своими действиями.

— Значит, будешь?! — Кинич-Ахава вскипел, — Но почему?!

— Почему? Потому что ты идешь неправильным путем, он погубит и город и тебя. С ацтеками нужно дружить, хитрить, но всякое открытое сопротивление бесполезно! Кинич-Ахава, я — твоя мать, ты — все, что есть у меня самое ценное, дороже моей жизни, но я только женщина, я смирюсь — твой ум видит дальше, чем мой. Может быть, я что-то упускаю, чего-то не знаю. И только потому я подчинюсь и буду тебе помогать, какое бы ты ни принял решение.

— Но я буду защищать город!

— Это все? — Уичаа перестала изображать грусть. Снова все было бесполезно.

— Почти. Есть еще один вопрос, он тоже неприятен.

— Если ты о своей жене, то можешь ничего не говорить — я не приму ее в свое сердце! Скандалов не будет, слишком мне дорог ты, мой сын.

— Значит все, как и прежде?

— Да.

— А если бы я отступил от своего решения, ты бы приняла Иш-Чель в свое сердце?

— Нет. К чему снова поднимать этот вопрос?! Уйди, позволь мне ухаживать за твоим отцом! А тебя… ждут дела города…

Кинич-Ахава, не скрывая раздражения от неудавшегося разговора, покинул покои отца. Раздражение ему удалось погасить — Уичаа всегда выказывала свое недовольство выбором женщины для наследника, так что с этим он уже давно смирился. Обещание же не противиться его воли защищать город даже обрадовало — мать имела все права, в соответствии с законом, и могла при желании очень сильно ему осложнить управление своими вмешательствами. Сейчас наследник понял, что и тут ему уступили все права, он мог спокойно править городом, до выздоровления халач-виника Копана.

Известие о большом празднике, посвященном Ицамне, облетело город с быстротою ветра. Одновременно жителям сообщили о тяжелой болезни халач-виника. Теперь умы горожан были заняты только тем, в какую сторону будет дуть ветер из дворца правителя. Люди Халаке-Ахава исправно разносили по всем уголкам Коацаока весть о желании жрецов обратиться к богу Чаку с просьбой о дожде. Теперь город напоминал встревоженный муравейник, где на каждом перекрестке громко обсуждалось жертвоприношение и болезнь халач-виника, будущие перестановки во дворце и, конечно же, последствия. Ссоры возникали, но до серьезных столкновений не доходило, потому что заговорщики выжидали удобного момента и только подготавливали благодатную почву, подогревая обещаниями о лучшей жизни под ацтеками, нежели под пятой молодого и неопытного халач-виника, ставленника ненавистных Кокомо. Тем не менее, сторонников приглашения войск из Майяпана было достаточно много, они приводили веские аргументы и до хрипоты отстаивали свою правоту. Однако болезнь правителя приводила обе стороны в замешательство. Смущение вызывало следующее. Копан был единокровным братом правителя Майяпана, а вот сын его наполовину. Родственные узы ослабевали. Надеждой Кинич-Ахава была его жена Иш-Чель. Но даже при той полноте политической власти, которой были наделены женщины майя, она не могла решать такие важные проблемы, как военный договор.

Споры стихли, когда время приблизилось к полудню на главном теокалли города, где возвышался храм Ицамне, уже все было готово к большому жертвоприношению, об этом известил звук ритуальных барабанов. Толпа смолкла и направилась на центральную площадь к подножию теокалли.

Кинич-Ахава вышел в сопровождении семьи. Он занял место халач-виника на вершине своего дворца, что позволило бы ему и его свите наблюдать за действиями жрецов и слышать все, что происходит внизу. Все ждали появления верховного жреца Ицамны. Он появился, когда хор исполнил торжественную песню-псалом.

Весь его облик соответствовал представлению майя о небесном драконе. На нем было одеяние голубого цвета с темными пятнами, символизирующими шкуру обычного ягуара. Только сзади костюм заканчивался стилизованным хвостом, напоминающим мощный хвост крокодила. На голове же была маска — некая смесь головы птицы и того же крокодила, украшенная многочисленными яркими перьями с преобладанием голубой гаммы. Место глаз занимали огромные камни из бирюзы величиной с хороший кулак взрослого человека. Весило одеяние жреца много, поэтому он тяжело и медленно ступал, стараясь сохранить равновесие и гордую осанку. Присоединившись к поющим хористам, жрец воздел руки к небу, от этого шкура предательски качнулась, но была тут же поправлена младшими жрецами, следовавшими за верховным.

Жрец Ицамны продолжил в одиночестве, голос у него был громкий, сильный, немного басистый. Изредка служители издавали глухой шум, символизирующий звук небесного грома, который означал невольное ворчание бога. Постепенно, к концу песни, барабаны становились все тише, пока совсем не замолчали — бог Ицамна готов был слушать. И тогда верховный жрец ловко скинул с себя шкуру дракона, оставшись в одной белоснежной набедренной повязке и многочисленных ожерельях из перьев и камней, спускающихся почти до колен. Прислужник подал ему кремниевый нож. Жрец поднял его над головой и затянул новую песню, постепенно разворачиваясь к жертвенному камню, на который служители уже уложили первого мужчину.

Свите Кинич-Ахава было видно лицо приговоренного, на нем читалось воодушевление и гордость, а глаза горели фанатичным огнем. Одним точным ударом жрец раскроил грудь мужчины и, подняв окровавленное сердце к небу, стал рассматривать его, что-то бормоча себе под нос. Служители укладывали на жертвенник уже следующего. Всего их было подготовлено больше десятка.

Верховный жрец Ицамны внимательно рассматривал внутренности и сердце жертвы, с каждым разом все громче и громче произнося слова молитвы. Вскоре руки жреца устали наносить удары, и тогда его место занял помощник, который, вскрыв грудь очередной жертве, передавал сердце верховному и уступал ему место для гадания по внутренностям.

Жертвоприношение длилось уже несколько часов, когда верховный жрец издал торжествующий вопль, который мог означать только то, что бог Ицамна дал ответы на все вопросы, интересующие правителя Коацаока. Приговоренных тут же увели в подземные комнаты теокалли — им предстояло ждать следующего раза.

Залитый кровью, верховный жрец облачился снова в свою шкуру небесного дракона и подошел к самому краю площадки, напротив которой расположилась правящая династия, и сообщил волю Ицамны. Из витиеватых выражений, которыми изъяснялся жрец, следовало, что правитель Коацаока Копан поправится нескоро, Ицамна позволяет его сыну править городом, выкуп нужно собирать, послов в Майяпан можно отправлять. Сообщение вызвало небольшую бурю негодования, которая стихла, едва Кинич-Ахава объявил, что желает говорить. Он встал, подошел к лестнице, ведущей вниз, и спустился на ее середину. Подождав, пока смолкнут протестующие, он обратился к горожанам:

— Граждане города Коацаока, вы слышали волю Ицамны, нашего любимого и почитаемого бога. Он подтвердил наше желание оставить наш город свободным. Помочь нам могут только наши братья Кокомо. Я обещаю вам, что не допущу захвата власти в городе ни чужеземцам, ни кровным моим братьям. Я призываю их только для помощи в сопротивлении ацтекам. Клянусь вам в этом!

Тишина, которая повисла после этих слов, означала, что жители пытаются продумать все до мелочей. Неожиданно рядом с Кинич-Ахава возникла Иш-Чель. Она тихо спустилась вниз и стала рядом с мужем. Лучи заходящего солнца зажгли ее рыжие волосы огненным водопадом. Зрелище было диковинным и захватывающим. Тонкие черты лица и гордая осанка производили должное впечатление. Взглянув на мужа вопрошающе, женщина очаровательно улыбнулась и также обратилась к толпе:

— Граждане Коацаока, я из рода Кокомо, но я принадлежу Коацаоку. По брачному договору, в случае военной угрозы благополучию Коацаока, моя семья обязуется помочь воинами. Я вместе с Вами живу в этом городе, и как вы, хочу видеть его свободным от любой власти, кроме законной. Позвольте мне обратиться к моим родным и попросить их о помощи. Ручаюсь, что они уйдут, как только отпадет необходимость в их присутствии. Прошу вас, не отказывайтесь, воины Кокомо искусны в военном деле и их помощь будет нам не лишней. Я подготовила послание к моей семье и мне нужны воины, готовые его доставить. Если вы позволите…

Голос Иш-Чель не был сильным, но он был нежным, и она вложила в него столько искренности, что люди это сразу же почувствовали. Народ резко разделился на кучки и стал активно обсуждать ее предложение. Правящая чета была вынуждена стоять и ждать решения городского собрания. Выступление Иш-Чель понравилось жителям, многие выражали свою симпатию жене наследника, открыто переходя на его сторону. Вскоре на площади начали выкрикивать о своем согласии то там, то тут, пока огромная масса людей во весь голос не прокричала свой вердикт:

— Согласны…

— Теперь дело за верными посланниками, — улыбнулась Иш-Чель. Толпа граждан шевельнулась и вытолкнула из своих рядов пятерых желающих. Однако жители Коацаока подошли к этому вопросу серьезно, каждую кандидатуру обсудили, и… все кандидаты были отвергнуты. Потом на площадку вышли двое крупных мужчин, и чей-то голос произнес, перекрывая шум:

— Эти люди достойны, пусть несут твое послание, госпожа. Они храбры, выносливы и проверены. Против них никто не скажет худого слова!

И действительно толпа радостно зашумела, выражая свое согласие. Иш-Чель вручила узелковое письмо воинам, прислужница подала им мешочки с едой, и посланцы вступили в широкий проход, который образовала толпа под одобрительные возгласы.

— Вот и все вопросы решены, — повернула свое счастливое лицо Иш-Чель к мужу. Он улыбнулся, но, промолчав, стал подниматься наверх. Быстрым шагом он отправился в покои отца, состояние которого не улучшилось, Иш-Чель решила его сопровождать.

После собрания Уичаа направилась к верховному жрецу Ицамны. Она с трудом сдерживала свою ярость и боялась, что она преждевременно вырвется наружу. То, что толпа горожан благосклонно приняла невестку, ее страшно разозлило.

Женщине казалось, что жрец ее предал. Почти шипя, она ворвалась в хранилище, где менее суток назад сговаривалась с врагами сына. Но комната была пуста. Кипя гневом и от бессилия сдержать свое негодование, Уичаа схватила с полки и швырнула в угол комнаты несколько глиняных горшков, совершенно не заботясь о рассыпавшемся содержимом. А оно рассыпалось драгоценными осколками нефритов и бирюзы, которые хранились в них.

На шум прибежал тот самый немой раб, который всегда приводил ее к верховному жрецу. Увидя госпожу, он убежал обратно. Вскоре на пороге возник тот, на кого Уичаа собиралась вылить свой гнев. Вид правительницы не смутил жреца, он спокойно сел, затянулся любимой трубкой с табаком и только тогда соизволил взглянуть на кипевшую от негодования женщину. Не в первый раз он видел ее в таком состоянии, поэтому молчал и курил, демонстративно показывая, кто в настоящее время господин. Первой не выдержала Уичаа:

— Ты не должен был допускать обращения Иш-Чель к гражданам Коацаока!

— Почему? — спокойно спросил жрец.

— Как почему! Это противоречит нашему плану!

— Да? Нисколько! Твоему — да. К сожалению, эмоции всегда владеют тобой больше, чем разум, Уичаа. Ты никак не можешь их усмирить, сколько бы я тебя не учил!

— Ты нарушаешь наши планы, а отчитываешь меня! Как ты смеешь?!

— Что ж, придется тебе объяснить. Я позволил твоей невестке выступить, чтобы она заняла действительно высокое положение. Это необходимо, дабы Кокомо не могли усомниться — их кровную сестру приняли должным образом! Как это просто, Уичаа, а ты из-за своей горячности едва не сорвала все! Убирайся, ты меня рассердила!..

Уичаа, получив выговор, ослушалась жреца, присела и стала думать. Гнев постепенно стихал, ей становилось стыдно и за свои слова, и за то, что она не смогла сохранить свое лицо. Выражение надменности, которое постоянно присутствовало на нем, исчезло. Вместо него возникла рабская покорность. Маленькими шажками Уичаа подошла к курившему жрецу и опустилась на пол у его ног. Тщетно она пыталась поймать его взгляд, жрец упрямо смотрел в сторону. Тогда женщина приникла губами к коленям верховного жреца и стала покрывать их поцелуями, постепенно продвигаясь вверх. В это время ее тонкие руки проворно скользнули под белоснежную набедренную повязку жреца и начали его ласкать. Вскоре голова Уичаа оказалась там, пытаясь возбудить мужчину, но услышала горький упрек в свой адрес:

— Ты всегда пытаешься встать выше меня, Уичаа, но пока не упадёшь вниз, ты не получишь того, что больше всего тебе нужно… Проси!

— Я не могу без тебя, прости мою глупость. Можешь унижать, но не отталкивай меня! Я — твоя раба, я все выдержу, только не отвергай меня! Я буду послушна! — Уичаа не переставала осыпать поцелуями тело мужчины, который встал и равнодушно смотрел на нее, презрительно кривя губы. Но блеск в его глазах говорил, что он явно получал удовольствие от происходящего. Вскоре заметилось и его возбуждение. Желая доставить ему наслаждение, и поскорее насытиться самой, Уичаа сбросила свою одежду, обнажив красивое стройное тело, и призывно взглянула снизу вверх, вкладывая в свой взгляд желание и покорность. Но мужчина презрительно ее оттолкнул:

— Нет… сначала ты удовлетворишь меня, и не раз, Уичаа, а уж потом я подумаю, достойна ли ты моего прощения… Если нет, то пойдешь к своему мужу, пусть он тебя поласкает так, как могу только я…

Уичаа взвыла от негодования и, желая добиться своего, обрушила на своего любовника такую бурю ласк, что он постепенно начал таять, но, по-прежнему продолжал ее изводить. Только это уже было привычной игрой двух любовников, которая продолжалась больше двух десятков лет. Уичаа не могла и вспомнить, как это началось, но в ее мире существовал только один мужчина, который мог удовлетворить ненасытность. Холодность мужа лишний раз подталкивала к измене, а презрение жреца сводили с ума и превращали ее в монстра, усмирить которого могли только такие игры, продолжавшиеся зачастую всю ночь. В виде эксперимента жрец давал своей любовнице опьяняющее зелье, отчего она окончательно теряла голову и приходила к нему за ласками снова и снова, отбросив гордость, теряя всякое достоинство, желая лишь погасить огонь страсти пожирающий ее изнутри.

Уже не раз жрец, чтобы побесить свою возлюбленную и оттянуть момент ее удовлетворения, приглашал в эти игры своего немого раба. Первый раз Уичаа была шокирована настолько, что только угроза не получить удовольствие, заставила ее выполнить все, что приказал любовник. Она его любила, любила настолько, что хотела верить сама и убеждала жреца в том, что ее сын Кинич-Ахава от него, но верховный жрец лишь смеялся и опровергал все ее слова. Вечный страх, что кто-то раскроет их тайну, придавал встречам особенную остроту. Вчера стало ясно, что их тайна больше не тайна, но Уичаа уже устала бояться. Она хотела устранения Копана, считая, что сын не будет ей помехой. Недвижимый Копан ее уже не пугал, а жрецу бога Чаку достаточно будет нескольких кувшинов с драгоценностями, и он навсегда забудет о том, что сказал, да еще выдаст ей имя болтуна. Отбросив посторонние мысли, Уичаа отдалась наслаждению.

В то время как Уичаа предавалась телесным удовольствиям, Кинич-Ахава с женой попытался навестить отца. Но халач-винику было отказано в приеме, по причине плохого самочувствия Копана. А послы ацтеков должны были прибыть со дня на день…

Сообщение, что послы ацтеков вошли в город, распространилось мгновенно. С должными почестями их сопроводили во дворец халач-виника.

Кинич-Ахава постарался взять власть в свои руки, но ему очень не хватало мудрого совета отца, ведь фактически его поддерживала только треть населения. Многие жители предпочитали либо покинуть город, либо откупиться, но не идти на прямое столкновение с ацтеками, к которому их призывал и готовил Кинич-Ахава. Очевидно, сказывалась слава ацтеков, как непобедимых воинов, а у каждого были дети, кое-какое нажитое имущество. Новый халач-виник понимал это, но жить под пятой ацтеков он не хотел.

Он боялся признаться даже самому себе, что его раздирают противоречия. С одной стороны защищать родной город было безумством, а стать изгнанником, которому, как подачку, уступят клочок земли, он принять не мог. С другой стороны, молодая отвага горячила кровь, а гордость не могла позволить уйти без боя, без единой попытки отстоять свое право, потерять все. Чему ж его тогда учили и готовили столько лет? И может ли воин вот так просто уйти? Воин может пасть в бою, но не уступить своего. Это ему постоянно повторяли с детских лет. Он вырос с этой мыслью… как же ему не хватало отца, кого-нибудь, кто бы мог с ним поговорить и помочь советом, удержать от ошибок! Но он остался один — к жрецам идти не было смысла — он перестал им верить. А Иш-Чель попрежнему не могла обратиться к духам, создавалось впечатление, что закрылась какая-то дверь, и сколько бы она не делала попыток, ответа не было.

Кинич-Ахава неторопливо шел к тайному окошку, что бы рассмотреть послов перед тем, как они предстанут перед ним. Он хотел заранее, еще до встречи, составить свое мнение о непрошеных гостях. Неожиданно для себя он у окошка наткнулся на жену, которая внимательно рассматривала послов. Похоже, что этим она занималась уже довольно долго. Почувствовав его присутствие, Иш-Чель вздрогнула и виновато улыбнулась мужу. Сделав должный поклон, она тихо уступила свое место, тихо шепнув:

— Мой господин, это не послы, это воины… Обрати внимание на их руки, они, словно, ищут на своем боку дубинки! А лица! Я в жизни не видела более страшных лиц!

— Ты наблюдательна, но эти лица в боевой раскраске будут еще страшнее, дорогая — подтвердил ее догадку Кинич-Ахава, когда внимательным взглядом окинул группу терпеливо ожидающих послов.

Ацтеков было пятеро. Все богато одетые, в ярких плащах, драгоценностях. Фигуры крепкие, с гордой осанкой. Узлы мышц на обнаженных торсах еще раз подтверждали догадку Иш-Чель. За то время, что за ними наблюдали, послы не обмолвились между собою ни словом. Они спокойно сидели на ярких циновках и напоминали каменные статуи.

— Посмотри на их ноги, это даже не пилли. Это явно предводители военных отрядов! А значит, в Анауаке уже готовятся к войне. Они здесь для того, чтобы рассмотреть городские укрепления! — Кинич-Ахава не сдержался и рассерженно стукнул кулаком стену.

— Значит война?

— Ацтеки не дадут нам уйти с миром, как на это надеются некоторые. Идем! — Халач-виник и его жена быстрыми шагами направились к залу приемов, где у входа столкнулись с Уичаа, одетой, как и подобало жене правителя.

— Я считаю, что мне нужно так же присутствовать при приеме послов, дорогой, еще одни глаза, еще одни уши… — ответила она на его немой вопрос, заметив, как недовольно сдвинулись брови на переносице сына. Кинич-Ахава вынужденно кивнул, понимая, что спор бесполезен, а послы уже в зале.

Стоя за спиной мужа, Иш-Чель внимательно рассматривала гостей теперь с близкого расстояния. Больше всего ее поразило сосредоточенное выражение их лиц. На них совершенно не читалась хитрость и ловкость, свойственная дипломатам. Это были лица с грубой обветренной кожей, а многочисленные шрамы подтверждали подозрения женщины — перед ними были не дипломаты. Ища подтверждения своей догадке, Иш-Чель оглянулась и встретилась взглядом с Уичаа, та незаметно кивнула, тоже заметив мельчайшие детали в облике послов. Ей было известено правило ношения одежд у ацтеков — когда твои ноги покроются бесчисленными шрамами от битв, в которых ты участвовал, только тогда ты будешь иметь право прикрыть их от ночной прохлады полами длинного плаща. На гостях были короткие пестрые плащи. Столь явное откровение говорило только о решении ацтеков захватить город.

— Вам давалось двадцать дней на раздумье, и мы пришли за ответом. Мы печалимся вместе с Вами и желаем, чтобы болезнь отступила от халач-виника Копана. Нам очень жаль, мы, как и Вы, надеемся на его скорейшее выздоровление… Но времени было достаточно. Мы ждем Вашего решения, — говоривший не превышал голоса, но всем видом показывал, что его не обвести вокруг пальца рассказами о болезни правителя города.

Он оглянулся, и что-то сказал на своем языке сидевшему за ним послу. Это был тот самый мужчина, который привлек внимание Иш-Чель, когда она из потайного окошка рассматривал гостей. Тогда она видела его профиль, сейчас он сидел напротив нее. Впечатление о нем, как о воине, оставалось прежним, даже усиливалось. Крупные черты лица были несколько резкими, искривленными парой рваных шрамов на лбу и подбородке, совершенно не смягчавшиеся большими глазами, слегка прикрытыми во время разговора тяжелыми веками, которые, тем не менее, не скрывали, а подчеркивали внимательный и острый взгляд. Крупный нос нависал над губами, которые могли бы понравиться своей формой женщине, по обычаю ацтеков нижняя губа была проколота, и из нее выглядывала золотая голова ягуара. Крепкий, надменно вздернутый подбородок, высокие скулы. Длинные волосы были завязаны в пучок на макушке и спадали на широкие плечи, прикрывая дорогие ожерелья, жестко, как показалось Иш-Чель, и коварно поблескивающие в свете факелов. Сидевшие с ним рядом мужчины также отличались крепким сложением и обилием шрамов, а богатые украшения и невозмутимый вид только подчеркивали — ацтеки пришли воевать.

— Мы готовы выплатить вам выкуп, — прервал исследования Иш-Чель голос мужа. Кинич-Ахава решил, что нужно оттягивать время.

— Халач-виник уже собрал то, что нам нужно? — немного медленно, с акцентом произнес мужчина, которого лучше всех рассмотрела Иш-Чель. Голос у него был густой и сильный, в нем слышались жесткие нотки. Они выдавали в говорившем человека, привыкшего командовать. Он встал. Весь вид его демонстрировал мощь захватчиков. Даже без оружия, с гордо вскинутой головой, он полностью олицетворял военную мощь Анауака. Присутствующие поняли, что это была вызывающая демонстрация силы и напористости, заставляющая осаждаемых задуматься над своей судьбой, и снова повторить:

«Ацтеки пришли воевать!»

— Да, мои граждане собрали требуемый выкуп.

— Вы доставите его к воротам города, — легкий кивок головой, еще раз, указывающий — кто теперь хозяин положения, и послы направились к выходу, в сопровождении охраны Кинич-Ахава. Только, когда затихли шаги незваных гостей в коридорах дворца, присутствующие оживленно стали обсуждать происшедшее. Никто не мог понять, почему халач-виник, так настаивающий на войне, вдруг, безропотно решил откупиться.

— Мы просчитали золото, зерно, которое принесли наши граждане и то, что в нашей сокровищнице. Всего достаточно, мы можем откупиться от ацтеков и прожить в мире некоторое время, пока не прибудут воины Кокомо, — пояснил всем свое решение Кинич-Ахава, когда возбуждение слегка улеглось.

— Напоминаю всем, кто еще не понял — ацтеки пришли воевать! А нам нужно время!

— Скажи нам, халач-виник, ты решил оплатить выкуп из своей казны. Похвально! Но сколько в ней осталось? — перекрывая благодарные фразы, летящие со всех сторон, с улыбкой, поднялся со своего места Халаке-Ахава. Гнетущая тишина и испуганные взгляды резко изменили настроение собравшихся. — Это я тебя спрашиваю, я — Халаке-Ахава! Так сколько ты оставил в своей казне?! Этот вопрос интересен всем. Если ты от радости не потерял память, то должен помнить, что урожая в этом году фактически не будет, а кормить неимущих граждан твоя прямая обязанность. Ты — правитель, ты и корми. Так есть у тебя, или у твоей молодой жены, а может быть у почтенного Копана, чем расплатиться за продукты?.. Да, а халач-виником тебя разве выбрали? Что-то не припомню…

— Халаке-Ахава, твои речи — прямая измена! Но я отвечу. У моей семьи есть средства. Что же касается моего правления, то, как только поправится халач-виник Копан, я уступлю ему его место! И не в это время мы должны ссориться и что-то выяснять!

— А если он не поправится?

— Значит, совет старейшин будет утверждать, кому править в Коацаоке! Но сейчас важно только одно — ацтеки пришли воевать! — боясь сорваться и потерять свое лицо, Кинич-Ахава решительным шагом направился к выходу.

Уичаа помедлила, но, обратив внимание, что голоса смолкают при ее приближении, поняла, что ей ничего не узнать, гордо удалилась в свои покои. Поведение Халаке-Ахава напугало Иш-Чель, она была удивлена тем, что муж не приказал схватить изменника. Но еще больше ее пугала правда — казна была почти пуста. Иш-Чель прошла в их покои. Кинич-Ахава сидел на циновке, скрестив ноги, и смотрел в огонь. Присев на корточки, Иш-Чель заглянула ему в глаза, в них была грусть, а иногда вспыхивала досада.

Кинич-Ахава был в отчаении. Его надежды и уверенность в полученной власти покачнулись. Реальной власти у него не было, и только он готов был встать на защиту города и отдать все свои силы, как недавно отдал все из казны, все что копилось и наживалось его отцом и предками. Его семья уже была разорена, а нищие не правят городами и народом! Если будет сделана проверка казны, то ему не удержать власти в городе, изменники не дадут ему и слова сказать. Что же делать?! Ведь только правитель помогает обычным горожанам, только он заботится об их благе. Но он и сделал то, что мог для простого люда — отдал казну для ацтеков, что бы была возможность потянуть время!

Нет, Кинич-Ахава не сомневался в правильности своих действий. Он пытался найти выход. Он не знал, что будет делать, когда уйдут ацтеки и придут войска Кокомо, которых он тоже должен будет кормить. А что будет, когда в себя прийдет Копан, явно тот не будет счастлив, узнав, что сын опустошил казну семьи. И никакие доводы его не убедят. Ведь был выход бежать в Майяпан, тем самым сохранить богатства семьи… Бежать? Какой бред… Стать изгнанником? Нет, для Кинич-Ахава это было неприемлемо, как и для многих горожан… В любом случае, он будет защищать город и своих людей, какую бы цену боги не запросили, он выполнит свой долг и обязательства, и никто не посмеет назвать его трусом. Он так решил.

— Почему ты не приказал его схватить? Его слова — прямая измена! — перебила его мысли Иш-Чель.

— Я не халач-виник. Я только его сын! У меня нет реальной власти! Халаке член Совета старейшин и мой родич по крови.

— Что же будет с нами? Он откуда-то знает, что казна пуста. У нас нет никакого имущества… Мы нищие, Кинич-Ахава! Что мы будем делать?

— Не волнуйся, я что-нибудь придумаю. Ложись отдыхать. Я хочу подумать. Завтра тяжелый день, — попытался отстраниться от жены Кинич-Ахава. Он придвинулся к жаровне и стал смотреть в огонь. Он так увлекся своими мыслями, что не заметил, как тихо уснула Иш-Чель, да и сам он спокойно погрузился в сон.

После совета послов расположили рядом с входом в город. Где, по обычаю майя, отводилось место для путешественников. Помещение для отдыха предоставил им зажиточный горожанин, желавший на всякий случай услужить ацтекам. Ведь по городу ходили разные слухи, а кто его знает, как дело обернется, и кто его гости… Поэтому хозяин, иногда, был слишком любезен. Он самостоятельно принес огромное блюдо с тушеным мясом и многочисленными горшочками с приправами; не забыл он предложить кукурузные лепешки, в которые было завернуто фасолевое пюре и кусочки сочной вареной рыбы. В глиняном кувшине с красным орнаментом гостям предложили пульке, причем, хозяин первым пригубил его и довольно причмокнул, демонстрируя, что оно достойно их внимания. Только самый старший из ацтеков по возрасту нерешительно протянул руки, вопрошающе глянув на своего предводителя, взболтал содержимое и сделал небольшой глоток. Затем, как и хозяин, довольно крякнул, вытер губы тыльной стороной ладони и вернул кувшин хозяину, чем сильно его удивил. Никто из собравшихся к кувшину не притронулся, и на немое удивление хозяина отрицательно замотали головами. Поняв, что гости соблюдают какой-то свой обычай, хозяину пришлось предложить им сок агавы. Гости попытались изобразить на своих лицах удовольствие и принялись за ужин.

Ацтеки приступили к еде в полном молчании. Хозяин немного потоптался на месте, но был вынужден уйти. Самый младший из ацтеков незаметно проскользнул к выходу из комнаты, чтобы проследить, чем будет занят гостеприимный хозяин. Ацтек удовлетворил свое любопытство, вернулся на место и знаками объяснил, что майя стоит близко к их комнате и весь обратился в слух.

Кривые усмешки появились на лицах, до сих пор, не проронивших ни слова ацтеков. Они чинно принялись поглощать пищу. После еды, опять же в полном молчании, выкурили по трубке табака, который достали из маленьких кожаных мешочков, висящих у каждого на поясе, и улеглись вокруг очага на пестрые циновки.

Поздней ночью, когда все домочадцы гостеприимного дома и их гости крепко спали, у входа возник едва слышный шорох. Сон ацтеков был чутким, но никто не сдвинулся с места и не пошевелился. Вслед за шорохом послышались легкие шаги босых ног, затем тяжелая поступь хозяина (мужчина был довольно грузен), тихий шепот. Говорившие приблизились к гостевой комнате и замерли у ее входа. Потом покрывало бесшумно отодвинулось, и в помещение проскользнул смуглый раб, на теле которого белела только набедренная повязка. Вошедший, очевидно, знал, кто ему нужен, потому что немедленно направился в центр комнаты, осторожно переступая через притворяющихся спящими остальных гостей. Ночной гость присел на корточки и осторожно коснулся плеча, как ему казалось, спящего ацтека. Майя не удивился, встретив спокойный, совершенно не сонный взгляд того, кого он пытался разбудить. Ацтек открыл глаза до того, как чужая рука коснулась его плеча.

— Мой господин хочет сообщить Вам важные сведения… — едва разжимая губы, прошептал посетитель. Предводитель ацтеков осторожно поднялся, с удовлетворением отметив, что за ним перестали притворяться спящими и остальные. Они спокойно сели и внимательно оглядели потревожившего их ночной отдых.

— Веди, — спокойно, без удивления, ответил ацтек. Вождь давно уже привык, что среди граждан осаждаемых городов всегда находятся те, кто не применит откупиться. Зачастую, предатели сохраняли жизнь многим ацтекским воинам, а потому он никогда не брезговал использовать перебежчиков, которые буквально дарили ему легкую победу и экономили время на осаду.

В агрессивной политике захвата расширяющего свои территории Анауака, любая стратегия находила себе место. Ацтек, ожидая хозяина раба, даже не сомневался, что ночной гость окажется кем-то из правящей династии Коацаока, или предтавителем обиженной семьи, готовым к любому сотрудничеству. Такое случалось так много раз, что ацтек уже перестал удивляться беспредельности человеческой алчности, порой граничащей с детской наивностью в своей правоте. Предавая своих, ренегат полностью зависел от пришельцев, которые, зачастую, никогда не стремились сдерживать своих обещаний, преследую только свои интересы. Но слишком часто было поздно что-либо менять. Ждать посетителя пришлось недолго. Желающий предать свой народ, воровато проскользнул в комнату и робко присел на край циновки. Предводитель ацтеков спокойно вынул свой нож и положил его перед собой, открыто демонстрируя недоверие к просителю. Долгие годы войн приучили его быть осторожным, а на переговорах бывало всякое. Присутствующие выдержали необходимую в таких случаях паузу, предложили гостю трубку, подождали, пока он сделал несколько глубоких затяжек и собрался с мыслями. Наконец гость решился:

— Я — племянник халач-виника Копана, меня зовут Халаке-Ахава. Я старше Кинич-Ахава, член Совета старейшин нашего города и имею больше прав на управление городом, чем мой брат. Меня поддерживают все уважаемые жители нашего города, Кинич-Ахава реальной власти не имеет… — «Итак, передо мною обиженный, жадный родственник, который желает власти…», — думал, пока Халаке-Ахава пытался объяснить свои права, предводитель ацтеков. По тому, как судорожно затягивался дымом гость — он невольно выдавал свое нетерпение и страх, ацтек понял, что ночной гость будет согласен на все условия. Халаке-Ахава перевел дух, постарался успокоиться и продолжил:

— Я могу помочь войти в город. У нас есть план. Я говорю, уважаемые, не только от своего имени, повторюсь, меня направили самые уважаемые жители города.

— Хорошо, продолжай.

— Город собрал выкуп. Это удалось, благодаря недавней свадьбе Кинич-Ахава, большую часть составляет приданое его жены. Мой род также должен внести свой вклад, который мы самостоятельно доставим к вам в лагерь. Так вот… мой человек затеет с кем-нибудь из ваших воинов ссору. Это будет поводом, а ворота города будут открыты. Наши воины без Кинич-Ахава с места не тронутся, брата я берусь временно устранить.

— Как? — наконец-то проявил интерес предводитель ацтеков.

— Уже давно не было дождя, жрецы собираются требовать у народа большой жертвы, — Халаке-Ахава снова жадно затянулся дымом, выдержал паузу, явно для того, чтобы ацтеки оценили его сообразительность и значимость, — Они выберут для этого жену Кинич-Ахава, и он…

— В чем женщина провинилась?

— Ни в чем. Но только так мы сможем отвлечь Кинич-Ахава от городских проблем.

— Она представляет такое значение для халач-виника? Какая-то женщина? — предводитель ацтеков с недоумением переглянулся со своими людьми.

— Да! У них там какие-то чувства, перед свадьбой был даже небольшой скандал, столько шума было из-за его женитьбы!..

— Ты ручаешься, что воины Кинич-Ахава не смогут сразу же помешать нам? Нас не интересует, как ты этого добьешься. Главное — ворота должны быть открыты!

— Ручаюсь своей головой!

— Хорошо. Я — Амантлан — предводитель воинов-ягуаров, хочу знать, что ты просишь взамен?

— Когда вы займете город, мы хотим сохранить свои дома и положение в городском совете, разумеется, оказывая Вам всякую поддержку. — Амантлан кивнул. Торг его устраивал, остальные ацтеки согласно кивнули головами, мирно попыхивая трубками.

— Сколько вас?

— Двадцать три семьи, напоминаю, самые уважаемые граждане Коацаока. — Снова кивок и самый молодой ацтек протянул предводителю неприметный мешочек, содержимое которого тихо звякнуло. Амантлан развязал пестрый шнурок, опустил большую руку внутрь и достал пригоршню мелких золотых пластинок. Отсчитав положенное количество, любовно взглянул на лицевую сторону, где поблескивала оскаленная морда ягуара, протянул их Халаке-Ахава. Тот бережно спрятал пластины, предварительно пересчитав их.

Амантлан вынул трубку изо рта и положил ее рядом с собой — это означало конец переговорам. Халаке-Ахава, бережно прижимая к груди золотые пластинки, покинул ацтеков. К сожалению, он не знал, что уносимые им пластинки не только не служили защитным знаком при осаде или нападении на город, а наоборот, были условным сигналом любому ацтекскому воину-ягуару, что в этом доме живут богатые люди и есть, чем поживиться. Так ацтекский предводитель Амантлан наказывал предателей в покоренных городах, которые подлежали полному уничтожению.

Копан из рода Кокомо, правителей могущественного города Майяпана, халач-виник приграничного города-государства Коацаока умер на рассвете, оставив землю, которой правил долгие годы перед угрозой захвата и раздираемой внутренними противоречиями. Он так и не успел ничего сообщить своему сыну, которого к нему не допускали. Возможно, эта изолированность и беспомощность и подорвала его силы. Он умер тихо, но обнаружили это только ближе к полудню.

Первому весть сообщили Кинич-Ахава, который в этот момент беседовал с матерью. Женщине удалось скрыть невольную радость. Она разрыдалась и, упав на пол, заботливо перенесенная сыном на свое ложе, в течение дня больше не поднялась.

Уичаа дала волю слезам, сама не зная, от чего она плачет больше, от радости, что свободна, или от жалости к себе, что столько лет провела с человеком, который был ей безразличен, с которым она так и не смогла найти общее понимание. Уичаа не мучалась догадками. Она просто плакала и получала от этого настоящее удовольствие.

На следующий день прибыли послы ацтеков, которым сообщили о смерти халач-виника Копана и трауре, в который будет погружен город, пока все церемонии не будут завершены. Ацтеки выразили соболезнование, скрыли недовольство, но перенесли дату на получение выкупа на первый же день после окончания траурных церемоний.

Пришедшая в себя, и снова надевшая надменную маску, Уичаа до хрипоты спорила теперь с сыном, который хотел похоронить отца по обычаю семьи Кокомо. Но Уичаа, как всегда, стремилась соблюсти свою выгоду, снова была против желания сына. Ей совершенно не хотелось, чтобы облик Копана преследовал ее, когда она заходит в молитвенный дом.

Кинич-Ахава настоял на своем. Более того, он сам присутствовал при ритуале с самого начала, отдавая последние почести отцу. Он свято верил, что теперь, сможет в любое время приходить в молитвенный дом и беседовать с ним, спрашивать его совета.

На следующий день после смерти халач-виник был перевезен в специальное помещение под главным залом в молитвенном доме. Его тело положили на каменную плиту и отделили голову. В то время как голову бережно опустили в чан с водой, насыщенной травами, и поставили варить на медленном огне, тело обернули в саван, переложили на пестрые носилки и предали огню на центральной площади в присутствии всего города. Затем, собранный пепел Кинич-Ахава поместил в глиняный горшочек, приготовленный для этой церемонии и освященный в храме Ицамны.

В это время, резчик по дереву уже изготовил деревянную статую, очертаниями полностью соответствующую умершему Копану, воспроизведя каждый шрам на теле умершего, и разрисовал ее, изобразив полную боевую раскраску воина майя. Теперь предстояла поистине ювелирная работа, которую выполнял специальный мастер. Он отделил от черепа заднюю его часть. Затем залил вовнутрь священную смолу с травами и начал придавать черепу черты лица живого Копана. Мастер был настоящим художником. Через некоторое время на Кинич-Ахава, не выходившего ни на минуту из мастерской, взглянул пустыми глазницами отец. Посовещавшись с наследником умершего, мастер, для пущей убедительности, вставил в глазницы отполированные кусочки обсидиана, которые, поблескивая в свете факелов, оживили маску и придали несколько веселый вид покойному халач-винику.

Кннич-Ахава самостоятельно взял в руки голову отца и соединил ее со статуей (в нее был вставлен горшочек с пеплом правителя Коацаока). Водрузив на голову убор из ярких перьев, украсив грудь дорогими ожерельями и браслетами, сын халач-виника преклонил колени перед статуей и попросил оставить его наедине.

Уичаа с радостью покинула и сына, и, выглядевшего очень живым, Копана.

Кинич-Ахава, когда его оставили одного, стал держать совет с человеком, которого при жизни почитал, но редко мог поговорить. Отец оставил сыну клубок неразрешимых проблем. Неопытность и горячность могли сыграть с молодым правителем плохую шутку. Кинич-Ахава обращался к отцу за советом: кому можно доверять, а кого лучше выдворить из города. Мысленно молодой правитель обращался к отцу, прося совет, но не получал ответа. Временами ему казалось, что он слышит голос Копана, но это были голоса служителей, раздававшиеся далеко наверху.

В городе чувствовалось напряжение. Каждый житель подсчитывал, во сколько обойдется выкуп для ацтеков, сколько останется кукурузы и другого зерна, и сможет ли его семья дотянуть до следующего урожая. Эти подсчеты во многих домах были неутешительными, и люди ждали, какое решение примут жрецы.

В надежде на новый урожай майя поднимали головы и, щурясь, пытались рассмотреть на безоблачном небе хоть какую-нибудь маленькую тучку, которая смогла бы подарить долгожданный дождь и спасти посевы. Жрецы молились, но дождя не было. Это ожесточало людей, неумолимо подталкивая к бунту. И тогда город всколыхнуло известие. Бог Чаку требует большой жертвы от знатных граждан.

Для этой цели собрались все граждане Коацаока на центральной площади. Кинич-Ахава наблюдал за всем высокого помоста. Он видел, как приходящие на площадь воины, торговцы, ремесленники со своими семьями проталкивались, чтобы занять места. Только на сей раз не в поиске удобных или лучших мест, а с четко определенной целью. Более бедные горожане уверенно протискивались к помосту, где сидел халач-виник, а богатые граждане занимали места напротив. В этом просматривалась определенная закономерность — город делился на два лагеря.

Жители близлежащих к площади домов высыпали на плоские крыши и потеснились, чтобы дать место родственникам из удаленных городских районов. Площадь заполнилась и напоминала пестрый муравейник. Шум толпы, вызванный задержкой, становился угрожающим. Временами вспыхивали ссоры, мужчины с оружием и не скрывали своего отношения к противоположному лагерю. Наконец появился Халаке-Ахава, его люди заняли место напротив халач-виника, что выглядело вызывающим неповиновением. Гнев и неприязнь противников потушил жрец бога Чаку, который внезапно вышел из храма.

Черный длинный плащ развивал тихий ветерок. Огромный головной убор из длинных зеленых перьев на макушке и красными в окружении головы, символизировал яркий расцвет растений под лучами солнца. С большой золотой бляшкой на груди, изображающей бога Чаку, широким поясом из шкуры ягуара, опускающимся до колен поверх набедренной повязки, жрец бога Чаку был великолепен. Он внушал трепет и уважение. Он вышел с поднятыми к небу руками, его губы шевелились, произнося молитву, глаза окружали черные нарисованные круги — символ бессонных ночей и темного грозового неба.

Глаза присутствующих устремились на эти поднятые руки. От этого человека зависело благополучие собравшихся граждан. Теперь только он мог командовать толпой и требовать у нее полного повиновения. А толпа подхватила молитву, которую запели младшие жрецы, и постепенно весь город обратился к богу Чаку. Толпа начала впадать в транс, загипнотизированная мрачной силой, исходящей от служителей этого бога. Молитва продолжилась несколько часов. От усталости люди начали раскачиваться, глаза становились пустыми. Только ощутив полную власть над толпой, главный жрец оборвал свое песнопение, замер и стал вещать низким голосом повеление бога Дождя:

— Мой народ слишком любит себя, он отдает мне только крохи со своего стола. Пусть каждый пожертвует тем, что ему дороже всего… Выберите молодую женщину, стоящую выше всех ко мне, любимую и лелеянную вами, пусть она и ее подруги согреют меня. Я поверю только им, и вы снова станете моими любимыми детьми. Я прощу вас.

После слов жреца повисла мертвая тишина. Еще не выйдя из транса, люди начали оглядывать себя и своих соседей…

Иш-Чель казалось, что ее сердце остановилось — жрец требовал человеческую жертву от правящего дома, а женщин было две: она и ее свекровь, но им была нужна молодая…

«Нет! Это какое-то безумие!.. Такого не может быть!.. Они не могут, не смеют принести меня в жертву! Я же жена халач-виника! О, бог Чаку!» — в панике она готова была броситься бежать, но ноги ей отказали, да и куда бежать? Ее окружала толпа фанатично настроенных жителей, которым нужен дождь. Им все равно, что от них требуют, лишь бы пошел этот проклятый дождь! Тошнота подкатила к горлу и не давала дышать, она отняла речь…

А народ уже требовал объявить, кто будет посланницами к Чаку, кому окажут эту честь. Иш-Чель огляделась, она попыталась поймать взгляд мужа, но тот с жалостью смотрел на мать. Плотная стена из прислуги окружила ее кольцом, а кое-кто поддерживал женщину под руки. На губах Уичаа играла загадочная улыбка, которая могла означать что угодно.

Из храма вынесли небольшой горшочек, его передали главному жрецу, и он направился к семье халач-виника уверенной поступью. Кинич-Ахава пытался поймать его взгляд, но жрец устремил его в небо и только изредка опускал на правителя, словно, удостаивая милости.

Жрец, только соблюдая этикет, слегка поклонился правителю и застыл, ожидая от него указаний. Кинич-Ахава понял, что он не может, не имеет права на глазах своего народа помешать своей жене и матери исполнить долг. Это была почетная миссия. Пауза затягивалась. Правитель лихорадочно искал выход, а народ ждал. Оставалось уповать на милость бога Чаку, и Кинич-Ахава обречено махнул рукой, разрешая начать церемонию.

«Я не хочу тянуть этот жребий! Они не имеют права заставить меня это делать! Я просто не буду его тянуть!» — Иш-Чель застыла, с ужасом глядя на приближающийся горшочек. Для нее он таил только зло, она не могла даже подумать, что ее может обойти выбор. Сначала от страха у нее отнялись ноги, потом руки плетьми повисли вдоль тела, отказавшись исполнять волю. Она не смогла заставить себя протянуть руку и вытянуть свой жребий.

Но на то и прислужницы… Одна из них заботливо подхватила безвольную руку госпожи под локоток и положила на протянутый горшочек. Тонкие пальцы Иш-Чель ухватились за его край мертвой хваткой. Та же заботливая рука служанки осторожно, по пальчику разжала их по одному и опустила их вовнутрь. Там лежали пластинки. Иш-Чель показалось, что они ударили ее могильным холодом. Но она не успела даже определить свои ощущения. Ее руку, существующую без нее, подтолкнули и сжали, заставляя пальцы слабо раздвинуться и сомкнуться на самой верхней, которая несла в себе неизвестность…

Внимательно рассмотрев жребий, жрец поднял его над головой и издал торжествующий вопль, который тут же подхватила толпа — слова бога Чаку подтвердились — добровольная жертва из правящей семьи найдена. Толпа ликовала — теперь женщине предстояла счастливая и безмятежная жизнь в чертогах бога Чаку. А сама будущая жертва уже не слышала воплей радости ликующих горожан, она потеряла сознание. Ее подхватили и уложили на носилки, которые были отправлены в комнаты под теокалли.

Кинич-Ахава просто застыл, он прекратил наблюдать за жрецами, и не мог оторвать взгляд от носилок, на которых уносили жену. Неужели боги требуют от него такую плату?! Как можно? Кровь бросилась в голову, он сжал нож на поясе, но не сдвинулся с места. Значит вот она — жертва, необходимая богам за благоденствие города…

Жрецы продолжали выбирать в сопровождение еще трех девушек — сан супруги халач-виника требовал достойной свиты. Младшие жрецы медленно обходили знатные семьи, а их упорно преследовали тысячи зорких глаз, наблюдавших за правильным соблюдением ритуала. Каждый выбор сопровождался шумным ликованием горожан. Служители Чаку были довольны — еще три знатные девушки, известные своей порядочностью и красотой изъявили о своем добровольном желании сопровождать Иш-Чель в небесные чертоги бога, стать его прислужницами, молить о милости к родным и близким, оставшимся на земле. Девушек сразу же усадили в носилки и унесли вслед за Иш-Чель.

Тяжелый день подходил к концу. Все испытывали радостное удовлетворение и надежду. Завтра, под усиленной охраной, церемониальная процессия отправиться к ритуальной скале у реки, и свершиться воля бога Чаку, придет его благословение измучившимся детям, вновь настанет благополучие на землях города Коацаока.

Иш-Чель пришла в себя уже глубокой, ночью. Обморок длился долго и перешел в крепкий сон. Сначала женщина почувствовала холод, который проник ей под одеяло, потом сладковатый привкус на губах. Еще с затуманенными мыслями, она поняла, что крепкий сон был благодаря напитку, который она в бессознательном состоянии выпила. Тут же было дано себе слово, что ни есть, ни пить она больше ничего не будет, иначе превратиться в слабовольную и послушную жертву в руках жрецов. Ей осталось тихонько приоткрыть глаза и осмотреться из-под длинных ресниц, но легкий шорох заставил ее снова застыть, притворяясь спящей. Итак, в комнате она была не одна. Кто это? Стража? Прислуга? То, что это не ее постель и не ее комната она не сомневалась: запах в помещении был пропитан определенными благовониями, а холод… Иш-Чель любила тепло, и в комнате всегда стояло несколько жаровен. Выходит, жребий, жрец, добровольный выбор — не сон?! Очевидно, паника и смятение отразились на ее лице, и наблюдатель это заметил, потому что, когда Иш-Чель не выдержала и попыталась приоткрыть глаза, ее жест был замечен. Над собою она увидела голову старухи. Ее беззубый рот довольно улыбался. Едва их глаза встретились, как будущая жертва, получив подтверждение, что это явь, все вспомнила и в ужасе прошептала:

— Значит это, правда?! О, нет!.. — однако, вновь потерять сознание ей не дали. Достаточно сильный, но аккуратный удар по обеим щекам заставил женщину не только отбросить желание терять сознание или притворяться спящей, а вскочить, не раздумывая, и дать хорошую сдачу. Ее оплеуха не была щадящей. Служительница громко вскрикнула и отлетела на некоторое расстояние, не удержавшись на старческих ногах. Она растянулась во весь рост, произведя при этом нежелательный грохот опрокинутых факелов. Пока старушка летела и пыталась уберечься, Иш-Чель успела добежать до дверного проема. Но сбежать ей не удалось — шкуры откинулись, и в комнату быстро вошел жрец бога Чаку в сопровождении свиты.

— Наконец-то, госпожа, Вы пришли в себя… — жрец говорил ласково. Старушка к тому моменту уже с кряхтением поднялась и покорно склонилась, ожидая дальнейших указаний. Свита заполнила помещение, они внесли огромную лохань с горячей водой, ткани, жаровни с горящими углями, от которых тут же пошло тепло. Пока прислуга раскладывала нарядную одежду с украшениями и косметику, Иш-Чель и жрец продолжали стоять друг против друга и смотреть в глаза. Взгляд жреца был довольным и снисходительным, он увещал Иш-Чель покориться. Иногда ей казалось, что это гипноз, потому что в душе поднималась волна спокойствия и равнодушия. Но, откуда-то из глубины вырастало сопротивление и тогда, испугавшись, что его заметят, Иш-Чель притупляла взор, слегка откидывала голову, позволяя себя баюкать. Вскоре она не могла себе сказать, чего ей хочется больше: чтобы ее успокоили, и ей было не страшно, или же бороться за жизнь… Почувствовав, что Иш-Чель покинул бунтарский дух, жрец тихо отдал команду прислуге и вышел из комнаты.

Женщины начали обряд с омовения, они раздели послушную Иш-Чель, заставили ее опуститься в теплую воду и запели. Нежное, почти жалостное пение послужило для жертвы сигналом — Иш-Чель разрыдалась и сбросила с себя чары гипноза, понимая, что ей не удастся вырваться. По мере того, как суть пения доходила до ее сознания, в Иш-Чель, зарождалось новое сопротивление.

А женщины пели ей, что она должна быть благодарна божественному выбору. Завтра она покинет этот грубый мир с его войнами, неурожаями, голодными годами…

«Что-то я не припомню, когда голодала!..» — внутреннее сопротивление нарастало. Иш-Чель, еще не освободившаяся окончательно от гипноза, попыталась закрыть уши, но терпеливые руки, омывшие не один десяток жертв, упорно разжимали их, и приходилось слушать наставления.

Поющие превозносили редкую красоту, которая непременно должна понравиться и удивить бога, благодарили отца и мать, которые подарили Коацаоку такую божественную женщину…

«Вот именно, вам меня подарили, а вы хотите меня убить!» — Иш-Чель уже пришла в себя, гипноз перестал действовать и вместо религиозного трепета или хотя бы жалости к себе, в ней креп бунт. Он ее пугал, потому что она должна была испытывать гордость, от божественного выбора, удостоенной чести. Но в душе не возникало послушание и покорность, на которую были рассчитаны песни, которые казались ей теперь страшно заунывными и печальными.

Перечислив все женские достоинства Иш-Чель, прислужницы перешли в наступление на ее сознательность. Избранница должна быть ласковой с всесильным. Услужливой во всем, покорной, тогда он пошлет городу дождь и богатый урожай, не даст голоду убить детей и матерей, придаст силы их мужчинам, отгонит ацтеков прочь…

«Да уж, так эти псы и уйдут!» — уже все существо Иш-Чель сопротивлялось происходящему, оно не хотело умирать.

О какой славе и почестях ей говорят!? Ее совершенно не интересует вечная благодарность граждан, которые мирно спят в своих постелях, и только фанатики бодрствуют, чтобы на рассвете следовать за ритуальной процессией! Она молода, красива, богата, счастлива, любима! Она хочет жить здесь и сейчас! Ей ни от кого ничего не нужно! О, боги, как же она хочет жить, просто жить! Неужели они не могут этого понять?! Ведь это так просто!..

«Отпустите меня, — мысленно обращалась Иш-Чель к своим стражам, продолжающим петь. Она пыталась заглянуть им в глаза, найти сочувствие, но прислужницы опускали тяжелые веки и продолжали свое дело.

«Помогите же мне!» — взгляд ее, полный мольбы, перебегал с одного лица на другое, но служанки смотрели поверх ее головы…

«Неужели среди вас нет никого, кто бы мне помог?! Я же не могу справиться со всеми вами! Где же помощь?» — тут Иш-Чель поняла, что рассчитывать на слуг нечего, помощь может, прийти только извне, и только от Кинич-Ахава. Но где же он. Ведь он ее муж. Он ее любит, он ее защитит. Конечно, как же раньше она не додумалась! Именно он войдет сейчас и прекратит все это.

«Ну вот, вот его шаги!» — шаги действительно слышались отчетливо, но это шли рабы, которые должны были забрать грязную воду. Среди них Иш-Чель так и не увидела своего мужа. И снова паника охватила женщину. Почти отчаявшись, набравшись смелости и гордости, она попыталась достаточно твердо задать присутствующим вопрос:

— Где мой муж? — самая старшая прислужница, которая не сделала ни одного движения за все время, а только наблюдала и отдавала распоряжения, строго посмотрела на нее, недовольно чмокнула губами, поджала их, и с оскорбленным видом, сохраняя достоинство, удостоила бывшую госпожу Коацаока ответа:

— Халач-виник больше не твой муж, ты принадлежишь богу Дождя. Ты теперь его невеста. Ты должна быть счастлива, что божественный выбор пал на тебя! Поэтому молчи и не задавай глупых вопросов!

— Гадкая старуха, как ты смеешь так со мною говорить! — разозлилась Иш-Чель и быстро выдернула руку, на которую надевали очередной браслет. Резкий взмах… К своему удовольствию, прислужница вовремя поняла, что за этим последует увесистая оплеуха, и вовремя увернулась от удара. Но кончики ногтей бывшей правительницы Коацаока все же оставили легкий след. Это было оскорблением. Сдерживая ярость, старуха прошипела:

— Усмири свою гордыню, иначе получишь напиток забвения! Я лично волью его в тебя, паршивая девчонка! И объявлю, что ты так хочешь побыстрее попасть к богу Чаку, что просто изнемогла от желания ему услужить!:

— Мерзкая старуха! Тебя бы отправить услуживать! Да видно ты сейчас красивее, чем была сто лет назад! — на шум вышел жрец, окинув взглядом ссорящихся, он все понял. Взмахом руки он приказал старой женщине удалиться. Ее место заняла молодая прислужница. Иш-Чель мрачно насупилась — придраться было не к чему — подготовительный ритуал подходил к концу. Ей оставалось только мысленно призывать мужа. Теперь спасение могло прийти только от него.

Кинич-Ахава метался в своих покоях. Происходящее было настолько неправдоподобным, что походило скорее на страшный сон. Но факт отсутствия рядом Иш-Чель говорил, что вечерние события были, и они вышли из-под его контроля. Теперь же он должен срочно что-то предпринять. Чем быстрее, тем лучше. Но что?

Ритуал избрания, жребий показались, ему странными. Поведение его народа говорило о враждебности. Демонстрация силы братом заставляла беспокоиться о сохранении за собою власти халач-виника. Весь клубок событий указывал на хорошо продуманную интригу, которую плели давно, а он только сейчас увидел ее маленький кончик…

Принеся в жертву Иш-Чель, интриганы наносили удар и лично ему, и его правлению, так как с завтрашнего дня он не мог рассчитывать на поддержку со стороны Майяпана. Фактически он становился врагом рода Кокомо. Это были внешние проблемы, по долгу своего положения, он обязан был постепенно разобраться. На главное место, естественно, он ставил Иш-Чель.

Она занимала его мысли, она заставляла его страдать и думать о совершенно невозможных планах освобождения. Он находился на грани нервного срыва. Отступиться от любимой женщины он не мог, но и не мог предложить взять кого-нибудь взамен. Две, пять, десять рабынь не могли удовлетворить кровожадность жрецов и фанатиков. Им нужна была такая жертва, которая бы показала всем, насколько он дорожит своей властью, своим правом на управление Коацаоком, верой своего народа.

Кинич-Ахава чувствовал, что разрывается на части. Он любил Иш-Чель, и, наверное, слишком был счастлив, а боги позавидовали. На ум не приходило ни одного дельного плана по спасению жены. Он не мог напасть на теокалли и выкрасть ее — за нею следили охрана и служители. А толпа религиозных горожан, готовых ради общего счастья бдеть всю ночь на площади и петь гимны… Тут ему вдруг стало стыдно, он поставил себя на место одного из горожан, на чью дочь упал божественный выбор — мужчина и его семья были счастливы, горды тем, что смогли внести свою лепту в спасение от голода тысячи жизней своих родных.

«Возможно, я проявляю малодушие?» — подумал он, — «Ведь это выбор бога, это честный жребий… Скорее всего — это плата за власть!» — А возможно за его некомпетентность… молодость… неуверенность… Иш-Чель — дорога ему, но завтра он потеряет ее навсегда. Именно с этим он не мог согласиться, против этого бунтовал и был готов совершить любой безумный поступок.

В его покои бесшумно вошла мать. Ей достаточно было беглого взгляда, чтобы понять, в каком он состоянии. С одной стороны Уичаа была удовлетворена — она пожинала плоды, но состояние сына ее испугало. Необходимо было принимать меры, иначе все планы могли потерпеть крах.

«Неужели мой сын, взрослый мужчина, так увлечен этой рыжей?!» — Уичаа удивленно и презрительно скривила губы, но вслух произнесла:

— Сын мой, ты должен смириться, поискать в своем сердце радость… Твои подданные не поймут тебя, ахав! Для бога нельзя ничего жалеть! — Сын посмотрел матери в глаза и почувствовал, что поддержки не получит.

— Твой народ будет тебя уважать, усмири гордыню, отдай женщину с радостью, об этом просит бог Чаку!

— Пусть он просит, что угодно, но не ее!

— В тяжелые минуты мы должны жертвовать нашим богам именно самое дорогое! Твой отец бы так никогда не сказал! Как ты можешь управлять народом, если ничем не желаешь жертвовать? Правление не только права, доходы, почет, но и еще большая жертвенность, сын. Очень жаль, что ты к этому не был готов. Именно сейчас, ты должен доказать всем, что у тебя твердая рука и ради города ты способен на все!

— Ценой жизни любимой женщины?

— Она из семьи Кокомо, а многие не приветствуют тесных связей с ними… Не нужно. Ты прекрасно понимаешь, что не доказав своему народу любви и преданности, ты не сможешь подчинить своей воле город. Люди просто отвернутся от тебя! А, показав свое смирение перед богами, ты привлечешь на свою сторону многих и многих!

— Политика… Ты говоришь мне то, что я знаю сам!

— Тогда не сиди здесь, а иди на площадь и присоединись к народу! Покажи свою радость и надежду, уверенность в правильности выбора, что ты рядом с народом!

— Нет. На закате я уже выполнил свои обязанности халач-виника. Теперь я должен выполнить обязанности мужа.

— И снова ты заблуждаешься — она не жена тебе больше, она невеста бога Чаку. Ее сейчас готовят к утренней церемонии и охраняют. Просто, если ты надумал ее посетить, то тебе это никто не позволит.

— Разве я не халач-виник?

— Даже правитель не имеет права переступать через закон и обычаи. Женщина принадлежит богу и находится в его владениях! Ты не имеешь права! Этим ты только отвернешь от себя жрецов, а они тебе сейчас нужны больше, чем народ!

— После того, как жрецы нарушили священные узы моего брака, я имею право нарушить их законы!

— Какое рвение! И какое безумство! — презрительно передернула плечами Уичаа, пытаясь скрыть беспокойство, что ситуация выходит из-под ее контроля.

— Ты против меня и моей жены! Я — халач-виник, никто не посмеет помешать забрать жену!

— Я пришла тебе помочь. Если ты это сделаешь, то лишишься власти. А мне не может быть безразлично ни твое поведение, ни кому достанется Коацаок и власть в нем! Ты — мой единственный сын! Видно горе затмило твой разум… Достаточно одного необдуманного шага и те, кого воодушевил твой поступок, отойдут от тебя вместе с той беднотой, которой все равно, кто будет их кормить, стоит тебе нарушить закон!

— Хорошо, кто может мне помешать навестить Иш-Чель?

— Ты опять за свое! Она уже не твоя жена, она сейчас молится со всеми в храме! Она прекрасно знает законы и порядки, она сама не раз совершала жертвоприношения, сама умеет говорить с духами! Ты не должен ей мешать! — Кинич-Ахава опустил голову, тяжело вздохнул и произнес с отчаянием:

— Я… я просто не могу не знать, как она там… Я должен ее поддержать и успокоить!

— Нет, твой приход, во-первых, невозможен, во-вторых, ты сделаешь еще хуже, потому что она сейчас уже в мыслях с богом Чаку, нельзя ее отрывать от молитв!

— Пойми, что-то тревожит мое сердце… Я должен идти к ней!

Уичаа вздохнула:

— Я догадывыалась, что не смогу тебя переубедить. Что ж, тогда ты должен, сохранив свое лицо помочь ей, — мать предупреждающе подняла руку, увидев мгновенную радость в глазах сына. Она ловко достала из складок одежды маленький мешочек и ответила на его немой вопрос:

— Возьми, это яд. Он действует мгновенно. Я взяла его в чертогах бога Чаку, твоя жена сможет отправиться к нему быстрее. Она не успеет даже испугаться, когда будет лететь со скалы… Только этим ты сможешь ей помочь. Не отталкивай мою помощь, это то, что ей будет нужнее всего!

— Как ты не поймешь! Я не могу смириться с тем, что Иш-Чель умрет, а не с тем, как это произойдет! Ты предлагаешь мне дать ей яд?! О, боги!.. Я хочу дать ей жизнь, жизнь, понимаешь!?

Кинич-Ахава сорвался на крик, а Уичаа обиженно поджала губы и быстро спрятала яд в складки своей одежды. Потом она горестно покачала головой и изобразила на лице смирение:

— Хорошо. Поступай, как знаешь. Я помогу тебе попасть в подземные помещения, где сейчас находится Иш-Чель. Сам ты не найдешь. Пойдем, раз таково твое желание. Но я, как мать, не могу допустить, чтобы мой сын потерял свое лицо…

С гордо поднятой головой, Уичаа быстрыми шагами пересекла комнату и вышла в коридор, где стояла ее охрана. Легким взмахом руки, она отпустила своих людей, подождала правителя и направилась в сторону своих покоев.

Сын и мать пересекали анфилады комнат огромного дворца. На пути им попадались совершенно пустые комнаты, и правитель не мог вспомнить предназначение этих богато украшенных и расписанных помещений. Ближе к выходу стали появляться рабы и прислужники. Многие спали, подстелив себе циновку или укутавшись в пестрые одеяла, но большинство все еще находилось в трансе. Шепча и подпевая гимны, люди с потухшими глазами бесцельно бродили по дворцу, ничего вокруг не замечая.

Религиозные фанатики расположились во дворе дворца и настолько громко пели, что их голоса, получив отражение в пустых комнатах, только усиливали внутренний шум. Повсюду горели смоляные факелы, они освещали дорогу, которая изменилась, как-то резко и неожиданно. Уичаа свернула влево и открыла небольшую дверь в стене, прикрытую расшитым покрывалом. Дальше шли крутые ступени, вырубленные прямо в скале, на которой стоял дворец правителя Коацаока. По-прежнему на стене висели факелы и ярко освещали путь. Спуск закончился неожиданно за очередным поворотом узкой лестницы. Правители оказались в широком коридоре, который так же был вырублен в скале; вдоль одной из стен тихо в желобке журчал ручеек, очевидно, когда-то это было подземным руслом, а люди только закончили обработку стен. Дорога уходила под крутой уклон и постоянно извивалась.

Уичаа из складок одежды достала пластинку и, пошарив по стене правой рукой, вставила ее и надавила. Пластина привела в движение невидимые механизмы. Большая плита бесшумно отодвинулась, и они очутились внутри теокалли бога Чаку. Кинич-Ахава понял это по заунывному пению гимнов. Уичаа шла теперь медленнее, постоянно осторожно выглядывая, подходя к поворотам. Комнату, где находилась Иш-Чель, нашли быстро. Странно, но рядом не было охраны.

В комнату он вошел сам, не заметив, куда исчезла мать. Жена сидела и тупо смотрела в стену. Создавалось впечатление, что женщина спит, или думает, но, зная умение Иш-Чель уходить в потусторонний мир, можно было предположить, что она в настоящий момент общается с Духами.

— Иш-Чель, дорогая… — тихо позвал Кинич-Ахава, боясь, что она находится в трансе и может неадекватно отреагировать на его присутствие. Но жена, едва услышав его голос, подскочила и радостно кинулась ему на шею. Глаза Иш-Чель были чисты от какого-либо дурмана и сияли счастьем:

— Я верила, я знала, что ты придешь! Ты почувствовал, что нужен мне! Кинич-Ахава, забери меня отсюда! Я так напугана, что до самой смерти не забуду этот ужас! — Иш-Чель доверчиво льнула к нему и с надеждой заглядывала в глаза, ища защиты.

— Что же ты молчишь?! Почему мы не уходим?!

— Иш-Чель, я не знаю, что тебе сказать…

— Значит, ты не пришел меня забрать?! Тогда зачем ты пришел? — Иш-Чель сорвалась на крик и вырвалась из его рук.

— Тише! Нас могут услышать! — внезапный страх мужа разозлил Иш-Чель.

— Да? А мне все равно, ведь я живу последние часы! — Иш-Чель почувствовала, как ее начинает трясти от негодования. Но она понимала, что помощь может быть получена только от Кинич-Ахава, и ей нельзя с ним ссориться, а нужно срочно встряхнуть его и перетянуть на свою сторону. Разбить его спокойствие, заставить думать только о ее спасении. Нельзя срываться на крик — это может только оттолкнуть. Любым путем нужно убедить его применить все свое влияние и отменить жертвоприношение. Поэтому она изменила тактику. Выражение лица стало грустным, ясные глаза утонули в слезах, она мягко прильнула к мужу, всем своим видом показывая беспомощность и надежду только на него.

— Я не могу поверить, что ты позволишь им сделать это со мною.

— Иш-Чель. я пытаюсь найти выход, — Кинич-Ахава был настолько углублен в свои мысли, что даже не заметил перемены в поведении жены. Он бережно полу обнял ее, но Иш-Чель вновь не сдержалась:

— Что же ты тогда стоишь?! Иди, предлагай им обмен, выкуп!

— О, боги! Как ты не можешь понять! Ты вытянула жребий! Именно ты, а не моя мать, или другие женщины нашего дома! Это воля богов!

— Нет. Кинич-Ахава! Мне его навязали! Почему ты позволил жрецу протянуть жребий мне первой?! Ведь твоя мать обладает большим влиянием, чем я!

— Ты моя жена, поэтому с тебя и начали.

— Ты прекрасно знаешь, что совершил ошибку! Прикажи заново перетянуть жребий в нашей семье!

— Как ты можешь! Это жестоко желать смерти близким! И потом, слова бога ты забыла?!

— А принести в жертву молодую женщину не жестоко?! Ведь это я умру, я!.. У тебя в руках власть, ты все можешь, жрецы обязаны тебя послушать!

— Это невозможно, за жрецами стоит мой народ, я должен проявить твердость. Мой народ ждет от меня этой жертвы.

— «Мой народ», ты повторяешь чужие слова!

— Иш-Чель, я сделал то, что не делал ни один правитель! Я пришел к тебе, а ты…

— Что ты ожидал увидеть? — Иш-Чель поняла, что они с мужем говорят на разных языках, и ей никак не удается уговорить ей помочь, — Я пока еще жива, сделай же что-нибудь, Кинич-Ахава! Потом будет поздно!

Но муж опустил голову и отошел от нее.

— Как ты можешь?.. — донесся ее тихий шепот, он оглянулся и встретил взгляд огромных глаз. Иш-Чель подошла к нему. Ощущение, что глаза, как бездонные озера разлились и утопили его в волнах страха; выплескивающих через край, усилилось.

— Как же ты можешь?.. — снова прошептала Иш-Чель. Голос теперь дрожал, прерывался, молил. Но он молчал. Его мысли стремительно неслись в бешеном водовороте, и он не мог их остановить, поймать ту, которая поможет объяснить жене, да и ему самому, что не в его власти что-либо изменить. Он только халач-виник! Помочь могут только боги! Как же она не может этого понять! Его сердце уже разорвалось на части от боли. Он зол на самого себя, на свою беспомощность и бессилие! Почему он должен защищаться? Ведь это у него отнимают самое дорогое, самое желанное. С этой утратой он не сможет просто нормально жить, зачем же его так жестоко мучают?! Почему она не понимает его? Зачем заставляет страдать, обвиняя? Какое она имеет право?! А шепот впивался в мозг, он упорно стучал по нервам, бил на жалость, умолял:

— Я прошу тебя, одумайся… убеди их! О, боги, как я хочу жить! — Иш-Чель в отчаянии вцепилась в его руку.

— Иш-Чель, я сделал все, что мог. Почему ты меня не понимаешь?! — пересиливая боль, он вырвал свою руку и поспешил отвернуться, чтобы не смотреть на исказившееся лицо жены.

— Но я не хочу умирать! — Повисла пауза. «Зачем я пришел?». Иш-Чель попыталась к нему достучаться, это была ее последняя, правда очень призрачная, надежда на спасение:

— Я же люблю тебя…

— Неужели ты не видишь, что мне больно!

— Завтра я умру, а тебе будет еще больнее… — в ответ он смог только скрипнуть от злости зубами и снова от нее отвернуться.

— Помоги мне, спаси меня! Сейчас! Я не верю, что ты не можешь, слышишь!

Смотри мне в глаза, наверное, тебя чем-то опоили! Смотри на меня! Ты меня видишь последний раз! Очнись!

— Но я ничего не могу сделать, Иш-Чель!

— Неправда. Помоги мне бежать… — впервые тихо и спокойно сказала она. Но эти слова произнеслись в нужную минуту и прояснили его разум. Они остановили водоворот мыслей, оттеснили все второстепенное. Теперь главное стало ясным и четким.

— Бежать?.. Но… Как же я раньше не подумал… Конечно же! Если ты убежишь, то останешься жить! — он обрадовался и прижал ее к себе. Иш-Чель услышала гулкие удары сердца —

«Живой!» — Она немного отпрянула от него и, радостно сияя глазами, потянула к выходу:

— Скорее… — Кинич-Ахава некоторое время смотрел на жену и не двигался с места. В его голове снова понесся хоровод мыслей. Картины бедствий, которые последуют после этого безумного и безответственного поступка сменяли одна другую. Со спасением жены он терял все, становился изгоем, которого могли убить в любой момент — он выкрал священную жертву. К такому шагу он не был готов. Поэтому удержал жену:

— Ты понимаешь, что мы станем преследуемыми изгнанниками, нас нигде не примут?

— Я хочу жить!

— Но мы не сможем обратиться к твоим родным, у тебя не будет даже шалаша над головой! Ты будешь завидовать последнему рабу!

— Я вижу, что это страшит скорее тебя, дорогой! Мне нечего бояться, последние минуты моей жизни уходят, а я еще здесь!

— Но ты не сможешь жить в лесу!

— А я разве буду одна?

— Нет… конечно же, нет, но мой долг перед моим народом, я должен быть с ним!

— Но я тоже принадлежу тебе. Ты не сможешь жить, зная, что меня нет! — Некоторое время он еще размышлял, но потом решился:

— Пойдем, я помогу тебе выйти отсюда, но дальше ты пойдешь сама…

— Я согласна на все! — Иш-Чель сжала свое сердце в кулак и потянула мужа к выходу. Он шел покорно, а на лице читалась такая безысходность, что другая бы женщина и в другой момент просто бы махнула на него рукой. Но он был ее единственной возможностью вырваться, и Иш-Чель решила, что пусть это будет потом, главное сейчас, чтобы он вывел ее из города за его пределы. А она как-нибудь переживет его повышенное чувство долга к народу и безответственное отношение к ней. Главное — выйти отсюда живой!

Держась за руки, они выскользнули в коридор и остановились, тут же потеряв ориентацию — не горел ни один факел. Только сверху проникал рассеивающий кромешную тьму тонкий рассыпчатый лучик, придававший темноте жутковатые очертания. Иш-Чель испуганно прижалась к мужу, который растерялся от неожиданности — когда он шел сюда, везде был свет. Теперь он должен был сообразить, куда бежать.

Темнота вдруг зашевелилась и осязаемой волной упала на них. Последнее, что помнил Кинич-Ахава, это жалобный вскрик Иш-Чель и тупую боль в области темени от тяжелого удара сзади. Потом все заволокло черным туманом, и холодные пальцы жены выскользнули из его руки…

Солнце еще не взошло, но громкий бой барабанов известил граждан Коацаока о начале жертвоприношения. Дежурившие всю ночь фанатики поддержали грохот барабанов, издав торжествующий вопль. Затем они с новыми силами затянули гимны. Многие сопровождали пение пляской, во время которой делали надрезы на своем теле — капающая кровь символизировала ожидаемый дождь. Поддерживая себя дурманящими напитками, люди, проведя ночь без сна, больше напоминали стаю диких животных. Некоторые были не в состоянии четко произносить слова гимна и издавали вой собак.

Когда жрецы вышли из храма, и появились носилки с девушками, толпа пришла в неистовство. Все ликовали. На улицу высыпал весь город. Все кричали, людям вторили свирели, даже грохот барабанов не мог заглушить человеческие вопли. Разгоняя предрассветный мрак, горели факелы, но, отбрасывая причудливые тени на стены домов, они лишь искажали озверевшие лица…

Уичаа наблюдала процессию из дворца. Она не находила радости в своем сердце, наоборот, в предчувствии чего-то ужасного, предательски сжималось сердце, стоило только взгляду найти пышные носилки бывшей невестки. Прокралась предательская мысль: «Может быть, я зря ее уничтожила?»

Провал побега держался в строжайшем секрете, но вот скрыть впавшего в беспамятство халач-виника не удалось. Ему дали настой из трав, который содержал успокаивающие компоненты, и правитель впал в оцепенение. Однако, Уичаа оставалась при сыне и зорко следила за каждым его вздохом. Но Кинич-Ахава не проявлял беспокойства или какой бы то ни было заинтересованности. Он давно пришел в себя, но не шевелился, а спокойно сидел на своем ложе и тупо смотрел на отблески факелов. Громкая волна воя с площади на минуту привела его в чувства. Он на мгновение приподнялся. Попытался рассмотреть процессию, но потом устало опустился, отвернулся к стене, так и не произнеся ни слова.

Иш-Чель несли в пестрых носилках, она бросила последний взгляд на дворец и, обречено, вздохнула. Ей оставалось жить совсем чуть-чуть… Толпа стала редеть, едва процессия приблизилась к стенам города. С жертвами оставались только носильщики, охрана и весь штат жрецов бога Чаку.

Дорога пошла в гору, и когда она стала совсем узкой, жрецы приказали девушкам покинуть носилки. Теперь они должны были идти сами по узкой тропинке. Иш-Чель осматривала окрестности, которые уже освещали первые лучи восходящего солнца.

Она старалась запомнить все: прохладный воздух, аромат цветов, распускавшихся навстречу новому дню; зеленую растительность, бьющую по глазам, но такую близкую и родную, что хотелось упасть на землю и остаться с ней навсегда. Ей казалось, что она это видит впервые, но было больно, потому что на самом деле это было в последний раз. Небо чистое и ясное, как ее глаза, манило и звало…

И тут Иш-Чель заметила далеко-далеко впереди радугу, вернее ее краешек. Жрецы также увидели это и радостно загалдели, торопя свои жертвы — бог Чаку приветствовал бывшую госпожу Коацаока, он опускал ей лестницу. Но для Иш-Чель же появление радуги имело другой смысл. Она воспряла духом, потому что поняла — богиня приветствует ее и посылает знак — она будет жить!

С этой мыслью женщина начала более зорко оглядывать окрестности, чтобы не пропустить момента, когда можно будет спастись.

Но процессия подошла уже к скале, возвышавшейся над рекой, которая за последние дни порядочно обмелела. Жрецы снова приступили к молитве, а Иш-Чель внимательно осматривала место, куда ей предстояло падать. Осмотр не обрадовал ее и не вселил надежды: скала обрывалась отвесно, а снизу поднимались острые зубастые камни, подножие их было скользким, между ними бежала вода. Только чуть дальше, всего в десяти шагах река становилась глубокой и быстрой, сливаясь с многочисленными ручейками в одно русло.

«Как же мне добежать до этого места?!» — Иш-Чель уже не сомневалась, что именно в этом было ее спасение.

Пока жрецы довершали ритуал, охрана зорко следила за каждым движением девушек. Это и стало их роковой ошибкой, которая принесла жертвам неожиданное освобождение.

Передовой отряд ацтекских воинов-ягуаров следил за процессией из чисто алчных соображений. На приносимых в жертву было надето столько золотых украшений, да и сами девушки были красивы и юны, что устоять перед соблазном их захватить ацтеки не могли. Что касалось религиозного вопроса, то ацтеки чтили только своих богов.

На какое-то мгновение строй стражников разомкнулся. Воины позволили себе расслабиться, потому что к каждой девушке подошел жрец, и цепко схватив несчастную за плечи, приготовился скинуть ее на камни. Ощутив прикосновение крепких пальцев на своих плечах, Иш-Чель готова была уже проститься с мелькнувшей мыслью о возможном освобождении — оттолкнуть, вырваться или бежать в цепкой хватке жреца, было бы наивным безумством. Она забилась в руках жреца, понимая, что упускает последнюю возможность спастись. Жрец не ожидал сопротивления и от неожиданности слегка расслабил свою хватку. Именно в этот момент с жутким воем ягуаров на них бросились ацтеки…

От неожиданности, потрясенные жрецы выпустили свои жертвы и схватились за ножи, отчетливо понимая, что теперь уже их жизни под угрозой. Иш-Чель не стала терять драгоценного времени — для нее что жрецы, что ацтеки, все было едино. Она воспользовалась внезапной свободой, замешательством и бросилась бежать вдоль обрыва… Легкий толчок и она бросилась в реку…

Вода подхватила, обдав прохладой, и понесла, круча и ударяя о камни и дно. Иш-Чель упорно боролась за свою жизнь, теперь ничто не могло заставить ее опустить руки! Когда течение стало тише, она попыталась вылезти на берег, что было непросто. Ее руки и ноги (Иш-Чель выползала на четвереньках) утопали в грязи и тине. Ползти на берег оказалось намного труднее, чем барахтаться в реке.

Усилием воли женщина наконец-то выбралась на берег и обессиленная упала передохнуть. Не успев отдышаться, она услышала предательское хлюпанье грязи и, оглянувшись на реку, с ужасом увидела вылезающих ацтеков. Несколько воинов прыгнули за нею следом, но она этого не заметила.

Иш-Чель не успела даже вскочить на ноги, как двое воинов накинулись на нее и стали срывать дорогие украшения, выкручивая руки. Содрав с нее все золото и разорвав при этом одежду, мужчины заспорили — кто первый начнет ее насиловать. Жесты и мимика воинов была столь красноречива, что Иш-Чель не раздумывала, а первая ударила одного из них ногой в пах. Но другой быстро опрокинул ее на спину. Началась настоящая свалка. Иш-Чель боролась, как дикая кошка. Они валялись в грязи и тине, увязая и придвигаясь, все ближе к воде.

Но тут раздался громкий оклик. Ацтекам хорошо был знаком этот голос. Один из воинов попытался подняться, ему это удалось, схватив добычу за волосы, перепачканный, он поволок Иш-Чель за собой.

На твердой почве, занимая все пространство берега, стояли ацтеки во главе с Амантланом. Предволитель сурово оглядел дравшихся солдат и, сдерживая смех, приказал занять место в отряде. Товарищи по оружию встретили их не столь тактично — они подняли вояк на смех, передразнивая и показывая, как те смешно выглядели, когда не смогли справиться с одной женщиной. Переждав смех, воины обратились к вождю со своими претензиями, постоянно указывая на Иш-Чель. Они уже поделили золотые украшения пленницы, но никак не могли решить, кому будет принадлежать она.

Вождь переводил взгляд с одного на другого, затем на грязную и оборванную Иш-Чель, не блещущую красотой. Потом, чтобы прекратить спор, он заявил на нее свои права, наступив ногой ей на спину. Затем последовало краткое распоряжение. Иш-Чель связали, и отряд наконец-то двинулся вниз по реке, обходя город стороной.

Ацтеки стояли военным лагерем в двух часах ходьбы от Коацаока. Иш-Чель потрясло такое количество боевых отрядов — ацтеки действительно пришли не за данью — они пришли воевать. Пленницу поместили в шалаш, оставив связанными только руки. Там же она обнаружила остальных девушек, которых готовили ей в сопровождение к богу Чаку. Все были живы, но напуганы: готовясь к смерти, они верили в свое счастливое предназначение, а пленение ацтеками лишило их счатливой и беззаботной жизни в чертогах бога. Примешивался еще и страх за судьбы родных, чьи просьбы они не донесли; он угнетал девушек, давил на них, пугал неизвестным исходом.

Иш-Чель не разделяла горя своих несостоявшихся спутниц — краткий миг свободы воодушевил ее. Главное, что она жива, а там, кто знает… Поэтому все жалобные причитания вызывали у нее если не гнев, то раздражение и досаду. Но она стремилась их погасить, понимая, насколько тяжело девушкам.

Ночью девушки начали хныкать.

— Замолчите! Вы живы, а это главное!

— Лучше было умереть, чем попасть в руки ацтекам!

«Возможно, для вас всех это и луше, но не для меня! Я хочу, и буду жить!»

Прошло два дня после неудачного жертвоприношения. Город оплакал гибель жрецов и занялся сбором дани для ацтеков. Яркое утро и веселое пение птиц совершенно не соответствовало настроению совета старейших, которые сопровождали носилки с выкупом. Он был огромен: более сотни рабов несли на себе большие тюки с тончайшей хлопковой тканью, которая пойдет на одежду богатым пили. Другие рабы тянули носилки, груженные золотом, медом и другими ценностями, оговоренными послами.

Ацтеки стояли на вершине холма недалеко от города. Их огромный лагерь, который они поставили вечером, совершенно не напоминал торговый караван — на небольшом расстоянии друг от друга располагались небольшие отряды человек по двадцать воинов в полном вооружении и готовности к нападению. В центре каждого отряда стояло древко со знаменем отряда, изображавшем какое-либо животное. Все это пестрое многоцветие шевелилось и бурлило, но придерживалось определенного порядка.

Караван с выкупом встретили все те же послы, которые теперь не скрывали своей принадлежности к командному составу ацтекского войска. Впереди них в полном боевом облачении стоял вождь. На нем был костюм из шкуры ягуара, который обтягивал его с головы до щиколоток. На голове красовалась оскалившаяся маска из черепа животного. А в злобном оскале белоснежных клыков на послов взирало лицо. Крупные черты его были расписаны яркими красками — полная боевая раскраска воина-ягуара.

Рядом с ним стоял еще один из гостей Коацаока — предводитель воинов-орлов по имени Кремниевый Нож, но одет он был иначе. Его костюм был из нашитых одно на другое белоснежных перьев, а где заканчивались перья, торчали деревяшки, окрашенные в красный цвет, они символизировали грозные когти орла — владыки неба. На голове поблескивала золотым клювом и нефритовыми глазами маска — голова орла. У ацтеков воины подразделялись на воинов-ягуаров и воинов-орлов. Между ними постоянно шло негласное соперничество.

Чем ближе подходили старейшины Коацаока, тем сосредоточеннее становились лица предводителей ацтекского воинства. Предстояло подтвердить правильность передаваемого имущества и выслушать условия договора. С обеих сторон были выделены люди, обученные счету. Солнце уже садилось, когда пересчет был завершен, и старейшины оказались лицом к лицу с вождем воинов-ягуаров Амантланом.

— Амантлан, город не полностью уплатил выкуп, не хватает пяти тюков с хлопком, — на разрисованном лице предводителя ничего не дрогнуло. Тяжелый взгляд из-под белых клыков пригвоздил говорившего к земле. Амантлан задумался, а горожанам показалось, что время остановилось. Испугались все. Переговоры, которые должны были начаться, могли сорваться.

— Проверить еще раз. Каждый мешок, каждый тюк подносить сюда. Счет ведет только один человек.

— Ярче костры! Зажечь факелы! Выставить охрану! — отдавал приказы воин-орел, командир одного из отрядов: — Мы не успеем до темноты все пересчитать, Амантлан!

— Пусть воины будут готовы. Не думаю, что Кинич-Ахава соберется на нас напасть. Горожане слишком напуганы. Мы пришли слишком рано, — кривая усмешка скользнула по губам вождя. — Но я не хочу требовать больше положенного или оставлять, что принадлежит нам! Поэтому, пусть внимательно считают!

Воин-орел слегка кивнул и направился отдавать распоряжения. От себя он добавил только один приказ — окружить плотной стеной старейшин Коацаока, чтобы в случае тревоги, ни один не смог сбежать. Кремниевый Нож считал, что это нелишне.

Зажженные факелы осветили площадку, на которую сносили выкуп. Майя поминутно переглядывались, от них не ускользнули приготовления ацтеков. Когда последний тюк был сосчитан, предводитель подошел к учетчику и выслушал его доклад.

— Довольно много не хватает… — спокойно ответил Амантлан на немой вопрос старейшин Коацаока. Майя терпеливо начали сверять свои расчеты. Но ацтек оказался прав. Дело могло бы решиться мирно, но из толпы горожан полетел в сторону вождя ацтеков ком земли, сопровождавшийся выкриком:

— Чтоб вы подавились, все вам мало!.. — один резкий взмах руки Амантлана и в толпу горожан ринулся отряд воинов-ягуаров, бесцеремонно расталкивая собравшихся. Организовать свалку оказалось проще, чем успокоить взвинченных до предела майя и ацтеков, к тому же это было началом плана, который предложил Халаке-Ахава. Майя решительно не желали выдавать кричавшего, началась драка, посте пенно переросшая в резню.

Происходящее на какой-то миг ошарашило обе стороны. Майя замешкались и с ужасом поняли, что теперь резни не избежать. А ацтеки пытались сообразить, какие выгоды это им принесет, и не является ли всё это делом рук их предводителя, умеющего подстраивать подобные военные хитрости.

Многие воины не скрывали своего нетерпения, поворачивали головы в сторону Амантлана, чтобы увидеть сигнал к наступлению. Напряжение нарастало. Несколько отрядов молодых орлов, отбросив всякую осторожность, поддавшись внутреннему голосу, который призывал их завоевывать славу и почести, ринулись на врага, который оказался без руководителя, а потому напоминал скорее разрозненную толпу, чем организованное и боеспособное войско, способное отразить пока еще столь малочисленный натиск. Майя не могли решить: защищать им выкуп, или в боевом порядке отступать к стенам города, где призывно чернели распахнутые ворота (кому же это пришло в голову?!). Наконец какое-то подобие порядка им удалось организовать, и майя издали боевой клич, который должен был привести в чувства и встряхнуть растерявшихся, но не успели еще последние нерасторопные воины встать в боевой порядок, как стоявший неподвижно, Амантлан резко взмахнул рукой в направлении города. Тут же две лавины воющих ацтеков разделились и обрушили свою мощь на малочисленных противников.

Левая лавина практически моментально смяла защитников выкупа, развернув свои ряды на обороняющихся майя. Правая быстрым маршем ринулась к городским воротам, которые по-прежнему были раскрыты.

Крах войска Коацаока стал очевиден. Едва ацтеки приблизились к стенам города, навстречу им выбегали воины и ремесленники Коацаока, среди которых несся Кинич-Ахава. Шум в голове и резь в глазах заглушались болью за происходящее. Совсем недавно он пришел в себя и узнал, что кто-то спровоцировал срыв переговоров.

Авангард ацтеков и защитники города буквально сшиблись в лоб, на огромной скорости налетев друг на друга. Всюду слышались крики, страшный треск проломленных черепов, хруст костей — это работали боевые палицы ацтеков. Кровь обильно заливала тела убитых и утоптанную землю, которой уже не было видно. Сражаться приходилось стоя на поверженных и раненых.

Удушающая темнота скрывала огромные потери, которые несли обе стороны. Раненные не молили о пощаде, главным было удержать подходы к городским воротам, пока их кто-нибудь, наконец, закроет. Перед ними начала расти насыпь из человеческих тел, где смешались и мертвые и живые, где невозможно было отличить ацтека от майя, а наверху шел жестокий последний бой личной охраны Кинич-Ахава с превышающими по количеству отрядами ацтеков. Кинич-Ахава не чувствовал усталости, только злая мысль, что с таким малым отрядом ему не удержать городские ворота, и он только зря погубит людей, надоедливо билась в мозгу.

Грохот барабанов, резкий свист свирелей и громкий рев воинского клича ацтеков:

Посреди равнин

Наше сердце жаждет смерти,

От обсидианового ножа.

Жаждет наше сердце смерти,

Смерти на войне!

Сражение на подступах превращалось в бессмысленное жертвоприношение богам Анауака, имена их все чаще выкрикивались нападавшими. Инстинкт самосохранения взял верх и заставил действовать решительно в целях собственного спасения.

— Уходим в лес! — крикнул Кинич-Ахава во всю мощь своего голоса. Сражавшиеся рядом поняли и изменили направление основного удара. Ловко, быстро и неожиданно сплоченными рядами поразили они передние ряды ацтеков. Медленно, а затем всё быстрее увеличивая скорость своего продвижения, майя буквально проскользнули между городской стеной, за которой уже слышались громкие причитания жителей, подвергшихся нападению и грабежу, и горой трупов, на которой всего несколько мгновений назад они еще бились за жизнь своих близких.

Отряд Кинич — Ахава был слишком мал и не представлял угрозы для захватчиков, поэтому воины-ягуары не преследовали беглецов. К тому же потоки прохладной воды внезапно обрушились долгожданным дождем на пустынное поле битвы.

Сражение перекинулось за стены города, теперь бой шел в каждом доме, но побежденным не на что было рассчитывать: нападавшие оставляли в живых только молодых девушек и юношей, которые могли бы выдержать долгий путь в страну Анауак.

Не жаловали ацтеки и семьи, получившие охранные пластинки от Халаке-Ахава, всех сопротивляющихся захватчики безжалостно вырезали.

Предводителъ ацтеков — Амантаан спокойным шагом шел по центральной улице города, он вел себя как хозяин в своем поместье. Направлялся он к дворцу халач-виника, единственное здание в Коацаоке, окна которого еще не были освещены пожаром.

— Прекратите жечь город! — недовольно бросил победитель, понимая, что многим теперь придется ночевать под дождем на мокрой земле. Но дело было сделано, и удушающий дым, прибиваемым дождем, начал стлаться по земле. Он мешал дышать и вынудил ацтеков убраться из города до утра.

Дождь стал спасением для некоторых жителей. Они вовремя услышали шум в центральной части Коацаока и предпочли воспользоваться шансом для спасения себя, своего добра и семей. Под покровом ночи и дождя, подаренного им богами, горожане правильно рассчитали, что смогут бесприпятственно покинуть город через лазейки, оставленные для разведчиков в случае долгой осады, и укрыться в лесу.

Среди спасенных беглецов, быстро продвигающихся в лесную чащу, уверенным шагом следовала Уичаа. Именно её охранники расчищали лесные завалы и подгоняли отстающих беженцев. На вопрос, куда же они направятся, она с уверенностью отвечала:

— Домой! Митла даст нам кров! — а про себя, приложив руку к сердцу, Уичаа добавляла:

«И мой сын направится туда… У него нет другой дороги…»

ЧАСТЬ II. СТРАНА АНАУАК. ТЕНОЧТИТЛАН

Нестерпимая жара, к полудню переходящая в удушающий зной. Солнце, которое забыло, что оно дает жизнь и может быть ласковым и нежным, жалило и жгло беспощадно лучами. Они превратились в острые иглы… Пыль стояла столбом. Она проникала во все поры и мешала дышать, покрывала тела толстой с легкой желтизной коркой. Казалось, что в истощенных телах уже не осталось влаги, так их высушило солнце. Но пот всё брался и брался, не известно откуда… Вместе, пот и пыль вызывали нестерпимый зуд. Но этот природный щит стал своеобразным оберегом — он мешал коже обгорать. Он был единственным укрытием от солнца для устало бредущих пленников…

Бесконечная дорога, свист хлыстов, обжигающих обнаженные спины рабов. Веревка, безжалостно раздирающая шею до крови… Всё сливалось в какой-то непереносимый кошмар, которому не было видно конца…

Пленников Коацаока, который, как и планировали, ацтеки разрушили, не оставив камня на камне, вели спешным маршем. Победители стремились как можно быстрее добраться по Теночтитлана, где они смогли бы на любом из многочисленных рынков, известных своим разнообразием, обменять живой товар на так необходимые в обиходе предметы быта и роскоши. Самый невзрачный раб в хороший базарный день на острове Тлателалько стоил сто зерен какао, а кто не любит удивительный напиток чоколатль, к тому же хорошо приправленный огненным перцем! Если не нужно какао, то его можно обменять на глиняную посуду или теплые плащи с красивым орнаментом. Яркие перья, так необходимые для украшения головных уборов. О, боги! Что только можно получить даже за самого худосочного раба!

А рабы брели, задыхаясь, многие падали от физической усталости и нечеловеческого напряжения. Если кто-либо из них падал, то ли от усталости, то ли, что бы уже не подняться, валилась с ног вся вереница рабов, связанных одной веревкой. И тогда, шедшие сзади и спереди упавшего начинали биться в судорожных конвульсиях, от внезапно перекрывшей дыхание стянутой веревки. Помочь себе сами несчастные не могли, ибо, для пущей надежности, ацтеки связывали им руки за спиной. Видя такое, идущие налегке воины спешили спасать свое добро. Они немедленно ослабляли ошейники, но содранная кожа потом еще долго давала о себе знать…

Иш-Чель брела, как и все, стараясь осторожно ступать, но ноги не привыкли к такой нагрузке, а сандалии уже давно практически стерлись. Каждый маленький камешек посылал дикую боль в истощенное тело, если на него случайно ступала нога. Одежда висела грязным рваньем, обнажая худые плечи. До них в первые дни успело добраться солнце. Они обгорели неоднократно и покрылись струпьями от ожогов. Сильнее всего ломило спину и связанные за спиной руки. Иногда страшно хотелось умереть. Просто упасть, как многие, и больше не вставать, а ждать, когда рассерженный надсмотрщик подбежит к ней и после тщетных попыток поднять, одним взмахом своей палицы размозжит голову. И больше никаких мучений. И не будет она стоять на рынке в качестве жалкого товара для обмена. 0на — дочь грозного Кокомо!..

Но ацтеки, словно нарочно, на привалах насильно вливали в пересохшие рты живительную влагу, а некоторые собственноручно впихивали своим рабам пищу, чтобы те дошли… Чем ближе они подходили к Теночтитлану, тем ровнее становилась дорога, все больше попадалось богатых поместий пилли и селений с наемными крестьянами тлаймати. Всё больше и больше звучала ацтекская речь, если в начале пути Иш-Чель плохо понимала захватчиков, то к концу пути только отдельные слова вызывали у неё трудность.

Для некоторых рабов путь заканчивался в каком-нибудь придорожном поместье. Довольный сделкой ацтек нагружал оставшихся пленников большими тюками с выменянным добром, чем значительно снижал скорость продвижения. Этих счастливцев, оставшиеся в веренице рабы, провожали с тоской и завистью, отправляясь в неизвестность. Ведь никто не знал, как распорядятся ими хозяева, но было известно, что большую часть пленных ацтеки отправят на заклание своим кровожадным богам Уииилопочтли и Тлалоку, как того требовал обычай. И это после тех мук, которые они вынесли в дороге! Но многим было все равно, Иш-Чель иногда вглядывалась в лица молодых мужчин, которые не успели сложить головы, защищая свои семьи и дома, на них читалась решимость ни при каких обстоятельствах не служить ацтекам. Такие уверенно и добровольно примут смерть на теокалли. Другие же, утомленные дорогой и неизвестностью, переставали бороться за свою жизнь, решив поскорее оборвать ее одним ударом ацтекской дубинки.

Иш-Чель не принадлежала ни к одной из групп, она не могла объяснить даже самой себе, откуда в ней проявлялась дикая, просто животная жажда жить, невзирая на окружающий ад. Откуда, в хрупкой и всегда физически-беспомощной изнеженной женщине брались те силы, толкающие вперед, когда у хорошо подготовленных воинов, они заканчивались? Каждое утро она вставала на израненные и ноющие ноги, чтобы вновь бросить вызов злобствующему солнцу и изматывающей дороге, которые стали её личными врагами… Она решительно боролась за свою жизнь, упорно отгораживаясь от всего, что ей могло помешать выжить.

Теночтитлан появился как-то внезапно. Глазам предстала ослепительно красивая низменность, окруженная со всех сторон вершинами. Некоторые из них искрились снегом, а одна — Попокатепетль дышала, выбрасывая в лазурное небо черный дым. Через много лет Иш-Чель услышала красивейшую легенду о двух влюбленных: Истаксиуатль — девушке из знатного рода и бедном, но смелом юноше Попокатепетль. Отец девушки был против неравного брака и решил разрушить счастье влюбленных. Юношу отправили воевать и через некоторое время сообщили Истаксиуатль, что он погиб. От горя она умерла. Но воин вернулся домой невредимым. Узнав о случившемся, он взял тело девушки и ушел в горы. Где через некоторое время тоже умер от тоски. Но так велика была их скорбь и любовь, что даже боги сжалились и укрыли снежным одеялом каждое тело. Так девушка и воин стали горами. А Попокатепетль до сих пор мстит людям за смерть любимой, периодически извергая лаву и пепел.

Посреди огромного озера блестела, до боли в глазах, белоснежная огромная, пугающая своими размерами столица Анауака, утопающая в зелени.

«Прибыли» — пронесся слабый вздох временного облегчения среди рабов. Караван спустился вниз, и ацтеки начали сортировать добычу. Это послужило началом громких криков, рыданий и причитаний расстающихся навсегда родственников. Иш-Чель молча смотрела на это и, где-то в глубине души, была очень рада, что ни ей, ни её некому оплакивать и рвать и так уже истерзанное сердце. А ещё одного испытания на прочность она бы не выдержала, мелькнула неожиданная мысль: если ее богиня уберегла от гибели и во время страшного пути, то здесь не отправят сразу на жертвенник. На мгновение ей стало совершенно безразлично. Поэтому она спокойно и уверенно ступила на искусственную дамбу, ведущую в Теночтитлан, и стала с интересом рассматривать все, что попадалось ей на глаза, невольно восхищаясь, и стараясь, как любой пленный, запомнить дорогу. А вдруг пригодится?

Камни дамбы, а их было три, две виднелись вдали, соединяя город с другими берегами озера, строители плотно пригнали друг к другу. Тысячи ног, следующих в город и из него, отполировали их до зеркально блеска.

Стены домов Теночтитлана утопали в зелени садов, а легкий ветерок, доносил приятный аромат цветов, растущих прямо на воде. Ацтеки окружили остров, на котором располагались храмы, дворец правителя и дома особо знатных граждан небольшими плавучими островками, созданными руками человека. На каждом острове был построен дом в окружении сада, небольшой огород, который мог прокормить семью. Излишки отвозились на рынки по небольшим каналам между чинампе — это название Иш-Чель узнала уже потом. Каналы служили улицами этому городу из островов, а небольшие мостики соединяли каждый двор в квартал, принадлежащий отдельному роду, с определенным занятием: оружейным делом, гончарным просмыслом или другим ремесленным направлением.

Над центральным островом высилась громада Великого храма, торжественно возвышались башни, их, Иш-Чель насчитала около трех десятков, а потом бросила.

Вдоль дамбы на равном расстоянии располагались небольшие тростниковые хижины. Из одной, мимо которой они проходили, вышел ацтек. Он спокойно расправил на себе широкий расшитый пояс красного цвета и белую набедренную повязку. Откинув небрежным, но ловким жестом короткий плащ, ацтек пропустил их караван, перешел на другую сторону дамбы, спустился к озеру и отплыл на лодке, груженной охапками цветов. Хижины оказались обычным отхожим местом.

Все ближе приближался город, и вот, наконец, нога Иш-Чель ступила на твердую землю острова. Они прибыли…

Караван повернул вправо, проходя по краю большой площади, которая дальше сливалась с еще одной, а на ней возвышался Великий храм. Спутники Иш-Ч-ель потрясенно крутили головами, а их вели мимо высоких стен, за которыми слышались подбадривающие крики — судя по всему, там занимались спортом.

За следующими стенами, вдоль которых их вели, доносился такой многоголосый и характерный шум, что спутать сооружение нельзя было ни с чем — это был огромный рынок, на который немедленно свернула, отделившись от общего каравана, большая группа ацтеков с рабами.

Чем дальше от них оставалась грозная пирамида Великого храма, тем веселее становились рабы — они еще будут жить! А поэтому все, с интересом глазели на многочисленные товары, которые выставили в своих лавках прямо у жилищ торговцы и ремесленники.

Но долго любоваться товарами пленникам не дали. Воины свернули в проулок между домами, и вышли на небольшую площадку перед входом в большой дом. Задняя стена соседнего дома отбрасывала тень, и рабам разрешили разместиться перед входом, немного левее.

Надсмотрщик уверенно направился в дом, а остальные с наслаждением расположились на кратковременный отдых. За стеной, примыкающей к дому, слышались голоса, и зеленели деревья, тянуло прохладой — рядом была вода.

В дверном проеме появился надсмотрщик с пожилой женщиной, одетой в простую тонкую рубашку и юбку с красной каймой по низу подола. Из украшений на хозяйке дома, висело несколько низок бус из нефрита. Лицо выражало недовольство, что не замедлило сказаться в хриплом сердитом тоне:

— Это вы называете работниками?! Они же не в состоянии стоять на ногах! Какой из них прок, если неделю их нужно только откармливать и приводить в чувства!..

— Дорога была тяжелой, почтенная Ишто… — робко произнес надсмотрщик, знаками приказывая рабам подняться.

— Нет, в доме мне не нужны лишие рты. Зачем Амантлан направил их сюда? — почтенная Ишто еще раз придирчиво оглядела рабов, взгляд ее глаз смягчился, и женщина уже спокойно отдала приказание:

— Отведите их в поместье. А товары, — носильщики свалили, добытое добро в кучу перед домом, — занесут мои домочадцы… Что?..

Главный надсмотрщик вежливо шептал хозяйке что-то на ухо. Она выслушала и внимательно ещё раз окинула взглядом пленных, остановив его на Иш-Чель. Ее вид не принес хозяйке ожидаемого удовлетворения, а на лице отразилось недоумение, подтвержденное словами:

— Эту?

— Да, моя госпожа…

— Ну, если так сказал Амантлан… Но пусть она идет в самый дальний угол усадьбы… Мне некогда ей заниматься… А этих всех в поместье и хорошо откормить! В доме Амантлана не бывает голодных!

Отдав последнее распоряжение, почтенная Ишто раскланялась с воинами-ягуарами, которые сопровождали рабов. Пока женщина разбиралась с прибывшим добром, им из дома вынесли кукурузные лепешки и в кувшинах прохладное пульке. Как ни странно, но люди Амантлана не забыли подкрепить пищей и пивом пригорюнившихся рабов, которым предстоял долгий путь в поместье нового хозяина. Они должны были вновь пройти по улицам Теночтитлана, по дамбе и следовать вдоль озера. Рабы не знали, что загородное поместье военачальника ацтеков находится недалеко от дамбы, и приготовились к долгому пути. Так Иш-Чель рассталась с последними людьми из Коацаока.

Седовласый раб вышел из дома с десятком домочадцев-мужчин и отдал приказание заносить тюки с поживой. Когда это было выполнено, он взглянул на Иш-Чель и сокрушенно покачал головой.

— Бедная моя госпожа… — раб говорил с ней на её родном языке.

— Ты майя?! — обрадовалась Иш-Чель. Старик улыбнулся:

— Да, госпожа. Я — майя и уже десять лет в плену. Прошел вдоль и поперек огромную страну Анауак. Где только не был… Пойдем, госпожа, я отведу тебя в тихий уголок, где ты сможешь несколько дней отдохнуть, пока тебя допустят к работе в доме.

— Почему ты называешь меня госпожой?

— Такая нежная кожа, такие тонкие руки… Кто же ты, если не знатная женщина? Пойдем… — старик направился в дом. Он провел Иш-Чель через несколько комнат, чисто убранных, вывел во двор, весь засаженный цветами, который опьяняюще пахли; во дворе суетилось около двух десятков домочадцев, определить, кто из них рабы, а кто члены семьи не представлялось возможным, так как все они были заняты определенной работой. Всюду слышались шутки и веселый смех, очевидно, жилось людям Амантлана сытно и благополучно. Кое-где мелькали мрачного вида воины-ягуары, их Иш-Чель насчитала больше трех десятков и сделала вывод, что даже в самом городе ацтеки не теряли бдительность и постоянно, держали под охраной свои дома и семьи.

Дом нового хозяина Иш-Чель располагался на самом краю центрального острова. Немного места, около шести шагов в ширину было отведено внутреннему дворику, а остальное место занимали огромный сад и огород, расположенные на больших плавучих островах, соединенных между собой маленькими мостиками. Вдали виднелись аккуратные домики из кирпича, изготовленного из речного ила, крыши были покрыты тростником. Всё было добротным, чистым и прочным. Ощущалась крепкая рука рачительного хозяина или хозяйки.

Седой раб привел Иш-Чель на самый край плавучего острова, где стоял маленький, практически крохотный домик в окружении цветов.

— В этом домике никто не живет, так что располагайся, госпожа. Вода в озере чистая и теплая сегодня. Через два дня будет баня, и ты сможешь хорошо попариться… Через некоторое время я принесу тебе еду и питье.

Прощально махнув рукой, старик ушел, оставив Иш-Чель одну. Она тут же вошла в домик и осмотрелась: внутри лежало несколько пестрых циновок и одеял, в углу стоял кувшин и несколько глиняных мисок. Вот и всё. Иш-Чель вышла, разделась и окунулась в теплую воду. Ей пришлось долго откисать, пока вся дорожная грязь не ушла с её кожи. После купания она попыталась постирать свои лохмотья, но тонкая ткань ритуальной рубашки буквально расползлась, оставив в её руках лишь небольшой кусок, которым женщина решила замотать свою голову с такими приметными волосами. На голое тело Иш-Чель набросила одеяло и, укутавшись в него, облегченно задремала. О своем будущем она собиралась подумать потом, когда проснется, а сейчас её устраивало, что не нужно ни куда идти, и все оставили её в покое.

Проснулась она от чувства голода. Ей страшно хотелось есть и пить. Оглядевшись в темной хинине, она обнаружила, что уже ночь. Рядом с собой Иш-Чель нашла тарелку с кукурузой и нежными кусочками рыбы, которая, к сожалению уже остыла, но для голодного желудка была неимоверно вкусна. Не забыл старик принести ей и попить — кувшин был наполнен соком агавы. Но самое главное, ей принесли одежду: белую юбку и рубашку, та же заботливая рука положила под сложенные вещи и теплую шкуру, в которую Иш-Чель с удовольствием завернулась, когда насытилась, и легла дальше спать.

Утром её опять никто не разбудил, а только незаметно оставили пищу. В течение дня она слышала обычный шум со стороны господского дома и видела купающихся детей. Так прошло два дня. На третий пришла женщина и объяснила, что нужно вставать и идти работать.

Для начала ей предложили помогать на кухне, нужно было смолоть вручную зерна кукурузы для изготовления лепешек. Иш-Чель озабоченно смотрела на два камня, с которыми ей предстояло работать. Один был большой и плоский, а другой немного меньше. Насыпав зерна кукурузы, она принялась за работу. Очень скоро руки стали ломить до такой степени, что Иш-Чель не смогла больше сделать ни одного движения. К тому же камень, которым она растирала зерна, постоянно выскальзывал из её маленьких ладоней. Женщина, которая за ней присматривала, сокрушенно осмотрела образовавшиеся с непривычки волдыри и отправила новую рабыню восвояси, махнув рукой в сторону ее теперешнего дома.

На следующий день Иш-Чель поручили выпекать тортильи — лепешки из кукурузной муки, которую за неё кто-то смолол. Но пекаря из нее не получилось — лепешки хоть чуть-чуть, но малость подгорали с какой-нибудь стороны. Её опять отправили. Поздно вечером в домике появилась пожилая женщина, которая ведала в доме Амантлана кухней.

— Ты должна приносить хоть какую-то пользу, если нет, то никто просто так тебя кормить не будет, тебя отправят на теокалли в жертву…

Иш-Чель вздохнула и огорченно посмотрела на свои руки:

— Что же мне делать, если я ничего не умею!

— Нужно стараться, даже через силу и боль. Ты уже не госпожа. А почтенная Ишто терпеть не может лентяев — сама крутится целый день и мы должны работать. Тебе еще повезло, что ты попала в этот дом, здесь к рабам хорошо относятся. Так что не зли хозяев, найди работу по силам, поняла?

Иш-Чель кивнула, обещая выполнить советы женщины, но боги видели, что она не знала как… Единственное, что она предпринимала для своей безопасности, быть не узнанной, так это ежедневное вымазывание лица и рук сажей или илом, отчего вид её был неопрятен и не вызывал желания ацтекских стражей заигрывать с новой рабыней.

Несколько дней ее посылали работать на огороде, нужно было собрать созревшие красные плоды помидор, сладкого и острого перца. Потом она собирала и вновь высаживала фасоль.

К кухне Иш-Чель подходила только, чтобы отнести для обеда овощи. Но однажды, очевидно, от перегрева, голова её сильно закружилась, к горлу подошла тошнота, и Иш-Чель потеряла сознание, рассыпав по земле собранные овощи. Когда её привели в чувство, женщины сокрушенно покачали головой и больше на огород не отправляли.

Следующей работой был уход за домашней птицей, но она закончилась еще быстрее, чем предыдущие: Иш-Чель панически боялась входить в огороженный вольер с индюками. Птица почему-то совершенно не пожелала признавать её, и не долго думая, распахнув крылья, грозно клокоча, набрасывалась на рабыню.

Иш-Чель устала сама от своей никчемности и утомила добрую женщину, которая распоряжалась работой для рабынь.

Её самочувствие ухудшалось, но Иш-Чель мужественно держалась. Теперь ей было ради чего бороться — она ждала ребенка. Это вносило смысл в ту борьбу, которую она вела с обстоятельствами, и заставляло задуматься всерьез о своем положении.

Терпения у женщины было, хоть отбавляй, и она спокойно принималась за любую работу, которую ей предлагали. Она твердо решила, что ни за что не позволит хозяевам отправить её, как ненужную вещь, на жертвенник, а рассказов об этом она наслушалась достаточно, когда сидела вечерами со всеми рабами в общем, длинном помещении для прислуги. Теперь она была не одна, но заводить разговоры о побеге было бессмысленно, в новом положении ей было не уйти.

Последней работой, которую, по истечении недельного пребывания, ей поручили, стало поддержание огня в очагах большого дома. Более простой работы придумать было нельзя, но и она выполнялась Иш-Чель с большим трудом.

Иш-Чель огорченно смотрела на свои исколотые руки и от жалости к себе не могла удержать слезы. Разжечь огонь самое простое дело для женщины, но если ты знатная? Как сложить дрова, как их выбрать, и почему они такие разные, корявые, шершавые, просто уродство какое-то! А как их перенести? На спине? В руках? Много ведь не унесешь…

Но это еще оказывается не такая большая проблема — можно с высоко поднятой головой проходить и целый день, нося по одной ветке хвороста, что делать дальше? Как их сложить в очаг? Почему они не помещаются, чем укоротить торчащие во все стороны ветки? И почему на нее все смотрели, как на ненормальную, когда она пыталась аккуратно обломать тоненькие веточки, которые торчали во все стороны, чтобы хоть как-то выровнять это убожество. Когда мать Амантлана вооваласъ в комнату, где разожженный очаг грозился поджечь крышу дома, Иш-Чель пыталась зализать ранки от заноз.

— Твое рвение к работе разорит твоего хозяина, а меня оставит без крыши, бестолочь! — рявкнула мать хозяина и с угрюмым рабом принялась спасать положение, вытаскивая занявшиеся пламенем ветки и туша их, — Пойди, отведи её…

Пауза затягивалась так, как почтенная Ишто просто не знала, куда определить непутевую рабыню и подозревала, что нужно уточнить у сына, какие — такие «свои виды» он имел ввиду, когда оставил эту женщину доме.

Она подозревала, что не за умелые руки, но и вида новая рабыня никакого не имела, уж как мать, Ишто хорошо знала, какие женщины нравятся её сыну. Еще раз, взглянув на исправленный и мирный очаг, почтенная Ишто деловито оглядела угрюмую женщину, вид у той был виноватый, что и примирило старушку с тем ущербом, который мог быть нанесен. Кроме угрюмости, почтенную Ишто страшно раздражала непонятного цвета тряпка на голове рабыни. Решение возникло незамедлительно, решительно поджав тонкие губы, отчего крючковатый нос резко навис над губами, делая её похожей на ночную птицу, почтенная Ишто требовательно махнула рукой и приказала Иш-Чель следовать за собой:

— Я отведу тебя мыться, потому что с такой грязью поручать любую другую работу просто преступление. И попробуй только не соскрести эту грязь, буд ешь ночевать с собаками!

Нужно добавить, что для всех рабов Амантлана, которыми заправляла его мать, угроза «спать с собаками» означала практически самое страшное наказание, после которого уже следовала только казнь на теокалли.

Старая мать Амантлана была в основном очень покладистой женщиной, которая внезапно на старости лет, благодаря ратным трудам единственного сына, вдруг из жены ремесленника-гончара превратилась в мать вождя, став тем самым в ряды ацтекской знати. Старушка испуганно признавалась самой себе в том, что просто не знает, чем и как загрузить домашних рабов. Семья её так и осталась малочисленной. Заботиться приходилось только о сыне, дочерей она сумела выгодно отдать замуж. Это количество слуг казалось ей просто немыслимым, по причине огромного расхода пищи и одежды, а в этих главных вопросах домашнего хозяйства она всегда стремилась быть экономной. Она не понимала, зачем тратить такую уйму средств на содержание толпы, которая сопровождала её сына. Все увещевания Амантлана отметались ею, и она в его отсутствие пыталась устроить все на свой лад, благо сын ещё ни разу не подорвал авторитет матери, смиряясь с ее решениями, какими бы абсурдными они на его взгляд не были. Вот и теперь, не получив от сына необходимого разъяснения, куда деть эту бестолковую и ни на что негодную рабыню, она решила, что для начала ей не повредит хорошее купание. А там глядишь, сын рассмотрит эту девицу и поймет, что его «особые виды» не стоят такой худышки.

Почтенная Ишто, как страж, стояла на своем посту, внимательно следя за каждым движением Иш-Чель. Пока последняя терпеливо смывала грязь, жалея и осознавая, что теперь-то уж ацтеки точно поймут, кто перед ними. Почтенная Ишто неоднократно инструктировала рабыню, с какой силой и с каким старанием необходимо отмывать ту или иную часть тела, подозрительно разглядывая проступаюшую светлую кожу. Когда же, отмыв волосы, Иш-Чель откинула их назад, то она увидела нечто напоминающее испуг на лице своей хозяйки, что вызвало у неё самой кривую усмешку — пугаться следовало ей, а не ее хозяйке. Почтенная Ишто пришла в себя, когда рабыня надела новую рубашку. Женщина перестала быть уродиной, теперь была понятна и грязь и рваные тряпки. Очевидно, сын знал, что имел ввиду, когда говорил о своих «особых видах».

Внезапно встретившись, взглядом с рабыней, почтенная Ишто вздрогнула, ощутив неприятное предчувствие будущих событий, явно или косвенно связанных с этой красивой женщиной. Слишком много было в ней необычного, старая женщина едва удержала свои руки, которые произвольно от неё, потянулись к засиявшим на мгновение волнистым бронзовым прядям.

— Спаси нас всех, наша Змеиная мать, — прошептала почтенная Ишто, с подозрением рассматривая одетую рабыню, — Коатликуэ, великая богиня, с такой красотой ты заморочишь голову моему сыну!..

— Мне он не нужен, у меня есть муж…

— Как же, как же! Муж. Где он твой муж? — Иш-Чель осеклась, вспомнив, что ей совершенно не следует раскрывать кто она. Но хозяйка уже возмущенно фыркала, оскорбляясь за сына:

— Вы посмотрите, он ей не нужен! Это тебе-то, рабыне? Да вы счастливы запрыгнуть к нему в постель сами, только бы не работать! Да, если уж знатные женщины не дают ему прохода, то уж о рабыне и говорить нечего! Но смотри мне, я своего сына в обиду не дам, живо пойдешь у меня к собакам! Ага!

— Он мне не нужен!

— А кто выторговал к себе особое отношение? Мой сын приказал не давать тебе никакой работы, когда уходил, но что толку держать бездельников в доме? А ты-то уж точно ничего не умеешь! Кем ты была? Твои руки мягкие, на них нет мозолей, ты ничего не смыслишь даже в собственном мытье, только не говори, что ты была знатной женщиной, не хватало мне ещё заботы обучать тебя, как нужно работать! Только этого мне не хватало!

— Должна вас огорчить, хозяйка, но вы правы, я ничего не умею делать. Я выросла в богатой семье и умею только приказывать рабам и распределять между ними работу! — обе женщины стояли, упрев руки в бока, со стороны было похоже, что они вот-вот начнут бить друг друга кулаками. Но тут почтенную женщину словно осенило, ей удалось поймать шальную мысль. В лице новой рабыни она усмотрела своё спасение от домашней неразберихи. Ведь точно, знатные женщины обучаются распределять всю работу между рабами и следить за распорядком в таких больших домах, как этот новый дом, выстроенный год назад Амантланом, где должно быть положено начало их, теперь уже знатному роду.

— Ты это умеешь?.. — подозрительно прищурилась почтенная Ишто, рабыня утвердительно кивнула, — Ну хоть что-то ты умеешь делать, хвала богам! Хоть одной зубной болью меньше! Вот с завтрашнего дня ты и приступишь к своим обязанностям. Почти все рабы у нас твои соплеменники, есть несколько человек тласкаланцев, но, они все служат моему сыну, ты с ними сталкиваться не будешь… — постепенно разговор принимал деловой оборот, и обе женщины мирно направились к дому, тихо и чинно определяясь со следующим днем. Старая женщина была несказанно рада сбросить с себя тяготы распределения домашней работы. Иш-Чель же могла на какой-то миг поверить, что сможет затеряться в этой семье. А, имея возможность видеть и говорить с рабами-майя, найти возможность выбраться из Анауака. Эти мысли настолько захлестнули её, что она едва слышала назойливые наставления почтенной Ишто.

Иш-Чель боялась вспугнуть неожиданную удачу, но назойливое воображение услужливо рисовало ей одну за другой картины освобождения. Иш-Чель с первых же минут плена понимала, что никогда не сможет смириться со своим положением рабыни. Гордая кровь правителей Кокомо взывала к свободе, а потому она была очень рада, что хоть в малой степени ей так повезло, и она получит, по сравнению с положением других рабов — майя, огромную возможность спасти себя и помочь своим соплеменникам. Её не испугало, и ни на минуту не смутило то, что они находятся в самом сердце страны Анауак, что до родных мест многие и многие дни, недели, месяцы тяжелейшего пути. Желание попасть домой поглощало все. Она надеялась, что сможет найти в доме Амантлана единомышленников, не сомневаясь, что в каждом рабе — майя теплица надежда вернуться домой.

Остальная половина дня прошла в спокойной и плодотворной беседе с хозяйкой. Смирив свою гордыню, это Иш-Чель за несколько месяцев научилась делать успешно, она внимательно и терпеливо выслушала длинный рассказ почтенной Ишто. Которая с гордостью поведала, как ее сын стал сначала простым воином, затем в конфедерации племен занял почетное место в совете старейшин, а уж после покорения долины и военным вождем ацтеков. Старая Ишто так чистосердечно гордилась своим сыном, что не обращала внимания на временами хмурившуюся рабыню.

Иш-Чель постаралась хорошо запомнить немногочисленные привычки своего хозяина и его матери, поражаясь, как же мало нужно человеку, совсем недавно занимавшему положение на ступень выше раба, чтобы обрести привычки и замашки коренной знати Теночтитлана. Иш-Чель узнала, что её хозяин, поступив на службу воином и, отказавшись продолжить гончарное дело отца, поменял свое имя, но на какое! Словно в насмешку гордой потомственной знати Теночтитлана, он взял себе новое имя, которое прямо говорило о его происхождении. Амантлан — один из районов, называемых здесь мейкаотль, где проживали одни ремесленники со своими семьями, а его отец не был даже в совете рода, не говоря уже о том, чтобы быть старейшиной рода. Воистину задиристости её новому хозяину не занимать. А то, что он выбился из самых низов и достиг практически вершины власти (выше него стоял только верховный вождь ацтеков — Ицкоатль), говорило о его уме и неординарности. Добиться такого мог только человек, обладающий сильной волей и неограниченной жаждой власти. Насколько Иш-Чель знала, все эти качества в избытке составляли сущность ее хозяина, а, следовательно, это был очень опасный человек, которого в будущем ей предстояло перехитрить, чтобы получить свободу.

Погруженная в свои тревожные мысли, Иш-Чель, старалась не заснуть. Она ожидала возвращения Амантлана, который еще рано утром отправился к тлатоани — дворец правителя Теночтитлана Ицкоатля на совет или пир, устроенный в честь его возвращения. Было уже заполночь, когда грохот барабанов и визг флейт известил о его прибытии.

Казалось, что от такого шума проснулся весь квартал, и стражи порядка немедленно арестуют нарушителей спокойствия, которые во всю охрипшую глотку распевали:

Вечной славой покрыт

Наш город Теночтитлан.

Никто в нем не боится смерти —

Вот в чем наша слава!

Вот появление нашего бога!

Помните это, о знатные!

Не забывайте никогда!

Кто может завоевать Теночтитлан?

Кто осмелится сотрясти основание небес?

Нашими стрелами,

Нашими щитами существует город!

Стоит навеки Теночтитлан!

Слава Амантлану! Слава вождю ягуаров!..

Иш-Чель поняла, что это продолжение чествования героя, то есть ее хозяина, а поэтому никому и ничего не грозит, несмотря на строгие нравы, царящие в городе. Когда шум стих, послышалось сонное бормотание проснувшейся Ишто. Слов разобрать было нельзя, но по интонации голоса Амантлана Иш-Чель догадалась, что он явно хорошо нагрузился опьяняющим напитком октли.

Едва Иш-Чель услышала его тяжелые шаги, внутренне сжалась в комок. А, чтобы уставшие за день от беготни по дому ноги не дрожали, прислонилась к прохладной стене. Так она встретила Амантлана.

Он вошел. Достаточно было беглого взгляда, чтобы определить — её хозяин в плохом настроении. Хмурый. Шаги тяжелые. Взгляд всегда живых черных глаз замутнен выпитым октли. Крупным шагом он пересек комнату и остановился у злополучного очага, уже потухшего по невнимательности Иш-Чель. Пожал плечами. Присел. Спокойно, как ни в чем не бывало, словно всю жизнь только и занимался этим, отобрал мелкие веточки, быстро уложил их в пепел, нашел тлеющие угольки и разжег, добавив тем самым свет и тепло в комнату. Занимаясь столь неблагородным делом, Амантлан сердито бубнил что-то себе под нос, совершенно не удостаивая рабыню своим вниманием. Иш-Чель с трудом разобрала:

— Что за народ эти женщины… дай рабыню, так она не так работает… как будто мне не все равно, как она работает… Это что, воин, которого надо учить воевать? Или у меня нет больше забот, как заниматься домашними делами! Тоже придумала, нашла ещё управителя!.. И что это за рабыни теперь пошли? Воду носить не умеют, есть готовить — отравишься, очаг разжечь — дом сгорит! — Иш-Чель догадалась, что последние слова явно относились к ней, но продолжала молчать, ожидая, что же последует дальше.

Амантлан продолжал сидеть на корточках у весело горевшего очага, через несколько минут он покачнулся, и Иш-чель на какой-то миг показалась, что он свалится в огонь. Очевидно, она тихо ойкнула, чем и привлекла его внимание. Глаза Амантлана открылись, он бросил взгляд через левое плечо, мгновение, и он отметил, что рабыня отмыта и переодета. Кажется, даже вместо её живописной тряпки на голове чистая холстина. Лениво он распрямился и встал, чтобы взять кувшин с водой, стоявший на полке, где Иш-Чель приготовила ему поздний ужин из жареной курицы и маисовых лепешек. От его внимательного взгляда не укрылось, что женщина вздрогнула и невольно сильнее вжалась в стену.

— Перегородка тонкая, женщина, если ты так будешь жаться к ней, то проломишь дыру в комнату моей матери, а еще одного разговора с ней я не выдержу… — Амантлан отхлебнул прямо из кувшина, продолжая смотреть на Иш-Чель в упор.

— Ты, наверное, не ела? Присоединяйся, нам хватит… Хм, я сегодня совсем не в настроении… кстати, по твоей вине. Ты меня боишься?

Получив в ответ только молчание, Амантлан вновь пожал плечами, взял одну лепешку, отломил приличный кусок курицы и направился к ней, с трудом переставляя ноги.

— Послушай, в моем доме тебе нечего бояться, а меня тем более, особенно сейчас — я слишком устал. Эй, может, ты не будешь молчать? — он протянул ей часть своего ужина и терпеливо ждал, пока она соизволит его взять.

— Хм, открою тебе большой секрет — в моем доме не бьют рабов… — он лукаво улыбнулся и продолжил, по-прежнему держа еду, — Вижу, что для тебя это не секрет… А ты не знаешь, что рабы должны выполнять приказы?.. Я тебе приказываю: ешь! Ты должна есть. Говорю: «Работай!» И ты должна работать…

Миролюбивое настроение Амантлана постепенно улетучивалось. Он начал терять терпение. Откусив от отвергнутого рабыней ужина приличный кусок мяса, почти не жуя, проглотил и, уже не скрывая раздражения, мрачно проговорил:

— Ты — рабыня… Ты должна гордиться, что попала в мой дом. Сыта. Одета. Под моей защитой! Ты что, язык проглотила? Приказываю тебе говорить!

— Я — рабыня?

— Да. — Амантлан невольно обрадовался, что рабыня заговорила, ее молчание его угнетало.

— И чему же я должна радоваться? Тому, что ты лишил меня всего?

— Подожди, женщина, ты должна гордиться — ты живешь в доме Амантлана, предводителя храбрых… Я не простой человек… У меня много тлаймати, я немного богат. К тому же ты будешь работать в доме, а не на полях, — Амантлан прикрыл на секунду глаза. До чего же ему хотелось спать! Но умытое лицо рабыни нравилось ему, да и фигура была умеренно округлой. И он решил слегка, только слегка, провести разведку, боясь, что сон сморит его.

— Эй, женщина, не говори мне, что тебе не нравятся богатые мужчины! Никогда в это не поверю. Вам всегда нужно подавать богатого, самого умного, самого смелого… Ха, вот только этого человек добивается в пожилом возрасте! А тебе повезло. Я молод. Я не женат, — голова Амантлана сделала гордый кивок. — Щедр. Добр…

Запнувшееся перечисление достоинств вызвало у Иш-Чель улыбку.

— Я могу даже сделать так, что ты вообще не будешь работать. Да, я богат, и могу себе это позволить, у меня много тлаймати, ну, ты понимаешь, это те, кто платит мне дань…

— Я не шлюха, господин. Это их ты можешь купить, рассказывая о своем богатстве… — Иш-Чель гордо отвернулась. Амантлан совершенно не обратил внимания на ее слова и осторожно дотронулся до её платка на голове, замечая странный испуг. Женщина попыталась увернуться. И, чтобы развеять напряжение, упорно стягивая с неё платок, он пошутил:

— Ты лысая, да? Никогда не видел лысой женщины…

Если бы Амантлан был трезв, то он давно бы уже махнул рукой на эту тряпку на её голове, но выпитое октли делало его развязнее, и решительным жестом он сорвал с неё крепко завязанный платок. Сорвал и опешил. Хмель прошел в один миг, словно боясь обжечься, он коснулся горящих мягких прядей. Теперь ему стало понятно, почему она не может разжигать огонь в очаге, но имело смысл уточнить, чтобы не осталось никаких сомнений:

— Ты — Иш-Чель — Радуга майя? — ей не оставалось ничего, как кивнуть, подписывая тем самым себе приговор. Она внимательно следила за Амантланом, понимая, что все её планы на побег сейчас могут рухнуть, но где-то в глубине души она не хотела расставаться с надеждой на спасение, вновь обращаясь с молитвой к своей богине — покровительнице. Правая рука Амантлана потянулась к переносице, на мгновение задержалась там, но под пристальным взглядом Иш-Чель, резко была отброшена, Амантлан пытался лихорадочно собраться с мыслями.

— Кто знает?

— Твоя мать и, думаю, рабы — майя…

— Моя мать будет молчать… Рабы тоже, может быть, какое-то время… Уверяю тебя, — резко пресек он её негодование по поводу своих последних слов, — за свободу, совсем недолго… В этом мире каждый думает только о себе!

— Как ты можешь так говорить?! Не все такие, как ты!

— Разумеется. Я иногда должен думать не только о себе, но и о других, — он с интересом прикоснулся к её волосам, ощущая их шелковистость. Перебирая пальцами пышные пряди, он наблюдал, как на них играют отблески огня. Его лицо постепенно смягчилось.

— Но речь не обо мне, а о тебе.

— Я — знатная женщина…

— Лучше бы ты была последней шлюхой… Поверь, я совершенно не хотел тебя обидеть! Ты — жена Кинич-Ахава, и этим все сказано. Если надеешься на радушный прием Ицкоатля и старейшин, то не отличаешься глубоким умом.

— И что же меня, по-твоему, ждет? Ты так уверял меня, что я нахожусь под такой сильной защитой! — в глазах Амантлана мелькнула грусть.

— Нет… Жена нашего врага не может быть под моей защитой. Женщина, к сожалению, ты обречена… Тебя заберут у меня после решения совета старейшин и принесут в жертву на теокалли, — грусть в глазах мужчины не уходила. Иш-Чель начала бить дрожь. Амантлан сделал попытку её успокоить, высказав предположение, которое страшно возмутило женщину.

— Может, ты и проживешь, пока я поймаю твоего мужа…

— Ты никогда его не поймаешь!

— Кто здесь сомневается в моем умении?

— Пока ты, своей болтливостью подтвердил только одно лишь звание оратора! — Иш-Чель была напугана обрисованной перспективой, она прекрасно понимала, что Амантлан прав и ни в чем её не обманул. Но очень уж хотелось напоследок ему досадить.

— Эй, женщина, ты меня, кажется, хочешь разозлить, да? Не будь глупой индюшкой, я ведь единственный человек в Теночтитлане, который испытывает к тебе симпатию. Поэтому усмири свой язык! — Амантлан явно обиделся.

— Какая мне разница, испытываешь ты ко мне симпатию или нет, если у меня один путь — на теокалли!

— Ну почему, я ведь еще хорошо не подумал… Скажи, а я тебе совсем не нравлюсь? — изумлению Иш-Чель не было предела, она сдержалась, но ответ получился довольно жестким:

— Совсем!

— Тогда — только теокалли!

— Что ж, у каждого своя дорога!

— Кажется, у тебя она, женщина, никогда не кончается. Жаль, что я тебе не нравлюсь…

— А что бы это изменило?

— Пока не знаю… Вернее будет сказать, я тебя не знаю… — он опять восторженно перебирал её волосы. — Но жаль уложить на камень живую радугу.

— Так помоги мне!..

— Всё дело в том, женщина, что если… я… соберусь… тебе… помочь, — тут он вообще замолчал. Иш-Чель не могла понять, что это: он подыскивает слова или сомневается в разумности своих предположений. Амантлан сделал паузу, потому что сам себе не веря, прислушивался к своим словам, ловил ускользающий их смысл. Не верил, что он может вообще такое произнести, не говоря уже о том, что это необходимо будет претворить в жизнь. Он пытался усиленно прогнать остатки хмеля от выпитого октли, осознавая с трудом, что может такое вообще предположить:

— Я вынужден буду сделать это просто так, испортить себе жизнь и свое будущее. Ради чего?

— И действительно, ради чего? — последняя надежда рушилась, и придерживать язык не имело смысла, — Ради какой-то рабыни, когда вы их сотнями загоняете на теокалли вашего Уицилопочтли ежедневно!

— Но-но! 0 богах будем говорить почтительно! Хотя, я бы предпочел иметь лишние рабочие руки, но богам нужно жертвовать лучшее… А ты, пока лучшее, что я встречал в своей жизни! Как жаль…

— Сомневаюсь.

— Да. Ты — редкая, красивая собственность… Хм… Неужели я тебе совсем не нравлюсь? — Амантлан сделал тщетную попытку очаровать её своей улыбкой, но Иш-Чель было совершенно не до того.

— Нет. Даже если у меня будет выбор: лечь на твою подстилку или на жертвенный камень… Я лягу на жертвенный камень!

— Боги! Ради чего?! Ради твоей безграничной любви к мужу?! К этому счастливцу, который и пальцем не пошевелил, когда жрецы отправляли тебя, его жену, на теокалли!..

— Откуда Вы это знаете?!

— У меня хорошие осведомители. Я даже знаю, почему тебя отправили на теокалли — это был заговор против тебя и правителя Коацаока, — Иш-Чель упорно молчала, а он, не дождавшись ответа, ещё более рассерженный, продолжил — Его не было рядом с тобой тогда, нет его и сейчас. Неужели ты до сих пор не поняла, что я единственный, кто может тебя спасти?..

— Но ценой, которая меня не устраивает, — ее оглушили слова Амантлана. Вот в чем дело, значит, слухи о заговоре имели место, и Кинич-Ахава ни при каких обстоятельствах не смог бы ее спасти. Получается он не виноват в случившемся? Тогда это многое объясняет!

— Женщина, забудь о своей прошлой жизни, её нельзя вернуть, посмотри на все это со стороны… Тебе крупно повезло, что ты попала именно ко мне в дом…

— Я все это уже слышала. Я не лягу в твою постель добровольно.

— Согласен. Обстоятельства вынудят тебя, — широкая улыбка осветила лицо мужчины, но тут же была испорчена гневом женщины:

— Ты просто… похотливый пес!

— Ну — ну, глупая индюшка, сохраняй верность тому, кто тебя предал!

— Он спасал город!

— Город?.. А как же ты, твоя любовь. И город, напомни мне, что с ним стало?.. Отдать свою женщину на растерзание жрецам ради города, а… как потом с этим жить?! — Амантлан грубо встряхнул Иш-Чель за плечи и заставил её смотреть ему прямо в глаза, которые горели и злостью, и болью, но губы уже кривила насмешливая улыбка:

— За свое нужно драться! — руки его ослабили силу, а голос перешел во вкрадчивый шепот, нежное поглаживание напряженных плеч дарило теплую ласку, — Ты называешь это любовью? Нет, это предательство, женщина…

Он упоенно вдыхал пряный запах её волос, продолжая держать в своих крепких руках. Наклонив голову, сделал слабую попытку найти губы. Иш-Чель резко дернулась и вырвалась, гордо вскинув голову:

— Я не изменю своего решения!

— Угу, я же говорю, что ты — глупая индюшка! Ты уже мертва, давно мертва для него… может быть он уже даже женился на другой. Говорят он сейчас у сапотеков в Митле… — Амантлан пожал плечами, ему страшно надоело с ней спорить, а ещё больше он хотел спать. Иш-Чель даже и сообразить не успела, как ее хозяин повалился на свою постель и мирно засопел, впав в глубокий хмельной сон.

Иш-Чель тихо вышла и прошла на половину, где размещались рабы. Они все мирно спали. Только тихая жаркая ночь была ее подругой и собеседницей, пока она не забылась тяжелым сном, свернувшись на жесткой подстилке, вспоминая о красочных обещаниях Амантлана. Только глубокая ненависть к нему останавливала её от решительного шага сделать выбор в его пользу. Амантлан ошибался, если считал, что её удерживала любовь к Кинич-Ахава. То, что она для него мертва, и их дороги разошлись навсегда, это она знала, но ей просто страшно хотелось домой. И обида, недоумение по поводу предательства мужа отступали. Он не предавал ее, он не мог поступить иначе! Он защищал город, свой народ. Просто это заговор. Если бы она смогла пообщаться со своей богиней, увидеть все, понять, что произошло, как поступить. Но прошло много времени, а дар входить в потусторонний мир все не восстанавливался. Она не могла пробиться через невидимую стену, которая постоянно возникала, стоило ей сделать попытку войти в транс.

Утро не принесло облегчения и не рассеяло её сомнений. Вопрос о том, что с ней будет, оставался открытым. Его нужно было решать. Иш-Чель понимала, что Совет старейшин Теночтитлана не допустит, чтобы она находилась в доме Амантлана как простая рабыня. Едва только станет известно, кто она — ее заберут. Хозяин был прав, ей необходимо покровительство могущественного человека, но даже оно ее не спасет. Ей нужно войти в семью своих врагов полноправным членом, тогда их с ребенком защитит закон. Ребенок!.. Ее хозяин ничего не знал о ребенке! Ацтек никогда не притронется к своей жене, вынашивающей ребенка, пока малышу не исполнится пять лет, так гласил один из законов страны Анауак! Поэтому многие знатные люди имели по несколько жен. Да, возможно в этом будет выход из создавшегося положения, но как использовать то, что она знает?!

Если она ему уступит и станет его наложницей, ожидающей ребенка, то это уже какой — никакой, но сдвиг в лучшую сторону. Однако ей противна была сама мысль о том, чтобы разделить с Амантланом постель, тут мелькнула мысль, что этим она может ему отомстить, пусть думает, что это его ребенок! Тогда у малыша будет все!.. А, что всё? 0н станет ацтеком, будет презрительно относиться к своей матери, которую подняли со дна ямы, нет, на это она не пойдет! Тем более, когда ребенок вырастет, то обагрит руки в крови своих кровных братьев — майя. Но должен же быть выход!

«Спокойно!» — приказала она себе, — «Я должна все хорошо обдумать. У меня есть еще время».

Но она ошибалась. Едва Амантлан открыл глаза, как вспомнил, кто находится у него в доме. Сложности никогда его не пугали, они лишь только разжигали в нем азарт. Он любил бросать вызов судьбе, и в настоящий момент обрадовался, что сможет занятно провести время, оставшееся до очередного похода. «Терпеть не могу скуки, вот уж позабавлюсь!» — радостно потирал он руки, выходя из своей комнаты, и, натыкаясь на предмет своего развлечения. Женщина несла ворох одеял в комнату его матери.

Абсолютно не церемонясь, но не грубо, он быстро втянул к себе спешившую женщину. Резко вздернув подбородок, Иш-Чель попыталась оказать сопротивление, которое только развеселило Амантлана: добыча едва доставала ему до плеча:

— Я подумал, что ты могла изменить свое решение…

— Какое еще решение? — Иш-Чель чувствовала себя спеленатым младенцем в руках строгой няньки, но, тем не менее, пыталась барахтаться и освободиться, чем еще больше разжигала к себе интерес, мужчина принял её сопротивление за игру, легкое кокетство.

— Ну — же, дорогая, ты такая мягкая и хрупкая, — он коснулся легким поцелуем ее шеи, чем вызвал бурю негодования, это его только рассмешило:

— Прекрасно! Ты мне нравишься, и я тебе тоже!

— Убери от меня руки!

— Что…

— Немедленно отпусти меня!

— Ничего не понимаю… — её сопротивление перестало напоминать шутливое заигрывание, и он отпустил женщину, но не выпустил ее руки. Внимательно заглянул в ясные глаза и, к своему удивлению, увидел в них стоявшие слезы, готовые вот-вот скатиться по раскрасневшимся щекам.

— Я причинил тебе боль… — она отрицательно мотнула головой и закусила нижнюю губу, злясь на саму себя, что так глупо не совладала с собой, упустила такой шанс. Амантлан выпустил её руки и легко погладил по правой щеке. Прикосновение было успокаивающим, что еще больше разозлило Иш-Чель.

— Я не собирался тебя обидеть. Скоро ты привыкнешь и…

— Меня заберут из твоего дома.

— Да. Я как-то совершенно упустил это из виду. Тогда тебе действительно не за чем нравиться мне. Иди, выполняй свою работу и прикажи, пусть принесут мне поесть! — Амантлан равнодушно потянулся, словно её здесь не было, и спокойно пошел к озеру.

«Вот ведь дура!» — обругала Иш-Чель себя. «Подвернулся такой, удобный случай, так нет же!»

Она готова была взвыть от досады, как же ей выпутаться? На что надеяться? 0дним за другим самые безумные планы откидывались. Она не могла совершить побег днем — её никуда не выпускали. Ночью дамба, соединяющая остров с материком, тщательно охранялась патрулями и была хорошо освещена, да и вообще она уже не помнила дороги к ней; рядом с их чинампе было много лодок, но ночью их тоже охраняли. Ацтеки и дома жили как на войне, всегда готовые к любым неожиданностям. Плыть вплавь по темной воде, не зная глубины и дальности плаванья, она не рискнула бы даже и днем. Попасть иноземцу в очень хорошо охраняемую страну Анауак было невозможно, а о том, чтобы её покинуть не было и речи.

Улучшать положение необходимо было здесь, и как можно быстрее. Но она не представляла как, очевидно, единственное спасение — хозяин, которого она так опрометчиво оттолкнула! Это в её положении! Иш-Чель перебрала все ругательные слова, которые знала и могла бы применить к себе и своей глупости, но это не могло помочь.

Устав за день, она не могла уснуть и мешала спать соседкам, постоянно поворачиваясь с бока на бок, но самым страшным было не это, и даже не изнуряющие бесконечные мысли. Ужас посетил её в тот момент, когда мать Амантлана в очередной раз увидела, что ей стало плохо после приема пищи. Ишто не стала тратить силы на объяснения с рабыней, а прямиком направилась к сыну.

Разговор почтенная Ишто начала весьма необычно — она залепила своему сыну увесистую оплеуху. К своему несчастью, Амантлан сидел на циновке и правил боевой нож. Реакция сына — безмерное удивление не смогли поколебать её веры в свою правоту, к тому же ей редко удавалось теперь наказать сына за его проделки.

Амантлан от неожиданного удара вскочил на ноги и удивленно посмотрел на мать, а она стояла перед ним, упрев руки в бока, всем видом говоря, что сейчас начнется крупный скандал.

— За что? — сдерживая смех, спросил Амантлан, рука невольно потянулась и потерла место удара. Старость не отняла силы у почтенной женщины, а это радовало.

— А ты не знаешь? — ласковый тон матери его насторожил.

— Ну — у… Есть… — Амантлан терялся в догадках.

— Вот именно, что — есть! В нашем роду ни один мужчина, а они все были мужчинами, не позволял своим детям рождаться, где попало!

— Да. А я здесь причем?

— Если бы ты был ни при чем, то я не стала бы с тобой разговаривать, нашла бы с кем вести этот разговор!

— И все же, мне очень даже кажется, что ты ошибаешься, матушка.

— Амантлан, я молчала, когда ты крутил любовь с женщинами из дворца…

— Матушка, зачем же так громко? — Амантлан оглянулся, но слуг под дверью не оказалось, он успокоился.

— Затем, что ты забываешь свой прямой долг! У тебя три сестры и ни одного брата, а ты не заимел ни одной жены!

— О, нет, я этого не вынесу! Ты снова начинаешь морочить мне голову о наследниках?! Я уже тебе говорил, что не могу пока жениться!

— Если ты не можешь жениться, то нечего было заводить детей и приводить их мать в наш дом!

После слов Ишто повисла тишина. Амантлан настолько был поражен, что не мог найти подходящих слов. Получалось, что… Он не мог поверить в слова матери, но не доверять ей он так же не мог.

— Давай, матушка, выясним это спокойно и обстоятельно, — он вежливо усадил мать, и сам занял удобное положение, немного поодаль, потому что достаточно хорошо знал ее горячий нрав — одной оплеухи за несколько лет ему было вполне достаточно.

— Какая женщина и, что за дети?

— Твоя женщина и твой ребенок!

— Кто же моя женщина?

— Ха, у тебя, их так много…

— Скажем так, о ком ты говоришь?

— Об этой твоей рабыне — майя, на которую у тебя были свои виды, — Ишто утвердительно кивнула и удовлетворенно отметила растерянное выражение на лице сына. Амантлан встал, нерешительно отбросил длинные волосы на спину и внимательно посмотрел матери в глаза:

— Унеё будет ребенок?

— Да, но это пока не слишком очевидно. Поэтому не стоит вести себя так, словно ничего не происходит.

— Хорошо. Спасибо. Я сам разберусь! — твердо взяв мать под руку, он буквально вытолкал её из своей комнаты и опустил занавес из шкур. Ишто не пыталась протестовать, потому что знала — это бесполезно. Амантлан поступит только так, как посчитает нужным.

Ощущая тревогу где-то в глубине души, он несколько раз измерил помещение шагами, пытаясь привести мысли в порядок. Слишком много не увязывалось с этой рабыней. Известие о ребенке, огорчило его, но в этом чувстве большую роль играл чисто мужской эгоизм. Рабыня нравилась ему, но нравилась как красивая редкая вещь, попавшая в руки. Если бы она принадлежала любой ацтекской семье, он, не раздумывая, взял бы её в жены. Ему нравилось её сопротивление, он не сомневался, что оно долго не продлится, и получал от этой игры удовольствие. Скольких женщин, ему удалось добиться, благодаря терпению! Но появление ребенка всё меняло, как и редкая внешность рабыни, не говоря уж о её происхождении.

Прежде всего, он попытался вспомнить, его ли это ребенок. Кроме ночи, которая была несколько дней назад, когда он оказался слишком пьян, вместе они не оставались. По крайней мере, он хорошо помнил все эти встречи и то, что во время них ничего не произошло. Получается, он не мог нести ответственность за ребёнка… Это был не его ребенок.

Решительно Амантлан выглянул наружу и громко крикнул:

— Иш-Чель!

Через некоторое время она вошла, глядя ему в глаза несколько смело для рабыни. Хозяин стоял у окна, в пол-оборота к ней и был чем-то встревожен. «Меня отдают! ' — мелькнула тревожная мысль. Она попыталась заглушить панику, уже заранее уговаривая себя смириться.

— Ты ждешь ребенка? — не в привычке Амантлана было ходить вокруг да около.

— Да.

— Ты знаешь, кто его отец? — она утвердительно кивнула.

— Это случилось в ту ночь, когда мы захватили Коацаок?

— Нет. Это ребенок моего мужа.

— У тебя нет мужа, женщина!.. Значит это ребенок Кинич-Ахава. Занятно! И что же мне теперь с тобой делать?!

— Отправить меня домой!

— Да, конечно! — согласился Амантлан, едва сдерживая свое раздражение — Ребенок, вернее, его появление будет немедленным тебе приговором. Я не смогу спасти двоих!

Иш-Чель почувствовала, что её хозяин начинает злиться. Вот только на кого? А он действительно чувствовал, как гнев постепенно нарастает. Больше всего он не любил быть беспомощным, когда от него ничего не зависит.

— Господин, — обратилась к нему она, выбрав, как ей казалось, самую приемлемую форму для обращения, — Почему вы не хотите получить за меня выкуп? Я понимаю, что моего мужа найти невозможно, но у меня есть семья, я из…

— Выкуп?.. И кто же будет платить его?

— Моя семья, — её убежденность заинтриговала Амантлана.

— Я уже много раз повторял тебе, что у тебя нет мужа и семьи. Повторю еще раз, Анауак воюет, вернее, закончил войну с Коацаоком… На месте города руины и бродячие собаки. Может быть, они соберут за тебя выкуп?

— Коацаок — город моего мужа, — Амантлан поморщился, сам не понимая, почему ему неприятно упоминание о Кинич-Ахава, как о муже. Он для него был пока непобежденным противником, которого он, Амантлан, разбил, но не уничтожил.

— Я происхожу из семьи Кокомо. Думаю, что это имя для тебя, что-то должно значить?

— Конечно, братоубийство, обман, распри, захват чужих и дружественных городов, — четко, без запинки отрапортовал Амантлан. Иш-Чель смутилась, характеристика была верной, но ей было неприятно, что из прозвучавших слов ни одно не было положительным.

— Можно подумать, что ацтеки ведут себя иначе!

— Разумеется, нет, но никто и не пытается рассчитывать на нас, если мы этого не обещаем.

— Какой бы ты не представлял мою семью, но — она моя, и ей будет небезразлична моя судьба.

— Сомневаюсь, женщина. За тебя, как это водится, отработали и никто никому не должен. Я не прав?

— Да отработали. Но я — дочь Кокомо. И меня не оставят в неволе…

— Значит я могу получить выкуп?

— Конечно! Мой господин, нужно только отправить послов…

— А ты не подумала, женщина, что такие вопросы решает тлатоани, а не я? И еще не известно, как он посмотрит на то, что я укрыл такую знатную пленницу. Что Кинич-Ахава бродит в лесах, и послы могут попасть ему в руки? Мне ведь известно, что именно тебе выпал жребий взойти на теокалли, чтобы спасти Коацаок, как утверждали ваши жрецы. Ты уверена, что Кинич-Ахава захочет, чтобы ты была жива?

— Но выкуп будет платить мой отец и братья, почему…

— Если наш тлатоани поверит в этот выкуп и пошлет послов к Кокомо, а твоя семья заплатит, что с этого буду иметь я? Я тебя отобрал у своих воинов, кормил, не обижал и останусь ни с чем?

— Но ты и так богат! Господин…

— Это, бессмыслица. Я не пошлю послов и не скажу тлатоани!

— Тогда ты будешь изменником!

— А вот и нет — я защищаю свою собственность!

— Но, мой господин…

— Довольно женщина! Я не собираюсь давать тебе обещаний, которые не смогу выполнить. Тлатоани не нужен никакой выкуп, это раз. Во-вторых, если к нему обратиться с такой смешной просьбой, то он найдет, конечно, выгоду для страны, только тебе от этого не станет легче. Я понял, чего ты добиваешься — ты хочешь, чтобы тебя признали знатной пленницей, а не рабыней. Так вот, может быть у Кокомо или Кинич-Ахава, случись такое, были бы другие мысли на этот счет, но ты в Анауаке, в Теночтитлане, а это все меняет!

— Что меняет?!

— Тебя никто никогда не признает даже заложницей! Какую выгоду ты представляешь для моей страны?! Как жена Кинич-Ахава?! Никакой! А верить в твои рассказы, что ты дочь Кокомо… Ну и что? Нет, конечно, тлатоани любит красивых женщин, а если я тебе противен, то может быть тебе понравиться быть одной из его наложниц, но это еще не известно, будешь ты наложницей или обычной рабыней!

— Почему вы не хотите мне поверить?!

— А зачем? Почему я должен верить какой-то рабыне? Где в этом выгода? Мне вот кажется, что я больше потеряю! Повторяю, твой дом здесь, под моей защитой!

— Но недавно мне было сказано, что, как только будет известно кто я, меня заберут у Вас!

— Да, не отрицаю.

— Ничего не понимаю! Какой же выход?!

— Убедить меня, что ты мне нужна, — после недолгого раздумья, глядя на неё в упор, смущая, спокойно произнес Амантлан, тем самым, обрезая все пути отступления. Чем больше он смотрел на свою рабыню, тем больше она ему нравилась, хотя он и пытался как-то сопротивляться, но обаяние этой женщины всё больше и больше опутывало его. Да, она была иной, совершенно не похожей на женщин ацтеков. Слишком смелая, порой вызывающая и одновременно такая беззащитная.

Слова Амантлана смутили её, и он это понял. Они стояли друг напротив друга и смотрели прямо в глаза. Перед ним были два чистых ясных озера, а перед ней темная непроглядная тьма, с какими-то дикими путающими огнями. Откровенность взглядов смутила их обоих, прямолинейность слов заставила женщину покраснеть.

— Ты ведь могла меня убедить, что ребенок мой, почему ты этого не сделала? — прервал он неловкое молчание, отводя глаза.

— Я не люблю лгать. Гораздо лучше, правда. Я надеялась убедить.

— Но ты меня не убедила.

— Может быть, все же…

— Нет. Я буду тверд в своем решении, женщина.

— Но я не могу…

— А я не зверь, я могу и подождать.

— Пять лет?!

— Ты не жена, не наложница.

— А кто же я тогда буду?

— Просто моя прихоть, мое желание… Все довольно, иди и думай… У тебя нет работы?! Пусть принесут мне тилматли, я еду к тлатоани, ступай, женщина, и пусть готовят каноэ! — Амантлан спокойно повернулся к окошку и стал смотреть в сад. Он не хотел больше продолжать их спор, не хотел признаваться себе, что не допустит, чтобы Иш-Чель просто так исчезла из его жизни. Он понимал безвыходность ситуации, в которую загнал женщину. Отказаться от нее ему было тяжело, а почему, он не знал, да и не хотел об этом задумываться. Слишком уж сложными становились их взаимоотношения, а он любил простоту, и легкость, которую ему легко дарили многочисленные женщины знатных семейств.

Разгоряченный беседой с Иш-Чель, Амантлан поначалу собирался поехать к одной из своих знакомых, но потом отчего-то раздумал, чем весьма озадачил своих гребцов, которые впервые без цели блуждали по озеру. Едва доплыв до одного знакомого чинампе, по указанию хозяина они сворачивали буквально в противоположную сторону. Амантлан все думал и думал, и никак не мог привести свои мысли в порядок. Но решение развеяться и провести вечер приятно, не покидало его, и тогда он решил, что следует посетить друга — главного советника тлатоани Тлакаелеля. В мирной и тихой беседе с мудрым человеком он сможет успокоить свои пляшущие мысли.

Чинампе Тлакаелеля находилось рядом с дворцом тлатоани, который мог призвать своего преданного советника в любой момент.

Смуглый раб проворно привязал каноэ и помог выйти Амантлану, которого давно знал. Да и кто его не знал в Теночтитлане! Даже стражи порядка не смели остановить его процессию, как бы сильно не досаждал свист свирелей сопровождавших.

Тлакаелель был молодым мужчиной с очень живыми глазами. В Совете Ицкоатля он слыл человеком просвещенным и упрямым, но чрезвычайно находчивым, что не раз спасало его от неминуемого гнева тлатоани, которому он приходился племянником. Многих удивляло, что Тлакаелель довольствуется титулом Сиуакоатля — Советник, и не пытается стать тлатоани. А он имел полное право — кто, как не брат Чимальпопоки и Мотекусомы Ильуикомина, имел на это право! Но титул Сиуакоатль был напоминанием об упорной борьбе за власть и свободу ацтеков, к тому же он напоминал Тлакаелелю о его молодых годах, когда тот был жрецом богини Сиуакоатль и о первом тлатоани ацтекского народа Акамапичтли.

Что такое власть? Что такое тлатоани? Что такое мудрый советник императорских кровей? Кто сможет усомниться в его мудрых и дальновидных предложениях? Тлакаелель предпочитал оставаться позади трона и оттуда править страной и людьми. У правителя нет тайных знаний жрецов, зачем ему математика и звезды? Когда тлатоани Ицкоатлю заниматься вычислениями или проверять исторические тексты? Вот он и правит, советуясь с самым мудрым человеком в государстве — Тлакаелелем. Так кто истинный тлатоани? Конечно же, Тлакаелель. Да и как можно отказаться от умения думать?

Потратив много времени, он понял — гражданам не хватает знаний самого главного — они не знают своей истории; и тогда, Тлакаелель объявил всем, что их племенной бог Уицилопочтли, который вел народ ацтеков к свободе, достоин стать на один уровень с древними богами: Тлалоком и Кетцалькоатлем.

Именно он, Тлакаелель, объяснил людям, что Солнце будет продолжать жить на небе, дарить свет и тепло всему живому, если будет ежедневно получать дары от своих верных и любящих детей — ацтеков. Они должны постоянно благодарить богов за счастливую жизнь и жертвовать самым дорогим — а, что может быть дороже жизни? Врагов несметное колличество, не признающих бога Уицилопочтли, их учителя, ведущего ацтеков по всем терниям жизни, тысячи тысяч… Значит, ацтекам, исполняющим волю бога Уицилопочтли, нужно идти и нести эти знания, свою правду; и пусть, хотя бы на жертвенном камне, подарив свою кровь и жизнь, эти грешники познают истину и послужат их великому богу Уицилопочтли!

Затем, Тлакаелель задумался о том, что такое государство. Он понимал, что образование, которое получают пилли, не нужно простому народу. Народу нужно сильное и справедливое управление — это могло дать только государство. И тогда, Тлакаелель предложил своему народу строго регламентированную жизнь. Жизнь по строгим законам и правилам, которая помогла бы ацтекам существовать в гармонии с богами и природой, и благодарить мудрого Сиуакоатля.

Амантлана он любил как брата, ему нравилась его напористость и уверенность. Дружба их была крепка, проверена годами. Не раз, попадая в сложную ситуацию, Амантлан прибегал к совету друга, и никогда не был разочарован.

Тлакаелель сидел один и просматривал древние книги ацтеков — Кодексы, временами он сокрушенно покачивал головой и недовольно цокал языком, явно чем-то недовольный. Он работал над историей своего народа.

Приезд Амантлана разогнал суровые складки между бровей Тлакаелеля — он был искренне рад их встрече, к тому же они не виделись с момента осады Коацаока. Скрывая нетерпение узнать о походе как можно больше, Тлакаелель радостно поприветствовал друга. Затем приказал принести фрукты, удобно устроил его на циновке, и только тогда приступил к расспросам.

Амантлан терпеливо рассказал советнику о своей стратегии, о поведении майя, о выкупе, о том, как сорвалось соглашение, о своем недовольстве предводителями отрядов. В общем, это был привычный для них обоих, отчет в котором пытались найти выигрышные стороны и предусмотреть то, что могло помешать в будущем.

Долгая беседа затянулась за полночь, Амантлан надеялся, что его уверенные ответы не дадут повода заподозрить о той сумятице, что была в голове. Тлакаелель, если бы его не занимали собственные мысли, даже не будучи провидцем, обратил бы внимание на состояние друга, но его беспокоила история ацтеков, которая не выходила у него из головы. Полученные ответы ему понравились своей обстоятельностью. Как всегда Амантлан был точен и краток в своих докладах. После выкуренной трубки Тлакаелель испытствующе посмотрел на Амантлана и, указав на аккуратно лежащие перед ними свитки, сказал:

— Пока ты был в походе, я перечитал наши Кодексы, — Тлакаелель сделал паузу, — Я нашел много совершенно неверных, я бы сказал, искаженных фактов в нашей истории и хочу все это переписать.

— Но Кодексы писались достойными людьми, разве такое возможно?

— Понимаешь, друг мой, любое событие можно преподнести по-разному, в зависимости от отношения к нему. Если тебе что-то из пищи нравилось в детстве, то совершенно не обязательно, что это нравится тебе сейчас!

— Прости мудрейший, но ведь вкус еды от этого не меняется, все зависит от того, кто готовит пищу и что мне нужно в данный момент!

— Вот именно, ты улавливаешь мою мысль! Наша история писалась достойными людьми, но в то время как мы относились к себе? Обычные изгнанники, которые искали пристанище. Без земли, в постоянных поисках пищи, крова… Кто мы были тогда? Люди, готовые за маисовую лепешку работать весь день! Какое место занимали в этом мире, и чем мы стали сейчас?! Каким богам молились, что знали об окружающем нас мире? Поэтому, я и считаю, что пришло время переписать историю нашего народа… Понимаешь, есть места, которые меня просто пугают. Мы — строители Теночтитлана, мы — покорители Анауака! А в этой истории мы показаны слабыми, покорными рабами. Что скажут наши потомки, прочтя такие записи? — Тлакоелель сокрушенно покачал головой.

— Но ведь это правда, мудрейший, мы такими и были!

— Нашу историю правильно поймет только образованный и мудрый человек, для основной массы народа, которое уже родилось и родится через поколение это вредные книги и их нужно сжечь немедленно!

— Что плохого гордиться нашими предками, которые нашли силы подняться? Которые не только мужественно отстояли свое право на свободу, но и построили такой величественный город! Да что город, государство, перед которым скоро склонится весь мир!

— Еще раз повторю, ты так и не уловил мою мысль! Подумай на досуге. Мы строим новое, могущественное государство, а оно должно быть с чистой историей, последовательно описывающей наше возвышение, наше становление, но не годы унижения! Это повредит восприятию будущих поколений нас, как великих воителей. И, в какой-то мере, может, я предполагаю, спровоцировать в дальнейшем смуту. Смотри, где гарантии, что какое-нибудь племя жалких, покоренных нами сейчас народов не захочет совершить то, что сделали мы? Где гарантия, что кому-то из нынешних вождей не прийдет в голову повторить этот наш славный опыт? Мы можем говорить сколько угодно, что могущественны, что принесли в долину порядок, религию. Регламент жизни и правил, законы расписан для целых поколений, но только мудрые не будут спать спокойно. Нужно всегда предусматривать возможность бунта и ликвидировать еще в зародыше то, что его может возмутить. Мы обязаны думать о будущем, о нашей стране, наших сегодняшних трудах! Вот именно потому и нужно переписать старые Кодексы, пока не так-то много молодых учеников их изучило, а то, что затем они будут сравнивать и рассказывать устно, что ж это может принять образы красивых легенд. А легенды, как правило, только придадут поэтическую красоту прошлому. Сделают его загадочным и интересным. Но не смогут принести вред и разрушить то, что мы создаем! — Амантлан задумался. Это не нравилось ему. Он уважал Тлакаелеля, его гениальные мысли. Но, правда, должна быть правдой, а не легендой, рассказанной старой няней. Тлакаелель, наконец, обратил внимание на легкую задумчивость, совершенно не свойственную Амантлану, а значит, друга что-то беспокоило. И это что-то не касалось их разговора о Кодексах.

— Тебя тревожат посторонние мысли, друг мой, поделись со мною. Это о новом походе на отоми?

— От тебя ничего не скроешь! — после небольшой заминки улыбнулся Амантлан, раздумывая, говорить правду другу или найти выход самому:

— Меня тревожит, только не смейся, женщина.

— Я попытаюсь удержаться от смеха, но неужели нашлась красавица, которая проникла в твое сердце, Амантлан. Интересно, кому это удалось?

— Это не совсем так, Тлакаелель, сердце мое свободно, но…

— Но красавица не дает проходу, а её родственники стремятся заключить выгодный брак.

— Нет. Я даже не знаю, как это объяснить. Все слишком глупо.

— Значит интересно, рассказывай!

— Я привез рабыню. Очень красивую, да что там красивую, она не такая, как все. У неё волосы чуть темнее солнечных лучей, а глаза как два озера, кожа как снег на Попокатепетле.

— Амантлан, таких женщин не бывает.

— К сожалению, такая женщина сейчас в моем доме.

— А почему ты сожалеешь? Получить в добыче редкую красавицу, признайся, ты преувеличил немного, да?!

— Нет. Она такая, как я её описал. Что за игра богов! Но она такая. И к тому же жена Кинич-Ахава — халач-виника Коацаока. Но это еще не все, сама она из семьи Кокомо — правителей Майяпана. И характер её это подтверждает!

— Забавно, пожалуй, даже слишком. Но что тебя больше всего удручает, я не вижу причин для беспокойства.

— Я, возможно, тоже бы не видел, но не знаю, как это объяснить!

— Друг мой, она — твоя добыча, теперь Теночтитлан ее дом. В чем дело?

— Пойми, Тлакаелель, я беспокоюсь за неё, я не хочу, чтобы её у меня забрали!

— А почему ее должны у тебя забрать, ты что серьезно, говорил мне об огненных волосах?

— Да. Я не могу допустить…

— Но подожди, столь редкую рабыню тебе не позволят держать у себя, дело даже не в Кинич-Ахава и не в Кокомо. Ты должен был сразу же привести её и подарить нашему тлатоани! Это измена!3ачем тебе лишние неприятности!

— Должен был, но не подарил, сам не знаю почему.

— Друг мой, если она рабыня, неужели ты до сих пор не смог утолить своего желания? Я не понимаю тебя! Любой редкий экземпляр нужно дарить тлатоани или богам!

— В том-то и дело, что я сам себя не понимаю, — отвернулся от друга Амантлан. Теперь он точно знал, что, не понимая себя, он не сможет разобраться с Иш-Чель.

— Но ты должен завтра же отвести девушку в подарок тлатоани! Сними с себя эту головную боль!

— Она предлагала мне выкуп за себя…

— Ерунда! Никакого выкупа!

— Она ждет ребенка, — выложил Амантлан последний камень из-за пазухи.

— Вот как… — опешил Ттакаелель. — Твоего наследника? Нет ничего ужаснее, что первенец у тебя будет от рабыни, Амантлан, да, это горе!

Потом Амачтлан часто думал, почему он не открыл своему другу, что ребенок у рабыни не его, почему позволил запутать себя еще больше, но не находил ответа. Тогда ему казалось, что главное — это сохранить редкую рабыню в своей собственности. Решение Тлакаелеля повергло его в ужас:

— Тогда, друг мои, выход один — женись на ней, освободи ее перед этим и все! Конечно, это вызовет недовольство некоторых старейшин, но тебе это постепенно простится, правда, путь наверх будет закрыт. Вот, что значит молодость и неосмотрительность!

— Я… — попытался оправдаться Амантлан, но понял, что это бесполезно. Попытайся он теперь опровергнуть обман и тогда совершенно упадет в главах уважаемого человека, мнением которого он очень дорожил.

— Надеюсь, что твоя рабыня действительно так хороша, что стоит тех разочарований, которые она мне доставила!

— В этом — ты можешь быть спокоен. Она удивит и восхитит любого!

— Что ж, тогда ищи успокоение в этом! — Тлакаелель даже не пытался скрыть своего разочарования. Очень огорчил его друг своим опрометчивым поступком.

Амантлан усмехнулся, он представил вновь весь дневной разговор с Иш-Чель и свое глупое положение.

«Женись! А если она этого не захочет? Собственно, а я этого хочу ли?!»

Все было сказано, еще более разочарованный и злой Амантлан стал собираться домой. Для него уже давно стало понятно, что его привязанность к рабыне проявилась, прежде всего, из эгоистических соображений.

Тема, затронутая Тлакаелелем в разговоре, взволновала Амантлана. Он впервые сомневался в правоте друга. Возможно, как всегда, мудрый советник преследовал великие цели, видел будущее далеко впереди, но просто так переписывать историю народа, Амантлан считал преступлением. Зачем же ее искажать? А любое исправление — это искажение драгоценных слов, неоспоримых реальных фактов.

Достойные люди писали столько лет правду об их тяжелой жизни, скитаниях и ошибках, без одобрения совета старейшин не записывалось ничего. Старейшины обсуждали и принимали решение, достоин ли какой-либо факт быть внесенным в Кодексы. Ничто не ускользало от их внимания. Особенно все считали важными данные об их прошлой жизни при угнетателях. Сам факт, что униженные ацтеки посмели восстать, мог и вызывал только уважение и почитание потомков. А дальнейший захват власти — сколько полегло народа, сколько сил стоило эту власть центролизовать и удержать. Страницы Кодекса о построении их государства заставляли гордиться предками. И вот здесь, сейчас, просто так, одному, пусть самому-самому мудрому и образованному человеку в государстве, вдруг пришло в голову, что в Кодексах может содержаться то, что не будет вызывать восторг потомков.

Но люди жили, что же придумывать их жизнь заново? Но для чего? А пройдет еще несколько десятков лет, будет новый мудрый советник тлатоани, и снова перепишут историю? Как же так! Получается, что его дети и внуки никогда не узнают правды?! Как можно допустить, чтобы каждый преходящий к власти брался судить и переиначивать исторические факты? Хорошо, что в настоящий момент еще живы те, кто помнит хоть что-то, бережно передает по крупицам свои знания, и их так же бережно записывают в Кодексы, дополняя, а не вычеркивая. Над решением этой проблемы нужно было подумать и поступить по совести, по его совести, так как именно он представляет. Возможно, впервые, пойти против Тлакаелеля. Амантлан не представлял, как он будет решать эту проблему, но знал, что не позволит уничтожить старые Кодексы.

Грустные мысли еще больше, усугубили его плохое настроение. Он понял, что никакая прогулка не развеет их, пока не будет обговорено положение странной женщины, появившейся в его доме.

Но, прежде всего ему предстояло решить, что хочет он. К несчастью, ответа на этот вопрос у него не было, а потому он недовольно ворочался на жестковатых досках каноэ, которое направлялось к его загородному дому.

Становилось все темнее. Прозрачная вода озера, вечернее благоухание садов чинампе приятно пьянило своим ароматом, постепенно успокаивая. Мысли стали принимать более мирное, направление. Ему пришлось согласиться с тем, что предложение Тлакаелеля (всё-таки мудрец!) было самым верным — он может спасти рабыню, сделав своей женой. Но тогда действительно летели в пропасть долгие годы его упорного продвижения наверх.

Амантлан понимал горечь друга, который вкладывал в его продвижение столько сил. А сколько усердия пришлось приложить ему — Амантлану, чтобы стать одним из четырех военачальников Анауака! Он — сын простого ремесленника прошел весь путь от воина-ягуара, забыв, что такое спать на мягкой постели, стал гордостью своей страны и вот… теперь одним решением откинет себя, сам, вниз! Какая беспечность! Воистину в детстве он сделал правильное решение, сбежав из телъпочкалли, потому что, даже повзрослев, совершенно не способен стать мудрецом. Вот уж тламатиниме, не мучались бы от неразрешимого для него вопроса.

— О, боги!

Точно, он попал под какие-то чары! Как же он мог забыть о Шочи! Его прекрасная гордая Шочи — сестра Ицкоатля.

Амантлан почувствовал себя совершенным негодяем — два года он добивался внимания сестры тлатоани. Добился её любви, которая давала ему новые перспективы, а теперь совершенно не вписывалась в его новые планы.

Руки Амантлана невольно сжали голову, действуя как бы самостоятельно от него. Тонкие пальцы надавили переносицу, затем сжались, и крепкий кулак внушительно ударил, хозяина в высокий лоб. Еще раз, подтверждая его полную растерянность.

Рабыня могла подождать, к тому же сам он совершенно не знал, что ему делать. А вот Шочи могла и не простить его отсутствия. Он был в городе уже неделю, а до сих пор не появился в её саду. И тут Амантлан понял, что ему совершенно не хочется встречаться с девушкой.

Мотнув головой, он взглянул на звездное небо и огорченно вздохнул, пытаясь отогнать переплетение мыслей. Ситуация, в какую он сам себя загнал, начала обретать четкие линии.

«Что же я имею? Если продолжать морочить голову сестре тлатоани, можно либо с ним породниться, либо, если у Ицкоатля имеются свои виды на будущее сестры, попасть в еще большую яму. Еще несколько дней и тлатоанй явно кто-то донесет о редкой рабыне, и тогда мне никак не объяснить, почему я задержался и не подарил ее своему правителю. Ситуация хуже не придумаешь… Тут уж действительно, пахнет изменой. Это я-то изменник! Вот глупость! Только у меня достаточно врагов, которые постараются извлечь из этого выгоду и окончательно меня уничтожить. Пожалуй, дело даже и не в том, что я не хочу её отдавать. Пожалуй, это даже и поздно… Наверняка тлатоани уже доложили обо всем, а он теперь выжидает, проверяет, как долго я буду бездействовать! Хорошо еще, что меня не отправили сразу же в новый поход. Боги! А, что же будет тогда с рабыней?! Ведь через десять дней я выступаю на тарасков! Этот поход затянется на много месяцев, скорее всего я вернусь, когда женщина уже родит… Просто замечательно! У меня совершенно не осталось времени! Хотя, что мне обдумывать? Только то, как убедить эту упрямую курицу добровольно выйти за меня замуж! Какое простое дело! Лучше несколько походов на тарасков!»

Каноэ коснулось скалистого берега — он прибыл в свой загородный дом, который купил у одного обедневшего пилли. Тому необходимо было рассчитаться с долгами, а его кредитор не желал иметь столь огромное имение. Пилли с трудом нашел на него охотника, который смог предложить пару десятков рабов и драгоценностей в придачу. Вполне разменная оплата.

Очертания белого здания светлели из-за деревьев, и многочисленных благоухающих кустов. Стояла тишина, наверное, все уже спали. Сначала Амантлан направился на женскую половину, где спали рабы, но потом передумал — он слишком устал и, к тому же, еще окончательно не успел убедить самого себя в необходимости жениться. Как ни абсурдно, но в душе он не мог не поиздеваться над собой, причем весьма едко, напомнив, как часто его хотели женить на самых красивых женщинах Теночтитлана, а теперь он сам вынужден уговаривать какую-то рабыню стать его женой. Ситуация достойная насмешки. Что ж он сам, вернее, откуда-то взявшаяся жадность, поставили его в эти нелепые условия. Но игра еще не проиграна! Кто его знает, возможно, она действительно родственница правителя Майяпана?! А это уже сулит некоторые интересные перспективы.

«Что ж, в любом положении, даже наихудшем, но всегда можно найти положительные стороны. Ведь я — любимец богов!» — с этой мыслью Амантлан отправился спать, отложив все дела на утро. Проснулся Амантлан от тихого шороха слуги, который принес ему завтрак, как всегда в одно и то же время.

День военачальника начинался с физических упражнений на центральном стадионе Теночтитлана, где он проводил почти половину светового дня, затем следовало посещение казарм воинов-ягуаров, не обзаведшихся своим домом и не обремененных семейными проблемами.

Разминаясь на стадионе, Амантлан никак не мог сосредоточиться на физических упражнениях, мысль об Иш-Челъ неотступно сидела в голове. Его раздирало желание сохранить женщину у себя, как редкую вещь, но он признавал, что за этим скрываются и другие чувства, ему не свойственные. Рабыня все больше нравилась ему, а это само по себе было чем-то новым, раздражало и не устраивало. То, что женщина оказывала сопротивление, не стоило особого внимания; заслуживало внимания другое — она рождала в нем желание защитить, уберечь, да и что там скрывать, он хотел ей нравиться! Чем не нравился самому себе…

Пока она не появилась, в его жизни существовало довольно большое количество женщин, но главное место занимала прекрасная сестра тлатоани — Шочи. Он постарался приложить массу усилий, чтобы привлечь к себе её внимание, увлек её, постоянно рисковал остаться без головы. Мало ли, как отнесется Ицкоатль к любовным делам своей родственницы. Но Амантлану не запрещали оказывать девушке внимание, тем не менее, правитель не заводил серьезных разговоров об их браке. Возможно, он хотел выдать сестру за кого-нибудь из многочисленных правителей дружественных городов, а может быть, ждал, когда сами молодые люди обратятся к нему. Правителя устраивали тайные свидания, которые не бросали тень на его семью. Амантлан не сомневался, что тлатоани известно обо всех его посещениях Шочи. И вот теперь, если он женится на Иш-Чель, то она станет его главной женой, а ребенок, который родится — его наследником. Взять Шочи второй женой значило нанести кровную обиду своему правителю, потому что Амантлан не был хозяином даже самого маленького никчемного города — государства. Тогда, при некоторых обстоятельствах его бы не спросили, просто навязали необходимый дипломатический брак.

Он злился, да так злился, что в глазах темнело, но выхода не находил. Оставалось теперь конкретно выяснить свои чувства к Шочи. Она ему нужна, или он стремился к ней только из-за ее положения? Это было сделать куда проще, чем понять свои намерения к новой рабыне. Проще, чем объяснить то тепло, которое растекалось по его телу, когда она стояла рядом и смотрела на него своими чистыми глазами… Он действительно боялся увлечься майяской женщиной, и в этом мог себе признаться — он никогда не стремился испытывать глубокие чувства. Но необычная женщина затрагивала его сердце, переворачивала все представления о взаимоотношениях с противоположным полом, пыталась установить свои правила взаимоотношений. Временами ему казалось, что и ведет она себя не как рабыня! И это ему в ней нравилось… В который раз Амантлан начинал думать о Шочи, но почему-то в его мысли постоянно вторгалась Иш-Чель!

Отчаявшись разобраться самостоятельно, ацтек решительно направился к женщине, которая его уже давно ждала, там он надеялся отвлечься от рабыни. Присутствие прекрасной Шочи обязательно направит его на правильную дорогу!

Но как же он ошибался…

Шочи встретила его в своих покоях, которые выходили прямо в сад, что было удобно для их тайных встреч. Стройная, высокая, гибкая, как тонкий прутик, она обвилась вокруг него, едва он вошел, прижавшись к нему своим упругим телом, от чего его руки были вынуждены обнять ее.

— Ты так долго не шел, мой Храбрый Ягуар… — голос был приятно мелодичен, его не портили легкие хриплые нотки, они придавали ему некоторую скрытую сексуальность. Шочи не скрывала своей любви, её глаза горели страстью и откровенно говорили о желании обладать им. Она любила в нем всё: его статную фигуру, покрытую шрамами, длинные густые волосы, резкие черты крупного лица и эти черные глаза под тяжелыми веками, которые одни только могли одновременно приласкать её и заставить дрожать от желания, окутать невидимым покрывалом любви…

Руки женщины пробежались по его напряженной спине, даря негу и ласку, запутались в его волосах, поднявшись к лицу, которое было таким строгим и сосредоточенным, а глаза грустными… Ласка сделала свое дело, глаза Амантлана зажглись и утонули в темном омуте по имени Шочи… Однако через мгновение его пронзило иное желание, ему страстно захотелось, чтобы другие руки, те, которые он никогда не знал, были на его плечах… Горячие губы слились с его губами и были желанны, но… ему хотелось других губ. Шочи почувствовала его напряжение и приложила все силы, чтобы он не смог её оттолкнуть, а наоборот вновь стал прежним. Она увлекла его на ложе и, не позволив ни на секунду отвлечься, отдалась своим неукротимым желаниям, которые так всегда восхищали её мужчину.

Только насытившись им сполна, она позволила Амантлану отстраниться, и задала волнующий ее вопрос:

— Ты больше меня не любишь? — горькая усмешка пробежала по губам Амантлана, он задал себе вопрос: «Неужели я так быстро и так сильно увлекся рабыней, что это даже Шочи поняла?»

Женщина напряженно ждала, обеспокоено вглядываясь в черты, которые так хорошо знала, но которые приобрели теперь какую-то таинственность. Амантлан молчал, потому что не знал, что ей ответить, но Шочи поняла. Первым её желанием было выгнать его прочь. Ревность оглушила женщину. Но она не могла позволить выиграть сопернице.

— Зачем же ты пришел?

«И, правда, зачем?»

— Разве так прощаются? Или ты просто меня решил помучить?

— Нет.

— Что же тебя гнетет? Тебе надоели наши тайные встречи? Ты хочешь меня взять в жены, но думаешь, что Ицкоатль меня не отдаст?

— Я действительно думаю, что Ицкоатль собирается отдать тебя за какого-нибудь правителя союзных городов, Шочи.

— Почему же ты сам его не спросишь? Боишься получить отказ? Может быть, мне самой поговорить с тлатоани?

— Нет. Просто в моей жизни произошли изменения, которые не устроят ни тлатоани, ни тебя, ни даже меня.

— Что это за изменения?

— Есть женщина, очень редкой красоты. Я захватил ее в походе, она ждет ребенка и мне она дорога… — Амантлан не мог заставлять Шочи мучиться догадками, поэтому он выложил ей всё, скрыв, что ребенок Иш-Челъ не от него. Результатом был бурный гнев любовницы:

— Твоя жадность не имеет предела, Амантлан! Ты на всё хочешь положить свою лапу! Ты нарушил закон! Ты разрушил свое и мое будущее!.. И всё это из-за неуемного, беспредельного желания обладать тем, что не имеет правитель! Ты понимаешь, что это измена, дорогой мой Ягуар?

— Кому я изменил? Тебе?

— Я — сестра тлатоани!

— И что дальше? Ты во всеуслышанье объявишь, что была моей женщиной два года? А теперь из ревности раскрываешь измену?

— Эти два года ты морочил мне голову!

— Ну, нет, мои намерения были тебе ясны с самого начала, дорогая! Да я стремился приблизиться к тлатоани, и если бы он разрешил наш брак, с удовольствием стал бы твоим мужем! Но тебе хотелось, чтобы я сам поднялся с низов… Скажи, я говорю ложь? Ты все время ждала, когда же простой ягуар станет тем, чем он стал сейчас. А, может быть, ты бы потешила свое самолюбие только тогда, когда бы меня избрали главным советником тлатоани? Только тогда ты бы открыто заявила о своей любви?!

— Да, я хотела, чтобы ты занял подобающее тебе место!

— Хвала богам, что в этом я не обязан тебе ничем!

— Ошибаешься, если бы ты не хотел меня добиться, то никогда бы не поднялся ваше старейшины мейкаотля, да и то в старости, если бы дожил до подобающего возраста!

— Возможно, но что это меняет. Мы все равно расстаемся…

— Никогда!

— В тебе говорит разочарование и гнев, Шочи, но посмотри правде в глаза: тлатоани никогда не отдаст мне тебя второй женой. Это не возможно даже по политическим соображениям… А мне нужно создавать семью. Тебе сейчас больно, но могло бы быть еще хуже, если бы тебя отдали другому мужчине в самый разгар наших отношений…

— Ооо! Тогда было бы больно тебе!

— Шочи, признайся, наши отношения ни к чему не приведут. Ты не можешь так долго оставаться не замужем. Все это вопрос времени…

— Я отомщу тебе, Амантлан… — тихо прошептала Шочи и поднялась с ложа, которое какой-то час назад было свидетелем их бурной страсти.

— Не стоит, дорогая… Я ведь действительно желал тебя, к сожалению, это было слишком давно…

— Ты не будешь с ней счастлив, Амантлан, она чужая, она не знает тебя так, как знаю я, ты — её хозяин!

— Став моей женой, она перестанет быть рабыней.

Шочи подошла к окну, Амантлан стал одеваться. Ему было неприятно уходить вот так, он понимал, что во всем его вина, но втайне радовался, что смог, пусть и таким путем, но развязаться с дочерью тлатоани и перестать ходить по лезвию ножа, рискуя навлечь на себя гнев правителя. Оказывается ему легко расстаться с любовницей, легко отказаться от тщеславных планов, легко идти другой дорогой.

Может быть, у него действительно нет сердца, как утверждала Шочи. А увлечение рабыней просто блажь, которая пройдет, когда он насытится ею? Но закон запрещал близость с беременной женщиной, и воздержание должно было продлиться пять лет. Кто его знает, возможно, он успеет погибнуть в каком-нибудь походе. Кто же тогда продолжит его род? 3абавно — сын Кинич-Ахава. Что ж, он всегда успеет жениться еще много раз, столько, сколько ему вздумается. Желающих пойти на брак с ним хоть отбавляй, так что он всегда успеет выбрать своего наследника.

А незнакомое чувство толкало его вперед и гнало домой. Ему очень хотелось оказаться рядом с женщиной, которая ему нравилась, хотя бы под одной крышей.

Итогом дня стало его твердое решение оформить Иш-Чель свободу и заключить с ней брак. Он, разумеется, не собирался сообщать женщине, что освобождает ее — она немедленно потребовала бы ее отпустить. Он решил уговорить Иш-Чель добровольно дать согласие на брак.

Но это предстояло сделать утром.

К сожалению, новый день не принес Амантлану удовлетворения. Иш-Чель выслушала его предложение, но дала твердый отказ, веря, что она имеет право быть заложницей, и её выкупят, дело лишь во времени.

Споры их становились с каждым днем всё жарче: Амантлан опасался, что Шочи выполнит свою угрозу и женщину нельзя будет спасти.

Он испробовал все средства, которые знал, чтобы переубедить упрямую рабыню. Но она не сдавалась, твердо стояла на своем. Иш-Чель доказывала, что она может рассчитывать на положение заложницы, а не рабыни. И тогда он решился применить пусть жестокое, но верное и последнее средство, чтобы сломить это сопротивление и упрямство. Да, он покажет ей уродцев великого оратора, людей с белым цветом кожи, тремя руками, карликов. Она увидит, что ее ждет в этом зверинце!

Иш-Чель помогала женщинам плести циновки для дома, пальцы были уже исколоты, и она их постоянно облизывала, чтобы снять ноющую боль и сделать передышку.

Амантлан остолбенел, застав ее, осторожно слизывающую капельку крови на уколотом пальце. Алый язычок скользил через белоснежные зубы и нежно касался красного от уколов кончика пальца. Готовые слова замерли и не сорвались с губ. Он вновь осознал всю ужасную незащищенность стойкой женщины, которую ему предстояло побороть силой своего разума. Очевидно, нужно будет применить всё свое ораторское мастерство…

— Одевайся, женщина, ты идешь со мной! — удивленно вскинутые ясные глаза вновь повторили свой немой вопрос: «А мы не все еще выяснили?»

Как бы отвечая, он спокойно добавил:

— Мне нужно кое-что тебе показать, может быть, ты тогда перестанешь быть такой упрямой и прислушаешься к голосу рассудка… Я жду тебя.

Одеваться? Наверное, он имел ввиду, что она должна надеть на голову покрывало, чтобы прохожие не оборачивались, завидя странный цвет волос. Тяжело вздохнув, Иш-Чель исполнила приказание хозяина. У неё не было желания продолжать их спор, и выносить, она должна была признаться, корректные домогательства хозяина. Ей было все равно у кого быть рабыней.

Несколько дней назад в Теночтитлане праздновали Ксокотль Хуэтци — праздник падающего плода, Иш-Чель довелось быть в городе и наблюдать эту жуткую церемонию. Над теокалли поднимался черный дым, ветер разносил жуткий смрад по всему городу от заживо сжигаемых пленников. Удивленная, что не слышит страшных криков, Иш-Чель спросила рабыню — майя, почему они молчат.

— Им дали волшебный напиток забвения… плоды не могут разговаривать… — Передернув плечами, Иш-Чель постаралась как можно быстрее оказаться в загородном имении Амантлана.

Воспоминания о недавнем празднике порядком портили настроение и не вызывали желания посещать город, в котором еще витал запах сожженных человеческих тел. Она надеялась, что Амантлан повезет её в другое место, но узкая красиво украшенная лодка направила свой острый нос прямо на город. Гребцы налегали на весла, мощными ударами рассекая прозрачную гладь озера — Амантлан любил передвигаться быстро.

Лодка направилась в самый центр Теночтитлана, к дворцу тлатоани, вскоре им пришлось выйти и идти пешком. Вокруг возвышались огромные теокалли, на которых по прежнему горел жертвенный огонь. Амантлан постоянно раскланивался с прогуливающимися пилли — богатыми аристократами, которых рабы носили в носилках, украшенных яркими перьями и разноцветной тканью. Одежда знатных господ была из тончайшего хлопка, а на шее у всех висели многочисленные драгоценные ожерелья из больших камней.

Если пилли шел пешком, то он обязательно находился под большим зонтом, а семенящий сзади раб старался оставлять хозяина в тени. Многочисленные толпы ацтекской знати удивляли Иш-Чель своей роскошью. К тому же женщины, жены пилли, были одеты куда скромнее мужей. Казалось, что мужчины, отдыхающие от постоянных походов, стремятся нацепить на себя как можно больше украшений, используя для этого всевозможные части своего тела. Они протыкали крылья носа, украшали и нижнюю губу — из огромной дырки у многих пилли выглядывало большое чудовище, изображающее голову орла или ягуара.

Почтительно ожидая Амантлана, который вежливо перекидывался парой фраз с пилли или тлакуили — писцами, Иш-Чель с интересом сравнивала своего хозяина с прогуливающимся народом. Он был высоким мужчиной, и костюм ягуара, мягко облегающий, четко обрисовывал его крепкую фигуру. Странно, но хозяин редко облачался в белоснежную макстлатл и удобную накидку — тилтатли. Очевидно, ему было удобно в его боевом наряде, который говорил всем, что этот воин всегда готов к бою. Только следуя по вызову к тлалоани на совет, он одевался, как этого требовал этикет, а затягивающийся шрам на нижней губе говорил, что господин сначала из тщеславия проколол себе дыру, но потом вдруг передумал носить столь впечатляющее украшение.

С молодыми женщинами Амантлан задерживался несколько дольше, чем с мужчинами. Поигрывая, слегка, чтобы это было не столь явно, крепкими мышцами, он весело отвечал их шуткам и обещал обязательно навестить. Когда они подошли уже к самому дворцу тлатоани, Амантлан вдруг резко свернул от главного входа, где стояли вооруженная стража. Вежливо поздоровавшись с охраной, он проник на территорию дворца через боковую дверцу, последовав за ним, Иш-Чель очутилась в прекрасных садах Ицкоатля. Тропинки были чисто выметены и посыпаны свежим золотистым песком, каждый кустик и веточка говорили о старательной работе многочисленных рабов тлатоани.

К Амантлану подошел мужчина с мягким и добрым лицом, как ни странно, но на нем не было многочисленных излюбленных украшений ацтеков. Господин Иш-Чель почтительно поздоровался с ним, и женщина узнала, что перед ней стоит мудрейший советник Ицкоатля — Тлакаелель. Амантлан махнул ей рукой, и она подошла ближе, скромно поприветствовать столь знатную особу. Не обратив на приближение Иш-Чель никакого внимания, мужчины спокойно продолжили свой разговор, начатый после приветствия.

— Я помогу тебе, Амантлан, пройти в зверинец, но ты уверен, что это произведет на твою женщину должное внимание?

— Это последнее, что мне остается сделать, уважаемый Тлакаелель, у меня больше не осталось ни слов, ни доводов. Эта женщина так упряма, что мои руки опускаются в бессилии.

— Что ж, это потому, что она не знает наших законов, дорогой друг. Ты очень плохо ей все разъяснил. Сейчас она защищает себя, хотя носит твоего ребенка, но, может быть, она надеется, что, когда он вырастет, то выкупит свою мать? Женщина, ты надеешься на это? — Насмешливые глаза Тлакаелеля внимательно посмотрели на упрямицу, которая онемела от услышанного.

Ей был известен закон ацтеков, по которому дети рабов становились свободными, но её возмутила наглая ложь Амантлана, утверждавшего, что это его ребенок. Не успев ничего сказать, она ощутила жесткую хватку пятерни Амантлана на своей руке. Мило улыбаясь, он сжал её довольно жестко, давая понять, что не потерпит никакой выходки. Было ясно, что она выглядит полной дурой, которая, не понятно почему, отказывается от столь выгодной партии, и это в ее положении! Так и не дождавшись ответа, Тлакаелель продолжил:

— Только потому, что я очень хорошо отношусь к моему другу, я постараюсь объяснить тебе женщина, что ждать тебе совершенно нечего. Ты красива, у тебя редкого цвета волосы, если ты останешься без покровительства, то тебя поместят в зверинец нашего почитаемого Ицкоатля. Там у него много забавных уродцев, дорогая. Это будет славная кампания, которую наши могущественные жрецы прикончат при первых же признаках голода… — речь советника текла медленно и спокойно, он словно потешался над женщиной.

Намеренно излагая все без описания ужасных монстров, он знал, что добьется большего успеха, чем, пугая женщину:

— Но, предположим, тебя минует эта участь, ты поразишь нашего правителя своим умом, красотой… однако, через две недели настанет праздник подметания — Охпаництли. А ты знаешь, в чем он заключается?.. Нет? О, это потрясающее свидетельство неистощимой фантазии наших жрецов. Кстати, у тебя есть все данные — твоя нежная и светлая кожа. Уверяю тебя, она очень понравится нашим жрецам. Они в этот день сдирают кожу с жертвы и ждут, когда она высохнет. А потом одевают ее, как плащ в дни праздника. Правда, тебе будет уже все равно, что с ней потом станет… Тебе еще не плохо, красавица? Вижу, в твоих глазах появляется интерес. Могу сообщить тебе, очень доверительно, что в нашем государстве каждый месяц почитают богов!

Иш-Чель замерла, слушая последние слова советника. Достаточно один раз побывать в роли жертвы, чтобы на всю оставшуюся жизнь тебя начинало трясти только при одном упоминании об этом. Сейчас же почтенный человек, которому, совершенно ничего не нужно от неё, описывает ей дикую перспективу и полный тупик. Об этом тоило подумать.

Она не заметила, как Амантлан и Тлакаелель тихо направились в сторону невысоких белых строений в глубине садов. Амантлан был вынужден осторожно взять её под руку. До Иш-Чель лишь доносились обрывки разговора, так как мужчины беседовали тихо, стремясь не привлекать к своей группе чужого внимания и не будить сладкую тишь сада.

Рядом с маленькой дверцей в длинной белой стене сидел тлатлакотин — раб, присматривающий за зверинцем тлатоани. Это был, очевидно, молодой ещё мужчина, судя по его крепкому телу и совершенно не дряблой коже, но с совершенно седыми волосами. Он почтительно распахнул дверцу перед высокопоставленными пилли и пошел первым по длинному коридору.

Тлакаелель и Амантлан переглянулись, набрали полную грудь свежего воздуха и направились за ним. Они знали, что ожидало их в этом здании, и были внутренне готовы, к тому, что увидели. Для Иш-Чель же начался настоящий кошмар наяву.

За крепкими решетками находился человеческий зверинец тлатоани Ицкоатля, большого любителя собирать по всей стране редких животных, растения и, разумеется, людей. В длинном зале не было никаких перегородок и вся живая масса, которую вряд ли можно было бы назвать человеческой, так как все они совершенно потеряли, прибыв сюда, всякий человеческий облик вместе со своим рассудком, перемещались одним каким-то единым, тесно сплетенным клубком.

Стоило безобразному монстру издать вопль, как тут же толпа подхватывала его и, гулко отдаваясь под потолком, этот крик будоражил животных, находившихся в соседнем помещении. Как только потерявший разум уродец начинал хохотать, тут же в диком и идиотском смехе раскрывались обезображенные беззубые рты других, а скалящиеся морды этих уже нелюдей вызывали чисто физическое отвращение.

Иш-Чель испуганно плелась позади мужчин, которые посещали это место, когда тлатоани решался навестить своих питомцев, но для неё это был ужас, неприкрытый, омерзительный и настолько близкий, что она ощущала его дыхание. Это было дыхание смерти, долгой, жуткой, когда тело ощущает всю боль, а мозг уже отсутствует и никакие страдания его не способны встряхнуть и пробудить, когда забвение и отсутствие лучше той действительности, в которой находится бренное тело…

Перед ней настал момент истины, когда она увидела свое будущее в этом скопище копошащихся, отвратительно пахнущих, грызущихся между собой, уродливых созданий, которые от рождения были людьми, но боги распорядились иначе… Неужели ей, по доброй воле, нужно войти сюда в здравом рассудке, беременной, и жить среди опутывающих ежесекундно её молодое и сильное тело обрубков, которые лишь отдаленно напоминают человеческие конечности?! Видеть это убожество, способное вызвать только омерзение?! Вырывать для себя и ребенка кусок пищи, брошенный безжалостной рукой поседевшего раба, для которого этот ежедневный ужас стал какой-то гранью между жизнью в сознании и смертью в забвении!..

Сколько же сможет продержаться ее разум, что бы сохранить ясный рассудок, да и для чего его сохранять? Для того чтобы не катиться в толпе за любым посетителем в ожидании мизерной подачки, которую кидает не сам посетитель, боясь испачкать пальцы, а несчастный раб, оставивший свою молодость в этих ужасающих своей обнаженной правдивостью стенах. Ей стало ясно, откуда у смотрителя, при его молодости, седые волосы. Она уже не знала, что же страшнее: смерть при жертвоприношении, которое отвергала ее душа, невзирая на веру, или же эта жизнь среди мертвых живых.

Глядя на эти протянутые, исковерканные и изломанные руки, которые тянулись к ней в ожидании хоть какой-нибудь подачки; встречаясь с бессмысленным взглядом горящих, порой таких проникновенных и осмысленных глаз, она представляла себя среди них, своего маленького и беззащитного ребенка, который никогда не услышит пения птиц, не почувствует дуновения свежего ветерка, не познает красоты цветов, растущих совсем рядом в каких-то пятидесяти шагах. Что по сравнению с этим её рабство, ее неволя, когда вот оно горе человеческое, обнаженное, кричащее, молящее о снисхождении и милосердии! Кто из этих несчастных смог хоть на миг ощутить тепло жалеющей и понимающей руки? Получил ли хотя бы один из них от управляющих миром, довольных собой, ту ничтожную мизерную жалость?

Нет, все приходящие сюда, осознавали свое физическое и моральное превосходство, довольствовались своим призрачным совершенством, своей непревзойденностью… Животные, живущие рядом, бок о бок делящие воздух и пищу, даже они были в лучшем положении, чем эти несчастные… Ведь даже пожалеть, поплакать над их судьбой не согласился бы никто. Ибо человек в своем могуществе и совершенстве всегда забывает о своей ничтожности, не хочет осознавать, что есть ошибки природы, когда физическое уродство довлеет над умственным совершенством. Человек должен быть лучшим творением природы, а все, что не попадает под этот эталон должно быть отброшено, забыто, стерто, потому лишь, что оно безобразно и не соответствует принятым меркам. Человек забывает о жалости и снисхождении к себе подобным, если они хоть на мизер отступают от нормы, а если о норме нельзя и вспомнить, то он это существо стирает из памяти людской, как некий мусор!..

Уродцы, ноющие и воющие, протягивающие к ней свои искореженные, изломанные пальцы, преследовали ее в ожидании пищи, а раб — тлатлакотин палкой отгонял их, задерживая их смешенную толпу, мирно, как заведенную, кативщуюся за ней. Она понимала, что все они хотят осознаваемой только интуитивно, на уровне животного инстинкта, ласки или внимания, как любое живое существо. Но весь их вид, запах гниющих тел, жалость от безысходности, ужас от одного их присутствия, отталкивали и гнали ее вперед! Иш-Чель не знала, не могла точно сказать себе, что же это было: инстинкт самосохранения или жажда освободиться от того гнетущего состояния, которое навевал зверинец.

Амантлан и Тлакаелель с безучастными лицами смотрели на этот человеческий зверинец тлатоани, в очередной раз, поражаясь, что находил в посещении его правитель страны Анауак, какие замыслы он черпал, какие идеи. Только то, что они неоднократно посещали это заведение, помогло им спокойно и уверенно пройти до конца весь воющий и копошащийся муравейник человеческих тел. Каждый из них стремился не измениться в лице и потому, когда раздался звук падающего тела, они словно ожили и стали нормальными людьми.

Психика Иш-Чель не выдержала того напряжения, которое ей приготовили сопровождавшие мужчины из лучших побуждений. Она просто в один момент почувствовала, как темнеет в глазах. Именно темнота убрала увеличивающуюся кривляющуюся физиономию с тремя головами и ртом, в котором торчало только два гнилых зуба. Темнота дала ей удивительный мирный покой, когда тело невесомо и тебе необыкновенно хорошо. Пустота и темнота, что может быть успокоительнее?.. Зачем этот шум?.. Запах резкий и будоражащий? 3ачем этот яркий свет, громкие голоса, зачем эта боль, пронизывающая оживаемое тело? Зачем эта жизнь, когда забвение лучше и приятнее? 3ачем о чем-то думать, решать какие-то проблемы?.. Зачем это все?.. Уж лучше раствориться в ласковой темноте, её тягучем забвении…

— Очнись! — требовательный и испуганный голос Амантлана доносился как издалека, он с трудом проникал в ее спящее сознание, но оно не хотело покидать неземной покой.

Прозрачные веки затрепетали, бросая тень на четко обозначившиеся темные круги под глазами. Взгляд мутный и встревоженный уже готов был погаснуть от яркого света, который ударил в глаза, так как её вынесли на воздух, на свет, подальше от животного кошмара. Но теплые заботливые руки и встревоженный голос не давал уйти опять в забвение, он требовал вернуться, он приказывал ей прийти в себя и дрожал от жалости, от беспокойства за нее, за её рассудок. Она вздохнула, приходя в себя, но ясный день не обрадовал её при пробуждении. Взгляд оставался отсутствующим, направленным в глубину своего сознания, хотя она узнала тех, с кем разговаривала. Но ей сейчас были не нужны люди, не нужна жалость, ведь она была, как все, ну чуть-чуть не такой. И вновь эта маленькая разница словно захлестнула её сознание, как осознание той зыбкой границы, которая пролегла между ней и всеми людьми. Иш-Чель вновь потеряла сознание, она не слышала голос Амантлана, приказывающий прислать носилки для госпожи, она не слышала, как Тлакаелель, задумчиво глядя на обострившиеся черты тонкого профиля Иш-Чель, сказал:

— Береги её, Амантлан, в нашем мире так мало красоты… Только смерть, смерть, всюду её грозные лики… А так хочется прекрасного!.. Спаси эту красоту, приложи все силы для этого! Я не верю, что боги хотят уничтожить такое прекрасное творение… Спасай свою любовь, друг мой, и ты будешь вознагражден. Нет ничего ценнее сострадания и понимания. А она может испытывать эти чувства, значит, душа её не омертвела, она жива, она возродит и твоё огрубевшее сердце к жизни, к счастью! — сказав это Тлакаелель с грустным видом, думая о чем-то своем, повернулся и ушел, оставив Амантлана ожидать носилки.

Впервые Амантлан держал тело женщины в руках, когда оно беспомощно и ослаблено. Тихое, но равномерное дыхание говорило о продолжительном обмороке, в которое её кинуло сознание, пытаясь спасти от шока. Тело её было тяжелым и обмякшим, почти неживым. Темные круги, с отбрасываемой на них тенью густых ресниц, расползлись до половины мертвенно — бледных щек. Он страдал от своей беспомощности, от своей жестокости, но успокаивал себя тем, что это было необходимо для спасения жизни женщины и её ребенка, которого он посмел назвать своим. Не сделай этого, ацтекское общество восстало бы против нарушения правил, оно не приняло бы ни Иш-Чель, ни её ребенка. А он знал, что без этой, непохожей на всех знакомых им женщин, он просто не сможет жить. Она была нужна ему, несмотря на её дурной характер, на её упрямство и гордыню. Он, один из лучших воинов Анауака, готов был положить к её ногам своё сердце. С момента их встречи она стала камнем преткновения всех его дел и мыслей. Он не мог допустить её гибели потому, что погиб сам. Для этого он привел ее в этот зверинец людей. Для этого он заставил её пройти его до конца!! Пусть бы ему сказали, что это всё из-за его эгоизма, он бы согласился, так как без этой женщины своей жизни он теперь не мыслил.

Утро настало слишком скоро, потому что его разбудили с сообщением о вызове к тлатоани. «Ну вот, дождался…» — мелькнула первая мысль в еще сонной голове, — «Ну и что делать?»

Не выдавая свое беспокойство, он быстро оделся, в соответствии с требованиями дворцового этикета и, собравшись духом, уверенно сел в каноэ тлатоани. Успокаивало то, что в устном приказе не было указаний взять с собой рабыню, а значит, возможно, его вызвали и не по этому поводу.

Белоснежное здание дворца тлатоани встретило его яркими расписными стенами залов. Амантлан следовал в сопровождении эскорта, совершенно не обращая внимания на яркие краски стен и обильные букеты цветов, которые украшали все комнаты по пути. Внезапно из-за колонны выскользнула невысокая рабыня, которую он сразу же узнал, она принадлежала сестре тлатоани Шочи. К своему огорчению, он был вынужден остановиться, сделав предупреждающий знак эскорту. С почтением, поклонившись, рабыня достаточно громко передала поручение:

— Моя прекрасная госпожа Шочи очень обеспокоена здоровьем ягуаров, которых вы ей подарили, господин, но звери никого к себе не подпускают, поэтому моя госпожа приглашает Вас осмотреть их! — низкий поклон и рабыня исчезла за одной из колонн, не дожидаясь ответа, как было приказано.

Амантлан вздохнул, поймав внимательный взгляд слуг, для него было не ново, что у тлатоани шпионили все — это было главным развлечением скучающих многочисленных жен Ицкоатля. Собственно говоря, приглашение не несло в себе ничего необычного. Несколько лет назад Амантлан на охоте убил самку ягуара и нашел её логово, в котором копошились шестеро котят. Они еще не открыли глаза. Не долго думая, он сгреб их в охапку, уложил в свой плащ и принес домой. Они были так забавны, что рука не поднялась прикончить несмышленышей. Реакция матери была отрицательной, пришлось думать, куда их определить.

Спасение пришло в образе прекрасной Шочи — большой любительницы редких подарков. Дружная семейка перекочевала под прохладные стены дворца тлатоани в ласковые женские руки его сестры. Звери подросли, были очень избалованны, поэтому свободы перемещения их пришлось лишить, ограничив большим вольером, но по ночам они честно отрабатывали своё содержание — лучших сторожей, которых невозможно подкупить, трудно было найти. Слушались и подпускали они к себе только хозяйку и кормивших слуг. Исключение делалось только для Амантлана, которого они считали своим вожаком. Вождь воинов-ягуаров тоже был привязан к диким кошкам и часто их навещал. Ягуары позволяли ему кормить себя с рук и ластились к нему, забыв о своей природе. Посетив вчера Шочи, Амантлан не зашел к своим зверенышам, поэтому он справедливо полагал, что ягуары только предлог, придуманный женщиной.

Отклонить приглашение, сказанное при слугах, не представлялось возможным, поэтому после беседы с тлатоани ему предстояло зайти в вольер.

Правитель Теночтитлана ждал его в маленькой комнате рядом с огромным залом, в котором проходили совет вождей Анауака. Когда Амантлан вошел, Ицкоатль задумчиво курил свернутые листья табака, такую же трубочку он предложил и своему гостю.

Выждав положенную паузу, Ицкоатль обсудил с вождем ягуаров его намеченный поход на тарасков, которые долгое время не желали покоряться силе Анауака. Амантлан расслабился, решив, что этот вызов обычная встреча перед походом, но, внезапно, тлатоани задал вопрос, которого Амантлан так боялся:

— Мне сказали, а я не поверил, что ты привел в Теночтитлан редкую женщину? — под испытствующим взглядом Верховного оратора нельзя было юлить, но у Амантлана не было иного выхода:

— Да, я захватил необычную женщину, но…

— Ты же знаешь, что все необычное в нашей стране находится в нашем дворце. Почему же эта женщина еще у тебя?

— Потому, что она моя женщина.

— Амантлан, всё, что не соответствует привычным для нас явлениям, нужно дарить или правителю, или богам.

— Я совершил проступок по незнанию.

— У тебя будет время покаяться и исправить содеянное.

— К сожалению нет.

— Ты отказываешься подарить рабыню своему правителю?

— Эта женщина не может быть отдана, потому что еще по истечению года подарит мне ребенка, тлатоани.

— Ребенка?.. Ты женился на рабыне?

— Завтра будет совершен обряд.

— Ты хорошо подумал, Амантлан? Насколько мне известно, у тебя были совершенно другие планы. Ты так легко с ними расстаешься?

— Я слишком долго ждал, боги распорядились иначе.

— Думаю, твоя рабыня действительно красива, если смогла вот так просто пленить моего военачальника. Она сделала то, что не удалось сделать моей сестре. Как же ты собираешься поступить с Шочи? Тебе удалось убедить мою сестрицу в необходимом расставании?

— К сожалению, нет.

— Значит, она не смогла тебя вчера уговорить не совершать столь поспешных поступков? Я сейчас разговариваю с тобой не как тлатоани, хотя не стоит забывать, кто я. Я говорю с тобой, как твой друг. Ты хорошо подумал?

— Я не могу оставить эту женщину.

— А мою сестру? Любая женщина родит тебе двадцать наследников! Так ты не претендуешь на мою сестру? Что тебя останавливает? Я давно хотел задать тебе этот вопрос.

— Я не имею права, тлатоани.

— Какое почтение! Давно бы так, а то уже шли слухи, что через нее ты хочешь занять мое место.

— Я верен тебе, тлатоани.

— Ну, конечно, что тебе остается сейчас говорить! Хорошо. Главное, что тебе в очередной раз повезло — ты не нарушил, а только помог мне в моих планах. Я давно уже думал выдать Шочи замуж за правителя Тлалока. Вот уж не помню, какой она будет у него женой. Мне не хотелось рождать между нами ссору, но ты решил жениться, и проблемы отпали. Однако, ты должен, как того требует закон, прислать мне откупное — рабыня редкая и место ее не в твоем доме.

— Я выполню любое твое желание, — на душе у Амантлана повеселело.

— Об этом поговорим, когда ты вернешься. Я знаю, что Шочи пригласила тебя снова, надеюсь, ты будешь твёрд в своем решении?

— Разумеется, тлатоани, — Амантлан поклонился и вышел в коридор.

Дворец тлатоани был огромен, больше трех сотен комнат причудливо переплетались между собой, и не знакомому с расположением дворцовых переходов, пришлось бы долго плутать, чтобы выйти. Но сейчас был день, и дворец походил на муравейник, от сновавших там рабов и слуг тлатоани, поэтому найти покои Шочи изнутри было несложно.

Шочи он нашел у вольера с ягуарами. Все они были абсолютно здоровы и весело скакали вдоль решетки! Женщина повернулась к нему, едва заслышала шаги по дорожке:

— Мне передали твою просьбу.

— Я вчера погорячилась.

— Нет. Мы оба сказали то, что думали.

— Ты был у моего брата?

— Да, был и говорил о нас с тобой, — в ее глазах зажегся огонек надежды, но Амантлан решительно потушил его: — Я сообщил тлатоани, что женюсь на женщине, которая носит моего ребенка.

«Я так часто повторяю это, что, очевидно, скоро сам поверю в свои слова». Шочи опустила голову, но потом вскинула её и гордо ответила:

— Да, ты женишься на этой рабыне, но неужели у тебя не хватило смелости потребовать меня?

— Шочи, ты — сестра тлатоани и у тебя совсем другая судьба. Совет не допустит, чтобы женщина одной крови с правителем стала женой вождя ягуаров!

— Тебе стоило только потребовать!

— У тлатоани?!

— Да. Каждый знает, какая власть у тебя в руках… — шепотом произнесла Шочи, — И ты решил её упустить!

— Я никогда не предам тлатоани, женщина.

— А совсем и не нужно было предательства, ты бы взял то, что давно принадлежит тебе! И чем пользовался достаточно долго! И совесть тебя не мучила!

— Я вынужден повториться: ты не можешь мне принадлежать — ты сестра правителя! Шочи, у нас были прекрасные отношения, но волею богов они подошли к концу, ни ты, ни я ничего не обещали друг другу. Мы были честны в своих надеждах, так давай расстанемся по-хорошему…

— Тебе легко это говорить, не тебе выходить замуж за старика, у которого скоро и волос на голове не останется! Сам-то ты женишься на красивой рабыне! — ревность крепко сжала сердце Шочи своими руками, слезы брызнули из глаз. Она не могла сдержать рыданий. Впервые Шочи плакала не для того, чтобы чего-то добиться. Плакало ее сердце, осознав, что действительно значил этот мужчина для неё.

— Шочи, с нами останутся наши чувства, но обстоятельства сильнее нас… — пытался успокоить женщину Амантлан, задавая себе вопрос, как поймет эту сцену правитель.

— Я не прощу тебе этого, Амантлан, никогда не прощу… Уходи! Все твои слова сплошная ложь…

— Шочи, я ухожу, но все, что было между нами, не было ложью.

Амантлан чувствовал, что ему бесконечно жаль рыдающую женщину. Он изменить ничего не мог, поэтому махнул прислужницам, которые топтались в нерешительности поодаль, не решаясь подойти. Ему оставалось только уйти, чтобы ещё больше не травить сердце женщины, которая когда-то действительно была ему дорога.

Дома же его ждал не менее тяжелый разговор, на который у него уже просто не было сил. Иш-Чель он нашел, как ни странно, но в своей комнате, где она делала уборку. Устало опустившись на циновки, он попросил её присесть напротив.

— Через семь дней я ухожу в поход, никто не знает, чем он закончится, и вернусь ли я вообще. Я не могу допустить, чтобы ты осталась без защиты. Ты и твой ребенок должны иметь право находиться в этом доме и ничего не бояться.

— Что может быть страшнее, чем быть рабыней.

— Ты права, поэтому ты не будешь рабыней, а станешь хозяйкой моего дома, моей женой.

— Мой господин знает, как я отношусь к этому предложению. Мой муж жив, нравится это Вам или нет.

— Мне это действительно не нравится, но теперь у тебя другая жизнь, и ее нужно сделать нормальной. Завтра мы совершим брачный обряд. Я не могу допустить, чтобы ты попала в зверинец к тлатоани или на жертвенник. Как или чем мне еще тебя убедить, что другого выхода нет?!

— Зачем это Вам?

— Пока не знаю. Просто не хочу потерять редкую собственность, — попытался устало отшутиться Амантлан. По дороге домой он успел предупредить старейшин и жреца о предстоящем событии, и силы его были на исходе. К тому же он уже имел разговор с матерью, удивившей его несказанно своей положительной реакцией. Как он подозревал, будущая жена, хоть и чужеземка, но пришлась ворчливой старушке по душе. Это успокаивало — в доме будет мир и согласие, а уж почтенная Ишто никому не позволит обидеть невестку. Итак, женщина, к которой он не притронулся, войдет в его дом хозяйкой. А он отправится в поход, из которого может не вернуться, наследником в таком случае окажется малыш, отец которого не он, а его непобежденный противник Кинич-Ахава. Задачка, которую он постарается решить, если удастся вернуться.

— Ступай, необходимо готовится к свадьбе, слуги помогут тебе подобрать нарядную одежду и украшения. Я хочу отдохнуть, — Амантлан просто падал от усталости и нервного напряжения. Иш-Чель понурив голову, покорно вышла. Ей не нравилось происходящее. Но главное — её ребенок будет жить в полной безопасности. Странно, что такой человек, как Амантлан вдруг так обеспокоен её положением, но Иш-Чель понимала свою ценность для ацтеков. Жизнь распоряжалась по-своему, никого не спрашивая о желаниях и мечтах. Приходилось соглашаться и мечтать о доме тихо и только внутри себя, откладывая на потом и возвращение, и призрачное счастье.

День свадьбы для Иш-Чель начался с того, что ее разбудили веселые и смеющиеся сестры Амантлана. Молодые женщины буквально растормошили будущую невестку и приступили к обряду.

Прежде всего, Иш-Чель отвели в жарко натопленную баню, где она столкнулась с выходящим из неё женихом. Сестры его, озорно блестя глазами, отпустили в адрес жениха и невесты пару шуток и устроили веселую возню, которую разогнала озабоченная Ишто, пробегавшая в поисках старшей дочери.

Грозно сдвинув брови, старая женщина велела молодежи успокоится и заняться делом. Амантлан последовал к себе. Старшая сестра за матерью, чтобы помочь с праздничным угощением, а останые сестры вошли вместе с Иш-Чель в баню.

Расслабленная и разомлевшая от пара, Иш-Чель с трудом добралась до своей комнаты, которую ей теперь отвели, как будущей госпоже. За ней последовали и сестры, которые долго не виделись, а потому их рот не закрывался от льющейся информации.

— Мы сами оденем нашу невестку! — отказалась от помощи служанок та, что была постарше и носила имя Прохладная Вода. Оказалось, его она получила из-за своих прохладных рук. Младшую звали Большая Олениха, хотя ростом она была чуть повыше Иш-Чель, но когда женщина смотрела на собеседника, то ее красивые большие глаза и немного опущенная голова очень напоминали благородное животное. Женщины позволили слугам только подавать одежду и украшения, а затем, не долго думая, вытолкали всех прочь.

Ищ-Чель облачилась в голубую юбку, по краю она была вышита темно-синим орнаментом. С помощью будущих родственниц она надела белоснежную рубашку (больше напоминающую бесформенный мешок), которая также была расшита темно-синим узором, но с более широкой каймой. Из украшений полагались многочисленные золотые ожерелья с бирюзой. Теперь, чтобы ни у кого не вызывало сомнение благородное происхождения жены Амантлана, ей предстояло носить их, появляясь на людях. Ацтеки строго регламентировали все виды одежд, как для мужчин всех возрастов, так и для женщин. Иш-Чель еще не стала женой Амантлана, поэтому сестры будущего мужа, восхищенно перебирая её волнистые пряди, по очереди расчесывали их и сушили мягким белым полотном. Высушенные волосы невесты они разложили по плечам и оставили их распущенными, завязав на лбу голубую ленту, которая очень гармонировала с её глазами и светлой кожей. Последними невеста обула легкие сандалии из мягкой кожи. Теперь она была готова.

Сестры Амантлана взяли её за руки и вывели во двор, где уже собирались многочисленные гости. Но к удивлению Иш-Чель, при её появлении все отворачивались или делали вид, что не видят её. Большая 0лениха мягко улыбнулась и объяснила:

— Ты еще не вошла в дом мужа, значит тебя в нем нет…

Еще больше Иш-Чель удивилась, когда была вынуждена, увлекаемая женщинами, углубиться в сад, пройти несколько чужих дворов, перейти десяток мостиков над каналами к входу в дом Амантлана, где её тут же окружили гости.

— Протяни свои руки, женщина… — обратился к ней худой старик, высокий и раскрашенный по случаю праздника. Голос его был немного скрипуч, но интонация, с какой были произнесены слова, казалась доброй, и Иш-Чель спокойно протянула обе руки. Мужчина вынул из-за пояса нож, спокойно рассек кожу на обеих руках у себя и быстрым движением сделал тоже с руками растерявшейся Иш-Чель. Небольшого роста жрец, помахивая курившейся веткой, быстро забормотал, наложив их руки друг на друга так, чтобы ранки соприкоснулись. Обе руки он покрыл расшитым поясом:

— Как эта кровь соединилась, так и эта женщина стала твоей единокровной дочерью, Горный Орел… Она — дочь твоей жены Зеленой Ягоды, вы должны её любить, теперь вы не одиноки…

Горный Орел взял обретенную дочь за руки и, глядя ей в глаза, начал ее наставлять, словно она только что родилась. Его речь текла плавно, иногда он делал паузы, словно вспоминал плохо заученный текст:

— Вот ты передо мной, моя девочка, мое ожерелье из драгоценных камней, мое Золотое Перышко Колибри, мой лучик яркой радуги, мой человечек, рожденный от меня! Ты — моя дочь, моя кровь, мой цветочек, мой образ!.. Слушай меня, понимай… Ты появилась на свет, ты рождена… Наш владыка Тлоке-Науаке, творец людей, изобретатель мужчин, послал тебя на землю! — Иш-Чель ощутила, как дрожат руки ее приемного отца, а в его глазах она прочитала большую грусть.

— Теперь, когда ты начинаешь смотреть на все окружающее тебя, мое Золотое Перышко Колибри, будь осторожна. Здесь, в этом мире, жизнь такова: здесь нет счастья, нет удовольствия. Здесь есть сердечная боль, мучения, усталость. Здесь зарождаются и растут страдания и горе. 3десь, на земле, место многих воплей, место, где наша сила истощается, где мы все хорошо познаем горечь и разочарование. Здесь…дует ветер, острый, как обсидиан, он веет над нами.

Справедливо говорят, что нас жжет сила солнца и ветра, — перед Иш-Чель возникли картины её мучительного путешествия в страну Анауак, на глаза набегали слезы. Они заслонили лицо названного отца, который тихо продолжал, слегка ободрив ее легким рукопожатием:

— Здесь место, где почти каждый погибает от жажды и голода. Таков наш путь здесь, на земле, мое Золотое Перышко Колибри. Слушай внимательно, мое дитя, моя огненная девочка! На земле нет места для хорошей жизни, здесь нет счастья, нет удовольствия. Говорят справедливо, что земля — это место мучающего удовольствия, тяжелого счастья…

Старейшины всегда говорили: «Чтобы мы не ходили все время, стеная, чтобы мы не были постоянно наполнены горечью, Бог дал нам смех, сон, пищу, нашу силу и выносливость, наконец, действие, благодаря которому люди размножаются. Все это услаждает жизнь на земле, чтобы мы не стонали беспрестанно. Но даже, если бы это было так, если бы было верно, что здесь только лишь страдания, и что таков путь людей на земле, если даже итак, то разве должны мы всегда бояться? Должны ли мы жить в слезах?..

Твои глаза прозрачны, как наша вода, как небо в ясный день, ты родилась для счастья, моя девочка, Золотое Перышко Колибри, помни мои слова… — рукопожатие приемного отца стало нежным, после своей речи он ласково прижал к своей груди Иш-Чель, которая уже не скрывала слез. Они сбегали по щекам быстрыми прозрачными капельками, которые нежно утер шершавой рукой Горный Орел. Иш-Чель была ему благодарна за его слова. По завершению обряда принятия в род, Горный Орел обернулся к жене, которая стояла рядом и утирала слезы, взял из ее рук несколько браслетов:

— Это браслеты нашей семьи, ты — наша дочь и должна помнить, что мы опять остаемся одни. Ты должна гордиться своим родом и не забывать, кто ты. Ты должна стать покорной и послушной дочерью для почтенной Ишто, верной женой прославленному Амантлану, дарить ему детей. Иди с миром, наше дитя, наше Золотое Перышко Колибри! — Зеленая Ягода, продолжая плакать, взяла из рук жреца расшитый пояс, который, несколько минут назад покрывал соединенные руки Иш-Чель и Горного Орла, и повязала им талию приемной дочери, аккуратно расправив длинные концы. Затем, ее приемные родители взяли Иш-Чель за обе руки и, через расступающуюся толпу зрителей, подошли к входу. Оттуда вышел жених со всеми домочадцами.

На нем не было ни боевой раскраски, ни костюма ягуара, только белая набедренная повязка охватывала его бедра, да такой же, как у Иш-Чель яркий длинный пояс опускался ниже колен. Зато над головой возвышалась огромная корона из разноцветных перьев. На груди блестели многочисленные золотые украшения, знаки власти и рода. Руки и ноги жениха были увешены многочисленными браслетами.

Приемные родители подвели Иш-Чель к жениху:

— Отдаем тебе, Храбрый Ягуар, — оказывается, таким было настоящее имя Амантлана, как потом выяснила Иш-Чель, — нашу дочь — Золотое Перышко Колибри. Она будет тебе послушной и хорошей женой, родит тебе много мальчиков…

«Откуда они могут знать, какой я буду женой и скольких детей ему рожу?!» — усмехнулась про себя невеста, но тут случайно встретила взгляд жениха. Он смотрел на неё так, как смотрит любящий мужчина на свою женщину. Довольная улыбка раздвинула губы Амантлана и обнажила ряд белоснежных зубов. Он был доволен, что столь уважаемый человек, как Горный Орел не отказался взять в свою семью чужеземку. Возможно, положение Амантлана, изъявившего желание взять эту женщину, сыграло свою роль. Невеста скромно опустила голову, что было тут же замечено и положительно отмечено собравшимися гостями — женщина ведет себя скромно.

А Иш-Чель пыталась скрыть свою досаду, её раздражал обман, было стыдно испытывать нежность со стороны чужих людей, а тут еще этот влюбленный взгляд. Какое бесстыдство так обманывать своих родных! Горный Орел повернул Иш-Челъ к себе и, положив руки ей на плечи, дал последнее наставление:

— Запомни, дитя мое! Кем не будет твой муж, вы, двое, должны прожить оставшуюся часть жизни вместе. Не оставляй его, дершись за него. Прилепись к нему, как кусок глины, даже если он будет бедняком. Даже если он будет только малым орлом, малым ягуаром, несчастливым воином, нищим знатным, иногда усталым, не чтящим божества. Даже из-за этого ты не должна презирать его!

Зеленая Ягода обняла Иш-Чель, как будто прощалась навеки с действительно родной дочерью. В груди Иш-Чель шевельнулось чувство благодарности. Горный Орел погладил приемную дочь по голове и слегка подтолкнул женщину по направлению к терпеливо ожидающему жениху:

— Ступай, моя кровь, мое дитя, моя огненная девочка, мое Золотое Перышко Колибри…

Амантлан сделал шаг, взял невесту за руку и заставил её посмотреть на себя:

— Я — Амантлан, из рода Серого Кремня, беру тебя, Золотое Перышко Колибри, дочь Горного Орла и Зеленой Ягоды в жены. При всех клянусь тебе быть защитником нашего дома, любить и обеспечивать тебя и наших с тобой детей всем необходимым! — Амантлан поднял один из концов своего пояса и пояса Иш-Чель и протянул их жрецу. Тот аккуратно связал их, затем знаками показал, что тоже должна сделать невеста, Иш-Чель покорно выполнила, подав служителю оставшиеся концы поясов.

Теперь жених и невеста были привязаны друг к другу.

— Как крепки эти узлы на священных поясах нашего брака, так и будет такой же крепкой наша с тобой семья, женщина. Отныне ты — моя жена, Золотое Перышко Колибри, а я твой муж! — произнес Амантлан громко и твердо, и Иш-Чель, вынужденная смотреть опять ему в глаза, увидела в них такую решимость, что перестала сомневаться в серьезности происходящего.

К молодым подошли гости, почтенная Ишто взялась за концы на брачных поясах и ввела молодых в дом, где в большой комнате висели огромные гирлянды цветов, и стояло на циновках роскошное угощение. Хозяйка дома усадила молодых в нишу и, сдерживая слезы, сказала, обращаясь к Иш-Чель:

— Добро пожаловать в дом мужа, Золотое Перышко Колибри! Мы рады тебе, дочка!

Гости расселись и после сытной трапезы начали по-настоящему веселиться: молодежь приступила к танцам под заводную музыку свирелей, а более старшая половина гостей приступила к мирной беседе, некоторые пожилые мужчины пристроились в уголке, облепив кувшин с опьяняющим октли.

Иш-Челъ смотрела на все это с полным безразличием, присутствие рядом улыбающегося Амантлана действовало несколько раздражающе, что не замедлило сказаться, стоило ему обратиться к ней с каким-то вопросом. Она, не произнеся ни слова, так глянула на него, что улыбка медленно сползла с его лица, мужчина опустил глаза и отвернулся, так и не услышав ответа на свой вопрос. Иш-Челъ возликовала, но не долго. Амантлан, видно собравшись с духом, повернулся к ней, и спокойно улыбаясь, сказал:

— Дорогая, нравится тебе или нет, но ты теперь по всем законам моя жена, ты вошла в мой дом и обязана проявлять покорность и послушание, хотя бы для приличия, потому что всё это делается не мне в удовольствие, а для спасения тебя и твоего ребенка! Напоминаю тебе это в последний раз, женщина! Возможно, мне тоже хотелось бы видеть на твоем месте другую, но так сложилась жизнь, проявляй хоть минимальное уважение к присутствующим, которые не виноваты в твоем плохом настроении!

Больше за весь вечер Амантлан не произнес ни слова, обращенного к невесте. Этот небольшой инцидент был тут же замечен и вызвал недоумение у одних и ликование у других гостей.

Когда пришло время гостям расходиться, молодые встали у выхода и долго выслушивали пожелания уходящих…

Затем молодых отвели в комнату Амантлана и оставили одних. Иш-Чель попыталась дернуться и отойти от мужа подальше, но услышала смех — пояса были на них и ограничивали всякое движение.

— Вот видишь, женщина, придется покориться — тебе никогда не уйти от меня, как и мне от тебя. Мы связаны священными узами брака.

— Ты забываешь, что я…

— Послушай, не начинай старого разговора! Ты умерла в водах той реки для твоего мужа и твоей семьи. Тебе боги дали возможность возродиться для новой жизни, так воспользуйся этим! К счастью, тебе достался очень покладистый муж!

Иш-Чель молча теребила конец брачного пояса, пытаясь его развязать, но была остановлена теплыми руками Амантлана, он мягко прекратил эти попытки, увлекая её на постель:

— Мы не должны спать, нам нужно встретить рассвет, чтобы солнце осветило наш путь. А пояса развяжут утром, таков обычай, значит, у нас будет любовь, счастье, дети! Не нужно нарушать ничего в твоей новой жизни! Не противься новому. Не бойся, я не буду к тебе приставать, я ведь обещал тебе это когда-то… Ты устала, но поспи, жена, рядом со своим мужем, пусть нас найдут не дерущимися кошками!

Амантлан почти насильно положил голову Иш-Чель себе на плечо и притянул женщину к себе. Возможно, мужчина еще долго притворялся спящим, но то, что Иш-Чель уснула только под утро, это она хорошо помнила.

Утром их разбудила Ишто, заметив связанные пояса, женщина просияла:

— Поднимайтесь, дети! — супруги покорно поднялись, а мать Амантлана развязала узлы, освободив сонную Иш-Чель, у которой было одно желание — спать. Это ей было тут разрешено молодым мужем. Он осторожно провел рукой по разметавшимся по подушке волосам, стараясь запомнить ее образ, и тихо прошептал над нею модные в Теночтитлане стихи:

Пусть откроется твое сердце!

Пусть обратится ко мне твое сердце!

Все равно, ты мучишь меня,

Ты желаешь мне смерти!

И когда я уйду туда,

Где я погибну,

Разве ты заплачешь обо мне хоть раз?

Разве будешь обо мне печалиться?

Мы ведь только друзья!

Я ухожу туда,

Я должен уйти!

Иш-Чель сонно перевернулась на другой бок. Она смутно слышала то, что говорил Амантлан. Женщина не видела, как собирался муж, не видела она и его прощального взгляда.

Едва Теночтитлан простился с армией Амантлана, почтенная Ишто поставила дом верх дном, объявив, что семья военачальника отбывает в пригородное поместье. На недоумение Иш-Чель, она ответила доверительно:

— Если бы ты не носила ребенка, то мы бы остались в городе и соблюдали обычаи моего народа. Но, — мать Амантлана имела ввиду обычай ацтеков не соблюдать правила гигиены весь срок, на который отбывали главы семейств, а большая любительница чистоты и порядка, старушка на любила отказывать себе в удовольствии попариться в баньке. Поэтому, желая соблюсти внешние приличия, предпочитала уединение. Домочадцам было объявлено, что в положении госпожи ей больше подходит деревенская жизнь, а не суматоха огромного Теночтитлана с его постоянными праздниками, и вообще, такова воля Амантлана.

Слуги и домочадцы не собиралась перечить господам, спокойно упаковали многочисленные пожитки и переправили женщин в загородное поместье, в котором протекла размеренная жизнь затворников, пока не настало время родов.

Еще загодя из Теночтитлана была вызвана самая опытная знахарка — акушерка, в знаниях и умениях не сомневался никто. Она регулярно принимала роды у женщин, живших во дворце правителя.

Ишто в волнениях и переживаниях — в какой день родится её внук, призвала в дом опытного жреца, который умел читать по звездам, но так как младенец еще не явился на свет, и сказать жрецу было нечего, то он успокоил старушку, сообщив, что роды пройдут нормально и покойников в семье не предвидится. Очевидно, именно суеверие, что дух умершей при родах женщины будет бродить по дому и вынудил старушку, которая уже долгое время никуда не выезжала, покинуть дом в столице. Услышав сообщение, которое жрец основал лишь на беглом взгляде на молодую и здоровую Иш-Чель, почтенная Ишто успокоилась и перестала производить суматоху.

Мальчик родился быстро и без всяких трудностей. Знахарка обернула его в чистый кусок материи и вынесла во двор, где собрались все домашние. Она подняла младенца вверх и, произнеся соответствующие молитвы, передала его Ишто, так как та представляла род отца ребенка и была самой старшей по возрасту. Подержав, и пару раз почмокав губами, Ишто передала внука Горному Орлу, который с женой, как это требовал обычай, прибыли к своей приемной дочери. Мужчина, гордо показывая мальчика, произнес несколько стихов и пожеланий. Зеленая Ягода, как было положено, расплакалась и, утирая слезы, прошептала молитвы о благоденствии внука, крепком здоровье его матери.

Гостей усадили за праздничный обед. По обычаю хозяйка одарила всех дорогими одеждами, и родственники отбыли домой.

Знахарка, получив богатые подарки за свой труд, не собиралась домой, едва её подвезли к центральной площади, как она со всей прытью бросилась бежать к дворцу тлатоани. Отыскав в стене, окружающей сад и многочисленные дворцовые постройки, дверь, женщина условно постучала и прошептала заветное словечко, которое служило ключом, открывающим любые двери дворца. Её впустили и со всем почтением провели в покои сестры тлатоани Шочи, которая нетерпеливо прохаживалась по комнате, изредка перебрасываясь репликами с младшей сестрой, вальяжно развалившейся на мягком ложе и жующей табак. Девушка была очень похожа на свою сестру, но подведенные брови и многочисленные надрезы кожи на лице делали ее старше. Сестры мгновенно повернули головы, едва знахарка вошла.

— Ну?.. — испытствующе посмотрела на вошедшую Шочи, совершенно не желая скрывать своё нетерпение.

— Родился мальчик, госпожа…

— Как же так, ты же говорила, что сделаешь все… Ишто призывала жреца, роженица находилась в горячке! Что это значит?

— Госпожа, вы не волнуйтесь, нельзя же чтобы люди думали обо мне, как неумехе!

— Кто тебе позволил, думать о себе, старая? Я, что мало тебе заплатила? Или тебе заплатили больше?!

— Шочи, зачем ты сердишься?! Пусть старуха нам все по порядку расскажет, потом ты решишь, предала она тебя или нет, — донесся с ложа томный голосок. Шочи отступила от знахарки, над которой несколько минут нависала грозным коршуном, стараясь запугать старуху своим величием.

— Да, госпожа, подождите сердиться…

— А, как мне не сердиться, если все пошло не так, как нужно?!

— Госпожа, на все воля богов… — робко оправдывалась знахарка.

— А ты на что, старая?!

— Госпожа, я дала травки, она положит конец вашим мучениям, но действует она медленно, а потому и незаметно.

— И сколько времени это продлится?

— Несколько месяцев. Травка такая, что жена будет испытывать отвращение к мужу, а он даже не захочет её видеть. Я окурила ей весь дом…

— Но ты обещала, что ребенок не родится! — надула губы Шочи.

— В этом, каюсь не моя сила…

— Так ты же акушерка!

— Но…

— Теперь у Амантлана будет сын и наследник, а что ждать моим детям?!

— А они у тебя разве есть, дорогая сестрица, что-то не знала… — с большим интересом сестра Шочи приподнялась с ложа и уставилась на неё.

— Нет, но ведь будут!

— Ты просто сумасшедшая: многие дети не доживают и до пяти лет, к тому же он мальчик!.. Зачем забивать себе голову странностями?!

— Да, но я хочу все предусмотреть! Так ты говоришь, что Амантлан даже не захочет видеть сына и не войдет в дом своей жены?

— Конечно, госпожа моя, конечно, даже в дом не войдет, травка и заклинания верные и сильные…

— Ага, Шочи, как же наш Храбрый Ягуар сможет войти в дом, если он в походе и не известно, когда он явится! — рассмеялась младшая сестра. Старуха испуганно заморгала и стала извиняться:

— Но я ведь не могу ничего изменить, несколько месяцев…

— Эти несколько месяцев он должен был быть здесь и со мной! Старая дура! — расстроенная Шочи опустилась рядом с сестрой и машинально взяла лист табака. Покрутив между пальцами, она не захотела его жевать и отбросила в сторону. Знахарка так и стояла, подобострастно согнувшись.

— Ступай, старая! Мне больше ничего от тебя не нужно! Шочи подождала, когда знахарка исчезла из комнаты и обратилась к сестре, которая с насмешкой смотрела на неё:

— Нужно обратиться к Коатлантонан. Нашей Змеиной Матери, принести ей хорошую жертву и попросить…

— Неужели эту несчастную чужеземку, которую никто никогда не видел, нужно обязательно убивать? К чему тебе ее смерть, дорогая?

— Амантлан должен принадлежать только мне!

— Я это уже поняла, но тогда лучше обратись к Масатеотль — оленьей богине, принеси ей жертву, и пусть она благословит твое распутство! Но, дорогая сестра, осторожно, наш племянник Тлакаелель свято чтит закон!

— Я люблю этого мужчину! Как ты можешь?

— Пожалуйста, люби, кто тебе запрещает, но к чему убивать его жену? 3ачем затрачивать столько сил, отвлекать богов?! Кто тебе мешает?

— Она — его жена!

— Абсолютно она тебе не мешает. У неё ребенок, Амантлан будет и так искать другую женщину, он ведь мужчина, что же может помешать тебе, зная его так хорошо, снова привернуть к себе?.. Ведь ты сумела убедить нашего уважаемого тлатоани, чтобы он не выдавал тебя пока замуж…

— Значит, обратиться к оленьей богине… — А ты сама пойдешь со мною к ней?

— Что ты, что ты, Шочи, мне-то зачем, это тебе нужно — испуганно взмахнув руками, младшая сестра ловко соскочила с места, где сидела, и попыталась выскользнуть из комнаты, но Шочи проворно её догнала и, прижав к стене, прошептала очень убедительно:

— Только попробуй со мною не пойти, так я скажу брату, чем ты изволишь заниматься с его телохранителями!

— Ой-ой-ой! Можно подумать, что это его удивит, или у него будет время заниматься моим перевоспитанием, пусть лучше смотрит за своими женами!

Немного набив себе цену, выторговав за свое сопровождение драгоценное ожерелье из сверкающих белых камней, привезенных откуда-то очень далеко, сестрица Шочи, прозванная Милой Лисицей, полностью оправдала свое прозвище. Девушка скрыла от Шочи, что сама желала посетить храм оленьей богини, а, умело повернув дело, заработала драгоценность и, в случае неожиданного наказания, могла с чистой совестью обвинить старшую сестру, как организатора затеи.

Храм Масатеотль располагался несколько на отшибе, вдали от Великого теокалли. Праздники, когда к нему стекались многочисленные толпы граждан, были редки. Это позволяло женщинам, ведущим свободный образ жизни, пробираться к храму свободно и вымаливать у богини покровительства. Иногда из храма доносились громкие крики и смех. Но стража, патрулирующая центральную часть Теночтитлана, сразу стремилась отойти подальше, чтобы не навлечь на себя гнев своенравных жриц.

Милая Лисица согласилась посетить храм Масатеотль на днях, и даже дала согласие принять участие в служении богине, получив подтверждение, что Шочи оплатит за них двоих…

Долгожданный вечер наступил, отправив прислуживающих рабынь пораньше спать, сестры укутались в длинные плащи и направились по темным многочисленным коридорам и комнатам к выходу из дворца. Им удалось спокойно и без происшествий пересечь площадь Великого теокалли. Когда они подошли к нужному храму, там уже слышалась тоскливая музыка, и горели призывно факелы у входа. Перед ними в храм проскользнула еще одна тень. В помещении оказалось больше двух десятков таких же, как Шочи, страждущих и желающих утрясти свои любовные проблемы. Женщиной, опередившей их, оказалась одна из жен тлатоани. Три царственных особы испуганно уставились друг на друга, но Милая Лисица, несколько раз хлопнув глазами, пролепетала невинным голоском, развеяв напряжение:

— Дорога невестка, ты правильно сделала, что решила обратиться к оленьей богине, только она сможет подарить тебе надолго любовь нашего брата. Ты не волнуйся, мы никому не расскажем об этом, а отныне станем добрыми подругами! — Белый Цветок, испуганная неожиданной встречей, не знала, что ей делать. Предложение Милой Лисицы не могло ее обрадовать, но желание привлечь внимание мужа, предпочитающего других жен и обходящего её стороной, заставили женщину вымучить улыбку и с благодарностью принять предложение. Во дворце все знали злой язык Милой Лисицы.

Подтверждая слова делом, сестры и их невестка встали рядом, поближе к центру священнодействия, перед этим они положили к статуе, изображающей Масатеотль свои дары.

Служение оленьей богине началось с громкого гимна, который исполняли молодые жрицы, в накинутых оленьих шкурах. Женщины, пришедшие на службу, призывали богиню, и она вскоре появилась, исполняя танец самки оленя во время гона. Скоро появился и олень, его изображал молодой мужчина, полностью обнаженный. На голове его были прикреплены огромные рога оленя. Пара закружилась, появились еще мужчины — служители, так же с рогами оленей на голове. Музыка зазвучала пронзительнее, означая жалобный призыв оленихи, и тут погасли все факелы, кроме одного в центре жертвенника, пополз сладковатый дым, вселяя в присутствующих опьяняющую радость. В храме началась оргия.

На следующее утро, разбитая и усталая Шочи вползла к своей сестре на ложе и недовольно пробурчала, растормошив её и, заставив слушать:

— Я так и не поняла, как богиня узнает, какого мужчину мне нужно?..

— Ох, Шочи, неужели с этим нужно было приходить так рано!..

— Но это мучает меня!

— Ты, что не получила удовлетворения? — испугалась Милая Лисица.

— Нет, но… — Милая Лисица облегченно вздохнула и авторитетно успокоила сестру.

— Раз удовлетворение получено, значит, богиня тебе поможет!

— А?..

— Шочи, нельзя же все время ныть! Имей терпение, мы все терпим и ждем! Амантлана — то ещё нет в городе, вот и подожди! Давай еще немного поспим, я так устала этой ночью… Ложись рядышком…

Шочи была женщиной с характером и очень нетерпеливой, оставив сестру нежиться в постели, она направилась к своей невестке. Но слуги остановили сестру тлатоани, объяснив, что Белый Цветок посетил сам правитель. Это сообщение так обрадовало девушку, подтверждая действенность сил богини, что повеселев, она отправилась к вольеру с ягуарами, на время оставляя все, как есть.

Однако, дни проходили за днями, Амантлана все не было. Прошли обещанные знахаркой три месяца. Шочи со страхом ждала прибытия любимого мужчины. Она уже снова начала сомневаться в силе Масатеотль. Ей стало казаться напрасным решение посетить богиню так рано, вдруг теперь она забыла о ней? Совершенно неожиданно Белый Цветок намекнула, что желает снова посетить богиню, чтобы отблагодарить её — тлатоани теперь чаще навещал молодую жену.

Шочи ухватилась за это предложение и, взяв с собой Милую Лисицу, трио снова, отправилось в храм к оленьей богине, теперь уже достаточно хорошо зная ритуал и, что за ним следует.

Еще на пороге Шочи охватило сильное возбуждение. Она всеми силами пыталась его сдерживать, чтобы не упасть в грязь лицом перед подругами, но, посмотрев на них мельком, увидела, что, сестра и невестка находятся в таком же состоянии. Очевидно, такое действие вызывал сладковатый запах дыма, который пополз несколько раньше и уже окутал ожидающих службы женщин.

Ритуал призыва оленихой самца повторился, с той лишь разницей, что посетительниц было меньше. Оргия продолжалась почти до утра, и её участницы уверовали, что на сей раз, оленья богиня точно услышала их мольбы, выкрикиваемые в порыве бурной страсти.

Только на следующее утро, сомнения вновь посетили Шочи: «А вдруг богиня все-таки перепутает их желания?» — Просящих в этот раз было пятеро… Женщина решила, что ничего плохого не произойдет, если она посетит Масатеотль еще раз и одна. Ей пришлось самой пробраться в храм в дневное время. Привратник со всей серьезностью выслушал женщину и пропустил ее. Через некоторое время к Шочи вышла жрица, которая исполняла ритуальный танец. Бледнея и краснея, Шочи задала волнующий ее вопрос. Жрица огорченно вздохнула — следующая служба была назначена через два месяца. Но Шочи объяснила, что она хочет быть полностью уверена в том, что богиня будет слушать только ее. Жрица с трудом скрыла свое удивление и внимательно осмотрела стоящую перед ней женщину. Удовлетворенная осмотром, жрица кивнула и сказала:

— Мы сделаем для вас еще одну службу, но обычного подношения госпожи будет мало, это особый случай… — Шочи согласно кивнула, она была готова на все. Видимо жрица прочла это в ее глазах, — Госпожа желает полный состав служителей?

Шочи задумалась. — «Чем больше людей будут просить со мною богиню, тем лучше, но выдержу ли я?»

— Остановить службу мы не сможем… — тихо произнесла жрица, понимая сомнения женщины, — Если ваша цель зачать ребенка…

— Нет, нет! Моего мужчины нет в городе, я только хочу…

— Простите, я поняла, остается вопрос оплаты.

— Это самое простое. Сколько нужно, столько и принесу, — гордо подняла голову Шочи. Жрица улыбнулась, и встречу назначили на следующую ночь. Начало было таким же, как и раньше. Звучал гимн оленьей богине, олени танцевали, сладким дым окутал Шочи, она почувствовала себя молодым и сильным животным. Скинув с себя одеяния, женщина влилась в общий танец, теперь руки многочисленных служителей ласкали только ее тело. Опьянев от возбуждения, Шочи отдалась этим властным телам, забыв обо всем…

Сила оленьей богини была подтверждена — Белый Цветок получила любовь тлатоани и забеременела от него, о чем объявили всем во дворце.

Избалованной и изнеженной Щочи оставалось только ждать, а она уже просто изнывала от тоски и одиночества, не зная чем бы себя развлечь. Может посетить в одиночестве храм снова, чтобы утолить ненасытное желание и тоску? Ведь прошел почти год, как Амантлан покинул Теночтитлан. Прибывали гонцы и сообщали о его осадах, стычках; воины прибивали домой, к военачальнику отправлялись свежие силы, но сам он вернуться не спешил, чем страшно пугал Шочи. Теперь она боялась, что старая знахарка что-то напутала, и её любимый никогда не сможет найти дорогу домой. Пугало молодую женщину еще и то, что знахарка по старости лет покинула этот мир, и допросить её со всей серьезностью Шочи не могла. Оставалось ждать и терпеть. Когда Шочи совсем отчаялась и готова была подбить сестру на очередное посещение Масатеотль, в город пришли воины Амантлана и принесли плохую весть. Военачальник был тяжело ранен и следовал с обозом рабов и добычи, которую захватил. Получив известие, Шочи бросилась в богине Коатлантонан и упала перед её жертвенником, собираясь провести в молитвах всю ночь:

— О, наша Змеиная мать, не забирай его. Прости меня, мои сомнения в твоей любви и силе! Сохрани ему жизнь, помоги мне, великая Коатлантонан!..

Шочи с поразительным терпением оставалась в молитвенном доме, обращалась ко всем богам, обещая быть послушной и покорной, только бы они смилостивились над человеком, которого она любила. Такой вот смиренной и молящейся у статуи Коалантонан её и нашла Милая Лисица. Сестра стремилась побыстрее сообщить Шочи, что Амантлан уже дома. Его осмотрел лучший знахарь, а за женой его не послали, женщина, до сих пор находится за городом, так что у Шочи, если она сумеет улизнуть из дворца, есть шанс увидеть и навестить любимого.

Заставить Шочи сидеть в своих покоях, когда она знала, что Амантлан в городе и рядом нет его жены, не смог бы и сам тлатоани. Поэтому, тщательно подобрав одежду, уложив и украсив волосы благоухающими цветами, женщина под покровом ночи направилась к нему.

Каково же было разочарование, что труд рабынь пропал даром, и любимый мужчина не смог оценить ее красоту по достоинству. Она, очевидно, плохо понимала, что значит, тяжело ранен. Ее напугал вид мечущегося в горячке Амантлана, который абсолютно никого не узнавал. Ухаживала за ним почтенная Шочи, которая к визиту сестры тлатоани отнеслась почтительно, но с неодобрением, немедленно высказав это в слух:

— Напрасно вы беспокоились, госпожа Шочи, скоро прибудет его жена, а пока за ним есть, кому ходить… — но Шочи, с мольбой в глазах, забрала у старой женщины миску с водой и тряпицу. Она присела на край постели, чтобы вместо его матери обтирать больного, у которого не спадал жар.

Так она провела всю ночь, терпеливо давая Амантлану настои из трав и обтирая прохладной водой. Ишто только дивилась, с какой любовью ухаживает эта знатная девушка за её сыном. А любовь внплескивалась наружу из глаз, обращенных на больного, чувствовалась в каждом движении рук.

— Ну же, приди в себя, мой Храбрый Ягуар! — шептала она, наклоняясь к нему, и касаясь его губ, когда Ишто уходила менять воду. Но Амантлан произносил что-то непонятное и бессвязное и не открывал глаза. Под утро Ишто посмотрела на гостью сурово и, придав голосу строгость — кому нужны неприятности с семьей правителя — вишь, как далеко дело зашло, сказала:

— Всё, госпожа, уже утро, а если вас хватятся во дворце или кто заметит у нашего дома? Ступайте домой!

— Мне все равно, что скажут или подумают, не прогоняйте меня, почтенная Ишто! — крепко схватила Шочи за руки мать Амантлана и с надеждой заглянула ей в глаза, понимая о невозможности своей просьбы. Ишто еще больше нахмурила брови и потянула, сохраняя почтение, девушку к выходу, где мирно посапывала рабыня, которая ту сопровождала. Ишто растолкала рабыню, выпроводив обоих. Перед этим ей пришлось снова услышать мольбы Шочи:

— Позвольте мне приходить к вашему сыну, почтенная Ишто, у вашей невестки маленький ребенок, когда ей смотреть за больным мужем… Позвольте это делать мне, я умоляю вас!

«Ну, что ты будешь делать, с этой сумашедшей девицей?! ' — вздохнула почтенная Ишто, уворачиваясь изо всех сил от ответа, бурча себе под нос о возможных проблемах, за которые тут же ухватилась Шочи:

— Ох, что вы, никаких проблем не будет, я ручаюсь вам, никто не будет ничего знать! Я приду сегодня поздно вечером… — быстро добавила девушка и, боясь услышать снова отказ, шустро скрылась за углом. Ишто подняла руки к небу:

— Наша Змеиная мать, как ты можешь такое допускать!

И покачав сокрушенно головой, направилась к раненому сыну.

Она никак не могла понять, почему не приехала невестка, но нашла ей оправдание — маленький ребенок требовал большого внимания. Но, а если её сын отойдет в мир духов, он что, так и не увидет своего сына? И неужели Иш-Чель не соскучилась по мужу и не желает его видеть: «Очевидно, мне не понять этих молодых» — махнула женщина обреченно. В создавшейся ситуации почтенную Ишто смущало не то, что к ее сыну, приходит молодая девушка, пугало старушку положение, которое эта девушка занимала.

«Может быть, Амантлан действительно возьмет ее второй женой, если она так хочет…»- предполагала хороший конец этим визитам женщина, но тут же себя поправляла: «Как же можно! Она сестра тлатоани, ее мужем должен стать какой-нибудь правитель, куда моему сыну! А может быть и получится?! Как знать?» И почтенная Ишто перестала мучиться сомнениями. Теперь каждый приход Шочи она воспринимала, как должное и посматривала на девушку с интересом, прикидывая, какой она будет женой её сыну.

Шочи, получив немое согласие со стороны матери Амантлана, воспряла духом, получив женщину в союзницы. Она приносила с собою разные травы, во дворце расспрашивала у опытных женщин, как и в каком составе их нужно давать раненому. Каждая ночь для неё была счастливой возможностью быть рядом, ухаживать и заботиться о мужчине, которого она хотела вернуть. Она с такой любовью пожирала взглядом, горевшее в горячке, тело Амантлана, что Ишто испуганно отворачивалась и уходила к себе.

Иш-Чель не приезжала. Шочи наслаждалась, и все больше уверовала в свои чары, подкрепленные силой оленьей богини.

Амантлан пришел в себя на шестой день рано утром, когда Шочи уже собралась уходить. Едва завидя женский силуэт, он тихо позвал:

— Иш-Чель?..

К нему склонилось знакомое лицо, но это была не жена.

— Что ты здесьделаешь? — делая ударение на «ты», произнес раненый, пытаясь подняться на локте и моощась от боли и слабости.

— Я ухаживаю эа тобой, милый, — ласково прошептала Шочи, приникая к нему всем телом.

— В моем доме все вымерли, и этого некому больше делать?

— Мой Храбрый Ягуар, разве я могу это доверить кому-то?

— Эти кто-то: моя мать и жена, где они? — Амантлан еще до ранения не получал сведений о своей семье и ему подумалось, что с ними что-то случилось. Неужели с Иш-Чель?!

— Не нужно так волноваться, все живы и здоровы! — Шочи ласково положила ему свои руки на плечи и мягко заставила снова лечь.

— Тогда почему ты здесь?

— А ты этому не рад?

— Я еще раз должен повторить свой вопрос?! — брови Амантлана грозно сошлись на переносице, таким его Шочи еще не знала. Не показывая, что начинает нервничать — разговор не получался таким, как она его задумала. Девушка напустила на себя скромность, ей не свойственную, и пролепетала:

— Твоя мать утомилась и прилегла, а жена занята собой и ребенком, она не пожелала даже приехать и ухаживать за тобой!

— Как я понял, ты решила занять её место?! — насмешливо скривился Амантлан. Шочи еще больше напустила на себя скромность. Это рассмешила мужчину, который достаточно хорошо её знал:

— Уходи, мы с тобой решили все еще год назад… Нам не о чем говорить!

— Нет, Амантлан, я ухаживала за тобой, а не она… Ты ей не нужен, а я схожу с ума без тебя. Кого же ты гонишь?!

— Шочи, спасибо за заботу, но мне ничего от тебя не нужно. Тлатоани знает о том, что ты в моем доме? — уже по одному виду испуганных глаз Шочи, Амантлан понял, что тлатоани не знает о тайных приходах своей сестры. «Как же мне это надоело… ' — подумалось ему. Он понял, что Шочи снова добивается кратких встречь в своем саду, а он так устал от этих тайн, больше всего хотелось просто отдохнуть от всех…

— Нет, — честно призналась девушка, но с надеждой и мольбой обратила к нему свои красивые глаза, немного влажные от готовых сорваться слез:

— Амантлан, я не могу без тебя, я сама поговорю с братом, и он позволит мне стать твоей женой. Я сделаю так, что он окажет тебе честь, а не ты. Ты ни о чем не будешь просить, клянусь тебе нашей любовью.

— Шочи, я так устал, что не хочу видеть никого, а говорить о «нашей любви» так поздно, что… уходи! — Амантлан попытался перевернуться на бок, чтобы отвернуться к стене. Своим движением он только причинял себе боль, и разбередил рану, из которой стала сочиться кровь. Шочи проворно наложила новую повязку, но, еще не закрепив её, услышала:

— Уходи, Шочи, я слишком устал! Уходи, пока я не позвал своих людей…

— Хорошо, но я вернусь… — тихо прошептала Шочи и покорно пошла к выходу, по пути разбудив почтенную мать Амантлана. Сообщение об улучшении состояния здоровья сына, обрадовало женщину, и она тут же бросилась к нему в комнату.

— Мама, зачем ты позволила этой женщине приходить в наш дом? — встретил ее сын совсем не теми словами, которые она ожидала. Почтенная Ишто, совершенно не беспокоясь о его самочувствии — не такие ранения бывали у её сына, раз пришел в себя, значит уже не умрет, взорвалась:

— А, что я имела право не пустить в дом сестру тлатоани?! Это тебе нужно было раньше разобраться со своей женщиной! Откуда я знаю твои планы?! Может быть, ты хочешъ еще раз жениться?!

Ишто обиженно надула губы и собралась уходить.

— Прости, я неправ. Но больше не пускай ее ко мне. Пожалуйста. Хорошо?

— Хорошо, — недовольно буркнула Ишто. Тут же простив сыну его резкость, она присела на край постели и заботливо поправила повязки на его груди. Сын спокойно принимал её заботу. Ишто терпеливо ждала, когда он спросит о своей жене, но Амантлан все молчал.

''Он, наверное, забыл, что перед походом женился!» Тогда терпение у старушки закончилось:

— Твоя жена родила тебе сына, мы назвали его Маленький Ягуар. Золотое Перышко Колибри и ребенок находятся в загородном доме. Ты ведь хотел, чтобы она поменьше была в Теночтитлане и попадалась кому-нибудь на глаза. Я выполнила, что ты просил.

— Спасибо, она знает, что я дома?

— Да, но она кормит малыша, я решила не волновать её известием о твоем ранении. Поэтому она ждет твоего приказания, когда ей можно будет приехать домой. Послать за ними?

— Пока не нужно, когда я встану, то поеду к ним сам, — улыбнулся Амантлан и закрыл глаза. Ему не хотелось думать о встречи с женой, потому что он твердо знал — Иш-Чель не могла изменить к нему своего отношения, а выдерживать любые споры сейчас было выше его сил.

Пролежав целый день в одиночестве, Амантлан приказал отправить раба к Тлакаелелю, с просьбой его навестить. Друг не замедлил явиться, он был рад выздоровлению, но еще больше потому, что во дворце назревали события требующие поддержки.

Сообщив все новости Теночтитлана, Талакаелель выслушал подробности столь длительной войны с тарасками, поздравил друга с рождением сына и приступил к самому важному:

— Наш тлатоани созывает Совет старейшин через два дня, нужно, чтобы ты был там.

— За два дня я окрепну настолько, что смогу пережить любой Совет.

— Тебя интересует вопрос, который он поднимет?

— Я полон внимания… — улыбнулся Амантлан, но по мере получения информации, лицо его становилось все серьезнее и угрюмее.

— Наш тлатоани приказал собрать со всего государства Кодексы, где записана история народа Анауак и их уничтожить, а взамен написать новые, такие, которые расскажут правдивую историю нашего народа. Так решил тлатоани.

— Тлатоани?

— Мы уже беседовали с тобой на эту тему. Тлатоани пожелал сделать так, как сказал я. Конечно, все добрые дела для страны я одобряю, а все остальное, считается, что тоже. Так удобно нашему глубокоуважаемому правителю, а все остальные считают, что это разумно, раз Тлакаелель одобрил…

— Но, что собственно может быть постыдного в нашей истории?!

— Очевидно, изучая нашу историю, ты пропустил самые интересные места! — пошутил Тлакаелель, Амантлан обиделся:

— Ты шутишь, мудрейший!

— К сожалению, нет, и наш правитель тоже. Он решил восхитить потомков чистой историей нашей нации. А для этого нужно, чтобы Теночтитлан построили бедные несчастные путешественники — ацтеки. На голой земле острова они создали прекрасное творение умелых рук. Ты уловил, о чем я говорю? И город расцвел и приобрел могущество только благодаря нам! Именно мы возвели дамбы и отстроили его!

— Но, мудрейший, все было сделано лишь потому, что мы расплодились на этой благодатной земле до угрожающего размера. Как тебе удалось стать пилли? Тебе отдали земли тех несчастных, которые пригрели наших предков: твоего отца, мать, меня! Если ты не хочешь быть честным со мной, то…

— Я завоевал это право своей кровью и служением тлатоани, нашему народу, можно сказать, что я своей кровью писал лучшие страницы историии нашего государства! Да, Амантлан, ты поднялся с самых низов, и никогда не забываешь кто ты родом. Именно эти качества я ценю в тебе, но правда есть правда, я говорю о сегодняшнем взгляде на день вчерашний. Никак не пойму, что тебя не устраивает? Мы должны радоваться, новые Кодексы возвеличат перед нашими потомками нас, наши деяния… — Тлакаелель удрученно пожал плечами.

— Почему ты принижаешь заслуги всего народа, который… — Амантлан замолчал, потому что, дав свободу всем народам плодородной долины, ацтеки отобрали ее по истечении года.

— Да, ты понял, о чем я хотел сказать. Поэтому не будем спорить, я не хочу тебя утомлять, а перейдем к тому, зачем я к тебе приехал. На Совете старейшин ты должен выступать за тлатоани, думаю, что найдутся люди, которые, не смотря ни на что, захотят поспорить с ним.

— Я не уверен в том, что это правильное решение!

— Ты должен, как и все мне доверять, потом, когда пройдет время, ты поймешь, что был не прав!

Мне уже пора, иначе почтенная Ишто выгонит меня за столь долгий визит, ты ведь еще не совсем здоров, мой друг, постарайся набраться сил, — раскланявшись с хозяйкой дома, Тлакаелель направился к себе, а Амантлан задумался. Настало время решать, как поступить. Несколько Кодексов хранилось у него дома, но нужно попытаться спасти еще хотя бы те, что находяться у его друзей и знакомых. Сделать это незаметно возможно не удастся, ведь на вопрос воинов тлатоани, куда исчезли Кодексы, каждый ответит, что отдал их ему. Он мог расчитывать на молчание только нескольких человек: дядю и предводителя воинов-орлов Кремниевого Ножа. Никакие пытки не смогли бы заставить этих людей его выдать. Чтож, спасти еще несколько экземпляров — это огромная удача. Борясь с усталостью, Амантлан отправил к этим людям рабов, с просьбой срочно его навестить. Первым пришел дядя — Летящее Облако — его чинампе было рядом. После приветствия, выпитой чашки чоколатля и выкуренной трубки, Амантлан рассказал ему все, что их ждет на совете у тлатоани. Летящее Облако не торопился с ответом. Он выкурил еще одну трубку и только тогда посмотрел на Амантлана и сказал:

— То, что решил Тлакаелель не благо для нашего народа, а преступление перед будущими поколениями. У меня три Кодекса. Я их упакую и пришлю с рабом тебе сегодня же. К сожалению, я слишком стар, чтобы помочь тебе их спрятать, но в моем возрасте есть и преимущества — если ко мне придут и не поверят, что я сам их уничтожил, то… я уже достаточно пожил — мне не страшно умирать. Может быть, этим поступком я принесу хоть какую-то пользу нашему народу. Я надеюсь, что ты возьмешь кого-нибудь в помощь, ты ведь еще не окреп от ран? — Амантлан кивнул, он не был уверен, что Кремниевый Нож поддержит его затею и захочет ему помогать. К тому же ему не хотелось говорить Летящему Облаку о том, кто еще будет участвовать в этом предприятии. Летящее Облако доволько закивал:

— Ты прав, мне не нужно ничего говорить. Я пойду, чтобы не мешать тебе! — слегка сутулясь, Летящее Облако вышел. Через час раб принес Амантлану большой сверток. Через два часа пришел Кремниевый Нож, он спокойно выслушал Амантлана и, криво усмехнувшись, подтвердил свое участие, выставив одно единственное условие:

— Ты не должен ничего говорить на Совете, не спорь, никто не должен знать твоей позиции. Это важно. Противников переписывания будет достаточно, но Тлакаелель все равно победит, спор бессмыслен. Важнее спасти наши книги. После Совета мы с тобой спрячем наши Кодексы.

— Хорошо, возможно, ты и прав.

После бессонных ночей, проводимых у постели Амантлана, Шочи приходила в свои комнаты и ложилась спать. Такой странный режим не мог не привлечь внимания окружающих, поползли слухи. Милая Лисица неоднократно намекала сестре, что та играет с огнем, потом стала, открыто говорить, что её действия приведут на голову всех женщин из семьи тлатоани неминуемую кару правителя. Но Шочи было безразлично, что может за этим последовать, она твердо решила, что потребует у брата разрешения на брак с Амантланом. Уверовав в свои силы, девушка спокойно выносила плаксивые просьбы сестер, не зная, что тлатоани уже известны все её ночные отлучки, и он недоволен ее поведением.

Возвращаясь во дворец, Шочи увидела отряд телохранителей у своих покоев. Это насторожило ее. Воины молча расступились и пропустили сестру тлатоани, которую всю ночь прождал Ицкоатль.

— Доброе утро, тлатоани. — поприветствовала брата Шочи, правитель встал, подошел к сестре и, совершенно неожиданно для неё, залепил ей сильнейшую пощечину, от которой Шочи не удержалась на ногах и упала на пол.

— За что, Ицкоатль? — испуганно пролепетала Шочи, смотря на возвышающегося над ней брата. Тот стоял, широко расставив ноги, и по его виду Шочи поняла, что одной пощечиной не закончиться. К своему ужасу она увидела, как в руке Ицкоатля появилась тонкая плетка и, не успев увернуться, почувствовала ее обжигающий удар. Девушка попыталась откатиться, чтобы встать на ноги. Но Ицкоатль хлестал сестру так умело, что ей постоянно приходилось прикрывать лицо руками. Вскоре Шочи устала отползать от ударов плетки, и, поджимая под себя ноги, только сжималась в комок, чтобы получить как можно меньше ударов. А Ицкоатль все хлестал и хлестал сестру, в нем не чувствовалось ни напряжения ни усталости, а на лице читалось явное удовольствие от каждого удара, который вызывал в сестре слабый протест. Но Шочи упорно молчала, тогда он остановился.

— Что ты делаешь?! За что ты меня избиваешь?! Тебе мало своих жен?!

— Я учу тебя уважению к моим решениям, дорогая сестра! — и снова плетка опустилась на голову Шочи. Зацепив прядь длинных волос, она больно дернула, от чего девушка пронзительно вскрикнула:

— Хватит, Ицкоатль! Не бей меня больше!

— Ты считаешь, что хватит? Так ответь, за что я вынужден тебя бить?

— Я не знаю, может быть, так ты выражаешь свою любовь? — с вызовом глянула на него Шочи. Она поняла, что больше её бить не будут, и открыла лицо, которого не коснулся ни один удар плетки. Ицкоатль разочарованно уставился на упущение в своей экзекуции и снова, уже с сожалением, посмотрел на плеть. Но последние слова его развеселили:

— Вот как, значит, так должны с тобой поступать те, кому ты отдаешься? Именно такой способ выражения чувств тебе более понятен, чтож, я готов!

— Не смей меня больше бить! — рявкнула Шочи и гордо поднялась с пола. Одежда висела на ней разодранными лохмотьями, обнажая смуглое тело. Не обращая внимания на брата, она скинула разорванную рубаху, обнажая кровавые следы. Покопалась в своих вещах и невозмутимо, повернувшись к брату лицом, оделась, внимательно следя за его реакцией.

Тем не менее, Ицкоатль был невозмутим. Он спокойно полюбовался на дело рук своих и терпеливо ждал, когда сестра оденется и немного успокоится.

— Так за что я, по-твоему, тебя сейчас бил? — снова задал свой вопрос правитель, удобно устраиваясь на постели сестры, на которой он прождал её всю ночь.

— Не знаю, так тебе захотелось! — вздернула подбородок Шочи.

— Очень плохо, значит, это будет повторяться каждое утро, если ты не прекратишь бегать к Амантлану!

— А почему я не могу к нему бегать, если делаю это скрытно? Разве не ты в свое время, напомнить, когда это было, сам говорил мне, вернее шептал нежно и на ушко, что мы имеем право делать все, что вздумаем, только не должны посвящать в это посторонних?! Не ты ли это говорил мне, обещая сделать своей женой, дорогой Ицкоатль? А потом женился на нашей сестре, этой толстой индюшке! — Шочи гордо прошла мимо брата и взяла гребень, чтобы привести взлохмаченные волосы в порядок. Давняя обида поднялась из самых глубин души и требовала отмщения. А Ицкоатль улыбался!

— Что ты улыбаешься, и еще бьешь меня только за то, что я хочу устроить свою жизнь! Я живая молодая женщина! Мне нужен мужчина, ведь я не ты, и у меня нет кучи наложниц и жен, чтобы воспользоваться ими в любое время дня и ночи!

— Ты вмешиваешься в государственные дела!

— Вот как? Тогда почему ты за столько лет не выдал меня замуж? Или перевелись правители, достойные меня?

— Я подарил тебе свободу, разве в замужестве ты смогла бы делать, что тебе вздумается?

— А ты не подумал, что я не хочу этой твоей «свободы», что я хочу своего мужа, семью, детей! Что мне могут надоесть любовники! Что я действительно полюбила и хочу быть рядом с человеком, которого уважает весь Теночтитлан! Так нет же, ты со своей братской заботой позволил ему жениться на чужеземке!.. От всей души благодарю тебя, мой любящий брат!

— Я никогда бы не позволил тебе стать его женой, как не позволю этого сейчас! Буду объяснять тебе это так долго, как это потребуется, — указал на плетку Ицкоатль, — Пока не вышебу из тебя твою дурацкую любовь!

— Чтож, если таким образом ты получаешь удовлетворение, я — твоя покорная подданная, и ничего не остается, как подставлять свое тело! Если ты по-другому не можешь его использовать!

— Мне не нужно твое тело, мне нужно, чтобы ты не нарушала моего договора с человеком, которого я уважаю!

— Ну, скажи, почему ты не хочешь меня отдать ему в жены, из ревности или любви ко мне, почему ты столько лет меня мучаешь и держишь при себе?!

— Потому что ты единственная из сестер, которая способна подбить своего мужа на измену. Потому ты до сих пор не отдана ни одному правителю.

Шочи растерянно посмотрела на брата, такие мысли бродили в её взбалмошной головке, но как он смог их узнать?!

— Вот видишь, я прав. Не мучься вопросом, откуда мне это известно, просто я хорошо тебя знаю, любимая сестрица… — рассмеялся Ицкоатль:

— Ты не успокоишься, и не убедишь меня в том, что через тебя твой муж может претендовать на власть, а я не хочу видеть изменником Амантлана, и искренне рад, что этот человек рассмотрел тебя и устоял перед твоими прелестями! Шочи зашипела, она готова была накинуться с кулаками, но Ицкоатль вовремя поднял плетку, которую продолжал держать в руке. Этот жест удержал Шочи на расстоянии, тогда она пыталась подобрать слова, чтобы пообиднее уколоть брата, а он все веселее улыбался, наблюдая за нею:

— Я обещаю, что найду тебе достойного мужа.

— Ты просто трус! — Ицкоатль поднял плетку, а Шочи в запальчивости слишком близко подошла, что и не замедлило сказаться — на её руке заалел еще один удар от хлыста.

— Я научу тебя уважению мужчины и правителя!

— Прости, Ицкоатль, ты, что не видишь: я ослеплена от горя! — Из глаз ее лились настоящие слезы, но тлатоани знал об умении сестры их проливать, как никак росли вместе, были детьми от одного отца.

— Ты хочешь от меня покорности, я согласна на всё, что ты захочешь! Хочешь, я стану снова твоей и… — Шочи изменила и тон, и свое поведение. Чтобы выиграть разговор с братом, она, изображая робость и надежду, подошла к Ицкоатлю и опустилась у его ног, но была прервана громким искренним смехом того, кого пыталась соблазнить.

Тлатоани смеялся от души, понимая, что его веселость будет воспринята сестрой, как издевательство, он поближе придвинул к себе плетку и смотрел девушкее прямо в глаза.

— Нет, Шочи, не хочу. У меня много дел и много жен. Я знаю, чем это может закончиться. Ты меня не проведешь! — он оттолкнул ее довольно резко, поднялся и отошел в центр комнаты, стараясь прекратить разговор, как можно быстрее. Потому что не знал, чем он может обернуться, задержись он с сестрой еще дольше. Уже направляясь к выходу, отдал последнее распоряжение:

— Ты никуда не будешь выходить из этой комнаты, и оставишь Амантлана в покое, не заставляй меня принимать более жесткие меры, поняла? У твоей комнаты я оставлю охрану, они будут докладывать о каждом твоем шаге и отвечать за тебя и то, что ты делаешь, своей головой. Когда ты образумишься, я смягчусь и подумаю о твоем замужестве, но только при твоем хорошем поведении, которое не будет бросать на меня тень! Если ты покоришься, то все будет хорошо, если нет — я научу тебя послушанию. Поверь, я найду способ, чтобы тебя наказать.

Шочи схватила глиняную вазу и со злостью запустила ею в брата, но промахнулась. Тлатоани, спокойно взглянул на осколки, потом на сестру и вышел, утвердившись в своем решении держать сестру взаперти, без всяких поблажек. Он не сомневался, что она не одумается, а придумает еще что-то, что принесет ему дополнительные хлопоты.

Совет старейшин и военачальников Анауака, всегда впечатлял своей пышностью. Созванные на него приходили в самых лучших своих одеждах, на серебристых волосах колыхались головные уборы из ярких птичьих перьев, загадочно поблескивали украшения из драгоценных камней. По огромной зале расходился легкий дымок табака — мужчины в ожидании тлатоани курили свои трубки. Каждая из них представляла собой настоящее произведение искусства, вершину мастерства, изготовившего её ремесленника. Теплый воздух от жаровен, стоявших в углах зала и в центре, согревал вождей в этот прохладный вечер.

Народу собралось слишком много, то тут, то там мелькали жрецы. На служителях Уицилопочтли поверх белоснежных одежд были наброшены переливающиеся плащи из перьев колибри, являющейся птицей-символом бога-покровителя города Теночтитлана. Жрецы Кецалькоатля стояли обособленной группой, окружая старца, на голове которого возвышалась высокая шапка из шкуры ягуара, она была выше многих плюмажей из перьев самых уважаемых старейшин. Представители Тлалока блетели своими черными телами, на фоне которых выделялись ярко красные кривые палки-жезлы — символы молнии и змей, которые они держали в руках. На голове главного жреца бога дождя возвышалась золотая зубчатая корона. Сморщенное лицо его едва проглядывало, заслоненное змеиными завитками головного убора, расположенными перед крупным носом, очень похожим на орлиный клюв.

В дверном проеме появился виднейший деятель государства — Сиуакоатль или Женщина-Змея — помощник тлатоани и его мудрый советник Тлакаелель в белоснежной набедренной повязке и пестрой накидке тилматли, массивных золотых браслетах на руках и ногах, олицетворяющих змей. Его также сопровождали жрецы в белых одеждах, в руках они держали человеческие черепа. Войдя в зал, сопровождающие советника присоединились к жрецам Уицилопочтли — они были и его служителями. Тлакаелель внимательно оглядел присутствующих и, завидя Амантлана в его одежде из шкуры ягуара, быстрыми шагами направился к нему.

— Сейчас, мой друг, мы станем свидетелями того, как быстро пишется история! — шепнул Тлакоелель, увлекая Амантлана в сторону. Поговорить друзьям не удалось, потому что появился Ицкоатль. Ясный и уверенный взгляд был устремлен поверх голов собравшихся, подчеркивая тем самым свое превосходство. По взмаху его руки пилли, жрецы, предводители кварталов кальпулли и главы семейств мейкаотлей, командующие военными отрядами, к которым относился Амантлан, неспеша чинно расселись на свои места, освобождая центр зала. Каждый занял свое место в соответствии с рангом и положением в обществе. Ицкоатль не стал делать паузы, а начал Совет с короткой, но впечатляющей речи:

— Старейшины и жрецы страны Анауак, мои храбрые воины и мудрейшие из мудрых! Пришло время рассказать себе и нашим потомкам о той значимости, о том величии духа нашего народа, которыми именно нас наградили боги! Наши предки, которых мы почитаем, взывают к нам, своим преданным потомкам, чтобы мы освятили их тяжелейший путь. Наши предки в своих странствиях терпели голод, их обнаженные тела мерзли от холода, умирали дети, гибли женщины и смелые воины, но они все шли и шли, в поисках нашей прекрасной земли. Одни страдания и беды стояли на пути нашего народа, на пути в прекрасную обетованную землю.

Но вот наши предки принесли жертву, и Великий Уицилопочтли внял их мольбам о помощи. Он указал им долгий путь, осветил их трудную дорогу. Наши предки были отважны и решительны. Как нельзя остановить падающего орла, стремящегося к дичи, как нельзя предотвратить восход и закат солнца, как нельзя повернуть реки вспять, так нельзя было остановить наших предков на пути, указанном им Уицилопочтли! Наши мужественные прадеды пришли в эту солнечную долину, поселились здесь, построили прекрасный и могущественный город Теночтитлан, возвели дамбы и сады. Своему богу, милостивейшему и щедрому Уицилопочтли, вывевшему их из пустыни и даровавшему эту землю, воздвигли Великий храм. Мы всегда помним о нашем могучем боге Уицилопочтли, питаем его и не обижаем других богов: Тлалока, Кецалькоатля, Мишкоатля, Миктлантекутли; не забыты нами боги-творцы Тлоке Науаке, Ометекутли, Тонакатекули. Наши женщины почитают небесных богинь нашей земли: Коатликуэ, Шочикецаль, Майяуэль, Шилонен… Мы сбросили иго ненавистного Аскапоцалько, мы покорили тепанекские города! Мы стали свободными и самыми сильными на этой земле! Наши дети получат от нас могущественнейшую страну Анауак, наш цветущий сад. Мы покорили несколько городов майя, перед нашей силой дрожат сапотеки и отоми! Мы будем идти дальше, неся свою культуру и веру…

И я обращаюсь к вам, мудрейшие, неужели мы должны оставить в наших летописях ту историю нашего великого народа, которую нас заставляли писать правители Аскапоцалько?! Нет! Мы напишем правдивую, полную горести и доблестных подвигов наших достойнейших предков историю! Где скажем, что наш народ справедливо был вознесен Уицилопочтли над другими народами за его смелость, доблесть, трудолюбие, бесстрашие, в назидание лентяям, трусливым богатым домоседам.

Эта история будет учить последующие поколения храбро идти вперед, гордиться своими предками — великими воинами! Мы должны быть тверды и разумны, тщательно записать нашу историю, а прошлые записи необходимо предать очистительному огню, чтобы они не смущали ни нас, свободных отныне людей, смело говорящих правду, ни наших потомков, которые получат в руки запись о подвигах, которыми они будут гордиться и следовать! Так думаю я — тлатоани Ицкоатль! — закончив свою речь, тлатоани спокойно сел. Ни фигура, ни лицо не дрогнули, создавалось впечатление, что он совершенно не волнуется, как примет совет его речь и предложение.

Так мог вести себя только человек, полностью уверенный в своей правоте.

В зале наступила тишина, уже никто не вертел головой, каждый сосредоточенно курил трубку и, постепенно, помещение затягивалось сизым дымом.

Из дальнего угла раздался голос самого старого старейшего главы кальпулли, к которому принадлежал Амантлан. По-старчески скрипящим, нередко прерывающимся голосом, он, вышел на середину комнаты, чтобы вго видели присутствующие и сказал:

— У великого народа — великая история, мудрый Ицкоатль. Её нет необходимости ни править, ни изменять. Вся наша жизнь доказывает её величие, так зачем же задавать работу тлакуилам? — старейший, сказав, занял свое место и снова занялся своей трубкой, внимательно прислушиваясь ко всем говорившим, их было немало, каждый стремился высказать свое мнение, но практически все присутствующие заняли противоположную позицию. Только еще несколько человек попытались возразить тлотоани:

— Ацтеки никогда не стыдились своего происхождения, наш народ всегда воздавал почести отважным воинам, среди пилли немало тех, чьи матери были рабынями, но они, став свободными, достойно служили своему народу и завоевали право быть достойными гражданами Анауака! Наоборот, наша история будет учить потомков свято беречь свободу и землю, которую мы им оставим, они должны знать, чего она нам стоила!..

— В нашей истории нет ничего, чего бы нам нужно было стыдиться!..

— В древних записях хранится мудрость наших предков, как же можно их уничтожить?! Какой пример мы подадим последующим поколениям, мудрейшие из мудрых?.. На чем же мы будем воспитывать наших детей и внуков? Это ведь уничтожение из памяти целого поколения людей, которые дали нам возможность стать такими, какие мы есть: могущественными и свободными!.. Они дали нам пристанище!

— Только великие боги знают, какую дорогу выбирать. Только наши небесные покровители не совершают ошибок. Мы — люди. Нам свойственно ошибаться и выбирать неправильную дорогу, но мы стремимся сделать все, как должно. Имеем ли мы право, осудить тех, чьи души уже давно пируют в садах Уицилопочтли, почитаемые нами? Нет. Перед нашими предками стояла одна задача — выжить, и они выжили. Они записали в древних летописях свой путь и свои страдания в назидания нам. В них же содержится ключ к пониманию величия нашего народа. Наша религия тесно переплелась с религией народа, принявшего нас, нас — бедных странников. Как же быть тем, чьи семьи соединились кровными узами с народом, который мы хотим стереть даже в наших записях?! Я — полукровка, я только наполовину ацтек! Мне дороги любые сведения о народе моей матери. Как отделить ее кровь от крови моего отца! Мы должны решить важную задачу стоит ли выжечь из памяти и истории целый народ, который вместе с нами поднялся в восстании против угнетения Аскапоцалько, ради какой-то призрачной идеи? Может быть, стоит восхищать наших потомков чистой правдой, без всякой лжи? Я против сжигания наших старинных документов и всяческих выправлений в них! — Летящее Облако устало опустился на свое место.

— А что по этому поводу скажет Тлакаелель?

— Почему мы не слышим его мнения?

— Вот именно, пусть выскажется главный советник тлатоани!

Страсти накалялись, вожди и старейшины повскакивали со своих мест и искали взглядом человека, на чью мудрость, дальновидность они полагались многие годы. Для многих он стал эталоном в поведении и подходе к решению важных для народа вопросов. Никто никогда не сомневался в его мужестве и решительности (всем было известно, какую роль он сыграл в мятеже, позволившим ацтекам сбросить иго и стать независимым народом). Тлакаелель спокойно встал и повернулся к тлатоани лицом:

— Стоит ли нам, ацтекам, великим правителям страны Анауак думать о том, как сохранить в памяти народ, который слился с нашим, не сумев самостоятельно отвоевать себе свободу, старейшие? У нас великие цели! И если какие-то полукровки протестуют… что ж, пусть они передают из уст в уста, как их богатые предки — домоседы не желали пролить кровь за свободу своих детей! Мы — победители и будем писать ту историю, и рассматривать её так, как видим её мы. Я полностью поддерживаю решение нашего тлатоани!

Несколько минут в зале заседаний Совета висела тишина. Тлатоани поднял правую руку и закончил Совет:

— Мы приказали собрать все рукописи в нашем городе. С завтрашнего дня тлакуилы, тламатиниме и прочие люди, имеющие отношение к Кодексам приступят к созданию новой истории. Они будут прославлять мужество и доблесть наших предков, подобную гордому орлу или яркому солнцу, которое освещает наш путь! Все старые записи завтра на центральной площади Теночтитлана будут преданы очистительному огню! Мое решение таково. Исполняйте его! — тлатоани резко встал и уверенным шагом направился к дверному проему, где скрылся в длинных переходах огромного дворца. С его уходом собравшиеся в полной тишине покинули совещательный зал. Они были несколько шокированы тем, что тлатоани огласил свое решение без голосования. Высказать возмущение, что их просто отстранили от решения, столь важного для всего народа Анауака, никто не посмел. Тлатоани показал, насколько могущественна его власть, и каждый мучился единственным вопросом: «Что же ждать в дальнейшем?».

Амантлан и Тлакаелель вышли в разные двери. Возле лодки Амантлана поджидал Кремниевый Нож. Едва они сели в лодку, как Амантлана прорвало:

— Он не пожелал выслушать даже согласия Совета, такое ощущение, что его предложение — это приказ! Он не имеет на это прав! Почему ты запретил мне выступать?

— Мы говорили об этом!

— Но нужно было протестовать!

— Нет, во-первых, это бесполезно, во-вторых, ты должен быть чист перед тлатоани и Советом, чист от любых подозрений! У нас другие цели!

— Но я выглядел трусом в глазах тех, кто сказал правду!

— Мы послужим высшей цели.

Друзья направили лодку к загородному имению Амантлана, откуда он вынес два кожаных свертка. Лодка была одна, она тихо плыла по городским каналам, не встречая припятствий на своем пути, но едва они попали на свободную гладь озера, как их окликнули сторожа. Амантлан назвал пароль, но сторожевая лодка неумолимо приближалась, пришлось остановиться. Патрульные осветили ночных путешественников, узнали Амантлана и доложили:

— Тлатоани приказал осматривать всех, кто сегодня попытается покинуть Теночтитлан, извините за беспокойство, но вы не исключение…

Когда до друзей дошел смысл сказанного, они поняли, что их затея слишком опасна. Теперь же она могла провалиться в самом начале. Пока Кремниевый Нож лихорадочно пытался найти выход. Амантлан, привыкший действовать быстро, отбрасывая всякие сомнения, полагаясь только на свои инстинкты, незаметно дал сигнал гребцам. Никто даже не успел сообразить, а вокруг уже завязалась кровавая драка. Гребцами у военачальника Анауака были тласкаланцы, которые с огромным удовольствием бесшумно и в одно мгновение перерезали горло, наклонившимся в лодку для досмотра патрульным. Все было сделано быстро, но пустая лодка патруля привлекла других сторожей. Они подняли тревогу.

— Налечь на весла! Уносим свои головы! — Амантлан, не обращая внимания на рану, уверенно взялся за свободное весло. Лодка летела на хорошей скорости, тласкаланцев просить налегать на весла не приходилось, они знали, что от быстроты зависит их жизнь.

Стражи ночного Теночтитлана не желали упускать нарушителей и почти наступали им на пятки. Наконец, рывок помог преследуемым выскальзнуть из освещаемого круга, а луна зашла за набежавшую тучу. Это стало сигналом к изменению плана. Амантлан и Кремниевый Нож поняли, что пришло время покинуть лодку незамеченными — другого шанса не будет. Они прыгнули в воду, захватив драгоценные рукописи, и направились к берегу, темнеющему вдали. Лодка тласкаланцев сделала крутой вираж и поплыла налегке в противоположную сторону, уводя погоню за собой. Ощущая себя преступниками, друзья выбрались на берег и углубились в чужое поместье. До загородного дома Амантлана было еще далеко, но они хорошо знали окрестности, главное было не попасться патрулям. К несчастью, странный побег из города наделал большой переполох, и в погоне теперь участвовали не только лодки, но и пешие воины ацтеков. Пробираться через чужое поместье было сложно, беглецов спасало только хорошее знание местности и опережение преследователей, которые вынуждены были прочесывать каждый дом.

Наконец, Амантлан опустился на землю, болела, только начавшая затягиваться рана, он чувствовал, что страшно устал и был рад — перед ними располагалось его поместье. Предстояло передохнуть и неслышно проникнуть в дом, а там решить, что предпринять с рукописями и с товарищем. Времени на более продолжителъный отдых у друзей не было, и они продолжили красться, низко пригибаясь к земле, используя каждый куст и дерево, совсем, как юные ягуары…

Иш-Чель крепко спала, ребенок не представлял особых хлопот и рос спокойным, дающим возможность матери отдохнуть ночью от дневных забот. Непривычный шорох в темной комнате разбудил и напугал Иш-Чель, она готова была закричать, призывая слуг на помощь, когда заметила силуэт мужчины. Скорее догадываясь, чем, узнавая, она произнесла:

— Амантлан?.. — тень замерла, за нею показалась другая, заставив Иш-Чель вздрогнуть. Но она не успела закричать, потому что первая тень тихо произнесла:

— Да, женщина, это я. Не поднимай шума и не зови слуг. — Амантлан наощупь нашел небольшую лучину и зажег ее, осветив своё лицо. Мягкий свет выхватил из темноты его заострившиеся черты, мокрую одежду и кровавые пятна на ней. Иш-Чель спокойно оторвала от подола своей юбки кусок ткани и протянула мужу. Он осторожно просунул тряпицу под повязку и осмотрелся. Из темноты проглядывали очертания люльки, сложенные аккуратными стопками вещи. Амантлан не пошел к ребенку, а направился к вещам, отыскав, для себя и товарища подходящую одежду. Он протянул её другу, отошел в темный угол, скинул с себя мокрую. Засунув снятое в самую глубину кучи, он обратился к своему товарищу, опять прижавшему свертки к груди:

— Из этой комнаты ты пойдешь с моей женой вдоль реки, потом у дерева, растущего прямо посреди тропинки, свернете в глубь сада. Там есть небольшая яма, возьмите с собой теплые вещи, — Иш-Чель испуганно взглянула на колыбель, где спал сын и с удивлением посмотрела на мужа. Она по-прежнему не произнесла ни слова.

— Сейчас здесь будут воины, мы их немного опередили, нам нужно спрятать Кремниевого Ножа и рукописи, которые не должны попасть к ним в руки. Я не могу провести его, мне нужно встретить патруль на пороге нашего дома, чтобы помешать им обыскать поместье.

Услышав объяснение, Иш-Чель достала свернутые одеяла и направилась к выходу, кинув обеспокоенный взгляд на спящего сына. Ситуация била настолько ей непонятна, что только предупреждение Аманлана о преследовании и страх за жизнь сына заставили её выполнять все его указания, надеясь, что он знает, что делает и чем рискует.

Она вышла в ночь, а Амантлан и Кремниевый Нож молча переглянулись, теперь все зависело от умения Амантлана направить преследователей по ложному следу. Не теряя времени, Амантлан быстро прошел к пристани и отвязал две лодки, одну из них он накренил так, чтобы она зачерпнула побольше воды и постепенно пошла ко дну, увлекаемая течением. Вторая лодка тихо скользила по воде, а под стенами поместья уже слышалась громкая перепалка привратника с преследователями, поднявшая переполох во всем имении.

Никто из рабов и слуг не выразил удивления при появлении Амантлана, когда он вышел встретить ночной патруль. Предводитель его был ему знаком.

— Из Теночтитлана сбежали преступники, у них в руках важные документы, скорее всего, они высадились на берег и прячутся. Мы обыскиваем каждое поместье.

— Мы готовы помочь осмотреть берег, у нас там привязано несколько лодок, на которых я прибыл вчера после Совета старейшин у тлатоани Ицкоатля. Беглецы могли ими воспользоваться. Идемте, огня! — Амантлан гостепримно распахнул ворота поместья и с факелом в руке направился к пристани, где недавно произвел действия, должные направить преследователей по ложному пути.

— Господин, здесь не хватает двух лодок! — раб, в обязанности которого входило следить за исправным состоянием плавсредств поместья, указал на обрезанные концы веревок.

— Так, значит, они плывут вниз! Вы позволите взять ваши лодки для погони? — обратился воин-ягуар к Амантлану, тот развел руками, доказывая полное согласие с вежливой просьбой.

Погоня разделилась, те, кто не поместился в лодки, отправились пешим ходом вдоль берега. Амантлан провел их до границ поместья и вернулся успокоить домочадцев. Когда люди улеглись, он пошел к условленному месту, где прятались Иш-Чель и Кремниевый Нож.

— Они уже ушли, — успокоил он продрогшего друга и жену. Теперь предстояло как можно быстрее спрятать рукописи. Пока Кремниевый Нож проверял содержимое кожаных мешков, Амантлан начал рыть большое углубление в земле, затем он заполнил дно камнями и взял первый свиток.

— Эта рукопись немного промокла, высушить бы её… — сокрушенно покачал головой Кремниевый Нож, но Амантлан отобрал у друга и второй свиток. Он уложил его рядом с первым. Тяжело вздыхая, Кремниевый Нож протянул ему остальные и отвернулся, чтобы не видеть, как спокойно Амантлан зарывает историю в землю. Выполнив работу, все направились к дому.

— Иди к ребенку, — коротко бросил он Иш-Чель, а сам направился к хижине рабов, чтобы поручить им отвезти Кремниевого Ножа в город, на единственной оставшейся в поместье лодке. Как только каноэ, увозящее друга, исчезло в темноте, Амантлан пошел домой. В комнате Иш-Чель горел свет.0на сидела на постели и пыталась отогреть руки. Когда Амантлан прясел рядом с нею и взял её руки в свои, это было еще ничего, но, когда его дыхание коснулось теплым облаком тонких пальцев, Иш-Челъ посмотрела на него с укором, а он просто хотел согреть ей руки. Она потянула их назад, к себе, и он был вынужден встретиться с ней взглядом.

— Спасибо, — тихо произнес он, по-своему растолковав её жест. Они смотрели друг на друга довольно долго, пока в его темных глазах не начали загораться огоньки, и сам взгляд не стал её затягивать. Она тут же ответа глаза в сторону, и от этого фраза, которая сорвалась, получилась резче, чем ей хотелось:

— Вы рисковали собой, нами, этим маленьким ребенком ради каких-то… — это был прямой укор его необдуманному, как ей казалось, поступку. Жизнь и благополучие сына она ставила выше всего. Он это понял и разочарованно произнес, направляясь к себе:

— Извини за беспокойство, но это мой дом и я в нем хозяин.

Иш-Чель не успела ничего добавить. Амантлан вышел, а она осталась, почувствовав себя униженной и обделенной. Что-то мелькнуло между ними, когда они смотрели друг на друга. Она не ощутила его своим врагом. Напротив, рядом с собой она почувствовала человека родного и такого близкого, что именно это заставило её отдернуть руки, хотя тепло, которым он с ней делился, было ей приятно и не вызывало отрицательных эмоций. Да и весь вид Амантлана, появившегося ночью так неожиданно, не отталкивал, а рана на груди вообще будила сочувствие, так свойственное женщинам.

Амантлан, покинув жену, не испытывал разочарования, нечто подобное он и предполагал. Она не изменилась, точнее, внешне Иш-Чель еще больше похорошела и приобрела даже какую-то загадочность. А, может быть, это была игра света в очаге? Ему было все равно. Женщина не хотела его подпускать к себе, ему нужно было ждать или брать ее силой. Но на стороне жены был закон, да и насилие ему претило. Он даже не хотел завоевывать женщину, ухаживая за ней, оказывая знаки внимания, как он это делал с девушками из знатных семейств.

Поведение Иш-Чель отбивало всякое желание. Оставалось убраться из загородного дома в Теночтитлан и, долечив раны, отправляться в очередной поход. Подальше от города, да и от нее. Он утешил себя, что еще не его время. А, что ему еще оставалось делать? Он никогда бы не признался себе в том, что страдает, если бы не горечь одиночества — прошло достаточно времени, но женщина не изменилась. Она по-прежнему считала его чужим и недостойным своего доверия. Амантлан подумал, что ночной визит слишком поспешен, однако отогнал эту мысль, как совершенно чуждую и не отвечающую истинному положению вещей. Огорчало его то, что он, скорее всего, просто проиграл. Это унижало его, как мужчину, и показывало, что стратег он тоже никудышний. И первое, и второе было одинаково тяжело и унижало его гордость.

В тревожных раздумьях он утром навестил Тлакаелеля. После долгого разговора, во время которого Амантлан несколько раз ответил совершенно невпопад, мудрец, без долгих раздумий, припер товарища к стенке, напрямую спросив, что его мучает, и чем он обеспокоен. Откровенный ответ Амантлана его потряс:

— Моя жена не хочет и близко меня подпускать к себе, она все так же меня ненавидет!

— Она законопослушная женщина…

— О да! Неужели я не могу отличить боязнь что-либо нарушить и ненависть в глазах женшины, которой неприятно даже твое прикосновение!

— Прошло слишком мало времени…

— Я ничего и не требую! Но… — Амантлан попытался подобрать правильные слова, чтобы объяснить свои чувства и горечь разочарования и натолкнулся на грустный, но понимающий взгляд друга. Тот огорченно пожал плечами и усмехнулся:

— Ты ведь стремился просто уберечь эту женщину, даже просто… сохранить для себя редкую рабыню… получить наследника. Ты добился своего. Ведь в твои планы совершенно не входило… — Тлакаелель внимательно посмотрел на поникшего Амантлана и осекся. На последнюю фразу тот ответил таким горящим взглядом, что были отброшены последние сомнения. Амантлан был болен своей женщиной. Болен настолько, что помочь ему было уже поздно.

— Это ужасно! Друг мой, ты любишь эту женщину?

— Люблю?.. Значит, вот как это называется? 3начит, когда мужчина видит одно и тоже лицо перед собой, когда ему все время чудится везде, где бы он ни был, её голос, когда его ноги сами несут туда, где она может быть, когда он готов на все ради женщины, это называется любовь?

— Да и в самой тяжелой форме.

— Вот как…

— Тебе не кажется, что ты сходишь с ума?

— Может быть… Но только от бессилия…

— Видно ты ей совершенно не нужен, Амантлан, пойми же, наконец, истину!

— Истину? А, что такое истина, Тлакаелель? Ты — мудрец, с тобой все держат совет, как же быть мне? Я живу, словно вокруг меня разверзлась земля, и нет нигде даже… травинки, чтобы уцепиться! Дай мне совет: ты не нужен, но она нужна тебе!.. Мне все равно с кем она, где она, кого любит и о ком мечтает. Я знаю одно — я хочу, чтобы она жила. Я, который защищает интересы Анауака, не могу ничего с собою сделать!

Пусть я в твоих глазах… да что там в твоих глазах, в глазах всего мира — безумец, но я люблю ее, люблю потому, что люблю. Для меня нет ничего важнее этой любви! Я выполняю свой долг, но перед глазами — она — Иш-Чель… Ночью всходит луна, а я думаю о том, как она спит… Воздух, вода, земля мне нужны только оттого, что воздухом дышит Иш-Чель, воду пьет Иш-Че ль, именно она ходит по той же земле, что и я… Иш-Чель, что я без неё, без своей любви? Я, наверное, прозрел и увидел мир только с её появлением. Именно она открыла мне, что птицы поют, что заря будит на рассвете, что можно терпеливо ждать просто улыбки любимой женщины! А какая у нее улыбка!.. Тлакаелель, знаешь ли ты, что такое женская улыбка? Нет не та, что пытаетеся тебя прельстить, а та, что подтверждает доверие, которое не купишь ничем! Да, я — безумец, глупец, но мне нет жизни без неё!

— Ты действительно безумец! Вокруг полно женщин, которые сделают для тебя все, что угодно! Ты — воин и умираешь из-за какой-то бывшей рабыни, позор, возьми себя в руки, друг мой!

— Очевидно ты, никогда не любил и не страдал!?

— Мужчина не должен страдать!

— Да, я страдаю, но я живу этим страданием и никому не докучаю! Я стал другим человеком, хотя это не приблизило меня к ней ничуть. Жизнь моя, я прожил как во сне: иди — убей, иди — возьми! Но нет, есть нечто другое, более сильное и неподвластное приказу. Я не могу приказать ей любить меня, считать меня своим мужем, хозяином, нет, она выше меня своей стойкостью, своей преданностью. Она заставляет себя уважать, видеть в себе, прежде всего равного мне человека! Мне не нужно ее смирение и покорность, да я его никогда и не получу!

— Найди себе хорошую замену!

— Тлакаелель, что такое замена? Ты шутишь! Как можно заменить этот вягляд или поворот головы, а речь? Я просто смотрю на себя и думаю, как же быстро я схожу с ума, и надолго ли меня хватит? Ведь я никогда и никого так не любил. Понимаешь, я впервые почувствовал, что я — живой человек!

— Амантлан, я верю, что это у тебя просто всплеск эмоций, ты еще не пришел в себя от ран. Думаю, скоро все уладится. Новый поход тебя полностью излечит от тревожных мыслей…

— Разумеется, ты прав, как всегда. Лучше мне отправиться в него как можно быстрее. Какие там планы у нашего тлатоани на этот месяц?

— Ммм… — Тлакаелель почесал гладкий подбородок и хитро глянул на друга, подмечая, как к нему возвращается его спокойствие и уверенность, более присущая ему.

Амантлан действительно внешне уже был абсолютно спокоен, только глубоко внутри еще дрожала маленькая частичка его души. Она отдавала крохотной болью, как от маленькой занозы или укуса пчелы. Но это было уже совсем пустяком, по сравнению с той огромной волной обиды, которая буквально накрыла его совсем недавно. Амантлан не ожидал от себя такого всплеска. Успокаивало то, что рядом был Тлакаелель, а не кто-то из близкого окружения. Привыкший держать себя в руках — он не мог допустить, что бы кто-то чужой видел его, не контролирующим свои чувства.

С малых лет любому ацтекскому мальчику внушалось, что он должен, прежде всего, контролировать свои эмоции. Это воспитывало волю и терпение, выдержку и сдержанность, так необходимые настоящему воину. Потеря лица, то, что произошло только что у Тлакаелеля, принесло бы ему кучу неприятностей. Нет ничего хуже военачальника, не умеющего подавлять свои страсти. Разве он сможет правильно оценить ситуацию в бою или при осаде? А как можно доверить ему жизни стольких воинов?

Тлакаелель не раз видел, как рушаться самые грандиозные планы из-за чьей-то несдержанности, но Амантлан потряс его чистотой и глубиной своего чувства. «Если это так серьезно, то Амантлан рано или поздно, но добьется любви этой женщины. Никто не сможет устоять перед такой силой чувств!» — подумалось мудрецу, но сейчас ему нужно было отвлечь друга и настроить его на будущий поход, который они с тлатоани запланировали начать через неделю. Ицкоатль не рассчитывал, что Амантлан сможет так быстро подняться после ранения, но он лучше кого-либо знал земли постоянно бунтующих отоми, а, следовательно, был лучшей кандидатурой возглавить воинов.

Недели складывались в месяцы, а месяцы стали лететь особенно быстро, когда Иш-Чель смогла переехать в Теночтитлан. Положение жены одного из военачальников Анауака раскрывало перед ней двери домов и обеспечивало почетнее место в женских компаниях. За чашкой горячего чоколатля с перцем Иш-Чель получала столь необходимую женскому сердцу информацию. Чаще всего она посещала дом своей приемной матери Зеленой Ягоды, у которой собирались самые болтливые женщины Теоночтитлана. Именно там женщина познакомилась с перечнем ацтекских праздников, когда и как они проходят, в какой последовательности. Где идут войны. Скоро ли вернется мужчина, которого наказали за пристрастие к игре патолли. Словом, Иш-Чель постепенно вошла в жизнь ацтеков, не заметив, как привыкла и к многочисленным религиозным праздникам, и воинам-ягуарам попадающимся на улицах, и огромному количеству рабов на шумных рынках. Она почти перестала говорить с рабами на родном языке, с каждым днем все дальше и дальше уходя от того дня, когда впервые попала в ацтекскую столицу.

В течение следующего года Амантлан только два раза прибывал домой на краткий отдых, но если Иш-Чель выбрала теперь своим домом Теночтитлан, то он своей резиденцией — загородное имение. Супруги, как ни странно, но ни разу не встретились. Ишто не знала, что думать о таких отношениях, но лишних вопросов не задавала и жила с невесткой дружно.

Второй год ничем не отличался от предыдущего, Иш-Чель даже начала беспокоиться, уж не избегает ли Амантлан свой собственный дом из-за неё. Теперь её больше всего страшило попасть на злой язык одной из подружек матери. Многие мужчины подолгу отсутствовали, смыслом жизни для ацтеков была война, но они хоть изредка появлялись в своих домах, радовались появлению детей, разбирали семейные ссоры домашних, а здесь ничего!

Иш-Чель не могла терпеть такого к себе отношения, но как изменить положение не знала. Умом она понимала, что ей нужно смириться. Амантлан сдержал свое обещание. В конце концов, он спас ей жизнь, а теперь устраивает свою. Она защищена, ребенок получит все блага, займет подобающее положение в обществе, возможно, станет наследником Амантлана. Ей бы его благодарить, но… Что-то мешало ей радоваться. На помощь ей пришла Ишто, которой стало жалко молодую женщину. Едва, в очередной раз, сын прибыл в Теночтитлан (в это время невестка находилась за городом), его мать тут же отправила гонца за его женой. Иш-Чель не подозревала, что это дело рук свекрови, растерялась и обрадовалась неожиданной удаче. Быстро собрав вещи и ребенка, она прибыла к мужу. Амантлан, едва Иш-Чель, держа сына за руку, вошла в дом, застыл с лепешкой в руках и не мог оторвать взгляд от приближающейся женщины.

На утро Амантлан сбежал из дому, не поставив никого в известность. Почтенная Ишто успокоила невестку:

— Он ушел на праздник, и мы пойдем, посмотрим на людей, не огорчайся! — А про себя обозвала сына трусливым зайцем.

Иш-Чель с большим интересом рассматривала толпы веселящихся ацтеков. В глазах нестерпимо рябило от многоцветия ярких перьев и массивных золотых украшений. Весь народ постоянно шевелился, люди переходили с места на место, чем напоминали встревоженный муравейник, поэтому то тут, то там вспыхивали новые сочетания красок. Временами мелькали среди толпы воины-аристократы: орлы и ягуары. Её взгляд опускался ниже, в ожидании увидеть на их страшных палицах жуткие амулеты из пальцев убитых женщин, но очевидно, в этот праздник они не брали своё оружие. Естественно, в самом сердце Анауак, в городе Теночтитлане им могли бы пригодиться только ножи. А блюстители порядка, сновавшие среди толпы гуляющих, бдительно следили за душевным состоянием граждан, решительно разнимали ссорящихся и уводили разгоряченных спорщиков в тюрьму: кого остыть, выплатить штраф за нарушение спокойствия, а кого подержать и подольше, затем его ждал суд. Суд у ацтеков был суровым, и ни у кого не возникало желания испытать на себе его властную руку, на такое мог решиться только человек, изрядно выпивший октли, вернее перебравший. —

Пробираясь сквозь толпу, Иш-Чель и мать Амантлана подошли к глубокой яме, выложенной внутри камнями. Это была площадка для ритуальной игры в мяч. Зрители волновались и оживленно обсуждали достоинства двух крманд. Одну из них составляли молодые крепкие ацтекские юноши. Они усиленно разогревались. Другая команда понуро сидела в стороне. Все игроки были пленными воинами из Тлалока. Вокруг них суетились какие-то люди.

— Это жрецы. Они перевязывают раненных, — грустно вздохнула Ишто. Тут её взгляд выделил из одетых в белое жрецов фигуру столь знакомую, что сердце старой женщины невольно сжалось и лихорадочно застучало. Она невольно вцепилась в руку Иш-Чель, надеясь, что старые глаза её подводят, и скрюченным пальцем показала на воина-ягуара, который спокойно стягивал со своей головы маску оскалившегося ягуара.

Еще ничего не понимая, Иш-Чель пристально всматривалась, но волнение пожилой женщины передалось и ей, так как воин быстро стянул свою парадную одежду из шкуры животного и, весело смеясь, с хрустом размял свои мышцы. Иш-Челъ поняла, что Ишто не обозналась, перед ними был Амантлан. Убедившись в своей правоте, Ишто, сломя голову, кинулась по ступеням вниз. Она неслась так, что ей с трудом можно было дать её почтенные годы. Молодая женщина едва поспевала за ней, ей приходилось все время протискиваться через толчею.

С высокой трибуны глашатай возвестил, что на стороне пленников будет выступать храбрый воин — Амантлан. С другой стороны послышался трубный звук. Собравшиеся услышали, что наблюдать тлачтли прибыл верховный правитель Ицкоатль со своей семьей. Это все Иш-Чель слышала лишь краем уха, так как уже догнала прыткую Ишто, которая уже сердито препиралась со своим сыном.

Амантлан стоял и спокойно разминал свое крепкое тело, оно блестело от жира на солнце, четко обрисовывая каждый мускул. С незозмутимым видом он, наконец, удостоил свою горячо любимую мать внимания и навис над нею. Сморщенной рукой Ишто вцепилась сыну, не обращая внимания на непочтительноть жеста, в длинную прядь волос и сердито зашипела:

— Ты совсем спятил?! Зачем тебе это нужно?! Решил вспомнить молодость? А меня ты на кого оставишь? А молодую жену?! Бесстыжие твои глаза!..

Ласковым и одновременно жестким движением Амантлан оторвал руку матери от своих волос и что-то тихо ей сказал. Сообщение произвело должное действие на старую женщину. Она удрученно опустила свои руки и поплелась к Иш-Чель, даже не взглянув больше в сторону сына. Сдерживая любопытство, Иш-Чель подхватила её под руку, и медленно они стали подниматься по лестнице, которую только что преодолели с большей скоростью.

Присев на каменное ограждение, (ей почтительно уступили место, зная, кто она), Ишто даже не взглянула вниз, ни на сына, ни на игру. Только губы её постоянно шептали. Иш-Чель поняла, что старая женщина молилась богам, чтобы они подарили жизнь ее сыну. Прожив уже достаточно долго она знала, что проигравших в тлачтли приноили в жертву, а Амантлан по странной причине, по собственному желанию, решил поиграть с судьбой и вошел в слабую команду, обреченную на смерть.

Происходящее веселило и завораживало собравшийся народ. На возвышении воседал верховный правитель, очевидно, он отдал распоряжении, потому что Амантлан, играя мышцами, взбежал по лестнице, слегка задев плечом Иш-Чель.

На секунду их взгляды встретились, и Иш-Чель невольно отшатнулась, увидев в его глазах, не молодецкую удаль, а твердую решимость чему-то противостоять.

Внезапная догадка мелькнула у нее в голове, а не пытается ли он помочь и на этот раз? Кто для него эти люди? С момента появления среди них Амантлана, они явно ожили и уже не выглядели так удрученно и смиренно, ацтек словно вдохнул жажду жизни в их ослабевшие тела. Они теперь оживленно и усиленно растирали ноги, обматывали кусками ткани колени и локти.

Не удостоив толпу, которая оживленно приветствовала его и расступалась на пути к правителю там, где до той минуты негде и камню было упасть, Амантлан очутился у возвышения, на котором воседал Ицкоатль. Правитель обладал сильным голосом, и все, что он говорил, слышали многие стоящие рядом.

— Ты решил испытать волю богов, Амантлан?

— Почему бы ни размять мышцы, Великий оратор?

— Почему же ты выступаешь на стороне этих немощных рабов?

— Потому что обреченные дерутся вдвое сильнее, нет ничего интереснее такой игры.

— Ты многим рискуешь, эти собаки не стоят твоего вмешательства… Многим будет на руку твоя гибель… — последние слова не услышал никто, кроме Амантлана. Он вежливо улыбнулся и выжидательно посмотрел на правителя, последний, недоуменно пожав плечами, махнул рукой, давая понять, что ждет начала игры.

Амантлан повернулся к правителю спиной, готовясь спуститься на площадку, но не успел. Ласковые тонкие руки, нежно обвиваясь вместе с гирляндой ослепительно белых цветов, удержали его на месте. Это была Щочи. Она не побоялась гнева брата и открыто выразила свою симпатию:

— Пусть боги принесут тебе удачу, Храбрый Ягуар!.. Я буду просить у них победу, любимый, — прошептала девушка, слегка удерживая мужчину за белоснежную гирлянду. Амантлан поблагодарил ее только улыбкой, и ей пришлось его отпустить.

От Иш-Чель не укрылось, что эти двое на глазах всего Теночтитлана не скрыли своих чувств, и укол ревности, она ведь была официальной женой этого безумца, больно сжал ее сердце. Первым желанием её было покинуть площадку тлачтли, так как ревность шептала ей, что муж решил покрасоваться перед всеми, а в первую очередь и перед этой бесстыдницей Шочи, но здравый смысл взял верх. От того, останется ли жив Амантлан, зависело будущее её ребенка.

Тем временем игра началась, и двум командам сбросили вниз тяжелый каучуковый мяч, который, пользуясь только локтями и коленями, нужно было забрасывать в кольца, прикрепленные довольно высоко над головами играющих. Мяч символизировал Солнце, путешествующее по небу, а игра и последующее жертвоприношение проводилось для бога войны и солнца Уицилопочтли.

С первого мгновения игра стала жесткой. Молодые ацтеки упорно пытались потеснить пленных из Тлалока, но те боролись за свою жизнь и свободу, а рядом с ними, на их стороне, был Амантлан. Иш-Чель чувствовала, что с нарастанием ажиотажа, игра принимала уже не столько ритуальный характер, сколько характер противоборства двух народов. Тлалоканцы не уступали ацтекам.

В сторону Амантлана стали доноситься оскорбительные выкрики, очевидно, работали его недоброжелатели, всячески стараясь представить происходящее в самом неприглядном свете, а самого Амантлана ренегатом. Возмущенный голос напомнил собравшейся толпе, что и жена-то у отступника из рабов майя. Иш-Чель стало страшно. Люди, тесня друг друга, отступали от нее. Но легкий взмах руки Ицкоатля, и все крамольные речи в адрес любимца правителя прекратились, а стражи порядка усердно засуетились, выискивая нарушителей спокойствия.

Игра тем временем не испытала никаких изменений. Не было ни побеждающих, ни побеждаемых. Хотя до участников доносилось каждое слово, они все были поглощены игрой, а Амантлан, как нарочно, на каждый выкрик забрасывал мяч с самых немыслимых положений. Он был непревзойденным игроком, которому можно было доверить свою жизнь. Итог игры был неутешительным. Команда Амантлана победила. Едва сдерживая желание, свалиться на землю от усталости, пленные из Тлалока с Амантланом терпеливо ждали признания их победы. Когда прозвучали заветные слова, они в диком восторге бросились обнимать друг друга, не обращая внимания на боль, кровь из сочившихся ран, полученных в игре.

— Что требуют победители? — прервал их радость Ицкоатль.

— Жизнь и свободу, одежду, еду, и право вернуться домой, Великий оратор! — от имени всех выступил Амантлан.

— Они получат это, но до захода солнца им нужно покинуть Теночтитлан, как велит закон. Они не наши граждане! — сказав это, Ицкоатль покинул свое место, не удостоив побежденных даже взгляда. Это означало, что их имена покрыл несмываемый позор. Им оставалось только сочувствовать.

Почтенная Ишто внимательно осмотрела раны сына, убедилась, что все не так страшно, и он в состоянии справиться с ними сам, уверенней походкой отправилась домой. Сделав несколько шагов, она обернулась к невестке. Прищурив глаза, четко сказала молодой женщине, словно вспомнив, что та может не знать некоторых обычаев:

— Что ты стоишь? Иди, омой раны мужа… или это сделает другая, если тебе все равно…

Иш-Чель растерянно посмотрела старушке вслед. Делать было нечего, нужно отвоевывать место под солнцем, пусть даже соперницей будет сестра верховного правителя, а мужем самый беспечный сердцеед.

Рабы принесли воду и чистые куски материи, а в какой-то плошке мазь с неприятным запахом. Когда Иш-Чель подошла, чтобы выполнить свои обязанности, Амантлан оттирал кровь, которая запеклась на руке. Рана была рваной, и кровь не хотела останавливаться. Оценив состояние, Иш-Чель приказала принести ей иглу и нити, что бы зашить ее края.

— Зачем вы рисковали своей жизнью, господин? — осторожные руки женщины едва касались тела, посылая коже своё тепло и нежность, но их гасила боль от многочисленных царапин, полученных во время игры в тлачтли.

— Амантлан откинул непокорные пряди с глаз и попытался сделать вид, что не расслышал вопроса, но случайно натокнулся на взгляд полный волнения и тревоги. Он понял, что отшутиться у него не получится, так как при этом он будет выглядеть глупо, а говорить правду ему не хотелось. Глаза женщины неотступно ловили его взгляд, и в них постепенно зажигались злые огоньки, которые грозили перерасти в пылающее пламя негодования. С несвойственной ему, но неподдельной, тем не менее, кротостью и смирением, отдаваясь во власть её умелых рук, он тихо, стараясь как можно короче, объяснил ей то, что сказал своей матери перед игрой:

— Среди них были трое моих товарищей и друзей, один из них спас год назад мне жизнь. Я не мог их бросить. Ох, женщина!.. Ты хочешь моей смерти?! Кто учил тебя держать иголку в руках?! — Иш-Чель приступила к самой сложной ране. Больше Амантлан не произнес ни эвука.

Внимательно следя за швом, женщина временами бросала на воина осторожный взгляд, пытаясь определить по реакции на его лице, не сильную ли она доставляет ему боль. Но лицо его оставалось спокойным и суровым, ни один мускул не дрогнул на нем. Крупные черты лица Амантлана обострились, давала знать о себе усталость.

Он зорко следил за её движениями, стараясь не дать воли своим чувствам, пряча глаза от неё; но аромат её тела, пушистые пряди, выбившихся из прически волос, щекотали его кожу, вызывая в нем не только внутреннюю дрожь. Ему казалось, что Иш-Чель нарочно растягивает его муки, так медленно и старательно она зашивала рану. Каждое её движение заставляло мучительно напрягать силу воли, чтобы не вскочить и не бежать сломя голову, но не от боли, а от себя, от своих сжатых в кулак чувств, от боязни быть вновь отвергнутым.

Амантлан понимал, что сейчас он страдает не от ран, они для него были совсем пустяковыми. Страдания доставляла ему близость Иш-Чель, её навязчивая забота, которая была ему хуже, чем её неприступность. К сожалению, он не мог ее оттолкнуть или прогнать. Вот только терпеть уже не было сил. Он сосредоточенно пытался не раскрыть своих чувств, найти такие слова, которые стали бы надежным щитом, мешающим этой женщине приближаться к нему и срывать своими прикосновениями те запоры, что он поставил. Увы! ничего не шло ему на ум. Он даже и не подозревал, что сидящая на корточках женщина тоже озабочена.

Иш-Чель была ошарашена его неожиданным поступком. По ее мнению, содеянное совершенно не вязалось с тем Амантланом, которого она знала. Словно в нем жило два разных человека. И к одному из них, она чувствовала, как не боролась, ее неудержимо тянет. 0н постепенно, ничего не делая, увлекает, опутывает невидимыми нитями. Она прикипает к нему, пытается поймать хотя бы взгляд, кинутый мимоходом, подаренный просто так. Её старательность объяснялась даже не желанием причинить, как можно меньше боли и сделать работу, как можно лучше, просто она одновременно боролась со своими чувствами. Прикасаясь к нему, она получала наслаждение от его гладкой кожи, упругих мышц. В голове её мелькали мысли и образы многих знатных ацтекских женщин, которые имели возможность делать это, но только в более интимной обстановке. Мысли текли, принимали опасный оборот, Иш-Чель с волнением их отгоняла, чем замедляла свою работу, раздражая нетерпеливого Амантлана. Непонимание и гордость накрыли их своим плотным покрывалом, через которое правде не суждено было на этот момент проникнуть.

Амантлан с трудом дождался, пока Иш-Чель закончит обрабатывать рану, но едва она это сделала, как он поднялся, бросив благодарный взгляд, и, стиснув зубы, быстро покинул площадку.

Иш-Чель готова была расплакаться от такой неблагодарности. Ревность с новой силой приступила к ней. Она решила, что её муж отправился развлекаться с сестрой тлатоани. Ей же ничего не осталось делать, как грустить. На испытствующий взгляд свекрови, она пожала плечами и обреченно махнула рукой. Ну не знала она, почему её муж бежит от неё, как от огня! Не бежать же ей следом?!

На самом же деле Амантлан спешил уладить дела выигравшей команды. Для раненных и истощенных, оставалось мало времени до заката солнца, чтобы покинуть территорию Теночтитлана. Если они это не успеют сделать, то первый сторожевой патруль отправит их обратно к пленным, и тогда прощай свобода! Победители представляли собой жалкую толпу, но, изрядно подкрепившись, были настроены выбраться из ненавистного города, когда появился Амантлан со своими людьми. Воины-ягуары, скрыв свое недовольство, помогли тлалоканцам покинуть город, погрузив всех в лодки, добытые их верным другом. Теперь Амантлан мог быть спокоен за судьбу товарищей и отправился домой. Но сама мысль, что там его встретит Иш-Чель, останавливала ноги и направляла их в другую сторону.

Так он и бродил по ночному городу, ожидая, когда все в доме улягутся спать, и он сможет незаметно проскочить к себе, а утром перейдет в казармы к своим солдатам.

Спасение пришло в лице старого воина-ветерана, который что-то нес, прикрыв плащом, да еще так бережно, что, когда спотыкался, прижимал свою ношу к груди, словно, она была живой. Старый солдат признал своего бывшего командира и, обняв, вернее, опираясь на него, предложил ему слегка заплетающимся языком, постоянно оглядываясь в поиске стражей порядка:

— Храбрый Ягуар, мы столько не виделись, неужели ты откажешь своему старому товарищу в компании?.. У меня смотри что есть… — заговорщески подмигнул вояка и приподнял край плаща, обнажая глиняный кувшин. Колыхнув его, ветеран прошептал:

— Это сильнейшее, живительнейшее октли. Я видел, как ты сегодня играл. Пойдем, отметим твою победу? Не волнуйся, мы тихо-тихо посидим на берегу озера, нас никто и не заметит. А. если эти патрульные попадутся нам, то кто посмеет нас задержать?!

Амантлан не очень любил октли, оно туманило разум и расслабляло язык, к тому же его разрешалось употреблять только очень старым людям, а уж тому, кого ночной патруль задерживал пьяным, доставалось по всем статьям. Но отказать старому боевому товарищу не мог. Они весело посидели на берегу озера и смогли опустошить весь кувшин. Только после этого разошлись по домам.

Выпитое октли отдавало приятным туманящим шумом и обволакивающей теплотой. Хотелоеь радоваться и смеяться, но Амантлан помнил, что никак нельзя нарушать тишину и порядок спящего города. Поэтому он решил очень тихо подойти к дому и полюбоваться прекраеным видом на озеро. Вдохнуть полную грудь свежего, отрезвляющего ночного воздуха (это уж было вовсе не к чему!) с мечтательным видом оглядеть окрестности и просто помечтать. Помечтать о том, что он никогда не сделает.

Он никогда не позволит себе, даже в еще большем опьянении войти к ней в комнату… Опуститься просто так, по-свойски, на циновку, откинуть тихо и осторожно теплое одеяло и скользнуть неслышно к ней в постель…

Ее теплое тело вздрогнет от его неожиданного прикосновения, а может просто от дуновения ночного ветерка, который чисто случайно проскользнет вместе с ним… Но тут же успокоенно замрет, в превдкушении той неги, которюу подарят его больше сильные руки… Он ласково проведет своими ладонями по самым крутым и волшебным изгибам тела, о которых не позволяет себе мечтать днем, а ночью они сводят его с ума. Об этих бедрах крутых и высоких, об этих полных и налитых жизнью грудях…

Сколько он сможет сказать ей одним своим смелым и уверенным жестом! одним только жестом… Но женщины любят ушами… Он будет шептать ей самые ласковые слова… И ни одно не будет достойно её красоты… Тогда он осторожно прикоснется к её непослушным завиткам на висках. О, эти её волосы, они способны свести кого угодно с ума, а уж он — раб её навеки! Так хочется пропускать эти несравненные пряди, напоминающие чудесный нежный пух, сквозь пальцы… Пусть бы они обвили его шею, как вечные кандалы, но только бы ощущать их невесомую теплоту…

Потом бы он, крадучась, дотронулся до её глаз, таких глубоких и осторожных… Ее веки затрепетали бы от внезапного пробуждения от сладкого сна… Они бы встрепенулись, удивленно, потом испуганно, затем томно и расслабленно, но, а потом… Радостно засверкали бы её удивленные и счастливые глаза. Глаза любимой и счастливой женщины. Сколько бы в них, в этом бездонном омуте он нашел бы и прочитал любви, обещаний, чарующего счастья и неги… Эти глаза… Они бы взглянули в самую глубину его исстрадавшейся души и встретили бы там его безграничную любовь. Они нашли бы там тот пъедистал, на который он возвел свою богиню, и убедились бы, что это не на миг, не на год, а навсегда, на всю его жизнь.

Спроси они его, что бы он отдал за один только миг такого блаженства, и он, не стыдясь, не смущаясь, не запнувшись, сказал уверенно, что все бы положил к её ногам.

Все, что имеет.

Все, чем обладает.

Он готов все отдать этой единственной женщине, ставшей смыслом его жизни, воздухом, которым он дышит, водой, которую он пьет, сном, которым грезит наяву. Всю свою любовь и жизнь.

Очарование ночи, когда не нужно слов, когда действуют руки и губы… Он бы покрыл каждую клеточку ее тела своими губами, а они, эти поцелуи, жгли бы потом её в течение дня, напоминая о безумствах проведенной ночи.

О, волшебница-ночь! О, сладкие грезы! Как тяжело осознавать о неразделенной любви, когда протяни руки, войди в комнату, отдерни одеяло и возьми это несопротивляющееся, покорное тело рабыни! Хотя, она теперь свободна, и он сам подарил ей эту свободу! Он сам отдал ее под защиту закона. И подарит ли смирение и послушание то необъяснимое, несравненное, неповторимое забвение в жарких обжятиях, которые будут гореть только с одной стороны?.. Сможет ли он посмотреть в эти бездонные глаза, полные презрения и укора, рано утром? Нет, он будет вынужден, как паршивый пес, поджав хвост бежать, прятать глаза и никогда не сметь даже надеяться на радостный блеск в её глазах… И дело не в умении, в опыте, его у него хватает, он знает, как доставить женщине удовольствие, заставить ее долгое время мечтать только о нем, о его руках. Но можно ли там, где должна править любовь, применять силу?

Что же ему делать?! Как унять этот бешеный стук сердца и зов плоти? Сколько же еще можно, уподобляясь дикому псу, глядеть на волшебную луну и, как полоумному, с ней вести беседу! Есть ли предел этим мукам! А может быть это всё пустое, нет никакой любви? Просто упрямая женщина играет им… А он, как юнец купился на её недоступность? Но ведь она его жена, она согласилась ей быть, пусть по принуждению, но это был единственный выход, чтобы спасти её от смерти! А сколько он потерял после этого шага… Но разве можно ставить на одну чашу весов жизнь, любовь и счастье с этой женщиной, и какие-то признания его успеха, продвижения вверх… Что ему звания, что ему власть, если душу сжигает нетушимый огонь, нет, не страсти, нет!.. Это была любовь… Он готов был любить её даже безответно…

Просто молодость и энергия брали своё. Амантлан так любил жизнь и все земные радости, которые она ему дарила, что его бурный темперамент не мог мириться с безысходностью происходящего, терпение его рвалось изнутри и грозило порвать крепкие путы разума и воли. Он был вынужден сражаться ежеминутно с самим собой, со своими чувствами, со своей, как он уже понимал, безумной и безответной любовью.

Тупик, в который он сам себя загнал, объявив Иш-Чель своей женой, не имел выхода. Он не знал, как найти даже самую узкую, пускай невидимую, но едва ощутимую тропинку к её сердцу. Он не ждал от женщины благодарности. Нет, это было ему противно, он хотел лишь её взаимности, но холодность и безразличие Иш-Чель сводили его с ума, и он внезапно понял, что сердце его живое, что он способен не только радоваться или злиться, но и страдать, мучиться. Биться головой об стену и терпеливо ждать, надеясь только на волю всевидящих и недремлющих богов. Может быть, они смилостивятся над ним?.. А пока он должен бежать от нее подальше. Он завтра же уйдет из города и поторопит воинов со сборами в поход. Пусть ему не хочется выступать против этих диких отоми, идти в их горный неприветливый край, но это лучше, чем выть на луну! Да, так будет лучше, а поэтому еще на этой неделе, нет, через день он выступит с ягуарами. Как же прожить еще два дня?!

Амантлан не напрасно переживал о предстоящих днях до начала похода. Его, промучавшегося ночью от бессонницы, с трудом терпящего головную боль от выпитого вечером октли, разбудил тихий плач той, о которой он так долго и стастно мечтал.

Трудно представить себе изумление мужчины, обнаружившего у своей постели предмет своего вожделения в тот момент, когда он меньше всего о нем думает и желает видеть. Выпитое октли не делало Амантлана привлекательным, единственным желанием его было засунуть голову под одеяло и вообще никого и ничего не слышать! А тут… Иш-Чель и вся в слезах, что может быть ужасней в утренний час для больного человека! Но отмахнуться от неё Амантлан не мог. Где-то в подсознании встрепенулась испуганная мысль, что с любимой женщиной приключилась беда. Ведь иначе она ни за что не пришла бы в его комнату сама и не посмела бы его разбудить. С трудом мужчина разомкнул тяжелые веки и обрадовался, что свет с улицы не столь ярок. Глазам больно, но не настолько, чтобы нельзя было их держать открытыми и сфокусировать на женщине, примостившейся скромно в изножье его постели.

Завидя, что Амантлан подал признаки жизни, и, не надеясь на удачу, а так же страшась его гнева, Иш-Чель робко посмотрела на него.

— Что случилось? — спросил осипшим голосом Амантлан, мечтая, чтобы причиной его прерванного сна был чисто женский пустяк, а не что-то серьезное. Но его мечтам в этот день не суждено было сбыться. Всхлипнув последний раз, Иш-Чель взяла себя в руки и, дрожащим голосом, стала рассказывать:

— Когда закончился праздник, я отправилась домой. Мне пришлось идти мимо рынка. Там стояли пленные воины — майя… И я… я…

— Ну? — Амантлан был вынужден признать себе, что Иш-Чель начала довольно коротко излагать свою проблему. А это значит, что он скоро сможет опять лечь отдыхать, и ее заминка стала раздражать. Сердитое лицо Амантлана подтолкнуло Иш-Чель собраться с силами и не прерывать своего рассказа, чтобы не выводить из себя человека, который совершенно не был рад ее присутствию, судя по тону, с которым он встретил:

— Там стояли воины-майя, которых отправляли на теокалли… А среди них был мой брат Кулькан…

Иш-Челъ замолчала и выжидательно посмотрела Амантлану в глаза. В них было то, о чем она не осмеливалась сказать, но для чего она решилась нарушить сон господина. А господин, главной целю которого, в настоящий момент, была борьба с головной болью, несколько рассеянно ответил ей совершенно непонимающим взглядом из-под опухших век. С трудом, разжав пересохшие губы, он задал совершенно нелепый, по её мнению, вопрос:

— А ты уверена в том, что это твой брат, женщина?

— Конечно! Я разговаривала с ним! Их схватили на границе!

— Позвольте узнать, что делал на нашей границе потомок Кокомо? Ведь земли твоего отца находятся довольно далеко от приграничъя? Почему ты молчишь, женщина, и что ты от меня хочешь?

— Он мой брат и его принесут в жертву на теокалли…

— Разумеется. Кроме того, он взрослый мужчина, военная добыча, которую захватили на наших землях, как я понял из столь краткого твоего рассказа? — полу-утверждая, полу-спрашивая, Амантлан присел и насмешливо, пересиливая головную боль, продолжил:

— Его постигнет участь нарушителя границы Анауака. Думаю, что он знал, на что идет.

— Но это мой брат, господин, мой родной брат, и ради его жизни я готова на все… — последние слова Иш-Чель почти прошептала, испугавшись сказанного. А Амантлан, напротив, мгновенно прогнал хмель и вперил взгляд в покорно склонившуюся к своим коленям женщину. Он протянул руку и мягко повернул её голову в свою сторону. Иш-Чель закрыла гдаза — она боялась, но не знала чего больше: за себя, за свои слова или за жизнь брата. Неожиданная встреча испугала ее, а ужас за жизнь брата вынуждал идти на все. И вот теперь, с одной стороны ей было стыдно так откровенно себя предлагать, но другого выхода она не видела; с другой стороны, Кулькан был её братом, а этим было сказано все.

Амантлан внимательно наблюдал за переменой теней на лице Иш-Чель, он видел, как она мучительно пытается себя удержать в руках, насколько она напряжена, но не испытывал ни жалости, ни удовольствия. А этого он не мог понять. Поэтому он сердито тряхнул рукой, заставив женщину открыть глаза и посмотреть на него.

— Насколько «на все» ты готова пойти, женщина? — от его вопроса глаза, которые были до этой минуты почти мутными от слез, мгновенно очистились и засияли торжественно. Они стали так чисты и прозрачны, передавая решимость и любовь, спрятанные до сих пор глубоко-глубоко в сердце женщины, что обрели необыкновенный темный оттенок бирюзы. Она смотрела на него прямо и честно. Хорошо осознавая, что предлагает. Не он, а она смутила мужчину, которому стало неловко. Совершенно не так он мечтал получить женщину. И ему стало противно от собственной власти и могущества, противно от покупаемой любви. Хотя в настоящем случае о любви речи не шло — женщина просто готова была расплатиться собой за услугу — он был ей безразличен, а возможно и по-прежнему противен.

Очевидно, неудовольствие мелькнуло на его лице потому, что Иш-Чель, умоляюще сложила руки, и снова попросила:

— Мой господин, прошу Вас всеми богами, не отказывайте мне!

— Это что будет продолжаться каждый раз, как только ты встретишь соплеменника?!

— Но он мой брат!

— И сколько их у тебя? Это я на будущее.

— Много, — Иш-Чель опустила голову, предвидя, что услышит в ответ.

— И каждый раз ты будешь приходить ко мне, и предлагать себя в обмен на их жизнь? — Амантлан, казалось, начинал веселиться от происходящей ситуации. На самом деле ему было не до смеха.

— Если будет нужно, то да. — Иш-Чель была унижена и оскорблена, но была настроена выторговать свободу для брата любой ценой. Самое страшное — первый шаг — она уже сделала. Теперь терять было нечего. Он не напугает ее. Жизнь важнее позора и потерянной чести.

— Значит, несколько лет назад мне было достаточно отправить любого твоего соплеменника на теокалли, и ты легла бы в мою постель?! А я-то… — Амантлан спохватился и не стал доканчивать обвинительную фразу, решив, что нельзя показывать горечь разочарования. А ему действительно было обидно при воспоминании, как он бился, пытаясь найти способ не только соблазнить её, но и спасти жизнь. Оказывается, всё было намного проще.

— Возможно… — Иш-Челъ грустно вздохнула, совершенно не подозревая, о том, что творилось в душе Амантлана, который стряхнул с себя похмельный синдром и быстрыми шагами мерял комнату.

— Ступай, я попробую помочь твоему брату. Вечером мы с тобой закончим нашу сделку… — последние слова Амантлан добавил только, чтобы Иш-Челъ мучилась. Он просто мстил ей, понимая, что это жестоко, но ему хотелось, чтобы она страдала. Для себя он решил, что ни за что не притронется к ней, как бы не желал её.

Поминутно борясь с головной болью, он отправился в центр города. У подножия теокалли стояли толпы военнопленных, связанные между собой. С трудом ему удалось вспомнить имя брата Иш-Челъ. Пришлось признаться, что он не знал, как выполнить обещание. Но в нем разгорелся уже азарт, во что бы то ни стало вырвать человека из рук жрецов, перехитрить их.

Он внимательно присматривался к копошащейся массе рабов, пытаясь угадать кто из них брат Иш-Чель, но не находил никакого сходства. Тогда он решился и подошел к майя:

— Кулькан… Кулькан… Кулькан — повторял он на каждом шагу, внимательно смотря по сторонам, ловя реакцию на свой зов. Но рабы были настолько измучены ожиданием своей участи и погружены в отрешенное состояние, что ни одна черточка не дрогнула на их лицах. Скоро ему это надоело. Он остановился и задумался. Возможно, он допустил какую-то ошибку, и эти рабы его не понимают. Пока он так бродил, на теокалли поднялось уже несколько десятков человек, необходимо было действовать решительнее, иначе брат Иш-Челъ взойдет на жертвенник раньше, чем до него доберется его освободитель.

Амантлан схватил за волосы ближайшего к нему майя и, не прикладывая усилий, придвинул к нему свою голову в маске со зверским оскалом ягуара (лицо самого Амантлана также не выражало благодушия):

— Кулькан! — голос война также напоминал больше рык животного, к тому же Амантлан, для пущей убедительности, хорошенько тряхнул майя. Пленный испуганно вздрогнул от неожиданности. Злобный оскал маски и голос возымели свое действие, и несчастный указал на юношу сидевшего недалеко от них. Амантлан отпустил свою жертву и быстро подошел к тому, кого искал так долго.

— Кулькан? — немного смягчил тон Амантлан. Юноша поднял на него глаза и спокойно осмотрел его с головы до ног, вкладывал в свой взгляд интерес, презрение и удивление, затем невозмутимо кивнул и отвернулся, но Амантлан успел заметить в его глазах живой огонек.

— Этот человек пойдет со мною, отвяжите его! — приказал он своим людям, которые неотступно следовали за ним.

Самое главное — найти Кулькана — было сделано, осталось теперь вызволить его из лап жрецов и фанатиков.

Гордо выпятив грудь, придав лицу и осанке важность едва ли не первого человека государства, Амантлан прошествовал со своей свитой прямо к подножию храма. Там столпились мелкие служители и младшие жрецы, в обязанности которых входил отбор рабов для текущего дня. Абсолютно безошибочно, одним взглядом опытного военачальника он сумел определить среди всей массы самого алчного. Им оказался тщедушный угловатый старичок с фанатичным блеском в глазах и трясущимися руками. Очевидно, слабое здоровье не позволило ему стать не только воином, но и продвинуться по иерархической лестнице среди служителей культа. Но именно это послужило развитию его алчности.

— Знаком ли я тебе, служитель бога? — гордо вскинул голову Амантлан. Жрец лукаво скрыл улыбку и потер ладонь о ладонь, поклонившись почти до земли, скромно потупив глаза. Сердце его подпрыгнуло от радости наживы.

— Мне нужен этот раб…

— О, мой господин, величайший военачальник, звезда Анауака, наша надежда, он принадлежит Уицилопочтли! Прости меня за грустную весть…

— Здесь бирюза, на неё ты сможешь обменять для нашего бога десять рабов, вместо одного, — Амантлан протянул кожаный мешочек и высыпал камни на протянутые ладони жреца. Считая сделку свершившейся, так же гордо и надменно он кивнул своим людям, и процессия удалилась.

«Сделка есть сделка…» — в глубине души Иш-Чель могла себя попеременно уговаривать и спорить с гордостью, совестью и ненавистью. Причем все они иногда брали над ней верх. Впервые Иш-Чель ощутила душевное спокойствие, когда Амантлан вернулся домой, ведя за собой её брата Кулькана. Он выполнил своё обещание. Она не знала, как ему удалось вырвать его из лап кровожадных жрецов, но, обнимая худое тело брата, чувствовала, что жертва, потребованная у неё взамен, не стоит и десятой части радости. Кулькан был хмур, голоден и зол. Внимательно оглядев сестру, он не упустил из вида богатое платье и драгоценности на её шее.

— Ты не бедствуешь, сестра…

— Это имеет какое-то значение? Главное, что ты жив!

— И что мне с этим теперь делать? Быть рабом у твоего благодетеля?

Иш-Чель повернулась и внимательно посмотрела на Амантлана, он невозмутимо пил октли прямо из горла кувшина. Ей, пока брат не задал своего вопроса, совершенно не приходило в голову, что будет после спасения. Судьба Кулькана зависела от прихоти её мужа.

— Что будет с моим братом? — Амантлан спокойно поставил кувшин, медленно повернулся к ним, по привычке пожал плечами и лениво, явно притворяясь, чтобы выгадать время, протянул:

— А что с ним должно быть? Я могу его оставить в нашем доме, могу сделать тлаймати на свободных землях, но ведь тем самым я поставлю нашу семью под удар. Что же мне с ним делать, дорогая? Пожалуй, самым лучшим будет отправить его домой. Но предупреждаю тебя, Кулькан, если ты попытаешься еще раз выступить против Анауака, я своими руками привяжу тебя к жертвеннику! — Иш-Чель перевела слова мужа. Кулькан настолько растерялся, переглядываясь с сестрой, что не заметил, как Амантлан быстрыми шагами, дабы скрыть своё раздражение, вышел из комнаты. Брат и сестра в полном недоумении смотрели друг на друга. Первым подал признаки жизни Кулькан, он кашлянул и покачал головой.

— Да, ты не только не бедствуешь, сестра, но и живешь с таким человеком…

— Кулькан, брат мой, позволь мне за тобой поухаживать… ты голоден, устал. Я познакомлю тебя кое с кем!

— С ещё одним Амантланом?

— Почти угадал. Пойдем! — ласковая рука Иш-Чель скользнула в руку брата и повела его за собой по многочисленным комнатам. Когда брат выкупался в озере и был сыто накормлен, Иш-Чель повела его в комнату к своему сыну.

— Это твой ребенок? — изумленно поднял малыша на руки Кулькан.

— Это наш с Кинич-Ахава сын.

— А твой хозяин знает?.. Или ты его обманула? — Иш-Чель печально покачала головой, вспомнив прошлое.

— С самого начала Амантлан пытался меня спасти, а когда узнал, что у меня будет ребенок, то совершил брачный обряд даже без моего согласия, только чтобы нас не отобрали и не принесли в жертву.

— А он не так плох, этот Амантлан. Я бы никогда не подумал, что ему свойственны человеческие чувства. Наверное, он тебя любит, если спас от жрецов, и меня тоже…

— Я только считаюсь его женой.

— Ты думаешь, он действительно отправит меня домой?

— Не знаю. Амантлан никогда не обещает, он просто делает, что считает нужным, вот и всё. Но это ему под силу, будем молиться, чтобы боги послали нам удачу…

— После всего, что со мною произошло, меня и палкой на теокалли не загонишь! — Кулькан поиграл с племянником, внимательно выслушал все, что произошло с сестрой, и незаметно уснул. Иш-Чель тихо выскользнула из комнаты и направилась в покои хозяина. Она шла тихо. Было уже за полночь.

Комната Амантлана освещалась только огнем из очага, и ей пришлось привыкнуть к полумраку, прежде чем сделать хоть один шаг с порога. Убедившись, что Амантлан лежит и спит, она собралась с духом и направилась к нему, уже ясно различая очертания спящего хозяина. Когда до него оставалась пара шагов, её остановил совершенно бодрый голос:

— Зачем ты пришла, женщина?

— Почему ты никогда не называешь меня по имени?

— А мне позволена такая милость?

— Ты — мой господин и вправе называть меня, как тебе угодно…

— Я и называю тебя — женщина.

— Хорошо.

— Ты пришла за этим и меня разбудила? — он присел, одеяло сползло, и Иш-Чель невольно уставилась на его мощный торс. Амантлан окинул её насмешливым взглядом, отчего, помимо воли, женщина залилась багровым румянцем, представляя, как глупо она выглядит.

— Да, я пришла за этим или ради того, чтобы закончить нашу сделку! — её гордо вскинутая голова сказала Амантлану больше, чем слова, но ничуть его не смутила. Опять на его губах играла насмешливая улыбка, которая временами ее страшно злила.

— Какое похвальное рвение, женщина… Но боюсь, ты напутала… — теперь в его глазах читалось нечто совсем непонятное. — Я не старец убогий, который ловит любую возможность получить в свою постель молодую женщину! Уходи, не мешай мне спать!.. Вокруг достаточно ласковых и нежных женщин, которые приходят ко мне сами, по своему желанию, а не из чувства долга. Убирайся, иначе я позову людей! — последние слова Шп-Чель слышала, когда уже была в проходе.

«Паршивый пес!.. Как же я тебя ненавижу!» — Иш-Чель со всего маху упала на свою постель, не боясь разбудить брата и сына. Рой мыслей крутился в ее голове, но ни одна не могла ей подсказать, как убить мужа. Только совсем под утро прохлада позволила ей забыться сном.

Пока Иш-Чель занималась братом, Амантлан не спал, а уж после её ухода он тем более не мог забыгься. До самого утра он мерил комнату шагами, от стены до маленького окошка в дворик, обзывал себя последним дураком, шептал проклятья и обреченно мотал головой, с тоской смотря в дверной проем, где скрылась Иш-Чель. Несколько раз он порывался выйти и найти её, тогда бы свершилось то, о чём он мечтал так часто по ночам, и что ему подарили боги, но он упустил. Гордость брала свое, он сжимал руками деревянную перегородку, закрывающую окно, передавая ей силу своей неутоленной страсти и боли. В очередной раз бросал взгляд на луну и обреченно шептал:

— Мне не нужна твоя благодарность… она хуже ножа, мне нужна твоя любовь… Ты нужна мне, Иш-Чель, но — вся, без остатка…

Поведение Шочи во время праздника показало Ицкоатлю, что нужно срочно принимать меры, его сестра явно выходила из-под контроля. Тлатоани уже пожалел, что позволил ей принять участие, но она так безупречно вела себя перед этим и столь долгое время, как было не поверить в её исправление! И вот теперь он был вынужден вместо того, чтобы идти отдыхать, навестить милую сестрицу.

Шочи не сомневалась, что разозлит Ицкоатля, прошло достаточно много времени после их разговора, а жизнь её ничуть не изменилась, поэтому она решила слегка встряхнуть и брата и Амантлана, женой которого она еще не передумала стать.

К визиту тлатоани она готовилась с такой особой тщательностью, что ей бы позавидовал любой военачалъник Анауака. Длинные волосы были расчесаны и надушены. Многочисленные браслеты сняты, оставлены только те, которые издавали нежный мелодичный звук и были так тонки, что не скрывали изящных линий рук. Одежда поражала, но еще более привлекала внимание своей прозрачностью — под ней тело Шочи было абсолютно открыто любому взгляду.

Женщина собиралась добиться одного из двух своих желаний: либо соблазнить тлатоани и привязать его к себе, либо заставить брата выдать её замуж за Амантлана. Как привести в исполнение задуманное и решала Шочи, когда в комнату вошел Ицкоатль. Он сразу оценил приготовления сестры и не сдержал улыбки:.

— Вижу, что ты меня ждала, дорогая сестра!:

— Разумеется, любимый брат! — Шочи поднялась и встала так, чтобы огонь от факелов оказался сзади и осветил её тело, сделав прозрачными одежду.

— Ты забыла одеться к моему приходу, мне подождать? — пошутил Ицкоатль. Шочи надула губы, но решила воплощать в жизнь первый план.

— Ты хочешь сказать, что ткань слишком тонка и мне может быть холодно, но не волнуйся, я же знаю, как горяча твоя любовь ко мне…

— Я хочу сказать, Шочи, что все твои уловки не для меня, я вижу тебя насквозь и хорошо знаю твой ядовитый язычок!

— Не сомневаюсь, что ты не забыл, каким медовым бывает мой язычек, братец! — Шочи медленно подходила к Ицкоатлю, бедра её призывно колыхались, но все внимание гостя было сосредоточенно на её подкрашенных губах, по которым пробегал маленький язык женщины. Тлатоани вздохнул, но отвел взгляд и прошел в комнату. Постель Шочи была разобрана и усыпана лепестками цветов. Решив, что достаточно шуток, которые ведут не туда, куда нужно ему, а туда, куда хочет Шочи, Ицкоатль завел новый разговор:

— Я считал, что ты исправилась, и позволил тебе присутствовать на празднике, но ты опять взялась за старое!

Шочи спокойно выслушала брата и ласково улыбнулась, вздохнув, совершенно непритворно, так, по крайней мере, показалось Ицкоатлю:

— Разумеется, Ицкоатль, и я даже не боюсь в этом признаться! Да, взялась за старое. Пробыв в столь долгом уединении, я поняла, что мне совершенно не нужен Амантлан, но как еще я могла заставить тебя прийти ко мне?.. Ты сейчас попытаешься сказать, что это неправда, но тебя ко мне привела ревность, мой любимый брат… — продолжая говорить, Шочи медленно подходила к тлатоани, который замер от неожиданного признания. Такого он не ожидал. В полной растерянности он пытался быстро копнуть в своей душе, чтобы определить, насколько права его сестра, но не успел.

Руки Шочи, её полуобнаженное тело ласково обвились вокруг него, и он под тяжестью осел на постель, так и не успев оказать сопротивления. А Шочи уже во всю использовала своё мастерство умелой любовницы, придавив тлатоани к постели и не давая ему ни на минуту прийти в себя. Ицкоатль побарахтался, показывая сопротивление скорее для приличия, а потом сдался, уступив голодному желанию, разожженому опытной женщиной.

Со времени их последней встречи, когда оба были ещё молоды, прошло много времени. Шочи его зря не теряла. Она приобретала и оттачивала свое сексуальное мастерство, становясь в этом деле истинным виртуозом, что было и отмечено Ицкоатлем, получившим изощреннейшее наслаждение. Не дав любовнику отдышаться, Шочи, усевшись сверху на него, тут же приступила к решению своих дел:

— Милый, как видишь, ты зря от меня отказывался, но это все в прошлом, так? — Ицкоатль кивнул, понимая, что Шочи разожгла в нем желание, которое он когда-то потушил, а теперь не собирался отказываться от удовольствий, так искустно ему предложенных.

— Тогда ты скажешь мне, что любишь меня, что я буду с тобой рядом?

И опять тлатоани только кивнул, все больше не желая себе отказывать в предлагаемых утехах, а в глубине души он отругал себя, что столь долго себе в них отказывал, но, вспомнив о многочисленных женах, успокоился. Зря время и он не терял. Хорошо, что они, наконец, смогут договориться, ему так хочется мира в семье. Чтож, если она сейчас попросит его сделать её одной из жен, он заставит её помучиться, потрудиться и согласится. Кто сможет воспротивиться его желанию взять еще одну сестру себе в жены?

Ицкоатль, как никогда, ощущал себя на вершине власти. То, что непокорная Шочи, изолированная долгое время, наконец, признала его силу, смирилась и стала вымаливать у него любви, только подтверждало его мысли. Он знал, что только с человеком, имеющим власть, его сестрица согласилась бы связать свою судьбу, да еще так изысканно…

— Когда ты объявишь меня своей женой?

— Когда ты усмиришь свою гордыню и докажешь, что покорна мне…

— Это я всегда готова тебе доказывать, Ицкоатль!

— Тогда на днях… — Шочи довольно улыбаясь, позволила тлатоани заключить себя в объятия, но в голове она уже строила планы, как отомстить тому, кто ее отверг. Амантлан должен быть наказан.

Приглашение от сестры тлатоани застало Иш-Челъ врасплох. Ей было непонятно, что от не нужно этой знатной даме. Хотя, в глубине души, Иш-Чель догадывалась, что в этом явно замешен Амантлан, который в настоящий момент находился в городе. Иш-Чель решила, на всякий случай, поставить в известность о своем визите Ишто. Та с сомнением покачала головой и отправила раба к сыну в казармы.

С достоинством, выслушав посыльного, женщина старательно стала собираться в гости. Заменила будничную рубашку, да новые сандалии. Небольшой выбор драгоценностей (Амантлан не баловал свою жену роскошью) не заставил ее задержаться и, приблизительно через час, она уже была готова. Покрыв голову белым покрывалом, что делала каждый раз при выходе в город, Иш-Чель уверенно села в каноэ, которое ей любезно прислали. Дворцовый сад она видела, но вновь была восхищена его красотой и пышностью. Прохладные высокие стены дома верховного правителя, все в яркой росписи, предстали перед ней впервые, и она на немного задергалась, внимательно разглядывая каждую картинку.

Вежливое покашливание сопровождающего напомнило ей, зачем она пришла, и женщина была вынуждена поторопиться, чего совсем не хотелось.

Покои Шочи выходили прямо в сад, который плавно спускался к озеру, что давало в жару прохладу, а ночью заставляло пожарче растапливать очаг, чтобы согреться. Сейчас было немного сумрачно и прохладно.

Сестра тлатоани Ицкоатля полностью оправдывала свое звание самой красивой девушеки Теночтитлана. При её появлении присутствующие замолкали, чтобы, в очередной раз, полюбоваться тонкой и высокой фигурой, которая угадывалась, а точнее просматривалась под тончайшим хлопком ее белоснежных одежд. Как того требовал обычай ацтеков, густые волосы жесткой копной были распущены и опускались почти до колен, разделенные на три пряди: две прикрывали высокую грудь, а одна колыхалась на спине. Умело подведенные широко поставленные большие глаза были всегда задумчивы и немного печальны. Что-то невинно-детское проскальзывало в её непосредственной живости, и только опытный человек мог разгадать, что это хорошо продуманное поведение умной и расчетливой женщины, привыкшей к дворцовым интригам.

Итак, они стояли напротив друг друга. Обе такие разные, совершенно не похожие, но почему-то очень близкие.

— Приятно видеть перед собой красивое лицо, — звонкий певучий голос ласкал слух. Шочи, взмахом руки, отослала женщин, которые были с ней, и мило улыбнулась, продолжив:

— Нам ведь не нужны лишние уши, правда?

— Как скажете… — слегка склонила голову Иш-Чель.

— Я уже давно хотела посмотреть на Вас… Но вы были больны, как мне сказали, потом оказалось, что вы подарили нашему герою Амантлану сына… — Шочи во время разговора довольно пристально рассматривала гостью. В её взгляде не было ревности, скорее это был некий дух соперничества.

— Вас не обманули.

— Удивительное почтение, граничащее с гордостью. Это правда, что Вы из знатного рода?

— Да. Мой отец — правитель Майяпана, города в центре земли майя.

— Ирония судьбы… Вы могли бы стать женой правителя тоже какого-нибудь майского города.

— Я и была женой халач-виника Коацаока.

— Вот как? 3начит, наш отважный воин Амантлан отнял вас у мужа? Или вы сами сбежали к нему? — с неподдельным интересом Шочи внимательно заглянула в самую глубину светлых глаз Иш-Чель. Но та вовремя опустила ресницы, не желая выдавать свои чувства незнакомому человеку. Однако от Шочи нелегко было отделаться, ведь она преследовала свои планы.

— И как вам нравится жизнь с ацтекским мужчиной? — Иш-Чель упорно молчала, ей не нравились откровенные вопросы хозяйки, которые показывали, что дальше вообще пойдут ещё откровеннее. Но нужно было ответить достойно:

— Уверяю Вас, она ничем не отличается от жизни с мужчиной майя!

Озорно играя глазами, Шочи повторила свой вопрос, немного его изменив:

— Мне очень интересно, насколько наши мужчины отличаются от ваших?

— Странный вопрос: Амантлан — законопослушный гражданин, а нашему ребенку всего три года.

Шочи громко рассмеялась:

— Амантлан действительно законопослушен в том, что касается интересов Анауака, но, уверяю Вас, когда дело касается женщины, которая ему интересна, и которую он хочет сделать своей, тут никакие запреты его не остановят! Думаю, Вам известно, что мы с ним близки, а я — сестра тлатоани!

Вкрадчивый тон и вызывающий взгляд Шочи провоцировал Иш-Чель, но она смогла себя сдержать и спокойно ответить:

— Ваша связь известна мне, как и любому жителю Теночтитлана, ведь Вы ее не скрываете, но какое отношение к ней могу иметь я? Я — жена законопослушная, мне не пристало следить или указывать мужу, с кем и где ему проводить свободное от его обязанностей время…

— Хорошо! Вижу, что Вы не столь просты, как на первый взгляд, поэтому не буду скрывать своих целей! Я собираюсь стать женой Амантлана! Мы с ним уже решили!

— Госпожа Шочи, если мой муж решил взять в наш дом вторую жену, то, насколько мне об этом известно, первую, старшую жену, то есть меня, ставит перед фактом муж, но никак не возможная женщина. Не торопитесь ли Вы с выводами, мужчины после похода бывают так темпераментны! А Ваша репутация сестры тлатоани…

— А ты, оказывается не тихоня! Умеешь показать зубки! Именно поэтому, Амантлан посчитал, что лучше, если мы с Вами, по-дружески, обо всем договоримся сами! Неужели две женщины из знатных семей не смогут достойно договориться?

— О чем, госпожа? — Иш-Чель с трудом скрыла иронию.

— Как это о чем?! Ваш ребенок родился первым, но мои дети в моей стране смогут занять более высокое положение…

— Вот как? Разрешите напомнить Вам, госпожа, что закон дает право всем свободным гражданам Анауака на любое положение, а я уже давно не рабыня, мой сын — сын свободных граждан!

— Но мои дети…

— И много у Вас детей? — Шочи на секунду смешалась, но продолжила со свойственной ей раскованностью:

— У меня пока нет детей, но это один из наиважнейших вопросов! Я его хочу решить сейчас! Естественно, мой муж не сможет Вам оказывать того внимания, как мужчина, когда мы с ним поженимся, пока я не буду уверена, что ношу его ребенка. И потом, я думаю, мы будем жить в доме тлатоани, и он не сможет Вас посещать, разве что крайне редко. Ведь закон — это для пилли и народа, а стране нужны воины, и так много одиноких женщин… Вам просто необходимо понять сейчас, мы так давно любим друг друга, и если бы не Ваша случайная беременность, то я была бы на Вашем месте, и не было бы этого разговора!

— Моему мужу, при такой большой любви, о которой Вы мне поведали, ничего не стоило жениться на Вас, ведь он только в вопросах безопасности Анауака законопослушный гражданин! Но, если он все же решил, то я не имею права противиться этому. Мне безразлично, где и с кем он будет проводить ночи, но то, что положено мне, как жене, я не уступлю никому! И именно Вам придется с этим мириться! И еще одно, я уже не чужестранка, мои родители — достойные и уважаемые граждане, и они знают, как обратиться в Совет старейшин и призвать Вас и моего мужа к выполнению тех обязательств, которые он поклялся исполнять, взяв меня в жены! Я никогда не отдам ничего, чем обладаю, и что принадлежит мне по закону! Это же касается и интересов моего сына. Он — старший сын Амантлана и ему по праву принадлежит первенство по рождению. Думаю, я ясно выразила свои мысли, госпожа Шочи?

— Да. Но я не напрасно задала свой первый вопрос о мужчинах. Вы за столь короткий срок смогли забыть своего первого мужа?

— Он, кроме того, что был моим мужем, являлся и моим братом, а я не вижу повода забывать членов моего рода, моей первой семьи.

— И все же, как я поняла, из нашей беседы, Вы так настойчивы в отстаивании своих супружеских прав с Амантланом, можно подумать, что Вы, бедняжка, влюблены в нашего сердцееда, а я вас расстраиваю… — Шочи попыталась изобразить искренное огорчение. Но Иш-Чель только иронично усмехнулась и решила добить соперницу:

— Вы ошибаетесь, госпожа Шочи. Меня жалеть не нужно — я любима мужем. Но, если моему мужу, как честному гражданину, хочется довести Вашу долгую историю до конца, спасти Вашу репутацию или пожалеть Вас, то это его долг и право. И, как Вы сказали? «Народу Анауака нужны воины», правильно. Нельзя же заставлять молодую женщину, которую никто не берет в жены, мучиться в одиночестве, ведь кто-то должен это сделать!

— Ах ты дрянь! — наконец Шочи не выдержала, — Ты влезла в мою жизнь и еще издеваешься!

— Нет, госпожа, я отстаиваю честь своей семьи!

— Да нет у тебя никакой семьи! Амантлан не живет с тобой, он бежит от тебя, едва ты появляешься на пороге! И бежит ко мне!

— Если это так, то зачем этот разговор? Чего же Вы боитесь, если мой муж бежит к Вам?! Вы хотите меня запугать, госпожа Шочи, но ничего у Вас не получится! Я знаю свои права и всегда буду их отстаивать! Закон на моей стороне, а Ваши интриги меня не касаются! Прощайте! — Иш-Чель, сохраняя выдержку из последних сил, вышла из комнаты, а, затем, выбежала из дворца. Она не знала чему верить, а чему нет.

Распрощавшись с Шочи, Иш-Чель чувствовала себя разбитой и встревоженной. Она кипела от возмущения. Она терялась в догадках. Чего же хочет Амантлан? Иш-Чель с огромным трудом выдержала обратную дорогу. Противоречия разрывали ее на части. Она никак не могла решить, имеет ли она право потребовать от Амантлана объяснений, или ей тихо покориться? Но наглость Шочи, ее вызвающее поведение на празднике, откровения на приеме, Иш-Чель не могла оставить. Она должна была как-то отреагировать, но вот как?! Конечно, Шочи не Амантлан, она могла спокойно заявлять о его любви, но о своих правах? А что она может сказать виновнику беспокойства? Можно подумать, что это будет иметь какой-нибудь результат! Но, ее оскорбили, не пожелали считаться с ее чувствами! Стоп! Какие такие чувства? А не пора ли остановиться? А то ведь и в правду нужно будет, наконец-то, разобраться, что у нее с мужем. Но нужно ведь прояснить ситуацию! Если Амантлан возьмет себе вторую жену, (а он имеет на это право) то ребенок от второго брака будет оспаривать у ее сына все, или почти все. А сколько еще раз ее муж будет жениться? И каждый раз ей прийдется отстаивать свои интересы? Или нужно раз и навсегда выяснить свое положение в семье?

Прожив достаточно долго в его доме, она понимала, что это тихая гавань для них с сыном. Но она была поставлена в ситуацию, когда каждый стремился бы выжить. Самым естественным было использовать все средства для налаживания отношений с Амантланом. Иш-Чель решилась на выяснение отношений с Амантланом.

То, что жену призвали во дворец тлатоани, могло вызвать только беспокойство. Иш-Чель вошла в две семьи — она была под их защитой. За любой ее проступок несли ответственность муж и приемный отец. Приглашение Шочи озадачило Амантлана, он не мог даже представить, о чем могли говорить между собою его бывшая любовница и жена. Зная вздорный характер Шочи, Амантлан мог предположить только одно — его жену ждала открытая провокация, поэтому следовало спешить. Но он опоздал, Иш-Чель уже входила в дом. Одного взгляда ему хватило, чтобы понять — его ждет крупный и весьма неприятный разговор.

— Мне необходимо с Вами поговорить, господин! — Амантлан с улыбкой смотрел на Иш-Чель, она всегда восхищала его умением держать себя, но сейчас в ее голосе он почувствовал не прикрытый гнев.

— Я… собирался в казармы.

— Нет, господин, сегодня и сейчас Вы выслушаете меня! Если нет, то я подниму скандал на весь дом! — Иш-Чель решительно направилась в его комнату:

— Вам не удасться снова от меня сбежать!

Амантлану и самому было интересно узнать, зачем его жену приглашали во дворец. Не скрывая интереса, он прошел за Иш-Чель и удобно расположился на своем ложе, машинально набивая табаком трубку. По обычаю Иш-Чель должна была дождаться, когда муж обратится к ней, но он не спешил, а она не хотела быть невоспитанной.

— Вас пригласили во дворец? — трубка была набита, раскурена, женщина немного успокоилась, пора было начинать разговор.

— Да. Сестра тлатоани оказала мне любезность.

— Вам показывали сады или делились кулинарными рецептами?

— Вы ошибаетесь, господин! Меня поставили в известность о Вашем решении ввести в дом еще одну жену!

— Да? Кого именно?

— Сестру тлатоани! Почему я узнаю об этом…

— Уверяю, женщина, я не потерял разум, иметь двух жен! А если бы и потерял, то иметь в семье двух женщин и обоих из знатных домов, уж явно бы не стал! У меня дом, а не дворец тлатоани!

— Но, госпожа Шочи убедительно мне заявила, что этот вопрос уже решен. Она хотела решить вопрос о детях!

— Детях? У меня только один ребенок — твой сын, женщина! И еще раз повторяю, я не собираюсь брать вторую жену!

— Но…

— Я, что не понятно сказал?

— Тогда почему…

— Почему Шочи пригласила тебя к себе и устроила театр?

— Она не стала бы это говорить, не имея оснований!

— Скажи, тебя больше всего разозлило, то, что я могу взять вторую жену, или что-то другое?

— Меня попытались унизить! Мне бросили в лицо, что Вы меня избегаете!

— Тебе не хватает моего внимания? Это что-то новое, — Амантлан сделал вид, что поднимается, но Иш-Чель так резко отшатнулась, что уязвила его, — Вижу, что по моему обществу ты не скучаешь… Так, что тебе нужно, женщина? Ты получила защиту, не рабыня, я тебе не докучаю? Что же ты еще хочешь?

— Знать, что мы с сыном в безопасности!

— Так мало? — Амантлан снова улыбался. А Иш-Чель злилась на себя.

— Этого достаточно.

— Это у тебя есть. А жениться я могу в любое время, как только сочту нужным. Мужчине не нужно спрашивать на это разрешения. Естественно, об этом, из вежливости, именно я поставлю тебя в известность. Что еще?

— Вы так явно демонстрируете свое невнимание ко мне, что об этом судачат на всех улицах Теночтитлана!

— Тебе не хватает моего общества? Извини, но я — воин, мне некогда заниматься ухаживанием, даже за собственной женой! К тому же, напоминаю, мы заключили соглашение. Я не вызываю у тебя ничего, кроме дрожи, а насилия мне хватает на войне! Ты сама демонстрируешь мне свое отвращение!

— Вовсе нет!

— Постой-ка, — Амантлан внимательно посмотрел на Иш-Чель, — Если ты встревожена сегодняшним разговором с Шочи, то…

Он продолжал думать и смотреть ей в глаза, кажется, он догадался — все, что было у сестры тлатоани, его жена восприняла слишком серьезно. Настолько, что готова с ним заигрывать! Это было уже слишком.

— Она тебе лгала. Может быть, ты в чем-то и права, женщина, и нам действительно нужно жить под одной крышей, чтобы не вызывать лишних разговоров. Так что с завтрашнего дня тебе нужно переезжать в Теночтитлан и находиться все время в этом доме, пока я не уйду в поход. Я теперь всегда заранее буду предупреждать тебя о своем прибытии, чтобы ты могла меня встретить, как это подобает. Наши отношения действительно зашли в тупик. Но через шесть дней я снова ухожу в поход. Как и обещал, я очень удобный муж, — Амантлан внимательно смотрел на Иш-Чель. На ее лице сначала мелькнуло недовольство, затем удивление, а потом явное сожаление.

— Вы опять уходите в поход?

— А ты будешь горевать? — Амантлан опять шутил, а Иш-Чель страшно злила эта привычка.

— Естественно, соблюдая все обычаи и правила.

— О, я не столь жесток к своей семье, а моя мать не выдержит без бани. Я разрешаю вам после моего ухода удалиться за город, — Амантлан подошел к Иш-Чель вплотную, — Достаточно будет иногда просить богов даровать мне жизнь.

Иш-Чель запаниковала, а он улыбался! Он спокойно взял одну из кос и взвесил ее тяжесть. Аккуратно положил косу на место и коснулся нежно шеи Иш-Чель. Она подняла на него свои глаза, его взгляд смеялся. На несколько мгновений они застыли. Его рука прекратила ласку. Он ждал. Иш-Чель очнулась, опустила глаза и вежливо ответила:

— Мы всегда ежедневно молимся богам послать Вам удачу и здоровье, господин.

— Как и положено семье военачальника, — он был слегка разочарован, но ничего другого и не ожидал. Амантлан отошел от жены и, не глядя на нее, добавил:

— Тебе нечего волноваться за свое будущее, женщина, я сдержу свое обещание. А сейчас мне нужно идти.

Иш-Чель выполнила распоряжение мужа и переехала в город. Они вместе появились в гостях у приемных родителей Иш-Чель, у Тлакаелеля, на рынке делали покупки. Амантлан вел себя с холодным достоинством, так, чтобы никто ничего не смог сказать. Пересуды стихли. Шочи поняла, что проиграла — Амантлан так и не появился во дворце тлатоани. Он в назначенный срок отправился в поход на отоми. Его радовало перемирие с Иш-Чель. За эти дни она была послушна, с ним не спорила и не выказывала свою неприязнь к нему.

Женщина старалась быть с мужем вежливой, вести себя достойно и, как это полагалось по обычаю. Но в голове у нее постоянно крутилась одна мысль, что будет, если Амантлан еще раз женится. Она не могла объяснить, почему ее это так задевает, какое ей до этого дело…

Прошло неколько месяцев, два дня назад пришел гонец от Амантлана с сообщением, что военачальник скоро вернется. Небольшая семья перебралась в Теночтитлан. Готовясь к встрече мужа, Иш-Чель решила посетить рынок вместе со слугами. Совершив покупки, Иш-Чель направилась домой, думая, что еще предстоит сделать до прибытия мужа. Размышления прервал свист кнута, так хорошо ей знакомый:

— Эй, вы, пошевеливайтесь! — грубый голос надсмотрщика, гнавшего рабов к дворцу тлатоани полностью вернул ее в действительность, заставив широко раскрыть глаза на приближавшуюся к ней группу.

Нарядные пилли плавно отходили в сторону и радостно тыкали пальцами, указывая на плетущихся в бессилии рабов. Это были майя. Это были люди её рода. Самой страшное, что в изможденных от долгого пути, грязных и окровавленных людях она рассмотрела знакомые черты…

В глазах потемнело. Она поняла, что сейчас потеряет сознание. Слабость, охватившая её тело и холодный пот, проступивший на лбу, говорили о приближении обморока. Страх и беспокойство в глазах служанки сказали ей об этом, и она попыталась взять себя в руки, по-прежнему не веря своим глазам. Может быть, она потеряла рассудок? Но, нет. Третьим, идущим в общей связке, шел Кинич-Ахава. Она узнала бы столь дорогие её сердцу черты, где угодно и когда угодно, сколь бы грязен не был он, сколь бы долгая дорога не изменила его облик, а раны на лице и теле не исказили его. Война и невзгоды, плен и унижение не смогли сломить дух этого гордого человека — мечты её грез. Его голова была высоко поднята, гордая осанка твердо держала спину; ноги, пусть и едва первдвигались, но ступали уверенно. Белоснежные плиты Теночтитлана жгли его босые ступни не меньше, чем пыль долгих дорог. Он был гордостью майя, и даже в плену весь его вид говорил о силе духа и непримиримой вражде к ним, к народу Анауак. Любой, встретивший гордый, надменный взгляд черных горящих глаз, невольно уступал ему дорогу — пленных порой заносило от нечеловеческой усталости. У всех идущих были потухшие глаза, но этот человек заслуживал уважения праздных пилли. Ацтеки ценили людей, которых не могли сломить.

Иш-Чель попыталась поймать его взгляд, её душа рванулась к нему, забыв и отбросив обиды. Перед ней был самый дорогой ей человек. И она стремилась лишь к тому, чтобы он увидел её, увидел и понял, как ей тяжело видеть это, что она ощущает боль его босых ног, обожженных горячими камнями. Она была готова припасть к ним губами и омыть слезами каждую из спёкшихся и кровоточащих ран… Она страдала бесконечно… Но он прошел, не заметив её — Кинич-Ахава смотрел вперед, поверх голов. Новые чувства охватили её, тонкие руки затряслись от напряжения, и только голос служанки привел Иш-Чел в чувство:

— Госпожа, на нас обращают внимание… Пойдемте домой!

Иш-Чель не помнила, как они добрались домой. Она словно во сне позволила рабам уложить ее в каноэ на мягкие шкуры. Прислужница сообщила, что госпоже стало плохо, и ее оставили одну. Желание спасти Кинич-Ахава даже не возникало. Оно, наверное, родилось в ней, как только Иш-Чель увидела его. Для нее теперь не существовало другой цели, кроме его спасения. То, что Кинич-Ахава вели, как простого раба, давало маленькую надежду, что никто не знает, кем является этот пленник. Нужно срочно узнать, куда отвели пленных, где их содержат и к какому празднику готовят. Иш-Чель поручила это старому Муши, она была твердо уверена, что старик все выполнит и никому ее не выдаст.

Муши вернулся поздно, поставил каноэ и тихо проник в ее комнату. Вид госпожи его смутил — всегда спокойная и уверенная, сейчас Иш-Чель не находила себе места. Едва Муши пересек порог комнаты, как госпожа подлетела к нему и вцепилась в руку:

— Не медли, где этот человек?

— Должен Вас расстроить, госпожа, но этих пленников разместили в тюрьме рядом со зверинцем тлатоани… — старику было тяжело видеть в глазах женщины потухшую надежду, — Госпожа, их охраняют не воины!

— А кто?

— Ночью во дворце бродят ручные ягуары сестры тлатоани Шочи… — голос старого Муши едва доносился до Иш-Чель, потому что вспомнив историю этих ягуаров, в ее голове стал вырисовываться безумный план…

Купить каноэ, выкрасть из комнаты Амантлана специальный знак, который служил пропуском на южных дорогах и некоторые другие мелочи не вызывали у женщины тревоги. Самое главное было проникнуть ночью во дворец и вывести Кинич-Ахава. Как это выполнить?

Казалось, что голова разорвётся от мыслей, одна шальнее другой. Час шел за часом. Терпение Муши перерастало в смирение, когда хозяйка наконец-то все обдумала. Предложение Иш-Чель было настолько неправдоподобно и безумно, что про себя старик решил, будто его госпожа тронулась умом. Сама идея была невероятна, а ее воплощение потребовало бы огромной силы воли и абсолютного бесстрашия. И именно оно светилось в решительном взгляде Иш-Чель, которая ставила на кон всё, что имела, а расплата, в случае провала, была бы ужасной.

— Ты готов мне помочь, Муши? — тонкие руки женщины не знали покоя, они то теребили край рубашки, то взлетали к волосам, поправляя тщательно уложенную прическу, то ладошкой прикрывали дрожащие губы, сдерживая дыхание. Она хорошо осознавала, что её ждет, и старалась ещё раз продумать, чтобы не ошибиться.

Пока Муши разыскивал каноэ, Иш-Чель пробралась в комнату мужа, неустанно повторяя молитву своей богине. Руки дрожали от напряжения, в глазах плавали темные круги, она боялась не найти то, что помогло бы ей спасти Кинич-Ахава.

Разжигать очаг было нельзя, чтобы не привлекать внимания домашних. Ведь она практически никогда не заходила в эту часть здания. Стараясь не шуметь, Иш-Чель осторожно направилась в угол комнаты, где муж обычно сваливал одежду. У Амантлана, как и у любого знатного пилли ее было много. Ацтеки заканчивали свои пиры вручением подарков. Это был знак проявления богатства и власти. Многочисленные ткачихи и умелые вышивальщицы работали весь световой день, чтобы их хозяин мог в один вечер щедрым жестом раздать своим гостям тончайшие одежды, блестящие плащи или дорогие украшения.

Частый гость тлатоани, Амантлан никогда не возвращался из дворца без подарков. Чаще всего он уходил в одном из своих боевых нарядов, а возвращался в одежде из шелковистого тончайшего хлопка, поверх которой накинут плащ из щкуры редкого зверя, либо, позволенной только высшей ацтекской знати, весь переливающийся плащ из маленьких перьев колибри.

Иш-Чель нередко прибирала в этой кладовой. Амантлан любил порядок, поэтому каждая вещь лежала на своем месте: большие круглые щиты, с изображением оскалившейся морды ягуара были рядом с тремя зонтами от солнца, ручки которых были вырезаны в форме переплетающихся змей, их глаза из нефрита слегка поблескивали холодом от лунного света; далее следовали стопкой плащи из меха, ошибки быть не могло, так как характерный запах шкур Иш-Чель не могла спутать ни с чем.

Потом она зацепилась за ручку тяжелой палицы и обрадовалась, что не поранилась вставленными в нее кусочками камней из лавы — рана могла бы сделать её план неосуществимым. Подойдя к группе сандалей, сваленных в кучу, она старательно проверила каждый шнурок на прочность и принюхалась, чтобы не ошибиться — сандали должны были быть старыми и впитать запах своего хозяина. По пути, подобрав пару кремниевых ножей, женщина завернула их в лоскут из тонкого хлопка, очевидно, это была набедренная повязка; медленно подбиралась она к куче военной одежды, на которую возлагала большую надежду.

Резкий запах кожи и пота ударил в нос, давая понять, что вожделенная куча паред ней. Иш-Чель старательно начала перебирать брошенные кое-как одежды, радуясь, как ничему в жизни, что нерадивые служанки не успели привести в порядок, а то и просто убрать отсюда костюмы из шкуры ягуара. Когда оказалось, что она наконец-то нащупала знакомый мех, Иш-Чель присоединила костюм к своему узелку и продолжила поиски. Ей был нужен еще один костюм. Тишина в доме пока ничем не нарушалась, а заговорщикам это было наруку. Наконец второй костюм ягуара, кажется, был найден, оставалось надеяться, что она не ошиблась в той темноте, поглотившей кладовую.

Прихватив пару плащей с густым мехом, и надеясь, что это не подарки тлатоани, а, следовательно, Амантлан не кинется их искать, Иш-Чель выскользнула из комнаты мужа. Пробравшись на свою половину, она подкинула хворост в огонь, достала иглу с нитками и разложила один из боевых костюмов мужа. Несомненно, это была боевая одежда, с которой смыта разве что только кровь, многочисленные дыры, рваные и небрежно прихваченные несколькими стежками из сырой кожи, потертости никогда бы не позволили ее спутать с чем-либо еще. Иш-Чель вознесла молитву своей богине и старой няне, благодаря их за то, что в детстве ее научили владеть иглой.

Второй костюм, за который она взялась, закончив первый, представлял собой кучу рванья, совершенно не пригодного к починке. С одной стороны это было хорошо — его никто не кинется искать, но с другой стороны починить и одеть такое… Иш-Чель была застигнута врасплох. Она не знала, на что решиться: вновь идти в комнаты мужа, ожидая в любую минуту быть пойманной без вразумительных объяснений, или попытаться хоть как-нибудь его сшить. Времени и на раздумья не было. Только сегодня, пока не прошла сверка пленных, пока новые сторожа не присмотрелись и не запомнили новых рабов в лицо, они могли вытянуть Кинич-Ахава. Вздохнув, она решительно взялась за иглу. К тому же ей несказанно повезло, что в пуках она держала старые, поношенные, пропитанные запахом мужа шкуры. В то, что там, в кладовке, найдется еще один экземпляр, не хуже этих, ей не верилось. И она быстро заработала иглой, пытаясь подогнать одежду на себя.

Шитье заняло времени в два раза больше, чем она предполагала. До прихода Муши она успела выскользнуть на кухню. Не зацепив ни одного горшка и блюда, Иш-Чель сложила в мешок: половинку индюка (будем надеяться, что экономная Ишто поверит в то, что его утянули собаки… как и все остальные продукты), перец, десяток початков кукурувы, немного сладкого картофеля, несколько вяленых рыбин. В ее руках оказался увесистый мешок с продуктами. Рука сама нащупала глиняный кувшин, он тоже был ей нужен, и не маленький, а довольно объемный. Нагруженная таким образом, Иш-Чель, едва дыша, добралась в свою комнату, где ее уже ждал обеспокоенный Муши.

— Каноэ готово, — едва слышно прошептал он, а его правая бровь удивленно полезла вверх, завидя, сколько всего принесла хозяйка.

— Хорошо. Я готова. Идем.

Заговорщики решили плыть между чинампе, пока не окажутся напротив дворца тлатоани. Теночтитлан тускло освещал огонь на центральном теокалли. Иш-Чель осторожно попробовала воду озера рукой — ей предстояло ночное купание, а становилось прохладно.

Муши греб уверенно, каждый сильный взмах его рук, неожиданно далеко продвигал их лодку. Предусмотрительный старик нагрузил её свежей рыбой, и оставалось только гадать, что думал хозяин, получивший награду, очевидно щедрую, за весь свой груз. Иш-Чель осторожно отодвинула ногой подальше корзины с товаром, чтобы не раздражал запах рыбы.

— Мы на месте, госпожа. Куда плыть?

— Плыви к теокалли, — их каноэ ловко лавировало между цветущих чинампе. Голова кружилась от пряного запаха многочисленных цветов, очевидно, они проплывали мимо жилья цветовода, который строил свой достаток на выращивании цветов для похоронных обрядов или пиров богатых пилли.

Свет на теокалли становился ярче, и каноэ ткнулось в твердую почву, но Иш-Чель, хорошо помнившая, где находятся сады тлатоани с его особым зверинцем, нетерпеливо махнула рукой, требуя, чтобы Муши плыл дальше. Перед ними раскинулась ровная площадка с высоким столбом, где в определенные дни свершался полет людей-птиц, за площадкой мрачным огнем на вершине выплывал из ночи Великий храм, посвященный Тлалоку и Уицилопочтли. Ночью жертвоприношения не совершались. Площадь перед теокалли была пустынна, временами её пересекали одинокие фигуры ночных прохожих. Город везде отошел ко сну.

Муши плыл, держась берега, уверенно огибая теокалли с левой стороны. В ночи темнели очертания дворца тлатоани, сады и парк спускались к самой воде и не были огорожены — их охраняли ягуары Амантлана. Внимательно прислушавшись, Иш-Чель прошептала:

— Вот теперь мы на месте… Держись берега, Муши, но не подплывай слишком близко, — она быстро выскочила из каноэ, почти по пояс, погрузившись в прохладную воду озера. Узел с одеждой Амантлана она держала на голове. Положив его на сухое место, женщина убедилась, что на берегу никого нет, Муши отплыл в темноту, и его не видно. Тогда она сняла с себя всю одежду, вздрогнув от ночной прохлады. Иш-Чель набрала большую пригоршню песка и, погрузившись в воду, начала ожесточенно тереть себя. Когда каждый кусочек тела её был тщательно отмыт, она окунулась с головой и отжала волосы. Быстро выскочив из воды, дрожа от холода, Иш-Чель не стала дожидаться, пока тело обсохнет, и резко натянула на себя одежду Амантлана. Запах шкуры животного, смешанный с запахом пота и грязи ударил в нос терпкой тяжестью, дурманящей голову. Иш-Чель подавила в себе неприятные ощущения. Она понимала, чем сильнее запах Амантлана, тем больше у неё шансов выжить, наткнувшись на сторожей в облике ягуаров.

Едва она натянула на голову маску и взглянула на ночь из пасти с оскаленными клыками животного, как раздался легкий шорох в кустах, примыкавших к прибрежной полосе, и под лунный свет выпрыгнула пара изящных и крупных пятнистых кошек. Это были ягуары Амантлана.

«Привет, ребята!.. Вы не заставили себя ждать… Ну, как, удалось мне вас провести?»

Ягуары, играясь между собой, крупными прыжками приблизились к ней. Она замерла, радуясь, что рядом глубокое озеро и, если что-то пойдет не так, то, возможно, ей удасться спастись.

Ягуары подходили ближе и ближе, их красивые морды вытягивались по напрвлению к ней, а тела готовились к прыжку. Одна из грациозных кошек вдруг замерла и сделала неожиданный прыжок в сторону одежды Иш-Чель, аккуратно сложенной у береговой полосы. В момент тонкий хлопок был разорван в клочья, и довольная морда с белоснежным оскалом повернулась к замершей женщине. Дыхание прекратилось, сердце перестало биться, в какой-то миг она поняла, что план её был не просто безумием, а намного больше, и место ей в том самом зверинце, которого ей удалось избежать. Держать в поле зрения обоих кошек у Иш-Чель не получалось, все её внимание, приковала к себе первая, впрочем, ей абсолютно не было никакого дела до второй. Какая разница, кто ее съест?

Мысль о побеге вновь мелькнула, но тут желтые глаза ягуара встретились с ней, и намертво приковали к себе её внимание, а ноги налились неподъемной тяжестью. До Иш-Чель донеслось урчание, было оно довольным или угрожающим, она не знала. Тут женщина обратила внимание, что она так напугана, что даже не дрожит. В голове мелькнула совершенно несерьезная мысль, которая её слегка приободрила: «Дрожать-то нужно было раньше…»

Кошка плавно надвигалась на нее, а пришедшая в себя Иш-Чель уже начала прикидывать расстояние до глубокого места озера, когда что-то холодное и мокрое ласково ткнулось в её онемевшую руку.

Довольное урчание второй кошки, которая нежно терлась о её ноги, было настолько неожиданным, что Иш-Чель опустилась на песок, как подкошенная. Ягуары требовали от неё ласки, нетерпеливо тыкаясь в нее носами. Страх отступил.

Смахнув с глаз набежавшие слезы, Иш-Чель собралась с силами, встала и, прихватив узелок, который облизал один из ягуаров, направилась в глубь сада. Ягуары вприпрыжку бежали рядом. Через некоторое время к веселой кампании присоединились ещё три кошки. Каждое появление сопровождалось дружеским приветствием, состоящим из мокрого тыканья и ласковых толчков в ногу.

Каждый раз при новом прикосновении, к которому нельзя было относиться без дрожи, Иш-Чель вся сжималась, и готовилась ощутить на своём горле ровный ряд зубов трусцой бежавших рядом животных.

Ягуары весело прыгали, а Иш-Чель уже испуганно озиралась по сторонам сада, боясь, что они создают много шума, но, очевидно, именно этот шум и был необходимой защитой. Никто не рискнул бы войти на территорию, охраняемую столь жизнерадостными охранниками.

Они приблизились к каменной стене, у которой начинались клетки с рабами. Учуяв резкий запах людей, ягуары изменили свое поведение, и женщина смогла увидеть со стороны, что её могло ожидать.

Звери с грозным рычанием стали бросаться на деревянные брусья, одна из кошек села напротив клетки и ожесточенно стала бить себя по бокам длинным хвостом, готовясь к прыжку. Боясь, что она перебудит всех пленников, Иш-Чель решила на них цыкнуть. К её удивлению животные послушно угомонились, и только шерсть по-прежнему стояла у них дыбом, а так они послушно уселись полукругом. По мере продвижения от клетки к клетке звери уверенно, чего нельзя сказать об Иш-Чель, продвигались вдоль стены, когда в прутья вцепились руки, и раздался тихий шепот:

— Кто тебе нужен?

Вопрос был так неожидан, что Иш-Чель смешалась, не зная как на него ответить. Казалось, она все продумала, все учла, но вот как найти ночью среди сотни людей того, кто ей нужен, она не знала.

Известно ли пленникам настоящее имя Кинич-Ахава? Нет ли среди них предателя, и многие другие вопросы навалились на женщину, вызывая дикую панику, какую не могли доставить своим присутствием даже ягуары. «Что ответить?» Время работало не на нее. И тогда она решила рискнуть.

— Я — Иш-Челъ, жена Кинич-Ахава из Коацаока… Я ищу своих близких…

— Иш-Чель?.. Кинич-Ахава здесь, через две клетки, женщина, — голос, сначала выражавший робкую надежду, по мере того, как говоривший понимал, что это не к нему, терял свою жизненную силу и последние слова произнес едва слышно. Но Иш-Чель поняла и бросилась к камере, где должен был находиться тот, кого она признала на площади Теночтитлана.

Пленные были настолько обессилены, что тот шум, который производили ягуары, не мог их пробудить. Дрожа, Иш-Чель вынула из свертка кремниевый нож и подошла к решетке. Та была из толстых деревяшек, переплетенных ремешками из кожи. При достаточной силе и ловкости она могла бы и сама их перерезать.

С земли поднялся, пошатываясь, человек и подошел к ней.

— Кто тебе нужен? — донесся до неё шепот. Перед ней, в темноте стоял Кинич-Ахава. Она не могла рассмотреть черты его лица, но интуитивно чувствовала, как он напряжен.

— Кинич-Ахава…

— Он перед тобой. Кто ты?

Вопрос повис в воздухе. Кто она?!. Да ведь он не знает, что она жива!.. Что это не её дух пришел к нему! А вдруг он испугается? Поднимет шум? Не поверит её словам?!. И тогда всё зря!

— Кто ты? — Кинич-Ахава подошел вплотную к решетке, притиснув своё лицо к самим жердям, тщетно вглядываясь в темноту. Иш-Чель решилась. Она подошла, накрыла его руки своими и, приблизив лицо достаточно близко, тихо, но уверенно сказала:

— Это я… Иш-Чель. Я не призрак, я осталась жива… — реакция Кинич-Ахава была естественной — он отпрянул и замер. Ни назад, ни вперед. Это обрадовало Иш-Чель. Кинич-Ахава был воистину храбрым человеком. Его пальцы под руками Иш-Чель слегка дрогнули, выдавая неуверенность.

— Кто ты? — едва выдавил он снова, не веря своим ушам. Тьма мешала ему рассмотреть пришедшего, к тому же злобный оскал на маске кого угодно мог повергнуть в ужас днем, а ночью настолько искажал черты, что даже при очень большом желании рассмотреть что-либо было просто невозможно.

— Я — Иш-Чель и пришла тебя спасти, — твердо и уверенно произнесла Иш-Чель, она уже пришла в себя и поняла, что ей придется брать все в свои руки, и как можно скорее. Из туч выходила луна.

— Как ты собираешься, это сделать? — невозмутимость пленника слегка смутила Иш-Чель. Она ожидала хоть какую-то радость, смущение, но пленник равнодушно взял, протянутый ему нож, и спокойно начал перерезать связывающие перекладины ремни. Они работали быстро и сосредоточенно, когда образовали проем, достаточный, чтобы Кинич-Ахава мог вылезти, Иш-Чель протянула ему узел с одеждой и глиняный кувшин с водой.

— Ты должен тщательно вымыть свое тело, иначе ягуары тебя не пропустят, — Иш-Чель увидела, как он спокойно кивнул головой, бесприкословно с ней соглашаясь. На некоторое время он исчез в глубине камеры. Вынужденная ждать, Иш-Чель присела рядом с клеткой и машинально погладила подошедшую к ней дикую кошку. Та, довольно мурлыкнув, улеглась на ее ногах. У женщины уже не было сил, чтобы хоть как-то отреагировать на столь нежное соседство, и она равнодушно почесала ягуара за ушами.

Тихий шорох сказал ей, что Кинич-Ахава вылезает через прутья. Он ловко подтянулся на прутьях сверху и грациозно опустил свое худое тело рядом с Иш-Чель. Ягуар, недовольно ворча, ткнулся мордой в его ногу, но, учуя всё тот же запах, недовольно отошел. Не говоря ни слова, пара двинулась к воде. Ягуары по-прежнему весело сопровождали их.

Безумный план Иш-Чель удался. Они спокойно прыгнули в воду, а на шум гребков быстро подплыл Муши, который их и подобрал. Когда мужчины оба сели на весла, каноэ птицей полетело в ночь.

Только когда Теночтитлан, освещенный огнем теокалли, остался далеко позади, Иш-Чель начала бить мелкая дрожь. Она натянула на себя оба плаща из меховых шкур, прихваченных из кладовой Амантлана. Мужчины гребли без передышки, несмотря на почтенный возраст Муши, и никому из них плащ был не нужен. Вскоре мелькнул небольшой мыс, где располагался пригородный дом Амантлана. Вид спящего дома привел Иш-Чель в чувства.

— Стойте! — достаточно резко отдала она приказ. Муши много лет был рабом и привык исполнять приказы мгновенно. Он тут же поднял своё весло, а Кинич-Ахава не успел, отчего каноэ сделало крутой разворот к берегу.

— В чем дело? — раздраженно спросил бывший пленник, не понимая, из-за чего остановка.

— Правь к берегу, Муши. Ты потом отвезешь Кинич-Ахава.

— Зачем к берегу?

— Ты получил свободу. Я не могу бежать.

— Почему?

— У меня маленький ребенок, он не выдержит дороги.

— Вот как… Ты стала женой ацтека?.. Хотя, какое право я имею тебя осуждать, я потерял тебя, а ты спаслась…

— Это твой сын, Кинич-Ахава.

— Я приму твоего ребенка, Иш-Чель, — не понял Кинич-Ахава.

— Это наш ребенок, и он слишком мал для такой дороги. Иди один!

— Может ты и права… — Кинич-Ахава опустил весло и стал помогать Муши править к берегу. А Иш-Чель не знала, как понять его последние слова, к чему их отнести: к ребенку или дороге? И вообще, перед ней Кинич-Ахава, или совершенно чужого человека она вытащила из клетки?! Луна светила ярко, и позволила женщине внимательно рассмотреть черты спасенного. Да это был Кинич-Ахава, который сосредоточился на том, чтобы лодка быстрее достигла берега. Только черты лица его стали более жесткими и совершенно чужими.

— Ты не веришь, что это я? — молчание Иш-Чель было достаточно красноречиво, он продолжил:

— Я свыкся с тем, что ты умерла. Моя жизнь — это каждодневная борьба с ацтеками. Ребенок слишком мал, чтобы выдержать её, а ты… У тебя уже совсем другая жизнь. Никогда бы не подумал, что ты попытаешься меня спасти… Я так глупо попал к ним в руки… Но, спасибо, Иш-Чель! — лодка коснулась берега, и Иш-Чель выпрыгнула. Последний раз она кинула взгляд на человека, которого так любила…

— Дорогая, обещаю тебе вернуться, когда сын подрастет… — что он сказал дальше, Иш-Чель не услышала. Лодка отплыла, да и ей уже было все равно.

ЧАСТЬ III. ЗОЛОТОЕ ПЕРЫШКО КОЛИБРИ

После побега Кинич-Ахава прошла неделя. На удивление Иш-Чель она оказалась такой же размеренной, как и все то время, которое женщина прожила в Теночтитлане. Исчезновение Кинич-Ахава осталось властями незамеченным, возможно, стражи решили, что раба-беглеца разорвали ягуары Шочи, а, может быть, боясь за свои жизни, охранники просто скрыли сам факт исчезновения одного пленника, даже не подозревая его значение для Анауака.

Впрочем, Иш-Чель не мучила себя вопросами, почему и отчего нет шума, погони, не обыскивают дома, нет усиления стражи.

Тишина и спокойствие ощущалась во всем. По городу все так же чинно и важно расхаживали пилли; спешили рабы с плетеными корзинами, доверху наполненными овощами и фруктами; в тени деревьев, прячась от жары, кокетничали с воинами незамужние девушки. Гордый Попокатепетль, сияя белоснежным воротником снегов, курил свою трубку, выпуская темные кольца дыма в ясное летнее небо. Жрецы неспешно готовились к очередным праздникам и чествованиям богов. И Иш-Чель успокоилась. Ее перестал волновать побег, но вот сама встреча с мужем…

Занимаясь домашними делами, она постоянно вспоминала каждое слово, сказанное Кинич-Ахава, его обещание вернуться и не могла понять.

Что же было в этой встрече не так?

Прежде всего, она не почувствовала никакой близости, никакие чувства не всколыхнулись в ее душе к бывшему мужу… Вот она и произнесла то определение, от которого бежала столько времени… Она спасла просто человека из своей прошлой жизни. Человека, который был одной с нею крови, который был когда-то ее мужем, отцом ее ребенка и остался ее братом. И все?

Зачем тогда она его спасла, зачем рисковала? В память о прошлом? Но, ведь этот человек, не сделал для нее ничего. А ведь он мог, но не попытался своей властью спасти ее от смерти. Правда, Амантлан обмолвился когда-то, что в Коацаоке был заговор против молодого халач-виника. Так, может быть, она неправа, обвиняя его? И потом, кем была она тогда, в той далекой прошлой жизни? Живым воплощением богини, женой молодого правителя. А кем был он — Кинич-Ахава? Человеком, который отвечал за будущее стольких людей. Он без сомнений и страха взял на себя непосильную ношу ответственности. Вот он и выбрал — пожертвовал женой, для счастья граждан Коацаока… Мог ли правитель поступить иначе? Нет, не мог. Иначе мог поступить только муж, но его пришлось долго уговаривать и убеждать, и, можно ли ту, провалившуюся попытку побега считать добровольным желанием, идущим из самого его сердца? Когда поступить по-другому просто не можешь не столько для другого человека, сколько для самого себя…

Хотя, кажется, он ее любил, кажется, был родным и близким.

Так, кажется или так оно и было?

Здесь она каждый раз останавливалась. Не верить в прошлые отношения, их любовь она не позволяла себе — именно они продолжали поддерживать ее в мире ацтеков, но ведь где-то, в чем-то, что было очевидно, эти отношения не выдержали проверки… И не с ее стороны произошло предательство.

Что ж такое, ну спасла она человека. Возможно, им просто повезло, так зачем она все время пытается об этом думать? Какой смысл копаться в своих чувствах, которые, как оказалось, умерли и уже не властны над нею? И ведь она когда-то уже решила, что начнет новую жизнь в этой стране.

Назад пути нет!.. Раз ей удалось спастись… Ведь она не просто беглая рабыня, она сбежавшая жертва, которая навлекла своим побегом гибель на целый город… А это столько жизней… И ей ли не знать, что нет страшнее кары, чем непринятие своей участи. Эти граждане с радостью хотели принести ее в жертву. Только вот она не хотела умирать. Иш-Чель не понимала, что двигало ею в те часы ожидания смерти, что породило тот неожиданный, противоестественный бунт против вековых устоев. Почему она не испытала радости от приближения свидания с богами? Почему для нее, оказанная ей честь — нести радость богу Чаку, выбор соплеменников не перевесил ее желания остаться на земле, рядом с Кинич-Ахава? Но богу Чаку и богине Иш-Чель не нужна была ее жизнь. Именно ее любимая богиня Радуги, Плодородия и Луны дала возможность спастись, предупредив о своем решении долгожданным дождем и радугой…

Неужели, ее любовь, ее семейная жизнь, простые радости перевесили гражданский долг? А у Кинич-Ахава наоборот, его гражданский долг, честь, совесть, забота о жителях города оказались на первом месте. Пожалуй, она не имела права осуждать его за то, что тогда он ее не спас. Да собственно, он и не смог бы этого сделать. Ни как муж, который подчинился решению жрецов, потому что перед богом Чаку он был простым смертным человеком; ни как правитель, решающий проблемы тысяч своих граждан, готовый пожертвовать одной, двумя, тремя женщинами ради спасения других. Кто был он тогда, какие перед ним стояли задачи! И кто она даже сейчас, что значит ее жизнь, что тогда, что теперь? Неужели ее жизнь никогда не имела цены, и она всегда была и будет разменной жменей зерен чоколатля?!

Иш-Чель решила, что рассуждения увели ее куда-то в сторону, туда, где она не найдет ответа на свои вопросы.

«Как странно…» — женщина поняла, что даже не может правильно сформулировать, что конкретно ее мучает, на какие еще вопросы ищет ответ. А как можно искать ответ, анализировать ситуацию, если не понимаешь сути проблемы?

И все же, с упорством и настойчивостью рабочих в подземных рудниках, она по крупице перемалывала, опять вспоминала мельчайшие подробности; шаг за шагом, словно, перебирала зерна, пыталась обнаружить главное в этой встрече.

Иш-Чель смогла наконец-то примириться с прошлым, с Кинич-Ахава, с его бездействием, в отношении нее, в Коацаоке. А, простив, она почувствовала небывалую легкость, которая помогла ей освободиться от груза прошлых обид. Видимо, Иш-Чель давно уже все это осознала, но ее нежелание разобраться в себе столь долгое время не позволяло женщине перейти к новым отношениям, открыть для себя страну, приютившую ее, давшую ей надежду на лучшую участь. Судьба смилостивилась над ней и сохранила ее статус, подарила семью, ребенка, нового мужчину. Теперь только она сама могла строить свое счастье, оберегать подаренное благополучие от жизненных бед. Именно от нее зависело, каким будет ее новая жизнь, не отнятая, но подаренная богами…

Оставался только один вопрос, почему Кинич-Ахава хотел, чтобы она бежала с ним? Зачем он ей это предложил? Ведь он был так холоден…

Но ведь там, в землях майя, ее снова ждала смерть, стоило кому-то из жителей Коацаока ее узнать, а не узнать ее не представлялось возможным. И бывший муж, она еще несколько раз про себя повторила «бывший», пытаясь привыкнуть к новому для нее звучанию и смыслу, знал насколько опасно ей возвращаться домой. Так зачем Кинич-Ахава хотел забрать ее с собою, зачем?!

Хотя, какое ей дело до желаний Кинич-Ахава? Вот ведь глупая! Он для нее теперь только родственник, дальний-дальний, далекий-далекий, мгновенная тень из прошлой жизни, которая смутила ее покой и исчезла. Она ведь теперь даже не Иш-Чель, не живое воплощение богини! Она — жена предводителя ягуаров Амантлана, она — Золотое Перышко Колибри! И нет ей никакого дела до планов Кинич-Ахава, и нечего бояться разоблачения, вспоминая о проваленной миссии к богу Чаку. Хватит! Довольно! Богиня Радуги подарила ей новую жизнь, она больше не будет копаться в прошлом! Оно умерло там, на высохшем водопаде.

Шочи было скучно. Ее уже не интересовало служение оленьей богине, общие праздники Анауака; не радовали душу и мелкие распри жен царственного брата, мелкие стычки между сестрами. Все это было буднично и привычно, как съесть плод сочного томата. Она терпеливо ждала обещанного Ицкоатлем. Свято верив, что вот-вот тлатоани объявит о новой свадьбе, Шочи даже и ритуальный наряд приготовила, поручив лучшим мастерицам расшить кайму на свадебной рубашке и юбке. Узор девушка подбирала долго, тщательно продумывая, как должны располагаться вышитые символы. Некоторое время ее занял выбор цветов: для свадебных гирлянд, для украшения стола и комнаты новобрачных, постели, и самое главное — для ее чудесных длинных волос, которые она разделит на три части. Девушка решила, что каждую прядь будет обвивать яркая душистая гирлянда. Ее не пугала тяжесть цветов — попробовав сделать свадебную прическу, Шочи осталась довольна — она тянула голову назад, делая еще более гордой посадку.

«Пожалуй, я буду самой красивой невестой, да что там невестой! Самой красивой женой Ицкоатля!» — улыбалась девушка, оставшись довольной своим видом, отразившимся в медной пластине, — «Никто не сможет сравниться с моей красотой! И куда всем этим индюшкам до меня!»

Но прошла неделя, за нею месяц, и четвертый уже был на исходе, а Ицкоатль не только не объявлял о своем намерении взять в жены еще одну свою сестру, но и забыл к ней дорогу! Стоило Шочи появиться у его покоев, как царственный брат сказывался страшно занятым. То у него какой-то совет, то он спешит на охоту, то Тлакаелель опять пришел с каким-то новым проектом. Нужно сказать, Шочи не терпела племянника Тлакаелеля, будучи натурой чрезвычайно своенравной и дико свободолюбивой, она раздражалась каждый раз, слыша о новом законе, вводимом советником тлатоани, ведь любое, даже незначительное правило, призвано было регламентировать жизнь граждан, а следовательно, ущемляло и ее интересы.

Два месяца Шочи старалась вести себя соответствующе, она прекратила всякое кокетство с противоположным полом, длительное время проводила в храме Змеиной матери, принося более чем щедрые дары, не было никаких вспышек ярости, когда она могла исхлестать нерадивого раба плеткой или палкой за нерасторопность. Словом, сестра Ицкоатля вдруг изменилась. Она действительно стала другой — внешне, но внутри нее клокотал, угрожая в любой момент вырваться вулкан сдерживаемых страстей, он как Попокатепетль грозил в любой момент известить о своем гневе грохотом и клубами черного дыма. И всему виной был тлатоани, ее царственный брат Ицкоатль.

Все чаще глаза красавицы подергивала дымка раздражения. Едва сдерживая себя, девушка до крови искусывала губы, только чтобы все вокруг говорили о том, как она хороша, как скромна и приветлива, а, следовательно, достойна быть женой самого тлатоани.

Однако временами ей стало казаться, что брак с правителем совсем плохая идея. Ведь в ее понимании брак — это обязательно итог отношений двух любящих людей, а их отношения с братом совсем не напоминали ни страсть, ни любовь. Внезапные вспышки желания, спровоцированные ею никак нельзя было отнести к любви, да и что ее ждет в этом браке? У Ицкоатля три жены. Шесть наложниц. Разве он будет уделять ей достаточно внимания? Нет. В этом она была уверена. И толи дело положение сестры тлатоани в царственной семье, где она стояла особняком, имела право на различные шалости — брат, скрипя зубами, закрывал на них глаза, правда наказывал сурово, но Шочи оставалась свободной в своих поступках… А жены брата были связаны обычаями, правилами, нормами поведения, им больше запрещалось, нежели разрешалось! И это все благодаря племянничку Тлакаелелю — реформатору! Нужно ли ей это?.. Если и нужно то, только из-за положения… Выйдя замуж за Ицкоатля она не опустится, став чье-то женой, не потеряет своего статуса, не лишится мужа в какой-либо войне.

А царственный брат все не шел, Шочи уже устала томиться неизвестностью, да и усмирять свои дикие порывы ей становилось невмоготу. Девушка установила для самой себя срок — неделю она еще обождет, а уж потом…

Потом наступило быстро, до срока. Нерадивая рабыня слишком небрежно расчесывала ее волосы, а может, это просто был повод — все, что терпела Шочи четыре месяца, выплеснулось в ту же секунду. На крик несчастной прислужницы, избиваемой сестрой тлатоани, сбежалась едва ли не вся дворцовая челядь. Шочи с трудом оттащили от женщины и уложили на ложе. Милая Лисица со страхом отпаивала темпераментную сестру, решив никого к ней не подпускать, пока та не придет в себя и не успокоиться.

О скандальном происшествии тут же было доложено тлатоани.

Ицкоатль невольно поморщился, выслушав перепуганного слугу, сообщившего об очередном скандале на женской половине дворца — не вовремя, ох не вовремя Шочи сорвалась! И это сейчас, когда он обдумывал такую наиважнейшую проблему для всей страны, когда перед ним стояла сложнейшая задача, как решить вопрос нехватки рабов для ежедневных жертвоприношений. Их количество резко уменьшилось, об этом ему, как тлатоани поспешили доложить обеспокоенные жрецы Уицилопочтли и Тлалока — богов необходимо было питать, чтобы жизнь не прекратилась, и гнев их не обрушился на головы ацтеков в виде засухи, заморозков, голода или еще каких-нибудь катаклизмов. А все это из-за многочисленных договоров о мире и дружбе между покоренными городами! Военные походы вносили свою лепту, но это был маленький ручеек, который не мог питать столь большую реку…

На помощь пришел Тлакаелель, он предложил еженедельные смертельные бои между городами-государствами, даже название придумал — Цветочные войны — такое многозначное, поэтичное… Цветы и кровь. Одно слово, но два значения, да еще какие важные! Цветы — прекрасное творение природы, дар богов, ласкающий глаз совершенством линий, будоражащий чувственность разнообразием ароматов. Кровь — бесценная влага, дающая жизнь всему на земле, поддерживающая равновесие хрупкого мира человека, а нектар цветов — пища богов… Он повторял это название и наслаждался красотой звучания, удивительно точно переданной многозначностью подобранных слов, их философским смыслом, яркостью. Ицкоатль думал.

Были еще предложения — передвинуть границу Анауака дальше на юг, затем потеснить сапотеков, вторгнуться в земли майя… И тут сестра устроила скандал! Теперь ему нужно идти, отрываясь от столь важного вопроса, и решать внутрисемейные проблемы.

«Ох, Шочи, вопросы государства куда важнее тебя!»

— Наш тлатоани принял решение? — спросил Тлакаелель, сочувствуя царственному дяде, злясь, что столь важное решение может быть отложено по вине скандальной женщины.

— Думаю, пока столь удобное предложение может подождать. Нашим воинам нужно проявить расторопность и захватывать в плен, а не убивать противников на месте, они должны думать не только о своей славе, а, прежде всего, о наших богах! Если каждый воин Анауака приведет десять пленников, удержав свою палицу, и подарит их Уицилопочтли или Тлалоку, то наши теокалли еще долго не будут испытывать недостаток в живой крови — пищи наших богов! К тому же, подумай, Тлакаелель, о сапотеках и майя, мне кажется, мы не достаточно еще продвинулись в этом направлении. И… прервемся, я вынужден уделить сейчас внимание своей семье!

Тлакаелель скрыл разочарование за вежливой улыбкой и удалился. Ицкоатль же, взяв первую попавшуюся плетку, направился к женским покоям, твердо решив наказать скандалистку.

В покоях сестры было уже тихо и пусто. Шочи в одиночестве сидела у выхода в сад и наблюдала за полетом пестрых бабочек в своем саду. Ицкоатль пересек комнату, легко постукивая по ноге плеткой. Его интересовало, как отреагирует сестра на знакомый звук. Но Шочи даже не пошевелилась. Странное поведение девушки, граничащее с неуважением к его царственной персоне, рассердило тлатоани, и он, подойдя к ней ближе, слегка хлестнул ее по плечу. Привлечь внимание не удалось. Пришлось обойти Шочи, и стать перед нею, лишив ее возможности любоваться бабочками.

— Буря утихла? — Ицкоатль с интересом рассматривал осунувшееся лицо сестры. Шочи страдала и не пыталась этого скрыть, на ее лице не было косметики. Ицкоатль приготовился к бурной встрече — плетку он держал наготове. Но девушка равнодушно посмотрела на брата и устремила взгляд за его спину. Для нее полет бабочек был важнее их разговора и самого присутствия тлатоани.

— Ты опять избила рабыню? — Шочи упрямо молчала, Ицкоатль раздраженно стучал плеткой по ноге. Мелькнула мысль, что бить свою ногу глупо, не для этого он прихватил с собой плетку.

— Ты устроила скандал, для чего? Хочешь снова быть наказанной?

— А на большее ты не способен? — равнодушно спросила Шочи, кинув презрительный взгляд сначала на брата, затем на плетку.

— Любой проступок должен быть наказан!

— Даже любовь? — по щеке девушки очень естественно скатилась прозрачная слезинка, а в голосе прозвучала неподдельная горечь.

— Любовь?! Ты хочешь сказать, что избила рабыню из большой любви к ней? — изумился, а потом расхохотался Ицкоатль.

— Нет, рабыня просто попала под руку! Как ты не понимаешь?! Хотя, что я тебе объясняю?

— Если ты постараешься, то пойму. Только не пытайся лгать, Шочи!

— Лгать? Не пытаюсь. Ты обещал сделать меня своей женой. Прошло уже достаточно времени, но ты молчишь. Перед этим ты хотел выдать меня замуж за правителя какого-то города, но передумал. Еще раньше ты закрывал глаза на нас с Амантланом, не предлагая ему меня в жены и не запрещая нам встречаться. Так кто из нас двоих лжец? Кто обманывает меня и не выполняет обещание? Кто всячески унижает меня, а ведь я старшая из сестер, и скоро никакие подарки не заставят меня взять в жены даже простого воина. Так кто лжет самому себе уже столько времени? — голос Шочи на удивление Ицкоатля не срывался, был ровным и спокойным, временами казалось, что ей даже безразлично то, что она говорит. Да и вообще от сестры веяло непривычной холодностью.

«Нашла новую уловку! Такой она еще никогда не была! Но грусть и сдержанность ей не идут… Она теперь, как потухший очаг! Страстная Шочи более интересна и желанна» — решил Ицкоатль, сказанное сестрой вынуждало задуматься, но это была не та проблема, на которую Ицкоатлю хотелось в настоящий момент тратить время. К тому же он по-прежнему думал, что это новая игра сестры направленная только, чтобы привлечь его внимание.

— Хорошо. Что ты хочешь? — он решил изменить тактику, ведь ему нужно выяснить причину бунта сестры.

— Я?.. Когда-то я хотела стать женой Амантлана, но ты не позволял мне даже надеяться на счастье, в итоге Амантлан женился на чужеземке… Потом я была согласна стать женой кого угодно, только бы иметь семью и перестать быть посмешищем в Теночтитлане! — голос Шочи постепенно переставал быть тихим, в нем начали слышаться знакомые ноты гнева, — Последние два месяца я ждала, когда же наконец мой царственный брат объявит о моей свадьбе и… Наш тлатоани просто забыл о моем существовании, но пришел наказать меня за какую-то рабыню! А теперь спрашивает, что я хочу… Ицкоатль, я хочу семью, с тобой или нет, мне уже все равно!

— Я подумаю, — Ицкоатлю стало скучно, он равнодушно вздохнул, зевнул и, забывшись, похлопал по своей ноге плеткой.

— И это все?! Ты подумаешь! Позволь спросить тебя, как долго ты над этим будешь думать?! — грусть в глазах Шочи постепенно пропадала, уступая место гневу.

«О! Вот такой я тебя и привык знать! Наконец-то ты вернулась!»

— Хорошо. Я обещаю дать тебе ответ через десять дней! — что он будет делать с сестрой, Ицкоатль не знал. Взять ее в жены он уже не хотел, а отдать и перестать контролировать этот вулкан не мог. Он только знал, что и через двадцать дней ничего не предпримет, и через год… Что ж, в какой-то степени ему было жаль сестру, но такова ее судьба, он то здесь причем? Была бы она другой, более покладистой, а в ее сегодняшнее притворство он не поверит!

Шочи тоже не поверила обещанию брата. После его ухода она совершенно искренне разрыдалась.

«Кругом одни лжецы! Я сама устрою свою жизнь!»

Несколько дней Шочи потратила на приведение себя в порядок. Переживания отразились на ее красоте, а девушке она была нужна, как главное оружие — она решила убедить Амантлана взять ее в жены…

Зная, что интересовавший ее мужчина регулярно посещает казармы воинов-ягуаров, сочтя себя готовой к этой встрече, Шочи взяла с собой пару служанок и отправилась решать свою судьбу.

Амантлан был несказанно удивлен, когда увидел сестру тлатоани у ворот в казармы. Он вежливо поздоровался и собрался уйти, надеясь, что девушка ждет не его, но Шочи решительно продолжила свое приветствие, уводя Амантлана в густую тень деревьев, где в настоящий момент никого не было.

— Мне нужно с тобою поговорить, Храбрый Ягуар! Только дай мне сказать тебе все до конца, не перебивай и не противься!

— Я весь во внимании, госпожа! — улыбнулся Амантлан, подозревая, что девушка будет говорить для него не очень приятные вещи.

— Наш тлатоани, мой брат Ицкоатль, наконец-то, решил определиться с моей судьбой, — Шочи решила немного схитрить для своей выгоды. Произнеся первые слова, девушка кинула быстрый взгляд из-под ресниц, проследив за реакцией Амантлана. Но мужчина ничем не показал своей заинтересованности. Он лишь равнодушно ее поздравил — обычный знак вежливости.

— Решение мы будем принимать вместе с братом, он согласен учесть все мои пожелания, Храбрый Ягуар! Мы столько времени ждали этого… А я желаю только одного — стать твоей женой. Второй, третьей, не имеет значения какой! Не спеши с ответом! У нас была размолвка, но кто не ссорится? Мы взрослые люди, и я…

— Мне не нужна вторая жена, Шочи! — внутри у Амантлана все похолодело. Сначала он представил себе, во что превратится его дом, когда в него войдет сестра тлатоани. Тут с первой женой отношения, не пойми какие, а уж Шочи непременно будет требовать и знаков внимания и любви, которой он к ней уже не испытывал! Да и скандальный характер девушки из правящего дома был известен всему Теночтитлану. Иш-Чель же была вежлива, сдержана, нравилась Ишто, а Шочи? Самому себе повесить на шею домашние проблемы, которых в его доме сейчас нет? Превратить его в торговую площадь? Нет уж, увольте. Затем, Амантлан еще раз подумал о перспективах, которые давал этот брак. Родство с правящим домом это не только почет, но и ответственность — женившись на родной сестре тлатоани, Амантлан становился одним из главных претендентов на получение власти тлатоани после его кончины. А это: круглосуточная слежка за ним и его семьей соглядатаями Ицкоатля, постоянные подозрения в измене… Этого он не хотел. Теперь его вполне устраивало то положение, которое он занимал. Амантлан больше не рвался к власти.

— Послушай, Храбрый Ягуар, помоги мне, в память о прошлых отношениях! Я буду послушной женой, никогда и ничего не потребую у тебя! — лукавство Шочи сквозило не только в словах, но и во взгляде. Она, как бы непроизвольно, положила руку на него. Он не отреагировал на этот жест, сделав вид, что ничего не почувствовал.

— Это невозможно, Шочи! Во-первых, мне не нужна еще одна жена; во-вторых, ты молодая женщина, тебе нужен муж, а мой интерес к тебе погас, как огонь в светильнике от случайного ветерка… Я не могу и не хочу тебя мучить. Мы никогда не будем вместе. Я так решил. Посмотри, вокруг много достойных молодых мужчин, многие возьмут тебя в жены! Оставь меня! — Амантлан снял руку Шочи, развернулся и пошел в казармы, решив в дальнейшем избегать таких провокационных встреч.

Такой демонстративный уход привел Шочи в ярость. Она не могла даже представить себе, что ее отвергнут!

«Я отомщу тебе, Амантлан! Ты очень сильно пожалеешь о своих словах!..» — шипела в гневе Шочи, пока шла домой. Войдя в свои покои, она сорвала с себя одежду, цветы, украшавшие ее волосы, приказала принести ей другую юбку с рубашкой и свежие гирлянды белоснежных георгин. Служанки перепугано заносились по комнатам. Вошедшая проведать сестру Милая Лисица с изумлением следила за переполохом.

— Ты опять уходишь? — девушка не делала попытки скрыть свой интерес.

— Да! — Шочи не спешила с ответом, она внимательно рассматривала сестру.

— А где ты была? — Милая Лисица подошла к столику с цветами и взяла один из свежесрезанных бутонов, тонкие пальчики нежно погладили лепестки.

«Ты хочешь, чтобы я поверила тебе? В то, что тебя интересуют мои проблемы?! Никогда! Я знаю, что моя жизнь никому не интересна, я никому не нужна… Даже себе я уже не нужна… Бедная, несчастная, Шочи…»

— Я разговаривала с Амантланом, — после небольшого раздумья ответила Шочи, внимательно следя за реакцией сестры.

— Зачем?! Вижу, разговор ваш тебе не понравился?.. Да что ты злишься?!

— А есть причины для радости?! Этот негодяй мне отказал!.. Мне! — в гневе Шочи выхватила у служанки гребень, которым та расчесывала ее волосы, и швырнула его в угол. Девушка на секунду замерла, ожидая удара, который должен был последовать за этим, но почему-то не последовал, и метнулась за расческой. Служанка подняла ее, но осталась стоять у стены, застыв в углу. Она не знала: подойти ей к госпоже или слиться с цветным панно.

— Странно, что ты ожидала его согласия, Шочи! Прошло уже столько времени, и зачем ты вообще пошла к нему и унижалась? У тебя же были совершенно другие планы, — Милая Лисица усмехнулась. Пожав в недоумении плечами, девушка присела рядом с сестрой, чтобы помочь служанкам вплетать цветы в ее волосы.

— Мои планы? Я состарюсь, пока наш царственный брат решит выдать меня замуж или возьмет меня в жены! Мне надоело ждать, понимаешь?! — тихо, едва сдерживая гнев и обиду, прошипела Шочи сестре, и уже обращаясь к служанкам, рявкнула, злясь на их медлительность:

— Что вы копаетесь?! — руки прислужниц замелькали быстрее — никому не хотелось быть наказанной.

— А вдруг Ицкоатль уже принял решение взять тебя в жены? Куда ты опять собираешься, к тлатоани?

— Нет, — Шочи задумалась. Она не верила, что брат так быстро согласиться на свадьбу, да и не к нему она собиралась. Но вот нужно ли говорить сестре, куда она идет? Милая Лисица, напустила на себя равнодушный вид, стремясь скрыть от Шочи, что любопытство уже поглотило все ее внимание.

— Шочи, так куда ты собираешься? — Милой Лисице, как она не старалась, но не удалось задать вопрос с равнодушным тоном. Ее выдали глаза. Они не смогли скрыть ее праздного любопытства.

— Я иду в дом Амантлана, — Шочи гордо тряхнула головой. Ей понравился эффект, который произвели ее слова на сестру.

— Куда?! Но… Зачем? — Милая Лисица при всей своей способности к интригам, лукавству, хитрости не могла уловить нить задуманного сестрой. Желание Шочи скорее напоминало безумие, нежели продуманный шаг.

— Мне нужно поговорить с его женой, этой чужеземкой. Так нужно, не спрашивай и не отговаривай меня! Я так решила. Поняла?!

— Нет, — честно призналась сестра. Милая Лисица положила два белых цветка обратно в корзину, рассудив, что если ей не хотят объяснить поступки, которые явно выглядят непонятными и странными, то здесь делать больше нечего. Лучше пойти и шепнуть царственному брату, что в Шочи вновь вселился дух… гнева, и спокойствие правящего дома опять под угрозой. Пожалуй, это нужно сделать как можно быстрее, чтобы сестра не натворила чего-нибудь противозаконного, а то потом Ицкоатль вряд ли подарит младшей сестре за своевременное предупреждение очередной золотой браслет.

Закончив переодевание, Шочи приказала всем своим прислужницам следовать за нею: выходя из дворца, она также потребовала вооруженный эскорт у начальника стражи. Ей хотелось произвести впечатление на «эту чужеземку» своим величием.

Было жарко, и Иш-Чель играла с сыном во внутреннем дворике, где близость воды дарила прохладу. Неожиданный визит Шочи ее удивил и рассердил.

«О, боги! Опять эта женщина! Вот бесстыдница — прямо в дом пришла!»

Женщина, помня их прошлую встречу, ничего хорошего не ждала.

Охрана сестры тлатоани расположилась полукругом, держа копья наизготовку. Прислужницы встали обособленной кучкой. Шочи вошла с гордо поднятой головой и сразу направилась к сопернице, на ее губах играла довольная улыбка, а глаза лучились счастьем.

— Приветствую тебя, сестра, Золотое Перышко Колибри!

— И мы приветствуем Вас, госпожа! — произнесла сдержанно Иш-Чель, затем, легко подтолкнув сына в сторону воды, попросила его отойти в сторону. Но Маленький Ягуар, который с интересом рассматривал гостей, а особенно такую яркую девушку, не торопился уйти, он отошел всего на пару шагов и встал за спиной матери. Челядь, оставив все домашние дела, отошла в сторону сада. Одна из женщин попыталась увести мальчика, но тот воспротивился, топнул ножкой и вырвал руку. Иш-Чель махнула служанке, поняв, что сын не уйдет.

— Что Вас привело в наш дом?

— Я пришла сообщить тебе радостную новость… Сегодня принято решение о нашей с Амантланом свадьбе! Как видишь, я не обманывала тебя тогда! Как понимаю, мой будущий муж еще не пришел и не успел тебя известить? Ох уж эти мужчины!

— Вы правы, Амантлана еще нет дома, он в казармах.

— В казармах? — Шочи рассмеялась громко и язвительно, — Это он сказал, когда уходил? Вот уж хитрец, наш с Вами, сестра, Амантлан! Нет, дорогая, он пошел не в казармы, а ко мне, а потом, через некоторое время… мы вместе отправились к моему брату тлатоани Ицкоатлю. Наш брат с радостью принял предложение Амантлана породниться!

— И что Вы тогда делаете здесь? Не пора ли готовиться к свадьбе? — грустно ответила Иш-Чель, не зная верить или нет ей тому, что говорит Шочи. Но просто так эта женщина не стала бы приходить в чужой дом!

«О, боги! Неужели Амантлан мне так подло и низко лгал?!»

— Как что? Я пришла посмотреть дом, в котором буду жить, отдать соответствующие распоряжения! — Шочи вся сияла, каждая легкая дымка досады и недовольства, мимолетом проносившиеся на лице Иш-Чель, дарили ей радость, благодатной влагой поили ее истерзанную душу.

— Вы слишком спешите, госпожа! И потом, это мой дом…

— Как ты смеешь мне указывать?! — Шочи с наслаждением ощущала, как волна темной ярости змеей выползает из укромного уголка и начинает поглощать ее разум.

— Здесь пока хозяйка я! А Вы только гостья!

— В этом доме не знают, как принимать гостей! — подначивала Шочи, видя, что Иш-Чель уже с трудом сдерживается, чтобы не сорваться и соблюдать вежливость.

«Еще чуть-чуть и ты сорвешься, «дорогая сестрица»!» — ликовала Шочи. Но Иш-Чель удалось взять себя в руки, она выслушала еще десяток провокационных реплик сестры тлатоани, и где-то на середине женщина вдруг почувствовала острую жалость к Шочи…

«Она страдает, потому что Амантлан не приходил к ней, он не берет ее в жены, иначе ты была ей безразлична!» — как легким дуновением пронеслись тихие слова внутри Иш-Чель. Она даже и не поняла, ее это мысли или кто-то еще их сказал…

— Покажите мне свободные комнаты, я хочу выбрать для себя, и еще до свадьбы их обустроить! — потребовала Шочи.

— Нет, — твердо ответила ей Иш-Чель, — Если мой муж и решил Вас взять в свой дом, то можете его подождать, и пусть он укажет Вам Ваши комнаты! Слуги…

Иш-Чель отвернулась от Шочи, собираясь отдать распоряжение, чтобы те провели незваных гостей в комнату для ожидания, принесли им фрукты, чоколатль и сок агавы — выдерживать эту женщину не было никаких сил. Но проявить гостеприимство она была обязана.

Шочи не упустила момента — она грубо схватила соперницу за руку и резко дернула, поворачивая ее к себе. Иш-Чель вскрикнула — хватка у гостьи была жесткой, женщина едва устояла на ногах.

— Что Вы себе позволяете?!

— Ты дурно воспитана, чужеземка! Я научу тебя уважению! — откуда-то в руках Шочи появилась плетка, она ударила Иш-Чель, пытаясь попасть по лицу, но промахнулась. Удар пришелся по шее и оставил красный рубец. Второй удар пришелся по плечу. Затем, плетка начала опускаться с угрожающей частотой.

Все произошло быстро. Слуги Иш-Чель испуганно сбились в кучу. Свита Шочи привыкла к таким сценам и взирала на порку безучастно. Только Маленький Ягуар с расширившимися от страха глазами сначала сжался весь в комочек, но потом храбро бросился с кулаками на понравившуюся ему поначалу гостью. Он колотил ее по ногам и отпихивал от матери, обиженно крича:

— Уходи!.. Уходи!.. Оставь мою мать!.. Не смей ее бить!.. Уходи, ты плохая!.. — Шочи была вынуждена отпустить Иш-Чель, чтобы схватить неожиданного защитника за ворот его рубашки, а потом ловко перехватила его за шею.

— Это кто поднял на меня руку?! Я удавлю тебя, маленький негодник! — прошипела сквозь зубы Шочи. Мальчик забрыкался. Он начал задыхаться, из его глаз полились слезы.

— Отпусти моего сына, дрянь! — бросилась на Шочи, быстро пришедшая в себя Иш-Чель. Сестра тлатоани ловко увернулась, подставила противнице подножку, та растянулась на земле. Шочи, продолжая удерживать уже хрипевшего ребенка, резко опустилась на поверженную Иш-Чель, стремясь причинить ей боль:

— Я удавлю сначала твоего ребенка, а потом тебя, чужеземка! И пусть это будет мое приношение нашей Змеиной матери! — Иш-Чель на секунду застыла, а Шочи демонстративно стала сжимать горло Маленького Ягуара. Она с упоением наблюдала, как начали закатываться его глаза. Иш-Чель со всей силой ударила сестру тлатоани в скулу, от неожиданности Шочи ослабила шею мальчика, но, так как удары стали сыпаться на нее и приносить боль, отшвырнула ребенка и занялась женщиной всерьез. К Маленькому Ягуару подбежали служанки Иш-Чель и унесли его в тень, а женщины уже сцепились и покатились по двору.

Внезапно клубок тел замер, Шочи была сверху, но ее тело как-то неестественно распласталось, прикрывая Иш-Чель. Была видна только ее правая рука, которая продолжала наносить противнице слабые удары. Не получая ответа, Иш-Чель прекратила бить Шочи, она скинула с себя тело соперницы и вскочила на ноги.

Вопль ужаса пронесся по двору — белая одежда Иш-Чель, висевшая на ней рваными клочьями была в крови. В крови было и безжизненное тело сестры тлатоани, в животе у нее торчал нож…

Иш-Чель со страхом рассматривала свои окровавленные руки, когда на нее налетела стража Шочи и, повалив на землю, начала избивать копьями, используя их как палки. Тут к толпе рванули воины-ягуары, жившие в доме Амантлана, на которых была возложена охрана дома и присмотр за рабами. Они растолкали охрану Шочи, разоружили их. Прикрыв свою госпожу от разъяренной толпы, начальник стражи, грозно потрясая палицей, выкрикнул:

— Преступление наказывается законом!.. Прекратите самоуправство!.. Я всех сдам патрулю!..

Пока начальник стражи и его люди усмиряли эскорт погибшей Шочи, во двор вошел патруль Теночтитлана. Он быстро связал всех и, подгоняя, погнал в тюрьму. Иш-Чель попытались присоединить к общей группе, но начальник стражи Амантлана загородил, упавшую без сил женщину:

— Мы сами сопроводим нашу госпожу! Мы следуем за Вами! — Поддерживая едва живую хозяйку под руки, воины мужа отправились вслед остальным арестованным. Когда ее выводили, Иш-Чель дернулась и попыталась вырваться:

— Что с моим сыном?!

— Не знаю, госпожа… Молчите! — сжал ее руку начальник стражи, накидывая на нее свой плащ, чтобы укрыть от любопытных глаз.

Арестованных препроводили в темницу на территории дворца тлатоани, потому что участники происшествия принадлежали к городской знати.

Тлатоани Ицкоатль завершал обеденную трапезу в гордом одиночестве, если не считать слуг, постоянно подносивших ему новые блюда и уносивших обратно то, что правитель уже попробовал либо отверг. Это было время тишины и покоя, когда никто не смел побеспокоить правителя. Ицкоатль любил во время обеда неспешно обдумать различные государственные или домашние проблемы. После обеда следовал короткий отдых, когда он мог также в одиночестве немного поспать, но это случалось реже — государство требовало его внимания, а переложить часть вопросов на кого-либо правитель не мог. Вот и сейчас, он чуть не подавился рыбьей косточкой от наглости своего начальника стражи, так бесцеремонно ворвавшегося к нему в запретное время.

Пока перепуганный и растерянный слуга докладывал ему о трагической гибели сестры, тлатоани позволил себе только встать, ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Где тело моей сестры? — спросил он, но ответа от слуги не потребовалось — на женской половине, где располагались покои Шочи, раздались душераздирающие вопли, известившие всех домочадцев правящей династии о тяжелой утрате, безвременной кончине всеми любимой прекрасной Шочи. Тлатоани, не раздумывая, направился туда.

Вид истерзанного и окровавленного тела сестры потряс тлатоани. Он подошел к мертвой Шочи, рука непроизвольно потянулась и коснулась нежного овала ее лица. Кончиками пальцев правитель ощутил холод страны мертвых Миктлана на некогда нежных щеках сестры. Он тут же отдернул руку.

— О, Тескатлипока, зачем же ты так рано забрал ее у меня?! — прошептал Ицкоатль, он почувствовал, что вид убитой Шочи будит в нем гнев невиданной силы, чтобы не поддаться ему, правитель резко вышел из комнаты. Оплакивать сестру будут его жены и дворцовая челядь, а он должен наказать убийцу сестры.

По пути к темнице, куда заточили свидетелей происшествия и Иш-Чель, тлатоани столкнулся со спешащим в покои Шочи Тлакаелелем. Племянник был одет в траурные цвета, только тут Ицкоатль заметил, что оранжевый цвет буквально все заполонил — челядь, стеная и царапая себе лица, переоделась в траур. Разноцветные утренние букеты в комнатах, привычные для глаз, тоже успели поменять на оранжевые цветы. Дворец тлатоани погрузился в оранжевый траур.

— Убийца найден? — задал вопрос племяннику Ицкоатль. Тлакаелель утвердительно кивнул.

— Кто?! Его схватили?

— Это не он, это она — жена военачальника ягуаров Амантлана — Золотое Перышко Колибри. Убийство совершено в их доме, уже всех свидетелей допросили…

— Постой, а что моя сестра делала в доме Амантлана?!

— Мы еще не закончили допрос, тлатоани, нужно совсем немного подождать! — оправдался Тлакаелель, он и сам никак не мог понять, как Шочи оказалась в доме Амантлана, зачем она туда пошла.

— Что уже известно? Кого вы успели допросить из свидетелей?

Тлакаелель стал подробно излагать информацию, намеренно медленно, чтобы потянуть время:

— Ваша сестра отправилась в город. Утром она посетила казармы ягуаров, где о чем-то разговаривала с Амантланом. Затем вернулась домой, переоделась и, взяв охрану, направилась в Теночтитлан, куда — никому не сказала.

Служанки признались, что они пришли в дом Амантлана сразу. Мне… я… вынужден сказать, со слов охраны и прислуги, ясно, что Шочи спровоцировала скандал, она намеренно оскорбляла жену Амантлана, начала ее избивать плеткой, потом попыталась задушить сына женщины…

— И никто не попытался вмешаться?

— Но, тлатоани, Шочи так часто избивала своих служанок, люди просто не посмели…

— Не посмели?! Не посмели защитить жизнь моей сестры?!

— Затем женщины сцепились, как дикие кошки, остальное произошло очень быстро. Никто не видел, кто достал нож, чей он… Обычный нож… Вот и все!

— Из твоих слов я понял только, что Шочи пришла, затеяла ссору и погибла от рук жены Амантлана! Я правильно понял?! — Ицкоатль уже рычал, боль за погибшую сестру вдруг охватила его.

— Получается так, саму женщину еще не допросили. Но все выглядит именно так. Даже более, жена Амантлана защищала себя и своего ребенка!

— Убита женщина из моей семьи! Убийца должен быть наказан по закону — забит палками немедленно!

— Предлагаю не спешить, уважаемый тлатоани! Мне понятно Ваше горе, я, как и Вы, скорблю о тетушке, безвременно ушедшей в Миктлан, но вдруг женщина Амантлана действительно не виновата?! Должен быть суд!

— Хорошо, ступай, мне следует переодеться. Я подумаю. Допросите очевидцев, членов моей семьи, моих сестер! Кто-то же должен знать, зачем Шочи отправилась к Амантлану!

— Вы… подозреваете заговор?

— Пока мне не скажут все, я буду подозревать все! И… поговори с Амантланом! Выясни, зачем моя сестра приходила к нему! Ступай!

Искать Амантлана Тлакаелелю не пришлось, весть об убийстве Шочи в его доме принес раб, посланный почтенной Ишто. Мужчина сразу же направился на поиски советника тлатоани. По пути Амантлан выяснил, что Иш-Чель в темнице на территории дворца, к ней его не допустили. Тут-то и нашел его Тлакаелель, препирающегося со стражей, которая, не взирая на высокое положение военачальника, отказывалась допустить его к арестованной.

— Пойдем, Амантлан, нам нужно поговорить! — отозвал друга в сторону Тлакаелель. Пробиться к жене не получалось, помочь мог только советник, которого он и искал, поэтому Амантлан послушно отправился за ним. Тлакаелель увлек друга в глубину сада.

— Произошло несчастье, друг мой, убита Шочи, и это в твоем доме, твоей женой! — Тлакаелель старался говорить тихо, кругом сновали слуги и воины. Амантлан тяжело вздохнул, немного замешкался с ответом, как бы обдумывая его, но, упрямо встряхнул головой и с твердой уверенностью в своей правоте, без сомнения в словах, тоне, виде произнес:

— Тлакаелель, я не верю, что моя жена могла убить Шочи, это какое-то недоразумение!

— О чем ты говорил с Шочи сегодня? Вас видели вместе.

— Ну да, нас видел весь Теночтитлан! Шочи пришла сообщить мне, что наш тлатоани решил выдать ее замуж, причем за того, кого она сама выберет. Она предложила взять ее в жены мне. Я отказался.

— Ты отказал Шочи?! — изумился Тлакаелель, от неожиданности он даже взмахнул руками.

— Да, — тоже развел руки Амантлан, понимая, что это сообщение выглядит более чем неправдоподобно — можно ли поверить в существование мужчины, добровольно отказывающегося от такой великолепной партии, родства с тлатоани и всех благ, но он-то, Амантлан, уже однажды отказался от этого раньше! И сейчас только подтвердил свое решение.

— И она в ярости пошла к тебе домой, разобраться с твоей женой, думаю, что именно так оно и было! Но вот разобраться ли?.. — Тлакаелель усмехнулся, теперь ему предстояло доказать дяде, что ситуация была именно такой.

— Ты поможешь мне пройти к жене?

— Нет. Пока тлатоани не объявит свою волю, это не удастся. Как твой сын, с ним все в порядке?

— Он жив. Напуган. С ним моя мать. Но мне нужно поговорить с женой, Тлакаелель! Я не могу просто так ничего не делать!

— Жди, друг мой, на все воля богов! Кажется, вон идет Гордый Орел, твой тесть. Объясни ему, что вам нужно ждать, а я пойду к тлатоани! Верь, я сделаю все, что в моих силах!

— А закон? — грустно усмехнулся Амантлан. Ему не верилось, что такой ярый блюститель и реформатор, каким был Тлакаелель, поступиться своими принципами, чтобы ради дружбы нарушить хоть одно правило страны Анауак.

— Амантлан, — Тлакаелель задержался, он тщательно старался подобрать слова, чтобы они ясно выразили его мысль и не сеяли сомнений:

— Я знаю законы. Я их составлял. Я приказываю всем их блюсти, как соблюдаю их сам. А потому, наказан должен быть преступник. Вина твоей жены пока не доказана. Я верю, что не она подняла руку на Шочи. Верь и ты мне, друг мой!

— Верю!..

К темнице действительно подходил приемный отец Иш-Чель, раб, который шел за ним, нес большой узел.

— Приветствую тебя, Храбрый Ягуар! Мне сообщили о горе в нашей семье. Где моя дочь, что она говорит? Что говорит советник тлатоани? — взгляд пожилого воина проследил за удаляющимся Тлакаелелем. Одетый в оранжевый траур он ярким пятном выделялся на фоне зеленого сада.

— Я не знаю, что говорит Золотое Перышко Колибри, меня не пустили к ней, сомневаюсь, что и Вас пустят. Советник обещал разобраться в соответствии с законом.

— Я принес ей одежду и еду, может быть, стража передаст ей?

— Попробуем, — мужчины направились к начальнику охраны и смогли убедить того принять узелок с вещами для арестованной женщины.

Когда стражник принес узелок с одеждой и едой, Иш-Чель сидела на глиняном полу, подтянув к подбородку колени. Перед ее глазами быстро мелькал калейдоскоп картинок страшного происшествия. Снова и снова она пыталась вспомнить, но не могла… Она не знала, как в ее руках оказался нож, которым была убита Шочи. Не было такой картинки! Она не брала нож! Она не чувствовала и не помнила его в своих руках! Она не убивала Шочи… Но хотела бы это сделать. Да-да, убить эту женщину, которая пыталась задушись Маленького Ягуара! Ту, что унижала ее! Шочи была ей неприятна. Да. И имей такую возможность, Иш-Чель на кусочки бы разорвала ее, чтобы раз и навсегда покончить их странное соперничество.

«Но откуда взялся нож?! У меня его не было!..» — Иш-Чель вновь посмотрела на свои руки, они были в засохшей крови. Она попыталась ногтями отскрести ее, на коже остались царапины. Почему-то это занятие отняло последние силы. И она прекратила. На глазах выступили слезы — ей было жалко себя, и свою такую несуразную жизнь. В который раз она попадает в ситуацию, когда ее жизнь балансирует на кончике ножа? Иш-Чель подумала — постоянно! Только-только она начинает вести жизнь обычной женщины, как обязательно происходит что-то. И вот снова, она в темнице, от нее ничего не зависит, ее судьбу решают где-то и кто-то, кому она, Иш-Чель, совершенно безразлична. Смешно надеяться на счастливый исход. Ее обвинят в убийстве сестры тлатоани и, как требует закон, забьют палками. И как это ее не убили на месте? Ах да, начальник стражи в их доме помешал… «Что же будет с Маленьким Ягуаром?..»

Тюремщик вошел почти неслышно, только в передаче для заключенной что-то стукнуло внутри, и привлекло ее внимание, мужчина положил узелок у входа в темницу и вышел.

«Что это?» — Иш-Чель поднялась и подошла посмотреть. В узелке была одежда: юбка, рубашка, покрывало, ее любимый гребень с красивым узором из мелких камней нефрита; кувшин с водой и лепешки. Быстро скинув окровавленные лохмотья, женщина с наслаждением оттерла с себя всю кровь чистыми лоскутами — остатками ее дневной одежды и переоделась. Стало немного легче.

«Что с Маленьким Ягуаром?! Только бы он был жив! Неужели я не успела?!»

«Что теперь будет со мною?.. Забьют палками?.. Но, я не убивала Шочи!» — удары от плетки и палок болели, на теле явственно проступили рубцы и синяки, вернее, проступала чистая кожа, а все тело было покрыто следами от ударов, которые ей нанесла Шочи и ее охрана.

«Значит, вот так будут меня бить, пока не убьют? Больно… Долго… Но… если сын погиб, что меня держит на этой земле?!.»

Тлакаелель после разговора с Амантланом прошел на женскую половину. Он искал Милую Лисицу, по его мнению, уж если кто и знал что-то, то это могла быть только она.

Милая Лисица находилась возле тела сестры, которую по обычаю ацтеков одели в теплые одежды для долгого путешествия в страну мертвых. Все женщины рыдали, рвали на себе волосы и наносили ножами раны на своих лицах и телах.

Сделав знак тетушке, Тлакаелель вышел. Вместе они прошли в сад.

— Скажите, уважаемая, почему наша покойная сестра пошла в дом к Амантлану? — Милая Лисица тяжело вздохнула:

— Она ничего мне не стала объяснять. Поверьте, я пыталась ее остановить!

— Но что-то же она сказала Вам?

— Моя несчастная сестра устала ждать решения брата… Амантлан тоже ей отказал, вот она и решила пойти и поговорить с его женой… Она была в ярости… О, моя бедная сестра! — Милая Лица расплакалась и, не обращая внимания на советника тлатоани, вернулась в комнаты сестры.

Тлакаелель потоптался на пороге, но за тетушкой не последовал, а пошел к тлатоани. Ицкоатль уже переоделся в траур, сидел на циновке и курил, он задумчиво смотрел на кольца дыма, которые поднимались к потолку. Любой бы решил, что правитель думает о чем-то важном, но на самом деле, мысли тлатоани витали далеко и не имели никакой конкретной цели. Он просто вспоминал. Шочи. Нет, он не горевал за нею, как за любимой женщиной. К сожалению, сестра вносила слишком много сумятицы в семье, ее нужно было постоянно контролировать, а потому ее внезапный уход просто развязывал правителю руки, освобождал его от обузы по имени Шочи. Но она была его сестрой, родным по крови человеком… И какая-то маленькая часть души тлатоани, запертая в укромном уголке, все же горевала по ней, требовала справедливого возмездия. И он не мог устоять.

— Ты все узнал?

— Да, господин! Но, мои сведения не принесут тебе радости.

— Не понимаю.

— Нашу прекрасную Шочи посетил дух гнева, она отправилась к нашему военачальнику Амантлану. Там, нарушая все Ваши указания, тлатоани, женщина предложила ему на ней жениться. Опять же, нарушив все правила! Ваш верный подданный Амантлан, давший Вам слово, отказал женщине. Тогда наша несчастная Шочи отправилась к нему в дом. Между нею и женой Вашего верного друга Амантлана, которую зовут Золотое Перышко Колибри, произошла ссора. Заметьте, дядя, прекрасная Шочи провоцировала хозяйку дома, всячески ее оскорбляла. Об этом говорят все свидетели. Затем, подчинившись духу гнева, Шочи набросилась на женщину и ее сына. Начальник отряда охраны утверждает, что в руках или на поясе у жены Амантлана не было ножа. Твои верные слуги допросили челядь дома, где произошло убийство, никто не признал этого ножа. Но вот одна из служанок погибшей, сказала, что видела его на столике с фруктами в комнате госпожи Шочи. Нож принесла сама погибшая…

— Ты хочешь сказать, что женщина Амантлана защищала себя?

— Да, уважаемый! Именно! И это подтверждают: твои люди из свиты Шочи и слуги из дома Амантлана!

— Тлакаелель, погибла моя сестра, ее убили! Кто?

— У меня нет ответа на Ваш вопрос… У подозреваемой не было ножа, этот нож принесла с собой Шочи. Была драка. Женщина защищала жизнь ребенка и свою! Жена Амантлана защищалась от духа гнева…

— Довольно, в моей душе ты посеял сомнения в виновности этой женщины! Но я жажду наказать убийцу моей сестры! — тлатоани был расстроен, то, что было ясно для него в самом начале, вдруг поворачивалось и… кого теперь наказывать?! Его сестра, всегда жизнерадостная Шочи лежит в своей комнате, одетая в теплые одежды, чтобы отправиться в дальний путь, в страну мертвых, такая молодая, красивая, а он не нашел ее убийцу! Он — тлатоани страны Анауак! Он жаждал увидеть муки забиваемого палками негодяя, забравшего у него его любимую сестру. Только тогда перестала бы тихо стонать та его часть души, которая все же принадлежала Шочи.

— Я иду за истиной к Тескатлипоко, только Владыке стихий, смотрящему в дымящееся зеркало правды — Итлачиаякуе, известна правда! — вскочил Ицкоатль, — Тлакаелель, ты со мною?

— Да, мудрейший!

Храм Тескатлипоко, одного из трех главных богов страны Анауак, повелителя страны мертвых находился рядом с теокалли Уицилопочтли и Тлалока. Мужчины оставили охрану у входа и вошли. Их встретила группа служителей. Низко кланяясь, жрецы принесли соболезнования тлатоани и его семье. Жрецов не удивило желание правителя услышать истину именно у бога, которому они служили, ведь Тескатлипока всегда знал, где находится преступник и, в какую сторону направить одну из четырех стрел, которые покарают нарушившего закон.

Их провели внутрь храма, где правитель и советник встали перед статуей бога, изображавшей красивейшего мужчину, украшенного букетами и гирляндами цветов. Главный жрец воскурил жертвенник, затем принял чашу с напитком и поднес ее сначала тлатоани, а потом его советнику:

— Испейте священный напиток, ищущие правды, Ваш путь далек, но Тескатлипока примет Вас, ибо нет бога, любящего правду и карающего своей рукой несправедливость на нашей грешной земле!

Откуда-то сверху стал опускаться белоснежный сладковатый дым, заиграли свирели, раздались редкие удары барабанов.

— О, повелитель звезд и холода, бог ночи, ты, повелевающий всеми стихиями в мире и на нашей земле… — донеслось до советника обращение Ицкоатля, — Могущественный повелитель северной стороны, взгляни же в свое магическое зеркало Итлачиаякуе и дай ответ мне… Кого я должен наказать за смерть моей любимой сестры Шочи? Кто отнял ее у меня — мою радость, мое счастье, мою кровь, и отправил к тебе так рано, Мойокояцин, Титлакауан, Ипалнермоани! Забери сомнения из моей души, дай мне одну из своих стрел и пусть моя рука, ведомая твоими знаниями и твоей волей, направленная тобой, Науакуе, как ночной ветер сметет преступника с лица земли! Моя рука не дрогнет! Как ты, я поражу преступника здесь на земле! Скажи же мне твое правдивое слово! Изъяви волю, Всевидящий, Справедливейший Тескатлипока!

Во время молитвы Тлакаелель повторял слово в слово за повелителем его обращение, он, кто давно уже догадался, как погибла прекрасная Шочи, теперь боялся, как никогда в жизни. Что если Тескатлипока назовет жену друга преступницей и прикажет ее наказать? Что, если жрецы такого могущественного существа, воспользуются своей властью и укажут тлатоани на невиновного человека? Что тогда ему делать?!

«Женщина с огненными волосами скажет правду… Спроси ее…» — услышал Тлакаелель но так и не понял, откуда прозвучал этот голос. Он невольно завертел головой в поисках сказавшего эти слова, чем привлек внимание и тлатоани и жрецов, стоявших в отдалении «ищущих правду».

— Ты услышал слова великого и правдивого Тескатлипоки? — внимательно посмотрел на советника главный жрец. Тлакаелель растерянно кивнул и взглянул на дядю, который стоял расстроенный и, чем-то явно огорченный, причем правитель заторопился покинуть храм.

«Интересно, Ицкоатль услышал то же, что и я?»

— Ты слышал слова Тескатлипоки? — спросил Ицкоатль, когда они вышли из храма. Тлакаелель не знал, что и сказать — спрашивать бога о правде, он спрашивал, но повторял слова за тлатоани.

— Тескатлипока мне казал: «Женщина с огненными волосами скажет правду… Спроси ее…» А Вам правдивый Тескатлипока что-то сказал?

— Женщина с огненными волосами — это жена Амантлана Золотое Перышко Колибри?

— Да. Так Вы слышали слова Тескатлипоки?

— Слышал, — Ицкоатль усмехнулся: — «Ты погубил сестру, не губи еще одну женщину…» Мне не нравятся эти слова, Тлакаелель! Убийца должен быть наказан!

— Да, тлатоани! А, если никто не убивал Вашу любимейшую сестру Шочи?

— Моя любимейшая сестра Шочи мертва!

— Давайте спросим «женщину с огненными волосами»?

Тлатоани, продолжая оставаться в задумчивости, кивнул:

— Да, пусть приведут эту «женщину с огненными волосами»… И пусть Амантлан… пусть Амантлан будет рядом. Нет, не так, пусть их обоих приведут!

Ицкоатль сидел на троне, когда одновременно вошли Амантлан и его жена — «женщина с огненными волосами», которые она спрятала под покрывалом. От правителя не ускользнула нежность, с какой смотрел на преступницу его военачальник. Хотя, чем любоваться? — Все лицо женщины покрывал огромный синяк, и оно опухло. Да, она была одета чисто и опрятно, но обычная рубашка и юбка скрывали формы тела; глаз женщина не поднимала, а в груди правителя, при виде ее заклокотало — душа Шочи требовала отмщения.

— Знаешь ли ты, женщина, в чем тебя обвиняют?

Иш-Чель кивнула. Присутствие Амантлана ее обрадовало и подарило надежду. Муж стоял рядом, и она ощутила тепло, которое исходило от него. Тепло и еще что-то… Сразу женщина не поняла что, но через мгновение, когда уверенность, исходившая от Амантлана, передалась и ей, поняла — ее муж не боится ни правителя, ни страшного суда страны Анауак. Он будет защищать ее, даже если сейчас в комнату к ним ворвется вся армия Теночтитлана. Она украдкой кинула взгляд на него — гордый орлиный профиль, высокий плюмаж из белоснежных перьев, и ни одно перышко даже не шелохнулось, настолько предводитель ягуаров был уверен в себе и своей силе, а, может быть, в ее невиновности?..

— Я — тлатоани Ицкоатль! Говори правду, женщина! Ты убила мою любимую сестру Шочи? — вопрос Ицкоатль прорычал, но теперь Иш-Чель не испытывала страха, собственная правда — она не убийца, и смелая поддержка со стороны мужа, дали ей необходимую силу и уверенность в себе.

— Нет, мой господин, я не желала ее смерти. Не моя рука нанесла этот удар!

— Кто нанес этот удар? — Ицкоатль не верил.

— Не знаю, мой господин, но только не я! — Иш-Чель ответила, смело смотря тлатоани в глаза. Короткий поединок. Тлатоани нахмурился и отвел свой взгляд. Он был неудовлетворен, он был зол.

— Тлатоани, я готов ответить перед твоим судом, женщина принадлежит моей семье, но она не совершала преступления! — вышел вперед Амантлан, загораживая собой жену. Тлатоани усмехнулся:

— Храбрый Ягуар, я хочу знать, кто убил мою сестру? Твоя защита пока не требуется!

Тлакаелель подошел к правителю и отвлек его внимание, тихо что-то говоря. Некоторое время правитель хмуро взирал на допрашиваемых. Потом его густые брови сошлись на переносице, затем кривая улыбка слегка коснулась полных губ. Тлатоани достаточно долго сидел молча — он думал, а присутствующие терпеливо ждали.

После короткого разговора с советником, правитель еще некоторое время рассматривал Амантлана с Иш-Чель. Затем он повернул голову к Тлакаелелю и спросил:

— Ты уверен?

Тлакаелель утвердительно кивнул.

— Суда над тобой, «женщина с огненными волосами» не будет. Ты защищала жизнь своего ребенка, как любой дикий зверь защищает детеныша, в этом тебя нельзя винить; ты так же вступила в неравную схватку с диким духом гнева, который вселился в мою любимую сестру Шочи. Не она тебя оскорбляла, не с нею ты боролась, а с ним — диким духом, охватившим мою несчастную сестру… Ступайте с миром, Амантлан! Ты еще раз доказал свою верность мне, но, с одним условием. Твоя жена замешена в гибели женщины из моего дома, она должна понести наказание!.. Я решил, что отныне жене Амантлана по имени Золотое Перышко Колибри запрещено радоваться жизни в сердце нашей страны, она не должна больше жить или находиться в столице! Она сегодня же должна покинуть Теночтитлан! Навсегда!

Почти ночью, под плач Ишто и приемных родителей, Иш-Чель села в носилки. Она с трудом могла поверить, что ей опять повезло — она осталась жива и избежала казни. Но самое главное — ее сын Маленький Ягуар тихо сопел рядом, прижимаемый к груди.

А Теночтитлан… Не любила она этот город.

Вдали от столицы, среди возделанной земли и цветущих садов, Иш-Чель наконец-то наслаждалась спокойной и размеренной жизнью. Амантлан практически не бывал в поместье, он постоянно находился где-то у границы со своими ягуарами. Она даже не знала, где располагается военный лагерь мужа, собственно, это ее не интересовало — избегаешь? Избегай. Раз в неделю с центральной дороги к их поместью, расположенному немного в стороне, приходил отряд из воинов-ягуаров, обычно человек пятнадцать — двадцать. Все высокие, крепкие, покрытые шрамами — любимая гвардия Амантлана. К моменту их прихода челядь уже выставляла полные корзины с рыбой, лепешками, овощами, чоколатлем, все, что сутки жарилось и пеклось для них. Весь провиант заботливо укрывался сверху листьями и ставился в тень под навес.

Воины отдыхали несколько часов, в это время Иш-Чель предпочитала не выходить из своих комнат. Когда-то она опрометчиво решила обойти и проверить, как работают слуги, все ли задания выполняются, и была просто шокирована увиденным беспорядком. Печи были без присмотра, зерно для хлеба никто не молол, а на огороде и в птичнике не было ни одной женщины!

Мужскую половину слуг она нашла сидящими в сарае для инвентаря и… почти пьяными от октли! И где они его добыли? Как посмели?! В поместье октли не изготавливали, обходились пульке или водой, а ее слуги и рабы были уже в невменяемом состоянии. Не осмотренным остался сад, туда Иш-Чель и направилась, но остановилась у первых же кустов. Оттуда доносился веселый, немного кокетливый женский смех. Покраснев, Иш-Чель удалилась в свои покои, но не преминула, после того, как ушли гости, сделать выговор челяди, наказать мужчин за пьянку. Жители поместья тяжело вздохнули, женщины удивленно переглянулись между собой, пожав плечами, показав всем своим видом, что они совершенно не понимают, за что их ругают и в чем проблема. Выговор единодушно отнесли к плохому настроению хозяйки, у которой муж слишком долго не посещал поместье, выполняя свой долг перед страной.

Когда же Амантлан выбрал время и наведался домой, Иш-Чель сделала попытку с ним поговорить о поведении челяди и его воинов. Сказать, что Амантлан был удивлен, ничего не сказать. Выслушав внимательно сбивчивые претензии жены, он решил уточнить:

— Мои воины кого-то обидели, на них жаловались женщины? — Иш-Чель вздохнула и отрицательно покачала головой. Брови Амантлана поползли вверх, его лицо постепенно вытягивалось в удивлении, а в глазах начали плясать озорные огоньки.

«Ну вот, сейчас опять будет смеяться или переведет все в шутку!» — огорчилась женщина, и, чтобы скрыть смущение, она нервно затеребила разноцветную бахрому своего пояса, скромно потупив глаза.

— Чем же ты недовольна? Все получили удовольствие.

Иш-Чель мрачно краснела, не зная как объяснить мужу, что ее смущает в поведении челяди.

— Маленький Ягуар мог забежать, и это не то, что должен видеть ребенок!

— Согласен. И все?

— Это можно было бы делать, вернее это вообще не должно быть на территории поместья!

— Почему? Нам нужны работники для полей, слуги в доме. Я надеюсь, что поместье разрастется, а уж если это будет происходить естественным путем, а не покупкой рабов, то буду просто счастлив! Или у тебя, женщина, другое мнение? Ты не хочешь процветания поместья?

Иш-Чель опрометчиво подняла голову и увидела, как Амантлан широко улыбается, готовый рассмеяться, что он незамедлительно и сделал:

— Нельзя мешать радоваться жизни, если сама не можешь с благодарностью принимать эти радости! Скорее всего, тебя огорчило не то, что слуги получают удовольствие, а то, что ты этой радости испытать не можешь!

— Да… как вы… можете! Я сказала свое мнение!

— Я — тоже! Моим воинам нужен отдых! Женщинам поместья нужны радости, на которые они имеют право, а также радости материнства! Так было, есть и будет!

— Ну, знаете… — щеки Иш-Чель еще ярче вспыхнули, и она бросилась из комнаты, которую всегда занимал муж. А в след ей, как всегда несся издевательский смех Амантлана:

— Учись жить и радоваться жизни, женщина! А если не умеешь, не мешай другим!..

Больше Иш-Чель не пыталась изменить порядки в поместье, а просто брала Маленького Ягуара и оставалась в своих комнатах, или уходила далеко от дома и проводила там все время, запасаясь едой и водой. Когда она возвращалась, то в поместье уже кипела дружная работа. Дневное развлечение удваивало силы челяди: печи горели ярко, жарилось мясо, овощи весело выглядывали из корзин, только что принесенных с огорода.

Так было и в этот раз, с той лишь разницей, что по двору поместья расхаживал его хозяин. Само присутствие Амантлана было в радость челяди — он отпускал шутки, никого не ругал, а потому слышался смех со всех углов двора. Готовился праздничный ужин. Для Иш-Чель же это было неожиданностью, обычно муж заранее предупреждал ее о прибытии.

Иш-Чель подошла к Амантлану, поздоровалась, обратив на себя его внимание. Он прервал разговор и, улыбаясь, подхватил Маленького Ягуара на руки, направился к себе, вынуждая Иш-Чель следовать за собой.

Когда они остались одни, он отпустил сына Иш-Чель (тот сразу убежал играть), и объявил:

— Завтра я ухожу в Теночтитлан. Вызывает тлатоани. Скорее всего, затем отправлюсь на оттоми. Тебе предписано оставаться здесь. Как тебе бы не нравилось, но я оставляю часть своих воинов в поместье для охраны. Надеюсь, ты не против их присутствия?

— У меня ведь нет выбора? К тому же, поместье нуждается в присмотре, или я остаюсь, как пленница, а не хозяйка?

— По закону ты обязана здесь находиться. А хозяйкой ты стала уже давно, став моей женой.

Иш-Чель кивнула, ожидая, что Амантлан еще что-то добавит, но он отвернулся и отошел в угол, где было сложено оружие. Иш-Чель тихо вышла.

Жизнь в поместье потекла своим чередом. Иш-Чель не скучала по столице, в поместье жилось намного спокойнее и тише, несмотря на близость южной границы. Возможно, именно эта близость и обеспечивала тот покой, ведь именно здесь было сосредоточение южной армии ацтеков, которой командовал Амантлан. Отряды по двадцать человек, составляющие боевые единицы менялись каждые два-три месяца, проходили торговые караваны, все они приносили столичные новости с опозданием, но жители провинции и этому были рады.

Ближе к вечеру Иш-Чель сообщили, что прибыл гонец из Теночтитлана. Она поначалу попыталась отмахнуться, какие к ней могут быть гонцы, и отправить вестника в лагерь Амантлана, когда слуга добавил:

— Этот гонец к Вам, госпожа!

— Хорошо, пусть войдет! Приготовьте ему еду!

Высокий мужчина вошел к ней в комнату и, ожидая разрешения говорить, замер на пороге.

— Вам точно нужна я?

Посланник кивнул.

— Слушаю.

— Вам предписано явиться в Теночтитлан со своим сыном незамедлительно, чтобы присутствовать на празднике Куахвитлехва, госпожа.

— Но по приказу тлатоани Ицкоатля я должна находиться в этом поместье. Мне запрещено появляться в столице.

— На этот праздник съезжаются все знатные граждане Анауака, госпожа! И Вам приказано прибыть к сроку!

— Вот как? Ступайте, Вас накормят… — холодок пробежал внутри Иш-Чель. Она повторила про себя: «Куахвитлехва, Куахвитлехва, Куахвитлехва… Это праздник какого бога? Почему все знатные должны быть в одном месте? Даже те, кто в изгнании…»

Ощущая себя очень неуютно, так и ничего не вспомнив, Иш-Чель отправилась во внутренний двор, чтобы отдать распоряжения собираться и уточнить значение праздника Куахвитлехва.

— Куахвитлехва? О, госпожа, это ведь замечательный праздник Выпрямления деревьев!.. — сказала ей служанка. Присев на корточки, женщина пояснила, что в этот день жрецы отбирают мальчика из знатной семьи в возрасте от пяти до семи лет, чтобы принести его в жертву. У Иш-Чель, едва она услышала о мальчике и жертвоприношении, потемнело в глазах.

«Не может быть… Такого просто не может быть! Маленький Ягуар — моя жизнь, моя радость и надежда, только не он! Мы не пойдем в Теночтитлан! Мы останемся дома!»

Иш-Чель наивно полагала, что о ее семье могут забыть. Но едва прошла неделя, как у порога имения стоял отряд из младших жрецов бога Тлалока. Ей вежливо объяснили, что их семья обязана присутствовать в столице и принимать участие, которое будет угодно богам. Холодея от ужаса, Иш-Чель отдала приказание собрать вещи. Когда все было готово к путешествию, она вместе с сыном взошла на носилки и обреченно закрыла глаза. Всю дорогу женщина прижимала к себе сына, неустанно шепча молитвы своей богине о спасении Маленького Ягуара.

Праздник Куахвитлехва приближался… Все ждали его с особым напряжением и, в тайне надеясь, борясь с собственными чувствами, что выбор минет их дом. Как всегда, надежда, а может, чувства любви и материнства, вступали в неравный бой с возможностью прославиться и послужить богам. В каждой семье матери боялись признаться даже самим себе, что слава и гордость за клан, род, семью иногда оказывается слишком неравнозначными по сравнению с их любовью к своему ребенку.

И потому в домах пилли замер смех.

Не было привычных визитов гостей на чашечку чоколатля с обсуждением городских и военных новостей с границ.

Иш-Чель с ужасом вставала каждое утро и думала, что этот страшный день выбора приближается. И вот тут-то она впервые буквально возненавидела свое положение, дававшее ей до этого времени преимущество в обществе. Ведь теперь жизнь её сына, впервые за пять лет была под угрозой.

Уж лучше бы она была простой рабыней, служанкой, наложницей, но никак не женой знатного человека из Теночтитлана!

Каждый её день теперь начинался с того, что она бросала тревожней взгляд в сторону горы Тлалокан и не знала, каким же богам возносить свою горячую молитву о спасении Маленького Ягуара. Как оградить дорогое родное дитя от гибели. Ее поведение напоминало поведение обезумевшей женщины, только подтекст был иной — она хотела, чтобы боги не избрали её сына. Без единой тени смущения и страха она пыталась найти выход и оградить сына даже от самой необходимости участвовать в жеребьевке.

Чаще всего слуги смотрели на нее с осуждением, если могли разгадать истинную причину ее истерик, а родные пытались говорить ей обычные, известные всем фразы:

— Это милость богов, это счастье послужить им…

— Нужно смириться, не раз жребий обходил нас стороной…

— Нужно молчать, что бы ни навлечь на себя гнев жрецов…

— Твое поведение навлечет гнев богов на наши головы…

— Столько лет ты живешь с нами, а не научилась любить и чтить наших богов…

Иш-Чель смиренно принимала все советы, отмалчивалась и уходила в себя, понимая, что ей не дано им всем объяснить, что значит для нее жизнь сына. А внутри, в ее душе закипал гнев на несправедливость богов к ней, к ее ребенку. И только мимолетная надежда, что просто не могут боги несколько раз делать выбор из одной семьи, постепенно уступала страшной в своей истине мысли — не настигла ли ее сейчас расплата за побег от жертвоприношения в Коацаоке? Не должен ли теперь ее сын расплачиваться за дарованную богиней Иш-Чель, но украденную у бога Чаку ее жизнь? Но бог Чаку остался в прошлом! Здесь, в Теночтитлане были другие боги! Неужели боги договорились между собой, и бог Чаку смог отомстить ей вот так, безжалостно отобрав у нее сына?!

«Что же мне делать? Как, ну как же мне спасти его?!» — билась в истерике Иш-Чель в безрезультатных поисках выхода. Она перебрала все возможные варианты побега… И не один не подходил.

Дни и ночи стали для неё истинным кошмаром. Ей постоянно чудились протянутые руки сына. Она наяву слышала его жалобный призыв о спасении, но даже во сне не могла ему помочь.

Ишто было жалко невестку, и она любила своего внука — Маленький Ягуар был славным мальчиком, в меру шустрым и резвым, но очень разумным. Их, сколько она себя помнила, выбор богов обходил стороной. Старая женщина не могла представить себе, что дом не будет освещен чистым смехом и постоянными проделками мальчика. Веруя, она надеялась, в чем не желала признаваться даже самой себе, что Маленький Ягуар не уйдет из их жизни. Во всяком случае, она твердо знала, что не сможет радоваться ни искренне, ни ложно, если выбор богов падет на них.

Хуже было то, что её сын Амантлан отсутствовал, уже более семидесяти дней его не было в Теночтитлане — он верно отстаивал интересы ацтеков в землях оттоми на севере.

Обе женщины страдали молча. При встречах они прятали глаза и пытались заводить ничего не значащие разговоры о домашних делах. Это очень раздражало обоих, но ни одна не могла изменить принятому поведению, что еще больше ожесточало их и разводило в разные стороны. Обстановка накалялась с каждым днем, и в одно утро Иш-Чель отдала приказ слугам собирать вещи. Она твердо решила бежать из Теночтитлана в пригородное жилище Амантлана.

Что ей двигало, было понятно каждому — в отсутствии Амантлана именно ей предстояло тянуть жуткий жребий для своего сына.

Устав противиться невестке, Ишто подошла к каноэ. В последний раз, пытаясь вразумить женщину, теряющую свое лицо, сказала:

— Ты не сможешь убежать от судьбы, Золотое Перышко Колибри…

— Я попытаюсь… — невестка упрямо вздернула подбородок.

— Здесь у тебя больше шансов, подумай, тебе принесут полную корзину…

— А вдруг, они не станут ехать в загородные дома?

— Доченька, дорогая, ты ошибаешься, потому что они обойдут дом за домом, пока не будет вытянут жребий… Одумайся… От тебя теперь уже ничего не зависит!

— Да, Вы правы, теперь от меня почти ничего не зависит. Но, если бы он был сыном простой рабыни, никто бы не протянул ему это жребий — это удел детей пилли! Ну почему вашему сыну удалось уговорить меня! Зачем он сделал меня своей женой! О, боги! Где же вы! Зачем я согласилась?!

— Ты ослеплена и ожесточена, дочка, останься и возьми себя в руки.

— Маленький Ягуар — моя жизнь. Он все, что есть у меня… А Вы бы смогли взять себя в руки?! Я смешна Вам. Пусть так. Я бегу, чтобы спасти своего сына! — Иш-Чель решительно села в каноэ и накинула на голову покрывало, обрывая тем самим разговор со свекровью.

Снова ничего от нее не зависело. Вновь ничего не имело значения. Но она должна была действовать, хотя бы уехать из столицы, ставшей внезапно мрачной и угрожающей. Теночтитлан давил на нее, не давал думать. Тишина угнетала. А дом стал казаться клеткой, из которой просто необходимо было вырваться. А там… Может быть вне города и подальше от храмов и жрецов она сможет сосредоточиться и найти выход? Слабая, но все же какая-то надежда была. И она не имела права ею не воспользоваться.

Однако же за городом дни по-прежнему тянулись за днями. Выхода не было. Она похудела и практически перестала есть, со страхом ожидая дня праздника Выпрямления деревьев.

Когда наступил этот день, глухой звук барабанов возвестил о его начале, достиг ушей всех, будя в людях смутное беспокойство и тревогу. Он быстро летел над водой и достигал окрестностей Теночтитлана, проник даже за стены домов, заставив Иш-Чель вздрогнуть.

«Вот оно! Помогите мне, боги!»

Иш-Чель проснулась от него, ощутив, что не имеет сил подняться. В голове лишь стучала настырная мысль:

«Пройдите же мимо моего дома!»

Но их дом был первым из поместий пилли, расположенных за городом, дальше раскинулись десятка два таких же домов, но менее знатных придворных.

Совершенно неожиданно Иш-Чель вдруг поняла, почему старая Ишто уговаривала её оставаться в городе — в соответствии с рангом Амантлана, им предстояло выбирать в первой десятке знатных, а это бы увеличило шанс вытянуть гладкую дощечку, без изображений. Ошибка едва не доконала женщину окончательно, если бы была возможность уехать обратно в город — она немедленно посадила бы в каноэ гребцов и сына. Но поздним вечером предыдущего дня посланец от жрецов принял от неё подтверждение об их нахождении.

— О, боги, будьте милостивы к нам! Что же делать?! — Иш-Чель заметалась по поместью, слуги в страхе шарахались от одного её вида — огромные темные круги под глазами опускались до середины щек, а взгляд их стал практически безумным. Она не различала предметы, не помнила имен, только со страхом прислушивалась к плеску вод озера, по которому должны были прибыть жрецы с корзиной.

«А что если сесть в каноэ и просто отплыть, но не удаляться от поместья?» — мелькнула новая мысль. Ведь они могут просто гулять? Могут. Они никуда не уплыли, и никто не обвинит их в измене — пределы поместья большие, их просто не найдут!

Но и эта мысль была отвергнута — жрецы не уйдут, пока не проведут жеребьевку. А слуг в поместье хватает, все сады и угодья будут тщательно ими досмотрены…

Ближе к полудню показались лодки жрецов. Их было около десятка — это могло означать только одно — все семьи пилли, оставшиеся в Теночтитлане, благополучно избежали участи избранников богов и могут радоваться празднику. Это означало, что через час судьба ее сына, ее Маленького Ягуара будет решена. И она сама будет тянуть жребий. Она и никто другой решит: жить ее сыну или быть принесенным в жертву.

Каноэ, празднично украшенные большими гирляндами цветов, причалили к мосткам поместья Амантлана, вся челядь высыпала их встречать, радостно приветствуя. Только Иш-Чель, крепко держа за руку сына, и Ишто, по щекам которой текли слезы, застыли у порога дома.

Как ни странно, но внушительная группа из двадцати жрецов, заполнив большой двор, сделала это практически без шума. У всех прибывших был необычайно строгий, несколько суровый вид. Пелена тумана плотно опутала сознание Иш-Чель, ее глаза подернула дымка из слез, которым она не позволяла капать. Женщина стояла, как во сне.

Все прибывшие жрецы казались ей на одно лицо. Худые, только кожа и кости, своим аскетическим видом они напоминали человеческий череп, с совершенно пустыми глазницами и скелеты, обтянутые кожей, с наброшенными пестрыми плащами.

Посланники уверенно и спокойно подошли к центру площадки возле дома и опустили легкую корзину. Лежащие в ней пластинки тихо стукнули.

Группа жрецов застыла, сохраняя невозмутимое выражение на каменных лицах. Когда пауза затянулась, старший в группе окинул домочадцев цепким взглядом, выхватив из общей толпы Иш-Чель. В его голосе прозвучало с трудом скрываемое раздражение:

— Нам предстоит далекий путь, госпожа… Если нет хозяина дома, доблестного Амантлана, то исполните долг Вы, — жрец едва скрывал усталость и пренебрежение. Он происходил из знатного ацтекского рода, и потому для него жена Амантлана была обычной женщиной, к тому же еще и бывшей рабыней, которую он не мог уважать.

Пока жрец говорил, его помощники расстелили цветную циновку, в четырех углах поставили горшочки, в которых тут же воскурили освященные благовония; женщина судорожно обнимала своего ребенка, пряча его в широких складках темного плаща.

Тут Иш-Чель вновь увидела себя на площади в Коацаоке, словно и не было прожитых лет… И вот снова она стоит перед жутким выбором. Тогда услужливая служанка подтолкнула её руку, а теперь тихо высвободила из ее объятий сына…

«Нет!! Не отдам!!!» — зашлась она в беззвучном крике, цепляясь за край одежд Маленького Ягуара.

Земля уходила у нее из-под ног, сердце… Сердце вырвали из груди…

Толпа домочадцев отступила на шаг или это она сама уже сделала первый шаг к одиноко стоящей посреди двора корзине?.. Иш-Чель не владела собой. Внутри она не могла ни на что решиться: очень быстро подойти к корзине и вытянуть жребий, или делать это медленно, чувствуя, как жизнь постепенно вытекает из нее с каждым мгновением? Но все же она шла и думала, а с каждым шагом её глаза все больше наполнялись слезами, застилали и мешали видеть.

Да она и не хотела ничего видеть, слышать, чувствовать… Только вот эта корзина была, и она, Иш-Чель, тоже была тут и сейчас. Корзина не могла исчезнуть, сдвинуться с места без посторонней помощи, но вот она могла идти сама. Хотя в настоящий момент отдала бы все, чтобы потерять способность двигаться самостоятельно, а вместе с этим и возможность чувствовать, но самое главное — делать выбор.

Как ни медленно Иш-Чель продвигалась, но вскоре ноги ее уперлись о стенку корзины и чуть не опрокинули ее. Постояв несколько минут и, переведя дух, Иш-Чель наклонилась и заставила опустить руку внутрь.

Пальцы судорожно схватили верхнюю дощечку, затем, испуганно отбросили её и зарылись в маленькую кучу. Страх и ужас подавляли все чувства, мешали ей принять решение, от напряжения у неё потемнело в глазах, и закружилась голова, ноги предательски подогнулись…

Она упала перед корзиной на колени.

Еще миг…

Еще…

«Я не могу этого сделать!» — рука ее выскользнула из корзины и упала на колени. Иш-Чель не могла разжать руку и посмотреть, что она вытащила: жизнь или смерть. И не находила в себе сил бросить жребий обратно…

Один из жрецов шевельнулся, чтобы подойти и помочь женщине, но старший в процессии его остановил, отрицательно покачав головой.

Иш-Чель почувствовала, что теряет сознание, но, в последние и с таким трудом контролируемые ощущения, словно сквозь туман, она услышала легкий гул голосов. Она почувствовала, как чья-то теплая и сильная рука уверенно поддержала и подняла ее с колен. С трудом она взглянула на человека, пришедшего ей неожиданно на помощь, Иш-Чель увидела перед собой мужа. Он уверенно сжал кисть ее руки, заставляя Иш-Чель бросить жребий обратно в корзину.

Подобное действие вызвало возмущенный ропот среди жрецов. Но Амантлан гордо вскинул голову, обвел их тяжелым взглядом, заставив замолчать. Затем, медленно, с достоинством произнес, тоном оскорбленного мужчины, пресекая любые возражения:

— Право тянуть жребий принадлежит мужчине — главе дома, семьи, рода, и никто не смеет лишить меня его! Я специально прибыл с севера, чтобы выполнить свой долг перед нашими любимыми богами!

Сквозь слезы Иш-Чель наблюдала за происходящим, поддерживаемая под локоть, Ишто, уже открыто и без стеснения плачущей, и… прижимая к себе сына.

Амантлан обошел, как требовал обычай, вокруг корзины, читая молитву, останавливаясь для этого у каждого горшочка. Он поднимал голову, следя за возносящимся к небу дымом. Когда все приготовления были завершены, он сделал знак, и два жреца подошли, чтобы поднять корзину перед мужчиной — негоже воину склонять голову. Когда муж опустил руку, чтобы вытащить жребий, обе женщины закрыли глаза. Иш-Чель подхватила сына на руки и крепко прижала его к себе. Но вот Амантлан уже поднял вверх табличку, она была гладкой и не содержала на себе никаких знаков. Вздох облегчения вырвался у обеих женщин, а Амантлан уже заканчивал свое обращение к жрецам:

— Боги решили не радовать мой дом своим избранием! Вам предстоит далекий путь, уважаемые служители бога Тлалока, и удача наконец-то улыбнется Вам! Счастливого и светлого пути!

Едва дыша, Иш-Чель разомкнула свои объятия и отпустила Маленького Ягуара, который собственно так и не понял, ни почему плакала бабушка, ни внезапный приезд отца, которому мальчик очень обрадовался, ни тому, что его мать так крепко его обнимала, как будто приехавшие жрецы собирались его куда-то забрать…

Он, весело смеясь, подбежал к отцу, обнял его за ноги, подождал, пока Амантлан подхватит его на руки, подкинет высоко к небу, как птицу, и опустит на землю. После приветствия, Маленький Ягуар вспомнил вдруг, что у озера его должны ждать друзья. Там-то, явно, будет интереснее, чем дома… И пятки мальчика засверкали, унося Маленького Ягуара к озеру. А Иш-Чель все никак не могла прийти в себя, показав знаком служанкам, что ей и свекрови нужна помощь, скрылась в своих покоях.

Служанки почти занесли Ишто к ней в комнату, они заботливо уложили старую женщину на ложе. Сдерживая слезы, хозяйка попросила принести ей всех постельных собачек — ее била дрожь и морозило. Сняв с себя одежду, Ишто укрылась одеялами и терпеливо ждала, когда маленькие собачки устроятся вокруг нее и своими телами подарят долгожданное тепло, снимут нервное напряжение последних дней. Служанки продолжали в ожидании стоять. Тогда почтенная Ишто пошарила под одеялом и вытащила парочку песиков, одного с серой кожицей, второго с темно-бурой, их светлые хохолки, только что придавленные одеялами, теперь весело топорщились белыми плюмажами между большими ушами.

— Отнесите их моей невестке, пусть они и ее полечат!

Прижимая к груди теплые тела собачек, служанки покинули хозяйку.

До позднего вечера Иш-Чель была у себя и не покидала своей комнаты. Все обошлось, но нервное напряжение было настолько сильным, что радоваться не было сил. Очень кстати пришлись постельные собачки, которые устроились у нее на груди и, преданно прижавшись, отдавая свое тепло, забирали все плохое. Пролежав с ними совсем чуть-чуть, Иш-Чель уснула, убаюканная мирным сопением маленьких лекарей. Проснулась она уже поздним вечером.

Когда все улеглось в доме: кто-то из фанатиков был огорчен, кто-то из неверующих, вернее сочувствующих, был рад, понимая чувства госпожи, Иш-Чель направилась в комнату к мужу.

Амантлан сидел на циновке и поглощал свой ужин. Мужчина ничем не выдал своего удивления по поводу позднего визита. Наоборот, Иш-Чель показалось, что он не просто был готов к ее приходу, а не сомневался, что она придет к нему. Женщина присела на циновку напротив мужа и взяла кусочек индюшки, который ей отрезал муж. Так же молча, они вместе почти закончили ужинать, когда Иш-Чель не выдержала:

— Благодарю Вас, господин.

— За ужин? — улыбнулся Амантлан, а она смутилась.

— Нет. За Маленького Ягуара.

— Пожалуйста.

— Скажите, почему Вы решили тянуть жребий вместо меня?

— Почему? Потому что я — глава семьи, это мой долг и мое право.

— Только поэтому?

— Да. Я — послушный гражданин, который всегда выполняет свои обязанности, а уж к нашим богам я всегда относился с уважением.

— Амантлан, я не верю Вам.

Иш-Чель внимательно следила, как на лице мужа играли отсветы очага, которые смягчали временами шрамы, полученные в битвах. Амантлан потянулся за трубкой, раскурил ее, продолжая молчать и, избегая взгляда Иш-Чель. Он не хотел говорить правду, сам не зная почему. Но она терпеливо, нет, скорее смиренно ждала. И в ответ не могла прозвучать обычная шутка. А это злило его. И он не сдержался:

— А что мне от твоего неверия? Когда-нибудь было иначе? Ты всегда считала меня врагом! И никогда другом… Чтобы я не делал для тебя, спасал тебя и сына, твоего брата… Тебе всегда казалось, что ты лучше меня знаешь, как быть! Так к чему теперь этот вопрос?! Тебя опять что-то не устраивает?!

— Да, господин. Не устраивает. Я хочу знать правду — почему Вы вместо меня тянули жребий?

— Из жалости к тебе. Теперь устраивает ответ? — он не ожидал от себя грубости, но силы сдерживаться иссякли.

— Н-нет… Из жалости… — Иш-Чель растерянно заморгала, рассчитывая на любой другой ответ, она была разочарована, — Я не понимаю Вас, объясните…

— Да! Если бы ты вытянула жребий богов, то никогда в жизни не простила бы себе гибель сына! Если бы я, то ничего в нашей жизни не изменилось бы! Ну, еще одной каплей ненависти ко мне прибавилось, так что с того? Я привык жить с ненавидящей меня женщиной!

— Господин… — глаза Иш-Чель наполнились слезами, она попыталась быстро сказать что-то, но мысль потерялась… Амантлан же продолжал курить и только кольца дыма, резко и часто вырывавшиеся из трубки показывали, как он сердит на свою несдержанность.

— Господин, — Иш-Чель пришла в себя и собралась, — Господин, о какой ненависти Вы говорите? У меня нет ее, к тому же к Вам! Это Вы отгородились, Вы меня отталкивали всегда своими насмешками!

— Вот как? Значит теперь ты, женщина, как когда-то, снова пришла не задавать вопросы, а отблагодарить? Что же может быть хуже!

— Да, я пришла Вас поблагодарить, но что в этом плохого?! О, боги, что я опять сделала не так?!

— Да мне твоя благодарность хуже ножа в сердце! Уж лучше бы… — он замолчал, не зная, что, на самом деле, было бы лучше. Но только не так — сидеть и заставлять объяснять свои поступки, копаться в его чувствах, бередить старые обиды. Да и ни к чему это! Она что думает, что он, как юнец, будет счастлив принять ее благодарность?! Сдержался он тогда, да и теперь не очень уж нужно. Жалость и благодарность от нее? Не нужны. Не требуются. Обойдется.

— Господин, Вы неправильно меня поняли… — попыталась прояснить ситуацию и погасить его гнев Иш-Чель. Она резко вскочила с циновки, растерянно теребя конец своей рубашки, тщетно пытаясь подобрать слова, которые могли бы успокоить мужа и прояснить ситуацию, а может быть и истинные ее намерения и чувства.

— Еще лучше! Значит, я опять неправильно тебя понял? — Амантлан сделал ударение на «я», едва сдерживая смех и желание опять отпустить какую-нибудь очередную шутку.

— Конечно! Я пришла поблагодарить Вас. Ведь Вы взяли на себя ответственность за Маленького Ягуара, Вы помогли мне!

Амантлан по-прежнему молчал и курил. Видя это, Иш-Чель робко сделала шаг в сторону выхода — никакой реакции.

— У меня нет ненависти к Вам, господин, и… я… очень хорошо к Вам отношусь. Вы напрасно думаете…

— Я ни о чем не думаю, женщина, кроме того, что тебе незачем здесь больше находиться! День был тяжелый, ступай!

— Вы меня прогоняете? Опять?!

— Да. Уходи! Тебе нужно остыть!

«Что она еще хочет от меня?!» — разозлился Амантлан, намереваясь сказать что-нибудь резкое, но удержался. Вид растерянной жены его не разжалобил, а наоборот еще больше рассердил.

Иш-Чель, сдерживая обиду, проглотила слезы и поплелась к выходу.

«Опять он ничего не понял! Опять он груб! Опять! Как же я ненавижу его! Почему он не хочет принять мои слова благодарности? Что плохого я сделала?! Что ему еще нужно?! Я же сама пришла к нему! Никогда больше я не позволю ему меня унизить!»

Пытаясь найти спасение от духоты, Иш-Чель грустно поплелась к берегу озера. Ночь уже вступила в свои права, и дневная жара постепенно отступала. Тихо шептал ночной ветерок, он ласково обдувал разгоряченное тело женщины, даря ей долгожданную прохладу. Вдали был виден засыпающий Теночтитлан, в котором, кое-где, вспыхивали и гасли огоньки.

Луна весело шагала по небу.

Мир и тишина не успокоили Иш-Чель — ей ещё больше захотелось плакать. Плакать горько, навзрыд, сдирая с себя одежды. Слезы злости на саму себя застилали ей глаза и, смотря сквозь них, она понимала, что очень долго видела окружающий мир через их искаженную прозрачность. Простое упрямство, а временами и насмешки Амантлана отталкивали её, не давали возможность правильно расценить его поступки. За напускной похвальбой и безразличием он прятал глубоко в себе ту безграничную любовь, о которой она давным-давно просила свою богиню-покровительницу. Как долго она шла к своей любви!

«Амантлан, душа моя, любовь моя, почему я не увидела какое у тебя огромное сердце, сколько в нем доброты! Я виновата в том, что ты не хочешь мне верить и гонишь меня от себя… Как же мне доказать тебе свою любовь?..»

— Тебе не холодно, женщина? Ах да, совсем забыл, ты вышла, чтобы остудить свой пыл!.. — совершенно неожиданно за ее спиной возник Амантлан. Как всегда спокойный, уверенный, насмешливый.

Она попыталась уйти, но он преградил ей дорогу, и это не входило в его планы. Невольно Амантлан попытался удержать её, властно остановив, удерживая обеими руками за плечи. Он держал её на расстоянии и внимательно смотрел на выражение лица, взгляды их встретились.

Она резко повернулась к нему спиной, зная, что совершенно не владеет собой, пытаясь скрыть смущение и обиду. Его большие руки легли на её бедра, и Иш-Чель казалось, что на ней нет одежды, так жгли они своим теплом ее кожу. Амантлан властно, но нежно притянул к себе женщину, догадываясь о её смущении, и она ощутила спиной тепло его обнаженного тела.

Он обнимал её очень осторожно, замерев и боясь вспугнуть счастливое мгновение, поражаясь и удивляясь своей смелости. Руки налились тяжестью — он стремился не дать им воли, а кровь гулкими ударами стучала в сердце, равномерно отмеряя каждый миг внезапного счастья.

Иш-Чель закрыла глаза и отдалась этой, она смела надеяться, нерешительной ласке. Она первая устала ждать и, страшась сделать что-то не так, но уж лучше делать, потому что ожидание пугало её больше, и было до невозможности томительным. Ощущая дрожь в руках, накрыла его руки своими. Тут же Амантлан попытался разжать и отнять свои руки и изумился, получив стойкое сопротивление в ответ, а затем еще более решительные действия.

Женщина настойчиво потянула его руки вверх к груди и накрыла их ладонями, ощутив, что дрожит не только она. Дрожь била Амантлана, он огромным усилием воли пытался успокоиться, но тело уже отказывалось повиноваться усилиям разума.

Робко Иш-Чель наклонила голову ему на грудь, обдавая ароматом своих шелковистых волос. Она чувствовала, что они оба испуганы своей смелостью. Но лавина чувств вырвалась из своего долгого заточения и стремительно неслась, увлекая их и оглушая, не оставляя дороги назад. Амантлан прижался к ее волосам и, покрыв поцелуями, ощутил под своими жаркими губами её шелковистую кожу, по-прежнему боясь ошибиться; но женщина сама повернулась к нему и обвила тонкими руками его шею. Она была уверена в себе и боялась, что он не поймет, не почувствует её жажды, и они вновь возвратятся к старому.

Потом Иш-Чель подняла к нему лицо, и смело встретила его вопрошающий взгляд. Амантлан из последних сил сдерживал себя, удивляясь, как еще дышит. Он смотрел на любимую женщину, пытаясь отыскать в ее лице покорность судьбе, так ненавистную ему, но видел только безграничную любовь в её нежном и призывном взгляде. Стараясь запомнить, каким это прекрасное лицо может быть в минуты страсти, мужчина легко читал в её глазах, что именно он единственный и желанный. И тогда, продолжая не верить в своё счастье, осипшим от напряжения голосом, он спросил, осторожно приподняв за подбородок ещё выше её голову, чтобы каждая черточка дорогого лица была освещена лунным светом:

— Иш-Чель… — он впервые назвал её по имени, — Ты это делаешь по доброй воле?.. Не лги себе, дорогая… Только всю без остатка я смогу тебя принять… Не мучь меня, женщина, ещё всё можно остановить…

Руки Иш-Чель взяли его лицо, словно чашу, и ласково притянули к своим открывающимся навстречу губам. Амантлану показалось, что его сердце остановилось, а их обоих окутала мгла. Свершилась его мечта.

Вот он легко коснулся полу раскрывшихся слегка дрожащих губ, оставляя Иш-Чель последнюю возможность его оттолкнуть, увернуться от того ошеломляющего натиска, который он обрушил через мгновение на них. Губы его были сильными и властными, а поцелуй поначалу напоминал штурм городской стены. Казалось, он боялся быть отвергнутым, и потому стремился захватить противницу, лишить её всякой возможности сопротивляться.

Но сопротивления не было, губы женщины, сладкие и нежные, послушно подчинились ему и стали отвечать взаимностью на любое его движение. Её язычок быстро обежал контур его губ, задержавших свой натиск, чем ещё больше взвинтил огонь желания. Амантлан пил и пил её поцелуи, но голод неудовлетворенности не покидал его. Им обоим уже было мало тех горячих объятий из сплетенных тел и сомкнутых рук, когда он осторожно отстранил от себя едва дышавшую женщину:

— Подожди, Иш-Чель…

— Нет, Амантлан, не смей меня бросать! — слабо запротестовала Иш-Чель, испуганно смотря на него горящими глазами, он ласково улыбнулся, удивляясь и не веря своим ушам:

— Как ты могла подумать такое, мы же только нашли друг друга… — Иш-Чель еще крепче прижалась к его груди, сцепив руки у него за спиной. Её губы покрыли мощную грудь лёгкими поцелуями, которые ожогами горели, призывая его к более решительным действиям.

— Иш-Чель, звезда моя, любовь моя! Остановись… Мы не можем здесь…

— Почему?.. — она опустилась на землю и притянула его к себе, держась за набедренную повязку.

— Пойдём в дом… — пытался он её остановить, но, увлёкшись в погоне за нежными губами, вынужден был опуститься рядом с ней. Она плавно освобождалась от своих одежд, её лукавый смешок был правдивым ответом:

— А у тебя хватит сил дойти туда, любимый?..

— Иш-Чель… — он, уже не задумываясь, сбросил с себя набедренную повязку, не переставая любоваться её наготой, серебристой в лунном свете. Женщина с ласковой улыбкой прошептала несколько раз: «Любимый…», сопровождая свои слова смелой лаской рук, отчего Амантлан замер, боясь вздохнуть, а Иш-Чель уже нельзя было остановить. Её руки как бабочки едва ощутимыми движениями касались тела, вызывая в нем неистощимую любовь, стремясь не разочаровать. Едва он пришел в себя от неожиданной атаки, приникая, к теперь узнанным губам, он мягко вынудил её лечь на сброшенную одежду.

Время для них остановилось. Амантлан любил, как и воевал — стремительно и решительно, но вместе с тем, он окутывал женщину покрывалом из своих поцелуев, а там, где не было его губ, были его волшебные руки. Сильные, будоражащие, обжигающие. Вместе они представляли сплошное сплетение двух стройных тел, одетых в мерцающий лунный свет, движущихся в древнем любовном ритме, слышащих и чувствующих только друг друга, когда хватает только прикосновений, и всё понятно без слов.

Но Амантлан продолжал шептать Иш-Чель о своей любви и её красоте… Казалось, он стремился своим решительным натиском завоевать любимую женщину и использовал для этого все средства, боясь, что сегодняшняя ночь может быть единственной, случайной. Чувство ненадежности и хрупкости их возникших отношений пугали Иш-Чель, и она также стремилась в эти минуты внезапной близости ошеломить и завоевать этого удивительного мужичину. Женщина в ней стремилась отдать себя всю без остатка, дать мужчине больше, чем он просил. Страсть бушевала в их крови, заглушая все остальные чувства. Они сливались в единое целое, как только восстанавливалось дыхание, и сердце начиналось биться равномернее.

Под утро, когда утренняя свежесть прохладой дала знать о себе их разгоряченным телам, Амантлан легким поцелуем коснулся кончика ее носа, заставляя Иш-Чель приподнять отяжелевшие веки:

— Думаю, что теперь мы дойдем… — она же ответила ему улыбкой счастливой женщины.

На следующий день, ближе к обеду, им пришлось расстаться: Амантлан отправился на очередной совет к правителю Анауака, а Иш-Чель в пригородный дом, который находился за чертой города, чтобы не нарушать приказа тлатоани. К вечеру они должны были встретиться снова.

На совет, как всегда, собрались представители всех сословий и воинства государства. Первыми выступил жрец Уициллопочтли:

— Граждане Анауака всегда были послушными детьми Уициллопочтли и Тлалока, они также заботились и о других богах нашей благодатной земли. Землю, этот цветущий сад нам подарили боги, они вручили нашим предкам право ей обладать. Многие годы мы поддерживали огонь в священных местах, многие годы мы ежедневно давали пищу нашим богам, и они были милостивы к своим детям. Бог южной стороны, великий Уициллопочтли помогал нам добывать и славу, и земли, и пищу. Могущественный Тлалок посылал дичь и зверя в наши руки. И вот теперь, братья, из-за нашей лени, очень скоро мы не сможем выполнять наш долг! Я не буду долго говорить то, что известно каждому из вас, братья, что, не давая пищу богам, мы подвергнем опасности жизнь всего нашего мира!.. Страшные катастрофы обрушаться на всю землю, погибнет наш мир, ибо мы, избранные богами, нарушили их заветы, мы не сможем поддерживать огонь жизни, нам нечем будет кормить наших богов!

— Как же такое случилось? — поднялся со своего места Тлакаелель, когда жрец закончил и сел на свое место. Встал, готовый дать ответ, жрец Тлалока:

— Верных сынов богов поразили лень и страх! Они не желают более воевать! Мы заключаем все новые и новые договора о мире, не захватывая пленников, которых должны дарить нашим богам. Мы проводим время в праздниках и на циновках в своих домах, забывая о своей избранности богом войны Уициллопочтли! Наша избранность — это наш долг, поклонение богу войны Уициллопочтли! Но скоро любой раб захватит то, что нам подарили наши боги! Мы забыли о своем долге — давать постоянную пищу нашим богам! Наши теокалли скоро будут пусты — никто не пополняет их рабами!

Когда жрец закончил, воцарилась тишина, только ветерок шевелил в плюмажах собравшихся кончики перьев. Прозрачный дым от множества воскуренных трубок обволакивал совет. Тихо потрескивали дрова в трех жаровнях, расставленных в середине зала совета. Недоумения не было на лицах собравшихся, скорее огорчение и озабоченность читались на них. Каждый понимал важность этого сообщения, но никто не знал, как спасти мир.

Понимая, что ни у кого не возникает желания, что-то предлагать, а возможно и просто нечего предложить, первым решил выступить Тлакаелель:

— Братья! Над миром и всей страной Анауак нависла угроза гибели. Мы сами сделали так, сами виновны в той опасности, которая теперь нам угрожает. «Что же делать?» спросите вы и останетесь в тишине, ибо ни у кого из вас нет ответа. Каждый воин любит свой дом, жену, детей, свою циновку у очага… Мы перестали любить войну, а тем самым и нашего могущественного бога-покровителя Уициллопочтли. И теперь все испытываем детский страх перед его гневом, это так! Но мы — воины нашего бога! Мы начнем новую войну! Мы…

— Да, мудрый Тлакаелель, мы начнем новую войну! — случилось то, чего никогда не бывало на совете, речь советника прервали, и он не успел сообщить свое предложение. Члены совета радостно встрепенулись, и началось энергичное обсуждение нового похода. Похода на земли майя…

— У них богатые города и хорошие земли, будет большая добыча!..

— Мы захватим много пленников и красивых рабынь!..

— Мы сможем напоить наших богов кровью, и они вернут нам свою милость!..

Тлакаелель, не скрывая своего разочарования, опустился на свое место.

«Что ж, Цветочные войны обождут…» — Он не был сторонником похода в майские земли, но раз совет так единодушен, не будет же он спорить? Ведь, как всегда, вышло, что это именно он предложил новую войну. Амантлан был вторым человеком на совете, которого всеобщее ликование огорчило. Он смотрел на советника, ожидая, что друг остановит это ликование, но Тлакаелель не поднимал глаз и равнодушно курил трубку. Амантлан сделал слабую попытку образумить собравшихся, но его голос не был услышан. Несколько человек открыто бросили ему, что их удивляет его неверие в военную силу страны, и им странно слышать это от военачальника.

Обсуждение закончилось решением Совета отправить на южные границы большую армию, усиленную ветеранами и опытными воинами-ягуарами из отрядов Амантлана. Руководить походом предстояло тоже Амантлану…

Сообщение, что Амантлан с ягуарами отбывает завтра к южной границе, повергло Иш-Чель в изумление, граничащее с гневом. Быстро закончив свои дела, отдав распоряжения, она решительно направилась искать мужа. Пройдя все комнаты их загородного дома, обойдя хозяйственные постройки, она наконец-то услышала голос мужа в саду, рядом с водой. Раздвинув прибрежные кусты, она увидела сына и мужа.

Ее мужчины весело плескались в теплой воде, с удовольствием поднимая со дна тину. Весь их вид показывал, что им хорошо вместе, и они полностью довольны друг другом. Едва мать появилась в поле их зрения, как мальчик радостно завизжал и протянул к ней руки.

Иш-Чель ничего не оставалось, как зайти к ним в воду.

«Одежда будет испорчена…» — мелькнула посторонняя мысль, но она не могла затенить главную, которая, и привела Иш-Чель сюда.

— Присоединяйся к нам! — широко улыбнулся Амантлан, окидывая жену ласковым взглядом. Женщина была без головной повязки, и её яркие волосы искрились от солнечных лучей. Легкий ветерок нежно шевелил выбившиеся из кос пряди. С ребенком на руках она была очень красива и необыкновенно нежна.

— Мне сказали, что завтра ты… — Иш-Чель запнулась неслучайно, она тщетно пыталась подобрать подходящие слова, но не находила их. Тогда её глаза с вызовом, разрушая мирную идиллию, дерзко взглянули на мужа. Он всё понял, с некоторой поспешностью отобрал у неё сына, и, так и не взглянув на нее, вышел на берег. Повисла тягостная тишина.

— Ты идешь убивать моих братьев!? — вопрос и утверждение прозвучали с одинаковой силой. Он не отвечал, а только ловко надел на себя набедренную повязку. Казалось, что его нагота играла какую-то роль, делала его незащищенным перед ней, но Иш-Чель поняла это по-своему. Она расценила его молчание, как некую увертку с его стороны, и уже была готова к тому, чтобы вновь сделать резкий выпад. Однако, как оказалось, вовремя не успела. Амантлан повернулся, расправляя последнюю складку на своей домашней одежде, задумчиво дотронулся до ожерелья с зубами ягуара, с которым никогда не расставался, грустно задал ей вопросы, которые быстро сбили с жены её воинственный дух:

— Разве Ицкоатль снял с меня обязанности вождя и предводителя ягуаров? Разве твой муж вдруг за одну ночь превратился в пилли?.. Разве я могу сделаться больным и немощным, когда мои воины готовы к походу? Разве ты забыла, чья ты жена?! — наконец-то взгляды их встретились, и женщина увидела в глазах мужа боль и злость, а не радость и гордость, которую встречала раньше, когда он уходил воевать с оттоми или другими племенами.

— Я не забыла.

— Да, я говорил Тлакаелелю, и Ицкоатлю, что воевать с народами майя для Анауака безумие. Но если сейчас твои и мои слова кто-то из рабов донесет Ицкоатлю, то мы не дотянем с тобой и до утра, моя дорогая! Эти слова измена непобедимому Анауаку!.. Ты забыла, что мой долг защищать, прежде всего, интересы моей страны?! Хорошо, я напомню это тебе женщина!.. — Амантлан, не бушуй, скажи мне, что произошло?!

— Верховный жрец Уицилопочтли объявил, что через двадцать дней положенное количество рабов для жертвоприношения иссякнет, а богу это ущемление будет не по душе… — Иш-Чель испуганно прикрыла пальцами губы. Она впервые слышала столь крамольные вещи. Воистину с Амантланом что-то произошло. Он устало прикрыл глаза рукой, потом длинные пальцы непроизвольно потерли переносицу, выдавая полное смятение своего хозяина.

— Амантлан, но почему поход на майя? Ведь это безумие — воевать сейчас, еще и с ними!

— Да? Ты сомневаешься в храбрости мои ягуаров? — в голосе Амантлана отчетливо слышалась горькая язвительность. Он положил свои тяжелые руки ей на плечи и легко подтолкнул к дому:

— Я все это сказал на Совете, но меня выставили едва ли не трусом, хорошо хоть не объявили изменником.

— Но это…

— К сожалению, Совет на стороне верховных жрецов. И чем страшнее будет эта бойня, чем больше крови будет пролито, тем большее удовлетворение получат их боги! А я знаю этих воинов с самого детства, это мои друзья, я не могу радоваться, идя на эту бессмысленную войну! Лучшие воины Теночтитлана!.. И мы должны победить! Было ли когда-нибудь иначе? Может ли кто-то сомневаться в нашей победе? Это — крамола! Тебя прикажут убить, если ты скажешь эти слова кому-то, кроме меня.

— Хорошо, я буду молчать, я вынуждена молчать, но мне совершенно не все равно, что будет с тобой. Если ты погибнешь то, что будет со мной, с сыном?

— Через неделю после моего ухода ты с сыном возьмешь рабов, которым доверяешь, мою старую мать, потерпишь её кряхтение, и отправишься в наше южное поместье.

— А как же Тлакаелель? Неужели, он не попытался тебя поддержать?

— Тлакаелелю сейчас лучше всего молчать. Он впервые не имеет силы голоса, а это так странно. Кажется, что мы все сошли с ума!

— Может быть, ты просто не можешь принять то, что тебя впервые не послушали на Совете…

— Я привык выполнять приказы, женщина! Я — воин, я — ягуар!.. Я никогда не пойду против Совета и своей страны, но когда за управление берутся жрецы… Когда эти люди, мне даже страшно, слышишь, страшно их называть людьми! Когда они берутся решать вопросы, то вокруг всё заливается кровью… Но не это самое страшное, — муж и жена уже вошли в свою комнату, и Амантлан заметался в ней, постоянно на что-нибудь натыкаясь.

Иш-Чель опустилась на их ложе и внимательно следила за мужем, не упуская из виду вход, занавешенный шкурой.

— Ты пережила осаду своего города и видела эти озверевшие лица моих воинов… Ты видела меня… Скажи, можно ли нас назвать людьми?.. Мы превращаемся в тех, чьи маски носим… Люди-звери… И все это по желанию жрецов. К чему эти бессмысленные жертвы?! Мы, даже если захватим земли майя, не сможем удержать на них свою власть. Нельзя распылять свои силы! Но никто не хочет меня слушать.

— Ты хороший воин, но я не на твоей стороне…

— Я служу своему народу.

— Ты знаешь, что это губительно для твоего народа! И ты сам можешь погибнуть в этом бессмысленном походе!

— Мой долг — служить интересам Анауака.

— Послушай, Амантлан, ты же умный человек. Тебя не страшат жрецы, ты имеешь власть над людьми. Над тобой только тлатоани! Почему ты не выступишь против безумия?!

— Сейчас ты призываешь меня к бунту…

— Да, если от этого зависит моя жизнь и твоя!

— Замолчи. Я выполню свой долг, каким бы он не казался безумным и безнадежным. Я никогда не изменю своему народу, как, впрочем, и ты. Даже здесь в Теночтитлане ты всегда останешься женщиной из племени майя.

— Что же делать мне, если ты не вернешься!

— То, что я тебе сказал… Как странно. Ты уговариваешь меня изменить моему народу, но не задумываешься над тем, как же мы все будем жить, если я позволю себе такую слабость! А ты смогла бы жить с человеком… с изменником?..

— Почему ты говоришь об измене? Решение начать войну с народом майя — ошибка, и ты сам её признаешь. О каком предательстве или измене идет речь?! — Об измене нашим богам. Ты ведь до сих пор поклоняешься своим богам, и я тебе не запрещаю. Так почему же я не должен придерживаться ритуалов, священных для меня?

— Потому что ты не такой как все!

— Сомневаюсь. В чем-то, может быть, но я всегда был, есть и буду ацтеком, которого чужие боги не интересуют, и я отдам свой долг тому, чему меня научила моя мать. Поэтому, раз боги требуют — я должен выполнить их желание. Пусть хоть в этом я буду преданным верующим.

— Амантлан, я не могу поверить, ты топчешь тот хрупкий мир, который мы смогли построить!

Он остановился и перестал теребить свое ожерелье на груди, уверенными шагами подошел к жене, ласково привлек её к себе и задумчиво, с легкой грустью сказал:

— Я могу пообещать тебе, только одно, что бы ни случилось, ты всегда будешь в моем сердце, Иш-Чель. И я сделаю все, чтобы вернуться назад, к тебе.

Ласковые руки гладили её по плечам, отдавали тепло и нежность, а горечь от приближающейся разлуки делала эти ощущения более острыми и желанными. Иш-Чель готова была так простоять с ним вечность. Она каждой клеточкой своего тела ощущала его любовь к ней. И с диким, первобытным ужасом осознавала, если с ним что-то случится, в её жизни никогда не будет мужчины, способного так её любить. А без этой безграничной любви и доверия, которые теперь были между ними, ей просто не выжить. Она знала, что окажется в пустыне без огненного вихря чувств, которые рождал даже его мимолетный взгляд. Равновесие, длившееся больше года, не могло быть вечным, но построенное на любви и уважении, оно выдерживало житейские бури и только крепло. Иш-Чель не хотела потом собирать его осколки и хоронить, то, что так долго строила.

— Ты не сможешь разлюбить меня так быстро… Я вернусь и снова докажу свою любовь…

После этих слов он со страстью увлек её в мир, принадлежащий только им. Солнце еще не встало, когда он покинул спящую жену и ушел в казармы к ягуарам. Амантлан не хотел видеть её глаз при расставании, он прекрасно понимал её чувства, они раздваивали его, заставляли мучиться.

Всю дорогу на юг он изнурял себя и воинов быстрым темпом движения, нагружал дополнительными обязанностями, освобождая подчиненных, только бы не оставаться один на один с тяжелыми мыслями о последствиях, которыми грозил закончиться поход.

Сколько его людей не вернется?

Об этом ему было даже страшно думать…

А бессмысленность их гибели тяжким бременем ложилась на сердце, и сжимало его жесткой рукой, едва он встречал довольный и горделивый взгляд какого-нибудь юнца, отправившегося завоевывать славу и почести, как он много лет назад. Обычно из новобранцев в жесткой сече не выживал никто, а в этой не было шансов даже у ветеранов.

Жрецы на привалах сновали между кострами и своими призывами постепенно воодушевляли воинов, разжигая в них огонь горячего фанатизма. Скоро Амантлан не мог уже без дрожи смотреть в глаза своим людям — в них горел яркий огонь веры. Его люди готовы были к бою и жаждали смерти, они уже не задумывались о том, что дома их ждут такие же женщины и дети, над которыми уже вознеслись их тяжелые палицы.

Они хотели убивать. Они жаждали крови, реки крови… Умыться ею, вознося молитвы к богу Уициллопочтли, богу южной земли, богу солнца и войны…

Теперь он был один. Страх закрался в его душу и леденил кровь. Он хотел бы ощущать тот же прилив бодрости и энергии, которые дарили жрецы воинам, всегда сопровождавшие его армию, но сейчас он был одинок, и это угнетало.

Он, словно, шел по обочине, в стороне от своих людей, которых объединяла одна общая цель, и ощущал себя изгоем. Хотя, это было и невозможно, потому что вся огромная человеческая масса подчинялась малейшему его желанию, все распоряжения выполнялись мгновенно, а он не мог произнести того, что было для них всех единственно правильным. Его бы не поняли, одурманенные травами, постоянно подбрасываемыми жрецами в питье, обкуренные табаком, его воины, они видели другую цель. И их она не страшила, она стала смыслом их движения, которое он, Амантлан, все больше и больше ускорял.

Неотвратимость трагедии, которую он предвидел, заставляла его желать быстрого свершения. В конце пути он уже не понимал, чего хотел больше: победы или поражения, только гордый дух победителя поддерживал в нем силы, чем еще больше распалял ненависть к собственной раздвоенности.

Долг сохранить живых людей, не подвергнув сомнению, непобедимость ацтеков, брал над ним верх, заставляя разум и честность отступать…

И сожалеть о том чувстве уверенности, граничащей с безумной храбростью, бывшей его спутницами всегда и везде.

Сомнёния, терзавшие его день и ночь, расступились, едва они пересекли прозрачную границу майя и оказались в полном окружении.

Вспоминая этот поход, он часто задавал себе один и тот же вопрос, не было ли это результатом его метаний? Но тогда, он четко отдавал себе отчет о происходящем — они шли сражаться и вновь подтвердить звание непобедимых воинов, воинов страны Анауак, и дать богам пищу, чтобы мир не умер, чтобы жизнь продолжалась.

Их окружили, как только они вышли к реке. Его огромная армия шла быстрым темпом, абсолютно не растягиваясь на маршруте, именно это и спасло жизнь тем немногим, которые смогли выбраться из страшного ада, в который их послала вера в богов и любовь к войне.

Воинственный дух, подпитываемый жаждой крови, воодушевил воинов, и ацтеки бросались на превосходящих численностью воинов майя, с отчаянностью, которая заставляла усомниться майя в том, что они смогут их легко одолеть.

Скоро их ряды стали заметно редеть, а ацтеки бросались на противника, размахивая своими палицами с обсидиановыми вставками, совершенно не чувствуя усталости. Казалось, что победа может быть достигнута, но подошли свежие силы отрядов Кокомо. И вот тогда каждый воин ацтеков понял, что их просто истребляют.

— Амантлан! Это же просто избиение… Нас перебьют как кроликов! — подбежал к нему Рык Ягуара, который был настолько перемазан чужой и своей кровью, что только голос остался его. Он лихорадочно размахивал своим ножом, с надеждой заглядывая в глаза своему другу, надеясь, что, у всегда предусмотрительного Амантлана, припасено что-то, что может всех их спасти.

— А ты ожидал, что это будет прогулка за очередной данью?! — огрызнулся Амантлан, внимательно наблюдая, как лавина майя накатывает на его отряды, защищающие центр, то там то здесь мелькали яркие перья воинов-орлов, но их становилось все меньше. Как ни странно, но большей частью в живых оставались именно молодые воины. Это даже в какой-то мере на краткий миг позабавило вождя, но голос друга требовательно вернул к действительности:

— Еще немного и нас просто вырежут! Нужно что-то делать!

— Что?

— Как это что?! — взвинтился Рык Ягуара, который был уверен в наличии плана на спасение или победу, который должен был быть у Амантлана. Но тот равнодушно, как ему казалось, взирал на резню, которая еще ближе придвинулась к его ставке.

Если бы Амантлан нервничал, кричал, метался бы от одного отряда к другому, это было бы нормально, так и должно быть, по мнению Рык Ягуара, но спокойное наблюдение за битвой не соответствовало тому образу, к которому привыкли все ацтеки. Страшная догадка мелькнула в опьяненном от запаха крови мозгу Рык Ягуара:

— Ты — предатель!.. Это все твоя жена майя! Измена! — закричал, бросаясь с ножом на Амантлана, его боевой товарищ. Амантлан ловко увернулся от занесенного над ним ножа, подставил подножку и одним резким, но легким ударом палицы по голове, заставил замолчать друга. На крик обернулось всего несколько человек, так внимательно следили воины за разворачивающейся битвой. Главное, их предводитель был жив и невредим, остальное их не касалось.

— Помогите ему! — приказал Амантлан двум воинам, постоянно сопровождавшим его, — Он слишком утомился.

Натиск атакующих отрядов майя становился все многочисленнее и напористее. Вся луговина реки, к которой их прижали, была покрыта трупами и ранеными, над которыми проносились разрозненные кучки майя: одним они оказывали милосердие — добивая, чтобы избавить от мучительных ран, других дорезали с особой жестокостью, не оставляя сомнений, что последние были ацтеками. Кровавая жатва должна была удовлетворить жрецов Уициллопочтли. С какой-то особой ненавистью, совершенно этого не скрывая, Амантлан наблюдал, как они с дикой жаждой крови следили за каждым мгновением битвы, временами бросались в бой в первые ряды воинов, чтобы поддержать воинственный дух фанатичной веры.

Момент настал. Амантлан решительно направился к кучке жрецов, стоявшей неподалеку от него и обратился со словами, возможно, не столько почтительными, сколько дерзкими, к жрецу, старшему среди их безликой братии:

— Теперь, я надеюсь, наши боги будут довольны? Или им нужны и ваши сердца, если так, то сейчас самое подходящее для этого время! Вы без всяких сложностей можете принять участие в этой резне!

— Ты забываешься!

— Отчего же? Давайте, вы ведь тоже умеете владеть ножами!

— Битва еще не окончена!.. А не желаешь ли ты сдаться? — вмешался в разговор еще один жрец, измазанный кровью настолько, что его когда-то белая набедренная повязка стала бурого цвета.

— Ацтеки — славные воины и никогда не отступают! Ты теряешь свое лицо!

— Да, но спасаю жизнь тем немногим, которым еще рано отправляться на небеса с помощью майя!

— Ты не посмеешь отступить, Амантлан! Наша миссия…

— Моя миссия окончена, жрец!

— Ты просто трус, Амантлан!

— Ооо, боги!.. Кем только я не стал за это время!.. Повторяю: мои люди уходят, а ты можешь продолжать свою миссию!.. — Резким движением Амантлан скинул с плеч свой пестрый плащ, отвязал с пояса дубинку и, повернувшись к северу, издал боевой клич воинов-ягуаров.

Отряды воинов, наблюдавшие до этого момента за битвой и не имеющие возможности вступить в неё, вмиг оживились, услышав зов предводителя. Если до сих пор сражение напоминало скорее избиение ацтеков, то происходящее теперь превратилось в сплошную озверевшую лавину диких кошек — воины-орлы были, практически истреблены, только кое-где мелькали их одежды из перьев среди ярких пятнистых шкур ягуаров.

Вот теперь-то Амантлан почувствовал настоящее единение со своими воинами! Его пьянила кровь врагов, и он хотел, нет, желал только одного — выбраться самому и вывести оставшихся воинов. Кровь заливала все вокруг, приходилось ступать прямо по телам убитых. Ноги в кожаных сандалиях скользили, люди спотыкались, падали, и тогда над ними неминуемо возносилась палица преследователей. Но поток отступающих твердо следовал за своим предводителем, который машинально опускал и опускал свою палицу на головы врагов — майя, преграждающих отступление ацтекского войска.

Как в помутнении, он уже не испытывал никакой жалости ни к кому, а только знал и чувствовал, что перед ним враг, и его удел смерть.

Теперь это действительно была бойня между двумя озверевшими группами, преследующими равнозначные цели: не упустить и добить, и выбраться и выжить…

Победить могла только та, в которой желания оказались бы сильнее, а, может быть та, на чьей стороне в этот момент были боги, известные своим непостоянством.

Но на этот раз они были на стороне ацтеков. Не привыкшие отступать, воины-ягуары не сумели построить правильно защиту своих задних рядов, отбивались как-то очень неловко, скованно. Когда Амантлан понял это, то в одно мгновение развернув передние ряды, сделал резкий выпад на преследователей, стремясь откинуть авангард майского войска, дать возможность оторваться от них своим отрядам, прикрывающим отход. Столь неожиданней отпор поверг в изумление майя, считавших, что ацтеки просто бегут. Это помогло выиграть время, столь необходимое для марш-броска за немного заболоченное пространство у реки. Ацтеки не упустили этой возможности и были спасены. Майя ожидали, что будут преследовать общую вымотанную в битве массу, но с Амантланом шли те, кто терпеливо стоял все время, пока шел бой, его отборные отряды ветеранов, которые он никогда бы не позволил себе положить в этой битве.

Солнце зашло вовремя, тем самым, избавив ацтеков от преследования.

Возвратившихся из похода воинов Теночтитлан встретил душераздирающими похоронными воплями. Всюду женщины выскакивали на улицы и раздирали себе лица, рвали волосы и одежды, выражая глубокую скорбь по погибшим.

«Мы еще не знали поражений, что же теперь будет?» — мелькнула у Амантлана мысль. Он шел на Совет во дворец к тлатоани. Остатки его отрядов вернулись почти к сроку, который он установил для жены, чтобы она успела вовремя уехать из города, но уверенности в этом у него не было. К сожалению, воин, которого он послал домой, пока не вернулся.

Амантлан знал, что обвинений в измене ему не избежать и был готов отстаивать свое честное имя. Помешать ему мог только тлатоани и жрецы, которые, понятное дело, вряд ли признают свою ошибку.

У самого входа его неожиданно окликнули из носилок, самым невероятным было то, что в носилках восседал Тлакаелель, любивший ходить пешком. Совершенно не зная, что теперь от него можно ожидать, Амантлан неуверенно подошел.

— Я рад, что ты остался жив, — просто и открыто улыбнулся Тлакаелель, понимая, что сдерживает Амантлана. Он спокойно сошел с носилок и увлек Амантлана под одинокое дерево, на ходу раскланиваясь со спешащими старейшинами на Совет к тлатоани. Слухи о разгроме быстро распространялись по городу. Подождав, пока небольшая группа пилли удалилась на достаточное расстояние, Тлакаелель смело взглянул Амантлану в глаза.

— Я знаю, что посеял в твоей душе недоверие, но был вынужден сделать именно так, а не иначе, друг мой. Зато теперь, после этого провала мы сможем убедить тлатоани и Совет в необходимости прекратить попытки завоевывать земли майя. Не знаю, сможешь ли ты мне снова верить, но выхода у тебя нет…

— Зачем было нужно вообще посылать нас?

— Чтобы умилостивить богов… Наш долг давать им пищу, — улыбнулся Тлакаелель.

— А может быть жрецов?.. Тлакаелель, что происходит такого, о чем я не имею никакого понятия?.. Я как в тумане…

— Ицкоатль пытается утвердиться, ему нужен союз со жрецами, не думаю, что ты этого не знаешь…

— И его устраивает такая цена?!

— Хвала богам, что пока такая, кто его знает, что еще взбредет в голову этим жрецам! Ведь у вас был шанс на успех?

— Никакого.

— Ты правильно поступил, что не противился воле тлатоани слишком сильно. Если бы войска повел кто-нибудь другой, не думаю, что осталось бы столько воинов. А ты хитрец, друг мой! Все твои ветераны вернулись…

— Я не предаю друзей.

— Да, но иногда нужно чем-то жертвовать, ради высшей цели.

— Мне сложно тебе что-либо ответить, но сейчас я, как никогда раньше, ощущаю свою вину перед теми, кто остался там. Я не хотел вести их на бойню!

— Твой опыт, мой друг, покажет теперь всю бессмысленность намерений некоторых членов Совета в отношении земель майя… — Тлакаелель понизил голос до вкрадчивого шепота и огляделся по сторонам, вежливо отвечая на приветствия снующих по площади прохожих:

— Эти бездельники не могут справиться с тем, что уже имеют, но жадность не имеет границ, чем больше вы приносите добычи, тем богаче мы все становимся. Но мало кому приходит в голову, что чем больше растягивать ткань, тем больше возможности её разорвать… Мы не можем покрыть всю свободную и несвободную землю, нас слишком мало для этого… Но, мой друг, жадность есть жадность!

— Только вот платят за неё не те, кому всё достается!

— Ты не прав. Достается-то больше всего вам, вот только плоды пожинают другие. Но, нам уже пора… Неужели тебе не позволили даже побывать дома и поменять одежду? Ах, да — срочность!

Положив руку на правое плечо Амантлана, Тлакаелель развернул его в сторону входа во дворец тлатоани, и они, в числе последних, поспешили занять свои места на Совете Ицкоатля.

Этот Совет совершенно не напоминал тот, состоявшийся ранее, перед самым походом. Теперь все были повергнуты в уныние, бросали на Амантлана косые и временами враждебные взгляды. Некоторые даже не пытались скрыть свою нелюбовь к нему. Другие, окинув его неопрятную одежду, оскорблено поджимал губы. Амантлан знал, что недоброжелателей у него было всегда больше, чем друзей, и это его не удивляло: он совершил слишком головокружительную карьеру за очень короткий срок, используя только свой ум и смекалку, а таких людей на Совете не любили, но ценили. Вот и теперь его просто безжалостно использовали, всё бы ничего, да вот только, было обидно нести на себе всё бремя ответственности, которое никто, очевидно, не захочет с ним разделить. Вот уже в который раз он останется один на один со своей правдой!

«Правда? Кому она нужна такая?» — в очередной раз он будет задавать только себе этот вопрос, и вновь терпеливо строить мир в своем безумном мире…

Большой неожиданностью для Амантлана и его недоброжелателей стало выступление тлатоани, а затем и Тлакаелеля. Правитель и главный советник объявили Амантлана героем. В длинном и пространном выступлении Тлакаелель подвел Совет к главной своей идее — необходимости организовать Цветочные войны внутри страны Анауак…

Вторым важным решением было заключение мира с майя, объявлением границ неприкосновенными. Залогом мира между двумя народами признать брак между Амантланом и Золотым Перышком Колибри, дочерью правителя одного из главных государств народа майя. Так Иш-Чель, через семь долгих лет жизни среди ацтеков получила официальный статус и неприкосновенность…

Опять поместье, такое родное, теперь здесь было безопасно, несмотря на близость границы. Ведь вокруг патрулировала армия воинов-ягуаров ее мужа. Денно и нощно они охраняли мирных жителей. Но это теперь это скорее были патрули, контролирующие порядок в государстве, нежели военные отряды всегда готовые дать отпор соседу. Мирный договор подарил жителям покой и возможность развивать свои поместья. И ее муж, проверив свои отряды, каждый вечер возвращался домой… Это было настоящим счастьем, иногда до первых звезд сидеть с ним у костра и слушать со всеми домочадцами его рассказы о походах, победах, горестном и тяжелом пути предков в поисках этой земли:

— И собрались тогда вожди, и сказали своему народу, не время нам покоряться стихиям и болезням, мы — гордый и сильный народ, мы найдем землю, где полно дичи и рыба плещется на рассвете, а ее так много, что она рвет сети из рук… Там земля родит урожай три раза в год… Там вы все будете сыты и здоровы! И пошел наш народ в поисках земли… И нашел ее и построил великий город Теночтитлан — гордость страны Анауак…

Редко, но другие рассказчики тоже пересказывали легенды о любви, всегда необыкновенно красивые, но такие печальные, что, казалось, их мир не создан для счастья, и пусть не вечной, но долгой любви двоих. Что любовь непременно вызывает зависть, и боги помогают не влюбленным, а тем, кто намерен разрушить такие хрупкие, как крылья ярких бабочек, отношения двух людей. Ведь миром правит грозный бог войны Уициллопочтли, и все подчинено служению ему… А любовь, счастье, это такие мимолетные мгновения, которым нет мета на земле, человеку свыше даруются они только «на краткое время, чтобы он мог передохнуть от ликов смерти»…

И Иш-Чель ловила эти мгновения, собирала их, прятала в глубине души, благодаря свою богиню уже за то, что они есть… Стоило Амантлану покинуть их ложе и отправиться к отрядам, как она бежала к краю сада, поднимала голову к прозрачному диску или полукольцу луны и благодарила богиню Иш-Чель о подаренном счастье… И падала на колени, поднимая руки к небу, прося продлить эти мгновения, не разрушать покой и счастье ее дома, убедить небесных правителей подарить им милость жить в мире долго… А вокруг нее просыпалась природа, начинали петь птицы, ветер играл с листвой деревьев, вокруг порхали, играя бабочки, а крохотные колибри пили нектар из цветочных чаш, только раскрывшихся навстречу новому дню. И Иш-Чель хотела верить, что богиня милостива к ней, что ее счастье продлиться вечно…

В этот день тучи не позволяли солнцу открыть свой лик и было прохладно, все ждали дождя и, пользуясь случаем, попрятались в домах. Иш-Чель тоже испытывала желание ничего не делать, а просто поваляться в теплой и уютной постели. Сын, проснувшись, попытался вызвать друзей поиграть, но накрапывающий дождик расстроил все планы детворы на прогулку к озеру. Маленький Ягуар грустно проболтался по двору и пошел в комнату к матери.

Иш-Чель рассказала сыну несколько легенд о храбрых воинах. Выслушав все до конца, Маленький Ягуар задумчиво посмотрел в окно и задал вопрос:

— Расскажи мне, что делают воины, которые погибли?

Иш-Чель улыбнулась, серьезное выражение на лице сына и его интерес к этому вопросу говорили о том, что совсем скоро Маленький Ягуар станет взрослым. Она села поудобнее и погладила его по голове:

— А отец тебе не говорил? Нет?.. Ну, тогда то, что знаю я, хорошо? Великие воины, которые не щадили себя и защищали свой народ и землю, погибнув в битве, уходят на небо к богу войны Уицилопочтли. Там, в его владениях они поют, пляшут и сопровождают его весь день, пока он обходит свои земли, наблюдает за нами… Как мы его чтим, соблюдаем законы, отдаем ему почести…

— И все?! Все-все воины, которые погибли, собираются вместе? Это ж какая армия! Как они там помещаются?

— Не волнуйся, когда проходит четыре года, храбрые воины покидают Уициллопочтли и возвращаются к нам на землю!

— Да?! А почему мы их не видим?

— Как это не видим? Видим! Храбрые воины возвращаются к нам в облике птичек колибри! Они пьют нектар, радуют нас своей красотой! Каждый храбрый воин заслуживает покой и наслаждения!

— Но почему колибри?! Они такие маленькие, а воины большие и сильные…

— А ты наблюдал за ними? — рассмеялась Иш-Чель над разочарованностью сына, мальчик пожал плечами, вздохнул и с недоумением посмотрел на мать, демонстрируя ей свое полное непонимание и недоверие.

— Колибри бывают разными, это уж ты точно успел заметить, — начала Иш-Чель свое просвещение, Маленький Ягуар утвердительно кивнул, — Они отважно защищают свои любимые цветы, совсем как наши храбрые воины, если что-то принадлежит им, то ничто не достанется чужому… Они единственные, кто ведет себя, как люди: такие же подвижные, могут делать головокружительные виражи, как и воины-ягуары… А перья их, ты видел, как они переливаются под солнечными лучами? Какими бы красивыми и разноцветными они ни были, отблески их имеют один и тот же жесткий цвет, который говорит каждому: «Я нежно и осторожно целую прекрасные цветы и пью их нектар, пусть я мал, по сравнению с Вами, но берегись, противник, глупый захватчик, я отважен и смел и никому не дам себя в обиду!»…

— Пробовал я сок цветов, ничего вкусного… — вздохнул Маленький Ягуар, — Расскажи мне что-нибудь смешное?

Иш-Чель подумала, вспоминая смешные рассказы, услышанные в детстве, и рассказала их сыну. Потом он попросил ее уточнить и показать, какое выражение лица было у противника, когда его перехитрил воин. Оба покатились со смеху и устроили веселую возню, закутывая друг друга в одеяла из шкур. Они весело возились и не услышали, как очень тихо в комнату вошли четверо мокрых воинов. Иш-Чель и Маленький Ягуар не видели их, занятые собою…

Воины бесшумно приблизились к ложу, где копошились хозяйка дома и ее сын, резкими движениями они замотали их тела. Брыкающихся и пытающихся освободиться Иш-Чель и Маленького Ягуара пару раз ударили по месту, где находились их головы и, взвалив на плечи ценный груз, незваные гости покинули комнату, посчитав, что сделали все бесшумно и незаметно…

Иш-Чель очнулась от тряски. Тело, укутанное в одеяло, затекло, болела макушка головы, кожу покрыл липкий пот — дышать было нечем. Чтобы освободиться, она забарахталась и получила сильный удар в спину, тряска продолжилась.

«Что происходит?! Куда меня тащат?! Где Маленький Ягуар?!»

Бегство продолжалось еще долго. Когда похитители наконец-то остановились и небрежно скинули тюк с Иш-Чель на землю, и развернули ее, Иш-Чель пришла в ужас. Похитителей было человек пятнадцать, достаточно большой отряд воинов, в боевой раскраске, немного размытой под струями дождя, но легко читаемой. Это были воины майя, вышедшие на тропу войны…

Когда к ней подошел воин, она сначала и не узнала его. Только, когда он заговорил, наклонившись к самому ее лицу, Иш-Чель поняла, что похититель ее бывший муж и брат Кинич-Ахава.

— Здравствуй, Иш-Чель! Я выполнил свое обещание!

— Немедленно отпусти нас с сыном!

— Вы теперь свободны! Я освободил вас из рабства!

— Верни нас домой, Кинич-Ахава, или отпусти! — вскочила на ноги Иш-Чель. Кинич-Ахава отпрянул, скрипнул зубами, но отрицательно мотнул головой:

— Ты не понимаешь! Мы идем домой, в Митлу! Успокойся. Теперь все будет хорошо! Наша семья соединилась. Не бойся погони…

— Мой дом там! — махнула рукой Иш-Чель, она не успела еще определиться, в какой стороне имение, но лишь бы не идти с Кинич-Ахава.

— Нет, — Кинич-Ахава схватил ее за руку и заставил опуститься на шкуру, в которую она была еще недавно завернута. Иш-Чель снова сделала попытку вскочить, но неожиданно получила сильную оплеуху. В глазах потемнело. Боль. Обида. Гнев. Ярость… Кинич-Ахава пришлось еще несколько раз ударить жену, чтобы она на некоторое время затихла и не пыталась сопротивляться, прикрыв голову руками. Мелькнуло подозрение, что Иш-Чель может попытаться сбежать, поэтому он решительно связал ей руки и ноги. Сына он перетащил и устроил рядом с нею, так же связав и его.

Маленький Ягуар молчал, презрительно поджав губы, но прищуренные глаза и то, как он смотрел на Кинич-Ахава, выдавали его гнев и едва сдерживаемую злость. Что вызвало у отца довольную улыбку — мальчик становится настоящим мужчиной, а совсем скоро он станет и мужественным воином. Воином, майя!

Слова Иш-Чель были для него неожиданны. Он едва заставил себя прекратить бить ее.

«Мой дом там!»? Отпустить?! Никогда!.. Она просто не понимает, что я освободил их с сыном. Теперь мы вернемся в Коацаок и станем жить счастливо!.. Завтра, когда она успокоится, перестанет бояться, и я все ей объясню!»

Еще не рассвело, когда отряд двинулся в путь. Теперь Иш-Чель и сын вынуждены были идти сами, постоянно подгоняемые воином, идущим сзади.

Дневной переход беглецы завершили, когда уже стемнело. Стремительный ритм движения, заданный Кинич-Ахава утомил не только женщину, но и всех воинов. Кроме постовых, расставленных неутомимым предводителем, все воины повалились на землю и забылись глубоким сном. Вокруг начиналась дикая жизнь леса, звери вышли на охоту, и Иш-Чель прижала Маленького Ягуара к себе, внимательно прислушиваясь к шорохам и свистам животных. Всю дорогу ее мучил вопрос:

«3ачем Кинич-Ахава выкрал их? С какой целью уводит к сапотекам? Зачем нарушил мирный договор?!»

Иш-Чель не сомневалась, что у бывшего мужа есть какой-то план, который ничем хорошим не мог для них всех кончиться. Целый день, после того, как кляп изо рта бил вынут, она порывалась поговорить с Кинич-Ахава, но он упорно избегал ее. Дорогу, если можно назвать так едва проходимые тропы, лежащие далеко от людных и торговых путей, Кинич-Ахава выбирал самую глухую. Она едва угадывалась в зарослях кустов и тут же смыкалась за их спинами. Только очень опытный охотник мог заметить, что по ней несколько часов назад прошел небольшой отряд.

Женщина надеялась, что такой следопыт у Амантлана будет. Ни на миг она не позволяла себе усомниться, что муж бросится в погоню и сможет их отбить. Кинич-Ахава также знал, что в запасе у него всего несколько часов, потому он гнал вперед свой отряд, не давая никому отдыха.

Женщину и ребенка вновь устроили на шкурах возле больших камней. Когда лагерь уснул, Кинич-Ахава был вынужден подойти к пленникам, чтобы ослабить веревки на их руках.

— Зачем ты нас выкрал? — голос Иш-Чель был спокоен, хотя волнение за сына едва позволяло ей держать себя в руках. Она знала, что ей предстоит противостоять очень жесткому человеку, способному пойти на все, ради своей цели, поэтому необходимо было для безопасности держать себя в руках и не показывать страха.

— Три года назад, когда я уходил из Теночтитлана, я обещал тебе вернуться… — он примиряющее улыбнулся и попытался погладить её по щеке. Она увернулась от его ласки, нехороший огонек в её глазах, встревожил Кинич-Ахава, но он продолжал верить, что после объяснения она не только успокоится, но и обрадуется их будущему счастью.

— А я тебя об этом просила?

— Ты — моя жена, он — мой сын, я не мог позволить своей семье быть рабами!

— А мы и не рабы. Ты не знаешь, что я жена Амантлана?

— Но наш сын! Я не мог позволить ему вырасти ацтеком!

— Всё тот же патриотический порыв!.. Он может быть последним майя, но не первым ацтеком! А тебе не кажется, что он уже слишком взрослый, чтобы стать майя? Или он так нужен, потому что у тебя за это время не появилось больше детей, брат мой? И Маленький Ягуар твой единственный сын?!

— Почему ты меня называешь братом? Посмотри, Иш-Чель, на меня! Это я, Кинич-Ахава, твой муж!

— Ошибаешься, твоя жена умерла на сухом водопаде! Ты забыл, как сам отдал меня жрецам?.. Тогда ты не подумал, что у нас может быть ребенок, а теперь к чему эти напыщенные фразы о сыне, которого тоже могло не быть?! Мое имя — Золотое Перышко Колибри, я — ацтекская женщина! Оставь нас в покое! Ведь у тебя уже есть ещё дети? Есть другая жена!

— Зачем ты опрашиваешь? Что это изменит? — Кинич-Ахава присел на корточках рядом с разгневанной женой и сыном.

— Я не хочу идти к сапотекам! Там ты снова вручишь нас в руки своей матери и её жреца!

— Тебе совершенно нечего бояться за вашу жизнь. Моя мать умерла. А жрец… Его забрал Ицамна… Пока мы будем жить в Митле у…

— У твоей новой жены?.. Ты удивлен, что мне известны подробности твоей жизни? Странно, что ты побоялся признаться…

— Мне нечего скрывать! — Кинич-Ахава гордо вскинул голову, задетое самолюбие, тревожно давало о себе знать. Разговор уходил в сторону от намеченной цели, он понял, что не сможет рассчитывать не только на радость освобождения, но и на смирение Иш-Чель:

— Мы будем жить в Митле в моем доме. Наш сын будет залогом нашего мира. Ты можешь не тревожиться в отношении моей второй жены. Она послушна и не задает лишних вопросов. Её хорошо воспитали.

— А ты уверен, что меня достаточно хорошо воспитали для твоего нового дома?

— Я знаю, что ты ревнива, но разума тебе не занимать, не захочешь же ты испортить жизнь себе и своему сыну?

— Не стоит мне угрожать, Кинич-Ахава, пока не поздно, одумайся и отпусти нас!

— Ты начинаешь меня раздражать!..

— Скоро ты будешь находиться постоянно в этом состоянии. Посмотри на моего сына. Он думает, как его отец, ходит, ест и даже спит как мой муж Амантлан. Он воспитан и живет, как его учил отец, а не ты… И знает только одного отца — Амантлана! Ты никогда не станешь ему отцом. Он никогда не сможет тебя принять!.. Хотя, что для тебя мои слова! Очевидно, опять плохи дела, и возникла необходимость в воинах моей семьи… Ты же всегда вспоминаешь о моих братьях Кокомо, когда нет выхода. Ты поэтому нас выкрал?

— Хорошо, я не буду скрывать от тебя. Да твои братья обещали мне помочь и восстановить наш город, наш Коацаок!

— Твой Коацаок разрушен, там нет жителей, с кем и за что ты собираешься воевать? Вот почему тебе нужны мои братья! Конечно, среди сапотеков не нашлось ни одного сумасшедшего среди вождей! А что же ты обещал сапотекам и моим братьям? — гневная речь Иш-Чель заставила Кинич-Ахава нахмуриться, перед ним явно была совершенно не та, горящая любовью и думающая только об удовольствиях, его юная жена. Перед ним стояла взрослая и уверенная в себе гордая женщина. А ее одежда и украшения только подчеркивали принадлежность к ацтекам. Очевидно, думала она так же, как и ненавистное ему племя страны Анауак. Внезапно ему стало противно все: ее одежда, она сама, ее голос и манеры, даже то, что он совершил и вынужден здесь теперь сидеть и видеть все это.

— Мы договорились, что ради твоего сына, Кокомо помогут отстроить заново Коацаок. Сапотекам я ничего не обещал. Они просто дали мне дом, жену, пищу, благодаря моей матери.

— Значит, ради моего сына мои братья поддались на твои уговоры и решились на предательство? А ты не подумал, что им выгоднее заключить мир с ацтеками, потому что даже брак уже заключен — это брак между мною и Амантланом! И он ничего им не стоил? А дал целостность границ между двумя народами?! Он дал мир, понимаешь, Кинич-Ахава, мир на их землях? Кто ты для них теперь, когда меня признали залогом этого мира между страной майя и Анауаком?! Два месяца назад мой брат Кулькан, представляя всю семью Кокомо, заключил договор с ацтеками о мире! А зачем им нужен ты, кто не давал покоя в течение стольких лет на границе Анауака? И, последнее, Амантлан найдет нас, даже если тебе удастся притащить меня силой в Митлу, и только силой, сама я не сделаю ни шага по своей воле! — Иш-Чель гордо встряхнула головой и села рядом с сыном, пытаясь успокоиться.

Кинич-Ахава был потрясен услышанным, получалось, что все его планы были призрачным лунным светом? Братья Кокомо притворялись, делая вид, что хотят помочь ему, что обеспокоены судьбой сестры, а сами тем временем посылали гонцов в Теночтитлан, за его спиной заключили с ацтеками договор о мире?! Как же можно жить, если майя предают майя?! А может быть дело вовсе и не в предательстве, а в том, что, сам не заметив, он случайно свернул с прямой дороги и перестал чувствовать, что необходимо его народу? Перестал быть мудрым вождем? Когда же это стало? После осады Коацаока? После мнимой гибели Иш-Чель? Когда умер отец? Кинич-Ахава пытался вспомнить и не мог. Горечь поражения угнетала и выбивала из налаженного ритма жизнь-борьба. Оказалось, что никому теперь не нужна война на границе! Два народа, столкнувшись один раз и уничтожив его город, жизнь, семью, разошлись и решили жить в мире, а он остался выброшенным из жизни этой волной. Невостребованным и в некотором смысле даже лишним, приносящим только беспокойство и угрозу их миру. Он, который так стойко отражал неприятеля и защищал путь в страну майя. Кто отдал всё и не получил ничего, оставшись один на тропе войны… Что же ему делать дальше?.. И для чего жить?

Последующий день только подтвердил догадку Иш-Чель, что Амантлан преследует похитителей, он действительно наступал им на пятки, стремительно сокращая расстояние между ними. Казалось, что ацтеки пробиваются даже ночью через лесные заросли.

Иногда вой ягуара раздавался практически рядом! Для нее это был глас свободы — она знала, что муж идет за ними и скоро он настигнет их. Вчера на рассвете воины Кинич-Ахава видели огни факелов за разлившейся рекой, которая несколько задержала Амантлана, который не был готов к неожиданной переправе. Воины искали брод и готовились к тому, чтобы перебраться через реку вплавь. Всю ночь Амантлан не сомкнул глаз, интуиция подсказывала ему, что похитители недалеко, но страшная тревога за жену и сына судорогой сводила скулы. Он позволял себе поспать только пару часов на рассвете, чтобы утомление не могло помешать ему трезво мыслить, но и то, он чутко прислушивался, не пришли ли разведчики.

Эта погоня через лес, безостановочное движение на последнем дыхании, гнала его вперед. Он ни на миг не сомневался, что жену похитили, что она не ушла сама. Иш-Чель не могла его предать!

На третий день, опытный охотник-следопыт, который вел отряд Амантлана, указал ему на более глубокие отпечатки следов. Майя старались идти цепочкой, след в след. Затем, на ночной стоянке ацтеки рассмотрели вдруг появившиеся отпечатки женских и детских сандалий — это могло означать только одно — Золотое Перышко Колибри и Маленького Ягуара похитили и несли. Они не ушли добровольно! Они были пленниками.

Отряд Амантлана с удвоенной энергией стал пробиваться через заросли леса. Они настигли похитителей на рассвете пятого дня, но сразу атаковать не стали. Амантлан приказал их окружить и в одиночку вышел на их стоянку. Мгновенно к его горлу приставили десяток копий. Иш-Чель проснулась от шума, но, хоть и с трудом, сдержала крик радости.

— Я — Амантлан, предводитель ягуаров на южных границах Анауака. Вы украли мою жену и сына. Я пришел их забрать.

— Я — Кинич-Ахава!.. Это я забрал свою семью! — копья воины опустили. Кинич-Ахава вышел Амантлану на встречу. Они встали друг напротив друга, внимательно оценивая соперника.

— Между моим народом и народом майя подписан договор мира. Мне не нужны ваши жизни. Отдайте мне семью и уходите. Мы никого не тронем, — махнул рукой в сторону Иш-Чель и Маленького Ягуара Амантлан.

— Об этом договоре нам ничего не известно. Моя жена попала к вам в плен, и я забрал ее.

— Теперь Золотое Перышко Колибри не только моя жена, она является залогом мира между нашими народами. Если ты заберешь ее, то это нарушит договор, который заключили вожди. Ты станешь преступником. К тому же, мои люди и я подтвердим — ты забрал ее силой, — Амантлану было хорошо видно, что его семья лежит связанной, — Они пленники, а не члены твоей семьи!

Кинич-Ахава с трудом сдерживал гнев и разочарование, он горел желанием вонзить нож в сердце ацтека. Но тут его воины начали шептаться, тихо проявляя недовольство: целью похода было освобождение жены их вождя из рабства, а получалось, что теперь они нарушали договор, подписанный вождями, становились преступниками. На такое многие идти не хотели.

— Верни женщину и ребенка, Кинич-Ахава!..

— Мы не преступники, договор о мире нельзя нарушать!..

— Вы верите какому-то ацтеку?!. Он — наш враг! Его уста лгут! Он скажет вам, что угодно, только бы не вступать с нами в бой, он трус, у него мало людей!.. — начал выкрикивать Кинич-Ахава в отчаянии, кружа по площадке. Он переводил взгляд с воина на воина, пытаясь найти поддержку и посеять сомнения. Но мужчины опускали глаза или отворачивались, сомнения в правдивости слов было, но…

— Он не трус! Амантлан говорит правду! Если не хотите верить ацтеку, то его слова подтверждаю я! — донесся голос Иш-Чель, которой удалось таки сесть и опереться спиной о дерево. Она внимательно наблюдала за происходящим и не могла допустить, чтобы Кинич-Ахава взял верх.

— Нужно спросить женщину, пусть она скажет правду! — проявил неповиновение один из воинов. Кинич-Ахава выхватил нож и угрожающе занес его над ним, преграждая дорогу.

— Отойди, ахав, мы много лет знаем друг друга. Я не предаю тебя, а лишь не даю совершить глупость… — не дрогнул воин, спокойно отстраняя своего вождя и направляясь к Иш-Чель. Он развязал веревки на ней и Маленьком Ягуаре и помог подняться обоим. Втроем они подошли к отряду, который все это время не шевельнулся и стоял молча в ожидании.

— Говори, женщина!

— Амантлан сказал вам правду. Майя и ацтеки заключили мир, который вы можете сейчас разрушить. Я и Маленький Ягуар — члены семьи Амантлана, и мы хотим вернуться домой.

Воины стояли молча, потом тот, который развязал Иш-Чель, подошел к ней, взял за руку и подвел к Амантлану:

— Забирай свою женщину и сына, вождь! Мы не нарушим мир!

Кинич-Ахава попытался сделать шаг, но воины, стоящие рядом, удержали его. Маленький Ягуар, не спеша, как-то совсем по взрослому, взял мать за руку и пошел к отцу. Когда Амантлан, пропускал их на лесную тропу вперед себя, мальчик все же кинул прощальный взгляд на вождя майя. Кинич-Ахава, не отрываясь, смотрел вслед уходящему от него навсегда прошлому.

ЭПИЛОГ

— Почему ты?! Почему именно тебя отправляют на эти Цветочные войны?! — металась по комнате Иш-Чель год спустя. Она была готова разбить все, что бьется и разорвать на клочки, разметать все, что попадалось ей на пути, только бы выпустить из себя этот гнев. Ее всю трясло, липкий страх за мужа сковывал мысли, не давал воздуха. Вот, снова, опять, как всегда члену ее семьи грозит гибель, а она, сколько бы не молила богов, не может вымолить у них пощады. Почему они так суровы к ней? Почему она живет в постоянной тревоге за себя и близких?! Почему богиня Радуги оставила ей только дар предчувствия? А она сейчас, как никогда прежде, ощущала угрозу жизни Амантлана.

За этот счастливый год, что они прожили, у них почти не было споров, на удивление Амантлан чаще находился в поместье, а не в походе. Проблему создал Маленький Ягуар. Пора было определяться с его образованием. Мальчик гордо заявил, что хочет стать воином-ягуаром. Это желание смутило и расстроило Иш-Чель. Она попыталась найти поддержку у мужа, но Амантлан довольно улыбнулся и гордо произнес:

— Ты будешь моей достойной сменой, сын!

— Никогда. Никогда ты, Маленький Ягуар, не будешь воином. Ты станешь ученым, но оружие в твоих руках будет только тогда, когда нужно будет защитить свой дом или семью!

— Но, мама, я хочу быть воином! Ты же имя мне дала не Кроличьи Уши, не Кусок Томата! Я — Маленький Ягуар, у меня имя воина! Какой из меня тлакуил?! — развел руками огорченный мальчик, потом взглянул на Амантлана, ища поддержки у него.

— Я не допущу этого! — решительно воспротивилась Иш-Чель, — Маленький Ягуар, в тебе течет кровь великого народа, ты — майя по крови. Сейчас мир, но нет ничего постоянного, я не могу допустить, чтобы ты хоть когда-нибудь поднял оружие против своего народа! Амантлан, неужели ты допустишь это?!

Амантлан посмотрел на жену, сына, вздохнул и принял сторону Иш-Чель:

— Знаешь, а твоя мать права, совсем не обязательно размахивать дубинкой, чтобы прославиться. Куда важнее слово и знания, Маленький Ягуар, они сильнее ножа, дубинки, стрелы. Я решил доверить тебе одну тайну, сын, о ней известно всего троим людям: мне, твоей матери, твоему дяде Кремниевый Нож и вот теперь тебе. Ты станешь хранителем ее, твой сын передаст эту тайну своему сыну, тот своему и так далее. Вы будете беречь то, что удалось нам спасти и передадите ее народу, когда изменится ситуация в нашей стране. Ты понял меня, сын?

Глаза мальчика зажег азарт. Тайна, известная всего лишь нескольким взрослым и вот ему… Это было куда важнее, чем игры мальчиков; опаснее, чем ходить на ночную охоту! И он кивнул, давая согласие принять этот дар взрослых, понимая, что военная слава воина-ягуара скрылась безвозвратно за горизонтом, и он вынужден теперь будет изучать звезды, математику, литературу и многие другие науки. Новый путь был ему неизвестен, но в нем, пожалуй, было намного больше тайн и опасностей, чем на пути простого воина, а потому и под силу ему, как сыну наихрабрейшего военачальника Анауака.

— Я не обману твоего доверия, отец!..

И вот только удалось убедить Маленького Ягуара выбрать путь ученого, а не воина, как новая напасть! Цветочные воины! Идея, долго вынашиваемая Тлакаелелем, была воплощена в жизнь несколько месяцев назад. Теперь не было нужды отправлять армии в поход для захвата пленников, чтобы, принеся их в жертву на теокалли в Теночтитлане, накормить богов. Теперь крупные города ацтекской империи договаривались между собой, соблюдая очередность, и выставляли воинов. Битва между ними приравнивалась к акту жертвоприношения, все погибшие отправлялись в сады Уициллопочтли, считались мужественными и храбрейшими воинами. Но главное — боги были сыты, и миру на земле не угрожала катастрофа и гибель.

Настала очередь Теночтитлана выставить своих воинов, вести их должен был Амантлан. Иш-Чель раньше мужа ощутила тревогу, ей было видение, и она сделала слабую попытку отвести беду, уговаривая мужа сказаться больным. Но в ответ лишь слышала ласковые слова Амантлана, который пытался разубедить ее:

— Ну-ну, дорогая, не сердись! Это же великая честь, это почетный бой ради наших богов, а я один из лучших воинов своей страны!

— Я так люблю тебя, Амантлан, что не могу представить даже, что будет, если ты однажды не вернешься… Я… не смогу без тебя жить, вернее, жизнь мне будет не нужна без тебя, слышишь?!

— Иш-Чель, моя Радуга, мое Золотое Перышко Колибри. Твоя любовь так сильна, что хранит меня в бою! Иш-Чель, да я не могу не вернуться!

— Зачем же ты показал Маленькому Ягуару спрятанные Кодексы? Он ведь еще мал, чтобы хранить такую опасную тайну. Зачем ты отдал распоряжения о своем имуществе? — терзала его вопросами Иш-Чель, показывая, что не верит его словам, что он сам предчувствует беду, неосознанно давая распоряжения.

— Тебе известно, что все храбрые воины-ацтеки, погибнув в бою, возвращаются через четыре года на землю в образе колибри? Так вот, я вернусь к тебе, дорогая, я буду всегда с тобой!.. — Амантлан, одной рукой обнял жену за плечи, а другой вытряхнул из кожаного мешочка, висевшего на его поясе, разные мелочи. Среди зерен чоколатля он нашел маленькое перышко, поднес его к губам, дунул. Отведя руку, он поймал солнечные лучи, проникающие через окошко, и перышко засияло:

— Смотри, я нашел это золотое перышко колибри очень давно… Оно со мною уже несколько лет, я смотрю на него и ощущаю, что ты рядом. Когда ветерок шевелит его, я представляю, как ветер запутался в твоих волосах. Если солнечные лучи играют с ним, я знаю, что у моей жены все хорошо — облака несчастий далеко и не затеняют небо над ее головой. Ты всегда рядом со мною, дорогая, я слишком люблю тебя, чтобы позволить хоть одной слезинке упасть с твоих ресниц… Я всегда буду рядом с тобою, Золотое Перышко Колибри!

— Амантлан, я, как никогда, предчувствую беду, не уходи на эти войны!

— Мы не в силах изменить решение богов, я не могу остаться… Не плачь!

Через три дня, в день, объявленный благоприятным для Цветочных войн, отряды встретились. Народ обоих городов с ликованием следил за ходом боя, жрецы возносили молитвы.

Семья Иш-Чель стояла на возвышенности там, где расположились пилли. Временами женщина закрывала глаза и возносила молитву своей богине. Воинам Теночтитлана удалось окружить противника, осталась всего лишь небольшая горстка, когда сзади Амантлана, пересиливая боль, поднялся окровавленный воин и из последних сил обрушил палицу на предводителя ягуаров. Амантлан упал, палица раскроила ему череп. Он умер тут же.

Иш-Чель вскочила с циновки, она в первую минуту надеялась, что муж поднимется, что он только ранен, но этого не произошло, и никто не пытался оказать ему помощь. Только вокруг послышались крики:

— Амантлан убит!..

— Наш предводитель ягуаров погиб!..

— Мы победили!.. Слава Уициллопочтли!.. Слава Тлалоку!..

Тогда она сорвалась с места, чтобы бежать к нему, но споткнулась о какой-то корень, торчавший из земли. Упала, но быстро поднялась, и ничего не видя за пеленой слез, побежала к месту, где лежал Амантлан.

Вокруг ликовал народ — праздник прошел успешно, боги будут довольны. И только одинокая фигура женщины неслась по залитому кровью и заваленному трупами полю, крича:

— Нет!.. Не умирай!..

Фигура остановилась у погибшего военачальника, опустилась на колени и приникла к нему… Сердце Иш-Чель остановилось, едва она поняла, что ее любимый человек, ее защита и опора отправился в сады Уицилопочтли.

Content

Свидерская Маргарита Игоревна
Радуга Над Теокалли

ПРОЛОГ

Часть I. СТРАНА МАЙЯ. ПРИГРАНИЧЬЕ

ЧАСТЬ II. СТРАНА АНАУАК. ТЕНОЧТИТЛАН

ЧАСТЬ III. ЗОЛОТОЕ ПЕРЫШКО КОЛИБРИ

ЭПИЛОГ