Виталий Калашников

Стихи, которые очень нравятся Бакшутову, Давыдову и Маше

ОТ АВТОРА

Прослеживается неожиданная закономерность появления моих книг. Первая — «Виталий. Стихотворения» вышла в 89-м после того, как автору и другим «отцам Заозерной школы» прислали по рублю с носа друзья и читатели из шестидесяти (мы ревностно подсчитали) городов. Вторую — только что (бесплатно!) выпустил благородный издатель А. М. Ленау, потомок того самого австрийского поэта. И вот. наконец, третья вышла вообще чудесным образом. Если первые две мне пришлось хотя бы составлять, то теперь и этот труд взяли на себя три геолога — новые друзья, которые утомились ожидать от меня в подарок книгу. Руками, привыкшими отсеивать пустую породу, они залезли в мои ювенильные папки, набили рюкзак стихов и разложили их красиво. Все остальное сделал мой старый друг — поэт Георгий Булатов.

Этот краткий экскурс в историю и механику выхода книг почему-то необходим автору, вынужденному в течение вот уже сорока лет терпеть собственную личность, сочетающую очень высокий уровень притязаний с крайне низкой самооценкой, не позволяющей буквально ничего делать для привлечения к себе (автору) общественного внимания, которое автор (я), в свою очередь, страстно пытается завоевать. Короче, этакий цветочек.

Характерный пример: двадцатилетний Дибров говорит: «Виталий, поехали в Москву — Вам нужна слава». «Езжайте, Димочка, — отвечает двадцатилетний Калашников, — а я поеду в деревню. Москва сама ко мне приедет». Приедет — жди! — пришлось-таки самому тащиться. Мне жмут города, а Москва мне на вырост, я ее полю бил и у нас с ней все пока хорошо. Мгновенно возвращаемся к книге. Я ее ждал, я ее уже люблю, я хотел именно такую, в которой не ответственен ни за что: ни за подбор стихов — это дело вкуса славных рыцарей молотка и теодолита, ни за оформление и тираж — это зависело от их же скромных финансовых возможностей, ни даже за художественные достоинства каждого отдельного стихотворения, большая часть которых спала в папках не один десяток лет, и не я их оттуда достал. И в го же время книга — моя. И все хорошее в ней от меня, а со всем плохим, по поводу всяких там несуразностей, ошибок, опечаток, если они встретятся, милости прошу обращаться непосредственно к Володе Бакшутову, Диме Давыдову, Маше Лапиной и Жоре Булатову.

* * *

Вещи, которые стали моими,

Неторопливо становятся мною.

В них прорастает новое имя

С новою кровью, с душою живою.

Вижу: Вы с полки безделицу взяли.

— Что это? — жестом, как в пантомиме.

И отвечают Вам: «Это — Виталий»

Люди, которые стали моими.

1989

* * *

Загрустил? Ты не голоден? Может, я что-то поджарю?

Хочешь, милый, тебе я картошки поджарю?

Ты сиди, а я быстро картошки поджарю.

Ты надолго ко мне? Без тебя я больна…

Я почувствовал — день совершенно бездарен,

Но я знал уже — я безнадежно бездарен,

Но я видел, что мир очень пошл и бездарен,

И во всем виновата, конечно, она.

И сказал я: «Не нужно мне вашей картошки!»

Прошептал я: «Не нужно мне вашей картошки».

Прокричал я: «Не нужно мне вашей картошки,

Я в обиде на вас, я поеду домой!»

И пошел я по очень обидной дорожке,

И побрел я вдоль очень обидной дорожки,

И поплелся вдоль самой обидной дорожки,

Размышляя угрюмой своей головой.

Никогда, никогда я сюда не приеду,

Никогда, ни за что я сюда не приеду,

Больше в жизни ни разу сюда не приеду! —

Так я думал сердитой своей головой.

Но плелась вдоль дороги за мною по следу,

Но бежала вдогон по угрюмому следу,

Но летела за мной по сердитому следу

Та любовь, что всегда верховодила мной.

1977

* * *

Весна.

У меня диета:

Утром — два-три письма,

Днем один взгляд,

Вечером один поцелуй,

А ночью совсем ничего,

Даже сна.

Весна.

1977

* * *

Он вздрогнул, когда на плечо опустилась ладонь,

И оба глядели, а космос гудел, догорая.

Не слишком ли сильным ты сделал огонь, дорогой?

Не слишком ли сильным я сделал огонь, дорогая?

1978

* * *

Сказала: «Нам нужно расстаться с тобою,

Я больше тебе никогда не открою».

Я вышел, и дверь затворилась за мною,

И лязгнул замок за моею спиною,

Но я не хотел отойти от двери.

Пустяк, думал я, тренирует характер.

И вдруг стало страшно мне, будто я заперт.

Я заперт, я заперт! Я за…

Отопри!

1978

* * *

Спросила прикурить. Спешу

Разжечь огонь меж нами.

Коробку робко потрошу,

Протягиваю пламя.

Ее окликнули. Она

Ушла на звон и речи…

С горящей спичкой у окна

Стою весь вечер.

1977

ВРЕМЕНА ГОДА

1.

Улыбаешься? Думаешь, снова заныл

И вернулся по первопутку?

Нет, я попросту книгу забыл

И заехал за ней — я всего на минутку.

2.

Отопри… Я не пьяный… А я не ору,

Я за спиннингом только… Не надо так круто,

Хорошо — все свое я сейчас заберу,

Не волнуйся, я быстро, я лишь на минуту.

3.

Ну понятно, а то я стучу и стучу…

Нет, спасибо… Привет, разве что… Не хочу.

4.

Я сначала тебя не узнал почему-то…

Да, я знаю, я летом к тебе заходил.

Понимаешь, я что-то здесь все же забыл…

Я проездом, я — так, я всего на минуту.

1977

* * *

Я над спокойствием колдую,

Но полон слез до кромки глаз.

Нагнусь — прольются. В этот раз

Я вам руки не поцелую.

Мы снова рук не размыкаем,

Но наш союз — комок из мук,

Нам тягостно. Но этот круг,

Наверное, неразмыкаем.

1977

ВЕСНОЙ ОЖИДАЕМ РЕБЕНКА

Короткорука, словно кенгуру,

Жена в постели вяжет поутру.

Ее живот, как золотистый шарик,

Лучом привязан к солнцу за пупок,

А по полу катается клубок —

Все связано, и это мне мешает

Сосредоточиться на переплете строк.

Но помогает, глядя на восток,

Увидеть,

что впервые за полгода

Нашел себе работу водосток —

Уводит прочь коричневую воду,

Которая всего лишь талый снег,

А вовсе не разрыв водопровода.

Ах, как это обрадовало всех!

Но, несмотря на чудную погоду,

И вопреки тому, что я так рад,

Что мы сумели пережить ненастье,

Я чувствую, вокруг растет разлад,

Боюсь, что скоро разразится счастье.

1980

* * *

Избрав меня источником всех бед,

Ты не учла извечные начала:

Тебе я часто заслоняю свет,

Но вспомни — этот свет не ты включала.

Все горе, и всю радость наших лет,

Которых утекло уже немало,

Какой-то странной волею судеб

Всегда из рук моих ты принимала.

Но я не бог, и я не гений злой,

Послушай, я скажу тебе на ушко:

Я мальчик, я — рассыльный, столовой

Меж миром и тобой на побегушках.

1979

* * *

Запутавшийся в чем-то главном,

Я ничего не понимаю,

На прошлое я строю планы,

О будущем воспоминая.

Меня не сыщешь в настоящем,

Где, переполненный слезами,

Я на судьбу смотрю просяще

Почти собачьими глазами.

1979

* * *

Ветку рукой отводил и наткнулся на почку.

Что-то такое знакомое вдруг проскользнуло.

Когда еще так вдруг дрожала рука у меня?

Когда еще так осторожно я пальцами гладил

И еле заметный рукой обходил бугорок?

Еще раз потрогал… Ах, да, ну конечно, конечно —

Я все позабыл, а рука все тоскует и помнит

О родинке милой на белом плече.

1986

* * *

Проулками от Домского собора

Иду едва знакомою дорогой

Сквозь гул и шелест баховского бора.

Все это одному мне слишком много.

Весь этот город, распоровший небо,

Застыл под проливною черепицей

Как некая великая победа —

Он будит мысль и не дает забыться

Но мне не разобрать, о чем кричат

Все эти лица, улицы и зданья —

Вновь пустота у левого плеча

Растет и принимает очертанья.

Я к ней привык — к печали еженочной,

Привык к молчанию и не держать под локоть,

Отсутствие твое настолько прочно,

Что я уже могу его потрогать.

Не стоило куда-то уезжать,

Укачивая память, словно зыбку,

Когда не город вижу, а опять

Скамью под липой и твою улыбку.

Побег мой провалился в самом главном,

Теперь я это ясно понимаю —

Отсутствие твое настолько явно.

Что я его невольно обнимаю.

Я знаю: жизнь — это целовать

Вот эти плечи, волосы, коленки…

И тротуаром узким, как кровать,

Идем мы: я — от края, ты — у стенки.

1983

Я ТАК ХОЧУ ТУДА, В НАЧАЛО…

… Горестное чувство утеканья

Присуще нам, как зрение и слух.

Л. Григоръян

Я так хочу туда, в начало,

Где столько света и тепла

И нужно от любви так мало —

Всего лишь, чтоб она была,

Где мир глядит в тебя влюбленно

И нежен, словно мягкий мех,

Где чувство неопределенно

И разливается на всех

Или туда, где мир развенчан,

Он расплывается в слезах,

Напоминая чьи-то плечи,

Улыбку, волосы, глаза,

Где ты застыл, закрепощенный

Объятьем маленькой руки,

И жизнь разгадкой воплощенной

Щебечет у твоей щеки

Или хотя б туда, где зачат

Кромешный быт и неуют,

Где мелочи так много значат,

А сны покоя не дают,

Где в первых приступах отчаянья

Любовь, не зная, как ей быть,

Познавши чувство утеканья,

Спешит себя оборонить.

Но можно и туда, где поздно

Ее спасать или беречь,

Где все горит, где несерьезно

Ждать повода для новых встреч.

В ежеминутное прощанье,

Когда любовь уже не жаль,

Там бродит за чертой отчаянья

Такая светлая печаль.

Но, впрочем, можно жить и дальше.

Там мир так медленно болит,

Там пусто так, что шелест фальши

И тот немного веселит.

Где собираешься в дорогу,

Чтоб все забыть в чужом краю,

Где чувство тлеет, понемногу

Подтачивая жизнь твою.

Но только не сюда, где, вдавлен

В кровать волной небытия,

Цепляюсь я за образ дальний,

Почти забытый мной, где я

Свой взгляд уже не отрываю

От окон и входной двери.

Любимая, я умираю,

Приди, спаси и сохрани.

1985

* * *

В. Коркия

Здесь, в Испании, где ты

и всегда найдется та,

где послания — цветы,

а признание — плита,

здесь любая площадь — круг

для копыт и красных краг,

там, где ты или твой друг

с кровью заключают брак.

Сразу возникает бык,

наставляет острый рог,

испускает смертный рык,

разворачивает бок,

разворачивает бок —

круглый, словно ржавый бак,

необъятный, как каток,

и лоснящийся, как лак.

Соблюдая внешний шик,

подавляя первый шок,

делает свой первый шаг

будущий костей мешок.

Делает свой первый шаг

в окруженье верных слуг,

разворачивает стяг,

каблуком бьет о каблук,

и под общее «ура!»

ты увидишь через миг:

бандерильи — шампура

входят в будущий шашлык.

Продолжаешь наступать,

говоришь: иди сюда! —

чтоб скатеркою застлать

стол нестрашного суда.

Ведь не жаль, не жаль, не жаль,

все предчувствуют конец,

и твоя пронзает сталь

сразу тысячи сердец.

Под прицелом этих глаз

ты застыл один — в крови.

Вот примерно так у нас

объясняются в любви.

1997

* * *

Твой телефон на сердце моем

Выжжен. И все. И не будем о нем.

Будет хирург мое сердце вертеть,

Долго звонить он не будет хотеть,

Долго, шнура распуская витки,

Долгие будет он слушать гудки,

И наконец-то в уставшие уши

Выдохнет худенький голос старуший:

— Слушаю.

— Умер товарищ один. Думали, может

Родным сообщим.

— А у меня-то и нет никого,

Поумирали. Ну, ничего.

… Пальцем хирург мое веко поднял,

— Карие, — сухо он в трубку сказал.

— Может, и знала когда-то его.

— Что ж, извините.

— Ну, ничего.

1978

АМФОРА

Став на колени, словно пить хотел,

У выхода античной анфилады,

Черпал ладонью пепел

и глядел

На глиняное сердце винограда.

Есть нестерпимый зуд припоминанья,

Когда застыл в предчувствии вины,

Но слышен только гул из глубины

Бездонного и зыбкого сознанья.

Там что-то с совестью.

Я был бесчеловечен.

Забытая — я знал, что это ты,

Когда поднял за худенькие плечи

К своим губам и отпил

пустоты.

1982

* * *

Есть великие боги, к которым взывает полмира,

Есть старые мудрые боги, которым молятся целые континенты.

Есть боги, которым поклоняются великие страны,

Есть боги, которым подносят дары маленькие деревеньки.

Есть бог, в которого верили только двое,

А теперь один.

1996

* * *

А.Т.

Обо мне говорят:

Жил словно вор на заброшенной даче,

Вечно рассеян и взгляд озадачен,

Ставен ни разу не открывал:

Что-то скрывал — наркоман, воровал?

Связан с какой-то актрискою местной —

Люди о ней отзывались нелестно,

Вечером поздно она приезжала

И, говорят, что его содержала…

Гости бывали из-за границы —

Мы на него заявляли в милицию.

Я говорю:

Было да сплыло заветное счастье,

Это судьбе моей не прощается.

Жил я у города на краю,

В маленьком доме,

В маленьком доме,

В маленьком доме…

В огромном раю.

Каждую ночь из соседнего леса

В гости ко мне приезжала принцесса,

Ночью мы жили, словно семья:

Я, моя радость и мышка моя.

Днем же один оставался я дома,

Сказки писал и читал их знакомым,

Мышка в норе отсыпалась до ночи,

Ну, а лесная принцесса моя

При царском дворе работала дочерью

Короля.

1978

* * *

Здесь, под высоким небом Танаиса,

Я ехал в Крым, расстроен и рассеян,

И сам не свой из-за какой-то дуры.

И у друзей на день остановился,

И дом купил, и огород засеял,

И на подворье запестрели куры.

Здесь, под спокойным небом Танаиса,

Я перестал жить чувством и моментом.

Я больше никуда не порывался,

Я больше никогда не торопился,

Возился с глиной, камнем и цементом

И на зиму приготовлял запасы.

Здесь, под античным небом Танаиса,

Зимой гостили у меня Гораций,

Гомер, Овидий, Геродот, а летом

Родные и приятели: актрисы,

Писатели каких-то диссертаций,

Изгнанники, скитальцы и поэты.

Здесь, под ненастным небом Танаиса,

Сначала долго, нестерпимо долго

Терпел я недороды, но в награду

Однажды все рассады принялись, и…

Взошла любовь, Отчизна, чувство долга,

И, наконец, душа, которой рады.

Здесь, под бездонным небом Танаиса,

Перед собой я больше не виновен

В том, что люблю мышленье и свободу:

Вот дом, в котором я родился,

Вот кладбище, где буду похоронен, —

Всего минут пятнадцать ходу.

1985

* * *

Заговорившись, за окраину

Мы незаметно забредем

И вдруг откроем, как неправильно,

Как безоглядно мы живем.

И, осторожно сев на корточки

В подножиях высотных сосен,

Протягиваем белке зернышки,

Как будто милостыню просим.

1979

* * *

Что толку от того, что мы сильнее?

Еще не устранились из игры

Деревья, пауки, стрекозы, змеи,

Кузнечики, собаки, комары,

Жуки, трава… Когда б себе позволил,

То так и продолжал бы без запинки,

Наверно, не назвав и сотой доли

Того, что я увидел вдоль тропинки.

Сейчас я поднимусь по косогору

И задохнусь от запахов и гула,

И ничего о том, что здесь был город, —

Степь, словно рану, город затянула.

Пусть нас слышней и на земле, и в небе,

Но, как мы ни грохочем, через миг

Вновь слышатся сплошной широкий щебет

И копошенье шорохов живых.

Когда проходят юные народы,

Пустыни остаются за спиной.

Горит твоя великая природа,

Горит… неопалимой купиной.

1987

ХИЖИНА ПОД КАМЫШОВОЮ КРЫШЕЙ

1.

Мы шли по степи первозданной и дикой,

Хранящей следы промелькнувших династий,

И каждый бессмертник был нежной уликой,

Тебя каждый миг уличающей в счастье.

Мы были во власти того состоянья,

Столь полного светлой и радостной мукой,

Когда даже взгляд отвести — расставанье,

И руки разнять нам казалось разлукой.

Повсюду блестели склоненные спины

Студентов, пытавшихся в скудном наследстве

Веков

отыскать среди пепла и глины

Причины минувших печалей и бедствий.

Так было тепло и так пахло повсюду

Полынью, шалфеем, ночною фиалкой,

Что прошлых веков занесенную груду

Нам было не жалко.

Как много разбросано нами по тропам

Улыбок и милых твоих междометий.

Я руку тебе подавал из раскопа,

И ты к ней тянулась сквозь двадцать столетий

Но день пролетел скакуном ошалелым,

И смолк наш палаточный лагерь охрипший,

И я занавешивал спальником белым

Вход в хижину под камышовою крышей.

И стало темно в этом доме без окон,

Лишь в своде чуть теплилась дырка сквозная.

«В таких жили скифы?»

«В них жили меоты».

«А кто они были такие?»

«Не знаю»

2.

Костер приподнял свои пестрые пики,

А дым потянулся к отверстию в крыше.

По глине забегали алые блики,

И хижина стала просторней и выше.

В ней было высоко и пусто, как в храме,

Потрескивал хворост, и стало так тихо,

Что слышалось слабое эхо дыханий,

И сердцебиений неразбериха.

Для хижины этой двоих было мало

Она постоянно жила искушеньем

Вместить целый род Ей сейчас не хватало

Старух и детей, суеты, копошенья…

И каждый из нас вдруг почувствовал кожей

Старинного быта незримые путы,

И все это было уже не похоже

На то, как мы жили до этой минуты.

Недолго вечернее длилось затишье —

Все небо, бескрайнюю дельту и хутор

Высокая круглая мощная крыша

Вбирала воронкой, вещала, как рупор.

На глиняном ложе снимая одежды,

Мы даже забыли на миг друг о друге,

И чувства, еще не знакомые прежде,

Читал я в растерянном взгляде подруги.

И ночью, когда мы привыкли к звучанью

Цикадных хоров и хоров соловьиных,

Мы счастливы были такою печалью,

Какую узнаешь лишь здесь, на руинах.

3.

«Родная, ведь скоро мы станем с тобою —

Легчайшего праха мельчайшие крохи —

Простою прослойкой культурного слоя

Такого-то века, такой-то эпохи».

«Любимый, не надо, все мысли об этом

Всегда лишь болезненны и бесполезны.

И так я сейчас, этим взбалмошным летом,

Все время, как будто на краешке бездны.»

«Родная…»В распахнутом взоре незрячем

Удвоенный отсвет небесной пучины,

«Родная…»Ее поцелуи и плачи

Уже от отчаянья неотличимы.

Мы были уже возле самого края,

И жить оставалось ничтожную малость.

Стучали сердца, все вокруг заглушая,

И время свистело, а ночь не кончалась.

Казалось, что небо над нами смеется

И смотрит в дыру, предвкушая возмездье.

И в этом зрачке, в этом черном колодце

Мерцали и медленно плыли созвездья.

И мы понимали, сплетаясь в объятьях,

Сливаясь в признаньях нелепых и нежных,

Всю временность глиняных этих кроватей

И всю безнадежность объятий железных.

5.

Нам счастье казалось уже невозможным,

Но что-то случилось — тревога угасла,

И мы с тобой были уже не похожи

На тех, кем мы были до этого часа.

Пока ты разгадку в созвездьях искала

Слепыми от чувств и раздумий глазами,

Разгадка вослед за слезой ускользала

К губам и щекам, и жила осязаньем.

И я, просыпаясь и вновь засыпая,

Границу терял меж собой и тобою,

И слезы губами со щек собирая,

Я думал: откуда вдруг столько покоя?

Что это? Всего только новая прихоть

Глядящей в упор обезумевшей ночи

Иль это душа, отыскавшая выход,

Разгадку сознанью поведать не хочет?

Но даже душою с тобой обменявшись,

Мы все ж не сумели на это ответить —

Два юных смятенья уснули, обнявшись,

Спокойны, как боги, бессмертны, как дети.

1986

* * *

Нам некогда за город — суета,

Но все же видно — осень наступила:

В ларьках уже подогревают пиво,

И меж домов зияет пустота.

Ростов сегодня светел и печален,

И мы почти невольно отмечаем,

Что человек, курящий у лотка,

Старик, который тихо денег просит,

Шофер у своего грузовика,

И почтальон, что пенсии разносит,

И женщина, что вам кричит: «Пока!»,

И мамина увядшая рука

Напоминают осень.

1978

ЗАКАТ

Смываю глину и сажусь за стол,

За свой рабочий стол возле окна.

Блестит Азов, а розовый Ростов

По краю быстро схватывает тьма.

Светило плавит таганрогский мол

И расстилает алую кайму.

Ростов в огнях, а розовый Азов

Через минуту отойдет во тьму.

Еще блестят верхушки тополей,

Но их свеченье близится к концу.

С последней зыбкой кучкою теней

Плывет баркас по Мертвому Донцу.

Смыкает мрак широкое кольцо,

В котором гаснет слабый отблеск дня,

И вот мое спокойное лицо

Глядит из черных стекол на меня.

1984

* * *

Приехали гости — пойду зарублю петуха.

В таз рухнет осенний букет, перепачканный кровью,

Я сплюну с досады, ругнусь, чтоб никто не слыхал,

И к речке сойду по тропе, занесенной листвою.

Неужто навеки жизнь будет не жизнь, а живот?

Я вновь задохнусь от внезапно нахлынувшей злобы.

Неужто наш дух никогда эту цепь не порвет,

Которой он связан, как пес, с конурою утробы?

Ведь я до сих пор разволнован грехом пустяковым.

Но что же мне делать, не смог я придумать опять.

Делянку щипать? Чтобы снова шипели чертковы:

«Не стыдно ли вам комара на щеке убивать?»

И трону я травы рукою, и вновь удивлюсь,

Что в мяте и доннике сердце стучит молодое,

И если ты скажешь, что это — мой собственный пульс,

Отвечу: «Конечно». Но мне станет скучно с тобою.

1984

* * *

У гадючьих камней заалела эфедра

Влажный воздух так свеж, будто только рожден,

Тяжко дышит земля — в сокровенные недра

Вскрыты поры — все дышит прошедшим дождем.

Вкруг цветов и деревьев упругие глыбы

Теплых запахов — глыбы висят и дрожат,

И мне страшно от мысли, что мы ведь могли бы

Не прийти в этот светлый сверкающий сад.

Разве мог догадаться я сумрачным утром

В наших дрязгах, взаимных обидах, что днем

Будет воздух гореть сквозь пары перламутром

И глаза разгораться веселым огнем.

Я забыл, что я был пессимист и придира,

И невольно к душе подступает сейчас

Ощущенье великой гармонии мира,

На меня нисходившее несколько раз.

1985

ПОЖАР

Вот недолгой отлучки цена.

У дверей — обгоревшая свалка…

Стены целы, и крыша цела,

Но внутри… Ах, как жалко! Так жалко,

Словно я потерял средь огня

Дорогого душе человека.

В этой кухне была у меня

Мастерская и библиотека.

Всюду лужи, развалы золы,

И лишь книги одни уцелели:

Плотно стиснуты, словно стволы,

Только вдоль по коре обгорели.

Вещи сгинули или спеклись,

Как забытые в печке ковриги,

Потолок прогорел и провис,

Но не рухнул — оперся на книги.

Черт с ней, с кухней, ведь я не о том,

Речь идет о задаче поэта:

Этот мир с виду прочен, как дом,

Но внутри… Ты ведь чувствуешь это.

Этот запах притих в проводах

И в никчемных пустых разговорах,

И в провисших сырых небесах,

И в глазах чьих-то серых, как порох.

Пламя только таится, оно

Ждет момент, когда б мы приумолкли.

Этот мир уже б рухнул давно —

Его держат книжные полки.

1984

* * *

Осень реку покрыла своим стрекозиным крылом,

И на комьях земли появились значки слюдяные,

И собаки стоят на кургане и, как неродные,

Смотрят вскользь, озираются, рыщут с поджатым хвостом

Где последний кузнечик последнюю очередь бьет

По остывшим камням, по мишеням пустой паутины,

Я тревожно брожу и веду нескончаемый счет

Всем потерям земли, в первый раз так открыто любимой.

Жгут листву, и под ноги мне стелется медленный дым,

Пролетит электричка, отпрянет с тропинки сорока,

И на всем ощущенье уже подступившей беды,

Я был часто один и мне не было так одиноко.

Выбью двери ногой, но не сразу войду в этот дом,

Где на всем еще эхо былого веселья и смеха

Разожгу самовар, поиграю с приблудным котом,

Соберу чемодан и пойму, что мне некуда ехать.

1983

* * *

Почему-то теперь вечера

Так протяжно, так ярко сгорают,

Что мне кажется — это игра

В то, что кго-то из нас умирает.

Я с друзьями смотрю на закат

С небольшого моста, и у многих

Я ловлю этот пристальный взгляд,

Полный скрытой тоски и тревоги.

Вся долина предчувствий полна,

И все ерики, рощи, селенья

Вновь под вечер накрыла волна

Непонятного оцепененья.

«Это чушь», — сам себе я твержу,

Но опять на друзей и на реки

Я спокойно и долго гляжу,

Словно силясь запомнить навеки.

1984

* * *

Ливень весенний прошел, затяжной, серебристый, длиннючий, и побежали ручьи!

Господи, как хорошо! — зацвели даже дряхлые сучья, пух тополиный летит!

Бархата глубже и много нежней восходит земля из расщелин асфальта,

А по асфальту разложена пряжа путаных узких следов —

черви из нор поползли! Ради них эти длинные строки!

Все это ради того, чтобы их долготу передать!

Хочется снова хотеть, а хотеть нынче есть что, и славно

мне повторять жадный корпус желаний своих:

дай, я тебя обниму! Дай же, дай, я тебя поцелую,

хочется жрать и купаться, и спать, и шампанское пить!

Этой весне присудить я готов знак почета и премию мира,

орден победы и несколько звезд золотых,

кожаный мяч или премию ленкомсомола,

и нобельпрайс поцелуем к ее интерфейсу прибить.

1987

* * *

Мы бревна сгружали однажды

В одном заполярном порту,

И было мне тяжко до жажды,

До привкуса крови во рту.

И чтобы нести было легче,

Представил: несу я ее,

Она обняла мои плечи,

Лепечет про что-то свое.

И речи ее означали,

Что любит, что верит и ждет.

А издали громко кричали:

Куда ты пошел, идиот?

1980

ЛЕТАРГИЧЕСКАЯ БАЛЛАДА

Я сегодня рано встал.

Встал и сразу же устал.

И тогда я лег в кровать,

Чтоб еще чуть-чуть поспать.

Я еще чуть-чуть поспал

И совсем уже проснулся,

Улыбнулся, потянулся,

Бодро встал и вдруг устал.

И опять в постель вернулся.

Я проспал почти до ночи,

Голова моя трещала,

Встал, но сразу так устал,

Что решил начать сначала.

Только что-то мне не спится,

Отвлекает все подряд:

Дождь стучит по черепице,

Мышь скребет под половицей,

И часы вовсю стучат.

Вспомнил! Чтоб заснуть опять,

Надо про себя считать!

1, 2, 3, 4, 5,

6, 7, 8, 9, 10

(Стали петухи кричать,

За окном тускнеет месяц),

220, 230…

(Вот уже запели птицы),

10800

(Вот и солнышко встает),

И на счете 1 000 000

Наконец явился сон.

День проспал, а ночью встал.

Встал и сразу зарыдал,

А потом я бил подушку,

Бил кровать о раскладушку,

Раскладушку о кровать,

И устал, и лег поспать.

Про себя сказал я: «Раз»…

И уснул на этот раз.

Ночь проспал, а утром встал.

Встал и… вроде все нормально!

Как прекрасно! Гениально!

Как я уставать устал.

Я умылся, причесался,

С гирей долго занимался,

Вдруг я тихо застонал:

Это ж сколько я проспал?

Три зачета, курсовую,

Монографию большую,

А свиданок! Репетиций!

Можно сразу удавиться!

На постель тогда я лег

И проспал еще денек.

А потом лежал и думал:

Вот на кафедру иду, мол,

Защищаю курсовую,

Монографию большую,

На свиданки успеваю,

Жизнь по новой начинаю!

И ТОГДА Я РЕЗКО ВСТАЛ!

Встал… и сразу же упал.

Я ж не ел и отощал.

На постель едва взобрался

И пять дней не просыпался.

Вот проснулся, глядь — зима!

Может встанем — ни хрена!

Люди встать меня просили,

Умоляли, угрожали,

поднимали, но устали,

а потом совсем забыли,

А потом похоронили.

И проснулся я в гробу,

Встать хотел — синяк на лбу.

И тогда я испугался,

а потом и ужаснулся:

Это что ж я разоспался?

Наконец-то я проснулся!

Гроб сломал, на землю встал.

Встал и сразу же устал.

1979

С ДРЕВНЕГРЕЧЕСКОГО

Мать сына провожала в путь

И говорила. «Не забудь,

Я жду тебя в родимый дом

Иль на щите, иль со щитом».

Но засосала нищета,

И он вернулся без шита.

1976

* * *

Я только раз посмотрел на меню…

В смерти своей никого не виню.

1997

* * *

На окошке три девицы —

Ну, и…

веди, вини, вицы.

1976

ЭПИГРАММА

Да, жэушник из него не вышел!

Сторожа не вышло из него

И поэта из него не вышло,

И вообще не вышло ничего.

Монтировщик из него не вышел,

Даже сын не вышел из него,

Безработный из него не вышел,

И вообще не вышло ничего.

И любовник из него не вышел,

Муж совсем не вышел из него,

А отец тем более не вышел,

И вообще не вышло ничего.

Ачкоголик из него не вышел,

Наркоман не вышел из него,

Сумасшедший из него не вышел,

И вообще не вышло ничего.

Алиментщик из него не вышел

И стукач не вышел из него,

Комсомольца из него не вышло,

И вообще не вышло ничего.

Мы стучались в этого мудилу,

Что есть сил, и даже сверх того —

Ничего пока не выходило,

Может, в нем и нету ничего?

1 ноября 1987

БОББИ-ДЖОН

Импровизация на пишущей машинке

Бобби-Джон — лихой ковбой

И разбойник удалой,

Бобби-Джон сбежал из прерий

В Гваделупу — на разбой.

В Гваделупе жизнь плоха,

Там корова, что блоха,

Там повсюду запах мерзкий,

Даже замок королевский —

Все равно что наш сортир.

Бобби-Джон там строит тир.

Тир, но тир наоборот —

Боб стреляет, Джон — орет,

И из тира выбегает

Перестрелянный народ.

Гваделупский высший суд

Порешил: готовить суп

И сварить в нем Бобби-Джона,

Забияку и пижона,

С добавленьем разных круп,

Суп во славу Гваделуп!

Гваделупские войска

Достают из-под песка

Всеразличные гранаты

И от пушки два куска.

Бобби-Джон преображен,

Вдалеке от белых жен

Он поглажен и подстрижен

И слегка вооружен'

На коленях Бобби-Джона

Спит винчестер заряжённый,

По лицу его гуляет

Беспросветная тоска,

Идиотская улыбка

И сосиски два куска.

Гваделупский генерал

«К бою!»— дико заорал

И с копьем на босу ногу

По саванне поскакал.

Тут поднялся страшный вой:

Миллионною гурьбой

Армия подходит к тиру,

Где спокойно спит ковбой,

Прислонившийся к перилам

Залихватской головой,

Спит с улыбкой половой.

Бобби-Джона страшный шум

Разбудил от сладких дум,

Наш ковбой свалился на пол

И стреляет наобум.

Он стреляет наугад,

Убивая всех подряд:

Попугаев и колибри,

Офицеров и солдат.

Всюду стоны, крики, мат.

Гваделупцы заряжают

Самый страшный аппарат,

Строят длинный коридор:

Тут — забор, и здесь — забор,

Направляя узкий выход

Прямо Джону в лоб, в упор,

И, прицелившись немного,

В эти длинные ворота

Заряжают носорога

Или даже бегемота.

Мажут носорогов зад

И горчицей, и аджикой,

Перцем, хреном, всем подряд.

Носорог орет, как бык,

Испускает смертный рык

И летит с истошным криком

Коридором, напрямик.

Бобби шепчет: «Милый бог!»

Джон как будто бы продрог,

Он от ужаса трясется

От макушки и до ног,

А к нему вовсю несется

С острым рогом носорог.

Диким ужасом объятый,

Джон достал 709-й

Кольт

И, плюнув на судьбу,

Направляет в носорога

Дуло толщиной в трубу.

Носорог ужасно близко, на носу его записка:

«ЩАС ТЫ СДОХНИШ БОББИДЖОН

ТАТАТАТА И ПИЖОН!»

Носорог ужасно близко,

Бобби целится в записку,

С диким ужасом в глазах

Бобби делает: бабах!

Носорог и не зафыркал —

В нем насквозь большая дырка,

И сквозь дырку видит Джон:

У начала коридора

Веселится злая свора

И предчувствует бульон.

В дырке, словно для обзора,

Не скрывается от взора,

Как летит большая пуля,

Разметая эту свору

У начала коридора.

Бобби-Джон лежит, трясется,

С дыркой носорог несется,

И ни влево, и ни вправо:

Тут — забор, а там орава.

И когда наш бегемот

Подбежал уже вплотную,

Бобби прыгнул вслед за пулей

Прямо в дырку, прямо в рот.

Дырка велика, но сквозь

Пролететь не удалось.

Бобби в носороге мчится,

Чуя на щеках горчицу,

Он торчит из бегемота

Там, где раньше было что-то.

На щеках у Джона плач,

Носорог несется вскачь,

Уплывают по пампасам

Масса крови, куча мяса,

И мелькают города,

Поселенья, горы, реки,

Океаны, человеки,

Отрастает борода…

Фу, какая ерунда!

Через месяц носорог

Вроде как бы и прилег,

Носорога Джон покинул

И увидел василек!

Бобби-Джон кричит, хохочет —

Василек знакомый очень,

В наших прериях родных

До фига и больше их!

Вон огромные бизоны,

Вон знакомые пижоны,

Здравствуй, здравствуй,

Скво родная!

Джон целует, обнимая,

Домик свой, притон свой злачный,

Джон — разбойник неудачный,

Но удачливый ковбой —

Бобби-Джон пришел домой!

1984

* * *

У бандита из ушей

Выскочило десять вшей,

Почесали гаду брюхо

И залезли снова в ухо.

Вот ответ на ваш вопрос:

Что такое симбиоз?

1988

* * *

Вот цыпленок неощипанный

С головою неотрубленной,

С ножечками неотрезанными

И с кишочками невынутыми,

Необмытый, необсмаленный,

Невареный, необжаренный,

С ярко-красным гребешком —

Сам ко мне идет пешком.

1985

* * *

Его величество Количество

Забросило питаться начисто,

Не пожелало увеличиться,

Чтобы не превратиться в Качество.

1977

* * *

Глядь-поглядь, и в самом деле:

По чуть-чуть, по еле-еле,

Но нет-нет, и больше. То-то!

Кто кого?

И за кого ты?

Ведь пока ни то, ни то,

Ведь пока что: или — или,

Мы, как раньше, жили-были,

А ведь знал же кое-кто,

Что еще чуть-чуть «тик-так»,

И услышишь ты: «Тук-тук»,

И воскликнешь ты: «Так-так,

Заходи-ка, милый друг!»

Глупо забегать вперед

И кричать: ура-ура!

Мы-то думали: вот-вот,

А оно — едва-едва.

1978

* * *

Мне видится чудесная картина:

Идет страна несметною толпой,

И на знаменах — профиль Буратино,

А в уголочке — ключик золотой.

1989

* * *

И Пушкин был бы депутатом! —

А вот Есенин вряд ли б был —

Он разговаривает матом

С людьми, а любит лишь кобыл.

А Пушкин был бы! — он умеет

Любезным для народа быть,

Он с каждым годом мудренеет,

Растет! Да что тут говорить,

Сам Лихачев кандидатуру

Свою бы снял бы перед ним.

А вот Есенин порет дуру

И до конца не знает гимн.

Дек. 1989

* * *

Поэзия — стезя такого рода,

Что редко на нее глядят с почтеньем:

Когда певец выходит из народа,

Народ вздыхает с облегченьем.

1985

НАСТАВЛЕНИЕ МОЛОДЫМ

Не создавай кумира и вождя,

Живи по совести, по кодексу, по Далю,

Будь в зрелости похожим на себя,

Но в старости — на Берестова Валю.

1994

* * *

Где чувство осознанной необходимости?

Где ноги повышенной проходимости?

Где сильные руки, широкая грудь?

Скажите, их помнит еще кто-нибудь?

Где я молодой, куда все подевалось

За время, покуда она раздевалась?

1977

* * *

Когда мужик кого-то трахнет,

То от него изменой пахнет.

А раз не трахнул никого —

То водкой пахнет от него.

1996

* * *

Мир стал как-то очень утомителен,

Даже вот квартиру предложили в Злобино.

Раньше был я даже пьяным — удивительным,

А теперь и трезвым — не особенно.

1998

* * *

Во мне живут три человека:

Один — алкаш, другой — калека,

А тот — поэт, любовник, псих

Сбежал. А пью я за троих.

1999

* * *

Старик, как мы не виделись давно!

Я только через годы расставанья

Вдруг осознал, какое ты … —

Большое видится на расстояньи.

1985

* * *

Я Вас помнил нощно, денно,

Я был счастлив обалденно.

Счастье длилось дни, недели,

Пока вы не обалдели.

1978

* * *

Я памятник… Я вас… Я лиру…

Но как же мне купить квартиру?

1996

* * *

Говорят, в Казани раки

Днем устараивают драки:

Наберут на дне ломов

И ломами бьют сомов.

1995

* * *

У меня теперь подружка —

Пучеглазая лягушка.

Я ее уже дня два

Говорить учу: Москва.

Но пока она, увы,

Говорит лишь пол-Москвы.

1987

* * *

Муравей слона купал

И случайно в таз упал.

Слон спасти его бессилен,

Потому что слон намылен.

1985

ШИПЯЩИЕ СИЛЛОГИЗМЫ И МАКСИМЫ

1.

Тещи стали вещи:

вещи были носче,

мощи были мощны

рожи были всхожи.

Мыла стало мало.

2.

Шашни стали проще,

дщери стали падче,

рожи стали схожи,

жены стали общи,

чрева стали ловче.

Скучно стало точно.

3.

Очи были кротче,

чары были ярче,

ночи были жгучи,

важно было нежно,

тверже было дольше.

Шлюхи были чутче.

4.

Ружья стали глубже,

части стали четче,

путчи стали чаще,

стачки стали стойче,

стычки стали дерзче,

ульчи стали злючи,

мойши стали реже,

чукчи стали мельче.

Сдачи стали молча.

5.

Стражи стали строже.

Кражи стали тише.

6.

Желчи стало жальче:

биржи стали ближе.

Штаты стали нашче,

купчи стали крепче.

Стали стали хрупче.

7.

Чачи стали терпче,

шайбы стали толще,

джазы стали жестче,

жабры стали ниже,

лежа стало легче,

сложно стало можно.

Шизы стали гибче.

8.

Стужи были хуже,

шрамы были свежи,

шаржи были слаже,

марши были мерзче,

вышки были выше.

мы же были те же.

9.

Шоры стали тоньше,

шлюзы стали шире,

уши стали чище,

речи стали резче,

притчи стали кратче.

Все же было лучше.

10.

Толщи стали тоньше,

чащи стали реже,

гречи стали горче,

жижи стали гаже,

корчи стали жутче.

Нужно было раньше…

1988

* * *

Господа! Есть во мне гениальности нить,

Пошлость жизни ее не порвет!

Я собою могу целый мир заслонить

(Если Вы мне уткнетесь в живот).

1974

ОСЫПАЮЩИЕСЯ СТИХИ

«Есть речи — значенье…»

М. Лермонов

Пусть граждане запанибрата

То грабят, то лезут в кровать,

Всегда я узнаю собрата —

И как мне его не узнать?

По запаху, полу, породе,

По малозаметным чертам,

Узнаю по морде, погоде,

Поганым стихам, попятам,

По слухам, понюшкам, по грому,

по этому и потому,

по другу, врагу, по другому,

по всем, по себе, по всему,

узнаю поделкам, помаркам,

поспешности, по куражу,

побудкам, повадкам, подаркам,

по многому, что не скажу

потребе по тоге потуги

по паспорту по паспарту

узнаю подагре подруге

поэме поэту по ту

поклону поклевке по клану

портье побрякушке посту

поместьям портьерам порталам

портрету портянкам порту

каянью Казанью казухе

пуляции добью и рткам

чве чке псе лутону таскухе

зументу стаменту трохам!

1988

СТАРАЯ ПЕСНЯ

— Ты зачем стал лодку мастерить?

Не для старика простор морей.

— Видишь ли, я собираюсь плыть,

ну а плыть надежней на своей.

— Но она утонет через миг,

ты не увезешь в ней никого.

— Видишь ли, она не на двоих,

видишь ли, она на одного.

— Но ее ведь сразу захлестнет

и утопит первая волна.

— Видишь ли, она не поплывет,

эта лодка плыть и не должна.

— Это мачта, что ли, не поймешь?

Я не дам на парус полотна.

— Ничего, ты парус мне сплетешь

из цветов и листьев, не из льна

1984

* * *

Можно лишь повторить — ничего невозможно понять,

Я верчу эти вещи с печальным, упрятанным смехом:

Археолог грядущий вот так же начнет примерять

Наши мысли, надежды, любови — и с тем же успехом.

Все, что делали вы — посвящалось великим богам,

В то, что делаем мы — посвящались немногие люди.

Эти вещи — лишь выкрик: Мы были! — другим берегам,

Нет, длиннее, с добавкою детской:

Мы больше не будем.

1989

* * *

Жить одиноко и неинтересно,

Платить ценою каждой божьей ночи

За никому не нужных восемь строчек,

Такой ценою покупать безвестность?

Но встало солнце, осветило травы,

И в пять минут переменило местность,

И я благодарил судьбу за право

Такой ценою покупать безвестность.

1983

* * *

… А наутро проснешься, на улицу выйдешь

В этот мир, что едва начинает светать.

И куда ни посмотришь — отчетливо видишь

Руку мастера. Как мне ее не узнать?

Мне знаком этот страх, и восторг, и смятенье,

Та неделя без сна, где сознанье творит

До конца, до беспамятства, до исступленья,

Но очнешься и взглянешь: мир чудный стоит.

1983

* * *

В мире осень,

и каждый сорвавшийся плод

нужно сначала расслышать,

чтобы потом раскутать.

У детства должен быть очень маленьким рот

и очень большими уши.

1990

* * *

Лизе

Бедные ирисы, что за печаль —

Будто и так не довольно печали.

Жалко не жизни, мне жизни не жаль —

Жалость цветет только в самом начале.

И отцветающий вишневый цвет,

И парфюмерная пена акаций

Вроде бы сводят печали на нет,

Но не дают мне с тобой расквитаться.

Ну не старушка ли эта душа? —

Булочку щиплет и смотрит в оконце,

Мошек сгоняя и крошки кроша,

Еле дыша на ушедшее солнце.

И вспоминает почти наугад,

Словно на солнце глядя сквозь ресницы:

Влажный и черный течет водопад,

Впрочем, безделица — это ей снится.

Это непрожитой жизни привет,

Это мерцающей дельты извивы,

Жизни отливы, полуночный бред,

Всполохи памяти. Жизни приливы.

1991

О БОЛИ

Легко я пережил доносы,

легко похоронил отца,

и перекрестные допросы

перетерпел я слегонца,

и не терял я эти губы,

пьянящие, как алкоголь,

но у меня болели зубы.

Я знаю, что такое боль.

1997

* * *

Сегодня так часто срываются звезды,

Что даже о космос нельзя опереться,

Там будто бы чиркают спичкой нервозно,

А спичка не может никак разгореться.

И полночи этой ничто не осветит,

Ничто не рассеет во мне раздраженья,

Никто на вопросы мои не ответит,

И нет утешенья,

Во мне все противится жить по указке

Провидцев, сколь добрых, настолько лукавых,

Душа не поверит в наивные сказки,

Что в детях она повторится и в травах.

И в мире прекраснейшем, но жутковатом,

Где может последним стать каждый твой выдох,

Она не живет ожидает расплаты,

И нужно ей не утешенье, а — выход.

Но кто мне подскажет, куда мне бежать

От жизни, от жил, разрываемых кровью,

От жженья, которого мне не унять

Ни счастьем, ни славой, ни женской любовью.

Ведь я уже связан, уже погружен

В сумятицу судеб. Меня научили,

Как рушить и строить, как лезть на рожон,

И я забываюсь, и радуюсь силе.

Лишь ночью, мучительной и сокровенной,

Я вижу, сколь призрачна эта свобода,

И горестно плачу над жизнью мгновенной,

Несущейся, словно звезда с небосвода.

Сейчас промелькнет! Я сейчас загадаю,

Ведь должен хотя бы однажды успеть я…

Сверкнула! И снова я не успеваю

Сказать это длинное слово: бессмертье!

1985

* * *

К ним уже не успеть до конца сновиденья,

Я едва различаю высокие крыши.

Закрывая жилища, смывая растенья,

Он ползет от реки, он становится выше

И сквозь этот туман мне уже не пробраться.

Я ломаю лавиною нежных проклятий

Этот мир, эти неисчислимые царства,

Этот космос любимых моих восприятий.

И упругий ручей на стихи Пастернака,

И коня Заболоцкого в дымке тумана,

И поляну Ахматовой, тайные знаки

На фаянсовом небе времен Мандельштама.

И опять, зачарованный чувством сиротства,

Пораженный навязчивой детской мечтою,

Я молю, я ловлю мимолетные сходства

Этих судеб с моей непутевой судьбою.

Впереди все пространство от сосен до песен

Наполняет какое-то тайное братство.

Но сужается круг, он удушлив и тесен.

И сквозь этот туман мне уже не пробраться.

Он ползет от реки, он становится выше.

Закрывает жилища, смывает растенья,

Застилает дорогу и дачные крыши.

К ним уже не успеть до конца сновиденья.

1982

* * *

В полутора метрах под уровнем улиц,

В подвалах, пропахших печною золой,

Когда мы к полуночным строчкам нагнулись,

Нас нет на земле — мы уже под землей.

Вмурованный в дымный, закрученный кокон,

Вращается быт — он убог и бесправен,

Пронзенный лучами из вкопанных окон,

Сквозь щели навеки затворенных ставен.

Друзья постучатся носочком ботинка —

Так пробуют — жив ли? — устав избивать.

«А ну, откупоривайся, сардинка,

Слыхал, потеплело, туды ж твою мать!»

И правда теплее, а мы и не ждали,

А мы и не верили, мы и не знали,

Пока пировали в кромешном подвале,

Пока к нам о стены гроба ударяли.

Как мы преуспели в печальном искусстве —

Под время попасть, под статью и под дуло,

Но мы — оптимисты — из мрачных предчувствий

Пока ни одно еще не обмануло.

Вы видели это, вы помните это:

И холод зимы, и поземку измены,

А мы выходили, прищурясь от света,

Из жизнеубежищ на светлые сцены.

И я не забуду, как нас принимали,

Как вдруг оживали застывшие лица,

И делалось жарко в нетопленом зале,

И нужно идти, а куда расходиться?

Ведь всюду огромные серые залы,

Где говор приглушен, а воздух сгущен,

Где в самом углу за прилизанным малым

Есть двери с табличкою: «Вход воспрещен».

Я знал эти дверцы в подземные царства,

Где, матовой мглою касаясь лица,

Вращаясь, шипят жернова государства,

В мельчайшую пыль превращая сердца.

1986

* * *

Когда в подножье Царского кургана

Высокая упругая трава

Дрожала, словно трубы у органа,

И тучи надо мной, как жернова,

Разламывали солнце неустанно,

И в степь косые сыпались лучи,

Пересыпая ковыли и камни,

Уже казалось, что сама судьба мне

Кричит: «Довольно, хватит — не молчи!

Ты не хотел жить никому в угоду,

Но ты в своей гордыне упустил,

Что, обретая полную свободу,

Становишься игрушкой темных сил.

Ты думаешь, что вышел из борьбы,

А это только длится пораженье.

Ты — зеркало. Послушайся судьбы,

Не надо больше прятать отраженья!»

Да нет же, нет, молчи, судьба, молчи…

Судьба, ты поводырь слепых и слабых,

Ты вся вовне. Певца ведут ключи

Подспудные. А не твои ухабы

И указатели. И путь его пролег

Скорей не по дорогам, а по венам,

Певец — скорей крушенье, чем полет,

Он не трюмо. Певец всегда — арена.

Арена, на которой он умрет.

Ты полагаешь, вечное искусство

Всего-то дел, что отражает чувства?

Оно их непрерывно создает!"

1985

ПИСЬМО В ГОРОД

Л. Г.

Внучка за бабку, а бабка за дедку,

Так и живет круговая порука,

Да ведь иначе не вытянуть репку —

Сын за отца, как и правнук — за внука.

И не дай бог здесь какого зазора —

Сразу урок получаешь жестокий.

Где мне укрыться теперь от позора? —

Мэтр Холуев разбирал мои строки

Что же, спиваясь, бродить по знакомым?

Гнить в Танаисе, куда мы сбежали?

Сколько же можно ссылать себя в Томы?

В Томы, и в Иры, и в Оли, и в Гали?

Что ж — эмигрировать в древние страны?

Прячась за ветхие латы латыни,

Словно Назон, лебезить пред тираном

Или усердно служить, словно Плиний?

Иль, удалившись от дел, как Саллюстий,

В грязном белье Катилины копаться?

Да лучше мне удавиться на люстре,

Лучше листа никогда не касаться!

Речь отпихнуть на потраву шакалам,

Ретироваться привычных затрещин!

Я понимаю, что вас было мало,

Нас еще меньше.

Эти любители делать хинкали

Нас ни о чем уже даже не спросят;

Если в щепоть ваши губы сжимали —

Нам не дадут уже рта открыть вовсе.

Где тот учитель, что не для попойки,

А чтоб однажды сказал без сомнений:

"Леня не мог получить у Вас двойки,

Ну-ка, посмотрим его сочиненье".

Где тот редактор, который, расслабясь,

Мог бы вздохнуть ни к селу, ни к сюжету:

"А у меня нынче, девочки, радость —

Я редактирую книгу поэта".

Вам (а поэтов в пределах Ростова

Встретить других мне удастся едва ли)

Было доверено русское слово,

Было, и вы его не отстояли.

Дело ж не в репке, а в долгой цепочке

Тянущих эту державную репку.

Вас выбивают поодиночке,

Словно у нас из-под ног табуретку.

1985

ВОСПОМИНАНИЯ О СТАРШЕМ БРАТЕ

Он спал тяжело и проснулся лишь перед обедом,

И горло потрогал, когда стал пиджак надевать,

И бабка сказала: "А ну-ка беги за ним следом,

А то на душе неспокойно мне — вдруг он опять…"

Он центр обошел в третий раз и во встречные лица

Глядел напряженно, и было понятно без слов,

Что взглядом своим он все ищет, за что зацепиться,

Но взгляд все скользил, и его все несло и несло.

Когда же он вышел на станцию и, папироску

Спросив у прохожего, жадно ее закурил,

Я больше не выдержал — выбежал из-за киоска

И с криком помчался, и ноги его обхватил.

Он часто дышал и все ждал, когда я успокоюсь,

Дрожащей рукою меня прижимая к груди.

"Ты что разорался?"

"Я думал, ты прыгнешь под поезд".

"Ну что ты, братишка… уже все прошло… ты иди".

1984

* * *

Из Василия Александрийского

Я бродил среди диких скал,

Вдалеке от любимых рож,

Я не то что от них устал,

Просто слишком на них похож.

И глядел на морской прибой,

И молился за них за всех —

Я беседовал сам с собой,

Обращаясь куда-то вверх.

Но в счастливой своей тоске

Не один я бродил, о нет!

За спиною в морском песке

Различал я мельчайший след.

И на каждый ответ немой,

Говоря и ступая в такт,

Собеседник незримый мой

Улыбался: все так, все так.

И упала завеса чар,

И раздался беззвучный гром,

Только истины теплый шар

Окружал нас со всех сторон.

Но недолог был мой улов.

Мир ворвался одним броском.

Лишь одна полоса следов

За спиною в песке морском.

Лишь громадины черных скал,

Лишь канаты седых валов,

Только мира немой оскал

И одна полоса следов.

Безутешен был мой упрек:

Тот, кто должен быть всех нежней,

Почему же ты так жесток

В миг, когда ты всего нужней?

Если все разлетелось в прах,

Если сердца разрушен дом,

И один лишь кромешный страх

В мире странном и нежилом,

О, верни нас в свои сады!

И услышал я в облаках:

"Тише, это мои следы.

Я несу тебя на руках".

1998

* * *

Тебя все чаще поднимают на смех,

и правда, ты теперь совсем жалка.

Но я — ловец, в тебя влюбленный насмерть,

чувствительней любого поплавка.

Я стерегу тебя на этой глади,

предчувствуя твою живую кровь,

не для того, чтоб целовать и гладить.

И это не похоже на любовь.

Я сознаю — ты мне необходима,

не зная сам, зачем и почему,

но главное — чтоб ты не приходила

ни просто, ни по зову моему.

Остерегись, я все успел завесить

незримой паутиною сетей,

и на машинке чутко дремлют десять

паучьих пальцев нежности моей.

1986

* * *

Н. З.

Есть искус, и ты его знаешь, и я говорю:

Не стоит ему поддаваться, ведь может случиться,

Что это ловушка — окно распахнуть февралю,

Когда он в него постучится продрогшею птицей.

Простая уловка, а ты ведь уже не вольна

Душе запретить потаенную слежку и сверку:

Смотри-ка: чуть станет мне плохо — и тотчас она

Закатит глаза и повалится лапками кверху.

Вот странно!

А это не странно, а это — силок.

Подкинутый искус душе — примерять парадигму,

Вот так Анна Павлова долго глядит на цветок

И вдруг произносит "Умрет он — я тоже погибну".

И все, и капкан. Паутина уже напряглась,

И сила слепая незримые тянет тенета:

Меж танцем и цветом налажена прочная связь,

И время цветка направляет пуанты полета.

А если душа потаенна, добра и нежна,

Тем больше найдется охотников смять, поживиться,

Хотя бы — дотронуться, да и самой ей нужна

Зацепка, опора — пусть розовый куст, пусть синица.

Но это приманка: щебечущий пестрый клубок,

В котором и жизни — на месяц. Зачем эфемеры,

Когда иммортели усеяли Юг и Восток?

Есть пляжи любви,

есть приливы надежды,

созвездия веры.

1988

ПОДРУГЕ

Е. А.

Боже мой, как легко с тобой жить!

Так привычно, почти тривиально.

Нам придется кого-то убить,

Чтоб у нас была общая тайна.

1996

СТАРИННЫЙ СОНЕТ

Зажгу свечу и напишу сонет.

Сонет старинный с привкусом разлуки.

И вслух прочту, и растворятся звуки,

Смущавшие свечи высокий свет.

Но в воздухе оставит слабый след

Звук отошедший вдохновенной муки,

Заставившей уста, глаза и руки

Искать меж строк затерянный ответ.

Теперь усну, и помяну добром

Ушедший день. И можно о другом

Подумать, приглашая сновиденья.

И минут дни, и через много лет

Зажгу свечу и напишу сонет

Тот самый, не заметив повторенья.

1978

К ФРАГМЕНТУ СТАТУЭТКИ "ЭРОТ И ПСИХЕЯ"

Годы и войны безжалостно глину крошат

Что остается нам? Только фрагменты, детали…

Но узнаю:

вот Эрот и Психея —

Любовь и Душа

Снова слились в поцелуе и головы вновь потеряли.

1984

СТИХИ, НАПИСАННЫЕ ВО СНЕ

Есть нежеланье жить и есть желанье смерти —

И это вещи разные,

поверьте.

1998

* * *

Здесь русский дух… А русский ли? Едва ли.

Когда огонь в Акрополе потух,

Нам дивное наследство передали —

Дух эллинства, неистребимый дух.

Как верующие с вечной жаждой чуда,

Глазами внутрь — святая простота,

Не там ли жизнь мы прожили, откуда

Для эллина сияла красота?

Не этот ли, знакомый нам до боли,

До головокруженья, до любви,

Родимый запах нам дарило поле,

И лес, и город, выросший вдали.

И в нас вошло за сопричастность эту,

Рожденную в далекой полумгле,

Стремленье неосознанное к свету

И эта тяга вечная к земле.

1983

НАПУТСТВИЕ ТО'МУ, ЧТО УШЕЛ ИЗ ДО'МУ, В НАЗИДАНИЕ ТОМУ', КТО ОСТАЛСЯ В ДОМУ'

Юноша прекрасный

Покидает дом,

А вокруг ужасный

Мир стоит вверх дном.

Юноша прекрасный,

Не пускайся в путь,

Замысел напрасный —

Мир перевернуть.

С юною замашкой

Вздумал глупый Том

Ставить вниз тормашкой

То, что кверху дном.

Это дело глухо,

Лучше не лукавь,

Шлюха будет шлюхой,

Как ее ни ставь,

Пуля будет пулей…

Как там ни крути,

Поджидает дуля

На любом пути.

Все архипелаги,

Словно напоказ,

Поспускали флаги

С рей — да в унитаз.

В этом мире скверном

Ждет тебя одно:

Грязная таверна,

Кислое вино.

Возвратись, упрямый,

К дому, где в слезах

Ждет старушка-мама,

Стоя на ушах.

1984

* * *

Работа, выпивка, семья —

Вот круг, в котором заперт я.

Да и тебе скажу, мой друг,

Не выходи за этот круг.

Вне круга та же кутерьма —

Психушка, КГБ, тюрьма.

1982

ПОРЫВ ВЕТРА

Первый порыв после утренней зорьки

Поднял волну и ударил по травам,

Был он настолько холодным и горьким,

Словно пропах пролетевшим составом.

Словно вослед за архангельским скорым

С Белого моря по белой равнине

Он проструился стальным коридором

Горькою весточкой, ласточкой зимней.

И просочились прозрачным тоннелем

Первые усики будущей вьюги,

Вмиг оплетая стволы и колени

И разметая листву по округе.

Листья кружат, и, наверно, с листвою

Ветер к калитке прибил телеграмму.

Вот я сейчас подниму и открою.

Господи, что же там: бабушка? мама?

1985

* * *

Что же я тогда имел?

Доску я имел и мел.

Что же я нарисовал?

Я нарисовал овал.

Точка, точка, запятая,

Минус, рожица кривая,

Палка, скалка, огуречик,

Вот и вышел человечек.

Человечек-инвалид

Мне печально говорит:

— Что в пустой гуляешь школе,

Снова в детство хочешь, что ли?

1980

ЮВЕНИЛЬНЫЙ РОМАНС

Соавторам: Оле, Гоше, Сереже.

Порвались перепонки на крыльях,

Затупились на клюве клыки,

И уже не хватает усилья

Пролететь вдоль родимой реки.

На гнезде из хвощей и азалий

Я уже не дождусь ледника,

Я хочу, чтобы мне рассказали,

Как навеки застынет река.

Я — последний летающий ящер,

Свистом крыльев будил мезозой,

Я останусь в поре уходящей

Известковой слоистой слезой.

И когда снова речка растает,

Разодрав исторический мох,

Пусть слезу, словно книгу, листает

Птеродактиль грядущих эпох.

Пусть прочтут они, как мы любили,

Как лились наши песни с небес.

О! Великое племя рептилий!

О, наш каменноугольный лес!

Мне мечтать и надеяться поздно,

Но я должен грядущему спеть,

Как случилось рожденному ползать

Над своею эпохой взлететь.

Я — последний летающий ящер,

Свистом крыльев будил мезозой,

И останусь в веках уходящих

Силлурийской горючей слезой.

1989

* * *

Геннадию

Смотри-ка, Геннадий, как все вдруг сложилось удачно!

Ни войн, ни репрессий, и дельта настолько тиха,

Что дух — этот баловень женский, затворник чердачный,

Никто не тревожит на лоне любви и стиха.

Я думаю, будет опять превосходная осень,

Суха и прозрачна, а главное — в меру длинна,

И мы все успеем — мы спросим, потом переспросим,

Запишем, забросим, а все будет длиться она.

Нам времени хватит, чтоб даже в ладу с малодушьем

Семь раз отложить и под зиму случайно решить,

Что век наш — всего лишь отдушина флейты пастушьей,

А наше изгнанье — чтоб дольше могли мы прожить.

Наш город так в лоб, напрямик, так неловко нацелен

И занят безвылазно странной такой ерундой,

Что, как ни крути — мы до слез с тобой снова оценим

Чай с другом, тепло калорифера, женщин с едой.

Потерпим немного в своем ожиданье итога,

Листва облетает, и смысл по углам растасован,

И воздух подернут тончайшей, воздушной тревогой,

И люди, как в бомбоубежище, прячутся в слово.

В природе, как в партии, всюду развал и шатанье,

И все ж не в пример — как достойно сдает рубежи!

Как выстрелы редки, как часты и шумны братанья,

Где душу не просят, а требуют — вынь, положи!

Уже подбирается время витий и наитий,

Где хуже татарина лишь Бондаревский один,

Который готовит нам множество чудных открытий

Весьма ароматных и всеми оцененных вин.

И смысл этой жизни вдруг станет настолько понятен,

Настолько уж ясен, настолько простого ясней,

Что после той пьянки, которую в зиму закатим,

Мы снова, к несчастью, забудем его по весне.

1983

ПИР

Заиграют когда-нибудь легкие флейты!

Люди сложат песни о нашей жизни!

И пространство ляжет в легчайшем дрейфе,

Сквозь века подступая к моей отчизне

Потому что бывают такие годы,

О которых мечтают тысячелетья,

И последующие народы

К губам подносят легкие флейты!

Настоящее сохнет от тихой злости —

Гложет скука все то, что не лижет зависть,

А у нас на пиру есть такие гости,

Что у нас на земле еще не рождались

К нам минувшее протягивает младенцев

Сквозь века, по цепочке, словно снаряды

И они здесь взрываются зрелым смехом,

Улыбаются и садятся рядом

Пусть грядущее может все — то есть,

Все, что казалось волшебными снами,

Но потомки ищут радость и совесть

В старой книге с нашими именами

Ведь у нас на пиру есть такие гости,

Ведь у нас собрались здесь такие люди,

Что увидишь сам, перебрав все кости

Таких не было, и больше уже не будет

Из любой толпы их выловишь взглядом,

Без труда узнаешь в любом встречном,

Если он хоть миг посидел рядом

На пиру, который пребудет вечно

Если ты ловец и надежны снасти —

И тебя не минует светлая сетка,

И исполнится лик твой великим счастьем,

И в ладошку ляжет теплая метка

Пусть широк вход в мир — некуда шире,

Но вход на пир это малая дверца,

И все, что длится на этом пире,

Словно брачная ночь — в глубине сердца!

1987

Стихи Виталия Калашникова, которые почему-то не нравятся Бакшутову, Давыдову и Маше

ПРЕДИСЛОВИЕ

Нет, все-таки есть что-то неисправимо подлое в человеческий натуре. Посмотрите на эта счастливые лица моих друзей с ясно написанным и плохо пропечатанным на них чувством удовлетворения от труда и предчувствием скорого триумфа. Да и тот, кто лежит у них в ногах, еще не знает о своем грядущем коварстве. А ведь всего несколько дней спустя он скачает с дружеского файла не вошедшие в книгу стихотворения и тайно прилепит к готовой, казалось уже, книге этот довесок, этот мешок мусора, эту кучу мраморной крошки, столь старательно отсеченную составителями. А в результате мы снова будем иметь ту необработанную глыбу, которую они с таким трудом разыскали и притащили к себе в мастерскую.

Что за страсть, что за тайные силы двигали им? Бог весть. Характерный пример: увидев, что у подвыпившего и уснувшего за дружеским столом почтенного депутата выпала на колени вставная челюсть, автор аккуратно вставил ее на место, причем не прерывая своего вдохновенного монолога. Откуда эта страсть приводить все к первоначальному состоянию? Нет ответа. Молниеносно возвращаемся к книге.

Так как реставрация в ней отвергнутых составителями стихов не поддается рациональному объяснению (тем более, что автор в основном разделяет вкусы составителей, более того, был бы гораздо жестче в отборе), то нам остается заняться хотя бы их классификацией. Вам, дорогой читатель, предстоит прочесть кучку детских и юношеских произведений, несколько песен, танаисские стихи и много мелочи, среди которой преобладают миниатюры, обращенные скорее к нижним чакрам, нежели к тем зеленым пупырышкам на самых кончиках эманации астрального тела, которые обычно начинают дрожать и медленно вращаться по часовой стрелке при восприятии поэзии. Не имея ничего более сказать, автор все же надеется, что появившаяся так неожиданно (даже для него) интрига скрасит иным несчастным процесс удовлетворения этой странной потребности — читать стихи.

ПОЭТ, РЕДАКТОР И ИЗЮМИНКА

В. Семину

Жила-была изюминка, изюминка в стихах,

Поэт ей домик выстроил в строке о лопухах.

Но старый злой редактор не выносил стихи,

Сказал он: "Нужен трактор в строке про лопухи".

"Позвольте, эта строчка как раз для лопуха,

Для трактора есть поле или ВДНХ".

(А про себя подумал возвышенный поэт:

"Изюминку раздавит твой чертов драндулет").

Но старый злой редактор имел коварный ум,

Ему был нужен трактор, чтоб отобрать изюм.

Недаром ночью темной он изучил стихи

И мыслью вероломной обшарил лопухи.

И в них нашел он домик изюминки моей,

И выхватил он ломик и начал клясться ей:

"Изюминка, родная, зачем тебе поэт?

Ты здесь совсем одна, я искал тебя сто лет.

Тебя я завтра выну из мерзкого стиха,

А в строчку трактор вдвину на место лопуха".

Но кто не видит лунки под старческой губой,

Куда стекают слюнки полоской голубой?

И пусть редактор ломом ей стекла разбивал,

И пальцем загрязненным по стенам ковырял,

Она забилась в угол и плакала всю ночь,

И призывала друга, а друг не мог помочь.

Но утром он ворвался — блистательный поэт,

Надменно разрыдался и очень крикнул: "Нет!"

Тут разразилась битва — чудовищная сечь.

Блистала, словно бритва, отточенная речь.

(Ведь дрались не мечами редактор и поэт,

А дерзкими речами сражались десять лет).

Но вот добил злодея сжигающий глагол,

Злодей воскликнул "Где я?" — и грохнулся об пол.

Но отдал душу богу истерзанный поэт —

Он сил потратил много, когда он крикнул: "Нет!"

Осталась лишь изюминка, изюминка в стихах,

И ржавый трактор в мертвых редакторских руках

И вот за все за это, от женщин до коров,

Навидят все поэтов, а не редакторов.

1812

* * *

Запереться аскетом, теряя при этом

Тьму попоек и дружб, вдохновений и женщин.

Я уже не хочу быть здесь лучшим поэтом

Я хочу быть старейшим.

1996

КЕДР

Л. С., А. Т., В. Б.

На скалистом уступе,

Над морем бескрайней тайги,

У монгольской границы

Кедр настолько прекрасный.

Что кажется слышал шаги

И пришел поучиться.

Он пронзил эту гору —

Веками он пил ее сок

До последней росинки.

Вдоль тропы только камни —

Какой там последний глоток —

Ни цветка, ни травинки…

Ты мне скажешь: анчар,

И судьба его медленный ад,

Он один в этом свете,

Но куда б ни летел над тайгой

Восхищенно завистливый взгляд —

Это все его дети.

1998

* * *

Отчего летит корыто

Из высока терема?

Оттого что понапрасну

Молодость потеряна.

1988

Стихи из школьной тетради

* * *

Люблю цветы —

Их любишь ты.

И тайны книг —

Ты любишь их.

Я все люблю,

Что любишь ты:

Деревья, книги,

Суп, мечты,

Цветы, театр,

Весну, поля,

Деревню, город

И себя.

1971

* * *

И от рождения третьего дня,

В час, когда не было у колыбели

Мамы и папы — они проглядели —

Божия искра попала в меня.

Можете даже сейчас поглядеть:

Искра горит. Она будет гореть.

Только всего, что и есть у меня —

Божия искорка — радость моя.

1972

* * *

На руках у меня тепло,

Что по телу ее текло,

На губах у меня еще

Теплота ее губ и щек,

А глаза до сих пор хранят,

Как глаза у нее горят.

Колокольчик в ушах звенит —

Так она со мной говорит.

И вокруг загустел, как воск,

Чудный запах ее волос.

Рано утром ушла домой,

Но она до сих пор со мной.

1974

* * *

Любимец солнца, я был очень рад

Любить в ответ, но наступил закат…

Люблю тебя, спокойная луна —

Ушедшим солнцем ты освещена.

1975

* * *

Ах, критик, над стихами хмуря лоб,

Что он поймет, в моих стихах закопан,

Ведь снова он глядит сквозь микроскоп

На то, что видно лишь из телескопа.

1974

* * *

Трубку покурю,

Чай попью.

Сейчас январь.

Скоро июнь.

Скоро июнь — лето,

А летом

Я запою —

Стану поэтом.

Поэтому

Вовсе не плачу

Скучной зимою…

Я только пращур,

Станущий мною.

1976

* * *

Полторы недели ждать —

Лучше я повешусь!

В это срок я мог создать

Книгу или крепость.

Мог бы все разрифмовать,

Что зарифмовалось,

Но пришлось сидеть и ждать —

Сердце отлучалось.

1977

ОРДА

Эпопея

Помнится — пошла орда.

Поселенья, города

Звуки топора будили

Братцы, нас поработили.

И тогда сказал один:

"Что ж мы — кильки от сардин?

Русским людям не годится

Бить челом по ягодицам!

На конце любой руки

Можно сделать кулаки!"

Он сознание будил,

Вдруг всех взял и разбудил!

И тогда они поднялись,

Разозлились, размахались

Свирепущие все были —

Просто зверски всех избили!

Турки сдохли, как один,

Словно кильки от сардин.

1976

БЛЮЗ ДЛЯ ГРУППЫ "12 ВОЛЬТ"

Ты вместо диско ставишь сонный блюз,

Мы в тон ему меняем тон беседы,

И я уже не знаю, как уеду,

Хотя и помню, как я тороплюсь.

О, что за мука сердцу моему!

Здесь счастлив, видно, только кот сиамский,

Подобострастно принимая ласки,

Что вряд ли предназначены ему.

Ну, вот и все — часы над головой,

Уже давно мелодии слышнее,

Вот-вот придут родители домой,

Пора. Как мы прощаться не умеем!

Последнюю раскурим мы вдвоем,

И след от губ настолько осязаем,

Что втайне друг от друга точно знаем —

Запретный поцелуй передаем.

1979

СТИХОТВОРЕНИЕ, навеянное Хлебниковым и написанное приятным сентябрьским утром 1976 года в совхозе «Садовый», где автор очутился на трудовой практике, поступив в Ростовский ордена Трудового Красного знамени государственный университет имени Андрея Андреевича Жданова

Накурено в каморе — чад,

Ржа изъела шелк уключин,

В разговоре все молчат,

В тени заживые лучше,

Лучше в сад.

Оплюшели стенова —

Остенанья лока,

Позамшела в жерновах

Лягва и осока.

Рокот, жом, опять же — лягва

Свечеря сверестит в слинь,

Засумшела кореняга

Смачной дланию в мякинь.

Ухрип подорожит погодь

Колченогих костеняк…

Оближи знакомый локоть,

В тити ляг

Мягок, лючен, подородиг

В слюче ржых ковриг пористых,

В желябах из аметиста

Обомонивал вам ноги.

Солный огиб бедер мовных,

Саламандровая зябь,

Гей, инстинктов безусловных

Насточенившая гать!

1976

* * *

Общежитие 4 "А"

Стало вдруг источником добра.

На него гляжу я из окна.

Там живет какая-то Она.

Но живу я в дьявольской борьбе

В общежитии 4 "Б"

1978

* * *

Короли! Не падайте из окон!

Слишком уж возможно при паденье

Повредить свой августейший локон

Или сбить светлейшие колени.

Озирая царские владенья,

Любопытству Вы не поддавайтесь,

Даже если вид на удивленье,

Ради бога, не перехиляйтесь!

А в небе ласточки летают

И все время подстрекают:

— Ах, что за мантия!

— Ах, что за птица!

— Но где гарантия,

Что полетится?

Ах, как было бы красиво —

Мантия на фоне синем!

Нет свободы обалденнее,

Чем свободное падение!

1976

* * *

Жили на свете два серых слона.

Один слон был Он,

Другой слон — Она

Часто, отстав от родимого стада,

Подолгу где-то они пропадали,

Или стояли в молчании рядом,

Чтобы найти их, все долго кричали.

И на опушке они появлялись

И виновато вдвоем улыбались.

Парня (слона) не особо любили,

Но у него были крепкие бивни.

А на нее восхищенно глядели

И потому, как умели — жалели.

Ну, а она ни о чем не жалела,

Ибо блаженной болезнью болела.

И потекло у них все, как по Нилу,

Зажили просто и дружно, и мило,

В неторопливой своей суете,

Думая лишь о еде и дите.

Лишь иногда она вдруг вспоминала,

Как его первый букетик жевала;

Был он из листьев составлен искусно,

Так необычно

и странно,

и вкусно.

1977

* * *

Пытаясь продержаться гордо,

Старался из последних сил,

Но слово изодрало горло,

Пока его произносил.

Но слово об асфальт расшиблось

Птенцом, упавшим из гнезда,

И, не расслышав, ты ошиблась,

А я исправить опоздал

Или, вернее, побоялся,

И все забылось.

Я остался.

1978

ВОСПОМИНАНИЕ О БУДУЩЕМ

Он покинул свою Данию

Для короткого свидания.

Он искал платок в кармане и

Плакал — он уже в Германии.

И не сдерживал слез больше

в Польше.

И вовсю заголосил он:

— Господи, ее Россия!

Долгожданное свидание:

— Здравствуй, вот цветы из Дании.

Вот стихи в большом издании

О страданьях и любви.

Обними.

Расскажи, как ты жила.

— Я, как дурочка, ждала,

Десять лет сидела в кресле

И ждала тебя, а если б

Не приехал — умерла.

В разговоре пролетали дни,

И они остались навсегда одни.

Где-то вспоминала его Дания,

Разложив поля и города,

Словно карты, карты для гадания.

1978

* * *

Когда я помышляю о высоком,

Я становлюсь собою. С высоты

Мне очень хорошо и одиноко

Глядеть на заоконные кусты.

Но вспомню — поливаете цветы

И из окна глядите одиноко.

И эта мысль сбивает с высоты,

Когда я помышляю о высоком.

1976

* * *

Что-то предначертанное в нас

Скрыто, но однажды открывается —

Вам пора в дорогу — пробил час!

"Осторожно! Двери закрываются."

Женщина любимая — женой

Все казалась, а теперь прощается.

Молча все прощает, и за мной

Осторожно двери закрываются.

1978

* * *

Любил он так, что мог наверняка

Всю жизнь отдать служенью чепухе:

Разглядывать на небе облака,

Разглаживать морщинки на руке.

Как милость, ожидать любой приказ,

Как богомаз, хранить в воображенье

Иконопись ее зеленых глаз,

Божественную грацию движений.

О, сколько унижений он познал!

И чувства накопил в себе так много!

Когда его однажды повстречал —

Я почему-то уступил дорогу.

Она ему служила идеалом,

А у меня спала под одеялом.

1978

В ГОСТЯХ У МЭТРА

В углу сидело кресло, а диван

Полулежал, откинувшись на стену,

И, образуя стройную систему,

Стояли книги всех времен и стран.

Закатный луч по комнате плясал,

Тревожа зеркала и позолоту,

Рабочий стол, казалось, сам писал —

Весь вид его изображал работу.

Курила сигарета в хрустале

Задумчиво, не стряхивая пепел,

А на стене старинный пистолет

Куда-то за диван устало метил.

Все вздрогнуло и изменило лик,

Дыханье замерло у кондиционера,

И отлетела пыль от старых книг,

Когда навстречу мне из-за портьеры

Вошел роскошный бархатный халат,

Рукав тянувший для рукопожатья:

"Я вас прочел. Недурно. Очень рад…"

И слез восторга не сумел сдержать я.

1978

* * *

Чтобы что-нибудь понять,

Нужно женщину обнять.

Чтобы что-то написать,

Нужно женщину бросать.

1979

* * *

Как-то раз приключилось со мной:

Проходя вдалеке от дорог,

Заблудился в чащобе лесной

И набрел на один хуторок

Срубы с виду обычны, но там

То ли спят, то ли делают вид

Выйдешь в сени — идут по пятам.

Чиркнешь спичкой — она не горит

1978

ЗЕМЛЯКАМ

Я с вами спокойно расстался,

Поскольку такой вы народ,

Что я среди вас выделялся,

Всегда выделялся (как пот).

Мне лучше пожить где-то с краю

От вашей безмерной красы,

Поймите, я всех отпускаю,

Я вас отпустил (как усы).

Но чтобы от чувств не взорваться

Без южных стаканов и губ,

Мне надобно к вам вырываться,

И я вырываюсь (как зуб).

Своей шевелюрой большою

Спешу к вам на шеи упасть.

Лечу к вам с открытой душою,

Душою открытой (как пасть)

1999

ЦАРЬ НОВОКАЛЕДОНСКИЙ

Однажды вождь, король, монарх, царь Новокаледонский,

Решил напялить, натянуть, надеть колпак японский.

И он помчался, полетел, поехал и понесся,

Пошел, попрыгал, поскакал, погнал, пополз, поплелся,

И потянулся он рукой к своей шкатулке царской

Да как пихнет ее ногой,

Затылком, шеей, головой,

Зубами, пяткой и спиной!

И саблею гусарской!

Потом поддел ее плечом,

Рукою, ломом, кирпичом,

Подъемным краном и ключом,

И пальцем безымянным,

Щекою, локтем и бедром, гранатой, троном и ведром,

Ключицей, грудью и ребром, и ножиком карманным.

И вот — открылась! Отошла!

(Чуть-чуть приподнялась),

Расщелилась, раздраилась

И — бац! — оторвалась!

Перевернулась,

Взорвалась

И отлетела крышка,

И из шкатулки вылез кот, корова, мамонт, кашалот,

Дельфин, гадюка, вертолет, собака, швабра, бегемот

И маленькая мышка.

И стал король своей рукой в своей шкатулке рыться.

Ручищей шарить и шнырять, водить, шуршать, приподнимать,

Исследовать и проверять, вертеться и крутиться.

Ручищами швырять и рвать,

Скрести и ерзать,

Рыть и мять,

Метать, терзать, перебирать, нырять и копошиться.

И вот наткнулся наконец!

Нашел!

Схватил!

Дорвался!

Обнял, нащупал, развернул, увидел, впился, потянул,

Зацапал!

Докопался!

И вытащил он наконец!

Заплакал вождь, запел отец,

Монарх, король и огурец, царь Новокаледонский,

И нахлобучил, натянул, напялил, прикрепил, наткнул,

Надел колпак японский.

1982

* * *

На меня вонючка села,

Повоняла — улетела.

Что мне делать — я не знаю.

Вот сижу теперь — воняю.

1997

СКОРОГОВОРКА

Гризли грызли гризли,

Грызли из-за гризли,

Гризли грызли-грызли,

Грызли и загрызли.

1990

Пять песен

АВИНЬО-ХА-ХА

Квебекская народная песня

1.

Мужичок стучится в дверь —

авиньо-ха-ха, авиньо-ха-ха —

А бабенка говорит!

— Чего ты хочешь? Чего желаешь?

— Ах, я б хотел, мадам, я б так хотел войти.

Бабенка в ответ!

— Так входи же, не робей — муж уехал в Пакистан

Столько мужиков, что входит тут и входит,

столько мужиков, что входило, и — нормально.

2.

Мужичок ввалился в дверь —

авиньо-ха-ха, авиньо-ха-ха —

А бабенка говорит

— Чего ты хочешь? Чего желаешь?

— Ах, я б хотел, мадам, я б так хотел поесть.

Бабенка в ответ.

— Кушай, кушай, не робей — муж уехал в Пакистан.

Столько мужиков, что едят тут и едят,

столько мужиков, что едят, и все нормально

3.

Мужичок все в доме съел —

авиньо-ха-ха, авиньо-ха-ха —

А бабенка говорит:

— Чего ты хочешь? Чего желаешь?

— Ах, я б хотел, мадам, я б так хотел здесь полежать.

Бабенка в ответ.

— Так валяйся, не робей — муж уехал в Пакистан

Столько мужиков, что лежат тут и лежат,

столько мужиков, что лежит, и все нормально.

4.

Належался мужичок —

авиньо-ха-ха, авиньо-ха-ха —

А бабенка говорит:

— Чего ты хочешь? Чего желаешь?

— Ах, я б хотел, мадам, я б вас хотел лобзать.

Бабенка в ответ:

— Так целуй же, не робей — муж уехал в Пакистан.

Столько мужиков, что целует и целует,

столько мужиков, что целует, и — нормально.

5.

Мужичок поцеловал —

авиньо-ха-ха, авиньо-ха-ха —

А бабенка говорит:

— Чего ты хочешь? Чего желаешь?

— Ах, я б хотел, мадам, я б вас хотел… ласкать!

Бабенка в ответ:

— Так ласкай же, не робей — муж уехал в Пакистан!

Столько мужиков, что ласкает и ласкает,

столько мужиков, что ласкает, и — нормально!

6.

Наласкался мужичок —

авиньо-ха-ха, авиньо-ха-ха.

А бабенка говорит:

— Чего ты хочешь? Чего желаешь?

— Ах, я б хотел, мадам, я б так хотел уйти.

Бабенка в ответ.

— Так иди же, не робей — муж уехал в Пакистан.

Столько мужиков, что входит и уходит,

столько мужиков, что свалило, и — нормально —

авиньо-ха-ха

1996

___________

*авиньо-ха-ха — типичное квебекское подражание звуку открывающейся двери

ДВОРОВАЯ ДАЛЬНОБОЙНАЯ

В. Диброву

На отрезке Минск-Борисов, возле поворота,

Одинокий дом стоит — слушай, коль охота:

Есть традиция одна у шестой колонны:

Проезжаешь этот дом — давишь на клаксоны.

Костю Брест подзадержал — трасса никакая,

Парень жал педали в пол, газовал, икая,

Потому что он спешил к Леночке в объятья,

С Дюссельдорфа вез он ей свадебное платье.

Дело трудное — везти груженую фуру,

Его «чайник» обогнал и подрезал сдуру.

В той «шестерке» мог сидеть дед, а может дева,

Костя дал по тормозам, а ведь знал, что делал!

Одинокий дом в ночи возле переезда,

По сугробам алый след тянется к подъезду,

Он стонал и двери скреб из последней силы,

Представляешь, ни одна падла не открыла.

На втором и третьем пьют — ничего не слышат,

На четвертом — у «глазков» — притаились, дышат,

А на первом этаже музыка играет,

Между первым и вторым Костя помирает.

Чтобы людям не забыть совести законы,

На КАМАЗах ставим мы мощные клаксоны.

Проезжая этот дом, сигналим понемножку,

Днем и ночью помнить им ковровую дорожку!

1998

КАЗАЧЬЯ НАРОДНАЯ

Что ли я, да эх, да что ли я,

Да эх, да что ли я и вправду не казак?!

В поле я, да эх, да в поле я,

Да что ли в поле не найду какой кизяк?!

Что ли я, да на приволье я,

Да из какого-никакого кизяка,

Что ли я, да в русском поле я,

Да не слеплю себе другого казака!

1985

ЖЕСТОКИЙ РОМАНС

Цыганского романса слышу звуки —

Теперь мне не укрыться от тоски.

Я снова золочу цыганкам руки,

А время серебрит мои виски.

Спляши, цыганка! Вновь припомню я,

Подняв на счастье ваш тяжелый кубок,

Как прогорела молодость моя

Под занавесом падающих юбок.

Припомню я, как пел и как плясал,

И как со стройной девичьей фигуры

Я распускал тугие пояса.

Словно рулон цветной мануфактуры.

Спляши! Я дам кольцо за красоту,

За то, что я когда-то был моложе,

Хотя б за то, что на цыганку ту

Ты ни лицом, ни станом не похожа.

За то что так мучительно близка,

Готовая опять в меня свалиться,

Такая беспросветная тоска,

Что сквозь нее и плачем не пробиться.

1978

АФГАНСКИЙ НАРОДНО-РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ГИМН

Жила кобыла,

Жила кобыла,

Жила кобыла —

Такие дела!

Эта кобыла

Часто любила,

Много лошадок

Она родила.

Эта кобыла

Честно служила,

Честно служила —

Такие дела!

И командира

Смело носила,

Нежно любила

Свои удила!

Только в Кабуле,

В нашем Кабуле,

В вашем Кабуле

Такие дела!

Жужжают пули,

Жужжают пули,

Жужжают пули,

Сирена выла,

Алла!

В дальнем ауле,

В дальнем ауле,

В дальнем ауле —

Такие дела!

Наши продули,

Ваши продули,

Наши продули —

Душмена взяла —

Алла!

Душмена с тыла

Всех перебила,

Все-все убиты —

Такие дела!

Только кобыла

Била копытом,

Била копытом

И кусала!

Алла!

Как стала пленной,

Очень мгновенно,

Очень мгновенно

Она умерла.

В нашем музее

Славы военном

На видном месте

Ее чучела,

Алла!

1984

ВСТРЕЧА

Оказались за одним столом.

Я сначала думал — обознался.

Боже, неужели это он?

Тот, при ком я и дышать боялся?

Он жует и все глядит куда-то

Неподвижным взглядом мертвеца,

Ощущеньем спущенного ската

Так и веет от его лица.

Ничего от давней той поры

Не осталось в этом человеке.

Разве только — этот взгляд с горы,

Эти приспущенные веки.

1982

* * *

Мне Родина всегда казалась ямой,

В которой бродит одинокий бык

Россию я не называю мамой —

Я с детства знаю, что она мужик.

1977

ДЕЗЕРТИР

Мы повстречали его вечером возле реки,

Он не пытался бежать — мы бы достали его,

Он как-то сразу обмяк и положил автомат.

Я в документы взглянул — ясно, что он убежал.

Мы повернули назад — нужно успеть дотемна;

Он все просил не держать дуло за самой спиной:

"Можешь случайно нажать" — ясно, что он убежал.

В штабе он молча сидел, в руки уткнувши лицо,

Я все кричал: "Почему?", в дело я что-то писал.

Он не сказал ничего — ясно, что он убежал.

Только под самый конец он так устало сказал

"Мальчик, ну что ты кричишь, мальчик, тебе не понять —

Нет у меня ничего — нечего мне защищать.

1981

* * *

Нам идти уже совсем немного,

Летний день — веселый балабол!

Он устало смотрит за дорогой,

Языком катая валидол.

Мы глядим на облака и солнце,

Зная, что в последний раз живем,

А она навстречу нам несется,

И водитель умер за рулем.

1980

* * *

Давно мы первые шаги

Прошли с тобой на этом свете.

Мы думали, что мы враги,

А оказалось — просто дети.

Давай присядем и решим,

В чем мы правы и в чем грешим.

Нельзя расстаться нам врагами

Перед последними шагами.

1982

* * *

Ты на меня шла, как на дзот —

Без жестов и вопросов,

И грудью мне закрыла рот,

Как Александр Матросов.

Что б этот мир не смог пропасть

От злых стихов моих,

Ты сиськой мне заткнула пасть,

И, счастлив, я притих.

1989

* * *

Девка мало весит,

Чем ужасно бесит —

Хочется к груди прижать

И на задницу нажать.

1996

ПОРТРЕТ

Я — девчонка слабая,

потому как баба я.

Но зато уж баба я

Далеко не слабая:

сяду я в своем углу

на иглу.

И сижу в своем угле

на игле.

1985

АГАМЕМНОН — АХИЛЛУ

Слушай, старик, да не брал я твою Бриссеиду,

Город не взят, и до женщин ли мне, предводителю ратей?

Вряд ли богиня воспеть пожелает твой гнев и обиду,

Ибо обиды твоей я не видывал придурковатей.

То, что отнять захочу, защищать-то без толку,

А не беру, так на кой тогда черт тебе бегать?

Благо Афина пока еще держит за холку,

Ну, как отпустит? И что мне тогда с тобой делать?

Тот, кто над жизнью не чувствует скрежет скрижалей,

Тот беззащитней в ней. нежели здесь, на бумаге.

Нет, окунув, тебя все-таки передержали,

Некой болезни кессонной добавив к броне и отваге.

Что ты, как тот сикофант, кагебистишь за мною?

Ясно же — целят в меня и всегда попадают… в реестры.

И без тебя мне довольно забот за стеной крепостною,

Дома ж хватает гадюки моей — Клитемнестры

1989

* * *

Ко мне заезжал то с женой, то с подругой,

Чтоб выпить слегка и слегка поболтать,

Читала подруга в качалке упругой,

Стелила жена гостевую кровать.

Как это умел он в себе совмещать,

И как он живет внутри этого круга,

Я так и не смог разглядеть и понять,

К нему наезжая с женой и подругой.

1984

* * *

В Саргассовом море, в заливе Креста,

Встречалась сардина с сардиной.

И раз в холодину к сардине пристал

Сардин под огромною льдиной.

Недолго в ночи целовались они

В суровом Саргассовом море —

Рыбацкий баркас, потушивший огни,

Сетями их выловил вскоре

И их заковали в проклятую жесть,

Разрезав их на половинки.

Но ужас! У нашей сардины уже

Под сердцем стучала сардинка

И в час, когда мы собрались у стола,

Случилось такое! — Она родила

Я банку открыл и увидел, что в ней

Спрессована в соке томатном

Живая сардинка Бенгальских морей,

И стало мне вдруг неприятно.

Я бросил сардину в граненый стакан —

Я ей умереть не позволю!

Помчался на поезде в Узбекистан,

Поближе к Саргассову морю.

И бросил сардину в морскую волну,

В тугую волну штормовую,

И счастлив был тем, что я спас хоть одну

Невинную душу живую.

1984

* * *

Я ничего не хочу.

Я ни о чем не жалею.

Я, как ракета, лечу

И задним концом пламенею.

1995

* * *

То ли пепсикола перепилась,

То ли кокакола перестоялась,

То ли времен непорочная связь

Вся зафакъюкалась и разорвалась.

В поле ни зяблика, ни ветерка —

Хлопает деточка веками Вия:

— Как называется эта река?

— Вялотекущая шизофрения.

1992

* * *

Мой старший брат Владимир Сологуб,

Сегодня я тебя припомнил снова,

Моя печаль, надежда и основа,

Дымящийся кроваво-красный куб.

Ты понял, что наш самый младший брат

Мне образ совести в подсказку дал, и сразу

Проснулся дух и засыпает разум,

И оживает город Петроград.

Да, именно на Невском, на ветру

Мы приняли последние уроки.

Там назначались юноши в пророки.

О, слезы-сроки — я их не сотру,

О, где найти хрустальный ледоруб,

Чтоб вырубить из льда времен и горя

Тебя, мой брат, Владимир Сологуб,

Замерзший в нижневартовском фольклоре.

1986

* * *

Он слово позабыл, что он хотел сказать.

И я своей никак не вспомню фразы,

Сидим, молчим. Глядишь — ни дать, ни взять:

На дне морском присели водолазы.

1989

МЫСЛИТЕЛЮ

(В соавторстве с С. Дмитровским)

Науки кит, даос, колосс столетий,

куст роз косноязычных под твой бюст —

пусть прорастет сквозь лихо лихолетий

подарок мой.

Роден Дендрон Огюст

P. S.

Столетней завистью зависим,

что мне — творцу — гранита грань,

металлозвон?

Я усадил тебя сюда, чтоб ты домыслил

что я не смог.

Огюст Роден Дендрон

1987

* * *

У земли, наверно, нету рук,

Нету их и не было с рожденья.

Потому Земля все время круг

Делает во время продвиженья.

У земли, наверно, нету ног,

Нет грудей и не было ни разу,

Я, наверно, к ней излишне строг,

Но ведь я люблю ее, заразу.

1987

* * *

Я обращаюсь к алкоголикам:

Не нужно ожидать мессию!

Объединенье Джима с Толиком

Спасет уставшую Россию.

1990

* * *

обнял

прижался

упал

отжался

1994

* * *

За малиновым кустом

Бродит девушка с глистом —

Выбросить куда не знает,

Спрятать под каким листом.

А над Клязьмою-рекой

Ходит парень никакой,

Ищет девушку — пропала —

Сзади спрятанной рукой.

А над ними Бог летит,

Он семью создать желает,

А по сути — он не знает,

Что он, собственно, хотит.

1997

* * *

Чтобы курочку убить,

надо топором владеть.

Чтобы топором владеть,

нужно родину любить.

Чтобы родину любить,

надо брюки расстегнуть.

Чтобы брюки расстегнуть,

нужно в туалет хотеть.

Чтобы в туалет хотеть,

надо очень много жрать.

Чтобы очень много жрать,

нужно курочку убить.

1986

* * *

Я не стал жевать желе —

Я желе жалел.

Я послал желе Леже,

Чтоб Леже жирел.

А Леже желе погладил

По поверхности по гладкой,

А потом в него нагадил

По потребности по гадкой.

1984

* * *

И вот этим "чудакам"

Подарили "Бетакам",

А они весь день снимали,

Как «смеется» таракан.

1995

ИЗ ЯПОНСКОЙ ПОЭЗИИ

Домой возвратился —

Гулять без ножа выхожу.

1991

ПОДРАЖАНИЕ КАТУЛЛУ

От эскимо постоянно хватаю простуду.

Странная вещь происходит:

ненавижу его и… лижу.

1990

ПОЭТУ, ЖАЛУЮЩЕМУСЯ НА ОТСУТСТВИЕ ЖЕНЩИН

Мой хороший, плюнь на все и пой!

И тогда, уверен я, в итоге

Ляжет этот мир перед тобой,

Улыбнется и раздвинет ноги.

1983

ГУБЕРМАНУ, СОБИРАЮЩЕМУ КНИГУ ЭПИТАФИЙ

Зачем гуляет Губерман

Среди крестов и фотографий?

Чтоб возбуждать улыбку дам

Огнем нежданных эпитафий.

1996

ИЗ ТАНАИССКИХ СТИХОВ

* * *

Венок из бессмертников сняв со своей головы бестолковой,

Я возложил на главу танаисской каменной бабы.

Осенью поздней, пройдя мимо бабы, увидел:

Выцвел венок, пролежав под дождями и солнцем,

Были цветы так бледны, как бумага венков похоронных,

Только лишь запах! — крутой, олимпийский, бессмертный —

В ноздри ужалил меня сосновой иглой раздвоенной

1982

* * *

Нелепое созданье — богомол:

Словно кузнечик гусенице в пасть

Засунул голову, а на хвосте его

От винограда косточка прилипла.

Он молится, но вряд ли знает он,

Что молится, а если знает, то

Не знает он, что нет уже богов.

А если знает, то еще, быть может,

Надеется, что некий бог лугов,

Какая-нибудь там лимониада

Жива осталась и еще поможет

Вновь разделить нелепое созданье

На кузнеца,

на гусеницу

И виноградную косточку.

1982

* * *

Корова стоит над раскопом и «му-у» говорит,

Глубокий колодец в раскопе «му-у» отвечает корове,

Собака сидит на цепи и «гав» говорит о корове,

Глубокий колодец в раскопе «гав» повторяет.

Зудит над раскопом комар, словно зуб заболевший,

И стоном тончайшим наполнен глубокий колодец.

И ночью паук заплетает его горловину,

И утром течет белена в это черное ухо,

Туда, где в оброненной амфоре из Гераклеи

Живет ожиданьем печальная девушка Эхо

С бессмертной надеждой, с любовию неразделенной…

Корова стоит над раскопом и «му-у» говорит,

Эхо из амфоры «му-у» отвечает корове.

1982

* * *

В осеннее утро нырну, как в холодную воду,

И буду глядеть, поднимаясь на гребень волны:

Багряным потоком, нащупавшим брешь на свободу,

Течет виноград через край танаисской стены.

Я сделаю шаг и, как будто наткнувшись на камень,

На воздух наткнусь, что, как льдинка, хрупок и чист.

У рва городского я трогаю воздух руками,

Который застывшей слезою накрыл Танаис.

1984

ПЕРЕД ДОЖДЕМ

Не чувство, нет, только зачаток,

Как дождь, что еще назревал..

Я чистил молочный початок,

Как будто перчатку срывал,

И ей протянул. И с шуршаньем

Обрушился первый раскат.

Я знал уже — мы совершаем

Какой-то старинный обряд.

Я думал: "Неужто? За что мне

Опять это поле и свет?"

Смеялась: "Я это запомню:

Кормил кукурузой поэт".

Запомнишь? Ну что же, запомни,

Запомни, попробуй забудь!

И снова не верил: "За что мне?"

И первые капли на грудь.

1983

* * *

Рука, что касалась распластанной глины,

Казалась протяжным струящимся чудом,

И глина вилась золотым серпантином

И вдруг поднималась старинным сосудом.

Канфар восходил, вырастал, и над кругом

Взлетали, как взмах дирижера и мага,

Две плотно сведенных ладони испуга.

Меж ними вилась истонченная влага.

И как мое сердце сейчас замирает,

И как замирало светило на склоне —

Канфар замирает. И вот уже тонут

И тают в тазу две кирпичных ладони.

1985

ИЗ ЦИКЛА "В ЗАЛАХ МУЗЕЯ"

1.

Здесь семь столетий волна омывала высокие стены.

В детях здесь эллинов кровь перемешана с варварской кровью.

Путник, о чем размышляешь, свой эллинский локон поправив,

Глядя со скифским прищуром на древние камни развалин?

2. Некрополь

Как обстоятельно древние в путь провожали последний!

Кони в могиле, еда, украшенья, рабы и оружье…

Вновь о бессмертье души нить доказательств Платона.

Жадно слежу, но, увы! Доказательства эти наивны.

1984

КОСТЮМЫ

1.

Римский сенатор заезжий, одетый в тунику и тогу,

Мерзнущий греческий воин, одетый в хитон и гиматий,

С завистью смотрят на варваров в шапках и кожаных куртках,

Теплых штанах и сапожках, удобных для Скифии мрачной.

2.

Модница утром надела хитон. Привезен из Коринфа.

Пеплос, к ногам ниспадавший широкими волнами складок,

Диплосом плечи укутала, косы покрыла вуалью,

Но и штаны надевает, Скифии климат ругая.

1984

* * *

Неужели надеешься что-то в себе изменить?

Неужели не видишь, что ты ничего не умеешь?

Ты не можешь ни сесть за комбайн и ни встать за станок,

ну, а если и встанешь, то сколько ты выдержишь? месяц?

Только месяц, который забудешь потом навсегда?

Неужели надеешься как-то еще увильнуть?

Да, конечно, легко затеряться среди миллионов,

но ведь ты ничего не умеешь, и этого ты не сумеешь.

Я прошу об одном: ты прислушайся и оглянись,

мне не нужно ответов, ты выслушай только вопросы:

Ты не пишешь уже о пожарах, смертях и крушеньях,

потому что назавтра… ведь правда? Пылает и гибнет?

Ты скрываешь, что слеп, и все годы живешь лишь наощупь?

И ее ты не продал, не отдал, и не потерял

(вдох), а просто не видел давно, и не знаешь, куда она делась,

ты ведь пуст как… ведь верно? В тебе уже долго не ты?

А теперь — только быстро — обычное:

возраст?

число?

день недели?

К твоим женщинам приглядываются цари,

а друзья не доверяют тайн?

1985

ИЗАБЕЛЛА

Я вспомнил сирени тяжелые кисти,

Когда у беседки привстал на носки

И к грозди тянулся сквозь влажные листья

(Мне в мае казалось — еще потянись я

Душою к тебе — мы бы стали близки).

Но с ягод тончайшую пыль отирая,

Лишь воздух в щепотку ловил (а в ушах

Хрустели сирени минувшего мая,

Когда я упругие ветви ломая,

Решился пойти на решительный шаг).

Я встал на перила (я встал на колени),

Средь прутьев беседки (средь сосен и скал),

Как звездочку счастья в букете сирени,

Я лучшую ягоду в грозди искал.

И терпкого сгустка осеннего гула,

Чей свет ненавязчив, а сумрак палящ,

Коснулся рукою

(Она ускользнула,

Оставив в руке свой сиреневый плащ).

1984

АНДРОМАХА

Для какой-то статьи, для примера

Перелистываю Гомера.

Вот в глазах копьеносца Приама,

Безнадежно покорных судьбе,

Отражается шествие к храму,

Но богиня не внемлет мольбе

Вот Парис все решиться не может

Вслед за Гектором выйти к врагам,

Он все ладит и ладит поножи

К так заметно дрожащим ногам.

Вот прощаться идет Андромаха,

Слезы страха стирая с лица,

А ребенок пугается взмаха

Пышной гривы на шлеме отца.

И супругов смутил этот звонкий

Детский плач, и среди беготни

От нелепости страха ребенка,

Поглядев друг на друга, они

Улыбнулись. И боль этой пытки

Просочилась из небытия…

Испугавшийся этой улыбки,

Как ребенок, расплакался я.

Не людское мы племя, а волчье,

Сколько ж можно — война да война?

На куски, на обрубки и в клочья

Страны, судьбы, стихи, времена!

Андромаха! Тебе еще биться

Белой птицей на гребне стены,

И тебе будет вторить зегзица

Сквозь столетия крови и тьмы!

Андромаха! Твой стон еще длится!

Он идет от страны до страны,

Вдоль плетней — от станицы к станице,

По полям — от войны до войны.

Илион разгромили, а толку?

Только горе, куда ни взгляни.

И, поставив Гомера на полку,

Я снимаю "Работы и дни".

1982

* * *

… И обходя свой дом со всех сторон,

промахиваясь, руки разбивая,

он плакал, в ставни гвозди загоняя

так быстро, как во время…

он потом

подумал, как похоже, как похоже;

взял две доски и к двери подошел,

остановился — так нехорошо,

нет, так он не решился подытожить.

Он суетился, ничего не видел —

Она стояла, он ей говорил,

подай мне, принеси — она стояла,

потом пошла, ладонью прикрывая рот;

и он пошел,

и чемодан понес, и если бы не кот,

орущий в чемодане (кот вернулся

и жил один здесь), он бы обернулся.

А так он говорил коту: не ной,

сейчас придем, и примерял иной

путь, на котором он давать

не сможет ни на миг себе покою,

чтоб ничего не помнить и не знать,

без сил под утро падая в кровать

и быстро засыпая,

как землею.

1987

ПИСЬМО МАРИНЕ ПАЛЕЙ

А я был в Крыму. Танаис потихоньку затих — я был там с актрисой в последнее из воскресений: зовут Маргарита (фамилия комкает стих), ну эта, что в «Зеркале» или в "Собаке на сене". Раскопки и степь поменялись нарядом своим: степь желтая с красным, а камни вовсю зеленеют, полно запоздалых гостей, тут сентябрь, а им как будто начхать — пьют чаи, загорают, балдеют. Последние дни! Каждый хочет урвать хоть чуть-чуть, как будто зимой не налюбятся, не насмеются. Все женщины в просьбах, в глазах откровенная жуть — за них я спокоен: они хоть добьют, но добьются. А я распеваю: увольте, увольте меня. Я все это помню! И еду к себе в мастерскую, подруга в Москве на гастролях, а я у огня сижу целый день в одиночестве и сочиняю. Вот вызов пришел — друг опять приглашает в Берлин — поеду зимою, а если Ростов не отпустит, то я не печалюсь особенно, Хоннекер с ним, — опять эмигрирую в Рим — там Вергилий, Саллюстий. Ну, что еще можно… у наших с тобою друзей пока все в порядке — решают стрекозьи проблемы. Обком с перепугу вернул самолеты в музей, ко мне же вернулись обычные мысли и темы. С утра — холодина, не выкупаться, не постирать, а днем в каждой щели торчит запах прели и гнили, дожди зачастили, и время уже разбирать тот домик, который весной для тебя сколотили.

1986

ПАВИАНУ БЕСХВОСТОМУ

М. Кулаковой

Люди плачут, а боги смеются.

Завывает высокий тростник.

Мимо носа проносятся блюдца —

У обочины новый пикник.

И блаженны, проросшие в мир

В те минуты, когда у дороги

Омываются ноги, и боги

Погружаются медленно в пир.

Но, позволь, собеседник ли ты

Или все-таки зрелища зритель?

Утеплитель ты или обитель?

Опылитель ты или цветы?

Значит, вновь аргумент ощипать,

Теплой курицей бить по мордасам…

И тростник, не желающий мяса,

Надрывается плесенью стать.

Но положен предел саранче,

И солярис толпы подубоен,

В этом гаечном горнем ключе

Мы зажаты, как нолик с резьбою.

И не пробуй в иной пантеон,

Не ныряй в куропатку, как в детство,

Там из цели становятся средством,

Там в собаках почил Актеон.

Разве выход — безгрешный штатив?

В колоске коллапсировать ломком?

И не страшно ли, мышь придушив,

С ней играться безмозглым котенком?

Есть прорехи в планиде греха,

И сквозь них прорывается хохот.

Мы нечайны, как кровь или похоть,

Или точка в средине стиха.

1990

* * *

С. И.

Она звонила и сейчас придет.

Мы виделись в одном из сновидений,

я спал… Да, я рассказывал, когда

ты выходил с четвертою когортой,

она стояла впереди других

в сирийском пеплосе

и вдруг, тебя заметив,

пошла вперед, и, что-то говоря,

тебе совала сверток или может

платок какой. Ты руку отстранял

и шприц не брал, но все же взял, засунул

в карман нагрудный, застегнул его

на пуговицу медную с звездой

и обернулся даже, а потом

ты с шагу сбился, видно, потому

еще раз улыбнулся. Напрягись,

ты должен это вспомнить. Постучали?

Сейчас открою.

… ну, открой глаза…

декабрь 1989

* * *

Что мне сказать поколению,

попавшему в некий компьютерный

и акустический плен?

Что мне сказать поколению,

которое уже никогда без запинки

не сможет прочесть слово "челн"?

Что мне сказать поколению,

для которого в слове "Рэмбо"—

только одно ударение?

Что мне сказать поколению,

не знающему ни одного

моего стихотворения?!

1989

ЗОЛОТУ МОИХ ВОСПОМИНАНИЙ — МОИМ ВЛАДИМИРСКИМ НИМФАМ С ЛЮБОВЬЮ

Кто стрекочет перед дверью?

Что за позабытый звон?

Неужели? Я не верю!

Полноте, да это сон!

Это весточка живая

Из другого бытия,

Где, меня не узнавая,

Мечется душа моя.

Повод самых сладких пыток,

Плод палаточной мечты,

Пряный травяной напиток,

Сверхизбыток красоты.

Словно солнце на алмазах,

Этот позабытый миф —

Лето горлиц кареглазых —

Нимф владимирских моих.

Не отдавший предпочтенья

И любивший сразу всех,

Я как высшее ученье

Заучил ваш детский смех.

Ваши дружбы и любови,

Каждый жест и каждый взгляд.

Там, где капли нашей крови

До сих пор еще звенят,

Где от вас уже далече

До сих пор живете вы:

Звезды, расставанья, встречи,

Слезы, волосы и плечи,

Всплески. Шорохи травы.

1988

* * *

В лед вмерзший камыш шелестит и звенит от поземки,

И там, где он вышел дугой к середине протоки,

Я осенью часто казанку привязывал к тонким

Ветвям ивняка, накрывающим омут глубокий.

Возможно ль русалке, чья лепка еще так непрочна,

Чья жизнь, словно мысль, быстротечна, а тело прозрачно,

Здесь выжить и жить, в этой затхлой воде непроточной,

У этой земли, так подолгу холодной и мрачной?

Я помню поклевки, уловы, но также движенье

Воды под рукой, этот взгляд, этот смех беспричинный,

И в памяти образы жизни и воображенья

Настолько смешались, что вряд ли уже различимы

Магнитные линии тела я вижу доныне,

Я помню, как пела, и то, как манила, кивала,

Но я-то ведь знал — ее не было здесь и в помине,

Когда, оттолкнувшись от лодки, она за камыш уплывала

1985

Content

Виталий Калашников
Стихи, которые очень нравятся Бакшутову, Давыдову и Маше

Стихи Виталия Калашникова, которые почему-то не нравятся Бакшутову, Давыдову и Маше