Луис Ривера

Слезы звезд

От автора

Правда ходила по улицам голая. Это не нравилось людям, и никто не пускал ее к себе в дом. Неизвестно, правда, кто от этого больше терял — люди или сама Правда. Но только если людей этот вопрос волновал мало, то Правде такое положение дел не нравилось абсолютно. Однажды, когда грустная Правда бродила, неприкаянная, по улицам, она встретила Притчу, одетую в красивые одежды. Притча спросила Правду:

— Почему ты ходишь по улицам голая и такая грустная?

Правда тяжело вздохнула и сказала:

— Понимаешь, я уже стара и несчастна, поэтому люди удаляются от меня. Плохо от этого и им и мне. Но они этого пока не понимают.

— Не может быть, — сказала Притча, — чтобы люди гнали лишь тебя потому, что ты стара. Я вот тоже вовсе не молода, но чем старше становлюсь, тем больше я интересую людей. Я долго думала об этом и могу тебе сказать точно, в чем здесь дело: просто люди не любят простых, неприкрытых истин. Они предпочитают, чтобы истины были хотя бы чуть-чуть прикрыты. Им нужна загадка и тайна… Давай я тебе одолжу несколько своих красивых платьев, и ты сразу увидишь, как полюбят тебя люди.

Правда послушалась Притчу и надела ее красивые одежды. И произошло чудо — никто больше не гнал ее от своего порога, напротив, ее принимали с радостью и с улыбкой. С тех пор Правда и Притча не расставались ни на минуту.

Мне захотелось начать книгу именно с этой притчи. Так будет проще рассказать, зачем я вообще сел за книгу, которую вы сейчас держите в руках. А объясниться, как мне кажется, нужно. Хотя бы для того, чтобы вы сразу поняли, стоит ли читать дальше, и не тратили попусту свое время.

Притч существует великое множество. Люди действительно стремятся облекать простые по своей сути истины в яркие одежды. Притчи, анекдоты, афоризмы — все это лишь цветастый платок, наброшенный на мудрую мысль.

Но, как известно, любая вещь со временем изнашивается. Краски выцветают, ткань протирается, появляются прорехи… И то, что еще совсем недавно было красивым платьем, сегодня уже всего лишь прохудившаяся тряпка, которая не в состоянии прикрыть наготу.

То же происходит с притчами. Они стареют, ветшают, расползаются по швам. И больше не могут украшать истину. А неприкрытая мудрость нужна мало кому, все захлопывают перед ней дверь.

Поэтому я взялся за эту книгу. Мне захотелось выступить в роли портного и сшить Правде новые одежды. Может быть, тогда она снова станет желанной гостьей…

Вторая часть книги — это история пророка по имени Танцующий. Она частично вошла в мою книгу «К западу от смерти». Но мне показалось, что будет правильным рассказать ее полностью. Не только потому, что я люблю этого странного героя. Но еще и потому, что было бы нечестно по отношению к Танцующему скрывать какие-то эпизоды из его жизни и калечить его учение. Он заслуживает того, чтобы о нем рассказали все без утайки. Надеюсь, что вы не будете держать на меня зла за то, что я повторяюсь. В конце концов, это право автора — писать то, что он считает нужным. Так же как право читателя — не глядя переворачивать страницы.

Кроме того, быть может, история Танцующего — это мое прощание с вами. Мне хочется, чтобы оно было именно таким.

Вот и все, что я хотел сказать вначале…

Луис Ривера

Мехико, 2003 год.

Часть I. Сказки мира

Глава 1. Мир, в котором мы живем

Ночь была темной, как душа закоренелого преступника. Тусклый свет нарождавшейся луны с трудом пробивался сквозь облака, затянувшие небо. Тишину нарушал только шепот ветра в кустах магнолий, да треск цикад. Изредка где-то на окраине города слышался собачий брех.

Теплый влажный воздух был напоен ароматом цветов, к которому примешивался запах дыма, морской соли, пряностей и еще много чего, чем обычно пахнет южный приморский городок.

Город спал. Узкие улочки были пусты. Стены домов и булыжники мостовых медленно остывали после дневного зноя, словно нехотя отдавая накопленное тепло. Окна были темны, лишь в некоторых виднелся слабый огонек масляной лампы. Не всем людям одинаково хорошо спится по ночам. Но все же вздумай кому-нибудь прогуляться в этот час, ему пришлось бы запастись факелом.

Немного светлее было в самом центре города, в кварталах, где жили богачи. Здесь, среди особняков, окруженных высокими стенами, среди фонтанов и небольших уютных скверов с обязательными мраморными статуями и пышными клумбами цветов, нет-нет, да и встречались уличные фонари, от которых, впрочем, было больше чада, чем света.

В одной из стен, окружавшей один из самых роскошных особняков, с тихим скрипом приоткрылась низенькая калитка. Человек, проскользнувший с черного хода на мгновение замер, прислушиваясь к тишине, а потом быстро, но почти бесшумно двинулся вдоль стены. К груди он прижимал какой-то узел, судя по всему, довольно тяжелый. Несмотря на душную ночь, человек был до самых глаз укутан в черный плащ.

Ночной прохожий, стараясь держаться в тени стен, скользил от одного особняка к другому, явно направляясь к западной окраине города. Один раз он чуть не столкнулся с небольшим вооруженным патрулем. В последний момент он успел нырнуть в темную щель между стенами домов, и солдаты прошли мимо, не заметив его. Впрочем, он и сам не смог толком разглядеть их. Лишь услышал тихое бряцание оружия, тяжелые удары подкованных каблуков по булыжникам мостовой, да негромкую речь.

Когда шаги патруля затихли вдали, человек перевел дыхание и отлепился от теплой шершавой стены. Путь был свободен. Человек усмехнулся, и перебросил узел через плечо. В узелке что-то звякнуло.

День выдался на редкость удачным. Утром ему удалось выяснить, что один из первых богачей города устраивает на днях праздник в честь помолвки его дочери. А уже спустя несколько часов, едва минул полдень, он был принят на кухню в дом богача, временным рабочим. Еще бы, большой праздник требует серьезной подготовки. А значит, постоянным слугам самим не справится. Потому-то накануне в дом охотно набирают всякий сброд, готовый трудится за несколько медяков, сытный ужин, да крышу над головой. Кто будет разбираться, кто ты — обыкновенный нищий или вор, желающий проникнуть за высокие стены, чтобы как следует поживиться хозяйским добром?

Ему задали всего несколько формальных вопросов, вроде, как зовут, откуда родом и что умеешь делать. Все его ответы были далеки от правды, как солнце от луны. Но ему быстро выдали некое подобие одеяния постоянных слуг и отправили на кухню.

Если бы управляющий знал, что перед ним стоит, скромно потупив взор, сам Рамо Пройдоха, вор, слухи о котором перебрались даже за море, лишив покоя всех богачей на обоих берегах, его сонные, заплывшие жиром глазки мигом бы увеличились до размеров чайного блюдца.

О Пройдохе ходили легенды, хотя он едва разменял четверть века. Более хитрого изворотливого и ловкого вора не знали на всем побережье. Никакие стены, замки, сторожа не могли служить надежным препятствием, если Рамо решал наведаться в гости к какому-нибудь богатею. Наведаться, разумеется, не для того, чтобы выпить вина и посудачить о видах на урожай. После таких визитов несчастные хозяева в лучшем случае хватались за толстые бока, пытаясь нащупать под складками жира бешено колотящееся сердце, пораженное вестью об утрате шкатулки с драгоценностями, мешочка-другого с полновесными золотыми монетами и тому подобных безделиц. В худшем же случае хозяина дома, в котором побывал Пройдоха, ожидал удар и пышные похороны или чаша с ядом, влекущая за собой похороны победнее, ибо яд принимали как правило те, кого Рамо оставил без всяких средств к существованию.

На него устраивались облавы, его травили, как дикого зверя, но он каждый раз ускользал из западни, не оставив преследователям даже лоскута своей одежды. В шести городах он был приговорен к смертной казни через отрубание головы. В четырех — к отрубанию обеих рук. В трех ему хотели отрубить лишь одну руку. В двух намеревались четвертовать. Еще в одном были готовы принять его на государственную службу в качестве шпиона и лазутчика.

Разумеется, ни один из вариантов самого Рамо Пройдоху не устраивал. Он любил свое ремесло, и не собирался отказываться от своей жизни. Хотя, опять-таки по слухам, награбленного им добра хватило бы, чтобы купить парочку из этих городов. Но это, скорее всего, были пустые сплетни.

Людям всегда кажется, что удачливый вор просто купается в золоте, спрятанном в какой-нибудь пещере. Никто почему-то не задумывается, что один вор, каким бы умелым и удачливым он не был, долго на свободе не пробегает. Всегда нужны осведомители, наводчики, знакомцы, которые могут спрятать его на несколько дней, пока не уляжется суматоха. Всем этим людям вору приходится платить из собственного кармана. И платить не скупясь, потому что от этого зависит не только свобода, но и жизнь. Если ты украл сотню золотых, отдать придется добрую половину, если не хочешь угодить под топор палача.

Впрочем, сам Пройдоха на этот порядок вещей не жаловался. Воровал он не столько потому, что хотел купаться в роскоши, сколько из-за любви к вольной, полной риска и приключений жизни. И того, и другого, и третьего у него было в избытке.

Словно забавляясь, он придумывал все новые и новые способы проникновения в зажиточные дома. Он мог пробраться туда под покровом ночи, как самый настоящий лазутчик. Но черный плащ и прочная веревка — это было слишком скучно и просто для него. Во всяком случае, если хозяин дома был не слишком изобретателен по части ловушек. Пройдоха мог прикинуться слугой, ищущим работу, наемным учителем фехтования или танцев (благо и тем и другим он владел вполне сносно), монахом, нуждающемся в ночлеге, бродячим артистом… Словом, Рамо был в состоянии сыграть любую роль. Причем, сыграть так, что ни у кого не возникало даже тени сомнения в искренности нежданного гостя. Сомнения появлялись позже. Когда гость исчезал не простившись, и вместе с ним исчезала значительная часть накопленного доверчивым хозяином дома богатства.

На этот раз Рамо решил сделаться слугой. Дом он заприметил давно. Но его владелец был так же осторожен, как и богат. Посему превратил свой особняк в неприступную крепость, способную выдержать осаду небольшой армии. Конечно, для того, чтобы помешать Пройдохе, стен и многочисленной охраны было недостаточно. Но вор решил все-таки не искушать судьбу. Тем более обстоятельства сложились так, что грех было ими не воспользоваться.

Поэтому Рамо прибегнул к простому и надежному трюку. Разузнав о предстоящем празднестве, он раздобыл какое-то тряпье, надев которое превратился в самого жалкого нищего в городе. В таком виде рано поутру он явился к дому богача. Там уже собралась приличная очередь желающих заполучить хоть какую-то работенку. Ужом проскользнув между местных забулдыг, калек и простых попрошаек, он вступил в переговоры с управляющим, произведя на того впечатление человека хоть и бедного, но честного и аккуратного, а главное — не жадного. Последнее особенного подействовало на управляющего, который по понятным причинам стремился как можно больше сэкономить на наемных работниках. Сохраненные таким образом деньги он собирался положить в свой карман, а потом потратить по собственному усмотрению. То есть на танцовщиц и петушиные бои. Тем более что первым с каждым годом приходилось платить все больше, а со вторыми попросту катастрофически не везло.

— Так что ты можешь делать? — сурово спросил управляющий.

Его пухлые влажные губы брезгливо скривились, при виде бегающих по изодранной одежде просителя вшей.

— Все, — просто ответил Пройдоха, глядя на носки разношенных до последней степени башмаков и теребя в грязных руках некое подобие шляпы. — Могу дрова носить, могу воду… Даже стряпать могу… Все, что нужно, господин, готов делать… Мне бы только хоть пару монет заработать. Да поесть немного. А то уже третий день крошки хлеба во рту не было.

— Пару монет, говоришь? — управляющий нахмурился.

На самом деле, это было ровно в пять раз меньше, чем его хозяин был готов заплатить. Но сразу соглашаться на условия этого бродяги было несолидно.

— Не многовато ли?.. Впрочем, можешь быть доволен. Хозяин так рад предстоящей помолвке своей дочери, что готов платить и по две монеты таким бродягам и бездельникам, как ты. Хотя, будь моя воля…

Управляющий еще долго рассказывал о том, как могли бы пойти дела, будь его воля, но Пройдоха слушал его с таким почтительным, почти заискивающим видом, что толстяк, наконец, сдался. Даже не подозревая, что уже завтра днем ему придется искать другую работу, он отправил нового временного слугу на кухню и быстро забыл о нем.

Целый день Пройдоха успешно играл роль деревенского простака, которому посчастливилось получить хоть работу в приличном доме. Удавалось ему это легко. Впрочем, как и любая другая роль. Но трудясь в поте лица на кухне, выполняя десятки мелких поручений поваров и даже самого управляющего, Рамо не забывал и о своем деле.

К закату он успел разузнать, где именно хозяин дома хранит драгоценности и деньги. После ужина у него уже был готов план. А когда во всем доме начали гасить свет, вор был уже на полпути к потайной комнате, находящейся сразу за кабинетом хозяина.

Открыть с помощью отмычек пару дверей было делом нескольких минут.

Через полчаса Рамо Пройдоха выскользнул с черного хода на улицу, оставляя за спиной разоренного хозяина, из всех ценностей у которого остался только дом с мебелью, да дочь, коей ждать помолвки теперь придется еще не один год.

Вскоре Пройдоха был близ границы города. Ему удалось пробраться до городской стены незамеченным. Рамо надеялся, что хватятся его не раньше утра. Но когда он подошел к воротам, понял, что просчитался.

Человек, которого он ограбил, был не простым купцом. Он являлся членом городского управления, правой рукой и хорошим другом бургомистра. Словом, одним из тех людей, проблемы которых тут же становятся проблемой целого города.

У ворот суетились стражники с факелами. Небольшие патрули, по два-три человека выходили из казарм и быстро направлялись к центру города. Виднелись даже всадники. Пройдоха понял, что разворошил осиное гнездо. На мгновение у него даже мелькнула мысль бросить мешок с ворованными драгоценностями и уйти из города налегке. Но немного поколебавшись, он все же не стал этого делать. Слишком хорош был улов, чтобы бросать его в сточную канаву.

Крадясь вдоль домов, избегая освещенных мест, ныряя при первой опасности в придорожные канавы и кусты, вор медленно продвигался вдоль стены, окружавшей город, в надежде найти какую-нибудь неохраняемую лазейку. Рамо было не в первой попадать в такой переплет, поэтому он не особенно нервничал. Пройдоха был уверен, что и на этот раз выйдет сухим из воды. Если он сумеет до рассвета выбраться из города, стражникам и ищейкам придется искать ветра в поле. К полудню он будет так далеко, что у блюстителей порядка не останется ни единого шанса…

Надо только выбраться из города. Вор знал, что в любой городской стене, какой бы большой и высокой она ни была, всегда найдется лазейка, через которую можно выйти или войти. Об этом заботились контрабандисты, шулеры, наемные убийцы и воры — все те, кого вряд ли станут встречать у главных ворот с почестями. Власти находили эти тайные ходы, заделывали их или выставляли рядом охрану, но уже на следующий день такой же лаз появлялся на другой стороне стены, и все начиналось сначала.

Пройдоха корил себя за самонадеянность. Ему нужно было потратить день на то, чтобы найти человека, который сможет подробно рассказать, где есть такие «ворота для нежелательных гостей». Но Рамо решил поторопиться. Он рассчитывал, что сумеет ускользнуть из города до того, как поднимется тревога. И вот теперь ему придется неизвестно сколько искать выход. Город, конечно, был не очень большой. Но все равно, на то, чтобы обойти всю стену может понадобиться целая ночь и еще половина завтрашнего дня.

Вор поежился. Оставаться в городе, когда встанет солнце, ему нельзя. Ни в коем случае. Обворованный помощник бургомистра, похоже, взялся за дело всерьез. С каждой минутой, патрули встречались все чаще. К утру стражниками и переодетыми сыщиками будет наводнен весь город.

Пройдоха начал двигаться быстрее. Приходилось рисковать. Теперь он не выбирал места потемнее и не пережидал, пока шаги стражников затихнут вдалеке. Едва патруль скрывался за поворотом, вор выходил из убежища и продолжал свой путь.

Но несмотря на спешку, найти заросшую бурьяном брешь в стене, Рамо удалось только через три часа. До рассвета оставалось не так много времени. Вор понял, что уйти далеко от города он уже не успеет. Но это было уже не так важно. Главное — успеть выбраться за стену. Недалеко от нее, в надежно укрытом месте его ждет оседланный конь. Он сможет отъехать на порядочное расстояние от города. Потом в какой-нибудь роще переждет светлое время суток. А следующей ночью опять пустится в дорогу.

Не теряя ни секунды, Рамо нырнул в низкий туннель, молясь про себя, чтобы он не закончился в конце тупиком. Согнувшись в три погибели, прижимая к груди мешок с драгоценностями, то и дело оступаясь в кромешной темноте и ударяясь об острые края камней, Пройдоха прошел под стеной и выбрался с обратной стороны.

Он вдохнул полной грудью ночной воздух, показавшийся ему воздухом свободы, посмотрел на звезды, чтобы определиться с направлением и быстрым шагом двинулся прочь от города. По его расчетам, вскоре он должен был выйти на дорогу. Бродить в темноте по оврагам и перелескам было сомнительным удовольствием. Еще не хватало сломать себе ногу…

Но приблизившись к дороге, Рамо понял, что радовался раньше времени. Тут и там виднелись факелы конных разъездов. Пешие стражники прочесывали близлежащие рощи и кусты. Слышался лай собак и голоса людей.

Вор покачал головой. Сегодня он ограбил не того, кого следует. Этот человек оказался крепким орешком, который не собирался так просто сдаваться. Видимо, его вовсе не устраивало то, что помолвка дочери расстроится.

О том, чтобы отправиться за лошадью, не могло быть и речи. Скакать придется по дороге, а там народу было почти как на базарной площади. Ему не дадут проехать и мили. Выход один — пробираться вдоль дороги пешком, стараясь держаться поближе к лесу.

Он так и сделал. Из-за облаков выглянул серп луны, освещая заросли лисохвоста. Идти стало легче. Но и намного опаснее. Приходилось чуть ли не через каждые сто шагов падать на землю и замирать, прислушиваясь с колотящимся сердцем к шагам стражников. Хотя больше всего Рамо волновали собаки. Стоит хотя бы одной из них почуять его, утро он встретит в тюремной камере. Но, к счастью, псов сбивали с толку сами стражники, снующие туда-сюда и перебивая запах вора.

Пройдоха продвигался на восток. Ему по-прежнему удавалось оставаться незамеченным. Наконец, пешие патрули и конные разъезды стали встречаться все реже и реже, и вскоре остались позади. Небо на востоке оставалось темным. Рамо подумал, что ему все-таки удастся отойти достаточно далеко от города к тому времени, когда небо начнет светлеть.

Он повеселел. Уже в который раз он оставил с носом этих дураков! Теперь к его подвигам добавился еще один. Впрочем, все было не так уж и сложно. Бывали случаи и потруднее. Вспомнить хотя бы то, как ему пришлось просидеть сутки в выгребной яме уборной одного князя, дыша через тонкую трубочку. Тогда он думал, что у него нет ни единого шанса уцелеть. Но у охранников не хватило ума проверить это место. Никому не пришло в голову, что человек способен скрываться здесь. Пройдоху передернуло, когда он вспомнил, сколько воды пришлось вылить на себя, чтобы отмыться. И все равно, запах нечистот преследовал его не одну неделю.

Или та погоня на горной дороге. Тогда все зависело от коня. Оступись тот хотя бы раз — и Рамо пришлось бы соскребать с острых камней, усеивающих дно глубокого ущелья. Однако он смог уцелеть и тогда. Правда, удалось ему это с трудом. Тогда он был на волосок от смерти.

Так что сегодняшняя кража прошла почти гладко по сравнению с тем, что бывало. Но Пройдоха даже не думал расслабляться. Он прекрасно знал, что дело еще не закончено. Ему запросто мог встретиться какой-нибудь особенно рьяный патруль. Он мог не заметить в темноте яму и сломать ногу. Он мог… Возможностей оказаться сегодня ночью в тюрьме было множество. В относительной безопасности он будет только к завтрашнему вечеру. Пока же нужно держать ухо востро. И ни на секунду не забывать об опасности.

Рамо шел быстро. Настолько быстро, насколько позволяла чернильная темнота, разлившаяся вокруг. Как известно, самое темное время — перед рассветом. Когда луна скрывалась за облаками, Пройдоха не мог видеть даже своих ног. Не говоря уж о дороге. Но замедлять шаги он не хотел. Сейчас его спасение в скорости. Оставить к рассвету между собой и преследователями как можно больше миль — вот главная задача. Все остальное — мелочи. Вор надеялся на свою счастливую звезду, которая уже не раз выручала его.

Он почти бежал. Похоже, действительно все стражники остались далеко позади. Путь свободен. Рамо начал тихонько насвистывать себе под нос какую-то песенку.

Дорога уходила все дальше и дальше. Перестали попадаться фермерские усадьбы и возделанные поля. Вор шел совершенно один по освященной тусклой лунной дороге в полнейшем одиночестве. И когда он уже было решил, что окончательно оторвался от преследователей, за очередным поворотом вдруг возник всадник. Рамо едва не налетел на него, выскочив из-за поворота. В этот момент луна опять скрылась за тучами.

Всадник и конь под ним были совершенно неподвижны, будто не слышали шагов человека и его веселого свиста.

Рамо едва не вскрикнул, но тут же зажал ладонью рот. Он стоял прямо посреди дороги, открытый взору стражника, и не мог пошевелиться. Сердце гулко билось в груди, от неожиданности вор чуть не выронил свой мешок. Бежать было поздно. Кем бы ни был этот всадник, он не мог не заметить подозрительного путника.

Пройдоха почувствовал, как между лопаток пробежала струйка пота.

Через мгновение оцепенение прошло. Рамо метнулся в придорожные заросли, и побежал, не разбирая дороги, ожидая, что вот-вот за спиной послышится окрик и дробный стук копыт.

Впервые за всю жизнь Рамо было страшно. Не то чтобы он испугался простого стражника… Нет. Дело было как раз в том, что этот всадник показался Пройдохе вовсе не обыкновенным солдатом. Было в его фигуре что-то пугающее, что-то жуткое. Может быть, все дело в каких-то странных доспехах, непохожих на те, что носили солдаты этого города. Да что там солдаты! Рамо вообще нигде не видел подобных лат. Впечатление было такое, что человек отрастил себе три дополнительных руки…

Рамо с треском ломился сквозь кусты, не замечая, как жесткие ветви хлещут его по лицу. Сердце было готово выпрыгнуть из груди, в горле застрял крик.

*****

Свидание было назначено на час козодоя. Поздно. Слишком поздно… Но нужно было соблюдать осторожность. Отец Марии страдал бессонницей и потому укладывался в постель далеко за полночь. Если он услышит, как его дочь выходит из дома, ей несдобровать. Вернее им обоим несдобровать.

Рауль поежился, представив, что с ним может сделать такой человек как Михелес. Самое меньшее, он сделает так, что ему придется уехать из города. И навсегда потерять Марию. Это в лучшем случае. О худшем не хотелось даже думать.

Нет, лучше не рисковать. Да и что может грозить девушке ночью в этом городе? Разве что какая-нибудь сальная шуточка встречного патруля. Город охранялся надежно. Губернатор, сам старый вояка, держал в страхе весь городской сброд. С его приходом количество солдат на улицах увеличилось раз в пять. И это были не какие-то зеленые новобранцы из крестьян или наемники, единственным смыслом жизни которых было мародерство. Отборные, закаленные в боях ветераны, получающие такое жалование, что им мог позавидовать иной купец.

За Марию можно не волноваться. Даже за городом постоянно встречались конные разъезды. Ее отец — куда опаснее, чем ночная дорога в полях.

Рауль распахнул окно.

Ночь была темной, как душа закоренелого преступника. Тусклый свет нарождавшейся луны с трудом пробивался сквозь облака, затянувшие небо. Тишину нарушал только шепот ветра в кустах магнолий, да треск цикад. Изредка где-то на окраине города слышался собачий брех.

Часов у юноши не было, но он и без них знал, что совсем скоро надо будет выходить. До развилки дорог путь не слишком близкий. Хоть он и жил в бедном квартале, на самой окраине города, идти все равно не меньше получаса.

Рауль снова подумал, что Мария выбрала для встречи странное место. Впрочем, понять ее было можно. Если их увидят вдвоем… Хоть город и спит по ночам, всегда найдется какой-нибудь не в меру любопытный полуночник. А уж стоит ему обмолвится о том, что он видел, к вечеру об этом будет знать весь город.

Как ни крути, а Мария во всем права. И все же, неужели им так и придется скрываться от всех? Почему они не могут быть вместе?

— Потому что ты бедный сапожник, а она дочь богатого оружейника, вот, почему, — сказал он себе под нос.

История старая, как мир. Но это слабое утешение. От осознания того, что не ты первый и не ты последний, легче не становится.

Юноша окинул взглядом комнатушку, которая служила ему и гостиной, и спальней, и мастерской. Пока он был один, его мало заботила старая, разваливающаяся мебель и щели в стенах, в некоторые из которых можно было просунуть палец. Конечно, он мечтал разбогатеть. Но эта мечта была сродни желанию летать, подобно птицам. То есть чем-то красивым, приятным, но бесконечно далеким и недостижимым. Приятно было после трудового дня, разогнуть затекшую спину, вымыть исколотые сапожной иглой руки, приготовить себе нехитрый ужин, вроде вареной чечевицы и, поев, лечь на узкую скрипучую кровать и погрузиться в мир грез. А наутро начать все сначала, прекрасно понимая, что небольшая лачуга и сапожный нож — это и есть все его богатство, и что вряд ли что-нибудь уже изменится в его жизни.

Несмотря на молодость Рауль был не из тех, кто серьезно относится к своим воздушным замкам. Мечты мечтами, а жизнь жизнью… И нечего ждать чудес. Их просто не бывает. Так учил его отец, всю свою жизнь тачавший сапоги от зари до зари. И Рауль ему верил. Во всяком случае, до того момента, пока не встретил Марию.

Эта встреча была самым настоящим чудом. По крайней мере, Рауль, думал именно так. Случайная встреча на базаре, куда Рауль пришел в один прекрасный день за выделанной кожей, а Мария — за благовониями очень быстро переросла в пылкое чувство. Которое, впрочем, принесло огорчений не меньше, чем радости обоим.

Стоило отцу девушки узнать, с кем она проводит каждый свободный час — он впал в такую ярость слуги попрятались кто куда, лишь бы не попасть под горячую руку, в которой к тому же был новенький меч, только-только вышедший из-под молота оружейника. Мехелис рвал и метал целый день, а потом посадил дочь под домашний арест. Рауль тогда всю неделю крутился рядом с домом оружейника, ежечасно рискуя головой. Об опасности он не думал. Ему хотелось во что бы то ни стало увидеть девушку.

Если бы он знал тогда, что это только начало и дальше дело пойдет еще хуже, кто знает, может быть и отступился бы от Марии, чтобы не портить ей жизнь. Но он был уверен, что со дня на день отец образумится и смирится с выбором дочери. Поэтому каждое утро приходил к дому оружейника и слонялся по близлежащим улочкам, снова и снова возвращаясь к крепким дубовым воротам, за которыми томилась Мария.

С тех пор прошло полгода. Михелес больше не сажал дочь под замок, но каждый раз, когда упоминалось имя Рауля, бледнел от ярости. Встречаться им приходилось либо по ночам, либо урывками днем, когда у Марии находился благовидный предлог, чтобы выйти в город. Но и днем и ночью они выбирали самые безлюдные места, что кто-нибудь не увидел их вместе. Потому что каждый раз, когда старый оружейник прознавал об очередном свидании, Марию ждало недельное заточение.

Рауль выглянул на улицу. В облаках мелькнула луна. Еще час до выхода. Рауль не раздеваясь прилег на кровать. И в сотый раз задал себе вопрос, как же быть дальше. Лучше всего было бы разбогатеть. Но как? Что может сделать он, простой сапожник? Он и так трудился, не поднимая головы. Вставал с первым лучом солнца и ложился, когда луна поднималась до высшей точки на небосклоне. И единственное, чего добился — спина стала болеть сильнее, а руки загрубели от мозолей так, что кожа на них стала тверже, чем подметка сапога.

Податься в купцы? Чем он будет торговать? Чтобы что-то продать, нужно сначала это что-то купить, а денег едва хватает на еду да нехитрые подарки Марии. Пойти в солдаты? Это значит разлучиться с Марией. И, может быть, навсегда… Ограбить кого-нибудь? Нет, он не хотел пятнать честное имя. Мария первая бы порвала с ним.

Рауль вздохнул и повернулся на другой бок. Нет, о богатстве нечего и мечтать.

Тогда что? Сбежать вместе с любимой? О, старый оружейник поднимет весь город, чтобы отыскать свою дочь. Им придется скрываться не один год, пока старик не умрет. А что это за жизнь в бегах? Будут ли они счастливы…

Это тоже никуда не годится. Тогда что? Что?

Мария сказала, что у нее есть какой-то план. Может быть, она расскажет о нем сегодня?

Поворочавшись еще какое-то время, Рауль понял, что ничего толкового все равно не придумает. Остается только ждать, что что-то изменится само собой. Придя к такому малоутешительному выводу, он встал с постели.

Пора было собираться. Юноша накинул старый, весь в заплатах плащ, надел такую же жалкую шляпу и вышел на улицу. Теплый влажный воздух был напоен ароматом цветов, к которому примешивался запах дыма, морской соли, пряностей и еще много чего, чем обычно пахнет южный приморский городок.

Рауль надвинул шляпу поглубже на глаза и зашагал к выходу из города. У него была пара монет, чтобы заплатить стражникам. Без платы его не выпустят за стену. И уж тем более не впустят, если он вернется до рассвета.

В нескольких кварталах от въездных ворот Рауль вдруг заметил, что стражников гораздо больше, чем обычно. Патрули с факелами встречались тут и там. Похоже, они кого-то искали. Один раз его остановили. К счастью, старшим патруля был сержант, который постоянно чинил сапоги у Рауля. Он сразу узнал сапожника.

— Что ты делаешь здесь в такое время, — спросил седой ветеран, подозрительно глядя на юношу.

— Не спится, — сказал Рауль первое, что пришло в голову. — Очень жаркая ночь.

— Поэтому ты надел плащ и шляпу?

Юноша опустил голову.

— Ладно, это не мое дело, — сказал солдат. — Но должен тебя предупредить. Мы тут ловим одного удальца, который обчистил дом… неважно чей дом. Тебе повезло, что я тебя знаю. Иначе ты уже сидел бы в камере. Мой тебе совет — возвращайся домой и не показывай носа до рассвета. Если попадешься другому патрулю — так легко не отделаешься. Понял?

— Но… Мне очень нужно выйти из города!

— Нет, приятель. Боюсь, сегодня у тебя это вряд ли получится. Те, кто стоит на воротах получили приказ задерживать всех, кто попытается выйти за стену. Лучше поворачивай. Если не хочешь провести несколько дней за решеткой.

Раулю не оставалось ничего другого, как кивнуть.

Он сделал вид, что возвращается, но едва патруль скрылся за углом, юноша снова направился в сторону крепостной стены. Возможности как-то предупредить Марию у него не было. Если только перехватить ее на подходе к воротам… Но кто знает, по какой улице она пойдет? А стоять перед самыми воротами у Рауля не было никакого желания. Разве докажешь этим воякам, что он никого не грабил. Схватят, бросят в камеру и ему останется лишь надеяться, что, в конце концов, поймают настоящего вора. Если этого не случится, никто не даст и ломаного гроша за его голову. Губернатор был скор на расправу.

Оставалось одно — как-то проскользнуть мимо стражников или перелезть через стену. И то и другое сделать так же непросто, как сшить сапоги для муравья. За пару кварталов до крепостных ворот Рауль спрятался в тень и задумался.

Как же не вовремя этот вор затеял кражу! Что стоило ему подождать несколько часов. А лучше — целую ночь. Ведь мог бы украсть и завтра ночью. Вот невезение…

Решение пришло неожиданно. В детстве они с мальчишками часто играли у стены. Люди редко подходили так близко к черте города. И мальчишкам здесь было полное раздолье. Несколько раз они натыкались на замаскированные кустами бреши в стене, через которые можно было выбраться наружу. Наверняка за годы мало что изменилось. Рауль хорошо знал, что нет ничего более постоянного, чем тайные ходы.

Не мешкая, он пошел вдоль стены, стараясь ступать как можно тише. Судя по всему патрули тоже знали об этих лазейках. Несколько раз ему приходилось падать на землю и замирать, пропуская мимо себя озлобленных солдат. Вместо того чтобы спокойно спать в караулке или казарме, им приходилось стаптывать казенные сапоги в погоне за призраком.

Рауль посмотрел на выглянувшую из-за облаков луну. Он уже опаздывал. Мария наверняка ждет его на развилке дорог. Ждет и не может понять, куда он подевался. А что, если она не дождется его и уйдет? Потом сложно будет объяснить, почему он не пришел на свидание.

Юноша, махнув рукой на осторожность, прибавил шагу. Наконец, когда он уже почти отчаялся, лаз нашелся. Рауль быстро нырнул в пахнущую землей и отсыревшими камнями дыру. Если с той стороны стоит охрана — ему не поздоровится. В городе еще можно было бы как-то договориться. Но как объяснить, зачем он выбрался из города ночью через тайный ход? Вряд ли солдаты поверят в историю о свидании…

Но отступать было нельзя. Он должен увидеться с Марией.

Ему повезло. С той стороны стены его никто не ждал. Путь был свободен. Теперь нужно было не попасться конным разъездам. Это было не так уж и сложно. Придорожные кусты, небольшие рощицы — все это позволило Раулю дойти до развилки незамеченным.

Чем ближе он был к месту свидания, тем сильнее было его желание увидеть Марию. Последнее время им так редко удавалось бывать вместе. Он по-настоящему жил только в те моменты, когда чувствовал девушку в своих объятиях. Все остальное время он жил воспоминаниями об этих мгновениях и надеждой на новую встречу. Не так уж и много, к сожалению.

Рауль не задумываясь бы отдал все, что у него есть за то, чтобы видеть любимую каждый день. Вместе встречать рассветы и провожать закаты, не опасаясь, что рядом вдруг окажется ее отец с искаженным от ярости лицом. Правда, отдать за это он мог не много. Все, что он имел — скромная лачуга с грубой мебелью. Да еще несколько монет, скопленных им за последние несколько месяцев.

Однажды он решил откладывать деньги, чтобы со временем увезти Марию из города и вместе с ней начать новую жизнь. Он отказался от обедов, справедливо рассудив, что обед вполне можно заменить сном. На завтрак был кусок ячменной лепешки с водой. На ужин — брюква или мелкая рыбешка, на которую и голодный кот посмотрел бы с презрением. Он сам латал одежду, запретив себе покупать новые вещи до тех пор, пока на старые еще можно было ставить заплаты. Он экономил на всем. Но, несмотря на все его усилия, скопить удалось сумму недостаточную даже для покупки хорошего плаща.

Тогда Рауль понял, что накопить денег бедняку все равно, что укрываться ночью носовым платком. Занятие бесполезное. Но все равно он продолжал с необъяснимым упорством откладывать каждый лишний грош. Хотя, каждый раз ему приходилось напоминать себе, что этот грош лишний. Да что там напоминать — убеждать себя.

За этими невеселыми мыслями юноша не заметил, как прошел половину пути до развилки. Вот-вот дорога должна была повернуть, потом спустится с холма в низину, сделать еще один поворот — и он у цели. Юноша в нетерпении прибавил шагу. Всадники больше не встречались. Поэтому он, едва дорога пошла под уклон, побежал. Мария ждет его уже не менее получаса. Надо же было вору затеять переполох именно сегодня…

Наконец, до развилки осталось не больше сотни шагов. Юноша замедлил бег. Сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Снова в просвете между облаками показался серп луны. Рауль до рези в глазах всматривался во мрак. Ему показалось, что он видит Марию. Да, конечно, это она. Стоит на обочине дороги, опустив голову. Ему показалась странной ее абсолютная неподвижность. Обычно она шагала взад-вперед, если приходила на свидание раньше него. Ей было трудно стоять спокойно на одном месте. Она даже сидеть не могла больше пяти минут, все время порывалась подняться и заняться каким-нибудь делом или хотя бы просто пройтись.

А здесь ни единого движения. Лишь чуть колышутся рукава одежд.

— Мария, — тихо окликнул Рауль.

Но девушка по-прежнему стояла, опустив голову. Юноша почувствовал неладное. Он зашагал быстрее. Откуда ни возьмись налетел ветер. И тут, девушка, словно очнувшись от глубокого сна, вскинула голову и сделала шаг в сторону.

Облако набежало на луну. Стало абсолютно темно. Глаза не смогли быстро привыкнуть к темноте. Раулю пришлось даже остановиться на несколько секунд. Наконец, он снова начал различать силуэты кустов.

Рауль направился к тому месту, где стояла Мария. Теперь ее было почти не видно. Просто темнота там была еще темнее, еще непрогляднее.

И лишь подойдя вплотную к этому чернильному пятну, Рауль увидел, что перед ним стоит только куст. Девушка куда-то исчезла.

— Мария! — снова позвал Рауль.

Он не был против игры в прятки. Только не глухой ночью, на развилке дорог, окруженной со всех сторон кустами и оврагами. Совершенно непонятно, что взбрело ей в голову. Какие игры? Зачем?

— Мария, выходи… Сейчас не время шутить, — сказал юноша в ночь.

Ему показалось, что откуда-то со стороны послышался тихий девичий смех. Он пошел в том направлении, но очень скоро наткнулся на непроходимую стену можжевельника.

— Мария, пожалуйста, прекрати…

На этот раз ему ответил лишь ветер в ветвях кустов. Рауль вернулся на развилку.

Куда же она могла подеваться? Впрочем, в такой темноте спрятаться было куда как просто. Вот только зачем? Рауль нерешительно потоптался на месте.

Он видел, как она стояла рядом с дорогой. Он это видел точно. Ее силуэт он не спутал бы ни с чем. Сколько раз он видел его, когда приходил на ночные свидания… Потом она шагнула в сторону. Шагнула, когда услышала его оклик. Сомнений нет, решила его подразнить. На нее это было непохоже. Она прекрасно знала, что у них не так много времени, чтобы тратить его на беготню по кустам.

Рауль почувствовал досаду. Ну почему сегодня такая неудачная ночь. Сначала этот вор, переполошивший стороже. Теперь игры Марии. Хорошее свидание, нечего сказать.

— Мария, ну хватит, я тебя очень прошу, — взмолился он, в надежде, что вот-вот послышатся ее шаги.

Но вместо них снова раздался тихий смех. В другой стороне… Рауль послушно побрел на звук. Несколько раз он чуть не растянулся. Повсюду из земли торчали корни, везде валялись камни и сучки, на каждом шагу попадались ямы, заполненные водой. Недавно прошли дожди, превратив сухую обычно низину в некое подобие болота.

— Ты где? — позвал Рауль.

Он не решался кричать громко. Его запросто мог услышать какой-нибудь заблудший или особенно рьяный конный разъезд. Да и мало ли кто мог оказаться в этой глуши ночью? Может быть, тот самый вор, которого ловят… Вдруг он где-то поблизости и собирается напасть на одинокого путника, чтобы увеличить свою добычу.

Рауль не был трусом. Но какому городскому жителю не станет жутковато ночью, вдали от города. Особенно если где-то совсем рядом прячется человек не очень-то желающий добра…

— Мария!

Смех раздался далеко впереди. Он словно специально уводил юношу все дальше и дальше от дороги. Смех был едва слышен, призрачен… Рауль даже усомнился на мгновение, действительно он слышит его, или это просто игра воображения.

Тем не менее, он продолжал упрямо идти вперед, на ходу придумывая все, что скажет Марии, когда догонит ее. Вскоре кусты закончились. Им на смену пришли молодые деревца. Рауль понял, что он вошел в лес.

*****

Ночь была темной, как душа закоренелого преступника. Тусклый свет нарождавшейся луны с трудом пробивался сквозь облака, затянувшие небо. Тишину нарушал только шепот ветра в кустах магнолий, да треск цикад. Изредка где-то на окраине города слышался собачий брех.

Теплый влажный воздух был напоен ароматом цветов, к которому примешивался запах дыма, морской соли, пряностей и еще много чего, чем обычно пахнет южный приморский городок.

Город спал. Узкие улочки были пусты. Стены домов и булыжники мостовых медленно остывали после дневного зноя, словно нехотя отдавая накопленное тепло. Окна были темны, лишь в некоторых виднелся слабый огонек масляной лампы. Не всем людям одинаково хорошо спится по ночам. Но все же вздумай кому-нибудь прогуляться в этот час, ему пришлось бы запастись факелом.

Однако мальчик, который крался вдоль стен домов, прекрасно обходился без огня. Ему все говорили, что зрение у него, как у кошки. И были недалеки от истины. В темноте он ориентировался прекрасно. И дело было даже не в остром зрении. Он мог бы пройти весь город с севера на юг и с завязанными глазами. Кошачье чутье, так было бы вернее. Мальчик шел подчиняясь шестому чувству, которое обычно обострено у детей, но постепенно, с возрастом исчезает. Точнее, исчезает не само это чувство, а привычка доверять ему.

Мальчику было десять лет, и он был еще в том возрасте, когда чувствам доверяешь куда больше, чем разуму. Поэтому он тихо шел по ночным темным улицам, безошибочно сворачивая в совсем уж узенькие проулки, скорее щели, легко обходя кучи мусора и выбоины в булыжных мостовых. Он не задумывался о том, куда поворачивать и куда ставить ногу. Тело делало все само.

Голова же мальчика была занята другим. Он думал о том, что больше никогда не вернется домой. Никогда. Даже близко не подойдет. Если только его не поймают и вернут силой. Хватит с него побоев. Хватит с него грубостей отца и издевательств старшего брата. Он терпел и так слишком долго. Но теперь — все. Больше никто не посмеет ударить его. Или как-нибудь обозвать.

Мальчика звали Лорко. И в свои десять лет он успел натерпеться столько, что иному хватило бы и на всю жизнь. Его отец, кожевенник Марко, сживший со свету двух жен, и ни во что не ставящий самого черта, превратил жизнь своего младшего сына в настоящий ад, как только загнал в гроб его мать. Старшим сыновьям повезло больше. Они успели вырасти до того, как у их отца помутился рассудок. Самый старший из них к этому времени покинул отчий дом. Средний был уже настолько похож на собственного отца, что тот предпочитал не связываться со своей копией. Неизвестно, кто бы одержал верх…

А вот Лорко был прекрасным объектом для вымещения злости и обиды на собственную жизнь. Дни, когда он отделывался парой подзатыльников, были для мальчишки настоящим праздником. Обычно дело заканчивалось синяками и кровоподтеками, которые не проходили неделями.

Лорко вытер злые слезы. Вчера ему досталось особенно. Отец напился и вошел в раж. Мальчику казалось, что избиение никогда не закончится. Левая нога до сих пор болела так, что он старался не ступать на нее. Даже дышать было больно. Лорко подумал, что ребро, скорее всего сломано… И все это из-за того, что он недостаточно быстро прибежал на зов отца. Тому хотелось еще вина, и он звал сына, чтобы тот сбегал в погреб за очередной бутылкой. Но Лорко заигрался во дворе и не сразу услышал отца. За что жестоко поплатился.

Но теперь все. Мальчик поклялся себе, что это был последний раз, когда отец прикоснулся к нему. Пусть он будет просить милостыню, пусть вообще умрет от голода. Но обратно — ни ногой. Его путь лежал прочь из этого города. Здесь его ничто не держало. Все, что у него было из вещей, уместилось в узелке едва больше головы самого Лорко.

Но все-таки дядя и брат были не единственной причиной, по которой мальчик покинул дом. Он никогда бы не признался в этом даже самому себе. Наоборот, едва мысль об этом мелькала на самом краю сознания, он гнал ее, как нечто постыдное и до невозможности глупое. Постыдное и глупое — днем. Но ночью… Ночью это по-настоящему страшно. И не было никаких сомнений в том, что оно действительно существует.

Первый раз он увидел это почти год назад, поздней весной.

У Лорко была своя маленькая комната на втором этаже старого обветшалого дома. Отец с братом спали внизу. А его поместили наверху, под протекающей крышей, в некоем подобии чердака с щелями в стенах и паутиной по углам. Впрочем, такие мелочи не особенно его заботили. За день он обычно уставал так, что едва добравшись до охапки соломы, накрытой старыми вонючими шкурами, служившей ему постелью, мгновенно забывался тяжелым сном. Что такое протекающая крыша, когда тебе десять лет, целый день ты таскаешь дрова и воду, ухаживаешь за скотиной и мнешь шкуры, да еще получаешь тумаки и зуботычины? Протекающая крыша становится таким пустяком, о котором смешно даже думать.

Наоборот, Лорко был счастлив, когда ему, наконец, удавалось забраться по приставной лестнице в свой чулан, рухнуть на постель и укрыться с головой дырявым одеялом. Еще один безрадостный, полный тяжелого труда день закончен. Теперь его ждут несколько часов покоя и тишины. Это ли не счастье?

Но в ту памятную ночь, когда он увидел монстра, все изменилось. Тогда, по какой-то непонятной причине сон никак не приходил, несмотря на то, что денек выдался особенно трудным. Болело все тело, раскалывалась голова от того, что ему пришлось возиться со свежеобработанными шкурами на самом солнцепеке. Да еще крепко досталось от отца, который напился уже к полудню.

Лорко долго ворочался. Сна не было. Он открыл глаза и замер, не в силах пошевелиться. В старом покосившемся шкафу с оторванными дверцами, стоявшем прямо напротив его постели, кто-то был. Небольшого роста… Или, может, он просто сидел?.. Лорко четко видел в луче лунного света, приникавшем в мутное окошко, крупную мохнатую голову, широкие плечи… И глаза. Это было самое страшное. Глаза были тускло-желтыми, они не мигая смотрели прямо на мальчика. В них был голод. Настоящий звериный голод и еще какая-то тоскливая ярость.

Лорко как загипнотизированный смотрел в эти глаза. Он был похож на кролика, сидящего перед голодным удавом. От существа пахло сырой землей и гнилью, как от куска испорченного мяса. Постепенно Локро разглядел, что то, что он принял за свалявшуюся шерсть — на самом деле свисающие лоскуты кожи.

Когда он был совсем маленьким ему часто казалось, что под кроватью живут чудовища, которые только и ждут, когда он заснет, чтобы выбраться из своего убежища и наброситься на него. Наброситься и утащить в свой мир. Он мог часами лежать, трясясь от страха под одеялом… Но тогда была жива мать, которая была хоть и грубой женщиной, все-таки могла его успокоить.

Теперь же он был намного старше, и уже давно перестал бояться чудищ под кроватью. Но тот монстр в шкафу… Он на самом деле сидел там и не спускал глаз с мальчика. Словно ждал, когда тот совершит какое-нибудь неосторожное движение.

Монстр сидел неподвижно. Но Лорко знал, что это спокойствие обманчиво. Стоит ему сделать что-то не так, чудовище бросится на него. И сожрет. Да именно сожрет. Ведь оно пришло сюда именно за этим.

Сколько он так пролежал, замерев от страха, мальчик не знал. Ему показалось. Что прошла вся ночь. Может быть, так оно и было. А может, прошло сего несколько минут… Но это было неважно. Важно было то, что Лорко был уверен — в шкафу действительно кто-то есть.

С этой уверенностью он и заснул. В конце концов, детские страхи это всего лишь детские страхи.

Наутро мальчик первым делом заглянул в шкаф. Никаких следов чудовища. Кое-как разложенный хлам, несколько латаных рубашек, сложенных одна на другую. Старые стоптанные башмаки внизу. Ничего такого, что он мог бы принять за монстра в темноте. На всякий случай, Лорко в этот же день при первой возможности убежал на городскую свалку и притащил оттуда пыхтя и отдуваясь две дверцы, которые должны были подойти к его шкафу. Он хотел во что бы то ни стало сделать так, чтобы шкаф закрывался. Хотя наутро его страхи казались смешными, но все-таки лучше подстраховаться. Девять лет — это возраст когда уже не очень-то веришь в чудовищ. Но и не очень-то веришь, в то, что их не существует…

Он навесил дверцы и прибил крючок, чтобы их можно было закрыть. Сделав это, мальчик почувствовал себя увереннее. Пускай это был всего лишь ночной кошмар, но повторения его не хотелось.

Перед сном Лорко закрыл дверцы на крючок и лег спать. Но проснулся среди ночи от ощущения, что на него смотрят. А когда открыл глаза, с трудом смог сдержать крик. Дверцы шкафа были открыты. Чудовище снова сидело там и пристально смотрело на него. Взгляд был все такой же, свирепый и жаждущий крови. Его, Лорко, крови…

— Я буду приходить каждую ночь, — вдруг прошептал монстр. И от этого шепота у мальчика заледенели руки. — Я буду приходить к тебе каждую ночь. И всякий раз буду ближе к тебе на шаг. Настанет время и я доберусь до тебя.

Голос чудовища был похож на шелест листвы, который можно услышать глухой ночью на кладбище. Мрачный, пугающий, заставляющий вздрагивать и судорожно креститься. В нем не было ничего живого. Ни единой нотки, услышав которую, можно было бы понять, что перед тобой живое существо.

Ту ночь Лорко провел без сна. Он лежал и смотрел в окошко, молясь, чтобы рассвет пришел скорее. У него не хватало мужества снова посмотреть на шкаф. Вернее на то, что было там.

Хуже всего было то, что мальчик ни с кем не мог поделиться своими страхами. Расскажи он отцу или брату о том, кто приходит к нему по ночам, ему было бы не миновать насмешек и пары тумаков. Друзей тоже не было. Да даже если бы они и были, кто поверит в такую истрию?

Так Лорко остался наедине со своим кошмаром.

Монстр приходил каждую ночь. Мальчик не мог определить, действительно оно садится ближе к нему. Иногда казалось, что это так. А порой Лорко не сомневался, что монстр не приблизился ни на волос. Но даже если так, даже если чудовище по-прежнему сидело от его постели в трех шагах, что это меняло? От одного его вида хотелось вскочить и бежать, не разбирая дороги и вопя во все горло. От его голоса отнимались ноги и язык присыхал к нёбу.

Лорко почти перестал спать. Целые дни он работал, как каторжный, а по ночам изнывал от ужаса, смыкая глаза лишь на рассвете.

Самое скверное, что он не был уверен в том, что монстр настоящий. Да, каждый раз он запирал дверцы шкафа, но каждое утро он видел их открытыми. Он по-разному раскладывал вещи в кафу, изо всех сил надеясь, что монстр — это всего лишь куча хлама, освещенная луной. Но его рубашки и ботинки по утрам оказывались не там, куда он их положил вечером. И тем не менее, он продолжал сомневаться. Ведь может быть, кто-то просто его разыгрывал. Или он сам, не помня себя от усталости, открывал дверцы ночью… Правда, эти сомнения приходили только днем. Ночью им не находилось места и кричащем от ужаса мозге.

Решение бежать из проклятого дома, пришло само собой. Однажды утром он очнулся от короткого забытья с четким осознанием того, что медлить нельзя. Еще совсем немного и монстр доберется до него.

На сборы времени ушло немного. Потом Лорко дождался, когда стемнеет, и отец с братом лягут спать. Когда в доме все затихло, мальчик взял свой узелок и выскользнул за дверь. Подниматься напоследок к себе он не стал. Вдруг монстр поймет, что добыча ускользает и решит напасть? К чему иссушать судьбу?

И вот теперь мальчик шел по темным улицам, ежесекундно оглядываясь. Ему чудилось, что он вот-вот услышит за спиной мягкие шаги чудовища, которое вышло из своего убежища и пустилось в погоню. Но все было тихо. Улицы пусты, окна темны и единственный звук, который Лорко слышал — это был стук его башмаков по булыжной мостовой.

Уже подходя к стене, мальчик заметил, что количество стражников резко увеличилось. Патрули с факелами встречались на каждой улице. Было похоже, что солдаты кого-то разыскивают. На мгновение в голову Лорко закралась бредовая мысль, что это отец вдруг проснулся среди ночи, заметил исчезновение сына и поднял тревогу. Но это было невозможно. Во-первых, отец вечером выпил чуть ли не целую бочку вина и теперь должен спать мертвецким сном. А, во-вторых, ему и в голову не пришло бы подниматься наверх, в комнату Лорко. Нет, его хватятся не раньше рассвета. Ищут должно быть, кого-то другого. И глядя на злые лица солдат, поднятых среди ночи по тревоге, мальчик этому другому не завидовал.

Однако надо было подумать и о себе. Не будет ничего хорошего, если он попадется патрулю. Его неминуемо схватят и продержат до утра в караулке. А потом вернут домой. К отцу и старшему брату. К чудовищу…

Лорко стал осторожен. Один раз он увидел темный силуэт человека, который, похоже, тоже шел, стараясь не попадаться на глаза стражникам. Уж не его ли ловят, подумал Лорко. Но даже если и его? Выдавать себя нельзя. Поэтому мальчик просто двинулся за незнакомцем, с которым ему было по пути. Он держался в тени, при малейшей опасности ныряя в придорожные канавы. Человек впереди поступал точно так же. Да, скорее всего, ловят именно его.

Лорко знал, что выход через ворота для него закрыт. Но его это не сильно огорчало. Он знал дюжину мест, где можно было выбраться из города. Бреши, полуразрушенные участки стены, даже один подземный ход — все это было изучено давным-давно, когда у него еще было время играть с другими мальчишками. Незнакомец, наверное, тоже ведал об этих лазейках. Потому что не пошел к воротам, а свернул туда, где была ближайшая дыра.

У самой стены Лорко потерял незнакомца из виду. Впрочем, в этом не было ничего страшного. Главное, чтобы дыра в стене оказалась на месте. А незнакомец, пусть даже он воришка пусть гуляет спокойно, ему, Лорко, до него нет ни малейшего дела.

Оказавшись по ту сторону стены, мальчик полной грудью вдохнул ночной воздух. Воздух свободы. Ему было весело. Он сумел вырваться из ловушки, в которую превратилась его жизнь. И сделал это сам, без чьей-либо помощи. Теперь он волен делать все, что захочет. Никто не будет заставлять его гнуть спину от зари до зари, никто не будет бить и обзывать нехорошими словами. И никто не будет караулить его в шкафу…

При воспоминании о монстре мальчика передернуло. Ему показалось, что тот совсем рядом и выжидает момент, когда Лорко потеряет бдительность, чтобы наброситься на него и сожрать. Мальчик огляделся. Его окружала темная стена кустов, в которых мог спрятаться кто угодно. Один раз даже померещилось, что где-то среди ветвей на мгновение вспыхнули тусклым желтым светом глаза чудовища. Но это был всего лишь отблеск луны, мелькнувшей в облаках. Лорко вытер пот со лба. Надо было побыстрее убираться отсюда. Прочь от этого города. Прочь…

Мальчик подхватил узелок и направился в сторону дороги. Там он чуть нос к носу не столкнулся с конным разъездом. Лорко в последнюю секунду успел рухнуть в густую траву. На его счастье всадники, хоть и услышали шорох, решили, что это какой-то лесной зверек. В другое время они не поленились бы прочесать придорожные кусты. Но они всю ночь не смыкали глаз и уже порядочно устали, поэтому просто махнули рукой и проехали дальше.

Дальше Лорко двигался медленнее. Он до боли в глазах всматривался в ночь. Конечно, все стражники были с факелами и заметить их можно было издалека. Но чем черт не шутит! Вдруг кому-нибудь из них придет в голову устроить засаду? Рисковать мальчик не хотел. Не хватало еще попасться сейчас, когда он уже выбрался из города…

Но была еще одна причина, по которой Лорко осторожничал. Чудовище. Ночь — это его время. И кто знает, осталось ли оно там, в старом шкафу. В городе было не так страшно. Но здесь, на пустынной ночной дороге, каждый шорох заставлял мальчика втягивать голову в плечи и затравленно оглядываться.

Лорко уже начал сожалеть о своем поступке. Дома была хоть какая-то защита. Если бы пришлось туго, он смог бы слететь по лестнице вниз, к отцу и брату, а там уж будет, что будет… Здесь бежать было некуда. Здесь он был отличной свеженькой приманкой для монстра. Что, если завтра поутру на обочине дороги найдут его растерзанное тело?

Мальчик нагнулся и поднял с земли сухой сук. Невесть какая защита, но все же. Ах, почему он не стащил у отца нож, которым тот резал шкуры. Длинный, тонкий и острый, как бритва нож… С ним было бы спокойнее. Во всяком случае, Лорко так думал. Но ножа не было. Пришлось довольствоваться палкой.

Где-то в стороне хрустнула ветка. Ужас пронзил тело мальчика сотней игл. Он застыл как изваяние. Одна рука прижимает к груди узелок, вторая сжимает палку (совершенно бесполезную палку). Лорко постоял так несколько минут, вслушиваясь, всматриваясь в ночь. Все чувства были обострены до предела. Но ночь хранила безмолвие.

Наконец, Лорко вздохнул и немного расслабился. Да, быть может, он совершил самую большую ошибку в своей коротенькой жизни. И быть может, последнюю ошибку. Ему хотелось плакать от страха и отчаяния.

С трудом он проглотил слезы. Надо было идти дальше. До развилки. Потом повернуть налево. И к утру он выйдет к большой деревне. Там можно будет немного отдохнуть.

Лорко вздохнул и возобновил путь. Он останавливался еще несколько раз. Когда совсем рядом резко и тоскливо закричала выпь, когда на дорогу из кустов выскочил какой-то зверек, Лорко так и не понял, кто это был, когда в одну из огромных луж в стороне от дороги бултыхнулась лягушка. Мальчик замирал, чувствуя, как бешено колотится сердце, прислушивался, потом заставлял себя сделать еще один шаг вперед.

К тому моменту, когда он приблизился к развилке, нервы были напряжены до предела. Он пугался даже звука собственных шагов. Он прочитал все молитвы, какие знал. Он уже почти простился с жизнью… Но все равно, то, что он увидел на обочине дороги, когда серп луны выглянул из-за облаков заставило его заледенеть от ужаса.

Там его поджидал монстр. Тот самый, которого он каждую ночь видел в своем шкафу. Та же тяжелая, низко опущенная голова с лохмотьями кожи, те же широкие покатые плечи. И те же глаза. Голодные жадные глаза. Лорко застыл, занеся ногу для нового шага, но, так и не сделав его. Он стоял на одной ноге, не отдавая себе отчета в том, что поза донельзя нелепая и неудобная.

Чудовище было всего в десятке шагов. Луна высветила то, что раньше оставалось скрытым — длинные когтистые лапы и круглый отвратительно вздувшийся живот.

Налетел порыв ветра. Монстр шевельнулся и прохрипел:

— Ты мой.

И в этот миг оцепенение спало. Вопя во все горло Лорко метнулся в сторону леса. Он не думал ни о чем, единственным желанием было бежать со всех ног. Бежать, не оглядываясь, не разбирая дороги, не думая о направлении… И не думая о том, что сзади уже слышатся хриплое дыхание, мягкий топот и хруст ломаемых ветвей.

*****

Сколько он пробежал по лесу, Пройдоха не мог представить даже примерно. Он не следил за направлением. Вполне возможно, что от дороги удалился не так уж и сильно, а просто сделал хороший крюк. Он был городским жителем. И хотя в лесах доводилось встречаться часто, особенно уверенным среди деревьев он себя не чувствовал. Хотя, вроде бы старался забирать немного влево. Значит, дорога все-таки где-то за спиной… Преследователя слышно не было. Еще бы, какой всадник в здравом уме полезет в чащу.

Рамон замедлил шаг и вытер пот со лба. Давненько ему не приходилось так бегать. Хорошо еще, что сокровища нигде не обронил. Найти их потом в лесу было бы очень трудно. Однако надо было думать, куда идти дальше. Возвращаться на дрогу? А что, если его там уже ждут? Углубляться в чащу? Недолго и заблудиться.

Поразмышляв, Пройдоха двинулся вперед все больше забирая влево. Он рассчитывал описать пологую дугу и выйти на дрогу в нескольких милях от развилки. Но, не пройдя и сотни шагов, увидел между деревьев огонек костра.

Стараясь ступать как можно тише, Рамон двинулся на свет костра. Если это стражники, он просто обойдет их стоянку стороной. Если охотники или бродяги, присоединится к ним на пару часов. Натруженные ноги ныли, живот подводило от голода. Пройдохе хотелось хотя бы немного отдохнуть.

*****

Рауль понял, что заблудился. Призрачный смех увел его так далеко в лес, что он совершенно не представлял, в какой стороне дорога. Юноша остановился, пытаясь разглядеть сквозь кроны деревьев звезды. Но небо было затянуто облаками. Ни о каких звездах не могло быть и речи.

Он не очень испугался. В конце концов, брел он на смех не слишком долго. Когда рассветет можно будет найти дорогу по сломанным веткам. Он ломился сквозь чащу как кабан. За ним должна была остаться хорошая просека. Правда, идея провести ночь в глухом лесу ему не очень нравилась. И что это взбрело в голову Марии? Дурацкие игры… Интересно, сама-то она где? Впрочем, вполне возможно, что все это время он бежал за каким-нибудь козодоем. Птицы иногда издают такие звуки, что их можно принять за что угодно. В том числе и за девичий смех.

Рауль поежился. Было прохладно. В городе, нагретом за день, и сейчас было душно. А в густом лесу приходилось плотнее кутаться в плащ.

Юноша нерешительно потоптался на месте. Надо было решать, что теперь делать. Устроиться на ночлег прямо здесь? Рауль вспомнил о диких зверях и отбросил эту мысль. Будет не слишком хорошо, если на него вдруг наткнется медведь или тот же кабан. Да и волков в лесу было много, об этом знал весь город. Они даже наведывались в близлежащие деревеньки. Нет, ночевать тут — плохая идея.

Но куда идти? Если он ошибется с выбором направления, утром может оказаться в самой середине чащи. А выбраться оттуда могли только профессиональные охотники и следопыты. Он, простой сапожник, может плутать по этому лесу до тех пор, пока не умрет с голоду.

Поколебавшись, Рауль принял решение идти туда, где, по его представлениям должна была быть дорога, но шагать не слишком быстро. В случае если он все-таки ошибся, уйти далеко не удастся.

Костер показался, едва он сделал десяток шагов. Рауль не поверил своей удаче. Конечно, там могли быть и разбойники, но что с него можно было взять? Разве что латаный-перелатаный плащ да старую шляпу. С этим добром он мог расстаться без малейшего сожаления. Поэтому, юноша уверенно зашагал на огонек, предвкушая тепло костра и, кто знает, может быть, сытный ужин.

*****

Лорко, обезумев от страха, ломился сквозь заросли. Его гнал вперед животный ужас. Несколько раз он падал, разбивая себе в кровь локти и колени и думая, что пришел его конец. Но никто не бросался на него с утробным ревом, и мальчик, поскуливая и всхлипывая, поднимался и продолжал свое бегство.

Он бежал, не разбирая дороги, не чувствуя, как острые ветки хлещут его по лицу и рвут в клочья одежду. Ему хотелось, чтобы выросли крылья. Или чтобы это все оказалось лишь дурным сном…

Он и сам не заметил, как вылетел на поляну, в центре которой пылал костер. Вокруг огня сидели три человека. Лорко мчался прямо на них, не собираясь останавливаться. Он перестал что-либо соображать. Все его существо вопило: «Беги!» И он бежал, ничего не видя и не слыша. Мальчик чуть не бросился в костер, но один из мужчин вовремя вскочил и схватил его за руку. Лорко отчаянно завизжал, думая, что монстр все же добрался до него.

Мужчинам пришлось повалить его землю и плеснуть в лицо водой, чтобы он, наконец, пришел в себя.

*****

— Чудовище? — переспросил старик, задумчиво поглаживая бороду.

— Да, — кивнул мальчик. Он до сих пор был бледен.

— Не существует никаких чудовищ, — хмыкнул Рамон Пройдоха и подкинул в огнь сучковатую ветку. — Уж мне-то можешь поверить, приятель. Я повидал всякого…

— Тебя ведь тоже что-то напугало там, на дороге, — обратился к вору старик. — Разве ты не видел чудовище?

— Да нет же! Это был всего-навсего стражник. Здороваться я с ним не хотел, вот и побежал…

— Это не тебя случайно ловили в городе? — подал голос Рауль.

— Откуда мне знать, кого они ловили? — ответил Рамон, стараясь выглядеть как можно беззаботнее.

— А ты, кажется, искал кого-то? — на этот раз старик повернулся к Раулю.

— Да. У меня было назначено свидание…

— Хорошее место ты выбрал, — вставил вор.

— Это тебя не касается… Девушка пришла раньше меня. Я здорово опоздал. И, наверное, она обиделась.

— Черт возьми, она совершенно права, если обиделась! — снова встрял Рамон. — Оставлять женщину одну ночью посреди безлюдных полей. Хорошее дело… Да ни одна из моих красавиц мне такого не простила бы. А они особы не слишком чувствительные, уж поверьте.

— Замолчи, — с досадой сказал Рауль. — Это не твое дело… Если бы не облава в городе, я бы пришел вовремя. А ловили, все-таки тебя… По тебе сразу видно, что ты любишь доставлять людям неприятности. Так что опоздал я из-за тебя.

Рамон пропустил эти слова мимо ушей и обратился к старику:

— А ты-то что тут делаешь? На охотника вроде не похож…

— Ну какой из меня охотник, — согласно кивнул старик.

— На стражника — тем более.

— Твоя правда, добрый человек. Не стражник я…

— Тогда кто? Что делаешь ночью в глухом лесу?

— Ну, если я скажу, что ждал вас троих, ты мне поверишь?

— Не говори чепуху, — сердито ответил Рамон.

— А ведь это правда, — усмехнулся старик. — Но солги я тебе, что собираю здесь целебные травы, ты бы поверил, так?

— Я тоже не очень-то верю в то, что ты здесь ждал нас, — сказал Рауль.

— А в целебные травы поверил бы?

— Да, поверил бы.

Старик довольно покивал, что-то бормоча себе под нос. Рауль с Пройдохой переглянулись. Лорко же ничего не видел и не слышал. Усталость взяла свое, и мальчик спокойно спал, свернувшись калачиком.

— Вот так и получается, что не всякую правду человек слышит, — сказал старик, — а лишь ту, что ожидает услышать. И видит то, что ожидает увидеть, а не то, что есть на самом деле…

— Это ты о чем? — спросил Пройдоха.

— О том, что мир лишь зеркало, в котором отражается человек.

— Не понимаю, — сказал вор.

— Я тоже, — поддержал его юноша.

— Завтра поймете. Когда рассветет, покажу вам кое-что интересное.

— Почему завтра, старик?

— Нужно, чтобы было светло, — просто ответил старик. — А сейчас, чтобы не скучно было ждать рассвета, расскажу вам одну историю.

— Давай, старик, — сказал Рамон, поудобнее укладываясь перед костром, — истории я люблю слушать. Хотя и рассказать смог бы немало.

— Не мешай, — сверкнул глазами старик. — Так вот, давным-давно жил великий шах. Был он велик как… Ну, в общем, очень был велик. И почти так же умен. И вот уже на склоне лет, он приказал построить прекрасный дворец, в котором не было бы ни одной простой комнаты. Много там было чудес… Например, комната, в которой устроили целый лес. Только деревья там были из золота и серебра, а певчие птицы все сплошь заводные, да украшенные драгоценными камнями…

— Вот бы мне туда попасть! — воскликнул Пройдоха.

— Не перебивай. Так вот… Много там было чудесного. Среди прочих диковин во дворце была зала, где все стены, потолок, двери и даже пол были зеркальными. Много-много зеркал… Стены этой залы были устроены так, что бы создавать эхо.

Однажды в залу забежала любимая гончая шаха и в изумлении застыла посредине — целая свора гончих окружила ее со всех сторон. Сотни собак! Даже сверху и снизу были гончие… Собака на всякий случай оскалила зубы. Естественно, все собаки ответили ей тем же самым, ведь это были ее отражения. Перепугавшись не на шутку, собака залаяла. Эхо многократно повторило ее лай.

Собака лаяла все громче. Эхо естественно тоже. Собака металась туда и сюда, кусая воздух, ее отражения тоже носились вокруг, щелкая зубами. Наутро нашли в зеркальной комнате слуги обнаружили мертвую собаку. Ее окружали сотни таких же дохлых гончих… В зале не было никого, кто мог бы причинить ей вред. Собака погибла, сражаясь со своими отражениями.

Вот так-то…

Старик замолчал.

— И это все? — недоуменно спросил Рауль.

— В самом деле, к чему ты рассказал эту глупую историю? — недовольно проворчал Пройдоха.

— Все происходящее вокруг нас — лишь отражение наших собственных мыслей, чувств, желаний, поступков. Мир — это большое зеркало. — Сказал старик.

— Глупости, — бросил Рамон.

— Нет. И я вам это докажу совсем скоро.

Занимался рассвет. Уже можно было различить стволы деревьев, корни, торчащие из земли. Костер медленно угасал. Точно так же угасал и разговор… Старик сидел неподвижно, наблюдая за тем, как умирает огонь. Вор лежал, положив голову на свой узел с награбленным добром и задумчиво жевал травинку. Рауль тоже не сводил глаз с маленьких языков пламени, танцующих на поленьях. Мальчик по-прежнему спал. Спал спокойно, впервые за несколько долгих месяцев.

Когда стало совсем светло, старик поднялся.

— Пойдемте со мной, — сказал он. — Сейчас я вам кое-что покажу.

Рауль разбудил мальчика. Тот сел, протер глаза, непонимающе посмотрел по сторонам, потом вспомнил все, что было предыдущей ночью и вскочил.

— Где чудовище? — спросил он.

— Пойдем с нами, и ты его увидишь, — сказал старик.

— Я боюсь, — признался Лорко.

— Не бойся. Ты будешь не один.

— Хватит болтать, старик, — потянулся Рамон. — Мне нужно поторапливаться. Выведи меня к дороге, а потом показывай все, что захочешь.

— Пошли, — коротко сказал старик и направился к краю поляны.

Мужчины и мальчик послушно последовали за ним. Всем троим казалось, что они забрели далеко в лес. Но через несколько сотен шагов они вдруг увидели просвет между деревьями. Оказывается, дорога была совсем рядом.

Вскоре они шли уже по дороге. До развилки было рукой подать. Когда они дошли до нее, то увидели, что на обочине дороги стоит старое сухое дерево. Оно было совсем невысоким, едва ли выше мальчика. Мертвые ветви переплетались столь причудливо, а ствол так сильно изогнулся, что дерево напоминало творение сумасшедшего скульптора. Было трудно допустить, что подобное могла создать природа.

Старик остановился в двух шагах от мертвого уродца.

— Ну вот…

— Что «вот»? — спросил Пройдоха. — Ты хотел показать нам дерево? Очень мило с твоей стороны.

— Да нет же, глупец, — сердито сказал старик. — Это твой всадник.

Он посмотрел на Рауля:

— И твоя возлюбленная.

Потом глянул на мальчика:

— А ты увидел в нем монстра. На самом же деле, это было всего лишь старое засохшее дерево. Вы видели то, что ожидали увидеть. Ваше воображение превратило простое дерево в стражника, девушку и чудовище. Точно также оно превращает мир, который вас окружает в нечто такое, что вы хотите видеть… Но и дереву и миру нет дела до ваших фантазий. Они остаются самими собой. Вы пытаетесь увидеть мир, но видите лишь себя. И уподобляетесь той собаке в зеркальной комнате. Нужно же просто смотреть на этот мир. Тогда не придется кидаться на свое отражение…

Глава 2. Не спеши судить

Старик жил на самом краю деревни. Это был последний дом перед рекой. За домом лежало небольшое поле, чуть дальше начинались болотистые берега, и, наконец, можно было увидеть чистую воду реки. Чистой она была, правда, только летом и в самом начале осени. Весной ее воды были мутными, а подойти к самой воде можно было с большим трудом — топкие берега превращались в настоящие непроходимые болота.

Никто не хотел селиться рядом с болотами. Поэтому дом старика стоял особняком. Непонятно было даже принадлежит ли он деревне, или просто соседствует с ней. Но сами жители таким вопросом не задавались. Для них старик был таким же членом общины, как и все остальные. Разве что немного чудаковатым. Но все чудачества ему прощали за его безобидный нрав и отсутствие привычки совать нос в не свое дело. Старик никогда не лез туда, куда его лазать не просили. Скорее, наоборот, жители деревни частенько пытались поучить старика жизни.

Зарабатывал на жизнь старик тем, что заготавливал дрова и продавал их. Работа была не из легких. Но платили за нее мало. Так мало, что порой старик оставался на день-другой вообще без еды. Он давно привык к этому и не расстраивался. Жизнь научила его с благодарностью принимать все, что происходит. А главное, не спешить с навешиванием ярлыков. От старика никто никогда не слышал слов «плохо» и «хорошо». Если ему нечего было есть, он не говорил, что это плохо. Он просто говорил — мне нечего есть. Если его вдруг начинали жалеть, он старался побыстрее уйти от этого человека. Ведь объяснять, что «плохо» и «нечего есть» — совершенно разные понятия, было так сложно. Как можно их валить в одну кучу? Как можно ставить знак равенства между ними, когда не знаешь, что с тобой будет через мгновение. Ведь судить о чем-то можно лишь тогда, когда все ответы получены. А такого не бывает.

Так и жил старик в бедности, но не зная сожалений. Правда, бедность эта была весьма и весьма относительной. Что и не давало покоя остальной деревне.

Дело в том, что у старика был конь. Не простая крестьянская кляча, годная лишь для того, чтобы вспахивать поле или тащить за собой телегу с сеном. Нет, это был великолепный скакун. Белый, как снег горных вершин, легкий и быстрый, как птица. Старику конь был самым настоящим другом. Целыми днями он бегал на свободе, выбирая себе пастбище по вкусу, а вечером возвращался домой, где его с нетерпеньем ждал старик.

Скакун по кличке Анхель не знал, что такое бегать под седоком или тянуть плуг. Он был рожден для свободы, и еще для того, чтобы дарить радость людям. И старик это прекрасно понимал. Они вообще хорошо ладили.

Как конь попал к старику, не знал никто в деревне. Людям казалось, что здесь не обошлось без чуда — слишком уж прекрасен был Анхель. А старик был слишком беден, даже чтобы купить мула. Он никогда не рассказывал о том, как стал владельцем такого скакуна. Единственное, что он не уставал повторять — деньги здесь были ни при чем.

Естественно, о чудо-коне было известно далеко за пределами этой деревушки. Богачи окрестных ближайших городов прекрасно знали о том, чем владеет простой дровосек. И это не давало им покоя. Иметь такого коня в своей конюшне — это стало мечтой многих денежных мешков.

Едва ли не каждую неделю к старику наведывались посыльные с просьбой продать их хозяину Анхеля. На деньги, которые они предлагали, старик мог бы построить себе настоящий дворец и жить безбедно до конца жизни. Но всякий раз старик отвечал одно и то же:

— Этот конь мой друг. Разве можно продавать своих друзей? Я, может быть, и бедняк, но не предатель.

Никакие уговоры, никакие щедрые посулы не могли изменить мнения старика. Кое-кто пытался выкрасть скакуна. Но Анхель, едва почуяв приближение чужака, поднимал такой шум, что самые искусные конокрады были вынуждены убраться восвояси не солоно хлебавши. Все их уловки и хитрости оказывались бессильны перед сообразительностью и преданностью коня.

Жители деревни, кто из зависти, кто из расположения к старику то и дело твердили ему:

— Продай коня, пока есть возможность. Завтра ты можешь остаться ни с чем. Конь может заболеть, может отравиться, может сломать ногу… Останешься без Анхеля и без денег. Зачем тебе это? Ведь ты можешь стать богачом прямо сейчас. И больше ни о чем не думать до самой смерти.

Но старик был упрям:

— Это мой друг. А друзья не продаются.

Однажды случилось так, что пророчество людей сбылось. Нежданно-негаданно Анхель исчез. Он как обычно вышел из сарая, служившего конюшней, едва солнце показалось из-за горизонта. Старик проводил его, похлопав по теплой шее и занялся своими делами.

Вечером он вышел встречать своего любимца. Но тот не появлялся. Старик до глубокой ночи сидел на крыльце дома, прислушиваясь — не раздастся ли знакомый стук копыт. Он до рези в глазах вглядывался в темноту, ожидая, что вот-вот мелькнет среди деревьев молочно-белый бок скакуна. Но не дождался ни того, ни другого. Конь не вернулся в эту ночь.

Не было его и на следующий день. Старик снова просидел всю ночь, поджидая своего друга. Он отправился спать только когда понял, что ждать бесполезно. Конь или потерялся, или его все-таки кто-то поймал.

Вскоре вся деревня знала об исчезновении Анхеля. Кто-то злорадно посмеивался, кто-то искренне сочувствовал старику, но равнодушным это не оставило никого. Несколько человек, которые любили старика больше остальных пришли к нему домой, чтобы хоть как-то утешить его.

Он встретил их на заднем дворе дома. Несмотря на потерю, старик невозмутимо колол дрова.

— Мы слышали о твоем горе, — сказал один из пришедших. — И мы сочувствуем тебе. Но ты сам виноват. Ведь мы говорили тебе, чтобы ты продал коня. Теперь у тебя нет ни Анехля, ни денег. Вот к чему привело твое упрямство.

— О каком горе вы говорите? — спросил старик, вытирая пот со лба.

— Как это, о каком? О пропаже Анхеля. Это настоящее несчастье.

— Какое же это несчастье?

— Разве ты не огорчен? Ведь пропал великолепнейший конь, которого, кстати, ты считал своим другом.

— А почему я должен огорчаться? — спокойно спросил старик. — Да, коня в конюшне нет. Но это все, что мне известно. К худу это или к добру, откуда мне знать?

— Да что ты такое говоришь? — заговорили хором люди. — Это несчастье, старик. Или ты помешался с горя? Твой конь пропал…

— Да, конь пропал, — ответил старик. — Конюшня пуста. Но как я могу быть уверен, что это несчастье, если не знаю, что будет завтра? Да что там завтра, через мгновение…

— Уж не думаешь ли ты, что Анхель найдется?

— Почему бы и нет? — пожал плечами старик. — Но он может и никогда больше не появиться. Все возможно. Но хорошо это или плохо — покажет время. А сейчас я могу сказать лишь одно — коня нет в конюшне.

Люди растерянно замолчали. Они не сомневались в том, что у старика помутился рассудок. Еще бы! Такое горе… Сокрушенно качая головами, люди разошлись по своим домам. Они поняли, что спорить со стариком бесполезно. Впрочем, а надо ли вообще с ним спорить. Пусть он хоть так найдет утешение.

Жизнь в деревне пошла своим чередом. Люди махнули рукой на старика. Все, кроме одного юноши, который и сам очень любил Анхеля. Он часто пропадал в доме старика, любуясь скакуном, играя с ним и втайне мечтая, что когда-нибудь конь станет ему таким же другом, каким был старику. Юноша был настолько расстроен пропажей коня, что не мог думать ни о чем другом. И ему было немного неприятно, что старик так спокойно отнесся к этому печальному событию. Ему казалось, что это похоже на предательство. Постоянно твердить, что конь — это друг, который не продается, а потом вести себя как ни в чем не бывало, когда скакун пропал. Такое равнодушие, по мнению юноши, говорило либо о черствости старика, либо о том, что тот все это время просто обманывал всю деревню. На самом деле это была не привязанность, а обычное упрямство недалекого старика. Вот и все.

Юноша был обижен на старика. Ведь тот даже не предпринял никаких шагов, чтобы найти своего коня. Палец о палец не ударил. Если бы конь принадлежал ему, юноше, он не стал бы сидеть по вечерам на крыльце дома, рассчитывая, что конь вернется сам. Он бы облазил все окрестные леса и поля, не остановился бы ни перед чем, чтобы найти скакуна. Вот это можно было бы назвать настоящей дружбой.

То и дело юноша с мрачным видом проходил мимо дома старика. Он не решался напрямую сказать ему все, что думает. Но в то же время спокойно оставаться в стороне не мог и не хотел. Так и бродил поблизости, не решаясь на какой-то шаг.

Все это не прошло незамеченным для старика. Он приглядывался к юноше и понимал, что у него на душе. Но не считал нужным что-то объяснять. Ведь по его мнению, было невозможно сказать, хорошо или плохо, что конь исчез.

Но однажды старик все-таки не выдержал молчаливого упрека, который исходил от юноши. Это произошло на восьмой день исчезновения Анхеля. Старик увидел из окна, как юноша неторопливо проходит мимо, бросая недовольные взгляды в сторону дома. Старик вышел на улицу и позвал юношу. Тот подошел, стараясь не смотреть в глаза старику.

— Ты расстроен пропажей Анхеля, — сказал старик. Он не спрашивал, он утверждал.

Юноша молча кивнул.

— Почему? — спросил старик.

— Ты еще спрашиваешь! — воскликнул юноша. — Я любил его. По-настоящему, в отличие от тебя.

— Ты думаешь, что я не любил коня?

— Теперь да. Теперь я думаю именно так. Ты даже не потрудился его поискать. Ты живешь так, как будто ничего не случилось. Да что там, ты едва ли не рад, что все так получилось.

Слова были не совсем справедливы, но юноша не мог остановиться. Неизвестно, что бы он еще наговорил старику, но тот жестом заставил его замолчать.

— В твоих словах больше обиды, чем здравого смысла…

— Как бы не так.

— Послушай, я так же как и ты люблю Анхеля. Честное слово. Он был моим другом долгие годы. Единственным другом. Ты знаешь, какие деньги мне предлагали за него. И ты знаешь, что ни одного предложения я не принял. Вовсе не потому, что не нуждаюсь в деньгах. Я очень беден, и это ты тоже знаешь… Я не мог продать моего друга. Теперь он пропал… Ты считаешь, что это большое горе. Я же не знаю, горе ли это. Ведь мы с тобой не можем заглянуть в будущее. И не можем понять замысел судьбы. Кто знает, быть может его исчезновение было зачем-то нужно. В нем может заключаться какой-то неведомый нам смысл. Зачем же горевать?

— Я не понимаю тебя, — упрямо ответил юноша, опустив голову еще ниже.

— Давай присядем, и я расскажу тебе одну историю. Может быть тогда ты поймешь, что к чему.

Они отошли на задний двор, туда, где была конюшня. Увидев пустое стойло, юноша помрачнел еще больше.

— Выслушай эту историю внимательно, — проговорил старик, когда они сели на низкую скамейку. — И постарайся ее понять. Тебе это пригодится не только сейчас, но и в будущем.

— Рассказывай свою историю, — буркнул юноша.

— Однажды два ангела приняли обличье людей и спустились на землю. Им хотелось посмотреть поближе на жизнь людей. Один ангел был совсем молодым и неопытным, и старший ангел решил заодно кое-чему поучить своего молодого друга. В первую же ночь своего пребывания на земле, ангелы остановились на ночлег в доме богатой семьи.

Семья была не гостеприимна, как и многие другие богачи. Хозяева не захотели оставить гостей в гостиной. Вместо того им предоставили ночлег в холодном подвале. Когда они расстилали постель, старший ангел увидел дыру в стене и заделал ее. Ангелу сделать подобные вещи не составляет труда.

Когда младший ангел увидел это, то спросил, зачем тот сделал это. Старший загадочно ответил:

«Вещи не такие, какими кажутся».

Утром они покинули негостеприимный дом и продолжили свой путь. Они шли целый день, и к вечеру забрели в одну деревню. Опять настала пора искать ночлег. Ангелы решили остановиться в доме очень бедного, но гостеприимного человека. Хозяин и его жена радушно встретили гостей. Супруги усадили ангелов за стол, выставив на него всю еду, которая была в доме. После ужина хозяева уложили гостей спать в свои постели, а сами легли на полу.

А утром, когда ангелы проснулись, они увидели хозяев плачущими. Их корова, чье молоко было единственным доходом семьи, лежала мертвая в хлеве. Рыдая хозяин сказал ангелам, что теперь не знает, на что он будет жить. Все надежды умерли вместе с коровой.

Ангелы посочувствовали безутешным супругам и продолжили свой путь.

Когда они шли по пыльной дороге, младший ангел не выдержал и спросил старшего:

«Почему все так получилось? Жадным богачам, которые заставили нас спать в холодном подвале, ты помог. Бедняки были готовы поделиться всем, а ты позволил, чтобы у них умерла единственная корова. Почему? Зачем?»

«Вещи не такие, какими кажутся, — ответил старший ангел. — Там, в подвале богача, в стене был клад с золотом. Его хозяин был груб и не хотел сделать добро, я заделал дыру в стене, чтобы клад не был найден. Когда мы ночевали у бедняков, пришел ангел смерти за его женой. Я договорился с ним, и он согласился взять вместо жены корову. Вещи не такие, какими кажутся. Мы никогда не знаем всех деталей. Поэтому не стоит судить о произошедшем. Ты можешь легко попасть пальцем в небо».

Старик замолчал.

— Это все? — спросил юноша.

— Да. А тебе мало?

— История интересная, но какое она имеет отношение к исчезновению Анхеля?

— Прямое, — ответил старик. — Откуда мне знать, почему и для чего он пропал? А коли я этого не знаю, как могу решить, к худу это случилось или к добру? Никак. Поэтому я не даю оценок. Я просто говорю о том, что вижу. Коня нет на месте. Это все, что доступно моему пониманию. И твоему, кстати, тоже. Но ты почему-то решил, что знаешь все и можешь выносить какие-то суждения.

— И все-таки я не понимаю, как можно быть столь спокойным, когда у тебя пропал такой великолепный конь.

— Может быть, поймешь позже. А сейчас иди. У меня много дел. Зима не за горами. Скоро будет много желающих купить дрова…

С этими словами старик отправился по своим делам. А юноша еще долго сидел и смотрел на пустой сарай, бывший когда-то конюшней Анхеля.

Прошла неделя. За ней еще одна. Постепенно люди перестали судачить о потере старика. Конь, даже такой замечательный как Анхель не может долго занимать мысли людей. Жизнь в деревне вошла в привычное русло.

Иногда, как прежде, к старику приходили желающие приобрести коня. Узнав, что тот исчез, они огорченно качали головами и расходились. Кое-кто, правда, припоминал старику, что ему предлагали кучу денег за скакуна. А теперь он остался с пустыми руками. На что старик пожимая плечами повторял одно и то же: «Я не знаю, к худу это или к добру».

Сам старик работал с утра до вечера, заготавливая дрова и хворост на продажу. Ему некогда было думать о Анхеле. Но когда темнело и на небе зажигались первые звезды, старик садился на крыльце и принимался ждать своего друга. Не то чтобы он верил, что тот вернется. Просто нужно же было занять себя чем-то бессонными ночами. А, кроме того, кто знает, вдруг и правда конь вернется. Старику не хотелось, чтобы его друг вернулся в дом, где его уже перестали ждать. Это было бы не по-товарищески.

Прошло почти три недели после исчезновения Анхеля. И вот, однажды на рассвете старик услышал дробный топот множества копыт. Он привстал, не зная, что думать. Он щурил глаза, вглядываясь в предрассветные сумерки, а когда, наконец, увидел, Анхеля сердце его радостно забилось. Тот явился не один. Он привел с собой целый табун лошадей. Они не были такими же прекрасными, как Анхель, но все же это были отличные лошади. Этот табун стоил целое состояние.

Лошади остались пастись на лугу перед домом старика, а их белоснежный вожак подошел к старику и ткнулся теплой влажной мордой в его ладонь.

— Ну здравствуй, друг, — сказал старик. — Давно не виделись. Я рад, что ты вернулся.

Конь шумно фыркнул и поднял большие умные глаза на старика.

Наутро вся деревня гудела как потревоженный улей. Жители разделились на два лагеря. Одни искренне радовались за старика. Другие так же отчаянно завидовали. Но и те и другие сходились в одном — старик был прав, когда говорил, что не знает, к худу или к добру исчез его конь. Действительно, кто бы мог подумать, что все закончится именно так? Старик мало того, что не лишился коня, так еще и стал обладателем замечательного табуна. А ведь все шло так плохо…

Как и в прошлый раз, несколько наиболее уважаемый жителей деревни отправились к старику, чтобы поздравить его с небывалой удачей.

Он снова встретил их на заднем дворе дома, занимаясь колкой дров.

— Здравствуй, старик, — сказал староста деревни. — Мы пришли поздравить тебя. Тебе улыбнулась такая удача, какая редко кому выпадает. Прими наши поздравления. И извинения тоже, кстати. Мы были неправы, когда считали, что ты немного тронулся… Ты был гораздо умнее нас, когда не стал расстраиваться. Время показало, как ты был прав. Как бы то ни было — поздравляем тебя и надеемся, что ты по-прежнему будешь уважаемым членом нашей общины.

Закончив эту несколько высокопарную речь, старейшина отступил назад, приготовившись выслушать ответное слово. Старик вонзил в чурбан свой топор, вытер подолом рубахи лицо и только тогда заговорил:

— С чем вы пришли поздравить меня? С тем, что теперь у меня больше лошадей? Это же глупо. Откуда вы знаете, хорошо это или плохо?

— Что? — не поверили люди своим ушам.

— Я не знаю, счастье это или несчастье, то, что теперь у моего дома пасется целый табун лошадей. Я вижу только табун. И знаю только то, что пока он принадлежит мне. Я знаю, что вернулся мой друг. Но хорошо это или плохо — мне неведомо. Так что поздравлять меня не с чем. Кто знает, что будет завтра?

— Ну, старик, ты не перестаешь нас удивлять! — сказал один из жителей. — Как ты можешь так говорить? Ты должен быть благодарен судьбе за такой подарок. А вместо этого ты сомневаешься в том, что судьба к тебе благосклонна. Да ты просто искушаешь провидение.

— Как я могу быть благодарен судьбе, если не знаю ее планов относительно меня? Это все равно что благодарить человека, который дал тебе мешок, в котором что-то шевелится. Это может быть курица, несущая золотые яйца, а может быть и ядовитая змея. Если я увижу мешок, то я скажу — это мешок. А не буду гадать, хорош этот мешок или плох.

Никто больше ничего не сказал упрямому старику. Люди помялись немного, чувствуя себя неловко, а потом разошлись по домам. Старик снова удивил их.

Вечером к старику пришел юноша. Вернее, пришел он не столько к старику, сколько к Анхелю. Но старик оказался поблизости и подошел поздороваться с юношей.

— Ну что, теперь тебе понятнее та история? — спросил он.

— Не знаю, — пожал плечами юноша. — Мне все равно кажется, что человек всегда будет огорчаться или радоваться. Даже если твои слова и верны, они для меня лишь пустой звук. Я никогда не смогу жить так.

— Тебе и не обязательно жить именно так. Ты можешь жить как все. Радуясь, огорчаясь, и время от времени, попадая пальцем в небо. Главное, не пытайся убеждать меня в том, что я должен чувствовать себя счастливым или несчастным, когда не знаю, чем закончится вся история. Например, сейчас тебе вовсе необязательно поздравлять меня.

— Не буду, — сказал юноша. — Хотя, очень хочется. Впрочем, я могу и один порадоваться тому, что Анхель вернулся. Я скучал по нему. Это великая удача, то, что он пришел назад…

— Удача для кого? Для тебя? Для меня? Для Анхеля?

— Для всех.

— Ты уверен?

— Конечно, старик. Не будь занудой. Все на самом деле сложилось просто отлично!

— Мне бы твою уверенность, — пробормотал старик себе под нос.

— Что ты говоришь? — спросил юноша, не сводя сияющих глаз с красавца-коня.

— Ничего такого, к чему ты прислушался бы. Ладно, хочешь считать это удачей и счастливым исходом — считай. Мне тебя не переубедить.

— Ты разрешишь мне завтра отправиться с ним?

— Хочешь прокатиться?

— Да.

— Конечно. Он тебя любит. Бери его… Только возвращайтесь не поздно. Я бы и сам хотел поговорить с ним. Мы давно не виделись.

На следующее утро юноша снова был у дома старика. Он зашел в конюшню, где его уже ждал Анхель. Конь никогда не бегал под седлом. Поэтому юноша не стал седлать его. Просто вывел из конюшни и вскочил на белую спину, держась за гриву. Табун лошадей поскакал за ними.

Вечером Анхель вернулся один, без юноши. Он подошел к старику и ткнулся мордой в его плечо. Глаза смотрели виновато. Старик сразу понял, что что-то произошло. Что-то нехорошее. Он давно уже понимал своего друга так, словно тот умел говорить. Поэтому, не мешкая старик сказал:

— Что с ним случилось? Ты покажешь мне дорогу к нему?

Конь кивнул и ударил о землю копытом.

— Веди меня, — сказал старик.

Они нашли юношу на опушке леса, спускавшегося в этом месте почти к самой реке. На то, чтобы дойти до этого места, старику понадобился час. Юноша лежал под кустом. Лицо его было белее гривы Анхеля. Он тихо стонал. Старику не потребовалось долго осматривать юношу. Сразу было видно, что у того сломаны ноги.

— Как же тебя угораздило, сынок? — спросил старик, нагибаясь над юношей.

— Я сам виноват, — прошептал юноша, кусая губы от боли.

— Ладно, надо тебя увезти отсюда.

Старик с трудом взвалил юношу на спину Анхеля. Он старался быть осторожным, но все равно юноша то и дело вскрикивал, когда боль становилась невыносимой.

До дома они добрались уже затемно. Старик оставил юношу у себя дома.

— Здесь есть и моя вина, — сказал он. — Так что мне тебя и выхаживать.

Юноша был слишком слаб, чтобы спорить.

На следующий день у старика снова были гости. Жители деревни, узнав о несчастье, свалившемся на юношу, пришли его поддержать.

— Не отчаивайся, — сказал старейшина юноше, — Надейся на то, что кости срастутся правильно и ты сможешь снова ходить. Горе, которое случилось с тобой, велико, но ты как настоящий мужчина должен все выдержать…

— О каком горе вы говорите? — подал голос старик.

— Как это, о каком? Ты что не видишь? У него сломаны ноги. Причем сломаны так, что неизвестно, сможет ли он когда-нибудь ходить. Что это, по-твоему? Уж не великое ли счастье?

— Откуда мне знать, — привычно пожав плечами ответил старик. — Может быть, это и несчастье… А может, и наоборот. Мне это неведомо. Я знаю только то, что парень упал с лошади и переломал себе кости. Но судить об этом я не могу.

— Опять ты за свое, — возмущенно зароптали люди. — Уж тут-то мог бы и перестать упрямиться. Ведь очевидно, что сломанные ноги — это несчастье. Да еще какое… Двух мнений тут быть не может. Зачем ты споришь?

Старик в ответ пожал плечами:

— Я устал доказывать вам, что нельзя ни о чем судить раньше срока. У судьбы свои мысли и свои цели. Нам их никогда не понять. Как можно судить о том, чего не понимаешь? Вы говорили — несчастье, что конь пропал. Потом утверждали — счастье, что он вернулся и привел с собой табун лошадей. Вы дважды могли убедиться, что ваши суждения были неверны. И тем не менее, продолжаете давать какие-то оценки. Кто из нас упрямее?

— Почему ты с ними споришь? — слабым голосом сказал юноша, приподняв голову. — Разве может быть что-нибудь хорошее в том, что я не могу ходить? Это и есть самое настоящее несчастье. Так что перестань спорить с ними… Я едва тебе не поверил. Но теперь знаю, что ты заблуждаешься. Есть ситуации, когда судить можно и нужно.

Старик устало поднял руки:

— Хорошо, хорошо. Больше я не скажу ни слова. Посмотрим, что будет дальше.

На том разговор и закончился. Все так и остались при своем мнении. Однако вскоре по деревне поползли слухи, что старик тронулся окончательно. Опять же, эта новость волновала людей недолго. Прошло немного времени, и нашлась другая тема для пересудов.

Началась война. Простой люд в деревнях сразу понял, какая беда пришла в их дома. То и дело из домов доносился плачь и крики. Всех молодых мужчин забрали в армию. И теперь их матери и жены горько оплакивали погибших.

Из всех молодых мужчин в деревне остался только юноша. Он до сих пор не мог ходить. Поэтому вербовщикам пришлось с сожалением оставить его в покое.

И снова к старику пришли люди. Все были подавлены. В каждом доме, в каждой семье было кого оплакивать.

— Что ж, старик, ты оказался прав, — сказал старейшина, похоронивший за месяц двух своих сыновей. — Парень действительно оказался счастливчиком. Если бы не его ноги — неизвестно, цела бы сейчас была его голова. Ты опять угадал…

— Я ничего не угадывал. Я просто не судил раньше времени о том, что произошло. А вы так ничему и не научились, хотя судьба дала вам не один урок. Вы опять говорите о счастье и несчастье… Откуда вы знаете, что будет дальше с этим парнем? Откуда вы знаете, что будет дальше с вами? Откуда вы знаете, что вообще будет дальше? Но вы опять судите. Вы опять даете какие-то оценки… Да кто знает?! Ваши дети были забраны в армию, а этот парень остался со мной. Но никто не знает — благословение это или несчастье. И никто никогда не будет в состоянии узнать. Это может знать только сама судьба! Прежде чем давать оценку, нужно узнать очень многое… Расскажу вам историю про одного мудреца. Один странник спешил в большой город. По дороге он увидел прогуливающегося мудреца. Странник остановил старца, чтобы узнать, далеко ли еще до города. «Иди», — ответил тот. Озадаченный странник продолжил путь. Он был огорчен грубостью местных жителей. Но не прошел он и полусотни шагов, как услышал голос мудреца: «Постой! До города тебе еще час пути». «Почему же ты не ответил сразу?» — воскликнул странник. «Я должен был увидеть, каким шагом ты идёшь», — пояснил мудрец.

Никогда не спешите с оценками. Все вещи не такие, какими кажутся. Просто принимайте все, что с вами случается, зная, что это выбор вашей судьбы. А будете судить, ничего кроме разочарований не получите от жизни. Настоящий мудрец никогда не будет спешить с выводами. Потому что он знает — предвидеть будущее не под силу никому. Так стоит ли рисовать рисунки на прибрежном песке, зная, что через мгновение их смоют волны прибоя? Просто принимайте все, что с вами случается. Без огорчения и без лишней радости. Ведь неизвестно, что произойдет с вами через миг. Каждое событие должно быть просто событием, а не строительным материалом для воздушных замков. Есть одно занятие, которому человек предается особенно охотно. Он жить не может без него. Он любит его всей душой, хотя больше всего несчастий именно от него… Человек обожает ошибаться. Зачем вам это? Ведь вы можете хотя бы здесь избежать ошибок.

С этими словами старик ушел в конюшню к своему белогривому другу.

Глава 3. Твое место в мире

Одинокая скала возвышалась среди каменистой пустыни. Скала была открыта всем ветрам и непогодам, но стояла непоколебимо, будто и не замечая натиска этого мира.

К подножию скалы прилепилась небольшая убогая хижина. Старые потемневшие от времени и покосившиеся стены, кое-как залатанная крыша… Единственное окошко, затянутое промасленной бумагой было похоже на незрячий глаз на лице старца.

Хижина принадлежала каменотесу. Каждое утро, на рассвете, он отправлялся к скале. В руках у него был ящик с инструментами. И каждое утро окрестности оглашались ударами зубила о камень. До позднего вечера каменотес много и тяжело работал. Он проводил в каменоломнях целый день, пока на землю не опускались сумерки. Он почти не видел дневного света. И не знал, что такое отдых. Его руки были натружены и покрыты множеством мозолей. Его спина была всегда согнута, а с лица не сходило выражение беспредельной усталости и недовольства.

За свою работу он получал жалкие гроши, которые только-только позволяли ему не умереть от голода. Единственной радостью у него было притащиться вечером домой, и рухнуть на постель, вытянув гудящие от усталости ноги. Но отдых был до слез кратким. Едва каменотес засыпал, солнце уже начинало свой путь к вершине небосвода. И снова приходилось вставать и отправляться к опостылевшей скале.

Была бы его воля, каменотес давно бы бросил свое дело, подался бы в город и нашел какую-нибудь легкую работу. Но беда в том, что ничего другого, как только добывать камень, он не умел. А учиться чему-либо было уже поздно. Поэтому, едва мутный светы проникал сквозь промасленную бумагу, каменотес со стоном открывал глаза и начинал собирать свой инструмент.

Он жил один. Какая женщина согласится жить в такой глуши, где нет ничего, кроме камней? Раз в неделю приезжала повозка, которой управлял наполовину глухой старик. Вместе они с каменотесом грузили добытые за эти дни камни на повозку. А взамен каменотес получал еду и воду. Иногда, по особому заказу, ему привозили одежду, которая в каменоломнях очень быстро приходила в негодность. Вот и все, что его связывало с внешним миром.

Однако не одиночество больше всего тяготило каменотеса. Куда сильнее ему отравляла жизнь бедность и необходимость каждое утро идти к скале. Приставить зубило к каменной стене, ударить по нему тяжелым молотком, высекая искры и каменную крошку. Потом еще раз, и еще… Пока кусок камня не упадет к ногам. Отодвинуть его в сторону. И начать все сначала. Это сводило каменотеса с ума.

Каждый вечер, ложась без сил спать, он шептал, глядя в потолок.

— Это не жизнь. Почему я всего лишь бедный каменотес? Почему мне досталась такая судьба? Почему я стал богачом? Если бы только я стал богатым, как бы я был счастлив…

Но небо было глухо к его жалобам и молитвам. День за днем, год за годом, каменотес сокрушал скалу. И не было видно этому конца.

Но однажды, возвращаясь после работы домой, каменотес увидел вдалеке человека, направляющегося к его хижине. Каменотес был очень удивлен. Сколько лет он здесь провел, но никогда не видел людей. Кроме, разумеется, старика, привозившего еду и забиравшего камни. Оно и понятно — что в этих безжизненных краях могло понадобится людям? Ничего… Разве что, камни. Но такое вряд ли пришло бы кому-нибудь в голову.

Поэтому каменотес быстро дошел до хижины и уселся на пороге, поджидая путника. Тот шел неторопливо, тяжело опираясь на дорожный посох. Было видно, что он здорово устал. Еще бы, насколько знал каменотес, каменистая пустыня тянется на три дня пешего хода. Здесь невозможно найти воду или пищу. Юркие ящерицы, змеи да насекомые — вот и все обитатели пустыни. Даже трава не растет… Неудивительно, что человек еле волочит ноги. Скорее странно, что он вообще оказался здесь.

Но не только удивление чувствовал каменотес. Куда больше была радость. Впервые за долгие годы он сможет поговорить с новым человеком. С человеком, который нормально слышит. Старик был глух к его жалобам. Так же глух, как небо и камни вокруг. Какой интерес жаловаться тому, кто тебя не слышит?.. Но теперь он сможет излить душу.

По мере того как путник приближался, каменотеса все больше охватывало нетерпенье. Он с трудом заставлял себя сидеть на месте. Ему хотелось броситься со всех ног навстречу незнакомцу. Но такая несдержанность недостойна мужчины. Неизвестно, что подумает странник о нем, если тот действительно сорвется с места. Поэтому каменотес изо всех сил напускал на себя равнодушный вид и старался смотреть не на убийственно медленно приближавшегося путника, а в сторону. Будто он мог увидеть там что-то интересное. Но внутри все дрожало.

Наконец, путник приблизился настолько, что можно было разглядеть его лицо. Это был еще молодой мужчина, но в бороде уже появились седые волосы. Лицо было осунувшимся и очень усталым. Дорожный плащ покрыт толстым слоем пыли, а посох сбит о камни.

— Мир тебе, хозяин, — сказал странник, остановившись в нескольких шагах от каменотеса.

Тот медленно повернул голову, будто только что заметил поблизости человека.

— Мир и тебе, путник.

— Ты не будешь против, если я остановлюсь у тебя на ночлег. Мне нужно отдохнуть как следует. Я уже три дня иду по этой пустыне. И за это время толком поспать так и не удалось. Очень негостеприимен этот край. А главное, ни одной души на десятки миль вокруг.

— Да, — кивнул каменотес. — Места тут не слишком приветливые. Конечно оставайся, путник. Хочешь, на одну ночь, а хочешь, так и вовсе живи здесь… Места хватит.

— Спасибо тебе, добрый человек, — ответил путник.

— Не благодари. К сожалению, я не могу предложить тебе сытного ужина и мягкой постели. Живу я бедно. Так что кроме куска хлеба, воды и крыши над головой, ничего дать не смогу.

— Мне вполне довольно и этой малости.

— Тогда, проходи в дом, — поднявшись сказал каменотес.

Спустя час, после того как путник привел себя в порядок, смыв дорожную пыль, после более чем скромного ужина, состоявшего из хлеба каменотеса и вяленого мяса, принесенного путником, они сидели перед очагом и курили трубки, мирно беседуя.

Каменотес был почти счастлив. Путник оказался прекрасным слушателем. Он ни разу не перебил хозяина дома, пока тот без устали жаловался на свою горькую судьбу.

— Так значит, ты недоволен своей жизнью? — спросил странник, после того, как каменотес умолк.

— А как здесь будешь доволен? Я не вижу ничего, кроме этих камней.

— И что тебе нужно для того, чтобы чувствовать себя счастливым?

— Вот если бы я был богатым, я был бы счастлив. Я хотел бы, чтобы у меня был роскошный особняк в самом центре большого города. И чтобы я ни в чем не знал нужды… Подумать только, я мог бы целыми днями бездельничать, спать на мягкой кровати с чистыми простынями… Мог бы смотреть на солнце, когда мне этого захочется… Есть досыта, пить дорогие вина… Да, вот это было бы настоящее счастье.

— И только-то?

— По-твоему этого мало?

— Смотря для кого, — загадочно улыбаясь ответил странник.

— Не знаю, кому как, а мне бы этого вполне хватило.

— Ну что ж… Ты добрый человек, хотя и зол на свою судьбу. Ты приютил меня, разделил последний кусок хлеба… Попробую ответить тебе добром на добро. Давай ложиться спать, а утром посмотрим, что я смогу для тебя сделать.

— Как ты можешь мне помочь? — недоверчиво спросил каменотес. — Судя по твоему виду, ты еще беднее, чем я. Да и ты уже сделал доброе дело. Выслушал меня. Честно говоря, мне даже легче стало.

Поговорив еще немного о том, о сем, они улеглись спать. Впервые за долгие годы, проведенные в одиночестве, каменотес уснул с улыбкой на губах. Уже засыпая он подумал, что слишком уж много хочет от жизни. Быть может, ему вполне хватило бы простого человеческого общения.

Проснувшись рано утром, он не понял, где находится. Вернее, ему показалось, что это продолжение сна. И пришлось несколько раз ущипнуть себя за руку, прежде чем он сообразил, что это все-таки явь.

Он лежал, утопая в мягчайшей перине, на белоснежных шелковых простынях. В окно лился яркий солнечный свет. В окне было настоящее стекло, а не промасленная бумага. Каменотес приподнялся на локтях и обвел взглядом комнату. Он не верил своим глазам. Роскошная мебель, лепнина на потолке, мягкие ковры на полу и на стенах… Повсюду позолота…

Все еще продолжая сомневаться, в том, что это не сон, каменотес выбрался из постели. Он вышел из спальни и оказался в не менее роскошном зале… А потом в великолепном саду. Какие-то люди приветствовали его глубокими поклонами, и каменотес понял, что это его слуги.

Он бродил по огромному особняку, переходя из одной комнаты в другую, и ожидал, что вот-вот проснется и окажется в своей убогой лачуге. Но окружавшее его великолепие никуда не исчезало. И тогда каменотес вспомнил слова странника. «Попробую ответить тебе добром на добро» — сказал тот. Вот, что он имел в виду. Оказывается, это был не простой путник. Может быть, великий маг, а может, и ангел… Как бы то ни было, его силы были беспредельны, раз он смог сотворить такое чудо.

Наконец, каменотес окончательно убедился, что это не сон. Он действительно богат. Сказочно богат… И ему никогда больше не придется взять в руки зубило и молоток. Каменотес упал на колени и вознес хвалу небу, пославшего ему того загадочного странника.

С этого дня каменотес зажил новой жизнью. Сбылись все его мечты. Целыми днями он предавался удовольствиям, о которых грезил в своей хижине. Он был счастлив. Счастлив настолько, что иногда ему становилось страшно, вдруг это все-таки когда-нибудь закончится. Но наступал новый день, и он был еще лучше предыдущего.

Так прошел год. Каменотес наслаждался жизнью в своем дворце. Постепенно он обзавелся друзьями среди первых богачей города. Он никому не рассказывал, кем был раньше. Впрочем, этим особенно никто и не интересовался. Его богатство было надежной защитой от ненужных вопросов. Друзья его ценили, женщины любили, слуги уважали. Деньги не испортили каменотеса. Хоть он никогда не говорил о своем прошлом, сам помнил его очень хорошо. И благодаря этому не превратился в капризного тирана и медленно жиреющего бездельника.

Иногда он даже тосковал по своей работе. Правда, тоска эта была не слишком сильной и длилась недолго. Просто было странное ощущение, что тогда он в каком-то смысле значил как человек больше, чем сейчас. Но он гнал от себя эти мысли, и они уходили охотно, особенно, если их провожали бокалом хорошего вина. В остальном же, каменотес жил в мире с самим собой и с другими.

Но этой мирной жизни все-таки настал конец, хотя и не такой, которого боялся каменотес.

Однажды из окна своего особняка он увидел роскошную процессию. Все прилегающие улицы были перекрыты, а по главной улице следовал кортеж из десятка карет, сопровождаемый внушительной охраной из конных солдат. Зрелище было настолько красивым и величественным, что каменотес закусил губу и не мог оторваться от окна. Это проезжал король. Толпа встречала его восторженными криками.

И в этот момент каменотес впервые в жизни почувствовал зависть. Это было новое для него чувство. Даже когда он жил в убогой хижине у подножия скалы и мечтал о богатстве, он никому не завидовал. Да, он хотел быть богачом. Но ведь хотеть денег и завидовать тем, у кого их много — разные вещи. А тут у каменотеса аж сердце защемило, так ему захотелось быть королем. Чтобы его так же приветствовали на улицах, чтобы его так же сопровождала вооруженная охрана, заботясь о его безопасности. Он хотел быть таким же могущественным, как король. Он хотел, чтобы от него зависели судьбы людей. Он хотел повелевать народами.

С этого дня бывшего каменотеса, а ныне богача, одолела тоска. Его больше не радовал роскошный дом и шумные пиры. Не радовала жизнь, состоящая из одних удовольствий. У него было только одно желание — быть таким же могущественным, как король. Быть королем. Но он прекрасно понимал, что у богача шансов стать королем куда меньше, чем у каменотеса разбогатеть. И эта мысль еще больше вгоняла его в уныние.

Теперь он целыми днями проводил в саду, печально глядя на выложенный мрамором пруд, в котором резвились золотые рыбки. Что ему вся эта роскошь? Он всего лишь богач. Один из многих… Если король прикажет, он может лишится этого богатства. Или, наоборот, приумножить. Он обычный подданный. У него нет власти. Напротив, другой человек имеет власть над ним… Иногда каменотесу хотелось плакать от бессилия.

Однажды, когда он по своему обыкновению сидел в саду, к нему осторожно приблизился слуга.

— Что тебе? — хмуро спросил богач.

— Пришел какой-то бродяга. Говорит, что хотел бы увидеться с вами.

— Бродяга?

— Да. Видно, что прошел не одну милю.

Сначала богач хотел сказать слуге, чтобы он прогнал прочь незваного гостя. Но потом передумал. Все-таки в глубине души он оставался каменотесом. Он хорошо знал, каково приходится беднякам. Поэтому приказал привести бродягу к себе в сад.

— Только пусть сперва приведет себя в порядок. Дайте ему все, что нужно… И накормите как следует, — распорядился он.

Слуга удалился, а богач опять принялся горестно вздыхать и клясть судьбу, которая сделала его богачом, но не захотела возвести на престол.

Он так погрузился в свои невеселые мысли, что не заметил, как к нему подошел человек. Только услышав вежливое покашливание, богач поднял голову. И чуть не подпрыгнул. Перед ним стоял тот самый путник, которого он как-то приютил у себя в хижине.

— Мир тебе, добрый человек, — кивнул путник.

— Здравствуй и ты, странник, — вставая ответил богач. — Извини, не смог тебя отблагодарить. Ведь это ты сделал так, чтобы я стал богачом?

— Я, — улыбнулся гость.

— Спасибо тебе за это. Благодаря тебе я прожил лучший год в своей жизни.

— Ты счастлив? Все получилось так, как ты хотел?

— Да, все вышло именно так, как было в моих мечтах.

— Так ты счастлив? — пристально глядя на богача спросил странник.

— Честно говоря, был счастлив, — ответил богач, опустив голову.

— Почему был? Сейчас ты уже несчастлив?

— Нет.

И богач рассказал страннику о своем желании быть королем. Он говорил долго, все больше и больше распаляясь. Он живо описал свои чувства, которые испытал тогда, увидев королевскую процессию. Поведал о своей печали, о не дающей спать зависти. Он рассказал о том, как правил бы, будь у него корона. Он убедительно доказал, что не сможет быть счастлив, если не станет королем.

И снова странник не перебил его ни словом. Он слушал так внимательно, будто от этого зависела его жизнь. Когда богач замолк, странник сокрушенно покачал головой.

— Я хочу рассказать тебе одну историю… Выслушай ее внимательно. — сказал он.

— Ты хочешь рассказать мне какую-нибудь притчу о том, что человеку всегда бывает мало? Не стоит. Я и так все это понимаю… Но ничего не могу с собой поделать. Я тот самый человек из притчи, который постоянно хочет большего.

— Нет. Это притча, но вовсе не о том, что человек по природе своей жаден. Выслушай, потом суди. В одном селении жила сварливая злобная старуха. Ее недолюбливала вся деревня. Старух то и дело задумывала всякие пакости против своих соседей, сплетничала, со всеми ругалась по поводу и без. Чем дальше, тем вреднее она становилась, тем большее зло ей хотелось причинить кому-нибудь. Однажды она взяла пылающую ветку из костра, поспешила с ней к морю. Злоба сидящая у нее внутри требовала выхода. Причем не обыкновенной мелкой пакости, а чего-нибудь более внушительного.

«Старуха, куда ты спешишь?» — спрашивали ее люди, встречавшиеся у нее на пути.

«Иду поджечь море».

«Разве можно поджечь море?» — удивлялись люди.

Но старуха знала свое дело. Она отвечала так:

«Я свое зло совершу. Захочет море — пусть горит, не захочет — его дело».

Странник замолчал, внимательно глядя на озадаченного богача.

— И что? К чему эта история?

— Ты не понимаешь?

— Нет. При чем здесь старуха?

— При том, что ты ведь можешь жить как живешь. А все остальное — тебя не касается. Ты делаешь свое дело, и это главное. Пусть король будет морем. Ты же просто будь собой.

— Ну… — разочарованно протянул богач. — Это, конечно, так… Да только счастливым меня это не сделает.

— Не сделает?

— Нет.

— Ты уверен.

— Конечно уверен.

Странник немного помолчал, думая о чем-то своем.

— Хорошо, — сказал он, наконец. — Попробую помочь тебе снова.

— Правда? — не помня себя от радости, спросил богач.

— Правда. Ложись спокойно спать. А я подумаю, что тут можно сделать.

Наутро богач проснулся от того, что в спальню кто-то вошел. Лежа с закрытыми глазами, богач думал, получилось ли у странника на этот раз помочь ему. Но буквально через секунду голос вошедшего развеял все сомнения.

— Доброе утро, ваше величество, вам пора вставать, — услышал богач.

Так богач стал королем. Теперь его счастье было полным. Он получил то, что хотел — стал властителем судеб сотен тысяч людей. Не было ни одного человека, который смог бы ему что-то приказать. Он был единовластным повелителем. О чем еще можно было мечтать.

Теперь он каждый день тихо благодарил странного путника. Он не сомневался, что это самый настоящий ангел. Судьба наконец-то улыбнулась ему.

Исполненный великих замыслов король приступил к правлению. Надо сказать, что получалось у него это весьма неплохо. Мудрость бедности и отшельничества не покинула его и теперь. Он правил справедливо, чем вскоре снискал любовь богачей и простого народа. Его восхваляли, им восхищались, перед ним преклонялись.

Иногда, конечно, приходилось трудно. Но даже эти трудности бывший каменотес любил. В конце концов, все можно преодолеть. А награда за его старания была более чем роскошной.

Но было кое-что, о чем король старался не думать. Он узнал, что такое зависть. И рано или поздно она должна была проявиться снова. Он был подобен плоду, в который забрался червь. Поначалу старания червяка почти незаметны. Но проходит время и плод оказывается выеденным изнутри. Король знал это. Но надеялся, что он больше никому не будет завидовать.

В самом деле, разве он не правитель большого государства? Разве не воздаются ему всевозможные почести. Если его королевство было маленьким, он бы мог завидовать другим правителям, у которых государство побольше. Но так… Нет, ему просто некому завидовать. Если все и дальше будет идти так гладко, он спокойно проживет свою жизнь. И его радость не будет омрачена завистью. Так думал король. И ошибался.

На земле ему действительно некому было завидовать. И не будь он раньше каменотесом, мечтающим часами смотреть в чистое небо, все бы обошлось. Но память о годах, проведенных в темных пещерах была жива. И каждый день король подолгу любовался лазурным небом, плывущими по нему облаками… И солнцем. Великим светилом, дающим жизнь всему на этой Земле.

Он все чаще задумывался о том, любой из королей — лишь жалкая пылинка по сравнению с солнцем. Все люди — прах. Жизнь их — мгновение. Их дела настолько мелки, что не сохранятся в истории даже тысячи лет. А солнце будет светить вечно. И вечно будет согревать своим теплом весь мир. Вот где настоящее могущество. Не проходящая мелкая слава. А подлинная мощь…

И с того дня, когда его впервые посетила эта мысль, король лишился покоя. Он чувствовал то же самое, что и тогда, когда увидел из окна королевскую процессию. Только во сто крат сильнее. Тогда он мог хоть ненадолго отвлечься от грустных мыслей. В конце концов, король, которому он завидовал тогда, не стоял все время перед глазами. Иногда о нем удавалось забыть…

Но как забудешь о солнце? О светиле, которое снисходительно взирает даже на самых сильных мира сего. Да-да, именно снисходительно. Величайшие из королей — простые муравьи для него. И он, бывший каменотес, бывший богач и нынешний король — тоже всего лишь жалкий муравей, считающий себя великим…

Это были мучительные мысли. К зависти примешивалось чувство собственной ничтожности. Корона больше не казалось ему пределом мечтаний. Чего стоит вся его власть по сравнению с той властью, с теми возможностями, которыми обладает солнце? Оно высушивает самые широкие реки и не оставляет ничего, канав, покрытых илом. Оно лишает жизни сами источники жизни. И оно дарит жизнь. Оно выжигает поля, но оно же заставляет их зеленеть…

Снова потянулись наполненные тоской дни. Король на все махнул рукой. Государственные дела больше не интересовали его. «Какая мелочь…» — рассеянно говорил он своим советникам, когда они обращались к нему по тому или иному вопросу. Королевство начало приходить в упадок. Голод, эпидемии, междоусобные войны сотрясали его. Но король был безучастен. Он дни напролет сидел в саду, погруженный в черную меланхолию и не сводил глаз со светила, которому отчаянно завидовал. Король был глубоко несчастен. Куда больше, чем когда был каменотесом.

И когда ему уже казалось, что лучше выпить чашу с ядом, чем жить вот так, в печали и тоске, мечтая о недостижимом, снова появился странник. На этот раз он пришел под видом посла далекого государства. Но, несмотря на роскошные одежды, король сразу узнал своего благодетеля. Он едва не расплакался, когда увидел его.

Король принял путника как дорогого гостя. И они снова говорили ночь напролет. И снова король сетовал на то, что счастье ушло как вода в песок, едва он задумался о величии солнца. На теперь странник не улыбался и не рассказывал никаких историй. Он просто сказал:

— Что ж, я знал, что так и будет. На этот раз помочь тебе будет труднее, но я постараюсь. Ты хороший человек, хотя зависть и точит твое сердце… Но ты и сам, наверное, понимаешь, что от зависти больше всего страдает сам завистник. Это твой выбор… Смотри, не разочаруйся снова.

— Нет. Теперь уж я точно буду счастлив, — твердо сказал король. — Я думал долго. Нет ничего могущественнее солнца. Поэтому, на этом я остановлюсь.

— Не зарекайся, — тихо ответил странник. — Нет ничего хуже, чем раскаиваться в своих словах или поступках.

— На этот раз я твердо уверен.

— Что ж… Ступай спать. Ты станешь солнцем.

И в самом деле, следующим утром бывший король медленно поднимался из-за горизонта, чтобы согреть своим теплом землю. От собственной мощи у него захватывало дух. Он мог изменять мир! Ему радовались все люди на земле. От него зависели судьбы целых континентов. Он дарил жизнь и забирал ее по своему желанию. Он был самой основой жизни… И ничто в целом мире не могло сравниться с ним.

Это было настоящее счастье. Пьянящий восторг наполнял каждый миг его существования.

Но наслаждался бывший каменотес своим счастьем недолго. Очень скоро он заметил, что черные грозовые тучи заслоняют его самым беспардонным образом. Более того, пустыни, в которые он превращал зеленые луга, после обильных дождей, проливаемых тучами, становились еще пышнее. И он ничего не мог с этим поделать. У него не было возможности сойти со своего пути. Он был намертво привязан к нему. Даже малейшее отклонение было невозможно… А тучи направлялись туда, куда хотели. И солнце было им не указ. Они своевольно превращали пустыни в сады, а сады в озера. И солнце было бессильно им помешать.

Это был настоящий удар. Такого поворота дел бывший каменотес никак не ожидал. Он-то был убежден, что никто сможет нарушить его волю. А оказывается, обычная туча делает это иногда несколько раз на дню.

Зависть едва не убила его. Он уныло плелся по небосводу, желая только одного — погаснуть раз и навсегда. Его величайший триумф превратился в величайшее поражение. Он думал, что его могущество безгранично, а на деле, он не был хозяином даже самому себе. Хочешь не хочешь, а надо идти по строго определенному пути, нигде не задерживаясь даже на мгновение. Чтобы на следующий день увидеть, что плоды твоих трудов пошли прахом из-за свободной и своевольной тучи.

Он снова клял свою судьбу. Ну почему он раньше не подумал об этом? Почему странник не научил его? Почему?

Теперь, совершая свой безостановочный путь, бывший каменотес думал только об одном — он должен стать тучей. Так и только так он сможет быть счастлив. За это он был готов отдать все, что угодно. Впрочем, что есть у солнца, кроме тепла и света?..

И странник появился снова. На этот раз он был сгустком света, еще более яркого, чем свет солнца. Но бывший каменотес и тут узнал его. И снова начал сетовать на свою участь.

— Я не буду спорить с тобой, — ответил странник. — Ты все равно останешься при своем мнении. Будь тучей, если тебе так этого хочется. В конце концов, сделать из солнца тучу гораздо легче, чем из короля — солнце.

И странник исчез. А бывший каменотес стал грозовой тучей. Теперь он был могущественнее самого солнца. Он легко, словно играючи, закрывал собой его свет и превращал тихие реки в бурные потоки, а пустыни — в цветущие сады.

Вот теперь я счастлив, думал бывший каменотес, проливаясь дождем на поля и даря росткам жизнь. Он наслаждался ощущением своей силы и могущества. И ему нравилось, что он может по своему желанию исправлять то, что сделало солнце и возрождать жизнь там, где, казалось, не оставалось ничего живого.

Он действительно был счастлив. Но на этот раз его счастье длилось совсем недолго. Он очень быстро понял, что никакой свободы у него нет. Им помыкает ветер. Да, обычный ветер. Туча вынуждена идти туда, куда гонит ее этот пастух. А она должна безропотно ему подчиняться. И где все ее могущество?

Никакой справедливости. Туча затмевает само солнце, но затмевает его там, где пожелает ветер. И проливается дождем там, где укажет он… Каменотес не мог оправиться от удивления. Неужели он опять промахнулся? Неужели самым могущественным в этом мире является ветер?

Конечно! Он свободен в отличие от солнца и туч. И он неимоверно силен. Он топит суда и превращает в руины города. Он управляет тучами, а значит, решает, где пролиться живительной влаге, а где сады превратятся в пустыни.

Разочарованию бывшего каменотеса не было предела. Правда, на этот раз горевал он недолго. Если странник до сих пор помогал ему, почему бы не исполнить и это желание — стать ветром? В самом деле, это ведь не очень-то и трудно.

И туча принялась нетерпеливо ждать странника. Что еще ей оставалось делать? Не быть же тучей! Бывший каменотес хотел подлинного могущества. А не его подобия…

Странник пришел к нему в виде небольшого белоснежного облака, легкого как пух.

— Ну что, — скучающим голосом сказало облако. — Ты снова несчастлив?

— Та, — сказала туча и сверкнула в своей черной глубине молнией. — Как же быть счастливым, если ты шагу не можешь ступить по своей воле. Да когда я был простым королем, у меня было больше свободы и власти.

— Хочешь обратно в короли?

— Нет. Я хочу стать ветром.

— Ветром? И тогда ты будешь счастлив?

— Да.

— Ты опять уверен в своем ответе?

— Разумеется! У меня было время, как следует все обдумать.

— Ладно, — сказал странник-облако. — Будь ветром. Интересно посмотреть, что из этого получится. Знаешь, я тебя недооценивал…

— Я и сам не думал, что все будет так сложно, — сказала туча.

— Может, настало время вспомнить историю про старуху?

— Не понимаю, о чем ты…

— Пусть ветер будет ветром. А ты делай свое дело.

— Нет уж, — капризно сказала туча. — Я хочу делать свое дело по собственной воле, а не по прихоти ветра. Иногда приходится неделями носиться над океаном, проливая дождь в него. Толку-то от этого занятия? Океан даже не замечает меня. Что я есть, что меня нет, ему все едино. В нем воды все равно не становится больше. Потому что больше некуда…

— Ну и пусть, — сказал странник-облако. — Тебе-то что? Ты ведь все равно проливаешь дождь.

— Я хочу, чтобы плоды моих трудов были видны всем, понимаешь? Я хочу, чтобы мне подчинялись, а не я подчинялся. Я хочу быть самым могущественным в этом мире. Неужели так трудно это понять?

— Да нет, понять это не трудно… Хорошо, будь ветром. В случае чего — зови.

С этими словами облако стало подниматься все выше и выше в небо, пока не растаяло в голубой дали.

А бывший каменотес стал ветром. Теперь он был свободен и могуч. Абсолютно свободен… Не было никого, кто мог бы приказать ему куда стремиться. Он летал над землей, забавляясь гонял целые стада тяжелых, будто налитых свинцом туч, куда ему заблагорассудится, и был счастлив. Когда ему хотелось отдохнуть, он становился легким ветерком, нежно ласкавшим распущенные волосы красивых девушек. Если появлялось желание порезвится, он превращался в ураган, сметающий все на своем пути.

Ему жилось весело и привольно. Бывший каменотес то и дело удивлялся, как это раньше ему не пришло в голову стать ветром. Сколько времени потрачено зря! Сначала богач, потом король, затем солнце, туча… Смешно. Неужели он действительно верил, что сможет быть счастливым в этих ипостасях? Да, верил… Что ж, зато он кое-чему научился на своих ошибках. И наконец-то обрел истинное могущество.

Подумать только, ведь когда-то он был обыкновенным бедняком-каменотесом! Ему было даже страшно вспоминать свое прошлое. Все-таки как ему повезло, что на его пути встретился этот странник. Это была величайшая удача. Он сам себе хозяин. Нет никого, кто был бы сильнее. Осознание этого наполняло его сердце буйной, пьянящей радостью. В такие моменты он любил носиться над безбрежным океаном, поднимая чудовищные волны, вспенивая на их гребнях белые шапки пены и тревожа сами глубины. Вот это была жизнь!

Но зависть и неуемная жажда могущества снова сыграли с ним злую шутку. Однажды, когда ему было особенно весело, он решил немного пошалить. Налететь ураганом на какой-нибудь город. Посрывать крыши у домов, попереворачивать повозки, может быть, поднять в воздух пару зевак… Идея показалась ему забавной. Он отправился к океану, чтобы как следует разогнаться. Поносившись над морской гладью, он ринулся к городу.

Но со всего маху налетел на огромную скалу, стоявшую между морем и городом. Ветер ударил ее с сокрушительной силой, но скала даже не дрогнула. Что там дрогнула, она даже ничего не заметила. Стояла себе задумчиво глядя в даль и размышляла о чем-то своем.

Опешивший ветер отступил обратно в море, разогнался еще сильнее и снова бросился на скалу. Все, что ему удалось — сорвать пару чахлых кустиков, каким-то чудом выросших на голых камнях. Скала же снова не обратила на него никакого внимания.

Разъяренный ветер раз за разом кидался на твердыню. И раз за разом обессилив отступал. К вечеру его хватало лишь легкое дуновение, которое с трудом шевельнуло бы пламя свечи.

И тогда ветер понял, что все его свирепое могущество ничто перед спокойной мощью скалы. Он снова проиграл. Скала, черная, сильная, несгибаемая — неизменна. Ничто не может изменить или разрушить скалу Дожди, грозы, ураганы, палящие лучи солнца — все это для скалы даже не помеха. Просто ничто. Она прочна как сама основа мира. Она непобедима…

Вот оно — настоящее могущество! Ветер почувствовал себя слабым и глупым. В самом деле, ну что за радость топить корабли или гонять тучи? К чему все это? Разве это могущество? Как бы ни так! Скалу он не смог сдвинуть ни на волос. Вот где настоящая сила…

И бывший каменотес снова впал в меланхолию. Он грустно парил над морем, глядя на белые барашки волн и снова, уже в который раз, сетовал на судьбу. Поразмышляв как следует, и убедившись, что ничего могущественнее скалы и придумать нельзя, он стал ждать странника. Ветер носился над всей землей, разыскивая своего благодетеля. И в конце концов нашел. Вернее, тот сам пришел к нему.

Одинокая фигурка человека, кутавшегося в старый дорожный плащ, стояла на берегу моря. Ветер радостно подлетел к страннику, едва не сбив его с ног, но тут же умерил свой пыл.

— Потише, потише! — прокричал странник, стараясь перекрыть шум ветра и волн. — Что у тебя опять случилось? Снова недоволен?

Ветер смущенно притих и заботливо расправил складки плаща путника.

— Да. Ты будешь смеяться, но я опять попал пальцем в небо.

— Кто обошел тебя на этот раз?

— Скала.

Путник присвистнул.

— Неужели она оказалась могущественнее тебя?

— Да, — грустно сказал ветер. — Ты сам подумай. Скала неизменна. Она корнями уходит в глубины земли, а вершиной подпирает само небо. Ей нипочем ветра, дожди и зной… холод, кстати, тоже. Нет никого, кто мог бы ее одолеть. Это сама мощь.

— Ну да, — согласился странник. — В твоих словах есть резон. Так что, ты хочешь стать скалой?

— Да, — ответил ветер.

— Ты уверен?

— Конечно!

— Должен сказать тебе одну неприятную вещь, — сказал странник. — Это последнее возможное перевоплощение.

— Почему? — озадаченно спросил ветер.

— Мои возможности не безграничны. Я смогу помочь тебе последний раз. Это превращение будет окончательным. Так что подумай хорошенько…

На какое-то время ветер стих совсем. Он снова и снова перебирал возможные варианты. Но не смог найти ничего лучше. Только будучи скалой, он обретет подлинное могущество, о котором так давно мечтал. Никто не сможет оказаться сильнее. Никто не сможет изменить его или что-то приказать. Никто…

— Я подумал, — прошелестел ветер. — И я хочу быть скалой. Она вечна и неизменна.

— Ну что ж… Так тому и быть. Прощай. Мне было интересно следить за тобой.

— Мы больше не увидимся?

— Не знаю… — пожал плечами странник. — Может быть… Через тысячу-другую лет.

— Так долго?

— Ты ведь будешь скалой. А для нее время течет совсем иначе.

— Да, — обрадовано сказал ветер. — Даже само время над ней не властно. Это очень хорошо. Скорее, сделай меня скалой.

— А может, вспомнишь о старухе, которая поджигала море?

— Нет.

— И не хочешь опять стать королем или солнцем?

— Ты шутишь?

— Ну, смотри. Я тебя обо всем предупредил…

Сказав это, странник развернулся и зашагал в сторону далекого города.

А ветер стал скалой. Теперь он наслаждался своей силой и могуществом, зная, что никто не уже не сможет с ним сравниться. Он радовался своей непобедимости. Ему нравилось ощущать, что он может противостоять всему, что бы ни уготовила ему природа. Он смеялся над солнцем, дразнил тучи и потешался над бестолковыми попытками ветра, поколебать его. Он взирал свысока на раскинувшийся у его подножия мир и упивался своим превосходством. Его существование стало вызовом всему живому.

Он был счастлив. Счастлив беспредельно…

И его счастье длилось до тех пор, пока однажды не пришел каменотес.

Глава 4. Путь к себе

Рамон Пройдоха стал монахом, когда ему исполнилось двадцать пять лет. Конечно, произошло это не в один миг. Закоренелый преступник не может в мгновение ока стать святым отшельником. Но и долго он с этим не тянул. Пройдоха был человек решительный и не привыкший откладывать дела в долгий ящик. Подумал, решил, сделал, — так он привык поступать. К чему откладывать что-то и по десять раз отмерять? На это может уйти вся жизнь.

Но для того, что бы задуматься о такой возможности — оставить мирскую суету — в жизни профессионального вора должны были произойти какие-нибудь боле или менее значимые события, которые могли бы изменить его взгляд на мир.

Первое событие заронило сомнение в его душу. Второе — заставило задуматься всерьез о своей жизни. Вернее, это были даже не события, а слова произнесенные людьми, которых он пытался обокрасть. Такая вот малость. Но иногда достаточно маленького камешка, чтобы вызвать лавину…

Первая знаменательная встреча произошла, когда Рамон после удачной кражи возвращался от своего тайника, где он хранил награбленное. Тайник был сделан в небольшой пещерке. Даже не пещерке, а неглубокой норы в каменистом холме. Сам холм находился в лесу. Пройдоха справедливо рассудил, что подальше положишь — поближе возьмешь, и не ленился время от времени наведываться в чащу. Хотя каждый такой поход больше напоминал маленькую экспедицию.

В тот день он управился с припрятыванием добра, когда солнце уже заходило за горизонт. Сначала он думал заночевать прямо здесь, но потом, видя, что луна светит достаточно ярко, решил все-таки отправится в обратный путь. В его памяти была еще слишком жива та ночь, когда он удирая из города принял сухое дерево за стражника, поэтому шел он не торопясь, рассчитывая к утру выйти из леса.

Шел он долго и когда неожиданно услышал впереди шум водопада, к своей досаде понял, что несмотря на луну и звездное небо немного сбился с пути. Сколько он бродил по этому лесу, водопада никогда не видел. Любопытство взяло вверх над осторожностью и усталостью, и Пройдоха пошел на шум воды.

Вскоре он вышел к небольшой скале, с которой и низвергался небольшой, но очень красивый в лучах полной луны, водопадик. Впрочем, красоты природы, вора волновали мало. Его внимание привлекла маленькая хижина у подножия горы. Света в ней не было видно. Либо она была давно брошена, либо хозяин спокойно спал, либо где-то гулял. Хотя, кому придет гулять по ночному лесу?

Рамон решил на всякий случай заглянуть в дом. В конце концов, если там пусто, он сможет переночевать в ней. Ну а если кто-то есть, то почему бы ему не расстаться с имуществом? Добра никогда не бывает много, считал Рамон. И если в хижине есть, чем поживиться, то почему нужно проходить мимо?

Пройдоха направился к хижине, стараясь ступать как можно тише. Он заглянул в окно, но внутри было совершенно темно. Тогда вор осторожно толкнул дверь. Едва слышно скрипнув, она открылась. «Что ж, — подумал вор, — если хозяин не считает нужным запирать двери, значит сам виноват». Вор шагнул в темноту хижины и немного постоял на пороге, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. То, что он увидел его сильно разочаровало. Здесь кто-то жил. Это Рамон понял сразу. Но как жил! Самое ценное, что было в доме — грубый глиняный горшок и охапка соломы в углу.

Вор прошелся по земляному полу хижины. Голые стены — вот и все, что он разглядел. Плюнув в сердцах на пол, Рамон направился к выходу… И в дверях столкнулся с хозяином хижины. Вопреки ожиданиям вора, тот не закричал, не пустился наутек и не полез в драку. Ничего такого. Он просто сказал:

— Рад тебя видеть, добрый человек, у меня в гостях. Ко мне редко кто-нибудь заходит. Что привело тебя в мое скромное жилище?

— Хотел обокрасть тебя, добрый человек, — сказал Рамон с иронией.

— Представляю, как ты разочарован, — огорченно сказал отшельник.

— Да уж… Церковные мыши и те богаче живут.

— Да.

— Ну ладно, раз уж у тебя нечего взять, я пойду своей дорогой. А ты не вздумай никому рассказывать о нашей встрече.

— Кому я могу рассказать о ней, добрый человек? — удивился отшельник. — Я не вижу людей годами… Но я не могу отпустить тебя так. Ты, верно, прошел долгий путь, чтоб меня навестить и ты не должен уходить с пустыми руками. Пожалуйста, возьми в подарок мою одежду.

Отшельник скинул грубое рубище и протянул его Рамону. Ошеломленный вор взял одежду и молча вышел из хижины. Он сделал пару шагов и остановился, не веря собственным ушам и глазам. Никогда ранее он не встречал таких странных людей, которые добровольно отдают последнее тому, кто явился, чтобы их обокрасть… Он стоял не в силах пошевелится, и никак не мог прийти в себя.

Хозяин тем временем тоже вышел из хижины и сел на ее пороге, глядя на луну. Он не замечал стоявшего в нескольких шагах от него вора. Он был погружен в собственные мысли. Наконец он вздохнул и сказал.

— Бедняга, как бы я хотел подарить ему эту прекрасную луну…

С этими словами хозяин вернулся в дома.

А Рамон еще долго стоял около хижины и думал о том, что, возможно, он в своей жизни что-то упустил. В том, как отшельник произнес свою последнюю фразу, было что-то такое, что заставило вора почувствовать себя бесконечно несчастным, но в то же время заслуживающем прощения за свои грехи. А главное — желающим этих прощений.

В конце концов, оцепенение прошло и вор, тряхнув головой, зашагал в лес. Но еще долго он помнил о словах отшельника. И не мог понять, как же можно желать подарить луну тому, кто проник в твой дом, чтобы ограбить тебя. Это было выше понимания Рамона Пройдохи. Но в то же время он чувствовал, что стоит понять ему это, как перед ним откроется другой мир. Мир, по сравнению с которым то, что он знал до сих пор, покажется лишь грязной лужей, населенной лягушками и пиявками.

Второй случай произошел двумя месяцами позднее. И опять вора постигла неудача. Он снова совершил ошибку и забрался в дом, немногим богаче хижины отшельника. Хозяин, старик с длинной седой бородой, проснулся и увидел перед собой Рамона, разочарованно осматривающего голые стены.

— Что ты ищешь здесь, непрошенный гость? — спросил он.

— Богатство?! — разгневанно вскричал старый бедняк. — Ты хочешь ночью найти богатство там, где я не могу найти его даже днем!

— Не кричи так. Иначе мне придется тебя задушить. Или, — Прйдоха посмотрел на седые космы хозяина, — заткнуть тебе рот куском твоей собственной рубахи и связать. А если будешь вести себя тихо, я спокойно уйду и оставлю тебя в покое.

— Ладно, — недовольно проворчал старик и сел на постели. — Не буду я кричать. Но как тебе могла прийти в голову мысль, грабить бедняка?

— Похоже, удача отвернулась от меня, старик. Я второй раз подряд ошибся дверью…

— Ты называешь удачей дом, в котором много золота.

— Да. И при этом еще, чтобы хозяева спали беспробудным сном.

— Нуждаешься в деньгах? — спросил старик так, будто впервые в жизни видел живого вора.

— Я нуждаюсь в больших деньгах, болтливый хозяин. — Рамона забавляло удивленное лицо старика.

— А зачем они тебе в таких количествах?

— Понимаю, что тебе это в диковинку, — сказал Рамон ухмыляясь и указывая на голые стены. — Они мне нужны для хорошей жизни, старик.

— Понятно, — вздохнул хозяин.

— Хорошо, что тебе это понятно, старик. Ну, мне пора. Досыпай спокойно…

— Подожди, — остановил вора старик. — Ты не должен уходить с пустыми руками, раз уж зашел ко мне в гости. Денег я тебе предложить не могу. Но могу рассказать одну историю.

— Ты в своем уме? Стану я выслушивать твои истории. Меня ждет дело. Быть может, мне еще повезет сегодня.

— Это история про тебя.

— Как это? Ты что, предсказатель? — усмехнулся Пройдоха.

— Не совсем… Но очень близко. Выслушай, она совсем короткая… А тебе то, что ты узнаешь, очень пригодится.

— Ну хорошо, — сдался Рамон. — Рассказывай свою историю. Только быстро.

Почему-то вору не хотелось обижать этого доверчивого старика. Может быть, потому, что впервые в жизни чувствовал себя виноватым, а может, потому, что в тон старика был очень похож на тон отшельника, когда тот говорил про луну.

Рамо сел на пол и скрестил ноги.

— Я слушаю тебя.

— Один человек хотел защитить свой дом от воров, чтобы они не смогли забраться в дом. — Начал старик. — Сам дом был большим и красивым. Он запросто мог привлечь внимание негодяев. А вот забор вокруг него не смог бы остановить даже калеку. Поэтому человек решил вытроить вокруг своего дома хорошую прочную стену. Накопив денег, он приступил к строительству. Оно длилось без малого год, вызывая у соседей смех и глупые шутки. Но человек не обращал на них внимания. «Пускай веселятся, — думал он. — Посмотрим, как они будут хохотать, когда какой-нибудь воришка оставит их без денег».

Наконец, стена была готова. К этому времени деньги у человека закончились. Строительство обошлось недешево. Зато теперь можно было спать спокойно. Чтобы восстановить свое финансовое положение, человек стал работать в два раза больше. Вскоре он вернул потраченные на строительство деньги сторицей. Но вместе с тем, как увеличивалось количество шкатулок набитых золотом и драгоценными камнями, росло и беспокойство человека. Все чаще он выходил во двор и смотрел на стену. Она больше не казалась ему неприступной. Через нее вполне можно было перелезть. Если постараться, конечно. Или проломить… Нет, одной стены было явно недостаточно.

Нужно было построить еще одну. Повыше и потолще. Тогда он точно будет в безопасности. Сказано — сделано. Человек собрал все свои богатства, нанял рабочих, купил материалы и снова приступил к строительству. Теперь соседи потешались вовсю. Но человек был невозмутим. «Все это от глупости и зависти» — думал он. И подгонял рабочих. Стену нужно было выстроить как можно скорее. Ведь воры могли прослышать о строительстве и решить, что грабить нужно сейчас, пока нет второй стены.

Человек лишился сна и покоя. Целыми днями он работал как каторжный, чтобы были деньги на постройку. А по ночам лежал без сна, трясясь от страха и переживая, что строительство идет слишком медленно.

Наконец, и вторая стена была готова. Она была выше и толще первой. Но все же, как понял вскоре человек, недостаточно высокой и толстой, чтобы остановить целеустремленного и умелого вора. Так пришло решение возвести третью стену. Которая уж точно защитит его.

И все началось по новой. Над ним стал смеяться весь город. Некоторые считали его сумасшедшим. Но сам человек был уверен, что он-то как раз нормален.

За третьей стеной последовала четвертая, за ней — пятая. Но тут человек не остановился. Он собрался приступить к возведению шестой, на этот раз у точно последней, стены. Он тщательно все продумал, собрал весь свой опыт и нарисовал план абсолютно неприступной стены. Такая стена должны была выдержать штурм небольшой армии, оснащенной осадными орудиями.

«Вот построю ее и буду спать спокойно» — удовлетворенно глядя на чертежи, подумал человек.

И в этот миг за его спиной раздался ужасающий грохот. Его дом его обрушился от старости и ветхости. Человек с тоской посмотрел на руины и на величественные стены вокруг них и сказал: «Ну и зачем мне теперь стены, если нет дома?»

— Ну и к чему эта история? Какое отношение она имеет ко мне? — спросил Пройдоха.

— К тому, что какой бы высокой и крепкой не была твоя стена, она не оградит твою жизнь от страданий и смерти. Если страдание не придет к тебе извне, оно придет изнутри. Если смерть не придет от бедности и преступлений, она придет от старости и болезни. Хотя стены из золота и серебра, которыми ты огородился, и оберегают твою жизнь от внешнего мира, они не могут уберечь ее от внутреннего разрушения.

Зачем тебе стены из золотых и серебряных монет, которыми ты себя окружаешь, если твоя жизнь может вскоре уподобиться этому дому, который рухнул? Богатство твое растет, да. Но увеличивается ли твоя жизнь? Богатые так же болеют и умирают. Только вместо того, чтобы по-настоящему наслаждаться жизнь, пока есть время, они строят стены. Они не видят ничего, кроме ведер с раствором и камней…

Рамон ничего не ответил. Но слова старика запали ему в сердце. Он ясно представил себе того человека, который возводил стены. Действительно, жалкое зрелище. И этот рухнувший дом… Он так и стоял перед глазами.

Конечно, Пройдоха не изменился в один миг. Прошло еще много времени, прежде чем у него окончательно созрело решение оставить свое ремесло. И не просто оставить, а вообще покончить с суетной мирской жизнью. Он не любил полумер. Если уж менять свою жизнь, то менять полностью. Не оставив камня на камне от прежней.

Для начала Рамон Пройдоха стал отшельником. Ему хотелось тишины и одиночества, чтобы окончательно разобраться в себе и проститься с прошлой жизнью. Не откладывая дело в долгий ящик, он собрал все награбленное добро и раздал беднякам. Все до последней медной монеты. Потом положил в дорожную сумку хлеб, кусок сыра и необходимые для постройки хижины инструменты. И, оглянувшись последний раз на стены города, отправился искать место, где никто не нарушил бы его уединения.

Скитания его продолжались долго. Найти подходящее для отшельничества место оказалось не так-то просто. То поблизости не было воды, то, наоборот, где-то рядом были затопленные низины и комары не давали покоя целыми днями. Одно место было недостаточно живописным, другое — слишком близко к городу или деревне, третье — напротив в такой глуши, что не было никакой возможности увидеть людей. Словом, Рамону пришлось побродить, прежде чем он нашел то, что искал.

Это было отличное местечко. Небольшая гора, поросшая вековыми соснами, с множеством весело журчащих ручейков. Недалеко от подножия коры было чистое лесное озерцо, полное рыбы. До ближайшей деревни можно было дойти за полдня. Рамон сразу понял, что лучше места ему не найти и решительно бросил дорожную сумку себе под ноги. Именно здесь он построит свою хижину и будет жить тихой праведной жизнью, не замутненной погоней за богатством и плотскими удовольствиями. Днем он будет размышлять о смысле бытия, а ночью — любоваться луной.

Не теряя времени, Рамон приступил к строительству. Хоть он и был вором, ему все же пришлось освоить несколько ремесел. В том числе и ремесло строителя. Довольно быстро рядом с горой выросла небольшая, хорошо сколоченная хижина. И бывший вор начал праведную жизнь.

Первое время ему очень нравилось быть отшельником. Он был счастлив, что порвал с прошлым. Целыми днями Рамон предавался созерцанию и медитациям, неторопливо размышлял о жизни и о своем месте в этом мире.

Но длилась эта тихая, лишенная волнений и забот жизнь недолго. Причина, по которой Рамон вдруг почувствовал себя глубоко несчастным, была весьма банальна — в его доме завелись крысы. Она отравили все его существование. Ночью они не давали ему спать, бегая по дому в поисках еды. Иногда какая-нибудь особенно наглая крыса пробегала по лицу хозяина, вызывая у него чувство омерзения. Днем, пока хозяина не было дома, грызли все, что можно было разгрызть. Повсюду был крысиный помет. Ничего нельзя было оставить в комнате. Одежда превращалась в некое подобие рыбацкой сети, в хлебе появлялись аккуратно прогрызенные туннели и пещерки, в воде плавали опилки, которыми был посыпан пол.

Теперь вместо того, чтобы предаваться благочестивым размышлениям, Рамон был вынужден вести войну с непрошенными гостями. Он мастерил хитроумные ловушки, заделывал крысиные ходы, составлял сложные смеси, которые могли бы отравить грызунов. Но все было бесполезно. Ловушки оказывались пустыми, новые ходы появлялись на следующий день, а ядовитые смеси могли причинить вред разве что самому отравителю, но никак не действовали на крыс.

Через несколько месяцев войны, отшельник опустил руки. Крысы побеждали. Ему оставалось либо уйти самому из собственного дома, либо завести помощника. То есть хорошего, злобного и сильного кота. Настоящего кошачьего монстра.

Оставлять дом Рамон не хотел. Во всяком случае, из-за каких-то крыс. Он не мог так просто признать свое поражение. И решил бороться до последнего. Отшельник отправился в ближайшую деревню и рассказав о совей напасти, попросил, чтобы ему подарили кота. Жители посочувствовали святому человеку и отдали ему самого крупного и ловкого кота. По их уверениям, его побаивались даже деревенские псы. Он передушил всех мышей и крыс, потом принялся за цыплят и кур, а недавно люди начали находить задушенных кроликов. Словом, селяне были рады избавиться от этого чудовища. И тут представился такой удобный случай.

Он с радостью отловили мохнатого разбойника, засунули в плотный мешок (что стоило двум мужчинам многочисленных ран) и отдали мешок отшельнику. Рамон, предвкушая скорую победу над крысами, довольный отправился в свою хижину.

Придя домой, отшельник выпустил кота из мешка и вышел, закрыв за собой дверь. Потом он сидел на пороге, с наслаждением слушая звуки бойни, доносившиеся из хижины. К ночи с крысами было покончено. Отшельник мог спать спокойно.

Но, как известно, решение одной проблемы почти всегда влечет за собой другую проблему. Так получилось и на этот раз. Теперь головной болью отшельника стал кот. Он ходил целыми днями вокруг жилища и орал дурным голосом от голода. Грубый хлеб, который готовил Рамон, он не ел, к воде относился с презрением, а крысы даже не смели приближаться к дому. Сначала кот ловил птиц, но вскоре и они поняли, что лучше близко к этой хижине не подлетать. Так кот остался без пропитания. И естественно, был этим очень доволен. Что и пытался донести доступным ему способом до своего нового хозяина.

И снова Рамон оказался перед выбором. Либо вернуть кота в деревню и готовиться к скорой встрече с крысами, либо — начать всерьез заботиться о своем питомце. Крыс он видеть больше не хотел. Оставалось одно — снова идти в деревню.

Так он и сделал. Жители деревни радушно встретили отшельника. Он рассказал им о своей проблеме. Бывший хозяин кота хлопнул себя по лбу и сказал, что совсем забыл предупредить — кот жить не может без молока.

Рамон приуныл. Откуда он возьмет молоко в лесу? Тогда одна из старушек, которая очень трепетно относилась к отшельникам и монахам и сама собиралась в скором будущем стать монахиней, подарила Рамону свою корову. Довольный отшельник отправился домой, ведя за собой новое приобретение.

Теперь у него было чем кормить кота. Да сам он охотно пил свежее молоко. Но о корове надо было заботиться. Рамон построил хлев, небольшой сарайчик, где можно было бы хранить сено. Каждое утро ему приходилось доить корову, а потом косить траву, убирать хлев, кормить кота, ремонтировать свои постройки. С утра до вечера ему некогда было даже присесть. Он забыл о медитациях и неторопливых размышлениях, по ночам, вместо того, чтобы любоваться луной, он проваливался в глубокий сон, чтобы на рассвете снова приняться за дела по хозяйству.

Промаявшись так пару месяцев, Рамон пришел к выводу, что дальше это продолжаться не может. В конце концов, не для того он отказался от прошлой жизни, чтобы дни напролет заботиться о корове и коте. Нужно было что-то придумать. Единственное, что пришло в голову измученного непосильным трудом отшельника — привести в дом женщину, которая могла бы вести хозяйство. Чем дольше он об этом думал, тем привлекательнее казалась ему эта мысль. Хозяйка ведь будет заботиться не только о живности. Она будет готовить вкусные обеды и ужины, чинить одежду, и делать еще целую кучу нужных дел. А он сможет, наконец, вздохнуть свободно и вернуться к своему созерцанию и медитациям.

И Рамон в третий раз отправился в деревню. Там он быстро нашел себе хорошую девушку, здоровую и хозяйственную, и к тому же довольно симпатичную. Они сыграли скромную свадьбу и отшельник забрал молодую жену в свой дом.

Жена рьяно принялась за хозяйство. Рамону пришлось построить амбар, разбить сад, перестроить дом, в котором вдвоем было тесновато… Теперь он целыми днями копался в огороде, чтобы было чем кормить молодую жену. Но своих продуктов все равно не хватало и Рамону пришлось заняться зарабатыванием денег. Он неплохо владел ремеслом гончара и решил, что делая и продавая посуду, сможет поправить свои дела. Он построил гончарню и принялся за дело. Всю неделю он делал горшки, миски, чашки, а по воскресеньям отправлялся в деревню, чтобы продать их. Денег хватало. Жена настояла на том, чтобы они завели кур и коз.

Вскоре место, где Рамон впервые появился полтора года назад, было не узнать. Там, где раньше стояла лишь маленькая хижина на берегу горного ручья, теперь был большой дом со множеством пристроек, отличный огород, загоны для скотины. Повсюду сновали курицы, в сторонке паслись козы… А Рамона и его жену можно было увидеть хлопочущими по хозяйству.

Потом появились и дети. Мальчик, а сразу за ним — девочка.

И тогда Рамон вдруг спохватился. Он же хотел стать отшельником! А превратился в обычного крестьянина, занятого своим хозяйством и зарабатыванием денег. А ведь в молодости он больше всего боялся такой жизни. Она казалась ему пресной и скучной. Потому-то он и стал вором. Затем раскаялся в своем занятии… И что же? Он снова встал на путь обогащения. Пусть этот путь был честнее, чем предыдущий, но все же. Он же хотел стать отшельником в том числе и потому, что решил отказаться от мыслей о деньгах.

И подумать только, все началось с обыкновенных крыс! Как же он не заметил изменений в своей жизни? Куда смотрел? О чем думал?

С того дня бывший вор по прозвищу Пройдоха стал ходить мрачнее тучи и покрикивать на жену. Он стал раздражительным, постоянно был в скверном настроении и время от времени впадал в глубокую задумчивость.

Решение пришло скоро. Он должен был уйти и снова стать отшельником. Пускай в первый раз не получилось, надо попытаться снова. Больше он не сделает такой ошибки.

И однажды ночью, когда жена и дети спали глубоким сном, Рамон выскользнул из дома, взял из амбара заранее приготовленный мешок со всем необходимым для дороги и отправился в путь.

На этот раз бывший вор был не так требователен к красотам места, в котором будет жить. Теперь главным было, чтобы человеческое жилье находилось как можно дальше. И он пришел в пустыню. Миля за милей оставались позади, а Рамон шел и шел все дальше на север. Под его ногами был то сыпучий вязкий песок, то твердая, как камень растрескавшаяся земля. Это единственное, что менялось на его пути. Все остальное было неизменным, словно на картине. Он хотел забраться в самое сердце пустыни. Там уж ему точно некуда будет пойти, заведись у него крысы.

Наконец, он нашел искусственную пещеру. Кто-то давно сложил из камней, черных и полопавшихся от жары, некое подобие грота. Он был со всех сторон укрыт высокими барханами. Рядом был колодец, так же прикрытый камнями.

Рамон рассудил, что лучшего места ему не найти. Здесь есть все необходимое для жизни. Крыша над головой, вода и полное одиночество. Пройдоха решил, что останется здесь. Лучшего места для медитаций и размышлений ему не найти.

И потянулись долгие дни отшельнической жизни. Рамон просыпался задолго до рассвета, умывался, завтракал, потом начинал медитировать или предавался размышлениям о смысле жизни. Словом, жил так, как давно хотел.

Он был почти счастлив. Вернее, в самом начале был счастлив по-настоящему. А чуть позже появилось это «почти». Сначала все чаще стали приходить воспоминания о прошлой разгульной жизни. Веселые пирушки, доступные красотки, вкусная еда… Да взять хотя бы недавнее прошлое — жена, надежный дом, немудрящее житье крестьянина. А здесь — лишь песок и камни. Даже словом перемолвится не с кем. Из всех кулинарных изысков только пойманные и изжаренные на костре ящерицы. Из всех напитков — вода.

Рамон изо всех сил старался гнать от себя эти мысли. Но они были настойчивы и беспардонны, как крысы. Только никакой кот не помог бы. Единственный, кто мог справиться с ними — это он сам, Рамон-отшельник. Бывший вор Рамон Пройдоха. Бывший крестьянин Рамон. Но как раз это ему и не удавалось.

Словом, с Рамоном случилось то, что случается рано или поздно с каждым отшельником. Его стали одолевать соблазны. Чем настойчивее он предавался медитациям, тем сильнее наваливались они, когда он открывал глаза. Чем больше истязал свое тело, тем яростнее оно требовало удовольствий.

Это была неравная битва. И Рамон чувствовал, что проигрывает ее. Каждый день, проведенный в пустыне, приближал его не к просветлению, а к краху всех его благих начинаний.

Наконец, Рамон нашел выход. Не то чтобы выход, но как ему казалось, объяснение всех его соблазнов. Во всем была виновата изнуряющая жара пустыни. Он выбрал слишком суровое место для испытания духа. Нужно было начать с чего-нибудь попроще. Там, около лесной горы, место было подходящим. Но он совершил ошибку. Надо было справиться с крысами самому. Тогда он остался бы отшельником.

Значит, нужно найти другое место. Не такое суровое. Если ему будет полегче жить, то и соблазны перестанут одолевать. Все просто. Решение было принято. Он уйдет из этой пустыни, найдет прекрасное благословенное местечко и заживет тихой отшельнической жизнью. И никаких соблазнов, и никаких мучений. Рамон был очень доволен своими соображениями. В конце концов, на ошибках учатся, думал он. Он сделал правильные выводы. И теперь уж точно станет хорошим отшельником. Без домашнего хозяйства и без постоянных соблазнов.

Уходить из пустыни нужно было как можно скорее. Скоро должно было начаться лето. И сейчас-то днем уже было невыносимо жарко. Пройдет еще десяток дней и пустыня превратиться в раскаленную сковородку. Бродить целыми днями по дышащему огнем песку Рамон не имел никакого желания. Он собирался отправиться в путь на следующий же день. Выйти еще до рассвета, идти пока солнце не поднимется высоко, потом немного отдохнуть и вечером пуститься дальше. По его расчетам, из пустыни он должен выйти через неделю. Отлично, каких-то семь дней, и он увидит зеленую траву, озера, реки… Вот там будет настоящее отшельничество. А не вечный подвиг подвижника, на который он обрек себя, уйдя в пески.

Вечером, накануне ухода, он привел в порядок пещеру, подумав, что кто-нибудь вполне может прийти на его место. Какой-нибудь более выносливый отшельник. Пусть он найдет чистую пещеру и вспомнит добрым словом неизвестного предшественника.

Спать Рамон ложился в приподнятом настроении. Ему не терпелось покинуть свое убогое жилье и начать новую жизнь на новом месте. Жизнь без соблазнов и без сожалений.

Рано утром, едва небо посерело на востоке, Рамон встал со своей соломенной подстилки и вышел из крошечной пещеры на улицу, чтобы одеться. Он принялся надевать сандалии и, поймав боковым зрением какое-то движение, резко выпрямился. Рядом с ним, шагах в пяти надевал сандалии какой-то грязный исхудавший бродяга. От неожиданности Рамон потерял дар речи. Сколько он прожил в самом сердце пустыни, он не видел ни одной живой души. Если не считать стервятников, паривших вдалеке, ящериц, тушканчиков и змей… Но вряд ли их можно было считать живыми душами. И тут такое! Живой человек, да еще и совсем рядом.

— Кто ты? — придя в себя спросил Рамон, не зная, к чему ему готовиться, к дружеской беседе или к хорошей драке.

— Ты ведь собрался уходить отсюда? — спросил незнакомец, деловито возясь с сандалиями.

— Я-то собрался. Только это не должно тебя волновать… Скажи, кто ты? И что здесь делаешь?

— А сам ты не видишь?

— Я вижу, что ты надеваешь сандалии. Но я не знаю и не могу знать, кто ты…

— Тем хуже для тебя, — пожал плечами бродяга.

— Эй, приятель, не забывайся. Пока что ты у меня в гостях. Так что будь полюбезнее, как подобает вежливому гостю. Назови свое имя…

— У меня нет имени. Вернее, есть, но если я тебе его скажу, вопросов будет еще больше.

— Лучше ответь по-хорошему, — Рамон начал злиться. В кои-то веки встретить человека, и чтобы тот оказался таким невежей! Вот уж было от чего разозлиться.

— Да некогда нам с тобой болтать! Солнце вот-вот взойдет. Пора двигаться в путь, если мы хотим пройти хоть несколько миль до полудня.

— Эй-эй, что значит «мы хотим»? Я хочу, это да. Но ты тут при чем? Мне вовсе не нужен попутчик. Я, если ты не заметил, отшельник.

— Заметил, заметил, — проворчал человек, поудобнее пристраивая за плечами дорожную сумку. — Только ты лучше поторапливайся.

— Да я с места не сдвинусь, пока ты не скажешь, кто ты и что тебе от меня нужно! — Рамон был в ярости.

— Я — твоё собственное "Я", — ответил незнакомец. — Если ты оставляешь свое место из-за меня, то хочу, чтобы ты знал: независимо от того, куда направятся твои ноги, я буду идти с тобою. И знаешь, что я тебе еще скажу? Однажды по дороге шла толпа людей. Каждый нес на плече свой крест. Одному человеку казалось, что его крест очень тяжелый. Он был очень хитрым. Приотстав от всех, он зашёл в лес и отпилил часть креста. Довольный, что обхитрил всех, он их догнал и пошел дальше. Вдруг на пути появилась пропасть. Все положили свои кресты и перешли. Хитрый человек остался на этой стороне, так как его крест оказался коротким. Так что не перемудри со своим бегством, Пройдоха.

И тогда Рамон решил остаться в пустыне. И провел там десять лет, прежде чем не почувствовал, что пора возвращаться к людям.

Долгой была его дорога. С каждым шагом он приближался к человеческому жилью, но в то же время, ему казалось, что он, наоборот, отдаляется от него… Тогда он понял, что должен все же найти Истину, о которой он сможет поведать людям. Ведь если идешь к кому-то, то идти нужно не с пустыми руками.

И он свернул с дороги, чтобы найти Истину. Но поиски его были недолгими. Годы отшельничества приблизили его к ней. Хотя все это время он не трогался с места.

Вскоре он нашел Истину. Но когда он встретил ее на своем пути, она оказалась не прекрасной женщиной, а дряхлой старухой, в оборванных одеждах. Рамон-отшельник с удивлением посмотрел на нее.

— Странно, я думал, что прекраснее тебя нет ничего на земле. А ты так некрасива.

— Что есть, то есть, — ответила старуха.

— Я так хотел рассказать о тебе людям… Но они тоже уверены, что ты прекрасна и не поверят мне, если я расскажу им правду о тебе.

— А ты солги, — усмехнувшись сказала мудрая Истина.

И тогда Рамон-отшельник понял, что еще не пришло его время возвращаться в мир. Он снова развернулся и направился к новым годам одиночества.

Часть II. Книга Танцующего

Одиноки слепцы, бредущие в ночи,

но стократ одинок зрячий среди слепцов.

Пролог

Гора была открыта тысячам ветров. Долгие века стояла она посреди бескрайней пустыни, равнодушно взирая на мир. Ее иззубренная вершина возвышалась над облаками. Ее корни уходили в глубь земли. Склоны ее были неприступны. Лишь орлы и снежные барсы могли достичь ее вершины.

Там, высоко над облаками, росло дерево, которое еще помнило смех юных богов. Могучий ствол никогда не сгибался под самыми яростными ветрами. Вечнозеленая крона могла укрыть в своей тени большой город.

Однажды на вершине горы появился человек. Он был изранен и изможден. Но в глазах его была такая решимость и воля, что затихали ветра, замирали камнепады и барсы уходили с его дороги.

Человек взошел на вершину и приблизился к дереву. В руке его была прочная веревка. Он начал карабкаться по шершавому стволу, словно хотел рукой коснуться неба. Долгим был его путь наверх. И за это время не шелохнулся ни один лист на ветвях дерева. Наконец человек добрался до самого высокого сука. Там он прочно привязал веревку и сделал на другом конце ее петлю. Потом посмотрел на заходящее солнце, на облака проплывающие внизу, на бездонное небо над головой и надел петлю на шею…

Глава 1. Первое превращение духа

Семь долгих лет провисел человек на дереве, помнящем смех юных богов. Семь лет глаза его не видели света. Семь лет петля стягивала его шею. Семь лет ветра раскачивали его обнаженное тело. Семь лет несли стражу около дерева горный орел и снежный барс.

И в день, когда закончилась седьмая зима, человек вдруг вздохнул и открыл глаза. Он смотрел прямо на восходящее солнце, как в глаза лучшему другу.

Огромный орел вынырнул из белоснежных облаков и мягко опустился на сук. Ударом клюва он перерубил веревку, на которой висел человек.

Снежный барс подставил спину, чтобы человек не рухнул на острые камни.

Человек медленно поднялся и посмотрел вокруг. Он вдохнул полной грудью чистый горный воздух и сказал, обращаясь к солнцу:

— Семь лет длился мой путь к горе. Семь лет длилось восхождение к вершине. И семь лет я петля сдавливала мою шею. Семижды по семь раз я умер и родился вновь. Настало время станцевать миру истину, которая открылась мне через боль, смерть и тьму. Ибо счастлив обладающий, но вдвойне счастлив дающий. И если кувшин полон, нужно опорожнить его, чтобы не дать вину скиснуть, а потом наполнить вновь. Я переполненный кувшин. Пришел час излить себя погибающим от жажды.

Так сказал человек. И хотя дрожал он холода, глаза его смеялись и любили все, что видели вокруг.

— Однажды, я встретил уродливую Истину, которая посоветовала мне солгать, чтобы быть услышанным. Но ни лгать не хочу я, ни держать в себе свое знание. Поэтому станцую я миру о нем. Пусть отныне я буду зваться Танцующим! — крикнул человек, подняв голову к небу. — И горе тем, кто слишком серьезен, ленив или труслив для моего танца!

Снежный барс принес шкуру горного барана и положил ее у ног Танцующего, чтобы мог тот прикрыть свою наготу. Орел принес ему ягненка, чтобы Танцующий утолил голод.

— Разделите со мной мясо этого ягненка, — сказал человек орлу и барсу. — Вы единственные мои друзья. И пусть это жертвенное мясо скрепит нашу дружбу навек.

Танцующий помолчал, глядя вниз, туда, где за облаками скрывался мир людей и глаза его сурово блеснули.

— Не знаю, появятся ли у меня друзья среди людей. Но врагов будет достаточно. Я иду вниз чтобы разбивать своим танцем иллюзии. А это самое дорогое, что есть у человека. Как они простят мне это? Но как прощу себе я, если не станцую об истине, открывшейся мне?

Танцующий встал и надел на себя шкуру, и взял в руки посох, подаренный деревом.

— Я ухожу, — сказал он громко, обращаясь к горе, дереву, орлу и барсу. — Я ухожу, но когда-нибудь обязательно вернусь сюда. Даже Танцующему нужно знать, что есть куда вернуться. Если же меня не будет слишком долго… Что ж, помните обо мне, друзья. Ведь даже Танцующему нужно, чтобы его помнили.

Так начал Танцующий свой путь к людям и своей гибели.

О погонщиках верблюдов

Путь Танцующего лежал через пустыню. Много дней и ночей он шел один через пески, и сердце его было переполнено любовью и истиной, которые он не мог излить.

И вот однажды он увидел погонщика верблюдов, который остановился на отдых со своим караваном.

Танцующий приблизился к костру погонщика и сказал ему:

— Ты первый человек, которого я встретил после того, как обрел знание. Я хочу поделиться им с тобой. Оно слишком велико для одного человека.

— Что же это за знание? — спросил погонщик. — Как разбогатеть? Как отыскивать воду в пустыне? Как сделать верблюдов вдвое сильнее, чтобы они могли перевозить больше грузов?

— Нет, — ответил Танцующий. — Ты не станешь богаче, и твои верблюды не станут сильнее… Но дух твой воспарит к звездам, и звезды примут его. Ты научишься лучшему танцу на Земле — танцу свободы, но не свободы от мира, а свободы для мира. Ты будешь волен любить и ненавидеть, но в этом не будет твоего Я. Ты сможешь карать и миловать, но без мук и без сожалений… Весь мир будет лежать перед тобой.

— Зачем мне весь мир? — рассмеялся погонщик. — Подари мне дюжину верблюдов, а мир оставь себе.

Долго молчал Танцующий, удивленно глядя на погонщика верблюдов.

Наконец заговорил он, и голос его был подобен небесному грому и журчанию тихой реки, плачу ребенка и рычанию свирепого тигра.

— Дюжину верблюдов просишь ты? Я станцую тебе о дюжине верблюдов. И не говори потом, что слова Танцующего жалили тебя подобно тарантулу. Жалят не слова, а отражение твоей души в них.

У каждого есть своя дюжина верблюдов. И высшая истина погонщика звучит так: если ты можешь мне что-то дать — дай мне еще одного верблюда. Цель погонщика — сохранить и приумножить свой караван. Страх погонщика — потерять его. Потому что, потеряв караван, потеряет он и самого себя. Ведь не может быть погонщика без верблюдов.

И счастлив он в своей истине и своем страхе, ибо не знает иного счастья. Но в этом счастье сам он уподобляется своим верблюдам. Те тоже рады жесткой траве, потому что не пробовали цветущего клевера.

Счастье погонщика рождает его ненависть. Ненависть к тому, кто говорит: «Познай иное». О, это страшные слова! В них слишком много свежего воздуха с горных склонов. А погонщику милее запах верблюжьей шкуры. Они подобны хрустальной воде лесного ручья. А погонщик радуется кислому молоку верблюдиц. В них отражение света звезд. Но погонщик не любит поднимать глаза к звездам — так можно легко лишиться своих верблюдов.

Поэтому ненавидит погонщик слова «Познай иное». И еще больше ненавидит он того, кто их произносит. Ведь в нем, как в зеркале отражается кривая гримаса Владеющего-Дюжиной-Верблюдов-и-не-Желающего-Ничего-Другого. А кто хочет видеть собственное убожество? Для этого нужно иметь дух, подобный лезвию меча. Но погонщику не ведомо само слово «дух».

Поэтому закрывает погонщик глаза, чтобы не видеть. И закрывает уши, чтобы не слышать. А стоит связать ему руки, он, кривляясь, как обезьяна, кричит: Дай мне еще дюжину верблюдов, а мир оставь себе, ибо не знаю я большего наслаждения, чем считать и пересчитывать, владеть и приумножать.

Верблюды — вот мой мир, «У меня есть» — вот моя молитва, — вопит погонщик. И смерть он ненавидит только потому, что она отнимет у него верблюдов.

Так закончил свой танец Танцующий и устало опустился на землю.

— Красивы твои слова, — сказал погонщик. — Но теперь ты пойдешь пешком по раскаленному песку, а я поеду на верблюде.

— Вот она — мудрость погонщика! — весело воскликнул Танцующий. — Зато я пойду туда, куда стремится мой дух, а ты — куда тебя повезет верблюд.

Танцующий и прах вождя

И снова Танцующий остался один. Он продолжал свой путь на запад. Вскоре жаркую пустыню сменила сухая степь. Танцующий вдохнул запах степных ветров. Перед ним волновалось серебристое море. Он провел ладонью по густому ковылю и сказал с улыбкой:

— Душа многих людей способна уместиться на острие стрелы. И прочными нитями к ней привязаны сотни безделушек, которые считаются самой жизнью. Такая душа, как паук в центре паутины… Крошечный мохнатый паук, цепляющийся за свое богатство. Стоит оборвать эти нити, жизнь тут же покинет эту душу. Отними у пахаря его поле, кем он будет?!

Но поистине счастливы и живы те, у кого душа достаточно велика для того, чтобы вместить себя это море благоухающих трав, и пески, что лежат позади, и горы, темнеющие на горизонте… Что можно отнять у такой души?.. КАК у нее можно что-то отнять? Она и есть сама жизнь.

Так говорил Танцующий траве, расстилавшейся вокруг, и солнцу, ласково взирающему на него.

И вдруг взгляд Танцующего упал на курган, возвышавшийся впереди. Неспешно подошел к нему Танцующий и увидел, что это могила великого вождя.

На вершине кургана сидел огромный ворон. И крылья его были чернее самой ночи.

Ворон не испугался человека. Лишь посмотрел на него и глухо каркнул.

— Здравствуй и ты, зловещая птица, — сказал Танцующий. — Я не потревожу ни тебя, ни того, чей сон ты оберегаешь. Просто хочу постоять рядом с тем, кто поверг в прах полмира, и сам обратился в прах.

Танцующий оперся на свой посох и долго смотрел на крутые склоны кургана, поросшие изумрудной травой. Полны печали были его глаза. И полно грусти его сердце.

Наконец заговорил он, словно могли слышать и понимать его ворон и тот, кто был погребен тысячи лет тому назад.

— Что вижу я? Тот, от чьего взгляда трепетали народы теперь пялится пустыми глазницами во тьму своей могилы! И лишь ворон хранит твой покой. Но и он с тобой лишь потому, что с высоты кургана удобнее ему высматривать добычу. Когда этот холм растает, он улетит от тебя тоже…

Ты был победителем. Величайшим из всех, когда-либо живших на земле. Но ЧТО побеждал ты?

Ты был храбрецом. И смелость твоя требовала вызвать на бой самых древних и мрачных богов. Но КОГО не убоялся ты на самом деле?

Ты был разрушителем. И одной лишь волей своей превращал города в пепел. Но во имя ЧЕГО разрушал ты?

Ты хотел лишь царствовать над погонщиками верблюдов. Ты был одним из них. И имя твое стерлось из памяти народов, так же как стираются имена других погонщиков.

Ты побеждал погонщиков, не убоялся погонщиков и разрушал во имя власти над погонщиками.

Но становится ли даже самый сильный и храбрый верблюд львом, пусть даже царствует он над тысячами верблюдов?

Неважно, кто ты — червь, копошащийся в прахе или венценосец, у ног которого лежит весь мир. Если от души твоей идут липкие нити, ты остаешься рабом своей паутины.

А раб, властвующий над другими рабами — вдвойне раб.

Твоя рука сжимала меч, но дух страшился свободы. Конь твой был царем коней, но плелся верблюжьей тропой. И огнем горела на твоем щите надпись: «Да смирится сердце мое!» И на каждой пластине твоего доспеха сверкали слова: «Да спит спокойно дух мой!»

Жизнь твоя была борьбой. Каждый новый день подвигом.

Но забыты твои деяния. Ибо ни одного слова не выбил ты на скрижалях. А лишь читал те, что выбили до тебя другие.

Но вечной жизни достоин лишь тот, кто сам созидает новые скрижали!

Сказав это, замолчал Танцующий, и стих на мгновение ветер, словно чтя память того, кто шел к величайшей победе, а пришел к величайшему поражению.

В этой тишине услышал Танцующий громкое шипение. У ног его свернулась клубком черная змея и подняла свою голову, глядя в глаза человеку.

— Я много слышала о тебе, Танцующий. Говорят, что язык твой так же ядовит, как мои зубы. Но изливая лишь яд, ты скорее превратишь землю в пустыню, чем в цветущий сад. Мало пропалывать сорняки. Должно бросить в землю семя и полить его родниковой водой. Где же твоя мудрость, Танцующий? Неужели жалить — твоя мудрость? Или разрушение — высшая истина Танцующего?

— Нет, змея, — грустно ответил Танцующий. — Речи мои — яд только для слабых духом. Для сильных — это противоядие.

— Кого же ты считаешь сильным, Танцующий, — спросила змея. — Если величайший из воинов слаб для тебя?

— Того, кто прошел через три превращения духа.

— Много лет ползаю я по этой земле, но ни разу не слыхала, о трех превращениях. Впрочем, ваши человеческие дела меня не касаются. Одно скажу тебе Танцующий: беги от людей. Они желают слышать лишь ту истину, которая ласкает их слух. Со всем остальным они поступают, как ребенок с нелюбимой игрушкой. Но здесь достанется не только игрушке, но и дарящему ее. Беги от людей Танцующий! Ты зрячий среди слепцов. И хочешь открыть глаза другим. Но хотят ли они видеть свет, который видишь ты? Темнота скрывает много безобразного. Захотят ли они сбросить это покрывало? Много лет ползаю я по этой земле и знаю: куда легче зайцу одолеть тигра, чем человеку прозреть. Тьма для него благо. А посягнувший на нее — враг. Не будь врагом человека, Танцующий. Это говорю тебе я, змея, зубы которой сочатся ядом. Для человека я лютый враг. И знаю, как он поступает с врагами не понаслышке. Но хоть мой род ненавистен человеку, ненависть к тому, кто несет свет стократ сильнее. Беги от людей, Танцующий. Или беги от своей истины.

— Ты самое мудрое существо на земле, змея. Но поистине плохо ты знаешь Танцующего, если призываешь его отказаться от истины! У меня нет дюжины верблюдов, змея. Я не погонщик. Все, что у меня есть — это истина, которая переполняет меня. Я сам есть истина. Как же можно отказаться от самого себя?

— Не знаю, чего больше в твоих словах — мудрости или наивности. Но и то и другое, приведет тебя к смерти.

Танцующий запрокинул голову и из горла его вырвался звонкий веселый смех.

— Если ты знаешь дорогу, которая не ведет к смерти, покажи мне ее! Каждый прожитый мною год уже принадлежит этой старухе. Смерть не только впереди, но и за плечами у каждого из нас. Как можно ее обойти?

Нет, змея, Танцующий еще не сошел с ума, чтобы жить так, как живут те, кто рядит его в сумасшедшие. Это они пусть встречают каждый новый день так, словно это будет продолжаться вечно. Я же буду готов каждую секунду спуститься в долину теней. Только приняв неизбежность смерти можно найти силы для великих деяний. Она хороший помощник. Так что не пугай меня ее косой.

Дела того, кто лежит сейчас в этом кургане, были делами человека, уверенного, что будет жить вечно. Теперь не осталось даже памяти о нем.

Мой путь будет короток. Но я высеку на скрижалях и в душах людей свою истину.

Прощай, змея. Ты была бы хорошим товарищем Танцующему. Но ты тоже думаешь жить вечно. Поэтому нам с тобой не по пути. Прощай!

И Танцующий пошел, не оглядываясь к темнеющим на горизонте скалам.

О переменах и превращениях

Долго шел Танцующий, но скалы оставались по-прежнему далеки. И тогда сел отдохнуть на берегу быстрой реки. Воды ее были холодны, как зимнее утро и прозрачны, словно горный хрусталь.

После степного зноя приятно было чувствовать прохладу, исходящую от реки и слушать ее веселое журчание. На душе Танцующего было легко и светло, будто встретился он с лучшим другом после долгой разлуки.

И захотел он станцевать для лучшего друга, которым сейчас стала ему река.

— О трех превращениях станцую я тебе, река. И понятен будет тебе танец мой, ибо сама ты претерпеваешь три превращения.

Маленьким ключом выходят на поверхность подземные воды, и впервые встречаются с солнцем. Так происходит первое твое превращение — сокрытое под землей и растворенное в воздухе, встречаясь рождает то, что может увидеть глаз. Жизнь твоя хрупка, и даже ребенок может прервать твой бег своей ладонью.

Но тоненькие ручейки соединяются, принимают в себя влагу, пролитую небом и вот происходит второе превращение. Ручьи становятся рекой. Теперь ты можешь забирать чужие жизни. Но и даешь жизнь многим.

А третье превращение случается, когда твои воды вливаются в море. И уже не берега властвуют над тобой, а ты над берегами.

И хоть вода остается водой, кто сравнит море с ручьем? Сущность остается неизменной. Но суть меняется. И не бросить два раза камень в одну и ту же воду.

Самое естественное, что есть в этом мире — перемены. Живое не может быть застывшим. Твердое дерево — мертвое дерево. Живые деревья гибки. Они каждый год сбрасывают листву, чтобы затем вновь покрыться молодыми зелеными листьями.

День сменяет ночь, утро — вечер. Зима теснит осень, а весна догоняет лето. Морская вода воспаряет к небесам и проливается на землю, чтобы дать жизнь росткам кукурузы…

И лишь человек пытается презреть законы мироздания. Людям противна сама мысль о переменах. Высшая добродетель для них — верность своему слову и своим принципам. И даже если мысли их не что иное, как заблуждения, доблестью будет хранить верность этим заблуждениям.

Прошлое для них — идол, которому они приносят в жертву свое настоящее и будущее. В этом слепом поклонении видят они смысл жизни. В этом все их стремление.

Уверенностью в завтрашнем дне называют они свой страх перед переменами. Великим мужем называют они того, кто ни разу за всю жизнь не усомнился в своей правоте. Святым станет для них тот, кто подобно попугаю повторяет раз за разом одну и ту же истину.

С подозрением смотрят Верные-Своим-Убеждениям на того, кто пытается сегодня сказать «здравствуй» иначе, чем вчера.

Он опасен, ибо непредсказуем. Он страшен, ибо не знаешь, на чьей стороне выступит он завтра.

В косности ищет они защиту от меняющегося. И находят ее. Но слишком большую цену платят они за свой покой. Обречены они быть лишь крошечным ручейком. Но никогда не стать им морем.

Вчерашняя истина должна быть низвергнута истиной нового дня. Так учу я, Танцующий! И благословен будет тот, кто по десять раз на дню вскрывает свои мысли отточенным лезвием, чтобы посмотреть, верно ли срослись слова.

Сомневайтесь, ищите и меняйтесь — говорю я вам, алчущие истины. Ибо дух ваш создан для трех превращений.

Верность своим взглядам хороша для окружающих, но не для вас! Они ищут покоя, а не вы. Ваш удел — не выпускать из рук весы, чтобы ежечасно взвешивать заново свои ценности. Как же иначе истребить в себе все низкое и подняться ввысь?

Мужество нужно для этого. И еще воля к отрицанию себя вчерашнего. Так через «нет» рождается «да».

О трех превращениях духа танцую я. И танец мой полон радости и надежды. Надежды на то, что не будет дремать ваш дух в мутных водах покоя, опускаясь с каждым мгновением все глубже и глубже. Глубина создана для сонных холодных рыб, уверенных в завтрашнем дне. Вам же нужно солнце и соленые ветры. И даже шторм не может испугать вас. Ибо что может быть лучше для духа ищущего, чем буря, обнажающая саму суть вашей души?!

О трех превращениях танцую я. О трех превращениях, которые сделают из погонщика верблюдов и глубоководной рыбы созидателя новых скрижалей.

Сначала должны вы превратиться из погонщика верблюдов в охотника. И самой желанной добычей охотника должно все самое низкое в душе его. На самого себя устраивает засаду охотник. На себя он ставит силки и ловушки. Но об этом станцую я на ухо тому, кто готов стать охотником.

Второе превращение, когда воином становится охотник. И меч его обнажается за право быть свободным. Трудна тропа охотника. Но путь воина безжалостен. Но об этом станцую я на ухо тому, кто готов стать воином.

И, наконец, пророком должен стать воин. И переплавить свой меч в зубило, которым будут высечены новые истины на скрижалях. Но об этом станцую я на ухо тому, кто готов стать пророком.

Так танцевал Танцующий на берегу быстрой реки, воды которой были холодны, как зимнее утро и прозрачны, словно горный хрусталь.

И несла река истину Танцующего людям бережно и нежно, как волчица несет в зубах своего волчонка.

О духе охотника

Днем и ночью шел Танцующий, жаждая поскорее увидеть людей. Нетерпеньем было полно его сердце. И ноги сами собой пускались в пляс.

На смену степи пришли холмистые поля. Небольшие рощи постепенно превратились в густые леса. А скалы по-прежнему темнели далеко впереди. Там, за этими скалами лежал город по имени Печальная Собака. Туда стремился Танцующий. Туда он нес свет своего сердца и желчную горечь своей истины.

Однажды, шагая через пышный луг, услышал Танцующий чарующую мелодию, которую кто-то выводил на свирели. Мелодия была проста, но хрупка и чиста, как весенняя капель, как крик перелетных птиц на рассвете… Невольно замедлил шаг Танцующий, прислушиваясь к чудесной музыке. И увидел он чуть поодаль мальчика-пастуха, игравшего на свирели, пока его овцы лениво щипали густую траву.

Приблизился Танцующий к мальчику и опустился рядом с ним на землю.

— Играй, прошу тебя, — мягко сказал он, видя, что мальчик отнял от губ свирель и удивленно смотрит на нежданного гостя.

— Я не могу играть, когда кто-то слушает, — ответил мальчик.

— Почему?

— Сердце перестает подсказывать музыку.

— Что ж, — сказал Танцующий и поднялся с земли — прости, что помешал тебе.

— Не уходи, — попросил мальчик. — Ты ведь Танцующий?

— Откуда знать тебе о Танцующем?

— Твоя истина танцует впереди тебя. Не всем она по вкусу. Многие кривятся услышав ее, словно надкусили червивое яблоко.

— Червивая душа всегда кривится, когда ей попадаются сочные спелые плоды. Везде она видит лишь червоточины. Мир — лишь зеркало нашей души. Но почему ты просишь меня остаться? Зачем тебе Танцующий?

— Мне нужен твой совет.

— Я не люблю давать советы. Советы — удел тех, кто пытается прожить чужую жизнь. Мне же достаточно своей.

— Тогда поделись своим знанием. Я не хочу больше пасти овец, Танцующий… Мне скучно утром выводить их на пастбище, а вечером загонять в хлев. И так изо дня в день. Скучная унылая жизнь без малейшего просвета. Я гожусь на большее. Я не хочу быть погонщиком и с радостью отдам свою дюжину верблюдов. Но не знаю, как изменить свою жизнь. Помоги мне.

Танцующий с грустью посмотрел на мальчика.

— Ты сам не знаешь, о чем просишь, — сказал он. — Идти по пути свободы — что может быть ужаснее!

— Расскажи мне об этом.

— Не слишком ли молоды твои уши для истины Танцующего?

— Я буду слушать не ушами, а сердцем. У него хватит сил вынести твой танец.

— Что ж… Вот тебе мой танец о пути свободы!

Одиноки слепцы, бредущие в ночи. Но стократ одинок зрячий среди слепцов.

Путь его пролегает по лезвию меча, переброшенного через пропасть. И каждый норовит столкнуть его. Ибо ненавидят люди тех, кто возвышается над толпой. И норовят сдернуть его с высоты, чтобы стал он вровень с ними.

Это первая опасность для идущего к свободе. Первая, но самая крошечная.

Куда опаснее ищущий сам для себя. Слишком силен в нем еще погонщик верблюдов. Слишком еще ленив и труслив его дух. А охотник — всего лишь искорка, которой еще только предстоит превратиться в ревущее пламя.

Только одно оружие у охотника — слова «ты должен». Это его меч и щит. Его надежда и его боль. Его победа и его поражение.

Эти слова должны быть твердыми, как алмаз и острыми, как лезвие бритвы. Беспощадность к себе и решимость сделают их такими.

«Ты должен» — молитва и откровение охотника. «Ты должен» — начало начал на его пути к свободе.

Малейшие сомнения, тень страха, призрак лени — должны разбиваться о слова «ты должен», как разбиваются штормовые волны о каменный утес.

Все, что делает охотник, он должен сначала приказать себе, ибо нет для него высшей доблести, чем повиноваться. Даже любовь должен он приказать себе.

Дух охотника вынослив, как мул, чтобы вынести все свои «ты должен». Его рука тверда, как гранит, потому что слишком часто приходится рубить мечом, на лезвии которого горит «ты должен», собственные слабости и страхи.

Ледяной холод одиночества ждет охотника. Мрачные чудовища, которые живут в темных глубинах души… И даже сама смерть лишь избавление от боли и сомнений.

Жестоким должен быть охотник. И прежде всего, жестоким к себе. Сам себе должен он стать смертельным врагом. И быть готовым погибнуть в этой схватке. Потому что гибель его будет торжеством слов «ты должен»!

Преодоление себя и отрицание себя — вот к чему стремится охотник. И едва увидев возможность нового долга, поспешит он туда со всех ног.

Каждому новому испытанию своей воли и решимости радуется охотник, потому что знает — это еще одна ступень вверх. И сам придумывает себе испытания.

Что самое трудное? — вопрошает охотник и отбирает у богов и героев их испытания, чтобы примерить на себя их терновый венец.

Но сидя в яме полной ядовитых гадов, протягивая руку голодному льву, опускаясь в мутную воду истины, кишащую пиявками, он занят одним — внимательно прислушивается он к себе, присматривается, выслеживает малейшую свою слабость, малейшее колебание духа, чтобы тут же навсегда покончить с этим. А если дрогнет рука — он отгрызет и ее.

Вот путь охотника. Возлюбить слова «ты должен» и выжечь каленым железом свои слабости.

Так закончил свой танец Танцующий.

И так нашел своего первого ученика.

О пользе войны

Когда Танцующий приблизился к городу по имени Печальная Собака, его сопровождало множество учеников и последователей.

Не гнал их от себя Танцующий. Но и не радовался такому количеству братьев. Знал он, что лишь каждый десятый сможет подойти близко к краю бездны. И лишь каждый сотый сделает шаг вперед, чтобы вознестись к свету. А высечь новое слово на скрижалях суждено лишь одному из сотен тысяч.

Но знал Танцующий и то, что если сделал человек хоть шаг на пути к свободе, хотя бы даже решился на этот шаг — одним погонщиком верблюдов в мире стало меньше.

Так вел свою войну Танцующий. И был рад он этой войне, ибо дух свободного нельзя взрастить в мире. Дух свободного — дитя войны. И выпестовать его можно лишь в сражениях.

И подумав так, остановился Танцующий и обратился к своим ученикам.

— Братья мои, — сказал он. — Перед стенами этого города хочу станцеваться вам еще одну истину об идущем по пути свободы. И пусть те, у кого слишком нежны уши и легко слезятся глаза, не смотрят на этот танец. Ибо слишком много в нем ярости и силы, для тщедушных.

Оставим мир и уютный покой погонщикам верблюдов, братья мои по оружию. Я призываю вас к войне! И если придется выбирать вам между другом и врагом, выбирайте врага. Друг необходим для услады вашего духа. Враг нужен для того, чтобы дух ваш не терял свою остроту и твердость.

Вложите меч в ножны, и вы лишитесь клинка. Ржавчина разъест его. Для битвы создан меч, и только в битвах сохранит он свой блеск и свою остроту. Ваш дух — ваш меч. И если в дремотном мире проводит он день за днем и год за годом, вялым и податливым станет он, словно мягкая глина. И любой горшечник сможет лепить из него все, что захочет. Но разве свободный — глина для горшков?

Бегите от спокойствия духа, если жаждете высекать новые слова на скрижалях. Бегите от мира и теплого уюта. Пусть путь ваш лежит из благодатных земель в раскаленную пустыню и вечные снега, в неприступные суровые скалы и непроходимые лесные чащи. Там острота и твердость вашего духа будут в безопасности.

С недоверием и опаской смотрите на того, кто призывает вас к миру. Может быть, он лишь хочет сделать вас слабыми. И прежде чем заключить мир, оглядитесь — есть ли поблизости новая война?

Возлюбите врагов своих, танцую я вам. И возлюбите врагов сильных больше, чем слабых.

Так закончил свой танец Танцующий и остановился, чтобы перевести дух. И увидел он, что уже не так много учеников окружает его. Многие отправились по своим домам, ибо не смогли вынести этой истины.

Но у тех, кто остался, глаза горели яростным огнем битвы.

О мире, который носишь в сердце

Не доходя до города по имени Печальная собака, Танцующий попросил учеников оставить ненадолго его в одиночестве. Ему хотелось очистить свои мысли и немного вздремнуть в тишине под сенью платанов. Он шел слишком долго. Настало время отдыха.

Танцующий нашел раскидистое дерево, отбрасывающее густую прохладную тень, и лег под ним, чувствуя под собой приятную упругость травы. Глаза его закрылись и Танцующий погрузился в глубокий сон.

Но длился сон недолго. Вскоре Танцующего разбудили чьи-то шаги. Он открыл глаза и увидел убеленного сединами старца с посохом в руках. Старик не заметил отдыхающего пророка и сел чуть поодаль, чтобы съесть скудный обед.

Но не успел он развернуть свой узелок, к нему подошел молодой человек. Юноша постоял, глядя на стены города, белеющие вдалеке и спросил старца:

— Ты был в этом городе, старик?

— Я живу в нем уже много лет.

— Скажи, какие люди живут в этом городе? Хорошие или дурные, злые или добрые? А может, здесь много охотников до чужих кошельков? Или его населяют одни хитрецы и пройдохи?

— А там, где ты жил, какие были люди? — медленно спросил старец.

— О, это был город бесстыдных лжецов и предателей. Город вымогателей и бездельников, мечтающих только о том, как бы обобрать честного человека. Потому я и ушел оттуда. Я не мог дышать воздухом, отравленным смрадом мелких людей.

— Я огорчу тебя, путник. Здесь ты встретишь точно таких же людей. А быть может, и хуже. Пожалуй, здесь не осталось ни одного честного человека. Все погрязли во лжи и пороке.

— Жаль, — ответил молодой человек. — Очень жаль, что здесь живут одни негодяи. Все же я попробую войти в него. Быть может, мне и повезет…

С этими словами молодой человек направился к воротам города по имени Печальная собака. А старик вернулся к еде.

Но не успел он съесть ячменную лепешку, как к нему подошел еще один путник в дорожном плаще. Он задал старику тот же вопрос:

— Какие люди живут в этом городе?

И снова старик ответил вопросом на вопрос:

— А какие люди были там, где ты жил раньше?

— О, это были добрые, гостеприимные и благородные люди. У меня там осталось много друзей, и мне тяжело было с ними расставаться.

— Ты найдешь таких же и здесь, — коротко ответил старик. — Тут все живут в любви и мире. Каждый спешит прийти на помощь каждому, если случается беда. Они бескорыстны и честны, добры и приветливы. Ступай смело. Ты нашел замечательный город.

— Спасибо тебе, старик, — сказал путник и зашагал к городу.

А старец невозмутимо принялся доедать свою лепешку.

Танцующий слышал весь этот разговор. Он поднялся с земли и подошел к старику.

— Почему ты на один и тот же вопрос ответил по-разному? — сурово спросил он старика, но глаза его улыбались. — Может быть, память твоя ослабла настолько, что не помнишь того, что говорил мгновение назад? Или ты просто бессовестный лжец, сбивающий с толку доверчивых путников? Кого из них ты ввел в заблуждение, первого или второго?

— Ни того, ни другого, — спокойно ответил старец. — Сын мой, каждый носит свой мир в сердце. Тот, кто в прошлом не нашел ничего хорошего там, откуда пришел, здесь и тем более не найдет ничего, кроме обид и разочарований. Тот же, у кого были друзья в родном городе, и здесь найдет верных и преданных людей. Ибо окружающие нас люди становятся тем, что мы находим в них.

Танцующий весело засмеялся словам старика.

— Мудры речи твои, старец, — проговорил он, когда смех перестал рваться из его груди. — Вот только ответь мне, кого же встречу там я, несущий в сердце истину и знающий только истину. Неужели и там, в городе по имени Печальная собака, встречу я истину?

Старик промолчал, не в силах найти ответ.

— Молчишь? — усмехнулся Танцующий. — Позволь тогда открыть тебе еще одну мудрость, которая перемудрит твою. Ты прав, мы носим мир в своем сердце. Но лучшие из нас рождены для того, чтобы вырвать свое сердце. Мы живем в мире, заключенном в нашем сердце. Но лучшие из нас рождены для того, чтобы этот мир разрушить. Как тебе нравится такая истина, старый мудрец?

Не заставляет ли тебя мой танец корчиться в агонии, веря, что агония — это подражание мне? Если бы мир был лишь нашим отражением, как бы он был благостен!

Но подойди к бешеному псу с сахарной костью в руках! Неужели и он угостит тебя сахарной костью? Подставь вору свой карман. Неужели подставит тебе и он свой? Ты изрекаешь замшелые истины, старец. Они давно умерли и истлели в земле, а ты выдаешь их за свежий плод.

Мир не хочет больше быть нашим отражением. Он устал от той тьмы, которая смотрит на него из зазеркалья. Ты призываешь верить в то, что окружающие нас люди становятся тем, что мы находим в них. Я в каждом вижу любящее сердце. Но любят ли они меня? Любят ли они меня в себе или себя во мне?

Вот тебе моя истина: окружающие нас люди становятся тем, что сами находят в себе. И ты, если не слепец и не дурак, будешь видеть в них то, что они сумели найти в закоулках своей души. Откуда в пустом колодце взяться чистой воде, если на дне его лишь зловонная лужа да лягушки? Как бы ты не верил в его наполненность — он останется пустым колодцем.

Ты был бы тысячу раз прав, если бы сказал тем путникам: открой пошире глаза и иди своей дорогой. Порой лучше оставить вопрошающего без ответа, чем пичкать его затхлыми истинами.

Так говорил Танцующий под сенью платана седому старику. Тот молчал, хитро глядя на пророка из-под косматых бровей. И когда замолк Танцующий, старец спросил:

— Кого же найдешь ты, провозвестник новых истин?

— Того, кого увидят мои широко раскрытые глаза.

Сказав это, Танцующий подхватил свой посох и зашагал к городу, оставив старика наедине со своими мыслями.

О чувстве собственной важности

Танцующий вошел в город по имени Печальная собака. По-разному встречали его жители города. Кто-то смотрел на него с надеждой, кто-то с любовью, кто-то с любопытством. Но всего больше было тех, в чьем взгляде смешались страх, ненависть и презрение. И не единожды услышал Танцующий себе в спину:

— Возмущаешь ты покой наш, лже-пророк. И лучше тебе уйти в пустыню, если не хочешь ты, Танцующий, отплясывать в петле!

Но невозмутим оставался дух Танцующего. И так отвечал он:

— Что ж, тогда именем моим станет Танцующий-в-Петле. А смерть пророка придает его истине больший вес. И по смерти голос порой становится громче, чем при жизни. Сможете ли вы вынести истину мертвого, если даже истина живого для вас чересчур тяжела?

Так говорил Танцующий, и отводили люди глаза.

И лишь одна старуха вышла из толпы и взяла Танцующего за руку.

— Тебе нужен кров? Можешь пожить у меня, — сказала она. — Я почти слепа и глуха, так что мне твоя истина не причинит вреда. А человеку все равно нужно где-то спать и есть.

— Спасибо тебе, женщина, — ответил Танцующий. — Но не боишься ты навлечь на себя гнев толпы?

— Что мне толпа? Смерть сидит на пороге моего дома и заглядывает в окна мои. Как я могу бояться людей? Теперь я страшусь лишь своей совести. Она всегда жестока к умирающим. И я должна ее хоть чем-то задобрить.

— Спасибо, женщина. Я принимаю твое приглашение. Хоть и пускаешь ты меня в свой дом всего лишь из-за страха. Но разве не половина всех добрых дел делается из-за боязни угрызений совести? И это единственный вид страха, который приветствует Танцующий.

Однажды ранним утром вышел Танцующий с самыми близкими учениками во двор дома, где нашел он приют. И увидел он, как по двору важно вышагивает павлин. Роскошный хвост его горел на солнце и переливался всеми цветами радуги. Поступь его была величава, а взгляд полон гордости и презрения.

— Посмотрите на эту птицу, — сказал Танцующий. — Что вы видите в ней?

Разными были ответы учеников. Кто-то видел красоту, кто-то — пустую чванливость, кто-то — глупость, кто-то — насмешку природы.

Качал головой Танцующий, слушая ответы своих учеников. И когда смолк последний, так сказал Танцующий:

— Вас я вижу в этой пустой напыщенной птице.

Возмутились ученики. Но Танцующий жестом заставил их замолчать.

— Почему возмутились вы? Какой части вашей души пришлось не по вкусу мое сравнение? Какой демон сидит внутри вас и говорит: «Я лучше, чем эта птица! И лучше я, чем покрытый струпьями нищий, просящий милостыню на обочине дороги. И лучше я, чем вор, крадущийся в темноте, лучше, чем трусливый предатель, лучше, чем полый убийца! И уж на голову выше я тех, кого Танцующий называет погонщиками верблюдов!»

Что заставляет ваше сердце чувствовать обиду? Что толкает вас на нелепые поступки, лишь затем, чтобы другие думали о вас хорошо? Что делает вас погонщиками верблюдов, даже если вы не считаете себя таковыми?

Ученики не нашлись что ответить. И тогда снова заговорил Танцующий:

— Демон этот — чувство собственной важности. Внутри себя вы ходите высоко задрав голову, как этот павлин. И затаенно гордитесь тем, что вы не такие как все. Вы — нечто особенное. Ибо нет ни одной одинаковой песчинки в пустыне, и нет одинаковых людей в этом мире.

Даете вы каждому явлению свое название, и ставите его на ступень выстроенной в вашем сердце лестницы. И самое лучшее — стоит на самом верху.

Но истина моя шепчет мне на ухо, что все в этом мире имеет одинаковую цену. И солнце равно песчинке! Все пришло из небытия и уйдет в небытие. Не равны дела наши, но не мы сами лучше или хуже других.

Предостерегаю вас: не позволяйте чванливому павлину распускать хвост в душе вашей. Эта птица желанная добыча каждого охотника.

Не к смирению я вас призываю, но к единению с этим миром и со всей тысячей вещей этого мира.

Каждый раз, когда павлин закричит в душе вашей, вспомните о главном судье — смерти. Перед ее лицом едины глупцы и гении, нищие и цари, воры и праведники.

Пускай мерилом будут дела ваши, а не чувство собственной важности.

И когда кто-то вдруг назовет вас чванливыми павлинами, должны рассмеяться радостно вы. Или пожать плечами. Или просто пройти своей дорогой. Но не роптать возмущенно: Да как он посмел сравнить меня с павлином?!

Оставьте обидчивость погонщикам. У них не так много дел. И они всегда с удовольствием побудут центром мироздания.

Проходите мимо. У вас иная цель. И пусть вы будете мишенью для их острот. Но каждая стрела пройдет сквозь вас, не причинив вреда.

О том, что ищем

Однажды ночью Танцующего разбудил стук в дверь. Он встал с охапки шкур, служившей ему постелью, чтобы впустить нежданного гостя.

На пороге стоял человек с масляной лампой в руке. Огонек весело плясал внутри лампы, освещая измученное лицо незнакомца.

— Кто ты? — спросил Танцующий. — Зачем тревожишь меня в ночной час? Даже тому, для которого танец есть жизнь, нужно иногда спать.

— Прости меня, добрый человек, — сказал незнакомец. — Но сил нет терпеть. Не найдется ли у тебя огнива? Весь вечер я мечтаю о том, как закурю, наконец, свою трубку. Но никак не могу найти огня. Отчаявшись, я стал ходить по домам соседей. Вот зашел и сюда. У тебя есть огниво?

Рассмеялся Танцующий. И сон тут же слетел с него. Таким бодрым и веселым он не бывал даже ранним утром.

— За то, что ты так рассмешил меня, прощаю я твое ночное вторжение. И открою тебе маленькую, но обжигающую хитрость. Посмотри на свою руку. Ты весь вечер держишь в руках огонь, и не можешь его найти. И коль прошел мой сон, станцую я тебе о том, как слепые погибают от жажды, сидя на бочке с вином.

Смотри вдаль, проникай в глубины, стремись ввысь — так учат нас проповедники старых истин. Протяни руку и возьми все, что тебе нужно, — танцую я. Ищи, где лучше, — вот их мудрость. Посмотри под ноги и подними свое счастье, — вот моя истина.

Они хотят добежать до горизонта. И в этом стремлении проходит их жизнь. Но много ли можно увидеть на бегу? Они жаждут добыть все богатства мира. Но много ли можно добыть с завязанными глазами? Они хотят найти счастье, но можно ли увидеть счастье, если все время ходишь с задранной вверх головой?

Все, чем ты можешь и хочешь владеть — рядом с тобой. Вдалеке лишь то, что принадлежит дальнему твоему.

Но своя сума кажется им недостаточно полной. Свой сад кажется им недостаточно цветущим. Свой океан кажется им недостаточно глубоким. А свой огонь — не таким ярким и горячим, как хотелось бы.

Смотри под ноги, учу я. Иначе, как ты сможешь протанцевать свою жизнь? Лучшее — всегда есть дальнее. Возьми ближнее, и сума твоя будет полна.

— Ты хочешь сказать, что лучше синица в руках, чем журавль в небе, — спросил человек.

— Нет, глупец. Если ты перестанешь вглядываться в даль, то увидишь, наконец, что и синица, и журавль — и так в твоих руках.

И Танцующий прогнал со своего порога человека, ищущего огонь с огнем в руке.

Что с него взять, подумал Танцующий, он даже не видит истины, которая лежит перед его носом. Зато пытается разглядеть журавля там, где его нет.

Танец одиночества

После того, как ушел человек, ищущий огня с огнем в руках, Танцующий вышел из дома и направился к городским воротам. Ему хотелось покинуть хотя бы на час душный город, чтобы остаться наедине со своей подругой, которая приходила к нему каждый раз, когда солнце устало опускалось за горизонт. Ночь была его подругой. И с ней он хотел поговорить сегодня.

Танцующий вышел из города и приблизился к одинокой горе, возвышавшейся в стороне, словно суровый молчаливый страж. Пророк поднялся на ее вершину и поднял лицо к далеким звездам. Они равнодушно смотрели на него. И их холодный взгляд наполнил сердце Танцующего горьким вкусом одиночества.

У его ног дремал город по имени Печальная собака. Дремал, как старый пес, устало положив мохнатую голову на лапы. Но и город был сам по себе. Что ему до человека, который даже не хочет стать его хозяином?

И тогда Танцующий, глядя на безразличные звезды и равнодушный город, начал тихонько танцевать. Так, чтобы не потревожить мирный сон горы, которая тоже была безучастна к нему.

Здравствуй, ночь. Сегодня одиноки мы с тобой. Но никто не отнимет у нас право излить друг другу свое одиночество.

Неизбывно оно. И нет ничего, с чем мы делились бы охотнее. И нет ничего, от чего так настойчиво бы отказывались те, кому мы предлагаем свою долю.

Как хотел бы я всей душой полюбить свое одиночество! Но для этого должно быть оно хоть немного ласковее со мной. Сейчас же еще слишком остры его зубы и слишком длинны когти. Опасным зверем оно подходит ко мне. И чувствую я его горячее дыхание на своем лице. Вижу, как заглядывает оно мне в лицо, и жестоки его глаза.

На мои попытки отогнать его факелом дружбы, презрительно фыркает оно. Что ему свет и жар! Даже усы не опалит ему мой факел.

Самое жестокое одиночество испытывал я как раз в кругу друзей.

Ловушки любви обходит оно далеко стороной. Что ему эти ловушки! Оно само мастер их мастерить.

И в них попадаю я снова и снова.

На базарной площади и дружеском пиру, воспаряя к самым облакам и опускаясь на самое дно самой глубокой бездны — всегда чувствую я за своей спиной его когтистую лапу.

Не я властвую над ним, а оно надо мной. Оно входит в мой дом, как хозяин и господин мой. Тень его ложится на стены, и нету в мире тени страшнее.

Довольно урчит оно, видя тоску в моих глазах. И пока не насытится оно этой тоской, не уйдет на отдых. И даже когда показывает оно свою спину, рано вздыхать с облегчением. Вскоре я снова услышу, как оно царапает мою дверь.

Не прогнать и не одолеть его. Одиночество можно лишь полюбить и приручить через эту любовь. Но как много времени должно пройти, прежде чем эта кошка начнет есть из моих рук!

Так танцевал Танцующий на исходе ночи. И позади него танцевало его одиночество.

О пустоте и пустотах

Однажды Танцующему сказали, что его учеником хочет стать один торговец.

— Почему же он сам не пришел ко мне, чтобы сказать это? — удивился Танцующий.

— Он не может оставить свою лавку. Придет, когда наступит вечер и можно будет прекратить торговлю.

Действительно, когда сгустились сумерки, пришел торговец. Он увидел, что Танцующий сидит на земляном полу и ест похлебку из черепка большого кувшина. Комната была пуста, лишь в центре был сложен из камней небольшой очаг. Поразился торговец такой бедности пророка, слава о котором бежала далеко впереди него самого.

— Почему ты живешь в такой нищете, Танцующий? Неужели у тебя нет друзей, которые подарили бы тебе хотя бы циновку, чтобы не сидел ты на земле?

Танцующий доел похлебку и выбросил черепок в окно.

— А почему ты пришел без своей мягкой кровати, без своих богатых товаров, без десятка овец, стоящих в твоем хлеву? Почему ты не взял с собой великолепные ковры, покрывающие стены и полы в твоем доме? Почему не приволок с собой всю кухонную утварь и дорогие кубки и блюда? Почему?

— Ты шутишь, Танцующий? Зачем мне тащить все это, если я пришел к тебе лишь на один вечер? Я гость…

— А я пришел в этот мир всего на одну жизнь, — сказал Танцующий. — И могу покинуть его в любое мгновение. Видишь, я тоже гость. Все мы гости в этом мире.

Ты хочешь встать на путь свободного, но путь свободного заключается в слове «нет». А ты цепко держишься за свое «да». Ты хочешь быть охотником, но добыча твоя — добыча погонщика, а не охотника.

Потерять нужно все, чтобы обрести новое. И если кувшин полон, нужно опорожнить его, а потом наполнить вновь свежим вином. В твой кувшин не поместится ни капли новой истины.

Сердце твое и дом твой должны опустеть, прежде чем сделаешь ты следующий шаг вперед. Охотник твой должен сначала взять в руки метлу и вымести вон весь сор лишних вещей в доме твоем и сердце твоем. И лишь потом настанет время взять в руки лук и стрелы, чтобы начать настоящую охоту. Ведь самые мерзкие гады живут под замшелыми камнями и гнилыми бревнами.

Пусть отрицание будет твоей метлой. И пустота — твоей целью.

Подойти к самому краю бездны должен ты в своем отрицании. И когда даже свое «Я» станешь отрицать ты, значит готов твой дух к новой истине. И примет сердце ее, не потеряв ни капли.

О пустоте и пустотах танцую я, ибо это начало начал. Лишившись всего, ты обретаешь свободу идти по пути свободного. Тогда и путь твой будет легок. Ведь покорить неприступную вершину, можно лишь идя налегке. Если же несешь на своих плечах тяжкий груз забот и волнений, вещей и убеждений, веры и неверия, оценок и сомнений, привязанностей и привычек — не приблизишься ты и на волос даже к подножью горы. Лишние вещи в сердце твоем и доме твоем делают тебя лишним в этом мире.

Пустотой в пустоте должен стать ищущий свободы. Бежать в пустыню и там взрастить пустоту духа. А потом открыть сердце словам «ты должен».

Иди налегке, так танцую я! И пусть дух твой будет легче пуха.

Танец на базарной площади

Однажды к дому Танцующего подошла большая толпа жителей города по имени Печальная Собака. Они кричали и смеялись, пели и изрыгали проклятия… Не разобрать было ни одного слова в этом гомоне.

Наконец из толпы вышел один из старейшин города и поднял руку, призывая людей к тишине.

И так сказал он, обращаясь к Танцующему:

— Смуту ты принес, Танцующий, в наш город. Истина твоя родная сестра хаосу. Речи твои будоражат людей, но не просветляют их умы. Во мраке бродят те, кто слышал тебя. И в страхе перед мраком живут те, кто слышал о тебе и о твоей истине.

Но не призываю я тебя покинуть город Печальная Собака. Прошу я тебя лишь выйти на площадь и донести до многих свою истину, дабы прекратить кривотолки и смуту в сердцах.

И толпа закричала:

— Выйди на площадь, Танцующий! Донеси до нас свою истину! Станцуй нам на подмостках! И может быть, заработаешь ты несколько медяков!

— Зрелищ хотите вы? — спросил Танцующий. — Хорошо. Я буду танцевать на базарной площади. Но не об истине моей будет танец, ибо слепы останетесь вы к нему. А что толку танцевать для слепых! О вас, обещающие мне медяки, станцую я! И плакать заставлю я вас кровавыми слезами. И может быть так выйдет из вас дурная кровь!

Но утонул в реве толпы голос Танцующего. Тысячи рук подхватили его, и потекла толпа к базарной площади, что была в центре города по имени Печальная Собака.

На площади был уже сколочен высокий помост, чтобы могли даже самые низкие и далекие видеть танец Танцующего. Приблизилась толпа к помосту и выбросила на него пророка, как волны выбрасывают на берег тех, кто пришелся не по вкусу морю, как собака выплевывает кость, которая слишком тверда для нее.

И начал свой танец Танцующий. И гневом горели его глаза, заставляя жмурится тех, кто стоял поблизости.

— Чудовище о тысяче глаз вижу я перед собой. И глаза эти не могут выносить свет солнца. Поэтому ночь любимое время чудовища. Во тьме он не видит собственного безобразия и гнили, в которой живет оно. А нюх его слишком груб, чтобы учуять гнилостный запах.

Во тьму стремится оно, ибо для вялого духа легче опуститься на дно бездны, чем взойти к сияющим высям.

И благословляет оно тьму. Ведь лучше всего вершатся темные дела под ее покровом.

Но не по злобе вершит оно темные дела. Ибо даже на настоящую черную злобу не хватает у него смелости. И боится оно большого Зла, которое само выпускает из темных подземелий из-за своей лени, трусости, жадности, глупости, любопытства и легкомыслия.

Распахивает оно дверь, из которой с воем вырываются все демоны ночи, и само визжит от испуга. И жалит само себя.

Тысяча пастей у него, и в каждой пасти тысяча ядовитых жал. Сочатся зеленым ядом его жала. Но яд этот не для заклятых врагов. Ибо от настоящих врагов спасают чудовище его проворные лапы. Яд этот для тех, кто подходит к нему с открытой ладонью и чистым сердцем. Яд этот для тех, кто не похож на него хотя бы тем, что не боится света. Яд этот для тех. кто сам несет ему свет. А если нет ни тех, ни других, ни третьих, жалит чудовище самое себя, ибо не может не изливать свой яд.

Но не причиняет яд ему вреда, ибо тысяча душ у этого чудовища. И для каждого случая есть у него новая душа. А у каждой души — тысяча своих правд.

И у каждой правды грубое лицо палача истины.

Но есть у чудовища и одна большая правда. «Повесь его!» — вот правда чудовища. И слишком любит оно пеньковые веревки.

И есть боги у чудовища. По сотне на каждый день и каждую ночь. Нетрудно стать богом для чудовища. Достаточно превратить сотню его грехов в дюжину, а дюжину в один грех. И сказать ему: «Прощаю тебя, ибо не ведало ты, что творило». Ибо неведение — оправдание для него. Слепота — извинение для него.

Еще легче стать служителем этих богов. Проповедь, которую они читают пастве своей коротка:

«Возлюбите вялость духа своего, ибо уберегает она от опасностей.

Возлюбите кандалы свои, ибо дарят они вам уверенность в дне завтрашнем.

Возлюбите тьму свою, ибо дарует покой она», — нараспев твердят они, перебирая бледными пальцами четки. И на каждой бусине написано: «Да будет тьма».

Серые грубые рясы на них и пусты глаза у них. Покой тьмы и тьму покоя охраняют они.

Священнослужители изгоняют из тысячи душ чудовища дьявола. И дьявол этот зовется: Воля-к-Свободе. Но если таковы изгоняющие дьявола. То хочет быть Танцующий изгоняющим изгоняющих!

И есть герои у чудовища. Луженая глотка должна быть у героя и обезьянья ловкость. Но редко из луженой глотки вырывается тонкая истина. Головокружительные прыжки и смешные ужимки, гримасничанье и передразнивание — вот главные умения героя. И чем замысловатее он выделывает коленца, тем легче ему превратиться в идола.

Но герои эти — рабы чудовища. И если хочешь ты быть героем, будь готов к тому, что чудовище будет дергать тебя за ниточки.

Самые лучшие еще надеются сами стать кукловодами. Но пусты их надежды. Слишком быстро привыкают они к хлопкам и звону медных монет. Тогда и привязывает к их рукам и ногам чудовище веревочки.

Тысячи рук у этого чудовища. И каждая заканчивается цепкими и верткими пальцами. Так удобно этими пальцами хватать любую ценность и переиначивать на свой лад! И даже те ценности, которым радовалось когда-то сердце каждого свободного, превратило чудовище в бледные тени.

Так же бледны и невесомы истины чудовища, ибо легковерны и беспечны пророки его. Принимают на веру они любое слово, брошенное вскользь, и облекают его в одежды истины. Оттого так много истин у них. На любой вкус и на каждый случай. И десяток истин сегодня станет доброй сотней завтра. Но еще легче верит чудовище своим пророкам. А самые уважаемые пророки — самые крикливые и безумные. Любит чудовище мыльные пузыри громких истин.

Так танцевал Танцующий на высоком помосте посреди базарной площади. А когда остановился он перевести дух, снова кричала толпа, как в день, когда пришел Танцующий в город по имени Печальная Собака:

— Уходи в пустыню, если не хочешь ты, Танцующий, отплясывать в петле!

— Ты сам чудовище, Танцующий, — бесновалась толпа. — Весь пропитан ты зловонным ядом!

— Ты пачкаешь всех своей истиной, Танцующий!

— Разве можно испачкать истиной? — сказал Танцующий и голос его пронесся над толпой, как штормовой ветер. — Истиной можно лишь ранить сердца. И та грязь, которая хлынула из ваших пробитых сердец, забрызгала вас. Не моя истина испачкала вас. А лишь эхо моей истины, многократно отраженное в закоулках ваших душ.

Хотело чудовище сделать Танцующего своим героем. Но слишком тяжелы для чудовища руки и ноги Танцующего, чтобы дергать их за веревочки.

Узнай правду — обретешь свободу, — так танцую я.

И многие из вас стали на шаг ближе к свободе, пусть и не знают пока об этом.

И так скажу я: Будет живо это чудовище, пока каждый не станет свободным.

И величайшей радостью для Танцующего было бы увидеть гибель чудовища! Тогда бы упал Танцующий черной звездой к ногам свободных

Так сказал Танцующий, сходя с помоста. И пошел он прочь из города по имени Печальная Собака, ибо не готовы были уши людей к новой истине.

Прощание с учениками

В горы стремилось сердце Танцующего. К быстрым горным реками и вечным снегам на вершинах. К чистому морозному воздуху и звонкому эху. К одиночеству и единению стремилось сердце его.

Перед тем, как пуститься в путь так танцевал своим ученикам Танцующий.

Я ухожу от вас один. Горный воздух еще слишком холоден и свеж для охотников. Воином нужно стать, чтобы свободно дышать им.

Но семена посеяны. И сеятелю остается лишь ждать всходов.

Я вернусь, когда готовы будете вы ко второму превращению духа. И буду танцевать вам о духе-воине.

Но дабы взошли ростки, не выпускайте из рук своих лук со стрелами. И каждую тварь, которая посягнет на чистое поле вашего духа, бейте без жалости. Пусть тверда будет ваша рука, и пусть не померкнут в сердце вашем слова «ты должен».

Охотник — это лишь остановка для тех, кто жив и любит жизнь. Помните, что ваш путь лежит дальше.

Идите вперед. И пусть каждый шаг ваш будет исполнен духа и воли к свободе.

А когда сердца ваши станут прозрачны, как воды горного озера, я снова вернусь к вам.

Но не тревожьте Танцующего до срока. Ухожу я в свое одиночество, в свою пустыню.

Глава 2. Второе превращение духа

Семь лет провел Танцующий в своей пещере на берегу горного озера.

Незамутненным оставался его дух, и не ведало печалей сердце. Лишь со светлой грустью вспоминал он друзей своих — горного орла и снежного барса. Но утешался он тем, что после долгой разлуки, встреча будет полна радости.

Один жил Танцующий, но не тяготило его одиночество.

И вытанцовывал он новые истины закатному солнцу и розовым облакам на рассвете.

И говорил в сердце своем с луной и звездами. И серебряная луна стала его подругой.

И слушал он песни ветра и талых вод, струившихся с горных вершин.

И принимал он с благодарностью мудрость от своего одиночества. И черпал силы у земли.

И наполнилось сердце его новой истиной, а дух исполнился невиданной силой и твердостью. Понял тогда Танцующий, что пришло время собирать урожай свой.

И спустился он с гор к людям во второй раз.

Старый воин

Однажды утомленный долгой дорогой Танцующий увидел вдалеке зарево огней. Большое войско стало лагерем после дневного перехода.

Немедля направился Танцующий к воинам, остановившемся на отдых, ибо нес он в сердце истину о духе воина, и хотел поговорить о ней с настоящими воинами.

Долго бродил Танцующий между шатров и костров, вокруг которых сидели воины. Не было слышно в лагере смеха и разговоров. Лишь тихое пение и бряцание доспехов нарушало ночную тишину. Мрачные песни пели воины, а лица их были суровы и печальны.

Наконец нашел Танцующий шатер вождя этого войска. И так обратился к нему:

— Почему так мрачны твои воины, вождь? Почему не предаются они бесшабашному веселью? Ведь жизнь воина так коротка. И не подобает им тратить свои дни на тоску и печаль. Яростью и весельем должна быть наполнена жизнь воина. А грусть — удел тех, кто не держал в руках меча.

— Поистине хорошо знаешь ты, Танцующий, что значит быть воином, хоть и нет на твоих ладонях мозолей от рукояти меча. Ты прав: судьба воителя — проводить время в жарких сражениях и удалых забавах. Но мои воины слишком давно не видели танца смерти на бранном поле.

Время великих войн прошло. И доблестные мужи остались не у дел. Ржавеют их доспехи и тупятся мечи. Из стрел они сложены их костры. Боевые знамена выцвели и изъедены молью.

Поэтому мрачны мои воины. Их душа — меч, а ремесло — война. И не осталось им места в этом мире.

Так ответил Танцующему седой воин и опустил голову.

И тогда вышел Танцующий на площадь перед шатром вождя и остановился у самого большого костра.

И начал Танцующий свой танец о втором превращении духа, когда дух охотника становится духом воина.

О духе воина

Братья мои по духу! Нет среди вас изнеженных душой и ленивых сердцем. Поэтому прост и прям будет танец мой. Так подобает общаться между собой воинам — не подслащивая и не припудривая слова свои. Прямыми должны быть они, как копье. И отточенными, как лезвие меча. Колоть и резать должны они без жалости, ибо какой воин мечтает о пощаде?! А настоящая истина не щадит даже саму себя. И уж тем более не знает она сострадания к тем, кто поднял перед ней забрало.

Братья мои! Многих из вас знал я прежде — тех, кто встал на путь свободы и взял в руки охотничий лук. Теперь мечи вижу я в этих руках. И наполняет это радостью мое сердце.

Но вижу я и боль в глазах ваших. И скорблю вместе с вами.

Прошли вы по пути охотника. Сам дух ваш стал охотником. Истребил он, изловил и посадил на цепь, освежевал и разделал все низкое в сердцах ваших.

И теперь в растерянности он. Поля и леса очищены от ядовитых гадов и мерзких чудовищ. Новую добычу ищет он и не может найти. «Ты должен» — слышит ваш дух. Но долг ваш выполнен. И пустыню видите вы вокруг.

Так учит Танцующий: Станьте господином в своей пустыне! И стань господином самому себе!

Долго жили вы, подчиняясь словам «ты должен» и охотно обрекали на себя самые тяжелые испытания, чтобы познать самые тайные закоулки своей души и своей совести.

Но теперь должны вы завоевать свободу даже перед своим долгом.

«Я хочу» — говорит воин. И с мечом в руке отстаивает свою свободу говорить: «Я хочу».

Бросает вызов воин всем ценностям и добродетелям, созданным другими до него. Что ему чужие ценности и чужие законы!

Его закон — «я хочу». У него одна ценность — абсолютная свобода.

Встретишь бога — убей бога. Встретишь героя — убей героя. Встретишь пророка — убей пророка.

Так учит Танцующий.

Ибо сам себе воин и бог, и герой, и пророк.

Зачем ему чужие боги, герои и пророки? Диктуют они свою волю, требуют повиновения и преклонения.

Но воин признает только свою волю. Поэтому сам себе он и бог, и герой, и пророк.

«Все должно быть заново оценено» — говорит себе воин и берет в руки весы, чтобы взвесить заново все, чем дорожил раньше.

«Все должно быть заново создано» — говорит себе воин и возводит собственный храм.

Жесток и труден этот путь — путь воина.

Но другого пути к свободе нет. Так учу я, Танцующий.

Будьте тверды сердцем, братья мои по оружию.

И пусть не дрогнет рука ваша. Ибо смертельную битву ведет воин. И главный враг его — огромный спрут с тысячами щупалец. Щупальца эти — законы и добродетели, которые создавались веками. И на каждом щупальце выжжено: «Так должно поступать».

Будьте тверды духом, братья мои по оружию. Станьте господином в своей пустыне и хозяином самого себя.

Но помнить должны вы: охотник — начало пути, воин — мост между охотником и пророком.

Ибо свободу завоевывает себе воин лишь для того, чтобы создать новые ценности. И выбить их на скрижалях.

Целью каждой войны является разрушение. Но целью вашего разрушения да будет созидание нового.

Так танцевал Танцующий на площади перед шатром вождя. И отсветы костров ложились на суровые лица воинов.

Об иллюзиях

Бродя по бесчисленным дорогам, однажды вошел Танцующий в большую деревню.

Все жители деревни от мала до велика собрались на центральной площади, посмотреть на выступление бродячего цирка.

Акробаты и жонглеры, силачи и шуты, были в нем. Но более всех понравился Танцующему фокусник, который заставлял исчезать и вновь появляться словно ниоткуда разные предметы, одним движение освобождался от пут и вытворял еще много всяческих чудес.

Когда представление закончилось, и жители деревни неохотно разбрелись по своим домам, Танцующий подошел к фокуснику.

— Если вдруг устану я от своей истины, — сказал Танцующий, — я выступлю в бродящий цирк и стану фокусником.

— Зачем Танцующему бродячий цирк? — удивился фокусник. — Разве так хорошо мое ремесло? Мой заработок зависит от ловкости моих рук и от зоркости глаз публики. Получаю я за выступление гроши, которых мне едва хватает на пищу и одежду. В любой момент меня могут освистать. Труден мой хлеб, Танцующий. Я бы и врагу своему не пожелал такой судьбы!

— Ты не прав. Даже если тебя освищут в одном месте, тебя с радостью примут в другом. Стоит тебе появиться на помосте все разговоры стихают, и люди, открыв рты и затаив дыхание, ждет очередного чуда от тебя.

Ты торговец иллюзиями. И никогда не умрешь ты с голоду, ибо продаешь самый расхожий товар.

Заблуждения — твое ремесло. Ничто так не любит человек, как заблуждения. Они его хлеб.

И потому тебя освищут, что своей неловкостью разбиваешь ты иллюзию, будто заяц рождается в твоей шапке.

Если хочешь ты сделать человека своим кровным врагом — разбей его иллюзии.

Все может простить человек. Даже если приставишь нож к его горлу и заберешь последнюю одежду, смирится он с этим и простит.

Но если в дружеской беседе за чашей вина ты ненароком заберешь, словно по растерянности, его иллюзию, пусть даже самую крошечную — станешь ты его врагом до конца дней. Преступником назовет он тебя. И милее ему будет вор, крадущийся в ночи, чем ты, открывший ему глаза.

И если уведешь ты его женщину, не женщину будет оплакивать он, а свою веру в ее целомудрие. И тебя будет ненавидеть не зато, что лежишь с его женщиной, а за то, что больше ему не во что верить. А лучшим его лекарством от отчаяния станет новое заблуждение.

Нет ничего более жесткого и прекрасного, чем иллюзии, которыми живет человек. Они придают смысл его существованию и оправдывают саму жизнь. Они его щит и его убежище. Его надежда и спасение.

Но они же и черная повязка на его глазах. Видит он лишь темноту, но думает, что такой и должна быть жизнь. И строит он в кромешной тьме храмы в своей душе, и радуется им, ибо нет других поводов к радости.

Но хочу я своими танцами разбивать иллюзии. И пусть называют Танцующего разрушителем храмов. Так говорит их слепота.

Не храмы разрушает Танцующий. Но веру в то, что в храмах можно найти спасение.

Главный закон свободного — разбей иллюзии. Охотнику еще неведомо это. Но воин не может жить в грезах. Для этого его дух слишком трезв. Поэтому войной должен идти воин на свои иллюзии. И привыкнуть к чувству потери, ибо оно провозвестник свободы.

Иллюзии — трудный враг. Хитер и изворотлив он. Множество масок у него и некоторые не отличишь от лица истины. И приходится воину снимать с него маску за маской, как шелуху с луковицы, дабы дойти до самой сути и увидеть его настоящее лицо. Но даже твоя свобода может оказаться лишь иллюзией. И твое мужество может быть лишь заблуждением. А вера в то, что утратил ты все иллюзии — может стать последней твоей иллюзией.

И должны быть открыты глаза у воина. И сто тысяч раз должен он спросить себя — истина ли это? — прежде чем поверить и принять ее в своем сердце.

И когда воин говорит «я хочу», должен вскрыть он свою душу острым лезвием, чтобы понять — так хочет он или так хотят его заблуждения.

Бегите от своих иллюзий, воины. Не для вас это теплое мутное варево, которое дарит забытье. Чистая вода истины нужна вам, пусть даже от ее холода ломит зубы.

Но если устану я от своей истины, стану я фокусником в бродячем цирке, ибо торгует он иллюзиями, а это самый расхожий товар.

Так говорил Танцующий фокуснику бродячего цирка.

О любви

После того, как Танцующий расстался с фокусником, он долго бродил по дорогам, пока не встретилась на его пути небольшая деревня. В ней было не больше дюжины домов. Но на центральной площади стоял большой храм. Перед ним увидел Танцующий толпу людей. Они молча внимали какому-то человеку с бледным исхудавшим лицом.

Танцующий подошел поближе и встал в стороне, чтобы послушать, о чем говорит худой незнакомец.

— Любовь к людям — вот наше спасение, — вещал человек. — И лишь тот, у кого сердце полно любовью к себе, сумеет полюбить других. Гоните из душ ненависть и презрение. Эти чувства противны природе человека. Любовь — вот его природа. Лишь она утолит вечную жажду счастья. Лишь она подарит тепло и радость, мир и покой. Тот, кто не хочет любить — обречен на гибель. Пусть любовь ваша к себе и другим будет подобна мягкой теплой ладони, нежно касающейся сердец. Любите и любимы будете. Прощайте и прощены будете. И пусть единственным светом, который будет озарять ваш жизненный путь будет свет любви. Пусть он не только светит вам, но и греет вас. Пусть ласкает вас. И вы грейте и ласкайте, себя и ближних. И будет вам счастье!

Так говорил бледный человек, а толпа приветствовала его радостными криками. И было в глазах кричащих желание любить и быть любимыми.

Но заговорил Танцующий, и голос его прозвучал, как скрежет вынимаемого из ножен меча.

Любви хотят сердца ваши, я слышу тоску и зов ваших сердец. Холод одиночества утомил вас, и хотите вы отогреть ладони у костра.

Любовью вы называете костер этот — спасение для замерзающих от одиночества на вершине горы.

Но часто одинокие суют руки в пламя, и берут в ладони раскаленные угли. И то в чем они ищут спасения, становится их гибелью.

Хочу я, Танцующий станцевать вам о любви и любящих. Хотя плохо вытанцовывается мною это слово. Ибо лишь тот, кто никогда не опалял сердце свое, легко произносит его.

Как-то спросили меня: «Что ты можешь знать о любви, Танцующий, если избрал уделом своим одиночество?»

Но так скажу я: лишь опустившийся на самое дно бездны способен взойти на заоблачную вершину. Лишь тот, кто сделал своей судьбой отрицание, завоевывает право утверждать. Лишь тот, кто выпестовал в одиночной камере самой мрачной тюрьмы ненависть и презрение, может познать любовь.

Долго томился мой дух в темном подземелье, где учился ненавидеть и презирать. И через ненависть и презрение открылась ему любовь.

О! Это не веселая богиня в костюме пастушки. Хотя такой видят любовь некоторые. Но слепы глаза их. Это не прекрасная добродетельная дева с печальными глазами. Хотя многие внимают ее нежным нашептываниям. Но глухи сердца их.

Иные хотят найти в любви покой и сострадание к своему одиночеству. Но можно ли найти покой и сострадание, сидя в утлом суденышке посреди штормового моря? Иные ищут наслаждений. Но любовь — это путь к страданию, и пройти по нему может только отрекшийся от наслаждений. Многие просто бегут в нее от тоски и пустоты, но находят еще большую тоску и пустоту. Есть и такие, кто ищет в ней забвение от самих себя. Но к самим себе неизменно приходят они.

Но так учит Танцующий: любви нужно научиться, как нужно учиться музыке. И, прежде всего, научиться любви к самому себе. Ибо лишь тот, кто умеет любить себя, может любить другого.

Но слишком многие за любовь к другому принимают лишь дурную любовь к себе. А хуже дурной любви лишь дурной вкус к истине.

Любить другого нужно так, как любите вы самих себя. Но многие ли из вас умеют любить себя?

Настоящая любовь беспощадна, как стрела, пущенная твердой рукой. Она требовательна и строга к малейшему вашему промаху. Она жестока к тому, кто охотится за ней, не имея сил, чтобы одолеть ее. И лучше смотреть на нее через щель забрала, как на врага, чем протягивать открытую ладонь. В ответ она может протянуть когтистую лапу.

Настоящая любовь жадна и прожорлива, как огонь. Она никогда не скажет: Довольно! Ты отдал мне достаточно себя. Она захочет пожрать вас целиком. Но эту пташку нужно держать чуть-чуть впроголодь. Ибо чтобы отдать себя целиком любви, придется себя уничтожить.

Какая тонкая ирония в танце моем! С закрытыми глазами и не отличишь, пожалуй, этих двух сестер — любовь и ненависть. И так танцую я: скажи мне, как ты ненавидишь, и я скажу, умеешь ли ты любить.

Слишком часто любим мы в человеке лишь самих себя. Свои надежды и свои мечты. Но стоит этим надеждам не сбыться, выбрасываем мы свою любовь, как скорлупу ореха. Но так же часто ненавидим мы в других лишь самих себя. Низость своей души и убогость нашей совести.

Нет, поистине они похожи, эти сестры. И обе одинаково отвергают презрение. Стоит ему найти лазейку в душе, как ненависть и любовь уходят из нее, ибо не могут дышать с ним одним воздухом. Слишком тесна для презрения и любви душа. Но так же тесна она для презрения и ненависти.

Но всего более, объединяет их цель — рождены эти сестры лишь для того, чтобы сделать вас лучше. Благая цель! Но кто бывает достаточно зорким, чтобы увидеть ее? Большинство хочет лишь наслаждения от любви и мести от ненависти. Набить свою душу, словно брюхо, вот мечта и цель многих.

Но любовь лишь путь к свободе. И преддверие свободы.

Но путь к любви — ненависть, как младшая из сестер.

Потому так танцую я: научитесь ненавидеть себя, братья по духу. И когда не останется в душе вашей места презрению, поймете вы, что научились любить себя.

Тогда можно спуститься с вершин своего одиночества.

И еще одну маленькую истину открою я напоследок:

Любовь можно удержать в открытой ладони, но не в сжатом кулаке. И берегитесь, чтобы не удержала она вас!

О строителях храмов

Однажды Танцующий со своими учениками подошли к высокому холму. На самой вершине холма шло какое-то строительство. Сотни человек без устали сновали туда и сюда, таская тяжелые камни и бревна, словно муравьи. Камнетесы и плотники, каменщики и столяры — все трудились в поте лица.

— Что они делают, Танцующий? — спросили ученики.

— Почему вы спрашиваете меня? Разве видите вы в моих руках камень или топор?

И тогда один из учеников обратился к проходившему мимо человеку. Он тащил на себе большой валун. Лицо его покраснело от натуги, ноги дрожали, по лбу катились крупные капли пота.

— Что ты делаешь? — спросил ученик.

— А ты что, не видишь? Я тащу тяжелый камень, — зло ответил человек и пошел дальше.

Тогда ученик остановил другого человека. Он тоже нес камень. И хоть был камень очень большим и тяжелым, лицо у человека было довольным.

— Что ты делаешь? — опять спросил ученик.

— Я зарабатываю деньги, чтобы прокормить свою семью, — ответил человек и пошел дальше.

И тогда остановил ученик своим вопросом третьего человека. Тот остановился, опустил на землю камень и сказал счастливо улыбаясь:

— Я строю храм!

Повернулся ученик к Танцующему и воскликнул:

— Вот учитель три степень осознания своего пути и предназначения!

Танцующий пожал плечами и посмотрел на вершину холма. Долго стоял он так, размышляя о чем-то. И наконец обратился к своим ученикам.

— Да, это три степени осознания своего пути и предназначения. Но есть и четвертая степень. О строящих храмы станцую я вам в этот полуденный час. И пусть пошире будут открыты ваши глаза.

Муравьям уподобляются строящие храмы. Без сна и покоя несут они камни, чтобы возвысить его стены. Труден и почетен труд их. Так думают они. Но не Танцующий.

Разве много доблести в том, чтобы класть новые камни в стены истины, выстраданной кем-то другим? Разве много почета в том, чтобы воздвигать храмы богам, в которых веришь только потому, что верят в них другие? И не искать своей веры и своей истины?

Но таким муравьям нет дела до своей веры и своей истины. Заняты они строительством чужих храмов. Ведь куда легче положить один камень в стену и сказать себе, что сделал полезное дело, чем создать собственных богов и построить для них собственное святилище.

«Я прожил жизнь не зря» — гордо говорит такой муравей, обводя взором десятки храмов, в каждом из которых есть и его камень.

Но что такое один камень в храме, построенном для многих? Не лучше было бы из всех этих камней воздвигнуть собственное святилище?

Это выбор свободного. Создает он собственных богов и сам возводит для них храмы. И что ему до муравьиной возни многих?

Вот вам четвертая степень осознания своего пути и предназначения — каждый рожден для своей веры и своей истины. Но не каждый направляет свою волю к своей вере и истине. Так не вставайте в длинную очередь, несущих свои камни к зданию чужой веры и истины! Пусть ваше святилище будет всего лишь маленьким шалашом на берегу лесного озера. И пусть живет там бог, которого вы любите всей душой, и который любит вас. С ним так хорошо поболтать о вере многих. Пусть там обитает истина, которую вы приручили, как пугливого олененка. А может, она приручила вас? Во всяком случае, любой третий будет вам только помехой. Даже если принесет он хворост для вашего шалаша. И пусть дух ваш находит там отдохновение, а не упивается гордыней.

Бегите от муравьев, братья по духу. Ищите место для своего храма.

Так учит Танцующий! И уж если строитель он, то никак не строитель муравейников!

Веселая истина

В жаркий полдень Танцующий ушел в лес и долго бродил там, наслаждаясь прохладной тенью деревьев. И случайно вышел он на небольшую, залитую солнцем поляну. Несмотря на зной, он захотел немного отдохнуть на великолепном ковре из цветов и изумрудной травы.

Он лежал и смотрел в голубое небо, пока его не начал одолевать сон. И тут он услышал тихий смех. Посмотрел вокруг Танцующий и увидел, как в нескольких шагах от него гримасничает и кривляется горбун в пестрых одеждах. Он изображал, как Танцующий ходил по лесу, как набрел на прекрасную поляну и как улыбался цветам и солнцу, как лежал, глядя в небо, как начал засыпать. И проделывал все настолько похоже и так комично, что сначала невольно улыбнулся танцующий, а потом рассмеялся во весь голос.

— Кто ты? — отсмеявшись спросил Танцующий.

— Я шут, — ответил горбун и нахлобучил на голову шутовской колпак, — И не видать мне больше своего колпака, если ты не первый, кто так веселится, увидев, что стал в чьих-то глазах посмешищем! Конечно, смеялись и другие, те, у которых хватало ума не бросать в меня камнями. Но искренности в их смехе было не больше, чем воды в этих самых камнях. Кто ты, умеющий смеяться над собой?

— Сам я называю себя Танцующим.

— В один день мне повезло дважды! — воскликнул шут. — Я удивился и встретился с пророком! Редко выпадает такое везение на мою шутовскую голову! Ведь больше всего я люблю высмеивать пророков и героев. Они дорожат своей репутацией больше, чем своей мудростью и своими подвигами!

— А много ты встречал пророков и героев, шут? — спросил Танцующий.

— Достаточно для того, чтобы понять — лучше держаться подальше от тех и других, если хочешь сохранить то, на что надевается колпак.

— Но ведь любишь ты высмеивать их?

— Потому-то я всего лишь шут, а не пророк!

— А если бы мое сердце знало зависть, я бы сказал: жаль, что я всего лишь пророк, а не шут!

— Признаюсь, — сказал шут, — что удалось тебе огорошить того, кто сам привык огорошивать! Почему же пророк хочет стать шутом?

— Я спою тебе веселую песнь о Танцующем и его истине. Ибо хоть называюсь я Танцующим, потому что легки мои ноги, иногда недостаточно быстры они, чтобы поспеть за моим весельем.

Слушай, шут. И можешь положить эту песнь в свой колпак. Только смотри, как бы тебе не быть околпаченным ею!

Вы говорите, что истина должна быть основательной и крепкой, как каменные идолы, которыми вы любите украшать свои святилища. Но такой груз под силу только вьючному мулу!

Моя же истина хочет быть легким мотыльком, чтобы порхать с цветка на цветок и питаться нектаром любящих и ясных сердец.

Истина моя тонка и легконога. И больше по нраву ей бродить в одиночестве по светлым рощам и берегам прозрачных озер, чем томиться в мрачных храмах.

Своевольна она. И если показалось ей, что уши жаждущего познать ее, недостаточно тонки и чутки, с веселым смехом ускользнет она от него. Да еще и покажет на прощание язык.

Шаловлива она. И любит дергать за нос тех, кто больше всего на свете боится остаться с носом.

Почувствовать ее легче, чем понять. А понять легче, чем затвердить наизусть. И уж вовсе невозможно ее запихнуть в книги — выскальзывает она из неуклюжих пальцев писцов. Что ей делать на пожелтевших страницах! Она любит петь и танцевать на светлых лесных полянах и в душах тех, кто понимает толк в музыке.

Любит она плести венки из цветов и возлагать на головы одиноких, которые слишком тихи для того, чтобы говорить о своем одиночестве. Но не терпит она терновых венцов. Вот что ей по-настоящему противно — чтобы за нее страдали. Утешать страдающих может она, но не быть причиной мучения. Радость желает она нести людям. И хочет, чтобы ее называли добрым вестником.

Но мой добрый вестник часто сеет переполох, среди сеятелей и возделывателей чертополоха.

И даже Танцующему грозит она пальчиком, когда он становится слишком задумчив и обращает взор свой к жестким колючкам.

Любит она свет солнца и полночных звезд. И даже светлячки радуют ее. Да и сама она похожа на маленького светлячка. Рад я, что не похожа она мохнатого паука, в паутине которого бьется столько умов, случайно зашедших полакомится приторными мыслями.

Нет, поистине, не променял бы я свою истину на какую-нибудь другую. Мне с ней легко и хорошо. От этого и танцы мои легки.

Истина моя подруга и сестра моя, но никак не хозяйка. Сам себе хозяин Танцующий.

И не пророк Танцующий. Он лишь указатель на распутье. Путь он указывает к обители истины своей, где она живет беззаботно и радостно. И пьет родниковую воду из лепестков роз. И наслаждается пением сверчков. И шепчется о чем-то своем с предрассветными звездами.

А тот, кто захочет поговорить с ней по душам, должен еще понравится ей, ибо не будет она каждому открывать свои тайны.

Так пел Танцующий на поляне, залитой лучами полуденного солнца.

— Хороша твоя истина, Танцующий, — сказал шут. — И пришлась бы она мне по душе, взбреди мне в голову открыть свои уши для истины. Но стар я для новых истин. А уши мои и так заняты важным делом.

— Каким же? — спросил Танцующий.

— Они держат мой колпак! — крикнул шут и покатился со смеху.

— Что ж, каждому свое. Но сдается мне, нашел ты свою истину, шут. И она в твоем колпаке. Не пророк Танцующий, чтобы обращать тебя в свою истину. Сам он время от времени не прочь примерять шутовской колпак. Но хорошим шутом хочет быть он. Ибо шут вытворяет смешные вещи. Но хороший шут делает все вещи смешными.

К радости и веселью стремится мой дух. А кто умеет лучше смеяться и радоваться, чем хороший шут?! Смех делает истину легкой. А радость помогает переварить ее. Поэтому и стремлюсь я к радости и веселью.

А если истина слишком тяжела и слишком серьезна, то оставит ее Танцующий тем, у кого желудок крепкий, как у мула.

Об огненном прозрении

Однажды Танцующий со своими ближайшими учениками сидел вечером на лесной поляне. Они пили молодое вино, ели кукурузные лепешки с медом и весело смеялись, давая отдых своим сердцам.

И вдруг посреди веселья Танцующий замолчал. Он смотрел на костер, вокруг которого летали три ночные бабочки. Одна из них порхала вдалеке от огня, и не собиралась приближаться к пламени. Вторая подлетела чуть ближе, но почувствовав жар повернула обратно. Третья же смело ринулась прямо в пламя костра и исчезла в красных языках.

Танцующий вышел из глубокой задумчивости и сказал своим ученикам:

— Друзья мои сейчас станцую я вам маленькую истину. Впрочем, маленькой она будет только для слабых духом и лживых сердцем. Ибо для стремящихся к знанию не существует мелких истин. Мелкие истины выдумка мелких разумом. И даже в утверждении, что белое — это белое, жаждущий найдет глубокий смысл. Но ленивые духом пройдут мимо, в поисках пустых умствований. Смотрите же, друзья мои, на мой танец маленькой истины.

Три бабочки порхали вокруг огня. Одна увидела пламя и сказала своим подругам: «Я познала огонь — он светит. В этом его суть и предназначение. В этом его польза нам. Он безопасен и добр. Я полюбила огонь, а он наверняка любит меня». Вторая бабочка подлетела ближе к пламени. Жар опалил ее крылья, и она поспешила отлететь от него подальше. И сказала она своим подругам: «Я познала огонь — он обжигает. Его любовь — причинять боль тем, кто слишком приближается к нему. Огонь — это зло и боль, сестры. Держитесь от него подальше, если хотите сохранить пыльцу на своих крыльях».

Но третья бабочка, ведомая жаждой познания, бросилась прямо в пламя и растворилась в нем. Она не вернулась обратно, уйдя в другой мир с тайным знанием в сердце.

Мудрые не раз рассказывали о трех бабочках, братья по оружию. Но истина их была истиной первой бабочки. «Знающий не говорит, говорящий не знает» — вот их мудрость. Смерть бабочки научила их лишь тому, что обладающий знанием должен молчать. И только лишь потому, что говорить о нем непосвященным бессмысленно.

Скупостью духа, называю я эту истину, братья. Чужая смерть учит их лишь молчанию. Вас же пускай научит она мужеству преследовать истину даже за чертой. Только мужественный может обратить свою смерть в победу. Так будьте же мужественны, братья по оружию. Знающий не говорит, говорящий не знает — мудрость погонщиков верблюдов. Вашей же мудростью пусть будет — знающий всегда по ту сторону мира.

В огонь бросайтесь, друзья мои, если увидите в нем отблески истины. И пусть жажда знания укрепит вашу волю. Тот, кто не готов отдать ради познания нового свою жизнь никогда не доберется до сути самого себя. Но лишь испытавший огненное прозрение сможет высекать новые знаки на камнях вечности.

Будьте тверды и быстры духом, братья по оружию, ибо никогда истина не ждет долго. Лишь на миг появляется среди языков пламени. И в этот миг вы должны броситься за ней. Только так познаете вы то, что скрыто от остальных. Будьте бабочкой, и унесите свое знание в неведомые миры. И не слушайте тех, кто видит в смерти лишь молчание. Смерть для вас, да станет новой ступенью знания жизни.

Так танцевал Танцующий на лесной поляне перед костром. И тень его повторяла его движения.

О сильных мира сего

Как то в полдень, когда Танцующий отдыхал на берегу реки, наслаждаясь прохладой и покоем, услышал он далекий топот копыт. Топот приближался и пророк открыл глаза, чтобы посмотреть, кто спешит к нему. Это была небольшая кавалькада конных воинов, из дружины одного из самых могущественных правителей.

Всадники подъехали к лежащему на берегу Танцующему и спешились. Пыль покрывала суровые лица воинов. Они очень долго были в пути. Старший из всадников, положив ладонь на рукоять меча надменно бросил Танцующему:

— Вставай, пророк. Ты поедешь с нами.

— Куда и зачем, храбрый воин, мне ехать, если здесь я нашел то, что мне нужно — прохладу и покой. У меня нет желания отправляться куда-либо. Ступайте с миром, и дайте мне послушать пение птиц.

— Как ты смеешь спорить с посланцем самого могущественного царя в этом мире? — сверкнув глазами воскликнул воин. — Ты поедешь с нами, клянусь головами всех убитых мною врагов.

— А я клянусь головами всех глупцов, населяющих этот мир, что не тронусь с места, пока сам не захочу этого. Моя клятва куда сильнее твоей. Глупцов в этом мире намного больше, чем убитых тобою врагов, доблестный воитель. Уж можешь мне поверить.

Так ответил Танцующий и повернулся на другой бок, чтобы не видеть солдат.

— Мой повелитель хочет видеть тебя, — сказал вони. — И я намерен выполнить его пожелание.

— Если хочешь выполнить пожелание своего хозяина — приведи его ко мне, — сказал Танцующий. — Может быть, я и дождусь его здесь. Только тебе придется поторопиться.

— Да как ты смеешь! — в гневе закричал воин, и за его спиной зароптали его товарищи. — Никто не может перечить моему господину…

— Как же никто? — перебил его Танцующий с улыбкой. — Я ведь перечу.

— И за это поплатишься своей головой!

— Тогда и ты поплатишься своей за то, что не выполнил волю повелителя. Одна голова против другой. Вопрос в том, кто меньше дорожит своей? Уж не думаешь ли ты, что Танцующий убоится смерти от меча? Благородной смерти? Поверь мне, я не собираюсь жить вечно. А этот день подходит для смерти ничуть не хуже, чем любой другой. Так что либо обнажи свой меч сейчас, либо возвращайся к своему господину и передай ему мои слова.

Ничего не ответив, солдаты вскочили на коней и вскоре скрылись за деревьями. А Танцующий поудобнее устроился на жесткой земле и стал ждать.

Вскоре снова до него донесся топот копыт. На этот раз всадник был один. И это был тот самый могущественный правитель, так желавший встретиться с пророком.

Танцующий сел на камень и подождал, пока правитель приблизиться к нему. Не успел тот слезть с коня, как Танцующий недовольно крикнул ему:

— Ты заставляешь себя ждать, ничтожный!

Правитель, перед которым падали ниц целые города и страны опешил от такой грубости. Но придя в себя, он спокойно ответил пророку.

— Я не хочу ссориться с тобой. Я пришел для того, чтобы пригласить тебя к себе во дворец. Нам есть, о чем поговорить, пророк. Ты мудр, а я могущественен. Мы найдем тему для разговора. Будь моим гостем.

Танцующий оценил сдержанность правителя и сказал уже мягче:

— Ты хочешь пригласить меня? А как можно пригласить к себе лунный свет или ветер? Или быть может, у тебя хватит могущества, чтобы позвать в гости солнце? И оно согласится, польстившись на щедрые дары? У тебя нет власти надо мной, так же как нет власти над ветром, солнцем и луной. Если я захочу, я приду к тебе. Спасибо за приглашение, но сегодня мне хочется побыть наедине с рекой, а не с самым могущественным человеком в мире. Мне скучны могущественные, ибо владеют они лишь тем, что хочет, чтобы им владели. Тот, кто ценит только свободу им не по зубам.

И тут правитель потерял терпение:

— Никто в этом мире не смеет отказывать мне, несчастный. Никто, слышишь? И если я захочу, чтобы солнце было моим гостем, оно спустится с небес, или я стащу его оттуда!

— Это говорит твоя гордыня. Она позволила стать тебе владыкой мира. Но сама она владеет тобой. Так что ты раб. Раб собственной гордыни. Разговаривать с рабом я не хочу. Ни один раб не достоин моего внимания. Приходи, когда одолеешь ее. Тогда ты увидишь мой танец. А сейчас уходи. Я слишком устал разговаривать с рабом.

— Как ты смеешь говорить мне это? — вскричал правитель и выхватил из ножен меч. — Клянусь небом, сейчас твоя голова слетит с плеч! И никто никогда больше не увидит твоих кривляний лже-пророк.

— Ты не можешь убить меня, ибо я сам уже убил себя. Как ты можешь взять то, чего уже нет на этом свете. Семь лет висел я в петле, а ты хочешь отнять у меня жизнь теперь. Даже твоя гордыня не может проникнуть в темные пределы, правитель. Ты не можешь убить меня, потому что если ты отрубишь мне голову, ты увидишь ее падающей вниз. Но и я увижу ее. Так что делай, что хочешь. Ты бессилен, пока остаешься рабом…

И правитель вложил меч в ножны. Он не смог убить Танцующего. Вместо этого он сказал:

— Научи меня, как победить гордыню.

— Надень простое платье и ступай по городам, как я. И каждому, кто оскорбит тебя — давай одну монету. Привыкни платить людям за оскорбления и поношения. И когда услышав бранное слово, твоя рука сама потянется к кошельку — знай, что ты победил свою гордость.

Правитель поклонился и протянул Танцующему на ладони золотую монету. Танцующий взял плату за оскорбление и на прощание сказал:

— Помни, раб, который понимает, что он раб, уже наполовину свободен.

Предсказание

Семь лет прошло с тех пор, как Танцующий спустился к людям во второй раз. Все эти годы провел он в бесконечных странствиях. Пересекал он моря и пустыни, горные хребты и дремучие леса. От города к городу, от деревни к деревне ходил он, и танцевал людям свою истину. И не знали его ноги усталости.

Многие стали его учениками и последователями. Но еще больше было тех, кто осмеивал и хаял его. Но невозмутим оставался дух Танцующего. С радостью принимал он добрые слова, и с улыбкой слушал проклятия, которые кричали ему вслед.

На исходе седьмого года понял Танцующий, что пора возвращаться туда, откуда начал он свой танец в мире людей — в город по имени Печальная Собака.

И в день, когда решил он отправиться в путь, подошла к нему на улице старуха в темных одеждах.

— Много слышала я про Танцующего, — сказала она. — Наконец-то вижу я того, кого называют возмутителем покоя.

— Не знаю, удача это твоя или невезение.

— Ни то ни другое, Танцующий. Это судьба.

— Твоя или моя?

— Одно без другого не бывает. Все связано. Нам лишь нужно понять, для чего был завязан этот узел.

— И как ты думаешь, для чего? — с улыбкой спросил Танцующий. — Только думай быстрее, женщина, потому что спешу я в город по имени Печальная Собака.

— Тебя там кто-то ждет?

— Каждого из нас кто-то где-то ждет. Правда редко можно знать, где и кто… Но встреча расставит все по своим местам. Так что, женщина, поняла ты, для чего был завязан узел нашей встречи?

— Нет, Танцующий. Мне от тебя ничего не нужно. Да и тебе от меня тоже. Но не просто так встречаются посреди дня пророк и старуха в темных одеждах.

Старуха задумчиво посмотрела на Танцующего.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — давай я погадаю тебе. Может, для того мы и повстречались?

— Я не верю гаданиям, женщина. Слишком часто ясновидцы и предсказатели всех мастей в ответ на стук в их дверь, спрашивают: «Кто там?»

— Но можешь ты потешить старуху? Дай свою ладонь, пророк.

Она взяла руку Танцующего и долго рассматривала переплетенье линий на его ладони.

— Ну и что ты там увидела, женщина? — с улыбкой спросил Танцующий. — Уж не ждет ли меня моя дюжина верблюдов?

— Лучше бы я увидела дюжину верблюдов, — мрачно изрекла старуха и отпустила руку Танцующего. — Петлю увидела я, пророк. Станет для тебя город по имени Печальная Собака самым печальным местом в этом мире.

На мгновение набежала тень на лицо Танцующего. Словно облако закрыло солнце. Но, немного помолчав, улыбнулся он снова и сказал:

— Что ж, зато окажу я услугу этому городу. Надолго запомнят люди город по имени Печальная Собака, где Танцующий станцевал последний раз в петле.

— Почему ты шутишь со смертью? Тебе неведом страх? Или может быть, боги подарили тебе бессмертие?

— Нет, женщина. У меня есть свой бог, но он умрет вместе со мной. Как он мог подарить мне то, чем не обладает сам? И страх знаком мне. Пеньковая веревка — самое мерзкое, что придумали люди, после того, как выдумали судейство. Но что я могу поделать?

— Не иди в этот город. Судьбу изменить очень просто, пророк. Один маленький шаг в сторону уведет тебя на совсем другую дорогу. Сделай этот шаг, Танцующий. Что один шаг для того, кто всю жизнь кружился в танце? Сделай шаг, пророк.

— Человек и его судьба — единое целое. И изменить то, что предначертано, значит стать другим человеком. Танцующего, которого называют возмутителем покоя, ждет смерть в городе по имени Печальная Собака. Пусть так. Но если не пойдет он в этот город навстречу своей гибели, перестанет он быть Танцующим. Станет он кем-то иным. И кто знает, не превратится ли он в чудовище?..

— Лучше быть живым чудовищем, чем мертвым пророком.

— Так говорит твоя истина. Моя учит, что лучше быть самим собой. Пускай даже в петле.

— Жаль, Танцующий. Не в добрый час встретил ты старуху в темных одеждах. Но все-таки мы поняли, для чего был завязан узелок этой встречи.

— Прощай, женщина. И если сможешь, расскажи внукам своим о городе по имени Печальная Собака. И о том, что слишком любят там пеньковые веревки.

С этими словами повернулся Танцующий и пошел навстречу своей петле.

О победе и поражении

Путь в город по имени Печальная Собака лежал через море. Дни и ночи проводил Танцующий на палубе большого корабля. Не хотел он ни пить, ни спать. С каждым взмахом длинных весел приближалось его последнее испытание. Хотел он быть готовым к нему. И так говорил в сердце своем:

Даже звезды гаснут. А ты, Танцующий, даже не палец, указывающий на звезды. Почему же ты, не можешь прогнать из сердца печаль? Страх и сомнения кусают тебя? И спать не дают их блошиные укусы?

В чем же сомневаешься ты? Уж не между ли победой и поражением мечется дух твой, как собака, потерявшая хозяина? Поистине, еще немного и будешь ты, поджав хвост, ластится к тем, кто кинет тебе жирный кусок утешения.

Но видел ли ты когда-нибудь победу или поражение? Повергающий и поверженный, разве не две стороны одной монеты? Вернее, одна сторона двух монет? Так стань третьей стороной!

Что есть поражение? Может быть это: загнать насмерть свой дух, стремясь успеть за ускользающей истиной? Или: наклониться к источнику, чтобы утолить жажду любви и разглядеть в своем отражении звериный оскал похотливца? Или: пасть от руки героя, спасающего мир от тебя? Но если любишь ты этот мир?! А может, это: встретить свою смерть в самом конце своей жизни?

И как узнать победу? Что это? Одолеть дракона, чтобы занять его место в мрачной пещере? Или стать самому вместилищем драконов, отвергая из-за гордости руку помощи? А может это: вызреть, питаясь соками земли и быть сорванным рукой голодного, не дожидаясь пока червоточина разъест изнутри твою сочную мякоть?

Нет ни побед, ни поражений. Есть только путь и тот, кто по этому пути идет. И каждый один на своем пути. Так кто же может повергнуть тебя? Только ты сам. Но чьей это будет победой и чьим поражением?

Будь третьей стороной монеты, Танцующий. Стань сорванным спелым плодом.

Так говорил Танцующий в сердце своем, пока корабль нес его по волнам к городу по имени Печальная Собака.

Глава 3. Третье превращение духа

О пророках

Едва сошел на берег Танцующий, окружили его со всех сторон его ученики, которые ждали его семь долгих лет.

И радовалось сердце Танцующего, когда смотрел он в глаза своим ученикам. Непреклонную волю видел он в них и несгибаемое мужество. И у каждого в глазах был его собственный бог и собственная истина. И у каждого в глазах отражалось право говорить «я хочу».

И так обратился к своим верным ученикам Танцующий.

— Львов вижу я перед собой. И будь у Танцующего душа зайца, порадовался бы я быстроте своих ног! Непреклонны были вы на пути к свободе. И путь столь же непреклонной будет теперь ваша свобода. Завоевали вы право говорить «нет» даже своему долгу. И об это «нет» разбивался сам мир.

Охотник разрушает себя. Воин разрушает мир. Но пришло время созидать.

Настал час третьего превращения духа. Теперь должен он вырасти из воина в пророка.

Это самое трудное превращение. Но любите вы все самое трудное.

К чему еще быть пророком? — вопрошают ваши сердца. Разве недостаточно того, что завоевано нами право следовать своей воле? И разве мало нам самой воли? — так спрашивают глаза ваши.

Так танцую я: Всего лишь завоевали вы право подойти к скрижалям. Теперь нужно еще высечь на них свою волю.

Вернуться к началу начал, к истоку всех истоков и оттуда начать создавать свой мир — вот воля пророка, которую выбивает он на скрижалях. И пусть это отныне станет вашей волей.

Там, на берегу седого океана, среди неприступных утесов найдете вы каменные плиты и выбьете на них свои руны.

Не создавать своих богов, а самому стать богом — вот отныне ваша цель. И стать таким богом, которого может вынести только ваш дух.

Ребенку должен уподобится пророк. Ребенок — это новое начинание, чистота и невинность. Через познание создает он свой мир и утверждает его. Ребенок — только утверждение, братья мои, по вере. Пусть каждый из вас станет еще ребенком и утверждением.

Охотник может убить из засады льва. Охотник сразит его в открытом бою. Но ребенок, братья мои, положит руку на густую гриву, и лев будет мурлыкать, как котенок. И пойдет он туда, куда поведет его воля ребенка. Ибо чиста эта воля. Нет в ней тяжелого и мрачного «ты должен». Нет в ней жестокого «я хочу». Самого «я» не знает воля ребенка. Весь этот новый мир вмещает она в себя. И равны становятся все вещи этого мира.

Ступайте, братья мои по истине. Больше не нужен вам Танцующий. Выполнил он свое предназначение. И опустел, наконец, кувшин его.

Сами вы вскоре станете Танцующими. И пусть волей вашей будет созидание нового мира в себе.

А меня ждут в городе по имени Печальная Собака. Уже слышу я стук молотков. Уже слышу, как завязывают узел на пеньковой веревке. Не хочу лишать я плотников и палачей оправдания их существования.

О свободе

Создайте свою пустыню и уходите в нее, если хотите быть свободными, братья по вере.

Воров и грабителей бояться более всего, погонщики верблюдов. Я же танцую — возлюбите каждого, кто отнимает у вас. И гоните прочь дающего. Ибо не те они, кем кажутся. И давая, лишают вас большего! И даже убийцу своего благодарите в последнюю минуту. Потому что он вам дал больше других. Со злобой в сердце сотворил он доброе дело. Так будьте же благодарны тому, кто не ведает, что сеет добро.

Если жаждете вы высекать свои законы на скрижалях, то благословите всех, кто приносит вам лишения. Они и только они ваши подлинные добродетели.

Если стремится ваш дух к истине, сделайте всех дающих злейшими врагами. Бегите как от чумы от каждого, кто протягивает вам горсть золота. И помните, что дважды берет тот, кто дает скоро.

Окружите себя алчущими, завистниками и преступниками, они вымостят вам дорогу к счастью. И чем шире будет дорога, тем легче будет ваш путь в собственную пустыню. Сами созывайте их. Пусть ваши кошельки станут приманкой для них. Богатый может только терять. Бедный обречен находить.

Единственное сокровище пророка — его свобода. Но только потеряв все, можно обрести свободу. Будьте кувшинами, которые желают избавиться от прокисшего вина, братья мои по вере. Отриньте все, что имеете, говорю я вам, если хотите быть свободными.

Но глупец тот, кто отдает лишь деньги. Взамен он получит лишь нищету. Бродягой умрет тот, кто отдает лишь свой дом. Прежде всего, должны вы избавиться от самих себя. Ибо тот, кто хватается за свое «я» остается лишь погонщиком верблюдов.

Но предостерегаю вас, друзья мои, не ждите воздаяния! Тот, кто отдавая ждет, что его поблагодарят уходит от своей собственной свободы еще дальше, чем тот, кто берет.

Пустота — вот настоящая свобода. И лишь мужественные могут жить в пустоте и сами создавать пустоты. Лишь подлинные воины, преодолевшие себя, могут сказать себе: «Брось этот кусок хлеба, он ведет тебя в ад».

Любите терять больше, чем находить, а отдавать больше, чем брать.

Вера и надежда, любовь и жажда любви, страх и отчаяние, желание прощать и быть прощенным — что вам во всем этом добре, если оно не пускает вас к подлинной свободе. Рушьте, ломайте, крушите, выжигайте каленым железом. К одному должны стремиться сердца ваши — к пустоте, к собственной пустыне, в которую уйдете вы. В этой пустыне обретете вы свободу и новое величие. Ибо даже нищий может найти свое величие. Но для этого должен он создать пустыню.

Так как же тот, кто одержим дьяволом, еще имеет путь к подлинному величию. Должен он создать собственного дьявола. Поистине, лучше быть первым среди одного, чем вторым среди многих.

Благодарите воров и грабителей, братья мои по оружию, не поднимайте против них свой меч и не натягивайте лук. Они ведут вас к свободе.

О воздаянии

Шел Танцующий в город по имени Печальная собака. И окружали его ученики, знающие, что скоро осиротеют они. Но запрещал Танцующий скорбеть по нему. И шли они, стараясь придать себе веселый и бодрый вид, но полны были грусти глаза их.

И один из учеников, который больше других любил Танцующего, глотая слезы сказал:

— Даже если тебе суждено умереть, учитель, ты будешь вознагражден за то, что сделал. А твои палачи поплатятся. Таков закон — все получают по заслугам.

Остановился Танцующий и сурово посмотрел на своего ученика.

— Похоже, ты не был со мной все эти годы. Как можешь говорить о воздаянии ты, идущий по пути истины?

И обратился он к ученикам своим с такой речью.

О воздаянии за свою добродетель мечтают многие. Считают они, что должны получить награду за все добро, которое они творят, даже если свои дела называют добром лишь они. Но так ли они добродетельны, раз хотят продавать свою добродетель по хорошей цене? И еще долго торгуются, когда думают, что им недоплатили?

Выгоду они ищут везде. Если уж я сделал тебе добро, ответь мне тем же — говорят они и тянут свои лапы к вашему горлу.

Одни любят, если это липкое чувство можно назвать любовью, и клянчат взаимной любви. Я отдал тебе всего себя, — говорят они, — а ты даже не хочешь отблагодарить меня за это тем, что отдашь мне хотя бы частичку себя.

Другие за глоток воды, поданный больному другу, попросят потом море, и горе тому, кто откажет им. Делают они из своей дружбы разменную монету и думают, будто так оно и должно быть. Базарными торговцами называю я их. Но что им до имен! Главное, чтобы оценили и отблагодарили их добро. Только тогда они поверят в справедливость и хорошее начало в человеке.

Третьи считают высшей добродетелью то, что всю жизнь везут свой груженый камнями обязательств воз. И если не похвалить их за эту жизнь мула, завопят они, что ты ехал на их горбу.

Есть и такие, кто убежден в собственной справедливости и кичится этим, считая, что всему миру сделал великое одолжение. Но именно по вине таких любителей справедливости гибнет больше всего людей. Но что им жертвы? Убеждены они в том, что ради их справедливости можно уничтожить весь мир. И так же ждут они награды за свою добродетель…

Но разве настоящая любовь просит платы за саму себя? Разве подлинная добродетель, живущая внутри вас, являющаяся вашим «я» может желать награды? Когда я голоден, я ем. И не жду, что мне скажут за это «спасибо». Пусть ваша добродетель станет вашим неутолимым голодом. Только так можно делать по-настоящему добрые дела. Который суть есть хлеб для вашей добродетели.

Нет страшнее врага, чем добродетельный, которого надули с платой за его добродетель. На любую низость готов он, чтобы получить свою цену. Или покарать того, кто не захотел платить.

Не хочет уподобляться им Танцующий. Слишком голоден он, чтобы ждать благодарности за то, что утолит свой голод. Если я и сделал кому-то добро, то только потому, что не смог бы без этого прожить. Так что это я должен благодарить тех, кто позволил мне помочь ему. Иначе умер бы я от голода…

Не существует воздаяния за добрые дела, друзья мои. Доброе дело должно быть само по себе наградой. Все остальное — базарная сделка. И если увидите вы такого торговца добродетелью, разите его своим мечом неблагодарности. И да не убоится сердце ваше его мести!

О мести

И еще о мести станцую вам я, — сказал, помолчав Танцующий. — После добродетели, мечтающей о награде за себя, месть самое мерзкое из того, на что способна душа ваша.

Жаждущий мщения отвращение вызывает у меня. Ибо в этой жажде нет ничего, кроме вопля: «Меня обделили при дележе!». Ядовитые пауки — так называю я жаждущих мщения. Жалят они яростно того, кто случайно наступит на них. И считают это своим предназначением.

Срази того, кто обидел тебя или уйди, но не унижай себя планами мести, — так танцую я вам. В мире достаточно высоких гор и пустынных островов, где ваш дух будет жить полной жизнью. К чему сидеть в яме с пауками, умирая от желания отомстить им за их ядовитые укусы?

Что за радость содрогаться от злости и презрения, вынашивая планы мести? Этот черный яд заполнит ваше сердце и сами не заметите, как станете одним из пауков в яме. Уходите туда, где сможете свободно дышать. И не называйте это бегством. Называйте это выбором свободного. Потому что не должен идущий по пути истины, уподобляться ядовитому пауку, жалящему исподтишка.

Горе тем, кто делает месть оправданием своего существования. Обречен он тащить на себе неподъемный груз, который раздавит его в конце пути, когда месть свершится.

Горе тем, кто делает игру из своей мести. Будет он проигравшим в этой игре.

Месть — удел слабых духом. Сильные не мстят, сильные пишут заново законы. И карают тех, кто эти законы нарушают. Но прежде всего, карают они самих себя. Это называю я путем и местью свободного. Ибо прежде, чем мстить обидчику, отомстите себе за то, что дали себя в обиду. Пусть эта месть свершится в первую очередь. И да будет ваша рука тверда, когда станете карать себя.

— Но как же быть, если злодеи убили твоего друга? — спросил один из учеников. — Разве и в этом случае месть не священна?

— Пойди и убей их. Но не думай о мести. Не думай о воздаянии, потому что его не существует. Сделай это из ненависти к убийцам твоего друга, а не из-за стремления к справедливости. Тогда сохранишь ты свой дух познающего. Тогда у тебя хватит сил выбивать новые скрижали. И тогда ты обретешь право делать это.

Пусть освободятся от жажды мщения сердца ваши. Она недостойна вас. Если мстишь сильнейшему — признаешь свою слабость. Это ли не унижение для гордого? Как может гордый сказать: «Он лев, а я лишь ягненок, и потому имею право на месть»? Станет ли ягненок львом, если отомстит ему? Нет, он станет ягненком, отомстившим льву, но не более. Это ли не унижение для гордого?

Если мстишь слабому, сам опускаешься к нему. Что скажут про льва, который мстит ягненку? Есть ли в этом хоть капля доблести? И может ли позволить ваш гордый дух такую доблесть?

Сражайтесь, братья мои по оружию. Но пусть вас переполняет жажда битвы, но не жажда мести.

Так танцевал Танцующий, следуя по дороге, ведущей к городу по имени Печальная собака.

О суде и судьях

И вошел Танцующий в город по имени Печальная собака. Несмотря на то, что много лет не был он здесь, узнавали его на улицах. Не стерся из памяти танец его о чудовище. Узнавали его люди, но молчали. И хоть полны испуга и злобы были взгляды многих, свободно шел по городу Танцующий, пока самый испуганный и самый злобный не крикнул в спину пророку:

— Ты снова здесь, Танцующий? Хочешь сплясать в петле?!

И тут же сотни и тысячи голосов подхватили этот крик. И взвился он над городом, как стая воронья.

— Спляши в петле, Танцующий!

Так кричали жители города по имени Печальная Собака. И уже сжала чья-то рука камень.

Но не замедлил свой шаг Танцующий. Шел он с гордо поднятой головой, и лицо его было спокойным и задумчивым, словно бродил он один по берегу моря, а не шел среди бушующей толпы.

Но снова, как много лет назад вышел вперед один из старейшин города и сказал:

— Ты был изгнан. Зачем вернулся ты? Опять возмущать наш покой? Опять оскорблять и пачкать нас своей истиной?

— Я вернулся, потому что к этому стремилась моя воля и моя любовь к людям.

— О какой любви говоришь ты, если называешь многих чудовищем?

— Любовь и жалость — враги. Не путай их. Моя любовь требует, чтобы те, кого я люблю наконец прозрели.

— Нам не нужна твоя любовь, Танцующий. Такая любовь, — сказал старейшина.

И тут из толпы выскочил безобразный карлик и завопил:

— Нам не нужна такая любовь! Спляши в петле, Танцующий!

— Спляши в петле!

— Спляши в петле!

— Спляши в петле!

Так бесновалась толпа.

Но снова поднял руку старейшина города, призывая людей к тишине. И так сказал он:

— Мы не преступники. И пусть Танцующий называет нас погонщиками верблюдов, а многих — чудовищем, не должно поступать с ним, как со зверем. Мы будем судить его. Ведите пророка на площадь!

Тысячи рук подхватили Танцующего, и потекла толпа к базарной площади, что была в центре города по имени Печальная Собака, и где уже танцевал пророк.

И поставили Танцующего на высокий помост. А рядом с ним встал старейшина, судья и палач.

И толпа билась о помост, как волны о скалы. И ревела толпа:

— Судить его!

И так начал суд старейшина:

— Что ты можешь сказать суду и людям, Танцующий?

— Должен ли я что-то говорить? Разве уши ваши открыты для моей истины? Они открыты лишь для моего позора. Так должен ли я что-то говорить?

— Твоя истина унижает людей, — сказал судья.

— Она унижает нас, Танцующий, — закричала толпа.

— Не истина моя унижает вас. Моя истина лишь зеркало. Кто виновен в том, что вы видите в нем оскал чудовища? Больше всего унижает вас ваше желание судить. Позору и мщению вы хотите предавать всех, кто не похож на вас. Поэтому быть судьями для вас блаженство и вожделение. Но и унижение ваше.

Любите вы устраивать судилище. И по нескольку раз на дню примеряете мантию судьи. Ибо жаждете мщения. Тот хочет заставить страдать, кто сам страдал слишком долго. Отомстить он хочет иному лишь за то, что сам не стал иным.

Порок ищет судья. И находит даже в новорожденном. Но назовите вы все то, что сделали в своих мыслях, и кто знает, не поменяемся ли мы с вами местами? Кто из вас чист настолько, что может быть высшим судьей?

Настоящее правосудие должно быть готовым покарать самое себя. Готовы ли вы карать себя?

Не другого вы судите, а всего лишь себя. Ибо приносить себя в жертву — до этого еще не дорос дух ваш.

Лучшие из еще хотят судить. Но худшие из вас хотят жертвоприношений. Поэтому стремятся к судилищу, как к средству. Ибо любят они кровавые зрелища. И любят смотреть на то, чего никогда не сотворят сами. Слаба рука их и низок дух. А это верная примета отребья. Маска палача скрывает их души. Но в прорезях видны бельма.

Так перед кем должен держать ответ Танцующий?

Суд нужен вам лишь для того, чтобы жертвенное животное опустило низко свою голову, потому что так легче вам обрушить на его шею жертвенный нож.

Но если и животное Танцующий, то саблезубый тигр. Ваш дух алчет ягненка. И рука ваша привыкла резать горло ягнятам. Попробуйте теперь принести настоящую жертву. Но смотрите, сами не угодите на жертвенный алтарь.

Так танцевал Танцующий на деревянном помосте посреди базарной площади.

И толпа безмолвствовала.

— Можешь ты пообещать, что никогда больше не войдешь в наш город? — спросил судья.

— Нет, — ответил Танцующий. — Долгие годы через боль и страдания, через отрицание и отречение шел я к свободе. И завоевал я ее не для того, чтобы отдавать ее чудовищу. Свободный свободен ходить там, куда ведет его воля. Но не воля чудовища.

— Тогда ты будешь приговорен к смерти.

— Каждый приговорен к смерти еще до рождения. Не думайте о себе больше, чем вы есть. Не вы делаете мою судьбу. А моя судьба сделала вас. Поэтому люблю я вас и ваши пеньковые веревки.

— Что ж, — сказал судья, — спляши в петле, Танцующий!

— Спляши в петле! — подхватила толпа.

— Ты приговорен и можешь сказать свое последнее желание, — сказал старейшина.

— Я хочу провести ночь на берегу моря, — ответил Танцующий.

К западу от смерти

Я люблю провожать уходящий день на берегу моря. Рокот волн — самая прекрасная музыка, которую знает Танцующий. Но под эту музыку не хочу я кружиться в танце. Под эту музыку душа моя желает петь колыбельную. Ласковы и печальны будут ее слова, как ласков и печален всегда закат на берегу спокойного моря.

Когда на плечи опускается мягкий плащ сумерек, когда легкий ветерок шепчет на ухо милые несуразности, когда первые звезды еще прихорашиваются перед тем, как вспыхнуть на ночном небе, так хорошо вспомнить радости и печали, которые подарил день.

Сумерки — время истины. Слух тонок и легко распознает любую фальшь. Поэтому самые важные вещи нужно говорить на закате дня. В это время легко они найдут дорогу к сердцу.

И если выплеснуть боль сердца можно алым облакам на рассвете (они хорошо понимают эту боль, и страдают вместе с тобой), то для закатного неба стоит оставить самые сокровенные тайны.

И самой сокровенной тайной своей делюсь я сейчас.

Светлая пустота в сердце моем. Терпкое вино моей истины разлито по чашам жаждущих. Ни единой капли не осталось в кувшине, который зовется Танцующим. К чему теперь этот кувшин? Он выполнил свое предназначение. И не должен думать о себе больше, чем он есть на самом деле.

Об одном может жалеть он — что не сделали его вместилищем большей истины. И не обрекли тем самым его на еще большие муки. Ибо самых великих мук желает себе свободный, чтобы по-настоящему заслуженной была его свобода. И даже самые въедливые и мелочные судьи — совесть свободного и гордость его — не могли придраться к ней.

Вот о чем жалею я. Поистине, когда дело сделано, начинает оно казаться недостаточно великим. Новых испытаний хочет дух. Доказывать он хочет снова и снова свою силу и свою твердость.

Но не самое ли великое испытание ждет меня завтра на рассвете? Не высший ли выбор свободного — положить руку на плечо смерти, когда можно выбрать жизнь. И смертью своей утвердить навсегда истину, которую раньше доказывал жизнью? И кровью своей окрасить слова, высеченные собственной рукой на скрижалях?

Нет, Танцующий, тебе не о чем жалеть. И нечего больше желать.

Завтра дух твой будет свободен. Легко взмоет он ввысь, туда, где парят лишь орлы.

Не настало ли время выбирать ему новый путь? Тысяча сторон света ляжет перед ним. Куда ринется он? Где найдет он новое пристанище? Где будет набираться он силы для новой истины, как виноградная лоза набирается соков из земли, чтобы затем пролиться освежающим вином?

Вслед за закатным солнцем метнется он! К горному орлу и снежному барсу, к моей горе и моему дереву! Я давал им обещание вернуться. Настал час сдержать слово.

Какая доблесть в том, чтобы лететь навстречу восходу?! Он и сам придет, даже если стоять на месте.

Но не для того были быстры и легки ноги у Танцующего, чтобы стоял он на месте. И не для того быстры и легки крылья у его духа!

Туда, на запад, устремится мой дух. И обогнав солнце, станет он началом нового дня.

И к западу от своей смерти, вихрем ворвусь я в новую жизнь.

Так пел Танцующий на берегу моря, провожая последний свой день.

О городе по имени Печальная собака

Город по имени Печальная собака превратился в город призраков. Иногда, в сумерках, если выйти на главную площадь можно увидеть помост с виселицей и сидящих вокруг него псов. Днем они бродят по пустому городу без всякого дела, вываливают ярко-розовые языки на жарком солнце и вычесывают блох. Но когда на город опускаются сумерки, они приходят на площадь и садятся вокруг помоста, подметя хвостами пыльную мостовую. Псы тоже ждут. Они ждут, когда странный пророк, который не пел, а танцевал, взойдет на эшафот. Их ожидание длится веками. Но псы терпеливы. И полны желания судить и воздавать за содеянное. Веревка с петлей на конце тихонько покачивается на ветру, а псы не сводят с нее красных глаз. Им тревожно, пророк почему-то не появляется…

Однажды я был в городе по имени Печальная собака, в городе призраков. Я медленно брел по булыжной мостовой, а местами — по плотно утрамбованной земле. Каждый дом жил своей жизнью. Я видел причудливые колонны и портики, барельефы на фасадах, скульптуры в глубоких нишах… Все было призрачным и зыбким, но в то же время бесконечно настоящим, словно под влиянием загадочных сил вдруг проступило истинное лицо этого города, которое у него было много столетий назад. Зыбкое царство…

Усталости я не чувствовал, хотя бродил по улицам старого-старого города долго. Наконец, я свернул с очередной улицы и оказался на большой площади. Это была центральная площадь города. Она тонула в сумраке, но я смог разглядеть, что впереди темнеет какое-то сооружение. Ноги сами двинулись к нему. До меня донесся тихий скрип, едва различимый в тишине… И еще глухое ворчание сотен псов, усеявших площадь.

Псы не тронули меня. Но в их глазах я видел собачий голод.

В этом городе я нашел записи одного из учеников Танцующего. Так стала известна история пророка по имени Танцующий. Но кое о чем в бумагах ученика не было сказано. Там не было ни слова о том, что же сталось с друзьями пророка, которым он обещал вернуться. Но я и сам могу поведать о том, как прожили свои жизни орел и снежный барс.

Это не мои домыслы. Если войти в город призраков, когда его укутывают мягким покрывалом сумерки, можно узнать множество тайн. Главное, уметь слушать… И не бояться псов.

Эпилог

Гора была открыта тысячам ветров. Долгие века стояла она посреди бескрайней пустыни, равнодушно взирая на мир. Ее иззубренная вершина возвышалась над облаками. Ее корни уходили в глубь земли. Склоны ее были неприступны. Лишь орлы и снежные барсы могли достичь ее вершины.

Там, высоко над облаками, росло дерево, которое еще помнило смех юных богов. Могучий ствол никогда не сгибался под самыми яростными ветрами. Вечнозеленая крона могла укрыть в своей тени большой город.

Каждое утро, едва светлел горизонт на востоке, с вершины горы с тоскливым криком взмывал в предрассветное небо орел. Долго кружил он над горой, высматривая своего друга и хозяина. Снежный барс спускался к подножью горы и ложился, опустив голову на сильные лапы, поджидая человека, разделившего с ним мясо ягненка.

Год проходил за годом, но ни гора, открытая тысячам ветров, ни дерево, растущее на ней, не менялись. Неизменными оставались и небо, и солнце, и пустыня, окружавшая гору. И только орел с барсом медленно дряхлели. Постепенно ожидание в их глазах сменилась тревогой, а потом в них появилась скорбь.

Но не прошло ни дня, чтобы орел не поднялся в небо, а барс не спустился к подножью горы. Надежда была жива в их сердцах. Она причиняла невыразимые страдания. Но она же дарила и счастье, и смысл их существованию.

Верные стражи горы и верные друзья Танцующего, орел и снежный барс умерли в один день, так и не дождавшись своего хозяина. Умерли, зная, что встретятся с ним, если пойдут длинной, залитой солнцем дорогой, на запад от смерти.

Там они будут бродить по зеленым долинам, пить из хрустальных ручьев, жечь костры до небес, любоваться яркими звездами и смотреть в лучащиеся светом глаза хозяина. Орел будет высматривать добычу с высоты, а барс охотиться, чтобы накормить хозяина. Взамен Танцующий будет рассказывать им о том, как странствовал без них все эти годы. И рассказы эти будут полны печали и радости, презрения и восхищения, горя и веселья.

Так думали орел и барс, умирая и надеясь в свой последний час на возвращение друга.

А гора и дерево остались ждать нового пророка. Их мудрость говорила им, что каждый, кто хочет создавать новое, должен сначала познать петлю.

Они были терпеливы. И когда, наконец, на краю пустыни появился человек, дерево склонило свои ветви, чтобы легче было ему закрепить пеньковую веревку…

Так заканчивается книга Танцующего.

Content

Луис Ривера
Слезы звезд

От автора

Часть I. Сказки мира

Глава 1. Мир, в котором мы живем

Глава 2. Не спеши судить

Глава 3. Твое место в мире

Глава 4. Путь к себе

Часть II. Книга Танцующего

Пролог

Глава 1. Первое превращение духа

Глава 2. Второе превращение духа

Глава 3. Третье превращение духа

Эпилог