Гюнтер Штайн

Ультиматум

Роман и повесть

Действовать было нелегко,

Порой это могло стоить жизни,

Но они сделали выбор, сказав:

«Пусть мы погибнем

Или добьемся права на жизнь,

Физически перестанем существовать

Или возвысимся нравственно».

Г. МАНН

Ультиматум

роман

Часть 1

В стальных тисках

1

Унтер-офицер Руперт Руст сидел на стуле, согнув спину и наклонив голову. Он смотрел не на Раису, темноволосую переводчицу из городской военной комендатуры, а на мужчину, сидевшего сбоку, через три-четыре ряда от него, который то и дело поглядывал в сторону коридора.

Руст был готов ко всему: к тому, что дома на его глазах разваливаются, как песочные куличи, летят под откос вагоны; к тому, что две недели он получает на паек только перловку и сухари, а потом две недели одну конину; к тому, что невидимый нож войны одновременно срезает верхушку дерева и головы людей; что грузовик вдруг с грохотом превращается в столб огня; что рука товарища, который только что давал ему сигарету, оторвана и взлетает на воздух… В этот ужасно холодный день 1 февраля 1944 года он мог ожидать всего. Всего, но только не этой встречи.

Люди сидели, подняв воротники шинелей и глубоко засунув руки в карманы. Они смотрели на экран. В этом нетопленом кинозале они мерзли так же, как на обледенелых временных позициях, с которых пришли. Уснуть им не давал только холод.

Фильм больше не обещал им встречи с мечтой о родине и об отпуске. По пыльной жаре, по размокшим от дождей дорогам, по морозу, который пронимал до костей, тащилась они сквозь войну, пока не пришли сюда и не оказались в этой солдатской казарме в украинском городе Корсунь-Шевченковский, где и растеряли звезды своих надежд, как теряют гвозди из подметок сапог. Похороненные рядом, лежали они, бывшие когда-то друзьями или врагами, немцами или русскими, итальянцами или грузинами. Живые, сами под угрозой уничтожения, своими руками готовили они тысячи смертей: в утреннем тумане на реке в Пикардии, в вечерних сумерках на опушке леса на Балканах, в полуденном зное среди украинских степей или на улице, так похожей на ту, которая дома, на родине. Не три, а уже трижды три года были вырваны из их жизни, а из этого зала они пойдут еще дальше: в утренний туман, на реку, в вечерние сумерки, на улицу, так похожую на ту, которая дома, на родине.

Руперт Руст так пристально смотрел на мужчину, что забыл о темноволосой Раисе. Забыл он и об экране, на котором появлялись то деревня с высокими липами, то луг у косогора, то какая-то девушка с блестящими глазами и голыми икрами. Девушка прижималась к солдату, вернувшемуся с фронта, проводила рукой по его новому приталенному френчу с Железным крестом на груди. Солдат горько улыбался и молчал. Музыка заиграла тише. Пока девушка рассказывала солдату о своей жизни и своей тоске, тихо пела виолончель.

Склонив набок шишковатую голову, вслушиваясь в мелодию, Руст взглядом ощупывал широкое лицо мужчины. Он узнал знакомую горбинку носа, шрам на лбу, оставшийся, на память о самой первой смене у мартеновской печи. Даже складочки в уголках рта и слегка насмешливая улыбка — все было таким знакомым, что сомнений не оставалось: это сталевар Эрнст Тельген, служивший в первую военную зиму номером в его орудийном расчете.

Руст еще раз внимательно присмотрелся к лицу знакомого.

«Но как Эрнст попал сюда? И зачем? — невольно подумалось ему. — Ведь его может кто-нибудь узнать?! Начальство только того и ждет, чтобы отдать Тельгена под трибунал за дезертирство, а уж тогда-то участь его будет решена: расстрел! И почему у Эрнста на плечах лейтенантские погоны? Что бы это могло значить?»

Руст прикусил губу. Он чувствовал, как в нем нарастает беспокойство. Ему казалось, что он снова слышит те самые вопросы, которые задавал ему Эрнст, когда пытался уговорить и его перебежать к русским. Однако Руст отказался тогда, и не столько из благоразумия, сколько из страха перед отцом, ради которого делал все: сначала подал рапорт с просьбой отправить его на Восточный фронт, а затем так ревностно выслуживался, что получал повышение за повышением, награду за наградой. Но отцу и это не помогло.

Руст украдкой окинул взглядом лица своих товарищей по лазарету. Ни один из них не догадывался, что мучило Руста в эту минуту. Все они с любопытством следили за тем, как разворачивалось на экране действие пустого, слащавого фильма.

Весенний луг. Последний снег лежит на опушке под елями, он тает, и серебристый ручеек, извиваясь, стекает с косогора. Безоблачное небо отражается в глазах девушки. Она смотрит на солдата, кладет ему на плечи свои покрытые светлым пушком руки. Поцелуй. Тихо вздыхает виолончель…

Но Руст не видел, что происходит на экране. Он только слышал печальный звук так хорошо знакомого ему инструмента. Ему даже казалось, что он дотрагивается правой рукой до гладкой деки, украшенной перламутром, ощущает пальцами дерево смычка. Отец Руперта долго не расставался с инструментом, но потом подарил сыну, чтобы Руперт учился играть.

Очнувшись от своих мыслей, Руст заметил, что Тельген немного приподнялся со стула. Со стороны коридора донесся какой-то грохот, и Эрнст смотрел туда. Нервозное поведение лейтенанта не обмануло Руста. Он догадался, что между присутствием в зале Тельгена и неожиданным появлением пропагандистских листовок, передававшихся из рук в руки солдатами, видимо, существует прямая связь. Беспокойство Руста росло. В коридоре снова послышались грохот и шум. Все обернулись, кое-где раздалась ругань. Кто-то резко, пронзительно рассмеялся. Слишком резко для смеха, скорее, это было похоже на крик. А затем случилось то невероятное, о чем позднее с возбуждением говорили в штабах дивизий, полков и в солдатских казармах на берегу Днепра. Музыка резко оборвалась, изображение исчезло с экрана. Все погрузилось в темноту. Кто-то крикнул, чтобы зажгли свет, кто-то зачиркал спичками, многие попытались пробиться к дверям. У входа замелькали фонарики полевых жандармов. Чей-то властный голос, перекрывая шум, громко прокричал:

— Всем оставаться на местах! Фильм сейчас будет продолжен!

Услышав этот голос, Руст насторожился. Это крикнул Эрнст! Суета, шарканье и ругань постепенно стихали. На экране заплясали обрывки кадров. Блики света замелькали на лицах замерзших солдат. Из громкоговорителя сначала раздался хриплый свист, а затем послышались отдельные слова. Возможно, диктор зачитывал приказ военного коменданта города? Фонарики погасли. Руст, в суматохе опустившийся на чье-то чужое место, огляделся вокруг, поднялся, затем сел снова.

— Эрнст! — позвал он вполголоса. — Эрнст!

В эту минуту из громкоговорителя внезапно раздались слова, которые здесь, в этом неприветливом городе, в тысячах километров от родного дома, произвели такое же впечатление, как если бы было объявлено, что война закончена и можно ехать домой.

Домой!

Солдаты напряженно слушали. Неизвестный диктор говорил о родных лесах, о лучах солнца, пробивающихся сквозь листья деревьев по утрам, когда идешь на работу, на завод или в поле. В кармане приятно шуршит бумага, в которую мать завернула завтрак, под ногами шелестят прошлогодние листья, среди ветвей деревьев поют ранние птицы…

Зал пришел в движение. Одни скептически пожимали плечами, другие нервно комкали в руках шапки, хватаясь за ставшие вдруг тесными воротнички. Многие сидели неподвижно, уставившись на экран.

«Германия…»

Неизвестный диктор у микрофона произнес это слово не так, как произносили его офицеры. Оно прозвучало сейчас как упрек.

«Германия, товарищи, ждет нас! Мы должны не умирать, а жить для Германии! Восстаньте против бессмысленного уничтожения миллионов людей!..» Слова, сначала размеренные, затем заторопились, как бы набегая друг на друга.

«Поверните ваше оружие на благо родины! Здесь, у берегов Днепра, вы проливаете кровь попусту, как год назад проливала ее 6-я армия…»

В громкоговорителе послышались свист и шум. Незримая сила, державшая до сего момента в подчинении двести солдат и офицеров, была мгновенно сломлена: все наперебой заговорили, загалдели, посыпались ругательства.

— Свет! Дайте же по крайней мере свет!

— Откройте двери!

— Мы хотим смотреть фильм!

— Заткнитесь!

— Отсюда никому не выходить!

Какой-то офицер кинулся вон из зала, пытаясь выскочить на улицу. Где-то по соседству защелкали выстрелы. Полевой жандарм лучом фонарика ощупал массу рвущихся к двери людей, словно разыскивая незваного гостя, как будто тот должен был находиться в зале и возвышаться над всеми остальными. Луч фонарика скользнул по темным волосам Раисы, стоявшей у самой двери. И тут на экране появились две короткие строчки, составленные из неровных, неуклюжих букв:

«Вперед, к свободной Германии!

Мы, приговоренные к смерти, взываем к вам!»

Унтер-офицер Руст уже давно вскочил со своего места. Расталкивая солдат, рвавшихся к выходу, он пробирался к мужчине в офицерской фуражке набекрень, стараясь не выпускать его из виду.

— Послушай, Эрнст! — тихо произнес он и тут же боязливо замолк, подумав: «А вдруг я его выдам? У него наверняка документы на другое имя, и я не должен называть его Эрнстом…»

Но приблизиться к мужчине в офицерской фуражке Руст никак не мог. В бешенстве он оттолкнул в сторону толстяка, жирный затылок которого заслонял ему свет, но освободившееся место тут же занял другой. Снова раздались выстрелы… Буквы воззвания исчезли с экрана, в зале снова стало темно. Фельдфебель высветил лучом фонарика из темноты какого-то офицера. Руст в отчаянии оперся о стену из серых спин. Неужели Тельгена обнаружили?

Прошло несколько секунд. Офицер заслонился рукой от света, проговорил что-то и отвернулся. Курносый профиль, немолодое лицо…

У выхода образовалась пробка. Многие солдаты, сдвинув в сторону шторы, выпрыгивали из окон. С улицы донесся шум мотора. В зале послышались команды. Прокладывая себе путь через опрокинутые стулья, шагая по забытым противогазам, оберткам от шоколада, колбасной кожуре и бумажным пакетам, Руст с трудом добрался до ближайшего окна и следом за другими выпрыгнул на скрипучий снег.

Через площадь к грузовику, стартер которого натужно завывал, но мотор никак не заводился, бежали полевые жандармы. К грузовику было прицеплено противотанковое орудие. В кузове Руст разглядел силуэты людей, прятавшихся за бортом. Они открыли огонь по солдатам, бежавшим к грузовику, и время от времени кричали:

— Не подходить!

Пули свистели над головами солдат. Вдребезги разлетались стекла, со стен летели куски штукатурки. Руст пригнулся. Один из жандармов, очевидно не расслышав предупреждения неизвестных, вдруг вскрикнул и упал в снег возле автомашины, которую пытался завести какой-то эсэсовец. Солдаты укрылись за автомашиной. Эсэсовец, унтершарфюрер, проклиная все на свете, отказался наконец от попытки завести ее и схватился за автомат.

И тут заработал мотор грузовика. Машина с грохотом пересекла площадь и уже свернула к главной улице, когда из подъезда ближайшего дома выбежал какой-то человек. Он кинулся вслед за грузовиком, размахивая руками и крича. Унтершарфюрер дал по нему очередь из автомата. Человек схватился за плечо, зашатался…

Руст испугался. А вдруг это Эрнст? С грузовика раненому протянули руки, но было уже поздно. Глухо взорвались две брошенные с грузовика гранаты. Взметнулся столб земли и снега, и унтершарфюрер со своего места, но увидел, как человек, по-прежнему держась за плечо, быстро перебежал на другую сторону улицы и исчез между домами. Руст заметил, где скрылся человек. Грузовик свернул за угол, оставив позади облачко выхлопного газа, которое быстро растворилось в темноте зимней ночи.

По площади со всех сторон к машинам бежали солдаты и офицеры, вскакивали в кабины. Они пытались завести моторы, но безуспешно. Прошло довольно много времени, прежде чем они сообразили, что все это подстроено беглецами: моторы не заводились.

— Где часовой? — закричал взбешенный унтершарфюрер. — Почему машины не охраняются? Безобразие! Грузовик… Ваше подразделение… — Ледяной ветер унес его слова в сторону.

Воспользовавшись общей суматохой, Руст нырнул между домами туда, где исчез неизвестный, перелез через забор и побежал через сады в том направлении, где шоссе по ту сторону реки делало петлю, удаляясь от города. Свежие следы на снегу и сломанные ветки деревьев подтвердили его догадку: человеку, опоздавшему на грузовик, будь то Эрнст или кто другой, оставалась только одна дорога — именно эта. Задыхаясь, Руст бежал по глубокому снегу. Он то и дело останавливался, чтобы хоть немного перевести дух. Желудочное заболевание, из-за которого он попал в лазарет, очень ослабило его. В стороне он неожиданно увидел грузовик, мчавшийся на большой скорости.

«Может быть, тот человек все-таки успел вскочить? Но тогда почему я не слышал скрипа тормозов?»

В сердцах Руст бросил шапку на снег, досадуя на себя за то, что прибежал слишком поздно. Ночной мороз щипал его непокрытую голову. Опомнившись, Руст мысленно спросил себя, что же он, собственно, намеревался делать и зачем расстегнул кобуру.

По следам неизвестного Руст пошел дальше, к мосту. Мысли его сильно путались. За мостом следы внезапно оборвались. Руст нагнулся. На снегу он явно рассмотрел вмятину: здесь человек, видимо, упал. Рядом темнело кровавое пятно.

Руст выпрямился и огляделся. Местность была холмистой и трудно просматривалась. Он внимательно пригляделся к стоявшим неподалеку крестьянским домикам. Нигде ни огонька. Тихо. Жутковато. Он уже собирался вернуться, но тут заметил, что на снегу возле темного пятна крови что-то лежит. Это оказался листок бумаги. Руст поднял его. За такими листовками последнее лето охотились офицеры. Раньше пропагандистские листовки выпускали русские, теперь же их писали сами немцы.

Зажав листовку в кулаке, Руст сунул руку в карман шинели. Из другого кармана достал сигарету. Вернувшись на площадь, Руст смешался с толпой солдат, которые собрались в группы по нескольку человек, обсуждая случившееся. Кроме жандарма, о котором, впрочем, никто не сожалел, раненых не было. Единственное, что беспокоило всех, так это то, что телефонные провода оказались перерезанными и не было возможности позвонить в соседние части, чтобы предупредить других.

— И как только они отважились заехать так далеко за линию фронта? — задумчиво пробормотал усатый солдат.

— Ха, как далеко! — возразил ему молоденький ефрейтор-санитар. — А ты вообще-то знаешь, где сейчас проходит линия фронта?

— Однако, что ни говори, люди они мужественные, в храбрости им не откажешь, — осторожно проговорил его сосед, боязливо оглядываясь по сторонам.

— Интересно, что они за люди? — спросил усатый, повернувшись к Русту. — Ты как думаешь?

— Что они за люди? — Руст недоуменно пожал плечами. Перед глазами у него снова возникли вмятины на снегу, кровавое пятно, листовка и темные, безмолвные дома вокруг. «Есть ли у них врач? — додумал он. — Обратиться за медицинской помощью сюда они не могли: наш враз выдал бы их из страха». — Понятия не имею, — уклончиво ответил Руст на вопрос усатого.

Руст отошел от группы, не спеша пересек правильный прямоугольник площади и отправился разыскивать своих друзей из лазарета.

«Мужества… — размышлял он про себя. — Достаточно ли его у меня? Наверное, нет. Думаю, что только из-за этого я и не перешел тогда с Эрнстом на сторону русских».

* * *

Никто да находившихся в лазарете не заметил отсутствия Руста: всех слишком захватило происшествие в кинозале. Раненые спорили о том, как далеко уйдут «бунтовщики» на своем грузовике. Однако никто не высказывал вслух своего беспокойства относительно того, что те могут попасть в окружение и будут схвачены. Некоторые смотрели на случившееся как на безумное гусарство. Кто-то вслух жалел, что не смог досмотреть фильм.

— Даже водки нет в этой казарме! — ворчали многие.

Раздраженные, недовольные и продрогшие, они стояли на продуваемой ветрами площади, пытаясь понять, какие звуки доносятся с востока, откуда наступали советские войска. Но ветер дул с запада, и шум сражения не был слышен.

Руст механически прислушивался к разговорам, хотя все его мысли были заняты лейтенантом из кинозала.

Эрнст Тельген… Как часто на отдыхе, марше или огневой позиции, отойдя чуть в сторону от орудий, они разговаривали друг с другом. Так схожи были их судьбы, но шли они разными путями.

Эрнст задумчиво слушал рассказы Руперта о юности, о тетке из Берлина, на воспитание к которой на какое-то время отдал его отец. Мать была довольна: она всегда мечтала о том, чтобы Руперт жил спокойно, подальше от опасности, учился бы в реальной школе, а потом занялся бы изучением химии, которой очень увлекался. В то время Руперт два года занимался музыкой: еще дома отец учил его играть на виолончели. Но в 1936 году всему этому пришел конец. Леопольд Руст был брошен в тюрьму. Руперт, которому шел тогда семнадцатый год, был вынужден оставить школу и отказаться от занятий музыкой. Кровельщик Шюслер «из милости» взял к себе учеником сына социал-демократа; жена кровельщика была школьной подругой тетки Руперта и замолвила за него словечко. Чтобы хоть как-то поддержать мать, оставшуюся без средств и вынужденную работать белошвейкой, сын нанялся разносить по утрам газеты.

Леопольд Руст знал с самого начала, что будет как бельмо на глазу новым властителям города, бургомистром которого он когда-то был. Арест не был для него неожиданностью. Как только боль от разлуки с отцом несколько поутихла, появилась и крепко засела в голове мысль о том, что отец находится не где-нибудь, а в концлагере. К кровельщику Шюслеру часто заходили приятели, они-то и постарались дать Руперту несколько «полезных» советов.

— Если хочешь помочь своему отцу, ты должен прийти к нам и на деле доказать, что можешь выполнить свой национальный долг, — говорили они ему. И год спустя командир роты, в которую попал Руперт, заявил:

— Если окажешься верным солдатом фюрера, сможешь увидеться с отцом!

Руперт поверил этим словам, очень старался, заслужил сначала Железный крест второго класса, затем унтер-офицерские погоны, а потом и Железный крест первого класса. Не успеет растаять снег, обещали ему, как он получит звание фельдфебеля. Но сколько еще повышений и наград должен он заслужить, чтобы наконец исполнилась его заветная мечта? Да и верил ли он еще в ее исполнение? Серьезно, кажется, не верил никогда. Сейчас он даже удивился своей прежней наивности: «Можно ли доверять правительству, которое заключило в тюрьму отца?..»

Руст сильно затопал ногами, стряхивая с сапог тающий снег, будто хотел этим стряхнуть и тяжелые мысли, навеянные воспоминаниями.

Было холодно. Ветер нес колючие снежинки, и они больно вонзались в лицо.

Руст посмотрел туда, где скрылся раненый неизвестный. «Не слишком ли долго я колебался? — мысленно спросил он себя. — Или мне действительно не хватает мужества?»

Гомон голосов на площади внезапно смолк. Услышав рокот моторов, все подняли лица к небу, ставшему необычно светлым. Что это, воздушный налет?

К городу на небольшой высоте приближался тяжелый двухмоторный самолет в сопровождении двух истребителей. Такой самолет солдаты видели впервые, и потому он произвел на них впечатление чего-то бесформенного и жуткого. Площадь быстро опустела, Руст тоже бросился искать укрытие. Чужой самолет, как страшная птица, распластал над крышами свои темные крылья. Непривычно глухой звук моторов усилился, перерос в надрывающий душу вой. Людей с площади как ветром сдуло. Руст все еще находился под влиянием страха и возбуждения последнего часа, когда увидел приближавшуюся к нему когтистую тень самолета. Он инстинктивно откинулся назад, ощутив спиной каменную стену. Его охватил ужас.

В подворотне дома напротив кто-то грубо выругался из-за того, что зажгли спичку. Из подвижной радиостанции доносились звуки бравурного марша: в Нюрнберге продолжался парад. Самолет противника и марш…

Руст отвернулся. В голове тяжело билась кровь. «Не слишком ли долго я колебался? — подумал он. — Мое укрытие так ненадежно». Он видел согнувшихся в три погибели людей, притаившихся за каждым углом, видел страшную тень самолета, надвигавшуюся на них, видел своих друзей, уничтоженных, придавленных грохотом моторов. Руст вытер тыльной стороной ладони лоб. «Смертоносная птица! — горько усмехнулся он. — Если бы была хоть маленькая пушка!»

Унтер-офицер Руперт Руст был не единственным человеком, кого беспокоило собственное положение. С той ночи, когда началось очередное наступление Советской Армии, в лазарете и тыловых подразделениях, расположенных в Корсунь-Шевченковском, усилился страх перед окружением.

Находящийся в излучине Днепра и выступающий вперед в районе Черкассы, Канев участок Восточного фронта группы армий «Юг», возглавляемой генерал-фельдмаршалом фон Манштейном, солдаты образно назвали «днепропетровским балконом». Выступ этот был очень удобен для наступления Советской Армии. Однако, несмотря на это, позиции, потерявшие свое значение как в оперативном, так и тактическом отношении, немцы продолжали удерживать. И генерал Маттенклот, командующий 42-м армейским корпусом, напрасно протестовал против удержания этого участка на берегу Днепра. Генерала Маттенклота сместили, а на его место назначили генерала Нернича. Так как Нернич еще не прибыл, командование 42-м армейским корпусом временно принял генерал-майор Либ, командир 112-й пехотной дивизии.

В ночь на 25 января одновременно силами 1-го Украинского фронта в северо-западном направлении от днепровской дуги и 2-го Украинского фронта в юго-западном направлении началось совместное наступление. В ходе наступления войска обоих фронтов соединились в районе города Звенигородка, а 47-й корпус 1-й танковой армии и 11-й корпус 8-й армии немцев оказались в кольце окружения.

Немецкое командование делало все возможное, чтобы предотвратить панику в обоих корпусах. И унтер-офицер Руст тоже прислушивался к уверенным заявлениям командиров, что речь идет лишь о временном незначительном отрыве от основного фронта и что эта перемычка, разумеется, очень скоро будет уничтожена. Ведь в районе днепровской дуги находятся девять пехотных, одна танковая дивизии и бригада — всего 80 тысяч человек, специально подготовленных и соответственно вооруженных верховным главнокомандованием вермахта для проведения наступления на широком фронте. К тому же отрыв окруженных войск от основных сил составляет не сто километров, как это было под Сталинградом, а всего лишь двадцать. Так что оказавшиеся в окружении войска вполне могут снабжаться всем необходимым с воздуха.

И все-таки, несмотря ни на что, тревога не проходила.

Выступ немецкого фронта, в центре которого находился город Корсунь-Шевченковский, составлял с запада на восток сто два, а с севера на юг девяносто километров. Унтер-офицер Руст, разумеется, не знал этих данных, как не знал сил ни советских войск, ни собственных войск, оказавшихся на этом выступе. Но даже если бы он все это знал, то и тогда был бы не в состоянии, с точки зрения простого солдата, правильно оценить соотношение сил и предопределить шансы на успех той или другой стороны. Сделать это было трудно даже командующему окруженными частями генералу артиллерии Вильгельму Штеммерману.

Генерал Штеммерман верил в успех деблокирования, провести которое безотлагательно предлагал генерал-фельдмаршал фон Манштейн. План этой операции предусматривал разрыв кольца окружения силами 3-го танкового корпуса, 16-й и 17-й танковых дивизий и полка тяжелых танков 1-й танковой армии, а также трех танковых дивизий 47-го танкового корпуса 8-й армии. Эти ударные группы обеих армий должны были сначала перерезать тыловые коммуникации кольца советского окружения, а затем уничтожить это кольцо.

Операция осуществлялась, и многие солдаты были готовы поверить в ее успех. Ведь на участок, за который шла борьба, была стянута треть всех расположенных на Восточном фронте немецких войск.

Однако, несмотря на это, советские войска, осуществляя наступление, еще в конце января освободили более трехсот населенных пунктов, и среди них города Богуслав, Канев, Шпола, Смела, Звенигородка, а также узлы дорог Бобринская и Мариновка. Наступление советских войск поддерживали 2-я и 5-я воздушные армии. С первого дня войны эти армии сильно досаждали немецким люфтваффе. Эскадрильи Ю-52, созданные специально для снабжения окруженных войск, как и прикрывающие их истребители, каждый день несли крупные потери. Советская авиация со своими «яками» и Ил-2, называемыми «летающими танками», завоевывала все больший перевес в воздухе.

Руст сидел, прижавшись спиной к выщербленным камням своего ненадежного укрытия. Он впервые видел «летающий танк». Самолет был не один. За ним следовала целая группа бомбардировщиков, которых он ранее никогда не видел. Когтистые тени одна за другой скользили над заснеженной площадью.

В этот момент в районе вокзала послышался интенсивный ружейный огонь.

2

Раиса Тихонова быстро шла по улице, стараясь держаться как можно ближе к забору. Притворившись испуганной, она в самом начале происшествия в кинозале извинилась перед своими сопровождающими и быстро покинула казарму. Дойдя до угла, девушка остановилась и осмотрелась по сторонам.

Давящая тишина нависла над крышами маленьких, преимущественно одноэтажных домов. Городок Корсунь-Шевченковский, до войны центр района, сейчас казался вымершим. Словно замерли и электростанция на берегу реки Рось, и колхоз «Пятилетка», и завод. Дома с темными окнами, казалось, прижались к земле. Старый замок, в котором немцы развернули полевой лазарет, угрожающе устремил свои четыре тупые башни в молочно-белое небо. Казалось, и вокзал уснул.

Раиса Тихонова прислушалась. Со стороны казармы доносился беспорядочный шум, совсем не такой праздничный, как раньше, когда здесь размещался клуб. Раиса заторопилась дальше. Но шум преследовал ее, предостерегая об опасности, грозившей ее друзьям и даже воспоминаниям.

С этим клубом связано все самое хорошее, что было в жизни двадцатилетней Раисы. В Корсунь-Шевченковский она приехала одиннадцатилетней девочкой из деревни под Черкассами, потому что ее отец, кузнец, начал работать на заводе. Маленькой, но крепкой девчушке с темными косичками было нелегко расстаться с родной деревней. Гора за лесом, пруд, где они купались летом, выгон, на котором они часто сидели с ребятами, присматривая за скотом, — со всем этим она прощалась с тяжелым сердцем, словно уезжала в чужой, неприветливый край. И если в Корсунь-Шевченковском она очень скоро почувствовала себя как дома, то дело было не только в том, что здесь тоже был колхоз, более крупный, чем в ее родной деревне, и не в том, что и здесь она нашла себе новых подруг. Все заключалось в школьном учителе немецкого языка Андрее Гордеевиче, раскрывшем ее способности к языку и принявшем ее в кружок немецкого языка. Андрей Гордеевич не жалел ни труда, ни сил, чтобы привить своим ученикам любовь к изучению языка. Сначала они читали басни и короткие рассказики на языке, потом упражнялись в декламации стихов и пении немецких народных песен, а затем разучили несколько сцен из различных пьес.

Раиса увлеклась немецким языком. У нее появился интерес не только к немецкой литературе, особенно к творчеству Шиллера, но и к театру. В клубе она принимала участие в любительских спектаклях. Ей не исполнилось еще и шестнадцати лет, когда ее признали одной из лучших артисток самодеятельности. Она не понимала, в чем причина ее успеха, и не раз спрашивала старого артиста Петренко, руководившего их кружком, разве можно хорошо сыграть на сцене роль, если ее никогда не приходилось играть в жизни? Петренко ответил ей на это вполне серьезно:

— Ты, конечно, права, но жизнь просто еще не требовала от тебя подвига. Однако то, что ты сможешь совершить его, если потребуется, чувствую не только я один. Это чувствуют и наши зрители, когда видят тебя на сцене. Они верят, что ты и в жизни сможешь совершить подвиг!

Вскоре Рая познакомилась со смелым, напористым пареньком Толей Асавлюком, секретарем горкома комсомола. Произошло это на молодежном вечере в клубе, через несколько дней после успешного выступления самодеятельного коллектива. В клубе он сидел в первом ряду и горячо аплодировал Раисе. На вечере он не пропустил ни одного танца и ревниво следил за тем, чтобы никто другой не пригласил Раю танцевать.

И именно благодаря Толе Рая окончательно укрепилась в своем решении стать актрисой. Такая перспектива нравилась не только им обоим, но и отцу Раисы, Терентию. И исполнение их мечты было уже близко, но вдруг началась война, фашисты заняли Корсунь, превратили клуб в солдатское общежитие…

Раиса тяжело переводила дыхание. Идти по снегу было трудно. Добравшись до окраины города, она остановилась у небольшого домика. Ничто не вызывало у нее опасения. Она проскользнула в садовую калитку, обошла дом кругом и осторожно стукнула в окошко.

— Мария! — тихо позвала она.

Ответа не последовало.

Рая постучала еще и еще, пока наконец скрипучая дверь не открылась и девушка с растрепанными волосами не втянула ее в дом.

— Чего тебе? — прошептала Мария сонно.

— Мы немедленно должны всех предупредить! — Раиса, подавшись вперед, схватила Марию за руку. Она торопливо пересказала подруге, что произошло в зале во время киносеанса. — Сегодня ночью гитлеровцы будут обшаривать каждый дом, каждый сарай, каждый подвал. Они теперь везде видят опасность, будут искать подозрительных, понимаешь?

— Вася! — вздрогнув, прошептала Мария. — Мы должны обязательно предупредить Васю. Всем нашим надо как можно скорее покинуть город…

— Теперь уже поздно. Сейчас даже собака не сможет выбежать из города незамеченной, — возразила Раиса. — Вася пусть переберется ко мне. Я работаю в комендатуре, в доме у вас квартирует гитлеровский обер-лейтенант, так что у меня искать никто не станет. Иди разбуди Васю! — добавила она почти резко, заметив, что Мария колеблется.

— Не нужно, я уже не сплю, — отозвался из темноты, со стороны чердака, низкий мужской голос.

— Погоди, я зажгу свечу! — сказала Мария.

— Лучше помоги мне поставить лестницу!

Однако скрип деревянных перекладин раздался раньше, чем Мария успела добежать до конца коридора.

— Ты слышал, что я говорила? — спросила Раиса.

— Слышал, — приглушенно ответил Вася. Приоткрыв дверь, он выглянул в сумеречную темноту.

— Ну идем же! — тревожно сказала она.

— Нет! — Он прикрыл дверь.

— Что это значит?

— Только то, что к тебе я не пойду. Это не приказ штаба, и я не обязан его выполнять.

Раиса была озадачена. Разве для того она освободила Василия от отправки на принудительные работы, чтобы он сам себя погубил? Ах, если бы она могла видеть его лицо в эту минуту! Вася надежный товарищ, но иногда упрям невероятно. Она попыталась воздействовать на него по-иному.

— Ты хочешь провалить весь наш комитет?

— Тихо!

Издалека донесся неясный шум. Вася снова приоткрыл дверь, и они втроем прислушались.

— Что там? — спросила Мария. Она совсем замерзла в своей тонкой рубашке.

— Разве вы не слышите? В городе стреляют!

До них доносились лишь отдельные выстрелы, потом раздалась автоматная и пулеметная стрельба, Разгорался настоящий бой.

Вася покачал головой и проговорил:

— Серьезная пальба.

— Будь же благоразумным, Вася! — предостерегла его Раиса. — Здесь тебе нельзя оставаться.

— Да я и не собираюсь. В такую-то ночь! — Он усмехнулся.

— Теперь слушай меня внимательно, — настойчиво продолжала Раиса. — Ты должен…

— Нет, теперь ты меня послушай! — твердо возразил он. — В такую ночь в укрытии пусть сидит кто угодно, только не я! Ты это понимаешь? Эту ночь нужно использовать для дела.

— Я вообще больше ничего не понимаю, — вставила Мария, успевшая тем временем одеться.

— Короче говоря, вы не хуже меня знаете, что в подвалах на вокзале фашисты держат пятьсот наших парней, в том числе много солдат. Всех их должны отправить в Германию на принудительные работы. Когда еще ребятам из партизанского отряда предоставится возможность спасти их, если не теперь, когда фашисты, как перепуганные курицы, носятся вокруг клуба?

— Ты хочешь уйти к партизанам? — спросила Раиса.

— Да, и не когда-нибудь, а сейчас. Пока мы не упустили возможность. Насколько я знаю Рыжего, то лучше всего в его отряд… — Он потер руки и прислушался к звукам, доносившимся снаружи. Стрельба все еще продолжалась. — Кстати, там я и выясню, почему прервалась связь с окружкомом. Счастливо! И спасибо вам за помощь!

Вася широкими шагами пересек заснеженный сад, перескочил через забор и исчез. Еще некоторое время девушки слышали, как скрипит снег под его сапогами, потом стало тихо.

Шум боя доносился уже приглушенно.

Раиса взглянула на часы.

— Не будем терять время попусту, идем. Ты пойдешь к Ольге Петровне и Максиму, Остальных оповещу я сама.

— А что мы можем им посоветовать? — нерешительно спросила Мария. — Ты действительно думаешь, что им лучше всего оставить укрытие?

Раиса задумалась.

— В городе оставаться уже небезопасно, и Вася прав: мы должны использовать эту суматоху. От того, насколько правильно мы оценим эту возможность, зависит многое. — Она положила руку на плечо подруги. — Поторопись, чтобы успеть вернуться до того, как начнут передавать последние известия.

Мария кивнула. Конечно, она успеет вовремя сесть к единственному радиоприемнику, который они спрятали, несмотря на строгий приказ сдать все радиоприемники в комендатуру, будет записывать сводку Совинформбюро, а потом, как всегда, размножит текст.

* * *

Усилившийся ветер гнал снег по пустынной улице, кидал его Раисе прямо в лицо. Она прищурила глаза. В палисадниках, казалось, прятались притаившиеся люди. Залаяла собака. Раиса огляделась и так быстро побежала по глубокому снегу, что не заметила, как платок сполз у нее с головы на плечи. Услышав голоса, она поспешно свернула в ближайший сад. По улице, беззаботно беседуя, шли два гитлеровца.

Дождавшись, пока они исчезнут из виду, Раиса пролезла сквозь дыру в невысокой ограде и побежала дальше. У нее перехватывало дыхание, но она не останавливалась. Вперед, только вперед! Самое позднее, через час город уже будет охвачен цепью патрульных. Надо во что бы то ни стало известить Рыжего. И почему нет больше связи с райкомом? Названными ей явками она пользовалась лишь в течение нескольких недель. Впрочем, они с самого начала были не слишком надежны: в доме, где жила первая семья, разместились на постой эсэсовцы, а Вера, дочь второго товарища, завела подозрительное знакомство с немецкими солдатами. Как она презирала эту Веру! До сих пор в ушах у Раи звучали ее циничные слова: «Не твое дело, чем я занимаюсь! Ты думаешь, если ты с офицерами водишься, так ты лучше меня?» Хуже всего было то, что не одна только Вера придерживалась такого мнения.

Раисин валенок застрял в снежном сугробе, и она чуть не упала. «С офицерами водишься!..» Она зло рассмеялась. Только очень немногие люди, мнением которых она дорожила, знали, какого труда стоило ей скрывать свою ненависть к гитлеровцам, часами скучать в обществе немецких офицеров, петь им или танцевать с ними. У нее перехватывало дыхание от негодования при одной мысли об этом. А с тех пор как обер-лейтенант Торстен Фехнер остановился на постой в их доме, ходить по городу стало для нее сущим наказанием. «Ну и обрадуется же твой Толя, когда вернется», — сказало ей позавчера Арина Маркова и посмотрела на нее такими глазами, что Раиса похолодела. Арина была права. Ведь знакомство Раисы с обер-лейтенантом — это было уже не поручение, а что-то другое. Толя, ее первая любовь, всегда будет значить для нее неизмеримо много. Но со встречи с Торстеном в ее жизни началось что-то новое, что целиком заполнило все мысли…

Раиса вдруг остановилась. Ей показалось, что она слышит стон. Свежие следы на снегу пересекали ее путь, тянулись через сад, в центре которого она стояла, в сторону забора. Стон послышался снова. Кто-то, видимо, нуждался в помощи! Не раздумывая, она побежала по следам и увидела за забором человека. Это был немецкий солдат, свернувшийся калачиком.

При тусклом свете луны, пробивавшемся через завесу облаков, Раиса разглядела исхудавшее лицо мужчины. На вид ему можно было дать лет тридцать. На его форме она заметила унтер-офицерские петлицы. Пересеченный морщинами лоб, соломенного цвета волосы, тонкий прямой нос, искривленные болью губы. Человек взглянул на нее, попытался было приподняться, но, вскрикнув от боли, схватился за плечо.

— Помогите мне! — тихо произнес он по-русски.

Раиса стояла словно парализованная, хотя двухлетний опыт работы в городской комендатуре подсказывал, что ей лучше всего убежать отсюда, не медля ни секунды. Человек был ранен или, быть может, избит. Если ее увидят возле него, гитлеровцы могут подумать, что и она причастна к происшедшему.

— Нет! — громко ответила она, невольно подаваясь назад.

— Помогите же мне! — повторил унтер-офицер. Он понимал рискованность своего поступка, но ему не оставалось ничего другого, как довериться этой женщине. Он мучительно пытался расстегнуть шинель, но безуспешно — замерзшие пальцы не слушались.

— Ну-у, посмотрите!.. Посмотрите! — жестом показал он себе на грудь.

Раиса заколебалась. «Что там у него? Что он хочет показать?» Инстинкт подсказывал ей, что тут что-то не так.

Она подошел к нему, нагнулась и расстегнула шинель. Нагрудные карманы раненого оттопыривались. В них оказались какие-то бумаги, увязанные в пачки. Листовки! Раненый не был фашистом, он был другом…

— Сожгите, — попросил он, — если у меня их найдут, я пропал.

Раиса заколебалась: «Сжечь листовки? Такую ценность!»

— Послушай, немец, листовки останутся здесь. — Она быстро подсунула пачку под забор и засыпала снегом. — Ты сможешь идти, если обопрешься на меня?

Он покачал головой. Нет, не стоит ей так утомлять себя, да и опасно это. Он как-нибудь сам постарается встать. Но нет, обессиленный потерей крови и болью, он тяжело опустился в снег. По всему его телу волной распространилась неимоверная усталость.

— Эй, вставай, а то замерзнешь!

Она помогла ему подняться. «Куда же его отвести?» — лихорадочно думала Раиса. Драгоценное время не гало, а бежало. Она должна была торопиться, чтобы успеть предупредить Лидию и обеих женщин. А теперь еще эта забота. До дома Лидии оставалось уже недалеко. Что ж, надо рискнуть.

Медленно, шаг за шагом они продвигались вперед. Редкие снежинки падали на разгоряченные лица. Когда до спасительного дома оставалось уже совсем немного, силы покинули раненого, и, прежде чем Раиса успела его подхватить, он тяжело опустился в снег.

Тем временем круглощекая Лидия, обеспокоенная стрельбой у немецких казарм, разбудила обеих молодых женщин, которые прятались у нее, чтобы избежать отправки на принудительные работы в Германию. Когда у вокзала завязался бой, она подумала, что настал долгожданный час освобождения. Наши! Но радость ее была преждевременной. Советских солдат не оказалось ни у казарм, ни у вокзала.

Подойдя к Лидии, Рая рукой показала на темную фигуру около дома и сказала:

— Мы должны его спрятать. Он не фашист.

Что могла ответить ей Лидия? У нее раненого нельзя оставить. Ее ненависть к гитлеровцам не знала границ, и она ни в коем случае не согласится на это.

— А может, лучше у тебя? — предложила она подруге.

Мозг Раи лихорадочно работал: «Васю можно было прятать в погребе. Но немец ранен: ему нужен уход. А как его внесешь в дом, да еще так, чтобы обер-лейтенант, живший в ее комнате, ничего не заметил?» Его комната отделена от ниши, в которой находится печь, только ситцевой занавеской, так что будет слышен каждый шорох. Сама Раиса перебралась спать в комнату матери. «Как поведет себя Фехнер, увидев у нас мужчину с перевязанным плечом? Дает ли мне право наше еще довольно недолгое знакомство рассчитывать на сочувствие со стороны Фехнера?» Эти вопросы мучили Раю.

Она вздохнула. Надо было наконец на что-то решиться. То, что Рая случайно узнала об обер-лейтенанте Фехнере, еще не будучи с ним знакомой, заинтересовало ее и расположило к нему: на участке 72-й пехотной дивизии во время отступления эсэсовцы расстреляли сорок из ста тридцати русских военнопленных; Фехнер обратился к командиру дивизии подполковнику Хону с просьбой передать в его распоряжение остальных пленных. Таким образом он спас им жизнь.

Снег пошел гуще.

— Попытаюсь, — твердо сказала Рая и тихо добавила: — Даже несмотря на опасность, что его обнаружат. Если возникнут непредвиденные трудности, у меня есть Васин пистолет.

Они с Лидией уложили раненого на сапки и так закутали одеялами, что стало видно только лицо.

«У меня есть пистолет», — подумала Рая еще раз, словно желая этим успокоить себя.

Тем временем унтер-офицер пришел в сознание. Он немного согрелся, закутанный одеялами. Усталость сковывала его тело.

Небо над вокзалом алело от пожара, и ночной ветер доносил с той стороны многоголосое русское «ура!».

— Слышишь! — радостно воскликнула Раиса. — Это Рыжий освобождает наших! — Не в силах сдержать себя, она обняла Лидию. — Они свободны, свободны… — В голосе ее были слышны слезы.

Раиса и Лидия потащили санки на твердую, укатанную дорогу, которая после небольшого подъема пошла под уклон. Валил густой снег, и в двадцати метрах ничего не было видно. Девушки шли, избегая больших улиц, надеясь, что все обойдется.

* * *

«Внимание! Говорит Москва. Говорит Москва!..»

Мария тем временем вернулась домой, предупредив, как было решено, Ольгу Петровну и Максима, и уселась возле приемника, который они тщательно прятали.

«Говорит Москва…»

Московское радио передавало обзор последних известий с фронта. Внимательно вслушиваясь в слова диктора, Мария быстро писала, стараясь ничего не пропустить. Она не имела права пропустить ни слова, потому что все жители города должны знать: зимнее наступление Советской Армии, частью которого являлись и бои за их город, успешно продолжается. Враг будет отброшен дальше на запад, и вся территория Советского Союза будет освобождена от гитлеровских захватчиков. От Ленинграда и до Крыма, то есть на всем участке фронта длиной почти две с половиной тысячи километров, Советская Армия успешно продолжала наступление. Группы гитлеровских армий «Север», «Центр», «Юг» и «А», которые с конца 1943 года вели ожесточенные оборонительные бои, несли от советских войск тяжелые потери и терпели одно поражение за другим. 14 января завершилось освобождение Ленинградской области от оккупантов.

На флангах группы армий «Центр» советские войска заняли выгодные позиции и постепенно отделяли ее от группы армий «Юг», над которой тоже нависла опасность близкого разгрома.

В то время как группа армий «А», правое крыло которой упиралось в побережье Черного моря у Херсона, отчаянно пыталась удержать свой последний плацдарм на левом берегу Днепра — город Никополь, чтобы иметь потом возможность восстановить сухопутные коммуникации с Крымом, северный фланг группы армий «Юг» был отброшен в направлении Ровно, Будно, Луцк. Но образовавшаяся из ее южного фланга путем соединения в районе Корсунь-Шевченковского двух корпусов часть вражеской армии прорвала фронт.

«Говорит Москва…»

Битва за Корсунь-Шевченковский неуклонно приближалась к своей кульминационной точке.

3

Спустя полчаса унтер-офицер Гейнц Фундингер уже сидел в спальне на одной из стоявших там кроватей, а Раиса и Лидия, захватив несколько подушек и одеял, спустились в погреб и сооружали там ему прибежище.

Вскоре все в погребе было подготовлено, чтобы укрыть раненого. Девушки согрели подушки и одеяла грелкой и горячими кирпичами. Но Лидия не могла ждать, пока раненого перевяжут. Она поспешно попрощалась и ушла.

Олена Климовна разыскала кое-что из лекарств и бинтов, оставшихся у нее еще с тех пор, как она работала медсестрой. Она лишь рассеянно взглянула на Лидию и свою дочь, когда девушки привели в дом окровавленного незнакомца, который, как объяснила ей Раиса, не был врагом, хотя и носил немецкую форму. Олена Климовна не могла этого понять. Разве не достаточно, что ее уже заставили дать кров одному немцу? А теперь еще один, который к тому же ранен и которого надо прятать в погребе.

Горькие складки залегли у губ матери. «Ах, Раиса, Раиса, и почему ты только заставляешь меня столько страдать и совсем не доверяешь мне? Разве нам мало того, что зимой сорок первого пропал без вести твой отец? Я понимаю, что ты не хочешь меня напрасно беспокоить и делаешь вид, что ты все та же веселая и беззаботная девочка, какой была до войны. Но я догадываюсь, что значат твои хождения к подружкам, твои уходы по ночам из дому и стопки бумажек, которые ты так тщательно скрываешь. Я сама видела, что записки с подписью «Комитет 103», которые кто-то по ночам расклеивает на стенах домов, написаны на точно такой же бумаге, какая хранится у тебя».

Когда Олена Климовна думала об опасностях, которым последние два года подвергалась ее дочь, в груди ее поднимались скорбь и гордость одновременно. Ее огорчало то, что контакт с немцами бросает тень на ее дочь, и она беспокоилась за честь Раи. Кроме того, ее терзали обычные страхи матери, особенно в этом хаосе.

«Вот теперь и в нашем доме поселилась опасность», — подумала Олена, осматривая рану на плече гостя.

Во дворе заскрипел снег под чьими-то ногами. «Обер-лейтенант! — подумала Олена. — И именно сегодня раньше обычного! Через двадцать минут раненый был бы уже в спасительном погребе!» Олена испуганно посмотрела на дочь, которая быстро, чтобы этого не видел Фундингер, спрятала под покрывало пистолет.

Шаги приближались.

— Спрячьте куда-нибудь форму! — прошептал Фундингер.

Рая бросила растерянной матери серый мундир, метнулась в комнату, захлопнула за собой дверь и быстрым движением натянула на себя черную, в красных маках, кофточку. Пораженная Олена Климовна прислушалась и не сразу сообразила, что происходит: Рая начала тихонько петь.

* * *

Обер-лейтенант Торстен Фехнер стряхнул снег с шинели. Усталый и промерзший, он хотел поскорее попасть в тепло, мечтал о стакане горячего чая. Если этой проклятой, взбудораженной партизанами ночью о сне не приходилось и мечтать, то может же он позволить себе хотя бы часок отдохнуть.

Услышав пение Раисы, он остановился. Время, проведенное с Раей, он исчислял не днями, а часами. Любое событие, происходившее вне этого дома, имело для него точные временные границы, каждая дата ясно запечатлевалась в памяти. На всю жизнь запомнился ему и тот день, когда он из резерва 42-го армейского корпуса генерал-лейтенанта Либа по просьбе группенфюрера СС Гилле был переведен в танковую дивизию СС «Викинг».

В тот день в дом к Тихоновым он вернулся еле живой от усталости. Не дождавшись ответа на свое обычное приветствие, опустился на стул и сразу же заснул. Но сон не принес облегчения. Ему приснилось, что его батарея отчаянно отбивает наступление русских. На огромном белом от снега поле ярко вспыхивают выстрелы замаскированных орудий лейтенанта Бютнера. Пехота отхлынула назад, оставив отдельные группы в лощинах и оврагах. Вот заговорила и артиллерия противника. Появилась пехота на бронетранспортерах, а позади них танки Т-34. На флангах грохочут противотанковые орудия. Фехнер хочет повернуть солдат, отдать приказ, доложить, но не может произнести ни слова. «Господин обер-лейтенант!» — зовет его кто-то. Но что это? Орудие вдруг откатывается куда-то за невысокий холм, а перед ним появляется озеро с островком посредине. Кругом тишина. Не рвутся больше снаряды. Придерживая одежду на голове одной рукой и балансируя другой, он вброд идет к острову. Расчесывая гребнем длинные волосы, там сидит Ютта, греется на солнышке. Ленивый ветерок пробегает над озером…

— Господин обер-лейтенант!

Фехнер очнулся и, рывком подняв голову, увидел перед собой коричневую юбку, плотно облегающую узкие бедра, песочного цвета джемпер на полной груди. В больших темных глазах девушки он заметил радостное удивление, но в то же время и досаду, словно девушка злилась за что-то на себя. Фехнер тоже был удивлен. «Я просто переутомился», — мысленно попытался он найти объяснение.

Девушка понравилась ему с первого взгляда. Когда он назвал свое имя, выражение ее лица сделалось настороженным и серьезным.

«Так вот он, этот немец, которому девяносто советских солдат обязаны жизнью», — думала Раиса. Каким она представляла его себе? Пожалуй, менее привлекательным. Ей вспомнились стихи, которые она когда-то произносила, играя роль Орлеанской девы: «Почему я должна смотреть в его глаза, видеть черты благородного лица…» Было в этом обер-лейтенанте что-то напоминавшее ей Шиллера…

Фехнер машинально встал и прислонился спиной к двери. Ютту он любил так, как может любить девушку семнадцатилетний юноша, любил до тех пор, пока не узнал, что она дочь еврея. В юношеской запальчивости он сразу же отказался от нее, почувствовав себя обманутым. Евреев он считал врагами рейха. О том, что потом он еще долго вспоминал о Ютте, Фехнер не говорил никому, даже своему другу Райнеру. Были в его жизни и другие девушки: когда он учился в военном училище — Ирмтрауд, дочь майора Клима; во Франции — Женни, связистка; позже, когда он получил свой первый отпуск с Восточного фронта, — Ингрид, которая так гордилась им, новоиспеченным лейтенантом. Приключения? Конечно, неизвестное всегда манило его, но никогда раньше он не испытывал такой жажды жизни, как сейчас, здесь, где чувствовал постоянное соседство со смертью.

Здесь, на Украине, Фехнер снова полюбил, и если что и омрачало радость этого нового чувства, так это уверенность, что и эта любовь закончится так же трагично, как и его юношеское увлечение Юттой.

* * *

Раиса поправила свои туго заплетенные косы, уложенные вокруг головы. На лбу ее выступили капельки пота. «Хоть бы уж он наконец вошел в комнату! Избежать этого все равно нельзя, так уж скорее бы началось».

Снаружи не донеслось ни звука.

Дрожащими руками она передвинула стулья, постелила желто-белую вышитую скатерть. Поставила на стол пыхтящий самовар. Ответственность, которую она возложила не только на себя, но и на мать, казалась ей теперь непосильным грузом. За дверью раздался шорох. Ожидание сделалось невыносимым. Раиса взяла чайничек и вышла, чтобы выбросить старую заварку.

— Ах, ты уже здесь! — воскликнула она подчеркнуто обрадованно, увидев перед собой Фехнера. Она не испытывала стыда за свое притворство, более того, почувствовала облегчение. — Я как раз собираюсь заварить чай. Ой, какой снег!

Она слегка подтолкнула его из кухни, которую почти целиком занимала большая русская печь, и ловко увернулась, когда он захотел обнять ее.

— Мама просила извинить, она себя сегодня неважно чувствует, — сказала она, заваривая свежий чай.

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Голова сильно болит. Скорее всего, просто простыла.

Фехнер уловил дрожь в голосе девушки, но принял это за девичье смущение. Нечто подобное было в самом начале их знакомства, солнечным днем… Вернувшись раньше обычного на машине из города, он пошел к реке. Берега реки, покрытые могучими валунами, широко расступались, и словно из-под воды поднималась стоящая на небольшом скалистом островке выстроенная в восточном стиле часовня, принадлежавшая жившему здесь раньше князю Понятовскому. На реке Фехнер неожиданно встретил Раю. Они поговорили о ничего не значащих вещах и поняли, что их взгляды во многих вопросах сходятся: например, оба были без ума от Шиллера. Они уселись на нагретом жарким солнцем валуне, и он рассказал ей сказку о невзрачном, простоватом молодом крестьянине по имени Кнут, безрассудно влюбившемся в красивую девушку Астрид, которая была гораздо умнее его. Рае понравилась эта сказка. Когда Фехнер захотел поцеловать девушку, она не противилась.

— Ты даже не сказала, понравилась ли тебе моя сказка, — проговорил он.

— Но ведь ты не досказал мне ее до конца.

— А я и не хочу придумывать ей конец. — Фехнер строго, почти печально взглянул на нее. — Кнут любит девушку, на которой, однако, никогда не сможет жениться…

Фехнер с улыбкой смотрел на руки девушки. Она налила ему чаю, потом пододвинула стакан. Его улыбка окончательно смутила Раису. Чтобы отвлечься, она беспрерывно болтала и засыпала его всевозможными вопросами. Затем она спросила, не хочет ли он есть и не собирается ли опять уехать.

— За мной заедут через час.

Пока он простодушно отвечал на ее вопросы, она старалась не глядеть на него и не садиться рядом.

Однако сдержанность девушки привлекала его с удвоенной силой. Он подошел к патефону, поставил пластинку, взглянул на Раю. Первые такты музыки напомнили ей тот солнечный день на берегу реки. Она кивнула, и они протанцевали медленный вальс.

Ее охватило такое чувство, что все так и должно быть. Такое ощущение она уже испытала недавно ночью. Мать позвали к соседке, страдавшей отеком легкого. Вернувшись домой, Торстен увидел, что дверь в спальню открыта, на столе горит свеча.

Рая видела в полутьме, как он, осторожно ступая, на цыпочках подошел к ее кровати. Он наклонился над ней, она закрыла глаза и затаила дыхание. Когда же он поцеловал ее, ей показалось, что все так и должно быть…

Когда она танцевала с Торстеном, действительность как бы отступила куда-то. Осталось главное: она любит и знает, что любима. Но когда Торстен и сейчас захотел поцеловать ее, она отстранилась. Рая внимательно вслушалась в самое себя. И почувствовала, что боится. Не за себя, не за мать, не за раненого — нет, она боится за Фехнера. Раиса вдруг испугалась, что не пройдет и часа, как он окажется на краю той же пропасти, из которой недавно помог выбраться ее пленным соотечественникам. Помочь и ему — вот что Раиса считала своим долгом… Пластинка кончилась. Они остановились возле старого сундука, на крышке которого лежала солдатская фуражка раненого.

— Как она сюда попала? — настороженно спросил Фехнер, увидев фуражку.

— Торстен, я сейчас тебе все объясню! — Раиса успокаивающе подняла руки.

Он не слушал девушку. В его сознании зафиксировалось шипение иголки на все еще крутящейся пластинке, а в голове билась мысль: «У нее есть другой!»

Раиса положила руки ему на грудь и сказала:

— Торстен, пожалуйста, не надо! Послушай меня!

Но его лицо, которое обычно всегда так легко выдавало все его мысли и чувства, сделалось сразу каким-то чужим и словно окаменело. Он молча отодвинул ее в сторону и распахнул дверь, ведущую в спальню.

* * *

Уже во второй раз за этот вечер Гейнц Фундингер пожалел, что во время своего бегства по чужим садам потерял пистолет. В первый раз он пожалел об этом, когда, беспомощно лежа на снегу, услышал чьи-то шаги.

Ему, участнику движения «Свободная Германия», и до этого не раз приходилось попадать в опасные ситуации, в которых он никогда не терял мужества, но теперь Гейнцу невольно вспомнилась трагическая судьба нескольких его товарищей: веснушчатого Вилли Ротшопфа гитлеровский дозор поймал на ничейной земле, когда тот писал стихи своим детишкам. Его застрелили на месте. Всеобщий любимец весельчак Эрвин, будучи тяжело раненным, переплывал на лодке через Днепр. Бросив вызов смерти, он сжимал в руках белый флаг, считая, что под его прикрытием ему удастся добраться до противоположного берега и передать немецким солдатам обращение Национального комитета «Свободная Германия». Альфред, образец скромности, всегда готовый прийти на помощь любому, был убит гранатой во время очередной радиопередачи. Вилли, Эрвин, Альфред… А теперь, видно, и его черед настал.

Полуодетый, он сидел на кровати перед крошечным оконцем, в которое не протиснулся бы и подросток, и ощупывал перевязанное плечо, напряженно прислушиваясь к тому, что происходило за дверью. С самого начала он прекрасно знал, какому риску себя подвергает, собираясь поехать в лагерь для военнопленных. Принять такое решение ему помог опыт, который он приобрел на Восточном фронте, имея примером прежде всего людей, подобных Эрнсту Тельгену. До сих пор ему всегда удавалось невредимым возвращаться с любого задания, но вот теперь он попал в ловушку. Если кто его и может еще спасти, так только эта русская девушка.

Рядом раздавалась музыка. Слышались шаги.

«Странно, — подумал Гейнц, — из ненависти к врагам она привела меня к себе в дом, перевязала и спрятала, а теперь сама танцует с немецким офицером».

Фундингеру, однако, не пришлось долго предаваться размышлениям. Дверь рывком распахнулась. Фехнер, с растрепанными волнистыми волосами, вошел в комнату и резко спросил:

— Кто вы? Как вы сюда попали? Это ваша? — Он протянул руку с фуражкой. Заметив повязку на плече Фундингера, спросил: — Бы ранены?

— Так точно, герр обер-лейтенант, я…

— Торстен, выслушай же меня наконец! — Раиса встала возле Олены Климовны, которая, словно каменное изваяние, застыла у стены. Твердым, уверенным голосом девушка начала рассказывать, как нашла раненого на снегу и привела его домой.

Фехнер не дал девушке договорить и снова обратился к раненому:

— Послушайте, я же вам задал вопрос! Отвечайте!

— Я и сам не знаю, как это вышло, герр обер-лейтенант… Я шел в казарму… — С наивным многословием Фундингер преподнес Фехнеру только что придуманную историю. Фехнер спросил его о номере подразделения, в котором Фундингер служит, о его месторасположении и услышал четкие ответы. Называя имена командиров, позиции подразделений и другие данные, которые он давно заучил наизусть, Фундипгер про себя отметил: «Офицер не кричит, следовательно, он не из строгих, в противном случае он меня тут же арестовал бы. Показать солдатскую книжку? Пожалуйста. Доказательств, которых он ищет, он все равно не найдет».

Фехнер не спеша листал изрядно потрепанную, грязную солдатскую книжку.

— Так вы, значит, говорите, что совершенно случайно оказались возле казармы и случайно были ранены, — проговорил он, не поднимая глаз. — Тогда почему же вы не попросили помощи там же, у товарищей, а отошли так далеко от казармы? — Он внимательно посмотрел на Фундингера и повысил голос: — Не считайте меня чересчур наивным!

Фундингер понял, что ему не остается ничего другого, как пойти на риск и поставить на карту все.

— Я, как и вы, немец, герр обер-лейтенант, — тихо проговорил он, — и так же, как и вы, хочу добра нашей стране и живущим в ней людям… — Офицер продолжал недоверчиво разглядывать его, и Фундингер уже увереннее продолжал: — Ведь все они ждут нас домой, ждут мира. Ваши родители живы? Тогда вы, конечно, знаете, как нас ждут на родине…

Фехнер хотел возразить, сказать что-нибудь об окончательной победе, но все эти слова показались ему такими пустыми и незначительными в сравнении со спокойной убежденностью собеседника, что он не смог их произнести. Но как раз эта-то убежденность и та уверенность, с которой Фундингер спросил: «А разве не преступно посылать солдат в сражения, о которых заранее известно, что они будут проиграны, воевать против женщин и детей?!» — толкали Фехнера возразить ему.

Фехнер раздраженно пожал плечами. Его все меньше и меньше интересовало, кто же находится перед ним. Чем больше он возражал Фундингеру, тем очевиднее ему самому становилась его собственная неуверенность. Ему был нужен веский аргумент, аргумент для самого себя. «Сражения, о которых заранее известно, что они будут проиграны…» Незнакомец был прав тысячу раз. И все же он, офицер, давал присягу…

— Ну, дело, кажется, ясное! — Фехнер закрыл солдатскую книжку. Ему ничего не было ясно. Разве только то, что перед ним находился один из тех людей, с которыми ему не следовало бы иметь ничего общего, которых он, следуя строгому приказу, тотчас же должен передавать в военную комендатуру. Но вызвать кого-нибудь из комендатуры в этот дом? Тень подозрения сразу же падет и на Раису, и на ее мать. А если не вызвать? Кто-нибудь чужой обнаружит этого человека и донесет? Невыполнение приказа карается смертной казнью…

— Независимо от того, откуда вы появились и куда направляетесь, вы красный.

— Я немец, герр обер-лейтенант.

Фехнер пренебрежительно кивнул:

— И видимо, один из тех, кто устроил это безобразие в казарме, не так ли?

Фундингер колебался. Возражать не имело никакого смысла. «А что, если воспользоваться неуверенностью этого офицера, принудить его принять такое решение, которое принесет пользу и его подразделению? Вот это шанс!»

— Я уполномоченный Национального комитета «Свободная Германия», — медленно проговорил Фундингер.

На мгновение в комнате воцарилось молчание. Олена испуганно переводила глаза с одного немца на другого. Фехнер беззвучно повторил эти ужасные для него слова. Раиса скользнула взглядом по еле заметному возвышению, обозначившемуся под покрывалом, куда она сунула пистолет, и слегка тронула Фехнера за рукав.

— Он ведь не делает ничего плохого, — сказала она проникновенно. — Разве тебе не хочется мира?

Фехнер повернулся к ней. Он вдруг понял: эта девушка так любит свою родину, что берет этого красного немца под свою защиту. «Боже мой, но ведь это равносильно самоубийству…»

— Да знаете ли вы, кто вы такой в моих глазах?! — в бешенстве выкрикнул он Фундингеру. — Вы!.. — Он с такой силой сжал солдатскую книжку в руке, что она превратилась в бесформенный комок бумаги.

Перед домом заскрипели тормоза автомобиля. Раиса решительным движением вытеснила обер-лейтенанта из комнаты и, выйдя следом за ним, закрыла дверь.

— Как ты поступишь? — спросила она. — Что тебе подсказывает совесть?

Фехнер устало опустился на стул и потер ладонями виски. «Черт возьми, что же делать? Если приехал кто-нибудь из комендатуры или с батареи… Для дезертиров только один путь! А приказ есть приказ, будь все это проклято! Мне на размышление нужно не менее двадцати четырех часов. Но за это время Раису и этого парня могут…» Как ни старался он привести в порядок свои мысли и принять какое-нибудь решение — ничего не удавалось. Он знал только одно: с Раей ничего не должно случиться! Ни в коем случае!

Раиса внимательно следила, как меняется его лицо.

— Что же ты решил делать? — спросила она еще раз.

В этот момент входная дверь распахнулась. Вошел солдат, вытянулся и, щелкнув каблуками, доложил:

— Герр обер-лейтенант! По вашему приказанию явился!..

Фехнер не сразу сообразил, что перед ним его собственный шофер. А когда понял, то коротко бросил:

— Иду. Подожди меня в машине.

Он поднялся. В голове стоял какой-то шум.

Как только солдат вышел из дома, Раиса снова подошла к Фехнеру. В ее широко раскрытых глазах, устремленных на офицера, застыл все тот же вопрос.

— Я вернусь завтра вечером. До этого времени он должен исчезнуть из дома, — сдавленным голосом произнес Фехнер.

Она обняла его за шею. Фехнер робко провел ладонью по ее волосам.

«Как я мог сомневаться в ее любви?» — подумал он.

Выбежав из дома и поскользнувшись на ступеньках, он разразился таким потоком проклятий, какого Рая никогда не ожидала от него услышать. Через минуту машина уже отъехала, а она все стояла посреди комнаты, потрясенная, хотя и испытывала чувство невыразимого облегчения.

4

Снег перестал идти. Ветер разогнал облака на небе. В образовавшемся просвете стала видна луна. Она осветила холмистую заснеженную местность и фигуры семерых человек, идущих по дороге. Грузовик с противотанковым орудием, на котором они проделали почти двадцать километров по деревням, направляемый регулировщиками кратчайшим путем к фронту, они оставили в лесу, а рацию захватили с собой.

Люди шли быстро, даже самые уставшие и те старались не отставать. Время от времени они угрюмо поглядывали на небо. Каждый знал, что из-за незапланированного и заранее не предусмотренного происшествия в корсуньских казармах возвращение к своим через линию фронта стало более чем опасным, так как не соблюдались условия перехода, о которых было заранее договорено. Все были возбуждены, даже Ханнес, неуклюжий парень родом из Саара, никогда не терявший чувства юмора, всегда сквернословивший про себя или подшучивавший над Кнопкой, коротконогим часовщиком из Цвиккау. И без того взвинченный, саксонец сегодня на все шутки реагировал раздраженнее, чем обычно; ему еще предстояло работать на рации, оставленной Фундингером.

«Гейнца нет, так я и знал, — думал Эрнст Тельген, идя во главе группы. — И зачем только я позволил втянуть себя в эту рискованную затею в Корсуне? Сколько же человек останется в моей группе, когда мне надо будет докладывать Зурабу? Гейнца уже нет. На участке, где мы намереваемся перейти линию фронта, красноармейцы ничего об этом не знают и запросто примут нас за фашистов».

Оп внимательно всматривался в даль, хотя знал, что преследовавшие их фашисты должны находиться далеко. До линии фронта оставалось еще часа три ходьбы, а они уже и так запаздывали на целых четыре часа. Чтобы убедиться в этом, Эрнсту не нужна была карта. Не один день просидели они с майором Ахвледиани, под началом которого он находился, над картой, продумывая всевозможные, даже самые маловероятные варианты; запоминали, как проходят улицы, измеряли расстояние между населенными пунктами, уточняли расположение немецких военных комендатур и численность расположенных в Корсуне немецких войск; старались разработать все необходимые меры на случай, если возникнет неожиданная ситуация, чтобы их пропагандистская группа по мере надобности могла быстро уйти от преследования и, самое главное, не обнаруживая себя, выполнила бы поставленное ей задание. Думали, все было предусмотрено, но оказалось — не все. Задание они, конечно, выполнили: распространили обращение Национального комитета «Свободная Германия». Но какой ценой!

Они быстро шли то по полям, то через полностью разрушенные села, мимо обгоревших танков, мимо солдатского кладбища, судя по крестам — немецкого.

Эрнст, шедший впереди, обернулся к товарищам. Подбодрил окликом Ханнеса и Кнопку, плетущихся позади. Он еще раз обдумал все, что произошло за последние дни. Вообще-то, дела шли хорошо. Действовать они начали в ночь, когда получили оружие, документы, соответствующее снаряжение и пароли — русские и немецкие. По-пластунски они проползли по ничейной земле. Немецкий часовой браво отрапортовал мнимому начальнику разведдозора, грудь которого украшал Рыцарский крест.

Перейдя линию фронта, они направились, обходя опасные участки, к городку. С улыбкой вспомнил Эрнст группу полевых жандармов, которые, ничего не подозревая, снабдили его отряд сигаретами. Украинский товарищ, с которым они установили связь в городе, был на удивление похож на его отца.

Воспоминания увели Эрнста Тельгена в далекое прошлое. Мысленно он увидел себя одиннадцатилетним мальчишкой, сидящим в переполненном зале в Хеннигсдорфе, отца, невысокого и плотного, стоящего на помосте. Такими же крепкими мальчиками представлял себе русских и Эрнст. То, что рассказывал отец о новой России, глубоко запало в душу сыну. Отец погиб от рук полицейских. «Сынок, — часто говорила потом Эрнсту мать, — когда ты вырастешь, мы с тобой поедем к папиным товарищам, в Россию!» Не как друг пришел он к русским в сорок первом году. Он пришел вооруженным солдатом армии, выступившей в поход против того, за что отдал жизнь его отец. Стыд сжигал Эрнста, пока он сражался под немецким флагом. И только теперь он чувствовал себя действительно среди друзей своего отца.

Эрнст невольно прибавил шагу. Обледенелой дороге, освещенной лунным светом, казалось, не было конца. Ахвледиани, конечно, ждет их сейчас на условленном месте в Медвежьем лесу. Все их там ждут: и радисты, и шоферы, и маленький сержант, и его солдаты, которые должны были прикрыть их переход через нейтральную полосу своим огнем, если бы гитлеровцы вдруг начали их обстреливать. Почти нереальной казалась Эрнсту теперь первая его встреча с советскими солдатами, так горько его разочаровавшая. Если бы тогда не пришел Зураб Ахвледиани, Эрнст вряд ли смог бы забыть, что с ним обращались как с фашистом. Его даже избили и заперли в конюшне. Черноволосый капитан Ахвледиани сделал провинившимся строгий выговор и сказал, что будет ждать их доклада.

Эрнст посмотрел на часы. Как раз время, когда они должны были уже возвратиться к своим. Он остановил группу и приказал достать рацию. Задумавшись, Эрнст закурил сигарету. Этот случай в казармах… Пока Фундингер и Кнопка перерезали телефонные провода, а двое других незаметно выводили из строя автомашины, Ханнес сманил охранявшего машины часового, вечно мучимого жаждой рыбака из Мемеля, с поста, сказав, что на вокзале есть водка, а сам заступил на его пост, предварительно получив ключи зажигания от грузовика. Киномеханик чуть с ума не сошел от страха, когда перед ним вдруг появились два незнакомца, заставили немедленно прекратить демонстрацию фильма, а его самого заперли в кинобудке.

Эрнст нетерпеливо наблюдал, как Фундингер настраивал рацию. У Гейнца это не заняло бы и двух минут — он был хорошим радистом. Эрнста снова охватило беспокойство, и он в тысячный раз мысленно задал себе вопрос, следует ли ему еще подождать немного или стоит вернуться. Впрочем, в обоих случаях группа подвергалась серьезной опасности. Все равно ему попало бы от Ахвледиани за самовольное решение. Он нес ответственность за жизнь и безопасность немцев-антифашистов и всегда решительно выступал против подобных, как он говорил, выходок. Даже если группа вернется в полном составе, Ахвледиани ему долго еще этого не забудет.

Какую пользу принесет успех в корсуньских казармах? Конечно, двести солдат из разных подразделений еще долго будут говорить и думать о том. что они увидели в кинозале. Значит, это все равно что двести раз по двадцать, а то и больше. Но группа пока не перешла линию фронта. А Гейнца, возможно, уже схватили, допросили, быть может, уже…

— «Береза»… Я — «Тополь»… Я — «Тополь»… Возвращаемся через четыре часа. Приблизительно двадцать километров восточнее…

Эрнст остановился, услышав шум мотора. Все выжидательно посмотрели на обледенелую дорогу. И прежде чем на дороге показалась машина, семеро человек уже снова шли по обочине.

Эрнсту не удалось дать указания товарищам. Но они и сами хорошо знали, что не должны ничем себя выдать и быть готовыми к самому худшему.

Шум мотора усилился. Подъехав к группе, машина затормозила. Эрнст повернулся и остановился. Это была штабная машина, из которой неторопливо вылез толстый полковник и, возбужденно размахивая руками, направился к ним.

— Что это такое, лейтенант? Как ваши люди несут оружие? Что за небрежность, черт побери!

Ханнес и Кнопка, шедшие в конце колонны, несли винтовки прикладом вверх, и это разозлило полковника.

Эрнст пробормотал извинения, а про себя подумал: «Эх ты, старая тыловая крыса, знал бы ты…»

Выговорившись, полковник удовлетворенно вернулся к машине. Когда он отъехал довольно далеко, ребята расхохотались.

У следующей деревни они свернули с дороги, на опушке леса снова настроили рацию и вышли на связь.

— «Береза»… «Береза»… Я — «Тополь»…

* * *

Майор Ахвледиани подержал еще некоторое время трубку в руках и лишь потом опустил ее на рычаг. Отсутствующим взглядом он оглядел находившихся на КП батальона солдат. Только что полученное известие заставило его совершенно забыть о своем друге, фронтовом корреспонденте лейтенанте Сергее Бродском.

— Что случилось, Зураб? — спросил Бродский, чутьем журналиста уловив возможность получить интересный материал для газеты. — Какие-нибудь новости?

Но Ахвледиани не ответил. Он спешно вышел в соседнее помещение, к радистам. Обратно вернулся невеселый.

Бродского охватило нетерпение.

— Мы с тобой не виделись целую вечность, а от тебя и слова разумного не добьешься. Что-нибудь стряслось с твоими питомцами?

— Они не вышли на связь. — Ахвледиани в сердцах бросил на пол не до куренную папиросу. «Вы несете личную ответственность за безопасность этих немцев», — сказал ему генерал на инструктаже. Майор проклинал тот час, когда согласился задействовать группу Тельгена, хотя знал, что новое наступление частей Советской Армии начнется в самое ближайшее время.

— Они должны были вернуться еще два часа назад, — сказал он, повернувшись к Бродскому, — сам понимаешь, что это означает теперь, когда на нашем участке начались активные действия.

Подойдя к карте, майор ввел своего друга в обстановку, сложившуюся на участке фронта, находившемся против 1-й танковой и 8-й армий гитлеровских войск. Между армиями обозначился разрыв примерно в сто километров.

— Манштейн, командующий группой армий «Юг», беспрерывно атакует внешнее кольцо нашего окружения.

— Но кольцо все же держится?

— Мы несем большие потери.

— А противник?

— Они любой ценой стремятся вырвать оба армейских корпуса из окружения. С этой целью они стягивают в район Русаловка, Ризино мощные ударные группировки, и прежде всего танковые соединения. В штабе предполагают, что они намереваются окружить наши части у Звенигородки. Чтобы опередить их, мы тоже должны стягивать сюда, на наиболее опасные участки, свои войска.

Ахвледиани задумчиво смотрел на карту. Если группа Тельгена рискнет перейти линию фронта там, где о них ничего не знают, можно ждать самого худшего. Да и на территории, захваченной гитлеровцами, на каждом шагу ей грозила опасность. Кроме того, утром была перехвачена и расшифрована радиограмма командования 8-й немецкой армии, тоже не успокоившая Ахвледиани: командование приказало разведотделам всех дивизий установить фамилии солдат вермахта, оказавшихся в русском плену и выступивших против Гитлера, и адреса их семей.

Дверь распахнулась, на пороге появился сержант.

— Товарищ майор, радиограмма от «Тополя»!

Ахвледиани поспешил за сержантом. Он остановился около радиста, внимательно глядя, как тот записывает поступающее донесение.

Когда Бродский подошел к ним, радист вдруг перестал писать.

— Прекратили… — Он потряс наушники, покрутил ручку рации.

— Попробуйте вызвать их еще раз, — глухим голосом приказал Ахвледиани.

— «Тополь»! — заговорил радист. — «Тополь»! Я — «Береза». Я — «Береза». Слушаю вас. Прием… Прием…

Бродский и Ахвледиани приникли к наушникам, в которых, кроме писка и помех, ничего нельзя было услышать.

Пожав плечами, радист положил карандаш на место и сказал:

— «Тополь» не отвечает.

Ахвледиани молча прочел текст, который сержант уже успел записать. «Возвращаемся через четыре часа…» Теперь уже осталось два часа. «Приблизительно двадцать километров восточнее…» Он отдал сержанту записку и вместе с Бродским вернулся к себе.

— «Тополь», «Тополь»… Я — «Береза»… Отвечайте, как меня слышите? Прием… — долго еще доносилось из соседней комнаты.

«Двадцать километров восточнее чего?» — думал Ахвледиани.

Бродский тем временем отыскал на карте Медвежий лес. Он положил карандаш острием вправо и сказал:

— В двадцати километрах восточнее назначенного места уже нет линии фронта.

— Когда группа отходила, там уже был тыл.

— Значит, Медвежий лес как исходная точка отпадает, ее мы должны искать юго-западнее.

Ахвледиани взял циркуль и обвел все населенные пункты, расположенные неподалеку от линии фронта. Потом побежал посоветоваться с начальником штаба. Вернулся он расстроенным.

Бродский все еще стоял у карты.

— Все возможные точки пересечения находятся очень далеко либо от линии фронта, либо от Медвежьего леса. Твои немцы не смогут за такое короткое время пройти пешком это расстояние.

— Группу возглавляет Эрнст Тельген, а он тертый калач. — Ахвледиани попробовал вернуть утраченное настроение.

— Ну? — удивился Бродский, пряча улыбку в серых глазах.

— Очень просто: он мог достать машину. Этот все сделает и еще вернется со щитом.

Они обсудили возможные варианты, но не смогли прийти ни к какому решению. Особенно тревожило Ахвледиани то, что радиопередача внезапно прервалась и группа на связь больше не вышла.

— Поеду в дивизию, — решил он наконец.

— Я с тобой.

Ахвледиани все время торопил шофера, но дорога была забита машинами с незажженными фарами, в колоннах едущими на запад. Артиллерия, бронетранспортеры, машины с боеприпасами, танки Т-34 забили всю дорогу, и старенькой легковушке майора то и дело приходилось объезжать их по засыпанному снегом полю. Когда сквозь разрывы в облаках выглядывала луна, было видно, что поток машин, двигавшийся между холмами по заснеженной равнине, тянется до самого горизонта.

Погруженный в свои мысли, Зураб Ахвледиани молчал, но его молчание нисколько не обижало Бродского. Они были друзьями еще со студенческой скамьи, всегда делили друг с другом и горести и радости, и ни одному из них никогда бы и в голову не пришло, что между ними может произойти серьезная размолвка. И все-таки однажды такое произошло. Потеряв самообладание, Ахвледиани в порыве гнева поссорился с Бродским. Случилось это тогда, когда Оля выбрала Бродского. Друзья расстались. Бродский потом несколько лет безуспешно разыскивал Зураба. Только прошлым летом им снова удалось встретиться. Было это на фронте. Зураб к тому времени уже имел звание капитана. Бродский, закончивший факультет журналистики, все еще ходил в лейтенантах.

Бродский не мог без волнения вспоминать об этой встрече. Когда Зураб заметил, что его друг чувствует себя несколько виноватым, он дружески отчитал его и запретил ему думать об этом: ведь Оля сама все решила и выбрала того, кого хотела. Зураб нашел в себе силы преодолеть разочарование. Удивительный это был человек. Вскоре все опять стало по-прежнему, их дружба пересилила все.

Машина ехала по замерзшей дороге, ее швыряло из стороны в сторону. Задремавшего было Ахвледиани вдруг подбросило вверх, и он довольно сильно ударился головой о крышу машины.

— Зачем тебе понадобилось ехать куда-то ночью? — с легким упреком спросил Бродский друга. — Я полагаю, слишком много беспокойства из-за нескольких немцев.

— Сейчас их только несколько, — возразил Ахвледиани, — а немного позже станет больше. Офицеры, взятые в плен под Сталинградом, увеличат это число.

— И они, ты полагаешь, приедут сюда, на фронт? — удивился Бродский. — Простые солдаты во главе с коммунистом, такие, что входят, например, в группу Тельгена, — это еще куда ни шло, но чтобы офицеры…

— Они будут помогать антифашистам в пропагандистской работе, — пояснил Ахвледиани.

— Да кто это придумал? Офицеры гитлеровской армии, которые только что вели своих солдат в нашу страну! Зураб, я тебя не понимаю. Откуда у тебя такая уверенность, как ты можешь им доверять? Да они при первой же возможности пустят тебе пулю в лоб или снова перебегут на ту сторону!

— Ну, полную гарантию тебе едва ли кто сможет дать, — возразил Ахвледиани, — однако люди могут меняться. За последнее время многие военнопленные, в том числе и офицеры, отреклись от Гитлера. Есть примеры, когда их использовали вблизи линии фронта, и они вполне оправдали наше доверие.

— Исключения лишь подтверждают правило, — упрямо сказал Бродский. — Для меня фашисты — это волки в овечьей шкуре.

— Ненависть застилает тебе глаза, Сергей. Сейчас ненависть к гитлеровцам понятна, но в дальнейшем она бесперспективна. Уже теперь, в середине войны, мы должны работать на будущий мир.

Наконец им удалось вырваться из колонны машин и набрать скорость. Уже после полуночи они остановились у КП дивизии.

— Товарищ майор! — крикнул радист, как только Ахвледиани вошел в помещение для радистов. — Известие от «Тополя»: они следуют к селу Моринцы.

Ахвледиани отыскал село на карте.

— Вот оно!

Бродский заглянул через его плечо и сказал:

— Довольно близко от Корсуня.

* * *

Однако группа Тельгена этой ночью не перешла линию фронта ни со стороны села Моринцы, ни в каком-нибудь другом месте. Следующий день тоже прошел в напрасных ожиданиях. Совершая отчаянный побег на грузовике, группа в спешке взяла неверное направление и, чтобы избежать возможного преследования, должна была проехать довольно большой отрезок по незнакомой дороге. Затем они пошли пешком и были вынуждены прошагать несколько лишних километров по заснеженным полям: без конца приходилось обходить то немецкие гарнизоны, то колонны машин, то позиции артиллерии. Особенно нелегким и продолжительным был последний этап, когда им нужно было перейти через передний край главной полосы гитлеровской обороны, который постоянно менялся.

Поскольку они не знали этого участка, первая их попытка едва не кончилась катастрофой: они оказались в районе оборонительных позиций, занятых подразделениями СС. Им едва удалось уйти живыми. Весь следующий день пришлось отсиживаться в лесу.

Только спустя сорок восемь часов они смогли доложить в дивизию о новом маршруте своего возвращения из котла. «Довольно близко от Корсуня», — заметил тогда Бродский, имея в виду село Моринцы. Но это было дня два назад. За это время многое изменилось и на участке дивизии, в штаб которой поступило сообщение от группы Тельгена. Части 1-го и 2-го Украинских фронтов, наступавшие со всех сторон, оказались довольно близко от Корсуня.

5

Утро в Корсунь-Шевченковском никак не могло вытеснить холодные ночные тени из домов, палисадников и со скалистых берегов журчащей под ледяным покровом Роси.

Раиса сняла одеяло с окна и прижалась лбом к замерзшему стеклу. События прошедшей ночи только теперь со всей отчетливостью дошли до ее сознания.

Она думала о Васе — удастся ли ему выбраться? — о девушках, которых прятала Лидия, и смотрела, как от ее дыхания тают на стекле ледяные цветы; думала о Марии, Максиме и других товарищах из «Комитета 103», с которыми ее столько связывало, о людях Рыжего, а где-то подсознательно ее не покидала одна назойливая мысль, пробивавшаяся через все тревоги последних часов: что же стало с Торстеном?

С улыбкой она растопила пальцем корочку льда на стекле, а в середине сверкающего ледяного цветка написала большое «Т». Словно человек, раскинувший руки, поднялось оно над ледяными цветами. Да, она не ошиблась, приняв Торстена за хорошего человека. И если раньше она не была уверена, то теперь знала точно: он любит ее.

По улице, на которой жила Рая, проходили вооруженные гитлеровские солдаты в касках, проносились мотоциклы, тарахтели грузовики и легковые машины. Гитлеровцы один за другим оцепливали и обыскивали все дома на улице. Но ее дома, на двери которого висела записка с печатью и подписью военного коменданта города, никто не трогал. Ледяной рисунок на стекле, похожий на фигурку человечка с раскинутыми руками, покрылся молочным туманом, и в голову Раисы робко прокралась мысль о том, что же будет дальше. Что будет, когда Торстен узнает, что раненый все еще находится в ее доме? Выдержит ли его любовь второе испытание? Она просто не могла представить себя на его месте. То, что он не верит в свое дело, она поняла из его разговора с Фундингером, но, может быть, его решение, принятое с приездом мотоциклистов, было все-таки слишком поспешным?

Тень скользнула по лицу Раисы. Опасность еще не миновала. «Как только Фундингер немного оправится, его надо будет спрятать куда-нибудь в другое место», — решила она. Слегка дрожали оконные стекла. Издалека доносились артиллерийские раскаты.

* * *

Фундингер лежал в темном погребе на куче соломы и прислушивался к отголоскам недалекого фронта: шуму моторов, лязгу оружия и крикам. Если его здесь найдут, то в первую очередь поплатятся его спасители. Он крепко стиснул зубы и вытянулся во весь рост. Все тело мгновенно покрылось липким потом. Вдруг крышка люка над его головой откинулась. По лестнице проворно спустилась Раиса.

— Ты с ума сошел! Сейчас же ложись!

— Мое обмундирование, — выдавил из себя Фундингер, — где оно? — Здоровая рука, на которую он опирался, заметно дрожала.

Раиса в растерянности остановилась возле него.

— Будь же благоразумным, — проговорила она мягко, — ты же еще не можешь встать…

Фундингер отрицательно покачал головой:

— Я разумнее, чем ты думаешь. Именно поэтому я и хочу отсюда уйти.

— Но куда ты сейчас, да еще среди бела дня?

— Я должен уйти, — упрямо повторял он. — Там я буду подвергаться не большей опасности, чем здесь. А потом… Если меня схватят здесь, вы обе, ты и твоя мать, погибли.

— Сюда никто не придет, товарищ. — Раиса отерла пот с лица раненого, как будто сейчас это было самое важное. Она прекрасно понимала, что его опасения справедливы. Но другого выхода у нее не было, и если все, на что она осмелилась прошлой ночью, не пропало впустую, то он мог и должен был остаться в погребе до вечера.

— Пойми же ты наконец, я не могу взять на себя такую ответственность.

И тут Раисе пришла в голову спасительная мысль.

— Ответственность? Перед кем? — строго спросила она.

— Перед тобой и твоей матерью… да и перед собственной совестью.

— А дело, за которое ты борешься? О нем ты уже не думаешь? Тот, кто борется, не должен терять головы, он обязан соблюдать дисциплину.

Фундингер был слишком измучен, чтобы найти в себе силы иронически ответить на такое поучение.

— Ну, чего же ты хочешь? — спросил он устало. — Ведь здесь я сижу, как в мышеловке.

Тогда она вытащила красную книжечку и торжественно протянула ему.

— Ведь это мой карманный календарик, — удивленно прошептал он. — Как он у тебя оказался?

Она кивнула и показала на подчеркнутые числа, а затем спросила:

— А это что такое?

Фундингер молча посмотрел на девушку, слегка прищурив глаза, потом медленно сказал:

— В нашей группе я был радистом, эти цифры мне нужны для связи со штабом советской дивизии, с майором Ахвледиани. Ты знаешь, что такое код? Разбираешься в этом?

— Нет, но теперь послушай меня внимательно, товарищ Гейнц! — Она села на кучу соломы рядом с ним. — Мне, наверное, не надо тебе объяснять, насколько сейчас нашим товарищам важно установить радиосвязь со штабом Советской Армии. От этого будет гораздо больше пользы, чем от твоего бессмысленного стремления к смерти!

— Ты строишь воздушные замки, — иронически возразил он. — Уж не с помощью ли самовара я выйду на связь со штабом?

Раиса отвернулась. Ничто не задевало ее так сильно, как скепсис и ирония.

— Я комсомолка и не привыкла отступать перед трудностями. Сейчас у нас нет радиопередатчика, а это значит, что нам надо постараться достать его.

Фундингер задумался. Она хочет достать радиопередатчик и почти уверена в том, что ей это удастся. Конечно, за ней стоит еще кто-то, возможно целая группа. Ну что же, это уже другое дело. Как радист он мог бы быть им полезен. А самое главное, тогда удастся связаться с Ахвледиани, от которого он получит конкретные указания. Кроме того, Эрнст узнает, что он жив.

Не поднимая глаз от затоптанного глиняного пола, Фундингер, немного подумав, спокойно сказал:

— Достань рацию. Я подожду здесь.

* * *

Вскоре после того как Рая вернулась домой, к ней зашла закутанная в шаль женщина.

— Слава тебе, господи! — проговорила она, не успев закрыть дверь, и протянула Рае небольшой узелок. — Бери же! Пирог с мясом для тебя, девочка! Только ешь с умом!

— Ты пришла как нельзя кстати, — обрадовалась Рая.

Пока Олена здоровалась с гостьей, Раиса осторожно разрезала аппетитно пахнущий пирог и вытащила из середины начинки патронную гильзу. Внутри ее находилась скатанная в трубочку записка. Это было сообщение от Жука.

Жук был одним из связных «Комитета 103» с отрядом Рыжего. Через него, как правило, передавали только самое важное: указания, предостережения, запросы о некоторых гитлеровских офицерах. Раиса ничуть не удивилась, получив этой ночью известие от Жука. Но, прочитав записку, девушка остолбенела от неожиданности.

Операция, совершенная этой ночью партизанами на вокзале, оказалась не такой удачной, как ожидалось. Подготовка была тщательной, но командир не учел того, что гитлеровцы были подняты по тревоге в связи с налетом группы комитета «Свободная Германия». У вокзала партизаны натолкнулись на довольно сильное сопротивление противника. Хотя им удалось освободить пленных, а те, вооружившись оружием убитых, присоединились к Рыжему, они лишь с большим трудом пробились из города. Разбившись на небольшие группы, они разошлись в разных направлениях, чтобы добраться до спасительных оврагов и леса. Но двенадцать человек из одной группы, уже считая себя в безопасности, были неожиданно схвачены в Гарбузино эсэсовцами вместе с семьями, в домах которых они укрылись.

Раиса скомкала бумажку и бросила ее в печь. Гарбузино! Она до боли стиснула руки. «Что же мы можем для них сделать? Как же помочь товарищам, женщинам, детям? Разве мало было принесено жертв?» Она закрыла лицо руками и долго не могла отогнать от себя ужасные картины прошлого, стоящие у нее в глазах…

В один из дней, мало чем отличающийся от других таких же дней, гитлеровцы вывели из города первую колонну жителей. Учителя и служащие, все коммунисты и комсомольцы, которых удалось застать врасплох по домам, были угнаны в Богуславскую балку. Многих из них, которых подвергли пыткам, приходилось поддерживать, а двоих даже пришлось нести на руках. Однако ни один человек не пал духом, не просил о помощи… Не изгладился из памяти и тот страшный день, когда гитлеровцы хватали евреев. Говорили, что их всего-навсего переселят в покинутую жителями деревню. Раиса сама переводила на русский язык этот приказ, прекрасно понимая, что это грубая ложь. Те, кому «Комитет 103» не успел помочь укрыться, еще до рассвета, поддавшись на удочку гитлеровцев, сами явились на сборный пункт. Мужчины, женщины, старики, дети, целые семьи сидели на узлах с небогатым скарбом, разговаривали, грызли семечки, курили, смеялись, плакали… Ждали, когда прибудут машины, на которых их должны отвезти на новое место жительства, и ничего не могли понять, когда их, подгоняя пипками и ударами прикладов, погнали пешком за город. В том же направлении — в балку… Туда же была угнана и пестрая толпа цыган в ярко-красных рубахах и таких же жилетах, а затем и группа молчаливых сектантов и правоверных…

А теперь Гарбузино! Раиса бессильно уронила руки. Взгляд ее остановился на разрезанном пироге. И тут пришло решение. Она подсела к столу и написала Жуку коротенькую записку; «Срочно нужна рация! Как можно скорее!»

6

Торстен Фехнер не находил себе покоя весь день. Да он и не хотел этого. Внимательно следя за ускоренной подготовкой самоходно-артиллерийской батареи к бою, он лично помогал ремонтировать машины и снаряжение и не давал передышки ни себе, ни унтер-офицерам, ни солдатам. Для него важно было только одно: выполнить приказ о приведении батареи в боевую готовность к сегодняшнему вечеру. Он очень старался заставить свои мысли следовать в этом направлении, но они упрямо увлекали его к маленькому домику в Корсуне. Он выслушал довольно рассеянно рассказ о боевых действиях войск Манштейна на западной границе котла и о партизанском налете в прошлую ночь.

У него не было свободного времени, он получил приказ, выполнению которого должен был посвятить себя полностью, поскольку докладывать о готовности батареи к бою ему придется не своему корпусному командиру генерал-лейтенанту Либу, а командиру танковой дивизии СС «Викинг» группенфюреру СС Гилле.

Подобная перспектива нравилась Фехнеру все меньше и меньше. Было ли это недоверие, которое он чувствовал со стороны командования дивизии СС «Викинг», или виной тому были случаи, о которых ему доводилось слышать краем уха раньше, раздумывать об этом в суматохе ему также некогда. Однажды, поначалу еще неясно и слабо, в душе его зародились сомнения: неужели я непохож на других? Впервые это случилось на участке 72-й пехотной дивизии, когда он помешал расстрелу русских военнопленных. И хотя полковник Хон поддержал его тогда, остальные офицеры заметно отшатнулись от него.

Вечером обер-лейтенант Фехнер доложил командиру дивизии СС «Викинг» о готовности батареи к бою.

Группенфюрер СС Гилле стоял на дороге около своего автомобиля, мотор которого уже работал, и придерживал левой рукой дверцу.

— Все ясно, Фехнер, — произнес он с ироническим оттенком в голосе. Холодно блеснули стекла его очков.

Гилле понадобилось всего лишь несколько секунд, прежде чем он отдал приказ. Появление Фехнера подействовало на него, как короткое замыкание, и вызвало самые разнообразные мысли и воспоминания. В памяти генерала все как бы внезапно озарилось и приобрело ясные очертания: он вспомнил свою первую встречу с молодым командиром батареи неделю назад на переднем крае обороны, когда неожиданно решил добиться придания самоходно-артиллерийских установок его дивизии СС «Викинг»; телефонный разговор с генерал-лейтенантом Либом, похожий скорее на требование, чем на товарищескую просьбу, но зато с изрядной долей намеков на возможный выход из окружения, при котором уцелевшие танковые подразделения могли бы служить щитовым прикрытием для высшего командования; последовавшее затем, как и ожидалось, любезное согласие командира корпуса и, наконец, сознание того, что этот белокурый обер-лейтенант и есть сын командира полка 11-го армейского корпуса полковника Кристиана Фехнера, которого Гилле хорошо знал с прошлого года…

Последнее обстоятельство он воспринял с тайным ликованием. Взаимоотношения между офицерами дивизии СС «Викинг» и 11-го армейского корпуса были весьма напряженными с тех пор, как генерал Штеммерман принял на себя общее командование немецкими войсками в районе Корсуни. Гилле приходилось мириться с тем, что на всех оперативных совещаниях офицеры штаба отзывались о его стратегических и тактических планах не иначе, как о «гусарских вылазках», а приводимую им в грозном тоне ссылку на «высочайшие директивы» называли открытой попыткой шантажа и запугивания. Они даже открыто издевались над ним после того, как его план взорвать котел изнутри был отвергнут верховным главнокомандованием. Благоразумие и расчет, говорили они, вот что сейчас необходимо. Эти их слова Гилле воспринимал как государственную измену. Он посчитал счастливой случайностью, что полковник Фехнер в настоящее время находится в Берлине, где ему оперируют челюсть. Всех офицеров из окружения Штеммермана Гилле подозревал в старческом маразме, особенно полковника, с которым он два месяца назад имел неприятную стычку. Теперь Гилле намеревался использовать подчиненное положение молодого Фехнера для бесшумной переориентации взглядов штеммермановского друга. Этого случая он давно ждал. Сейчас этот случай представился, и Гилле в душе уже предвкушал свой триумф.

— Хорошо, садитесь в машину, — коротко приказал Гилле. — Все остальное расскажете по дороге.

Фехнер сначала не понял, что приказ относится именно к нему. На лице Гилле, искаженном отблеском направленного к земле карманного фонарика, появилось нечто такое, что всегда вызывало к нему отчуждение: это была смесь самодовольства с величественно-насмешливой презрительностью.

— В Гарбузино! — бросил Гилле, после того как в машину сел сначала адъютант, а затем Фехнер.

Фехпер подумал, что днем он уже слышал это название, но никак не мог вспомнить, в какой связи. Группенфюрер же, разумеется, не был обязан давать ему разъяснения. Тем не менее это обстоятельство и вопрос Гилле о готовности его батареи Фехнер воспринял как явное предостережение. С пристальным вниманием следил он за тем, как командир дивизии слушает его доклад.

Не успел он договорить до конца, как машина уже остановилась на окраине деревни Гарбузиио. Подбежавший эсэсовский офицер отдал Гилле рапорт и при этом указал на холм, находившийся поодаль.

Не говоря ни слова, Гилле пошел в том направлении. Движением руки он приказал обоим молодым офицерам следовать за ним.

* * *

Над Росью стелились клубы дыма. «Как надгробное покрывало», — подумал Фехнер, следуя за группенфюрером СС Гилле по глубокому снегу. Они двигались в направлении холма, который как бы испускал свет, освещенный снизу желтовато-красным пламенем. Территория вокруг него казалась призрачной, деревня Гарбузино по сравнению с этим сияющим холмом была похожа на вымершую.

Фехнером овладело недоброе предчувствие. Доносились обрывки команд и приглушенный шум голосов. Откуда-то слышалось пение. Песня была русская.

— И этот сброд еще смеет петь! — злобно процедил сквозь зубы Гилле и зашагал еще быстрее. Неожиданно он свернул с дороги и направился к грузовику, около которого несколько солдат разгребали что-то лопатами. — Унтер-офицер! — крикнул Гилле, заметив на погонах одного из солдат унтер-офицерские нашивки.

Унтер-офицер подбежал к нему, остановился в трех шагах, щелкнул каблуками и отдал честь.

— Что вы тут делаете со своими людьми?

— Унтер-офицер Руст и три человека команды! Находимся на расчистке картофельных буртов!

— Из какой части?

— Из лазарета в Корсуне.

— Кончайте быстрее и убирайтесь отсюда!

— Слушаюсь! — Руст взял под козырек и бросился к грузовику. Он сразу узнал командира дивизии СС «Викинг». Теперь он понял, зачем у холма развели костер. Руст решил игнорировать приказ Гилле, отослать своих людей обратно, а самому остаться и проследить, что будет происходить у подножия холма.

— Санитарные крысы, — недовольно проворчал Гилле. — Посреди ночи посылать людей за картошкой! Придет же такое в голову!

Неожиданно перед ними оказался овраг. Около его левого крутого берега горел большой костер, деливший овраг по длине пополам. Друг против друга стояли две группы людей: на одной стороне, в шеренгу, немецкие солдаты в касках и с автоматами — карательный взвод. По другую сторону костра — обнявшись кто под руки, кто за плечи — около двух десятков мужчин, женщин и детей. Они-то и пели.

Фехнеру показалось, что его сильно ударили.

— Ну, где же вы? — Гилле явно наслаждался смятением обер-лейтенанта. «Тряпка! — подумал он про себя. — Хочет быть непричастным, остаться этаким чистеньким солдатиком. Ну нет, дружочек, постой! Раз уж ты побывал здесь, то и вся штеммермановская шайка скоро окажется в моих руках».

Ветер от реки врывался в овраг, слизывал с огня клубы дыма и бросал их в лицо солдатам, группенфюреру, обер-лейтенанту. Он подхватывал жадные искры, швырял их на противоположный край оврага, доносил до деревенских жителей, согнанных смотреть на казнь, обрывки песни, которую пели обреченные.

К Гилле с рапортом подбежал грузный офицер. Почти не раскрывая своего широкого рта, Гилле выразил недовольство по поводу пения. Офицер отдал распоряжение, и солдаты ударами прикладов отделили матерей от детей, женщин — от мужчин. Дети громко закричали и заплакали. Одна из женщин — Фехнер с ужасом заметил, что она беременна, — упала. Двое мужчин подняли ее. Тут Фехнер понял всю чудовищность сцены, свидетелем которой он стал по приказу Гилле.

Расстрел местных жителей не был для него в новинку. Он и сам однажды командовал карательной командой, когда к стенке были поставлены четыре человека за торговлю собственностью вермахта; во Франции ему также пришлось привести в исполнение смертный приговор над одним дезертиром. Но при расстреле женщин и детей ему приходилось присутствовать впервые. Страх пронзил его сердце. Раиса!

Из деревни доносилась музыка.

Вот солдат ударил прикладом беременную, она пошатнулась. Пятеро осужденных стояли на краю оврага. Офицер подал команду…

Как только над оврагом прогремел первый залп, Фехнер невольно закрыл глаза. Он почувствовал себя на грани обморока, когда даже собственное дыхание вызывает отвращение. В мозгу его шевельнулось воспоминание. Это было воспоминание о самом ужасном дне его детства…

Утром отец посадил его перед собой в седло на их серую, в яблоках, кобылу, и они начти два часа разъезжали по полям. Вернувшись домой, маленький Фехнер радостно бросился на кухню, чтобы рассказать матери о своих впечатлениях, но на пороге застыл, словно пораженный громом. Мать стояла у кухонного стола с ножом в руках, а перед ней лежал голубь. Окровавленный и мертвый, его любимый голубь! Каждый день, и в это утро тоже, он кормил его, разговаривал с ним, ласкал его. Иногда даже, готовя уроки, мальчик вскакивал из-за стола и бежал к нему. И теперь мать зарезала птицу. О том, что произошло потом, ему рассказала Анна, их старая служанка: с плачем он схватил полено и ударил им свою мать…

Огонь потрескивал, музыка, доносившаяся из громкоговорителя, усиливалась. На край оврага вышла вторая группа, затем на ее месте оказалась третья, четвертая… Дым становился плотнее, казалось, он затягивал в свой коловорот все — и страх, и возмущение, и ненависть, в том числе и воспоминание обер-лейтенанта Фехнера о маленьком мальчике, который отомстил за убийство беззащитного существа.

Потом вывели последнюю группу, среди них двух женщин: одну с ребенком, а другую беременную.

Из Гарбузино ветер доносил мелодию вальса.

Деревенские жители, стоявшие на краю оврага, безмолвствовали.

— Всех русских следует беспощадно расстреливать, от стариков до младенцев! — произнес кто-то отрывистым голосом.

Фехнер проглотил комок. Неужели это сказал Гилле, немецкий генерал? Он посмотрел на группенфюрера, пытаясь увидеть его глаза сквозь направленные на него сверкающие стекла очков.

Гилле заметил бледность на лице обер-лейтенанта и подавил улыбку. Он достиг своей цели.

— Ну что, для вас, по-видимому, в новинку такая твердость? — спросил он небрежно.

На другом конце оврага, скрывшись за деревом, притаился унтер-офицер Руперт Руст. Он все видел.

* * *

Удобно откинувшись на сиденье, Гилле, как только машина тронулась, с аппетитом откусил кусок бутерброда.

— Эти русские в последнее время совершенно распоясались, — сказал он. — Опустошают наши продовольственные склады, нападают на подвижные составы, минируют дороги. В районе Таганчи от этих босяков просто спасу нет. А эти, — он указал большим пальцем позади себя, — находились на вокзале в Корсуне. Половина деревни оказывала им поддержку.

Фехнер с трудом заставил себя включиться в разговор и, стараясь не смотреть на чавкающего группенфюрера, подавлял подступающую к горлу тошноту. Когда же он осторожно заметил, что при теперешней ситуации вряд ли вообще возможно оттягивать войска с фронта для успешной борьбы с партизанами, Гилле поучительным тоном возразил:

— Фехнер, вы в своем уме? Взгляните на карту глазами стратега, и вы убедитесь, что русские находятся в такой же опасности, как и мы. Если не в большей! Дивизии, желающие воспрепятствовать нашему соединению с частями, действующими на главном фронте, имеют под собой весьма шаткую почву. Что нам мешает окружить их? Ну что?

Сдавленным голосом Фехнер подтвердил, что эта местность с ее многочисленными реками, ручьями, оврагами и населенными пунктами как нельзя лучше подходит как для обороны, так и для незаметного развертывания наступательных операций. Свои опасения, однако, он не высказал вслух.

Гилле тоже не говорил о том, что думал. Он далеко не так был уверен в своей правоте, как желал это показать другим. Кроме того, не в его принципах было открыто говорить о стратегических планах с подчиненными, о которых те, по его мнению, не имели ни малейшего понятия. Именно поэтому он и относился к обер-лейтенанту с особой сдержанностью. Конечно, он знал, что о наступлении против русских партизан уже нечего и думать, но сознательно старался распространять оптимистические версии, поскольку в них нуждались в войсках. В оптимизме нуждался и он сам: ведь никогда еще он не сидел в такой глубокой луже, как здесь, на берегах реки Рось.

Ему с дивизией и прежде не раз уже приходилось выпутываться из трудного положения. Правда, не всегда успешно, о чем свидетельствовали катастрофически высокие цифры потерь. Так было в первый год похода против России на Черноморском побережье, так было и позднее на Кавказе, у Моздока. А когда в конце 1942 года дивизия СС «Викинг» приняла участие в попытке пробиться к окруженной 6-й армии, ей под Котельниково был нанесен такой удар, что ее остатки вынуждены были откатиться к самому Донбассу.

— Есть хотите? — спросил вдруг Гилле и смерил Фехнера насмешливым взглядом.

Фехнер вежливо поблагодарил и подумал: «И как только этот человек может сейчас есть?»

Гилле невозмутимо заметил, что и Фехнеру явно не мешало бы подкрепиться.

— Сегодня был довольно суматошный день. — Не обращая внимания на молчание обер-лейтенанта, он снисходительно продолжал: — А знаете, обер-лейтенант, до меня тут дошли кое-какие слухи. Я имею в виду бунт русских и то, что вы помешали, когда надо было всех их расстрелять. Как это, собственно говоря, произошло?

Фехнер обрисовал случившееся настолько кратко и по-деловому, насколько это было возможно в его теперешнем состоянии. Он понимал, что от его ответа сейчас зависит многое, но все же не смог удержаться, и в голосе его снова послышались нотки возмущения.

— Стало быть, вы сознательно вступились за жизнь чуть ли не сотни большевиков? — намеренно простодушно произнес Гилле.

— Это были беззащитные пленные, — невольно резко возразил Фехнер. — Правила ведения войны, офицерская честь…

— Целиком и полностью понимаю вас, — притворно заметил Гилле и втайне улыбнулся: молодой обер-лейтенант так легко дает вывести себя из равновесия. — Я ценю таких офицеров, как вы и ваш отец. Главное — знать, чем ты обязан рейху.

«Правила ведения войны, офицерская честь!» — с презрением думал Гилле. Эти понятия из обветшалого прусского обихода он начисто отбросил в самом начале своей военной карьеры, еще во время службы в добровольческом корпусе. Тот, кто хочет победить в этой войне, должен уметь реагировать с холодным расчетом и молниеносно, независимо от каких бы то ни было чувств. А Гилле хотел победить. «Я всегда выходил из затруднительных положений, выберусь и из этой мышеловки». Он подбадривал себя, лихорадочно отыскивая лазейку, через которую мог бы вывести из окружения свою дивизию и офицерскую элиту из штаба группы армий. В этом стремлении он натолкнулся на активное сопротивление генерала Штеммермана. «В этой генеральской башке творится черт знает что! Генерал, от которого за десять километров против ветра попахивает потсдамским теоретическим духом, по-видимому, лелеет мысль о том, чтобы сложить оружие перед русскими. По всей вероятности, в этом его поддерживают такие полковники, как Фуке и Фехнер».

Гилле был доволен. Теперь командиру полка полковнику Фехнеру, сын которого был замешан в карательной операции под деревней Гарбузино, придется серьезно задуматься над тем, к чему он склонял генерала Штеммермана. Пусть трепещет за жизнь своего сына, если тот попадет в руки русских. Но за этим шагом необходимо подготовить следующий — прорыв из окружения.

* * *

Как только Гилле вернулся на свой дивизионный командный пункт, ему передали радиограмму. В ней говорилось, что в связи с большими потерями все находящиеся в резерве части и штабы должны немедленно откомандировать своих незанятых офицеров и рядовых на передовую.

Торстен Фехнер, облегченно вздохнув, подумал: «Моя-то батарея к бою готова. Теперь, хочет того Гилле или нет, ему придется послать меня на передовую!» И хотя Фехнеру не хватало опыта в интригах, столь обычных для руководящих кругов рейха, чтобы разгадать планы Гилле, он понял, что против него Гилле что-то замышляет. Разумеется, группенфюрер взял его с собой в Гарбузино не просто из прихоти. По-видимому, он хотел испытать его и дать ему почувствовать свою власть, власть эсэсовского командира над армейским офицером.

Вернувшись к себе на батарею, обер-лейтенант Фехнер получил распоряжение немедленно перебросить ее на хутор, расположенный в десяти километрах от линии фронта. Почти обрадовавшись этому, он приказал связному-мотоциклисту как можно скорее забрать его вещи из дома Тихоновых. Неопределенность мучила его, но он чувствовал себя не в состоянии смотреть Раисе в глаза после того, что произошло в Гарбузино.

* * *

Ветер свистел в кое-как затемненных окнах его временного жилища. Походная лампа, висевшая на облупившейся стене, несколько раз гасла. Солдат принес Фехнеру ужин, но вынужден был забрать его нетронутым и вместо этого подал бутылку красного вина. Но и к вину Фехнер не притронулся. Неподвижно сидел он посреди стеклянных осколков, которыми был усеян пол, и ждал.

Была уже ночь, когда связной-мотоциклист прибыл с багажом.

— А дочка хозяйки хорошо говорит по-немецки, — сказал он. — Просила передать привет господину обер-лейтенанту.

У Фехнера словно камень упал с сердца. Рая жива, с ней ничего не случилось. В порыве благодарности он отдал связному бутылку красного вина.

Он снова остался один в своем унылом пристанище. Вещи, сложенные на полу посреди осколков, казались чужими, непривычными. И как бы ни было ему страшно взглянуть правде в глаза, в эти часы он понял, что его любовь погибла. Во что же ему оставалось верить?

Торстен Фехнер родился в 1919 году. Он учился в четвертом или пятом классе, когда в гимназии появились учителя в форме фашистских штурмовиков. Обработать Фехнера им не составило никакого труда. Его мировоззрение базировалось на немецком националистическом фундаменте, который был заложен еще его отцом. Мать Фехнера восхищалась Гитлером, считая его спасителем священных ценностей нации, в первую очередь ее собственных ценностей. В эти понятия без труда укладывались и напыщенная гордость за нордическую расу, в требование жизненного пространства для обделенных миром немцев, и, наконец, ненависть к евреям.

С этими взглядами Фехнер и пришел в офицерское артиллерийское училище. Он был полон нетерпения, так как война в Польше уже шла без него. В школе он завидовал тем, кому довелось побывать в Дании и Норвегии. Поход против Франции стал для Торстена первым боевым крещением. Опьяненный быстрыми победами, с Железным крестом первой степени на груди, он начал восточный поход в составе дивизиона самоходно-артиллерийских установок группы армий «Юг».

Боевой ритм этого рода войск вполне соответствовал его жизненному ритму, рассчитанному на кратковременные нагрузки. Штурмовые орудия то неожиданно выдвигались далеко вперед, пробивая бреши для пехоты, то так же быстро рассредоточивались, не давая возможности артиллерии противника пристреляться к ним. Вслед за этими кратковременными перегрузками наступала довольно мирная передышка, чаще всего за линией фронта, во время которой артиллеристам отдавалось предпочтение как в местах расположения, так и в снабжении. Торстен проявлял в бою личное мужество, хотя никогда необдуманно не лез в пекло. Эту черту характера его отец неодобрительно именовал вялостью. Солдаты ему доверяли. И хотя рабское повиновение в таком роде войск, как артиллерия, где каждый зависит друг от друга, само собой исключалось, Фехнеру его лояльные отношения с подчиненными казались слишком уж консервативными. Однако панибратства он не терпел. Ему и хотелось быть именно таким офицером, каким он был. Он чувствовал свою принадлежность к победителям. День 28 ноября 1941 года поначалу ничего не изменил в этих его чувствах.

В этот день армия, в составе которой находилась и его часть, контрударом советских войск была снова выбита из Ростова-на-Дону и отброшена более чем на семьдесят километров за реку Миус. Топтание немецких войск перед Москвой все еще не разрушило для Торстена миф о непобедимости, поскольку 1942 год принес новые успехи: прорыв на Кавказе до Эльбруса и продвижение немецких войск до берегов легендарной Волги.

И только ужасное поражение в Сталинграде поколебало его уверенность в победе. В течение 1943 года, когда немецкое военное командование судорожно напрягало последние силы, Фехнер на собственном опыте убедился в бессмысленности приказов держаться до последнего. Потери в людях резко возросли. К этому следует добавить явную деградацию солдат, опустившихся до уровня гнусных варваров, которые при отступлении не оставляют камня на камне. В апреле он получил сообщение о том, что Райнер фон Хахт пропал без вести. Пропасть без вести для Торстена означало то же самое, что погибнуть, поскольку тогда он еще верил, что русские не оставляют пленных в живых.

Райнер, его лучший друг, погиб… Человек, с которым Фехнер мог говорить обо всем… Выросшие в соседних имениях в провинции Ангальт, связанные друг с другом многочисленными похождениями и совместной учебой в школе, они уже с юношеских лет решили стать офицерами. Несомненно, эту раннюю склонность к военной профессии пробудил в них пример их отцов, хотя отношение к военной службе у них было разное. Торстен считал солдата защитником отечества, а саму защиту отечества рассматривал как почетную задачу. Райнера фон Хахта, напротив, привлекала перспектива принадлежать к привилегированной офицерской касте, которую он рассматривал как основу рейха и армии. Но это поначалу не мешало их дружбе. Лишь в конце 1942 года, когда они встретились дома во время отпуска, между ними вдруг обнаружились расхождения во мнениях.

Отец Райнера генерал-полковник Конрад фон Хахт после поражения под Москвой был снят со своего поста и переведен в резерв за то, что он по собственной инициативе вывел свои войска из опасного района. Это отстранение от дел сильно задело Конрада фон Хахта, хотя он был не единственным генералом, с которым поступили подобным образом. 19 декабря 1941 года Гитлер уволил в отставку генерал-фельдмаршала фон Браухича и сам возглавил верховное командование немецких войск; приблизительно в это же время он убрал со своих постов фельдмаршалов фон Лееба и фон Вицлебепа.

В 1938 году Конрад фон Хахт промолчал, когда несколько генералов, в том числе Фрич и Бломберг, вынуждены были уйти в отставку, а генерал-полковник Людвиг Бек в знак протеста покинул свой пост начальника генерального штаба армии. Теперь же, когда задели его самого, с ним буквально за одну ночь произошли удивительные метаморфозы, Он уже больше не молчал, а, напротив, стал выступать против Гитлера, разумеется, тайно, в кругу своих единомышленников и за закрытыми дверями. Это передалось и Райнеру, который во время своего последнего отпуска гневно ополчился против нацистов.

— С Гитлером войну не выиграешь. Но ее нужно выиграть, чтобы естественное превосходство немцев превратить в естественный высший порядок для собственной пользы, — так сформулировал он свое кредо.

Торстен, страшно этим напуганный, привел в пример удачные наступательные операции 1942 года и сослался на верность присяге, на что Райнер гневно возразил ему:

— Разумеется, послушание, как правило, необходимо и полезно. Но тот, кто является господином, должен в конце концов иметь право решать сам, в чем заключается долг: в послушании или неповиновении.

Несмотря на эти различия во мнениях, Торстен продолжал считать Райнера своим другом; он не отвернулся, как это сделали его отец и мать, от семьи Хахтов.

Теперь же, спустя более года, он попал в зависимость от генерала, которого презирал за жестокость и беспощадность.

Фехнер вскочил и принялся беспокойно ходить взад и вперед по хрустящим осколкам стекла. А может, Райнер был все-таки прав?

7

Белесый рассвет высветил макушки холмов, призрачно замелькал в кронах высоких деревьев, как бы сдавил собою синюю тишину. Ночь приподняла свой туманный мех над незамерзающей Росью, над ручьями и прудами и бросила его навстречу робкому рассвету. Длинные тени потянулись в глубокий лесной овраг, расположенный к северу от города Корсунь.

Во всей округе не найти такого огромного оврага, как этот. В его зарослях даже днем было сумрачно. И как бы наверху, на открытом пространстве, ни бушевала непогода и вьюга, на дне оврага, служившего зимой и летом излюбленным пристанищем для всякой живой твари, царила тишина. Ничто не напоминало о том, что здесь почти триста лет назад развернулась большая битва.

Несколько столетий Украина находилась под господством Речи Посполитой, пока гетману с Запорожской Сечи Богдану Хмельницкому не удалось наконец в 1648 году собрать сильное войско и начать освободительную борьбу. С этим войском Хмельницкий, сын незнатного дворянина, получивший по своему времени блестящее образование и владевший несколькими иностранными языками, двинулся к реке Рось. Хитростью ему удалось заманить двадцатитысячную польскую армию из укрепленных лагерей в большой овраг. Наступая со своими казаками одновременно с двух концов оврага, Хмельницкий нанес полякам сокрушительный удар. Все польские военачальники сдались в плен. После этой победы и победы в битве при Желтых Водах весь украинский народ поднялся против чужеземных поработителей.

Белый замок в Корсуне с его четырьмя тупоголовыми башенками до сих пор свидетельствует о том, как переменчива была судьба украинцев в их долгой и нелегкой борьбе за свою независимость. Этот замок был построен в конце XVIII века князем Юзефом Понятовским, племянником тогдашнего польского короля, на красных скалах реки Рось. Позднее он стал резиденцией богатого землевладельца из семьи Лопухиных-Демидовых, которым принадлежал весь Корсунь с его окрестностями. Своими узкими окнами, похожими на бойницы, замок через крыши более низких домов своих подданных гордо взирал на плодородные земли, золотистый урожай которых на скрипучих крестьянских телегах ввозился через огромные ворота в его двор. Так было до тех пор, пока не началась Великая Октябрьская социалистическая революция.

Но спустя почти двадцать пять лет под бряцанье оружия в город на берегу реки Рось снова пришли завоеватели. И снова это грубое и мрачное здание стало резиденцией поработителей. Они расположились там для того, чтобы выдумывать все новые и новые формы грабежа, кутить, горланить свои песни. К тому времени их ненасытные армии бесчинствовали на востоке, они перешли Днепр, Дон. Однако в 1943 году положение резко изменилось. Замок опустел, войска захватчиков были отброшены назад; с берегов Волги, потеряв целую армию, они откатились за Дон и Днепр. Как предвестники приближающейся катастрофы появились раненые, больные тифом, малярией, дизентерией, калеки. Замок превратился в госпиталь.

В эту ночь во дворе Корсуньского замка было оживленнее, чем обычно, Между грузовиками и санитарными машинами с ранеными по вымощенной булыжником мостовой в огромные ворота замка то и дело въезжали мотоциклисты. Спустя некоторое время они снова уезжали в город. На легковых машинах прибыло несколько офицеров. Слышались команды. Все грузовики, доставившие раненых после четырех часов, было приказано разгрузить и на передовую пока не посылать.

Санитары с опаской следили за столпотворением во дворе. Однако в палате № 117, расположенной в восточном крыле госпиталя, никто ничего не замечал. Палата содрогалась от пьяного пения. Наполовину поправившиеся, которым утром предстояло отбыть в свои части, праздновали вместе со своими тяжело раненными товарищами отъезд.

Весь верхний этаж бокового флигеля дрожал от топота и рева.

Кто знает, когда мы встретимся? И встретимся ли вообще? За ваше здоровье, люди! Наслаждайтесь войной, поскольку мир будет ужасен. Наплевать, все равно один конец! Ваше здоровье! Главное, потом дадут отпуск.

— Ну куда же подевался Руст? — выкрикнул толстяк зенитчик, у которого были ампутированы обе ноги.

— Дайте нам музыку! — сиплым голосом заорал Кунц. Голова у него была в бинтах, и он почти ничего не слышал, поэтому почти всегда кричал. Из бинтов выглядывали только его глаза, нос и рот.

— Давай сюда Руперта, пусть сыграет нам что-нибудь на своей бандуре! — потребовал Герберт, самый молодой из палаты, и махнул своим забинтованным обрубком руки, как бы приглашая отсутствующего к столу.

— Может быть, он по пути подцепил какую-нибудь крошку и теперь забавляется с ней?

— Ерунда! Он не такой!

Смех вспыхнул и погас, как огонь, которому не хватает кислорода. Так продолжалось всю ночь. Поначалу алкоголь помогал и немного бодрил, но к утру стал оказывать противоположное действие. Люди избегали смотреть друг другу в глаза, боясь обнаружить в них такое же скрытое недовольство, такую же безысходность.

Но вот началось всеобщее оживление: шутник Жорж давал сольный концерт. В нижней рубашке с длинными рукавами, подпоясанной красным шарфом, с брошкой из серебряной бумаги, он, виляя бедрами и мелко тряся плечами, пустился танцевать между шкафов, разделявших комнату на две части. В рубашку над шарфом он что-то положил, чтобы изобразить высокую женскую грудь. Вокруг своих взлохмаченных черных волос он повязал цветную ленту от рождественского подарка. Его напудренное тальком лицо с высоко нарисованными бровями и чересчур большим ртом не было бы столь эффектным, если бы приклеенные к подведенным глазам ресницы не придавали ему томное выражение.

Раненые катались со смеху. Жоржу было действительно весело. То, что он задумал и хотел осуществить в ближайшие дни, было достойно самого большого празднества.

— Сара! Настоящая Сара! — воскликнул Кюблер и забарабанил своими кулачищами по столу. — Ну спой же нам что-нибудь!

Платочек в клетку, который Жорж держал кончиками пальцев, описал круг и кокетливо взлетел вверх. Жорж влез на кровать, принял позу известной певицы и, упершись рукой в бедро, запел низким, хриплым голосом:

Я знаю, когда-то случится чудо

И тысячи сказок сбудутся вновь;

Я знаю, тебя ни за что не забуду,

Уж слишком огромной была любовь…

Это была сентиментальная песенка, хорошо известная всем.

«Да-да… Должно случиться какое-то чудо, — думал Кунц. — Иначе и быть не может. Она, Сара Линдер, конечно, знает об этом. А вот Жорж, этот трепач, которому нельзя верить ни капельки, ну ни черта не знает. Он в этом абсолютно не разбирается. Его дело машины и моторы. Но что происходит с Гербертом? Неужели ему не нравится эта шутка?»

Герберт, подперев голову здоровой рукой, уставился на пламя свечи. Никакое чудо не сделает калеку здоровым человеком.

— Ах, скорей бы вернуться к моей Ильзе! — простонал Кюблер, ставя свой стакан на место. Он не давал сбить себя с толку: пусть для других обещанный отпуск испорчен, для него — нет.

Жорж-Сара страстно повторил:

— …И тысячи сказок сбудутся вновь… — Однако сам он при этом подумал: «Блажен, кто верует».

В этот момент дверь широко распахнулась. От сквозняка свечи заколыхались, их свет заплясал на бутылках, стоящих на столе, в лужах вина, в неестественно блестящих глазах раненых, которые с чувством тревоги в раздражения обернулись к двери.

С бледным и искаженным лицом в дверях стоял унтер-офицер Руперт Руст.

— Гуляете? — спросил он каким-то чужим голосом.

Кюблер протянул ему стакан:

— Выпей! В такую холодину помогает.

Руст оглядел койки, посмотрел на Кунца, на зенитчика с ампутированными ногами, затем, расстегнув ворот рубашки, устало опустился на лавку. Потом он выпил, налил второй раз, третий.

— Подайте ему его скрипучий комод!

— Маэстро, — прощебетал Жорж-Сара, обращаясь к Русту, — аккомпанируйте мне в моем пении! Я буду петь, вы — танцевать! — Шепотом Жорж добавил: — Возьми себя в руки!

Руст беспощадно взглянул на товарищей. Пусть все, включая офицеров, считают Георга Брадемана настоящим солдатом с неиссякаемым чувством юмора. Он, Руст, знает его лучше. Очень скоро по прибытии в госпиталь Руст понял, что этот обер-ефрейтор хотя и пользуется успехом у хорошеньких медсестер, если нужно, и среди ночи может раздобыть вино и закуски, умеет поразительно точно копировать любого врача и без конца петь пикантные песенки или рассказывать анекдоты, но отнюдь не пустышка и не тот человек, который полностью доволен своей участью. В разговор с Рустом он вступил осторожно и постепенно дал ему понять, что в действительности скрывается за его маской Арлекина: ненависть к войне, тоска по родному Рейну, по старой автомастерской, по любимой девушке.

Пальцы Руста машинально скользнули по клавишам. С отвращением наблюдал он за тем, как Жорж танцует на столе в таком странном одеянии. Голые ноги расшвыривали по столу бутылки, шлепали по винным лужам. Эти лужи были красного цвета.

Красные лужи! Шлеп, шлеп, раз, два, три…

Лужи расползались по желтовато-белой скатерти, пропитывали ее краснотой. Шатался стол, клубы дыма ползли вверх. Во рту чувствовался сладковатый привкус. Все хлопали, все отбивали такт, свечи колыхались. Жорж спрыгнул со стола… Перекрывая хор пьяных голосов, кто-то вдруг крикнул:

— Всем раскачиваться!

— Васильково-голубое небо над прекрасным Рейном… — затянул чей-то голос.

Русту показалось, что он вот-вот задохнется: эта песня… эта ужасная песня. Он бросился вон, слетел вниз по лестнице, выбежал во двор, и тут его вырвало.

Ветер гнал стаи облаков над Корсуней, наметал из падавшего снега сугробы, гасил звуки уходящей ночи.

Руст лениво поковылял через двор.

Около сарая, прислонившись к стене, стоял часовой.

— Ну и здорово же вы гуляете!

Руст ничего не ответил ему. Лицо его скрывали утренние сумерки. Где-то раздался пронзительный свист. Руст, покачиваясь, направился к грузовику, откинул брезент и перевалился в кузов.

* * *

Хлопанье брезента прекратилось, когда маленькая колонна грузовиков с выздоравливающими остановилась. Руст наклонился над спящим Кюблером, а потом, выглянув из грузовика, окинул взором местность. Ни домов, ни кустарников. Леденящий ветер. Заскрипев, машина через некоторое время тронулась снова. Руста основательно потряхивало на ящике с боеприпасами. Напротив него сидел Жорж.

У Руста больно стучало в висках. Суматоху, неожиданно поднявшуюся во дворе замка, он пережил совершенно безучастно.

— Эй, поднимайся, становись в строй! — С этими словами Жорж вытащил его из грузовика.

Пошатываясь, Руст поплелся за ним к группе раненых, которым уже были розданы каски, автоматы и боекомплекты. На него получили тоже.

— Что это значит? — спросил он Жоржа.

— Маршевый батальон. Дело серьезное. Раненых, которых вчера доставили на аэродром, отправили обратно в госпиталь. Боятся, что «юнкерсы» больше уже не пробьются.

Русту стало холодно. В поисках сигареты он нащупал в кармане шинели какой-то шелестящий лист бумаги. «Листовка!» Занятый делами, он даже не успел прочитать ее. Во время следующей остановки, когда все вылезли, Руст остался в машине. Натянув на голову одеяло и включив фонарик, он прочел следующее:

«Путь вашей дивизии отмечен убийствами и пожарами: убийством мирных жителей, бессмысленным разорением деревень. Позор! Схватите за руку тех, кто все еще продолжает убивать и жечь. Докажите, что вы не желаете больше иметь ничего общего с ними!»

Когда все вернулись в машину, Руперт притворился спящим. Вскоре он и действительно ненадолго задремал. Шум мотора и дорожная тряска почти не мешали; грузовик словно превратился в тот товарный вагон, восемь мерно стучавших колес которого мчали его в Германию. Тот вагон… Одних он вез на родину, других — на чужбину. Только вот снег тогда еще не выпал…

В вагоне было полутемно; в его передней и задней части пол устилала солома. Посреди стояла чугунная печка. Во всяком случае, караульным в передней части вагона она давала немножко тепла. Девушки в потертых телогрейках и дырявых валенках мерзли от холодного ветра, врывающегося в дверь на ходу поезда. Головы и плечи их повязаны платками. Это платки их матерей, с плачем провожавших девушек на товарной станции в Мелитополе.

Руст украдкой наблюдал за девушкой, прислонившейся к закрытой двери вагона. На тонком бледном лице девушки выделялись огромные ясные глаза. Наверное, она прощалась со своей родной Украиной. Когда родные и близкие сгрудились на станции около вагона, а ее мать с криком «Люба!» рухнула на землю, девушка сдержала слезы. Ученики хором кричали ей: «До свидания, Любовь Антоновна!» Потом со слезами затянули какую-то песню.

«Дети ее любят, — отметил про себя Руст. — Интересно, доведется ли им снова увидеть свою учительницу? При каких обстоятельствах? Она наверняка попадет в лагерь на принудительные работы. Будет гнуть спину с утра до ночи, мерзнуть, голодать. У нее не будет ни книг, ни детей…» Сжав кулаки, он проклинал караульную службу, к которой его прикомандировали.

Остальные солдаты не обращали на Руста никакого внимания; они слали или курили, уставившись перед собой в одну точку, один из них вырезал на палке орнамент. Каждый раз, как только поезд останавливался, из вагона спрыгивали двое солдат. Отходить от поезда более чем на двадцать метров запрещалось: это район действия русских партизан.

Русту не спалось. Время суток он различал только по тому, сидела девушка у закрытой двери вагона или, прикорнув у пылающей печки, смотрела в сумеречную пустоту. Руст видел только ее. Чувство вины, стыд, жгучая потребность предпринять что-нибудь не давали ему заснуть.

«Я должен с ней поговорить, чтобы она не смотрела на меня так, словно я ничем не отличаюсь от остальных немецких солдат. А собственно, к чему все это? Через несколько дней поезд остановится на одном из немецких вокзалов, придут другие караульные, а я пересяду в пассажирский вагон. Кто я для нее?.. И все-таки образ девушки будет преследовать меня в течение всего отпуска. Как обвинение».

Когда же наконец он решился заговорить с ней, девушка с презрением отвернулась от него.

Однажды вечером поезд остановился на открытом участке пути. Любу вместе с другими девятью девушками по приказу начальника эшелона перевели в передний вагон. На следующее утро она исчезла.

Это была последняя ночь, когда поезд шел по району партизанских действий…

— Ты, оказывается, вовсе не спишь, — сказал Жорж. — А я-то думал, что спишь, раз тебя не слышно.

— У меня такое чувство, будто я спал всю дорогу, — ответил Руст.

— Бывает, — согласился Жорж, словно обращаясь к самому себе. — Порой случаются такие вещи, что… — Он осторожно пытался прощупать почву: что привело Руста в такое состояние? Но сколько ни старался, Руст отвечал уклончиво. Это как раз и подтвердило уверенность Жоржа, Ничего, расскажет, когда они останутся наедине. Кто гарантирует, что Кюблер и остальные не проболтаются?

В целях предосторожности он решил пока не отдавать Русту письмо из дома, которое он получил для него вечером. «Если Руст прочтет его, он, чего доброго, еще не захочет действовать заодно со мной. Заскучает по дому или еще что. Кто его знает…»

На рассвете, когда грузовик проезжал через замерзший ручей, лед под ним проломился. Водитель то давал задний ход, то включал первую скорость, однако ничего не помогало: колеса увязали все глубже.

Тяжело дыша, Кюблер, Жорж и Руст старались вытащить машину из ручья.

«Как тогда под Воронежем», — подумал Руст. И тут его словно током ударило: «Только не надо больше Воронежа!» Он чуть не выкрикнул это вслух, однако страх и стыд удержали его, он подумал о Гарбузино и об Эрнсте, о большеглазой девушке из Мелитополя и о ее матери. Подумал о страданиях своего отца. Правильно ли Руст поступил, надев на себя эту форму? Он нес военную службу вот уже почти пять лет, как Кюблер и все остальные. Он сообщник тех, кто в оврагах расстреливает беззащитных людей. А отца своего ему так и не удалось освободить. Руст сунул руку в карман шинели. Листовка была на месте. Испытующе взглянув на Жоржа, Руст подумал: «Он меня не выдаст».

Подняв голову, Жорж прислушивался. Откуда-то доносился грохот канонады: с севера или с юга? В этом проклятом курятнике совсем разобрать невозможно. Да не все ли равно! Перейти на сторону русских ему удастся только на передовой.

Руст тоже услышал, как грохочет фронт. Как бы невзначай, чтобы не слышали остальные, он вдруг сказал:

— Сунь-ка руку в карман моей шинели.

* * *

Чем дальше они ехали, тем громче звучала канонада. Жорж, примостившись на заднем откидном сиденье, читал листовку.

— Ну как? — Руст подсел к нему поближе.

— Они правы, — тихо ответил Жорж. Однако сам текст заинтересовал его меньше, чем находящаяся под ним приписка: «Эта листовка является пропуском для перехода на сторону Советской Армии». — Вот это дело! Если бы знать, какие люди пишут такие вещи! Не появись они недавно в кинозале, я бы не поверил, что они существуют.

— Одного из них я знаю, — прошептал Руст.

— Знаешь?

— Да. Лейтенанта, который их привел. Он из нашей батареи.

— Дезертировал?

— В сорок втором. Хотел меня увести с собой.

— И что же?

Руст разочарованно махнул рукой:

— Я остался. Из-за отца.

Жорж наморщил свой лоб так, что даже на его маленьком носу появились складки.

— Вот как?

— Я хотел, чтобы они его выпустили. Он сидит в концлагере.

Жорж бросил взгляд на спящих и сказал подчеркнуто небрежно:

— Знаешь, друг, нам нужно держаться вместе! — Широким жестом он предложил Русту сигарету.

Не успели они по нескольку раз затянуться, как лица их помрачнели. Грузовик въехал в населенный пункт, на улицах которого было полно солдат и машин. Повсюду раздавались гул моторов, крики команд, шум голосов. Где-то свистел паровоз.

Грузовик резко затормозил. Брезент приоткрылся, и в кузов заглянул какой-то обер-фельдфебель.

— Всем вылезать! Построиться! Живо, живо!

Ворча, раненые собрали свои вещи и вылезли из машины.

— Теперь самое время бежать! — прошептал Жорж.

Руст незаметно огляделся. Кругом группками стояли солдаты. Фельдфебели сновали между ними взад и вперед, собирали их вместе и вели в деревню. Кто-то громко выругался:

— Этого дерьма нам еще только не хватало!

Даже Кюблер не мог успокоиться и, вместо того чтобы ударить прикладом по замерзшей земле, с проклятием опустил его на ногу солдату из другой группы. Этот момент Жорж и Руст использовали для того, чтобы незаметно соскользнуть в кювет. Под прикрытием кустарников и снежных заносов, согнувшись, они побежали прочь.

Оставив позади себя последние дома, они вдруг увидели в стороне на расстоянии не более ста метров здание железнодорожного вокзала. Там снова было полно солдат. Тогда они побежали дальше по замерзшему льду какой-то речки.

Неожиданно раздался гул моторов. В тревоге оба посмотрели на небо. Над ними кружил самолет-разведчик.

— Русский, — заметил Жорж.

— Что ему здесь нужно?

— Хочет посмотреть, что у нас сегодня на обед, осел! — Жорж постучал пальцем по лбу.

Увидев на некотором расстоянии от вокзала скирду соломы, они решили спрятаться в ней и переждать ночь, которая, возможно, принесет им спасение, — они надеялись, что наступающие советские войска опрокинут немцев и тогда они смогут спокойно сдаться им в плен. Это по крайней мере будет безопаснее, чем торчать на передовой в разношерстном, плохо вооруженном маршевом батальоне.

Не успели они как следует устроиться в соломе, как вдруг еще отчетливее, чем утром, послышался гул приближающегося фронта. Скоро ли он дойдет до деревни, до вокзала, до их скирды?

— Пока что нам удалось вырваться из этого кошмара, — произнес Руст.

— Да, но эти железные побрякушки бросать еще рано. — Жорж принялся жевать соломинку. В его солдатской шапке лежало письмо. «Собственно говоря, я мог бы отдать его ему сейчас. — подумал он. — Руперту все равно нет дороги назад, раз его отец в концлагере!»

До сих пор Жорж считал, что большинство военнослужащих, так же как и он, хотят только одного: бросить винтовку. За исключением, разумеется, таких, как Кюблер. Однако Руст думал совсем иначе, и Жорж чувствовал это. Может быть, он тоже красный, как и его отец? Что ж, у русских Жоржу такое будет только на руку. Офицерские россказни о том, что русские не берут пленных, он всегда воспринимал как лживую нацистскую пропаганду. И все-таки сейчас, когда ему предстояло сдаться в плен, он чувствовал себя неважно.

Спустя некоторое время он спросил:

— Слушай-ка, а что, собственно говоря, произошло вчера вечером на расчистке картошки?

— Ничего особенного. — Зевнув, Руст перевернулся на другой бок. Об этом он не мог говорить. Во всяком случае, не с Жоржем. Хотя в этот момент он ничего так страстно не желал, как выговориться. Выговориться перед человеком, который его действительно понимает, например перед отцом.

Вот он видит отца перед собой сидящим на резном стуле возле письменного стола. Он не слишком крепок, но плечи у него сильные, спина несколько сгорблена. На крутом лбу волосы уже заметно поредели.

Руст почувствовал желание обнять отца за плечи. Никогда раньше у него не возникало таких чувств. Он знал, что отца надо уважать, надо брать с него пример, но что отца можно любить — для этого срок их совместной жизни был слишком коротким. Так, во всяком случае, он думал до сих пор. Теперь же, выбрав свой собственный путь, Руст понял: образ отца он навсегда сохранит в своем сердце.

Неожиданно послышался многоголосый крик. Раздались выстрелы из мелкокалиберных орудий, взрывы потрясли железнодорожную насыпь. Руст и Жорж поспешно вылезли из своего укрытия.

— Этого нам еще не хватало, — проворчал Жорж. — Русские обстреливают вокзал!

Девятка самолетов звеньями по три самолета в каждом, открыв огонь из бортовых пушек, пикировала на вокзал и забросала его бомбами. Вспыхнул огонь, черные клубы дыма взвились к небу. Снопы трассирующих снарядов преследовали солдат, бросившихся во все стороны врассыпную. Некоторые побежали вдоль насыпи прямо по направлению к скирде.

Длинными перебежками Руст и Жорж неслись через все поле. Воздушная волна от рвущихся бомб заставляла их то и дело падать в снег. На них обрушивался град щебня, в воздухе пахло гарью.

Жорж приподнял голову. Густой черный дым стелился вдоль железнодорожной насыпи. Кругом лежали раненые. Руст до боли стиснул зубы. Бежать некуда. Неужели снова придется вернуться в эту чертову мясорубку? Снова встать плечом к плечу с согнанными из всех нор солдатами? Как надоело слушать эту болтовню: «Друзья, противник хотел нас одурачить. Но мы были настороже. Пока генерал Хубе не прибудет со своими танками, мы должны отражать атаки… Унтер-офицер, позаботьтесь о том, чтобы ваша группа…» Руперт захватил пригоршню снега, приложил к вискам.

Когда самолеты улетели, от вокзала остался лишь тлеющий каркас. В тишине громко раздавались стоны раненых.

Жорж опомнился первым.

— Берись! — приказал он хриплым голосом. Перед ними лежал солдат, которого ранило осколком в бедро.

Они осторожно приподняли его и понесли. По дороге к вокзалу к ним присоединились другие солдаты. Среди обгорелых бревен и покореженных балок тут и там валялись мертвые.

Не успели Руст с Жоржем положить раненого на землю возле обрушившейся привокзальной стены, как обер-вахмистр приказал им быстро встать в строй маршевого батальона.

— Давай сначала выкурим по одной, — предложил Жорж. Он отвел товарища в сторонку и тоном, заставившим Руста насторожиться, спросил: — Кстати, когда ты в последний раз получил из дому письмо?

— Ты что, издеваешься? — с досадой спросил в свою очередь Руст.

И словно не было ничего более важного, Жорж посмотрел вслед трем «мессершмиттам», которые с глухим ревом пролетели над вокзалом.

— Ты что-то от меня скрываешь? — Руст вплотную подступил к Жоржу.

Жорж загадочно улыбнулся. «Чрезвычайные обстоятельства требуют чрезвычайных мер, — подумал он. — К тому же у человека только одна голова на плечах. Сначала надо убедиться, с кем ты имеешь дело, а потом уже доверяться ему».

Жорж вытащил из своей шапки письмо. Пораженный, Руст взял его из рук Жоржа. Оно было от матери.

* * *

Анна Руст прислала сыну всего несколько строк. На этот раз она написала так мало, пожалуй, не потому, что ей было неприятно поверять свои мысли листку бумаги: просто ей не терпелось как можно быстрее переслать сыну письмо его отца.

На формуляре со штампом «концентрационный лагерь Бухенвальд», содержащем инструкцию по правилам поведения в нем узников, отец сообщил, что ему «в основном живется хорошо» и что состояние его здоровья в «прекрасной форме». Что в данном случае означало слово «прекрасно», Руст понимал: с СС ему уже довелось познакомиться. Между безобидно звучащими вопросами и замечаниями, которые, по-видимому, правильно могла расшифровать только его мать, три фразы относились непосредственно к Руперту. Хотя они и звучали лишь как вопросы обеспокоенного судьбой сына отца, чиновнику цензуры следовало бы обратить на них внимание и по крайней мере зачеркнуть их, как это обычно и делалось. Кто знает, какая случайность сыграла здесь свою роль, но этого почему-то не произошло.

Изнуренный многолетним заключением, отец нашел в себе силы высказать то, что диктовала ему забота о сыне: «В связи с теперешним положением я часто думаю о Руперте. Он должен сам решить, что ему делать. Об американцах и англичанах я, как вы знаете, никогда не был хорошего мнения…»

«Правильно, — подумал Руст. — Зато о русских он всегда отзывался только хорошо». Ему вдруг стало ясно, что стояло за этими словами и как их следовало понимать.

8

Ю-52 приземлился на усеянном воронками и осколками временном аэродроме к северу от города Корсунь. Полковник Кристиан Фехнер вышел из кабины вслед за обоими офицерами из пропагандистского аппарата, которые во время полета без конца надоедали ему своими расспросами, и стал наблюдать за тремя «мессершмиттами». В последний момент над зданием пылающего вокзала им удалось рассеять группу атакующих советских истребителей. «Воздушный мост», стало быть, еще существовал, но был он слишком слаб.

Полковник Фехнер глубоко вдыхал обжигающе-холодный воздух. Сознание того, что он снова чувствует под ногами твердую почву, поднимало его настроение. Где-то неподалеку рвались бомбы. Полковник недоверчиво огляделся. Все, что он увидел, свидетельствовало о серьезности положения, в котором он оказался вопреки всем своим ожиданиям.

Оставляя позади себя маленькие снежные вихри, то и дело подъезжали грузовики с разбитыми взрывами гранат кузовами. Изнуренные бессонницей люди из наземного персонала аэродрома лихорадочно сгружали с приземлившихся самолетов ящики и мешки, бортмеханики с руганью возились около моторов, время от времени поднимая свои перепачканные смазкой лица к небу, канониры батареи двадцатимиллиметровых орудий с непокрытыми головами засыпали землей свежие воронки на краю взлетного поля и наполняли боеприпасами опустошенные магазины, над взлетной дорожкой раздавались отрывистые команды, нетерпеливые окрики.

Все, в том числе и рев моторов готового к старту транспортного самолета, заглушалось многоголосыми криками: раненые на носилках и те, кто поддерживал друг друга стоя, требовали себе места в Ю-52.

Что это, ритм фронта? Он давно уже превратился в пульс жизни Фехнера, по крайней мере с тех пор, как его перевели из Франции на Восточный фронт. Но то, что происходило здесь, было похоже на лихорадочное дыхание. На котел.

Полковник, подобно большинству командиров на днепровской дуге, понимал, как серьезно положение. Именно поэтому 23 января он отправился в Берлин для неотложной операции на челюсти, втайне надеясь, что, когда он вернется, фронт, на котором действовал его полк, наконец, будет выровнен. Однако он просчитался, и к этому просчету прибавилось еще беспокойство за сына. Письмо Торстена, в котором он сообщал, что его батарея переподчинена дивизии СС «Викинг», позволяло сделать вывод о полнейшей безнадежности создавшегося положения. Передачу армейской единицы в подчинение СС полковнику довелось пережить лишь однажды — в 1942 году при подобной же неразберихе.

Легковая машина, подкатив на полной скорости к полковнику, резко затормозила. Оба офицера из пропагандистского аппарата с плохо скрываемой завистью посмотрели ему вслед, когда он отъезжал на машине командующего.

В здании, в котором расположился штаб генерала Штеммермана, царило необычное беспокойство. Повсюду сновали ординарцы, офицеры, связисты. Полковника в коридоре несколько раз обругали и несколько раз о чем-то спросили. В приемной Штеммермана дежурный офицер заявил, что по приказанию генерала ему надлежит незамедлительно явиться на совещание командиров дивизий.

Фехнер недоумевал. Какое отношение он, командир полка, мог иметь к совещанию командиров дивизий?

— На какой час назначено совещание? — спросил полковник.

— Оно продолжается уже полтора часа.

Когда полковник нерешительно вошел в маленький зал, его встретил оживленный шум голосов. Некоторые командиры, споря, склонились над картой, другие, по-видимому, обсуждали только что услышанное со своим соседом или обговаривали какие-то детали с начальником штаба. Генерал Штеммерман, скрестив на груди руки, стоял, широко расставив ноги, возле большого стола и спокойным, уверенным голосом отвечал на вопросы офицеров. Вопросы касались только организационных моментов, из чего следовало заключить, что совещание явно подходит к концу. Никто не обратил внимания на вошедшего, а Штеммерман не мог его видеть, так как стоял к двери спиной.

Полковник сел на стул при входе. Между спорящими он заметил командира танковой дивизии СС «Викинг». Гилле, склонив в сторону свой несимметричный квадратный череп, что-то доказывал командиру 42-го армейского корпуса генералу Либу, который с безучастной миной сидел рядом. Вдруг Гилле встал, огляделся вокруг, призывая к вниманию, и, обращаясь к Вильгельму Штеммерману, сказал:

— Господин генерал, разрешите несколько слов…

Наступила тишина.

Штеммерман в знак согласия кивнул головой, и Гилле продолжил:

— Положение, как нам только что стало известно, не дает ни малейшего повода к унынию. Теперь мы знаем: к завтрашнему утру для контрудара в состоянии готовности находятся шестнадцатая, семнадцатая и первая дивизии первой танковой армии, тяжелый танковый полк Беке и другие соединения. На юге — три танковые дивизии сорок седьмого танкового корпуса восьмой армии. Таким образом, целых семь танковых дивизий, господа! — Гилле повысил голос. — Будет чертовски странно, если нам совместными усилиями не удастся покончить с русскими. Мы перережем тыловые коммуникации противника и концентрированным ударом…

— Я попросил бы ближе к делу! — перебил его Штеммерман.

— Господин генерал, я, по-видимому, не единственный в этом кругу, кто не может найти объяснений противоречию между этими вселяющими уверенность абсолютно непреложными фактами и вашей вчерашней радиограммой верховному главнокомандованию армии. Была ли это…

— …Объективная оценка… — подхватил Штеммерман.

— Объективная оценка? — Гилле удивленно поднял брови. — Выход из окружения уже невозможен — вот объективная оценка!

— Прорыв изнутри уже невозможен — так гласила формулировка, — поправил его Штеммерман.

— Оперативный отдел пришел к такому же выводу, — добавил начальник штаба.

— И это невзирая на мой не менее деловой совет сосредоточить танковые силы обоих корпусов на западном крае и протащить пехоту!

Штеммерман заставил себя сохранять спокойствие:

— Но, господин группенфюрер, вчера здесь мы пришли уже к единому мнению о том, что ваше предложение является равносильным оставлению днепровской дуги и, следовательно, игнорированию приказа верховного главнокомандования вермахта. Фактически группа армий началом своей операции подтверждает нашу оценку того, что собственными силами нам не удастся совершить прорыв. — Штеммерман взглянул на часы. — Господа, не будем терять времени! К завтрашнему утру я жду ваших докладов о готовности дивизий. Благодарю вас!

Стулья задвигались, некоторые офицеры заторопились к выходу. Полковник Фуке, командующий артиллерией 42-го армейского корпуса, подошел к Штеммерману.

— Какая наглость! — прошептал он и смерил Гилле возмущенным взглядом.

Штеммерман положил руку на плечо седовласому полковнику, который уже не раз во многих критических ситуациях проявлял себя как дальновидный, заслуживающий доверия советчик, и отвел его от стола.

— Я командир, и он выполнит мой приказ.

— Но у него большие связи, — тихо возразил Фуке и, как всегда, когда разговаривал со Штеммерманом, несколько наклонился к нему. — Он может обратиться непосредственно в штаб верховного главнокомандования вермахта, представить все в искаженном виде…

— Прошу прощения, дорогой Фуке! — сказал Штеммерман. Он заметил полковника Фехнера, который все еще ждал, сидя на стуле.

Штеммерман сердечно пожал другу руку и попросил его немедленно пройти с ним в кабинет.

— Послушай, Кристиан, — начал он без обиняков, — у нас довольно большие потери, среди командиров тоже. Ты должен взять на себя бригаду. Дай мне договорить…

Я знаю, что ты хочешь возразить, но для церемоний у нас нет сейчас времени. Не зарывай свой талант в землю, хоть немножечко поверь в себя!

От нового предложения полковник вовсе не был в восторге. Надеясь на повышение, он давно уже ждал случая полностью раскрыть свои способности на ответственном посту. Но тот факт, что этот случай представился ему именно теперь, в этом проклятом мешке, он воспринял как иронию судьбы. В стратегии он был достаточно искушен, чтобы хотя бы приблизительно представить себе картину создавшегося положения. Ведь как-никак он некогда из чувства локального патриотизма изучал даже работы Георга Генриха фон Беренгорста, своего земляка, ангальтского предшественника Клаузевица и тонкого критика прусской военной системы. И хотя книги этого автора годами стояли нетронутыми в его книжном шкафу в Логенбрухе, после Сталинграда полковника вновь заинтересовали взгляды Беренгорста, особенно его настойчивое предупреждение об ошибочности тезиса придавать большее значение технике, чем боевому духу солдат. Эту ошибку, по убеждению Фехнера, верховное главнокомандование вермахта совершало в отношении русских с самого начала войны. Техника была выставлена и на днепровской дуге, и к тому же в большом количестве, так как этот район должен был стать исходным плацдармом для наступательного удара с целью возвращения Киева.

Фехнер напряженно искал причины, которые дали бы ему возможность отказаться от щекотливого назначения. Но какие бы аргументы он ни выдвигал, генерал на все возражал ему в том самом грубовато-дружеском тоне, который был принят у них еще с 1908 года, с тех пор как они оба стали фанен-юнкерами.

— Ты ведь только что слышал о том, что произойдет завтра, — сказал Штеммерман.

Фехнер кивнул:

— Конечно, та же старая песня: в атаку — и ни шагу назад!

Невозмутимость Штеммермана разозлила Фехнера. «Слушайте, надо же думать!» — вспомнилась ему их крылатая фраза времен Потсдама. Неужели у его друга не было достаточно времени подумать о том, что пришлось ему пережить на Днепре с момента принятия на себя командования?

— А как, собственно говоря, ты относишься к тому, что двадцать четвертая танковая дивизия, которую решено было бросить на край котла, снова отобрана у Манштейна?

— Откуда тебе это известно? — вырвалось у Штеммермана. Его не устраивало то, что полковник был в курсе некоторых закулисных событий.

— От одного знакомого из штаба верховного главнокомандования. Кстати, мне кажется довольно подозрительным, что радио и пресса у нас на родине скрывают наше положение. Ни слова в сообщениях вермахта о том, что мешок, в котором мы находимся, уже затянут. Ни слова в речи Гитлера от тридцатого января, одна лишь болтовня об окончательной победе. И Манштейн наверняка не сказал тебе всей правды.

«Он прав, это позор, — мрачно подумал генерал. — Но руководить людьми — это означает заранее знать границы их возможностей». Он подошел к Фехнеру и дружески ткнул его в бок.

— Эх ты, пессимист! Если бы я пользовался только информацией Манштейна, прорыв из окружения представлялся бы мне всего лишь увеселительной прогулкой с несколько усложненным маршрутом. Однако тот факт, что Манштейн оголил все участки группы войск, в частности даже те, которые считаются довольно напряженными, и сосредоточил танковые соединения перед котлом, заставляет меня сделать другие выводы.

Генерал терпеливо продолжал уговаривать своего друга, и ему удалось наконец восстановить те сердечные взаимоотношения, которые связывали его с полковником с давних лет. Кристиан Фехнер являлся для него напоминанием о временах их юности. Тут были и звон шпор, и запах лошадиного пота, и полковой марш из оперетты «Белая дама» с великолепным выходом сивой лошади, в по-братски разделенная сигара на учебном плацу, и рождественская елка в построенной в форме звезды конюшне на потсдамской Охотничьей аллее, и песня из «Аргоннского леса» — любимая песня их лейтенантской поры в 14-м пехотно-артиллерийском полку. Это была спокойная непритязательность их сложившейся в довоенное время дружбы.

— Сколько же зубов тебе выдернули в Берлине? — с искренним участием спросил Штеммерман.

— Четыре выдернули и два запломбировали.

— Ого, целых шесть клыков! — воскликнул генерал и про себя подумал: «Хотя бы поэтому мне стоит немного пощадить друга. Встав во главе бригады, Кристиан не ударит в грязь лицом, он усилит позицию моих сторонников в штабе в том случае, если Гилле задерет хвост. Только не следует посвящать его во все детали». — Да, что я еще хотел тебе сказать… — Штеммерман присел на краешек письменного стола. — …Перевод твоего сына в подчинение Гилле… Можешь поверить мне, Кристиан, что я с этим совершенно не согласен. Но внезапное наступление, вся эта неразбериха, части долгое время вынуждены рассчитывать только на самих себя, каждый хватается за соседа, который подвернется ему под руку… ну ты понимаешь… Гилле, по всей вероятности, понравились ребята твоего сына, вот он и выпросил их у Либа или еще у кого из его штаба. Насколько я знаю Либа, он тут же согнулся перед Гилле в три погибели. Когда я об этом узнал, сделать что-либо было уже невозможно.

— Мне просто становится не по себе, — сказал Фехнер, — при мысли, что Торстен сгоряча может напороть глупостей. Гилле способен воспользоваться этим.

Генерал подавил в себе часто высказываемое им недовольство по поводу того, что полковник не устроил своего сына тоже в 11-й армейский корпус.

— Ты имеешь в виду, что Гилле может оказать давление? Это на нас-то? Для этого у господина Гилле кишка тонка.

Время поджимало. Штеммерман перевел разговор на передачу командования бригадой полковнику, этот вопрос он давно уже решил. Для разъяснения задач бригады в операции завтрашнего дня он пригласил начальника штаба. Вскоре Штеммермана вызвали на радиостанцию.

Когда он вернулся, полковник хотел уже уходить. Но Штеммерман заставил его снова сесть.

— Прежде чем ты вернешься в свою часть, я хотел бы сообщить тебе последнюю информацию. Этот немецкий комитет, который сидит в Москве, в последнее время становится что-то очень активным. Он развертывает на всех фронтовых участках котла довольно шумную деятельность.

— Ничего нового я в этом не вижу.

— Нет, новое есть. Особенно в этой массированности и утонченности, я бы сказал, в опасной меткости их формулировок. Новое прежде всего состоит в том, что теперь среди них есть один человек, который пользуется большим авторитетом у солдат.

— Кто он? — спросил Фехнер.

— Генерал Вальтер фон Зейдлиц.

— Не может быть! Неужели Зейдлиц? Это пропагандистский трюк красных! — Фехнер энергично покачал головой.

Пожав плечами, Штеммерман протянул ему листовку.

— Зейдлиц, — пробормотал полковник и, вытащив очки из нагрудного кармана, начал читать: — «Национальный комитет «Свободная Германия», Союз немецких офицеров.

Офицеры и солдаты 72, 57, 389-й пехотных дивизий, дивизии СС «Викинг» и приданных ей частей!

Вы окружены, вас ожидает полное уничтожение. Помощи вам ожидать больше неоткуда. Повторится трагедия Сталинграда. Тогда по приказу Гитлера было уничтожено 200 тысяч ваших товарищей. Вас ожидает такая же участь. Гитлер запрещает вам принимать любые предложения Советской Армии о капитуляции. Возьмите же свою судьбу в собственные руки!

Задачей мощного немецкого освободительного движения является освобождение Германии от гитлеровской тирании и начало мирных переговоров. В это движение «Свободная Германия» входит также Союз немецких офицеров под руководством генерала артиллерии Вальтера фон Зейдлица. Подписавшие это воззвание находятся в качестве уполномоченных Союза немецких офицеров перед вашим участком фронта, с тем чтобы войти с вами в контакт. Мы прошли через ад Сталинграда и поэтому прекрасно понимаем ваши нужды.

Переходите к нам и вступайте в ряды Союза немецких офицеров. Высылайте к нам парламентеров, которым мы могли бы дать точные инструкции. Каждый парламентер, для того чтобы быть опознанным, должен выбросить перед собой белый платок и потребовать встречи с одним из подписавших это воззвание офицеров. Мы гарантируем каждому парламентеру беспрепятственное возвращение в свою часть. Войска Советской Армии получили соответствующие распоряжения.

Друзья! Действуйте, пока не поздно. Не жертвуйте собой ради Гитлера. Вы нужны Германии для ее возрождения. Приходите к нам и боритесь с нами за мир, за свободную и независимую Германию.

Фронт, 2 февраля 1944 года.

Штейдле, полковник, командир 767-го пехотного полка 376-й пехотной дивизии;

Бюхлер, майор, командир 241-го зенитно-пехотного полка;

Рёкль, обер-лейтенант, заместитель командира батареи 46-го тяжелого артиллерийского полка…»

Фехнер снял очки и, не читая остальные подписи, бросил листок на стол.

— Чудовищно! Генерал германского вермахта заодно с этими изменниками родины? Гнусная ложь и клевета!

— Ты в этом так уверен?

— Но позволь, Вильгельм! — Фехнер вскочил со своего стула. — А ты разве нет?

Штеммерман склонил голову набок.

— Сомнение в честности мужского кулака способно взорвать двери ада, как сказал один наш поэт.

— Вильгельм, я тебя не понимаю. Против такого отступничества мы должны выступить все, как один!

— Посмотреть в глаза фактам — вот что мы должны сделать, — спокойно возразил Штеммерман. — А факты таковы, что Зейдлпц выступает по радио «Свободная Германия» и его слушают тысячи наших с тобой земляков, в том числе и здесь. Фотографии на листовках изображают его в тесном кругу с коммунистами. Эти факты, нравятся они тебе или нет, ты должен будешь учитывать с первых минут пребывания на своем командном пункте. Соответственно — и их последствия. Наблюдаются попытки использовать любую возможность для установления контактов с авторами подобных листков. Кстати, ты, по-видимому, прочитал не все подписи, — многозначительно постучал он пальцем по одной из последних подписей.

Полковник снова взял со стола очки.

— «Райнер фон Хахт, лейтенант, командир роты», — прочитал он вполголоса и с изумлением взглянул на номер войсковой части, в которой Хахт числился в последнее время. — Да, фамилия и номер части соответствуют действительности. Он пропал без вести прошлой весной.

Штеммерман кивнул:

— Совершенно правильно. Пропал, но не погиб.

— Ты думаешь… — Фехнер был абсолютно сбит с толку.

— Ничего я не думаю, Кристиан. Только если бы мой сын находился здесь в котле, а его друг — по другую сторону, я бы на всякий случай сделал своему сыну прививки против ложно понятой дружбы. На, — он протянул полковнику листовку, — возьми ее с собой.

Фехнер, неуверенно улыбаясь, поднялся со стула.

— Итак, что касается этого комитета, мы в принципе придерживаемся единого мнения?

— Кристиан! — Генерал снова перешел на грубовато-дружеский тон. — Да, мы с тобой придерживаемся единого мнения вот уже тридцать пять лет! Что нас может рассорить? Торстен сейчас находится на хуторе, через который ты поедешь к своей бригаде. Передай ему от меня привет, да поторапливайся.

* * *

В высоком небе глухо отдавалось эхо фронтового грохота. Чем ближе становились раскаты и громыханье, тем медленнее вездеход продвигался вперед. Колонны грузовиков и гусеничных машин все чаще забивали подмороженную после захода солнца дорогу.

И хотя все это, казалось, благоприятствовало тому, чтобы собраться с мыслями перед предстоящей операцией, полковник Фехнер никак не мог сосредоточиться. Разговор с генералом взволновал его, и теперь, глядя на уныло-сумеречный ландшафт, полковник никак не мог найти ответа на вопрос о смысле прожитой жизни.

Кристиан Фехнер родился в 1890 году в Цербсте под Дессау в семье совладельца пивоваренного завода. Поскольку мать его умерла при его родах, а отец некоторое время спустя погиб при катастрофе, Кристиана усыновил майор стоявшего там гарнизоном 93-го полка. После окончания цербстской гимназии он в возрасте восемнадцати лет в качестве фанен-юнкера вступил в кайзеровскую армию и во время первой мировой войны дослужился до чина майора. Когда в 1918 году его карьере был положен конец, он вышел в отставку и, женившись на Элизабет Эрхард, которой необходима была мужская рука для управления имением, полученным ею в наследство от родителей, стал землевладельцем. Брак, заключенный с обеих сторон по соображениям выгоды, с самого начала оказался неудачным. Очень скоро Элизабет дала супругу понять, что владелицей имения является она и что он полностью зависит от нее. Фехнер нашел отдушину в разведении лошадей, но не получил от этого полного удовлетворения, хотя и был от них без ума. С пристальным вниманием он стал следить за расстановкой политических сил в двадцатые годы. Он поддерживал возглавляемую Альфредом Гугенбергом монархистскую немецкую национальную народную партию, которая представляла интересы крупных землевладельцев и монополистического капитала, и мечтал о возвращении на военную службу в надежде на то, что эта партия сможет возродить былое могущество Германии, изменить результаты первой мировой войны и, таким образом, предоставить ему возможность сделать блестящую военную карьеру. Однако в 1933 году немецкая национальная народная партия, непродолжительное время пробыв в гитлеровском правительстве, была оттуда удалена, а затем и вовсе распущена.

Фехнер, недостаточно искушенный в политике, не понял, что нацисты отнюдь не отвергали реакционного курса национал-немецкой народной партии, а всего лишь опережали его справа. Исполненный неприязни к нацистам, которые, как он поначалу думал, перечеркнули все его планы, Фехнер, закрыв глаза и заткнув уши, с головою ушел в разведение лошадей. Больше, чем до сего времени, он стал уделять внимания воспитанию сына, но при этом, к своему огромному удивлению, натолкнулся на скрытое сопротивление жены.

Элизабет, будучи трезвой и расчетливой женщиной, сумела перетянуть Торстена в мелочной войне против мужа на свою сторону. Жизнь Фехнеру отравляло то, что сын и в политическом отношении также подпал под влияние матери и превратился, как и она, в страстного поклонника Гитлера. А отец хотел подготовить Торстена к профессии офицера в прусском духе. По природе вспыльчивый, прямой и не слишком дипломатичный, Фехнер зачастую обходился с мальчиком более сурово, чем ему самому того хотелось бы. Поскольку по характеру Торстеп был человеком иного склада — мягкосердечный, чувствительный к малейшей несправедливости и к тому же импульсивный, то Фехнеру до 1938 года нечего было и рассчитывать на гармоничные взаимоотношения с сыном.

В 1938 году в жизни Фехнера произошел перелом, о котором он так долго мечтал. По совету и с помощью своего друга Штеммермана он вернулся на военную службу. Война должна была вот-вот разразиться, шансы на быструю военную карьеру росли. Все для Фехнера выглядело в радужном свете. Взаимоотношения с Торстеном, который в это же время вступил в вермахт в качестве кандидата в офицеры и, таким образом, вышел из-под непосредственного влияния матери, также стали заметно налаживаться.

С началом войны потаенные надежды Фехнера осуществились. После польской кампании ему было присвоено звание подполковника, а незадолго до начала войны против Советского Союза — полковника, и, наконец, он был назначен на должность командира полка. Находясь на этом посту вплоть до сегодняшнего дня, он, сохранив верность потсдамским традициям, действовал в духе абсолютной личной ответственности за порученное дело и согласно сложившейся ситуации. Он обладал солидными знаниями в области военного дела и организаторскими способностями и был очень удобным подчиненным. Неприятности доставлял ему лишь его вспыльчивый характер, примером чему может служить стычка с группенфюрером СС Гилле, происшедшая в конце 1943 года. Фехнер тогда резко выступил против предложенной штабом дивизии СС «Викинг» «гусарской вылазки», за что эсэсовский генерал обвинил его в недостатке мужества. Несмотря на опасность снова подвергнуться подобным обвинениям, Фехнер, равно как и генерал Маттенклот, высказал в начале января предположение о необходимости отвода войск с днепровской дуги на отсечные позиции. Чтобы додуматься до этого, не требовалось особой стратегической проницательности. Мечтая отличиться и получить, как и его друг, генеральские погоны, Фехнер чувствовал в днепровской дуге угрозу для своих шансов на повышение. Именно поэтому он в конце января, использовав возможность, представившуюся в связи с нагноением в челюсти, решил избежать опасности и уехал в Берлин на операцию. Однако и тут ему не повезло: челюсть была приведена в порядок раньше, чем положение на днепровской дуге. Здесь операция еще только начиналась, причем без наркоза и каких бы то ни было надежд. Более того, в связи с его повышением по службе и, следовательно, с возросшей ответственностью эта операция представляла собой серьезную опасность для его жизни и будущей карьеры.

«Кому суждено ее пережить? Что будет потом?» В этот час полковник сомневался буквально во всем, на него нагонял уныние вопрос о том, когда же его счастье станет для него реальностью, а не лишь многообещающим мерцанием. Единственным утешением в жизни был для него сын Торстен. Но и над ним уже собирались грозные тучи: происки Гилле, замешательство, вызванное деятельностью этого комитета «Свободная Германия», и, главным образом, этот проклятый котел.

На хуторе полковнику пришлось дожидаться сына в комнате, заставленной какими-то ящиками и коробками. Фехнер снял фуражку и принялся просматривать попавшую под руку фронтовую газету. Вдруг дверь распахнулась, на пороге появился его сын.

— Торстен!

Полковник ощутил искреннюю радость: ведь он так надеялся получить от короткого свидания с сыном хоть немного теплоты и сердечности, которые могли бы развеять его невеселые мысли. Как только они уселись на один из ящиков у окна, Торстен сразу заговорил о вопросах, от ответа на которые полковник с удовольствием бы ушел. Торстен сначала коротко рассказал отцу о своем выступлении в защиту советских пленных, а затем — о расстреле мирных жителей в Гарбузино.

Полковник был ошеломлен. Опасения, высказанные в разговоре со Штеммерманом, подтверждались. Выступать в защиту русских пленных и возмущаться казнью мятежников — такое поведение для Гилле было просто находкой. Если Торстен и дальше будет компрометировать себя такими сентиментальными штучками, то полковнику рано или поздно придется поплатиться за это головой.

— Неужели ты не можешь найти с СС общий язык? — раздраженно спросил он. — Немножко благожелательности, мне кажется…

Торстен непонимающе взглянул на своего отца:

— Но не могу же я равнодушно наблюдать, как расстреливают пленных! И восторгаться, когда меня приглашают в качестве наблюдателя на расстрел. Из-за Гилле я стал соучастником этого преступления, отец!

Полковник молчал.

— Пойми же, здесь речь идет о большем, нежели эти… перегибы!

— И это ты называешь перегибами?

— Назови их как хочешь! — резко возразил полковник. — Сейчас для нас главное — выбраться из этого мешка. Все остальное — ерунда! СС и мы делаем общее дело. Возможно, через пару дней нам это удастся, — примирительно продолжал он. — Подожди до завтрашней операции, и тогда…

— Тогда? Что будет тогда? — взволнованно перебил его Торстен. — Опять «вперед на восток», снова изматывающие бои, снова отступление, очередная мясорубка, новый котел, новые калеки, большие потери?! Во имя чего, позволь спросить тебя?

Теперь полковник не на шутку испугался. В сущности, Торстен говорил о том, что волновало и его. Однако все эти «во имя чего» ставили под вопрос сам смысл войны. В этом заключалась огромная опасность, и полковник должен был противостоять ей самым решительным образом.

— Довольно! — сказал он. — Эти речи могут стоить тебе головы. Я не виноват, что Гилле удалось заманить тебя в ловушку. И Вильгельм не виноват. Мы требуем от тебя выполнения офицерского долга, независимо от того, куда тебя поставили.

— Отец, ты уклоняешься от ответа. Разве я честно не выполняю свой долг?

Полковник снова сел.

— Извини, — пробормотал он немного спустя, — нервы сдают. На меня здесь так много всего навалилось. И потом, эта история с Райнером.

— Райнер? Что с ним? Ну говори же!

— Он жив. На, почитай, как далеко он зашел!

Торстен выхватил листовку из рук отца. Слова воззвания звучали так же, как звучали когда-то речи унтер-офицера, они напомнили о маленьком домишке в Корсуне. «Не жертвуйте собой ради Гитлера!» Торстена словно ударили. В его голове вдруг поднялся рой самых противоречивых мыслей.

— А я-то думал, что Райнер погиб, — с горечью произнес он. — Но если это действительно подписал он…

— Он, в этом нет ни малейшего сомнения.

— Тогда он умер для меня окончательно, — упрямо заключил Торстен.

Полковник взял у него листовку. Стихийная реакция Торстена, осудившего своего лучшего друга, из-за которого он так глубоко переживал, не понравилась отцу. Однако, хорошо зная своего сына, который после опрометчивых суждений нередко приходил к противоположным выводам, он не решался считать мнение Торстена окончательным. Глубоко взволнованный, он вновь попытался найти аргументы, способные дать сыну хоть какую-нибудь точку опоры, и просил его впредь проявлять сдержанность в любой обстановке.

— Что бы ни случилось, Торстен, обещай мне, что будешь помнить о своей карьере!

Торстен резко повернулся к нему:

— И больше ты мне ничего не хочешь сказать?

На улице уже слышался гул танковых моторов. Батарея Торстена была готова к выступлению.

Отец и сын простились холодно. Кристиан Фехнер смотрел на Торстена, надеясь услышать от него последнее слово, которое могло бы рассеять все опасения, но увидел на лице сына только одно: горькое разочарование.

* * *

На следующий день, 4 февраля, в район Ризино, Толмач прибыли стянутые для наступления по деблокированию семь немецких танковых дивизий. Два одновременных удара, с юга и запада, обрушились на усиленные пехотой и артиллерией 5-ю и 6-ю гвардейские танковые армии, на флангах которых находились соединения 53-й армии 2-го Украинского фронта и 40-я армия 1-го Украинского фронта, в состав которого входила также 1-я чехословацкая бригада под командованием генерала Людвика Свободы.

Завязалась жестокая, кровавая схватка.

Обе немецкие танковые группы натолкнулись на отчаянное сопротивление и были значительно ослаблены огнем советской артиллерии. Наступающей с запада из района Ризино немецкой танковой группе, несмотря на необычайно тяжелые потери, все же удалось прорвать линию советской обороны. Однако советской пехоте и артиллерии, брошенным к месту прорыва, а также 2-й танковой армии под командованием генерал-лейтенанта Богданова, переданной из резерва советского Верховного Главнокомандования в распоряжение 1-го Украинского фронта, ценой больших потерь удалось остановить гитлеровцев.

Оценив обстановку, генерал Штеммерман передал следующую радиограмму командующему 8-й армией: «Подвергаемся мощной бомбардировке. Нуждаемся в прикрытии истребителями. Расход боеприпасов 120 тонн в день при доставке по воздуху всего лишь 30 тонн».

Основная цель операции, поставленная немецким командованием — одновременным ударом с юга и запада прорвать изнутри и извне кольцо советского окружения, — оказалась недостигнутой; недостигнутой оказалась и вторая цель — немедленно окружить советские соединения между двумя запланированными «местами прорыва». К тому же попавшие в окружение в ходе операции немецкие части потеряли большую часть первоначально занимаемой ими территории. Котел сжался до размеров 60 на 30 километров. Советские войска на остальных участках фронта продолжали все сильнее и сильнее затягивать его. Все это привело к тому, что операция Манштейна по деблокированию потерпела полный провал.

9

В ночь на 5 февраля Руперту Русту и Жоржу Брадеману удалось сдаться в плен. Случилось это на юго-западном крае котла, там, где войска 2-го Украинского фронта отбили удар наступавшей со стороны Толмача и поддержанной из котла группы армий «Юг».

Маршевый батальон, к которому Руст и Жорж были вынуждены присоединиться на разрушенном вокзале, в огромной спешке был доставлен на грузовиках в расположенное неподалеку село. Батальон прибыл туда к вечеру и сразу же получил приказ занять позицию вдоль холмов. Рядом с ним окопались превратившиеся в так называемые боевые группы полки, отброшенные сюда в течение дня после неудавшейся попытки соединиться с наступающими из района Толмача частями. Беспрерывно доносился грохот идущего совсем близко боя. Советская пехота вклинилась с фланга в боевые порядки гитлеровцев и, отбросив их, под прикрытием танков Т-34 перевалила через озаренные полуденным солнцем вершины холмов, еще до наступления темноты вышла на равнину.

В маршевом батальоне не осталось ни одной пушки. Боевая группа справа с ее двумя гранатометами сделала несколько выстрелов. В результате один русский танк загорелся, два других были повреждены и остановились. Но затем весь маршевый батальон отхлынул к селу, гонимый остальными танками и пехотой.

Руст и Жорж бросились бежать к домам. Деревенская околица уже находилась под обстрелом. Пригнувшись, они пересекли улицу, перемахнули через несколько заборов. Совсем рядом рвались снаряды, пламя охватывало дома. С шипением перед ними обрушилась в снег горящая балка. Где-то раздался крик.

Жорж подбежал к воротам какого-то сарая и втащил туда за собой Руста. Тяжело дыша, они прислонились изнутри к воротам. Вдруг из темноты до них донесся такой знакомый голос: «…Наш фронт никогда не дрогнет. Он найдет в себе достаточно сил для того, чтобы, несмотря на тяжелые дни… То, что этот колоссальный, потрясающий мир процесс сопровождается муками и болью, соответствует вечному закону провидения…»

Оба сразу же узнали голос Гитлера.

— Идиот! — Жорж со злостью плюнул. — Сегодня в твое провидение мы внесем кое-какую поправку!

Радиоприемник свалился, и голос фюрера пропал.

Постепенно грохот сражения переместился на другую окраину деревни.

— Скоро все будет позади, — сказал Руст.

Жорж в ответ пробормотал что-то неразборчивое. Ему было не по себе, и он корил себя за то, что ввязался в эту авантюру.

Время, казалось, остановилось… Снаружи до них доносилось лишь потрескивание догоравшего дерева. Руст и Жорж приоткрыли ворота. Перед их глазами лежало умирающее село. Осторожно вышли на улицу и осмотрелись. Одно нажатие на спусковой крючок — и их песенка была бы спета.

Едва они отошли от ярко полыхавшего дома, как услышали громкий окрик по-русски:

— Стой! Руки вверх!

Бросив винтовки, Руст и Жорж подняли руки. На другой стороне улицы около грузовика с автоматами на изготовку стояли советские солдаты.

— Друг! Хорошо! Товарищ! — взволнованно воскликнул Руст. Он чувствовал облегчение и радость, но одновременно и страх перед неизвестностью, ожидавшей их.

— Товарищ! — подхватил Жорж. Лицо его, как всегда в затруднительных ситуациях, растянулось в улыбку, словно ему очень хотелось смеяться.

Ночной ветер доносил из степи запах пожарища до закопченной кузницы, в которой майор Ахвледиани, сменяемый иногда капитаном Лавровым, уже несколько часов подряд допрашивал пленных.

Ахвледиани был раздражен. В ходе боев было взято слишком много пленных. Дело, казалось бы, само по себе хорошее, но для него теперь начались бессонные ночи. Эти солдаты были очень нужным материалом, с которым противник не мог уже ничего сделать, зато он, майор, командиры дивизий, командующие армиями и даже целыми фронтами могли извлечь из пленных кое-какую пользу, особенно если благодаря их показаниям удавалось выяснить планы противника. Но бои 4 февраля нанесли немалый ущерб дивизии, погибло много хороших друзей и товарищей, поэтому майор и был раздражен.

Он пытался сдержаться, чтобы не накричать на этих солдат в серой форме, которые бесконечной цепочкой медленно тянулись мимо него. Однако, не сдержавшись, он все же накричал на них. Ведь каждый из идущих в этой колонне еще несколько часов назад стрелял, подносил снаряды, целился, пускал ракеты, метал гранаты, короче говоря, наносил урон советским частям.

Мрачно смотрел Ахвледиани вслед колонне пленных. Он подержал свои закоченевшие руки над горячим горном, пока Лавров отдавал адъютанту необходимые распоряжения относительно составления сводки в штаб дивизии.

— Нашли что-нибудь подходящее для себя, для вашей работы? — спросил Ахвледиани Тельгена, который, собрав свои записи, направился к двери.

— Кое-что, товарищ майор! Сейчас разберусь и составлю рапорт для уполномоченного по армии. Я буду у ординарцев!

Ахвледиани взглянул на часы:

— Через полтора часа уходит курьерская почта.

— Я еще успею, — ответил Тельген, стоя уже в дверях.

Майор знал, что Тельген справится с заданием менее чем за час. Если бы так же быстро работали и остальные восемь помощников, то все трое уполномоченных по армии и уполномоченный Национального комитета «Свободная Германия» могли быть довольны.

Ахвледиани снял самовар и отыскал свою кружку. Чай был чуть теплым. «Неплохо было бы подкрепиться», — подумал он невольно, но никак не мог вспомнить, куда положил хлеб и сало. Лавров, укрывшись шинелью, уже спал на скамье.

Спать… Майор потянулся и потер ладонями лицо. Опустившись на шаткий табурет у верстака, он вытащил бумагу, карандаш и сводки, поступившие из штаба дивизии в течение последних часов. Он внимательно читал сводку за сводкой, сравнивал данные с показаниями пленных, записанными для себя, и делал пометки, которые пригодятся для пропагандистской работы немецких товарищей-антифашистов.

Он был уверен, что Тельген с такой же, как и он сам, скрупулезностью выверяет все данные, полученные от пленных, интересуется настроением людей, степенью их информированности, их надеждами, зная по собственному опыту, как необходима при этом поддержка со стороны. Тельген выработал в себе завидную способность к обобщению отдельных высказываний, правда, часто допускал ошибки в текстах радиопередач, считая, что его земляки располагают такой же информацией о положении своих войск, какой располагал он сам, находясь на участке 2-го Украинского фронта. Иногда от его внимания ускользали, казалось бы, простые и очевидные факты, аргументировать которыми зачастую было намного труднее, чем призывать к благоразумию и совести немцев.

Ахвледиани был настолько погружен в свою работу, что не расслышал, как заскрипел снег под ногами двоих мужчин.

— Лейтенант Хахт из Союза немецких офицеров по вашему распоряжению прибыл!

Ахвледиани с удивлением разглядывал молодого человека, отдававшего ему честь. Он не сразу вспомнил о приказе собрать всех немецких антифашистов вместе. В ближайшие дни ожидалось прибытие делегации руководящих членов Национального комитета «Свободная Германия», который по указанию Главного политического управления Советской Армии и генерал-полковника Щербакова должен был осуществлять руководство деятельностью немецких антифашистов на фронте.

На прибытие немецкого офицера, однако, Ахвледиани не рассчитывал. Этот лейтенант, если сравнить с сопровождавшим его советским капитаном, имел такой независимо-властный вид, что у Ахвледиани из-за инстинктивного отвращения невольно вырвался вопрос о том, как прошла поездка и не слишком ли холодно было в пути.

Хахт пропустил иронию мимо ушей.

— О нет, господин майор, мне дали прекрасный тулуп. — И, словно находясь у себя дома, он снял офицерский тулуп и повесил его на гвоздь. — Вот только ноги замерзли…

Ахвледиани слегка наклонился к нему. Ноги светловолосого немца были обуты в потрепанные, но начищенные до блеска офицерские сапоги с высокими голенищами. Форма также выглядела аккуратной, хотя была несколько заношена.

— Разве у вас нет валенок?

— Нет! — послышался почти обиженный ответ.

— Я одолжу вам на первое время свою пару. У меня их две.

— Буду весьма признателен господину майору.

— Обедать будете всегда здесь, — продолжал Ахвледиани после того, как капитан вышел. — Я имею в виду, когда мы не будем в разъезде.

— Прекрасно. — Хахт предложил майору сигарету, дал ему огня и, опустившись на перевернутый ящик, прислонился спиной к теплому горну.

Майор внимательно рассматривал его. Погоны лейтенанта сверкали, а на груди вместе с другими наградами красовался Железный крест. Черно-бело-красная повязка на рукаве с надписью «Свободная Германия» как-то совсем не шла к этой форме. На какой-то момент майор почувствовал себя неудобно и пожалел, что принял от лейтенанта сигарету.

Хахт догадывался, что майор ему, видимо, не доверяет, но это его не шокировало. Он и не рассчитывал, что его примут здесь с распростертыми объятиями. Кроме того, это недоверие майора он относил не столько к своей личности, сколько к своему чину. Русские, он понял это за последние месяцы плена, по своему горькому опыту обязаны были так относиться к немецким офицерам. В лагере для военнопленных ему самому приходилось наблюдать, как страшно обижались офицеры, когда лагерное начальство путало их фамилии и делало из Паулюса Саулюса, но он видел, как эти офицеры издевались над теми, кто решил начать борьбу против гитлеровского фашизма.

Именно поэтому на вопрос майора о причинах, приведших его в ряды Союза немецких офицеров, он ответил прямо:

— Убеждение, что против гитлеровской клики необходимо бороться. Я происхожу из старого офицерского рода. Мой отец… — Хахт запнулся: стоит ли майору рассказывать, по каким причинам его отец стал противником Гитлера? Однажды на допросе его уже обвинили в дешевой попытке выдать себя за сына «антифашиста». К тому же позицию Конрада фон Хахта здесь доказать совершенно невозможно.

Ахвледиани насторожился. Старый офицерский род?

— Какой чин у вашего отца? — спросил он.

— Генерал-полковник.

— Воюет на советском фронте?

— Нет, — поспешно возразил Хахт, — служит в управлении кадров в Берлине.

«Пожалуй, большой разницы здесь нет, — подумал Ахвледиани. Когда же он узнал, что Хахты являлись крупными землевладельцами, его неприязнь к лейтенанту еще больше возросла. — Присылают какого-то феодала, понимаешь, представителя реакционной касты! Вот и попробуй этого папенькиного сыночка включить в свою группу!»

Дружелюбие, которое он до сих пор пытался изобразить на своем лице, исчезло. Довольно резко майор спросил:

— Как вы попали в плен?

— Во всяком случае, не добровольно, если вас интересует именно это, — несколько заносчиво ответил Хахт. Ему было неприятно — уже в который раз! — подвергаться допросу. — Меня ранило под Харьковом в марте прошлого года. Ожоги по всей спине до правого бедра.

— Были в госпитале?

— Да. Удовольствие ниже среднего. Приходилось все время лежать на животе. К тому же жуткие боли.

Ахвледиани махнул рукой. Подробности о пребывании в госпитале его сейчас не интересовали.

— Потом вы находились в лагере для военнопленных? Чем занимались там?

— Сначала ничем, если не считать того, что я с удовольствием читал книги из лагерной библиотеки.

— И какие именно книги вы читали?

— Все, что попадало под руку. — Хахт снова оживился. — Шекспира, например. Я всегда считал его интересным писателем, потому что он не сентиментален. «Преступление и наказание» Достоевского, «Зеленый Генрих» Келлера. Да мало ли чего? Даже Горького и Генриха Манна… «Анти-Дюринг» Энгельса. Интересная вещь. А с каким юмором он разоблачает своих противников! Мне понравилось!

— Когда вы попали в лагерь?

— В конце июня.

— Как вы отнеслись к созданию Национального комитета?

Этот вопрос неприятно задел лейтенанта. Он затрагивал такие глубины, от которых тот охотнее держался бы подальше. Но лейтенант взял себя в руки.

— Господин майор, вы должны понять: свергнуть Гитлера — это одно дело, но направить винтовки против офицеров… — Он покачал головой. — Государство, которое отказывается от кадровых и квалифицированных командиров своей же армии, обрекает себя на самоубийство. Конечно, коммунисты думают об этом по-другому… Но я не коммунист, господин майор, я — офицер.

«Какая путаница царит в его голове, — подумал про Хахта Ахвледиани. — Свергнуть Гитлера! Как будто все дело только в одном Гитлере! Как бы то ни было, этот лейтенант производит впечатление честного человека, по крайней мере, он говорит то, что думает. В Национальном комитете ему неприятны коммунисты, поэтому он в соответствии со своим чином примкнул к Союзу офицеров. По-видимому, он думает, что речь здесь идет о своего рода оппозиционной партии». Ахвледиани невольно улыбнулся, а вслух сказал:

— Вы, стало быть, разделяете цели Союза немецких офицеров?

Лейтенант выпрямился:

— Я твердо убежден, что в его рамках я готов служить Германии всеми своими силами.

Ахвледиани кивнул.

— Скоро вы сможете это доказать. У нас есть информация о том, что в районе села Моринцы находится огромное количество пленных. Из первичных допросов выяснилось, что многие солдаты не хотят прекращать сопротивление главным образом из-за боязни оказаться в плену. Если некоторые из тех, кто только что попал в плен, вернутся в свои части и расскажут там, как здесь с ними обращались…

Хахт облегченно вздохнул. Наконец-то майор перешел к делу!

— Я готов поговорить с пленными.

— Вас будут сопровождать капитан Лавров и рядовой Тельген. Перед выездом я проведу с вами короткий инструктаж. Отъезд через час.

Ахвледиани разбудил Лаврова и, пока Хахт перед кузницей разминал ноги, ввел его в курс дела.

Вскоре пришел Тельген. Ахвледиани познакомил их. Хахт с неприязнью разглядывал Тельгена. Неприязнь его еще больше возросла, когда Тельген, сняв шинель, предстал перед ним в выгоревшей советской гимнастерке.

Майор объяснил Лаврову, Тельгену и Хахту их задачу в предстоящей операции, потом попросил Тельгена перечислить основные моменты, на которые, по его мнению, следовало обратить внимание в радиопередачах и разговорах с пленными.

Все четверо уселись за верстак. Тельген вытащил из кармана гимнастерки листок бумаги и принялся читать:

— «Из высказываний пленных нам стало известно следующее: первое — масса окруженных офицеров и солдат не имеет ясного представления о том, как мал котел и как прочно кольцо русского окружения. Вывод: необходимо назвать им точные размеры котла с востока на запад и с севера на юг с указанием некоторых населенных пунктов. Второе. До вчерашнего дня немецкие солдаты верили в успех операции по деблокированию. Вывод: на примере точных фактов подтвердить провал операции и доказать, насколько прочно стянут котел. Третье. Командиры находящихся в котле немецких войск пытаются вести пропаганду, утверждая, что их численность и материальное обеспечение находятся на высоком уровне и что предложение Гилле взорвать котел изнутри было отвергнуто верховным главнокомандованием вермахта слишком поспешно; это, как мы знаем, вселяет во многих солдат уверенность в возможной победе. Вывод: с одной стороны, необходимо разрушить все иллюзии на этот счет с помощью информации о том, что вокруг котла сосредоточены войска двух советских фронтов, так сказать, две группы войск, с другой — напомнить о крахе немцев под Сталинградом, о методичности, с которой там была перемолота целая армия». Это, пожалуй, все. — Тельген снова спрятал свой листок.

— Эти три пункта весьма существенны, — сказал Ахвледиани после короткого раздумья. — Конкретные факты включать необходимо. Расстояния в километрах, потери в живой силе и технике — это факты, которые солдаты могут проверить сами. Но я бы добавил еще и следующее: к первому пункту — о размерах территории котла на двадцать восьмое января и на сегодняшний день.

Сопоставление покажет, насколько сжался котел. Кстати, немецкое командование представляет это как преднамеренное стягивание сил, которое якобы обеспечит им прорыв на запад. С этим органически переплетается и второй пункт. Сужение котла ни в коей мере не высвобождает силы противника. То, что могло быть стянуто на северном, восточном и южном участках кругового фронта в целях обеспечения броска к Манштейну, уже окончательно выведено из строя или уничтожено. О надежности нашего стального кольца неумолимо свидетельствует также и то, что немецкие войска были наголову разбиты при их якобы планомерном отходе с восточного выступа котла и одновременно на западной его дуге. Об этом непременно пойдут среди солдат разговоры, и это следует включить в третий пункт. А теперь — за работу!

В заключение Ахвледиани обратил внимание лейтенанта на то, что рядовой Эрнст Тельген является здесь представителем Национального комитета «Свободная Германия» и поэтому уполномочен решать все вопросы, входящие в компетенцию комитета.

Хахт едва сдерживал себя. Он должен подчиняться рядовому? Нет, это просто самоуправство майора! Уже сам допрос, учиненный ему майором при встрече, вызвал у Хахта явное неудовольствие. Теперь он почти готов был вернуться снова в лагерь для военнопленных офицеров. Там, в общей массе, несмотря на отчаянные порой споры, он по крайней мере находился среди равных себе и знал, что к чему. А здесь? Здесь, с чем бы он ни сталкивался, все было чужим, все действовало по законам, которых он не понимал, все опиралось на опыт, которого он не имел. Не такой представлял он себе пропагандистскую работу на фронте. Не иметь ни малейших полномочий, в то время как еще в прошлом году он командовал ротой, нет, это уже слишком! Он никак не мог отделаться от мысли, что теперь ему придется «бежать с отстающими».

Прежде чем майор успел попрощаться с обоими немцами и капитаном Лавровым, его вызвали на подвижную радиостанцию. Там ему был передан приказ из штаба дивизии, который гласил: «Майору Ахвледиани. Задание в Моринцах выполнить лично!» С долгожданным сном, стало быть, опять ничего не вышло.

* * *

Не доезжая до села Моринцы, Ахвледиани остановил машину. «Кажется, стреляют, Слева», — подумал он.

Они вылезли из машины и пошли по глубокому снегу в направлении ближайшего холма. Кроме края красноватого неба, ничего не было видно. Вытянутая в длину цепь поросших лесом холмов сильно ограничивала наблюдение. Порывистый ветер не давал возможности с точностью определить, оттуда ли доносилась стрельба, где был виден красноватый отблеск неба.

— Полагаю, что бой идет где-то справа от нас, — заметил Хахт.

«Важничает», — подумал Тельген. Он с удовольствием возразил бы лейтенанту, но, к сожалению, предположение Хахта оказалось правильным.

Ахвледиаии снял ушанку и взъерошил свои волосы. По сообщениям разведки, в Моринцах противника быть не должно. Но точны ли эти сообщения? Опасность может поджидать в ближайшем лесочке. Уже не раз разрозненные группки противника нападали на машины, следующие за передовыми частями, чтобы захватить их и удрать на них. От этой опасности майор и его люди, правда, были избавлены по той простой причине, что в их распоряжении был не вездеход, а «мерседес». Если бы Ахвледиани был один, он не стал бы мешкать. Но тут…

Через некоторое время стрельба несколько утихла. Стали слышны только короткие автоматные очереди, отдельные выстрелы. Затем наступила тишина.

— Это били советские автоматы, — высказал предположение Тельген.

Майор размашистыми шагами стал спускаться с холма.

— За мной! — приказал он.

Вскоре их заляпанный белой маскировочной краской «мерседес» свернул в ложбину, прорезавшую вытянутый в длину холм. Ахвледиани недоверчиво всматривался в склоны холма.

Ветер мерно раскачивал голые ветви деревьев. Дорога становилась уже. Вот она поползла вверх, потом плавным поворотом стала спускаться вниз. На огромной скорости «мерседес» мчался по долине.

Неожиданно крутые склоны по обеим сторонам отступили назад, и четверо сидящих в машине увидели перед собой на расстоянии не более пятидесяти метров полыхающие снопы огня. Это горели дома.

Водитель резко затормозил.

— Господин майор! — громко закричал Хахт, стараясь перекрыть треск и шипение раздуваемого ветром огня. — Вон тот четвертый от нас дом невредим…

Вдруг затрещали автоматные очереди. Это стреляли советские автоматы. Пули пробили крыло машины.

— Выходи! Ложись!

Тельген, который уже успел открыть левую дверцу, вытолкнул Хахта из машины и бросился рядом с ним в снег. Водитель, падая на него, охнув, схватился за плечо.

— Меня ранило!

Укрывшись за машиной, майор приставил к губам сложенные рупором руки и что есть силы крикнул:

— Нихт шиссен, фердамт нох маль! Них шиссен! Нихт шиссен!

Наступила тишина. Затем чей-то голос спросил:

— Пароль?

— Смерть фашистам! — откликнулся Ахвледиани.

— Какого же черта вы говорите по-немецки?

После того как майор объяснил, в чем дело, всем было приказано выйти из-за машины с поднятыми вверх руками. Им пришлось перешагивать через трупы убитых.

Выяснилось, что село вскоре после освобождения русскими вновь подверглось сильной контратаке немцев.

— Нам удалось отбить атаку всего лишь час назад, — объяснил командир батальона. — Пленные, которых вы ищете, сейчас находятся в Ольшане. Но вам придется немного переждать. Дорога на Ольшану пока еще занята противником.

Ждать, опять ждать…

Это нарушало все планы Ахвледиани. Приказав Тельгену и Хахту позаботиться о том, чтобы водителю сделали перевязку, он решил пройти по деревне.

Перед низеньким домиком с камышовой крышей стояло несколько разбитых грузовиков и обгорелый бронетранспортер. Освещенные пламенем горящих соседних домов, перед входом толпились десятка два советских солдат. Входя в дом, они снимали каски.

«Что бы это могло означать?» — устало подумал Ахвледиани и только теперь почувствовал, как он измотан. Сняв ушанку, он прошел за солдатами через сени в просторную горницу. Там он увидел старика, держащего в руках керосиновую лампу.

Обращаясь к окружившим его солдатам, старик торжественным голосом рассказывал им о каком-то Тарасе Григорьевиче, который родился в этом доме 9 марта 1814 года. r семье Екатерины Акимовны и ее мужа Григория и прожил здесь первые три года своей жизни.

Ахвледиани понял, что речь идет о поэте и художнике Тарасе Григорьевиче Шевченко, родоначальнике украинской литературы. Майор, сразу же позабыв о своей усталости, вспомнил поэму «Гайдамаки», прочитанную им несколько лет назад, и несколько строк из «Завещания». Эти строки сейчас звучали совсем по-современному:

И когда с полей Украйны

Кровь врагов постылых

Понесет он… вот тогда я

Встану из могилы —

Подымусь я и достигну

Божьего порога,

Помошося… А покуда

Я не знаю бога.

Схороните и вставайте,

Цепи разорвите,

Злою вражескою кровью

Волю окропите. [1]

Старик был неутомим. Он рассказывал все, что ему было известно об истории села Моринцы, о том, что Шевченко, будучи уже знаменитым поэтом и художником, постоянно приезжал в свои Моринцы и в соседнюю Кириловку, где впоследствии жили его родители, что земляки поэта всегда поднимались на борьбу за свободу и права против панов, в гражданскую войну против белогвардейцев и прочих банд, что они помогали Конной армии Буденного, когда она проходила через их село.

— Первой женщиной, вступившей в колхоз после Октябрьской революции, была здесь Анастасия Григорьевна Удоменко, правнучка поэта, — торжественно продолжал старик.

Кто-то из солдат вдруг шутливо спросил:

— А ты, папаша, случайно, не родственник Тараса Григорьевича? Уж больно ты на него смахиваешь!

Раздался дружный хохот. Как выяснилось, старик действительно был одним из внуков брата поэта.

— Ах, пожалуйста, подождите еще немножко! — попросил старик, заметив, что некоторые из солдат уже направились к выходу. Он куда-то исчез и вскоре появился с невзрачной черной тетрадью в руках. Раскрыв тетрадь, он протянул ее стоявшему рядом с ним лейтенанту. Это была «Книга отзывов».

Приглушенным голосом лейтенант прочел последний отзыв:

— «Мы еще вернемся, Тарас Григорьевич! Капитан Борисенко, август 1941 года».

Воцарилось недолгое молчание.

Лейтенант взял карандаш и записал в тетрадь:

«Мы уже вернулись! Лейтенант Жданов, февраль 1944 года».

Дрожащими руками старик наклонил к себе голову лейтенанта и расцеловал его в обе щеки.

У Ахвледиани на глазах выступили слезы.

* * *

К счастью, плечо водителя было только слегка поцарапано. Он отказался от предложения немцев доставить его на перевязочный пункт.

— Я дойду сам, — сказал он. — Ждите меня здесь. — Он отвел их в какой-то дом, попросив солдат, которые там сидели и лежали, освободить местечко для «немецких товарищей».

— Антифашисты они! — заявил он им грозным тоном. — Понятно? Ребята что надо! — Для подтверждения своих слов он выставил вверх большой палец. — Наш майор скоро сам придет за ними. Ясно?

Тельген дотронулся до плеча шофера, на котором проступило темное пятно крови, давая понять, что необходимо немедленно сделать перевязку. Потом он огляделся вокруг. Солдаты ели, курили, но большинство спали или просто дремали. Никому не было дело до «ребят что надо». Позади был тяжелый боевой день.

Тельген решил использовать возможность и поговорить с лейтенантом.

— А как вы, собственно говоря, попали в Союз немецких офицеров? — спросил он напрямик.

Хахт понимал, что в новой обстановке ему не остается ничего другого, как завоевать доверие. Его самолюбие не позволяло, чтобы к нему относились пренебрежительно.

И он рассказал, как ему жилось после того, как он попал в плен, как лечился в госпитале, а затем находился в лагери для выздоравливающих, где ему помогли обрести новую надежду на жизнь.

— До того времени, откровенно говоря, я испытывал страх перед будущим. Да и кто после Сталинграда вообще верил во что-то? Как оно будет выглядеть, это будущее, что в нем исчезнет и что появится — все это я постепенно начал себе представлять, лишь находясь в лагере для военнопленных офицеров, в общих чертах, во всяком случае.

— Почему именно там? — спросил Тельген.

— Видите ли, в госпитале — это был временный госпиталь, разбитый на лесной опушке, — мы все единодушно придерживались мнения, что фашизм — это скверное дело.

— Поскольку он проигрывает войну, — тихо дополнил Тельген.

— Все так считали, — продолжал Хахг, не обращая внимания на реплику. — Потому-то они все так и ополчились против рядового Берзике, восемнадцатилетнего парня, когда он назвал меня предателем.

— Почему же вас лично?

— Да уж так вышло, что я стал, так сказать, выразителем общего мнения, — пожав плечами, ответил Хахт. — Тот парень десять суток провалялся в лесу с простреленной коленкой, пил воду из луж, питался одной черникой; в ране у него завелись черви. Его обнаружили русские, притащили в госпиталь, и благодаря терпеливому уходу медсестер и особой диете он был спасен. Несмотря на это, он остался фанатическим приверженцем гитлерюгенда. Но остальные были на моей стороне.

— Благоприятная расстановка сил!

— Я и не подозревал, какая атмосфера царила в лагере для военнопленных офицеров, пока очень скоро сам не почувствовал этого. Поначалу мы обменивались фронтовыми впечатлениями; там я встретился с некоторыми товарищами по дивизии, о которых знал, что они были отъявленными нацистами. Но ни один из них открыто не поддерживал Гитлера.

— Вот как?!

— Только один говорил, что рано или поздно русские будут наголову разбиты и соединение воздушных десантников всех нас освободит. Я смотрел на этого человека как на индивидуалиста-одиночку. Но верили в это многие. В июле выяснилось, что огромное танковое сражение под Курском окончилось для нас поражением и русский фронт продвинулся еще дальше на запад. Тут начался массовый психоз: нервные обмороки, самоубийства, попытки побега.

Комиссар лагеря, немецкий коммунист, попросил меня написать заметку — мои впечатления о пребывании в плену и о положении на фронте. Не подозревая о том, какие последствия все это может иметь для меня, написал. Вокруг меня тут же выросла стена отчуждения. Я был поражен, ведь я ни словом не обмолвился о политике. Тогда я решил, что никогда больше не буду принимать участия к общественной жизни, но сидеть сложа руки я тоже не мог и попросил дать мне любую работу. Это было сенсацией для остальных, ведь офицеру в лагере необязательно работать.

В течение трех недель я работал санитаром в госпитале. Офицеры, лежавшие там, с утра до ночи донимали меня своим привередничеством. И так продолжалось по двенадцать часов в день. Я не мог этого вынести, поскольку и сам еще был не совсем здоров. Я отказался от работы в госпитале. Тогда мне поручили делать лагерную стенгазету. Сначала я сопротивлялся. Мне было достаточно и того, что в свое время натворил своей заметкой. Но мне сказали, что если я считаю себя антифашистом, то должен заявить об этом публично. Я понимал, что речь идет о моей чести. Меня возмущала узколобость моих сослуживцев. Моя первая заметка в газете начиналась словами: «Я против Гитлера и его дилетантских методов ведения войны, которые требуют от нас бессмысленных жертв…» Так я сделал свой выбор. Затем в октябре вступил в Союз немецких офицеров. Вам этого достаточно?

* * *

Наконец поездка могла быть продолжена. Дорогу на Ольшану освободили.

Сидя в «мерседесе», Тельген познакомил лейтенанта с работой дивизионного уполномоченного и коротко рассказал о себе.

Из рассказа Тельгена стало известно, что вокруг котла действуют две группы движения «Свободная Германия»: одна при 1-м Украинском фронте во главе с лейтенантом Бернтом фон Кюгельгеном, вторая — при 2-м Украинском фронте, возглавляемая полковником Луитпольдом Штайдле, являющимся одновременно вице-президентом Союза немецких офицеров.

В группу полковника Штайдле входили, в частности, подполковник Бехли, а также члены правления Союза немецких офицеров майор Бюхлер и обер-лейтенант Рёкль, в группу Кюгельгена — майор Энгельбрехт. Каждому уполномоченному комитета при штабе фронта подчинялись трое уполномоченных при армии, а каждому из этих троих — трое дивизионных помощников. Связь между всеми членами комитета «Свободная Германия» осуществлялась с помощью курьерской почты, которая шла от уполномоченного фронта через уполномоченных армии к дивизионным помощникам, и наоборот.

К утру они прибыли в Ольшану. Вскоре начались допросы военнопленных. Хахт работал с большим усердием, стараясь действовать как можно убедительнее. Он знал, что для него это было своего рода пробным испытанием.

Еще до обеда Тельген с удивлением узнал, что Хахту удалось уговорить двух военнослужащих, рядового и унтер-офицера, обратиться к Ахвледиани с просьбой направить их в расположение немецких войск для ведения агитационной работы. Майор был доволен Хахтом. Теперь он мог уже поручить лейтенанту более ответственную работу. Этой работы с каждым днем становилось все больше. Первая попытка немецкого прорыва из окружения провалилась, но бои продолжались с неослабевающей силой.

10

Дни после провала широко задуманной операции немецких войск по прорыву и деблокированию были использованы командованием группы армий «Юг» для подготовки новой операции с аналогичными целями. Генерал-фельдмаршал Манштейн, невзирая на необычайно тяжелые потери, отдал приказ бросить в наступление в районе Гизино еще одну танковую дивизию, тяжелый танковый батальон и два дивизиона самоходно-артиллерийских установок в направлении деревни Лисянка. Кроме того, он перебросил три танковые дивизии из района Толмача на тридцать километров северо-западнее, в район Ерки, откуда они также должны были совершить прорыв к Лисянке. Одновременно в котле с целью прорыва через Шандеровку к Лисянке в район Стеблева были стянуты крупные силы. Вся эта передислокация войск преследовала цель вывести из окружения оба находившихся там корпуса и одновременно перерезать коммуникации советских частей, сражавшихся в районе Рыжановка, Лисянка, Звенигородка. В связи с этим главный штаб группы армий «Юг» перенес центр тяжести своих операций на западное внешнее кольцо окружения советских войск.

Командование обоих Украинских фронтов, координируемое маршалом Жуковым, приняло соответствующие контрмеры. Основное внимание в данной ситуации наряду с обеспечением безопасности внешнего кольца окружения придавалось сокращению фронта вокруг котла, подготовке войск непосредственного окружения к нанесению решающего удара, расщеплению и окончательному сдавливанию котла с помощью концентрических атак со всех сторон.

В эти дни действующее на территории котла партизанское соединение Рыжего систематически координировало свои действия с операциями Советской Армии. В соединение входили партизанские отряды имени Боженко, «Истребитель» и имени Шевченко. Еще до полного окружения немецких войск Рыжий действовал в полном контакте с регулярными советскими войсками, уничтожая в тылу противника мосты, линии коммуникаций, военную технику и живую силу, в особенности в тех соединениях, против которых был направлен удар советских войск. После окружения обоих немецких корпусов отряд Рыжего в результате крупной операции уничтожил немецкий гарнизон в Таганче, в пятнадцати километрах к северу от Корсуня. Вскоре после освобождения им пятисот пленных в Корсуне Рыжий в тесном взаимодействии с частями 27-й армии стал наносить сокрушительные удары по немецким частям на территории котла. После 4 февраля отряду имени Шевченко удалось наконец в двадцати пяти километрах севернее Корсуня соединиться с 206-й стрелковой дивизией, в то время как отряды «Истребитель» и имени Боженко, действуя в тылу окруженных немецких войск, помогли этой дивизии успешно завершить наступление на Таганчу.

В это же время три других партизанских отряда, действовавшие на территории котла, также повысили свою боевую активность. Они сообща ликвидировали немецкую комендатуру в Бужанке, помешали оккупантам взорвать сахарный завод, парализовали снабжение немецких войск и помогли 136-й стрелковой дивизии, временно оказавшейся отрезанной от основных сил, выйти из окружения.

Всем войскам, наземным и воздушным, немецким и советским, регулярным частям и партизанам, в эти дни пришлось преодолевать дополнительную трудность: внезапную и резкую перемену погоды. Начавшаяся, неожиданно днем оттепель превратила грунтовые дороги в грязное месиво, и по нему с трудом могли продвигаться даже танки, не говоря уже о других подвижных средствах, которым для преодоления пяти километров пути зачастую требовался целый день. За ночь машины вмерзали в грунт так прочно, что вытащить их можно было только с большим трудом.

Фронту требовалось множество рабочих рук, которые смогли бы хоть в какой-то степени привести дороги в порядок, чтобы тем самым обеспечить подвоз и необходимое передвижение войск. Женщины, старики и дети, образовав живые цепочки, таскали на спинах мешки с боеприпасами для сражающихся войск, подкатывали на тележках камни, подтаскивали ветки и жерди, не жалея, срывали с крыш уцелевших домов солому и всем этим укрепляли дороги, по которым двигались советские части. Женщины и девушки выносили с поля боя раненых, оказывали им первую помощь, даже помогали обслуживать орудия, если артиллеристы выходили из строя, известным только им путем проводили советскую пехоту и танки в тыл врага, бесстрашно приносили разведывательные данные.

Сражение достигло своего апогея. На развороченной снарядами земле Корсунь-Шевченковского района не было ни единого человека, которого бы это сражение не затянуло в свой бешеный водоворот.

Ожесточение, с которым дрались обе стороны, достигло предела. Если кончались патроны, солдаты бросались врукопашную. На отдельных участках при атаках и контратаках линия фронта беспрерывно перекатывалась через убитых и раненых то в одну, то в другую сторону. Однако стальное кольцо окружения не размыкалось. Котел сжался в длину наполовину — теперь окруженные находились со всех сторон под перекрестным обстрелом советских батарей. Благодаря этому была создана важная предпосылка для успеха подготовленного маршалом Жуковым последнего удара. Приказ для нанесения удара был уже выработан.

В этой обстановке командование обоих Украинских фронтов решило перед наступлением дать командующему окруженным немецким армейским корпусом генералу Вильгельму Штеммерману последний шанс, направив ему ультиматум о прекращении боевых действий. В среду 8 февраля к деревне Хировка было намечено выслать двух парламентеров. От 1-го Украинского фронта парламентером был назначен подполковник А. П. Савельев, от 2-го — лейтенант А. В. Смирнов.

7 февраля вечером лейтенант Смирнов вместе с майором Ахвледиани и Эрнстом Тельгеном прибыли в Хировку. На следующее утро Тельген должен был через окопную говорящую установку, или сокращенно ОГУ, проинформировать немецкие части, расположенные на этом участке фронта, о высылке советских парламентеров.

* * *

— Внимание! Внимание! По поручению Национального комитета «Свободная Германия» говорит рядовой артиллерии Эрнст Тельген. Друзья, я уполномочен сделать вам важное сообщение…

Над черными разводами белых полей очень низко плыли облака, хлопьями падал снег.

С советской стороны в течение часа не раздалось ни единого выстрела. С немецкой же, напротив, огонь нарастал, словно эта тишина действовала немцам на нервы.

Тельген еще раз выглянул из воронки и посмотрел в сторону кладбища, где находилась хорошо замаскированная подвижная радиостанция.

— Внимание! Внимание, друзья! — Тельген сделал паузу. Громкоговоритель разносил его слова далеко-далеко. Но слышат ли его там, в окопах? Стрельба оттуда по-прежнему продолжалась. — Внимание! Внимание, друзья! — снова и снова кричал он в микрофон.

Огонь начал несколько стихать. И вскоре стало так тихо, что слышно было даже легкое завывание ветра. Тельген сдвинул ушанку на затылок и, стараясь говорить внятно, начал передавать текст сообщения:

— …Я уполномочен сделать вам важное сообщение. Сегодня днем, в четырнадцать часов, на этом участке фронта со стороны кладбища к немецким линиям будут высланы два советских парламентера. Им поручено передать от имени командующих Первым и Вторым Украинскими фронтами, а также от имени представителя Верховного Главнокомандования Советской Армии маршала Жукова ультиматум командующему окруженными в районе Корсунь-Шевченковского немецкими войсками генералу артиллерии Вильгельму Штеммерману. Внимание! Внимание, друзья…

Передав сообщение второй раз, Тельген призвал солдат в том случае, если они его поняли, подтвердить это тремя выстрелами или короткими очередями в воздух. Спрятав микрофон в карман шинели и потирая замерзшие руки, Тельген поднял голову и стал напряженно прислушиваться.

Ждать ответа ему пришлось довольно долго. Наконец слева от него раздались один за другим два выстрела, за ними вскоре последовал третий. Почти одновременно, сначала слева, затем справа от него, раздались три короткие очереди из автоматов или пулеметов. От радости Эрнст хлопнул себя по бедрам. «Поняли! Они меня услышали и поняли!»

Поднявшись во весь рост, он стал всматриваться в расстилавшееся перед ним пространство, словно желая заглянуть находящимся там солдатам в лицо и попросить их хорошенько подумать о том, что это значит — ультиматум. Неожиданно совсем рядом просвистело несколько пуль.

* * *

В это пасмурное снежное утро Тельген с подвижной говорящей установкой еще в течение двух часов находился в разъезде, объявляя то на одном, то на другом участке фронта о прибытии советских парламентеров. И повсюду во время его объявлений молчали орудия, повсюду ему отвечали тремя выстрелами или тремя короткими очередями в воздух: понято! В это же время советские связисты передали такую же информацию гитлеровскому командованию по радио и получили от немецкой стороны ответ: «Ваше сообщение поняли».

Между тем в Хировке проходила встреча парламентеров.

— Стало быть, нам с вами, товарищ лейтенант, выпала честь засвидетельствовать немцам наше почтение! — воскликнул подполковник Савельев и отечески похлопал Смирнова по плечу. — Но в таком виде нам, разумеется, появляться им на глаза не стоит. Побреемся, как следует обсохнем у печки, почистим сапоги. У нас еще есть для этого время. Знаете, чего бы мне больше всего хотелось? — Смущенно улыбаясь, он сделал шаг назад. — Поспать часок. Но как только подумаю: в четырнадцать часов! Нет, вряд ли удастся сомкнуть глаза!

Смирнов был рад. О Савельеве он слышал много хорошего. Коренастого подполковника повсюду уважали. «Сорока ему ни за что не дашь», — думал Смирнов, завтракая с Савельевым в крестьянском доме, где разместился командир роты, занявшей позицию перед сельским кладбищем.

Подполковник попросил Тельгена подробно рассказать, как реагировали немецкие солдаты на сообщение о парламентерах, дружески расспрашивал его о личной жизни.

— Так вот ты, оказывается, какой, — с одобрением заметил он. — Недаром все называют тебя тельмановцем!

Потом на какой-то момент усталость сморила его. Глаза Савельева закрылись, голова опустилась на грудь. Теперь лицо его, казалось, состояло из одних только шрамов и морщин. Смирнов и Тельген на цыпочках вышли из комнаты.

Небо вдруг стало почти безоблачно голубым. Со всех сторон доносился грохот артиллерии.

Но когда Савельев и Смирнов в сопровождении рядового Кузнецова, который нес белый флаг, вышли на деревенскую улицу, Хировку снова объяла тусклая серость ненастного дня. Ординарцы, радисты и связные, увидев парламентеров, моментально умолкли.

Смирнов бросил на Савельева испытующий взгляд: тот шагал очень прямо, лицо его снова было по-юношески молодым. На кладбище, расположенном на окраине села, их встретил командир роты Трофименко, бойцы которого занимали здесь участок обороны. Трофименко внимательно посмотрел в бинокль в сторону немецких позиций.

— Что-нибудь видно? — поинтересовался Савельев.

— Ничего, товарищ подполковник, — опуская бинокль, ответил Трофименко.

— Ладно. Пошли! — обратился Савельев к Смирнову.

Солдаты в окопах стояли с автоматами на изготовку, гранаты находились у них под рукой. Пулеметы и минометы были готовы открыть огонь. Никто не курил, все молчали. Тишина стояла и там, на немецких позициях. Настораживающая тишина…

Все смотрели на офицеров в тщательно вычищенных шинелях и до блеска надраенных сапогах, в которых впору было идти на парад. Сотни пар глаз наблюдали за ними, когда они, минуя окопы, вышли на ничейную полосу.

Двадцать метров, двадцать пять метров… Впереди все оставалось неподвижным. Смирнов заволновался, ему показалось, что он услышал какое-то металлическое позвякивание и чей-то окрик. Неужели немцы решили?.. Он споткнулся. Рядовой Кузнецов, шедший сбоку, быстро поддержал его. Савельев, казалось, ничего этого не заметил; его взгляд был устремлен вперед, на мощных скулах выступили желваки.

«Тридцать метров… Пожалуй, мы не прошли и половины ничейной полосы», — подумал Смирнов. Ему почему-то вспомнилась маленькая деревушка Антоновка, которую немецкий гарнизон ожесточенно оборонял, несмотря на абсолютно безвыходное положение. Сержант, который был послан туда в качестве парламентера с ультиматумом, вернулся назад избитый до полусмерти, с выжженной на лбу звездой… Какая гарантия у них, что гитлеровцы и тут не прибегнут к коварству? Сегодня утром некоторые из них стреляли в Тельгена. А может быть, они сейчас с ухмылкой наблюдают, как парламентеры вступают на минное поле?

Савельев громко кашлянул и огляделся по сторонам. Ему не нравилась эта тишина. Нетерпеливым жестом он надвинул ушанку на лоб и зашагал быстрее. Сколько они уже прошли? Сорок метров? Пятьдесят? Смирнов перестал подсчитывать шаги. Он спешил, чтобы не отстать от подполковника. Рядовой с флагом тоже ускорил шаг.

Кажется, кто-то окликнул их сзади? Смирнов оглянулся. В этот момент Савельев толкнул его локтем в бок.

— Идут!

Действительно, несколько серых фигур показались из немецких окопов и неторопливо направились им навстречу. У одного в руках был маленький ящик, похожий на чемоданчик.

Во главе этой небольшой группы шел приземистый офицер в чине капитана. За ним следовали унтер-офицер и двое солдат. Капитан не производил впечатления кадрового офицера; он был уже немолод, и ходьба по вспаханному полю давалась ему с трудом. Громко переводя дыхание, он остановился примерно в пяти метрах от Савельева и Смирнова и по-военному отдал честь, приложив руку к меховой шапке. Его глаза беспокойно бегали от одного к другому, хотя и производили почти добродушное впечатление. Он приказал солдату с ящичком выйти вперед.

Смирнов знал, что находится в ящичке. Воспользовавшись временем до того, как его откроют, он внимательно всматривался в затененные касками лица унтер-офицера и обоих солдат.

После того как немецкий капитан, довольно сносно, с акцентом немца из Прибалтики, говоривший по-русски, выяснил, что командование немецких войск в Корсуне оповещено о прибытии советских парламентеров и желает принять их, он приказал открыть ящичек и вынул из него два белых платка.

Первому глаза завязали Савельеву. Унтер-офицер занял место справа от Савельева, а солдат, все это время с нескрываемым любопытством разглядывавший Смирнова, — справа от него. Потом они взяли парламентеров за локоть и повели их вперед, в сторону немецких позиций.

Второй этап пути показался Смирнову намного длиннее первого. Наконец по шуму голосов и позвякиванию оружия он догадался, что они подошли к немецким окопам. По дощатым мосткам их перевели на другую сторону. Дальше путь шел по скользкой земле. Солдат то и дело крепко сжимал локоть Смирнова, поддерживая его на скользких местах, и вел его то влево, то вправо, очевидно, в обход деревьев, воронок или луж.

Так они двигались примерно полчаса, наконец капитан объявил: остановиться и ждать. Смирнов слышал, как он куда-то ушел. Унтер-офицер и солдат о чем-то тихо переговорили между собой. Вдруг Смирнов почувствовал, что солдат, стоящий рядом с ним, слегка подтолкнул его локтем. Смирнов невольно повернул к нему голову. И тут на ломаном русском языке солдат прошептал ему на ухо:

— Товарищ, слушать! Русский народ хороший! Слушать! Я любить русский, очень любить!

От неожиданности Смирнов сделал шаг назад. «Что бы это могло означать? Может быть, солдат хочет спровоцировать меня на необдуманный поступок? Если бы я мог сейчас видеть его лицо! Если он действительно так думает, я не могу просто оттолкнуть его от себя»

Смирнов вытащил из кармана шинели пачку папирос, но не успел взять из нее одну, как почувствовал в своих губах сигарету.

— Пожалуйста, курите! — сказал его провожатый.

Смирнов протянул пачку в его сторону.

— О, благодарю!

Смирнов услышал, что солдат вытащил папиросу, чиркнул спичкой.

* * *

На некотором удалении от них остановилась машина. Подошел капитан и пригласил их садиться. Как выяснилось, это был открытый легковой немецкий автомобиль. Смирнов понял это по слишком мягким рессорам, непригодным для здешних сельских дорог. С полчаса или меньше машина мчалась на большой скорости, потом водитель заметно убавил газ. Чувствовалось, что они проезжают мимо каких-то домов. Дорога под шинами больше не шипела, а гудела так, как будто была выложена камнем.

— Стеблев? — тихо спросил Смирнов подполковника. Если бы они могли выяснить и сообщить, где находится штаб генерала Штеммермана…

— Вряд ли, — ответил Савельев.

Повязка на глазах не позволяла ничего видеть. А может быть, это уже Корсунь? Судя по ветру, обдувавшему нижнюю половину их лица, не скрытую повязкой, они ехали на очень большой скорости. Машина сделала несколько поворотов. Сомнений не оставалось — это крупный населенный пункт, может быть даже город. Неожиданно водитель затормозил и выключил мотор. Они были у цели.

Смирнов встал, покрутил головой во все стороны и услышал приглушенный рокот голосов. Однако точнее он определить ничего не мог, уши его были заложены от быстрой езды. Ясно было одно: люди вокруг него говорили по-немецки. Кто-то спросил, почему здесь так много народу, другой ему ответил, что русские прислали для переговоров своих парламентеров.

— Они, видимо, думают, что мы уже дышим на ладан, — ядовито заметил третий.

— Осел! — произнес чей-то скрипучий голос.

Савельев вышел из машины, Смирнов тут же последовал его примеру. Солдат повел их прямо через шум голосов, который то утихал перед ними, то снова усиливался за их спиной.

— Вон как начистились! — услышал он чей-то шепот и невольно подумал о своих до блеска начищенных сапогах.

Постепенно шум голосов умолк. Лейтенант Смирнов даже не обратил на это внимания. Через несколько минут они встретятся лицом к лицу с представителями командования обоих окруженных немецких корпусов. Он сосредоточил свои мысли на самом главном, от чего зависела теперь жизнь десятков тысяч немецких солдат.

Снова и снова пытался он поставить себя на место немецких военачальников и представить, как бы поступил в их положении. И как всегда, думая об этом, он приходил к выводу, что положение безнадежно. Чего он представить не мог, так это того, что может оказаться во главе армии, занимающейся разбоем.

Смирнов заметил, что теперь они свернули с мощеной улицы. Под их ногами зашуршал гравий. Садовая дорожка? Мимо проехало несколько легковых машин. Вдруг он вздрогнул. Совсем близко, по-видимому из дома, раздался девичий смех. Потом смех утих, послышалась украинская речь.

Вновь мимо проехали машины, некоторые навстречу им, другие — обгоняя. Потом серебристые голоса украинских девушек донеслись уже издалека. Они смеялись, и их смех сопровождал обоих офицеров, входящих в двери дома.

Так вот это где! Невольно Смирнов вытянул руку в сторону Савельева.

— Что случилось? — спросил тот.

— Нет, ничего. — Смирнов стиснул зубы и заставил себя успокоиться.

Миновав короткий коридор, они вошли в какую-то дверь и, почувствовав, что ступили на ковер, остановились. Послышались шум отодвигаемых стульев и шаги нескольких человек. Кто-то приказал по-немецки:

— Снимите с них повязки!

В глаза парламентерам ударил яркий свет. Прищурившись, Смирнов огляделся. Обыкновенная сельская комната с низким потолком, побеленными известкой стенами и чисто вымытыми широкими половицами. Буфет, полки, цветы, семейные фотографии в рамках, стулья, ковер, наверняка доставленный из другого дома. У стола перед окном стояли два немецких офицера — полковник и подполковник. Седоватые волосы у обоих гладко зачесаны назад, на бледных лицах усталость и напряжение.

Наступило томительное молчание.

Савельев щелкнул каблуками и приложил к головному убору руку. То же самое сделал Смирнов. Немцы ответили на приветствие кивком, и полковник торжественным голосом представился:

— Командующий артиллерией сорок второго армейского корпуса полковник Фуке.

Размеренным шагом Савельев подошел к столу и предъявил свои полномочия парламентера.

— Я привез с собой послание, — сказал он, — которое должен вручить лично генералу Штеммерману.

— Генерал Штеммерман поручил мне принять это послание, — проговорил полковник. — Как нам известно, — он откашлялся, — речь идет об условиях нашей капитуляции.

— Да, — подтвердил Савельев, — советское командование предлагает вашим войскам в котле сложить оружие.

Фуке обменялся взглядом с подполковником, который нервно теребил свой воротник.

— Котел — понятие тактическое, — возразил он не моргнув глазом, — сегодня мы окружены, завтра в котел могут попасть ваши войска.

— Нам кажется, что для этого в вашем распоряжении не имеется достаточно ни сил, ни времени. — Савельев с улыбкой протянул полковнику послание. — Кстати, здешний котел является стратегической реальностью.

Движением руки Фуке предложил парламентерам садиться. Не отвечая Савельеву, он вскрыл конверт и углубился в чтение документа. Парламентеры знали его чуть ли не наизусть и мысленно перечитывали вместе с полковником.

«Всему офицерскому составу немецких войск, окруженных в районе Корсунь-Шевченковский.

42-й и 11-й армейские корпуса находятся в полном окружении. Войска Красной Армии железным кольцом окружили эту группировку. Кольцо окружения все больше сжимается. Все ваши надежды на спасение напрасны…» [2]

Рука Фуке начала дрожать. Он положил послание перед собой на стол и быстро пробежал глазами перечисленные в нем провалившиеся попытки прорыва, и без того известные ему, а также указание на разрушение воздушной связи.

«Во избежание ненужного кровопролития, — читал он далее, — мы предлагаем принять следующие условия капитуляции:

1. Все окруженные немецкие войска во главе с вами и с вашими штабами немедленно прекращают боевые действия.

2. Вы передаете нам весь личный состав, оружие, все боевое снаряжение, транспортные средства и всю технику неповрежденной.

Мы гарантируем всем офицерам и солдатам, прекратившим сопротивление, жизнь и безопасность…» [3]

Далее Фуке пропустил и остановился на абзаце:

«Всему личному составу сдавшихся частей будут сохранены: военная форма, знаки различия и ордена, личная собственность и ценности, старшему офицерскому составу, кроме того, будет сохранено и холодное оружие». [4]

«…Всем раненым и больным будет оказана медицинская помощь.

Всем сдавшимся офицерам, унтер-офицерам и солдатам будет немедленно обеспечено питание.

Ваш ответ ожидается к 11 часам утра 9 февраля 1944 г. по московскому времени в письменной форме через ваших личных представителей, которым надлежит ехать легковой машиной с белым флагом по дороге, идущей от Корсунь-Шевченковский через Стеблев на Хировку». [5]

Фуке передал документ подполковнику, который все это время пытался со своего места разобрать хоть несколько слов, затем обратился к Савельеву.

— Хорошо, — сказал он, вздохнув, — а пока я попрошу вас отдохнуть в соседней комнате. Мне необходимо доложить об этом послании кому следует.

В соседней комнате на маленьком диванчике сидел капитан, встречавший их перед немецкими окопами. Как только Савельев и Смирнов вошли, он вскочил с быстротой, неожиданной для его полной фигуры, и предложил им сесть, а сам опустился на стул около двери. Савельев поблагодарил за любезность и угостил его папиросой. Все трое молча закурили.

Через закрытую дверь Смирнов слышал, как полковник Фуке повторяет текст ультиматума — по всей вероятности, он передавал его по телефону генералу Штеммерману. Затем последовал длинный разговор, во время которого Фуке несколько раз взволнованно, а иногда даже гневно что-то возражал.

Смирнов встал и хотел подойти к окну, но в тот же момент со своего места поднялся капитан и с виноватой улыбкой, как бы прося извинения, преградил ему путь:

— Этого, к сожалению, я не могу вам разрешить.

— О, прошу прощения, — смущенно сказал Смирнов. — Я так задумался…

В своих думах он был далеко от этого дома, хотя и внимательно вслушивался в разговор, доносившийся из соседней комнаты. Его, отвлеченного этим заданием от фронтовых будней, охватила какая-то тревога.

Фуке все еще продолжал говорить по телефону, спокойнее и сдержаннее, чем прежде. Иногда казалось, что он негромко поругивается. Смирнов пожалел, что не может видеть, закрывает ли Фуке при этом рукой телефонную трубку. Потом в соседней комнате на какое-то время все как будто стихло. Нет, оба немецких офицера тихо переговаривались между собой.

Ожидание затягивалось.

Прошло примерно около часа, прежде чем Фуке вдруг широко распахнул дверь и официальным тоном возвестил:

— Я уполномочен вести с вами переговоры. Поэтому прошу вас рассматривать меня в качестве командующего находящихся в котле войск. Теперь я хотел бы более детально рассмотреть ваши предложения.

Переговоры начались.

Фуке и подполковник, сидящий от него слева, поочередно задавали парламентерам вопросы и просили точнее разъяснить то одну, то другую формулировку ультиматума. Поскольку отвечал в основном Савельев, который лишь время от времени взглядом или коротким замечанием просил поддержки у Смирнова, последний имел достаточно времени на изучение мимики, жестов и интонации обоих немцев, чтобы из всего этого, а также из содержания и характера вопросов сделать вывод о впечатлении, которое произвело на них предложение о капитуляции.

Чем дольше продолжались переговоры, тем яснее становилось, что немецкий штаб серьезно заинтересовался советским ультиматумом. Правда, командование немецких войск не было склонно безоговорочно принимать все условия ультиматума, однако давало понять, что не исключает возможности прийти на основании этого документа к общему соглашению.

По невозмутимости, которую оба седовласых немецких офицера старались лишний раз подчеркнуть, Смирнов заключил, что как стратеги они со своим искусством уже давно находятся на финише, что они, безусловно, сознают безвыходность своего положения, хотя и не хотят ее признавать. Однако Смирнов делал преждевременный вывод. В то время как оба эти господина в изысканных словах торговались из-за каждой формулировки документа, на других участках фронта окружения солдаты превращались в калек. Окруженные надеялись на успех подготовленной Манштейном второй крупной операции по деблокированию. «Держитесь, и мы пробьемся к вам, несмотря ни на что!» — заявил за день до этого по радио генерал Хубе, командующий 1-й танковой армией. Хубе, как это было известно Фуке и другим офицерам штаба, не имел специального военного образования, но обладал солидным фронтовым опытом.

Вопросы задавались все реже. Полковник Фуке наклонился к подполковнику, который в это время делал какие-то пометки, шепотом обменялся с ним несколькими словами, затем встал, одернул свой китель и заявил:

— На этом переговоры объявляю законченными. Передайте вашему командованию, что ультиматум будет нами изучен и что ответ мы пришлем так, как вы предложили. К вам прибудут наши представители.

Савельев и Смирнов встали, на прощание отдали честь, на что немцы сухо поклонились, и вышли в соседнюю комнату, где их уже ожидали все те же — капитан, унтер-офицер и двое солдат.

С завязанными глазами их вывели из помещения. Свою задачу Смирнов и Савельев выполнили. Теперь их волновал только один вопрос: примут немцы капитуляцию или нет?

Смирнов попытался вспомнить, сколько шагов в прошлый раз он сделал по садовой дорожке. Внимательно вслушивался он в близкие и отдаленные звуки: проезжали мимо машины, с треском проносились мотоциклы, где-то позвякивала кухонная посуда, скрипел гравий под ногами проходящей маршем колонны.

Потом послышался приближающийся ритмичный скрип, сопровождающийся побрякиванием. По-видимому, это был велосипед. Старый драндулет, должно быть. Вдруг Смирнов вздрогнул. Велосипедист беззаботно что-то насвистывал. Не может быть! Это был Гимн Советского Союза! И велосипедист свистел, не боясь гитлеровцев!

Смирнов не помнил, как его посадили в машину, как он из нее вылез и как долго шагал по скользкой, неровной земле. Человек, который его вел, что-то снова прошептал ему. Но Смирнов слышал только музыку, которая уносила его далеко отсюда — в Москву. Он видел себя и Катю: вот они сидят в концертном зале, а потом долго гуляют по набережной Москвы-реки.

Как только немецкий капитан отдал им приказ остановиться, Смирнов вернулся к реальности. Сопровождающий снял с его глаз повязку, и Смирнов с удивлением обнаружил, что они снова находятся на ничейной полосе. Оправив ремень и ушанку, он пристроился к Савельеву. Капитан лихо выпятил грудь. Его дряблые щеки задрожали, словно он хотел что-то сказать и не мог найти нужных слов.

Почти одновременно Смирнов и Савельев откозыряли. Капитан поднес руку к своей шапке. Савельев и Смирнов облегченно вздохнули. Наконец-то они снова могли идти, самостоятельно выбирая себе путь.

Свежий ветер рассеял облака; очертания кладбища и домов Хировки стали видны отчетливее. И чем ближе Смирнов и Савельев подходили к деревне, тем яснее видели окопы, в которых сидели бойцы Трофименко.

— Интересно, будут ли немцы и завтра молчать? — озабоченно спросил Тельген, поджидавший их за линией окопов.

— Благоразумие должно победить, тельмановец, — ответил Савельев и, продолжая идти с ним рядом, обнял его за плечи. — Оно должно избавить всех от этой кровавой бойни.

* * *

В тот же вечер командование обоих Украинских фронтов получило сообщение, которое явилось приятной неожиданностью для него, и особенно для членов Национального комитета «Свободная Германия». Из Москвы к ним ехало подкрепление: группа членов Союза немецких офицеров во главе с генералом Вальтером фон Зейдлицем. Отправка этой группы стала возможной благодаря решению Главного политического управления Советской Армии, которое стремилось, если генерал Штеммерман отклонит ультиматум советского командования, использовать все возможности для предотвращения нового кровопролития. Это был еще один шанс спасти жизнь окруженных гитлеровских солдат и офицеров.

11

Всю ночь и утро следующего дня на участке фронта возле населенного пункта Стеблев царило спокойствие. Гитлеровские солдаты внимательно вслушивались во внезапно наступившую тишину. Неизвестно откуда пошли слухи о том, что русские присылали к генералу Штеммерману двух офицеров с предложением о капитуляции.

Очевидцы рассказывали о вполне корректном поведении парламентеров и их безупречном внешнем виде, чего от русских никак не ждали.

О самом предложении, с которым прибыли русские, солдаты говорили разное.

Старослужащие солдаты и большинство обер-ефрейторов и унтер-офицеров, несмотря на усталость и измотанность, все-таки верили в благоприятный исход предстоящего сражения. Они полагали, что им и на этот раз повезет, как часто везло до этого, хотя они и несли большие потери в живой силе и технике.

Многие считали, что предложение русских о капитуляции — это не что иное, как хитрый трюк противника, с помощью которого он хочет деморализовать немецких солдат, чтобы быстрее расправиться с ними.

Подобного мнения придерживались и молодые солдаты двадцать четвертого и двадцать пятого года рождения, прошедшие лишь краткосрочную подготовку и почти не имевшие никакого боевого опыта, что, однако, не помешало гитлеровскому командованию бросить их в самое пекло войны. Неспособные принять решение самостоятельно, они робко надеялись на то, что рано или поздно командиры отдадут приказ, позволяющий им не участвовать в сражении, к которому они не подготовлены.

Сорокалетние рекруты и старые солдаты, попавшие в армию по тотальной мобилизации и пребывавшие до этого в глубоком тылу или же в своих родных местах, где они работали по своей специальности, поддерживали связь со своими родственниками и потому были хорошо информированы о результатах бомбардировок, которым подвергались их родные места. Они уже не горели желанием поскорее попасть в бой и довольно скептически относились к своим командирам. Они не верили словам офицеров, пытавшихся убедить их, что русские, окружив здесь два немецких корпуса, сами попали в хитроумную западню. А те солдаты, которые участвовали еще в первой мировой войне, нисколько не сомневались в том, что сильный всегда имеет больше шансов на победу, чем слабый.

Они признавали и плен, и смерть. Их точку зрения разделяли и многие тыловики: писари, конюхи, строители, которых из тыловых подразделений бросили на передовую. Избалованные несением службы в тылу, неспособные к ведению боевых действий, они горели одним желанием — как можно скорее закончить свою службу на передовой.

Большинство солдат, уже успевших приобрести в той или иной степени фронтовой опыт, прекрасно понимали всю серьезность положения, в котором оказались. Они-то понимали, что означает приказ, согласно которому весь личный состав тыловых подразделений и частей собран в районах Стеблева и Корсуни, а все четырехколесные транспортные средства, неспособные к самостоятельному передвижению, должны быть подготовлены к уничтожению. Все это отнюдь не поднимало в них оптимизма, а потеря транспортных средств лишь ухудшала их и без того неважное настроение. От опытного взгляда не ускользнуло и то, что офицеры находились в скверном расположении духа. Все это вместе взятое невольно привело к тому, что солдаты снова стали поговаривать о плене и о том, что вряд ли можно верить офицерам, которые утверждают, что русские всех пленных непременно расстреливают.

А смерть тем временем собирала свой богатый урожай. Потери в людях у немцев росли с каждым днем. Словно снег под жаркими лучами рано наступившей весны, полки «таяли до батальонов, а батальоны до численности боевых групп». Так, например, в 108-м пехотном полку, действовавшем вместе с танковой дивизией еще под Кировоградом и оказавшемся в котле, насчитывалось всего до семидесяти солдат и офицеров. Не лучше выглядел и 544-й полк 389-й дивизии. Другая «боевая группа» этой же дивизии в течение шести дней находилась под командованием трех офицеров: сначала ею командовал капитан Цайлинг, которого сняли за неповиновение; затем обер-лейтенант Кройпле, которого убили спустя двое суток; и, наконец, обер-лейтенант Флах, который прокомандовал группой всего лишь сутки и сошел с ума, когда его группа одновременно подверглась артиллерийскому обстрелу и бомбардировке с воздуха. По словам очевидцев, остатки группы — а осталось всего-навсего двадцать автоматчиков — не выдержали и сдались русским.

Гитлеровские солдаты начали внимательно слушать передачи через говорящие окопные установки, в которых рассказывалось о движении немцев за свободу. Солдаты горячо дискутировали по поводу листовок, под которыми стояли подписи именитых немцев, и на всякий случай сохраняли их, цепляясь за них как утопающий за соломинку. Не менее оживленно обсуждалось и письмо полковника Луитпольда Штайдле к командиру 389-й пехотной дивизии генералу Крузе, доставленное бывшим ефрейтором 544-го пехотного полка этой же дивизии Якобом Хельмутом. Даже солдаты, которые ранее относились с полным равнодушием к воззваниям комитета «Свободная Германия», теперь уже внимательно прислушивались к ним и старались раздобыть листовки комитета, чтобы прочесть их и обсудить.

Больше того, жаркие споры по поводу этих листовок разгорались даже в штабах. Однако господа офицеры, делая вид, что не замечают всего этого, старались подтянуть воинскую дисциплину, во что бы то ни стало поднять моральное состояние солдат, вселить в них оптимизм. Однако в действительности сами они придерживались на этот счет совсем иного мнения. Радисты, телефонисты, ординарцы и шоферы вольно или невольно слышали такие разговоры, свидетельствующие о том, что господа офицеры среднего звена в своем большинстве готовы сложить оружие.

Обер-лейтенант Торстен Фехнер, батарея которого находилась в боевой готовности на огневой позиции позади Стеблева, избегал вести какие бы то ни было разговоры со своими солдатами или командирами соседних подразделений о капитуляции. Встреча с советскими парламентерами и приказ командования о прекращении огня не только сбили его с толку, но и основательно запутали. Ничего не понимая, он задавал себе вопрос, что же может принести ему суббота, 9 февраля, и что именно он ждет от этого дня. Ему было ясно, что отклонение предложения о капитуляции будет означать не что иное, как продолжение борьбы, но более жестокой, чем ранее, повторение операции на прорыв, в которой с обеих сторон будет задействовано огромное количество войск: пехоты, танков, артиллерии и авиации, что, в свою очередь, повлечет за собой еще большие потери в живой силе и технике. И лишь принятие условий капитуляции положило бы конец всем страхам и ужасам. Возможно, тогда-то он и увидится снова с Райнером, который был его другом до этого и, как надеялся Торстен, останется им в будущем. Однако капитуляция прежде всего будет означать дорогу в неизведанное. И хотя Фехнер отнюдь не верил в то, что русские не берут в плен, а расстреливают на месте, он не допускал и мысли о том, чтобы подать солдатам идею сдаться в плен. Он даже попытался как-то поставить себя на место русского солдата и сразу же понял, какую вину взвалили на свои плечи немцы, напав на Советский Союз, не говоря уже о причиненных русским разрушениях и о тех варварствах, которые творились немцами на русской земле. Сознание этой вины росло в Фехнере с каждым днем, а к утру этого дня оно превратилось в настоящую муку.

Чтобы хоть чем-то занять себя, он тщетно пытался дозвониться из штаба соседнего батальона к своему отцу, хотя последний разговор с отцом не сулил Торстену ничего обнадеживающего. После долгих попыток наконец удалось связаться со штабом бригады.

— Господин полковник находится в штабе корпуса на совещании, — лаконично ответили ему.

В девять часов утра на участке фронта под Стеблевом по-прежнему царили тишина и спокойствие, что вселяло оставшимся в живых немецким солдатам слабую надежду на то, что генерал Штеммерман в конце концов примет правильное решение, которое так или иначе приведет к окончанию битвы.

* * *

В штабе 11-го армейского корпуса царило напряженное ожидание: каждую минуту должен был прийти ответ командующего 8-й армией генерала Вёлера. Однако генерал Штеммерман отнюдь не старался добиваться каких бы то ни было послаблений при ведении переговоров о капитуляции. Он использовал время на то, чтобы вместе с полковниками Фехнером и Фуке изыскать возможности вести переговоры с командованием 1-го и 2-го Украинских фронтов в совершенно другом направлении, а именно — о возможности, как он говорил, свободного выхода войск из котла без оружия и снаряжения.

Полковник Фуке знал, что к такому решению Штеммерман пришел по двум причинам: во-первых, из-за чувства ответственности перед солдатами, оказавшимися в котле, жизнь которых, таким образом, была поставлена на карту, и, во-вторых, из-за неуверенности (она все больше росла), что вторая крупная операция по деблокированию, как и первая, не закончится провалом. И, разделяя точку зрения генерала, полковник все же стоял за точное выполнение получаемых приказов. Он принял участие в приеме русских парламентеров, так как разделял точку зрения генерала относительно того, что временное прекращение огня на этом участке фронта благотворно скажется на развертывании оперативных резервов, необходимых для нанесения удара по противнику в районе Лисянки. Идти дальше этого он не желал, да и не мог.

Фехнер занимал более ясную позицию. Понимая свою ответственность за жизнь солдат, он в то же время наивно верил в успех операции по деблокированию окруженных войск. Правда, его беспокоило, что Гилле мог сорвать планы Штеммермана своими действиями и эсэсовскими методами, а это могло бы привести к фатальному исходу.

— Уже одно то, что мы приняли обоих русских парламентеров, может служить предлогом для того, чтобы…

— Принимать мне парламентеров или не принимать, за это полную ответственность несу я, — перебил полковника генерал Штеммермаи, — а не господин группенфюрер!

Не успели они прийти к общему мнению в отношении предложения генерала, как приехал сам Гилле. Без доклада он ворвался в комнату и потребовал, чтобы генерал объяснил ему, на каком основании были приняты русские парламентеры. Гилле не интересовался, не задавал вопрос, а именно требовал объяснения, ссылаясь на особое положение своей дивизии и свою преданность фюреру.

Фуке попытался объяснить находящемуся в сильном возбуждении эсэсовскому генералу, что встречу с русскими парламентерами следует рассматривать не иначе, как тактический ход. Однако Гилле начисто отверг такое объяснение и, не стесняясь в выражениях, дал понять полковнику, что тот неверно оценивает создавшееся положение.

— Группенфюрер, я попросил бы вас не разговаривать здесь в подобном тоне! — возразил Штеммерман эсэсовцу. — Перед вами не ваши подчиненные из войск СС, а ваш начальник. И примите во внимание, что ваше личное мнение меня нисколько не интересует!

— Да, генерал, перед вами стоит не кто-нибудь, а я, последователь фюрера. И прошу вас не забывать об этом! Я лично чувствую себя ответственным за то, чтобы решения, которые могут повлечь за собой тяжелые последствия, принимались только в интересах фюрера! Где и когда, хочу спросить вас, генерал, было в истории вермахта такое, чтобы генерал, полководец фюрера, приглашал к себе большевиков, которые диктовали бы ему свои условия?! И был ли такой случай, когда фюрер дал согласие на такое неслыханное дело?! Я вас спрашиваю, имел ли такой факт место в истории, генерал?

— Разрешите, группенфюрер, заметить вам, что ни о какой диктовке здесь нет и речи! — Фехнер попытался хоть как-то смягчить разногласия и одновременно засвидетельствовать, что между ним и точкой зрения Штеммермана имеется известная дистанция. — Командир корпуса и в мыслях не держал действовать вопреки воле фюрера!

Генерал Штеммерман приказал Фуке перейти к делу, заметив при этом, что это касается и его лично. Однако, не желая и дальше оставаться в стороне, он приказал позвать к нему начальника штаба.

Отдав эти распоряжения, он, тяжело дыша, повернулся к Гилле.

— Группенфюрер, я уже тридцать шесть лет служу в армии и за эти годы научился, не позоря своего мундира, принимать парламентеров так, как это положено.

— Но только не большевиков!

— Большевики они или англичане, парламентеры есть парламентеры, — резко ответил генерал и, увидев входящего в комнату начальника штаба, приказал ему доложить о сосредоточении в районе Стеблева частей, которые поступали в расположение Штеммермана из резерва верховного командования.

В этот момент полковник Фехнер, воспользовавшись какой-то отговоркой, вышел из комнаты.

Гилле положил свой стек, который до этого держал в руках, на стол и сел. Со свирепым видом он следил по карте за докладом начальника штаба, слова которого убедили его. И все-таки сам факт, что Штеммерман принял большевистских парламентеров, Гилле воспринимал как измену, за которой последует следующий шаг, еще более тяжелый.

Капитуляция такого большого количества войск была бы большой трагедией для Германии. А поскольку здесь еще чрезвычайно активно действует этот Национальный комитет «Свободная Германия», то принятие условий капитуляции будет рассматриваться всеми как результат деятельности этого комитета. Неприязнь Гилле к Штеммерману росла. Пока существовала хоть малейшая возможность сместить генерала, Гилле не хотел способствовать дальнейшей потере престижа вермахта перед собственным народом и какого бы ни было роста престижа комитета «Свободная Германия». Гилле любил рисковать и потому на этот раз решил поставить на карту все. Будучи командиром дивизии войск СС, он всеми средствами, вплоть до грубого насилия, стремился воспрепятствовать тому, чтобы десятки тысяч немецких солдат стали объектом русской пропаганды, а то еще и пропаганды немецких коммунистов, а затем через какое-то время вообще могли бы, чего доброго, выйти из-под власти нацистского режима.

Как только начальник штаба снова покинул помещение, генерал Штеммерман более детально объяснил Гилле задачи, поставленные перед дивизией СС «Викинг», подчеркнув при этом, что говорит об этом только для того, чтобы лично проинформировать его.

Гилле даже не попытался скрыть ироническую усмешку и сказал:

— И все-таки я не получил ответа на мой главный вопрос… У меня перед штабом стоит машина, на которой укреплена очень высокая штанга. Так не вывесить ли на ней белый флаг?

Фуке остолбенел: подобной наглости еще не приходилось слышать.

— Группенфюрер! — Штеммерман так энергично поднялся, что стул, на котором он сидел, отлетел и ударился о стену. — Сейчас вы немедленно вернетесь в свое соединение! И через два часа доложите о выполнении приказа, который я вам только что отдал. Понятно?

— Слушаюсь! — пробормотал Гилле, сверкнул очками, но так и не пошевельнулся, обдумывая про себя, а не пойти ли ему сейчас ва-банк.

Зашевелился он только тогда, когда Штеммерман с угрозой в голосе спросил его, чего он еще ждет. Мысленно обозвав себя дураком за то, что еще накануне не связался по телефону со штабом верховного командования, Гилле вышел, хлопнув дверью.

Генерал устало опустился на стул и закрыл глаза. После долгого молчания он произнес:

— Вот он, настоящий котел, в который мы попали. — И он устало посмотрел на полковника.

Фуке, который все это время стоял возле окна, подошел к двери.

— Если разрешите, господин генерал, у меня одно замечание…

— Прошу вас!

— Господин генерал, как мне кажется, мы должны обезопасить себя от подобных поползновений господ из войск СС. Во что бы то ни стало. Прошу извинить меня, господин генерал, если я…

— Говорите откровенно!

— Однако нам не следует перегибать палку. Группенфюрер СС Гилле имеет прямую связь со штабом верховного командования. Он наверняка попытается… — Фуке замолчал.

— Что же он попытается? — деловито спросил генерал.

— Взять вас под опеку.

Штеммерман хорошо понимал, что Гилле постарается подставить ему ножку. Во всяком случае, Штеммерман имеет возможность вылететь из седла, если не будет считаться с расстановкой сил в командовании вермахта. Еще решаясь на ведение переговоров с русскими, Штеммерман взвесил все «за» и «против».

Непосредственный начальник Штеммермана генерал Вёлер, без сомнения, как и прежде, был хорошо расположен к нему. Вёлер, как и Штеммерман, относился с неприязнью к командирам войск СС. Вёлеру довольно легко удалось завоевать себе уважение. Уроженец Нижней Саксонии, он довольно рано получил должность командующего армией, так как пользовался в ОКБ солидным авторитетом за свои знания, рассудительность и осторожность. К тому же он имел тесные контакты с генерал-фельдмаршалом фон Манштейном, начальником штаба у которого он был с сентября 1941 года по май 1942 года. Затем он занимал должность начальника штаба группы армий «Центр» у фельдмаршала фон Клюге, а после сдачи Харькова 22 августа 1943 года был назначен командующим армейской группировкой, которая позднее была переименована в 8-ю армию.

С Вёлером генерал Штеммерман прекрасно сработался. Тогда он еще не знал, что ему следует бояться начальника штаба Вёлера генерала Ганса Шпейделя. В ходе январских боев, которые они вели в тесном взаимодействии, Штеммерману так и не удалось установить с ним дружеский контакт. Шпейдель был с ним вежлив, но держал на определенной дистанции, что обижало командира корпуса. Будучи по натуре живым и общительным, он считал начальника генерального штаба человеком несимпатичным. Штеммерман любил ясность в отношениях. О Шпейделе же у него сложилось мнение как о человеке, который во всем замешан. Более того, ходили даже слухи, что его вот-вот откомандируют во Францию в распоряжение генерал-фельдмаршала Роммеля. И это в то время, когда здесь дел хватает! Нет, господину Шпейделю не удастся выманить никаких резервов. Именно поэтому Штеммерман полагал, что Шпейдель по крайней мере не станет его противником.

Однако командование 1-й танковой армии придерживалось другого мнения. И хотя Штеммерман не был ему подчинен, оно имело доступ к ставке, и с этим следовало считаться. В 1-й танковой армии было запрещено критиковать ОКБ и войска СС. Командующий армией генерал-полковник Хубе, служивший в первую мировую войну в пехоте, потерял в одном из боев руку. В глазах генерала Штеммермана он был обыкновенным хвастуном. Штеммерман никак не мог простить Хубе пустого хвастовства, когда тот заявил в ноябре 1942 года под Сталинградом: «Я имею опыт по котлам!» Затем он беспардонно похвастал, что его танки во что бы то ни стало пробьют брешь в кольце окружения русских, чтобы немцы в последующем должным образом использовали этот успех. И действительно, брешь была пробита, и даже не одна, а несколько, только не им, а русскими в боевом порядке его танкового корпуса, что, однако, не помешало ему самому улететь из котла на самолете. А сейчас он нечто подобное обещал сделать здесь, только, разумеется, с другими солдатами и с другими танками.

Когда Штеммерман подумал о генерале Венке, начальнике штаба у Хубе, то в памяти его сразу же всплыла такая пустая фраза, сказанная генералом Венком: «Как-нибудь мы все же выкрутимся». С Хубе генерала Венка роднила недобросовестность. Венк, как говорят, выиграл операцию, но пациент-то скончался. Генералы называли его «солнечной птичкой». Штеммерман не питал к Венку никакого доверия, так как знал, что тот еще в далеком прошлом, когда был лейтенантом, сдал экзамены, открывшие ему дорогу в генеральный штаб, лишь со второго раза.

Зато Штеммерман уважал Эриха фон Манштейна. Причина этого уважения крылась в том, что Манштейн был отпрыском старинного прусского офицерского рода, который остался верен традициям своих предков: в четырнадцать лет он был уже кадетом, затем попал в 3-й гвардейский пехотный полк, потом закончил военную академию. В первую мировую войну он уже был адъютантом командира полка, чуть позднее — офицером связи, затем — офицером генерального штаба. В 1919 году служил в Бреслау в пограничных войсках, позднее — в рейхсвере.

8 1934 году стал начальником штаба военного округа в Берлине, в 1935 году — начальником оперативного управления в генеральном штабе сухопутных войск, а в 1936 году — первым заместителем начальника генерального штаба Людвига Бека. Это был прямой путь к вершине, который так нравился Штеммерману. Генерала особенно интересовало: каким образом Манштейну удается удерживаться на покоренной вершине?

По сугубо военным соображениям Бек отклонил военные планы Гитлера, а Манштейн, напротив, помог их претворению в жизнь: при захвате Чехословакии — как начальник штаба армии, против Польши — как начальник штаба группы армий «Юг», против Франции — как командир корпуса… и, наконец, в войне против СССР. Поражения гитлеровских войск под Москвой, Сталинградом и Курском отнюдь не лишили его ни маршальского жезла, ни доходов. Все кончилось большой критикой мелких деталей разработанной им стратегии, и не больше.

Ровно две недели назад он заверял фюрера в своей верности. 27 января Гитлер вызвал к себе в ставку всех командующих армиями, сражавшимися на Восточном фронте, и большое количество высокопоставленных офицеров и прочитал им доклад о необходимости повышения национал-социалистского воспитания войск. В заключение он сказал: «…И если дело дойдет до крайности, то тогда последними при знаменах должны остаться фельдмаршалы и генералы». Зал встретил эти слова фюрера мрачным молчанием. И вдруг кто-то громко выкрикнул: «Так и будет, мой фюрер!» Этим человеком был Эрих фон Манштейн.

В нормальных условиях от Манштейна нельзя было ждать готовности к капитуляции. Однако начиная с 27 января условия ни в коем случае нельзя было назвать нормальными. Штеммерман никак не мог себе представить, чтобы такой опытный командующий, каким был фельдмаршал, не отреагировал бы на необыкновенную обстановку на фронте принятием необходимых мер.

Начальник штаба группы армий генерал Буссе был человеком дела, одним из тех, кто, несмотря на свою близорукость, энергично высматривал, где, что и как можно организовать, и тем самым выигрывал в какой-то степени в глазах посторонних, особенно подчиненных, которым как раз этих качеств и недоставало.

Буссе очень мешало то, что люди обычно выходят из равновесия. Он осуждал командующих, которые нервничали в тяжелой ситуации, и даже критиковал ОКБ, которое все еще приказывало держаться. Однако критику, которую он мог себе позволить, можно было уложить в следующие слова: «Одному этого невозможно понять». Когда он произносил эту фразу, его полный подбородок и дряблые щеки начинали трястись, он принимался тщательно протирать очки, и его равновесие восстанавливалось. Короче говоря, Буссе целиком и полностью следовал во всем за Манштейном.

Подполковник Георг Шульце-Бютгер, руководивший в течение полутора лет у Манштейна отделом 1а, попал в это окружение отнюдь не случайно. Он очень быстро сделал военную карьеру благодаря своим способностям разбираться в оперативном искусстве. Его умение занимательно вести любую беседу, его справедливость снискали ему симпатии товарищей и начальников. К тому же он умел отбрасывать лишнее при описании событий, подавая их неприкрытую суть. Он был связан с генерал-полковником Людвигом Беком, который еще в 1938 году попал в опалу. И поскольку Вильгельм Штеммерман не мог знать подробностей, то он считал, что своими саркастическими замечаниями, отпускаемыми по поводу приказов фюрера, Георг Шульце-Бютгер больше скрывает, чем критикует. На основании этого генерал питал надежду, что в штаб-квартире группы армий он прежде всего может надеяться на поддержку Шульце-Бютгера.

Из размышлений, в которые погрузился генерал Штеммерман, его вывел телефонный звонок из штаба 8-й армии. Ему передали приказ вновь возобновить боевые действия на участке возле Стеблева, запретив впредь вести какие-то бы ни было переговоры с представителями обоих советских фронтов.

Генерал Штеммерман принял приказ к сведению. Разобравшись в обстановке и соотношении сил воюющих сторон, он понял, насколько опасным оказалось его положение. По-деловому оценив его, генерал мысленно сказал самому себе, что ни в каком случае не получит в верхах ни понимания, ни поддержки в вопросе о капитуляции, если только ему на это не будет отдан приказ свыше. Во всяком случае, согласованный отвод войск был бы одобрен некоторыми генералами. Но даже для этого ему необходимо переговорить с полномочными представителями советской стороны, а для переговоров с ними надо заручиться согласием Вёлера. Но кто знает, будет ли Вёлер просить это согласие у Манштейна или, быть может, рискнет дать его сам?

Думая обо всем этом, Штеммерман пришел к мысли, которая испугала его. Он понял, что настал момент, когда он должен действовать сам, если Вёлер и Манштейн не пойдут на этот шаг. И тут он по-новому взвесил возможность успеха в связи со второй попыткой Манштейна по деблокированию, которая будет не только не слабее первой, но и намного сильнее ее. И если он, Штеммерман, одновременно ударит с удвоенной силой из котла, то, возможно, что решение этой трудной задачи удастся найти с помощью оружия. Подумав так, генерал обрадовался приказу Вёлера — ему как командующему импонировало, что перед ним поставлена столь серьезная задача.

Штеммерман решительно подошел к карте и пригласил начальника штаба, чтобы тот доложил ему, насколько успешно действуют в направлении Малой Боярки его соединения, которым было приказано отбить атаку танковой группы русских, уже пришедшей в движение. Отдав это распоряжение начальнику штаба, генерал углубился в обычную для себя работу, требующую от него полной отдачи.

Часы показывали десять минут одиннадцатого. Через пятьдесят минут время, указанное в ультиматуме, истечет.

В то же время многие из несчастных, находящихся в котле, надеялись, что их командование выберет самый верный и надежный путь, чтобы вывести их из котла, что они построятся позади своих окопов, побросав оружие на землю, а затем не в ногу последуют вслед за своими командирами. Единственное, на что нужно будет обращать внимание, — как бы случайно не наступить на мину и не подорваться в самый последний момент.

Десять часов тридцать минут… Если бы точно знать, что русские на самом деле хорошо обращаются с пленными! Еще несколько месяцев назад немцы вообще не верили в то, что русские не расстреливают пленных. Однако немцы, попавшие к ним в плен, которые еще утром этого же дня были в своих подразделениях, выступили по мощным окопным говорящим установкам и тем самым опровергли ложь нацистской пропаганды. Так что вполне возможно, что, сдавшись в плен русским, будешь иметь больше шансов остаться в живых, чем тогда, когда будешь сражаться до последнего патрона или до трехдневного траура на родине, когда по тебе будут трезвонить все колокола, как это было после поражения под Сталинградом…

Десять часов пятьдесят минут. Ни один выстрел не нарушал тишины. Возможно, что танк с белым флагом на башне уже выехал из Стеблева и приблизился к русским позициям у Хировки…

Одиннадцать часов! Сейчас начнутся переговоры! И вероятно, прежде чем наступит вечер, будет подписан акт о капитуляции, а уж тогда можно будет смело вылезти из своих крысиных нор и бросить оружие в одну большую кучу… После этого уже не надо будет сидеть и мерзнуть под открытым небом. Можно будет наконец-то выспаться, похлебать горячего супа и снова поспать.

Прошло еще полчаса…

В одиннадцать часов тридцать минут на участке котла в районе населенного пункта Стеблев раздался свист немецких снарядов. Всем стало ясно, что советский ультиматум о сдаче в плен отклонен командованием немецких войск, находящихся в окружении.

12

Ранним утром 9 февраля маршал Жуков как представитель Ставки Верховного Главнокомандования при обоих Украинских фронтах подписал и отправил в Ставку телеграмму, в которой он информировал Верховного Главнокомандующего о попытке окруженных прорваться к танковой группировке, которая успешно ведет наступление на Малую Боярку. «…Для обеспечения этого направления, — сообщал Жуков Сталину, — к утру 9 февраля в район Лисянки выводим одну танковую бригаду от Ротмистрова и в районе Красногородка, Мотаевка — 340-ю стрелковую дивизию от Жмаченко.

Армии Коротеева, Рыжова и Трофименко 9 февраля продолжают наступление». [6]

В одиннадцать часов тридцать минут командующим 1-м и 2-м Украинскими фронтами Жукову, Ватутину и Коневу по телефону было доложено, что гитлеровское командование отклонило предложение о капитуляции. И в тот же час об этом было сообщено в Ставку Верховного Главнокомандующего. Поздно вечером 9 февраля узнали об этом и в специальном поезде, в котором ехала делегация Союза немецких офицеров — поезд в тот момент находился в пути где-то между Орлом и Курском.

После годичного пребывания в лагере для военнопленных ехать в классном вагоне и обедать в вагоне-ресторане было равносильно сказке. Дверь в вагон-ресторан отворилась, вошел солдат с радиограммой в руке. В вагоне стало так тихо, что все услышали, как позвякивают стаканы на столике.

Генерал-лейтенант Бабич, прочитав радиограмму из Москвы, положил ее на столик рядом с тарелкой. Тихо переговорил со своим спутником генерал-майором Петровым из Министерства внутренних дел, который занимался лагерями для военнопленных. Здесь же находились генерал-майор Шикин из Государственного Комитета Обороны, генерал-полковник Щербаков, полковник Штерн и ленинградский профессор-историк полковник Брагинский, который великолепно владел немецким языком.

Бабич понимал, что эта радиограмма произведет удручающее впечатление на едущих с ними четверых немцев, которые, полные надежд, молча сидели сейчас перед своими еще не опустошенными тарелками.

И только один генерал-майор Отто Корфес, член Национального комитета и член правления Союза немецких офицеров, подвижный мужчина среднего роста, не мог усидеть спокойно. Энергично жестикулируя, он все время пытался что-то сказать, и это наконец удалось ему:

— Бред какой-то! Мы едем туда, а что нам теперь там делать, господа? — Он пальцем постучал по стопке листовок. — Зачем теперь все это? Макулатура! Глухому можно сколько угодно читать проповедь, он так глухим и останется, не так ли?.. Что нам теперь делать? Все бросить, повернуть назад, да и только!

Корфес вопросительно посмотрел на генерал-лейтенанта Бабича, сидящего напротив. Но Бабич молчал, решив дать немцам время пережить это неприятное известие.

Вальтер фон Зейдлиц, низко опустив голову, никак не реагировал на слова Корфеса. Однако майор Герман Леверенц, секретарь правления Союза немецких офицеров, знал, что скрывается за внешним спокойствием генерала. Он понимал, что Зейдлиц, глава немецкой делегации, сейчас погружен в раздумье о том, какое решение следует принять в данном случае.

Капитану-резервисту Эрнсту Хадерману тоже хотелось полной ясности.

— Почему вы вдруг решили, — обратился он к Корфесу, — что нам придется читать проповеди перед глухими? Я полагаю — напротив. Штеммерман отклонил предложение сложить оружие и прекратить сопротивление, однако мы не имеем ни малейшего представления о том, при каких условиях он сделал это. Вполне возможно, что его штабные офицеры более дальновидны и хотят покончить с кровопролитием. Вполне допускаю, что подобным образом могут думать десятки тысяч солдат и офицеров. А вы говорите, бросить все и повернуть обратно…

— Корфес, вы хорошо продумали то, что сказали? — Зейдлиц повернул свое розовощекое лицо к генералу. — Если Штеммерман бросил десять своих дивизий в огонь, это еще не значит, что и мы должны сложить свое оружие! — И он с силой опустил кулак на стол. — Ни в коем случае! Второго Сталинграда не должно быть!

Леверенц был согласен с генералом. Впервые он встретился с Зейдлицем в Сталинграде, где Леверенц командовал зенитным дивизионом. Тогда он удивился, увидев генерала: командир армейского корпуса был, как простой солдат, одет в белый маскхалат и лично обходил одну позицию за другой. Леверенц еще совсем недавно вернулся из отпуска, и в ушах его все еще звучали слова тестя: «Будь осторожен, смотри, чтобы тебя не убили, а война эта все равно проиграна!» В правдивости этих слов Леверенц убедился очень скоро, как только вылез из самолета в районе котла. Когда судьба 6-й армии была окончательно предрешена, он на свой страх и риск отправил с последним «юнкерсом» в тыл своих обмороженных солдат, а сам решил разделить судьбу тех, кто оставался в котле. Бегство других немецких командиров в тыл он резко осуждал. В плен сдался вместе со своим дивизионом. Разумеется, это решение далось и ему самому, и его командирам батарей отнюдь не легко. Сегодня никак нельзя быть таким слепым, как тогда на Волге.

Леверенц наклонился к Хадерману и посоветовал ему еще раз продумать основные моменты своих поступков.

Спустя несколько минут заговорил генерал-лейтенант Бабич. Вид у него был довольный.

— Господа, если я не ошибаюсь, то все вы, правильно оценив создавшееся положение, единодушно пришли к решению продолжать свою поездку по фронту, чтобы помочь там уже действующим членам Национального комитета «Свободная Германия» личным участием.

— Совершенно верно, помочь своим личным участием, — заметил Зейдлиц, который, как и раньше, считал, что его генеральское звание и хорошо известная на родине фамилия окажут на попавших в котел солдат большее влияние, чем воззвания неизвестных им солдат.

— Я предлагаю не терять попусту времени, — повернулся Бабич к генералу Петрову. — Разрешите еще раз посмотреть списки с фамилиями командиров частей, попавших в окружение.

Генерал Петров протянул ему папку, и Бабич передал ее Зейдлицу. Тот взял папку обеими руками. Леверенц вовремя успел отодвинуть в сторону тарелку генерала. Зейдлиц положил папку на стол и раскрыл ее. К нему подошли Корфес и Хадерман и, наклонившись, начали читать:

— «Генерал артиллерии Вильгельм Штеммерман, командир 11-го армейского корпуса 8-й армии.

Генерал-лейтенант Теобальд Либ, командир 42-го армейского корпуса 1-й танковой армии.

Группенфюрер СС генерал-лейтенант войск СС Герберт О. Гилле, командир танковой дивизии СС «Викинг».

Подполковник Липперт (бельгиец), командир бригады СС «Валония».

Оберштурмфюрер СС Леон Дегрель, «Валония».

Полковник запаса Хон, 72-я пехотная дивизия.

Генерал-майор Адольф Тровиц, 57-я пехотная дивизия. Полковник Фуке, 112-я пехотная дивизия.

Генерал-майор Крузе, 389-я пехотная дивизия…»

Зейдлиц переворачивал страницу за страницей, и Леверенц заметил, как постепенно проясняется его лицо. Генералу явно хотелось действовать. Читая фамилии, он кивал головой и даже что-то бормотал себе под нос.

— Вы кого-нибудь знаете из этих командиров? — с любопытством спросил генерала полковник Брагинский.

— Разумеется!

— Возможно, вы с кем-нибудь из них были в дружеских отношениях?

— Это уже слишком. С одним из них я, скорее, враждую.

— Жаль! — Брагинский сокрушенно покачал головой. — Можно поинтересоваться, с кем именно?

— С генералом-лейтенантом Либом. У меня с ним было столкновение по службе, давно только, правда.

— Слишком давно, чтобы помнить о нем?

— Для меня — да.

Брагинский рассмеялся и заметил:

— Разумно. В данной ситуации, разумеется. Господа, мы не будем вам мешать; если понадобимся, вы найдете нас в купе.

Четверо немцев принялись за работу. Они подготовили текст обращения, с которым по радио намеревались обратиться к своим соотечественникам, попавшим в котел. Зейдлиц собирался лично прочесть это обращение, как только они прибудут к месту назначения. Затем они составили текст нескольких листовок, решили, кому из командиров пошлют личные письма.

Составляя такие письма, они писали что-нибудь сугубо доверительное, что внушило бы читающему доверив к автору письма, упоминали об общих знакомых или совместно пережитых событиях. Местами в тексте писем встречались диалектизмы или солдатский жаргон, чтобы адресат, чего доброго, не подумал, что письмо составлено кем-то из советских агитаторов. Такие маленькие хитрости были отнюдь не лишними, так как командование вермахта решительно отрицало существование какого бы то ни было немецкого движения, направленного против гитлеровского режима, а все генералы, офицеры и солдаты, примкнувшие к движению «Свободная Германия», объявлялись погибшими. Делалось это специально для того, чтобы избежать признания того факта, что среди членов комитета имеется много известных и уважаемых немцев, решение которых может послужить своеобразным примером для других.

Тем временем официантка быстро и бесшумно убирала со стола тарелки, несколько недовольная тем, что обед не был съеден до конца.

Когда Леверенц вошел в купе к генералу Зейдлицу, чтобы показать черновики нескольких обращений, пятидесятипятилетний генерал, раскрасневшись от усердия, писал очередное письмо. Каждое движение генерала и весь его вид говорили о том, что он чувствует удовлетворение от своей работы.

При одном упоминании некоторых имен и фамилий командиров в памяти генерала невольно всплывало далекое и близкое прошлое, а мысли возвращались к бессмысленной трагедии на берегах Волги. Сейчас же Зейдлиц пытался представить себя в положении командира, чьи части находились на берегах Днепра. Сложит Штеммерман оружие или не сложит, не в последнюю очередь зависело от поведения других генералов. Восемьдесят тысяч солдат! Какая ответственность!

Многие из командиров лично знали Вальтера фон Зейдлица: с одними из них он участвовал еще в прошлой войне, с другими совместно действовал в этой. Разумеется, были у них и разногласия, но сходились они в одном: все должно быть подчинено долгу. Как солдаты, они в трудной обстановке действовали сообща. Правда, Зейдлиц позабыл о том, как еще прошлой зимой под Сталинградом один солдат отказывал другому в куске хлеба, а раненых подчас просто забывали среди бескрайней снежной равнины.

Генерал уперся пальцем в самую короткую фамилию в списке, взял лист бумаги и написал на нем: «Командиру 42-го армейского корпуса генерал-лейтенанту Либу».

Немного помедлив, он продолжал писать: «Высокоуважаемый господин Либ!» Написав это, генерал посмотрел в окно, за которым простиралась бесконечная, покрытая снегом равнина.

Вальтер фон Зейдлиц мысленно спросил себя: а разве легче было год назад писать письмо другому генералу? Тогда он еще стоял во главе целого армейского корпуса, был при оружии, находился в окружении собственного штаба, облеченный всеми полномочиями командира, которому повинуются десятки тысяч людей. Но потом он превратился в простого смертного, в полководца без войск, в пленного в генеральском мундире. Хуже того: на родине о нем или молчали, или обливали его грязью. Он и на самом деле превратился в полководца без войск, хотя, быть может, это было не совсем так. Гитлеровские пропагандисты обвиняли его в том, что он сел за один стол с коммунистическими политиками и писаками. Но Вальтер фон Зейдлиц верил, что его пример поможет строить новую армию, которая будет лучше и сильнее, чем фашистская.

«Высокоуважаемый господин генерал…» Откровенно говоря, это было не совсем обычное письмо. Неужели Либ так и не простил ему спора, который они вели три года назад? Можно согласиться, что тогда Зейдлиц вел себя не совсем корректно. Горячая кровь предков, а именно генерала Фридриха-Вильгельма фон Зейдлица, взыграла тогда в нем, да и позже подобное случалось.

Затем мысли перенесли генерала в небольшой французский портовый городок на Атлантическом побережье. Там был канал, соединявший гавань с открытым морем. Вот там-то, на забитой войсками кривой улочке, он и встретился с Либом. Спор был пустячным, но Зейдлиц не хотел сейчас умалчивать о нем. Он написал буквально следующее:

«Некогда судьба свела нас с вами в далекой Франции. Я полагаю, что разногласия, которые у нас тогда обнаружились, не имеют никакого значения в нашем сегодняшнем положении, а оно и тяжелое и незавидное. Я со своей стороны готов в данной ситуации принести любую жертву.

В настоящее время мы несем точно такую же ответственность, как год назад в Сталинграде.

Внемлите нам, прошедшим через самые тяжкие испытания Сталинграда! Клянусь вам и умоляю вас отнестись к нам с полным доверием, так как мы остаемся верными немцами и желаем вам только хорошего. Единственное, чему мы хотим воспрепятствовать, так это бессмысленной гибели ваших солдат. Мы хотим спасти ваши жизни, так как вы будете нужны для борьбы против Гитлера, для возрождения Германии… Вы несете большую ответственность перед немецким народом, но не перед Гитлером, и от этой ответственности вас никто не освобождал!»

Зейдлиц вспомнил Сталинград, вспомнил, как он сообщал в ОКХ о том безвыходном положении, в котором они тогда находились. К его сообщениям тогда не прислушались. И теперь, находясь в плену, он жаждал энергичной деятельности. Его уже не пугал указ, опубликованный по личному указанию фюрера, по которому измена родине каралась смертной казнью. Единственное, что его еще беспокоило, — это семья, оставшаяся на родине.

Крепко сжав губы, Зейдлиц закончил письмо к Либу следующими словами:

«Действуйте, пока еще не поздно! Немецкий народ в будущем щедро отблагодарит вас за это!

По возрасту и, как смею надеяться, по возрожденной дружбе остаюсь ваш

Вальтер фон Зейдлиц».

Генерал недовольно сморщил нос: слова, которые он написал, показались ему слишком бедными. Возможно, он просто устал или сильно перенервничал.

Зейдлиц встал и, сняв с себя френч с орденами, повесил его на крючок, а сам лег на покрытую белой простыней полку. Натягивая на себя шерстяное одеяло, он думал о событиях в Корсуне.

О том, что предстоит пережить его супруге, он не имел ни малейшего представления.

А спустя несколько недель его письмо к генералу Либу генерал Майзель в штабе ОКХ показал фрау Ингеборг фон Зейдлиц и спросил:

— Скажите, это подпись вашего мужа?

А когда фрау Зейдлиц подтвердила это, Майзель потребовал, чтобы она порвала со своим мужем. Но фрау Зейдлид колебалась. Тогда генерал-фельдмаршал Кейтель перешел к прямым угрозам. В августе все движимое и недвижимое имущество семьи Зейдлиц было конфисковано, а сама Ингеборг фон Зейдлиц. вместе с четырьмя дочерьми была посажена за решетку. Младшей дочери в ту пору исполнилось восемь лет.

Когда майор Леверенц через полчаса заглянул в купе генерала, Зейдлиц крепко спал. Маленькая лампочка освещала сосредоточенное лицо генерала.

На цыпочках майор вышел и, вернувшись в купе, снова уселся за свой дневник. Однако сосредоточиться он не мог, так как мысли его перебегали с одного на другое, выхватывая из памяти то юношеские годы, то последний отпуск, когда он видел своего сынишку, которому тогда не исполнилось еще и года.

Майор полистал лежавший перед ним дневник. Для кого, собственно, он пишет о своих переживаниях в плену, как не для жены и сына? Сможет ли сын понять, что делал его отец в плену? Когда кончится война, майор обязательно посетит школу, в которой уже не будут воспитывать в учениках ни расовой ненависти, ни стремления к завоеваниям других народов и стран. Это будет новая, демократическая школа, над проектом которой уже сейчас так много думают его друзья из Национального комитета. А когда сын подрастет, он, возможно, поймет историческое значение капитуляции своего отца в Сталинграде, поймет, сколько мужества и самопожертвования пришлось ему проявить при этом, так как он восстал против присяги, приказа и традиций. Вместе с его сыном вырастет новое поколение людей, которое пойдет по прямому пути.

Отец Германа Леверенца служил лесником, жил вдали от людей и потому не был силен в вопросах политики. Веймарскую республику он принял без особого воодушевления, но, поскольку в стране начался экономический кризис, отец одобрил решение сына после окончания школы пойти на государственную службу, а именно — в полицию. В 1933 году Герман стоял перед выбором: или проявить полную симпатию к гитлеровскому режиму, для чего следовало вступить в нацистскую партию, или податься туда, где не так сильно было засилье нацистов. Таким местом, по мнению отца, был рейхсвер. И сын из полиции перешел на службу в армию. Поскольку ни по происхождению, ни по социальному положению Герман не принадлежал к привилегированному сословию, ему, человеку самолюбивому, на первых порах пришлось очень тяжело. Однако, как только генералитет пошел на союз с Гитлером, он уже не мог противиться тому общему потоку, который вел к войне.

Будучи кадровым офицером, Леверенц дошел до Сталинграда. Фальшивые политические и стратегические спекуляции Гитлера заставили его задуматься. В плену он начал понимать и собственную вину, и то, что Германия сможет жить только тогда, когда в ней самой переменится власть. К этой мысли его в значительной мере подвел Манифест Национального комитета «Свободная Германия»:

«…Немецкому народу нужен мир. Но с Гитлером никто никогда мира заключать не станет. С ним даже никто не будет вести никаких переговоров. Именно поэтому самой насущной задачей нашего народа является создание истинно немецкого правительства. Только оно может пользоваться доверием народа и своих бывших противников. Только оно может принести мир… Наша цель — создание свободной Германии. Это означает создание сильной демократической государственной власти… полное устранение расовой ненависти и ненависти к другим народам, что должно быть подтверждено соответствующими законами… Обеспечение права на труд и честно унаследованную собственность… Конфискация собственности военных преступников… Суд над военными преступниками, их заправилами и соучастниками…»

Все эти слова стали для Леверенца своеобразным стержнем программы, для осуществления которой он решил не жалеть ни сил, ни самой жизни.

И об этом когда-нибудь должен узнать его сын. Пусть он представит себе, как отец идет на боевую позицию, с которой на него, безоружного, направлены десятки винтовок.

С каждым днем судьба Германии все больше и больше беспокоила Леверенца. В декабре 1943 года в Тегеране состоялась конференция, на которой Сталин, Рузвельт и Черчилль приняли решение о совместной борьбе против вермахта. После этого Национальный комитет «Свободная Германия» уже не мог вести свою пропагандистскую работу под старыми лозунгами, которые призывали к свержению Гитлера и отводу немецких войск к границам рейха. На повестку дня был поставлен новый лозунг: «Спасение в переходе на сторону Национального комитета!», нашедший, однако, одобрение не у всех членов Союза немецких офицеров.

Спасение? Леверенц знал, что план сам по себе еще не является гарантией от холода, болезней и самой смерти. Он мог принести избавление от бессмысленной массовой гибели в боях, когда немцы отступали и несли большие потери. Разумеется, военнопленным придется переносить те же трудности и лишения, что и мирным жителям.

Леверенц имел представление, что значит жить в лагере за колючей проволокой. Коммунистам он был благодарен за то, что они помогли ему преодолеть в себе подавленность и сомнения. Правда, он не сразу, а постепенно начал проникаться к ним доверием. Их ясный путь, ведущий нацию к выздоровлению, и стремление привлечь к делу строительства новой родины как можно больше соотечественников убедили его.

С горькой улыбкой вспомнил Леверенц циничное выражение, так часто повторяемое тогда немцами: «Наслаждайся войной, так как мир будет еще ужаснее!» Он же призывал соотечественников покончить с войной. Но как будет выглядеть мир для них, для немцев? Англичане и американцы хотели расчленить Германию на мелкие части. Леверенц хорошо понимал, что гитлеровская Германия виновна в развязывании этой войны и, следовательно, должна нести ответственность за все. Возможно, Германия как государство останется, однако она не сразу станет демократическим государством. Та небольшая кучка людей, сторонников демократии, стала еще меньше: одни из них погибли в концлагерях, другие — в боях, принимая участие в движении Сопротивления. И кто знает, многие ли из них доживут до конца войны?

Корсунь… Корсунь!.. Восемьдесят тысяч немецких солдат находятся в стальных тисках окружения, а пятьдесят тысяч тщетно пытаются помочь им.

* * *

Утром 10 февраля делегация прибыла в район котла. Членов делегации приняли офицеры из штаба 1-го Украинского фронта. Делегацию разместили в селе неподалеку от штаба фронта, выделив немцам просторный крестьянский дом.

После первых встреч с уполномоченными комитета «Свободная Германия», которые сами поспешили прибыть в резиденцию делегации, возглавляемой Зейдлицем, генерал Зейдлиц и генерал Корфес в сопровождении двух советских товарищей — членов советской делегации были приняты лично командующим 1-м Украинским фронтом генералом армии Ватутиным.

Начало встречи было довольно холодным. Ватутин, по натуре человек не очень общительный, дал понять немецким генералам, что скептически относится к их затее. Накануне на указание сверху принять Зейдлица он ответил следующее:

— Зачем нужны эти немцы? Мы и без них справимся. Штеммерман по-своему хочет конца. А разговоров и без этого было много!

И вот теперь эти немцы сидели перед ним, более того, им требовался целый аппарат: радиомашина с радистами, автомашины, даже самолет, группа обеспечения на случай действий на передовой, типография и кое-что другое.

«Они, видимо, забыли, что являются военнопленными», — сердито подумал Ватутин, однако не стал возражать, тем более что директива об отправке делегации была подписана маршалом Жуковым.

— Вы получите все необходимое, — коротко сказал он и повернулся к одному из офицеров своего штаба.

Зейдлиц и Корфес переглянулись, считая, что Ватутин попрощался с ними.

— Подождите! — сказал Ватутин, заметив, что они собираются уходить. — Я хочу поговорить с вами о Сталинграде.

Начавшийся обмен мнениями о битве на Волге продолжался несколько часов. Ватутин задавал острые вопросы. Зейдлиц заговорил о «жалких попытках деблокирования», предпринимаемых командующим группой армий «Дон» Манштейном.

— Мы все равно устроили бы здесь вермахту новый Сталинград! Имейте в виду, что армия, защищающая свое отечество, всегда сильнее армии захватчиков! — перебил Ватутин Зейдлица.

Зейдлиц сразу же сник: находясь в плену, он много думал о моральном факторе в этой войне, однако, несмотря на это, ему нелегко было отказаться от старого образа мышления. Поэтому он невольно вспомнил свой собственный успех, одержанный им под Демянском в 1942 году, где ему удалось освободить из окружения шесть дивизий. Тогда Гитлер охарактеризовал Зейдлица как одного из самых твердых офицеров. Однако под Сталинградом мнения Зейдлица не спросили, он натолкнулся на гранит. «Мы здесь подобны каменному веку, столкнувшемуся с двадцатым столетием!» — в сердцах воскликнул он, узнав о том, что тогдашний 11-й армейский корпус генерал-полковника Штрекера разгромлен русскими.

Ватутину это было известно. Что касалось фактов, то Зейдлиц и Корфес могли поделиться с ним лишь кое-какими деталями, о которых он не знал. Но сейчас Ватутину было нужно не это. Он хотел знать, что за стратеги стоят перед ним. Достав топографическую карту и несколько оживившись, он сказал:

— Я должен сообщить вам о том, что немецкие войска, находящиеся в котле, подготавливают новый прорыв. Наша разведка обнаружила большие сосредоточения мотострелковых войск. Скажите, генерал Зейдлиц, как бы вы поступили на месте Штеммермана? В каком направлении вы нанесли бы главный удар?

Зейдлиц склонился над картой. Задав Ватутину несколько вопросов, касавшихся изменения обстановки после 4 февраля, он циркулем замерил несколько расстояний и на мгновение погрузился в раздумье. Затем взял в руки два карандаша и положил их на карту таким образом, что они стали похожи на стрелу, которая вырывалась из котла, охваченного двойным окружением.

Решение Зейдлица совпало с решением Ватутина, принятым им во время последней бессонной ночи: стрела указывала на населенный пункт Лисянка.

— Теперь я вижу, что вы знаете обстановку, — сказал Ватутин. — Вашу работу она сильно осложняет, и возможности на успех у вас, по-моему, очень незначительны. Именно поэтому я спрашиваю вас: хотите ли вы вопреки обстановке начать свою работу в котле?

— Да, — решительно ответил Корфес.

— Господин генерал, мы прибыли сюда для того, чтобы помешать бессмысленному кровопролитию, — сказал Зейдлиц. — Именно потому, что готовящийся прорыв потребует больших жертв, мы решили незамедлительно приступить к разъяснительной работе.

— Хорошо, приступайте, — заключил Ватутин.

* * *

Как только члены немецкой делегации вернулись от Ватутина в отведенную им резиденцию, Зейдлиц сразу же передал по радио войскам, находившимся в котле, свои позывные:

— Радируйте нам на волне четыреста семьдесят пять килогерц, наш позывной «Меридиан», мы будем вызывать вас на связь на волне триста тридцать семь килогерц по позывному «Экватор»!

Затем он вместе с Корфесом, Леверенцем и Хадерманом поставил задачу представителям комитета «Свободная Германия», которые уже действовали в районе котла.

Первые листовки печатались во фронтовой типографии 1-го Украинского фронта. В радиостудии, диктором которой в первое время работал майор Энгельбрехт, появился Зейдлиц и обратился по радио с речью к солдатам и офицерам 11-го и 42-го армейских корпусов. Почти каждый час Зейдлиц и Корфес обращались к солдатам с воззванием по радио.

А тем временем майор Леверенц и капитан Хадерман появлялись на различных участках фронта, откуда обращались к немецким солдатам с воззваниями, передаваемыми через окопные говорящие установки.

На других участках фронта в последующие дни действовали уполномоченные комитета Берн фон Кюгельген и Эрвин Энгельбрехт. Остальные занимались «обработкой» свежих пленных, возвращавшихся в свои части и подразделения с тем, чтобы привести с собой товарищей. Многие из таких «перебежчиков» уносили с собой письма генералов Зейдлица и Корфеса, адресованные командирам частей.

Почти непрерывно воззвания и рассказы перебежчиков передавались через ОГУ и по радио, сбрасывались пропагандистские листовки и газеты «Фрайес Дойчланд» — все это доходило до двух третей солдат, попавших в котел. Личные письма, посланные командирам частей, хотели они этого или не хотели, втягивали их в различные споры. На таких людей, каким был полковник Фуке, больше всего подействовало обоснование безвыходности всех попыток по деблокированию.

Группенфюрер СС Гилле и генерал-лейтенант Либ нисколько не сомневались, что Зейдлиц, говоривший о безвыходности положения окруженных, лучше их информирован о силе советских войск, которые стягивали котел. Однако они скорее откусили бы себе язык, чем обмолвились бы об этом хоть единым словом. Капитуляция? Переход на сторону противника? Уже были приняты необходимые меры, обеспечивавшие переброску высокопоставленных командиров и штабных офицеров из котла. С саркастической улыбкой Гилле еще раз перечитал строчки письма, в котором Корфес заверял его, что Национальный комитет и Союз немецких офицеров в состоянии отвести от его дивизии и от него лично все опасности. Нет, он не настолько наивен, чтобы поверить таким сказкам. Он во что бы то ни стало потребует привлечь к строжайшей ответственности всех изменников, которые продались большевикам.

* * *

10 февраля… 11 февраля. Под грохот артиллерийской канонады в корсунь-шевченковском котле антифашисты-немцы распространяли правду среди гитлеровских войск.

В эти же самые дни в далекой Германии за закрытыми дверями проходило секретное совещание промышленных магнатов и военных. Утопая в удобных мягких креслах, они жаловались друг другу, как их разочаровал человек с маленькими усиками над верхней губой. После поражения под Сталинградом индустриальные магнаты и финансовые тузы вдруг проявили недовольство по отношению к фюреру. И вот в Штуттгарте тайно собралась так называемая группа Боша, а под Галле — группа Ройша, члены которых вращались вокруг заграничного миссионера Круппа Карла-Фридриха Гёрделера, тайно сговаривались с Шахтом; недовольные фюрером крупные землевладельцы группировались вокруг Венцель-Тойтшенталя, а старые военные — вокруг генерала Людвига Бека. Дело дошло даже до того, что Гёрделер одобрил выступление Зейдлица против Гитлера, а так называемый кружок Шменцинера охарактеризовал действия Национального комитета «как позитивные». Однако Бек опасался, как он выражался, «ориентировки на русских». Он и генералы, примыкавшие к нему, Гёрделер и некоторые воротилы экономики хотели прекратить войну, но только прекратить ее не вообще, а лишь против западных держав.

И лишь одна только группа, состоявшая из представителей бюргерской оппозиции, преследовала патриотические прогрессивные цели. Эта группа именовалась «Крайзауэрским кружком», так как встречи его членов обычно проводились в родовом имении графа Гельмута фон Мольтке в Крайзау. Здесь собрались люди различного социального происхождения и политических взглядов; кроме офицеров и помещиков в этот кружок входили и антифашистски настроенные представители церкви, как, например, Д. Гарольд Пёлхау, социал-демократы Юлиус Лебер и Адольф Рейхвейн, бывший сотрудник министерства иностранных дел Адам фон Трот цу Зольц, Ганс Бернд фон Хёртен и последний немецкий посол в СССР Вернер фон Шуленбург. Большим авторитетом в этом кружке пользовался полковник граф фон Штауффенберг. Именно на него ориентировалась группа молодежи, которая и была душой всего кружка. В отличие от общей бюргерской оппозиции члены «Крайзауэровского кружка» хотели разрушить узкие рамки кастового союза, они намеревались свергнуть Гитлера не путем дворцового переворота, как этого хотел Гёрделер, а низвергнуть его с помощью «союза угнетенных» — в союзе с левыми социал-демократами и Коммунистической партией Германии, наказать военных преступников и создать республику, в которой деятельность монополий, картелей и концернов будет контролироваться, а рабочие примут участие не только в руководстве, но и даже в дележе прибылей от своей трудовой деятельности. Помимо этого они намеревались начать честные переговоры с Советским правительством. Они с внимательным участием следили за деятельностью Национального комитета «Свободная Германия». Трот получал регулярную информацию из Стокгольма о росте и деятельности этого комитета, планировал в будущем установить с ним деловые контакты. 10 февраля… 11 февраля. Под грохот артиллерийской канонады антифашисты-немцы из комитета «Свободная Германия» распространяли правду среди гитлеровских войск под Ленинградом и Никополем, на берегах озера Ильмень и в корсунь-шевченковском котле, на многочисленных участках советско-германского фронта, протянувшегося более чем на две с половиной тысячи километров.

Часть 2

Брешь

13

В штаб-квартире немецкой группы армий «Юг» в Умани 11 февраля царило необычное оживление. Генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн уже отдал приказ начать второе наступление по деблокированию. Согласно плану восемь танковых и шесть пехотных дивизий начали действовать из районов сосредоточения. Четыре танковые дивизии, батальон тяжелых танков и две батареи штурмовых дивизий, как и было предусмотрено, наносили главный удар с юга и юго-запада из районов Ерки и Ризино на Лисянку. Остальные части, действуя на западном направлении из района Винограда, поддерживали войска, наносящие главный удар. Наступление началось, и отовсюду начали поступать первые донесения об успехах. В районе Ризино наступающие части, поддержанные авиацией, вклинились в боевые позиции 1-го Украинского фронта. Успешно развивалось и танковое наступление из района Винограда, серьезно угрожавшее советским войскам на внешнем кольце окружения. Именно в этом направлении действовали основные войска генерала Штеммермана.

Фельдмаршал снял темные очки и уставился на начальника штаба генерала Буссе.

— Свершилось! — обрадованно произнес Буссе.

— Дело сделано! — Манштейн улыбнулся. — После получения следующих донесений обстановка должна проясниться.

Однако донесений не было.

Манштейн вернулся к себе в кабинет, сел, прислонившись головой к деревянной стене. В окошко вливался неяркий свет февральского дня. Фельдмаршал закрыл глаза и невольно представил себе февраль прошлого года, такой же снежный день в Новочеркасске, где в то время располагалась штаб-квартира группы армий «Дон», которой он тогда командовал. Так было до того самого черного дня, когда 6-я армия была разбита.

Манштейн попытался отогнать невеселые мысли и начал думать о своих юношеских годах. Мысленно он видел себя пажом в берлинском дворце, одетым в мундир с аксельбантами, в коротких, по колено, штанах из белого кашемира, в длинных белых чулках и черных башмаках, с изящной шпагой на боку и с черной шляпой, украшенной белым страусовым пером, в руке. В таком наряде он, беспредельно счастливый, гордо прохаживался по многочисленным залам дворца. Казалось, залам, каждый из которых не уступал по красоте и роскоши предыдущему, не было конца. Там же находилась и картинная галерея, в которой были собраны монументальные картины, прославлявшие прусское воинство. Одна картина особенно сильно врезалась в его память. На ней была запечатлена победа Фридриха Второго в 1758 году под Царндорфом над русскими войсками. Вспомнил он и о том, что Фридрих намеревался захватить крепость Кюстрин. Эффектную победу ему там одержать не удалось, но все же то была победа…

У Манштейна была блестящая юность… Ему вдруг вспомнился сын, погибший в девятнадцать лет. Какая прекрасная судьба ожидала его!.. Воспоминания о сыне сменились мыслями о том положении, в котором он сейчас оказался: ему во что бы то ни стало надлежит удержать днепровский выступ и вызволить войска Штеммермана из окружения! Но как?

* * *

Узнав о намерении Манштейна провести вторую операцию по деблокированию окруженных немецких войск, маршал Георгий Константинович Жуков решил остановить танковый клин противника, не ставя перед собой задачи полного разгрома обоих немецких корпусов. С этой целью с северной стороны внешнего кольца окружения в направлении на Корсунь-Шевченковский перешли в наступление 206-я и 294-я стрелковые дивизии, а с южной стороны — 180-я стрелковая дивизия, Против немецких войск в район Ризино незамедлительно была брошена 2-я танковая армия генерал-лейтенанта Богданова, а также одна стрелковая дивизия и артиллерийские части.

Разгорелась ожесточенная борьба за высоту с отметкой 239, находящуюся в руках русских. В то время как наступление немецких войск в районе Ерки было остановлено войсками 2-го Украинского фронта, ожесточенные бои разгорелись под Звенигородкой. Против прорвавшихся в район Франковки двух танковых немецких частей были брошены советские войска: пехота, артиллерия и инженерные части, снятые с других участков фронта.

Поскольку все дороги стали непроезжими, на воздушные армии частично была возложена задача снабжения войск. В районах сосредоточения немецких войск с самолетов было сброшено много боеприпасов и горючего.

В ночь на 12 февраля маршал Жуков, простудившийся за несколько дней до этого, по указанию врача был с высокой температурой уложен в постель. Согревшись, он крепко заснул.

«…Не знаю, сколько проспал, — вспоминает маршал в своих мемуарах, — чувствую, изо всех сил мой генерал-адъютант Леонид Федорович Минюк старается меня растолкать. Спрашиваю:

— В чем дело?

— Звонит товарищ Сталин.

Вскочив с постели, взял трубку. Верховный сказал:

— Мне сейчас доложили, что у Ватутина ночью прорвался противник из района Шандеровки в Хилки и Новую Буду. Вы знаете об этом?

— Нет. Не знаю.

— Проверьте и доложите.

Тут же позвонил Н. Ф. Ватутину и выяснил: противник действительно пытался, пользуясь пургой, вырваться из окружения и уже успел продвинуться километра на два-три, занял Хилки, но был остановлен.

Переговорив с Н. Ф. Ватутиным о принятии дополнительных мер, я позвонил Верховному и доложил ему то, что мне стало известно из сообщения Н. Ф. Ватутина.

И. В. Сталин сказал:

— Конев предлагает передать ему руководство войсками внутреннего фронта по ликвидации корсунь-шевченковской группировки противника, а руководство войсками на внешнем фронте сосредоточить в руках Ватутина.

— Окончательное уничтожение группы противника, находящейся в котле, дело трех-четырех дней, — ответил я. — Передача управления войсками 27-й армии 1-го Украинского фронта может затянуть ход операции» [7].

Через несколько часов из Ставки Верховного Главнокомандующего за подписью Сталина и начальника Генерального штаба Антонова была получена соответствующая директива.

* * *

Поздно вечером началась метель. Подул сильный ветер, понес по земле хлопья мокрого снега. Видимость сократилась до пяти метров. Стрельба утихла, а подносчики продуктов были отправлены в тыл за обедом.

Кончался пятый день пребывания на фронте унтер-офицера Гейнца Фундингера. Он вновь ночевал под открытым небом, а не в погребе с затхлым воздухом. Уже пятый день своей секретной разведывательной работы он проводил среди новых друзей, которые его почти не знали, как и другие солдаты этой так называемой бригады.

Метель становилась все сильнее. Фундингер брел медленно, скользя по льду замерзших луж. Он остановился посреди грязной воронки, которую мороз уже затянул льдом. Гейнц был еще очень слаб после ранения. Если бы он выпустил из руки дужку большого бидона-термоса, который он нес вместе с Ензике, Карл наверняка набросился бы на него с руганью. Но какое это сейчас имело значение? Ензике и без того все время ругался, и Гейнц уже не обращал на него внимания. Болела еще не совсем зарубцевавшаяся рана. Если бы его сейчас увидела Рая, она пожурила бы его.

Рая никак не хотела его отпускать, а он не мог больше оставаться в своем убежище. Достать рацию у Рыжего не удалось, а это означало, что ему уже не удастся связаться по радио ни с майором Ахвдедиани, ни с Тельгеном. Чтобы не сидеть без дела, Гейнц начал писать листовки, используя для этого сводки Совинформбюро, которые записывала, слушая радио, Мария. А Раиса, Лида и Мария вместе с другими членами «Комитета 103» тайком распространяли эти листовки, которые Гейнц подписывал «Обер-ефрейтор Якоб», в солдатских окопах и машинах.

На участке, где Фундингер действовал под видом обер-ефрейтора, эти листовки оказались настолько действенными, что немецкие солдаты стали связывать переход на сторону Национального комитета с так называемым «паролем Якоба». Однако такая работа отнюдь не удовлетворяла Фундингера, хотя он и понимал ее необходимость.

В ночь на 7 февраля Фундингер покинул свое убежище, имея в кармане документы, которые тайно достала ему Раиса в военной комендатуре. Согласно этим документам он являлся солдатом батальона, занимающего позиции в северной части котла. Выдав себя за отставшего от своей воинской части, Гейнц примкнул к бригаде, которая до этого принимала участие лишь в незначительных боях. Здесь царила полная неразбериха. Командир взвода, к которому прибился Гейнц, артиллерист-зенитчик, принял взвод в ту самую ночь, когда появился Гейнц, и потому к Фундингеру никто не приставал ни с какими вопросами.

Довольно быстро Фундингер вошел в доверие к своим новым товарищам. Как бы совершенно случайно он заговорил то с одним, то с другим солдатом, начиная, как правило, с того, что ругал проклятую погоду, скудное питание и дырявые сапоги, затем они переходили к воспоминаниям о доме, об отпусках, о которых им теперь и не мечтать, а уже после этого заговаривал о положении на фронте и о русском плене. Так постепенно и незаметно Гейнц собрал вокруг себя товарищей, которые хотели поскорее покончить с этой войной, по крайней мере лично для себя, и, следовательно, искали способ, как это сделать. Такие солдаты, после того как гитлеровское командование отклонило советский ультиматум о капитуляции, втайне вынашивали план перехода на сторону русских. Правда, причины, которые удерживали их от этого шага, были самыми различными, как и причины, которые толкали их на это.

Ханнес Ниндорф, Эрвин Бюклер и Тео Арнд решили навсегда покончить с фронтом, дожидаясь конца войны не на поле боя, а в плену. Их не пугал даже военный трибунал, по приказу которого совсем недавно были казнены семеро солдат из соседнего батальона. Герольд Хайнзиус отказался идти с ними, хотя он и осуждал жестокость ведения войны германским командованием. Он очень боялся за свою мать, которая не выдержала бы, если бы нашла его фамилию в списке пропавших без вести.

Пока Фундингер «прощупывал» лысого обер-ефрейтора Макса Палучека, прошло несколько дней. В саперное подразделение обер-ефрейтор попал как дорожный рабочий. Свою ненависть к нацистам он искусно скрывал. Будучи опытным профессиональным рабочим, он очень быстро создал группу сторонников комитета «Свободная Германия» и даже завербовал в нее католика Рольфа Лански. В числе первых примкнул к этой группе и Карл Ензике.

…Метель кончилась так же неожиданно, как и началась. В темноте на фоне белого снега отчетливо чернел лес.

Фундингер не был уверен в том, что это именно тот самый лес, к которому им нужно было выйти.

— Скоро мне придется босиком ходить по снегу, — заметил Карл Ензике, усаживаясь на бидон с пищей, чтобы подвязать веревкой отскочившую подошву сапога.

Фундингер растирал руками замерзшие щеки. Глубоко вздохнув, он почувствовал, что воздух стал значительно мягче. Вот уж капризная зима! Присмотревшись, они увидели невдалеке трупы лошадей, остовы сожженных машин и печные трубы сгоревших домов.

— Нам нужно взять левее, — сказал Карл. Сойдя с дороги, они пошли по глубокому снегу. «Интересно, отказался ли Карл наконец от своего

фантастического плана?» — думал Фундингер. Недавно Карл совершенно серьезно рассказал ему о том, что мечтает получить ранение, чтобы его на самолете отправили на излечение в Германию, где он обязательно застрелит Гитлера. Но нона он ждал удобного момента, русские завладели превосходством в воздухе, и ни один немецкий самолет уже не мог сесть в окруженном районе.

Макс Палучек рассказал, что последний самолет Ю-52, вылетевший на запад, взял на борт лишь раненых офицеров, да и то только тех, у кого имелся специальный пропуск. Все это он слышал собственными ушами, так как их подразделение было направлено на передовую вместе с обслуживающим персоналом аэродрома. Офицеры, находившиеся на аэродроме, грубо оттолкнули санитаров с носилками, на которых лежали раненые, в сторону, а сами сели в самолет.

Фундингер стоял, вслушиваясь в тишину.

— Ты сейчас не слышал голосов? — спросил его Карл и, прежде чем. Гейнц успел ответить, громко крикнул: — Палучек! Хайнзиус!..

Они постояли несколько секунд, а затем откуда-то издалека до них донеслось:

— Мы… здесь!..

Голос доносился справа. Фундингер понял, что они давно прошли мимо своей позиции и теперь наткнулись на товарища из группы «Свободная Германия», до которого оставалось не более сотни метров. Возможно, он как раз разыскивал себе подходящую воронку для того, чтобы установить там малую говорящую установку.

«Что же теперь делать?» Фундингер едва сдерживался, чтобы не подойти к этому товарищу и остаться с ним.

Карл Ензике тоже сообразил, на кого они наткнулись. Но у него не было ни малейшего страха по поводу того, что рано или поздно он может угодить под суд военного трибунала.

— А чего мы, собственно, ждем? — спросил он. — Пошли, дружище! Лучшего случая не представится! Эй, товарищ, сюда! — Он тихо свистнул.

Слова Карла заставили Фундингера задуматься. Пять дней он находился в чужом подразделении, среди чужих солдат, среди новых опасностей. Несмотря ни на что, работал он мужественно и, как оказалось, не без успеха. Он нашел себе новых друзей, которых удалось объединить в группу «Свободная Германия». Так неужели теперь он оставит эту группу на произвол судьбы? Разве они найдут без него дорогу на ничейную землю? Палучек, конечно, найдет. Герольд Хайнзиус тоже. Чем тяжелее станет обстановка, тем быстрее будут прозревать и Ханнес, и Эрвин, и Тео. Под вопросом остается Рольф Лански, а остальные солдаты взвода вряд ли последуют примеру Фундингера и Палучека.

— Ну пошли же наконец! — торопил его Ензике. — Пошли!

— Нет, — ответил Гейнц, — мы должны перейти все сразу, а не по одному.

— Если мы до этого не подохнем! — недовольно пробормотал Ензике. — Сегодня у нас одиннадцать человек убило.

Когда оба наконец добрались до своей позиции, то застали в маленьком блиндаже, устланном кукурузными листьями, Палучека, Лански, Эрвина и Тео, которые так внимательно слушали Герольда Хайнзиуса, что даже не сразу заметили вошедших.

— Это нужно было видеть, — насмешливо продолжал Герольд свой рассказ. — На улице села в грязном, рваном обмундировании стояло десятка два немецких солдат. «Смирно! Равнение направо!» — раздалась вдруг команда. Взгляды уставших до смерти солдат скрестились на полковнике, который с важным видом полководца глазами изучал строй. «Камараден…» — начал полковник свою речь. А у солдат в это время животы свело от голода. Однако полковник Фехнер, словно он был на плацу, а не на передовой, спокойно расхаживал вдоль строя, важно раздавая награды, которые ему в коробочках подавал лейтенант. «Унтер-офицер Хайнзиус!» — выкрикнул лейтенант, когда полковник приблизился ко мне. Господин полковник усмехнулся, поздравил меня с наградой и поинтересовался, где я буду служить дальше…

В этот момент Хайнзиус так лихо вскочил с места, что пламя свечи метнулось и чуть не погасло.

— А я не хочу быть офицером! Не хочу!.. — крикнул он.

— Но ведь когда-то ты желал этого, — задумчиво произнес Палучек и сунул себе в рот трубку.

— Да, полгода назад, когда этого требовал от меня командир батальона. А когда нас во время отступления отрезали от своих, мой командир вскочил на танк — и был таков… Таких трусливых свиней я десятками встречал! — Хайнзиус кипел от негодования. Награждение орденом было для него равносильно оскорблению.

— Ну, теперь-то все хорошо, — заметил Макс. — Успокойся и съешь лучше свой суп.

И хотя суп давно уже остыл, солдаты жадно съели его. Это была баланда из капусты, заправленная перловкой, с жалкими кусочками вяленого мяса.

Фундингер внимательно наблюдал за Абитуриентом, как солдаты прозвали Хайнзиуса. Ему было жаль парня, особенно после того, как они несколько часов вдвоем просидели в окопе под проливным дождем. Вот тогда-то Хайнзиус и признался Гейнцу, что у него частенько бывают приступы депрессии.

— Часто я сам себе желаю смерти. Ведь она стережет нас на каждом шагу, и от нее никуда не скроешься. Но иногда мне очень хочется жить, в такие моменты я готов потерять руку или ногу, лишь бы только вернуться домой. А спустя день я восторгаюсь черт знает чем, например последним контрударом, и вмиг забываю о всех огорчениях, пока на меня снова не найдет… А как обстоят дела с нашим братством? Когда приходится туго, большинство солдат становятся подлыми эгоистами. Вместо того чтобы вывезти раненых, они грузят на машины продовольствие, в тридцатипятиградусную жару воруют фляжки с водой у товарищей. Чтобы поскорее добраться до собственного тыла, колонна грузовиков готова проехать по спящей на земле пехотной роте… Война растлила людей, сделала их подлыми и грубыми.

По тому, с какой болью Хайнзиус говорил об этом, чувствовалось, что у него была трудная юность.

«Хороший парень, — подумал о нем Фундингер. — Такие, как он, нужны нам».

— Полковник идет! — просунув голову в блиндаж, крикнул часовой.

Минуты через две в блиндаж вошел полковник Кристиан Фехнер. Хайнзиус вскочил, чтобы доложить, но полковник только рукой махнул. Стряхнув снег с подбитой мехом шинели, он сел на ящик рядом с Фундингером.

— Продолжайте обедать, — добродушно разрешил он.

Полковник Фехнер старался произвести благоприятное впечатление на своих солдат и одновременно узнать, чем они дышат. Сразу же после раздачи наград он сел в машину и объехал свой район. Повсюду, куда бы он ни приезжал, он видел одну и ту же картину: солдаты были измотаны, страдали от голода, большая часть офицеров пала на поле боя, от некоторых батальонов осталось не больше роты. Ни о какой выдержке и стойкости не могло быть и речи. Там, где еще вчера находился их опорный пункт, сегодня уже сидели русские солдаты, а завтра они будут здесь, где сейчас стоит полковник. И хотя Штеммерману вопреки действиям Хубе мог случайно удаться прорыв со своими войсками на запад, Фехнер после всего увиденного на передовой все равно не верил в этот успех. А ведь ему-то как раз и надлежало вдохнуть веру в собственных солдат.

Солдаты хлебали холодный суп, который наконец получили после вынужденной полуторасуточной голодовки, и слушали командира своей бригады, старавшегося разъяснить им тактику «блуждающего котла», придуманную самим Штеммерманом.

— Это совершенно новый стратегический прием! — объяснял полковник. — Именно поэтому мы и держимся за местность. Противник ищет в нашей обороне слабое место для того, чтобы вырваться из окружения.

Ни одного возражения не услышал полковник. Ему не задали ни одного вопроса. На всех лицах было выражение полного равнодушия.

Полковник раздраженно встал. Он только сейчас вдруг понял, что так и не научился разговаривать с солдатами. Даже собственного сына он ни разу ни в чем не убедил. Неожиданно полковник почувствовал себя старым.

Он дошел уже до выхода из блиндажа, как вдруг Фундингер вскочил на ноги и, щелкнув каблуками, бодро сказал:

— Господин полковник может на нас смело положиться! Нам всем ясно, что Манштейн всех нас вызволит!

Когда полковник и его сопровождающие скрылись в тумане, в блиндаже, словно по команде, раздался громкий смех по поводу остроумного заверения Фундингера.

— Манштейн всех нас вызволит! А Хубе прорвется, несмотря ни на что! Больше нас уже никто не поймает на такую удочку, — сказал Макс Палучек, подмигивая Фундингеру.

Воспользовавшись благоприятной обстановкой, Фундингер наконец задал вопрос, от которого зависело все: «Когда?»

Ензике предложил перейти к русским сегодня же ночью. Палучек считал, что густой туман, легший на землю, им как нельзя кстати. Лански и Хайнзиус колебались, так как поблизости находился их ротный командир. Эрвин, напротив, беспокоился, что в тумане русские примут их не за перебежчиков, а за фашистов и откроют по ним огонь. Тео опасался, как бы им в тумане не наскочить на минное поле.

Фундингер молча переводил взгляд с одного лица на другое. Он считал, что хорошо сделал, не послушав тогда Ензике: товарищи действительно не могли без него обойтись. Тихо, но решительно он изложил суть своего плана, продуманного им до мелочей.

— То, что обер-лейтенант находится недалеко от нас, не должно нас пугать. Напротив, сам того не желая, он нам поможет… — начал объяснять Гейнц.

В этот момент снаружи послышался громкий голос диктора, усиленный динамиком. Все вскочили и бросились из блиндажа. Ветер доносил слова: «…Вам грозит полное уничтожение! Прорыв из окружения невозможен! Немедленно прекращайте все боевые действия!.. Переходите на сторону Национального комитета «Свободная Германия» целыми подразделениями, группами и поодиночке!.. Гитлер и послушные ему генералы ведут вас на верную смерть. А Национальный комитет приведет вас на вашу свободную родину!»

Под серым низким небом по ту сторону ничейной полосы виднелись черно-белые кроны голых деревьев. Подняв меховой воротник шинели, чтобы не задувал ветер, полковник Фехнер, стоя в стороне от солдат, внимательно смотрел в сторону деревьев, откуда доносился голос диктора, а перед его мысленным взором плясали серые в яблоках лошади, нетерпеливо ожидавшие своих всадников, чтобы умчать их подальше ото всего, в том числе и от завтрашнего дня, который может принести только смерть или плен, подальше от ответственности за судьбу бригады и от разлада с самим собой.

«Гитлер и послушные ему генералы ведут вас на верную смерть», — звучали в его ушах слова диктора.

Полковник повернулся кругом и пошел к своему автомобилю. Мысли медленно кружились в его голове. В их общем потоке всплыла чья-то фраза: «Некоторые называют то, что они плохо делали в течение полстолетия, опытом».

Едва полковник вошел в свой блиндаж, как его позвали к телефону. Звонил офицер из штаба Гилле. Фехнер узнал его по слегка дрожащему голосу. Офицер вполне официальным тоном сообщил ему, что 11 февраля после боя на северном участке фронта пропал без вести обер-лейтенант Торстен Фехнер.

Услышав это, полковник Фехнер окаменел. Связист взял из рук полковника телефонную трубку. Понимая душевное состояние полковника, офицеры штаба деликатно покинули блиндаж.

В селе рвались снаряды и бомбы. «Они поделили котел на квадраты, — механически думал Фехнер, — и теперь ведут огонь по площади: ни командирам орудий для открытия огня, ни пилотам для бомбардирования дневной свет совсем не обязателен, они добьют нас и в темноте».

Полковник, выпрямившись, прошелся по блиндажу, В течение четверти часа он находился один, затем вызвал к себе начальника штаба и, оценив создавшуюся обстановку, отдал необходимые распоряжения. Потом он съел то, что ему подали, — это был шницель, но не теплый, как он просил, а горячий. Проглотив кусок горячего мяса, полковник обжег горло и закашлялся. Позвал обер-ефрейтора, который стал служить у него после того, как предыдущий ординарец умер от сыпного тифа. Увидев перед собой седовласого ординарца, полковник не сдержался и накричал на него, покраснев как рак. Он кричал до тех пор, пока ему не принесли донесение, в котором говорилось, что на его участке, который, собственно говоря, стал «его участком» всего лишь несколько часов назад, на сторону русских перешел целый взвод.

Фехнер рывком расстегнул воротник мундира: он сразу же сообразил, чей это взвод.

Далее выяснилось, что раненый командир обер-лейтенант Райнеке приказал открыть огонь по русской окопной говорящей установке, но огонь почему-то быстро прекратился, а диктор как ни в чем не бывало продолжал говорить. Тогда Райнеке приказал солдатам 2-го взвода под прикрытием тумана выловить пропагандиста с ОГУ на ничейной земле. Два отделения должны были окружить его, отрезав от своих, а третье отделение, которым командовал унтер-офицер Хайнзиус, должно было отвлечь на себя внимание и самого пропагандиста, и вражеской пехоты, прикрывающей его. Без лишних слов солдаты выслушали приказ и исчезли в тумане. Наступило довольно долгое молчание, а затем через ОГУ раздался голос Фундингера, который спросил ротного командира, не пошлет ли он следом за ушедшим другой взвод. У русских для всех хватит хлеба и теплых убежищ.

Фехнер тупо уставился в пустоту прямо перед собой. Он невольно вспомнил блиндаж, в котором недавно побывал, и озабоченные лица солдат. Если солдаты недовольно ворчат, можно быть уверенным, что речь идет о какой-нибудь мелочи, которые во фронтовой жизни встречаются почти на каждом шагу, если же они начинают задумываться и размышлять, то дело касается уже чего-то важного.

Подумать только — на сторону противника перешел целый взвод! Для Фехнера это было равносильно удару в лицо, В конце концов, решившись на такой шаг, эти люди повернулись спиной не только к Гитлеру, но и к нему, полковнику Кристиану Фехнеру. Если нечто подобное случится еще раз, пока он сидит на своем посту, неизвестно, чем, где и когда это кончится.

Фехнер вскочил, вызвал к себе начальника отдела 1с и, надевая шинель, резким голосом приказал принять самые строгие меры по отношению к дезертирам.

— И немедленно! — добавил он. — Даже тех, кто только подозревается в намерении дезертировать, отдавать под трибунал!

Полковник приказал своему шоферу как можно быстрее доставить его в роту обер-лейтенанта Райнеке.

Когда полковник Фехнер остановился перед блиндажом обер-лейтенанта Райнеке, ему доложили, что в плен взят один русский.

— Где он?

— В доме напротив. Пленный ранен.

Фехнер вместе с сопровождающим поспешил в указанный дом.

На лавке под окном лежал мужчина в простых крестьянских штанах и синей фуфайке. Полковник увидел молодое и на редкость бледное лицо, бесцветные губы. Старый крестьянин, хозяин дома, торопливо отошел от раненого, которого он поил водой из большой глиняной кружки.

Подойдя к пленному, Фехнер спросил его, из какой он части и какое задание выполнял. Немецкий унтер-офицер, с трудом выполняющий обязанности переводчика, перевел вопросы полковника.

Пленный лишь скользнул взглядом, полным ненависти, по фигуре полковника, но не произнес ни слова.

Словно ужаленный этим взглядом, полковник дернулся и наклонился над пленным.

— Так вот ты какой! Слишком гордый, чтобы разговаривать со мной, да? — Полковник с силой рванул раненого за ватник, и тот расстегнулся. На гимнастерке, оказавшейся под ватником, чернело большое кровавое пятно, а рядом сверкало несколько медалей.

— За что тебя наградили?

— За то, что я метко бил фашистов, — ответил пленный, смело глядя полковнику в лицо. — Этих проклятых бандитов и убийц!..

Лицо Фехнера залила краска.

— И скольких же ты убил?

Старик хозяин, забившись в угол, уронил кружку на пол.

— Человек двадцать-тридцать в селе, где нам навстречу не вышли ни одна женщина и ни один ребенок… Всех их повесили на деревьях… повесили ваши палачи!

Фехнер хотел было резко ответить русскому, и ответить так, чтобы уничтожить его своим ответом, но, не найдя нужных слов, он выхватил пистолет и выстрелил три раза в бледное лицо раненого.

— Господин полковник! — в ужасе воскликнул Райнеке.

Тяжело дыша, Фехнер сунул пистолет в кобуру.

— Что вы торчите тут как столб! — набросился он на Райнеке. — Пошли!

Словно в воду опущенный Райнеке и остальные офицеры вышли вслед за полковником на улицу.

Унтер-офицер, исполнявший обязанности переводчика, остался в доме.

Старик хозяин вышел из своего угла, охая и причитая:

— Какой храбрый солдат! Ох, беда, беда! Для всех нас настал последний час!

— Нет, старик, — возразил ему унтер-офицер, — это для нас настал последний час, а не для вас.

14

Едва начало рассветать, как бои в западной части котла, там, где немцам накануне удалось сделать небольшую брешь, снова возобновились. Первые донесения, поступившие с этого участка к Штеммерману, заставили генерала начисто позабыть тяжелые воспоминания, мучившие его до этого. Генерал вновь обрел прежнюю энергичность.

«Хубе прорывается ко мне, а я прорываюсь ему навстречу. Сейчас нас разделяет не более двадцати километров! А победителей, как известно, не судят», — так размышлял Штеммерман.

В то же самое время войска Ватутина и Конева в северной части котла потеснили войска Штеммермана и овладели значительным участком местности.

Однако даже это мало обеспокоило генерала Штеммермана. Он наконец получил долгожданное донесение и одновременно с ним приказ на наступление в направлении Лисянки.

Получив донесение, Штеммерман, как и планировалось ранее, отдал приказ войскам, находящимся в районе Стеблева, прорваться в юго-западном направлении с задачей соединиться с танковыми частями Хубе в районе Лисянки.

Получив вскоре после этого утешительные известия, генерал почувствовал себя как никогда уверенным. Сообщения о том, что войска несут очень большие потери, не смутили его; эту операцию он ценил очень высоко. Не медля и не считаясь ни с чем, генерал снял с других, не менее опасных участков фронта ряд частей и бросил их в наступление в юго-западном направлении. Будь что будет! Если он прорвется здесь, тогда все будет хорошо.

В процессе проведения этой операции на внешнем и внутреннем обводе котла разгорелись ожесточенные бои, которые местами переходили в рукопашные схватки.

В такой обстановке майора Ахвледиани уже невозможно было удержать в штабе за изучением документов и допросом пленных, за составлением пропагандистских листовок и текстов для радиопередач. Впервые за все время он усомнился в необходимости работы, которой занимался. Зачем, спрашивается, апеллировать к здравому смыслу тех, чья глупость не знает границ? Эти немцы — самые настоящие самоубийцы, потерявшие всякий разум. Они обрекают на верную гибель не только самих себя, но и тысячи других людей, других народов.

Участок между южной излучиной реки Рось и рекой Гнилой Тики ч, между населенными пунктами Стеблев и Лисянка был усеян мертвыми телами погибших немецких солдат. Однако немецкая стрела уже вонзилась в район Шандеровки. А Штеммерман все продолжал вводить новые части в образовавшийся прорыв. В ущерб другим участкам фронта он снимал с северного направления все новые части, и фронт там отходил под ударами советских войск все ближе и ближе к Корсунь-Шевченковскому, а выступ на юг заметно рос. 202-я советская стрелковая дивизия, находясь на направлении главного удара противника, стойко оборонялась, неся большие потери, но все же была вынуждена оставить Шандеровку и Новую Буду, а затем немцам удалось захватить Хилки, Комарошку и Скрипченцы.

Ахвледиани узнал, что Бродский находится в 202-й стрелковой дивизии и уже не пишет корреспонденции в газету, а сражается с оружием в руках. После отклонения гитлеровцами акта о капитуляции и начала ими второй операции по деблокированию лейтенант Сергей Бродский сменил записную книжку и карандаш на автомат и стал командовать взводом. Зная, что творится в том месте, майор сильно переживал за своего друга.

Однажды Тельген привел к майору на допрос пленного обер-лейтенанта. Майор начал допрашивать пленного, даже не просмотрев как следует его документов. Для него пленный представлял интерес как офицер из дивизии СС «Викинг».

— Следовательно, он из той самой дивизии, которая беспощадно убивает женщин, детей и пленных! — бросил Ахвледиани Тельгену. — Не пойму, зачем понадобилось направлять его ко мне, пусть займет свое место в лагере для военнопленных!

— Товарищ майор, возможно, его сначала нужно заставить говорить, — высказал свое предположение Тельген.

Спокойствие Тельгена передалось майору, и он решил попытаться вытянуть что-нибудь ценное из этого пленного.

— Ваше имя, фамилия, звание? — резко спросил он.

— Обер-лейтенант Торстен Фехнер.

— Род войск?

— Артиллерия.

— Последнее расположение вашей части?

Фехнер молчал.

— Я хочу знать: где располагалась ваша часть в последнее время?

— Я не буду давать вам сведений, имеющих военный характер, — ответил Фехнер, демонстративно переводя взгляд с майора на Тельгена.

— Где вас взяли в плен? И вообще, как вы, офицер моторизованной дивизии, могли попасть в плен?

— Господин майор, вы офицер, я — тоже офицер. На измену я не способен так же, как и вы…

— Вы напрасно сравниваете нашу армию со своей! — перебил пленного майор. — И откуда только у вас столько наглости! Ваша армия пришла сюда, чтобы поработить чужие народы, а наша, напротив, сражается за освобождение своей Родины…

— …Чтобы вторгнуться в Германию, — проговорил Фехнер с горечью. — Но ведь и там наша армия должна защищать родину.

— Вы считаете, что будете защищать на своей границе родину? Нет! Вы будете защищать гитлеровское варварство, и больше ничего! — Ахвледиани вскочил и, приказав Тельгену продолжать допрос, вышел во двор.

Сержант, который вел протокол, с удивлением посмотрел майору вслед: ничего подобного за майором раньше не замечалось.

Прошло несколько минут, прежде чем Фехнер обрел способность отвечать на вопросы Тельгена. Обвинение, брошенное майором, он, Фехнер, спасший от расстрела несколько десятков русских военнопленных в Гарбузино, воспринял как личное оскорбление. Он, конечно, понимал, что является соучастником преступления, за которое должен понести наказание. Он даже жаждал понести его, чтобы могла наконец зарубцеваться душевная рана, так мучившая его.

Он рассказал о событиях своего последнего дня на фронте.

— С нашего участка было снято много частей, и это в то время, когда мы сами нуждались в усилении. Создалось очень серьезное положение. Пехоте было приказано перейти в контрнаступление, а наши танки должны были заменить ей огневую поддержку артиллерии. Результат получился катастрофический. Русские открыли по нас такой огонь, что мы буквально натолкнулись на стену сплошного огня. Наступать в таких условиях было бессмысленно, и тогда я приказал своим солдатам отойти на исходную позицию, требовал у начальства, чтобы нас поддержала своим огнем артиллерия. Однако, прежде чем наше командование приняло решение, русская артиллерия накрыла огнем тот участок опушки леса, где находилась наша пехота. Меня вызвали в штаб дивизии «Викинг», где приказали немедленно выполнить приказ — наступать. Вскоре русские прекратили артиллерийский огонь, в атаку пошла пехота. Мне удалось отразить ее внезапный удар, но не успели мы опомниться, как нас снова накрыла огнем русская артиллерия. После этого огневого налета почти все наши машины были повреждены. К тому же кончилось горючее. Пехота была вынуждена отойти на отсечные позиции, расположенные в пяти километрах от переднего края. И тут откуда-то появился группенфюрер СС Гидле, который, начал поносить нас почем зря… и меня тоже…

Фехнер, казалось, забыл о настоящем, так живы были в его памяти вчерашние события. Его доверие к военному руководству окончательно пропало. Он уже не думал о том, что еще недавно называлось офицерской честью, и больше не верил в то, что, несмотря на потрясения военных лет, ему все же удастся как-то восстановить свое душевное равновесие.

— Что же произошло после этого? — спросил Тельген, понимая, что майор ошибся в оценке пленного. Непохоже, чтобы этот обер-лейтенант был рьяным эсэсовцем.

— Группенфюрер СС Гилле самым категорическим образом потребовал, чтобы мы повторили контратаку. Я доложил ему о потерях на батарее и об отсутствии достаточного количества горючего. Но, несмотря на это, он все же отдал приказ. Закопаться в землю! Выдвинуть орудия на опушку леса и там закопать их в землю!

— Закопать в землю пушки? — удивился Тельген. — Но ведь это не танки! Танки иногда закапывают, когда кончается горючее, и используют как доты.

— Закапывать орудия в землю все равно уже было некогда, земля была мерзлой, а русские оказались перед самым нашим носом. — Фехнер нервно мял в руках фуражку. — Это был чистый идиотизм…

— Нет, не идиотизм, а предательство. — Тельген решил использовать настроение обер-лейтенанта. — Вся эта битва была не чем иным, как погребением огромного количества войск.

Фехнер с удивлением посмотрел на Тельгена. Открытое лицо с волевым подбородком, смелый взгляд. Такие лица встречаются у крестьян и лесорубов Фламандии.

— Я военнопленный, — проговорил офицер, — а сражение продолжается и без меня.

— Вы заблуждаетесь, господин обер-лейтенант! Теперь Гилле уже не может командовать вами, теперь…

— …Командуют вот эти, — Фехнер кивком головы показал на сержанта, — или, может быть, вы?

Тон пленного разозлил Тельгена.

— Господин обер-лейтенант, ваше подразделение было уничтожено по вине вашего генерала.

— Не нашего генерала, а группенфюрера СС, — уточнил Фехнер.

— Согласен, группенфюрера СС. А чего ждут солдаты, которые еще остались в живых? У них, господин обер-лейтенант, есть совесть, вот к ее голосу они и должны теперь прислушаться!

Тельген говорил торопливо, он очень хотел до возвращения майора Ахвледиани уговорить этого обер-лейтенанта согласиться проводить соответствующую работу в лагере для военнопленных. По крайней мере, ему удалось заставить пленного говорить. Поэтому он сразу же перевел разговор на делегацию Зейдлица и членов Союза немецких офицеров.

— Генерал Зейдлиц сейчас здесь? — спросил его Фехнер.

— Да, в двух часах езды отсюда.

Фехнер смущенно замолчал. «Выходит, все, что я вычитал из листовки, чистая правда», — подумал он.

* * *

Как только Ахвледиани вернулся, ему сразу же доложили о результате допроса. Предложение Тельгена направить пленного обер-лейтенанта в группу генерала Зейдлица показалось майору сомнительным, но в конце концов он все же согласился на это. «Пусть уж немецкие генералы обломают себе зубы! Вы офицеры, я тоже офицер… Нижайший привет вам, генерал Зейдлиц!»

Майор позаботился о том, чтобы поскорее отправить Тельгена и обер-лейтенанта на мотоцикле с коляской, и приказал сопровождавшему их офицеру сначала заехать в политуправление штаба фронта.

— И передайте там, чтобы Фундингер немедленно связался со мной, как только вернется к полковнику! Обязательно! — попросил майор сопровождающего.

С тех пор как Фундингер со своей группой уполномоченных комитета «Свободная Германия» перешел линию фронта, майору все никак не представлялась возможность спокойно поговорить с ним. Тельген, находившийся вместе с товарищем, за судьбу которого беспокоился почти две недели, встретился с майором в прошлую ночь, когда только что вернулся из котла, перейдя линию фронта на участке соседнего подразделения, и передал Ахвледиани все, что ему сообщил Фундингер. Однако это явно не удовлетворило майора. Ему казалось, что радость встречи двух боевых товарищей могла помешать им увидеть самое важное. Ему хотелось иметь свое представление обо всем, и не в последнюю очередь о Фундингере как о человеке, о его качествах, которые позволяют, как казалось майору, поручить ему более серьезные задания.

Нервничая, майор закурил, затем сел за стол, полистал какие-то бумаги, выпил холодного чаю. За окном монотонно стучала капель. Полдень. Снова начало таять. Танки увязали в грязи, подвоз боеприпасов нарушился, пехота осталась без сопровождения артиллерии, потому что орудия было невозможно перетянуть на новые огневые позиции…

Вечером того же дня от дома к дому неслось торжествующее русское «ура!». Лисянка была освобождена!

Ахвледиани, прислонившись к огромному дереву и видя всеобщее ликование, думал: «Лисянка снова наша! Но что с Сергеем?..»

Разумеется, он не мог знать, что произошло с Сергеем накануне. В Шандеровке в течение шести часов Сергей со своим взводом держался в одном доме, прикрывая батальонный НП. Они отбивали атаку за атакой. Когда погиб пулеметчик, Сергей сам лег за пулемет и стрелял до тех пор, пока его не ранило, но и после этого он стрелял до последнего патрона. Немцы схватили его, раненного, и повесили.

Но обо всем этом Ахвледиани еще не знал. Он вытер лицо рукавом и с радостью подумал о том, что Лисянка уже освобождена.

* * *

Известие о взятии Лисянки русскими распространилось среди членов делегации комитета «Свободная Германия» с быстротой ветра. Все оставили свою работу и выбежали в коридор, чтобы обсудить эту новость. Лейтенант Хахт, которому было поручено прочитать лекцию для членов делегации Союза немецких офицеров, не удержался и тоже вышел в коридор.

Один из полковников, входивших в непосредственное окружение Ватутина, довольно подробно рассказал о том, что 1-я немецкая танковая дивизия понесла большие потери перед высотой 239, а отходившие от Лисянки танковые части генерала Хубе, охваченные русскими на левом фланге, были вынуждены отойти. Поскольку, однако, эти части еще не были полностью измотаны, а бои в том районе приняли более ожесточенный характер, можно было предположить, что рано или поздно операция генерал-фельдмаршала Манштейна по деблокированию будет остановлена, а генералу Штеммерману не принесет успеха удар, который он наносил из района Стеблева.

Члены комитета «Свободная Германия» опасались этого момента. Зейдлиц обладал достаточным опытом, чтобы знать, что последует за окончательным поражением немецких войск. Сам ход сражения до сих пор, конвульсивные попытки остановить наступающие советские войска с помощью танковых дивизий и та недальновидность, с которой немецкое командование обнажало или ослабляло другие участки Восточного фронта, чтобы усилить это направление моторизованными частями, укрепили в нем мысль, что господа из верховного командования вермахта и здесь не остановятся ни перед чем, даже перед самыми гнусными способами. Если наступление русских не удастся остановить, они все равно бросят всю группу Штеммермана на явную гибель, что повлечет за собой уничтожение огромного количества солдат и офицеров.

— Господа, — начал генерал Зейдлиц, окинув взглядом всех собравшихся, — всем нам ясно, что в этот час начинается последняя фаза битвы, и мы с вами должны попытаться сделать все от нас зависящее. Еще лучше, еще усерднее, еще настойчивее! Я охотно выслушаю ваши предложения. Прошу вас!

Все прошли в большую комнату, которую использовали для совещаний. Вслед за ними в помещение вошел капитан лет тридцати и, оглядев офицеров, направился к генералу Зейдлицу.

— Капитан Вандаме, откомандирован в ваше распоряжение командованием Второго Украинского фронта. Из-за аварии несколько задержался…

Зейдлиц поздоровался с капитаном, которого знал лично. Вандаме одним из первых взялся за организацию Союза немецких офицеров.

На совещание немецких офицеров пришел и Тельген. Это было необходимо ему. Он оставил Фехнера и поспешил в штаб-квартиру немецкой делегации, чтобы ознакомить их с новыми текстами и указаниями.

Первое предложение сделал сам Зейдлиц, он сказал, что немедленно поедет на радиостанцию и выступит перед солдатами с речью о взятии Лисянки. Офицеры в своих выступлениях предлагали писать тексты листовок так, чтобы те оказывались более эффективными. А один из них даже предложил послать усиленную группу пропагандистов в котел к немецким командирам, в первую очередь к самому генералу Штеммерману.

— А почему именно только к командирам частей, которые находятся в котле? — спросил лейтенант Хахт. — Можно сбросить с самолета послание и для самого Манштейна: ведь все, что здесь происходит, решается в конечном счете в штабе группы войск.

Предложение Хахта поддержали многие, но без особого воодушевления.

— А я против этого предложения! — выкрикнул Тельген. — Время, когда стоило это сделать, уже прошло. Манштейн сейчас не сделает нужного нам шага.

— Почему же? — спросил Хахт, наморщив лоб.

— А потому, что он снял слишком много дивизий… Короче говоря, речь идет о его авторитете. В крайнем случае он выведет один полк.

— Мы не знаем, на что надеется Манштейн. Но может быть, он все же прислушается к нам и кое-что сделает?

— Манштейн не сделает ничего, — твердо заявил Тельген.

Спор начал принимать неприятный оборот, и генералу Зейдлицу пришлось попросить Тельгена выйти из помещения и подождать его указаний во дворе.

Капитан Вандаме сидел на табурете возле окошка, внимательно прислушиваясь к спору Хахта и Тельгена. Ничто не беспокоило его так, как отсутствие единства среди членов комитета. Ему не терпелось выступить, и он ждал удобного момента, чтобы вмешаться. Доктор-юрист, оберштурмфюрер службы безопасности, Адальберт Вандаме в плену был известен как капитан и снискал к себе доверие многих офицеров. В конце концов ему удалось с помощью Союза немецких офицеров попасть в Красногорск на радиостанцию «Свободная Германия». Он выступал по радио с многочисленными воззваниями, но ни разу не обратился к эсэсовцам, которые считали, что оберштурмфюрер выполняет какое-то секретное поручение и еще даст о себе знать. Однако Вандаме не собирался делать это по радио, поэтому он и решил попроситься в число пропагандистов, действующих на передовой. Он был послан в одну из частей 2-го Украинского фронта, а после прибытия немецкой делегации на фронт направлен в штаб 1-го Украинского фронта. Это перемещение не входило в его планы, и в душе он сильно злился: ведь все было готово к его возвращению на родину…

И вот сейчас, когда Хадерман согласился с предложением лейтенанта Хахта, Вандаме увидел и для себя благоприятную возможность.

«Лейтенант довольно наивен, — подумал Вандаме, — и это можно использовать». Предложение Хахта показалось ему стоящим, и он поддержал его, решив лететь вместе с лейтенантом. Полететь в Умань, где располагался штаб группы армий, было соблазнительно. Исходя из этого, Вандаме решил укрепить свои связи с членами делегации, и в первую очередь с Леверенцем.

Вскоре встреча закончилась. Для лейтенанта Хахта и сопровождающего его советского офицера была вызвана машина, на которой они доедут до аэродрома, чтобы вылететь на задание.

Зейдлиц, записывавший во время совещания пароли для предстоящих радиопередач, спешно выехал на радиостанцию. Перед этим он отослал Леверенца на аэродром, а затем направил Вандаме с Тельгеном в штаб фронта.

Вандаме выслушал этот приказ, твердо сжав губы. Перспектива оказаться изолированным от центра его вовсе не устраивала.

* * *

В просторном крестьянском доме вновь установилась тишина. Все энергично принялись за свою работу. Майор Леверенц невольно обратил внимание на то, что офицер штаба фронта привел с собой какого-то немецкого обер-лейтенанта, и тут вспомнил, что Тельген сообщил ему о прибытии одного пленного офицера.

Леверенц предложил обер-лейтенанту Фехнеру сесть, затем поинтересовался, сколько лет обер-лейтенант служит в армии и какую последнюю должность занимал. Выслушав ответы, он рассказал о себе и задачах их делегации. Для себя он решил, что Фехнер — вполне симпатичный интеллигентный человек, не столько жестокий по характеру, сколько ожесточенный. Здесь Леверенц невольно вспомнил лейтенанта Вильфердинга, застрелившегося перед капитуляцией немецких войск в Сталинграде. Воспоминание о лейтенанте заставило Леверенца не спешить оказывать давление на пленного с наскоку.

Усталость после первого допроса, недоедание и подавленное общее состояние не позволяли Фехнеру обрести спокойствие.

— Скажите, господин майор, почему вы сотрудничаете с коммунистами? — резко спросил он. — Ведь вы же кадровый офицер!

— Сначала вы мне скажите, почему вы лично не отказались служить у нацистов?

— Потому что… сейчас идет война. Я полагал, что мне надлежит защищать свое отечество.

— Став живым свидетелем гибели шестой армии под Сталинградом, я понял, что нас предали. В течение многих лет нас вводили в заблуждение, а потом предали. Так же, как и вас, погнали на бойню. Ради каких угодно целей, только не ради интересов Германии. Как мы до этого дошли? Что будет с нами дальше? Эти вопросы я не раз задавал себе, находясь в лагере для военнопленных. Сначала я всего этого не понимал. Но после знакомства с некоторыми работами Ленина и Энгельса, долгих бесед с коммунистами я нашел ответ на эти вопросы.

— И обрели веру?

— Господин обер-лейтенант, вы, как мне кажется, далеко не поверхностный человек, — оживленно заметил Леверенц и подумал: «Он недоверчив, разочарован, но ищет правду». А вслух продолжал: — Подумайте хорошенько над тем, что происходит вокруг. Ведь кроме коммунистов на свете есть буржуазные ученые, некоммунисты, которые по-своему объясняют причину кризисов и войн. Или возьмем, к примеру, инфляцию, которую мне пришлось лично пережить, а что, спрашивается, прячется за ней? Вы пожимаете плечами, а коммунисты знают ее причины, они могут объяснить ее появление, подкрепив свою точку зрения множеством фактов, цифр и примеров. Нет, господин обер-лейтенант, все это гораздо сложнее и глубже, чем вопрос о вере или доверии.

Попросив извинения, Леверенц вышел, но скоро вернулся с тарелкой в руках, на которой лежали хлеб, сало и нож.

— Вы, видимо, проголодались, поешьте.

Дружеский тон майора понравился Фехнеру, и он решил поговорить с ним, выяснить кое-что для себя, узнать о деятельности Союза немецких офицеров, членом которого являлся Леверенц, расспросить его о войне и о нем самом.

Тем временем генерал Зейдлиц вернулся в здание. На своем столе он нашел записку, на которой было написано следующее: «Обер-лейтенант Торстен Фехнер, командир батареи штурмовых орудий. Поговорите с ним по просьбе майора Ахвледиани».

«Фехнер?» Зейдлиц задумался, где и в какой связи он совсем недавно слышал эту фамилию. Генерал немного помедлил. Он почему-то вспомнил о предложении Хахта и невольно задумался над тем, что за человек этот лейтенант, которому в штабе фронта доверяют лететь на самолете к Манштейну. Быть может, стоит послать с таким заданием кого-нибудь из членов делегации? Зейдлиц понимал, что он должен поддержать это предложение. Генерал все еще не терял надежды на то, что оказавшиеся в котле генералы, и прежде всего Либ и Штеммерман, убедятся в бессмысленности дальнейшего сопротивления. Эта надежда вселяла в генерала силы и воодушевляла его.

Когда к генералу привели Фехнера, Зейдлиц поздоровался с ним и сразу же спросил, в какой связи и когда могло упоминаться его имя в последние дни.

— Скорее всего, называлось имя моего отца, командира бригады полковника Кристиана Фехнера, а не мое, — ответил обер-лейтенант. Ему в тот же миг вспомнилась последняя встреча с отцом в прошлый четверг. «Сегодня я говорил бы с ним иначе. Мы бы нашли общий язык», — подумал он.

Расхаживая взад-вперед по комнате, Зейдлиц поинтересовался, в каких отношениях находится полковник Фехнер со Штеммерманом, Либом, Гилле и другими командирами дивизий, когда обер-лейтенант видел в последний раз своего отца и как тот отнесся к ультиматуму, предъявленному русскими.

Ответы Фехнера не совсем удовлетворили генерала, так как обер-лейтенант кое о чем был информирован недостаточно полно. Однако Зейдлиц чувствовал, что Фехнер говорит с ним откровенно, и это понравилось генералу. Подойдя к Фехнеру вплотную, он сказал:

— Вы, обер-лейтенант, должны знать, что именно поставлено здесь на карту и как много зависит от решений командиров… Вы знаете наших солдат, у которых в крови сидит отвращение к измене. Но если сам командир покажет пример, за ним пойдут многие, и тем самым для отечества будут сохранены многие жизни!

После разговора с Леверенцем обер-лейтенант воспринял слова генерала как откровение. Правда, он чувствовал необходимость о многом поразмыслить — и о коммунистах, и о русских. Он уже не сомневался в том, что Леверенц и Зейдлиц — честные, порядочные люди. И даже если их усилия спасут жизнь не тысячам, а только нескольким десяткам людей, то и тогда Фехнер не перестанет удивляться их мужеству. И когда генерал Зейдлиц спросил, не согласен ли он, Фехнер, помочь им в их работе, обер-лейтенант нисколько не удивился.

— Пошлите меня, господин генерал, в котел! — не раздумывая заявил он. — Я поговорю со своими товарищами!

— Если будет получено согласие штаба фронта, обер-лейтенант Фехнер сможет выехать завтра, — заметил генералу Леверенц.

Зейдлиц задумался. Время торопило генерала, а ему еще надо было успеть написать письмо Штеммерману. Скоро должны прибыть немецкие солдаты, из числа которых он отберет добровольцев, чтобы кого-то из них послать к Манштейну.

— Господин генерал, пошлите меня сегодня туда, — попросил Фехнер.

— Я согласен, — промолвил Зейдлиц после небольшого раздумья и, подав офицеру руку, добавил: — Надеюсь, мне не придется разочароваться в вас?

— Даю вам честное слово офицера, господин генерал!

* * *

Первые дни пребывания в плену стали для унтер-офицера Руперта Руста испытанием. Сразу же после допроса его отделили от колонны замерзших пленных и поместили в сарае, где находилось много его соотечественников. Каждый день Руст надеялся, что его заберут отсюда, а вечером он, разочарованный, вновь ложился на грязную подстилку из соломы. И все это несмотря на то, что похожий на араба майор Ахвледиани подробно объяснил им, что очень скоро они будут выполнять приказ комитета «Свободная Германия».

Однако с тех пор прошло уже шесть дней, а все еще ничего не произошло. Да и Эрнста Тельгена почему-то не было видно. «Ему-то они время от времени дают задания», — не без зависти подумал Руст и с теплотой вспомнил о том, как они с ним встретились. Во время допроса Эрнст словно снег на голову появился в комнате, где допрашивали Руста. Этот Ахвледиани заподозрил его, прочитав письмо из концлагеря, в принадлежности к войскам СС и даже в шпионаже. Однако, едва только майор увидел, как по-дружески, тепло поздоровался Тельген с пленными, он, видимо, сразу же изменил свое мнение о них и даже разрешил посидеть им полчасика в соседней комнате. В тот день Тельген был полон надежды на то, что русским удастся спасти большинство попавших в котел немцев. Но что произошло с тех пор, было неясно.

Остальные немцы, находившиеся в сарае, ждали событий с не меньшим, чем Руст, нетерпением. Трое из них принадлежали к группе, организованной Гейнцем Фундингером, который и провел их через ничейную полосу. Ближе всего Руст сошелся с лысоголовым Максом Палучеком, который к нему относился как к сыну. Узнав подробности биографии молодого унтер-офицера, он начал заговаривать с ним, рассказал ему, как нелегко жил он, рабочий на железной дороге, о забастовках, о борьбе за повышение заработной платы, о принесенных жертвах. У него был очень богатый жизненный опыт, благодаря которому он очень быстро понял Фундингера и сделался его сторонником.

Совсем по-другому пришли к Фундингеру унтер-офицер Герольд Хайнзиус и Рольф Лански. Не сразу решились они на такой шаг.

И хотя, находясь в плену, Руст неплохо чувствовал себя в обществе Палучека, Лански и Хайнзиуса, ему все же очень недоставало его друга по батарее Шорша, которого, после того как они попали в плен, отделили от Руста и направили в лагерь.

На седьмые сутки, когда пленные уже считали, что об их существовании попросту забыли, к сараю подъехал грузовик. Их повезли в другое село. Машина остановилась у длинного крестьянского дома, перед которым стояло десятка два немецких солдат.

Советский младший лейтенант провел приехавших в коридор этого дома.

В числе первых, подталкиваемый товарищами, шедшими за ним, Руст вошел в комнату. Как тепло и уютно было здесь! И вдруг вошедшие замолкли: возле окна сидели два немецких генерала в военной форме со всеми полагающимися знаками отличия, внимательно рассматривая вошедших.

«Неужели я для того перебегал к русским, чтобы снова оказаться вот перед такими?» — мысленно спросил себя Руст, механически снимая с головы фуражку.

— Добрый день, камараден! — поздоровался седовласый генерал, — Проходите поближе, мы хотели бы побеседовать с вами.

Просторная комната заполнилась людьми. Руст внимательно разглядывал седовласого генерала, его розовощекое лицо со светлыми глазами, которые делали его моложе. Особенно раздражал Руста голос генерала. Но через минуту он подумал: а настоящие ли это генералы? Может, это переодетые солдаты: ведь видел же он в корсуньских казармах солдата-артиллериста, вырядившегося в офицерскую форму.

Как только в комнату вошли двадцать пять военнопленных и дверь за ними закрылась, седовласый генерал снова заговорил:

— Камараден! Мы с коллегой являемся командирами соединений шестой армии, которая год назад была взята в плен русскими войсками. Рядом со мной сидит генерал-майор Корфес, а сам я — генерал фон Зейдлиц.

С нескрываемым любопытством разглядывал Руст генерала, командовавшего армией, о которой с давних пор перешептывались солдаты, и его недоверие к орденам и знакам различия генерала сразу же рассеялось.

— Оказавшись в плену, мы многое передумали и переосмыслили. Не раз задавали себе вопрос: почему все так случилось? Что сейчас самое важное и что должен сделать наш народ? В плену у нас было много, я бы сказал, очень много времени для раздумий. После Сталинграда я попал в лагерь в состоянии безграничного разочарования и душевного потрясения. До Сталинградской битвы я не допускал и мысли о том, что командующий целой армией может обмануть своих солдат, может заставить их проливать кровь ради достижения сомнительных политических целей. Руководствуясь горьким опытом Сталинграда и проанализировав общее положение на Восточном фронте, я пришел к заключению, что с этой войной нужно как можно скорее кончать. Германия никогда не одержит победы в этой войне…

В комнате стояла такая тишина, что, упади на пол булавка, это услышали бы все.

— Я генерал, — продолжал Зейдлиц, — однако совсем не обязательно быть стратегом, чтобы понять, что вермахт больше уже не способен наступать. Он будет только отступать. Кольцо вокруг Германии все сжимается. Если война не будет закончена в самое короткое время, нашу страну ожидает катастрофа, какой мы даже представить себе не можем. Кто по-настоящему любит отечество, не может больше быть сторонним наблюдателем!..

Слова генерала произвели впечатление на собравшихся. От недоверия Руста не осталось и следа. Особенно подействовало на солдат то, что генерал не ограничился общими фразами, а рассказал о себе и своей жизни. Рассказывающий о себе генерал — это было нечто новое. Наконец-то нашелся хоть один, кто сказал о необходимости нарушить солдатскую присягу.

— Как вы, наверное, уже знаете, я происхожу из старинной прусской семьи. Меня воспитали так, что к солдатской присяге я отношусь как к чему-то святому. Видите ли, камараден, я тоже некоторое время колебался, боясь запачкать наши имена, так как считаю, что присяга должна служить нации, а не отдельному лицу. Но оказалось, что еще задолго до моего появления в нашей семье уже был один офицер, который отказался подчиниться верховному главнокомандующему. Это был капитан Зейдлиц. Случилось это в декабре тысяча восемьсот двенадцатого года. По приказу короля Фридриха-Вильгельма Третьего прусскому вспомогательному корпусу было приказано прикрыть отход разбитой французской армии, которую преследовали русские войска. Однако командир корпуса генерал граф фон Вартенбург отказался поддержать Наполеона. Вопреки приказу короля он через своего адъютанта, того самого капитана Зейдлица, передал русскому генералу Дибичу послание о нейтралитете, разработанное с его помощью, которое и послужило толчком к народным волнениям 1813 года. Об этом капитане я вспомнил, находясь в сталинградском котле. В плену пример капитана заставил и меня что-то делать. Вместе с другими генералами и офицерами вермахта я основал Союз немецких офицеров и примкнул к комитету «Свободная Германия»… — Изложив далее цели Национального комитета «Свободная Германия», генерал немного помолчал.

«Интересно, он ждет нашего ответа, чтобы убедиться в том, что на нас подействовали его слова, или просто погрузился в размышления?» — подумал Макс Палучек, стоявший среди солдат.

— Для чего я вам все это рассказываю? — Зейдлиц поднял голову и по очереди осмотрел каждого. — Да потому, что я хотел бы, чтобы вы подумали о своем будущем и поступили точно так же, как я. Я понимаю, что для многих из вас это неожиданно. Камараден, я знаю по собственному опыту, что подобные решения отнюдь не принимаются лично, но… — Сделав небольшую паузу, он продолжал: — Время не ждет! Я призываю вас не быть безучастными к судьбе своих товарищей, которые истекают кровью в котле!

«Не быть безучастными к судьбе… — Палучек попытался протиснуться в первые ряды. — На что, собственно, намекает генерал? Говорит с нами, как с детьми, а сам только что оперился».

В этот момент Зейдлиц взял со стола какую-то бумагу. Он сказал, что написал это письмо сегодня генералу Штеммерману. В письме он требует, чтобы Штеммерман капитулировал со своими войсками, с тем чтобы спасти их жизнь и свою собственную.

— Я понимаю важность этого письма, — продолжал генерал. — В случае принятия Штеммерманом условий капитуляции десяткам тысяч семей будут сохранены их близкие и родные. Камараден, я апеллирую к вашей совести и спрашиваю вас: кто из вас готов доставить это письмо адресату от имени Национального комитета «Свободная Германия» и Союза немецких офицеров?

Плечом к плечу стояли солдаты и молчали. Услышав столь необычную просьбу генерала, Палучек остолбенел. Как-никак им предлагают идти под огонь собственной артиллерии, минометов и пулеметов, и притом немедленно. Снова в котел? Такого задания он никак не ожидал. Не ожидал его и Рольф Лански. Услышав вопрос генерала, он прислонился к косяку двери, словно боясь, что его сейчас бросят в бездонную бездну.

— Могу добавить, — заговорил вдруг генерал Корфес, — что это письмо совсем не обязательно передавать генералу Штеммерману лично. Каким образом оно попадет генералу, это дело человека, который возьмется выполнить поручение. Мы поддерживаем связь по радио со многими радиостанциями, находящимися в котле, и попросим их командиров оказать нам содействие.

«Оказать содействие… Тому, кто будет задержан с этим письмом в кармане, уже ни одна собака не сможет ничем помочь!» — промелькнуло в голове у Руста.

Разглядывая слегка согбенную фигуру Корфеса, он, сам того не желая, вспомнил отца.

— Ну, так кто готов выполнить это задание? — снова спросил Зейдлиц.

— Я, господин генерал! — проговорил Руст и не узнал своего голоса. Почти одновременно с ним вызвались еще трое солдат. Руст повернулся к ним и увидел Макса Палучека и Рольфа Лански, третьего он не разглядел за головами солдат.

— Мы никого не принуждаем, — заметил Зейдлиц, — зная, что нелегко решиться на такое. Это — боевое задание, и выполнение его требует от солдата особого мужества. Мы будем считать этого человека патриотом, храбрым солдатом, так как мы здесь боремся за создание демократической Германии, а ради такой цели человек должен быть готов на все… Камараден, вы решились! Благодарю вас от всего сердца! Надеюсь, что вы, успешно выполнив задание, вернетесь обратно живыми и невредимыми. Пусть же ваше мужество послужит примером для тех, кому для раздумья необходимо время.

Проговорив это, генерал подошел к Русту и протянул ему руку.

— Вы старший по званию, поэтому письмо я передаю вам. Вы лично знаете генерала Штеммермана?

— Раньше я служил у него, — кивнул Руст.

Трое других добровольцев вышли вперед. Палучек и Лански встали позади Руста. Наконец-то удалось протолкнуться и третьему, и Руста охватил порыв радости: третьим оказался Жорж. Сощурив маленькие темные глаза и растянув рот в улыбке, он пожал руку генерала.

«Неужели это возможно? — подумал Руст. Он почувствовал себя окрыленным, как будто собирался не на выполнение опасного боевого задания, а на прогулку в зимний лес. — Если с нами Жорж, все сложится удачно!»

Потом они сидели за длинным столом, на котором стояли чашки с горячим чаем и тарелка с кусками сахара.

Зейдлиц задал несколько вопросов, и Жорж рассказал, что, оказавшись в лагере, он по совету полковника Штайдле добровольно записался в группу пропагандистов-антифашистов и приехал к Зейдлицу вместе с пленными из других лагерей. Генерала интересовало многое: где они расположились, как их кормят…

Важность полученного задания и опасность, которая будет подстерегать их при его выполнении, сблизили людей. Так создалась новая маленькая группа.

Неожиданно в комнату вошел русский лейтенант. Не снимая припорошенной снегом шинели, он быстро прошел к столу и, наклонившись к Зейдлицу, что-то прошептал ему на ухо.

— Камараден! — Генерал быстро вскочил со своего места и нервно одернул мундир. — Я должен вас покинуть: долг обязывает меня сделать это!

По выражению лица генерала можно было понять, что он получил очень неприятное известие. Сообщение действительно было неприятным: обер-лейтенант Фехнер, за которого он поручился перед штабом фронта, был доставлен на передовую и, когда машина с окопной говорящей установкой уже была готова к действию, перебежал к немцам.

15

В ту же самую ночь унтер-офицер Руперт Руст, спрятав письмо генерала Зейдлица в рукав, вместе со своей небольшой группой перешел полосу ничейной земли и оказался в районе котла. Странная тишина стояла на том участке. После того как в течение последних сорока восьми часов гитлеровские войска, находившиеся в западной части котла, были полностью разбиты, советские войска в северной части готовились к решительному наступлению на самые важные опорные пункты противника, занятые обоими немецкими корпусами, и на город Корсунь-Шевченковский.

Группа Руста передвигалась по незнакомой местности. Подул сильный ветер, как назло, началась метель.

«Далеко ли мы продвинулись? — спрашивал себя Руст. — На сто метров или, быть может, уже на все двести? По словам русских, до немецких позиций не менее полукилометра. Еще есть возможность повернуть обратно. Генерал Зейдлиц говорил об опасности, какой мы будем подвергаться, если нас схватят. Тогда в опасности окажется не только отец, но и мать. Если я погибну, мои родители не поверят этому. Пленные не погибают, скажут они, и будут ждать моего возвращения домой».

Руст повернулся к Жоржу и крикнул ему, что дальше им надо ползти, однако ветер отнес его слова в сторону и Жорж не расслышал их. Тогда Руперт бросился на снег и пополз, сильно работая ногами и руками. Почувствовав теплоту, которая приятно разлилась по всему телу, Руст поднял голову и посмотрел вперед. Он старался не оглядываться, словно опасался, что это может поколебать его уверенность. А там, впереди, была цель — там находились подразделения генерала Штеммермана, расположенные вокруг села Шандеровка. Именно туда и надлежало попасть Русту и его группе.

Руст вытянул вперед обе руки и положил на них голову, чтобы немного передохнуть: он слишком быстро полз и устал.

Какой-то странный металлический звук заставил Руста вздрогнуть. Если они правильно выдерживали направление, то скоро окажутся в небольшой лощине, пересекающей немецкие позиции. По сведениям советской воздушной разведки, эти позиции заняты неравномерно. «Если нас схватят, это, несомненно, повлечет за собой смерть отца. Знай Эрнст о моих мыслях, что бы он мне сказал? — подумал Руперт. — Наверное, напомнил бы мне о танкисте Федоре Прыщенко, которому скрепя сердце пришлось обстреливать свое родное село». «Война требует от нас жертв!» — сказал тогда Федору командир батальона, положив руку на плечо, и рассказал о своем брате летчике, который по заданию бомбил железнодорожную станцию Жмеринка, где жила его семья.

«Война требует от нас теперь, так пусть же тогда смерть угрожает тому, кто начал войну!» Придя к такой мысли, Руперт снова обрел спокойствие. В левом рукаве у него было спрятано письмо, вручая которое, генерал Зейдлиц сказал: «Будь осторожен и напрасно не подвергай себя опасности!»

Чуть приподнявшись, Руст пополз дальше. Товарищи ползли вслед за ним. Снег скрипел под ними, а локти уже начало ломить от усталости. Маленький Лански даже застонал. Руперт, Жорж и Палучек, более терпеливые, переносили боль молча.

Они проползли еще несколько десятков метров, и Руперт остановился, чтобы осмотреться. Ему снова послышался какой-то шум, только на этот раз отчетливее, хотя он и не мог определить, что это за шум и откуда идет. Палучек, который полз вслед за Рустом, тоже услышал этот звук и дернул Руперта за ногу, показав рукой, что им нужно взять чуть левее.

Они проползли еще метров тридцать и остановились: навстречу по снегу ползли какие-то люди в маскхалатах.

— Вон там окопы, — тихо прошептал Палучек.

В этот момент снова послышался металлический звук. Теперь стало ясно, что это такое — бренчали солдатские котелки.

Ехидно усмехнувшись, Палучек толкнул Руперта в бок. Во время раздачи пищи окопы, как известно, охранялись только дежурными, да и те больше смотрели назад, чем вперед. Вот только бы знать, где именно находятся эти дежурные!

Вытерев пот с лица, Руперт пополз дальше. Прямо перед собой он заметил пулеметное гнездо: его выдавал более внушительный бруствер. Слева от пулемета стрелковые ячейки располагались реже, чем справа. Руперт взял немного правее, держа направление на одиноко стоящее дерево, так как знал, что солдат из окопа никогда не выберет себе огневую позицию под деревом. Когда же он подполз к дереву, то убедился, что до ближайшего окопа от него не менее десяти метров.

И хотя стрелковые ячейки около дерева не были заняты, Руперт немного подождал и только потом встал, подошел к дереву. Как ни странно, но в него никто не стрелял, не требовал назвать пароль.

Целыми и невредимыми добрались до дерева и остальные, стряхнули с себя снег.

— Дальше! — коротко приказал Руст и, осмотревшись, увидел, что окопчик, который он принял за пулеметное гнездо, оказался самой обыкновенной стрелковой ячейкой.

Пологие холмы с двух сторон спускались в лощину, делавшую легкий изгиб вправо. Между холмами Руперт увидел скопление машин: либо прибыло молодое и зеленое пополнение, либо старые служаки.

Задумавшись, Руперт остановился. «Интересно, как они отреагируют на наше появление?» — думал он. Большинство солдат стояли к ним спиной, лишь некоторые смотрели в их сторону.

Жорж сорвал котелок с пояса и тихо сказал Руперту:

— Разве ты не видишь? Они выстроились за пищей.

Демонстративно размахивая котелком, Жорж направился к очереди. А вслед за ним, но не так быстро, пошли Руперт, Лански и Палучек, которые тоже успели снять котелки с ремня и несли их в руках.

— Ну, что у вас хорошего? — громко спросил Жорж, становясь в очередь.

— А что может быть? — вопросом на вопрос ответил солдат лет пятидесяти, похожий на гнома, стоящий последним в очереди. — Музыкальный клавир немецкого солдата.

— Ага, значит, горох, — засмеялся Жорж.

— Нет, суп с горошком и колбасой.

— За колбасой еще погоняться надо, — заметил светловолосый солдат, стоявший впереди «гнома».

Жорж сразу же завязал с ним разговор и поинтересовался, как можно кратчайшим путем попасть в Шандеровку и кто распоряжается раздачей пищи.

— Вы, наверное, отстали от своей части? — поинтересовался блондин.

Жорж кивнул, а Руст назвал номер дивизии, от которой они якобы отстали. Большего блондину не потребовалось. У обер-ефрейтора, руководившего раздачей пищи, они тоже не вызвали подозрения, так как в те дни много отставших от своих частей солдат бродило по передовой.

Стоя среди незнакомых солдат, жадно поглощавших жиденькую баланду, Жорж хлебнул две-три ложки и невольно поморщился. Не по вкусу пришелся супец и Палучеку. Однако, чтобы не выдать себя, им пришлось доесть до конца. У русских их кормили гораздо лучше. Черствые куски хлеба они незаметно спрятали в карманы.

— Идите все время в этом направлении! — крикнул им блондин, когда они тронулись в путь.

Спустя некоторое время сумерки поглотили Руста и его товарищей. Ветер утих, падал легкий снежок. Они шли, вполголоса обмениваясь мнением о только что перенесенном страхе. И только маленький Лански шел, как обычно, чуть в сторонке: избежав очередной опасности, он тихонько воздавал хвалу господу богу.

Первое препятствие, встретившееся на их пути, они успешно миновали. Теперь им нужно было добраться до Шандеровки, а там разыскать среди множества домов тот, в котором расквартирован штаб Штеммермана. Даже если и это удастся, то все равно им останется сделать самое трудное — вручить письмо Зейдлица генералу Штеммерману.

— Впереди колонна! Движется по направлению к нам! — неожиданно воскликнул Руперт.

Все сразу же остановились и присмотрелись. Казалось, что по грязному снегу ползет какое-то черное чудовище, избежать встречи с которым было уже невозможно.

Что же делать дальше?

— Будем по-прежнему выдавать себя за отставших от части, — словно отгадав мысли товарищей, предложил Макс.

Между тем колонна заметно приблизилась. Она состояла из нескольких санных повозок, чем-то нагруженных. Рядом с колонной взад и вперед бегал человек, по-видимому командир, но почему-то вооруженный карабином.

Далее события разворачивались с неимоверной быстротой. Солдаты вдруг набросились на своего командира и повалили его на землю, отобрали у него карабин. Потом, усевшись на сани, поехали по направлению к линии фронта. До Руста и его группы долетели отдельные русские слова.

И тут все стало ясным. Это были пленные советские солдаты, которые, не желая сидеть в лагере за колючей проволокой и медленно умирать от голода и побоев, согласились пойти на работы, надеясь, что рано или поздно им удастся сбежать к своим. Солдат, которого они разоружили, вскочил и побежал вслед за беглецами, но вскоре, выбившись из сил, остановился.

— Ну и попадет ему теперь, — заметил Жорж. — А вот нам он как раз может пригодиться!

Через минуту у них уже был свой план, осталось только выполнить его. Руст, опередив товарищей, подбежал к солдату и строгим тоном спросил, кто он такой, откуда и куда следует.

— Обер-ефрейтор Крафт, — ответил служака, которому было давно за пятьдесят. Он рассказал, что пленные избили и разоружили его.

— Как вы могли такое допустить?! — набросился на него Руст. — У вас что, глаз не было?

— Кто же мог подумать, что так выйдет! Они были такие тихие…

— Вы ранены?

— С рукой что-то, пошевелить не могу…

Пока обер-ефрейтор приводил себя в порядок, Руст лихорадочно соображал, что делать дальше. Он сам не мог попасть на КП генерала Штеммермана, так как раньше числился в 389-й пехотной дивизии. Неразумно было бы посылать в логово врага и Жоржа, Макса Палучека или маленького Лански. А тут такая возможность — этот обер-ефрейтор Крафт.

— Вы мне не рассказывайте долгих историй! — прервал Руст жалкий лепет обер-ефрейтора. — Мы из группы капитана Шетлера и посланы с донесением к генералу Штеммерману. — Проговорив это, Руст вытащил из рукава письмо Зейдлица. — Вот это донесение. Приказываю вам доставить его как можно скорее генералу Штеммерману, а я со своими людьми догоню пленных и доставлю их в вашу часть. Вам ясно?

— Так точно, господин… — обер-ефрейтор никак не мог рассмотреть знаки различия Руста, — лейтенант! — И, не имея ни малейшего представления о том, что за письмо он держит, Крафт сунул его в карман шинели.

— И не забудьте: донесение от группы Шетлера! — повторил Руст. — Да, еще вот что: своему командиру передайте, что пленных до рассвета я использую на рытье окопов. Сошлитесь на меня, — Руст с трудом подавил улыбку, — на лейтенанта Грюнера!

— Слушаюсь, господин лейтенант! — выпалил обер-ефрейтор с явным облегчением, поняв, что легко избавился от грозившей ему опасности. Он резко повернулся кругом и зашагал в направлении Шандеровки, а «лейтенант Грюнер» и трое солдат быстрым шагом направились вслед за пленными.

Некоторое время обер-ефрейтор слышал, как скрипел снег под ногами удалявшихся. Темнота не позволила ему увидеть, как они, отойдя недалеко, шагают на одном месте, а «лейтенант Грюнер» ползет следом за обер-ефрейтором по снегу.

* * *

Село Шандеровка гудело как растревоженный улей: грузились машины, сновали в темноте солдаты с мешками и ящиками, со стоном ворочались на снегу раненые. Чувствовалось, что порядка здесь уже нет.

Не вызывая никаких подозрений, четверка Руста дошла до центра села. Они хорошо видели, как Крафт остановился перед каким-то домом и начал разговор с часовым, охранявшим этот дом. Руст снял с плеча автомат и расставил товарищей вокруг дома.

Подойдя поближе к дому, Руст заглянул в окошко.

В передней комнате стоял Крафт. Он отдал письмо какому-то майору, и тот пошел в соседнюю комнату, заглянуть в которую с улицы было невозможно.

Руст с облегчением вздохнул: письмо попало в руки адресата. Не прошло и нескольких секунд, как майор выскочил в приемную и, энергично жестикулируя, начал кричать то на своего адъютанта, то на Крафта. К майору подбежали несколько офицеров. Выслушав его короткие приказы, они выбежали из дома и бросились к мотоциклистам, чтобы те оповестили ближайшие части о партизанской опасности.

Руст внимательно осмотрел улицу. Приказ он выполнил, но теперь его маленькая группа практически оказалась в ловушке. Из соседних домов стали выходить и строиться солдаты.

— Нам нужно куда-то спрятаться, — тихо прошептал Лански, глаза которого сделались большими от страха.

— А где мы можем спрятаться? — удивленно спросил Палучек. — Они нас теперь найдут где угодно. Я за то, чтобы поскорее отсюда убраться!

Руст покачал головой.

— Сейчас нам это уже не удастся.

— А я придумал! — Жорж даже языком прищелкнул. — Вы что-нибудь слышали о трюке «держи вора!»? Солдаты будут искать партизан. Ну а мы? Мы ведь тоже солдаты, а?

И в тот же миг все четверо смешались с группой солдат. Молодой лейтенант в большой меховой шапке распределял солдат на группы. Руста он назначил старшим одной из групп. Руст добросовестно осматривал указанные ему дома и дворы, не забывая при этом незаметно оставлять там пропагандистские листовки, которые у него были.

Когда солдаты после безуспешных поисков партизан вернулись в свои дома, они нашли там листовки Национального комитета «Свободная Германия». Однако не успели они обсудить прочитанное, как их снова вызвали на построение, чтобы послать на поиски четверых дезертиров. Оказалось, что Крафт под давлением офицеров штаба обо всем им рассказал…

Однако ни одной из групп так и не удалось обнаружить отважную четверку.

Под видом розыска партизан группа Руста уже успела выйти из села.

Добравшись до хорошо знакомой им лощины, смельчаки незаметно выползли на ничейную землю. Позади них осталось одиноко растущее дерево, по которому они ориентировались и на этот раз. Мела поземка. Вновь поднявшийся ветер гнал колючие снежинки по полю, бросал их в лицо.

Неожиданно, когда Палучек провалился в засыпанную снегом яму, а Лански, стоя на четвереньках, пытался вытащить товарища из нее, за спиной у них послышалась стрельба.

— Ребята, скорее в укрытие! — крикнул Жорж.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем стрельба стихла.

— Всем лежать и не шевелиться! — приказал Руст и осторожно пополз назад.

Лански лежал на боку, неестественно вытянув вперед руку. Руст снял с него шапку, но тот даже не пошевелился. Он был мертв.

— Увеличить дистанцию и смотреть, как бы они нас по одному не перещелкали! — распорядился Руст и подумал: «Нам еще повезло, что у них на этом участке нет пулемета!»

Палучек полз справа от Руста, Жорж — слева. Чтобы не привлечь внимания гитлеровцев, друзья некоторое время ползли не все сразу, а по очереди. Как только начиналась стрельба, они замирали на месте. Им пришлось несколько изменить направление движения, однако и это не избавило их от дальнейшего обстрела: гитлеровцы стреляли по любой движущейся точке, замеченной на ничейной земле.

Руст еще раз оглянулся. Убитый Лански лежал метрах в ста от них. «Интересно, сколько времени понадобилось нам, чтобы проползти эту сотню метров? Полчаса?» Руст даже заскрипел зубами. Хотя ползли они медленно, пот заливал лицо: таким сильным было напряжение.

«А что, если быстро вскочить на ноги и побежать? — мелькнула в голове Руста безумная мысль. — Будут они стрелять?.. Конечно, будут».

По знаку Руста все трое поползли дальше. Пять метров, шесть, семь… еще немного, еще. Страшно болели плечи, колени, локти. Руки дрожали.

— Эй, Руперт! Жорж! — крикнул вдруг в перерыве между стрельбой Палучек. — Вижу стог сена! Скорее туда! Бегом!

Не успел Руст ничего сказать, как Палучек вскочил на ноги и, согнувшись, побежал к стогу. Сделав всего несколько шагов, он упал.

Руст повернулся на бок, чтобы вскочить, подбежать к нему и посмотреть, что с ним, но Жорж остановил его.

— Лежи на месте! Макс сам перевяжет себя, если только рана неопасна.

Над ними свистели пули. Руст почувствовал, как в груди у него стало горячо. Жар распространился на живот, стало трудно дышать. «Что это со мной?» — испуганно подумал Руст.

Они лежали не двигаясь на снегу, и им казалось, что до стога сена они никогда не смогут добраться. Стог был для них спасением, так как за ним, назвав пароль «Киров», они попали бы в расположение советской воинской части.

Когда Руст, собрав силы, уже хотел ползти дальше, к ружейной стрельбе присоединилось татаканье пулемета.

— Нам только этого и не хватало! — пробормотал себе под нос Руст, плотнее вдавливаясь в снег. И тут винтовочная пальба прекратилась. Стрелял только ручной пулемет, он бил спереди и справа, бил по гитлеровским окопам.

— Это русские!.. Они спасут нас! — Руст помахал Жоржу и, тяжело дыша и кряхтя, пополз дальше под прикрытием огня русского пулемета. Как только он дополз до стога, кто-то крикнул ему:

— Руки вверх!

Из-за стога на него навел автомат усатый солдат.

— «Киров»! — с трудом выдавил Руст. — «Киров»!.. Не стреляйте!.. «Киров»… — И он обессиленно опустился на землю, прижав ладони к вискам. И вдруг замер, увидев позади себя на снегу темное пятно. — Жорж… Жорж, дружище! Поднимись! Скажи хоть что-нибудь!

Что было дальше, Руст плохо помнил: его куда-то повели, а потом понесли солдаты. Оказавшись в каком-то доме, он потерял сознание, а когда пришел в себя, то первое, что услышал, был чей-то спокойный и в то же время требовательный голос. «А ведь я его уже где-то слышал», — начал соображать Руст и открыл глаза. Он лежал в комнате на столе. Наклонившись над ним, санитарка и усатый солдат обтирали его мокрыми теплыми полотенцами.

— Он пришел в себя! Открыл глаза! — обрадованно воскликнул солдат. Бросив полотенце, он наклонился к лицу Руста. — Хочешь чаю? Горячего чаю с сахаром, а? — Он пошарил по своим карманам. — Вот и сахар есть! — Солдат улыбнулся. — Целый кусок! А может, ты закурить хочешь? Ну, скажи же, не молчи!

К ним подошел майор. Увидев его, Руст с трудом приподнял голову:

— Товарищ майор… Приказ выполнен, письмо вручено…

— Знаю, знаю, — быстро проговорил Ахвледиани, осторожно укладывая его на палатку. Майору уже доложили об их прибытии, знал он и о гибели Палучека и Лански. Все это рассказал ему Жорж, который не был ранен, а лишь притворился убитым как раз в тот момент, когда Руст у стога натолкнулся на усатого солдата.

Руст стиснул зубы. Ему было жаль Палучека и Лански, но он радовался тому, что Жорж жив.

— Слышишь артиллерийскую канонаду? — тихо спросил майор, обращаясь к Русту. — Это наши наступают на Корсунь.

Земля, казалось, содрогалась от взрывов. Все невольно прислушались к артиллерийскому грохоту. Санитарка подняла голову и, отбросив назад упавшие на лицо пряди волос, слушала канонаду.

* * *

Сквозь ночную тьму и непогоду пробивался самолет, на котором через линию фронта с пропагандистским заданием летели лейтенант Хахт и капитан Вандаме.

Райнер Хахт несколько раз пытался приподняться на сиденье, чтобы посмотреть, что делается на земле, но сделать это ему так и не удалось, потому что кабина была рассчитана только на одного человека, а ему волей-неволей пришлось разделить ее с капитаном Вандаме.

Хахт со злостью вспоминал, как все это произошло. Сначала капитан Вандаме намекнул майору Леверенцу, чтобы тот, человек известный в Союзе немецких офицеров, уговорил бы руководство передать в его распоряжение молодого немецкого лейтенанта. Потом не успел Хахт и слова сказать, как капитан уже сидел на его месте, хотя кабина была рассчитана лишь на одного.

Хахт считал, что провести его не так-то легко. Поведение Вандаме ему нисколько не нравилось, к тому же капитан придавил его своим мощным телом.

Видеть землю Хахту удавалось только тогда, когда самолет делал крутой вираж. Тогда он высовывал голову и, вглядываясь в темноту, старался разглядеть огни на посадочной полосе. Однако в этой снежной круговерти ничего не было видно. Порой даже было невозможно разобрать, где земля, а где небо, так сильно бросало старенький У-2 из сторону в сторону, вниз и вверх.

Снежные хлопья и крохотные ледяные иглы били Хахта в лицо, высекая из глаз слезы, ресницы смерзались. В тот самый момент, когда он наконец рассмотрел внизу сигнальные огни, машину особенно резко бросило в сторону. «Видимо, идем на разворот для посадки», — решил Хахт и заметил, что огни то гаснут, то снова вспыхивают.

— Дайте сигнал о посадке! — громко выкрикнул Хахт.

Капитан Вандаме, сидевший за спиной, даже не пошевелился. «Ему ни до чего нет дела, этому проныре!» — со злостью подумал Хахт и закрыл разламывавшиеся от боли глаза. А когда он снова открыл их, то увидел, что огни уже не гаснут и не мигают, а как бы увеличились в размерах… Он понял, что это звезды… «Проклятье, и как только пилот ориентируется? И все равно этот Вандаме…» Хахт так и не смог подыскать подходящего выражения.

И вдруг внизу отчетливо стали видны лес, речка и даже мост через нее. А спустя несколько секунд снежный вихрь вновь скрыл все.

«Что это была за речка? — размышлял Хахт. — В этих местах ручьев и речек полным-полно, и несут они свои воды в Рось, Ольшанку или в Тясмин, а те впадают в Днепр. На берегах этих речушек частично и расположены части вермахта». Но где именно, этого Хахт точно не знал. А что, если придется совершать вынужденную посадку?

Капитана Вандаме этот вопрос не волновал. «Если самолет сядет за линией немецких окопов, — думал он, — что ж, тем лучше. В этом случае придется выполнить программу номер два: навестить Гилле и улететь». В программу номер один входил полет к Манштейну, но от нее пришлось отказаться, так как он не взял с собой нужных офицеров. Было пока еще неясно, как он отделается от этого лейтенанта. У молодых людей всегда имеются свои капризы.

Неожиданно мотор начал чихать и вскоре совсем заглох. Самолет бесшумно скользил над землей. Хахту казалось, что он даже чувствует, как они теряют высоту. Он затаил дыхание, когда ощутил, как машина коснулась земли и покатилась по пологому заснеженному склону. Затем раздался треск, самолет сильно качнуло, и он остановился.

Вандаме встал со своего места, осмотрелся, прислушался. В ветвях деревьев дико завывал ветер.

Пилот спрыгнул с крыла в снег и полез под брюхо самолета. Оказалось, что правая станина шасси сломалась, когда самолет приземлился. Пилот не знал, что делать. Мотор он еще мог наладить, а вот починить станину было просто невозможно.

Когда капитан Вандаме попросил у него топографическую карту, пилот лишь безнадежно махнул рукой: «Ох уж эти немцы! На кой черт ему карта, это при такой-то погоде! И вообще, неужели они думают, что я сейчас им так ее и выложу? Хорошо, что я догадался надежно спрятать карту в кабине. Я-то над этой местностью десятки раз летал, так что могу обойтись безо всякой карты. Если бы не ураганный ветер, то мы находились бы сейчас километрах в пяти от небольшого села, которое, как мне сказали, вечером вчерашнего дня было освобождено нашими. Окажись мы там, мне было бы достаточно только дойти до села и попросить помощи у местных жителей. Через несколько часов можно было бы снова лететь. Но мне приказано ни в коем случае не оставлять немцев одних. Как жаль, что на У-2 не положено иметь рацию».

Время шло. Нигде не было видно ни души, лишь надрывно завывал ветер. Пилот, решивший действовать на свою ответственность, снова заколебался: «А что, если фашисты предприняли контратаку и захватили село? В такой обстановке населенные пункты часто переходят из рук в руки. Тогда оба немца попадут в руки к фашистам. Если же мы приземлились за линией фашистской обороны, то бездеятельное ожидание может кончиться еще хуже. Часа через четыре начнет светать. В любом случае нужно разведать местность, разыскать ближайшее село и попросить там помощи или достать продуктов и спрятаться».

— Вы хоть знаете, где мы находимся? — нетерпеливо спросил Вандаме летчика.

— Сейчас узнаем. Ждите меня здесь! — приказал немцам летчик. — От самолета никуда не отходить, если только не появятся фашисты!

Через минуту фигура летчика уже скрылась из виду. «Ждать!» Вандаме тяжело вздохнул.

— Здесь мы будем ждать до тех пор, пока не станет поздно… Пошли, лейтенант!

— Куда?

— На разведку.

— Но ведь летчик сказал нам, чтобы мы…

— Ну и что из того, что сказал? Три пары глаза увидят больше, чем одна.

Немного подумав, Хахт последовал за капитаном, стараясь ступать по его следам. Они увязали в снегу почти по колено. Справа от них виднелись запорошенные снегом кусты, слева — ручей под ледяным панцирем.

«А если наткнемся на фашистов?» От одной только мысли Хахту стало не по себе. В последние дни, когда он сидел в радиомашине, стоявшей в непосредственной близости от передовой, и ждал, когда его наконец пошлют на задание, или когда шел по советскому окопу мимо находившихся там солдат, или лежал в воронке на ничейной земле с радиорупором и зачитывал немецким солдатам воззвание, он ни разу не подумал о том, что может оказаться в такой ситуации, что его схватят жандармы и передадут в ближайший штаб или попросту расстреляют на месте. Он находился на фронте, а там всегда опасно, только на сей раз опасность совсем другого рода.

С особой осторожностью Хахт сделал еще несколько шагов, не теряя из виду самолет.

— Господин капитан! — позвал он.

— Что такое? — Вандаме стоял между двух кустов.

— Дальше нам не следует отходить. Останемся здесь, тут нас не смогут захватить неожиданно.

Вандаме, который уже был уверен, что его цель близка, решил немного приоткрыться перед лейтенантом.

— Чего же нам от своих-то прятаться?

— На нас же русская форма…

— Но мы, слава богу, не русские!

— Однако уже и не офицеры вермахта!

— Хахт, вы об этом еще пожалеете. Особенно тогда, когда русские выбросят вас, как использованный носовой платок! — Вандаме понял, что лейтенанта ему не удастся так легко переориентировать, и решил отделаться от него при первом же удобном случае.

Когда Вандаме скрылся в кустарнике, лейтенант Хахт несколько мгновений простоял в нерешительности. В нем снова пробудилось чувство антипатии к капитану, переросшее в подозрение.

Издалека доносились звуки артиллерийской канонады и рокот моторов тяжелых грузовиков или самолетов.

«Возможно, капитан Лавров уже разыскивает нас? И вдруг не найдет нас около самолета?» — мелькнула тревожная мысль у Хахта.

— Господин капитан, постойте! — крикнул он.

Однако Вандаме ничего не ответил ему. Он исчез — словно сквозь землю провалился. С тревогой в душе Хахт пошел по его следам. Следы привели его в какой-то блиндаж, по-видимому совсем недавно оставленный солдатами. В блиндаже еще горела коптилка, пахло табаком. Валялись опрокинутые табуретки, какие-то предметы снаряжения, обрывки газет, консервные банки. К неудовольствию Хахта, здесь были немецкие газеты «Фелькишер беобахтер» и «Дас сигнал». Последнюю газету нацисты выпускали для распространения на оккупированных землях. Хахт бегло скользнул взглядом по заголовкам. Оп не мог сразу понять почему, но все это показалось ему каким-то чужим. Правда, и на другой стороне, куда Хахт перешел, он еще не чувствовал себя как дома. Да и хотят ли, собственно говоря, коммунисты, чтобы он у них чувствовал себя как дома и позже, после войны? А что, если Вандаме в чем-то прав?

«Похоже на командный пункт полка», — мелькнула у него мысль.

Вандаме попытался завести безобидный разговор, но лейтенант даже не пошевелился. За спиной капитана на столе стоял полевой телефон, и Вандаме судорожно ломал себе голову над тем, под каким предлогом ему удалить Хахта из блиндажа.

Спустя некоторое время снаружи издалека послышались какие-то крики. Вандаме тотчас же послал лейтенанта наверх, чтобы узнать, кто кричит: русские или немцы.

Как только Хахт вышел из блиндажа, капитан ожесточенно закрутил ручку телефона. На другом конце провода ответили по-немецки. Капитан обрадовался и, сорвав с головы шапку, закричал в трубку:

— Немедленно соедините меня с командиром!

В трубке раздался щелчок переключения, потом чей-то голос спросил:

— Что там, черт возьми, случилось?!

Капитан торопливо описал офицеру ситуацию и попросил объяснить, как ему лучше добраться до КП дивизии.

— Да, чуть не забыл! В нескольких сотнях метров отсюда стоит русский самолет У-2… Господин полковник… Да, да!.. Совершил вынужденную посадку…

Тем временем лейтенант Хахт тщетно прислушивался, не раздадутся ли еще какие-нибудь крики, но так ничего и не услышал. Когда он спускался в блиндаж, до него донесся голос капитана. Вандаме с кем-то разговаривал. Хахт замедлил шаги и остановился у входа. «Так вот почему этот мерзавец выпроводил меня из блиндажа!»

— Значит, ждите двоих, господин полковник! — закончил свой разговор по телефону капитан.

— Не знаю, кто дал вам право распоряжаться и мной, — резко сказал Хахт, входя в блиндаж.

Вандаме повернулся:

— Будьте благоразумны, Хахт! Пойдемте со мной, здесь вам нечего терять… А о правах поговорим позднее! — Покрасневший капитан теснил Хахта к выходу.

— Вы мне должны кое-что объяснить, господин капитан! — Хахт стряхнул со своего плеча руку Вандаме. — Почему вы решили действовать вопреки указанию пилота?

— Неужели вы на самом деле надеетесь, что русские нас не обвинят в вынужденной посадке? — проговорил Вандаме и подумал: «Ах, если бы у меня был пистолет!» Тщедушный лейтенант, загородивший ему выход, злил его. — Ну, довольно играть! Иначе мы здесь подохнем!

— Имейте в виду, господин капитан, я в вашу игру не играю.

— Как я должен вас понимать? Вы, как и я, являетесь офицером вермахта.

— Офицером армии Гитлера я больше никогда не стану!

— Ну что ж… если так, то наши пути расходятся… Очень жаль! — Глазами капитан рыскал по блиндажу в поисках хоть какого-нибудь оружия. — Ого! Что там такое?! — воскликнул он, показывая в темный угол.

Хахт обернулся, и в тот же миг капитан несколько раз ударил его по голове поленом. Лейтенант упал, а капитан, дрожа от нервного напряжения, вышел из блиндажа. Посмотрел в сторону леса, названного ему по телефону полковником в качестве ориентира, и быстрыми шагами зашагал прочь от блиндажа.

Миновав лес, он должен был свернуть налево и идти вдоль ручья до разрушенного моста, а потом…

Тяжело дыша, Вандаме шел по смешанному лесу, проваливаясь иногда в засыпанные снегом окопы. Пот заливал ему глаза, одежда неприятно липла к телу. Однако за леском не оказалось ни ручья, ни моста. Вокруг простиралась ровная заснеженная местность.

Немного растерявшись, Вандаме остановился. Впереди он увидел снежный сугроб, вдруг зашевелившийся и принявший очертания танка, который, по всей вероятности, намеревался проехать мимо него.

— Камараден, сюда! — закричал Вандаме, энергично размахивая снятой с головы шапкой.

Когда он понял свою ошибку, было уже поздно. Прямо к нему ехал Т-34, из люка которого вылезли капитан Лавров и солдаты.

— Капитан Вандаме, вы арестованы!

— Арестован? Но почему, товарищ?

Лавров повернулся к сержанту и сказал:

— Уведите его и как можно скорее доставьте в штаб дивизии!

Тем временем подъехал второй танк. К нему-то и новели солдаты капитана Вандаме, все еще пытавшегося протестовать:

— Товарищ капитан, вы не имеете права так поступать со мной! Я подчиняюсь Москве, Главному политическому управлению!

Лавров презрительно улыбнулся. Именно из Москвы уже был получен приказ на арест Вандаме: там стало известно, что он во время своих радиопередач умудрялся передавать германскому командованию сведения шпионского характера.

В штаб дивизии этот приказ пришел вскоре после того, как самолет вылетел на задание. И тотчас же было приказано связать капитана Лаврова со штабом дивизии.

Из штаба начали звонить во все батальоны, расположенные в том районе, связались с кем-то по рации, разыскали пропавший У-2. А тем временем летчик, совершивший вынужденную посадку, натолкнулся на советскую танковую часть.

Так закончилась двойная игра капитана Адальберта Вандаме.

16

Над спящим селом раздался треск мотоцикла. Торстен Фехнер устало откинулся на сиденье автомобиля, в котором его везли на КП отца. Левая рука у него была перевязана. Самым досадным было то, что ранило его на последней сотне метров. Торстен поправил шинель, наброшенную на плечи. Рана сильно болела, и ему опять стало нехорошо. Только бы не потерять сознание именно сейчас!

Через несколько часов выяснится, стоило ли ему так рисковать: бежать от своих товарищей, потом от русских, которые так хорошо приняли его, ехать вдоль фронта, подвергаясь опасности, до места, которое он хорошо знал, ожидать, пока опустятся сумерки и переползать через ничейную полосу, где его могли подстрелить с обеих сторон, и, наконец, оказаться раненным немецкой пулей.

Фехнеру казалось, что он видит укоризненный взгляд генерала Зейдлица. Ведь он обещал генералу не подвести его! По пути на передовую Фехнер вдруг подумал вот о чем: он, военнопленный офицер, едет в советской машине в сопровождении русских на передний край для того, чтобы убеждать немецких солдат в необходимости переходить на сторону противника. Он вдруг почувствовал себя обязанным помочь спасти немецких солдат, попавших в котел. Не отдавая себе отчета в своих действиях, он решил вернуться в котел и с помощью отца попасть к самому генералу Штеммерману.

Первый этап этого плана был осуществлен. Торстен не сводил глаз с двери длинного дома, в котором исчез водитель.

Дверь отворилась, и появился отец. Увидев Торстена живым, он прижал его к своей груди, стараясь при этом заглянуть ему в глаза, чтобы угадать, с чем пришел сын. Уже сам факт побега из вражеского плена доказывал, что Торстеп отнюдь не тряпка. Радость встречи помешала полковнику тщательно проанализировать все. Сначала у полковника возникло такое чувство, что волнение, с каким сын рассказывал ему о своих похождениях, вызвано теми опасностями, каким он там подвергался. Однако стоило Торстену начать рассказывать отцу о своей встрече с майором Левсрснцем и генералом Зейдлицем, как от хорошего настроения полковника не осталось и следа. «Он встречался с Зейдлицем?» Полковник был вне себя от негодования. И лишь решение сына вернуться к своим, вернуться вопреки данному генералу Зейдлицу честному слову, позволяло генералу надеяться, что Торстен еще не забыл о своем долге.

— Ты дал честное слово для того, чтобы открыть себе дорогу к бегству, не так ли?

— Нет, отец, данное мной слово я обязательно сдержу, — возразил сын твердым голосом. — И сдержу потому, что я должен выполнить одно поручение. Отвези меня немедленно к Штеммерману!

— Да ты в своем уме?

— Более ясного разума у меня никогда не было! Когда генерал Зейдлиц разговаривал со мной, я сразу же почувствовал: он честный человек. Все, что генерал делает, он делает в интересах Германии. Это необыкновенный человек!

— Он раб русских и делает то, что они ему диктуют.

— Это не так. Зейдлиц действует по собственному убеждению. Битва проиграна, более того, проиграна вся война. Именно поэтому, отец, — тут Торстен схватил отца за руку, — ради всего святого, что у тебя есть, умоляю тебя: положи и ты этому конец!

— Да ты хоть отдаешь себе отчет в том, что говоришь? — спросил сына полковник. — Ты требуешь от меня, чтобы я нарушил свое слово. И не кто-нибудь, а именно ты! А что будет с моей бригадой? Ты считаешь, что я должен бросить ее на произвол судьбы?

— Солдаты только того и ждут, чтобы покончить со всем этим. Генерал Зейдлиц довольно точно знает, что предпримут в этом районе русские.

— Опять ты со своим Зейдлицем!..

И как всегда, когда полковник не знал, что ему теперь делать, он начал ворчать. Мысленно он обозвал сына безнадежным дураком, к тому же очень опасным. Нетрудно догадаться, какие последствия вызовет появление Торстена у генерала Штеммермана, когда он начнет там свою проповедь! Тогда ему, Кристиану Фехнеру, уже до гроба не дождаться повышения по службе. И все это из-за сына! Возвращение к Гилле будет для Торстена роковым. Нет, ни то ни другое просто невозможно!

Обер-лейтенант носком сапога потрогал замерзшую лужицу, а затем наступил на нее всей ногой, однако лед даже не треснул.

— А я так надеялся, что ты поймешь меня!

Полковник Фехнер обернулся и, посмотрев на сына, быстро подошел к нему, чтобы поддержать его.

— Тебе нужно немедленно сделать перевязку! — И, облегченно вздохнув, добавил: — Вот что сейчас самое главное для тебя!

— Нет, я должен попасть к генералу!

— В таком состоянии? Нужно немедленно перевязать твою рану, сделать тебе укол… а тем временем я договорюсь с Вильгельмом, чтобы он тебя принял, — пообещал отец, в этот момент веря, что он именно так и сделает.

Обер-лейтенант согласился.

— Только не забудь, отец, о своем обещании! Ведь ты тоже пойдешь со мной к генералу, не так ли? Одного меня ты не должен туда отпускать…

В конце улицы появился фельдфебель. Подойдя ближе, он сказал, что ищет полковника Фехнера.

— Я здесь! — ответил полковник и еще крепче прижал к себе сына. Торстен почувствовал, что он дрожит. — Это я виноват, — тяжело вздохнув, еле слышно прошептал полковник, — что ты стал таким.

— Отец…

Приказав фельдфебелю отвезти обер-лейтенанта на перевязочный пункт, полковник вернулся на свой КП.

Торстен долго смотрел вслед отцу.

В кузове открытого грузовика, куда сел обер-лейтенант, уже находилось несколько раненых. Они стонали от каждого толчка машины, и, слыша их стоны, обер-лейтенант думал о задании, ради выполнения которого вернулся в котел. Он не мог понять, почему его отец считал себя виноватым. Слова отца он принял просто за проявление душевной доброты, и это его вполне удовлетворило. Более того, Торстен почти не сомневался, что его отец в конце концов сам придет к решению сдаться в плен.

Постепенно мысли об отце отошли на задний план, уступив место воспоминаниям о Раисе. Но потом сознание его начало туманиться, перед глазами появились странные видения… затем снова всплыл Штеммерман… и Торстен потерял сознание.

* * *

— Так что же, черт возьми, остается, по вашему мнению, еще делать обоим нашим корпусам, Либ? Без авиационной поддержки? Без артиллерии в том количестве, в каком она нам нужна? Наступать на русские окопы с пустыми руками?!

Генерал Штеммерман «песочил» командира 42-го корпуса. Движением руки генерал остановил полковника Фуке, который хотел чем-то успокоить его. Он и сам охотно бы открестился от письма, лежащего перед ним на столе. А в письме были и такие слова: «Адольф Гитлер наверняка приказал вам драться до последнего солдата…» В том положении, которое создалось со вчерашнего дня, когда танки Хубе безнадежно застряли на месте, а части деблокирования вновь были выбиты из Лисянки, вряд ли что можно было изменить к лучшему. Разрозненные и окруженные гитлеровские части были разбиты, и теперь советские войска завершали уничтожение основной группировки гитлеровских войск. Никакое усиление этих немецких войск уже не сдержало бы и не отсрочило бы расчленение котла на части, да и откуда гитлеровское командование могло взять пополнение, когда на передовую уже до этого были переброшены почти все тыловые части и службы? Завтра, самое позднее послезавтра, восточная половина котла вместе с Корсуней будет освобождена русскими. Тем самым оставшиеся части обоих корпусов, находящихся уже не один день в зоне досягаемости русской артиллерии, окажутся спрессованными на таком маленьком участке земли, что потери сразу же возрастут. Что ж, тогда останется или выбрать смерть, или последовать призывам Зейдлица.

— Сложность положения, в котором мы находимся, — возразил Штеммерману генерал-лейтенант Либ, — и мой характер запрещают мне обижаться на вашу раздражительность…

— Ну и характер! — тихо пробормотал Фуке.

— Я хочу выслушать ваши предложения, — произнес Штеммерман.

— Если я вас правильно понял, вы ожидаете от меня разработанного плана операции со всеми выкладками.

— Меня удовлетворит умная идея, — заметил Штеммерман, удивляясь, неужели умная идея может прийти в голову этому гладковыбритому мужчине, человеку, который только тем и отличался, что ничем не отличался, а командование армейским корпусом совершенно не подходило ему. Однако от, слуха Штеммермана не ускользнуло, что генерал-лейтенант говорит с ним смелым тоном. «Никто другой, кроме Гилле, не сможет усилить мои тылы», — мелькнула у Штеммермана мысль.

— Идея? — Теобальд Либ скрестил руки на животе. Он не собирался спорить со Штеммерманом. Да и стоит ли отбирать хлеб у господ офицеров из оперативного отдела восьмой армии и, группы армий? Зачем опережать Вёлера и его начштаба Шпейделя или даже самого Манштейна и его Шульце-Бютгера? — Опыт учит нас, — уклончиво начал он, — что не стоит растрачивать силы на разработку планов, не имея гарантий на то, что они будут утверждены. Разве люди Вёлера еще не дали нам понять, что все, что мы тут выдумали, в любой момент может полететь ко всем чертям?

Однако душевное спокойствие Либа питалось отнюдь не верой в военное руководство. Командир дивизии СС «Викинг» обещал ему надежный отход и посвятил в подготовительные мероприятия по спасению офицерского корпуса. Если иногда он и смотрел наверх, то отнюдь не в ожидании помощи. Генерал старался не нервничать из-за того, что его фуражка летала на столе как раз перед Штеммерманом, а в ней было спрятано то, что нельзя показывать никому. Гилле тоже не должен видеть письма от Зейддица. «Довольно странно, что этот подозрительный господин пишет вам, Либ, — так сказал бы ему Гилле, узнав о письме. — По-видимому, у него есть надежда, wo вы подходящий человек для восприятия его демагогии».

Вполне возможно, что Гилле и не поверит, что он решил сохранить это письмо лишь для того, чтобы при благоприятной возможности использовать его как бумеранг против самого автора письма, использовать в качестве вещественного доказательства его измены. Но что поделать, если ему так хотелось отомстить Зейдлицу за прошлое. Такие люди, как Теобальд Либ, оскорблений, подобных тем, какие ему пришлось перенести от Зейдлица во время пребывания во Франции, не забывают никогда.

Настало время Штеммерману заговорить о письме Зейдлица или же вообще прекратить разговор. Он нерешительно взял в руки лежавшую на столе фуражку и начал вращать ее, к немалому ужасу Либа, на указательном пальце.

В этот момент в комнату вошел Фуке, выходивший незадолго до этого, и положил перед Штеммерманом какую-то записку.

Штеммерман прочел: «Гилле зарезервировал Либу в числе первых самолет «физелер-шторьх». Сдержав возглас пренебрежения, он удивленно уставился на Фуке. Однако полковник сделал едва заметный кивок головой и непринужденно вклинился в разговор, что всегда так легко получалось у него.

Фуке дипломатично заговорил о необходимости единодушия при управлении войсками и тем самым дал возможность Штеммерману незаметно перейти к обсуждению письма, полученного от Зейдлица. Уверенный в том, что Либ будет протестовать, а чувство разума и ответственности обязательно одержит победу, он зачитал вслух несколько мест из письма:

— «Адольф Гитлер наверняка приказал вам бороться до последнего солдата и до последнего патрона, ссылаясь на то, что этим вы якобы сковываете силы русских. То же самое говорили нам в свое время под Сталинградом…»

— Однако Сталинград — это отнюдь не то же самое! — почти торжественно воскликнул Либ. — Как будто мы отсюда не вырвемся! Писать нам подобные вещи равносильно мошенническому трюку!

— Ага, значит, у вас все-таки имеется какая-то идея, — насмешливо проговорил Штеммерман.

— Я верю в наше руководство, Штеммерман.

— А разве язык русских не является для вас языком фактов?

— Я горжусь тем, что не понимаю языка большевиков! — Либу уже надоело сдерживать свои чувства. Довольно лавировать между Штеммерманом и Гилле! Он хотел идти туда, куда дует ветер, а не бороться с ним и ждать, пока он его опрокинет. Он чувствовал, что опасность, грозящая ему, не миновала. Записка, которую принес генералу Фуке, многозначительный взгляд Штеммермана и игра с его фуражкой держали его в состоянии настороженности.

— Языка большевиков? — Генерал передернул плечами. — Для меня лично все наши генералы, боровшиеся под Сталинградом, остались товарищами.

— Интересно… — Чем больше Либ принуждал себя к сдержанности, тем жарче ему становилось.

— Да, товарищами, которые, возможно, в том или ином вопросе заблуждаются, но прекрасно знают одно, а именно — сложившуюся обстановку. Исходя из этого, нам нужно со всей серьезностью отнестись к их «заклинанию», как они тут выразились. — Штеммерман снова склонился над письмом и продолжал читать: — «…Внять зову отчаяния, который посылают нам наши матери, жены и дети, так как в конечном счете после войны все мы будем нести ответственность не перед Гитлером, а перед нашим народом… Короче говоря, подумайте о том, чтобы вместо приговора народа заслужить его благодарность!»

— Вы говорите так, как будто хотите быть в числе первых, которые на это пойдут.

— Чувство, что ты первый, может даже успокоить, не так ли? — Штеммерман с усмешкой посмотрел на генерал-лейтенанта. Затем он приказал Фуке занять свое место. Штеммерман решил сегодня выяснить все начистоту. Вчера он еще дурачил сам себя, но сегодня преодолел «внутреннее свинство» и собственное неудовлетворение своим поведением. Бросок на запад, навстречу танкам Хубе, начался многообещающе, однако на сей раз вечер будет мудренее утра. Он понимал, что прорыв из котла означает для него одновременно повышение и прорыв в ОКБ… Положение его было намного бедственнее, чем 9 февраля, когда он отказался принять советский ультиматум.

О событиях 9 февраля думал в этот момент и полковник Фуке. И не только потому, что прием русских парламентеров не понравился штабу армии. Теперь и для него лично могли возникнуть известные трудности. Дороже своей собственной судьбы была для Фуке судьба Вильгельма Штеммермана, которого он уважал. Поэтому полковника беспокоило, что, возможно, утром командир дивизии СС «Викинг» нанесет удар по командованию 11-го армейского корпуса. Полковника Фуке не удивила та дерзость, с которой говорил здесь генерал Либ. Это лишь подтверждало тот факт, что Гилле уже готовится нанести удар. Начиная с 9 февраля Фуке стал пользоваться сведениями одного своего осведомителя, находившегося в штабе дивизии СС «Викинг». Через него он и узнал, что выделено несколько танков и самолетов для вывоза офицеров из котла.

Однако все эти сведения не подлежали обсуждению, и это удручало Фуке. Его искреннее дружеское отношение к генералу Штеммерману, проверенное за годы войны, окрепло, однако ни одно из испытаний, выпавших до сих пор на их долю, ни в коем случае нельзя было сравнить с этим котлом: ни одно из них не принуждало Фуке так решительно занять линию генерала или его противников. Выступление в поддержку генерала могло привести к серьезным последствиям, а выступление против него делало Фуке соучастником Гилле и Либа.

Фуке, сделав вид, что не понимает истинных намерений Штеммермана, уклонился от обсуждения некоторых тактических мероприятий.

По мнению Фуке, занятие высших командных должностей Герингом. Гиммлером, Деницем и Кейтелем явилось главной причиной того, что слава германского оружия в этой войне померкла. Гитлера Фуке считал дилетантом и близоруким человеком, если не слепцом. С таким верховным главнокомандующим германское правительство даже при благоприятных условиях не могло долго просуществовать. А привлекая к себе таких бессовестных азартных игроков, как Герберт Отто Гилле, он сам себя толкал к гибели.

Как ни отвратителен полковнику Фуке был Гилле с его дивизией СС «Викинг», однако по сравнению с последствиями капитуляции они представляли меньшее зло. Если в стене, окружающей германское прибежище, и появились какие-то трещины, то, как бы там ни было, те, кто держатся с войсками СС, будут находиться внутри этой стены, а не за ней, как генерал Зейдлиц. Совсем другой вопрос, долго ли просуществует эта стена. В 1918 году в Германии была свергнута монархия, так почему не может случиться так, что после этой войны окажется свергнутым нацизм?

Настроение Фуке несколько улучшилось от сознания того, что он, принимая определенное решение, занял, так сказать, суверенную позицию, хотя на него и оказывали известное давление как антипатия, какую он питал по отношению к Либу, так и его дружеские чувства к Штеммерману. Мысленно он ссылался на непогрешимость солдатской клятвы, дух которой запрещал прислушиваться к воззванию Национального комитета.

«Мы оказались в самом что ни на есть настоящем котле», — размышлял генерал Штеммерман, понимая, что ни друзья и единомышленники, ни враги и недоброжелатели, которые у него имеются, не избавят его от необходимости самостоятельно принять решение.

Холодно он поблагодарил обоих командиров. Не обращая внимания на ехидное замечание Либа, которому наконец удалось завладеть собственной фуражкой, он позвал к себе начальника штаба, чтобы обсудить с ним необходимые меры по отводу войск из восточной части котла и оставлению Корсуня.

17

Вокруг Корсунь-Шевченковского дрожала земля от грохота разрывов. Женщины, дети и старики попрятались кто куда. Этот грохот выгнал немецких солдат из зданий, под обломками которых они могли найти себе могилу. Солдаты хватали оружие и поспешно садились в грузовики.

В прошлую среду местным жителям стало известно, разумеется по слухам, об освобождении Городища, а сейчас, слыша такой грохот, они надеялись, что в воскресенье, 13 февраля, и их город будет освобожден от фашистов. Как-никак от Городища до них не более двадцати пяти километров. А тут пошел слух о том, что наши уже находятся километрах в пятнадцати от их города. Да и на севере советские войска, тоже успешно продвигаясь, освободили Сотники… Артиллерийскую канонаду хорошо было слышно в Корсунь-Шевченковском.

Последние грузовики и автобусы, принадлежавшие штабу 42-го артиллерийского корпуса, расположенного неподалеку от аэродрома, еще утром выехали из города в направлении Стеблева. Вслед за ними потянулись машины дивизионных штабов, тыловых служб, колонны с продовольствием и боеприпасами.

В субботу Раиса под наблюдением фельдфебеля, который был ее начальником, помогала в комендатуре упаковывать папки с делами. Никто не обратил внимания на то, что упаковывались далеко не все папки, попавшие Рае в руки. Исчезли некоторые дела, которые фельдфебель приказал передать лично ему в руки. Никто из военной комендатуры не имел повода сомневаться в честности Раисы и в том, что она покинет город вместе с отходящими немецкими войсками. Каково же было удивление всех, когда на другой день утром девушки не оказалось в комендатуре. Однако ни времени, ни смысла разыскивать ее уже не было.

В то утро Раису не нашли бы и дома. Еще с вечера квартира Тихоновых была пуста. Спрятав мать у хороших знакомых, Рая пошла к Марии, в домике которой уже собрались Лида, Максим и учительница Ольга Петровна.

Взволнованная Рая рассказала обо всем, что слышала в комендатуре.

— Гитлеровцы, прежде чем покинуть город, хотят взорвать все большие здания и все промышленные предприятия!

— А электростанцию?! — испуганно воскликнула Лида.

— Ее в первую очередь… электростанцию и плотину. Но этого не должно произойти. Мы не допустим, чтобы их взорвали!

Но как сделать это? Всего четыре ручные гранаты хранил для Ольги Петровны ее любимый ученик. Учительницу спасли люди от отправки на каторжные работы в Германию, и не только от этого. Они спасли ее от преследования предателей, от болезни и голода. Но как спасти большие здания, электростанцию и плотину?

— Ах, если бы здесь был Жук! — Ольга Петровна тяжело вздохнула. — Уж он-то не только взрывать умеет. А мы? Васи и того сейчас нет…

— Для взрыва здания необходим взрывной заряд и бикфордов шнур, — рассуждала Рая, — а это значит, что, если вовремя перерезать этот шнур или разорвать, никакого взрыва не произойдет.

— Но сначала надо узнать, где проходит этот шнур, — нервно заметила Лида.

— И как к нему подойти, — добавил Максим.

— Сможем ли мы смотреть нашим в глаза, когда они, быть может, завтра освободят город, а он будет лежать в развалинах? Нам нужен человек с электростанции, который помог бы нам.

— До войны там работал мой брат, — проговорила Ольга Петровна и замолчала, вспомнив, что брата уже нет в живых. — У него болел желудок, и я иногда носила ему еду на работу.

— А куда именно? К центральным воротам?

— Совсем нет. — Ольга Петровна смущенно улыбнулась. — Я тогда вокруг всего здания ходила, у них в глубине есть лазейка…

Через полчаса Ольга Петровна, Лида и Максим вышли из города и направились к электростанции. Здесь тоже было оживленно. Сновали взад-вперед офицеры и солдаты. Порядка не было никакого.

Ольга Петровна и ее спутники пролезли через дыру в заборе на территорию станции, в каком-то сарайчике нашли и надели брошенные без надобности рабочие комбинезоны. По территории электростанции они пробирались с осторожностью. В одной деревянной будке увидели солдат, видимо из охраны. Охранники не обратили на них никакого внимания. Но, к сожалению, того, что искали, они не нашли.

По дамбе патрулировали солдаты: видимо, и она пока еще не была заминирована.

— А может, они охраняют плотину, чтобы никто не разминировал взрывной заряд? — высказал предположение Максим. — Если так, то я должен быть там!

— Не торопись, сначала нужно все разузнать как следует, — сказала Лида. — Потом мы сюда еще вернемся.

Ольга Петровна поддержала ее, и Максиму невольно пришлось согласиться с ними. Однако, как только все трое свернули за угол, их осветил сильный свет фар. Мимо проехала длинная гусеничная машина, и пришлось прижаться плотно к стене, чтобы не попасть под нее.

* * *

Как только Ольга Петровна с Лидой и Максимом ушли, Раиса и Мария подсели к старенькому радиоприемнику. Включив его, они услышали такие родные слова: «Говорит Москва…» С особым вниманием они прослушали сводку Совинформбюро, в которой говорилось об успешных боях советских войск на Чудском озере и озере Ильмень, в Крыму и на центральном участке советско-германского фронта. Хорошие известия очень обрадовали девушек. Жаль только, что по радио не было сказано о боях в районе Корсунь-Шевченковского.

Выключив радиоприемник, Мария снова спрятала его и, привернув фитиль керосиновой лампы, вслед за Раисой вышла из дома.

Очутившись во дворе, они сразу же услышали обрывки немецкой речи, усиленной громкоговорителем.

— Кажется, немецкий, — недоверчиво произнесла Мария.

— Он самый. Наверняка один из таких…

— Как у Фундингера?

Рая кивнула. В короткие паузы между артиллерийской стрельбой было отчетливо слышно, как диктор говорил, что солдатам, попавшим в котел, в случае немедленного прекращения сопротивления, будут гарантированы питание, размещение, одежда и прежде всего жизнь.

Когда Рая перевела слова диктора Марии на украинский язык, та возмутилась.

— Выходит, наши все им прощают, в том числе и расстрелы в Богуславской балке?!

— Палачи получат по заслугам.

— Все они палачи, все до одного!

— И тот, который спас жизнь сотне наших, тоже?

— А ты мне сначала покажи того немца.

«Как-нибудь я тебе его покажу, — решила про себя Рая. — Когда кончится война, я тебе его обязательно покажу и нисколько не побоюсь твоего мнения».

В ту ночь девушки долго не могли уснуть. Несколько раз они выходили во двор и прислушивались. Ушедшие трое давно должны были вернуться, но их почему-то все не было…

Рано утром пришла Ольга Петровна и сообщила, что военная комендатура покинула город на грузовиках. Узнав об этом, Рая решила сходить на электростанцию. Ее пропуск позволял ей войти в любое здание.

— Вы куда? — остановил ее часовой, стоявший у ворот.

— Разумеется, к дежурному офицеру, к капитану… Такой спортивного вида, со слегка седеющими волосами, награжден Железным крестом…

— А, знаю! К Гадебушу.

— Правильно! — Рая несколько раз видела капитана в комендатуре и знала, что он имеет отношение к электростанции, только не помнила его фамилии. — У меня к нему дело. Где он?

— Не имею ни малейшего представления. Возможно, он в административном здании. Поищите и найдете!

— Хорошо, — согласилась Раиса.

Довольная, что все так легко обошлось, она пошла по территории. Звание и внешность часового Раиса постаралась запомнить, чтобы в крайнем случае сослаться на него.

Однако она отнюдь не спешила разыскать капитана. Неторопливо обойдя весь двор, она сосчитала, что электростанция охраняется всего одиннадцатью солдатами, заметила, кто из них где стоит. От ее внимания не ускользнуло, что грузовики, которые она видела, не вывозили оборудование, а, напротив, въезжали с каким-то грузом и затем скрывались в главном зале, где было много солдат.

Рая отбросила назад тяжелые пряди волос и огляделась, затем решительно направилась вслед за грузовиком, который медленно ехал по двору. Приподняв угол брезента, которым был накрыт кузов, она увидела там авиационные бомбы.

— Хопля, фрейлейн! — услышала она чей-то голос и вздрогнула, почувствовав, как кто-то крепко сжал ее локоть.

Рядом с ней стоял немецкий лейтенант.

— О, вы говорите по-немецки! — воскликнул лейтенант, когда Рая сказала, чтобы он отпустил ее руку. Отдав какое-то распоряжение обер-фельдфебелю, находящемуся неподалеку, офицер закурил сигарету и, внимательно оглядев девушку, спросил: — Что вы здесь делаете?

— Я разыскиваю капитана Гадебуша.

— Тогда не торопитесь. Вы курите?

— Иногда, господин лейтенант, — соврала Раиса с кокетством, внимательно следя при этом за тем, что делают солдаты.

Одни из них осторожно сгружали бомбы и на тележках везли их к основанию плотины, где чернело узкое отверстие. Другая группа солдат поспешно заделывала такие же отверстия в других местах плотины. Третья группа, самая малочисленная, контролировала укладку бомб и ящиков в ниши. В руках солдаты этой группы что-то держали. Сначала Рая никак не могла понять, что именно, но вскоре догадалась: это и был бикфордов шнур!

— …Или вы не хотите мне сказать, где научились так хорошо говорить по-немецки? — донеслись до девушки слова лейтенанта, про существование которого она на какой-то момент даже забыла. Офицер снова дотронулся до ее руки.

Взглянув ему прямо в глаза и поблагодарив улыбкой за комплимент, Раиса сказала:

— Я была бы вам очень благодарна, если бы вы мне подсказали, где я могу найти капитана Гадебуша. — Потом она начала что-то говорить о своем дядюшке, который очень любил Германию, он-то и научил ее говорить по-немецки. Затем она задала несколько вопросов лейтенанту. Пока они говорили, Рая внимательно следила за всем, что делалось вокруг.

— Жаль, что вы спешите, — проговорил лейтенант, прощаясь.

— Служба есть служба…

— А шнапс… Ах да… — И он безнадежно махнул рукой в сторону горизонта, из-за которого доносился приглушенный рокот артиллерии.

Как только лейтенант отошел от нее, она едва сдержала себя, чтобы не броситься к воротам. Дойдя до угла здания, девушка обернулась. Лейтенант стоял среди солдат на плотине и что-то объяснял им, ей вслед он даже не поглядел.

В обратный путь Рая решила пойти по другим улицам. Все они, вплоть до самых маленьких, были забиты солдатами и машинами. Повсюду шум, крики, порой даже стрельба. Последний участок пути она уже не шла, а бежала. Дома она застала одного Максима. В пальто, в карманах которого лежали четыре ручные гранаты, и меховой шапке, он стоял, прислонившись к окопной раме.

— А где остальные? — спросила его Раиса.

— Скажи, где проходит бикфордов шнур? — требовательно спросил девушку Максим, не ответив на ее вопрос.

Раиса без сил опустилась на стул.

— Возьми себе это, — сказал девушке Максим, выслушав ее короткий рассказ, и подал финский нож и две ручные гранаты. — Как только стемнеет, начнем действовать. А до тех пор… — На секунду он замолчал, глядя на закат. — Девчат я услал в погреб в саду. Послушай! Если они случайно придут сюда, ты сразу же уходи, хорошо?

— Уйду, но только вместе со всеми.

— Никто из них не сможет лучше тебя выполнить задание. Если еще кто-нибудь из наших пробьется к плотине, хорошо. Но только ты никого не жди! Это приказ!

— Ну, не так официально!

— Ты знакома с Верой Владимировной? — спросил Максим, повернувшись к Рае.

— Это жизнерадостная такая женщина с почты, у нее трое ребятишек, да? — Рая вскочила с места. — С ней что-нибудь случилось?

— Час назад ее изнасиловали шесть гитлеровских солдат.

Рая невольно схватилась за горло.

— А что с ее… дедушкой, с Артемом?

— Его они застрелили, когда он хотел заступиться…

Некоторое время оба молча стояли друг перед другом.

В городе раздавались выстрелы, а гул артиллерийской канонады стал значительно ближе.

— Ты слышишь? — первым нарушил молчание Максим. — Наши наступают!

Рая взялась за ручку двери, когда перед домом остановился автомобиль. И почти в тот же миг послышался треск. Максим оттолкнул Раю в сторону от двери, и вовремя: немецкий бронетранспортер снес полстены дома и, заехав в сад, провалился передними колесами в погреб.

Немецкие солдаты выпрыгнули из бронетранспортера. Из погреба неслись душераздирающие крики.

Максим, выскочив из дома, спрятался в кустах, не зная, что делать. Если бросить в немцев гранаты, то вместе с ними, погибнут и те трое, сидящие в погребе. Может, лучше помочь вытащить бронетранспортер?

К нему бежала Рая.

— Уходи отсюда! — крикнул он ей. — И немедленно!

Когда девушка скрылась, он вышел из кустов навстречу немцам, возившимся около машины. И тут Максим увидел, как один из немцев снял с плеча автомат и направил его дуло в сторону погреба. Максим выхватил из кармана гранату и, размахнувшись, бросил ее. Раздался взрыв, двое гитлеровцев сразу же свалились на землю. Кто-то открыл по Максиму огонь, но не попал. Максим выдернул чеку второй гранаты, но бросать сразу не стал, а, спрятавшись за изгородью, пополз ближе к машине. Из погреба не доносилось ни звука. И вдруг позади себя он услыхал какой-то шум, раздававшийся из-за угла дома. Вытянув правую руку вперед, чтобы в любой момент можно было бросить гранату, Максим побежал за угол, но тут его ослепила яркая вспышка, сопровождаемая автоматной очередью…

* * *

Свернув на соседнюю улочку, Рая услышала взрыв гранаты и замерла на месте. Она простояла так до тех пор, пока не стихли голоса гитлеровцев возле дома Марии. Решив, что с Максимом все в порядке, девушка побежала дальше и тут услышала автоматную очередь, но не поняла, где именно стреляли. Снова пошел снег, и Рая ощутила, как на ее разгоряченном лице тают снежинки.

Прошло не менее получаса, пока она добежала до электростанции. Она упрямо отгоняла от себя назойливые мысли о матери, об Ольге Петровне и двух девушках, стараясь полностью сосредоточиться на том, что ей предстояло сделать. Какое-то мгновение она раздумывала, пройти ли ей на территорию электростанции, воспользовавшись своим пропуском, или попросту перелезть через забор. А может, попасть на плотину, по бревнам перейдя речку?

Падающий снег несколько освежил ее, она потерла ладонями щеки.

В конце концов она все же решила перелезть через дыру в заборе. Прежде чем нырнуть в нее, осмотрелась: поблизости ни солдат, ни машин, даже следов на снегу не было. Она побежала. В деревянной будке было темно и тихо. И лишь перед административным зданием стояла бронемашина.

Обрадовавшись, что ее никто не видит, Рая что было сил побежала к плотине и вдруг почувствовала резкую боль в ноге, но, крепко сжав зубы, бежала дальше. Но что это? Путь ей преградила изгородь из колючей проволоки. Она метнулась вдоль изгороди. Проход к речке был основательно забаррикадирован.

Рая споткнулась о доски и упала, и это подсказало ей, как поступить дальше. Взяв одну доску, девушка бросила ее на импровизированную баррикаду, потом положила еще одну и продвинула ее вперед. Встав на первую доску, она, балансируя руками, пошла, но тут вторая доска съехала в сторону, и, потеряв равновесие, Рая упала на ржавую проволоку. С трудом поднявшись, девушка встала и, схватив доску, попыталась ее сдвинуть, но та, обмотанная колючей проволокой, не поддавалась. И тут Рая увидела на земле ручную гранату. Она схватилась за карман жакета, но он был пуст: граната вывалилась на снег, когда девушка упала. Недолго думая, Рая решила проделать себе проход в заграждении гранатой.

«Но ведь тогда фашисты услышат взрыв! — обожгла ее мысль. — Придется выбираться без шума».

Наконец Рая с большим трудом все же выбралась из завала и побежала назад, чувствуя боль в ноге и кровоточащих руках.

Длинные руки прожекторов время от времени высвечивали участки территории.

Тогда она решила добежать до берега и найти там то самое место, которое заметила еще утром. Не раздумывая долго, она сняла с себя жакет и туфли. Крепче стиснув зубы, она полезла в воду, оттолкнула от себя шершавые льдины, потом два бревна и поплыла в ледяной воде. Плотина становилась все ближе, вырастала в размерах. Держась за большое бревно, Рая приближалась к серой бетонной массе, до которой осталось пять метров, потом четыре. Используя течение, Рая направляла бревно к ближайшей опоре. Три метра, два… С глухим стуком бревно толкнулось в бетонную стену. Дальний конец его поднялся из воды, и Рая, чувствуя безысходность своего положения, вскрикнув, скользнула в ледяную пучину…

* * *

Плотина электростанции была далеко не единственным объектом в Корсунь-Шевченковском, подготовленным фашистами к взрыву. Пока гитлеровцы уничтожали в домах то, что они не могли захватить с собой, и расстреливали каждого подозрительного жителя, группы подрывников носились по всему городу. Они взорвали крупные здания города: железнодорожный вокзал, банк, электростанцию, мельницу, поликлинику, больницу.

Однако все эти взрывы не могли заглушить грохот советской артиллерии, наступавшей вслед за успешно продвигающейся пехотой.

Ранним утром 14 февраля части 206-й и 294-й стрелковых дивизий захватили окраину города. До наступления рассвета был освобожден весь город. При этом советские части захватили 18 транспортных самолетов противника, 5 танков, 6 складов оружия и боеприпасов. По улицам города было трудно пройти: они были забиты целыми и разбитыми грузовиками, бронетранспортерами, орудиями, тягачами.

Оставшиеся немецкие войска начали отходить на запад вдоль правого берега реки Рось в направлении Стеблева. Однако очень скоро они были вынуждены перейти на левый берег Роси, так как части 180-й советской стрелковой дивизии стали теснить их с юга — с направления Квитки. И лишь после ожесточенных и кровопролитных боев немцам наконец удалось пробиться на Яблуновку, затем перейти по сохранившемуся мосту на другой берег Роси и снова повернуть на юг.

Таким образом, в районах Стеблева и Шандеровки собралось большое количество полуразбитых дивизий из группы генерала Штеммермана. Общая протяженность линии фронта окружения, насчитывавшая еще 28 января двести пятьдесят километров, сократилась до тридцати километров, а диаметр котла едва достигал восьми километров. Окруженные войска нуждались в боеприпасах и продовольствии, в медицинской помощи, они не имели огневой поддержки артиллерии и авиации, короче говоря, они нуждались во всем, а особенно в надежде на успех, следовательно, перестали быть боеспособными регулярными частями.

Единственное, на что еще хоть в какой-то степени могло рассчитывать командование группы армий «Юг», был узкий коридор, который им удалось пробить общими усилиями артиллерии, танков и парашютных подразделений в районе Лисянки. Однако командование прекрасно понимало, что битва уже окончательно проиграна ими.

18

Утреннее обсуждение создавшегося положения у генерал-фельдмаршала фон Манштейна затянулось. Собравшимся офицерам стало ясно, что им придется подождать свой утренний кофе. Самая последняя радиограмма, полученная от генерала Штеммермана, гласила: «Если извне не будет проведена операция по деблокированию, плановый прорыв окажется под угрозой». Это послание не говорило им ничего нового с тех пор, как был потерян Корсунь. Разведка донесла то, что можно было предположить заранее: советские войска, вклинившиеся между основным фронтом и котлом, значительно усилились. В районах Комаровки и Новой Буды появились части 29-го танкового и 5-го гвардейского кавалерийского корпусов, что, собственно, и побудило генерала Штеммермана отправить такую радиограмму.

Манштейн мог сколько угодно предлагать собравшимся на совещание офицерам высказывать свои предложения по принятию контрмер. Никто уже не верил в возможность оттянуть конец десяти немецких дивизий или же вообще воспрепятствовать ему. Меньше всего верил в эту возможность сам Манштейн. И это было ясно всем собравшимся.

Однако Манштейн всегда отдавал себе отчет в том, что делает. Он понимал, что об этом совещании будут много говорить, говорить о той серьезности, с какой оно проводилось, о том, как он пришел к решению, заговорят об этом в ставке фюрера дня через два-три. Все, что он делал или чего не делал, Манштейн рассматривал как отдельный камешек той внушительной мозаики, по которой будущие поколения будут судить о нем как полководце. Проводя это совещание, он как бы вписывал новую страницу в свои будущие мемуары, ему казалось, что он уже диктует своей стенографистке следующий текст:

«Дважды я пытался пробиться из района Умани на передовую к нашим ударным группам. И оба раза мой штабной автомобиль безнадежно застревал либо в снегу, либо в грязном месиве… (Какая досада, что у Манштейна не было ни танка, ни самолета!) И, поскольку уже не осталось надежды на то, что нашим танкам удастся пробиться к котлу, я приказал обоим окруженным корпусам самостоятельно пробиваться на юго-запад… Гитлер и на этот раз требовал держаться до последнего, лишь только позже, уступив рекомендациям ставки, согласился на прорыв изнутри… Приказ же на прорыв был отдан ставкой без предварительного утверждения Гитлером, чтобы избежать его возражений…»

Однако многие долго не знали этого, так как Манштейн остерегался раньше времени говорить, что именно здесь он решил, так сказать, продемонстрировать свой талант полководца и нанести русским уничтожающее поражение, стараясь тем самым поднять в глазах верховного главнокомандующего свой подмоченный под Сталинградом авторитет.

И только подполковник Георг Шульце-Бютгер — начальник оперативного отдела угадывал за противоречивыми потугами фельдмаршала его желание найти для своего единоличного решения твердую почву. Подполковник знал Манштейна, как никто другой, так как ему приходилось наблюдать за ним в самых различных ситуациях и вести с ним разговор и в его кабинете, и в его спальном вагоне, и в маленьком вагончике, где располагался отдел 1с, занимающийся сбором разведывательных данных о противнике, но чаще всего в вагоне-столовой, который занимал оперативный отдел, возглавляемый Шульце-Бютгером. Однако самые важные обсуждения Манштейн, как правило, проводил в своем вагоне-кабинете или в спальном вагоне. Эти разговоры затрагивали обычно те или иные политические аспекты. Там он мог позволить себе вести самые опасные разговоры.

Но вот наконец Манштейн закончил совещание, сказав офицерам:

— Я благодарю вас, господа, за внимание!

Все направились к выходу, и вместе с ними и подполковник Шульце-Бютгер, но Манштейн попросил его задержаться. Он отдал подполковнику кое-какие дополнительные указания о том, на что именно нужно обратить особое внимание, а затем как бы мимоходом заметил, что обстановка сегодня была вполне благоприятная и подарила им «языка», который, возможно, сообщит важные данные.

— Он находится у начальника отдела 1с, — заключил Манштейн.

— Но почему он сначала попал туда? — недоуменно спросил Шульце-Бютгер.

— Он спрыгнул с парашютом. Вы же знаете последний приказ, согласно которому пленных немедленно доставляют именно туда и… — Манштейн сделал какое-то непонятное движение рукой.

— И потом расстреливают, — добавил подполковник. Согласно так называемому «комиссарскому приказу».

подписанному еще в 1941 году, всех пленных политкомиссаров (не офицеров, о чем в свое время предупреждал генерал-фельдмаршал фон Браухич), а затем согласно последующим приказам и всех пленных коммунистов надлежало передавать для ликвидации органам СД. Подполковник Шульце-Бютгер чувствовал отвращение к подобным диким приказам.

Манштейну был известен образ мыслей Шульце-Бютгера. Однажды подполковник показал себя единомышленником генерал-полковника Бека. С тех пор Манштейн был с ним настороже.

— После того как унтер-офицер заговорит, немедленно отправьте его в штаб, — с ударением на последних словах сказал Манштейн.

— Пленный унтер-офицер? — спросил Шульце-Бютгер. — Он немец?

— Да, из того самого комитета, — ответил Манштейн, передавая подполковнику документы, которые оказались при захваченном: солдатскую книжку, выписанную на имя унтер-офицера Гейнца Фундипгера, письмо генерала Зейдлица командующему группой армий «Юг» генерал-фельдмаршалу Эриху фон Манштейну, несколько пропагандистских листовок, экземпляр Манифеста Национального комитета «Свободная Германия», с которым Шульце-Бютгер уже был знаком.

Зажав полученные от генерала бумаги под мышкой, подполковник шел по вагону, в котором располагался возглавляемый им оперативный отдел, с обычным спокойствием отвечал на вопросы, которые задавали ему подчиненные, и столь же хладнокровно отдавал необходимые указания. В то время как офицеры отдела быстро выпивали свой кофе и съедали завтрак, не имея времени прохлаждаться, подполковник мог позволить себе такую роскошь, как завтракать не торопясь. Это было его привычкой. Когда он был юношей, кто-то сказал ему: «Кто медленно ест, тот медленно и работает». Он стерпел упрек и, немного подумав, ответил: «Я ем не медленно, а основательно, точно так же, как и работаю».

Занятые работой офицеры оперативного отдела не заметили в тот день в поведении их шефа ничего необычного. Он внимательно просмотрел все бумаги, переданные ему Манштейном. Встреча с захваченным антифашистом и разговор с ним уже сейчас вывели его из обычного равновесия. Ему еще никогда в жизни не приходилось разговаривать с таким человеком.

Как раз в это время «орден рыцарей свободы» — так подполковник про себя называл антигитлеровскую верхушечную оппозицию, возглавляемую генералом Беком, — переживал трудный период. Генерал-полковник в отставке Людвиг Бек заболел и должен был лечь на серьезную операцию, которая надолго оторвала бы его от дел. Поэтому Бек был вынужден передать руководство «орденом» в руки Герделера и его помощников. Генерал-майор Хеннинг фон Трешков, второе лицо в оппозиции после Бека, был смещен со своей ключевой должности при штабе группы армий «Юг» генерал-фельдмаршалом Клюге и откомандирован на два месяца в войска в качестве командира полка; сам Клюге, являющийся посредником между заговорщиками и фронтом и тылом, попал в автомобильную катастрофу при поездке из Орши в Минск и на несколько месяцев выбыл из строя. А в это самое время было основательно потрясено и главное опорное вВено военной оппозиции: рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер вызвал к себе начальника разведывательной службы ОКБ адмирала Вильгельма Канариса и пригрозил всем, кто «играет с планами свержения», самыми серьезными последствиями. Эта угроза относилась и к генерал-майору Остеру, бывшему у Канариса правой рукой и возглавлявшему центральный отдел, а также к некоторым офицерам абвера, поддерживавшим контакты с западными разведывательными службами и представителями ряда правительств. Прямое отношение эта угроза имела и к Гизевиусу, агенту-двойнику гестапо и разведслужбы США, и к Гансу фон Дохнани, и к бывшему германскому генеральному консулу в Нью-Йорке, и к настоятелю одного крупного собора, и к прочим довольно известным лицам. А в январе заговорщиков постиг еще один серьезный удар: был арестован крупный землевладелец Гельмут фон Мольтке.

Перед нападением Гитлера на Бельгию и Германию Бек, считая фюрера опасным для рейха человеком, мечтал захватить власть в свои руки, затем сосредоточить ее в руках «директории трех», но ему пришлось отказаться от своего намерения, так как генерал-фельдмаршал фон Браухич и генерал-полковник Гальдер не поддержали его.

Браухич не поддержал Бека и в первый год после нападения Германии на Россию…

Короче говоря, в то время как коммунисты в Германии призывали немецкий народ на борьбу против гитлеровского режима, за создание новой, демократической Германии, какой ее хотел видеть Национальный комитет «Свободная Германия», и не только призывали, но и не жалели ради достижения этой цели своих жизней, в то время как половина Европы лежала в пепле и развалинах, когда на полях войны гибли миллионы людей, а миллионы умирали за колючей проволокой в концлагерях, верхушечная оппозиция Бека — Герделера и их сторонников планировала убрать австрийского ефрейтора путем деликатного дворцового переворота.

Сначала они пытались сделать так: в самолет, на котором фюреру предстояло вылететь 19 марта 1943 года на Восточный фронт в Смоленск, в штаб группы армий «Центр», были подложены две коньячные бутылки со взрывчаткой. Но никто не мог поручиться, что взрыватели сработают, поэтому заговорщики, побоявшись последствий, от этой затеи отказались. На следующий раз бомба взорвалась слишком рано — это была авиационная бомба английского образца. Она разнесла в клочья зимнее обмундирование, приготовленное для фюрера, которое он должен был надеть на следующий день.

Спустя некоторое время верховного главнокомандующего снова пригласили в штаб группы армий «Центр». На этот раз было запланировано «коллективное покушение»: несколько генералов должны были одновременно направить свои пистолеты на Гитлера. Однако Гитлер, видимо почувствовав опасность, просто-напросто не пожелал к ним приехать.

Короче говоря, заговорщикам не везло. Все семь попыток покушения потерпели фиаско. Если бы удалась по крайней мере последняя из них, то подполковник Шульце-Бютгер совсем иначе разговаривал бы с унтер-офицером Фундингером.

* * *

Гейнц Фундингер, когда его схватили, отнюдь не тешил себя никакими иллюзиями. Не тешил даже тогда, когда подполковник отпустил обоих солдат, которые привели его в вагон, а допрос превратил в обыкновенную беседу. Гейнц знал, что отсюда, как и из штаба Тихонова, ему выхода нет. На этот раз они его захватили крепко. Гельмута, который сопровождал его, уже нет в живых. Едва они приземлились в районе Умани, как за ними начали охотиться гитлеровцы. Сначала Фундингер даже позавидовал Гельмуту, которого фашистам не удалось захватить живым. Произошло это перед городом. Солдаты, которым приказали доставить его в город, выглядели очень уставшими. Война измотала их. По дороге они давали Гейнцу фляжку с красным вином и живо интересовались, можно ли у русских остаться в живых. Это придало Фундингеру мужества и вселило надежду на чудо. На допросе у начальника разведки группы армии он старался быстро отвечать на все задаваемые ему вопросы, одновременно прикидываясь простачком.

Начальник разведки в первую очередь поинтересовался, где расположилась делегация, возглавляемая Зейдлицем, есть ли там поблизости площадка, на которой мог бы сесть самолет, и какая там охрана.

— Зейдлиц и его люди находятся где-то на Днепре между Напевом и Черкассами, — беззастенчиво врал Фундингер. — Живут они в комфортабельном доме, который построен по приказу группенфюрера Гилле для эсэсовцев.

Гейнц описал и место, и здание, в котором якобы жил Зейдлиц. Офицер записал все это в блокноте, а затем сказал, что вполне возможно, что он, Фундингер, в случае необходимости может быть использован в операции по захвату Зейдлица и его людей. Фундингер подумал и сообразил, что такую операцию гитлеровцы вполне могут попытаться провести с целью захвата Зейдлица, Корфеса, Хадермша живыми или с целью немедленного уничтожения. Единственное, чего никак не мог понять Фундивгер, заключалось в том, почему начальник разведки так подозрительно» интересуется капитаном Вандаме. Откуда Гейнц Фундиигер мог знать, что у начальника разведки на столе лежит донесение о телефонном разговоре, который вел капитан со штабом немецкой дивизии, после чего его начали разыскивать, сообщив начальнику отдела 1с, что этот человек выполняет в плену очень важную задачу. Сейчас Фундингеру было сказано, что он должен помочь командованию разыскать капитана Вандаме.

Начальника оперативного отдела подполковника Шульце-Бютгера интересовало расположение советских войск, но на подобные вопросы Фундингер отвечал уклончиво, и подполковник, видя, что этот разговор ничего не дает, заговорил о судьбе немецких солдат, попавших в котел.

— Пробить коридор с помощью танков, как вы сказали, вам, господин подполковник, не удастся. На самолетах вылететь из котла и то не удастся. Вы мне только что объяснили, что на клочке земли величиной с носовой платок не может приземлиться даже «физелер-шторьх», уж не говоря о Ю-52. Да и что на нем можно увезти! Сюда нужно посылать «летающие вагоны» — шестимоторные Ме-323. — Доверительным тоном Фундингер перечислил подполковнику все способы, какими еще можно спасти солдат, попавших в окружение, и сделал он это так, чтобы начальник оперативного отдела понял, к каким последствиям приведет войска упрямство Штеммермана.

— Господин подполковник, — продолжал Фундингер, — вы способны делать сравнения. Посмотрите, где наши войска находились год назад и где они находятся сейчас. И кто знает, где они будут находиться в следующем году, если до этого не будет покончено с войной.

— Что вы имеете в виду? — подчеркнуто холодно спросил Шульце-Бютгер.

— Если до этого вал русского наступления… не докатится до самого Берлина.

— Вы имеете в виду капитуляцию?

— Я имею в виду то, что там живут мои родители, — проговорил Фундингер, вспомнив о заживо погребенных в подвалах жителях, затем откровенно заговорил о том, что он, чертежник Гейнц Фундингер, действительно выступает за немедленное прекращение войны, за капитуляцию, которую предлагают русские.

«Значит, речь идет о переговорах с русскими?» Шульце-Бютгер насторожился. Если бы это зависело лично от него, то он еще в прошлом году начал бы с ними переговоры. Верхушечная оппозиция имела намерение уполномочить Фридриха Вернера Шуленбурга вести сепаратные переговоры с представителями советского правительства, предварительно перебросив Шуленбурга через линию фронта. Однако эти намерения так и не удалось осуществить. Не без отвращения вспомнил Шульце-Бютгер грязные махинации Манштейна, который лицемерил перед графом Шуленбургом, вместо того чтобы открыто сказать свое «нет». Самое тяжелое для подполковника заключалось в том, что он начал сомневаться даже в Беке, который был для него идеалом, так как Бек приказал прекратить всю подготовку по переброске Шуленбурга через линию фронта. И произошло это вскоре после того, как англичане информировали Бека и Герделера об открытии второго фронта. Намек был недвусмысленным, и стало ясно, в каком направлении должна была действовать группа Бека — Герделера.

Генерал-полковник Людвиг Бек после событий 1933 года стал союзником новых заправил власти, потому что надеялся на то, что они выведут Германию на первое место в Европе. Его более поздние разногласия с Гитлером касались не вопросов подготовки войны, а лишь преждевременного, по мнению Бека, начала ее, хотя как форсирование вооружения, так и планирование самой войны проводились под непосредственным влиянием и руководством начальника генерального штаба Людвига Бека, точно так же, как и опробование нового вооружения и боевой техники в Испании, и крупные маневры войск в сентябре 1937 года, которые можно было рассматривать не иначе, как начальную ступень разработки плана «Барбаросса».

Шульце-Бютгер знал, что штаб маневров тогда располагался в двадцати пяти километрах южнее Грейфсвальда. На этих маневрах кроме военного министра рейха фон Блюмберга присутствовал и подполковник Хойзингер, который впоследствии возглавил оперативное управление ОКБ, а танковые силы подчинялись генерал-майору Гудериану, который, обогатившись опытом маневров, бросил в 1941 году свою танковую группу на Москву. Главная цель маневров заключалась в увязывании взаимодействии трех родов войск в условиях ведения наступательных действий. Маневры проводились на местности, по своим условиям похожей на восточноевропейскую. При этом чрезвычайно большое внимание уделялось фактору внезапности и окружению главных сил «противника». Впервые в присутствии высокопоставленных военных из-за рубежа (по чистой случайности и из Англии) и ведущих германских индустриальных тузов демонстрировалось наступление целой танковой дивизии (600 танков), проводимое при поддержке авиации и групп парашютистов. Как начальник генерального штаба Бек еще в 1937 году являлся одним из инициаторов военного нападения на Советский Союз. Шульце-Бютгер подозревал, что переговоры, которые теперь намеревались вести с Советским Союзом члены делегации, преследуют цель хоть в какой-то степени сдержать действия Советской Армии, чтобы в то же время за его спиной вести секретные переговоры с западными державами о заключении сепаратного мира.

Додумавшись до такой мысли, подполковник постарался не домысливать последующее, так как тогда он вольно или невольно понял бы, насколько хитра была верхушечная оппозиция, к которой он примкнул…

Кадровый офицер, он считал планируемую Беком замену фашистской диктатуры диктатурой военной касты самым лучшим выходом. Единовластие главы государства, который отвечает за свои действия только перед богом, а не перед каким-то там парламентом, он воспринимал как нечто вполне законное, однако мысль о возврате к кайзеровскому рейху во главе с тогдашним кронпринцем Фердинандом казалась ему не совсем подходящей. Еще меньше ему нравилось то, что в программе Бека — Герделера полностью отсутствовало право на образование политических партий, что, по его мнению, могло вызвать недовольство во многих слоях населения. Политику присоединения Австрии, Судетской области и обширных колониальных владений к Германии он считал далеко не умной.

Не раз он задавал себе вопрос: в чем, собственно, заключается разница между верхушечной оппозицией и приспешниками Гитлера? А стремления к проведению сепаратных переговоров с западными державами тех и других — разве они не свидетельствовали о желании добиться одной цели: обезопасить собственный тыл для того, чтобы иметь возможность бросить все силы против России? И разве стремление направить Шуленбурга в Москву не является доказательством нечестной игры, которую вели заговорщики?

С началом восточного похода сомнения подполковника умножились. Так, например, он никак не мог понять: зачем понадобилось состоять в их кругу такому активному служаке-нацисту, каким был начальник секретной службы адмирал Канарис?

Будучи адъютантом Бека еще в 1936 году, Шульце-Бютгер был посвящен в планы военного переворота в Испании и хорошо знал, какую важную роль сыграл в этом путче адмирал. Еще в 1916 году молодой морской офицер Канарис служил в военно-морской разведке. Именно он разыскал тогда тайные опорные пункты для снабжения всем необходимым германского подводного флота в Атлантике и на Средиземном море, а также подкупил вождей североафриканских племен, пообещав им военную и финансовую помощь, необходимую для ведения «святой войны» против Франции и Англии. При этом он установил самую тесную связь с молодым в ту пору испанским офицером по фамилии Франко, провозглашенным в 1936 году с прямого одобрения Геринга главнокомандующим испанской контрреволюцией. Затем Канарис отправился на самолете к своему другу, начальнику итальянской секретной службы, вместе с которым они уговорили Муссолини начать военную интервенцию в Испании. Не удовлетворившись сделанным, Канарис с полного согласия Франко создал в Испании своеобразный филиал германского абвера, занимавшегося подготовкой диверсионных групп, которым предстояло действовать в глубоком тылу противника. Из числа подготовленных там людей Канарис сформировал для действий на Восточном фронте пресловутую дивизию «Бранденбург». С другой стороны, хотя Канарис и помог выцарапать из лап Гиммлера некоторых попавших в гестапо заговорщиков, прикрыв их задачами абвера, которые они якобы выполняли, и хотя в настоящее время он, быть может, еще и был полезен группе, положение которой так осложнилось, Шульце-Бютгер, несмотря на все это, не доверял ни Канарису, ни всем тем, кто торговался с западными державами.

Далекий от того, чтобы симпатизировать русским или вообще коммунистам, Шульце-Бютгер, опытный офицер генерального штаба, расценивал военное положение Германии в данный момент как явно безнадежное и, исходя из этого, не одобрял попыток продлить эту войну. Однако в последнее время все старания группы Бека — Герделера сводились как раз к продолжению войны, к бесконечному сокращению германской армии путем повторения десятков Сталинградов, о чем, собственно, и свидетельствовала Корсунь-Шевченковская операция.

Фундингер решил использовать последнюю возможность, которая ему представилась, чтобы сделать еще что-то полезное ради того дела, на которое он отважился. Понимая, что он разговаривает, так сказать, с первым офицером генерального штаба при штабе группы армий, который завтра, а может быть, даже сегодня будет в какой-то степени решать судьбу окруженных, Фундингер напрямик спросил подполковника, как он думает оправдаться после окончания войны, поскольку подполковник является одним из главных виновников всего, что происходит.

Подполковник поздно понял, что зашел слишком далеко. Из безвредных, казалось бы, вопросов образовалась целая лавина, которая увлекла его за собой, и это еще раз заставило его серьезно задуматься над целями, которые преследовали члены «Крайзауэрского кружка».

Шульце-Бютгер, подобно Беку и Герделеру, не мог не согласиться, что требование о наказании военных преступников является справедливым. До сих пор он относил это только к Гитлеру, Герингу, Геббельсу, Гиммлеру и всем прочим заправилам нацистской партии.

Призыв Фундингера, который он решительно отклонил, все-таки навел его на мысль, что и военные несут ответственность за развязывание войны. Мысленно подполковник старался как-то обелить себя, доказать свою непричастность к разрушениям немцами городов и сел, расстрелам в Бабьем Яре и бесчисленных лагерях смерти, организованных нацистами на оккупированной территории СССР, отмежеваться от виселиц, от камер пыток и машин-душегубок, отмежеваться от всех варварских актов, совершенных против русской культуры, отмежеваться от всех ужасов, которые творились его соотечественниками в районе действий группы армий «Юг». Многое из совершенного лежало на совести Манштейна. Однако Шульце-Бютгер понимал: если он обвинит фельдмаршала в совершении этих преступлений, то тем самым признает виновным и себя.

Мысль об этом так испугала подполковника, что он сразу же прервал разговор с Фундингером и громко позвал часовых, стоявших за дверью.

— Увести! — коротко приказал он.

Фундингер встал.

— Вы знаете, что сейчас со мной сделают! — сказал он. — Я вижу по вашему лицу — вы знаете, что меня ждет. Но имейте в виду, вам никогда не забыть этого… — Вырвавшись из рук часовых, тащивших его к двери, Фундингер успел крикнуть: — Почему вы не смотрите мне в глаза? Лучше сами расстреляйте меня!

Кровь прилила к голове подполковника, в висках застучало.

— Увести! — еще раз приказал он солдатам.

— Все, что я вам тут сказал, — выкрикнул Фундингер уже от двери, — будет вечно звучать у вас в ушах… до тех пор, пока вы наконец не решитесь сделать хоть что-нибудь хорошее!

На окраине города, недалеко от того места, где погиб Гельмут, группа карателей, состоявшая из семи гитлеровских солдат под командованием старого капитана, расстреляла Гейнца Фундингера.

В то же самое время Манштейн вызвал к себе подполковника Шульце-Бютгера и сообщил ему свое решение: он приказывает группе генерала Штеммермана попытаться самостоятельно вырваться из котла.

Получив указания, подполковник Георг Шульце-Бютгер поспешил в расположение оперативного отдела, чтобы совершенно спокойно, как и раньше, провести необходимую работу.

19

15 февраля члены комитета «Свободная Германия» не знали ни минуты отдыха. Советские войска освободили Стеблев и, находясь всего в десяти километрах северо-восточнее Шандеровки, где нашел свое последнее убежище генерал Штеммерман, теснили гитлеровцев с востока все сильнее и сильнее, хотя дальше на запад гитлеровцам уже некуда было идти. Отступив менее чем на пять километров, гитлеровцы натолкнулись на танки 29-го танкового корпуса и конников 5-го гвардейского кавалерийского корпуса, расположившихся в районах Комаровки и Новой Буды, отрезав тем самым отступающим немцам путь на Лисянку, до которой оставалось километров двадцать.

Чем дальше продвигались наступающие советские войска, тем труднее и опаснее становилась работа членов комитета «Свободная Германия». Довольно часто им приходилось передвигаться через леса и балки, еще не очищенные от мин. Иногда проходили через населенные пункты, в которых еще не успели побывать советские минеры. Сотни немецких солдат последовали призывам комитета «Свободная Германия», но еще многие тысячи тех, кого пощадили пули, снаряды и бомбы, находились в котле, в районе Шандеровки. Вот ради них-то и приходилось немецким пропагандистам идти, несмотря на усталость, вслед за советскими войсками, подходя к границам котла на такое расстояние, на какое им позволяли, а иногда и не позволяли советские солдаты. Почти все время приходилось работать с окопными говорящими установками, выступать с призывами и воззваниями по радио, вести откровенные беседы с пленными, чтобы что-то из этих бесед использовать для завтрашних передач, готовить часть пленных к отправке в подразделения, из которых они должны привести к русским своих товарищей, распространять пропагандистские листовки, газеты, передавать призывы командирам немецких частей и подразделений, готовить новых пленных к выступлению по ОГУ с обращениями к своим товарищам, еще находящимся в котле…

В быстротечном вихре тех событий приходилось подчас устанавливать ОГУ то в окопе, то в руинах какого-либо здания, то за остовом сгоревшего танка, говорить под открытым небом, порой при сильном морозе, находиться среди раненых и санитаров или даже лежать рядом с убитыми…

Известие об аресте капитана Вандаме подействовало на уполномоченных комитета «Свободная Германия» как разрыв снаряда. Соответствующие органы начали проверять связи Вандаме, чтобы выяснить его сообщников. Все уполномоченные были взволнованы и обеспокоены, так как до сих пор в деятельности комитета «Свободная Германия» ничего подобного не случалось.

Майор Ахвледиани, хотя это и не входило в его обязанности, прежде чем отослать арестованного Вандаме в особый отдел, решил лично допросить его. Сам майор был потрясен этим случаем не меньше, чем немецкие антифашисты. Однако не поступок Вандаме больше интересовал теперь майора. В этом отношении не осталось сомнений: перед ним замаскированный гестаповец, убежденный враг. Майора волновало другое: как смотреть теперь на Хахта? Ему было ясно, что Хахт честно примкнул к движению комитета «Свободная Германия». Однако Ахвледиани хотелось лишний раз убедиться в том, что Хахт как офицер сознательно пожелал отмежеваться от варварского ведения войны и, несмотря на свое аристократическое происхождение и воспитание, сознательно порвал с германской военной кастой. А такие метаморфозы, как известно, совершаются не за один день. Кто мог гарантировать, что молодой лейтенант поступил так не из-за слабости? Исчезновение обер-лейтенанта Торстена Фехнера, случай с Вандаме и с Хахтом вполне могли дать политработникам советской дивизии основание не доверять всем антифашистам-немцам. Вот почему майор и решил лично разобраться с этим, выяснить истину, а уж потом высказать свое мнение о Хахте.

Капитан Вандаме давал четкие ответы на вопросы майора и виду не подавал, что чувствует всю опасность положения, в котором оказался. Ему пока еще не сказали, что он арестован не только по указанию особого отдела 1-го Украинского фронта. Но даже если бы он об этом знал, то и тогда вряд ли повел бы себя иначе. И уж не этому майору уличать его, опытного гестаповца! Вандаме понимал: если капитану Лаврову и удалось бы разыскать лейтенанта Хахта в том блиндаже, то и в этом случае его нельзя уличить бесспорно, так как он будет отрицать все, что скажет Хахт. Вандаме твердо верил, что его слова будут иметь больший вес, чем заверения какого-то Хахта: как-никак он дольше, чем этот лейтенантик, находился среди активистов Союза немецких офицеров, да и работу выполнял более важную.

— Вы поймете, как я удивился, когда лейтенант Хахт во время полета вдруг сказал, что он ясно видит сигнальные огни, хотя я, господин майор, никаких огней не видел.

— Выходит, у вас возникло подозрение?

— Да, господин майор! — Голос Вандаме стал более доверительным. — Мне неприятно об этом говорить, но… я понял, что мое мнение о лейтенанте до этого не было ошибочным.

— Объясните подробнее.

— Как-то он заговорил о фатерланде, верность которому, по его словам, все мы должны хранить, о солдатском долге, который ни при каких обстоятельствах нельзя нарушать. В другой раз — разумеется, это был разговор с глазу на глаз — он сказал, что мы должны набраться терпения для решающего часа.

— Вы хотите сказать, что считаете его предателем?

— Нет, просто я начал сомневаться в его честности.

— Тогда почему же вы об этом не доложили?

— Господин майор, разве легко подозревать товарища? Дело это непростое. Поэтому, как только Хахт попытался ввести пилота в заблуждение, я помешал ему.

— Однако после того как самолет совершил вынужденную посадку, вы вместе с Хахтом ушли от самолета вопреки указанию пилота.

— Напротив, товарищ майор, все было совсем иначе. Я хотел предостеречь Хахта от глупости, пытался удержать его.

— Но ведь вы пошли вместе с ним.

— Да, но, согласитесь, самолет на поле представлял собой хороший ориентир. Мы же предполагали, что сели за линией фронта, и потому нас могли уже искать немцы. А Хахт сказал, что он просто хочет где-нибудь поблизости спрятаться.

— И вы оказались в нескольких километрах от места посадки.

— Видит бог, я не собирался так далеко отходить от самолета, господин майор, — пытался Вандаме убедить Ахвледиани. — Я всю дорогу уговаривал Хахта и не заметил, сколько мы прошли…

— Понятно.

— Сначала он повел себя так, будто согласился со мной, но тут мы натолкнулись на пустой блиндаж. Хахт послал меня наверх, чтобы фашисты, чего доброго, не застали нас врасплох. Выйдя из блиндажа, я далеко не отошел, потому что услышал, как он разговаривает с кем-то по телефону. Я подошел к двери, чтобы прислушаться. Оказалось, он разговаривал с каким-то немецким полковником, говорил ему, что в блиндаже находятся два немецких офицера, бежавших из русского плена на самолете. Просил у полковника выслать нам навстречу людей. Сначала я не хотел верить собственным ушам. Мне ничего не оставалось, как вбежать в блиндаж и вырвать у него из рук телефонную трубку… И тут началось. Он набросился на меня с руганью: «Ах ты, русский раб! Красная свинья!» Не успел я опомниться, как он бросился на меня с поленом в руках. Защищаясь, я вырвал у него полено из рук и ударил его по голове. После этого я скорее ушел из блиндажа, не дожидаясь, пока полковник пришлет за нами своих солдат. Я до сих пор не могу представить, — сокрушенно качая головой, продолжал Вандаме, — как быстро может перемениться человек!

Майор тихо поддакивал Вандаме. В комнату вошел солдат, подал майору какой-то листок, и Ахвледиани сразу же углубился в чтение.

— А вот лейтенант Хахт излагает случившееся несколько иначе, — проговорил он, окончив читать бумагу.

— Он жив?! — воскликнул капитан. — Это меня очень радует! Может, он еще не полностью потерян для нас? А на ту чепуху, которую он сейчас несет, вряд ли кто обратит серьезное внимание…

— Он ранен в голову, — заметил майор.

— И тяжело ранен? — с участием спросил Вандаме, которого больше устроило, если бы лейтенант оказался мертвым.

— До весны поправится. Но он ранен в затылок.

— В затылок?

— Как вы это можете объяснить? — спросил майор. Не жалея слов, Вандаме начал описывать борьбу, которая, по его утверждению, была ожесточенной, а затылочную рану лейтенанта объяснил тем, что Хахт в момент удара повернулся к нему спиной. Говоря так, капитан, конечно, понимал, что рана на затылке лейтенанта является доказательством того, что на лейтенанта напали сзади. Вандаме охватила злость на самого себя: как мог он, опытный разведчик, вместо того чтобы провести советского майора, попасться на его удочку. Конечно, если бы Вандаме знал, что Хахт остался в живых, он изложил бы события так, что даже такая рана не говорила бы против него.

Капитан лихорадочно соображал, что еще он может сказать майору, чтобы вывести себя из-под удара. Плохим признаком для себя капитан считал и то, что майор не высказал ему своего мнения. Вандаме прекрасно знал, что военнопленный, занимающийся в районе военных действий шпионажем и диверсиями, подлежит самой строгой мере наказания.

Когда майор спросил его, с кем из пленных он находился в хороших отношениях, капитан вдруг подумал: «Вот шанс, который может мне помочь!» Уж если ему в лагере не удалось обезвредить некоторых людей и настроить их против коммунистов, то сейчас он это легко сделает и поставит тем самым под подозрение других!

— О, я пользуюсь большим доверием у господина генерала Зейдлица, — охотно ответил Вандаме и назвал фамилии еще нескольких генералов и офицеров, добавляя при этом о каждом из них что-нибудь, чтобы у майора сложилось впечатление, что эти люди хорошо знают Вандаме.

Майор записал все названные капитаном фамилии. Список получился довольно длинный. Разумеется, у каждого из них в прошлом были свои ошибки, но кто из них — так мыслил Вандаме — захотел бы знаться с оголтелым фашистом? И уж если эти люди кого-то склонили на сторону комитета «Свободная Германия», то наверняка тот человек пожелал порвать с гитлеровским режимом. Это распространялось и на Хахта. Но ведь все они не были застрахованы от хитрости Вандаме. Могли ли они разглядеть его истинное лицо? А вот сам Вандаме хорошо знал слабости этих людей и понимал, как может использовать их в своих целях. К тому же он так покорил их своей любезностью и тактом, что никто не мог заподозрить в нем отъявленного фашиста.

Ахвледиани закурил и, выпустив струйку дыма, спросил:

— Скажите, в каких отношениях вы были со всеми этими офицерами и генералами? Существовали между вами какие-либо секреты?

— Какие же секреты могут быть между единомышленниками? Не понимаю вас.

«Например, такие, какие можно передать кому следует в зашифрованном виде», — подумал майор. На этом он решил прекратить допрос, понимая, что не получит ответа на свои главные вопросы. Он приказал увести арестованного.

Ахвледиани во что бы то ни стало хотел внести ясность в свое отношение к Хахту. Дело в том, что лейтенанту майор поверий. И ему хотелось знать все, чтобы, если его спросят о Хахте, дать исчерпывающий ответ. А он нисколько не сомневался, что его мнением обязательно поинтересуются. После бегства обер-лейтенанта Торстена Фехнера авторитет немецких антифашистов поколебался, и теперь он в какой-то мере зависел от того, как оценят Райнера Хахта. В конце концов, это касалось и чести самого майора.

Майор еще раз внимательно перечитал заявление Хахта и вызвал к себе, чтобы посоветоваться по этому делу, капитана Лаврова.

— Скажите, кто из нашей группы, по вашему мнению, может дать объективную характеристику лейтенанту Хахту? — спросил майор.

— Думаю, тот, кто критически смотрел на него, а именно Тельген, — сказал Лавров. — Разумеется, это не исключает, что в чем-то он может перестараться.

Майор попросил прислать к нему Тельгена, а когда тот пришел, в первую очередь дал ему прочесть заявление Хахта. С нетерпением ждал майор, что скажет ему Тельген, но тот не спешил с выводами, понимая, насколько это ответственно.

Выслушав объяснение майора, Тельген постарался, отбросив свою антипатию к лейтенанту, найти доводы, говорящие в пользу Хахта.

— Ну, Тельген, высказывайте свое мнение! — поторапливал бывшего артиллериста майор.

— Товарищ майор, я вот подумал хорошенько, — начал не спеша Тельген, — и пришел к выводу, что вы, собственно, можете упрекнуть лейтенанта Хахта только в том, что он пошел с Вандаме. Но тогда возникает вопрос: почему он получил удар по голове? Ведь после этого он уже не мог дальше идти.

— Да, это очень интересно. За что его ударил капитан? Ведь Хахт выше ростом, сильнее, моложе. Может, он подслушал телефонный разговор и узнал таким образом, кто перед ним находится? У него было время, чтобы принять правильное решение.

— Вот времени-то у него как раз и не было. Я не могу представить себя p его положении, но считаю, что на него просто набросились… Разве это удивительно? Кое-что из наших целей он понял, но еще не был подготовлен к тому, чтобы разоблачить члена Союза немецких офицеров. И уж тем более он не мог ожидать, что сделает Вандаме.

— Выходит, вы не сомневаетесь в честности лейтенанта? — спросил майор.

— Нисколько! — решительно ответил Тельген. — А происшествие послужит ему хорошим уроком на всю жизнь.

— Я полагаю, что не только ему одному, — заметил Ахвледиани. — Лейтенанту, разумеется, еще придется дать объяснение в соответствующих органах. — Майор на миг задумался, а затем добавил: — Тельген, вот вы сказали, что на него просто набросились… А как вы оцениваете все то, что было до этого? Ведь он же ушел от самолета и, более того, позволил Вандаме связаться по телефону с полковником, вызвать людей. А не заговорила ли в нем старая привычка к послушанию? Всякая нерешительность в борьбе равносильна самоубийству!

20

Генерал Вильгельм Штеммерман подошел к карте и попросил начальника штаба огласить приказ на прорыв из котла, разрабатывавшийся в течение двух дней оперативным отделом штаба. На совещании командиров частей и соединений, состоявшемся 14 февраля, Гилле в категорической форме потребовал сосредоточить оставшиеся силы 42-го и 11-го армейских корпусов для нанесения главного удара в юго-западном направлении, чтобы осуществить прорыв из котла. Разумеется, Либ целиком и полностью присоединился к предложению Гилле, которого поддержали и командиры бригад и дивизий, так что генералу Штеммерману не оставалось ничего другого, как разрабатывать приказ именно в таком духе, тем более что его штабные офицеры не могли предложить иного решения. Как именно планировалось осуществить этот прорыв, генерал узнал только сейчас от начальника штаба. Глядя на карту, генерал понял, что эта операция может вызвать только насмешку.

Планом предусматривалось, что прорыв в направлении Лисянки, в районе которой танковым частям генерала Хубе снова удалось несколько продвинуться вперед, будет осуществляться тремя самостоятельными ударами. Первый удар слева в заданном направлении осуществлялся силами танковой дивизии СС «Викинг» и 112-й пехотной дивизии, второй, в центре, — силами 72-й пехотной дивизии, а третий, на правом фланге, — силами 82-й и 167-й и частью сил 57-й пехотных дивизий. Осуществлял общее руководство этими тремя ударами генерал-лейтенант Либ. Вслед за ними «волнами» должны следовать 389-я и 168-я пехотные дивизии, а также части бригады СС «Валония» и 57-й пехотный дивизион под командованием генерал-майора Адольфа Тровица, выполняя одновременно задачи арьергарда. Прикрытие всей операции предстояло осуществлять командиру 11-го армейского корпуса.

Штеммерман сразу же понял, какая неблагодарная роль отводится ему, и это заставило его еще больше невзлюбить группенфюрера СС Гилле. Пусть Гилле сколько угодно печется прежде всего о своих собственных интересах. Штеммерман твердо решил организовать прорыв так, чтобы из котла вырвались не только головные части, но и все десять дивизий. В этом Штеммерман видел свою основную задачу, осуществлению которой, однако, противоречил боевой порядок группировки.

Знания и боевой опыт, имевшиеся у генерала, подсказывали ему, что боевой порядок наступательной группировки зависит от многих факторов, ни один из которых на сей раз не был учтен. Ни боевой порядок войск противника, ни условия местности в полосе осуществления прорыва не оправдывали стягивания всех танков, бронетранспортеров и других боевых колесных машин лишь в одной из трех прорывающихся колонн. Не говоря уже о том, что две оставшиеся колонны, лишенные танкового усиления, должны были забрать с собой все обозы и раненых, что само по себе было большой обузой.

Как только начальник штаба перешел к чтению той части приказа, где говорилось, что все генералы и штабные офицеры должны присоединиться к левой колонне, то есть к колонне Гилле, Штеммерману стало ясно, ради чего был выработан именно такой боевой порядок. Подобное указание недвусмысленно указывало на характер проводимой операции. Это был отнюдь не план спасения всех войск. Его создатель прежде всего стремился вывести из котла главные силы, или, вернее говоря, их руководство, считая, что для этой цели все средства хороши.

Средней и правой колоннам отводилась роль «живой стены», или мишени, которая отвлекала бы на себя противника в интересах левой ударной колонны. Задействованные на самом сильном участке обороны противника, четыре немецкие дивизии должны были принять на себя сильнейшие удары противника. А в это же самое время танки, в которых так нуждались эти дивизии, согласно разработанному плану наносили неожиданный удар в южном направлении на слабом участке противника.

Генерал все еще ожидал, что в дальнейшем будут указаны какие-то факты, которые помогут ему взглянуть на этот план с положительной стороны, и потому не перебивал начальника штаба. Задав несколько вопросов, генерал получил на них такие ответы, что ужаснулся.

Построение боевого порядка не соответствовало ширине, прорыва. К тому же здесь шла речь о наступлении на противника не с ходу, а в условиях непосредственного соприкосновения с ним, что также должно было найти отражение в построении боевого порядка. Такое наступление: требовало обязательной перегруппировки имеющихся сил и средств, тем более что условия не позволяли использовать части, действующие в первом эшелоне. В данном же случае ни группировка войск, ни ширина, ни глубина наступления не были соответствующим образом увязаны друг с другом. О взаимодействии с танковыми отрядами генерала Брайтса и Формана не могло быть и речи. В их задачу входило лишь не допустить сдавливания с боков прорывающего клина. Однако русские все больше и больше сжимали кольцо окружения, а сегодня утром перерезали дорогу Стеблев — Шандеровка.

Выслушав начальника штаба, Штеммерман отпустил его. Генерал покритиковал лишь отдельные пункты приказа и дал необходимые указания, однако ни словом не обмолвился о плане в целом. Быть может, все свои возражения он приберег к предстоящему совещанию командиров частей и соединений?

Все в штабе хорошо знали генерала, знали его взгляды и способности, а кроме того, знали и о его отношении к Гилле и Либу, особенно обострившемся в последнее время. Со дня встречи с русскими парламентерами ординарцы, телефонисты, адъютанты и шоферы при малейшей возможности перехватывали обрывки споров, вспыхивавших между Гилле и Штеммерманом и свидетельствовавших о том, что постепенно эти два человека стали непримиримыми врагами. И хотя большая часть штабных офицеров стояла на стороне Штеммермана, отклоняя все придирки Гилле, они все-таки остерегались открыто проявлять это. Беспокоясь за свою судьбу, офицеры оперативного отдела штаба при разработке плана на прорыв руководствовались в основном «предложениями» группенфюрера СС. Они решили просто выжидать. Они ждали успешного исхода битвы, ждали безболезненного конца вражды между командирами, ждали приказа Штеммермана, который лишил бы их самостоятельности в принятии того или иного решения.

Начальник штаба ушел, и генерал Штеммерман остался один в кабинете, который не мог называться удобным рабочим кабинетом, несмотря на то, что в нем были и ковры, и телефон, и городская мебель. Генерал взял телефонную трубку и потребовал соединить его со штабом дивизии СС «Викинг». Однако дивизию ему сразу не дали, и он, со злостью бросив трубку на рычаг, подошел к окошку.

Через улицу взад и вперед сновали офицеры штаба. От взрыва артиллерийских снарядов в домах дрожали стекла, с деревьев испуганно слетали птицы. Ехали повозки с Тяжелоранеными, легкораненые шли самостоятельно, медленно тянулись обмороженные, вокруг костра толпились замерзшие солдаты и что-то жарили на огне. Проехала телега, на которой везли лепешки из отрубей. Их солдатам выдавали вместо хлеба.

Генерал отвернулся от окна: так неприятно было смотреть на изможденные фигуры солдат. Три недели назад это были совершенно здоровые люди, боеспособные подразделения, части, дивизии, армейский корпус, готовые к энергичному прыжку на Киев, а теперь их жалкие остатки тянулись по снегу, голодные и замерзшие.

Еще восемь дней назад, перед началом второй операции Манштейна по деблокированию, здесь имелись воинские части. Сегодня они практически существовали только на бумаге, так как без поддержки артиллерии и авиации, без достаточного количества боеприпасов и продовольствия они не были в состоянии осуществить прорыв.

Штеммерману хотелось вновь обрести ту почти детскую веру, которой он был преисполнен еще 8 февраля, когда Хубе заверял, что вызволит его из котла своими танками. Ему хотелось вновь обрести тот душевный порыв, который переполнял его вечером 9 февраля, когда он был в состоянии лично повести вверенные ему войска на Стеблев, показывая подчиненным личный пример. «Вперед на Лисянку!..» Теперь же он понял, что должен внять голосу разума. Правда, тогда возможность вырваться из котла казалась такой близкой. Однако уроки битвы под Москвой, на берегах Волги и на Курской дуге привели к тому, что он понял: русские не отдают того, что они однажды захватили, а верховное командование вермахта готово в любой момент пожертвовать даже целой армией, лишь бы только это не противоречило его «великим» планам.

Штеммерман понимал, что, являясь командующим окруженными войсками, он несет ответственность за судьбу обоих армейских корпусов, и несет ее не только перед Вёлером, Манштейном и ОКВ.

Штеммерман понимал, что на него в первую очередь ляжет ответственность за все жертвы, которые здесь будут принесены. На все времена его фамилию свяжут с этой битвой. И все будут пальцем показывать на генерала, который не нашел в себе мужества, чтобы принять условия советского ультиматума и тем самым спасти хотя бы часть подчиненных ему войск. Он дал возможность своим отдельным окруженным частям продлить сопротивление и тем самым добился некоторой отсрочки, но не больше. Теперь он должен откровенно признаться, что все возможные пути отхода для него отрезаны. Остался один-единственный путь, и этот путь вел в плен. К этому призывало его и письмо генерала Зейдлица.

Штеммерман посмотрел на часы. До начала совещания с командирами оставалось немногим более полутора часов. Нужно на что-то решиться, так как незадолго до полуночи войска должны начать движение. Привыкнув всегда действовать самостоятельно, генерал на этот раз почувствовал острое желание получить от кого-нибудь товарищескую поддержку. Все, чего он добился и достиг ранее, было мелочью по сравнению с тем, что ему предстояло сделать.

Но к кому обратиться? Полковник Фуке, его здравомыслящий и самый верный друг и советчик, не шел в счет. Их беседы наедине доказали, что Фуке не найдет в себе сил перепрыгнуть через собственную тень: он вежливо держался на расстоянии, не нарушая своих принципов. Не подходили для этого и два других командира. Более того, Штеммерман не мог положиться даже на своего друга Кристиана Фехнера. И хотя их связывало множество юношеских воспоминаний, генерал был достаточно умен, чтобы знать границы возможностей полковника Фехнера. Многие из подчиненных командиров охотно разделили бы со Штеммерманом последний кусок хлеба, но кто знает, на кого из них можно опереться в тяжелый момент? «Видимо, ни на кого!» — мысленно ответил сам себе генерал.

На столе лежал пистолет, только что вычищенный ординарцем. Генерал взял его, вынул магазин. В нем было девять патронов. Штеммерман подошел к вешалке, на которой висел ремень с кожаной кобурой.

Девять патронов. Генерал явно медлил. Для него лично достаточно было и одного патрона. Штеммерман сам удивился своему спокойствию и хладнокровию. Сунув пистолет в карман брюк, он одернул френч и подошел к телефону.

— Соедините меня с группенфюрером Гилле, — проговорил он в трубку.

Через несколько секунд он услышал голос Гилле. Без всяких подходов Штеммерман сообщил ему, что отклоняет план прорыва, и тут же изложил причину, почему он это делает.

Однако Гилле мешал ему говорить, то и дело перебивал, делал колкие замечания и, наконец, решительно заявил, что план, разработанный по его собственным предложениям, является единственно правильным и должен быть принят каждым опытным командующим.

Штеммерман, не теряя спокойствия, ответил, что цифры — упрямая вещь, что вопреки им не будет действовать ни один здравомыслящий человек, а потому лично он, Штеммерман, будет полагаться на них и собственный разум, а не на разум Отто Гилле.

Группенфюрер СС сразу понял, что Штеммерман вне себя. Генерал Штеммерман, который старался никогда не упустить возможности, чтобы не напомнить Гилле о том, что группенфюрер подчинен ему, теперь зашел, так сказать, в тупик со своей стратегией. Гилле решил, что настал час, когда он может сполна отомстить своему обидчику за все прежние оскорбления. Большего триумфа для Гилле не могло быть, чем подчинить генерала своей воле и дать ему почувствовать, что тот находится у него под сапогом.

— Слушайте меня, — сказал Гилле, — если вы будете настаивать на своей точке зрения, то под давлением обстоятельств я, к сожалению, буду вынужден немедленно поставить об этом в известность ОКБ.

— Можете поступать так, как вам заблагорассудится, — проговорил Штеммерман. — Доносить в ОКБ — для вас нормальное явление.

— Генерал, — начал Гилле с подчеркнутой небрежностью, — я здесь достаточно насмотрелся на ваши прыжки упрямца. Я буду советовать верховному командованию в срочном порядке доверить командование сорок вторым и одиннадцатым армейскими корпусами верному человеку.

— Доверить командование, например, вам, не так ли? — Штеммерман хотел отыскать слово покрепче, но, не найдя его, бросил трубку на рычаг.

Сам не зная зачем, он выскочил на улицу. Резкий восточный ветер охладил его, и он успокоился.

«Я должен опередить Гилле! — решил Штеммерман. — Если я сообщу об этом Вёлеру, он отменит приказ, но снять меня не позволит».

Генерал быстро прошел к радисту и продиктовал командующему 8-й армией радиограмму следующего содержания: «Корпуса самостоятельно не могут осуществить прорыв. Прорыв возможен лишь в том случае, если одновременно извне будет прорвана внешняя линия окружения. Собственные силы слишком слабы».

Вернувшись в свои апартаменты, генерал вдруг усомнился в том, что генерал Вёлер пожелает заступиться за него перед Манштейном. Вёлер был человеком честолюбивым, и трудно было сказать, решится ли он в столь сложной обстановке, за развитием которой пристально и с тревогой следят в ставке фюрера, выступить против Гилле, а следовательно, и против Манштейна, не боясь подорвать свой авторитет в ОКБ.

Штеммерману стало душно. Гилле, разумеется, сделает все, чтобы выключить его из игры, а если и Вёлер не замолвит за него слова, то Штеммерману придется расплачиваться за все собственной шкурой. Несмотря на то что он выступил против группенфюрера СС, генерал все же не верил, что дело дойдет до крайности.

Из задумчивости его вывел шум моторов нескольких машин. И прежде чем он успел встать, дверь с шумом распахнулась, и в комнату в сопровождении своих офицеров ворвался группенфюрер СС Гилле. Подойдя вплотную к генералу, он резко сказал:

— Я хочу с вами говорить!

— Что вы себе позволяете? — гневно спросил Штеммерман, не вставая с места. — Немедленно покиньте мой командный пункт!

— Генерал…

— Вон, я сказал!

Штеммерман вскочил и схватил телефонную трубку, но Гилле нажал на рычаг:

— Я действую по приказу ставки.

— Отойдите от меня! — злобно выкрикнул Штеммерман, увидев, что два офицера-эсэсовца подошли к нему вплотную.

— Генерал, я вам советую по-хорошему…

Штеммерман сжал кулаки. Гилле отпрянул, резко опустив стек вниз. И в тот же миг оба офицера, схватив генерала, несмотря на его сопротивление, заставили опуститься в широкое кресло.

Генерал закричал, но к нему никто не пришел, и он понял, что Гилле все хорошо продумал. Перед домом стояли эсэсовские солдаты. Они никого не выпускали из здания штаба, прося немного подождать, пока господин генерал не закончит важное совещание. Осознав все это, Штеммерман замолчал.

— Я допускаю, что сегодня все слишком нервные, — проговорил Гилле, поправляя френч и портупею. — Ну а теперь за дело, генерал! Верховное главнокомандование вермахта, не в пример другим, согласилось по всем пунктам с нашими предложениями и поручило мне лично руководить прорывом. Этот приказ вступает в силу немедленно. Однако, чтобы не вызывать ненужного беспокойства у солдат и офицеров, целесообразно по-прежнему считать вас командующим обоими корпусами, несмотря на то, что все руководство операцией будет находиться в моих руках, следовательно, я буду решать все связанные с этим вопросы. Все приказы должны быть подписаны вами, что же касается второстепенных мелочей… Вот радиограмма, можете прочитать ее! — Усмехнувшись, Гилле уселся на единственный стул у окошка, давая генералу время немного прийти в себя.

Тяжело дыша, генерал смотрел на полоски бумаги и думал: «Если операцию будет проводить Гилле, моим солдатам конец. Вёлер, видимо, не поддержал меня, или просто Гилле опередил его».

— Есть вопросы? — Гилле встал и помахал стеком в воздухе.

— Нет, — ответил генерал.

— Надеюсь, что на совещании командиров вы будете вести себя разумно!

Прежде чем выйти из помещения, он распорядился подать генералу поесть.

* * *

На этом совещании почти не было дебатов. Штеммерман сидел, тупо глядя прямо перед собой. Офицеры, одни с обмороженными носами, другие с легкими ранениями, все страшно измученные, едва держались на ногах от усталости и, как могли, торопили начальника штаба поскорее зачитать приказ на прорыв. Натянутые отношения Штеммермана и Гилле ни для кого не были новостью и вполне отвечали их собственному настроению. О том, что между генералом и Гилле до этого произошло в доме, они не имели ни малейшего представления, потому что все прибыли на совещание с передовой.

Полковник Хоон, командовавший 72-й пехотной дивизией, которой только что с большим трудом удалось избежать уничтожения противником в районе Стеблева и которая должна была действовать в центральной колонне, требовал, чтобы ему сообщили точные данные о силах противника, который будет находиться на его участке.

Полковник Фехнер и командиры 167-й и 82-й пехотной дивизий хотели ознакомиться с последними данными, полученными разведкой. Тут «на помощь» начальнику штаба пришлось прийти генерал-лейтенанту Либу.

— Собственно говоря, — без зазрения совести начал сочинять Либ, — нам нужно сделать короткий прыжок, чтобы соединиться с нашими танками, а точнее — пройти пять с половиной километров. Это расстояние может оказаться еще короче, так как наши танкисты тоже продвигаются нам навстречу. Если же мы одновременно ударим по противнику в трех местах, то обязательно опрокинем его!

Проговорив это, Либ с надеждой взглянул на Гилле, ожидая, что тот тоже скажет что-нибудь обнадеживающее, например, упомянет p новом секретном оружии — длинных воздушных торпедах, о боевых испытаниях которых много говорилось в те дни. Однако Гилле почему-то молчал.

И тут генерал Штеммерман, очнувшись от своих раздумий, сказал, ни к кому не обращаясь:

— Спасти нас может только чудо. Завтра утром войска обоих корпусов переходят в наступление. Двигаться только на юго-запад, несмотря ни на какое сопротивление противника. Прорваться или умереть — другого выхода у нас нет… Сегодня в двадцать три ноль-ноль войскам начать перегруппировку. Пароль — «Свобода».

Сказав это, командующий беглым взглядом окинул своих командиров: полковника Фуке, прозорливого советника, настроенного против нацистов, еще больше против русских, и особенно сильно против коммунистов; генерал-майора Адольфа Тровица; полковника Хоона; генерал-лейтенанта Крузе…

Группенфюрер СС Гилле обратился к нему:

— Я полагаю, все небронированные средства передвижения должны быть уничтожены, так как в противном случае они попадут в руки противника.

Штеммерман согласно кивнул. Роль, которую ему отвели, он теперь играл уже по собственному побуждению. По крайней мере, он хотел показать, что замкнулся в себе. Это было самое малое, что, по его мнению, он должен был продемонстрировать перед солдатами.

Совещание окончилось. Командиры спешно расходились по своим частям. Вместе с ними из дома, в котором расположился оперативный отдел, вышел и Штеммерман. Накинув шинель на плечи, он остановился на улице. Артиллерийская канонада смолкла, и над селом висела непривычная тишина. Несмотря на наступающие сумерки, можно было то тут, то там видеть группы солдат-эсэсовцев, довольно дерзко посматривавших в сторону генерала. Их взгляды подействовали на Штеммермана отрезвляюще. Командующий без права командовать и отдавать приказы — это было признаком того ужаса, который ждет его завтра или послезавтра: ответственность за принятие русских парламентеров, за бесчисленные колебания. После этого последует смещение с поста, возможно, даже изгнание из рядов вермахта, то есть потеря всего, что до сих пор было для него смыслом жизни. Генерал вспомнил свой дом в Потсдаме, виллу из простого кирпича, в которой он предстанет перед своей женой, оскорбленный, униженный. Сможет ли так жить он, генерал артиллерии Вильгельм Штеммерман?

— Господин генерал, дальше так продолжаться не может… — с такими словами подошел к нему полковник Фуке. Во время совещания он сдерживался, но теперь решил дать волю своему возмущению. — В конце концов, вы должны были поставить его в нужные рамки! Командующий вы, а не он!

— Конечно, конечно… — Штеммерман задумчиво посмотрел на Фуке. «А что, если довериться ему?» — подумал генерал и, положив руку на плечо Фуке, спросил: — Вы хотите мне помочь?

— Обязательно.

— Тогда я прошу вас помочь тяжелораненым. Пойдемте.

Придя на свой командный пункт, генерал тут же отпустил своих офицеров и адъютантов. Вместе с полковником он решил подготовить приказ об оставлении нетранспортабельных раненых, которые не могли самостоятельно ходить, в районе Шандеровки. Затем он попросил Фуке составить список врачей, санитаров и священников, которые должны остаться с ранеными.

Между тем сумерки еще больше сгустились. Пока Фуке писал, Штеммерман зажег свет и, встав, потянулся. Все, что можно было сделать, он сделал. После этой работы генерал почувствовал прилив прежней силы, которая всегда побуждала его к активной деятельности. Генерал задумался. Сейчас ему захотелось получить самые последние данные о противнике, чтобы иметь полное представление об обстановке. На совещании это казалось ему делом второстепенным. Он решил пройти в оперативный отдел, чтобы на месте выяснить все, что его интересовало, просмотреть последние разведывательные сводки и сообщения с мест о возможном изменении сил противника. Если последние сводки подтвердят, что на участке, где будет прорываться Гилле, располагаются более слабые силы русских, чем на участках перед двумя другими колоннами, он не успокоится до тех пор, пока не произведет перегруппировку всех своих сил. «Я должен сделать перегруппировку и клянусь, что сделаю!» Накинув на плечи шинель, генерал открыл дверь. Однако далеко уйти ему не удалось: шагов через десять дорогу генералу загородили две огромные фигуры телохранителей Гилле, вынырнувшие из темноты. Один из них сказал, что группенфюрер желает говорить с генералом и сейчас прибудет на КП.

Штеммерман молча вернулся к себе, стараясь сделать так, чтобы Фуке не понял, что генерал, собственно говоря, находится под арестом.

Спустя некоторое время действительно приехал Гилле. Увидев на КП полковника Фуке, группенфюрер с подчеркнутой вежливостью сказал генералу, что он хотел бы поговорить с генералом конфиденциально. Дипломатичный Фуке положил на стол генерала проект приказа и удалился.

— Скажите мне, — начал Гилле, — о чем вы думали сегодня утром, когда давали радиограмму в штаб?

— Что за вопрос? Она уже передана.

— Передана, но не отвечает положению на данный момент. Вы должны послать в штаб новую радиограмму.

— Выберите для этой цели кого-нибудь из своей конюшни! И позаботьтесь лучше о том, чтобы мне на стол положили последние разведсводки!

Гилле пообещал прислать сводки, а затем начал осторожно давить на самое слабое место генерала. Он сказал, что утренняя радиограмма сейчас уже никому не поможет — ни солдатам Штеммермана, ни ему самому. Помощи извне они все равно не получат, а генерал этим лишь подорвет боевой дух 3-го танкового корпуса, находившегося под Лисянкой, так как поставит успех под вопрос. Пострадают прежде всего сами солдаты, а этого-то генерал и не желает. Гилле нужны были и генерал, и его новая радиограмма, которая помогла бы ему активно воздействовать на смещенного командующего. Гилле понимал, что без Штеммермана ему вряд ли удастся прикрыть прорыв и осуществить его.

Штеммерман подавил в себе презрение к садисту в очках. Быть может, позже, при допросе в ОКБ, Гилле не будет наговаривать на него. Правда, в это генерал не очень верил. Штеммерман допускал, что новая радиограмма, составленная в духе Гилле, возможно, и поможет хоть в какой-то степени танкистам Брайтса.

Генерал взял бумагу и написал: «Группа Штеммермана в состоянии прорвать фронт противника на своем участке, но осуществить второй прорыв на участке 3-го танкового корпуса она уже не сможет».

Гилле, прочитав текст, хотел найти и для второй части радиограммы генерала оптимистическое выражение, но, заметив, что генерал вот-вот снова вспылит, отказался от этого. Дав генералу радиограмму на подпись, Гилле тут же отправил ее на пункт связи. Увидев проект приказа, подготовленный полковником Фуке, группенфюрер наморщил лоб.

— Генерал, почему вы делаете подобные шаги за моей спиной? — Тон у Гилле был укоризненный. — А суть дела такова: вам же самому станет нехорошо при одной только мысли, что беспомощные тяжелораненые попадут в руки большевиков, которые их бесчеловечно уничтожат.

— Раненых, — твердо начал генерал, — при любых условиях необходимо оградить от опасностей.

— Но самой большой опасностью для них будет то, что предлагаете вы! Это же безответственно!

— Я не собираюсь спорить с вами о том, что безответственно, а что нет. Мое личное чувство ответственности по отношению к раненым запрещает мне втягивать их в операцию, успех которой далеко не в последнюю очередь будет зависеть от темпа ее проведения.

— Раненые находятся в третьей правой колонне… — Гилле хотел, чтобы Штеммерман откровенно изложил ему свою точку зрения.

— Вот именно! — оживился генерал. — Правая колонна и без того теряет свою мобильность из-за обозов, а если в нее вольются повозки с ранеными, она вообще потеряет все шансы выйти в район Лисянки.

Штеммерман в этот момент, видимо, забыл о том, кто находится перед ним. Он начал объяснять, что большинство тяжелораненых нетранспортабельны и, по мнению врачей, вообще не перенесут «прыжка в район Лисянки», как и многие легкораненые. Всю тяжесть прорыва удастся вынести лишь немногим из них.

— Именно поэтому я приказал оставить здесь всех нетранспортабельных тяжелораненых и всех легкораненых, которые не в состоянии самостоятельно передвигаться. Пусть они остаются в районе Шандеровки, — закончил генерал свое объяснение, кладя руку на проект приказа, написанный полковником Фуке.

— Вы приказали? — Гилле вскочил как ужаленный. Находясь на совещании командиров, он был уверен, что твердо держит власть в своих руках, а тут столь странное самоуправство! — Мне очень жаль, но я еще раз должен напомнить о приказе ОКБ.

— Группенфюрер! — Генерал рывком сбросил шинель с плеч и встал. — В интересах наших войск я прошу вас оставить мне свободными руки! Дайте мне довести эту операцию до конца! У нас еще есть время, чтобы изменить план. Три колонны… Это же неслыханно… Это просто преступление!

Лицо Гилле словно окаменело. Даже в приказе о раненых он разглядел тайное намерение генерала сделать так, чтобы часть еще боеспособных сил попала в русский плен. Мало того, что Штеммерман выступил против его приказов, он даже дерзнул критиковать его план прорыва. Нет, этому человеку ни в коем случае нельзя доверить командовать прикрытием отходящих войск; Штеммерман потом в ОКБ разнесет в пух и прах его самого, Гилле, и то, как он руководил проведением всей операции. Как только генерал закончил говорить и выжидающе уставился на группенфюрера, тот, охваченный порывом честолюбия и желанием поскорее провести задуманную им операцию, молча схватил приказ о раненых и, разорвав его на мелкие куски, бросил обрывки на стол.

— С сего момента вы с моего милостивого разрешения должны немедленно покинуть командный пункт, — холодно сказал он.

21

Последние двое суток обер-лейтенант Фехнер почти полностью провел под открытым небом. Спал он не более двух часов: то в грузовике, то в сарае, а в лучшем случае — на сыром полу в каком-нибудь доме без единого окна. Перевязочный пункт все время переводили на новое место, поближе к западному краю котла. На всех дорогах и в населенных пунктах Торстен спрашивал о своем отце и генерале Штеммермане. Его беспокойство росло день ото дня. Ему казалось, что он попусту тратит время с тех пор, как перешел линию фронта.

Сейчас раненых расположили на большом колхозном дворе в Шандеровке — кого в амбарах, кого под крышей пустого сенохранилища. Со вчерашнего дня раненым не давали ничего горячего. Фельдфебель санитар Поленц, как мог, старался утешить раненых.

Несмотря на боль в левой руке, Торстен помогал санитарам. Он принес дров, и санитар разжег костер, на котором удалось вскипятить воды. Поскольку бинты давно кончились, Торстен обошел близлежащие хаты и принес оттуда занавески, нижнее белье. Они разрезали все это на полоски, чтобы использовать вместо бинтов. Фехнер раздал тяжелораненым шинели, одеяла и плащ-палатки товарищей, которых полковой священник Борн уже отпел в последний путь.

— Где же все-таки находится командный пункт генерала Штеммермана? — спросил Торстен фельдфебеля во время короткой передышки.

— А, понимаю, вы хотели бы получить отпуск, полагающийся выздоравливающим, — с улыбкой заметил Поленц и тут же пожалел о своей неуклюжей шутке — ведь обер-лейтенант всем своим поведением доказал, что отнюдь не относится к числу офицеров, подобных тем, которые с «боем» брали места в последнем транспортном самолете в Корсуне. Санитар видел это собственными глазами. — Командный пункт генерала находится здесь, в Шандеровке, — ответил он.

— Вы хотите попасть к генералу Штеммерману? — спросил Торстена подошедший к ним Борн.

— Я должен попасть к нему.

— Вот как! — понимающе кивнул Борн. Больше объяснять ему ничего не было нужно, так как Торстен уже посвятил его в свои планы. — Я охотно буду сопровождать вас. — Священник показал рукой на умирающего и добавил: — Возможно, даже через час.

Решение обер-лейтенанта не удивило Поленца. Он думал, что Фехнер хочет доложить командующему о катастрофическом положении раненых, и счел это целесообразным.

— Господин обер-лейтенант, спросите его: что будет дальше с ранеными? Может быть, нам лучше сдаться?

— Вы считаете, что нужно передать перевязочный пункт русским?

— А у вас есть другое предложение?

— Нет.

Борн тоже стоял за передачу. Втроем они решили поговорить с врачами и санитарами и уговорить их всеми силами воспрепятствовать уничтожению раненых.

А новые раненые все прибывали и прибывали. Врачи беспрерывно оперировали, но многие из раненых умерли, так и не дождавшись, пока очередь дойдет до них. Медикаменты кончались, бинтов не было, а прилетевшие ночью самолеты вместо медикаментов и бинтов сбросили шоколад. Капитан медицинской службы доктор Гизе, бритоголовый мужчина лет шестидесяти, ругал на чем свет стоит радистов, говоря, что он сам будет радировать генералу Вёлеру, чтобы тот поскорее приказал сбросить им медикаменты. Когда же и после этого с самолетов снова сбросили только шоколад, Гизе, не сняв белый халат, поехал в штаб и стал там требовать, чтобы им доставили медикаменты. Если через три часа, говорил он, им не сбросят медикаменты, то он пойдет к русским с флагом Красного Креста в руках и от них принесет необходимые лекарства.

В лазарет капитан вернулся вечером совсем разбитый.

— Борн, что нам делать? Сегодня на ночь назначен прорыв вместе со всеми ранеными.

— Этот приказ, господин капитан, нельзя выполнить! — категорическим тоном ответил священник.

— Тогда нам придется отвечать перед эсэсовцами! Эти звери как раз загоняют сейчас пленных в церковь, чтобы сжечь их там живыми!

Борн привел к капитану обер-лейтенанта и фельдфебеля, и Фехнер посвятил майора в план, с помощью которого намеревался спасти раненых.

Растерявшийся Гизе, полностью обезоруженный той безответственностью, с какой командование относилось к насущным нуждам раненых, согласился на это и решил не сворачивать с пути, предначертанного ему судьбой. Гизе сказал о необходимости приведения оружия, которое у них имелось, в состояние боевой готовности.

Около полуночи обер-лейтенант Фехнер вместе с полковым священником отправились к генералу Штеммерману. А в это же самое время Поленц собрал всех офицеров-медиков, трех санитаров и двух легкораненых, на которых мог положиться, и посвятил их в свои намерения.

Село вновь наполнилось шумом голосов и ревом машин. Прибывали все новые и новые части и тут же покидали его. Издалека доносились артиллерийские залпы. Вскоре повалил снег.

Горела церковь, подожженная эсэсовцами. Оттуда, из самой середины огненного столба, неслись крики. Вокруг стояли эсэсовцы с автоматами на изготовку. Один из них начал мочиться прямо на площади, а другой, глядя на него, выкрикивал сальности.

— И это около храма господня… — Борн перекрестился и пошел прочь.

В одном из дворов эсэсовцы расстреляли четверых немецких солдат, которых нашли в погребе, куда они спрятались, чтобы дождаться прихода советских войск.

Здание школы почти полностью сгорело.

При виде всего этого сердце Фехнера наполнилось стыдом и ненавистью. Он крепко сжал зубы. Чтобы сократить расстояние, он пошел напрямик по огородам между сгоревшими хатами и вскоре разыскал дом, который ему описал Поленц.

— Сюда! — крикнул он Борну и полез через плетень. И в тот же миг над ним просвистел снаряд. Фехнер бросился в снег, но тут же хотел вскочить, однако Борн прижал его к земле. К дому подъехал танк, на который стали залезать эсэсовские офицеры. Один из них показался Фехнеру знакомым.

Над их головами пролетело еще несколько снарядов. Колонны немецких солдат одна за другой покидали село.

Когда Фехнер и Борн добрались до входа в дом, они никого не увидели. В настежь открытую дверь дома залетали снежинки. Ковер перед дверью присыпало снегом, Фехнер подошел ближе. На столе стоял телефон, лежала топографическая карта. На вешалке висела офицерская портупея с пустой кобурой. На спинку кресла была небрежно брошена генеральская шинель. Выходит, Штеммерман где-то здесь?

Фехнер и Борн выскочили во двор. И тут они увидели мертвого.

Обер-лейтенант наклонился над ним и зажег одну за другой две спички. Увидел перед собой окровавленное лицо генерала Штеммермана с застывшей гримасой ненависти.

Тяжело дыша, Борн снял с головы фуражку и спросил:

— Неужели самоубийство?

Торстена охватили печаль и злость одновременно. Слишком поздно! Теперь уже нельзя было спасти ни дивизию, ни корпус. Генерал лежал на снегу, вытянув руки вдоль туловища, на мундире его не было ни орденов, ни знаков отличий.

— Это убийство, — проговорил Фехнер глухим голосом, показывая на лоб убитого, где сантиметра на три выше левой брови виднелось пулевое отверстие. — Не такой он был человек, чтобы пустить себе пулю в лоб.

— Командующий убит? Не может быть! Кто посмел сделать это?

— Гилле, вот кто! Я видел, как он садился на танк. Священник закрыл убитому глаза. На улице начали рваться снаряды. Раненые были в опасности, и Фехнер с Борном бегом бросились на колхозный двор. На дороге они увидели колонну штабных машин. Фехнер спросил какого-то лейтенанта о командующем.

— Группенфюрер Гилле находится в Комаровке.

— Глупости! Я спрашиваю о генерале Штеммермане.

— Генерал убит. По приказу ОКБ теперь командует группенфюрер Гилле.

На колхозном дворе творилось что-то страшное. От прямого попадания снаряда крыша пустого сеновала обрушилась, придавив лежавших там раненых. Из-под обломков неслись крики и стоны.

Капитан Гизе потребовал от штурмфюрера СС, который привел двадцать солдат для организации транспорта, чтобы всех прибывших в первую очередь бросили на спасение раненых. Этим он хотел не только спасти раненых, но и оттянуть время, однако штурмфюрер отказался сделать это.

Обер-лейтенант Фехнер твердо решил спасти хотя бы раненых.

Поленц тем временем организовал и вооружил три небольшие группы. Прежде чем послать их на задание, Фехнер позвал штурмфюрера в административное здание под каким-то предлогом и запер его. А в это же время первая группа, которую возглавил ефрейтор, завела эсэсовских солдат в подвал, где якобы было полно спиртного, разоружила их и заперла там, выставив охрану. Вторая группа, руководимая Борном, отвела все повозки за горящие дома, а третья группа — ее возглавлял санитар — заняла амбар, в котором находилось множество раненых, и взяла его под свою охрану.

Однако получилось так, что другая группа эсэсовцев обратила внимание на долгое отсутствие штурмфюрера и его солдат. Шарфюрер, забрав солдат, решил заглянуть в лазарет, чтобы узнать, как там обстоит дело.

— Что вы хотите сделать, обер-лейтенант? — спросил капитан Фехнера, когда тот намеревался выйти из административного здания. — Каждую минуту может начаться драка!

— Вот этому-то я и хочу помешать!

— Вы тоже ранены. Я сам поговорю с ними!

— Это после вашей-то стычки с штурмфюрером?

Держа забинтованную руку на перевязи, Фехнер обошел амбар и со стороны улицы вошел во двор. От слабости у него даже колени дрожали.

Фехнер объяснил шарфюреру СС, что штурмфюрер, которого они разыскивают, вместе со своими двенадцатью солдатами на повозках давно выехал на западную околицу села и ожидает его там. Шарфюрер, держа автомат наготове, с недоверием выслушал объяснение армейского офицера. Солдаты-эсэсовцы стояли тут же, готовые в любую минуту открыть огонь. Зашевелились и пошли к воротам они только тогда, когда обер-лейтенант накричал на них, сказав, что нечего им тут торчать разинув рты, если они не собираются попасть в плен. Тем временем шум боя приблизился, и можно было подумать, что советские солдаты находятся уже на окраине села.

Мрачно посмотрел Фехнер вслед удаляющимся эсэсовцам, которых подгоняла сама мысль о том, что тут вот-вот могут появиться советские танки. Потом он направился к сеновалу, чтобы помочь Борну и его людям. Единственное, что он сумел сделать, — поднести одно бревно. После этого он почувствовал такую слабость, что вынужден был сесть.

К нему сразу же подбежали Борн, Гизе и Поленц. Они благодарили его за помощь, а он с вымученной улыбкой смотрел на них, думая о том, что самое главное задание, которое ему поручено, он так и не выполнил. Примерно в полночь к селу подошли подразделения из бригады полковника Фехнера, служившие арьергардом. Полковник Фехнер, собрав офицеров своего штаба, сказал им о необходимости выстоять в предстоящем решающем бою, о храбрости, которую он, как командир, ожидает от них и за которую их щедро наградят.

После каждого предложения полковник делал паузу, но разрывы снарядов и стрельба не дали ему много говорить.

— Пароль на сегодня — «Свобода»! — закончил свое выступление полковник. Он посмотрел в сторону восточной окраины села, и у него по спине невольно пробежали мурашки: где-то там, по его мнению, должен находиться его сын.

Полковник несколько раз пытался, хотя и безуспешно, связаться с лазаретом. Он боялся, как бы Торстен и на самом деле не отважился пойти к командующему. Этот страх усилился, когда он узнал, что Гилле взял командование на себя.

Неожиданно полковник приказал солдатам опуститься на колени на молитву и сам снял фуражку. Замерзшие, голодные, измученные солдаты вполголоса повторяли вслед за Фехнером слова молитвы…

Когда полковник повел остатки своей бригады дальше, подул сильный ветер. От Шандеровки колонны солдат тянулись к мосту. Перейдя его, войска должны были продолжить свой марш на запад и юго-запад. Но перед мостом движение застопорилось, всюду толпились какие-то гражданские и военные. Солдаты, измученные и полубольные, кричали: «Давай! Давай! Утром мы будем уже на свободе!» Толкотня была такая, что многих сбили с ног. Тут же скопились повозки с ранеными, штабные машины, мотоциклы, грузовики. Офицеры тщетно пытались навести порядок в своих колоннах.

Фехнер вылез из своей машины и направился в самую гущу, но очень скоро пожалел, что сделал это. Время шло, а его бригада все еще торчала здесь, в то время как ей уже давно нужно было находиться в соседнем селе.

Наконец Фехнеру удалось вывести свою бригаду на другой берег, и она направилась в открытое поле. И вдруг со всех сторон начался адский грохот, краешек неба на севере, востоке и юге окрасился багрянцем, а через секунду снаряды и мины начали рваться в самом центре скопления солдат и машин. Советская артиллерия 1-го и 2-го Украинских фронтов открыла огонь по остаткам группы войск генерала Штеммермана.

22

В ночь на 17 февраля к генералу армии Коневу стали поступать первые донесения о том, что противник вошел в соприкосновение с советскими частями западнее Шандеровки, и это недвусмысленно говорило, что окруженные решили вырваться из котла под покровом темноты.

На всем участке прорыва завязались ожесточенные бои. На одном только участке 346-го егерского полка погибло более трех тысяч немецких солдат и несколько сот — непосредственно в ближнем бою. 89-й гвардейский артиллерийский полк полностью расстрелял свой боезапас. Как только были выпущены последние снаряды, а оставшиеся в живых немцы, несмотря на огромные потери, пошли дальше, советские солдаты перешли в контратаку.

Без всякой артиллерийской подготовки и совершенно неожиданно некоторые немецкие части, двигавшиеся в голове контрнаступающих, в нескольких местах перешли через передовые позиции сдерживавших их советских войск. Тяжелой артиллерии русских пришлось временно замолчать, так как она не могла вести огонь, поскольку противник вошел в непосредственное соприкосновение с советскими частями. К тому же корректировать огонь артиллерии мешала метель, сильно снижавшая видимость.

Отдав необходимые указания наземным войскам, генерал армии Конев позвонил командующему 5-й воздушной армией генерал-полковнику Горюнову и, проинформировав его о сложившемся положении, приказал нанести бомбовый удар по гитлеровским колоннам ночными бомбардировщиками.

— Товарищ командующий, — ответил ему Горюнов, — у меня имеются только легкие ночные бомбардировщики! Например, триста двенадцатый дивизион легких ночных бомбардировщиков, но смогут ли они при таком буране пролететь сто пятьдесят километров до Шандеровки?

— А вот группа Штеммермана решила осуществить прорыв при этом буране, а если она решила прорваться, мне нужны бомбардировщики!

— Как только начнет светать, вышлем тяжелые.

— Мне самолеты нужны сейчас, генерал, немедленно! Вашей бомбардировкой вы одновременно сориентируете и огонь нашей артиллерии.

Горюнов вздохнул:

— Товарищ командующий, прошу вашего разрешения на вылет только добровольцам.

— Согласен.

Спустя десять минут стартовали восемнадцать По-2. Едва они долетели до цели и сбросили на войска противника свои бомбы, оказав поддержку советской тяжелой артиллерии, как открыли огонь изо всех стволов пушечная и реактивная артиллерия и минометы.

Вскоре после этого три танковые армии русских, сдерживавшие окруженного противника, расчленили среднюю и правую колонны прорывающихся, а затем и следовавшие за ними колонны.

Из-за холмов, из лощин и леса неожиданно выскочили конники генерала Селиванова.

На заснеженном поле появлялось все больше небольших серых бугорков. Их тут же заносило снегом. Лед на речках трещал и ломался под тяжестью тел. Немецкие солдаты, искавшие убежища в лощинах и балках, очень скоро оказались в них как в братских могилах, а окружающие лесочки превратились для них в настоящие кладбища.

В тылу наступавших советских танков, кавалерии и пехоты быстро росло число немецких солдат, которые сами сдались в плен или просто прекратили сопротивление. В серых шинелях и пестрых маскхалатах, в белых меховых куртках и меховых шапках, в валенках и хромовых сапогах, немецкие солдаты и офицеры увеличивали армию пленных. Здесь были солдаты, унтер-офицеры, фельдфебели, офицеры, но ни одного старшего офицера, ни одного генерала, ни одного крупного командира из группы генерала Штеммермана.

Когда об этом доложили Ивану Степановичу Коневу, он выскочил со своего КП и стал всматриваться в темную снежную пелену. Но рассмотреть что-нибудь в этой пляске бурана, в такой круговерти было невозможно. И даже «глаза» штаба, надежные разведчики, и те не могли ничего увидеть и внести хоть какую-то ясность. Не осталось никакого сомнения, что группа Штеммермана еще что-то замышляла. Она наступала без тяжелого оружия и, по-видимому, стянула свое высшее военное руководство в какое-то другое место. Но куда именно? И для чего?

* * *

Последние танки и самоходки танковой дивизии СС «Викинг» находились на берегу речушки юго-западнее Шандеровки. Туда-то и рвался теперь Герберт Отто Гилле. Не расставаясь с любимым стеком, он наблюдал за местностью из открытого люка командирского танка. Все населенные пункты и хутора он объезжал стороной, поглядывая то на карту, освещая ее фонариком, то на часы, оценивая расстояние и время. Нервы его были напряжены до предела. Он понимал, что если хочет прорваться, то должен действовать быстро и решительно.

По пути он встретил подразделения 258-го и 475-го гренадерских полков 112-й пехотной дивизии и 5-й артиллерийский полк, которые, как им и было приказано, выходили в район прорыва левой колонны, а также части 167, 389 и 72-й пехотных дивизий, продвигавшиеся в районы прорыва двух других колонн.

Гилле грубо отчитал командиров, как будто они были виноваты, что раньше времени вошли в соприкосновение с противником, и тут же уехал дальше. Он даже лишил себя удовольствия полностью показать свою власть как командующий. С того момента, как части покинули Шандеровку, они не имели никакой связи ни между собой, ни со штабом и, таким образом, были предоставлены самим себе и своему примитивному командованию. Группенфюрер СС Гилле понимал, что эту группировку ничем не спасти, и хотел отделаться от нее как можно скорее. Важнейшим оружием частей, участвовавших в операции без поддержки авиации, танков и артиллерии, была неожиданность, но сейчас они лишились и ее. Правда, это не особенно мешало личным планам Гилле. Первые части с марша должны были выйти в район исходных позиций, в которых, как они надеялись (на основании данных разведки), не было противника.

Но разведка была проведена не на должном уровне, и части совершенно неожиданно натолкнулись на сопротивление. В такое положение попали и правая и средняя колонны, тем самым они оттянули на себя внимание и силы противника, но сделали это раньше назначенного времени. В силу этого левая колонна, состоящая из дивизии СС «Викинг» и частей 112-й пехотной дивизии, которой теперь командовал полковник Фуке, отстала.

Гилле, однако, не стал ломать себе голову над тем, какие выводы из этого сделает для себя противник. Подобно своему высшему и высочайшему начальству, Гилле привык считать, что советское командование не способно принимать быстрые и твердые решения или разрабатывать планы до мельчайших деталей. Во всяком случае, Гилле отнюдь не старался попасть в Лисянку в числе первых, ему было важно первым доложить о проведении операции и получить награду, поскольку он являлся ее вдохновителем и исполнителем. Однако группенфюрера мало трогало, как будет проходить эта операция и каких она будет стоить жертв. Для него было важно, что именно он, а не кто-нибудь другой, своей железной рукой предотвратил капитуляцию и одновременно лишний раз продемонстрировал свою верность фюреру.

Но не только Гилле жаждал первым доложить в ОКБ о прорыве в Лисянку. Этого хотел и командир 42-го армейского корпуса генерал-лейтенант Теобальд Либ. Чтобы поддержать в нем эту надежду, Гилле подсунул Либу командование прорывом. Однако Гилле пришлось не по вкусу, когда он, прибыв в свою дивизию, увидел вместе с другими командирами в первом эшелоне в одном из танков (а их было не так уж много) и Либа. Но изменить что-либо Гилле уже не мог.

У себя в штабе Гилле коротко оценил последние донесения разведки. На участке прорыва дивизии пока еще было спокойно. Группенфюрер поспешно приказал частям занять исходные позиции.

В это время офицер, прибывший из штаба Фуке, доложил Гилле, что некоторые части 112-й пехотной дивизии еще не вышли в исходный район и потому не смогут уложиться во время, назначенное для начала прорыва. Группенфюрер тотчас же отослал офицера обратно, чтобы тот передал полковнику Фуке, что ему надлежит немедленно позаботиться о том, чтобы все его части находились в одном месте, а прорыв, учитывая создавшееся положение, будет отсрочен, но ни в коем случае не более чем на час. Как только офицер удалился, Гилле, нисколько не обеспокоенный положением дел у Фуке, отдал приказ на прорыв и залез в свой командирский танк.

Первый эшелон левой колонны прорыва, в которую входили танки, бронетранспортеры, грузовики, мотоциклы с колясками, штабные машины с сидевшими в них генералами и старшими офицерами, тронулся в путь. Следом за машинами продвигались пешие колонны.

Позиции двух других колонн, уже ведущих бои с противником правее этой колонны, остались чуть позади, как вдруг и эта колонна встретила сопротивление. Группенфюрер СС отдал приказ на атаку и повел танки вперед. Разобрать что-нибудь в этом хаосе при снежном буране было просто невозможно.

Вскоре сквозь темноту проступили контуры поросшего лесом холма, со склонов которого вели огонь противотанковые орудия. Один из танков получил прямое попадание. Позади него загорелись еще две машины. Гилле приказал по радио пехоте, которая, понеся первые потери, отошла в укрытие, вместе с танками второго эшелона обойти опасную высоту справа, придав пехоте для выполнения этого задания еще девять танков. Сам он с оставшимися танками стал во главе только что подошедшего третьего эшелона и повел его на обход холмов слева. Гилле видел, что местность там более холмистая, а длинную лощину можно использовать как надежное естественное укрытие.

Танк, в котором сидел Гилле, находился в центре колонны. Однако их скоро заметили и открыли по ним огонь. Один танк подбили, а другие под завесой дыма сумели обойти опасную высоту. Однако очень скоро им снова пришлось сменить направление движения. Советская пехота обстреляла их из противотанковых ружей.

Гилле осторожно приоткрыл крышку люка. Слева от него не было видно ни одного танка, их было только слышно. И в тот же миг прямо перед собой группенфюрер увидел в нескольких местах орудийные вспышки. Он быстро захлопнул люк. Его машина покатилась по замерзшему склону вниз, а затем так дернулась, что Гилле ударился головой о броню. Послышались орудийные взрывы. Группенфюрер уже пожалел, что не присоединился ко второму эшелону, на пути которого не было этой проклятой батареи. Возможно, второй эшелон уже прорвал эту линию обороны. В том эшелоне и находился генерал-лейтенант Либ.

Однако механика-водителя, лучшего во всей дивизии, не могла вывести из равновесия даже грубая ругань группенфюрера. Искусно маневрируя, он вывел свою стальную махину из ручья и, обогнув крутую дугу, объехал батарею, сосредоточившую свой огонь на других танках.

Почувствовав, что опасность миновала, Гилле снова открыл крышку люка и сориентировался на местности. Он опасался, как бы в результате многочисленных маневрирований не потерять нужное направление. В такой обстановке легко было попасть не к танкистам генерала Брайтса, а, чего доброго, в лапы к противнику. Посмотрев направо, Гилле увидел, что горизонт сделался красным. Он приказал остановиться и, чтобы не привлекать к себе внимания противника, выключить мотор.

Грохот, разносившийся над равниной, был каким-то странным и шел со стороны Шандеровки. Там стреляли сотни орудий. Гилле нервно передернул плечами, словно сбрасывая невидимую тяжесть: в том месте должен был сейчас находиться он.

— Почему Шандеровка справа от нас? — спросил его командир орудия.

— Мы слишком вырвались вперед, — проговорил Гилле, стараясь по карте определить свое местонахождение. И в этот момент он услышал рев моторов. — Вперед! — скомандовал он механику-водителю, оттолкнув от себя командира орудия.

— Группенфюрер, это же наши! — крикнул ему командир орудия, протягивая Гилле сигнальную ракетницу.

Немного поколебавшись, Гилле выстрелил из ракетницы, подавая этим опознавательный сигнал.

И действительно, оказалось, что это были три танка из девяти, которые Гилле придал второму эшелону. Остальные шесть машин были уничтожены советскими солдатами. Танк, шедший первым, остановился рядом с Гилле. Откинулась крышка люка, и показалась голова генерал-лейтенанта Либа. Оба генерала коротко посоветовались, после чего все четыре боевые машины двинулись дальше на запад.

Через некоторое время впереди около речушки показалось несколько горящих дворов, возле которых взад и вперед сновали солдаты. Слышалась ружейно-пулеметная стрельба. Подъехав ближе, Гилле выяснил, что советская пехота открыла огонь по немецкой колонне, преградив ей путь через речушку. Танки остановились. Всюду лежали убитые. Видно было, что колонна понесла тяжелые потери.

Пока Гилле выяснял, есть ли у советских пехотинцев противотанковые пушки, он вдруг увидел, как танк, в котором находился генерал Либ, открыл огонь из пулеметов по своим же солдатам. Однако в следующий момент Гилле понял, в чем дело. Немецкие солдаты, побросав оружие, с поднятыми вверх руками побежали к горящим домам, чтобы сдаться в плен. И тут случилось то, чего так сильно опасался Гилле: замаскированная противотанковая пушка русских открыла по ним огонь. Танк Либа получил попадание и завертелся на месте. Прежде чем танк замер, генерал Либ, как мешок, выпал из люка на землю.

— Идиот, — пробормотал Гилле, даже не подумав о том, чтобы помочь Либу: пусть видят, как трудно далась ему Лисянка.

Искусно маневрируя, попадая порой под обстрел то артиллерии, то советских танков, два эсэсовских танка пробивались вперед, встречая на пути подбитые машины, из которых им призывно махали, прося о помощи. Вот один танк задержался, но Гилле приказал своему механику-водителю не останавливаться. Снова послышалась орудийная стрельба, из соседнего танка вырвались языки пламени, но Гилле даже не оглянулся, все торопя своего механика. Увидев в туманной пелене сигнальные ракеты, которые немцы пускали для опознавания, Гилле усмехнулся.

А в час двадцать пять минут группенфюрер СС, он же генерал-лейтенант войск СС, Герберт Отто Гилле докладывал в ОКВ об окончании операции.

* * *

Для других господ из командования этот прорыв оказался менее удачным. Гауптглтурмфюрер Леон Дегрель, командир бригады СС «Валония», вовсе не горел желанием первым войти в Лисянку, ему просто-напросто хотелось вырваться из котла. Поскольку Гилле не дал ему ни одного танка, а только бронетранспортер с двумя водителями, то Дегрель счел нужным сначала пустить в бой пехоту. Если она встретит сопротивление противника, он будет спокойно выжидать, высматривая для себя менее безопасный путь.

Однако пехота продвигалась вперед все медленнее я медленнее, части расчленялись, а многие подразделения вообще были уничтожены. Гилле появился на своем танке, но тут же исчез. И как всегда, когда дело становилось жарким, господа командиры начисто забыли свои высокопарные фразы об «общности европейской судьбы», о «боевом союзе со своими бельгийскими братьями». Так было и на этот раз, когда валонцам пришлось пожертвовать очень многим ради спасения драгоценных жизней господ высшей расы.

Дегрелю не оставалось ничего другого, как пробиваться самостоятельно, на свой страх и риск. Довольно долгое время он двигался, примкнув к одной сильно потрепанной колонне. Когда же колонна привлекла к себе внимание русской авиации, Дегрель оторвался от нее и продолжал двигаться самостоятельно, от одной складки местности к другой.

Когда стало светать, бронетранспортер начали чаще обстреливать. В небольшой лощине перед машиной как из-под земли вырос какой-то офицер. Он размахивал руками и что-то кричал. Дегрель узнал генерала Либа, но проехал дальше.

— Хальт! — громко закричал Либ. — Остановитесь, ну остановитесь же! — И он бросился вслед за бронетранспортером.

Леон Дегрель внутренне наслаждался своей властью над командиром корпуса, которого все так ненавидели. Либ всегда и во всем поддерживал Гилле, особенно когда тот чем-нибудь обижал бригаду «Валония». Проехав еще немного, Дегрель остановился и подождал, пока генерал-лейтенант подбежал к машине.

— Черт возьми! — ругался Либ. — Мой командирский танк подбит, а мне нужно быть на передовой! И немедленно!

— Сожалею, но я не знаю, где сейчас передовая, да и места свободного у меня нет, — спокойно ответил ему Дегрель.

— Вы что, не видите, кто перед вами? — набросился на него генерал.

— Вижу. А вы разве не видите, что перед вами гауптштурмфюрер СС Дегрель из бригады «Валония»?!

Либ сразу как-то сник.

— Ну, не обижайтесь… — начал он и, набравшись духу, рассказал Дегрелю, как был подбит его танк, как безобразно вел себя Гилле, как он постоянно поддерживал раздоры между «Валонией» и «Викингом».

— Очень трогательно, господин генерал, что вы хоть сейчас пожалели «Валонию».

Либ с трудом сдержал свой гнев.

— Войдите в мое положение, гауптштурмфюрер! Мне нужно быть впереди!

— О, вы меня просите об этом? — произнес Дегрель, даже не пошевелившись.

Либ беспомощно оглянулся, пожал плечами и сказал:

— Да, черт возьми, я прошу вас!

— Хорошо, залезайте! — Дегрель указал на крышку люка.

Однако генералу нелегко было протиснуться через узкое отверстие.

Бронетранспортер часто останавливался. Тем временем заметно рассвело. Местность вокруг стала ровнее. Разбитые части, растянувшись на широком участке, стояли перед рекой Гнилой Тикич.

Бронетранспортер остановился. Либ спрыгнул на землю. Не успел Дегрель вылезти из машины, как из-за облаков вынырнули советские истребители-бомбардировщики и начали расстреливать скопление солдат из пулеметов, сбрасывать бомбы.

Не видя, куда его теснят, генерал Либ переступал ногами до тех пор, пока не оступился и не покатился с крутого берега к реке.

С ужасом смотрел генерал на реку, которая нанесла на узкую прибрежную полоску земли массу льдин. Либ неподвижно пролежал на берегу до тех пор, пока самолеты, израсходовав боезапас, не улетели. Рядом с ним валялись две лошади. Одна из них была мертва — осколком снаряда разворотило брюхо, и из него вывалились внутренности. Другая, верховая кобыла буланой масти, просто свалилась с кручи.

Либ со страхом посмотрел на противоположный берег и подумал, что никогда не сможет до него добраться. Он дополз до лошади, которая начала подниматься на ноги, и попробовал загнать бедное, измученное животное в воду. Встав на вздыбленную льдину, выброшенную на берег, он с грехом пополам вскарабкался на спину лошади. Животное дважды заходило в реку, но, едва вода поднималась до брюха, лошадь поворачивала обратно к берегу. В третий раз, потеряв вдруг под ногами твердую почву, лошадь поплыла на другой берег.

— Генерал! — крикнул Дегрель с обрыва, увидев Либа. — Пришлите мне обратно лошадь!

Теобальд Либ, которого холодная вода Гнилого Тикича в первые же секунды довела до дрожи, обернулся и крикнул:

— Дело чести! — И подумал: «И не надейся! Вынудил меня умолять, вместо того чтобы самому предложить сесть в машину!»

Гауптштурмфюрер Дегрель видел, как лошадь доплыла до середины реки. Животное сносило течением, и оно с трудом поднимало голову над водой. Когда до берега оставалось совсем немного, Либ соскользнул в воду. Лошадь пошла ко дну. Либ барахтался в воде, судорожно хватаясь руками за льдины. Он сорвался, закричал. Ему на помощь бросились солдаты. Они подняли генерала, который был почти без сознания, и унесли куда-то.

Увидев, что лошадь утонула, Дегрель выругался. Советские самолеты снова вернулись и обстреляли немцев. Вода вспучивалась фонтанчиками от пуль. На берег падали бомбы. Дегрель беспомощно оглянулся, ища помощи, и тут почувствовал, как кто-то толкнул его.

— Эй ты! — Это крикнул ему здоровенный фельдфебель с топором. — Если хочешь на тот берег, столкни льдину на воду! — И он показал на толстую, метров пять длиной, льдину.

Дегрель и четверо подоспевших солдат что было сил начали сталкивать льдину в воду.

— Все на борт! — скомандовал находчивый фельдфебель, когда льдина оказалась на плаву. — Оттолкнулись! И чтобы ни один не шевелился!

Течение подхватило льдину, развернуло ее и потянуло на середину реки. Дегрель дрожал всем телом. В том месте на берегу, где остался его бронетранспортер, что-то горело. На несколько километров вокруг земля была изуродована бомбами.

— Слушать меня! — раздался властный голос фельдфебеля. — Нужно грести, а то мы отсюда никогда не выберемся! — И он приказал четверым солдатам осторожно опуститься на колени и, сняв с головы шапки, грести ими к берегу. С большим трудом им все же удалось преодолеть сильное течение и подплыть к противоположному берегу.

Почувствовав под ногами землю, гауптштурмфюрер СС Леон Дегрель был счастлив, что так удачно вырвался из котла. Он знал, что в соседнем селе располагались передовые отряды 3-го танкового корпуса генерала Брайтса. Дегрель был спасен.

* * *

В то самое время, когда Либ и Дегрель добрались до противоположного берега Гнилого Тикича, советская артиллерия продолжала громить остатки войск 42-го и 11-го немецких армейских корпусов, ей помогали самолеты и танки.

Полковник Фуке и полковник Хоон принадлежали к числу немногих командиров, которые остались в своих дивизиях. Фуке пытался собрать жалкие остатки своих частей и сделать их боеспособными. Два офицера из приближения Фуке покончили жизнь самоубийством. Полковник вышел из себя от негодования и закричал, что каждого, кто, забыв свой долг, пожелает умереть, он назовет жалким трусом. С пистолетом в руке он принуждал оставшихся офицеров идти в контратаку на наступавшую советскую пехоту. С растрепанными, мокрыми от пота волосами он носился как одержимый взад и вперед — от одной жалкой кучки насмерть перепуганных солдат к другой. Эсэсовцы смешались с солдатами. Фуке послал оберштурмфюрера СС с пятьюдесятью солдатами на задание. Спустя некоторое время оберштурмфюрер вернулся один, полковник ударил его по лицу и отослал обратно. Он не мог понять, как это все пятьдесят могли погибнуть.

Тяжело дыша, Фуке смотрел вслед удалявшемуся оберштурмфюреру, который медленно плелся по глубокому снегу. И тут у полковника словно пелена с глаз спала. Он вдруг заметил вокруг горы трупов, много раненых, услышал жалобные крики: «Камараден!..»

И тогда он сам побежал вслед за эсэсовским офицером туда, откуда стреляли советские пулеметы.

Полковник Хоон видел, как Фуке упал на снег. С возрастающим ужасом наблюдал Хоон за ходом ожесточенного боя. Он послал нескольких связных в штаб командующего, однако ни один из них не вернулся. С каждым часом полковник все яснее понимал, чем кончится для его дивизии эта операция по уничтожению солдат, если он немедленно не получит помощи авиацией и танками.

За остовом опрокинутого танка полковник Хоон собрал оставшихся в живых офицеров и сообщил им, что принял решение отдать приказ о прекращении сопротивления. Ему никто не возразил. И этот приказ спешно передавался от солдата к солдату.

Скрепя сердце полковник Хоон сделал то, чего никогда не сделал бы, будь он один. Когда грохот боя на его участке стих, полковник в сопровождении капитана и унтер-офицера с белым флагом пошел к русским позициям и передал им свои сильно поредевшие подразделения, пока их совсем не уничтожили.

* * *

В то же самое туманное, серое утро обер-лейтенант Торстен Фехнер в сопровождении мужчины, несущего в руках белый флаг, шел к переднему краю русских. Этим мужчиной с белым флагом был священник Борн.

Как только Фехнеру удалось обманом выпроводить эсэсовцев из лазарета, капитан медицинской службы Гизе, фельдфебель Поленц, Борн и сам Фехнер решили немедленно выслать к русским парламентеров, которые должны были заявить, что немцы готовы передать советским войскам раненых из лазарета.

Обер-лейтенант Фехнер сразу же вызвался выполнить это поручение.

— Я готов пойти один, — заявил он. — Стоит ли подвергать опасности жизнь еще и других людей? Русские идут через разрушенные и сожженные нами же села и города, так что их отношение к нам можно понять.

Но тут заговорил священник. Он настаивал, что послать нужно человека, который смог бы объясниться с русскими, а говорить по-русски умел только он один. Вот почему он и сопровождал Торстена, который к тому же был ранен. В конце концов, послать решили их обоих, поскольку отказываться от опыта Фехнера в той обстановке было бы нецелесообразно. Они пошли на восток, пробираясь между остатками тыловых войск.

Добравшись до развалин ветряной мельницы, что стояла в нескольких километрах от Шандеровки, они спрятались там и, дождавшись, пока мимо пройдут остатки обозов, выбрались на дорогу, забитую сожженной и разбитой техникой, годившейся теперь только на лом, и пошли навстречу советским частям.

Сначала им встретились танки с десантом пехоты на броне. Не останавливаясь, машины промчались вперед, обдав их снежной пылью. Немцы размахивали своим флагом, но на них никто попросту не обратил внимания, да и как можно было заметить этих двоих среди кладбища железного лома, павших лошадей, повозок, трупов…

Когда они встретились с передовым отрядом наступающего пехотного полка, Борн начал рассказывать советскому лейтенанту суть дела, но тот, приказав ему немедленно замолчать, проверил, нет ли у него оружия, и, не выслушав священника, поручил двум солдатам доставить пленных в штаб дивизии на штабной машине.

Сидя на заднем сиденье автомобиля, Борн и Фехнер с нетерпением ждали, когда наконец они приедут в штаб. Каждое мгновение бой мог переместиться в Шандеровку, начнется перестрелка советских солдат с немецкими обозниками, а это поставило бы раненых под удар.

Борн с любопытством рассматривал русского солдата, сидящего рядом. Священник попытался заговорить с солдатом, но тот лишь молча отстранил Борна прикладом автомата.

Время шло, но вот наконец их привезли на КП штаба дивизии, расположенный на одиноком хуторе.

Командир дивизии, довольно молодой генерал, лишь на миг оторвался от карты, когда в помещение ввели пленных. Он разговаривал по телефону с вышестоящим штабом, поэтому допрашивать немцев начал какой-то полковник.

Время от времени генерал делал пометки в своем блокноте, отдавал приказы и слушал поступившие донесения. От своих дел генерал оторвался только тогда, когда священник несколько раз подряд произнес слова «лазарет» и «передача». Полковник доложил генералу о пленных. Генерал был явно разочарован: он надеялся, что пленные сообщат ему данные о вооружении и силе тыловых частей, а вместо этого ему хотят навязать ответственность за раненых, и это тогда, когда в Шандеровке вот-вот начнется бой.

— Как вы себе это представляете? — спросил генерал священника. — Там засядут гитлеровцы, которых нужно будет выбить, а я оставлю своих солдат без артиллерийской подготовки только потому, что надо пощадить ваш лазарет?

— Господин генерал, но это же раненые, — почти с упреком проговорил священник.

— Они фашисты!

«Люди», — хотел было возразить Борн, но, вспомнив горящую церковь в Шандеровке, только и сказал:

— Они беспомощны, господин генерал.

Командир дивизии махнул рукой и спросил:

— По крайней мере, вы можете мне точно объяснить, где именно располагается ваш лазарет? — Генерал подошел к карте.

— Он на колхозном дворе.

Борн подвел Фехнера к карте и, поскольку тот не умел читать по-русски, показал ему Шандеровку. Сориентировавшись, Фехнер ткнул пальцем в четырехугольник на восточной окраине села.

— Вот здесь, видимо, и должен быть колхозный двор.

Командир дивизии дал указание полковнику, чтобы частям первого эшелона по радио было немедленно передано сообщение: участок колхозного двора с лазаретом не обстреливать, а для приема лазарета принять необходимые меры.

Обрадованный Борн перевел Фехнеру слова генерала. Торстен с облегчением вздохнул и подумал: «Теперь можно и в лагерь для военнопленных идти. Я сделал все, что мог». Он смущенно пожал священнику руку.

Вошли солдаты и повели пленных к выходу. Но генерал окликнул их и, показывая на перевязанную руку Фехнера, спросил:

— Вы ранены?

— Немецкой пулей, — объяснил генералу Борн, посмотрев ему прямо в глаза.

23

Известие о прибытии Гилле в Лисянку вывело генерал-фельдмаршала Эриха фон Манштейна из печального раздумья. Во всем штабном поезде командующего группой армий «Юг» чувствовалось нервное напряжение. В вагоне оперативного отдела собрались штабные офицеры. Они оживленно обсуждали это известие в связи с другими данными, которые, однако, на деле не подтверждались, сравнивали с обстановкой, размеченной на их командирских картах, и высказывали фантастические предположения о возможном, поистине чудесном исходе операции.

Фельдмаршал вызвал к себе в вагон начальника оперативного отдела подполковника Шульце-Бютгера, чтобы обсудить с ним обстановку. Всю ночь Манштейна мучили сомнения, терзала тревога, и потому он сначала никак не мог понять, о чем ему докладывал подполковник, о каком поражении невиданного размаха он говорил.

И лишь спустя некоторое время он смог разобраться в обстановке, Факты требовали, чтобы он здраво судил о положении, в том числе и о своем собственном.

Как-никак, а Гилле находился на правом берегу Гнилого Тикича. И даже если ему удалось прорваться лишь с небольшой частью своей дивизии, то и тогда это является не чем иным, как доказательством смелости Гиляе и одновременно жизненности плана самого Манштейна на прорыв. Фельдмаршал доверял Гилле, который теперь будет защищать этот план в ОКБ, где к его словам прислушиваются. Раз Гилле спасся, значит, спасено все! Манштейн не очень надеялся на поддержку командиров обоих корпусов. Особенно он побаивался Штеммермана, так холодно воспринявшего его идею.

Чтобы внести ясность, Манштейн запросил в штабах 8-й и 1-й танковой армий о том, где находятся командующие. Ответ, которого не пришлось долго ждать, успокоил фельдмаршала: генерал-лейтенант Либ (в сухой офицерской форме с чужого плеча) вместе с Дегрелем и очень небольшой группой прорвавшихся находился у генерала Брайтса. А Штеммерман, по-видимому, погиб.

Шульце-Бютгер обратил внимание Манштейна на то, что во всех донесениях, какие поступали к ним, словно нарочно замалчивались данные о количестве прорвавшихся войск. Манштейн потребовал от Хубе и Вёлера точных данных. Однако ни тот ни другой не спешили с ответом. А тем временем поступило донесение о новых успехах советских войск. С беспокойством смотрел Манштейн на карту, на которую Шульце-Бютгер наносил новую обстановку. А когда наконец прибыли сведения от Хубе и Вёлера, нервозность фельдмаршала достигла предела. Было сообщено, что пробиться, собственно, удалось лишь небольшой группе генералов и штабных офицеров.

Сам Шульце-Бютгер расценил это как некоторое приукрашивание неуспеха.

— Господин генерал-фельдмаршал, — продолжал докладывать начальник оперативного отдела, — если это истина, что «подразделения», пробивавшиеся из котла, действительно пробились, то подозрительно, что ни в одном донесении не указаны наименование и номер части. Видимо, это уже не части и подразделения, а всего лишь небольшие группы!

Шульце-Бютгер напомнил фельдмаршалу, что в середине января ему, как и генералу Маттенклоту, было сделано предостережение о необходимости удержать днепровскую дугу любой ценой. Манштейну в ставке фюрера было сказано, что этот участок чрезвычайно опасен и труден.

Еще вчера Шульце-Бютгер был для Манштейна очень важной фигурой, а сейчас он сразу же стал для него чем-то ненужным. Та беспощадность, с которой он докладывал командующему обстановку, была для него чем-то новым.

Манштейн мысленно запрещал себе высказывать окончательные приговоры, стараясь спрятаться за приказы Гитлера. В конце концов, он объяснил, что если здесь идет речь только о прорыве небольшой части сил шести попавших в котел дивизий, то эту операцию все равно можно рассматривать не как чистое поражение, а всего лишь как потерянную победу.

— Там были окружены десять дивизий, господин фельдмаршал, — поправил Шульце-Бютгер, — а не шесть! Меня заинтересовало ваше выражение «потерянная победа». Что это такое?

— Это такое положение, когда в конце сражения все козыри все же остаются в наших руках.

— А затем будут биты противником, — ехидно заметил подполковник. — Фельдмаршал, даже если бы сюда пробились все, кто остался в живых от восьмидесяти тысяч человек, то и тогда на фронте группы армий образовалась бы огромная брешь.

— Но вы забыли о войсках, сосредоточенных нами на внутренних флангах первой танковой и восьмой армий для деблокирования группы Штеммермана.

— А что от них осталось? И почему, собственно, обе эти группы пришлось срочно укреплять? — Чем больше Шульце-Бютгер говорил о случившейся катастрофе, тем сильнее становилось его беспокойство. — К потерям этого сражения следует отнести не только группу Штеммермана, но и потери деблокирующих войск! Кого мы, собственно, пытаемся обмануть?

— Подполковник, — начал Манштейн, делая ударение на каждом слоге, — умерьте свой пыл! Тот не заслуживает доверия командования, кто в минуту грозной опасности говорит о поражении!

Шульце-Бютгер мигом оценил эту угрозу и сразу же замолчал. Перед ним как-никак стоял один из преданнейших полководцев фюрера, наставлять которого на истинный путь — бесполезное дело.

* * *

Эта ночь была для уполномоченных Национального комитета «Свободная Германия» самой ужасной из всех. Все окопные говорящие установки, расставленные по всему участку, молчали. Прекратился и довольно активный до сих пор взаимный обмен радиограммами с радистами Штеммермана. Разрозненные группы окруженных солдат уже не слушали их передач с воззваниями.

Не желая больше играть со смертью, солдаты сделали то, что еще могли сделать: потянулись на пункты приема военнопленных. Теперь они могли поговорить со своими соотечественниками, ранее их сдавшимися в плен.

На пункте приема военнопленных с раннего утра у ворот стояли Тельген и капитан Хадерман.

— Ах, господин капитан, мы больше не могли терпеть! — говорил Хадерману обер-ефрейтор с ввалившимися щеками. — Вот уже целый год, как мы только и делаем, что отступаем да отступаем… От Кавказа, от Дона, через Ростов и Сталино, через Белгород и Харьков, через Днепр. Через что же еще?.. Тащились, тащились, чтобы снова попасть в очередное дерьмо, а тут еще этот котел. Это уже выше наших сил!

— От нашей роты еще на прошлой неделе осталось всего тридцать человек. Командовал ею сначала фельдфебель, а потом унтер-офицер… — объяснил пленный помоложе.

— А нашу дивизию слили с остатками двух других, но и тогда она оказалась укомплектованной только наполовину, — с горечью заметил третий.

Все пленные, как один, жаловались на бессмысленность борьбы и ненужные жертвы.

— А дома у наших родных настроение хуже некуда, — продолжал рассказывать худой обер-ефрейтор. — В каждой семье траур. Жены плачут, даже они понимают, что война безнадежно проиграна. Все прячутся по подвалам. Зачем и до каких пор? Никто не может ответить на эти вопросы. Что-то теперь будет с Германией?..

Другие солдаты говорили нечто подобное. Все ругали военное руководство. Они остались в живых, но не знали, ради чего будут жить дальше. Старое рушилось на их глазах.

— Камараден, — обратился к пленным Тельген, — теперь вы знаете, что ваши офицеры подло обманывали вас, а мы говорили вам правду. Советский плен существует! Не вешайте голову! Разумеется, плен — это не сахар, но вас он не должен пугать, вы ведь не нацисты, а простые солдаты! Когда мы вернемся домой, на родине все будет по-другому!

— Артиллерист Тельген совершенно прав! Мы так построим жизнь в своей стране, что всем в ней будет хорошо! — поддержал его Хадерман и начал объяснять цели Национального комитета «Свободная Германия».

Затаив дыхание, солдаты, только что оказавшиеся в плену, слушали Тельгена и Хадермана. Они были обессилены физически и измучены душевно. Многие из пленных срывали с груди нашивки с гитлеровским орлом и тут же заявляли о своем желании примкнуть к новому движению.

А худой обер-ефрейтор даже прослезился.

— Эх, дружище, — обратился он к Тельгену, — как фашисты нас оболванили!.. Теперь мне твои слова кажутся чудом…

Тельген молча положил руку на плечо обер-ефрейтора.

* * *

Утром, когда тысяча двести военнопленных лагеря начали новую жизнь, тысячи их товарищей, находившиеся в районе между Шандеровкой и Лисянкой, шли на верную смерть, подчиняясь командам своих офицеров.

Солдаты все еще пытались вырваться из котла. Они плелись по лощинам и оврагам, а когда перед ними появлялись советские части, прятались где попало. Если же их замечали и атаковали, большинство из них сразу же бросали оружие и поднимали руки. Однако и среди этой массы отчаявшихся людей попадались довольно крупные подразделения и даже части, которые с ожесточением сражались до последнего патрона, а иногда даже сами переходили в контратаку.

В течение 17 февраля соединения 2-го Украинского фронта уничтожили в этом районе последние гитлеровские подразделения, оказывавшие сопротивление.

В то время как войска Ватутина отрезали несколько выдвинувшиеся вперед деблокирующие войска гитлеровцев от 1-й танковой и 8-й армий, район восточнее реки Гнилой Тикич был очищен войсками Конева и 29-м корпусом 5-й гвардейской танковой армии под командованием генерал-полковника Ротмистрова. Командующий армией и командир корпуса генерал-майор Кириченко находились в первых рядах сражавшихся.

Выехав на опушку леса, они обратили внимание на одинокий танк, экипаж которого исправлял какую-то техническую поломку. Командир танка молодой лейтенант Краюшкин, как положено, доложил командиру корпуса, а затем показал на длинную колонну немцев, двигавшуюся поодаль.

— Что за колонна? — Генерал Кириченко поднес к глазам бинокль. — Судя по длине, не менее тысячи человек. И движется она в северо-западном направлении.

— Товарищ генерал, разрешите уничтожить эту колонну? — попросил лейтенант.

Генералы переглянулись. Перед этим у них как раз шел разговор о боевом порыве солдат. Кириченко еще раз посмотрел в бинокль. Судя по всему, пушек в колонне не было. Однако вполне могло случиться и такое, что, пока танк подъехал бы к колонне, откуда-нибудь со стороны его могли обстрелять пушки другого подразделения гитлеровцев. Однако без риска редко можно одержать победу над врагом.

— А справитесь? — спросил генерал экипаж танка.

— Так точно, товарищ генерал!

— Выполняйте! — Генерал коснулся рукой козырька фуражки.

Танк, маневрируя между холмами, рванулся к длинной серой колонне.

Оба генерала с интересом наблюдали за действиями смельчаков. В это время к генералам подъехало несколько машин.

— Что тут происходит, товарищи генералы? — неожиданно спросил их кто-то.

Ротмистров и Кириченко обернулись. Это был Конев. Еще не зная, одобрит ли Конев их действия, Ротмистров доложил о своем намерении. Однако командующий и не собирался их критиковать.

— Быстрее дайте мне бинокль! — попросил Конев.

Танк лейтенанта, искусно используя складки местности, незаметно подошел к колонне на довольно близкое расстояние. Остановившись за какими-то развалинами, он чуть выждал, а затем вдруг на большой скорости рванулся к колонне, ведя огонь с ходу.

* * *

Колонна эта состояла из различных частей и подразделений 57-й и 198-й пехотных дивизий, музыкальной команды какого-то полка, строительной роты и остатков бригады полковника Фехнера.

Единственными офицерами в колонне были сам полковник, майор и лейтенант. Командовал колонной Фехнер. Полковнику стоило больших усилий сдержать себя, чтобы не высказать вслух свое негодование по поводу столь скверно организованной операции. Марш, совершенный ночью, по сути дела, уже возле моста у Шандеровки превратился в постыдное бегство.

В трех километрах от Шандеровки полковник собственными глазами видел, как его полки были разметаны огнем противника. Солдаты разбегались подальше от дороги, по которой двигалась колонна.

— Камараден! Помогите нам!.. Помогите!.. — жалобно взывали раненые, но на них никто не обращал внимания. Полковник Фехнер искал свой штабной вездеход. Он нашел его метрах в ста — тот был зажат между орудием и тягачом. Собственно, это был уже не автомобиль, а куча железного лома. Шофера и след простыл. Повсюду валялись изувеченные, полуобгоревшие трупы.

Потрясенный Фехнер поспешил присоединиться к одной из небольших групп солдат, двигавшихся по ту сторону дороги на запад. Вместе с двумя офицерами ему с трудом удалось организовать из этих разрозненных групп и группок нечто похожее на воинскую колонну. Пробиваться самостоятельно в Лисянку полковник считал бессмысленным. Он приказал, чтобы по пути движения солдаты забирали у убитых и раненых оружие и боеприпасы. Полковник торопил солдат, стараясь нагнать потерянное время. Посоветовавшись с майором и лейтенантом, он решил обойти русский заслон с севера.

Солдаты недовольно ворчали, ругались за спиной полковника. Это и неудивительно: они еле передвигали ноги от усталости. К утру удалось создать три группы по пятьдесят человек, поставив им задачу боевого охранения всей колонны. В боевое походное охранение пошла группа во главе с лейтенантом, слева колонну охраняла группа майора, а справа — группка, которую возглавил обер-фельдфебель. Сам полковник Фехнер остался в центре колонны. Связь между группами осуществлялась посыльными.

Однако не успели группы охранения отойти от колонны, как кто-то крикнул:

— Танки!

Полковник, ехавший на автомобиле, оглянулся и увидел, что из-за развалин выезжает Т-34. Первый же снаряд, выпущенный из танка, поднял среди солдат панику. Они побросали оружие и разбежались.

Фехнер громко закричал, пытаясь остановить бегущих. Об оказании сопротивления никто даже и не думал. Все, в том числе и раненые, бежали к лесу.

— Назад! — заорал полковник, но на его слова никто не обратил внимания.

Над машиной просвистела пулеметная очередь. Гремели разрывы снарядов. Солдаты поднимали руки вверх.

Полковник заскрипел зубами от злости и бессилия и толкнул шофера.

Еще одна пулеметная очередь. Шофер почему-то правил на группу деревьев, но через секунду он беспомощно уронил голову на баранку.

Машина продолжала катиться, и Фехнеру ничего не оставалось, как на ходу выпрыгнуть в присыпанный снегом кустарник. При падении он вывихнул левую ногу, Ему казалось, что грохот танка преследует его. Полковник лежал не шевелясь, не желая ничего видеть: ни танка, ни мертвых солдат, лежавших тут и там на снегу.

Его бросило в жар. Разрывы снарядов как бы стали удаляться: видимо, танк стрелял в другую сторону. Преодолевая резкую боль в ноге, полковник все же встал и пошел. Услышав под собой треск льда, он сообразил, что под ним ручей. Повалившись в воду, он с жадностью напился. Грохот танка снова приблизился. Фехнер посмотрел на свою руку — она была в крови. Кряхтя, он снова встал. Чтобы остудить горевшую огнем ногу, пошел прямо по воде, и вода сразу же окрасилась кровью. Он обмыл лицо водой. Из реки на него смотрели чьи-то безумные глаза. Он невольно поднял руки, словно хотел защитить себя от них, но в тот же момент упал, прошитый пулеметной очередью.

24

Спустя четверо суток после окончания сражения маршал Жуков проводил совещание с командующими и членами военных советов 1-го и 2-го Украинских фронтов.

Он только что вернулся из Москвы, салютовавшей в честь успешного завершения Корсунь-Шевченковской операции. В Ставке Верховного Главнокомандующего был положительно оценен план завершенной операции и утвержден проект последующей операции. В заключение товарищ Сталин дал указание маршалу в отношении координирования действий 1-го и 2-го Украинских фронтов и в дальнейшем, а также необходимые указания на завершение освобождения Украины от фашистских захватчиков.

Открывая совещание, Жуков сначала поздравил генерала армии Конева с присвоением ему звания Маршала Советского Союза. Генералы пожали Коневу руку и тепло поздравили его.

Затем Жуков сообщил, что президент США Рузвельт наградил командующего 52-й армией генерал-лейтенанта Коротеева за отличные действия при освобождении Корсунь-Шевченковского «Крестом за заслуги».

После этого маршал Жуков коротко подвел итоги закончившейся битвы, сказав, что с ликвидацией гитлеровских войск противник был повсеместно отброшен от Днепра, а гитлеровский план создания новой оборонительной линии по берегам Днепра провалился. На участке фронта, где действовала группа армий «Юг», была пробита брешь шириной до ста километров, а 8-я гитлеровская армия расчленена. Противник оказался не в состоянии закрыть эту брешь силами группы армий «Юг».

Затем маршал Жуков остановился на списке потерь, понесенных германским командованием. Правда, в этом списке были указаны лишь основные цифры.

Всего в котле было убито и ранено 55 тысяч фашистских солдат и офицеров, 18 200 человек взято в плен. Противник потерял все вооружение и боевую технику.

Вне котла, на внешнем фронте, погибло и было ранено 27 тысяч солдат и офицеров…

Известие о победе Советской Армии в Корсунь-Шевченковской операции облетело весь мир и по радио донеслось до Германии.

Однако гитлеровское правительство не отважилось рассказать правду о своем поражении немецкому народу. В течение трех недель оно вообще молчало о том, что под Корсуней существует котел, и лишь в сводке вермахта от 9 февраля 1944 года было коротко, без всяких цифр, сообщено, что «в районе западнее Черкасс… восстановлена связь с крупной немецкой группировкой, которая целую неделю была отрезана…».

Гитлер наградил генерал-лейтенанта Либа «Дубовыми листьями» к Рыцарскому кресту, а группенфюрера СС Гилле — «Мечами» и «Дубовыми листьями».

Словно хорошие друзья, как будто и не было событий 17 февраля, оба генерала сидели рядом с гауптштурмфюрером СС Леоном Дегрелем в президиуме так называемой «международной пресс-конференции», специально созванной в Берлине.

— Находясь в окружении, мы все время чувствовали себя господами положения! — заявил на пресс-конференции генерал-лейтенант Либ, а присутствовавшим там журналистам ничего не оставалось, как сообщить об этом своим читателям.

Группенфюрер СС Гилле говорил о собственных «заслугах» в одержании этой «победы».

Леон Дегрель умолчал о действительных событиях, происходивших в котле.

Ссылаясь на заявление «живых свидетелей», корреспондент газеты «Фелькишер беобахтер» писал в своей статье «о победоносном завершении плана прорыва», а пресс-конференцию окрестил «прорывом правды сквозь ложь и фальсификацию».

* * *

Однако история знает истинную правду.

В начале марта войска 1-го и 2-го Украинских фронтов начали новое запланированное наступление и в течение этого месяца продвинулись более чем на триста пятьдесят километров в западном и юго-западном направлениях.

Советская Армия расчленила группу армий «Юг» на две части, которые практически потеряли способность к самостоятельному маневрированию и с трудом смогли соприкоснуться лишь за Фокшанами. Одна часть была прижата к Черному морю, а другая отброшена к Карпатам.

В результате уничтожения в ходе Корсунь-Шевченковской операции группировки Штеммермана и гитлеровских войск, посланных на ее вызволение из котла, были созданы благоприятные условия для дальнейшего наступления советских войск.

Подарок

повесть

1

Виктор немного приподнялся, опираясь на локти, и выплюнул снег, набившийся ему в рот при падении. И вот он лежит среди снежной ночной пустыни, прислушиваясь к шорохам, которые доносит до него сильный ветер. Где-то рядом должны валяться обломки машины, подорвавшейся на мине, той самой машины, на которой он, Виктор, вместе с шофером Васей наездил не одну сотню километров по грязи и под дождем, в пыли и под жарким солнцем. В поездке Виктор, как обычно, сидел на заднем сиденье, стараясь привести в действие мощную говорящую установку, попросту говоря МГУ, поврежденную сегодня утром осколком фашистского снаряда, а где-то впереди, слева или справа от дороги, их дожидались товарищи и вместе с ними майор Кипиани.

Внезапно послышался шум автомобиля, и Виктор сначала подумал, что приближается советская машина, а потом вдруг решил, что движется колонна гитлеровских машин. Шум то приближался, то удалялся. От охватившей его усталости Виктор опустился на землю, уткнулся головой в ладони. Все тело страшно болело. Вскоре в гудение моторов вплелось татаканье пулеметов и уханье минометов. Казалось, что в ту февральскую ночь 1944 года кольцо окружения вокруг города Корсунь-Шевченковский начало сжиматься.

С большим трудом Виктор встал на ноги. Ломило все тело, но ранен он не был. Виктор огляделся по сторонам, чтобы сориентироваться и решить, в какую сторону идти. На горизонте, освещаемом время от времени заревом боя за город, он рассмотрел силуэт дома, неподалеку от которого располагалось их подразделение. Виктор направился в сторону холма. Время от времени, когда где-то поблизости раздавался выстрел, он останавливался, хватаясь за пистолет, и прислушивался, а затем снова шел дальше. Земля была неровной, и Виктор осторожно переставлял ноги. Ветер бросал в лицо колючие хлопья снега, поэтому приходилось сильно щурить глаза.

Ему невольно вспомнилась одна ночь под Новый год. Было это десять лет назад. Тогда он шел сквозь пургу через заснеженный лес. Жили они в ту пору в небольшом городке Хенигсдорф на берегу Хавеля. На горе Родельберг он встретился со своими друзьями. Это была их последняя встреча. Однако песни, которые они пели в ту ночь, и речь, произнесенную товарищем, приехавшим из Берлина, Виктор не забыл до сих пор.

Внезапно впереди промелькнули какие-то тени. Виктор спрятался за куст и прислушался. Однако тени застыли в молчании. Он осторожно сделал несколько шагов вперед. Тени, которые Виктор принял за солдат, оказались бревнами разрушенного дома. Позади бревен возвышалась куча всякого хлама. Пройдя немного вперед, Виктор понял, что находится в полностью разрушенном населенном пункте. Тут и там можно было рассмотреть остатки стены, сарай со снесенной крышей, пустую дверную раму, швейную ножную машину, разбитую кухонную посуду. А кругом ни души. Нигде никакой вывески, по которой можно было бы узнать, где ты находишься.

Сунув замерзшие руки в карманы своей грубошерстной шинели, Виктор зашагал прочь из разрушенной деревни, где чувствовал себя не столь безопасно, как на открытой местности. Услышав поблизости чьи-то шаги и голоса, он испуганно вздрогнул.

«Разведдозор!» — промелькнула в голове мысль. Одним прыжком он оказался за обломками балок, надеясь, что здесь его не смогут заметить. И в тот же миг увидел среди руин по ту сторону улицы две человеческие фигуры, как ему показалось, в гражданском. Они шли одна за другой. Сделав шагов пять, шедший впереди — он был выше ростом и шире в плечах — останавливался и что-то говорил тому, который шел позади. Однако второй не останавливался, заставляя первого идти дальше. Разговаривали они по-русски. Виктор мысленно спросил себя: что эти люди могут делать во фронтовой полосе?

Стараясь не шуметь, Виктор пополз вдоль плетня к загадочным фигурам и вдруг отчетливо услышал, как второй, тот, что был ниже ростом, обозвал другого проклятым предателем, шпионом, негодяем, которого, как бешеную собаку, нужно бы пристрелить, если бы… Но в этот момент грянул выстрел. Виктор вскочил и, перепрыгнув через плетень, побежал к незнакомцам, находившимся на другой стороне улицы, но они исчезли, словно растворились в темноте.

С пистолетом в руках Виктор сновал между руинами, но никого не находил. Но когда он приблизился к чудом уцелевшей русской печке, то услышал позади себя торопливые шаги. Резко повернулся кругом и, держа пистолет перед собой, готовый каждую секунду выстрелить, прислонился к стене. Шаги удалялись, и скоро огонь пулемета и минометов заглушил их.

Виктор спрятался за угол русской печки.

«Меня это не касается, — решил Виктор. — Однако я должен быть осторожен: где есть добровольцы, там недалеко должны находиться и регулярные части вермахта».

Виктор злился на себя за то, что не обошел село стороной, хотя понимал, что среди руин в случае нежелательной встречи можно было легко спрятаться. Но с таким же успехом среди руин могли спрятаться и солдаты противника.

Решив как можно скорее выбраться на открытое место, Виктор сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее перебегал от одной разрушенной хаты к другой. Он заметил, что на одной полусгоревшей хате почему-то подозрительно раскачивалась балка, как будто там кто-то скрывался. Неожиданно возле уха Виктора просвистела пуля, и в тот же миг промелькнул и скрылся за руинами человек. Виктор услышал треск щебня и замерзших лужиц под ногами убегавшего.

Охваченный беспокойством, Виктор вслушивался в ночную тишину. Он уже не мог определить, сколько времени прошло после взрыва мины — несколько минут или, может, часов. Он помнил только, что Эдгар, другие товарищи и майор Кипиани давно ждут его. Возможно, они уже узнали, что их машина подорвалась на мине.

Неожиданно Виктор остановился: между балками, преграждавшими ему путь, лицом в снег лежал человек, Виктор наклонился над ним и перевернул на спину.

Это был молодой парень, одетый в гражданское. Несмотря на холод, пальто на нем не было. В карманах парня Виктор нашел несколько патронов, корку засохшего хлеба, сломанную ложку, кусок бинта и самодельную зажигалку оружия у парня не оказалось. Виктор поискал вокруг, но оружия так и не нашел. Следы на снегу свидетельствовали о том, что здесь только что происходила борьба. Однако парень, кажется, не был ранен, а всего лишь потерял сознание.

«Возможно, парень и был одним из тех, кого я только что видел, — размышлял он. — Судя по фигуре, он и есть тот второй, который ругал первого. Но тогда за что этот мог ругать первого? Что тот передал, выдал? Неужели он вел разведку переднего края? Фашистского или советского? И на чьей стороне этот парень? Содержимое его карманов не дает никаких ответов на эти вопросы».

Виктор вторично обшарил одежду парня. На этот раз он обнаружил еще пачку папирос «Беломорканал». Такие папиросы были только у русских. Но разве это может служить доказательством? Разве парень не мог положить их себе в карман для дезинформации? А может, он взял пачку у какого-нибудь советского солдата?

Затем Виктор рассмотрел, что на ногах у парня нет ни сапог, ни ботинок. Уже одно это позволяло предположить, что другой незнакомец ударил его и обокрал. Тогда, возможно, это была всего-навсего ссора между двумя ворами? Вопросы, одни вопросы, и ответить на них не мог никто.

Виктор встряхнул парня, а затем похлопал его по щекам, чтобы привести в сознание.

Парень застонал, но еле слышно. Скорее, это был не стон, а лишь всхлипывание.

Виктор не знал, что теперь делать. Если оставить его здесь, а самому идти дальше, то парень наверняка замерзнет.

«А если парнишка вовсе не вор и не жулик, а порядочный человек?.. Возможно, он боролся против оккупантов, вполне вероятно, что он член «Комитета 103». Может, он собирал патроны на поле боя, собирал их для партизан, помогал «Комитету 103» прятать молодежь, которую гитлеровцы должны были отправить в Германию на принудительные работы, помогал семьям солдат-фронтовиков? Или, может, он был партизаном отряда «Истребитель», который несколько дней назад освободил на железнодорожной станции Корсунь пятьсот советских пленных?»

Виктор расстегнул шинель и снова внимательно прислушался. Услышав вдали шум машин, он зажег под полой шинели спичку. Колеблющийся свет спички вырвал из темноты узкое лицо юноши лет шестнадцати. На широкий лоб упали густые волосы, брови сведены вместе, а вокруг рта залегли две горькие складки, которые никак не вязались с его молодыми губами. Спичка погасла. Лицо юноши выделялось в темноте светлым пятном.

Виктор замер. Ему приходилось видеть много различных лиц, молодых и старых, однако ни одно из них не напугало его так, как это. В какой-то миг ему показалось, что перед ним его брат Хорст. Виктор был на четыре года старше Хорста, он заменил брату отца, не вернувшегося домой с первой мировой войны. Но Хорста уже не было в живых: его убили фашисты. Воспоминания о брате причинили Виктору боль, хотя со времени его гибели прошло десять лет. В последний раз Виктор видел брата неподвижно лежавшим на земле, как сейчас лежал этот юноша, с прилипшими ко лбу волосами, с сурово сдвинутыми бровями. Смерть заложила глубокие горькие складки вокруг рта Хорста.

Немного подумав, Виктор снял шарф с шеи и обернул им ноги юноши, затем, накинув на него свою шинель, взвалил парня себе на плечи и, ступая по глубокому снегу, направился прочь из деревни.

Шум боя то нарастал, то стихал. Порой Виктору казалось, что его нагоняют машины, но потом гул их моторов исчезал так же внезапно, как и возникал. От куста к кусту, от лощины к лощине Виктор шел через бесконечное поле по направлению к поросшему лесом холму. Холодный северный ветер пронизывал до костей, но Виктору было жарко, пот заливал лицо, и ноша его становилась все тяжелее. Страшно хотелось пить и есть. Он понимал: во что бы то ни стало надо поскорее вернуться в свое подразделение, чтобы немедленно доложить майору Кипиани, что их машина подорвалась на мине, шофер Вася убит, а он, уполномоченный Национального комитета «Свободная Германия», хочет скорее снова заняться делом, получить новое задание. Два года назад, находясь в Донских степях, рядовой гитлеровского вермахта Виктор Шенк дезертировал из части, чтобы добровольно перейти на сторону Советской Армии. А в июле 1943 года был образован Национальный комитет «Свободная Германия». С тех пор Виктор являлся уполномоченным этого комитета, деятельность которого была направлена на то, чтобы вернуть немецких солдат, введенных в заблуждение фашистской пропагандой, на путь истины.

Виктор все шел и шел, а холм, поросший лесом, казалось, совсем не приближался. Тяжело вздохнув, он опустился на камни, положил все еще не пришедшего в себя юношу на снег и растянулся рядом. Он так выбился из сил, что уже был не в состоянии воспринимать звуки и шумы, раздававшиеся вокруг: все они слились в один мощный гул, раскалывавший голову.

Однако через несколько минут Виктор, пересилив себя, все-таки встал. Когда он наклонился над парнем, чтобы снова взвалить его себе на плечи, то увидел, что тот открыл глаза. Губы парня зашевелились, и он прошептал:

— Шапка… Моя шапка…

— Шапка твоя потерялась, — на ухо проговорил ему Виктор. — Ее украл тот мерзавец.

— Моя шапка, — прошептал парень умоляющим голосом. — Моя шапка…

Виктор недоуменно подумал: «Зачем парню сейчас так понадобилась его шапка? Только потому, что у него мерзнет голова?» Он не спеша снял с себя меховую шапку, чтобы надеть ее юноше, но тот вытянул обе руки и, выхватив шапку у Виктора, прижал ее к своей груди. Он медленно ощупал ее пальцами и, натолкнувшись на маленькую металлическую звездочку, облегченно выдохнул:

— Товарищ!

2

Майор Кипиани осторожно соскоблил ногтем пятно с рукава шинели, затем посмотрел себе на ногти, а уж потом бросил беглый взгляд в окошко, словно хотел убедиться, что уже начинает светать. Взяв со стола жестяную кружку с чаем, он отпил глоток. Того, что говорил бородатый мужчина, сидящий напротив, майор, казалось, вовсе не слышал.

Бородач вот уже в который раз объяснял майору, что он русский, что зовут его Василий Поликарпович Озеров, что ему пятьдесят четыре года, а живет он в Бердичеве, где и работает часовым мастером Детей у него нет, а с 27 декабря он вдобавок еще и овдовел, потому, собственно, и направлялся в Шандеровку, где живет его шурин с детьми, милой племянницей и племянником его, Василия Поликарповича.

— Товарищ майор, посмотрите, что я несу этим малышам! — проговорил бородач, доставая из кармана телогрейки кулек с перепачканными кусочками сахара. Говоря это, он сделал вид, что закрыл глаза, однако сам тайно наблюдал за майором Кипиани.

— Вы жили в Бердичеве? — неожиданно спросил майор, закуривая папиросу.

— Да, именно там.

— И, несмотря на это, вы говорите по-русски, а не по-украински.

— Я-то ведь русский.

— Где родился ваш отец?

— Тоже в Бердичеве.

— Выходит, вы и выросли там?

— Я же вам говорил об этом.

— Однако говорите вы совсем не так, как в той местности.

Бородач пожал плечами и рассмеялся:

— Я ведь не украинец…

Верхняя губа Кипиани, украшенная узенькими усиками, чуть заметно вздрогнула.

— Однако вы и не русский.

Бородач сокрушенно вздохнул, уронив удивительно узкие руки себе на колени, и уставился взглядом в потолок, с которого в нескольких местах отлетели большие куски штукатурки, а затем продолжал уже менее убедительным тоном, что он часовщик, Василий Поликарпович Озеров, из Бердичева, русский, пятидесяти четырех лет… Он, разумеется, не мог себе и представить, что в районе Корсуня еще находятся немцы. Да и откуда ему это было знать? Ведь гитлеровцы не оповещали местное население, где именно находятся их позиции в настоящий момент, откуда их выбили советские войска и где они еще держатся.

— Да замолчите вы наконец! — прикрикнул на бородача Кипиани. — Чем вы можете доказать, что это так?

— Товарищ майор, мои документы лежат перед вами! — произнес бородач тоном человека, который не понимает, чего от него еще хотят.

Кипиани скривил губы и сказал:

— Такие документы гитлеровские власти выдают местному населению оккупированных районов, а также тем лицам, кого они засылают к нам со шпионскими заданиями. Вам понятно? Именно поэтому я и требую от вас документов, выданных советскими органами.

— Товарищ майор, мы же сдали свои документы, а там же сразу же уничтожили!

— Короче говоря, вы не можете удостоверить свою личность, — констатировал майор. — Тогда ответьте на следующий вопрос: кроме вас кто еще был часовым мастером в Бердичеве?

Бородач немного помедлил, а затем проговорил:

— Иоахим Ларионович, Марко Антонович…

— На какой улице находилась ваша мастерская?.. Опишите, как выглядит железнодорожная станция…

Бородач не заставил ждать ответа. Но кто мог проверить правильность его слов? Никто. Майору Кипиани ничего не оставалось, как внимательно следить за мимикой бородача, за тем, как он будет вести себя, услышав вопрос.

Неожиданно дверь растворилась, на пороге появился молодой светловолосый солдат.

— Товарищ майор, обнаружен товарищ Шенк! Виктора Андреевича подобрали товарищи из четвертого полка…

Кипиани бросил недокуренную папиросу и вопросительно уставился на солдата.

— Что значит «подобрали?» — спросил он.

— Машина с радиоустановкой подорвалась на мине, товарищ майор. Но Виктор Андреевич прихватил интересную рыбку.

Кипиани усмехнулся и заметил:

— Мы тоже, Эдгар.

Белокурый немец посмотрел на бородача в телогрейке оценивающим взглядом, но ничего не сказал.

— Да, Эдгар, подожди-ка! — сказал майор, словно вспомнив что-то, и попросил молодого немца рассказать ему какой-нибудь анекдот на немецком языке.

Эдгар удивился: с каких это пор майор Кипиани стал интересоваться анекдотами? Он с недоумением взглянул на майора.

— Расскажи, Эдгар, расскажи, — подбодрил солдата Кипиани. — Ты их столько знаешь!

Однако майору не удалось понаблюдать за тем, какое впечатление произведет на часовщика из Бердичева анекдот, рассказанный на немецком языке, так как в комнату буквально ворвался Виктор Шенк. Вслед за ним вошли два солдата, ведя под руки парня с исхудавшим лицом. Юноша, казалось, даже не мог самостоятельно стоять на ногах. Однако, увидев бородача, он вырвался из рук солдата и с диким воплем бросился на него. Солдаты с трудом оттащили парня.

— Это он! — кричал парень. — Это он!.. Он шпион, он подлый предатель!.. Поставьте его к стенке и расстреляйте!

Виктор посмотрел на бородатого мужчину внимательным взглядом, затем негромко рассказал майору Кипиани все, что он видел и слышал в сожженной гитлеровцами деревеньке.

Выслушав Виктора, майор попросил юношу рассказать, что с ним произошло, а солдатам приказал увести бородача. Виктор тоже вышел из комнаты, потому что майор хотел поговорить с юношей с глазу на глаз.

* * *

Парня звали Анатолием Супруном. Родился он в селе Зубровка и был в семье колхозника Никодима Супруна единственным ребенком. Мать Анатолия Евдокия умерла при родах. Никодим больше жениться не захотел и всю свою жизнь посвятил маленькому Толику, которого ему оставила Евдокия и на которую сынишка был так похож.

Если у кого-нибудь в Зубровке устраивалось торжество, обязательно приглашали Никодима, который для всех оказывался желанным гостем. Жители села любили и уважали Никодима за его отзывчивость и доброту. Еще в молодые годы при рубке леса он спас ребенка, на которого падало срубленное дерево. Этот поступок и снискал Никодиму уважение односельчан. Ребенка Никодим спас, но сам поплатился за это правой рукой: ее пришлось отрезать по самый локоть. С тех пор Никодим ходил с протезом.

Толик гордился отцом, который был мастером на все руки: умел неподражаемо свистеть, сунув в рот два пальца, мог печь изумительные пироги, искусно разыгрывал сценку «Буденный и Деникин», лечил зубы, долго мог находиться под водой, нырнув в речку, безошибочно решал задачи по математике. Более того, он хорошо скакал на лошади верхом и ездил на велосипеде.

«Самообладание делает человека человеком», — любил говорить отец. Подражая отцу, Толик довольно рано многому научился. Он, как и отец, хотел стать животноводом. Доброта и терпение помогали пареньку в уходе за животными и при их кормлении. Летом во время каникул он вместе со стадом находился на пастбище. А позже, когда подрос, начал серьезно помогать отцу, не ленясь вставать даже ночью, если вдруг телилась какая-нибудь корова.

От отца Толик научился многому. Единственное, чего он никак не мог перенять у отца, — это искусство резьбы по дереву. Отец великолепно вырезал из липы или бука, которые он сам выбирал, не только ложки, чашки и рамки для фото, но и подсвечники, и фигурки всевозможных зверей. Однажды он подарил Толику рукоятку для ножа, на которой вырезал двух дерущихся медвежат. Этот нож Толик берег как самый дорогой подарок, а когда фашисты заняли Зубровку, спрятал за косяк дверной рамы. Прошло время, и советские войска выбили гитлеровцев из села. Жители вздохнули с облегчением. Но в январе 1944 года в село пришла небольшая группа эсэсовцев, которая расположилась на постой в доме Никодима.

Старший группы, унтершарфюрер, за что-то взъелся на Никодима и начал издеваться над ним, приказал ему бегать то в одно, то в другое место, подгоняя каждый раз не криком, а резким свистом. Однажды Толику удалось незаметно выйти из дому. Он бросился в село, чтобы позвать кого-нибудь на помощь. Когда же люди, решившие помочь Никодиму, прибежали, то дом уже горел ярким пламенем, а отец мальчика лежал во дворе убитый. Вскоре в ближайшем лесу удалось поймать двух фашистов. Судя по всему, группа эсэсовцев распалась и фашисты по одному и по двое пытались прорваться в район, в котором находилась гитлеровская часть.

Никому из жителей Зубровки не удалось уговорить мальчика остаться в селе. Он прибился к воинской части Советской Армии и упросил командира полка взять его разведчиком, сославшись на то, что никто, кроме него, не знает так хорошо этих мест. Было Толе тогда около шестнадцати лет. Во время выполнения одного разведывательного задания Толик встретился с Бородачом, который представился мальчику часовщиком из Бердичева. Но Толик почувствовал, что Бородач обманывает его. Тогда он решил задержать подозрительного и доставить его в штаб батальона, где товарищи разберутся, что он за человек.

Толик рассказал майору Кипиани, что Бородач начал сопротивляться и избил его.

— Я твердо уверен, что это враг, — возбужденно продолжал паренек. — Он сам себя выдал. Перед тем как ударить меня, он выругался на немецком языке… Потом я потерял сознание и уже не помню, что было дальше. — Глаза Толика горели ненавистью. — Товарищ майор, вы должны его расстрелять! Всех немцев нужно расстреливать, всех до одного!

Майор внимательно слушал юного разведчика, а когда тот кончил говорить, положил ему руку на плечо и сказал:

— Спасибо тебе, Толик, ты действовал как настоящий солдат, а уж твоего Бородача я обязательно разоблачу. Можешь не сомневаться… За свои преступления он будет строго наказан…

Толик не дал майору закончить.

— Вы должны расстрелять его, он же немец! — воскликнул он.

Кипиани потрогал пальцем свою нижнюю губу и посмотрел на паренька, сильно сощурив глаза. «Как же он ненавидит всех немцев! — подумал майор. — Оно, правда, и не удивительно после всего того, что парню пришлось пережить. Однако нужно будет объяснить Толику, что не следует в каждом немце видеть фашиста. Вот Виктор Шенк, например, тоже немец…» Подумав о Викторе, Кипиани вдруг испугался. Если парень узнает, что его спаситель, которого он принял за советского солдата, самый настоящий немец, то он либо выплеснет на него свою ненависть, либо затаит ее в душе. Разумеется, не так-то просто объяснить пареньку, что и среди немцев есть коммунисты и антифашисты, а некоторые из них перешли на сторону Советской Армии и сражаются против фашистов. Вряд ли и ему, Кипиани, удастся за несколько минут убедить Толика, чтобы он сразу переменил мнение о немцах.

— Послушай меня внимательно. — Майор посмотрел пареньку прямо в глаза. — Я командир и, следовательно, сам буду решать, как мне наказать Бородача. А ты запомни одно: мы не фашисты! Мы не убиваем людей только за то, что они принадлежат к другой нации, даже тогда не убиваем, если эта нация и причинила нам много горя и страданий. Но об этом мы поговорим с тобой не сейчас, а несколько позднее. А теперь я поручу тебя одному товарищу, который проводит тебя на квартиру, где ты хорошенько выспишься. Все понятно?

Толик кивнул, однако взгляд его выражал упрямство и недоверие.

* * *

Юноша не ошибся. На допросе, хотя и не сразу, Бородач признался, что действительно является немецким офицером, что имел задание проникнуть в котел и передать генералу Штеммерману важные сведения относительно проведения операции по деблокированию окруженных частей вермахта.

28 января 1944 года войскам 1-го и 2-го Украинских фронтов в составе 27 стрелковых, 4 танковых и 1 механизированного корпусов удалось в ходе успешного наступления с двух направлений нанести удар по корсунь-шевченковскому выступу, по 42-му армейскому корпусу 1-й немецкой танковой армии и 11-му армейскому корпусу 8-й немецкой армии, отделить их от основных сил и окружить. В результате этой операции в котле оказалось 80 тысяч немецких солдат и офицеров.

Планом операции по деблокированию окруженных войск предусматривалось разорвать кольцо окружения силами 3-го танкового корпуса, 16-й и 17-й танковых дивизий и одним тяжелым танковым полком 1-й танковой армии, а также тремя танковыми дивизиями 47-го танкового корпуса 8-й армии. Ударные группы обеих армий в первую очередь должны были перерезать коммуникации советских войск, затем разорвать кольцо окружения и завершить операцию окружением советских войск.

С помощью воздушной разведки и сведений, поступавших от разведки и партизан, советскому командованию удалось узнать о намерениях германского командования в районе Корсунь-Шевченковского. Принимая ответные меры, советское Верховное Командование должно было учесть, что в самом корсунь-шевченковском котле и на внешнем фронте действовали войска 1-й танковой и 8-й армий группы армий «Юг» в составе 52 немецких дивизий, из них 13 танковых и 3 мотострелковые, что в общей сложности составляло около одной трети всех танковых соединений, действовавших на Восточном фронте. И хотя выступ был окружен советскими войсками, его размеры составляли 125 километров с севера на юг, 90 километров с запада на восток. В ходе наступательных действий советские войска освободили свыше трехсот населенных пунктов и такие важные пункты дорог, как Бобринская и Мироновка, но здесь была сосредоточена крупная группировка противника, которая к тому же обладала некоторой маневренностью, и потому необходимо было действовать не только быстро, но и довольно осторожно.

Доложив в штаб армии по телефону о результатах допроса, майор Кипиани приказал немедленно доставить туда пленного офицера. Потом несколько минут майор сидел ничего не делая, потирая время от времени глаза. Допрос насторожил его. Майор даже не сразу заметил, как в комнату вошел Виктор Шенк.

— Что случилось? — устало спросил майор, заметив наконец Виктора.

Виктор хотел узнать, скоро ли они получат новую автомашину, оборудованную мощной говорящей установкой. В те дни на том участке фронта такие установки были для немецких антифашистов дороже всего. Собственно говоря, вот уже целый год, со времени разгрома гитлеровских войск под Сталинградом, антифашисты не имели возможности непосредственно общаться со своими соотечественниками.

Кипиани откинулся на спинку стула и сказал:

— Новая машина уже должна быть здесь. А что, если мне съездить в соседнюю дивизию и попросить их?

Майор вызвал ординарца и дал ему нужные указания, только после этого повернулся к Виктору и продолжал:

— Паренька, которого ты ко мне привел, я утром отошлю обратно в тыл… — Майор коротко объяснил, чем вызвано его решение, а затем рассказал Виктору биографию мальчугана. — Сейчас у меня нет ни времени, ни возможности объяснить ему, в чем заключается разница между немцами и фашистами. Его ненависть к фашистам слишком велика. Вот поэтому-то я и решил отправить его в тыл, пока он здесь чего-нибудь не натворил.

Однако сам Виктор точку зрения майора не разделял. «Именно здесь, — подумал он, — Толик скорее всего поймет эту разницу, а тот факт, что немец спас ему жизнь, заставит его задуматься». Виктор попросил майора оставить парня в подразделении, пообещав, что он сам будет заботиться о нем.

«Возможно, Виктор и прав, — думал майор, — но эксперимент этот опасен. Встреча Толика с Бородачом показала, как юноша ожесточен против немцев. Где гарантия, что по отношению к Виктору он будет иным? А вдруг наоборот? Если мы будем утаивать от парня национальность его нового друга, которому он так доверился, это может толкнуть его на необдуманный шаг…»

Нет, майор Кипиани не имел права допустить, чтобы жизни хотя бы одного из немецких антифашистов, которых ему доверили, угрожала опасность. «Парня обязательно нужно направить в тыл», — твердо решил майор.

3

На следующее утро Виктор проснулся от грохота артиллерийской канонады, доносившейся с левого фланга дивизии. Майор Кипиани объяснил ему, что гитлеровские войска, находившиеся в котле и на внешнем фронте, начали обрабатывать участок соседней дивизии огнем артиллерии, что само по себе свидетельствует, видимо, о желании осуществить на том участке прорыв. Сведения подобного характера были получены и с другого участка котла.

— В первую очередь противника интересует высота с отметкой двести тридцать девять, которая господствует над входом в котел, — объяснил Кипиани.

Группа армий «Юг», возглавляемая Манштейном, пыталась воспрепятствовать войскам Советской Армии создать внешний фронт окружения гитлеровской группировки. Место и время подготавливаемого немцами прорыва было установлено советскими разведчиками, а пленный гитлеровский офицер показал то же самое. Советское командование, казалось, предусмотрело все. Но в тот же день неожиданно кончилась снежная метель и наступила оттепель. Дороги так развезло, что машины с солдатами, боеприпасами, провиантом и горючим застревали в грязи.

— Чем мы можем помочь? — спросил Виктор майора, когда тот объяснил ему положение.

О ведении пропагандистских передач с помощью ОГУ не могло быть и речи, так как гитлеровские части на их участке фронта предприняли контрнаступление, с тем чтобы воспрепятствовать советскому командованию снять войска с других участков фронта и перебросить их на угрожающее направление.

— Но ведь не можем же мы сидеть здесь сложа руки и ждать! — сказал Виктор.

— Товарищ Шенк, — спокойно заметил ему майор, — коммунист всегда должен знать, чем ему следует заниматься в данный момент. Вот и вы подумайте над этим!

Виктор ушел от майора очень недовольный собой. Выйдя на улицу, он расстегнул воротник шинели и, сощурившись, посмотрел на солнце. Артиллерийский грохот стих, лишь где-то гудели самолеты. Виктор пошел между домами, осторожно ступая по мокрому снегу.

Внезапно он остановился. На крыше уцелевшего дома — а таких было немного — стояли старик и женщина. Они снимали кровлю, скручивая ее в рулон. В других хатах снимали с петель оконные рамы и двери. Мимо него прошли дети, неся стол с двумя стульями. Из кучи развалин жители тащили балки и доски. Потом Виктор увидел, что все побежали в сторону колодца.

Загоревшись любопытством, он пошел следом за ними и тут увидел, что бегут они вовсе не к колодцу, а к шоссе, которое проходило по окраине села.

Шоссе в те дни было важнейшей артерией, питавшей фронт всем необходимым. Жители, чтобы сделать это шоссе проезжим, укрепляли разбитые участки его досками, хворостом и другими подручными материалами. Не жалели ничего, понимая, что от этого будет зависеть темп продвижения частей Советской Армии, которая несколько дней назад освободила их родное село. Теперь местное население добровольно вышло на ремонт дороги. По-видимому, Манштейн в своих планах не учитывал такой помощи.

— Эй, Виктор Андреевич, ты куда? — услышал Шейк чей-то звонкий голос. Он остановился и, оглянувшись, увидел Толика.

— А ты что тут делаешь? — спросил его Виктор.

— Тебя ищу.

— Майор Кипиани с тобой говорил?

Толик сокрушенно покачал головой: — Не говорил, значит, и не хотел.

Виктор на миг задумался, не зная, что сделать. Сначала он решил послать парня к майору, но потом передумал:

— Пошли со мной!

На шоссе в грязи застряли два грузовика. Виктор и Толик молча стали помогать женщинам подкладывать под колеса машин доски и хворост, подталкивали машины сзади. Чуть дальше жители очищали проезжую часть дороги от снега и грязи. Помощь Виктора принимали охотно. Толик сразу же присоединился к нему, радуясь, что и он может быть чем-то полезен людям.

Когда в руки Виктора попадала доска или брус, он сразу задумывался о том, какой это строительный материал и на что дельное его можно пустить. Неожиданно в голову Виктору пришла мысль использовать доски для очень важной цели. Но сделать это можно было позднее, так как сейчас каждый человек был необходим на ремонте дороги.

— Почему ты отложил их в сторону? — спросил Толик Виктора, заметив, что тот отложил несколько почти одинаковых по размерам досок за кучу снега.

— Это я тебе позднее объясню, — ответил Виктор.

Однако, едва зашло солнце, подул свежий ветер. Он унес весеннее тепло и накрепко заморозил лужи. Уставшие жители расходились по своим хатам, по которым свободно гулял ветер. А по дороге одна за одной в сторону фронта мчались военные машины.

Виктор уходил с дороги последним. Взвалив себе на плечо три доски, две дал нести Толику.

— Что все это значит? — удивился майор Кипиани, увидев, что Виктор и Толик вносят в комнату доски.

— У вас сохранился предпоследний номер нашей газеты? — спросил Виктор майора, не ответив на его вопрос. Поставив доски возле двери, он зачем-то послал Толика во двор, а сам продолжал: — Я имею в виду тот самый номер, в котором была помещена карикатура на Гитлера…

— Ну и что же ты с ней будешь делать? — с усмешкой поинтересовался Кипиани, наморщив лоб.

— Сенсационный номер! — Виктор снял шапку и уселся на ящик.

План Виктора был столь необычен, что сначала майор даже не знал, что ему на это сказать. А заключался план этот в том, чтобы из досок сколотить некое подобие стенда и выставить его ночью на ничейной земле. А на сам стенд наклеить увеличенную карикатуру на Гитлера.

— И каким же образом вы собираетесь установить контакт со своими соотечественниками? Командир подразделения, напротив окопов которого вы установите свой стенд, прикажет своим солдатам немедленно убрать его или же…

— Так или иначе, но в любом случае мы будем иметь возможность вступить в разговор с немецкими солдатами, и неплохую возможность, так как сейчас они уже имеют собственное представление о Гитлере. Сначала они, возможно, начнут говорить о фюрере тайком, собираясь в небольшие группки, а карикатура на Гитлера внесет в их ряды разлад.

Виктор говорил так убедительно, что скоро майор согласился с ним и одобрил его затею. Он знал Щенка как серьезного человека и доверял ему. Более того, иногда Виктор настолько увлекался порученным делом, что его даже приходилось несколько сдерживать. А майор Отар Кипиани как политработник нес полную ответственность за жизнь уполномоченного Национального комитета «Свободная Германия». Риск должен быть оправданным, а каждая операция, какой бы маленькой она ни была, — тщательно продуманной, особенно с точки зрения возможных осложнений. Хотя в данном случае майор не опасался ни политических, ни военных осложнений.

Единственное, чего опасался Кипиани, заключалось в том, что Шенк, который слишком надеялся на эффект подобного шага, может разочароваться в своей затее. Майор крепко пожал Виктору руку, от всей души пожелал успеха.

В этот момент в комнату вошел Толик.

— А, Анатолий Супрун, — проговорил майор. — Хорошо, что ты пришел; В твоем батальоне товарищи ждут тебя. Ты сам доберешься до него или тебе дать провожатого?

— Я не хочу возвращаться! — затряс головой Толик.

— Ну хорошо, — сказал майор, — в таком случае ты со следующим транспортом поедешь в Киев.

— Ив Киев я не хочу! — энергично запротестовал паренек. — Никуда я не хочу! Я хочу остаться с Виктором Андреевичем.

Кипиани бросил беглый взгляд на немецкого антифашиста, затем посмотрел на Толика, который сдвигал свою шапку то на лоб, то на затылок и так поглядывал на Виктора, словно ждал от него заступничества.

Кипиани было нелегко принять решение. Он нисколько не сомневался, что Виктор стал для Толика единственным человеком, который мог заменить ему и отца, и друга, и брата.

Кипиани пытался отогнать нахлынувшие на него мысли. «Черт возьми, сейчас идет война, и я, Кипиани, офицер Советской Армии, а не духовный пастырь… Хотя именно в этой войне, которая ведется против фашистов, нужно защищать не только материальные ценности — фабрики, мосты, дома, но в первую очередь людей и то, что дорого им, что их связывает. Легче всего было бы, конечно, отмахнуться от того, что тревожит этого парня», — подумал он, глядя в карие глаза Анатолия, который не уклонился от взгляда майора.

— Гм… — смущенно пробормотал Кипиани. — Значит, ты хочешь остаться здесь. Но только запомни: Виктор Андреевич выполняет специальное задание и ты не можешь быть его сопровождающим.

— Как вас понимать, товарищ майор? — спросил Толик, склонив голову набок.

— А так и понимай, как сказано было, — сухо заметил майор. — Если тебе будет приказано достать продукты, то ты должен их достать. Короче говоря, будешь делать то, что я тебе прикажу! Это тебе понятно?

— Так точно, товарищ майор, но… — Толик невольно встал по стойке «смирно».

— Что такое?

— Большое спасибо!

— Можешь идти!

Когда паренек вышел во двор, майор обратился к Виктору:

— Будем надеяться, что я правильно решил. Как только у меня окажется свободное время, я поговорю с Толей.

Виктор кивком головы подтвердил свое согласие с принятым Кипиани решением. Сам же он был просто рад, что Толя будет находиться где-то поблизости.

* * *

Толик не заметил беглой усмешки, промелькнувшей в глазах майора, а если и заметил бы, то не смог бы правильно истолковать ее. Когда майор сделал Толику выговор на глазах у пленного гитлеровского офицера, тот обиделся. Выдержку и самообладание майора Кипиани паренек принял за надменность, а его строгость — за отсутствие сердечной доброты. Во многом майор напоминал ему старика бухгалтера по фамилии Хведир из родного колхоза. Этот старик вообще не понимал никаких шуток. С ним пареньку приходилось встречаться довольно часто, особенно тогда, когда отец вместе с председателем колхоза и бригадиром полеводческой бригады уезжали в район, а Хведир оставался, представляя, так сказать, местную власть. Стоило кому-нибудь пошутить над ним самым безобидным образом, как старик сразу же вставал на дыбы и начинал защищать, как он выражался, дисциплину и порядок… Толе всегда казалось, что взрослые должны лучше понимать его и остальных ребят. До вчерашнего вечера паренек был убежден, что теперь уже никто и никогда не сможет понимать его так, как отец. Но начиная со вчерашнего дня в душе Толика что-то произошло, чего он пока и сам не мог толком понять. Его сильно избил переодетый гитлеровский офицер, а затем бросил полураздетого на морозе. Если бы его не нашел советский солдат, Толик наверняка замерз. Солдат надел на него собственную шинель, а затем взвалил себе на спину и понес. И этим он спас ему жизнь. Но Толя понимал, что его тянет к Виктору Андреевичу не только из чувства благодарности.

Когда в ту страшную ночь, лежа на земле, Толик пришел в себя и увидел на шапке своего спасителя красную пятиконечную звездочку, он был счастлив. Виктор тогда так прижал его к груди, как отец прижимает родного сына. И Толя не раз мысленно сравнивал своего нового друга с отцом, пытаясь отыскать в нем нечто такое, что еще больше сблизило бы его с Виктором Андреевичем.

4

Виктор с нетерпением ждал утра. Как только солнце окрасило золотом горизонт, он уже был на своем импровизированном наблюдательном пункте. Ему казалось, что на этот раз светило встает чересчур медленно, плохо освещает и немецкие и советские позиции, которые в этом месте находились недалеко друг от друга. По-пластунски он довольно быстро дополз до установленного на ничейной земле широкого щита.

На той стороне щита, что была повернута в сторону немецких окопов, на склеенных листах обоев широкой кисточкой были нарисованы три карикатуры на Гитлера, а под каждым из рисунков был обозначен год: на первом рисунке фюрер, в парадной фуражке, стоял в позе горделивого полководца, вытянув вперед правую руку и высоко задрав голову, а под рисунком были видны цифры 1939–1940. На втором листе обоев, под которым чернели цифры 1941–1942, фигура Гитлера была значительно меньших размеров. Парадной фуражки на голове уже не было, а щека перевязана платком, словно у фюрера болели зубы. Под рисунком подпись: «Поражение под Москвой». На третьем рисунке с цифрами 1942–1943 Гитлер, согнувшись в три погибели, стоял на костылях. Одна нога у него была забинтована, а на бинтах крупными буквами были перечислены места, где фашисты потерпели поражения: Сталинград, Кавказ, Дон, Африка, Орел и Белгород, Донец и Миус, Днепр, Ленинград.

Виктор окинул внимательным взглядом склоны холма, по которым тянулись немецкие окопы. Как только взойдет солнце, щит с карикатурами будет хорошо виден из немецких окопов.

Спать Виктору не хотелось, хотя он, собственно, не спал всю ночь. Вместе с несколькими советскими солдатами он ночью сколотил щит, а затем нарисовал сапожным кремом, так как никакой краски под рукой не оказалось, карикатуры на фюрера. Потом громоздкий щит пришлось ползком тащить на себе до того места на ничейной земле, где они решили установить его и где предварительно выкопали в земле две глубокие лунки.

В гитлеровских окопах стояла полная тишина. Прошло четверть часа, полчаса… И вдруг кто-то несколько раз выстрелил по щиту из винтовки. Пули пробили щит, но он не упал. Несколько позднее по щиту был открыт минометный огонь. Одна мина взорвалась так близко, что ударной волной щит повалило на землю. Наблюдая за всем этим из своего окопа, Виктор хитро усмехнулся, решив про себя, что он обязательно использует этот случай в своей очередной вечерней передаче по ОГУ.

— Сволочи! — раздался неожиданно чей-то голос за спиной Виктора. — Нужно что-то делать, а не сидеть и смотреть на это сложа руки.

Виктор оглянулся и увидел Толика с перекошенным от ненависти лицом.

— Толик, как ты сюда попал?! — с упреком воскликнул Виктор. — Ведь майор запретил тебе ходить за мной. Если он узнает об этом…

Но паренек не дал ему договорить, перебив:

— Я же знаю, что ты всю ночь ни капельки не спал. И конечно, ничего не ел. — Толик достал из кармана ватника небольшой сверток.

Виктор невольно засмеялся, но затем нахмурил брови.

— Запомни, если ты еще раз такое выкинешь, я доложу о тебе майору. — С этими словами Виктор взял сверток и развернул газету. — Мясо? — удивился он. — Где ты его взял?

Вместо ответа паренек лишь пожал плечами. Для Виктора он мог достать и не такое.

* * *

Как только зашло солнце и стало темно, Виктор снова пришел на передний край. Поскольку машины с МГУ из соседней дивизии еще не прибыли, он взял длинный, почти с метр, рупор. Взойдя на пригорок, он остановился и поднял голову.

«Ветер дует в спину», — обрадованно подумал он.

Кипиани, сопровождавший Виктора, сначала убедился в том, что солдаты, которых им дали для прикрытия, засели в окопе и находятся в полной безопасности. Затем он вместе с Шенком нашел более удобное место, с которого можно было бы говорить через усилитель. Майор попросил Виктора, чтобы он говорил не торопясь и отчетливо произносил слова.

— Начнем, когда стемнеет, — закончил майор свой инструктаж.

Виктор молча уселся на кучу обломков кирпичей. Днем он набросал текст своего выступления и обговорил его с Отаром, так он иногда про себя называл майора. Однако, несмотря на это, он сильно волновался. Каждый раз, собираясь говорить по МГУ, Виктор боялся, поймут ли его соотечественники, прислушаются ли к его советам. Каждый раз, когда при очередном допросе пленных он наталкивался на их равнодушие, его охватывали жалость и гнев одновременно. И хотя для сохранения своей жизни у них не было другого выхода, кроме как сдаться в плен, многие немцы по-прежнему рассматривали свою воинскую часть как крохотную частичку родины. Виктор, разумеется, тоже тосковал по родине, но не по той Германии, какой она была в настоящий момент, а по той, какой она должна была стать в будущем. Если бы немецкие солдаты поняли эту разницу, можно было бы многого достичь.

Виктор решительно встал и подошел к узкой амбразуре, в которой лежала труба усилителя. Было еще темно. Стрельба совсем стихла. И только на соседнем участке глухо ухали пушки. Операция Манштейна по деблокированию все еще продолжалась.

Майор подсел к стене и, положив текст передачи на колени, включил карманный фонарик, освещая листок так, чтобы Виктор мог читать, но лучик фонарика не был бы виден солдатам противника.

— Камараден! — Виктор приблизился к радиоусилителю. — Сегодня утром вы поступили разумно. Вы повернули свое оружие против человека, который несет гибель Германии, против Гитлера, который обманул вас и предал…

Последние слова Виктора заглушила пулеметная очередь. Где-то защелкали винтовочные выстрелы.

— В укрытие! — Кипиани дернул Виктора в сторону. Едва пулемет смолк, Виктор снова оказался возле рупора-усилителя.

— Зачем вы стреляете по своему соотечественнику?! — громко выкрикнул он. — Разве вы не хотите узнать правду?! Я, Виктор Шенк из Хенигсдорфа, что под Берлином, бывший солдат… — Он назвал номер дивизии, в которой он служил, фамилии нескольких командиров, коротко описал свой родной городок, чтобы все, кто слушал его, не сомневались в том, что он немец.

И снова его слова прервала пулеметная очередь, более короткая, правда, но и более меткая.

Виктор громко выругался. Снова дождавшись тишины, он продолжал свое выступление:

— …Еще летом сорок первого года Гитлер обещал вам завоевать Советский Союз за шесть недель. С тех пор прошло более двух с половиной лет, а конца войне все еще не видно.

Ленинград и Москву Гитлер хвастливо обещал захватить еще летом сорок первого года. Под стенами этих городов погибло более миллиона ваших товарищей, однако ни Ленинград, ни Москва так и не были взяты. В своем приказе от второго октября сорок первого года Гитлер обещал: «Мы разгромим врага еще до наступления зимы». Но он и тут обманул вас.

В тысяча девятьсот сорок втором году Гитлер обещал захватить Сталинград, Саратов, Арзамас, Куйбышев и Москву. На самом же деле под Сталинградом истекла кровью целая армия.

Пятнадцатого августа сорок второго года Гитлер обещал захватить город Грозный, а двадцать пятого сентября город Баку, основные источники нефти. И снова он обманул вас.

В своей последней речи от тридцатого января этого года, то есть всего несколько дней назад, он уже не сулил вам никаких завоеваний, лишь пообещал в неопределенном будущем несомненную победу, одержать которую ему якобы поможет само провидение. Это была его очередная ложь, так как сейчас каждый немецкий солдат знает, что Германия проиграла эту войну и никогда не сможет выиграть ее больше.

Камараден! Посмотрите на Восточный фронт! Он находится в глубоком кризисе. Восемнадцатая армия группы армий «Север» под Ленинградом и западнее озера Ильмень потерпела поражение. Ее остатки панически бегут назад к Чудскому озеру. А соседняя с ней шестнадцатая армия из-за разгрома восемнадцатой настолько обескровлена, что и ей грозит подобная участь.

Группа армий «Центр» без надлежащих резервов из последних сил сражается против превосходящего противника. Из-за успешного продвижения Советской Армии на ее правом крыле она полностью потеряла связь с группой армий «Юг».

А группа армий «Юг» под командованием Манштейна в настоящее время расчленена на три части. Северное крыло ее уже оставило Ровно и Луцк и отступает сейчас ко Львову. Южное крыло полностью распалось из-за разгрома русскими семи немецких дивизий, потери Никополя, а также последнего плацдарма на левом берегу Днепра. А центральная часть группы армий «Юг», вы это знаете и сами, в районе Корсунь-Шевченковского потеряла, по сути дела, целую армию, так как десять немецких дивизий попали там в котел.

Камараден! Шесть танковых дивизий тщетно пытаются вызволить вас из окружения. Вы окружены! Верьте мне, я собственными глазами вижу, что здесь происходит! Кольцо окружения Манштейну не удастся разорвать, как не удалось шестой армии в свое время сделать это.

Несколько дней назад генерал Штеммерман сообщал в штаб армии по радио следующее: «Прорыв изнутри невозможен… Необходимо прикрытие истребительной авиацией…»

Камараден! Гитлер все время врал вам. Он предал вас. Он и сейчас бросит вас, как сделал это с шестой армией под Сталинградом. Покончите с этим! Действуйте, пока еще не поздно!

Камараден, прекращайте вести боевые действия! Переходите в одиночку или группами на сторону Национального комитета «Свободная Германия», уполномоченным которого я являюсь! Национальный комитет приведет вас на свободную немецкую родину!

Кипиани выключил фонарик.

— Камараден! — продолжал Виктор после небольшой паузы. — Если вы меня поняли, то сделайте в воздух три выстрела!

Майору с трудом удалось увести Виктора в укрытие, откуда они стали напряженно прислушиваться, не раздадутся ли выстрелы с немецкой стороны. Прошло несколько томительных минут, и вдруг сразу в нескольких местах почти одновременно послышались выстрелы, а спустя некоторое время где-то далеко раздались три автоматные очереди. Пулемет молчал.

Кипиани встал и по-дружески похлопал Виктора по плечу.

— Сегодня ты хорошо говорил, с душой! И они стреляли уже не в тебя, а в воздух!

— Интересно, что произошло там, в пулеметном гнезде? — задумчиво спросил Виктор.

— Возможно, об этом нам расскажут сегодня новые пленные. Вероятно, там произошел спор с офицером: солдаты хотели послушать тебя, а он не позволял им этого.

В эту же ночь Виктор выступал с воззванием еще в четырех местах на участке этой же дивизии: на опушке леса, прислонившись к дереву, из-за большого сугроба, из-за сожженного танка и даже стоя на бруствере заброшенного окопа. И каждый раз его мучил только один вопрос: удастся ли вырвать своих соотечественников из плена лжелюбви к фатерланду, чтобы спасти их ради нового, свободного отечества?

В одном месте, выслушав Виктора, немецкие солдаты не ограничились одними выстрелами в воздух, они стали громко кричать, что хотели бы лично поговорить с ним.

— Иди к нам! — закричали сразу несколько человек. — Подойди поближе!

Виктор обрадованно вскочил на ноги.

— Товарищ майор, вы слышите?! Они зовут меня. Они хотят поговорить со мной.

— Я слышу.

— Я пойду, товарищ майор.

— Вы этого не сделаете, — спокойно заметил Кипиани и медленно встал.

— Но ведь такая возможность… Ее нельзя упускать!

— Неужели вы забыли, что произошло с одним из уполномоченных Национального комитета? — И Кипиани коротко напомнил Виктору, что немцы точно так же пригласили на переговоры к себе в окоп уполномоченного, а когда тот подошел к брустверу, застрелили его.

— Но не все, кто еще сражается на стороне фашистов, негодяи, товарищ майор, — защищался Виктор. — Если бы мы с вами придерживались именно такой точки зрения, то сидели бы сейчас не с рупором, а за пулеметом.

— Не забывайте, что список погибших из числа членов Национального комитета и без того слишком длинен. Мы не имеем права поступать необдуманно и легкомысленно.

Тем временем Виктора еще раз позвали с немецкой стороны. Нетерпение его росло.

— Товарищ майор, вы же знаете, что на место одного убитого встанут десять новых бойцов. Я должен, я обязан пойти к ним.

Кипиани хорошо понимал состояние Виктора. За полгода, пока они находились вместе, деля все тяжести и невзгоды фронтовой жизни, они сблизились, Кипиани считал, что он нашел в Шенке многие черты, которые, по мнению майора, относятся к национальному характеру немцев. Дядя майора, Нодар Кипиани, известный грузинский писатель, в свое время учился в Германии, в Мюнхене, и был лично знаком с Герхардом Гауптманом и Томасом Манном. Из многочисленных рассказов дяди майор составил для себя представление о немцах, которое как бы подтвердил теперь Виктор Шенк.

— Я отвечаю за вашу жизнь и безопасность, — твердо произнес Кипиани. — Было бы легкомысленно идти туда, полагаясь на счастливый случай.

Возбужденный Виктор сорвал с головы шапку.

— Товарищ майор, вы не должны мешать мне выполнить мой долг! — выпалил он. — Когда я стал уполномоченным комитета «Свободная Германия», мне была обещана всяческая поддержка…

— Я лично за вас отвечаю! — оборвал его Кипиани. — И вы никуда не пойдете!

Заложив руки за спину, майор молча прошел мимо Виктора и поднялся на небольшое возвышение. Остановившись, он смотрел в ту сторону, откуда время от времени все еще доносились крики: «Иди к нам!» Майор, конечно, понимал, что не ответить на этот призыв плохо, так как это может породить у немцев сомнения и даже в какой-то степени лишить их надежды.

Виктор не спеша подошел к майору и тихо начал:

— Товарищ майор, у меня есть предложение…

— Хватит с этим!

— Я могу ответить им, что готов встретиться с их невооруженным представителем на полпути, на ничейной земле, вон у той сосны!

Немного подумав, майор согласился с предложением Виктора. Однако не успел Виктор двинуться с места, как к ним подошел капитан и передал приказ из штаба дивизии, который гласил, что майор Кипиани вместе с антифашистом Шенком должен немедленно покинуть передовую и отправиться в город, так как дивизия готовится к наступлению.

Кипиани кивнул. Так было всегда: когда войска начинали новое наступление, немецких антифашистов переводили из опасной зоны. Майор посмотрел на часы: семнадцать минут пятого. Если бы капитан пришел чуть раньше, Кипиани не пришлось бы попусту спорить с Виктором. Однако он тут же подумал о том, что споры с Виктором Андреевичем, являющиеся своеобразным воспитанием дисциплины, вовсе не напрасны, ведь после окончания войны Виктору и его товарищам в Германии придется решать массу очень сложных задач, а для этого голова Виктора должна быть ясной.

5

В городе было полно всевозможных машин. Танки и тыловые колонны двигались в сторону фронта, а в обратном направлении в тыл на грузовиках вывозили раненых. В самом городе происходило переформирование пехотных подразделений, которыми усиливались части первого эшелона. Машина майора Кипиани с большим трудом пробивалась к центру города, где его уже ждали.

На большом перекрестке, увидев майора Кипиани, на подножку вспрыгнул какой-то полковник.

Показывая рукой, куда им следует ехать, полковник скороговоркой объяснил Кипиани и Шенку, что из Москвы только что прибыла делегация Национального комитета «Свободная Германия», а немецкий генерал, возглавляющий эту делегацию, пожелал лично побеседовать с немецкими пленными (их было около двухсот), которые взяты в плен сегодня утром.

Ошеломленные услышанным, Кипиани и Шенк остановились перед входом в полуразрушенный зал клуба, на полу которого, тесно прижавшись друг к другу, сидели, полулежали и лежали в грязном обмундировании немецкие солдаты. Всего несколько часов назад они оказывали сопротивление советским войскам. Над их головами висело облако табачного дыма. Куда ни посмотри, повсюду небритые, изможденные лица. Многие тупо уставились прямо перед собой в пустоту. Некоторые до сих пор держали в руках изрядно потертые листовки, послужившие им своеобразным пропуском в плен. Лишь на очень немногих лицах можно было заметить выражение слабой надежды и удивления тому, что им удалось вырваться из котла и остаться в живых. Перед импровизированной сценой висели две штабные карты с нанесенной на них обстановкой, которая красноречиво свидетельствовала о том, что немцы проиграли не только эту операцию, но и все сражение за Корсунь-Шевченковский.

— Пленные! — громко произнес по-немецки полковник, который показывал путь майору. Поднявшись на сцену, он обратился к немцам: — Пленные! Я хочу сделать вам одно заявление… Сейчас с вами будет говорить член Национального комитета «Свободная Германия», такой же, как и вы, пленный. Ваши соотечественники расскажут вам о положении окруженных немецких войск в этом районе. Сделают, это вице-президент Национального комитета «Свободная Германия» генерал артиллерии Вальтер фон Зейдлиц и генерал-майор Отто Корфес. В зале сразу же поднялся невообразимый шум.

— Кого вы хотите учить?!

— Ложь все это!

— Всех пленных генералов вы давно пристукнули!

Виктор внимательно вглядывался в лица пленных, которые кричали бог знает что. Но большинству пленных надоело слушать все эти крики, и они заставили кричавших замолчать.

Наконец в зале установилась тишина.

На сцену вышли два человека в немецкой генеральской форме: прямой, розовощекий, седовласый Зейдлиц и, чуть пониже его ростом, задумчивый и менее подвижный доктор Корфес.

Взгляды всех пленных скрестились на генералах. Виктор уставился на Зейдлица, который первым взял слово и довольно подробно начал рассказывать пленным о событиях двух последних лет войны, о положении в котле под Корсунь-Шевченковским. Это был Зейдлиц, генерал фашистского вермахта, который еще год назад сражался в его рядах, а сейчас он боролся за скорейшее окончание разбойничьей войны, развязанной Гитлером, как член Национального комитета «Свободная Германия».

Виктору Шенку не нужно было переживать поражение под Сталинградом, чтобы прийти к признанию того, что фашисты уже проиграли войну. Виктор родился в семье рабочего и был рабочим. В его жизни было много таких моментов, которые заставляли его задумываться. Виктор еще ребенком познал ужасы первой мировой войны. Он ждал мира, ждал возвращения отца с фронта, которому так и не удалось увидеть родившегося без него младшего сына по имени Хорст. Учась в школе, Виктор одновременно подрабатывал на мелких работах, так как денег, которые мать зарабатывала как гладильщица, на жизнь не хватало. Виктор охотно брался за любую работу и даже, несмотря на свою занятость, находил время, чтобы поиграть с младшим братишкой Хорстом. Каждую свободную минуту он отдавал Хорсту. Как только Виктор научился читать, он начал по вечерам читать братику сказки. Чуть позже они вместе мастерили маленькие парусники, которые дотом пускали в речке. Виктор учил братишку плавать, стрелять в тире, объяснял ему, как управлять автомобилем, и брат делился с ним всеми своими радостями и горестями.

И лишь однажды Виктор строго отчитал Хорста. Произошло это в феврале 1929 года, когда брату было уже двенадцать лет. В то время Виктор уже работал в местном филиале «Фликбуде» — сталеплавильного концерна Флика — подручным на прокатном стане, где, как и в других цехах, условия труда рабочих были плохими, а заработная плата низкой, хотя сами нормы были высокими. Помимо всего прочего концерн драл втридорога за сдаваемые им квартиры. После бесплодных переговоров представителей профсоюза с администрацией завода рабочие в январе 1929 года объявили забастовку на неопределенное время. Сто дней и ночей развевалось красное знамя на самой высокой трубе завода, и сто дней рабочие не только мужественно противостояли всем коварным интригам предпринимателей, но и боролись с голодом и холодом. Хорст развозил на старенькой детской коляске бидоны с горячим кофе, помогая бастующим. Весь путь от стачечного комитета до ворот завода занимал у него двадцать минут. Хорст бежал, толкая перед собой коляску, так как мороз все усиливался. Неожиданно путь ему преградила женщина в шубке. Она пожалела мальчика, спросила, кто посылает его в такой холод на улицу, а в конце разговора дала ему монетку.

— Да это же все равно что милостыня! — набросился Виктор на брата, когда тот рассказал ему об этом случае. — А рабочий не должен принимать подаяния!

После стодневной забастовки Виктор стал членом Коммунистического союза молодежи. Не желая мириться с бесправным положением рабочих, он примкнул к тем, кто не только мечтал о лучшей доле, но и знал, как и каким путем нужно идти к своей цели. Он с интересом читал марксистскую литературу, которая помогла ему понять, каким путем и к какой цели он должен идти. Хорст избрал тот же путь, что и Виктор. Ему в то время уже исполнилось четырнадцать лет. Они вместе ходили на собрания, плечом к плечу шествовали на демонстрациях. Когда же фашисты пришли к власти, оба брата по ночам стали расклеивать пропагандистские плакаты и распространять листовки.

Вот почему Виктору Шенку, чтобы стать в ряды борцов за новую свободную Германию, не нужно было переживать поражение в Сталинграде, как седовласому генералу с Рыцарским крестом на груди, стоящему сейчас на сцене.

Пленные молча слушали выступление генерала Зейдлица. Впервые за всю войну им нарисовали действительную и полную картину боевых действий на Восточном фронте, и в первую очередь в районе действий группы армий «Юг». И эта картина не только ошарашила их, но и многих кое в чем убедила. До самого окружения они верили, что не сегодня-завтра получат какое-то новое, секретное «чудо-оружие». А теперь им по-настоящему открыли глаза.

Со стороны фронта, до которого было рукой подать, доносился грохот артиллерии, который дополнялся взрывами бомб, сброшенных советской авиацией. Уже по одному этому грохоту нетрудно было догадаться, что дни окруженных немецких солдат и офицеров сочтены.

— Камараден! — подчеркнуто тихо продолжал Зейдлиц. — Факты свидетельствуют о следующем: проиграно не только сражение под Корсуней, для Германии проиграна вся война!.. Однако Гитлер из страха перед расплатой продолжает вести и эту проигранную войну. Только один-единственный путь поможет сохранить нашу страну и немецкий народ от полного уничтожения. Его вам указывает движение Национальный комитет «Свободная Германия», который настаивает на немедленном и повсеместном прекращении военных действий.

Скупыми словами генерал объяснил цели и задачи Национального комитета «Свободная Германия», упомянув о мужестве таких патриотов, как Штайн, Клаузевиц, Арндт, которые призывали в свое время к борьбе за свободу.

Виктор невольно задумался над сказанным. Он знал, какое значение имел такой пример для самого Зейдлица, предок которого капитан фон Зейдлиц в свое время передал русскому генералу Дибичу текст конвенции.

После того как генерал закончил свое выступление, в доме, расположенном неподалеку от клуба, состоялось совещание антифашистов, которые действовали в районе Корсунь-Шевченковского по заданию Национального комитета «Свободная Германия». Зейдлиц поздоровался с собравшимися, а затем представил им всех членов делегации, которую он возглавлял, а именно: генерал-майора Корфеса, капитана Хадермана и майора Леверенца. Потом генерал подробно остановился на причинах, побудивших комитет впервые направить такую делегацию из Москвы в район котла.

— Национальный комитет убежден в том, — продолжал Зейдлиц, — что вы, находясь в частях Второго Украинского фронта, проводите очень важную пропагандистскую работу среди соотечественников, а мы, со своей стороны, не желая оставить вас в эти трудные дни одних, решили помочь вам, так как здесь идет речь о жизни восьмидесяти тысяч немецких солдат. — Затем генерал Зейдлиц перешел к практическим вопросам согласования действий уполномоченных комитета на местах с работой делегации.

Неожиданно перед Виктором словно из-под земли появился Толик.

— Виктор Андреевич, — возбужденно прошептал паренек, — вас срочно вызывает майор!

Виктор быстро вышел на улицу, и по дороге Толик рассказал ему, что был с разведывательным заданием в самом котле.

Оказалось, что паренек многое увидел. В нескольких населенных пунктах он заметил скопление артиллерии и машин. А в одном селе, сидя в укромном месте, он стал невольным свидетелем того, как гитлеровцы расстреливали своих же солдат, по-видимому дезертиров. В другом месте фашисты загнали в церковь человек семьдесят или восемьдесят местных жителей, которые подозревались в том, что помогали партизанам. Местное население было этим очень обеспокоено — опасались, что фашисты их всех там уничтожат. Пробравшись поближе к полевому аэродрому, расположенному недалеко от Корсунь-Шевченковского, Толик собственными глазами видел, как гитлеровские офицеры вытащили из самолета раненых, чтобы самим улететь из котла.

— Да ты настоящий чертенок! — Виктор дружески похлопал паренька по плечу.

6

Майора Виктор разыскал в полуразрушенной крестьянской хате. Кипиани сидел на единственном сундуке, оставшемся в доме из мебели. У противоположной стены между двумя солдатами стоял немецкий офицер, капитан лет сорока. Проходя мимо него, Виктор заметил, что руки у офицера связаны за спиной.

Показав на сундук, майор пригласил Виктора сесть, а затем сказал:

— Это капитан Шредер. Он утверждает, что якобы мы всех пленных мучим и убиваем. — А потом по-русски сказал Виктору: — Когда его брали в плен, он вел себя словно сумасшедший, вот почему пришлось связать ему руки. Он требует, чтобы я убил его выстрелом в затылок, чем, по его утверждению, мы и занимаемся. — Майор махнул рукой. — Поговорите с ним, быть может, вам повезет.

Повернувшись, Кипиани увидел наконец Толика, который вошел в помещение вслед за Виктором. Быстро написав какую-то записку, майор отправил с ней паренька в штаб.

Когда паренек ушел, Виктор с облегчением вздохнул.

— Рядом со мной, — обратился майор к пленному офицеру, — сидит уполномоченный Национального комитета «Свободная Германия» рядовой Шенк, бывший солдат вашей армии. Возможно, он вам кое-что лучше объяснит, чем я. Отвечайте на все его вопросы.

— Я с изменниками не разговариваю! — презрительно выдавил из себя капитан.

Виктор смерил пленного внимательным взглядом.

— А я не собираюсь разговаривать с убийцей, — произнес Виктор, но, опомнившись, продолжал: — Вы наверняка должны знать семьдесят вторую пехотную дивизию, на участке которой на днях случилось следующее: группа солдат-эсэсовцев танковой дивизии «Викинг» зверски расстреляла сорок одного русского пленного из ста тридцати человек. И только решительное вмешательство в эту расправу командира дивизии полковника Хоона помешало эсэсовцам расправиться с остальными. Как вы, господин капитан, назовете этих людей?

Пленный отвернулся к окну, а Виктор продолжал, но уже совершенно спокойно:

— А как вы назовете военное руководство, которое, не владея стратегическим искусством и не имея должного военного опыта, с помощью фальшивых обещаний толкает целую армию на верную смерть, хотя заранее знает, что никакого успеха оно иметь не будет?.. Это измена, господин капитан, не так ли? — Не отрывая взгляда от пленного, Виктор продолжал: — А ваше командование, господин капитан, уготовило этой армии, попавшей в окружение, не что иное, как участь шестой армии, разгромленной под Сталинградом. Разве это не измена? Я думаю, что это самое настоящее предательство…

Офицер задрал вверх подбородок, словно ему вдруг стал тесен воротник френча, и посмотрел на Виктора, который был одет в советскую форму, мрачным взглядом.

— Германия… Что вам за дело до Германии, к которой вы повернулись спиной? Разве я не прав?

— Нет, конечно. Я ушел из рядов вермахта, но не покинул своей родины! Напротив! Если бы судьба моих товарищей была безразлична мне, то я дожидался бы конца войны в каком-нибудь лагере для военнопленных, а не был бы здесь…

Тщетно пытался Виктор убедить капитана в том, что немецкие солдаты, взятые в плен войсками Советской Армии, не будут расстреляны, что обращаться с ними будут согласно Женевской конвенции о военнопленных. Капитан, казалось, не слушал Шенка, продолжал упрямо молчать. И только тогда, когда Виктор упомянул о приезде генерала Зейдлица, который в настоящее время беседует с немецкими военнопленными, капитан Шредер заинтересовался и спросил:

— Значит, это правда, что о нем говорили? Генерал фон Зейдлиц… — И капитан замолчал.

— В Национальный комитет входит не один он, там очень много офицеров. Возможно, что вы знаете кого-нибудь из них… — Виктор назвал несколько фамилий.

— Прекратите! — перебил его пленный. — Неужели вы думаете, что я этому поверю?

— Тогда поговорите сами с генералом Зейдлицем, если разрешит майор. Генерал расскажет вам, что в Национальный комитет вошли евангелические и католические священники, писатели, люди самых различных профессий. Генерал лучше, чем кто-либо другой, знает людей, которые, можно сказать, вдохнули жизнь в это движение, ну, например, бывшие депутаты рейхстага от Коммунистической партии Вильгельм Флорин, Эдвин Хернге, Вильгельм Пик, Вальтер Ульбрихт, руководитель профсоюзов Антон Аккерман.

— Нет, я решительно не могу этому поверить, — произнес капитан, тряся головой.

В этот момент майор Кипиани встал с сундука и сказал:

— У меня такое предложение, господин капитан. Я разрешу доставить вас в резиденцию делегации Национального комитета, где вы получите возможность лично поговорить с генералом Зейдлицем. Согласны?

Капитан растерянно посмотрел на майора Кипиани и проговорил:

— Да.

— Развяжите ему руки, — приказал майор одному из солдат, — и проводите в расположение немецкой делегации.

Как только пленного увели, майор подозвал Виктора к окошку и, сунув ему в руку несколько листков бумаги, сказал:

— Прочти, да побыстрее! Нам уже пора ехать!

Виктор пробежал глазами первые строчки. Документ был написан по-немецки:

«Всему офицерскому составу немецких войск, окруженных в районе Корсунь-Шевченковский.

42-й и 11-й армейские корпуса находятся в полном окружении. Войска Красной Армии железным кольцом окружили эту группировку. Кольцо окружения все больше сжимается. Все ваши надежды на спасение напрасны…» [8]

— Завтра утром подполковник Горбунов и я должны доставить этот документ в штаб генерала Штеммермана, — объяснил Кипиани.

— Выходит, это предложение об ультиматуме?

— Это сам ультиматум, — твердо ответил майор. — Последний шанс для Штеммермана и его восьмидесяти тысяч солдат и офицеров.

Виктор понимающе кивнул и, нахмурив брови, углубился в чтение документа.

В нем перечислялись все части, попавшие в котел окружения, затем убедительно излагались доводы в пользу капитуляции: безнадежность общего положения и невозможность оказания помощи окруженным извне. Подчеркивалось, что все попытки по деблокированию провалились.

А чуть ниже он прочитал следующее:

«…Во избежание ненужного кровопролития мы предлагаем принять следующие условия капитуляции:

1. Все окруженные немецкие войска во главе с вами и вашими штабами немедленно прекращают боевые действия.

2. Вы передаете нам весь личный состав, оружие, все боевое снаряжение, транспортные средства и всю технику неповрежденной.

Мы гарантируем всем офицерам и солдатам, прекратившим сопротивление, жизнь и безопасность…» [9]

Майор с нетерпением ходил взад и вперед по комнате.

— Ну, Виктор Андреевич, — спросил он спустя некоторое время, — что ты скажешь об этом? Согласится ли Штеммерман на наши требования или нет?

Виктор недоуменно пожал плечами.

— Гм… Условия вполне приемлемые… разумеется, для разумно мыслящего командира… Однако я считаю, что Штеммерман может пойти на это…

— «Может»! — недовольно махнул рукой Кипиани. — Я вас спрашиваю: примет или не примет? Вы об этом должны лучше знать, чем я, ведь вы же немец.

— Придется подождать, товарищ майор, примет ли Штеммерман вообще советских парламентеров, будет ли он с ними разговаривать. Вы же знаете, что, решившись на такой шаг, он нарушит строгий приказ фюрера. Насколько мне известно, до сих пор еще ни один немецкий генерал не позволял советским парламентерам переходить линию фронта…

— Довольно разговаривать! — Майор перебил Виктора и, направившись к двери, сказал: — Пошли! Нам нужно поскорее попасть в Хировку!

Виктор вслед за майором вышел во двор, где уже стояла новая автомашина, оборудованная мощной говорящей установкой.

Кипиани открыл заднюю дверцу машины и увидел в ней двух связистов и Толика.

— А ты что тут делаешь? — резко спросил майор у паренька. — А ну-ка, живо марш отсюда! Мы сейчас уезжаем, но только без тебя.

Недовольный паренек вылез из машины. Когда Виктор сел в машину, Толик что-то крикнул ему, но Виктор не разобрал слов из-за шума мотора. Он только заметил, что парень сжал кулаки, а взгляд его сделался злым.

Виктор помахал парню рукой. Чем дальше он отъезжал, тем злее становилось лицо оставшегося на дороге паренька, поднявшего крепко сжатые кулаки.

Майор Кипиани сидел, прислонившись спиной к стенке, и смотрел в окошко напротив, не обращая, казалось, никакого внимания на внезапно разбушевавшуюся непогоду. Вот уже несколько дней погода резко менялась: то наступали по-весеннему теплые дни, то вновь возвращалась суровая зима.

— У мальчишки трудная жизнь, — неожиданно заговорил майор, не глядя в сторону Виктора. — Видимо, он очень любил своего отца, гибель которого так тяжело переживает. Если бы ты видел его лицо, когда он мне рассказывал о рукоятке ножа, которую вырезал ему отец! Он говорил о ней как о какой-то святыне, его глаза светились любовью. — Майор замолчал.

— А Толик не говорил, что это была за рукоятка: простая или какая-нибудь резная, фигурная? — спросил Виктор майора после небольшой паузы.

— Разумеется, фигурная, — ответил майор. — На ней были изображены два дерущихся медведя.

Виктор задумался и опустил голову. Мысленно он попытался представить себя в положении Толика. Он понимал, как сильно паренек должен ненавидеть тех, кто убил его отца. Для него все они были фашистами, так что нет ничего удивительного, если ненависть Толика распространяется на всех немцев. Виктору казалось, что он все еще видит, как парень стоит с крепко сжатыми кулаками и ненавидящим взглядом. Более того, ему даже почудилось, что он слышит, как Толя говорит: «Всех их нужно расстреливать!»

Тем временем они выехали на околицу Хировки. Добравшись до сельского кладбища, поставили машину в укрытие. Виктор вместе с двумя солдатами направился к небольшому возвышению, видневшемуся на переднем крае обороны.

Снег постепенно перешел в дождь. Усевшись за возвышением, Виктор начал передачу.

— Внимание!.. Внимание!.. Камараден! — Его слова разносились далеко вокруг. За час до этой передачи советские подразделения, державшие оборону на этом участке, прекратили огонь. Немцы тоже перестали стрелять.

— Внимание! Внимание!.. Камараден! Говорит рядовой Виктор Шенк, уполномоченный Национального комитета «Свободная Германия». Я должен сделать вам важное сообщение… — Виктор немного приподнялся, чтобы посмотреть в сторону немецких окопов, но видимость была очень плохой, и он ничего не увидел.

— Я должен сделать вам важное сообщение, — повторил он. — Сегодня в четырнадцать часов на вашем участке фронта со стороны кладбища от села Хировка появятся два советских парламентера… Парламентерам поручено передать ультиматум командования Первого и Второго Украинских фронтов командующему окруженными в районе Корсунь-Шевченковского немецкими войсками генералу артиллерии Штеммерману… Внимание!.. Внимание!.. Камараден!

Передавая это объявление, Виктор вдруг понял, что этот ультиматум, о котором он сейчас говорит, может спасти жизнь восьмидесяти тысячам немецких солдат. И в тот же миг он снова представил себе злое лицо Толика и услышал его голос: «Всех их нужно расстреливать!»

Виктор закончил передачу столь важного сообщения и попросил немецких солдат тремя выстрелами или тремя очередями в воздух подтвердить, что они его хорошо поняли. Через несколько минут из нескольких мест раздались выстрелы и автоматные очереди.

Затем Виктор передал это сообщение на других участках. И там немецкие солдаты отвечали ему тремя выстрелами: «Поняли! Мы все поняли!»

Виктор вернулся в Хировку, думая о том, примет ли немецкое командование условия капитуляции. Из рассказов последних пленных он понял, что очень многие солдаты все еще верят безответственным обещаниям своих офицеров, что через несколько дней их выручат из котла. Радиограмма генерала танковых войск Хубе с обещанием выручить и голословные заверения летчиков, что они видели своими глазами, как близко находятся от окруженных идущие им на выручку войска, вселяли надежду в сердца многих солдат, несмотря на то, что во всех частях заметно ощущался недостаток боеприпасов, продовольствия и горючего. Сообщение, переданное через МГУ, о направлении в штаб к Штеммерману советских парламентеров с ультиматумом о сдаче в плен должно было донести и до оптимистов всю серьезность положения, в котором оказались окруженные немецкие войска. Предложение о капитуляции будет оценено немцами только тогда, когда они осознают, что в принятии ультиматума их единственное спасение.

7

Село лежало в дымке, когда майор Кипиани с подполковником Горбуновым в сопровождении одного солдата вышли на улицу, неся большой флаг. До четырнадцати часов оставалось всего несколько минут. В этот момент Виктор на радиомашине с ОГУ как раз подъехал к кладбищу. Виктор спрыгнул в раскисший снег и бегом помчался к кладбищу, возле которого расположились бойцы Трофименко.

Парламентеры подошли к кладбищу.

— Товарищ майор! — еле слышно позвал Виктор.

Оба парламентера перешагнули через траншею. Майор узнал Виктора и улыбнулся ему.

Все кругом было подернуто серым маревом: и село, и кладбище, и небольшая лощина, и далекая зубчатая полоска леса.

Многие провожали взглядом троих военных в длинных шинелях. Один из них нес белый флаг. Виктор попытался определить расстояние до немецких окопов. Неужели парламентеры уже дошли до середины ничейной полосы? С волнением он рассматривал холм, к которому направлялись парламентеры. Холм казался безжизненным.

«Удастся ли?» — билась в голове Виктора тревожная мысль.

С соседних участков, справа и слева, издалека доносился минометный огонь: там продолжался бой. И только перед кладбищем временно было тихо. Однако эта тишина не давала никакой гарантии безопасности майора Кипиани и его спутников.

Тяжело дыша, Виктор прислонился к стенке окопа. Ему показалось, что справа от парламентеров что-то шевельнулось. Какой-то офицер подал Виктору бинокль. Теперь он отчетливо увидел, как из немецкого окопа выскочили пять серых фигур и двинулись навстречу парламентерам. Один из них нес в руках что-то непонятное, похожее на чемоданчик. Что бы это могло быть? Подойдя одна к другой вплотную, обе группы остановились, застыли по стойке «смирно» и отдали честь. Военный, стоявший напротив подполковника Горбунова, сделал какое-то движение рукой. Тогда тот, кто нес чемоданчик, вынул из него два белых платка. Подполковнику Горбунову и майору Кипиани завязали глаза.

Когда Горбунов и Кипиани, сопровождаемые немцами, скрылись в лесу, Виктор отвел от глаз бинокль. Однако желаемого облегчения он не почувствовал. До сих пор он по крайней мере видел, что могло случиться с Кипиани, а теперь майора поглотила темнота леса. Оставалось только одно — ждать. Делать это ему не раз приходилось и раньше, но ни одно ожидание не было таким мучительным. Виктор влез в машину и выпил кружку чая. О еде он даже не подумал.

Четырнадцать часов пятнадцать минут. Казалось, стало еще темнее. Оба солдата-связиста спали, свернувшись калачиком. На стеклах машины блестели крупные капли дождя.

Четырнадцать часов двадцать пять минут. Виктор чувствовал себя уставшим, но спать еще не хотелось. В кабине машины сидел шофер, потихоньку напевая себе под нос «Катюшу».

Четырнадцать часов тридцать минут. По стеклам окошек все так же стекали дождевые капли. Связисты продолжали спать, а шофер не переставал тихо напевать.

Четырнадцать часов сорок пять минут. Виктор вышел из машины, прошелся по мокрому снегу, похожему на жидкую кашу, и мысленно пожалел, что майор не дал ему на время своего отсутствия никакого задания.

Несколько минут Виктор ходил вокруг машины. Потом он подумал, что следует заняться какой-нибудь работой. Вернувшись в машину, он решил набросать текст очередного обращения к немецким солдатам, который он передаст через МГУ, как только майор вернется обратно. Виктор снял с вешалки полевую сумку и стал что-то искать в ней. И вдруг его пальцы нащупали какой-то странный предмет. Это оказалось лезвие ножа без рукоятки. Виктор хотел было сунуть лезвие обратно в сумку, но передумал.

Он снова вылез из машины и пошел искать кусок дерева. Найдя то, что ему нужно было, он вернулся в машину и, усевшись в углу, начал вырезать рукоятку.

Пятнадцать часов… Пятнадцать часов десять минут…

Вскоре Виктор так увлекся работой, что перестал поминутно смотреть на часы. Он вертел деревянную заготовку в руках и так и этак, снимая с нее мелкую стружку. Вскоре можно было заметить, что кусок дерева принял очертания двух зверей.

Затем Виктор сделал осторожный разрез посреди рукоятки и вложил в него лезвие ножа. Закрепив лезвие двумя гвоздями, он продолжал работать над рукояткой.

До этого вырезать что-нибудь из дерева Виктору никогда не приходилось, хотя из глины он довольно удачно лепил различные фигурки. Приобщил его к этому коллега по работе, но из-за занятости в Союзе молодежи Виктор довольно редко лепил. Несколько раз он брался вылепить из глины голову брата, но так и не вылепил, так как этому помешали события того печального воскресенья, которое Виктор никогда не забудет.

В ночь под воскресенье их молодежная группа была послана на задание. Разбившись по двое-трое, они осторожно пробирались по улицам Берлина, расклеивая на стенах домов воззвания, которые призывали жителей столицы на борьбу против нацистов. Как всегда, Виктор и Хорст действовали рядом. Хорст наносил кистью клей на стену, а Виктор наклеивал на это место плакат.

Все шло нормально. Они уже «обработали» три или четыре улицы, не встретив ни одного человека. Пачка листовок, которую нес Виктор под мышкой, уменьшилась почти наполовину.

И тут случилось непредвиденное: когда Виктор наклеивал на стену очередную листовку, из-за угла неожиданно выехала машина, на несколько секунд свет ее фар ослепил их. Машина сразу же затормозила, развернулась и исчезла в соседней улице, откуда только что выехала. Виктор и Хорст поняли, что эта встреча не может сулить им ничего хорошего, и со всех ног побежали в противоположном направлении.

— Может быть, нам бросить ведерко с клеем и кисть? — тяжело дыша от быстрого бега, спросил брата Хорст.

— Глупости. Мы еще поклеим с тобой. Нам важно пересечь главную улицу, а там им уже ни за что не найти нас…

Подходя к главной улице, они услышали шум автомашины, идущей на большой скорости. Они осмотрелись по сторонам. Слева тянулась гладкая высокая стена, через которую им не перелезть. Справа стояли высокие дома с закрытыми дверями и воротами. Единственный выход — бежать назад до первого переулка… Гул машины приближался.

До переулка оставалось метров тридцать, двадцать пять, двадцать…

Оглянувшись перед самым переулком, они увидели, как следом за ними в улицу въехал грузовик, осветил их фарами. На стене дома заметались две огромные тени.

— Хальт! Хальт! — услышали они громкие крики.

Виктор и Хорст добежали до переулка и свернули в него, но, пробежав несколько десятков метров, поняли, что попали в тупик. Перед ними была стена выше человеческого роста.

— Становись мне на плечи! — приказал Виктор брату, когда они подбежали к стене.

Хорст с помощью Виктора влез на стену, а затем, перевесившись через нее, протянул руки, чтобы помочь брату. Тем временем машина въехала в тупик. Но Виктор на стену уже не полез. Приказав Хорсту прыгать на землю и бежать, сам он бросился к окошку ближайшего подвала. Ногами вперед Виктор влез в подвал, а в это время на улице раздалось несколько приглушенных пистолетных выстрелов. Хорста полицейские застрелили прямо на стене, с которой он не успел прыгнуть. Виктору удалось через двор уйти от преследователей.

* * *

Шестнадцать часов… Шестнадцать часов двадцать минут…

Виктор посмотрел на голые деревья, росшие на кладбище. В этот миг они почему-то напомнили ему печные трубы среди развалин домов, каких сейчас на Украине было видимо-невидимо. Да только ли домов? Сотни городов и сел лежали в руинах. Шум мотора подъезжающих машин, чьи-то голоса и топот ног отвлекли Виктора от раздумий.

Он вскочил, спрятал ножик и рукоятку, на которой уже хорошо различались два дерущихся медвежонка.

— Эй, товарищи, вставайте! Мне кажется, они уже возвращаются!

Вместе с Колей, самым молодым связистом, Виктор побежал в село, чтобы встретить майора Кипиани. Коля мигом растворился среди связистов, санитаров и шоферов, которые группами стояли перед КП Трофименко. Всем хотелось побыстрее узнать, принял ли генерал Штеммерман предложение о капитуляции.

Неожиданно кто-то тронул Виктора за плечо.

Виктор обернулся.

— Толик! — Он обнял парнишку, словно не видел его целую вечность. Толик смущенно засмеялся. Он ожидал, что Виктор начнет ругать его за то, что он не выполняет приказ майора и ходит за ним.

Оба парламентера довольно быстро вернулись обратно. Они сразу же пошли на КП Трофименко, где их уже ждали штабные офицеры 1-го и 2-го Украинских фронтов. Когда майор Кипиани проходил мимо них, Толик предусмотрительно спрятался за спину Виктора, но майор все равно не заметил бы его, так как был чем-то сильно озабочен и не смотрел по сторонам.

Почти целый час солдаты не расходились и спрашивали каждого, кто выходил из дома, о результатах переговоров и о том, как решили поступить гитлеровцы. Однако узнать удалось только то, что окончательный ответ будет дан немецким командованием в одиннадцать часов следующего дня, а до тех пор на этом участке фронта будет стоять тишина.

Когда штабные офицеры наконец покинули дом, Виктор прошел к Кипиани, но так и не решился задать ему вопрос — уж очень уставшим выглядел майор. И только когда они ехали на машине в свое расположение, Виктор, как и положено по субординации, доложил Кипиани, что Толик находится в селе.

— Как это так?! Толик находится здесь, в Хировке? — возмущенно спросил Кипиани.

Правда, ругаться он не стал, так как голова его была слишком занята последними событиями.

Возле кладбища они пересели в штабную машину. Толик расположился на переднем сиденье рядом с водителем, а на заднем — майор и Виктор.

Когда Хировка осталась далеко позади, майор по настойчивой просьбе Виктора рассказал, как гитлеровцы приняли парламентеров.

— Они повезли нас довольно далеко от переднего края в свои тылы. Мы ничего не видели, так как на глазах у нас были повязки. Но зато мы слышали много голосов, что свидетельствовало о присутствии большого количества людей. Потом мне кто-то на ломаном русском языке шепнул на ухо, что русский народ хороший и он, говоривший, уважает его…

— А вы что на это ответили? — поинтересовался Виктор.

— Я ничего не ответил. Действовать надо было осторожно, и я промолчал. Потом нас посадили в легковую машину и примерно полчаса везли куда-то на большой скорости. В каком-то селе машина остановилась, нас высадили и наконец-то сняли с глаз повязки. Мы оказались в крестьянском доме, где находился офицер, подполковник. Рядом с ним стоял штабной офицер с гладко зачесанными назад волосами.

— Командующий артиллерией сорок второго армейского корпуса полковник Фуке! — представился нам штабной офицер. — Генерал Штеммерман поручил мне принять от вас послание, которое вы ему привезли. Насколько нам известно, в нем идет речь об условиях нашей капитуляции.

Полковник Горбунов подтвердил это и сказал, что советское командование предлагает окруженным сложить оружие и прекратить военные действия.

Немецкий полковник на это только недоуменно пожал плечами, сказав, что понятие «окружение» является чисто тактическим термином и что если сегодня они находятся в окружении, то вполне возможно, что завтра в нем могут оказаться русские части.

Однако текст ультиматума полковник Фуке прочел очень внимательно.

Предложив нам подождать в соседней комнате, Фуке по телефону передал текст ультиматума, по-видимому, генералу Штеммерману, после чего они, вероятно, обсудили кое-какие пункты документа. Затем оба офицера задали нам несколько вопросов, попросив уточнить некоторые формулировки. Полковник Фуке попрощался с нами, заявив, что наше предложение о капитуляции их сторона внимательно рассмотрит. Ответ будет дан несколько позже. — Майор потер щеки руками и сказал: — Вот, собственно, и все.

— По крайней мере, пока что обошлось без инцидентов, — заметил Виктор. — Вот только вопрос… думают ли немцы серьезно о капитуляции? Или, может, они просто будут тянуть, чтобы выиграть время?

— Я глубоко убежден, что ультиматум должен заинтересовать немцев, — твердо заметил майор. — В противном случае они вообще не стали бы нас принимать или распрощались бы с нами сразу же после того, как прочитали наш документ. Однако из вопросов, которые они нам задали, явствует, что они не намерены бесспорно принимать все наши условия. Однако сам факт, что полковник Фуке тщательно обсуждал с нами отдельные детали и советовался с генералом Штеммерманом, свидетельствует, что он понимает всю тяжесть положения, в котором находятся оба армейских корпуса, и что он, так сказать, созрел для того, чтобы согласиться на условия нашего ультиматума.

— Я готов этому поверить, товарищ майор, — заметил Виктор, немного помолчав. — Охотно поверю, что командование войск, попавших в котел, способно найти в себе достаточно мужества, чтобы прекратить боевые действия вопреки всем приказам Гитлера. — Тут он глубоко вздохнул. — Это было бы самой лучшей оценкой всей нашей работы.

Редкий лесок, росший по обеим сторонам дороги, перешел в густой темный лес.

— А мы правильно едем? — спросил майор, посмотрев в окошко. — Не взять ли нам немного правее?

— Едем правильно, — ответил водитель, хотя в голосе его не чувствовалось твердой уверенности.

— Перед нами должны находиться огневые позиции нашей артиллерии.

Виктор стал внимательно прислушиваться к пушечной канонаде, доносившейся откуда-то слева. Но потом вдруг разрывы стали слышны и сзади них, а это означало, что майор Кипиани не ошибался: они взяли слишком влево.

— Товарищ майор! Товарищ майор! — Толик прямо-таки подскочил на сиденье и показал рукой на лес.

Кипиани приказал шоферу остановить машину, а затем спросил:

— Что такое?

— Вон там должна быть дорога! Послушайте!

Все прислушались и явственно услышали гул целой колонны, которая, видимо, двигалась по дороге.

— Поехали дальше! — приказал майор. — На следующей просеке свернем направо!

Машина покатила дальше. Через несколько минут водитель вырулил на лесную дорогу, и они поехали по ней, не снижая скорости, хотя колеса подпрыгивали на корнях деревьев и колдобинах. Виктора бросало из стороны в сторону: то на майора, то на дверцу.

Неожиданно где-то совсем близко справа послышалась очередь немецкого автомата. Шофер так резко нажал на тормоз, что всех сидевших в машине подбросило на сиденье. Вскрикнув, Кипиани повалился на Виктора, который с ужасом увидел, что водитель ранен — по спине у него медленно рассекалось кровавое пятно, Виктор открыл дверцу и вывалился из машины на землю. То же самое быстро сделал и Толик. Вдвоем они вытащили из машины майора и шофера и уложили их в кустах. Майор, видимо, получил касательное ранение в висок. Шофер был ранен тяжело. Виктор и Толик, как могли, перевязали обоих.

И снова неожиданно прогремела и тут же смолкла автоматная очередь.

— Идиот! — выругался кто-то по-немецки.

— Немцы! — шепнул Толик Виктору.

Виктор кивнул и шепотом попросил:

— Подай мне автомат шофера.

Через минуту оба уже лежали в кустах, внимательно оглядываясь по сторонам. Но кругом стояла мертвая тишина.

— Что будем делать? — тихо спросил Толик.

Виктор предостерегающе приложил к губам палец, давая понять, что разговаривать им пока нельзя. Он был уверен, что они натолкнулись на гитлеровцев. Это были либо заблудившиеся солдаты, отбившиеся от своей части и не знавшие, что их войска давно находятся в котле, либо солдаты, которым посчастливилось каким-то чудом выскользнуть из котла. В пользу первой версии говорило то, что они открыли огонь по советской машине, в пользу второй — то, как выругался гитлеровец. Слово «идиот» наверняка относилось к тому, кто стрелял, а остальные, следовательно, вовсе не собирались это делать.

Вполне возможно, что гитлеровцы сами хотели сдаться в плен, а тот, кто стрелял, нарушил все их планы.

«Да, так вполне могло быть, — думал Виктор. — Если бы знать, много ли их? Но определить это в густом лесу не так-то легко, а то и просто невозможно. Однако попытаться все же надо. Риск, конечно, велик, но ничего не поделаешь».

— Послушай, Толик, — тронул Виктор парня за руку, — давай мы их обманем.

Шепотом Виктор коротко посвятил Толика в свой план. Потом он дал несколько коротких очередей, а затем сразу же, переместившись на новое место, еще несколько. Им никто не отвечал, и Виктор сделал заключение, что гитлеровцев немного.

Спрятавшись в густом кустарнике, Виктор, сложив ладони рупором, громко крикнул:

— Камараден! Не стреляйте! Говорит солдат Виктор Шенк! Говорит Виктор Шенк, рядовой… — И он назвал номер дивизии, в которой ранее служил, и место, где родился.

Как только Виктор заговорил, Толик насторожился. По-немецки он понимал совсем немного и потому не разобрал смысла слов Виктора, но сообразил, что Виктор говорит так, как все те оккупанты, которых ему приходилось слышать до этого. Лицо Толика сделалось напряженным, глаза сузились, он смотрел на Виктора с недоверием и ужасом.

Однако Виктор не обратил внимания на взгляд парнишки, иначе он сразу же вспомнил бы предостережение майора Кипиани. Движимый пришедшей ему в голову идеей, Виктор снова крикнул в ту сторону, где, как ему казалось, прятались немецкие солдаты:

— Вы находитесь в десяти километрах за линией фронта! Ваши подразделения окружены! Пути назад для вас уже нет! Если хотите остаться в живых, а этого хотите вы все, то немедленно бросайте оружие и выходите на дорогу! Я почти два года нахожусь в советском плену и, можете мне верить, нисколько об этом не жалею. Сейчас я обращаюсь к вам как уполномоченный Национального комитета «Свободная Германия» и обещаю, что советские солдаты, которые сейчас находятся рядом со мной, вас и пальцем не тронут, если вы добровольно сдадитесь в плен. Так спешите же сделать это!

Виктор замолчал. Тишина была ему ответом. Один раз Виктору показалось, что он слышит голоса, но вполне возможно, что он ошибся. О пареньке, который находился рядом с ним, Виктор, казалось, совсем забыл.

Немного подождав, он снова начал громко выкрикивать:

— Камараден! Почему вы не отвечаете?! Неужели вы до сих пор верите сказкам о том, что советские солдаты расстреливают пленных? Вы же слышите, что я немец!

Некоторое время было тихо.

— Эй ты! — раздался наконец чей-то голос из чащи. — Ты кто, рабочий или интеллигент?

Виктор обрадовался, услышав вопрос, и между ним и незнакомцем завязался короткий разговор, который закончился тем, что из лесной чащи к машине, подняв вверх руки, вышел пожилой солдат, а следом за ним показались еще двое.

— И это все? А где же ваше оружие? — спросил Виктор, заметив, что все трое немцев без оружия.

— Давно бросили, — ответил за всех пожилой солдат. — Да и патронов у нас все равно больше уже не было. Мы думали, что, если мы будем без оружия, русские скорее поверят нам.

Виктор с некоторым недоверием посмотрел на солдата, а затем спросил:

— А из чего же тогда вы стреляли?

Пожилой солдат покачал головой.

— Это не мы стреляли. Нам бы самим поскорее вылезти из этого дерьма.

В этот момент на некотором расстоянии от них раздался резкий свист. Двое молодых солдат сразу же пригнулись. А пожилой, кивнув головой в сторону, откуда раздался свист, объяснил:

— Вон тот идиот и стрелял. Мы ничего не могли с ним сделать, он и нас грозился убить.

— А кто он такой? — спросил Виктор.

Пожав плечами, солдат объяснил, что они его не знают, потому что сами совершенно случайно встретились с ним в лесу.

Свист повторился. Виктор растерянно оглянулся, соображая, как поступить. И тут он услышал, как звякнул металл, и увидел, что Толик, схватив автомат шофера, направил его на немцев. Виктор ударил парня по плечу и быстро вырвал у него автомат.

Юноша бросил на него полный ненависти взгляд и закричал:

— Ты предатель! Фашист! Меня ты не обманешь, хотя и спас мне жизнь! — Паренек бросился на Виктора с кулаками. Виктору пришлось схватить его за руки и как следует встряхнуть.

— Какой же ты еще ребенок! Майор Кипиани был прав, когда хотел отправить тебя в тыл. Ты мешаешь майору выполнять то, что ему приказано. А ему приказано не убивать пленных, а собирать их. Понимаешь ли ты это?! А мне приказано помогать майору в этом. Если ты мне не веришь, можешь спросить у других, они тебе подтвердят мои слова. А сейчас нам нужно уходить отсюда. Этих троих, — кивнул он в сторону немецких солдат, которые, ничего не понимая, следили за их ссорой, — мы берем с собой. — Последние слова Виктор проговорил уже совершенно спокойно.

— А что делать с другим? — спросил Толик.

— С каким другим?

— А с тем, что стрелял и свистел.

Виктор нахмурился. Немного подумав, он объяснил парню, что вывести отсюда раненых и пленных сейчас для них гораздо важнее, чем искать одного фашиста, которому все равно идти некуда, так как кругом советские солдаты.

— Если майор и шофер умрут, ты будешь виноват в этом, — рассерженно добавил Виктор.

Толик упрямо мотнул головой, но все же пошел за Виктором и тремя пленными. Когда Виктор хотел поднять с земли шофера, юноша оттолкнул его:

— Не дотрагивайся до него! И нашего майора тоже не трогай!

Виктор повиновался.

Тяжело дыша, Толик заботливо перетащил раненых в машину.

Виктор сел за баранку, а Толику приказал сесть рядом с ним. Дав ему автомат, он сказал:

— Держи! И за пленными смотри в оба, но без моего приказа не стреляй, понял?

Удивленный парень взял оружие и сел так, чтобы ему были хорошо видны и Виктор и пленные.

Виктор, казалось, все внимание сосредоточил на дороге. На самом же деле он больше думал о Толике и о том, как в конце концов разрядить это напряжение. Виктору было жаль, что он ударил юношу. Это было все равно что ударить брата Хорста. Но другого выхода у Виктора в тот момент не было. Толик находился в таком возбуждении, что мог совершить любую глупость. Рано или поздно Толик узнает всю правду, а пока Виктор не мог поступить иначе.

Не поворачивая головы, Виктор начал говорить, ни к кому не обращаясь, лишь уголком глаза поглядывая на Толика, чтобы определить, какое впечатление производят на парня его слова. Виктор говорил о себе, о своей жизни, о своей борьбе против фашистов. Он рассказал ему о Хорсте, которого Толя чем-то напоминал ему, о смерти брата. В заключение Виктор рассказал, как он перешел на сторону Советской Армии и какое задание выполнял в подразделении майора Кипиани в качестве уполномоченного Национального комитета «Свободная Германия».

Ни один мускул не дрогнул на лице юноши. Мрачным взглядом посматривал он то на пленных, то на лес, тянущийся по обе стороны от дороги. Руками он крепко сжимал автомат, готовый в любую минуту открыть огонь.

Виктор снял одну руку с баранки и, сунув ее в карман шинели, достал нож, который он смастерил своими руками. Он положил его на колени Толе.

Паренек невольно дернулся назад. Как только Толик разглядел рукоятку ножа, лицо его сморщилось, и он несколько раз всхлипнул. Чтобы не смущать парня, Виктор отвернулся.

— Это тебе, — только и сказал он.

Толик мотнул головой.

— Я не хочу его брать, — глухо выдавил он из себя. В голосе парнишки звучало больше печали, чем ненависти. Однако как успокоить печаль и грусть юноши, Виктор хорошо знал.

— Стой! — неожиданно крикнул Толик Виктору. — Немедленно остановись! Вон он! Я вижу его!

Метрах в пятидесяти от дороги Виктор увидел в кустах что-то темное. Правда, почти невозможно было определить, был там один человек или несколько. Виктор затормозил.

— Стой! Стой, фашист! — выкрикнул Толик, бросаясь к кустам.

— Толик, ложись! — Виктор схватил свой автомат и побежал вслед за парнем, готовый в любой момент прикрыть его огнем.

Не успел он догнать его, как раздался выстрел и кто-то крикнул по-русски:

— Стой!

Виктор сделал прыжок в сторону и залег рядом с Анатолием.

— Что это такое, Виктор Андреевич? — шепотом спросил Толик. — Наверное, фашисты хотят нас обдурить?

— Не знаю, — ответил Виктор. — А может, это и на самом деле наши?

— Тогда почему же они стреляли, когда я закричал по-русски?

— Возможно, неосторожности.

Оба прислушались, но не услышали ни звука.

— Что будем делать? — нетерпеливо спросил Толя. — Не можем же мы лежать здесь до самого вечера!

— Да-а… — Виктор задумался. — Отползи за дерево и скажи им, кто мы такие, из какой дивизии. Скажи, что с нами трое пленных. Тогда они нам ответят, кто они такие.

— Плохо! Если это фашисты, они нас попросту уничтожат, — заметил Толя.

— Ну, так легко мы им не дадимся. Давай!

Толик отполз за толстое дерево и громко по-русски закричал то, что ему советовал Виктор.

Лежа в кустах, Виктор думал о том, что ему во что бы то ни стало нужно взять в плен фашиста, обстрелявшего их машину. Если же они встретили советских солдат, то нужно будет попросить их, чтобы они помогли схватить негодяя. Виктор понимал, что, если этого фашиста не схватить, Толя никогда не простит ему этого.

Наконец из кустов раздался ответ, услышав который Толя вскочил и от радости закричал:

— Наши! Виктор Андреевич, это же наши! И фашиста того они уже схватили!

Из-за кустов тем временем навстречу Виктору и Толе вышли трое советских солдат и один сержант, а несколько в стороне от них стояли пленный и двое русских солдат, охранявших его. Оказалось, что это были связисты. Они тянули линию связи и натолкнулись на гитлеровца. Он пытался убежать от них, но они схватили его и обезоружили.

Когда сержант узнал, что Виктор немец, он с недоверием покосился на него.

— Да, он немец, но не простой! Он немецкий коммунист и борется на стороне Советской Армии против фашистов, — объяснил сержанту Толя. — Борется по убеждению, понятно?

Через несколько минут они вышли на дорогу и, сев в машину, вскоре догнали колонну, двигавшуюся в город. Четверых пленных Виктор передал лейтенанту, возглавлявшему колонну.

Хмурым, недовольным взглядом следил Толя за тем, как пленные залезают в кузов грузовика. Он, видимо, в душе не мог согласиться с таким решением Виктора.

Через полчаса они приехали в медсанбат. Двое санитаров положили на носилки шофера и унесли куда-то. Пришедший в сознание майор Кипиани потребовал, чтобы его отвезли в штаб.

В штабе они узнали очень неприятную новость: пленный офицер, капитан Шредер, которого Виктору, казалось, удалось переубедить, вместе с тремя другими немецкими пленными сбежал.

Как только майора Кипиани привезли в дом, в котором он жил, Толик зачем-то бросился на околицу.

Прислонившись к плетню сожженного крайнего дома, он решил во что бы то ни стало дождаться здесь подхода колонны, лейтенанту которой они передали четверых пленных, и прежде всего фашиста, который стрелял в них.

Мимо него по дороге проезжало много машин, но колонны грузовиков почему-то не было.

Чтобы не замерзнуть, Толик стал бегать взад и вперед. Он уже начал побаиваться, не проехала ли колонна, пока они завозили раненого шофера в медсанбат. Невольно он думал о Викторе Андреевиче, недоумевая, почему тот сразу же не сказал ему, что он немецкий коммунист. И почему сам майор не объяснил ему этого? Или они хотели, чтобы он считал, что жизнь ему спас русский солдат? Откуда Виктор узнал о рукоятке с медведями? Ведь Толя сказал об этом только майору. Зачем же майор рассказал об этом Виктору? Может, Кипиани и сам не знает, что Виктор немец?

Чем больше Толик раздумывал над этими вопросами, тем сильнее становилось его подозрение, что Виктор на самом деле не тот, за кого себя выдает. Будь он коммунистом, он ни за что на свете не ударил бы его. Немец… и коммунист — это казалось юноше несовместимым. Толя даже сомневался, есть ли в Германии вообще коммунисты, хотя в школе и от отца он слышал кое-что об Эрнсте Тельмане. Догадки Толика — так ему в тот момент казалось — подтверждало и то, что Виктор взял под свою защиту фашистов, которые стреляли и ранили майора и шофера.

«Я буду следить за ним, — мысленно пообещал себе Толик, — Буду следовать за ним по пятам и не успокоюсь до тех пор, пока не удостоверюсь, что за человек на самом деле этот Виктор Андреевич. А с майором об этом говорить пока рано. Сначала я должен собрать доказательства своей правоты».

Толик замерз, да и голод начал напоминать о себе.

«Может, вернуться в село и посмотреть, не остановилась ли где на улице та самая колонна? А прежде всего хорошо было бы чего-нибудь перекусить», — соображал Толик.

Неожиданно паренек услышал позади себя какой-то подозрительный шорох и чьи-то торопливые шаги. Оглянувшись, он прижался к плетню и увидел, как недалеко от него кто-то перелезает через забор. Кто это был, в темноте невозможно было разобрать.

8

В небольшую комнату полуразрушенной школы, где размещался штаб, Виктор вместе с солдатом внесли раненого майора Кипиани и положили его на шезлонг. Виктор помог врачу сменить старую повязку. Потом Виктор вскипятил чай, раздобыл поесть. Однако, что бы ни делал Виктор, из головы у него не выходила мысль, что он обманулся в пленном немецком офицере. Не утешало Виктора даже то, что пленного офицера не раскусил и генерал Зейдлиц, которому тот дал честное офицерское слово, что не будет даже пытаться бежать. Из-за одного этого Виктор чувствовал себя виноватым перед Кипиани.

Задумавшись, Виктор лениво жевал хлеб с салом, слушая краем уха, о чем майор Кипиани разговаривает с капитаном Малкиным, который пытался убедить майора, что ему крайне необходимо полежать несколько дней в полном покое.

— Если бы я был серьезно ранен, — не уступал капитану майор, — врач без лишних слов забрал бы меня в медсанбат. Понятно? Просто-напросто пуля задела кожу, и меня только слегка контузило. Завтра в полдень, когда немцы дадут ответ на наш ультиматум, я буду уже на ногах. Сегодняшней ночью мы все равно никаких пропагандистских передач вести не будем, так что я ничего не пропущу. И хватит болтать об отдыхе!

— А кто будет проводить допросы пленных, если они сегодня ночью появятся? — поинтересовался Малкин.

— Сегодня ночью? — Кипиани задумался. — Ну хорошо, сегодня ночью ты сам будешь вести допросы, а завтра…

Погрузившись в свои думы, Виктор провел руками по брюкам и нечаянно коснулся рукой кармана, в котором лежало что-то продолговатое. «Ножик!» — понял он.

Сильнее, чем побег пленного немецкого офицера, угнетала Виктора мысль о том, что он до сих пор не нашел подхода к Толику. И хотя случай на лесной дороге положил конец недомолвкам, Толик никогда не забудет, что он его ударил, а самое главное — за что. За что или из-за кого? Из-за фашиста, который ранил майора и водителя. Не простит Виктору Толик и того, что он так долго обманывал его, скрывая свою национальность.

Подержав ножик в руках, Виктор начал доделывать рукоятку. Он так глубоко погрузился в свое занятие, что даже не заметил, как из комнаты ушел капитан Малкин. Из раздумий Виктора вывел майор Кипиани, который поинтересовался, где сейчас находится Толик.

— Я не знаю, где он сейчас, — ответил Виктор.

Кипиани уже несколько минут внимательно наблюдал за Виктором.

— Меня интересует не столько то, где он, сколько то, что с ним.

Виктор рассказал майору все, что с ними случилось после того, как майор был ранен.

Кипиани слушал внимательно, ни словом не перебивая Виктора: он не любил раньше времени давать оценку или высказывать мнение по поводу того или иного события или поступка. Майор знал об отношении юного Анатолия к Виктору, знал об их размолвке и считал себя виновным в том, что не воздействовал должным образом ни на того, ни на другого, что, собственно, собирался сделать. И тогда этой размолвки наверняка не было бы. Майор должен был настоять на отправке Толика в тыл, а он не только не сделал этого, но даже позволил парню нарушить его приказ.

— Я сам поговорю с Анатолием… — начал майор, но так и не закончил фразу.

В этот момент в комнату ворвался капитан Малкин и прямо с порога выпалил:

— Этот капитан нашелся!

— Какой капитан?

— Шредер!

— А где его схватили? — Кипиани приподнялся, опираясь на локоть.

— Нигде! Он сам пришел! Полковник его уже допрашивал. Представьте себе: он ушел только затем, чтобы привести своего начальника, командира двести сорок шестого полка подполковника Кристофа Флайшмана, и прихватить кое-какие штабные документы!.. К слову говоря, первым, кого он увидел на окраине села, был парень…

— Толик?

— Да, Толик. Он-то его и задержал, если здесь уместно это слово, — усмехнулся Малкин, — так как капитан и без того шел сюда. Еще он привел с собой нескольких солдат из своей роты. Они-то и тащили Флайшмана.

Виктор задумчиво смотрел на капитана Малкина, думая, что этот факт следует рассматривать как успех Национального комитета, который как бы вдохнул в людей веру в лучшее будущее их родины.

Виктор понимал, что возвращение капитана Шредера облегчает не только его, Виктора, совесть, но и совесть майора Кипиани, а одновременно с этим поднимет авторитет всех немецких антифашистов. Но еще больше Виктор обрадовался тому, что Толик находится здесь, в селе. Виктор сразу же догадался, что паренек, видимо, вышел встретить колонну машин, на одной из которых ехали их пленные, а самое главное, тот немец, который свистел и которым Толя почему-то так заинтересовался.

Вскоре после ухода Малкина прибежал Толик. Увидев Виктора, он сначала заколебался, но потом начал просить майора, чтобы тот позволил ему присутствовать при допросе четверых фашистов, которых они задержали в лесу.

Кипиани с удивлением посмотрел на юношу.

— Тех четверых, что напали на нас, да? Они, как мне кажется, не представляют для нас никакого интереса: среди них нет ни одного офицера. А зачем тебе это нужно?

Не успел Толик ответить, как Виктор вмешался в их разговор:

— Товарищ майор, я тоже очень прошу вас об этом. Это очень важно и для меня.

Кипиани наклонил голову. Он понимал, почему они просят его об этом, но медлил с ответом, сознавая, что, если на допросе выяснится, что эти немцы убивали советских мирных жителей, ненависть Толика к немцам только усилится.

— Когда? — спросил Кипиани.

— Лучше всего сейчас, — ответил Виктор и сразу же замолчал, увидев кровь, проступившую на повязке на голове майора. — Товарищ майор, вы можете приказать провести этот допрос капитану Малкину или вообще перенести его на следующий день.

— Нет, допрос нужно провести сегодня! И я хочу на нем присутствовать! — решительно заявил Толик.

Кипиани сделал вид, что не слышал слов Толика, и начал искать сигареты. Вынув пачку, он тут же отложил ее в сторону.

— Виктор Андреевич, зажгите еще два рожка в люстре, — попросил он.

— Товарищ майор, я… я очень прошу, если вы не против… — запинаясь пробормотал Толик.

— Скажи часовому, чтобы четверых пленных привели сюда, — перебил Кипиани парня.

— А я? — Толик нервно мял в руках шапку.

— Слушай меня внимательно, Анатолий, ты сядешь вот здесь в углу, за моей спиной, но чтобы не мешал! Понял?

* * *

Майор Кипиани вел допрос, лежа в шезлонге. Четверо пленных стояли один подле другого у противоположной стены.

— Имя, фамилия, воинская часть, в которой служите? Самому старшему из пленных было лет под пятьдесят.

Круглое красное лицо, густая борода. Родом он был из села в Пфальце. Работал шофером в роте наземного обслуживания аэродромов. Последнее время служил на аэродроме в Корсуне. На вопрос, не являлся ли он членом нацистской партии, пленный ответил не очень твердым «нет».

Стоявший рядом с ним белокурый санитар-унтер, высокий, худой, с землисто-серым лицом, был помощником аптекаря из Брауншвейга. Его по состоянию здоровья несколько раз демобилизовывали из армии, но в конце прошлого года снова призвали и отправили на фронт.

Кипиани и виду не подал, что заметил, как сильно волнуется этот немец, пытающийся подыскать для себя смягчающие вину обстоятельства. Этот майору не понравился.

Совсем другое впечатление произвел на Кипиани рыжеволосый пехотинец из Стасфурта. Ему было всего девятнадцать лет, но он, несмотря на свою молодость, уже сгорбился, что свидетельствовало о том, что парень не один год занимался тяжелой работой.

— Ваша профессия до армии? — спросил его Кипиани.

— Шахтер из Калибергбау, — тихо ответил парень, глядя майору прямо в глаза.

Последний из этой четверки показался майору самым интеллигентным из всех.

— Обер-ефрейтор Ковальски Эрвин, до войны — столяр-краснодеревщик.

Это был среднего роста крепкий парень с несколько тяжеловатым подбородком и двумя глубокими складками около рта.

— Где вы работали?

— На заводе Юнкерса в Дессау.

«Ну что ж, он вполне мог работать на авиационном заводе, например, модельщиком», — отметил про себя майор, внимательно разглядывая пленного.

— Сколько вам лет? — спросил майор, а сам подумал: «Не больше тридцати».

— Двадцать восемь, — ответил пленный. — Обер-ефрейтор артиллерии, с сорок второго года находился на Восточном фронте, а до этого служил во Франции. Мы все четверо встретились в лесу совершенно случайно, а остальное, господин майор, вам уже известно.

Кипиани услышал, как позади него зашевелился Толик, и подумал, не закончить ли на этом допрос. Он еще раз скользнул взглядом по пленным. Из них лишь один Ковальски назвал его по званию «господин майор», а ведь этот обер-ефрейтор, да еще артиллерист, вряд ли мог видеть русских пленных, тем более командиров. В голове Кипиани мелькнула мысль, что Ковальски вовсе не тот, за кого себя выдает.

— Вынуть все из карманов! — приказал майор пленным.

Когда содержимое карманов пленных оказалось на столе, Кипиани взял в руки первый попавшийся бумажник, лежавший рядом с пачками сигарет, зажигалками, ложками и прочими мелочами, которые обычно носят в карманах солдаты. Он достал из бумажника конверт, на котором было написано: «Унтер-офицер мед. службы Бейке». Выходит, это бумажник высокого блондина.

Майор решил прочесть письмо. Оно было написано отцу. После традиционных вопросов о домашних новостях унтер-офицер бегло сообщил, что несколько последних недель им пришлось вести кровопролитные бои, что они потеряли очень много убитыми и ранеными.

У бородатого пленного в карманах вместе с фотографиями детей лежало несколько пропагандистских листовок, и Кипиани, едва взглянув на них, отложил их в сторону.

Затаив дыхание, Виктор следил за выражением лица Толика, который, казалось, с большим трудом сдерживал себя, чтобы не заговорить.

У двоих пленных не было ничего такого, на что стоило бы обратить внимание. Майор задал рыжеволосому несколько вопросов, которые помогли ему убедиться в откровенности немца.

После этого он заговорил с обер-ефрейтором Ковальски. Майор начал расспрашивать его о командирах, о настроении солдат в части и о том, какое впечатление производят на солдат передачи Национального комитета «Свободная Германия», передаваемые по МГУ и ОГУ.

Обер-ефрейтор отвечал с готовностью и с какой-то подозрительной легкостью. Все время, пока он говорил, майор внимательно следил за ним. И чем дольше Кипиани наблюдал, тем подозрительнее казался ему этот обер-ефрейтор. И тут майор обратил внимание на то, что шинель обер-ефрейтора несколько коротковата.

— Снимите шинель! — неожиданно приказал ему Кипиани.

Тот сначала даже не понял, чего от него хотят.

— Ну тогда хотя бы расстегните все пуговицы!

Майор не ошибся: и китель у немца оказался коротким. Внимательно присмотревшись, Кипиани заметил, что брюки у него чуть-чуть светлее, но сидят на нем безукоризненно.

— Сапоги у него по ноге, — шепнул капитан Малкин майору, а затем добавил: — Может, это переодетый офицер?

Майор только пожал плечами, а затем спросил пленного:

— Откуда вам известны советские звания?

И тут впервые за все время допроса по лицу Ковальски проскользнула тень растерянности.

— Я знаю только ваше звание! — резко ответил он.

— Откуда?

— У нас в части был пленный русский майор, вот я и запомнил.

Однако от взгляда Кипиани не ускользнула секундная растерянность пленного. Чтобы не дать ему возможности опомниться, майор начал быстро один за другим задавать ему вопросы.

«Если этот Ковальски не обер-ефрейтор, значит, он офицер, и не простой офицер, а из числа тех, у кого есть причины скрываться», — мысленно решил майор.

Утомленный допросом, майор откинулся на спинку шезлонга и устало закрыл глаза, напряженно думая в этот момент о том, как разоблачить офицера. Однако на все его вопросы этот пленный с гладким лицом и складками у рта, обретя прежнюю уверенность, отвечал спокойно и твердо.

Майор украдкой посмотрел на Виктора и убедился, что и он в чем-то не доверяет этому пленному. Сидя в неудобной позе, Виктор поглядывал то на пленного, то на Толика, то на Малкина, который тихо переводил пареньку вопросы и ответы.

Однако больше всего Виктора беспокоило, как весь этот допрос повлияет на Толю. Поглядывая на парня, Виктор видел, что тот сильно страдает, переживает как человек, которого это лично касается.

Через некоторое время Малкин наклонился к майору и растерянно прошептал:

— Мальчик просит, чтобы вы заставили пленного…

— Что такое?

— Просьба довольно странная: он просит, чтобы вы заставили пленного свистнуть, сунув в рот два пальца.

— Пусть лучше парень возьмет себя в руки! — строго ответил майор.

— Знаете, товарищ майор, — снова заговорил Малкин, понизив голос, — Толик утверждает, что он уже видел этого человека, говорит, что если немец засвистит, то он сразу же его узнает.

— Вы думаете, что он один из убийц его отца? — спросил майор.

Малкин кивнул.

«Так вот почему Толик так просил, чтобы я разрешил ему присутствовать на этом допросе! — понял Кипиани. — Вот почему он так смирно себя вел! А я-то еще удивлялся его выдержке!»

Обер-ефрейтор сначала воспринял приказ майора свистнуть в два пальца как шутку.

— Я должен свистнуть? Заложив два пальца в рот? — Он с усмешкой посмотрел на остальных, ожидая, что они засмеются. Однако никто даже не улыбнулся.

Кипиани снова повторил свой приказ. Еще не выслушав от Малкина просьбу Анатолия, майор торопился поскорее закончить допрос, потому что голова у него раскалывалась от боли. Но когда он понял, что один из пленных фашистов, возможно, участвовал в убийстве отца Толика, то решил во что бы то ни стало докопаться до истины.

— Слушаюсь, господин майор! — Удивленная усмешка ефрейтора пропала, когда он, избегая глаз майора, случайно встретился со взглядом Толика.

Виктор, сидевший недалеко от Толика в полутемном углу, понимал волнение парня.

— Слушаюсь, господин майор! — еще раз проговорил обер-ефрейтор, но на сей раз в голосе его уже не было прежней уверенности. Сунув два пальца правой руки в рот, немец пронзительно свистнул.

И в тот же миг Анатолий, сжав кулаки, бросился на Ковальски. Виктор еле успел схватить его.

— Это он!.. — всхлипывая, выкрикнул паренек. — Это же он! Он убийца!.. Только переодетый!.. Снимите с него фуражку!.. Это эсэсовец!

Не спуская глаз с пленного, майор прикрикнул на Анатолия. Вид у обер-ефрейтора был растерянный: он судорожно пытался вспомнить, где и когда он мог видеть этого парня.

С искаженным от ненависти лицом Толик оттолкнул от себя Виктора и, подчинившись приказу майора, сел в углу на свое место. Закрыв лицо руками, он заплакал. Виктор в растерянности стоял перед ним, не зная, что делать.

Малкин, переговорив тем временем о чем-то с майором, положил руку на плечо Толика и успокаивающим тоном сказал:

— Толик, мы понимаем тебя и допускаем, что твои подозрения не лишены оснований, но пойми и ты, что свист еще не доказательство.

— Снимите с него фуражку, и вы увидите сами. Сами увидите! — выпалил Толик.

— К чему все это начинать снова? — сказал Малкин.

Толик вытер глаза рукавом и затараторил:

— У него шрам! Большой шрам… На лбу!

Кипиани подал знак солдату, охранявшему пленных, снять с обер-ефрейтора фуражку.

Фуражку сняли, и все увидели, что на лбу пленного действительно есть шрам…

После того как допрос был закончен, унтер-шарфюрера СС, виновного в убийстве Никодима Супруна, под охраной отправили в штаб полка. Разоблаченного эсэсовца уже увели, а Толик все еще сидел в углу на ящике. Он, казалось, не видел, как солдаты увели остальных пленных, как ушел капитан Малкин, не слышал, как майор поручил Виктору новое задание. Допрос переодетого эсэсовца так потряс паренька, что он не сразу сумел справиться со своими мыслями и чувствами.

Толик и сам не понимал, что с ним происходит. Сначала он думал, что это события прошедшей ночи полностью измотали его, но затем почувствовал облегчение, какое бывает, когда с плеч спадает тяжелый груз.

Майор внимательно наблюдал за Толиком. И хотя до этого он не раз делал парню замечания по поводу того, что тот вел себя невыдержанно, сейчас он понимал его лучше, чем Виктор, так как он, Отар Кипиани, тоже не сразу научился владеть собой, и далось ему это нелегко. И вот теперь ему хотелось помочь Толику так же, как когда-то люди помогли ему самому. Майор понимал, что парень, как никогда, нуждается в данный момент в помощи. Сочувствие доброго друга ему было нужнее всего. Как сделать, чтобы у Анатолия снова появилось доверие к людям, как успокоить юношу?

— Толик, останься, — мягко проговорил Кипиани, когда парень хотел уйти. — Вскипятил бы ты нам чайку! — попросил он.

Толик повиновался, невнятно пробормотав что-то себе под нос. Ему понравился по-отечески добрый тон майора, на этот раз не приказывавшего, а просившего его.

А когда Анатолий принес вскипевший чайник, майор сказал:

— Сядь, я хочу поговорить с тобой! Да-да, и не смотри на меня так недоверчиво… Я уже давно хотел серьезно побеседовать с тобой, да все обстановка не позволяла… А вот сегодняшний случай требует не откладывать этого разговора в долгий ящик. Так что послушай меня! Ты ведь комсомолец, верно? А раз так, то ты должен быть знаком с работами Ленина…

Разговор у них состоялся долгий. Не касаясь событий последней ночи, майор в доступной для парня форме рассказал о необходимости не ставить знака равенства между немецким народом и фашистами.

9

У опушки леса они остановились. Все вокруг окутала тьма. Ветер свистел в ветках деревьев. Ничего не было видно, хотя до немецких окопов оставалось не более двухсот метров.

Виктор закусил нижнюю губу и смущенно посмотрел на уполномоченного Национального комитета из соседней дивизии и пятерых пленных солдат, добровольно перешедших на сторону Советской Армии и заявивших о своем желании выполнять поручения комитета. Затем Виктор перевел взгляд на окутанную темнотой местность, где на каждом шагу их подкарауливала смерть.

— Только не геройствовать, — наставлял Виктора, прощаясь с ним, майор Кипиани. Это предупреждение майор сделал не случайно. Немецкие антифашисты из Национального комитета «Свободная Германия», узнав о том, что гитлеровское командование отвергло ультиматум и тем самым поставило под удар своих солдат, оказавшихся в котле, старались спасти от верной гибели как можно больше немецких солдат.

Виктор услышал глухой гул множества самолетов. Оглянувшись, он увидел, что пленные немцы идут в десяти шагах позади него, разделившись на две группы. Потом гул моторов постепенно начал удаляться. Когда обе группы вышли на открытое место, стал виден горизонт, освещенный пурпурным светом. Вскоре откуда-то издалека донесся грохот разрывов.

Виктора очень заинтересовало, что именно бомбили советские самолеты. Вполне возможно, что штаб дивизии СС «Викинг» или штаб-квартиру генерала Штеммермана. Конечно, Виктор понимал, что должен сосредоточиться не на этом. Гораздо важнее для него то, что он сейчас скажет немецким солдатам, к которым обратится с очередным воззванием комитета. И хотя Виктор выступал не впервые, он все равно волновался.

Идти было тяжело. Ноги скользили, и несколько раз Виктор падал. Услышав металлический звук, похожий на тот, какой раздается, когда снимают оружие с предохранителя, Виктор остановился и дал знак людям, идущим следом за ним. У него возникло ощущение, что перед ним лежит солдат, держа его на мушке. Возможно, солдат в этот миг медленно нажимает на спусковой крючок… Стараясь отогнать от себя невеселые мысли, Виктор прыгал от одной лужи к другой. Идущим с ним он негромко приказал рассредоточиться.

— Стой, кто идет? — окликнул их кто-то.

— Свои! — ответил Виктор. — Отставшие мы!

— Пароль!

— Послушай, не ерунди! — крикнул Виктор. — Откуда нам знать пароль, если мы давно отстали от собственной мамы? — пошутил он.

Окликнувший их часовой замолчал, видимо, задумался, потом спросил:

— Откуда вы?

Виктор назвал воинскую часть, которая, как он знал, на днях прекратила существование.

— Мы из боевой группы обер-лейтенанта Флаха, если ты о нем слышал! — пояснил он.

Часовой знал, что в условиях полного окружения воинские части и подразделения распадаются на мелкие группы. Названной Виктором группой за последнюю неделю командовало трое офицеров: капитана Цайлинга сместили якобы за трусость и невыполнение приказаний; сменивший его обер-лейтенант Кнайпле погиб через двое суток, а последний командир, обер-лейтенант Флах, прокомандовал группой всего один-единственный день и за этот день, попав под бомбежку и обстрел советской артиллерии, лишился рассудка. Оставшись без командира, группа разбежалась, а двадцать солдат из нее попали в плен.

Примерно то же самое случилось и с 544-м пехотным полком. За десять дней его численность сократилась до батальона. А в 108-м пехотном полку, принимавшем вместе с другими частями участие в операции по деблокированию, в настоящее время насчитывалось всего-навсего семьдесят солдат и офицеров.

Все это, разумеется, знал часовой, остановивший их. Немного подумав, он решил, что отставшие от своих подразделений солдаты действительно могут не знать пароль.

Дав знак своим людям, что они могут держаться вольнее и разговаривать между собой, Виктор спросил часового, каково настроение в их подразделении, и поинтересовался, кого из начальства им следует опасаться.

Оказалось, что Виктор и его люди попали на участок дивизии СС «Валония». Каждую минуту здесь мог появиться лейтенант, который, по словам часового, чрезвычайно строг, что подтвердил и унтер-офицер, вынырнувший откуда-то из темноты.

После короткого раздумья Виктор обратился к унтеру:

— У нас остались раненые, которых мы должны принести, но обстановка там хреновая: дайте нам один пулемет и человек восемь солдат.

Унтер-офицер медлил, отговариваясь тем, что для этого ему необходимо разрешение лейтенанта.

— Пока мы будем ждать разрешения, они все богу душу отдадут, — не уступал ему Виктор.

Часовой поддержал Виктора, и вдвоем они быстро уговорили унтер-офицера.

Спустя несколько минут восемь солдат с пулеметом шли с мнимыми отставшими от части по ничейной земле.

— Далеко еще? — спросил один из солдат, когда они прошли около километра по жидкой грязи.

— Сейчас придем, — спокойно заверил его Виктор.

Едва они подошли к опушке леса, Виктор остановил группу, а его люди окружили восьмерых новичков.

— Ну, камараден, теперь внимательно слушайте меня, — начал Виктор. — Сейчас мы вам все как следуем объясним…

— А где же ваши раненые? — спросил долговязый здоровяк, несший на плече пулемет. — Или мы здесь застрянем?..

— Я хочу вас спросить, — перебил его Виктор, — что вы думаете о всей этой ерунде? Как вы полагаете, удастся нам вырваться из котла или нет?

— Если мы здесь на одном месте будем торчать, то русские нас наверняка сцапают, — заметил молодой солдатик, стоявший рядом с долговязым пулеметчиком. — Так что лучше пошли дальше!

Виктор схватил солдатика за руку и строго сказал:

— Спокойно! Не торопись! Подумай лучше, ради чего мы торчим здесь в котле, а? Ты над этим никогда не задумывался?

— А собственно, кто ты такой?! — повернулся к Виктору долговязый пулеметчик. — Уж не хочешь ли ты когти рвать? Так я тебе не компания!

— А вы? — обратился Виктор к остальным. — Вы такого же мнения придерживаетесь? Тоже хотите здесь подохнуть или нет?

Солдаты невнятно забормотали что-то.

Не тратя лишних слов, Виктор коротко рассказал, что он и его семеро товарищей являются советскими военнопленными и одновременно сторонниками Национального комитета «Свободная Германия». Говоря это, он не спускал глаз с долговязого пулеметчика и молодого солдатика.

Солдаты захотели узнать, каким образом Виктор попал в плен, дают ли там пленным еду, есть ли у них крыша над головой. Что представляет собой этот Национальный комитет «Свободная Германия», действительно ли в нем есть даже генералы или в него входят одни коммунисты. Кто-то поинтересовался, русские или немцы составляют листовки и воззвания Национального комитета, в какой части Виктор служил до плена, где он родился.

Они не скрывали, что жизнь в котле им до чертиков надоела, а остались они в своей части только потому, что боялись попасть в плен, не зная, как русские обращаются с пленными.

Виктор заметил, что пулеметчик наклонился к молоденькому солдатику.

— Так вот, камараден, если вы по горло сыты жизнью в котле, — продолжал Виктор, — то кладите на это дело крест и пойдемте с нами в русский плен!

— Как бы не так! — прошипел долговязый.

— Завтра уже будет поздно, поверьте мне! Нам известно, что здесь произойдет завтра! И никакой генерал Хубе со своими танками вам не поможет…

— Чепуха! — выпалил молодой солдатик. — Хубе находится в трех километрах от нас. Завтра он нас вызволит!

— И тогда мы получим кратковременный отпуск, — вызывающим тоном проговорил долговязый. — Разумеется, сдавшимся в русский плен он не светит!

— Ты прав, — заметил Виктор пулеметчику, — домой пленные смогут вернуться только после окончания войны, но вот они-то наверняка останутся в живых, а не сыграют в ящик!

— Но… это же… — Энергично размахивая руками, маленький солдатик вплотную подошел к Виктору. — За измену тебя поставят к стенке! — Последнее слово он не произнес, а визгливо выкрикнул.

В этот момент из-за леса донеслись разрывы.

— Слышите, камараден? — спросил Виктор. — Это советские бомбардировщики, а их у русских много. Немецкие войска окружены войсками двух советских фронтов, почти вся артиллерия и танки русских сконцентрированы на западной дуге котла, то есть именно там, где вы собираетесь прорваться. Поймите же вы наконец, что вас ожидает второй Сталинград!

Один из солдат не выдержал и, сорвав шапку с головы, заговорил прерывающимся от волнения голосом о случае под Воронежем, где офицеры бросили в беде собственных солдат, оставили их без продовольствия в степи.

— Лучше бы мы тогда уже перебежали к русским! — воскликнул один из солдат.

— Он прав! — поддержал его другой.

— Покончить с этим можно и сейчас, все равно все наши офицеры улетят из котла на самолетах, а нас бросят умирать!

— Кончать нужно с этим!

Сорвав пулемет с плеча, длинноногий попытался отбежать от группы, но его тут же крепко схватили двое, стоявшие позади, отняли у него пулемет. Двое других схватили и молоденького солдатика.

— Что вам от меня надо? — испуганно задергался в их руках пулеметчик. — Отпустите меня, я не хочу идти с вами!.. Моя жена… моему сыну только четыре месяца… Я хочу вернуться к ним… Они день и ночь сидят в подвале, и я хочу к ним вернуться…

Перебивая его, молодой солдат стал говорить что-то о солдатской чести, но Виктор жестом заставил его замолчать и приблизился к долговязому.

— Отпустите его! — приказал он и добавил: — Я тебя понимаю. Дом, он тянет… Мы все туда хотим попасть, но дорога домой лежит через лагерь для военнопленных, и иного пути туда нет.

— Не верь ему! — выкрикнул юноша и разразился ругательствами.

— А тебе сколько лет? — бросил Виктор через плечо юноше. — Восемнадцать или девятнадцать?

— Двадцать! — с гордостью выпалил он.

— Ну, в таком случае у тебя еще есть время, чтобы подумать, — заметил Виктор и рассмеялся.

— Да это наш желторотик! — поддержал Виктора один из пожилых солдат. — Он еще серьезно верит в то, что мы выиграем войну.

Виктор окинул взглядом солдат и коротко объяснил им, что отпустить хоть одного солдата обратно в подразделение опасно, так как это может сильно навредить остальным.

Почти все солдаты согласились с ним.

— Собственно говоря, кто ты такой? — спросил долговязый Виктора.

— Такой же рабочий, как и ты, — ответил ему Виктор.

10

Анатолий находился у майора Кипиани, когда Виктор докладывал о том, что он прибыл и привел с собою пленных. Толик с подозрением смотрел на них, готовый в любой момент сорваться с места и бежать за помощью. Виктор и Кипиани заговорили по-немецки, и Анатолий, естественно, не понял, о чем они говорят. А когда пленных увели, майор объяснил парню, что Виктор Андреевич совершил геройский поступок.

Толик выслушал майора молча.

— Представь себе, как нам было бы легко работать, если бы у нас было побольше таких товарищей, как Виктор Андреевич.

— Возможно, — согласился с майором Анатолий.

— Тогда война кончилась бы раньше и наступил бы долгожданный мир.

Каким притягательным, почти волшебным казалось им слово «мир»! О нем мечтали все: и майор, и капитан Малкин, и солдаты. «Что такое мир? — мысленно спрашивал себя Анатолий. — Это то, что было до того, как фашисты напали на нашу страну, разорили мое родное село. Тогда по вечерам весело потрескивала печь, можно было долго сидеть и разговаривать с отцом о чем угодно… В палисаднике цвели цветы, во дворе кудахтали куры, нежилась на солнце кошка, перед воротами лежала собака… Перед зданием правления колхоза росли высокие каштаны. Тогда можно было лечь на зеленую траву и смотреть, как по небу бегут облака. С берега речки можно было увидеть, как в воде плещется рыба. По широкому колхозному полю ползали тракторы. Тогда можно было без всякого страха смотреть на самолет. Тогда был жив отец… Нет, теперь уже никогда не будет так, как было тогда… Разве может быть мир с немцами?» Этого Анатолий никак не мог понять.

Майор словно отгадал, что за мысли беспокоят Анатолия, и заговорил с ним.

— Вот смотри, ты украинец, а я грузин. Мы люди разных национальностей, а вместе боремся против общего врага. Твой родной язык относится к группе славянских языков, а точнее говоря, индоевропейских. Мой родной язык близок к турецкому и персидскому, однако это нисколько не мешает нам с тобой быть друзьями. Так или нет?

— Так, — подтвердил Толик и спросил: — А зачем вы мне все это говорите? Я же не в школе. Или вы думаете, что я этого не знаю?

— Ты это знаешь, — кивнул Кипиани. — Ну тогда скажи мне: почему бы миролюбивым украинцам, русским, грузинам и другим нашим народам не жить с немцами в мире? Почему, спрашиваю я тебя! — Майор встал и пошел к двери.

— Куда вы, товарищ майор? — вскочил Толик.

— С немцами к немцам, — ответил Кипиани. — Нужно организовать передачу по ОГУ. — Майор невольно поморщился: рана давала о себе знать.

— Но ведь врач запретил вам, товарищ майор…

Кипиани остановился и достал сигарету.

— Я нужен Виктору Андреевичу, а одного его отпустить я не могу. — Майор правой рукой поправил повязку на голове. — Врач запретил… Я вот тоже запретил тебе ехать в Хировку.

— А меня вы возьмете?

— А ты хочешь? — вопросом на вопрос ответил майор.

— С вами — очень!

«Ну ладно, — хотел было ответить ему Кипиани, но промолчал, подумав: — Выходит, я иду на поводу у этого парня».

— Предстоящее дело — не игрушка и не увеселительная прогулка, — пояснил Кипиани. — И я не имею права брать тебя на выполнение боевого задания.

И, не дожидаясь возражения Анатолия, майор вышел из дома, сел в штабной автомобиль, в котором его уже ждали Виктор и долговязый пулеметчик.

— Вы помогали полковнику допрашивать пленных? — спросил Кипиани Виктора, когда машина тронулась с места. — А поесть успели?

— Так точно, товарищ майор, — кивнул Виктор. — Во время допроса нам удалось узнать кое-что новое о группенфюрере Гилле.

— И что именно?

— Несмотря на безвыходность своего положения, Гилле соорудил себе комфортабельный КП и бражничает там…

Кипиани поглубже натянул шапку на голову.

— И такие люди распоряжаются восьмидесятитысячной армией, попавшей в котел, а эта армия послушно подчиняется им. Трудно понять, о чем думают ваши соотечественники!

Виктор не возражал, да и что он мог сказать? Что не все солдаты беспрекословно подчиняются своим командирам, что пропагандистская работа Национального комитета «Свободная Германия» направлена на то, чтобы заставить немецких солдат думать. Рост числа перебежчиков и показания, которые они давали, свидетельствовали, что эта работа велась далеко не напрасно. Виктор мельком посмотрел на долговязого, сидевшего рядом с ним. Почему этот человек, рабочий по профессии, еще раньше не вышел из войны? Да только потому, что узко мыслил. Работал ткачом на маленькой фабрике и, можно сказать, ничего не видел дальше своего носа. И только теперь кругозор его несколько расширился. Разумеется, советским товарищам, выросшим в совершенно других условиях, было нелегко представить себе положение немцев и причины их пассивности.

Молча они ехали по гладкой, схваченной морозцем после захода солнца дороге. Бывший ткач был готов обратиться с воззванием через ОГУ к своим сослуживцам. А на улице, возле дома, там, где его оставил Кипиани, стоял шестнадцатилетний украинский юноша. Противоречивые чувства обуревали его, но хотел он только одного: чтобы все, кто находились в машине, вернулись бы обратно живыми.

11

День и ночь продолжалось сражение. Не было времени ни поесть, ни тем более поспать. Анатолий тоже получил новое задание. Заместитель майора Кипиани капитан Малкин поручил юноше исполнять обязанности секретаря при ведении допроса военнопленных и сопровождающего. Так Анатолий одновременно соприкоснулся не только с немецкими пленными, но и с уполномоченными комитета «Свободная Германия». Некоторые из них работали в соседних полках и временно были прикомандированы к капитану Малкину. Особенное внимание Толика привлек вахтмайстер Рихард Эберле, грубоватый юмор которого казался Толику несколько искусственным. До войны Рихард работал в Мюнхене на металлургическом заводе. Инстинктивно Анатолий сравнивал всех немцев, с которыми он встречался, с Виктором, в честности которого юноша больше уже не сомневался. Виктор был человеком спокойным, немногословным и совсем не умел смешить других. Анатолий, глядя на Виктора, сделал для себя вывод, что честность всегда сопутствует серьезности, а поскольку он не замечал этой серьезности у Эберле, то и смотрел на него с подозрением.

А однажды ночью к ним привели нового пленного. Звали его Франц Цингет. Прежде чем вести на допрос, пленного пришлось переодеть, потому что одежда его была мокрой: он переплывал речку, разделявшую немецкие и русские позиции. Когда же он вылез из воды на берег, то его сразу заметил советский артиллерийский наблюдатель.

Глядя на сорокалетнего пленного немца, капитан Малкин задумчиво чесал лысину. Не всякий немецкий солдат мог решиться на такой переход линии фронта, а раз уж пленный на это пошел, то, по-видимому, имел для этого серьезную причину.

На допросе выяснилось, что Франц Цингет родом из Гамбурга, уже восемнадцать лет состоит в Коммунистической партии Германии. За свои политические убеждения он два с половиной года просидел в тюрьме, а затем был призван в армию и отправлен на фронт.

Малкин внимательно слушал пленного.

Далее Цингет рассказал, что его брат, тоже металлист, функционер КПГ, в настоящее время находится в концлагере. Когда Франц заговорил об этом, на его лицо легла печать глубокой печали. Затем, несколько оживившись, он заговорил о немцах, о рабочих, о компартии своей страны. Печаль его постепенно рассеялась. Все, по его словам, были в чем-то виноваты и заслуживали не доверия, а наказания за свои ошибки, и это наказание должно было их образумить.

Толик внимательно следил за пленным. То, что ему было непонятно, а он с каждым днем старался все лучше и лучше узнать немцев, ему объяснял сидевший рядом с ним Эберле. Франц Цингет не понравился Анатолию, более того, он произвел на юношу отталкивающее впечатление. Эберле, который все время пытался шутить, казался Анатолию гораздо симпатичнее. Капитан Малкин был доволен текстом для передачи, который написал Франц Цингет.

Спустя полчаса Анатолий сидел на ротном НП и слушал, как Эберле зачитывает текст воззвания, написанный

Цингетом, через ОГУ. Сам Цингет молча сидел рядом, глядя в пустоту перед собой.

Нет, это спокойствие не понравилось Толику. Во всяком случае, его никак нельзя было сравнить со спокойствием, каким обладал Виктор Андреевич.

— Эй, люди! — крикнул Эберле в микрофон в самом конце передачи. — Если вы хорошо слушали, то поняли, что с вами говорил не кто-нибудь, а вахтмайстер Эберле из пятой роты…

— Все это треп! Вахтмайстер Эберле убит! Скажи лучше, откуда ты родом?! — крикнул кто-то из немецких окопов.

— Я из Мюнхена, по профессии металлист. Только я немного лучше вас понял, что такое хорошо и что такое плохо…

— Если ты из Мюнхена, то спой нам самую популярную в городе песенку.

Эберле рассмеялся прямо в микрофон:

— А почему бы и не спеть!.. Навостри-ка получше уши!

В этот момент Цингет наклонился к Эберле и что-то прошептал ему на ухо. Эберле кивнул и пробормотал:

— Очень хорошо! — Наклонившись к микрофону, он сказал: — Да, я вам вот что еще хотел сообщить: рядом со мной сидит камарад из третьей роты. Он мне только что как раз поведал, что наделал со страху Берендт из первого взвода. — И Эберле громко засмеялся. — А теперь я вам спою!

И он запел о придворном пивоваре. Цингет подпевал ему. Вдвоем они допели песню до конца. Когда песня смолкла, из немецкого окопа послышались аплодисменты.

— Видно, представление пришлось по вкусу, — усмехнулся капитан Малкин.

Однако, едва они покинули ротный НП, с немецкой стороны открыл огонь станковый пулемет, а вслед за ним начали бить минометы.

Эберле дернул Цингета за рукав:

— Будь осторожен, парень!

Однако Цингет не обратил никакого внимания на это предупреждение.

— Какая глупость, какая безграничная глупость! — цедил он сквозь зубы, глядя в сторону гитлеровских окопов.

— О какой глупости вы говорите? — спросил Цингета капитан. — О своей собственной?

— Вполне возможно, — ответил Цингет и, хлопнув в ладоши, громко воскликнул: — Хватит, люди! Хватит!.. Прекратите!.. — И совсем тихо добавил: — Какое странное существо человек… Еще вчера я трясся за свою жизнь… а сегодня уже ничего не боюсь. — Повернувшись к Эберле, спросил: — Ты это понимаешь, товарищ?

Анатолий внимательно следил за выражением лица худого немца, он даже понял кое-что из его слов.

Эберле, ничего не говоря, положил руку на плечо Цингета.

Возвращаясь в село, Анатолий думал о немецких коммунистах. Он теперь начал понимать, что они взялись за выполнение необыкновенно трудной задачи. Борьба, которую им предстоит вести, чрезвычайно тяжела. Некоторые немцы, как, например, этот рабочий из Гамбурга, могут даже потерять мужество, но с Виктором такого не случится. В этом Анатолий был уверен.

12

Увидев, что Кипиани улегся на походной кровати, Виктор на миг задумался, стоит ли ему беспокоить майора. Он на цыпочках приблизился к кровати.

— Ну, что там еще? — недовольно проворчал Кипиани, почувствовавший, что кто-то вошел в комнату.

— Товарищ майор, разрешите доложить: сорок человек перешло к нам! Что вы на это скажете? И все они хотят присоединиться к антифашистскому движению! Они познакомились с Манифестом комитета и заявили о солидарности с ним.

— Сорок из двухсот? Не многовато ли? — спросил Кипиани, поправляя фитиль в коптилке.

— Товарищ майор, это еще не все! — Виктор с трудом сдерживал радостное волнение. — Пять радистов изъявили желание работать на комитет.

Кипиани скептически покачал головой и заметил:

— Что-то события развиваются чересчур быстро… Приведите их ко мне.

— Они ждут вас.

Через минуту в комнату вошли пятеро солдат. Майор внимательно посмотрел на каждого из них, и это, видимо, смутило солдат. Однако едва Кипиани начал задавать им вопросы, как от их скованности не осталось и следа. Казалось, они только и ждали того момента, когда смогут поговорить с советским офицером, чтобы рассказать ему, в каком тяжелом положении находятся немецкие солдаты. Некоторые из них до сих пор все еще верят фашистской пропаганде и не верят в то, что русские не расстреливают пленных. Вот они, радисты, и придумали свой план, с помощью которого им удастся убедить их в обратном. Но для этого им нужно вернуться в свои части, чтобы уже одним своим появлением показать, что фашисты лгут. Кроме того, они попытаются убедить солдат своего взвода, а то и всей роты сдаться в плен целым подразделением. Вернувшись в части, радисты будут поддерживать связь по радио с группой майора Кипиани. Позывной — «Красный черт».

Услышав это, майор скептически усмехнулся: названый позывной не отвечал ни характеру, ни целям Национального комитета.

Переубедить троих из пяти радистов, которые и придумали этот позывной, оказалось не так-то легко.

— Послушайте только, товарищ майор, как красиво это звучит! — настаивали они на своем.

Однако майор не согласился.

— Нет, это не годится, — строго сказал Кипиани. — С вашими «красными чертями» вы не только не поможете делу, но и навредите ему. Я категорически отклоняю ваш позывной. Для того чтобы привлечь солдат на свою сторону, вы должны придумать что-нибудь другое.

Радисты растерянно переглянулись между собой.

Виктор предложил использовать другой позывной — «Лев». С ним согласились все.

Было решено переправить радистов в тылы их дивизий до наступления следующего утра.

— Товарищ Шенк, вы проведете группу на передний край, — приказал майор Виктору и пожелал радистам успеха в их работе.

Виктор имел основания доверять всем пятерым радистам, каждый из которых хлебнул горя и на родине и на фронте и теперь хотел хоть что-то сделать хорошего.

Больше всего Шенку понравился перебежчик Ганс Бринкмейер, бывший электромонтер из Штутгарта. В солдатской книжке Ганса лежали три газетные вырезки: в первой сообщалось о гибели его старшего брата Вольфганга, по второй — о гибели второго брата Герхарда и в третьей — о смерти матери, Марии Бринкмейер, урожденной Штранц. По словам пленного, мать его погибла во время бомбардировки.

У двух других пленных в карманах были найдены письма, адресованные близким на родину. В этих письмах между строк можно было вычитать об усталости и недовольстве офицерами. Так, например, в одном из писем были такие строки: «…Нас хотят убедить в том, что у русских не хватает солдат и очень мало танков и боеприпасов. Но теперь мы на собственном опыте почувствовали, что это не так. Они затащили нас в мешок. Ты не можешь себе представить, как они воюют: если они решили взять город, то обязательно возьмут его… Только бы нам выбраться отсюда живыми!»

Солдаты писали, что офицеры ввели их в заблуждение. Теперь же они по-настоящему почувствовали всю бессмысленность этой войны.

У четвертого радиста нашли письмо жены, в котором она заверяла его в своей верности.

Пятый радист регулярно слушал радиопередачи Национального комитета, обсуждал их со своими товарищами. Он склонил своих друзей к тому, чтобы перебежать на сторону русских.

После того как радисты ушли, Виктор доложил майору свои выводы по первому допросу.

— Хорошо, Виктор Андреевич, что вы прониклись доверием к этим солдатам. Возражений в отношении их я не имею. Думаю, что они не обманут наших надежд. А что касается перехода сорока пленных солдат на сторону вашего комитета, то тут, по моему, вы несколько поторопились.

— Вовсе нет, товарищ майор, — возразил ему Виктор. — Они хорошо подготовлены…

— Знаю, они все прочли Манифест и вы с ними уже поговорили, но это еще не подготовка.

— Понимаю, — замялся Виктор. — Но когда они шли по тылам, то собственными глазами видели сожженные села, убитых мирных жителей: женщин, детей, стариков… Это произвело на них сильное впечатление и в значительной степени подействовало на их решение.

— Если для того чтобы перейти на другую сторону, достаточно посмотреть на содеянное самим собой и тебе подобными, то почему тогда на нашу сторону перешла не все гитлеровские солдаты? — с усмешкой спросил майор.

— Чтобы решиться на такое, нужно время, — нашелся Виктор. — Видимо, эти сорок человек раньше задумывались над этим, а не пришли к такому решению по пути в лагерь для военнопленных. Многие же до сих пор или вообще ничего не слышали о Национальном комитете, или слышали очень мало…

— Подожди! — перебил Виктора майор, подняв руку. — Ты же сам мне только что говорил, что почти семьдесят процентов пленных знакомы с деятельностью Национального комитета.

— Говорил, так как нам об этом сказали на последнем совещании уполномоченных комитета, — объяснил Виктор. — Тридцать пять процентов пленных узнали о нем из листовок комитета, двадцать — через нашу радиостанцию «Свободная Германия», а остальные — через наши ОГУ и МГУ и нашу газету.

— Я полагаю, что после приезда сюда делегации Зейдлица о вашем комитете будут знать еще больше. — Майор улыбнулся. — Но этого мало. Большинство немецких солдат слышали, что такой комитет существует, но они не имеют представления, кто в него входит и каковы его цели.

Затем Кипиани и Виктор обсудили некоторые мероприятия по оживлению фронтовой пропаганды и продумали, сколько экземпляров Манифеста комитета потребуется им еще.

В это время в комнату бесшумно вошел Анатолий. Майор его даже не заметил.

Толик принес им чай и яичницу. Виктору досталась большая порция. Парню хотелось поговорить с Виктором, но так, чтобы им никто не мешал.

Кипиани высказал опасение, что в большом лесу, который наступающие советские войска попросту обошли и который теперь оказался как бы в тылу, по-видимому, находится большая группа гитлеровцев, отставших от своих частей.

— Как вы полагаете, товарищ Шенк, что нам предпринять, чтобы обезопасить эту группу?

— Я полагаю, что нам необходимо без промедления прочесать лес и вывести из него как можно больше немецких солдат, — ответил Виктор.

— Так… — Майор усмехнулся. — И как же вы себе это представляете? Стоит вам приблизиться к лесу, как вас из него могут обстрелять, более того, встретить мощным огнем, а укрытия у вас не будет…

— Такое, разумеется, может случиться, но… Возможно, есть смысл подъехать к опушке леса на спецмашинах с МГУ и передать воззвание, вернее, требование немедленно сложить оружие. Я, например, готов попытаться…

Другого ответа от Виктора майор Кипиани и не ожидал. Вынув из своей полевой сумки топографическую карту, он начал объяснять Виктору, как можно безопаснее подъехать к лесу.

— Сначала вы расположитесь вот в этом селе. От него до леса километра три. Первую радиопередачу проведете рано утром под покровом сумерек и утреннего тумана. Вас будет сопровождать капитан Малкин, я же выполняю другое задание…

13

Задолго до рассвета штабной автомобиль капитана Малкина и спецмашина с МГУ прибыли в село. В просторной избе расположились двое шоферов, трое радистов и четверо немецких антифашистов. Хозяевам, пожилой супружеской паре, пришлось временно переселиться в маленькую комнатку. Все сразу же улеглись, чтобы до рассвета хоть немного поспать.

Не спалось одному Виктору, и он вышел во двор, где стояли машины. Все село спало. Откуда-то издалека доносилась редкая перестрелка, глухо ухали пушки. Временами то тут то там тявкали собаки.

Мысленно Виктор возвращался к допросу пленного офицера, о котором он до сих пор так и не поговорил с майором. Виктору казалось, что он и сейчас отчетливо видит стоящего перед ним пленного полковника, слышит, как тот на все вопросы, которые ему задавали, отвечает, что «теоретически он понял все». Теоретически полковник признал окружение восьмидесятитысячной армии вермахта, признал катастрофическое положение солдат и офицеров, но все только теоретически.

Виктор спрятал замерзшие руки в карманы. Позднее он еще не раз вспомнит эту ночь, того полковника… и Анатолия…

Виктор присел на ступеньку машины. И тут почувствовал, что в левом кармане у него чего-то не хватает. «Ножик! Я забыл его в комнате майора!»

Ножа с рукояткой, на которой были вырезаны два медведя, не было. Он сделал его для Толика, но юноша не взял нож.

Виктор прислонился к дверце кабины. И вдруг раздался скрип снега: кто-то приближался к нему. А затем послышались приглушенные голоса, говорили по-русски или по-украински.

Он осторожно выглянул из-за радиатора и, всмотревшись в полумрак, увидел вооруженную группу людей в меховых шапках. Он бросился к капитану Малкину, разбудил его:

— Товарищ капитан, там какие-то вооруженные люди, видимо, партизаны…

Капитан вскочил, быстро надел шинель и подпоясался.

— Если это партизаны, то нам их нечего бояться.

— Они идут сюда!

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появились два молодых парня в пальто нараспашку.

— Всем выйти! Всем! — выкрикнули они, держа винтовку наизготовку. — Всем выйти!

— Спокойно! Зачем кричать? — проговорил Малкин, медленно надевая шапку.

Выйдя на улицу, капитан увидел большую группу людей, одетых в гражданское, вооруженных винтовками и автоматами.

Увидев капитана, все сразу смолкли.

— Интересно, кто вы такие?! — неожиданно выкрикнул кто-то из задних рядов. — И погончики на плечи нацепили!

Толпа загудела.

— А вы кто такие? — спокойно, но достаточно громко, чтобы его могли слышать все, спросил собравшихся капитан Малкин.

— Мы партизаны и боремся против бандитов, — ответил капитану бородатый мужчина. — А вот вы кто такие, что-то не поймем… погоны носите, и немцы с вами вместе…

— Что вы за люди?! — выкрикнул кто-то из задних рядов, а тот, что стоял рядом с капитаном, направил ему в грудь штык.

Капитан еле сдерживался, чтобы не схватиться за пистолет.

— Вам давно пора бы знать, что в Советской Армии введены новые знаки различия, а офицеры теперь носят погоны, — проговорил он спокойно и, отодвинув пальцем штык от своей груди, бросил: — Уберите эту игрушку!

— Ясно, новую форму мы уже видали! Но почему вместе с вами находятся гитлеровцы?

— Да, это немцы, но ни в коем случае не гитлеровцы. Они нам помогают, понятно? Они переправляются через линию фронта по заданию штаба, чтобы выполнять в тылу врага наши специальные задания. Это вам тоже ясно?

— Выходит, они диверсанты? — спросил молодой парень со штыком.

Малкин коротко рассказал партизанам, которые сразу же прониклись к нему симпатией, о задачах немецких антифашистов.

— Ну, теперь все ясно, а то мы никак не могли понять, что вы за люди.

— У нас тоже есть один немец, он доктор!

— А ну-ка позовите нашего Герберта!.. Пусть придет сюда!

Партизаны окружили капитана Малкина и всю его группу. Начался громкий непринужденный разговор, сопровождаемый дружескими похлопываниями по плечу. По кругу пошла пачка папирос.

Виктор только сейчас понял, что жизнь и немцев и его собственная была в опасности. Стоило капитану Малкину повести себя немного иначе, как он сразу же мог вызвать подозрения партизан, а тогда все пропало бы.

Виктор подошел к Малкину, которому партизаны рассказывали, как несколько дней назад уничтожили две небольшие банды.

— Опасно было то, что эти люди выдавали себя за партизан, на самом же деле они просто бандиты… — Обернувшись в сторону подошедшего мужчины, он воскликнул: — А вот доктор! Герберт, иди сюда!

Подошедший мужчина был еще молод, бородат. На нем были синие офицерские брюки с красным кантом, сапоги и гимнастерка, а на голове — фуражка немецкого лесника. Увидев советского капитана, он, щелкнув каблуками, отдал честь и представился:

— Младший врач Герберт Буше…

Окинув взглядом странное одеяние врача, Малкин улыбнулся. Однако поговорить с ним капитану не удалось. Близился рассвет, и командир партизанского отряда посоветовал Малкину начать действовать. Партизаны хорошо знали этот лес и предложили показать хорошее место для установки МГУ.

Когда капитан садился в свою машину, к нему, запыхавшись, подбежал Герберт Буше и попросил:

— Товарищ капитан, возьмите меня с собой!.. Я вам там пригожусь!.. Очень вас прошу!

— Но вы же врач… — с удивлением произнес капитан. — Вы гораздо нужнее партизанам!..

— Больше я уже не нужен, — перебил его Буше, — теперь в отряде есть советские врачи!

— А что скажут на это сами партизаны?

Стоявший рядом с капитаном бородач — командир партизанского отряда сказал, что они не будут возражать, если их Герберт примкнет к движению «Свободная Германия».

Малкин немного помедлил, а затем сказал:

— Взять вас в группу антифашистов, которая действует в полосе наступления нашей дивизии, я могу, но вот вопрос о включении вас в движение могут решать только немецкие товарищи, вы понимаете?

Почувствовав, что Малкин благосклонно отнесся к его просьбе, Буше сказал:

— Я думаю, товарищ капитан, что сейчас важно, чтобы вы меня взяли к себе, а остальное потом уладится.

Капитан задумался. Командир партизанского отряда рассказал ему, что Герберт хорошо зарекомендовал себя во многих сложных операциях, но капитан не мог безоговорочно доверять людям, которых сам не проверил в деле, а предстоящая операция была очень опасной. И тут капитан увидел Виктора, стоявшего неподалеку.

— Товарищ Шенк, — спросил капитан, — как вы думаете, что нам делать с ним?

— Взять, товарищ капитан, — не раздумывая ответил Виктор. — Полагаю, что рекомендация партизан должна вас удовлетворить.

— Хорошо, пусть садится в радиомашину! А вы, Виктор Андреевич, расскажите ему о нашей задаче!

Довольный Буше зашагал вслед за Виктором. Позднее, когда Буше вернулся после операции, капитану случайно удалось познакомиться с дневником немецкого доктора. Вот один отрывок из него:

«…Занимая должность младшего врача в небольшом русском городке, я лечил не только солдат гарнизона, но и гражданское население. Посещая своих пациентов, я невольно совершал прогулки по живописным окрестностям. Осень в России так же прекрасна, как и у нас в Тюрингии. Это был лучший период моей жизни. Но вскоре все изменилось.

Мой начальник, капитан Франц, однажды, когда я осматривал больного украинца, накричал на меня и приказал впредь не обслуживать никого из местных, до которых нам, по его словам, не должно быть дела.

Я заметил, как торжествовал санитар-унтер, который всегда шпионил за мной. Он-то и нашептал капитану, что я не имею никакого права лечить гражданских больных, не получив для этого указаний начальника отделения.

— Завтра же я пожалуюсь на вас начальнику, — заявил капитан, когда я попытался поспорить с ним.

Утром он снова вызвал меня и спросил:

— Буше, вы слышали, как некая Лидия обозвала фюрера свиньей, и не заявили о ней. Так это?

— Так точно.

— Почему вы скрыли этот факт?

— Я считал, что она была пьяна: ее зрачки…

Но капитан перебил меня:

— А несколько позднее вы сами говорили, что Гитлеру место на виселице. Было такое?

— Нет.

— Кроме того, вы утверждали, что Германия проиграла войну.

— Такое вполне возможно.

— После наших неудач в Африке вы заявляли, что число русских партизан с каждым днем растет… Это вы говорили?

— Да, я говорил это и уверен, что так оно и есть…

Вопросы следовали один за другим, и капитан уже наслаждался своим триумфом. Санитар тоже торжествовал, а я же лихорадочно думал о том, как мне избежать петли. Оставался единственный выход — бежать к партизанам.

После окончания допроса капитан Франц по телефону приказал лейтенанту Штитцеру держать меня под домашним арестом и выставить охрану к моей квартире. Так я оказался под арестом. Обмануть часового мне не составило труда.

— Доложите господину капитану, что мне плохо, я заболел… — сказал я часовому, который стоял за моей дверью. Вскоре дверь открылась. Показав рукой в сторону клозета, я пошел в кустарник, где он находился. Через минуту я вышел оттуда и незаметно побежал к лесу.

Как долго я бежал, не знай. Изнемогая от усталости, упал на землю, чтобы передохнуть. Вокруг росли кусты. Вдруг я услышал рокот грузовика, едущего по лесной дороге. Выглянув, увидел, что в кузове машины полно солдат. Один из них дал очередь из автомата, но не по мне, а по какому-то человеку, находившемуся на опушке леса. Человек вскочил на ноги и, сделав по машине несколько выстрелов из пистолета, скрылся в лесной чаще.

«Партизан! — обожгла меня мысль. — Это был наверняка русский партизан! Выходит, они совсем рядом, а я их ищу!» Однако прошло несколько дней, прежде чем я разыскал их.

А до того момента мне пришлось питаться ягодами, пить воду из луж. Ноги мои были стерты в кровь.

Однажды вечером я неожиданно натолкнулся на колонну конных повозок — это и были партизаны.

В отряде я исполнял обязанности врача, а также принимал участие в нескольких боевых операциях…»

Небольшая группа партизан на немецком трофейном грузовике ехала впереди, а за ними на штабном автомобиле — капитан Малкин. Завершала процессию спецмашина, оборудованная мощной говорящей установкой. Дорога была каждая минута. По словам пленного, которого привели партизаны, в лесу находилось тысячи две немцев — остатки разбитых подразделений и отставшие от своих частей солдаты.

Выехав из села, автомашины свернули на боковую дорогу, которую в темноте было нелегко разглядеть. Виктор ехал в радиомашине, глядя в окно. Тут и там поднимались плоские холмы, поросшие густым кустарником. Кратко рассказав Буше о предстоящей операции, Виктор задумался над тем, что именно он скажет своим соотечественникам через МГУ. Он понимал, что жизнь людей, которые ехали сейчас в этих трех машинах, во многом будет зависеть от того, удастся ли ему своим выступлением убедить немцев не сопротивляться и сдаться. Но Виктор понимал также, что сделать это будет ему, не очень грамотному рабочему, трудно… По этому поводу майор Кипиани как-то сказал: «Вот это-то ты и должен использовать, Виктор Андреевич! Без рабочих не может быть никакого народного фронта!» Но сейчас он думал, как уговорить немцев не только не оказывать сопротивления, но и сдаться в плен.

Подъезжая к лесу, колонна сбавила скорость, а затем и вовсе остановилась между двумя холмами. Виктор видел, что Малкин вышел из своей машины и о чем-то заговорил с партизанами. По первоначальному плану было решено первое обращение к немцам передать с этого места. Однако партизаны убедили их не делать этого, так как лес здесь негустой и тянется узкой полоской, так что никаких гитлеровцев здесь и быть не может.

Машины осторожно выехали из-за холмов на открытую местность. Со стороны леса дул резкий ветер, метя по земле снежную порошу. Откуда-то издалека доносился грохот артиллерийских разрывов.

Открытый участок дороги, тянувшийся до леса, казался бесконечным. Все напряженно всматривались в даль. Ветер крепчал, а иногда его порывы становились такими сильными, что кузов машины содрогался.

Но как только машины въехали в лес, завывания ветра не стало слышно.

За каждым деревом, за каждым кустом их могла подстерегать опасность. По лесной дороге машины продвигались очень медленно.

Виктор внимательно прислушивался. Вот резко крикнула какая-то ночная птица, эхо гулко повторило ее крик.

Неожиданно машины оказались на лесной поляне и остановились. Малкин рукой показал направление, в котором надлежало развернуть рацию.

Партизаны попрощались с Малкиным и, усевшись в грузовик, поехали обратно, пожелав антифашистам успеха в их работе.

Техники включили аппаратуру, и на лесной поляне раздалось равномерное тиканье метронома, а затем из репродукторов полилась музыка, зазвучала немецкая народная песня.

Виктор невольно вздрогнул: так непривычно было слышать здесь, в русском лесу, старую баварскую мелодию.

Виктор взял в руки микрофон и, поднеся его ко рту, начал:

— Офицеры и солдаты! Камараден! Говорит уполномоченный Национального комитета «Свободная Германия»… — Он назвал номер части, в которой он служил до сдачи в плен, и продолжал: — Слушайте меня внимательно! Поверьте мне, камараден… Вы сейчас находитесь в лесу, который полностью окружен советскими частями и отрезан от немецких войск… Короче говоря, все вы находитесь в советском тылу, далеко за линией фронта!.. На что вы надеетесь? Чего ждете? Независимо от того, продержитесь вы тут еще несколько часов или не продержитесь, судьба войны не изменится. Гитлер уже проиграл ее. Так подумайте о своих близких: о женах и детях, о родителях, братьях и сестрах, оставшихся дома! Они ждут вашего возвращения. Не верьте сказкам, не верьте, что русские расстреливают пленных! Как вы слышите, я-то живой, а рядом со мной сидят еще трое немцев. — Виктор назвал фамилии и номера воинских частей, в которых служили его товарищи, и продолжал: — Кончайте наконец с этой войной, переходите к нам!.. И еще одно: не оставляйте на произвол судьбы раненых товарищей. Забирайте их с собой! Здесь им немедленно будет оказана медицинская помощь. Вместе с нами находится врач, тоже немец… И не бросайте свои котелки и ложки, они вам пригодятся: у нас вы получите горячую пищу!

Вслед за Виктором по радио выступили Цингет и Ханнес. Последним говорил Эберле. Когда передача закончилась, Виктор вылез из машины и, остановившись возле капитана Малкина, прислушался. Ничто не нарушало тишину леса.

Вскоре подошли и остальные.

— Возможно, стоит повторить передачу, — предложил Буше.

Ему никто не ответил. Каждый был погружен в свои мысли.

Спустя несколько минут капитан Малкин приказал проехать немного вперед и повторить передачу. Машины медленно покатили дальше в глубину леса. И снова послышалось размеренное тиканье метронома, а затем — народная немецкая песня.

Время от времени, когда машина проезжала еще метров триста, передача повторялась. Однако кругом стояла тишина. Из леса никто не выходил. И хотя все были удручены этим, но все же не теряли надежды. И лишь один Цингет пессимистически утверждал, что немцы скорее перестреляют друг друга, чем сдадутся.

— Не торопитесь ли вы выносить приговор? — спросил капитан Малкин.

— Не тороплюсь ли? — переспросил Цингет. — Им, по крайней мере, уже пора бы знать, что они для фюрера и его сатрапов являются всего-навсего пушечным мясом, Война и без того проиграна…

— Тогда почему же вы сами перешли к нам только сейчас, а не раньше? — перебил его капитан.

— Я… так сказать… мы… — растерянно залепетал Цингет.

— Ладно, — махнул рукой капитан, — я не собираюсь обижать вас, но в следующий раз, прежде чем осуждать других, сначала подумайте о себе.

Между тем наступил рассвет. Было бы неплохо сделать перерыв и немного отдохнуть.

Выставив двух шоферов часовыми, все устроились в радиомашине немного поспать. Однако едва они легли, как пришли шестеро немцев, изъявивших желание сдаться в плен.

Когда Виктор вышел к ним, он по выражению их измученных лиц понял, что работа Ханнеса и Цингета была не напрасной — немцы уже не боялись плена. Пленные сообщили, что днем сюда придут многие из тех, кто боялся ночью пускаться в путь по незнакомой местности, и даже изъявили желание обратиться по радио к своим соотечественникам.

Капитан Малкин, заметив, как жадно пленные поглядывают на хлеб, предложил им сначала немного перекусить.

Спустя несколько минут, собравшись перед микрофоном, пленные рассказали о том, как их здесь встретили, как накормили. Правдоподобность передачи подкреплялась тем, что они перебивали один другого, смеялись, называли друг друга по имени.

Настроение у антифашистов сразу же поднялось. Капитан вышел на поляну. Спустя несколько минут на ней появилась большая группа немцев, человек сто пятьдесят, которые решили сдаться, не дожидаясь наступления утра.

— А как настроены остальные? — спросил Виктор у немцев.

— Они тоже придут к вам, — ответили ему, — но чуть позднее. Они слишком напуганы.

— Ну так уговорите их!

Из разговора с пленными выяснилось, что большинство солдат, оказавшихся в окружении, надеялось на то, что их вызволят из котла. Сдаваться в плен они сразу не могли решиться, все еще веря нацистской пропаганде, кроме того, они боялись, что во время перехода их могут застрелить собственные офицеры, пытавшиеся поддерживать дисциплину только с помощью оружия.

Малкин дал немецкому лейтенанту временный пропуск и сказал, какой дорогой ему следует провести сто пятьдесят сдавшихся солдат и унтер-офицеров без всякой охраны на ближайший пункт сбора военнопленных.

Примерно через час на поляне появилась новая группа — сто восемьдесят человек.

В перерывах между приемами пленных Виктор и его коллеги вновь повторили свое обращение через МГУ.

После прибытия двух крупных групп на поляну вышли… всего два немца. Подняв руки, они шагали друг за другом: впереди — маленький офицер в очках, а вслед за ним солдат ростом побольше. Проходя мимо немцев в военной форме с черно-бело-красными повязками на рукавах, они недоверчиво покосились на них. В трех шагах от капитана Малкина они остановились, и офицер, приложив руку к козырьку, доложил:

— Обер-лейтенант Земпер со своим ординарцем прибыл для сдачи в плен! — И, не дав капитану Малкину возможности что-либо сказать, офицер попросил хлеба. Им дали не только хлеба, но и консервов, колбасы. Усевшись под деревом и утолив голод, они только теперь поверили, что живы.

Обер-лейтенант, вдруг перестав жевать, подошел к капитану Малкину и сказал, что в лесу недалеко отсюда находятся люди из его батареи. Виктор потребовал, чтобы офицер передал своим подчиненным приказ следовать за своим командиром в плен. Обер-лейтенант согласно кивнул, но вернулся под дерево, где остался его ординарец, и снова принялся за еду.

Когда консервная банка была опустошена и ординарец забросил ее в кусты, обер-лейтенант Земпер встал и спросил:

— Где я должен говорить?

Виктор провел офицера в радиомашину, подавляя в себе неприязнь к этому человеку.

— Солдаты штабной батареи, узнаете вы мой голос? — проговорил обер-лейтенант в микрофон. — Говорит командир вашей батареи обер-лейтенант Земпер! Я нахожусь на поляне в нескольких сотнях метрах от вас, где только что сдался в плен. — Тыльной стороной ладони обер-лейтенант вытер губы и продолжал: — Сообщаю вам, что меня здесь хорошо приняли и накормили… Поскольку вы слышите меня, то, следовательно, понимаете, что никто меня не расстрелял… Я… Я хочу вам сказать, что здесь спасут вашу жизнь. Мы находимся за линией фронта, в русском тылу. Всякое сопротивление бесполезно. — Сделав небольшую паузу, офицер продолжал: — А потому я приказываю: всему личному составу батареи следовать ко мне, предварительно сложив оружие! — Слова приказа офицер повторил трижды.

— Как вы думаете, солдаты подчинятся вашему приказу? — спросил его Виктор.

Обер-лейтенант резко вскочил:

— Как вы можете сомневаться?! Мои подчиненные не откажутся выполнить мой приказ!

Однако солдаты батареи, неизвестно по какой причине, не торопились выполнять приказ своего командира. Лишь спустя три часа из леса появились пленные, но пришли не все, а только тридцать семь артиллеристов из батареи обер-лейтенанта Земпера. Вслед за ними подошли десятки отставших от своих частей солдат во главе со своими офицерами.

До сумерек на призыв Национального комитета откликнулось около двух тысяч немецких солдат, которые предпочли плен бессмысленной гибели.

Малкин был доволен и приказал готовиться в путь.

* * *

Анатолий увидел колонну пленных немцев, возглавляемую капитаном Малкиным, когда шел за продуктами для майора. Юноша остановился как вкопанный. Он долго смотрел на пленных. Его внимание привлек молодой бородатый мужчина, замыкающий колонну. Лицо его показалось Анатолию знакомым, хотя сразу он никак не мог вспомнить, где видел его. Возможно, он был из соседней дивизии, в которой Толика приютили после смерти отца. Тогда почему он не в советской военной форме? И тут Толик заметил, что, проходя мимо Виктора, мужчина что-то сказал ему по-немецки. Неужели и он немец? И в тот же миг Толика вновь охватило недоверие. Он никогда не забудет тот страшный день, когда фашисты ворвались в его дом и начали избивать отца. Нет, этого человека среди убийц отца не было. Тогда откуда Толик его знает? И тут он вспомнил молодого немецкого военного врача, который оказывал отцу медицинскую помощь, несмотря на строжайший запрет оккупационных властей. Потом этот врач исчез, а односельчане говорили, что его куда-то неожиданно отправили.

Да, это был, конечно, он. Сейчас он вошел в дом вместе с капитаном Малкиным и Виктором.

Обрадованный, юноша хотел догнать врача, но не сделал этого, постеснялся Виктора и майора Кипиани. Какое-то время он относился с недоверием даже к Виктору, своему спасителю, а слова майора, что и среди немцев есть антифашисты, были встречены пареньком с явным недоверием. Однако действия молодого немецкого врача, которого Анатолий знал задолго до своей встречи с Виктором, свидетельствовали о том, что антифашисты среди немцев безусловно были.

Несколько минут Толик стоял в нерешительности. Врач, судя по всему, не узнал его.

«Как мне наладить отношения с Виктором? Можно ли сделать это, ничего не объясняя ему? — думал Толик, но тут же решил: — Нет, так будет нечестно».

Собравшись с мыслями, Анатолий вошел в дом. В коридоре он встретился с капитаном Малкиным, как раз вышедшим из комнаты, где майор Кипиани беседовал с немецкими антифашистами. Толик спросил майора, что за человек этот бородатый немец.

Капитан Малкин с недоверием посмотрел на парня и спросил:

— А почему тебя это интересует?

Обидевшись, Толя хотел молча повернуться и уйти, но передумал и коротко рассказал капитану все, что знал о немце.

— Это он и есть! — улыбнулся Малкин, выслушав Толика. — Ты можешь поговорить с ним.

Майор Кипиани недоуменно посмотрел на парня, когда тот, ничего не объясняя, подошел к немцу и сказал, кто он такой.

Сначала Буше смутился, но потом обнял Толика, как хорошего знакомого.

15

Когда Виктор доложил майору Кипиани об успешном завершении операции в лесу, тот улыбнулся и похвалил немецких антифашистов.

Вид у майора был неважный. Он плохо чувствовал себя: не проходили головные боли, позывы на рвоту, головокружение.

«Товарищ майор, вам необходимо немедленно лечь в лазарет», — несколько дней назад сказал ему врач, видя состояние Кипиани…

— Вам нехорошо, товарищ майор? — озабоченно спросил Виктор после доклада.

— Ничего, ничего. — Кипиани жестом подозвал к себе всех, кто находился в комнате.

— Может быть, позвать врача? — предложил кто-то.

— Не нужно, завтра я и так ложусь в госпиталь, — ответил Кипиани, разворачивая на столе топографическую карту, чтобы познакомить всех с обстановкой. — Как вы знаете, на востоке граница котла проходит по берегу Днепра. — Майор показал границу на карте. — Вот здесь, между Каневом и Черкассами. А это значит, что котел с запада на восток протянулся более чем на сто двадцать пять километров, а в ширину — примерно на девяносто километров. За последние дни размеры котла значительно сократились на юге и востоке, но особенно — на севере в северо-востоке. В ходе боев освобожден город Корсунь-Шевченковский, который являлся важным стратегическим пунктом противника. Освобождение Корсуня, это всем нам ясно, является последним этапом в ликвидации окруженной группировки противника.

Пока Кипиани объяснял обстановку в полосе действий ближайших дивизий противника, подошел Толя. Он налил всем чаю.

— Наши войска теснят гитлеровцев от Корсуня в западном направлении, на Стеблев, и в юго-западном — на Шандеровку, — продолжал майор, — Однако далее Шандеровки окруженной группировке врага отступать некуда. Оказывать серьезное сопротивление противник уже не способен. Гитлеровцы несут большие потери…

— Какие именно? — поинтересовался Виктор.

— На сегодняшний день, по имеющимся данным, противник потерял убитыми более тридцати тысяч солдат я офицеров, — ответил майор, расправляя карту на столе.

— Вот как? — удивился Виктор. — Это всего около двух дивизий…

— Восемнадцать тысяч двести солдат повернулись спиной к фашистам. Разве этого мало, Виктор Андреевич? — с некоторым раздражением спросил Кипиани, — В том, что их так много, несомненно, большая заслуга уполномоченных Национального комитета «Свободная Германия» и ваших помощников, ведущих борьбу своим словом в самом центре котла.

— Товарищ майор, вот вы говорите, что окруженные в районе Шандеровки немецкие части не способны оказывать сопротивление советским войскам. Почему вы считаете так? — не унимался Виктор.

— Потому что мне стало известно, что гитлеровцы все свои усилия направляют на то, чтобы вырваться из котла. Сегодня ночью они предпримут эту попытку.

Говоря так, Кипиани исходил из донесений советской разведки, что остатки немецких частей сосредоточиваются на западной дуге котла. Их действия свидетельствовали о том, что гитлеровское командование планирует прорыв на западе. На южном выступе котла находились танковая дивизия СС «Викинг», бригада СС «Валония», а также 72-я и 112-я пехотные дивизии, обе сильно потрепанные. На северном выступе сосредоточились остатки 57, 82, 167-й и других пехотных дивизий, за которыми располагались тыловые части. В центре находились бронированные машины и штабные машины с офицерами.

Слушая майора, Виктор недоверчиво покачивал головой.

— Если это так на самом деле, то правое крыло, состоящее из остатков дивизий, не имеет тяжелого оружия и обременено тыловыми частями, — заметил Виктор.

— Совершенно верно, — подтвердил его предположение майор. — Все моторизованные соединения и оставшаяся техника сосредоточены на левом крыле.

— Что же можно предположить? — спросил Виктор.

— По моему мнению, план Штеммермана, а точнее — план Гилле, ясен. Гитлеровское командование решило пожертвовать своим правым крылом, которое примет на себя огонь наших частей и тем самым облегчит прорыв левого крыла.

— А что же будет с генералами и штабными офицерами, которые находятся в центре? — спросил майора Эберле.

Кипиани пожал плечами, насмешливо заметил:

— Они, разумеется, быстро оторвутся от правого крыла и как можно быстрее, они ведь все на колесах, займут свое место под защитой левого крыла. — Понизив голос, майор продолжал: — Судя по показаниям пленных, все штабы и командиры, действующие на правом крыле, получили приказ вовремя присоединиться к левому крылу.

Наступила полная тишина.

Все присутствующие понимали, что не только сама попытка, но даже мысль о прорыве из котла, учитывая наличие сильного внешнего и внутреннего советского кольца окружения, — затея бессмысленная и безответственная. План прорыва фашистских войск, собственно, ничем не отличается от предательства огромного масштаба. Это и было предательство. В надежде на свое командование, на порядочность командиров оставшиеся в живых немецкие солдаты пойдут в самое пекло, под огонь советской артиллерии, танков и пехоты…

Виктор встал и, застыв по стойке «смирно», сказал:

— Товарищ майор, я прошу вашего разрешения на проведение последней операции.

— Ни в коем случае!

Виктор ждал возражения. Он знал, что немецких антифашистов на время проведения военных действий держали подальше от передовой. Однако Виктор решил настаивать на своем.

— Если немцам удастся прорваться в направлении Лисянки, — продолжал он, глядя на карту, — а они будут во что бы то ни стало стараться сделать это, потому что надеются на встречу с танками генерала Хубе, то они окажутся вот здесь… — Виктор показал точку на карте. — Местность эту я знаю очень хорошо… — И он начал объяснять, почему считает ее подходящей для передачи воззвания через МГУ.

Свой план он изложил с таким воодушевлением, что Кипиани начал мысленно взвешивать все «за» и «против».

— Вы говорите, вот здесь? — Майор склонился над картой. — Нет, это далеко не самое лучшее место… Уж если идти на это, то место следует выбрать другое… Вот хотя бы здесь! — И он показал пальцем на узкую заштрихованную полоску, тянущуюся с востока на запад. — Немцы, вероятно, пройдут мимо вот этих болот, обходя их с юга. А на этих холмах, с северной стороны, может стоять наша радиомашина, ну, предположим, где-нибудь вот здесь. — Взяв карандаш, Кипиани поставил на карте топку, но тут же отбросил его в сторону со словами: — Хотя нет, кто нам может гарантировать, что они не обойдут болото с севера? Кто может за это поручиться? Виктор, однако, не сдавался.

— Возможно, что Гилле и пойдет на этот вариант, но тогда об этом должно знать и командование фронта. Товарищ майор, вы можете сказать, как можно…

В этот момент в комнату вбежал радист и взволнованно доложил:

— Товарищ майор, мы ее поймали!

— Кого?

— Радиостанцию немецкой дивизии! — И радист снова побежал к своей рации.

Все последовали за ним. Радист только что перехватил радиограмму командира гитлеровской дивизии, направленную командующему окруженными войсками.

«Около шестнадцати часов русские перерезали дорогу Стеблев — Шандеровка. Наше положение крайне напряженно. Ожидаю ваших указаний», — сообщал командир гитлеровской дивизии.

— Товарищ майор! — Виктор вытянул вперед руку. — Раз мы нашли длину волны, на которой работает радиостанция противника, то мы можем немедленно…

Кипиани словно отгадал его мысли и сказал:

— Мы, Виктор Андреевич, не только можем, но и должны сделать это. Мы немедленно передадим им воззвание Национального комитета, полученное от генерала Зейдлица. — Майор повернулся к радисту, сидящему у рации. — Установите связь с немцами!

Гитлеровский радист не заставил себя долго упрашивать: он сразу же принял текст воззвания от уполномоченного Национального комитета рядового Виктора Шенка.

Прошло несколько минут.

Наконец немецкий радист передал, что он к приему готов.

Виктор взял микрофон и начал говорить. Сначала он сообщил, что в течение прошедшего дня в плен сдалось 1873 немецких солдата. Раненые были незамедлительно отправлены в соседнюю деревню в лазарет, им сразу же была оказана необходимая медицинская помощь. Затем Виктор очень коротко остановился на целях Национального комитета, а в заключение зачитал текст воззвания:

— «Офицеры и солдаты!

Вы находитесь перед полным уничтожением!

Прорыв из котла невозможен!

Попытка гитлеровских войск помочь окруженным извне полностью провалилась. Продвинувшись за четверо последних суток всего на несколько километров, деблокирующие войска понесли большие потери и были вынуждены остановиться.

Несмотря на все наши предложения, ваши генералы не пожелали разговаривать с нами.

Теперь настало время действовать вам самим!

Немедленно прекратите ведение боевых действий! Переходите на сторону Национального комитета группами и в одиночку!

Гитлер и его генералы ведут вас на верную смерть!

Национальный комитет поможет вам вернуться домой!»

В самом конце своего выступления Виктор перечислил фамилии лиц, подписавших это воззвание: генерала артиллерии Зейдлица, генерал-майора Корфеса, майора Энгельбрехта, лейтенанта фон Кюгелгена.

— Немедленно передайте текст воззвания своим офицерам! Не тяните время, камараден, и действуйте так, как вам советует Национальный комитет! Действуйте, пока еще не поздно! — проговорил Виктор в микрофон и попросил немецкого радиста подтвердить прием.

Прошло несколько томительных секунд, и прием был подтвержден.

— Один момент! — выкрикнул Виктор в микрофон. — Это «Лев», да? Да или нет?.. Это позывной пяти наших радистов!

— Пятеро немецких радистов, если я не ошибаюсь, относятся совсем к другой дивизии, — заметил капитан Малкин.

— Да, это верно! — согласился с ним Виктор.

— Ну, теперь вы и сами видите, — начал майор, — что совсем не обязательно ходить по ничейной земле для того, чтобы приносить пользу. Мы и с помощью рации можем сделать много полезного.

Виктор слегка скривил губы и, посмотрев на Кипиани, тихо сказал:

— Нас здесь всего пятеро, товарищ майор. Если двое из нас останутся у рации, то троим все равно нечего будет делать. А через несколько часов от рации вообще никакого толку уже не будет, так как начнется паническое бегство гитлеровцев и никто там радиопередачи принимать не будет. — В голосе Виктора звучала настойчивость. — Товарищ майор, разрешите нам хотя бы эти последние часы как следует поработать.

Кипиани медлил. Если бы он сам мог поехать с ними, тогда все было бы проще. Посмотрев по очереди на остальных немцев, он понял, что они с нетерпением ждут его решения.

— Хорошо, товарищ Шенк, — произнес майор, немного подумав. — Поезжайте, тем более что на этом участке фронта относительно спокойно. Но как только Гилле начнет свою операцию, немедленно возвращайтесь обратно! Немедленно! Вы меня поняли?

— Понял, товарищ майор! — обрадовался Виктор.

Дав Виктору необходимые указания и попросив его не приближаться к немецким позициям, майор приказал немедленно подготовить радиомашину с МГУ к выезду. Через четверть часа Виктор, Цингет и долговязый Ханнес вышли из комнаты, а Эберле и Буше остались у рации.

16

Когда трое немцев вышли от майора Кипиани на улицу, Толик незаметно пошел за ними. Спрятавшись за плетнем, он начал наблюдение. Дойдя до соседнего дома, немцы остановились и закурили. Потом Виктор что-то сказал, и все трое засмеялись. Долговязый долго смеялся, а затем похлопал Виктора по плечу. Оживленно разговаривая, они подошли к спецмашине с радиостанцией, сели и уехали, а Толик стоял у плетня, и ему все еще казалось, что он слышит громкий смех Виктора. В дом юноша пошел только тогда, когда машина исчезла вдали. Оттуда, где скрылась машина, доносились разрывы артиллерийских снарядов.

Охваченный беспокойством, Толик вошел в избу и сел за стол. Перед юношей еще стояли жестяные кружки, из которых антифашисты только что пили чай. Из соседней комнаты доносились голоса: майор и двое оставшихся немцев готовили очередную радиограмму.

Вскоре майор вошел в комнату, где сидел погруженный в свои мысли Толик.

— Скажи, Анатолий, — заговорил Кипиани, обращаясь к парню как к взрослому, зная, что это понравится парню. — Скажи, ты уже думал, чем будешь заниматься завтра утром, когда я уеду в госпиталь? Ты останешься здесь возле капитана Малкина или хочешь, чтобы я направил тебя в другую часть?

Когда майор упомянул о капитане Малкине, Анатолий застенчиво улыбнулся и покачал головой. Нет, в другую часть он не хочет!

— Догадываюсь, о чем ты сейчас подумал, — сказал Кипиани. — Я и сам хотел бы поговорить с тобой о Викторе Андреевиче… Сиди, сиди!

Майор на миг задумался, с чего начать разговор. Может, рассказать о положении рабочего класса Германии в 1933 году и беспримерной стачке рабочих Хенигсдорфа? Или о помощи, которую местные помещики оказывали тогда врагам рабочих, или о том, как они стремились раздробить единство бастующих? И то и другое заинтересовало бы Анатолия и помогло бы ему лучше понять жизнь молодого немецкого рабочего Виктора Шенка. Но гораздо важнее, считал майор, рассказать Анатолию о том, как вел себя Виктор в кругу рабочих, как зарекомендовал себя там.

Толик подсел к столу поближе к майору, засунув руки в карманы телогрейки. Паренек хотел, видимо, скрыть, что ему очень интересно узнать о прежней жизни Виктора Андреевича. Он боялся выказывать свое дружеское расположение к Виктору, чтобы как-то не навредить ему.

Кипиани начал свой рассказ с описания металлического завода севернее Берлина, на который пришел работать молодой Виктор. Там, в кругу рабочих с передовыми взглядами, Виктор формировался как личность, там он стал коммунистом. Майор рассказал об опасной борьбе, которую вели тогда братья Шенк.

Толик слушал молча, не поднимая глаз от стола. Спустя некоторое время он неожиданно спросил:

— А сколько ему тогда было лет?

— Примерно столько же, сколько сейчас тебе, — ответил майор.

Толик с удивлением увидел, что майор встал и пошел в угол, где лежали вещи немецких антифашистов. Казалось, он что-то ищет там.

— Больше этого я тебе ничего сказать не могу. Остальное ты должен сам понять, если ты внимательно следил за событиями, которые разворачиваются здесь. — Майор подошел к столу и положил на него нож. — Это для тебя сделал Виктор, — сказал он.

В этот момент приоткрылась дверь, показалась голова связиста.

— Товарищ майор, вас вызывает штаб армии! Сам командующий!

— Иду! — бросил Кипиани и, дружески похлопав паренька по плечу, вышел из комнаты.

Толик осторожно взял нож в руки и начал внимательно разглядывать резную ручку: два забавных неуклюжих медведя обхватили один другого. Когда-то почти такую же рукоятку для ножа вырезал Толику отец. Парень положил подарок на стол и задумался. Тишина, стоявшая вокруг угнетала его. И он невольно подумал о том, что там, где сейчас находится Виктор, рвутся снаряды, свистят пули, на каждом шагу людей поджидает смерть…

Однако скоро все мысли как бы отступили на второй план и осталась единственная: «Я должен быть вместе с Виктором! Немедленно! Сейчас же!»

Осмотревшись, юноша нашел топографическую карту и, развернув ее на столе, не без труда отыскал на ней узкую полоску, а рядом с ней — черную точку, которую наметил майор: в этом месте должна была находиться радиомашина Виктора Андреевича. Положив нож в карман телогрейки, Анатолий выскочил на улицу.

Огляделся: не видит ли его кто? Но никто не обратил на него внимания: все были заняты своим делом. По улице сплошным потоком в сторону фронта шли военные машины.

Толик побежал за одним из грузовиков, схватился за борт и залез в кузов, где лежали ящики с боеприпасами. Грузовик ехал на передовую.

* * *

Когда майор Кипиани, занятый своими мыслями, вернулся обратно, он не сразу обратил внимание на отсутствие Анатолия. Из штаба армии Кипиани сообщили, что, по их сведениям, гитлеровские войска начали операцию по прорыву, разбившись на три группы…

Кипиани сел к столу и обхватил голову руками. О том, что операция вот-вот начнется, он знал, но, однако, не мог предполагать, что гитлеровцы начнут ее в ноль часов. Сейчас же она шла полным ходом, и майор прекрасно понимал, что посланная им радиомашина находится как раз в опасной зоне.

Из соседней комнаты вышли Эберле и Буше.

— Товарищ майор, связь прервана. Немецкий радист почему-то не отвечает. Может быть, попробовать порыскать по другим волнам?

Майор нетерпеливо махнул рукой.

Эберле впервые видел майора в таком состоянии. Нетрудно было догадаться, что майор мысленно казнит себя за то, что уступил просьбе Виктора и отпустил его.

17

Толику стало жарко, пот заливал лицо, одежда липла к телу, однако он все бежал и бежал в том направлении, где, по его мнению, должна была находиться радиомашина. Огневые позиции батареи, куда вез снаряды грузовик, в котором между ящиками притаился Толик, остались далеко позади. Слева, вдоль опушки леса, расположились солдаты советского стрелкового полка. Справа, вплоть до самого леса, должно было, как думал паренек, тянуться болото, перед которым виднелась цепь невысоких холмов. Толику казалось, что именно оттуда и долетают обрывки фраз, усиленных говорящей установкой.

Вскоре лес, по которому бежал Толик, начал светлеть, явственно проступили очертания первого холма. Бросившись на землю, паренек пополз в ту сторону, время от времени останавливаясь и прислушиваясь, но кругом было тихо.

Правда, через минуту ветер донес со стороны звук разрыва, сначала одного, затем еще нескольких. И в тот же миг Толик увидел, что в том месте, где, по его предположению, должны были находиться солдаты стрелкового полка, небо окрасилось в красный цвет. Именно оттуда и доносились звуки разрывов.

«Может, там бомбят?» — мысленно спросил парнишка себя, но тут же отверг эту версию: никаких самолетов он не видел и звука их моторов не слышал.

Толик осмотрелся по сторонам, но ничего подозрительного не заметил.

Вскочив на ноги, он побежал по направлению к холму, по колено увязая в глубоком снегу. Двигаться стало трудно, но он все равно бежал.

И вдруг ему показалось, что он явственно слышит голос Виктора. Анатолий застыл на месте. До Виктора оставалось метров пятьдесят, каждое его слово было хорошо слышно. Толик прислушался. Если бы он понимал по-немецки, то разобрал бы слова своего друга:

— …Камараден! Пароль, который вам передают сегодня для перехода линии фронта, обозначен самым правильным и дорогим словом — «Свобода»!.. Вам остается только воспользоваться им. Более восемнадцати тысяч немецких солдат правильно оценили события и перешли к нам, на сторону комитета «Свободная Германия». Этим самым они обретут свободу в Германии после окончания войны… Камараден, следуйте их примеру как можно скорее! Это ваш последний шанс!.. Если вы и впредь будете подчиняться нелепым приказам ваших генералов и офицеров, то обретете не свободу, а смерть в братской могиле… Гитлер может дать вам только это!

Неожиданно слова Виктора, усиленные через МГУ, заглушила целая серия глухих взрывов. Толик увидел, как небо в том месте, где оно только что было окрашено багрянцем, ярко осветилось.

«Артиллерия бьет! — моментально понял Толик. — Гитлеровцы пытаются прорваться! Мне немедленно нужно добраться до Виктора!»

Охваченный тревогой, Анатолий побежал дальше, все еще надеясь, что за следующим холмом увидит радиомашину. Но его надежды не оправдались.

Толик прислушался. Грохотала гитлеровская артиллерия. Вот к ней присоединилась и советская артиллерия, а с неба донесся гул самолетов: не оставалось никаких сомнений, что настал кульминационный момент битвы под Корсунь-Шевченковским.

* * *

Когда грохот артиллерийской канонады разорвал тишину и на горизонте показалось кровавое зарево, Виктор прервал свою передачу и попросил радистов показать ему на карте ближайшее село, расположенное в том направлении.

— Это Шандеровка! — почти одновременно ответили оба радиста.

Виктор нахмурился. Шандеровка была самым крупным населенным пунктом, все еще находящимся в руках окруженных немецких войск.

«А если горит Шандеровка, — думал Виктор, — то это означает, что немцы начали попытку на прорыв».

— Продолжаем нашу передачу! — громко сказал он радистам. Ему хотелось использовать для дела каждую минуту. — Возможно, что в нашем распоряжении вообще осталось не более получаса, а то и меньше.

Виктор взял микрофон и начал говорить, вкладывая в свои слова всю силу убеждения. Он апеллировал к здравому смыслу окруженных, к их чувству, не забыв напомнить о родных и близких, которые ждут их дома.

Когда Виктор делал короткую передышку, чтобы перевести дыхание, к микрофону подходили Цингет или долговязый Ханнес, чтобы еще раз зачитать воззвание Национального комитета.

Виктор снова подошел к микрофону и начал говорить о пароле для желающих добровольно сдаться в плен к русским, и в это время начался сильный артиллерийский обстрел.

В этот момент капитан Малкин, сидевший рядом с Виктором, приказал немедленно прекратить передачу и уезжать отсюда. Не слушая возражений Виктора, Малкин взял у него из рук микрофон и выключил питание.

Виктор крепко сжал губы и задумался. Предстоял нелегкий обратный путь: сначала нужно было проехать порядочное расстояние в западном направлении, а затем в северо-восточном, удаляясь от места вероятного прорыва противника. Виктору удалось убедить капитана Малкина, что им лучше ехать не по открытой местности, а добраться до ближайшего села и, спрятав машины, дождаться конца операции. Отступающие гитлеровцы вряд ли появятся в населенных пунктах: в таких случаях немцы обычно обходят их стороной.

Когда же они въехали в село и поставили машину в полуразрушенном сарае, Виктор попросил у капитана разрешения взять ОГУ и, выдвинувшись на окраину села, провести очередную передачу. Малкин согласился.

* * *

— …Камараден! Более восемнадцати тысяч немецких солдат, правильно поняв пароль «Свобода», перешли на нашу сторону, на сторону комитета «Свободная Германия». А где находитесь вы? Мы ждем вас!..

Услышав снова голос Виктора, Толик вздрогнул и остановился. На место первой остановки радиомашины паренек опоздал: она уже уехала, и он пошел по следам ее колес. Правда, шел он намного медленнее, потому что трудно было идти по глубокому снегу.

Время от времени он останавливался и прислушивался. Впереди, почти у самого горизонта, виднелось какое-то село. Однако голос Виктора доносился не оттуда. Толик пошел не по колее, а прямо на голос. Грохот артиллерии и рокот танков усилился. В небе появились самолеты. Воздух содрогался от взрывов. Горизонт полыхал огнем.

Все эти звуки не были для Толика новыми, однако он не сумел определить по ним расстояние. К тому же ветер относил звуки в сторону. Толик побежал, оглядываясь. Он видел в стороне колонну танков, над головой его не раз пролетали самолеты, до него доносились голоса людей.

Сначала он различал крики «ура!», но вскоре все они как бы слились в один протяжный вопль, доносившийся будто из-под земли.

Неподалеку около опушки леса показались советские танки Т-34. Вот они остановились, словно ожидая чего-то.

Толик забыл и о голоде, который его мучил, и о жажде, и об усталости. Несмотря на страшный шум боя, он ясно слышал знакомый голос Виктора Андреевича.

— Камараден! Командование Советской Армии гарантирует всем, кто сдастся в плен, жизнь! Вы меня слышите? Всем сохраняется жизнь: и солдатам, и офицерам!..

Держа ушанку в руках, Толик, миновав русские танки, побежал что было сил к лесочку, из-за которого доносился голос Виктора. Ветки больно хлестали его по лицу и рукам, иногда он спотыкался о корни деревьев и падал, но тут же вскакивал и снова бежал.

И вот мелколесье осталось позади. Тяжело дыша, Толик остановился. Перед ним расстилалась холмистая равнина, за которой снова начинался лес. Толик повернулся направо, откуда только что доносился голос Виктора. Сомнений быть не могло: за одним из тех холмов и находится Виктор со своей ОГУ.

Толик уже собирался надеть на голову ушанку и бежать дальше, как вдруг заметил на опушке леса гитлеровских солдат. Некоторые из них были в белых маскхалатах. Фашисты осторожно вышли из леса и, бросившись на землю, поползли к ближайшему холму, намереваясь охватить его кольцом.

Несколько секунд Толик наблюдал за ползущими по снегу гитлеровцами, а затем что было сил побежал к тому месту, где стояли советские танки.

* * *

Пока Виктор говорил в микрофон, он время от времени посматривал на узкую полоску горизонта, видневшуюся между двумя лесными массивами. Зарево больших пожаров, грохот пушек, стрельба из винтовок и пулеметов, крики множества людей, доносившиеся до него, мешали вести передачу, но в то же время придавали ему сил.

За прошедшую ночь к ним пришли двадцать семь немецких солдат и сдались в плен. Виктор, разумеется, понимал, что сделать это заставили их не столько его слова, сколько грохот советских батарей. Однако сейчас это было не столь важно: гораздо важнее то, что они не пожелали бессмысленно погибать.

Радист протянул Виктору бинокль, и Виктор внимательно осмотрел лежавшую перед ними местность. Почти у самого горизонта он увидел большую ветряную мельницу, длинный черный забор, круглый колодец, избы под соломенными крышами, сады — и все это горело. Между домами в панической спешке отступали в западном направлении колонны солдат, среди пеших изредка попадались конные повозки, легковые и грузовые машины. Время от времени в самой гуще бежавших разрывались снаряды, и тогда вся эта масса бегущих, почти неуправляемых людей в тот же миг бросалась врассыпную.

Через минуту колонны отступавших были остановлены советскими танками, которые врезались в эту массу, сея еще большую панику…

Случайно взглянув направо, Виктор заметил на недалекой опушке леса какое-то движение. По снегу ползли солдаты в белых маскхалатах, а тем временем из леса к ним подбегали новые и, упав на снег, ползли к холму, на котором находились Виктор и его товарищи.

— Виктор Андреевич! — схватил его за руку радист. — Посмотрите! Ведь они не побросали оружия, а ползут вместе с ним! Они хотят окружить нас!

Виктор перевел свой автомат, висевший у него за спиной, на грудь, готовясь встретить врага, и тут увидел, что из-за лесочка показался танк Т-34, мчавшийся к высоте. На броне танка сидели пехотинцы. Увидев ползущих гитлеровцев, пехотинцы открыли по ним огонь из автоматов. Гитлеровцы в панике бросились в лес, и оттуда, как только они в нем скрылись, заговорил станковый пулемет.

Не успел Виктор опомниться, как советский танк был уже на вершине пологого холма. Виктор и радист бросались ему навстречу. Танк затормозил, и пехотинцы помогли Виктору и радисту влезть на броню. Развернувшись, танк поехал на свою огневую позицию. Когда он остановился, из командирского люка показалась голова советского лейтенанта.

— А вам здорово повезло, товарищи! — проговорил лейтенант, улыбаясь во весь рот. — Опоздай мы хоть на минуту, гитлеровцы вас прикончили бы! Благодарите не меня, а вон того парнишку.

— Какого парнишку? — удивился Виктор.

— Черноволосый такой крепыш! Черт его знает, как он тут очутился! Во всяком случае, он правильно разобрался в обстановке. Да вот он!

Виктор взглянул туда, куда показывал рукой лейтенант, и увидел Толика. Спрыгнув с танка, Виктор подскочил к пареньку и схватил его за плечи.

— Толик! Как ты сюда попал?

Толик счастливо рассмеялся и не стал вырываться из объятий Виктора, крепко прижавшего его к груди.

Всю ночь напролет земля между населенными пунктами Шандеровка и Лисянка содрогалась от грохота артиллерийских разрывов.

Виктор, Анатолий и радист сидели на сене в полуразрушенном сарае, напряженно наблюдая за происходящим. Когда они вернулись в деревушку, откуда, уезжали на задание, то не нашли ни капитана Малкина, ни других товарищей. Не зная обстановки, они решили пока задержаться здесь.

Медленно наступал рассвет. Грохот боя отдалялся с каждой минутой.

Виктор встал и по разбитой лесенке спустился на землю.

— Куда ты? — спросил его Толик.

Виктор молча кивнул головой в сторону горизонта, где клубился густой дым.

Толик смотрел ему вслед. Виктор не спеша, чуть подавшись корпусом вперед, шел навстречу ветру. Он даже не заметил, что Толик пошел за ним.

Миновав холм, склоны которого поросли кустарником, Виктор вдруг остановился. Прямо перед ним на земле лежал молодой немецкий солдат. Виктор смотрел на его узкое, почти детское лицо, затем наклонился и чуть слышно произнес:

— Почему же ты не послушал нас? Мы же звали тебя… сколько раз звали… ждали тебя… Ты не должен был умереть…

Анатолий дотронулся до плеча Виктора, он вздрогнул в вытер лицо рукавом шинели. Ничего не говоря, Толик помог ему встать и рукавицей отряхнул снег с шинели друга.

— Виктор Андреевич, посмотри-ка вон туда! — Толик рукой показал вдаль, где виднелась бесконечная колонна пленных. — Это же пленные! Это все пленные! Вы должны поговорить с ними. Наверное, они тебя сейчас лучше поймут.

Бесконечная колонна гитлеровцев тянулась от самого горизонта по направлению к селу. Спустя минуту к Виктору подбежал советский солдат, энергично размахивая руками и радостно крича:

— Товарищ Шенк!.. — Это был один из радистов из подразделения майора Кипиани. — Виктор Андреевич! Дело идет как по маслу! Смотрите!

Виктор спокойно положил руку на плечо Толика и сказал:

— Пойдем! Ты прав, работы здесь нам хватит!

Примечания

1

Шевченко Т. Собр. соч., т. 1. М., 1955, с. 434

2

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления, т. 2, М., 1974, с. 225.

3

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления, т. 2, с. 226.

4

Там же.

5

Там же, с. 225.

6

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления, т. 2, с. 224.

7

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления, т. 2, с. 228.

8

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления, т, 2, с. 225.

9

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления, т. 2, с. 226.

Content

Гюнтер Штайн
Ультиматум
Роман и повесть

Ультиматум роман

Часть 1 В стальных тисках

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть 2 Брешь

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Подарок повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

15

16

17

Примечания