Щербинин Дмитрий Владимирович

Пронзающие небо

Дмитрий Владимирович Щербинин

Пронзающие небо

Глава 1. Белая колдунья

– Алеша, просыпайся… – нежный голос матери эхом пронесся по бескрайним полям мира грёз, подхватил Алешу и стремительно понёс прочь.

Видения расплывались и шептали вслед юноше: «Прощай – увидимся следующей ночью!». Алеша хотел крикнуть что–нибудь в ответ, но не успел.

Он лежал на теплой печи и прислушивался как потрескивали в ней дрова; потом потянул носом – пахло яблочными пирогом. Алеша улыбнулся и спрыгнул босыми ногами на деревянный пол. Первым делом он нагнулся к пламени, разглядывая румянящийся пирог.

Через пару месяцев Алеше должно было исполниться шестнадцать, и этот худощавый, высокий юноша считал себя взрослым человеком и обижался, когда матушка обращалась к нему как к маленькому.

А теперь Алёша скучал – скучал уже не первую неделю – весь ноябрь стояла дождливая, сумрачная погода: на улице слякоть, холод. Потом повалил снег – и падал, и падал уже несколько дней, наметал большие сугробы. Во все эти дни Алёша либо помогал по хозяйству, либо ходил в соседский дом, где учился грамоте (была там единственная, и потому драгоценная книга). Учился, надо сказать с неохотой, не понимал ещё красоты изложенных в книгах мыслей, и верно бы совсем не ходил, не учился, если бы ни девушка Ольга, которая и была его учительницей. Оля говорила Алёше, чтобы он учился грамоте, что потом, когда вырастут, пойдут они вдвоём в стольный Белый град, где библиотека… При слове «библиотека» тёплые глаза Оли, мечтательно и загадочно вспыхивали, и Алёша забывал себя в такие минуты – любовался ею, слушал голос…

Ну а теперь Алеша протянул руку к пирогу, намереваясь отломить себе кусочек, и тут же отдернулся назад от жара.

– ..Сорванец! Немедленно умойся и обуйся!.. – крикнула за спиной мать.

Тут скрипнула дверь, и по натопленной избе пронесся, быстро тая в теплом воздухе, морозный порыв с улицы.

В горницу вошел Алёшин отец Николай–кузнец: молодой, высокий, крепко сложенный, с широкими плечами, с небольшой еще бородкой. На нем болтался расстёгнутый тулуп – совсем не заснеженный, отсюда Алеша с радостью понял, что наконец–то снегопад прекратился. Николай Тимофеевич был свеж и румян, он добродушно усмехнулся, глядя на Алёшину мать:

– Ну дождались – на улице благодать, небо синее–синее, ни облачка, солнышко светит, и мир весь белый–белый!

Алеша засмеялся и побежал было на улицу – да так бы и выбежал босиком если бы отец не остановил:

– Алексей, постой!.. Ты что ль обуйся, оденься, поешь, и я тебе поручение дам, с ним в лес пойдешь.

Юноша обрадовался – вот, значит доверяют как взрослому. Он вернулся, и все ж, прежде чем сесть за стол, подбежал к окошку – там, за изумительно тонким белым узором, угадывался сияющий солнечный день.

Алеша придвинулся к стеклу, подул – блеснула синева небес…

* * *

Спустя полчаса, дверь во двор распахнулась и из неё степенно вышел Алеша. Теперь он был одет в меховую шубу, шапку–ушанку из–под которой торчал непокорный русый чуб; на ногах – черные валенки; на руках – ярко–синие варежки.

Плотный, по весеннему тёплый поцелуй солнечных лучей так на него подействовал, что Алёша приглядел полутораметровый сугроб в двух шагах от крыльца и, вскрикнув что–то невразумительное, прыгнул в него – погрузился в мягкую, белую перину; набрал в рот снега и тут же со смехом выплюнул его.

Тут раздался голос отца:

– Ты, я вижу, совсем как маленький… Мешок то забыл. – он бросил Алеше небольшой мешочек с веревочной перевязью. – Не забудь, как я тебе сказал – осмотри все ловчие ямы, зайца увидишь – кидай в мешок, белку отпусти…

Алёша выбрался из сугроба, в смущении пробормотал что–то, а про себя поклялся, что уж теперь то будет вести себя так, как подобает взрослому человеку – без каких–либо ребячеств. Вот он стряхнул снег, и крикнул громко:

– Эй, Жар, выходи!

И тут выбежал, виляя пушистым хвостом, огненный пёс. Размерами он превосходил даже самого крупного волка. Нрав же у него был добрый.

Первым делом Жар подбежал к Алеше, облокотился ему лапами на грудь, и лизнул шершавым и теплым языком в нос. Алеша засмеялся и оттолкнул пса – тот принялся обнюхивать мешок для зайцев. Учуяв старый заячий дух, Жар радостно взвизгнул и завилял хвостом ещё быстрее…

Вышла матушка, и выдохнув белое облачко, крикнула вслед Алеше:

– Ты смотри не задерживайся – вот Жар домой станет поворачивать, так и ты за ним…

Но этих слов Алеша уже не слышал – он бежал по белой, сверкающей деревенской улице…

Вот осталась позади последняя калитка, а впереди распахнулась замёрзшая гладь круглого озера.

Озеро это, на дне которого били ключи, и в котором в изобилии водилась всякая рыба окружено было белейшими – ещё более белыми нежели недавно выпавший снег, берёзами. И хотя, некоторые из стволов выгибались над ледовой гладью – всё равно они были стройны, и казалось, что – это молодые, прекрасные девы склонились, и смотрят как в зеркало небесное, на свою красу.

И там, среди этих берёзок, ещё издали приметил Алёша Олю. Она стояла, прислонившись к одной из них, нежно обнимала своими лёгкими пальцами, и, кажется, что–то шептала.

Сначала Алёша хотел подкрасться к ней незаметно, чтобы услышать её шёпот, а потом и напугать неожиданно, и даже шепнул Жару, чтобы залёг пока – но, как стал подкрадываться, так вспомнил, что не подобает себя вести так, раз уж ему скоро семнадцать, и он намеренно громко прокашлялся…

Ольга сразу обернулась к нему. Она так тепло улыбнулась, что Алёша вдруг понял, что о нём она и думала, и тогда так хорошо ему стало, что позабыл он все слова, и смог проговорить только:

– Ну вот… Ну я вот в лес… Стало быть… Н–да… Вот…

Она заговорила, и голос у неё был такой нежный и тёплый, что, казалось, та девственная природа, которая их окружала, сбросила вуаль внешних своих форм, и всё самое прекрасное, что в ней было, обратила в эти слова:

– Здравствуй, Алёша… – она чуть склонила голову.

– Да я… – Алёша ещё больше смутился.

Она же говорила ему:

– Снег то какой хороший выпал, а ты знаешь – м снежки тоже нравятся. Такая хорошая игра… Ты, не против сыграть со мною? – она слепила один комок…

…Прошло несколько минут, и на берегу озера стояли два смеющихся снеговика. Настроение теперь было отличное! Окружающий мир представлялся прекраснейшим, светлым царствием, и хотелось свершить что–то такое небывалое, светлое, и взяться за руки, и бежать, лететь…

Но вот Алёша вспомнил о данном ему поручении, и так как вовсе не хотелось ему с Ольгой расставаться, он пробормотав что–то невразумительное, повернулся и зашагал прочь. Оля окликнула его:

– Что же ты – зайдёшь сегодня, грамоте учиться?..

– Да, конечно…

…Уже тогда где–то в глубине своей Алёша чувствовал, что сейчас в лесу что–то неладно. Когда юноша шел через поле, неожиданно ударил ледяной, пронизывающий до костей ветер. Алеша поёжился, поправил шарф и поднял воротник.

– Бр–рр, – застучал он зубами, – откуда такой мороз–то?..

Жар остановился, поджал хвост, подбежал к Алеше и предостерегающе взвыл. Мальчик потрепал его пышную огненно–рыжую шерсть, спросил:

– Что учуял? Неужто волки где поблизости?…

И тут увидел снежный вихрь, который кружил на месте, шагах в ста. И даже на таком расстоянии слышен был звон ветра. Звенел он как–то по особенному – словно и не ветер это вовсе был, а железки скреблись. Вот вихрь метнулся в лес. Задрожали деревья, с крон опадали снежные шапки…

Алеша стоял недвижимый:

– Отродясь о таком не слыхивал. Может вернуться и рассказать?.. – Жар одобрительно вильнул хвостом, но Алеша продолжал - …А так скажут – вот мол, испугался ветра. Все, решено – идем в лес! – и он зашагал в сторону темных стволов.

Вот и первые деревья – те стволы, которых коснулся снежный вихрь, стояли теперь совершенно белые, словно были вылеплены из снега…

Юноша обернулся: за белым полем сияли островерхие крыши родной деревеньки, к синему небу поднимались струйки белого дыма… вот на каком–то дворе, закукарекал петух, и опять мысль: «Может вернуться, рассказать.»

Постоял немного, представляя, как отец созовет мужиков, как пойдут они в лес смотреть на это чудо, как потом будут смеяться над его страхами…

Он зашагал дальше, но пройдя немного остановился, прислушиваясь к глухим ударам разносящимся по лесу:

– Это дядя Тимофей дрова рубит!.. Быть может, к нему пойти… хотя нет, не стоит терять времени, а то дома будут волноваться…

* * *

…Иногда Алеша подбегал к тонким стволам и тряс их, потом со смеялся под шумящим снегопадом. Пышные, уютно разлёгшиеся на ветвях снеговые шапки, кафтаны и платья, были такими чистыми, так златились в верхней части, так нежно синели в нижней, что уж казалось странном, а вскоре и вовсе позабылось то волнение, которое он испытывал, когда шёл через поле. На белых ветвях одного из растущих подле колеи кустов сидели, нахохлившись красными грудками, снегири. Алеша порылся в кармане, и достав оттуда хлебную корку, кинул ее пташкам – те заметно оживились и с весёлым щебетанием набросились на поживу.

Алеша остановился и наблюдал за птахами…

Вдруг, за его спиной что–то зашумело, затрещало. Снегири взмыли багровым облачком затерялись в выси. Жар придвинулся к Алеше. Юноша резко обернулся и увидел ель, которая покачивалась, словно стебелек в поле. Снеговая шуба с неё слетела, и теперь тысячи маленьких снежинок кружились в воздухе. За этим снежным хороводом не видно было то, что происходит под ветвями у самого ствола.

Алеша развернулся было, чтобы идти дальше, но услышал девичий голос – юноша вздрогнул от этих звуков – они были холодны и остры, словно ледяные иглы:

– Постой, Алёша, не уходи. У меня есть для тебя подарок.

Удивленный и испуганный, Алеша застыл, а Жар зашелся грозным лаем.

И тут из снежного облака повисшего под елью, вышла обладательница ледяного голоса. Была она бела. Белой была и длинная, до земли, шуба; и кожа ее лица, и длинная, словно метель, коса; и даже глаза сияли этой белизной! Никогда Алеша не видел такой красавицы, но красота ее пугала – глядя на нее Алеша подумал, вдруг, о том, о чем не думал никогда раньше – о смерти.

Жар зарычал на нее, но она усмехнулась, обнажив ослепительно белые зубы.

– Молчи, собачка! – повелела она Жару и большего его Алеша не слышал.

Белая красавица остановилась в нескольких шагах от Алеши. Она возвышалась над юношей и улыбалась – от одной этой улыбки его пробирал холод.

– В–вы кто?.

– Я, снежная колдунья. – ответила та, по–прежнему улыбаясь.

Алёша посмотрел ей в глаза и вздрогнул – в глазах не было никаких чувств, они были подобны двум ледышками из глубин которых исходило какое–то мертвенное сияние.

– А если хочешь, зови меня Снегурочкой.

– А где же Дед–Мороз? – пролепетал Алёша.

– Дед–Мороз… он, наверное, разговаривает с кем–нибудь иным. Ведь так много живёт на свете разных людей, которые ждут подарков…

– Так вы дарите подарки? – спросил Алеша без всякой радости.

– О да… – усмехнулась она, и впервые черты ее лица изменились – улыбка стала шире, а холодный пламень в глубинах ее глаз вспыхнул ярче…

– Волшебное что–то?.. – заинтересованно спросил Алёша.

Дело было в том, что он, как, впрочем, и большинство людей (а особенно в таком романтическом возрасте), тянулся, искал, всё этакое загадочное, волшебное. Самым прекрасным волшебством, которое ему довелось переживать, было то неизъяснимое, то волнующее, что чувствовал он, когда был рядом с Олей. Но знал он конечно и про иное волшебство: про домовых, про леших, про кикимор, про Бабу–ягу, наконец – про Кощея, который, изгнанный жил за тридевять земель, в подземном царстве.

– …Вы, стало быть, подарите мне какую–то волшебную вещь… Вот уж будет чем похвастаться…

– Вещь я тебе подарю, только вот лучше уж не перед кем ею не хвастаться. В тайне держать. Потому что… а впрочем, ты скоро сам поймёшь…

Тут она запустила руку, в подол своего ледового платья, и в те несколько мгновений, пока меж ними тишина висела, Алёша пристально в её лицо вглядывался, и ведь видел, как холодно, как далеко от всех его чувств эта снежная колдунья пребывает. Был в его сердце порыв: сейчас же развернуться, да и броситься со всех сил прочь. Колдунья почувствовала это, улыбнулась, и словно зазвучал её голос, и снова ворожил:

– Что же ты, бежать собрался? – вопрос прозвучал с лёгким, материнским укором.

– Нет, нет… – Алёша очень смутился тем, что колдунья могла подумать, что он испугался, и он поспешно оправдывался. – …И вовсе я и не собирался никуда бежать; это, знаете ли, какой–нибудь мальчишка лет десяти испугался, потому что страшных сказок наслушался.

– Ну, вот и хорошо…

Снежная колдунья достала что–то из подола, однако пока её ладонь была сжата, и волшебный подарок оставался сокрытым.

– Знаешь, Алёша, пожалуй я не стану к тебе подходить; а то, видишь ли – живу я в таких студёных краях, что вся насквозь этим холодом пропиталась, и боюсь, что насквозь могу тебя проморозить. Ну ничего – это дело поправимое…

Колдунья оставалась на месте, шагах в десяти от Алёши, но рука её стала удлиняться, и вот уже распахнулась ладонь перед самыми глазами юноши. В первое мгновенье он отпрянул – прожгло лицо леденистое дыхание, и сразу вспомнился вихрь, который ворвался в лес; вспомнилась тревога, из–за которой он и Ольгу с собою не позвал – понял Алёша, что именно колдунья и была тому причиной, что нечего от неё добра ждать, и вновь был порыв – повернуться, бежать… но…

Он уже стоял заворожённый… На белой ладони лежал дивной красоты медальон – был он круглой формы, тёмный, с орнаментом, изображающем переплетшихся в борьбе чешуйчатых змиев. В центре красовался необычайных размеров драгоценный камень, подобный кристально чистой небесной воде, затвердевшей от холода.

– Нравиться?

Алеша молча кивнул.

– Тогда, надевай. …

Юноша начал медленно приближать руку – опять была неуверенность, опять чувствие, что что–то противоестественное происходит.

– Что же ты?..

Этот вопрос, в котором слышалась насмешка, словно подстегнул его. Голос, обжигая ледяным дыханием, прозвучал над самым ухом, и он боялся, что колдунья подошла, что сейчас вот рассмеётся, заморозит его – он не смел поднять голову, взглянуть на нёё, страшно ему было. Вот он резким движением взял медальон, сильно вздрогнул, и не смог сдержать вырвавшегося из груди вскрика – вскрикнул он потому, что в это краткое мгновенье пронеслось перед ним то, с чего начался этот день: пронеслись те расплывающиеся видения мира грёз, однако же теперь они не шептали, что следующей ночью придут вновь – теперь они вопили в ужасе, поглощались чем–то тёмным, бесформенным. И лишь краткое мгновенье это продолжалось, а потом вытиснилось, как вытесняются воспоминания о снах неким существенными событиями этого мира.

– Алёша, Алёша, надень цепочку на шею, повесь медальон у себя на груди…

Теперь голос колдуньи звучал разом со всех сторон – и со всех же сторон, леденя, били ветровые наплывы.

Юноша неотрывно глядел на камень в центре медальона, и видел, что теперь не такой уж он кристально прозрачный – что–то там помутнело; краем же глаза он замечал, что всё вокруг обратилось в снежную круговерть; понимал, что теперь тщетно пытаться куда–либо бежать. Шёпотом позвал: «Жар, Жар…», и только приметил, что под ногами его лежит что–то недвижимое, цвета затухающего костра.

Вот зазвенел девичий глас:

– Если ты мёрзнешь, так знай – это от того, что ты медлишь. Надевай же медальон!..

Ещё несколько мгновений в Алёшином сердце свершалась борьба. Однако потом как сладостная волна дурмана нахлынула такая мысль: «Вот сейчас надену, и всё будет хорошо!»

Вот Алёша расстегнул шубу, перекинул через шею цепочку, отпустил медальон, и тот тут же впился в его грудь, прямо над сердцем…

Когда то в детстве Алёша провалился в осиное гнездо, и выбрался с криками, распухший – по крайней мере узнал, что такое жала. От медальона тоже исходили жала – они медленно, но верно проникали всё глубже в его плоть. Он бы закричал, и побежал, однако не мог и пошевелиться, и стона издать; он видел, как из медальона в его грудь проникают шипы цвета северной метели, видел, как сам медальон обрастает его плотью, погружается в него… глаза Алёши вылезли из орбит, мысли, как и всегда бывает при панике, лихорадочно неслись, и никак не хотели одна с другою связаться.

И тут вновь раздался голос колдуньи. Как же теперь этот голос изменился! Не молодая, прелестная женщина с ним говорила, но древняя, страшная, злая старуха. Голос скрежетал без всякой жалости:

– О нет – жизнь я у тебя забирать не стану. Живи, расти, старей. Ведь если ты умрёшь, то уйдёт от меня и то, что сейчас взяла – твои сны. Да – Мир Твоих Снов Теперь Принадлежит Мне!!!..

Тут Алёша смог вскинуть голову, и опять вскрикнул: перед ним вихрились плотные стены метели, а в них, медленно плыл жуткий, искажённый ледяной вековечной злобой–судорогой лик старухи–ведьмы. У нёё был раскрыт рот, и во рту этот клокотала чёрная, вечная ночь северной зимы, оттуда вырывался леденящий ветер, беспрерывным потоком неслась снежная кисея, вплеталась в кружащие стены, всё более плотными их делала; и уже не было видно внешнего мира. Колдунья продолжала:

– Не вздумай отправляться на мои поиски. Многие муки ждут тебя в пути, и не в силах тебе, юнец их преодолеть. Ну а если даже дойдёшь – что сможешь сделать против меня?.. Я повелеваю северными ветрами, я повелеваю снежными бурями. Запомни – не тебе тягаться со мною, человеческий ребёнок. Со временем ты привыкнешь к тому, что заменит твои сны – ты будешь удачлив в торговых делах, и к старости наживёшь большое состояние. Это ли не дар, а?..

Алёша не успел ничего ответить, потому что в следующее мгновенье снежные стены ринулись на него, и нахлынул мрак…

* * *

Алёша стоял на чёрном каменном берегу, который плавно спускался к ровной поверхности – воды? Юноша видел перед собой недвижимую черную гладь, которая раскинулась до самого горизонта. В нескольких десятков метров над этой ровной, словно стеклянной поверхностью сгущалась тьма.

Алеша поежился: на сердце давил холод; на душу – мёртвая тишина.

Постояв недолго, он осторожно, чтобы не поскользнуться на гладком берегу, стал спускаться к «водной» кромке. Вот он встал на колени и склонился над гладкой поверхностью. Некоторое время он вглядывался, потом провел рукой над самой гладью. Склонил голову, но своего отражения так и не увидел.

И в этот миг за его спиной раздался предостерегающий возглас:

– Назад! Отойди назад, немедля!

Алеша вздрогнул, резко обернулся и увидел тонкого юношу, который стоял на берегу в нескольких десятков шагов от него.

Алеша встал на ноги, но не на юношу смотрел, а на скопление каменных наростов, которое возвышалось за его спиною. Эти наросты, извивались и переплетались, словно когти и щупальца окаменевших исполинов. Некоторые были невелики, некоторые вздымались на десятки метров…

Все было погружено в сумрак, напоминающий серый зимний вечер, когда низкие тучи висят над самой землей и лучи солнца не в силах сквозь них пробиться. Самые высокие глыбы терялись в завесившей небо мгле.

Вновь его внимание привлек голос юноши:

– Отойди от Моря Смерти! Не смей касаться его!

Юноша сделал несколько шагов к Алеше и протянул правую руку; Алеша невольно вскрикнул – нескольких пальцев не хватало! Казалось, они были отрублены только что, виден был ровный срез белых костей и темная кровь, которая, однако, не вытекала из раны.

– Видишь, – говорил юноша, – я тоже решил дотронуться до этого…

– Как? – изумленно проговорил Алеша, – ты что же, опустил туда руку и…

– Я не почувствовал боли, – рассказывал юноша, – но когда вытащил руку из тьмы увидел вот это… мои пальцы стерлись…

Алеша с жалостью посмотрел на него.

Юноша был одного с ним роста и, кажется, одного возраста, но лицо его было удивительно! Никогда раньше не видел Алеша такого лица – сильно вытянутое, глаза большие, нос длинный орлиный, а цвет кожи красный, длинные волосы его отливали ослепительной чернотой и были завязаны в черную косу. Единственной одеждой на его худом, мускулистом теле была набедренная повязка. На груди у сердца, возвышался небольшой синий нарост, и даже с расстояния Алёша почувствовал исходящий от него холод. Подумал о себе – и тут же ледышка, которая теперь должно быть была у него вместо сердца, резанула грудь – он знал, что такой же нарост и у него.

– Как тебя зовут? – вопрос вырвался разом у обеих.

Краснокожий мальчик назвался Чунгом.

– Какое странное имя! – удивился Алеша.

– Ничуть не странное. – ответил Чунг. – А вот тебя, действительно, странно назвали – Агеча.

– Алеша, – поправил его Алеша.

– Агеша.

– Алеша!

– Алеча.

– Ну ладно, – махнул рукой Алеша, – называй меня Алечей, только объясни, что это за место? Как я сюда попал и как мне вернуться домой?

Говоря это, он поспешил отойти от Мертвого моря.

Чунг не отвечал, зато он подошел к Алеше, и дотронулся до его груди, где леденил медальон.

– Тебе ведь тоже повстречалась снежная колдунья?

– Ну, да. – проговорил Алеша.

– И ты здесь в первый раз?

– Ну да. А ты?

– Второй…. Вижу, ты ничего еще не понимаешь… Слушай – прошлый ночью, не успел я сомкнуть глаз, как оказался на этом берегу. Одет я был в ту же одежду в какой лег спать, то есть, в одну только повязку и от холода к утру совсем продрог…

– Так здесь бывает рассвет? – перебил рассказчика Алеша.

– Нет, здесь ничего не бывает… я не знаю, что это за место – быть может, преисподняя, но здесь все мертво и недвижимо, и вот уже вторую ночь, вместо того чтобы спать, я оказываюсь здесь.

– А ты видел, как я здесь появился? – спросил Алеша.

– Да, – отвечал Чунг. – я бегал по этому берегу, хотел согреться, и увидел, как появилось белое облачко. Потом оно рассеялось и появился ты… сначала я испугался, решил, что ты чародей…

Стало холоднее и Чунг завертелся на месте, подпрыгивал, приседал – пытался согреться, но тщетно.

– Так вот, – не прекращая движения, стремительно носясь вокруг Алёши, продолжал Чунг. – мы теперь вдвоем, а вдвоем всегда легче, нежели одному. И вдвоем мы начнем свой путь.

– Что? Куда идти то? – недоумевал Алеша.

– Ты, значит, еще ничего не понял. – печально улыбнулся Чунг.

– А что я должен был понимать?.

– А то, что каждую ночь отныне ты будешь переноситься в этот мир. Ведь взамен своих снов ты получил вот это… – Чунг на мгновенье остановился, обвёл беспальцей ладонью окружающую местность, и тут же продолжил носиться. – Вчера, Алеча, я тоже надеялся, что никогда больше не вернусь сюда, но вот я вновь здесь… И так будет продолжаться каждую ночь, до тех пор пока мы не найдем Белую колдунью. Сегодня я решил, что в том мире оставлю свой дом, отправлюсь на север и там найду ее! И здесь, в этом мире я тоже не намерен замерзать в бездействии – мне кажется надо идти вон туда. – он кивнул в сторону каменных глыб.

– Ты думаешь… – Алеша с тоской посмотрел на острые клыки. – Быть может, все еще обойдется…

– Нет, не обойдется.

– И ты, значит, оставляешь свой дом там… где сейчас спишь?

– Да, и иду на север, и тебя зову с собой. В этом мире мы пойдем к нашей цели вместе, ну а в том придется идти порознь.

– Оставить свой дом?! – ужаснулся Алеша. – У нас зима, холод, куда же я пойду? Ну надо, хотя бы, весны подождать.

Чунг ничего не ответил – он направился в сторону каменного лабиринта.

Алеша хотел было пойти за ним, но тут почувствовал, как что–то коснулось его плеча. Он развернулся и увидел прямо за спиной туманное облачко из которого тянулась и дотрагивалась до него рука. Это была рука его матери!

Алеша схватился за руку, и тут же облачко налетело на него, согрело теплым дыханием и… Алеша обнаружил себя лежащим на печке – он сжимал руку матери и весь трясся от холода.

Мать была смертельно бледна, по её щекам катились слёзы:

– Алёшенька, очнулся… Жив! Жив!!!

Алёша не выдержал и тоже заплакал.

Глава 2. Зов дороги

Алешу разбудила мать – она попыталась улыбнуться, но губы её дрожали:

– Дядя Тимофей тебя нашёл. Хорошо, что он дрова неподалёку рубил. Назад на санях ехал – глядь ты лежишь… Весь белый, холодный… Рядом с тобой и Жар лежал, тоже обледенел, но ничего – теперь обогрелся.

В сенях застучали, матушка побежала открывать и тут же вернулась – прошла соседнюю горницу.

Вошла Ольга.

– Я слышала, ты заболел…

Оля едва не плакала… Надо сказать, что Оля по характеру была всё же сдержанной в проявлении своих чувств, и чтобы так вот задрожали её ресницы – очень сильное должно было быть потрясение.

Алёша, не желая причинять ей волнение, улыбнулся (правда улыбка вышла бледная), и проговорил:

– Ничего, ничего – всё в порядке… Что было, то и ушло… А сейчас, пожалуйста…

– Да, да, конечно…

Алёша, соскочив на пол, поспешно стал натягивать штаны, потом рубаху – в это время из соседней горницы вернулась с каким–то другим варевом мать, всплеснула руками:

– Алёша, вернись же на печку, и лежи…

Ледышка кольнула его в сердце, и он почувствовал раздражение, довольно–таки грубо отвечал:

– Да не маленький я уже!

Тут замер юноша – испугался тому неожиданному раздражению, которое в его голосе прорвалось. Взглянул на мать – она стояла, сильно побледневшая, осунувшаяся, после бессонной, проведённой рядом с ним ночи, и он выскочил в сени, где стояла, дожидалась его Оля.

Оля взяла его за руки, тихо вздрогнула, и тепло–тепло и тихо прошептала:

– Какие холодные…

– Да… а у тебя… горячие…

Тут Алёша хотел ей сказать какие–нибудь необычайные, прекрасные слова, но тут сильнейшая, никогда прежде невиданная боль прорезалась от его сердца, через всё тело.

– Алёшенька, миленький, что с тобой… – с материнским, ласковым чувством прошептала Оля, и тут случайно дотронулась до леденистого нароста, который у него над сердцем выпирал. Холод обжёг её пальцы, и хотя первым порывом было отдёрнуть руку – она всё таки сдержалась, и остановила ладошку на этом наросте – согревала.

И вот отступила от Алёши боль – тепло и благодатно от этого прикосновения ему стало, и он с благодарностью взглянул на Олю. Она не отрывала ладошки, шептала:

– Откуда же это…

– Да так ерунда.

В это время из горницы раздался голос матери:

– Алёша, что ж ты там долго?.. Возвращайся скорее сюда, в тепло…

Когда они вошли в горницу, то мама ещё стояла у печи, она проговорила:

– Грейся, и не вздумай больше выходить. Что у тебя за недуг, я не ведаю; но скоро здесь будет Старец Дубрав – отец за ним поехал.

Старца Дубрава в народе знали и целителем, и чудотворцем. Жил этот древний человек в уединении, в маленькой избушке, что стояла в лесной дубраве (отсюда же он и имя своё получил, так как никто истинного его имени и не помнил. Впрочем, чаще его называли просто Старцем – и стоило только сказать «Старец», как вспоминали именно его, Дубрава)… Как говорили – друзьями его были лесные птицы и звери, он знал их язык и общался с ними. Еще поговаривали, что старец этот в родстве с Бабой–Ягой и в полнолуние летает вместе с ней на метле. Несмотря на такие поверья, его любили – кто еще, кроме него, мог в мгновенья ока снять жар, вылечить от лихорадки, излечить рану полученную на охоте, изничтожить боль?.. Поэтому крестьяне, как приключится какая беда, спешили к Дубраву, звали его, и он некогда не отказывал…

Но вот мать вышла в соседнюю горницу, где вместе с бабушкой готовила дорогому гостю угощение, а Алеша, усевшись с Олей возле печи, склонился к ней, и шёпотом поведал о событиях прошедшего дня, потом рассказал о том, что было ночью, а закончил так:

– …Когда я проснулся… нет я не спал, а значит и не просыпался… когда я вернулся сюда, то почувствовал, что тело моё отдохнуло, но внутри – усталость… Оля, ты веришь мне?

– Да, да, я верю тебе! – произнесла она с жаром. – Но как это ужасно… что же ты теперь будешь делать, Алешенька?

– Что делать… – здесь Алёша зашептал совсем тихо. – Чунг оставит свой дом и отправиться на север на поиски снежной ведьмы и мне он советовал сделать тоже…

– Тебе холодно? – участливо спросила Ольга.

– Да нет, не волнуйся – нормально. Вот я и думаю – сегодня ночью поваляюсь еще на родной печи, ну а потом соберу калачи, да и уйду из дома.

– Ой! – вздохнула Оля . – что же ты один пойдешь?! Ты же с пути собьешься, замерзнешь…. Я с тобой пойду. – сказала Оля.

– Не–не я тебя не возьму, – покачал головой Алеша. – Ты мне только обузой станешь…

– Алёша, мы же вместе должны быть. И ты без меня, и я без тебе – пропадём. Я уж чувствую: тяжёлая, тяжёлая дорога предстоит. Ну ничего – вместе мы её пройдём. И не отговаривай. Не отговаривай – ведь ты тоже это чувствуешь…

Ребята некоторое время помолчали, потом Оля спросила:

– Так что же вместе…

– Ну вот выходит что… – Алёша вздохнул. – …выходит что – да… Хотя – наверно, должен я тебе запретить. Говорю так, потому что о своём благе думаю. Ведь ты же такая хрупкая, Оля…

– Вовсе и не хрупкая. – с волнующей мольбою прошептала она. – Ну внешне то, может и хрупкая, а в душе я большую силу чувствую.

– Ну вот и дождись меня, я к весне обязательно вернусь. По дороге буду вспоминать, что ты меня дожидаешься, и это сил придаст.

– Алешенька, миленький – я же сердцем чувствую, что только вместе всё пройти сможем. А я без тебя изведусь…

– Ну хорошо… хорошо… Да – вместе пойдём.

– Только вот ты дорогу знаешь?..

– Нет… Надо же – даже и не подумал до сих пор об этом. А у кого можно расспросить?..

– Может у Старца?..

– Да – у него и расспросим…

Спустя некоторое время, залаял Жар. Раздался голос бабушки:

– Вон и Николай вернулся, а вместе с ним и сам Старец!

И вот комнату вошел Алешин отец, а вслед за ним появился Старец. На морщинистом лице его выделялись глаза – большие, светлые, спокойные.

Матушка кланялась гостю, вышли поклониться целителю и дед Семен, и бабушка Настасья, Старец отвечал на их поклоны, потом повернулся к Алеше и проговорил голосом мягким и теплым, словно свежий мед:

– Ну как ты, Алеша? Все еще мерзнешь иль согрелся?..

Затем Старец молвил домашним:

– Оставьте нас одних… и ты тоже, девочка…

Оля вздохнула, поднялась, пошла было к двери, но тут Дубрав перевёл внимательный свой взгляд с Алёши на неё, и молвил:

– Хорошо, Оля, ты можешь остаться – ведь Алёша тебе обо всём уже поведал, не так?..

Оля остановилась:

– Да, действительно так…

Алёша тоже кивнул, а потом вскинул брови – придвинулся к Старцу, зашептал заговорщицки:

– Как – вы и наши имен знаете?.. Мы же никогда прежде и не виделись…

Старец добро им улыбнулся:

– Виделись, виделись; только вы, быть может, и не запомнили этого…

– Когда же?! – с интересом, даже позабыв о той беде, которая должна была бы волновать его больше всего, воскликнул Алёша.

– То было в лето; в те дни душистые, когда соцветиями сладостными распустились ягоды, когда грибы землесочные шапками из трав выглянули. Помните ли – вы вдвоём, корзины прихвативши, за дарами земли в один из этих дней отправились…

…И хотя на самом деле не раз за последнее лето Алёша с Олей в лес по грибы да ягоды ходили – именно тот день, о котором старец говорил почему–то вспомнился, и знали уже, что именно в этот день Дубрав с ними встречался – а тот продолжал рассказывать своим удивительно спокойным, глубоким голосом:

– …Я в тот день тоже собирал коренья редкие, какими самые тяжёлые ваши людские недуги лечить собирался… И вдруг слышу вы идёте – голос у Оли, точно ручей журчит, весело вам, благодатно, и не знаете, что беда поблизости затаилась. Я эту беду прежде вас увидел: сидит, укрылся среди ветвей старой ели угольно чёрный ворон, глаза непроницаемы, бездна за ними, а что в той бездне – то даже и мне не ведомо. Колдовством да холодом от того ворона веет…

Когда Дубрав помянул про колдовство, Алёша невольно вздрогнул – в окно взглянул – почудилось ему, будто мелькнула там зловещая тень, да закружило, завывая, снежное ненастье… Но за искуснейшими, морозом сотканными узорами, угадывался сине–златый, солнечный, свежий день начала зимы.

А Старец продолжал:

– …Я сразу понял, что у ворона до вас какое–то дело нехорошее. Стал я заклятье шептать, чтобы крылья его отяжелели, чтобы не смог он ими больше взмахнуть; однако же ворон оказался сильнее меня – легко, точно слова мои лишь паутиной были – одним взмахом крыльев разорвал он заклятье моё, да и был таков. И когда пролетал он возле меня, то таким холодом повеяло, что сразу и вспомнилась Она; сразу понял, что по Её научению он за вами следил…

– Кто такая эта Она? – волнуясь, и уже предчувствуя ответ, спросил Алёша.

– Да – ты правильно подумал… Снежная колдунья…

При этих словах старца загудел ветрило – ударил в окно, и окно зазвенело, потемнело – какая–то мрачная тень придвинулась к нему с стороны улицы, и казалось, что сейчас окно выдавится, лопнет, и наполнится комната смертоносной снежной круговертью. В эти страшные в общем–то мгновенья, руки Ольги и Алёши накрепко сцепились – черпали они друг у друга силы, и отступал уже ужас, и чувствовали они, что вдвоём смогут противостоять они этому. И Алёша в чувственном этом порыве, тихо, но с жаром прошептал:

– Да, ты права была, Оля – нам вместе надо идти…

– Так я и думал… – с лёгкой печалью улыбнулся Дубрав.

– …Ну вот… – Алёша очень смутился. – …Проговорился… Вы впрочем ничего не знаете…

Старец сделал лёгкое движенье рукою, и тогда тень отступила – вновь засиял день; и оказалось, что в комнату уже вошли Алёшины родные:

– Что то было? – изумлялся дед.

– Колдовство то, не иначе… – всплеснула руками бабушка..

– Ничего. – успокаивающе улыбнулся им Старец. – Этой тени вам нечего боятся – она уж ветром рассеяна, и не вернётся больше к вашему дому.

– Ну хорошо. – улыбнулась мама (но всё равно видно было, что она очень волнуется). – Про Алёшу всё узнайте, а потом – угощение вас ждёт…

После этого дверь закрылась, и снова они сидели втроём в этой солнечной и ясной деревенской горнице; задорно потрескивал в печи пламень – сделалось так уютно, что и не хотелось думать о чём то грозном… но куда ж от этого было деться?

Взглянул Алёша на Старца, и уже не жалел, что проговорился ему о предстоящем походе, и даже понял, что Дубрав уже и прежде об этом знал.

– …Действительно, вам нельзя оставаться – надо собираться, надо отправляться в дальний путь, на север… И ты ведь пойдёшь с ним?..

И тут Дубрав неожиданно опустился на колени перед Ольгой – сделано это было так естественно, что девушка в первое мгновенье даже и не смутилась, приняла это, также как принимала поклоны склонённых над Круглым озером берёзок. Старец внимательно смотрел в её теплейшие, ясные очи, а потом прикрыл свои очи, и шепнул:

– …А ведь и у меня была такая же доченька, как ты…

Алёша, за мгновенье до этого страстно желавший спросить, что старец знает про снежную колдунью, что посоветует, какую дорогу укажет – сдержал этот порыв, почувствовал, что история эта как раз и связана со снежной колдуньей, да и вообще – как уже говорилось, о жизни Дубрава практически ничего не было известно, а тут…

Вот, что им поведал Старец:

* * *

Когда–то, во времена незапамятные, был Дубрав молод, и жил он в маленькой, но приветливой деревушке. И рыбу он ловил, и на зверя охотился, и в хозяйстве на многое был способен. Жена у него была Мирославна – красавица, добрейшая, да и умом не обделённая; из города он её взял, и жили они просто и счастливо, детей растили, друг друга да весь мир любили.

Двое детей было у Дубрава: мальчик и девочка. Любили они и родителей, любили и друг друга, как могут любить друг друга брат и сестра – и если бы все люди так жили, то был бы на земле райский сад. Девочка, умница, красавица – вся в матушку пошла, и не только в доме, не только деревенские, но и все звери да птицы любили добрейшую девочку, и стоило ей песнь завести – так слетались, и сбегались, на ветвях да в травах сидели, стояли – слушали; разве что в ладоши не хлопали. Как заговорит, как взглянет – как одарит; Солнышком её звали.

И мальчик хороший рос – молчалив, задумчив был, но то от сердца мечтательного; созерцать он поля да леса любил, закатами любовался, и чувствовали все, что выйдет из него поэт славный, за здоровье которого и князь бокал медовый подымет. Солнышко сама прочитала те книги, какие в деревне нашлись, и брата грамоте выучила, и говорила уж, что в следующий отправится вместе с любимым братиком своим в стольный град, обучаться в школе, открытой для детей крестьянских государем Василием. Но не суждено было тем мечтам сбыться – пришла беда – отворяй ворота…

Мирослав (так звали сына Дубрава), отправился в леса. День был снежный, ветряный, но это не могло вселять тревоги, потому что все окрестные леса были знакомы юноше так же, как и родная хата; что же касается волков и разбойников, то все знали, что ближе чем на сто вёрст они к тем местам не подходили. Однако же Солнышко что–то растревожилась за брата, отговаривала его идти, а когда он на своём настоял, так стала с ним проситься – однако же и здесь он на своём настоял, так как с течением времени всё больше предпочитал одиночество. Ушёл он, и к ночи не вернулся….

Надо ли говорить, как волновались дома – сколько раз выбегали с факелами во двор, в метель чёрную – всё чудилось, будто идёт он, кликали, но тщетно – то бураны проносились – уж настоящая буря разразилась. В ту же ночь едва ли не вся деревня на поиски отправилась, а впереди всех, через сугробы продираясь, шла Солнышко, братца своего любимого кликала. Но не было ответа – и уж плакала Солнышко, и всё чаще обращалась к Дубраву, который в тревоге великой шагал за нею, да тоже кликал:

– Знаешь, батюшка – если его сердце остановится, так и моё тоже – значит жив, значит ждёт нас…

Однако же ни в эту ночь, ни в следующий день не смогли его найти – следов то после бури не осталось, и только сугробы повсюду большие высились, и страшно на эти сугробы было глядеть, ведь под каждым мог оказаться… Нет – даже и подумать об этом было не выносимо, и, продолжая поиски, всё чаще приговаривал, что «…Мирослав то верно к одной из соседских деревень вышел, истомился – там и отдыхает…» По соседским деревням конечно же послали, и там узнали, что никто Мирослава и не видел.

Нашли Мирослава на третий день – он сидел в выжжённом молнии стволе древнего дуба. Сначала его даже и не узнали – так искажено было лицо: выступили скулы, глаза впали, зиял в них злой пламень; как увидел он людей – стал гнать их прочь, а когда со слезами выступила вперёд Солнышко, когда на колени перед ним пала, то презрительно он её оттолкнул, и стал называть собравшихся сбродом, деревенщиной; кричать, что презирает прошлую жизнь, и что… но тут осёкся, брызжа ядовитой слюной, потому что видно не решил ещё, что делать дальше.

Конечно и Дубрав и Мирославна звали сына домой, а потом, видя, что он не в себе, дали знак мужикам, чтобы заходили по сторонам – надеялись, что в деревне смогут его излечить. Однако ж Мирослав приметил этот знак, и стал пятится выкрикивая буквально следующее:

– Я стану великим человеком!.. Я стану богаче всех! Потому что у меня дар! Потому что я уже вознесён над жалкой толпою черни, над такими, как вы!..

И тут разодрал Мирослав рубаху, и тут многие вскрикнули, потому что увидели над сердцем синеватый нарост, однако же он был не таким как у Алёши, а разросся уже по всей груди, и все чувствовали нестерпимый холод от него исходящий.

– Братец, милый – дай я тебя согрею! – вскрикнула Солнышко.

– Не нужны мне больше твои сисюканья! С пташками целуйся – они как раз тебе ровня! – лик Мирослава ещё больше исказился – матушка его, увидев это страшное преображение, вскрикнула и пала в обморок.

Мирослав, видя страдание близких, так много добра ему сделавших людей, зло, презрительно рассмеялся – кулаком нам всем погрозил, сплюнул, а потом повернулся да с так побежал, что никто за ним не угнался…

Тогда Дубрав ещё не знал о страшных дарах Снежной колдуньи, но уж много времени спустя установил, что в бурную ночь она явилась перед его сыном, и также как и с Алёшей, обманом, погрузила в его плоть страшный медальон, а взамен взяла сны. Но если Алёша почти сразу же был найден, согрет в доме, и рядом с ним Оля оказалась, то Мирослав в одиночестве, в зимнем, скованном волшебством снежной колдунье лесу пережил какие–то страшные мученья, и когда медальон холодом его сердце заполнял, то некому было остановить приступов ярости. Наверняка он сопротивлялся – ведь приметили же у него несколько седых прядей, но в конце концов всё–таки не выдержал, сломался, и теперь только и искал, какое бы зло совершить…

Надо ли говорить, как убивались домашние, как рыдала Солнышко – она даже и есть не могла, и если бы не просьбы родных, то совсем бы в тень извелась. прошёл месяц. второй – вот весна свои объятья распахнула, только вот не радовалась весне Солнышко, только всё слёзы лила, да часто на дорогу выходила, вглядывалась – не возвращается ли братец.

Шептала Солнышко:

– Чувствую, что бьётся его сердце, только вот тяжко ему очень… Матушка, батюшка – выпустите вы меня! Пойду я по свету его искать…

Могли ли мы единственное наше счастье из дому выпустить?.. Совсем загрустила Солнышко, и вот, что б хоть как–то от этой тяжести развеется, надумали ехать в стольный град, на большую ярмарку. Собрали телегу, да всей семьёй и поехали.

…На ярмарке то и повстречали Мирослава. Ох, и изменился же он! Одет он был богато, даже через чур богато – в такой одежде и ходить то неудобно. Оказывается в купцы он заделался, ходит важный, глядит на всех с презрением, ухмыляется каким–то мыслишкам своим – и таким–то холодом от него веет! Ведь взглянул же на него и не обрадовался – нет! – ещё горче на сердце стало. Не мой это сын – совсем чужой, нехороший человек. Куда мечтательность, куда доброта делась. Признал он нас, подошёл и мимо глядя, раздражённо так шипит:

– Нашли таки, ну–ну… Зря… Мне с вами говорить больше не о чем – вы людишки глупые, жалкие; вы всю жизнь в деревне своей проведёте, да там в бедности и пропадёте…

– Дурак, – говорю. – там тебе весь мир принадлежал, здесь же ты за тленом гонишься, а сам то несчастен…

А он аж позеленел от злобы, рявкнул:

– Ах ты, мужичина! На меня, на купца ругаться!..

И тут подбежали какие–то его молодчики, и наверно тяжко бы мне пришлось, если бы государевы солдаты не вмешались. Как же в ту ночь убивалась мать его, как Солнышко рыдала!..

На утро у Солнышко сделался жар, и вдруг вскрикнула:

– Замёрзло сердца братца моего! Умер он, и я ухожу! Простите матушка, батюшка, что оставляю вас; простите родимые…

И тут умерла: мы с женою даже и не поняли сначала этого горя, вернулись с тельцем холодным да нетленным в родную сторонку, а как пошли на поле, как положили под одинокую берёзу, что посреди поля цвела – расступилась мать сыра земля, да и взяла Её в могилку; там то тепло да и уютно ей спать…

Потом мать поняла – за месяц она совсем седая стала, и говорить перестала; и я то сам часто зубами скрежещу, а нет, нет и прорвутся слёзы; рот зажму, а всё равно рвутся рыданья. Счастье наш дом покинуло – не знали уж, зачем живём, только всё ждали чего–то неясного, и вот дождались: на третий год, как Солнышко ушло – вернулся тот, кто прежде сыном любимым был.

Узнал я, что все эти три года он торговал, большие деньги нажил, но ни разу не помог бедному, вообще же – был скуп до крайности; и так за свои деньжата волновался, что нервы его совсем расшатались, и не разговаривал уж он боле, а всё или визжал или шипел. Зато как кичился он своими мешками с золотом! Пил он ужасно – подчас столько выпивал, что окружающие, дружки его, подлецы, лицемеры, только изумлялись, как он потом в живых оставался. Вот раз, упившись, он решил в родную деревню приехать, блеснуть сокровищами, думал, что перед ним на коленях ползать будут…

Ошибся – на него кто с презрением, кто с жалостью глядел – видели, что совсем он несчастный, опустошённый человек; и самое страшное, что и не понимает, сколь низменна его жизнь. Он зажирел, а в глазах – ни искорки от былого пламени. Остановился перед домом родным, и тут с криком бросилась к нему матерь его:

– Сыночек! Сыночек! Вернись к нам, родненький!..

А он бранится стал:

– Это–ты то моя мать?! Ты–то?!.. Крестьянка грязная!..

Тут она руки дрожащие к нему протянула, да всё молит:

– Сыночек, сыночек – вспомни, каким прежде был!..

– Не смей ко мне прикасаться!

И тут ударил её по рукам, да по голове, по волосам её до времени поседевшим плетью – сразу кровь выступила, а она всё молит его

– Сыночек, родименький, сердечко моё! Вернись!.. Сердечко!..

– Я не твоё сердечко, крестьянская ты дочь! Во мне великое сердце! Сердце королевой льдов, повелительницей всего мира данное! Она моя мать, а ты, ничтожество, иди прочь!..

И ещё раз её ударил – родную мать плетью по лицу. Тут уж я не удержался, со сжатыми кулаками бросился к нему, да не понадобилось моё вмешательство; вдруг весь посинел он, и словно зимняя стужа, мороз тридцатиградусный из него вырвался, захрипела под ним лошадь, сбросила седока, да прочь бросилась – только её и видели. А он скорчился на земле, проклятья ревёт, весь синий, жуткий – тут все дружки его разбежались, и одна мать окровавленная, седая рядом с ним осталась, слёзы жаркие льёт, и не оставила любви своей великой, шепчет:

– Сыночек родненький, вернись, вернись… Вспомни детство, Солнышко вспомни…

Тут он захрипел, выгнулся, и вдруг замер, тихий шёпот раздался:

– …Простите, простите… Слишком поздно… Ухожу… Всё очерствело во мне, промёрзло… Нет мне прощения…

И то были последние его слова – закрылись глаза, тут сильно солнечные лучи ударили, и обратился он в воду талую, в ручеек златистый, убежал тот ручеек, в землю впитался; а из груди его ворон чёрный вырвался, и был на груди ворона того медальон – две змеи в борьбе переплелись, а в центре – камень, когда–то видно чистейший, а теперь – такой же непроницаемый, мрачный, как и око ворона.

Тут от потрясения великого, от муки душевной, лишилась чувств Мирославна, жена моя любимая, и больше уж не приходила в себя – на следующий день скончалась. А как по обычаю старому сожгли её тело, да развеяли прах над полями родными, так и ушёл я в леса, ибо уж очень тяжко среди людей было оставаться, и жить то не хотелось… Но леса излечили, у них мудрости набрался – годы прошли – поседел, люди Старцем зовут…

* * *

В печи догорали дрова, краснели угли, а в воздухе витали ароматы пирогов и кушаний, которые дожидались своего часа в соседней горнице.

Старец Дубрав подошел к печи, протянул руки к огню. На некоторое время воцарилось молчание… Алеша внимательно разглядывал гостя. Волосы его, борода и даже густые брови прямо–таки отливали ослепительной белизной, словно вечный снег на вершинах самых высоких гор. Роста старец был среднего, был он худ, – в общем, по своим размерам, обычный человек, но все же производил впечатление великана – он словно бы заполнял всю горницу, приковывал к себе взгляд, так, что все остальные предметы казались по сравнению с ним совсем незначительными…

Все это в мгновенье ока пронеслось в Алешиной голове, и вот, совершенно неожиданно, он понял, что старец говорит ему:

– Ну, расстегни рубашку, дай взгляну – как глубоко он твоим сердцем завладел….

Алёша расстегнул, и Дубрав тут же одобрительно кивнул:

– Хорошо – гораздо лучше, нежели то, чего я опасался. Значит то, что рядом были любящие сердца, уберегло тебя…

– Послушайте!.. – очень волнуясь, довольно громко воскликнул Алёша, и даже вскочил навстречу Дубраву. – Ведь вы сможете извлечь это?.. Ну – надрез там сделать… я боли не боюсь!..

– Нет… – вздохнул Старец. – Если бы это было в моих силах, так сразу с этого и начал, и не томил бы вас. Но Алёша – ведь медальон слился с твоим сердцем. А разве же можно сердце из груди достать?..

– Тогда я знаю… – тихим голосом прошептала Оля, и провела ладонью по Алёшиным волосам. – Теплом да любовью излечится – главное до весны дождаться…

– Нет, нет. – качал головою Дубрав. – Конечно, когда рядом такой родник как ты, Оленька – Алёша будет сдерживать злобу, но ведь она постоянно будет его терзать; чем больше он будет сдерживать – тем сильнее эта мука будет, и наконец не выдержит его сердце этого противоречия, разорвётся…

При этих словах на лице Олином такая мука отразилась, что нельзя было без сострадания на неё глядеть.

Тут Алеша задал вопрос, который давно его волновал:

– А что вы знаете про эту… Снежную колдунью.

Дубрав начал рассказывать, но рассказывал он как–то невнимательно – видно было, что что–то иное обдумывает:

– Что, стало быть, я знаю про Снежную колдунью… н да в разных местах ее по разному зовут – кто снежной, кто белой… на севере ее величают повелительницей вьюги… да много имен чудных, как, впрочем, и у Кощея. Кто–то даже говорил, что она сестрица Кощеева, а еще кто–то брехал, что его жена! Ну это все вымыслы, народ то чего только не придумает! Люди то забывают, что и она и Кощей совсем на них не похожи – они могучие духи, они живут на этой земле с древнейших времен. Вроде они совсем разные – все знают, что стихия Кощеева это пламя – это пламя ненависти, он разжигает его в сердцах людских, натравливает их друг на друга, так, чтобы их души все выгорели в этом пламени. И он живет в своем подземном царстве, окруженный этим пламенем, огненные озера кипят там, и огненные реки полыхают, втекая в горящие моря. Стихия же Снежной колдуньи – холод, она пронизывает им сердца, замораживает души и человек не может уже любить – его сердце и душа холодны, он сам становится ледышкой нераcтопляемой. Вот Кощей весь черный, словно бы выгоревший, а колдунья, белая, ледяная, такая же безжалостная и хоть стихии их противоположны друг другу, зло от них идет одинаковое…

Я почти ничего не могу рассказать тебе, Алеша, о снежной колдунье, как, впрочем, и никто из смертных, ибо никто не был еще в ее владениях, а если и был, то назад не возвращался – известно только, что живет она далеко–далеко на севере, за полями, за лесами да за снежными долами, за морем по которому плавают ледяные горы, и еще дальше за просторами где всегда холод, где круглый год лежит снег, а вместо земли лед, где–то там, за вьюгами, за пронзительными ветрами, за холодом и голодом стоит ее ледяной дворец… Это все, что я могу сказать тебе Алеша про снежную колдунью.

Алеша аж содрогнулся, как только представил себе путь ко дворцу Снежной колдуньи; виделась ему бесконечно тянущаяся дорога по открытому, бескрайнему полю – заснеженному, продуваемому ледяными ветрами. Оставить дом! Какой ужасной показалась теперь ему эта мысль и он подумал: «а, быть может, все обойдется – быть может, этой ночью сны вернуться и не надо будет никуда идти?

Старец Сергий посмотрел на него и, словно бы прочитав его мысли, сказал:

– Сны не вернутся.

– Да, да. – с готовностью подхватил Алёша. – Так я и знал, и надеяться–то было не на что. Значит, пойдём. Я, Оля, и… А Вы пойдёте?..

– Вот про это–то… – начал было Старец, но тут же осёкся.

И тут впервые и Алёша, и Оля увидел, что – это не некое лесное божество (а именно таким представился им Дубрав вначале), но человек, которого тоже терзают какие–то сомнения, и видно было, что он смутился от этого Алёшиного вопроса, и, стараясь скрыть смущение, повернулся к печи, подул, на затухшие уж было угли, и снова там полыхнули, затрепетали в стремительном танце изгибистые языки. Потом старец подошёл к окну, и, не глядя на ребят, проговорил:

– Видите ли – многое меня здесь удерживает. Ведь есть люди, тяжко больные – они на мою помощь надеются… Эх–х…

Видя, как он смущается, Оля ласково на него взглянула и проговорила:

– Ну, ничего–ничего – конечно, вам лучше здесь остаться. Мы и за то, что вы нам рассказали, очень вам благодарны…

– …Да, конечно. – всё с тем же сомнением в голосе, медленно проговорил Дубрав, и тут же добавил. – Только я вас без своей помощи конечно же не оставлю. Ведь и звери и птицы – все служат мне. Так принесут вам и еду и может какую записку от меня…

– Ну вот, как хорошо, что мы читать научились! – ласково улыбнулась Оля.

– Да, да. – всё в тех же сомненьях проговорил Дубрав, и с тяжёлым вздохом опустился на стул.

– Ладно! – махнул рукою Алёша. – Вы только родителям не рассказывайте, а то они… – и тут снова ледышка его сердце пронзила, и заговорил он со злобой, всё повышая голос. – Ведь не выпустят! Да – не выпустят! Даже и вас в этом не послушаются; пошлют за каким–нибудь учёным лекарем, а что этот самый лекарь сможет?! Что смыслит он?! Только время драгоценное уйдёт! Ведь мать слезами изойдёт, и отца уговорит – не выпустят, не выпустят они меня!..

Тут Оля провела своей ладошкой по его волосам, но Алёша так разошёлся, что и не замечал этого:

– …Можно подумать – я раб им! Или маленький!.. Да какой же маленький, когда мне уже шестнадцать лет…

– Алёшенька, бедненький ты мой… – Оля обдала его своим молочным дыханием, а по щеке её слеза покатилась.

Алёша резко оборвался, взглянул на неё, содрогнулся от боли, от сожаления, и сжал леденистый нарост на груди:

– Всё он – холодит то как, не хочет выпускать. Ну ничего, ничего – мы ещё поборемся…

На какое–то время наступила тишина, и слышно было, как на солнечной улице засмеялась, резвящаяся со снежками детвора – там был совсем иной, не ведающий этих страстных тревог мир.

И тут вошли матушка с батюшкой, за ними бабушка с дедом. Старец сказал следующее:

– Сыну вашему тепло нужно, теплу и телу его и духу – любите его, как что попросит так исполните, а на ночь одевайте его потеплее, так только он мерзнуть поменьше будет…

– Ох, ну спасибо вам! – стали кланяться домашние.

– Да не за что. – смутился старец.

– А теперь к столу пожалуйте. – проговорила матушка.

…За столом завязался разговор: Старец, согревшись добрым медом, рассказывал всякие необычайные истории из своей лесной жизни. Родители с интересом слушали его, а Алеша тем временем нашептывал Ольге:

– Раз ты собралась идти, так собери дома мешок с едой, возьми еще кремний, хотя, впрочем, я сам возьму кремний… ну и ты возьми, нам, видно, пламя часто придется выбивать…

– Да, конечно…

– Ну вот и хорошо…. Ну а я отцовский охотничий нож прихвачу, авось в пути какого зверя удастся изловить…

Дубрав поднялся, поклонился хозяевам, распрощался с ними….

А Алеша даже и не замечал этого, он все нашептывал Ольге:

– Значит завтра по пятым петухам встречаемся у двух березок. Пойдем по дороге на восток к Янтарному тракту. Там мы и расспросим, куда дальше идти. И смотри не опаздывай – я тебя ждать не буду.

Оля кивнула, пошла было к дверям, но на пол пути повернулась к Алеше и сказала:

– Ты будь там сегодня осторожным…

– Ладно, – Алеша придвинулся поближе к огню. – я, быть может, сегодня вообще спать не буду.

Ольга ушла, привычно скрипнула дверь в сенях…

Пока родителей не было (они пошли провожать Дубрава), Алеша вышел из горницы и спустился в холодный подвал, где дожидались своего часа запасенные еще с лета продукты. Нашелся и мешок – Алеша аккуратно сложил в него несколько свиных окороков, пару дюжин яиц покоящихся в деревянной коробке, большой каравай. Потом, заслышав приближающиеся шаги, уложил мешок в темный угол, а сам выбежал из кладовки: он прошел к печи, там за столом толковали про его болезнь отец с дедом. Алеша повернулся к ним спиной и взял из выемки в печи большой кремний – засунул его в карман…

Остаток дня протянулся мучительно долго – Алеша все боялся, что его замысел раскроется, он залез на печку и сидел там закрывшись занавеской, угрюмый и молчаливый. Несколько раз подходила мать, пыталась о чем то с ним заговорить, но Алеша молчал. Только когда наступило время ужина, он слез с печи и нехотя поел..

Вот наступила ночь, потухло пламя в печи, и затушив свечи, все улеглись спать. Алеша, одетый в теплую рубаху, штаны и носки улегся на печь.

По Алешиной щеке покатилась одинокая слеза, и, не успела она еще пасть беззвучно на подушку, как пала тьма, стало холодно, и Алеша обнаружил себя стоящем в мертвом мире…

* * *

– Это – Алеча! – прогремел в мертвом, недвижимым воздухе знакомый голос и, развернувшись, Алеша увидел в паре метров от себя Чунга, за спиной которого до самого черного горизонта, тянулось ровное, недвижимое, море забвения.

Все вокруг было мертво, и только глаза Чунга пылали радостью.

Алеша тяжело вздохнул, и мертвый холодный воздух наполнил его легкие, а Чунг говорил:

– Я начал свой путь на север там в нашем мире. Рассказать тебе?

Опечаленный Алеша ничего не отвечал, он стоял опустивши голову, но Чунг, не замечая этого, с жаром рассказывал:

– Вчера я поведал о своей беде отцу и матери, сначала они не поверили мне, говорили, что это лишь дурной сон, но когда я показал им ледяной нарост – они поверили. И мы вместе начали путь на север…

Эти слова заставили Алешу встрепенуться:

– Как вместе с тобой… что же выходит… ну и родители у тебя…

– А ты своим что же ничего не рассказал?

– Нет, – ответил Алеша, – ..им расскажешь! Они меня тогда вообще ни на шаг из дома не выпустят – а уж что бы мне поверить, дом оставить, да пойти куда–то за тридевять земель, на север, об этом не может быть и речи! Но я теперь точно решил – завтра же выхожу, я уже и вещи в мешок собрал…

Тут Алеша стал разглядывать уродливый лабиринт искривленных черных каменных глыб и спросил у Чунга:

– Ты забирался на них?

– Нет, я тебя искал…

Алеша вновь повернулся к каменным щупальцам и приглядел особенно высокий, вершина которого терялась где–то в недвижимом черном мареве, метрах в тридцати над головами. В основании истукан имел метров десять или пятнадцать и, постепенно сужаясь, искривлялся на право. Из поверхности этого исполина торчали острые выступы, на которые и смотреть то было больно – казалось каждый из них намеревался пронзить глаз.

Алеша вновь тяжело вздохнул:

– Ну что ж, я по деревьям не плохо лазаю, по крайней мере, падал только один раз, когда ветвь подо мной обломилась, надеюсь, что здесь ничего не отвалится, а то падать долго…

Алеша подошел к исполину, ступил на ближайший от земли выступ, схватился рукой за следующих, подтянулся… Оказывается здесь подтягиваться было значительно легче чем в обычным мире.

Неожиданно Алеше показалось, что холодная сталь распорола его грудь и живот. Он почувствовал горячие капельки крови, которые бежали по его груди – отпустил уступ за который держался и упал на каменную поверхность, тут же вскочил и осмотрел себя: оказывается когда он подтягивался, то не заметил совсем маленький, но острый, словно лезвие выступ. Алешу спасла одежда: теплая рубашка была распорота, остался и тоненький красный след на коже, но не более того – Алеша содрогнулся, представив, что с ним было бы если б он лег без плотной рубашки.

– Смотри!

Чунг схватил Алешу за руку, и указывал своей рукой без пальцев на глыбу восхождение на которую так неудачно начал Алеша – на глыбе выделялся выступ о который поранился Алеша. Раньше он был совсем не приметным, теперь же засветился страшным бледно–белым сиянием, все ярче и ярче разгорался этот свет, начал уже резать глаза, и к ужасу своему Алеша понял, что не может повернуть голову – свет притягивал взгляд. Он наполнял глаза холодом, и наверное в конце концов Алешины глаза превратились бы в две ледышки, но мертвенно холодный свет быстро угас и вновь перед двумя друзьями возвышался огромная глыба – щупальце.

– Это от моей крови она так, – проговорил Алеша, и поборов страх, вновь подошел к камню… нащупал выступ и вновь стал подтягиваться, на этот раз значительно осторожнее.

Снизу его подбадривал Чунг:

– Давай Алеча – теперь совсем немного осталось! Смотри не соскользни, крепче держись!

Алеша забирался не на что не отвлекаясь. Остановился он только тогда когда вновь раздался голос Чунга:

– Все, Алеча, остановись!

Алеша остановился, уцепившись за какой–то изогнутый, режущий руку выступ, посмотрел вниз, да так и задрожал, вжавшись в холодный камень.

Оказывается, он поднялся уже под самую черную дымку. Алеша не видел больше Чунга, который стоял где–то в темени, под основанием каменного щупальца.

Потому Алеша и крикнул:

– Где ты? Я тебя не вижу!

Чунг тут же отозвался:

– Я тут – вижу тебя только очень плохо – ты, словно маленькая точечка на вершине этого камня! Посмотри виден ли с такой высоты выход из каменного лабиринта?

Но сначала Алеша посмотрел назад, на море забвенья. Оно предсталось ему таким же как и с берега: черным недвижимым зеркалом, лежащим под такой же недвижимой черной мутью, до которой Алеша теперь рукой мог подать. Чернота эта пугала Алешу, была она совершенно непроглядной, плотной; напряженно выжидающей. Алеша мог только радоваться, что его восхождение вовремя остановил предостерегающий возглас Чунга, иначе, он канул бы в этой тьме…

Сначала Алеша посмотрел направо – черный берег терялся где–то в сумраке, Алеша повернул голову налево и увидел точно такую же картину…

Раздался нетерпеливый голос Чунга:

– Ну что там видно?

Алеша досадливо зашумел ноздрями:

– Лезть то надо было по боковому склону! А так ничего не видно! Ну ладно сейчас…

Алеша начал осторожно передвигаться по склону холодного каменного щупальца налево. Один раз он чуть не полетел вниз – нога соскочила с тонкого выступа и он остался висеть на одной руке. Рука стала уже соскальзывать, но он отчаянно замахал ногами ища опору… и нашел ее в тот миг, когда уставшая рука готова уже была сорваться… Некоторое время он висел недвижимо, пытаясь унять дрожь в уставших руках, но от черного камня к которому он прижался исходил холод, который продирался через его одежку и леденил тело, еще немного и руки его наверное совсем бы отнялись…

Алеша сморщился от напряжения и сделал следующий шаг…

Снизу его подбадривал Чунг:

– Алеча совсем немного осталось! Сейчас будет такой здоровый выступ – даже я его вижу!

И, действительно, вскоре Алеша ступил на большой выступ – целую площадку торчащую из бока каменного щупальца. От стены он, правда, не отходил – поверхность была совершенно гладкой и с некоторым уклоном вниз так что ноги его скользили к краю за которым тридцать метров холодного воздуха и острые каменные пики.

Но вот юноша обогнул уступ и…

– Ну что там?! – кричал в нетерпении Чунг. – Алеча отвечай что ты там видишь?!

А Алеша стоял пораженный…

То щупальце, на которое он забрался было одним из самых высоких среди всех остальных: каменные изгибы под ним тянулись причудливым лабиринтом. Ничто не радовало глаз в этом хаотичном нагромождении холодного камня; не было ничего от простой гармонии природы – только бессчетные режущие глаз острые грани – словно бы это клинки и копья собранные со всего мира, торчали из мертвого камня и разрывали безжизненный воздух…

Но дальше, дальше уносился взор – острогранный лабиринт не был бескрайним, видно было, что вдалеке черные пики опадают и там за ними чувствовались огромные, огромные просторы – там разливался едва заметный, но такой диковинный, притягивающий и согревающий золотистый свет. Он был совсем слаб, словно бы там в воздухе повисли редкие золотые крапинки… Но эти крапинки волшебного света разгоняли тьму – тьма их боялась, и видно было, что черный купол этого мира постепенно подымается все выше и выше – на многие вёрсты. Там на огромном расстоянии от Алеши, высились исполинские врата, похожие по размерам на гору. И хоть они были закрыты, именно сквозь их створки и пролетали редкие капельки теплого света.

О, как Алеше захотелось тогда, чтоб за его спиной выросли крылья, как в его потерянных снах, тогда бы он мог лишь взмахнуть ими, взмыть в воздух и оставить позади и холод и черноту и море забвенья! Только Чунга он взял бы с собой – жаль было оставлять его одного средь этих черных камней.

Вновь раздался голос Чунга:

– Ну что же там? Рассказывай!

Алеша хотел было ответить да не успел – прямо перед его лицом появилось призрачное облачко из которого высунулась рука матери и стремительно вытащила его со скользкой площадки на теплую печку…

Глава 3. На север!

Когда говорили про домик Старца Дубрава, то имели в виду, причудливо изогнутый, давно уже вросший в землю ствол некоего древа. И никто даже и сказать не мог, что это за древо – могучий ствол обильно был покрыт мхом, и изливал душистый, свежий, и вместе с тем загадочный аромат, который никто не мог определить, и если уж спрашивали, на что он похож, то говорили: на глубины лесные, в час закатный, когда всё дышит теплом уходящего дня, но уже залегла в глубоких тенях некая тайна…

Да – Дубрав ничего не строил, и когда в отчаянную годину, лишившись семьи, пришёл он в эту чащу, то сразу же здесь и поселился: обитали там, между прочим, и беличья и заячья семьи, а в верхней части, в извилистых дуплах и птицы свою жизнь устраивали: и все они сразу же ужились, и отсюда–то и пошло у Дубрава знакомство с лесными обитателями. У них–то, у первых он и выучился звериному языку, а потом повёл знакомство и с медведями, и с лисами, и даже с волками. Хотя с волками он был скорее в состояния перемирия, чем дружбы, и то – в летнюю пору. Зимой же, как только вместе с морозами волки начинали лютовать – хоронил у себя от серых разбойников всяких слабых зверюшек. Позже всех познакомился Дубрав с теми обитателями леса, которых люди часто поминают нечестью: то есть с лешим, с лесовиком, с водяным, русалками, кикиморой; несколько раз к нему и Баба–Яга залетала, однако же на помеле иль в ступе её он никогда не летал – то были домыслы.

…Когда Дубрав вернулся из Березовки, и на прощанье одарил Николая некоторыми снадобьями – сомненья его вовсе не прекратились, он вновь и вновь вспоминал недавний разговор с Алёшей и Ольгой, и приговаривал:

– …Ах, что же я, что же я… Надо было сразу им сказать, что с ними иду… А ведь нужна им моя помощь…

В это время слетел с тёмно–ветвистого, в углу пристроившегося насеста, древний, но всё ещё полный сил ворон, который с давних пор служил Дубраву, и которого звали Крак. Он уселся у старца на плече, издал глухой вскрик: «Крак!» Дубрав поглаживал его темя, и приговаривал:

– Вот ты то, на первых порах и послужишь мне и ребятам. Ведь я даже дороги им не описал: впрочем, дорогу то я и сам знаю только до Янтарного моря, ну а дальше… Ну хорошо – хоть до Янтарного моря им всё что знаю напишу, да с тобою им вслед пошлю. Ну а сам… Сам пока собираться буду… Денёчка два–три пройдёт, там и нагоню их… Нельзя ж так сразу старому человеку в дорогу кидаться, правда, Крак?

Древний ворон «кракнул», однако в этом возгласе звучал скорее упрёк, нежели одобрение. Тем не менее, Дубрав уселся и несколько часов не останавливаясь скрипел пером – с двух сторон мелким почерком исписал довольно большой лист бумаги, свернул его трубочкой, уложил в футляр, но тут сон сморил его, и проспал он довольно долго…

…Когда вышел из своего корня время уже перевалило за полдень.

– Должно быть, ребятки уже в дороге… – проговорил Дубрав, прищурившись поглядел в небесную высь, и тут нахмурился.

Хотя небо было безоблачным, и отливало синевой – синева эта была какая–то блеклая, выцветшая, а солнечный диск представлялся размазанным.

– А ведь к вечеру буря разразится. – проговорил Дубрав.

И тут же, словно бы подтверждая его слова, загудел сильный порыв морозящего северного ветра, ветви надсадно затрещали, а некоторые не выдержали – переломились, увлекая за собой снежные пласты, пали на землю. Старец нахмурился, морщины глубже прорезались на его лбу, седые брови сдвинулись – он погрозил кулаком куда–то на север, и проговорил:

– Всё ты колдуешь! Всё не уймёшься, всему живому зло несёшь! Всю жизнь в лёд обратить хочешь, но не выйдет! Не выйдет!..

Вновь ударил серверный ветрило, и теперь уже не обрывался, но всё нарастал, и уже весь лес пронзительно, с мукою трещал, гудел, выл – вот ледяной этот порыв плетью ударил Старца в лицо, и он невольно прикрыл рукою глаза

Вот ветер немного присмирел, и Старец смог оглядеться: были поломаны многие ветви; меж ветвей клубилось какое–то марево, но самым скверным было то, что небо уже посерело, и наплывали всё новые и новые, клубящиеся бурей тёмные валы – лес погружался в зловещие тени… Дубрав поспешно вернулся в своё жилище.

– Как же они там, в дороге? Хорошо, если успеют добраться до какого–нибудь жилья… Нет – это пустые надежды, ведь до ближайшей деревни двадцать вёрст – буря их в пути застигнет, с пути собьёт… Эх, что ж это я…

Приговаривая так, он спешно ходил из угла в угол; подхватывал и складывал в котомку мешочки и снадобья, которые могли понадобиться в дороге.

– И чего ждал, и чего ждал – и зачем сюда возвращался…

Он всё ходил, приговаривал, а между тем на улице всё возрастал пронзительный, надрывный скрежет ветра – там уже настоящая буря разразилась – про такую погоду говорят, что «хороший хозяин собаки не выпустят»

Тяжко ему было на сердце – уж больно заунывным был вой ветра – зло смеялся он над сердцем, вновь и вновь смерть сулил, и ещё нашёптывал: «Юнцы обречены – и ты с ними? Ни за что ни про что погибнешь!». И тогда, словно бы в ответ на эти злые чары вспоминал он детишек своих Солнышко да Мирослава, да жену свою Мирославну – набегали в глазах его слёзы, и шептал он:

– Ничего, ничего – мы ещё посчитаемся. Ты меня бурей не испугаешь – я теперь тоже кой–какое колдовство ведаю.

Вот наконец котомка была собрана, Дубрав пристроил её на спине – на пороге на прощанье поклонился своему жилищу (впрочем, чувства свои сдерживал – считал, что и так уж непростительно расчувствовался). Он уже повернулся к двери, собирался её открыть, как она сама резко распахнулась, бешено взвыл ветрило, вихрясь ворвался плотный веер колких снежинок; вслед за ним – сразу же ещё один. Из рокочущего полумрака (который всё густел, в черноту обращался) – шагнуло к Дубраву, такое чудище, что при одном виде его многие впечатлительные люди пали бы в обморок. Тем не менее, чудище это было женского пола и звалось Бабой–Ягой..

С давних времён Баба–Яга и сёстры её – враждебно относились к человечьему роду; и тому были свои причины – ведь и люди, для которых облик этих лесных колдуний был совершенно неприемлем, проклинали их, гнали их; а когда одна из сестёр была зарублена Иваном–богатырём, то Бабы эти объявили людям настоящую войну, и действительно свершили много злодейств: и не зря говорили даже, что уносили они малых детишек, да поедали их… Дубрав был тем человеком, который впервые за долгое время, сошёлся с Бабой–Ягой; впрочем и с ним, как и со всеми, была она весьма груба; и вот теперь, вцепившись одной своей кряжистой ручищей, с длиннющими костяными пальцами в косяк двери, другой ручищей оттолкнула Дубрава обратно в жилище, и тут же завизжала своим, похожим на скрежет несмазанных петель голосом:

– Далеко ли собрался?! Один нормальный из всего этого проклятого племени, и то на гибель пошёл?!..

Её изгибающийся к самому потолку носище, её выпученные чёрные глазищи – всё это пребывало в неустанном, ворожащем движении; и даже выступающий из пасти жёлтый клык – и тот подрагивал, и, казалось – вот сейчас вцепиться в Дубрава. А старец отвечал Яге:

– Я уже всё решил…

– Ни за что, ни про что погибнешь…

– Ну, хоть какая–то польза от меня будет. А жить дальше – спокойно жить, и знать, что не сделал всё, что мог сделать для этих ребят; нет – так не смогу.

– Что они тебе сдались?..

– Пойми – глядя на них – своих детей вспомнил… Зря ты, Яга так плохо к людям расположена. Конечно попадаются среди них и плохие… Но девушка эта, Оля – она же Солнышко, она же как весна вся любовью сияет. А в юноше этом Алёше – тоже великие силы дремлют. За своими детьми не уследил – грех мне конечно великий; но хоть этим помогу… Некогда мне с тобой говорить, и так уж тьма времени утеряна. Прости, прощай, не поминай лихом… – и уже направляясь к двери. – А лучше бы помогла – хоть ступу бы одолжила.

– Ступу?! – скрипуче взвизгнула Яга. – Как же – понесёт тебя, человечка моя ступа!.. Да и ветер вырвет…

– И то правда. Ну, стало быть прощай… Крак, идёшь со мною?..

Конечно древний ворон слетел со своего насеста и устроился на плече Дубрава. А когда Старец вновь раскрыл в бурлящую северным ветром и снежными полчищами ночь, то совсем поблизости прорезался звон колокольчиков, и вдруг вырвалась из тёмного, стремительного кружева тройка – в санях стоял отец Алёши – Николай–кузнец; матушка сидела рядом, заплаканная – увидев Дубрава, она заголосила:

– Алёшенька из дому ушёл! Вместе с Ольгой ушли! Помогите вы нам!

Николай старался говорить спокойнее, но и его голос дрожал:

– Мы уже носились по дороге к Дубграду – никого не встретили. Кроятся они от нас, верно… А сейчас буря эта началась… Помогите вы нам, если можете…

– Ну, хорошо, что вы приехали – а то уж думал, пешком мне что ли идти…

Когда Дубрав взбирался в сани, за спиной его протяжно загрохотало, заухало, затрещало, и разодранная чёрная тень, сразу растворилась в снежном мареве. Алёшина мама, хоть и поняла, что – это была Баба–яга – пребывала в таком страшном волнении за своего сына, что даже и не испугалась, и не удивилась.

Вот Николай–кузнец взмахнул вожжами, и тройка понесла – в одно мгновенье растворились во мраке очертания корня – и Старец невольно вздохнул – он знал, что видел его в последний раз…

* * *

А утром, когда Алёша был разбужен, было так:

– Ох, сынок, – говорила мать, – опять ты меня напугал, я подошла – гляжу на тебя, а ты весь бледный–бледный и губы у тебя белые! И холодный и недвижимый…

– Да ладно! – выдохнул Алеша. – …Что ты ко мне как к маленькому. Холодный и холодный – согреюсь сейчас.

Говорил он раздражённо, и действительно чувствовал раздражение: зачем это она выдернула его из сна, да в такой ответственный момент, когда он проползал по каменному щупальцу, над обрывом.

– А на груди то у тебя что – ушиб что ль какой–то?.. И холодом то каким веет…

Алёша выгнул шею, и обнаружил, что рубашка была расстёгнута, и вздымался над сердцем синий нарост – и чувствовал он как колет сердце медальон:

– Да что ты, право следишь за мною! Отставь!..

Алёша поддался порыву злобы, и в глазах его стало темнеть – со стороны же казалось, будто дикий, холодный пламень там вспыхнул. Взгляд его метнулся по горнице, и остановился на платочке, который лежал на подоконнике в розоватом сиянии восходящего дня – снова кольнуло сердце, но уже по новому, не злобой.

Соскочил Алёша с печки, подбежал, подхватил – так и есть: то было Олино рукоделье: ведь она была пожалуй лучшей (после своей матушки), швеёй в их деревне; и на этом платочке отобразила круглое озеро, да березки над ней склоненные; у одной из берёзок можно было разглядеть и её фигурку – впрочем, не ясно – потому что она почти сливалась с белейшим стволом. Тогда Алёша поднёс этот шелковистый, веющий цветочным ароматом платок, тихо поцеловал его, и прошептал:

– Прости меня, Оля, опять я… – повернулся к маме, которая расстроенная стояла у печи, перебирала посуду, и ей сказал. – …Прости меня, мама…

– Да ничего–ничего… – вздохнула она. – Тебе ж тяжело…

Алеша сморщился, заскрежетал зубами, но всё же сдержал рвущийся крик. После этого сложил платочек, во внутренний карман убрал, к самому сердцу приложил – и теплом благодатным согрелся, словно бы Оля своей ладошкой дотронулась. Пытаясь предотвратить следующие вопросы матери, которая конечно же заметила Алёшину боль, он спросил:

– Как сегодня на улице?

– Солнечно и сугробы пышные лежат! Но дедушка на улицу вышел на небо посмотрел и сказал, что к вечеру буря начнется…

Алёша не обратил внимание на слова про бурю – чувствовал он в себе силы преодолеть любое испытание (но скорее конечно и не представляя этих испытаний); вот он приложил к ледяному узору на окне ладонь и подержал так некоторое время, не чувствуя холода. Потом отнял руку и увидел, что ледяной узор остался прежним, разве что совсем немного подтаял – так холодна была его рука. Стараясь не высказывать своего волнения, задал следующий вопрос:

– А высоко ли солнце?

– Да, высоко. Все уж давным–давно проснулись, только ты один так долго спишь! Если б я тебя не разбудила ты б наверное, спал до вечера!

– Странно. – задумался Алеша, – наверное, там время идет совсем иначе, нежели здесь…

– Ты о чем это?

– Да, что же я… Мне же идти надо! – воскликнул Алеша

– Куда идти? Ты же болен! Тебе лекарство принимать надо, в бане париться, да ты еще и не позавтракал!

– Мне старец Сергий сказал, чтоб я побольше двигался.

Алеша повернулся к столу, залпом выпил парное молоко, закусил хлебом, съел несколько ложек меда и спешно стал одеваться.

– До снежной бури вернусь домой! – и сам подивился своей смелости и убедительному тону. – Я и Жара с собой возьму!

Говоря это, Алеша уже полностью оделся, а оделся он так, что в избе ему тут же стало жарко.

Он уж было бросился к сеням, но вспомнил о оставленном в кладовке мешке с едой и вернулся за ним – мешок оказался весьма тяжелым – Алеша взвалил его через плечо и тут вспомнил об охотничьем ноже, который собирался взять у отца. Он остановился на миг, задумался и решил, что можно обойтись и без ножа.

Спустя мгновенье он, никем не замеченный, выскочил из дома навстречу яркому солнечному сиянию, которое заливало высокое морозное небо и блистало на пышном белом ковре покрывавшем землю.

Алеша бросился бежать к калитке, на бегу крича:

– Жар! Жар, за мной!

Раздался радостный лай и большой огненный шар с выделяющимся черным мокрым носом и блестящими глазами выскочил из конуры и догнал Алешу.

Юноша распахнул калитку и остановился там повернувшись к дому, глядя на белый столбик дыма, который поднимался из трубы, на ветвистые яблони, что росли у окон, на крыльцо на которое он так часто взбегал или же выбегал…

– Прощай! – проговорил Алеша и на глаза его выступили слезы. – Когда я увижу теперь тебя вновь, дом родной?

Алеша поправил перевешенный через плечо мешок, и поспешил по деревенской улице, туда, где за последними домами стояла белая, как снег, березовая роща от которой деревня и получила свое название – Березовка.

В те минуты, печаль расставания с родимым домом оставила Алешу – и что право! – светило солнышко, синело небо, морозный, свежий воздух приятно щекотал лицо и полнил легкие прохладой. Все вокруг было чисто и светло; белый снег скрипел под валенками, где–то чирикали воробьи. Да вот и они сами – маленькие птахи, клевали кем–то насыпанные зерна. И представился тогда Алеше весь дальней путь этакой освещенной солнцем дорогой, на протяжении которой он будет играть с Олей в снежки, песни петь, просто разговаривать…

А вот и Ольга – она стояла на дороге в окружении белых березок, ее щеки пылали румянцем, а мешок с едой стоял чуть поодаль, она встречала Алешу такими словами:

– Эх, Алёша, Алёша – ведь целый час уж здесь тебя дожидаюсь…

– Да ладно тебе. – добродушно усмехнулся Алеша и даже запустил в Ольгу снежным комом. Та увернулась и спрашивала:

– Я то уж надеяться начала, что все обошлось, что сны к тебе вернулись… И неужто правда… Ты веселый такой…

– А что печалиться? – жизнерадостно улыбнулся Алеша и еще раз оглядев залитый солнцем, белый мир, запустил в Ольгу еще один снежок, на этот раз она не успела увернуться, но отвечать Алеше не стала, зато спросила:

– Так что, идем?

– Ну да, идем! – вновь улыбнулся Алеша; выпустил изо рта несколько облачков белого пара и стал наблюдать, как они тают в прозрачном воздухе.

Ольга молча повернулась, подняла свой мешок, и первой зашагала по дороге вьющейся среди стройных березок. Жар увязался за ней, но часто оглядывался на Алешу и вилял ему хвостом. А Алеша некоторое время стоял в молчании, глядя на тоненькую фигурку и вот что–то кольнуло его в сердце, и подхватив свой мешок, он догнал ее и зашагал рядом.

– Оля, я хочу сказать тебе кое–что сказать…

Та шла потупив голову.

– Ольга, ты должна знать – я очень тебе благодарен за то, что ты так вот решилась идти со мной, спасибо тебе…

Теперь Ольга повернулась и смотрела на Алешу. Некоторое время они шли в молчании, потом Ольга спросила слабым голосом:

– Ты ничего не забыл Алеша – кремний, топор…

– Топор, топор! Как же я мог забыть – что ж теперь возвращаться…

– Не надо возвращаться, я так и думала, что ты что–нибудь да забудешь – я взяла топор… А нож взял?

– Нет и нож то же… хотел взять у отца охотничий, да подумал заметят еще…

– Так, значит, и нож я не зря взяла…

Некоторое время они шли в молчании. Березки склонили свои тоненькие, укутанные снежными варежками веточки над дорогой, изредка некоторые из этих веточек вздрагивали словно живые, и снежные комья опадали с них в сугробы.

Но вот березовая роща осталась позади, и перед ребятами предстал большой холм на который взбиралась дорога. И они начали подъем…

– Как думаешь – скоро наше исчезновенье заметят? – спрашивал Алеша.

– Мои то раньше вечера не забеспокоятся. – отвечала Ольга, – а как стемнеет – начнут бегать по избам спрашивать, не видел ли кто Олю… Ну а там… Ох, жалко мне их…

– А мне что – своих, думаешь, не жалко? – проговорил Алеша и остатки веселья вместе с этими словами вылетели из его головы…

Ребята взошли вершины холма, и там, остановились, и повернувшись долго смотрели на открывающийся вид: под крутым склоном холма, укрытым толстым белым покрывалом, покоилась, блестя сотнями белых шапок и несметным количеством тоненьких веточек березовая роща; за ней виднелись крыши родной Березовки. Дальше, за деревней отливало иссяня–черным цветом круглое озеро, за ним раскинулось белое поле, с одной стороны которого серебрился в ярком свете лес, южная же часть поля опадала к берегу реки Рыбницы за которой вновь лежали поля и совсем уж вдали, у самого горизонта, вновь чернели тоненькой полосочкой леса… Видно было, что с севера плывут редкие пока облачка, несколько раз долетали оттуда слабые порывы холодного ветра.

Ребята про себя сказали последнее: " – Прощай!» родным домам и зашагали по дороге ведущей на восток. С вершины холма видели они, что дорога тянется сероватой нитью по большому полю, нигде не было видно ни живой души, лишь темнели кое–где небольшие рощицы да перелески. Вдали же, у самого горизонта, черной нитью виделся большой лес.

– Это Ельный бор. – говорил, указывая рукой на черную ниточку, Алеша. – Я бывал там с отцом, срубали мы там елку под новый год… Дорога через него проходит, а там уж и Янтарный тракт – там, я знаю, много людей ходит, рассказывают, что купцы там в санях, а то и целыми караванами свой товар везут. Вот, может, и нас с собой в сани возьмут… Идти то туда, я думаю, дня три, еды нам, значит, с лихвой хватит. Только бы не замерзнуть.

Некоторое время шли они, разговаривая или же напевая песни, стараясь не думать о том, что будет дома… Раз послышался им позади звон колокольчиков и они обернулись на оставленный гребень холма, постояли, подождали некоторое время да пошли дальше.

А с севера медленно поднималась, заслоняла синеву небес белая стена, все чаще налетали порывы ветра… Шли до тех пор, пока у Алеши не заурчал желудок. Тогда ребята присели прямо у обочины и наскоро перекусили кусками окорочка и хлебом – Алеша достал было бутыль с медовым напитком, но Ольга запротестовала:

– Когда уж совсем холодно станет, так откроем, а так… не хватало еще, чтобы нас пьяными нашли…

Сказав это она достала бутыль с яблочным соком.

Встревожено заскулил Жар.

Алеша бросил ему кусок окорока, но пёс к нему и не притронулся, он переводил взгляд с Алеши на надвигающееся с севера ненастье и на виднеющиеся в отдалении холм, за которым притаилась Березовка.

Тогда Алеша нагнулся к Жару, обхватил его за шею и заговорил:

– Ты пойми – мы теперь домой не скоро вернемся. Не могу я жить как раньше – без снов…

Жар слабо вильнул хвостом, лизнул Алешу в нос и опустил свою огненную пушистую голову:

– Ну вот, умница, все понимаешь, – произнес Алеша и потрепал Жара за ухом.

А потом они зашагали дальше среди снежных просторов. Шли быстро, иногда даже бежали, чтобы не замерзнуть.

Так прошло несколько часов. Алеша вспоминал теплую избу, пламя в печи. Представлял себе, что мать уже наверное сварила кашу, и поставила ее – дымящуюся, льющую приятный аромат, на стол…

Налетела вьюга, а вместе с ней и сумерки пали на белую землю. Бессчетные мириады снежинок застилали видимость. А где–то далеко–далеко, едва слышно за свистом ветра, взвыли волки.

– Слышишь, Алеша? – спросила Ольга.

– Слышу, слышу – волки, да где–то совсем далеко… Вот бы нам где–нибудь укрыться…

– Я, кажется видела, перед тем как налетела вьюга, перелесок у дороги…

– Ну и далече до него?

– В такую то непогоду за час дойдем!

– Ну, значит, пойдем быстрее, а то нас этот ветер совсем з–заморозит. – Алеша застучал зубами.

Теперь дорога завернула на север и вьюга била ребят прямо в лицо. Тогда Ольга закричала:

– Это снежная ведьма! Это ее проделки – она хочет остановить нас в самом начале… – Ольга закашлялась от попавшего в рот снега.

Дальше шли молча, подняв воротники… Все тяжелее и тяжелее было шагать – казалось, снег налипал на валенки стопудовыми гирями – и это был первый день пути! В это время пора уже было ужинать, однако ребята так замерзли, что о какой еде и не думали.

Наступила ранняя декабрьская ночь: беззвездная, темная. Ребята взялись за руки – так легче было идти. Если один спотыкался, то второй поддерживал его. Впрочем, один раз они растянулись вместе, споткнувшись обо что–то. А когда поднялись из наметенного ненастьем сугроба поняли, что во тьме сбились с дороги – споткнулись они об поваленное дерево, собратья которого окружали Алешу и Олю со всех сторон.

– Ну вот, забрели, – устало проговорил Алеша. – Впрочем, Жар нас все равно выведет… Но сейчас стоит поискать прибежища на ночь, в этом лесу, по крайней мере, ветер не так силен, как в поле…

Ольга молчала, но вот сквозь завывания леденящего ветра Алеша услышал ее тихие всхлипывания, и взглянув на нее увидел, что на ее щеках блестят и тут же превращаются в маленькие льдинки слезы.

– Я ничего… извини. – быстро сказала Ольга и утерла варежкой щеки.

Алеша, повинуясь возникшему в душе порыву, поцеловал ее в щеку.

Они прошли несколько шагов и тут залаял Жар – он подбежал к ребятам, и схватив Алешу за подол шубы, потянул за собой; что ж – Алеша знал какой умный пес Жар, и последовал за ним.

Пройдя несколько шагов, каждый из которых давался с большим трудом, так как приходилось продираться сквозь сугробы, они обнаружили, что стоят у кромки небольшого оврага.

Алеша шагнул и зацепившись за какую–то, скрытую под снегом корягу полетел вниз к заваленному снегом дну. Он погрузился лицом в снег и застонал от продирающего холода. Его тут же подхватила Ольга и помогла подняться, а Жар жалобно поскуливал где–то поблизости.

– Вот, кажется, и укрытие для нас. – проговорила слабым голосом Ольга и указала на черный провал под нависшей над оврагом сосной. Во тьме этой маленькой пещерки свешивающиеся корни походили на гнилые зубы, а лежащий в глубине валун напоминал уродливый язык.

Тем не менее, после часов пути через снежное поле продуваемое ледяным ветром, это убежище показалось ребятам настоящим райским уголком. Они растянулись на земле – уставшие и продрогшие. Прижались друг к другу, стуча зубами и настороженно вслушиваясь в завывания ветра… Несколько раз им слышался отдаленный волчий вой; в такие мгновенья навострял свои уши и Жар… Вот он вскочил и лизнул Алешу в лицо.

– Что?! – Алеша насторожился и вот сквозь рев бури долетел до него звон колокольчиков.

Вот закричал, зовя своего сына, Алешин отец. Затем Ольгина мать звала дочь, потом Алешина мать и Ольгин отец и наконец все хором… заржали где–то на дороге лошади.

Жар завилял хвостом и готов был уже залаять, но Алеша закрыл ему варежкой пасть. Вот он перелез через кромку и смутно различил в отдалении, пробивающийся сквозь метель свет факелов.

Услышал он голос своего отца:

– Здесь их искать надобно! В поле они замерзли бы уж давно, а здесь есть где укрыться. – и завопил во все горло. – Алеша!! Ольга!! – его крик подхватили все остальные – с ними был еще и дед Михей – Алеша услышал его хрипловатый, пронизывающий вьюгу и метель голос.

Но вот снежная буря еще усилилась, ветер завыл страшно, по волчьи… Алеша не чувствовал своих щек – раньше они щипали, болели, теперь словно отвалились. От дороги раздался пронзительный, прерываемый всхлипываниями голос Алешиной матери:

– На что ты нас, Алешенька, оставил?! На что, в бурю ледяную ушел?! Замерзнешь ведь, окоченеешь! Алеша!

Крик его потонул в пронзительном завывании ветра… Бессчетные снежинки бросались на землю и давно уже замели следы оставленные Алешей, Ольгой и Жаром. Тем не менее, видно было, как факелы разлетелись в разные стороны, углубляясь при этом в лес… Потом отец Алеши закричал:

– Жар, ко мне!

Пес всегда отзывался на этот крик, но на этот раз вспомнил предостережение Алеши и сдержал рвущийся из пасти приветственный лай.

Факелы приближались… Алеша хлопнул себя по лбу и пробормотал:

– Мешок то мой! Обронил ведь… Вот найдут сейчас мешок и поймут все…

И он пополз вперед, навстречу факелам. Один раз он даже встал, оглядываясь по сторонам, но мешка так и не увидел: по видимому, его уже занесло снегом.

Вновь посмотрел он на свет факелов – пламя, такое жаркое, жизнь дающее; оно притягивало Алешу к себе словно бы звало: " – Пойдем. Что ты делаешь здесь, в этом холодном лесу? Пошли домой, там тепло и уютно, там ты согреешься!»

Алеша замотал головой, силясь отогнать это наваждение и пополз обратно к оврагу.

Еще раз он услышал голос отца:

– Их здесь нет, иначе Жар отозвался. Поскакали к Дубраву!

Алеша скатился обратно в овраг, там вздохнул тяжело и проговорил:

– Ну вот – первый день нашего похода закончился – пора спать. Развести бы костер да сил нет, выпить бы – согреться, да я свой мешок где–то потерял… Теперь только спать…

Ольга прижалась к нему и хотя в темноте не было видно ее лица, а за воем ветра не было ничего слышно, Алеша почувствовал, что Оля плачет…

И показалось тогда Алеше, что некая огненная пчела ужалила его прямо в сердце. И он зашептал, потрескавшимися на морозе губами:

– Клянусь: чтобы не случилось, я всегда буду помнить о тебе…

Заледеневшие ресницы его слипались – он видел, как кружат в стремительной пляске снежинки; слышал, как свистит и стонет северный ветер в обнаженной кроне дерева где–то над его головой. Стонет, завывает, ревет яростно, но не может теперь достать укрывшихся ребят. Алеша начал падать в теплую белую шерсть Жара; вот она приблизилась, он погрузился в нее; но нет – не шерсть это была, а призрачное облачко, которое стремительно рассеялась и…

* * *

Алеша дико заорал, когда его, обутые в валенки ноги заскользили вниз по гладкому выступу, в двадцати метрах под которым виделись черные клыки каменного лабиринта. И Алеша полетел бы вниз, и разбился бы, но его схватила сзади рука…

– Держись! – закричал Чунг. Крик этот оглушительным раскатом прозвучал в мертвом воздухе, и словно огненное копье умчался, порождая бесконечное, причудливое эхо, в могильной тиши…

Не так то легко было остановить падение – Алеша продолжал заваливаться, он уже повис над кручей…

За спиной заскрежетал зубами Чунг:

– Не могу больше…

Алеша рванулся телом назад, плюхнулся задом на выступ и… благополучно отполз обратно к стене. Задышал тяжело, вдыхая морозный воздух, тут он заметил, что при выдохах из его рта не вырывается ни единой белой струйки, как то бывает на холодном воздухе.

Вновь он видел гороподобные врата, нависшие над этим обмороженным миром, и вновь задался вопросом – как долго идти до них, сколько ночей? (хотя в этом мире дни и ночи не менялись)…

Чунг тем временем рассказывал ему:

– Вчера я долго тебя звал… Потом понял, что тебе разбудили…

– Нет, не разбудили, а вытащили отсюда в наш мир, – поправил Алеша.

– Пусть так, – согласился Чунг. – Но я верно рассудил, что ты рано или поздно вернешься на этот выступ, растеряешься и полетишь вниз… Я то знаю, как неожиданно каждое погружение сюда… Знаешь, мне тоже пришлось не сладко – я был, как ты говоришь, вытащен отсюда когда взобрался уже метров на пять. И когда вновь заснул – не удержался и полетел вниз – до сих пор спина болит, впрочем, мне еще повезло – мог бы упасть на камень похожий на копье…

Алеша прервал его рассказ указывая в сторону ворот:

– Смотри!

С той стороны стремительно приближалась синеватая сфера из которой исходило ровное сияние. Сфера летела по прямой и врезалась в конце концов в один из высоких каменных выступов метрах в ста от изумленных друзей. Раздался оглушительный резкий хлопок, и воздух наполнился синеватыми осколками. Осколки эти стремительно разлетались во все стороны – их было великое множество и они, словно стрелы, пронзительно свистели в воздухе.

На Алешу дунуло холодом, что–то прозвенело около самого его уха… и вот сбоку его обдало таким леденющим дыханьем, что он отдернулся и чуть было вновь не соскочил к краю уступа.

– Осторожно! – предостерегающе закричал Чунг, когда Алеша вновь собирался отпрянуть к стене.

Обернувшись юноша понял в чем было дело – оказывается, это один из синих осколков просвистел рядом с его ухом. Он врезался в черный камень и торчал теперь в нем, слегка подрагивая. Именно от синего осколка исходил совершенно непереносимый холод. Алеша знал, что стоит ему только дотронуться до этого острого и тонкого, словно игла, осколка и он превратится в ледышку. Он видел, как поверхность черного камня рядом с ним засинела…

Оставаться на уступе дальше становилось совершенно невозможно, у Алеши даже заболело, заскрипело горло, словно бы обрастая льдом…

Но прежде чем начать спуск они заприметили, что то каменное щупальце, в которое врезалась синяя сфера теперь все посинело и даже вздрагивало, словно живое существо.

– Студено то как, – молвил Чунг, – Полезли скорее отсюда, а то тут слишком брр… брр х–холодно.

– А где не холодно–то? – поежился Алеша, – так согреться хочется, а негде… Брр. – он пошевелил пальцами под варежками и подумав снял варежки и убрал в карман, чтобы удобнее было цепляться за выступы…

Им показалось, что прошло полчаса, по окончании которых они – усталые и замерзшие, прыгали, пытаясь согреться и смотрели то на черную скалу с которой они благополучно спустились, то друг на друга. Алеша дул на обмороженные руки и слабо постанывал – болели уставшие предплечья и ноги – после спуска чувствовалась такая усталость во всем теле, что казалось, дай ему кто подержать соломинку и он не выдержал бы, и выронил бы ее из дрожащих, непокорных рук.

Чунг отдышавшись, проговорил:

– Ну, по крайней мере, не зря мы туда лазили. Я как эти ворота увидел, так и обомлел – вот чудо, они ведь прямо притягивают к себе, на них то и смотреть тепло. Вот и хорошо, значит есть теперь у нас цель, знаем мы куда идти.

Алеша посмотрел на своего друга: на этот раз Чунг был облачен в какую–то плотную шерстяную одежду, весьма тонкую в отличии от просторной Алешиной шубы; тем не менее, тепла она, судя по всему, давала не меньше чем шуба – во всяком случае, Чунг выглядел куда бодрее Алеши.

Не говоря больше ни слова, ребята углубились в каменный лабиринт. Со всех сторон направились на них режущие глаз острые углы и бессчетные выступы которые, казалось, только и ждали, чтобы кто–нибудь из ребят оступился и рухнул на острую грань.

– Алеча, я предлагаю тебе вот что: если кого–нибудь из нас вытащат в наш мир, тогда второй останется на прежнем месте и дождется возвращения друга… Хорошо?

– Хорошо, хорошо, – вздохнул полной грудью Алеша и закашлялся.

– Осторожно! – воскликнул Чунг и помог удержаться своему другу, который споткнулся о какой–то выступ на земле.

Постояв немного, они продолжили свои блужданья. Выискивали они посиневшее щупальце. Но стены, уступы, клыки, острые грани и шипы – все это высилось причудливыми стенами вокруг Алеши и Чунга, и сужало весь обзор до нескольких метров, ополчившихся на ребят холодным камнем. В этих причудливых, витиеватых стенах во все стороны шли не менее причудливые проходы – иногда узкие, в которых едва мог протиснуться один человек, иногда какие–то арки, все перекошенные в мучительной агонии…

Алеша стал замечать, что каждый вдох оставляет после себя в груди маленькую нерастопляемую частичку, и постепенно частички эти складывались в студеный ком, леденящий его изнутри. Еще раз он закашлялся…

Ребята продвигались вперед, ища направление, откуда сильнее веяло холодом (хотя, конечно, было это совсем неприятно)…

И вот предстал перед ними тот каменный отросток в который врезалась синяя сфера. Только ребята увидели его и тут же отпрянули назад – иначе они просто заледенели бы и рухнули словно две ледышки. Все же они успели различить, что все вокруг посиневшего каменного щупальца было покрыто тонкими, словно иглы, и длинными, словно копья, осколками сферы…

Они отскочили назад от этого источника мертвенного холода и тут Чунг вскрикнул:

– А–а!

Он схватился за щеку и согнулся в три погибели:

– Ты что? – спросил было Алеша, но тут сам вскрикнул – ледяная игла распорола ему щеку…

– Осколки! – воскликнул он, увидев несколько маленьких синих точек похожих на снежинки, они медленно падали на их головы…

И тут Чунг исчез – впервые Алеша видел со стороны как это происходит – позади стонущего от боли и холода Чунга выросло белое облачко, и вытянувшаяся из него рука, схватила его за плечо… Чунг еще раз вскрикнул и начал стремительно таять, не прошло и мига как перед Алешей стоял лишь полупрозрачный призрак, а прошло еще одно мгновенье и там колыхалась лишь прозрачная вуаль в складках которой с трудом угадывались контуры Алешиного друга.

Что–то защипало Алешину голову, он вскинулся весь, отдернулся, бросился в сторону, но было уже поздно – один из этих маленьких осколочков осел прямо ему на макушку и теперь Алеше казалось, что кто–то надел ему на голову снежную шапку, и не было сил эту шапку скинуть – он схватился за гудящую голову, обморозил еще больше пальцы и заплакал от боли, холода и отчаяния, и не помня себя, бросился было бежать куда–то назад, в уродливое переплетенье черных выростов да тут вдруг почувствовал, что тает, и…

* * *

Увидел чудесную картину: в метре от него потрескивали, обуянные пламенем дрова, а веселые жаркие огоньки трепетали в воздухе, словно крылья огненной птицы. Как мило было для Алеши это жаркое пламя – он тут же приблизился к нему продолжая пожирать глазами открывающийся вид: он лежал на земле, ибо снег не мог залететь в маленькую пещерку, выбитую в весеннюю пору звонким ручейком в извороте лесного оврага. А за свешивающимися откуда–то сверху покрытыми инеем корнями, блистал на солнце пышный, ярко белый снег. Так как пещерка находилась на извороте, видна была большая часть овражного склона покрытого толстым белым саваном. Деревья склонили свои снежно–инеевые ветви, а в просветах меж ними синело чистое, полное солнечного света небо. Вот пробежал заяц–беляк – прыг–прыг, остановился, повернулся к костру, навострил длинные уши да и запрыгал дальше…

Аппетитный запах щекотал Алешины ноздри, он перевел взгляд на пламя – оказывается, там уже булькало что–то в небольшой кастрюльке, а на вертеле поджаривался кусок мяса, приправленный какими–то пряностями.

– Оля. – произнес он тихо и посмотрел ей в глаза. Она улыбнулась ему, проговорила:

– А ведь могли и замерзнуть вчера – это Жару спасибо, он нам эту пещерку нашел.. – она погладила пса, который лежал тут же, грелся. – Вот, держи – Ольга протянула ему кружку в которой дымилось какое–то варево. – Я знала, что мы простудимся вот и взяла из дома кой–каких трав, а воду я из ручейка достала, он здесь течет – надо только снег разгрести да лед пробить…

Алеша одним глотком проглотил горячее варево – горло объяло пламенем, такое же пламя загорелось в его желудке и оттуда огненными ручейками разбежалось по всему телу…

За завтраком почти не говорили – грелись у костра; Алеша даже обжег руки, так как сунул их прямо в пламя – так хотелось ему согреться после часов проведенных в холоде.

Откуда–то издали долетел топот лошадиных копыт, а следом крики незнакомого извозчика:

– Но–но! П–шли родные!

Потом вновь тишина леса, нарушаемая лишь мягким шорохом падающего с ветвей снега, да еще, изредка, перекличем лесных обитателей.

Вот он вышел из пещерки и вздохнул полной грудью морозного воздуха – этот воздух хоть и был морозным, но отнюдь не походил на воздух из мертвого мира…

А на лес смотреть было любо – после резких углов и режущих глаз граней, все эти мягкие переливы, гибкие ветви, блестящий иссиня–белый иней на них, снег и глубокое небо в разрывах между ветвям! Все это радовало глаз – Алеша даже улыбнулся, потом рассмеялся, нагнулся, быстро слепил снежок и запустил его в ствол близстоящего дерева – попал метко – от удара тонкий ствол закачался и, осыпаясь с веток, завертелся в танце золотисто–белый дождь…

Потом помог выбраться из оврага Ольге и тут только вспомнил что потерял накануне свой мешок с едой; он указал Жару на Ольгин мешок и велел:

– Ищи мой!

Пёс тут же бросился на поиски… Вскоре раздался его лай – Алеша хорошо понимал разные интонации в голосе своего косматого друга, вот и этот лай он прекрасно знал: «Сюда, сюда – нашел!»

Алеша, а за ним и Оля побежали на эти звуки и вскоре увидели Жара, который разгребал лапами один из сугробов. Алеша бросился помогать ему, вытащил мешок да тут и выронил его – мешок весь был разодран когтями, а единственный оставшийся окорок изодран волчьими клыками.

– Вот ведь… – проговорил Алеша. – мы то думали, волки в дальнем лесу выли, а они, оказывается, здесь, поблизости…

Тем не менее, разгребая снег дальше, Алеша нашел коробку с яйцами, и несколько лепешек. Все это впихнули в Ольгин мешок, который Алеша перекинул себе через плечо…

Подойдя к последним деревьям они остановились и оглядели дорогу – собственно после прошедшей бури и дороги то не было – лишь небольшое тянущее вдаль углубление в толстых снеговых наростах, да еще свежая колея…

Им повезло – до самого вечера не видели они ни единой души, и их никто не видел, а если кто и видел, то ребята об этом никогда не узнали.

А дорога все больше и больше заворачивала на север – по мере приближенья, поднималась вверх стена Ельного бора, видны уже были отдельные острые вершины елей, а так же струйки дыма поднимающиеся из труб стоящей там деревушки Еловки (именно эту деревеньку, отдалённую от Берёзовки на двадцать вёрст и называли ближайшей).

Алеша не раз уже оглядывался – все ему чудились звуки погони, но вдали виделся лишь давно оставленный перелесок.

Они прошли по деревянному мостику перекинувшемуся над небольшой, одетой в ледяную броню, речушкой. И тут увидели далеко впереди скачущих им навстречу тройку! Ребята рванулись обратно к пройденному мосту и укрылись под ним.

Алеша возбужденно шептал:

– Ну, теперь ясно это наши родители были – они уже видно, в самую ночь за Дубравом съездили, а потом поутру, когда ты кушанья готовила, мимо, до самого торгового тракта доскакали, всех расспросили и теперь обратно возвращаются. И в Еловке, стало быть, всех расспрашивали… А я то надеялся переночевать там в какой–нибудь избе, да теперь нам туда лучше и близко не подходить…

Нарастал топот, вот задрожал деревянный промерзший настил над головами. Жар шумно потянул носом, неуверенно вильнул хвостом и едва сдержал приветственный лай рвущийся из его груди: пес учуял своих хозяев.

– Тпр–ру! Стой! – раздался вдруг над самой головой окрик Дубрава.

Сани были остановлены, и вот голос Николая–кузнеца – усталый, но новой надеждой наполненный:

– Никак почуял что?..

И тут вдруг измученный, слезами наполненный голос матери:

– Где ж он, Алёшенька, радость моя…

У Алёши заныло сердце – так мучительно было, что он не смог сдержать стона. И тут же вскрикнула мама:

– Вот – не могло моё сердце ошибиться! Сейчас стон был – должно быть снегом ему присыпало! Алёшенька, Алёшенька!

Мука была уж совсем невыносимой, и сердце так надрывалось из–за этой борьбы, что, казалось – сейчас вот не выдержит, разорвётся; в глазах перемежались чёрные и кровавые пятна, и наверное бы он всё–таки не выдержал, и закричал, если бы Оля не обняла его нежно за голову, не прижала бы к своему тёплому телу, не осыпала бы ласковыми поцелуями. Но и ей было тяжело: ведь и её мать звала, и по какому–то наитию – так же, как дочку Дубрава:

– Солнышко! Солнышко! Радость ты моя, почто покинула; почто в горе под старость лет ввергла!.. Вернись, доченька…

Оля плакала, кусала губы, но не издала ни единого стона. Жар всё порывался бросится к зовущим, и хвост его молотил по снегу, и мускулы были напряжены, и стоило только дать знак, как он сорвался бы.

И тут сверху – взволнованный голос Старца:

– Вы посидите в санях, подождите, а я гляну…

Заскрипел снег под его валенками – сомнений не оставалось – он спускался именно под мост – вот уже засинела на снегу его тень. Тогда боль несколько отступила от Алёшиного сердца, он больше не изгибался, но вновь придвинулся к Оле, и зашептал ей:

– Выходит, и он с ними… Но я не вернусь… Сейчас бежать брошусь…

– И я с тобой, Алёшенька. – прошептала Оля. – Только ты руку мою не выпускай, а то упаду…

И вот уже стоит перед ними Дубрав – Алёша поглядел на него с презрением (и не сложно было испытать это нехорошее чувство, когда в сердце колола ледышка); проскрежетал он сквозь плотно сжатые губы:

– Эх вы – предатель…

За прошедшую ночь лик старца изменился – те, кто знал бы его прежде, заметили бы, что он сильно побледнел, осунулся даже; в глазах была усталость – чувствовалось, что он много пережил за последние часы, и даже волосы его стали кажется ещё более седыми, нежели прежде. А он действительно много страдал, когда несли его сани сквозь эту леденящую бурю в которой волки голодные выли, когда рядом рыдали матери Алёши и Оли – он не мог себе простить, что не пошёл с ними: и были они для него как родные дети: Мирослав и Солнышко, и слетал с его побелевших губ неслышный шёпот:

– Это же испытание мне во второй раз было послано. И вот не выдержал… Эх, только бы живы остались… Только бы… Дети вы мои… Простите вы меня, простите…

И вот теперь увидел – живые они – тут же светом весенним глаза его вспыхнули, и он приложил палец к губам, зашептал:

– Тихо–тихо – не выдам я вас. Действительно – ни к чему вам теперь возвращаться. Родителям то теперь конечно тоже не сладко. Да я их уж как–нибудь успокою – скажу, что по приметам знаю, что живы, что к весне вернётесь. Сейчас я должен ехать с ними, успокаивать, а вы здесь оставайтесь; до сумерек я вернусь, а там уж вместе пойдём…

– Ну, что – есть?! – крикнула с саней Алёшина мать.

– Сейчас – иду–иду! – закряхтел по склону Дубрав.

– Что ж нету тут?! – в голосе боль.

– Поедемте, поедемте… – Старец вздохнул, чувствовалось, что и ему сейчас не легко.

– Н–но! Пошли, родимый! – мучительно прозвучал голос Николая–кузнеца, чувствовалось.

Прошло несколько мгновений, и вот топот и звон колокольчиков смолкли в отдалении. Наступила тишь, которая может быть только в зимнюю безветренную пору, в отдалении от людского жилья…

Оля личиком уткнулась Алеше в грудь, рыдала. Жар прилёг, хвост поджал – смотрел на хозяев своих с печалью, казалось, что и сам сейчас заплачет – и тут насторожился, вскочил, зарычал глухо, зловеще – а спустя несколько мгновений налетел заунывный волчий вой – он перекатывался над полем; и чувствовалось, что – это очень большая стая, и что составляющие её волки очень голодны. Алёша вытер невольно набежавшие слёзы, чуть отстранил, вздрогнувшую Олю, поцеловал её в лоб и прошептал:

– А ведь не спроста волки так завывают. Чуешь – в какую стаю собрались?..

– Да… – едва слышно выдохнула Оля. – …Это она верно она… колдунья снежная, да?..

– Да… – проговорил Алёша, и опустился на снег. – Нельзя здесь оставаться – они скоро уж нагрянут… Поближе к человеческому жилью переберемся, там и дождемся Дубрава…

Пошли дальше…

Метрах в пятистах перед ними дорога ныряла под широкие лапы ельника, там же стояла и деревенька Еловка; уютные теплые домики, в которых на столы заботливые хозяйки поставили дымящиеся блюда…

– …Но в Ёловку нам нельзя. – докончил, невысказанную, но ясную обоим мысль Алёша. – …Что же, давай здесь остановимся. Думаю Дубрав скоро появится.

Они уселись прямо на снегу у дорожной обочины, и там наскоро перекусили – причём ел один Алёша – Оля оглядывалась по сторонам, и вот проговорила:

– Вон от Ёловки выехал кто–то…

– Так… – Алёша быстро собрал пожитки в мешок, а мешок перекинул через спину. – Нас сразу узнают – лучше от дороги подальше отойти, а там в снег залечь…

И тут оказалось, что поблизости есть как раз подходящая тропка, к тёмной еловой стене ведущая. Ребята побежали, а Жар ещё оставался у дороги – снова огненная шерсть его, словно огонь разгорающийся стала дыбом, словно зарычал он.

– Что ты, Жар?! – крикнул через плечо Алёша. – Бежим, бежим!..

Жар бросился за ними, но по прежнему зловеще рычал, был напряжён…

Они успели отбежать шагов на сто, когда их заметили, и действительно ведь узнали – какой–то мужик, кажется приятель Николая–кузнеца, закричал:

– Э–эй! Стойте! Стойте же!.. Алексей, Ольга! Да куда ж вы!..

– Бежим! Бежим! – вскрикивал на бегу Алёша.

Остановились они тогда только, когда тропа нырнула под темные еловые сени. Оглянулись – на дороге виднелись какие–то фигуры, но из–за расстояния невозможно было разглядеть – кто это.

– А, теперь понятно, почему Жар рычал. – мрачно проговорил Алёша. – …Тропа то волками вытоптана…

И действительно – кой–где на тропе виделись небольшие клочки серой шерсти; а также в одном месте густо чернело пятно крови – может уволокли какую–то живность из деревни, и тут растерзали; а может – с голоду то – и кого–нибудь из своих соплеменников.

– Ну ничего… – пытаясь внушить спокойствие, приговаривал Алёша. – Главное, что эта тропа нам по дороге. На север она идёт…

Тут одна из древних елей вздрогнула, точно живая, и посыпался с её ветвей, загудел тяжко, темня воздух, обильный снегопад.

Глава 4. Безумная ночь

Конечно, Дубраву неприятно было говорить не правду, однако – всё–таки пришлось. Пока сани везли его и родителей Алёши и Оли в Берёзовку, он рассказывал, что узнал – Алёша и Ольга живы, и сообщил ему это старый ворон Крак, который действительно отлучался куда–то на пару часов, а потом конечно вернулся, уселся у Старца на плече, и прокаркал ему, что волчья стая, завыванья которой они слышали последней ночью, очень велика.

Однако ж слов Дубрава было достаточно, чтобы за них ухватились матери – глаза их, прежде нестерпимой болью блиставшие, сразу же хлынули иным, счастливым, молящим светом; они буквально вцепились в руки старца – молили, чтобы побольше он им рассказал – и уж ему от них было не отделаться; направились они вместе в дом, где прежде Алёша жил, и там спешно на стол накрыли, и всё расспрашивали Старца; он же, понурив голову, говорил отчасти и выдуманное, отчасти и то, что на самом деле было. На слёзную мольбу матерей: «…Правда ли, правда ли, что ничего не грозит?!» – ответил утвердительно, хотя на самом деле и не чувствовал такой уверенности – напротив – с каждой минутой волновался всё больше, и всё труднее было скрывать эту тревогу; наконец, при первой же возможности откланялся, сослался на неотложные дела. Николай–кузнец вызвался его проводить – но уже в сенях Дубрав попросил его одолжить сани – Николай согласился и просил, чтобы сани использовались и для поисков его сына, на что Дубрав ответил положительно…

– …Оказывается, за всей этой суетой, за расспросами да за угощениями, за вздохами да за успокаивающими речами, прошёл уже день, и быстрый декабрьский вечер наваливался на землю. И когда тройка проносила Дубрава через раздувшуюся снежными завалами берёзовую рощу, то уже пролегли, всё углубляясь и темнея, алые, закатные цвета.

Он доскакал до того места, где испуганные появлением жителей Еловки, ребята бросились к лесу. Здесь он остановил лошадей, и, приложив руку к сердцу, негромким голосом вымолвил:

– Ну, ежели сердце не обманывает – здесь поворачивать надо.

И тут, из еловой, теперь непроницаемо черной стены метнулся – кровожадный, протяжный вой. Лошади испуганно заржали, попятились…

Тогда старец выбрался из саней, и, подойдя к скакунам, положил им ладонь на лоб, проговорил успокаивающим голосом:

– Ну всё – службу сослужили – теперь домой можете возвращаться….

Спустя несколько мгновений сани уже канули в сумраке, а затем и стремительный перестук копыт смолк в отдалении.

Дубрав на протоптанную волками тропу, по которой за несколько часов до него, пробегали, спасаясь от людей, Алёша и Ольга.

Он обратился к Краку, который сидел на его плече:

– Лети к ним. Постарайся сдержать стаю, когда я не подоспею…

Старый ворон понятливо каркнул, взмахнул крылами, и тут же растворился в ночи…

* * *

Сгустился мрак…

Оля замерзла и устала, и как ей хотелось разрыдаться! – слезы так и душили ее… Она едва поспевала за насупившимся Алешей. В голове девушки проносились мысли: «Только бы не расплакаться, а то он засмеется надо мной… и не отставать, ох как тяжело не отставать то… быстро как он идет… ну ничего, я к его шагу приспособлюсь…»

Где–то далеко, в Еловке залаяли псы, и совсем поблизости взвыло несколько волчьих глоток. Оля, чтобы не вскрикнуть, прикрыла ладошкой рот… Уж она крепилась–крепилась, а потом не выдержала таки и обратилась к Алеше:

– Надо бы нам все таки в Еловке этой ночью переночевать…

Алёша резко обернулся к ней, и в глазах его кололи злые, ледовые искры – снова сердце его медальон терзал; снова злоба подымалась – он проговорил глухим, жестоким голосом:

– Зачем за мною пошла?.. Чтобы ныть?..

Он также стремительно повернулся, и ещё быстрее, едва ли уже не бегом, устремился дальше. Ольга на мгновенье остановилась, и вот уже не видно Алёшу, растворилась в ночи его фигура – вновь поблизости взвыли волки. Хотелось кричать, но сдержала она крик, бросилась за ним – бежала и плакала…

Вдруг увидела возле ствола высящейся над тропою ели, его фигуру – она нерешительно, опустивши голову, подступила, прошептала:

– …Прости, пожалуйста, за слабость, за трусость. Это я волков так перепугалась, но сама конечно понимаю, что нельзя нам в Ёловку идти…

Алёша очень осторожно обнял её, хрупкую, за плечи, прошептал:

– Прости ты меня, пожалуйста…

Где–то совсем близко щёлкнули волчьи клыки, Жар зарычал – но ни Алёша, ни Оля это не слышали. Оля подняла голову и внимательно, в его глаза посмотрела – увидела там муку великую, поняла, что сейчас разрывается его сердце, по подрагивающим губам, векам, поняла, какая боль его терзает, и вот обвила руками лёгкими вокруг шеи, поцелуями осыпала, зашептала:

– Я же люблю тебя, Алёшенька, родненький ты мой… Ты только не гони меня – весь мир без тебя тёмен…

А Жар всё рычал – вот не выдержал, вот подбежал, легонько толкнул своих хозяев (а он теперь и Алёшу, и Олю равно почитал).

– Да, да. – опомнился Алёша. – …Так всё время не простоишь: всё равно, рано иль поздно – иль холод, иль волки задерут. Пойдём, Оля – найдём место подходящее, костёр разведём…

Теперь шагали взявшись за руки, а Жар забегал то сзади, то спереди; и чем больше темнело, тем отчётливей проступало огнистое свечение удивительной его шерсти. И хотя этот свет все равно оставался далеко не таким сильным, как свет настоящего костра – всё же и он утешал, и на него тепло глазам было смотреть. Оля и через варежку чувствовала, как через вздрагивающую Алёшину руку продирались то волны холода, то волны жара; конечно, прислушивалась к каждому его прерывистому вздоху, и понимала – что всё страдает он.

Все вперёд, вперёд… Тропинка ютилась под мохнатыми еловыми ветвями. Ветви эти широкие, древние – они туманными стягами, нависли над головами ребят. А снега под елями почти не было – весь снег лежал на мощных ветвях… Стало уже совсем черно, и если бы ни Жар – ребята не сделали бы больше ни шага, но и так – несколько раз спотыкались о кривые корни. Вскоре они и с тропы сбились, а может, тропа и вовсе исчезла в неглубоком, кое–где обнажающем землю снегу…

– Оля, а что тебе прошлой ночью снилось? – разбил печальную тишину Алеша.

– Давай остановимся… дальше идти нет сил… я тебе все расскажу, – проговорила, оседая под одной из старых елей Ольга…

Алеша уселся рядом:

– Ну, так что же?

– Снежинки мне снились: много, много снежинок…

– И что же ты – мерзла, среди этих снежинок?

– Нет, мне было тепло, я сама была маленькой снежинкой, а остальные снежинками были моими подругами–сестричками, я разговаривала с ними и смеялась, у них такие тоненькие–тоненькие голосочки; знаешь – словно колокольчики.

– Счастливая… – совсем несчастливо произнес Алеша и задумался, потом вскочил. – …Эх, что ж сижу то! Ведь так совсем закоченеем!.. Я тут ель повалившуюся приметил – только что проходили – вот от неё то и наломаю, а ты, Оля, здесь посиди… Сейчас, сейчас…

Он повернулся, и бросился в черноту – сразу без следа исчез – словно злое волшебство, словно Море Забвения его поглотило; и тут уж Оля не выдержала: хоть и негромко, но вскрикнула, вскочила. И снова поблизости завыл волк – тут же заунывный его, леденящий вой подхватил второй, третий… десятый… двадцатый… весь лес вдруг прорезался этими смерть сулящими воплями. Оля пошатнулась, прошептала:

– Правда – слабенькая я… Вот совсем перепугалась, и ноги уж не держат… Да что же это я – не знала разве, на что иду. – и тут же, уже громче. – …Алёшенька, ты только не злись на меня пожалуйста, но нам же вместе надо быть. Алёшенька, позволь – я тоже с тобой веток наломаю…

Сделала ещё несколько шагов в этой черноте, и вот засветился Жар, вот и Алёшин размытый контур промелькнул. Юноша чувствовал очередной, и более сильный нежели прежде приступ ранящего сердце льда; и он скрежетал зубами, и ничего не отвечал – но все свои силы, упорно направлял на ломку ветвей; он хватался и за большие и малые, резкими рывками, порою перенапрягаясь дергал, и ветви ломались, падали под ноги, он же бросался к следующим. Оля стала подбирать уже сломанные, и не отставала от него ни на шаг… Наконец Алеша утомился – тяжело дышащий, едва не задыхающийся, остановился.

– Довольно, Алёшенька. – молвила Оля, которая уже едва удерживала набранную охапку.

– Да, довольно! Довольно! – вскрикнул, схватившись за сердце юноша, и, покачиваясь, зашагал обратно к присмотренной ели.

Оля всё старался как–либо не рассердить его, однако – надо же! – опять подвернулся корень, и повалилась, рассыпала ветви, Алёша уже нависал над нею, холодом веял, выругивался:

– Да что ж ты – растяпа такая!

– Алёшенька, я всё соберу…

И вдруг уже обнял её за плечи – обдал горячим дыханием, зашептал:

– Ты, Оленька, иди, а я сам соберу… Видишь – опять прорвалось…

Оля не смела его ослушаться и отползла к той ели, которую они выбрали изначально. Ей казалось, что ничего в этом плохого нет – всего–то пять–шесть шагов их разделяло. Однако и этих пяти–шести шагов было достаточно, чтобы Алёша растворился в черноте – девушка слышала какой–то треск, но он валился как–то разом со всех сторон – и не возможно было понять: Алёша это или ещё кто…

В это время волки вновь принялись выть, и даже ещё сильнее, нежели прежде.

– Алеша, Алеша, Алёшенька… – одними губами шептала Оля, а в голове билось: «Только криком его не зови, а то ведь опять злоба–боль. Не кричи – ты же знала, на что идёшь…»…

…Но в следующее мгновенье, что–то с силой ударило в ствол ели, о которой она сидела облокотясь – над самым ухом – скрежет клыков, и тут девушка вскочила, и закричала:

– Алеша! Алеша! Где ты?!

Тут появился сам Алеша, в руках которого провалом в пустоту, чернела охапка собранных ветвей.

– Ты что кричишь?! – накинулся он на Ольгу.

– Волки…

– Волки… волки. Что кричишь то? Хочешь, что б нас в Еловке услышали?! Прибегут ведь сразу, не беспокойся.

– Извини, я больше не буду, – проговорила Оля.

– Не буду! Не буду! – вдруг подхватил её голос Алёша. Вот вывалились из его рук охапка, на колени перед нею пал, и, обнимая её колени зашептал. – …Не могу, не могу так больше – между тьмой да светом метаться!.. И за что мне такая мука, Оленька… За что тебя то мучаю… Уж лучше бы и замёрз сразу в лесу…

– Не говори так!.. Ты… Ты мне Солнце – ты знаешь это…

– Ну и хорошо, хорошо – сейчас подожди, успокоюсь…

Алёша отстранился от её коленей, и поднялся, некоторое время, тяжело дыша стоял. Надрывались волки – но эти, любящие друг друга, не обращали на них внимания – вот наконец Алёша прошептал:

– Ладно, пора ужин готовить… хотя я чего–то так устал… уф! – Он повалился в проеме меж корней, рядом с Ольгой и проговорил слабо. – Весь день шли… ноги гудят, голова гудит…

– Лежи, лежи, – проговорила заботливо Оля, – лежи отдыхай, я сейчас сама все сделаю и костер разведу, и ужин состряпаю…

Алеша смутился от этих слов и сам от себя такого не ожидая, поборол усталость и поднялся.

– Я тебе помогу, ты ведь тоже устала весь день идти…

– Отдыхай, отдыхай, – успокаивала его Ольга, – я не устала, я могу долго так идти, ты не смотри что я девушка… – тут она покачнулась, и Алеша бережно подхватил ее и усадил у ствола.

И сам принялся выбирать ветви, что потоньше, сложил их шалашиком, потом достал из кармана огниво и долго провозившись с ним, зажег наконец небольшой костерчик. Подложил несколько крупных еловых ветвей…

Сотни маленьких челюстей пламени быстро–быстро затрещали в ветвях; повалил режущий глаза дым, неся с собой живительное тепло. Еще–еще веток, чтобы костер был выше и сильнее – после дня проведенного на морозе Алеша хотел, чтобы это пламя объяло его, чтобы выжгло ледяной ком намертво засевший в его груди…

Хорошо, что его остановила Ольга, а иначе он непременно бы поджог еловые ветви, нависшие над их головами. Ветви эти были подобны крыше – толстый слой снега лежащий на них не давал просочиться дыму и дым скапливался туманным волшебным покрывалом над головами ребят… Вскоре им уже чудилось, что сидят они на дне озера, а над ними плывет утренний туман…

…Наконец изжарилось мясо и вскипятилось взятое Ольгой молоко…

Ольга подтолкнула ногой в пламя еще несколько ветвей, они затрещали, выбрасывая в воздух быстрые игривые змейки искорок. А для Алеши трещанье горящих веток переросло в трещанье иного рода: гораздо менее успокаивающие, а напротив резкое и даже отвратительное…

* * *

Мертвый мир. Алеша оглянул до боли знакомый уродливый вид; поморщился от тянущихся к его глазам острых граней и принялся высматривать источник зловещего, пронзительного треска. Треск исходил из–за торчащего словно сломанный зуб утеса. Алеша осторожно выглянул из–за него и вот что увидел: источающий холод каменный выступ который принял на себя удар синий сферы возвращал себе изначальный черный цвет. Синева на его гранях блекла, а потом как бы лопалась с пронзительным треском от которого болели уши. После исчезновения в воздухе оставались висеть маленькие облачка похожие на пыльцу, они источали слабое сияние… Но самое удивительное было в том, что после каждого такого трескуче–режущего хлопка из освободившейся от синевы черной поверхности вырывался еще один каменный шип, краткие мгновенья он шевелился и извивался словно живой, а затем застывал…

Алеша отошел на несколько шагов, и забыв, как сильно разносятся голоса в мертвом воздухе закричал:

– Чунг!

Крик его подхватили бессчетные тысячи углов, каждый из которых коверкал Алешин голос как–то по своему… Голос, отражаясь от всех этих стен и углов, обратился вдруг в какой–то чудовищный рев–хохот, настолько бездушный и холодный, что Алешу передернуло.

И казалось, что это голоса черных камней смеялись над ним:

– Не выйдешь… не выйдешь, на век останешься здесь с нами… На век… Замерзнешь… Замерзнешь, станешь такими же как и мы!

Алеша заткнул уши, но даже так он слышал это бесконечно повторяющееся, то утихающее, то замолкающее, нервно дрожащее:

– На век с нами… Замерзнешь… Станешь таким же…

Алеша не помня себя от ужаса заорал:

– Чунг! Чунг! Где же ты?! Чунг!

Черные скалы взвыли победно и принялись орать на все лады:

– Ты останешься…. Нет пути…. Замерзнешь… Почернеешь как и мы… будешь стоять с нами вечно…

– Замолчите!!! – завопил Алеша.

– Замерзнешь… замерзнешь… замерзнешь… – заскрежетали безжалостные голоса.

Но тут раздался шорох, который однако прорезал все эти отголоски и знакомый голос Чунга произнес:

– Что здесь, что за крики…

Этот встревоженный голос возымел совершенно неожиданное действие: он враз, мигом, рассеял все эти жуткие голоса. Сразу же все эти голоса показались Алёше вовсе не страшными, а собственный страх и крики чем–то смешным – он уж и забыл, что совсем недавно был в состоянии близком к помешательству.

Он хотел было предложить Чунгу продолжить путь – ведь за синем щупальцем, как они видели с тридцатиметровой высоты уступа, каменный лабиринт прекращался и опадал в какую–то тьму.

Но только он открыл рот, как совершенно неожиданно его схватила рука и вытащила в еловый лес.

* * *

– Что?! – Алеша уставился на склонившееся над ним личико Ольги.

– Волки, – шепнула она – голос ее дрожал.

Слышалось негромкое, но грозное рычанье Жара где–то совсем рядом…

Было темно – пламя затухло и лишь тлели красные угольки и еще угольки тлели… меж деревьев… эти были беловатые – Алеша только взглянул на них и вжался в ствол ели, вжался так, что заболела спина.

Волки молчали и молчание это пугало еще больше нежели вой… Все эти белые огоньки, затушить которые в силах была только смерть, смотрели на перепуганных до смерти ребят и на стоящего рядом с ними большого огненного пса…

Вот раздалось едва слышимое голодное урчание и, кажется, одна из пар этих глаз–искорок, самая яркая из всех, придвинулась чуть ближе.

Алеша, вскочив, бросил оставшиеся ветви на красные угли, ветви зашипели, задымились, однако ж не загорелись.

Две жгучие белые искорки придвинулись совсем близко… Они могли видеть лишь его, пылающие светом полночной луны глаза, зато он – здоровый, матерый волчище, вожак видел их превосходно

Вожак остановил взгляд своих пылающих глаз на Жаре; их взгляды встретились и словно две стихии, словно огонь и вода сцепились меж собой.

Вся эта безмолвная сцена продолжалась всего лишь несколько мгновений, а затем вожак сделал еще несколько небольших шагов, приближаясь к ребятам. Раздалось глухое урчание…

Несмотря на холод, на Алешином лбу выступила испарина – он ясно представил, как этот волчище набросится сейчас на него, на Олю…

За спиной вожака начали сужать полукруг возле ели волки. Алеша вспомнил о лежащем в кармане кинжале и сунув туда руку, нащупал острое лезвие…

Вожак заревел кровожадно и прыгнул – наперерез ему бросился Жар, но им так и не суждено было померяться силами – пламя охватило наконец долго тлевшие еловые ветви. Оно неожиданно взвилось вверх, затрещало и завизжало, как некий огромный зверь, но рев пламени перекрыл рев боли, который вырвался из глотки вожака – пламя охватило его, вспыхнула шерсть.

Волчище совсем обезумел – уж если он чего боялся, так. Он перевернулся в воздухе, и врезался в еловый ствол (Алёша едва успел увернуться) - да с такой силой что ель закачалась и откуда–то сверху полетели большие и малые снежные комья, разом ничего не стало видно – лишь шипящие, пригибающиеся языки пламени прорывались сквозь темное облако.

Волки ещё выли, но всё тише и тише. Наконец – тишина, только всё ещё опадающий снег шуршал. В этом мраке Алёшиной, сжатой в кулак руки, коснулась тёплая, мягкая Олина ладошка – вот и голос её светом солнечным одарил:

– Алёшенька, они ушли ведь, правда?

– Ушли, – молвил Алеша и тут раздался волчий вой – и совсем близко – никуда они и не думали уходить.

Вот и опали к земле, последние снежинки, и оказалось, что костёр совершенно заметён, а волчья стая вновь окружила ель. Сколько же их было! По меньшей мере – две сотни мерцающих белёсым, безумным пламенем глазищ, да постоянный скрежет клыков.

Однако, после первой стычки, Алёша чувствовал, как кипит в нём кровь, и вот шагнул он вперёд, взмахнул он кинжалом, и прокричал:

– Эй вы, вечно голодное племя! Что вам от меня надо?! Хотите выдрать моё сердце?! Так обморозитесь! У меня не сердце – медальон! Ха–ха–ха! – он с горечью рассмеялся. – Вы зубы об меня обломаете!

Сзади на плечо его легла ладошка Оли, она шептала:

– Быть может, только я им и нужна. Давай – я останусь, а ты – беги…

Оля всхлипнула, но всё же в голосе была этакая твёрдая струна, что ясным было, что она действительно прямо сейчас вот готова отдать жизнь за Алёшу, принять мученическую смерть в волчьих клыках:

– Да что ты такое говоришь?.. – процедил сквозь зубы Алёша.

– Сама не знаю… Прости меня, Алёшенька…

Алёша ничего не ответил, но все его мускулы напряглись – он, так же как и Жар под его ногами, готовился к нападению. Волки подбирались всё ближе – в любое мгновенье могли наброситься, причём ясно было, что прыгнут сразу несколько, с разных сторон…

– Вдруг понял – сейчас смерть – губы задрожали.

И тут – шум крыльев, и крик гневливый: «Крак!», ещё раз: «Крак!» и, вместе с третьим «Крак!» – налился серебристым, лунным светом силуэт ворона – верного Крака, которого Дубрав вперёд себя пустил. Всё ярче и ярче становилось это сияние, переливалось, вздрагивало, мерцало. Свет этот был сродни тому лихорадочному пламени, который блистал в волчьих глазах, но только был намного сильнее, и волки, глядя на него, совсем теряли рассудок, пытались встать на задние лапы, вцеплялись друг в друга, метались на Крака, который факелом безумия носился среди них, изворачивался от исступлённо клацающих клыков. Ещё несколько раз шипами прорезало воздух: «Крак!», и тут ворон полыхнул с такой силой, что даже и Алёша прикрыл ладонью глаза.

Волки, жалобно скуля, бросились было в стороны; но тут надрывно взвыл оправившийся уже от ожогов вожак, и стая, подчиняясь мощи его голоса, развернулась; снова, правда уже нехотя, начала наступление. Ещё пара таких вспышек и ничто бы уже не смогло остановить трусливое бегство – однако ворон уже выложился, истомился; и даже летал медленнее, тяжело вздымались и опускались его крылья.

Появившаяся было в Алёше надежда, вновь начала таять – судорога сводила тело – он ничего не мог с собою поделать, уже представлял, как вгрызаются в плоть клыки, как трещат кости…

Вдруг Крак сильно взмахнул крыльями, и тут же был поглощён сцеплением ветвей над головами. Волки победно взвыли – бросились было всем скопом, но тут вперёд выделилось несколько самых сильных, считавших, что плоть этих людей должна ублажить их желудки.

Трое или четверо волков метнулись – Алёша видел, как несутся, огненными валами надвигаются их глазищи, вскинул дрожащую руку с отцовским кинжалом… И в это же мгновенье сверху снова метнулся Крак – ворон закричал от боли, и вдруг вырвались из его плоти несколько перьев – вместе с плотью вырвались, и на лету поразили волков, те сразу в пепел обратились. Стая взвыла, отпрянула, но в сумерках было видно, что из ворона теперь стекает кровь, что он слабеет с каждым мгновеньем. Самые нетерпеливые бросились вперёд, но были также поражены перьями.

– Он же ради нас гибнет, бедненький! – с жалостью воскликнула Оля.

Алёшу голос её вывел из оцепенения, он быстро оглянулся:

– Да – ради нас гибнет; а мы, если не хотим, чтобы впустую эта жертва прошла – прорываться должны. Ведь на всех то перьев его конечно не хватит.

И он бросился бежать туда, где, как показалось ему, скопленье лихорадочных глаз было не таким плотным. Всё же жутко было бежать на эти глаза – почти тоже самое, что прыгать в жерло вулкана, и надеяться, что за время падения он обратится в бассейн с благоуханной водой.

Тем не менее Крак успел – он оказался перед ребятами, и с мучительным криком, с плотью своей выпустил ещё несколько изжигающих стрел в тех волков, которые бросились на них. Кольцо было разодрано, и теперь оставалось только как можно скорее бежать, а это было совсем нелегко: несмотря на то, что большая часть снега навешивалась на ветвях, всё же и на земле кой где попадались значительные сугробы, и ребята в них увязали, с большим трудом продирались дальше; подставляли подножки и корни, но они всё бежали – конечно не разжимая рук – друг у друга силы черпали.

А волки не хотели выпускать добычу. То справа, то слева мелькали завывающие тени, иногда подносились совсем близко, однако каждый раз проворнее оказывалась истекающая кровью тень верного ворона – он уже не кричал, но только стенал тихо, и вновь и вновь выдирались перья–стрелы – уже немного их оставалось.

– Бедненький, бедненький… – шептала Оля, и по щекам её катились слёзы.

Потом они ещё долго бежали – у них подгибались ноги, тела ломило, в глазах темнело, но сквозь звенящую в ушах пульсацию крови, всё настигал, накатывался волчий вой, и они вновь черпали друг у друга силы, вновь бежали…

Остановились тогда только, когда из бьющего болью мрака выступило большое, щедро мерцающее углями кострище. У этого то кострища, без всяких сил, но накрепко прижавшись друг к другу, повались… Какое–то время спустя, первой нарушила молчание Оля:

– Алешенька, а мы к какой–то деревни выбежали…

Алёша с трудом вскинул клонящуюся ко сну голову, и увидел, что действительно – шагах в пятидесяти, уютнейшими светочами горит в деревенских окнах манящее тепло; и даже чуть потянулся туда – так хотелось побыть там, в спокойствии – тут же впрочем и одёрнулся, прошептал, хрипловатым, надорванным с долгого бега голосом:

– Это плохо конечно, да уж ладно… Авось до утра не заметят… Погреемся здесь, у кострища…

– Конечно, конечно, Алёшенька. – разве же есть силы куда–то бежать…

– А это ведь не Ёловка… – уже проваливаясь в Мёртвый мир, прошептал Алёша. – …Похоже на Сосновку, или… – и совсем уже тихо. – …Или даже Медведкино… Далеко же мы забежали… Так далеко от дома…

– Спи, спи, миленький… – совсем забывши, что он не может спать прошептала тоже, конечно истомлённая Оля, и поцеловала его в веки. Её голова тоже клонилась, и она шептала словно ветерок улетающий. – …На сегодня мы уже достаточно набегались… Теперь – покой…

Однако, как вскоре выяснилось, Оля ошибалась.

* * *

Когда Алеша исчез, Чунг шел впереди, намереваясь обойти синее каменное щупальце. Он осторожно выглянул из–за уступа, наблюдая с изумлением, как вырастают с отвратительным треском из поверхности камня новые грани.

Потом, обернувшись, он обнаружил, что Алеша исчез, и произнес:

– Что же это, только два шага прошли, а он уже пропал, так мы…

Он не договорил так как бессчетные грани начали коверкать и бесконечно переиначивать его голос. Чунг заткнул уши, но все же слышал эти смеющиеся над ним голоса. Не малых сил стоило ему не сказать более ни слова, не издать ни единого звука и голоса постепенно стали затухать…

Тогда и появился Алеша, он бросил короткий взгляд на Чунга и, не говоря ни слова, пошел вперед. Досада разбирала его: " – Сколько же можно толкаться в этом проклятом лабиринте, сколько можно тыкаться на эти уродливые камни! Ну теперь быстрее вперед! Скорее из этих ненавистных оков!»

Чунг едва за ним поспевал:

– Ну что там у тебя, Алеча – кто разбудил тебя посреди ночи?

– Потом расскажу, а сейчас скорее, прочь отсюда!

Вот он обогнул выступ за которым чернеющее щупальце обрастало новыми гранями и рванулся вперед.

Впереди уже виднелось окончание черно–каменного лабиринта – там дикое переплетение застывших щупалец разом опадало куда–то вниз и там ничего уже не было видно кроме недвижимой тьмы.

Что то затрещало под ногами Алеши и он, повинуясь порыву, рванулся в сторону, но не удержался на скользкой поверхности – стал падать на каменный шип – но успел отвести голову, прежде чем рухнул…

Что то хрустнуло – быть может новая грань, а может одна из Алешиных костей. Как бы там ни было, юноша вскочил и увидел что затрещало под его ногами – это огромный, многометровый, острый каменный столб, похожий на исполинскую иглу, прорвался вверх и пронзил бы Алешу насквозь, если бы он не успел отскочить.

Тем временем, сзади налетел Чунг с расцарапанным в кровь лицом:

– Это лабиринт нас не выпускает! – выкрикнул он, и словно бы в подтверждение его слов, вырвалось новое каменное копье совсем рядом с ребятами.

– Нас не удержать! – злобно прорычал Алеша и вновь рванул вперед…

Последние метры… вновь треск, что–то прозвенело в воздухе рядом с его ухом, что–то запищало так пронзительно, что у Алеши разом заложило в ушах…

Но вот лабиринт остался позади и Алеша упал, ударился о холодный камень, тут же впрочем вскочил, выискивая глазами Чунга и увидел: что в нескольких метрах от него на фоне призрачного облачка стремительно таял силуэт его друга.

А в следующий миг Алеша заорал пронзительно:

– Нет!!!

Каменный лабиринт коротко и злобно огрызнулся на его крик и задушил его в своих холодных объятиях, не порождая на этот раз эха. А причиной Алешиного крика было вот что: как только Чунг исчез, на месте где колыхался его контур вознеслась новая каменная игла. И Алеша ясно понял, что ждет его друга следующей ночью – он вернется на то самое место и тут же будет пронзен каменной иглой…

Алеша оглянулся – он хотел увидеть гороподобные ворота, желал увидеть хоть несколько крупинок изливаемого из них света, но вместо них увидел вот что: в нескольких метрах от него каменная поверхность опадала в озеро тьмы… Поверхность этого озера тянулась совершенно гладко шагов на сто и там неожиданно вздымалась вверх двадцатиметровым валом. Вал этот недвижимый и черный как и темное озеро, загибался, и казалось, в любое мгновенье готов был низвергнуться и поглотить Алешу.

Юноша отвернулся, сжал кулаки, постоял какое–то время и тут услышал свист – огляделся ища его источник и увидел – метрах в двухстах по правую руку от него черный вал вдруг раздался и выплюнул из себя стремительную синею сферу!

Не успел Алеша и глазом моргнуть как сфера уже врезалась с оглушающим, неистовым хлопком в один каменных клыков… В воздухе зазвенели ледяные стрелы и Алеша, полагаясь лишь на свое волчье чутье, рухнул на живот, вжался в холодный черный камень и думал, думал…

«Что же делать? Шип непременно надо будет как–то сломать до возвращения Чунга… но вот как, как?! Ведь не руками же и не ногами, это ведь камень… Но чем же тогда? Ведь в этом мире все как бы составляет одно целое – как один огромный бесконечный камень с наростами на поверхности… И даже в руки ничего не возьмешь…»

Пока в голове Алеши проносились эти быстрые мысли в воздухе над ним проносились не менее быстрые ледяные осколки.

А в следующий миг он был возвращен…

* * *

– Что? Что?! – непонимающе уставился он на трясущую его за плечо Ольгу. Было еще темно, но во тьме уже разлилась предутренняя серость.

– Факелы… Нас ищут!

– Я не могу так: то туда, то обратно… какие факелы, – и все еще ничего не понимая вспылил: – Я же просил что бы ты меня не будила до утра!

– Алешенька, не кричи. Нас услышать могут. – и сама, наверное, такого от себя не ожидая, зажала Алеше рот и подняла его голову, указывая на ряд факелов, который приближался к ним со стороны деревни.

Алеша сжал голову, задрожал. А потом они снова бежали, а рядом несся Жар, и по напряжённой его фигуре можно было понять, что впереди ещё какая–то опасность.

…Бежали они от людей, по своим же следам, в глубины леса.

– Алёша, опять волки!.. Остановись… Не в волчьи же пасти бежать…

И действительно: в предрассветной, морозном полумраке, совсем близко грянули волчьи завыванья: много их было – так много, что, казалось – и не уменьшилось число после ночной схватки. В узких просветах между тёмных, расплывчатых стволов что–то стремительно клубилось, промелькивало – и порою казалось, что – это исполинский, сотканный из волчьей плоти вихрь, завывая, носится вокруг них.

– Алёшенька, милый, остановись пожалуйста.

– А что – повернуть хочешь?! – с ледышкой в сердце вскричал Алёша.

Пробежал ещё несколько шагов, и тут остановился:

– Оля, ну конечно же – если бы один я был – так и бежал бы…

Однако, как только они обернулись, и сзади нахлынуло волчье рычанье.

– Оля, Оля… – проникновенно зашептал Алёша. – …Жизнь то за тебя с готовностью отдам, вот только бы знать, что – это пользу принесёт, что спасёшься. Мало такой надежды – от того терзаюсь…

– Алешенька, всё будет хорошо. – согревающий поцелуй в щёку.

И тут родной – сильный голос:

– А ну же – прочь, разбойники серые!..

– Дубрав! – хором вырвалось и у Алёши и Оли. Жар радостно залаял.

И вот действительно: из мрака шагнула к ним фигура Старца. Дубрав всю ночь шёл по следам, несколько раз ему приходилось отбивать волчьи наскоки, но то были незначительные, из двух–трёх волков, разведочные отряды, которые кружили по лесу, искали добычу. Но вот теперь, когда все три человека собрались вместе – собралась и стая, и была эта стая ещё и велика и сильна. На место испепелённого вороньим пером вожака, выбился уже другой волчище, и его уже слушались, перед ним трепетали.

Совсем незадолго до этого, Дубрав почувствовал, что силы покидают его, но вот теперь, рядом с ребятами воспрянул, и говорил:

– Вы сейчас бегите вон по той просеке… Ну а я, сколь смогу – буду их сдерживать.

– Никуда мы от вас не уйдём… – всхлипнула Оля.

– Солнышко, пойми – вы мне только мешать будете. Бегите, да не сворачивайте – я потом вас сыщу…

Время на дальнейшие разговоры не было: сжималось тёмно–серое кольцо, безжалостно светили голодные глазищи. Вот старец метнул в ту сторону, где продиралась через чащобу узенькая, старая, вся перекрытая ветвями просека, и там волков обуяло безумие, они расступились, и первым в образовавшийся проём бросился Жар – огненный пёс сбил какого–то, прорвавшегося сбоку волчищу, и они, яростно скрежеща клыками, покатились по земле – впрочем клубок почти сразу же и распался: волчище остался лежать, истекать кровью, а Жар бросился дальше, за ребятами.

Отбежали они шагов на тридцать, и тут по стволам замелькали серебристые блики – обернулись – Дубрав стоял на месте, руки же его были подняты над головой, и пылало между его ладоней такое же серебристое пламя, каким уже сиял в эту ночь отважный Крак. И волки, зачарованные этим пламенем, смертоубийственно завывая, толкаясь, грызясь со всех сторон, громадную массой наступали на Старца…

И снова стремительный бег… Хотя было уже не так темно, как в глухую ночь, но всё равно – почти ничего они не видели, слёзы их глаза застилали. Вначале ещё серебрились стволы, но всё тише и тише этот свет становился – вот позади раздался страшный вопль, и не понять было: человек то кричит, или же зверь…

И тут ледяной вал захлестнул Алёшино сердце, вырвал он свою руку из Олиной, в сторону бросился – сквозь скрежещущие зубы прорывалось:

– Зачем же жив остался?! Зачем людям столько страдания несу…

Ещё несколько мгновений этой исступлённого бега, и тут с разбега налетел на какую–то ель, да так и обхватил ее руками:

– Что же это! – горестно воскликнул он, – Я потерялся… где я сейчас? В лесу… кто за мной гонится – волки, люди… недавно думал про Чунга, лежал на холодном камнем и вот, надо же – теперь уже в совсем другом месте…

Его сзади обняла Ольга, тело ее сотрясали рыдания:

– Алешенька!

– У к черту твою жалость! – выкрикнул Алеша, и вновь вырвавшись от нее, бросился куда–то не разбирая дороги.

…Кончилось тем, что он полетел в какой–то глубокий овраг и, кубарем прокатившись по заснеженному склону, головой ударился о корягу…

Тьма закружилась, вновь он возвращался в Мёртвый мир, но собрав все силы, смог еще приподняться и рывком выдрать из снега корягу и приподняв ее голосом безумным прокричал:

– Вот тебя я и возьму с собой! Тобой и разрушу те камни!

Прокричав так, он рухнул в снег…

* * *

Отдаленный треск раздирающий привычную тишь мертвого мира…

" – Уходил ли я отсюда» – проносилось в голове Алеши – «Что это было… какие–то факелы, беготня через лес… крики, падение… что это было – безумное ведение – нет, нет! Мертвый мир – это безумие, а там было что–то настоящее, такое… такое!» – его забил лихорадочный озноб, что–то больно закололо его руки… он вскочил, посмотрел и вскрикнул от неожиданности – в руках он сжимал ледяную форму которая в точности повторяла корягу. Она жгла холодом его руки и он выронил ее и коряга с оглушительным звоном разбилась о черный камень. Алеше показалось, что эти острые осколки впиваются ему в уши и он вновь заорал, сжав кулаки:

– Сколько можно мерзнуть, сколько можно леденеть! Холод, холод… да верните же мне мои сны! Верните же сны! Проклятье! Черт!

И он с диким остервенением бросился на черную иглу, которая появилась на том месте, где пропал Чунг.

– Проклятье! – Алеша со всей силы ударил по ней кулаком, разбил его в кровь, но даже не почувствовал боли, так же со всей силы ударил ногой и поскользнувшись упал на спину.

И это падение словно бы поставило точку в его буйстве. Состояние у него было такое, что хотелось плакать, но слез не было.

Он полежал некоторое время, глядя на недвижимое черноту в тридцати метрах над головой – уши его все еще болели от звука который издала ледяная дубина при своем падении.

Потом он поднялся и побрел к темному озеру лежащему у окончания каменного лабиринта. Он подошел к берегу и коснулся рукой черной поверхности, при этом в голове его витали такие мысли: «Сотрется так сотрется! Надоело к черту все!» Без удивления он понял, что это густая дымка зловещие прикосновение которой он мог чувствовать рукой. Он хотел выдернуть руку, потянул ее и тут ощутил, что черная поверхность держит ее в своих объятиях, тогда он потянул сильнее и вытянув немного ладонь увидел, что она облеплена теперь этой вязкой тьмой. Словно маленькие холодные щупальца обвивали его руку.

Он вскрикнул, и не подумав, уперся ногой в эту черноту, словно во что–то твердое, естественно, его нога сразу же была обкручена холодными щупальцами.

В следующий миг его резко рвануло вниз, и Алеша, коротко вскрикнув, начал погружение – да, несмотря на то что поверхность не была жидкой, он не падал, а именно погружался.

Алеша забарахтался, словно тонущий, но только запутался в этой вязкой тьме еще больше, словно муха в паутине.

Он боялся вдохнуть эту черноту в себя, боялся, что она разорвет своим холодом его грудь – уж он тужился, тужился, но наконец не выдержал и вздохнул и одновременно с этим его ноги коснулись твердой поверхности.

Несмотря на то что тьма ощутимо леденила его горло, он теперь дышал часто ибо то, что он вдыхал в себя было до омерзения душно. Подобное можно испытать если плотно закутаться под одеялом и долго лежать так не давая доступа воздуха из вне, только под одеялом тепло, на дне же мертвого моря было холодно.

Алеша сделал несколько шагов, которые дались ему с немалым трудом так как тьма, словно болотная трясина, обволакивала его…

Он остановился в нерешительности ибо ничего–ничего не было видно, тьма стояла кромешная, беззвездная ночь показалась бы светлым днем по сравнению с этой тьмой. Вот он поднял руку и с трудом, преодолевая сопротивление вязкой тьмы, поднес ее к самым глазам, и ничего, ничего не увидел.

– Вот попал. – проговорил он и не услышал своего голоса. " – Что – неужели я теперь призрак?!» – мелькнула паническая мысль. И он заорал громко:

– Помогите!!!

Орал то он громко, но не услышал даже слабого шепота – чернота поглощала все звуки.

– Ничего не видно, как же выбраться то отсюда, – проговорил он вслух; выставил перед собой руку и нащупал гладкую стену, которая под прямым углом поднималась вверх. И он прижался к холодной поверхности черного камня…

Судороги сводили его тело, жалобный крик поднимался откуда–то из глубин груди, где медленно, но неукротимо рос ледяной ком.

Потом он развернулся лицом во тьму, спиной к ледяному склону и осел на корточки. Ничего он не видел, зато от душного воздуха (если конечно то, что он вдыхал, можно было назвать воздухом) у него разболелась голова и ослабли ноги.

Потом он застонал слабо, и вновь преодолевая сопротивление вязкой черноты, вновь поднялся и протянул руки куда–то вверх:

– Чунг!!! – этот крик был поглощен, и вновь он набрал в горло холодной тьмы, собираясь закричать, но эта вязкая трясина залилась ему в рот и обвила своим ледяным дыханьем горло. Алеша закашлялся и сквозь кашель смог прохрипеть:

– Оля…

Тут он почувствовал, что кто–то во тьме взял его замерзшие руки и теперь нежно греет их своим дыханьем… Алеша смог улыбнуться, когда увидел, что тьма стремительно рассеивается.

* * *

И вот он уже видит свои руки, они не во тьме – о нет, теперь они покоятся в ручках Ольги. Она поднесла их к своим губам и усиленно теперь дула.

Увидев, что Алеша очнулся она слабо, измученно улыбнулась и молвила:

– Ты то убежал – во тьме я за тобой не поспела, об какой–то корень споткнулась, лежу плачу… а тут Жар вернулся, меня за собой повёл, я то и обрадовалась, поняла, что он меня к тебе выведет, так оно и оказалось. Нашла я тебя здесь – белый ты весь лежал, инеем покрытый, только лоб у тебя весь расцарапанный был, в крови… Я рану твою уже завязала…

А ведь наступило уже утро и кошмарная ночь осталась позади. Они сидели где–то на дне большого оврага, над которым нависали пушистые ветви древних елей, в разрывах меж которыми белело небо.

Вокруг лежали плотные тени, но все же, после кромешного мрака в который был погружен незадолго до того Алеша, эти тени показались ему необычайно яркими, а еще была Ольга…

Вот появился Жар, он лизнул Алешу в нос и завилял хвостом, зовя хозяина за собой.

– Что ж, пойдем. – молвил юноша. – Помоги мне! – он оперся на Ольгино плечо и приподнялся, голова его закружилась а в глазах побелело – мириады снежинок кружили пред ним.

– А завтрак, – начала было Ольга и осеклась.

– Что же? – борясь со слабостью прошептал Алеша.

– Ты извини меня… в общем я забыла его там, у ели… – произнеся это Ольга потупилась, ожидая Алешиного гнева, однако Алеша и не думал гневаться, он сам смутился и проговорил:

– Что ж ты себя винишь? Я мешок должен был взять… его то там, наверное, снегом занесло, ну я сам словно в бреду….

Тут же Алеша подозвал пса:

– Эй, Жар! Ты умный, да, почти как человек, разве что только разговаривать не умеешь, так вот слушай: выведи нас из леса, но только не к деревне…

Пес несколько раз утвердительно вильнул хвостом.

Алеша улыбнулся и провел рукой по мохнатой голове:

– Вот молодец, все понимаешь! Так веди нас к Янтарному тракту.

Жар вздохнул почти что по человечески, и оглядевшись, выбрал направление и пошел по дну оврага.

Алеша с наслаждением созерцал мир, ибо, после тьмы в которой он побывал, каждая форма, каждый лучик и каждая тень радовали его.

На дне оврага где они шли снег не был глубок и ребята чувствовали под ногами скользкий лед который, словно панцирь, покрывал небольшую речушку.

– Так. – остановился вдруг Алёша. – Мы должны вернуться…

И уже взбираясь по склону оврага добавил одно только имя: «Дубрав» – этого было достаточно и Оля так разволновалась, что даже заплакала:

– …Как же я могла забыть… Что ж это…

– Да ты наверно всё обо мне страдала…

– Да, о тебе, но он же… – она не договорила, голос её дрожал от волнения.

И когда они выбрались из оврага, то Оля, не выпуская Алёшиной руки, даже пошла впереди.

Вскоре нашли они ту просеку по которой бежали ночью, и в утреннем мирно–свежем сиянии она представлялась и милой и пушистой; и, право, так и подмывало забыться, да тут же и пуститься снежками перебрасываться… Но когда они вышли на утоптанную полянку, то вновь стало мрачно, и жутко – снег был плотно утоптан, повсюду темнели большие пятна крови, на ветвях болталась окровавленная шерсть.

– Дубрав! – неуверенно позвал Алёша.

– Дубрав, дедушка миленький, здесь ли ты… – пропела Оля.

Ответ пришёл – то были мужицкие голоса, они закричали:

– Э–эй, кто тут?! – и тут же топот бегущих.

Ребята молча развернулись и бросились назад; не останавливаясь, не оборачиваясь бежали до самого оврага – их ещё несколько раз окликали, но всё тише, дальше. Вот скатились по склону, потом бежали по дну, и наконец остановились, отдышались – бледные, запыхавшиеся посмотрели друг на друга, потом подняли головы вверх, к небу, которое всё иззолотилось солнцем, и было таким умиротворённо спокойным, что и ребята успокоились, и вслед за Жаром пошли дальше.

Шли час, а может и больше; у Алеши беспрерывно что–то урчало в желудке, к тому же он теперь кашлял.

Тут одно воспоминание пришло ему в голову и он спросил:

– Когда ты меня нашла, ты не заметила поблизости какой–нибудь коряги?

– Нет…

Алеша размышлял вслух:

– Значит я корягу вместе с собой перетащил, только она в лед превратилась… эге! Да эдак я все что угодно и кого угодно могу с собой взять – Ольга, ты от меня ночью подальше держись!

– Что ты такое говоришь? – спросила было Ольга, но ответить ей Алеша уже не успел. Они обогнули поворот оврага и в пятнадцати метрах пред ними предстал широкий каменный мост.

Вот по мосту стремительно проскакал какой–то всадник облаченный в красные одеянья, а за ним проехала золотистая карета…

Так они вышли на северный торговый тракт, который тянулся от стольного Белого града к Дубграду и дальше – в холодные страны…

Глава 5. Свет во мраке

Когда волки метнулись на Дубрава – он успел присесть, и они с костным треском столкнулись над его головою – он быстро дотрагивался руками до их, пышущих жаром тел, и этих волков охватывало совершенное безумие, они, ничего не видя, раздирая всё, что попадалось на пути, бросались в разные стороны, и мчались до тех пор, пока у них хватало сил.

Старец пытался выбраться из круговерти тел, но слишком много было серых разбойников; со всех сторон таранами наскакивали их костлявые тела; несколько раз Дубрав не успел дотронуться, и они вцеплялись в него, оставляли кровоточащие раны; один матёрый волчище вцепился в правый локоть, и затрещал локоть – если бы не добрая шуба – была бы перегрызена правая рука, но и так – повисла – и пошатывающийся, истекающий кровью Дубрав понял, что через несколько мгновений наступит конец.

Вот разом два волка прыгнули спереди, в воздухе столкнулись, но всё ж вцепились в шубу на животе, потянули Дубрава вниз – он прошептал ещё одно заклятье, и эти два волка пали, разбились, словно глиняные сосуды.

Силы оставляли старца; вот он сделал два тяжёлых, качающихся шага назад, и спиною упёрся в покрытый жёсткими, шишковатыми наростами ствол ели – ещё один волк метнулся сбоку, хотел допрыгнуть до шеи, но не достал; повис на разодранном уже рукаве шубы, исступлённо скрежеща клыками, вгрызался всё глубже и глубже в неё, оттягивал вниз, где топорщились корни, где скалилось ещё несколько окровавленных морд…

Но не здесь было суждено прерваться земному пути старца Дубрава – в эти самые мгновенья, среди стволов, живительными светляками, прорвались огни факелов, а вместе с ними и голоса человеческие:

– Э–эй! Отзовитесь! Отзовитесь!

И тут нахлынула ещё одна волна – то звенела, безжалостно рассекая останки предутренней тиши, какофония железных склянок – так отпугивали волков; и они действительно перепугались и отпрянули от окровавленного, стонущего Дубрава, однако причиной настоящей паники, после которой они бросились в бегство – был тоненький золотистый луч, который коснулся, и весенним цветком расцвёл на кроне одной из самых высоких елей.

Кончилось ночное время, и как нежить бежит с первым криком петухов, так и волки бежали от сияющего праздником, свежего зимнего дня. И пока люди бежали к нему, Дубрав всё силился подняться, и, цепляясь окровавленной рукой всё–таки смог, и вот стоял перед ними, покачивался, вот шагнул. И хотя Старец был сильно окровавлен, его сразу узнали, и зазвучали вразнобой голоса то испуганные, то удивлённые, то радостные:

– Дубрав!.. Старец?!.. Дубрав… Дубрав…

А Дубрав шептал, почти неслышно:

– Им от меня помощь требуется, и я должен…

Но договорить он не сумел – забытьё, точно мать младенца, спеленало его, и последнее, что он видел – подхватывающие его руки…

…Очнулся Дубрав, и первое что почувствовал – блаженно тёплый, покоящийся на лице его солнечный луч; ещё не открывая глаз потянул носом, и по аппетитнейшему запаху масляных блинов и парного молока, понял, что находится он в крестьянской избе. Но пахло не только этим, пахло ещё и слезами – и действительно услышал он сдавленный, женский плач; повернул голову, и увидел, что за столом возле печи, лежит в пухлые локти лицом уткнувшись женщина, и вздрагивают её плечи – вот почувствовала, что очнулся Дубрав, что смотрит на неё, и сразу вскинулась, обернулась – лицо всё распухло от слёз; глаза были горьки, выедены горем. Сквозь слёзы она попыталась улыбнуться:

– Ну вот, наконец то… Хорошо то как… Очнулись! Очнулись!.. Ну, рассказывайте же, скорее!.. Повстречали ли вы его…

– Кого ж «Его» то… – приподымаясь, и надевая чистую рубаху, спросил Старец (между прочим, раны его уже были перевязаны, и почти не досаждали).

– Да как ж – Кого?! – всплеснула руками женщина и вскочила.

По всему видно было, что она очень изволновалась; очень ждала, когда же Дубрав очнётся, и вот теперь…

– Сыночка то моего не видели?.. Вы ж в лесу ночью были, да?.. Ну, неужели же ничего не знаете?!..

– Подождите, подождите. – спокойным тоном проговорил Дубрав, поднялся с кровати и прошёл к столу, уселся. – …Вы по порядку расскажите; ну а я – коль знаю чего – так добавлю.

– Так прошедшей то ночью ушёл–убёг из дома, Ярослав – сынок мой старшой; четырнадцать ему годиков по осени исполнилось!.. Может и не ночью даже убёг, а скорее вечером. Его ж видели за околицей – он там на окраине леса всё костёр жёг… Ведь всю ночь волки завывали – то далече, то ближе. Тут и не заснёшь, вскачешь, к окну бросишься – глядишь, не маячат ли, окаянные, возле амбара, а ещё и подумаешь – как ж хорошо, что стены есть. Но вот – совсем близко взвыли, тут не выдержала, бросилась деток своих проведать – глядь – все спят, и Ярослав спит… Ну, подошла ему на ухо шепнуть – глядь – не Ярослав там, чучело вместо него!.. Ну, тут уж все домашние собрались, лучину зажгли, и видим – на подушке его записка… И зачем, зачем его грамоте этот окаянный Еремей учил!.. Вот, насилу разобрали…

Тут женщина вытащила из кармана смятый, распухший от слёз листок; на котором Дубрав с немалым трудом смог разобрать следующие кривые буквы:

«Я уйду к морю. Я буду моряком, а потом – капитаном корабля. Я открою новые земли. Не бегайте за мной. Я уже не маленький. Не злитесь на меня. До свидания. Когда стану капитаном – вас навещу. Ярослав». Женщина внимательно следила за выражением лица Дубрава, и всё спрашивала:

– Ну, прочли ли… прочли?.. – когда старец утвердительно кивнул – сразу же продолжила. – …Волки воют а он, окаянный… – тут задрожало её большое тело, и чаще слёзы покатились. – Сыночек мой дорогой, единственный – бежал в эту ночь. Когда такая беда, сами знаете – всю деревню подымают; для всех то беда! Что же вышли за околицу, видим – лежат возле углей от того костра, который днём Ярослав жёг какие–то две фигурки малые, ну – мы их кликать стали… Эх, а надо было тихо подойти!.. Они наши голоса услышали да бежать бросились…

Далее женщина очень подробно, но постоянно комкая слова, постоянно срываясь на чувствоизлиянья, поведала о том, как продирались они сквозь чащу, как Ярослава звали, как больно было, когда слышали завыванья волчьи, и понимали, сколь же много волков там собралось. Рассказ был закончен известными событиями: как выбежали крестьяне на поляну окровавленную, и как одного только Дубрава там и нашли:

– …Что ж, неужто ничего про дитятку то моего не слыхал, а?.. Ведь жив он?.. Правда ведь жив?..

– Жив, жив. – постарался успокоить крестьянку Дубрав. – И вот что ещё скажу: среди тех двоих, кого у кострища видели – твоего сына не было…

– Ах, да, да – а я на это и надеялась! – воскликнула крестьянка, и глаза её так заблистали, что, казалось – с этими словами уж и вернулся её Ярослав.

– …Я тебя ещё вот как ещё утешу. – продолжал Дубрав. – Ведь ежели Ярослав твой давно к морю собирался, так должен был прежде и дорогу к цели своей разузнать. Ведь здесь, неподалёку от вас Янтарный тракт – а там купцы, путешественники, всякий люд – наверняка он с кем то говорил; и кто–нибудь да сказал ему, что тракт этот как раз и выведет к морю. Значит что: в лес, к волкам ему идти не зачем – он то понимает, что никуда там не выйдет, а только заплутает. Стало быть: ещё вчера, в сумерках вышел на тракт и отправился к Дубграду; надо думать, что и сейчас ещё в этом городе, пытается пристроиться к какому–нибудь купеческому каравану…

– …Да–да – об этом тоже подумали, но не так уж и надеялись! А вы то так нас уверили!.. Конечно–конечно! – женщина вытерла слёзы, и улыбнулась, вскочила, поклонилась Старцу. – Сейчас побегу погляжу, что ж там Архип так долго копается! Давно уж сани должен был собрать!.. А вы кушайте–кушайте – вот специально для такого дорогого гостя…

Женщина придвинула к Дубраву большой поднос с теплящимися ещё блинами да крынку со сметаной, сама же бросилась к двери да вылетела в сияющий день. Несмотря на то, что он уж и не помнил, когда в последний раз ел, не мог он думать о еде, даже и о такой аппетитной – тут и волнение, тут и скорбь о друге своём Краке, гибель которого он почувствовал ещё в ночную пору – в общем, он вслед за крестьянкою вышел на крыльцо, полной грудью вздохнул морозного воздуха, и выдохнув большое, небесной горою улетевшее вверх облако, попросился, ежели можно, чтобы взяли его на сани в Дубград (он не сомневался, что встретит Алёшу и Ольгу где–то по дороге). Как тут обрадовались все кто были во дворе! Ведь старца этого сами собирались умолять помочь найти Ярослава, а тут он сам попросился!

Взамен старой, разорванной Дубраву преподнесли новую шубу. А хозяйка, махая им на прощание рукой, кричала:

– Вы только возвращайтесь! Я вам таких кушаний приготовлю!.. А то как же это – только очнулись, и сразу в дорогу. Усталым вы выглядите…

…Окружающие всё ж были уверены в успехе, а вот Дубрав – нет. Что–то неясное, какое–то дурное предчувствие томило сердце старца. Предчувствовал он, что опоздает к чему то, и будет от этого большая беда. Потому приговаривал, гонящему лошадей Архипу:

– Побыстрее бы…

Архип со счастливой улыбкой оборачивался к нему:

– Ну, как наша шуба греет?

– Шуба–то хорошо, только бы побыстрее…

– А–а, побыстрее – ну, пошли! Пошли, родимые! Н–но! Н–но!..

– Через несколько минут нависающие над лесной дорогой мохнатые снегом ветви расступились, распахнулся залитый солнцем простор, и совсем рядом оказался тракт ведущий от Белого града к Янтарному морю (называли его по разному: Торговым, Большим, Многоножным, Дальним, даже – Великим); вот пронеслась запряжённая парой гнедых лошадок карета – черноусый кучер кричал не «Но!», а «Элло!.. Элло!» – также из кареты высунулась детская мордашка, не ведущая печалей, засмеялась – замахала Дубраву и Архипу маленькая ручка.

Через несколько мгновений и они уже неслись по тракту…

* * *

В то время, когда Дубрав только очнулся в крестьянской избе, Алеша, Ольга и Жар выбрались из оврага, на мост, который был частицей тракта.

Вот какой вид им открылся: прямо за мостом овраг расходился в стороны, переливался в берега покрытого льдом озера – оно протянулось верст на пять, а там, почти у самого горизонта, синел, под прояснившимся с утра небом, дальний лес.

Откуда–то с этих просторов наплывали массы прогретого солнцем, почти по весеннему тёплого воздуха, холод же, вместе с ушедшей безумной ночью, нехотя отползал в лесные глубины.

Такая погода благодатно сказалась на сердцах продрогших и голодных ребят. Они и забыли о голоде, о холоде и прочих бедах, и вдыхая разлитую в воздухе благодать, оглядывали тракт. Тракт производил весьма приятное впечатление: был вымощена булыжниками как городская площадь, булыжники эти, искусно подогнанные мастерами, проглядывали кой где сквозь крепко притоптанный многими ногами, копытами и полозьями снег. Взглянув на юг видно было, что дорога опускается вниз и вьется куда–то вдаль, к Белому граду, там вдали видна была еще одна речушка – Сверчушка, которая, как знал Алеша, впадала в окончании своего теченья в речку Сладозвонку и уж слитые воедино эти две реки вливались в великую Ологу.

На севере же, на холме виден был Дубград: небольшой городок, получивший своё название из–за огромных древних дубов, которые росли у его деревянных стен.

– Ну что ж, идем в город, – проговорил Алеша, – там уж чем–нибудь поживимся…

– Вы Алексей и Ольга! – этот утвердительный возглас прозвучал словно гром среди ясного неба.

Ребята сразу же схватились за руки, резко обернулись. Хотя голоса не узнали – ожидали увидеть какое–то знакомое, Берёзовское лицо – обернулись и никого не увидели.

– Да здесь же я! Здесь! – смешок раздался снизу.

Посмотрели вниз, и увидели, что прямо перед ними стоял совсем невысокий, но крепко скроенный мальчишка, одетый так себе и к тому же – с разодранным рукавом. Он поймал их удивлённый взгляд, и тут же проговорил своим весёлым, громким голосом:

– Да – ростом я не выдался, зато силой – ого–го! Держись! Вот потом, Алёша, с тобой поборемся! Я тебя точно на лопатки уложу…

– Нет – не до того мне. Ты лучше скажи – откуда нас знаешь?

– Так к нам в Медовку вчера залетали эти… Ну, родители ваши, а вместе с ними, и Дубрав – знаете, старца Дубрава то?

Алёша и Ольга молча кивнули, Жар вильнул хвостом, стал обнюхивать мальчика, и тут насторожился:

– …Ага, почувствовал! – улыбнулся мальчик, и счастливо улыбнулся (он прямо–таки лучился прекрасным настроением). – Это от рукава моего запах идёт – волк вчера вцепился…

– Как, и за тобою гнались?! – жалостливо выдохнула Оля.

– Да, да! – с восторгом, словно о чём–то весёлом, как о Новогодней елке например, воскликнул мальчик. – …Так и вцепился! Еле выдрался от него, но теперь то всё хорошо – главное, что письмо не повредил.

– О–ох… – слегка захлебнувшись в этих восторгах вздохнул Алёша. – Какое ещё такое письмо?..

– Так к капитану корабля!.. Ведь я же вам могу поведать свою тайну! как хорошо – ведь вы тоже бежали; выходит – мы сообщники. Здорово! Здорово! Будем друзьями… Скажите – ведь мы будем друзьями?..

– Да. – спокойной, тихой своей улыбнулась ему Оля.

– Ну так вот: письмо к капитану корабля, на который я устроюсь матросом. Там я написал, почему оставил свой дом, как люблю море…

– А ты, стало быть уже и у моря побывал? – пожавши его руку, спросил Алёша.

– А то! Нет – не по настоящему, конечно, а во снах! Я рассказов о Нём у проезжих моряков много–много слышал, и знаю, как поёт оно, потому что… – он испытующе поглядел на Алёшу и Ольгу, и вновь лучезарно улыбнулся – воскликнул победно. – Потому что вот то один из них мне подарил!..

И тут Ярослав бережно достал из внутреннего кармана своей растрёпанной шубы то, что, видно было величайшим его сокровищем – то была раковина; не большая, но дивной красоты, плавная, стройная, мраморных оттенков, но с дивными бирюзовыми вкраплениями.

– Вы к уху приложите… – посоветовал мальчик.

Ярослав отступил на два шага, где едва не был сбит пронёсшимся всадником. С этого расстояния он с жадностью всматривался в лицо Ольги, которая первая поднесла раковину к уху – видя, как озарилось её лицо, мальчик прямо–таки подпрыгнул от восторга:

– Слышите?! Слышите?!.. Понимаете теперь, да?!..

Алёша тоже приложил раковину к уху, услышал загадочно–спокойный, глубокий и древний шёпот морских валов и тоже улыбнулся, кивнул.

– Ну вот, ну вот… – сиял глазами Ярослав. – …А я вам дарю её! Да – теперь эта раковина ваша, ведь я скоро увижу само море…

– Спасибо но… – Алёша протянул было раковину обратно, но Ярослав отскочил на другую сторону тракта и запустил оттуда снежок – попал в Ольгу, кричал. – Давайте в снежки поиграем! А?! День то какой!..

Он запустил ещё один снежок, и он, перелетев через тракт, словно комета оставил за собою медленно таящий след – вуаль. Вуаль эта, мерцая и переливаясь неисчислимыми цветами, медленно оседала вниз, и вот промчались, разбрызгали её в сторону какие–то сани. Ярослав слепил ещё один снежок – снова запустил, на этот раз попал в Алёшу:

– Ну, что же вы?!..

– Ярослав. – ласково, как брату своему сказала Оля. – Я тоже ведь люблю в снежки играть; только вот мы давно не кушали – подкрепиться сначала, а потом обязательно поиграем…

Скорым шагом направились они в сторону Дубграда, и почему–то верили, что, как только пройдут стены, так сразу и пропитание получат.

Ярослав рассказывал:

– Вы что же – думаете я без еды из дома ушёл?! Нет–нет – вчера по вечеру, как в горнице болтали, ваше бегство обсуждали, я целый мешок набрал, и уж не буду рассказывать, что я туда уложил…

– Да уж – лучше не рассказывай. – подтвердил Алёша.

Ярослав сразу перешел на то, как притащил с огорода чучело и уложил в свою кровать (знал, что мать иногда заходит в комнату, проверяет, как дети спят).

– …Ну а потом, в самую темень ночную через околицу незаметно, и по дороге к тракту побёг. Вы ведь знаете – в лесу стая громадная… Большая то часть стаи где–то в лесных глубинах выла, но пятеро разведчиков на меня вылетели. Вот тут то и пригодился мой мешок – хорошо, что полон был, а то бы уже с вами не разговаривал!.. До тракта то уже не далеко было, вот я и смекнул, как волков отвлечь – сам со всех сил бежать припустил, и на бегу мешок развязываю. Чую – уже настигают. А я как раз курицу достал – да швырнул за плечо; уж и не оборачиваюсь, но чую – сцепились там из–за курицы. Дальше бегу – снова настигают – снова курицу кидаю – курицы кончились хлеба стал кидать – крынку с молоком – картошку жареную – глядь – пустой уже мешок – тут и тракт уже виден. Ну, я мешок за спину, и прямо под какие–то сани бросился… «Тпру!» – кричит ямщик. «Ты куда ж такой?!» – тут увидел волков и давай их кнутом щёлкать, они как завыли, хвосты поджали и обратно в лес дёру дали. Ну тут из саней выходит важный такой боярин и говорит: «Этот мальчишка наверняка от родителей убёг! Ну к держите его – в дом ко мне отвезём, там и разберёмся». Как я тут испугался – дёру дал – (не в лес, а в поле конечно бежал) – потом я среди сугробов укрылся, и до самого рассвета там пролежал, звёзды считал. Как рассвело так выбрался – ну, вот мы и повстречались…

Они прошли треть расстояния от того места, где встретились, до Дубграда, и тут Ярослав, в порыве охватившего его светлого чувства резко крутанулся, да тут и обмер, схватил Алёшу и Олю за руки, и уже совсем другим – напряжённым, сдавленным голосом проговорил:

– Карета несётся – видите?.. – он кивнул на приближающуюся карету запряженную парой гнедых скакунов.

Ребята безмолвно кивнули, но Ярослав и не заметил этого – он смертно побледнел, и весь дрожал:

– Ну а за каретой сани – видите?

– Да. Ишь несутся, – подтвердил Алёша.

– Так вот – это наши сани. Мой отец ими правит! Увидит сейчас! – Так… так… – Ярослав из всех сил глазами вцеплялся в подъезжающую карету. – …Видите – сбоку, у двери уступчик должен быть и поручни, на уступчик то и прыгайте…

– Быстро несёт, – выдохнул Алёша. – Не сорваться бы…

Карета уже была в нескольких шагах – вот промелькнули, храпящие вороные кони – в это мгновенье Алёша взял Олю за одну руку; Ярослав – за другую, вот прыжок – не промахнулись, вцепились в поручни. Вот уже встали на подножку, возле дверцы.

– Только бы не заметили. Только бы не останавливали… – молитвенно шептал Ярослав.

Карета неслась дальше, но откуда–то сзади донёсся окрик отца Ярослава – он их заметил – кричал громко, но слова сносились встречными потоками воздуха, и потому почти невозможно было их разобрать.

Жар припустил сзади, летел безмолвной, огненной стрелой, не отставал от хозяев…

Тут украшенная узором диковинных птиц занавеска на окошечке отодвинулась, и за стеклом показалось личико девочки лет пяти. Появление за стеклом нашей троицы очень девочку развеселило, и она принялась махать им ладошкой, и что–то говорить, только из–за толстого стекла не было слышно ни одного слова. Тут на плечико девочки взбежал совсем маленький, волосатый человечек с хвостом, и скорчил забавную рожицу (только потом ребята узнали, что это никакой не человечек, а мартышка). Вот из каретного таинственного полумрака выступило лицо молодой, обворожительной дамы облачённой так диковинно, что сразу ясным становилось, что она гостья из заморских стран. Дама решила, что – это просто баловники и карету не стала останавливать, думала, что перед городскими воротами, испугавшись грозной стражи, «баловники» сами соскочат. Они только погрозила им обведённым изумрудным перстнем пальчиком, молвила что–то девочке, и завесила окошко.

Меж тем, возница всё–таки услышал окрики отца Ярослава, выгнулся, оглянулся, но так как он был заморским возницей, то не понимал ни слова, и решил, что этот мужик предлагает ему померится в скорости, и согласно кивнул. Взмахнул вожжами, ещё–ещё – закричал уже знакомое нам «Элло!», «Элло!» – и кони сорвались галопом – выкладывались полностью…

Минут через пять стали появляться деревянные домишки окраин Дубграда, вскоре появились и каменные.

– Это еще что! – выкрикнул Ярослав, который вновь сиял, так как был уверен, что теперь–то его никто не догонит. – …Вот в Орел–граде, говорят, столько народа, что по сравнению с ним этот Дубград, что наша деревня!

Дорога шла под значительным уклоном вверх, на вершину большого холма на котором и был возведен Дубград. Постепенно число каменных двух-, а то и трехэтажных домов возрастало. От большой дороги, по которой мчалась карета, отходили маленькие улочки да переулочки, пестрели на стенах орнаменты дивных трав цветов да птиц, кой–откуда слышалась музыка: кто–то играл на гуслях и зычный бас подпевал какую–то песню.

– А вон государевы солдаты, – Ярослав указал рукой на троих бравых молодцев облаченных в красные кафтаны, да в меховые высокие шапки. На боку каждого из этих краснощеких молодцов была пристроена длинная сабля, одетая в черные ножны, черные, вычищенные до блеска сапожки, блистали под ярким солнцем, и вообще вся их одежда выражала собой аккуратность; ни единая грязинка не портила их…

Иноземный возница так увлёкся гонкой, что даже и забыл, что у ворот требуется усмирить коней (вот если бы он был государевым гонцом, так мог бы летать без всякого препятствия) – он часто перегибался, видел, что сани не отстают, и это сильно отдавалось на его самолюбии – ведь он был потомственный возница, да и в конных гонках не раз победу одерживал – не хватало ещё, чтобы его обошёл какой–то мужик. Городские ворота воображались ему финишной чертой, и на последних метрах, не слыша окриков солдат, он даже усы свои чернейшие прикусил, а по бледному его лицу катились капли пота. Вот карета пролетела под створками ворот. Тут возница закричал победно, и тут же резко натянул вожжи – иначе не миновать бы ему столкновения с лениво ползущим, волами запряженным возом, в котором на соляных мешках восседал некий мужик, и напевал весёлую песнь.

Следом подлетела повозка, и закричал отец Ярослава – ребята спрыгнули на мостовую, и бросились в переулок, позади несся Жар – из груди пса вырывались белые клубы…

Алеша на бегу говорил Оле:

– Солдат государевых приметила – их то нам и следует боятся.

– Бояться… отчего ж?

– А кушать тебе хочется?…

Оля промолчала. Алеша продолжал – глаза его блистали, и были сейчас почти такими же голодными, как у волка:

– А мне вот хочется… в желудке все бурчит, бурчит, словно варится что–то, а как представлю, что варится - - в глазах от голода темнеет. Все равно далеко нам без еды не уйти, надо, стало быть, в городе чем поживиться.

– Ох, что ты задумал?! – остановилась, перехватила его за вторую руку Ольга.

– Здесь ведь базар есть, там много чем торгуют, еды до отвала.

– Ты что же… – кажется, Оля поняла и ей стало больно, плечики её вздрогнули, она поникла головой.

Алёше тоже стало от этого больно, и он зашептал:

– Ну, вот видишь, как не хорошо получается… но… кушать хочется…

– Но ведь это… – на Олины глаза слёзы навернулись.

– Ладно, ладно… – тоже поник головою Алёша. – Конечно – это очень плохо. Ну и не станем, не станем. Что–нибудь другое придумаем.

Но тут вмешался Ярослав; улыбаясь, он проговорил:

– Да ладно, чего там – без еды то нам не обойтись. Я сам это сделаю…

– Ну уж нет! – сразу одёрнул его Алёша. – Я это придумал – я этим и займусь. Вы же будете стоять в стороне – смотреть не появятся ли где поблизости солдаты…

Он вновь взял за руку повел за собой Олю.

Вот он подошел к какому то мужику и спросил у него, как дойти до базара. Мужик с интересом и с жалостью взглянул на эту троицу – бледные, уставшие, в разорванной одёжке, – и объяснил, как пройти к базару. Про себя он еще проговорил «Кто ж вы такие то – бездомные, что ль?», и совсем уж ему жалко их стало и окрикнул он:

– Эй, а вы чай не здешние? Дом то у вас есть?

Тут бы и прикинуться им бездомными да поплакаться на свою судьбу – мужик и так уж раздобрел, а после такого рассказа непременно позвал бы их в свой дом, накормил, напоил. Но Алеша испугался, что он знает как–то его родителей и ищет теперь его и Ольгу по приметам и потому крикнул через плечо, уже направляясь по указанной мужиком дороге:

– Есть у нас и дом и все у нас есть! – последние слова он прокричал с болью.

Мужик крикнул им вослед:

– Так вижу я, что бездомные! Вы когда в последний раз ели то, а?! – этот вопрос остался без ответа – ребята уже скрылись за ближайшим поворотом.

Они еще не видели рынок, но уже слышали его – они шли по улице средь домов в которых никто и не жил, а размещались там всяческие мастерские, а откуда–то спереди валил людской шум–гам…

Вот вышли он из–за поворота и открылась им площадь на которой беспрерывно двигались десятки, а то и сотни людей.

Всем им троим, всю жизнь прожившим в деревне, где каждое лицо знакомо, как родное этот обычный в общем то базар показался настоящим столпотворением. Они вцепились друг в друга, потому что, казалось им, что стоит потерять своего спутника в этой круговерти и никогда его уже вновь найти не удастся.

– Эй, Жар – ты смотри не отставай! – прикрикнул Алеша неотступно следовавшего за ними пса.

Алеша вздохнул глубоко, словно пловец перед долгим погруженьем, и нырнул в ежесекундно изменяющееся переплетенье лиц, шапок, шуб, валенок…

Со всех сторон на все лады кричали:

– Вот пирожки горячие с капустой да с мясом, налетай, вкусно, дешево!

Другой голос надрывно вопил:

– Говядина, свинина, да пряности разное к столу!

– Хлеб, булки, калачи! – орал еще кто–то.

Алеша готов был молить у них, чтобы они не кричали так… А какие запахи витали! Ах, ароматы – пахло и щами боярскими, и пирогами, и запеченной картошкой, и чем там только не пахло! Тут у сытого человека потекли бы слюньки, а у не евших с прошлого дня Алеши и Ольги просто закружилась голова, а глаза заблистали и заслезились, у Алеши и вовсе подкашивались ноги. Только Ярослав был по прежнему весел, и ещё раз предложил Алёше (шёпотом, конечно):

– Давай я стяну!..

– Нет же… – отмахнулся от него Алёша, и тут, вдруг повернулся, схватил его за плечи, и зашептал, но довольно громко, так что многие оборачивались на его необычные, страстные слова. – Пойми – у меня в сердце ледяной медальон; желудок совсем пустой – он злобе помогает, и я понимаю конечно, что всё это звериное. НО!.. Но так мне сердце это терзает!.. И вот я прошу тебя, Ярослав – пожалуйста, не перечь мне. Пожалуйста!..

Обняла, поцеловала его в щёку Оля:

– Алёшенька, бедненький ты мой, тише, пожалуйста…

Алёша склонил перед ней голову, и, прикрыв глаза, попросил прощенья и у неё, и у Ярослава:

– Да я то что?.. – пожал плечами Ярослав. – Вот тебя то действительно жалко… – тут метнул взгляд в сторону. – Идут! Идут!..

Алёша с Ольгой обернулись, и увидели, что через толпу пробираются к ним Дубрав и отец Ярослава – люди перед ними расходились.

– Ярослав стой! Стой! Куда ты?! Э–эх!..

Алёша с Ольгой обернулись, и обнаружили, что Ярослав уже успел довольно далеко отбежать; вон мелькнул – вон его уже и не стало видно. Отец Ярослава Архип быстро говорил Дубраву:

– Я знаю эти улицы – та, на которую он побежал, на два переулка делится. Одному мне не справиться…

– Да – я тоже знаю – бывал прежде. – кивнул Дубрав. – Я помогу вам. – и зычно, так что на его голос обернулись многие, крикнул Алёше и Ольге. – Вы меня у северных ворот ждите!..

* * *

Спустя недолгое время базарная площадь осталась за спиною Дубрава, и он зашагал по улице, оттуда свернул на меньшие переулок, потом на ещё меньший, и наконец, ступил в нишу – там в тени его совсем не было видно. Он не ошибся – спустя несколько мгновений раздался топот бегущих ног, и вот Старец выступил из своего укрытия прямо перед Ярославом, положил ему руки на плечи – мальчик начал бешено вырываться, однако руки Дубрава оказались как каменные. Тогда мальчик выгнул шею, и из всех сил вцепился зубами в запястье – потекла струйка крови, на лике Дубрава не дрогнул ни один мускул…

Наконец Ярослав разжал челюсти, выкрикнул яростно:

– Пусти! Предатель! Чародей старый! У–у, колдун! Ты выследил – да?! Что – с моим папашей сговорился?!.. Всё равно не удержите! Сбегу!

– Подожди, подожди – а тебе родителей своих совсем не жалко?

По щекам Ярослава катились слёзы – он больше не пытался вырваться, но теперь оглядывался, смотрел – не видно ли отца. Но отца пока не было – он свернул на другую улицу.

– Да что ж ты так горячишься? Любишь море, так и станешь капитаном… когда подрастёшь…

– А я всё равно прошу, чтобы вы отпустили. – уже спокойнее попросил Алёша, но по щекам его всё обильнее катились слёзы. – Вы у меня в кармане посмотрите, там письмо… Оно всё объяснит…

Дубрав был немало удивлён, но послушал мальчика и достал из его кармана аккуратно сложенную бумагу, на которой кривились нижеприведённые строки:

«Капитану корабля! Зовут меня Ярослав, я хочу стать матросом, и вот почему: родился я в деревне Медовке, что между Белым градом и Дубградом никому неизвестная стоит. В семье нас семеро детей, и я самый старший из всех. Мне уж шестнадцать лет «приврал тут на два года Ярослав» – и что ж в эти шестнадцать лет?.. А заставляют меня коз выгонять, за грибами, за ягодами ходить, ну и кой чего по домашнему хозяйству делать – то летом; ну а зимой – скука смертная! Сидишь, ходишь, смотришь – а смотреть то и не на что – всё опостылело, потому что море люблю! Жизнь наша мне скучной невыносимо кажется (может на самом то деле и не скучная, но мне без моря – сил нет!). И как же я могу в Медовке оставаться, когда мне каждый день мученье, когда и живу только мечтами о море милом!.. Говорили мне – лет до двадцати терпеть – да как же терпеть, когда и каждый день мучает! Не могу я – убёг! Возьмите на корабль, хочу быть капитаном… ну сначала хоть матросом, а потом уж… Возьмите!»

– …Прочли?! – Ярослав свободную рукою вырвал лист у Дубрава, и убрал обратно в карман. – Ну так что – будете меня ещё удерживать, да?!.. Но я всё равно сбегу – слышите?! – по щекам мальчика катились всё новые и новые слёзы. – …

– Ты, верно к какому–нибудь купеческому каравану примкнуть собираешься, с ними до моря добраться, да?.. – Дубрав спросил это, внимательно вглядываясь в глаза мальчика – тот фыркнул – лицо его выражало презрение:

– Не ваше это дело!.. Что хотите со мной делайте – ничего не скажу…

– Да что ты такой? – добродушно говорил Дубрав. – …Я ж прежде тебя не знал, а теперь вижу – дома ты не уживёшься.

– Отпустите?! – недоверчиво вскрикнул Ярослав, но глаза его уже просияли – он понял, что Дубрав говорит правду.

– Да – хоть и родителей твоих жалко, но раз так… тюремщиком никогда не был… И вот что: наверное, нам даже лучше вместе идти; ведь нам же вместе – мы тоже к Янтарному морю.

– Кто это «мы»?

– Я, Алёша и Оля…

– Вы с ними идёте – вот так да!..

В Ярославе уже и крапинки от былого недоверия не осталось, и вот он уже рассмеялся тем громким, свободным смехом, каким смеялся, когда встретил на Янтарном тракте Алёшу и Ольгу. Дубрав убрал руку с его плеча, и мальчик тут же перехватил эту руку, дружески пожал

Тут Дубрав, тяжело вздохнул и проговорил:

– Теперь ты иди к Северным воротам, там я назначил дожидаться Алёше да Оле – надеюсь, они уже там. Ну а я с твоим отцом поговорю, постараюсь утешить его…

– Спасибо! Спасибо вам! – мальчик повернулся и что было сил бросился бежать обратно по этой узенькой улочке…

* * *

Только на несколько мгновений промелькнула Дубрава, и вот уже (не успели Алеша и Оля опомниться), вновь закружила человеческая круговерть. Надо сказать, что, несмотря на сутолоку, на шум–гам – Дубградский базар вовсе не был местом о котом я бы однозначно сказал – это место плохое. Ведь приезжали туда и умельцы из всяких деревней, деревенек – выставляли на всеобщее обозрения свои изделия, и были там настоящие произведения, на которые залюбуешься; такое неприятие, и всё возрастающее головокружение было вызвано у ребят их чувством голода – в желудках урчало, и ничего с этим нельзя было поделать – ноги подкашивались.

Оля положила свою ладошку Алёше на плечо и проговорила чуть слышно:

– Алёшенька, пойдём к Северным воротам, как нам Дубрав велел…

Алёша, борясь с ледяными чувствами, опустил голову, вздрагивал – отвечал прерывистым голосом, в котором перемежались разные чувствия:

– Оля – нет! Я так долго не вытерплю… – черты лица его заострились и вообще – вид и голос его были лихорадочными. – Ведь ещё неведомо, сколько там его придётся ждать, быть может до ночи…

– Алёшенька – здесь мы должны довериться ему…

Чувствуя, что как он стал совсем холодным, она положила ладошку ему на лоб, осторожно провела, тихо, успокаивающе поцеловала (а ведь и ей как тяжело было…), шептала:

– Пойдём пожалуйста. Ведь Дубрав такой мудрый он всё понимает…

– Ну, пойдём… – Алёша прикрыл глаза – и постарался потушить все свои чувствия, и глаза прикрыл – лишь бы только по сторонам не глядеть – доверился он Оле, а она его повела за руку…

Спустя пару минут, они бы вышли с базарной площади, и, спросив у встречного, как пройти к Северным воротам – спустя ещё несколько минут, к этим воротам бы и вышли – но… к Несчастью (пишу к несчастью, потому что действительно к многим страданиям это приведёт) – за ребятами уже некоторое время следил глаз – да – именно глаз, а не пара, потому что второй был видимо выбит (во всяком случае – перетянут чёрной тряпкой). Единственный же уцелевший глаз глядел настороженно, и не только в ребят он впивался своей настороженной, хитрой глубиной, но и по сторонам рыскал, и как только где–нибудь поблизости появлялись фигуры солдат государевых – сразу устремлялся вниз, мерк, незаметным становился, и вообще – фигура эта пригибалась, и становилась самой неприметной частью толпы; тем не менее – он всё крутился возле, и слышал большинство громких произнесённых Алёшей слов. И вот теперь появился перед ними человек – очень широкий в плечах, с неприятным, изъеденным сыпью лицом; когда заговорил – голос его приглушённо–гремучий впился также, как и единственный глаз:

– Покушать захотелось, правильно?..

– Да – мы действительно давно не ели. – спокойно отвечала Оля. – Однако же здесь нас ждёт один человек, и он нас накормит…

– Что–то я в этом не уверен… – продолжал в них впиваться одноглазый.

Эта последние слова – точно поддерживали прорывающиеся Алёшины порывы, и юноша проговорил:

– А я на это и вовсе не надеюсь. Просто глупо так отсюда уходить.

– Вот и я считаю, что уходить не стоит. – тем же напористым тоном продолжал неизвестный. – Ведь вы же ребята бездомные.

– Вовсе и нет – с чего вы взяли? – насторожился Алёша.

– Да у меня на вас нюх. – ухмылка показала наполовину опустошённый ряд прогнивших жёлтых зубов. – …А вы не бойтесь, я ж понимаю – чего так насторожились – чай не первый раз так приходится… – он подмигнул.

– Зато я не понимаю… – вздёрнула плечиками Оля. – Счастливо оставаться, но мы пойдём.

– Ну, как хотите. – вздохнул одноглазый. – …А я вас накормить хорошенько хотел. Пирожки отменные…

Надо отдать ему должное: «пирожки отменные» – он проговорил так, что и у сытого человека потекли бы слюни. Алёша дёрнулся к нему – худющий, смертно–бледный – казалось, сейчас сшибёт этого человека с ног:

– Ну – довольно нам голову морочить! Говорите, что надо…

– Да тиши, тише… – одноглазый настороженно оглянулся, но не приметив ничего для себя опасного уже улыбнулся. – Своя кровь – чувствуется. Есть тут поблизости одно местечко – купец там торгует…

– Ну так видите нас! – вскрикнул Алёша.

– Да ты что, Алёшенька! – взмолилась Ольга.

– Оля, Оля – только один раз.

– Алёшенька, ты посмотри – ведь это нехороший человек. Зачем он нас подговаривает?..

Но Алёша не хотел её слушать – он даже уши заткнул, и продвигался за широченной спиной провожатого – но вот тот отпрянул в сторону, и неподалеку открылся большой прилавок на котором разложил свой товар купец – человек тучный, чернобородый, который, словно располневший Кощей нависал над своим богатством. Но на купца Алеша и не взглянул – он пожирал глазами румяные, исходящие теплым, душистым паром пироги, которые лежали подле него. И в воздухе витали самые приятные и самые мучительные ароматы: и яблочный, и вишневый, и мясной, и многие другие…

И вот Алеша, не видя больше Ольгу, вообще ничего, кроме заставленного пирогами прилавка не видя, подошел вплотную к нему, протянул руку к такому ароматному, восхитительному яблочному пирогу и… вздрогнув услышав басистый окрик:

– Эй ты, малец, куда руки то тянешь? У тебя деньги то есть?!

Алеша вскинул голову и увидел склоненное прямо над ним лицо купца – Алеша сразу определил, что человек это сердитый и жадный.

– Я…я. – Алеша задрожал от страха и неуверенности.

– Деньга есть, тебя спрашиваю? – тем же гневным тоном вопрошал купец.

– Нет, нет у меня деньги ни копеечки, но…

– А, коль так, так проваливай отседова, и что б я тебя больше не видел.

Алеше стало больно и обидно от этих жестоких, непривычных ему слов, на глаза его выступили слезы а в сердце злоба закололось и что–то столь же грубое захотелось ответить, но все же сдержался, и проговорил дрожащим и от сдерживаемых чувств и от утомлённости голосом:

– Ведь, я от голода помираю… сил совсем нет… один пирожок дайте. У вас их вон как много. Пожалейте….

– Ах ты! А ну проваливай отсюда! – закричал купец и весь как–то перевесился через прилавок, намереваясь толи оттолкнуть, толи даже ударить Алешу; такой это был жестокий и жадный человек.

Но тут к его лавке подошел какой–то бабушка и закричала на купца:

– По что на мальца то с кулаками лезешь?! Он те разве что сделал?!

Купец упер руки в бока и уж готов был видно разразиться самой грубой бранью, но тут бабушка кинула ему несколько монет и крикнула:

– На все мне пирогов давай!

Купец тут же переменился в лице, и руки убрал с боков и даже улыбнулся, и более того слегка даже покланился и стал складывать в мешочек пироги и яблочные и вишневые…

Ах, если бы Алеша потерпел еще немного, если бы он знал, что целых три пирога добрая старушка намеревалась отдать ему, тогда все сложилось бы совсем иначе; однако Алеша ничего не знал, а желудок урчал, и эти пьянящие запахи…

Не помня себя, Алеша рванулся к прилавку, схватил два пирога и бросился в толпу, намереваясь затеряться в ней.

Купец, однако, все это время следил за мальчиком и не успел он еще отбежать и на шаг, как басистый голос чуть было не оглушил его:

– Вор, вор! Обокрали, держи мальчишку! Вор!

На Алешу этот злобный крик подействовал, словно удар дубиной по голове. Ноги его подогнулись… он рухнул на колени в грязный снег, а пироги выпали из ослабевших рук и тут же были затоптаны чьими–то ногами.

Кто–то с силой схватил его за шиворот и поставил на ноги, Алеша, весь бледно–зеленый и грязный, смотрел мутными глазами на окружающую толпу.

Сквозь ровный гул голосов прорезался один голосок, и перед Алешей предстала такая картина: чернота, грязная холодная чернота и прекрасный луговой цветок каким–то чудом расцветший в этой грязи:

– Он ни в чем не виновен! Ему холодно и голодно, злая волшебница украла у него сны и теперь он идет на север! Сжальтесь над ним!

– И эта с ним! – прокричал злой купец и схватил Ольгу, та, впрочем, и не думала никуда бежать..

Алёша рванулся к Оле, хотел пасть перед ней на колени, прощения за свою глупость просить, однако его удержали сильные руки, и кто–то пробасил над самым ухом:

– А даром, что тощий хлопец – вон как дрыгается…

Двое удерживало Алешу, и ещё с десяток – окружало одноглазого, руки и ноги которого уже были сцеплены кандалами, и который бешено сверкал единственным своим глазом, выкрикивал страшные проклятья, пытался вырваться, и видно было, как напрягаются его могучие мускулы – но всё тщетно. Перед ним высился молодой, краснощёкий начальник этого отряда, и выглядел торжествующе:

– Ну что, попался? Ага – остался теперь Соловей без своего Свиста!..

Тот кого назвали Свистом бешено к нему дёрнулся, прохрипел:

– Ничего – мы ещё посчитаемся!..

Но Алеша уже ничего этого видел – он вновь провалился в холодную тьму Мёртвого Мира…

* * *

В Мертвом мире Алеша не чувствовал голода, но душевная боль осталась и даже еще больше увеличилась в нем. Вновь он стоял прислонившись спиной к стене, а лицом повернувшись во тьму непроглядную, леденящую. Плотная эта тьма хлынула к нему в легкие, наполнила их ледяными иглами, заставила Алешу закашляться.

О как это было ужасно – стоять лицом неведомо к чему, а еще страшнее было сделать хоть один шаг – у Алеши крик рвался, когда он представлял себе, как сделает он этот шаг и навек сгинет во мраке…

Алеша закрыл глаза и стал вспоминать Ольгу… Тут к ужасу своему он понял, что не может вспомнить даже её лицо… «Как же так?!!». Он обхватил голову и застонал:

– Я ведь видел ее, кажется совсем недавно, слышал ее голос… как же так… о, как это ужасно… но почему… неужели, это тьма что леденит мою грудь, или, быть может, медальон…

Как же он хотел Олю вспомнить, как хотел чтобы вновь зазвучал ее голос и прорезал эту темную тину… Он боролся с отчаянием; зубы скрежетали… Мученье было столь велико, что судорога свела его тело и он повалился и завопил, не слыша своего голоса:

– Ольга!!!

Крик его не оставил после себя ничего – он умер тут же, был поглощен во тьму. Он остался лежать и не было у него уже сил ни кричать, ни вставать; он просто лежал и медленно превращался в ледышку.

Сколько он так пролежал неизвестно, только, когда сверху вдруг раздался пронзительный скрежет и грохот, он уже почти не чувствовал своего тела и в голова его была наполнена льдом. Но вот пришел этот пронзительный скрежет и грохот и заставил Алешу встрепенуться…

Вслед за грохотом раздался хлопок. Мальчик почувствовал поселившимся в нем волчьим чутьем: что–то падает на него сверху.

Все это подействовало на него словно живая вода на умирающего; он сделал шаг назад, к стене, а затем еще несколько шагов вдоль стены в сторону. Потом, он ощутил слабое колебанье тьмы вокруг себя. Юноша протянул руку навстречу источнику этого колыханья и тут же отдернул ее назад – это «что–то» пребольно кольнуло его и осело ниже, к самому дну.

А вскоре вслед за этим раздался голос Чунга:

– Алеча, где же ты?!

Голос долетал сверху и был прекрасно слышен.

Алеша закричал Чунгу в ответ и голос его растворился во тьме. Алеша вновь закашлялся; грудь его болела. И вновь звал его Чунг:

– Я здесь, у черного тумана! Где ты, Алеча?!

Прекрасно слышны были его шаги, а затем негромкий голос:

– Он сейчас в том мире… Что ж, наверное, придется мне его подождать.

Вновь раздались его шаги, на этот раз Алеше показалось, что совсем рядом, стоит только руку протянуть и…

Раздалось бормотанье Чунга:

– Что ж это за туман? Посмотреть, что ли? Все равно потом придется через него продираться.

Послышался всплеск, или что–то очень похожее на всплеск, а затем Чунгов испуганный голос:

– А–а! Отпусти, отпусти!

Затем все замолкло, вновь наступила тишина. Но Алеша почувствовал, как напряглась вокруг него тьма, как сгустилась, как задрожала, борясь с Чунгом. «Теперь только бы нам не потеряться.»

Алеша осторожно сделал пару шагов вдоль стены, и снова вытянул перед собою руки. Долго ждать не пришлось: что–то коснулось его руки, потом ударило – это Чунг извивался и барахтался. Тогда Алеша рванулся к нему и схватил…

Алеша даже и не представлял, как он напугал Чунга: ведь он то знал, что это Чунг погружается, а Чунг, и без того напуганный до смерти, ничего вокруг не видя, вдруг почувствовал, что его кто крепко–накрепко схватил. Воображение тут же нарисовало облик чудища, обитавшего в этой тьме…

Чунг рванулся в сторону, но его крепко держали… Чунг затрепыхался, и вспомнив свои охотничьи навыки, потянулся к висячему на боку кинжалу. Плохо бы все это кончилось, но вот лица его коснулась рука – Чунг, правда, подумал, что это вовсе не рука, а один из отростков чудовища, который тянется его удушить и потому он укусил его с остервененьем.

Алеша вскрикнул, но тут же вновь провел по лицу Чунга, желая удостовериться, что это действительно его друг. А Чунг уже выхватил свой кинжал и намеревался уж ударить по воображаемому чудовищу, как остановился, поняв, что вовсе не чудовище к нему тянется, а друг – дорогой друг «Алеча».

Тут уж и Чунг вытянул свои руки, нащупал Алешу, закричал что–то, но голоса своего не услышал, не услышал его и Алеша. Зато он чувствовал, как рука друга провела по его лицу… Алеша, не помня себя от радости, схватился за эту совершенно невидимую руку, засмеялся даже и… вновь закашлялся. И хоть само по себе место это было ужасно и не могло ни чего внушать в нем радость и веселье, а напротив все внушало отчаяние, все же Алеша испытывал огромное облегченье – после того, как он уже почти смирился со своей смертью, после того, как в нем уже не оставалось сил бороться – ибо не было в его уставшем теле сил и смелости идти в одиночестве сквозь тьму – после всего этого рядом вновь был друг. Теперь Алешу переполняла радость – просто от знания того, что они прекрасно сейчас понимают друг друга без всяких слов; и он знал, что не придется ему лежать больше без движенья на дне этого болота – рука об руку они будут пробиваться вперед… И потому во тьме он обнял Чунга, и хоть знал, что тот ничего не услышит, все ж произнес:

– Друг мой! – всего лишь эти два слова, но в них он вложил всю свою душу.

Потом, не медля ни минуты, они двинулись от стены вглубь тьмы. Каждый шаг давался им с трудом, причем немалым, приходилось всем своим телом надавливать вперед, чтобы продвинуться еще немного.

Время здесь тянулось ужасающе медленно, словно бы и секунды увязали в этой черной топи. Алеше казалось, что они идут уже очень, очень долго и в то же время сделали всего лишь несколько шагов от стены. Но Чунг тащил его вперед, а иногда и Алеша тащил Чунга за собой…

* * *

Лицо Ольги, такое близкое, такое родное… Она склонилась над ним и осторожно проводила свой рукой по его волосам, когда же он очнулся, все еще находясь во власти кошмара и дернулся, вздернув вверх руки и она отдернулась, но тут же впрочем наклонилась к нему обратно.

Алеша блаженно вдохнул теплый воздух… вдохнул да так и подскочил – в ноздри ему ударил запах щей и еще какой–то выпечки. Он быстро огляделся: весьма даже уютная тюремная камера, по крайней мере таковой она ему показалась после дней проведенных на морозе. Действительно, было тепло, по стенам, выложенным из больших каменных плит, бегали блики от светильника, стоявшего на столе… а еще на столе стояли тарелки с густыми щами, с блинами.

Алеша подбежал к столу, и, сгорая от голода, даже и не садясь, принялся уплетать суп, время от времени, хватая с тарелки блинов.

Ольга молча. опустив голову сидела на кровати. Вот Алёша спросил у неё:

– Ты что ж поела уже?

– Я то… да… один блинок…

– Ну ты даешь! – выдавил Алеша и осушил кружку теплого молока, теперь в животе его потеплело и вообще настроение значительно улучшилось. – Ну что ж ты, иди к столу…

Но в это время раздались голоса, которые привлекли внимание и Алёши и Оли: голоса прорывались к ним с трудом – и даже невозможно было определить, откуда же они доносятся – заблудились они среди этих стен. говорили трое, и в резком, хрипловато–шипящем голосе одного сразу узнали одноглазого:

– А–а, судия многоуважаемый, Добрентий; и вы… воевода Илья. Ну здравствуйте, здравствуйте гости дорогие. Вот жалко, что в вашем доме довелось встретиться, да ещё и в цепях я, а то бы, на лесной дороге иной разговор у нас вышел… И кто ж первым будет говорить, а–а, Добрентий, Добрентий – судья наш так и кипит гневом праведным…

Вступивши голос действительно был гневен даже:

– Ну, по крайней мере, не отпираешь, что ты – Свист – правая рука Соловья–разбойника, и сам разбойник мерзейший. А отпираться и смысла нет: уже знали, что в город идёшь, следили за тобой до самого рынка. – и вдруг резко. – Что это за парень и девка? Из твоей шайки?..

– Да нет – что вы, многоуважаемый Добрентий. – в голосе и злоба и презрение. – В первый раз там повстречался, а больше ничего и не знаю.

– Ладно – с ними позже разговор будет. Ты вот что, жизнегубец – отвечай–ка немедля – укажешь нам тайные тропы к разбойничьему городку, проведёшь наш отряд через караулы тайные?..

Наверно, целую минуту продолжалась тишь, а потом стал нарастать дикий, безудержный хохот – и столько злобы и презрения в этом хохоте было, что Оля вздрогнула, побледнела, и взяла Алёшу за руку. Долго–долго хохотал одноглазый Свист, а потом как рявкнул (там и цепи зазвенели – видно рвался на своего врага):

– …Да что б я вам тропы указывал?! Вам, ненавистным?! Тьфу! Вот вам! Ха–ха–ха!.. Что угодно со мной делайте – никогда не покажу!..

– Зря! – грянул Добрентий.

– А ты уж, судьишко ненавистный – ты, видно уж о награде государевой помышлял?!.. А вот тебе! Тьфу! Что – мало?! Вот ещё – тьфу!.. Ха–ха–ха!..

Тут – звук ударов, звон цепей, сдавленные, яростные вопли Свиста – бывшие там государевы солдаты конечно не могли дозволить, чтобы разбойник плевал в судью.

Оля вжалась в Алёшино плечо, прошептала с мукою:

– Да что ж это?.. Да разве же можно так?!

– Довольно! – прервал Добрентий.

Тут снова голос Свиста – он тяжело дышал, и слова вырывались с ещё большой яростью, кинжалами среди стен грохотали:

– Такие то вы – «хорошие»! Хорошо вам связанного бить!..

– Ты сам виноват! – оборвал Добрентий. – Ты мученика из себя не корчь: хвастаетесь – только грабите – не убиваете. Ну да – в прошлую зиму, в мороз лютый, ограбили купеческий караван. Обчистили всё, и с купцов и с жён, и даже с детей их одежду сняли – в потёмках посреди тракта оставили… живыми… они замёрзли – страшная то, мученическая смерть от обморожения – иль не знал? Детки то во льду скорчившиеся не снятся…

Тут вступил новый голос – очень басистый и зычный:

– Что ж его у нас держать – такую важную птицу отправим в Белый град, пред очи государевы…

– Эх, Илья–воевода – это конечно с одной стороны верно, но ведь наверняка разбойники уже узнали, что Свист нами пойман, будут сторожить дорогу.

– Но, Добрентий, подумай – они же не могут точно знать, что мы отправим его в Белый град, а не оставим в нашей темнице. Так что может и поставят небольшой, разбойников в пятнадцать отрядик, я же пошлю в охрану, ну… полсотни. И, кстати – медлить не стоит, сегодня же ночью и отправим, потому что время дай – и действительно найдут какую–нибудь лазеечку, прознают… Заверши допрос… Эй, писчий, давай – составляю бумагу, ну а я пойду поговорю с ребятами – сдаётся, что они действительно невинны.

Где–то в коридоре грохнула дверь, застучали, приближаясь, шаги, и вот повернулись ключи в замке, толстая дубовая дверь распахнулась, и в камеру вошел полный человек лет сорока с аккуратной бороденкой и покрывшимися раньше времени сединой волосами. Одет он был весьма богато. Вслед за воеводой вошел еще и сгорбленный тюремщик, который нес в руках еще одну тарелку с дымящимися блинами. И очень кстати нес – Алеша как раз поглотил последний блин с первой тарелки.

Воевода медленно опустилась на стул. А Оля вскочила и, словно птица детенышей своих охраняющая, бросилась перед воеводой на колени, склонила голову, плечики её вздрагивали – слышно было, что она плачет. Илья смутился:

– Ну вот, ну вот – надо же такому случится… И чем тебе угодить?.. Да не стой ты на коленях. Встань, встань – прошу тебя…

– Да, да, конечно…

Оля стала подыматься, но оказалась, что так ослабла от сильнейших своих волнений, да и от недоедания, что покачнулась, и верно пала бы обратно, если бы Алёша не бросился к ней, не подхватил бы.

– Пожалуйста, Алёшенька, я сказать должна… Пожалуйста, не причиняйте друг другу боль. Пожалуйста – не бейте ни того человека, ни кого вообще – никогда…

– А – слышали?.. И за Свистуна так волнуешься? – ещё больше удивился воевода и присвистнул, придвинул стул, уселся, драгоценной горою высясь над столом. – А вы что ж – и впрямь его знаете?

– Нет. – замотал головой Алёша. – Никогда с разбойниками не связывались, а его в первый раз сегодня… или вчера?.. Сколько ж я в забытьи пробыл?..

– Сегодня. – подсказал воевода.

– Ну да – в первый раз сегодня встретили.

– Так, ну нам ещё разговор предстоит… – тут Илья повернулся и повелел кривому тюремщику. – Иди

Тюремщик повернулся и вышел, не закрывая на этот раз дверь на ключ.

– Величайте меня просто Ильей Петровичей.

– Да мы уж слышали – вы воевода. – вздохнул Алёша.:

Они представились друг другу, а потом Илья Петрович проговорил:

– Оля то к еде и не притронулась, все от тебя не отходила пока ты словно мертвый лежал…

– Да что вы… – борясь со слабостью, прошептала Оля. – Я правда за Алёшеньку волновалась, но не так уж и голодна, а вот Алёшенька голодный – ему поправляться надобно…

Алеша с изумлением посмотрел на Ольгу: «Она, вроде бы, и сама уже говорила мне это, однако ж не обратил я тогда на ее слова внимания… А смог бы я так – если бы она упала в обморок – смог я тогда сидеть так вот над ней, забыв о своем голоде, забыв обо всем, даже запахов от щей не чувствовать?»

– Да ничего–ничего… – шептала, смущённо опустив глаза, Оля. – …Я как–нибудь пережду…

– Да что ж ты скромница такая? – приятно изумился Илья. – Что ж: приказываю тебе как воевода Дубградский – кушай…

Оля ещё больше смутилась, и совсем уж тихо прозвенела нежным своим голосочком:

– Ну, раз уж вы приказываете, так… Спасибо вам большое за угощение…

И Оля очень аккуратно, ничем не выдавая истинного своего голода, покушала сначала щей, потом – блинов, и запила их парным молоком.

– Спасибо вам большое. – озарила воеводу своим взором. – Ежели будете у нас, так не пожалуйста заходите – не побрезгуйте, моя матушка очень вкусно готовит…

– Зайду, зайду, за честь посчитаю. Только вот ты скажи, где ваш дом.

– Оля, что же ты?! – вскрикнул Алёша.

Илья поднялся из–за стола, и теперь, словно тяжёлая, из драгоценностей сцепленная туча, ходил от стены к стене по камере – он был таким массивным, что, казалось – давят на него эти стены, и сейчас он их разорвёт. Приговаривал воевода:

– Ну вот – так и думал, так и думал – с этим у нас неприятность выйдет. Э–эх!.. Так или иначе, а разговор как раз к этому хотел подвести: необходимо знать, где вы живёте?

– Нет у нас дома, – уверенно проговорил Алеша и так же уверенно отчеканил. – Мы вам очень благодарны за все, что вы для нас сделали – отогрели, накормили, – тут Алеша закашлялся и затем продолжил, – Но теперь мы должны идти дальше…

– Так значит есть вам таки куда идти?

– Да, да – есть, только выпустите нас! – уже с гневом выкрикнул Алеша.

Улыбка на устах воеводы померкла – теперь он говорил очень серьезно:

– Мы вас отпустим, а вы вновь бродяжничать станете да на базаре у купцов воровать?.. Вам такое мое слово – есть у вас дом так сказывайте, где он – вас туда и отвезут, а нет – так повезут вас в Белый град, там для таких как вы есть дом, построенный еще по указу государя Владимира Светлого. Там и вы кров найдете и науку близкую сердцу постигните и не придется вам больше мерзнуть голодать да воровством промышлять.

Алеша вздрогнул:

– Нет, нет Вы просто не понимаете, какое у нас важное дело на севере… Да и… какие мы вам дети?

– Ну, может и не дети, а ведёте себя, как дети. Так какая цель вашего пути?

– Этого я вам сказать не могу, все равно не поверите.

Илья–воевода резко остановился посреди комнаты, повернулся к ним:

– Я не могу вас отпустить так просто. Вы, по крайней мере, должны рассказать, где ваш дом.

– Нет. – упрямо повторил Алёша.

– Что ж… – тут воевода наморщил лоб – и сказал неожиданное, причину чего ребята узнали спустя некоторое время. – …Ладно, отпущу вас и так…

Но как раз в это время из коридора шагнул Дубровский судья – Добрентий. И, хотя ребятам никогда прежде не доводилось его видеть – они всё равно сразу поняли, кто он есть. Да – внешность у него была выдающаяся. Несмотря на преклонный возраст – очень подтянутый, лицо – каменное, волевое; и только трещины старых, когда–то, должно быть страшных шрамов полнили эту гранитную красоту. Добрентий был аккуратно, но совсем не богато одет; двигался и говорил с большой силой. Он закончил краткий допрос Свиста и свидетелей ареста, и теперь, идя в камеру Алёшу и Ольги, на какое–то время остановился за косяком, слышал последнюю часть разговора. Его стремительный, пристально изучающий взгляд быстро пронёсся по Алёше и Ольге – и вот он уже твёрдо чеканит, к воеводе обращаясь:

– Вы меня конечно важней в чину, и мне вам надобно подчинятся, но подобных беззаконий никак допустить не смею. Что значит – отпустить? Из жалости просто?.. Да – притворятся они умеют, а кто знает – может тоже разбойники? Ты, Илья, делай со мной что хочешь, а я не позволю, чтобы…

Ну так что – применишь свою власть против меня? В темницу за неповиновение усадишь?

Воевода стоял мрачный, скрестив руки на груди:

– Я хотел как лучше для ребят. Ладно – не хотят сознаваться, пускай в Белый град скачут.

– Нет. – простонал, борясь с злобой Алёша – губы его побелели, дрожали, на лбу выступила испарина

Илья–воевода дотронулся до Алешиного лба и обнаружил, что он весь пылает.

– Э, братец, да я смотрю у тебя жар…

Вот Илья подошел к Ольге – дотронулся и до ее лба:

– Ну вот и у тебя, Олечка, тоже жар. – сокрушенно проговорил, – Сразу мне надо было догадаться – и где вас, и по каким только дорогам не носило, а в последние то дни мороз трескучий стоял да еще метель сугробов навалила. Значит, прежде чем отправлять в Белый град, надобно вас еще вылечить…

Оля ещё более прежнего побледнела, прошептала:

– …Наверное, нам всё–таки немного отдохнуть надо будет, ну а потом – всё равно в дорогу…

Оля проникновенно смотрела на Илью и на Добрентия, но нежные её глаза были усталыми. Воевода вздохнул:

– Сейчас к вам лекаря пришлю…

Заскрипел закрываемый замок и наступила тишина; были слышны только удаляющиеся шаги тюремщика…

Алеша подошел к лежаку и рухнул на него, глаза он не закрывал – он хотел бы их закрыть, но боялся, что вновь перенесется в холодную тьму Мертвого мира.

Он смотрел в потолок и говорил тихо, но с чувством:

– Там тьма, здесь тьма… Оля, спасибо тебя… За всё…

Ольга сама была очень слаба, однако же нашла в себе силы провести своей тоненькой, невесомой ручкой по его голове и сказать Алеше какие–то теплые слова, смысла которых юноша уже не понял, но был согрет ими, словно луговой цветок в лучах могучего апрельского солнца.

* * *

И вот вновь его обвивает и давит темная тина и вновь в его легкие ворвалась леденящая мгла–жижа. На этот раз с болью вырос в его груди ледяной ком, заболело горло, но Алеша все еще слышал нежный голос Ольги, даже чувствовал прикосновение ее горячей руки на своем лбу… а теперь его прихватил озноб, Алеша стоял трясся и плакал – плакал от тоски и от колющей боли в сердце. Пред ним вдруг возникла картина: он идет по полю усеянному цветами, которые так и переливаются, так и блещут под лучами солнца, и небо высокое и синие, с застывшими в этой выси белыми облаками – они такие прекрасные, словно что–то из того, потерянного Алешей бесконечного мира, он идет по этому полю вместе с Ольгой и травы расступаются перед ним, потом он берет Ольгу за руку и они бегут, бегут… Вот высокий обрыв под которым синей лентой бежит река, они не останавливаясь взмывают в воздух и летят куда–то за эту реку, к синеющему вдали лесу…

Но вот он опять ничего не видит – ничего, только тьму… Он стал водить вокруг себя руками, пытаясь отыскать Чунга, и, не найдя его, закричал, зовя то его, то Ольгу…

Тут он вспомнил, как в последний раз вырвал свою руку от Чунга… «Быть может, он тоже испугался и бросился бежать куда–то… О нет, нет! Тогда все пропало! Тогда навек я здесь потерян!» и закричал он пронзительно и громко, хоть его голос и не был слышен во тьме, он звал своего друга по имени и плакал, и плакал.

Вдруг тьма вокруг Алеши напряглась, ее холодные щупальца заструились вокруг юноши, словно проталкивая или пропуская в себе что–то или кого–то.

Алеша, решив, что это Чунг, протянул навстречу этому движенью руки. И вот его коснулось что–то холодное, вязкое и липкое и тут же отдернулось и сгинуло… Алеше почудился какой–то захлебывающийся беспрерывный крик.

Сам он задрожал от ужаса перемешанного с отвращеньем… И отдернулся на несколько шагов назад, там он не удержался и упал на каменное дно.

«Кто это был? Неужели какой–то несчастный потерявшийся во тьме?» Алеша задрожал от ужаса и жалости…

Алеша вскочил на ноги: «Я сам стану таким, если не вспомню сейчас, на сколько шагов отошел от того места, где в последний раз держал Чунга. Только спокойно, спокойно, главное не потеряться!.. Не бросится бежать сейчас куда–то сломя голову, тогда я навеки затеряюсь»

Он схватился за голову, мучительно вспоминая: «На сколько же я шагов отбежал… сколько же… сколько же… два… нет – кажется три, да – несомненно три! Алеша сделал три уверенных шага вперед и принялся ждать. Вскоре у него начала кружиться голова, ноги одеревенели. Алеша вновь попытался вообразить зеленый луг, синее небо, но нет – лишь какие–то серые шары пересеченные белыми линиями возникали перед его глазами. И вновь ему стали чудится голоса, но на этот раз совсем не такие, как те громкие в лабиринте из черного камня, нет – это были совсем иные голоса – тихие, едва слышные, словно бы говорящие прямо в Алешиных ушах, эти голоса словно были вплетены в черную вязь, словно бы были ее частью и медленно втекали теперь в Алешину голову, их шепот был тягуч и невнятен, он был похож на растянутый до бесконечности стон умирающего.

Ему чудились такие слова: «Мы всю вечность здесь… вечность мы блуждаем здесь… мы стали частью этого мрака и ты – и ты!.. ТЫ!!! – завывая, протянул жуткий хор, – и ты–ы–ы–ы!!!.. останешься здесь навечно с нами… ты станешь частью мрака, твой голос сольется с нами… мы всегда будем вместе… вместе…»

Алеша зажал уши, но голоса по прежнему звучали….

Обессиленный, уставший Алеша пал на колени и тут его запястье с силой обхватила рука! Он знал – это была рука Чунга!

Алеша так же с силой обхватил эту руку, потом нащупал во тьме Чунгово плечо, опираясь на него встал, и вот… все голоса разом померкли, ушла безысходность. Рядом был друг! Он чувствовал его твердое плечо, его руку на которой не хватало нескольких пальцев. И он был уверен, что теперь, вместе, они непременно выберутся со дна…

И вновь вперед – сквозь тьму.

Ничем не был примечателен этот путь – ни о чем они не говорили и ничего не видели, однако каждый черпал силу из своего спутника.

Долго ли коротко они так шли, но кончилось все тем, что уперлись они в стену. Алеша ощупал ее свободной рукой: холодная, гладкая, поднимающаяся куда–то, наверно очень высоко. У Алеши даже промелькнула мысль – быть может, они сделали во тьме круг и вернулись назад?.. Нет – он сразу же отверг эту мысль…

И он потянул Чунга за собой вдоль стены. Рукой он ощупывал стену, ища на ней какие–нибудь впадины или выступы. Спустя некоторое время ровная стена вдруг провалилась – Алешина рука погрузилась в вязкую тьму…

Немедля он потянул туда Чунга, хотя, впрочем, Чунг сам вскоре вырвался вперед… Они прошли несколько десятков шагов и споткнулись о какой–то уступ доходивший Алеше до колен. Прошли еще несколько шагов и вновь уступ на этот раз более высокий – доходящий Алеше уже до груди. Забрались на него, но тут обнаружили, что стены постепенно сужаются… Вскоре им пришлось идти вереницей – впереди Алеша, позади Чунг, причем рук они не размыкали.

Тут Алеша с ужасом понял, что впереди кто–то есть – вот холодный мрак задвигался, встрепенулся, ударил Алешу в лицо, а следом навалилось что–то походящее на сгусток киселя, это невидимое, ударило мальчика так, что он начал заваливаться назад, на Чунга. Алеша вновь услышал этот беспрерывный надрывистый, скрежещущий, безумный крик. Это нечто обволокло его, и даже слиплось с Алешей, но в следующий миг уже кануло во мглу.

Что бы не лишиться рассудка, Алеша схватился за Чунга. В его голове носились какие–то несвязанные лихорадочные мысли, просто обрывки фраз…

Еще несколько шагов, и вот они уперлись в тупик, в котором и пряталось то, что сбило с ног Алешу… Тупик!

Какой–то катаклизм сотряс некогда это место и под ногами Алеша почувствовал обвалившиеся камни. Он поднял по стене руки и нащупал впадину за которую свободно можно было ухватится и подтянуться… Что он и попытался сделать – тело его словно бы налилось железом, а руки, напротив, показались двумя тоненькими тростинками, но снизу его подсадил Чунг

Алеша поднялся уже, как вдруг Чунг с силой дёрнул его за ногу, и Алеша понял – с его другом приключилась какая–то беда. Алеша спрыгнул и тут почувствовал, как его его ногу обволокло нечто липкое.

Алеша посмотрел себе под ноги, передёрнулся… Прямо под собой он увидел лицо – жуткое расплывчатое лицо, оно было поглощено во что–то, напоминающее очень густую смолу, и светилось желтоватым светом… Лицо слабо и от того особенно жутко шевелилось, даже раскрывался, словно бы шепча что–то, черный провал рта. Алеша вновь закричал, брезгливо топча вцепившиеся в него липкие отростки – отростки эти разминались, словно глина, и тут же собирались вновь и тянули Алешу к ужасному лицу…

Алеша вскинул голову и вот, что увидел: все дно, по которому он совсем недавно шел, было освещено теперь желтым светом и еще видны были колышущиеся отростки, тянущиеся из этого желтого света… Сотни, нет, тысячи, даже десятки тысяч отростков.

Тут еще один отростков обвился вокруг Алёшиной шеи; другой – раскрыл ему рот, и несчастный почувствовал, как ему в глотку вливается какая–то горькая, обжигающая жидкость. Он забился, задергался, стал отплевываться…

Глава 6. Стены

Ярослав прибежал к Северным воротом, стал оглядываться – и оглядывался с сияющим лицом, жаждая поскорее увидеть Алёшу и Ольгу, поведать им о своей радости – их конечно поблизости не было, и он, уверенный, что они с минуты на минуту покажутся, стал прохаживаться вдоль древней, покрытой вековыми трещинами стены.

Из караульной пристройки подошел к нему государев солдат. Повеяло от него таким густым духом насметаненных щей, что Ярославов желудок сразу же дал о себе знать – забурчал, заворчал.

– Глядим – худой ты да рваный, уж не голоден ли?

– Да не отказался бы покушать, – улыбнулся Ярослав.

Через минуту он уже сидел в караульном помещении при Северных воротах, за столом, время от времени поглядывал в зарешёченное окно – не покажутся ли друзья? – и весело разговаривал с троими служивыми, которые как на подбор оказались людьми добрыми и шутливыми.

И когда спросили у него, кто он, и с кем, и где живёт, то Ярослав поведал, что вместе с дедушкой, а также – с братом и с сестрой, направляется он к Янтарному морю, и что намеревается там стать матросом. Тут он с жаром заговорил о море – слова так и лились из него нескончаемым, плотным потоком, глаза пылали, иногда он звенел заразительным смехом, иногда вскакивал, размахивал руками, и раз даже, вообразив себя видно морским валом, взлетел на стол, притопнул по нему – и всё рассказывал, рассказывал – охранники от души потешались, и потом ещё щей подлили…

Но вот в дверь постучали, и на порог ступил…

– Дубрав! – счастливо воскликнул Ярослав, и , не замечая как встревожено лицо старца, бросился к нему. – Ну что – идём?.. Где Алёша и Ольга…

Старец легонько отстранил его, обменялся поклонами с солдатами, и вежливо отказавшись от предложения откушать с ними, проговорил:

– Ежели появятся здесь юноша с девушкой – направьте их в постоялый двор «Дуб». – помолчал немного и добавил. – Сегодня к ночи разразится сильнейшая буря…

Стражники также были изумлены:

– Да о какой буре вы, уважаемый, говорите, когда такой чудный день?

– Есть предчувствие, и оно меня никогда не обманывало.

После этих слов, Дубрав стремительно вышел на улицу, Ярослав вылетел за ним, и, указывая на яснейшую, по весеннему тёплую глубину неба, на кое где прорезавшиеся золотистые ручейки, восклицал:

– Вы, конечно лесной мудрец, но сейчас ошибаетесь! Да разве буря может в такой день собраться?! Ведь не ветерка!..

Тут Ярослав бросился к воротам – за ними северная дорога ныряла по холмам вниз, и открывался такой дивный, многовёстный простор, что мальчику пришлось даже в створку вцепиться, чтобы только в этот простор не броситься, да и не бежать бы до самого Янтарного моря. Он всё–таки нашёл в себе силы, и, повернувшись к Дубраву, проговорил:

– Нельзя оставаться! Неужели не чувствуете?! Не слышите?! Оттуда, оттуда – из–за горизонта несётся пение – море зовёт!..

– Если тебе не терпится – можешь идти вместе с купеческим обозом, хотя и не советую; ещё раз говорю – к вечеру буря сильнейшая нахлынет Я же намерен искать Алёшу и Ольгу.

– Да что вы думаете?.. – Ярослав нешуточно обиделся. – …Думаете, я так вот друзей брошу?

И они пошли по улицам Дубграда. Ярослав знал центральную часть города, и предложил начать поиски там – в самом начале они прошли возле огороженного каменной стеною тюрьмы, в которой уже были Алёша и Ольга… Отправились на базар, и пока шли, Ярослав узнал от Дубрава, как тот поговорил с его отцом: оказывается, Дубрав так мудро, так убедительно построил свою речь, что он остался только счастлив за судьбу своего сына, который уж непременно должен был вернуться капитаном…

Когда они пришли на базар, то почти все бывшие свидетелями поимки Алёши и Ольги уже ушли, и обсуждали это происшествие где–то в иных местах. Спрашивали у всех – и у торговцев, но и торговцы не могли ответить ничего дельного, так как слишком поглощены были своими заботами. Проходили и мимо лавки жадного купца, у которого всё и случилось, но купца увели, записывать показания и лавка была закрыта…

Не добившись ничего на рынке, они начали ходить по Дубграду: Дубрав передвигался такими стремительными, широкими шагами, что, казалось – и не из плоти вовсе этот человек, но дух могучий, из белого, древнего света сотканный, и на улицах многие его узнавали – с самим разными чувствами оглядывались, останавливались… Много людей было расспрошено, во многие места они заходили, но так ничего и не узнали…

Уже смеркалось, и небо, перетянутое алыми и тёмно–синими вуалями было таким же безмятежным, по весеннему свежим, как и днём.

– Видите!.. – радуясь тому, что погода для дороги благоприятная, восклицал, указывая на это осербрившееся уже первыми звёздами небо, Ярослав. – А вы говорили – буря!..

Дубрав замер, прислушиваясь к чему–то, и проговорил:

– Уже скоро… Это опять она – Снежная колдунья… – он не договорил, продолжил своё стремительное движенье.

Эта небывалая по силе снежная буря навалилась на Дубрав и окрестности его в девять часов – как раз тогда, когда Дубрав и Ярослав подходили к постоялому двору «Дуб». Пришествие было так устрашающе, что некоторые женщины кричали: по небу двигалась всёпоглощающая черная стена, обмораживающий ветер бил, хлестал без всякой жалости; улицы завыли, завизжали, точно израненные, и вот уже несутся по ним, смертоносными, слепящими круговертями ворожа, плотные армии снежинок. И весь город, вдруг захлопнулся, накрепко заперся среди своих стен – и теперь разве что случайные тени, торопливо и, словно воры, прижимаясь к стенам – спешили к своим домам – выныривали неожиданно, и тут же растворялись в снеговых полчищах, представлялись призраками, а не живыми людьми; и весь–весь город – был уже не Дубградом, но каким–то совершенно незнакомым, далёким городом.

Вошли они в постоялый двор, где сразу бросилось к ним некое лицо, выспрашивая, будут ли они оставаться на ночь, и какой ужин им принести. Дубрав узнал у него, что никакой юноша с девушкой не заходили (во всяком случае – со внешностью Алёши и Оли), и тогда, уже в сильнейшей тревоги влетел в большую залу, где, немалое собрание люда сейчас оживлённо, и очень уютно (ведь крепкие стены защищали и от ветра, и от снега) – обсуждали неожиданную бурю, и всё больше склонялись к мнению, что без колдовства здесь не обошлось; и когда обратился к ним Дубрав, то многие из узнавших его повскакивали, и стали просить, чтобы он усмирил разбушевавшуюся стихию.

– Нет, северные ветры не в моей власти! – как отрезал эти наивные предположения Дубрав. – Но мне надо знать о двоих…

После этого Дубрав подробно поведал им об Алёше и об Ольге, и нашёлся среди присутствующих один человек, который был свидетелем произошедшей на рынке сцены – он начал подробнейшим образом описывать это происшествие, однако ни Дубрав, ни Ярослав уже не слышали этой, с таким воодушевлением начатой истории. Они, вызвав конечно немалое изумление, и ещё один повод для обсуждений – уже вылетели в ночь, в бурю.

– Ну, теперь скорее – к тюрьме! – воскликнул Дубрав. – …Эх, скорее–скорее – опять что–то неладное сердце чувствует; опять опаздываю, что ли… Эх, закружила на старости лет метель… Дай–ка руку, Ярослав, а то разнесёт нас…

Из какой–то подворотни вдруг вырвался тёмный, бесформенный вихрь, он взвыл волком, и метнулся прямо в грудь мальчика – тот перепугался, и в его уже завороженном вихрями да беспрерывными снежными потоками сознании всё перемешалось, и вот уже кажется Ярославу, что все ещё прежняя ночь, что он всё ещё в лесу, и был только громадный, смерть несущий волчара.

Ярослав завопил, бешено дёрнулся и, вместе с ударом вихря, вырвался из рук Дубрава, подгоняемый всё новыми и новыми ветровыми ударами, покатился по улице – вскочил, бросился в какую–то улочку, свернул, повалился… опять бежал, сворачивал, а когда наконец безумие отступило, и он, тяжело дышащий, прислонился к какой–то стене и задрожал в беспрерывном ветровом напоре – тогда он понял, что потерял Дубрава, и с плачем бросился, как ему казалось – в обратном направлении.

А для старца потеря в этой круговерти Ярослава был как новый удар, и он даже остановился, схватившись за нестерпимо ноющее сердце – в вое ветра слышался дикий, потешающийся над его болью хохот.

Но вот Дубрав смахнул минутное оцепененье и, упрямо склонив голову, продолжил движенье вперёд.

* * *

Перед глазами Алеши все еще стояло то расплывчатое желтое лицо, а ноги еще ощущали прикосновение разминающихся словно глина отростков. Но вот лицо преобразилось: желтое сияние исчезло, расплывчатые черты сложились в четкие… Впрочем, Алеша толком и не разглядел это лицо – он с размаху ударил по протянутой руке – что–то зазвенело, пролетело в воздухе и упало Алеше на живот, тут же он дернулся и вскочил – ошпаренный.

Он стоял на ногах и ошалело оглядывался по сторонам. Вот его кто–то взял за руку, он глянул и обрадовано воскликнул что–то невнятное. То была Оля, в глазах ее стояли слезы и она говорила Алеше тихо и нежно:

– Алешенька, видишь – это лекарь… – Она указала на круглолицего, смуглого человека, который отряхивал со своего дорогого сиреневого камзола пролитое Алешей снадобье. – Я уже выпила и мне полегчало: горло больше не болит и кашель из груди не рвется. Зовут его Николас – он чужеземец считается одним из лучших докторов, его Илья–воевода к нам прислал.

Николас тем временем встал и оказался совсем небольшого роста. Это был толстенький и, судя по всему, добрый человек. Он подошел к столу на котором теперь лежала только лишь одна большая сума и стал рыться в ней, приговаривая с сильным акцентом:

– Штош приг–гот–твим ешше ошну шшклянку. – а Алеше он сказал, – вы ляште, и вы, Ошга, тоше ляште.

Алеша на негнущихся ногах прошел к лежаку и беззвучно рухнул на него, он повернулся и смотрел на Ольгу…

Лекарь Николас тем временем смешал в склянке какие–то порошки, налил туда из кувшинчика воды и разогрел над пламенем светильника. В камере разлился приятный аромат целебных трав…

Николас подошел к Алеше и проговорил:

– Пешь, непшоливай тошко боше.

Лекарство было слегка горьким и горячим и как только Алеша выпил его, по телу его пробежала дрожь – такая мгновенная дрожь охватывает человека, когда он возвращается с мороза в жарко натопленную избу – это холод который сидел до того внутри в мгновенье ока прощается с телом и вылетает прочь. Алеша согрелся, успокоился и вновь повернулся к Ольге, которая по совету ра Николоса улеглась теперь на своей лежак.

– Скажи что–нибудь. – попросил у нее неожиданно Алеша.

– Что ж сказать? – удивилась она своим добрым голосочком.

– Говори что–нибудь. – прошептал Алеша.

Однако в это время дверь в камеру распахнулась и вошел Илья–воевода.

Илья первым делом обратился к Николосу:

– Ну что – как наши больные? Как тяжела их болезнь? Скоро ли они выздоровеют?

– О! Мое лекаштво ешть лушее лекаштво, я лешил самого гошударя Романаш… Уше на поправуш…

– Хорошо, спасибо тебе, Николас! – от всего сердца похвалил лекаря воевода и, вытащив из кармана, насыпал ему в ладони целую горсть монет.

Николас поклонился ему в пояс и протянул склянку с порошком:

– Вотш. Рашводите в воде и кипяшите. Кашдый день по штакану…

В это время Алёша подбежал к воеводе и, схватив его за рукав, с мольбой в голосе и со слезами в глазах воскликнул:

– Если вам нас действительно жалко, так прошу: отпустите нас, пожалуйста!.. Поверьте нам, – опустив голову, проговорил Алеша.

– Рад бы поверить, и отправлять бы вас в Белый град не хотел. Есть на то некоторые причины… И выпустил бы, если б не Добрентий …

И вновь леденистой своей, мучительной хваткой вцепился в Алёшино сердце медальон. Порывистым движением юноша схватился за этот неприметный под одеждой нарост на сердце, и, почувствовав леденистый холод, который иглами его через ладонь пронзил, заскрежетал зубами, и вскрикнул:

– Да что мне этот ваш Добрентий, а?!.. И вообще, кто вам дал право удерживать нас, а?!.. Кто вы такие, чтобы человека свободы лишать?!..

Леденистые жала разбежались по жилам, по всему телу – Алёшу уже прямо–таки трясло от злобы, он сжал кулаки и стал наступать на массивного Илью–воеводу. Из коридора глянул солдат, но воевода махнул ему рукой, чтобы не вмешивался. Алёша был уже в шаге от него, и верно толкнул бы, и к двери попытался бы пробиться, на Илья просто положил свою ладонь на его костлявое плечо, и ладонь оказалась такой тяжёлой, что Алёша прогнулся, и, верно упал бы, если бы сзади не подоспела Оля, и не подхватила бы его за плечи.

Воевода возвышался над ними, и вглядывался в них так пристально, с таким изумлением, будто в первый раз видел:

– …Я конечно почти уверен, что вы не разбойники… Но вы очень–очень необычные.. Пожалуй – самый необычные, каких мне доводилось встречать. Чувствую ведь, что какая–то значимая тайна лежит на ваших сердцах…

И тут Илья сделал неожиданное движение, и дотронулся ладонью до того нароста на сердце, который до этого согревала поцелуями Оля.

– Та–ак, без волшебства здесь, стало быть, не обошлось…

– Не ваше дело! – прямо–таки рявкнул Алёша, и, верно даже бросился бы на воеводу, и ударил бы его, если бы Оля не удержала его.

– Алёшенька, миленький, вспомни–вспомни, что говорил…

– Ну да, ну да… – зашептал юноша…

А в следующее мгновенье Алёша уже вырвался, и оказался возле маленького, зарешёченного окошка. Окошко было украшено тончайшей ковкой ледовых узоров, но по пробирающемуся через них освещению можно было догадаться, что сейчас предвечерний час. Алёша прямо–таки впился пальцами в эту решётку, вдавился в неё лицом; и вдруг его тело стало передёргиваться, и всё сильнее и сильнее передёргивалось, и прямо–таки выворачивали его рыдания.

Оля бросилась было к нему, но юноша почувствовал это движенье, резко обернулся к ним – лик его был страшен; даже воевода невольно вздрогнул – только сильнейшее, несвойственное в общем то юности душевное страдание, могло так сильно исказить черты.

– Не подходи. Оленька, заклинаю тебя – не подходи! Не подходите! – взвыл он волком – на вопль этот из коридора снова взглянул солдат, и где–то в отдалении звучавшие до этого разговоры смолкли – там тоже прислушивались. – …Поймите. поймите – я так страдаю, а вы задерживаете меня!.. Меня ж там друг ждёт, он в такую беду попал, в такую… Да вы даже и представить себе такой беды не можете, не можете, не можете!..

Алёша вцепился в своё лицо руками – видно, хотел скрыть свои рыдания, но конечно же тщетно – они и стонами, и слезами между пальцев пробивались.

– Мошет быт, ушпокоителное лекарштво? – предложил лекарь.

– О нет! – выкрикнул Алёша. – Этим от той боли не спастись! Нет! Нет!..

Никто и не заметил, как из коридора шагнул Добрентий–судья – он слышал последнюю часть Алёшиных выкриков, и лицо его стало ещё более суровым, каменно–непроницаемым, нежели прежде. Когда Алёша стенал всё тише и тише, «Нет, нет, нет» – он обратился к Илье:

– Вот видишь – а ты ещё хотел их выпускать!.. Уже не важно – относится он к разбойникам Соловья или нет. Человек этот может быть опасным; если – нет, ошибаюсь – сам первый попрошу и у него и девушки прощения, как смогу – искуплю. Но пока не доказано – извольте отправить его в Белый град вместе со Свистом, если уж вам так угодно отправлять этого разбойника не дождавшись…

– Угодно, угодно. – нетерпеливо перебил его Илья. – И ещё раз скажу – сегодня же.

– Сколько в охрану пошлёшь?

– Двадцать клинков.

И тут взвился из глубин коридора вопль Свиста, который во всё это внимательнейшим образом вслушивался:

– Мало, мало – воевода!.. М–А–Л–О!!! – разразился дикий его, похожий на какой–то охмелевший гром хохот. – Давай полсотни! Нет, что там – сотню!!! Да хоть всех своих людишек снаряжай – всё равно отобьёт меня Соловей!

И тут засвистел Свист. Да – не даром он получил своё имя: этот пронзительный звук прямо–таки вклинился в тела, и, казалось, что стены дрожат, трещинами покрываются.

Подождав, пока свист пройдёт (а он долго–долго, минуты две тянулся, дребезжал), Дубрав совсем негромко обратился к Илье:

– Двадцать – действительно мало.

– Зато – это надёжнейшие люди. – поглаживая всё ещё звенящие уши, нахмурившись проговорил воевода. – …Через пару часов будьте готовы к выезду…

А потом Алёша и Оля остались одни – тюрьма была погружена в безмолвие, казалось, весь мир уже умер, и только где–то потрескивал факел – правда звук этот был настолько тихим, что, казалось – он рождался в сознании.

Алёша медленно прошёл к лежаку, устало опустился на него. Оля села с ним рядом, взяла его руку, целовал её.

Оля поцеловала его в лоб, и долго–долго согревала этим нежнейшим, тёплым поцелуем; Алёша лежал недвижимый, восково–бледный, словно мертвец в гробу. Оля подумала было, что он заснул, склонилась, чтобы ещё поцеловать его в лоб, но когда сорвалась с её ресниц большая, тёплая слеза, когда пала на Алёшин лоб, и покатилась по небу, то этот, за мгновение до этого такой напряжённый, натянутый лоб, вдруг весь пошёл крупнейшими морщинами – на лоб старца стал похож; и снова распахнулись очи, и полилось вместе со стремительными словами раскалённое, исступлённое дыхание – такое дыхание могло быть только у тяжело больного человека:

– Понимаешь ли – вот сейчас должен погрузится в этот Мёртвый мир. Да что «сейчас» – уже давным–давно должен был это сделать, а всё никак не могу решится. Ну не могу, и всё тут! – Алёша перегнулся и зарыдал. – Оленька, меня там друг ждёт, а не могу – к этим жёлтым ликам, не могу, не могу…

Он уткнулся ей в плечо, а она заботливо гладила его по голове и по спине, шептала какие–то нежно–материнские, успокаивающие слова.

– Оля, придай мне сил… – голос Алёши дрожал.

– Хорошо, хорошо, Алёшенька, сейчас, сейчас…

– Оля?..

– Да?.. – совсем уж тихим, воздушным шёпотом спросила она, и склонилась низко–низко обвивая, обнимая его своим тёплым молочным дыханием.

Как раз в это мгновенье навалился на город и на тюрьму первый, ужаснейший порыв ветра. Задрожало, затрещало стекло – и если за мгновение до этого там ещё был разлит ровный темно–синий свет засыпающего дня, то теперь уже метались безумные, стремительные, плотно чёрные валы; и всё–то заходились диких хохотом, и всё–то надрывались о том, что у ребят нет никаких шансов – вот громаднейшая чёрная тень приникла, затмила всё… Даже и в камере почернело….

И тогда же Алеша провалился в Мертвый мир.

* * *

Вновь холод и страх. Сразу же посмотрел вниз – не видно ли то ужасное лицо – нет лица не было, только непроглядная тьма.

Но тут его кто–то ударил по голове. Причем ударил так, что в глазах Алеши вспыхнули и тут же погасли звездочки и юноша упал бы, да тут его подхватили две руки и потащили за собой, вверх, он принялся было брыкаться, но тут понял – это Чунг волочит его куда–то. Потом он почувствовал, как Чунг приподнимает его вверх и переваливает через уступ… Потом вновь подъем…

Алеша плохо помнил те, последние минуты, во тьме болота тьмы… Чунг поднимал его, тащил куда–то, вновь поднимал, переваливал, подсаживал; несколько раз Алеше приходилось самому цепляться за выступы, несколько раз он срывался, падал и каждый раз его ловил Чунг…

Но как бы там ни было и сколько бы это не продолжалось – кончилось это тем, что тьма перед ними расступилась и наконец то Алёша увидел хоть что–то! Хоть низкую черную массу повисшую над Мертвым миром – это, по крайней мере, было лучше чем непроглядная тьма! Здесь было хоть какое–то пространство, какой–то простор который можно было окинуть глазами – пусть мертвый, пусть недвижимый, но все ж простор. Это подействовало на Алешу, словно глоток свежего воздуха. По крайней мере, в голове его посвежело.

Алеше казалось, что он давно уже не видел своего друга и теперь он с трудом его узнавал. Чунг был весь покрыт вязкой тьмой, которая нехотя стекала с него обратно в болото, а Чунг говорил:

– Да, да Алеча, я так и думал, так и думал! Только вместе мы могли выбраться из этой топи!…

Алеша, еще не понимая сказанного, посмотрел на свои руки и с отвращением увидел, что болотная тьма осталась и на них: щупальцами, уходящими в недвижимый мрак, овивала она его с ног до головы. Но щупальца эти были совершенно бессильны, они, словно разрезанные путы, одно за другим соскальзывали во мрак.

– Видишь, видишь! – восклицал Чунг, – Теперь мы вместе и оно бессильно совладать с нашей дружбой!

Алеша, все еще не понимая его слов, освободил свою руку от Чунга, намереваясь побыстрее стряхнуть ненавистные щупальца…

Как только руки друзей разъединились щупальца словно бы почувствовали это и вмиг стали сильными. Они сжали свои ледяные объятья и поволокли Алешу обратно во тьму, не оставили они и Чунга, но его поволокли в сторону от Алеши. Тут уж и Алеша понял в чем дело, он быстро перевернулся на спину и схватил за руки Чунга. Вновь щупальца обессилили и стали сползать с их тел…

Но тут произошло то, чего Алеша не ожидал – он был разбужен.

* * *

– Алеша, Алешенька, просыпайся, – шептала Оля и тихо–тихо, словно боясь разбить, трясла за плечо.

– А… что?! – Алеша вскочил, оглядывая иступленным взглядом камеру – в дверях стоял Илья–воевода и говорил:

– Пора в дорогу, кони уж запряжены…

Алеша не понимал, что это за человек и что за слова этот человек говорит, он знал лишь одно – пока он здесь стоит так, в Мертвом мире Чунга затаскивают в болото черные щупальца.

Только Ольга значила для него в этом мире что–то и он схватил ее и затряс:

– Оля, хоть несколько минут не буди меня! Прошу!

Выкрикнув это он повалился обратно на лежак… Только коснулась его голова подушки, как он уже перенесся обратно в Мертвый мир…

* * *

…Прошло секунд двадцать, но за это время щупальца успели оплести Чунга с ног до головы и почти полностью уволокли его в черноту. Алеша бросился к своему другу. Их руки встретились, сцепились и Алеша из всех сил потянул Чунга к себе. Щупальца соскочили, на этот раз навсегда и, отойдя на несколько шагов, друзья наконец то смогли оглядеться.

Оказывается, они прошли по дну болота и, сами того не ведая, взобрались на каменную стену, которая также была облеплена тьмой. Стену эту Алеша видел еще стоя на противоположном берегу, только тогда он принял ее за застывший вал. Теперь он вместе с Чунгом стоял на гребне этого вала и мог видеть и каменный лабиринт, и даже море Забвенья…

Впрочем, пройденный путь мало его интересовал, напротив, он старался поскорее забыть о прошедших кошмарах, рассудив, что впереди их ждут еще большие беды.

Потому, он смотрел вперед и вновь видел гороподобные врата из–за которых исходило едва видимое, но все же ощутимое теплое, золотистое сияние. Алеша простер к нему руки, ожидая, что они вытянутся к самым вратам…

Чунг некоторое время молчал, потом подал голос и говорил уж без останова с жаждой излить из себя накопившееся за все время вынужденного молчанья:

– Я думал – утянут меня эти щупальца обратно на дно… Спасибо, спасибо! Как тогда – появились желтые лица и потянулись отростки – вот тогда страху то было, да и ты пропал! Ну, я на какой–то камень забрался – до меня эти гадины не дотянулись… Я там сидел не двигался. Ну а потом – убрались они восвояси и желтый свет тоже исчез. Ну, я тебе скажу – лучше тьма чем такое! Во тьме то я и стал все руками шарить да шаги считать, что б не заблудится окончательно, а вернуться по сосчитанным шагам назад, где тебя в последний раз оставил. Так и удалось мне найти выход – по уступчикам вскарабкался и сюда… Один бы я никогда не прошел, точно говорю – упал бы там и стал как желтая голова…

– Я и тоже, – проговорил Алеша.

– Вот видишь! Друг без друга мы ни шагу!

– А вот если бы, пока меня здесь не было, тьма бы не удержала тебя и ты бы выбрался сюда, вернулся бы ты потом назад за мной? – спросил неожиданно Алеша.

Чунг хотел было обидеться, но не смог:

– Вернулся бы, – ответил он, – потому что знал бы, что дальше мне без тебя все равно не пройти…

– А вот, если бы эти ворота уже прямо тут стояли тогда бы вернулся? – все не унимался Алеша, он сам не знал зачем задает такие вопросы. – Если бы не надо было тебе уже никуда продираться, а только сделать бы несколько шагов и обрести назад свои сны и никогда уже сюда не возвращаться, тогда бы ты вернулся в этот мрак, рискуя остаться там навек…

– Алеча я ничего тебе не отвечу, вот будет у меня возможность доказать свою верность, тогда докажу, а так, что говорить – слова, ведь, не дело. Но зачем ты это спрашиваешь?

– Не знаю, не знаю, так – мысли дурные в голову лезут… Ладно, забудем и пойдем вперед. Сейчас пойдем. Впрочем – постой. Расскажи мне сначала, как ты в живых тогда на берегу остался – тебя ведь каменная игла должна была пронзить? Я, ведь, пытался ее сломать…

– Да, да! – вновь оживился Чунг, – помню, я здесь очутился и скрежет да грохот поднялся. Вижу, падает вроде что…

– Ясно, ясно, – нетерпеливо перебил его Алеша, – ты здесь появился и собой этот столб подкосил. Он как раз перед тобой на дно рухнул. Ну все, довольно теперь. Вперед!

Впереди их ждал по виду довольно безопасный участок пути – склон плавно без всяких уступов сбегал вниз, и терялся в отдалении в сумраке.

Ребята сделали несколько шагов по этому склону и… побежали. В их намерения не входило бежать, однако ноги не слушались их больше и несли все быстрее и быстрее вперед.

– Что это – неужели опять колдовство?! – на бегу выпалил Чунг.

– Здесь без этого ни шагу, – не поворачивая к нему головы ответил Алеша, – куда же нас так несет… ах ты!

Никогда он не бегал еще так быстро, ноги уже заплетались, однако каким–то чудом он все еще не падал. Все вокруг стремительно дергалось и дрожало и в то же время оставалось мертво и недвижимо…

– Куда нас несет то?! – не надеясь получить ответа, выкрикнул Алеша.

Ответа он и не получил зато споткнулся обо что то и с разгона полетел вперед. В краткий миг перед его глазами промелькнули какие–то невысокие выступы и впадины, потом все закружилось и задергалось в безумном танце, Алеша почувствовал сильный удар в грудь и был разбужен…

* * *

– Хватит, довольно, – услышал Алеша сердитый голос судьи Добрентия, – Хватит мне лапшу на уши вешать! Выспятся по дороге. Я ямщику сказал, что б ждал не отходил от повозки, он там мерзнет! Ну, вставайте–вставайте, раз уж приспичило…

И Добрентий, без лишних церемоний, подхватил ещё сонного, ещё не совсем разлепившего глаза Алёшу, и вздёрнул его на ноги:

– Подымайся, подымайся – видишь: управителю нашему Илье приспичило именно сегодня отсылать тебя в Белый град.

Воевода стоял посреди камеры, неотрывно глядел в веющее мраком, едва–едва не лопающее от страшного наплыва стихии окно; действительно – удивительным и немыслимым казалось, чтобы в такую вот ночь отправляли куда–либо заключённых – Илья это понимал, потому и стоял такой нахмуренный.

И видно было, что до последнего мгновенья они очень спорили с Добрентием, и судья был очень разгорячён, недоволен, вот пророкотал пророкотал:

– Я ещё раз говорю: сегодня ночью! Следующей – будет поздно. Неужели не понимаешь – они устроят засаду.

– Я то понимаю! – не выпуская Алёшиного плеча, и довольно больно сжав его в костяной своей ладони, воскликнул Добрентий. – Я то понимаю, что в такую бурю и не понадобится никаких разбойничьих засад, чтобы перебить твоих людей. Буря их перебьёт!.. И это же колдовская буря!..

Здесь не следует удивляться, что такой серьёзный человек серьёзно говорил «колдовская буря» – ведь в те времена колдовство было столь же естественно, как и рассветы и закаты, и также окружало жизнь человеческую, как и воздух. Во время этих слов воевода аж весь побагровел, и вдруг подошёл ко столу, и так сильно, что затрещал и подпрыгнул стол, ударил по нему кулачищем:

– Та–ак! – прямо–таки взвился он. – Кто здесь, в городе управитель? А?.. Отвечай – ты иль я?..

– К чему это? Я знаю – по своему желанию можешь и засадить меня. Только вот государь наш Роман…

– Знаю – не одобрит.

– Воеводства тебя лишить может.

– А нехай лишает! – Илья ещё раз ударил кулаком по столу, и в это мгновенье рука Добрентия так сжалась на Алёшином плече, что мальчик едва не вскрикнул. – …Ты, Добрентий, мне больше не перечь – я своё решение твёрдо знаю.

После этого Илья обернулся в коридор и крикнул туда:

– А ну, уводите их…

В комнату ступили два солдата, подошли к Алёше и Ольге – легонько подтолкнули.

Алеша взял Олю за руку и так они вышли в коридор. Алеша чувствовал себя осужденным на сметную казнь.

Они прошли они широкую и низкую комнату, где за большим столом освещаемым несколькими свечами сидел писарь и быстро–быстро чирикал что–то на большом листе. Напротив писаря сидел еще один невысокий человек с большой лысиной и что–то писарю говорил. Человек этот бросил быстрый испуганный взгляд на проходящих и замолк.

Воевода хлопнул его по плечу:

– Ну что, Лука, деньжата пересчитываешь?

Алеше запомнился тогда этот человек хоть и не знал он, что в будущем им еще доведется встретится…

Распахнули окованную железом дверь, а за дверью этой… там выла в черной ночи вьюга, да два огонька, укрытые от ненастья за стеклами светильников, покачивались на крыльце. Еще видна была высокая повозка, которая стояла у самого крыльца. Повозка была довольно грубого вида однако ж крепко сколоченная и с единственным маленьким окошечком на единственной же дверце в задней части. Повозку окружали всадники – по словам воеводы их должны было быть двадцать, однако ж пересчитать их не представлялось никакой возможности: в стремительном движении чёрного, плотными снеговыми потоками наполненного беспрерывного вихря, они представлялись размытыми, сливающимися с этим мраком силуэтами – один силуэт переходил в другой, смешивался с мраком, в каждое мгновенье казалось, разрывался, представлялся малой частицей этой колдовской бури.

Илья подошел к ямщику, который весь был закутан и даже лица его не было видно. Воевода протянул ему запечатанный конверт и проговорил:

– Письмо это отдашь Владу–советчику, другу моему – чтоб за этими ребятами присмотрел, чтоб не засиживались они в тюрьме. Про лекарства не забывай я их в мешочек под лавку подложил. Ну, все теперь!

Он повернулся к Алеше и Ольге и подтолкнул к распахнутой дверце.

– Говорю вам – До встречи!

А внутри повозки, у дальней стены, сидел, закованный по рукам и по ногам Свист, и зло ухмылялся, обнажал прогнившие свои, жёлтые зубы–клыки – рядом сидели два здоровых воина с обнажёнными клинками – поглядывали на знаменитого разбойника с интересом. В единственном оке в ответ им пылала лютая злоба:

– У–у, что уставились!.. – яростно ухмылялся он. – …Думаете, своей смертью умрёте?! Нет! Знаете ли, что – эта повозка – это гроб ваш!.. Да–да – эти стены – последнее, что увидите! А моя рожа вам ненавистная – эта последняя человеческая рожа, которую вы увидите!..

Илья слышал эти слова – и аж передёрнулся:

– Да ты б помолчал, разбойник окаянный!

Свист бешено захохотал:

– А–а–а! Затряслись поджилки!.. А хочешь я ВСЁ сейчас выложу?!

– Да ты никак пьян?! – нервно вскрикнул воевода.

– Да если б я был пьян – здесь бы уже не сидел! Цепи бы эти разодрал!..

Алёша и Ольга шагнули в повозку и Свист уставился на них:

– А–а–а – это вы, дети? Ха–ха–ха!.. Всё–таки решили присоединиться к нам, к разбойничкам удалым?! Ха–ха–ха!

– Через пару дней ты будешь судим в Белом Граде! – вскрикнул Илья.

– Да как же?! – ядовито прохрипел Свист. – Правда ли?! А ничего не забыл, а?! – тут воевода захлопнул дверцу, но Свист, разъярённый видно своей дневной неудачей, всё не унимался. – Что ж ты трясёшься то, а?!.. Трус! Трус! Вот сейчас расскажу всё!.. А–ха–ха!..

– Помолчал бы. – хмурым голосом, прикрикнул на него один из охранников.

– Повинуюсь трупу! – вскрикнул Свист и на время действительно замолчал – судя по тому, как прорезались на его лбу морщины, он либо обдумывал что–то, либо – припоминал.

Вот сквозь обхватывающий повозку вой ветра с трудом прорезался хриплый крик ямщика:

– Эй, родимые, поскачем мы сегодня! Ну, поскачем! С ветерком прокачу! Эй! Эй! Пошли, пошли!

Тут повозка тронулась, и тут же – почудилось такое стремительное движенье, будто и не кони её везли, но подхватила буря, и несёт теперь в своих могучих объятьях. Вот из завывания ветра проступили крики: «Стойте! Стойте! Это я…» – ребятам голос показался знакомым, но был он настолько заглушён ветром, что сразу же и забылся, как призрак.

Прошло немного времени: не было больше слышно ни крика ямщика, ни стука копыт – ничего, кроме мертвенного, оглушительного завывания ветрила, да ощущения этого стремительного движения – пугающее это чувствие пришло всем в одно мгновенье, и солдаты переглянулись.

Алеша бросился к окошечку, выглянул в него и увидел заснеженные улочки Дубграда – они едва проступали из снегового марева, и тут же растворялись в нём. Силуэты окружавших повозку всадников представлялись то исполинами, то карликами… И вот приметил Алеша, что за силуэтами всадников проступает совсем уж расплывчатый, но сразу показавшийся знакомый контур.

– Жар! Это же Жар! Жар!!..

Тут и Оля поднялась, лебедицей подлетела, тоже выглянула:

– А и правда ведь Жар… – тут она улыбнулась своей нежной, тихой улыбкой, тут же и слёзы на её глазах выступили. – Бедненький, как то ему там – холодно ведь, наверное.

И тут девушка эта повернулась к солдатам–охранникам и проговорила этим своим легким голосом:

– Остановите, пожалуйста. Мы только пса возьмём…

– Не велено, не велено… – с явной неохотой проговорили эти люди – ведь им было действительно больно говорить так, отказывать…

* * *

А было так:

Ярослав уже долго–долго бежал по этим тёмным, словно бы рассыпающимся в снеговом мареве улицам. Уже намело значительные сугробы, и он часто увязал в них; они, точно живые засасывали его, и сверху ещё наваливалась какая–то тяжесть, вдавливала в эту ледяную массу, и мальчик слышал дикий, ледяной, безжалостных хохот, который вклинивался в уши, в голову, от которого кровь стыла в жилах. Тогда он делал мучительное, надрывное усилие, кое–как приподымался и, согнувшись в три погибели, продолжал свой бег… И вдруг прямо перед ним из марева вырвалось что–то чёрное – Ярослав подумал, что колдовской вихрь – вскрикнул – но через мгновенье уже бережно и сильно обнимал Жара, который жарко дышал ему в лицо, и чуть сиял своей огнистой шерстью.

– Жар, ты здесь один? А где ж Алёша, где Оля?..

Жар понимающе мотнул головой – пригласил следовать за собою; и вот Ярослав уже бежит за ним; уже позабыл о недавней своей усталости.

Вот увидел каменную стену, в которой сразу же признал тюремный забор. Он ожидал, что пёс поведёт его куда–то дальше, однако Жар остановился именно на этом месте.

– Ты хочешь сказать, что они… – Ярослав не договорил, так как всё понял.

Мальчик был охвачен жаждой действия; вот вскрикнул:

– А ну–к, Жар, подставляй спину!..

А сам уже забрался на него, и что было сил подпрыгнул – ухватился за верхний выступ на стене, напряг руки, подтянулся – вот уже сидит на верхней кромке, и видит тюремный двор: он взобрался туда как раз в то мгновенье, когда Алёша и Ольга садились в повозку, а Илья–воевода вёл свой таинственный, так его перепугавший разговор со Свистом. Видя, что сейчас они поедут, Ярослав вскочил на ноги, и что было сил закричал:

– Стойте!.. Стойте же!!! Алёша, Оля – это же я, Ярослав!!!

Он поддался первому порыву, а если бы хоть не много подумал, то не стал бы этого делать – ведь верхняя часть стены вся облеплена была льдом, и в результате первый же, победно захохотавший порыв ветра сбил его, он перевалиться во двор, попал в сугроб, тут же, весь облепленный снегом, на себя не похожий, вырвался и бросился наперерез повозке, которая уже отъезжала в распахнутые ворота. Тогда и закричал он: " – Стойте! Стойте! Это я, Ярослав!» – те самые слова, которые слышали из повозки Алёша и Оля.

Но Ярослав не успел – в нескольких шагах от него пронеслись сани – он ещё бежал – маленький, облепленный снегом: его попросту не замечали, принимали за ещё одну частицу бури. Вот пронеслись кони на которых жались терзаемые бурей стражники (и они конечно не замечали небольшую его фигурку); последний из коней пронёсся буквально перед носом Ярослава, и даже задел его, так что мальчик снова повалился – из под копыт плеснулось ледяное крошево и пребольно стегнуло мальчика по лицу.

И тут он увидел, что ворота закрываются – бросился к ним, и на ходу хрипел:

– Вот надо же – глупость! Провалился сюда как в ловушку! Ну, скорее!..

– Э–эй, стой! А ты кто?! – это выкрикивал закрывавший ворота стражник, и заслонил массивной своей грудью не до конца ещё закрытые створки.

Мальчик мчался прямо на него, понимая, что – это последняя его надежда, намеревался пробить этот живой заслон. Был бы он конечно схвачен этими здоровыми руками, если бы сзади не налетел на стражника Жар – тот вскрикнул, поскользнулся и, увлекаемый тяжестью пса, повалился, едва не погребя под собою Ярослава. Но вот Ярослав перескочил через него, и бросился по улицам, крича, чтобы остановились, чтобы и его тоже взяли.

Впрочем, он тут же понял, что крики такие тщетны, что они уже далеко – но вот подбежал возбуждённо махающий хвостом Жар:

– Унесёшь меня?! – вскрикнул мальчик, и, получив в ответ заливистый лай, запрыгнул псу на спину.

Ярослав оказался достаточно лёгкой ношей для такого здоровенного пса, каким был Жар. Во всяком случае, он, так долго промучившийся, проскуливший возле тюремной стены, был теперь взбудоражен погоней, и буквально летел – едва касался земли лапами, собирал могучие свои мускулы и свершал очередной прыжок, его подхваченный бурей пролетал сколько то метров, вновь едва касался земли, снова свершал могучий прыжок…

Буря силилась задержать могучего пса: со всех сторон сыпались его удары, но всё тщетно – Жар летел вперёд; а Ярослав пригнулся к шее пса, и выкрикивал:

– Так, Жар, так! Молодец! Ещё быстрее!..

И вскоре уже проступила из тёмного круговращенья повозка и окружающие её силуэты всадников. Ярослав что было сил закричал, даже и руками замахал (в результате чего едва не повалился), и как раз в это время был замечен Ярославом и Олей.

* * *

Алеша неистово барабанил к ямщику:

– Остановите, откройте немедленно!

– Остановите, и бегите, пока живые! – подхватил его крик Свист, и захохотал (однако ж, никому кроме него не было весело)

– Что такое, что за дело? – раздался сердитый голос ямщика.

– Остановите, там пёс мой! – возопил Алеша.

– Не велено останавливаться! – ответил ямщик. Эй! Эй! – засвистел кнут и кони кажется припустили еще быстрее

Алеша вновь забарабанил, но тут один из охранников отстранил его:

– Ведь не велено же! Сиди!.. Или хочешь, чтобы как Свиста тебя заковали?..

Ледяная игла пронзила Алёшино сердце, в глазах потемнело – его полный неожиданной ненависти взгляд метнулся по охранникам:

– А, может и верно Свист говорит, что вам эта повозка гробом станет! Ведь дрожите же, бледнеете, значит чувствуете что–то!

– Ещё как станет! – в злом восторге воскликнул Свист. – А ты дельный парень! Да–а… Хороший из тебя разбойник выйдет…

– Молчать! – сверкнул глазами охранник.

В это время Жар настиг последнего из всадников, и в несколько прыжков обогнал и его и следующего – и пса, и его наездника заметили, выхватили клинки, и вот уже сверкнули тёмными, смертоносными молниями – Жар умудрился увернуться по меньшей мере от полусотни ударов, и только один прошёлся по его боку, содрал шерсть…

Оля видела это и молила, чтобы остановили, чтобы прекратили это избиение – она повернулась к охранникам, и вдруг, протянув к ним лёгкие свои руки, зашептала:

– Пожалуйста, миленькие вы мои! Пожалуйста!.. – и такая искренняя, проникновенная боль в этих словах была, что воины совсем уж смутились, у одного слёзы по щекам покатились; у другого – на глазах выступили; однако ж ни тот ни другой даже и не заметили этого, один привстал и голову перед Ольгой склонил:

– Скажи, что можем для тебя сделать?

– Повозку остановите, пожалуйста… – едва слышно прошептала девушка, и тут же бросилась назад, к окошку, возле которого всё это время стоял Алёша – кулаки были сжаты…

Жар почти настиг повозку, и всё пытался сделать последний, сильнейший прыжок, чтобы Ярослав смог перескочить с его спины на заднюю подножку, однако охранники плотно окружили это место, и всё норовили зарубить их – Ярослав кричал им, чтобы не смели, что он не разбойник, но они слышали только обрывки слов, а если бы и слышали полностью – чтобы это дало? – ведь они почитали его, кто за разбойника, кто за колдуна, эту бурю им на погибель создавшего.

И тогда, не в силах уже дальше терпеть, мальчик приподнялся на шее бешено скачущего Жара, готовясь к прыжку, весь собрался, но в это самое время псу пришлось, спасаясь от очередного удара, резко метнуться в сторону, и в результате Ярослав не удержался, и был вывернут и сброшен, унесён вихревым потоком – вот он с невероятной скоростью закрутился, покатился, обо что–то сильно ударился, но всё ещё продолжал катиться, и, казалось ему, что он уже не Ярослав, но снежинка – закричал бешено:

– Оставь! Оставь! Выпусти!

….Спустя мгновенье он был уже на ногах; – покачиваясь в накатывающихся ударах ненастья, огляделся: едва можно было угадать, что – это самые окраины Дубграда: вокруг приземистых домишек уже наметены были громадные сугробы, и, казалось, пройдёт ещё немного времени и они уже полностью окажутся под снеговой толщей. Окна закрыты ставнями, повсюду мрак – вдруг горчайшее, никогда им прежде не испытанное отчаянье навалилось на мальчика, и едва не повалило его на колени. Были несколько таких тяжелейших мгновений, когда он уверился, что остался совсем, совсем один на белом (а теперь уже тёмном) свете, и задрожали его губы, лицо… вот по всему телу перекинулась судорога, и зашептал:

– Друзья… Вернитесь… А то совсем погиб…

И тут увидел маленькую, живительным теплом сияющую крапинку, бросился к ней – и вот уже видит, что это повозка, и что бегут к нему, в сопровождении охранников Алёша и Ольга:

– Ярослав, как ты – не слишком замёрз? – бережно поинтересовалась Оля.

Меж ними бросился, усиленно виляя хвостом, заливаясь радостным лаем, Жар. И, когда ребята встретились, когда с ясными, счастливыми улыбками обнялись, то все те горести, которые их до этого терзали, отступили, и чувствовали они себя уже вполне счастливыми…

Меж тем, стоявшие над ними охранники с тревогою оглядывались, переговаривались:

– Погода то дикая совершенно – колдовская. Ах, вот ведь не терпелось воеводе нашему именно сегодня нас отправить…

– Да – что за спешка – не понять! – подтвердил другой.

Третий насторожился:

– Слышите?.. Волки воют!..

– Да это ветер!

– Да говорю – волки. Ветер так не стонет…

– И право – жутко–то как!

– Эй, давайте–ка скорее в повозку!

– Жар, ко мне! – из всех сил выкрикнул Алёша.

Дело было в том, что пёс отбежал несколько в сторону, и там стоял насторожённый, вслушивался в дикие завыванья (и право, казалось, что надвигается на них громадный, метров этак тридцати волчище) – Жар готов был вступить в неравную схватку, защищать своих хозяев до последнего.

– Да ты что? – хором изумились стражники. – Мальчишку – ладно – возьмём, потому что не дело его оставлять в такую бурю – это всё равно, что на погибель. Ну а пса то ещё брать! Да такого здорового пса!..

– Без Жара мы никуда не поедем! – выкрикнул Алёша.

– Да кто вас спрашивать то будет…

Охранники уж намеревались силой вести их к повозке, но тут вмешалась Оля – девушка проговорила:

– Ведь он же учёный пёс…

– Ну вот – ещё и учёных псов нам не хватало! Ведь неизвестно, что он ещё учудит!

– Подождите, подождите, пожалуйста! Сейчас Жар вам своё мастерство покажет. Жар, послушаешься меня, ладно…

Пёс понял – согласно кивнул, тогда Оля попросила:

– На задние лапы! – и Жар действительно поднялся на задние лапы..

– Эка невидаль, – махнул рукой один из охранников.

– Жар, танцуй! – молвила Оля.

Жар послушно развел передние лапы и закружился на месте.

– Ишь ты! – усмехнулись охранники.

– Жар, сальто! – это уже Алеша скомандовал, и пёс, подпрыгнув вперед, перевернулся в воздухе и встал на четыре лапы.

– Ух ты! – охранники даже захлопали от удовольствия. – Ну пес, ну пес… Ты сам его что ль таким фокусам выучил? – спросил он у Алеши.

Юноша кивнул…

– Ладно берем его с собой, грех такую собаку на дороге оставлять. Полезай!

Однако пес оставался недвижим пока Алеша сам не позвал его в повозку.

И вновь повозка тронулась, вновь кричал ямщик и глухо стучали по снегу копыта лошадей, скрипели полозья да выла буря. В повозке Ольга с Алешей ласкали Жара, а пес радостно повизгивая тыкался своим большим мокрым носом им в лица….

А в повозке Оля неожиданно подошла к Свисту, пала перед ним на колени, и едва слышно проговорила:

– Пожалуйста, молю вас – не делайте никакого лиха…

– Да ты что! – разбойник отдёрнулся как от удара кнута – вжался спиною в дальнюю стенку, и так и просидел некоторое время, не находя никаких слов, избегая встречаться с девушкой взглядом. Потом проговорил. – Да что такое вообразила. Ничего дурного я не замышлял… Ну, что ты на коленях стоишь, что сердце мне разрываешь?! Сейчас ещё заплачешь, да?!..

Тут он метнул на Олю стремительный взгляд, и, обнаружив, что она действительно плачет, аж передёрнулся весь, и забормотал часто–часто:

– Ничего и не замышлял! Ну что ты?! Ну не плачь, не плачь!.. Ну что ты на коленях то… Что сердце то разрываешь?!..

– Простите, простите меня пожалуйста… – проговорила Оля…

Девушка действительно чувствовала раскаяние за то, что причинила ему боль, и вот медленно поднялась и отошла обратно, где сидели, во все глаза глядели на неё, Алеша и Ярослав. Жар был по прежнему встревожен – вслушивался в окружающие повозку, живыми тварями завывающие ветровые наскоки….

Минуты на две повозка погрузилась в молчание. Больше всех нервничал Свист – он вздрагивал от этого сильнейшего волнения; то глядел прямо перед собою, то метал по лицам окружающих взгляды в которых пылали самые разные чувства. Он всё силился что–то сказать, да не мог, и только лишь обрывки, заготовки слов вырывались из него; но вот неожиданно он обратился к охранникам:

– Хотите я вам про своё житьё расскажу, а?.. А то вам, наверно, шибко интересно, как это мог до такого состояния пасть человек. Вы то чай, хорошими себя почитаете, а меня мерзавцем?.. – он не получил никакого ответа, и продолжал. – Ну так и есть – за мерзавца… – ещё на полминуты воцарилось тягостное, воем бури скрученное безмолвие. Затем Свист продолжал. – А вот не стану вам ничего про себя рассказывать! Вы вперёд про себя расскажите…

– Сиди и молчи! – угрюмо прикрикнул на него охранник.

– А не стану я молчать! – взвился Свист. – Тягостно мне в молчании сидеть. И я вас прошу: слышите – это великое дело, чтоб Свист что–то у солдат просил. Я у вас прошу, чтобы рассказали…

– Молчи же!..

– А что – рот заткнёте?! Бить станете?! Хороши вы – скованного бить; а вот кабы в лесу повстречались…

– Молю! Молю! Не надо! – Оля с такой мукой взмолилась, что, казалось – сейчас падёт в обморок.

Охранники, чувствовали в её присутствии себя и грубыми и несведущими; хотелось хоть как–то загладить эту, невольно причиненную ей боль, и они действительно начали рассказывать о своей жизни. Оказывается – это было два брата; звали их Никита и Пахом… ну, и в общем – рассказали они самую обычную житейскую историю; как росли, как по лесу бегали, играли (с Дубградских окраин они были родом); какие у них хорошие, трудолюбивые были мать и отец. Рассказывая о своих родителях, братья расчувствовались… Они знали, что и дед их и прадед – все служили в дружинах, а потому, им казалось, что и их судьба предрешена, и были они рады этой предрешённости. Действительно: как исполнилось им двадцать лет, так, уже обученные владением клинком, копьём, а также кулачному бою на родимом дворе, они, сдав экзамены (на которых, помимо прочего, выявлялись и их умственные навыки) – братья получили новые красные кафтаны, и зажили той жизнью, которой жило в то время большая часть государевых воинов. Против ожиданий, жизнь эта не была насыщена какими–либо героическими свершениями, но напротив – текла размерено, хоть и не сказать, что скучно. Доводилось им и дозор на стенах нести, доводилось и именитых гостей иноземных по тракту сопровождать, от разбойников уберегать. Бывали они и в Белом граде, и самого нынешнего государя, Романа–темноокого видели…

До недавних пор и Никита и Пахом рвались в экспедицию, которую учинял один знатный и начитанный житель Белого града; корабельная эта экспедиция должна была сойти вниз по Ологе и дальше, через Тёплое море выплыть в Великий океан, искать острова, которые назывались Радужными, и которые ни раз уже наблюдали купцы, снесённые бурями далеко к востоку (однако же из–за окружающих эти острова сильных течений подплыть к ним так никто и не смог). Государь Роман одобрял эту экспедицию, и выделял к кораблю того горожанина ещё два лучших судна из военного флота; помимо моряков, на всякий случай собирали и воинов, но таких воинов, которые прошли бы весьма трудные экзамены – требовалось далеко не поверхностное знание многих наук, причём особое внимание уделялось географии. Никита и Пахом тщательно к этим испытаниям готовились, уже чувствовали в себе силы достаточные, но тут…

Когда дошли до этого места, голоса братьев притихли, а глаза залучились тёплым, даже и нежным светом – оказывается то чувство, о котором они словно бы и позабыли во всех этих своих военных восторгах, но которое столь естественно для каждого человека – полностью их захватило. Любовь!

Увлечённо, и часто перебивая друг друга, вот что поведали они об этом действительно достойном внимания знакомстве:

– …То было в весеннюю пору. Апрель так и дышал теплом и светом, и мы скакали по поручению в одну деревеньку, как раз по этому тракту… Так благодатно, птицы поют!.. Как вспомнишь, так даже и изумительно становится, что сейчас не весна, что буря так воет… Но вот слышим: кричат – девичьи голоса кричат, на помощь зовут… И, поверьте ли – сразу тут и почувствовали; что они – суженные наши… Тут и геройство нас захватило!.. Да–да – как вылетели из–за поворота, да как увидели, что целая дюжина разбойников у крестьянской телеги хозяйничает, так и понеслись на них…

– Как же, как же – помню! – недобро усмехнулся Свист. – Из той дюжины только трое и уцелели – примчались в наш лагерь, все взмыленные, окровавленные. Всех вы, нелюди, побили, а за что спрашивается? Мы бы у крестьян много взяли?.. Да молочка да маслица на блины потребовалось – а вы, герои – девятерых человек порешили…

– Может, ваши разбойники герои?! – вскинулся на него один из братьев. – Они то дедушку старого связали, в телеге оставили, а сестёр Володу да Тиславу уж в кусты волокли…

Конечно, замечание Свиста пришлось некстати. Ведь, начав рассказывать с таким светлым чувством, они и схватке намеревались рассказать как о подвиге любовью вдохновлённым…

На несколько мгновений вновь воцарилась тишина, а потом вскинул Свист голову, да и воскликнул громко:

– Ну а расскажите–ка что–нибудь такое, чтобы вас жалко стало, а?!..

Братья переглянулись, один спросил:

– На что тебе?..

– А сам не знаю!.. Больно мне, и всё тут!

– Так на что тебе? – ещё раз спросили братья.

– Да так…

Этот простой ответ Свиста прозвучал особенно зловеще, потому что в это самое мгновенье на повозку накатился особенно сильный вал бури, и повозка передёрнулась, затрещала, и, казалось – сейчас развалится, и унесёт их могучая стихия. Вот повозка резко дёрнулась, остановилась – охранники вскочили, кулаками забили к ямщику – едва прорвался его крик:

– Снежный завал на тракте, сейчас ваши конные расчищают…

Тревога не только не проходила, но возрастала с каждым мгновеньем. Братья–охранники почувствовали, что ни Свист в их власти, но они, хоть и с клинками наголо, хоть и закован разбойник – они в полной его власти – и страстно, ради того, чтобы выжить, захотелось им поведать, что–нибудь жалостливое, чтобы сердце его растрогать. И вот наперебой поведали сначала о том, как осенью подобрали голодного щенка, выходили, разным собачьим премудростям выучили; потом – о ястребёнке, которого прошлым летом на загородском поле нашли, крыло у него было сломано – тоже выходили, приручили. И эти звери с нетерпением, волнуясь (ведь такая то буря!), выжидали своих хозяев дома. Поведали ещё и о том, как высаживали у городских стен деревья – яблони, вишни – перешли было на следующую историю, но тут прервал их Свист:

– Зачем же сажали?

– Так вырастут – плоды принесут. Будут два сада: один яблоневый, другой – вишнёвый; там то наши дети порезвятся!.. Да и не только они – всем людям радость – разве ж плохо это?..

Свист задумался, а потом, проговорил вполголоса:

– Вот тут то и затронули вы моё сердце… Так и ужалили, ведь я тоже сад сажал; ведь тоже как и вы мечтал…

– А ещё расскажем…

– Нет, нет – ничего больше не надо мне рассказывать. Достаточно, достаточно уже… Н–да… Зачем же я расспрашивать вас стал?.. Вот дурак то, вот дурак… – он опустил голову, и вдруг резко вскинулся на Олю, прохрипел сквозь сжатые зубы. – Вот, быть может, ты мне поведаешь?.. – тут же оборвался, и с ещё большей мукою проскрежетал сквозь плотно сжатые зубы. – Так ведь не ведаешь ничего!.. Но помоги, помоги мне девушка!.. Как мне жить дальше – того не ведаю…

Разбойник опустил голову, зазвеневши цепями, поднял руки, ухватился за затылок, застонал – Оля – такая усталая, измученная Оля вскочила, и, бросилась было к нему, но он вновь вскинул голову, и глянул на неё таким жутким, мученическим взором, что девушка остановилась, а разбойник взвился уж в мольбе:

– Ты из–за меня не мучайся!.. Слышишь – не мучайся!.. Я дальше уж молчать буду – наедине с мыслями своими останусь…

– Ну а что ж – историю жизни твоей не доведётся нам услышать? – пытаясь скрыть дрожь в голосе, спросил один из братьев–охранников.

– А на что вам она? – горестно вскрикнул Свист. – Вы лучше о жизни своей подумайте. Да, да – ради чего жили подумайте! Хоть мысленно, а попросите прощенья у всех тех, кого волей иль неволей, случайно иль намеренно доводилось вам обижать, или убивать…

– Мы–то вот, что… – начал один из братьев, но не договорил – голос дрожал, голос был слабым.

В этом ставшим таким тесном помещении, которое окружала бездна леденистого мрака – мысль о неминуемой смерти и давила и сжимала…

Ярослав всё прислушивался к этому разговору, всё мрачнел, и наконец, обратился к Алёше:

– Раковину дай – по морю уж соскучился.

Алёша достал из кармана, протянул Ярославу раковину, и тут же из того же кармана выпал уже и позабытый, вышитый Олей платок, на котором было отображено родимое круглое озеро, березки белоствольные над ним склонившиеся – платок упал на пол, но Алёша тут же склонился над ним, подхватил, бережно расправил – и тут вновь скривился, зубами заскрежетал от таких разных, поразивших его сердце чувств. Медальон наполнял холодной злобой, и тут же такая жалость, такая жажда к этому, родимому проснулась, в сердце впилась…

– Оля, сейчас ухожу…

– Да… – она положила ему руку на лоб…

И вот Алеша разлегся на лавке. Он падал вниз и издали слышал Её голос:

– …Я не оставлю тебя… Я буду здесь, буду согревать тебя….

* * *

«Что это? Как я сюда попал? Что это за стена?» – перед Алешей возвышалась стена метров в двадцать высотой, сложенная из черных каменных глыб. Глыбы эти были совершенно не обработаны и, казалось, просто навалены друг на друга… И все же был кто–то кто создал эту уродливую стену. Алеша оглядывался, силясь вспомнить, как он попал в это место.

Помнил он как бежал не в силах остановиться по склону, как потом споткнулся обо что–то и начал падать… куда падать? Алеша одно точно помнил – никакой такой стены он в прошлый раз не видел. Оглянувшись же назад он был удивлен еще больше: там вздымалась огромная, совершенно гладкая стена. Алеша задрал голову и обнаружил, что не видит теперь черного покрывала, которое висело над Мертвым миром – высоко над его головой просто сгущалась дымка… Взглянув же в сторону Алеша увидел вдали огромную черную гору устрашающей изогнутой формы, гора эта впрочем была так далека, что ее едва было видно за дымкой. Вновь Алеша смотрел на кривую стену: приглядевшись повнимательнее, он увидел черные башенки все кривые и перекошенные как и вся стена: оглядевшись Алеша обнаружил, что справа стена заваливается вовнутрь, слева же – перевесилась вперед и угрожающе нависла, готовая в любой миг рухнуть. Алеше даже показалось, что стена действительно падает… – но нет – все оставалось незыблемо, недвижимо, мертво…

Вот Алеша замер, весь обратившись в слух – услышал как откуда–то с другой стороны стены пришли слабые, едва слышные удары. Алеше показалось, что это били барабаны, много–много барабанов, потом ему еще почудился какой–то рев или просто шум, а потом появился Чунг.

Алеша сразу же набросился на него с расспросами, однако, Чунг был удивлен не меньше Алешиного – он тоже с недоумением поглядывал на перекошенную стену и не мог припомнить, как он оказался в этом месте.

Постояли они так некоторое время, а затем Чунг сказал:

– Что ж, теперь нам решать – либо идти вдоль стены, либо идти в ворота.

– Где ты видишь ворота? – удивился Алеша.

– Так вон же…

Чунг указал рукой и Алеша увидел черный провал в стене который мог быть и воротами – находился он как раз в том месте, где стена, прогнувшись, опасно нависала над землей.

Спустя несколько минут они уже стояли под нависшей стеной у темного провала, который Чунг издали принял за ворота. На самом же деле то, что увидели друзья больше походило на подкоп: рядом высились холмики разбитого кем–то черного камня, холмики эти, впрочем, были такими древними, что уже срослись с поверхностью…

– Кто–то потрудился на славу, – проговорил Чунг попытавшись поднять один из отбитых камней – это оказалось ему не под силу, хотя камень с виду был совсем невелик..

– Потрудился на славу тот кто соорудил эту стену, – задумчиво проговорил Алеша который поднял голову и смотрел на черные кривые глыбы таинственным образом скрепленные меж собой.

– Наверное мы скоро с ними познакомимся, – проговорил с Чунг когда шагнул в проем. Алеша поспешил за ним.

В проходе по которому они теперь шли было темно, ни единая капелька света не проникала туда, однако после тьмы на дне болота эта тьма казалась друзьям совсем не такой непроглядной. Их глаза уже привыкли к постоянным потемкам, а потому и во тьме этого, неизвестно кем и когда выбитого в стене прохода, они довольно быстро смогли различать и низкий потолок, и пол покрытый острыми обломками, и стены, которые то сужались так, что один едва мог протиснуться то расходились так что и трое могли бы пройти в ряд.

Друзья разговаривали – разговаривали без умолку, с тем что бы хоть как–нибудь разбить царящее вокруг гнетущее напряженье, что бы хоть как то заглушить страх и те таинственные, далекие удары – словно много–много барабанов били разом.

– Что ты помнишь последнее перед тем как оказался в этом месте? – спрашивал Алеша.

– Помню, бежали мы, и не мог я остановиться, потом споткнулся обо что–то и полетел вниз. Все.

– Выходит, мы вместе упали. Ну и разбудили нас значит с тобой в одно и тоже время пока мы падали?… Нет – что–то здесь не так… Чунг, расскажи – в том мире, кто помогает тебе?.. Ведь и твоё сердце разрывает медальон, да?..

– Конечно, конечно расскажу. – с готовностью подхватил Чунг, и даже, кажется удивился, что прежде Алёша его не спрашивал, а он не догадывался рассказать.

И вот Чунг начал рассказывать – рассказывал он так увлечённо, с таким сильным, светлым чувством, что окружающие мрачные стены, как бы отступили, были уже не властны остановить ребят. Как уже говорилось, Чунг отправился в дорогу вместе со своими родителями – три дня назад они оставили родное племя, родные вигвамы, и всё это время скакали на конях на север.

– Должно быть, уже далеко вперёд нашего ускакали! – с некоторой завистью прервал тут его Алёша.

– Да нет, не думаю… – рассудительно отвечал Чунг. – Мне кажется – мы изначально жили в землях гораздо более южных, нежели ваши…

И он продолжил рассказывать, как часами неслись они по бескрайним луговым раздольям, обгоняя стада буйволов и вольных лошадей; у западного горизонта высились горы, и то тут то там подымались среди трав то рощицы, то одинокие древа исполины; над всем этим степенно плыли величественные облака, а среди них – орлы, весь тот простор зрящие. И так ярко эти образы перед Алёшей пронеслись, что он полюбил родину Чунга, и решил, что когда–нибудь и взглянет на неё, пройдётся, тепло от неё исходящее почувствует. Ну а Чунг продолжал – оказывается, когда они останавливались на ночлег – отец его, доставал чудесный талисман, данным им в дорогу шаманом племени – талисман этот изображал трёхглавое божество – каждую из голов требовалось вымазать особой мазью, а затем – уложить его на угли; тогда над божеством подымалось, густело, полнилось причудливыми, многообразными фигурами некое облако; обвивало всех сидящих, но большей частью перекатывалось всё–таки на Чунга. То не были те злые, дурманящие духи, которые врывались в сознание курильщиков некоторых трав. Нет – то были добрейшие божества, которые витали над миром живым, и иногда приходили во сны младенцев, дабы усладить их, избавить от всяких горестей. Они не могли наполнить мир Чунга своими сладостными, светлыми виденьями – ведь такого мира больше не было; однако, в первый же день пути они подхватили его душу, и понесли выше наполненных серебристым сиянием звёзд облачков; подняли его так высоко, что в той великой чёрной пустоте, где нет ни воздуха, ни жизни, где веет что–то незримое, чуждое всем земным страстям, и где на фоне бессчётным звёздных россыпей, нисколько не оттеняя их златится могучее Солнце, где Луна предстаёт во всей своей печальной, одинокой высоте – поднявши его в эту высь те добрейшие божества спрашивали: не хочет ли он летать здесь с ними всю ночь – великое множество тайн обещали они ему открыть – дух Чунга отвечал, что – нет – не хочет, что чувствует, что должен идти и в Мёртвом мире, и не только потому, что иначе и дорога в этом мире окажется тщетной, но и потому, что там ждёт его друг. И всё же он благодарил этих божеств за то, что они были рядом, за их светлые голоса, за величественные виды космоса – они печально вздыхали, и отпускали его дух, и падал этот дух в бездонную, тёмную бездну, где встречался со своим другом…

– А моё добрейшее божество – это Оля. – мечтательно улыбнулся Алёша.

– Что же это за божество «Оля», как он выглядит?..

– Не он, а «она»… – улыбнулся Алёша. – …Как я могу рассказать тебе?.. Как я могу тебе рассказать достойно?.. Если бы я был лучшим поэтом–певцом и тогда не решился бы… Нет, Чунг – я не нахожу достойных слов… Может и нет вовсе таких слов…

Барабанная дробь постоянно прорывалась спереди, но была едва слышной, но вот хлестнула вдруг в полную силу, так что даже и стены вздрогнули; одновременно с этим донёсся и хор голосов – который размеренно, с удручающим однообразием, уныло всё повторял и повторял что–то – в несколько мгновений опротивело это однообразие, и ещё – стало жалко тех, кто пребывал в таком унылом существовании.

И Алёша и Чунг шаг за шагом продвигались всё вперёд и вперёд, и знали они, что там, впереди ждёт их какое–то мрачнейшее испытание, однако же старались не думать об этом – хоть ещё сколько то пробыть среди тех светлых образов, которые плели их воспоминания.

– Вот знаешь ли. – с пылом говорил Алёша. – Вот я сейчас здесь иду с тобою, говорю, а её рука на моём лбу – греет меня. Знаешь – я даже чувствую это тепло, и даже образ её пред собою вижу!.. Вот – сейчас склонилась надо мной…

Он чуть прикрыл глаза, и на губах его отразилась светлая, счастливая улыбка.

В это время откуда–то спереди прорезался жуткий, мученический вопль, однако ни Алёша, ни Чунг не обратили на этот вопль никакого внимания – они были заворожены этими волнующими мгновеньями, когда так переплетались два мира – Алёшин лик пылал – юноша был подобен и вдохновлённому божеству, и терзаемому адом демону. Он вытягивался куда–то в пустоту, но явно видел и чувствовал за этой пустоте дорогие ему образы.

– Оля, ведь всё будет хорошо!.. Не рви, не рви так моё сердце!.. Неужели же ты предчувствуешь что–то мрачное, что ты погибнешь, Оленька?!.. Ведь не может же быть такого – нет, нет!!!

И тут он резко замер и согнулся, потому что сейчас в мгновенья запредельного откровения, почувствовал тоже, что и Оля – что ей, в весенний ласковый день и на весне жизни своей суждено найти вечный приют в земле родной и под белою берёзой.

Проход тем временем повел вниз и сделался совсем узким. Барабанная дробь и беспорядочные вопли ещё возросли, и вмещали в себя столько однообразного, должно быть уже давным–давно тянущегося унынья, что он и не умещался в этом проходе, и прямо–таки распирал его стены, и должно быть от того они покрыты были трещинами из которых нестерпимыми, оглушающими волнами накатывался смрад. С каждым шагом усиливалась какая–то невнятная, но полнящая воздух жуть, которая вступала в схватку с чувствами друзей.

Чунг вынул длинный охотничий кинжал и несколько раз извилисто и стремительно рассёк им воздух.

– Я поползу первым. – проговорил Алёша, и выхватил из рук друга кинжал. – …Это потому, что я сейчас с Ольгой пообщался, потому что силы великие в себе чувствую… Ну всё – не время на разговоры – мне так кажется, скоро меня уж возвратят. Там у нас такое… Да, впрочем – не время рассказывать; пошли скорее…

И вот они пошли – впереди Алёша, позади – Чунг. Вначале друзья ещё держались за руки, однако ж потом проход стал ещё и сужаться, и пришлось разжать эти объятия, ползти друг за другом на карачках. Проход продолжал сужаться, и как ни клонился Алёша к полу, всё же неровный потолок бил его и по затылку, и спину расцарапывал, каждое новое движенье вперёд приносило новый удар, и уже трещала, гудела голова.

– Говорил же тебе… – хрипел Алёша. – …Тут весь расшибёшься… И кто это прорубал… Как можно было прорубить и пролезть в такой узкий проход… Карлики что ли какие–то… Эй, Чунг! Чунг, ты там ещё?!..

Быть может – и был какой–то ответ, однако же за теми заунывными стенаниями, которые прорывались спереди, совсем не слышал Алёша этого ответа. Тут как шилом голову пронзило: «Чунга уже нет! Поглотила его одна из тех многочисленных трещин, мимо которой проползали!» – и тут же, наполняя паникой, вместе со встречным током тяжкого, смрадного воздуха, понеслись один за другим кошмарные образы грядущего: проползёт он ещё немного, и там проход сузиться настолько, что он застрянет, да так и будет лежать среди этих, давящих отчаяньем стен; одинокий, среди мрачнейших образов он будет постепенно сходить с ума, и в конце концов – станет грызть эти камни, хохотать безумно, а потом и к хору заунывному присоединиться, и будет скрежетать, надрываться вместе с этим хором века, века – всё это в одно мгновенье пронеслось в стонущем его сознании, и вот Алёша попытался вывернуть голову, назад взглянуть – слишком узок был проход, ничего он не увидел, и только очень сильно ударился об очередной каменный выступ. удар был настолько силён, что в первое мгновенье ему даже показалось, что расколот череп – ещё сильнее хлестнуло отчаянье – страстно жаждалось жить, бороться, любить – он чувствовал, что по голове течёт кровь; вот липкая струйка и по лицу побежала, в глаза попала, ещё больше затемнила мир; хотел дотронуться до раны руками, но не мог их так выгнуть, и вообще – всё тело затекло, отдавало болью; почти уже не слушалось его:

– Надо прорываться вперёд, вперёд, вперёд… – несколько раз, словно заклятье повторил он. – …Если бы Чунг полз сзади, так уже давно дотронулся бы до моей ноги – но, может его разбудили… Да – наверняка его разбудили… Что ж оставаться здесь, ждать?! Нет – тело ведь заледенеет; он поймёт – как вернётся, поползёт следом… Что же с головой – почему так гудит?.. Трещит… Эти круги перед глазами?! Всё темнеет, темнеет – неужто пробит череп?!.. Нет же, нет!.. Вперёд! Вперёд! Жить – бороться!..

Он сделал ещё несколько рывков вперёд, и это были судорожные, нерасчётливые рывки, от которых он получил ещё несколько сильнейших ударов. Голова трещала, перед глазами в бездну закручивались ревущие воронки; обильно стекающая по лицу кровь казалось прожигающей лавой. Но вот Алёша разом остановился – ещё раз ударился, но даже и не заметил этого: перед ним темнел скелет – кровоточащие, раскалённые молоты, набаты, тараны забились в голове: «Вот и с тобою тоже самое станется! Это ж твой предшественник, тоже здесь полз, к тем вратам великим прорывался… Вот и ты – ещё несколько движений, и точно также здесь застрянешь!.. А сколько он пролежал здесь, продёргался, проорал, прежде чем обратиться в этот скелет?!..» – и тут же, вторя этому отчаянью, нахлынул ледяной ветер, сжал, до костей проморозил – Алёша знал, что – это Снежная колдунья, и чувствовал себя таким ничтожным, измождённым, она бурей в его голове носилась: «Сдавайся!.. Поворачивай пока не поздно!.. Неужели ты не понял – борьбы тщетна, ты обречён!» – тут одновременно вспомнился купец с Дубградского базара, тот самый, который точно Кощей чах над своими пирогами, вспомнился и рассказ о сыне Дубрава – представилось, что и он станет таким же подлецом, и он вскрикнул:

– Нет – никогда!.. Я расту, слышишь ты?! Расту!.. И я встану вровень с теми воротами, и я распахну их! Я сильнее тебя! Слышишь – я безмерно сильнее тебя, жалкая ты колдунья! Мне известно чувство Любви! Я Человек!..

После этого, Алёша сделал ещё несколько сильнейших рывков вперёд – опять ударился головой, опять треск, звон. кровь заливающая лицо – всё это уже было не значимо; главное вперёд – расти, расти! И вот Алёша врезался в скелет – скелет оказался таким древним, таким хрупким, что сразу же обратился в прах – он уже совсем ничего не видел, перед глазами перемешивалась круговерть из обрывков мрака…

Неожиданно он почувствовал, что головой прорвался в какое–то обширное помещение. Только головой и прорвался – плечи же намертво застряли среди стенок. Где–то совсем близко запищали тоненькие–тоненькие, но всё равно заунывные голоса. Алёша, ещё ничего не видя, и кашляя от набившегося костного праха, смог пробормотать:

– Так и знал – карлики этот проход прорубили.

Тут на его щёку плеснулось что–то, и то зловоние к которому он было привык, усилилось настолько, что он стал изгибаться, но не смог проползти ни вперёд, ни назад – застрял намертво, и тяжесть ледяных каменных сводов тисками сдавливала плечи.

Тут на другую щёку ему плеснулось – и зловоние, но уже совершенно иное зловоние ударило Алёшу; ещё раз – теперь прямо в ноздри, Алёша стал отчаянно чихать, и на некоторое время потерял способность что–либо слышать – когда же приступ прошёл – вновь стали проступать тоненькие, унылые голоса, и по интонациям Алёша понял, что обращаются к нему:

– О славный, славный господин!.. Не угодно ли откушать…

И как только к Алёше вернулось зрение, он увидел перед собою блюдо, кое я не стану описывать, дабы не смущать отвратительностью его читателя – скажу только, что Алёшу чуть не вывернуло на изнанку. Шевелящееся это блюдо едва не касалось его лица, и он, стараясь как можно скорее закрывать рот, выкрикнул:

– Нет, нет – я совсем, совсем не голоден!..

Тогда блюдо отодвинулось в сторону, и перед ним предстали несколько человечков, каждый – не больше Алёшиного мизинца. Человечки были в каком–то рванье, личики у всех настолько однообразные – словно восковые слепки, они подобострастно кланялись, и вскрикивали:

– Чем мы удостоились такой чести?! Ведь уже шестьсот битв к нам не сходил такой Большой, как вы…

Алёша не знал, что ответить, а человечки продолжали суетится, вскрикивали:

– Очень жаль, что вы отказались от такого изысканного блюда – ведь на него ушло пять тысяч ничтожнейших!..

– Как же вы мне это блюдо приготовили? Ведь я же только появился? – на самом то деле это Алёшу совершенно не интересовало, и он спросил так – лишь бы только что–то спросить, лишь бы справиться со звоном в голове.

И тут же запищали, складываясь в один, тоненькие эти голосочки:

– Так ведь уже заранее всё предчувствовали… Да, да – заранее! Слышали ваши голоса величественные! Вы же многими голосами можете говорить…

Алёша понял, что имеется в виду Чунг, но ничего не ответил. Наконец он смог вытереть глаза и хорошенько оглядеться: да – действительно его голова прорвалась в довольно обширную пещеру; пол этой пещеры дыбился уродливыми сооружениями – жилищами карликов; в домишках этих не было труб, и из кривых окошек и перекошенных дверок медленно и тяжело выползал густой, смрад. Домишки были рассеяны столь хаотично, и в тоже время – столь плотно друг к другу, что и не понятно было, как карлики не запутываются в этом лабиринте. Видно пришествие Алёше на некоторое время прервало деятельность этого общества, но вот она уже вновь возобновилась – деятельность заключалась в том, что карлики лупцевали друг друга каменными дубинами, или же просто кулаками, били из всех сил – и когда кто–нибудь погибал, то тело его рассыпалось на множество мельчайших, тончайшим писком надрывающихся фигурок, которые тут же сгребали в мешки, и несли сбрасывали в яму, где копошилось огромное множество подобной мелкоты – ямы кипели этой живой, пищащей массой, и иногда оттуда точно волна вырывалась – облепляла какого–нибудь карлика, и иногда побеждала – тогда появлялась новая, вновь собранная фигура. Сквозь это царствие боли метнулся Алёшин взгляд, и вот приметил он, что возле дальней стены – довольно обширное освобождённое от построек место: и видел он, что там сходились в бешеной, беспорядочной рубке две армии, состоящая каждая – по меньшей мере из пяти сотен фигурок. Причём фигуры были более мускулистые чем на улицах, все покрытые шрамами, и Алёша понял, что туда допускаются только такие, которые перебили какое–то определённое число своих сородичей. Многие–многие там разбивались, рассыпались в визжащих былинок, которых тут же сгребали в мешки, волокли к ямам – заворожённый яростью той бойни Алёша всё глядел–глядел, всё не мог оторваться, всё не мог осознать, что – это живые существа так друг друга терзают (ведь никогда прежде Алёше не доводилось видеть убийства). Мелькающие перед лицом мизинчатые фигурки с настойчивой почтительностью продолжали что–то выкрикивать – но Алёша всё глядел – всё погружался в ту ненависть, и уже забыл те строки, которыми его Оля согревало, и леденело, леденело его сердце… И это продолжалось до тех пор пока не раздался гораздо более басистый чем у карликов, но всё равно – очень тонкий для людей голос:

– Довольно! Сражение ВСД семьсот миллиардов триста девяносто семь миллионов четыреста пять тысяч двести семьдесят два закончено!..

Выкрикивал эти устрашающие цифры карлик, который должен был казаться мизинчатым карликам великаном, ибо он был ростом до колена взрослого человека. Карлик этот оказывается всё время сидел на лестнице, что поднималась у стены, возле которой кипело сражение. Всё время карлик сидел недвижимым, и потому Алёша вначале принял его за каменное изваяние. Однако теперь карлик вскочил во весь свой полуметровый рост и стремительно замахал ручонками – откуда–то сверху на карлика грянул луч мутного света и Алёша смог разглядеть его лицо – более явное нежели у мизинчатых, оно было отвратительно – словно бы восковую фигурку подержали над огнём – черты оплыли, но проступало что–то невнятное. Одет этот карлик был в запачканное кровью рваньё, а лоб его пересекала изодранная тёмная полоска.

– Довольно, довольно! – повторил он, хотя и ещё и при самом первом «довольно» сражение остановилось. – Все выжившие удостаиваются чести перейти на второй уровень!..

Что тут началось – как визжали те мизинчатые, которые ещё оставались на поле, как подпрыгивали, как вертелись, визжали. И тут карлик принялся стремительно нагибаться и выхватывать мизинчатых. как только ставил на лестницу – они становились одного с ним роста, хватали сваленные там же чёрные, изодранные повязки и с теми же восторженными воплями уносились вверх. Карлик утомился нагибаться, а потому, чтобы скорее закончить, хватал оставшихся горстями, и когда кидал на лестницу – некоторые не удерживались там, падали обратно, давили стоящих внизу – те разбивались на мельчайшие фигурки – их тащили в мешках к ямам… Наконец поле опустело, остался один только карлик второго уровня, он через всю пещеру, через весь мир суетящихся мизинчатых подобострастно раскланивался Алёшиной голове, и пропищал:

– Не угодно ли вам пройти к нам?! Оставить этих ничтожеств?! Удостоить своим посещением второй уровень?!..

Однако ответить Алёша ничего не успел, потому что уже чувствовал на своём плече лёгкую, теплом объемлющую ручку Оли – она несла его обратно, в повозку…

* * *

Ещё не рассеялись образы Мёртвого мира, ещё кланялся перед Алёшей уродливый карлик, а он уже перехватил эту тонкую, теплом веющую ручку и истово принялся её целовать:

– Оля, помоги!..

– Я здесь, Алёша – здесь…

– Оля – ты только скажи – ты ведь так надо мною и сидела, и ладонь у меня на лбу держала? Так ведь было, да?..

– Да… – я всё почувствовала. Почувствовала, бедненький ты мой, что плохо там тебе – вот и попыталась помочь, извини меня…

И тут закричал ямщик (голос его по прежнему еле–еле прорывался через грохот бури):

– Быстрее! Быстрее! Уйдем от них! Но–но!

– Что случилось то? – Алеша вскочил и подбежал к заднему оконцу.

– Кажется на нас напали, – отвечала Оля.

Алеша замер, вглядываясь: позади стремительно закручивались темнейшие вихри, визжали, складывались в распахнутые, силящиеся поглотить повозку, чудовищные глотки; помимо этого ещё можно было разглядеть отскакивающие назад стволы деревьев, однако ж они были настолько размыты снежной круговертью, что представлялись скорее стенами некой мрачнейшей галереи, где разворачивалось тёмное, непонятное ещё действо.

Алёша видел и фигуры охранников, которые на конях своих, буквально облепили повозку, и не понятно было только, как это в эдакой тесноте умудрялись не сталкиваться с нею.

И вот – Алёша увидел! – позади охранников, на самом пределе клубящейся, беспрерывно меняющейся видимости из мрака вылетели, и медленно стали приближаться чёрные фигуры – вначале юноше показалось, что – это чудовищные порожденья ночи, но фигуры медленно настигали – и уже можно было различить, что всадники – люди. То были здоровые мужики, и каждый сжимал в одной руке пронзительно трепещущий, выгибающийся факел, в другой – массивный клинок. Ветер подхватывал их крики, и, словно иглами ледяными пронзал повозку:

– Стой!!! Все равно не уйдешь!

– Разбойники! – Алеша отпрянул от окна, и тут же его место занял Ярослав – начал возбуждённо комментировать:

– Настигают нас! Да, не уйти нашим лошадям от разбойников, разбойничьи то лошади налегке скачут, а наши еще повозку тащат…

Слышны были удары кнута которые сыпал ямщик на спины лошадок, теперь он не кричал ничего…

Братья–охранники испуганно переглядывались, а потом один из вскочил, и –оттолкнув Ярослава, занял место мальчика у окошка:

– И правда ведь – настигают!.. Эх, сколько же их… Эх, много–много! Вон ещё один появился!.. Ещё двое!.. Да их словно этот мрак один за другим порождает, нет им счёта!.. Ну же, хлопцы, задайте им… Отгоните…

И охранник срывающимся от волнения голосом принялся выкрикивать о том, что происходило. Из его беспорядочных выкриков можно было понять, что столкновение произошло, и что разбойники проявляют необычайную ловкость, что наваливаются сразу с двух сторон, и пока воин отбивается от одного – второй уже наносит смертельный удар. И он с такой мукой, будто из него вырывали части тела, выкрикивал, кого теперь зарубили, кто пал с коня, и тут же был поглощён мраком. Вот со страдальческим ликом резко развернулся, вскрикнул:

– Андрея–стрельца зарубили!

– Да быть того не может! – вскрикнул второй брат, и вскочил с лавки, тоже бросился к окну.

А Свист ещё до того как был разбужен Алёша – издал свой коронный, оглушающий свист, от которого у всех кто был в повозке зазвенело в ушах, и именно то после этого свиста и началось преследование разбойниками. За свою выходку Свист получил удар – у него была разбита губа, и, если бы не мольба Оли – он получил бы ещё не один удар за свою выходу. Однако, после этого свиста он замер – сидел словно статуя, и не только не сплёвывал накапливающуюся во рту кровь, но, казалось – совсем не дышал. С этими стремительно завихрившимися событиями про него забыли – и что, право – сидит и сидит, ведь скованный же – какая от него может быть опасность…

События внутри повозки вдруг понеслись с ужасающей быстротой: братья теснились у окна, всё переживали за Андрея–стрельца за иных гибнущих своих друзей, а тут Свист вдруг вскочил, и оказалось, что кандалы и на руках и на ногах уже раскрыты! – он беззвучной, но массивной тенью метнулся на них сзади – растопырил свои ручищи, хотел столкнуть их головами; однако из под скамьи метнулся Жар и на лету вцепился ему в ногу. Тут же брызнула кровь, затрещала кость – раздался мучительный стон, но стонал не Свист – Оля стонала; прижалась к Алёше, зарыдала, и слышалось:

– Прости! Прости – слабая я! Не могу выдерживать!..

Ну а Свист не издал ни единого стона, только лицо его сразу стало мертвенно–бледным; Жар своей тяжестью рванул его к полу, однако ж Свист успел–таки перехватить одного из братьев за плечи, с бешеной силищей рванул его, умудрился упасть сверху – стал наносить страшные удары кулаками – бил без разбора – охранник закричал, стал вырываться. Второй развернулся, хотел было ударить Свиста клинком, но слишком тесно было, да и боялся он в своего брата попасть. Жар, которому впервые доводилось драть человека – всё глубже вгрызался в ногу разбойника – вот отчаянно хрустнула кость – Оля вскрикнула – Свист заскрежетал зубами, и тут же отчаянным усилием вырвал у поваленного им клинок – одновременно второй решился таки – ударил Свиста в голову, но задел стену – удар выдался недостаточно сильным, и только содрал кожу; Свист бешено дёрнулся, и снизу вверх, буквально пригвоздив охранника к потолку, поразил его. В это время первый, уже теряющий сознание от полученных ударов, смог выхватить нож, и нанёс один, но страшный удар в разбойничью шею – клинок вошёл до рукояти, кровь забила фонтаном, Свист дико захрипел, отдёрнулся – истекая, брызжа кровью рухнул к дальней стенке (только тут Жар отскочил от его истерзанной ноги). Рана была смертельна – страшная синева наполняла лик разбойника, глаза темнели… Но не так легко было вырвать жизнь из его могучего тела – нет – он ещё боролся – и вот, шатаясь, поднялся на ноги, двинулся на поразившего его – тот тоже пытался подняться, но тщетно… Вот повозка дёрнулась, что–то ударило по крыше – Свиста качнуло, но он ухватился за выпирающую из стены скобу – кое–как удержался, но колени уже дрожали, подгибались – он всё силился что–то сказать, да не мог – только хрип вырывался, наконец прорвались слова:

– …Прощаю тебя… И ты меня за брата прости… Все меня простите… И я всех прощаю… прощаю…

Тут он повалился на залитый кровью пол – но был ещё жив – уже совсем тёмным, невидящий взгляд устремил на Олю, и она была последней, кому ему довелось видеть в этой жизни; девушка, едва не теряя сознание, бросилась к нему – ведь чувствовала, что он ей что–то пытается сообщить, и, припав ухом к его леденеющим, шипящим губам, расслышала:

– …Пусть… Соловей… выпустит… его… То последняя моя… воля… И пусть… про меня расскажет… Быть может… простите… Прости меня… молю… Любовь…

– Я прощаю, прощаю вас! – рыдала над ним Оля. – Я никогда на вас зла и не держала. Что вы! Бедненький! Бедненький!.. Столько боли!..

– Ты – Любовь. – то были последние слова Свиста…

И вновь по крыше повозки пришёлся сильнейший удар.

Первый из преследователей поравнялся с повозкой, и Ярослав, который смотрел в окно, хорош разглядел его: это был крепкий удалец одетый несмотря на вьюгу в одну рубаху – длинные волосы его придерживала веревочка. Вот он привстал на стременах своего скакуна, сжался и, распрямившись, стрелой пронесся на крышу повозки. Раздался глухой удар по крыше, за окном промелькнула нога и тут же пропала.

Ярослав закричала:

– Дядя ямщик, дядя ямщик, он на крыше, слышите, на крыше за вашей спиной!

Раздались проклятья ямщика и сразу же следом за ними несколько ударов, потом хриплый крик быстро перешедший в предсмертный стон. Оля вскрикнула, Жар ощетинился и завыл.

Вновь раздался свист кнута и новый голос: очень высокий и сильный, такой сильный, что даже в ушах заложило закричал:

– Ну теперь стойте! Разворачивай! – прозвенел в воздухе кнут, потом еще и еще раз, – В лес давай, в лес!

Ярослав, едва сдерживая слёзы, посмотрел в окошечко: во тьме мелькали какие–то контуры, слышалось гиканье, свисты и крики. Сани сворачивали с дороге в темный лес.

– Теперь мы во власти разбойников, – проговорил Ярослав и сел на лавку рядом с безмолвно рыдающей Олей.

Глава 7. Звезды на платочке

Из двадцати воинов посланных Ильей в охрану повозки уцелело лишь двое – они прорвались среди разбойников (и показалось им в тёмном, хаотичном движении бури, что этих разбойников великое множество, многие сотни, целая армия, что, конечно же не соответствовало истине). Итак, эти двое вырвались и их не преследовали…

Спустя минуту или две буря столь же стремительно как и началась, подошла к своему завершению – словно бы и была послана для того только, чтобы скрыть в своей плоти тёмное деяние разбойников. И после ужасающего грохота нахлынула звенящая тишь – утомлённая ветром, занесённая громадными сугробами природа тут же словно в забытьё погрузилась: ничто не двигалось, ничто не светило – небо было завешено низким, недвижимым куполом туч.

Когда всадники, кони которых уже хрипели от усталости, ворвались в город, то не было видно ни одного огонька – все ставни закрыты; и, казалось, что Дубград вымер…

Но вот ворота тюрьмы – не спешиваясь, оба что было сил забили кулаками и рукоятями клинков в закрытые створки – никакого ответа. Вдруг – сбоку какое–то движенье; тогда всадники, нервы которых итак были напряжены до предела, вскинули клинки, замахнулись – и тут же вырвалось счастливое:

– Дубрав!

Да – это был Старец, и они знали его потому что были выходцами из деревни, и в детстве он вылечил их от какой–то болезни. И он сразу же спросил:

– Алёша и Ольга, а ещё – Ярослав…

Он даже не успел закончить вопрос, как они наперебой, стремительно заговорил, что да, мол – конечно знают, рассказали о поручении Ильи–воеводы, о том, как мчались сквозь бурю, как напали на них разбойники, как одного за другим перебили всех их товарищей – как завернули повозку к лес, и это было последнее, что они могли рассказать об Алёше и Ольге – разве что ещё: показалось им, будто из повозки раздавались вопли раненных – хотя этого они и не могли утверждать в точности, так как ветерило тогда итак израненным чудищем надрывался. Конечно, подобные вести не могли успокоить Дубраву, и, когда наконец были разгребены наметённые к воротам сугробы, то он как мог спешно, но всё же покачиваясь от усталости, устремился в это здание – разыскивать должностных лиц, настаивать на том, чтобы немедленно была собрана дружина для похода к разбойничьему городку.

* * *

Вой бури смолкал, а повозка подпрыгивала на лесных корягах, несколько раз ветви деревьев шурша терлись о ее бока. Но вот она резко остановилась и уже знакомый, необычайной силы голос скомандовал:

– Лошадей распрягать и в стойло!

– Затем в двери заскрежетал ключ… Видно, в замочную скважину набилось снега – потому не могли открыть – слышался гул грубых, встревоженных голосов.

Алёша стремительно оглянулся на какое–то движение, и увидел, что Ярослав, который всё это время пытался вырвать из судорожно сжатых пальцев Свиста кинжал, наконец смог завладеть этим густо залепленным горячей ещё кровью орудием – он попытался скрыть страх, отвращение; даже и улыбнулся, пробормотал:

– Не бойтесь – я вас в обиду не дам.

Алёша бросился к нему, вырвал кинжал, и отбросил его к дальней стенке – кинжал лезвием погрузился в дубовую обшивку, задрожал. Ярослав глядел на Алёшу с изумлением, а тот напирал на него странным голосом, в котором причудливо перемешались и шёпот и крик:

– Не смей геройствовать! Слышишь ты?!.. Я тебе приказываю!.. Не смей!.. Один на всю армию разбойников – да?!

– Ах, так? – глаза Ярослава презрительно сощурились. – Трусишь значит, да?!.. Трусишь?!.. Эх ты!

Мальчик попытался прорваться за кинжалом, но Алёша смог его сдержать (хоть это и стоило ему не малых трудов). Ярослав чуть не плакал и от обиды, и от злобы:

– Вот ты какой!.. А я тебе ещё раковину подарил, тайной свой поделился!.. Трус ты, трус!.. Трус! Трус!..

Тут наконец разобрались с замком – дверь резко распахнулась и вместе со снежинками ворвался разбойник. В руке он сжимал длинный загнутый кинжал. Острый взгляд его больших черных глаз промчался по всей повозке, по ребятам промелькнул – и буквально впился в посиневшее, тёмно–кровавым морем окружённое тело Свиста. Какой же невыносимой, пронзительной, тоскующей болью полыхнули тогда эти чёрные глаза – какая мука великая, какое сильное, буре подобное чувство!.. Изумились ребята – почему это буря смолкла, не надрывается больше, вместе с этими очами….

За открытой дверью толпились разбойники, врывался суетливо мечущийся свет факелов, тревожный гул голосов волнами шумел, но вот, вместе с последним вскриком голоса все смолкли, и наступила мертвенная тишь. Вот показалась голова какого–то древнего, седобородого деда, худющего, похожего скорее на козла, а не на разбойника:

– Ну что, Соловушко – порешили, стало быть Свиста нашего, ась?

У Ярослава аж глаза округлились! Мальчик позабыл и о гневе своём и о жажде куда–либо бежать. Вот уж чудо так чудо – видеть перед собой легендарного разбойника, про которого уж столь сказов сложили, что разве что государь Иван – Кощея победитель, мог бы его в этом перегнать (правда, в отличии от Ивана, про Соловья рассказывали исключительно дурные истории). Старик проговорил свой вопрос, и после этого прошло с полминуты (и это были тяжелейшие мгновенья), пока Соловей сидел и дрожал, словно бы сдавливаемый под тяжестью этого вопроса, а потом резко обернулся – и в его чернейших, люто пылающих очах не было и следа слёз – грянул его голос, и был он настолько силён, что ребятам подумалось, что его должны были бы слышать и в Дубграде и в родной Берёзовке, и вообще – на всём белом свете не могло бы остаться такого уголка, куда бы ни проник этот голос:

– Кто это сделал?.. Кто убил?..

Как раз в это время застонал избитый Свистом охранник, и взгляд Соловья впился в него, затем в Алёшу:

– Ведь он, он – да?.. Он?!.. – и, не дожидаясь ответа, волчьим гласом проревел. – Лютой смерти придам!.. Лютой!.. За друга…

– Послушайте! – подал голос Алёша. – Последней волей Свиста было, чтобы отпустили вы его…

– Врёшь! – подобно грому вскрикнул Соловей – и тут вновь сильнейшее чувство жалости болью выступило на лике знаменитого разбойника. Он повернулся к Свисту, и тихо прошептал. – Ведь не мог ты простить своего убийцу, тем более, что он был солдат…

Оля, которая до этого сидела с опущенной головой на лавке, теперь собралась силами, поднялась, и проговорила спокойным своим ясным голосом:

– Это правда – в конце он раскаялся о злых деяниях своих. Он просил прощения у всех, и всех прощал. Последним его словом было: «Любовь». Он умер в Свет… Он простил этого юношу, он просил у него прощения за нанесённые раны. Возможно, толчком к этому, хотя бы отчасти послужил рассказ, что эти два брата, один из которых теперь мёртв, высаживали возле Дубградских стен сады: вишнёвый и яблочный. Должно быть, какое–то воспоминание, я не знаю… – девушка на несколько мгновений смущённо замолчала, потопила взор, потом вновь одарила им – могучим в нежности своей, светлым. – …Про нас он ничего не говорил, быть может – просто не успел. Что скрывать – мы действительно хотели бы получить освобождение. Нам надо идти на север. Алёшино сердце медальон ледяной терзает…

– Оля, что ты!

– Ничего–ничего, Алёшенька… – она провела ладонью по его голове. – Знайте – у нас была своя дорога, мы оказались здесь случайно…

– Ничего случайно не бывает… – уже совсем иным – тихим, задумчивым голосом промолвил Соловей. – Встречи наши… Да – они могут показаться случайностью, как снежинки в метели – встречаются, сталкиваются, разлетаются… Но… мне кажется – не так всё просто в жизни, и за всеми этими, казалось бы случайными встречами есть некое высшая, неведомая нам цель… Да – я поверю вам…

Тут Соловей склонился над стонущим охранником и осмотрел раны нанесённые кулаками Свиста, проговорил:

– Ну ничего – жить будет; дня три полежит–поболеет, а потом со связанными глазами отвезём его к тракту, там и отпустим…

Помолчал ещё немного, взглянул в ясные, нежные глаза Оли, промолвил:

– Ну вы уж поняли, Соловьём меня величать, а вас?..

Ребята представились.

– А теперь – давайте со псом меня познакомьте, – Соловей указал на Жара, который приготовился вцепиться в разбойника.

– Это Жар. – тихо промолвила Оля, и положила свою тёплую ладонь псу на лоб.

– Ну так скажи ему, что я друг. Скажи, что Соловей друг. Я, ведь, не желаю вам зла. Пойдемте в дом, там согреетесь, покушаете, расскажите о себе и не бойтесь ничего: разбойники то мы разбойники, а все ж, притом, люди…

Оля гладила ощетинившегося Жара, шептала ему, что Соловей друг. Жар вильнул хвостом, однако по прежнему остался напряженным, готовым в любой миг вступится за своих хозяев.

Вслед за Соловьём ребята вышли из повозки, и прежде всего с наслаждением вдохнули свежего, морозного воздуха, который, после тяжёлого кровяного духа показался благодатью. А потом они огляделись и обнаружили, что стоят в центре большой поляны вокруг которой возносились в темное небо огромные ели. Поляна была обжита и застроена: деревянные домишки стояли тут и там, в окнах горел свет. Разбойники, помимо нескольких, которые вынимали из повозки тела, уже расходились по каким–то своим делам – некоторые с факелами, некоторые без – словом ребята попали в разбойничий городок.

Соловей, вскинул лицо к небу – чувствовалось, что жаждал там звёзды увидеть, но небо было закрыто облачной вуалью – он медленно опустил голову, тяжкий стон вырвался с его губ:

– Свист был лучшим другом – он был тем немногим, что осталось у меня ещё в этой жизни. Что привязывало… Говорят – плохо, когда слишком к чему–либо привязываешься; а когда нет привязанности – легче на душе… А мне вот тяжко – очень тяжко… Пусто мне…

Оля почувствовала, что он хочет рассказать больше, и участливо прошептала:

– Расскажите нам про него, пожалуйста…

Соловей кивнул, и каким–то образом весть о том, что их предводитель хочет поведать историю Свиста стала известна многим – и вокруг собралось по меньшей мере три десятка фигур, среди которых были и женщины и дети; принесли дрова, и ещё через несколько минут уж взвились жадные и трескучие, искрами сыплющие языки пламени…

* * *

«Наши гости могли подумать, что мы со Свистом кровные братья; нет – мы братья судьбами, и страдания свои мы приняли, ещё не ведая друг о друге, и уж потом встретились. О моей судьбе я, быть может вам потом поведаю (он имел в виду гостей, так как разбойники то хорошо его историю знали), но о Свисте сейчас самое время. Быть может, он ещё слышит нас, быть может – нет – об этом не мне судить.

Многие называли Свиста злодеем; но, если бы встретили его, когда ему было лет двадцать, то похвалили бы статного и доброго и учёного юношу, который к тому же был мастером на все руки. От отца своего, многим премудростям он научился: умел и читать и писать, умел и на гуслях играть, и даже сам песни слагал, тем более, что голос то у него был дивный. Многие девушки от него без ума были, но он одну любил – одну, недоступную, которая в Дубраве вам знакомом в купеческих палатах жила. Была то дочь человека, которой разбогател на сердце своём ледяном, а потом разбит был…

(Здесь Соловей вкратце и с некоторыми неточности поведал историю сына Дубрава – Мирослава – и немало подивились ребята на такое совпадение)

Дочь, красавица из красавиц – такой по всему белому свету искать, не сыскать. Глядишь на красу эту, и даже подумать немыслимо, чтоб в ней какое–то зло было; а зло то было – страшное зло. Бывают ведь красавицы, которые, может и долго ищут себе избранника, но иным никаких надежд не дают – не разбивают их сердца, потому что понимают, какая эта мука, для некоторых – всю жизнь разбивающая – расстаться с ясной, чистой любовью. Она понимала это и она завлекала. Избирала какого–нибудь чистого юношу, воздыхателя, одаривала его некой надеждой, и делала это столь искусно, что юноша уже пламенел, сиял – дни и ночи были полны мечтаниями о Красавице. А потом она смеялась им в лицо, говорила, что ничего и не было, да ещё оскорбляла их называла и глупыми, и бездарными и безденежными (у самой то сундуки ломились от нажитых папашей деньжат, и хоть раз бы с бедным людом поделилась!) – ей доставляло удовольствие наблюдать за муками отверженных, она холодно ухмылялась, глядя вслед им – разбитым, одиноким.

Свист влюбился в неё всеми силами сердца, и хоть слышал уже нелестные о ней истории, глядя на её красу, о всяких сомнениях забывал, и восклицал своим громким, клятвенным голосом:

– Воистину – никто прежде не был достоин твоей красы, потому что она Божественна! Но я заслужу твою Любовь! Повели мне свершить то, что и сильнейший из героев государевых свершить не может!

Она ухмыльнулась, и стала ещё более обворожительной:

– Слышала я, что на самом краю земли стоит ледяной дворец, а в нём – Снежная колдунья обитает. У Снежной колдуньи много–много всякого добра со всего света собранного хранится, и помимо прочего – в сундуках золотистые, яблочные зёрна; говорят, что – это слёзы самого Солнца. Тот кто их в землю посадит станет на всю свою жизнь счастливейшим человеком – она же их все себе присвоила. Ну решишься моей любви ради те зерна достать?..

Свист в то же мгновенье вылетел из палат, на коня своего вскочил, да и поскакал – даже отца и мать не предупредил! (вот она слепота то любовная!).

Множество приключений, множество испытаний тяжелейших он пережил в дороге; он и обмораживался и обгорал и тонул, и падал в пропасть, кости ломал – столько всего пережил, что можно было бы целый роман написать. Но все испытания промелькнули и забылись, точно сон, так и смерть растворяет всю пустоту жизни, и остаётся только одно изначальное сияние, которое есть Любовь. Когда Свист ступил в чертоги Ледовой Колдуньи, то одна только Любовь и придавала ему сил двигаться всё вперёд и вперёд. В тех ледовых чертогах набросились на него демоны снежных бурь, схватили и приволокли к трону снежной колдуньи, хотели поставить его на колени, но он не подчинился – гордо распрямил спину, и глядел прямо в жуткий, снежные вихри испускающий лик. Он не стал скрывать, зачем пришёл, тогда колдунья усмехнулась и молвила:

– Глупец – ты потерял силы своей юности впустую…

– О нет! – рассмеялся Свист. – Я счастливейший из смертных, потому что…

– Потому что любишь холодную, такую приятную мне ехидну!..

Свист хотел броситься на неё, но демоны его удержали, вывернули руки. Колдунья поднялась с трона, подошла, и приложила к его глазам две ледышки – ледышки тут же впились в глазные яблоки – словно сквозь кисею тумана слышал Свист её голос:

– Ты в пути уж три года! Три года мучений! Три года тяжких странствий! Все эти годы ты верил, что та красавица верна тебе?! О, глупец! Глупец!.. Погляди ради чего ты мучился – ради чего потерял свою юность…

И увидел Свист жуткое для него: возлюбленная его была уже с иным, тешилась в его объятиях – вспоминала прежних своих возлюбленных, и больше всего смеялась над ним, над Свистом, по одному его слову бросившемуся неведомо куда. Любовник её тоже ухмылялся – это был полный человек, преклонных уже лет, и по богатейшим его одеяниям можно было судить, что – это один из предводителей государевой дружины.

Звенел безжалостной, ледяной сталью в его голове голос Снежной колдуньи:

– А у меня, оказывается есть достойная ученица!.. Взгляни…

И тут показан был родительский дом Свиста, где давно уж не смеялись, где мать лежала раньше времени состарившаяся, поседевшая, и, можно сказать – уже не живая, но убитая потерей единственного сына; отцу тоже жизнь была не в радость: пил он много, а в глазах – мрак, тоска горючая.

– …Подумай! – рвала его душу колдунья. – Жизнь ведь только единожды даётся, а ты в тщетном рвении, в слепоте – всё загубил! Над тобой смеются! Родители несчастны! Мать ты уже не увидишь живой! Ты вернёшься озлобленный, и злоба твоя будет с каждым днём расти! Лучше бы тебе умереть сразу, но нет – ты испугаешься смерти, и до последнего дня будешь зло творить! Умрёшь ты во мраке, всеми презираемый! Жизнь твоя уже загублена!..

Диким, нечеловеческим стоном взвыл Свист, и что было сил в глаза свои вцепился. Выдрать их хотел – боль душу разрывала, и не чувствовал он боли физической. Выдрал он один глаз, но тут колдунья его остановила – руки сковала, со смехом безжалостном, выкрикнула:

– Достаточно! Безглазый ты не сможешь свершить того зла, которое полагается! Ты за семенами солнечных яблок пришёл?.. Получи же – они только большие страдания тебе принесут!..

После этого Свист потерял сознания, а очнулся на ледяном, сотрясающимся от напора чёрных, грохочущих валов берегу – очнулся от жгучей боли в пустой глазнице, от боли в душе; но как вскочил – обнаружил, что в руках у него коробочка; осторожно, прикрывая её ладонью от ветра, приоткрыл её, и, взглянув, увидел драгоценные зёрна. Тут прежние надежды в его сердце возвратились. Чтобы не отчаяться – обманулся. Мол – всё, что колдунья показала – всё не правда. Он устремился на родину, и спустя какое–то время уже стоял возле дома красавицы, ворвался в её богатые палаты – она была одна – не сразу узнала, а как узнала – холодно улыбнулась, проговорила:

– Что ж – привёз?

А Свист уж на коленях перед ней – протягивает шкатулку. Она шкатулку приняла, покрутила в пальчиках своих холёных семена солнечные, и говорит таким голосом, что и невозможно истинных её чувств понять:

– Посади сад. Как взойдут дерева, так и дам тебе ответ окончательный!..

Свист не смел возражать, и на указанном месте, которое ещё прежде было стеною отгорожено, принялся сад высаживать. Яблоневые деревья взошли и распустились уже через месяц – в благодатном мае то было.

Словно братья и сёстры Солнца восходили из земли, блаженное тепло в их близости было, и сами собой рождались в голове сонеты да мысли добрые. Воистину – многим и многим тот сад мог принести счастье… Но не в силах он был помочь тем, чьи сердца были отравлены, тем, кто намеренно эту отраву в себе разводил: ведь красавица ледяная намеренно от всех людей сад дивный скрывала, тряслась над ним, как разве что Кощей над златом своим. Когда гуляла среди деревьев, начали было пробуждаться в ней некие добрые чувства, но самой ей они показались настолько отвратительными, что поскорее их отогнала. Вот пришёл к ней Свист – совсем исхудалый, трясущийся, жалкий; глаза от слёз да от бессонных ночей распухшие – ведь побывал он дома, и узнал, что мать, как то и предрекала Снежная колдунья, от сердца скончалась, а отец проклял сына неблагодарного, из дома изгнал – спал Свист в каких–то канавах, питался отбросами, потому что таким виноватым себя чувствовал, что не смел у людей, что–либо спросить.

Глядел он свою Богиню, на последнюю надежду, рыдал:

– Что ж?.. Видишь – всё тебя одной ради… Примешь ли грешника?.. простишь ли? Согреешь? Обласкаешь?.. Спасёшь ли от ада?..

А ей приятно было, что он из–за неё такие муки терпит – в глаза ему усмехается, говорит, а приходи завтра вечером в сад, там и будет тебе ответ дан…

На следующий вечер пришёл – уж и на человек он не был похож – ведь и ночь и день – всё в аду ожидания пылал; уж и не помнил, когда в последний раз ел, когда спал – вошёл в сад, и вдруг слышит смех, голоса громкие, пьяные. Вот вскрикивает его возлюбленная:

– Вот дурак – за душой ни гроша, сам – урод одноглазый, а надеется, что я с ним жить стану! Ха–ха–ха!..

В ответ – мужской голос:

– Ты этому уроду заяви, чтоб убирался ко всем чертям! Да–да! А не послушает – сделаю так, что просидит остаток своих дней в темнице!..

– Так и скажу!..

Свист дрожащей рукой ветку отодвинул, и вот видит – на поляне меж древами благодатными сидит его возлюбленная, а рядом с ней – тот самый полный, пожилой богатей, которого он ещё в чертогах снежной колдуньи видел. (а меж ними – две бутылки дорогого заморского вина, и уж обе опустошённые).

Красавица зоркая была – приметила его, нисколько не смутилась, так как этого и ждала, поднялась, ухмыльнулась холодно:

– А–а, вот и он! Явился! Ну–к выйди… – вышел Свист, а она над его уродством потешаться стала – богатей тоже сидит, ухмыляется, последнее вино себе в чарку подливает.

– Ну что – всё слышал? – усмехнулась красавица. – А теперь – убирайся подобру–поздорову, и чтобы я тебя больше не видела!..

Завыл, зарыдал Свист – ещё на что–то надеялся, ещё думал, что – это всё обман, что не может такая красавица быть такой жестокой, даже и на колени перед ней пал, а она всё ухмыляется, страданием его наслаждается, да повторяет, чтобы убирался. Свист всё молил – представить не мог, как это без всякой надежды дальше жить сможет, но тут богатей, даже поленившись подняться, рукой махнул:

– Убирайся–убирайся, а то солдат кликну!

Тут волком голодным стал Свист, бешеная злоба проснулась – всё понял – на богатея бросился – выхватил у него нож, да и перерезал горло. Красавица ухмыляется:

– Молодец – избавил меня от мужа ненавистного, теперь все деньги его – мои. Давай – убирайся, быть может ещё успеешь…

Но сама договорить не успела – вслед за богатеем жизнь свою никчемную ярости Свиста отдала. Тут же, прямо на глазах стали чахнуть древа солнечные, плоды тускнели, сжимались, на землю падали, да червями расползались; сами стволы гнулись, переламывались – скрипел, стенал гибнущий сад; и сам Свист стоял лицо своё сжимая, да стонал в мучении великом – не знал, как дальше жить. Думал – на клинок броситься, да так ему страшна стала тьма, которую после смерти чувствовал, что так и не решился… А где–то поблизости, за оградой, солдаты были – услышали они крики, стали в сад пробираться, увидели убиенных, и Свиста увидели, бросились на него, но он успел сбежать. Долгой была погоня – он ведь одного из солдатских коней отбил – на нём скакал, а позади, в полнеба полыхало раскалённое, кровавое зарево – то дивный сад не выдержав злобы людской возгорелся, и когда на следующее утро пришли туда люди – нашли лишь пепел холодный, а от красавицы ледяной; в душе же – уродины пострашнее Баба–яги, да от богатея – и не нашли ничего, словно и не было из никогда…

Свист оторвался от погони, и оказался в лесах. Конечно он не мог вернуться к людям: не приняли бы его, в темницу посадили, а то – и головы лишили; а если бы даже и было прощенье – всё равно не вернулся бы – потерял Свист веру в людей, лес тишиной своей много приятней ему был…

Вскоре суждено нам было встретиться: здесь уже начинается иная история, которая вам, братья разбойнички, хорошо известна, ну а вам – обратился Соловей, к Алёше, Оле и Ярославу – вам поведаю, когда придёт тому время. Скажу только, что были мы такими близкими друзьями, что даже считали, что мы – одно и тоже лицо, и говорили Соловей–Разбойник…

* * *

Надо ли говорить, что и Алёша, и Оля были очень взволнованы этим рассказом! И дело не в том только, что впервые услышали, что вот, оказывается какой–то человек всё–таки дошёл до чертогов Снежной колдуньи. Нет – жалость, режущая жалость – жажда вернуть этого загадочного, несчастного человека, поговорить с ним – вот что в них этот рассказ побудил.

Соловей внимательно на них взглянул, и словно бы прочёл их мысли, вот проговорил:

– Ведь встреча–то со Свистом была случайна, да? Ведь далеко не каждый день появляется он на базаре… Могли бы и не узнать его, идти сейчас куда–то или скорее – спать – он погиб бы, а вы бы ничего и не узнали про его печальную историю, о чём то другом сейчас помышляли. Не так ли?..

– Да… – молвил Алёша.

А потом Соловей, взял одной рукой Алешу, другой Олю и повел их к самому большому в этом поселении трехэтажному дому из которого слышался не утихающий возбужденный хор голосов..

Ярослав в это время пригоршнями набирал снег, и счищал последние тёмные пятна крови с шерсти Жара. Пёс же, вначале до предела напряжённый, готовый броситься на каждого, кто подойдёт к его хозяевам, за время рассказа Соловья пристально вглядывался в лик и его, предводителя разбойников, и в лица всех остальных, и возле костра сидящих, и по улицам городка ходящих, и вскоре совсем расслабился – просто понял, что люди они хорошие – быть может, и против закона они, быть может и смертоубийством закончится встреча любого из них с государевыми солдатами – но это всё по страшной необходимости, чтобы жизнь свою уберечь …

– Идём, идём, Жар! – кликнул Алёша, и вот пёс бросился за ним….

Вскочил и побежал также и Ярослав. Вот он слепил довольно–таки увесистый снежок, запустил – хотел попасть в Алёшу, однако ж от возбуждённого своего, не рассчитал, и попал в затылок Соловью.

Предводитель разбойников, с устрашающим (но конечно же притворным) рыком развернулся, чёрной горою бросился на мальчика, а тот не на шутку перепугался, бросился было бежать, и тут под дружный хохот разбойников (жизнь которых была слишком тяжела, чтобы долго горевать по гибели даже такого близкого человека как Свист) – мальчик оказался в воздухе, и вдруг – полетел – увидел стремительно несущуюся на него еловую ветвь, ухватился за неё, и… повис метрах в семи над сугробом. Разбойники хохотали, а Соловей сметал с затылка снег и тоже улыбался.

– Ну и силища у вас! – восторженно воскликнул Ярослав.

Ну а в следующее мгновенье руки мальчика соскользнули с обледенелой после бури ветви, и он полетел вниз, с головою погрузился в сугроб, и тут же вырвался из него уже весь белый, на снеговика похожий.

– Вот таков мой снежок! – улыбнулся Соловей.

И тут уж не только разбойники захохотали, но и Алёша и Оля улыбнулись – Оля впрочем тут же бросилась к Ярославу, и заботливо принялась его отряхать, приговаривая:

– Весь в снегу… бедненький… нельзя же так… Ну теперь надо в тепло поскорее… отогреться…

– Пойдёмте, пойдёмте в тепло! – приглашал их Соловей…

И вот Соловей уже распахнул перед ними дверь в трёхэтажное здание. Они вошли в зал, который занимал добрую половину всего этого строения. Освещали его факелы вставленные в выемки в стенах. За пятью длинными–предлинными столами протекал не то пир, не то ужин. Были и мужчины, и женщины, и дети. Алеша раньше представлял себя разбойников этакими огромными, залепленными грязью полулюдьми–полузверьми. Тут же сидели самые обычные люди: мужики да бабы, разве что у некоторых видны были прикрепленные к поясам кинжалы, да еще у некоторых лица были обезображены шрамами, а так, в основном, люди как люди…

При появлении Соловья разговоры смолкли и пировавшие шумно поднялись и склонили головы навстречу вошедшему, а Соловей склонил голову навстречу им – потом, как распрямился, пророкотал:

– Что ж, почтим память друга нашего, брата моего родимого, Свиста…

В ответ ему зазвучало разом голосов двадцать, а то и тридцать, из гула которых можно было разобрать, что и так уже поминают. Тогда Соловей кивнул, и, поманив за собою ребят, прошел во главу третьего стола и уселся там в кресло с высокой спинкой и витиеватыми ручками – пояснил происхождение этого своего «трона»:

– Досталось нам от богатого купца из северной страны, он вез их в Белый град ко двору государя. Но теперь не государь а я на нем сижу. – усмехнулся Соловей и велел принести для Алеши и Ольги еще два стула.

Соловью поднесли большой кубок украшенный драгоценными камнями, разбойник разом осушил его и оглушительно (но всё же не так громко как Свист) свистнул:

– Молчите все! Позвольте рассказать вам об Свисте…

Наступила тишина, и в тишине этой Соловей поведал то, о чём рассказывал на улице – разве что, от того крепчайшего напитка, который ему ещё пару раз подливали в кубок, он заметно захмелел, и рассказывал хоть и с большим чувством, но более скомкано – его слушали, ему кивали, по щекам некоторых (особенно женщин), катились слёзы – но и вздохи и слёзы были пьяными, а потому, производи весьма неприятное впечатление.

На Алёшу стала наваливаться дремота, он клонился головой, и уж с горечью просил у Оли, чтобы подольше она его не будила, что в Мёртвом мире у него есть множество дел, но тут к ним подбежал высокий, необычайно тощий, перепачканный в грязи мальчишка, одного с Ярославом возраста, он представился Санькой и предложил Ярославу померится силами, на тот с восторгом согласился, однако же вмешался Соловей – сказал, что сейчас не время. Санька разочарованно вздохнул и отошел.

Соловей тем временем выпил еще один кубок и придвинув кресло к Алеше и Оле заговорил значительно тише нежели раньше:

– Ну а теперь и про меня выслушайте…

* * *

Работал я когда–то на мельнице – помогал отцу муку молоть. Была у меня любимая девушка… Как я любил ее, как горело мое сердце! Думал я, что так будет всегда. Но те счастливые времена ушли. Как то раз приехала к нам в деревню повозка, вся бархатом обшита – у нас такой отродясь не видали. А за повозкой на белых лошадях люди в дорогих кафтанах едут, в рога трубят. Вышел из кареты воевода Дубградский Илья. Кричит:

– Приехал я к вам свататься. Кого из красных девушек выберу, та и будет моею женою!

И выбрал мою Матрену. Взял ее за руку и вывел вперед.

Говорит:

– Мила ты мне. Будешь ли мне женою?

Она испугалась, потупилась. Тут я вперед вышел и говорю ему прямо:

– Не будет она тебе женою, ибо меня любит.

Воевода на меня гневно так очами зыркнул – ха! – меня так не проймешь, я ему прямо в глаза смотрю. Ну тогда этот Илья и говорит:

– Ты кто… крестьянин, мельник? А я воевода! И жить этой красавице в тереме, а не в твоей грязной дыре! Не гнуть вместе с тобою спину, ручки белые не марать, и ты не лезь!

Так он и сказал. Мне тут кровь в голову ударила, я кулаки сжал и на него бросился. Успел я ему раз под глаз заехать, а потом меня его люди скрутили да так поколотили, что чуть жив остался – две недели потом лежал, встать не мог, ребра болели. Но что ребра – Матрену увезли, а я остановить их не смог, мне эта боль тяжелее всего была.

Ну, как ребра то зажили, так собрался и пошел я в Дубград, правды искать – от нас до этого города три дня пути. Долго ли, коротко ли, но пришел я к воеводскому двору и, так мол и так, приказчикам говорю – надо мне вашего воеводу видеть. Они меня целую неделю ждать заставили, столько там разных дел было, а потом уж и меня в приемную залу допустили. Воевода сразу меня узнал, да еще бы не узнал: под глазом одна синева от моего удара. Он так встал, ногой топнул и закричал:

– Что – неймется тебе, холоп?! Мало тебе бока ломали?! Можем еще поломать! – а потом достал из кармана какую–то монетку мелкую и бросил, – На, – говорит, – Это тебе в утешенье, выпей в трактире за наше с Матреной счастье!

Мне, знаете, эта монетка больнее всего была. Он мне, значит, эту монетку, как выкуп предлагал, понимаете? Как выкуп за мою Матрену! А сам еще стоит усмехается, чувствует, что на его стороне и сила и деньги, чувствует, что ничего я супротив его не могу сделать.

И бросил я эту монетку ему под ноги!

Он усмехнулся, велел вытолкать меня прочь и никогда больше близко не подпускать.

Вот с тех пор, а прошло уже десять лет, живу я в лесу да люд обиженный вокруг себя собираю. Каждый день упражняются они на мечах, стреляют из лука, в общем, каждый из них может достойно сразится с государевым солдатом. У каждого есть доспехи. Мы ведь люди вольные, у нас каждый сам себе хозяин!

…Но – это ещё не вся моя судьба. Теперь про Свиста. Тот, кто говорит, что все встречи наши – случайность, пусть задумается вот над чем: после того как из города я бежал, да так на весь род людской был зол, что в каждого вцепиться был готов, первым, кто мне повстречался – был именно он, нынче покойный брат мой Свист. Как теперь помню: жаркий летний день. Я по лесу бреду, о корни спотыкаюсь, да ничего кругом и не замечаю… Горько мне, рыдать хочется, да только вот слёз нету – повалился помню под той самой елью, на которую тебя, Ярослав, несколькими минутами прежде закидывал. Ну, лежу я не жив ни мёртв, и не ведаю, как дальше жить, а тут (слух то у меня обострённый) – позади шаги; ну – думаю, ежели человек – сцеплюсь с ним, с ненавистным, хоть глотку перегрызу, за то только, что человек. И впрямь человек – только вот настолько исхудалый да измученный, что и глядеть то на него боязно, не то что бросаться. То был Свист – он уж два месяца по лесам метался – после бегства из сада всё, точно в бреду был; зверем выл, бежал иль шёл иль полз без всякой цели, а на самом деле – его леший кругами водил. Питался он травами иль кору с деревьев грыз, пил из родников, иногда – землицей закусывал. Если бы не встретился со мной: ещё чрез месяц и иссох бы весь; а тут загудел, счастливо:

– Человек! Человек!..

Бросился он, скелет, меня обнимать, а я то обнять в ответ опасался; а то вдруг раздавится… Рыдал он, ну а потом – вспомнил – аж затрясся весь, да и достаёт из кармана коробочку, коробочка та холодом веет, потому что – из чертогов Снежной колдуньи, раскрыл её, а там – одно последнее зёрнышко, случайно им при посадке сада позабытое золотится – время не властно над ним, так же как не властно оно и над солнечным светом…

Посадили мы то семя, а потом, немногое время спустя, поведали друг другу истории своих жизней… Древо взошло… Завтра я вам его укажу…

* * *

Соловей опустил кучерявую голову, и густые кудри свесились и закрыли его лицо.

– Теперь одна мечта осталась – обрести назад свою Матрену. Каждый день ее вспоминаю…

– Она нам пироги на дорогу испекла. – сказала Оля.

Соловей аж подскочил:

– Что, моя Матренушка?! И вы молчали! Вы ее видели, значит?! Ну и как она? Рассказывайте, рассказывайте скорее!

– Мы не видели ее, – ответила Оля бросив жалостливый взгляд на Соловья. – Илья только и сказал нам, что жена его эти вот пироги испекла. – Она протянула Соловью узелок. Лицо разбойника просветлело.

– Ее пироги, она испекла. Сохраню их, обязательно сохраню, дороже любых богатств эти пироги ее руками слепленные. – И он поцеловал по очереди каждый пирог…

Алеше вдруг подумалось, что пироги эти наверняка испекла не воеводская жена, а одна из ее служанок, но он промолчал…

…Затем ребят отвели в маленькую комнатку в которой стояли три кровати.

Когда дверь закрылась Алеша порывисто взял за руку Ольгу, посмотрел в ее глаза и вздохнул:

– Ну, прощай. Дай только посмотрю на тебя, запомню.. Ну вот и все…

Алеша пал на кровать…

* * *

Хотя со времени последнего погружения в Мёртвый мир прошло несколько часов – когда Алёша вновь увидел наполненную мизинчатыми карликами пещеру то всё там было как и прежде, и даже карлик второго уровня стоял на лестнице в прежней, нелепой позе. Алёша слишком занятый иными чувствами, даже и не заметил этого – но вообще же, во все последующие его погружения часы Мёртвого мира совершенно не соответствовали часам того мира, где жила Оля – за часы могли пройти мгновенья, а за мгновенья – часы.

Карлик второго уровня подобострастно раскланивался, вскрикивал своим тоненьким голоском:

– О–о, Великий! Вы ещё и кудесник! Быть может, вы астроном?.. – он видно ожидал ответа, но никакого ответа, кроме скрежета зубов, отчаянно пытающегося высвободиться Алёши не получил. – Ну что же – тогда, быть может, вы проследуете за мной?.. Во втором уровне посчитают за величайшую честь…

– Мне бы выбраться отсюда…

– Ах да, да! Как же, как же – вы же застряли, надо вам помочь… – но тут карлик резко осёкся, и расплывчатые черты его воскового черта сделались ещё более невнятными. – …Но ведь есть высочайший указ запрещающий ломать Великую Стену Мира…

– О–ох, глупость какая! – выдохнул вспотевший, но так и не продвинувшийся ни на миллиметр Алёша – зато плечи от рывков его надсадно болели и кровоточили.

Карлик от слов этих резко отдёрнулся, даже и на несколько ступеней вверх перескочил, но убежать не посмел, и залепетал–залепетал. Алёша заскрежетал зубами, крикнул:

– Я тебе приказываю – высвободить меня отсюда! А то – не миновать тебе расплаты!..

Эти крики привели карлика в ужас. Он весь затрясся, он схватился за голову, и теперь в его писке можно было разобрать: «Наставь, не дай погибнуть!». Видно было, что он весь покрылся потом, что глаза его вылезли из орбит, и даже катятся из них редкие, мутные, но небывало крупные слёзы, наконец он нервным, исступлённым голосом, прокричал:

– Карлики – ломайте стену! На вас этот грех, на вас! Я приказываю – высвободите этого Господина…

И тут же среди перекошенных строений мизинчатых началось некое судорожное движение – появились некто с бичами, и, стегая, сгоняли они усердно дерущихся коротышек, выстраивали их в колонны, и по колоннам этим разлетались залпы тончайших, но злых команд; тех, кто хоть сколь–то нарушал строй стегали с такой силой, с таким исступленьем, что они распадались на ничтожнейших, которых уже сгребали в мешки… И вот колонны двинулись к Алёше и под градом бичей принялись маленькими молоточками или же просто камешками, разбивать вокруг него стену. Ещё участились случаи распадения, но с улочек подгоняли всё новые и новые колонны, так как число ничтожнейших сброшенных в ямы и выбравшихся из них мизинчатых карликов было уравновешенно. Тоненький–тоненький, похожий на предсмертные взвизги бессчётных комаров дробный бой молоточков или камешков, тонко–злобные вопли надсмотрщиков и отчаянные хрипы разбиваемых продолжались, должно быть эдак с полчаса – и, надо отдать должное, этому безумному сообществу, по крайней мере (хоть и под ужасом мученической смерти) – когда нужно, они обращались с камнем весьма умело, и Алёшина шея, а потом и плечи были освобождены без нанесения ему каких–либо новых ран.

Алеша рванулся вперед, и тут почувствовал, что одежда его колышется; взглянул – и вскрикнул от отвращения: та рубашка в которой он лёг спать, точно тлями, кишела бессчётными фигурками ничтожнейших – они ползали, извивались; местами он чувствовал прикосновение их склизких лапок – ручек или ножек.

– Ах, мерзавцы! Ах, мерзавцы! – вскрикнул карлик второго уровня, и погрозил пальцем мизинчатым. – Совсем разболтались! При следующей битве приму к нам в два раза меньше!..

Мизинчатые конечно валялись на коленях, конечно молили об милости, но карлик второго уровня и не слушал их – он прислуживал Алёше: не успел юноша опомниться, как копошащаяся рубашка была сорвана – карлик энергично замах ею, и вот, словно крупные пылинки наполнили воздух – ничтожнейшие полетели; карлик всё взмахивал и взмахивал, а они всё вылетали и вылетали, словно бы это рубашка порождала их; наконец карлику второго уровня надоело это, и он из всех сил запустил Алёшину рубаху, так что она, перелетев через пещеру, погрузился в яму с ничтожными. Карлик раскланялся:

– Прощайте или не прощайте этих мерзавцев – это Ваша воля. Но я не виноват – настоятельно прошу запомнить, что я не виноват. Мы выдадим вам рубашку куда лучшую – прошу, прошу…

Итак, Алёша оказался обнажённым по пояс, и, когда подымался по лестнице, то идущий навстречу ток душного, смрадного воздуха, обдавал его то жаром, то холодом; и особенно чувствовался выпирающий над сердцем нарост–медальон…

Вот открылась, по меньшей мере на сотню метров вздымающаяся вверх галерея, вытягивалась она по версты на две и в ту и в другую сторону, а может – и дальше тянулась; может – нескончаемо далеко тянулась – во всяком случае именно на расстоянии двух вёрст наполненный хаотичными ветрами воздух становился совершенно непроницаемым. Стены и купол галереи имели некий неопределённый цвет, в котором были и тёмно–серые и жёлтые, и почти совершенно чёрные вкрапления; на некотором, равном отдалении друг от друга из стен выпирали дугами выгибающиеся выступы, так же, во многих местах, и уже без всякого порядка поверхность была изломана, нависали из неё изодранные блоки; некоторые были размером в несколько десятков метров, и при падении должны были привести к гибели многих и многих, однако ж никто и не замечал эти, держащиеся на честном слове махины. Также стены рассекали многочисленные трещины, но были (по большей части в нижней части), довольно широкие проходы, из одного из которых и вышел Алёша со своим провожатым. Вот из одного такого прохода выбежал отряд карликов второго уровня, и понял Алёша, что за каждым из таких проходов – лестница, а в окончании лестницы – пещера, в которой суетятся, избивают друг друга мириады и мириады мизинчатых.

Что касается карликов второго уровня, то в этой исполинской галерее они были повсюду: те, кто были поблизости, сразу же окружили Алёшу, и, заискивающе в него вглядываясь, уже падали на колени, пищали мольбы, славословия, те же – весть о его прибытии стремительно разносилась, и уже спешили сюда карлики и из более отдалённых мест: все славили, все благословили. Алёшин взгляд метался по этим мириадам лиц, пытался вцепиться хоть в какое–нибудь из них – хоть чем–то отличное от иных, хоть с какими–то привычными человеческими свойствами – такое лицо, к которому можно было обраться с вопросом, но… были только оплывшие, восковые лики, были только тусклые, выпученные в непонятном им самим восторге глазищи. Он ожидал увидеть здесь сражение, но нет – никто друг с другом не сталкивался, но повсюду, где ещё не ведали о его прибытии – напряжённо что–то обсуждали; обсуждали по двое, по трое, обсуждали целыми галдящими десятками; некоторые, впрочем – пребывали и в одиночестве, и видно было, что они очень озабочены некой значительной думой, сжимали свои головы, даже и стенали от напряжения, часто–часто их белёсые губы начинали шевелиться, и тогда слышались обрывки каких–то слов…

Воздух стал невыносимо жарким, дышать было совершенно нечем, и Алёша от этого согнулся, смертно побледнел, и что было сил выкрикнул:

– Довольно!.. Замолчите!.. Замолчите!.. Разойдитесь от меня!..

Конечно, его желание было немедленно исполнено, и те несколько сотен, которые уже успели вокруг него сгрудиться, тут же повернулись, занялись привычные своими напряжёнными размышлениями. Рядом с Алешей остался только тот карлик, который вывел его из пещеры (впрочем – может быть, и какой–нибудь другой – ведь все они были так друг на друга похожи).

– Не угодно ли вам откушать? – осведомилось восковое лицо.

– Нет… – устало выдохнул Алёша.

– Тогда чего же?.. Всё–всё, что не пожелаете, для нас величайшая честь…

– Вырваться поскорее отсюда!

– О – вы хотите уже уйти?.. Как жаль, как жаль…

– Нет, нет! – вскрикнул, своих же слов испугавшись Алёша. – Вы и не вздумайте меня уводить, ведь Чунг… Ведь, понимаете ли – в той пещере из которой я вышел должен появиться ещё один человек… великан, то бишь…

– О, какое счастье! – от восторга у карлика закатились глаза. Он хотел разразиться торжественной тирадой, но Алёша прервал его:

– Как только он появиться, вы немедленно должны его привезти его ко мне.

Карлик во множестве почтительных слов изъявил согласие и пищал это так долго и так настойчиво, что Алёша в конце концов вынужден был зажать уши. Вот карлик принялся дёргать его за штанину, и когда Алёша всё–таки решился разжать уши, то услышал:

– Вот вам и наряд!..

Для Алёши ему поднесли самую причудливую, самую уродливую из когда–либо виденных им рубашек. У неё не было какого–то определённого цвета, не было рисунка, но было хаотическое нагромождение блеклоцветных вкраплений: какие–то полоски, зигзаги, изодранные круги; всё это топорщилось нитками, и в общем – было сущим хаосом. Всё же, продуваемый ветрами Алёша безоговорочно эту одежку нацепил, и она оказалась столь же неудобной сколь и уродливой; грубая ткань царапала кожу, да так сильно, что, казалось – ткачи позабыли в ней многочисленные свои иглы. Алёша скривился от этих уколов, а карлик, вполне серьёзно спрашивал:

– Не правда ли – прекрасная одежда?.. Это всё для вас, великий…

Вскоре впрочем Алёша совсем позабыл об этой неудобнейшей рубашке, так как тут пришли иные, полностью его захлестнувшие чувствия.

А потом вдруг многие и многие тысячи тоненьких голосов завизжали нескончаемое, ликующее «Ночь!» – от вопля этого Алёша зажал уши, однако же и так, с зажатыми ушами, вопль проникал в него, и голова нестерпимо звенело, и, казалось, в любое мгновенье готова была разорваться.

– Прекратите… Прекратите!.. П–Р–Е–К–Р–А–Т–И–Т–Е!!!..

Сначала Алёша подумал, что это в его глазах темнеет, но когда юноша увидел, что составляющие толпы вытягивают к этой чёрной дымке свои ручонки, и даже пытаются обнять и поцеловать её, то понял, что – это всё происходит на самом деле. По мере того, как дым приближался, он становился более прозрачным, и наконец, когда нахлынул – Алёша оказался в тёмно–жёлтой дымке, в которой можно было различать некоторые контуры на расстоянии в десять–пятнадцать шагов. Он сразу почувствовал давление этой дымки, почувствовал, что она впивается в поры кожи, жжётся – страстно не желал вдыхать её, однако, в, конце концов всё–таки вынужден был – и, как и ожидал – гадость эта обожгла лёгкие, грудь, да и по всему телу прошлась горячей, вязкой волною. В первое мгновенье и всё тело и особенно голова стали невыносимо тяжёлыми, и он сразу же повалился. Сразу же за тем тяжесть эта ушла и Алёша вскочил на ноги, уже совершенно своего тела не чувствуя; огляделся – на том незначительном пространстве, которое он мог видеть, все карлики так же вскакивали, и, толкаясь, неистово бранясь, в ужасающей давке бежали к стенам; наползая друг на друга, падая, вновь цепляясь за выступы и друг за друга, ползли вверх, к тем самым отверстиям из которых недавно валил дым.

Теперь у входа в каждое из тех отверстий сидели люди – это были мужчины какого–то неопределённого возраста. И, хотя юноша мог видеть лишь трёх из них – у них были совершенно одинаковые, невыразительные лица, и юноша знал, что на всей громадной протяжности галереи у входов сидят такие же одинаковые фигуры, и также ползут к ним, толкаются, падают, калечатся, вопят бессчётные фигурки карликов. Карлик–провожатый вцепился в его ногу, влёк к подъёму, и истово просил:

– Скажите, что я с вами! Ну, пожалуйста!..

Алёша говорил, что карлик идёт с ним, и карлик успокаивался, но ненадолго – тут же начинал требовать вновь, и вновь Алёша вынужден повторять всё тоже самое. Перед ним расступались, пропускали, и вот, по прежнему влекомый провожатым, он принялся взбираться по выступам, и через пару минут, несколько раз соскальзывая и в кровь исцарапав ладони, он всё–таки взобрался и оказался стоящим рядом с человеком (по крайней мере – с человеческими габаритами); между ними было ещё несколько карликов и провожатый хотел крикнуть, чтобы они расступились, но Алёша остановил его, так как хотелось ему услышать – что они с таким пылом говорят этому человеку. И вот какой писк он услышал:

Ты должен быть изгнан,

Ты мешаешь нам!

Ты нами не признан,

Борись со своим сердцем сам!..

– Плохо! – густым, грубым басом прервал сидящий.

– Быть может, всё–таки? А? – горестно взмолился карлик. – Я ещё расскажу…

– Мо–о–олчать! – рявкнул сидящий, и, не поднимаясь, схватил своей ручищей несчастного, и перекинул его через головы сгрудившихся у входа – он рухнул на пол, и лежал без всякого движенья.

– Следующий!

– Что?!! – глаза у сидящего оставались необычайно мутные, однако ж при этом прямо–таки на лоб полезли, когда он увидел Алёшу, который стоял следующим.

– Скажи, что мы идём в ночь! – пискнул карлик–провожатый.

– Мы идём в ночь. – повторил Алёша и указал на карлика.

– Дела…

На лбу, и даже на лысом затылке сидящего сложились морщины – нестерпимо долго он думал – думал с таким напряжением, что из головы его вырывался скрежет. Морщины его пребывали в беспрерывном движении, а плоть становилась то тёмно–серой то желтела – проступали на нём и ещё какие–то оттенки, однако, что это за оттенки невозможно было разглядеть из–за полнящей воздух, и по прежнему обжигающей лёгкие дымки. И вот наконец человек этот додумался – изрёк глубокомысленную фразу: " – Это удивительное дело…» – и вновь погрузился в глубочайшие свои размышления; у Алёши вновь закружилась голова, он испытывал раздражение, и вот наконец громко вскрикнул:

– Ну, и долго ж нам здесь стоять?!..

– А–а, проходи. Проходи…

Тут сидящий вскочил и оказался на голову выше Алёши – он довольно долго и пристально вглядывался в его лицо, а позади толкались, в нетерпении переругивались между собою, но конечно же не смели поднять голосов к старшим, карлики…

– Да, да… – бормотал вскочивший. – …Раз такое дело, раз не похожий на нас! Ну, проходи, проходи, и без очереди… Н–да, без очереди…

И вот он остался позади, а Алёша, вслед за своим безудержно веселящимся проводником, всё шёл и шёл по какому–то тёмному, постепенно выгибающемуся вверх коридору; коридор этот был тёмным не только из–за недостатка освещения, но и из–за того, что постепенно сгущался прожигающий лёгкие газ. Вновь на какое–то краткое время тело стало невыносимо тяжёлым, тут и стены задвигались – извивались, шарами надувались и мраком лопались покрывающие их выступы, но и это прошло – теперь Алёша чувствовал себя очень легко; и такой вдруг почувствовал азарт, так ему захотелось узнать, что это за таинственная «ночь», к которой все так стремились, что стал требовать у провожатого, чтобы тот немедленно рассказал; восковый лик карлик расплывался в широченной улыбке, он, видно тоже испытывал восторг, и без конца повторял:

– Сейчас вы всё увидите!..

Тут часть стены возле которой они проходили, надулась и с оглушительным треском лопнула, воздух стал чёрным, лёгкие вспыхнули, и… это продолжалось лишь мгновенье, а затем мрак стал рассеиваться, и за образовавшимся проломом открылась погружённая в тёмные тона комната; тёмные вуали трепетали воздухе, с жадностью устремлялись к Алёше и карлику, наполняли их.

– Теперь я вырасту! Теперь я вырасту! – несколько раз вскрикнул карлик, и бросился в комнату.

Алёша устремился за ним, и едва не столкнулся с ним на пороге: карлик напряжённо оглядывался, и бормотал:

– Сейчас должна явиться Она! Сейчас!.. Только не вмешивайтесь, пожалуйста! не вмешивайтесь!..

Алёша вдыхал вуали, чувствовал, что тело его отравлено, что очень дурно то, что он находится в этом месте, но и развернуться и уйти у него не хватало воли – азарт, жажда узнать, что же это за «ночь», не покидали его. Постепенно вуали начали складываться в некие неясные пока образы, и юноша пытался понять, к чему всё это – но всё это было настолько необычно, что никаких мыслей и не было – хотя нет – мысли всё–таки были, но они неслись в лихорадочном, стремительном вихре, словно буря снежная, и совершенно невозможно было за ними уследить… Единственное он осознал совершенно точно: то, что происходило в этой комнатушке происходило и в бессчётном множестве иных комнатушек, со всеми теми карликами, которые благодаря своим «шедеврам» – четверостишиям прорвались…

Меж тем, мрак сгущался, и в конце концов действительно наступила ночь, в которой, однако, всё было отчётливо видно. Алёша счёл за благо отойти к бугристой стенке, вжаться в неё. К этому времени стало видно, что все бывшие там вуали складываются в две фигуры – одна фигура была согбенная, явно слабая, другая – высокая, стройная фигура, в которой Алёша сразу признал девичьи черты. Вдруг – хлопок; и две фигуры со скоростью ураганного ветра разлетелись, заняли исходные позиции в той драме, которую им предстояло разыграть; и девичья фигура оказалась рядом с карликом, и даже отнесла его на несколько шагов назад, к самому порогу. Согбенная фигура, в котором теперь можно было различить старика, оказалось у столика, за которой он вцепился дрожащими пальцами и жалостливо, слёзно стенал. Вот раздался его вскрик:

– Сердце моё! Сердце! – и он действительно схватился за сердце и ещё больше скрючился.

И тут раздался девичий голос – про этот голос можно было сказать, что он был знойным, страстным, этот голос завлекал – он был по своему красив, строен, но в нём была некая нехорошая сила (Алёша сразу почувствовал, что нехорошая – только вот ещё не мог объяснить, что в нём такого плохого).

– Наконец–то, но кто здесь…

Он вновь метнул взгляд на карлика… впрочем он уже был не совсем карликом – он был густо увит клубами, и кажется, его фигура выросла, была уже почти вровень с девушкой. Вот раздался его голос, в котором звуки пищащие и звуки басистые причудливым образом перемежались, образовывали какофонию в которой с трудом можно было разобрать:

– А–а – это старик, он… он так… Ничтожество! Да – сущий пустяк! Даже и не понимаю, что он здесь ошивается!..

– Так прогони же его… Ведь мы же должны остаться наедине…

В это время сгорбленная фигура кое–как обернулась к ним, и раздался голос такой добрый, и в то же время – такой болью наполненный, что у Алёши невольно выступили слёзы.

– …Сыночек, сыночек… Прости ты меня – опять сердце прихватило; и вот где–то в твоей комнате склянку с зельем обронил… Ты извини меня, старого… Извини, извини, пожалуйста, сыночек… Ты только помоги мне ту склянку найти…

Было видно, как фигура девицы весьма ощутимо дёрнула растущий контур, прошипела своим страстным голосом:

– Неужели ты позволишь, чтобы он отнимал Наше время?.. Прогони его!.. Пусть переждёт…

Девица, увлекая расплывчатую фигуру сделала несколько шагов к кровати, которая прежде была совсем не большой, но теперь прямо–таки на глазах разрасталась, занимала главенствующее место, оттесняла старичка вместе со столом.

И теперь Алёша понял, что плохого было в голосе этой девицы: голос, страстью своей буквально завораживал и невозможно было этому голосу противиться – огромная, колдовская, и в то же время звериная страсть. Её шёпот буквально впился в Алёшину голову, а он в ответ впился в неё глаза (да – её полуобнажённое тело было прекрасно):

– Выгони же это старика…

– Сыночек… – тихий, мученический шёпот. – Тут же недолго искать, ты загляни только, она или под кроватью или…

И тут страстная красавица обняла расплывчатую фигуру:

– Ну же, любимый… Долго мы будем терпеть этого… Я молю тебя… Ради меня… Ради моей любви…

Тогда расплывчатая фигура издала страстный стон, и начала надвигаться на старца:

– Иди вон! Я тебе говорил – не ходи со мною! От тебя только вред! Иди! Не мешайся! Переждёшь со своим сердцем!..

– Сынок… – в голосе был и упрёк, но и любовь великая. – Ты же знаешь: только лишь для того, чтобы тебя уберечь, пожертвовал я своим сердцем. Вспомни – ещё месяц назад я был силён, но, чтобы твою злобу остановить делился кусочками своего сердца с медальоном ненавистным… – тут старец схватился за сердце, застонал мучительно. – Не изгоняй меня, помоги. Если ты справишься сейчас – это придаст тебе сил; от доброго поступка душа твоя растает и сможешь ты дойти до чертогов Снежной Колдуньи…

– Довольно, не слушай его – только я одна могу тебя отогреть… – это страстный шёпот, и жаркий поцелуй.

– Ещё раз говорю – иди отсюда, старик! Никто не заставлял тебя идти с нами в дорогу, сам напросился – ну а теперь – поплатишься сполна…

– Сыночек! Не о себе ведь плачу – о тебе!.. Ведь губишь сердце своё… Ведь ничто уже не поможет, если прогонишь. Я чувствую – сердце останавливается. Ты один во мраке останешься, ведь она не поможет тебе… Сыночек, в Мёртвом мире ты один на один…

– Довольно! – гневном в звериной своей страсти голосом вскрикнула девица, и вновь обвила жаркими своими руками расплывчатую фигуру. – А ну–ка, спой ему те строки, которые…

– Ах, строки! – расплывчатая фигура схватилась за голову. – …Ведь, чтобы пройти сюда я должен был сложить строки! А я прошёл просто так!.. Ах, строки–строки…

– Что ты такое удивительное говоришь? – изумилась девица. – Ну, хочешь, я сама скажу ему стишок:

Изыди, старик окаянный,

Ты только мешаться привык;

И право – мне странно,

Что ты ещё прахом не сник!..

– …А теперь – гони его! Ну же! Я приказываю тебе!.. Ну же!.. Докажи мне свою любовь! Докажи!..

И тогда расплывчатый контур надвинулся на старичка, схватил его за руку, и сильными рывками поволок его к выходу:

– Говорил же – не ходи со мною! А теперь – иди прочь, и чтобы я тебя больше не видел!..

– А–а–а! – страшно вскрикнул, схватившись за сердце старичок. – Сынок – на веки свою душу во мрак погружаешь!..

– Прочь!!! – уже с яростью вскрикнул контур и вытолкнул старичка в то марево, которое клубилось возле двери.

– Вот теперь ты мне доказал свою любовь! – усмехнулась девица. – Ну, иди же ко мне!..

Только теперь Алёша очнулся, и хотел он бросится, вступиться за старичка, но в последнее мгновенье замер, онемел от ужаса – фигура девицы преображалась, разрасталась, разрывалась, била снопами призрачных снежинок. Вот разразилась диким хохотом. Преобразилась в Снежною колдунью. Она леденисто хохотала, и можно было разобрать слова:

– Ну теперь ты навеки в моём царствии!..

И вдруг она сложилась в ледяную стрелу, которая метнулась, впилась в контур – ничего не осталось от Снежной колдуньи, и контур больше не был расплывчатым – это был человек невыразительной внешности, наголову выше Алёши. Это был тот самый, который сидел возле входа сюда, и возле входов в мириады таких же помещений. Одет он был в хаотичную одежку. Вот он вскинул руки и забасил:

– Перешёл! Перешёл! Вырос я! Вырос! Ха–ха–ха!..

Алёша в ужасе, жаждя как то вразумить его, бросился к вопящему, но тут от дверей отделилось ещё несколько фигур – эти же самые, невыразительные – они басили совершенно одинаковыми голосами:

– Вот он! Хватайте его!..

Они бросились на Алёшу – он хотел увернуться, но вот цепкие, и такие жёсткие, словно каменные руки вцепились в него, сдавили.

Алёша закричал отчаянно, и тут же победно засмеялся – среди этого множества рук была одна нежная, тёплая. Ручка Оли уже уносила его из этого ада…

* * *

…Он сжимал эту знакомую ручку и нежно целовал ее…

Тишина – блаженная тишина разлилась в воздухе…

За Олиной спиной, за окном мягко переливался золотисто–серебристый солнечный зимний день – после бури наступила оттепель: капали с крыши блестящие живые слезы подтаявшего снега и доносились голоса резвящихся в теплых лучах пташек…

В дверь негромко постучали и раздался голос Соловья:

– Эй, давайте–ка вниз, а то Ярослав, вместе с Жаром давно уже по улице бегает…

Быстро собравшись они спустились в залу, в которой никого, кроме сидящего на своем высоком стуле Соловья, не было.

Ребята умылись у рукомойника и сели за стол, где дымилась приправленная вареньем манная каша.

– Ну что ж, – сказал Соловей, глядя на ребят, – Рассказывайте. Ведь вы вчера рассказали лишь часть своей истории.

И вот Алеша начал свою историю. И хотя говорил он быстро, иногда даже скороговоркой – когда он закончил, каша в его тарелке совсем остыла и даже покрылась холодной коркой.

Воцарилось молчание, Алеша поднял глаза и встретил внимательный, жгучий взгляд широко распахнутых глаз Соловья. Разбойник протянул руку и сказал с необычайным волненьем в голосе:

– Ведь никогда еще Соловей не ошибался! Я привык доверять сердцу, вот и сейчас доверюсь ему. Ведь ни слова лжи ты не сказал, а одну только чистую правду! Снаряжу я вам коня доброго, да сани, да велю нагрузить их доверху едой всякой, да еще денег вам в дорогу дам. Так то.

Алеша вскочил и поклонился Соловью:

– Спасибо вам, спасибо!..

Тут дверь в избу распахнулась и на пороге предстал бородатый мужик метра в два ростом, прямо с порога он закричал:

– Соловей! Лука к нам пожаловал! Целый воз добра привез!..

На улице было по зимнему тепло, снег подтаял и разбойничьи детишки сооружали теперь снежную крепость. Неподалеку от большого дома стоял большой воз запряженный в ряд четырьмя лошадьми, подле воза деловито переговаривались и перебирали какие–то кульки разбойники. Сам купец Лука сидел на возу и сжимал вожжи.

Алеша остановился: где–то он уже видел этого купца, точно видел. Вот крикнул ему Соловей:

– Здорово, Лука! Мы тебя не жали! Ты ж на прошлой недели у нас был!

– Нужда припекла, – ответил Лука и теперь Алеша вспомнил.

Конечно же! Их выводили тогда из тюрьмы и этот Лука сидел перед писцом и говорил тому что–то! Алеша не мог ошибиться – тот же профиль, нос картошкой, большая лысина, и редкие седые волосы пробивающиеся на затылке! Но что же значило это неужели… неужели он связан был как то с воеводой?!

Голос Соловья прозвучал насторожено:

– Нужда! Ну ты насмешил меня Лука! Что б у тебя была нужда! Да с теми богатствами которыми мы тебя одариваем за твои возы можно жить, как и царь не живет. А ты говоришь нужда! Ну рассказывай что за нужда: жена что ль подарка требует иль ограбили?

– Ограбили, ограбили, – быстро зачастил Лука, не глядя Соловью в глаза, зато Алеше в глаза бросилось, как нервно сжались на поводьях руки купца. Соловей же нахмурил брови:

– Темнишь ты что–то, ох вижу темнишь! Да и боишься к тому же! А раз боишься значит есть чего боятся, так что давай выкладывай и не смей ничего таить.

Купец разволновался еще больше, нижняя губа его заметно задрожала:

– Вот мне страх и засел от тех разбойничков, что ограбили меня… Вот до сих пор в себя не могу прийти.

– Да какие такие разбойнички? – зычно вопрошал Соловей и надвинулся на Луку – тот весь сжался и съежился и от страха ничего уже толком не мог выговорить. – Все разбойнички какие есть в окрестных землях, все по тайным тропам к нам бегут! Кто же тебя ограбил? Не люблю я, когда от меня что–то скрывают и ненавижу когда мне лгут. С такими лжецами у меня разговор короток, – он положил руку на рукоятку ножа. – Но сегодня я добр, я прощаю тебя, Лука, несмотря на то, что ты мне сейчас лгал! Никому это так не сходило, но тебе сойдет. Их вот благодари! – он указал на Алешу и Ольгу которые с интересом взирали на эту сцену.

Лука взглянул на Алёшу и Олю, и аж передёрнулся весь. И это не ускользнуло от зорких очей Соловья:

– Что такое – никак уже встречался с ними, а?

Губы купца задрожали, на лбу выступила испарина – он со слёзной мольбой глядел на Алёшу и Олю и с трудом выдавливал не своим голосом:

– Нет, нет – что вы… В первый раз вижу… Ну, а может и видел где, только не заметил…

– Ну а вы встречались с ним? – спросил Соловей у ребят – однако ж к ним и не повернулся, пристально вглядывался в посеревший лик Луки.

Первым порывом Алёши было изоблечить купца во лжи, однако – как взглянул на этот сведённый уродливой гримасой ужаса лик, так стало ему купца жалко, решил, что разные могут быть причины того, что он говорит неправду, потому пробормотал:

– Нет – никогда прежде не видел…

Видно, Соловей ожидал иного ответа – нахмурился, помрачнел, обратился к Луке:

– Ты поедешь сейчас, или останешься с нами на ночь пировать?

– Останусь. – проговорил Лука.

– Оставайся, оставайся, у нас гости редко бывают и мы каждому гостю рады коль он с миром пришел!..

Когда они отошли, Соловей проговорил, угрюмо поглядывая на своих гостей:

– Вот старый пень! Ведь скрывает от меня что–то, но хорошо что он на пир сегодня остался – я его там так напою, что он все мне выложит! Ну хватит про это, пойдемте, покажу я вам наш городок, яблоню чудесную, Свистом посаженную посмотрите, да на стены наши взберетесь…

* * *

Был Лука самым зажиточным, (после воеводы, конечно) человеком в городе. Торговля с разбойниками приносила ему большую прибыль и не ему только, но и Илье.

Да – воевода знал о связи купца с разбойниками и был этому только рад! (Потому так и ужасался накануне, что Свист, в припадке гнева своего, может выкрикнуть истину – хотя, с другой стороны – кто бы поверил разбойнику?).

Знал воевода, и где находится разбойничий городок и давно бы мог пойти на него с дружиной да только гораздо выгоднее было ему оставлять все как было. С купца он брал половину его дохода и полнил свои хоромы вещами большая часть из которых была грабленая.

Он знал имена двух предводителей разбойников: Соловья и Свиста, однако ж и не подозревал, что всё это началось с того дивного летнего денька, когда он, вместе со свитой приехал свататься в одну деревню (а красавицу Матрёну он приметил ещё прежде, когда она с родными приезжала гостинцы покупать на базар Дубградский) – не ведал он, что человек от которого, через которого приходит к нему столько грабленого добра – злейший его враг. Однако был договор, что ни один из пойманных разбойников (что случалось крайне редко), не будет доставлен на государев суд в Белый град; и потому, когда случайно был пойман Свист (а пойман он был под руководством неподкупного Добрентия) – воевода всполошился, и поспешил направить к разбойникам своего человека – предупредить в какой час Свиста повезут по тракту – к слову сказать, «посвящённых» было всего десять человек, и в их число не входил никто из домашних, так как Илья берёг от всяких волнений, и вообще – почти ничего не рассказывал о своей службе.

Да – был воевода жаден до денег, и часто забывал о данной государю присягу, но в то же время несказанно любил жену свою Матрену. Трое детей было у них – в них Илья души не чаял, играл с ними, на санях катал.

Любил он детский смех, и когда слушал его – блаженная улыбка разливалась по его лицу и он говорил: «Вот сама весна смеется!«…

…Вскоре после того, как растворилась в снежной круговерти повозка, увозящая Алёшу, Олю и прочих – из тех же тюремных ворот вылетела иная, украшенная древесной, золочённой вязью повозка, в которой сидел, задумчивый, усталый, после такого неожиданно напряжённо дня Илья–воевода.…

Ну, вот и ворота родного терема – пришлось долго стучать, кричать, прежде чем открыли. Навстречу, сквозь грохот и вихри, с рёвом кинулся пёс–громила, но узнав хозяина, присмирел, приветливо виляя хвостом, проводил до порога, после чего отправился в пристройку. Вот обитые обледенелой позолотой дверные створки – они распахнулись прямо перед Ильей, а за ними – Матрёна – заплаканная, жаром дышащая – сразу бросилась к нему в объятия, и показалось, будто бурю отогнала (на самом то деле – слуги двери за его спиной закрыли).

Жена восклицала:

– …Вот вернулся ты, а всё равно, на сердце не спокойно – лютует сердце моё…

– Да что ты, нельзя же так без причины волноваться… – приговаривал Илья, уже снявши шубу, и, блистая дорогим своим нарядом, ведя супругу в глубины покоев.

Снаружи бушевала буря, а здесь мирно потрескивали мириады свечей, высвечивали в плавном своём колыхании роскошное, награбленное богатство. Илья пытался успокоить супругу, но не мог этого сделать, потому только, что испытывал то же казалось бы беспричинное волнение. Они прошли в большую залу, которая, несмотря на обилии предметов, пугала своей пустотой, и там уселись за громадным столом, который тоже был грабленым (богатый заморский купец вёз его разобранным государю в подарок) – на столе красовались уже остывшие яства, и Илья только отломил немного от индюшки, да запил чаркой доброго вина – больше ни есть, ни пить не хотелось – тревога усиливалась, даже и руки дрожали – Илья сжал кулаки, сморщился – вот спросил у супруги:

– Что же ты – детей то спать уложила?

– Уложила, уложила. – закивала Матрёна, и тут же вновь слёзы на глаза навернулись. – …Только вот и дети что–то тревожное почуяли…

– Да что ты про эту тревогу заладила! – воскликнул воевода, и вскочил, широкими, стремительными шагами принялся ходить из стороны в сторону. – …Ну, вот ты только подумай – чего нам бояться…

– Не знаю, не знаю! А вот, чтобы детей успокоить пришлось колыбельную петь…

Илья ничего не ответил, но всё прохаживался из стороны в сторону, иногда нервно поглаживал холёную свою бороду. Спустя немногое время прекратилась буря – после грохота тишь… только вот спокойствия не было

Илья сел рядом с супругой, взял её за руку… Так просидели они до тех пор, пока через все массивные стены и двери, не прорвался сильный стук в ворота – воевода аж подскочил, и с задрожавших его губ сорвался шёпот:

– Ну вот – пришло… – и тут же, уже в полный голос закричал. – Никого не впускать! Слышите – хоть гонец от государя – скажите – я сильно болен, я в жару!..

Однако, ничего не помогло – и через некоторое время Илья узнал, как всё было. Громовой стук в ворота повторился, но слуги отвечали, что им было велено; и тогда – о чудо! – массивнейший стальной засов легко, точно соломинкой был, переломился; и ворота распахнулись настежь. Слуги растерялись, отступили, а в проём уже ступили: Старец Дубрав, Добрентий, и ещё двое государевых солдат. Громадная сторожевая псина бросилась на незваных гостей, но Дубрав протянул навстречу ей ладонь, прошептал несколько слов, и псина присмирела, приветствовала их столь же счастливо, как незадолго до этого, своего хозяина. Когда незваные гости переступили порог, слуги собрались и бросились на них. Но и им навстречу вытянул ладони Дубрав, и проговорил какие–то слова, заставшие слуг остановиться; Добрентий же сверкнул на них хмуро, и воскликнул:

– На кого ж вы ополчились? На верховного судью?!..

И Илья и Матрёна слышали всё нарастающие шаги, и вздрагивали, всё плотнее прижимались друг к другу – они ожидали, что ворвётся какое–то непредставимое чудище, но когда двери распахнулись и вошли два старца и два солдата с ними – воевода сразу опомнился, не без труда освободился от супруги своей и воскликнул с притворной расслабленностью, любезно:

– А, почтеннейший старец Дубрав! Какой дорогой, какой удивительный у меня сегодня гость!.. Сейчас прикажу слугам подогреть ужин…

– Нет, сейчас не время для ужинов. – неожиданно резким, холодным голосом проговорил Дубрав. – Вели свой супруге оставить нас…

– Нет! – воскликнула Матрёна.

Тогда лесной старец продолжил:

– Сейчас время предрассветное; так пусть заря расцветёт – пусть солдаты выспятся (а им сон перед тяжёлым днём просто необходим), и, как выспятся – вели им всем собираться – выступаем на Соловья–разбойника.

Воевода аж глаза вытаращил, рука его дёрнулась сбила со стола тарелку…

– Да вы что – шутите…

– Нет, я не шучу. – всё тем же тоном, внимательно его изучая, проговорил Дубрав. – Сейчас вы услышите…

И тут он обратился к пребывшим к ними солдатам – попросил, чтобы они рассказали о нападении на тракте – те, перебивая и дополняя друг друга поведали, а ещё показались тёмные пятна на своих кафтанах – кровь, которая попала на них с зарубленных друзей. Рассказ был закончен, воевода покачал головою – выразил своё сожаление, и даже скупую мужскую слезу о невинно убиенных пустил, однако ж закончил это своё притворство такими словами:

– …Что ж – ещё одно преступление на счету разбойников. Однако – куда ж выступать, когда мы не знаем где…

– Так ли и не знаешь? – прервал его Дубрав.

Воевода не мог выдержать ясный, проницательный взгляд этого мудрого, древнего старца и потупился – но тут же, впрочем вскинул голову, и обратился уже к Добрентию:

– Ведь откуда ж мне знать…

Но Добрентий не поддержал его – от тоже внимательно, сурово, осуждающе глядел на Илью. И тогда Матрёна поняла что–то – сердце ей кольнуло, вскочила она, воскликнула:

– Ох, сердешные, да что ж это!..

А дальше было вот что: Дубрав достав из мешочка щепотку какого–то порошка, подбросил его в воздух, и прошептал в образовавшееся призрачное облачко слова заклятье; облачко вздохнуло, кажется понимающе кивнуло и метнулось сквозь стены – потянулись тревожные минуты ожидания, в которые воевода ещё раз пытался угостить своих гостей, но вновь получил суровый отказ. Неожиданно весь терем затрясся и попадала с некоторых полок, побилась посуда. А потом Матрёна вскрикнула – в обморок пала; сам Илья смертно побледнел, к окну отпрянул – в залу вступил похожий на громадный, колышущийся мшистый пень леший. И леший этот, по просьбе Дубрава достал из глубин своей плотнейшей бороды тарелку, из которой выступило око кикиморы, и уж это око показало и нападение разбойников на повозку, и приезд их в разбойничий городок, и картину прошлого – приехал к разбойникам Лука, стал выгружать свой товар:

– Ну что – довольно? – сурово спрашивал Дубрав.

– Довольно! Довольно! – в ужасе восклицал Илья.

– А–а, вот кто – Лука! – на каменистом лике Добрентия задвигались скулы.

– Да, да – Лука! – с готовностью, спеша поскорее отвести от себя подозрение воскликнул Илья. – Он человечишко трусливый – он дорогу выложит. Я сам с ним поговорю. Да – сейчас же людей пошлю…

Илья крикнул слуг, но конечно же никто не явился – ведь при появлении лешего все забились по дальним углам, да и сидели там, дрожали – пришлось воеводе самому отправиться за ними, а как вернулся, услышал, что Дубрав спрашивает у лешего:

– Ну так, поможешь ли нам?..

В ответ подземными громами напирающий голос:

– …Знаешь ведь – мне эти дела ваши суетливые чужды. Пришёл сюда только по старой нашей дружбе. У–ух – ввек бы не ходил в эти человеческие жилища – душно здесь, смрадно. Всё – службу тебе сослужил, а теперь – прощай…

И, сказав это леший, подхватив тарелку и колышущейся горою устремился к выходу, и едва не сбил воеводу. Когда громовые шаги лешего смолкли, Илья почувствовал некоторое облегчение – ведь теперь чудесная тарелка была унесена и никто его не мог его уличить в сговоре с Лукой – кроме самого Луки, конечно. И потому, всё оставшееся время Илья простоял возле дверей, и когда издали донеслись испуганные возгласы Луки и не менее испуганные возгласы слуг, он крикнул двоим старец, чтобы подождали, а сам бросился навстречу идущим, и, велев слугам расходится, перехватил за руку ещё заспанного, но уже бледного, трясущегося Луку, и зашипел на него:

– Неожиданно раскрылось, что ты с разбойниками делами имеешь…

– Что–о–о?!!

– Да тише же ты. Не бойся. Если будешь делать так, как я тебе велю, то выйдешь почти ничего не потеряв и в темницу не сядешь. Понимаешь меня?

– Да, да… – закивал головою Лука. – Но что мне…

– Прежде всего – я в этом деле не замешан.

– Да как же…

– Головой подумай. Я про это ничего не знаю. Понял? Ты один всем управлял, понял…

– Да, да, но…

– Сейчас тебя Добрентий станет допрашивать. Скажи, что сам всё это устроил. Скажи, что теперь каешься, и согласен их провести. Понял?..

В это время они уже ступили в залу, и тут же Добрентий начал допрос. Лука ужасно путался, дрожал как побитый щенок, но, не смотря на то, что в рассказе его было множество противоречий – про Илью он не проговорился. Воевода пытался успокоиться, но никак не мог – чувствие того, что Дубрав всё про него знает, не покидало его.

Лука совсем извёлся, изнервничался и вот, измождённый, дрожащий, опустился на стул, пробормотал:

– Ну вот – всё рассказал – можно теперь идти?

– Ну уж довольно ты на чужом добре поживился! – прогремел Добрентий. – Собирай, Лука, своих клячей да вези разбойникам товар. На этот раз не забудь только снотворное подложить…

При этих словах Лука шлепнулся на колени:

– Не велите казнить – да только не осмелюсь я этого исполнить – знаете ведь трусоват я. Ведь Соловей то как очами зыркнет, сразу всю душу наизнанку вывернет. Ох несдобровать мне тогда, не уйти живым…

– Да, верно, трусоват ты. – недобро усмехнулся судья. – Ну, тогда слушай другое мое повеление, уж если и его побоишься исполнить, так велю тебе голову срубить!

Лука задрожал и с пола проговорил заплетающимся языком:

– С–с–лушаю…

– Останешься у них на ночь, только смотри на пиру не напивайся и за языком своим следи, а то он у тебя длинный. Так вот: моя дружина ночью к их городку подойдет, их дозорные нас все равно еще издали заприметят, но я на неожиданность и не рассчитываю – это их лес они там каждое дерево, каждый овражек знают. Стало быть, к обороне они приготовятся. Твоя задача – слушай внимательно и смотри от страха не забудь: ты к воротам незаметно прокрадись и нам их открой!

Лука как–то сдавленно захрипел с пола. Добрентий грозно усмехнулся:

– Вижу, у тебя душа в пятки ушла, ну так что – согласен иль на плаху пойдешь?

Лука промычал что–то не разборчивое.

– Ах ну да, – решился тут вмешаться Илья. – в случае успеха обещаю тебе двадцатую часть всех их богатств.

Теперь Лука вскочил с пола, весь бледный, с руками дрожащими и принялся истово кланяться и Илье и Добрентию и Дубраву:

– Все по вашему исполню. За такие–то деньги и смерть принять можно!

– Вот и хорошо, а теперь иди.

* * *

На следующее утро Илья–воевода вышел на крыльцо, под теплые лучи солнца и оглядел собравшуюся на просторном его дворе дружину. Все воины молодцы, все богатыри, стоят ровными рядами и конница тут и пехота. Они приветствовали Илью дружными криками: видно засиделись уже без дела и теперь рады в бою поучаствовать тем более, что никто из них в настоящем бою еще и не был. Впереди воинов на двух белоснежных конях сидели два старца – и вновь воеводе почудилось в их пристальных глубоких взглядах осуждение, будто знали они…

Илья, вздохнул, а потом крикнул всем несколько приветственных слов и хотел было идти к своему белоснежному, богатырскому коню, как сзади из палат бросилась смертно–бледная, сильно осунувшиеся за последние часы Матрёна – она вцепилась Илье в плечи, и завыла таким голосом, каким провожают покойника:

– Не выпущу!.. Родимый ты мой, на погибель тебя не выпущу!.. Вот она тревога наша – не вернёшься ты! О–ох, не вернё–ёшься!!! – она протяжно, страшно завыла – то уж не человечий, волчий был вой, и те люди, которым доводилось проходить поблизости, останавливались, переговаривались:

– Неужто у воеводы кто помер?

– Ладно, довольно, довольно… – с тяжёлым сердцем бормотал, пытался отстранить супругу Илья, но она не унималась – взвыла:

– Детки, детки – идите на батюшку своего живого в последний раз взглянуть…

И на крыльцо выбежали трое: две девочки, один мальчик – они плакали, сначала остановились в нерешительности, а потом бросились к отцу, обхватили его за ноги, тоже пытались удержать:

– Не уходи, батюшка!.. Мы сиротками не хотим быть!..

Илья пытался отвечать им спокойно, но его как озноб бил:

– Сегодня, детки мои дорогие, пойду я изловлю Соловья–разбойника, а завтра обязательно поедем на санях кататься.

Он обнял детишек, нежно расцеловал их всех, затем и Матрену Ивановну в белу щеку поцеловал, и, смахнув набежавшую слезу, скорым шагом пошел из горницы. Матрена закричала отчаянно:

– На смерть ведь тебя провожаю! Почто жить без тебя?! Убьёт тебя Соловей окаянный!..

– Да вернусь же я!

– Не–е–ет!

Дети подхватили:

– Па–аа–апа!!!

Илья вскочил в седло – улыбнулся дрожащей, бледной улыбкой.

Таким домашние его и запомнили…

* * *

Весь день Алеша с Олей проходили по разбойничьему городку. Сначала с ними был Соловей – он повёл их к дивной яблоне, которая взросла из последнего остававшегося у Свиста семечка. Яблоня стояла во дворике, ничем со стороны не примечательном, но, когда они ещё только подходили к нему, то блаженный аромат спелых, сочных яблок так и обнял их. Когда ступили – увидели яблоню, которая не была большого роста, но взошла такой стройной, что – просто загляденье! Никогда на этой яблоне не вяли листья, и даже в самые пасмурные дни исходил и от листьев и от ветвей и от ствола весенний свет. И в любое время года на ветвях красовались налитые, крупные яблоки…

Потом они вышли на улицу, и тут, в сиянии этого, праздничного дня выбежали им навстречу смеющиеся и все уже облепленные снегом, и от того перемигивающиеся золотистыми искрами Ярослава и Сашка – тот самого который предлагал накануне померяться силами. Жар, весело виляя хвостом, бегал поблизости – и так ему было весело, так хотелось играть, что, если бы умел – непременно сам бы стал лепить снежки – кидаться.

Соловей велел Сашке показать городок Алеше и Оле, и удаляясь, сказал:

– Погостите у нас до завтрашнего дня, а я пока велю собрать вам все, что потребуется в дороге.

Затем он оставил их. Сашка тут же слепил снежок и запустил его в Алешу, а потом еще один в Олю:

– Что же вы? Давайте играть!

– Нет, ты лучше с Ярославом играй. – степенно, как и полагается взрослому, отвечал Алёша.

– А что, право – давай в снежки поиграем!.. – предложила Оля.

Оля так и сияла – вот слепила снежок – только теперь Алёша заметил, как она лепит – она не сжимала снег, а как бы гладила его, уговаривала принять круглую форму, и снег с радостью её слушался, в результате чего и получались все слепленные Олей снежки такими мягкими и тёплыми словно поцелуи.

И началось веселье!..

Потом, все золотящиеся, смеющиеся, забывшие о своих горестях, стояли взявшись за руки, а Жар, похожий на тлеющий под сугробом пламень, прыгал поблизости, повизгивал.

Сашка, смеясь, восклицал:

– Приходите сегодня к нашей крепости – с остальными ребятами познакомитесь. Вы видали, какую мы большую крепость построили?! Славный будет штурм, вы на чьей стороне: нападающих или защищающих? Я в нападении, там веселее, бежишь, на склон забираешься, от снежков увертываешься!

– Ну, и мы, значит, в нападении! – выпалил разгоряченный Ярослав.

– Вот и хорошо, пойдемте я вам теперь наши стены покажу.

Стены сделанные из нескольких рядов обструганных древесных стволов поднимались метров на десять. Взобравшись на них Алеша обнаружил, что стены достаточной толщины, чтобы на них спокойно разомкнулись несколько караульных, выглянув же за острые зубцы (это вершины внешнего ряда стволов были заостренны словно колья) Алеша обнаружил, что от леса его отделяет метров двадцать.

Алеша обернулся и посмотрел на разбойничий городок – со стены он весь был виден. Походил он на обычную деревеньку, затерявшуюся, правда, в лесной чаще. Дома мало чем отличались от деревенских – были, разве что, несколько массивнее и стояли более плотно, и возвышался над всеми этими постройками центральный дом в котором проходили пиры. Указав на него Санька сообщил, что разбойники меж собой называют его дворцом Соловья, а весь городок Соловей–градом.

…Остаток дня пролетел совсем незаметно. И чем ближе опускалось солнце к вершинам елей, тем сильнее Алеша желал, что бы ночь никогда не наступила. И чем больше он об этом думал, тем быстрее летело время.

Но вот солнце кануло за вершины елей и небо окрасилось в яркий багрянец. Ребята готовились к штурму снежной крепости, а в большом доме или по разбойничьи – в Соловьёвом дворце, готовились к большому пиру. Первым привели и усадили по левую руку от Соловья Луку и сразу же поставили перед ним громадный, до краёв наполненный кубок…

Ну а Алеша, посидев немного, поднялся из–за стола и, попрощавшись с Соловьем, пошел к себе в комнату. Там он остановился напротив кровати, сжал кулаки и молвил кому–то невидимому:

– Ну что ж, мы еще померимся силами!

И, закрыв глаза, рухнул…

* * *

…На подхватившие его, сильные руки. Бешено вскрикнул, попытался вырваться, но тщетно – они накрепко его держали. Вот загремели басистые, стремительные голоса:

– Он что ли?..

– А то – не видишь?.. Он же из–за пределов пришёл!

– Что ж с ним делать?..

– Надо наверх доставить – там разберутся!..

Постепенно Алёша успокоился, и смог оглядеться: как и следовало ожидать, его окружали невыразительные, совершенно одинаковые лица, а происходило всё в той самой комнатке, где совсем недавно разыгралась подстроенная Снежной колдуньей драма. Алёше даже показалось, что он чувствует её леденистое, снежное дыхание. И тут один из однообразных ликов принялся восклицать:

– Узнаёшь ли меня?!.. Я вырос!.. Это я! Я! Ты меня провёл, и я теперь на третьем уровне!..

Но на его возгласы никто не обращал внимания – все продолжали пристально вглядываться в Алёшу. Приговаривали:

– Какое воистину удивительное лицо!.. Надо узнать – нет ли ереси в том, что мы на него смотрим!

– А что – в этом может быть ересь?! – испуганный выкрик.

– Дело настолько удивительное, что только старейшины знают. Но во всяком случае – лучше на него пока не глядеть… Понесли его!..

– А что – если нести его – это тоже ересь?!..

– Несите!.. Несите!.. Несите!.. Несите!.. Несите!.. Несите!..

Алёше показалось, что не руки, а эти исступлённые голоса подхватили его, да и вынесли в коридор. Освещение было довольно тусклым, но той дымки, которая в прошлый раз обращала всё в ночные образы уже не было, и Алёша отчётливо увидел уродливые, изломанные выступы, трещины – с отвращением глядел он на эти наполненные мертвенными цветами стены, и теперь был уверен, что они костного происхождения. Его довольно быстро подымали вверх, и он приметил также, что в стенах были многочисленные проломы в комнаты, ничем не отличные от той, в которой разыгралась драма – Алёша понимал, что и в них происходило тоже самое, и только без его присутствия, но вот к чему эта раздробленная, в мириадах мест повторяющаяся однообразность, он ещё не понимал. И тут подал голос тот, который прежде был его карликом–проводником:

– А я узнал великое новшество! Оказывается, чтобы удостоиться ночи, совсем не обязательно сочинять четверостишие!..

– Что?! – разом несколько напряжённых голосов.

– Да, да! – продолжал ликовать счастливый безумец. – Я же прошёл просто так, под защитой этого Господина… То есть не Господина, а так… Ещё и не известно кого, может – преступника…

– Так, так, так – и что же из того. – голоса и вкрадчивые.

– А то, что, когда пришла великая минута – я не мог сказать ни строчки, чтобы посмеяться над стариком. Так Она сама строчки придумала! Понимаете – совсем не обязательно…

– Ересь! Великая ересь! Хватайте его! К суду его! К суду!..

– Да что вы?! Да я…

Но ему не дали договорить. Сильные руки схватили эту фигуру, и, как не старался он вырваться – удержали его, понесли вслед за Алёшей. Долго–долго продолжался этот подъём; была довольно значительная тряска, и от этого, в конце концов у юноши невыносимо разболелась голова. Изломанные углы, проломы в комнатки – какое же однообразие!.. Было что–то безысходное, отчаянное в окружающих его лицах – точнее в одном размноженном, невыразительном лике.

– Отпустите меня! Я сам пойду! – никакого ответа. – Послушайте: я куда вы меня несёте?.. Ну что же вы не отвечаете?! Куда вы меня несёте?..

Один из идущих, старательно глядя мимо Алёши, проговаривал:

– Не отвечайте ни на один его вопрос. Возможно, и очень даже вероятно, что – это большая ересь…

Вот, наконец то коридор раздался в стороны, и они остановились в довольно просторном костяном помещении, перед костяными же воротами – Алёша уже едва воспринимал эта – от грохота бессчётного множества исступлённых, басистых голосов, буквально раскалывалась его голова.

– Открывайте! Открывайте! Открывайте! – заревели многочисленные глотки.

Протекло ещё несколько минут рёва, и тогда только, надрывно скрипя, треща, и брызжа костяной пылью, ворота поползли вверх. Навалился ток воздуха, который после мрачных подземелий показался живительно свежим. Тут же грянула команда: " – Тихо!..» – и все выкрики разом смолкли.

Теперь только ворота, отсчитывая последние свои метры надрывно, грозясь в любое мгновение переломиться скрежетали, и вот наконец прекратился и этот скрежет, и Алёша, в блаженной для него тишине увидел небо Мёртвого мира. Единственное – эти застывшие, клубящиеся массы были на высоте не в версту, не в двух верстах, но на огромной – в десятки, а может и в сотни вёрст. Однако, клубы были такими исполинскими, что и на таком расстоянии были видны отчётливо, и, казалось – не представимой своей массой продавливали пространство, грозили рухнуть, раздавить под собою.

Со всех сторон послышались испуганные вскрики, но на них навалились самоуверенные басы:

– Новоприбывшим не бояться!.. Всякое проявление испуга будет приравнено к ереси!.. Восторгаться величием загадочного неба! Восторгаться!..

И тут вновь стал нарастать гул голосов – теперь правда сбивчивый: кто–то пытался уверить себя, что ему совсем не страшно. Алёшу понесли вперёд, и вскоре, когда пещера осталась позади, он увидел исполинскую, вздымающуюся вверх дугу – даже и дух захватывало от размеров этого – Алёша был поражён – никогда ещё не доводилось ему видеть такого исполинского… Это был костяной колосс с полвесты в основании, выгибающийся дугой, и вздымающийся вверх на многие версты – колосс поражал размерами, но на поверхности его были заметны трещины, многометровые выбоины – казалось – он рухнет, а это могло произойти в любое мгновенье, и с падением его погибнет целый мир. Вокруг восклицали:

– Гостя из вне на высочайший уровень! Еретика–антистихотворца на шестисот семидесятый для распыления…

Звучали и иные голоса, которые распредели уже не отдельных новоприбывших, но целые группы. Тогда же Алёша приметил, что откуда–то сверху свисают цепочки самых разных оттенков от серого до непроницаемого чёрного. После каждого «распределения», дёргали за какую–нибудь из цепочек, и она стремительно уносилась вверх. Когда назвали его «высочайший» уровень, то дёрнули за цепочку наиболее светлого цвета…

Спустя некоторое время сверху стали спускаться платформы. Они падали на некотором отдалении от сгрудившихся масс, и при падении каждой слышались голоса:

– Та–ак – это пятисотый Б – группа четыре семь – Б–ы–с–т–р–о!!!..

Когда на ту или иную платформу загружались распределённые, то обвившие их по сторонам массивные тросы напрягались и стремительно подымались. По мере того, как платформы уносились вверх, толпа таяла, был унесён и отчаянно сопротивляющийся «еретик–антистихотворец», и остался один Алёша и окружающая его группа размноженного лика. Наконец грохнулась платформа, которая была такого же светлого света, как и вызвавшая её цепочка. Как только Алёшу внесли на платформу – тросы напряглись, и платформа столь стремительно, что у юноши заложило в ушах, понеслась вверх. Его крепко держали, но он всё–таки мог оборачивать голову, и видел, что те платформы, которые подымались прежде, уже остановились на разной высоте, возле объёмных проломов в этой костной исполинской поверхности (причём над каждым пролом были выбиты номера). Новоприбывших выгружали, причём, в зависимости от назначения – либо обращались с ними вежливо, либо же пихали, били… У каждого уровня было множество окошечек, которые не имели какой–то определённой формы, но были просто кривыми, уродливыми проломами из которых вырывался мертвенный свет в самых разных оттенков. Раз их платформа задела какую–то иную – сильно качнуло, брызнули искры, а кто–то из стоявших на краю не удержался – полетел вниз… Подъём был долгим, и за время его Алёша ещё несколько раз видел пролетающие мимо тела, или обрывки тел – было непонятно живые они или нет – во всяком случае, падали они беззвучно.

Как и следовало ожидать, несмотря на стремительность, подъём выдался очень долгим, и с каждым оставленным внизу десятком метров нарастал стремительно меняющий направление, то ледяной, то обжигающий ветрило. Юноша хотел взглянуть с той высоты на которой теперь находился, однако, его по прежнему накрепко держали и единственное, что он мог видеть – отлетающую вниз костную поверхность…

Самая верхняя часть кости выгибалась плато версты в три, с ужасающе изодранными, прогибающимися вниз, грозящими катастрофой краями; возле одного из таких прогибающихся краёв в костной поверхности была пробита выемка и в эту то выемку и поднялась платформа…

….Сотни, тысячи голосов – и в какой же стремительной, исступлённой череде все эти голоса грохочут, переплетаются, наваливаются – валы слов, океаны восклицаний – конечно, Алёша не утерпел и сразу поднял голову. Увидел он огромное число однообразных ликов – эти лики были ликами приведших его, но всё же и отличались от них: хотя черты тоже были оплывшими, а глаза мутными – всё же под мутной пеленою постоянно пылал мучительный, надрывный пламень; эти, пристально в него впивающиеся глаза, так и кишели вопросами; и сами лики – с первого взгляда казались точно такими же мертвенно бледными как и там, на много вёрст внизу, в подкостной галереи – но в галерее бледность была вызвана постоянной нехватка воздуха, возможно – питанием (Алёша так и не узнал, какое они там находили себе пропитание) - здесь же смертная эта бледность подымалась из глубин – тот нездоровый, лихорадочно пышущий пламень, который пылал в их глазах – выжигал их изнутри… Они были гораздо более измождены нежели жители глубин, и, приглядевшись повнимательнее, Алёша даже ужаснулся их худобе: ведь здесь, несмотря на костяные укрепления по краям площадки, бил постоянный сильнейший ветрило, и они непременно должны были бы быть унесены – и только потом, приглядевшись, он обнаружил, что на ногах их – ботинки с высокими, сбитыми из чего–то тяжёлого подошвами – эти то подошвы их и удерживали…

Меж тем, продолжая оглядываться, Алёша обнаружил, что всю вокруг заставлена выдолбленными из кости массивными стволами; на которых лежали массивнейшие тома, в которых усердно что–то записывалось; меж столами высились костяные приборы о предназначении которых Алёша даже не мог догадываться: приборы эти отчаянно двигались, крутились, вертелись – и было их так много, и так разнообразно было их движение, что у Алёши зарябило в глазах, он опустил голову, замотал ею, пытаясь совладать со сдавливающим виски обручем ледяной боли, и тут осознал, что к нему обращаются с многочисленными вопросами. Причём тон вопросов был самый разный – то обращались к нему почтительно, то грубо встряхивали, и выкрикивали повелительно, дыша чем–то смрадным в лицо. Алёша и рад был бы ответить, да наваливалось на него такое множество слов, что он просто путался в причудливом переплетении слов, и, наконец, не выдержал, завопил:

– Оставьте! Оставьте меня!.. Оставьте же!!!

Он был существом, которое одним своим видом уже повергало в изумление; когда же он завопил, то все, даже и державшие его отпрянули – встали плотным кольцом, которое по крайней мере защитило Алёшу от ветра. Кольцо безмолвствовало, ожидало от Алёши какой–то дальнейшей выходки, которая указала бы им, что же делать дальше; однако же за пределами кольца продолжалось то шумливое, суетливое подобие жизни, которое царило здесь и задолго до Алёшиного прибытия. Конечно, юноше больше всего хотелось просто вырваться из этого места, но, не видя к этому никакой возможности, спросил первое, что пришло в голову:

– Расскажите мне о себе. Покажите, чем вы живёте…

Вновь зашумели голоса, но уже счастливо–одобрительные, и среди прочего было выражено повеление, чтобы двое из приведших Алёшу остались, поддерживать хрупкого гостя, а остальные – убирались по своим уровням. Приказание было исполнено и начался осмотр…

Что запомнил Алёша?.. Запомнил, что окружающие всячески пытались выразить своё почтение – в поклонах, в любезных, льстивых словечках, в отвратительных своей невзрачностью улыбках. Причём больше всего старались льстить те, кто осмеливался прежде выражаться за Алёшу как за еретика; они воображали, что он затаил на них зло, и ужасно волновались (хотя, как он мог таить на них какое–то зло, когда они ничем и не выделились из однообразной массы?). Постепенно в окружающей его толпе росло убеждение, что Алёша наделён огромнейшей властью, и они считали уже за величайшее счастье, что им дозволено составлять его свиту – они с ожесточением натасканных псов, отгоняли всех, кто пытался пристроиться со стороны (да и друг на друга поглядывали как на соперников, искали только повод, чтобы сцепиться)… Алёше были показаны различные дёргающиеся и стонущие приборы, было объяснено по какому принципу происходит их движение, а когда Алёша спросил, в чём смысл этого движения, и вообще – всех их суеты, то получил восторженные возгласы (они увидели в его вопросе некий высший смысл); его подвели к подъёмнику, который черпал и черпал из костных недр сотни мелко исписанных листков – причём некоторые листки были залиты кровью, или чем–то смердящим; листки эти стремительно просматривались, и почти все сбрасывались обратно, в костные недра – лишь незначительная их часть разбиралась, расшивалась по толстенным книгам (некоторые на десять метров громоздились), Алёша видел, как одну из этих книг сбросили вниз, и тут же принялись сшивать новую… Прошли ещё немного и вот следующий подъёмник – он беспрерывно поднимал слитые из костей механизмы, от самых ничтожных, до многометровых: всех их объединяло одно: они столь отчаянно дрыгались, извивались, что напоминали выдранные из единого организма агонизирующие части (и впрямь некоторые брызгали какими то тёмными жидкостями) – в не зависимости от величины, все эти приборы были одинаково отвратительны, однако ж те, кто стояли возле этого подъёмника чем–то их различали – большая их часть, так же как и листы, летела вниз, немногие же оставлялись, скреплялись между собою и образовывали новые, всё более сложные механизмы–когда же механизм становился слишком громоздким или устаревал, то его, также как и десятиметровые томищи, сбрасывали вниз.

Алёша истомился от этих непонятных образов, и вдруг, пронзаемый холодом в сердце, схватил одного из шедших рядом, и, хорошенько его встряхнув, прохрипел:

– Зачем всё это, а?!.. К чему эта мучительная работа?!..

Схваченный, равно как и окружающие, вновь принялся торжественно, благоговейно восклицать, но Алёша не унимался – он ещё сильнее встряхнул его:

– Говори – откуда это всё подымается?!

– Со всех уровней… – голос испуганный, дрожащий – кажется, встряхиваемый только теперь осознал, что навлёк гнев «Высочайшего гостя».

– Так – ясно. Стало быть: из всей этой костной толщи, со всех этих вёрст. – Борясь со стискивающим виски ледяным обручем, хрипел сквозь сжатые зубы Алёша. – …Ну, а что там написано?..

– Где… написано…? – в выпученных на Алёшу глазах безумием пылал ужас – человек этот, несмотря на то, что на голову превосходил его, теперь настолько сжался, что сделался даже и меньше; снизу вверх на него глядел.

– Да на листах! На листах вот этих!..

Алёша выхватил из кипы проносимых мимо листов горсть и сунул в совсем уж перепуганное, дрожащее лицо..

– Ну так – читай же…

Перепуганная частичка массы вырвала из его рук этот лист, дрожащим голосом (конечно – а каким же ещё?!) начала зачитывать: «На блоке ааа1ррр2, выточены детали для проекта бртрок74гр37 забраковано семь тысяч сто сорок компонентов по ниже приведённым…»

– Довольно! – вскрикнул Алёша, и тут же часто–часто зашептал. – …Довольно, довольно, довольно уже этого безумия… Я понимаю – здесь огромный мир, невообразимое количество уровней, и на каждом из этих уровней что–то да производится, подымается сюда; здесь производятся некие расчёты… В общем, несчётное число частичек доставляет сюда некие механизмы, их здесь скрепляют, потом сбрасывают в бездну; ещё – каждую минуту сюда подымаются тысячи страниц, исписанных подобной белибердой. Но я не понимаю – какова конечная цель всего этого?..

– ОН хочет увидеть, ТО к чему ведёт ВСЁ!..

Эти слова провожатый громогласно выкрикнул несколько раз, и тут же подхватил Алешу под руку – картинно выставил свою руку в свою сторону, и тут же толпа в той стороне расступилась – образовался живой коридоров в окончании которого высилась конструкция настолько причудливая и негармоничная, что напоминала предсмертный бред помешанного, и описывать её столь же немыслимо, как и запомнить: эти формы не умещались в сознании, надо было стать безумцем, чтобы дать ей описание.

Алёше пришлось подняться ещё на несколько ступеней, и там он увидел беспорядочно расположенные стекляшки, которые выпирали из костной поверхности – новый его приспешник знаком указал, что нужно к этим стёклышкам приложиться глазами, и Алёша выполнил это – причём, чтобы приложиться разом двумя глазами, ему пришлось выгнуть голову, но, созерцая, он сразу же позабыл о своём неудобном положении…

Если представить, что некто нашёл древний, истлевший скелет, и, зачем–то – вот уж безумец! – склонился к нижнему из рёбер этого скелета, повернул голову и смотрит через сплетение рёбер к голове, то – он увидел бы примерно тоже, что и Алёша. В дополнение картины надо сказать, что скелет был окружён почти непроницаемым мраком, и едва–едва проступали из этого мрака расплывчатые силуэты каменных глыб…

Алёша что–то понял, но понимание это было настолько расплывчатым, что он сразу же отстранился, и, повернувшись к своему, расплывающемуся в угодливой улыбочке лицемеру, говорил:

– Ну что ж – я вижу: лежит скелет. А дальше то что?..

– В нём же великая цель – Вы же знаете, конечно.

– Конечно я знаю, однако не мог бы ты мне повторить.

– О, конечно, конечно…

И прозвучала заученная длинная фраза, в которой было слишком много стенобитных канцелярских слов, чтобы я стал приводить её здесь, но которая сводилась к тому, что в великий день окончания ВСЕГО, великан поднимется, и начнётся райская жизнь, о которой однако ж никто ничего не мог сказать – настолько это жизнь должна была отличаться от привычной им.

– Ну, хорошо–хорошо… – едва вытерпев до окончания фразы, воскликнул Алёша. – …Ну, а где этот скелет то лежит?..

– На Плато Вечности… – лицемер отвечал таким самоуверенным тоном, каким ученик–отличник отвечает на экзамене.

– Ну а где это плато?

– Под нами.

– Хорошо – плато под нами; ну а куда надо пойти, чтобы до великана дотронуться?..

Лицемер самодовольно улыбнулся:

– Так на рёбре его Величайшего из Величайших мы и стоим…

Эти слова, произнесённые привычным, угодливым тоном, громом грянули для Алёши – за ними последовали и ещё какие–то слова, однако же юноша их уже не слышал. Да – он почувствовал ещё и прежде!..

Теперь он восстановил в памяти все события, которые привели его и Чунга к этому месту. Вспомнил, как бежал вниз по склону от чёрного болота, всё быстрее и быстрее бежал, ноги заплетались, он пытался остановиться, но был не в силах – колдовская сила влекла его. Потом обо что–то споткнулся, полетел и во время этого полёта и был возвращён Олей – когда же вернулся, уже лежал возле чёрной стены – упасть с такой высоты он не мог; выходит – в безмерное число раз уменьшился, и всё последующее время метался в мирке, который возник под костями, в костях, и на костях некоего лежавшего там скелета. Вспомнилась галерея в которой трепыхались, сочиняли свои мерзостные стишки карлики второго уровня и понял – это была нижняя часть слившегося с каменной поверхностью позвоночника, исполинские же, часто переломанные наросты – позвонками.

– Выходит, я сейчас на ребре… А что же на иных рёбрах, что в черепе?

Этот вопрос он никому не задавал, но в изумлённом его состоянии он сам собою вырвался. Тут же последовал ответ экзаменуемого:

– Вы изволили прибыть на нижнее из рёбер, для того же, чтобы перейти в верхние мы должны сделать достойное открытие. Например в прошлое «па» Эль… вывел общий закон для кручения вихрей формы б сто семьдесят во время…

– Хорошо–хорошо – что в черепе.

– В черепе – Высочайший и Мудрейший, кого могут лицезреть только избранные. Он направляет помыслы…

– Могу ли я лицезреть этого «Высочайшего»?

– Да – если вам угодно будет покинуть нас так рано… Надеюсь вы возьмёте меня ко дворцу.

– Раз вы стали такими послушными: прежде чем отправиться в центр я бы хотел, чтобы ко мне был доставлен… иной «Высочайшие посланник» – его найдут примерно в том же месте, где и меня…

– О, какая честь!.. Мы непременно…

– Нет – не только вы!.. Я не стану оставаться здесь больше не минуты; я спускаюсь вниз, туда – в самую нижнюю пещеру с ничтожнейшими. Да Чунг уже наверняка появился там! Скорее–скорее! Как то его встретят все эти карлики?!.. Там же ещё эта давка…

– Конечно–конечно, но вы не забудете о моих услугах…

– Вниз! – крикнул Алёша.

Алёшин крик «Вниз!» подхватила вся его подхалимская свита – повторяли они это слово точно заклятье, двинулись было вниз, в сторону платформ (а поднимающих вверх–вниз платформ здесь было с несколько десятков); но навстречу, снизу и так поднялась одна платформа – и оттуда выбежало десятка два человечишкой, который не были частью окружающей громадной толпы, потому хотя, что их лица прямо–таки дрожали от ужаса – они смертно бледные, сжавшиеся – они, только вырвавшись в эту, верхнюю часть мира, сразу завопили такими истошными, пронзительными голосами, что произошло волнение гораздо большее, нежели бывшее по прибытии Алёши.

– Бедствие великое! Всё изменяется! Рушится! Восстание! Крах!!!..

И вот работа была прервана – все обернулись, все замерли, выжидая продолжения – этот за невообразимо долгое время отлаженный, но безумный механизм дал сбой – из бездны нижних уровней продолжали поступать кипы листов, механизмов и механизмиков, но их уже никто не разбирал, и за краткое время уже образовались массивные груды, которые отчаянно шипели, брызгали чем–то раскалённым, смрадным – в общем, совершенно невозможно было вблизи них находиться (однако ж находились – стояли и слушали).

– Всё–всё рушится! – вопили обуянные ужасом лики. – Теперь из ям лезут уже не простые ничтожнейшие! О нет – они подвержены новым еретическим идеям…

Тут разом несколько голосов заявили:

– В таком случае применительно растаптыванье и сброс обратно в ямы для дальнейшей переработке.

В ответ – вопли ужаса:

– О, нет, нет! Дело в том, что – это происходит повсеместно…

– Что – на всей протяжности хребтовой галереи?!..

– Да–да – из каждой ямы, число выбравшихся заряжённых новыми, непозволительными идеями не поддаётся учёту.

– Направить на них отряды второго уровня…

– Дело в том, что весь второй уровень уже составляют восставшие!

– Что?! Что?! Что?! Что?! Что?!!!!.. – тысячи и тысячи голосов слились в один беспрерывный, всё нарастающий и нарастающий вал – вот теперь пробудился в них ужас.

Когда вновь завопили прибывшие снизу, то рухнула не разобранная, успевшая вырасти на десятиметровую высоту груда механизмов – она завалилась на собранный усердно и бессмысленно работавший механизм, и при падении проломила его; тут же с треском взвились ядовито–многоцветные языки пламени, принялись пожирать дрыгающееся в агонии костяное переплетение, и расходились всё сильнее и сильнее, всё большие жаром веяли, надувались пузырями, лопались оглушительными раскатами – несколько из стоявших поблизости были объяты пламенем, бешено вопя, слепо стали пробиваться через толпу, что, конечно, только усилило общий ужас.

Когда подоспело ещё несколько платформ, и с них тоже высыпали, и тоже принялись вопить, то Алёше не малых усилий понадобилось, чтобы выстроить из потоков слов сведения. Всё же он понял, что во всём великом множестве нижайших ям произошло нечто, что заставляло вновь выбравшихся ничтожнейших полностью менять своё поведение – складываясь в мизинчатых карликов, они отказывались драться друг с другом, но толпами бежали к лестницам, там. совершая одну из величайших ересей, по собственному желанию вырастали до карликов второго уровня и…

– Вся галерея уже переполнена ими!.. Они рвутся вверх!.. Они мчатся вверх, они хотят стать такими же как мы без Великой Ночи!.. Великая ересь! Восстание!..

Смятение достигло наивысшего своего предела и многие метались уже без всякого подобия мысли, схватившись за голову, жалобно стеная – кое кто и вниз срывался. Но вот, с оглушительным треском, переполняя бумажный подъёмник стало выползать нечто новое, пышущее ослепительным, кровяным цветом – в этой крови желтело нечто, напоминающее хаотический разброс линий, но на самом деле – местную письменность. И вот зазвенели восторженные голоса:

– Это послание от Наивысшего! Всё – мы спасены! Победа! Наивысший одержит победу!..

Они ухватились за эту мысль и уверились в ней столь же скоро, как и в том, что Алёша – не еретик, а Высочайший Гость.

– Читайте! Читайте! Читайте! Читайте!..

Алёша чувствовал, что теряется, растворяется во всём этом хаосе – он понимал, что каждое слово, каждое действие, вообще – каждый образ окружающее, есть не только бессмысленность, но и болезнь, безумие – однако ж ярость волнами леденила из сердца, и он поддавался этому чувству; оно исполинскими вихрями закручивало, надрывало – и он, скрипя зубами, и всё сильнее и сильнее сжимая нестерпимо ломящую голову, чувствовал, что сейчас вот броситься и будет вопить вместе со всеми, пожалуй ещё и бить и сбрасывать этих ненавистных, мученье приносящих вниз – и так до тех пор, пока его самого не сбросят – только вот он вцепиться в того, кто его столкнёт, и пока будет падать, пока не расшибётся, всё будет грызть, разрывать этого мерзкого, этого… Врага. Страшная эта картина пронеслась перед Алешей настолько отчётливо, что он разжал голову, и силой перехватил за запястье стоявшего поблизости, зашипел страшные слова проклятья, но тот настолько был поглощён иными словами, что даже и не заметил этого. Разом несколько голосов, надрывая связки, читали прибывшее, ослепительно окровавленное послание:

– …В связи с чрезвычайным положением – Восстание категории А–экстра, приказываю привести в действие механизмы плавки в нижних уровня пламени каждых из рёбер. Устремившееся вниз расплавленное костное существо должно залить всех заговорщиков. Жители иных уровней, и в особенности жители открытых верхних уровней должны быть готовы к сильной тряске, возможно и к наклону поверхности, из–за изменения толщины рёбер…

И на всё это было одно чувство, выраженное в долгом, долгом вопле, повторяющем слово «Гениально!» и «Спасение!», во всех возможных комбинациях; потом пришёл первый толчок, некоторые повалились, но всё равно продолжали торжествующе вопить. Несколько человек – по видимому знатнейшие, удостоились того, что выделились из массы жаждущих, и удостоились подойти к тому самому смотровому аппарату, возле которого незадолго до этого стоял Алёша; все они причудливо изогнули свои головы, тела вывернули и приложились к стёклышкам – перебивая друг друга, принялись вопить о том, что видят. Алёша слышал обрывки слов:

– …Включить максимальное увеличенье!.. Так – видим – всё внизу переполнено восставшие! Какое множество! Их сотни тысяч, миллионы! Из тысяч отверстий вырываются беспрерывным потоком! Негодяи!.. Ага – вот из основания рёбер бьют потоки расплавленного костного вещества! Толщина потоков сотни метров! Заливает ненавистных! Они тысячами гибнут! Плавятся! Ха–ха–ха! Славься, славься, Мудрость Наивысшего!..

Но тут случился рывок гораздо более сильный нежели прежний, от этого рывка Алёша подлетел метра на два вверх, а когда повалился назад, то понял, что его сносит ветром – дело в том, что те двое, которые всё это время его поддерживали, и которые ничем больше не выдавали своего присутствия (так что Алёша в конце концов и позабыл об этих) – эти рывков они были оторваны куда–то, и юноша вновь попал во власть могучего, беспрерывного на этой высоте урагана. Меж тем поверхность на которой разворачивалось это суетливое действие начала кренится – и крен всё увеличивался; многие стоявшие ближе к краю срывались, и размахивая руками и ногами, летели в бездну, вопили некую причудливую смесь из ужаса и восторга. Алёша чувствовал, что и его несёт туда же, вспомнилась бездна, из которой подымали его, и отчаянно захотелось остаться – он пытался уцепиться за кого–нибудь из недавних своих лицемеров, однако ж они уже совершенно про него позабыли – точно снежинки ветром, были увлечены новым потоком чувств – они отталкивали его, так же как отталкивали каждого, сами пытались в кого–то вцепиться, но и их отталкивали – происходила некая жуткая из–за постоянной гибели, круговерть.

И вот Алёша почувствовал, что он уже не стоит на ногах, но падает. Тогда он завопил, выставил руки и… разодрав ладони в кровь вцепился в тот хаотический, неописуемый прибор, назначением которого было показывать разные части прибора. Ни он один вцепился в эту конструкцию; некоторые даже умудрялись по прежнему примыкать к стёклышкам, истошно выкрикивать о происходящем внизу – вот один завопил:

– Слишком много наплавили! Катастрофа! Одно из рёбер падает!.. Падает!..

Алёша вспомнил ту, вздымающуюся на многие вёрсты громаду, которой представлялось ребро, если глядеть на него снизу и… не смог представить, что должно произойти, когда рухнет такое… ведь в каждом из рёбер был пусть и безумный, но мир, были миллионы его составляющий.

– Р–у–х–н–у–л–о!!!

Вопль наблюдающий потонул во всё нарастающем сначала свисте, потом рёве, потом грохоте от которого закладывало в ушах; Алёша ожидал, что будет сильный толчок, но… сила удара была так велика, что весь тот тридцатиметровый костяной гриб на котором он находился, и который был не больше чем мельчайшей пылинкой на вершине ребра лежащей, был сорван с десятками иных «грибов», и в воздухе развалился, наполнив воздух безумными бумагами, механизмами и человечками; Алёша летел, крутился вместе с отчаянно брызжущей искрами половиной наблюдательного прибора – потом понял, что держаться за него бесполезно, выпустил, и половинка эта вскоре взорвалась…

Поблизости пролетали фигурки, но могучими ветровыми потоками их разносило в разные стороны; вот понеслись исполинские костяные склоны, из них вырывались ядовито огненные клубы, прорезались многометровые трещины, но Алёша едва ли их замечал – он даже и не осознавал, что падает, в голове билась одна мысль: «Ведь это же моих прибытием вызвана гибель этого мира. Ведь столько продолжался заведённый порядок, и именно в ту ночь, когда я появился… Где же, где же это было совершено?..»

Вскоре стала нарастать раскалённая, бурлящая поверхность, и Алёша, увидев перед собою эту страшную смерть завопил, закрыл лицо руками и… был подхвачен Олиной лёгкой ручкой.

* * *

– Алёша, Алёшенька – возвращайся же! Скорее!..

– Что, уже?! – вскочил он, еще ничего не видя. – Я же просил не тревожить меня подольше! Оставьте меня, оставьте!

– Алеша. – Ольга схватила его за руку и приблизила к нему лицо. – Алеша, на нас напали…

– Что?! – теперь Алеша услышал с улицы какие–то крики, и подбежав к окну, увидел разбойников – они, сжимая в руках факелы и мечи, бежали к стенам.

Один из разбойников надрывался так громко, что его, наверное, слышали и осаждавшие:

– Быстрее на стены! Это Дубградский воевода пришел со своим войском! Готовьте кипящую смолу!..

Но всё же и кричало и бежало к стенам не так уж много: большая часть, напившись на пиру, уже почувствовало действие растворённого в вине снотворного – в это время их как раз усиленно поливали ледяной водой, но тщетно – из залы подымался такой храп, что был слышен и в комнате.

Вот, чуя беду, заметался из угла в угол Жар, он несколько раз толкнул Алешу, зовя за собой. Затем в комнату ворвались полные отчаянья и злобы крики со стен:

– Подмога нужна! Да где ж они?!!! Неужто спят ещё?!!! Да тут дружина в полном сборе!..

– Ну вот – всё тоже самое!.. Всё боль, боль, боль! – скривился, стеная Алёша. – И так мучительство сплошное, и здесь! Все рубят, все в безумие мечутся, а зачем?! Оленька, чего ради?..

– Я не…

– Оленька, пожалуйста, не говори, что не знаешь. Ведь в тебе мудрость – ты можешь рассудить, что их к этому мученичеству ведёт. Ведь так просто, так естественно жить в счастье…

– Да – ты правильно говоришь. Жить, как мы прежде жили – просто. Алёшенька, ведь мы же ничего–ничего не хотели тогда, помнишь. А люди – они же не понимают, что не могут чем–либо владеть, потому что итак уже владеют Всем. А они – завладевают одним, хотят большего, врагов наживают, борются, ещё большее хотят, ещё страшнее, напряженнее борение. Эти их желания – это как ветер в буре, а они – снежинки; они – несчастные, они, безликие, но такие прекрасные. где–то в глубинах своих несутся – играют в эти страшные игры. Им бы только понять, что надо просто остановиться, просто успокоиться, хорошие чувства испытать – и будет так хорошо… Но нет же, Алёшенька! – по щекам её катились слёзы, а в чёрных, огромных очах великая боль, великая скорбь и жалость, сострадание звёздами сияли. – …Но нет – они не смогут преодолеть ветра своих привязанностей, и они, люди–снежинки побегут–полетят к стенам, и там встретятся с иным вихрем, и… растают…

И тут со стороны стен, раскалённым, пылающим копьём ворвался, заполонил комнату мученический, из многих глоток вырвавшийся вопль. Это подошли к стенам первые ряды, приставили лестницы, стали взбираться, а на них из десятков котлов опрокинули кипящую смолу; и вот теперь, кому повезло – были уже мертвы, а кому нет – со слезшей кожей, с обваренным мясом, извивался под этими стенами, заходился в вопле, и не помнил уже ни воеводу, ни разбойников, ни жизнь свою; но была только боль, и этот тянущийся и тянущийся вопль…

– Оля, ведь должен быть какой–то выход…

– Если бы я знала…

– А знаю: выход есть. Между тем, что происходит здесь, и Там есть некая связь. Ведь там тоже заливали раскалёнными костями…

– Что?..

– Расскажу как–нибудь потом… Потом стали падать… – и в это время часть стены действительно была пробита тараном. – …Оля – ведь тот мир был ещё более закостенелым, нежели этот, но что–то разом, вместе с моим пришествием, изменился. Восстание это… От тех ям, из которых ничтожнейшие выбирались всё началось?

– А в это время в нескольких десятках метрах люди с тёмными от ненависти глазами, бешено рыча, исступлённо рубили друг друга; уже умирающих, израненных, ногами топтали, потому что не могли остановится – эти люди снежинки… Вот подул колдовской вихрь чувств, и в другом месте снова хлынула смола – под стенами валялись молодые парни с выжженными лицами – либо мёртвые, либо навсегда изуродованные – их вопль впивался в городок разбойников.

– Ах да! – Алёшин лик просиял.

Он понял, и в этот же миг – бешеной, ледяной злобой вцепился в сердце медальон; со страшной силой грудь сжал… Это был сильнейший из всех приступов – Алёша, схватившись за грудь, катался по полу и дико, истошно выл. Оля пыталась поцеловать его, приласкать, а он, выгибаясь, волком выл:

– Уйди!.. Уйди!.. Уйди!..

– Миленький ты, родненький…

Она ходила за ним, тихо касалась его лба – то раскалённого, то ледяного – и сама такую муку за него переживала, что едва не падала – но всё же держалась.

И наконец Алёша замер – осунувшийся, мертвенно–бледным, с лицом покрытым испариной. И он заскрежетал сквозь сжатые зубы:

– А всё равно я сильнее тебя! Всё равно – сердце бьётся, и есть любовь! Да – и сейчас Люблю…

Тут из ноздрей его обильно потекла кровь, он силился подняться – Оля ему помогала, а Алёшу бил сильный озноб. С трудом двигая губами, выдохнул:

– Оленька. Теперь я расскажу всё: давным–давно, даже и не знаю когда – века назад, Снежная колдунья творила тоже, что и сейчас – и впила в сердце одного человека такой же медальон, как и у меня. Человек отправился на север, а с ним – его отец. Этот отец был воистину мужественным, сильным духом человеком – он так любил своего сына, что он отдавал кусочки своего сердца на растерзание вьюгам (я правда не знаю – как). Он быстро старился, и в конце концов – обратился в немощного старца, у которого разрывалось сердце. Его сына постоянно подмывала злоба и всякие иные пороки, вожделенья – он едва сдерживался, чтобы не пасть окончательно. И тогда явилась сама Снежная колдунья в образе обольстительной телом девк… девушки… Ну вот – она разожгла в юноше вожделенье, и, когда они пришли в его комнату, то там оказался старик – отец юноши, который принял ради его невообразимые мученья; он искал лекарства от сердца – они были где–то поблизости. Но ведьма настояла – и юноша прогнал отца умирать – ради своего вожделенья прогнал! Тогда дико захохотала колдунья и приняла истинное своё обличье – прикоснулось к юноше и он в очередной раз пал в Мёртвым мир. Умер его отец – и юноша почувствовав тяжесть совершенного преступления – в отчаянья, не видя себе прощенья, не веря, что ему теперь кто–то сможет помочь, пал, и больше не поднимался. Он лежал среди ледяных камней и иссыхало его тело, но дух не умирал. Нет – дух был в созданном им же аду. Вновь и вновь проносилась кошмарная ночь; вновь и вновь терзался – видел снежную колдунью, предавал отца своего.

– Бедненький… – прошептала Оля.

– Да – несчастнейший страдалец. Его тело осталось опустошённым без духа в этом мире, должно быть – в самую первую ночь. Страдалец – он на века остался там, в Мёртвом мире. А ведь там время идёт совсем иначе, нежели здесь; быть может – это для нас века прошли, а для него – целая вечность. От него прежнего остался скелет… Почему он не рассыпался в прах?.. Должно быть то причудливое подобие жизни, которое перетекало в нём, не давало ему так просто развалиться…

И тут Алёша вкратце пересказал устройство того мира, в котором метался, во время последних погружений.

– …Понимаешь? На этих костях и в этих костях суетятся не то что блохи – существа гораздо меньшие любых блох – и каждая из этих букашечек – всё же и живой человек. У них есть деление: ничтожнейшие, второй уровень, высокие, есть ещё какой–то высочайший, которого пока не видел, но если глядеть со стороны – все одинаково малы, и все такие похожие… И это частички его раздробленного сознания – сознания, которое совершает бесконечный круговорот перерождений – выплёскивается из ям, и всё выше, выше в безумии и назад, в ямы. Именно в ямах, Оленька, всё и началось. Ничтожнейшие налипли на меня, и карлику второго уровня пришлось содрать с меня кишащую ими рубашку, и бросить в одну из ям. А в рубашке, Оленька, был вышитый тобою платочек. Да–да, в потайном кармане, у самого сердца – тот самый платочек с озером родимым, да с берёзками, да с образом твоим белоствольным – твоей рукою тот самый – твоими ручками сшитый, твоим чувством нежнейшим, Оленька, наполненный. Вот и нашли они то, что искали – ведь между бессчётными ямами какая–то связь; и все разом почувствовали твой свет, и устремились, жаждя жить новой счастливейшей жизнью…

– Так значит…

– Видишь – одним платочком тобой вышитым один человек – целый мир был спасён. А чем же эти снежинки хуже того человека – вот я и думаю…

Алёша, руки которого ещё дышали сильным жаром и сильно тряслись, стал расстёгивать рубаху; не без труда ему это удалось – полез во внутренний, потайной карман, но там ничего не оказалось!.. Алёша, ещё не веря, порывисто рванул, и рубашка затрещала, распахнулась – тот Оля сжала губы, и только потому, что была девушкой очень сдержанной – не выпустила крик ужаса – а было от чего. После последнего приступа, вся левая половина Алёшиной груди распухла; и отливала тёмно–синим, почти чёрным светом; опухоль вытягивалась почти от самой шеи и до живота, от неё исходил такой холод, будто это был вековой ледник. Алёша случайно дотронулся до опухоли ладонью и ладонь прилипла, так же, как прилипает язык к какой–нибудь железке на тридцатиградусном морозе – немалых трудов и новых мучений стоило юноше отодрать ладонь. Потом прохрипел:

– Тогда, Оля, ты для всех них должна будешь вышить новый платочек… Сможешь ли?.

– Да… Я буду стараться… Только мне нужны нитки и иголка…

– Сейчас. Оля, подожди – я мигом…

Алёша бросился к двери, у которой уже истомился Жар; и вот дверь была распахнута – пёс с громовым лаем бросился по коридору, а Алёша вслед за ним – на бегу ещё раз выкрикнул:

– Оля, я сейчас!..

Но вот большая зала: здесь усиленно пытались привести спящих в чувство – беспрерывно лили на них вёдра ледяной воды, встряхивали; и кое–кто, у кого была посильнее воля, уже разбил снотворные чары, и теперь помогал будить оставшихся – среди таких пробудившихся был и Соловей, но когда Алёша вбежал в залу – предводитель уже стремился прочь, к стенам, где сложилось тяжелейшее положение, где требовалось его руководство. Алёша бросился за ним, и догнал уже на улице, где всё полнилось воплями ярости и боли.

– Соловей! Соловей! – на бегу кричал Алёша, но разбойник не останавливался. И только, когда юноша схватил его за рукав – резко обернулся – рука была занесена – в ней зловеще поблескивал клинов:

– А–а – это ты! Пошли скорее к стенам…

– Соловей, где я могу найти нитки и иголку?..

– Что?! – Соловей даже и не понял этого вопроса, а лицо его кривилось мучительной гримасой – он пытался стряхнуть останки сонного оцепененья, но они накатывались на него вновь и вновь – в чёрных глазах пылала дикая злоба – в общем – это был уже страшный, готовый на убийство человек. – Это Лука – предатель! Вино со снотворным было! Он значит в сговоре с воеводой?! С лютейшим врагом моим?! А я его ещё деньгами одаривал?! А деньги воеводе доставались?!..

Как раз в это время они обошли одну из крайних построек, и открылась стена, на которой бегали, суетились люди – вот мириадами пылающих, шипящих птиц ненависти взвились над стеною стрелы, вонзились в ближайшие постройки, в крыши их, огненными кольцами стали расходится.

Поблизости отчаянно звенела сталь – вопли ярости, ругательства, предсмертные хрипы: то пытались прорваться в пробитый тараном проем дружинники – и отчаянная сеча то отступала, то продвигалась на несколько шагов – топтали мёртвые тела… И вот Соловей с бешеной, звериной яростью захрипел, и, замахнувшись клинком, бросился в эту сечу.

– Про–о–очь!!! – бешеный рёв, и на Алёшу навалилась, повалила сжала его массивная туша.

Юноша бешено пытался высвободиться, выгибался, извивался, вот захрипел, и с силою необычайную (после недавнего то приступа!) – выгнулся – хотел вцепиться в шею, но вцепился только в шерстяной воротник, точно бешеный пёс стал этот воротник рвать. Сердцем завладел медальон – Алёша не помнил себя, он испытывал только леденящую ярость ко всем… Кто этот ненавистный? Как смел повалить его, Алёшу?! Убить, загрызть, растерзать этого гада!..

– Да ты что?! – массивный локоть упёрся Алёше в горло, и он уже не мог дышать – глухо захрипел, разжал хватку. – Я ж тебя от смерти спас, дубина ты!..

Разбойник отстранился от полузадушенного Алёши и тогда юноша увидел, что возле того места, где он до этого стоял, подрагивает, глубоко ушедшая в дубовую стену тяжёлая стрела – он содрогнулся, дрожащим голосом принялся было благодарить разбойника, но тот отмахнулся:

– А ты, бешеный такой – тебе здесь нечего отлёживаться, а ну… – он подхватил Алёшу и поставил его на ноги, затем поволок за собою, к бойне у ворот. – За нас подерёшься. Сейчас ведь каждый клинок на счету… Э–эх, это ж Митрий!..

С этими словами разбойник склонился над мёртвым своим товарищем и с немалым трудом вырвал из его судорожно сжатых рук клинок – всучил его Алёше и подтолкнул дальше – туда, где отчаянно рубились и таяли снежинки

– Я снежинка, я снежинка, я снежинка… – проговорил Алеша, углубляясь в ненавистную ему бойню; вот прошептал:

– Мне нужны нитки и иголка, чтобы Оля сшила платочек, чтобы спасти всех вас…

Вот перед Алёшей вырос солдат государев. Время страшно замедлилось и Алёша хорошо успел его разглядеть: добродушные, но сейчас искажённые страхом черты лица – Алёше хотелось узнать, чего он так испугался, и вообще – поговорить на разные темы – ему казалось, что этот молодой воин мог бы ему стать хорошим другом. То же, что должно ему было совершить с противником было так неестественно, что Алёша даже и не думал об этом. И он проговорил:

– Здравствуй, меня зовут Алёша… А тебя…

Но ещё не договорив этой фразы, он уже видел, что черты лица этого юноши всё сильнее, всё мучительнее искажаются. И тогда же он увидел руку, в которой был зажат клинок, медленно опускающийся ему на череп. Алёша стоял заворожённый, не мог пошевелиться, не мог о чём–либо помыслить… Время ещё замедлилось – и не было почти никакого движения вокруг – только внутри неслась жаркая мысль: «Нужно нитки и иголки, и тогда Оля соткёт платок – и все вы успокоитесь, и всё будет хорошо»…

А потом над его головой словно молния стальная промелькнула – то иной клинок отбил направленный на Алёшу удар, и с чудовищной своей силой врезался, погрузился в лицо молодого человека – лик сразу обратился в уродливую маску, на Алёшу брызнуло кровью… Тут сверху – рассвирепелый голос Соловья:

– Ты на пиру снотворного не пил, а более сонный чем я!

Выкрикивая это, он отбил несколько направленных на него ударов, и – сокрушительным – разбил череп ещё одного государева солдата. Соловей уже сидел на коне, и лик и одежда его все были залиты кровью; были и раны, которые однако не уменьшали его сил, а только придавали большей ярости.

– На и тебе! И тебе! И тебе! – ревел атаман, бешено рубя. – Что, собака?! А?!.. Так тебе, так!

От большой избы подоспело ещё с дюжину разбуженных разбойников, им удалось было оттеснить солдат к самому пролому, но и к ним подоспел новый отряд. Бой закипел с новой силой. Звон стали, вопли – всё переплеталось в единый, ранящей сердце ком. Медальон пытался наполнить Алёшу ненавистью – чтобы бросился и рубил, но ещё сильно было воспоминание об Оле, и он – дрожа от боли и от отвращения хрипел: «Нет – снежинкой не стану! Нет…!» Его сильно толкнули, ударили, он отшатнулся, и тут – словно сотня раскалённых пчёл вонзилась в предплечье – клинок разрезал руку до кости, но удар был уже на исходе, потому на кости и остановился.

– Не–ет! – исступлённо взвыл Алёша. – Снежинкой не стану!..

Он клинок выронил, хотел бежать, нитки и иголку искать, но его оттеснили, к стене прижали – и в это же время со стороны ворот раздались бешеные крики:

– Предательство!.. Ворота открыли!..

* * *

Выступив поутру, целый день, и вечер дружина, следуя указаниям выехавшего ещё прежде Луки, продвигалась к разбойничьему городку. Уже тёмной ночью приметили впереди огоньки – остановились – воины подрагивающими руками брали чарки, наполняли вином, пили. Илья ходил среди них, говорил наставительные слова, но и его губы дрожали, в конце концов не выдержал, подошёл к Дубраву.

– Ведь что–то не так… Сердцем чую, что беда … Грех тяжкий…

– Надо попробовать миром… – вздохнул Старец.

Пустили нескольких солдат с белым флагом – впереди шёл Добрентий. Он начал кричать, что, если разбойники сложат оружие и разойдутся по домам, то никакие преследования им не грозят. Добрентий впервые за долгое время говорил неправду – не мог он этого обещать, потому что никаких указов от государя касательно этого не получал.

На стенах уже истошно, зло, испуганно вопили – в ответ на предложение полетели стрелы; и один солдат был убит, а Добрентий ранен в руку. Судья вернулся назад с гневным ликом – на Дубрава зыркнул:

– Ну, лесной старик – мира захотел! – и, повернувшись к воинам, громовым голосом. – На штурм! На разбойников окаянных!..

* * *

Лука притаился в тени неподалеку от ворот. И потом Соловей правильно решил, что у купца этого было зелье против снотворного – это зелье он получил ещё в Дубграде, от старца Дубрава. И когда пир был в полном разгаре, он смог пробраться под столом – вообще ему очень повезло, так как он вполне мог быть замечен Соловьём; и только от того, что предводитель разбойников был поглощён спором касательно того, какое будущее ждёт их сообщество. Под столом Дубрав и принял зелье, и как раз в это время стал разноситься первый храп. На пьяную голову, увлечённые своими чувствами, разбойники не замечали происходящего вокруг – точнее замечали, но принимали как должное – ведь на подобных пирах часто засыпали, падали под стол, да и храпели там до самого утра, пока их не окатывали ледяной водою. И только в самом конце, когда только немногие оставались не спящими – они поняли, что преданы, встревожились, вскочили; бросились куда–то. но сами уже не знали куда, кто–то закричал, но уже и их сковал крепчайший сон, ну а Лука выбрался из–под стола, выбежал на улицу – и там шел медленно, крадучись; вздрагивал от каждого шороха – пробирался к воротам, которые, по уговору должен был открыть – однако как раз в это время на стенах взвился шум – закричали, забегали – в общем, Дубградское войско подступило к стенам …

Потом, всё время пока продолжалась сеча, он выжидал удобного момента, чтобы открыть ворота. Для этого надо было дернуть ручку подъемного механизма, но у него стоял страж Семен – хоть и однорукий зато сильный, как медведь. ..

На стене над самыми воротами кто–то закричал и рухнул в снег шагах в десяти от Семена. Тот оглянулся и вдруг вскрикнув бросился к нему, шепча:

– Сынок, Николенька, сыночек!

И раздались страшные глухие завывания, словно волк израненный выл.

Лука вцепился глазами в Семена – тот склонился над своим поверженным сыном и, похоже, ничего вокруг не замечал, погрузившись в свое горе.

Лука рванулся к рычагу.

Всего лишь несколько шагов… вот уже и рычаг он со всей силы дернул его, так, что боль отдалась в плече, и тупо улыбаясь, замер, прислушиваясь, как скрипят поднимающиеся ворота. Тут за его спиной раздался страшный хриплый крик:

– Ах ты, волчья сыть!

Лука в растерянности оглянулся, не понимая еще, кто так может кричать. Тут на него налетел рассвирепевший Семен и обрушил ему на голову удар свой богатырской ручищей. Жалобно вскрикнув Лука, отлетел к стене да и был таков…

Семен хотел бы закрыть ворота да было уже поздно: в раскрывшийся проем ворвались первые всадники и один из них сверху рубанул по однорукому саблей.

На стенах закричали, а по узким улочкам уже неслись конники, сметая попадающихся на пути, и не смотрели они кто попадает под их мечи: жены ли, дети ли. Алеша, который смог–таки вырваться от пролома, и бежал теперь по этим улочкам – в любое мгновенье мог смерть принять.

Разбойники, подхлёстываемые отчаяньем, смогли–таки организовать достойную оборону – и вновь бой закипел на равных. Со стен в нападающих летели меткие стрелы, и воины, некоторый совсем еще юнцы, падали поверженными со своих коней. Некоторые из таких молодых, не разу еще не бывавших в настоящей сечи не выдерживали: отвратительным казался им вид крови и тела лежащие тут и там. Некоторые бросали свое оружие и, не помня себя, бежали прочь. Соловей на своем коне показывался то тут то там, все время в тех местах, где бой кипел жарче всего или, где положение складывалось отчаянное. Он врубался в самую гущу сражения, которое кипело на улицах между горящих домов. Меж этих, объятых пламенем домов, летала старуха смерть и едва успевала собирать свой ужасный урожай. Мертвые тела тут и там падали на снег и снег уже был весь красным…

Соловей раскраснелся, пар валил от него, рубаха была теперь распорота в нескольких местах и кровь от ран заливала его тело. Но он был еще силен – молодецкая удаль двигала его вперед. Соловей искал своего врага – воеводу Илью – он жаждал этой схватки.

Вот он увидел его – закричал дико и замахнувшись своим богатырским мечом налетел на него. Илья сумел отбить этот удар и сам замахнулся, но тут поблизости с треском рухнул охваченный пламенем дом и улочка заполнилась летящими искрами и головешками. Это на мгновенье отвлекло внимание воеводы, он отдернулся от летящей головешки, а Соловей, заливаясь безумным воплем, поразил его в бок. Удар был страшной силы и почти что разрубил Илью надвое. Бездыханным рухнул воевода на тающий снег…

В Соловье с этим ударом оборвавшим жизнь его злейшему врагу тоже оборвалось что–то. Он вскрикнул так, словно одна из головешек впилась ему в сердце, огляделся по сторонам: повсюду лежали тела и его людей и солдат из Дубграда, некоторые из них еще слабо шевелились, стонали; кровь блистала в отсветах пламени. Вот пронеслись два коня без наездников…

Соловей крикнул своих людей и не получил ответа, лишь раненные стонали, зато со стороны ворот подходили все новые и новые солдаты. Вот они увидели Соловья, закричали:

– Вон он! Это их атаман, держи его! Сети готовь, отвезем в Белый град, там его государь судить будет.

Соловей повернул коня к большому дому, который еще стоял не тронутый огнем, однако в окнах его трепыхалось отражение пламени и казалось, что дом пылает изнутри. От соседних, пылающих домов, летели, вихрясь, к этой постройке, снопы искр, впивались в крышу в стены – раздавался треск, и вот–вот эта громада должна была вспыхнуть…

– Оля! Оля!!! – это Алёша кричал – он из всех сил бежал по улице.

Он хотел ворваться в дверь, однако же не мог – из дверей выносили тех, кто ещё не проснулся. Алёша лихорадочно, тяжёло дыша огляделся – увидел какую–то дубину, обеими руками подхватил, принялся высаживать окно. В это время плотное облако шипящих, яростно пульсирующих, точно живых, искр пало на крышу, и крыша сразу же занялась – стало светло, но то был зловещий, кровавый свет.

– Оленька! Что же ты?!.. Беги скорее! Беги!.. – так, продолжая высаживать окно, кричал Алёша.

Оля хотела бежать, когда начался пожар, когда посыпались на этот дом искры, и, когда вместе с Жаром вылетела в коридор, первое что услышала – детские крики из соседней двери – там, за массивной дверью этого пустынного коридора, рыдал маленький ребёночек, всё звал свою маму. А мама ребёночка была на пиру и сейчас лежала, погружённая в тяжкий сон …

Ольга толкала дверь – но что могла сделать она, хрупкая девушка, против этой дубовой плоти?.. В это время загрохотало, затрещало на крыше пламя, и весь дом передёрнулся так, будто он был живым – от боли задрожал, и дальше уж дрожь эта не прекращалась, но всё возрастала.

Тогда Жар с налёта бросился на эту дверь, дверь затрещала, дёрнулась, но выстояла. Ещё один наскок, ещё, ещё – дверь сотрясалась, но выдерживала – пёс же бил не жалея себя.

Из под потолка уже пробивались густые пряди дыма, да и искры сыпали; вот–вот должно был нахлынуть огненный ад. Тогда Оля проговорила ясным, громким голосом:

– Ты только знай – не оставлю я тебя…

И бросилась по коридору обратно в ту комнату, где была прежде с Алёшей. Распахнула окно и невольно отшатнулась – целый сонм крупных, шипящих искр ворвался в комнату, тут же занялись простыни; за окном из–за карниза сыпали пылающие обломки, надсадно ревело где–то над головою пламя; с улицы же врывались отчаянные крики, хрипы израненных, умирающих.

Оля шагнула на узенький карниз, в десяти метрах под которым поблёскивала грязным, с кровью смешанными водными потоками, обнажившаяся в этом жаре мостовая. Не видя иного выхода, Оля задумала пройти по этому карнизу до комнатки с малюткой, а потом – звать кого–нибудь внизу, чтобы поймал. Если не её, так одну малютку.

Пламя жадно впивалось в крышу, и крыша вот–вот должна была рухнуть. Наконец комната – окно конечно закрыто изнутри – за ним – дым – из дыма – полный ужас, задыхающийся крик ребёнка. Тогда Оля стала надавливать на стекло – вот стекло затрещало и она оказалась в этой маленькой комнатке. В это же самое время прогнувшиеся доски не выдержали, и лопнули, плеснувшись к полу пламенем – половина комнаты тут же оказалась заполонённой огненными вихрями. Раскалённый воздух метнулся Оле в лицо, но она даже не прикрыла его руками: пристально оглядывалась Тут обвились вокруг ног её тоненькие ручки, голосок тоненький прошептал:

– Мама, мамочка, пришла… Забери меня отсюда, пожалуйста…

Она, прежде всего опустилась перед ним на колени, за голову обняла, прошептала:

– Всё будет хорошо, миленький. Ты только осторожно – здесь стекло выбито. Ну ничего – я сейчас тебя на руки подхвачу…

Она подхватила маленького на руки, и он сразу личиком уткнулся ей в шею, так что она почувствовала его ещё тёплые, невысохшие слёзки. Вот она склонилась над окном, выглянула вниз – там стремительно пробегали люди–снежинки, а совсем рядом кто–то отчаянно рубился, окровавленный падал на снег.

– Люди! Люди! Остановитесь! Помогите нам!

Позади страшный грохот, огненный буран обжёг спину Оли – она прижала к себе успокоившуюся малютку, и нежно целовала его в лобик:

– Ну ничего, ничего – я всё равно тебя не оставлю…

В коридоре неистовствовал, пытаясь выбить дверь Жар – и этот могучий пёс уже разбил и лоб и плечи в кровь, дверь трещала выгибалась, но была сделана на славу, из крепчайшего дуба, а потому ещё выдерживала. Вот в коридоре тоже стал рушится потолок, и одна пылающая балка задела пса – он завыл почти человеком, и тогда Оля закричала:

– Беги, Жар, беги!.. Верой и правдой служи Алёше…

И тут снизу, с улицы:

– Ольга! Прыгай! Я поймаю тебя!..

– То подскочил на своё вороном коне Соловей, рядом бежал и Алёша.

И тогда Оля, прижимая к груди ребёночка, прыгнула с десятиметровой высоты на руки Соловью – тот поймал её, и одновременно крыша провалилась, вокруг посыпались пылающие балки, конь извернулся, но всё же одна ударила в плечо Соловью – Оля не пострадала, потому что предводитель разбойников загородил её – он заскрежетал зубами – плечо было раздроблено; левая рука тут же повисла, и он уже не мог ею двигать. Но вот выпрямился – огляделся взглядом, в котором уже не было прежней ярости, но только тоска.

Победа солдат над разбойниками была явной: предательство Луки сыграло не малую роль – многие полегли, так и не поняв, что враг зашел к ним со спины. Теперь лишь отдельные кучки отчаянно рубились с напирающими солдатами.

Голос Соловья прозвучал так громко, что, казалось, стекла в большом доме вот–вот вылетят:

– Надо уходить! Вы то как: остаетесь иль со мной?

В это время из–за угла объятого пламенем дома вылетел Жар – хотя он прихрамывал на заднюю ногу, но нёсся почти так же быстро, как и прежде.

– С вами, конечно! – крикнул сквозь гул пламени Алеша. – Не даваться же в руки воеводы! Опять в повозку, да в Белый град?!..

– А как же Ярослав? – молвила Оля.

– Ярослав – конечно… – вздохнул Алёша. – Столько всего… – он в мучении оглянулся, увидел ещё несколько смертей.

– Скорее – враги уж близко! – процедил сквозь сжатые зубы Соловей.

Втроем уместились они в седле и Соловей крикнул своему вороному коню:

– Ну, Вихрь! Не раз ты меня выручал, из беды вызволял, от врагов уносил, вот и сейчас скачи со всех сил! Ну!

К большому дому подъезжали дубградские солдаты на своих конях. Вихрь заржал и рванулся вперед, он несся по улочке. Волны жара исходящие от горящих домов, обжигали наездников. Жар несся за ними. Ревело пламя и трещали перекрытия в домах, искры в бешеных хороводах носились по улочкам. Сквозь все это Алеша услышал крики солдат:

– Главарь их уходит!

Навстречу выбежали солдаты, один из них замахнулся окровавленным мечом, но конь летел на него, не останавливаясь. Перегнулся в седле Соловей и достал солдата своим длинным мечом обагренным уже кровью воеводы и многих других… А вот и ворота – там плотной стеной встали солдаты, они кричали что–то, указывая на стремительно приближающегося коня.

– Пригнись! – крикнул Соловей – Алеша дернул вниз голову, и прямо над ним просвистело несколько стрел.

– Вихрь, давай! – закричал Соловей так, что солдаты отдернулись, а конь, оправдывая свое имя, словно вихрь врезался в их ряды; несколько солдат были смяты, отброшены ударом в сторону, остальные же разбежались сами.

Теперь дорога была открыта и лишь небольшое пространство отделяло беглецов от спасительного леса.

Сзади доносились крики, проклятья, рев пламени и еще откуда то издали детский плач. Но деревья все ближе и ближе. Еще один рывок могучего тела Вихря и они будут спасены!

Соловей вдруг вскрикнул негромко и Алеша почувствовал, как дернулось его тело, а потом как то разом осело:

– Что – ещё одна рана? – стараясь повернуться, спросил юноша.

Соловей ответил тихим голосом:

– Нет, нет, не обращайте внимания. Скачи, Вихрь.

Первые ели еще были озарены отсветами пожарищ, дальше же и крики и отсветы пламени затухли, и лишь черные стволы да коряги мелькали вокруг. Казалось, что ветви – это корявые руки огромных чудищ которые хотят схватить беглецов, несколько раз Алеше приходилось пригибаться. Соловей делал глубокие вздохи и тут же со стоном выбрасывал морозный воздух обратно. Прошло несколько минут бешенной скачки и вот Вихрь вырвался на небольшую заснеженную поляну.

Соловей зашептал:

– Стой… Все прилетел Соловей…

Конь остановился, а Соловей шепнул на ухо Алеше:

– Ну вот за нами погони нет. Вы ребятки слезайте с коня, да мне помогите спуститься, на сырую землю лечь.

Алеша и Ольга спрыгнули на землю, тут Оля невольно вскрикнула когда увидела, что из спины оседающего в седле человека торчит стрела. Но малютка на её руках поморщился во сне, ручки свои маленькие, пухленькие вскинул – и Оля – как нежная, любящая мать, отошла, осторожно его покачивая в сторону, и зашептала тихие–тихие, сокровенные слова, которые только и могла шептать любящая мать.

А Алеша подхватил Соловья который уже падал на землю. Конечно, такой груз был велик для Алеши – но он всё–таки смягчил падение. Соловей лежал на спине – стрела, точно одинокое, обглоданное железное дерево на поле выступало из неё. Стрела вонзилась как раз в левую лопатку – вошла глубоко, разорвала артерии возле сердца, и теперь обильно вырывалась оттуда кровь.

– На спину мне надо. – простонал Соловей, – на звезды напоследок посмотреть…. Ну, Алеша, дергай стрелу. Сразу вырывай, не тереби в теле.

Алеша схватился за стрелу и, закрыв глаза, что было сил дернул ее – стрела оказалась в его руках, обожгла жаром умирающего тела – юноша с отвращением отбросил её в сторону.

Соловей сначала вскрикнул, потом застонал, задышал отрывисто и перевернулся на спину… Некоторое время глаза его были мутны от боли, но вот они прояснились и блаженная, едва заметная улыбка заиграла на уголках его губ. Он протянул руку к чистому, морозному и сияющему ночному небу, которое дивным волшебным шатром раскинулось над их головами. Руку он свою опустил на голову Оли, которая успокоила маленького, и теперь опустилась рядом с ним на колени, провел по ее волосам, заглянул в глаза, потом посмотрел на Алешу и молвил тихо:

– Посмотрите на это дивное небо. Посмотрите, на эти звезды, которыми все оно усеяно. Каждая из этих звездочек неповторима, а собранные воедино они столь прекрасны, что могут излечить самую больную душу. Надо только уметь смотреть на эту красу….

Подбежал запыхавшийся Жар, и скорбно опустив голову, остался стоять в стороне. Ольга вновь заплакала, плакал и Алеша, плакал и Соловей, но то были не слезы отчаяния, а слезы печали, слезы расставания друзей. Соловей шептал:

– Запомните эти мгновенья. Запомните небо, а потом когда будут вас смущать богатства земные, золото да каменья вспомните его: вечное небо. Вспомните, и все богатства и власть, которую некоторую так любят, покажется вам чем–то таким маленьким–маленьким, просто соринкой рядом с этой бесконечностью. И все страсти людские – Ничто! – Пустотой они представляются в конце этого пути… Вот жизнь моя закончена и все страсти мои, все дела мои теперь представляются мне лишь кратким мгновеньем – как снежинка я витал.

– Как снежинка… – вслух повторил свои мысли Алёша.

Некоторое время Соловей оставался недвижим, затем подозвал коня:

– Вихрь, пойди сюда.

Вороной конь подошел и склонил голову над своим хозяином, Соловей посмотрел в его печальные глаза и сказал:

– Вихрь, друг, служил ты мне верой–правдой, сослужи же и в последний раз, возьми этих ребят и вези их куда они пожелают, а потом будь свободен, скачи в свои родные раздольные степи к своему вольному табуну!

Вихрь понимающе кивнул и отошел на шаг. Соловей стянул с пальца перстень с изумрудом и протянул Алеше:

– Возьми – это чтоб вы в дороге не голодали. Ну все, мне пора…

Соловей, вздохнул умиротворенно и остался лежать недвижимым с глазами устремленными на звезды… А потом глаза потухли и лишь пустая оболочка лежала перед ребятами.

Оля, роняя слезы, провела ладошкой – закрыла эти потухшие большие глаза, а потом встала и посмотрела вдаль: левая часть полянки уходила ровный спуском вниз – видно в летнюю пору там бежал ручеек и деревья расступились, образуя неширокую просеку. Там внизу лежало покрытое льдом озеро, а еще дальше за озером виднелись маленькие мигающие огоньки – Дубград.

– Смотри, – прозвенел ее голосочек и обернувшись Алеша увидел звездочку, которая прочертила небо и скрылась за дальними лесами.

– У нас говорят, что каждая такая звездочка – это душа, которая падает на нашу землю в тело только что родившегося младенца. А когда кто–нибудь умирает зажигается новая звезда, только этого никто не видит, ведь на небе так много звезд…

Но ночь, принесшая так много смертей уходила, близился рассвет и вот уже загорелся горизонт, и самые слабые звезды начали одна за другой таять.

Алеша устало вздохнул и сказал:

– Нам надо похоронить Соловья. А потом мы продолжим наш путь. Но перед всем этим должно отдохнуть мое тело – после всего этого сил нет, ноги подгибаются, тянет меня к земле, тянет!..

Он уже почти повалился на землю, но упёрся в неё локтем – удержался ещё в этом мире.

– Оля, подожди, не дай мне заснуть… Ещё кое–что…

И девушка, которая не смела выпустить из рук мирно спящего малыша, подошла, согрела свои тёплым дыханием.

– Что, Алёшенька, что я могу сделать?..

– Оля!.. – продираясь сквозь сковывающие объятия сна, выкрикнул Алёша. – Оленька, я не знаю, что там меня ждёт, ведь… Выслушай меня…

– Да, да, Алешенька – я слушаю. Всё что смогу – всё сделаю для тебя…

– Ты всё–таки должна сшить платочек. Один единственный платочек – я ещё не знаю зачем, но он понадобится мне. Оля – на этом платочке ты должна отобразить звёздное небо.. Молю тебя, Оля!..

– Хорошо, хорошо, миленький – я постараюсь. Мне бы только иголку найти.

Оля говорила ещё какие–то нежные слова, но Алёша её уже не слышал.

* * *

В двух метрах от Алёшиных глаз появилась вся покрытая плавными выступами и впадинами гладкая поверхность, цвет который представлял собой смесь всех оттенков – от светло–серого и до непроницаемо чёрного; тут же и голоса: сотни плотно сплетённых, возбуждённо что–то говорящих голосов нахлынули на него. Поверхность дёрнулась, рванулась на Алёшу, однако юноша так и не столкнулся с нею: сразу с десяток рук подхватили его, поставили на ноги.

Алёша ещё не пришёл в себя, однако же сразу понял – вокруг происходит какое–то неустанное, титаническое движение; и он сразу же начал идти, потому что понял – если хоть на мгновенье задержится: сметёт его эта живая река. Вокруг по–прежнему возбуждённого говорили, восклицали – чьи–то руки дотрагивались до его тела, плеч, головы – щупали, хотели убедиться в его реальности, и, как убеждались – сразу отдёргивались, говорили ещё более возбуждённо; но только слишком много было этих слов, и Алёша ещё не понимал… Наконец огляделся – вокруг десятки одинаковых лиц – те самые фигуры, которые были на голову выше его. Только уже не прежние – не оплавленные восковые слепки; лица хоть и одинаковые, но всё же – резче очерчены черты; во всех хоть и одна, но всё же дума, устремление какое–то. И наконец Алёша разобрал, что они выкрикивали:

– Вернулся!.. Он вернулся!.. Вернулся!..

Он слышал, что крик подхватывают сотни иных голосов, и всё дальше и дальше разноситься он – там уже тысячи, сотни тысяч – словно исполинский, над всем мирозданием нависший вал рокотал там. Алёша уже предчувствовал то, что он увидит, и он кричал, боясь, что его не услышат за этим валом голосов:

– Подымите меня на руки!!!

Его услышали – тут же подхватили, и держали на вытянутых руках: во все стороны, на сколько глаз передвигалась плотная, исполинская река из несчётного множества людей – они шли плотно – и все одинаковые, и все рокотали в тёмном, морозящем воздухе это нескончаемое: «Он Вернулся!.. Вернулся!.. Он Вернулся!..» И, когда его подняли, то все, кто шёл позади или сбоку – все обернулись к нему, многие руки протянули, но никто однако ж не сбился с шага – это двигался один человек. Алёша продолжал оглядываться, и вскоре приметил, что из мрака выступает исполинский, но всё же покорно прильнувший к основной поверхности, слившийся с нею горный хребет, и понял Алёша, что это – оплавленное рёбро, которое пало и… Нет – несмотря на свою величину, оно не перегородило дорогу – вскоре Алёша приметил, что на хребте этом происходит беспрерывное мельчайшее движение – бессчётное множество человечков подходило, карабкалось, пропадало за гребнем. А вокруг всё кричали, славили его – в голосах чувствовалось искреннее счастье. Так продолжалось некоторое время, в течении которого ничего не изменилось; а из–за размеренности всеобщего движения даже стало казаться, что они стоят на месте. Наконец это стало невыносимым – Алёше подумалось, что эдак его могут нести да славить долгое–долгое время, много ночей – будут всё также кричать славить; и будет он ползти в этом скелете, тогда как должен как можно скорее прорываться к воротам, за которыми златился мир его снов. И он закричал:

– Расскажите, что здесь было без меня!..

Десятки окружающих его глоток поведали одну и ту же историю, одними и теми же словами:

– …И поняли мы, что есть истина, которую можно достичь, только придя к величайшему, который в черепе!.. Мы разрушили мрачное таинство «Великой ночи»; наши толпы вырвались сюда, на волю! Мы выросли без великой ночи! Но хлынули раскалённые потоки, настала великая боль, великая погибель!..

Алёшу так и подмывало сказать, что – это именно по неразумному повелению «Величайшего» обрушили на них эти потоки, однако всё–таки сдержался, и продолжал слушать:

– …Бессчётное множество потеряли свои тела, но тут же, окрылённые ещё большей жаждой перемен возродились в ямах, в виде ничтожнейших. Снова бросились, снова перерождались и снова гибли, сожжённые. Так продолжалось несколько раз, и наконец, после великой тряски (Алёша понял, что – это рёбра одно за другим падали) – наконец–то жар спал. Тогда оказалось, что проходы наверх заполнены затвердевшим веществом – долго пробивали, и наконец – высвободились!.. И теперь идём!..

– Хорошо – только сколько ж идти то можно?

– Мы не знаем усталости…

– Зато мне каждая минута дорога! Я должен как можно скорее оказаться возле черепа…

И вновь грянули голоса:

– Да, да – конечно. Ведь именно вам, Высочайшему Гостю, доведётся говорить с Высочайшим.

И тогда началось стремительное, и всё возрастающее движение вперёд. Сначала Алёша даже и не понял, что происходит – и потом уж приметил; руки идущих подхватывали его и передавали всё вперёд – действовали они настолько слаженно, что скорость становилась невероятной – ведь идущие впереди даже и не оглядывались, но выставляли назад руки, подхватывали Алёшу – стремительный рывок, и вот уже следующие, ничем не отличные от предыдущих руки, проделывают тоже самое. Уже ветер бил в лицо, отчаянно трепал волосы, а скорость всё нарастала; костный хребет, который вначале казалось навеки застыл над горизонтом теперь всё нарастал, и вот уже пала от него густая тень, так что едва можно было различить этот единый, но бесконечно размноженный лик. Вот началось плавно–стремительное движение вверх, и Алёша увидел, что на всей протяжности хребта были вырублены аккуратные ступени – конечно – это требовало титанических усилий, но юноша не стал спрашивать, как это им удалось в столь краткие сроки – иное волновало его теперь – Чунг!.. И вот он стал кричать – не видели ли они иного, непохожего на них человека – даже более не похожего, чем он, Алёша, ведь у Чунга была красная, почти тёмная кожа. Его несли с такой скоростью, что окончание одного слова, звучало в десятках метрах от его начала – и всё же, так как это было одно существо – вопрос был понят; и сотни стремительно отлетающих назад голосов сообщали, что Чунга пожалуй и видели, да только не точно… Если и появился он, то в самое лихорадочное время, когда сверху продолжали ниспадать потоки расплавленных костей, и бессчётное множество гибло, чтобы тут же возродиться в ямах. Да – смутно припоминали, что в дыму, в чаду была некая незнакомая фигура, но – если и была, то затем изгорела в лавовых потоках…

Надо ли говорить, что эти слова причинили Алёше новое и сильнейшее волнение… Он лихорадочно продолжал оглядываться по сторонам; мелькали в потёмках однообразные лица, и… вот показалось ему будто Чунг промелькнул, он вскрикнул, вытянул туда руку, но это место оказалось в десятках метрах позади. Вот ещё раз мелькнул знакомый лик, ещё, ещё – а может и не Чунг вовсе был…

Его несло вверх, и ветер был так силён, что Алёше казалось, что сейчас вот подхватит его и унесёт; будет он как пылинка в Мёртвом мире витать. Он взглянул вниз – там огромная, живая, подымающаяся пропасть… И вновь представились просторы Мёртвого мира – понял, что без Чунга не сможет их пройти, так же как и в том, в Живом мире, не сможет обойтись без Оли. Вновь стал расспрашивать, но не добился ничего нового…

Вот и верхняя кромка – вот осталась позади – открылся многовёрстый простор, который, как и ожидал Алёша, весь пребывал в движении, и на огромном расстоянии, которое в отчаянье повергало, которое, казалось, и за многие месяцы не удастся преодолеть – там, почти сливаясь со мраком, виделась такая же, припавшая к земле костяная гряда. И тогда закричал Алёша:

– Слишком медленно!.. Быстрее! Быстрее!..

И он понесся вниз со склона с такой скоростью, с какой бы падал – а его ведь перехватывали, передавали в каждое краткое мгновенье сотни рук – причём держали плотно, а то бы действительно встречное ветрило подхватило и унесло бы его как пылинку. Вот окончание склона, но там скорость не только не замедлилось, но и возросла – не мыслимо было, чтобы руки, хоть сколь угодно слаженные, могли передавать его с такой скоростью – однако ж это происходило – он уже не мог разглядеть лиц, они слились в единое, стремительно отлетающее назад плато из восковой плоти – за пару минут он преодолел многие–многие вёрсты, взмыл на следующий хребет – увидел ещё одно долину, над ней понёсся, и тут понял, что не может дышать – слишком силён был напор воздуха – ветер бил плотнейшей, гранитной стеною, и, если бы Алёша не пригнулся – никакие руки бы не спасли – он был бы разодран в клочья. Он хотел крикнуть, что задыхается, но даже и этого не мог – вместе с ветровым напором, слова вбивались обратно в глотку… В глазах темнело, судорога сводила тело; в отчаянии он попытался высвободиться, однако ж руки накрепко его держали; последнее что видел – лицо Чунга, кажется он, друг его, что–то спрашивал у Алёши, но Алёша уже не мог понять вопроса…

Кажется, лишь на мгновенье сомкнулся мрак, но, когда вновь стало возвращаться зрение, Алёше подумалось, что – это, показавшееся ему кратким мгновением тьма, могла быть и целой вечностью – такой же, в одно бесконечно малое мгновенье промелькнувшей вечностью, как и все бессчётные века перед его рождением.

Прежде всего, он осознал, что находится в замкнутом пространстве, в исполинской зале, светло–серый купол который был настолько высок, что казалось совершенно немыслимым, что до него можно как–либо достать. Купол был столь же высок, как и небо в его родимом, Олином мире, только вот небо лёгкостью своёю словно птица манило, ввысь звало; здесь же чувствовалась громадная тяжесть и ветхость – действительно, тяжёлые своды этого неба покрывали многочисленные трещины, а в одном месте была даже и пробоина, и за пробоиной этой что–то мрачно чернело – это «небо» грозило катастрофой, грозило рухнуть, раздавить всех.

Алёша спустил взгляд, огляделся по сторонам, и тут вдруг понял, что находится внутри черепа, и что в двух сотнях метрах от него начинается «Величайший».

Те одинаковые, ровным, плотным потоком движущиеся бессчётные мириады людей видели вздымающуюся вверх исполинскую плоть «Величайшего», и они уже знали, что их ждёт, в их взглядах, которые были более осознанные чем когда–либо, можно было прочесть и страх и сомнение, и даже не желание идти дальше – однако же этот протест так и не проявлялся каким–либо действием, только в глазах и оставался – и они продолжали идти и идти.

Да – две сотни шагов отделяли Алёшу от «Высочайшего», когда он очнулся, однако – он так был заворожён чудовищным его видом, что и не заметил, как пронесли его эти две сотни шагов (к тому же и от забытья ещё не совсем отошёл), когда же всё–таки пришёл в себя – было уже поздно…

Итак, вот что представлял собой «Высочайший». У основания своего это был двухметровый вал из слепленных чем–то маслянистым тел – тела эти, под давлением вновь и вновь пребывающих, стремительно вминались, теряли свои очертания, словно пластилин смешивались с иными телами – и продвигались всё вперёд и вперёд, туда, где вал поднимался уже на сотни метров; дальше, живая это колышущаяся гора вздымалась уже горою на вёрсты, и там, в глубинах её тоже чувствовалось движение – конечно гораздо более замедленное, нежели на окраинах, но всё же, под постоянным напором, масса эта продвигалась всё вперёд и вперёд. Всё выше и выше вздымались эти живые склоны; отвратительно колышущиеся, они притягивали внимание – и Алёша видел мельтешащие в них образы: образы кошмарной ночи – колдунья вытягивала руки, и из рук этих неслись снопы снежинок, вновь появлялась привлекательная, страстная девица… вдруг из глубин этой, наполненной чудовищной жизнью громады проступили исполинские вихри, которые стремительно крутились, и всё ж видно было, что сцеплены они из невообразимого множества мелко исписанных листов, приборов, просто мыслей – всё это многометровыми столбами выпирало из поверхности, и, казалось, сейчас «Величайший» разорвётся, но вот уже вихри усмирились, и вновь потекли наполненные ужасом, веками тянущиеся мысли. Никто даже и не заметил этого исполинского волнения – видно, что подобные порывы были здесь делом привычным.

А потом Алёша увидел, как из каскада однообразных образов, вдруг выплыло родимое Круглое Озеро, берёзки нежнейшие, берёзки ясные склонились над его хрустальными водами… но воды уже не были хрустальными, замутились, начали стремительно вихриться, шипеть, в середине озера появился чёрный провал в некую беспросветную бездну – из провала этого вырвался ужасный вопль, и вдруг, в одно мгновенье и озеро и берёзки были поглощены и на их месте всплыл лик колдуньи, заполонивший пространство во многие вёрсты. Огромные, наполненные студёной, северной ночью глазищи так и впились в юношу, стали надуваться и, казалось – сейчас лопнут, обволокут его смертным холодом; он даже вскрикнул тогда, дёрнулся, но лик колдуньи вновь изменялся: теперь её заволокла туманная вуаль, и вдруг проступил тот прелестный, но не совсем ясный, почти слитый с белизною берёзового ствола Олин образ, который она вышила на памятном, растворённых в ямах ничтожных платочке.

– Оля!!! – из всех сил закричал Алёша, протянул к ней руки, но…

Туманный образ вновь раскололся, вновь была исполинская, удручающе медленно продвигающаяся вперёд масса…

И наконец, Алёша увидел вершину «Высочайшего» – она вздымалась на половину расстояния до купола, там виделись беспрерывные, многочисленные, но очень медленные, однообразные водовороты – вещество, пройдя в недрах ряд превращений, делилось на две неравные части. Большая часть, оказывалась негодной и двумя мутно–белёсыми реками, которые, как понял Алёша, состояли из бессчётного множества ничтожнейших, стекала вниз, в два исполинских желоба, и, по догадкам Алёши, по этим самым желобам равно мерно распределялась по всем несчётным ямам, из которых эти ничтожнейшие вновь выбирались и вновь начинали свой путь перерождений к этому месту. Меньшая же, и даже ничтожнейшая часть, пройдя всё коловращения, складывалось в мозговое вещество, которого однако ж набралось довольно много – эдак с версту…

До основания «Величайшего» оставались считанные метры, и тогда, Алёша понял всё, и завопил со всех сил: «Стойте!!! Стойте!!!» – однако несущие его совсем позабыли про Алёшу и даже не замечали, что несут его – так они были поглощены тем, что должно было свершиться через несколько мгновений. Да – Алёша понимал, что платок ускорил процесс, который происходил прежде, но излечения не дал – всё равно эта круговерть должна была свершаться ещё многие и многие века. Вся разница между прошлым и нынешним было в том, что прежде проникновение в плоть «Высочайшего» была ограничена множеством безумных законов: драки мизинчатых карликов, написание дрянных стишков, потом – изобретение приборов или нескончаемая писания, и те кто изобретал что–то редкостное удостаивался растворится в плоти «Высочайшего», плыл в этой горе, которая прежде несомненно была много меньших размеров; какую–то ничтожную часть отдавал мозгу; большая же, раздробленная на ничтожнейших, вновь возвращалась в ямы, и всё начиналось заново. Теперь цикл ускорился; никакие законы их не сдерживали – после возрождения они вновь вышагивали сюда – плотная на десятки вёрст растянутая масса вытягивалась на десятки вёрст. В общем – разница заключалась в том, что теперь была некая неясная, иногда расплывчатыми, но всё равно прекрасными образами прорывающаяся цель.

Оставалось шагов пять. Алёша отчаянно пытался вырваться; впивался в головы идущих вблизи, из всех сил отталкивался назад, но руки буквально приросли к нему; а он представлял, что через несколько мгновений его тело потеряет прежние свои очертания, начнёт сливаться с их телами. Его мысли, воспоминания тоже станут сливаться – и он вольётся в этот чудовищный цикл; он, воплощённый в мириады тел, но уже и не совсем он – а некто, сотканных из неясных воспоминаний Алёши и того, неведомого, будет идти многовёрстным потоком, дробиться, возрождаться… века, многие века это будет тянуться!.. Возможно, в движении этом появятся и что–то новое; ведь и медальон колдовской станет частицей всех их; быть может, будут приступы ярости – битвы и это чудовищно медленное возрождение ещё замедлиться, а, быть может, уже никогда и не произойдёт, но будет грызня безумных псов, бесконечная битва, хаос… Да – именно так и будет! Когда Алёшина нога погрузилась в вязкую массу, когда стало растворятся (боли не было – было только чувствие, что нога уже не принадлежит ему, но её движением могут управлять и чьи–то иные мысли) – тогда он уверился, что именно хаос нескончаемый и ожидает. И, когда разбудит его Оля, он уже не будет прежним Алёшей, но безумцем визжащим, метающимся в приступах ярости; быть может, она, рыдая, и сможет его успокоить (при этом он ещё и покусает Олю), но и успокоённый в её нежном свете, он будет только дремлющим, ничего не ведающим младенцем, который, однако, вновь станет буйно помешанным, после очередного погружения в Мёртвый мир. А потом его тело умрёт там, в Олином мире, и уже без всяких проблесков её света, он на тысячелетия закостенеет в исступлённой, яростной схватке, и будет над тем нескончаемым сраженьем носиться, завывать пронзительный, леденящий хохот Снежной колдуньи.

Это знание пришло к нему в одно кратчайшее мгновенье – а нога его уже была погружена до колен – страшная, на пределе человеческих сил попытка вырваться, сдерживающие его руки разжались, но теперь уже сам «Высочайший» – этот многовёрстный студень, подхватил, стал засасывать в себя юношу – слишком была эта будущность, и он бешено завопил – однако ж вопль также легко, как снежинка ураганным ветром, был поглощён хохотом Снежной колдуньи, многовёрстный лик которой вновь проступил из глубин «Высочайшего». И тогда Алёша, закрыл глаза – он чувствовал, что уже по пояс растворён, всё дальше–дальше – вот сейчас и до самого сердца дойдёт – и тут, в эти ужасные мгновенья, он смог успокоиться, и он зашептал:

– Оля, Оленька… Пожалуйста, верни меня…

И вот уже почувствовал прикосновение её руки, и нежнейший поцелуй ласковым, солнечным теплом по его лбу разлился…

Но нет – не хотел его ещё выпускать Мёртвый мир! Вот разразился вопль – столь ужасающе громогласный, что, только многовёрстная пасть и могла его издать: «НЕ–Е–ЕТ!!! ТЫ ВСЁ РАВНО ВЕРНЁШЬСЯ!!! ТЫ ВСЁ РАВНО БУДЕШЬ МОЙ!!!» – и, последнее, что он видел – распахнувшуюся, сыплющую целыми тучами ледяных стрел пасть Снежной колдуньи; «Величайший» поглотил его таки в свою плоть, он почувствовал, что растворяется, растекается – мириады незнакомых воспоминаний и горестных чувств захлестнули его…

– ОЛЯ! ОЛЯ!! ОЛЯ!!!

* * *

О, как резка была эта перемена!

Алеша вскочил, поглядел вдаль, на синеющий вдали, на холме Дубград, на небо чистое, на снежок белый, на ели зеленые и стал вдыхать в грудь свежий, морозный воздух. Как глубоко он вдыхал – грудь вздымалась и опадала, и даже что–то трещало внутри, там, где было его сердце.

А вот и лицо Оли, такое, такое… Алеша захлебнулся от счастья того, что он может еще созерцать и чувствовать все это… Она стояла перед ним: бледная, светлая, сияющая тихим нежным светом – шептала:

– Алёшенька, ты извини – я отвлеклась, я платочек дошивала. – молвила она. – …Как взглянула, так и поняла, по лицу твоему недвижимому, что там какая–то новая боль…

– Платок! Ты сшила?..

– Да… Вот…

И Оля протянула Алёше небольшой, умещающийся на его ладони платочек. Оля совершила чудо: платок был чёрный, но из него, проступали тончайшие серебристые крапинки – звёзды; пышная россыпь Млечного пути протягивалась из края в края, и каждая из составляющих его крапинок, не сливалось с иными, но было отгорожено просторами бесконечного пространства. Так же, в верхней части сияла Луна – и каким–то чудесным волшебством Оле удалось отобразить окружающее её ровное, но в тоже время и трепетное серебристое сияние, которое не оттеняло попавших в него звёзд, но только обнимало, целовало, большими силами полнило, в самом же лунном лике чувствовалась жизнь; огромные очи были наполнены вековой печалью …

– Оля, как ты это сшила?

– А я у ели иголку взяла. Нитки же – из своего платка, да и из платья немного. А вот видишь… – она провела пальчиком по краю платка – здесь я и свои волосы приплела.

Приглядевшись, Алёша увидел, что по самому краю платка действительно сияла толи златистая, толи русо–солнечная каёмка: создавалось впечатление, что это звёздное небо открылось из оконца некоего райского сада.

Алёша прижал платок к губам, закрыл глаза и погрузился в Мёртвый мир. Это было совсем не сложно, несмотря на то, что он только совсем недавно пробудился. Ведь душа его была так истомлена… Так соскучилась по Миру Бесконечному, по Миру Снов своих!..

* * *

Как и ожидал Алёша, он оказался погружённым в плоть «Высочайшего»; тут же слизь нахлынула, стала растворять его; но он уже отнял от губ своих драгоценный платочек, и вытянул его, и закричал, хоть и не слышал своего голоса:

– Вот, смотрите – это то, к чему все вы так стремились! Вот они – небеса!.. Вот та тихая мудрость…

Но он не успел договорить, потому что какое–то невообразимое множество рук вцепились в него, да и вырвали этот платочек. Тут сотряс «Величайшего» оглушительный, гневный вопль, и волна эта подхватила Алёшу да и вынесла прочь, так что он закружился, полетел в воздухе. Несмотря на стремительное круженье, он смог разглядеть, что из плоти «Величайшего» вырвалась и, с ужасом завывая, устремилась Снежная колдунья – или, скорее, некоторая часть её, которая всё время замедляла возрождение; вместе с собой колдунья унесла мириады исписанных листов и причудливые, в агонии передёргивающиеся механизмы. Из глубин «Величайшего» нахлынуло сильное, звёздное сияние – Колдунья взвыла, волчком завертелась и метнулась к пробоине в потолке – протиснулась в неё, исчезла на фоне клубящегося там марева.

Меж тем, все бессчётные фигуры, которые до этого ступали к «Величайшему» вдруг разом остановились, и тоже засеребрились, вскинули вверх руки, и вдруг стали невесомыми, духами, которые полнили воздух, которые сгущались – слышался шёпот бессчётного множества мыслей, мириады видений проплывали, закручивались всё плотнее. Тогда Алёша понял, что здесь должно произойти и закричал, что было сил:

– Нет – нет! Я не хочу с вами сливаться! У меня своя жизнь, и она ещё незакончена! Выпустите меня!..

И тогда, словно могучая рука подхватила его, и стремительно понесла его куда–то в сторону, а потом – вверх. Алёша вылетел через огромную пещеру, тут же увидел рядом с ней вторую такую же, понял, что это – пустые глазницы… Впрочем нет – уже не пустые – сначала за ними клубился туман, потом пробился дивный свет вышитого Олей платочка… и вот уже смотрят на Алёшу живые, таящие за собой бесконечность человеческие глаза. Сотканная из несчётного множества образов дымка выплёскивалась из ноздрей и изо рта, она обволакивала тело, и, наконец затвердевала, образовывала плоть, волосы, даже и одежду. И плоть и одежда образовались из воспоминаний, и когда Алёша взглянул на этого, поднявшегося рядом с ним, равного ему в росте человека, он понял, что – это и Чунг и тот прежний, тоже обманутый Снежной колдуньей. Он узнал Чунга – его чёрные волосы, орлиный нос; но кожа была гораздо более светлой, глаза – широкие, и отливали изумрудом. Одежда также представляла смесь из простенькой одежды Чунга, и роскошных одеяний, которые Алёша мог видеть на знатных иноземных гостях.

– Чунг, ты узнаёшь меня…

– Чунг… Чунг… – и в голосе проступали различные ноты – и знакомые, похожие на голос какой–то крупной хищной птицы – Чунга; и ещё новые – более басистые, задумчивые. – …Так много образов, воспоминаний – надо в них разобраться. Ты ведь Алёшча?

– Алёша.

– Ну да – Алеша.

– Ну вот – наконец–то ты произнёс моё имя правильно. – попытался улыбнуться Алёша.

– Странно… будто тысячи и тысячи жизней промелькнули… Но они ничего не значат – они всё сон.

– Чунг, я к тебе обращаюсь. Скажи, что с твоим телом – ты жив? Тебе ещё не похоронили, не сожгли?.. Ты будешь продолжать идти на север.

Не меньше двух минут продолжалось молчание, всё это время Алёша смотрел в его изумрудные глаза. Там метались потоки неуспокоённых мыслей, тяжких воспоминаний – но всё ж глаза сияли – и наконец он проговорил:

– Нет – я жив… И я пойду с тобою, друг…

И Чунг поднялся, и повернулся к воротам, которые, слабо золотясь, высились над этим миром. Потом он вновь повернулся к Алёше – указал на его одежду:

– Это то, что было во мне прежде. Это хаос… В этом хаосе я пытался воссоздать и небо и Любовь…

Тут Алёша взглянул на рубаху: он уж и позабыл про неё – а ведь вначале она казалась такой неудобной! Та самая, сшитая неведомо кем из уже исчезшего хаотичного мира: причудливое нагромождение нитей, которые складывались в неправильные, изломанные фигура. Алёша вспомнил, что такие же фигуры видел вырезанными и на вершине ребра – теперь понял – безумный, раздробленный разум пытался воссоздать звёздное небо, и это то, что у него выходило.

– Нет – лучше сбрось это. Слишком больно смотреть… А я поделюсь с тобою своей одеждой…

Алёша повиновался – скинул и отбросил эту рубаху, и оказалось, что всё тело его было исцарапано. Этот новый Чунг тем временем расстегнул свой причудливый кафтан (да и едва не запутался – столько было застёжек), и под ним оказалась прекраснейшая рубаха – увеличенный во много раз Олин платочек. Эту драгоценную рубаху он и отдал Алёше. А когда Алёша надел её, то уже был возвращён Олей…

* * *

Оля склонилась над Алешей, коснулась его белого, холодного лица – в какой–то миг, он стал таким же синим как и мертвый Соловей, Ольга тогда согрела его своим дыханьем…

Мучительно, медленно тянулись минуты. Вот заржал и ударил копытом Вихрь, потом ударил еще и еще, и вот разрыл снег и принялся теребить морозную землю, к нему на помощь пришел Жар; заработал сильными лапами и полетели куски стылой земли…

Полчаса прошло и была уже вырыта неглубокая могилка, в нее положили Соловья, засыпали его холодной землей, и вот маленький холмик возвышается над телом человека, который Любил всю свою жизнь…

Жар подбежал к Алеше легонько дотронулся своим мокрым носом до его холодной щеки и рванулся стремительно в лес. Вернулся он через пять минут, сжимая в зубах окровавленную тушку белого зайца, красные капли падали на снег и так отмечали путь пса. Оля вздрогнула, когда увидела кровь – кровь ей напоминала о пережитой кошмарной ночи, все ж, она поблагодарила Жара и, поборов отвращенье, освежевала тушку, развела костер… Вскоре жаркое было приготовлено. Тогда и солнце взошло над елями и Оля, вздохнув устало, разбудила Алешу…

Прошло еще полчаса и они взобрались на спину Вихря и поскакали вниз по склону, к заледеневшей глади озера, которая сверкала и золотилась в лучах зимнего солнца.

Оля прижимала к груди, баюкала малютку, шептала ему нежные слова; и малютка, хоть и не кричал – всё ж иногда лил слёзки; ведь он уже так давно не кушал! А чем его, крохотного, они могли накормить?..

Алёша смотрел на Олю, и всё не верил, что Она с ним, что он такой счастливец…

Глава 8. Ночь большого полнолуния

Тишина непроницаемым покрывалом окутала улицы Дубграда. И хоть день выдался солнечным, ясным – пустынно было в городе, и та ледяная гора, по которой накануне так весело каталась детвора, стояла одинокой.

По безлюдным улицам нес Алешу и Ольгу вороной Вихрь…

Остановились возле тех роскошных палат, в которых прежде жил воевода. И всегда–то, в прежние дни слышался оттуда весёлый детский смех; теперь – такая же тишь, как и во всём городе…

Ни Алёша, ни Оля конечно не могли знать, что – это терем Ильи–воеводы; однако именно у него Алёша натянул поводья Вихря, и тот покорно остановился, опустил голову – получасовой галоп совершенно его не утомил – могучий конь дышал также ровно, как и во время ночного отдыха.

Тут прорезались какие–то звуки, и Алёша за благо посчитал направить Вихря в маленький переулочек, между домами. Только они там оказались, как ворота воеводского дома бесшумно раскрылись; выехали из них два всадника воина с мрачными, измождёнными лицами. Ворота также бесшумно закрылись, и в тиши, так отчётливо, словно из алмаза были выточены, прозвучали слова:

– А сколько ещё домов объезжать!..

– Да – а город уже и без нас знает. Теперь затаились – ждут. И право ведь – жуть какая. Столько народу полегло!..

– Половина всего нашего гарнизона; а из разбойников вообще – мало кто уцелел. Причём, вполне возможно – Соловей улетел – ведь его так и не нашли… Ну поехали, что ли…

– Да подожди ты!.. а, а яблоня то славная у них– удивительно, что среди пламени уцелела. И я слышал – этот старец, Дубрав, повелел выкопать её, да перевести сюда, в Дубрав, посреди базарной площади… Эх, да ладно, чего уж там – поехали дальше, скорбь развозить…

Только всадники отъехали, как проснулся и громко заплакал ребёночек на Олиных руках.

Тут неожиданно новый приступ ярости овладел Алешей – он соскочил с седла, и, исходя лютым холодом, выбежал на середину улицы; там, хрипя, остановился, принялся раздирать на себе рубаху.

– Алёшенька! Остановись. Остановись, миленький – ты погляди – ты же…

Алёша полностью отдался чувству ненависти, и синева залила большую часть его лица – этот синий цвет переходил в тёмный. Алёша волком рыча, разорвал–таки рубаху. Всё его тело было чёрным, левая половина груди почти от шеи и до низа живота вздулась уродливым, чернейшим наростом, который пульсировал. Алёша и сам не ждал такого увидеть – да этого и не было совсем недавно. Медальон питался его ненавистью – разрастался в нём.

А в это время, ворота воеводского дома бесшумно раскрылись, и медленно вышла из них Матрёна – жена нынче покойного Ильи. После страшной, бессонной ночи, она неузнаваемо изменилась – лицо заострилось, исхудало, под глазами залегли тени, сами глаза впали; в волосах появилось несколько седых прядей. Покачиваясь, подошла она к Вихрю, положила дрожащую руку на поводья – раздался глухой, словно из могилы прорывающийся голос:

– Отдайте ребёночка мне… Отдайте. Я его обласкаю… Отдайте!.. Или с ума сойду!.. Клянусь – буду любить, как родного. Только отдайте!..

Ольга молча протянула ему плачущую малютку, и, как только руки Матрёны подхватили её, так и перестали дрожать

Тут Алёша резко обернулся от стены. Теперь половина его лица была вполне нормальной, и даже раскаяньем сияло; вторая – отвратительная, распухшая тёмно–синим цветом маска мертвеца; глаз на этой половине стал непроницаемо чёрным, вороным. И голос его представлял небывалую смесь из чувств покаяния, жалости, и лютой, волчьей злобы; казалось, что в любое мгновенье фигура его может расколоться на две части:

– А знаешь ли ты, что сегодня ночью потеряла?!.. Две души тебя беззаветно любившие!.. Больше никто и никогда так тебя любить не станет…

– Алёшенька! – в мучении выкрикнула Оля. – …Зачем, зачем эту боль причиняешь?!.. Мало ли разве боли…

– А затем, чтобы знала! – проскрежетал зубами Алёша. – Да, чтобы знала, как Соловей её беззаветно любил. А то что – уж верно и позабыла, о любви той первейшей, когда ещё в деревне жила. Да – это тот юноша, которого ты ради воеводы, ради богатств его позабыла. Он из–за тебя разбойничий городок основал; и из–за тебя, да – из–за твоей неверности, эта бойня была!..

– Алёша, зачем же… зачем же… – Оля рыдала.

Алёша остановился, и медленно переводил взгляд своего искажённого, из двух половин сцепленного лица с Оли на Матрёна. Матрёна стояла спиной прижавшись к обледенелой стене; глаза её были темны – она укачивала плачущего младенца, но делала это бессознательно, и такое глухоё, тёмное отчаянье прорезалось в заострённых его чертах, что казалось – сейчас вот с воем бросится за город, да и утопится в проруби. Из ворот воеводского терема вышли дворовые, но остановились безмолвные, уже отягченные принесённой гонцами вестью, и глядели ещё и на эту, новую напасть, ужасались и ликом и голосом Алёши, гадали, что это за страшный колдун, и какое он ещё учинит лихо.

А Алёша уже не был тем жутким, сердце разящим колдуном. Просто всплыло видение сотканного Олей платочка, и он был спасён этим видением. И он уже пал перед Матрёной на колени, и он рыдал, целуя обледенелый снег.

– Простите вы меня, сил у меня больше нету!.. Просто, просто Соловей вас действительно очень–очень Любил – всю свою жизнь, одну вас. И вы прекрасная! Да – вы прекрасная, Любящая мать; ведь не зря же и Илья–воевода так вас обожал… Ну, простите, простите меня, пожалуйста…

Матрёна ничего не отвечала, но стояла, всё такая же страшно бледная – безмолвие её было страшнее любого воя, и только младенец кричал по всей улице… Хотя нет – уже рвалась из некоторых домов, заупокойная, пронзительная, чрез многие века тянущаяся песнь матерей, сестёр, жён. И тогда решилась–таки, подошла одна из бабок, что в прислуге состояла, проговорила:

– Накормить надо малюточку…

Она хотела принять из Матрёниных рук плачущего, однако, та не дала – прижала к себе, и бережно поцеловала в лобик; проговорила невыразительным, словно стёртым голосом:

– Нет – в смерть мужа своего не верю. Нет, нет – не верю… Даже и не говорите ничего… Соловья помню… Помню…

Тут она как то странно поглядела на Алёшу и на Олю, вздохнула и промолвила совсем тихо:

– …А ведь я знала, что Любит он меня; бывало – по ночам снился, звал к себе. Только, право – что с того… Ну… – тут губы её задрожали. – …ну и я его Любила. Вам то первым в этом признаюсь!.. Да, сердцу не прикажешь… – тут лик её вновь стал совершенно серым. – Выходит, обеих не стало? Да?..

– Матрёна, медленно–медленно пошла к терему; младенец на её руках по прежнему заливался криком.

Ну а Алеша вскочил в седло, закричал:

– Лети, Вихрь, лети! Что есть сил – на север! Скорее!

И вот Дубград остался позади – впереди, залитый ярким, чуждой людской радости и скорби – всех этих, придуманных человеком порывов, лежал – всё же в радости, но в вечной, сияющей радости Любви, Янтарный тракт. Снежные поля пылали, золотились, сверкали так ярко, что поначалу наездники прикрывали глаза, но затем привыкли.

Они совсем забыли, что наступала Ночь Большого Полнолуния – самая длинная ночь в году. И люди знали, так же точно, что свет – это свет, а тьма – это тьма, что в эту ночь вся нечистая сила черпает из каких–то одной ей, нечистой силе ведомых источников, такую силу, как не в какую–иную ночь года. Леса, поля, дороги, и даже улочки деревень и городков полнятся таинственными тенями, с которыми, лучше, право, не встречаться. в некоторых местах на реках трескается лёд и выбираются русалки, сливаются с ветром, выискивают новых невест для водяного; и кричит кто–то и стонет и ухает в ночных глубинах; в общем – люди себя чувствуют также, как муравьи над которыми занесена чья–то стопа; прячутся, забиваются, однако ж и не понимают, что это всё значит…

* * *

Ярослав чудом уцелел в той бойне, которая прокатилась и выжгла улицы Разбойничьего городка. Перед самым началом штурма, он, вместе с иными ребятами, участвовал в штурме снежной крепости, а потом начались эти крики, беготня, и уже взрослые носились среди огненных бликов и тоже играли в штурм, но в этом штурме много было крови, боли, многие жизни обрывались – в общем, дети знали искусство этой игры куда лучше своих родителей.

Ярослав побежал к большому дому, но не увидев там знакомых, устремился к стенам, где подхватила его круговерть сражающихся. Потом вырвалось из мрака лицо Сашки – этот мальчонка бежал, бережно прижимал совсем крошечную свою сестрёнку, но вот резко дёрнулся, вскрикнул, стал заваливаться, стрелой поражённый. Ярослав хотел было прорваться к нему, но его оттеснили; потом поблизости рухнул пылающий дом; воздух стал нестерпимо жарким, ослепительно сияющим от переполнивших его искр; тогда Ярослав вскрикнул, прикрыл лицо руками, и что было сил бросился прочь. Бежал долго и не разбирая дороги, и остановился тогда только, когда услышал поблизости конское ржанье – огляделся: оказывается, он забежал глубоко в еловую чащу. И ему стало жутко, и он не смог сдержать слёзы, когда подбежал конь, а за ним, увязнув ногой в стременах волочилось чьё–то (из–за потёмок невозможно было разглядеть – солдата иль разбойника), избитое о коренья да о стволы тело. И Ярославу множество усилий пришлось приложить, чтобы отцепить это телу, ну а потом уж он взобрался в седло и…

Дальнейшее помнил плохо; голова кружилась – давала знать о себе усталость и нервное напряжение – ведь в течении последних нескольких часов он видел столько смерти!..

Смутно, едва различимо проскользнули молчаливые, напряжённые улочки Дубграда (это было на самом рассвете, ещё до прибытия Алёши и Ольги) – Ярославу даже и не пришлось понукать коня, чтобы он уносил его дальше от этих мест – так и выяснилось, что конь был разбойничий, прирученный избегать людских поселений…

Потом неслись по пустынной дороге, Ярослава укачивало, голова склонялась всё ниже к седлу, и, наконец, он заснул… Пробудился от холода, да от голода. Уставший от долгого бега конь стоял на Янтарном тракте, и со всех сторон, ветвистыми великанами подступали к нему тёмные, обнажённые зимними холодами дерева. Был уже предзакатный час, и в темнеющим воздухе даже и не разобрать было, каких пород эти деревья. Иногда налетал ветер, гудел в мрачных их вершинах, и тогда так они вздрагивали, так трещали, что, казалось – вот сейчас оживут и схватят мальчика. Ярослав невольно поёжился и стал оглядываться – не видно ли где приветливого, деревенского огонька – нет – лишь ветви, да дорога пустынная, безмолвие; и вдруг – в безмолвии этом, словно гром среди ясного неба, грянул – казалось совсем с ним рядом скрипучий, жалобный голос:

– Помоги мне… Сойди с коня и помоги мне…

Ярослав даже и не понял, откуда этот голос вырвался (казалось, что со всех сторон он исходил) – стремительно стал оглядываться, и вот увидел – в нескольких шагах от дороги в снегу был овраг, а на дне этого оврага, в густой тени, шевелилось нечто тёмное, бесформенное. Конь зафыркал, попятился, а Ярославу не малых трудов стоило совладать с собою:

– Кто вы? – всё же голос подрагивал.

– Я стану твоим счастьем, если ты только поможешь мне. Ведь ты, Ярослав, хотел стать матросом, не так ли?.. Я назначу тебя в свою команду, и не то, что матросом – первым помощником, если только поможешь. Сойди же сюда, скорее…

Ярослав настолько был обрадован этим необычайным предложением, что даже и не удивился, откуда это таинственное существо знает его имя, и главное в жизни устремление. Он вскрикнул что–то неразборчивое, соскочил с седла, да и побежал к звавшему. Только он сделал несколько шагов, как овраг оказался прямо под его ногами, и он покатился по склону – оказывается, в потёмках он обманулся, и стены были гораздо более глубокими; пребольно ударился, и тут же некая сила, леденящей хваткой сжав его плечи, вздёрнула Алёшу на ноги.

Вновь разразился скрежещущий голос – только вот теперь в нём не было и крапинки жалости – одна лишь леденящая, колдовская мощь:

– Возьми–ка этот лом и освободи мой корабль!..

В руках Ярослава оказалось орудие настолько тяжёлое, что он пошатнулся, и непременно выронил бы его, если бы оно только не приросло к его рукам. Тут он увидел, что на дне оврага выступает изо льда длинная высокая лодка от которой веяло такой жутью, что Ярослав подумал, что величайшим благом было бы прожить всю жизнь на суше, чем плавать на такой по морю.

– Ну, ломай лёд! – властный голос, словно кнутом подстегнул его.

Ярослав обернулся и увидел закутанную в широченные одеяния, и потому бесформенную фигуру, в которой было метра три роста. Лица не было видно – он был сокрыт низко опущенным, широким капюшоном. Что касается одеяний, то они были разодранными и в многочисленных этих разрывах виден был непроницаемый мрак – всё это так колыхалось, будто был сильный ветер… И действительно на тихом до этого дне оврага стал нарастать ветер, и источником его была именно эта фигура.

– Быстрее! Не медли! Или в снежинку превращу!..

И тогда Ярослав принялся за работу – с огромной натугой, невысоко приподымал он приросший к рукам лом, опускал его на лёд, и лёд трещал, покрывался трещинами, и уже слышался встревоженный говор разбуженных, тёмных, ледяных вод – разбивая лёд, Ярослав понимал, что ведёт себя как дурачок, который пилит ветвь на которой сидит – ветвь трещит, вот–вот упадёт вместе с дурачком, а он всё пилит–пилит – но он не мог остановиться; он знал, что, если остановится – то действительно будет обращён в снежинку, а ему страстно хотелось жить! Ведь ему ещё даже и моря не доводилось видеть…

И вот, с протяжным, пронзительным треском лёд был расколот – причём не в одном месте, а на всей протяжности этой реки (тут, конечно, не обошлось без колдовства); льдины уменьшились, были поглощены в поднявшиеся бурными, тёмными валами воды. Ярослав вскрикнул, потому что лом со страшной силой рванул его вниз, в бездну, но в последнее мгновенье могучая рука, словно котёнка, за шкирку подхватила его, бросила внутрь жуткой, плывущей теперь лодки.

– Нет – не сейчас! Ты мне ещё пригодишься!..

Лом выпал из его рук, а он покатился по днищу, пребольно ударился об дальний борт – ему показалось, что к нему кто–то приближается, вскочил на ноги. Нет – трёхметровая фигура стояла у кормы, и правила лодку длинным железным шестом, причём отталкивалась с такой силой, что при каждом рывке лодка стремительно пролетала не менее чем на десять метров вперёд. Зловещее это создание не оборачивалось, но, должно быть и спиной видело каждое движение Ярослава. Во всяком случае, когда он, крадучись, стал отступать к борту, намереваясь прыгнуть, выбраться на берег, ну а дальше уж бежать до тракта, а там – гнать коня, пока есть силы, и ни за что больше не останавливать – вспомнил он, что наступала Ночь Большого Полнолуния!, – как фигура насмешливо пророкотала:

– Не советую тебе этого делать; иначе руки утопленников уволокут тебя и ты останешься с ними навсегда…

Ярослав резко обернулся, и тут же вскрикнул, отшатнулся подальше от борта: окружающие лодку, веющие нестерпимым холодом воды прямо–таки кишели синюшными, искорёженными, жуткими руками; у некоторых были необычайно длинные, по полметра пальцы, и, когда они двигались, то издавали такой пронзительный скрежет, что, казались уж и не пальцами, а несмазанными железными механизмами. Иногда из водной толщи проступали и лица, но они не были лицами человеческими – во всяком случае в них не осталось никаких человеческих чувств – это были яростные маски, с выпученными, тёмными глазами; глотки их беззвучно раскрывались, и там за длинными, жёлтыми зубами клокотала, клубилась тьма.

– Что это?! Куда вы меня везёте?!.. Что вам от меня надо?!.. – так выкрикнул Ярослав, резко обернулся и тут нахлынула тьма.

Стало невыносимо холодно, и ему подумалось, что лодка перевернулась, и сейчас страшные руки утопленников схватят его. Он дёрнулся куда–то, обо что–то ударился, закричал дико, и тут услышал это, которое, причудливо дробясь, загудело, закачалось над его головою.

– Тихо, тихо… – велел всё тот же властный голос. – Или неужели ты думаешь, что я стал бы переворачивать свою лодку?.. Неужели думаешь, не справился бы – я, правящий ею уже многие века! – этот вихрящийся во мраке голос привёл Ярослава в ещё больший ужас, и он выкрикнул:

– Так кто же вы?!

– А вот имя моё тебе знать совсем не обязательно. Отныне ты будешь величать меня просто Господином!

В это мгновенье во мраке вспыхнули десятки огромных, наполненных мертвенным, кровавым свет глазищ; тут же раздался шум крыльев; светящиеся глаза стремительно дёрнулись и вот расселись на бортах лодки – в их свечении стали видно, что плывут они в подземном гроте, стены которого состояли из выщербленного чёрного камня; были многочисленные трещины, были впадины в которых, в извечном мраке угадывалось некое движение. Течение всё ускорялось, и Ярослав чувствовал, что с каждым мгновенье лодка уносит его всё глубже в подземные толщи.

– …Итак, запомни – я твой Хозяин. – продолжала фигура. – Сегодня я объясню тебе, в чём дело, но в дальнейшим ты всё должен будешь исполнять без всяких вопросов. Ты видно забыл какая сегодня ночь?.. Забыл, забыл – а иначе не поддался на мою нехитрую уловку. Да – сегодня ночь Большого Полнолуния. Сегодня нечистая сила получает волю; и не только та, которая и в обычное время обитает на поверхности земли, но и та, которая заточена в подземном царстве – на одну единственную ночь во всём году, они могут покинуть свои тёмные обители, но, прежде они должны перейти через реку, которая отделяет мир живых, от мир мёртвых – мы сейчас и плывём по этой реке, а точнее – по одному из его притоков…

Действительно, в первый поток входили всё новые и новые русла, и уже не было видно сводов; и только по глухому, перекатывающемуся высоко над головами рокотами можно было угадать, что они плывут в некой большой, подземной пещере. Постепенно в воздух стал полниться кровяным свечением, и в нём стало видно, что на бортах лодки расселись громадные летучие мыши; вот они взмахнули своими длинными чёрными крыльями, и, полня воздух отвратительным визгом, устремились навстречу тому свету. Но даже когда кровавое свечение достигло своего предела, дальше чем на пятнадцать шагов ничего не было видно – в воздухе развесилась дымка – время от времени проступали из неё свешивающиеся откуда–то сверху каменные наросты – лишь немногие из них достигали воды; большая же часть нависала, издавала угрожающий скрежет. Но вот из дымки стал проступать испещрённый уродливыми каменными фигурами берег. Назвавшийся Хозяином, продолжал свою речь:

– Да – я веками правлю этой лодки, перевожу с одного берега на другой. И я один из тех, кого вы люди, зовёте нечистой силой. Однако что же это – в то время, как все выходят и веселятся, я обязан грести и грести – без конца грести от одного берега до другого, переводя гостей… И никто не спросит, а не хочется ли перевозчику, поучаствовать во всеобщем веселье. А мне хочется! Ещё как хочется! – в одно мгновенье голос взорвался таким непереносимым грохотом, что, казалось, своды этой пещеры не выдержали–таки и рухнули, но в следующее же мгновенье, когда лодка ударилась о берег, фигура обернулась, шагнула к Ярославу, и склонилась над ним настолько низко, что мрак выплеснулся из под капюшона и обволок мальчика, так что он ничего не мог видеть, зато знал, что эти слова слышит только он один. – …В сегодняшнюю ночь, я наделю тебя частью своей силы, чтобы ты мог управиться шестом для перевозки; я обволоку тебя тьмою, так что эти Они ничего не заметят – слишком будут возбуждены предстоящим весельем. Сам же я приму образ какого–нибудь низшего духа, и повеселюсь на славу… Да – сегодня у Бабы–Яги ожидается превосходный ужин – будет некая девушка, именем Ольга, а ещё – юноша Алёша. Они то ещё и не знают, что наступающая ночь – их последняя ночь, а меж тем – всё уже предугадано… Ну всё – больше тебе знать не положено; ну а если проболтаешься – знай, не избежать тебе мучительной смерти, и вечного скитания среди теней бесприютных… Один раз я перевезу их сам, а ты стой рядом – да! – не отходи, иначе быстро окажешься разодранным; смотри, как я гребу – потом всю ночь придётся заниматься этим…

После этих слов окружавший Ярослава непроницаемый мрак отхлынул, и он снова видел кровяную дымку, и едва сдерживался, чтобы не совершить какой–нибудь безрассудный поступок – лишь бы как–нибудь вызволить Алёшу и Олю (а он сразу почувствовал, что именно об его друзьях идёт речь). Вдруг те уродливые фигуры, которые стояли на берегу, пришли в движение; в каменистой плоти распахнулись громадные глотки; задвигались многочисленные отростки, раздались многочисленные неприятные звуки; распахнулись страшные, наполненные какой–то угольной слизью глазницы; потом раздались голоса, настолько искажённые, что Ярослав едва смог разобрать, что они полны грубой радости, предвкушения предстоящего веселья. Вот они стали перебираться в лодку, причём, по тому, как она вздрагивала можно было понять, что они действительно созданы из камня, или, по крайней мере, из чего–то настолько же тяжёлого.

Когда же перевозчик оттолкнулся своим железным шестом от берега, то Ярослав приметил, что в каменной стене стал раскрываться проём, из которого ещё сильней хлынул мертвенный, кровяной свет (а вместе с тем и сужающая обзор дымка сгустилась) – и из проёма этого стали прорываться дикие завывания, скрежежущий хохот; радостные, но жуткие вопли, которые не мог бы издать ни один человек.

– Ээйй! – взвыл стоногий паук двухметрового роста с человеческой головой, который первым вылетел на этот берег. – Давай–ка поскорее возвращайся! Мы не хотим пропустить ни одной минуты…

Ответ перевозчика был настолько громовым, настолько яростно–разящим, что Ярослав не смог разобрать ни одного слова; но только согнулся и зажал уши. Он позабыл о недавнем наставлении, отшатнулся, и тут же поплатился – каменная могучая ручищи, словно пасть сомкнулась у него на плече, и тут же разодрала его в кровь. Волей–неволей мальчику пришлось разжать уши, и он, поперхнувшись от волны смрада, услышал следующие слова:

– А это кто такой? Вот так сюрприз!.. Выходит – теперь закуску выдают ещё на переправе! А ну–ка, попробуем его плоти…

– Оставь! – перевозчик рявкнул так, что каменное чудище отшатнулось, и больше уж не смело подходить к Алёше. – Это мой ученик. Быть может, когда–нибудь за хорошее услужение я наделю его даром бессмертия, а пока пускай наблюдает, учится…

При каждом гребке перевозчик заносил железный шест на несколько метров вперёд, вонзал его в невидимое дно, а затем отталкивался с такой силищей, что лодка подымала значительное волнение – стремительно отлетали назад каменные наросты, воздух с силой бил, грозил из лодки вырвать, но всё равно оставался мертвенным, тяжелейшим – от него кружилась голова, и хотелось бежать, вырваться на свободу, на простор, насладиться свежим дыханием…

Но вот вынырнул из мрака противоположный берег, лодка с силой ударилась в него, и посыпала с радостными завываньями нечистая, каменистая сила. Причём сначала высыпали самые маленькие, и уж за ними, с тяжёлым гулом выбрались более массивные, более несуразные фигуры. Когда они вошли в темнеющий поблизости туннель (там ещё можно было различить первые ведущие вверх ступени) – перевозчик вновь навис над Ярославом и проговорил:

– Теперь вручаю тебе часть своей силы и окутываю твою фигуру мраком… Но помни – хоть многие в себе силы почувствуешь, не вздумай чего учинить – всегда найдётся такая силища, которая раздавит тебя, словно муравья…

После этого Ярослав действительно почувствовал себя богатырём – толстенный железный шест оказался в его руках, и он стал его выгибать – вдруг захотелось огреть этого нечистого да и броситься на помощь Алёше и Оле, но перевозчик вновь осадил его прежними словами, а сам, заметно волнуясь, принял образ небольшого каменного уродца, и, прокричав, чтобы Ярослав не мешкал, поспешил за своей «роднёй».

* * *

…Быстро скакал Вихрь. Проносились назад деревушки, мелькали бородатые лица крестьян, и румяные щеки их жен, шаловливые ребятишки кричали что–то; многие из них с удивлением взирали на них – ну не диво ли: юноша и девушка, скачут на ослепительно черном коне неведомо куда, а за ними несется огромная огненная псина.

Алеша говорил Оле:

– Уж довольно мы на морозе с тобой ночевали. Надо нам, как солнце клонится начнет, попроситься в какой–нибудь дом. Нас, я думаю, пустят…

А Вихрь чёрной стрелой летел всё вперёд и вперёд, с каждым рывком приближая их к цели… Вот где–то за их спинами отрывисто пролаял Жар. Алеша помотал головой, словно пытаясь сбросить с нее что–то и проговорил.

– И правильно Жар лает – время к вечеру, а мы с утра ничего окромя зайца не ели и отдых всем нам нужен. Стой, Вихрь, сейчас оглядимся.

Конь послушно встал, выпуская из широких ноздрей клубы белого пара и нетерпеливо перебирая копытом, подбежал и Жар: пес совсем умаялся, об этом и дал знать хозяевам – с самого утра, он несся, стараясь не отстать от Вихря. Теперь он тяжело дышал, а язык свешивался до самой земли – с укором смотрел он слезящимися глазами на Алешу и Ольгу, словно бы говорил: «Что ж вы про меня совсем позабыли? Я, ведь, весь день надрываюсь, бегу за вами… Тяжело, тяжело мне теперь, ох сил совсем нет, весь день за конем бежать…»

– Бедненький! – вскрикнула Ольга и, спрыгнув с Вихря, подбежала ко псу, пала перед ним на колени, обняла огненную голову…

Жар все еще дышал отрывисто и часто, но, кажется, понимал каждое обращенное к нему слово и с обожанием смотрел на Олю.

Спрыгнул с Вихря и Алеша и тоже присел на колени рядом с Жаром, молвил:

– И меня прости. – и потрепал его за ухом.

Жар завилял хвостом.

Так, сбившись вместе простояли они некоторое время на дороге. Юноша и девушка стоящие на коленях подле огненного пса, и конь, склонивший к этому псу голову, словно что–то тихо шепчущий ему на ухо…

И было это в окруженье поля. День уже прошел и большое, огненно–рыжее солнце наполовину скрылось за краем земли. Позади виднелась деревня которую они проехали некоторое время назад и не заметили – из труб поднимались в бардовое небо струйки дыма.

Алеша решил было поворачивать Вихря обратно, но сделать этого не успел, потому что тут прорезался в морозном воздухе стремительный галоп; и вот уже стоит перед ними, трясётся тот самый конь, который незадолго до этого служил Ярославу. Ведь, как только мальчик соскочил с него, точно разжалась сдерживавшая его прежняя незримая, колдовская ручища, и конь в ужасе перед нечистью, бросился и несся назад по Янтарному тракту до этого самого мгновенья. Теперь же, признав Вихря, он остановился перед ним, и несколько раз, жалуясь, толкнулся своей мордой в его.

Чтобы тут – конь бежит одинокий, мало ли что – ан нет же!.. Велением ли колдовским, или по роковой случайности (скорее всё ж колдовством), но, когда Ярослав соскакивал, то положенное в футляр письмо, которое он вёз капитану морского судна – выпало из его кармана, а он и не заметил этого – футляр зацепился за застёжку на седле, да так и проболтался всю дорогу. Футляр был знаком и Алёше и Оле – Ярослав успел показать его им во время пребывания в разбойничьем городке.

– Жив, жив, жив – хорошо то как… – робко улыбнулась Оля.

– Н–да. – кивнул Алёша. – Только вот какая–то беда с ним приключилась – это точно…

Со стороны леса приближался, насколько это было возможно быстро, воз груженный дровами – в возу сидел мужик, который испуганно оборачивался к темнеющей лесной полосе, при этом губы его дрожали – вот пронеслась прямо над его головой пара чёрных ворон, и он аж вскрикнул:

– Ишь, нечистые! Разве ж можно так пугать!.. Я то думал… – но он даже и продолжить не посмел, и обратился к Алёше и Оле. – Ну, и долго ли ещё здесь стоять собираетесь!.. О–ох, и я то задержался! Коварны зимние сумерки – подберутся незаметно, а как нагрянут, так и сбежать не успеешь. А ведь в любую минуту Они нагрянуть могут! Что ж вы тут стоите?

– Да у нас с другом какая–то беда приключилась – он, должно быть, сейчас в этом лесу…

– Вот уж действительно беда! – с неподдельной горечью вскрикнул мужик и даже притормозил свою лошадку – та принялась знакомиться с Вихрем, а мужик тем временем говорил. – Стало быть и пропадёт, ведь сегодня Ночь Большого Полнолуния.

– Ночь Большого Полнолуния. – хором повторили Алёша и Оля – внимательнее посмотрели в небеса и тут всё вспомнили.

Розоватое, разлитое по западу небес сияние уходящего солнца постепенно затухало, как гаснут угли в кострище, с востока наползала темень в которой тревожным, трепещущим светом одна за другой выделялись холодные, о чём–то недобром вещающие звёзды. И из–за восточного горизонта, окружённая непроницаемым мраком и сама мертвенно сияющая восходила полная Луна. Она казалось громадной – раза в три больше обычных своих размеров; и, когда Алёша и Оля повернулись к ней, то как раз выступил тёмный провал рта, и – наважденье! – рот этот пришёл в движенье, зашевелился, и леденящий, чуждый какой–то звон рассыпался в воздухе; тут же, без всякого ветра, взвились над полем несколько вихрей…

– О–ох! – крестьянин хлопнул себя по лбу. – Начинается! Начинается! Только бы до дому успеть! Только бы… – он уже взмахнул вожжами, но всё же сдержался. – Ну – долго ли стоять здесь собираетесь?. Поехали к нам! Ну…

Алеша старался говорить твёрдым голосом (в то время как голова прямо–таки раскалывалась от переутомления):

– Вы возьмите Олю, ну а я должен ехать – не оставлять же друга в беде…

– Алёшенька, ты же знаешь. – прошептала Оля.

– Ну да, ну да! – махнул он рукою. – Мы с ней неразлучны, ну а стало быть – прощайте!..

В это время дробящийся в воздухе звон усилился много больше прежнего, и вдруг оборвался на предельной ноте – точно струна лопнула. И тут же разразился волчий вой – это была плотная стена заунывных, студящих кровь голодных, злых стонов. Кони захрапели, а мужик простонал, вытягивая руку:

– Пропал, совсем пропал… Сколько ж их…

Алёша проследил, куда указывала его дрожащая рука, и сам невольно вздрогнул – казалось, что меж Мёртвым миром и этим образовалась щель, и вот выплеснулась жуть – по полю, на расстоянии шагов в двести вытягивалась длинная, плотная стена волчьих сияющих безжалостным сиянием глазищ; в притихшем воздухе отчётливо разносился скрежет их клыков – и, казалось, сейчас вот бросятся – сметут своей массой, в клочья раздерут…

– Не–ет, – выдохнул мужик, и вдруг, набравшись храбрости, погрозил им кулаком. – Не настало ещё ваше время! Ещё несколько минуток у нас осталось.

В ответ разорвался яростный, перекатившийся через всё поле вопль – мужик взмахнул вожжами и лошадка, напрягая все силы, понесла его к деревне, при этом мужик, чтобы облегчить ей бег, сбрасывал дрова, а та лошадь, которая прежде несла Ярослава, трусила рядом и грудью подталкивала воз.

Сорвался он так, потому что с этого мгновенья Ночь Большого Полнолуния действительно вступила в свои права: полная луна налилась кровью, и по всему небу протянулись бордовые полосы; волчья стая взвыла и победно и яростно, и вот понеслась к тракту призрачной, но всё равно смерть несущей стеною.

– Давай, Вихрь! Неси нас в этот лес! – кричал Алеша.

Наверное, никогда прежде Вихрю не доводилось носиться с такой скоростью – он весь вытянулся вперёд, он при каждом рывке пролетал по несколько метров, едва касался могучими копытами тракта, как совершал уже новый прыжок – Алёша из всех сил сжал стремена, и хрипел:

– Быстрее! Быстрее, Вихрь! – юноша прямо–таки зубами скрежетал от нетерпения.

Оля оглядывалась назад, на несущегося позади Жара, говорила:

– Бедненький! Ну, пожалуйста, не отставай… Только не отставай…

Тут налетел чёрный лес, сомкнулись вокруг Янтарного тракта, зловеще высились в бардовое небо черные дерева – если возле тракта видна была еще работа лесорубов – пеньки, то дальше, шагах в двадцати начиналась непролазная чаща.

Часто по сторонам тракта распахивались заснеженные, но выпирающие могучими корнями овраги, несколько раз они проносились по каменным мостам; тракт часто поворачивал, огибал какие–то препятствия…

Постепенно багрянец в небе мерк, и проступали поддёрнутые какой–то мертвенной, колдовской вуалью звёзды – даже и глядеть на них, против обычного, было жутко… И вдруг, точно из–за тучи вышла, неожиданно хлынула прямо над головами бордоволикая Луна. Лес залился её ледяным свечением, ответил жутким воем, всё завыло, заухало, и сами собою, словно живые, принялись выгибаться ветви деревьев. Тут точно ветер ураганный налетел – и тяжеленные чёрные крылья, не менее десяти метров в размахе стремительно пронеслись над головами. И Алёша и Оля успели приметить два выпученных глазища, каждый не меньше большой тарелки.

– Никак филин! – крикнул Алёша.

– Да. – тихим голосом подтвердила Оля.

– …Такой филин, пожалуй что, вместо мышей нас с тобою унесёт… – провожая глазами стремительно удаляющуюся птицу, закончил юноша.

А филин, сшибая ветви, пронёсся над трактом, скрылся за его поворотом. До этого, очень крутого изворота был довольно длинный прямой отрезок, и, когда они уже почти пролетели его, Оля, которая всё оборачивалась и подбадривала Жара, выдохнула:

– Они всё ещё гонятся за нами…

И действительно – в это самое время, из–за дальнего изворота выметнулась воющая, зияющая призрачными глазищами волчья волна; увидев тех, за кем гнались, они оглушили воздух своим победным, громогласным воем, побежали ещё быстрее.

Вот резкий разворот – Вихрь, стараясь не уменьшать скорости, напряг могучее своё тело, вот рывок – и прямо перед ними выпученные сияющие мертвенным светом глазищи; вытянулись острейшие когти. Оказывается – это исполинский филин уселся караулить их прямо за этим изворотом. Вихрь отчаянно пытался остановиться – буграми вздулись под его чёрной плотью мускулы – всё же он врезался в жесткие перья – птица взмахнула крыльями, и взвыл тут и ударил их ледяной ветрило такой силы, что Вихрь, едва удерживаясь на копытах, вынужден был сойти с тракта. Ветер не унимался – он поднял снежную обвивающую их стену, в которой ничего не было видно и лишь, когда подступали совсем уже близко, выступали из этого промораживающего марева обледенелые, покрытые уродливыми наростами широченные стволы древних деревьев.

– Ну, Вихрь! – скрежетал зубами Алёша. – Неужели так бесславно нам погибать?.. В волчьем то брюхе! Давай, неси…

Вихрь попытался прорваться обратно к тракту, однако оттуда напирал ветрило такой силы, что он сразу осознал тщетность таких попыток. Один волчище как подгоняя его поскорее развернуться в тёмную чащу – бросился, хотел вцепиться в бок, но был встречен сильнейшим ударом копыта, и отлетел с переломленными костями. Вихрь хоть и с неохотой, хоть и чувствуя ловушку, сделал следующий рывок в глубины лесных дебрей; тут снеговые стены расступились, давали проход – однако позади продолжали реветь, метаться, оттеснять от тракта. Вихрь побежал – но бежал конечно же не так быстро как по тракту, ведь ему приходилось не только огибать то и дело вырывающиеся из мрака стволы, но и следить за тем, чтобы низко нависающие ветви не повредили тем, кому он так преданно служил. Волки продолжал завывать, то и дело мелькали среди стволов их, кажущиеся призрачными телами, щёлкали клыки, вспыхивали жаждущие крови глазищи.

Вот среди стволов пробилось холодное, мертвенно–зелёное сияние, похожее на то, которое тлело в глазищах исполинского филина.

Чаща раздалась в стороны и выехали они на большую поляну. Мертвенный свет разом приблизился – горел он в маленьком окошечке, а окошечко это было прорублено в избе – сразу вспомнились страшные истории про Бабу–ягу, так как стояла эта избушка на курьих ножках. Окружал избушку частокол и на каждом колье зиял пустыми глазницами человечий череп. (Избу же они увидели потому, что стояла она на возвышенности).

Все завыло, заухало; вспыхнули тлеющие угольки глаз: много–много глаз, огненным кругом окружили они поляну – их были тысячи!

Вихрь отошёл подальше от них, поближе к частоколу; Жар, задыхаясь от усталости, ощетинился, зарычал.

Только они к воротам подъехали, как чёрные глазницы в черепе кого–то громадного козла, который висел над ними, засияли синим пламенем, а створки заскрипели, и раскрылись пред ребятами.

И вот они въехали во двор. Если снаружи частокол представлялся не таким уж и большим то, когда они въехали за него – внутренний двор оказался большим даже чем вся поляна. На дворе, помимо избы, торчали еще несколько пристроек, в том числе и холмик в котором виднелась зарешеченная дверь и несколько первых ступеней ведущих в подземелье. Выросла и изба – стала уже не избой, а избищей на курьих ножищах.

Двери, однако, видно не было, и Алеша вспомнил сказки в которых добрые молодцы кричали: «Избушка, избушка, повернись ко мне передом а к лесу задом!».

Алеша однако ничего кричать не стал, он посмотрел только на курьи ножищи, которые, словно стволы деревьев вросли в землю, и повел коня вокруг избушки. С другой стороны обнаружилась дверь, к которой поднималась лесенка такая ветхая, что, казалось, того и гляди распадется, к тому же, она висела прямо в воздухе.

– Ладно. – невесело усмехнулся Алеша, – ты когда–нибудь Бабу–ягу видела?

– Нет.

– Я тоже… Ну сейчас, значит, увидим…

Юноша прокашлялся, спрыгнул с Вихря, помог слезть Оле и по скрипящем ступенькам поднялся к маленькой дверке. Протянул руку, отдернул ее назад и, глянув на Олю, вздохнул и постучал негромко:

– Извините, мы в лесу заблудились… там волки, вы не пустите нас переночевать?

Никто не ответил, однако дверь медленно и, конечно, со скрипом отворилась, Алеша прокашлялся еще раз и ступил через порог. Он находился в весьма просторной горнице, которая вся заросла паутиной и грязью: паутина была повсюду – и на стенах, и на углах, и даже с потолка она свешивалась слегка покачивающимися свалявшимися обрывками. Слева от Алеши стояла огромная печь в которой горело пламя, хоть дров совсем не было; на печи сидел огромный черный котище и пристально оглядывал ребят зелеными глазами, почти такими же огромными, как у филина. Сидел он совершенно недвижно и лишь правый ус его слегка подрагивал.

Вторым после печи бросался в глаза стол – не менее здоровый нежели печь, и такой же черный, неизвестно из чего сделанный. На столе стояли пустые тарелки в которых еще с порога видно было – ползали тараканы, а помимо их еще большой котел прикрытый крышкой из под которой торчала ручка половника. Две грубые лавки стояли подле стола. Помимо этого в горнице стояли кочерги, метлы, в углу большой грудой свалены были большие котлы и еще какие–то горшочки, многие расколотые; лампада которая тускло, таинственно тлела на столе не могла осветить всех комнатных пределов:

А кот, как увидел Жара, так раскрыл пасть в которой виднелись острые клыки и не то мяукнул, не то прорычал что–то, а затем отпрянул в темень за печку…

– Ну вот а мы боялись! – со страхом гораздо большим нежели раньше произнес Алеша и нервно рассмеялся, – Хозяйки то нет дома! Ну что ж делать – давай посмотрим что у нее на столе, – он подошел к столу, положил руку на крышку котла и проговорил желая пошутить, – Надеюсь что не человечина…

Шутки однако не вышло, так как его самого мучили страшные подозрения – в котле однако оказалась обычная гречневая каша правда холодная, нашелся и хлеб – он лежал на краю стола, был покрыт плесенью и тверд как сухарь, не понятно даже черный он иль белый.

Как бы то ни было, но ребята почувствовали, как давно уже не ели, и набросились на эту еду и вскоре съели и кашу и хлеб, после чего нашли кувшин с квасом, выпили и его…

Вдруг сон, словно дикий зверь, напрыгнул на них, обхватил и поволок головами вниз, к столу и не было сил сопротивляться…

* * *

Алеша хорошо помнил место оставленное им в последний раз в Мертвом мире: черная, совершенно гладкая словно зеркало долина, над которой высилось что–то неясное вдали.

Теперь же все вокруг было бело и ледяно… Он стоял внутри ледяной избушки на курьих ножках, прямо над своим телом, которое пало под действием колдовского сна прямо в тарелку…

Осторожно дотронулся до самого себя и понял, что рука его призрачная – проходит сквозь ледяную плоть… Подошел к Оле и она, подобная белой статуе, упала головой на прозрачный стол, вот и Жар лежит, словно кусок льда, в точности повторяющий каждую собачью черточку. И все–все ледяное: и котлы, и горшки, и печь…

Но вот что–то дернулось за печью и вылетел оттуда синеватый, постоянно меняющий свои очертания шар, в котором горели два больших, словно тарелки, зеленых глаза, и уставился этими своими тарелками на Алешу и не то мяукнул, не то зарычал, не то ухнул, словно филин, и прошел сквозь ледяную дверь – Алеша забыл, что теперь он призрак, попытался открыть ее, но кончилось тем, что он пролетел через нее на улицу и вот что увидел: все там было ледяно и все ограничивалось белым куполом, который уходил в землю на границе частокола с человечьими головами, все было залито ровным бардовым светом. Снег не хрустел под ногами – Алёша как призрак плыл над ним…

«Что же это?» – думал он, – «Видно это от того, что место это всё из колдовства соткано. Здесь свой мир – и не наш, и не мертвый…»

Его размышления были прерваны нарастающим шумом – будто ураганный ветер ревел в кронах деревьев. Шар с зелеными глазами подпрыгнул и вдруг взмыл в воздух под самый купол, а там в одном месте зачернело что–то, будто лист бумаги прожигался огнем, потом вспыхнуло, и вот огненно красная, пылающая и ревущая сфера стремительно выпала из этого проема…

Алеша как завороженный смотрел на эту удивительную картину, затем, когда огненная сфера уже коснулась земли, опомнился и бросился обратно в избу. Там он склонился над своей ледяной фигурой и принялся орать ей на ухо:

– Проснись! Яга прилетела!

Хоть бы что – он спал беспробудно. Тогда Алеша подбежал к Ольге и закричал ей тоже самое. Затем дотронулся до ее прозрачно–белой щечки и в ледяной фигуре вдруг вспыхнули язычки пламени: прямо подо льдом горели они, потом вдруг вспыхнули разом и вот уже фигурка Оли, вся огненная, бросилась, не видя стоящего в изумлении призрачного Алешу, к окну, посмотрела, вскрикнула… Крик ее был подобен звону далекого колокольчика долетевшего сквозь завесу тумана. И вот ее фигурка бросилась к спящему Алеше… Алеша увидел, как пламя с ее руки пало на его плечо, волнами разбежалось по всему телу…

И вот он уже поднял свою тяжелую голову и посмотрел не на огненную, а на обычную Олю.

Изба заскрипела и зашаталась так, что Алеша едва не упал. Зазвенела посуда, печь жалостливо всхлипнула; вот резко распахнулась дверь, вот из тьмы вынырнул кончик носа, на котором висела огромная бородавка – нос становился все больше и больше, и был это уже не нос а какой–то уродливый рог весь покрытый бородавками и наростами. Когда он стал уже размерам с Алешину голову то как–то весь съежился и раздался свист затягиваемого воздуха и был он так силен что у Алеши на миг заложило в ушах. И он почувствовал даже что воздух словно покрывало стягивается в него в этот безмерный носище…

Затем раздался звук похожий на бульканье болотных пузырей, который был на самом деле кашлем, а затем – хриплый, грубый ворчливый голос:

– Ф–фу! Ф–фу! Человечьим духом несет… Не заждались ли меня, а?! А я опоздала!.. А ты что, Баюн, А?! Ты почему их ещё не изготовил – гости в любую минуту нагрянуть могут!.. Ты что ж, окаянный, хочешь, чтоб я тебе заварила да изжарила!.. Так и сделаю!.. И–ишь, котище!..

И вместе с голосом в избу вошла и его обладательница: баба–яга. Вошла и сразу заполнила собой все пространство, так что и укрыться уж негде было, и не оттого вовсе, что она была толста – нет, она вовсе не была толста, но руки ее каким–то образом вытянулись, стали длинными–предлинными, такими что могли обхватить весь стол, и похожий на рог, нос ее, висел в воздухе прямо подле Алешиного лица, хотя стояла она еще у печи. Лицо ее словно покрыто копотью, которая глубоко въелась в ее кожу. Лицо это, с вытянутым почти до самого пола подбородком, было раздуто выступами такими большими словно обычные носы и иссечено впадинами такими глубокими, что каждая из них могла бы быть ртом. Рот, впрочем, виден был под носом – он открылся, обнажая желтые–прежелтые ряды клыков – многие из них были правда обломаны, но некоторые были острыми, отточенным. Глаза ее были подобны двум громадным черным вздувшимся каплям, над которыми выгибались вниз густые белые брови… В общем – это была не простая Яга, с которой общался старец Дубрав, а самая древняя, из всех древних сестёр–колдуний.

– …С кого же мы начнём… Хмм… Ну ладно – пусть будет девушка, у нее мясо понежнее. Да–да – её и подадим, как первое блюдо для самых дорогих гостей. Ну а юнца… Хм–м – когда все напьются, тогда и юнца подадим – тогда им уж всё равно будет, что есть – хоть костлявой, старческое мясо…

С этими словами она схватила Олю за руку, так сильно, что девушка не удержалась и вскрикнула. На помощь своей подруге бросился Алеша – он вцепился в костлявую руку бабы–яги и, не в силах сдвинуть ее с места, закричал:

– Отпустите ее! Вы не имеете права!

– Негодный! – взвизгнула Яга, да так громко, что избушка закачалась, и легко, словно пушинку, отбросила Алешу к стене. В этот же миг в ногу ей вцепился Жар – пес призрел свой страх и бросился защищать хозяев.

– А, здесь и пес еще! – орала в ярости Яга и стала теперь совсем ужасной: черные глазищи ее вылезли из орбит, и полыхнули вокруг них красные ободки. Она дернула нагой так, что Жар вслед за Алешей отлетел к стене, заскулил и тут же вновь бросился на старуху, та взвыла в испуге и как–то сразу перенеслась на стол, оттуда она орала своим жутким воющим голосом:

– Будет же сейчас потеха Баюну! – и тут она произнесла несколько быстрых скрипящих, лающе пищащих звуков, которые не смог бы повторить ни один человек, затем направила свою руку–корягу на Жара и воскликнула так, что грязные стекла задрожали, а паутина которая свешивалась рваными космами с потолка, закачалась как от ветра: – Будь мышью!!!

Жар стал уменьшаться в размерах и взвизгнул жалобно. Визг его, спустя мгновенье, перешел в тонкий мышиный писк: маленькая белая мышка бегала теперь по полу и жалобно пищала. Яга кричала:

– Баюн, а ну–ка проглоти этого зверя!!! Ха–ха–ха! Хо–хо–хо!

Котище прыгнул на беззащитную мышь–Жара, но его опередил Алеша – он схватил Жара в ладони и прижал к груди. Баюн запрыгнул Алеше прямо на плечо и расцарапал щеку – он выцарапал бы и глаза, но Алеша вовремя успел отдернуть голову, зато белая мышь–Жар выпал из Алешиных ладоней и забился среди наваленных в углу котлов.

Алеша оторвал от себя Баюна и бросил его прямо в пылающее устье печи! Кот заорал словно змей трехглавый, вылетел из пламени, заполнил избу смрадом паленой шерсти, и, не переставая орать, выскочил на улицу.

– Ну хорошо же! – хрипела в ярости Яга, – А ну–ка веревки обвяжите их!

И тут в воздухе появились веревки – они двигались стремительно, и извивались, словно воздушные змеи. Не успел Алеша опомниться как одна такая веревка скрутила его с ног до головы, так что он рухнул на пол, вторая же – оплела Олю. Яга посадила девушку на лавку и махнула на печку, устье в той чудесным образом расширилось, до таких размеров, что в нем мог бы встать в полный рост взрослый человек. Пламя сложилось в раскаленный добела котел, из которого тут же раздалось бульканье.

Яга посмотрела на связанных ребят и сказала:

– Да – хороший сегодня пир будет…

В это время с улицы раздался такой скрежет и грохот, будто некий чудовищный великан рвал в клочья каменные глыбы. Громада Бабы–Яги шатнулась к окну, и вот вновь загрохотал её голосище:

– А – ну вот и гости уже пожаловали!.. Ах, Баюн – чтоб его светлые лесные феи забрали! Говорила же – нельзя медлить, так нет же… И как можно, в такой праздник и без угощенья таких дорогих гостей встречать!.. А–ах! Уже сюда идут!

Яга всплеснула своими кряжистыми ручищами, да с такой силой, что раскиданная по избе посуда подпрыгнула, а в ушах Алёши и Оли некоторое стоял звон. Колдунья же продолжала скрежетать:

– Нет, нет – никак нельзя этого допустить… Ну попадись мне теперь этот Баюн – в клочья разорву… Ну вот – уже к лестнице подходят… Что ж делать? Что ж делать?!!.. Ну, надо по крайней мере встретить…

С этими завываньями, Яга бросилась к двери, и, распахнув её, прокричала:

– Нет, нет – подождите немного! Ещё не всё готово!..

Тут прорезался хор резких, каменистых голосов – которые отличались только по грубости своей:

– Нет, нет – не хотим ждать! Мы и так истомились в подземном царстве, не хотим терять ни минуты праздничной ночи! Пусти!

– А я говорю – подождёте несколько минут – ничего с вами не станется; зато будете награждены таким угощеньем…

– А–а–а! Чуем – молодая кровь! Не надо ничего готовить – мы их так проглотим!..

– Вы же знаете – это против правил!..

Яга пыталась загородить проход, однако её отстранили, фигуры более массивные – это были те самые ожившие каменные истуканы, которые уселись на лодку подземного перевозчика первыми. Они не смогли бы протиснуться в дверь, несомненно раздробили бы створки, однако ж дверь, так легко как пасть принимающая пищу расширилась, так же расширилось и пространство горницы, иначе прибывшим гостям просто негде было бы разместиться. Это увеличение было примечено и Алёшей и Олей, однако ж они совсем не удивились, так как были поглощены иными заботами: Алёша кое–как, извиваясь как гусеница, смог подползти к Оли, и зашептал:

– Каким–то образом – ты должна полностью отвлечь их внимание… Настолько отвлечь, чтобы они даже и о еде позабыли…

В это время прогремел один из каменных голосов:

– Да! Свежее, хорошее мясо! И зачем их готовить!..

В избу вошли только три фигуры – самые массивные, самые важные, остальные разбежались безобразить по лесу. Эти три бесформенные, корявые фигуры в одно мгновенье опустились на лавку, и лавка под их тяжестью передёрнулась, затрещала, даже и в пол вдавилась, но всё–таки выдержала; самая массивная из фигур, распахнула пасть, которая оказалась настолько громадной, что могла бы в одним махом проглотить целого быка; раздался утробный, булькающий голос:

– Терпеть больше не могу!.. Ну, хозяйка – давай нарушим; давай я проглочу эти девчонку не приготовлённой; заодно и тебя от лишних хлопот избавим.

– Есть законы…

– Да кто за этими законами следит? Неужто Кощей? Да он сидит в своей пещере от всего мира взаперти! Так кто же?..

– Та сила, имя которой нам лучше не произносить…

– Так уж и следит?.. – вздрогнуло уродливое создание. – …Да – лучше не произносить, а то нагрянет, отберёт добычу…

И Алёша и Оля конечно догадались, что речь идёт о тех светлых духах, о тех божествах, которые расцветали весной и которые сейчас потеряли часть своей силы; догадались они, конечно и о том, что Сила, имя которой даже и произносить боялись эти создания, была конечно же Любовью…

Неуместное воспоминание о тех силах, которые некогда свергли их, потомков хаоса в подземное царство, привели каменных истуканов в некоторое уныние, и этим то и воспользовалась Оля – своим ясным, переливчатым голоском, она проговорила:

– Не хотите ли послушать одну печальную и очень красивую историю, которая приключилась в Древние Дни?..

Глазищи – выпученные, чёрные и кровавые, жадные и поддёрнутые кровавой пеленой – все разом обернулись к ней. Зарокотали, загоготали, зашипели, захрипели:

– А голосок–то у неё с–с–славный! Даже и жалко…

– Не слова о жалости!

– Ну, так и пусть расскажет напоследок. То–то нам услада от её голоска будет! Ха–ха–ха!

– А я хочу знать – будет ли в этой истории смерть?! – поинтересовался один из истуканов.

– Да – в этой истории есть и смерть… – тихо отвечала Оля.

– А – ну тогда хорошо! Смерть – это хорошо. Ты рассказывай, и готовься, что по окончании тебя саму ждёт смерть.

– Я знаю, что В Конце меня ждёт смерть. – ровным голосом отвечала Оля.

– Итак, – это очень старая и очень грустная история… – начала Ольга.

Алёше стоило большого труда не поддаться чарам её голоса – не остаться, слушать вместе с иными чудищами, но осуществлять то, что он задумал прежде. Собственно, замысел его заключался, чтобы снова выйти из тела, и попытаться что–нибудь сделать: он в общем то и не знал, что именно он может сделать, но он просто не видел какой–либо иной возможности…

Дальше я приведу ту историю, которую рассказала Оля.

* * *

Случилось это в давние, давние времена, в те далекие годы когда Кощей Бессмертный обладал великой силой и темное королевство его считалось непобедимым. Много зла случалось в мире в те далекие годы, но и все доброе было более возвышенно и чисто нежели сейчас. Тогда жила в маленькой деревушке, которая стояла средь огромного дубового леса, девушка по имени Марьюшка, и была она и душой и телом прекрасна и чиста словно луговой цветок, а в те часы когда солнце касалось ее волос они вспыхивали ослепительным волшебным цветом – в них, словно на поверхности воды отражались лучи солнца. Жила девушка не тужила, другой жизни не знала; помогала отцу и матери, и с подругами по грибы, да по ягоды ходила. Любила Марьюшка смотреть на небо – хоть и маленькую его часть видно было среди крон высоких деревьев, но и эта маленькая толика притягивала внимание Марьюшки.

– Ах, – вздыхала она часто глядя на птиц, которые пролетали где–то в синеющей выси над деревьями, – Как хотела бы я чтобы и у меня выросли крылья как у этих птиц! Тогда бы я взлетела в самую эту глубину, посмотрела бы из нее на наш лес, и летала бы и кружилась там до того как иссякли бы мои силы! Целый бы день в этом чудном просторе кружила!

Такая у нее была мечта, но она никем с ней не делилась, думала что над ней станут смеяться. Так и берегла она эту мечту как самое большое свое сокровище.

И вот как–то раз, в ночную пору, лежала она на соломе, на крыше своего дома и любовалась звездами и луной. Вдруг послышался ей голос – мягкий и нежный словно перина и чарующий, западающий навечно в душу, словно рокот морских валов и вечный словно небо. Голос этот пел песню и хоть не понимала Марьюшка не единого слова, все ж, была эта самая чудная песнь которую она когда–либо слышала.

И спросила она тихо своим прекрасным чистым голосочком:

– Кто здесь?

Воцарилась молчание, а потом тот же голос ответил ей:

– Я.

И тогда Марьюшка увидела что в воздухе прямо над ней витает сотканный из самого светлого облака дух, и Марьюшка сказала тогда то что вырвалось из самой глубины ее сердца, выразила то что заполнило ее в тот миг:

– Возьми меня с собой, – говорила она, и по щекам ее от волнения и от душевного пламени катились слезы, – Я знаю что ты, кем бы ты ни был больше не вернешься сюда, улетишь вот сейчас, а я останусь здесь на земле и до конца своей жизни буду помнить и страдать глядя на небо! Возьми же меня ввысь, я хочу летать, хочу быть птицей!

Вот что отвечал ей дух:

– Мне и больно и приятно слышать твои слова девушка. Приятно потому что говоришь ты их от всего сердца, а сердце твою чисто как и душа, я вижу твою душу, она рвется из тела ввысь, в небо и это прекрасно! Но… боль – видишь ли, ты рождена на земле и ты смертна как и все люди, и твой удел – взращивать хлеб свой и детей своих до дня смерти, а потом…

Тогда глаза Марьюшки вспыхнули словно две звезды:

– Но я не желаю этого удела! Никто не спросил меня хочу ли я этого, и я не смогу жить на земле! Небо мой дом, бесконечное небо!

Сотканный из светлого облака дух говорил на это:

– Настанет день, жизнь кончиться и душа твоя устремиться туда…

– Нет! – воскликнула Марья и вскочила на ноги: в доме услышали ее крик, загорелась лампада, ее окрикнули и пес зашелся лаем… а Марьюшка не слыша ничего этого говорила с жаром, – Не нужна мне такая жизнь! Хочу чтобы это было сейчас! Не смогу я теперь жить дальше по прежнему!

– Хорошо же, твоя воля, – вздохнул словно утренний туман дух и взял Марью за руку, а его рука была теплой, словно майское солнце, и взмыли они в ночное небо, и так это было прекрасно что у Марьюшки закружилась от счастья голова и не слышала она что говорил дух:

– Счастье быстро уходит; мгновенья веселья умчаться и настанут века печали – таково мое предречение.

А Марьюшка кричала:

– Неси, неси меня дальше – земля не для меня! О как же я многого не ведала раньше, этот полет, это небо – это все!

И понес ее дух над лесами, над горами, над морями, над просторными полями и летели они до самого утра, а когда засияли в солнечных лучах небеса, увидела Марья чудный град который парил в небе, стены домов его были сотканы из облаков, и все–все было соткано из света, неба и свободы…

Не описать той красы словами, не описать счастья которое переполняло тогда ее душу, но были полеты, была любовь к небу – она любила небо всей свой душой, и сколько продолжалось это не знала она. О какие это были счастливые дни, а может и годы, кто знает, ведь счастливые времени не замечают и все: и дни и годы сложились для Марьюшки в один упоительно прекрасный миг. Встретившись однажды никогда она уже не расставалась с тем духом, имя которого также невозможно передать человеческим голосом как и песнь дождя. Вдвоем, взявшись за руку падали они вместе с дождем на землю, а потом бежали по радуге и дотрагивались руками до облаков. И души их были слиты воедино и казалось Марьюшке что никогда не будет конца этому…

Но вот настал день и Марьюшка почувствовала зов – то было на закате дня когда большой диск солнца садился за облачное покрывало. Тогда дух, имя которого не произнести человеческим голосом, осторожно, как величайшую и хрупкую драгоценность, опустил ее на землю, на зеленое поле.

Марьюшка смотрела на него и на небо которое мерцало и переливалось бессчетными звездами над ее головой и говорила с удивлением и в тоже время с уверенностью:

– Друг мой, любимый мой. Все это время наши души были вместе и это было счастливое время, но теперь что–то случилось со мной: я слышу голос, он так тих и манящ, этот голос откуда–то издалека, издалека, из такого далека что даже дальше и выше чем это небо хоть оно и бесконечно глубоко. И я чувствую, да чувствую что сейчас я улечу в эту даль из которой нет уже возврата и я зову тебя: любимый мой полетели со мной!

А дух сотканный из белых облаков и света солнца и луны вздохнул печально, словно порыв ветра шуршащий павшими листьями на старом кладбище и произнес такие слова:

– Помнишь ли ты день нашей встречи? Помнишь я говорил о времени печали которое настанет за краткими мгновеньями истинной любви, так вот теперь это время пришло. Ведь с того дня прошло столько времени что побеги упавшие в тот год с деревьев произросли в большие деревья, и тело твое умирает Марьюшка. Ты ведь человек – а души людей после смерти навек покидают этот мир, все вы люди по природе своей творцы и что ждет вас там, за пределами я не знаю, никто этого не знает. Но я знаю вот что: многие люди не хотят умирать, а после смерти души их обретая свободу с легкостью и радостью устремляются за пределы. Вот и твоя душа сейчас уйдет туда…

– И ты будешь со мной! – воскликнула Марьяюшка.

– О нет, – отвечал дух, – в том и печаль моя – ибо знай, я говорил о свой печали предчувствуя вечную тоску по тебе… Но не печалься, не стоит, сейчас твоя душа обретет свободу и ты забудешь все, останется лишь твоя стихия…

– НЕТ!!! – воскликнула Марьюшка, – Пойдем же со мной, я чувствую – смерть совсем близко, вот она уже стоит надо мной!

– Прощай! – шептал печально дух роняя из своих глаз капли росы, – Мы духи алавэ принадлежим этому миру, мы были здесь с самого начала и останемся до самого конца, также как и реки, и горы, и моря, так предначертано, так и есть, такова сама наша суть, вы же люди здесь гости, уходите и приходите, творите и разрушаете, любите и ненавидите, а для нас жизни ваши лишь вспышки краткие, лишь метеоры пронзающие небеса.

– Ты будешь помнить обо мне? – уже умирая спросила Марьюшка, и из глаз ее капали соленые капельки моря.

– О, да, – отвечал дух, – с этого дня и до последнего дня этого мира я в печали буду вспоминать то прекрасное мгновенье, ту вспышку краткую, что провели мы с тобой вместе Марьюшка…, – тут он увидел как душа ее скрылась в сияющей бездне неба и добавил, – не моя, о нет, свободная, ничья, как и все люди.

И тут случилось чудо: матушка–земля вдруг разверзлась, поглотила тело Марьюшки, и сомкнулось. В тот же миг из земли поднялась к небу высокая, стройная береза, зазеленели белые веточки и запел печальную песнь в ее кроне ветерок. А дух, имя которого не может повторить людской глас, пустил в землю корни и обратился огромным дубом, с пышной кроной нависшей над березой…

Набежит тучка, польет дождик, и заструятся с ветвей дуба на крону березки золотистые потоки; наступит холодная зима, пойдет снег и падают, и кружат снежинки, и краше всяких камений ложатся на плечи печального дуба–великана и стройной березки. Идут года, века проходят, люди приходят и уходят, творят и разрушают, любят и ненавидят, а на поле, под беспредельным небом все стоят два прекрасных древа. Люди говорят что стоит посидеть в тени от их крон и на душе станет легко–легко и захочется полюбить всё – весь мир… А еще говорят, что иногда, даже в жаркую погоду, когда дождь не идет уже несколько дней, с кроны дуба, падают и сверкают в воздухе капли живительной росы…

* * *

Вот наконец история была завершена, и тогда Яга загремела:

– Хорошая история, давно такой не слышала! Но если ты хотела разжалобить меня то напрасно! – ободки вокруг глаз старухи вспыхнули кровью.

– Да, да – давно уже пора! – стряхивали с себя оцепенение гости. – Ишь рассказчица! Эдак и всю ночь проговорить может!..

Только теперь Оля огляделась, и тут обнаружила, что за это время горница разрослась по меньшей мере раз в десять, и представлялась уже и не горницей, а весьма большой залой, которая продолжала увеличиваться, по мере того, как в двери продолжали входить всё новые и новые чудовищные гости. Во время рассказа они с изумлением пялились (у кого конечно были глаза), на девушку, но им делали знаки лапами, щупальцами или же какими–нибудь туманными конечности, и они расшивались на лавку, которая, также как и стол, увеличивалась в размерах.

И кого там только не было! И тысячеглазые каракатицы, и исполинские белые и чёрные крысы, с кровяными глазками, и острейшие, плавающие в летучем аквариуме челюсти, и булькающая кровяная фигура, и некто без лица, и некто состоящий из трепещущих грязных волос, и плоский человек, и шар, который постоянно подпрыгивал, и двухметровый таракан с человеческим, усатым лицом… да, впрочем, слишком долго описывать всю ту нечисть, которая собралась за столом у Бабы–Яги…

Глядя на все эти устрашающие фигуры, Оля не могла сдержать испуганного, прерывистого вздоха – и этот вздох не остался незамеченным – какой тут поднялся дикий, кровожадный хохот, какое количество отростков потянулось к ней. Оля попыталась вскочить, заслонить спящего Алёшу, но забыла, что связана. Уже царапнул её некто возле локтя, но отстранила его Яга:

– Прочь, прочь – я сама займусь этим… А ну–ка печь…

И из печи, которая разрослась уже в громадное, пышущее жаром сооружение стали вытягиваться к Оле два сотканных из пламени отростка – она уже почувствовала их раскалённое дыхание, и, стараясь говорить спокойно, попросила:

– Ну, ещё одну историю. Я много подобных историй знаю…

– Нет, нет – не надо нам никаких историй! Есть! Есть! Скорее есть!..

Языки пламени были уже на расстоянии вытянутой руки, уже жгли. Девушка хотела отстранится, но не могла – спиною упёрлась в тяжёлый стол.

– Впрочем, мы действительно можем послушать ещё одну историю. – скрежетнула Яга.

– Да, я готова! – прозвенела Оля. – Я расскажу вам…

Яга же, подняв свою похожую на исполинскую, изломанную ветвь ручищу, проревела, пытаясь усмирить разбушевавшихся гостей:

– Пока девчонка будет рассказывать – в печку пойдёт этот негодный юнец.

– Да! Да! ДА!!! – кровожадно радуясь мудрости хозяйки, завизжали гости.

…Как некоторые бездарно проводят время – целые часы, дни, а то и годы… Как это страшно, трагично – ведь жизнь неповторима. Каждый день несёт новый рассвет, и до заката так много прекрасных дел можно сделать, так многое узнать – лишь стоя перед лицом смерти, пред этим, таящим за собой что–то неведомое, о чём живущие могут только догнать – только тогда осознаешь как дороги эти мгновенья.

Но Оля уже не мыслила жизни своей без служению своему возлюбленному, своему Алёшеньке – все свои стремления она так или иначе сводила именно к нему, в нём растворилась – и только потому могла сказать, глядя в лицо смерти, чувствуя её уничижающий жар:

– Нет – я пойду первой… – и чуть слышно. – …А он пускай спит, милый мой…

А теперь я расскажу, что было с духом Алёшиным.

* * *

Как уже говорилось, Алёше не требовалось никакого труда, чтобы прийти к тому отстранённому состоянию, которое у иных, более счастливых людей, называлось сном. Только он опустил голову на стол, как почувствовал, что никакие путы его не сдерживают, и тут же бросился к двери, опять забылся, хотел её раскрыть и… проскочил сквозь какую–то чешуйчатую каракатицу, которая только входила.

Но вот и двор: окружённая леденистой сферой площадка – здесь было множество тварей, которые не удостоились чести гостить в избушке Бабы–Яги; они прыгали, визжали, стремительно переговаривались на своём чудовищном языке. Некоторые устремлялись к краям этой сферы, и свободно проходили сквозь нею – разбегались по лесу, разлетались по миру, дабы творить страшные свои деяния.

А поблизости от избушки, переливался мертвенным, тёмным сиянием холм – он дрожал и вздрагивал, и был совсем как живой, в нижней части холма был проём, и из него, один за другим, выходили, вылетали, выплывали всё новые и новые чудища. Вот выкатилось метровое налитое кровяным светом око, и сразу же яростно уставилось на оцепеневшего Алёшу – похоже, оно единственное поняло, кто он такой, но, так как у него не было ни рта, ни каких–либо иных органов, то око никак не могло высказать свои опасений – разве что налилось изнутри синеватыми, извилистыми паутинками молний, который, сложившись, метнулись на Алёшу, но прошли сквозь него, не причинили никакого вреда.

Затем юноша – точнее призрак его, бросился к проходу из которого вываливала очередная группа страхолюдин. Он, перепрыгивая через две–три высоких ступени нёсся всё вниз и вниз, по уводящему в бездну туннелю, который для нормальных глаз представился бы непроницаемым – он же видел всё в бордовых, пульсирующих тонах. Навстречу подымались новые твари – большинство вжимались в стены, некоторые, что погрознее пытались заступить дорогу наглецу, однако Алёша, не встречая какого–либо сопротивления, свободно сквозь них пролетал…

Но вот последние ступени, и Алёша оказался в той самой зале, в которой протекал поток отделяющий мир живых от подземного царства. И видел он, то, что не мог увидеть Ярослав: – что свешивающиеся с потолка наросты – живые организмы, и медленно они подрагивают, выжидают жертв; что весь поток – есть густая, медленно текущая кровь, завивающаяся кровеворотами, бурлящая, иногда слагающаяся в образы искажённых яростью ликов, рук, разодранных тел, рубящих клинков – но всё это было соткано из крови.

Вот из глубин кровавой реки стремительно стала приближаться большая лодка, на которой свистели, возбуждённо извивались, исполинские слизни. Вы то уже знаете, что правил той лодкой, наделённый колдовскими силами Ярослав, однако ж Алёша этого знать не мог, и, выбрав именно его, закутанную во мрак фигуру, решил броситься, сцепиться с этим ненавистным чудищем, хоть в борьбе погибнуть (при этом забыл, что тела то для борьбы у него и нету). Вот лодка ударилась в берег, вокруг с необычайным проворством, оставляя отвратительные клейкие следы промелькнули слизни, а Алёша с яростным воплем прыгнул (слизни даже не обернулись – им то к ярости было не привыкать).

Ярослав, этот мальчик–богатырь оттолкнулся железным шестом от берега и лодка отлетела метров на десять – несмотря на то, что зрение его оставалось прежним, человеческим – всё же воздух в пещере был настолько пропитан запредельным, что и его глаза уже начинали видеть кое–что незаметное для обычных людей – и он увидел, что рядом с ним мечется, и всё пытается в него впиться некое расплывчатое облачко.

– Э, нет! Меня этим уже не проймёшь! – с горечью воскликнул он. – За сегодняшнюю ночь столько я навидался, что иному и за сто и за тысячу жизней увидеть не приведётся!.. Э–эх, бросил бы всё! Уплыл бы! Да куда плыть?! Страшно! Ведь догонят непременно! Ведь их же царствие, их ночь! А я жить хочу… Э–эх, знать бы, что делать!.. Вот ты – что ты всё носишься?! Ну вот скажи, что мне делать?! Не знаешь?!..

А Алёша уже не носился – он осознал, что перед ним Ярослав, хоть и в таком, необычном виде. Он замер перед ним, и стал говорить:

– Ну вот, надо же – встретились!.. Чего не ожидал, того не ожидал! Как же ты здесь оказался?.. А впрочем – не важно, да и не время сейчас рассказывать. Ярослав, мы немедленно каким–то образом должны придумать способ, как Оле помочь…

Ярослав мог видеть лишь расплывчатое пятно, вместо своего друга, и также – и голос слышался ему каким–то разбитым, невнятным, он, не осознавая, что перед ним его друг, отмахнулся и выкрикнул:

– Ну всё, довольно, довольно! Убирайся на этот свой праздник! Мне твои бредни слушать некогда! Я уж сегодня столько бредней наслышался, что…

Ярослав даже и не договорил – так его уже воротило от всех этих чудищ, призраков и прочей нечисти – он что было сил (а силы были исполинские) – несколько раз оттолкнулся от дна; железный шест от этих толчков трещал, гнулся, грозил сломаться, словно был ветхой деревяшкой – теперь лодка плыла с такой скоростью, что при случайном столкновении с одной из свисающих полуживых колонн, непременно разлетелась бы в щепы. Мальчик–богатырь жаждал избавиться от этого назойливого призрака, но он не отставал, плыл рядом с ним в кровяном воздухе, и всё говорил и говорил, всё громче и громче:

– Да что ты кричишь такое? – пытаясь разобраться в размазанных звуках, нетерпеливо вскрикнул Ярослав. – Что?!.. Алёша?!.. Ты – Алёша?!.. Да не в жизнь не поверю!..

Однако ж он всё–таки был заинтересован, и больше уже не отталкивался – лодка, впрочем, по прежнему неслась по инерции. Он повернулся к этой, из всех сил жестикулирующей ему тени, и вот пробормотал:

– …А никак и взаправду – Алёша. Так что ж ты призраком то стал? Неужто погиб?..

Теперь колдовство этой ночи ещё глубже проникло в мальчика, и он, наловчившись, вполне отчётливо смог разобрать ответ призрачного Алёши:

– Пока ещё – нет! Пока ещё живой – сплю! Тело моё наверху, в избушке от Бабы–Яги! Понимаешь – там чудища собираются, съесть нас хотят, а она их рассказом отвлекает!..

– Так это про вас, стало быть говорили! Да–да, ещё когда только всё началось они визжали, что будут к праздничному столу поданы некие Алёша и Оля! Так это про вас, стало быть?!.. А я их перевожу!.. Да что ж это я?!.. Проклятья, смерти испугался?!.. Ну уж нет! Больше не одного не перевезу…

– Что ты говоришь Алёша?! Громче! Громче!.. Ничего не слышно!..

Алёша итак кричал из всех сил, а Ярослав перестал его разбирать потому только, что они приближались к берегу Подземного Царства, на котором толпилась, толкалась, дралась, спорила над тем, кому забраться в лодку первым, довольно значимая толпа чудищ.

Тогда Алёша прильнул к самому Ярославову уху, и что было сил закричал:

– И не надо – конечно не перевози их больше!.. Ярослав, я вот что придумал – раз уж тебе дана такая сила великая – ты греби обратно к берегу живых, подымайся по лестнице и… на дворе постарайся их разметать, а потом хватай избу Яги за ноги да встряхни хорошенько – Да – тряси её, что есть сил! По крайней мере будет переполох, и у нас появится возможность вырваться, ускользнуть незамеченными!.. Понял?!

– Да, да – понял! – возбуждённо, жаждя как и всякий мальчишка приключений, выкрикивал в ответ Ярослав. – Только ты то как? Со мною будешь возвращаться?!

– Нет – от меня там никакой пользы не будет! Я ж призрак! Нет – я на этом берегу останусь – быть может, что–нибудь придумаю… Всё равно ведь проснусь, когда ты избу трясти начнёшь…

В это время лодка уже ударилась о берег, и чудища, нанося друг другу беспорядочные удары, бросились к ней – богатырь–Ярослав выхватил шест, и ударил им первого – брызжущее крупными искрами сцепление трещащих, каменных искр – этот уродливый ком затрещал ещё сильнее, щупальца его разметались в разные стороны, и ими он сбил довольно значимую часть толпы. Ярослав, позабыв о том, что смерть могла прихватить его в любое мгновенье, испытывал настоящий восторг – воображал себя одним из легендарных героев, кричал:

– То–то же, порождения мрака! Вот здесь и оставайтесь! А нас вам не одолеть!..

Он оттолкнулся раз, другой, третий – лодка подняла тёмные, кровавые волны, в одно мгновенье стрелою растворилась в зловещем мареве. Ну а Алёша остался на берегу Подземного Царства – он в общем–то не знал, зачем он это сделал, и какая от него может быть польза просто– он стоял против этого безобразного, воющего скопища, и выжидал, что будет дальше. А чудища больше не дрались, не переругивались между собою, они были поражены, и наконец общее их мнение сложилось в один оглушительный, раскалёнными шипами пронзивший воздух выкрик:

– З–А–Г–О–В–О–Р!!!

И тут же собрались лететь вслед за лодкой некие чёрные птицы, с полуметровыми кровососущими жалами – кое–кто кричал:

– Но это же против правил! Вы же знаете – только на лодке можно…

Но эти немногочисленные голоса были подавлены:

– Сейчас исключительный случай! Это же ЗАГОВОР!!!.. Да, да – теперь мы поняли – это и не Перевозчик был, а человек! Некий чародей принял облик Перевозчика и пробрался на наш праздник! Представляете, чем это грозит?! В погоню! Растерзать негодяя!..

Кровососущие птицы взмахнули смрадными крыльями, но тут, на перерез им, метнулся Алёша – до этого его не замечали, представлялся он какой–то ничтожной тенью, из низших; теперь же увидели они столь сильное, столь чуждое им чувство, которое пылало в его глубинах – оно пылало всегда, как Солнце пылает за тучами, но вот теперь, в этот решительный момент тучи разошлись, и всё залилось этим Святым, Сильным Чувством Любви – чудища завизжали, закрывали глазищи, отворачивались, падали, в камни вжимались, и всё визжал, метался в кровавом воздухе их неустанный вопль: «ЗАГОВОР!!!» – вопль был настолько силён, что стены пещеры задрожали, прорезались трещинами, кровавые воды вскипели, и, дрожа и изгибаясь, стали складываться в тысячи тянущихся, молящих рук, лиц – все эти образы в каждое мгновенье разрывались, лопались, и тут же складывались вновь, вновь стенали, молили о чём–то, им самим не ясным. Те кровососные птицы, которые намеревались преследовать Ярослава, теперь с огромной скоростью метнулись в стены – ударились с такой силой, что сверху посыпались глыбы, придавили и их, и ещё нескольких чудищ…

Алёша испытывал тот пьянящий, безумный восторг, который сродни был восторгу Ярославу. Хотя у него не было тела, он испытывал жар битвы, он пылал всё сильнее и сильнее – только вот свет этот становился всё более зловещим, кровавым. Был прилив ярости, и в этом приливе он ощущал в себе такие силы, что, казалось ему, сможет и всех чудищ одолеть, и прямо сейчас же ветры оседлать, да и пронестись над всей землею в чертоги Снежной Колдуньи, вырвать у неё свои сны… Конечно же это было безумием, и Алёша поплатился…

Юноша и не заметил, что свет от него исходящий не так уж и пугает чудищ, что они начинают подыматься, и скрежещут что–то в ярости; не заметил он и громадной тени, которая вырисовывалась в клубящемся возле ворот в подземное царство плотном мареве – когда же заметил, то было уже поздно. Марево то было сорвано, и предстала фигура истукана, не меньше пятнадцати метров высотою.

– Господин! – взвыли чудища, и вновь попадали на колени. – Заговор! Защити нас!..

К Алёше протянулась громадная ручища, и вдруг он почувствовал, что хоть и бестелесный он дух, а всё же не может двигаться, что скован и полностью умещается в каменной ладони. Он чувствовал и боль – такую боль, словно тело его со страшной силой сдавливали, и вот–вот должны были поломаться кости – Алёша едва сдержал крик, и всё смотрел на это могучего великана. Он был похож на выделанную неумелыми руками, грубую статую; были и руки и ноги, и борода, и что–то обозначающее одежду, был и рот, и немигающие, выпученные глазищи – но всё, хоть и подвижное – чуждое жизни, чуждое гармонии, похожее на кошмарный сон. При этом великан не был единым телом – он был сцеплен из громадного количества драгоценных камней, и в их глубинах сиял испепеляющий пламень земных недр – был этот пламень таким горячим, что, когда великан говорил – вместе со словами вырывались огненные клубы, и, касаясь камней, накаляли их добела, некоторые камни не выдерживали, лопались:

– А–а–а – знаю! – загремел под сводами глас исполина. – Это тот у кого Снежная Колдунья забрала никчемные сны!.. Вместе со своей подругой он может быть силён, но, когда один – нет – он слишком быстро распаляется! Он уже не страшен нам!..

– Но как же праздник?! Лодка ведь уплыла! – запричитали жалобные голоса.

– Все виновные будут наказаны, и первым – Перевозчик. Мне всё про него известно! А что касается тебя… – тут громадный, мертвенно переливающийся многочисленными раскалёнными оттенками глаз оказался прямо перед Алёшей. – Мог бы я конечно тебя поглотить, и поварился бы ты в моём желудке, но нет и нет – есть для тебя наказание куда пострашнее . – и торжественно грохнул. – Зеркальное Поле!!!

– О–о, как это справедливо! Как это мудро!

Великан уже развернулся, чтобы уносить Алёшу в глубины подземного царства, как чудища заголосили сотнями разных голосов:

– А как же лодка?! Как же праздник?!..

Ах, да! – великан уставился в марево над водами, и тут с пронзительным свистом стал вбирать в себя воздух – менее чем через минуту вылетела лодка, но, как с некоторым облегчением заметил Алёша, уже без Ярослава.

Великан нёс Алёшу в сумраке, и при каждом его шаге всё вокруг сотрясалось, грохотало; время от времени, в огненно–кровяных отблесках проступали покрытые острыми выступами стены, откуда–то свешивались, позванивали цепи; иногда какие–то мрачные, издающие болезненные стенания, бесформенные тени проносились в воздухе… Но окружающее Алёша едва замечал – он был поглощён словами исполина:

– Я знаю – ты надеешься, что вот–вот будешь разбужен и освободишься от меня. Нет – зря надеешься. Знай, что как только твой дух был схвачен моей ладонью, порвалась связь с тем телом.

– Выпустите! Выпустите меня!!! Вы не смеете!

– Ха–ха–ха! Ярись, ярись – мне это только на пользу, ведь вместе с яростью убывают и твои силы! А Олю ты больше не увидишь! Никогда! Скоро ты потеряешь рассудок! Запомни мои слова – безумным, сломленным, жалким, озлобленным, опустошённым от зачатков прежних чувств ты приползёшь ко мне на колени! Твой дух будет мёрзнуть, и ты будешь молить, чтобы я дал тебе плоть! И я тебе дам – ты станешь упырём, в безлунные ночи, ты, для всех ненавистный, будешь прокрадываться в деревни, и воровать малых детей, чтобы насладиться их кровью, и ты будешь рад этой судьбе, ты будешь благодарить меня! Преданный раб!..

– Нет – Оля не допустит!!! – Алёша закричал это уже в отчаянье.

– А кто она такая, эта Оля? Что она сможет сделать против Снежной Колдуньи?! Знаешь ли ты, что сегодня особый праздник, что сегодня, по случаю вашей поимки, сама она, повелительница северных ветров, посетит избу Яги. И что же твоя Оля?! Ха–ха! Оборвётся её земная дорожка!..

– Нет! Нет!! Нет!!!

Великан говорил ещё какие–то слова, насмехался над ним, и всё нёс, нёс куда–то – по громадным ступеням спускался в веющие жаром недра. А потом остановился возле проржавелых дверей, который были такими массивными, что, должно быть, и десять здоровых людей не смогли бы их приоткрыть; однако великан без всякого труда распахнул створки – напоследок он проговорил ещё что–то, но створки издали такой оглушительный грохот, что Алёша не разобрал ни слова – потом почувствовал, что летит, падает… Сильнейший удар… Юноша почувствовал под собою гладкую поверхность, попытался подняться, но тут хлынула тьма…

* * *

Старец Дубрав чувствовал беду, которая нависла над Алёшей и Олей. Более того – он осознавал, что, если не приложит все силы, то может никогда их не увидеть. Потому, выехав из Дубграда, он довольно долго гнал коня; останавливался он только на краткие мгновенья, чтобы расспросить у немногочисленных встречных, не видели ли они юношу и юношу, на коне – те узнавали его (вот уж воистину удивительная слава для человека, прожившего многие годы в лесных глубинах), они изумлялись, начинали расспрашивать, что и как, однако он хмурил брови, и говорил нетерпеливо:

– Некогда, некогда сейчас об этом. Вы только скажите – видели?

Те, конечно с ним не спорили, и отвечали, что – да, видели, и, конечно ж запомнили, ибо неслись они на знаменитом вороном скакуне Соловья.

Сгущалась тьма, и вот взошёл необычайно большой, бордово–сияющий Лунный лик …

Ещё два часа предстояло Дубраву скакать, пока он не достиг той деревеньки, которую последней проезжали Алёша и Оля. Он был единственным всадником мчащимся в этом мраке, по Янтарному тракту, и злые духи с жадностью набросились на эту добычу, ещё и грызли меж собою – не могли поделить, кому он достанется. А Дубрав шептал заклятья; он бросал в них чудесные, хранящие благоухание весны коренья и призраки с яростными, испуганными воплями разлетались, но тут же, впрочем слетались обратно – вновь, скрежеща своими призрачными (но от того не менее опасными нежели настоящие) клыками – кидались на него, и вновь всё повторялось. Истомлённый долгим бегом, конь в ужасе хрипел, и верно давно бы уж бросился куда–нибудь в сторону – бежал бы ничего не видя, пока не налетел бы на волчьи клыки; но ласковыми, светлыми словами Дубрав успокаивал его…

Деревенька была черна, и, казалось, вжалась в землю, под сугробами затаилась. Где–то поблизости выла, носилась нечисть, в накрепко закрытых, заговорённых амбарах, испуганно покрикивала всякая живность, но ни одного человеческого голоса не было слышно. Дубрав понимал, что не имеет смысла стучать – всё равно не откроют – ведь открыть в такую ночь дверь – это верная погибель и себе и всему семейству. Но, когда они достигли последнего дома, когда распахнулось поле на котором ревели, стремительно носились злые вихри, конь остановился, и уже не поддавался никаким уговором – наотрез отказывался сделать хоть ещё один шаг вперёд. Тогда же и Дубрав услышал заунывный, кровожадный волчий вой, проговорил:

– Ну что ж – стало быть, здесь и расстанемся. Не поминай лихом. Да будет с тобой моё благословение, да убережёт в эту страшную ночь…

Вот Дубрав оставил коня, и, как мог спешно, направился в сторону чернеющего леса.

Тут новый наполнивший все окружающие просторы грохот привлёк его внимание. Он вскинул голову, и увидел: бьющая синеватыми, ледяными молниями, плотная, грозно клубящаяся туча, неслась, метала то снежные вихри, то бураны, а некоторые бураны свешивались из нёё постоянно, словно чёрные, смертоносные бороды – они вытягивались до самой земли, точно плугом взрывали многометровые обледенелые снежные пласты, а попадающиеся на пути деревья дробили в щепки – это была Снежная колдунья.

Снежная Колдунья нагнала Дубрава сзади – она спешила на пиршество, в гости к Бабе–Яге, но не из своего ледового замка, а из южных земель; которые в это время года также были отданы в её, пусть и неполное, владычество, и где она успела натворить немало злых дел. И Дубрав уже знал, куда и зачем она спешит, и тогда поднял к ней руки, и закричал:

– А ну, стой! Я тебе повелеваю – стой!..

Колдунья развернулась, и грохоча, сотрясая землю, вея смертоносным хладом, устремилась к нему.

И Дубрав, усталый, едва стоящий на ногах от постоянных ледяных ударов – различал в грохоте следующие слова:

– Жалкий безумец! Ты смел бросить мне вызов! Ха–ха–ха! Сейчас ты измождённый – да ты едва на ногах стоишь!.. Но будь бы ты в полной силе, и случились наша встреча на ненавистном мне майском лугу – я бы тебя всё равно раздавила, как муравья!

В сознании Дубрава мелькнуло: «Ну – либо ты сейчас же что–то сделаешь, либо…» – он видел, что несётся на него плотнейший, из тысяч ледышек сцепленный вихрь, и… бросился на этот вихрь! Руки его были защищены плотными, меховыми варежками, но и через них сразу же резанул его нестерпимый холод – больше всего хотелось разжать, руки буквально разрывались, но всё же Дубрав сдерживался. Вихрь, как он и ожидал, действительно оказался плотным – во всяком случае, если приспособиться к его стремительному движению, то на нём можно было удержаться, по нему можно было взбираться, что Дубрав сразу же стал делать. Вихрь нёсся, стремительно крутился, и Старец вместе с ним. Причём разные части вихря вращались с разной скоростью, были и выступы и впадины, и один раз Дубрав чуть не рассчитал – его указательный палец попал в ледяную выемку и тут же был сломан; он до белизны сжал губы, продолжил своё движение вверх – в голове осталось одно устремление: «Только бы удержаться. Ради Алёши и Оли. Удержаться. Удержаться». И он удерживался и полз вверх, туда, откуда нестерпимо грохотал голос Снежной Колдуньи:

– Эй ты, проклятый старик! Ты где?! Я не вижу тебя?! Неужели один из моих вихрей уже разорвал тебя?!.. Нет – этого не может быть, я бы почувствовала твою гибель… Так где же ты?! Спрятался?! Ну ничего – от меня не спрячешься!..

Дубраву удалось подняться метров на двадцать от земли – и там он в страшном напряжении, в жажде удержаться замер – всё тело буквально изламывало, несмотря на нестерпимый, проламывающий холод, он болезненно пылал изнутри, весь взмок – за эти последние минуты он сделал немыслимые для своего древнего тела усилия, и теперь вот в глазах меркло, и он чувствовал, что сейчас вот не выдержит, выпустит вихрь, полетит вниз, разобьётся.

– А–а–а!!! – взвыла колдунья, и от этого вопля в одной из изб, в версте от этого места посыпалась с полки посуда. – Чую тебя! Ты где–то близко!

Этот оглушительный вопль словно вихрь подхватил Дубрава, и он титаническим усилием воли не только удержался, но и пролез те последние метры, которые отделяли его от цели. Оказывается то, что представлялось снизу бурлящим облаком, было чем–то напоминающим многометровый, сотканный из вихрей корабль; в корабле был и парус, в котором конечно грохотала буря, а сама снежная колдунья высилась на корме, правила рулём, причём вихрящаяся, тёмная её плоть сливалась и с рулём, и с палубой. Но сейчас она оставила руль, и подошла, перевесилась через борт, как раз в то время, как Дубрав перебрался через другой борт за её спиной.

Несколько стремительных шагов, и он толкнул её в спину. Колдунья издала вопль, от которой в нескольких избах повалилась мебель, а окна, не будь они закрыты ставнями, непременно вылетели бы. Руки Старца влипли в марево, были отморожены, но всё же, в то мгновенье, когда громада снежной колдуньи уже вываливалась через борт, он смог оторваться от нёё, шагнул к рулю – снизу раздался грохот – то снежная колдунья врезалась в землю (крестьяне той деревушки и поныне хранят, и показывают как главную свою достопримечательность, десятиметровую воронку от её падения). Дубрав намеревался повернуть корабль вверх, подальше от земли, но наперерез ему, вырвавшись из парусов бросилось несколько сияющих неверным синеватым оттенков метровых черепов – ему пришлось шептать ещё заклятья, и только тогда черепа вернулись назад.

Драгоценные мгновенья были утеряны – колдунья уже опомнилась и теперь была разъярена больше прежнего. Она выскочила и завывающей громадой бросилась к одну их спускающихся с корабля вихрей. Она не карабкалась по нему как старец – она вметнулась в его ледяную плоть, и по стремительному, утолщению можно было видеть, как она несётся по нему вверх. Она вырвалась из глубин палубы прямо за спиной Дубрава, и как раз в то мгновенье, когда он добрался–таки до руля, и, дёрнув торчавший рядом с ним рычаг, направил корабль под значительным углом вверх.

Здесь, кстати у читателя может возникнуть некоторое недоумение – зачем это колдунье пользоваться какими–то рычаги иль рулём, когда она и без этого могла летать в ветровых тучах. Так вот: весь этот корабль был устроен по предложению Кощея, который вообще был склонен ко всякой технократии – подарком это не было, потому что в обмен ведьма вручила ему два десятка подвластный ей демонов среднего ранга. Ей хотелось показаться на празднике в каком–нибудь необычайном, производящем впечатление образы – вот и выбрала она такую «карету» – а теперь поплатилась…

Когда Дубрав дёрнул рычаг вверх, палуба неожиданно накренилась; колдунью дёрнуло назад, но и старец не мог ухватиться за руль, потому что руки его были совершенно отморожены, он заскользил вниз, и… ударился, спиной удержался на мачте – в нескольких метрах от него висела, зло ухмылялась своим, веющим снежинками ликом, Снежная колдунья:

– А ты оказался порезвее, нежели я думала; порезвее, нежели можно было ожидать от твоей старости. Ну ничего – теперь то уже всё кончено…

Но колдунья ошибалась: те ветры, которые выбивались и из неё и из паруса, которые так били, леденили измученного старца, сослужили–таки Дубраву службу: старец уже не мог двигать руками, не мог достать ничего из карманов, и сам ветрило разрывал одёжду, ворошил карманы – там было пусто, всё ушло на предыдущие стычки. Но вот с треском лопнул последний, потайной карман – оттуда вырвалась россыпь благоухающих, свежих, лепестков подснежников; они сложились в хоровод и пали прямо в клокочущую пасть Снежной колдуньи…

И как же она тут заорала! От этого вопля все избы в деревеньке передёрнулись, затрещали, меж тем как корабль поднялся уже на целых полверсты. От этого вопля Дубрав сразу же перестал что–либо слышать, и в могучем вихре его оторвало от мачты, стремительно, словно снежинку, понесло куда–то… Потом он понял, что летит вверх, а Снежная колдунья, мечется рядом, всё вопит, жаждет избавиться от этого непереносимого ей весеннего жжения…

Вокруг клубились снеговые увалы, но вот они разошлись, и открылась бесконечная глубина звёздных небес, и были они не такими, какими с земли представлялись, но успокоёнными и нежными, и полноликая Луна плыла в светлой своей печали, и взирала огромными, дивно–серебристыми очами на происходящее внизу.

* * *

Ярослав уже перескочил последние ступени, и вылетел во двор.

Чудодейственным образом двор разросся ещё в несколько раз, и уж никак не мог бы уместиться на той поляне, которую увидели, выехав из Тёмного леса, Алёша и Оля; также и изба – это был уже настоящий замок с несколькими громадными, мутными окнами, из которых выплёскивался зловещий бордовый свет, и передвигались неясные, уродливые контуры. К громадной двери вела длинная лестница, такая ветхая, что, того и гляди обрушится – и она отчаянно скрипела под ногами, лапами, щупальцами и иными отростками беспрерывно всходящих по ней …

Под несуразным этим замком, в полумраке виделись два толстенных столба – куриные лапища, и Ярослав, глядя на них, усомнился, удастся ли ему покачнуть избу хоть немного… И тут понял, что окружен чудищами. Они вопили:

– Вот он – перевозчик! Сбежал!!!.. А чувствуете – от него человеческим духом несёт?!.. А я ещё раньше почуял, только вот думал – может, съел уже кого? А я говорю – это заговор! А ну покажись!.. Смотрите, смотрите – это колдун! Ч–Е–Л–О–В–Е–К!!!

К Ярославу разом потянулось с несколько десятков разнообразных отростков, но он взмахнул обломком железного шеста (между прочим, вылит он был из такого тяжёлого металла, что и десять здоровых мужиков не смогли бы его приподнять хоть немного. Ярослав обходился с этим орудием без всякого труда – и вот уже, завывая в ужасе (дело то невиданное!) – самые настырные из чудищ разлетелись в стороны; весть в несколько мгновений перекинулась по всему двору: «На Праздник Большой Луны пробрался какой–то человек, должно быть, могучий колдун, и теперь, неизвестно ещё что натворит!!!» Бывшие поблизости чудища разбежались – боялись потерять тела в столь драгоценную для них ночь. На Ярослава стали натравливать кого потупее да посильнее – это были безголовые каменные истуканы, один из которых незадолго до этого пытался удержать мчащего на свободу Вихря. И вот –они собрались, и начали надвигаться поступью столь тяжёлой, что при каждом их шаге земля сильно вздрагивала; на их массивных плечах, сидели, испуганно прячась при каждом Алёшином движении некие краснопёрые птицы, и вопили отчаянно тонкими голосами:

– Сдавайся! Всё равно ты разоблачён! У тебя нет никаких шансов одолеть нас! Так тебе выйдет поблажка – смерть будет не такой мучительной!.. Может быть…

Безголовые истуканы передвигались довольно медленно, однако, когда Ярослав принялся колотить по протянутым к нему громадным, похожим на неумелую, черновую работу скульптора ручищам, то ничего этим ручищам не сделалось – только искры посыпались да скрежет прорезался. Ярослав–богатырь наносил страшные, способные раздробить гранитные глыбы удары, но вынужден был отступать, а со всех сторон неслись злобные, предвкушающие кровавую расправу выкрики:

– А чародей то вовсе и не так силён!.. А ну, готовь сети, сейчас мы его… Да где ж сети то взять?! А у Яги спроси – у неё в хозяйстве чего только нет!..

Какой–то колючий шестиног поспешил по скрипучей лестнице, выпрашивать у Ягу сеть, а Ярослав, отбиваясь от надвигающихся ручищ, уже ступил под эту избу–замок; сразу густыми, холодными волнами нахлынула какая–то вековечная, промозглая сырость; здесь было душно, а в воздухе слышался некий, чуждый человеческому, древний говор, этого живого строения – но Ярославу было не привыкать – после того, что он видел в подземном царствии, и его уже мало что могло поразить. Безголовые истуканы, издав оглушительный, пронизывающий треск пригнулись, шагнули вслед за ним. Слышались разноголосые вопли:

– Окружай! Не давай ему уйти! У–ух позабавимся мы! Будут знать людишки, как ходить на наши праздники!..

Тогда Ярослав откинул в сторону шест, бросился к куриной лапище–колонне – и, не смотря на то, что фигура его клубилась по крайней мере метра в три высотою, не смог обхватить даже и незначительной её части. Да – силищи у Ярославы были огромные, но всё же недостаточные, чтобы вырвать эти, вросшие в землю, живые колонны – с титаническим усилием он дёрнул и изба слегка пошатнулась, раздались наполненные яростью и ужасом выкрики:

– А–а! Так вот что он задумал! Он избу выдрать хочет! Караул! Да хватайте же его! Бейте!..

Какие–то отчаянные, похожие на громадных, красноглазых ежей создания бросились на Ярослава, но он успел от них увернуться, и они со всего налёта впились своими полуметровыми, прочнейшими иглами в лапу–колонну. Произошло то, чего не мог сделать Ярослав – лапа была пробита, и плотным потоком брызнула из неё густо–чёрная, ядовитая, с шипеньем вгрызающаяся в землю кровь. Лапа избы сильно вздрогнула, и от её рывка разбежались по земле широкие, смрадным дымом бьющие трещины .

Как раз в это время, Оля, видя перед собой раскалённые, смерть сулящие длани, говорила негромким голосом:

– Нет – я пойду первой… А он пускай спит…

– Да – Её так её! Скорее! Уже в желудках урчит!..

Девушка прикусила нижнюю губу, пламень ещё ближе придвинулся к ней – вот сейчас должен был впиться в лицо, но тут изба передёрнулась и… язык пламени пронесся над Олиной головой, и уже без всякого порядка стал впиваться и в чудищ и в стены – разрослась плотная, невыносимая гарь.

Стены сильно вздрогнули, сначала разрослись до размеров небывалых, а потом сильнейшим рывком, в одно мгновенье сжались до размеров едва ли не первоначальных, так что все обожённые, пылающие, вопящие, мечущиеся чудища, были сбиты со всех тех многочисленных конечностей, на которых они передвигались – они полетели, столкнулись над Олиной головой, и так сильно было это столкновение, что они, оттолкнувшись друг от друга, словно мячики, отскочили обратно к стенам, и, словно тараны пробили их во многих местах.

В густых клубах дыма, можно было различить мечущиеся, воющие фигуры – они снова сшибались, приняв друг друга за врагов, сцеплялись в борьбе, или жалобы вопили; те, кто добирался до проёмов вываливался наружу.

Из всех чудищ, одна Яга не растерялась – во всяком случае не металась, но шагнула к печи, и, положив на неё свои уродливые ручищи, шипела какое–то заклятье – пыталась успокоить – но какой там! – после того, как чудища пробили стены, избу уже ничто не могло успокоить – она, судорожно дрожа, смогла вырвать лапы, и теперь то разрастаясь, то увеличиваясь, делала неверные шаги, вот–вот грозила рухнуть – внутри всё ходуном ходило; останки посуды перелетали то в одну, то в другую

Теперь Оля решила, что уже пора будить любимого, и шептала ему:

– Алёшенька, ты проснись, пожалуйста. Что же ты – не слышишь меня?..

А Алёша в это время уже находился в каменных лапах подземного властелина; и уже слышал о своей участи, знал, что скоро окажется на Стеклянном поле, и он, пылая, кричал, жаждал высвободиться, увидеть ещё раз Олю.

– …Жар… пёсик, родненький… как ты там?.. Мышкой стал… Ну ничего – не слишком ли повредили тебе?.. Если можешь, приди к нам, пожалуйста, постарайся путы перегрызть…

А Жар, который был теперь лишь маленькой, огненной окраски мышью уже оказался рядом с нею, и стал перетирать острыми зубками сдерживающую её верёвку…

* * *

Когда изба вырвалась из земли, то чудища бросились они к проходу в подземное царство, и там, конечно, сразу началась давка: вопили, отбрасывали друг друга, а сзади слепо напирала изба. Вот стены её резко расширились и тогда многие были сбиты со своих конечностей (и, конечно при этом ещё возросла паника); потом стены сжались и тут же были пробиты изнутри воющими, обожжёнными фигурами. Из пробоин густо повалил дым, изба сделала несколько резких, судорожных шагов навалилась на частокол, и частокол затрещал, был проломлен. По двору метался громадный, клыкастый рот на тоненьких, но сильных ножках, и надрывался в соответствии со своими размерами:

Это всё чародей! Надо уничтожить чародея–человека!

– Алёша! Ольга! Выходите, что ж вы?! – что было сил закричал Ярослав.

Мальчик бежал вслед за качающейся из стороны в сторону избушкой; ловко, но с трудом увёртывался, когда она дёргалась своими, весьма ещё массивными, в его сторону – раз даже сшиб какое–то чудище, и то, обдав его зловонием, отскочило в сторону. Поняв, что на его зов никто не отзывается, Ярослав решил сам взобраться, и, прыгнув, на лету смог ухватится за отчаянно скрипящую, судорожно изгибающуюся лестницу. Стал взбираться, и тут почувствовал сильнейшее жжение – он резко обернулся, руки его разжались, он повалился вниз – жжение не прекращалось, он чувствовал, что сердце больше не бьётся, он не мог вздохнуть в раскалённые лёгкие, задыхался – в отчаянной жажде жить, вскочил на ноги, его шатнуло в сторону, и это спасло от обрушившейся на землю, дрожащей, истекающей чёрной кровью лапищи избы.

Мутными глазами огляделся – оказывается, причиной его страданий был тот громадный глаз, который ещё прежде приметил духа–Алёшу, но не смог никому об этом сообщить, по причине отсутствия каких–либо иных органов. Над духом те синеватые молнии, которые выплёскивал он из своих глубин, были не властны, но над Ярославом они возымели это смертоносное действие – да вообще–то, если бы Ярослав не был сейчас пропитан заклятьем Перевозчика, а был бы в своём обычном, человеческом обличии, то даже ничего и не почувствовал бы – его тело, в первое же мгновение было бы обращено в пепел.

Из последних сил он бросился на это громадное око! В несколько сильнейших прыжков он уже оказался рядом с ним, а потом прыгнул – головой ударился. И око разбилось! Так стекло разбивается от брошенного в него камня. Зазвенели осколки, обдало жаром, затухло синеватое свеченье – Ярослав, судорожно глотая ртом воздух, повалился рядом – вот робко ударило сердце, ещё, ещё – сильнее, сильнее – вместе с блаженно–тёплыми, разбегающимися по телу волнами, вернулся и слух, и слышал он череду выкриков:

– Он же Око разбил! Всё! Погибли мы!.. – но эти панические выкрики тут же сменились новыми. – Да вы только поглядите – око то всё–таки сдёрнуло с него колдовскую оболочку! Глядите – это ж не богатырь, это какой–то человеческий заморыш лежит! А ну – хватайте его!..

Эти крики словно подстегнули Ярослава, и вот он смог подняться на ноги – быстро взглянул на себя – да – действительно – колдовская оболочка была сорвана, и он выглядел прежним четырнадцатилетним мальчиком.

Чудища перестали метаться, и вот кто–то бросился на него – ещё и ещё – какие–то чёрные, мускулистые клубы, все усеянные смертоносными клыками. Ярослав вскрикнул, и на неверных ногах бросился к избе.

Но сама изба! Эта топчущая землю, исходящая зловонным дымом громада! Да разве же можно было подбежать к ней, ухватится за извивающуюся лестницу, когда эта самая лестница делала рывки, метров по десять, а от каждого шага кровоточащих лапищ, земля передёргивалась так сильно, что почти невозможно было удержаться на ногах.

– Хватайте же его! Хватайте! Рвите! Н–нет – живым не уйдёт! Смерть будет долгой! Да – он поплатится за это вторжение!.. Хватайте же!..

Словно в кошмарном сне, Ярославу казалось, что он, как ни старается работать ногами – всё стоит на месте; и в самом деле – против прежней скорости он уподобился улитке – вот прямо перед ним выросли громадные, усеянные шипами ножищи, сверху – кровожадный клёкот, смрад – Ярослав понял, что сейчас будет схвачен, дёрнулся в сторону, покатился по земле – когтистая лапа впилась в землю в двух шагах от него, но тут же по чудищу этому пришёлся удар извивающейся лестницы – оно, жалобно завывая, покатилось по спине; но спешили уже новые, и было их так много, что никакой человеческой ловкости не было бы достаточно, чтобы увернуться от них.

Стремительно переметнувшись в воздухе, лестница смертоносным маятником должна была пронестись в метре от Ярослава, и он собрался, прыгнул – схватился – руки затрещали, отдались сильной болью, но он выдержал, стал карабкаться вверх. На него неслась некая кровавая – тень, но, когда их разделяла всего лишь пара метров, когда Ярослав уже чувствовал жарко–ядовитое дыхание своей смерти, лестница сделала сильный рывок вверх, и тем самым, сама конечно об этом не ведая, спасла его от неминуемой гибели – пока кровавая тень развернулась, пока вновь собралась броситься на него, Ярослав уже умудрился добраться до самых верхних ступеней – громадная дверь то распахивалась, то захлопывалась – металась в воздухе тяжеленным тараном. Вот из пышущих жаром недр избы прорезался всё нарастающий вопль, в дверь ударилось нечто тяжеленное, и дверь, прогудев над головой Ярослава, выплюнула нечто бесформенное, смердящее. Тогда мальчик что было сил, прыгнул вперёд, и вот уже бежал, изворачиваясь от мечущихся здесь теней, бежал в густых клубах дыма, и кричал вновь и вновь:

– Алёша! Оля! Где ж вы?! Отзовитесь!..

И вскоре он наткнулся на них – сразу же бросился, очутился рядом. Жар не успел перегрызть путы на Олиных руках; однако под его острыми зубками они сами стали извиваться, точно змеи, и вот распустили свою хватку и на девушке, и на Алёше, и поспешно, с жалобным верещанием, отползли куда–то.

Оля всё пыталась разбудить Алёшу, и звала его и целовала, но всё было тщетно – он оставался всё таким же холодным, посиневшим, ничем не отличным от мертвеца, причём мертвеца скончавшегося уже несколько часов назад, и насквозь промёрзшего на сильном морозе.

– Ничего, ничего, миленький – мы всё равно будем вместе… – прошептал эти слова, Оля подхватила Алёшу под мышки, и попыталась тащить.

Она была хрупкой девушкой, и это у неё почти не получалось; она так ослабла от всех этих волнений! Лёгкие её ручки дрожали… Как раз в это время и подбежал Ярослав – он не говорил лишних слов, но сам подхватил Алёшу под мышки, приподнял – на самом деле Алёша был очень лёгким, ведь и всегда–то худобой отличался, а в последние дни исхудал страшно, почти скелетом стал…

По неведомой в клубящемся мареве зале, пронесли они Алёшу шагов двадцать (Оля за ноги его приподняла) – как клубы эти вдруг расступились, и прямо перед ними оказалась ужасающая, в ярости своей Баба–Яга. Она даже и выговорить ничего не могла, только хрипела, шипела да брызгала ядовитой слюной. Она метнулась было на них, но как раз в это время изба наткнулась на высокий кол, который высился над воротами – кол пронзил её подобно копью, раздался страшный вопль, печь покрылась трещинами; и вдруг метнулся из неё сильнейший, направленный в потолок пламень – потолок тут же вспыхнул, а изба, отдёрнувшись в сторону, передавив ещё нескольких чудищ, споткнулась о холм в котором был вход в подземное царство – с ужасающим грохотом, сотрясши на много вёрст окрест землю, рухнула. Яга не удержалась на ногах, полетела в сторону, а ребятам повезло – их метнуло в проём – они вылетели на растрескавшуюся, покрытую грязью (это от растаявшего снега) – землю, покатились по ней – наконец остановились, и первыми словами с трудом приподнявшегося Ярослава были:

– Отсюда надо бежать. Бежать немедленно.

– Эй, Вихрь! – позвала Оля.

Вырвавшись со двора, могучий конь старался не убегать далеко; ведь чувствовал же он, что его хозяевам в ближайшее время понадобиться его помощь. Но что он мог сделать, когда не только завывали со всех сторон леденящие кровь, способные привести в панику любого иного коня злобные духи, но ещё и громадная свора голодных, пришедших от бордового света в неистовство волков напирала на него – они, скрежещущие клыками, пылающие безумными, кровожадными глазищами, как завидели Вихря – сразу на него бросились. Коню пришлось вступить в неравную схватку. Они кидались на него со всех сторон, отлетали с перешибленными могучими копытами позвоночниками и черепами, но тут же появлялись новые, ещё более разъярённые запахом горячей крови, разверзнув свои пасти, прыгали, отлетали искалеченными, чтобы тут же, в жадном исступлении, быть разорванными своими соплеменниками. Вихрь беспрерывно работал своими копытами, и им было изничтожено уже по крайней мере с сотню этих несчастных в своей слепоте созданий – но от этого титанического напряжения, конь уже выдыхался, он весь покрылся пеной, он хрипел; к тому же на его боках появилось несколько кровоточащих ран…

Вихрь услышал Олин голос, и медленно, шаг за шагом, стал пробиваться на этот зов.

Раз повалившись, изба уже не могла подняться – лапы её изгибались в воздухе, но до земли не доставали, сама же изба металась из стороны в сторону, выплёскивала из многочисленных прорех останки былого своего убранства; вместе с клубами дыма, вместе с осколками, вылетела и Баба–Яга, она выплюнула выбитый при падении клык, тут же вытаращила свои чёрные глазищи на ребят, вытянула к ним свою, похожую на изломанную ветвь ручищу, и зашипела–захрипела:

– А–а–а, вот они! Хватайте же их!..

Сама к ним рванулась, но зацепилась за какое–то бревно, повалилась. Ребята довольно быстро могли бы добежать до ворот, если бы не Алёша – с его безжизненным телом движение значительно замедлялось.

– Быть может, нам улететь удастся?.. – промолвила своим мелодичным, на диву в этой круговерти спокойным голосом, Оля.

Читатель верно помнит, что именно в ступе, правя себе дорогу метлой, прилетела к этому месту Баба–Яга. Ступу и метлу она как всегда поставила в пристройке возле избы, пристройку охранял сердитый, многоглазый паук с полметра величиною, однако теперь пристройка была раздавлена, разрушена, а перепуганный паук уполз в какую–то трещину, в земле. На ступу тоже наступила лапища избы, однако ей ничего не сделалась – ступа была заговорённой; она только откатилась в сторону, и вот теперь то в грязи и приметил её Ярослав, и закричал:

– Так вон же – ступа то!.. Скорее к ней – сейчас улетим!..

– Не–е–етт!!! – бешено взвыла Яга. – Этого я вам не позволю! Не–е–ет!!

Ведьма стала читать заклятье, чтобы превратить их в лягушек, однако ж, от волнения половину слов перепутала, половину – запамятовала. Видя, что ребята оказались уже совсем близко от ступы, она бешено дёрнулась к ним, однако вновь споткнулась о бревно, и бревно это подпрыгнуло и ударилось о голову Яги с такой силой, что попросту раскололось на две части.

– А–а–а!!! – брызжа ядовитой слюной, заходилась в страшном вопле ведьма. – Что ж вы их не хватаете?!.. – сделала было шаг, но тут и повалилась без чувств.

После падения избушки, когда мечущиеся клубы дыма переполнили поляну – чудищам показалось, что это расколовшееся об голову Яги бревно – палица некоего могучего великана. Яга, предводительница их, рухнула без чувств, и о том, чтобы хватать кого–то там уже не могло быть и речи – паника охватила их, и они метались, окружённые этим частоколом, и завывали, и молили, чтобы их подземные боги забрали их обратно – не нужно им было такого праздника…

Меж тем, Ярославу и Оле удалось дотащить Алёшино тело до ступы, они положили его, и общими усилиями, с большим трудом смогли поставить ступу, затем вновь подняли Алёшу, усадили его на дне, сами туда забрались и…

– Поднимайся! – неуверенным голосом проговорил Ярослав.

Ступа, конечно осталось на месте, а вот Яга действительно подняла голову – бессмысленно огляделась своими выпученными глазищами – не могла понять, что это происходит, но вот вспомнила, и на карачках, но однако ж со скоростью бегущего человека, стала надвигаться на ступу – даже и глядеть было жутко – настолько быстро она приближалась.

– Ну же, давай! Лети! Я тебе приказываю – взлетай! – Ярослав принялся трясти ступу за борт, а она издала скрежет похожий на злорадный смех:

– Так я и знал – нельзя доверять этим колдовским штучкам.

Яга оказалась уже не далее как в десяти метрах.

– Ну поднимись же в воздух!! – вскрикнул Ярослав в нетерпении, и ударил по ступе кулаком – ступа оставалась недвижимой.

– Ярослав – я вспомнила, чтобы ступа взлетела, нужна метла. – заворожёно глядя на Ягу, и загораживая от неё Алёшино тело, молвила Оля.

– Поздно! – обречёно вскрикнул мальчик.

И действительно – до Яги оставалось всего лишь пара шагов. Вот ведьма победно загоготала, вытянула к жертвам своим ручищи – и тут! – по ручищам этим молниеносный огненный комочек метнулся!

– Жар! – воскликнула Оля.

И действительно – это был Жар. Всё это время пёс–мышка просидел в Олином кармане, и вот наконец почувствовал, что пришла пора действовать – несколькими ловкими прыжками он перебежал по Олиному рукаву, промчался по ручище Яги… Яга вскрикнула, и отдёрнулась, потому что она, несмотря на жуткий свой облик, несмотря на древность свою – всё–таки была женщиной, и как всякая женщина инстинктивно боялась мышей, а тем более – огненных (она и позабыла, что сама заколдовала Жара в такое обличие).

Жар метнулся в ноздрю её громадного носа – Яга взвыла, и уж позабыла и про ребят, и про ступу – она схватилась за нос, бросилась куда–то, подлетела в воздух; рухнула. Жар щекотал её усиками – грянул оглушительный чих – в котором Жар огненным пятнышком вылетел.

В это время Ярослав, оставив в ступе Алёшу и Олю, бежал, высматривал метлу – он догадался, что её надо искать возле того места, где прежде столь долгое время стояла изба. И он не ошибся – метлу он буквально вырвал из под лап очередного чудища, и, оседлав её, чувствуя себя так, будто во сне, в одно мгновенье перелетел к ступе – запрыгнул, а за ним и Жар огнистым комочком юркнул обратно в Олин кармашек.

Вот Ярослав взмахнул метлою и ступа взлетела!

Поляна с мечущимися по ней чудищами отскочила куда–то вниз.

Всё вверх и вверх – ни на мгновенье не останавливаясь – холодный ветер уже резал лица.

Глянули вниз и увидели черный лес и маленькую–маленькую избушку, обнесенную кругом частокола, избушка валялась и смешно, словно перевернувшийся жучок, дёргала тоненьки ножками.

– Брр! Да так совсем замерзнуть можно! – закричал Ярослав, и замахал отчаянно метлой, которую он сжимал со всех сил. Ступа метнулась в одну сторону в другую, едва не перевернулась…

Оля не кричала, как можно было бы ожидать почти от любой девушки в такой ситуации – нет – она склонилась над Алёшей, во время всех этих головокружительных рывков удерживала его, чтобы он ненароком не вывалился. Она только прошептала:

– Ярослав, прошу тебя – осторожнее…

Ярослав, дрожащим голосом (ведь никогда прежде летать ему не доводилось), пробормотал слова извинения, и осторожно повёл метлой назад – ступа послушно полетела вперед.

Ступа была подобна лодке, а метла – веслу, которое рассекало воздух. Махнул Ярослав еще раз и ступа полетела быстрее, еще раз и совсем уж быстро – Ярославу пришлось закрыть глаза от ветра. Тогда он выставил метлу вперед и ступа резко затормозила – Ярослава бросило вперед и он вновь едва не вылетел…

Наконец остановились, огляделись. Ступа зависла метрах в двухстах над вершинами деревьев, и с такой высоты лес представлялся чёрным, застывшим в страшном рывке океаном. То тут то там, среди стволов виделось какое–то движение, и хотя с такой высоты невозможно было разглядеть фигуры – всё равно ясно было, что – это не люди и не звери…

Та густая, налитая объёмными клубами и выгибающимися вниз вуалями пелена, которая с некоторых пор завесила небо, была всего в паре десятков метров над ними – Ярослав уже повёл метлой, чтобы оттолкнуться от воздуха и пронзить эту завесу, как некое свечение, и одновременно нахлынувшие крики привлекли его внимание. Он оглянулся и увидел свитый из снежных бурь корабль, на котором Снежная колдунья боролась со старцем Дубравом, корабль парил примерно на одной с ними высоте, и его бросало из стороны в сторону.

Как раз к этому времени борьба подошла к заключительной стадии. В бьющей снежными потоками лик колдуньи погрузились живые лепестки подснежников, и она, обезумев от боли, взвыла, дёрнулась, и, продолжая вопить, унеслась вместе со старцем в тучевую вуаль, корабль же, оставшись без управления, развернулся, и со всё возрастающей скоростью устремился к земле.

Ярослав взмахнул метлою, но, так как ещё недостаточно хорошо освоил управление, то перестарался – ступу метнуло метров на сто вперед того места, которое требовалось. Но вот ещё один взмах, и, пронзив тучи, они вылетели в подзвёздное сияние,

Колдунья, не видя поднявшейся над тучами ступы, распахнула широченную свою, громадную пасть, метнулась на ненавистного ей старца, намеревалась его проглотить.

– Давай… – тихо прошептала Оля, и крепко обняла Алёшу – прильнула к его устам своими…

Ярослав что было сил взмахнул метлой, и сам, чтобы не вылететь от встречного ветрового потока, пригнулся. Ступа метнулась стрелою, с грохотом рассекая воздух, врезалась в голову Снежной колдуньи, когда она была всего лишь в нескольких метрах от Дубрава!.. Ступу несколько раз стремительно перевернуло – было несколько страшный мгновений, когда они повисли вниз головами, и только каким–то чудом, упираясь локтями в гладкие борта, смогли не только сами удержаться, но ещё и Алёшу удержать, а Ярослав осторожно повел метлою, и ступа развернулась в нормальное положение.

Оглядевшись, они увидели, что от удара голова Снежной Колдуньи рассыпалась в несколько клубящихся вихрей, которые однако ж сцеплялись уже в прежние свои очертания: в серебристом сиянии звёзд это было действительно прекрасным зрелищем (вот уж действительно редкость, чтобы от Снежной Колдуньи исходило что–то прекрасное!) – они подобны были туманностям, казалось, что каждая снежинка – это загадочная, манящая звезда. Но ребятам некогда было на это любоваться, одновременно вымолвили они одно имя: «Дубрав» – и быстрее ветра ураганного, прорезая облачные толщи, устремились ловить его

И в это же самое время с земли навстречу им поднимался корабль Снежной Колдуньи. Дело в том, что он, разогнавшись до скорости запущенной стрелы, врезался в лес неподалёку от поляны Яги. Корабль остановился на самом краю поляны, и ревел, и брызгал молниями, и исходил нестерпимым холодом. Яга, которая до этого пыталась отогнать чудищ от входа в подземной царство, чтобы они помогли ей в мщении, сразу завопила:

– А–а–а! Вот наконец – заявилась! Снежная колдунья – долго ж тебя ждали!.. Пораньше–то не могла прийти?!..

Однако, видя, что никакой Снежной колдуньи на корабле нет, она ещё сильнее принялась размахивать ручищами, и ручищи её разрослись метров на десять, она подталкивала чудищ к кораблю и вопила:

– Скорее – на борт! Догоним дерзновенных! Накажем их примерно!

Чудища подчинялись ей, и вот стали карабкаться на борта. Вот палуба заполнилась – Яга взобралась последней, и заняла место у руля – она быстро смекнула, что здесь к чему, дёрнула рычаг, и вот корабль, загудев сильнее прежнего, начал подъём. При этом те из чудищ, которые могли только ходить, и ненавидели всех летающих, завопили в ужасе и гневе, принялись размахивать своими конечностям, требовать, чтобы их высадили на землю.

Яга высматривала ступу.

Ага! Вот – увидела! Сначала вырвалась из завесы туч фигурка некоего старика, а потом и ступа за ним метнулась, приноровилась к его падению, руки встретились, подхватили – в это мгновенье Яга замедлила движение корабля, заорала на чудищ:

– Ну, и что ж вы стоите, остолопы окаянные?! Прыгайте на них – хватайте!

И действительно – нашлось несколько таких отчаянных чудищ, которым хотелось выслужиться перед Ягой, и они прыгнули – Ярослав вовремя отдёрнулся метлой – ступа отдёрнулась и чудища полетели вниз, на направленные в них словно пики, вершины деревьев.

Тут Яга пришла в такую ярость, что решилась хоть и ступу расколоть – лишь бы только изничтожить их, и она рванула рычаг до предела, так что корабль буквально взвился в небо.

За мгновенье до этого старец Дубрав приметил, что прямо над их головами пелена туч начинает стремительно выгибаться вниз, к земле – уже хлестнуло оттуда смертоносное сияние снежной бури – Старец проговорил не терпящим возражение голосом:

– В сторону. Быстро.

Ярослав что было сил махнул метлой – ступа, перекувырнувшись в воздухе, отскочила, встречный ветрило едва не вышиб их – но по крайней мере это их уберегло. На том месте, где были они до этого за мгновенье, с огромной скоростью, подымая волны ледяного воздуха пронёсся корабль бурь, а навстречу ему, из тучевой завесы, наполненная ледяной ненавистью, вся сотканная из плотнейшего льда, вырвалась Снежная Колдунья, в ярости своей разросшаяся едва ли не больше самого корабля. Ни Яга, ни Снежная Колдунья не успели ни остановиться, ни развернуться.

Треск! Грохот! Столкновение двух громад! Воздух наполнился смертоносными ледяными иглами; и, хотя ступа отлетела уже на значительное расстояние, одна из этих игл впилась в её борт, пронзила насквозь, так что повезло ещё, что не задело ничьей ноги, а ступа покрылась трещинами, и стала падать к земле.

– Ну, вот и налетались. – мрачно проговорил Ярослав.

И Снежная Колдунья, и корабль со всеми чудищами и Ягой слиплись в бесформенную ледовую глыбу, устремились к земле.

Спустя несколько мгновений произошло столкновение – земля вздрогнула, а глыба раскололась на тысячи обломков. И долго ещё вспоминали эту ночь жители окрестных деревень – приговаривали: «Вот нам ночь Большого Полнолуния выдалась – ночь так ночь – так нечисть вопила, что едва наши дома не поломались, и так земля подскакивала, что да ж и изумительно как не раскололась!..»

А пронзённая леденящей иглой ступа всё падала к земле; Ярослав отчаянно взмахивал метлой, всё пытался остановить – ступа вздрагивала, падение замедлялось, но не останавливалось; их несло на окраины поляны, над которой некогда высилась изба Бабы–Яги. Сцепленный со Снежной Колдуньей корабль рухнул неподалёку, и смертоносные ледовые иглы, которые разлетелись от него пронзили не только многие деревья, но и волков – теперь они обледенелыми холмиками виднелись со всех сторон. Также значительное число этих стрел вонзились и в частокол, так что он теперь буквально был утыкан ими, а в некоторых местах, и проломился…

Но вот столкновение! Ступа моментально раскололась, а метла, которую Ярослав выставил в отчаянной попытке хоть немного уменьшить силу удара, с треском переломилась, и таким образом, последнее способное их поднять в воздух средство было сломано. Их швырнуло сначала в воздух, потом бросило на землю; и понесло, и закружило с такой скоростью, что ничего не было видно, но в каждое мгновенье можно было ожидать смертоносного удара; Оля и теперь не выпускала Алёшу, приникла к нему в поцелуе…

Они не напоролись ни на одну из ледовых игл, которыми была утыкана поляна, но когда, презирая боль в отшибленных боках, приподнялись, то обнаружили, что со всех сторон наступают на них волки: да – и сейчас, после всех этих встрясок, разрывов и воплей, потеряв действительно многих, стая не разбежалась – напротив – с каждым мгновеньем всё сильнее, с большим неистовством распылялась в них жажда убийства. Да как же так – уже утро скоро, а они ещё не испробовали человечьей крови! О – они чувствовали смерть – смерть кружила подле них; смерть ледовыми вихрями кружила над сотнями обмороженных тел тех, кто когда–то был частицами их стаи.

Оля сидела, приподняв, прижав к груди безжизненного Алёшу, Ярослав стоял рядом, беспомощно сжимал в руке бесполезный обломок метлы, и зубами скрипел от этой беспомощности своей, и ещё от чувствия смерти – вот она в глазах чуждых, безжалостных мерцает; вон – на гранях клыков поблёскивает – спустя несколько мгновений эти клыки должны потемнеть от его крови.

– Вихрь! Вихрь! – это Старец Дубрав звал.

Старца отнесло дальше иных, и ему с трудом удалось подняться – сознание мутилось – он почти не чувствовал своего тела, и только титаническим усилием ещё удерживался в этом мире.

Вихрь не был поражён ледовой стрелою, потому что к этому времени он пробился за частокол, туда, откуда в последний раз слышал зов своих хозяев. Их там уже не было – в это время они уже в небе парили, и измученный вот уже почти целый час продолжающейся напряжённой схваткой, конь был прижат к частоколу, и, окровавленный, израненный, продолжал отбивать атаки кидающихся на него со всех сторон рычащих убийц. Один из волков прорвался таки – запрыгнул ему на спину, впился в неё клыками, но Вихрь встал на дабы и попросту размозжил наглеца об частокол. Но он был истомлён, дыхание вырывалось с трудом, многочисленные раны лишали сил, ещё несколько минут и… тут зов Дубрава! Вихрь никогда его прежде не слышал, но сразу же понял, что – это связано с его хозяевами, и тут – откуда только силы взялись! Несколько могучих прыжков – несколько сильнейших ударов копытами – волки, видя, что столь вожделенная добыча уходит, удвоили свои усилия, неслись, прыгали на него со всех сторон – но Вихрь титаническим огненным потоком пробивал их заслоны; они разлетались десятками и наконец даже испугались – почудилось им, будто не простой этой конь, а какой–то небесный, принадлежащий некоему ненавистному им весеннему божеству. И потому Вихрь подбежал к Дубраву, который лежал, не в силах подняться, и глядел на него добрыми, измождёнными глазами:

– Ничего, ничего, конь мой добрый – со мной всё будет хорошо. Ты вон о них позаботься… – и он кивнул на троих ребят, к которым со всех сторон подступали волки.

Оля услышала эти слова, и сразу обернулась:

– Нет, дедушка Дубрав. Как же мы можем вас оставить?.. Нет, нет – мы не оставим вас; даже и не думайте, нет–нет…

А Вихрь налетел, разметал готовящихся к прыжку волков, стремительно развернулся, ещё нескольких сшиб уже в полёте, и тут опустился рядом с ребятами – перепуганные небывалой его мощью волки замерли, даже отступили немного, но в это время разразился вопль Яги:

– Да что ж вы медлите?!.. Немедленно их растерзайте!.. Немедленно! Или я вас сама растерзаю!..

Да – Яге и столкновение и падение было ни почём – хотя её тело и изломалось, но благодаря волшебству уже и зажило большинство ран, и только чудовищный её нос был выгнут под неестественным углом и при каждом вздохе издавал пронзительный треск – она выбралась из под груды обломков, и теперь, как могла скоро поспешала к этому месту. Лесная ведьма ещё не совсем пришла в себя, ещё не могла вспомнить ничего из тех многочисленных заклятий, которые знала, но уже леденил её нечеловеческий голос – и волки обрели поддержку, вновь неистовым пламенем полыхнули их глазищи, распахнулись, выпуская волны воя, клыки, напряглись мускулы – вот сейчас свершится прыжок!

Ребята уже уселись на спине Вихря, держали Алёшу – конь вскочил.

– Нет – ну не можем же мы Дубрава здесь оставить. Ведь его же… – быстро проговорила Оля…

Дубрав которого не растерзали потому только, что чувствовали поблизости иную, горячую, молодую кровь, услышал эти слова, и в тихой печали, прощаясь уж жизнь молвил:

– Вихрю не унести всех нас. Скачите дети, не поминайте лихом…

– Нет, нет. – тихо, но твёрдо отвечала Оля, и, быстро обернувшись к Ярославу. – Ведь мы же не оставим его здесь, правда…

– Да чтобы волкам на растерзание?.. Никогда! – выкрикнул мальчик.

Вихрь увернулся от бросившегося на них волка (ведь не мог же он теперь бить копытами и дёргаться!) – ещё один прыжок, и вот он уже рядом со старцем Дубравом. Ярослав выпустил Алёшу – теперь одна Оля его удерживала – и перегнулся в седле, призревая страшную опасность, перегнулся, протянул к Дубраву руки.

– Не надо, что ж вы… – прошептал старец, но, понимая, что они всё равно его не оставят, протянул к нему руки…

В это же мгновенье на спину старца бросился матёрый, здоровенный волчара, впился зубами в его шубу.

– А–а–а! – в безумной радости взвыла Яга. – Сейчас с коня то свалитесь! Свалитесь!!! Не уйдёте!

Но шуба итак уже почти была разодрана ветром, когда Дубрав бился со Снежной Колдуньей в небесах – теперь же она разорвалась полностью и осталась в волчьих клыках – таким образом волк только облегчил задачу Ярослава, ведь без шубы старец весил значительно меньше. И всё же, он едва не вылетел из седла, всё же до крови прикусил губу – пока ещё держал и сам удерживался, но в любое мгновенье мог вылететь из седла, и ведь Оля то ничем не могла ему помочь – сама едва Алёшу удерживала.

– Ну вот, не надо вам было… – извиняющимся тоном выговаривал Дубрав.

– Ну, что ж вы, а?! Прыгайте! Хватайте! Терзайте их! – так вопила Баба–Яга. – Ведь уйдут же! Ну же… А вы что?!..

Последний выкрик она обращала к тем чудищам, которые выбирались из под ледовых обломков и поспешали в своё подземное царство. Правда вот при столкновении иль при падении, все они уменьшились по крайней мере раза в три, так что даже и самые высокие из них едва ли доставали до пояса Яги.

– А–а–а, карлики – струсили! Всё расскажу Кощею! Уж он вас за трусость и вовсе в муравьёв превратит!..

Но никакие угрозы на них уже не действовали – чудища были в панике! Никогда прежде не доводилось им переживать такого, и они даже и не понимали, что она такое им выкрикивает. Более того – мчались всё возрастающей лавиной, и даже сшибли её с ног.

– А–а–а!!! Вы с ними в заговоре! – этот вопль раздался уже из под топчущих её конечностей…

Когда же порядком истрёпанная Яга всё же смогла подняться на ноги, то обнаружила, что ни Вихря, никого из ребят на поляне уже нет, и только отдельные волки, зло завывая носились, да деревья тёмные, ледяными иглами израненные скрипели жалобно…

* * *

Чунга нигде не было видно, пред Алёшей застыла гладкая черная поверхность, огороженная со всех сторон зубастыми, неровными уступами, дальняя же часть этого поля терялась в сером воздухе. Алеша позвал своего друга, хоть и не надеялся получить ответ…

Но ответ пришел – правда не Чунга: Алешин голос полетел над полем и разбился об окружающие его стены, на маленькие осколки которые переплетались, скрещивались меж собой, образовывали совершенно новые слова и, казалось, какой–то голос читает заклинание на древнем, всеми забытом языке. И не один голос уже звучал, но все поле было наполнено этими предвещающими беду голосами.

Алеша не стал зажимать уши, ибо знал, что это не поможет: он, словно завороженный, смотрел на поверхность и все ожидал, что она расступиться и выползет из нее ужасная тварь: с щупальцами, с пастью усеянной клыками…

Тянулись минуты – голоса постепенно умолкли, но не исчезли совсем, а словно бы пошептались на последок и решили притаиться, подождать чего–то. «Что ж Чунг видно был уже здесь этой ночью. – думал Алеша. – ждал меня на этом самом месте, пока я был у Яги, а теперь он, наверное, уже возвратился в тот мир, и идет какой–то свой дорогой на север…»

Вот он поднял каменный обломок, и что было сил запустил его. Обломок с гулом упал на зеркало, и она затрещало, покрылось трещинами…

Тут же закружила, завертела его какая–то могучая сила, словно попал он в огромный водоворот. Алеша впрочем и не успел толком эту силу почувствовать, не успел испугаться или закричать – как был уже брошен на колени и отпущен. В глазах его на миг все померкло и вот он вновь видит зеркальное поле – и все спокойно и недвижимо.

И вдруг голос Чунга:

– А, вот ты где! А я тебя искал! – и Алеша увидел Чунга: его друг стоял в двух шагах от него на гладкой поверхности.

Алёша ожидал, что увидит Чунга не совсем прежним – слитым с тем, неизвестным ещё, спасённым человеком. Понимал, что он будет говорить уже как–то иначе, нежели прежде, но это ничего – к этому можно приспособиться, привыкнуть; главное, что в этом новом человеке была и значительная часть того, старого Чунга. Алёша шагнул к нему, пристально вглядываясь – да – он был таким же, как и запомнился в прежний раз: с густыми, тёмными волосами, орлиным носом, и с ясными, изумрудными глазами; одет же был в богатый костюм. Алёша приветливо улыбнулся, проговорил:

– Ну вот, стало быть, пришла пора поближе познакомиться. То есть, что я говорю… – он счастливо улыбнулся. – Ты же Чунг, и я достаточно хорошо тебя знаю; просто в тебе, Чунг, появились некоторые новые черты…

Тот, кто стоял перед ним, улыбнулся, но холодна и презрительна была эта улыбка, и голос был высокомерный – едва угадывались в нём прежние ноты:

– И почему же ты думаешь, что Чунг занял большую мою долю? Что за глупые, крестьянские предрассудки? Конечно, понять можно – то, чего тебе хочется, воображаешь в иных – жалок же твой удел!.. Чунг, да кто такой это Чунг со всеми своими жалкими воспоминаньями. Ты хоть можешь вспомнить, что в тех громадных толпах, которые вышагивали по моему скелету он был лишь ничтожно малой частицей. Таковой частицей он остался и поныне…

– Да – возможно я ошибся… – выдохнул Алёша. – Я… я посчитал так, потому что ваш нынешний облик очень похож на Чунга…

– И что ж из того?.. Неужели для тебя облик так многое значит… Не–ет – ты очень сильно ошибся, что, впрочем и не удивительно – ведь ты крестьянский сын, не так ли?.. Да, да – можешь не отвечать – я по первым же словам понял, что ты именно крестьянский сын. Так вот запомни – у моего отца был баронский титул, так что не смей говорить со мной как с равным, иначе придётся тебя проучить…

И тут этот новый, кого Алёша всё–таки называл Чунгом, выразительно положил ладонь на хлыст, который юноша прежде не приметил. Затем этот высокомерный Чунг развернулся и, гордо расправив спину направился в ту сторону, откуда, едва приметное в этом тёмном, морозном воздухе, пробивалось блаженное златистое свечение. Он отошёл уже шагов на двадцать – Алёша оставался на месте, с болью, с мукою великой глядел ему в спину; тогда этот новый Чунг, не оборачиваясь, всё тем же презрительным тоном выкрикнул:

– Ну, и долго ли ты будешь стоять как истукан?! Неужели не понимаешь, что в дороге мне понадобиться помощь прислуги…

Тогда Алёша бросился вслед за ним, и вот догнал, пошёл рядом – идти было тяжело, на гладкой поверхности ноги всё время разъезжались. Это тоже приметил «Чунг», и едва заметная презрительная ухмылка покривила уголки его губ (однако, он посчитал ниже своего достоинства делать какие–либо комментарии). Когда же он сам поскользнулся, и Алёша не успел подхватить его, то разразился он страшнейшей бранью, выхватил хлыст, и ударил Алёшу – если бы юноша не успел выставить руку, то было бы рассечено его лицо; но и так – ладонь разъел глубокий, кровоточащий шрам.

– Ах, ты смерд! – неистовствовал «Чунг», и ещё раз замахнулся.

Тут Алёша бросился на него, и перехватил его руку у локтя. От неожиданности у «Чунга» даже разжались пальцы, и хлыст вывалился, он уставился на Алёшу выпученными глазами, изо рта вырывались обрывки слов:

– Да ты… да ты… Да как ты смел?!.. Раздавить… Раздавить!..

– Прекрати же ты!!! – из всех сил закричал Алёша, и так же – из всех сил – встряхнул за плечи.

– Да ты!.. – захрипел Чунг.

– Да, Да – Я! – тоже в бешено, в неистовстве, вопил Алёша. – Я! Я!! Представь себя – Я!!! – он вновь и вновь встряхивал его за плечи, а потом дал пощёчину. – Очнись! Ты не этот… Гад!.. Да – не тот высокомерный негодяй! Ты – Чунг! Ты друг мне! Слышишь?!.. Я не потерплю, чтобы мой друг превращался в какого–то озлобленного, тупого гада! Нет!.. Ещё раз говорю – ты Чунг! Ты равен мне! Друг мой! Больше никогда, слышишь – никогда не поддавайся тем дурным влиянием! Ну же – улыбнись как прежде!..

«Чунг» несильно оттолкнул Алёшу – он стоял, заметно согнув спину, лицо его было страшно – черты заострились, и, казалось – сейчас всё облезет, и останется один скелет. Наконец вырвался хрипящий, клокочущий голос:

– Ну, хорошо же – пусть будет по твоему… – и, спустя несколько мгновений напряжённой тишины, добавил. – …пока что…

И этот «Чунг» и Алёша – оба дрожали от сильнейших, изжигающих их изнутри чувств. Вот Алёша шагнул к нему, протянул для пожатия руку. «Чунг» отшатнулся – лицо его всё потемнело, пошло страшными пятнами:

– Не–е–ет! Не смей подходи ко мне…

– Так ты всё ещё прежний?! – с болью выкрикнул Алёша. – Всё ещё этот… высокомерный гад?! Да?! – он подхватил хлыст, и что было сил отбросил его в сторону.

«Чунг» проводил хлыст взглядом, и некоторое время постоял ничего не говоря, упершись тёмным, непроницаемым взглядом в Алёшу – губы его были плотно сжаты. Наконец Алёша не выдержал этой гнетущей тиши, выкрикнул:

– Ну так и что ж?! Дальше что ж?! Вернёшься ли ты, Чунг!..

«Чунг» ничего не ответил – он повернулся и стремительно зашагал навстречу слабому златистому сиянию. Алёша едва поспевал за ним, он без конца спрашивал:

– Ну так что? Чунг – ты должен дать ответ. Я не смирюсь, до тех пор, пока…

Наконец прозвучал леденящий голос:

– Хорошо – я тот самый старый Чунг. Что тебе ещё от меня надо?

– Ну поговори. Надо же нам успокоиться, примириться; главное – чтобы прежнее возвратилось…

– Я не хочу сейчас ни о чём говорить. Всё!

– Но, по крайней мере – ты ведь прежний Чунг!..

Постепенно приближалась та островерхая каменная гряда, которая огораживала Зеркальное поле – в гряде был неширокий, метров трёх проход, и Алёша как–то сразу понял, что – это единственный выход из этого места, и позже он даже и не думал, что можно найти какой–то иной выход. Так же сразу приметил он, что окружающим стенам, хоть они нигде не превышали десяти метров, совершенно невозможно вскарабкаться – они были зеркально гладкими, а в верхней части такими острыми, как отточенные лезвия клинков. Итак, они направились к проходу – «Чунг» пропустил вперёд Алёшу, а тот сначала и не понял почему, и даже обрадовался, наивно посчитав, что пробудились–таки прежние чувства. Понял, когда оставалось не более пятнадцати шагов – у входа высилась вырезанная из чёрного металла статуя отвратительного мускулистого создания, с громадной, усеянной острейшими клыками пастью. Вот создание пошевелилось и пасть расширилась в улыбке большей, нежели когда–либо доводилось видеть юноше – раздался голос неожиданно вкрадчивый:

– А вам несказанно повезло, друзья мои! Знаете ли почему? Потому что появись вы здесь на несколько часов прежде – оба бы непременно погибли, потому что было нас двое стражников этого прохода. Но случилось сильнейшее землетрясенье, или точнее… полетрясенье и вот мой друг, увы – лишился своего тела…

Мускулистая, чёрно–железная рука вытянулась, и указала на массивную, рухнувшую со стены глыбу, которая раздробила такое же, должно быть, изваяние, как и он – видны были только обломки клыков. Оставшийся стражник даже всхлипнул, но во всхлипе этом было столько притворства, что сразу становилось ясно, что вовсе и не жалко ему своего погибшего дружка, а даже наоборот. Наконец, закончив эту ненужную комедию, он продолжал:

– Итак, кто пойдёт ко мне в пасть, а кто пойдёт к этим своим воротам. Решайте поскорее, а то, чего доброго, разорву вас обеих. Счастливчики!

«Чунг» из всех сил толкнул Алёшу в спину, так что, если бы мальчик не успел бы оттолкнуться в сторону, то не в стену бы ударился, а наскочил бы на растопыренные, выжидающие когти чудища – был бы пронзён ими как копьями. Он понимал это, а потому сразу обернулся, и в бешенстве закричал:

– Да что ж ты?! Друг называется – предатель!

– Я не друг тебе! – в не меньшем бешенстве вскрикнул «Чунг». – И это была бы самая меньшая плата за ту пощёчину, которую ты мне дал!..

– Я дал тебе пощёчину, затем только, чтобы привести в чувство! Ты же Чунг! Чунг! Да – Чунг!.. – тут услышал он злорадный, скрипучий смешок, и, не оборачиваясь к чудищу, выкрикнул. – Чунг, ты только вспомни – как прежде и не ведая об этих злых чувствах, рука об рука, или, по крайней мере, веруя друга, продирались по дну Чёрного болота, помнишь ли те лики страшные, что из дна появились, помнишь ли – хотели ведь нас схватить, но прорвались – потому только прорвались, что верили друг в друга. А этот уродец железный – что он может нам сделать, если мы будем как и прежде друзьями?! Давай – просто возьмёмся за руки, и пройдёт…

И этот «Чунг» ещё больше потемнел, сильная дрожь прошла по его телу, он опустил голову, и пробормотал невнятно:

– Ну хорошо – давай попробуем. Быть может, и правда – удастся так – рука об руку…

Однако, именно теперь в Алёшино сердце закралось сомнение: что это он так быстро согласился? Уж не потому ли, что в очередной раз схитрить хочет?.. Когда будут проходить, возле железного стража, он толкнёт его, Алёшу, а сам спокойно пройдёт дальше к миру своих снов. Алёша хотел поймать его взгляд, но не мог – голова по прежнему была опущена, и только приметил, что глаза по прежнему были тёмными.

В Алёшиной голове, раскалёно, уже со злобой забилось: «Ну – так и есть! Вот ведь предатель, вот негодяй, а ещё столько мучался с этим ничтожеством слабым. Ну хорошо же…» – только он так и не додумал, что значит – это «ну хорошо же…», но подошёл к «Чунгу», и взял его за руку, но зашёл так, чтобы, когда они проходили, именно он, «Чунг», оказался ближе к стражнику.

– Ну, решили, кому куда идти? – по–прежнему расплываясь в своей громадной, клыкастой улыбке, спросил страж.

– Да – решили! – твёрдым голосом (хотя на самом деле и не чувствовал он никакой твёрдости), проговорил Алёша. – Вместе пройдём, а ты…

– Ну–ну! – стаж продолжал ухмыляться, и тут из глубин его пасти поднялся железный язык, и с ужасающим скрежетом, провёл им по клыкам.

– Побежали! – выкрикнул Алёша.

– Да – побежали… – глухо ответил «Чунг» – он продолжал дрожать, и даже голову не поднимал.

Когда они бросились – Алёша уже уверился, что «Чунг» замыслил предательство, что потому так дрожит, и головы не подымает, что готовится его Алёшу дёрнуть так, чтобы он, Алёша, оказался рядом со стражником, а он бы проскочил. Алёша приготовился к этому, он тоже задрожал от волнения, и, когда до стражника оставалась всего пара шагов, нога его подвернулась, он стал заваливаться прямо на железные, жаждущие когти; но, так как он был уверен в предательстве «Чунга», то ему и показалось, что – это «Чунг» его рванул на верную погибель, тогда прохрипел он, сквозь сжатые губы:

– Да что ж ты?! Предатель!..

Нахлынула бешеная ярость, ледяным взрывом прокатилась по груди – в этой ярости он волком взвыл, и, видя уже прямо пред собою распахнутую пасть, бешено дёрнулся в сторону, а «Чунга» толкнул в эту пасть. Тут же – хруст костей – бешеный вопль – жаркая, тошнотворная волна от вывороченных внутренностей. Алёша, чувствуя, что весь забрызган кровью, сделал несколько неуверенных шагов, покачнулся, пробормотал:

– Я толкнул его, потому только, что ничего иного мне не оставалось… Мне надо было оттолкнуться, чтобы не попасть в эту пасть – и я оттолкнулся от него. Да, да – он ведь сам виноват! Если бы не задумал этого предательства, мы пробежали бы, и были бы вместе. Он сам виноват. Да и кто такой «он» – ведь это уже и не Чунг был, а предатель, негодяй какой–то…

И тут сзади, слабый, мучительный голос–стон:

– Алёша, Алёша, что же ты…

Алёша вздрогнул, обернулся. Здесь нельзя было обмануться – это действительно был голос Чунга. А позади – страшная картина – страж, сжимал в лапах тело Чунга, и уже откусил от него бок, вместе с рёбрами, теперь, смакуя удовольствие, пережёвывал – хотя Чунг был ещё жив, ясно было, что раны ему нанесённые – смертельные раны. Он исходил кровью, вся зеркальная поверхность под ним была залита кровью, кровь дотекла и до Алёши; кровь стекала и изо рта Чунга – каждое слово давалось ему с огромным трудом:

– Что же ты? Ведь я как раз одолел все те плохие чувства… Я уже стал прежним Чунгом, и, когда мы бежали, я испытывал те же чувства, что и прежде – мы непременно пробежали бы… Зачем же ты толкнул меня?.. Зачем?.. Теперь жизнь моя кончена… Я навсегда останусь здесь…

Алёшины губы дрожали, он, сам не замечая этого, медленно пятился назад; вырывались какие–то обрывки слов: «Я не знал… Я подумал… Я… Я…» – он не мог ничего выразить, он был поражён. Но вот побелевшие губы Чунга сложились в слабую, но добрую, светлую улыбку – голос его, как и жизнь, затухал, но слова врывались в Алёшу, подобно огненным вихрям, жгли его, пригибали к земле:

– Но ничего, ничего – я не держу на тебя зла. Сейчас, в эти последние мгновения я называю тебя другом. Да – не кори себя. Ничего, ничего – ты дойдёшь до цели… – в это время страж откусил от него ещё значительную часть, глаза Чунга закрылись, но тут же распахнулись вновь, вспыхнули необычайным, солнечным светом. – Прощай, друг! – эти слова громом грянули.

– Не–е–ет! – взвыл Алёша. – Да как же я дальше смогу с этим жить?!.. Чунг! Чунг! Сейчас, сейчас – спасу тебя!..

Не помня себя, бросился он к своему другу – и теперь был уверен, что – это именно друг, и что это он, Алёша, повинен в его смерти. Вот он уже рядом с ним, упал на колени, за плечи схватил, хотел вырвать у охранника, оттащить, но ужаснулся той безжизненной, холодной безучастности, которая теперь исходила от этого тела. Ведь только несколькими мгновеньями прежде, такие чувства сильные пылали, а тут…

И тут раздался булькающий кровью глас железного охранника:

– Ну, и что ж ты, а?.. Чего медлишь – я ж получил свою плату! Беги же к своим воротам! Или, быть может, хочешь оказаться на его месте… – и он поглотил ещё значительный кусок Чунга.

Алёша не понимал этих слов он глядел в глаза друга – это были безжизненные, теперь уже навсегда потемневшие глаза. Алёша видел в них своё отражение – никогда он не казался себе таким отвратительным, не достойным жизни. Эти мёртвые тёмные глаза всё нарастали, вот стали подобны двум, заполнивших всё мироздание зеркалам…

Из зеркал этих навстречу Алёше протянулась знакомая ручка.

* * *

С жадностью, с надеждой, с болью вглядывался он в лицо склонившейся над ним Оли.

Дрогнули ее губы, и голосок подрагивающий от волнения проговорил:

– Вот и вернулся…

И не выдержав она расплакалась. Алеша присел на кровати, быстро окинул горницу некоего богатого дома, и вновь всматривался в Олю:

– Ты ли это… Оля! Оля! – долгое время он смотрел на нее… – Что было со мной, Оля, знала бы ты, что я видел!… Нет, не надо тебе этого знать, теперь все это позади…

Он встал на ноги и увидел теперь некоего толстого, богато одето купца, и ещё более толстую бабу по–видимому – его жену, также, в горнице было двое малых детей, которые забавлялись с деревянными солдатиками.

– Наконец–то! – воскликнул купец. А жена его подхватила:

– Очнулся–таки. Мы уж так за тебя волновались, так волновались, а особенно Ольга. Она от тебя ни на шаг не отходила, а ты лежал холодный – холодный. Даже смотреть на тебя страшно было – ты весь синюшный был… Ну теперь – милости просим к столу.

Алеша бросил взгляд на тарелки из которых поднимался к низкому потолку густой пар, пробормотал благодарность, но, не смотря на то, что в желудке урчало – к еде и не притронулся, и вновь порывисто обернулся к Оле. Она молвила:

– Алёшенька, ты должен покушать. Впереди ТЕБЯ ждёт долгая дорога.

Что–то в её словах больно его укололо – только вот он ещё не мог осознать, что именно. Но никогда прежде в присутствии Оли, он не испытывал такого нехорошего чувства – даже холодные мурашки пробежали по его спине. Подумалось вдруг Алёше, что сейчас вот, по какой–то немыслимой причине он может потерять её – теперь он не смел противится, и довольно быстро, обжигаясь, съел горячую манную кашу.

– Алеша, Алеша, – прозвенел голосок Ольги.:

– Да, Оля.

– Знаешь Алеша – дядя Тимофей очень хороший и добрый человек и жена его, Василиса – прекрасна, и детки тоже замечательные, хоть и баловники.

– Да, да, конечно, – закивал Алеша.

Оля продолжала:

– …Значит когда ты дальше пойдешь?

Следующие слова Алёша произнёс потому только, что ему немедленно хотелось покинуть этот дом и чтобы Оля была рядом – за руку её держать:

– Ну что время терять? Сейчас поедим да пойдем…

– Нет, нет – тебе одному идти надо, – проговорила нежно Оля, и положила ему свою невесомую ручку на плечо. – Хозяевам нужна помощница в хозяйства, одна Василиса не справляется. Вот они и пригласили меня остаться. А как я могла отказать таким хорошим людям? Так что, Алеша, пришла нам пора прощаться – тебе надо идти к своей волшебнице на север, ну а я здесь останусь, помогать в хозяйстве да в воспитании детей, – она потрепала за густые кудри одного из баловников. – А тебе Алеша идти надо! Я уже котомку тебе собрала, так что – прощай!

Она встала из–за стола, Алеша потемнел в лице, перед глазами его плавали черные круги.

– Нет, – слабо проговорил он, но Ольга уже подталкивала его в сторону сеней:

– Иди, иди, итак ты потерял уже слишком много времени, теперь тебе поспешать надо и что ты право так расстроился? Ведь сам раньше предлагал мне вернуться, говорил что не выдержу я, устану. Вот и устала, останусь тут, поживу у них месяц иль два, а потом вернусь домой. Что же ты, Алеша, так помрачнел? Я ведь помню – в начале ты и не хотел меня брать с собой, один хотел идти. Вот и пойдешь теперь один…

Они подошли к двери. Оля говорила нежным, звонким голосочком:

– Иди, иди, Алешенька.

– Подожди, подожди. – остановился схватился за голову Алёша. – Этого просто не может быть. Нет, нет – здесь что–то не так…

– Что же не так? – продолжала улыбаться Оля. – Что же ты находишь в этом такого удивительного? Я же только помехой тебе была!

– Не–е–ет! – взвыл Алёша.

– Тише–тише. – всё тем же, ласковым голосом молвила Оля, и, подойдя, положила ему рука на плечо. – Ведь нельзя же этим людям такое волнение доставлять. Ведь они же приютили тебя, отогрели, накормили. Ты, лучше чем кричать – отблагодарил бы их.

– Подожди, подожди. – повторял Алёша – он схватил Олю за руки, и пристально вглядывался в её глаза, но там было прежнее ровное сияние. – Оля, ведь то, что ты сейчас говоришь – это – это не ты говоришь…

– Да, а кто же?..

– Нет, нет – Оля. То есть… и не Оля… Ну как же может Оля такое говорить. Ведь мы друг другу предназначены. Мы…

– А, ты про это. – тут Оля высвободила свои руки, и отошла к хозяевам. – Да зря ты это настолько серьёзно принимал – это ж говорилось затем только, чтобы ободрить тебя. Ведь тебе стало от этого легче? Правда?.. Ну ладно – раз ты такой настойчивый; думаю – настала пора всё разъяснить. Видишь ли, пошла я с тобой из жалости – друг ты мне хороший был. Но ведь и тогда осознавала, что до конца этой дороги разделить не смогу. Я молода, у меня вся жизнь впереди, и мне эту жизнь как то надо устраивать. Ну… гнёздышко себе свить. Понимаешь – уютное такое гнёздышко. Не хотелось бы тебя обижать, но взгляни на себя – ты же совсем нервный, больной; мне от тебя одна боль, я уж совсем измучилась. Вот видишь, как исхудала?.. Летела, летела птичка и вот гнёздышко себя нашла. – Оля нежно улыбнулась, и обвела руками горницу. – …Что ж не буду скрывать – мне приятно, что гнёздышко такое богатое, уютное. Значит и дети мои будут в довольстве…

– Дети… – мёртвым голосом повторил Алёша.

– Да, да – дети! – Оля даже ладошами от восторга всплеснула. – Уж если ты такой настырный, так ладно – узнай всё…

Она лёгкой, прекрасной тенью бросилась к двери в соседнюю горницу и сияющим, любви полным голосом воскликнула:

– Николушка, Николушка, ну что ты там сидишь? Выходи – Алёша на тебя поглядеть желает. – и, обернувшись к Алёше, проговорила. – Умничка он – книги сейчас читал…

И вместе с этими словами в большую горницу вошёл высокий, статный, красавец–парень, с румяными щеками, опрятно одетый. В глазах – сдержанность, ум, доброта. Он приветливо улыбнулся помертвевшему Алёше, склонил голову, промолвил спокойным, добродушным голосом:

– А мне Оленька про тебя много рассказывала. Ты же долго у нас в беспамятстве пролежал. А у нас с Олей так всё хорошо сложилось… – тут он обнял её за плечи, и поцеловал в лоб – Оля, привстав на мыски, отвечала ему поцелуем в губы.

Алёша отшатнулся.

– Да что ты так тревожишься? – тем же радушным голосом, точно пел этот Николушка. – …И у тебя всё будет хорошо – дойдёшь ты до этой Снежной колдунья…

Алёшины губы дрожали, по щекам катились слёзы, и жар, и холод разрывали его тело – он с трудом выдавливал из себя слова – они слышались откуда–то со стороны, а он хоть и стоял ещё на полу – чувствовал, будто падает в некую бездонную, тёмную, яростным воем наполненную пропасть:

– Гнёздышко, стало быть, решила себе свить?.. Уютное, тёплое гнёздышко… Как птичка, самочка – с голосочком нежненьким. Да – нашла себе хорошую пару – поздравляю. Да – тут тебе голодать не придётся. Накормят ватрушка, только вот не думал, что за ватрушки любовь покупается… Это… это так бесчестные женщины… Да… Только тут ещё гаже… Потому что… Там… – он задыхался от душевной боли. – …Там хоть на несколько часов, а тут с душою, на всю жизнь…

Оля покраснела – видно, слова Алёши причинили ей сильную боль и она не смогла сдержать слёз – укоризной прозвучал её ответ:

– Это вместо благодарности за всё то хорошее, что я тебе сделала… Почему ты меня обвиняешь в таком низменном…

– Да я и не позволю! – вспыхнул Николушка.

– Подожди – я ему сама всё объясню. Почему, Алёша, ты думаешь, что мои – наши с Николушкой чувства такие низменные? Почему думаешь, что вот между мной и тобой – любовь была; а между мной и им – притворство…

– Потому что гнёздышко себе уютное выискала!..

– Да – уютное гнёздышко. Потому что я хочу быть матерью, я хочу счастливой, светлой жизни, а не всех этих мучений. Алёша, прошлого не вернуть – да ведь в прошлом и не было ничего… Точнее – дружба то была, а любви – не было. Это может ты себе вообразил, что я тебя любила – ну вот от того теперь и страдаешь. Если я тебе и говорила «люблю», то только как другу, чтобы подбодрить. Ну вот друзьями мы и останемся – надеюсь… Да – я не буду держать обиду за эти в тяжкую минуту вырвавшиеся слова. И Николушка простит – простишь ведь?.. Я ведь рассказывала тебе…

– Ладно – один раз прощу. – снисходительно кивнул Николенька.

– Ну вот и чудненько! – всплеснула ладошка Оля. – Правда ведь чудненько, Алёшенька?.. Ну а теперь иди – дорога дальняя, что время терять…

– Оля мертва… Оля мертва… Теперь Оля мертва… ОНА мертва… Никого нет… Одна пустота… Я проклят… Нет сил…

– Ничего, ничего – ты найдёшь силы. Иди, Алёшенька.

Алёша повернулся – открыл дверь… Он не понимал что, и зачем он делает; он не чувствовал своего тело, и понимал теперь только одно – всё кончено. Словно плетью ударил по лицу снегом наполненный северный ветер, а он даже и не почувствовал этого; вот он сделал один неуверенный шаг, второй – позади прозвучал нежный, но вместе с тем и холодный, мёртвый голос: «Прощай!» – и хлопнула дверь. Алёша шёл куда–то и ничего не видел – вокруг вихрилась метель; но вот знакомое рычание:

– Жар, хоть ты…

Но тут – лай – так только на чужих лают. Ещё шаг – вот конура, роскошная, утеплённая, из неё – запах горячей говядины; вот зазвенела цепь – появился Жар – откормленный и уже совсем чужой. Зарычал предупреждающе – один шаг, и набросится:

– Неужели ты забыл меня? Как ты мог?..

Алёша отшатнулся, а Жар самодовольно, сыто рыгнул – давая понять «как он мог». Алёша попятился, и вот, схватившись за голову, побежал прочь. Перед ним распахнулись украшенные золочёной резьбой ворота, и с грохотом за его спиной захлопнулись.

Некоторое время он медленно, не понимая зачем, переставлял ноги. Потом приподнял голову – вокруг в вихревых снежных потоках виделось огромное заснеженное поле. До самого предела видимости простилалось оно – унылое, всё в тёмных тонах, всё вздувшееся громадными тёмными сугробами.

Обернулся Алеша и обнаружил что позади нет никакого дома, все тоже: бескрайнее тёмное поле.

– Что же это?… Нет!… Ведь я еще на зеркальном поле… Да, да, ДА!! Я еще на зеркальном поле! Это не настоящая Оля – нет – это только кошмар Мёртвым миром сотканный! Но ведь Ольга была прямо как живая… Хотя нет, нет, не правда! На ней тоже была маска, маска доброты, и говорила она звонким голосом, но это не она ведь была! И как я дурак это сразу не понял! – он тяжело задышал, захрипел словно раненый зверь, и закричал как мог громко грозя кулаком неведомо кому:

– Что уж решила что обманула меня?! (тут он подразумевал Снежную Колдунью) Думала сдамся я? Упаду в сугроб и замерзну, в отчаянии?! А вот нет ха–ха–ха! – смех был безумным, болезненным. – Не удалось! Я ведь знаю – есть где–то настоящая Оля и есть настоящий Чунг! И теперь сердце мое горит! Слышишь – горит!..

После этого крика, поверхность под Алёшей распахнулась, и, вместе с потоками снежинок, вместе со стегающими его ударами ветра, юноша начал падать в чёрную пропасть. Вот надвинулась гладкая, стеклянная поверхность – Алёша пребольно ударился о неё – обошлось без переломов, однако ж легче от этого не было – приподнявшись на локтях, он взглянул на своё отражение; и когда отражение задвигалось, зажило собственной жизнью – понял, что самое тяжкое испытание ещё выжидает его впереди…

Прямо перед Алёшей, в безграничной, наполненной зеркальными отражениями пустоте, висело бесконечное множество его фигур – и больших, и маленьких, и совсем уж крошечных. В глазах рябило от этого множества, и, наконец он выбрал одну какую–то фигуру, и она стала нарастать, заполнило собой всё; и вот вдруг вытянула руку и перехватила Алёшу за шею – начала душить. Алёша пытался высвободиться, но всё было тщетно. Сжатие было не смертоносным; во всяком случае, хоть и с трудом, но он всё–таки мог вдыхать воздух – в глазах потускнело, мысли неслись без всякого порядка, и тоже были тёмными, и всё сгущались и давили своим безысходным отчаяньем.

Вот он услышал голос – был поражён его холодной злобой:

– Ну что – узнал себя? Что ж вздрогнул – голос не понравился?.. Ты думаешь, какому это злодею, негодяю может принадлежать такой голос? А это ведь твой голос? Что головой мотаешь? Хочешь сказать – обманываю?.. О, нет – ты сам знаешь, что – это то правда. Во время этих припадков злобы именно такой «голосок» приходиться выслушивать от тебя Оле. Что ты хочешь сказать?.. Ну – скажи…

– Лжец!.. Лжец!.. Всё это обман!..

Рука сжалась сильнее прежнего, и круговерть отчаянных, в какой–то бездонный колодец утягивающих, бессвязных мыслей, ещё сильнее завихрилась, завладела им. Голос разразился леденящим, режущим смехом:

– Лжец?! В чём же моя ложь?! Скажи?! По твоему ты не предал, не убил своего друга?.. Это ты себя обманываешь. Ты ведь слабак. Ведь куда легче упрятаться в эдакие ложные построения, обвинить всех, кроме себя. Скажи – разве же, когда ты подозревал в нём худшее; наконец, когда, чтобы спасти свою шкуру, на верную смерть его подтолкнул – ты тогда не был самим собою, подменили тебя тогда? Что ж дрожишь?! Что бледный весь – иль не правду вещаю, иль сил нет на отражение своё смотреть?.. Теперь об Оле. Ты кричишь, что всего этого нет на самом деле? Быть может, в настоящей Оле и нет, а в тебе вот нашлась эдакая грязь – от неё ты и падаешь теперь во мглу бездонную. Ведь поле то зеркальное – что–то эдакое затаённое в тебе и отразило… Ничтожество!.. Ты предал своего друга и свою любовь, а теперь обвиняешь иных!.. Предатель!.. И Чунга, и Олю можно только пожалеть – как они обманулись! Особенно, Оля! И ради чего только она так мучалась? А?.. Взгляни – ты видишь себя перед собою: трусливый, грубый, озлобленный, скрытный, просто предатель, который сваливает свой грех на чужие плечи!.. Предположим, что на самом деле не убивал ты Чунга; Оля тебе этого не говорила, потому что она иная – кому от этого легче? Ведь это в тебе! От этого не избавишься, предатель! И друг, и любовь – на твоей совести!.. Нет – ты сможешь жить дальше с этим. Ты падаешь в бездну… Ведь ты не станешь возвращаться к Оле, и снова мучить её, а? Хоть на это у тебя силёнок хватит?.. Подумай – она прекрасная, она ещё может озарить жизнь какого–нибудь действительно достойного человека. Если ты не вернёшься – она потоскует, поплачет, но потом – про родителей вспомнит, в дом родной вернётся, а там и милого встретит, и озарит… А ты – грубый, подлый, предатель, гад – ты вернёшься, и дальше она с тобой пойдёт, и дальше мучаться будет, да дикости твои терпеть. В конце дороги погибнет – ты ведь знаешь, что домой лишь только тело её опустошённое вернётся. Эта прекраснейшая из девушек погибнет того только ради, чтобы вернуть сны какого–то предателя. Ты этого хочешь?

– Нет, нет, нет… – в страшном мучении застонал Алёша. – Я ничего уже не хочу… Я падаю… Меня уже нет…

– Ну, вот и хорошо!..

Тут леденистый этот лик стал преображаться – черты грубели и увеличивались. Наконец Алёша увидел, что перед ним тот самый каменный истукан, который схватил его на берегу подземной реки. Сцепленные из мириадов драгоценный камешек глазищи прожигали исступлённым, яростным пламенем. Великан не шею его сжимал, но всё тело Алёшино сдавливал в громадной своей каменной ладонище. Вот ладонь эта разжалась, и Алёша полетел вниз – тут же врезался в зеркальную поверхность, и на этот раз поверхность эта не выдержала, покрылась многочисленными трещинами, с грохотом лопнула – и распахнулась, дыхнула холодом смерти бездна. Алёше было жутко, но он и не думал уже возвращаться к жизни – он падал в пустоту. Невыносимая, адская боль раскаяния жгла – хотелось избавиться, забыть; и он падал всё глубже и глубже. В сознании беспорядочно роились обрывки воспоминаний, обрывки мыслей – и была тоска – безысходная, переполняющая всего его тоска. И взвыл:

– Дорогие вы мои! Спасите!! Жизни!! Любви!!! Где ж вы?!!..

Тут среди обрывков уходящей жизни, в бесконечном, большем чем сам космос мраке – исхудалое, но звездою сияющее личико Оли. Всё полнилось, обнималось плавным светом свечи. И голос – такой, каким помнил он в лучшие мгновенья своей жизни:

– Ты только помни – я твоя вторая половинка. Если ты умрёшь – я умру вместе с тобою, и в вечности мы будем вместе…

– ОЛЯ!!! – взвыл он. – ЖИЗНИ! СПАСИ!!! СПАСИ ТЫ МЕНЯ!!!

Алёша вытянулся к ней, перехватил за ручку почти прозрачную, сияющую, приник к ней стал целовать исступлённо – слёзы по его щекам катились. И в то же мгновенье все страхи его, сомнения, вся злоба душевная собрались в чёрного, уродливого зверя, который повис на его груди и, впиваясь клыками всё глубже, проламывая рёбра, вот–вот должен был добраться до сердца.

– А–а–а! – ревел от выламывающей суставы тяжести Алёша – потом сжал зубы, и только глухое клокотание вырывалось из груди его.

Вот чудище дёрнуло его вниз – суставы хрустнули:

– Оля, спаси – к жизни, к Любви! – с жаром вырывались из него мучительные слова.

Ручка Олина обратилась в сияющую солнечным светом колонну; она обнимала его, придавала сил, но и зверь постоянно разрастался – вот сквозь сердце ледяные его клыки прошли, но Алёша каким–то образом всё равно остался жив; продолжал держаться за эту колонну – и не только держался, но и подтягивался – всё выше – к весеннему свету.

…Каким же мучительным, каким же невыносимо долгим был этот подъём. Чёрный зверь сомнений продолжал оттаскивать его назад, в бездну, драл, терзал его; раскалённая, страшнейшая боль изжигала; вихрями в клочья рвущими находили те слова, которые прозвучали от зеркального его двойника, но вновь и вновь голос: «Люблю тебя… Мы едины… Мы всё равно будем с тобою…» – и вот приходили из глубин светоносной колонны новые силы, и вновь подтягивался, и вновь молил…

Глава 9. Весна и берёза

Держась за Олину руку, сел Алёша на теплой земле. Ни слова не говорил он, оглядывая залитый золотистым светом воздух и лесную поляну.

ВЕСНА! После всех кошмаров, после холода, после безумия – ВЕСНА!

Он ощупывал руками мягкий ковер трав, и было всё вокруг зелено – молодые листочки покачивались на деревьях. В свежем воздухе витала единая мелодия, она неслась из глубин леса, где разговаривали меж собой звери, она лилась из небесного шатра, где парили окутанные синевой птицы.

Посмотрел Алеша на Олю, на старца Дубрава, увидел крестьянина Тимофея и двоих детишек малых, которые играли неподалеку с Жаром. Улыбнулся Алеша слабо, вновь вглядываясь в милые черты Оли… Она изменилась: лицо стало совсем худеньким, щеки ввалились, черты заострились, а глаза покраснели от пролитых слез, от бессонных ночей. Но все же глаза были прежними…

Некоторое время Алеша ничего не мог говорить; потом руки его дрогнули, и он закрыл ими лицо.

– Алёша, что ты? – прошептала Оля. – Ведь Весна…

– Да – прекрасно кругом! – неожиданно громко, и с болью выкрикнул Алёша.

Детишки перестали играть и испуганно на него взглянули; Жар, виляя огнистым своим хвостом, подбежал, но в нескольких шагах остановился неуверенно. Вот Алёшины плечи затряслись от рыданий.

– Оля, Оленька. Ты должна понять – я чувствую, что – это Настоящая Весна, и – Настоящая Ты. Но… Я всё–таки боюсь, что разобьётся опять…

Вот вспорхнула с ветви птица, ветвь качнулась, и на мгновенье залегла рядом с ней тень – Алёша дёрнулся, вскрикнул, вновь закрыл лицо ладонями, сжался – ему показалось, что – это не тень, но трещина прорезалась сквозь весну, сквозь мироздание. Спустя несколько мгновений, Алеша зашептал:

– А мне показалось, что опять… Олечка, ты только скажи – я, когда в забытьи лежал – я не говорил ли чего–нибудь?..

– Говорил ли ты что–нибудь?.. Нет… Я все эти месяцы очень, очень хотела твой голос услышать.

– Месяцы… – тихо повторил Алёша, и вновь вздрогнул от чего–то незначительного. После некоторого, напряжённого молчания. – …Стало быть, ничего не знаешь, и…

Однако, договорить Алёша не успел. Уже в следующее мгновенье он дико вскрикнул, и попятился – весь бледный, трясущийся – он выставил перед собою руки, и на него глядеть то было жутко. Казалось, он сейчас разорвётся, рассыплется; казалось – не может человек с такою мукою жить. Вот прорвались мученические слова:

– Ну вот, ну вот… Теперь уж всё! Победило Оно меня! Победило меня Зеркальное Поле!..

Он медленно–медленно отступал, и весь трясся; все оглядывались, стремились понять, увидеть причину его волнений. Им казалось, что всё осталось по прежнему – всё весна, всё родные лица…

А Алёша увидел Николушку. Того самого – высокого, стройного юношу, ради которого в кошмаре Зеркального Поля, Оля бросила его, Алёшу. Правда, одежда Николушки была не столь уж богато украшена (не было ни золотых цепочек, ни драгоценных камней как в кошмаре), но всё же это была весьма дорогая, можно даже сказать щегольская для крестьянского сына, одежда. Николушка появился неожиданно, словно из воздуха появился – на самом деле он всегда так двигался – ходить, чтобы и веточка не треснула, и зверь чуткий не приметил, было ему в удовольствие, и на охоте часто помогало. Он, жизнерадостный по характеру своему, до этого бегал к речушки, проверял снасти, и хотя улов был совсем невелик – возвращался со счастливейшей улыбкой, которая только усилилась, когда увидел он, что Алёша наконец очнулся, и даже не заметил мучительного его состояния (настолько оно ему было чуждо). Голос у него был очень громкий, красивый:

– Ну, вот наконец и дождались. Меня Николаем зовут. А лучше – Николушка. Так меня например Оля величает…

Алёша завопил. Он орал страшным, нечеловеческим воплем. От этого вопля взмыли с тревожным щебетом птахи не только на этой поляне, но и много окрест – так что воздух разом наполнился их криками, и стремительными, юркими телами. Оказывается, на краю поляны, привлечённое Олиным голосом, блаженствовало в потоках солнечного света оленье семейство – теперь они вскочили, умчались. Также, в бегство ударились и несколько заячьих и беличьих семейств.

Алёша продолжал медленно пятится – он и сам не осознавал, что пятится, но когда спиною уткнулся в ствол стоящей на краю поляны берёзы, то бешено вскрикнул – ему подумалось, что – это очередное чудище незаметно подкралось сзади, и теперь схватило, чтобы подвести к этой «лже–Оле», «лже–Дубраву», и всем иным «лже». Он стремительно развернулся, и, ещё ничего не видя, ударил эту берёзу, оттолкнул её – сам, бледный, трясущийся, едва на ногах удержался, но тут же впрочем собрался – из всех сил бросился куда–то в заросли.

– Жар, давай–ка! – выкрикнул Дубрав.

Псу не требовалось повторять – огненным потоком устремился он, среди трав и цветов – мчался, делая широкие, длинные прыжки, и, как не старался Алёша – довольно скоро нагнал его, и бросился своему хозяину под ноги. Алёша споткнулся, стремительно покатился – потом он пытался подняться, но у него сильно кружилась голова, а перед глазами всё так и плыло.

– Не–е–ет! – взвыл Алёша, и довольно сильно, ногою отпихнул Жара.

Верный пёс не обиделся, но всё вилял хвостом; вот поднялся на задние лапы, и закружился, и колесом огненным перевернулся – этим он как бы приглашал Алёшу выйти из мрачного своего, поистине адского состояния.

Алёша, отталкиваясь ногами и руками и ногами, отползал до тех пор, пока вновь не уткнулся спиною в ствол какого–то дерева; тогда, чувствуя, что уже не может никуда бежать – он зарыдал тёмными, отчаянными слезами. Он выл:

– Нет – не подходи ко мне! Чудище! Я знаю – внутри тебя – чудище!.. Что сейчас вот деревья эти расколются, и обнажаться под ними чёрные шипы. Что свет этот солнечный – он в круговерть снежную обратится!

В это время, на поляну вышли Дубрав, и Оля – на тень похожая, едва живая; вышел и крестьянин Тимофей, детки же его испуганно из кустов выглядывали.

Дубрав спокойным ясным голосом поведал следующее:

– Зима прошла, стаяли снега, звонкая капель звенела с крыш, ручейки золотились. Черный лес сначала стоял как и полагается ему – черным, но и тогда уже жизнь билась в нем… Все это время ты, холодный, лежал без единого движения, в избе Тимофея…

Тут Дубрав поклонился Тимофею, а тот, держась за свою густую рыжую бороду, отвечал таким же поклоном.

– …Сердце твое совсем не билось… Оля не могла заснуть – все сидела рядом с тобой, дыханием согревала, звала… Несколько раз от усталости падала в обморок, но и в таком состоянии – всё равно звала. Я Молил её отдохнуть, но она не могла оставить тебя ни на мгновенье… Теперь это позади – сегодня чудесный день, Весна! – и мы вынесли тебя из избы на лесную поляну. Ты лежал весь синий, ледяной, но солнце ласкало тебя своими лучами, а из глаз Оленьки падали на тебя золотистые слёзы. Словно живую воду она лила, а потом взяла твою руку и позвала по имени – шепотом звучал ее голос и в тоже время… Я никогда за всю свою жизнь не слышал, Алеша, ничего подобного, мой голос против её шёпота – что шелест травинки, против громового раската…

По щекам Алеши катились слезы, но он не смахивал их и они падали в зеленую траву:

– Да, да, – выдохнул он из себя, – я слышал: этот шепот достиг Мертвого мира, он мне дал сил, а потом…

– А потом она взяла тебя за руку и рука ее показалась мне всеми лучами солнца собранными воедино…

– Да, – плача говорил Алеша, – она меня вернула из кошмара. Верно! Ее ручка словно солнце осветило тьму… Она… она…

Он не договорил, а…

* * *

…Вздрогнул от холода, оглянулся. Позади – чёрная, мётров десяти в высоту стена, заканчивающаяся острейшими, на отточенные лезвия похожими зубцами. В стене – довольно узкий проход, в окончании которого скорее угадывалась, нежели действительно видна была гладкая зеркальная поверхность… и выкованный из чёрного металла страж, который сидел у грани этой поверхности.

– Так значит – это правдой было… – пробормотал Алёша и вздрогнул, огляделся по сторонам – увидел какие–то массивные, мрачные формы, но ещё не осознал, что представляют они – Чунга высматривал – его нигде не было. – Чунг! Чунг!! – закричал из всех сил, но вопль тут же умер в тяжёлом, леденистом воздухе – и только вой вьюги откуда–то послышался. – Ну – это ещё ничего и не значит. Может – он сейчас в том мире; может – с родителями своими сейчас на север пробирается. Надо только подождать…

Алёша собирался выискивать такое место, на котором можно было бы поудобней устроиться – сидеть и ждать, когда же он появиться. И тут голос знакомый:

– Нет надобности ждать, Алёша. Видишь – теперь научился правильно произносить твоё имя. Да – нельзя терять времени. До Врат ещё так далеко.

– Жив! – счастливо воскликнул Алёша, и даже выступили в его глазах слёзы. – Я ведь знал, что жив… Только где же ты?

Он оглядывался, даже и шагал то в одну, то в другую сторону, и всё ждал, что сейчас выступит Чунг, или не совсем Чунг, а тот, слитый с неизвестным, спасённым, но всё равно – милый друг, и Алёша знал, что будет просить у него прощения, и что прощение получит, и был счастлив этим – ведь такая тяжесть с плеч падала… Однако Чунга нигде не было видно.

– Да где же ты?!

– Прямо над тобою…

Алёша вскинул голову, и невольно присел, тихо вскрикнул – метрах в двух над его головою, мерно покачиваясь, словно наполненная солнечным сиянием дымка над поверхностью спокойных вод, покачивалась светоносная вуаль. У вуали не было ни рук, ни ног, ни каких–либо черт лица – просто свет, однако же Алёша сразу понял, что – это Чунг и есть. И первый его вопрос был:

– Что с тобою?

– Просто прежнее моё тело оставлено. Но не стоит волноваться, тосковать; видишь – я же не волнуюсь и не тоскую. Объяснения здесь излишни – они, вместе с моим телом, принадлежат прошлому. Впереди же ждут Врата…

– Да – действительно, не нужно никаких объяснений… Ведь – это я тебе предал…

Алёша поднялся и пошёл вперёд…

Вскоре перед ним открылась новая картина – картина мрачная – захватившая его. Представьте себе, что есть некий прозрачный купол, метров ста в диаметре; и за прозрачными стенами этого куполами рвется в нескончаемой круговерти сильнейшая метель. Снежинки либо несутся по краю, либо исчезают у этой незримой черты, но тут же на их месте появляются новые; так же и сугробы – кажется, что нарастают, но на самом деле – по истечении некоторого времени постепенно оседают неведомо куда. Конечно от метели воздух тёмен, но всё же можно разглядеть, что в центре купола высится исполинское, уродливое, точно разодранное, тёмное древо; тысячи перекрученных ветвей отчаянно дёргаются и скрежещут так, будто они металлические…

И тут, из глубин этого купола прорезался крик. Алёша думал, что выдержит эту запредельную тоску (ведь он же, казалось бы, подготовился к этому); но нет – такого глубокого, щемящего отчаянья ему ещё не доводилось слышать. Казалось, человеческие чувства не могут дойти до такой пронзительности, до такой силы; казалось – это сама преисподняя, истосковавшись по свету, возопила, зовя его в страшных, исступлённых потоках; каждое слово было наполнено бессчётными часами горчайших рыданий, каждое слово кровоточило:

– Приди! Приди! Где ж ты?! Приди!!!

Вот Алёша собрался, сделал шаг вперёд – купол не сдерживал юношу – его словно бы и не было. И всё, что чувствовал и видел потом Алёша, казалось ему уже виденным и прочувствованном прежде, в каком–то далёком–далёком, почти полностью позабытом сне…

…Он, согнувшись от леденистого северного ветра, с упорством делал шаги – всё вперёд и вперёд. Из клубящегося, волками воющего, стегающего ледяными хлыстами снежинок воздуха проступали расплывчатые очертания сугробов, он увязал, спотыкался, падал, погружался в леденистую, тёмную поверхность лицом, и переставал что–либо видеть. Чудилось, будто огромная тяжесть – горные утёсы – наваливалась на его плечи, и он стенал, и он не мог хотя бы немного пошевелиться, но только чувствовал огромную, ни с чем несравненную боль, которой было пропитано всё вокруг и в нём самом. Он рыдал, но и понимал, что рыдания его тщетны, и слёзы сразу же обращаются в ледышки… Горькой и мучительной была эта дорога, но всё же и ей, как и всякой иной дороге в конце концов настал конец.

На Алёшу вновь навалился этот горчайший, нечеловеческий вопль: " – Приди! Где ж ты?! Приди!!!..» – но теперь он разразился совсем близко – так что показалось, будто на расстоянии вытянутой руки разверзалась ревущая, затягивающая его в бездну воронка. Если бы не это, благодатью согревающее его чувство – Алёша без всякого сомненья не выдержал – развернулся, да подгоняемой метелью, бросился бы назад. Но с этой поддержкой он выдержал, и остался на месте, и даже решился позвать негромким голосом:

– Эй, кто здесь?..

Несмотря на то, что слова эти были тут же подхвачены и унесены громогласно взвывшем ветрилом, они всё же были услышаны тем, к кому обращались; и вот уже вскочила, метнулась к Алёше некая расплывчатая, почти бесформенная тень… Однако то, что это тень тут же было оспорено – жёсткие, словно железные, пальцы сомкнулись на его плечах, сомкнулись словно клещи. Над ним склонилось нечто, но лица Алёша не мог различить; казалось, что за некое невообразимо долгое время черты попросту были снесены ветром. И этот некто выл:

– Ты знаешь, как зовут меня?! – и не дожидаясь ответа, как величайшее проклятье, грянул имя. – Иван!.. Ну, не узнал ли ещё, государя своего?..

– Нет! Нет! – простонал Алёша.

– Да как же, а дерево то, а?! Как же ты помочь можешь, когда ничего не знаешь?!.. Или Там уже все позабыли про меня?! Да разве ж можно про эту боль позабыть?!.. Ведь это ж – Одинокая Берёза…

Да – конечно Алёша, как, верно и каждый на Руси живущий, знал историю государя Ивана, которого звали сначала Светлым, а потом – Тёмным. Это одна из самых трагичных историй, из всех сказаний старины. В финале своём она правда сияла, как весенний день… История эта изложена в ином месте (а она действительно достойна подробного изложения), потому скажу только, что Алёша, вобравший её, как говориться, с молоком матери, был поражён:

– Как – вы государь Иван тёмный… то есть я хотел сказать…

– Государь чего?! – взвыл голос. – Государь пустоты!.. Ты пришёл только большую муку мне! Мучитель! Ведь ты ничего не знаешь!!! Изыди! Прочь!.. Про–очь!!!..

Руки разжались, и оттолкнули Алёшу – он перевернулся, упал в сугроб, но вот уже вновь был на ногах и, бешено сопротивляясь нажиму ветра, стал продираться обратно – он жаждал увидеть Одинокую Берёзу, он жаждал узнать эту историю до конца. Мучительно, почти невыносимо было продираться сквозь этот беспрерывный, ураганный нажим; но вот увидел–таки: этот непроницаемо чёрный, здоровенный ствол, бессчётные мириады изломанных, передёргивающихся, вопящих отчаянно ветвей – это чёрное древо было древом смерти, древом отчаянья, адским древом – чем угодно, но только не той Одинокой Берёзой, которая в сознании Алёши, да и в сознании всех иных, слышавших эту историю, представлялась прекраснейшим порождением Матери Родной Земли. Однако, Алёше не оставалось ничего иного, как вытянуть руку, и ухватиться за одну, свисающую низко к земле, стонущую ветвь (иначе бы он был снесён ветром). Если ветвь и не была железной, то по крайней мере – была такой же жёсткой, ранящей; об один из шипов Алёша в кровь разодрал ладонь, но даже и не заметил этого – он смотрел на изломанную ветром, мученическую фигуру, которая прильнула к стволу, возле самых скрытых ледовым пластом корней; фигура впилась в этот ствол руками, и отчаянно скребла ими, и рычала, и шипела, и тут вновь грянул этот мученический вопль: «Приди! Приди! Где ж ты?! Приди!!!» – который, верно, прозвучал здесь уже бессчётное множество раз.

У юноши заложило в ушах от этого вопля, но он метнулся вперёд, схватил этого страдальца за плечи, и одним сильным рывком перевернул на спину.

– Выслушайте меня! Это же не Одинокая Берёза!.. Это – древо смерти – колдовское древо! Вы здесь мучаетесь неведомо ради чего!..

– Не берёза?! – дико рассмеялся незнакомец, и тогда же Алёша приметил, что в глотке его – один мрак непроницаемый. – Ты, может, скажешь, что я не Иван?! А?! Что это ты пробирался по полю, а мне всё приснилось?!..

– Я не знаю –быть может – вся жизнь – это сон. Я знаю одно: Одинокая Берёза – счастье несёт

– Так выслушай же, безумец: я продирался к ней бесконечно долго, потом губами приник к стволу. Потом я ждал. Нескончаемо долго ждал, и молил, чтобы пришла Она, Марьюшка!..

– Но… но, если это действительно Одинокая Берёза, тогда я должен её оживить.

– Кто ж ты? Неужто – могучее весеннее божество?! Тогда сбрось скорее оболочку этого измождённого юнца, который и против ветра–то не может выстоять!..

– Я… Я докажу вам… Я… Эй, Чунг!

Чунг сияющим стягом плавно проплыл над головою, и было в нём прежнее, безмятежнейшее спокойствие наполненной солнцем дымчатой вуали – он, словно окошечко в иной, счастливейший мир, вплыл в мучительное переплетение ветвей, и, радуя глаз, засиял там всеми цветами–оттенками радуги. Сияние разливалось по всему этому изломанному лабиринту, и постепенно умолкал адский стон – казалось, Чунг шептал измученным ветвям колыбельную, и они действительно находили успокоение – в долгожданный сон погружались. Алёша улыбнулся было, но тут вновь впились в его плечи раздирающие пальцы – сильнейший рывок, и надвинулся этот мученический лик:

– Останови это немедленно! Слышишь?! Я приказываю тебе – останови это!.. Останови!!! Он не оживляет – он усыпляет!

– Значит, просто не может оживить. Так ведь, Чунг?

– Нет – это не в моих силах… Смерть слишком глубоко, слишком давно поразила Её.

– Вот, понимаете теперь… – из последних сил стенал Алёша. – Ведь лучше же покой, чем этот скрежет. И вам, право, лучше успокоиться.

– Немедленно останови! Я, Государь Иван – приказываю…

– Чунг, оставь!

Чунг также спокойно как и появился, растворился в зловещем снежном кружеве; некоторое время на ветвях ещё видели тёплые радужные цвета, но они блекли, вымораживались, ветер с остервенением срывал их, на лету обращались они в тёмные сосульки… И снова застонали, заголосили ветви; мучительный скрежет–вопль сорвался с них.

– Во–от! – безумно, остервенело закричал мученик со стёртыми чертами лица. – …Пусть лучше так – в этом есть хоть какая–то жизнь, хоть какая–то надежда!..

И в очередной раз разжались, оттолкнули Алёшу руки; но на этот раз юноша удержался на ногах; и. заскрежетав зубами, бросился за этим «государем», который вновь уже вцепился в ствол, и вновь зашёлся в своём, веками тянущимся, пронзительном вопле. И уже почувствовал Алёша положенную ему на лоб Олину ладошку, уже и дыхание её молочное почувствовал. Но он не остановил своего движения – он, собравшись, бросился на «Ивана», и захрипел:

– Я возьму вас с собою! Я не позволю вам так страдать!..

* * *

– Оля, что я никого с собою не принёс? Никого здесь нет, а?!..

Алёша вскочил с кровати, на которой до этого лежал, и водил руками в воздухе, и оглядывался, всё ещё надеясь увидеть в спокойной крестьянской горнице того страдальца.

– Нет, нет, миленький – ты один вернулся.

– Что ж – выходит, мне скорее надо назад, к нему – потому что… Что ж это – опять зима?.. Проделки Снежной Колдуньи?.. Или ещё целый год прошёл? Иль десять лет? Иль я – это уже вовсе и не я?..

И действительно – было от чего усомниться в реальности происходящего – по стенам чувствовались удары ветра, а окно одной половиной было завешано плотным ледовым узором, другая же половина была кем–то отогрета, и виден был заметённый большими сугробами двор – носились по этому двору снежные вихри; и откуда–то из низко–низко провисшего непроницаемого тучевого покрывала валил и валил снег – никаких следов весны там и в помине не было – казалось, зима в самом разгаре…

– Ах, да. – вздохнула Оля. – Это всё началось, вскоре после того, как тебя спящим из лесу принесли. Всё небо тучами завесилось, ветер завыл, и… вот сам видишь. Но ты только не бойся, Алёшенька – это не Снежная Колдунья. Старец Дубрав говорил, что в Ночь Большого Полнолуния мы её хорошо припугнули…

– Ну а что ж это? Где Старец Дубрав?

– Так он и пошёл выяснять, что такое случилось.

– А зачем ты меня разбудила? – ледышка кольнула измученное Алёшино сердце, но на этот раз обошлось без сильных приступов – он подавил в себе злое чувство, пробормотал. – Впрочем, если бы получилось… Если бы удалось его оттуда вытащить!.. Оля, ты только представь себе – только что, в Мёртвом мире, я встретил государя Ивана Светлого (его ведь Светлым по прошествии стольких веков почитают)… Да–да – того самого, из «Одинокой Берёзы». Он страдает, Оля! Как же он страдает!.. Все мои страдания по сравнению с его – ничтожны… Он всё зовёт её, Марьюшку!..

Как часто с ним бывало, Алёша поглощённый своими чувствами, не слышал как распахнулась дверь, как взвыл ветер. Меж тем, в горницу вошли: старец Дубрав, и Ярослав. Что касается Ярослава – он, за прошедшее время, мало изменился – разве что пламень в очах стал ещё более неистовым. И мальчик этот, как переступил порог – бросился было к Алёше, но Дубрав приложил ему палец к губам, и Ярослав, не без труда сдержался – таким образом Дубрав услышал почти всё, что сказал Алёша Ольге (что касается Ярослава, то он был настолько взбудоражен, что едва ли что–нибудь понимал).

– Вот значит как… – подходя к кровати, на которой сидел Алёша, проговорил Дубрав. – …Вот ещё одно интересное дело… Хм–м… Сдаётся мне, что то, что я недавно услышал от лешего, чудеснейшим образом переплетено с рассказанным тобою…

– С лешим?! – Алёша вскочил навстречу ему. – Так вы с лешим, значит встречались?.. Ну и что, объяснил он, почему снова зима надвинулась?.. Это ведь не от Снежной Колдуньи.

– Нет, нет. Более того, скажу, что вся земля родимая сейчас цветёт, сияет, птичьими трелями заливается; одним словом – благодать весенняя, по всей родимой земле!.. И только здесь, в деревне Темнинке нагрянула зима. Причиной тому ты, Алёша, и леший. Собственно: всё из–за криков твоих… Вспомни, как… вопил ты, когда что–то тебе почудилось… Когда ты кричал–надрывался в лесу, когда берёзку ударил – ты много зла причинил… Это в глубинах Тёмного леса деревья высятся огрубевшие, безжалостные, тёмным колдовством пропитанные, здесь же всё нежное, хрупкое, восприимчивое – совершенно чуждое таким вот исступлённым чувствам. Столько мрака, сколько ты тогда выплеснул, не под силу выплеснуть никому из иных, не бывавших в Мёртвом мире людей – и древа, и травы и земля – глубоко пропитались этими чувствами, как ядом; конечно и в следующую весну всё там расцветёт, но внимательные глаза приметят блеклость, болезненность; несколько лет понадобиться матушке–земле, чтобы залечить эту рану… А леший – он как и всякий леший людей недолюбливает – после твоей выходки нажаловались на тебя птахи да зверьки, вот он и наслал на Темнинку зиму – сам видишь, что на улице твориться.

– Что ж он хочет?! Как исправить это могу?! – горестно воскликнул Алёша.

– Тише–тише. А то и глядеть то на тебя страшно… Я сейчас к лешему выходил (он, между прочим, вокруг деревни носится – всё колдует). Он мне и заявил – пусть мол этот Алёша сам придёт – только с ним и стану говорить; да ещё добавил – я тебя мол, знают – ты Старец Дубрав, а будь кто иной на твоём месте – и этого бы не сказал, а сразу в снежинку превратил бы…

Пока шли по заметенным улицам, к окраинам, Дубрав, который, стараясь не отставать, шагал вслед за ними, пояснил, что этот леший есть управитель только самых окраин Тёмного бора, к которым и примостилась Темнинка, что ж касается главного лешего, который правил древними чащобами – его разве что Баба–Яга видела…

Но вот и последний, обнесённый двухметровыми плотными сугробищами домик остался позади; и открылось, что вся эта зимняя мрачность оказалась заключённой в куполе, за которым действительно всё золотилось; казалось – там плещется, переливается благодатное солнечное море.

– Благодать то какая… – мечтательно прошептала Оля. – Вот так же и мы, Алёша – пока в жизни – идём да страдаем, но жизнь нашу подобная благодать окружает и нет ей ни конца ни краю…

– Пойдём туда скорее – мне надо этого солнца! – волнуясь, воскликнул Алёша, и бросился было вперёд, за пределы этого купола, но…

Тут начал усиливаться рокочущий, словно из глубин земли прорывающийся голос рокочущий какие–то слово, а вскоре появился и сам леший. Он был не более метра ростом, и походил на проворный, забавно размахивающий древесными ручками да ножками пень. В ручках у лешего был зажат белый посох, волосы лешего были длинными густыми и грязными – больше всего напоминали свалявшийся древний мох. За этими волосами да бородой лица почти не было видно…

Леший так увлечён был своим колдовством, что пробежал бы мимо, если бы Алёша не окликнул его:

– Эй – это ведь меня вы искали. Я – Алёша.

Леший тут же бросился к ним, и, оказавшись рядом с Алёшей, вдруг вырос метра под три – ставшие здоровенными ручищи обхватили юношу и подняли в воздух.

– Нет – пожалуйста, не делайте ему ничего дурного. – взмолилась Оля. – Знали бы вы…

– Да знаю, знаю… – неожиданно добродушным тоном отозвался леший. – Потому и решил на тебя взглянуть…

– И снегопад, чтобы меня выманить устроили?! – воскликнул Алёша.

– Ну уж нет! Если бы только это хотел, устроил бы как–нибудь попроще… Нет – это хороший урок и тебе, и всем жителям Темнинки…… Слушай меня внимательно: будет тебе одно задание или загадка – как хочешь называй… Раз уж плеснулся ты ядом, раз отравил прекрасный день стольким птицам, да зверям – изволь исправить. Взамен тёмному, оставь светлое… Не на день, не на месяц – на года, чтобы, когда и не станет уж тебя, осталось что–то людей радующее. Большего не скажу…

– Так если бы… – начал было Алёша, но леший прервал его. – Условия таковы: коли выполнишь – будь свободен. А нет – заморожу.

– Ах, как вы можете! – воскликнула Оля.

Алёша продолжал прежним тоном:

– Вот если бы у меня был такой же чудный голос как у Оли, так спел бы песнь, или просто слова нежные произнёс…

– Нет–нет! – прогремел, ставя его обратно на землю, леший. – За неверное предложение, мог бы сразу заморозить. Но так не интересно… Постарайся–ка по второму, да помни, что на этот раз никакой поблажки не будет.

Алёша прикрыл глаза, пытался собраться с мыслями, но мысли и не думали собираться – носились лихорадочно; тогда Оля приникла губами к его уху, и вдохнула два слова:

– Одинокая Берёза.

Алёша сразу всё понял, и воскликнул:

– Вот оно – моё решение – мы посадим дерево. Берёзу… В общем – это и не важно, какое – можно и осину, и сосну, и рябину, и ольху, и клён, и кедр, и дуб, и тополь, и ясень, и каштан, и вяз… Любое дерево можно посадить, можно и все их; но в этом дереве мы оставим частичку себя. Мы выбрали берёзу.

– Угадал! Угадал!! Угадал!!! – несколько раз оглушительно громко прокричал леший, и тут поднял в древесной своей руки белую палку.

С ее кончика сорвался поток радужных брызг, поднялся вверх, и так же легко, как орёл паутину, разорвал ту, казалось бы массивную и несокрушимую тучу, которая нависала над Темнинкой. И тут же хлынуло изумрудно–яркое сияние большого мира, закапала с крыш, весело блещущая, и всё усиливающаяся капель. Вместе с птичьим перезвоном, распахнулись двери многих домиков, выбегала детвора, выходили дети – раздались счастливые голоса, смех – но тут же и оборвались – увидели лешего, с криками бросились хорониться в своих избах.

Тут в руке лешего появился белейший и уже раскрывшийся несколькими крупными, нежными листьями берёзовый росток, и Оля, светло улыбаясь, проговорила:

– Ну что ж, прямо сейчас и посадим… Только место надо выбрать.

– Нет – и выбирать, и сажать будете вы сами. Можете взять лопаты, и ходить, выбирать… сколько вам будет угодно; я же издали буду наблюдать; быть может и ветерком над вашими головами пролечу… Ну всё – больше на людей я не гневаюсь, а потому оставлю Темнинку – не стану больше пугать её жителей…

И после этих слов, взмахнул леший руками, и обратились руки его в крылья ястребиные, и сам он в ястребом обратился, в воздух взмыл, да и канул в небесах солнцем обильных. Тут только Алёша почувствовал и увидел, что руку его нежно греет оставленный лешим берёзовый ствол.

А к ним уже подбежал Ярослав:

– А я всё слышал! И домой успел сбегать! Держите лопаты. – и он действительно протянул две лопаты, которые схватил в амбаре Тимофеева дома. – А мне с вами можно?..

– А отчего ж нет? – улыбнулся Дубрав, который, казалось, помолодел лет на тридцать в этом весеннем сиянии.

Место для посадки выбирали не долго. Сразу же, как сделали первые шаги в этот сияющий мир, некая незримая сила повлекла их в сторону полей, которые за окраинами Тёмного леса распахивались.

Конечно тут им стало жарко и сняли они зимнюю одежку, повесили на ветвях окраинных деревьев; Алёша, оставшись босиком, словно мальчишка, со смехом бросился вперёд – и такое удовольствие было бежать по этой прогретой солнышком, взошедшей уже первыми травами земле, отбежав шагов на тридцать он повернулся и прокричал:

– Так бы, кажется и обнял всю её, родимую матушку землю… – и засмеялся – впервые за долгое время разразился этим действительно счастливым, звонким смехом.

Оля мягко улыбнулась ему в ответ, и проговорила:

– А вон и речка – Сестрой её величают…

И, не сговариваясь, в одно мгновенье все они почувствовали, что на берегу этой небольшой, насквозь прозрачной, веющей живительной прохладой речушке и надо посадить берёзку. Взялись за лопаты, и в скором времени была уже вырыта подходящая яма; причём при рытье не только сил не потеряли, но ещё и новых набрались – земля дышала на них так ароматно, словно только что испечённой из некой солнечной муки пышный каравай. Тут ещё и Жар примчался откуда–то со стороны деревни, и принялся носиться вокруг, подобно некоему весеннему, из животворного пламени сотканному божеству.

Их лица обласкал нежнейший ветерок, и Дубрав, улыбнувшись, проговорил:

– Ну вот – это леший, он нас труд благословляет.

– Хорошо раз так… – негромко проговорил Алёша, и опустил голову – вот опустился на колени перед тоненьким берёзовым стволом, обнял его ладонями.

– Чувствуешь, какая в нём сила? – улыбнулась Оля. – Пройдёт года – взойдёт высокая, стройная, раскидистая берёза. Столько тихой, блаженной радости подарит она тому путнику, который устанет, да присядет отдохнуть возле её ствола. Сколько вечной мудрости пропоёт ветерок в её кроне… Как хорошо в мире, правда?..

– Да… – шёпотом ответил Алёша, и по измученным, впалым его щёкам покатились слёзы. – Только… только не будет она здесь расти… Сейчас я её в Мёртвый мир возьму… – и уже громко, едва не криком. – И не вздумайте меня останавливать! Я всё это уже твёрдо решил! Ему, Ивану, нужна эта берёза! Она не замёрзнет – нет – я чувствую – в ней такая сила!..

Тут усилился, зашумел в окружающих, невысоких ещё травах ветер:

– А ты, леший!.. Конечно в твоей власти лишить меня жизни, заморозить; но я всё равно должен ему помочь, потому что он безмерно больше моего страдает! ВСЁ!!! – прокричал как отрезал, крепче перехватил берёзовый ствол, прижался к нему в поцелуе, закрыл глаза, и…

* * *

От могучего ветрового гула сначала даже заложило в ушах. А как этот леденящий ветрило ударил, обжёг хладом! Алёша лежал и чувствовал, что намертво прирос губами к изодранному, покрытому многочисленными наростами, давным–давно уже мёртвому стволу; но чувствовал он также – что внутри него облако… нет – целое небо солнцем наполненное! – и что небо это изливается в этот ствол.

Вот почувствовал Алёша, что светоносное небо, которое было в нём – полностью перетекло в ствол, и в груди теперь – только медальон, да пустота ледяная. Но и ствол уже не был прежним – он согревал, – железно–жёстким, но самым благодатным из всех стволов, которые когда–либо доводилось обнимать Алёше. Он уже мог отстранить губы, но не делал этого – целовал и целовал, пытаясь утешить своё исстрадавшееся, обмороженное сердце. Вдруг понял он, что нет уже ни свиста ветра, ни этих страшных, протяжных вековечных воплей – где–то близко пели соловьи, да травы благодатно, успокаивающе шелестели – послышался ему голос девичий – прекраснейший из всех… верно Олин?.. А потом негромкий, но мелодичный, бархатно–успокоенный мужской голос:

– Ну, вот и всё… Вот и позади страданье… Теперь искуплено всё… А была ли мука, была ли горечь?.. Была ли та жизнь далёкая, неразумная?.. Да нет – пожалуй что и не было – всё сон. А если даже и было, что ж с того?.. Было да прошло, и теперь не вернётся. Всё одно сон… Ну вот и пришёл к тебе, родимая. Долгими были странствия мои, но теперь, всё позади…И вот я стою пред тобою на коленях. Снизойди, возьми мою руку, и мы побежим по полям…

В голосе была светлая печаль, аурой окутала она Алёшу, и юноша наконец то обернулся, и увидел, что в двух шагах от него, прильнувши к тому же стволу, лежит, и шепчет это некий светлый старец с мудрыми очами. А вокруг – ах, какая светлая, родимая благодать вокруг! Летний день, пшеничные всходы, всё ярко, и с клубящимися облаками, и с переливами птичьих голосов, и так свято будто в храме, в которое вот–вот снизойдёт любимое Божество. Алёша отступил на несколько шагов, оглянулся на ствол Одинокой Берёзы, и понял, что она и была светоносным центром этого храма – ствол жил, переливался своей белизной. И вот – о прекраснейшее чудо! – из ствола выступили плавные, женственные руки, и легли на лоб старца – тот замер, потом прошептал тихо–тихо – но словно тёплым, не умирающим ветром тот шёпот на Алёшу повеял:

– Марьюшка…

А потом Алеша понял, что блаженный полдень меркнет, всё становится призрачным, прозрачным, и проступают жёсткие, режущие контуры Мёртвого Мира.

– Нет! – в отчаянье закричал Алёша и бросился к Одинокой Берёзе, но она была уже безжизненным призраком, тончайшим сцеплением тумана, которое разорвалось, растворилось без следа от его прикосновения – вокруг снова были мрак да холод…

Но вот голос Чунга:

– Поднимайся – ты должен идти. ведь ты так истомился без Мира Снов… Скорее… Скорее…

Алёша вскинул голову, увидел золотящуюся над ним вуаль, улыбнулся печально, сделал шаг вперёд, и… был возвращён.

* * *

– Алёша, мы прощёны… Всё хорошо… – Олин голос нахлынул, словно поцеловал…

Алёша приподнялся, и увидел, что ствол недавно посаженной берёзки прежний: листики молодые на нём колышутся, тихо шепчут что–то. Оля держала Алёшу за руку, словно солнце улыбалась ему, а старец Дубрав рассказывал:

– Как обхватил ты берёзку, да в Мёртвый мир канул – блёклыми её листья сделались, а ствол призрачным стал, того и гляди – совсем исчезнет. Тут ветер ещё усилился – серчал, стало быть леший; того и гляди учинит что–нибудь. Я ж к нему обернулся и говорю: не гневайся, ведь Алёша это ради спасения иного человека свершает; ведь даже зная, что ты его в ледышку обратишь, всё равно – жизнью жертвует, чтобы только спасти того страдальца в Мёртвом мире. И тогда сменил гнев на милость леший. Тогда зазвучала дивная песнь на древнем языке ветра да облаков; и вот потянулись из земли–матушки в берёзкин ствол новые силы – а в ней–то, в земле матушки, силы неиссякаемые. И вновь ствол –налился, вновь, а, впрочем… ты сам всё видишь…

Помолчали, впитывая блаженные минуты спокойствия. Даже и Жар замолк – маленьким солнцем улёгся в травах… Алёша первым нарушил тишину:

– Что ж дальше?..

– А дальше – в дорогу. Уж коли ты выздоровел, сегодня же и отправимся. Телегу нам добрый Тимофей дарит… Но он будет вознаграждён сполна…

* * *

Всё ж они погостили до следующего рассвета. Вечером в просторной избе Тимофея собралось много жителей Темнинки с жёнами и детьми. Они плакали – не хотели отпускать Олю. Вот чудо! Она всё это время не отходила от Алёшиной кровати – но ведь и для них сияла…

Кто одно её слово услышит – словно солнечным, весенним днём посреди зимы лютой одарен будет. Солнышком её называли – слышал то Дубрав, и выступали в его глубоких глазах слёзы – свою доченьку, которую тоже Солнышком звали вспоминал.

Больше всех был печален Николушка. Он ведь полюбил Олю, полюбил как сестру, как частицу себя, нельзя её было не любить; даже и самый чёрствый человек к её свету потянулся бы. Николушка ничего не ел, сидел непривычно мрачный, на вопросы не отвечал; потом вскочил из–за стола, выбежал в совершенно оттаявшую уже Темнинку, но через полчаса вернулся, и уж до самого окончания этих печальных проводов просидел, ни на мгновенье не отводя любящего взгляда от Оли.

И на следующее утро, когда она сидела в телеге – Николушка, сильно бледный (ясное дело – всю ночь не спал) – не сдерживая слёз, шептал:

– Я буду помнить тебя, всегда… Клянусь… Ты знаешь – я только сейчас понимаю – прошедшая зима была счастливейшей в моей жизни. Видеть тебя хоть иногда, слышать хоть изредка твой голос. И даже и не понимал, как был счастлив! А отныне что зимы, что вёсны, всё одно – будут окутаны для меня печалью. Я знаю, ты любишь Алёшу – это прекрасно… Да, да!.. Ты только знай, что в этом мире есть такой человек, который… будет посвящать тебе песни…

– Да что ты… – смущённо засияла Оля.

– Клянусь! Пусть то и печаль, но и счастье для меня… Ну, прощай…

– Николушка! – пропела уже с Янтарного тракта Оля. – Ты ходи к берёзе, которую мы давеча у Сестры посадили. Там Светло!

Глава 10. Море и Лукоморье

Несется по Янтарному тракту Вихрь, везёт за собой повозку, в которой сидят: старец Дубрав, Ярослав, Жар, а также – Алеша и Оля.

Улетали назад версты, расплывались в синей дымке деревеньки и города, а впереди открывались все новые и новые дали – даль за далью, поле за полем и не было этим простором конца. Алеша часто смотрел в небо, то спокойное, то грозное – черные тучи плыли навстречу им и где–то вдали косые темные стяги весенних дождей словно хрустальные нити протягивались к земле. Поливал ли мягкий весенний дождь или же пригревало солнышко – все это было только в радость и не хотелось уже думать, о Мёртвом мире…

Семь дней минуло с того дня, как оставили они Темнинку, и, когда время уже близилось к вечеру старец Дубрав указал на широкую реку, которая появилась из–за гряды холмов и неспешно несла свои воды невдалеке от тракта:

– Это Ива – одна из наших северных рек, а значит и Орел–град недалече… Да, есть уже в воздухе дух моря…

– Море! Вот ведь! – при этих словах Ярослав аж подскочил, и, глядя вперёд, вытянулся на мысках.

А Алёша прикрыл глаза, и прошептал усталым, древним каким–то голосом:

– Быстрее бы всё это заканчивалось… Чувствую себя старцем… Оля, когда ты ярчайше сияешь, когда песни поёшь, тогда мир ещё может и кажется мне прежним – прекрасным… Но ведь и ты устаёшь, ты выгораешь рядом со мною – свече подобно…

– Свеча души не гаснет никогда… – кажется – это Дубрав сказал, но так как у Алёши кружилась голова – он точно не знал – быть может, и в ветре то прозвучало.

И снова – мудрый, тёплый голос; и не знал Алёша, кому он принадлежал – Дубраву или же ветру весеннему:

– Вначале пути действительно большие задержки вышли. Но дальше, предчувствую, дорога быстро полетит…

– Быстрее бы… – прошептал Алёша.

Голова кружилась – он вновь погружался в Мёртвый мир, и большого труда стоило ему выпустить Олину ладошку – ведь и её он мог взять с собою…

* * *

Все эти семь дней, которые Вихрь летел по Янтарному тракту, приближая их к морю, в Мёртвом мире Алёша шёл и шёл вперёд среди чёрных, продуваемых сильнейшим ветрилом валунов, а Чунг золотился над его головой, помогал найти дорогу. И, право, без этого сияния пришлось бы совсем туго. В некоторых местах мрак сгущался в непроницаемые, плотнейшие тени; и только при приближении Чунга тени эти нехотя расплывались, давали Алёше пройти, и сразу за его спиной сцеплялись вновь. Несколько раз это спасало ему жизнь – в этих непроницаемых тенях таились трещины, ведущие в какие–то неведомые глубины – Алёше приходилось разбегаться, чтобы перепрыгнуть через них; из трещин веяло нестерпимым, прожигающем холодом, и после каждого такого прыжка, Алёша дрожал от холода. Тогда сияние–Чунг спускался на него, согревал его. Небольшая, минуты в две передышка, и снова – вперёд и вперёд, на пределе сил: не только из–за того, что жаждалось поскорее добраться до Ворот, но и потому, что из почвы здесь веяло таким холодом, что и тепло Чунга не могло помочь. Холод этот, сквозь стопы подымался к измученному сердцу – и снова боль… Скорее, скорее же вперёд!..

И вот на седьмой день, продуваемое ветром нагроможденье каменных глыб неожиданно осталось за спиною. Раскрылся мрачный, весь в тёмных тонах простор, который был заполнен ветром столь сильным, что Алёша едва смог удержаться на ногах. Он прикрыл в одно мгновенье исхлёстанное лицо, и прокричал:

– Как же дальше то идти будем?!

– Здесь расщелина – прыгай ко в нёё…

Алёша бросился на голос Чунга, и упал в весьма широкую (метров трёх), расщелину, которая явно была прорублена какими–то существами невысокого роста (во всяком случае – глубина её не превышала полутора метров); стены были иссечены большими и малыми выемками; некоторые из них, как показалось Алёше, даже складывались в некие письмена – он даже пытался их прочесть, но ничего не вышло, только голова больше прежнего закружилась. Он оглянулся – расщелина вытягивалась прямо, и на значительном расстоянии терялась в ледяном сумраке – там угадывалось какое–то движенье, и, сжав зубы, Алёша пошёл вперёд.

Идти приходилось согнувшись – ведь глубина расщелины не превышала полутора метров, а несущийся над ней ледяной ветрило всё усилился, и полнился мельчайшими, но ранящими словно ледяные иглы, камешками.

…Алёше показалось, что он прошагал не менее двух вёрст – ноги, да и всё тело ломило. Холод раскатывался по жилам от сердца, и, когда он увидел первые, показавшиеся необычайно уродливыми фигуры. Алёша стремительно, вздрагивая, подошёл – к нему обернулись. Действительно – уродливые. Все какие–то скрюченные, но при этом и мускулистые чрезвычайно; лица их все взрыты, бесформенны темны, и, судя по всему – такие же холодные как и камень. Мутные глаза без всякого выражение глядели из под низко нависших век.

– Ну же! – нетерпеливо воскликнул Алёша. – Кто на меня наброситься?.. Или все разом?.. Ну да, конечно – всё разом, иначе вы и не можете…

Выражение их взрытых лиц нисколько не изменилось, и все они вдруг потеряли всякий интерес к Алёше, и повернулись к своей работе. А занимались они тем, что взмахивали молоточками, с отчаянной силой ударяли ими, и, выбивая из каменной поверхности искры, отламывали небольшие кусочки. Рядом суетились иные человечки – они складывали эти кусочки на носилки, с явной натугой приподымали; и несли куда–то, среди рядов таких же – откалывающих и собирающих…

– А–а–а! Вам нет до меня никакого дела! – всё ещё со злобой воскликнул Алёша. – Ну что ж – ваше счастье…

Юноша зашагал дальше – он шёл как мог скоро, и перешёл бы на бег, если бы только не был настолько измождён. Воздух был холодным и душным – он шёл по этой расщелине, а вокруг всё отплывали и отплывали назад нескончаемые ряды из всех сил вырабатывающихся работяг. Тысячи и тысячи молоточков взмывали–опадали – падали камушки, их подбирали бессчётные ловкие руки. Все работали так сосредоточено, с таким неукротимым упорством, что удивительным уже казалось, как это они могут выдерживать в таком иссушающем ритме, столь долгое время. Некоторые из них кидали случайные взгляды на Алёшу, на парящего над ним Чунга, и выражения их уродливых лиц нисколько не изменялось – они продолжали выполнять свою работу всё в том же стремительно–исступлённом темпе.

Сначала Алёша шёл, скрежетал зубами – всё выжидал, что они набросятся на него, попытаются задержать; но этого не происходило, а расщелина постепенно расширялась, и в стенах её появлялись многочисленные боковые проходы, в которых можно было различить таких же работников.

– Да что ж это?! – вскрикнул Алёша. – Да когда ж это кончится, в конце то концов!.. – но и на этот его вскрик не обратили никакого внимания.

Меж тем, с каждым шагом, усиливался завывающий над головою ветрило; и уж, казалось – стоит только высунуться, и он иссечёт лицо до самой кости…

Наконец Алёша не выдержал – бросился к одному из этих работяг, схватил за широкие, словно камнями налитые плечи, развернул к себе. Лицо этого было изъедено не так сильно, как лица иных, и Алёша понял, что он относительно молод – закричал:

– Рассказывай – что вы здесь делаете?!.. А впрочем – нет–нет!.. Что я такое говорю?! Мне никакого дела нет до вас!.. Оставайтесь–пробивайте, безумствуйте, только не держите меня!.. Ты только скажи, как мне выбраться из этого лабиринта?!.. Где выход?! Где?!..

Выражение этого лица почти совсем не изменилось, разве что глаза немного расширились, когда он поднял голову, и взглянул на Чунга; вот проговорил ничего не выражающим, сухом голосом:

– Вы очень интересный призрак…

– А–а–а! – зло усмехнулся Алёша. – Ну, так я и думал – что–нибудь эдакое вы непременно должны были придумать!.. Впрочем – это совершенно безразлично. Немедленно скажи, как выбраться, как пройти к Вратам…

– Х–м–м… – протянул этот некто, вновь поднял голову, и расширенными своими глазами довольно долго глядел на Чунга – на чёрной их, непроницаемой поверхности плавно переливалась вуаль. Вот и невеликое Алёшино терпение закончилось, и он встряхнул его за плечи:

– Ну же – говори!!! Не могу я здесь больше!.. Ни минуты, ни мгновенье…

Ему отвечал тот же сухой, удручающе бесстрастный голос:

– Вы очень интересный призрак, и я бы задал вам некоторое вопросы, но боюсь понести за них наказание…

– Да какое ж мне дело до ваших наказаний, до всех ваших безумных законов?!.. Ты только скажи мне…

Но Алёша не смог договорить, потому что пронизывающе тонко засвистел вихрь, и вот, перемахнувши через край расщелины, чёрной, стремительно извивающейся колонной начал своё движение по дну. Свист ветра был настолько силён, что, если даже из всех сил кричать на самое ухо – всё одно, ничего не было бы слышно. Вихрь слепыми рывками метался из стороны в сторону, подхватывал и бесследно поглощал то одного, то другого работника – и лишь их молоточки падали на камни. За молоточками этими, совершенно бесстрастно, презрев очевидную опасность быть поглощёнными вихрем, подходили какие–то иные, облачённые в грязно–оранжевые хитоны согбенные карлики, и складывали молоточки в мешки, затем куда–то их уносили. Иные продолжали свою работу в прежнем темпе, и так же как и на Алёшины крики – не обращали на вихрь совершенно никакого внимания… Наконец, в последний раз метнувшись, тёмным истуканом прогремев шагах в пяти от юноши, вихрь скрылся за кромкой расщелины… Остался только прежний, яростно свищущий, несущий стремительные, мельчайшие камешки ветрило. Прошло несколько мгновений, и вот появились новые фигуры – они, в общем–то, мало отличались от фигур унесённых, и, разве что, были с менее изъеденными лицами – им уже были выданы молоточки, и они тут же с усердием принялись за работу – слились со всей этой, работящей массой.

Несмотря на то, что Алёша настраивал себя на то, чтобы поскорее проскочить это сообщество, всё же, волей–неволей, эти последние события поглотили его внимание, и он, всё ещё держа этого некто за каменистые плечи, спрашивал, ни к кому в общем–то не обращаясь:

– Я могу понять, почему жизнь здесь ценится так мало – ещё пробывши здесь совсем немного, я хорошо понял, что – это и не жизнь, а так – существование. Но ради чего эта напряжённая работа -–ведь все силы свои, все помыслы выкладываете в то, чтобы отбивать эти камушки. Какая в них может быть польза?.. Куда вы их тащите?

– Вы очень интересный призрак…

– Да слышал я уже это! Ну, считай меня кем тебе угодно, только ответ на вопрос!..

– Вы задаёте такие удивительные вопросы, что я, быть может, даже ответил, если бы не боялся наказания…

Голос говорившего, однако ж остался по прежнему сухим, невыразительным, а когда Алёша оглянулся, то обнаружил, что и работавшие поблизости, которые явно должны были слышать эти «удивительные» вопросы – работали со всё тем же бесстрастным выражением.

– Да – обращаться к кому–либо, кроме тебя – нет смысла. Ведь ты не исключение… Ну да и бес с вами! Объясни мне только, в конце–то концов как выбраться из этого лабиринта…

– Но здесь нет никакого лабиринта…

– Хорошо, хорошо – здесь нет лабиринта, но просто укажите как выйти в такое место, где бы вас не было, но начиналась бы дорога к Вратам…

Этот «некто», вновь выразил слова удивления, и в конце концов, начал всё–таки объяснять. Он выговаривал о каких–то заворотах, переходах, и прочем, и прочем – так что у Алёши сразу всё вылетело из головы, и он проговорил:

– Ну уж нет – сам мне укажи дорогу…

Тогда работник осторожно отложил свой молоточек, и быстро юркнул к некоему карлику, более согбенному, более уродливому, нежели все иные – тем же ровным тоном он заговорил с ним:

– Видите ли – этот призрак желает, чтобы я ему указал дорогу, до Моря. Разрешено ли мне будет…

– Разрешено, но пусть призрак несёт носился с камнями «А» в Его дворец. – сухим тоном прервал его согбенный, и пошёл своей дорогой.

Работник вернулся к Алёше, и с пробуждающейся гордостью поведал:

– Ну вот – мне выпала такое счастье о котором и помыслить не мог. – и вдруг уже совершенно иным, властным тоном, прокричал. – Носился к камнями А – сюда…

Спустя несколько мгновений подбежали некто перекошенные, видно – до предела измождённые; поставили носилки, растворились без следа в ледяном мареве. На носилках возвышалась довольно значимая груда изломанных, острых камней, которые отличались от иных только тем, что имели более чёрны цвет.

– Возьми А на спину, и иди за мною… – ледяным, презрительным тоном изрёк тот, кто недавно был работником.

Алёша уж хотел было разразиться проклятьями, но в это время, подобно успокаивающему шелесту листьев в древесной кроне, нахлынул голос Чунга:

– Лучше делай, как он велит. Я, хоть и дух – могу облегчить твою ношу; а он укажет тебе выход отсюда…

Приступ злобы уже прошёл, и Алёша подчинился. Он подхватил носился, согнулся, пристроил их на спине – и тут действительно – тяжесть их, которая вначале показалась нестерпимой, сделалась незначительной… Карлик вышагивал впереди, и так распрямил спину, так размахивал руками, что, казалось, на глазах, в какие–то несколько мгновений, в несколько раз вырос. Он постоянно заворачивал из одной расщелины в другую, бросал презрительные взгляды на однообразных работников, и время от времени кидал через плечо: " – Не отставай!.. Живее!.. Живее!..» – хотя Алёша совсем и не отставал. Так продолжалось довольно много времени – быть может, с полчаса – тогда Алёше это порядком надоело, и он выкрикнул:

– Послушай, ты, гордец – а вот представь, что меня вдруг не станет…

– Нет – тебя не может «не стать», потому что ты несёшь А, в дар Ему.

– А вот ежели всё ж не станет?! Я ж только призрак – откуда ты знаешь, что у меня на уме? Вот захочу и покину ваш мир – что ты тогда будешь делать?..

Тут карлик развернулся, и, уперши руки в бока, долго, пристально вглядывался то в лицо согбенного под ношей Алёши, то на золотящееся облачко–Чунга; наконец произнёс: «Нет – ты не сможешь…» – однако, в голосе уже не было прежней уверенности – видно мысль, что «Призрак–Алёша» может исчезнуть, прежде и не приходила ему в голову – и дальше он шёл опустив голову, и помалкивал…

Да – это действительно был лабиринт; хотя Алёша видел только незначительную его часть – всё равно, по тем бессчётным фигуркам, которые несли и несли носилки, по тем бессчётным ответвлениям, которые раскрывались по сторонам – он понимал, что – это громаднейший лабиринт, и что работа по выбиванию из него камней ведётся уже многие–многие годы, возможно – века. Вскоре вышли они на широченную, метров пятидесяти улицу, по сторонам которой кривились уродливейшие, неумело сложенные из того же тёмного камня что и плато, постройки. Казалось, и нарочно нельзя было возвести такое неумелое, изломанное, болезненно–причудливое сплетение углов, возвышений и впадин – удивительным было то, как это такие неестественные, то расширяющиеся, то сужающиеся конструкции не развалились ещё под постоянным, пронизывающим ветровым напором. Алёша от этого ветрила ещё больше согнулся, а вот провожатый – казалось, совсем его не замечал, и говорил голосом таким заискивающим, что юноша понял, что он опасается, как бы этот «призрак» действительно не исчез:

– Надо сказать, что появились в погоду весьма и весьма благоприятную. После сильной бури – ветер унялся, и теперь – едва дует, а вскоре и совсем уляжется… Да… А вот через три па – поднимутся сильнейшие бури… Вот вы знаете, в прошлый раз сорвало целый квартал – это конечно в порядке вещей…

– Я так понимаю, что все эти камни выбиваются для того, чтобы строить этот город…

– Удивительные вещи вы говорите…

Алёша хотел вспылить, но как раз в это время ручка Оля вернула его…

* * *

– Эй, люди, заходите, заходите! Лучшего трактира чем наш «Бык морской» вы во всем городе не найдете!… – так кричал на всю улицу невысокого роста полный человечек, с быстро бегающими маленькими глазками.

Дубрав направил Вихря к вывеске на которой изображен был нос корабля выполненный в форме бычьей головы с загнутыми вперед, большими рогами.

– Да вы что?! – прямо–таки вскрикнул, подскочил Ярослав. – Да как же можно?!.. Мы что же – остановимся здесь?!.. Да как же?!.. У моря у самого?!..

Дубрав же промолвил спокойно:

– Насколько мне известно в этом трактире «Бык Морской», чаще всего останавливаются капитаны разных судов. Ведь не поплывём же мы на какой–нибудь лодке, правда?.. Надо найти такого капитана, который плыл бы в те северные страны, в которые и нам надо…

Тем временем маленький человечек подбежал и схватил Вихря под узды – конь однако не дался ему, мотнул головой так, что человечек взвизгнул и тут же зачастил так быстро, что речь его с трудом можно было разобрать:

– «Бык морской» лучший трактир в городе! Хотите получить прекрасный ужин, прекрасное вино и прекрасную комнату на ночь – все это у нас! Я отведу вашего коня в наше замечательное стойло, а вы проходите, проходите, милости просим! Я хозяин этого заведения, зовут меня Карп, я, знаете ли, нанимал этих крикунов, но теперь понял, что это лишняя трата денег и вот теперь сам всех зазываю, и все очень довольны, потому что…

Дубрав жестом остановил его и спокойно сказал:

– Мы бы хотели остановиться у вас на ночь и получить хороший ужин. И еще спросить – гостит ли у вас сейчас капитан какого–нибудь судна из северных стран?

Лицо Карпа расплылось в широченной улыбке, и Алеше, который все это время смотрел на него, эта улыбка очень не понравилась.

Карп грубо крикнул кучерявому, худому и темнолицему пареньку, примерно одного с Ярославом возраста, который стоял в тени навеса:

– Эй – что встал! Не видишь что ли – у нас гости?! Ух я тебя… – он замахнулся своей волосатой полной рукой на подбежавшего мальчика, но с трудом сдержал себя и обернувшись к гостям произнес уже сладким голосом:

– Милости прошу! – он подал руку старцу Дубраву, тот однако сам сошёл с повозки.

Алеша уже был на земле и с еще больше возросшей неприязнью смотрел на Карпа, а тот все говорил и говорил своим визгливым голосом – он все–таки взял под руку Дубрава и повел на двор, посреди которого и стоял трактир «Бык морской». Это было приземистое, словно с силой прижатое к земле здание, главная часть которого была сделана из черного серого камня, а всяческие пристройки – из дерева. Двор совершенно не убран, загажен, валялись какие–то старые сломанные колеса, тут и там кучи мусора, просто какая–то грязь, и наконец в дальней, огороженной клетью, части, бегали цыплята, кудахтали куры и хрюкали поросята. Что касается трактира, то он тоже производил весьма отталкивающее впечатление, производимое главные образом темными окнами которые издали походили на пустые глазницы. Из–за обитой железом двери неслась нестройная пьяная песнь.

– То постояльцы мои, моряки… – лепетал Карп. – Я познакомлю вас с их капитаном – это как раз то, что нужно. Это Йорг из Иннии. Не слышали?.. Удивительно, что нет – лучшего капитана, уверен, вы не найдете во всем городе, вы договоритесь с ним об оплате и он довезет вас куда пожелаете, хоть на край земли!

Говоря так, Карп распахнул дверь и они вошли в темный зал, наполненный табачным дымом, устоявшимся духом крепких напитков и пьяными криками.

– Пройдемте в комнату, там тихо, туда же, я приведу и Йорга. Да, да – очень рекомендую… Думаю, вы обо всем с ним договоритесь. – бормотал Карп.

– Хорошо. – остановил его Дубрав, – Сначала принеси нам ужин, дай отдохнуть с дороги, а потом уж приводи капитана.

Карп склонил свою лысую голову и провел их через этот темный зал, в полумраке которого неясно виднелись большие дубовые столы заставленные тарелками и бутылками, по большей части пустыми. За столами восседали массивные плечистые фигуры, которые содрогались то от хохота, то от хриплых, оглушительных песен. Слышен был и женский смех…

Карп провел их по темному коридору, поднялся по лестнице и остановился перед дверью в зеленых пятнах. За дверью обнаружилась маленькая, душная комнатка, по стенам ее распространились пятна плесени. Две кровати по углам, столик у окна, два стула – вот и все убранство. Алеше даже тоскливо стало: вспомнилась ему тюремная камера в Дубграде, там, по крайней мере, не было душно, здесь же помимо всего прочего водились еще и мыши: одна из них, как только вошел Карп, юркнула в небольшой лаз в стене, вторая же осталась прямо посреди комнаты – мышь стояла, дожевывала что–то и задрав головку нагло смотрела на вошедших. Карп быстренько подбежал к ней, оттолкнул ногой в угол, и при этом продолжал тараторить:

– Вот – лучшая комната для вас. Правда вас трое, а эта комнатка для двоих, хотите покажу еще одну комнатку для третьего?

Дубрав махнул рукой:

– Нет. А вы принесите воды и ужин… Хотя нет, знаете ужина не надо – ведь ваш ужин так же хорош как и эта комната?

– У нас самый лучший ужин в городе…

– Тогда лучше принесите пожитки из нашей телеги.

– Да, да, а извините… позвольте получить плату…

– Да, кстати, денег у нас нет… – начал Дубрав и лицо Карпа вдруг резко при этих словах изменилось, словно сдернул кто–то с него маску. Это было такое лицо, что, казалось, вот–вот он наброситься на них, изобьет и выставит вон.

– Зато есть вот это, – он достал из кармана перстень подаренный Соловьем. – Во сколько вы его оцените?

– Это память. – вздохнула Оля.

– Не забывай – нам еще надо оплатить плаванье… Итак.

Карп вновь натянул на себя прежнюю маску, он даже стал еще более слащавым, ухмылка его обнажала ряды пустых десен.

Алеше он стал так неприятен, что юноша подошел к окну, и с силой распахнув его, перегнулся, выглядывая во дворик: под окнами хрюкал поросенок, а неподалеку кудахтала наседка, за Алешиной же спиной кудахтал Карп:

– А изумруд что ж, позвольте узнать, настоящий?

– Да. – отвечал устало Дубрав.

– Позвольте, надо будет проверить, а то как бы ошибочки, понимаете ли, не вышло…

– И сколько же по вашему стоит такое кольцо…

– Сто рублей! Сразу даю вам сто рублей, но это, заметьте, только в том случае, если камень настоящий. Так что позвольте взять мне это кольцо с собой, я отнесу его к нашему ювелиру…

– Нет так не пойдет, пусть ювелир сам придет сюда, мы ему заплатим за неудобства.

– Позвольте, зачем же вам так утруждать и себя и ювелира, он мой приятель я сбегаю к нему и завтра уже принесу ответ. – алчно и вкрадчиво прошипел Карп.

– Все же приведите ювелира сюда.

Карп побледнел, опустил голову, и быстро вышел в коридор.

Алеша тут же отошел от окна и сказал:

– Мошенник этот Карп. С ним надо держать ухо востро.

Старец Дубрав со вздохом опустился на скрипучую постель и устало закрыл глаза.

Оля приютилась на краешке второй кровати, да так и сидела там, смотрела в открытое окно, на багряное, закатное небо в глубине которого застыли тонкие и темные облака. Время от времени легкие порывы ветра залетали в комнату и в их прикосновениях едва слышались далекие голоса моря…

– Ну, и долго ж здесь сидеть, выжидать неизвестно чего! – воскликнул Ярослав. – Когда ж этот капитан придёт…

– Подожди, подожди – не кипятись. – попытался успокоить его Дубрав, но тщетно: мальчик пробормотал что–то о том, что пойдёт погуляет, и выскочил в коридор.

Вскоре принесли воду для умывания, а следом и ужин, который, по настоянию Дубрава, приготовили исключительно из тех продуктов, которые были в их телеге (то были останки подарка Тимофея из Темнинки)…

Алёша даже и не заметил, как опустился он на грязную кровать, как закрыл глаза…

* * *

– А–а–а!!! Вернулся!!! Вернулся!!! Счастье–то какое! Вернулся!!!

В общем, несмотря на то, что он не заметил, как погрузился в Мёртвый мир, Алёша совсем не удивился этих заискивающих криков – он, в общем, и ожидал этого, или чего–то очень похожего. Огляделся: перед ним согнулся тот самый карлик, который в прошлый раз был его провожатым. Ещё десятка три фигур окружали это место – они были одеты в довольно лёгкие туники, которые безжалостно трепал ледяной ветер. До появления Алёши, все они пристально, и без всякого движенья глядели на этого рассказчика, когда же появился Алёша, то переместили всё внимание уже на него – и тоже, судя по всему, ожидали каких–то объяснений.

– Дайте мне поскорее пройти! – в нетерпении прокричал Алёша, а в ответ получил:

– Удивительный Призрак – Вас хочет видеть ОН. Не забудьте о Даре.

– Да–да! – зачастил проводник, и, подбежав, помог Алёше устроить носился с чёрными камнями на спине, при этом нашёптывал ему на ухо:

– Вы только не гоните меня. Вы только заступитесь – я должно войти во дворец, я должен возвысится…

– Вот ведь… – раздражённо пробормотал Алёша. – Даже и какие–то чувства в тебе пробудились. Прежде то…

– Удивительные вещи говорит Призрак! – всплеснул ручками проводник. – Разве же позволяется простому работнику иметь какие–то чувства…

– Ну ясно, ясно уж всё… – нетерпеливо перебил его Алёша. – Ну, давай что ли, веди меня к этому своему «ЕМУ»… – и тише добавил. – Навидался я уж этих «ЕМУ» – как правило – оказываются они средоточием всех безумств своих подданных…

Проводника хотели оттеснить, однако он так жалобно заскулил, что Алёша даже и жалость к его ничтожному, бессмысленному желаньицу испытал; он, конечно понимал, что этот проводник не может получить никакого истинного счастья от посещения некоего дворца в том уродливом городе, который их окружал, но однако ж он надеялся и на то, что в дальнейшем, каким–то образом, действительно сможет ему всё–таки помочь. Его вели, причём окружение то разрасталось, то уменьшалось – вообще, подобно нависающим искривлённым стенам, подобно ударам ветра – всё было как–то беспорядочно, издёрганно; словно бы целостную картину жизни порядком измотали, изрезали и остались теперь только какие–то обрывочные штрихи. Вот например обрывки разговоров, которые вместе с ветром проносились вокруг Алёши:

– А кто он такой?.. Необычайный Призрак. А куда его ведут?.. Во дворец. К Нему? Да. Он Дар несёт?.. Да – он дар несёт. А кто его ведёт? Не знаю… Мы его ведём. А в чём его необычность?.. Не знаю, но говорят, что он необычный. А что у него над головой? Это его часть. Может это и есть необычность? Может. А что он несёт? А… Камни А? Да…

У Алёши от этих однообразных, бессмысленных голосов начала кружиться голова, он хотел пропеть какую–нибудь из песен, которые во множестве знал во дни прежние, когда жил в Берёзовке. Однако мог вспомнить только первые слова, а дальше – налетал очередной порыв, очередные бессмысленные слова – и всё уносили – один только ветер звенел в Алёшиной голове… Да ещё мысль: «Только бы поскорее это всё заканчивалось… Только бы…»

Вот перед ними стало громоздиться строение, которое было более высоким и более уродливым, нежели все предыдущие – не требовалось объяснять, что это и есть ЕГО дворец… Эта громада возвышалось метров на сто–сто пятьдесят, и, увидь её Алёша в те времена, когда он ещё жил в Берёзовке – эти размеры потрясли бы его, однако ж, после созерцания многовёрстных рёбер уже никакие размеры не могли произвести на него впечатление. Но зато, когда они подошли, когда стали подниматься по кривой, выщербленной лестнице, и, когда Алёша увидел, что и по лестнице, и по выемках в стенах ползают многочисленные фигурки, и всё работают молоточками, и нарастают бешеные уродства этого здания – он начал осознавать как устроен этот мирок…

Они вошли внутрь в залы, которые не имели каких–либо форм, но все выгибались, перекашивались, так что местами потолок почти сцеплялся с полом, а пол торчал смертоносными зубьями; и там, на большом–большом пространстве, среди сцепления причудливых форм, копошились и копошились эти карлики, всё работают и работают молоточками. Многие из них не выбивали, но прибивали принесённые на тысячах носилках камешки; те же кто отбивали – бережно складывали отбитое на иные носилки и несли куда–то. Вся эта зловещая картина клубилась, растворялась в сумерках; отовсюду слышались потоки отрывистых слов, замечаний; вот, в чреде прочего на Алёшу нахлынуло и такое:

– Надо у призрака спросить, как наш дворец… Надо ли? Кажется надо?..

И тогда проводник, который всё это время держался за Алёшин рукав спросил:

– Как вам наш дворец? – и для себя, едва слышно добавил. – Это прекраснейшее, что только может быть…

Несмотря на то, что со всех сторон беспорядочно ударяли сильные, морозящие сквозняки, было очень душно, у Алёши кружилась голова, в глазах темнело. В сознании всё путалось разрывалось – он смутно припоминал, что, вроде бы уже это было, что и на вершине ребра был какой–то подхалим, и что–то спрашивал у него, но всё это было бессмысленно, и тот мир погиб, и теперь какая–то частица его в виде золотого сияния летела над ним… или же не было этого? Или только это и было и есть – сейчас продолжается. Голова клонилась на грудь, и не без труда удавалось Алёше удерживать её, а ещё делать шаги и говорить:

– Теперь я понимаю, что есть ваш мирок, чем вы здесь все существуете. Есть плато, есть камни, есть некие субстанции – Вы. Почему то вы вообразили, что камни вам зачем то нужны, и теперь вся ваша жизнь состоит в том, чтобы рубить и рубить эти камни, окружать себя различными формами из них. Есть вы и есть различные формы камня, которые ваши божества – вы растворяетесь в камне…

– Да, да – конечно же. – тут же подхватил проводник. – Вы говорите такие простые истины, которые всякому известны…

– Меж тем есть целый мир форм, образов и чувств, который лежит вне этого каменного мирка. – вовсе и не слыша его, но, борясь с пронзающим сердце холодом продолжал Алёша. – …Вы бесконечно кружитесь возле одних и тех же форм и чувств. Как и те, предыдущие… Вы ничем от них не отличны, но есть…

Алёша и не заметил, как ввели его в залу, которая, верно была самым большим и самым уродливым помещением во всём этом «дворце». Из вздымающихся вверх стен вырывались огромные, уродливые уступы, все выпирающие уродливыми, воистину адскими каменными формами, мириады острых углов пересекались, сшибались, изламывались… Всё камень, камень… Вот кажущиеся бесконечными, теряющиеся в тёмной дымке столы – тоже конечно каменные, тоже искривлённые; за столами, на столах, и под столами сидели, стояли и лежали фигуры карликов, были они более уродливыми, нежели все, кого видел до этого Алёша – они раздулись от обжорства, однако ж и у раздутых не было каких–либо плавных форм, но всё острое, режущее – это они хлопали; видно – хотели что–то сказать на произнесённые Алёшей стихи, да не осмеливались – какие–то из их закончиков удерживали. Потом Алёша понял, что подносят ЕГО. Никак представительных слов не было, но и так было ясно, что – это ОН – ведь кто ж это ещё мог быть? – Раза в два превышающий иных в габаритах, передвигающейся не самостоятельно, но на носилках, под которыми гнулось четыре служаки. Он говорил страшно измождённым голосом:

– Какое странное, совершенно бессмысленное нагромождение слов…

Тут же перестали хлопать, и могучий хор усердно повторил ЕГО слова.

– Тем не менее – в самих сочетаниях есть нечто завораживающее.

Тут снова возобновились хлопки…

ОН говорил ещё что–то, и сидевшие то начинали, то переставали хлопать – у Алёши вновь закружилась голова, и он проговорил, с трудом выдавливая из себя слова:

– Выпустите меня скорее… – на это не обратили никакого внимания, тогда он прокричал уже в полный голос. – Выпустите же меня! Выпустите скорее!! Я не могу! Здесь душно! Душно!!

– Какой удивительный Призрак… – повторил ОН слова, которые уже много раз произносились прежде. – Почему ему душно?.. Я хотел бы знать – могут ли призраки испытывать чувства удушья…

– О–о–лечка!!! – исступлённо, волком взвыл Алёша, бросился куда–то, но голова закружилась сильнее, ноги подкосились и он повалился на колени.

Алёшу окружали, бормотали что–то, теперь как раз вровень с его лицом, а он закрыл лицо руками, и согнулся весь, и стенал–стенал. Потом впились в его сознание такие слова:

– Этот Удивительный Призрак принёс вам в дар целые носилки камней А.

– Что? Целые носилки А? – ЕГО голос выражал и удивление и восторг. – Какой воистину щедрый дар… Где ж они? О–о–о! Действительно!..

В этих восклицаниях прогремел такой пламенный восторг, такое огромное чувство, что Алёша, несмотря на сильнейшее головокружение, всё ж отнял ладони от лица, и повернул голову. ОН совершил невероятное – без сторонней помощи соскочил со своих носилок, и проковылял к тем носилкам, которые сбросил (и сам того не заметил) Алёша. Его громадная, вся испещрённая острыми углами и впадинами туша склонилась, угловатая рука вытянулась, подхватила один из острых, непроницаемо чёрных каменных обломков, повертела перед глазами, выронила; подхватила ещё один – также выронила, потом ещё и ещё; глаза вытянулись двумя острейшими треугольниками, и голос резанул:

– Сокровище! Вот чудо! Спасибо! Удивительный Призрак принёс нам великолепный дар…

И тогда все сидевшие за столами захлопали так громко, что у Алёши заложило в ушах. От духоты, от тяжкого, нависшего смрада, но больше от хаотичного, бредового, противного гармонии переплетенья углов, у Алёши всё сильнее кружилась голова; подгибалось, заваливалось куда–то всё тело, и с кровавым клёкотом вырывалось откуда–то из самых глубин груди:

– Где же ты – Любовь?.. Где же?..

Словно из бездны адской взывал он к свету, и вот почувствовал, что сейчас в том ином мире, Оля почувствовала, сейчас появится её лёгкая, ласковая ладошка, подхватит – он снова хрипел:

– Нет–нет – не сейчас… Я всё–таки должен что–то сделать для них… Я в этом мире должен идти…

И он, испытывая отвращения, сквозь мрак неотрывно глядел на уродливый лик правителя этих коротышек. От вожделения жадности он стал ещё более уродливым, черты заострились до предела, треугольные глаза покрыла некая слизкая накипь, угловатые руки всё быстрее, со всё усиливающейся дрожью перебирали А, а изо рта вырывались бесконечные восторженные эпитеты…

И тут Алёша увидел, что руки правителя стали совсем чёрными, и всё понял, бросился к нему, и, подхватив, и отбросив в сторону довольно большую горсть А, вскрикнул:

– Ведь это же всего лишь Уголь!..

Тут же раздались возгласы, в которых чаще иных звучало слово «Святотатство», но Алёша не обращал на них никакого внимания – в подтверждение своих слов он подхватил один из острых камней, и, сильно на него надавливая, принялся водить им по полу – уголь оказался очень жёстким, спрессованным, но всё же хоть какая, хоть незначительная линия осталась.

– Вот видите – это всего лишь уголь! Это что ж для вас – величайшая ценность?! Ну скажите – в чём эта ценность заключается?! А?!! Ведь не едите же вы его?!! Впрочем, что ж это я хочу узнать какой–то смысл в ваших законах, когда никакого смысла и нет!! Почему на меня, Призрака, навалили этот дар, почему меня, а не безызвестных работяг начали благодарить?! Бред! Всё бред!.. И как же мне вам объяснить, ведь вы же…

И тут ОН дрожащим от злобы голосом вскликнул:

– Вот как мы используем А. Пусть Призрак перед смертью посмотрит. Расступитесь!..

Толпа гневно глядящих на Алёшу уродцев расступилась, и он увидел изуродованную безумным переплетеньем линий стену.

– А–а–а!!! – бешено рассмеялся он. – Стало быть, художествами занимаетесь?.. Углём чёрточки ваш внутренний хаос отображающие выводите?! Ну – сейчас я вам покажу, как надо рисовать!..

И с этим криком, он подхватил один из углей, и бросился к этой стене, к нему потянулись руки, и схватили бы, и не смог бы вырваться Алёша, потому что это всё были очень сильные, каменистые руки, однако ж тут паривший над ним Чунг полыхнул светом такой силы, что все они с криками, прикрыв глаза отшатнулись, а многие попадали на пол. Алёша не без труда нашёл участок стены, который был относительно свободен от «художеств», и из всех сил надавливая, начал выводить контуры дерева. Работа продвигалась тяжело, он в кровь изранил ладони, хрипел и надрывался, тяжело дышал – несколько раз леденящая злоба выворачивала его наизнанку, рука сильно вздрагивала… но он прикрывал глаза, и, до крови закусив губу, продолжал выводить дальше. Совсем забыл о времени, забыл о тех, кто стоял за его спиною – был только он и эта картина. Наконец, тяжело дышащий, взмокший, отошёл на несколько шагов назад, взглянул – конечно берёза вышла довольно плохонькой, перекошенной…

Что тут началось! Воздух буквально взорвался воплями: «ЧУДО! ЧУДО!! ЧУДО!!!» – и одновременно ветер, который до этого усиленно бил с одной стороны, переменил своё направление – принялся хлестать с другой. Алёша обернулся, и обнаружил, что позади него все, в том числе и ОН, стоят на коленях, и глядят своими округлившимися глазами то на него, Алёшу, то на отображение берёзы, за его спиною.

– А, ну понятно… – устало, горько усмехнулся юноша. – Впервые в вашем угловатом мире появились плавные формы. Вам это кажется божественным чудом, для меня же это вполне естественно… Ну ясно, ясно – недавно хотели казнить, а теперь я уж Бог!

– Ещё! Ещё! – вытягивая к нему трясущиеся руки, выкрикивал ОН.

– Нет – я слишком устал. Поймите – я умираю… – Алёша в мучительной, страдальческой улыбке растянул губы, и, одновременно, распахнул окровавленными руками рубашку на груди – там всё было черно, и слабо колебалось в смертоносном пульсе медальона. – Мне нет ни времени, ни сил не только на то, чтобы ещё что–то выдавливать на этих стенах, но и на разговоры. Я должен идти прямо сейчас.

– Но мы не можем Вас отпустить! – вскрикнул ОН.

– В таком случае Чунг ослепит вас так, что до конца своих дней жалких так и останетесь слепцами. – Алёша указал на Чунга, который мерно, спокойно мерцал над его головою.

– Но как же мы…

– Будете брать пример с этой картины, будете перед ней благоговеть. – Алёша горько усмехнулся. – Выпустите же меня ко Вратам!..

Из глаз всех бессчётных, стоящих на коленях, выступили мутные слёзы, и кто–то проговорил мёртвым голосом:

– Тогда вас ждёт дорога через Море…

В это мгновенье Алёша был возвращён.

* * *

Алеша увидел Карп – владелец постоялого двора нервно покусывал грязный свой ус, и, видно – очень волновался, по раскрасневшимся его полным щёкам, одна за другой скатывались мутные капли пота; вот он обратился к Дубраву:

– Прежде всего и за ночное вторжение надобно извиниться… Извиняюсь, стало быть. Привёл вам ювелира…

Карп сделал шаг в сторону, и всем открылся скрюченный старикашка с длинным и кривым, почти как у Бабы–яги, носом, и с грязным треснутым очком которое висело на этом носу.:

– Вот, рекомендую! – затараторил наконец, придя в себя после нападения Алёши, Карп. – Самый лучший ювелир в городе, лучшего вы не найдете…

– Ладно, ладно… – остановил его Дубрав и протянул этому ювелиру перстень.

Ювелир схватил длинными кривыми, подрагивающими пальцами перстень и проковылял к столу освещенному огоньком трепещущем в светильнике.

– Так… – закряхтел он, приближая перстень к глазам, тут он хрипло закашлялся и перстень выпал из его рук под стол – слышно было как он покатился по полу, и завертевшись на месте, остановился в углу. Крякнув, словно самая большая и хриплая утка в мире, ювелир полез под стол.

Следующие несколько минут прошли следующим образом: Алеша, Оля и старец Дубрав с трудом сдерживая себя, чтобы не заткнуть уши от беспрерывной болтовни Карпа, который говорил еще быстрее чем раньше, явно нервничал, руки свои то скрещивал на полном своем животе, то прятал за спиной, весь раскраснелся; а из–под стола раздавалось сопение, урчание, теперь казалось, что не утка, а старый, облезлый пес вынюхивает там что–то.

Наконец раздалось победное сопение:

– Есть, нашел!

И вот вновь уже сидит за столом скрюченный ювелир и разглядывает перстень. Спустя несколько минут напряженного молчания он сказал так, словно приговор прочитал:

– Камень поддельный…

– Он не может быть поддельным – это подарок от человека который… – с жаром начал было Алёша.

– Но это очень хорошая подделка. – дрожащим голосом говорил ювелир, – очень, очень хорошая подделка, потому ваш друг и не заметил… Знаете дам вам за него двадцать… нет… десять рублей.

Карп подскочил к ювелиру, и, несколько не рассчитав своих сил, стал прихлопывать его по спине – ювелир длиннющим своим, острым носом ударялся об поверхность стола. Владелец трактира выговаривал скороговоркой:

– Раз он так говорит, значит, так и есть. Смею вас заверить – это лучший, честнейший ювелир в городе. Уж в чём, в чём, а в драгоценных камнях он понимает толк. Даёт десять рублей и радуйтесь – этого как раз хватит, чтобы оплатить ваш простой…

Алёша понимал, что всё это подстроено; что, пока ювелир ползал под столом, он уже заменил перстень на похожий, но с поддельным камнем, а настоящий – уже убран в его кармане. Если они и не согласятся на сделку, что ж – он унесёт подлинник, оставит подделку, налицо был хитроумный заговор.

Алёша смеялся и плакал одновременно, а с дрожащих его губ срывались слова:

– Теперь я понимаю!.. Этот мир, и мёртвый мир связаны гораздо более, нежели казалось вначале. То, что я вижу или даже и не вижу, но просто прохожу мимо в этом мире, видно и там, в Мёртвом. Вот скелет… тот исполинский скелет – теперь я уверен, что прах того безвестного покоился где–то в лесах, поблизости от Дубграда. Потом – Праздник Большого Полнолуния: здесь два мира переплелись ещё теснее. И, наконец – этот ваш постоялый двор и… тот дворец, весь переплетённый, хаотичный… Слушайте – а вы ж, вы двое, сцепленные в своём заговоре – вы правитель того жалкого мирка?..

– Что он такое говорит?! – испуганно воскликнул Карп, и, видимо забыв, что – это уже подделка, подхватил сильно дрожащей рукой перстень, и намертво сжал его в кулаке. – Я не потерплю, чтобы всякие безумцы…

Но Алёша не дал ему договорить – он сделал ему навстречу, и, видя, как Карп отдёрнулся, сжался, жаждя за чем–нибудь спрятаться – горько усмехнулся:

– Нет – об этом то как раз можете не волноваться – я вас не трону. Лучше волнуйтесь, знайте, что ваша душа и душа этого… ювелира – сейчас в Аду, в Мёртвом мире. Что… что в общем–то нет никакой разницы между углём, и этой драгоценной стекляшкой. Драгоценность этого камня – иллюзия…

– Конечно, иллюзия! – с готовностью подхватил ювелир. – Ведь – это же подделка.

– Да не в этом дело! – с горечью, громко воскликнул Алёша. – Подделка – не подделка… Поймите – в том безумном сообществе, главной целью существования стали камушки, камни, глыбы – им отдаются все силы, помыслы; из них выбиваются безумные, дрянные образы, которые им, однако ж, кажутся произведениями искусства. Но это ж отражение вашего постоялого двора, душ ваших. Вы, несчастные, вертитесь в этом колесе – волнение, жажда приобретения, обмана, из–за этого боль – вон, вы аж дрожите, пот по вас течёт!.. Поймите ж – на этом пути вам никогда не будет успокоения – до самого последнего дня будете вы ткать безумные, хаотичные (потому что природе, гармонии противные) – планы, как бы завладеть какими–то пустыми формами… Поймите–поймите! Там, в Мёртвом мире их окружают бесконечные поля их этих камней сотканные – они их сгребают, громоздят вокруг себя, и почему–то считают, что – это принадлежит им. Они – отверженные, уже мёртвые ваши тени; но вас то окружает мир прекрасный! Море рядом!.. Безумцы – зачем вы заперлись в этих душных клетях, зачем в адском волнении обманом пытаетесь присвоить частицы того уже принадлежащего всем мира?! Всё это ещё большее безумие, чем у тех ваших отражений! У тех и в окружающем нет гармонии – один чёрный ветер… Так вам всего лишь надо отказаться от ваших привязанностей, которые словно якоря вас держат. Откажитесь от обмана – пройдитесь к морю, на звёзды полюбуйтесь… Что ж ухмыляетесь? Безумцем кажусь?.. Ну, объясните тогда, в чём разница во владении этим камушком и звёздным небом. Камушек вы держите в руках и любуетесь им, звёздное небо вы в руках не можете держать, но тоже ведь любуетесь, и мудрость и серебристый свет его чувствуете… Конечно – слово «Владеть» и в том, и в ином случае неверно, никто из нас вообще ничем не может владеть. Это всё.. игра воображения, сон – но при том созерцании, по крайней мере чувствуешь лёгкость, влюблённость; и живёшь по настоящему, и творишь, и растёшь… сквозь это небо.

Тут вновь всё возрастающей болью дал о себе знать медальон. Алёша согнулся, застонал, был подхвачен Олей – она помогла ему дойти до кровати; а ювелир и Карп, которые были зачарованы необычайными для них словами и мыслями, теперь одёрнулись, перебивая друг друга, проговорили:

– Все эти бредовые построения очень легко разбить… Да, да – всё это, ради того только, чтобы вернуть камень себе… Да–да – о собственной корысти позабыл… Именно…

– Ну, довольно. – прервал их Дубрав. – Мы к этому перстню нисколько не привязаны – нам просто понадобились деньги, вот и всё.

– Всё всем требуется. – усмехнулся Карп. – На этом всё и крутится, вертится. – подхватил ювелир.

– У нас нет времени на эти никуда не ведущие споры. Единственное что – есть разница в состоянии лжеца и человека честного. Ежели вы не хотите прислушиваться к совести своей, так что ж – прошу оставить нас…

– Хорошо, хорошо, – прошептал ювелир, положил перстень на стол, ближе к подоконнику и согнувшись в три погибели проскользнул, словно карлик подле старца Дубрава, который выпрямившись в полный рост едва не задевал потолок.

– Не выпускайте их! – проскрежетал, силясь подняться с кровати Алёша. – Они же обманывают, они же настоящий камень уносят…

Бормоча какие–то извинения ювелир прошмыгнул уже к самой двери. Но дверь вдруг распахнулась – ювелир едва успел отскочить, иначе был бы сбит.

На пороге стоял здоровяк, едва ли уступающий в росте Дубраву, но к тому же еще более, нежели старец Дубрав, широкий в плечах, Это был настоящий морской бык. Огромные волосатые руки, кулачищи которые, казалось, предназначались для того только, чтобы проламывать городские ворота при осаде, толстая шея, с ходящим вверх–вниз кадыком; а ноздри свороченного носа шумно сопели. Казалось сейчас он разнесет весь трактир в щепки. Лицо его: нос, небритые щеки и даже лоб, на который спадали свалявшиеся светлые космы давно не мытых волос – все это медленно багровело.

– Капитан Йорг, – промямлил из угла Карп, – тот самый с которым я хотел вас позна…

– А, попался, старый мошенник! – разъяренным быком взревел Йорг и, схватив своей огромной ручищей ювелира, легко, словно пушинку, поднял его под самый потолок, – Слышал я тут, что он тут вам говорил, – грохотал Йорг с заметным акцентом, – перстень значит фальшивый! Ха! У ты, мошенник!

Тут он другой рукой перехватил ювелира за ногу и быстро, так что никто и глазом не успел моргнуть, перевернул его в воздухе, и затряс, рыча при этом:

– Знаю я тебя, старый ты сморчок!

Ювелир жалобно визжал, моля о пощаде, Карп что–то лепетал себе под нос и потихоньку пробирался к двери, старец Дубрав подошел к столу взял положенный там ювелиром перстень, мельком взглянул на него и презрительно сморщившись выкинул в окно.

Вот что–то вывалилось из болтающейся фигуры и покатилось по полу. Йорг, не говоря больше ни слова, и, затем, по прежнему держа его за ногу, вышел в коридор. Спустя мгновение оттуда раздался грохот и жалобный визг…

На миг все умолкло, и Алеша даже понадеялся на то, что их оставят наконец то в покое, однако дверь вновь распахнулась и вошел Йорг, он прошел прямо к старцу Дубраву и протянул ему свою огромную ручищу:

– Капитан Йорг, хоть меня уже и представил вам этот плут, как его… Карп.

– Что вы с ним сделали? – подбежала к нему, сияя огромными, нежными очами Оля.

– А?! – капитан повернулся к ней, вздрогнул, пробормотал рассеяно. – Ну надо ж… Словно… Солнышко… А про кого ты, девушка?

– Про него, про человека, про старичка… Что вы с ним сделали? Как вы могли так обращаться со стареньким!.. И грохот этот… Что вы с ним сделали в коридоре?!.. Тоже мне – сильный, справились!..

– А–а, ты про ювелира. – стараясь говорить пренебрежительно, молвил Йорг (однако ж было видно, что он весьма смущён). – Так он же обманщик знаменитый, что жалеть то? Сам знал, на что шёл?..

– Что же вы с ним сделали? – по Олиным щекам покатились слёзы.

– Ну вот, ну вот… – пробормотал Йорг. – Ну надо ж! И за что такое… Ну, с лестнице я его спустил, и Карпу вслед… пинок дал… Э–нда… Вместе они покатились. Ну ничего – кости то целы. Это им на прок пойдёт. Э–нда…

– Разве же можно так. Ведь им больно. Разве же можно боль кому–либо причинять? Всех любить надо. А перед ними мы извинимся. Да – я прощения молить буду…

– Ну, это уж лишнее. – нахмурил седые свои брови Дубрав. – Не стоят они того. И не поймут твоих слёз – только презрительно посмотрят…

– Пусть, пусть… – тихо, но твёрдо промолвила Оля. – Из–за каких–то камушков – боль причинять – нет – так нельзя…

Дубрав с притворным пренебрежением провёл ладонью по глазам, проговорил, обращаясь к Йоргу:

– Довольно об этом. Нам нужно на север, возьмёте ли вы нас на своё судно?..

– А почему ж нет? За самую незначительную плату. Да – совестно брать с вас больше, нежели за питание…

– Дело в том, что нам надо на крайний север…

– То есть – в Драгию? А не боитесь ли тамошних оборотней.

– Нет – не в Драгию. К ледяным полям…

– Ха да вы верно безумцы! – довольно грубо, так как он всё–таки привык к грубости, воскликнул Йорг. – Отродясь не помню, чтобы туда вообще кто–нибудь плавал. Там же начинаются исконные владения Снежной Колдуньи.

– Именно к Снежной Колдунье мы и направляемся. – спокойным, ровным голосом проговорил Дубрав.

– Что?!!!

– Алёша, покажи, что медальон сделал с тобой…

Алёша поднял рубашку, показал вздувшуюся чёрным наростом грудь – Йорг почувствовал удар ледяного ветра, и быстро выдохнул имена каких–то северных богов, прорвались из него и крепкие ругательства, но он взглянул на Олю и выдохнул только:

– Ну, вот ведь связался! Морской дьявол!.. Э–нда… Да знайте же, что Снежная Колдунья – проклятье нас, моряков. Кого мы боимся больше морского дьявола?! Только её – Снежною Колдунью. Она насылает штормы; она ветрами ледяными паруса срывает. Сколько кораблей погибло по её тёмной воле!.. А вы связаны с этой нечистью.

– Да – именно так, и к большому сожалению. – говорил Дубрав. – На всё про всё у нас осталось несколько дней. Хорошо, если неделя… Взгляните – он совсем истощён её медальоном. Он либо падёт – станет мелочным ничтожеством, либо просто его сердце остановится. Ну вот – мы от вас ничего не утаивали. Путешествие с нами будет мало приятным. Вы, конечно, в праве отказаться…

– Конечно, я в праве отказаться! – Йорг в два шага оказался возле двери – казалось, что он вылетит сейчас в коридор и даже и слова не скажет на прощание этим «колдунам», но он развернулся, и прохрипел. – У меня с этой колдуньей старые счёты… А в вас, чёрт подери, не пойму почему, чувствую силы достаточные, чтобы её одолеть. В тебе что ли девушка… В общем – согласен довести вас до окраин её владений вообще без всякой оплаты. вопрос решённый. Мой «Черный ястреб» отплывает завтра…

Сказав это, Йорг вышел и долго еще были слышны его шаги от которых сотрясался трактир.

Затем в комнате воцарилась тишина. Каждый сидел и думал о дороге. Во дворе было совсем уже темно, однако вдали, на улицах, особенно ближе к порту, горели осветительные факелы и свежий морской ветер залетал время от времени в комнату….

Только Алёша прикрыл глаза – из коридора раздались стремительные, громовые шаги, какие–то жалобные вскрики, и вот дверь распахнулась, и на пороге предстал капитан Йорг: он за ухо тянул согнувшегося в три погибели, воющего, молящего Карпа, а за ними вошли – бледный Ярослав, и Филипп – тот самый кучерявый, темноволосый мальчик, который прошедшим днём, под крики Карпа отводил Вихря в стойло. Филипп был заплаканным, его щека распухла, уже посинела.

– Ох, что же вы делаете?! – с горечью воскликнула Оля.

– А сейчас объясню! – грозно прохрипел Йорг. – Довольно жалости – уж кто–то, а он… – он мотнул Карпа. – твоей жалости не достоин! Сам трус и слабак – ищет кого послабее, чтобы выместить злобу свою. – он кивнул на заплаканного Филиппа. – Но пока мне неизвестно всего, кажется – здесь таится какая–то мрачнейшая история. – и он обратился к Филиппу А ну рассказывай, ничего не таи, ничего не бойся. Знай, что этот… прежний твой хозяин теперь полностью в нашей власти.

– Нет – прежде я расскажу! – гневно воскликнул бледный Ярослав. – Я, как от вас вышел, думал до моря поскорее добежать, а проходил мимо амбара – слышу – горько плачет кто–то. Заглянул – Филипп там в угол забился да плачет. Ну, подошёл я – начал разговор. Сначала Филипп неразговорчив, недоверчив был, но потом, как я ему всё, самое сокровенное про море выложил так и он…

– Не надо лучше! – испуганно воскликнул Филипп.

– Да уж – не надо! – вскрикнул Карп. – И вы мне за это ответите…

Вступился Ярослав:

– Нет – я скажу. Карп держит его в рабстве: нагружает непосильной работой, морит голодом, бьёт… Хотя он утверждает, что он его отец…

– Да – я его отец! – вскрикнул Карп.

– …Это очень сомнительно. Филипп только разговорился, как раздались эти крики, ругань, грохот – он сжался весь, в угол забился, трясётся, шепчет: «Ну, теперь мне достанется… Изобьёт меня… Он всегда, когда злым бывает…» . Я и говорю – зря боишься: я тебе в обиду не дам. Он мне – беги скорее, а то попадёшься ему под горячую руку… Минуло немного времени, и ввалился этот Карп – глаза мутные, стало быть уже и напиться успел…

– Да что вы! Я вообще не пью! – протестующе вскричал Карп, однако ж тут все почувствовали острый запах дешёвого вина, которым от него несло.

– Ты пока помолчи! – прикрикнул на него Йорг.

– Ну так вот… – продолжал Ярослав. – Он в таком состоянии был, что и не приметил меня; сразу же на Филиппа набросился. Придрался к какой то ерунде и ударил! Видите – вся щека у него распухла!.. Ещё раз замахнулся, а тут я на него бросился, зубами в его руку вонючую впился… Он меня по голове бить стал… Затылок и сейчас болит. Нет – я такого зверства допустить не мог – продолжал в него впиваться – всё глубже и глубже. Он как заорёт! Сильнее бить начал, но я не выпускаю – после этого Йорг прибежал – ну, я ему быстро всё рассказал…

– Да. – подтвердил Йорг. – Вот и решил вас потревожить. Мы ведь, как никак – друзья теперь. Давайте–ка это дело вместе решать… – и к Оле обратился. – Ну что – до сих пор к этому человеку жалость испытываешь?

– Пожалуйста, отпустите его…

– Ладно – хотя он заслуживает куда большее наказание. – вздохнул Йорг, и выпустил ухо Карпа.

Владелец трактира, ухватившись за ухо и охая, отшатнулся к стене, и, метая затравленный взгляды, негромко бормотал то угрозы, то мольбы о пощаде. Теперь все обступили Филиппа, Йорг пророкотал:

– Ну же, рассказывай…

Филипп сильно побледнел, опустил голову.

– Ох, да что же вы! – воскликнула Оля. – …Разве же можно так… Ему же отдохнуть надо… – она словно облачко колыхнулась к нему, но не решалась прикоснуться – боялась причинить ему боль. – …Бедненький – теперь всё будет хорошо. Ему отдохнуть надо, рану ему залечить надо, а вы…

– Ну уж нет! – намеренно резко отрезал Йорг. – …На всякие нежности сейчас просто нет время – через несколько часов мой корабль отплывает; у меня ещё много дел. Так что, Филипп, давай–ка рассказывай, а отдыхать потом будешь. Ну – ведь Карп этот не отец тебе, так? Ведь у тебя ж лицо тёмное – ты скорее уроженец южных стран…

– Ну… ну… – залепетал Филипп – метнул испуганный взгляд на Карпа, а тот, сам бледный, трясущийся – погрозил ему кулаком.

Йорг перехватил этот жест, и так сильно ногою, что пол затрещал, и, казалось – сейчас провалиться в нижний этаж.

– Ежели не расскажешь – мы через несколько часов уедем, а ты так и останешься здесь…

Тут всё лицо Филиппа задрожало – и, право, нельзя было смотреть на него без содрогания, без жалости, и вдруг совершенно новым, трепещущим от негодования голосом, он воскликнул:

– Эта та пьянь мой отец?!.. Да – помнится как–то он говорил мне, что я, мол, твой отец, да только я этому никогда не верил! Разве я похож на него?!.. Я не знаю, кто я, откуда, кто мои родители, ничего–ничего не знаю; сколько помню себя – всё время жил на этом скотском дворе, и всё время побои, труд до изнеможения, голод… – тут голос его задрожал, он заплакал. – Вы только возьмите меня с собою, а то, после этого он совсем меня… забьёт…

Тут Йорг надвинулся на Карпа, перехватил своей громадной ручищей за шею, и захрипел грозно:

– А ну сознавайся – откуда он у тебя…

– Сынок мой! – испуганно взвизгнул, и ещё больше сжался Карп.

– Ну вот что: я специально на несколько часов отложу отплытие «Чёрного ястреба» – я пойду и выложу городскому судье все те грязные делишки в которых ты замешан, и мне плевать, что кое в чём и я замешан. Так и знай – тебе не владеть этим трактиром…

– Помилуйте…

– Выкладывай!..

– У пир… пир–ратов куп–пил… – толстые губы Карпа задрожали, и вдруг он зарыдал крупными, мутными слезами. – Только помилуйте… помилуйте! Не прижимайте так! Я всё–всё выложу!.. Нужен был работник, вот я и навёл, так сказать, некоторые связи, вышел на их пиратского капитана, а через него…

– Кто родители его?!

– Истинно, истинно не знаю! А Филиппом уж я его назвал. Вы только не слушайте, что он про побои да про голод говорит. Это всё от его злого сердца! Он очень чёрствый, неблагодарный мальчишка. Но я его любил! Да! Очень любил! Холил, кормил!..

Йорг повернулся к Филиппу и повелел:

– А ну–ка подыми рубаху…

Филипп, всхлипывая подчинился. И тут всем открылось, что тело его – кожа да кости; что всё оно покрыто свежими и старыми ссадинами, синяками.

Йорг побагровел и занёс свой громадный кулачище над сжавшимся, жалобно стонущим Карпом. Этот суровый капитан, и впрямь бы ударил, и вышиб бы дух из трактирщика, но вновь вмешалась Оля – подобно солнечной волне окутал Йорга её голос:

– В мире и злобы, и боли хватает. Кому же будет легче ещё от этого? Отпустите этого несчастного человека… Он так беден, слеп…

– Да, да – я очень беден! – жалобно залепетал Карп. – Постояльцы, такие постояльцы!.. Одно разорение…

Йорг медленно опустил кулак, и выдохнул из широченный своей груди целый поток раскалённого гневом воздуха, потом, глядя куда–то поверх Карпа проговорил:

– Посмотри на эту девушку и запомни – только благодаря ей, ты, подленькая душонка, остался сегодня жив. Да, да – посмотри повнимательнее, запомни её. Я уверен – она самое прекрасное, что ты видел…

– Да, да – я очень рад… – вытирая дрожащей рукой со лба пот, пробормотал Карп.

– Филиппа мы забираем с собой.

– Забирайте, забирайте – очень мне нужен этот негод… несчастный мальчик.

– За простой нашей команды ты не получишь ни гроша.

– А?.. То есть как – это ж…

– Иначе к судье!..

– Да, да… О–ох, разорение! О–ох, беда! – с этими восклицаниями Карп выскользнул в коридор.

– Ну вот… – с некоторой усталостью вздохнул Йорг. – Теперь, трусливая душонка, забьётся в какую–нибудь трещину – как таракан, истинно! – и будет там сидеть, дрожать – выждать, когда же мы уплывём… Ладно – перед отплытием «Чёрного Ястреба», у меня ещё много дел, а уж скоро светает…

Йорг уж повернулся, собирался выйти, но вот остановился, положил руку на плечо Ярослава, пророкотал одобрительно:

– А ты показал себя молодцом – заступился за товарища, не испугался боли. Из тебя хороший моряк вышел бы…

– Капитан! – не дослушав его, в сильном волнении воскликнул Ярослав, побледнел, пробормотал. – Вы должны понять – я сейчас так волнуюсь. Сейчас – такой важный момент… А вдруг вы… – он опустил голову, но вот собрался, и уже чётким голосом, глядя прямо в глаза Йорга отчеканил. – Плавать по морю – моя главнейшая, единственная мечта. Ради Моря любимого, оставил я родительский дом… Впрочем – здесь всё лучше изложено…

И Ярослав протянул Йоргу футляр, в котором лежала бумага, прочитанная Дубравом и Вами, ещё в Дубграде. Капитан раскрыл футляр, повертел в руках бумагу, и проговорил в некотором смущении:

– Дело в том что я…

– Давайте я прочитаю. – Дубрав принял из его рук лист и очень выразительным, передающим чувства Ярослава голосом, зачитал те кривые буковки.

– Вот морской дьявол! – воскликнул Йорг, и дружески хлопнул Ярослава по плечу – однако ж не рассчитал сил, и мальчик, не поддержи его Оля, повалился бы на пол. – Дьявол! Дьявол! – восторженно ревел Йорг. – Это ж вылитый я в пятнадцать лет. Беру тебя в команду… И первое твой плавание будет тяжелейшим… – лицо капитана несколько омрачилось. – По видимому, придётся померяться силами со Снежной колдуньей. Ну ничего – ты я, вижу рад?!..

– Рад?! Рад ли я?! Да я… я весь горю!.. А можно я сейчас пойду с вами?! Разве ж я смогу теперь оставаться на месте?!.. Лететь!.. Эх, почему у меня нет крыльев?!..

Ярослав весь сиял, по щекам катились слёзы счастья, вот он порывисто бросился обнимать Филиппа, а тот отшатнулся, и тихо прошептал:

– А как же я?.. Куда я пойду? Что мне делать? Чем жить?.. Я ведь никого–никого здесь не знаю. Но… я всегда мечтал о море! Ах, как бы я хотел взойти на палубу и стать матросом… – и тут неожиданно он пал на колени, и слёзно взмолился. – Пожалуйста, пожалуйста возьмите меня с собою…

– Ну вот – час от часу нелегче! – вздохнул Йорг. – …Ты с коленей то подымись – возьму я тебя юнгой, возьму. Будете два друга – так легче освоитесь. Всё – теперь пойду – итак уже непростительно много времени потерял.

Когда тяжёлые шаги Йорга смолкли в отдалении, Ярослав обратился к Филиппу:

– Эх, что же ты! Нет, право – не понимаю, как ты мог столько выдерживать?! Рядом, может в десяти минутах ходьбы – море, которое ты любишь, а ты годами прозябаешь в этой вонючей дыре, терпишь побои этого сумасброда!.. Я бы в первый же день бежал!.. Нет – ты, право, расскажи, как ты вытерпел?..

– Сам не знаю… Он запугивал меня… Говорил, что, если сбегу – меня очень быстро поймают, вернут к нему, и тогда уж он – всю шкуру спустит!..

– Эх ты – поверил ему! – жалостливо воскликнул Ярослав. – Да где ж такие законы, чтобы вольного человека к мучителю возвращать? У нас же нет рабов!

– Откуда ж я знал…

– Да дело даже и не в том, что ты не знал. Пусть бы даже тебе и грозила расправа – неужели она могла тебя по настоящему испугать? Ради нескольких часов Свободы, единения с Морем и жизни не жалко…

Постепенно завязался разговор. Филипп поведал ещё некоторые подробности мрачного своего существования в трактире, Ярослав рассказал о себе, а потом перешли и на историю Алёши и Оли. Филипп проникся этим – ему ведь только пару раз доводилось слышать чудесные истории, а так – всё ругань да ругань. И он принимал всё это, как чудеснейшую сказку, которая здесь, рядом, до которой можно дотронуться. Слушая, Филипп забывал о собственных горестях и обидах, участвовал в каждом из приключений – глаза его мечтательно пылали; временами он даже перебивал Ярослава – заявлял, чтобы он сделал, в том или ином случае…

Вскоре появился Йорг, на этот он был облачен в весьма нарядный, хоть и без излишеств, темно–зеленый костюм, черные кожаные штаны, и черные скрипящие сапоги, за пояс была заткнут длинный изогнутый клинок, убранный в золоченные ножны. Костюм этот, гораздо лучше, нежели вчерашняя мятая и грязная рубашка, подчеркивал богатырские плечи и торс капитана.

Ярослав бросился ему навстречу, восклицал:

– Что – мы идем? Да ведь? Вы ведь говорили, что отплытие сегодня…

Йорг был весел и говорил, обращаясь ко всем:

– А почему, вы думаете, я сегодня такой веселый, такой нарядный? Все потому что сегодня я выхожу в море, засиделся я в этой дыре, – он пнул ногой кабацкую стену так что она задрожала, а с потолка посыпалась грязь.

Они оставили кабак, вышли в пустынный двор, Вихря вывел Филипп. Откуда то выбежал, весело махающий хвостом, Жар.

…Вскоре они уже ехали на телеге по оживленной, широкой улице. Чем ближе они подъезжали к пристани, тем больше становилось народа: кого тут только не было! Толпа шумела – говор, смех, иногда и плач… но над всем этим стоял всё возрастающий величественный гул…. Ярославу странным казалось, что все эти люди так беспечно разговаривают меж собой, смеются над какими–то повседневными радостями или же даже плачут над повседневными же бедами, странным было это их невнимание к пению моря, которое так явно уже было слышно, казалось они все должны были замереть, как это он сам сделал, забыть обо всем и вслушиваться, и вслушиваться в это пение могучей стихии…

Оля сидела рядом с Алёшей, положила теплую ладошку ему на руку, и тоже вслушивалась, она молчала всю дорогу, и только когда они выехали на набережную и перед ними появились покачивающиеся на волнах малые, большие и кажущиеся просто огромными корабли, она проговорила едва слышно:

– Как красиво оно поет! Быть может, если бы все–все люди собрались вместе они тоже смогли бы спеть так…

Алеша слышал ее и смотрел… Вот перед ним, над огромными гранитными глыбами набережной возвышается тёмный деревянный корпус корабля, он покачивается то вверх то вниз и пенные брызги прорываются меж его бортом и бортом ближайшего судна, они, разбиваясь о гранит, взмывают вверх, и хрустальным каскадом тут же опадают на камни набережной. Солеными брызгами наполнен был воздух и еще слышны были крики чаек: все это заглушало людской рокот…

Ярослав всё смотрел на этот, сделанный из темного дерева корабль… Впрочем – сделанный ли? Мальчику казалось, что перед ним не рукотворная бездушная махина, но живое огромное существо, жизнь которого проходит в плаваньях в бесконечных океанах и лишь на недолгое время причалило оно к этому берегу.

– А, понравился мой «Черный ястреб»! – проследив его восторженный взгляд, воскликнул Йорг, – Ха–ха! Я говорю вам – лучшего корабля вы не найдете, а я лучший капитан, команда мои – морские волки, следят за порядком на палубе – вряд ли вы найдете там хоть одну соринку!.. Только… – тут он обернулся ко всем сидящим в телеге, и значительно тише проговорил. – …Ни кому из них ни слова про Снежную колдунью. И это не от того, что они трусливые. Нет – я же говорю – они настоящие морские волки, бесстрашные, черти! Но в их понятии – Снежная Колдунья – это верная и страшная смерть. Даже и после смерти души их не найдут успокоения, но будут унесены этой чародейкой в её мрачные королевства, там тёмным волшебством обращены в ледовых демонов, и веки вечные будут обречены пребывать в рабском услужении ей.

А потом он указал на широкий мостик, который перекидывался с набережной на высокий борт возвышающийся над гранитными плитами метров на десять. По этому мостику они взошли на палубу. Следом, с некоторой опаской, взошел Вихрь, волоча за собой телегу.

Палуба действительно была чисто прибрана, все кто находились на палубе: моряки, боцман, еще какие–то помощники, все они деловито суетились, что–то убирали, перетаскивали какие–то сундуки. Но завидев Йорга все выпрямились и приветствовали своего капитана громкими выкриками.

Одетые просто, но не неряшливо, все они выделялись крепким сложением; грубые, обветренные лица, некоторые поросли щетиной, у двоих или троих лица были обезображены старыми шрамами, а у одного из них к тому же один глаз был закрыт черной повязкой, совсем как у пирата.

Йорг подтолкнул Филиппа и Ярослава вперёд:

– Вот новые в нашей команде! Если кто их обидит – будет иметь дело со мной, а вы меня знаете…

Моряки закричали что–то в одобрение, некоторые засмеялись, а что касается Филиппа и Ярослава – они так и сияли счастьем.

…Через полчаса над палубой прогремели команды Йорга и был поднят якорь, поднят мостик и наконец, словно белые облака – пали вниз паруса. Корабль тут же загудел весь, словно действительно был он живым существом, которое долгое время было приковано к берегу якорем и теперь когда наконец якорь был поднят, а паруса словно крылья распущенны, теперь это огромное создание словно освободившись из плена, разгибало с этим гудением могучие затекшие от долгого бездействия мускулы… Вот прошли эти мгновения и «Черный ястреб», двинулся вперед.

Ветер подул сильнее, растрепал Алешины, выросшие уже до плеч, русые волосы. Он смотрел то вперед, на раскрывающийся пред ним с каждым мигом все шире и шире простор, то на белые паруса, которые так походили на расправленные могучие крылья, то на широкую набережную покрытую толпами народа, телегами и конями. Пристань удалялась, удалялся и таял в чарующем пении моря и шум города.

Сзади подошел старец Дубрав, но ни Алеша, ни Ольга даже не заметили этого. То что видели они поглощало все внимание…

В тот день небо было покрыто огромными, устремленными куда–то вверх словно исполинскими горами, плотными и оттого темными в своем центре кучевыми облаками, однако по краям они были покрыты золотистыми каемками, над которыми сияло высокое весеннее небо, было ветрено и оттого эти огромные обрамленные золотом горы не стояли на месте, а, меняя свои величественные формы, летели куда–то к горизонту, где волнистая поверхность моря сходилась с небом – там облака словно бы ныряли в морские глубины. Из частых широких разрывов между этими облаками лились к водам светло–золотистые солнечные потоки – там, где по волнам бежала тень от облаков, воды оставались темными, там же, где эти потоки сталкивались с морем, воды сияли переливчатым, идущим, из самых глубин янтарным светом, словно там, в глубинах лежали огромные горы янтаря, словно все дно было усеяно им и каждый из этих камешков сиял из морских глубин, посылая свои лучи навстречу солнечным – там, где эти лучи сходились, трепетала, словно живая, золотая дымка.

А впереди сияющие стяги солнечных лучей падали к водам словно дождевые потоки, там паруса кораблей, и больших и малых, и близких и совсем дальних, едва видимых бороздили морские просторы.

– Ну вот, как получилось. – вздохнула Оля. – Я даже и не успела с ней попрощаться…

– Ты о чём? – Алёша обернулся к ней, и тут увидел, что по её гладким щекам медленно одна за другой скатываются слёзы.

– О земле, матушке родимой… Я ведь собиралась в последний раз поцеловать её, милую мою, но вот не получилось… Я ведь дочь её, словно берёза. Прощай, прощай, матушка…. А родители наши – как то они там…

– С ними всё хорошо! – грянул за их спинами, взволнованный этим разговором Дубрав. – Они, конечно, волнуются, ждут вас, но с ними всё хорошо, не волнуйтесь…

* * *

К вечеру даже высокие стены Орелграда стали лишь едва видными, неясными возвышенностями над волнистой линией горизонта, и то – видно их было лишь в те мгновенья, когда очередная волна, словно рука исполина, приподнимала корабль.

Алёшино и так уже истощённое тело, мучила теперь ещё и морская болезнь – он, борясь с забытьём, весь страшно пожелтевший, исхудалый, лежал в отведённой ему каюте, и держался за Олину руку с таким отчаяньем, с каким утопающий, измождённый долгим борьбой со штормом, держится за какую–то последнюю, прибившуюся к нему доску. Оля, если и мучилась морской болезнью, то никак не выдавала этого – она сидела подле своего возлюбленного, рассказывала сказки, всякие смешные истории – а сказок и смешных историй она знала огромное множество…

Она шутила и смеялась столь звонко, ясно, сильно, искренне, что и Алеша не удержался и сам немного посмеялся; но в конце концов иссушённое тело и ледяной продавливающий медальон в сердце одолели его – Алёшины глаза потемнели, и он вдруг застонал страшным, нечеловеческим стоном:

– Олечка!.. К Мёртвым берегам уносит! Страшно–страшно мне, Олечка!.. Уже нет сил бороться!.. Так страшно – Олечка, не выпускай – так страшно!..

– Я буду с тобою – ты только помни – я всегда рядом…

– Только бы вернуться. Только бы ещё раз увидеть тебя! Да когда же всем этим мученьям конец наступит…

* * *

Алёша уже знал, что, когда он вновь окажется в Мёртвом мире – его там будут ждать, приветствовать восторженными криками; и действительно – именно так всё и было – в глазах клокотал мрак, а кругом клокотали, накатывались на него, погребали под собою, эти восторженные, исступлённые вскрики, в которых чаще всего грохотало слово: «Вернулся!!!». С некоторым усилием ему удалось приподнять руку, и с гораздо большим усилием – припомнить на чём здесь остановилось безумное действо.

– Слушайте меня! – крикнул он и с болью, и с отвращением, и всё ещё не видя ничего, кроме клубящегося бесформенного марева. – Я не хочу слушать никакие ваши уговоры – не останусь! Если начнёте перечить – разгневаюсь. Ослеплю вас… – Чунг в подтверждение этих слов полыхнул золотистым светилом – послышались испуганные и восторженные выкрики. – Немедленно – ведите меня к этому вашему морю, перевозите! Я задыхаюсь! Воздуха! Во–оздуха!!!..

В том зале, в том громадном исковерканном, вывернутом дворце в котором он находился, вообще то не было так душно, чтобы так задыхаться – но к Алёше возвращалось зрение, и чудилось ему, будто нагромождения тех уродливых каменных форм, созиданию которых полностью посвящали себя эти карлики, надвигаются, сжимаются со всех сторон, и уже невыносимо тесно, он в острогранном каменном мешки, который сейчас раздробит его, подобно чудовищным челюстям. Сердце билось прерывистыми скачками, лёгкие, казалось окаменели – Алёша слепо выставил пред собою руки, и хрипел:

– Выведите меня! К морю! Скорее же!..

И тут золотистым туннелем осветил ему дорогу Чунг. Алёша, постоянно заваливаясь вперёд, что было сил побежал по этому пути, изворачивался от углов, от протянутых к нему рук… А ему вопили испуганно:

– Извольте помедленнее! Мы не можем так быстро!..

Алёша не помнил как, но он всё–таки вырвался из этого хаоса в хаос меньший – на улицу. Вокруг по прежнему топорщились острейшие углы построек, по прежнему проносились в безумном, каменном упоении массы, несущие острые камни, но над всем этим, хоть и тёмное, хоть и безжизненно застывшее, но всё же с плавными изгибами, напоминающее об ином, истинном небе, нависало небо тёмного мира. Некоторое время Алёша простоял, созерцая его, а тут уже подкатилась тяжело дышащая толпа, нахлынули перебивающие друг друга голоса:

– Не извольте так быстро! Поучите нас ещё хоть немного своей Божественной милостью! Хотя бы ещё одно чудо явите!..

– О, нет! Нет же! – в ужасе воскликнул Алёша, и закрыл лицо ладонями. Немедленно укажите мне, как пройти к морю!..

Испуганные возгласы:

– Как вам будет угодно! Вы только не гневайтесь…

И вот они повели Алёшу по улицам. Навстречу дул ледяной ветер, но он был не сильнее чем вьюга в привычном мире – для созданий с изъеденными лицами – это и вовсе было полным безветрием, и они хвалили погоду, замечая, что она должно быть, вызвана пришествием Бога, и одновременно отмечали, что, по всем приметам, в скором времени должна разразиться сильнейшая буря. Алёша старался не глядеть по сторонам, постоянно поторапливал своих провожатых, и всё шептал и хрипел: «Побыстрее бы уж… побыстрее бы…»; но всё же невольно замечал, что навстречу, словно бы и не замечая удивительную процессию, движутся бесчисленные кривые, угловатые фигурки, согбенные под тяжестью носилок, на которых высились острые груды камней тёмно–бурого цвета. Эти камни разносились по многочисленным боковым улочкам, и там мириады молоточков вбивали их в мириады углов, наращивали, подгребали один под другим, делали всё более хаотичными, противными естеству.

Алёша припомнил, что и в ином мире, на улицах Орёлграда, когда приближались они к пристани, видел подобное, и он выкрикнул сквозь сковывающий лёд, сквозь давящую на плечи холодную тяжесть отчаянья:

– Скажите – ведь эти бурые камешки везут с иного берега моря?..

– Да–да! С южной оконечности!.. А с севера это редкость – это как дар! – и тогда Алёше указали на груду светло–серых, исходящих холодом камней, которые бережно несли на необычных, круглых носилках.

– Ну, понятно, понятно. – горько усмехнулся Алёша. – Иллюзии! Горький, безумный сон! Вся ваша жизнь проходит в перетаскивании камней, у вас, оказывается, какие–то торговые отношения – камни чёрные меняются на бурые, на белые; быть может – ещё на какие–то?!.. Вы есть единый организм, который упал на это плато, и который судорожно скребётся окаменевшими, обмороженными руками, лепет из камня некое отражение своего бреда, агонии – это продолжается века – это жутко!.. Помочь вам?!! – он согнулся от очередного ледового приступа в груди, и, после тяжелейшего, мертвящего кашля, ему всё–таки удалось выпрямиться. – Я уже почти в таком же бреду как и вы… Что я могу?!.. Ну, раз вы считаете меня Богом – я Бог ваш приказываю: оставить всё и идти со мною ко Вратам…

Разом несколько голосов рассудительно заявили:

– После смерти, душа каждого из нас отправляется ко Вратам…

– Нет – не правда. – устало возразил Алёша. – Вновь и вновь возрождаетесь вы здесь, потому что даже и представить не можете, что за этими воротами. Все вы здесь – в этих каменных формах… Так пойдёте ли?

– Разве же по морю ходят? – в голосах никакой радости – видно, оставлять привычное существование им вовсе не хотелось. – Если вы настаиваете, мы могли бы построить громадный флот, но – это заняло бы многие–многие годы…

– Понятно! – с горечью воскликнул Алёша. – Стало быть, так никогда и не соберетёсь… Так и останетесь здесь! Так же, как и те, на улицах Дубграда – шумящие о своих делишках, на брегу вечности. Вы – их уродливое Зеркало.

И тут он понял, что стоит на берегу моря Мёртвого мира. Собственно, при слове «море» сразу представляется некий необъятный, наполненный водами простор. Здесь же никаких вод не было. Была непроницаемо–чёрная, простирающаяся до клубящегося мраком горизонта, гладкая каменная поверхность. Составляющие её камни были гладко отточены, и точно друг другу подогнаны – так что скорее это походило на исполинскую мостовую. Пристань представляла чёрную выпирающую бессчётными шипами глыбу, и среди и шипов и наростов высились не менее угловатые, высеченные конечно же из камня механизмы, из их глубин вытягивались, тросы, на которых были закреплены «корабли» – покривлённые коробки, под тяжестью которых несколько прогибалась поверхность каменного моря. Конечно, в «корабли» эти загружали, и из кораблей этих выгружали – конечно, камни и только камни. Когда какой–нибудь из «кораблей» был разгружен, и загружен обратно местными камнями, некие измождённые человечки усердно начинали крутить некие ручки в механизмах, и «корабли», издавая устрашающий скрип, ползли, на уходящих к горизонту, к дальним берегам, к таким же пристаням и механизмам, тросах.

– Что ж вы у меня плавности форм учились, когда она и у вас есть?! Над головой – хоть и мёртвое небо, а всё ж… А эти камни – поглядите на их гладкость!.. У них учитесь!

Алёша спрыгнул на каменную поверхность моря, выдернул из неё несколько камешков – показал стоящим на брегу. А там вновь все попадали на колени, и слышались восторженные, дрожащие от благоговения голоса:

– Он ходит по воде! Взгляните только – он ходит по воде! Чудо! Чудо! Взгляните на него!..

– Ох, да нет тут никакого чуда… – отмахнулся Алёша. – Каждый из вас может ходить точно также. Ведь, насколько я понимаю – ваши тела ненамного тяжелее моего.

– Только Боги могут ходить по этой поверхности…

– Предрассудки! А ну, пусть один из вас прыгнет! Не бойтесь – я не дам утонуть.

Нашёлся некий смельчак – прыгнул. При его падение разлетелись каменные брызги, и несколько из них ударили Алёшу в лицо – в глазах мрак, искры – он едва не лишился сознания, а тут нахлынули безразличные к чужой смерти голоса:

– Он утонул! Этого и следовало ожидать!..

Алёша быстро стёр кровь, огляделся – действительно, того неведомого уже не было – он погрузился под каменную поверхность, которая ещё слабо колыхалась от его падения. Алёша горестно вскрикнул, пал на колени, усиленно принялся разгребать камни – в кровь ободрал пальцы, совсем истомился, но смог раскопать лишь совсем небольшую ямку, которая, тут же затянулась, а с набережной по прежнему восторженно вопили:

– Только Бог может ходить по водам! Бог пришёл, Бог озарил нас, и он уже уходит! Прощайтесь поскорее с Богом!..

Алёша не слушал их – шипел на Чунга:

– Ну, и что же ты не помог ему?!.. Тоже мне – дух всемогущий!..

Чунг спокойно золотился над его головой – никак не реагировал на эти восклицания. Впрочем, Алёша вскоре и сам успокоился, и даже и позабыл о том безвестном, ушедшем на дно. Он кричал, всё увеличивающейся толпе знати:

– Ну что – не можете, стало быть, покинуть своё существование?! Страшно?! Слишком привязались к этим уродливым каменным формам, да?!.. Ну и оставайтесь!.. Молитесь теперь на меня! А вам то всего лишь и надо было – поверить, что – это не вода, а камни. А–ну вас!

Алёша махнул рукой, повернулся, и, как можно спешно в тяжёлом своём состоянии, зашагал прочь. Но вот окликнул его один выделяющийся среди иных отчаянностью голос:

– А как же я?! Возьмите меня! Помните – ведь это я вывел вас из лабиринта!

Тут и Чунг подал голос:

– Советую тебе идти или, если угодно – плыть, вместе с «кораблём». Вспомни – сейчас совершенно безветренная по их меркам погода, а впереди – шторм. Корабль – хоть какое–то убежище; один на этих просторах – ты попросту будешь разодран на части.

Алёша резко развернулся – и выкрикнул, борясь с беспричинными, леденящими приступами леденящей злобы:

– Хорошо – поплыву на судне! И ты… если тебе так угодно быть со мною – беру тебя с собою…

Итак, он вернулся к пристани, и, цепляясь за многочисленные режущие руки выступы, взобрался на уготовленное ему судно – это судно имело светло–серый цвет, и отдавало волнами холода, так что нетрудно было догадаться, что оно связано с северным берегом. Коробка эта имела в поверхности своей прорези, из которых высовывались и неотрывно глядели на него лица, настолько иссечённые ветром, что в них уже не осталось никаких человеческих черт – они напоминали бесформенные каменные глыбы. Из недр «корабля» несло невыносимым смрадом, а потому Алёша отверг предложение забраться в одну из этих прорезей, а взобрался на самую крышу, где не без труда нашёл свободное от шипов место, и уселся в него – тут новые восторженные выкрики с пристани:

– Чудо! Все видите новое Божественное чудо?! Он сидит на парусе!..

Алёша не нашёлся, что тут ответить, и только склонил голову, ожидая, когда же начнётся «плавание». Наконец крики с берега достигли такого предела, что он вынужден был зажать уши – тут же шипастая эта коробка резко дёрнулась, и Алёша едва не напоролся на один шипов – потому ухватился в эти наросты обеими руками, и дальше сидел так, пытаясь сохранить равновесие при довольно сильной качке. «Корабль» вначале двигался едва ли быстрее идущего человека, но постепенно скорость нарастала, и вот уже несётся он как хороший скаковой конь. Встречный ледяной ветер хлестал нещадно, тоже усиливался, звенел в ушах, и различались уже в его звоне зловещие заклятья; какие–то тёмные – толи вихри, толи духи носились над каменной поверхностью, а сама поверхность уже не была гладкой, но дыбилась, и издавала оглушительный грохот. Неожиданно часть шипастой поверхности откинулась в сторону, и из люка этого выглянул прежний Алёшин проводник – он истово принялся его благодарить, а сам неотрывно глядел – как это он сидит на «парусе».

– Ну дальше то что?! – согнувшись от ветра, кричал Алёша.

– А?!

– Что дальше то делать?

– Теперь величайшее счастье – то, о чём я прежде и думать не смел. – радостно зачастил провожатый. – Теперь буду плавать от берега к берегу!..

– Ну так я и думал – на большее ты не способен. Ко Вратам только я и Чунг пойдём…

– Да, да – конечно. Разве же осмелюсь я при жизни…

– Ну всё довольно! – раздражённо выкрикнул Алёша. – Убирайся ты… – он заскрежетал зубами. Перепуганный проводник уже собирался захлопнуть крышку обратно, но Алёша остановил его. – Подожди – здесь становится совсем невыносимо. Пожалуй, придётся спуститься в ваш смрад…

И действительно – тёмный, несущийся на него воздух полнился небольшими, стремительными камешками, которые уже успели высечь несколько царапин на Алёшином и так покрытым синяками лице; он приподнялся и, с трудом удерживаясь за наросты, шагнул вниз во мрак и смрад. На него нахлынули перекошенные стёртые лица, потянулись к Божеству руки, но Алёша брезгливо отмахнулся и выкрикнул:

– Не прикасайтесь ко мне! Не приближайтесь! Отойдите!.. Идите все прочь! И приказываю вам – про–очь!!!

Испугавшись гнева Бога, все эти угловатые, перекошенные создания разбежались, расползлись в кривые коридорчики, закутки – возбуждённые их голоса были поглощены всё нарастающим снаружи грохотом. «Корабль» трясло; Алёше пришлось ухватиться за какой–то выступ, чтобы не упасть.

От стен исходил нестерпимый холод, насквозь продирал и без того уже окоченевшее тело – боль выкручивала наизнанку – Алёша чувствовал, что в каждое мгновенье может утерять связь с тем миром, где была Оля. Обмороженное сердце не хотело гнать отравленную кровь, замирало, и за каждый новый рывок приходилось бороться, напрягать волю. Вот с трудом, едва выговаривая слова, произнёс:

– Чунг, хоть бы ты помог – согрел своим светом…

– Я стараюсь, Алёша – сейчас я все силы отдаю этому, иначе тебе было бы много хуже… Тебя бы вообще уже не было…

Тряска и грохот снаружи стали уже совсем невыносимыми, казалось – сейчас эти каменные стены не выдержат, изойдут трещинами, лопнут; они действительно трещали. Алёше казалось, что он, то взмывает в поднебесье, то опадает в бездонную пропасть… Вот с грохотом раскрылись некие массивные двери, и вышла, похожая на сцепление треугольников, туша. Пронзительно тонкий голос поведал:

– Я капитан этого судна, и я имею честь вам доложить, что мы попали в сильнейшую из бурь! Мой корабль может не выдержать. Дело в том, что на нас надвигается сама хранительница врат…

– А–а – Снежная Колдунья! – воскликнул Алёша. – Наверное, почуяла, что я здесь – погубить задумала.

Капитан заискивающим тоном поинтересовался:

– А позвольте узнать – кто сильнее: Вы или Хранительница.

Горькая, мучительная ухмылка исказила страшные, исступлённые Алёшины черты:

– Ну, некоторые говорят, что я… Но нет – на самом деле – Оля. А она сейчас со мною, рядом, стоит только протянуть руку.

– Так вы тройственны, О БОГ! Ваше тело – дух златистый над вами, и ещё что–то незримое, но несомненно самое могучее… А неугодно ли вам взглянуть на бурю, на Хранительницу…

– Ну а что ж мне, по вашему остаётся. Давайте, ведите меня.

И вот капитан подхватил (остро при этом впившись), Алёшу под один из каменистых треугольников, который заменял ему руку, и повёл куда–то среди выворачивающего смрада, каменного треска, скрежета, испуганных и злых возгласов команды. И хорошо ещё, что он так впился, иначе, при одном из сильнейших толчков, Алёшу непременно бросило бы на стену, пронзило бы одним из шипов. Они спустились по вывернутой, скособоченной лестнице, и вошли в помещение наполненное сильнейшим ветром. Ветер был бы смертоносным, разорвал бы Алёшу в клочья, если бы не хитроумная система каменных щитков, которая останавливала большую часть урагана, и почти все камни, оставляя при этом открытым обзор.

Картина была величественной и мрачной. Каменная поверхность дыбилась многометровыми валами, и «корабль», вместе с выгибающимся тросом, то взмывал на них, то проваливался в чёрные, бездонные пропасти между ними. Многометровые тёмные вихри–призраки носились кругом, вздымали каменные буруны, раскручивали их, метали в корабль. Впереди же, метрах в пятистах, клубилась и нарастала зловещая тёмная стена – в ней раззевалась пасть способная разом поглотить сотню подобных «кораблей», и выбрасывала снежные сонмы.

– Вот она – Хранительница! – с дрожью взвизгнул капитан, и с сомнением взглянул на иссушённую, похожую уже на мумию Алёшину фигуру. – Так вы, стало быть, управитесь с нею?..

Алёша ничего не ответил – он не знал, что теперь делать – он ухватившись за выступ, едва удерживался под напором ветра, и неотрывно глядел на свою противницу; в измождённом мозгу, бились лихорадочные мысли: «Ведь раздавит меня! Какая же у неё мощь! И почему прежде не раздавила?! Я же пред нею – как муравей!..» – и, словно в подтверждение тяжких этих мыслей; вместе с очередной снежной тучей, из исполинской глотки вырвался яростный, оглушительный хохот – под его властью и ветер и валы ещё усилились, и теп»ерь корабль» буквально падал в пропасти меж валами, ударялся от стремительно несущуюся стену следующего, взмывал вверх, снова удар – треск – «корабль» едва не развалился, но вот вновь рывок вверх, вновь падение – удар.

Алёша все силы прилагал, чтобы только удержаться, в кровь были разодраны его руки, он скрежетал зубами, звал на помощь, но в оглушительном грохоте стихий никто не слышал его выкриков. А потом прорезался полный ужаса крик капитана:

– ОНА поглощает нас!.. Спаси! Спаси БО–ОГ!!!

И вот капитан всей своей массивной треугольчатой тушей метнулся на Алёшу, сшиб с ног, тут же подхватил, и сжал в своих каменных объятиях с такой силой, что у юноши затрещали, готовые в любое мгновенье лопнуть кости. На него вытаращились, готовые пронзить, треугольные глаза, и, обдавая смрадом, загрохотал, перекрывая рёв бури, вопль:

– Спа–аси!.. Спа–аси!!! Ведь ты можешь?!! Бо–о–ог!!!

Но вот от очередного, особенного сильного рывка капитан и сам не удержался на ногах, его стремительно метнуло к стене, от удара он затрещал, и… рассыпался грудой острых, холодом исходящих камешков. Алёша понял, что сейчас последует следующий удар – его самого раздробит, и он закричал, пытаясь за что–нибудь ухватится:

– Чунг, помоги же мне! Ну что же?!! Ведь ты такой могучий…

Но его крик померк в ледяном, нахлынувшем со всех сторон вопле:

– Ты уже Мёртв! МЁРТВ! Ты навеки мой раб! Ты частичка меня! Снежинка!..

Алёша метнул истомлённый взгляд вперёд, в изодранное подобие иллюминатора, и обнаружил, что, в клубящемся стремительными, безумными призраками хаосе, «корабль» подхватила и возносит всё выше и выше исполинская, кажущаяся бесконечной волна, но вот волна резко оборвалась, и распахнулась чернейшая, и действительно уж бездонная пропасть, в нетерпении поглотить свою добычу, из бездны этой вытянулись щупальца мрака, обвились вокруг каменной коробки – вот сейчас она лопнет!..

– Чунг! Что же ты?!.. Сделай же что–нибудь?!!

Алёша кричал, а сам вдруг почувствовал, что действительно уже мёртв, что не бьётся его сердце, тело не слушается; понял, что в самом скором времени действительно обратится в снежинку, не имеющую волю, но полностью подвластную Снежной Колдунье. И тогда завопил в ужасе:

– ОЛЯ!!! ОЛЕЧКА!!!! Спаси!!! Что же ты не разбудишь?!!! Ведь ты же рядом!!! Ты всё чувствуешь!!! Ну же!!! А–а–а!!!

Алёша почувствовал, как некая сила подхватывает его безвольное, ледяное тело, несёт к потоку… Впрочем – тело он ощущал всё хуже и хуже, да почти уже и не ощущал…

– А–а–а–А–А–А!!!! – заходился он в беспрерывном, паническом вопле, и не было уже никаких мыслей – один только всёпоглощающий ужас. Мрак.

* * *

Когда Алёша уже погрузился в Мёртвый мир, над Янтарным морем с севера стали наползать высокие тонкими и длинными, похожими на обрывки какой–то материи, облаками. Ветер изменился, он дул теперь урывками, то затихая совсем, то начиная звенеть и трепал волосы. Многим слышался в этом звоне гневный голос читающий грозные заклятья. А за бортом морская пучина напрягалась в чудовищные мускулы…

В тот вечер никто на палубе «Чёрного ястреба» не видел заката – солнце кануло в поднявшуюся на многие десятки метров над морем темно–серую пелену. Пелена эта закручивалась сверху словно исполинская волна и неукротимо плыла над морем, закрывая весь обзор.

На палубу вышел Йорг и прорычал:

– Проклятье и тысяча чертей! Сегодня будет буря, настоящая буря, дьявол вас всех подери! Опускайте паруса иначе ветер сорвет все, сегодня нам предстоит жаркая ночка… – и значительно тише, уже для себя добавил. – Точнее то – холодная ночка – ведь это же Снежная колдунья…

Вскоре «Черный ястреб» канул в эту пелену, и вокруг стало совсем тихо, не слышно было ни шелеста волн, ни звона ветра, все замерло: пелена оказалось настолько густой, что не было видно даже и окончания собственной руки – ее можно было вытянуть перед собой и наблюдать, как она постепенно растворяется во все более темнеющем и густеющем мраке.

В этой темени слышались команды, которые выкрикивал Йорг и вторил ему боцман, слышны были и голоса матросов.

Неожиданно туман расступился и «Черный ястреб» вплыл в огромную коническую залу, стены и потолок которой были сделаны из темно–серого плотного тумана, а пол – совершенно черный и колышущийся, то опадающий то вздымающийся вверх – из вод морских. Не успели они опомниться, как призрачные стены почти под самым куполом, словно завеса на сцене расступились, и над их головами появилась страшная ведьма – размерами она даже превосходила «Чёрный ястреб», и всем показалось, что она сейчас разнесёт корабль к щепы. Из десятков глоток вырвался полный ужаса крик:

– Снежная Колдунья! Мы Мертвы!..

– Да Вы Мертвы! Ты Мёртв! – пронзила она сердце каждого ледяной иглой.

Потом она захохотала – и всё усиливался этот хохот, вот перешёл в рёв, и тут же страшная фигура скрылась в клубящемся мареве, но рев который обрушился на палубу, носился теперь в воздухе и, вместе с усиливающимся с каждым мгновением ветром, объял не только их корабль, но и море, и, казалось – вообще весь мир.

Темный туман уже не был таким тихим и недвижимым, как вначале – теперь он стремительно, словно грозная, горная река, нёсся вокруг них, ударял их в грудь, в лицо, жаждал повалить на колени. Вот корабль качнуло, палуба накренилась и в лица ударил целый поток брызг.

– Началось!!! – проревел Йорг. – А ну ж–живо – за работу!!!..

Этим могучим воплем он стряхнул оцепенение охватившую команду – и они занялись той напряжённой, всегда граничащей со смертью деятельностью, какой вынуждена заниматься команда при такой вот, нежданно налетевшей буре. Они спешили спустить паруса, что–то крепили, что–то напротив обрубали – лица всех были мрачны, напряжённы, то и дело слышались слова:

– Вот ведь «повезло» – попали к Снежной колдунья… Теперь только и осталось, что молить – поглотило бы нас море, а не её снежные полчища!..

Вот напряжённые мускулы моря вздулись многометровыми валами «Чёрный ястреб» понесло вверх – потом вниз, в пропасть; тяжеленная, ледяная волна обрушилась на палубу, кого–то снесло – прорезался в воздухе его отчаянный вопль – резко оборвался леденящим, со всех сторон несущим хохотом.

– Она вокруг нас носится! – в ужасе вопили моряки. – О–ох, погибли наши души! – и тряслись не от холода, а от ужаса.

– Работайте!!! Морской дьявол! Или вы действительно погибли! – так ревел Йорг, и сам принимал появлялся в самых опасных местах – ободрял как мог, а несколько раз видели как он грозил своим громадным кулаком тому незримому, что завывало вокруг их корабля.

Ещё одного моряка унесла морская пучина , другого спас, перехватив, проявив свою титаническую силу, сам Йорг.

– Боритесь с ней! Боритесь!!! – грохотал, вступая в борьбу с воем урагана, его голос.

А в это самое время, Оля склонилась над недвижимым, бледным Алёшей и, держа его за руку, звала:

– Алёшенька, что же ты не слышишь меня?.. Ведь я зову тебя… Алёшенька, миленький, вернись!..

В очередной раз «Чёрный ястреб» передёрнулся, понесся вверх, затем всё накренилось – началось падение в пропасть. Где–то опрокинулось нечто массивное, и среди этого грохота Жар, который итак всё это время стоял напряжённым, зарычал, огненная его шерсть встала дыбом – страшное то было рычание – так рычал он только в мгновенья величайшей опасности…

– Что ты, Жар? – прошептала Оля, обернулась, и… обмерла.

За иллюминатом клубился ледяной, жуткий лик – то была Снежная Колдунья, и вырывались из её чёрной пасти плотные клубы снежинок. По стеклу расползалась паутина трещин, оно трещало, в любое мгновенье готово было лопнуть.

Тут Алёша пошевелился – тело его медленно поднялось, и вот он уже стоит посреди каюты – глаза его были прикрыты, и поражал их необычайно мутный, безжизненный оттенок. Вообще весь он, осунувшийся с желтоватым оттенком кожи, с синими тенями напоминал только мертвеца, но уж никак не живого человека. От него по прежнему веяло невыносимым, сильнейшим холодом; и постепенно от каменистого, чёрного вздутия на груди, расползалась тёмно–синяя, почти чёрная краска по его шеи, завладевала лицом.

Оля шагнула к нему, взяла было за руки, шепнула волнующим голосом нежные слова, но его руки были подобны промёрзшему граниту, вот резко дёрнулись, оттолкнули Олю… Как раз в это мгновенье дверь распахнулась, и на пороге предстал Дубрав – он уже боролся со Снежной колдуньей, своими заклятьями пытался отогнать от «Чёрного ястреба», и выглядел Дубрав усталым…

– Ну, как ты, Оля… – начал было он, но тут увидел делающего какие–то жуткие, кажущиеся совершенно бессмысленные движения Алёшу, шагнул к нему, положил ему руки на плечи, повелел. – Очнись, очнись же Алёша!..

Тут Алёша, а точнее – и не Алёша, а лишь ледяная статуя, весьма отдалённо напоминающая юношу, которого звали Алёшей, сделала резкое движенье, оттолкнула Дубрава. Толчок этот был настолько силён, что старец, вместе с перекосившимся полом, отлетел к дальней стене. «Алёша» же этот быстро направился к двери. Причём движения его были настолько неестественны, резки, что, казалось – сейчас он разломается – и впрямь, из всех его суставов раздавался треск. Вот он распахнул дверь, вышел в коридор. Дубрав кое–как, с Олиной помощью поднялся на ноги

– Скорее… скорее – шептала Оля, и, поддерживая ещё не совсем пришедшего в себе Дубрава, вышла вместе с ним в коридор.

Но первым вылетел Жар. Он нагнал своего хозяина, когда тот уже взбирался по лестнице, ведущей на палубы; от неистовых ветровых ударов распахнулся люк, и сверху срывались тёмные водные каскады, растекались по коридору, и таким от них холодом веяло, что страшно было даже представить, тот ледяной ад, который бушевал за бортами. Пёс метнулся Алёше под ноги, но тут вдруг резко подпрыгнул, и оказался уже на верхних ступенях.

Дубрав, силясь идти как можно быстрее, в величайшей тревоге приговаривал:

– Ведь это она, окаянная, так им вертит. Оля, скорее – догони его… И я сейчас подоспею…

Оля чайкой легкокрылою, стремительную бросилась за Алёшей, но нагнала его уже на палубе – а по палубе неслись, клокоча ледяные, водоворотами закручивающиеся водные потоки; в стремительно мечущихся водных и туманных стягах виделись людские фигурки, но все они представлялись настолько незначительными против бури, что казались лишь составляющими её могучей воли. На корабль нёсся, всё больше нависая над ним, очередной вал – многометровая волна, закручивалась над головами, вот–вот должна была рухнуть всей исполинской своей, раздробляющей массой. И как раз в эти мгновенья Оля догнала Алёшу, обняла, зашептала:

– Ведь ты, истинный ты, Алёша – не можешь подчиняться этой воли. Ведь в твоей глубине всё равно свет. А раз любишь – вернись. Вернись, Алёшенька…

Палуба погрузилась во мрак, и если что и двигалось на ней, кроме тёмных вод, то это были лишь безликие, потерявшие от отчаянья разум призраки.

– Алёшенька, ты вспомни – озеро наше, бёрёзки вокруг него. Вспомни, как тепло, да спокойно всё вокруг. Вспомни, какая благодать солнечная, и облачка, такие согретые, такие добрые, плывут на нас смотрят, а ветерок то шепчет – помнишь, помнишь, Алёшенька?..

Алёшины руки впились ей в плечи, вот оттолкнули, но в тоже мгновенье ещё крепче сжались; Алёша притянул Олю к себе, хотел обнять, и действительно – руки его вновь стали мягкими, человеческими, но тут же вновь в гранит обледенелый обратились, рот его необычайно широко раскрылся – там клокотала тьма, и вот рванули оттуда беспрерывные, плотные снежные полки.

Но ни на мгновенье не покидала Олю святая вера, что Алёша всё равно жив, что они будут вместе и, желая избавить его от страдания, придвинулась навстречу этим промораживающим снежинкам, зашептала:

– Люблю!.. Сквозь миры, сквозь бесконечность – услышь меня – Люблю.

И тут вое и грохоте услышала Его, Родимый голос:

– Оля, где ж ты?!..

– Я здесь! – прошептала – и тут их уста встретились.

Одновременно на палубу обрушилась волна – Алёша наклонился, заслонил собой Олю, принял удар на себя. Их метнуло в одну сторону, в другую, понесло куда–то, но они всё не размыкали своих объятий.

И Оля почувствовала, как Алёша вновь стал ледяным, вот оттолкнул её, да с такой силой, что, если бы не успела она ухватится за какие–то перекошенные, наполовину изодранные снасти, так непременно была бы выброшена за борт.

На палубу выбрались Дубрав и Жар, все бросились за Алешей и нагнали ег,о когда он уже нависал над победно ревущей бездной. Дубрав с богатырской силой перехватил его, но Алёша проявил силу ещё большую – сумел вырваться, и вот шагнул… полетел вниз:

– Н–е–ет! Милый ты мой! С тобою!..

Дубрав не успел опомниться, как Оля уже бросилась за Алёшей – белым стягом, крылом лебединым промелькнула и растворилась в клубящемся мареве. Старец отдёрнулся:

– Да что ж это?! Да не может же такого быть…

И в это же мгновенье, как бы продолжая чудовищные эти события, промелькнул рядом Вихрь – чёрной глыбой обрушился конь вниз, верно служа своим хозяевам и в смерти…

Дубрав пристально оглядывался, и вот увидел колышущуюся над этой бездной, довольно массивную лодку.

– Ну была, не была! – воскликнул старец, бросился к лодке, и через плечо крикнул. – Жар, за мною!..

Однако же и пёс уже последовал в бездну. вот старец в лодке, вот выхватил заговорённый клинок, и легко, словно косою травы перерезал им те массивные канаты, на которых лодка удерживалась. Падение – удар – к счастью лодка не перевернулась. Рядом промелькнул, сильным ударом задел борт «Чёрного ястреба» – и вот уже исчез этот корабль, старец остался наедине с могучей стихией. Нарастал грохот, надвигался очередной вал, на которой лучше было и не глядеть – такое отчаянье, такую думу о неизбежной гибели он внушал. Дубрав взялся за вёсла, несколько гребков – закричал: " – Э–эй! Где вы?!» – и в ответ – совсем рядом – захлёбывающийся лай Жара. Он перегнулся через борт, и вот приметил огнистую его морду – пёс отчаянно молотил лапами, и помогал удержаться на спине плывущего рядом же Вихря, накрепко обнявшихся, но совершенно недвижимых, смёрзшихся Алёшу и Олю.

– Ну–ка, сейчас я вам подсоблю… – закряхтел Дубрав, и, подхватив одной рукой Алёшу, другой Олю – перетащил их на борт – это оказалось не сложно – они были такими лёгкими, что, казалось, и вовсе у них тел нет.

Зато, когда стал взбираться Вихрь – лодка едва не перевернулась…

И вот все уже в сборе, и грохочет над ними многотонная водная масса – Дубрав поднял ладони, и, могучим голосом прочитал заклятье – вложил в него столько сил, что сразу стал смертно–бледным и медленно осел на дно. Но, послушно его воле, из обрывков тумана собрался парус, тут же наполнился ветром, и лодка, почти под отвесным углом понеслась вверх, по водному скату – всё закружилось, завихрилось, потонуло в грохоте. И последнее, что прошептал Дубрав было:

– Ну, стало быть, с Ярославом, да с Филиппом распрощались…

* * *

Алёша помнил, как в наполненном острыми углами смотровом помещении неведомая сила стала поднимать его непослушное тело куда–то вверх, как он осознавал, что мёртв уже, и что всё, что от него осталось – это безвольная снежинка, с которой как ей угодно может управляться Снежная колдунья… А то, что было потом вспоминалось только обрывочными, бредовыми вспышками – но, кажется, он беспрерывно метался меж двумя мирами, и в том Живом мире, тоже была буря, тоже ревел смертоносный ледяной ветрило, и Снежная Колдунья управляла им – мелькал и разбивался образ Оли; раз он почти прорвался к ней, но в следующее же мгновенье вновь был увлечён в пучину…

Но потом постепенно стало возвращаться сознание, и он понял, что он ещё не снежинка, и что буря прекратилась. Тело было избито, кровоточило, но всё же хоть и с большими усилиями ему удалось подняться – справившись с головокружением огляделся – повсюду валялись отбитые острые углы, многочисленные трещины и проломы покрывали светло–серые, холодом отдающие стены, и за проломами этими виделась ровная поверхность каменного моря. Откуда–то сверху доносился скрежет троса, и видно было, что «корабль» медленно, но всё же продвигается вперёд. Несколько минут прошло; по прежнему – только скрежет троса, и больше никаких звуков – неожиданно очень одиноким почувствовал себя Алёша, окликнул:

– Эй, есть ли кто–нибудь здесь?!..

Никакого ответа – лишь только скрежет троса, медленное движение вперёд, да однообразный, до горизонта простирающийся вид каменного моря.

– Чунг?! Где ж ты?!..

Алёша вскинул голову, и увидел, что над ним парит едва зримое, блеклое, словно бы после дождя выжатое облачко.

– Чунг, что с тобой? Жив ли?.. Почему такой?.. Как мог пострадать?.. Разве ж духам может быть причинён какой–нибудь вред?..

Ответ слабым шелестом увядших листьев прозвучал в этом холодном мёртвым воздухе:

– Мы вместе с Олей боролись со Снежной колдуньей. Колдунья потерпела поражение…

Алёша с некоторым трудом, покачиваясь – так как при каждом движении избитое тело отдавало болью, спотыкаясь о наваленные на полу, завалы раздробленного камня, смог пройти к выходу, шатнулся в коридор, и начал медленный подъём по сильно растрескавшейся лестнице. И тут голос:

– Вы живы?!.. Ах, ну как же я мог усомниться – ведь вы же Бог…

К нему метнулась, пала перед ним на колени, какая–то фигура, но Алёша протестовал:

– Не надо – никакой я не бог. Впрочем – какой толк объяснять?.. Просто поднимись с колен…

Угловатая фигура послушно вскочила, и вот залилась любезными словами:

– Узнали меня? Это я – проводник Ваш!.. А как вы – не ушиблись ли?.. Ушиблись, ушиблись!.. А знаете ли, что капитан этого судна погиб?.. И теперь я его капитан!.. Представляете какое счастье!.. И всё благодаря Вам!..

Каменистая эта фигура много ещё чего выкрикивала, и в конце концов у Алёши даже немного закружилась голова, и маленькая ледяная игла злобы пронзила тёплое облако, которое сердце окутывало – впрочем, игла эта тут же была растоплена.

– Не надо, не надо… – махнул он рукою. – Лучше ничего не говори – всё равно слова эти ничего не значат… Это пустота… Но мы должны выйти из этого корабля…

– Помилуйте! – испуганный вскрик. – Только не заставляйте меня ходить по водам, ведь один уже…

– Ну да, да – помню конечно… По моей вине – я его не удержал… Ну так взойдём наверх…

– На парус?!

– Да–да – и не бойся. На «парусе» то я тебя удержу…

По раздробленным ступеням, опираясь друг на друга, кое–как они поднялись ещё на несколько уровней; с большим трудом, приподнимая и наваленные сверху обломки, смогли приоткрыть верхний люк. Почти все старые шипы на крыше «корабля» были поломаны, но зато появились новые, весьма массивные зазубрины, всё растрескалось, едва держалось. Первым поднялся, и, распрямившись, огляделся Алёша. И тут же порывисто вскрикнул:

– Ты только посмотри, прелесть какая!.. Ах, как же… Не бойся!..

И он нагнулся, подхватил проводника за угловатую руку, с силой потянул – тот вскрикнул, задрожал от ужаса, но не смел сопротивляться «Богу», и вот уже стоит, качается из стороны в сторону, от ужаса выкрикивает что–то невразумительное.

– Нет – ты только погляди! – восторженно восклицал Алёша. – И это в вашем, Мёртвом Мире?! Ты скажи – это только сейчас появилась, или же прежде было?..

Проводник только взглянул туда, куда указывал подрагивающей от волнения рукой Алёша, и тут же зажмурил глаза, залепетал:

– Это Остров Света… Буря нас отклонила непозволительно…

Но что за счастье! Ведь, когда сознание только вернулось к Алёше, он смотрел в пробоины, но в иную сторону – здесь же, среди этих безжизненных и безжалостных, холодной смертью наполненных тёмных просторов – тот свет, который и не чаял уж увидеть – нежнейший, апрельский; да такой переливчатый, живой, тихо, трепетно пульсирующий – свет этот был разлит над обширным островом, на котором, несмотря на отдаление, виделись и зелёные древа, и покрытые многоцветьем живых ковров плавные холмы.

– Прелесть какая! – восторженно восклицал Алёша, и блаженно улыбался. – …Так что же вы – всё время ведали об этом острове, и никогда не плавали к нему?..

– Это невозможно… – лепетал, стоявший по прежнему с закрытыми глазами, и намертво вцепившись в Алёшину руку, проводник. – …Только после смерти души попадают туда…

– Да нет же – нет! – без всякой злобы, но с острой жалостью воскликнул Алёша. – Я же уже говорил – вновь и вновь вы вращаетесь там, среди привычных вам каменных форм. Смерть–рождение–смерть–рождение – нескончаемый цикл существование. Нет – ещё раз говорю! Не после смерти, а прямо сейчас надо ступить туда!..

– Лишь только смерть…

– Да что же ты заладил со своей смертью! Ведь прежде же говорили, что после смерти за Врата попадаете? Так куда ж – за Врата или на остров – не ли здесь противоречия?

– И на врата, и остров…

– О нет–нет – какой толк это объяснять. Вот сейчас…

– НЕТ!!!! – страшным голосом заорал проводник, и сжал Алёшину руку с такой силой, что затрещала кость. – Только не берите меня на воды!

– Прощай! – всё с теми же горечью и жалостью воскликнул Алёша.

– Вы пойдёте к Острову Света? Но ведь прежде хотели ко Вратам?

– Туда влечёт меня сердце, а в сердце – Оля…

Сказав так, Алёша высвободил свою руку от руки проводника – тот дико вскрикнул, рухнул на колени, из всех сил вцепился в край люка, и, дрожа всеми своими каменистыми конечностями, стал медленно к нему подтягиваться. Алёша уже не видел его мучений – он спрыгнул вниз. Правда, влекомый чувством, несколько не рассчитал – высота то была не меньше шести метров, и довольно сильно ударил своим и без того избитым телом. Сжав зубы, опираясь обеими руками смог подняться, и, когда оглянулся, порядком изодранный, каменный «корабль» отъехал уже на значительное расстояние.

Если вначале он ещё чувствовал леденящий ветер, то потом он усмирился – перешёл в тихий, и совсем уже не леденящий, а прохладный; вдруг послышались влекущие крики чаек, и… вот почувствовал Алёша, что лежит он на дне лодки, услышал льющийся со всех сторон мягкий шелест волн, увидел склонившуюся на над ним, озолочённую солнцем Олю.

Тут подошёл Дубрав, и помог Алёше усесться на лавке:

– Но ведь ты меня не будила, правда, Оля?.. молвил Алёша. – Ведь впервые я сам вернулся из Мёртвого мира. Даже и нет – не совсем так… Прежде каждый из переходов был резким, мучительным – теперь совсем не так – я шёл – нет! – бежал к этому чудному острову, и постепенно окружающее преображалось, полнилось плеском волн, криками чаек.

– Всё верно. – кивнул Дубрав. – Дело в том, что мы приближаемся к Лукоморью… Ты только взгляни вперёд…

Алёша посмотрел, и увидел, что не далее как в двухстах метрах распахивался песчаный брег. Волны неспешно ласкали его и, покрытые белой пеной, откатывались назад. Дальше возвышался огромный дуб. Массивный, во много человеческих обхватов ствол, расходился метрах в пятнадцати от земли на три части каждая из которых сама по себе сошла бы за многовековой дуб. В средней части виделся провал из которого, обвиваясь вокруг ствола, опускалась к земле золотая змея. Сам ствол, покрытый массивными наростами, и кривые исполинские ветви, придавали дубу вид если не зловещий то, по крайней мере, таинственный. Однако, над всем этим в воздухе повисла нежно–зеленая, совсем юная, пышная и праздничная крона. Поле посреди которого стоял этот дуб все было усеяно яркими сочными цветами, названий которых никто из сидящих в лодке не знал. Дальше, за полем, стоял лес, над которым кружили сказочные птицы. В воздухе разливались сотни слабых ароматов, пение птиц и зверей.

– Лукоморье… – продолжал Дубрав. – Остров волшебства, на котором правит мудрая и прекрасная фея Авина. Многие хотят попасть на него, да не у многих это выходит, острова этого вы не найдете на морских картах…. Некоторые видели его песчаные берега издали, видели и дуб зеленый и златую цепь на нем, и глядя на цепь эту, в сердцах их разгоралось жажда этой цепью обладать, ведь весит она, наверное, ни одну тонну – сразу можно стать самым богатым человеком на земле. Правили они свои корабли к брегу, но так и не достигали его: он таял перед ними в тумане и сколько не искали они его после, так и не могли найти. И лишь немногие ступали на него, и об их судьбе ничего не известно…

Конечно, и Алёша и Оля, слышали множество историй про Лукоморье – эта, из светлого волшебства сотканная земля, действительно была мечтою многих.

– Теперь понимаю! – воскликнул Алёша. – Лукоморье, оно не только в нашем мире, но и в том, в Мёртвом. Ежели Мёртвый мир, есть отраженье нашего, да только искажённое, мраком наполненное, так Лукоморье не может исказиться – ибо оно есть один свет. Оно вне времени и пространства – оно во всех мирах, единое, и я двигаюсь сейчас и в Мёртвом, и в Этом мире!.. Во всех–всех мирах, какие только есть!.. Здесь ведь никогда не спят, верно – здесь всё есть чудеснейший сон!.. Так ведь?..

– Да – это так, – спокойно отвечал Дубрав.

До берега оставалось уже не более пятидесяти метров, и Жар с Вихрем, застыли на корме – готовились спрыгнуть, помчаться наперегонки по этому, нагретому солнцем берегу – ведь так они засиделись в лодке!..

В этот миг лодка, слегка качнувшись, уперлась носом в песок.

Первыми выскочили Вихрь с Жар понеслись – один черный, с развивающейся гривой, другой огнистый и не менее стремительный храпя.

Вот и Алеша спрыгнул на теплый песок, на котором лежали и маленькие и довольно большие янтарные каменья, были они самых разных форм и солнце сияло в каждом из них, полнилось чудесными образами. Обернувшись же к морю Алеша обнаружил, что оно необычайно чисто. Воздух был прозрачен, и до самого свода моря и неба словно бы лежали две синие, отражающиеся друг в друге, глади.

– Ну, и что же?! – усмехнулся Алёша. – Всё прекрасно!.. Глядите – в этих каменьях, точно сны мои сияют…

Он склонился, подобрал большую горсть янтаря, подбросил его вверх – но ещё когда только пальцы его прикоснулись к этим камням – дивный живой свет в них померк, словно ядовитые потоки ворвались в некогда чудные озёра – на лету обратились в чёрные, бесформенные ошмётки, и, наконец, совсем рассыпались в прах.

Дубрав склонил голову, и проговорил тихо:

– Ну – так я и думал…

– Что?! Что так и думали?! – вскричал Алёша и на глазах его выступили слёзы. – Ну же – отвечайте?!..

Алёша сжал кулаки, и топнул ногою – от этого удара всё побережье сотряслось, прорезалась по нему весьма широкая трещина.

– Алёша, тихо – прошу тебя… – стараясь говорить мягко, но всё же заметно волнуясь, молвил Дубрав, подошёл к Алёше – юноша отскочил. – Не смейте ко мне подходить! Слышите!.. Всё обман! Обман!..

– Ах, я должен был предвидеть это прежде. – тяжело вздохнул старец. – Алёша, выслушай меня, пожалуйста. Фея Авина, только из величайшей своей добродетели позволила нашей лодке приблизиться к своим берегам – иначе бы мы умерли от голода… Думаю, что – это во многом с её помощью убереглись мы от бури… Возможно, что – это она отогнала Снежную колдунью от нашей лодки… Алёша – ведь люди не достигают Лукоморья из–за тьмы, что в их сердцах гнездиться. Ведь здесь всё так чувственно, хрупко – здесь всё соткано из сновидений, грёз. А ты, Алёша – ты со своим медальоном, словно ядовитый, чёрный клинок погружаешься в плоть Лукоморья. Когда ты поддаёшься злому чувству – оно вырывается из тебя могучими вихрями, губит, всё–то прекрасное, что здесь есть. И потому, Алёша, мы не можем оставаться в Лукоморье – раз уж пригласила нас Авина, так до дворца её, конечно дойдём, а дольше…

Алёша закрыл глаза, и прошептал:

– Хорошо, хорошо – я буду стараться – я не поддамся больше этому…

И тут все услышали музыку – кто–то играл на гуслях.

Повернулись к дубу–великану, и там, на золотой цепи сидел, большой–большой, едва ли не с человека размером, кот. Был он серебристым, словно ночь наполненная яркими звездами, и даже издали сияли ярким лунным серебром его глаза. В лапах кот держал гусли и весьма ловко на них играл.

– А вот и кот–ученый, – негромко произнес Дубрав и поманил всех остальных за собой.

Но не успели они еще и нескольких шагов сделать, как музыка оборвались. Неожиданный вопрос заставил их остановиться:

– Эй, гости дорогие, гости редкие, смогли бы вы мне рассказать такую сказку или спеть песню, которую я не знаю?

– Да уж сколько вы сказок да песен, уважаемый кот, знаете, столько никто кроме вас не знает. Да и если бы и знали такую сказку или песнь, и стали бы все, что знаем рассказывать, так это бы долго вышло… – говорил Дубрав.

– Вот и хорошо! – перебил его кот и стал взбираться по цепи обратно, – давайте, начинайте рассказывать. А я любое ваше желание исполню.

– Но дело то в том, что мы очень торопимся – продолжал старец Дубрав, – и на вашем острове оказались по прихоти судьбы.

– Да уж мало кто волен попадать на этот остров, – вздохнул кот. – И куда же вы теперь? Не иначе как к Авине?

– Да, но только на вашем острове мы ничего не знаем и хотели бы найти себе проводника.

Кот ударил по струнам и произнес певучем голосом:

– Будут вам проводники – подождите немного…

– А сейчас будет вам угощенье! – мурлыкнул кот и, махнув хвостом, скрылся у себя в дупле. Никто и глазом не успел моргнуть, как он уже вернулся, держа в руках шитую цветами скатерть – ее кот, еще стоя у входа в свое жилище, бросил и она полетела, кружась, словно осенний лист. – Скатерть–самобранка, кормилица, а ну–ка, собери обед для гостей наших…

На скатерти, которая, пав на покрытый цветами луг почти слилась с ним, появились вдруг разные кушанья . Чего там только не было! – и все выглядело так аппетитно и свежо, что каждый вспомнил как давно не ел и не пил вдоволь. Теперь они и ели и пили сколько душе угодно, да при этом, стараясь забыть о собственных горестях, слушали ученого кота – тот рассказывал дивные истории, пел песни, от которых сознание полнилось ясными, красивыми образами… А потом вдруг:

– Ну вот, гости мои дорогие – день и ночь минули…

– Как так?! – изумлённо воскликнул Алёша. – А мне показалось – будто одно мгновенье!.. Если бы всегда так…

Кот, как ни в чём не бывало, приговаривал:

– Ну вот, кстати и ваши проводники!..

Он кивнул в сторону моря. Все обернулись. Оказывается, на море уже поднялось некоторое волнение. Волн в шумном, красивом напеве разбивались, взмывали сверкающими брызгами… Одна чреда волн привлекла внимание: волны эти возвышались над своими собратьями и блистали на солнце как–то особенно, как блестит что–то живое и еще Алеша услышал голоса: мелодичные, похожие на людские и в тоже время совсем не похожие – величественные и высокие как пение моря.

И вот хлынули эти высокие волны о брег, и не успевали они пасть и рассыпаться о песчаное золото, как расступались и выходили из каждой волны человеческие фигуры – впрочем человеческие ли?

Первым вышел исполин с густыми синими волосами, синими же усами и длинной синей бородою, на берегу он одел шлем и теперь только борода синим своим хвостом торчала из под него. Вслед за ним чредою выходили все новые фигуры: совсем молодые юноши, тоже с синими волосами, но без усов и бороды и все они надевали шлемы.

Телом они походили на людей, но чешуя, а не кожа, блестела на солнце, чешуя же заменяла им одежду и только лишь набедренные повязки прикрывали их наготу.

Вслед за молодцами из вод появилась целая дельфинья стая. На их спинах были закреплены выделанные из янтаря сундуки, которые и принялись сгружать на песок жители моря…

Выходцы из моря ровными рядами подошли к дубу, и впереди – исполин с синей бородой, а за ним следом – бравые молодцы, у каждого из которых теперь можно было разглядеть изогнутый, похожий на плавник какой–то рыбы, клинок. Все они несли янтарные сундуки.

Кот ученый негромким голосом объяснял:

– Впереди – посланник морского царя, Сиавир и вместе с ним его свита – они идут с дарами к Авине. Вместе с ними вы и пойдете…

…И вот уже растаял позади дуб со златою цепью, и пение ученого кота слилось с пением диковинных птиц…

Они шли по широкой тропе, на которых виделись диковинные следы. Тропа шла прямо, иногда перекидываясь мостиком через глубокие озера и реки, вода в которых была так лучисто светла, что видно было и глубокое дно, на котором колыхались подводные сады. Не раз, на протяжении их пути, светлые стены лесов, расступались и они шагали по широким лугам, усеянным цветами.

Все здесь было покойно: в воздухе мирно порхали большие бабочки, жужжали средь цветов собирающие нектар пчелы, табуны лошадей выходили на водопои к озерам, два прекрасных единорога, столь же белых, как тонкое облачко, бежали среди цветов, а небо здесь было не тем бесконечно возвышенным, глубоким, недосягаемым и потому таким влекущим и волнующим – нет – небо здесь было совсем иным: особенно близким, словно бы прильнувшим в нежном поцелуе к земле, такое небо может быть только во сне; казалось, стоит протянуть руку и можно уже коснуться и обнять белые облачка, подпрыгнуть и уже дотянуться до самой вершины, до самого купола. И все вокруг было таким же близким, светлым. И более того чем дальше шли они по тропе тем светлее все вокруг становилось. Синебородый Сиавир, который так не разу и не снял своего шлема, посмеивался:

– Кот ученый подшутил над вами! Здесь все дороги ведут ко дворцу прекрасной Авины, здесь невозможно заблудиться. Коту просто нужна была компания вот он и задержал вас до нашего прихода. Ха–ха!

Тут однако надо сказать что кот ученый при расставании сделал очень ценный подарок – скатерть самобранку. Теперь им не надо было думать о еде. На Лукоморье, правда, они обходились и без скатерти – вокруг на ветвях, на кустах и из земли росло множество всяких плодов. Раз, на их дороге встала печка, которая говорила человеческим голосом и предлагала попробовать пирожков…

… Ещё несколько часов блаженного, сладкого сна. Дорога ведущая среди милых образов…

Вокруг них колыхалась, кажущаяся бесконечной березовая роща – это были вечно юные березки. Нежная кора их была бела, а зеленовато–небесные кроны столь густы, что походили на застывшие недвижимо облака. Кое где меж березок стояли осины со стволами более темными…

И тут Оля воскликнула – словно солнце всей своей лаской землю объяло:

– Алешенька, посмотри на это чудо… Посмотри только…

Алеша в растерянности огляделся, и вот что увидел: солнце поднималось из облачного покрывала и лучи его бежали, все приближаясь, по березам. Словно светлый дождь падал из близкого неба к Лукоморью. Все ближе–ближе… Там где лучи обвивали березки, кроны их вспыхивали каким–то неземным, лазурным и зеленым цветом, вспыхивали ослепительной белизной и стволы, и переливчатыми живыми золотистыми вкраплениями меж ними загорались стволы осинок. И по всему лесу бежал шепот, или тихое пение. И вот уже весь лес сияет, весь белый–белый, наполненный светом; казалось – до света можно дотронуться, он, волшебными лебедиными стягами, витал меж деревьев.

Алёша тихо улыбнулся, ничего не сказал… Среди сияющего царствия жизни, на него больно было глядеть – щеки ввалились больше прежнего; в глазах – страшная усталость, мука. Ведь он всё это боролся с постоянно накатывающимися приступами злобы; несколько раз поддавался, и тогда берёзки, возле которых проходили они темнели, сгибались – Алёша скрежетал зубами, и выкрикивал:

– Простите меня!.. Молю вас – пожалуйста, пожалуйста – простите…

И, спустя несколько мгновений, уже вновь приходилось ему вступать в борьбу с медальоном – вновь скрежетал зубами, изгибался. Среди счастливого пения слышались его болезненные стоны, Оля, сама бледная, сама на тень похожая, всё хотела обнять, обласкать его, светом своим возродить, а он, безумец, то диким, бешеным вскриком отгонял её, то со страстной мольбой призывал – она подходила, а он отдёргивался, и в глазах его клокотала тьма…

– Скоро–скоро уже подбадривал и их и себя Дубрав…

Вскоре сияющий лес расступился и пред ними предстало широкое озеро. Так же как и лес, оно было озарено, причем лучи исходили не из неба, а из его глубин. Всё дно его было покрыто крупными, жемчужного цвета травами, а на глади кружили в величавом, радостном, весеннем танце лебеди, такие же белые и светлые как и березки, как и все в этом месте. В центре озера, из самых вод поднимался дворец созданный, казалось, из огромного алмаза, и солнце переливалось в сотнях радуг, которые повисли в трепещущем воздухе.

От берега ко дворцу перекинулась еще одна радуга – хрустальная. Лишь вблизи ясно стало, что – это мост: он дугой, без всяких подпор, повис над озером и оттого казался воздушным и хрупким.

Алеша первым ступил на этот мост и не пошел, а уже побежал ко дворцу, оставив позади всех, кроме Ольги…

А на встречу им из хрустального дворца вышла прекрасная Дева. Была она высока и стройна. Длинное белое платье, обхваченное золотистым поясом, трепетало в легких воздушных колебаньях и было так невесомо легко, что, казалось, сотканным из небесного облачка. Длинные, необычайно густые белые волосы ниспадали хрустальными потоками на ее плечи и трепетали там, словно живые воды. Светлый лик ее озаряла печальная улыбка.

Только разгоряченный Алеша подбежал, она протянула ему лебединую руку и проговорила голосом звучным, в котором слышалась великая сила и в тоже время голосом необычайно женственным, так говорила бы нежная мать:

– Алеша, я давно тебя ждала…

– Так вы всё знаете?!.. – воскликнул, дрожащим голосом Алёша.

Его рука, и рука Авины встретились. Тут же волшебное тепло объяло его сердце – в какое–то счастливое мгновенье Алёше даже показалось, что медальон растоплен, но сразу же затем понял – нет – по прежнему оставался холодок, по прежнему впивался он щупальцами, и разве что приступы злобы отступили… пока что отступили. И подтверждая это добрая фея говорила:

– Я не в силах изгнать его из тебя. Я принесла облегчение, но – это не надолго. Ведь он в твоём сердце, твоей душою овладевает, а над твоей душой я не властна. Тебе всё же придётся сразится со Снежной Колдуньей…

– Да, конечно… – тихо вздохнул Алёша. – Спасибо за то, что дали хоть какой, хоть совсем недолгий отдых. Ну а теперь я должен идти? Так ведь…

– Нет… – нежным переливом раздался голос феи.

– Должен идти, должен идти! – делая над собою усилие, выкрикивал Алёша. – Ведь я же чувствую, что – это не может долго продолжать. Я ведь отравляю ваше Лукоморье, и не говорите, что – это не так. Я ведь собственными глазами видел… Так что – простите меня пожалуйста.

– Ты прощён, Алёша. Я желаю тебе только добра. И ты, и Оля, и мудрый Дубрав – останьтесь погостить у меня до завтрашнего дня. Хорошо?

Алёша не мог противиться этому чарующему голосу, и утвердительно кивнул.

* * *

Лишь несколько часов (а им показалось что мгновений) – провели наши герои во дворце Авины. В эти часы Алеша и Ольга все время были вместе – ходили по березовой роще, купались в озере, лежали на траве и смотрели на близкое небо, разговаривали о чем–то незначимом, но таким приятным, словно музыка, в устах близкого человека…

Дубрав разговаривал с Авиной, их можно было видеть неспешно идущими средь березовых стволов: прекрасная, так похожая по своей грациозности на лебедя дева, с длинными–длинными до самой земли прядями белых волос, и рядом с ней старец, высокий, с такими же белыми волосами. И больше говорила Авина, Дубрав же лишь иногда задавал ей какие–то вопросы…

Так пролетали в величественном светлом вальсе эти счастливые часы. Пролетела ночь…

* * *

Наступившее утро залило светом березовый лес на брегу Хрустального озера. Подуло свежестью, принесенной с просторов дальних цветастых лугов…

В небе, среди облаков танцевали белые лебеди. Среди них была и Авина – она любила так, в обличии лебедушки подняться к сияющим синевой небесам и с милыми братьями своими искупаться в лазуревом сиянии восходящего солнца. Но вот кончился этот дивный танец и лебеди белыми хлопьями опустились, и поплыли по водной глади. Опустилась и фея Авина, но она коснулась теплой травы на берегу и зайдя за стволы березок, через мгновенье вышла в облике стройной, младой девы – она направилась к уплывающим от неё гостям…

Неподалеку от них на воде замер огромный белый лебедь – по крайней мере, с первого взгляда, казалось что – это лебедь – при внимательном же рассмотрении оказывалось что это не лебедь а ладья, такая, впрочем, изящная, такая единая во всех своих тонких белесых формах что и не грех было ее спутать с огромным сказочным лебедем.

Авина подошла, и, мягко улыбнувшись, молвила:

– Эта ладья живая, в ней есть душа и она сама вольна плыть, куда пожелает, но я позвала ее и она исполнит мою просьбу – довезет вас до Ледовых полей. Для вас я приготовила теплые одежды, а о припасах вам не стоит беспокоится – ученый кот сделал вам хороший подарок – скатерть–самобранку…

Пришла пора прощаться.

Авина обнимала их всех по очереди: Алешу, Ольгу, старца Дубрава, провела рукой по гриве подбежавшего Вихря, приласкала огненного Жара. Затем они перебрались с брега на борт живой ладьи, и тут же поднялся её парус, который был почти что прозрачен – в нем жили неясные блики, он трепетал и, казалось даже говорил что–то.

И вот ладья поплыла, рассекая озерную гладь; белые лебеди окружили ее и плыли рядом, провожая.

Странно – они отплыли уже достаточно далеко от берега и фигурка Авины стала совсем маленькой, слилась уже почти с белеющим за ее спиной березовым лесом, но голос её по прежнему звучал так, будто она невидимкой плыла в воздухе рядом с ними…

…Плыли по синей речке, по берегам которой раскинулись луга, не огромные и необъятные, но такие уютные! Два белых единорога подошли к берегу и смотрели теперь большими своими небесными глазами на проплывающих, а на ветвях склонившейся над водой вербы сидела русалка, помахивая в воздухе мокрым чешуйчатым хвостом. Она напевала что–то и задорно смотрела на ладью. Когда же ладья поравнялась с нею русалка резко взмахнула хвостом, и не поднимая брызг, погрузилась в воду.

…Быстро неслась ладья и вскоре берега Лукоморья остались позади. Сверху раздался прекрасный голос Авины:

– Прощайте, и пусть удача сопутствует вам!

В небе мелькнуло, и исчезло белое пятнышко – словно далекое облачко и затерялось где–то в глубинах воздуха… Тут обдал их неожиданный порыв ветра, показавшийся холодным и резким, словно бьющим наотмашь…

Посмотрели они по сторонам и увидели, что только покрытое пенными барашками море окружает их со всех сторон…

* * *

Алёша и не понял, как оказался он в Мёртвом мире. Кажется, спустя некоторое время плавания, его стала сковывать усталость, голова всё время клонилась, глаза полнились тьмою – пение морских валов переходило во всё усиливающийся, каменный скрежет; нарастал пронизывающий, ледяной ветрило.

И неожиданно понял Алёша, что стоит он на каменной поверхности, и что бьёт, стегает его исступлённый ветрило. Сразу обернулся назад, и увидел разлитое там, в окружающем мрачном, клубящемся хаосе ровное сияние Лукоморья. Ветер подталкивал его – беги мол туда, спасайся, что же ты?! Неужто думаешь вступить со мною в схватку?!

– Нет, Алёша – туда ты больше не можешь вернуться… – разлился над головою переливчатый голос Чунга. – …Да – там свет, но ведь сердце твоё отравлено, ты разливаешь вокруг себя мрак, и… мне ли тебе об этом говорить?.. Ты ведь всё помнишь!.. Так повернись же грудью к этому ледяному ветру!.. Прорывайся на север, ко Вратам!..

Алёша задрал голову, и увидел, что Чунг уже не такая едва приметная, словно бы выжатая вуаль, каким был он после бури – он сиял над ним сильным, трепетным светом, и, казалось, что – он часть Лукоморья, которая отправилась вместе с ним, Алёшей, в дорогу.

– Да, да… – предотвращая его вопрос, проговорил друг. – Я тоже отдохнул, набрался света в Лукоморье, фея Авина, хоть и не заметно от вас, общалась и со мною. Так что – во мне много сил, и в этой дороге я буду помогать тебе… Ну, что же ты стоишь? Не ты ли говорил, что теперь дорого каждое мгновенье?!..

– И правда – что же это?!

Алёша быстро повернулся навстречу стегающему ветру, и, чуть прикрыв ладонью глаза, взглянул вперёд. До самого горизонта простиралась поверхность каменного моря, она дыбилась – не так сильно, конечно, как при шторме, но всё же Алёшу подкидывало то вверх, то вниз, и трудно было устоять на ногах, иногда, из общей массы вылетали отдельные камни, били его в грудь, в плечи, в голову… Горизонт не был отдалённым – ведь мрак сгущался, наползал.

Но над этим мраком, над всем Мёртвым миром высились величественные, неизменные влекущие к себе Врата – из–за их створок выливалось блаженнейшее сияние – тончайшие струны его были разлиты в этом ледяном воздухе, и хотелось закричать: «Что же вы не подхватите, не унесёте меня разом из этого ада?!.. Ведь я же так жажду обрести вас вновь!!!»..

Но Алёша сжал кулаки, и, бешено рассмеявшись, закричал иное:

– Ну что – теперь совсем немного до нашей последней встречи осталось!.. Ведь ты боишься!.. Боишься нас – ха–ха–ха!..

Камень ударил его в губы, разбили их в кровь, Алёша сплюнул, и, выкрикнув ещё несколько угроз, и, продолжая бешено смеяться, бросился вперёд. Волнение усиливалось, его метало из стороны в стороны, но он пылал, он жаждал поскорее добраться до цели, а потому, каким–то образом умудрялся сохранять равновесие и продолжать своё стремительное движенье.

Вокруг клубились, выли дико и яростное постоянно меняющие хаотичные свои очертания тёмные демоны. Их плоть разрывалась, выступали оттуда клыки, когти, шипастые щупальца, они бросались на Алёшу, но Чунг вспыхивал могучим солнцем, разил их холод потоками живительного тепла, и демоны, распадаясь на части, с пронзительными воплями разлетались – тут же собирались вновь, и вновь повторялось тоже самое…

Должно быть – это продолжалось очень долгое время. Алёша, не обращая внимание на удары камней (только глаза прикрывал), не обращая внимания на хлещущий, всё возрастающий ветер – всё бежал и бежал – его то в пропасть метало, то подбрасывало вверх, но Алёша не обращал на это внимание. Шаг за шагом – рывок за рывком… А потом понял, что вокруг скрипят канаты, огляделся – оказывается, совсем уже близко выпирал острыми, светло–серыми углами причал. Работали многочисленные механизмы, и отползали на них в разные части мёртвого мира каменные «корабли». Такой же серой была и окружающая местность – топорщащиеся сотнями острых граней светло–серые кристаллы – всё это мерно, мертвенно мерцало, и от мерцания этого болели глаза. Тогда же Алёша почувствовал, что сейчас вот будет возвращён, и, делая могучие последние рывки, понёсся к этой пристани, на разбитом его, окровавленном лице зияла дикая усмешка. Вот он вцепился в леденящие острые грани, цепляясь за них, стал взбираться, и всё выкрикивал при этом:

– Ну что – уж дрожишь верно?!.. Да – теперь я вступил в твои владения!.. Скоро, скоро мы встретимся и померяемся силами…

И как раз в это мгновенье Алёша был возвращён.

* * *

Алеша быстро поднялся и тогда только обнаружил, что был накрыт теплым одеялом; он поежился от холодного, северного ветра и с благодарностью принял из Олиных рук теплый кафтан – один из подарков Авины, а старец Дубрав расстелил на теплом днище ладьи скатерть–самобранку и вся она уже была уставлена разными яствами, но сейчас скатерть осталась без присмотра – старец Дубрав вглядывался в ледовые утёсы, которые вздымались из тёмных, веющих смертным холодом вод метрах в ста перед ними. Не оборачиваясь к Алёше, он проговорил:

– Вот, высматриваю место, удобное для нашей высадки. Снежная колдунья выстроила знатные стены, но и в них найдётся прореха. В этом не сомневайтесь…

– Как мы уже добрались до ледовых полей?! – воскликнул Алёша. – А я то думал – до них плыть и плыть…

Старец, продолжая высматривать место, где можно было бы высадиться, объяснял:

– Три дня и три ночи несла нас чудесная ладья от брега Лукоморья и до этого места. Конечно, Оля хотела разбудить тебя, волновалась… Но я знал, что в Мёртвом мире ты прорываешься вперёд и вперёд, что тебе нельзя останавливаться ни на мгновенье, а потому… Ага, вот и подходящее место…

Только он это проговорил, как ладья устремилась к берегу, и вскоре уже вплыла в расщелину меж ледовыми стенами, настолько узкую, что едва протискивалась меж скрежещущих стен лебедиными своими боками, но вот и конец – усыпанная ледовыми обломками пещерка, а за ней – ведущее вверх, изъеденное ветрами и временем, трепещущее зловещими тенями ущелье…

Глава 11. Последняя боль

Последним на ледовый берег сошёл Дубрав, но, когда Алёша и Оля, спешно, взявшись за руки, пошли вперёд, он окликнул их:

– Подождите… Одну минуту…

Старец повернулся к живой, лебединой ладье, склонился пред нею, и прошептал слова благодарности, пожелал ей счастливого возвращения в Лукоморье; белёсое, берёзовое сияние разлилось вокруг чудесного этого судна, и оно медленно, величаво, уже не задевая узких ледовых берегов, выплыло в морской простор.

А потом они пошли: впереди, гордо распрямив спину – Дубрав – позади Алёша, Оля, Вихрь и Жар. Огненный пёс настороженно оглядывал изъеденные тёмными шрамами древние ледовые стены, был напряжён, иногда скрежетали его клыки.

– Надо осторожней быть, вместе держаться… – начала было Оля, но договорить не успела.

Несколько особенно плотных теней над их головами, вдруг издали жуткий, леденящие вопли, и чёрными глыбами метнулись вниз, на идущего впереди Дубрава. Старец вытянул навстречу им руки, и бросил… букет живых, собранных в Лукоморье цветов. Ослепительным пламенем вспыхнули твари, завывая, слепо бросились в стороны, врезались в ледовые стены, и прожгли в них пещеры, из которых ещё долго вытекала горячая, грязная и смрадная вода. Так была отбита первая атака, но – это было лишь началом.

– До этого казалось, что под стенами навалены груды острых ледовых обломков, но вот они зашевелились, и с отвратительным скрежетом стали подыматься. Оказывается – это были сотканные изо льда людские фигуры, несмотря на их уродливость, острогранность, несмотря на то, что при движении некоторые из них (видно – самые древние), покрывались трещинами – они не были одноликой массой. В каждым из них угадывалось своё лицо – когда–то они были людьми.

И вновь ступил навстречу Дубрав, и ясным, полным прекрасного, сильного чувства голосом проговорил:

– Возьмите жар моего сердце. Всю Любовь свою отдаю вам. В Любви умираю, и это воскресит вас…

– Нет, нет… – тихо прошептала Оля.

– Прощайте. – Дубрав обернулся к ним, и в последний раз взглянул умиротворённым, вечно–любящим, бесконечно глубоким взором.

А потом Старец обернулся к ледяной толпе, до которой оставался один последний шаг. Он глядел на них тем же полным высшей, вселенской Любви взором, и толпа, никогда не видевшая подобного остановилась – он сам шагнул навстречу им, и проговорил:

– Возьмите же моё сердце, бедные вы…

Жадные ледовые клыки вцепились в его одежду, легко разодрали, разодрали грудную клетку (ни единого стона не вырвалось из побелевших уст могучего старца) – и вот уже пылает перед ними счастливым, вечным фонтаном Жизни сердце; и тогда все они, так долго не ведавшие этой самой жизни, потянулись к нему десятками, а то и сотнями морозящих губ, каждый хотел насладиться хоть глотком этого света – а сердце полыхнуло подобно Солнцу… И не было уже ледяных фигур – обратившись в счастливо–златистый весенний поток, они, словно пробудившиеся от долгого сна младенцы, устремились вниз по ущелью, едва не сбили с ног Алёшу и Олю – но ребята всё–таки, держась друг за друга устояли, и тут же стали пробиваться к тому месту, где в последний раз видели высокую, могучую фигуру Дубрава. Поток схлынул, и они бросились из всех сил – там ничего не было, и тогда Алёша схватился за раздираемое болью сердце, и проскрежетал:

– Мы ещё посчитаемся! Мерзкая ты колдунья! Сейчас! – в ярости он сжал кулаки, вскочил на ноги, и тут же рухнул обратно на колени. – Прямо сейчас прорвусь ко Вратам! Оля, ты только не возвращай меня – я в себе сейчас такие силы чувствую…

Алёша не договорил, склонил свою истомлённую, увитую седыми прядями голову, и погрузился в Мёртвый мир.

Оля тихо плакала над ним, и ласковые, пришедшие из глубин воздуха слова лились из неё:

Зима пройдёт, как все иные зимы проходили,

И в сердце ты забудешь холода;

Всегда со мной – светила нас благословили,

И в смерти я с тобой – всегда… всегда…

* * *

Погружаясь в Мёртвый мир, Алёша был собран как никогда, он уже знал, что перед ним окажутся ледовые шипы пристани, за которые надо успеть схватиться – так и есть – сразу перехватил, подтянулся. Ещё несколько рывков – вверх, навстречу скрипу перевозящих через море канатов и механизмов; навстречу сцепленным в единую, твёрдую массу, лопочущих всё об одном и том же голосов. Яростно завывал, пытаясь сбить его ледяной ветрило, но Алёша с не меньшей яростью, вцеплялся, скрежетал зубами, выкрикивал исступлённо:

– Ну уж нет – теперь не избавишься от меня!.. Конец тебе пришёл!..

Его услышали, и тут же смолк тот уже многие–многие годы тянущийся разговор о перевозки уродливых каменных форм с места на место. И, когда Алёша перевалил через край причала, его приветствовал радостный вопль:

– БОГ!!! Он вернулся со Светлого острова! Он принёс Свет нам!..

Ветер сложился ледовым копьём, и, пытаясь столкнуть Алёшу вниз, ударил его в грудь. Он был готов и к этому, обеими руками схватился некую, кривящуюся в воздухе каменную грань – руки были разорваны до кости, на промёрзшие камни обильно стекала, шипела кажущаяся совершенно чёрной кровь – он всё же удержался, и хрипя от засевшего в груди ледяного жала, шагнул вперёд, навстречу стоящим на коленях, с благоговением глядящим на него фигурам. И в них не было ничего такого, чего бы он не ожидал увидеть – острые каменные формы, острые же, треугольные глаза, и только окраска их по преимуществу была того же светло–серого света, что и окружающая местность. Алёша видел и их светло–серый, конечно же изодранный, безобразно кривящийся, тоже конечно светло–серый, отвратительно, мертвенно мерцающий город. Приметил он и «дворец» – более уродливый, несуразный и громадный нежели все иные постройки – казалось что эта громада каким–то образом падает сразу во все стороны, погребает под собою весь Мёртвый мир. С улиц, из лабиринта добычи к пристани тянулись нескончаемые груженые обломками форм носилки, и придатки – носильщики. Одно уродство сгружали на корабли, иное выгружали – всё это промелькнуло перед взором Алёши в одно мгновенье, и он, сжав кулаки, всё быстрее и быстрее, постепенно переходя в бег, устремился вперёд; и он выкрикивал:

– Видите во мне Бога?! Так оставьте же своё бессмысленное существование и прорывайтесь к Воротам! За ними ведь не только мой мир сияет, но и каждого! Там – бесконечность… Оставьте каменные формы, вырвитесь из этой круговерти! Быстрее же! Ведь это так легко – просто оставьте и всё!..

И в ответ он услышал то, что и ожидал – от чего хотелось зажать уши:

– Только после смерти!.. Ты указываешь нам верный путь, но к тому свету мы можем прийти только после смерти!.. Ты наш спаситель…

Алёша, весь пылал, разрывался разными сильными чувствами – он не останавливаясь бежал, и, как казалось ему, без конца всё выкрикивал и выкрикивал одному каменному человеку:

– Верно, я также как и старец Дубрав, должен был бы вырвать своё сердце, и отдать вам его, но… я слишком слаб – видно, я не готов к этому. Нет – я не Бог!.. И что же – оставлять вас в этом мраке?!.. Нет! НЕТ!!! НЕТ!!!!

Он выл это «НЕТ!!!» в беспрерывной, изжигающей ярости; он мчался среди режущих его холодом и своей уродливостью форм – мёртвых и существующих в подобии жизни, он изжигал их своим пламенеющим взглядом. И вдруг оказался у основания «дворца» – основание было совсем тонким, и трещало, и только каким–то чудом удерживало на себе всю эту несуразную, словно бы разорванную в разные стороны громаду. Он завопил: «Я РАЗРУШУ ТЕБЯ, ГАДИНА!!!!» – и всем телом, под оглушительный вопль ужаса, и ещё более оглушительный вой ветра, бросился на эту хрупкую основу. Ударивший ветер был настолько силён, что подхватил бы и унёс исхудавшего Алёшу так же легко, как пушинку, но золотистое сияние Чунга вспыхнуло так сильно, как никогда прежде; и видно было, как мрачный, колдовской дух этого ураганного ветра был поглощён в его сияющую глубину. Чунг окружил Алёшу плотной солнечной аурой, и уже эта аура, подобно трепещущему, любящему сердцу, ударила в основание дворца. Посыпались шипы, многометровые блоки – громада распадалась на части, и действительно – должна была погрести под собою и город, и его окрестности.

Чудесной музыкой грянул глас Чунга:

– А сейчас я подхвачу тебя и буду нести столько, сколько хватит у меня сил…

Он окружил его ещё более плотным сиянием, и вдруг Алёша почувствовал, будто две огромные ладони подхватывают его, подымают в воздух, и среди исступлённых, яростных ударов ветра, среди валящихся откуда–то каменных форм, проносит вперёд и вперёд.

– Чунг?! Так ты мог?! Что же ты раньше?!..

– Алёша, силы покидают меня. Я весь отдался этому полёту. Меня больше нет, но всё же я всегда буду с тобою… Дорогой друг…

И тут только Алёша заметил, что золотистые ладони стремительно таят, в мельчайшее крошево разрываются ураганным ветрилом. И вот их уже нет, а он, стремительно несётся на изодранную, промёрзшую каменную почву… Удар… Борясь с болью и слабостью, Алёша приподнялся, оглянулся – позади рушился пусть и безумный, но всё же целый мир, со своими законами, и однообразной историей. Хоть и был он каменным, но на поверку оказался более хрупким, нежели стекло. От падения дворца был раздроблен не только этот город, но как по организму в одно место поражённому ударом клинка, пошла реакция смерти, так и здесь – через каменное море передалось во все иные такие же города, и они точно так же рушились.

Грохот – камнетрясение – разбегающиеся по плато трещины – вздымающееся ввысь, наполненное мельчайшими обломками облако… Алёша глядел на всё это, и не замечал – в нём клокотал пламень, жажда борьбы – эти две, последовавшие одна за другой смерти – старца Дубрава, и Чунга, внушали ему огромную ответственность – теперь он обязан был довершить дело ради которого они погибли, до конца…

Он повернулся ко вратам, и тут понял, что жив ещё потому только, что перед ним высилась скала, но теперь с иной стороны на скалу эту напирала некая чудовищная масса, скала трещала, покрывалась трещинами, вот–вот должна была рухнуть.

– НЕЕТ!!! – заорал Алёша, и, сжав кулаки, тощий, на тень похожий, бросился на это нового, неведомого, но могучего противника.

А в следующее мгновенье Алёша понял, что он не один – его окружала подвластная ему могучая, гневная армия. Слитые из тысяч гневных ликов клубы вихрились, неслись возле него, слышал Алёша и их голоса: «Свободы!.. СВОБОДЫ!!! Веди нас!!!» – Алёша зашёлся диким, почти безумным, но вместе с тем и яростным хохотом, и бросился на падающую уже на него скалу. Вот сейчас массивные, ледяные громады поглотят его под собой – нет! – он выставил вверх руки, и, послушные его воле, метнулись на этот обвал сотни и сотни слитых в буре, жаждущих освобождения тел. Они сцеплялись с каменной толщей, раздирали её в клочья, ревели одно слово: «СВОБОДА!!!«…

Вокруг Алёши беспрерывно что–то падало, почва дрожала, покрывалась новыми и новыми трещинами – он не обращал на это внимания, но все силы вкладывал в то, чтобы бежать – делать новые и новые рывки, всё вперёд и вперёд – Скорее! Скорее!.. И, не видя окружающего, он всё же жадно вглядывался вперёд – жаждал увидеть во мраке хоть маленький лучик от ворот исходящий – и вот увидел! Прорвался, тончайший, блаженный – Алёша подхватил его, прижал к прожигаемому холодом, разрывающемуся сердцу, и, хрипя от боли, и от жажды Жить и Любить – делал всё новые рывки – всё вперёд и вперёд, к заветной цели.

Скала рухнула, и обнаружилась та сила, которая раздробила её – то была армия Снежной Колдуньи – наполненная жутким подобием жизни, тёмная стремительная туча, в которой металось бессчётное множество обезумевших демонов. Туча в одно мгновенье должна была разодрать Алёшу в клочья, растворить в себе – вот бросилась – Алёша не останавливался – даже и не заметил он этой громады – бежал вперёд, взбирался по уступам рухнувшей скалы, перепрыгивал через кажущиеся бездонными трещины. Вокруг же армии его сталкивались с демонами, сцеплялись в яростной борьбе, и так велика была сила их, освобождённых от долгого–долгого пустого существования, что они одерживали победу, и демоны рассеивались – только раз ледяной хлыст ударил Алёшу по спине, разодрал там и без того изодранную одежду, до кости врезался – Алёша покачнулся, но устоял, и продолжил стремительное своё движение…

И вот останки рухнувшей скалы остались позади – перед ним, и до самых Врат, простиралось ледяное, гладкое поле, над которым носились тёмные смерчи, да грохотали обломки безумного хохота, болезненных воплей, стонов…

Ещё несколько минут стремительного, изжигающего движения, а потом Алёша был возвращён, и…

* * *

…Сразу же с кулаками набросился на Олю:

– Да как ты смела?!.. Я же!!! Ах ты!..

Из него едва не вырвалось грязное ругательство, но от страшного холода в сердце он согнулся закашлялся, а как распрямился, как увидел, что Оля обнимает его, и с тихой нежностью целует; как увидел, что совсем она замёрзшая, да такая тоненькая, хрупкая – так взмолился о прощении.

– Что ж ты… – тихим, светлым голосочком говорила она. – …Что же ты, бедненький, из–за меня страдаешь?.. Вот дойдём мы до чертогов Снежной Колдуньи, и всё будет хорошо… Ну, вперёд – да?.. – улыбка светом украсило её личико. – Вихрь, друг милый, сослужи эту последнюю службу…

* * *

Это была самая тяжелая часть их пути. Ветру, который дул им навстречу и вел в атаку ряды снежной армии, никакие преграды здесь не мешали, этот ветер не знал жалости и хотел только одного: повалить и заморозить…

Они истосковались, ужастно истосковались по свету солнца, но лишь иногда, через, кажущиеся вечностью забвения, промежутки времени, небо за краями ледового поля заливалось темно–голубым светом из которого вдруг прорывались на небольшую далекую часть неба цвета расскаленого багрянца и хотелось протянуть к этим жарким цветам руки, дотронуться до них, согреться…

Но эти цвета затухали – Солнце так и не решалось взглянуть на безжизненные ледяные поля, и с каждым раз эти проблески далекой жизни становились всё меньше и, как им казалось – реже.

Когда уставал, опускал голову Вихрь, тогда высматривали они место для отдыха, поначалу в первые «дни» их пути такое место было найти довольно трудно, так–как на ледяных полях почти не было никаких, даже самых малых возвышенностей, но, чем дальше уходили они, тем больше появлялось всевозможных ледяных наростов – здесь лед никогда не таял, не обращался в черную воду Ледяного моря. Здесь он медлено рос веками и порой изгибался в причудливые, чуждые жизни формы, которые в свете звезд и Луны, казались остовами умерших и обратившихся в лед чудищ. Под такими вот «остовами» часто останавливались они, чтобы дать отдых Вихрю и Жару, поесть, то, чем одаривала их скатерть–самобранка. А после этого – Алёша закрывал глаза, проваливался в Мёртвый мир, а Оля подходила, обнимала его, прижималась к его лицу, и, накрывающие их меховые капюшоны, соединялись, словно бы, прятали их в маленькой пещерке…

Мертвый мир теперь мало отличался от тех мест, в которых шли Алеша и Оля. Все то же: холод да темень, только ветер выл гораздо сильнее, наваливался тяжелыми, густыми массами, в которых чудились стремительные, клыкастые морды демонов – билось, металось, клокотало нескончаемое сражение, меж ними, и теми, кто следовал за Алёшей.

Врата… Врата… Кажется совсем близко они, последний рывок осталось сделать, но нет – всё тянулось и тянулось сражение, всё неслись и неслись навстречу им полчища демонов…

Много раз Алеша хватался за выступы, за искаженные, бьющие холодной болью углы, оседал на натруженных избитых ногах – они дрожали и он сжимал зубы, прикусывал губу до крови и делал еще один шаг… Рывок… Снова бежал..

Раз случайно взглянул он на ноги и мельком заметил, что вся обувка давно уже стерлась и ступни стёрлись в кровь, одежка же болтается бесформенным ошметком…

Ничем не примечателен кроме этих нескончаемых рывков был этот путь, который потом без следа растворялся, и Алеша оказывался в маленькой, уютной пещерке, наполненной теплым, молочным Олиным дыханием – это были блаженные мгновенья – без холода, без боли вперед…

А потом они разрывали на две части эту райскую пещерку, отделяли свои лица друг от друга, и ледяной воздух тут же обрушивался на них, терзал… Они ели без всякого аппетита: да по правде им совсем и не хотелось есть – не могли они думать они о еде в то время, как смерть витала совсем рядом.

* * *

…Темно, блещут в ледяных скалах отражения звезды: самих скал не видно, только тьма и эти мерцающие в ней небесные огоньки – со всех сторон они, и даже под копытами Вихря – мерцают холодно – конь бьет по ним копытами, и они с ледяным звоном разбиваются и серебристыми искорками уносятся куда–то назад ветром…

– Как красиво, – мечтательно молвила Оля, – Словно мы скачем с тобой среди звезд, по небесной дороге… Да, как–будто это ночное небо… но какое же холодное оно и все–таки прекрасное…

И тогда Алеша, не обращая внимания на режущее сердце боль, шептал: «…Как же нескончаемо высока и огромна твоя жертва, сколько сделала ты ради меня, сколько сил душевных истратила – пожертвовала и молодостью, и красотой… хотя, что я?! Красота осталась – нет она расцвела даже больше, она… – он и не заметил, как стал говорить отстранёно. – ..она теперь изнутри этой красотой светится, вся сияет, в любом тряпье она несравнено краше будет любой розовощекой, сытой царевны!… Но если бы только дан был мне такой выбор: чтобы все она забыла, чтобы никогда меня и не знала, жила бы спокойно, а я бы умер здесь, в самом жутком смысле умер, не дойдя до ворот – я бы с радостью избрал это!»

Из размышлений его вывел встревоженый, срывающийся от неожиданости голос Оли:

– Алеша… неужели мы дошли!

Алеша вскинул голову и увидел, что стены ледяного ущелья расступились, образуя весьма широкое, окруженное со всех сторон скалами поле, в центре которого распустился дивным ледовым цветком дворец. На могучем, способном выдержать любые удары стебле, сложены были скрывающие что–то лепестки.

– Что! – Алеше даже жарко стало от неожиданости, сердце быстро–быстро забилось в груди, отдаваясь при этом глухими ударами в голове, – Что? – его хриплый голос перешел в неразборчивый шепот, – неужели мы достигли… неужели это дворец Снежной… – он не мог дальше говорить, слова замерзшими комьями застревали у него в горле.

В это время где–то далеко–далеко, за ледовыми скалами и за снежными полями солнце коснулось и окрасило нежными бордово–огненными мазками, часть небосклона и свет этот, преломляясь бессчетное множество раз в гранях ледяных скал, прорезая их мертвые толщи, достиг этого поля. Вмиг все стены зарделись солнечным пламенем. Всё сразу засветлело, засеребрилось, зазолотилось, заянтарилось и даже ветер, испугавшись такого яркого света, попрятался в каких–то укромных местах. Над ними еще чернело северное небо, здесь пылал дневной пожар…

Похожий на цветок дворец дольше других оставался безучастным к этой световой буре, но вот и он проснулся: огненный, живительный поток рванулся из под поверхности поля, по ней побежали золочено–водные блики (оказывается подо льдом скрывалось озеро). Объялся пламенем и ствол цветка, и, последними – его закрытые лепестки, они оказались полупрозрачными, цвета ярко–бардового.

А потом лепестки бесшумно стали раскрываться. И оттуда, из этого света, слетел навстречу Алеши и Ольги порыв метели – белое облако из пушистых снежинок. Оно остановилось перед недвижимо стоящим Вихрем и вдруг пало к ногам прекрасной белой девицы, которую он скрывал. Одета она была в длинную, с синевой февральского неба, шубу. Длинные плотные косы, яркими серебристыми лучами опускались до пояса, а кожа ее была совершено бела.

Не успели они еще опомниться, не успел еще даже зарычать и залаять Жар, как она уже говорила леденистым, но звонким и задорным голосом:

– Не бойтесь меня – я Снегурочка, дочка Деда–Мороза. Погостите у нас, а то вы совсем, бедные, замерзли. Прошу. Сейчас правда моего батюшки нет – разъезжает он по небу на своих санях по своим владениям. Ну – милости прошу в наш дом. Я вас долго не задержу и чем смогу помогу…

Только она это сказала, как вновь поднялись от ее ног и закружилась пушистые снежинки. Вновь блещущее в пламенном свете снежное покрывало скрыло ее и поднялась она в воздух. Из покрывала вылетело облачко и, окутав всех, подняло в воздух, и понесло следом за Снегурочкой ко дворцу.

Когда влетели они в сияющую ледяную залу, солнечное пламя, наполнявшее ледяные скалы, начало затухать, стало темно–голубым, а затем померкло совсем, и вновь засияли вокруг дворца звезды, словно не на льду он стоял, а парил в небесах. Лепестки, все еще хранившее в своей глубине цвет роз, беззвучно закрылись…

Внутри совсем не было холодно, и все предметы выделанные толи из алмазов, толи изо льда, светились сами: светились и столы и кресла с широкими спинками, и вся мебель и даже стены, которые как и все кругом были полупрозрачны.

– Вот и наш дом, – проговорила Снегурочка, – слезайте с коня, отдохните, расскажите, какая беда таких юных занесла в наши края. Вы ведь из Руси?… Неприпомню, чтобы кто–нибудь из этой далекой страны гостил у нас. Ну присаживайтесь, угощайтесь, рассказывайте…

Она указала на ледяной стол, подле которого расставлены были хрустально–ледяные кресла.

Только они уселись, как Снегурочка хлопнула в ладоши: хлопок ледяным звоном пронесся в воздухе и вот уже в распахнутые двери вошел белый медведь, неся на лбу поднос с какими–то кушаньями – по большей части синеватого, окруженного морозной дымкой, цвета.

Следом за медведем плюхали тюлени, неся на своих вытянутых носах подносы (точнее уж надНосы), поменьше с блестящими крупными рыбинами, за тюленями поспевали моржи – они несли на своих загнутых клыках большие кубки наполненные белым мороженым.

– Ну вот, – улыбнулась Снегурочка, – очень сожалею, что немогу порадовать вас никакими теплыми блюдами, у нас в доме это не принято. Но съешьте и это: уверяю, сил у вас прибавиться…

Они поели, а потом, обо всём, вкратце рассказали:.

Та вздохнула и произнесла:

– Это опять моя мачеха – Снежная колдунья зло творит… И я бы рада вам помочь, но вот беда – не могу я ступать в ее владения – таково давнее проклятье, а владения ее здесь уже совсем близко начинаются… И все же я помогу вам… Сначала отдохните немного.

– Нет! – хором ответили Алеша и Оля, поднимаясь из–за стола, – Спасибо вам, спасибо но не можем мы больше задерживаться. Отпустите нас пожалуйста.

– Хорошо, хорошо, – вздохнула Снегурочка, – прошу за мною. И она тоже поднялась из–за стола и повела их по длинной винтовой лестнице вниз.

Лестница вывела их на берег озера с темно–голубой, цвета сгустившегося ледяного неба, водой. Над их головами темнела ледяная поверхность и подвывал ветер, здесь же только в воде время от времени бултыхались, блестя чешуей в рассеяном свете, рыбы.

У берега покачивалась на граненых зыбчатых уступов воды ледяная лодка.

– Здесь я распрощаюсь с вами, – с печалью в голосе, вещала Снегурочка, – Лодка довезет вас до ледяной пещеры, там высаживайтесь на берег и… дальше я и сама ничего не знаю, кроме того, что до Снежной колдуньи там уже совсем недалече. И еще остерегайтесь ледового зверя… Ну прощайте!

Все они: Алеша, Оля, Жар и Вихрь взошли на лодку. Снегурочка издала певучий, не человеческий, но какой–то воздушный звук. Тут же вода перед лодкой вспенилась, вздулась ледяными буранчиками, забурлила, появился высокий, изумрудного цвета плавник, натянулись скрытые до того в воде ледяные цепи, и лодка, быстро набирая ход, отчалила от берега.

* * *

Стуженая, только каким–то волшебством не превращающаяся в лед вода темнела с каждой минутой, темнели и ледяные стены и купол над которым громоздились, переливая в своих глубинах отражениях звезд, все более и более высокие скалы. Ледяная пещера в которой распрощались они со Снегурочкой давно уже скрылась за поворотом туннеля по которому они плыли. Впереди же тьма и холод сгущались, и ничего не было видно.

Вот лодочка вынесла их в новый, большой, судя по гулкому эху под невидимыми во тьме сводами и дальними закоулками, грот. По мере продвижения вперед из этого марева выступали силуэты поднимающихся со дна причудливых, изогнутых, ветвистых арок и колонн – в полумраке они казались черными, словно бы каменными, такой же была и вода, в которой время от времени плюхались какие–то массивные тела, раз вода всколыхнулась тяжелыми волнами. Рыба с изумрудным плавником, которая везла их лодку, отдернулась, да так резко, что стоявший у борта Вихрь едва не полетел в воду.

Но вот из марева выступил берег: тоже ледяной, гладкий, черный…

Все они выбрались на берег и осторожно стали пробираться от черной воды.

Ледяная лодка развернулась и канула в призрачном, растворяющем мареве.

Они прошли еще несколько шагов и замерли – им послышался какой–то звук… Нет – это только капли тяжело, словно камни, падали на воду: «Бух–бух–бух!».

Близко – уже совсем близко…

Взявшись за руки, они шли среди леденящего марева – от этих тёмных, зловещих стягов трещала кожа, гудела голова, из этого мезнущего, иногда издающего скрипучий стон воздуха тянулись к ним усеянные когтями лапы, изогнутые клыки, пучились застывшее, холодные, безжалостные глазищи. И все они, хоть и были лишь глыбами льда – все они двигались, шевелились…

Когда они проходили под двумя большими колоннами похожими на арки, за которыми еще больше сгущалась тьма, Алеша с жадностью, стараясь впитать в себя каждую ее черточку, посмотрел на Олю. И она посмотрела на него своими огромными глазами, похожими на два ведущих в мир иной озера; вся озаренная изнутри светом, который бил из сильной ее, все время в небо устремленной души. Губы её едва заметно шевельнулись… Такой Алеша ее и запомнил…

Потом поток времени подхватил Алешу, и поволок неукротимо в страшную муку…

Лицо Оли в одно из этих стремительных мгновений, в каждое из которых жаждал Алеша вцепиться, преобразилось, сделалось грозным и даже льющийся из ее души свет стал зловещим: она по прежнему оставалась прекрасной.

– Алеша, осторожно!

Со стоном, преодолевая мучительную боль, перед ужасом неукротимо надвигающегося, Алеша резко оторвал от нее взор – словно бы из себя что–то вырвал, и увидел как летит на него из тьмы, что–то белое, сияющее новым сковывающим могильным холодом, с клыками похожими на орудия смертных пыток.

Страдающий – он выставил вперед руки, готовый к смерти, но вот между ним и ледовым зверем метнулась тоненькая, стройная фигурка, с распустившимися, русыми волосами.

– Оставь его…! – успела только молвить она, а в следующий миг чудище уже налетело, и вонзило ледяные клыки, предназначенные для Алеши в ее сердце.

Пламенная кровь вспыхнула на льду и зверь с ледяным серцем заурчал.

– Нет! – утверждающе закричал Алеша, – Нет! – повторил он, налетев на зверя.

По его мнению все еще можно было поправить – можно было уцепиться за летящие мгновенья, проползти по ним назад во времени, словно по лестнице, и вернуть, исправить то, что произошло.

Зверь отпихнулся от Алеши как он назойливой букашки, он разодрал его правую руку от плеча, вырывая мясо до кости, отбросил к стене и склонился над лежащей без движения Олей.

Безмолвно, словно стрела яростного пламени, сверкнул Жар, он вцепился в глотку зверя, и молча стал драть ее: брызнула темная холодная кровь, и Жар рванулся вверх, вцепился когтями в ледяные глаза зверя, разодрал их…

Чудовище ревело от этой неожиданной боли. Оно слепо схватило Жара своими передними лапами, на задние же встало, поднявшись метров на пять и отделило голову Жара от туловища…

Налетел Вихрь, с разгона ударил копытами в оттопыренное белое пузо чудовища, и то с ревом, словно скала, рухнуло на лед, увлекая за собой и Вихря, переламывая ему хребет – от падения этого все вокруг задрожало, затряслось.

А Алеша, ничего вокруг не видя, с глазами темными, страшными, кинулся на чудовище, вцепился в его вздрагивающую, исходящую ледяной кровью, разодранную Жаром глотку, и заорал с силой чудовищной, с великаньей силой:

– Отдай мне ее! ОТДАЙ МНЕ ЕЕ! ТЫ… – что–то лопнуло в его горле, хлынула кровь, но и захлебываясь ею, в душе своей он по–прежнему орал: " – ОТДАЙ МНЕ ЕЕ!» – от этого крика, если бы только мог он вырваться из души в воздух, разрушились бы горы, поднялась бы на море буря и сокрушила бы твердь земную…

Но время было неукротимо, ничто не могло остановить его вечного хода, и ушедшие мгновенья, и то что в них произошло, улетали куда–то из нашего мира, улетали безвозвратно, и оставляли после себя одни только воспоминания и боль…

Наконец Алеша оторвался от ледового зверя и сам, словно зверь, метнулся к Оле – она лежала недвижимая, вся одетая в небесную белизну и только у сердца ее, словно кто–то положил горсть ярко–красной рябины… Из надорванного Алешиного горла вместе с кровью рвался захлебывающийся, беспрерывный, демонический, волчий, вой. Эта боль была слишком велика, она раздирала его раскалеными щипцами, вырывала глаза, которые и так ничего не видели – только ЕЁ…

Как хотелось вернуться ему назад: куда угодно, в какую угодно часть их пути – только рядом с ней, это было бы для него величайшим счастьем – вновь пережить все пережитое, но только бы ОНА была жива… А боль все нарастала и он закричал чудовищным криком:

– ОЛЯ, ГДЕ ЖЕ ТЫ?!!! ОЛЕЧКА!!!

Слезы, смешиваясь с кровью текли по его щекам, падали на лед…

В глазах все больше и больше темнело и тогда он почти с радостью понял – это конец его пути, ничего не будет дальше, только холодный покой и безмолвие…

Олино лицо растворилось во тьме, и он почувствовал, что падает в бездонную пропасть. Из горла его раздался мученический стон, в котором едва кто–либо смог бы разобрать два слова:

– Прощай… жизнь…

* * *

Он вновь видел вокруг бледное свечение сгущающиеся впереди во тьму, в лицо его дул сильный ветер и над всем этим поднимались в бесконечность одетые солнечным светом врата.

Здесь, во владениях Снежной колдуньи два мира слились в единое, причудливое полотно.

– Нет! Нет! – кричал в душе своей Алеша, – Я не хочу ничего этого теперь. Ненужен мне мир снов купленный такой дорогой ценой! Ничто никогда не принесет мне теперь счастье! Ничто: ни родина, ни сны не залечут этой раны, и боль эта слишком страшна… я скоро просто сойду с ума… Оля!… Оля!…

– Я здесь! – от этого неожиданного прозвучавшего Олиного голоса, Алеша вскинул голову, и увидел ее: она стояла в воздухе рядом с ним, вся светящаяся, воздушная, в легком белом платье, волосы ее, точно волны, колыхались, и в тоже время каждая черточка в ней была отчетливо видна, хотя она каждое мгновенье как–то неуловимо изменялась и все же это была она единственная…

Алеша не выдержал и закричал от перехода который произошел в его душе: из бездны преисподней, из самой страшной муки, которую только можно было себе вообразить, в один миг он взмыл в самый купол небес, и даже прорезал его; в один миг пронзил он все состояния души человеческой, в один миг воспрял он из пепла огромным древом…

– Я здесь любимый мой, – голос Оли стал еще чище, еще возвышенее, и в то же время он не был холоден – он был живым, еще более живым, более свободным чем когда бы то нибыло. – Я все знаю… все что ты пережил сейчас… знай Алеша, что теперь я всегда буду с тобой. Ну а теперь вперед, кажется все в сборе…

И что же: здесь был и Чунг, здесь был и Жар: теперь одетый настоящим ярким пламенем – он приветствовал Алешу громким лаем и выпустил изо рта, словно змей, языки пламени. Здесь был и Вихрь; черный конь с неукротимым сиянием в глазах, подлетел к Алеше, размахивая черными крылами, встал перед ним и в нетерпении ударил по льду копытом высекая в воздух снопы искр.

– Оля знала бы ты…

– Да я все знаю, не надо слов…

– Да я… да я ничего и не могу говорить… не могу выразить это словами. – и вдруг закричал громко, вскакивая на Вихря, – Вперед!

Алеша двигался вперед сразу в двух мирах и чувствовал и видел сразу все вместе, смешанное меж собой: он поднимался нечеловеческим усилием в ледяном гроте от тела Оли, все еще роняя капли крови, все еще клоня голову. И в тоже время он садился на крылатого Вихря в Мертвом мире; слышал голос Оли и видел Врата…

Все ближе и ближе врата; Алеша чувствовал и видел как поднимается к ним Вихрь, как летит рядом с ним, воспламеняя воздух Жар, и Ольга, сильная как буря, и Чунг, похожий на грозовое облако. Он летел и шел по каким–то ледяным гротам, взлетал и взбегал по лестницам; и весь пылал от счастья: «Она здесь, со мною!»

А врата всё приближались: Алеша видел лучащиеся, переливающиеся волнами тепла и любви барельефы: солнце и луна и звезды, и пейзажи. И еще высоко–высоко вделаны были во врата кольца, за которые надо было дернуть, чтобы они открылись.

Алеша влетел и вбежал в огромную залу, стен которой почти не было видно, а полом служило глубокое, промерзшее до дна озеро. В дальней части залы высился трон из ослепительно черного льда, по обе стороны от него кружили два снежных вихря, на троне же восседала сама Снежная Колдунья.

Когда в зале появились Алеша, Ольга и все остальные – Колдунья вскочила, и оказалась огромной: в десятки метров высотой, с крутящимся стремительно и завораживающим темно–снежном платье. Из глаз ее посыпался снег, изо рта, когда она заговорила, подули морозные ветры. От голоса её холодела кровь и слабела воля.

– Ты пришел!… Не буду спрашивать зачем ты пришел – вон они вороты твоего мира – ты видишь их прямо за моим троном! Ну что же, человечек, попробуй получить свой мир обратно ха – я посмеюсь!… – И она крикнула двум снежным вихрям, что ревели у ее трона:

– Разорвать его на кусочки, а сердце принести мне!

Вихри, слегка накренившись вперед, сорвались с места и, словно два зверя, бросились на Алешу.

– Протяну руку! – выкрикнул Чунг и обратился в золотой, горячий меч. Алеша схватил его, и меч стал продолжением его руки. И вороной крылатый конь Вихрь взвился навстречу вихрям снежным. Жар, в нетерпении испуская плавящие лед языки пламени, был рядом, здесь же и Оля… Они столкнулись со снежными вихрями, разорвали, разодрали их на отдельный безвольные снежинки и тогда сама Снежная колдунья бросилась на них…

Она выросла еще больше, поднималась уже на сотни метров, так что трудно было охватить одним взглядом всю ее, к тому же фигура ее с каждым мгновеньем все меньше и меньше напоминала человеческую. Сотни переплетающихся буранов понеслись из нее – они в упоении вгрызались в лед, разрывали его, полнили воздух глыбами, словно змеи извивались, тянулись распростертыми, стремительно вращающимися глотками.

Они метнулись вперед и вверх навстречу снежной колдунье; они вгрызались в водовороты, вихри, в которых стремительно вращался снег такой же острый как битое стекло, они закручивались с чудовищной скоростью вокруг водоворотов – росли вместе с ними…

– Мерзавец!!! – рев снежной колдуньи ледовыми клыками вгрызся в Алёшин череп и проломил его… Но он все еще летел вперед…

Вот вспыхнуло все и он обнаружил, что тонет в тянущимся от горизонта до горизонта болоте; болоте из тощих, изувеченных человеческих тел; их было бесконечное множество, все мироздание было заполнено этим смердящим болотом…

А Оля оказалась в огромной толпе. Сверху безжалостно пекло солнце, стояла невыносимая жара, и мириады человеческих голосов сливались в один мученический стон… Толпа – бесконечная, плотная, нескончаемо перемешивающаяся, нескончаемо говорящая что–то… Она давила, она швыряла Ольгу из стороны в сторону и не было из нее выхода. И тут Ольга услышала детский, зовущий ее голосок… Оля жалостливо вскрикнула и, рассекая толпу руками, подныривая, протискиваясь, побежала на этот детский голосок.

И вот она увидела её – маленькую, сидящую на крошечном пятачке раскаленной поверхности. Каким–то чудом, плотным потоком шныряющие вокруг ноги, не задевали ее; девочка держала в руках цветные кисти и рядом с ней нарисовано было улыбающееся солнышко и задумчивая луна.

– Мама! – нежно прошептала девочка и протянула навстечу Оле свои тоненькие ручки, – Мама! – засмеялась она, когда Ольга подхватила ее на руки… Оля плакала и смеялась, и осыпала девочку поцелуями, а та зашетала ей на ухо:

– Возьми меня отсюда к солнцу и луне!

– Хорошо, хорошо, родненькая моя, – засмеялась, все еще плача, Оля и почувствовала, что за спиной ее выросли крылья и она облаком взмыла, оставив навек ревущую, скребежущую преисподнюю.

Алеша уже наполовину погрузился в вязкое болото человеческой плоти – с ужасом понял он, что все эти несчастные еще живы, шевелятся слабо, стонут, веками погружаются ко дну и затем веками всплывают…

Перед Алешей в воздухе появился летающий ковер – совсем небольшой, только для одного человека, и открылось окно за которым золотились врата. Стоило только взобраться на ковер, полететь, встретить там Олю и… Он рванулся к этому ковру, но тут услышал рядом с собой слабый женский стон:

– Помогите моему мальчику…

Он обернулся: женщина изувеченными руками прижимала к исхудалой, впалой груди, грудного младенца…

И Алеша забыл тогда о своем счастье, ЗАБЫЛ ОБ ОЛЕ, ради того, чтобы спасти эту женщину и младенца, который, когда вырастет, быть может станет лучше и его, и Оли.

С радостью он помог им взобраться на ковер – с радостью хоть и знал, что впереди его ждут долгие века мучений, в которых он будет медленно растворяться в этом болоте, сходить с ума, превращаться в ничто, и никогда не увидит он больше Оли и родины своей…

Вот ковер унес их и Алеша остался один в болоте.

Но это продолжалось лишь краткий миг – затем болото завертелось, и распалось на ледяные обломки, которые со звоном поглотились одним из кровавых буранов…

Вновь он был у Ворот; и почувствовал, что Олина воздушная рука, коснулась его руки, слилась с нею воедино…

Тут Алеша понял, что они не летят больше вверх – нет, они растут, стремительно – становятся двумя великанами. Две души их, словно два бесконечно растущих дерева, для которых века проносятся в мгновенья – все выше и выше взмывали вверх, распускались могучими кронами…

А снежная колдунья вдруг сделалась маленькой – стала снежным комом под их ногами, завизжала испуганно – и уползла в какую–то нору, исчезла без следа…

Не было теперь слабости в их телах, напротив полнились они силой великой; взглянул Алеша на Мертвый мир, как на поверженного врага – жалкой, раздавленной, холодной лепешкой лежал он под его ногами…

Чунг был теперь огромным пышущим золотым светом облаком. Здесь же был и Жар – стихия огненная преданная и гневная; и Вихрь, распустил свои черные крылья…

– Ну вот мы и пришли. – голос Оли пролетел над Мертвым миром, сотрясая его…

Теперь врата были в один рост с Алешей – он протянул руку к их створкам. Едва коснулся вделанных в них колец, как они сами плавно стали перед ним раскрываться; нежный полнящий свет коснулся его лица…

– Прощай, прощай друг! – запело дождем и ветром золотистое облако, которое было когда–то Чунгом, – Меня ждет другой – мой бесконечный мир! И сейчас за створками ворот наши дороги разойдутся, но не на век – знай, что наши миры где–то пересекаются меж собой, и мы еще обязательно встретимся…

И вот ворота открылись полностью, и над ними раскинулось облачное, хранящее в своей бесконечности все сноведения и мечтания небо. Неописуемое в своем многообразии, нескончаемое, все время движущееся…

И они переступили порог…

Запах спелых пшеничных колосьев, чувства вечного покоя, простора и любви; все это реками хлынуло в их души… И они полные любви и счастья поднялись к небу, полня и пронзая его…

* * *

Алеша открыл глаза и обнаружил, что лежит на ледовом полу, который сотрясался в смертных судорогах. Время от времени с потолка, сопровождаемые облачками снежной пыли, падали обломки.

Он сразу почувствовал это теплое, бьющееся в его груди – это был бесконечный живой мир его видений.

– Оля, – захрипел он и из рта его потекла струйка крови, смешиваясь с той кровью, которой залито было все вокруг.

Он приподнялся на локте, увидел ее: она лежала рядом с ним, мертвая, наполненная небесной белизной, с горстью красной рябины около сердца.

Не отчаяние, но светлая вечная печаль, которая сродни была любви охватила его теплым согревающим облаком.

Он помнил ее слова, и он знал, что теперь они действительно никогда не расстанутся, что теперь каждую ночь будут встречаться они в том бесконечном мире, а потом в один прекрасный день, когда смерть коснется и его, встретятся там уже навсегда…

Алеша осторожно подхватил ее тело: она была легка, невесома. Он понес ее, не чувствуя ног, словно бы паря по воздуху; все всматриваясь в ее лицо, запоминая на прощание каждую ее черточку…

Потом он вышел на берег подводного грота и там встречала его ледовая лодка – он сел в нее, и она стремительно понесла его прочь, по ледяным туннелям.

На берегу озера, что звенело и переливалось под дворцом–цветком, встречала их Снегурочка, и над головой ее светился, роняя вниз в воду солнечные лучи ледовый купол, и весь воздух был наполнен прохладным, полным жизни свечением, плескалась темно синяя с разлитыми на ней солнечно–небесными стягами вода; под сводами эхом звучала пульсация этой воды: и здесь была жизнь, и здесь в самом сердце тьмы и холода пела она свою победную песнь!

В снежном вихре подняла Снегурочка Алешу на вершину дворца–цветка; и подняв свои руки к сияющему темной глубиной и северной радугой небу, закричала выпуская из груди стремительную снежную птицу:

– Отец! Отец!

Прошло некоторое время, и вот с небес на снежной колеснице, запряженной тремя белыми конями, которые высекали копытами из воздуха снежные искры, спустился к дочери своей Дед–Мороз.

Она сказала ему краткие слова, поведав обо всем…

Потом был полет на колестнице: она мчалась, над облаками и иногда в их разрывых показывались далекие земли; ниточки бегущих по ним дорог, замки, города, горы, морские просторы, покрытые пенистыми волнами, паруса кораблей плывущими куда–то к неведомому…

Он слышал раскатистый голос Деда–Мороза, который правил колестницей:

– В холодный темный зимний день суждено вернуться тебе на родину. Но знай, что совсем близка весна.

– Вы знаете куда… – с громко стучащим сердцем, беззвучно спрашивал Алеша.

И тот могучий волшебник, которого детвора называла Дедом–Морозом, с величайшим уважением в голосе отвечал ему:

– Да я знаю это место… Я хотел сказать тебе еще одно: о даре, который дан теперь тебе, дар которым можешь пользоваться весь небольшой остаток свой жизни. Отныне ты станешь целителем для тех чьи душа измучена; болит своей пустотой. И ты будешь слышать их безмолвные, неосознаные вопли, также как и я слышу сейчас твой беззвучный, но могучий голос. Ты сможешь излечивать их: стоит тебе только, взглянуть им в глаза и тогда увидят они истинный путь и если захотят пойдут по нему..

.И Алеша беззвучно, зная, что его услышат отвечал:

– Пусть будет так. Я стану целителем. И правда, что не долог будет мой жизненный путь, я чувствую, что то, что пережил я, было слишком тяжело. Но и длинная жизнь лишь мгновенье против вечности, и длинная жизнь может быть гораздо более пустой чем жизнь короткая.

– Истину, истину говоришь! Вижу – долго останутся в памяти людской рассказы о твоих грядущих деяниях, а теперь ты дома!

Сквозь разрывы темных туч нырнули они вниз, к земле родимой, укрытой белым ковром, и день действительно был темным: из туч падал снег, стволы березок одиноко качались на ветру. Это была та самая роща, которую Алеша все время хранил в своей душе и потому вовсе не восторжен был увидив ее, а лишь принял как должное, как часть самого себя.

Сани опустились на берегу спящего подо льдом озерца, и Алеша, оглядевшись увидел любимую Олину березу. Он сразу понял, что это именно она: чем–то заметным только для души выделалась она среди своих сестер; что–то хранящее в себе печальную память об Оле было в каждом ее изгибе.

Алеша подошел и положил прямо под ее стволом Олино тело – такое же белое как и снег вокруг и береза. Тогда случилось чудо: снег раздался в стороны, обнажая расступившееся лоно земли, которое приняло в себя Олино тело, обратив его в прах.

И из земли навстречу темному небу, навстречу холодному ветру, потянулся одинокий, тонкий, нежный подснежник. Вьюга выла, ветер завывал, но ничего не в силах были они сделать этому первому предвестнику грядущей весны.

Над этим подснежником склонился на коленях Алеша, он нежно целовал окровавленными губами тонкие лепестки, роняя слезы, шептал в душе то, что нельзя выразить словами.

А на следующий день наступила весна: небо прояснилось, забрезжило нежным светом, мир залился яркими красками, и отовсюду слышалось неумолкающее, прекрасное, полнящее все мировоздание пение жизни.

Эпилог

Прошли годы…

То был тихий, светлый день золотой осени. С самой высоты неба и до хранящей еще летнее тепло земли, нежными лучами падали солнечные потоки. Свет их был мягок и нежен, он разливался по золотистым ярким лесам, вместе с ветерком, свежим спокойным дыханием витал в воздухе, играл бликами на парящих в воздухе листьях.

Здесь, на берегу небольшой речушки, именем Сестра, неподалёку от деревни Темники, у белеющего ствола прекрасной, Одинокой Берёзы, присел отдохнуть старый человек. Он положил рядом с собой посох и, прислонившись спиной к стволу, оставался долгое недвижимым; лишь глаза жили на его морщинистом лице: с любовью всматривался он в осенние дали…

Но вот над ним запела печальную песнь древесная крона. Старец поднял голову и увидел широкое солнечно–янтарное облако, трепещущее словно живое от порывов ветра. Облако умирало, медленно таяло, выпуская к земле потоки золотистого, шепчущего нескончаемую, прекрасную песнь, дождя.

Этот дождь разбивался на отдельные листья и они, маленькими корабликами падали на темнеющую поверхность речушки и уносились течением куда–то…

Рядом с деревом остановился другой старец, он, приглаживая длинную белую бороду, произнес:

– Вот, мил человек, какими судьбами в нашем краю?

– Да вот иду по земле родной, правду ищу.

– Что ж, то дело хорошее, мил человек. А знаете ли вы, что это за берёза под которой вы сидите?

– Нет…

– Так это наша гордость. Каждому гостю, каждому человеку заезжему показываем мы её. Знай же, мил человек, что в давнем–давнем году, когда еще мой прадед под столом бегал, в прекрасную весну, такую светлую, что до сих пор о ней помнят, побывали здесь некто Алеша и Оля, помогли нам избавиться от проказ лешего и выполняя его просьбу посадили здесь это дерево… Вырос тот мальчик и стал Алексеем чудотворцем.

– Как, самим Алексеем–чудотворцем? – изумленно прошептал странник, подхватил свой посох, отодвинулся от берёзы, и с благоговением смотрел на это нежное древо.

– … Да уж триста лет с тех пор минуло, а память о делах его еще живет в сердцах людских, и долго еще жить будет, хоть и оставил он этот мир в годы совсем юные… А вы сидите, сидите – от неё, от этой берёзы, покой великий в душу исходит. И еще: иногда здесь пение в воздухе слышится; говорят, что пение это свет и любовь в душе пробуждает, откуда–то из иного мира доносится оно… и триста лет спустя доносится… А жизнь прекрасна и нет ей конца, и смерть есть новое рождение – начало жизни иной, вечной.

Конец.

Content

Щербинин Дмитрий Владимирович Пронзающие небо

Дмитрий Владимирович Щербинин  Пронзающие небо

Глава 1. Белая колдунья

Глава 2. Зов дороги

Глава 3. На север!

Глава 4. Безумная ночь

Глава 5. Свет во мраке

Глава 6. Стены

Глава 7. Звезды на платочке

Глава 8. Ночь большого полнолуния

Глава 9. Весна и берёза

Глава 10. Море и Лукоморье

Глава 11. Последняя боль

Эпилог