ПЕТРА ХАММЕСФАР

СЕСТРА

Первая глава

Они меня спрашивали, были ли у Роберта враги. Нет! Они сказали, что у каждого человека есть враги и должен быть по крайней мере один, имевший достаточно причин всадить ему в голову пулю.

Роберт мертв. Он был моим братом, и он был всем, что у меня было — единственным дорогим человеком в моей жизни. Какой-то мужчина, ехавший по делам в пятницу утром, обнаружил Роберта в его машине на стоянке. А через пару часов у нас дома появилось двое служащих из Комиссии по расследованию убийств.

Я была в своем Ателье. Оно расположено рядом с зимним садом в задней части дома и было моей «тихой гаванью», моим местом воспоминаний, воспоминаний о счастливых и полных надежд временах. Если я не хотела, чтобы меня беспокоили, я могла там укрыться, и если я не могла больше находиться в своей постели, то ночевала там на софе.

Я еще спала и не слышала звонок в дверь, когда они пришли. Наша экономка, фрау Шюр, уехала как раз делать покупки на выходные, так что открыла им Изабель. Иза, как ее всегда называли, что подходило ей гораздо больше, звучало в моих ушах всегда как «Eis»,[1] и точнее охарактеризовать ее было бы невозможно. Изабель Бонгартц, урожденная Торховен, толстенное бревно в моем глазу — вторая жена Роберта.

Мне тяжело говорить о ней, как о жене моего брата. Она была причиной того, что в последние недели и месяцы я провела больше ночей на софе в моем Ателье, чем в своей постели. Моя комната была расположена рядом со спальней Роберта. Наш дом не отличался чрезмерной слышимостью. Стены можно было назвать как угодно, только не тонкими, но в моей комнате есть дверь, ведущая в комнату Роберта. И хотя с обеих сторон эта дверь закрыта шкафами, можно было очень хорошо слышать, как два человека в соседней комнате любят друг друга.

Любят? Если бы все не так жутко было, если бы это не стоило в ночь на пятницу жизни моему брату, тогда, возможно, я могла бы над этим смеяться. Но, учитывая то, что происходило в браке Роберта, понятие «любовь» звучит здесь настолько же фальшиво, насколько фальшиво выглядело бы двухкаратное колечко на руке бродяги.

Изабель никогда его не любила, ни единой секунды. Она его только использовала, чтобы вылезти из грязи и устроить жизнь по своему вкусу. Она полностью вскружила ему голову, обвела вокруг пальца со своим безупречным кукольным личиком, фигурой газели, молодостью и профессиональным опытом.

Ей было только двадцать четыре года, на восемнадцать лет моложе меня, на одиннадцать — Роберта. Миниатюрная была она, почти как ребенок. «Моя маленькая ведьмочка» — звал ее вначале Роберт, наверное, из-за ее рыжей шевелюры или из-за ее способности подчинять себе человека, я не знаю. Это не играет уже никакой роли — «маленькая робертова ведьмочка» справилась со своей задачей — всего после четырех месяцев брака с моим братом, стать его вдовой.

Я проснулась в пятницу перед полуднем от ее вопля. Пронизывающее «Нет!», что-то вроде, когда говорят, что кровь стынет в жилах. У меня определенно ничего не застыло, я видела Изабель насквозь. Она была продувным бесом с выраженной склонностью к театральности.

Она с первого дня знала, как особенно легко меня можно достать. Поэтому я предположила только, что снова разбита дорогая вещица — одна из гипсовых масок, которые годы назад были сняты мною с лица Роберта, или одна из глиняных фигур, которые изображали его еще мальчишкой, или что-то другое — незаменимое, прикипевшее к моему сердцу.

Я четко рассчитывала на то, что скоро она ворвется ко мне и будет извиняться, стеная и заламывая руки: «Миа, мне так страшно жаль, случилось по недосмотру…»

Если я при этом бурно реагировала, можно было рассчитывать на приступ рыданий, также как и на заверение, что она это сделала не нарочно и готова платить издержки. При этом, обрати я ее внимание, что «издержки» невосполнимы, и что в любом случае она могла только нашими деньгами платить, она бы, громко всхлипывая, покинула Ателье и на выходе, наверное, еще бы пожелала узнать: «Что такого, в конце концов, я тебе сделала, что ты всегда меня бранишь?»

Подобные сцены разыгрывались регулярно, большей частью в присутствии Роберта, поскольку в противном случае они не достигли бы своей цели. Впрочем, это происходило и тогда, когда его не было рядом, чтобы Изабель не утратила навыков.

Сейчас Роберта не было рядом, я это знала. Еще во вторник он пообещал мне отвезти утром в пятницу мою машину в ремонт, и на него можно было положиться на все сто: что он обещал, то выполнял, даже если делал это без удовольствия. А на моей машине он ездил чрезвычайно неохотно и, кроме меня, вообще был единственным, кто мог ею управлять.

Этот автомобиль был специально оборудован для женщины, которая располагала только одной рукой и, к тому же, левой. Всевозможные элементы управления находились в ногах. На первый взгляд это было чужеродно-пугающим, но ко всему, в конце концов, можно привыкнуть.

Я привыкла быстро; стеклоочистители, фары, кондиционер, отопление, окна и прочее обслуживалось левой ступней. Ничто из этого не используется постоянно, и если не копаться там, где не нужно, тогда автомобиль управлялся так же, как и всякий другой.

Я пользовалась им обычно ежедневно. Последний раз я была в городе во вторник и, когда выезжала, то не заметила на полу гаража большое масляное пятно. И хотя на обратном пути уже светилась контрольная лампочка, я все-таки доехала до места. А что мне еще оставалось? Остановиться, открыть капот и проконтролировать содержание масла? Это было бы делом непростым и не продвинуло бы меня, кстати, ни на метр дальше.

Роберт сделал это за меня, когда я вернулась домой. «Здесь же почти уже ни капли масла», — сказал он, покачав головой. «Как тебе вообще удалось на этом до дома добраться, для меня просто непостижимо».

Он объяснил мне, что при этом могло бы произойти, говорил об обширной масляной пленке и заедающих колбах. Я, совершенно не разбираясь в технике, понимала только наполовину, и, кроме того, все равно ведь ничего не случилось. Под конец мы оба смеялись.

Я собиралась тогда сразу, на среду, вызвать службу технической помощи, но Роберт посчитал, что это излишне — он все лично уладит. После его исчерпывающей лекции я не совсем понимала, как он себе это представляет.

«Ты мне только что объяснял, что на этой машине нельзя больше ехать без того, чтобы полностью не разрушить мотор, так как же ты собираешься доставить ее в мастерские?»

Роберт все еще улыбался: «Получится. Нужно только залить достаточно масла — литр, лучше два — тогда получится. Да это и не так далеко».

Он предполагал дефект, причем возникший совершенно неожиданно. Только за день до того, в понедельник, машина была на техосмотре, они мне также масло сменили, и все было в порядке, а сейчас капало даже при выключенном моторе. Роберт считал, что это масляный фильтр. «Похоже, в нем дырка», — сказал он.

А для этого, по его мнению, существовало только одно объяснение: что в мастерских напортачили во время инспекции и, возможно, что-то повредили. Поэтому он хотел лично переговорить и добиться признания ошибки, ее исправления и извинения. Конечно, ошибки могут случаться как в мастерской, так и на любом другом предприятии, только я почему-то не могла себе это представить.

Я бы предпочла, чтобы Роберт отогнал машину в ремонт сразу в среду или в четверг — для меня не иметь ее в распоряжении означало застрять на два дня дома и, возможно, еще терпеть общество Изабель. К сожалению, у Роберта не было времени.

Ранним утром в среду он уехал во Франкфурт, не сообщив мне, что он там собирается делать. Деловой чисто теоретически эта поездка быть не могла; финансовые сделки он всегда оговаривал со мной хотя бы уже потому, что по любой сделке должен был иметь мое согласие. Возможно, конечно, что он находился на стадии переговоров и не хотел меня этим обременять.

В четверг Роберт тоже не мог выкроить время, чтобы заняться моей машиной. Утром у него была встреча, о которой он мне также ничего не сообщил. После полудня он встречался с Олафом Вехтером, нашим консультантом по налогам. А в пятницу явилась полиция.

Мне было плохо этим утром. Несколько последних дней были очень скверными для меня. Вечером во вторник я была, пожалуй, чересчур возбуждена. Сначала это дело с моей машиной. Внезапно обнаруженный дефект — небрежная работа мастерских! Это было смешно. Я бы прозакладывала свою левую руку, что мой автомобиль был злонамеренно поврежден с единственной целью — держать меня дома и иметь возможность играть на моих нервах.

Но когда я, в присутствии Роберта, позволила себе сделать намек в этом направлении, он посмотрел на меня так подавленно и растерянно… Я хорошо знала этот взгляд. Облеченным в слова, это бы означало: «Ну, подумай разумно, Миа. Кому это нужно — вывести из строя твою машину?»

Ну, кому же еще! Этому проклятущему бесу, этой вероломной стерве, которая не упускала ни одной возможности, чтобы не выставить меня в идиотском свете и не заклеймить сумасшедшей. Но об этом, конечно, Роберт не желал ничего знать. Если же я говорила открыто, ответом было только страдальческое: «Миа, пожалуйста…».

И потом эта его поездка во Франкфурт, которую он так «засекретил». Он очень нервничал, что и меня, понятно, встревожило. Я спрашивала его многократно, что он собирается там делать: «В свое время ты еще узнаешь об этом, Миа».

У Роберта никогда не было от меня тайн, и, если он теперь начал что-то скрывать, у него должны были быть на это причины. Веские причины. Я не могла исключить, что этой подлой бабе удалось его убедить. Миа совсем лишилась рассудка, у нее паранойя, все ей угрожают, ее преследуют, она становится опасной для самой себя и для окружающих.

Мне было страшно. Очень страшно. В последние недели в доме случилось несколько некрасивых инцидентов, и это были уже не просто осколки фигурок или разбитые гипсовые маски. И неожиданно появилась эта книга в библиотеке. «Душевные болезни, их симптомы и возможности лечения».

В ночь на среду я не могла заснуть и часами ломала себе голову, почему Роберт так нервничал перед этой своей таинственной поездкой во Франкфурт, был ли он действительно настолько слеп, что не видел плохую игру, которую разыгрывали с нами обоими, и не была ли эта книга началом последнего акта. Может быть, Изабель надеялась — Роберт заглянет внутрь и поймет, что ее личное мнение полностью подтверждается суждением некоторых специалистов. Может быть, он туда уже заглянул и хотел во Франкфурте проконсультироваться с каким-нибудь психиатром…

У меня перед глазами стояло его лицо — эта напряженность с налетом разочарованности, опущенные углы рта. Непроизвольное сравнение пришло мне в голову: человек между двумя мельничными жерновами, мужчина между двумя женщинами. Роберт — между мною и Изабель.

Я бы с такой радостью ему помогла. Но у меня всегда был только один совет: «Выгони ее, наконец, вон!» При этом я знала, что у Роберта никогда не хватило бы духа даже уличного кота за порог выставить. Даже если бы этот кот непрерывно на него набрасывался, он не выкинул бы его на улицу, а подумал о каком-нибудь более гуманном выходе. Он был слишком чувствительный и добродушный.

Только около шести утра мне удалось заснуть, а проснулась я несколькими часами позже с жутчайшей головной болью. Вся моя голова была будто наполнена расплавленным свинцом, я не могла ни дышать, ни думать, но делала, конечно, и то, и другое. И каждый вздох взбалтывал жидкий свинец, а думала я только о том, что я хочу быть мертвой, избавленной от страха и мучений.

Со времени автомобильной катастрофы шесть лет назад на меня нападали с неравномерными интервалами ужасные атаки боли. В первые два года после аварии почти ни одной недели не проходило без этих приступов. Тогда это называлось — последствия перенесенного сотрясения мозга.

В то время я принимала клирадон, медикамент, прописываемый только при очень сильных болях — при раке, например — и который содержит морфий. Уже через короткое время я стала зависимой, за чем последовало длительное пребывание в клинике и потом психотерапевтическое лечение.

Это было отвратительное время еще и потому, что внезапно это означило — для моих болей нет никакой органической причины; причина находится в моем душевном состоянии.

Я уже не знаю, у скольких врачей с тех пор побывала. Один прописывал одно, другой назначал другое — моя голова должна была тогда значительно улучшить товарооборот в фармацевтической промышленности — я проглотила целую ассортимент микстур и пилюль. Иногда я казалась самой себе подопытным кроликом. Но ничего не помогало.

Пару месяцев назад мне снова выписали клирадон, но не дали при этом в руки рецепт. Роберт должен был его забрать и поручиться, что я буду получать по одной капсуле только в самом крайнем случае.

Это был именно такой крайний случай, а Роберта не было дома. Когда я проснулась, он был уже на пути во Франкфурт, может быть, уже и приехал, а я не знала даже, что означала эта поездка.

До полудня я пыталась сама себе помочь, настолько хорошо, насколько это было возможно. Сначала я искала в кабинете Роберта капсулы клирадона и, вместо своего медикамента, нашла ссылки на некоторые его деловые встречи. По одной записи я поняла, что он собирается встретиться во Франкфурте с каким-то маклером, только при этом я не думала о том, что речь могла идти о недвижимости. В конце концов, я вообще ни о чем не думала, мне было слишком плохо, к тому же, во Франкфурте была биржа, так что речь могла идти только о финансовых делах. Там было также имя упомянуто, только я не могла понять, идет речь об имени маклера или о какой-то другой встрече.

В ванной или в спальне Роберта я искать не хотела. Изабель бы тогда снова стала утверждать, что я рылась в ее личных вещах.

Вместо этого я позволила фрау Шюр заварить мне громадное количество кофе. Я пила его целый день вместе с солью, лимонным соком, бутылкой водки и шестью таблетками аспирина, но без малейшего намека на облегчение. Я даже от водки ничего не чувствовала, абсолютно ничего — она пилась, как вода, и была такой же на вкус. Фрау Шюр считала, что с моими вкусовыми нервными окончаниями что-то не в порядке — она сделала глоток и уверяла, что у нее печет в горле.

Когда в среду поздно вечером Роберт, наконец, вернулся домой, он не хотел мне давать никаких капсул. «Будь благоразумна, Миа», — сказал он. «Ты уже приняла шесть таблеток, к тому же ты выпила, и я не могу взять на себя такую ответственность. Ну, попробуй разок ради меня обойтись без этой дряни, я уверен, что ты справишься».

Он массировал мне затылок, спину и кожу головы. Пока он массировал, это было еще переносимо, когда же перестал, боль вернулась с удвоенной силой.

«Что ты делал во Франкфурте?», — спросила я.

Роберт улыбнулся. Это была нерадостная улыбка, Бог — свидетель. «Мы поговорим об этом, когда тебе будет лучше», — сказал он.

Но пока что мне не было лучше.

Также и в ночь на четверг я лежала без сна в своей постели, и мне хотелось только одного — биться головой о стену. Каждый шорох в доме отдавался в моей голове ударами тысячи молотков.

Роберт и Изабель разговаривали больше часа в соседней комнате. Говорили они тихо, деталей я не могла разобрать, дважды я слышала свое имя, и многократно повторялось имя Йонаса. Так что снова речь шла обо мне и о моих напряженных отношениях с братом Изабель.

Да, именно так! Видит Бог, мне приходилось не только с ней одной иметь дело. Уже в течение шести недель мы жили вчетвером в этом доме. Две сестры, два брата, Роберт и я, Изабель и Йонас Торховен — одна супружеская пара и два инвалида.

Йонасу досталось еще больше, чем мне. Я могла, по крайней мере, передвигаться и идти, куда я хочу. Я могла сесть в свою машину и уехать, когда становилось совсем уж невыносимо или от самой себя тошно, при условии, конечно, что мой автомобиль не истекал моторным маслом.

Йонасу ничего из этого не было доступно — он сидел в инвалидной коляске. Он был исполином, впрочем, его рост я могла только предположительно оценить — около двух метров, наверное. От бедер вниз он был парализован. Его инвалидность, как и моя, была следствием дорожной катастрофы, но он не мог примириться со своим положением. Он проводил дни со всякими гантелями, эспандерами и прочим хламом, а ночи напролет смотрел порнофильмы. Он называл это «погружаться в воспоминания».

Ну да, ему был только тридцать один год, и он был очень привлекательный — плечи как у боксера, мускулистые руки. Он был, как и Роберт, темноволосый, с характерным лицом, до половины заросшим густой бородой. У него были тонкие губы и беспокойные глаза, в которых было что-то скрытное и злое.

Почему не сказать прямо? Он мне не нравился, он мне не нравился так же сильно, как и его младшая сестра. Для меня оба они были незваными гостями и разрушителями. Пока не появилась Изабель, мы с Робертом жили спокойно и счастливо, а потом она привела в дом еще и этого колосса.

Вначале я его жалела, я не была с самого начала против него настроена, действительно нет. Я знала по собственному опыту, каково это, когда жизнь вдруг будто на кусочки разваливается.

Когда мы получили известие о несчастном случае, я даже ратовала за то, чтобы он у нас поселился. Я думала, он может повлиять на Изабель, воззвать к ее совести и удержать ее от встреч с «друзьями», которых мы никогда не видели в лицо.

Трагическое заблуждение по всем, кроме последнего, пунктам. После появления Йонаса в доме, с визитами к друзьям было покончено. В остальном же он как будто сразу решил обделывать совместные делишки со своей сестрицей. Но так ведь всегда и бывает, когда речь идет о деньгах. И если речь идет об очень больших деньгах, то некоторые люди забывают всяческие угрызения совести, и жизнь человека, не обидевшего даже мухи, который всегда старался жизнь другим уютнее и легче устроить, не стоит и ломаного гроша.

В четверг Роберт тоже не хотел дать мне клирадон. Он очень рано уехал и к обеденному времени не появился. Я прождала его все это время. Изабель дважды заглядывала в мою комнату, осведомляясь с лицемерным сочувствием, не может ли она мне чем-то помочь.

В первый раз она предложила свои услуги в поисках клирадона, во второй хотела навязать мне какое-то гомеопатическое средство, которое ей когда-то так хорошо помогло. Она была даже готова быстренько съездить за ним в город, в аптеку.

«Не трудись», — сказала я. Бог знает, что бы она мне намешала, вероятно добавив туда же щепотку «средства от сорняков», с которым годы назад мы боролись против одуванчика на газонах.

После полудня я несколько раз звонила в бюро Олафа Вехтера. Его секретарша всякий раз мне объясняла, что обоих мужчин в бюро нет — они встречаются где-то в городе. Значит, это не могли быть разговоры о налогах, такие дела не обсуждаются в ресторане, это делается в конторе, где многочисленные документы всегда находятся под рукой.

Я чувствовала себя такой беспомощной и покинутой… Пока я лежала в постели и не знала куда деваться от боли, двумя комнатами дальше веселилась Изабель со своим братом, они потешались от души над моим плачевным состоянием — пару раз я слышала громкий хохот.

К вечеру я больше не могла этого выносить. Роберта все еще не было дома, так что я заказала такси, оделась и вышла из комнаты.

По лестнице, мне навстречу, поднималась Изабель. Она несла на подносе ужин для себя и своего «больного», что она почти всегда делала лично, так же, как и завтраки с обедами. Никто кроме нее не должен был приближаться к этому неотесанному чурбану, даже фрау Шюр. Даже его постельное белье меняла Изабель собственноручно, она мыла ему задницу и драила его ванну, чтобы ничьи чужие глаза не наслаждались его беспомощностью. Это было просто смешно, какой театр она вокруг него разводила.

При виде меня она застыла на месте. «Ты хочешь ехать, Миа? Роберт говорил, твоя машина не в порядке». Когда я на это не отреагировала, она захотела узнать: «Значит, ты чувствуешь себя уже лучше? Не знаешь, где я могу найти Роберта? Мне нужно с ним срочно переговорить».

Я не обращала на нее внимания, такси стояло уже перед дверью. Я велела отвезти меня в «Сезанн», маленький интимный бар, где отлично шли дела. Половина этого бара принадлежала нам, и я бы с удовольствием выкупила и вторую половину, на что Роберт все никак не мог решиться.

Всякий раз, как я заводила об этом речь, то слышала в ответ: «Дай мне сначала пару других вещей урегулировать, Миа. Когда у меня будет время спокойно этим заняться, тогда и поговорим».

Этого времени я могла вечность ждать.

Я часто бывала в «Сезанне», чувствовала себя там хорошо. Многочисленные столики были заняты, когда я приехала, но сидеть мне так и так не хотелось после того, как я пролежала почти два дня.

Программа-стриптиз и не из дешевого сорта еще не началась. Девушки в «Сезанне» были все тщательно подобраны, и среди них не было ни одной, которая бы в конце шоу, за отдельную плату, предоставляла какому-нибудь гостю особые услуги. С Сержем было по-другому, но и я тоже была не «каким-нибудь» гостем.

Серж Хойзер был управляющим в «Сезанне», но стоял иногда и за стойкой, когда было настроение. Красивый парень того же возраста, что и Роберт, даже внешне он был на него сильно похож. Их можно было принять за братьев, правда Серж был немного плотнее, к тому же он не имел антипатии к удовольствиям жизни — скоростной автомобиль, дорогие часы, шикарный отдых в эксклюзивных местах. Ко всему у него было особенное хобби, он коллекционировал Государственные займы — на старость, как он говорил.

Я встала к нему за стойку — нужно было клин клином вышибать. Я проделывала это часто в последние месяцы при помощи «специальных напитков», которые Серж смешивал только для меня. Они были намного крепче, чем водка, а на закуску — крепкий молодой мужчина. Если это и не помогало против болей, так по крайней мере, я знала на следующий день, отчего мне так плохо.

После четвертого или пятого стакана жар из моей головы частично переместился в желудок. Думать я больше не могла. Но мало помалу я начинала чувствовать себя снова по-человечески, а пока что пила дальше.

Вскоре после полуночи Серж сменился за стойкой, и мы поднялись наверх. Серж занимал над «Сезанном» маленькую квартирку, состоящую только из двух комнат — гостиной с кухонной нишей и спальни, рядом с которой находилась душевая. Сначала Серж помог мне принять душ, потом отвел в спальню. Он никогда не разводил особых церемоний; он изучил меня достаточно и точно знал, что мне нужно, когда я была в таком состоянии.

После этого он позвонил Роберту, и Роберт приехал меня забрать. Я точно не знаю, насколько поздно уже было, может быть, два часа ночи, или немного раньше. Но это не могло быть много раньше двух пополуночи. Я уже ничего больше не знала…

Когда Изабель спустя бесконечно долгие минуты после своего вопля вошла ко мне в Ателье, когда она сказала: «Выйди, пожалуйста, Миа. Здесь два господина из полиции, они хотят с тобой поговорить», в тот момент я не знала, как я вообще оказалась на этой софе.

Все, что я еще отчетливо помнила, это небольшая ссора с Сержем. Я просила его об одном одолжении, а он упирался. Еще я помнила, что после я снова была в душе, но о каком одолжении я Сержа просила, совершенно выпало из моей памяти.

Мое платье валялось на полу, оно было смято и выглядело влажным. Изабель хотела помочь мне одеться, чтобы не заставлять господ долго ждать, как она сказала. Я оттолкнула ее руки. Она была последним человеком, которому бы я позволила к себе прикоснуться.

После ее криков самообладание должно было вернуться к ней сравнительно быстро. Я видела, что ее руки дрожали, и она постоянно кусала губы, в остальном же выглядела вполне спокойно, и уже только поэтому я не могла себе представить, что могло случиться что-то плохое.

Конечно, я спрашивала себя, что этим господам от меня нужно, думала, возможно, на прошлой неделе я проехала на красный свет или не заметила «стоп»-знак. Где-то с месяц назад у меня уже были неприятности с одной служащей из полиции. Она не хотела признавать моего права воспользоваться «стоянкой для инвалидов», утверждала, что это мол, только для тех, кто в инвалидной коляске. То, что у меня один такой дома сидит, она сочла наглым ответом, после чего я ей объяснила, что я под «наглым» ответом понимаю. Теперь я предполагала, что это ограниченное существо подало жалобу об оскорблении.

А Изабель сказала: «Речь идет о Роберте».

Это не пугало и не звучало угрожающе. Это была только не имеющая значения фраза, как если бы это Роберт проигнорировал светофор или обругал полицайку. И честно говоря, я еще не настолько пришла в себя, чтобы из одной мимоходом оброненной фразы выводить страшные заключения.

Идя за Изабель в зал, я бросила мимолетный взгляд в зеркало. Я выглядела ужасно — как кто-то, кто пропьянствовал всю ночь напролет. Набрякшие веки, покрасневший левый глаз, а правый — неподвижный. Правый не мог больше покраснеть, он был из стекла. Волосы висели спутанными прядями, лицо было одутловатым, и шрамы на правой половине выглядели зазубренными молниями.

Ночью Серж сделал по этому поводу замечание. Он спросил, когда мы поднимались наверх, в его квартиру: «Что, малышка снова тебя раздразнила?» И сразу же пояснил: «Твое лицо предвещает бурю, так что позабочусь-ка я об улучшении погоды». После этого он смешал мне еще один напиток.

Только тогда я снова вспомнила, что я еще что-то пила, прежде чем мы отправились в душ, и Серж ухмылялся, когда я взяла стакан. «Послушно до дна выпить, — потребовал он, — и тогда скоро ты полетишь, Миа».

Еще я припоминала, будто Роберт тоже что-то сказал о моем лице или моем состоянии в то время, когда мы ехали, или позже, дома. Но, при всем желании, я не знала, не вообразила ли я все это.

Изабель шла передо мной к библиотеке, куда она провела обоих мужчин. Неожиданно она выглядела уже совсем по-другому, какой-то сгорбленной и запуганной. Она уже не шла, а кралась — с опущенными плечами и втянутой головой, как будто ожидая удар в спину.

И хотя ее странная манера сразу бросилась мне в глаза, я не придала этому особого значения и не видела здесь ничего, кроме представления на публику. Двое господ из полиции. Вдруг я подумала о своей машине и о несчастном случае, и у меня подкосились ноги.

«Что такое с Робертом?», — спросила я.

Вверху на галерее стояла инвалидная коляска — Йонас с интересом смотрел в зал. Изабель ответила, даже не обернувшись: «Он мертв». И тогда она начала всхлипывать.

О чем думаешь в такой момент, когда ты вообще не в состоянии еще нормально думать? Он мертв! Это было так абстрактно… Это было невозможно, абсолютно исключено. Это могло быть только трюком, чтобы поставить меня на колени перед свидетелями. И тогда — путевка в психушку.

Оба мужчины уютно расположились в креслах. Старший поднялся, когда мы вошли. Он был примерно с меня ростом и очень коренастый. Думаю, ему было около пятидесяти пяти. Он представил себя и своего спутника. Его звали Волберт, просто Волберт. Свой служебный чин он не назвал, что еще больше укрепило меня во мнении, что Изабель какую-то чертовщину задумала.

Имя другого я тут же снова забыла, он был еще очень молод, в джинсах и кожаной куртке. У него были светло-соломенные волосы и куча веснушек на лице и руках. И он был очень светлокожим, с розоватым оттенком. Мальчик — кровь с молоком, здесь даже кожаная куртка не спасала.

Волберт был олицетворенным спокойствием. Молочный мальчик, напротив, не знал куда руки девать. Он перемещал их из карманов куртки в карманы брюк, вытаскивал обратно, массировал пальцы и теребил пряжку пояса. Его взгляд отражал неуверенность.

По всей вероятности его шокировала моя внешность. Он уставился на меня, будто произошла у него зловещая встреча с существом неизвестного вида, с чем-то противно-слизистым, о котором наука старалась нас убедить, что оно располагает определенной разумностью, в противном случае оно вряд ли смогло бы совершить путешествие к нам со своей планеты.

Как же я ненавидела этот взгляд! Осторожность в глазах, как крупногабаритный «стоп»-знак на улице преимущественного проезда, а на лбу стоит: «Ах ты, срам какой», прописано. И на языке вертится с полдюжины вопросов: «Как же это случилось? Как живет человек с таким лицом? И вообще — разве это жизнь?»

Нет, проклятье, это уже давно не было жизнью!

У него были серые глаза, очень светлого, почти водянистого оттенка, с темными ободками вокруг радужной оболочки. Странно, на что обращаешь внимание в такой ситуации. Когда каждый нерв дрожит от напряжения, когда пульсирует каждая клеточка в мозгу: только не сделай сейчас ни одной ошибки, Миа. Одно неверное слово, один необдуманный жест, и ты будешь сидеть в смирительной рубашке… Если бы только в этом дело было, легче было бы это перенести.

Волберт исходил, вероятно, из того, что Изабель меня уже подробно проинформировала. «У нас есть к Вам пара вопросов», — начал он.

Естественно, у них была масса вопросов. Были ли у Роберта враги — но это было позже. Вначале я вообще не знала, что он хотел от меня услышать. Весь мой рассудок был зафиксирован на «принудительном направлении на лечение», все прочие мысли были выключены, так же, как и понимание происходящего. Я могла слушать, но не постигала при этом смысла.

Волберт поинтересовался, когда Роберт покинул ночью дом, известно ли мне, с кем он хотел встретиться. Вместо меня ответила Изабель голосом, то и дело прерывающимся тоненькими всхлипами.

Она была великолепна в своей роли, разыгрывала потрясенную молодую вдову с такой достоверностью, что даже опытный психолог не испытывал бы сомнений в искренности ее чувств.

А я все еще осмысливала вопрос Волберта. Ночная встреча? Чепуха.

Внезапно я снова увидела себя лежащей на кровати в спальне Сержа. Серж стоял у телефона — красивый и обнаженный, мускулистый и волнующий. Я слышала его голос: «Сейчас не выдумывай, Миа, одевайся, наконец. Проклятье, не могло же тебя в самом деле так разобрать».

Что он мне дал, этот маленький мерзавец? Он должен был что-то добавить в последний напиток. «Послушненько до дна выпить, Миа, и ты полетишь»…

И я полетела прямиком в рай тысячи удовольствий, и когда я на его постели лежала, я еще не совсем вернулась на землю. Серж сказал в телефон: «Привет, Роб, это я». Он коротко улыбнулся, покосился на меня и сказал: «Точно, Роб. Извини, что я беспокою, но она чувствует себя плохо, и ты же знаешь, как это. Если я ее в таком состоянии посажу в такси, она поколотит водителя».

Потом, прислушавшись, заверил: «Нет, Роб, правда нет. Ни капли водки». И прежде, чем трубку положить, добавил: «Ах, чуть не забыл. Она уже не в баре, я ее привел наверх, так мне вернее казалось. Внизу полно народу, и лучше избежать разговоров».

Роберт приехал, конечно, он сразу приехал. Он всегда приезжал сразу после звонка Сержа. Он даже и не сердился на меня, не упрекал, что из-за меня его разбудили. Он спросил, есть ли еще у меня боли, сам при этом был какой-то рассеянный и дал мне клирадон прежде, чем я успела ему ответить.

Потом он еще с Сержем беседовал. Не знаю, о чем — я не следила за этим, да была и не в состоянии прислушиваться. Наконец, Роберт взял меня под руку и помог спуститься по лестнице. Мы пошли к заднему выходу, это я еще помню. И больше ничего.

Blackout.[2] Свет выключен, опущен занавес. Одним стаканчиком больше, куда добавляется какая-то дрянь, возможно, «экстази», потом капсула клирадона, которой одной уже достаточно, чтобы вывести человека из строя…

До меня постепенно доходило, что вопросы Волберта не были направлены на выяснение моего душевного состояния, они осторожно кружили вокруг того, что уже произнесла Изабель. Роберт мертв. Я могла это думать. Но я не могла этого чувствовать.

Изабель все еще говорила голосом человека, с трудом сохраняющего самообладание. Ее всхлипывания, между тем, прекратились, и теперь она терзала бумажный носовой платок, которым до того промокала глаза.

Она рассказывала о двух телефонных звонках, первый из которых вытащил Роберта из постели сразу после двух часов ночи. Он поднял трубку в спальне, потом оделся и сказал ей только, что должен еще раз уехать. Второй раз позвонили, когда Роберт спускался вниз. Это был телефон в его кабинете, подключенный к другой, служебной линии.

В доме было много телефонов и две линии подключения — для личного и для служебного пользования. В зале была главная точка подключения линии личного пользования, которая обслуживала еще четыре параллельные точки. Одна была в спальне Роберта, другая в моей комнате, потом еще одна в кухне и, наконец, в моем Ателье. К служебной линии был подключен только один аппарат — телефон на письменном столе Роберта. Он был оснащен автоответчиком, который Роберт включал всякий раз, выходя из комнаты.

При закрытой двери, когда звонил этот телефон, не было почти ничего слышно, если только не проходить непосредственно перед дверью в этот момент. Уже поэтому то, что утверждала Изабель, было абсолютно невозможно. То, что она могла что-то слышать, находясь на втором этаже, было полностью исключено. В лучшем случае, Роберт обратил внимание на звонок, проходя через зал.

Она утверждала, что он прошел в кабинет и поднял трубку. Кто звонил, она якобы не знала, Роберт уехал без объяснений.

Волберт находил это необычным, он хотел знать, часто ли такое случалось, что Роберта вызывали ночью из дома, и на следующее утро он еще не возвращался.

«То, чтобы утром его еще не было, никогда до сих пор не происходило», — сказала Изабель. «Я думала, это связано со вторым звонком, что это должно быть с делами связано, а о делах мой муж со мной не говорил. Что касается первого звонка — да, такое часто случалось, и Роберт сразу же уезжал. Куда, он не говорил, но этого и не требовалось».

На последней фразе она немного повысила голос и, чтобы это еще подчеркнуть, бросила на меня взгляд, из чего Волберт, если хотел, мог делать свои заключения.

Мне было так плохо. Было так утомительно все это переваривать и собирать мысли в кучу. Это был акт по испытанию нервов на прочность. Они были натянуты до последнего предела, и струна вот-вот должна была лопнуть, но каким то образом мне удалось сохранить равновесие.

Первый звонок я взяла на себя. Я объяснила, что провела вчерашний вечер в «Сезанне» — нужно было обсудить кое-что с управляющим. Это было правдоподобно, они всегда могли проверить, что бар наполовину принадлежал нам. Я сказала также, что это я попросила управляющего позвонить моему брату, чтобы получить его одобрение в одном небольшом вопросе по изменению в составе персонала. И поскольку я чувствовала себя не совсем хорошо, Роберт предложил, что он сам быстренько подъедет и заодно отвезет меня домой.

Все остальное полиции не касалось. С кем я ложилась в постель, было моим личным делом, об этом даже Роберт ничего не знал. А на Сержа я могла положиться, он бы ни за что не признался, что все в жизни имеет свою цену.

Молочный мальчик не спускал с меня глаз, но всякий раз, как я пыталась поймать его взгляд, он смотрел в пол, как будто стыдился. Волберт был дружелюбный, чуткий, но, в то же время, напористый. Он констатировал, что вопрос о персонале не обязательно должен решаться ночью, даже если речь идет о персонале ночного клуба, так что, вероятно, у меня была другая причина побеспокоить моего брата вместо того, чтобы вызвать такси.

Да, проклятье! Тошнота и головная боль. В таком состоянии я не особенно хорошо переносила езду на машине, и мне не улыбалось объясняться с посторонним и просить ехать помедленнее. Кроме того, у моего брата был медикамент, в котором я нуждалась при сильных головных болях. Этого объяснения ему было достаточно.

«Говорил ли ваш брат во время поездки что-нибудь о втором звонке?», — хотел он знать.

«Нет», — сказала я.

Возможно, Роберт что-то сказал, но я об этом не помнила. Конечно, это так и было, он рассказывал мне обо всем необычном, и звонок по служебной линии в два часа ночи был более чем необычным. По существу, это было просто исключено.

«Что вы делали, когда вернулись?», — спросил Волберт.

Откуда я должна была это знать? Я даже не знала, как мы доехали. «Я сразу же легла», — сказала я.

Изабель округлила полные протеста глаза и уставилась на меня, сжав губы и качая головой. Но, по крайней мере, она молчала, а оба мужчины были сосредоточены на мне.

«А ваш брат, — спросил Волберт, — что делал он?»

Обычно Роберт, когда ему приходилось забирать меня от Сержа, укладывал меня в постель и оставался со мной до тех пор, пока не был уверен, что я заснула. Только вот сегодня я проснулась не в своей постели. Но, возможно, это ничего не означало. Возможно, Роберт только подумал, что в Ателье мне будет спокойней.

«Он оставался еще несколько минут со мной», — сказала я. «Потом он поднялся наверх». Он должен был подняться наверх, куда же еще в середине-то ночи?

Изабель снова покачала головой и объяснила: «Мой муж не вернулся в спальню, он снова уехал. Это было около половины третьего. Когда он уехал из дома в первый раз, я снова заснула и проснулась, когда они вернулись. В зале они еще продолжали разговаривать друг с другом».

Она снова уставилась на меня, как будто хотела загипнотизировать своим взглядом. На что намекала эта мерзавка?

Молочный мальчик разглядывал обложку книги. Она лежала прямо посередине стола. «Душевные болезни, их симптомы и возможности лечения».

Я не была душевно больной, только мои нервы были на пределе. Они справились с этим: довести меня до такого состояния — она и ее (ах!) такой беспомощный братец.

Волберт делал пометки… Еще продолжали разговаривать друг с другом! Если она это слышала в спальне, да еще и проснулась от этого, мы должны были очень громко разговаривать. Получается, я устроила Роберту сцену, поскольку он не хотел мне сказать, зачем он ездил во Франкфурт, что он до полудня в городе делал, и о чем после с Олафом Вехтером разговаривал. Этого я не могла себе представить.

«Возьми себя в руки, Миа. Господи, ну будь же благоразумна, прекрати представление и послушай меня». Это был голос Роберта, блуждающий в моей голове. Когда он потребовал, чтобы я его слушала? Уж это-то я не могла себе только вообразить.

«О чем же вы разговаривали?», — спросил Волберт.

В этот момент до меня дошло, что Роберт еще раз ко мне заходил, и не один. Я помнила это отчетливо. Его рука на моем плече — никакого встряхивания, только легкий нажим, и его шепот над моим ухом. «Миа, ты спишь?» Потом слабый гортанный смешок: «Она спит, как сурок».

Я уже немного протрезвела и постепенно выныривала на поверхность. Я была еще не совсем наверху, и было слишком утомительно раскрывать глаза и ему отвечать.

Ответ дала Изабель от двери каким-то хриплым торопливым шепотом. «Ты с ума сошел? Хочешь ее разбудить?»

Он снова рассмеялся, на этот раз немного громче и глуше, удаляясь при этом от меня. «Не беспокойся, так быстро она не проснется, не в таком состоянии. С того, чем она вчера накачалась, мы оба могли бы целую неделю праздновать».

После этого дверь закрылась. Я один раз моргнула, заметив первую бледную полоску дневного света, и сразу снова провалилась. Это должно было быть между четырьмя и пятью.

Вспоминать об этом было больно. В его голосе было столько пренебрежения, столько равнодушия, обычно он никогда так со мной не разговаривал. Может быть, он так поступил потому, что она была рядом и хотела это слышать. Может быть, ведя себя таким образом, как будто он был на ее стороне, он хотел мне обеспечить немного покоя от ее придирок.

А теперь он был мертв. Это все еще было так абстрактно, никоим образом не реально.

Они все еще разговаривали об этой ночи. Почему Изабель утаила, что Роберт был еще раз, вместе с ней, у меня рано утром? Для этого могла быть только одна причина. Понимание пришло так внезапно, что у меня перехватило дыхание.

Конечно, Роберт вернулся назад после этой второй поездки, и она его подкараулила. Она подумала, что эта таинственная ночная встреча предоставляет исключительно благоприятную возможность, так что не могла со спокойной душой смотреть, что он еще раз хотел ко мне зайти. Отсюда паника в ее голосе: «Ты хочешь ее разбудить?»

Этого нельзя было допустить. Миа должна была спать, как мертвая, ничего не слышать и не видеть. Но Миа слышала немножко — их голоса и шаги на лестнице, шаги обоих, нужно заметить. Роберт вместе с ней поднялся наверх. Она убила его в его же собственной спальне!

Где его нашли, не имело никакого значения. Изабель выглядела, как если бы она могла только сумочку с чековой книжкой поднять, но это было обманчивым впечатлением. Женщина, которая носится ежедневно с великаном, весящим, предположительно, пару центнеров, стащит также и мертвеца вниз по лестнице, погрузит его в машину и отвезет в какое-нибудь уединенное место.

Полиция должна была «разобрать по камешку» его спальню, обследовать его тело на соответствующие повреждения — ссадины, гематомы. Могли ли появиться гематомы после наступления смерти? Не важно.

Я хотела объяснить это Волберту, но он мне только улыбнулся, как-то по-доброму и с пониманием. А в моей голове стучало: Роберт умер. Он мертв!

Тут только дошло до меня, наконец, почему они здесь сидели. Двое господ из полиции. Двое мужчин в гражданской одежде. Двое служащих из Комиссии по расследованию убийств. Волберт и молочное личико, производившее впечатление, как будто оно не переносило солнечный свет и никогда не разжимало зубов.

Изабель подпрыгнула и побежала к телефону, когда я начала кричать. Я соскользнула с кресла на колени, это я еще чувствовала. Я билась лбом об пол, и это я еще чувствовала. И я не могла перестать кричать, просто громко и нечленораздельно кричать. Мне было ужасно жарко, и когда я снова хотела выпрямиться, то книжная стенка завалилась вправо вместе со всеми своими пухлыми томами. Потом было темно и пусто. Роберт был мертв, а я не могла без Роберта жить. Я и жить-то начала только, когда он родился…

Вторая глава

До семи лет жизнь для меня протекала бессмысленно и однообразно. Отец женился поздно, и мать была болезненной. В моих воспоминаниях она — блеклое, пресное Нечто, которое я никогда не смела тревожить, которое постоянно нуждалось в покое.

Для меня было отдыхом, когда мать на пару месяцев исчезала в санатории, а когда она снова возвращалась, я не могла ни бегать, ни прыгать, ни скакать, ни кричать, ни смеяться, ни плакать. Всегда это означало: «Тш-ш, Миа, не так громко, мама спит».

Различные экономки, чередуясь друг с другом, определяли мою жизнь в соответствии с отцовскими указаниями. Отсутствие постоянного воспитателя, как это называется в психологии.

Когда мне было пять, к нам переехала Лучия. Она появилась в качестве сиделки моей матери, которая после этого прожила только около полугода. Это не означало — Боже, упаси — что Лучия каким-то образом ускорила ее смерть. Все и так уже шло к концу, и Лучия была последней, кто заботился об этом жалком человеческом существе, мыл его и кормил, и отирал пот со лба, если на материнском лбу вообще должен был появляться пот. Я об этом не знаю. За полгода я видела ее, возможно, еще три раза и только через открытую дверь, когда я проходила по галерее, а Лучия в этот момент выходила за чем-нибудь из комнаты.

Лучия была родом из маленького местечка около Мадрида, восемнадцати цветущих лет, решительная и терпеливая, воплощенная кротость, без малейшей пугливости или, тем более, отвращения перед всем, что было естественным и человеческим. Отец тоже понял это очень быстро. Лучия будто создана была для того, чтобы утешить мужчину, который, наверное, уже и не помнил, как это было — спать с женщиной.

Когда он в первый раз лег в постель к Лучии, я могу только гадать, но ни в коем случае, пока еще жива была мать. Он был в этом отношении — как бы лучше сказать — закомплексован, зажат или же просто старого закала. Он держал свою клятву перед алтарем: «и пока не разлучит нас смерть». И, само собой разумеется, это было для него делом чести, жениться на молодой девушке и вернуть ей уважение, которого он ее лишил. Это был хороший год после смерти матери. Отцу было тогда уже сорок девять.

А еще через год родился Роберт. Он был очень жизнерадостным ребенком и удивительно красивым, к тому же — и внешне, и внутренне. Он был, как и его мать, полностью неподдельный, добрый и терпеливый, мягкий и дружелюбный до последней жилки своего существа. И в этом никогда ничего не менялось.

В моем представлении Роберт всегда был идеальным человеком, он сразу же стал для меня воплощением любви и защищенности. «Домом» было не место, где я жила; «быть дома» — означало для меня, находиться рядом с Робертом. Когда ночью я знала, что он в соседней комнате, то могла заснуть за несколько минут. Случалось Лучии забрать его к себе в постель, был он комнатой дальше, и тогда уже час проходил, прежде чем я находила покой.

Отец занимался коммерцией и поэтому много разъезжал. От своего отца он унаследовал маленькое состояние и был очень занят тем, чтобы сделать из него большое. Он покупал и продавал все, что можно было купить и продать — акции, недвижимость, доли, паи.

Я тогда не понимала, чем именно занимался отец, его дела не представляли для меня никакого интереса. Денег было всегда достаточно для того, чтобы воплотить все маленькие и большие мечты — в куклах, платьях и туфлях у меня никогда не было недостатка. В материальном отношении я никогда ни в чем не нуждалась, а об остальном заботился Роберт — когда он входил в комнату, у меня возникало чувство, что день становился светлее.

Я помню еще, как мне приходилось в школе регулярно вступать в драку, когда кто-нибудь говорил: «Он же только твой сводный брат».

Еще ребенком я решила, что всю жизнь проживу рядом с ним. Я нуждалась в нем. Когда я сидела в темном подвале своих депрессий, он был единственным, кто мог меня обратно на дневной свет вытащить. Он должен был только находиться рядом, мне улыбаться, может быть, еще свою руку на мою положить или погладить меня по лицу, тогда мне было уже лучше. Как будто мог он уже одним простым прикосновением или улыбкой, передать мне часть своей спокойной силы, этой уравновешенности.

Так же бывало и тогда, когда я впадала в ярость, когда я бы лучше все вокруг себя переколотила. Мне нужно было только услышать его голос, и я чувствовала, как внутри что-то расслаблялось, и мне становилось легче. И когда у меня в душе казалось все пересохшим, нежностью своей он возвращал жизнь в пустыню.

Лучия быстро сдалась и прекратила заботиться о моем душевном равновесии. Она обращалась со мной, как с взрывным зарядом, очень осторожно и осмотрительно. Отец предпочитал, по возможности, не попадаться мне на дороге. Когда я достигла определенного возраста, он стал настаивать, чтобы я получила образование за границей. Он высказал в связи с этим некоторые предложения, представлявшиеся заманчивыми в его глазах. Когда ничто не помогло, он сослался на свой возраст. «Миа, я слишком стар, чтобы меня доводили каждый день до белого каления. С тобой ведь невозможно разумно разговаривать».

После таких объяснений Роберт сидел около меня, держал за руку, гладил по щеке и буквально молил: «Не грусти, Миа. С тобой совсем не трудно, так только они считают. Я нахожу тебя замечательной и в полном порядке. И я тебя действительно очень люблю».

Когда мне было двадцать, мы заключили компромисс. Отец купил небольшой участок в Испании и с тех пор проводил там большую часть времени — в мягком климате, как он выражался. Лучия, естественно, его сопровождала. Из четырех недель в месяц самое большее только одну они проводили дома, а в остальное время мы были предоставлены сами себе: Роберт и я.

Ему было тринадцать, и он посещал школу. Я училась в Академии Искусств. Для ведения домашнего хозяйства отец нанял фрау Шюр. Тогда у нее была даже комната в доме, она обо всем заботилась и не делала нам никаких предписаний.

Это было чудесное и беззаботное время. Когда я во второй половине дня приходила домой, Роберт часто еще был с друзьями на прогулке, но аккуратно к ужину он возвращался. После этого он, бывало, часами сидел на стуле неподвижно и с неизмеримым терпением, пока я его рисовала, формировала с него гипсовые маски, лепила из глины его голову и тело.

И когда я, наконец, находила для себя идеальный материал, я высекала его из гранита и мраморных блоков. Сидя, лежа, стоя — фигуры различных размеров. Моим шедевром тех времен была «птичья поилка» для сада. Четырнадцатилетний мальчик в полный рост держит на вытянутых руках ландшафт с холмами и маленьким озером, что по нынешним представлениям может показаться безвкусицей, тогда же я так не думала. И еще сегодня я с гордостью могу сказать: «Это моя работа».

Один раз в неделю мы давали по телефону отчет в Испанию: у нас все хорошо, мы со всем отлично справляемся, все в полном порядке. Так это и было. Так это было годами.

Только я никому не могла бы объяснить, что Роберт значил для меня в это время, без того, чтобы не вызвать пару нелепых замечаний.

Однажды, когда ему было семнадцать, я зашла воскресным утром в его комнату, чтобы его разбудить. Это было в августе, окно было широко раскрыто. Он лежал на постели, в ночной духоте полностью сбросив с себя одеяло, и на нем не было даже одних из этих маленьких трусиков.

У меня к тому времени были уже некоторые любовные похождения за плечами, и я видела массу обнаженных тел — красивых и не очень, — что принадлежало к учебной программе. Тело Роберта мне было тоже хорошо знакомо — он достаточно часто позировал мне как модель, также и без одежды. И все это было всегда совершенно нормально и естественно.

Брат и сестра, и никаких абсурдных мыслей. Абсурдных мыслей у меня не было и в то августовское утро. Как он тогда передо мной на кровати лежал, был он только олицетворением красоты и невинности. Он был просто совершенным — молодой человек, с подтянутыми формами, который с самим собой и с окружающим миром в полной гармонии жил и распространял вокруг себя мирную ауру.

Мне хотелось в тот момент преклонить колени. После этого не было ни одного мужчины, которого я бы не сравнивала с Робертом. И не было ни одного, который смог бы выдержать это сравнение.

Когда он в двадцать привел в первый раз домой девушку, я думала, что задохнусь. Это не было ревностью, даже если позже мне старались это внушить. Она была незначительным молодым существом — слишком пестрым, слишком кричащим, слишком поверхностным, чтобы очаровывать его больше двух дней. Но тогда я еще не знала, насколько быстро он может распознать то, что под поверхностью скрыто, и мне было страшно, мне было панически страшно.

Я хотела, чтобы он был счастлив. Я хотела, чтобы он от женщины получал то, что он сам мог ей дать. И я знала, что не было ни одной, достойной его, что он всю жизнь должен будет довольствоваться посредственностью. Одно только это осознание перекрывало мне воздух.

Я заболела, у меня появились приступы астмы, диффузные боли внизу живота. Я бродила от врача к врачу, прежде чем не нашла подходящего для своего вида заболевания. Доктор Харальд Пиль, специалист по неврологии и психотерапии.

Пиль спросил меня, хочу ли я спать с Робертом.

Я сказала: «Нет».

Пиль спрашивал снова и снова, он спрашивал так долго, что я, наконец, сказала «да», чтобы он прекратил.

В течении двух лет я была у него на лечении и к тому времени, когда Роберт в двадцать четыре года в первый раз женился, уже давно поправилась. В этом даже Пиль был убежден. Я научилась примиряться с тем, что даже для такого мужчины, как мой брат, была доступна только нормальная жизнь. Я не могла заставить Богиню спуститься с Олимпа, чтобы его любить. Я не могла из глины слепить для него Еву и вдохнуть в нее жизнь. Я также не могла высечь для него из камня идеальную женщину.

Его первая жена Марлиз была хорошенькой девушкой. Не красавица — но славная, милая, уживчивая и ласковая, никоим образом не исключительная и никоим образом не расчетливая. Она сама происходила из зажиточной семьи, деньги ее не интересовали, только он. Она его боготворила. Я думаю, Марлиз всегда понимала, что с Робертом ее облагодетельствовала судьба.

Она мне очень нравилась, и мы с ней хорошо уживались. Пиль сказал позже, что Марлиз мне безоговорочно подчинилась. Я никогда не видела в ней соперницу робертовой благосклонности, следовательно, я могла ее принимать в качестве придатка к моему брату. Но Пиль ошибался более чем в одном пункте, и Пиль не был человеком, который признает свои ошибки.

Я никогда не хотела иметь Роберта только для себя, и я никогда не желала его, как мужчину, По крайней мере, сознательно. Могло быть, конечно, что у меня была пара фантазий, особенно ночью, когда в доме было так тихо, что я могла слышать каждый шорох в соседней комнате.

Взволнованный шепот, сдерживаемые стоны возбуждения и потом, позже, этот хрипло звучащий тон высшего пункта. Я всегда знала, что это был Роберт, от кого этот звук исходил, — Марлиз была слишком невыразительной для таких взрывов страсти. А Роберт, на него нужно было только посмотреть, чтобы знать, в какое путешествие он может взять с собой женщину, если только, она готова была его сопровождать.

Для меня это было всегда очень увлекательным — наблюдать, что два таких разных человека, как отец и Лучия, соединившись в третьем, передали ему только свои преимущества. От отца Роберт унаследовал рост, стройную фигуру, ухоженные руки и безошибочное чутье в делах. От Лучии он получил пропорциональное лицо, цвет волос — очень темный каштановый, мягкий и прямой характер, идеально очерченные губы и глаза — почти черные глаза, такие темные, что нельзя было отличить радужную оболочку от зрачка. Взгляд, как остатки жара в камине. Видя его, знаешь, что из этих остатков можно мгновенно разжечь новое пламя.

Одно только это — лежать в постели и к нему прислушиваться, вынужденно приводило к определенным представлениям, но я обладала достаточным рассудком, чтобы знать, что существовали границы. И другие мужчины. Мне тогда был тридцать один год, я не была исключительной красавицей, но привлекательна — это выражение я слышала часто.

В работе у меня тогда был как раз большой прорыв, и некоторые владельцы галерей пели мне хвалебные гимны. Я была на верном пути, чтобы сделать себе имя в искусстве. И еще, благодаря деловому чутью нашего отца, я была очень богата, что на многих мужчин действовало также весьма впечатляюще.

Я нашла мужчину, с которым могла быть уверена, что его не только исключительно мои деньги интересовали, в Олафе Вехтере, нашем советнике по налогам. В обществе я его тоже всегда могла показать. Мужчина в лучших годах, с превосходными манерами, честолюбивый, свободный, образованный, хорошо выглядевший. Никакого сравнения с Робертом, но действительно сносный любовник, с достаточным чутьем к искусству и твердым намерением сделать меня счастливой.

Мы часто по вечерам сидели вчетвером на террасе и строили планы на будущее. Марлиз мечтала о ребенке. Роберт хотел немного подождать. Он чувствовал себя еще недостаточно зрелым, чтобы взять на себя дополнительную ответственность. Год назад умер отец, и Роберт перенял его дела. В начале ему было с этим немного трудно, и он как раз старался при помощи Олафа, получить нужный обзор.

«Ребенок, — говорил он всегда, когда Марлиз начинала увлекаться, — для этого же еще достаточно времени».

А мне так хотелось, чтобы он сделал ей ребенка, как можно скорее. Я думала, что могла сопровождать его в деловых поездках, если бы Марлиз занималась ребенком и вынуждена была сидеть дома. Мы к этому времени еще не знали, что большую часть наших дел можно было решать по телефону за письменным столом. Роберт часто выезжал. Иногда Марлиз его сопровождала, но большей частью для нее это было слишком утомительно. Жизнь в отелях она находила стеснительной, какими бы они ни были комфортабельными.

А мне рядом с Робертом нигде не было ни утомительно, ни неуютно. Мы могли бы даже взять номер на двоих — почему бы и нет, он же был моим братом. А теперь он был мертв.

Прострелена голова. Это должна была быть моя голова. В среду и в четверг я почти с ума сходила от боли, в пятницу это было только тупое давление, вызванное сержевыми «специальными» напитками и пустотой, этим черным провалом, куда я погрузилась вместе с пришедшим пониманием.

Когда я оттуда снова вынырнула, то услышала бормотанье. Голоса Пиля и Изабель, которые стояли у двери и шепотом переговаривались. Я снова лежала на диване в своем Ателье, и в один момент мне показалось, что все это было только жутким сном.

Это не было сном. Я точно слышала, что Изабель говорила Пилю: «Я не должна была полагаться на диагноз, который вы поставили на расстоянии. Вы же не видели, в каком она была состоянии, я думала, она нас всех поубивает. Я должна была сразу вызвать полицию».

Обоих полицейских, между тем, уже не было. Я понятия не имела, сколько времени провела в темноте. Я моргала на свет, мои глаза болели.

Пиль заметил, что я положила левую руку на лоб. Он подошел к дивану, а Изабель осталась стоять у двери, наблюдая за мной боязливыми глазами.

Мне бы хотелось суметь заплакать, но у меня не было слез. Я думала, что все внутри должно гореть, и не чувствовала никакого горя. Это должна была быть непереносимая боль в груди, но у меня внутри только лишь все пересохло. И теперь больше никого не было рядом, кто мог бы вернуть жизнь в пустыню.

Пиль очень старался. Это был маленький высохший человечек. Ко времени моего первого визита ему было только немного за сорок, и он вполне мог произвести впечатление, сидя в своем кресле и постукивая карандашом по подлокотнику или по записной книжке у себя на коленях.

«Можете ли вы объяснить, что так привлекает вас в вашем брате, Миа? Быть может только тот факт, что он единственный мужчина, которого вы не можете получить?»

Наверное, я не должна была ему рассказывать, сколько у меня было мужчин, а их было уже очень много к тому времени, когда я в первый раз была у Пиля на лечении. В большинстве случаев привлекали они меня только на одну ночь, а иногда уже через пару часов мне становилось скучно. Пиль называл это неутомимыми поисками замены. И это постоянно приводило к тому самому вопросу, хочу ли я с Робертом спать.

«Нет», — сказала я. «И я также не хочу, чтобы мне это объясняли».

Что я хотела или не хотела, Пиля не заботило. «Вы часто видели его без одежды», — пояснил он. «Чем же вышеупомянутое августовское утро так отличалось от прочих случаев?»

Однажды мне это надоело, и я сказала: «У него была эрекция».

Пиль был моим ответом удовлетворен, для него все было просто. Он думал, что я считаю себя богиней, сошедшей с Олимпа, чтобы привести Роберта на вершину наслаждения. А я была богиней, взирающей с Олимпа на всех таких мелких обывателей и кляузников, на всех этих ничтожных, глупых, не имеющих представления, неудачников!

Пиль никогда не отступал от своих убеждений. Он только лишь постарел, но он все еще был человеком, который выворачивал мою душу наизнанку и потом пытался втиснуть в свои шаблоны.

Я так часто желала, чтобы это ему удалось. Потому что в его шаблонах не было места для ярости и депрессии. Потому что, если он меня выжмет и подгонит по мерке, то все останется позади. Или, чтобы, наконец, нашлось объяснение, которое я могла бы так же принять, как и он. Представлялось, что такого объяснения просто не существует.

Пиль, нагнувшись надо мной, взял мою левую руку. «Как вы себя чувствуете, Миа?»

Дурацкий вопрос. Как должна была я себя чувствовать? У меня никогда не было, кроме гнева и бессилия, никаких собственных чувств. У меня был только Роберт, и Пиль это знал.

«Вы знаете, с кем ваш брат еще раз встречался ночью?», — спросил он.

Или он намеревался теперь еще и шпионить для полиции? Специалист по допросам в экстремальных случаях. «Предоставьте это мне, господа, я знаю, как нужно с ней обращаться. Она очень сложный человек, зафиксирована исключительно на своем брате, но именно по этой причине она поможет нам разобраться в деле. Я убежден, что она сделает все, чтобы изобличить виновных в смерти ее брата».

В этом ты можешь не сомневаться, ты, гном, думала я. Эта проклятая стерва заплатит. И я не удовлетворюсь тем, что она попадет за решетку, я устрою ей и ее братцу такой же ад, какой она уготовила Роберту в последние недели.

Пиль подвинул себе стул и сел рядом с софой. Он говорил со мной усыпляющим голосом, чем рассчитывал вытянуть из меня последние признания. «Ваша невестка считает, что вы должны это знать, Миа. Вы же разговаривали с Робертом».

«Ссорились!», — крикнула Изабель от двери.

Пиль бросил на нее раздраженный взгляд и таким же жестом дал понять, что она должна помолчать. Так просто, однако, было ее не запугать, она даже подошла ближе.

«Она на него орала, кидалась на него с кулаками. Роберт с трудом удерживал ее на расстоянии. Я стояла на галерее и хотела ему помочь, но мне было страшно — у нее полностью сдали нервы. Он должен оставаться с ней, кричала она. Она сойдет с ума, если он с ней не останется. Как будто она может стать еще более сумасшедшей, чем она и так уже есть».

Она громко всхлипнула, отвернулась от нас и закрыла лицо руками. Эта двуличная дрянь угощала нас отличным шоу. На меня это не производило впечатления.

«Она превратила его жизнь в ад, — всхлипывала она. — Роберт был на исходе. В последние недели он часто мне обещал, что будет искать для нас дом. Всякий раз он говорил, что не выдержит этого дольше — жить с ней под одной крышей».

Пиль наблюдал за ней с типичным для него нейтральным выражением лица. Он знал, что она лжет, так же хорошо, как и я. Он должен был это знать. Роберт никогда бы меня не покинул. И я достаточно часто ему объясняла, чего можно было ожидать от Изабель. Наконец он снова повернулся ко мне.

«С каких пор на этот раз у вас сильные головные боли, Миа?»

Я слишком хорошо знала, какие вопросы еще последуют, если я на этот отвечу. Что вы делали во вторник, Миа? Что делал Роберт? Когда он ушел спать? Ушел ли он вместе со своей женой? Когда вы отправились в постель? Как долго вы не могли заснуть? Разговаривал ли Роберт со своей женой? Что из этого вы смогли понять, Миа?

Через эту игру в вопросы и ответы, со всеми возможными вариациями, включая относящиеся доброжелательные нравоучения, мы маршировали десятки и сотни раз.

Мне хотелось, чтобы Пиль исчез и оставил меня в покое. Мне нужно было еще так много уладить. Я должна была сообщить Лучии. Я должна была позвонить Олафу. Я должна была спросить Сержа, о чем еще Роберт говорил с ним ночью. И я должна была спать.

В какой-то момент Пиль сдался. «Мы поговорим в понедельник», — сказал он, идя к двери. «Я посмотрю, как освободить для вас время и позвоню».

Изабель провела его к выходу. Я осталась лежать на софе. В моей голове все было перемешано, и, как бы я ни мучилась, я не могла вспомнить о последнем получасе, проведенном с Робертом. Только то, что он еще раз ко мне заходил, я знала наверняка.

Уже под вечер фрау Шюр принесла мне тарелку супа. Она выглядела заплаканной. Роберта она любила, почитала его, боготворила и обожала. Сначала она не произнесла ни слова, только приказала, чтобы я съела суп, причем без остатка.

Фрау Шюр было почти шестьдесят. Она принадлежала к тому поколению, когда считалось, что хорошая трапеза сплачивает душу и тело. Я доставила ей удовольствие, частично прогнав при этом тошноту из желудка. Она стояла надо мной, пока в тарелке не осталось ни одной капли.

Забирая тарелку, она сказала приглушенным голосом: «Молодая хозяйка уехала. Она говорила, она должна опознать тело. Она хотела еще и место посмотреть, где это произошло». Потом она начала плакать.

А я просто лежала и не могла даже думать. В моей голове были бесчисленные фрагменты, ни один из которых не был достаточно конкретным, чтобы я могла за него ухватиться и сделать из этого что-то большее. Это был страшный хаос, мешанина из расплывчатых впечатлений, ненависти и отчаяния.

Мне хотелось встать, пойти на кухню, взять большой нож и потом подняться по лестнице к комнате в конце галереи. Сейчас Йонас был там один. Мужчина в инвалидной коляске — для него мне даже не обязательно было иметь нож. Я могла бы подтолкнуть его к лестнице и покончить с ним еще до того, как вернется его сестра. А когда бы она вернулась, то могла спокойно созерцать своего брата. Она должна была точно осознать, каково это — до того, пока я не примусь за нее.

Прошло ровно девять месяцев с тех пор, как Роберт мне ее представил. Его большая любовь, женщина его жизни. Как подходяще! Женщина, которая стоила ему жизни!

Это было в середине декабря. Как и в прошедшие годы, я провела четыре недели у Лучии, в Испании. Роберту нравился зимний спорт, и он только из-за меня оставался дома. Тогда я решила гостить у Лучии, чтобы ради меня он не лишал себя удовольствия.

Когда я вернулась из Испании, он как-то переменился. Он был молчаливее, чем обычно, погруженным в себя. На меня он производил впечатление человека, непрерывно старающегося прийти к какому-то решению. В прошедшие восемь лет я уже часто видела его таким задумчивым.

Его брак с Марлиз продолжался, к сожалению, только короткое время. Марлиз погибла десять лет назад во время несчастного случая, стоившего мне правого глаза, подвижности правой руки и еще многого другого.

Два года Роберт по ней горевал. Казалось, он забыл, что существовали два пола. Я была единственной женщиной, о которой он трогательно заботился. Он делал все, что было в его власти, чтобы жизнь моя стала переносимее. Потом, мало помалу, возраст и природа взяли свое.

Я всегда знала, что он не живет, как монах. А он знал, что мне страшно было, что он попадет не на ту женщину — на такую, которая будет его использовать и видеть в нем не мужчину, а чековую книжку. Мы обсудили этот вопрос обстоятельно, поэтому он скрывал от меня многие короткие интрижки.

Если это было делом только нескольких ночей, он не проронял ни слова. Когда он думал, однако, что из нового знакомства могут сложиться прочные отношения, то рассказывал мне об этом. Я узнавала во всех подробностях — как, где и при каких обстоятельствах он познакомился с вышеупомянутой женщиной, что он знал о ее семье, кем она работала, и как он ее оценивал. В конце концов, он приглашал ее на выходные, чтобы я с ней познакомилась. А потом он спрашивал мое мнение.

Это не было так, будто он чувствовал себя от меня зависимым или старался мне угодить. Так это действительно не было. Он сам однажды сказал, что ценит мое знание людей. Где-то это было странным. Часто мне достаточно было только посмотреть на женщину, полчаса посидеть напротив нее, услышать от нее пару слов, и я точно знала, как она думала. Не что она думала, это нет. Но ее природу, внутреннюю сущность, ее характер я распознавала в кратчайшее время.

Поверхностность, расчет, этот особый вид внутренней холодности, способной только на собственном «я» концентрироваться и почти полностью исключающей партнера. Я это чувствовала.

Я описывала ему это, и чаще всего через несколько недель он приходил, смущенно улыбался и говорил: «Ты снова оказалась права, Миа. Это было не то».

Я оставила его в покое тогда, в декабре, когда дни напролет он был таким мечтательным. Он должен был сам решать, была ли ему новая связь настолько важна, чтобы спрашивать мою оценку. Потом, однажды вечером, мы сидели в библиотеке. Это было за два дня до рождественского сочельника. Он читал экономический журнал и вдруг посмотрел на меня, улыбаясь при этом почти виновато.

«Я должен тебе кое в чем признаться, Миа», — начал он. «Уже несколько дней я намереваюсь с тобой об этом поговорить и все откладываю, но когда-нибудь должна же ты об этом узнать. Некоторое время тому назад я познакомился с одной женщиной».

Некоторое время тому назад, сказал он. Шла ли речь о неделях или о месяцах, оставалось открытым. Я предполагала пару недель — время, которое я провела у Лучии в Испании, а Роберт с Олафом Вехтером — в Швейцарии.

Он пожал плечами — безошибочный признак неловкости и незащищенности. «Она еще очень молода, Миа», — сказал он. «И до сих пор ей доставалось в жизни. Она очень рано потеряла родителей и вынуждена была самостоятельно пробиваться. Можешь себе представить, что при таких обстоятельствах молодой девушке приходится нелегко. При этом вырабатываешь нечто, что производит на других впечатление, вроде „боевого духа“, а как только уязвимость проявишь, уже проиграл. Я говорю это лишь затем, чтобы ты не делала ошибочных заключений на основании того, как она держится. По сути, она очень наивна и немного беспомощна. Ты знаешь этот тип — добродушный, доверчивый — легкая добыча для всякого, у кого недоброе на уме. Так что ее колючесть — это только декорация».

И еще как знала я этот тип! Он сидел как раз напротив меня. Его обстоятельное объяснение говорило о том, что он уже пришел к определенному суждению, и теперь опасается, что я выдам другую оценку.

«Мне хочется, чтобы ты с ней познакомилась», — сказал он. «И я хочу, чтобы ты знала, насколько все серьезно на этот раз. Она мне очень дорога, Миа. И если ты согласна, я приглашу ее к нам на следующие выходные».

Он бы ее, вероятно, уже на праздники с удовольствием привел в дом. Праздник любви.[3] Меня сильно впечатлило то, что он от этого отказался. Я согласилась на следующие выходные, и я ни в коем случае не была предвзята, что я должна особо подчеркнуть.

Я оценивала его знание людей не намного меньше своего собственного. Если бы он сам не владел изрядной долей этого знания, то не приходил бы регулярно в течение короткого времени к тому же заключению, что и я. А я ему свои заключения не внушала! Он заканчивал свои интрижки не для моего удовольствия, даже если это посторонним, особенно Олафу Вехтеру, могло так казаться.

После его объяснений в моей голове прочно засело определенное представление. Молодая женщина, научившаяся утверждать себя в жизни. Иногда это могло ей тяжело даваться, но она с этим справилась, пробилась и стремилась при том иметь место, где ей не нужно было ни драться, ни выставлять колючки, где ее бы любили ради нее самой. Господи, я действительно думала, что он нашел себе идеальную женщину.

И тогда появилась она, Изабель Торховен. Она приехала на поезде, и Роберт встретил ее на вокзале. Уже когда она подходила к дому, меня поразил ее взгляд. Очень оценивающий взгляд и очень пронырливый. Ее глаза были всюду одновременно, как если бы она не могла достаточно быстро все охватить и оценить.

Здесь не было ничего общего ни с колючками, ни с воинственным поведением или с самоутверждением. Она просто вынюхивала, как выражаются в ее кругах.

Уже одна дорога к нам с вокзала должна была ей ясно дать понять, что мы не бедствовали. Аристократический район. Чем ближе подъезжаешь к окраине города, тем большими становятся участки и тем дальше удалены от дороги дома. Наш подъезд был протяженностью около трехсот метров, а дом — очень внушительным. По нему было видно, что он был за большие деньги построен, и что куча денег уходила на его содержание.

У Изабель был глаз на это. Я думала о словах Роберта. Молода — это соответствовало действительности, но наивной или беспомощной она, вероятно, никогда не была.

Роберт был робок и обеспокоен, когда он представлял нас друг другу. Он буквально молил меня взглядами ее полюбить. Изабель трясла мою руку так, как будто получить левую протянутой для приветствия было совершенно естественным. Она не отпрянула ни на секунду от моего вида, из чего я заключила, что Роберт ее основательно подготовил. И все же тут была еще и большая доля самообладания и искусства притворства.

Созерцать мое лицо без того, чтобы уже через пару секунд не перейти к судорожной ухмылке, с таким не справлялся даже Олаф Вехтер, определенно привыкший к моей внешности. Это мог только Серж, но он позволял себе за это платить. И Роберт мог это, потому, что он меня любил, — меня, а не мое лицо, не мою правую руку и не потерянный глаз.

Изабель сказала, что она очень рада наконец-то со мной познакомиться. Я ожидала стандартных пустых фраз о том, что Роберт уже столько обо мне рассказывал, но она избавила нас от этого. Вместо того она просто лучилась в улыбке, которую сама принимала, наверное, за открытую, сердечную и такую естественную.

Но естественным в ней было только свежее, розовое личико — ни малейшего следа румян на щеках, никаких теней или губной помады. Только ее ногти были кроваво-красного цвета и такими длинными, как будто под страхом смертной казни запрещалось использовать пилку. Такие ногти я видела в «Сезанне», у стриптизерш.

Я велела фрау Шюр приготовить для нее комнату для гостей в конце галереи. Роберт отнес туда ее чемодан, показал комнату и прилегающую ванную, а она иронизировала при этом, что не может спать с ним. «Прямо, как в средние века», — услышала я ее слова.

Что Роберт на это ответил, я не поняла. Я слышала только его голос, звучащий тепло и сердечно, обеспокоенный тем, что что-то было не по ее вкусу.

Я ушла в кухню, занялась приготовлением кофе и не могла этого постичь. Эта девушка излучала холод, от которого я покрылась гусиной кожей, когда пожимала ее руку. Роберт должен был это ощущать так же, как и я, ведь он был таким чувствительным. И если он до сих пор не понял, с кем связался, значит Изабель Торховен должна была владеть чем-то значительно большим, чем простым искусством притворства.

Фрау Шюр уже все заранее приготовила — жаркое, немного рыбы и салат на ужин; еще до полудня она испекла пирог и даже накрыла в столовой стол, чтобы пить кофе.

Через час после прибытия Изабель мы сидели за этим столом, напротив друг друга. Свой дорожный костюм она сменила на простое платье. Это было светло-зеленое платье, красиво контрастирующее с ее рыжими волосами. Мне казалось, я узнаю вкус Роберта. То, что она переоделась в его присутствии, доказывало интимность в отношениях, которая вполне распространялась и на пару хороших советов по части гардероба.

На правой руке она носила широкий золотой браслет. Если он не был поддельным — а он не был поддельным, как я выяснила позже, — то он кое-что стоил. А тогда возникал вопрос, от кого молодая женщина, вынужденная сама пробиваться, получила деньги на такую драгоценность. Все-таки ей было только двадцать три года, когда Роберт мне ее представил.

На шее у нее было простое колье — подарок Роберта, тут мне никто не должен был специально объяснять, я знала о его предпочтении к неброским украшениям. Он не ценил, когда кто-то демонстрировал свое состояние таким чванливым образом. И что другое, если не подобную демонстрацию, должен был означать этот золотой браслет на руке? Посмотри, что у меня есть, я в твоем не нуждаюсь.

Там сразу была парочка кричащих противоречий, уже хотя бы внешне. Изабель буквально из себя выпрыгивала, выставляя напоказ маленькую невинность. В разговоре она принимала участие поначалу очень сдержанно. Перед каждой фразой, быстро взглянув на Роберта, она убеждалась, что не делает ничего неверного.

Это не было застенчивостью, даже если Роберту хотелось так думать. Это было расчетом, осторожным зондированием — для начала произвести разведку вражеской территории, которой являлась я. Я абсолютно уверена, она знала с первого момента, что со мной она должна быть осторожна.

После кофе она стала разговорчивее. Взгляды на Роберта уже не казались вопрошающими, а только влюбленными. Мы расположились у камина, Роберт налил нам коньяк. Я сидела в кресле, они предпочли диван. Неоднократно я видела, как она украдкой искала его руку. Каждый раз она представляла это так, как будто ей неловко, что я это заметила. Тогда появлялась эта улыбка, как извинение ребенка, которого поймали, когда он залез в коробку с печеньем.

Она то и дело пригубляла коньяк и вела себя так, как если бы эти несколько капель необычайно подействовали на нее. Она начала рассказывать о себе и не могла никак остановиться.

Позже Роберт называл это откровенностью. Он просто не мог раскусить ее образа действий. Даже непривыкший к алкоголю человек не почувствует после трех капель такую неодолимую потребность высказаться.

Ее родители были простыми людьми, рассказывала она. Мать была домохозяйкой, отец работал на стройке. Оба они умерли от пищевого отравления. После смерти родителей она была вынуждена прервать свое образование при одном банке и найти работу, где она достаточно зарабатывала, чтобы стоять на собственных ногах.

Чем она зарабатывала себе на жизнь, об этом она промолчала. Об этом я узнала позже, посредством собственных расследований.

Она жила одна, что подчеркивала категорично, совсем одна в маленькой квартире во Франкфурте. Был еще брат, но он уже много лет находился за границей. Он выучился на инженера и работал в программе помощи развивающимся странам.

С такого рода бескорыстным «помощником» в семье впечатление, конечно, было эффектным. Некоторое время она распространялась о том, что он сотрудничает в одном проекте по орошению и большую часть времени проводит в пустыне. Только очень редко он бывал в Тунисе, где у них находилось бюро по планированию.

«Мы всегда очень хорошо понимали друг друга», — утверждала она. «Но с тех пор, как Йонас уехал из дома, у нас почти нет контакта».

Я находила это странным. Когда я улетала зимой на несколько недель в Испанию, Роберт звонил мне каждый вечер. Мы бы не смогли себе такого даже представить, чтобы неделями ничего не слышать друг о друге. А когда он сам бывал в отпуске, то посылал, к тому же, открытки и писал письма.

«Йонас не любит писать», — сказала Изабель. «У него просто мало времени, и по телефону он почти никогда не доступен. Он же по большей части на стройке».

Как будто там не было телефонов, именно на стройке — где нынче каждый за собой мобильник таскает.

На следующий день она мне показала фотографию своего брата, которая, как она утверждала, была сделана год назад, когда Йонас провел две недели в родной стране, в отпуске. На снимке был запечатлен крепкий темноволосый мужчина около тридцати лет. Его лицо на маленькой фотографии было трудно рассмотреть, но бороды у него еще не было. Изабель стояла рядом и улыбалась ему. Одну руку он положил ей на плечи, она обнимала его за талию.

Это производило очень доверительное впечатление. Младшая сестра, старший брат — почти трогательно, если бы только не тоненькая полосочка у нее на шее. У меня не было лупы под рукой, но я могла бы поклясться, что это было колье. Подарок Роберта.

Я спросила его еще в тот же вечер, он ли подарил ей это ожерелье и если он, то когда.

«На Рождество», — сказал он и захотел узнать, почему я спрашиваю. А когда я это сказала, он посчитал, что я должна ошибаться.

Я это не приняла во внимание. Естественно, не могло украшение, которое Роберт незадолго до того подарил, очутиться на фотографии, заснятой добрый год назад. Или подарок был сделан намного раньше, или фотография заснята намного позже.

То, что Роберт обманывал меня с датой, я исключала. Я была совершенно уверена, что речь идет о новой фотографии. Она выглядела так, как выглядит свеженькая фотография из фотоателье. Это же сразу видно, особенно, если фотография хранится в маленькой сумочке — тогда быстро обтрепываются уголки. Не тот случай.

И вместе с этим возникал вопрос, кто был мужчина на фотографии, если Йонас Торховен действительно уже год назад в последний раз находился дома.

У меня были и некоторые другие вопросы. Каково происхождение широкого золотого браслета? Не от Роберта, что быстро выяснилось. Ему она рассказала, что это фамильная драгоценность. Для этого, однако, браслет был слишком модным, а, кроме того, простые люди редко оставляют золото в наследство.

Был тут еще и тот факт, что не было ни малейшего сходства между Изабель и мужчиной на фотографии. Правда, между Робертом и мной тоже не было сходства, но у нас были разные матери, что в случае Изабель и Йонаса Торховен было не так.

Я была уверена, что она запечатлела себя со своим любовником вскоре после того, как Роберт подарил ей это колье. И у нее еще хватило дерзости преподнести нам его, как своего брата.

Роберт твердо держался своего убеждения и даже предложил, чтобы я поговорила об этом с Пилем. «Миа», — сказал он, — «подумай разумно. Ты же не просила Изу показать фотографию ее брата. Она сама это сделала. По какой причине должна была она выдавать любовника за своего брата?»

Откуда мне было знать ее причины? По всей вероятности, она находила в этом отвратительное удовольствие — я использовала это выражение чрезвычайно неохотно, но считала его очень подходящим в этом случае — нас поиметь.

Роберт был шокирован. «Миа, ты видишь что-то и делаешь вывод, откуда проводишь дальнейшие заключения, которые для тебя сразу становятся фактами. Но ты не можешь просто утверждать то, что тебе нечем доказать. Это может быть просто какое-нибудь ожерелье. Иза часто носит модные украшения. И даже если бы это было именно то колье, которое я ей подарил, я мог его подарить уже год назад. Если ты помнишь, я сказал „к Рождеству“, и при этом не обязательно последнее могло быть упомянуто.

„Ты же еще не знал ее год назад“, — сказала я.

„Почему ты так в этом уверена?“, — спросил он.

„Ты бы тогда мне ее уже давно представил“, — сказала я. „И я видела, что это была совершенно новая фотография. Роберт, я тебе могу точно сказать, каковы ее намерения. У нее есть мужик во Франкфурте, и она даже не думает с ним расставаться. Тебе не бросилось в глаза, как влюбленно она на него смотрит? Она хочет тебя просто выпотрошить, причем делает это с его согласия. Ты не должен ей позволять сделать тебе больно, Роберт“.

С Пилем, естественно, я не разговаривала о своих подозрениях, по крайней мере, не сразу. И с Робертом поначалу я не затрагивала снова этот вопрос о любовнике. Я считала его достаточно разумным, чтобы в обозримом времени самостоятельно разобраться в том, что я была права.

Когда Изабель провела вторые выходные в нашем доме, ночевала она уже в комнате Роберта. Он сам дал указание фрау Шюр, что комната для гостей не понадобится. У Изабель не было ни малейших комплексов. Ее стоны заглушали все, что я слышала до сих пор в этом отношении, — мерзкая возня, такая же фальшивая, как и все в ней.

Я не могла сомкнуть глаз и видела в душе, мужчину с фотографии в ее объятиях. Одновременно я видела ее длинные красные когти, вонзавшиеся в спину Роберта. Меня тошнило, у меня болела голова, и я думала о Пиле, о его бесконечных лекциях про мою ревность. Я не была ревнивой. От всего сердца я желала Роберту всяческих радостей, желала, чтобы он был доволен и счастлив. Я только думала, что с какой-нибудь девушкой из „Сезанна“ он получил бы больше честности. Там бы мы знали, на что рассчитывать.

Изабель гостила у нас также на следующие выходные и еще на следующие. И она не теряла времени, чтобы настроить Роберта против меня. В конце февраля я стала свидетелем одного разговора, который не оставлял сомнений в ее намерениях.

Они были в подвале, плескались расслабленно в плавательном бассейне. В течение четверти часа я составляла им компанию, правда, только сидя на бортике. Я не любила плавать, да и не знала вовсе, могла ли еще. В сущности, я никогда не была опытной и выносливой пловчихой, мне было достаточно неторопливого движения по воде. Но с одной только рукой я этого еще никогда не пробовала.

Когда Изабель начала приставать — я тоже должна зайти в воду, это так чудно освежает и, в случае необходимости, она могла бы меня подстраховать — я ушла наверх, чтобы налить себе чего-нибудь выпить. В феврале я еще не нуждалась в „освежении“. Снаружи было только пять градусов, а она вела себя так, будто у нас лето было в разгаре.

Когда я вернулась, она сидела на бортике бассейна и болтала ногами в воде. Еще не дойдя до двери, я услышала, как она сказала: „Мне кажется, твоя сестра меня не любит. Не важно, что я предлагаю, она все отвергает“.

Ну, не так уж много она мне пока предлагала. Точнее говоря, эта страховка при плавании была ее первым предложением. А Роберт сказал: „Ей и раньше не очень нравилось в воде“.

„Не понимаю“, — откликнулась она и так засучила ногами, что я слышала, как брызжет вода. „Если бы у меня в подвале был бассейн, ты б должен был меня оттуда выколачивать“.

Почему же тогда она сидела на борту? Я не очень верила, что Роберт ее оттуда „выколотил“. После секундного молчания она продолжала: „В том-то и дело, что это не только ее отказ, это-то я могу еще представить; если бы у меня была только одна рука, наверное, я бы тоже боялась“.

У меня были две руки, и я надеялась, что Роберт обратит на это ее внимание. Но она еще не закончила.

„Ты не заметил, как она всегда на меня смотрит? Иногда у меня такое чувство, что она хочет просверлить мне голову“.

Если бы я только могла, непременно бы это сделала. Снова я слышала всплески в воде. Роберт не производил шума, он держался при помощи экономных движений на одном месте напротив нее. Я медленно подошла ближе к двери и могла его видеть — его спину, затылок и его руки, сразу под поверхностью воды. И ее — в профиль. Голову она держала опущенной и рисовала ногами круги на воде. Это был удивительно красивый жест смущения, придававший соответствующий вес последующим словам.

„Тут есть еще кое-что, Роберт. Мне очень неловко тебе это говорить, но я думаю, что она рылась в моих вещах“.

Это была неслыханная наглость! Я не рылась. Ее чемодан я вообще не трогала, только быстро поискала фотографию в ее сумочке. Я хотела еще раз ее под лупой рассмотреть, чтобы удостовериться, что на ней было колье, подаренное Робертом.

Но я не нашла фотографию — ни эту, ни другую. Хитрая стерва, вероятно, сообразила, какую ошибку она сделала. А может быть, Роберт, в своей доверчивости, рассказал ей даже о моем предположении.

Я ждала, что он энергично поставит ее на место. Что он скажет, по меньшей мере, что она должна ошибаться, мне бы никогда не пришла в голову мысль рыться в вещах наших гостей. Но вместо того, чтобы это сделать, он спросил: „Ты уверена?“

Тогда я поняла, что мне предстояла жестокая борьба, если я хотела открыть ему глаза.

Я проиграла эту борьбу и потеряла моего брата. Роберт все же понял, только, к сожалению, поздно, слишком поздно… Он ее просто недооценил, не видел ее беззастенчивости, не принимал в расчет ее хладнокровности. Она и вправду не затратила на него много времени.

Третья глава

Это было ужасное чувство — лежать, ломать себе голову и знать, что теперь я была одна, действительно и окончательно одна. А Изабель праздновала свой триумф — вместе со своим братом. Я могла бы их на месте прикончить — обоих. Если бы только я была в состоянии подняться по лестнице, но я даже не могла встать с софы.

Только под вечер я справилась с тем, чтобы дойти до туалета. В зале я заметила, что полиция опечатала кабинет Роберта. Это было анекдотом, абсурдом это было, и я не могла себе этого объяснить. Волберт не мог быть настолько глупым. С другой стороны, разве могла я знать, чего ему еще понарассказывала Изабель, после того, как я потеряла сознание?

Может быть, он также, как и Роберт, попался на ее уловку, которого вначале тоже не могли убедить возмутительные факты. А я собрала целую массу возмутительных фактов.

После тех выходных в феврале, когда мне пришлось убедиться, насколько Роберт уже подпал под ее влияние, я наняла частного детектива. Я надеялась образумить Роберта при помощи подходящего материала. Уже через два дня я получила по телефону первый отчет, от которого у меня перехватило дыхание.

Я правильно идентифицировала ее ногти. Изабель Торховен была „девочкой в баре“, так называемой Animierdame.[4] Она работала в одном ночном клубе второсортной репутации. И при этом она собиралась от трех капель коньяка потерять тормоза? Как могла она потерять что-то, чем она никогда не владела?

Детектив разузнал еще больше за эти два дня. В том числе, что уже некоторое время у нее была любовная связь с одним из гостей. Это была не простая интрижка. Она была на содержании у этого мужчины, правда не оставляя, при этом, работу. По описанию судя, речь должна была идти о темноволосом мужчине с фотографии.

Я хотела уже вздохнуть с облегчением. Однако, несколькими днями позже, детектив положил передо мной снимки, на которых был запечатлен Роберт рядом с Изабель — перед ее квартирой и в ночном клубе. К этому времени он часто ездил во Франкфурт, по меньшей мере, дважды в неделю. И обычно он оставался там на ночь.

Потом я лежала в постели и сходила с ума от болей.

На следующее утро я поехала к Пилю вымаливать клирадон. После доброжелательной нотации, мне сунули в руки рецепт на другое, неэффективное лекарство, а на прощание снова дали совет, что я должна освободиться от Роберта, что я должна его отпустить и предоставить жить собственной жизнью.

Пиль не находил это таким трагичным, что мой брат связался с проституткой. Если его собираются чуть-чуть выпотрошить, намного беднее от этого он не станет. Самое разумное — это предоставить Роберту самому проделать свой печальный опыт, если он уже и без того глух к моим предупреждениям. Я сама, также, могла от этого только выиграть, считал Пиль.

Когда я, в возрасте двадцати семи лет, в первый раз находилась у него на лечении, он мне обстоятельно объяснил, что моя любовь к Роберту является в буквальном смысле, ярко выраженной любовью-ненавистью. Я завидовала своему брату с первого дня его рождения, потому что он владел тем, чего не было и никогда не могло быть у меня. Мать, которая всегда была рядом и от которой он не слышал ни окриков, ни злых слов, которая окутывала его теплосердечностью и нежностью, в которых он нуждался, чего я не видела ни от матери, ни от кого-либо другого. И отец, который, в своей гордости за удачливого сына, временами хватал через край и по сто раз на дню превозносил преимущества и уровень знаний „своего Роберта“, намеренно упуская при этом из вида мое существование и мое участие в успехах Роберта.

Так Роберт превратился для меня в безжалостного грабителя. Со своей нежной сущностью, он лишил меня, в переносном смысле, последней горбушки хлеба и, сам живя в изобилии, оставил меня, с протянутой рукой, погибать от голода. Но моя гордость никогда не позволяла мне признаться в нужде. Я должна была доказать самой себе и всему миру, что был один человек, который был лучше моего брата, а именно — я.

Это была я, кто научил его ходить и говорить. Это была я, которая всякими фокусами и мелкими шалостями вызывала одну за другой улыбки на его лице. Это была я, кто в школьные годы объяснял ему математические формулы, а также писал за него тот или иной реферат. И, наконец, это была снова я, кто придавал ему формы в гипсе, глине или камне.

Уже к пятнадцати годам я научила его управлять автомобилем. Я взяла на себя его сексуальное просвещение. Коротко говоря, я не жалела усилий, чтобы его для себя завоевать, к себе привязать и сделать от себя зависимым. Роберт был моим драгоценнейшим достоянием, вещью в моей жизни, поднимающей меня надо всеми остальными. Я не могла позволить какой-то Изабель Торховен ее у меня забрать, повредить и, тем более, разрушить. Если кто-нибудь имел право разрушить то, что я создала, так это была единственно я сама.

Я ненавидела только лишь Пиля за его излияния, Роберта — никогда. Он обесценил моего брата до куска глины, гипса или камня. Кроме любви и потребности его защитить, я ни секунды не испытывала к Роберту что-либо другое. Я никогда и ни в чем ему не завидовала. Все эти годы я ничего другого не искала и не хотела, нежели его близость и его счастье. А Изабель Торховен была его гибелью.

Но Пиль не желал этого признавать. Он ее не знал, ни одного взгляда на нее не бросил, ни одним словом не обменялся и все же брался о ней судить. По сути это было доказательством собственной переоценки.

Когда до него, наконец дошло, что у маленькой шлюхи были иные планы, чем просто находиться некоторое время на содержании у Роберта и при этом, как можно больше из него выжать, то Пиль обзавелся другим мнением. Внезапно он уже придерживался того суждения, что по профессии женщины не обязательно делать выводы о ее характере. То, что при этом он сам себе противоречил, он не замечал.

Годами он утверждал, что мое занятие — ваяние — показывает наличие у меня подсознательной склонности к насилию. Сорвать свою злость на куске камня при помощи резца и молотка, являлось для меня своего рода методом самоконтроля. И это соответствовало моей самооценке — еще один безжизненный предмет подчинить своей воле, придав ему определенную форму.

Те ночи, когда Роберт не возвращался домой, я стала проводить в „Сезанне“ и при этом, вынужденно, разговорилась с Сержем. Его сходство с Робертом облегчило мне доверить ему то, о чем обычно я не разговаривала. Например, то, что уже годами я хожу к Пилю, несмотря на то, что считаю его законченным дилетантом.

Серж спросил вначале, почему я просто не сменила терапевта. На это был только один ответ: я не хотела еще раз начинать все сначала — это бурение и втыкание во все больные места. Безрадостное детство, плюшевые медведи всевозможных размеров, но никогда ни доброго слова, ни гладящей руки в течение первых семи лет.

А однажды Серж сказал: „Ты не нуждаешься в душевном сантехнике, Миа. Тебе нужен мужчина, тогда у тебя будут две гладящие руки и кое-чем даже больше. Из-за нескольких царапин на твоем лице, у тебя не будет никаких затруднений. У тебя же определенно имеются преимущества, компенсирующие пару маленьких недостатков“.

Так это тогда получилось. До того времени у меня и мысли не возникало, покупать себе мужчину. Но в этом были и преимущества. Кто платит, тот и не чувствует себя получающим милостыню и, кроме того, это немного отвлекало. Во всяком случае, я себя не спрашивала, в какой постели лежал сейчас Роберт и сколько он за это должен платить.

Грандиозных надежд или иллюзий я себе не строила. В конце концов, мне достаточно было только заглянуть в ближайшее зеркало, чтобы точно знать, что могло побудить такого мужчину, как Серж Хойзер, со мной связаться. Но мне это не мешало. Денег у меня было достаточно, и он того стоил.

Порой я думала даже, прекратить терапевтические сеансы у Пиля, пока он мне не объяснил, что я прибилась к Сержу под конец своих „неутомимых поисков замены“. Каждый раз, когда я поднималась с ним в его маленькую квартирку, я отдавала себе отчет, как бы это расценивал Пиль.

Думаю, в этом даже была особая привлекательность: немного фантазии и пара напитков могла полностью стереть маленькие отличия между Сержем и Робертом.

Пару раз я намеревалась ему об этом рассказать, но потом, конечно, не делала этого. И терапевтические сеансы я тоже не прерывала. Иногда выслушивать версии Пиля было просто забавно. Когда я достаточно долго его слушала, то часто сама потом приходила к истине, если вообще существует истина в вопросе душевных мотивов.

Затем поступил второй отчет детектива. Он был еще более исчерпывающим, чем первый — этот мужчина тоже стоил своих денег. Он не пожалел своих сил, чтобы пролить свет на прежнюю жизнь Изабель.

Ее родители действительно были очень простыми людьми и умерли от пищевого отравления. Ее брат Йонас был охарактеризован бывшими соседями, как честный малый, как прилежный и общительный молодой человек, который, работая по ночам, финансировал этим свое образование и держал „малышку“, как называли Изабель бывшие соседи, на коротком поводке. Когда Йонас уехал за границу, Изабель тоже исчезла из доходного дома, в котором выросла.

Но детектив расспросил не только людей по-соседству и, таким образом, собралось вместе кое-что большее. Изабель проработала в одном банке только неполные полгода. Когда ей было девятнадцать лет, она познакомилась с одним мужчиной — Хорстом Фехнером и уже через короткое время переехала к нему. А рассталась она с ним только в тот день, когда освободилась маленькая квартирка, все расходы по которой нес Роберт.

Это означало, что в то время, когда Роберт подарил ей колье, она все еще спала в постели Хорста Фехнера. И после своего первого визита в нашем доме, а также после второго и третьего, она уезжала обратно к этому мужчине.

То, что она налгала мне с квартирой, имело второстепенное значение. Это доказывало, что я не ошиблась, что я была права по всем пунктам. Мужчина на фотографии мог быть только Хорстом Фехнером.

Я думала, что лопну от злости, когда представляла, как Роберт привез ее на вокзал, попрощался с ней долгим поцелуем и парой страстных слов, а во Франкфурте ее уже ждал Хорст Фехнер. Тогда она могла ему сразу отчитаться, что все прошло великолепно, что, пожалуй, только с сестрой Роберта нужно быть поосторожнее. Такой недоверчивый человек, эта Миа Бонгартц — бдительная и обладающая тонким нюхом, которую совсем не так просто ввести в заблуждение, как ее добродушного брата.

После такой информации, я была абсолютно уверена, что расставание с Фехнером было только отвлекающим маневром. От одной сотрудницы в ночном баре, детектив узнал, что Изабель была в полном подчинении у этого мужчины и по его распоряжению спала, также, с гостями бара.

Теперь мне было ясно, что значил для нее Роберт. Они с Фехнером, вероятно, быстро распознали, что с него можно было получить больше, чем вознаграждение за получасовую работу; стало быть, разыгрывала она перед Робертом, по настоянию Фехнера, влюбленную и ласковую самочку.

Я должна признаться, что отчет детектива меня, с одной стороны, взволновал, а с другой — успокоил. Перед такими фактами Роберт не мог больше закрывать глаза. Если этот материал попадет ему в руки, он должен немедленно сделать из этого выводы.

Почему я не показала ему сразу? Очень просто. Я думала, что эта милая парочка удовлетворится несколькими десятками тысяч и потеряет дальнейший интерес. И, как говорил Пиль, беднее бы Роберт от этого не стал.

Я не была, Бог — свидетель, одного с Пилем мнения. Только в этом одном пункте я пела с ним в один голос — Роберт должен был убедиться на собственном опыте. Я не желала ему разочарования, правда нет. Но он ведь не хотел моей помощи. А я не хотела навязываться и постоянно выслушивать, что я должна с Пилем об этом поговорить. И, прежде всего, я не хотела насильно лишать его иллюзий. Об этом должна была Изабель сама позаботиться.

Я исходила еще только из нескольких недель, в крайнем случае, нескольких месяцев. Даже если в этих кругах ревность была не принята, рано или поздно это должно было Фехнеру не понравиться — делиться своей возлюбленной. Если подумать, то для него многое было поставлено на карту. Дело не должно было зайти так далеко, чтобы эта стерва его спровадила — потому, что с Робертом было удобнее, и она вошла во вкус.

Когда, затем, от детектива поступил третий отчет, казалось, что все именно так и произошло: Хорст Фехнер отказался от квартиры, в которой он жил вместе с Изабель почти четыре года. Для меня это было крепким ударом в спину.

Четыре последующие недели я оплачивала детективу наблюдение за квартирой Изабель и ночным клубом. Я была уверена, что Хорст Фехнер не откажется просто так, без церемоний, от своего золотого бычка. Я хотела, также, иметь его свежую фотографию, но вместо этого получила только круглый счет. Фехнер скрылся.

Как будто исчез с лица земли, сказал детектив: „Это значит, что он сбежал за границу, чего я не могу, к сожалению, утверждать с полной уверенностью. Я только краем уха в баре кое-что слышал“.

„Почему?“, — спросила я. „Должна же быть причина“.

Детектив многозначительно пожал плечами. „С такими парнями никогда не знаешь, что произошло — неприятности с полицией или с сообщниками. С Фехнером, кажется, обе версии соответствуют действительности“.

„Это могло быть также уловкой“, — сказала я. „Может быть, он заметил что Изабель была под наблюдением. Он не может рисковать, чтобы его видели рядом с ней, пока мой брат у нее днюет и ночует“.

Детектив не думал, что Фехнер его заметил. Он считал, что он разбирается в своей работе и был осторожен, и посоветовал мне переждать. По его мнению, большая любовь Изабель должна скоро развеяться, как дым.

„Вы можете спокойно положиться на ее болезненную страсть“, — сказал он и ухмыльнулся. „После всего, что я об этой связи слышал, она и четырех недель без Фехнера не продержится. Поверьте стреляному воробью, я знаю этот сорт. Очень возможно, что она мечтает находиться здесь, в качестве окруженной заботой супруги, но жить так она бы не смогла. Ей необходимы щекотание нервов и, то и дело, хорошая взбучка, чего она не получит от вашего брата. Через пару недель она сбежит на поиски своего Господина и Повелителя, положитесь на это“.

Это звучало утешительно, но не было, однако, гарантией, которой можно было довериться. Я поручила ему наблюдать дальше и выяснить местопребывание Фехнера, чтобы я могла подсказать это Изабель, когда ее одолеет тоска. А если бы этого не случилось, то я собиралась немножко помочь. Я играла с мыслями, предложить ей определенную сумму, чтобы она добровольно убралась.

А тремя днями позже, Роберт сообщил мне, что собирается на ней жениться. Это было в начале апреля. Дата уже была назначена.

Это было так неожиданно! Он выбил у меня почву из-под ног. В первый момент я вовсе не знала, что я должна ответить. Тогда я попыталась ему бережно сообщить то, что я узнала. Я думала, что у меня достаточно фактов на руках.

Только я не хотела сразу пускать в ход тяжелую артиллерию и начала осторожно: „Ты не должен слишком торопиться, Роберт, так долго ты ее еще не знаешь. Она молода и очень красива, я вполне понимаю, что она тебя привлекает. Если ты хочешь с ней спать, делай это. Другие тоже это делают, потому, что она — проститутка“.

Сначала Роберт отреагировал с изумлением: „Чепуха, Миа, как у тебя появилась такая абсурдная идея?“ Когда я не сразу ему на это ответила, он добавил: „Я знаю, что ты не любишь Изу, но я должен тебя попросить сдерживаться в выражениях“.

„Женщин, которые четыре года живут с сутенером и, по его команде, идут на содержание к другим мужчинам, именно так и называют“, — сказала я.

Роберт закатил раздраженно глаза. „Откуда ты знаешь про Фехнера?“

„Означает ли это, что ты тоже про него знаешь?“, — спросила я.

„Сначала я хочу получить ответ“, — потребовал он.

Итак, я рассказала ему, что я о нем беспокоилась и чтобы его защитить, наняла детектива, который, в ходе своей работы, вытащил на свет некоторые неутешительные факты.

В начале моего объяснения Роберт еще улыбался, а когда я закончила, спросил:

„Находишь ты это справедливым, Миа?“

Тогда он стал говорить, начав это так: „Мне очень жаль, Миа“.

Он мне солгал. Неоднократно он заверял, что это не Изабель побудила его быть скрытным по отношению ко мне. В этом я ему не верила. Я была убеждена, что он сразу в начале знакомства, рассказал ей обо мне, о нашей близости, о наших интенсивных отношениях. И она посоветовала ему молчать, чтобы я не могла перечеркнуть ее расчетов, пока они еще не дали плодов.

Он знал ее уже в течение двух лет и за все время не проронил об этом ни слова.

Он даже представлял мне других женщин, правда, не для того чтобы ввести меня в заблуждение. „Я не хотел Изу к себе привязывать“, — сказал он. „Она казалась мне слишком молодой. Я хотел ей только помочь освободиться от Фехнера“.

Он познакомился с ней после успешной деловой сделки. Один финансовый маклер пригласил его в этот бар, чтобы отпраздновать триумф. В тот вечер она была только молодой, хорошенькой девчонкой — веселой и занимательной. Девочкой, с которой можно провести пару приятных часов. Получили ли эти часы завершение в номере его отеля, об этом он мне не сказал. О чем мне знать с такой точностью, совершенно и не хотелось.

В первый год он видел ее только от случая к случаю, когда должен был заночевать во Франкфурте, и ему не хотелось весь вечер сидеть в одиночестве, в своем отеле. Мало-помалу, она ему поведала драму своей жизни. И, при этом, они постепенно сблизились — приблизительно так, вероятно, как я сблизилась с Сержем Хойзером.

В начале Роберт и не думал о прочных отношениях. И еще шесть месяцев назад казалось, что с ней не может быть никакого совместного будущего, сказал он. Поэтому он старался сохранять дистанцию, не подпускать ее к себе очень близко, чтобы потом окончательное расставание не причинило боли.

Как он это живо описывал — мне сразу стало ясно, что он многократно пытался поставить точку. Только Изабель и ее любовник не могли этого допустить. Крупной рыбе не дают так просто сорваться с крючка, ее держат крепко и осторожно вытаскивают на берег. Я поняла, почему исчез Фехнер. Только затем, чтобы дать Роберту понять, что путь свободен. В декабре они уже разок проделали с ним эту игру.

Это было то время, когда я была у Лучии в Испании и считала, что он в Швейцарии, вместе с Олафом Вехтером; когда он звонил мне каждый вечер, чтобы спросить, все ли у меня в порядке; когда я получила от него с полдюжины почтовых открыток с видами снежных гор. Он провел тогда четыре недели с Изабель — в квартире, которую снимал Хорст Фехнер и, обычно, делил с ней. В это самое время, якобы, находился Фехнер в короткой отсидке. А Олаф был один в Швейцарии, вооруженный полудюжиной заполненных почтовых открыток. Он же и предложил обойти меня таким образом — сам бы Роберт до этого не додумался.

В арест Фехнера я не верила. Об этом детектив гарантированно разузнал бы и, с радостью, доложил. Но все остальное было для меня более чем потрясением.

Быть погруженной в самолет, как предмет багажа, который, иначе, только на дороге мешался. Каждый вечер быть по телефону обманутой, когда, вероятно, Изабель рядом стояла. Тут должно было у нее верное впечатление создаться.

„Я не хотел действовать за твоей спиной, Миа“, — сказал Роберт. „Я только хотел предотвратить, чтобы ты, понапрасну, тревожилась. А ты бы это делала, если бы я тебе сказал, что Иза живет с имеющим судимость мужчиной, который, в настоящее время, снова находится в заключении. Олаф считал, что с почтовыми открытками я мог бы приобрести немного свободного пространства“.

До него не доходило, что он натворил, показав этой отвратительной шлюхе и ее любовнику, что меня можно безнаказанно водить за нос.

Лично с Хорстом Фехнером, Роберт никогда не был знаком. Он видел несколько его фотографий и целую массу всего о нем слышал. В основном, естественно, от Изабель, но и в баре он услышал немного, краем уха. Неприятный субъект, жестокий и заурядный, но, при этом — вполне привлекательный, именно такой тип, который производит определенное впечатление на молодых женщин, считал Роберт.

„Она поняла слишком поздно, с кем связалась. И у нее не было сил и мужества с ним расстаться. Долгие годы он был единственным, кто, в известном смысле, о ней заботился. Она чувствовала себя зависимой и обязанной. Ты не должна упускать из виду, насколько она еще молода, Миа. У нее же еще никогда не было шанса развить чувство собственного достоинства“.

Изабель все время подчеркивала, что она хочет уйти от Хорста Фехнера и всегда боялась его реакции. Он будто бы ей угрожал, исполосовать ее хорошенькое личико, переломать ей все кости и выбить все зубы, если она осмелится упаковать чемодан.

Роберт ей, конечно, верил. Она, наверное, нередко показывала ему свои травмы.

„Он ее неоднократно избивал“, — сказал он. „Не только руками и ногами. Меня тошнило, когда я видел ее раны“.

И, что и не могло быть иначе, Роберт чувствовал себя обязанным помочь этому бедному, достойному сожаления существу. Его не интересовало, как оценивал Изабель детектив. Он называл это слабоумием.

„Миа, я люблю ее“, — сказал он. „Я люблю ее больше, чем мог бы тебе это разъяснить. И я знаю ее долго и достаточно хорошо, чтобы знать, что она меня тоже любит. В начале, возможно, это была только благодарность с ее стороны. Но теперь это больше, много больше. Я понимаю, что у тебя есть сомнения, но, пожалуйста, предоставь ей, все же, один шанс. Сделай это ради меня“.

Он потребовал от меня, чтобы я немедленно прекратила слежку за ней, в противном случае, он должен серьезно принять во внимание поиски дома, где он сможет, в покое, жить с Изабель.

„Если этот детектив должен еще что-то получить, заплати ему, — сказал он, — и скажи, что на том заказ выполнен. Мы не интересуемся тем, где сейчас находится Хорст Фехнер, с кем он встречается и как проводит время. Если ты не будешь этого придерживаться, Миа, если ты новые открытия преподнесешь, тогда я ухожу, даже если я вынужден буду временно в отель переселиться“.

Я себя чувствовала такой беспомощной, днями еще после этого разговора была, как парализована, и в таком отчаянии, что не могла ухватить ни одной ясной мысли. Я не могла даже на мою еженедельную встречу с Пилем явиться вовремя. Вместо этого я отправилась к Олафу Вехтеру, делать ему упреки. Он еще и оправдывал свое поведение, даже не пытаясь, поначалу отрицать, что он подбил Роберта на это мошенничество.

„Было самое время“, — сказал он. — „Таким образом он мог, по крайней мере, разобраться в своих чувствах к Изе. Эти четыре недели дали ему достаточно мужества, чтобы суметь, в конце концов, тебе противостоять. То, что ты сумеешь найти в супе волос, он знал так же хорошо, как и я. Но он этому, слава Богу, не поддался, по крайней мере, до сих пор. А чтобы это так и оставалось, действительно наилучшим решением будет, если он переедет в отель и поищет для себя с Изой дом“.

Олаф не хотел ничего слышать о Хорсте Фехнере. Роберт кое-что рассказал, и ему этого было достаточно. Он не бросил ни взгляда на отчеты детектива, а только отмахнулся, когда я положила их ему на стол.

За две недели до свадьбы Изабель переехала к нам. Это было моим предложением. Таким образом, я хотела показать Роберту, что у него не было причин меня покидать. И еще я думала, что смогу ее контролировать, если она будет находиться неподалеку.

Роберт вздохнул с облегчением и был благодарен, что я прилагала все мыслимые усилия. Иногда он казался мне большим ребенком, радующимся полученному подарку. Этими двумя неделями он наслаждался всеми фибрами своего существа. Каждую свободную минуту он проводил с ней. Он ночевал с ней в комнате для гостей, в то время как заново отделывали его спальню — все, только самое изысканное. Дня не проходило, чтобы он не ехал с ней в город, и чтобы она не возвращалась оттуда без новых нарядов, украшений или чего-нибудь еще. А на выходных он ее вывозил — он посещал с ней театр, ресторан, или шел в концерт.

Для меня эти четырнадцать дней перед свадьбой, были нескончаемой мукой. С каждым часом я теряла еще одну частичку последней надежды, что Изабель еще может исчезнуть. К сожалению, я так и не узнала, где находился Фехнер. Но я была уверена, что он крутится неподалеку от нас и она знает об этом. Что она только потому так невозмутимо шла на это бракосочетание, что Фехнер был в любое время в ее досягаемости.

Я готова была ее сопровождать, если бы она одна отправилась в город. Только она ни шагу не ступала, без Роберта, за дверь. Я спала, самое большее, только пару часов после полудня, когда они с Робертом уезжали. Ночами я сторожила, не звонит ли она Фехнеру. Но настолько глупой, чтобы заниматься этим дома, она не была.

Если у Роберта, вдруг, не было для нее времени, она ходила за мной по пятам и была кроткой, как овечка. Она позволяла подробно ей объяснять, как складывался, обычно, у Роберта распорядок дня, как функционировало наше домашнее хозяйство, кто заботился о саде и так далее, и тому подобное. Неоднократно она констатировала:

„Тогда для меня здесь остается не так уж много дел“.

„Для тебя здесь целая куча дел“, — возражала я. — „Жить в хорошем браке и позаботиться, чтобы Роберт был счастлив“.

Она посмеивалась надо мной. „Об этом я не должна заботиться, Миа. Он уже счастлив“.

Да, так это и было. Оба глаза скрыты за розовыми очками, оба уха закупорены любовным шепотом и голова, витающая на седьмом небе. И он не был единственным, кого ввело в заблуждение представление Изабель.

Лучия приехала за два дня перед свадьбой и позволила обвести себя вокруг пальца. Я слышала от нее не один раз: „Роберто сделал очень хороший выбор. Она милая девушка, и такая хорошенькая“.

Мелкие колкости, глубоко впивавшиеся в мою плоть, не принимали всерьез ни Роберт, ни Лучия. Изабель не упускала ни одной возможности, чтобы нагло не ткнуть меня носом в мое увечье или внешность. Но делала она это только тогда, когда мы с ней были одни. И всякий раз она облачала свои намеки в одежки чисто человеческого интереса.

„Ты никогда об этом не думала, сделать себе операцию, Миа? Если бы у меня были такие шрамы, я бы уже давно легла под нож. Ведь у пластической хирургии сегодня, такие возможности. — Почему ты не начала тогда писать, Миа? Это же и с одной рукой должно быть возможным. И Роберт сказал, что ты всегда очень хорошо рисовала. — Могу я тебя о чем-то спросить, Миа? Не сочти меня нескромной, это действительно меня очень интересует. Как ты это делаешь только с одной рукой, когда надеваешь лифчик или чулки? Я бы не смогла“.

Это был настоящий психотеррор. Иногда я думала, что она пошла в обучение к Пилю. Во всяком случае, она знала точно, в какие места наносить удар. С Пилем я говорила об этом неоднократно. Он предполагал, что моя проблема с Изабель объясняется ее внешностью. Здоровая и красивая молодая женщина рядом с моим братом — тут уж я вынужденно должна была опасаться потерять над Робертом свою власть.

И никто не хотел видеть того, что действительно происходило, никто не хотел понимать. Собственно, даже Лучия была глуха к прошлому Изабель и к Хорсту Фехнеру. Она только выслушала меня, нахмурясь, и спросила: „Разве тогда не подозревала ты тоже, что у Марлиз нечистые намерения?“

В конце концов, нет. Я только кратковременно предполагала, что там был еще другой мужчина. У Марлиз, когда ей было семнадцать лет, была, в течение нескольких недель, любовная связь с одним студентом. Она говорила открыто об этих отношениях и, казалось, немного тосковала, что меня, естественно, настораживало, но все оказалось совершенно безобидным. Студент был для Марлиз просто первой большой любовью — обходительный молодой человек со средствами — никакого сравнения с Хорстом Фехнером.

Однако Лучия не хотела с этим соглашаться. „Роберто объяснил тебе, что ты ошиблась“, — сказала она. „Почему ты не хочешь это признать, Миа? Ты видела фотографию, где Иза стоит рядом со своим братом и на ней надето ожерелье. И на основании этого ты сочиняешь некрасивую историю о другом мужчине. Был, правда, другой мужчина, Иза мне о нем рассказала. Но она счастлива, что его больше нет“.

Лучия пригласила Роберта и Изабель провести свадебное путешествие в Испании. Для меня это были еще четырнадцать дней, когда я будто на раскаленных угольях сидела. Могло, конечно, быть, что с фотографией я ошиблась, но Фехнер не был игрой воображения, он существовал. Даже, если бы Роберт еще сотню раз мне клялся по телефону, что он парит от счастья над облаками, я знала, что Изабель быстро вернет его обратно на землю.

Я была права. Я только не ожидала, что она сбросит его еще ниже…

Волберт и его молчаливый ученик вернулись в субботу перед полуднем, чтобы продолжить этот их фарс с расследованием. Они не сразу появились у меня — сначала основательно осмотрелись в кабинете Роберта.

В пятницу они не могли зайти в комнату — дверь была закрыта, а ключ лежал или в управлении полиции, или в институте судебной медицины. Роберт носил его с собой. Так что, они только заклеили замок на тот случай, если в доме был еще один ключ, что, однако, не соответствовало действительности.

Это было более чем странно. За все годы Роберт никогда не запирал свой кабинет. Фрау Шюр рассказала мне позже, что уже в четверг она не могла зайти внутрь, чтобы протереть пыль и пропылесосить. Я не могла себе этого объяснить.

Волберт считал, что запертая дверь является доказательством того, что Роберт ожидал важное сообщение и хотел предотвратить, чтобы кто-нибудь из семьи подошел к телефону.

Примерно около получаса после их появления в доме, я услышала, что оба мужчины поднимаются наверх. Некоторое время они беседовали с Йонасом и Изабель. А фрау Шюр использовала время, чтобы заставить меня, по крайней мере, кофе выпить. Когда она привела, потом, обоих полицейских в Ателье, Волберт выразил радость, что нашел меня в лучшем состоянии.

Это была очевидная насмешка. Я должна была скверно выглядеть. Гораздо хуже, чем накануне. После того, когда я потеряла сознание, и они положили меня на софу, я только дважды выходила ненадолго из Ателье, чтобы сходить в туалет. Я не ужинала и не завтракала. Я, также, никому не звонила — ни Лучии, ни Олафу. О Серже нечего и говорить. Я ни с кем не могла разговаривать, я просто не могла этого выговорить.

А сейчас об этом говорил Волберт. Пуля в левом виске. Очень маленький калибр, никакого выходного отверстия. Дальнейшие выводы должны быть представлены в судебно-медицинском заключении. Волберт спросил, был ли Роберт левшой. Я сразу поняла, куда он клонит, и покачала головой.

Роберт владел левой рукой очень ловко, даже немного лучше, чем правой. Но он не мог себя убить. Это было абсолютно исключено. Даже Волберт не должен был этого допускать. Они же не нашли при нем ни оружия, ни даже патронной гильзы.

„Или убийца унес гильзу с собой“, — сказал Волберт. „Или он пользовался пистолетом с барабаном“.

Он спросил об оружии, только для проформы, как он подчеркнул. У Роберта был один пистолет, надлежащим образом оформленный, с правом на ношение оружия. Несколько лет назад, в нашем районе произошла серия чрезвычайно жестоких ограблений. Ни сигнализация, ни сторожевая собака или, даже, задействованная служба безопасности, не могли остановить преступников. Роберт последовал — если даже и неохотно — примеру некоторых соседей и обзавелся оружием. Где он его хранил, я не знала.

„В своей спальне“, — сказал Волберт и улыбнулся. Мы конфисковали пистолет. Это чистая формальность. Я уверен, что, как оружие преступления, он будет исключен после обследования. Калибр семь шестьдесят пять — тут вышла бы пуля. Другого оружия нет в доме?»

Я снова покачала головой.

Несколько недель назад, я попросила Сержа достать мне пистолет, что он немедленно и выполнил. Маленький револьвер, марки «Кольт» с маленькой коробочкой прилагающихся патронов, двадцать второго калибра.

Роберт нашел вещицу в моем Ателье и забрал ее. «Что это значит, Миа?», — спросил он тогда. «Зачем тебе эта игрушка?»

Зачем же еще? Если в течение десяти лет мучиться от непереносимых головных болей. Если регулярно, раз в неделю, приходится выслушивать от какого-то халтурщика, что нет никакой органической причины, что есть только страх, страх потерять брата или, по крайней мере, контроль над ним. Когда приходится понимать, что единственного мужчину, который для тебя всем является, обманывают почем зря, и который закрывает оба глаза на действительность. Если из ночи в ночь слышишь, как он в соседней комнате немножко нежности вымаливает. Когда днями напролет он ходит только еще с этим удрученным взглядом. Когда он на каждое слово и каждый добрый совет этим «Пожалуйста, Миа, перестань наконец», реагирует. Чего же еще можно хотеть — с маленьким кольтом?

Роберт его спрятал, но мне не понадобилось много времени, чтобы его найти. Но я не забрала его снова. Я думала, что достаточно того, что, в случае необходимости, я знаю, где он лежит.

Теперь я себя спрашивала, знала ли Изабель тоже об этом. Маленький калибр, никакого выходного отверстия. Я была уверена, что знаю, из какого оружия был застрелен Роберт. Выкинула ли Изабель кольт, или у нее хватило дерзости положить его обратно, на место? Вероятно, нет. Настолько глупой она быть не могла. Если бы оружие нашли в доме, оставался только лишь маленький шаг к убийце.

Половину ночи я провела за тем, что представляла, как Роберт лежал сейчас в морозильной камере в институте судебной медицины. А она лежала в теплой постели, которую он с ней раньше делил. Я обдумывала, как мне себя вести, когда полиция придет с дальнейшими вопросами. Высказать открыто мое подозрение? Что значит подозрение? Мою уверенность!

Нет! Изабель была только моим делом. Я не хотела смотреть, как ее увезут. Я не хотела слышать, как судья приговорит ее к паре смехотворных лет заключения. Это было слишком дешево. Так что я промолчала, ни словом не упомянула, что незадолго до своей смерти, Роберт еще раз был у меня и потом поднялся наверх. И не один, попрошу заметить, не один!

Поначалу Волберт был мил и неназойлив. Несмотря на то, что он задавал уйму вопросов, он не казался ни любопытным, ни надоедливым, а только лишь старательным. Друг и помощник в несчастье, которого не заботило то, что другие могли ему нашептать. Что изменилось, однако, как раз тогда, когда я начала считать его порядочным человеком.

«У вас была ночью ссора с вашим братом». Это уже не было вопросом. Это было установленным фактом.

«Я не могу припомнить никакой ссоры», — сказала я.

О чем я помнила, однако, не играло уже никакой роли. То время, которое я, со сбивчивыми мыслями и страшными представлениями, бесполезно потратила впустую, Изабель и Йонас, напротив, использовали основательно, чтобы содействовать работе полиции. То, что потом произносил Волберт, было уже только констатацией, и от меня он хотел только ее подтверждения.

В последнее время у вас часто происходили стычки с вашим братом! В ночь на пятницу вы принимали алкоголь, и ваш брат дал вам, дополнительно, сильный медикамент против ваших болей! Могло ли быть, что эта комбинация является причиной вашего провала в памяти? Частые ли у вас затруднения с вашей памятью в последнее время?

Нет, проклятье! Возможно, то тут, то там и не хватало нескольких часов. Допустим, что последние полчаса с Робертом тоже сюда принадлежали. Но мы не ссорились. Мы вообще никогда не ссорились.

В то время, пока Волберт продолжал со своими вопросами, которые таковыми не являлись, его ученик слонялся по моему Ателье. Сначала он стоял перед одним из окон, смотрел в сад и бормотал что-то, про прекрасный вид. Потом его потянуло к столу, где лежали мои инструменты.

В течение десяти лет лежали они там, не использованные, до последнего резца. После несчастного случая я не могла больше работать. Ваяние только с одной рукой, невозможно. Пробовать — я пробовала, но когда-то должна была капитулировать.

Последняя скульптура, над которой я работала, стояла в углу помещения. Она была высотой в человеческий рост, покрытая покрывалом. Моя последняя работа, и моя лучшая. Последняя работа — всегда самая лучшая, пока она не закончена полностью. Я хотела назвать ее Циклопом, хотя она и не обнаруживала большого сходства с одноглазым великаном из греческой саги.

Позже это вернулось злым предзнаменованием. Позже, это я была циклопом. Я только надеялась, что любопытный мальчишка не стянет покрывало и не начнет, при этом, задавать мне глупые вопросы.

Мы праздновали, тогда, вступление во владение частью «Сезанна» — Роберт, Марлиз, Олаф Вехтер и я. Олаф распрощался незадолго до полуночи, сославшись на свою контору, где, на следующий день — аккуратно к девяти, его ожидали за его письменным столом.

Было очень весело, и много выпито. Мы оставались до закрытия бара и только тогда отправились домой. Роберт сидел за рулем, Марлиз рядом. Она хотела сесть сзади, но я считала, что ее место рядом с Робертом. Итак, я втиснулась на запасное сиденье, непосредственно за Марлиз. Я хотела видеть Роберта и это было бы невозможно, если б я сидела сзади него. Он был в таком хорошем настроении, кругом счастлив и доволен.

В течение вечера он выпил несколько бокалов шампанского — не так много, однако, чтобы быть неспособным вести машину. Этого было лишь достаточно, чтобы забыть о своей привычной предусмотрительности. Он стал по настоящему задорным и мы, вначале, получали от этого еще и удовольствие, чувствуя себя, с шампанским в крови, немножко, как на американских горках.

И тогда — незадолго до одного, плохо просматриваемого, поворота — Роберт пошел на обгон. Там оказалось встречное движение. Я видела, приближавшуюся к нам навстречу, пару автомобильных фар. Роберт видел это, естественно, тоже и попытался снова вернуться в ряд. Но там был этот грузовой автопоезд, который он хотел обогнать…

Марлиз умерла на месте — ей отрезало голову. Голова упала назад. Пожарной команде потребовались часы, чтобы ее и меня освободить из обломков. Я из этого ничего не видела и не слышала. Я была милосердно избавлена от вида ее отсеченной головы, лежавшей у меня на коленях. Роберт, к сожалению, нет. Он получил только незначительные ушибы, мог сам освободиться и, еще до прибытия спасателей, пытался нам помочь.

Это почти лишило его рассудка. Он думал, что я тоже мертва, потому что мое лицо представляло примерно такое же зрелище, как и обрубок шеи на переднем сиденье. Правая часть была просто снесена. Это должно было выглядеть, как расколотый череп. Скула была только лишь раздробленной массой, челюстные кости и зубы были обнажены. Правое плечо было полностью разбито.

Месяцами я лежала в клинике. Правую руку мне удалось сохранить только благодаря одному высококвалифицированному хирургу. Она неподвижна, но, по крайней мере, свисает все еще с моего плеча. Мой правый глаз спасти не удалось, так же, как и отношения с Олафом.

Он приходил ко мне каждый день. Сменяясь с Робертом, час за часом сидел у моей постели, когда я еще даже не приходила в сознание. Позже я слышала от Роберта, что в первые дни Олаф не отходил от меня ни на минуту, держал мою левую руку и умолял — не покидай меня, Миа, я люблю тебя, ты мне нужна, и так далее…

Когда я пришла, наконец, в себя, он сделал мне предложение. Он размечтался, как гимназист. Свадебное путешествие в США. «Это будет сказочно, Миа. Ниагарский водопад, Лас-Вегас, все, что ты хочешь, Миа». А затем, переезд в новый дом. Он действительно уже купил для нас дом.

«Зачем?», — спросила я. «Наш дом достаточно большой для четырех человек. Собственно, даже если Марлиз родит полдюжины детей, у нас еще будет достаточно места».

Тогда я впервые узнала, что Марлиз не пережила автокатастрофу. Вся моя голова еще находилась под повязкой, только левый глаз и кусочек рта оставались свободными. Я не могла кричать. Я даже не могла его ударить, я могла только шептать. «Ты, подлый мерзавец. Ты предлагаешь мне свадебное путешествие. Я должна развлекаться в Лас-Вегасе, в то время, когда мой брат задыхается от чувства вины? Ты думаешь, что я смогла бы оставить Роберта одного в такой ситуации? Именно сейчас?»

«Роберт согласен», — сказал Олаф.

Да, естественно. Роберт был со всем согласен. Роберт принимал свой смертный приговор и даже собственноручно завязывал петлю. Вероятно, он дал бы палачу еще и щедрые чаевые, чтобы не видеть дольше того, что он натворил в минуту безрассудства. Это безжизненное, изувеченное тело его жены. И меня.

Я же должна ему показать, что он не положил конец моей жизни. Что я могу еще наслаждаться — думать, видеть и просто существовать. Я должна помочь ему сбросить эту жуткую груду, которую он взвалил себе на плечи. Мой кроткий, милый, щедрый, добродушный брат, который никогда бы не смог, умышленно, причинить человеку зло. Который только один раз, в течение пары секунд, неправильно среагировал.

Олаф расстался со мной, пока я лежала в клинике. Он не может долго делить женщину с другим мужчиной, объяснил он. Даже тогда, когда этот другой является единственным братом. Он надеется, что мы останемся хорошими друзьями. И так далее, и тому подобное.

Еще в течение недель после этого разговора, он посылал мне, каждый второй день, букет цветов. Я впадала в истерику всякий раз, когда сестра, с пышной охапкой, входила в комнату. Но и это прошло.

После шести месяцев и, в общей сложности, пятнадцати операций, меня выписали из клиники. Роберт отвез меня домой. Он был таким маленьким, тихим и беспомощным. Мы целый вечер сидели в его комнате. Он поменял обстановку, все было так, как до его свадьбы с Марлиз. Но он ни о чем другом не мог говорить, только об этом страшном моменте.

«Она была так полна жизнью», — сказал Роберт. — «Она наверняка была бы хорошей матерью. Я все разрушил. Если бы я мог только это как-нибудь исправить, Миа».

В конце концов, я подвела его к тому, чтобы сменить тему. Он рассказал, как в прошедшие недели у него побывал Олаф, чтобы аппелировать к его здравому смыслу. «Если бы не Олаф, то я бы здесь не сидел», сказал он. «То, что Марлиз у меня на совести, это уже скверно. Но она не должна больше страдать. И врач сказал, что она не мучилась. Это произошло так быстро, что она даже не понимала, что ее ожидает. Но ты, Миа, ты должна была понимать, и ты уже месяцами страдала, и ты…»

«Это неправда», — возразила я, перебив его этим. — «Врачи позаботились о том, чтобы мне почти не было больно. То немногое, что я еще чувствовала, было мне необходимо, чтобы знать что я еще жива. И это же самое главное, не правда ли? Я жива».

Он покачал головой, очень настойчиво и решительно. «И при каждом взгляде в зеркало, видишь, что я тебе причинил».

«Ты мне ничего не причинил», — сказала я. — «Это была моя ошибка. Как раз я, сидела не на том месте. Если бы я села позади тебя, возможно, только бы ногу себе сломала».

С минуту он смотрел на меня, потом пробормотал: «Возможно». И уже немного громче говорил дальше: «Что касается Олафа, Миа. С расставанием — это он никогда не имел серьезно в виду. Он думал, что так он сможет оказать на тебя давление, хотел тебя образумить, как он выразился. Ему это не удалось. Теперь я должен попытать счастье, он меня об этом просил».

Он улыбнулся мне, так жалобно и незащищенно. «Если ты хочешь выйти за него замуж, Миа, если ты хочешь к нему переехать, я это понимаю. И я определенно ничего не имею против. Ты должна, по крайней мере, разок дом посмотреть — он чудесный. В каждой детали он принимал во внимание твой вкус. Он ждет, только, чтобы ты сделала первый шаг. Меня ты не должна принимать в расчет, Миа, правда, нет. Я справлюсь один, а ты ведь любишь его».

«Забудь об Олафе», — сказала я. — «Он больше неважен».

Но он считал себя очень важным. Он пришел к нам — тогда я была только-только пару дней дома и еще билась над тем, чтобы работать одной рукой. Олаф ухватился за это, как утопающий хватается за проплывающую мимо доску.

«Мечты о славе рассеялись», — констатировал он. — «Но, вполне ведь могут быть и другие мечты. Я люблю тебя, Миа, я хочу, чтобы ты пришла ко мне. Нам необязательно жениться, если ты этого не хочешь. Но давай, по крайней мере, попробуем жить вместе. А когда ты немного придешь в себя, мы полетим в США. Не в свадебное путешествие, Миа, но я думаю, что там лучшие хирурги. Ты только посмотри, что они со своими „звездами“ делают. Ты получишь свое лицо обратно, я тебе обещаю».

«Это ты только мечтаешь», — сказала я. — «Если тебе не нравится мое лицо так, как есть, никто не заставляет тебя смотреть. Ты свое решение принял, на нем и остановимся. Не забудь, что это ты дал мне пинка, а не наоборот».

«Бог мой, Миа!», — вскипел он. — «Я хотел тебя растормошить. Разве Роберт тебе этого не сказал? Он же согласен, чтобы ты ко мне пришла. Так это не может дальше у вас продолжаться. Вы съедите друг друга, теперь уж точно. Роберт это давно понял».

Я запустила в него резцом, но не попала. Тогда я еще не так хорошо владела левой рукой. Прежде, чем закрыть за собой дверь, Олаф спросил: «Что, собственно, ты будешь делать, если это Роберт однажды захочет тебя покинуть?»

Четвертая глава

Мне действовало на нервы, что молочный мальчик начал передвигать резцы на столе. Волберт заметил, что мне это не нравилось, украдкой подал ему знак и тем прогнал его обратно, к окну. Тогда он обнаружил в саду поилку для птиц, повернулся ко мне и с энтузиазмом осведомился, моя ли это работа.

Это был первый раз, когда я услышала его говорившим. У него был удивительно низкий голос, именно тот тембр, который порождает сладостный трепет, если находишься в соответствующем настроении. Я, Бог — свидетель, не находилась.

Волберт спрашивал о делах Роберта, о людях, которые были ему должны, но не могли заплатить или о тех, которые потеряли много денег на спекуляциях. Видимо, он предполагал мотив в деловых сферах.

Это была чепуха, чистая потеря времени, вести расследование в этом направлении. И когда я попыталась ему это объяснить, то рассердилась и разгорячилась больше, чем намеревалась. Под конец, за свою реакцию, мне хотелось самой себе надавать пощечин. Я ведь не хотела натравливать его на Изабель, а он смотрел на меня с таким ожиданием…

Но, проклятье! Если бы нам еще сотни раз принадлежала половина «Сезанна», и если бы там еще тысячи раз проводили время известные полиции персоны, мы не имели к этому отношения. Также и боссы от преступного мира, того сорта, которых полиция ни в чем не могла уличить, предпочитали теперь изысканную атмосферу.

Роберт не совершал никаких грязных сделок, и никогда не был замешан ни в каких темных махинациях. Он никогда не спекулировал с деньгами мелких или крупных вкладчиков, только с нашими собственными капиталами. И ему не приходилось, насколько мне известно, нести ни больших, ни маленьких потерь. Счастье в игре!

Я отослала Волберта к Олафу, который мог ему больше сказать. Он записал адрес конторы Олафа, весело намекнув, что моя невестка, к сожалению, не смогла ему в этом помочь.

Это нужно было себе представить. Тут уверяет эта баба, что не знает адреса нашего советника по налогам! При этом, и в частном порядке, Олаф то и дело бывал у нас в гостях. Он был у нас, практически, как дома. Это было хорошей отправной точкой, чтобы указать Волберту на дефицит правдоподобности в утверждениях Изабель. Тут она крепко навредила самой себе, со своим представлением.

«Ваша невестка объяснила нам, что вы были доверенным лицом Вашего брата», — холодно прокомментировал Волберт. — «Он обсуждал с вами все важные деловые вопросы. Личные тоже?»

Он, будто извиняясь, улыбнулся и продолжал наседать дальше. Речь шла только о том, чтобы реконструировать последние дни, пояснил он. «В среду ваш брат был во Франкфурте. Что он там делал?»

Если бы я это точно знала, я бы ему сказала. То, что Роберт консультировался с психиатром, я, тем временем, исключила. Он бы в четверг гарантированно об этом заговорил. «Миа, я разговаривал во Франкфурте с одним корифеем. Я тут подумал, может тебе следует сменить терапевта». Именно так бы он и сказал, в этом я была совершенно уверена. Встреча с каким-нибудь финансовым маклером, иначе это быть не могло. И могла быть тысяча причин, что Роберт из-за этого был таким раздраженным и подавленным. Едва только я упомянула его угнетенное настроение, как Волберт уцепился за это. «Значит, были, все-таки, финансовые затруднения?»

Нет, проклятье! Была только эта баба там, наверху, и был план, продуманный до мельчайшей детали. Все было заранее подготовлено, а мне не удалось этого распознать.

Естественно, я стала недоверчивой и чрезвычайно бдительной. Я и до свадьбы Роберта много чего предприняла. Однако было не так легко претворить это в жизнь так, как я задумала. Никто не был готов мне помочь. А контролировать ее самостоятельно, без того, чтобы не насторожить Роберта, было невозможно.

Для нас с ним день начинался в восемь. Мы вместе завтракали, вместе шли в его рабочий кабинет, где до полудня занимались делами. Того же мы придерживались и в прошедшие годы. Если бы теперь я захотела это изменить, он бы ожидал от меня объяснений.

Не говоря уж о том, что я с удовольствием составляла ему компанию. Для меня, правда, почти нечего было делать, но он мне все рассказывал. Ему нравилось отвлеченно размышлять о будущих перспективах. Там сменился член управления, здесь открылось дочернее общество. Нужно быть постоянно информированным и владеть шестым чувством, чтобы не сказать, способностью предвидения, если не хочешь нести убытки.

И я любила это — его слушать. Его голос придавал сухой материи известный накал. После несчастного случая это было намного приятнее, чем сидеть одной в Ателье, рассматривать каменную колоду в углу, анализировать похороненные мечты о славе и, возможно, еще, объясняться по телефону с владельцем какой-нибудь галереи.

Так что, когда они вернулись, в начале мая, из свадебного путешествия, это было решено: с девяти до часу — дела. Если Роберту нужно было что-то уладить вне дома, он делал это после полудня. Только в исключительных случаях, уже с раннего утра он отправлялся в путь.

А Изабель спала до тех пор, пока фрау Шюр не начинала нетерпеливо стучать в дверь. Потом добрых пару часов она занималась собой. Не то, чтобы я это с секундомером контролировала, но фрау Шюр жаловалась мне почти ежедневно, что она слишком поздно начинает с уборкой комнаты Роберта и ванной. Тогда она не успевает аккуратно к полудню подать обед на стол.

Нас с Робертом бы это не беспокоило — есть на полчаса позже, но у фрау Шюр был свой постоянный ритм. Он был ей необходим, чтобы содержать в чистоте большой дом и заниматься прочими делами. Я неоднократно хотела ее разгрузить, наняв ей помощницу. За прошедшие десять лет я нанимала — в общей сложности — пять раз молодых женщин, которые приходили только на несколько часов в неделю. Они должны были, в первую очередь, позаботиться о тех комнатах, которыми не пользовались и, кроме того, содержать в чистоте подвал и чердак. Нельзя же было допустить, чтобы все пришло в упадок.

Только фрау Шюр удавалось в кратчайшее время снова избавиться от помощницы. Ей никто не мог угодить. Возможно, она просто боялась, что одна молодая может занять ее место. Так что, в конце концов, я предоставила ей хлопотать по своему усмотрению, и это функционировало по-настоящему хорошо. Но Изабель смешала ей весь дневной распорядок.

Как она проводила время после купания, причесывания и наманикюривания, легко было видеть по нашим телефонным счетам. Только, к сожалению, там не были указаны номера ее собеседников. Я могла лишь неопределенно оценить, в каких регионах она находилась. За границу ее звонки не выходили, иначе бы я приняла во внимание, что она постоянно пытается перекинуться парой слов со своим братом.

Я была убеждена, что она поддерживает телефонный контакт с Хорстом Фехнером, и собиралась побеспокоиться, чтобы нам, начиная с этого момента, высылали подробные счета. Роберт разгадал мое намерение и был категорически против.

«Миа, до сих пор это обходилось без подробностей. Если бы ты не была, по отношению к Изе настолько недоверчивой, тебе и самой было бы легче», сказал он.

«Разве тебе не интересно, с кем она по полдня по телефону разговаривает?», — спросила я.

«С друзьями», — возразил он. — «И в этом праве ты не можешь ей отказать».

«С ее друзьями я была бы немного поосторожнее, на твоем месте», — сказала я. — «Ты забыл, откуда она сама явилась и с кем поддерживала знакомство?»

«Я не забуду этого никогда в жизни», — возразил Роберт. — «И если бы ты только раз увидела синяки и кровоподтеки, которыми она была обязана Фехнеру, тебе бы не пришла в голову эта сумасшедшая идея, что у нее нет ничего другого на уме, как только меня с ним обманывать».

«Она была у этого мужчины в полном подчинении. Такое не скоро проходит».

«Но этот человек, согласно отчету твоего детектива, сбежал за границу. Ты забыла? А заграничных разговоров Иза не ведет».

«Роберт», — сказала я настойчиво, — «если я расскажу некоторым людям, что завтра лечу в США или в Австралию, если я затем исчезну, придет ли, так скоро, кому-нибудь в голову мысль, что я могу находиться неподалеку?»

Роберт покачал головой. Он не желал этого признавать.

Я не стала подключать устройство, позволяющее прослушивать телефонные разговоры Изабель. Роберт бы это обнаружил, да и в принципе, это было лишним. Я должна была только в своей спальне или в Ателье поднять трубку, когда она разговаривала.

Правда, я не сидела все время до полудня в спальне или в Ателье. Я не могла, также, постоянно брать на кухне что-нибудь выпить или выбегать в туалет и, при этом, быстренько в Ателье прошмыгнуть.

Мне удалось только дважды, под сомнительным предлогом, отлучиться из кабинета в то время, пока она телефонировала. И не успевала я только снять трубку, как она заканчивала разговор с откровенным намеком: «Я должна кончать. Враг — на проводе».

Мне не удалось определить, говорила она с мужчиной или с женщиной. Там происходил, вероятно, щелчок на линии, который меня выдавал, а ее предупреждал.

И потом, в полдень, она сидела за столом напротив меня. Ни единым словом не упоминала она этот инцидент. Она ухмылялась мне с таким видом, что было яснее любых слов. Враг на проводе! Она знала, что я видела ее насквозь и ломала себе голову о ее намерениях, совершенно точно она это знала. И каждой улыбкой она мне объясняла: «Ты ничего не можешь мне сделать».

Когда она поворачивалась, потом, к Роберту, то вела себя, будто у них все еще был медовый месяц. Она была полна планов на вторую половину дня и надувала губы, если ему не удавалось устроить так, чтобы лежать с ней на солнышке или сопровождать по магазинам.

К свадьбе Роберт подарил ей маленький автомобиль, марки «рено». Текущий счет он ей, также, открыл. Он дал указание Олафу Вехтеру, регулярно перечислять значительную сумму, которой она могла свободно распоряжаться.

Время после полудня она проводила, разъезжая по округе и щедро тратя деньги. Правда, для меня оставалось загадкой, где она их оставляла. После ее, так называемых, визитов к парикмахеру, не было заметно никакой перемены. Если она одна делала покупки, то притаскивала домой дешевое барахло. Она, пожалуй, воображала, что я не замечу разницы, если она мимолетно повертит чем-нибудь у меня перед глазами. Но у меня всегда был хороший глаз на качество.

Где оседали деньги, которые Олаф Вехтер переводил на ее счет, мне, к сожалению, разузнать не удалось. В руках у Фехнера — я была в этом уверена. Маленькая радость в предвкушении большого куска, который они собирались себе отрезать. Утешительный приз за те часы, на которые он должен был предоставить ее Роберту. Вознаграждение шлюх кассировали ведь, как водится, сутенеры.

Олаф отказался контролировать ее счет. Для него это было бы мелочью, и он должен был только установить, совершала ли она переводы и оплачивала ли счета в отелях. Счета бы показали местонахождение Фехнера.

Олаф постучал себя по лбу. «Миа, ты параноик. Если Роберт быстро не предпримет мер, я даю его браку, самое большее, несколько недель. Иза, во всяком случае, не будет этого долго терпеть, если я правильно ее понимаю».

Что мы от Изабель терпели, об этом он не спросил. Уже через три недели зашло настолько далеко, что она почти не появлялась за обедом. Предлогом, в большинстве случаев, ей служила стряпня фрау Шюр. Простая и сытная пища была ей не по вкусу. Под такой крышей, как наша, она, наверное, ожидала, самое меньшее, трехзвездочное обслуживание и омара каждый второй день. А если уж не омара, так, по крайней мере, пасту.

Неоднократно она пыталась вдохновить фрау Шюр средиземноморской кухней и осчастливила ее странными рецептами, вырезанными из каких-то журналов. «Ну, разве не лакомо это выглядит? Немного разнообразия не может повредить, как Вы считаете, фрау Шюр? Мы могли бы это вместе испробовать».

Фрау Шюр не хотела ничего пробовать. На эксперименты в кухне у нее не было времени. Изабель же, после того, как она неоднократно морщила носик, при виде простого жареного цыпленка или запеченных ребрышек, предпочитала перехватить что-нибудь по дороге.

Минимум дважды в неделю исчезала она уже до полудня. Роберту она рассказывала, что хочет навестить друзей. Обратно возвращалась она поздно вечером, часто уже только ночью.

Друзья! Детектив не заметил рядом с ней никаких друзей. У нее не было дружеских отношений даже с коллегами по работе, она была исключительно на Фехнере зафиксирована. Это было очевидно, что она с ним встречается. В то же самое время прекратились и долгие телефонные разговоры. В мае мы еще получили счет на несколько сотен марок, но с июня все снова вошло в привычные рамки. Это даже Олаф Вехтер заметил и решил, что друзья Изабель уехали в отпуск.

«Заблуждение», — сказала я. — «Они здесь, в городе. Теперь можно все лично обсудить».

Олаф только постучал себе, выразительно, по лбу. Роберт, также, ничего не хотел об этом знать. Притом, что я не надоедала ему постоянно, с моими подозрениями. Только время от времени я позволяла себе маленький намек. И каждый раз это означало: «Миа, попытайся, все же, ее понять. Почему она должна здесь сидеть? Ей же тут нечем заняться».

«Марлиз могла целый день чем-нибудь заниматься», — сказала я.

«Изабель не Марлиз», — возразил Роберт. — «Не трудно, также, понять, что она бунтует и старается не попадаться тебе на дороге, потому, что ты постоянно ее критикуешь».

«Не делаю я этого, вовсе», — не согласилась я. — «Я ее до сих пор ни единого раза не критиковала. Я только обратила ее внимание, что это платьишко, с которым она домой вернулась, и двадцати марок не стоит».

«У нее не такой вкус, как у тебя», — объяснил Роберт. — «Впервые в жизни она имеет достаточно денег в своем распоряжении, чтобы спонтанно исполнить какое-нибудь желание. И если она попадает, при этом, пальцем в небо, не вижу здесь проблемы».

«Я бы не видела проблемы, если б она ежедневно возвращалась домой с полным барахла, чемоданом», — сказала я. — «Но это не тот случай. Тут я себя спрашиваю, куда деваются деньги. Роберт, тебе же должно бросаться в глаза, что она не делает никаких покупок. Ты проверил хоть раз ее счет? На твоем месте я сделала бы это. При этом возможно, ты споткнешься о счета из отелей».

На это он мне больше ничего не ответил.

Роберт очень страдал от ее отношения, даже, если мне он не хотел в этом признаваться. Когда он чувствовал, что за ним никто не наблюдает, то часто выглядел подавленным и рассеянным. Семейную жизнь он представлял себе, несомненно, по-другому.

Пиль хотел меня убедить, что причина происходящего лежит во мне. До половины июня я слышала от него, что моя назойливая настойчивость на неверности Изабель, вынужденно должна убивать у Роберта хорошее настроение и лишать его уравновешенности. А поведение Изабель является только естественной реакцией на мою, открыто выставляемую напоказ, враждебность. Какая ерунда!

Я ничего открыто не выставляла перед Изабель напоказ и уж конечно, никакой враждебности. Мне было определенно не легко, обращаться с таким фруктом в белых перчатках. Когда она возвращалась со своих прогулок, я всегда дружелюбно осведомлялась, хорошо ли она провела время и чем она занималась. Я даже уговорила фрау Шюр попробовать приготовить «паеллу» и изменить график уборки, чтобы Изабель могла высыпаться и в обед, разок, кусочек по своему вкусу получить.

Только один единственный раз я попробовала воззвать к ее совести. Роберт был в отъезде, так что предоставлялась благоприятная возможность для объяснения. Я ухватила ее как раз, когда она уже стояла на пороге.

«Никто не имеет ничего против того, чтобы ты развлекалась», — сказала я. — «Никто также не требует, чтобы ты постоянно сидела дома». Продолжить мне не дали.

«Тогда все в полном порядке», — прервала она меня. — «Я тоже считаю, что это не твое собачье дело, как я провожу свое время. Это только меня касается и, в крайнем случае, еще Роберта. Если бы ты наполовину меньше вмешивалась в наш брак и не предписывала бы мне, при любой возможности, что мне делать или не делать, то кое-что выглядело бы здесь по-другому. Ты уже с первого дня занесла меня в черный список, и теперь удивляешься, что я тебя избегаю».

Она великолепно разбиралась в этом — так переиначить вещи, чтобы ее утверждения представлялись чистейшей правдой. Но если речь шла только о том, чтобы меня избегать, то почему она, по крайней мере, Роберту не назвала имен ее «друзей»? Почему она ни разу не пригласила кого-нибудь к нам на выходных?

Роберт предлагал ей это неоднократно. Всякий раз она выставляла меня, в качестве пугала в огороде. Кто же приводит птичью ватагу к обеду, когда плюющееся ядом и желчью страшилище сидит на корточках прямо посередине стола?

Этот аргумент я бы еще оставила в силе, на случай необходимости. Но почему она ни единого раза не объяснила Роберту, с кем или где она проводит время? Я так часто слышала, как он спрашивал по ночам: «Хорошо ли прошел твой день? Где же ты была?»

За эти следовало регулярно: «Сейчас еще и ты начинаешь, как Миа? Тогда дай мне путевой журнал или ангажируй кого-нибудь, кто будет меня сопровождать и давать тебе отчет о каждом моем шаге, тогда ты будешь знать совершенно точно».

Всякий раз Роберт вынужден был перейти к обороне и потом извиняться. «Я же совсем не то имел в виду».

«Я знаю, что ты имел в виду», — говорила она тогда, обычно. — «Но я больше не понимаю, что ты себе под семейной жизнью представляешь. В первой половине дня ты прячешься за своим компьютером, хозяйственной деятельностью и телефоном. Миа составляет тебе компанию, а я не должна мешать. Во второй половине дня у тебя встречи вне дома, и при этом я тебе тоже не нужна. А по вечерам тогда, ты обсуждаешь с ней то, что за день произошло. Миа, всегда только Миа. Я здесь лишняя. Если я задерживаюсь больше десяти минут в кухне, с фрау Шюр происходит припадок. О саде, к сожалению, я не имею никакого понятия, может садовник был бы общительнее».

Она неоднократно нажимала на Роберта, чтобы он ввел ее в деловые интересы: «Дай мне тебе помочь, хотя бы только писать твои письма. Если ты мне объяснишь, что я должна делать, то я точно смогу. Это было бы чудесно, если б мы могли вместе работать. В конце концов, я так себе это и представляла».

Это и я могла себе живо представить — получить обзор, разузнать все до последнего пфеннинга, где богатства припрятаны и какую прибыль приносят. И потом немного перераспределить. Так она себе все это и нарисовала, когда сопровождала Роберта в брачную контору. Но так далеко он тогда все же не зашел.

Между тем он, вероятно, понял, что ее больше интересовало наше состояние, чем его нежность. А она надувалась, когда он в третий или четвертый раз отклонял ее просьбу. Тогда, однажды, в пятницу после полудня, она исчезла, не сказав ни слова и не давая о себе знать. Все выходные мы ничего о ней не слышали.

Роберт был очень удручен. Час за часом он сидел в зимнем саду и созерцал растения, за которыми Марлиз ухаживала с такой любовью. Я старалась отвлечь его от мрачных мыслей, но он не хотел никакой компании. «Не сердись на меня, Миа», — попросил он. — «Я только хочу немножко покоя».

Когда поздним вечером в воскресенье она вернулась, он буквально бежал ей навстречу. Было больно смотреть, как он заключил ее в объятия. Битые четверть часа стояли они перед гаражами и разговаривали друг с другом.

Это было в конце июня. Ночь на понедельник я провела в Ателье. Я не могла слышать, как Роберт в соседней комнате говорил о своем беспокойстве о том, что с ней могло что-то случиться. Как он вымаливал объяснение. Естественно, он его получил, и она сочилась при этом сарказмом. Изабель думала, что мы снова, разок, с удовольствием бы провели наедине выходные. И тогда Роберт еще и просил о прощении, обещал ей кое-что изменить и проводить с ней больше времени.

Я твердо решила снова нанять детектива. Речь уже не шла о том, чтобы убедить Роберта. Я только хотела знать, на каком свете я была. Была ли это действительно моя вина, как считали Олаф и Пиль.

Если мое присутствие прогоняло Изабель из дому и препятствовало тому, чтобы Роберт мог счастливо жить в браке, тогда бы я сделала выводы. Но если я не ошибалась, а я просто не верила, что могла настолько ошибаться, то она провела выходные с Фехнером. Она встречалась с ним, по меньшей мере, два раза в неделю, а меня использовала как отговорку. Я знала, я чувствовала это.

Она была какой-то другой, когда возвращалась из своих поездок. Она была — как бы это выразить — сильнее, спокойнее, непобедимее, как будто где-то набралась сил. Особенно в воскресенье вечером это было так явно, когда она, вместе с Робертом, зашла в дом — ее рука на его талии, его рука на ее плечах, и при этом ее улыбка, торжество во взгляде, когда она увидела меня, стоящую в зале.

Пиль хотел меня убедить, что Изабель, наверное, искала только тихое местечко, чтобы взвесить, действительно ли значит для нее Роберт так много, чтобы ради любви к нему переносить болезненно недоверчивую и ревнивую сестру. Молодая женщина, которая вторглась в интенсивные отношения двоих и чувствовала себя незваным гостем — так он ее называл.

А в моей голове звучал голос детектива, что она без Фехнера и четырех недель не выдержит. Это были точно четыре недели — две до свадьбы и две в свадебном путешествии. Потом до полудня она висела на телефоне и только после обеда позволяла себе проводить с ним пару часиков. Однако на длительный срок этого было недостаточно и тогда, наконец, ей снова понадобилась пара ночей.

Но должна ли я действительно еще раз ангажировать детектива, что бы это доказать? Я ужасно боялась, что Роберт узнает об этом новом заказе о наблюдении, что он выполнит свою угрозу и будет искать для себя дом. Это была — и в этом пункте я полностью соглашалась с Пилем — критическая фаза. Молодой брак. Естественно, что здесь жена перевешивала сестру. Изабель могла, в конце концов, быть и сговорчивее в постели.

Так я попробовала удостовериться на свой страх и риск. Как-то после полудня, в четверг, я последовала за ней в первый раз. К сожалению, она знала мою машину и сразу же меня заметила. Она подъехала к одному дому в центре города, где были расположены врачебные кабинеты. Я нашла неподалеку место для парковки, и у нее хватило наглости подойти к моей машине. Она явно наслаждалась моим дилетантским выходом.

«Ты хочешь меня сопровождать, Миа? Как это мило. Можешь пойти вместе со мной. У меня сегодня визит к гинекологу. Чувствуешь себя не настолько брошенной на произвол, если кто-то рядом стоит, когда лежишь в смотровом кресле. У Роберта, к сожалению, не было времени».

Во время второй попытки, она оторвалась от меня еще до черты города. Она не была особенно опытным водителем, но с ее «рено», определенно подвижней, чем я в своем автомобиле, который был спланирован под мое увечье, и не был пригоден для «скачек» в колонне и рискованных обгонных маневров.

Во время визитов к Пилю я еще только безнадежно боролась за то, чтобы, по крайней мере, хоть он мне поверил. Если он делал это, то не показывал вида. Но, на худой конец, он помог мне частично победить мои страхи и понять, что тут не обойтись без посторонней помощи.

«Если вы хотите получить уверенность», — сказал он, — «вам не обойтись без того, чтобы снова нанять детектива. Роберт об этом не узнает. Даже если у вас будет доказательство неверности Изабель, не обязательно ему об этом рассказывать. Этим вы сможете противостоять своей невестке и поставить ее перед выбором или прекратить связь или уйти. Что вы чувствуете, если представите, что она уйдет, Миа?»

Честно говоря, я ничего при этом не чувствовала. Роберт был бы так или так несчастен, а этого я не могла перенести. Для меня, также, уже было не важно противостоять Изабель. Самое большее, что меня еще соблазняло, это то, что я предъявлю мои доказательства Олафу. Возможно, он скорее согласится помочь, если должен будет признать, что я не являлась жертвой идеи фикс. Даже, если в качестве ответного действия, я должна сопровождать его в брачную контору.

Я бы это сделала, правда. Ради Роберта я бы вышла за Олафа замуж. А он должен был бы только заявить, что видел в городе Изабель в мужском сопровождении. В принципе, он должен был только представить наблюдения детектива, как свои собственные. Ему бы Роберт поверил, что это произошло случайно.

Когда я, наконец, снова разыскала детектива, то чувствовала себя не совсем в своей тарелке. Это был конец июня. Я подробно описала ему мою ситуацию и заплатила вперед за две недели — наличными, чтобы не было никаких предательских доказательств на моем счету. От счета я тоже отказалась. Я только поставила условие, что для наблюдения он задействует двух своих сотрудников.

Я бы дала на отсечение свою левую руку, что либо Изабель, либо Фехнер заметили его при первой операции, что только поэтому не было никаких результатов. Оба мужчины должны были меняться. Что они и делали. И все-таки эта дрянь должна была как-то догадаться, что за ней снова следят. Каждый день, когда она уезжала, и Роберта не было поблизости, я получала по телефону короткий отчет. И я не могла этого постичь. В первый день она была в кино. Во второй — несколько часов просидела в кафе. Третий провела в зоопарке. Четвертый пробродила по универсальному магазину.

Был именно этот четвертый день, когда позвонили из Туниса. Парализованный от бедер вниз, после автомобильной катастрофы, Йонас Торховен лежал в одной клинике. Это было семь недель назад.

На свадьбе своей сестры он не появился. Тогда не было даже поздравления. Я не знала, сообщала и приглашала ли его Изабель вообще. Наверное, нет, и если все-таки, то вероятно, Йонас Торховен отказался быть свидетелем этого фарса. Я не забыла того, что разузнал о нем детектив — порядочный, честный человек.

Уже почти наступил вечер, когда в зале раздался звонок. Роберт разговаривал по телефону в своем кабинете. Дверь была закрыта. Я ухаживала за растениями в зимнем саду. Изабель рано вернулась после похода по магазинам и, стоя в зале, разъясняла фрау Шюр тот факт, что она не нашла ничего, что бы ей подходило и, одновременно, нашло бы одобрение в моих глазах. Она именно так и выразилась, причем говорила достаточно громко, чтобы я могла ее слышать.

С детективным бюро я уже разговаривала и узнала, что в универсальном магазине она выпила кофе и коротко поговорила с кем-то по телефону. С кем — этого, к сожалению, выяснить не удалось. Так близко, оставаясь незамеченным, нельзя было к ней подойти.

Ее хорошее настроение и так показывало, с кем она разговаривала. Она была по-настоящему радостной, что сразу потом изменилось. Она раньше меня подошла к телефону и, в первый момент, страшно обрадовалась: «Вот это сюрприз! Как это мило, что ты, наконец, дал о себе знать. Откуда у тебя этот номер?»

Я уже думала, что теперь она проводит свою игру у меня перед носом. Но тут она ударилась в причитания и залепетала что-то невнятное. «Господи, это же ужасно. Как это случилось, как ты сейчас себя чувствуешь?»

Целый вечер мы сидели вместе и обдумывали, что мы можем сделать для Йонаса Торховена. Кроме Изабель у него не было других родных, а у нее не было средств, чтобы его поддержать. Она не была, также, подробно информирована, не имела пока никакого представления о масштабах его увечья и поначалу, во всем соглашалась с Робертом.

У Роберта не было особенного доверия к медицине в африканской стране. Он предложил перевезти своего деверя на родину, настолько быстро, насколько это возможно. Он даже был готов зафрахтовать частный самолет.

На следующий день Изабель позвонила своему брату и затем смогла доложить. Он был транспортабелен, но спешка не была необходимой. Это произошло уже восемь недель назад. В то, что немецкие врачи могут как-то изменить его состояние, он не верил. Естественно ему хотелось вернуться назад, в родную страну, но это не должно было быть сегодня или завтра. Куда ему возвращаться, он тоже не знал.

Роберт позвонил своей матери и попросил ее объяснить, что это означает — быть парализованным от бедер. Много Лучия об этом не знала. Она уже очень давно не работала сиделкой. Но кое-что, конечно, она ему рассказала.

Научиться обращаться с инвалидным креслом было не тяжело, считала она. Намного труднее контролировать естественные функции организма. Нижняя часть тела утратила чувствительность. В худшем случае это означало, что такой человек должен быть спеленат, как младенец. Страшное представление для взрослого мужчины, находящемся в полном рассудке. В лучшем случае называлось, что он может приучить свое тело к определенному временному ритму и, таким образом, избежать унизительной процедуры.

На основании этого, Роберт хотел раздобыть для Йонаса Торховена место в реабилитационной клинике, где его могли подготовить к самостоятельной жизни. Затем Роберт собирался купить приспособленную для инвалида квартиру, если желательно, то неподалеку от нас. Он хотел нанять человека, для ведения домашнего хозяйства и, естественно, санитара. Все это, однако, зависело от степени инвалидности. Если положение было очень тяжелым, то мы должны были позаботиться о хорошем доме для инвалидов.

Я находила предложения Роберта разумными и хорошо продуманными. Изабель же, напротив, протестовала во все горло. «Наверное, вы считаете, что деньги могут все уладить, да? Вы суете человеку в руку тысячную банкноту, и тогда можно спокойно наблюдать, как он барахтается. Но я этого не допущу. У меня же никого больше нет, кроме Йонаса. Я не позволю от него отделаться».

Ни один человек не говорил о том, чтобы «отделаться». Не было абсолютно никакой причины для такой бурной реакции. Ко всему еще и потому не было причины, что до получения этого известия, Изабель было совершенно наплевать, откуда у ее брата росла голова и сколько ног было у него в распоряжении. И вдруг такая перемена всех моральных установок.

«Я хочу, чтобы он был со мной. Уж вы-то должны это понимать. Именно вы двое, вы же липните друг к другу, как репьи. И в доме, ведь, достаточно места».

Роберту это не очень нравилось. Я это видела по его лицу, но я видела также и преимущества. С больным, нуждающимся в постоянном уходе, Изабель была вынуждена оставаться дома. Я думала, что у меня бы камень с души свалился, если бы я не должна была ломать себе голову и сходить с ума, что она проводит время с Фехнером.

Она была удивлена тем, что именно я ратовала за то, чтобы пойти навстречу ее требованию. Роберт, в конце концов, смирился — на испытательный срок, как он особо подчеркнул. Он не произнес этого открыто, но я знала, о чем он думает. Что Изабель быстро пожалеет об этом. Она была не тем типом, который приносит себя в жертву другому, даже собственному брату.

«Если для тебя это так важно», — сказал ей Роберт, «— то мы попробуем. Если ты с этим не справишься или если твоему брату у нас не понравится, то мы всегда сможем что-то другое придумать».

Он хотел ангажировать профессионала для ухода. Это, однако, я ему отсоветовала. Эта стерва наверняка бы привела к нам в дом Фехнера, под видом санитара. «Дай ей, сначала, самой попробовать», — сказала я. — «Таким сложным это не должно быть — ухаживать за человеком в инвалидной коляске. Есть достаточно вспомогательных средств. И она, ведь, уже давно жалуется, что ей нечего делать. А тут у нее будет полезное занятие».

Изабель была согласна с моим предложением. Она меня даже поддержала. «Миа права. Я думаю, что Йонас не согласится, если мы специально кого-то наймем. Санитар — это так сильно похоже на зависимость. Так отчетливо ему не нужно указывать на то, что с ним случилось».

Конечно, я говорила с Пилем об этих переменах и о своей стратегии. Он удивился моей готовности принять совершенно чужого человека.

«Он в порядке», — сказала я.

«Откуда вы это заключили, Миа?»

«Из отчета детектива», — сказала я.

Пиль задумчиво кивнул. «Но этот мужчина — брат Изабель. Вы не боитесь, что он примет ее сторону?»

«Нет», — сказала я. Трагическая ошибка. Если бы я хоть в этот раз поверила Пилю, я не отнеслась бы к Йонасу Торховену с такой доверчивостью.

Неделю перед его возвращением на родину, Изабель использовала, чтобы пройти ускоренный курс по уходу за больными. В первые два дня за ней еще был «хвост», поэтому я знаю, что она действительно ездила в один частный дом для инвалидов.

И тогда я допустила ошибку, отозвав свой заказ. Я решила, что она только потому готова была ухаживать за своим братом, что Фехнер дал ей пинка, так как ему надоело делить ее с Робертом.

Первые четыре дня наблюдения говорили, казалось, за это. Детектив смотрел на это так же. И не было ни малейшего признака, что мы ошибаемся, что Изабель занята после полудня чем-то другим, кроме того, чтобы научиться ухаживать за больным.

По вечерам она регулярно рассказывала, чему выучилась за прошедшие несколько часов — прикованных к постели, беспомощных людей кормить и вытирать им рты и зады. Она с наслаждением вдавалась в детали — и это во время еды.

Если я, тогда, отодвигала тарелку и вставала из-за стола, она распахивала, полные невинности глаза и лепетала: «Извини, Миа. Я не хотела портить тебе аппетит. Я думала, что тебе это интересно. Тебя же интересует, в остальном, что я делаю. И знаешь, если этим заниматься, то привыкаешь очень быстро и тогда это совсем естественно. Я тоже сначала думала, что не смогу поставить клистир или сменить постель, когда у кого-то понос».

Наверное, ее тон должен был меня встревожить. Но я видела в этом только месть, потому, что послеполуденными часами в инвалидном доме, она была обязана мне. Усердие, с которым она готовилась ко дню прибытия брата, также меня не настораживало.

Йонас Торховен прилетал во франкфуртский аэропорт. Роберт хотел арендовать машину для перевозки больных и отправить туда соответствующий персонал. Это оказалось лишним, так как за два дня до его прибытия Изабель снова обстоятельно говорила по телефону — с прежними друзьями брата, как она нам объяснила. И двое из этих друзей были готовы взять на себя транспортировку.

Я слишком поздно впервые спросила себя, что это могли быть за друзья, если Йонас так долго пробыл за границей и почти не имел контакта с домом. Там мог, среди прочих, оказаться один, которого звали Хорст Фехнер и который использовал возможность «осмотреться» на месте.

Но это дошло до меня, как я уже сказала, гораздо позже. Ни один из обоих «друзей» не имел сходства с мужчиной на той фотографии, которая насторожила меня в самом начале. Я признала, что я ошиблась в этом пункте, и что Роберт солгал мне насчет колье. Мужчиной на фотографии был Йонас Торховен.

И, как это часто бывает, когда облегчение пускает ростки и покрывает всякое недоверие, и тогда ты смотришь сквозь пальцы на все мелкие несоответствия. Я никогда не прощу себе эту слепоту. Она привела к тому, что Изабель смогла прикончить моего брата, практически в моем присутствии.

А полиция предполагала мотив в деловых кругах. Это было абсурдом. «Говорит ли вам что-либо имя Биллер?», — спросил меня Волберт.

Слышать это имя, я уже слышала — или читала. Только я не знала так сразу, когда и в связи с чем. И я не хотела производить впечатление, что не могу собраться с мыслями. Для Волберта я и без того была, не особенно заслуживающей доверия.

«Это странно», — считал он, когда я покачала головой. Он снова улыбнулся. Я уже не знала, как мне понимать его улыбки, были ли они дружелюбными, вежливыми, взвешивающими или же это была просто привычка.

Он предоставил мне две секунды на размышление. И когда я тогда все еще не хлопнула себя по лбу и не сказала: «Ах, теперь я припоминаю, что, конечно, знаю это имя», Волберт объяснил: «Вы, все-таки, были рядом, когда ваш брат упомянул это имя. Так что, по крайней мере, вы должны были его уже раз слышать. Когда он вас ночью забирал, то разговаривал с господином Хойзером о втором звонке. Господин Хойзер хорошо помнит, что ваш брат называл звонившего Биллером».

Значит, они побывали уже у Сержа.

Я ломала себе голову. Но все, что мне приходило на ум, это то, что я пошла в ванную, чтобы быстренько еще раз принять душ, после того, как Серж отказался сделать для меня маленькое одолжение. А когда я вышла из ванной, он стоял у телефона и усмехался. «Так, это я для тебя уладил», — сказал он, — «и что дальше?»

Там было что-то, связанное с этим Биллером. Но я не знала, что; и это было только имя, всего лишь какое-то имя. Я отложила это, пока что, в сторону. Второго звонка по рабочей линии, в середине ночи, быть не могло — только это имело значение. И было легко проверить, что Изабель солгала в этом пункте. А если в этом, то может еще и во многих других. Это должно было дойти даже до Волберта.

Я спросила про автоответчик. Он улыбался. Эта его проклятая улыбка, которую я не могла классифицировать. Мне казалось, что она была призвана утихомиривать помешанную. Само собой, они прослушали автоответчик, где нашли подтверждение показаниям Изабель и Сержа. Там был именно этот второй звонок — от одного мужчины, назвавшегося Биллером.

Я уже ничего не соображала. А было еще кое-что. Роберт приобрел себе недавно карманный компьютер. Волберт назвал это электронной записной книжкой. Они нашли ее в рабочем кабинете Роберта. Там была помечена одна встреча, в среду. Во Франкфурте, с Биллером.

Когда Волберт упомянул об этом, тут мне пришло, наконец, на ум, откуда я знала это имя. Я наткнулась на него в карманном компьютере Роберта, когда искала капсулы клирадона. Имя «Биллер» стояло под намеченной встречей с маклером. И я спрашивала себя, является ли Биллер служащим маклерской конторы, или же психиатром. Но я не хотела себя корректировать, когда Волберт и без того, смотрел на меня так напряженно.

«Мне очень жаль», — сказала я. — «Я не следила за разговором между моим братом и господином Хойзером».

Я исходила из того, что они мне сразу же захотят прокрутить запись на автоответчике. Но нет. Волберт, похоже, предполагал, я и тогда буду утверждать, что не знаю ни о чем, в связи с Биллером. Мне казалось, что он немножко походит на Пиля с его необоснованными улыбками и прочим жеманством. Его дружественно-обходительная манера служила только той цели, чтобы основательно меня изучить.

Я уже почти не могла концентрироваться на его голосе. Я больше не могла ни сидеть, ни думать.

«Ваш брат не вышел из машины», — сказал Волберт. — «Он даже не расстегнул ремень безопасности. Только опустил стекло на окне. Это не говорит о том, что он был настроен на длительную беседу».

Его улыбка стала шире, когда он продолжал. «Странно, не правда ли? Все указывает на то, что он ожидал важное известие. Оно должно было ему быть более чем важным, иначе он вряд ли бы запер свой кабинет. И тогда он, именно в самый подходящий момент, случайно спускается по лестнице».

По тому, как он излагал, понятно было, что он не верит в то, что это могло так произойти. «Почему Биллер не передал свое известие сразу по телефону?», — спросил он, будто я могла ему на это ответить. — «Почему он не встретился с Вашим братом, например, в кафе при автозаправке? Оно открыто круглосуточно и внутри было бы определенно удобнее, чем на дожде, снаружи. Почему Биллер просто не пришел сюда? Два часа ночи, конечно, несколько необычное время для визита. Но, после своего звонка, он не должен был опасаться стоять перед запертой дверью».

Я хотела молчать, но не смогла. Даже если бы они сразу забрали Изабель. Но Йонас должен остаться. Тоже очень соблазнительная перспектива. «Не беспокойся о своем брате», — могла бы я сказать. — «Я буду с любовью о нем заботиться».

Волберт все еще смотрел на меня с ожиданием. И я, наконец, сказала: «Моя невестка лжет. Роберт вернулся, после этой встречи, назад. Он еще раз был у меня — ранним утром. Точное время я, к сожалению, не могу вам назвать. Это должно было быть между четырьмя и пятью. Снаружи, как раз, начало светать. Я хотела уже вчера вам это сказать, но мне не удалось».

У Волберта во взгляде было что-то, похожее на сочувствие, когда он медленно покачал головой. «Вы, должно быть, ошибаетесь, фрау Бонгартц. Возможно, вам это приснилось. У нас есть показания двух свидетелей, что ваш брат, около половины третьего уехал из дома и больше не возвращался».

«Черта с два у Вас есть», — возразила я. — «Кто такие эти ваши свидетели? Те двое, наверху? Если два человека единодушны и у них имеется хорошая причина утверждать одно и то же, то это еще далеко не является достоверным показанием. Осмотрели ли вы спальню Роберта так же основательно, как и его рабочий кабинет? Можете ли вы исключить, что он не был убит в своей собственной постели?»

Волберт молчал. Его ученик исполнял, казалось, вообще только декоративную функцию.

«Кем бы ни был этот Биллер», — продолжала я, — «он не имеет ничего общего со смертью моего брата. Я не ошибаюсь, и мне ничего не приснилось. Ранним утром Роберт был еще раз в моем Ателье. И он был не один. Иза была с ним. Я слышала ее голос. Он не должен меня разбудить, сказала она».

«Вы предполагаете, что ваша невестка его убила?», — резюмировал Волберт.

О чем еще я говорила все это время? Я могла только кивнуть.

Волберт вздохнул. «Врач судебной медицины считает, что смерть наступила сразу после трех часов ночи, фрау Бонгартц. В это время ваша невестка находилась здесь».

«И кто это подтвердил?», — спросила я. — «Йонас Торховен?»

В этот раз кивнул Волберт. «И доктор Пиль», — сказал он.

Он собирался, по-видимому, сказать больше. Но я не могла его дальше слушать. Именно Пиль!

«Я хочу видеть место», — сказала я и встала.

Волберт захлопнул свою записную книжку и тоже поднялся. Он еще раз улыбнулся — дружелюбно, вежливо, надменно или равнодушно. «Выдержите вы это? Я имею в виду, чувствуете ли вы себя в состоянии…»

Он прервал фразу так же, как и улыбку и объяснил: «Ваша невестка сказала нам, что состояние ваших нервов оставляет желать лучшего. И после того, как вы вчера лишились чувств, я не хочу вас перенапрягать».

«Это было вчера», — сказала я. — «Сегодняшнее состояние моих нервов не должно вас тревожить».

«Хорошо», согласился он. «Я все равно собирался вас просить посмотреть на это место».

Юноша уже неуклюже шагал к двери. Я следовала за ним. И на этот раз я не бросила ни одного взгляда в зеркало.

Свой автомобиль они припарковали на въезде, около гаражей. Это был темный лимузин. Волберт прошел к водительскому месту. Зачем таскает он повсюду за собой этого малого, если не доверяет ему даже баранку по окрестностям крутить? Меня они посадили сзади.

Это мне не подходило. Со времени несчастного случая, я не могла сидеть на заднем сиденье. Но я не хотела просить, чтобы мне разрешили пересесть на место, рядом с водителем. Они бы потребовали объяснения, а это их, действительно, не касалось. Это и не имело никакого отношения к смерти Роберта. Я никогда его не винила, никогда не упрекала, что он разрушил мою жизнь. Так только Пиль всегда утверждал. А сейчас он дал алиби Изабель. Или все они были здесь заодно? Пиля ночью не было в доме, это я точно знала. О нем бы я помнила в любом случае.

Волберт, прежде чем отъехать, показал на мой гараж. На земле, прямо перед воротами, были масляные пятна, оставшиеся, наверное, еще со вторника.

«Ваша невестка сказала нам, что ваша машина неисправна», — подал голос Волберт. Это звучало наполовину вопросом, наполовину утверждением.

«Что вам еще сказала моя невестка?», — спросила я.

«Она старается нам помочь», — объяснил он холодно. И тогда он, наконец, отъехал. Он ехал быстро и молча. Его ученик тоже молчал. Впрочем, меня бы очень удивило, произнеси он хоть слово.

Когда мы достигли автострады, у меня начались проблемы. Я больше не могла сделать вдох. По пути было столько машин, а я сидела не на том месте. Я думала, что если я сяду позади этого отрока, то будет удобнее с Волбертом разговаривать и, при этом, я смогу наблюдать за выражением его лица. Но никто ничего не говорил, только рычали, проносясь мимо, эти чудовища на дороге и сжимали тисками мою грудную клетку.

Нам потребовалось почти полчаса до этой автостоянки. Когда машина остановилась, Волберт повернулся ко мне назад. Он заметил, что мне было нехорошо, и недолго поколебался. Потом сказал: «Ваш брат должен был добраться еще быстрее. Ночью, по всей вероятности, не такое большое движение. Мы предполагаем, ему потребовалось, самое большее, двадцать минут».

Какую роль это теперь играло? Двадцать, тридцать или двадцать пять минут и потом — смерть. Имеет тут пара минут значение?

Волберт вышел из автомобиля и прошел вперед. Его ученик держался рядом со мной. Место, на котором стояла машина Роберта, было расположено в самом конце стоянки — удалено, насколько это возможно, от кафе и прочих служб. Оно было обсажено несколькими кустами и огорожено черно-желтыми лентами, так же, как и парковочное место рядом.

Волберт снова улыбался, когда он протянул руку и показал на второе место. «Тут должна была стоять еще одна машина», — сказал он. Его улыбка, при этом, ничуть не изменилась. Мне казалось, что я задыхаюсь. На месте для парковки, на которое он указывал, было большое, пестро переливающееся пятно. Расплывшееся от дождей прошлой ночи и последних часов, машинное масло.

Пятая глава

У Изабель было алиби. Правда, при скрупулезном расследовании должно было выясниться, что оно ничего не стоило. А у меня не было ничего, кроме неисправного автомобиля.

Волбертовский ученик рассматривал поочередно масляное пятно и мое лицо, будто открывался ему, при этом, целый мир, полный чудес, будто каждую минуту могла истина из моих шрамов высветиться. Волберт тоже смотрел на меня с ожиданием.

В этот момент я чувствовала себя такой беспомощной. У меня не было ответа. Я могла только спросить: «Чего вы ждете? Я нахожусь впервые на этой стоянке».

Волберт не торопился — или не торопил меня. Проходила секунда за секундой, мне было поочередно то холодно, то жарко — я потела, дрожала и замерзала. Я чувствовала, как дергается мускул под правым глазом, и ничего не могла сделать, и еще я не могла отвести взгляд от этой пестро-переливающейся слизи на соседнем парковочном месте. Оно было мокрым и темным от дождя. И здесь умер Роберт — был просто застрелен.

В своем воображении я видела его стоящую машину, как это описывал Волберт. Открытое окно, все еще пристегнут ремнем безопасности. Волберт схватил меня за руку и стер, этим, картину.

Он отвел меня назад к их машине и ужасно действовал мне на нервы своей заботливостью. Он действительно обращался со мной, как с сумасшедшей, которая в любой момент может взорваться.

«Этот медикамент», — спросил он после того, как мы снова сидели в машине, — «который дал Вам ночью Ваш брат, какое у него побочное действие?» И прежде, чем я смогла ответить, он продолжал дальше: «Во вкладыше часто можно прочесть, что прием медикамента может настолько притупить реакции, что не рекомендуется обслуживать механизмы и садиться за руль. Это читаешь, но этого редко придерживаешься, не правда ли?»

Я объяснила ему то же самое, что годы назад объяснял мне Пиль, когда выписал в первый раз клирадон. «Вызывает сонливость и затемнение сознания».

Возможно, что это действительно так и было. С уверенностью я этого сказать не могла. Когда я принимала капсулу, мое сознание и без того было сильно затуманено, потому, что я не знала, куда от боли деваться. И сонная я была тогда тоже, просто смертельно уставшая, потому что я уже одну или две ночи спать не могла.

«Затемнение сознания», — повторил, отъезжая, Волберт. — «И еще во вкладыше часто можно прочесть, что прием алкоголя усиливает действие медикамента. Вы тогда выпили. Сколько?»

«Достаточно», — сказала я, — «чтобы быть не в состоянии вести машину. Но и на трезвую голову и при ясном сознании, мне бы не пришла идея последовать за моим братом в автомобиле, в котором каждую минуту мог заглохнуть мотор».

«Ну, да», — полагал он. Его лицо я не могла видеть, поскольку, на этот раз, сидела прямо позади него. Но я была уверена, что он снова улыбался. «В исключительной ситуации не всегда мыслишь рационально. Видите ли, фрау Бонгартц, я не хочу Вас обманывать. Если бы мы с этим масляным пятном предстали перед судом, разразился бы громкий хохот. Это открытая стоянка. Ни один человек не может сказать, сколько машин стояло на этом месте в последние дни. При этом много их быть не могло. В большинстве своем, люди ленятся далеко ходить. Каждый старается подъехать как можно ближе к заправке. Так что, я думаю тот, кто ищет себе такое укромное место, не хочет иметь свидетелей. Никто не видел, как Ваш брат приехал на это место, никто не видел, что Ваша машина была припаркована рядом. Но это очень большое масляное пятно и это должно быть очень большим совпадением, что это пятно оставлено просто каким-нибудь неизвестным автомобилем. В очень большие совпадения я не верю. Я хотел, чтобы Вы посмотрели место, потому что надеялся этим освежить Вашу память».

Он говорил спокойно и по существу, уже не так по-отцовски благосклонно, как раньше. «То, что Вы последовали за своим братом, не означает автоматически, что Вы его застрелили. Точно так же Вы могли за ним поехать, чтобы что-нибудь предотвратить. Так, примерно, это могло произойти».

Я была не в состоянии следить за его речью. Я даже почти не обращала внимания на грузовые автомобили, которые он обгонял один за другим. Они проносились мимо, как призраки, не имеющие очертаний. Перед моими глазами рябило только это переливающееся пятно.

Волберт придумал великолепную теорию и равнодушно раскладывал передо мной свои умозаключения. По его мнению, Роберт забрал меня от Сержа Хойзера и по пути домой объяснил, что он должен еще что-то уладить этой ночью. Я была не согласна с его планами. Это привело к бурной дискуссии в зале, от чего проснулась Изабель. Роберт, несмотря на мои протесты, снова покинул дом. И мне было за него страшно. Как могла я тогда оставаться в своем Ателье и лечь спать?

Когда я подошла к своему гаражу, Роберт уже несколько минут, как уехал, и у него была более скоростная машина. Прежде, чем ехать, я должна была еще долить масло. Все-таки он мне объяснил, что мой автомобиль был вполне еще способен ехать, с соответствующим количеством моторного масла.

А Роберт купил в четверг два литра масла. Они нашли у него кассовый чек, с одной автозаправочной станции.

«Так что, Ваш автомобиль был бы вполне способен к езде», — констатировал он. — «Но это могло бы занять у Вас несколько минут, чтобы подготовить машину. С вашим увечьем Вы не особенно проворны».

Это было подло и гнусно, и он это тоже понимал. Возможно, он надеялся расшевелить меня таким образом. Он промычал что-то, похожее на извинение и рассказывал дальше о том, что, по его мнению, могло тогда произойти.

Когда я, наконец, достигла стоянки, Роберт был уже мертв. А я была в ужасном состоянии. Помочь, я ему уже не могла. Некоторое время я оставалась с ним. Возможно, я хотела ему еще что-то сказать, подержать его за руку, или забрать что-нибудь, что он имел при себе. Потом я поехала обратно.

«У Вас нет ощущения, что все могло именно так и произойти?», — спросил он.

Это звучало почти так, будто он хотел построить для меня этот знаменитый золотой мост.[5] Только я не думала ни ногой ступать на его архитектурное сооружение.

«Нет», — сказала я лаконично и решительно. — «У меня нет ни ощущения, ни чего-либо еще. Когда мой брат привез меня домой, я была уже не в состоянии чем-нибудь другим заниматься, как только спать. Если Вы мне не верите, спросите моего врача. Чисто теоретически, он же должен был это видеть».

На намек об алиби Изабель, Волберт не поддался. Он только мимолетно кивнул. «Это была тоже только гипотеза», — считал он. Тут ему еще кое-что пришло на ум. «Существует ли, собственно, завещание?»

Естественно, оно существовало. Но составил его не Роберт, а отец. И он распорядился таким образом, чтобы имущество оставалось в семье, и исключительно там. Все это звучало очень сложно. Отец придумал некоторые трюки и хитрости, чтобы предотвратить, что после его смерти, смогут обогатиться чужие, неважно каким способом.

Когда отец умер, он оставил земельное владение в Испании, которое было записано на Лучию, земельный участок здесь, который в равных частях унаследовали мы с Робертом, и еще пачку бумаг и других капиталовложений, которые тогда приносили годовой доход, круглым счетом в пол миллиона.

Лучии остался ее дом и дополнительно ежегодная рента. А большую часть от того, что оставалось, должны были мы с Робертом сначала заработать. В начале мы получили только ренту в свое распоряжение, но и ее, тоже, в ограниченных размерах. Мы могли брать ежемесячно на свои нужды, некоторую сумму, которая была щедрой, но далеко не чрезмерно.

Я еще хорошо помню, что Роберт мечтал тогда о «феррари», который он не мог себе позволить. Большую часть того, что оставалось от полумиллиона, мы должны были вкладывать и не могли растрачивать на покупки. Отец проявил, под конец, еще и известное чувство юмора, назначив «стража», который должен был наблюдать за нашими финансовыми сделками — доброго Олафа.

В качестве стимула для нас с Робертом, отец придумал, своего рода, систему бонусов. Чем больше мы получали процентной прибыли, тем большей была та часть состояния, которую мы могли контролировать, то есть, которую мы могли пускать в оборот. Для других сделок, кроме сделок с недвижимостью или покупки акций, мы не могли затрагивать основной капитал. И ни пфеннинга оттуда мы не могли ни подарить, ни оставить в наследство.

Мы, а по большей части Роберт один, достигли с годами того, что мы могли контролировать состояние полностью. Он сначала удвоил доход, а потом увеличил его в четыре раза. Благодаря этому и та часть, которую мы могли изымать на свои нужды, сначала также удвоилась, а потом увеличилась в четыре раза. Роберт давно уже мог два «феррари» себе позволить или кому-нибудь их передарить. Только оставить эту сумму в наследство мы не могли точно так, как наемный работник не может завещать свою заработную плату.

Так что, для Роберта было просто излишним, составлять собственное завещание. Если бы у него были дети, то они бы стояли наравне с нами обоими. Но детей не было, а предполагаемые супруги, в случае развода, уходили с пустыми руками. В случае смерти партнера, им бы полагалась некоторая сумма, соответствующая количеству прожитых в супружестве, лет. За первые два года вообще ничего не полагалось.

Когда я объяснила это Волберту, меня снова кинуло в жар. Мне стало ясно, как на это должна смотреть полиция. Я еще живо помнила тот разговор с Робертом, когда он открыл мне, что хочет жениться на Изабель — тогда, когда я еще пыталась осторожно это предотвратить. «Она же это только из-за твоих денег, разве ты не понимаешь? Расскажи ей об отцовском завещании и ты сразу определишь, насколько велика ее любовь».

«Он рассказал ей об этом?», — спросил Волберт сразу по существу.

Этого я не знала. Но она, вероятно, узнала об этом, когда подписывала брачный контракт. Это было за неделю до свадьбы. А на следующий день Роберт заключил страховку в ее пользу. Я знала об этом, потому, что в случае развода или смерти Изабель, страховка бы перешла в мою пользу. И это была капля в море, в сравнении с тем, что я выигрывала после смерти Роберта.

Но я же ничего не выиграла! Я потеряла больше, чем могла бы когда-нибудь и кому-нибудь это объяснить. Разве интересовали меня деньги? Деньги здесь всегда были и намного больше, чем я могла потратить. То что теперь они принадлежали мне одной, было для меня только обременительным. Теперь это я должна была заботиться об увеличении состояния и о том, чтобы когда-нибудь появился кто-то, кто смог бы им распоряжаться. Я могла бы живо представить себе реакцию Сержа, если б я потребовала: «Сделай мне ребенка, иначе после меня никого не останется».

Все, что я выиграла со смертью Роберта, была свобода выгнать вон Изабель с Йонасом. Я хотела сказать, как только мы доедем до дома: «Пакуйте свои вещи и убирайтесь. Через час я не хочу вас здесь больше видеть. Только пять минут дольше, и я лично сброшу твоего брата вниз по лестнице».

Она была снова бедна, как церковная мышь. Этот договор был нерушим. Роберт был для нее гарантией роскоши и беззаботной жизни. Он был ее обеспечением.

Волберт смотрел на это так же. «Значит, для Вашей невестки финансовый мотив можно исключить», — констатировал он.

«Есть же и другие мотивы», — сказала я. — «Например, сексуальная зависимость».

И тогда я рассказала ему все, что знала и предполагала о Хорсте Фехнере. В принципе, это было просто. Фехнер скрылся, а Изабель не могла без него. Роберт должен был умереть, чтобы Фехнер смог вернуться.

Волберт слушал меня внимательно. Когда я закончила, он считал: «Интересно. У Вас еще остались отчеты детектива?»

«Конечно», — сказала я. — «Правда, только отчеты по первому заказу. Во второй раз меня информировали по телефону. Тогда ничего и не произошло. Фехнера уже не было».

«А нет ли у Вас его фотографии?», — осведомился он.

«К сожалению, нет», — сказала я. — «Но я могу описать Вам обоих мужчин, которые привезли Йонаса Торховена из Франкфурта. Фехнер должен был быть одним из них».

Волберт кивнул, будто был убежден в этом так же, как и я. Когда мы подъехали к дому, он попросил, чтобы я открыла свой гараж. «Если Вы не имеете ничего против, фрау Бонгартц, нам бы хотелось осмотреть Вашу машину».

Я не должна была близко подходить к машине. Волберт придержал меня за руку и при этом снова улыбался, как добродушный дедуля.

Молочный плут неожиданно превратился в маленького Геркулеса. Он натянул пластиковые перчатки, отодвинул меня в сторону, требовательно протянув, при этом, руку. «Ключ от машины, пожалуйста». Его голос все еще был хриплым, но, между тем, также очень твердым и самоуверенным.

Ключ был все еще вставлен в замок зажигания. Тогда в мастерских, где мой автомобиль был подготовлен под мои потребности, с замком зажигания они действительно напортачили. Он был справа в рулевой колонке и у меня не было желания постоянно выворачивать левое плечо, чтобы вытащить ключ. Гаражи были надежными, этого было вполне достаточно.

Волберт наблюдал с ничего не выражающей миной, как его молодой коллега открыл дверь со стороны водителя и запрыгнул на сиденье. Полным значения взглядом, он указал Волберту на то, что не может задвинуть под рулевое колесо свои длинные ноги. Но сиденье назад он не отодвинул. Он только изучал расположение элементов на панели управления. Затем он повернул ключ зажигания. Мотор сразу же заработал.

«Все в порядке», — сказал маленький геркулес и повернул ключ назад. Потом он вышел из машины и прошел к правому переднему колесу. Там он встал на колени и ощупал дно и пол под машиной. Когда он снова выпрямился, перчатки были выпачканы в масле.

Он протер руки и сказал Волберту: «Похоже, течь в масляном фильтре. Выглядит скверно. Там образовалась большая лужа. Проконтролировать уровень масла?»

Волберт молча кивнул. И малыш снова пошел к двери, чтобы освободить блокировку. Затем он поднял крышку капота, чтобы коротко констатировать. «Пусто».

В то время, пока он снова опускал капот, Волберт смотрел на меня. Его лицо все еще ничего не выражало. «Со вторника Вы не ездили на этой машине?».

«Нет».

«Кто, кроме Вас может на ней ездить?»

«Наверное, каждый», — сказала я. — «Это дело навыка. Мой брат очень хорошо с этим управлялся».

В ответ на это, Волберт попросил меня сесть в машину, но ничего не трогать. Я должна была только сесть, так, как будто я собираюсь отъезжать. Отрок захлопнул снаружи дверь и потребовал, чтобы я бросила взгляд в зеркало заднего вида и не забыла, также, о наружном. Только лишь он это проговорил, а я уже знала, к чему он клонит.

«Левое наружное зеркало переставлено», — сказала я. — «Очень немного, но это уже не так, как я привыкла».

Потом я снова вышла. Волберт спросил, не имею ли я ничего против, если они обследуют машину. Многого он не ожидал, но не хотел, однако, ничего упустить.

Я не имела ничего против, действительно нет. Только они бы должны ее основательно осмотреть. Я не была на автостоянке; я — нет! Я же должна была бы помнить об этом. Но если не я, то кто?

В большие совпадения я верила так же мало, как и Волберт. В этом пункте я должна была с ним согласиться. Моя машина стояла там, рядом с машиной Роберта. Вопрос был только в том, кто ее туда пригнал? Изабель?

Она не была особенно ловким водителем. С ее «рено» она была маневренной и хорошо прорывалась даже через плотное движение на дороге. Но уже с машиной Роберта у нее были проблемы. Она не справлялась с автоматической коробкой передач, постоянно нажимала левой ногой на тормоз, растерянно искала ручной и никогда не знала, как настроить наружное зеркало или кондиционер, несмотря на то, что Роберт сто раз ей это объяснял.

Но в стрессовой ситуации не заботишься о технике. И Изабель была примерно моего роста. Она не должна была бы переставлять зеркала. И они не были переставлены. Возможно, утверждать это было ошибкой. Волберт, возможно, также как и я, думал о ней.

И могла быть только одна причина, почему она мучилась с моим автомобилем, несмотря на то, что у нее в распоряжении был собственный, который не оставил бы никаких следов на общественной автостоянке. Только одна единственная причина, чтобы принять на себя риск с определенно неисправной машиной, которой она не могла управлять! Это должно было выглядеть так, будто Роберта убила я.

Только все это казалось мне бессмысленным. При всем желании я не могла себе представить, что Изабель, внезапно, была готова отказаться от наших денег. Даже притом, что она сходила с ума по Фехнеру, она же не просто так затратила столько сил за эти месяцы. В то, что Роберт скрыл от нее отцовское завещание, я тоже не верила. Это было не в его стиле, играть со скрытыми картами и вводить человека в заблуждение. А с моими предупреждениями, у него были все причины к откровенности, хотя бы затем, чтобы самому себе доказать, что он любим не ради денег.

Только крошечная страховка, ни одного пфеннинга из большого богатства. Этого не могло быть. Я должна была что-то недосмотреть. Только в тот момент я не могла об этом думать. В моей голове был вакуум и только одно единственное утешительное осознание внезапно закружилось в пустоте. Это был вовсе не Роберт — тот, кто заходил ко мне в предрассветных сумерках и так странно себя вел. Это же был действительно только сон, возможно реакция на воззрения Пиля и на то, что Серж и Олаф думали обо мне.

Потом мы пошли еще к гаражу Роберта. Он был достаточно большим для двух автомобилей. Там стоял «рено» Изабель. Слева на стене находились несколько полок. Но там не стояло ничего, похожего на емкость с моторным маслом. Волберт, с невыразительной миной, положил в карман ключ. «Мы пошлем пару коллег, которые заберут Вашу машину», — сказал он. — «А до того, сделайте сами себе одолжение, фрау Бонгартц, оставьте ее стоять так, как она сейчас стоит. Ничего не трогайте, ничего не меняйте. И заприте Ваш гараж, чтобы никто другой тоже ничего не смог изменить».

Это было хорошее чувство. То, как он это сказал, делало нас почти союзниками. Он знал также хорошо, как и я, что только у одного человека Роберт мог быть на совести. Он только не мог этого доказать.

Как только Волберт и его помощник уехали, я увидела Изабель стоящую у одного из окон наверху. При виде ее, меня просто потянуло на кухню. Взять один из больших мясных ножей, пойти наверх, располосовать ее безукоризненное личико, и последний разрез провести через шею.

Я не знаю, как я пришла обратно в свое Ателье. И я не знаю, как долго я била резцом по каменной колоде в углу. Пока моя рука не обессилела и не онемела от напряжения. У меня все еще была потребность пойти наверх. Не обязательно с ножом. Резец тоже годился на то, чтобы бить по ней так долго, пока я не выбью из нее, почему Роберт должен был умереть.

Какой трюк она выдумала, чтобы обойти условия отцовского завещания? Рассчитывала ли она на то, что там не было никакого предписания на случай, если Роберт и я остаемся бездетными? Эту возможность отец не принял в расчет. Когда-то Олаф рассказывал, что отец смеялся по этому поводу.

«Прежде, чем допустить, чтобы все досталось государству, Миа гарантированно вспомнит, что она женщина, даже, если она должна будет сделать, для этого, искусственное оплодотворение», — должен был он сказать. Но если и я теперь умру, получается, что отец абсолютно напрасно ломал себе голову. Тогда, возможно, вступал в силу законный порядок наследования, прежде, чем государство смогло бы нажиться. Хороший адвокат, определенно, мог здесь что-нибудь сделать. Возможно, достаточно было запереть меня в психиатрическую клинику и назначить опеку.

Мне было дурно. Лучше всего я бы спустилась вниз, к гаражу, пока еще было время. Я могла бы сесть в свою машину и куда-нибудь уехать. Запасной ключ Волберт у меня не забрал. В какой-нибудь кабак, где я могла привести свои мысли в порядок и прийти к какому-то выводу. Бутылка водки, чтобы разогнать тошноту и заполнить пустоту внутри.

А Серж сказал в моей голове: «Ты допьешься до чертиков, Миа. Продолжай так дальше. Когда-нибудь и у Роберта кончится терпение. Я, на его месте, давно бы уже запер тебя в психушку».

В четверть четвертого забрали мою машину. Я спустилась вниз и смотрела, как ее грузили на буксировочный автомобиль. Потом я снова сидела в своем Ателье, с бутылкой водки из кладовой. Она была не достаточно холодной, а на вкус — как застоявшаяся вода. Я ждала, чтобы моя голова наполнилась туманом, но не чувствовала абсолютно ничего, только сидела и пила один стакан за другим и рассматривала следы резца на сером камне. В бесформенной колоде было что-то такое безысходное, что я с трудом могла это выносить.

В конце концов, я больше не могла выдержать и позвонила Олафу. Я должна была услышать знакомый голос. Дома я его не застала. Я попробовала позвонить в контору и мне повезло. Это должно было быть около пяти и Олаф был не один. У него была полиция. Может быть, только поэтому он был таким отстраненным. Он сказал, лишь, как он сожалеет о том, что случилось с Робертом и пообещал зайти, если он сможет это устроить. Твердым обещанием это не прозвучало.

Все эти годы мы действительно хорошо понимали друг друга. Олаф, как и я, остался один. У него были, конечно, то и дело, любовные похождения, но ничего серьезного. Он больше не хотел вступать в постоянные отношения, как он часто говорил. Иногда поступал очередной намек на мои шрамы и пластическую хирургию. Иногда приходило приглашение на ужин. И иногда Роберт шутил об этом. «Я думаю, он все еще ждет тебя, Миа. Не хочешь еще разок об этом подумать?».

Внезапно я поняла, что у Олафа тоже был мотив, решительно лучший, чем у Изабель. Теперь его соперник не стоял у него на дороге. Теперь я была одна и возможно готова, отмерить три важных шага: сначала брачное заведение, потом его постель, а спустя девять месяцев — родильное отделение. Слишком старой для того, чтобы родить ребенка, вероятно, я еще не была. С этим справлялись, уже, и более старшие. А общий ребенок, открыл бы для Олафа прямой доступ к состоянию, величину которого, он мог сейчас только регулярно контролировать.

Но он не был тем, кто идет по трупам, для достижения цели. Он был и не особенно жаден к деньгам, ему было достаточно собственных доходов. И ему не хватало чего-то трудно уловимого, что составляет натуру игрока. А это нечто неуловимое являлось всенепременным условием. У Олафа не было никакого интереса вырабатывать — как он выражался — сейсмологический нюх на мельчайшие экономические сотрясения. И, кроме того, они с Робертом очень хорошо понимали друг друга, он был для моего брата другом, проявлявшим отеческую заботу. Именно так можно было это охарактеризовать.

В семь часов я пошла в зал. Я больше не рассчитывала, что придет Олаф. Было тихо, абсолютно тихо. Фрау Шюр ушла сразу после полудня. По субботам она обычно уходила в это время. Я спрашивала себя, было ли Изабель сейчас страшно. Одна, с беспомощно прикованным к инвалидной коляске, мужчиной.

Непредсказуемая — так она часто описывала меня в последние недели. Она использовала этот оборот только для того, чтобы настраивать Роберта против меня. Но теперь я была именно в том настроении, чтобы предоставить доказательство ее утверждению. Вероятно, она знала это. Когда я, после полудня, видела ее в окне, она производила очень неуверенное и боязливое впечатление.

Фрау Шюр оставила в холодильнике обычное блюдо с холодной закуской и салат. Я не была голодна и не была больше уставшей или пьяной. В моей голове гудело уже не от водки: это был голос Роберта, заставлявший вибрировать каждый нерв.

«Сейчас, соберись, наконец, Миа. Прекрати этот театр. Послушай меня». Я его тогда не послушала, зато Серж. С такой бедой, замечание Волберта полностью выпало у меня из памяти. Я заказала такси и попросила отвезти меня в «Сезанн».

Было около восьми. Бар еще не был открыт. Я вызвонила Сержа из его квартиры. Он удивился при виде меня и, очевидно, не собирался пригласить меня внутрь. Мне пришлось буквально оттолкнуть его от двери.

Когда я хотела пройти мимо него к лестнице, он удержал меня за руку. «Миа, сейчас не получится. У меня гости и я не в том настроении».

Идиот! Может, он подумал, что я в настроении?

У него была девушка. Я ее не знала и не обращала на нее внимания. Мне ее присутствие ничуть не мешало. Пока я усаживалась в кресле, она была занята чем-то в кухонной нише.

«О чем с тобой разговаривал Роберт?», — спросила я. Серж удивленно поднял брови и пояснил: «Ты же была при этом».

Его поведение злило меня. Он должен был заметить, что я тогда уже ничего не воспринимала. Но я не хотела его раздражать вопросом о том, что за чертовщину он намешал мне в последнюю выпивку. «И ты полетишь, Миа». И я полетела прямиком в черную дыру.

Я рассказала ему об этом одиозном Биллере, о предположениях Волберта и о масляном пятне. Серж тоже сел, он выглядел нервным и каким-то рассеянным. Уже то, как он зажег себе сигарету и рассматривал меня сквозь дым, было странным, оценивающим и неуверенным, будто внезапно он ощутил передо мной страх.

Девушка принесла посуду и свежий кофе, села к нему на подлокотник кресла и демонстрировала этим, свою, к нему, принадлежность. Я чуть не рассмеялась. Но откуда ей было знать, что мне стоило только помахать чеком, или ключами от машины, или «роллексом», чтобы побудить Сержа немедленно отправить ее на все четыре стороны. Сейчас я даже могла купить вторую половину бара. Тогда бы он был полностью у меня в руках. Одно неподходящее замечание и я могла выставить его на улицу.

Когда я закончила свое сообщение, какое-то время царило молчание. Серж рассматривал свои ногти, как будто видел их впервые, прежде, чем объяснить: «Миа, я не могу судить о том, что ты помнишь. И я не хочу с этим делом иметь ничего общего. Надеюсь, мы понимаем друг друга. Роберт тебя забрал и упомянул, что ему еще нужно встретиться с мужчиной по имени Биллер. Это я и полиции сказал, и больше я ничего не знаю».

«И кто, к черту, этот Биллер? В среду Роберт уже встречался, раз, с этим парнем. Я его спрашивала, что он делал во Франкфурте. Только он не хотел мне об этом сказать. Если б это было что-то деловое, ему не нужно было бы делать из этого тайну».

«Тогда, значит, это было что-то личное», — сказал Серж и коротко рассмеялся. Он страшно нервничал, зажег себе еще одну сигарету, несмотря на то, что первая еще лежала, дымясь, в пепельнице. Потом он посмотрел на девушку и указал, движением головы, на дверь спальни. Девушка сразу же исчезла. Не успела еще она дверь за собой закрыть, как Серж подался вперед и сделался настойчивым.

«Миа, меня не касается то, что произошло между тобой и Робертом. Я не хочу ни во что быть втянутым. Ты это понимаешь? Я держал рот на замке и дальше буду так делать». Он снова затушил сигарету и тыкал, при этом, так долго ею в пепельнице, пока полностью не искрошил.

«Роберт был изрядно вымотан той ночью, — сказал он глухо, — и в спешке. Мы не особенно грандиозно поболтали. Я извинился, что вызвонил его из постели. А он поблагодарил меня за это, так как иначе, он бы пропустил звонок Биллера. И это было все. Потом он говорил о тебе. Что ты губишь себя пьянством, что дома царит скверная атмосфера. Он не мог открыто говорить, ты же была рядом. Но я думаю, что понял его правильно».

Неожиданно он безрадостно заухмылялся и стал спокойнее и даже взгляд, с которым он за мной наблюдал, уже не был таким напряженным. «Он хотел прояснить обстановку. Именно так он и выразился, Миа. И если я его правильно понял, он поручил Биллеру, позаботиться о необходимых, для этого, средствах».

«Что за средства?», — спросила я.

Серж пожал плечами и одновременно, развел руками. «Понятия не имею, Миа, действительно нет. Но я говорил тебе не один раз, что бы я на месте Роберта сделал. И тебе это лучше знать, что у вас в последнее время творилось».

Мне ли это было не знать! Я знала это лучше, чем кто-либо другой. Канализационная крыса призвала себе подкрепление, вдвоем легче было впиваться зубами. Вдвоем можно было со смаком глодать мои нервы, пока они не были полностью обнажены.

И никогда бы я не смогла доказать, что они загоняли меня в угол, что они систематически доводили меня, что они сводили меня с ума. Если бы, по крайней мере, хоть Пиль раз сказал: «Я же Вас предупреждал, Миа. Как Вы могли довериться словам детектива, если это были даже не его собственные впечатления? То, что он Вам передал, было только мнением бывших соседей». Ни слова в этом направлении.

Вместо этого спрашивал Пиль: «Что Вас так очаровало в Йонасе Торховене? Его беспомощность? Или же это было возмездием, Миа? Изабель забрала у Вас брата и Вы хотели, ответным ходом, забрать брата у Изабель. Ведь Йонас Торховен появился в доме исключительно по Вашему настоянию. Мужчина, который не может сбежать. Но Ваш расчет не оправдался. Теперь Вы содержите его, как заключенного и удивляетесь, что он бунтует против Вас. Заключенные часто бунтуют против своих тюремщиков, Миа».

Все чушь. Это было совсем по-другому. Я испытывала большое облегчение, когда шесть недель назад, Изабель отправилась за ним.

Очень рано утром она уехала во Франкфурт. Она поехала одна. Прибытие блудного брата попадало именно на тот день, когда у Роберта была встреча, которую невозможно было перенести. Вряд ли бы она смогла, в сопровождении Роберта, встретиться с Хорстом Фехнером. А она это сделала, я уверена в этом. Многое еще предстояло обсудить, прежде, чем они смогли бы звоном колоколов оповестить о финале.

У меня тоже была встреча. Перед полуднем должен был прийти мой парикмахер. Я не хотела выглядеть пугалом, когда буду приветствовать Йонаса Торховена.

А потом мы ждали. Роберт вернулся в начале пятого и уже начинал беспокоиться, что их не было так долго. Было уже больше шести, когда, наконец, подъехали оба автомобиля: «рено» Изабель и за ним — четырехдверный «мерседес». Одна, из тяжелых машин, взятая, предположительно, в аренду и демонстрирующая солидное благосостояние. Двое мужчин на переднем сидении, один — сзади. Первым вышел водитель. Роберт пошел наружу, чтобы встретить маленькую группу.

Когда я только представляю, что он, возможно, пожимал руку Хорсту Фехнеру, что он этому подлецу дружелюбно и доверчиво шагнул навстречу, что он ему улыбался, тогда во мне все ключом кипит.

Весь мир может считать меня сумасшедшей, бедной дурочкой, которая погрязла в своих бредовых идеях и охотилась за химерами или, как выражался Пиль, искала другого мужчину для выхода той неукротимой ненависти, которая никогда не смогла бы выплеснуться на Роберта. Но с фантомом Фехнера я достигла ту же цель и превратила жизнь Роберта в ад.

Фехнер не был фантомом! Эта свинья могла, неузнанной, танцевать у нас перед носом. Роберт, ведь, тоже видел только фотографии, на которых мог хоть трансильванский принц быть запечатлен, и не заметить этого.

У них было с собой складное инвалидное кресло. Водитель достал его из багажника. Вместе с другим мужчиной они занесли Йонаса Торховена в дом, в то время, как Роберт принес кресло и разобрал его.

После того, как они усадили Йонаса, мужчины занесли его багаж. Много там не было. Йонас, тем временем, пожимал мне руку. Он произвел на меня очень хорошее впечатление — спокойный и невзыскательный. Он поблагодарил нас, не произнеся при этом ни одного лишнего слова. Именно потому это прозвучало так подлинно и идущим от сердца.

Его предполагаемые друзья остались еще на ужин. Разговаривали не много. Для этого Изабель знала слишком хорошо, что в моем присутствии нужно быть осторожным, что я быстро, по манере человека, делаю заключения о его характере. Тут не было обронено ни одного лишнего слова.

И это был единственный раз, когда Йонас сидел вместе с нами в столовой. Под конец оба мужчины отнесли его, вместе с его креслом наверх, на второй этаж. Они доставили Йонаса, вместе с его чемоданом в комнату, в конце галереи, которую мы для него приготовили.

Это определенно не было лучшим решением, поместить парализованного мужчину во втором этаже. Мы с Робертом вполне отдавали себе в этом отчет. И у нас точно не было намерения содержать его, как заключенного. Просто было слишком мало времени, чтобы смонтировать лифт.

Роберт, правда, уже приобрел проспекты. Откуда следовало, что установка не потребует чрезмерных расходов и не займет слишком много места. Заказ на эту установку, мы еще не сделали только по одной причине. Изабель была против. Она, а не я.

«Давайте, сначала, подождем, — сказала она. — Я думаю, что Йонас просто рад, что у него там, наверху, есть своя комната, где он может быть один».

Будто бы, он признался ей в этом, пока еще лежал в клинике. Она много раз звонила в Тунис, и ей показалось, при этом, что он сильно изменился. Он, как она считала, полностью ушел в себя. Чрезмерно общительным он никогда не был, ему всегда было немного трудно сходиться с другими людьми. А мы — Роберт и я — являемся для него совершенно чужими. Лифт бы его практически вынудил к тому, чтобы принимать участие в нашей жизни, хотя бы уже только из вежливости. И вынуждать его не стоило, ему нужно было дать время, чтобы привыкнуть. Если он когда-нибудь лучше с самим собой примирится, и у него не будет чувства, что он является для нас обузой, тогда он должен сам решить, хочет ли он иметь лифт.

Роберт, естественно, пошел навстречу ее желаниям и нашел ее утверждения еще и разумными. И вот, сидел, поначалу, Йонас на верхнем этаже и не имел никакой возможности добраться вниз.

После того, как оба мужчины распрощались, Изабель попросила нас о понимании, что ей хочется составить компанию своему брату. Она была возбужденной и беспокойной. «Мы же друг друга целую вечность не видели».

Да, там было много чего обсудить. Отцовское завещание, все эти клаузулы, которые препятствовали тому, чтобы она смогла воспользоваться своими красными коготками. Возможно, что он не был сходу согласен заниматься с ней и Фехнером совместными делами. Об этом я судить не могу и не хочу. Но и долго ей не потребовалось, чтобы убедить его в преимуществах и научить, как лучше всего можно вывести меня из равновесия.

Это была бы просто находка для Пиля. Изучение характера простого человека, который был неожиданно вырван из привычного окружения и ослеплен богатством других. Быстрое превращение Йонаса Торховена.

Изабель действовала очень тонко, чтобы соблазнить на это своего брата. Из его комнаты доносились всегда только безобидные непринужденные разговоры. Главное оговаривалось в другом месте и с соответствующим звуковым оформлением, которое делало невозможным что-либо понять.

Так было уже в первый вечер. Когда, около одиннадцати, я собиралась идти спать, в комнате в конце галереи было тихо. А из прилегающей ванной, доносилось громкое плескание. Это звучало, как будто кто-то неистовствует в полной ванне.

Ах ты, Боже мой, думала я, теперь эта дурочка втащила его в ванну, а вытащить одна не может. Роберт приобрел специальный подъемник, которым было несложно пользоваться. Изабель с этим не справлялась. В некотором отношении она была чересчур глупа.

Я позвала Роберта, чтобы он мог ей помочь. Он сразу же пришел, но дверь комнаты была заперта, а ванная не имела выхода на галерею. Роберт несколько раз постучал и спросил, все ли в порядке.

Все было в порядке. Во всяком случае, в помощи Изабель не нуждалась. Ее голос звучал немного запыхавшимся, но был совершенно радостным, когда она крикнула нам, что сама со всем справится. Роберт этим удовлетворился, пожелал мне спокойной ночи и пошел в свою комнату.

Изабель оставалась еще немножко со своим братом. Только после трех я услышала, по соседству, ее перешептывание с Робертом. Она сожалела, что разбудила его.

Приезд Йонаса Торховена изменил многое, только для Роберта все осталось по-прежнему. Не было никакой разницы, была ли Изабель в разъездах, или ухаживала за своим братом. Для Роберта она оставалась практически невидимой.

С утра до вечера она бегала вокруг Йонаса. Она покидала дом, еще только лишь для того, чтобы приобрести что-нибудь для него. Ему нужен был собственный телевизор, видеомагнитофон, различные фильмы для развлечения и пара приспособлений для укрепления тела — гантели, эспандер, чтобы он, по крайней мере, в верхней части не оброс мхом.

И всякий раз, за прошедшие недели, когда наверху закрывалась за ней дверь, я знала, что они склоняют друг к другу головы и шикарно развлекаются ее грязной игрой.

Но вначале, конечно, это выглядело по-другому. Когда, на утро после его приезда, Изабель понесла наверх завтрак, я пошла за ней. Я думала, может я должна показать ей еще раз, как пользоваться этим подъемником. Но поднимать, при его помощи, как я предполагала, Йонаса из постели, ей было не нужно.

Когда я вошла, он уже сидел на краю кровати. И в первый момент, я могла только неподвижно смотреть на него. На нем были только крошечные трусики и больше ничего. Тело, как обещание — сильно загоревшее и хорошо сложенное. Мне было очень нелегко представить, что нижняя часть была практически мертвой. Он сидел там, будто только что из отпуска на побережье, а не из клиники.

На его груди, руках и ногах я не обнаружила никаких шрамов. Он сидел лицом к двери, и только на его лбу и на носу можно было заметить остатки следов несчастного случая. Но это были только легкие черточки, никакого сравнения с моими шрамами. Как обстояло дело у него со спиной, я не могла судить, ее я и позже никогда не видела обнаженной.

Изабель пододвинула к кровати маленький столик, на который поставила поднос. Завтрак на двоих. Я, как обычно, уже позавтракала с Робертом. Однако когда она спросила, принести ли еще один прибор для меня, я согласилась.

Я пила кофе и беседовала с Йонасом. Изабель сидела рядом, как пугливая серна. Мне не хотелось прямо спрашивать его об аварии. Мы говорили только в общем, о погоде, о солнце в Тунисе и о дожде здесь. Он был очень неразговорчивым. Не успела я допить свою чашку, как Изабель объяснила, что я должна извинить, но Йонасу сейчас нужно в ванную.

«Если я чем-нибудь могу помочь…», — предложила я.

«Большое спасибо, — сказала она быстро. — Это очень мило, с твоей стороны, Миа. Но с твоей рукой, помощь от тебя, вероятно, была бы небольшая».

Она подкатила кресло к кровати. Йонас оперся обеими руками о подлокотники и перемахнул в него. Это произошло так стремительно, что я могла только восхищенно покачать головой. «Вы действительно очень хорошо справляетесь», — констатировала я.

Он пожал плечами. «Ты, — сказал он, — если уж мы живем под одной крышей, то не должны быть так формальны. А что до этого…» Он легко похлопал по подлокотнику. «Что мне еще оставалось, как только не приучиться к этой штуке настолько быстро, насколько возможно. Это было первое, чему я научился — переходить из постели в инвалидное кресло. Хочется ведь быть настолько независимым, насколько это возможно, чтобы не доставлять другим лишние хлопоты. Назад это функционирует еще не очень хорошо, но я этому учусь».

В то время, пока говорил, он взялся под коленками, поднял свои ноги и поставил их на предназначенные для этого, опоры. Потом он улыбнулся Изабель. «Сейчас, я думаю, самое время».

Она укатила его в ванную и закрыла дверь. Я снова спустилась вниз и обсудила с фрау Шюр меню на следующие дни. Затем я пошла в Ателье и растратила время на раздумья об этом замечании Изабель о моей руке. Она действительно не пропускала ни одной возможности для едкого намека.

Потом, в какой-то момент до полудня, она появилась в Ателье с вопросом, идущим от сердца. По всей видимости, ей не хотелось его задавать. Но у нее было задание.

«Йонас просил узнать, не хочешь ли ты составить ему, немного, компанию, чтобы лучше познакомиться. Естественно, если у тебя нет более важных дел».

У меня не было вообще никаких дел, и я часто составляла ему компанию также и в последующие дни. Йонас совершенно очевидно предпочитал проводить время со мной, а не со своей сестрой. Роберт был очень счастлив от этого. Он немного ожил, а мы с Йонасом, действительно отлично понимали друг друга.

Слишком хорошо. К сожалению, я не сразу это заметила. Это был только мерзкий трюк, чтобы устроить мне подвох, но сначала нужно было меня умаслить. Под девизом: я только наполовину человек, ты только наполовину человек, так почему бы нам не сойтись? И я попалась на это. Как глупая зверушка, попалась в западню.

Я признаю, он мне нравился. А его скрытые намеки подавали мне надежду. Сначала мы разговаривали об Изабель и Роберте, о ее стараниях и ее усердии, которые она показала, ухаживая за ним. Йонас был этим очень удивлен и высказал то, о чем я думала.

«Это не похоже на ту Изу, которую я знал. Ей повезло, что она встретила такого человека, как Роберт. Иначе бы она просто пропала».

Говорил он также, и о Хорсте Фехнере, совершенно в моем смысле, будто он мог читать мои мысли. «Много я об этом не знаю, — сказал он. — Она написала мне тогда, когда с ним познакомилась. Она тогда только начала свое обучение в банке. Фехнер быстро убедил ее поискать другие возможности зарабатывать деньги. Я совершенно ничего не мог сделать. Она была совершеннолетней, и меня не было рядом. Иначе бы я показал этому парню, что я о нем думаю».

И он ухмыльнулся мне, этот двуличный пес. Он скрутил кулак и согнул руку так, что явственно выступил бицепс. «Ему повезло, что он не попался мне на дороге».

Потом он говорил о великодушии Роберта, о благодарности и о различии между жизнью в семье и в инвалидном доме. При удобном случае, намекнул он, также, на свою автокатастрофу.

Лобовое столкновение с другим легковым автомобилем. Он ехал в джипе и при ударе, был выброшен наружу. Водителю другой машины не так повезло. Он сгорел в своем автомобиле прежде, чем подоспела помощь. В пустыне, ведь, спасатели поспевали не так скоро, как здесь.

«Но бывают моменты, — сказал Йонас и этим тоже высказал мою сокровенную мысль, — когда я завидую этому человеку».

И тогда говорил он об одиночестве и как это было ему тяжело, отказаться от определенных вещей, что он так и не смог с этим примириться — быть только до половины мужчиной. Он был весьма откровенен. Речь не шла об его удовлетворении, которое происходило теперь только, лишь, в голове. То, чего ему не хватает — это чувство, что он может сделать женщину счастливой. Он спросил, могу ли я себе это представить. И мне казалось, я понимала, что он хотел сказать.

Только много позже я задумалась над тем, что я услышала от него в первые дни, особенно о счастье Фехнера. Тогда мне, наконец, бросилось в глаза противоречие. «Меня не было рядом».

А как же это было, когда он приехал в отпуск? Он знал Фехнера, я могла бы поклясться. Роберт не хотел мне верить, не понимал, почему Йонас неожиданно превратился в бревно в моем глазу. А я не могла ему этого объяснить — он сделал бы, только, неправильные выводы.

Шестая глава

Я велела Сержу заказать мне такси, хотя он и предложил отвезти меня домой. О своей знакомой в ванной он, по-видимому, забыл. Я отказалась от его сопровождения, хотела побыть одна, я должна была спокойно подумать.

Позаботиться о средствах! Кто такой Биллер и какие средства он мог предоставить? Доказательства против Изабель и Йонаса, другой возможности тут не было; раскрыть их уловки и совместную работу с Хорстом Фехнером.

Значит, Роберт под конец мне все-таки поверил. Он должен был мне поверить, иначе он не поручил бы человеку собирать для него доказательства. Но почему он не поговорил об этом со мной? Он же знал, как это было для меня важно, чтобы он раскусил эту бабу.

Возможно, Олаф знал что-то. Но Олаф не пришел. Это было дурным знаком. Мне было нехорошо, правда. Я чувствовала себя, как зверь в клетке, могла только медленно пробираться вдоль решетки, в то время, как свора сходилась перед ней, чтобы окончательно вывести меня из игры.

Убить они меня не могли, тогда бы насторожился даже самый тупой полицейский. Психушка или тюрьма, это была их цель. Они провели действительно хорошую подготовительную работу. А я им еще и подыгрывала на руку. В последние недели я вела себя не всегда так, как это ожидается от приспособленного члена общества.

Это меня совершенно сбивало с толку — думать обо всех этих больших и маленьких инцидентах, отделять факты от недоразумений. Серж должен был что-то неправильно понять, когда он разговаривал с Робертом. Ничего не происходило, во всяком случае, между мной и Робертом. Только между Изабель и Йонасом, между Изабель и Робертом, между Робертом и Йонасом.

От меня не ускользнуло, сколько времени за последние две недели, Роберт посвятил Йонасу, несмотря на то, что он очень часто был в деловых поездках. Когда он мог выкроить часок, то проводил его не со мной, как это всегда раньше бывало. Вместо этого он шел наверх и стучался, как гость в собственном доме.

Это меня уже немного беспокоило. Я его уже раз или два спросила, что это он все время с Йонасом обсуждает. Ответа я не получила, только одну из этих его удрученных улыбок.

Но сейчас можно было объяснить его действия. Роберт только пытался безобидным способом проследить за обоими. Под предлогом желания находиться рядом с Изабель, он старался у них что-нибудь выведать.

Это был, естественно, не лучший метод контроля, что еще раз показывало, насколько беспомощно противостоял Роберт этому комплоту. В его присутствии они вряд ли могли строить планы. Хотя, возможно, Роберт все равно что-то разузнал. Он должен был только так себя вести, будто он совершенно на их стороне. А в последние две недели он именно так и делал. Со своим поведением он даже меня убедил и доводил, временами, до паники.

Однажды вечером, я случайно услышала, как они разговаривали об одном интересном случае. Предположительно речь шла о бывшей соседке ее родителей. Йонас добросовестно старался получить от Изабель подтверждение о том, что случилось с бедной фрау такой-то. Бедняжка неожиданно стала страдать манией, что ее муж хочет от нее избавиться. По всей квартире она находила подтверждения его намерению. Когда муж один раз заботливо наполнил для нее ванну, потому, что она себя очень запустила, она бежала через весь дом, крича, что теперь он хочет ее утопить. Тогда пришлось, скрепя сердце, положить ее в клинику. Ее лечение взял на себя один очень талантливый психиатр и, само собой разумеется, что этот корифей поставил бедную фрау такую-то на ноги.

Я естественно знала, что речь шла, в конце концов, обо мне. Совершенно точно я знала, что они хотели Роберту внушить.

Я бы с удовольствием поговорила обо всем с Пилем. Мне хотелось только раз, только один единственный раз услышать от него, что все эти месяцы я была права. Но во время нашего последнего разговора, Пиль спросил меня только лишь о том, как я нынче классифицирую свои чувства к Роберту.

«Он человек, который разрушил вашу жизнь, Миа. Он забрал у вас все — здоровье, мужчину, которого вы любили, вашу профессию и шанс получить признание в искусстве. Годами вы это не признавали, потому, что он был рядом. Он трогательно заботился о вас, и был почти исключительно в вашем распоряжении. А потом появилась эта молодая женщина. И теперь дополнительно, еще и его шурин в доме, и Роберт полностью упускает из виду ваши потребности. Он исключает вас, Миа. Он занимается совместными делами с вашими врагами. Так вы это чувствуете, не правда ли? Вы ощущаете, что он вытесняет вас из своей жизни. Что вы чувствуете, когда он вечер за вечером проводит с женой и шурином, а вы сидите одна в своем Ателье?».

Пиль мог подождать. То, что я с ним должна была быть особенно осторожной, не подлежало сомнению. Мой терапевт был в одной упряжке с этой бандой! Это было невероятно, но многое объясняло и, прежде всего, его бесконечные нравоучения. Только вряд ли бы я могла себе позволить открыто его обвинить. Пациентка против врача — тут бы создалось правильное впечатление. Я не могла себе даже позволить отменить следующую встречу. Но если он действительно вызовет меня к себе в понедельник, то до того времени, я была бы вероятно в лучшем состоянии и могла логичнее аргументировать.

Было уже больше десяти, когда я, наконец, собралась с силами и подошла к телефону. В конце концов, Лучия тоже должна была узнать о том, что произошло. Она обрадовалась моему звонку. В какой-то момент я боялась, что Изабель меня опередила. Но Лучия ничего не подозревала и не ожидала плохих известий. Я терпеливо выждала, сжав зубы, чтобы это было переносимее, пока не иссякнет первый поток ее слов. И потом уже Лучии пришлось сжимать зубы. Секундами я слышала только ужасный скрежет — возможно, она выронила трубку из рук.

Потом был ее голос, совсем слабый и тонкий. «Миа, ты еще здесь?».

«Да»

«Кто это сделал, Миа?»

«Я не знаю»

Она была совершенно вне себя, бормотала некоторое время бессмысленные слова в трубку, потом пообещала позаботиться о билете на самолет и приехать настолько быстро, насколько возможно.

«Миа, это так ужасно! Это моя вина. Почему меня не было рядом с ним? Я была ему нужна, но не поняла этого. Я хотела вас навестить, когда мой Роберто станет отцом. А теперь он мертв».

Станет отцом! Это пронзило все мое тело, как удар электричества. Станет отцом! Это было разгадкой. Почему до меня это раньше не дошло? Для ребенка Роберта отцовское завещание было бы, как «по мерке» выкроенным. Со дня своего рождения, это существо владело бы деньгами, а родители замещали его до совершеннолетия.

Так хотел отец. Откуда ему было знать, что существуют люди типа Изабель, Хорста Фехнера или Йонаса Торховена? Невероятная пропасть, как еще это определить! Заманить мужика в сети, полностью вскружить ему голову, забеременеть от него, только за тем, чтобы можно было его убить.

Одним махом все объяснилось. Мотив, яснее которого и быть не может. Теперь и высказывание Роберта у Сержа приобретало смысл. Позаботиться о средстве! В течение шести недель Изабель почти не покидала дома, но раньше… День за днем в разъездах, один раз даже целые выходные пропутешествовала!

Этот ребенок был не от Роберта. Он и не мог быть от него, и Роберт это понял. Он должен был это знать. Он хотел выставить ее за дверь, вместе с ее беспомощным господином Братом.

«Прекрати этот театр, Миа и послушай меня». И тогда он, наверное, сказал мне: «Это все скоро кончится, через пару дней мы от них избавимся. Все будет снова, как раньше, Миа. Я должен еще раз уехать. Я встречаюсь с одним человеком, который раздобыл доказательства неверности Изы».

Естественно, я хотела его сопровождать. А он, вероятно, сказал, что мне лучше отдохнуть. Это просто не могло быть по-другому. А эта баба подслушала с галереи. И в то время, когда Роберт помогал мне лечь, пока он еще на минутку, оставался со мной, посмотреть, что я уснула, она воспользовалась представившейся возможностью. Она поехала вперед. На моей машине! Возможно, она надеялась, что найдутся свидетели, которые опишут машину. Возможно, она думала, что потеря масла была бы достаточным доказательством.

Я почти не могла дышать, когда бежала вверх по лестнице. Изабель была в комнате на конце галереи. Где же еще! Когда я вошла, она стояла у окна и смотрела вниз, на сад. Йонас сидел в инвалидной коляске у стола и с диким взглядом, уставился мне навстречу.

«Ты не могла постучать?», — налетел он на меня.

«Заткнись, — сказала я и повернулась к Изабель. — Я только что слышала от Лучии, что ты беременна? Однако, определенно не в течение только пары недель? Это продолжается, вероятно, маленько, прежде чем со стопроцентной уверенностью можно сказать, что дело сладилось».

Она медленно повернулась ко мне. Йонас ухмыльнулся, когда она мне ответила:

«Врач сказал, что это девятая неделя».

У нее был такой спокойный голос. Мне хотелось схватить ее за шею, но я тоже постаралась сохранить спокойствие. «Вы только посмотрите, — сказала я. — Девятая неделя. Значит, этого шалуна тебе сделали во время одного из продолжительных выходных. Это должно подходить, или я сейчас обсчиталась?»

Она не реагировала и я сказала: «Надеюсь, ты не воображаешь, что имеешь в своем животе гарантию на беззаботную жизнь? Я могу доказать, что этот ребенок не от Роберта. Роберт, кстати, тоже мог это доказать. Он знал, между прочим, что ты ему изменяешь почем зря с Хорстом Фехнером».

Йонас все еще ухмылялся и, если это вообще возможно, его ухмылка стала даже шире. Изабель оторвалась от окна, подбежала к нему и положила ему на плечо руку. Он взял ее за другую руку и ласково ее похлопывал. Это было трогательное зрелище — Гензель и Гретель трепещут при виде злой ведьмы.

«Миа, пожалуйста, — прошептала она. — Мне ничего не нужно, только немножко покоя. Это все так ужасно». Она начала заикаться, терла глаза тыльной стороной руки. «Я все еще не могу в это поверить. Я и не хочу в это верить. Роберт так сильно радовался ребенку. Он все время говорил о том, что его первая жена непременно хотела ребенка, и как часто он потом сожалел, что не исполнил ей это желание. Он хотел присутствовать при родах, чтобы не пропустить ни минуты, а теперь он…»

С каждым словом ее голос становился все плаксивее и под конец, совсем сорвался. Она смотрела вниз на этого колосса, будто могла найти слова в его гриве.

Он пожимал и похлопывал ее руку, кивал ей подбадривающе. Но он не был так хорош, как она, в роли старающегося сохранять спокойствие, родственника покойного — он все еще ухмылялся. Под конец он думал, наверное, что это страдальческая улыбка.

Изабель продолжала говорить голосом, перевязанным траурным крепом: «Я вчера попросила господина Волберта, показать мне место, где это произошло. Он это сделал. Там было большое масляное пятно, Миа. Господин Волберт сказал, что это ничего не означает. Но они забрали твою машину. Почему, Миа? Почему они твою машину…»

Ее голос снова эффектно прервался, она должна была бы стоять на сцене. Она пару раз судорожно вдохнула и выдохнула, прежде чем продолжать дальше, на этот раз немного громче.

«Миа, ты же его любила. Скажи мне, что это ничего не означает. Миа, скажи мне, что ты этого не делала. Ты же не застрелила Роберта, или как?»

Последняя фраза была снова только шепотом. И неожиданно у нее полилось из глаз. Ее губы дрожали.

Йонас все еще похлопывал ее руку. «Не волнуйся так, — сказал он. — Врач сказал, что ты не должна волноваться».

Я не могла больше дышать, у меня было чувство, что на моей груди лежал камень, весом в центнер. Эта чудовищность нагнетала мне кровь в голове и в ногах. Я думала, что в любой момент, моя голова может взорваться.

Это было ошибкой. Я точно знала, что это было ошибкой — начать орать. К ним можно было только со спокойствием подступиться, только с трезвым рассудком. Но я собой просто больше не владела.

«Ты, подлая грязная баба! Это ты отлично придумала, но с этим ты далеко не уедешь! Я?! Я должна тебе сказать, что я этого не делала?! Ты же должна это лучше меня знать. Это ты моего брата…»

Я хотела ее ударить, но неожиданно инвалидное кресло было прямо передо мной. Йонас поймал мою руку и крепко перехватил ее у запястья. «Не трогай ее», — прошипел он. — «Достаточно, понимаешь? Она вообще ничего не сделала. Она была ночью здесь. Я могу это засвидетельствовать. И не только я. А где была ты? В твоей комнате тебя не было. Там я лично посмотрел. Ты поехала за ним».

Я только тогда заметила, что мотаю головой, когда пряди волос упали мне на глаза. Странным образом это меня успокоило, как будто настойчивым колебанием я смогла сбросить балласт.

«Я была в своем Ателье. И это вы знаете, наверное, лучше, чем я. Я не была снаружи. Волберт уже установил, что я была не в состоянии вести машину».

Йонас коротко рассмеялся. Ухмылка исчезла, наконец, с его лица и он старался утопить свой голос в горечи. «Не в состоянии вести машину? Ты? Это только дело привычки. Еще и полиция сюда же. А то я могу им с удовольствием рассказать, как это было три недели назад. Тогда ты тоже была вдрызг пьяна. Роберт хотел копов послать тебе вдогонку, чтобы ты целая вернулась. Иза удержала его от этого, она его просто умоляла. Не делай этого. С ней наверняка ничего не случится, она же часто ездит в таком состоянии. Если ты посадишь ей полицейских на шею, у нас здесь не будет больше ни минуты покоя… Об этом она могла только мечтать. Вероятно, они бы не только права у тебя отобрали, но и конфисковали бы твой драндулет. Тогда бы этого не случилось».

В первый момент я не знала, о чем он говорит. Он все еще крепко держал меня за запястье и дергал мою руку, как качалку насоса.

«Отпусти меня», — закричала я на него. И так как он не сразу отреагировал, я пнула его. Носком туфли я попала ему вплотную к щиколотке. Он коротко вздрогнул, отпустил мое запястье и презрительно опустил углы рта. «Истеричная корова», — пробормотал он.

Изабель сильно побледнела.

«Это у вас не пройдет», — сказала я. Может быть, я и кричала — это не так важно. «У меня не было никакой причины убивать Роберта».

Йонас покачал головой, что выглядело почти, как сожаление.

«Должен ли я освежить твою память? После твоей непродолжительной вылазки три недели назад, Роберт сказал, что он волей-неволей должен связаться с Пилем. Он был сыт по горло, и ты знаешь это так же хорошо как и я. Никакой причины? Если здесь вообще у кого-нибудь была причина, так это у тебя. Жалко только, что ты сможешь вытащить голову из петли. Нужно быть сумасшедшим, тогда можно безнаказанно палить вокруг».

Каким-то образом я снова спустилась вниз, лежала на софе и старалась успокоиться. Изабель оставалась всю ночь с Йонасом. Я оставила дверь в зал открытой и до глубокой ночи не слышала ни звука с галереи, ни шага, ни скрипа открываемой или закрываемой двери. Ей было вероятно страшно, после этой сцены, встретиться со мной на лестнице или в зале.

В начале второго я поднялась наверх. Я заглянула ненадолго в спальню Роберта. Дверь не была заперта. Я зажгла свет — постель была не тронута. Это зрелище парализовало меня на минуту. Сознание, что теперь так будет всегда, давило свинцовой гирей в ногах и снова будило жгучую потребность уничтожить обоих, на месте.

Но у меня не было ничего при себе, даже чулка, которым я могла бы ее придушить. И их было двое. Этот малый был силен, как медведь, даже если он и шага не мог сделать. Все равно я прошла к двери на конце галереи. За ней было тихо. Действительно ли они спали? Вместе, в одной кровати? И это была одинарная кровать, между прочим.

Я осторожно нажала на ручку — было заперто. Несмотря на мою предосторожность, легонько щелкнуло. А у Изабель, наверное, был очень легкий сон — нервы, не правда ли? Она была слабым звеном, это стало мне ясно в последующие секунды. В течение еще одного момента все было спокойно, и потом я услышала ее тихий голос: «Что это было?»

Это звучало уже с налетом истерики. Она не сразу получила ответ, занервничала еще больше и громче сказала: «Проснись. Я думаю, что она у двери».

Вначале от него послышалось только заспанное бормотание. Изабель зашептала. Во всяком случае, на этот раз она говорила так тихо, что я ничего не могла понять. Йонас отвечал так же тихо. Но ему не удалось ее успокоить. Еще раз я поняла ее отчетливо. «Я этого не выдержу. Я не могу больше. Я хочу отсюда уехать. Она всех нас убьет. Почему ты думаешь…»

Ее голос внезапно оборвался, как будто он зажал ей рот рукой, чтобы она замолчала. Я подождала еще пару минут, но кроме рассерженного шипения, ничего больше не услышала. А войти к ним я не могла. Так что, я снова спустилась вниз и легла на софу.

На следующее утро я встретила Изабель в кухне. В моей голове стучало, но это не было одним из тяжелых приступов. Возможно, это было только переутомление, потому что я только под утро заснула и в прошедшие ночи тоже не особенно много спала. Может быть, это был голод — со вторника я ни разу не поела нормально.

Я была спокойна, абсолютно спокойна. Сейчас, когда я не должна была больше оглядываться на Роберта и его чувства, я была сильнейшая, что отчетливо показала эта ночь. Я могла дать им еще немножко подергаться прежде, чем мы закончим с этим. И я четко решила сделать это. Они должны были почувствовать на собственной шкуре, как это было — жить в страхе, точно знать, что произойдет что-то ужасное, но не знать, как это можно предотвратить.

Я как раз хотела сварить себе кофе, когда вошла Изабель. Было еще очень рано и она, очевидно, на меня не рассчитывала. Она вздрогнула, когда увидела меня и хотела сразу же повернуть обратно.

«Заходи же, — сказала я. — Я сейчас не вооружена; и только с одной рукой я, пожалуй, не допущу, чтобы дело дошло до драки на кулачках».

Не отвечая, она обошла меня от шкафа к шкафу, по широкой дуге.

«Мы сейчас среди нас, девушек, — сказала я. — Театр ты можешь перенести на попозже. Лучия, предположительно, приедет еще сегодня, тогда у тебя будет публика».

Никакой реакции. Она как раз собирала на подносе завтрак для себя и для Йонаса. То и дело она бросала на меня короткие боязливые взгляды.

Это было не легко, бороться с подступающей яростью. Ее шатание сдавливало тисками мою голову. Передо мной она воистину могла уж не вести себя так, будто я являюсь опасным зверем. Со мною наедине она могла бы смело выплеснуть свой триумф и со смаком выложить на стол полное признание. Мне, конечно, ни один человек бы не поверил, если бы я пошла с этим в полицию. Мне же никто не верил.

Я не могла больше продохнуть. Она стояла у холодильника и наливала в стакан фруктовый сок.

Когда она пошла обратно к столу, я спросила: «Маленький кольт ты положила обратно, на его место? Ты же его, надеюсь, не выбросила? Возможно, он мне понадобится в обозримом будущем».

Она вытаращила глаза. Стакан упал на пол. Брызги фруктового сока еще летели через кухню, а она уже была в зале и неслась, яростно всхлипывая, вверх по лестнице.

Я взяла кофе с собой в Ателье, проглотила два аспирина и снова легла на софу. Около полудня я услышала, что она пошла вниз, в подвал. Когда через десять минут, она еще не вернулась, я последовала за ней. И уже на лестнице услышала плескание. Скорбящая вдова хотела немного расслабиться, почему бы и нет!

Она меня не заметила. Это было почти так же, как тем воскресным послеполуднем, в феврале, когда мне пришлось понять, насколько сильно Роберт подпал уже под ее чары. Это воспоминание меня настолько обессилило, что я с трудом снова поднялась по лестнице. Если бы только я могла нормально плавать, я бы ее утопила. Но я вообще ничего не могла, только снова лечь на софу и ломать себе голову, непрерывно ломать себе голову. Тысячу раз я видела себя, идущей с Робертом к заднему выходу в «Сезанне». Тысячу раз я чувствовала его руку на своем плече. Тысячу раз я слышала его голос: «Прекрати этот театр, Миа и послушай меня».

Он все еще это говорил, когда, после полудня, позвонил Пиль, но он ничего не сказал больше. Пиль предложил мне встретиться в понедельник, в одиннадцать часов. Его голос звучал обеспокоено. «Могу я рассчитывать, что вы придете, Миа?»

На это он мог не только рассчитывать. Он мог быть в этом совершенно уверен.

Менее чем через час после этого, объявилась Лучия. Она не хотела лететь регулярным рейсом и зафрахтовала маленький самолет. Теперь она была в аэропорту и просила, чтобы ее забрали. Ее голос звучал приглушенным от слез, таким тоненьким и хрупким. От безысходного горя она то и дело переходила на свой родной язык. Я понимала только половину. «Я не могу в таком состоянии среди людей, Миа. Только не такси. Можешь ты, пожалуйста, приехать?»

Мне было очень жаль отказать ей в этом. Я объяснила ей, что моя машина в ремонте. Лучия еще раз всхлипнула и спросила: «Не могла бы ты тогда Изу послать, или она больна?»

«Нет, — сказала я. — У нее все отлично. Она может за тобой приехать».

Мне это не особенно нравилось, что я должна была идти наверх с просьбой. Естественно, Изабель сразу же согласилась забрать свою свекровь. Я могла себе живо представить, как ей хочется использовать эту возможность, чтобы настроить Лучию против меня. Только я не знала, как мне это предотвратить. И я доверяла также тому, что у Лучии есть здравый смысл и знание людей. Когда она будет здесь, то сама должна понять, что происходит.

Потом мне пришлось наблюдать трогательнейшую сцену прощания между обеспокоенным старшим братом и беззащитной младшей сестрой. Монстр катился рядом с Изабель до конца галереи — еще два сантиметра дальше и он свернул бы себе шею на лестнице. Потом он взял ее руку и поднес к губам.

«Поезжай и будь осторожна».

«Ты тоже», — прошептала она. Она была страшно бледна, наверное, наложила толстый слой пудры. Ее глаза покраснели — от хлорированной воды, от чего же еще. Она больше часа была в бассейне.

«Обо мне не беспокойся», — сказал Йонас, взглянув на меня — бесстрашный герой войны перед большим сражением.

«Я о нем позабочусь, — крикнула я, когда Изабель, наконец, спустилась по лестнице. — Я могу с ним немного поплавать, чтобы время быстрее прошло. Как-нибудь я уж спущу его вниз, в подвал».

Она вздрогнула, будто от удара, но даже не обернулась ко мне. Йонас оставался у лестницы, пока за ней не закрылась дверь. А я думала о том, что действительно могла бы его только легонько подтолкнуть.

После того, как я передала просьбу Лучии, я пошла к двери своей комнаты и теперь все еще там стояла. Йонас пытался развернуть свою коляску. Он маневрировал с усилием туда и сюда, вперед и назад, пока, наконец, не справился с этим. В первые дни он был искуснее. Не удивительно, что малый немного разучился, если он позволял себя даже до двери ванной толкать. Но возможно, что это его просто нервировало, находиться сейчас со мной наедине.

Не доезжая метров трех до меня, он остановился. «Так, — начал он неторопливо, — а сейчас, мы среди нас».

Очевидно, Изабель сервировала ему, еще тепленьким, мой монолог в кухне. Ударение было сделано однозначно на «мы».

Он скривил рот, будто хотел усмехнуться. В этом было что-то очень пренебрежительное. «Мне очень жаль Роберта, — сказал он, — мне его действительно очень жаль. Притом, что я знал его не долго, но он был отличным парнем. Кому-нибудь другому было бы совершенно начихать, что бы со мной стало. Роберт принял меня ради Изы, я это знаю. То, что я сейчас скажу, я скажу тоже ради Изы. Я видел тебя той ночью. Я видел из окна, как ты вернулась. Это было почти ровно в половине четвертого. И ты вернулась на своей машине, Миа».

«Видел из окна, — повторила я. Я тоже усмехнулась, хотя мне было не до этого. — Что, с недавних пор цыпочки на заднице выросли?»

Он скривил рот и ответил не сразу. Потом положил обе руки на подлокотники инвалидного кресла, оперся и поднял, таким образом, все тело вверх.

«Мне не нужны цыпочки на заднице», — сказал он, при этом. У него действительно была медвежья сила. Я считала секунды — пять, восемь, двадцать, а он не показывал еще и признака напряжения. Тридцать секунд, пятьдесят — он даже не задышал быстрее.

И он остался в этой позиции, когда заговорил дальше. «Я проснулся от твоего неистовства и подумал, что лучше не оставаться в постели. Это звучало именно так, как будто ты собиралась прикончить Роберта уже прямо в зале. Но прежде, чем я пересел в кресло, он уже уехал. И от тебя больше ни звука не было слышно. Сейчас ты мне определенно расскажешь, что ты заснула от переутомления. Расскажи это лучше своему душевному сантехнику. Даже, если он и не поверит, все равно должен держать пасть на замке».

Наконец он снова опустился и посмотрел на меня так, как будто я должна была ему аплодировать за его спортивные достижения.

«До сих пор я молчал, — продолжал он. — Даже Иза не услышала от меня ни звука. Она считает, что Роберт привел тебя в Ателье. То, что ты там не осталась — об этом ей не известно. А если полиция настолько глупа, то не моя обязанность тыкать их носами в некоторые вещи. Что до меня, то все может продолжаться, как и до сих пор при условии, что ты оставишь Изу в покое. С этого момента ты уйдешь с ее дороги. Это понятно? Ты остаешься внизу, а она здесь наверху, со мной. Когда она спускается за едой, то ты делаешься незаметной, и тогда у нас здесь не будет скандалов».

«Нужно это как шантаж понимать? — спросила я. — Ты забываешь, где ты находишься». Я была совершенно спокойна в этот момент, меня саму это удивляло. Он бы не молчал, если бы он действительно видел то, в чем хотел меня убедить. Он бы рассказал это Волберту, только не так, как мне сейчас рассказывал. Он бы утверждал в присутствии полиции, что видел, как я выходила из своей машины с револьвером в руке.

«Это мой дом, — сказала я. — Сейчас это единственно мой, собственный дом. И никто не сможет меня принудить такой сброд, как вы, терпеть здесь. Я могла бы уже в пятницу вас выставить на улицу. На то, что вы еще здесь, имеется только одна причина. Подумай об этом, может быть, ты сам сообразишь, какая».

Он уставился на меня, будто мой ответ лишил его речи. А я развернулась и пошла в свою комнату.

Я разделась, пошла в ванную и включила воду. Лежание в теплой воде меня расслабило. Давление в голове немного отпустило. Когда через полчаса, я надела свежее белье, то чувствовала себя снова, как человеческое существо. И я осознала, что мне нужно срочно позаботиться о маленьком кольте.

Роберт спрятал его в подвале, когда забрал у меня. Рядом с сауной, там было маленькое помещение, которое использовалось, как кладовка для инструментов. Раз в неделю приходил садовник, ухаживал за газоном, деревьями, кустами и живыми изгородями. Его рабочие инструменты хранились в этом помещении.

Машина для стрижки травы, ножницы для стрижки кустов, лопаты и грабли, стопки брезента, который использовался зимой для защиты кустов от мороза и маленький, запирающийся шкаф, где раньше были сложены средства против сорняка и насекомых.

Мы уже годами не употребляли таких средств. С тех пор шкаф был пуст. У садовника больше не было надобности его открывать. И там, в последний раз, лежал револьвер.

Там он все еще и лежал. Или снова! Может быть, Изабель положила его обратно только в полдень, перед тем, как пойти в воду. То, что она делала в первые десять минут, знала только она одна.

Моей первой реакцией было взять оружие, но потом я опомнилась. На одной полке на стене, лежали рабочие перчатки. Они были мне слишком большими и очень грубыми. У меня уже не было чувствительности в пальцах, но это было лучше, чем ничего. В этой перчатке «кольт» действительно казался игрушечным. Барабан можно было провернуть, все зарядные каморы, кроме одной, были заполнены. Пуля, которой не хватало, находилась в голове Роберта. Нет, сейчас, наверное, уже нет. В институте судебной медицины ее, видимо, уже вытащили.

Когда я зашла в своих мыслях так далеко, когда я начала представлять, как его голое тело лежало на стальном столе — они же используют стальные столы в патологии, которые легко можно отмыть — тогда развязался, наконец, узел. Я почувствовала только, как что-то очень горячее поднималось в носу и тогда, наконец, пришли слезы.

Я хотела подняться наверх, я хотела сделать Изабель то, что она мне сделала — пристрелить на месте ее брата. Но я не могла, я просто не могла. Это ведь было бы слишком дешевой расплатой. Я села только, почти не видя, на чехлы для покрытия наших роз. Я действительно хотела их убить — сначала его, потом ее. Но я не знала как, и я не знала буду ли я потом лучше себя чувствовать.

Как долго я сидела в подвале, я тоже потом не знала. Этому просто не было конца. Я никогда не плакала, даже в детстве. А сейчас это лилось наружу, как будто открыли водопроводный кран.

В какой-то момент мне показалось, что я слышу шаги на лестнице. Медленные, неуверенно-осторожные, сдержанные шаги. Я не очень хорошо слышала, мой нос распух и вместе с тем, перекрыл уши. Я думала, что это Роберт. Я действительно так думала, хотела уже подпрыгнуть, побежать ему навстречу и кинуться в его объятия. Потом до меня дошло, что он уже никогда не спустится по лестнице, чтобы посмотреть, все ли со мной в порядке. И тогда я не могла больше пошевелиться.

Я не могла, также, хорошо видеть. Своим платьем я несколько раз протерла насухо глаза, но я не переставала плакать. Как бы я могла, ведь Роберт был мертв. И он умер со всеми теми тревогами, которые я доставляла ему в последние недели. Помощи от меня, ему определенно уже не было. Что мог он думать, когда глядел на меня?

Все время в последние две недели, этот растерянный взгляд. Это обдумывание в глазах. Все ли еще это моя Миа? Все ли еще, это та женщина, которая научила меня водить машину, которая объясняла мне, сколько нежности и терпения нужно девушке в первый раз. Которой так нравилась Марлиз, и которая была так шокирована от Изы. Что я еще могу от нее потребовать? Сколько еще я могу ей доверить?

Все время эта нерешительность, бесконечные минуты молчания. Как будто ему было страшно признаться мне: «Ты была права, Миа. Ты с первой минуты была права. Но теперь я сделаю, наконец, выводы. Я расстанусь с Изой, обещаю тебе это. Сейчас мы с тобой должны быть только немного осторожными. Если Иза слишком рано поймет, что я задумал, может произойти, что она меня опередит. Она ведь беременна, и ты знаешь, что это означает. Если она родит ребенка, то моя жизнь не стоит больше ни гроша. Миа, могу я положиться на твое молчание?»

Естественно, я бы молчала. Да, конечно. Я бы молчала, как могила. Самое большее, я бы поговорила об этом с Пилем. Этого я не хочу исключить. С Пилем у меня всегда была потребность, выставить напоказ его заблуждения.

И Роберт знал об этом. Он знал также, что Пиль снова объяснит мне обратное и этим только напрасно меня разозлит. Возможно, Роберт знал, также, что Пилю нельзя было больше доверять. Он должен был знать об этом, поэтому он хотел с ним поговорить.

Наконец, мне удалось спрятать кольт в другом тайнике и снова подняться наверх. Я была уверена, что Изабель уже вернулась вместе с Лучией, что это были ее шаги, которые я слышала на лестнице.

Я не хотела думать, что мне это только показалось, что кто-то идет ко мне в подвал. Они же всегда мне рассказывали, что я все только воображаю и теряю рассудок. И иногда я сама в это верила.

В доме было тихо, так ужасно тихо. Здесь никого не было. И бутылка водки была пуста. Я искала в кладовке другую, когда услышала, наконец, подъезжающий «рено». И тогда я подумала, что, наверное, это только кровь пульсировала в моих ушах. Эти непривычные рыдания, я все еще от них вздрагивала.

Чуть позже я услышала голос Лучии. «Нет, нет, детка, свой чемодан я понесу сама». Бедная Лучия, хорошая Лучия, слепая Лучия. Но, по крайней мере, я больше не была одна.

Лучия стояла посреди зала, маленькая и круглая; когда-то черные волосы были пересечены множеством седых прядей, а еще полгода назад, упругая кожа лица — множеством глубоких морщин. Но все равно, ее прибытие производило впечатление. Свой чемодан она поставила рядом, на полу. Она раскрыла мне объятия.

Как часто она делала это раньше для меня! И у меня никогда не получалось — укрыться в ее объятиях. Сейчас я могла это сделать. От этого было так хорошо, почти, как если бы это Роберт меня держал. Я была намного выше ее, но в тот момент она надо мной возвышалась. Так мы стояли несколько секунд. Лучия гладила меня рукой по спине, пробормотала пару, утешительно звучащих, слов на своем родном языке. Потом она отпустила меня и сказала:

«Ты запачкала свое платье, Миа».

«Я знаю, — сказала я. — Я быстро переоденусь. Потом мы можем поесть. Ты наверняка голодна».

Мы поднялись вместе наверх, на второй этаж. Изабель уже ушла вперед, чтобы походя проинформировать Йонаса, что она, во время поездки, великолепно пообщалась со своей свекровью. Я прошла в свою комнату, а Лучия — в бывшую, с незапамятных времен неиспользуемую, родительскую спальню.

Переодевшись, я пошла к ней. Она широко раскрыла окна и сейчас занималась тем, что застилала чистым бельем одну из кроватей. Мне хотелось перед ней извиниться за то, что я не приготовила комнату и за то, что я не присмотрела за Робертом.

Я ведь ей тогда пообещала беречь его, как зеницу ока. А после того, как я потеряла правый глаз, левый стал мне вдвойне дорог. Тогда только я поняла, что это означает, беречь человека, как зеницу ока. Но со своими объяснениями я не зашла дальше комнаты.

Лучия отмахнулась. «Это не важно, Миа. Расскажи мне лучше, что здесь произошло. Роберто позвонил мне, сегодня ровно неделю назад. Он попросил меня вас навестить. Он сказал, мама, что-то происходит в доме, я уже не знаю, что мне и думать. Мне нужен здесь человек, который способен трезво мыслить. А я сказала ему, что не могу это устроить. Что его бабушка больна, знаешь, и что это идет с ней к концу. Я не хотела ее одну оставлять. Он это понял. Я сказала, у тебя же есть Миа рядом с тобой. Тогда он засмеялся. Он только засмеялся. Что же здесь произошло?»

Я не могла ей на это ответить. Человека, который способен трезво мыслить. Я на это была неспособна. Я свою способность трезво мыслить утопила в водке и «специальных» напитках. Но это Роберт от своей матери скрыл. А от меня он скрыл, что просил ее приехать. Неделю назад! Что же было такое, неделю назад?

Воскресенье, большего я не вспомнила. Чего-то особенного не происходило. Я все выходные просидела дома и ждала, час за часом ждала, что Роберт найдет пару минут времени и пару ласковых слов для меня.

За всю субботу я видела его только дважды. Завтракал он не со мной. Я думаю, он вообще не завтракал. В полдень он был у Йонаса. Они ели втроем в его комнате. После полудня пришел Олаф. Он поприветствовал меня только мимолетно и тоже сразу поднялся наверх. Долго еще заполночь сидели они вчетвером здесь, наверху — беседовали за бутылкой вина. Час за часом я слышала их смех.

Я тоже не завтракала. Я не хотела сидеть одна за столом. Выпила я до полудня немногим больше одного или двух стаканов. В крайнем случае, три. После полудня — немного больше. А вечером, когда они развлекались в комнате Йонаса, я сидела в зимнем саду, рассматривала растения и вспоминала Марлиз. И блаженно-спокойную жизнь с ней. Часто она была даже радостной.

Мы много смеялись вместе, особенно в последнюю ночь. Почему я не дала ей сесть на запасное сиденье? Дети Роберта могли бы уже ходить в школу. И каждое воскресенье Роберт приходил бы с ними на кладбище, он клал бы цветы на мою могилу и рассказывал им, что я бы стала очень знаменитой со своей последней работой, со своей лучшей, которая, к сожалению, не была закончена. Но каменная колода могла бы стать моим надгробием.

Между двумя и тремя ночи, Роберт составил мне, тогда, компанию. Он проснулся, потому что ему показалось, что я снова беспокойно блуждаю по дому. У него была совесть нечиста, потому что он относился ко мне недостаточно внимательно. Он вздохнул с облегчением, найдя меня в зимнем саду и без водки. «Можем ли мы поговорить?», спросил он.

Но я не знала, о чем еще мы можем говорить. Об Олафе который исчез сразу после полуночи, не попрощавшись со мной, не стоило и слова проронить. О Йонасе я не хотела высказывать свое мнение, его героические поступки в пустыне интересовали меня не больше грязи. А Изабель… тут уж с моей стороны все было давно сказано.

«Я уже думал, что снова выгнал тебя из твоей постели», — сказал Роберт.

«Ты еще никогда этого не делал», — ответила я.

Он улыбнулся этой своей измученной улыбкой, от которой у меня болел каждый нерв. «Тут у меня другое впечатление. Думаешь, я никогда не замечал, что ты регулярно ночуешь в Ателье, когда я с Изой еще беседую?»

«Ты же не беседуешь с ней, — сказала я. — Ты ее умоляешь, а этого я не хочу слышать».

На это он кивнул и констатировал: «Значит так, все же».

После того, как я его заверила, что весь вечер не была ни в своей комнате, ни в Ателье или на галерее, он снова ушел наверх. Это было что-то особенное тогда, последний мирный момент с ним, последние пол часа, когда он дал мне почувствовать, что я ему еще не стала совсем безразлична. Но об этом он своей матери ничего не рассказывал.

После того, как она приготовила постель и привела себя в порядок, Лучия настояла на том, чтобы поприветствовать Йонаса. Так как на свадьбу своей сестры он не приехал, она видела его в первый раз.

Она была дружелюбна, очень дружелюбна. А он представился простодушным, устроил отвратительное кривляние на тему, как много хорошего Роберт ему о ней рассказывал. Как он сожалеет о том, что познакомился с ней при таких печальных обстоятельствах. Изабель при этом дважды всхлипнула.

«Бедное дитя», — сказала Лучия и заключила ее в объятия.

Я не могла этого дольше выдерживать и спустилась на кухню, собрала ужин для себя и Лучии и отнесла все это в столовую. Когда немного позже Лучия спустилась вниз, она была возмущена. «Возьми еще два прибора из шкафа и отнеси все наверх, Миа. Мы все будем есть в моей комнате».

Я бы сделала ей любое одолжение, только не это. Когда я покачала головой, она смотрела на меня, в течение двух минут, молча и потом спросила: «Было это то, что Роберт имел в виду? Ты ведешь себя невозможно, Миа. Что тебе сделал брат Изы?»

И снова я не могла ей ответить. Она бы этого не поняла. Она была не тем человеком, которому можно было это объяснить.

Йонас был еще меньше недели в нашем доме, когда я не могла ночью уснуть. По соседству клянчил Роберт и получил только наглый ответ: «Ты что, не можешь со мной немножко посчитаться? Меня целый день тошнило. Я устала и у меня болит спина. Я не знаю, что со мной случилось».

«Мы должны все-таки нанять санитара, — сказал Роберт. — Я сразу подумал, что это будет для тебя слишком много».

«Нет, работы не так уж много, — сказала она. — Это и не тяжело. Меня только мучает тошнота. Наверное, я просто испортила желудок».

Я хотела пойти вниз, за бутылкой водки. На галерее я заметила свет, идущий из комнаты Йонаса, только одну маленькую полоску. Дверь была не совсем закрыта. И я отчетливо слышала стоны, это звучало почти как рыдание.

Мне было его так жалко в этот момент. Я слишком хорошо знала, как себя чувствуешь, когда ночью понимание вырастает в целую гору, которую нельзя преодолеть. Ночи были непереносимыми тогда, в первые недели.

В течение дня распорядок в клинике немного отвлекал. Но ночью я была одна со всем тем, что было безвозвратно потеряно. Моя рука, мой глаз, мое лицо, Олаф, Марлиз и неотягощенная любовь к Роберту. Только я никогда не могла об этом плакать. Я именно не могла. Я никогда этого не могла и почти завидовала Йонасу, что у него была такая способность.

Конечно, это было ошибкой, не постучать. Но я еще очень хорошо помнила ночи, когда я снова вернулась из клиники домой и лежала в своей комнате, с этой пустотой внутри, которую ничем нельзя было больше заполнить.

Отчаяние, это жадное, прожорливое дикое животное, которому я не могла позволить наброситься на себя саму или, тем более, на Роберта, потому что оно бы проглотило нас обоих. Иногда мне так хотелось поговорить. А никого не было рядом. Снова к Пилю я еще не ходила — это пришло только позже. Роберт и без того страдал от чувства вины, и я не хотела добавочно обременять его со своей пустотой. С этой бессмысленностью, спрашивавшей по сто раз на дню, почему я выжила. Не дающей покоя по ночам. И я не могла оставить открытой свою дверь. Наоборот, я вынуждена была ее запирать, чтобы Роберт не столкнулся, внезапно, с этим зверем.

Я знала только немногое о несчастном случае Йонаса, но я думала, что я точно представляю, что он чувствовал и чего ему не хватало. И я думала, что это было бы для него хорошо, если он сможет об этом поговорить. Я думала также, что я подходила для этого лучше, чем Изабель или еще кто-нибудь. Трагическое заблуждение по всей линии.

Йонас лежал на кровати с телом, ничем не прикрытым, кроме уймы курчавых волосков. В одной руке он держал пульт дистанционного управления. Когда я вошла, экран мгновенно погас. Действительно быстрая реакция. Вторая рука среагировала не так проворно. Йонас все равно оставил ее там, где она была, и усмехнулся мне. «Ты не могла постучать?»

Это была для меня странная ситуация, смесь сочувствия и возбуждения. В одном телефонном разговоре, я услышала от Лучии, что нечувствительность в нижней части тела не обязательно исключает любую реакцию. И то, что Йонас держал сейчас в руке, было очень интенсивной реакцией.

«Тебе помочь?», — спросила я и почти не узнала собственный голос. Он звучал совсем глухо.

Он все еще усмехался. «Думаешь, ты можешь мне помочь? Как же это ты себе представляла? Твой брат и моя сестра, и мы двое — два инвалида, и все живем счастливые и довольные под одной крышей? Благодарю тебя, Миа, если это когда-нибудь будет так необходимо, я тебе сообщу. В данный момент это не особенно актуально. Я только отдаюсь воспоминаниям. Будь любезна и закрой за собой дверь с той стороны».

Я буквально скатилась вниз по лестнице, взяла водку из холодильника и укрылась в своем Ателье.

На следующее утро ко мне пришла Изабель. Была она рассерженной или смущенной, сразу нельзя было определить.

«Йонас послал меня», — начала она.

Йонас, между тем, пришел к выводу, что он неправильно держал себя ночью. Он непременно хотел извиниться передо мной. Изабель объяснила это многословно и прежде, чем продолжать, невинно распахнула глаза.

«Ты была сегодня ночью в его комнате, Миа? Что же ты от него хотела? Почему он должен перед тобой извиняться?»

И поскольку я не отвечала, она топнула ногой. «Скажи же что-нибудь, Миа! Что еще здесь произошло? Вы же до сих пор так хорошо понимали друг друга. Йонас сидит там наверху и упрекает себя. Он считает, что обидел тебя. Я должна тебе передать, что если ты снова вынуждена будешь бороться с такой проблемой, то он был бы готов, с удовольствием, тебе помочь. Он не хочет еще раз забыть о том, чем он вам обязан».

Как она стояла там у двери — олицетворенная невинность, и неведение, как вопросительный знак через все лицо — так мне хотелось ее просто придушить. Она знала совершенно точно, о чем шла речь.

«Йонас не должен передо мной извиняться, — сказала я, наконец. — Ты можешь передать ему от меня, что у меня нет проблем, с которыми я должна бороться. У меня есть возможности удовлетворять свои потребности. И я не должна при этом, довольствоваться только наполовину мужчиной».

Она судорожно сглотнула. «Миа, ради Бога. Я ведь не знаю, что между вами произошло. Но Йонас определенно не то имел ввиду. Он же только…»

Она начала лепетать и была действительно хороша в своей роли. «Он не очень хорошо себя чувствует. Не то, чтобы у него были боли, я не это имею в виду, но душевно, понимаешь? Это очень тяжело для него. А ты, я думаю, ты ведь настолько старше его и ты же тоже не совсем в порядке. Ты ему очень нравишься. Но иногда ты слишком отчетливо напоминаешь ему о его собственном положении. Ты не хочешь пойти наверх и сама с ним поговорить?»

«Нет, — сказала я, — не хочу. А теперь убирайся. Ты наверняка должна его еще помыть».

Она не двинулась от двери, уставилась на меня с чем-то, вроде нерешительности во взгляде. «Ты не хочешь сказать мне, что он тебе сделал?»

«Он ничего мне не сделал, — сказала я. — А теперь, вон отсюда».

Это было так унизительно понимать, что он проделал со мной в первые дни. Раздразнил меня, как собаку, которой ничего не было нужно, только спокойно продолжать лежать у камина.

Но я не была зависима от этого калеки, который должен был сначала привести себя в нужное состояние, при помощи порнофильмов. У меня был Серж. Я могла его иметь, когда только мне было нужно. В случае нужды я могла также вернуться к Олафу, в этом я была уверена. Я могла бы заказать себе домой полдюжины мальчиков по-вызову, за один раз. Если бы у меня было настроение на полдюжины мальчиков по-вызову. Я всегда получала мужчин, которых хотела. Мне никогда не нужно было клянчить. А эта обезьяна наверху — я же не хотела его, действительно, нет. Это было только сочувствие.

Но как бы я все это объяснила Лучии? Когда я не ответила на ее вопрос, она достала недостающие приборы из шкафа и отнесла все на подносе наверх. И я осталась одна…

Седьмая глава

Я слышала, как они разговаривали. Низкий голос Лучии, с выраженным акцентом, плаксивый орган Изабель и в промежутках — бас Йонаса. Когда я больше не могла этого выдержать, я позвонила Олафу, чтобы напомнить о его обещании.

Он был все также отстранен, попытался сначала уклониться и сослался на время. Было только девять часов. Наконец он сказал: «Хорошо, я приеду. Я все равно должен поговорить с тобой».

Когда, около десяти, появился Олаф, я уже частично держала себя под контролем. Сначала я предоставила ему рассказать о том, что Волберт поинтересовался всем, имеющим хоть какое-нибудь значение, от деловой и до личной жизни.

Так, как это преподносил Олаф, было похоже на то, что полиция предполагала финансовый крах. По крайней мере, в присутствии Олафа, они дали понять, что считают смерть Роберта последним шагом человека, не видевшего другого выхода из своего положения. Я не постигала этого. Ведь Волберт должен был признать, что не было найдено оружие. Как могли они тогда предполагать самоубийство?

Олаф тоже не знал, что он должен об этом думать. Он предоставил им все возможные сведения и дал многократные заверения, что большие потери на спекуляциях и самоубийство считает исключенными. Они все равно хотели получить доступ к компьютеру Роберта и послать эксперта по финансам, чтобы исключить эту возможность. Но для этого им нужно было мое согласие.

Олаф настоятельно отсоветовал мне это делать. Я же не видела никакой причины, почему я должна им в этом отказать.

«Ты должна это сама решать, Миа, — сказал он. — Я хочу только, чтобы ты знала, что ты это делать не обязана».

«Хорошо, теперь я это знаю. Но дай им составить собственное представление. Тогда, по крайней мере, они сами увидят, что ошибаются. И пока они этим занимаются, у них не будет времени на другую деятельность».

Олаф сразу сделался недоверчивым. «Что это означает, Миа?»

Я рассказала ему, в соответствии с последовательностью, только очевидное. Пара напитков, капсула клирадона, черный провал и безупречная парочка на втором этаже, которая неделями усиленно готовилась к такой ситуации и ловко ею воспользовалась.

Когда я замолчала, Олаф смотрел на меня больше минуты. Ему было определенно тяжело задавать мне такой вопрос. И то, что он вообще это сделал, я никогда ему не прощу. «Миа, это ты застрелила Роберта?»

Я встала, подошла к двери, открыла ее и демонстративно показала на выход в зал.

Олаф вздохнул, что было отчетливо слышно. «Миа, то, как ты мне описала ситуацию — полиция рано или поздно спросит тебя о том же. И для тебя было бы хорошо, если б тогда у тебя нашелся лучший ответ».

Конечно, он был прав, только у меня не было лучшего ответа. Там, где должны быть ответы, в моей голове была дырка, большая, чем у Роберта.

«Ты мне поможешь?». Мне было нелегко его об этом спросить.

Он пожал плечами и выглядел при этом не особенно радостным. «Как же я могу тебе помочь, Миа? Посмотрим на все еще раз трезво. Все эти годы тебе всегда удавалось отговорить Роберта от женщин, которые ему нравились. Если у тебя не было аргументов, тогда у тебя были головные боли. Потом появилась Иза. Ты боролась против нее всеми средствами».

«Против нее, — объяснила я жарко, — а не против Роберта. У меня не было мотива его убивать».

Олаф рассмеялся, что прозвучало скорее, как плач. «Я не хочу тебя обидеть, Миа, но как часто ты сидишь здесь и рассматриваешь своего наполовину законченного Циклопа, или как еще тебе всегда хотелось назвать эту штуку? Как часто на дню, проходишь ты мимо зеркала? Почему ты уже давно не сделала себе операцию? Я скажу тебе это. Ты хотела сохранить свои шрамы. Тебе нужен был хорошо видимый знак, который бы ежедневно напоминал Роберту о его вине. А когда он больше уже не хотел напоминаний, то ты потеряла нервы. У тебя был мотив, Миа. Ты вынашивала его целых десять лет».

Он вошел в раж и не мог уже остановиться. Как следующее, он пошел говорить о четверге и о часах, которые он провел с Робертом. Роберт был так угнетен и расстроен, объяснил он — как будто я сама этого не знала. Он не хотел конкретно говорить о своих проблемах, делал только намеки. Он больше не знает, что ему думать о моих диких заявлениях и подозрениях против Изабель и Йонаса.

«Он разговаривал с Пилем, — подошел Олаф к концу своей литании. — Только Пиль сослался на свою обязанность сохранения врачебной тайны и не предоставил никакой информации».

«И что же он хотел от Пиля услышать?», — спросила я.

Олаф пожал плечами. «Я его не спросил. Когда он прощался, то сказал, что нашел другую возможность удостовериться. Что он должен, наконец, что-то делать. Ему в последнее время кое-что бросилось в глаза, что он не может дольше игнорировать».

Он внимательно смотрел на меня, как будто ожидал реакции. Кое-что бросилось в глаза! Что собственно он хотел от меня услышать? Что мне тоже кое-что бросилось в глаза? Что я видела Хорста Фехнера, крадущимся вокруг дома, как майский кот? Или что я видела маленьких зеленых человечков в бассейне, или белых мышей в моей постели?

И поскольку я молчала, Олаф считал: «Ты должна признаться, Миа, что Роберт был более чем терпелив с тобой. Он всегда пытался проявлять понимание к твоей ситуации. И за то, что он начал, наконец, о себе самом думать, на него нельзя было обижаться».

«Надеюсь, что Волберту ты это точно так же объяснил, — сказала я. — Тогда он знает, по крайней мере, на каком он свете со мной».

На последних словах я стала уже немного горячиться. Олаф оставался спокойным и смотрел через открытую дверь в зал. «Ты не можешь еще громче? А то наверху понимают, наверное, недостаточно отчетливо».

Я, наконец, закрыла дверь и прошла обратно к дивану. Потом я спросила его про субботний вечер. Но чего-либо необычного он тоже не заметил. Роберт очень интересовался проектом орошения, над которым работал Йонас. Как Олаф это описывал, похоже было на тоску по приключениям. Лагерь в пустыне, тяжелые машины, а вечером — костер, удалые мужчины едят фасоль прямо из банок и пьют свой кофе из алюминиевых кружек. Возможно, каждый мужчина мечтает о приключениях.

Олаф говорил приглушенным голосом. Он предложил мне попросить Пиля о помощи. Я должна дать себя загипнотизировать, чтобы получить ясное представление о недостающих часах.

Я больше не должна была получать никакого представления. Я точно знала, что произошло. Роберт, наконец, понял, что я свои подозрения не высосала из пальца. Если он сам кое-что заметил, то должен был понять. Он долго боролся сам с собой и тогда, в прошедшую среду, уехал во Франкфурт и встретился там с Биллером, кем бы тот ни был. А когда он вернулся обратно, то запер свой кабинет.

Это было точно так, как предполагал Волберт. Роберт хотел предотвратить, чтобы Изабель взяла трубку, когда позвонит Биллер. Ошибка, большая ошибка. Комната никогда раньше не запиралась, это должно было ее насторожить. И тогда, когда позвонили, она была уже начеку. Она слышала, что Роберт мне объяснял, поехала на стоянку, застрелила его, а Йонас дал ей на это время алиби. И чтобы совершенно отвести от себя подозрение, они попытались повесить это на меня.

У меня не получалось больше спокойно и по-существу аргументировать. Чем дальше я заходила со своими толкованиями, тем убедительнее они мне казались. И по понятной причине, я заводилась. Мой голос вышел из-под контроля и приобрел пронзительный истерический оттенок. Олаф отстранялся больше и больше. Я отчетливо это чувствовала.

Когда я снова замолчала, он коротко сжал зубы. «Миа, ты во что-то влезаешь. Я тебе это уже неоднократно говорил. Сначала ты месяцами фантазируешь о Хорсте Фехнере. Потом появился Йонас в доме и тебе не нужен больше фантом, тогда уже он стал злодеем, действующим заодно с Изой. Но зачем бы Изе это делать? Смерть Роберта является для нее катастрофой. Теперь она может надеяться только на твои милость и сострадание. И тут ей, пожалуй, многого ожидать не приходится, как я понимаю».

Я могла только еще прошептать: «Больше, чем ты можешь себе представить. Она нашла способ добраться до наших денег. Больше ей ничего не было нужно. Но теперь Роберт ее, наконец, раскусил. Еще пару дней назад он сказал мне, что мы должны быть очень осторожны. Он боялся, что Иза его убьет, если поймет, что он хочет с ней расстаться. Он нанял одного детектива и получил в течение кратчайшего времени доказательства, что она ему изменяла. Той ночью детектив предоставил ему по телефону первый отчет. На стоянке он хотел передать ему фотографии. Когда мы ехали домой, Роберт сказал, что он сразу в понедельник пойдет к адвокату».

«Я думал, ты не помнишь, что Роберт сказал тебе той ночью», — сказал Олаф скептически.

Почему же он мне не помогал? Почему тогда он не шел сразу наверх и не поздравлял бродячих котов с их успехом?

«Ты действительно должна поговорить с Пилем», — предложил он снова. Это звучало очень холодно и безлично. Это звучало окончательно.

Перед тем, как попрощаться, он снова вернулся к просьбе Волберта. Он непременно хотел мне что-то объяснить. Может, он хотел только сменить тему. Мы прошли в кабинет Роберта, который Волберт больше уже не опечатал. Он сел за компьютер и начал пространную речь о подоходном налоге и налоге на капитал.

Он казался мне таким холодным, как будто между нами никогда ничего не происходило. Но я, наконец, поняла, что он хотел предотвратить. Только это было настолько неважно… Я была утомлена, еще только лишь утомлена…

«Мы что, надули финансовое управление?», — спросила я.

Так бы он не стал выражаться. Ничего не выходило за рамки легальности, мы только исчерпали без остатка все наши возможности. И при этом у нас были потери, что, в таком сочетании, сводило к нулю наше налоговое бремя. В такое не обязательно было тыкать носом плохо оплачиваемого полицейского. Если бы они послали финансового эксперта, то мы были бы быстро разоблачены, как экземпляры того сорта, которые вынуждают государство подавлять нормально зарабатывающего, именно потому, что мы не хотим проявить солидарность и внести свою часть.

Мне хотелось, чтобы он наконец ушел. Роберт определенно не по собственному побуждению записался в этот клуб отмазчиков. Без сомнения это была заслуга Олафа.

«Просто удали этот хлам, — сказала я, чтобы его выпроводить. — Все документы есть у тебя в конторе, этого вполне достаточно».

Казалось, он испытал облегчение от моего предложения, но прежде, чем уничтожить важные и, может быть, незаменимые данные, он контролировал каждый файл. И при этом он наткнулся на информацию, которая была намного обстоятельнее той маленькой записи в карманном компьютере. Размеры жилой площади в квадратах, площадь участка, количество комнат, цена, величина комиссионных и имя маклера.

Мы увидели это одновременно, но Олаф еще и констатировал без надобности: «Роберт купил в среду во Франкфурте дом».

Не просто дом, а бунгало, где все комнаты расположены на одном уровне, где нет никаких лестниц, которые для человека в инвалидном кресле являются непреодолимым препятствием.

Олаф пристально смотрел на меня. Я могла на его лбу прочесть, о чем он думал. Сумасшедшая, которая не умела держать себя под контролем. Которая годами ходила к душевному ассенизатору, потому что она не могла получить единственного мужчину, которого любила. Которая лезла на стенку от головных болей, если она только предполагала, что ее любимый лежал с другими в постели. Которая, в своей панике, что ее брат однажды может сделать выводы из ее пьянок и сцен, которые она ему регулярно закатывала, не знала больше выхода. Когда она выяснила, что брат хочет ее окончательно покинуть, то выпустила ему в голову пулю.

Нужно только быть достаточно сумасшедшим и тогда не было никакого антагонизма между живым и мертвым. Если я не могла его иметь, то и она не должна была.

Почему Роберт не упомянул о покупке в четверг, почему он, вместо этого, говорил о том, что должен что-то предпринять, этого вопроса Олаф себе не задавал.

Когда, на следующее утро, я пришла в зал, Лучия уже хлопотала в кухне. Было еще очень рано, только начало шестого. Я не могла спать и не выдержала дольше лежания на софе. Нужно было еще очень многое сделать.

Сообщение на мониторе разлилось, как горячее масло по моим внутренностям. А взгляд Олафа и еще больше его последующий, теперь уже действительно торопливый уход, глубоко это масло распределил. Тошнота чувствовалась еще сильнее, чем днями недостающий сон.

Лучия тоже выглядела не выспавшейся. Она как раз готовила кофе. «Ты же позавтракаешь со мной, Миа?»

«Конечно», — пробормотала я. Меня это не очень устраивало. Сначала я должна была поговорить с маклером, прежде чем я могла разговаривать с Лучией. Данные о бунгало Олаф стер очень неохотно, по моему настоянию. И прежде, чем он это сделал, мне пришлось надавить на него с его налоговыми манипуляциями. Но я записала себе номер телефона этого маклера.

Роберт, конечно, ему объяснил, для кого он купил этот дом. Не для себя! Он бы меня никогда не покинул. Он знал, что я бы этого не перенесла. И он ведь меня любил. Он только для Изабель с Йонасом купил бунгало, потому что хотел выставить их из дома.

Я уже говорила, что он был слишком добродушным, что он даже уличного кота не смог бы за дверь выставить, даже тогда, если бы этот кот постоянно на него наскакивал. Я же говорила это, не правда ли? Я имею в виду, что уже об этом упоминала. Но это не так важно.

Факт в том, что оба эти кота там, наверху, терлись у ног Роберта, с восторгом рассказывали ему о смелых мужчинах у костра в пустыне и наскакивали только на меня, когда он этого не видел. Они это действительно очень ловко придумали. Они месяцами должны были это планировать.

И потом, медленно и систематически они стали приводить этот план в исполнение. И при этом воображали, что Роберт крепко сидит на крючке, и о нем не нужно беспокоиться. Они думали, что целиком и полностью могут сконцентрироваться на мне. Это они и сделали — в последние пять недель речь шла только о том, чтобы оттеснить меня на задний план. Но они недооценили Роберта. Они не учли, насколько хорошо он меня знал, и как много я для него значила.

После того, как пять недель назад, я отказалась принять извинение Йонаса, несколько дней в доме было спокойно. Но это было только поверхностное спокойствие, а изнутри происходило мощное брожение. Ни одной ночи не проходило, чтобы я не слышала шепота Изабель. Иногда я разбирала свое имя, иногда слышала имя Йонаса.

Изабель разыгрывала перед Робертом озабоченную, ничего не подозревавшую простушку. Но озабоченную не о Йонасе. Озабоченную обо мне. Под маской любящей жены, верно заботящейся сестры и опасливо старающейся невестки, она обрабатывала Роберта и требовала от него невозможного.

О том, что касалось моего несчастного случая, Изабель давно уже была во всех подробностях проинформирована. И теперь она, мало-помалу, нащупывала почву. Через шрамы на лице — к Олафу, от Олафа к стоящей в углу каменной колоде и оттуда к бесполезно висящей руке. От руки к Ателье оставался только один маленький шажок.

И внезапно это было нехорошо для меня, что я проводила в Ателье столько времени. Изабель показала себя практичной и экономной. Можно было одним ударом двух мух прихлопнуть — освободить меня от моих тягостных воспоминаний и предоставить Йонасу свободу передвижения.

Почти две недели понадобилось ей на то, чтобы уговорить Роберта, что она только моего блага хотела. В истинном смысле этого слова. Говорилось даже, что возможно я только потому избегала Йонаса, что он напоминал мне о моем несчастном случае. Мне она высказывала это совсем по-другому. Но она совершенно точно знала, что с автокатастрофой можно задеть Роберта за его самое больное место.

Три недели назад он пришел ко мне. Он выглядел смертельно уставшим. Мне было больно видеть его таким. Ему было трудно представить нашептывания Изабель, как свое собственное мнение. Он точно знал, чего он от меня требует. И он не очень-то верил во все, что она ему преподнесла.

Сначала он осведомился, не вел ли Йонас себя по отношению ко мне не совсем корректно. «Миа, ты не хочешь мне рассказать, что произошло между Йонасом и тобой? В первые дни вы так хорошо понимали друг друга, а теперь уже две недели ты ведешь себя так, как будто он олицетворение нечистой силы».

«Может быть, мне не нравится его характер», — ответила я.

На это Роберт не поддался. Он пустился в пространные объяснения, что такой несчастный случай может сильно изменить личность человека. Сделать его неудовлетворенным, угрюмым, возможно даже агрессивным. И с этим подошел он, тогда, вплотную к теме. Каменная колода в углу.

«В последние дни я так часто слышал, как ты бьешь по ней, — сказал он. — Не считаешь ли ты, что мы должны наконец избавиться от этой штуки? Ты же этим мучаешь себя только, Миа. Если она не будет больше у тебя перед глазами, тебе наверняка станет легче. Возможно, было бы даже лучше всего, если б ты отказалась от Ателье».

«Ты это несерьезно», — сказала я.

Но Роберт кивнул. «Конечно, Миа, я это серьезно. Лучше всего было бы, если мы переделаем помещение так, чтобы Йонас мог там жить. Ему нужно помещение на первом этаже. Мы были уже согласны друг с другом, что он не может надолго быть запертым там, наверху. Это как тюремное заключение. Мы могли бы пристроить наклонный въезд к террасе и к входной двери. Иза могла бы иногда ездить с ним в город. Это было бы для него некоторым разнообразием, понимаешь?»

Когда я отказалась, Роберт коротко сжал губы. «Я не хочу тебя принуждать, — сказал он. — Может, ты поговоришь об этом с Пилем? Я забочусь здесь не о Йонасе. Что касается его, то есть и другие возможности, например лестничный лифт. Но что до тебя, Миа, это не может так дальше продолжаться. Ты прячешься здесь, ты часами колотишь по этой штуке. С Изой ты не хочешь иметь дела, с Йонасом тоже больше нет. Ты даже меня избегаешь. Может быть, я должен поискать дом, как ты считаешь? Тогда тебе будет спокойно».

Как же я ненавидела эту мерзость наверху в эти минуты. Искать дом! Роберт был, естественно, очень осторожным и не сказал, что это должен быть дом только для обеих крыс.

«Не утруждай себя, — сказала я. — Найми только двоих сильных мужчин, которые могут снести его вниз. Только не в сад. И ее пошли, лучше всего, сразу вслед. Попробуй, установи лифт, и ты увидишь, что ты с этого будешь иметь. Позаботься только, чтобы они могли вместе поехать в город. Кого, как ты думаешь, встретят они там первым? Не понимаешь ты, что ли, что происходит за твоей спиной? Они настраивают нас друг против друга. Если у них это получится, то ты будешь один, и я буду одна. И тогда начало будет положено».

Потом я немного выпила и поехала к Сержу, дрожа от злости и беспомощности. Искать дом! Мне было страшно, ужасно страшно потерять Роберта.

У Сержа я пила дальше, чтобы побороть этот страх. В конце концов, Серж позвонил Роберту в тот вечер три недели назад, скорее даже ночью, так как он думал, что я не могу больше вести машину. Но вести машину я могла, я не могла только ждать Роберта. Я не смогла бы этого вынести, еще раз видеть его раненый взгляд и слышать тоску в его голосе. «Но что-то должен же я делать, Миа».

Я тоже должна была что-то делать. Только я не знала, что. Поэтому я не могла ехать домой той ночью, во всяком случае, не сразу. Это было, вероятно, то, что Йонас имел в виду, когда говорил об одном случае, три недели назад.

Только, при всем желании, я не могла представить, что Роберт действительно хотел послать мне вслед полицию. Этого бы он никогда не сделал. Он знал, что означает для меня иметь машину и вместе с ней, немного свободы.

За завтраком на следующее утро, мы разговаривали об этом. Я не была ни в своей кровати, ни в Ателье на софе. Когда мне удалось, в конце концов, поставить машину в гараж, я заснула за рулем. Я была полностью обессилена.

Роберт тоже выглядел переутомленным. «Я пол ночи тебя искал, — сказал он. — Где ты была, Миа?»

Я не знала этого точно. Я просто ездила вокруг, просто так. Чтобы с самой собой прийти к согласию, чтобы выработать план, стратегию защиты или, еще лучше, прямого наступления. Мне бы хотелось суметь повернуть время назад, хотя бы на пару недель.

Первые месяцы, когда мне приходилось иметь дело только с невидимым Хорстом Фехнером, были значительно проще и легче переносимыми. Тогда я, по-крайней мере, знала, как я должна была оценивать Изабель и чем она занималась, когда покидала дом. Сейчас же она пряталась за этим колоссом в инвалидной коляске и за спиной Роберта.

Мне было абсолютно ясно, какое впечатление она производила на окружающих. Пиль достаточно часто мне это демонстрировал. Бедная молодая дама, вторгшаяся без злого намерения в сообщество, сцементированное чувством вины и расплаты. Она могла свой безупречный лоб разбить в кровь и обломать красные когти при попытке снести мою стену — это бы ей никогда не удалось. Мне было ясно, также, какое я сама производила впечатление, когда я напивалась из-за беспомощного гнева и страха, когда я не могла ничего другого делать, как только лишь возвращаться постоянно к одной и той же теме. Она изменяет тебе! А для этого у нее просто не было больше возможности.

Роберт был очень обеспокоен обо мне, потянулся через стол за моей рукой и попросил: «Миа, пообещай мне кое-что. Пообещай мне, что ты больше никогда не будешь этого делать. Я испытал тысячи страхов, что с тобой что-нибудь случится. Я бы не смог этого вынести, ты понимаешь?»

И при этом он хотел меня покинуть, чтобы жить в бунгало с Изабель и Йонасом? Да никогда!

Почему он скрыл от меня свою покупку, мне было уже ясно к тому времени, когда я сидела с Лучией за кухонным столом. Для того чтобы меня поберечь, чтобы избавить меня от новых волнений и ложных выводов. Но ко всему, он хотел предотвратить, чтобы я, необдуманным замечанием, не предупредила обоих прежде времени.

Лучия настояла на том, чтобы я что-нибудь поела. Она считала, что я стала слишком тощей, собственноручно сделала мне два бутерброда, хотя сама только тост грызла.

Сначала мы обе молчали, предавшись своим мыслям и воспоминаниям. Лучия пила, с низко опущенной головой, свой кофе и посматривала на меня, поверх чашки. И внезапно она пробормотала: «Она всю ночь провела в его комнате».

«Я знаю, — сказала я. — Она со времени его приезда почти исключительно в его комнате, так что только по ночам у нее еще оставалась пара часиков для Роберта. Но сейчас, когда Роберт не стоит на дороге, зачем ей стесняться? Она ежедневно моет ему задницу и кое-что еще. И ты можешь мне поверить, что природа щедро его наградила. Думаю, что он может с жеребцом потягаться. Возможно, ей пришлось это по вкусу».

«Она его сестра», — сказала Лучия. Это прозвучало, как резкое замечание.

Я небрежно пожала плечами. «Ну и что? Тебе бы поговорить об этом разок с психологом. Она была бы не первой сестрой, которая хочет своего брата. Для большинства женщин в такой ситуации существуют границы. Но есть, однако и такие, которые не обременены никакими комплексами».

«Миа, хватит, — сказала Лучия, и это прозвучало еще строже. — Она боится тебя».

Она продолжала дальше очень обстоятельно. Ей было нелегко открыто говорить со мной. Часто она не знала, как ей это выразить, заботилась только, чтобы меня не нервировать, чтобы не привести меня в живо описанное Йонасом, неистовое бешенство, в состоянии которого, я была на все способна.

Бедная Лучия.

Изабель и Йонас основательно использовали прошедший вечер в своих целях. Чего только они ей не понарассказывали. Это означает, что Йонас рассказывал, а бедный ребенок только то и дело всхлипывал, иногда, также, кивал.

Бедный Роберт между двумя фронтами, старающийся сделать счастливой свою маленькую жену и угодить своей сумасшедшей сестре, и одновременно обеспечить беспомощному Йонасу достойное существование. Это походило на драму в трех актах. В последнем акте герой заплатил за свое усердие жизнью. После него осталось полностью растерянное существо, которое не знало выхода из своих боли и горя. Мужчина, прикованный к инвалидному креслу, проклинающий свою беспомощность, который полностью осознавал свою неспособность оказать поддержку и защиту растерянному существу. И я осталась после него, больная от ненависти к Богу, к миру и ко всем, хотевшим оспорить у меня моего Роберта. Алкоголичка. Непредсказуемая. Агрессивная.

Лучия пригубила снова свой кофе, когда подошла к концу. Я почти ожидала, что она задаст мне известный вопрос. Но она даже не спросила, была ли я той ночью пьяна. Так далеко они, очевидно, не зашли, чтобы прямо обвинить меня перед ней. Они ограничились только тем, чтобы довести до ее понимания, что после смерти Роберта им приходилось бояться потерять кров. При этом они совсем и не собирались здесь долго оставаться.

«Ты знала, что Роберт собирался искать дом, Миа? Для себя, своей жены и своего деверя?»

«Естественно, — сказала я, — мы подробно говорили об этом. И он не только искал дом, он его уже нашел, правда, не для себя, а только для своей жены и своего шурина. То, что они ничего об этом не знают, должно быть для тебя достаточным доказательством. Он хотел расстаться с Изабель. Но он не хотел их предупреждать прежде времени, потому что он знал, на что они способны».

Лучии понадобился момент, чтобы это переварить. Это не вписывалось в ее мировоззрение. «Она беременна», — объявила она после нескольких секунд молчания, с оттенком смущения в голосе.

«Это являлось предпосылкой, — сказала я. — Тебе же известно отцовское завещание».

Мы все еще сидели в кухне, когда около восьми пришла фрау Шюр. Произошла сцена сердечной встречи между ней и Лучией, пролились и слезы. Я использовала эту возможность, чтобы из своего Ателье позвонить маклеру.

Служащего по имени Биллер у него не было. Роберт сделал заказ по телефону три недели назад. Он должен был это сделать вскоре после того, как он открыто сказал мне, что собирается искать дом. Роберт высказал определенные пожелания, но осматривать предложенные объекты не считал необходимым.

Это до сих пор льстило маклеру, что Роберт выказал ему такое доверие. Только на встрече с нотариусом в прошлую среду, он должен был лично присутствовать. Но нотариуса звали тоже не Биллером. Маклер считал, что речь может идти о каком-нибудь мастере. Роберт говорил, что он должен произвести различные перестройки, расширить дверные проемы, сделать наклонный съезд с террасы в сад, одну из двух ванных комнат, по-новому оборудовать. Сделал ли уже Роберт заказ на эти работы и кого он для этого нанял, маклер сказать не мог.

В половине десятого я с этим закончила, прошла наверх в свою комнату, приняла ванну и переоделась. До встречи с Пилем еще было время, и я не знала, куда себя девать. Фрау Шюр и Лучия были в кухне, говорили о Роберте и плакали о нем. Изабель с Йонасом были в комнате на конце галереи. Во всяком случае, я слышала, как они разговаривали друг с другом, но о чем они говорили, я не понимала.

И я ходила от окна к двери, от двери к окну и снова обратно. В конце концов, я вышла на галерею и пошла к последней комнате. Я ступала совсем осторожно и подошла вплотную к двери так, что они меня не заметили.

Дверь была закрыта, но сейчас я была достаточно близко, чтобы понять, что за ней происходило. Они говорили о Лучии, о предложениях, которые она сделала, о приобретении электрического инвалидного кресла и о специальной подушке, чтобы Йонас не просидел себе задницу до ран. Он находил идею хорошей и хохотал, как будто это было отличной шуткой.

Бедная Лучия, если бы она знала, что ее искренние предложения послужили только развлечением для обоих, то была бы, наверное, немного сдержаннее.

Потом Изабель и Йонас разговаривали о проспектах, которые еще Роберт достал. Лестничный лифт и другой подъемник, который должен быть постоянно вмонтирован возле ванны и позволял бы Йонасу и без помощи Изабель продолжительно купаться.

Йонас громко обдумывал, стоит ли еще делать подобные вложения средств, не лучше ли будет, если они подыщут себе что-нибудь поменьше, пока Лучия была еще рядом, чтобы их поддержать. Они действительно не имели понятия об этом бунгало, это точно. Было очень содержательно их слушать.

В начале одиннадцатого перед дверью объявились Волберт и еще один неизвестный, и спугнули меня с моей позиции по прослушиванию. До того я все же узнала, что Изабель с Йонасом и не думали о том, чтобы еще долго осложнять мне жизнь. Они хотели покинуть мой дом настолько быстро, насколько возможно, мечтали о солнечном юге. Возможно, Лучия их пригласила.

Волберт представил мне своего спутника. Эксперт по финансам. Они не хотели меня долго задерживать. Как уже сообщал Олаф, Волберт хотел высказать свою просьбу. Я дала согласие, и он был доволен и благодарен.

Мы пошли в кабинет Роберта. Волберт сказал: «Мы рассчитываем, что тело вашего брата завтра можно будет забрать для похорон. Вы получите тогда сообщение из прокуратуры, фрау Бонгартц».

До того все это было еще каким-то образом ирреальным, а теперь внезапно стало конкретным. Тело моего брата! Похоронная контора, гроб, могила, цветы, венки и панихида. В течение нескольких минут я думала, что задохнусь от этого. Волберт дал мне время, чтобы снова собраться.

«Я хочу, — потребовала я, — чтобы вы провели над телом моего брата все исследования, необходимые для установления отцовства».

Минуту он смотрел на меня. Я видела, как мысль работает за его лбом. Он сразу понял, что это означало, но не стал это комментировать. Зачем? Нам не нужно было обсуждать это дальше, мы понимали друг друга. Наконец был кто-то, кто видел положение вещей так же, как и я. Я чувствовала себя немного лучше.

«С вашей машиной — это займет еще пару дней, — объяснил он. — С записью на автоответчике мы тоже еще не ушли далеко. Мы ищем Биллера, но пока безуспешно. Мы не знаем даже, настоящее ли это имя».

«Забудьте этого человека, — сказала я. — Речь идет о детективе, которого нанял мой брат».

«Ах, — удивился Волберт. — Разве вы не говорили, что это вы подключили детектива?»

«Здесь, на месте, — сказала я. — Но здесь, к сожалению, не было никаких результатов. Я уже объясняла вам это. Поэтому мой брат посчитал нужным перенести наблюдение во Франкфурт».

«А что, для вашей невестки всегда существовал только этот Фехнер? — спросил Волберт. — Никаких других мужчин?»

«Только клиенты бара, в котором подвизалась Иза», — сказала я. Потом подошло время ехать к Пилю. Я хотела заказать себе такси. Волберт предложил взять меня в город. В пути мы могли бы продолжать разговаривать, считал он.

После того, как Волберт коротко переговорил с Лучией, мы вместе вышли из дома. У него не было дальнейших вопросов ни к ней, ни к Изабель с Йонасом. Его финансовый эксперт остался, он был полностью занят тем, что делал себе заметки об инвестиционных фондах и участии в акционерном капитале.

Отъезжая, Волберт поинтересовался, как долго может продолжаться мой визит к врачу. «Если вас это устраивает, — сказал он, — я вас также заберу. Я хочу, чтобы вы прослушали раз эту запись. Возможно, вы узнаете голос мужчины».

«В это я почти не верю, — возразила я. — Я не знакома лично с господином Биллером. И я, также, никогда с ним не разговаривала. Я знаю только, что он должен был раздобыть доказательства, что не Роберт был в ответе за эту беременность. И это господину Биллеру удалось. Он сделал предварительный отчет по телефону. На стоянке он хотел только вручить Роберту фотографии, которые показывали мою невестку вместе с Хорстом Фехнером».

«Интересно, — пробормотал Волберт. — Тогда, значит, вы снова помните о последнем разговоре с вашим братом. Когда же были сделаны эти фотографии?»

«Девять или десять недель назад», — сказала я.

«Интересно, — пробормотал Волберт снова. — Что-нибудь еще пришло вам на ум?»

Я объяснила ему, как я представляла себе происходившее той ночью: Изабель на галерее и так далее. Когда я закончила свои выкладки, Волберт осведомился дружелюбно:

«Значит, вы не настаиваете больше на том, что ваш брат заходил к вам еще раз, ранним утром?»

«Нет, — сказала я. — Мне ведь это только приснилась».

Волберт задумчиво покачал головой. «Жаль», — считал он. «Это было бы интересным аспектом».

Я не знала, что он хотел этим сказать. А он поглядывал на меня искоса, с чем-то, вроде сочувствия во взгляде и одновременно вырулил к правой обочине. И там, рядом с входной дверью, была табличка.

Доктор Харальд Пиль, специалист по неврологии и психотерапии.

«Из-за чего вы, в конце концов, на лечении?», — осведомился Волберт. Но адрес Пиля он у меня не спрашивал. Это только сейчас до меня дошло. Неожиданно я показалась самой себе такой прозрачной. Это было отвратительное чувство.

И потом я разговаривала с Пилем о гневе, ненависти, бессилии, ревности и недоверии, как уже сотни раз прежде. Я знала точно, как мне нужно себя вести, чтобы держать его на безопасной дистанции. Я рассказала ему даже о полицейском, который водил меня за нос и хладнокровно предоставлял мне наскочить на мель в то время, пока держал меня в уверенности, что верил мне и был на моей стороне.

Я коротко рассказала, также, об отсутствии горя по Роберту и о предложении Олафа дать себя загипнотизировать и таким способом узнать, как я действительно провела выпавшие из моей памяти часы в ночь на пятницу.

Так, постепенно, я подошла к существу вопроса. Мне понадобились только пара фраз. Пиль сразу же попался на мою удочку. «Ваша невестка не могла воспользоваться вашей машиной, Миа. Она была ночью дома, Миа».

«Сколько она вам за это заплатила?», — спросила я.

Он даже не наморщил лоб, сидел там, как всегда — гном, в слишком большом для него кресле. «Как должен я это понимать, Миа?»

«Так, как я это сказала, — отвела я. — Волберт сказал, что вы подтверждаете алиби Изы. Но Вас не было ночью в доме, я это знаю».

«Естественно, нет, — сказал Пиль. — Ваша невестка позвонила мне ночью, в начале третьего».

Изабель была расстроена и сильно нервничала, сказал Пиль. Истерически звучавшим голосом, доложила она ему об ожесточенной ссоре между мною и Робертом и потребовала, чтобы он немедленно приехал, пока я всех не поубивала.

Но Пиль делал домашние визиты только в исключительных случаях, а в два часа ночи — вообще никогда. Он был ограниченным идиотом и видимо не понимал, в какую телегу его впрягли. Мне было трудно сохранять спокойствие в то время, пока я его слушала.

Он пытался успокоить Изабель. Она не должна волноваться ни о своем муже, ни о своем брате или о себе самой. В том, что касалось этого вопроса, он был в себе полностью уверен. Он ведь верил, что знает меня и может во сне предсказать мои реакции.

Телефонный разговор не был для меня доказательством. Изабель могла позвонить откуда угодно, даже с автозаправки. Что я и сказала ему вполне отчетливо.

Пиль покачал головой. Разговор с моей невесткой внезапно оборвался, сказал он, после ужасного крика и сильного грохота. Тогда он все-таки забеспокоился и перезвонил. И он застал ее дома. Правда не сразу, это длилось около десяти минут, пока она подошла к телефону.

За эти десять минут Роберт, по словам Изабель, покинул дом, я исчезла в своем Ателье, а она заперлась с братом. А у Йонаса в комнате телефона не было. Она услышала, как он звонил в спальне, доказывала она Пилю, и она не решалась сразу выйти. Она была вместе с Йонасом и испытывала панический страх, что я могу прийти, перерезать ей горло, а ее беспомощного брата скинуть с лестницы вниз. Якобы, я этим угрожала.

Телефонный разговор продолжался почти час. Пиль посоветовал ей уведомить полицию, если она воображает себя в опасности. Но Изабель не хотела делать этого своему бедному мужу. Чтобы его любимую сестру забрал патруль и запер в камере-вытрезвителе,[6] это бы разбило ему сердце.

Эта проклятая стерва! Изе снова удалось умело сходить с козырей к своей выгоде. Битый час умасливала она Пиля, чтобы держать его на линии и обеспечить себе алиби. Зачем доставлять хлопоты полиции и причинять еще большее горе измученному Роберту, когда есть ведь компетентный специалист, который может укротить дикого зверя.

Я не смогла удержаться и фыркнула. Но представление это было таким комическим. Значит, я должна была кровожадно ворваться в спальню, и она хотела ткнуть мне навстречу телефонную трубку. А в трубке бы Пиль пел колыбельную или бормотал заклинание. Пиль не видел здесь ничего смешного. «Миа, вы находились той ночью в исключительной ситуации».

«В такой ситуации я нахожусь уже девять месяцев, — сказала я. — А в прошедшие дни у меня были все причины и дюжина возможностей для того, чтобы перерезать глотку этой бабе и запустить в полет ее калеку. И что же случилось? Ничего, потому что я ничего не смогла сделать. И вы еще хотите мне внушить, что я убила своего брата».

«Этого я и не пытался, Миа, — возразил он. — Чувствуете вы, что вы могли это сделать?»

«Оставьте меня в покое с вашими «чувствами», — сказала я. — Вы присутствовали при финале, но были слишком глупы, чтобы понять, куда это должно привести».

Господь милостивый, как же я была рада, что уже давно поговорила с Волбертом о Хорсте Фехнере. До меня дошли, наконец, истинные масштабы плана. Изабель знала, что она автоматически попадает под подозрение и одного только показания ее брата недостаточно, чтобы исключить ее из числа подозреваемых. Она нуждалась в безотказном алиби. И она его раздобыла, причем именно у моего терапевта.

Как бы это выглядело, если б я только сейчас вытащила Хорста Фехнера перед Волбертом, как кролика из шляпы. Изабель должна была только всучить Фехнеру мой кольт. Это она сделала, наверное, за те десять минут, когда Пиль пытался ей дозвониться.

Но он просто не хотел этого понимать. А я понимала все больше. Неожиданно до меня дошло, о чем сожалел Волберт, когда я сказала, что мне это только приснилось. Не приснилось мне это! Волберт понял это намного раньше меня. Хорст Фехнер заходил ко мне ранним утром. Убийца Роберта положил мне руку на плечи и поинтересовался: «Ты спишь, Миа?»

Я должна была намного раньше до всего этого дойти. Странный тон, каким он констатировал, что они могли бы целую неделю праздновать с того, чем я накачалась. Роберт так никогда обо мне не говорил.

Я хотела сказать еще об этом Пилю. Но он уже бросил украдкой взгляд на часы. Мое время истекло. А внизу перед домом ждал Волберт. Значит, я должна была объяснить это ему. Он и без того мог больше предпринять, чем психотерапевт.

Но я еще не была готова уйти. Тут было еще кое-что. «Роберт был у вас, — сказала я. — Я знаю это из одного достоверного источника. Что он от вас хотел?»

«Информацию о вашем душевном состоянии, — ответил Пиль по-существу. — Он поинтересовался, рассказывали ли вы мне о галлюцинациях. Ему казалось, что я могу судить, описывали ли вы мне реально-происшедшее или свое ирреальное восприятие».

«А этого вы не могли», — констатировала я.

На это он не ответил. Он провел меня к двери, как делал это всегда, пожал мне на прощание руку и улыбнулся, излучая глубокое убеждение. «Мы увидимся в четверг, в обычное время, Миа. Может быть, мы сможем тогда вернуться к предложению господина Вехтера. Это было бы разумно и желательно для вас самой — внести ясность. Очень вероятно, что вы просто не хотите помнить. Вы понимаете, что я имею в виду. Вы склонны к тому, чтобы оттеснять нежелательные факты. И вы знаете, что о том, что мы на наших встречах обсуждаем или обнаруживаем, я не имею права предоставлять информацию даже в суде».

Если бы в моем распоряжении были две здоровых руки, я бы скрутила его морщинистую шею. Он мог бы мне по-другому объяснить, что он отказался дать Роберту информацию, а меня считал Каином.

Волберт смотрел мне на встречу со своей неизменной улыбкой. Он открыл мне дверь автомобиля. Он сразу же отъехал, влился в поток машин, его взгляд был устремлен прямо.

Ему понадобились двадцать минут, чтобы доехать до полицейского управления. Во время поездки он не сказал почти ни слова, но он по-крайней мере слушал, пока я рассказывала, что мне это не приснилось, что Хорст Фехнер — убийца Роберта, и что сразу после убийства он был в моем Ателье. По его реакции, однако, можно было ясно понять, что точно с таким же успехом я могла ему втолковывать, как осуществляется прогноз погоды. Он только пожал раз коротко плечами и улыбнулся своей всезнающей улыбкой доброго дедушки.

Потом он шел впереди меня через длинный вестибюль к своему бюро или комнате дежурного, или как там еще это могло называться. Меня даже не удивило, что маленький геркулес нас уже поджидал. Подозреваемых ведь всегда допрашивают двое следователей, один из которых разыгрывает добродушного, а другой — злого. Что, я действительно воображала, что Волберт на моей стороне?

Возможно! Но тогда было самое время что-то понять. На моей стороне не было никого, даже Олафа или Лучии. Волберт не нуждался в этом парне для поддержки. Он был уверен в себе и сказал ему только, что мы пройдем сейчас в лабораторию. С этим он один справится. Снова он вел меня по коридорам и лестницам, на этот раз вниз, в одно помещение в подвале. Там была целая масса техники, и один из его специалистов уже стоял, готовый к увертюре.

Прежде, чем они проиграли мне ленту на автоответчике Роберта, кое-что Волберт считал нужным мне объяснить. Я должна сначала только внимательно прислушаться к голосу и не обращать пока внимания на звучание фона. Если бы он специально не обратил на это мое внимание, возможно, что я бы вообще не заметила никаких фоновых звуков, возможно, я бы считала это шумом пленки. Но это был другой шум.

На пленке было не много. Запись автоответчика оборвалась в тот момент, когда Роберт поднял трубку. Был слышен мужской голос. «Это Биллер». Потом последовали еще немногие фразы, да и они были сжатыми, как будто он очень спешил.

Я пробовала сконцентрироваться на голосе. Но сразу после того, как он представился, мужчина произнес два слова, от которых кровь бросилась мне в голову и пропала всякая концентрация.

«Привет, Роб, жаль, что я не застал тебя лично. Я собрал все, что тебе нужно, чтобы избавиться от проблемы. Пошло быстрее, чем я думал. Я позвоню тебе снова, и мы можем тогда…»

На этом месте прервалось.

Привет, Роб! Это звучало эхом в моей голове. Это было ощущение льда, сковавшего мне сердце. Я знала только одного человека, который так обращался к Роберту. Сержа.

Восьмая глава

Его голос звучал не так, как всегда, возможно из-за плохого качества пленки. На заднем фоне было много шумов. И еще больше шумов было в моих ушах. Я этого не понимала. А в моей голове все еще разглагольствовал Пиль о том, что я вытесняю свои воспоминания.

То, что я вытесняю, никого не заботило, даже мой собственный рассудок. Приподнялся только крошечный уголок черного одеяла, которым была укрыта та ночь.

И под этим уголком я видела себя, лежащей на постели в маленькой квартирке Сержа и спрашивающей: «Ну, так что? Сделаешь ты мне это одолжение? Здесь же ничего такого. Ты позвонишь Роберту и скажешь: Это Биллер».

Серж постучал себя по лбу. «Что за чепуха! И что я ему потом должен сказать? Ты знаешь вообще, кто такой этот Биллер?»

«Это я как раз и хочу выяснить», — сказала я.

Я помотала головой, чтобы уголок одеяла упал обратно. Я не хотела этого ни видеть, ни слышать. Волберт, очевидно, принял мое мотание головой за отрицательный ответ в том, что касалось узнавания голоса, и поначалу этим удовлетворился. Он запустил пленку снова, и на этот раз я должна была обратить внимание на звуковой фон.

Мне было трудно вообще на чем-либо сконцентрироваться. Но я как-то справилась с этим. Мне даже удалось микшировать голос. «Привет, Роб, жаль, что я…»

Позади голоса был почти равномерный гул. Ну да, в ту ночь шел дождь. Я принимала душ, после того, как Серж отказался… А когда я вышла из ванной, он сказал: «Так, одолжение я тебе сделал. И что теперь?» Если бы я только знала.

Волберт смотрел на меня настолько спокойно и невозмутимо, как будто дело шло только о том, чтобы разобраться, предпочитаю я к завтраку чай или кофе.

«Я так понимаю, — объяснил он, — что этот мужчина хотел предложить встречу. Но это он мог потом лично сказать вашему брату. И, по-видимому, для вашего брата это было настолько важным, что он предпочел еще в ту же ночь встретиться с этим человеком. А вы хотели это предотвратить, фрау Бонгартц».

Теперь он, вероятно, вернулся назад к своей гипотезе. В моей голове был полнейший сумбур. Возможно, он был прав, возможно, я хотела предотвратить, чтобы Роберт еще раз уехал из дома. Потому, что я точно знала, что это было излишним, что не было никакого Биллера, по крайней мере, никакого, который где-то снаружи хотел с Робертом встретиться.

Техник возился с кнопками на своих устройствах. Я все еще ожидала, что Волберт спросит меня, узнала ли я голос. Но на это он больше не тратил времени. Он листал свою записную книжку.

«Господин Торховен утверждает, что он отчетливо слышал, как вы кричали вашему брату — ты останешься здесь или случится несчастье».

Да, конечно, почему бы и нет! Если Йонас это отчетливо слышал! Несчастье тоже тогда случилось. Теперь мы, по крайней мере, говорили открытым текстом. Это мне нравилось больше, чем утреннее лицемерное жеманство.

Ему и не нужно было больше меня спрашивать, узнала ли я голос. Он ведь это уже знал. Возможно, Серж признался, возможно, Волберт уже давно нашел всему этому объяснение. Полностью и абсолютно положился на то, что презентовали ему Изабель с Йонасом.

Йонас объяснил полиции то же, что и мне. Будто бы он проснулся от моих криков и пришел в ужас от страха за свою младшую сестру, с трудом перебрался в инвалидное кресло, чтобы ее защитить, посылал одну за другой молитвы к небесам, чтобы Изабель оставалась на галерее и не чувствовала бы себя обязанной подстраховать в зале своего мужа. В противном случае, должен был бедный Йонас беспомощно наблюдать сверху, как бы я их обоих прикончила. С одной рукой это было бы для меня парой пустяков. Идиот!

Волберт не был больше дружелюбным, готовым помочь полицейским. «Вы хотели предотвратить, что ваш брат уедет еще раз из дома, — повторил он. — Почему, фрау Бонгартц? Разве вы не хотели, чтобы он избавился от проблемы?»

Что пришло на ум этому тупице по имени Серж, чтобы нести такую чушь? Да еще и по рабочей линии, где это все для потомков оставалось. Я ему совсем другой текст давала. Теперь я снова об этом помнила.

Он должен был представить это так, как будто он Биллер, но он должен был попросить ему перезвонить. Перезвонить в определенное время, когда я была дома и могла тоже послушать. Мне же хотелось только узнать, что Роберт скрывал от меня. Был ли Биллер маклером или психиатром.

Волберт дал мне две секунды на то, чтобы ответить и когда ответа не последовало, он спросил: «Часто ли вы употребляете алкоголь в больших количествах?»

«Это имеет значение для ваших расследований?»

Он немного пожеманничал. «В известном смысле, да, фрау Бонгартц, так как в семье это может привести к проблемам, если один человек невоздержанно пьет и теряет потом над собой контроль. Просил ли ваш брат вас в последнее время, чтобы вы пошли на лечение?»

Пауза. Вопросительный, насквозь дружелюбный взгляд. Этому взгляду я попыталась воспротивиться, причем помотала одновременно головой.

«Ну, да вы же уже на лечении, — констатировал он и продолжал: — Когда нашли вашего брата, у него не было при себе ничего, что могло бы быть как-то связанным с этим звонком. Совершенно точно — никаких фотографий его жены и Хорста Фехнера».

Он улыбнулся мне почти так, как если б сочувствовал. «Таких фотографий и не могло быть, фрау Бонгартц. Детектив, которого вы наняли восемь месяцев назад, хорошо поработал. Хорст Фехнер удрал тогда за границу, мы это проверили».

«Я никогда не была проблемой для Роберта», — сказала я.

Он кивнул раз, коротко и рассеянно. Это, Бог свидетель, не было согласием.

«Вы были против брака вашего брата?!»

Это не прозвучало вопросом, а было, скорее, констатацией факта. И почему я должна была лгать? Я кивнула.

«И взяв вашу невестку под наблюдение, вы этим не ограничились. Вы стали давить на вашего брата, чтобы он расторг этот брак. Из-за этого в последнее время часто возникали ссоры между вами и вашим братом?!»

Заблуждение, между Робертом и мной никогда не происходило ссор. И совершенно точно не той ночью. Волберт почти не обратил внимания на мои возражения. Он снова стал добродушным. Это прозвучало почти, как вздох, когда он уступил: «Да, конечно, ваш провал памяти, как следствие затемнения сознания».

И еще во время своего вздоха, он вытащил из кармана брюк упаковку с лекарством. Она была помещена в прозрачную оболочку. Тем не менее, я узнала ее еще до того, как могла прочесть название — мои капсулы клирадона.

«Это мы нашли в машине вашего брата, — объяснил Волберт и протянул ко мне упаковку. — Он дал вам одну из этих капсул, верно?»

«Верно», — сказала я.

«Может быть, вы помните еще, сколько вы до того приняли алкоголя? Пол бутылки или меньше? Или больше?»

«Пару стаканов — пять или шесть. Но хватило бы и одного, хватило бы уже только одной из этих капсул, они содержат морфин»

Волберт скривил губы. «Нет, фрау Бонгартц. Вы могли бы принять три или четыре из этих капсул, ваше сознание от этого не стало бы затемненным. То, что я держу сейчас в руке, является мультивитаминным препаратом. На упаковке стоит, правда, клирадон; ваш брат с этим очень постарался. Он только из-за этой наклейки и вложенной инструкции по применению, сделал заказ одной типографии. А клирадон некоторое время назад был изъят из продажи, его теперь вообще нельзя больше купить».

Я думала, что задохнусь. А Волберт снова улыбался.

«Тогда остается пара „специальных“ напитков. Пять или шесть, сказали вы. Это могло бы быть семь или восемь. Господин Хойзер считает, что семь были выпиты в баре и еще один стакан — в квартире. Как часто вы уже садились за руль, после того, как выпивали восемь стаканов этой специальной смеси?»

Когда я ему не ответила, его улыбка исчезла. «Я спрашиваю вас не из-за пьянства за рулем, — сказал он. — Я спрашиваю вас, потому что пытаюсь раскрыть убийство вашего брата».

Они снова очень обстоятельно разговаривали с Сержем. От того, что он мне подавал в последние недели, не опьянел бы и ребенок. Три недели назад, Роберт попросил Сержа, не давать мне больше ни капли алкоголя.

Мои специальные напитки состояли из изысканной смеси различных соков и специй. Волберт сам попробовал. На вкус это казалось по-настоящему крепким и насыщенным, сказал он. Нужно иметь уж очень чувствительные вкусовые нервные окончания и точно знать, что тебе подают, чтобы понять, что не хватает решающей субстанции.

«Когда вы приезжали в бар, — сказал он, — чаще всего вы находились в плохом душевном и физическом состоянии. У вас были сильные боли, от которых вы уже были оглушены, так что господин Хойзер мог рискнуть попробовать, и это сработало. Правда, на всякий случай, у него всегда было под рукой легкое успокоительное. Он признается, что в интересующую нас ночь, он дал вам несколько капель валерианки».

«Я выпила дома уже несколько стаканов водки, прежде чем поехала в бар», — сказала я.

Волберт покачал головой. «Это не были несколько стаканов, фрау Бонгартц. С наперсток, может быть. Остальное была вода. Ваш брат был очень основательным».

Он смотрел на меня выжидающе, техник тоже. А в моей голове снова нашептывал Пиль о механизмах вытеснения. Я вытесняла ненависть к Роберту. Я вытесняла признаки того, что определенно не нравилась Роберту и вытесняла его критику своему поведению. Я вытесняла все, что мне не подходило, просто отпихивала в сторону, чтобы на этом больше не спотыкаться. Я создавала себе бесчисленные черные дыры и забивала их полностью тем, что могло поколебать хрупкую структуру моего мира.

«Я не застрелила Роберта», — сказала я.

«Его жена тоже его не застрелила», — возразил Волберт.

Я не хотела снова повторять все то, что уже так исчерпывающе объяснила ему. Но что мне еще оставалось?

«Этого она и не должна была делать. Если Хорст Фехнер…»

«Он мертв, — перебил меня Волберт и испустил отчетливый вздох. — Хорст Фехнер уже четыре месяца лежит на кладбище, фрау Бонгартц. Двое мужчин, которые забрали Йонаса Торховена из франкфуртского аэропорта, были служащие одной фирмы по аренде автомобилей».

«А почему Иза рассказывала нам, что это были друзья Йонаса?»

Волберт вздохнул. «Очевидно, ваш брат посоветовал это своей жене, чтобы предотвратить всякие домыслы».

«Это же неправда, — сказала я, возможно, я даже кричала. — Это вообще не может быть правдой! Роберт хотел послать в аэропорт машину для перевозки больных. Изабель лжет! Она лжет, как только рот открывает!»

Я не рассчитывала на то, что он еще раз меня отпустит, но он сделал это. Он даже позаботился о том, чтобы меня отвезли домой. И там я тогда сидела. При этом я вообще не могла сидеть. В своем Ателье я долго не выдержала, всего несколько минут. Только один взгляд на каменного чурбана в углу, и в моей голове раздавался голос Роберта.

«Почему ты себя этим мучаешь, Миа? Почему ты не хочешь, наконец, от него избавиться? Иза ведь права, когда говорит, что незачем тебе сидеть здесь часами, рассматривать эту штуку и саму себя заводить. Не удивительно, что тебе при этом приходят в голову глупые мысли. Но ни один человек в этом доме не желает тебе плохого, Миа. Я совершенно точно, нет. Я же хочу тебе только помочь, потому что это не может так дальше продолжаться».

Один только взгляд на бутылку водки и к этому, комментарий Сержа. И ярость в животе — специальные напитки, только специальные напитки в последние недели, вода с парой капель водки и мультивитаминный препарат против бешеных головных болей.

Но что же это такое, черт побери! Это же действовало — капли, так же, как и напитки. Только водка была на вкус, как вода. От этого мне как-то полегчало. Полностью помешанной я еще не была. Возможно, когда-нибудь я войду в историю, как медицинское чудо, как женщина, которая от воды и фруктового сока так напилась, что получила Blackout. А что до капсул, действительно нельзя недооценивать Placebo-эффект, и уж точно не тогда, когда боли обусловлены только психическими причинами.

Знали ли они об этом? Фрау Шюр должна была быть в курсе, иначе моя водка не обожгла бы ей горло. Но могли ли они это заранее предусмотреть? Посвятил ли Роберт свою маленькую ведьмочку в эту тайну? Может, чтобы умилостивить ее, не понимая, что этим он подписывает свой смертный приговор. Я его не убивала, я — нет, я бы никогда не смогла причинить ему боли.

А Хорст Фехнер был мертв уже четыре месяца. И в течение шести недель, Изабель больше не покидала надолго дом. Значит она все-таки с этим справилась, значит она могла запустить свои красные когти в многочисленные пакеты акций и управлять ими в интересах своего ребенка.

Я просто не знала, как мне дальше быть.

Пойти наверх в свою комнату, я не решалась. Возможно, я встретилась бы с ней на галерее и должна была бы, наконец, взять в кухне нож. Ей нужно умереть, она должна была умереть, если я хотела это как-то пережить. Но она должна была так умереть, чтобы Волберт и его коллеги бродили в потемках, как законченные идиоты. Я не хотела, чтобы меня еще и заперли только за то, что я раздавила таракана. А сейчас в доме было слишком много народу.

В кабинете Роберта все еще сидел эксперт по финансам. Фрау Шюр хлопотала в кухне с кастрюлями и сковородками. Лучия была в библиотеке. В конце концов, я отправилась в зимний сад. Роберт с таким удовольствием там находился, даже когда еще ребенком был. В плохую погоду он играл со своими друзьями между цветами, а я садилась в угол и смотрела на них.

Я действительно больше не знала, что мне думать. Бывает такой момент, когда не знаешь, что делать дальше. Это не было признаком слабости, только бессилие и усталость. Сначала я и не думала даже о том, чтобы пойти на предложение Пиля. Никакого гипноза. Если этот гном воображал, что я полностью ему себя предоставлю, то он сильно ошибался.

Я села в угол и как только закрыла глаза, то увидела Роберта перед собой. «Я должен с тобой поговорить, Миа».

Это случилось через два или три дня после того, как я отказалась освободить свое Ателье для Йонаса, после того, как я напилась и сбежала к Сержу.

Роберт пришел под вечер ко мне в зимний сад. Он принес кофе и немного выпечки, сел напротив меня и улыбнулся. «Давай посидим немного».

И потом — я не могла понять, действительно ли был в его голосе налет сарказма — сказал: «Нам определенно никто не помешает».

Роберт налил нам кофе и положил кусок пирога на свою тарелку. Он не торопился перейти к делу.

«Я хотел попросить тебя об одном одолжении, Миа. Я знаю, что требую от тебя слишком много, но сделай это ради меня».

Я уже думала, что он снова собирается оспаривать у меня Ателье. Однако же, речь шла совсем о другом. «Я знаю, что тебе не нравится говорить о Йонасе. Я и не хочу нажимать на тебя больше. Если ты что-то имеешь против него, значит, у тебя есть на то причины. Но не могла бы ты, несмотря на это, немного позаботиться о нем? Мне важно в принципе только то, чтобы Изу…»

Когда я помотала головой, он осекся и коротко сжал губы. Потом закончил свою фразу. «Чтобы немного разгрузить Изу. Чтобы у нее было немного времени для себя, понимаешь? Ей нужно отвлечься, может снова разок выбраться вечером в город. Мне не нравится, как она изнуряет себя с Йонасом. Она не такая уж сильная и я боюсь, что ее надолго не хватит. В последние дни она часто жаловалась, что чувствует себя очень утомленной».

Он, конечно, имел в виду последние ночи, но не хотел так конкретно выражаться. Этого и не требовалось.

«Миа, я же не требую многого, — считал он. — Если ты только на час или два в день, с Йонасом…»

Когда я снова покачала головой, он сдался окончательно. «Ладно, забудь об этом, — сказал он. — Но тогда ответь мне, по крайней мере, на один вопрос. Это нескромный вопрос, но я все равно хочу получить ответ, Миа. Ты часто бывала у него в первые дни. Один раз ты была у него даже ночью. Я знаю это от Изы. Ты спала с ним, Миа?»

«Нет», — сказала я.

«Он хотел с тобой спать?»

«Нет», — сказала я.

Роберт уставился на свою тарелку. Секунды между нами царило молчание. Потом он спросил: «Ты считаешь, он был бы еще в состоянии спать с женщиной? Я разговаривал на днях об этом с мамой, она считает это вполне возможным. И он же еще очень молод. Ему этого, вероятно, не хватает».

«Что ты хочешь от меня? — спросила я. — Должна ли я залезть в постель к этому парню и скрасить ему вечерок, чтобы твоя жена в это время могла еще как-нибудь развлечься?»

«Глупости, Миа! — он был возмущен. — Я только думал, что ты заметила что-нибудь в этом смысле».

«Почему ты не спросишь Изу, может он еще или нет? Она снимает и одевает ему штаны. Она запихивает его в ванну и моет ему задницу. Если у него еще что-то шевелится, она должна была это уже давно заметить».

Роберт кивнул задумчиво и вздохнул: «Изу мне не хотелось спрашивать». Потом, наконец, он снова посмотрел мне в лицо. «Я только еще раз ей предложил нанять профессиональную помощь. Он ведь не так уж беспомощен. Этого должно быть достаточно, если кто-то придет на пару часов в день. Утром и вечером, только помочь ему из кровати в коляску. Но Иза против. Этого я не понимаю. С другой стороны, я спрашиваю себя, как бы мы с тобой держались, если бы я сидел в инвалидном кресле и не имел бы больше никаких надежд на нормальную жизнь. Что бы ты для меня делала, Миа?»

На это я не должна была ему отвечать. Мы знали оба, что в таком случае я была бы с ним рядом. Во всех отношениях. Но в его просьбе я ему отказала.

Ему бы это не помогло, если бы я начала сейчас заниматься самобичеванием. Я могла себя только спросить, почему он вообще меня об этом просил, когда ему было известно, как я относилась к Йонасу. И он не только меня спросил, но еще и Лучию, когда уговаривал ее приехать. Человека, который мог трезво мыслить, бывшую сиделку. «Что-то происходит в доме. Я не знаю больше, что и думать, мама». Какое ужасное подозрение его мучило, если он хотел приставить к Йонасу шпиона? Именно так ведь это и было.

В конце концов, все было именно так, как я обрисовала это Лучии. Если бы речь шла только о том, чтобы разгрузить Изабель, Роберт не спросил бы меня, спала ли я с Йонасом. И он не спросил бы меня об этом, чтобы узнать, чем обосновано напряжение между мною и Йонасом. Он никогда не был таким нескромным. Он спросил меня только по одной единственной причине, тут я была совершенно уверена. Ему нужно было выяснить, могло ли случиться, чтобы Изабель спала со своим собственным братом.

В тот момент, когда я это поняла, у меня перехватило дыхание. Хорст Фехнер был два месяца мертв, а приезд Йонаса предотвратил, чтобы Изабель могла приискать себе замену. Но она не осталась в накладе и со своим братом. Возможно уже с первой ночи. Почему, тогда, они заперли комнату? Теперь мне стало понятно, почему он меня спровадил. С Изабель, естественно, я не могла соперничать.

Это была бы тема для четверга, подумала я мимоходом, просто находка для Пиля. В конце он бы мне объяснил, что я свои тайные страсти и желания проецирую на других. Наплевать мне на Пиля!

В какой-то момент пришла Лучия в зимний сад, увидела меня, сидящей в углу и реагировала удивленно, возможно даже недоверчиво. «Ты здесь, а я тебя уже везде искала. Ты прячешься, как будто у тебя совесть нечиста, Миа».

Потом она спросила про мою машину, сразу же выяснила, что она была не в мастерской для ремонта, а оттранспортирована полицией. Она еще не села, стояла передо мной, как изваяние.

«Не беспокойся об этом, — сказала я. — Полиция хочет только установить, был ли мой автомобиль умышленно поврежден. Возможно, кто-то хотел предотвратить, чтобы я могла последовать за Робертом той ночью».

Это не было притянуто за волосы, напротив, очень даже правдоподобно. Мне не должна была даже сама идея прийти в голову, последовать за Робертом! Чтобы моим автомобилем можно было воспользоваться для убийства! Чтобы оставить фальшивый след, след масла!

Наверное, я действительно должна была начать писать тогда, по крайней мере, рисовать, у меня это всегда хорошо получалось. Я могла бы на этом тоже сделать себе имя, построить карьеру, заслужить признание, не только у моего отца, а у всего мира. Может быть, я справилась бы с этим когда-нибудь — придать своей жизни иной смысл, нежели стоять на страже благополучия Роберта. И Роберт нашел бы когда-нибудь другую женщину. Какую-нибудь, которая была бы возможно, немного поверхностная, возможно, немного корыстная, возможно, немного расчетливая, но не холодная, как лед, не беззастенчивая и не готовая к убийству.

Лучия все еще стояла передо мной. «Кто, Миа? Ты же знаешь это».

«Я думала, что знаю. Но мужчина, которого я подозревала, мертв. Я узнала это только сегодня утром, от полиции. Теперь полиция не знает, что дальше. И я тоже не знаю».

Наконец Лучия прошла эти два шага до кресла напротив меня, медленно опустилась в него и провела рукой по лицу. Прерывисто вздохнув, она посмотрела на меня.

«Все это так ужасно. Я не могу этого постичь. Роберт ведь был так счастлив вначале. Как он восторгался Изой, когда звонил мне в первые недели. И Миа, ты бы их видела, когда они были у меня. Они были идеальной парой, оба такие красивые. Марлиз была по сравнению, она простит мне то, что я сейчас говорю…».

Лучия перекрестилась и продолжала: «…Клушей. Я думала, наконец, нашел мой Роберто подходящую женщину. Я устроила небольшой праздник в их честь. Иза была сверкающим центром внимания, по-другому не скажешь. Ты бы видела мужчин и их взгляды. Она смеялась, и танцевала, и шутила с ними, но ее глаза были устремлены только на Роберта. Ты все это разрушила, Миа? Если это была не ты, то я не понимаю, почему все так случилось. Миа, ты должна сказать мне все, что знаешь».

Но многого я не знала, что и сказала ей. Я рассказала ей об измене Изабель, об одном мертвом любовнике, о подозрении Роберта. Лучия слушала с каменным лицом. Я спросила ее, когда Роберт рассказал ей о беременности Изабель. Только две недели назад, он ей позвонил сразу, как узнал об этом. И уже во время этого разговора он был очень подавлен. Это меня уже не удивляло.

Если бы только он открыто поговорил со мной. Если бы он только не пытался меня щадить. Тогда я смогла бы предотвратить его смерть. Я бы не колебалась ни секунды, выставить на улицу двух бешеных собак. Да что там, я бы их пристрелила, потому что две бешеные собаки не заслуживают лучшего. Для Роберта я бы сделала это.

Во вторник выдали для похорон его тело. Я позвонила Олафу, и он обещал уладить необходимые формальности. Я чувствовала себя не в состоянии этим заняться. А после короткого разговора с Олафом, я почувствовала себя еще несчастнее.

Разбраненная и посрамленная, насквозь видимая и распознанная. Мне так хотелось ему рассказать, что теперь, наконец, я знала, что мучило Роберта в последние недели и за что он расплатился жизнью. Но я знала, что Олаф не слушал меня больше. И если Лучия меня еще слушала, но поверить — она мне не поверила. Она дала мне это ясно почувствовать.

Обратить внимание Волберта на Йонаса я пока даже и не пыталась. Он пришел после полудня в сопровождении молочного парня. Его эксперты хорошо потрудились по всей линии. Компьютер Роберта подтвердил то, что я утверждала с первой минуты, что не было никакого мотива в деловой сфере. Пленка автоответчика была тщательно проанализирована и разобрана на составные части. Отдельно шумы, и отдельно мужской голос.

Волберт потребовал, чтобы я обе части еще раз раздельно прослушала, и не только я, но также Изабель и Йонаса попросили уделить внимание. Но он не зашел настолько далеко, и не настаивал, чтобы я сопровождала его наверх. Мне разрешено было насладиться голосом Сержа в кабинете Роберта.

По качеству он ничего не выиграл от разделения пленки, и показался мне еще более незнакомым, каким-то искаженным или измененным. Волберт дважды прокрутил мне короткий кусок и потом сдался от моего качания головой.

И тогда он заговорил о моей машине. Крошечная дырочка в масляном фильтре. При работающем моторе, масло буквально выдавливалось наружу. Его эксперты рассчитали, с какой скоростью и как далеко я могла бы уехать на двух литрах моторного масла. Этого вполне хватало до стоянки и обратно.

Он спрашивал себя только, откуда в фильтре появилась дырка. Ни об износе, ни о том, что в мастерских напортачили, речь идти не могла. Это было сделано при помощи острого инструмента, возможно, маленького гвоздя, и с применением силы.

Волберт рассматривал мою руку. Впервые за последние дни я чувствовала что-то, вроде маленького триумфа. Разве я не объясняла Лучии то же самое? Это не было игрой воображения, это были голые факты.

И тогда Волберт объяснил, что в понедельник Роберт был в мастерских в то время, когда они проводили инспекцию автомобиля. Он разговаривал с мастером и упрашивал его вывести машину из строя. Не просто упрашивал. Он предложил мастеру пять тысяч марок, чтобы он что-нибудь придумал, что бы не насторожило меня. Но тот не согласился. Так что Волберт предполагал, что Роберт сам прибегнул к гвоздю.

Я видела тут одно противоречие. Роберт все же сам вызвался, мою машину… Волберт не видел никакого. Естественно Роберт приобрел машинное масло. Но где было написано, что он собирался его еще и залить? Почему он отговорил меня вызвать транспортировочный автомобиль? Он знал, что для мотора без масла эта поездка была бы последней, и он собирался этим воспользоваться.

Во мне что-то отключилось еще до того, как Волберт мне объяснил, что это Роберт был тем, кто хотел запереть меня дома. Тело моего брата было выдано для погребения. Я не могла сердиться на тело моего брата. Я бы и на живого Роберта не сердилась. Где-то я его даже понимала. Если я представляла себе, что он разъезжал бы постоянно, напившись, и я должна была беспрестанно испытывать за него страх. Но это ведь я и испытывала, непрерывный страх за него. Под этим страхом моя любовь была почти погребена.

А вечером я сидела одна в столовой. Лучиа предпочла ужинать с Изабель и Йонасом. Я думала, не позвонить ли Сержу. Внезапно я поняла, что кроме него мне больше не к кому обратиться. Возможно за то, что он слушает, я должна была также платить, как и за время, проведенное в его постели. Но даже на это я уже не решалась. Я боялась, что у него не было времени, или он испытывал страх передо мной.

Полночи я не могла уснуть, ломала себе голову и ходила при этом по замкнутому кругу. На стоянку и обратно! Хорст Фехнер был мертв, Йонас сидел в инвалидном кресле, Изабель спала со своим братом, мой терапевт дал ей алиби на время убийства. А Биллер был только именем.

Лучия избегала моего общества также и на следующее утро. Завтракала она вместе с Изабель в комнате Йонаса, она даже сама отнесла наверх поднос.

Около десяти позвонил Олаф, чтобы сообщить, что тело Роберта перевезено в похоронное бюро. Олаф разговаривал все еще отстраненно, короткими фразами и избегал любого личного слова.

Он договорился, что похороны состоятся в пятницу в пятнадцать часов. Он поместил объявление в газете и нескольких человек проинформировал лично.

«Лучии наверняка захочется его еще раз увидеть, — считал он. — Это будет возможно во второй половине дня. Тело будет уже подготовлено, как мне сказали».

Хочу ли я еще раз увидеть Роберта, его, по-видимому, не интересовало. Он предложил заехать за Лучией и отвезти ее в похоронное бюро.

«Я тоже поеду», — сказала я.

«Как хочешь», — холодно ответил Олаф.

Он заехал за нами в начале четвертого. Полчаса позже, мы стояли втроем перед открытым гробом. Олаф держал Лучию под руку, а обо мне никто не беспокоился. Это было и не нужно. Я могла сама о себе позаботиться.

Роберт очень хорошо выглядел, таким живым и свежим, каким он уже давно не был. Выражение на его лице напомнило мне об августовском утре, вечность назад, когда он голый и спящий лежал на своей постели, а мне хотелось преклонить перед ним колени. Столько невинности, столько гармонии и никаких сомнений, ничего больше, что могло бы нарушить его покой.

Я смотрела на него и не могла в это поверить. Только на его левом виске было немного странное место. Выглядело почти так, как если бы отверстие от выстрела было залеплено пластилином и сверху загримировано.

И когда я стояла там перед ним, то поняла, наконец, что мне делать. Нравилось ли это мне самой, не играло никакой роли. Я должна была сделать это ради него. Я должна была дать Пилю меня загипнотизировать. Для страховки я хотела записать все на пленку, чтобы Пиль не рассказывал мне в конце никаких сказок.

Я больше в это не верила, но полностью исключить тоже не могла — что Роберт в свои последние часы мне что-то доверил, что могло бы разоблачить его убийцу. Может быть, я видела что-нибудь подозрительное на стоянке.

Время до встречи с Пилем было сплошной пыткой. Я сидела в своем Ателье и прислушивалась к голосам. К голосам в доме и в моей голове. Они сменяли друг друга, иногда я не знала, которые из них были реальными.

Роберт разговаривал с Пилем о галлюцинациях: Миа бродит ночами по дому, видит ли она зеленых человечков? Лучия разговаривала с Йонасом, который видимо, претендовал теперь на весь верхний этаж. Изабель говорила с фрау Шюр, она завладела командной позицией в доме и определяла теперь содержание кастрюль. Но увидеть еще раз Роберта она отказалась. В ее состоянии она на это не решается, сказала она, это может повредить ребенку, если она разволнуется.

Это было почти облегчением, когда я в четверг села в такси и поехала к Пилю. Он сразу же приступил к делу. «Расслабьтесь, Миа».

В первый раз я лежала у него на кушетке; обычно мы всегда сидели в креслах, напротив друг друга. Но с моим расслаблением было не просто. Пиль очень старался. Я должна была сконцентрироваться на его голосе, исключительно на его голосе. Мне было страшно, просто только страшно.

Это не сработало. Убаюкивающий голос Пиля приводил меня не в транс, а только в панику.

«Вы не должны этому противиться, Миа».

Нет! Но я много чего не должна была делать. Ни бегать, ни прыгать, ни смеяться, ни плакать. Я не должна была любить Роберта и платить Сержу. Я не должна была даже шутить. Я лежала на кровати, и Серж был зол на меня.

«Одевайся, наконец, и прекрати эти глупости… Имеешь ли ты вообще понятие, кто такой Биллер?»

Нет! Это-то как раз я и хотела узнать. И когда я вернулась из душа, Серж усмехался. «Так, одолжение я тебе сделал. И что теперь?»

Это было не его собачье дело. Это касалось только нас с Робертом. И Роберт приехал. Роберт был уставшим, казался совсем больным. Он разговаривал с Сержем еще об одном звонке, обратился с рассеянным взглядом ко мне, чтобы удостовериться, что я не понимала, о чем он говорит. Но я очень хорошо это поняла. И на улице я его спросила, кто такой Биллер и почему он непременно сейчас еще должен с ним встретиться, в середине ночи.

«Ты морочишь мне голову со своими постоянными вопросами», — сказал Роберт.

Это не было ответом. В машине я спросила его еще раз. Роберт немного рассердился. «Господи, прекрати, наконец, Миа. Ты сейчас определенно не в том состоянии, чтобы обсуждать с тобой серьезные проблемы. Я не хочу, чтобы ты наделала глупостей. Сейчас ты проспишься и когда завтра будешь лучше себя чувствовать, мы спокойно об этом поговорим».

«О Биллере?»

«Да, и о нем тоже».

Я находила, что это было очень забавно. Он попался на мою удочку. Мне пришлось улыбнуться. «Тогда завтра тебе придется много чего мне рассказать, — сказала я. — Я уже и так знаю, что ты мне расскажешь».

Я понизила голос, говорила так глухо, что это почти как у него звучало. Раньше мы часто так шутили. Я имитировала голос Роберта и этим приводила в замешательство его друзей. Сейчас я его самого привела в замешательство, не голосом, а тем, что я сказала.

«Я вечность просидел в машине и ждал Биллера, но он не приехал».

Потом я говорила уже нормальным тоном дальше. «Он и не может приехать. Потому, что он тебе вовсе и не звонил. Серж тебе звонил. Я ему сказала, что он должен это сделать, а он делает для меня любое одолжение».

«Я знаю», — только и сказал Роберт. Он был таким расстроенным. Я не понимала, почему. Когда он сунул мне капсулу, то сказал Сержу: «Я надеюсь, что это последняя. И я надеюсь, также, что она была здесь в последний раз. Ты не чувствуешь сам себя немножко подлым, что ты используешь ее ситуацию?»

«Я ее не использую, — ответил Серж. — Я еще никогда не потребовал с нее ни единого пфеннинга. Она просто кладет мне деньги. Может быть, она сама в этом нуждается».

«Она нуждается только в покое, больше ни в чем», — сказал Роберт. И он выглядел очень решительно, когда сказал мне во время поездки: «Я не могу больше смотреть в бездействии, как ты себя губишь, Миа. Если бы это было наоборот, ты бы тоже уже давно что-нибудь предприняла. Я никогда не должен был приводить в дом Изу, это мне, между тем, ясно. Но тебе не нужно будет дольше жить с ней под одной крышей, ни с ней и ни с Йонасом».

«Ты выставишь их вон? — спросила я. — И все будет снова, как раньше». Я хотела его обнять, но он придержал меня рукой. При этом он тихо смеялся.

«Нет, Миа. Так как раньше, уже никогда не будет. И не может быть. Я больше уже не маленький мальчик, который мог часами молча сидеть на стуле, чтобы ты могла его рисовать. И ты уже не та молодая женщина, которая производила на меня впечатление своей силой. Ты больна, Миа. Ты очень больна. Теперь я — сильнейший, и я должен что-то делать, чтобы ты снова была здоровой. Спрашивается только, достаточно ли у меня силы, чтобы выстоять все это до горькой развязки. Это будет жестоко. Я не знаю, смогу ли я быть жестоким».

И тогда он подтолкнул меня к дому. Он открыл дверь, подтолкнул меня дальше, через зал. Он был очень нежен и бережен, при этом. «Давай, Миа, давай. Сейчас ты ляжешь и отдохнешь. Есть ли у тебя еще боли?»

«Нет». Болей нет. Я только окаменела внутри.

«Тогда это хорошо. Сможешь ты сама лечь?»

«Нет». Паника. Искать дом! Быть жестоким! Этого он не мог. Он же не мог со мной так поступить.

«Давай, будь разумной, Миа. У меня не так много времени. Биллер здесь только проездом, он не может вечно меня ждать».

Сначала я еще смеялась, это звучало, наверное, немножко вульгарно. Не было здесь проездом никакого Биллера, сказала я еще раз, ясно и отчетливо. Потом я немножко поплакала. Не по-настоящему, по-настоящему я не умела плакать.

Роберт знал, что это было наигранно, только представление. Он мне не верил. Роберт никогда мне не верил. Я могла говорить, что угодно. Эта баба наверху полностью лишила его рассудка. И сейчас она уставилась на меня сверху, наслаждаясь и посмеиваясь в кулачок.

«Возвращайся в постель, Иза», — крикнул ей Роберт. Но она осталась стоять на месте и наслаждалась своим триумфом. Он снова подтолкнул меня вперед, на этот раз к моему Ателье. «Прекрати этот театр, Миа, — сказал он. — Соберись, ради Бога, Миа. Послушай меня, ты должна сейчас постараться взять себя в руки. У тебя ничего больше не болит, тебе уже намного лучше. Так что, ложись и успокойся, наконец».

Это звучало почти, как если бы он на меня злился. И потом он закрыл дверь. И повернул снаружи ключ. Я кричала, ругалась, колотила по двери, а снаружи зарычал мотор его машины.

Здесь не было никакого Биллера проездом. Роберт покинул меня. Он сказал: «Мне тебя жаль, но я не могу больше, Миа. Я действительно больше не могу». Он сказал это после того, как запер меня. И я это отчетливо слышала.

Окно! Я подбежала, распахнула его и вылезла наружу. Там была одна балка, и я ударилась головой. Было больно. Это было так ужасно больно. И я кричала: «Вернись, Роберт, немедленно вернись обратно. Или произойдет несчастье. Никто там тебя не ждет».

Никто, только Пиль, сморщенный гном, который полностью игнорировал боль в моей голове. Он напирал: «Дальше, Миа, дальше. Где вы сейчас?»

Господи, до чего же он был глуп. Он же должен был видеть, что я лежала на его кушетке. Моя голова все еще болела. Я чертовски стукнулась об эту проклятую балку, была целую минуту оглушена.

Он действительно был идиотом, он даже не заметил, что я вынырнула из непостижимой глубины моего черного провала и снова появилась на поверхности. Когда же он это сообразил, то рассказал мне что-то о сильных эмоциях и о разблокировании. Я не разблокировалась. Просто все было снова здесь.

Медленно, вокруг дома, я проковыляла к гаражу, в конце даже проползла. Я взяла обе канистры с маслом из гаража Роберта, подняла капот моей машины. Это были изнурительные хлопоты с одной только рукой. Я судорожно пыталась вспомнить, какое место встречи назвал Роберт.

Он назвал какое-то место встречи. Он не поверил мне, что мы хотели его только немного разыграть. Я была так зла на Сержа, я почти что решила уволить его при первой же возможности. Я всех их хотела выставить на улицу, всех. И тогда у нас с Робертом было бы все, как раньше. Даже если он сейчас в это еще не верил.

Потом я ехала. Это шло просто автоматически. Я даже знала путь. Одна автозаправка на автобане. И потом я приехала, и там стояла машина Роберта.

Шел сильный дождь, но ему это было уже все равно. С одной стороны он совсем опустил стекло. Левый рукав его куртки был насквозь промокшим, левая брючина тоже. Конверт в его правой руке был еще сухим, но маленький кольт в левой, стал уже влажным.

Я не знаю, как долго я стояла около его машины, я действительно этого не знаю. Но я еще помню, что я ничего не трогала, ни машину, ни Роберта. Я не могла. Там была эта маленькая дырка в его виске и тонкая ниточка крови, бежавшая по его щеке. Было темно, но я очень хорошо это видела.

Наконец я наклонилась в машину и взяла сначала кольт, потом конверт. Когда я полезла в правый карман его куртки, то задела его руку. Она была теплой. Ключ от моего Ателье был тоже теплым.

Я села в свою машину, и сначала я действительно хотела только лишь умереть. Это ведь было единственной возможностью остаться с Робертом, последовать за ним туда, где он теперь был. Но потом мне захотелось, все же, сначала узнать, почему он ушел туда, в беспредельную темноту или в вечный покой.

Это ведь зависит от того, во что веришь. Я верю только в темноту, Роберт, возможно, верил в покой, тогда мы бы не смогли там встретиться. И его причины были такими простыми. Мужчина между двумя мельничными жерновами. Его письмо было адресовано мне, только мне.

Я люблю Изу, — писал он, — и я люблю тебя, Миа. И я не знаю, что я должен решить. Я так глубоко виноват перед тобой, что я не могу просто сказать — я теперь ухожу. Но я и остаться не могу. Ни единого дня дольше, потому что ты каждый день будешь давить на меня, что я должен оставить Изу, что я должен ее выгнать. Этого я не могу, я ее слишком люблю. А ты, Миа, ты так много уже сделала для меня. Мне бы хотелось, чтобы ты еще кое-что для меня сделала. Ты не захочешь жить с Изой и с Йонасом под одной крышей, ты и не должна это. Я сделал все необходимые распоряжения, чтобы они жили самостоятельно, а ты бы нашла свой покой. Дай им уйти с миром. Сделай это ради меня, как я ради тебя, ухожу.

Роберт.

Письмо было набрано на компьютере и даже не подписано от руки. И я находила, что оно было очень высокопарным. Это не был стиль Роберта. Романтика — да, страсть и внутренний жар, но никак не сентиментальщина. Дай им уйти с миром. Как я ухожу ради тебя.

Я разорвала этот листок бумаги на совсем маленькие клочки. Большинство из них я зажала в руке. Пару унесло ветром, потому, что я оставила открытой дверь, чтобы прочесть письмо — я не нашла выключатель внутреннего освещения.

Потом я поехала. Я держала левую руку, высунутой из окна и предоставила клочкам бумаги закружиться прочь. Почему у нас скоростные дороги так прямо построены? Не было ни одного поворота. Такой автомобиль едет почти самостоятельно, и он едет все время прямо.

Естественно, Пиль не успокоился. Он продолжал дальше бурить. Что я делала после того, как ударилась головой о балку перед моим окном. Это было не его собачье дело. Он бы мне в мгновение ока приписал вину за происшедшее, только лишь мне, но это было не так.

До меня еще не совсем дошло, как это было, для этого шок был слишком велик. Но я еще доберусь до правды, в этом я была совершенно уверена.

Я сказала Пилю, что вернулась назад в Ателье и доползла до софы, потому что почти с ума сходила от боли. Это было не далеко от правды. Я сама была немножко мертвая, когда он наконец оставил меня в покое. А он был немного бледен, но считал наш сеанс успешным.

Прежде, чем попрощаться, он посоветовал мне немедленно идти в полицию, с моими новыми сведениями. Ему, якобы, бросились в глаза некоторые противоречия.

Он считал, что Роберт должен был среагировать на мое заявление касательно выдуманного звонка Биллера. Я чуть не сказала ему, что Роберт не собирался больше ни на что реагировать.

И эта история с ключом! Она очень возбудила Пиля. Кто, ради всех святых, отпер тогда снова дверь моего Ателье, если Роберт ее запер и больше не вернулся?

«Убийца, — сказала я, — кто же еще. Иза была у меня под утро, вместе с убийцей. Они хотели убедиться, что я ничего не слышала».

Пиль повторил свой совет в чрезвычайно настойчивой форме. Я не захотела, чтобы его секретарша вызвала мне такси. Я не хотела домой. Я не могла. Я бы не смогла встретиться с Лучией. Пока нет. В моей голове было так много всего. Я должна была прежде разобраться с этим.

Девятая глава

Больше часа я бродила по улицам, по одной — вверх, по другой — вниз, и ничего не видела перед глазами, кроме этой картины. Роберт за рулем, обе руки бессильно лежат на коленях. Почему должен был он, чтобы умереть, разыскать себе это Богом забытое место? Почему он просто не пошел в свой кабинет или в подвал?

Он же должен был взять «кольт» из подвала. Или взял он его уже раньше? Когда? Тогда, когда решил расставить все точки над «i»? Так он выразился тогда, в присутствии Сержа — расставить все точки над «i».

То, что проносилось в моей голове, было слишком много для одного раза, слишком хаотично. Я слышала, как Волберт снова спрашивал, не был ли Роберт левшой. И после, когда он хотел построить для меня «золотой мост»: «У Вас нет чувства, что все это могло произойти именно так?» И я слышала свое энергичное отрицание в обоих случаях.

НЕТ! Проклятье! Абсолютно исключено!

И это не было мнением сумасшедшей. Паранойя, мания преследования, комплот против Роберта и меня. Нет! Это были факты. Я не довела Роберта до смерти, потому, что Роберт не сам себя убил. Такого он не мог мне сделать. Они это только так инсценировали.

Голос Роберта блуждал в моей голове. «Мне тебя очень жаль, но я больше не могу, Миа». Я действительно порядком его измотала, и, несмотря на это, в его голосе была мягкость.

И какой, напротив, иной голос, я слышала тогда под утро. «С того, чем она накачалась, мы оба могли бы целую неделю гулять».

Это было именно то! Мне стало жарко. Я нашла доказательство, стопроцентное доказательство.

Они ничего не знали о «специальных» напитках и мультивитаминных препаратах. Они не рассчитали того, насколько заботливым был ко мне Роберт и этим себя выдали. Почему до меня это сразу не дошло, когда Волберт со мной конфронтировал? Что ж, не всегда держишь все наготове. Но теперь у меня все было под рукой, теперь мне не хватало только мужчины к этому голосу. А Хорст Фехнер был мертв.

Мне не хотелось думать, что Волберт мне солгал. Но я не могла себе также представить, что Иза за несколько недель нашла себе мужчину в замен, который готов был ради нее еще и убить. Так быстро это не делалось. Я что-то недоглядела. Я должна была чего-то недоглядеть. Может быть какой-нибудь клиент из этого бара во Франкфурте.

Наконец я зашла в одну телефонную будку и позвонила Сержу. Я не знала точно, где я находилась. Так Серж не мог за мной приехать, и я поймала проезжавшее мимо такси. Потом я стояла перед задним входом в «Сезанн». И я снова видела себя, выходящей из этой двери вместе с Робертом.

Когда Серж мне открыл, я чувствовала себя уже в некотором роде увереннее. Я была голодна, впервые за много дней действительно голодна. Серж поджарил мне пару яиц и заварил крепкий кофе. Во время еды я доложила ему, что выяснилось во время сеанса у Пиля. Но до своих заключений мне дойти не удалось.

Сначала Серж слушал меня молча и более или менее спокойно. Потом он разнервничался на глазах и перебил меня. «Черт побери, Миа, Пиль прав. Тут что-то не так. Ты должна идти в полицию. Я только один раз звонил Роберту. Это казалось мне идиотством, понимаешь? Он же сразу узнал мой голос, и он годами знает Биллера. Я думал, что второй звонок ты взяла на себя».

Когда бы это, и с какого аппарата? Он же все время был рядом со мной. Это я оставила его наедине с телефоном, а не наоборот. Он даже немного завелся, когда я обратила на это его внимание.

«И что теперь?», — спросил он.

«Если бы ты меня не перебивал, — сказала я, — мы бы уже дошли до этого».

«Извини, — пробормотал он и выглядел при этом и вправду подавленным. — Я могу представить, как ты сейчас себя чувствуешь. Ты действительно не облегчала Роберту жизнь. В конце концов, ты этого никогда не делала, а в последние недели, вероятно даже немного переборщила, но тем не менее…»

Он оборвал себя и, помотав головой, продолжал дальше: «Я бы никогда не подумал, что он выпустит себе пулю в голову. Или ты лжешь, Миа?»

Внезапно он снова стал недоверчивым. «Кто-то же ему позвонил. Кто-то назначил ему эту встречу. Он должен был говорить с Биллером».

По крайней мере, он знал, кто такой Биллер. И он был, наконец, готов объяснить мне это. Теперь ему уже не надо было бояться, что Роберт из-за этого будет делать ему упреки.

Странная личность, говорил о нем Роберт, такой тощий, что когда-нибудь не сможет нести собственную плоть. Роберт познакомился с Биллером на бирже много лет назад. В то время Билллер еще работал в качестве маклера по финансам и экспертом по вложениям. Потом он все больше и больше зациклился на иностранных бумагах и вытягивал на сомнительных сделках деньги из своей клиентуры.

Большинство из его предложений, оказывались, в последствии, продуктами фантазии. Сроки поставки маиса, который уже засох на солнце. Давно залежавшиеся мины в одной далекой стране, продуктивность которых уже ни один человек не мог проконтролировать, без риска взлететь на воздух. А кто же будет рисковать, если он хочет только тихо вложить немного левых денег? Наконец, Биллер попробовал найти инвесторов для различных проектов по модернизации поиска кладов.

Около двух лет назад, Роберт участвовал в одном из таких предприятий. И, как и не могло быть иначе, этот проект оказался золотым дном в буквальном смысле слова. Счастье в игре, подумала я тогда мимолетно. Оно у него действительно было, но только лишь там.

Серж рассказал мне о какой-то испанской галере, которая в одном из прошедших столетий, затонула у какого-то мыса и два года назад была снова поднята на поверхность. Роберт рассказывал это ему, а не мне. Роберт посмеивался над Биллером, который после этого успеха просто не давал ему покоя, который считал его приносящим счастье, а ко всему еще и инвестором, который, как магнит, мог притянуть других.

Именно тогда Биллер и потащил его в этот ночной клуб, чтобы отпраздновать успех. Биллер свел его с Изабель. Оба были только мимолетно знакомы. Биллер был частым гостем в этом баре и описал ее Роберту, как милую девушку, напавшую, к сожалению, не на того мужчину. Биллер знал даже, что у этой милой девушки был честный и законопослушный брат, который работал где-то в пустыне, не разгибая спины, чтобы обеспечить водой пару обездоленных.

Знал ли Биллер Йонаса Торховена или Хорста Фехнера лично, Серж сказать затруднялся. Так подробно Роберт не распространялся об этом.

Серж рассказывал дальше, что он еще услышал от Роберта. И в то время, пока я слушала, до меня, наконец, дошло.

Биллер был знаком с половиной мира. Он много разъезжал, и его занятие требовало держать уши и глаза открытыми. Он владел полудюжиной языков и был знаком с нравами и обычаями разных стран. Он был именно тем человеком, которому можно было без раздумий доверить расследовать то, что произошло далеко за границей.

Например, один несчастный случай, при котором предположительно погиб мужчина, пытавшийся на самом деле, только обеспечить себе идеальное алиби. Устроить такое в стране, где все было так мило по бюрократически организовано и улаживалось только с помощью десятков формуляров, было просто невозможно. Для этого отправляются в Индию или в Конго.

Неожиданно, как молния, пронзившая голову, ко мне пришло так называемое просветление. Убрать с дороги моего брата — Изабель никогда бы не справилась с этим одна. А ее брат, который, наверное, с удовольствием бы ей помог, прочно сидел во втором этаже нашего дома. Тем не менее, она имела деятельного помощника, мужчину, которого ни один полицейский мира не мог больше разместить в списке разыскиваемых лиц или обвинить в совершенном преступлении, потому что его имя стояло на могильном камне. Могло ли алиби быть более совершенным?

Роберт никогда не рассказывал мне о Биллере. Но он, по-видимому, мне много чего не рассказывал. Что Роберт сейчас хотел от этого человека, какое поручение он дал ему в прошлую среду, этого Серж не знал. Но я знала это — существовала только одна возможность. Полдюжины иностранных языков, знаком с нравами и обычаями разных стран. Позаботиться о средствах. Он должен был добыть доказательства того, что Хорст Фехнер не был мертв.

Волберт не сказал мне, от чего Фехнер так внезапно умер. Я и так это знала. Несчастный случай. Какая-нибудь запыленная, уединенная улица в чужой стране. И какой-то бедолага, случайно попавшийся на пути, должен был поплатиться. Внезапно в моей голове заговорил Йонас: «Сгорел!».

Это было решением. Возможно, Йонас даже помог и получил увечье в этой катастрофе. Так сказать, невезение артиста, риск, который они не рассчитали.

Сбежал! Наверное, Фехнер сразу подался в Тунис, когда выяснилось, что с Роберта можно было поиметь больше, чем маленькую квартиру и немного драгоценностей. Такого порядочного, добродушного, правдивого и честного человека, как Йонас Торховен, невозможно за несколько часов превратить в алчное и беззастенчивое чудовище. На такое требуется некоторое время. И сила убеждения. Возможно, хорошо еще и немножко наподдать.

Мне срочно нужно было к Волберту, и Серж заказал мне такси. Потом я сидела напротив него — вечно усмехающегося служащего Комиссии по расследованию убийств. Его молочный мальчишка примостился за соседним столом и делал вид, что работает над важными документами. Но он их только листал и слушал, о чем мы говорили.

В начале я была еще относительно спокойна, могла задавать целенаправленные вопросы и получала от Волберта ответы. Они не поинтересовались подробностями. Они только лишь попытали счастье, позвонив во Франкфурт и услышали от тамошних коллег, что Фехнер скончался четыре месяца назад. Поинтересоваться местом и обстоятельствами, Волберту не пришло в голову. Зачем, собственно — человек был мертв и потому вне игры.

Так примерно я себе все и представляла. Я не смогла удержаться и немного повысила голос. Это же была действительно просто бездонная халтура! Я ткнула их носом в этого субъекта, а они ничего не делали, рассиживались здесь, проигрывали записи и обивали пороги аптек и типографий, чтобы задать мне жару.

Они дали себя обыграть с этим — «мертв и погребен». Почему они не потребовали, как минимум, немедленного вскрытия могилы и эксгумации трупа?

«Я хочу вам сообщить, как и где умер Фехнер», — сказала я. Не исключено, что при этом я разок коротко стукнула рукой по столу. Молочный отпрыск вздрогнул, как будто я дала ему оплеуху — взгляд, как у собаки, ждущей следующей команды. Ну, беги, беги и принеси палочку…

Но Волберт сначала не обратил на него внимания, усмехнулся мне и пробормотал: «Спокойно, фрау Бонгартц, спокойно».

Я больше уже не была спокойна. Я не смогла сдержать дрожь в голосе, когда заговорила снова. Чтобы скрыть это дрожание, я говорила несколько громче. Но я сразу попыталась взять свой голос снова под контроль, когда заметила, какими значительными взглядами обменивались Волберт и его подручный.

«Спокойно, фрау Бонгартц», — сказал Волберт снова.

Я кивнула, я просто уже не могла прекратить кивать. «Это был несчастный случай, — сказала я. — Хорст Фехнер при этом сгорел до неопознаваемости. Это произошло где-то за границей, где власти менее основательны, где не так заметно, когда какой-нибудь местный бесследно исчезнет, где достаточно убогих кварталов — возможно в Тунисе. Возможно даже, речь идет о том несчастном случае, когда Йонас Торховен получил свои увечья. Я считаю Фехнера достаточно продувным, чтобы найти дурака, который бы рисковал вместо него».

Волберт нашел мою теорию очень интересной и осведомился, как я дошла до всего этого. Как если бы это еще важно было! Но я постаралась объяснить.

Я сообщила ему о разговоре с Сержем. Я рассказала ему даже, что в ту ночь Серж должен был позвонить по моей просьбе, чего, однако, не сделал.

Волберту это показалось еще более интересным. Но больше всего его интересовало, каким образом я заполнила пробел в своей голове. И внезапно черт меня попутал все поставить на одну карту. Инсценированное самоубийство со всеми положенными атрибутами — кольт в левой руке и прощальное письмо. Но потом они допустили ошибку — они осмелились еще раз около меня появиться.

Волберт кивнул. Он больше никак не реагировал. Он кивал не безостановочно, а только рассеянно, но это делало меня совсем больной. Я хотела, чтобы он немедленно позвонил во Франкфурт и потормошил бы своих коллег, заняться Фехнером. Это я ему и сказала. Я уже не знаю, какими словами я это выразила, но то, что я встала с места, чтобы придать своему требованию немного убедительности — это я все еще помню. А Волберт, в ответ, потребовал, чтобы я села обратно на стул.

Он бормотал свою дурацкую приговорку, как заклинание: «Спокойно, фрау Бонгартц, только спокойно…»

«Тогда делайте, что я говорю», — сказала я.

Он и не думал об этом. Когда он взялся, наконец, за телефон, потому что я просто не могла перестать делать ему упреки из-за неряшливости в работе, потому что я не хотела снова садиться и то и дело ударяла по крышке стола — то он позвонил Пилю.

Пиль приехал довольно быстро. Они все были за одно! Им было наплевать, кто убил Роберта. Для них дело было закрыто. Самоубийство. И я же еще натолкнула их на эту идею!

Впрочем, они бы и без того, приняли эту версию во внимание. Они нашли пару из тех клочков, которые вылетели из моей руки на стоянке. Конечно, многое они не могли оттуда вытянуть. Но если бы они нашли при Роберте оружие…

Я могла говорить, что угодно. Меня никто больше не слушал. Маленький Геркулес крепко держал меня, пока Пиль делал мне укол. Пилева глупая усмешка и его убаюкивающий голос завершили остальное. А я должна была еще столько им объяснить.

Только в тот момент мне снова вспомнилось, как я вернулась домой той ночью. Как я видела «рено» Изабель, стоящим возле гаража Роберта. Что я слышала потрескивание под капотом. Верный знак, что машиной только что пользовались, и теперь мотор остывал.

И тень в окне. Я ее четко видела — большая тень в черном прямоугольнике. Комната на конце галереи. Но таким высоким Йонас не мог быть, даже и тогда не мог, когда приподнимал себя в инвалидном кресле. Это был Фехнер, я это совершенно точно знала. А они мне не верили, как бы громко я не кричала об этом.

Это продолжалось несколько минут, пока не подействовал укол. Я использовала время, чтобы сделать, по крайней мере, еще одну попытку. Они должны немедленно обыскать мой дом. От подвала до чердака, каждый закуток. Фехнер был там. Он нашел идеальное укрытие — мой дом. Он был достаточно большим, со многими неиспользуемыми помещениями. И шаги… Я же слышала шаги, когда Изабель уезжала, чтобы забрать Лучию из аэропорта. Когда я сидела в подвале, на покрытии для наших роз, с маленьким кольтом на коленях. Это было не от плача и не было воображением — это был Фехнер. Он хотел видеть, что я делала и не представляла ли для них опасности.

Никто ничего не делал. Они стояли вокруг, уставившись на меня. Пиль уже начал терять терпение, косился одним глазом на свои часы, правой рукой держал меня за запястье — кончиками пальцев отсчитывая пульс.

«Это скоро пройдет, Миа».

«Это никогда не пройдет, ты, осел, — думала я. — Ты должен потребовать назад деньги, которыми ты заплатил за свое обучение. И ты, там, тоже…» Лицо Волберта как-то расплылось, стало совсем широким, разваливалось на кусочки, как сдобное тесто. А потом оно пропало, и наступила темнота.

В темноте раздавались шаги — много шагов и много голосов. Голоса Изабель и Йонаса, Фехнера и Роберта. Роберт сидел в своей машине и ждал. А Фехнер подошел со стороны и сразу выстрелил. Потом он уехал, уехал к своей милой, чтобы целую неделю праздновать с того, что я выпила. Фруктовый сок, вода и мультивитаминные капсулы!

Они кололи меня в руку — снова и снова. Я плавала под водой. Это было так трудно с одной рукой, и я вообще никогда не была хорошей пловчихой. Изабель сидела на бортике, болтала в воде ногами и наслаждалась. И всякий раз, когда я думала, что сейчас, наконец, смогу подняться на поверхность и глотнуть воздуха, я получала новый укол и снова погружалась вниз.

Один день, два дня, три… Роберт был похоронен, а меня не было рядом. Я не могла с ним попрощаться, не могла еще раз о нем поплакать. Обойденная, перехитренная и обыгранная. Изабель имела меня теперь там, где хотела. Крыса победила и могла спокойно готовиться к тому, чтобы произвести на свет свой помет.

В какой-то момент в темноте появились и другие голоса. Один раз я слышала Пиля, как он разговаривал с кем-то незнакомым, наверное, с Фехнером. Видеть, однако, я их не могла — было низги не видно. Они больше не решались показывать мне свои лица. Они боялись, что я их узнаю и призову к ответу. В конце концов, вечно они не могли меня здесь держать — это было бы незаконным лишением свободы. И даже, если они скрывали от меня свои лица, я знала их всех — этих мелких, ничтожных, неумелых халтурщиков и сутяжников, этих алчных извергов.

Один раз я слышала голос Волберта. Он тоже был не один. С ним был кто-то, кто объяснял ему, что я не могу слышать того, что мне говорят. Дилетанты — все до одного! Полагаются на вкладыши, которые можно заготовить в любой типографии. Мультивитаминные препараты, отлично помогавщие против головных болей. Роберт же хотел только предотвратить, чтобы я снова стала зависимой!

Мой бедный Роберт, мой любимый. Я не хотела с ним спать, правда нет. Я хотела только, чтобы он был счастлив. И иногда я думала о том, что возможно смогла бы сделать его счастливым. Серж сказал мне как-то, что я хороша, действительно хороша, просто фантастична в постели. Если бы только я не была все время такой неистовой, то никому не должна была бы за это платить.

Наверняка я могла бы сделать Роберта счастливым, но он ведь был моим братом. И он был таким чувствительным, он бы не перенес такого.

Волберт не позволил так легко от себя отделаться, и он не принимал на веру всего, что ему рассказывали.

«Фрау Бонгартц?», — услышала я его голос. Он звучал немного озабоченным. Он повторил несколько раз: «Фрау Бонгартц? Если вы можете меня слышать, то моргните или пошевелите пальцами».

Я бы без всякого сделала ему одолжение, но я не видела причин, почему я должна была напрягаться. Мои пальцы одеревенели, и веки были слишком тяжелыми.

«Это не имеет смысла», — сказал кто-то.

И Волберт ответил: «Так позаботьтесь, будьте любезны, о том, чтобы это получило смысл. Так я себе это не представлял. Есть наверняка и другие возможности успокоить человека. Завтра я приду снова. Если и тогда фрау Бонгартц не в состоянии будет разговаривать, то я притяну вас к ответственности. Врач или не врач — это меня не интересует, вы препятствуете расследованию убийства».

Это прозвучало музыкой под водой. Это было просто упоительно, и больше не последовало никаких уколов. Как долго еще происходило мое всплытие, я могу только предполагать. Я не знаю, чем они меня накачали, но этой дряни хватило еще на какое-то время. Два, три дня, возможно, и тогда я уже достаточно пришла в себя, чтобы узнавать лица. Чужие лица — врачи, сестры, молодые и старые, торопливые и равнодушные, которым нужно было только, чтобы я съедала дочиста тарелку супа, чтобы я глотала таблетки и соки, которые они мне подавали без всяких комментариев.

На четвертый или пятый день пришел Пиль. Он был приветливым, как в старые времена. Как дела, Миа? Как вы себя чувствуете? И так далее, и тому подобное. Я ему ничего не ответила, я его только спросила, когда придет Волберт. Он ведь сказал, что хотел прийти завтра, а «завтра» должно было уже давно пройти.

Пиль не знал ничего о Волберте, и за моим замечанием предполагал снова какое-то помешательство. Он настаивал на том, чтобы я с ним говорила, иначе он не сможет ходатайствовать о моей выписке. Я сказала ему, куда он может идти. Тогда он распрощался.

А на следующий день появился, наконец, Волберт. Я все еще была вялой, по-настоящему оглушенной той дрянью, которую они мне вливали. Но Волберт утверждал, что я очень хорошо выгляжу. «Снова немножко жирком обросли», — пошутил он.

Он уверял, что все эти соки и таблетки, не что иное, как восстановительные препараты. При поступлении я была в угрожающем состоянии — худая, как скелет, всего только сорок килограммов веса и почти уже не в состоянии держаться на собственных ногах.

Потом, наконец, он подошел к существу дела. С Сержем он уже говорил несколько дней назад — почти неделю, если быть точным. Но всего Серж и не знал; в принципе, он мог только подтвердить инсценированный звонок Биллера.

Не хочу ли я снова прослушать пленку, спросил Волберт.

Я покачала головой, это представлялось мне излишним. Мы снова ходили по кругу. В конце концов, Биллер мог позвонить и собственной персоной.

«Нет, он не делал этого», — сказал Волберт.

«Откуда вы знаете так точно?», — спросила я.

Он улыбнулся. По существу, все было так просто. И если бы я не была настолько занята тем, чтобы держать Сержа за законченного идиота, который не может придерживаться оговоренного текста и правил игры, то возможно я бы тоже заметила тот шелестящий шум на пленке.

Это не было шумом воды в душе, и это не было дождем. Это был шум дорожного движения — равномерного, плавного движения, как это бывает на автобане. Вероятно, что и происходил этот шум именно оттуда. Вот только мнимый Биллер позвонил ночью. И в два часа ночи, движение на автобане только очень редко бывает таким плотным, чтобы производить равномерный шум. А в случайности Волберт не верил.

Но он верил в надежность пленок, которые можно было прокручивать на заднем плане, например, во время телефонного разговора, возможно даже, из спальни Роберта. Две телефонные линии в доме. И даже для мужчины в инвалидной коляске, не представлялось проблемой перебраться из одной комнаты в другую, если на пути не было лестницы. Во всяком случае, в звонившем ночью Волберт предполагал Йонаса.

Он все-таки не был таким неумехой, как я всегда думала — этот полицейский. Я смотрела в окно, смотрела совершенно осознанно, впервые за то время, пока лежала в этой комнате. И я даже немного удивилась — на нем не было никаких решеток.

Волберт проследил за моим взглядом и снова усмехнулся. «Это не психиатрия, — сказал он, — не закрытое отделение. Совершенно нормальная клиника, фрау Бонгартц. Я думаю, они называют это терапевтическим отделением. Я ведь и не хотел изымать вас из оборота. Если кто-то и затеял заговор против вас, то я не принадлежу к заговорщикам».

Теперь он усмехался еще шире.

«Забудьте об этом», — сказала я.

Он коротко кивнул и спросил: «Можем ли мы тогда начать?». И сразу же продолжал: «Два часа ночи, ваш брат забрал вас из «Сезанна».

И снова все сначала.

Это причиняло боль. Не в голове, а только в грудной клетке. Волберт торопливо делал пометки. Где-то в середине я спросила его, где он оставил сегодня своего молочного пацана. Меня это совсем не интересовало, я только хотела на пару секунд переключиться и подумать о чем-то другом, а не о Роберте.

Волберта рассмешило это определение, но он нашел его подходящим. «У меня такое чувство, что мой коллега, для вас, как бельмо на глазу», — сказал он.

И дальше, к машине Роберта, к этому бредовому прощальному письму, к возвращению домой, к потрескиванию под крышкой капота «рено» и к мужчине в оконном проеме. Действительно ли там был кто-то? Да, с закрытыми глазами, я видела это совершенно четко. Это не было галлюцинацией, и не было принятием желаемого за действительное. В комнате Йонаса стоял у окна очень высокий, плотный мужчина.

Даже Волберту пришлось согласиться: «Возможно, вы действительно видели Хорста Фехнера. Я не хочу, также, исключить, что потом он еще некоторое время находился в вашем доме. Но сейчас его там уже нет».

«Вы уверены в этом?»

«Абсолютно уверен, фрау Бонгартц».

«И что дает вам такую уверенность?», — спросила я.

Он объяснил мне это. Они обыскали дом дважды со времени моего поступления в клинику. От подвала до чердака — каждое помещение и каждый закуток. В первый раз они сорвались с места сразу, как только погрузили меня в санитарную машину. Видимо, Волберт все же не держал меня за настолько сумасшедшую, возможно, он просто хотел подстраховаться. Но почему они потом, еще раз искали Хорста Фехнера, он мне не сказал.

Вместо этого он хотел знать, говорила ли я с Лучией о своем подозрении, что Фехнер скрывается в доме. Я покачала головой. О том, что я живописала Лучии другое свое подозрение, мне не хотелось рассказывать. Задним числом, мне тоже представлялось это немного абсурдным, что Изабель могла спать со своим собственным братом. Ей вряд ли бы требовалось использовать Йонаса, если Фехнер находился неподалеку. Еще до смерти Роберта могла представиться возможность, впустить своего любовника в дом.

Волберт смотрел на это также. Прежде, чем попрощаться, он высказал то, что, по-видимому, уже давно лежало у него на сердце. Он даже извинился. Они никогда меня не подозревали. Они знали только, что я много чего замалчиваю. И тогда им пришлось взяться за меня немножко покруче.

«Забудьте об этом», — сказала я снова.

Через два дня меня выписали из клиники — на два с половиной килограмма тяжелее, но все еще немного нетвердо стоявшей на ногах. Изабель была дома, Йонас, естественно, тоже. Волберт мне все объяснил. Так должно было быть. У них было еще недостаточно на руках против Изабель, а против Йонаса вообще практически ничего. Сначала они должны разыскать Фехнера. А до того я должна была держаться, как обычно.

«Справитесь ли вы с этим?», — спросил меня Волберт. И я кивнула в ответ.

Лучии уже не было, когда я вернулась домой. Сначала я ее даже не хватилась. Ее же и вообще обычно тут не было. Потом я подумала, что после похорон Роберта, она уехала.

Моя машина снова стояла в гараже. От фрау Шюр я узнала, что Олаф позаботился о ремонте. Я сразу же использовала ее, чтобы съездить на кладбище. Там я пробыла примерно час. Я совсем не чувствовала времени. Имя Роберта на деревянном кресте было частью бесконечности, и время там не имело больше никакого значения.

Потом я поехала обратно и недолго побыла в Ателье. В доме было так тихо — ни звука сверху. Они не могли больше особенно уютно чувствовать себя в своих шкурах — после дважды проведенного в доме обыска. Это должно было навести их на размышления. Но и просто убраться отсюда они не могли. Они не могли исчезнуть, как Фехнер. Мужчина в инвалидном кресле! Теперь он был, как сказал однажды Пиль, моим заключенным.

Фрау Шюр пришла ко мне с заплаканными глазами и осведомилась, как я себя чувствую.

«Хорошо, — сказала я, — я себя чувствую относительно хорошо. Немного устала, но это побочное действие медикаментов и скоро пройдет».

Фрау Шюр рассеянно кивнула, постояла еще момент возле двери и снова ушла. Ближе к вечеру, я зашла к ней на кухню. Я попросила ее заварить мне крепкий кофе. И поскольку, я сразу хотела уйти обратно в свое Ателье, она твердо удержала меня за руку.

Она поднесла палец к губам и закрыла дверь кухни. Потом она увлекла меня в угол и совсем приблизила свое лицо к моему.

«Вам действительно ничего не рассказали? — прошептала она. — Мне они это запретили. Но такое же нельзя просто скрыть. Такое ужасное несчастье. Фрау Бонгартц умерла».

Она начала тихо плакать и пару раз покачала при этом головой. Мне очень хотелось сделать то же самое. Фрау Бонгартц, сказала она. Я всегда была только «Миа», а Изабель была для фрау Шюр «молодой хозяйкой».

У меня внутри все было пустым и застывшим… Через некоторое время фрау Шюр взяла себя снова в руки и доложила в последовательности событий. Это произошло уже почти неделю назад. Лучию уже перевезли на ее родину и там похоронили.

«В пятницу позвонил какой-то мужчина, — рассказывала фрау Шюр, — представился Биллером. Было уже довольно поздно. Я должна была уже уйти, но задержалась в кухне».

Как только я услышала это имя, меня кинуло в жар. Фрау Шюр подошла к телефону в кабинете Роберта. Лучия в тот момент находилась в зимнем саду. Биллер категорически пожелал говорить с Робертом, только с Робертом и ни с кем другим.

Фрау Шюр объяснила ему, почему это не было больше возможным, и предложила ему фрау Бонгартц в качестве замены. Биллер не хотел разговаривать с фрау Бонгартц. С ней — ни в коем случае. Роберт ему строго-настрого приказал: «Если моя сестра подойдет к телефону, просто положите трубку. Ни в коем случае не передавайте ей никакой информации. Моя сестра не в состоянии справиться с некоторыми аспектами реальности. Тогда нельзя будет исключить скорой разборки».

Но об этом Биллер фрау Шюр не рассказывал. Это я уже позже, от Волберта, узнала. Фрау Шюр ему только обстоятельно объяснила, что кроме матери Роберта, его жены и его шурина — никого больше нет в доме. После чего Биллер потребовал к телефону Лучию.

Фрау Шюр вышла из кабинета, пока Лучия разговаривала с Биллером. О чем там шла речь, она, при всем желании, сказать не могла. Но она знала наверняка, что по окончании разговора, Лучия сразу же поднялась наверх. Она сама видела ее на лестнице. Прошла ли Лучия в свою собственную комнату или в какую другую, она не имела понятия.

Изабель пришла к ней на кухню — обсудить меню на следующую неделю. И в это время раздался грохот. Фрау Шюр и Изабель одновременно кинулись в зал. И там, у подножия лестницы, со сломанной ногой и с перебитой шеей, лежала Лучия.

Несчастный случай, сказала полиция — трагический несчастный случай, вмешательство третьего лица исключается. Здесь же и не было никого, кто мог бы столкнуть Лучию с лестницы. Они все очень тщательно обыскали, во второй раз. И, согласно протоколу, Изабель была на кухне, вместе с фрау Шюр. А Йонас лежал в ванной. Изабель показала, что незадолго до того, Лучия еще помогла ей посадить Йонаса в воду, так как ей всегда было трудно справляться со всеми этими подъемниками.

Мое тело было все еще вялым, но моя голова — совершенно ясной. Для Хорста Фехнера это не должно было быть сложным — в суматохе, после так называемого падения Лучии с лестницы, исчезнуть, незамеченным фрау Шюр. Лучия сломала себе шею не на ступеньках лестницы, на это они не стали бы полагаться.

Я подвела фрау Шюр к столу, усадила ее на стул и похлопала разок по плечу. Потом я пошла в подвал. В этот раз я не надела перчатки — зачем, собственно?

Два домашних обыска — но они искали мужчину, а не кольт, и я знала свой дом. Я знала, куда я должна что-то положить, что никто, кроме меня не должен был найти.

В зале я постояла еще несколько секунд у начала лестницы — бедная Лучия — прежде, чем поднялась наверх и прошла через галерею, к последней двери. Они не заперлись. Или они думали, что меня выписали, как «излечившуюся»?

Когда я вошла, Изабель сидела за столом вместе с Йонасом. Она сразу вскочила, встала за инвалидное кресло и вцепилась обеими руками в его спинку. Я указала кольтом в угол комнаты, но она не двинулась с места.

Она побледнела, страшно побледнела и смотрела на меня, будто видела перед собой привидение. Ее губы шевелились, но, при этом, она не произносила ни звука.

Йонас тоже пошевелил губами, растянув их в ухмылке. У меня немного кружилась голова — все еще последствия этих проклятых медикаментов. Было ощущение, как будто комната начала качаться. Я должна была на несколько секунд зажмуриться и крепко сжать веки, чтобы выдавить из головы, наполнявшую ее, вату.

В этот момент я услышала шорох, какой-то шелест, и когда я снова открыла глаза, Йонас стоял передо мной. Я совершенно уверена, что он стоял передо мной. Я это не вообразила! Я была так потрясена в тот момент, что автоматически шагнула назад, к двери. А Йонас сделал шаг вперед. Он уже протянул руку и хотел забрать у меня кольт.

Это произошло почти мгновенно. Я дважды быстро спустила курок — это было скорее рефлекторно, чем намеренно. Я даже не могла в тот момент наслаждаться, для этого просто не оставалось времени. Он вздрогнул, но сделал еще один шаг ко мне. А Изабель кричала, поначалу только: «Нет, нет, нет!!!». Своими воплями она даже заглушила третий выстрел.

Потом она оттолкнула кресло на колесах и упала на колени. Она колотила кулаками по полу и продолжала кричать. «Нет! Я же тебе говорила, мы должны убраться отсюда! Я тебе говорила, что она нас всех поубивает! Я тебе говорила!».

Своим ревом она совершенно сбивала меня с толку. Йонас все еще стоял прямо. На расстоянии, может быть, тридцати сантиметров от меня, но, во всяком случае, достаточно близко, чтобы кончиками пальцев почти касаться моей руки. Но он уже не усмехался — в его глазах было только невероятное удивление. Он отвел назад протянутую ко мне руку и прижал ее к груди.

Там были три маленьких пятнышка, которые сразу стали превращаться в большие кровяные разводы. Второй рукой он искал, на ощупь, опору. Потом, совсем медленно, он стал заваливаться назад и упал обратно в свое инвалидное кресло. А Изабель все кричала и кричала это свое: «Нет!».

Но у меня больше не было желания в нее выстрелить. «Вот так, вот», — сказала я только.

Я снова спустилась вниз, в зал. Фрау Шюр стояла возле телефона — плача, что-то бормоча, растерянно тряся головой. Проходя мимо, я еще раз похлопала ее по плечу.

«Все уже кончилось», — сказала я. Потом я пошла в кабинет Роберта и села за его письменный стол. Там я и сидела, пока не приехала полиция.

Дом сразу наполнился. Сначала приехали двое в униформе, один из которых забрал кольт из моих рук и остался стоять возле меня, пока второй поднялся наверх, потом спустился вниз и пошел снова к патрульной машине. Потом приехали другие полицейские и среди них, также, Волберт со своим подопечным. Потом подоспел врач, который должен был еще и об Изабель позаботиться. Потом появились санитары, ушедшие, однако, снова — несолоно хлебавши. А напоследок объявился еще и Пиль — какой-то дурак его вызвал — и теперь ругался с Волбертом.

Поскольку Волберт ускорил мою выписку из клиники, поскольку Волберт не был специалистом, а только слепым идиотом. Пиль действительно так сказал — слепой идиот, глухой ко всем предостережениям. Он ведь его предупреждал, ссылаясь на положение в доме. Многократно он ему объяснял, что о несчастном случае с Лучией, мне нужно было, по-любому, еще в клинике сообщить, и потом несколько дней за мной понаблюдать. На фрау Шюр нельзя было полагаться. Изабель с Йонасом должны были переехать в какой-нибудь отель, для их же собственной безопасности. И так далее.

Пиль хотел сделать мне укол. Волберт это предотвратил. Вместо этого он показал мне ордер на арест. Он даже казался грустным, считал, что я абсолютно напрасно сделала себя виновной.

Примерно в то время, когда я спускалась в подвал, он как раз сидел напротив одного прокурора, который, после ознакомления с результатами следствия, выписал ордер на арест. Только поэтому Волберт так быстро приехал, поскольку он и так уже был на пути сюда, чтобы произвести взятие под стражу.

Когда я прочла имя на бумаге, то мне пришлось засмеяться. И я не могла сразу остановиться.

Я была права все эти месяцы, не по всем пунктам, но с первой минуты. Только, при всех своих подозрениях и при всех предположениях, я была настолько слепа, что слепее просто не бывает. То, что показал мне Волберт, было приказом о взятии под стражу Хорста Фехнера, по подозрению в убийстве Йонаса Торховена.

Что касалось убийства Роберта, как Волберт объяснил мне позже, когда я смогла прекратить смеяться, то тут приходилось удовлетвориться косвенными уликами. А что касается убийства Лучии, то в это дело вообще не представляется возможным внести ясность. Если только Изабель не преподнесет признание. В настоящее время она была не в состоянии предоставить информацию. Что до меня, то я не нуждалась ни в какой информации. И тут Волберт полностью разделял мое мнение.

Возможности судебной медицины тоже имели свои границы. И тупой удар оставался тупым ударом. Был ли он нанесен ребром ладони или последовал вследствие падения на ступеньку лестницы — этого никто не мог сказать с последней достоверностью. Точно было установлено лишь то, что нога Лучии была сломана уже после наступления смерти, так же, как и ее многочисленные ушибы. Она могла бы, при падении с лестницы, прежде всего, сломать себе шею.

Волберт в это не верил. Для Хорста Фехнера не составляло труда убить Лучию одним ударом, сбросить ее с лестницы, броситься обратно в свою комнату и снова улечься в ванную. Откуда выбраться потом, ему помогали двое добрых служащих полиции, потому что бедная Изабель не могла с этим одна справиться. А тот факт, что Хорст Фехнер с ранней юности занимался многими видами спортивной борьбы — какое это имело значение?

Волберту и мне — нам не нужны были больше никакие доказательства, мы оба знали, что тут разыгралось. Смерть Роберта на одной безлюдной стоянке, смерть Лучии в последней комнате на галерее. И, чтобы не забыть — смерть одного славного, добродушного, честного, трудолюбивого человека, по имени Йонас Торховен, который не хотел иметь ничего общего с кознями своей младшей сестренки.

И по этому делу имелась цепочка доказательств, причем почти без пробелов, совместно построенная работниками полиции, служащими фирмы и одним, тощим, как щепка, мужчиной, который, одним далеким днем, при воскресении плоти, должен будет остаться лежать, так как не было на нем этой плоти — настолько он был худым. Что ж, тогда Биллер сможет составить мне компанию — тем далеким днем.

Пять месяцев назад Хорст Фехнер улетел в Тунис. К этому времени их план должен был быть разработан вплоть до мельчайших деталей. Фехнер арендовал джип, днями наблюдал за лагерем в пустыне и разведал привычки Йонаса Торховена. Неподалеку было одно маленькое местечко с пивной, где он то и дело пропускал стаканчик пива.

Потом, однажды вечером, Фехнер подстерег его на безлюдной улице, инсценировал автомобильную катастрофу, перетащил Йонаса из его разбитой машины в арендованный джип и поджег.

В последствии, уже как Йонас Торховен, он сообщил руководству фирмы, что он пережил несчастный случай и не сможет больше работать. Только не было в Тунисе ни одной клиники, где бы Йонас Торховен находился, после происшествия, на лечении.

Все это быстро разузнал Биллер. И через три дня после смерти Лучии, он связался с Волбертом — все еще из Туниса, куда его послал Роберт, чтобы расследовать подробности несчастного случая, приключившемся с его шурином.

Биллер знал о том, что насторожило Роберта. Шаги по ночам — он думал, что это я блуждаю по дому. И потом раз, ночью, он услышал шум воды, когда в доме все было тихо. Сначала он посчитал, что я принимала ванну. А утром ему пришлось убедиться, что я ночевала в Ателье.

В следующий раз он прошел к комнате на конце галереи — она была заперта. И когда он нажал на ручку, то Йонас тихо сказал: «Ты с ума сошла, возвращайся в постель. Ты что, хочешь его насторожить?»

Роберт подождал и вскоре услышал в комнате шаги. Он сказал Биллеру: «Я не знаю, что мне и думать. Моя сестра уже недели напролет требует, чтобы я выгнал обоих. Она уже месяцами утверждает, что меня обманывают в пух и прах. И я боюсь, что она права».

Мой бедный Роберт. Изабель должна была проснуться в ту ночь, когда он прокрался к комнате в конце галереи и за закрытой дверью услышал шаги парализованного мужчины. А, может быть, Фехнер на следующий день спросил свою милую, что это ей пришло в голову еще и по ночам к нему приходить, когда среди дня у них было достаточно времени и досуга, чтобы поразвлечься друг с другом. И в ответ ему пришлось выслушать, что Изабель разыгрывала любящую женушку и шагу не ступала из супружеской постели.

Существует еще целая масса предположений, вещей, в которых никогда не будет достигнута последняя уверенность, если только Изабель не нарушит своего молчания. А в это я больше не верю. Она ловкая стерва и сразу поймет, что ей нужно только лишь держать рот на замке. Ей лично не много можно было предъявить — поселить в доме супруга своего любовника под фальшивым именем и с поддельными документами — не является, к сожалению, преступлением против закона. Она может всю вину свалить на Фехнера, а себе приискать другого. Возможно такого, до денег которого легче добраться.

Маленьким утешением для меня является то, что страховая компания Роберта уклонилась от выплаты денег, и Олаф нанял адвоката, представляющего мои интересы. Притязать на мое состояние, Изабель не имеет никаких прав. Она не сможет предъявить никаких претензий и тогда, когда родит своего ребенка. Она действительно беременна, но не от Роберта, естественно, нет.

И доказать это не составит труда. Олаф хочет об этом позаботиться, когда до дела дойдет. Он очень старается мне помочь, во всех отношениях. Он непременно хочет также, освободить меня из предварительного заключения. Полдюжины специалистов, лучший защитник в уголовных делах, пара корифеев от психологии. Пиль, конечно, его тоже поддерживает. Наш гном ни за что не хочет сдаваться. Но кто бы просто бездейственно смотрел, когда уводят из-под носа лучший источник доходов? И это еще и во имя справедливости!

Но убийство остается убийством. И я показала перед следствием, что это было запланированным убийством. Почти сразу, как только он поселился в нашем доме, до меня дошло, что он вовсе не был парализованным. Уже в первую неделю я пролила, нечаянно, ему на ноги горячий кофе. Он тогда закричал от боли, и я насторожилась. И потом, как-то, я за ними следила и услышала, как Изабель назвала его Хорстом.

Волберт мне не поверил. Он считал, что я выстрелила, подчиняясь рефлексу.

Только не я! Я не собираюсь прятаться за «рефлексы». Я застрелила мужчину, который лишил меня смысла моей жизни — моего брата. И я хотела его застрелить. Я хотела этого, когда поднималась по лестнице. Я и раньше хотела это сделать. И если бы меня не подвело мое здоровье, то я бы это уже давно сделала. Пусть — ка они мне сначала обратное докажут!

Как мое показание повлияет на процесс, это мы скоро увидим. Во всяком случае, я сама буду решать свое будущее. Я! И никто другой.

Я опасалась только, что Пиль придумает какой-нибудь трюк. Он допущен к суду, в качестве эксперта и Олаф настаивает на том, чтобы я с ним поговорила.

Олаф снова мечтает — уже не о свадебном путешествии в США, а только о широких полномочиях. Возможно все-таки, что в каждом мужчине прячется натура игрока. И это очень захватывающая игра — наблюдать за биржевыми курсами и жонглировать, при этом, парой миллионов. Роберт всегда находил это очень увлекательным.

Когда он тогда, после нашего несчастного случая, впервые мне это объяснил, то сказал: „Это как большая рулетка, Миа, только много надежнее».

И тогда я тоже начала получать от этого удовольствие. Я так многому научилась от Роберта, что почти верю — сейчас я могла бы и одна со всем справиться. Сначала я бы выкупила вторую половину «Сезанна» и поговорила бы с Сержем о том, что я еще не настолько стара, чтобы не родить ребенка. Возможно, мы с ним смогли бы это организовать. Я не мелочна. Мне бы не сильно мешало, если бы у него, то и дело, появлялась на стороне еще какая-нибудь девчонка.

Потом я бы избавилась от пары акций. В руководстве одной компании произошли кое-какие изменения, и новый шеф не внушает мне особенного доверия. Я только вчера прочла о нем статью в экономическом журнале — Олаф снабжал меня подобной литературой.

Олаф сказал, что он все для меня сделает. Для меня, моего здоровья и моей свободы. Но, в конце концов, для чего мне моя свобода? Она была важна для меня, пока я могла разделять ее с Робертом. И сейчас, когда она не имеет уже для меня никакого значения, я не собираюсь ставить ее в зависимость от какого-то дилетанта, который годами выворачивал мою душу наизнанку. Который все, что там находил, хотел непременно втиснуть в свои шаблоны.

Я думаю, что буду придерживаться своих показаний. Я выстрелила не рефлекторно и не в качестве самообороны. Я выстрелила, чтобы не оставлять Изабель того, чего сама лишилась — мужчину, который был всем. И если она его действительно так сильно любила, как рассказывал мне тогда детектив, то она будет страдать. И не пару недель, а до конца жизни, как я надеюсь.

Я тоже страдаю. Особенно по ночам, когда все так тихо, когда я не могу успокоиться и часто думаю, что лучше бы я умерла. Если уж на то пошло, то маленький кольт я ведь для себя покупала.

В течение дня я чувствую себя совсем неплохо. Здесь в тюрьме царят определенные дисциплина, соразмерность и порядок. Никто не делает намеков на мою внешность или мою руку. Никто меня не спрашивает, почему, в конце концов, я не сделаю себе операцию. Никто не говорит: «Сейчас, когда Роберт умер, эти шрамы потеряли всякий смысл».

Пластическая хирургия! Большое спасибо! Мои шрамы и являются, как раз, результатом пластической хирургии. Шесть раз, в общей сложности, я позволяла им, со своими ножами, орудовать над моим лицом — в первые месяцы, сразу после несчастного случая, когда я еще лежала в клинике. Я же хотела, по крайней мере, получить обратно мое лицо.

Я хотела этого вовсе не для себя, а только для Роберта, чтобы избавить его от чувства вины, всякий раз, когда он на меня смотрит. Возможно, еще и для Олафа, ведь я же и его тогда немножко любила. Каждый раз хирурги обещали мне сотворить чудо. И каждый раз я выглядела потом еще хуже.

Роберт был единственным мужчиной, который мог на меня смотреть и не отводить взгляда, как делал это поначалу волбертовский ученик. Ну да, Серж тоже с этим справлялся, но ему я должна была за это приплачивать. Иногда я думаю о нем, о его сходстве с Робертом. О том, что Пиль еще совсем недавно сказал по этому поводу — что Серж был для меня только заменой, иллюзией, двойником Роберта и воплощал этим мою заветную мечту. Кто знает, возможно, это было бы хорошо — иметь от него ребенка. Возможно когда-нибудь, он стал бы походить на Роберта. Ах, я не знаю…

Примечания

1

Лёд (нем.)

2

Помутнение рассудка, разума (анг.)

3

Рождество, семейный праздник, называют иногда «Праздником любви» — прим. переводчика.

4

Animierdame — женщина, развлекающая гостей и побуждающая их к увеличению расходов — прим. переводчика.

5

«Построить золотой мост» — облегчить противнику путь к отступлению — прим. переводчика.

6

Камера-вытрезвитель — камера в полицейском участке для задержанных пьяных — прим. переводчика.

Content

ПЕТРА ХАММЕСФАР
СЕСТРА

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

Пятая глава

Шестая глава

Седьмая глава

Восьмая глава

Девятая глава

Примечания