Гамильтон Лорел

Девушка, влюбленная в смерть

Лорел Гамильтон

Девушка, влюбленная в смерть

До Рождества оставалось пять дней. На часах было без четверти двенадцать. Мне полагалось посапывать в собственной постели и видеть сладкие сны, а не сидеть в офисе. А я сидела за столом, прихлебывала кофе и подавала бумажные салфетки клиентке – Ронде Маккензи. Она плакала на протяжении почти всей нашей беседы, так что от искусного макияжа у нее на глазах не осталось ничего. Ее глаза выглядели бледно, незавершенно, делая ее моложе: наверное, она так выглядела, когда была старшеклассницей. По контрасту с тщательно накрашенными темной помадой губами глаза казались голыми и беззащитными.

– Обычно я так себя не веду, миз Блейк. Я очень сильная женщина.

Она сказала это таким тоном, что стало очевидно: она верит, что говорит правду; а может, она и правда сильная. Она посмотрела на меня, и в ее ненакрашенных карих глазах отразилась такая ярость, что кто-то почувствительней меня, наверно, отшатнулся бы. Даже я, крутой-до-мозга-костей вампироборец, с трудом сумела выдержать ее гневный взгляд.

– Ничего страшного, миз Маккензи, наши клиенты часто плачут. Нелегко терять близкого человека.

Она вздрогнула и посмотрела на меня удивленно:

– Я пока еще никого не потеряла.

Я поставила кофе на край стола, забыв отхлебнуть, и уставилась на нее.

– Я аниматор, миз Маккензи. Я поднимаю мертвых, если на то есть веская причина. Я полагала, что ваше горе вызвано тем, что вы потеряли близкого человека и пришли просить меня поднять его.

Она покачала головой. Ее темно-каштановые волосы были в беспорядке; видно, она то и дело ворошила руками свою когда-то безупречную завивку.

– Моя дочь, Эми, пока жива, и я хочу, чтобы она такой и оставалась.

Теперь я полностью потеряла нить.

– Я аниматор и истребительница вампиров, миз Маккензи. Какой из моих профессиональных навыков может помочь вашей дочери остаться в живых?

– Помогите мне найти ее до того, как она совершит самоубийство.

Мое лицо ничего не выражало, как и подобает лицу профессионала, но в душе я проклинала своего босса. Мы уже не раз обсуждали, в чем состоят мои должностные обязанности, и суицидально настроенные дочери в них точно не вписывались.

– Вы были в полиции? – спросила я.

– Они не станут ничего предпринимать в течение 24 часов, но тогда будет уже слишком поздно.

– У меня есть подруга, она частный детектив. Это работа скорее для нее, чем для меня, миз Маккензи. – Я потянулась к телефону. – Ради вас я побеспокою ее дома.

– Нет, – возразила она, – только вы можете мне помочь.

Я вздохнула и сцепила руки перед собой на пустой поверхности моего стола. Я не часто работала в офисе, так что стол использовался редко.

– Ваша дочь жива, так что я не могу поднять ее. Она не одичавший вампир, так что вам не нужны услуги истребительницы. Чем же я могу вам помочь?

Она наклонилась, ее руки комкали салфетку, а глаза снова зажглись яростью.

– Если вы мне не поможете, то к утру она станет вампиром.

– Не поняла? – удивилась я.

– Она намеревается сегодня стать одной из них.

– Для того чтобы стать вампиром, нужно три укуса, миз Маккензи. И все три укуса должны быть сделаны одним и тем же вампиром. Невозможно стать вампиром за одну ночь, и нельзя стать вампиром, если вы просто с вампирами водитесь.

– У нее два укуса на бедрах, я их случайно увидела, когда она выходила из ванной.

– Вы уверены, что это укусы вампира? – спросила я.

Она кивнула.

– Я устроила сцену, схватила ее, заставила показать мне их. Это укусы вампира, точно такие, как на фотографиях, которые нам показывали на собраниях родительской ассоциации. Ну, вы знаете, лекции для родителей, чтобы они могли распознать, если их ребенок замешан в чем-то, связанном с монстрами.

Я кивнула. Я знала, что за лекции она имеет в виду. Частью там была ценная информация, частью – запугивание, частью – расистские бредни, если это слово можно здесь применить. Уж точно они были предвзятыми.

– Сколько лет вашей дочери?

– Семнадцать.

– Всего через год она будет совершеннолетней, миз Маккензи. Как только ей исполнится восемнадцать, она сможет стать вампиром, и вы не сумеете ей помешать.

– Вы так спокойно об этом говорите. Вы это одобряете?

Я сделала глубокий вдох, а затем медленно выдохнула.

– Я бы хотела поговорить с вашей дочерью, попытаться отговорить ее от этого шага. Но откуда вы знаете, что это должно произойти именно сегодня? Укусы должны быть нанесены на протяжении очень короткого времени, иначе тело сумеет побороть инфекцию, или черт его знает, что оно такое.

Ученые все еще спорят о том, из-за чего люди становятся вампирами. Кроме биологических изменений здесь присутствует определенный мистицизм, а наука никогда особо не преуспевала в объяснении вещей подобного рода.

– Укусы были свежими, миз Блейк. Я позвонила человеку, который читал нам лекцию, и он посоветовал мне пойти к вам.

– Кто это был?

– Джереми Рубенс.

Я нахмурилась.

– Не знала, что он вышел из тюрьмы.

Ее глаза широко раскрылись.

– Из тюрьмы?

– Он не упомянул в своей лекции, что его посадили за попытку совершения, нескольких десятков, если не сотен убийств по предварительному сговору? Он был главой организации «Человек превыше всего», когда они пытались уничтожить всех вампиров и многих оборотней Сент-Луиса.

– Он говорил об этом, – признала она. – Он сказал, что никогда бы не согласился на такую жестокость, и что все это было совершено без его ведома.

Я улыбнулась, и сама почувствовала, насколько неприятная вышла улыбка.

– Джереми Рубенс однажды сидел на том же стуле, на котором сейчас сидите вы, и говорил, что цель ЧПВ – уничтожить всех до единого вампиров в Соединенных Штатах.

Она молча глядела на меня, и я сменила тему. Она все равно будет верить во что захочет. Так поступает большинство людей.

– Миз Маккензи, вне зависимости от вашего одобрения, моего или Джереми Рубенса, вампиризм легален в этой стране и у вампиров есть права. Так обстоят дела.

– Эми – семнадцать, и если это существо обратит ее до того, как она станет совершеннолетней, то это будет убийство и я подам на него в суд за убийство. Если он убьет мою Эми, я добьюсь его смерти.

– Вы уверены, что это именно «он»?

– Укусы были очень, очень высоко на бедрах. – Она не поднимала взгляда от собственных колен. – На внутренней стороне бедра.

Мне не хотелось дальше развивать тему женщины-вампира, но пришлось продолжить, потому что я, наконец, поняла, чего хотела от меня эта женщина, и почему Джереми Рубенс прислал ее ко мне.

– Вы хотите, чтобы я нашла вашу дочь до того, как она будет укушена в третий раз, так?

Она кивнула.

– Мистер Рубенс считал, что если кто-то сможет найти ее вовремя, то только вы.

Учитывая, что ЧПВ пытались убить и меня тоже – во время своей большой чистки, – вера Рубенса в мои силы была несколько странной. Небезосновательной, но странной.

– Когда она пропала?

– Около девяти, может, чуть позже. Она принимала душ, собиралась пойти сегодня гулять с друзьями. Мы жутко поскандалили, и она заперлась в своей комнате. Я запретила ей выходить из дому, пока она не оставит эту кошмарную идею стать вампиром.

– А когда вы зашли проверить, как она, ее не было на месте? – спросила я.

– Да. – Она выпрямилась на стуле, поправляя юбку. Это, похоже, был признак нервозности. – Я позвонила ее друзьям, с которыми она собиралась идти развлекаться, но со мной не стали разговаривать. Тогда я пошла домой к ее лучшей подруге, и ей пришлось со мной поговорить. – Она снова разгладила юбку, проведя руками до колен, как будто что-то было не в порядке и с чулками тоже. На мой взгляд, все было на месте. – У них были поддельные удостоверения личности, в которых значилось, что им больше двадцати одного, и они уже несколько недель ходили в вампирские клубы.

Миз Маккензи продолжила, глядя на крепко сжатые руки у себя на коленях.

– У моей дочери рак костей. Чтобы спасти ее жизнь, на следующей неделе ей отнимут левую ногу ниже колена. Но на этой неделе у нее начались боли и в другой ноге тоже. – Она подняла взгляд. Я ожидала увидеть слезы в ее глазах, но они были пусты – ни слез, ничего. Как будто ужас и чудовищность ситуации высосали ее досуха.

– Мне жаль, миз Маккензи, жаль вас обеих.

Она покачала головой.

– Не меня жалейте. Ей – семнадцать, она красива, умна, отличница, а ей на следующей неделе должны отрезать ногу. Ей сейчас приходится ходить с тростью. Ее друзья скинулись и купили ей стильную готскую трость из черного дерева с серебряным черепом наверху. Она ее обожает, но для чего трость, если у нее не будет обеих ног?

Раньше я считала, что лучше умереть, чем стать вампиром. Сейчас я не была в этом так уверена. Кто я такая, чтобы бросать камни?

– Она не потеряет ногу, если станет вампиром.

– Она потеряет душу.

С этим я даже не пыталась спорить. Я не могла с уверенностью сказать, есть ли у вампиров душа или нет; я просто не знала. Я знала и хороших, и плохих вампиров, точно так же как хороших и плохих людей; но одна вещь сомнений не вызывала: чтобы жить, вампиры должны питаться человеческой кровью. В кино могут показывать что угодно, но кровь животных им не подходит. Мы для них пища, как ни крути. Вслух я сказала:

– Ей всего семнадцать, миз Маккензи. Я полагаю, перспектива потерять ногу беспокоит ее сейчас куда сильнее опасности потерять душу.

Женщина кивнула, слишком резко, так что даже голова дернулась.

– Это я во всем виновата.

Я вздохнула. Как же мне не хотелось этим заниматься! Но, думаю, миз Маккензи поступит именно так, как сказала. Я беспокоилась не столько о девушке, сколько о вампире, который ее обратит. Она – несовершеннолетняя, и если он ее обратит, то это автоматически означает смертный приговор. Для людей смертный приговор означает обычно пожизненное заключение, но вампира казнят в ближайшие дни после приговора, может в недели. Некоторые правозащитные организации заявляют, что суды над вампирами проводятся слишком быстро для того, чтобы быть законными. И может быть, когда-нибудь Верховный Суд пересмотрит некоторые решения, но казненного вампира не «оживишь». После того как вампа проткнут колом, обезглавят и вырежут сердце – тело сжигают, а прах развеивают над проточной водой. Из могилы не встанешь, если твой пепел пошел на корм рыбам.

– Ее подруга не знает, как выглядит этот вампир, или может быть его имя?

Она покачала головой.

– Барбара говорит, что Эми вправе решать за себя. – Миз Маккензи снова покачала головой. – Не вправе, пока ей не исполнится восемнадцать.

Я, в общем, была согласна с Барбарой, но если бы я была матерью, то, наверное, думала бы иначе.

– Так вы не знаете точно, вампир – мужчина или женщина?

– Мужчина, – она сказала это твердо, слишком твердо.

– Подруга Эми сказала вам, что это мужчина?

Миз Маккензи покачала головой, но движение вышло слишком резким, дерганым.

– Эми никогда бы не позволила девушке сделать с ней такое… в таком месте.

Миз Маккензи не нравилась мне все сильнее. Когда я вижу человека, который так настроен против всех, кто от него отличается, меня просто трясти начинает.

– Если бы мы были уверены, что это мужчина, то смогли бы сузить область поиска.

– Это был мужчина-вампир, я уверена.

Она слишком настаивала на этом, а значит, вовсе не была уверена. Я переменила тему, потому что поняла, что с места ее не сдвинешь.

– Мне нужно поговорить с глазу на глаз с Барбарой, подругой Эми. И нужно начать обыскивать клубы. У вас есть ее фотография?

Фотография у нее была, аллилуйя, тут она подготовилась. Это было стандартное фото из школьного альбома. Волосы Эми были прямыми, неопределенно-коричневого цвета. Ни слишком темные, ни слишком светлые. Она улыбалась, лицо было ясным, глаза сияли. Олицетворение здоровья и безоблачного будущего.

– Фото было сделано в прошлом году, – сказала ее мать, как будто оправдываясь.

– Новее фотографий у вас нет?

Она вытащила из сумочки другую фотографию. На ней были две женщины в черном, у обеих черная подводка, полные губы, накрашенные у одной пурпурным, у другой черным. Я не сразу поняла, что девушка справа – Эми. Ее волосы были подняты и заколоты на макушке; беспорядочная масса локонов не мешала рассмотреть тонкую лепку лица, открытого и чистого, как произведение искусства. Эффектный макияж очень ей шел, в отличие от подруги. Та была блондинкой, и при ее цвете лица готский макияж смотрелся не слишком удачно. Создавалось впечатление, что девушки специально нарядились, чтобы позировать для фото, но в результате обе они выглядели взросло, ярко, соблазнительно, но почти неотличимо от тысяч других юных готов.

Я положила перед собой обе фотографии.

– Как она выглядела, когда сбежала?

– Я не знаю. У нее столько одежды в готском стиле, что я не смогла определить, чего не хватает. – Ей было неловко, как будто она считала себя обязанной знать такие вещи.

– Хорошо, что вы принесли обе фотографии, миз Маккензи, многие об этом не подумали бы.

Она попыталась улыбнуться, и это ей почти удалось.

– Она выглядит так по-разному, в зависимости от того, что на ней надето.

– Как и все мы, – сказала я.

Она кивнула, не столько соглашаясь со мной, сколько из вежливости.

– Сколько лет подруге Эми, Барбаре?

– Восемнадцать, а что?

– Я отправлю к ней мою подругу, частного детектива, а потом мы с ней встретимся в клубе.

– Барбара не скажет, кто… – она не смогла закончить предложение.

– Моя подруга умеет быть настойчивой, но если вы считаете, что Барбара легко не сдастся, то я найду того, кто сможет помочь.

– Она очень упрямая, совсем как Эми.

Я кивнула и сняла телефонную трубку. Сперва я позвонила Веронике (Ронни) Симз, частному детективу и по совместительству лучшей подруге. Миз Маккензи продиктовала мне адрес Барбары, а я передала его Ронни. Мы договорились, что она позвонит мне, если у нее будут какие-нибудь новости или когда она подъедет к клубу.

Потом я набрала номер Зебровски. Он офицер полиции, и вообще-то встревать не обязан. Зато у него двое детей, он не любит монстров и он мой друг. Он был на работе, сотрудники региональной группы по расследованию противоестественных событий часто работают по ночам. Я объяснила ему ситуацию и попросила изобразить команду поддержки в погонах. Он ответил, что ночь тихая, так что он приедет.

– Спасибо, Зебровски.

– Будешь мне должна.

– Конечно, за эту конкретную работу.

– Хм, – произнес он, – я знаю, чем ты можешь мне отплатить. – Его голос зазвучал низко, шутливо-соблазнительно.

– Осторожней в выражениях, Зебровски, а то я настучу на тебя Кэти.

– Моя женушка в курсе, что я распутник.

– Не все такие, как ты. Еще раз спасибо, Зебровски.

– У меня самого двое детей, так что не за что, – ответил он и повесил трубку.

Я оставила миз Маккензи в надежных руках нашего ночного секретаря Крейга и отправилась спасать жизнь ее дочери и «жизнь» того вампира, который был ей достаточно близким другом, чтобы оставить укусы у самого паха.

Вампирский район Сент-Луиса был самой модной туристической точкой в стране. Кое-кто из горожан считал, что туристическим бумом в последние пять лет мы обязаны вампирам. Подъем действительно начался с тех пор, как немертвые были признаны равноправными гражданами со всеми правами и обязанностями, кроме права голосовать. В Вашингтоне сейчас рассматривался законопроект, дававший им право голоса, и еще один, в котором предлагалось отменить их новый статус и снова отстреливать их просто за то, что они вампиры. Так что сказать, что Соединенные Штаты едины в своем отношении к вампирам – сильное преувеличение.

«Danse Macabre» был одним из самых новых вампирских клубов и самым модным танцевальным клубом города. Актеры с западного побережья прилетали просто чтобы почтить его своим присутствием. Водить компанию с вампирами стало последним писком моды, особенно с красавцами, а в Сент-Луисе шикарных трупов обреталось выше крыши.

Самый неотразимый из всех трупов сейчас танцевал на главном танцполе своего нового клуба. Народу было столько, что практически не оставалось места для танцев, но я как-то сразу увидела Жан-Клода в толпе.

Когда я его заметила, его длинные бледные руки были подняты над головой. Невозможно было оторвать взгляд от их грациозных движений и от вихря черных кудрей, скользящих по плечам. Под темной массой длинных волос его рубашка со спины выглядела довольно обычно: алого цвета, она бросалась в глаза, но не более того. Потом он повернулся, и я увидела ее спереди. Красный атлас открывал его голые плечи, как будто кто-то вырезал в ткани дырки ножницами. Рукава были длинные, с узкими манжетами. Высокий красный воротник обрамлял лицо, оживляя, заставляя сиять кожу, волосы, глаза.

Я смотрела, как он танцует. Он всегда был грациозен, но настойчивый ритм музыки требовал не грациозных, а сильных, провокационных движений. Когда он обнял партнершу, а она будто прилипла к нему, я, наконец, заметила, что он танцует не один. Я тут же взревновала и разозлилась на себя за это.

На мне была та же одежда, что и в офисе. К счастью, это была модная короткая черная юбка и застегнутая на все пуговицы ярко-синяя блузка. Длинное кожаное пальто, в котором было слишком жарко в клубе, и лодочки на невысоком каблуке завершали ансамбль. О, и конечно, браунинг Hi-Power 9mm в наплечной кобуре. Из-за него я и не сняла пальто. Люди почему-то нервничают при виде оружия, а на фоне моей ярко-синей блузки его будет чудесно видно.

Кто-то из посетителей, наверное, подумал, что я пытаюсь выглядеть круто, вся такая в коже. Не-а, просто туристов пугать неохота. Но мой наряд не шел ни в какое сравнение с сияющим, обтягивающим, как вторая кожа, платьем и туфлями на высоченных шпильках, которые были на этой женщине. Нет, я была одета слишком просто.

Я сама решила держаться подальше от Жан-Клода, и держалась уже несколько месяцев. Я позволила ему поставить мне метки, чтобы спасти жизнь ему и Ричарду Зееману, другому моему бывшему бойфренду, ульфрику местной волчьей стаи. Я сделала это чтобы спасти их, но метки связали нас очень тесно, и каждый сексуальный контакт только усиливал эту связь. Мы проникали в мысли друг друга, видели не свои сны. Я видела сны Ричарда, в которых он в волчьей форме преследовал двуногую добычу. Сидя рядом с Жан-Клодом, я могла ощутить вкус крови, бегущей по венам женщины, просто потому что он подумал об этом. Это было слишком, и я сбежала к знакомому экстрасенсу, чтобы она научила меня ставить метафизические щиты. И мне удавалось закрываться от моих мальчиков… пока мы находились на очень приличном расстоянии друг от друга.

Жан-Клод танцевал, будто был обручен с этой мелодией, этим залом, всей этой энергией, предугадывая не только музыку, но каждое движение женщины, заключенной им в объятья. Мне хотелось убежать с воплями, потому что в глубине души я мечтала подойти к ним и оттаскать ее за волосы. У меня не было на это прав, а кроме того, они просто танцевали. Ага, как же.

Но если кто-то мог помочь мне найти вампира, который собирался обратить Эми, то только Жан-Клод. Мне нужна была информация. Хотя это было опасно, во всех смыслах.

Музыка прекратилась на несколько секунд, после чего зазвучала новая песня, такая же быстрая, такая же настойчивая. Жан-Клод поцеловал руку партнерши и попытался уйти с танцплощадки. Она схватила его за руку, очевидно, пытаясь уговорить потанцевать еще. Он покачал головой, поцеловал ее в щечку и умудрился избавиться от нее, оставив ее улыбающейся. Но когда она увидела, что он идет ко мне, выражение ее лица стало совсем недружелюбным. Она выглядела знакомо, но я была почти уверена, что не знаю ее. Несколько секунд спустя я поняла, что она актриса, и если бы я ходила в кино, то знала бы, как ее зовут. Фотограф опустился перед ней на колено, и тут же гримаса сменилась ослепительной улыбкой: она позировала, выбирая нового партнера по танцам. Второй фотограф следовал за Жан-Клодом, не снимая, но выжидая возможности сделать подходящий кадр. Черт возьми.

У меня был выбор. Либо позволить ему снять меня и Жан-Клода вместе, либо скрыться за дверью офиса… и остаться там наедине с Жан-Клодом. Наши отношения давно перестали быть новостью, но Жан-Клод был любимцем фотографов. Пресса была в восторге от того, что женщина, которую вампиры прозвали «истребительница», на счету которой больше ликвидаций вампиров, чем у кого бы то ни было в стране, встречается с Мастером города. Даже я признаю, что в этом есть некая ирония, но когда за вами всюду следуют папарацци – это невыносимо. Они пытались фотографировать даже на месте преступления, когда я помогала полиции в расследованиях противоестественных преступлений. Американские газеты и телевидение не напечатают и не покажут в эфире снимки, на которых ты стоишь возле жутких останков, зато европейские – без проблем. По сравнению с некоторыми европейскими газетами американская пресса выглядит просто образцом политкорректности.

Когда мы с Жан-Клодом перестали встречаться, фотографы исчезли. Я и вполовину не так фотогенична и дружелюбна, как он. Мне не нужно очаровывать прессу, потому что в Вашингтоне не рассматривают законопроект, в котором предлагается меня убить. Вампирам нужно было создать о себе хорошее мнение в прессе, и эту работенку подбросили как раз Жан-Клоду.

Я решила не смотреть, как Жан-Клод идет ко мне, потому что видела – в цвете на первой странице таблоида – какое у меня выражение лица, когда я смотрю на него. Я похожа на маленького зверька, который смотрит, как к нему подходит тигр. Страх еще можно объяснить, но вот робкую очарованность и открытое… вожделение видеть напечатанными было тяжелее. Поэтому я стала смотреть не на самого Жан-Клода, а на фотографа, выписывающего круги вокруг него. Я стояла, прислонившись к стене рядом с дверью в коридор, ведущий к его кабинету.

Я могла бы избежать внимания прессы, но тогда мы с Жан-Клодом остались бы один на один, а мне этого не хотелось. Ладно, я очень этого хотела, но в том-то все и дело. Я не доверяла себе, а не Жан-Клоду.

Я так старательно не смотрела на него, что почти удивилась, когда мой взгляд вдруг уперся в алый атлас его рубашки. Я подняла глаза и наши взгляды встретились. Большинство людей не выдерживают взгляда вампира, не говоря уже о мастере-вампире, но ко мне это не относится. Я – некромант, что дает мне частичный иммунитет, а кроме того, я – человек-слуга Жан-Клода. Нравится мне это или нет, но это тоже дает мне защиту. Не стопроцентную, конечно, но все же на меня не действует большая часть вампирских трюков.

Встретиться с его полночно-синим взглядом было нелегко вовсе не из-за вампирских сил. Все не так… просто.

Он что-то сказал, но я не расслышала из-за музыки. Я покачала головой, а он подступил ближе, так близко, что я не могла видеть ничего, кроме его красной рубашки. Но лучше так, чем смотреть в его сияющие синие глаза. Он склонился ко мне, и я почувствовала жар его тела. Он был так близок, что мы могли бы поцеловаться. Я и так стояла, прижавшись к стене, так что отступать мне было некуда.

Волна темных волос коснулась моих губ; он склонился ко мне, шепча:

– Ma petite, как долго тебя не было.

Его голос – сквозь весь этот шум – лаской скользнул по моей коже. Голосом он владел лучше, чем многие мужчины – руками.

Я ощущала запах его одеколона: пряный, экзотичный, с легким мускусным оттенком. Только со второй попытки мне удалось сказать:

– И вполовину не так долго, как хотелось.

Он едва заметно прижался щекой к моим волосам:

– Ты рада меня видеть, ma petite, я чувствую, как колотится твое сердечко.

– Я здесь по делу, – произнесла я, но мой голос сорвался. Обычно я могу лучше держать себя в руках, но после трех месяцев воздержания мой контроль стал гораздо хуже. Почему, черт возьми, он стал хуже?

– Разумеется, по делу.

С меня было достаточно. Я уперлась рукой в прикрытую атласом грудь и оттолкнула его. Вампиры могут поднять небольшой грузовик, так что он вполне мог не поддаваться, но он отступил. Он что-то произнес: я видела, как двигались его губы, но не расслышала из-за музыки и шума толпы.

Я покачала головой и вздохнула. Если я хочу его слышать, то нам придется пойти в его офис. Остаться с ним наедине было не лучшей идеей, но я должна была найти Эми Маккензи и вампира, которого она собиралась подвести под смертный приговор. Я открыла дверь, не глядя на Жан-Клода. Фотограф снимал, как мы проходим в дверь. Он наверняка сфотографировал и то, как Жан-Клод – буквально – припер меня к стенке, но этого я просто не заметила.

Жан-Клод захлопнул за нами дверь. Стены в коридоре были выкрашены белым, а свет – очень ярким. Однажды он сказал мне, что сделал оформление коридора максимально простым и незамысловатым, чтобы посетитель, который может ненароком заглянуть в эту дверь, сразу понял, что это служебное помещение.

Слева открылась дверь, и из нее, весело болтая, вышла группа официантов-вампиров. Все они были в коротких виниловых шортах и без рубашек. Разговоры оборвались, как только они нас увидели. Кто-то из них хотел что-то сказать, но Жан-Клод произнес:

– Идите.

Они умчались без оглядки, будто перепугались. Хотелось бы думать, что они испугались Жан-Клода, но ведь я – Истребительница, эквивалент электрического стула для вампов, так что может они испугались меня.

– Не зайти ли нам в мой кабинет, ma petite?

Я вздохнула. В тишине коридора, на фоне приглушенного грохота музыки, доносившейся из зала, мой вздох прозвучал очень громко.

– Конечно.

Он скользил впереди меня, указывая дорогу. Его брюки были из черного атласа, тесные, как вторая кожа – наверно, их сшили прямо на нем. На ногах черные сапоги, зашнурованные сзади от лодыжек до верхней части бедра. Я видела их и раньше. Очень красивые сапоги. Я старалась смотреть, на них, а не на то, как атлас облегает его зад. Необычайно красивые сапоги.

Он остановился, чтобы придержать для меня дверь, но потом, улыбнувшись, просто прошел вперед. Я долго пыталась отучить его от привычки придерживать для меня дверь. Иногда новым трюкам можно научить даже очень старого пса.

Офис был отделан в восточном стиле. На стене в большой раме висело кимоно между двумя веерами, тоже в рамочках. Цветовая гамма всех трех сводилась к комбинации красного и синего. На красной лаковой ширме был изображен черный замок на черной горе. Письменный стол – резного черного дерева, надо думать, настоящего. Он присел на край стола, вытянув скрещенные в лодыжках ноги, сложил руки на колени и очень внимательно следил, как я закрываю дверь за собой.

– Прошу, ma petite, – он указал на черно-серебряный стул, стоящий у письменного стола.

– Мне и тут хорошо.

Я прислонилась к стене, скрестив руки под грудью, так что легко могла дотянуться до пистолета на боку. Стрелять в Жан-Клода я бы не стала, но то, что пистолет был у меня под рукой, как-то успокаивало. Он для меня все равно что для малыша – куцее, старенькое одеяльце, в которое можно завернуться, спрятавшись от буки. А, кроме того, я никогда не ходила без оружия после наступления темноты.

Он улыбнулся весело и снисходительно:

– Не думаю, что стена упадет, если ты прекратишь ее подпирать.

– Нам нужно выяснить, кто из вампиров собирается обратить Эми Маккензи.

– Ты говорила, что у тебя есть фотография девушки. Можно мне взглянуть?

Его улыбка несколько поблекла, но глаза по-прежнему выражали этакое чуть снисходительное веселье: обычная маска, за которой он прятал свои чувства. Вздохнув, я полезла во внутренний карман пальто. Я достала обе фотографии и протянула ему. Он вытянул руку, но подходить не стал.

– Я не укушу тебя, ma petite.

– Только потому, что я не дамся, – произнесла я.

Он изящно пожал плечами: жест, означающий все и ничего.

– Правда, но я не накинусь на тебя, если ты подойдешь чуть ближе.

Он был прав. Я вела себя глупо, но сердце все еще колотилось у меня в горле, пока я шла к нему. Кожаное пальто на мне поскрипывало, как любая новая кожаная вещь. Я купила его взамен старого, которое с меня содрал вампир. Я подала ему фотографии, а ему пришлось склониться, чтобы взять их. Я даже присела на стул, пока он рассматривал фотографии. Мы могли вести себя вполне цивилизовано. Конечно, могли. Но я не могла оторвать взгляд от его голых плеч, видных в прорехах алой рубашки. От высокого воротника, который подчеркивал чистый черный цвет его волос, почти таких же черных, как мои. Его губы были краснее, чем я помнила, как будто он слегка подкрасил их, и я бы не поручилась, что он этого не сделал. Но ему не нужна была косметика, он и так был невероятно красив.

Он заговорил, не отрывая взгляда от фотографий:

– Я не узнаю ее… Но если она бывала здесь не часто, я мог ее и не видеть.

Он поднял глаза и увидел, что я уставилась на его голые плечи. В его глазах я могла прочитать, что он точно знает, куда я смотрела. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы я залилась краской, и разозлилась на себя за это.

Я с удовлетворением услышала злость в своем голосе. Злость гораздо лучше смущения.

– По телефону ты сказал, что можешь помочь.

Он оставил фотографии на столе и снова сложил руки на коленях. Положение его рук было совершенно невинным, но они окружали определенное место, а атласные брюки были туго натянуты, и мне было отлично видно, отчего.

Я снова зарделась и еще больше разозлилась, совсем как в старые времена. Мне хотелось съязвить, заявив что-то вроде: «твои штаны даже на вид неудобные», но я не хотела признавать, что заметила, в каком он состоянии. Ничего вежливого на ум не приходило, так что я встала и отвернулась.

– Никто из моих вампиров не осмелится обратить кого-то без моего разрешения, – произнес он.

Я обернулась.

– Что ты имеешь в виду?

– Я приказал… как вы это называете?.. прекратить наем, пока окончательно не отклонен тот жуткий законопроект, который рассматривают в Вашингтоне.

– Прекратить наем, – повторила я, – ты хочешь сказать, что никто из твоих вампов не может никого обратить, пока закон Брюстера не накроется крышкой?

– Именно.

– Так что, ты на 100 процентов уверен, что это не один из твоих вампиров? – спросила я.

– Они не рискнут, побоятся наказания.

– Значит, ты мне не можешь помочь. Черт возьми, Жан-Клод, ты мог мне сказать это по телефону!

– Я позвонил Малкольму, пока ты была en route, – сказал он. (en route – фр. «в пути»)

Малкольм был главой церкви Вечной Жизни, вампирской церкви. Единственной церкви на моей памяти, в которой отсутствовали изображения святынь. Даже витражи там были просто абстрактными картинами.

– Раз это не один из твоих, значит, это вампир Малкольма, – заметила я.

– Oui.

Честно говоря, я решила, что это один из вампиров Жан-Клода, потому что церковь очень строго следила за тем, кого они делали немертвыми, тщательно проверяла биографические данные.

– Подруга девушки сказала, что она познакомилась с вампиром в клубе.

– Разве нельзя быть членом церкви, а по выходным посещать клубы?

Я кивнула:

– Согласна. Что сказал Малкольм?

– Он свяжется со всеми прихожанами и прикажет разыскать этого вампира и девушку.

– Им понадобится фотография, – сказала я. Сработал мой пейджер, и я подпрыгнула. Черт. Я посмотрела на номер, это был мобильный Ронни. – Можно мне воспользоваться твоим телефоном?

– Располагай всем, что мне принадлежит, ma petite.

Он посмотрел на черный телефон, стоящий на черном столе, и поднялся, чтобы я могла подойти к столу, а не тянуться через него. Мило с его стороны, что, вероятно, означало, что он замыслил какую-то гадость.

Ронни подняла трубку на первом же звонке.

– Анита?

– Да, это я, что нового?

Она зашептала в трубку:

– Твой друг-детектив убедил Барбару, что если Эми умрет, то ее будут судить по обвинению в преступном сговоре с целью убийства.

– Не думаю, что Зебровски сможет провернуть это дело.

– Но Барбара в это поверила.

– Что она вам рассказала?

– Вампира зовут Билл Стакер.

Фамилию она произнесла по буквам.

– Вамп с фамилией, наверное, совсем новенький, – заметила я. Я знала только одного вампира с фамилией – он был мертв всего месяц.

– Не знаю, новенький он или старенький, знаю только как его зовут.

– Адрес она сказала?

– Нет, хотя Зебровски неслабо ее прижал. Она говорит, что никогда не была у него дома, и я ей верю.

– Ладно, поблагодари Зебровски от моего имени. Увидимся в субботу в спортзале.

– Я обязательно приду.

– И тебе тоже спасибо, Ронни.

– Всегда рада помочь спасти человека от монстров. Кстати о монстрах, ты сейчас с сама-знаешь-кем?

– Если ты имеешь в виду Жан-Клода, то да, я с ним.

– Уходи оттуда поскорее, – сказала она.

– Ты мне не мать, Ронни.

– Я твоя подруга.

– Спокойной ночи, Ронни.

– Не задерживайся там, – повторила она.

Я повесила трубку. Ронни была моей лучшей подругой, но ее отношение к Жан-Клоду действовало мне на нервы. В основном потому, что я была с ней согласна. Я всегда злюсь, когда неправа.

– Имя Билл Стакер тебе о чем-то говорит?

– Нет, но я позвоню Малкольму, узнаю, говорит ли оно что-то ему.

Я отдала трубку Жан-Клоду и отошла от стола, то есть покинула зону досягаемости. Я слышала только половину разговора, и она сводилась к имени, а затем «конечно» и «да». Он протянул мне трубку:

– Малкольм желает поговорить с тобой.

Жан-Клод отступил, уступая мне место.

– Миз Блейк, я очень сожалею о том, что, возможно, совершил наш прихожанин. У нас есть его адрес в базе данных. Дьякон будет у него буквально через несколько минут.

– Дайте мне адрес, я поеду, проверю, как там девушка.

– В этом нет необходимости. Дьякон, которая занимается этим делом, была медсестрой до своего обращения.

– Я не думаю, что Эми Маккензи нужен еще один вампир, не важно какими бы добрыми ни были ее намерения.

– А я не думаю, что моему вампиру нужно, чтобы Истребительница прострелила ему дверь.

– Я могу сообщить имя полиции. Они выяснят адрес, приедут и высадят его двери. Они будут вести себя гораздо грубее меня.

– Ну, в последнее поверить трудновато.

Похоже, он надо мной смеется.

– Дайте мне адрес, Малкольм.

От злости у меня напряглись плечи, так что захотелось покрутить шеей и снять дискомфорт.

– Подождите минутку. – Он включил режим ожидания.

Я посмотрела на Жан-Клода и позволила злости прозвучать в голосе.

– Он включил режим ожидания.

Жан-Клод уселся на стул, который я освободила; он улыбнулся и пожал плечами, стараясь спустить все на тормозах. Умно с его стороны. Когда я злюсь, то обычно срываю злость на всех вокруг, даже на тех, кто этого совсем не заслуживает. Я пытаюсь избавиться от дурных привычек, но некоторые привычки трудно побороть. Мой дурной характер – из таких.

– Миз Блейк, мне звонили по другой линии. Девушка жива, но едва-едва, ее повезли в больницу. Мы не уверены, выживет ли она. Мы выдадим Билла полиции, если она умрет. Даю вам слово.

Я могла поверить ему на слово. Малкольм был стар – несколько сотен лет, а если удается добиться клятвы от старых вампиров, они ее держат.

– В какую больницу ее повезли? Я хочу сообщить матери.

Он ответил. Я позвонила матери Эми. Одной телефонной истерикой позже я повесила трубку, и настала моя очередь сидеть на краю стола и смотреть вниз.

Я не доставала ногами до пола, так что мне трудно было выглядеть грациозно. Хотя я никогда и не пыталась соревноваться с Жан-Клодом в грациозности. Некоторые битвы бывают проиграны еще до начала.

– Было время, ma petite, когда ты бы сама ринулась на помощь, сама бы допрашивала подругу девушки и ни за что не позвала бы полицию.

– Если бы я считала, что угрозами или стрельбой я смогу вынудить Барбару признаться, то тогда я бы идеально подошла для этой работы. Но я не стану мучить или стрелять в восемнадцатилетнюю девушку, которая пытается помочь своей лучшей подруге сохранить ногу, а может даже жизнь. Зебровски мог припугнуть ее судом, тюрьмой, а я – нет.

– А ты никогда не угрожаешь, если не собираешься или не можешь осуществить угрозу, – сказал он тихо.

– Нет.

Мы смотрели друг на друга. Он сидел, удобно расположившись на стуле с прямой спинкой, нога на ногу, сцепив руки перед лицом, так что мне были видны только его невероятные глаза. Огромные, настолько темные, что они были почти черными, при этом оставаясь чистейшего синего цвета, как океанская вода, когда она безумно холодна и глубока.

Ронни была права, мне следовало уйти, но мне не хотелось уходить. Я хотела остаться. Хотела провести руками по его рубашке, прикоснуться к его неожиданно-голым плечам. И из-за того, что мне нестерпимо хотелось этого, я соскочила со стола, и сказала:

– Спасибо за помощь.

– Я всегда рад помочь, ma petite.

Я могла бы обойти стул, на котором он сидел, по широкой дуге, но это было бы оскорбительно для нас обоих. Мне всего лишь нужно было пройти мимо его стула и выйти за дверь. Очень просто. Я уже почти миновала стул, почти оказалась у него за спиной, когда он задал вопрос:

– Ты позвонила бы, если бы тебе не нужна была помощь? Позвонила бы вообще, если бы не необходимость кого-то спасать?

Его голос звучал совершенно обычно. Он не пытался воздействовать на меня вампирскими трюками, чтобы слова прозвучали весомее, и это меня остановило. Честный вопрос проигнорировать сложнее, чем попытку обольщения.

Я вздохнула и обернулась. Он сидел, уставившись на меня. Его лицо было так близко, что у меня перехватило дыхание.

– Ты знаешь, почему я ушла.

Он повернулся на стуле, закинув руку на спинку, и сверкнув голыми плечами.

– Я знаю, что тебе сложно контролировать силу меток, когда мы вместе. Они должны были связать нас, а не разделить. – И снова он заставил свой голос звучать совершенно бесстрастно.

Я покачала головой.

– Мне нужно идти.

Он повернулся дальше, опершись на спинку стула обеими руками и сложив на них подбородок. Волосы обрамляли красную одежду, бледную кожу, глубокие глаза. На расстоянии меньше двух футов. Я могла бы протянуть руку и потрогать его. Я сглотнула так резко, что это оказалось больно, и крепко сжала руки, потому что ладони помнили ощущение его кожи. Мне нужно было сделать лишь шаг, но я знала, что если я его сделаю – я не уйду. Уж точно – не сейчас.

– Мне пора, – с трудом выговорила я.

– Ты так сказала.

Мне следовало развернуться и выйти, но я никак не могла себя заставить. Я не хотела уходить. Я хотела остаться. Мое тело сжалось от желания, увлажнилось, просто оттого, что я смотрела на него, полностью одетого, сидящего на стуле. Черт побери! Почему я не уходила? Но ведь я и не приближалась тоже. Я могла собой гордиться. Иногда, чтобы собой гордиться, достаточно просто не сходить с места.

Жан-Клод поднялся со стула нарочито медленно, как будто опасался, что я рванусь наутек. Но я не пыталась сбежать. Сердце билось у меня не в груди, а в горле, глаза широко открыты… испуганная, жаждущая, нетерпеливая.

Он стоял очень близко, но все же не касаясь меня. Его лицо ничего не выражало. Очень медленно он поднял руку, и, слегка касаясь кончиками пальцев, провел по коже моего пальто. Я не отстранилась, и он остановился на уровне талии, слегка придерживая полу пальто. Он повел руку выше, над животом, грудью, коснувшись моих грудей легким, уверенным движением, двигаясь к воротнику. Но от этого легкого касания мое тело напряглось, а дыхание перехватило.

Его рука скользнула с воротника и коснулась моей шеи под волосами, обхватив затылок. Мой пульс бился под его большим пальцем. Ощущение от его руки на моей коже было почти невыносимым, мне казалось, что я могу раствориться в нем, вытечь в него через эту руку.

– Я так скучал по тебе, ma petite.

На этот раз его голос ласкал и обнимал, скользя по коже, отнимая возможность дышать.

Я тоже тосковала по нему, но не могла заставить себя произнести это вслух. Зато можно было подняться на цыпочки, опершись рукой о его грудь, и чувствовать, как бьется его сердце. Он сегодня питался, иначе сердце бы не билось, какой-то добровольный донор поделился с ним теплом, но даже эта мысль не помешала мне подставить губы для поцелуя.

Его губы коснулись моих нежнейшей лаской. Я отодвинулась, прервав поцелуй. Мои руки скользнули по гладкому атласу рубашки, ощущая твердость его тела. Я, наконец, сделала то, о чем мечтала весь вечер: провела пальцами по вырезам на плечах, ощущая гладкость, мягкость, упругость его кожи. Я обвила его руками за плечи, и наши тела соприкоснулись.

Он обхватил мою талию, крепко прижав меня к себе, так крепко, что я чувствовала, как он напряжен, сквозь атлас его брюк, сквозь ткань юбки и кружево трусиков. Чувствуя, как он напряжен, готов, я закрыла глаза и уткнулась лицом ему в грудь. Я хотела встать на ноги, чуть отодвинуться, чтобы снова начать соображать, но он не отпускал меня. Я открыла глаза, намереваясь сказать ему, чтобы он меня отпустил, ко всем чертям, но увидела его лицо, полуоткрытые губы и не смогла произнести ни звука.

Я поцеловала его почти так же нежно, как он целовал меня. Его руки напряглись, прижимая меня еще крепче, еще сильнее. Я вздохнула, долго и прерывисто, и он снова меня поцеловал. Его губы накрыли мои, я тонула в нем, открыв губы для его губ, языка, всего его. Проведя языком по кончикам его клыков, я сумела не наколоться. Целоваться с вампиром – это целое искусство, и я его не забыла.

Он обхватил мои бедра, приподнял меня и понес к столу, не прерывая поцелуя. Я почти ожидала, что он уложит меня на стол, но он не стал этого делать. Он развернулся и сам сел на стол, разведя мои ноги. Нас разделяло лишь два клочка ткани. Он лег на стол, а я оседлала его. Мы терлись друг об друга сквозь атлас его брюк и мои трусики.

Он повел руками по моим чулкам, пока его пальцы не коснулись кружевного верха. Я вдавила себя в него, так что его тело выгнулось дугой. В этот момент кто-то постучал в дверь. Мы оба застыли. Затем Жан-Клод крикнул:

– Не смейте нас беспокоить!

Незнакомый голос произнес:

– Простите, мастер, здесь Малкольм. Он говорит, что дело срочное.

Очевидно, Жан-Клод знал, кто говорит, потому что он закрыл глаза и тихо ругнулся по-французски.

– Чего он хочет?

Я соскользнула с него, а он остался лежать на столе, свесив ноги. Раздался спокойный голос Малкольма:

– У меня подарок для миз Блейк.

Я осмотрелась, моя одежда, как ни странно, была в порядке. Жан-Клод поднялся, но остался сидеть на столе.

– Входите.

Дверь открылась и вошел Малкольм – высокий, светловолосый мужчина в темном костюме. Он всегда одевался как телепроповедник: консервативно, дорого, безукоризненно. По сравнению с Жан-Клодом он выглядел заурядно, впрочем, как и все остальные. Но, все же, нельзя было не почувствовать его присутствие. Его спокойная, мощная сила наполняла комнату. Он был мастером-вампиром, и у меня мурашки по коже бегали от его силы. Он пытался сойти за человека. Мне всегда было интересно, приглушал ли он исходящую от него силу, и если да, то насколько же он силен в действительности.

– Миз Блейк, Жан-Клод, – он слегка поклонился и отошел от двери, давая пройти двум вампирам. Вампиры были в темных костюмах и белых рубашках, одежда дьяконов, они несли вампира, закованного в цепи. У него были короткие светлые волосы, а рот вымазан в крови, как будто они заковали его, не дав привести себя в порядок.

– Это Билл Стакер. Девушка, к сожалению, умерла.

– Теперь она одна из вас, – сказала я.

Малкольм кивнул:

– Этот попытался сбежать, но я дал вам слово, что если девушка умрет, его накажут в соответствии с вашим законом.

– Вы могли бы просто отвезти его в участок, – заметила я.

Он взглянул на Жан-Клода, на меня, на мое кожаное пальто, валяющееся на полу.

– Жаль, что испортил вам вечер, но я подумал, что будет лучше, если Истребительница доставит его в полицию, а не мы. Репортеры поверят вам, если вы подтвердите, что мы не попустительствовали ему, а вы достаточно благородны, чтобы сказать правду.

– Вы полагаете, что другие полицейские поступили бы иначе?

– Многие представители закона нам не доверяют и только обрадуются, если мы потеряем статус граждан.

При всем желании, я не могла на это возразить.

– Я отвезу его в полицейский участок и сообщу прессе, что это вы его доставили.

– Благодарю вас, миз Блейк. – Он взглянул на Жан-Клода. – Еще раз примите мои извинения, мне говорили, что вы больше не встречаетесь.

– Мы не встречаемся, – ответила я слишком поспешно.

Он пожал плечами.

– Конечно.

Он снова посмотрел на Жан-Клода, его улыбка лучше всяких слов говорила, что они друг друга недолюбливают. Ему было приятно испортить вечер Жан-Клоду. Они слишком отличались, чтобы одобрять методы друг друга.

Малкольм переступил через вампира, лежащего на полу с кляпом во рту, и удалился со своими дьяконами. Ни один из них не удостоил взглядом фигуру на полу, бьющуюся в цепях.

В дверях собралась толпа официантов и официанток в символической одежде.

– Возьмите этого вампира и загрузите в машину к ma petite, – распорядился Жан-Клод.

Он взглянул на меня, я выудила ключи из кармана пальто и бросила одному из вампиров. Одна из женщин подняла закованную фигуру и перебросила через плечо, как будто он ничего не весил. Двери за собой они закрыли без напоминаний.

Я подняла пальто с пола.

– Я должна идти.

– Конечно, должна, – в его голосе слышался намек на злость. – Ты дала волю своему желанию, а теперь ты снова должна загнать его в клетку, упрятать подальше, начать испытывать стыд.

Я начала раздражаться, но он сидел, понурив голову, руки были безвольно сложены на коленях. Я никогда раньше не видела его таким подавленным. Он был прав, именно так я относилась к нему. Я осталась на прежнем месте, держа в руках пальто.

– Мне нужно отвести его в участок и рассказать правду прессе, так чтобы вампиры не стали выглядеть хуже, чем уже есть в этой ситуации.

Он кивнул, не глядя на меня. Если бы он был, как обычно, самоуверен, я бы развернулась и ушла. Но я не могла уйти, видя его боль.

– Ладно, протягиваю оливковую ветвь, – сказала я.

– Оливковую ветвь? – спросил он нахмурившись.

– Белый флаг? – предложила я.

Он ухмыльнулся:

– Перемирие, – его смех прошелся бархатом по моей коже. – Не знал, что мы воюем.

Это было слишком похоже на правду.

– Ты дашь мне сказать тебе кое-что приятное или нет?

– Вне всяких сомнений, ma petite, я далек от мысли мешать твоим великодушным побуждениям.

– Я пытаюсь пригласить тебя на свидание.

Его улыбка стала шире, а в глазах моментально отразилась такая радость, что я отвела взгляд, потому что мне захотелось улыбнуться ему в ответ.

– Ты, наверное, очень давно никого не приглашала, так что потеряла сноровку.

Я надела пальто.

– Ладно, продолжай умничать, увидим, чего ты этим добьешься.

Я почти дошла до дверей, когда он сказал:

– Не война, ma petite, но осада, и этот несчастный солдат чувствует себя таким покинутым и одиноким.

Я остановилась и развернулась лицом к нему. Он все еще сидел на столе, пытаясь выглядеть безобидно. О нем можно было сказать многое: он был красив, соблазнителен, умен, жесток, но никак не безобиден, ни для тела, ни для души, ни для разума.

– Увидимся завтра вечером. Выбери ресторан.

Я была его человеком-слугой и он мог чувствовать вкус пищи, которую я ем. Впервые за несколько столетий он, наконец, мог снова ощутить вкус еды. Это была незначительная сила, побочный эффект меток, но он обожал ее, а я обожала смотреть, как он наслаждается первым бифштексом за четыреста лет.

– Я зарезервирую столик, – произнес он невыразительным голосом, как будто боялся, что я передумаю.

Я смотрела на него, сидящего на столе, в атласе и коже и мне не хотелось менять мое решение. Я хотела сидеть за обеденным столом напротив него. Я хотела отвезти его домой и узнать, какого сегодня цвета простыни на его постели.

Дело было не просто в сексе; мне хотелось, чтобы меня кто-то обнял. Мне нужно было безопасное убежище, место, где я могу быть самой собой. Вне зависимости от того, нравится мне это или нет, в объятиях Жан-Клода я могла не притворяться. Я могла позвонить Ричарду, и он был бы рад меня слышать, и накал страстей был бы не меньше, но у нас с Ричардом было кардинальное расхождение во взглядах по глобальным вопросам, не имеющим ничего общего с тем, что он – вервольф. Ричард хотел быть хорошим человеком, и считал, что для хорошего человека я слишком легко убиваю. Жан-Клод показал мне, что такое крайняя степень практичности, это помогло мне остаться в живых и сохранить жизни другим. Но мысль, что объятия Жан-Клода могут служить для меня убежищем, была очень отрезвляющей. Почти угнетающей.

Он соскользнул со стола плавным, грациозным движением, как будто на ниточках, и направился ко мне, двигаясь, как гигантский кот. От одного его вида у меня перехватило дыхание. Взявшись за полы моего пальто, он притянул меня к себе и обнял.

– Я не слишком злоупотреблю нашим перемирием, если скажу, что до рассвета еще много времени?

Мой голос прозвучал хрипло:

– Мне нужно отвезти его в участок и разобраться с репортерами. На это уйдет несколько часов.

– В это время года рассвет наступает очень поздно, – прошептал он нежно, наклонившись к моим губам.

Мы поцеловались, и я отстранилась, чтобы прошептать:

– Постараюсь вернуться до рассвета.

До Рождества оставалось 4 дня, а до рассвета оставался час, когда я постучала в дверь спальни Жан-Клода под Цирком Проклятых.

Я услышала, как он произнес:

– Входи, ma petite.

Час. Не слишком много времени, но и за час можно многое успеть. По дороге я заехала в продуктовый магазин и купила банку шоколадной глазури. Он мог чувствовать вкус шоколада, пока я ела, а если учесть, что в это время шоколад был на нем, то… Шелковые простыни на его кровати были белыми, и мы хохотали, пока я вымазывала его шоколадом, оставляя пятна на простынях. Но когда я покрыла густым, сладким шоколадом все, что я хотела, смех иссяк, зато начали раздаваться совсем другие звуки, звуки, которые я ценила не меньше, чем его смех. Рассвет застал нас до того, как мы смогли принять ванну и отмыться от липкой сладости. Я оставила его в ворохе вымазанных в шоколаде, белых, шелковых простыней. Его тело было теплым на ощупь, но сердце больше не билось. Рассвет нашел его и отнял его жизнь; таким он останется на несколько часов, затем он проснется и снова будет «жив». Он, и правда, был трупом. Я знала это. Но его кожа была самой сладкой на свете, в шоколаде или без него. Он был недвижим, мертв – ни пульса, ни дыхания... Это должно было иметь для меня значение, и имело. Думаю, осада, как он ее назвал, давно бы завершилась успехом, если бы он был жив. А может, и нет. Вампир составлял слишком большую часть Жан-Клода, чтобы я могла их разделить. Да, это имело для меня значение. Но я еще раз поцеловала его в лоб шоколадными губами и поехала домой. Сегодня нам предстояло свидание и, все еще ощущая прикосновение его тела, я с трудом могла дождаться вечера.

Content

Гамильтон Лорел Девушка, влюбленная в смерть

Лорел Гамильтон Девушка, влюбленная в смерть