Наталья Борохова

Адвокат инкогнито

Глава 1

Замечательный все-таки возраст для женщины – тридцать семь лет! Ушла в прошлое угловатая девичья неловкость, исчезли глупые комплексы, перестала лосниться кожа на лбу. Фигура приобрела волнующие изгибы, а походка – четкость и уверенность.

Каждый, кто имел счастье взглянуть сегодня на именинницу, Викторию Соболеву, мог в этом удостовериться на все сто процентов. А уж если бы стороннему наблюдателю удалось ознакомиться со страницей ежедневника молодой дамы и списком дел, намеченных именно на день ее тридцать седьмой годовщины, восхищению его не было бы предела. В самом деле, какие там парикмахеры и визажисты! День молодого доктора исторических наук, известного политолога и успешной телеведущей был расписан до предела. Судите сами…

«Вторник. Четырнадцатое октября.

6.30 – пробежка в Центральном парке.

8.30 – подготовка к эфиру на канале «Только для женщин».

9.30 – утренний эфир «С добрым утром, женщины!».

11.00 – лекция в университете.

13.30 – обед с журналистом «Семейной панорамы».

15.00 – собрание Клуба успешных женщин. Праздничный коктейль.

18.00 – поздравление детей.

19.00 – банкет по случаю юбилея.

23.00 – отъезд на международный симпозиум в Прагу».

Сказать по правде, Виктория не любила вставать рано, но многолетняя привычка подниматься чуть свет сделала свое дело. Теперь она почти не страдала, услышав требовательный трезвон будильника. Ее муж, профессор социологии, только привычно ворчал, переворачиваясь на другой бок. Он-то предпочитал досматривать последние утренние сны, а не мерить кроссовками извилистые дорожки Центрального парка, тем более мозглой и слякотной осенью, когда воздух насквозь пронизан влагой, а за шиворот то и дело попадают капли моросящего нудного дождя.

Потягиваясь, Виктория вышла в залу и радостно замерла, увидев на столе огромный роскошный букет с привязанным к нему воздушным шаром. «Мы любим тебя!» – пестрели яркие буквы, вырезанные из цветной бумаги и в спешном порядке наклеенные скотчем на стену. Должно быть, сюрприз готовился тогда, когда она легла в постель, наивно полагая, что ее домашние, муж и дети, видят уже первый сон. Какие они все-таки молодцы!

Скрепив копну каштановых волос резинкой и все еще улыбаясь, Виктория бесшумно выскользнула из квартиры. На улице ее окружила предрассветная синева. Сразу стало зябко. Свет от фонарей казался неестественно белесым и даже каким-то фантастическим в пелене тумана, окутавшего холодную после ночи землю. Как всегда, в это неуютное, угрюмое время Викторию охватывала какая-то щемящая тоска – не то тревога или дурное предчувствие, не то странная грусть по тому, что давно и безвозвратно ушло. Тоска была необъяснимая, поскольку в жизни Виктории Соболевой все складывалось весьма успешно, и жалеть ей было ровным счетом нечего и некого.

Стараясь не поддаваться унынию, именинница потрусила по дорожке, вон со двора их образцово-показательного элитного дома, через улицу, к чугунным воротам Центрального парка. Там ее уже дожидалась Валентина, старинная подруга, одноклассница и коллега, которая всегда с охотой разделяла ее утренние пробежки.

– Привет, Вика!

– Привет, Валька! Ну что, побежали?

– Айда!

И обе женщины, проделав в качестве разминки несколько простых упражнений, сорвались с места, а вскоре их тени уже слились с плохо освещенной дорожкой Центрального парка…

Виктория бежала, соблюдая рекомендуемые правила, – следила за дыханием, стараясь дышать через нос, ритмично переставляла ноги, чувствуя во всем своем теле необычайную легкость и стремительность. Валька же заменяла ей радио. Та двигалась тяжело, с одышкой, ни на миг не прекращая говорить. Хватая ртом холодный воздух, она задыхалась и иногда даже закашливалась. Поэтому фразы получались у нее неясные, отрывочные, такие же взбалмошные, как она сама.

– …Витька вчера ночевать не пришел. Прикинь, позвонил в одиннадцать вечера и сказал, что останется ночевать у друга… Ох-х! Знаю я этих друзей… Вчера взяла в стирку его брюки, а в кармане оказался… Нет, ты не представляешь что!

«Раз, два! Раз, два!» – продолжала считать про себя выдохи-вдохи Виктория, но для того, чтобы хоть как-нибудь поддержать подругу, все-таки выдохнула:

– Презерватив?

Витька был семнадцатилетним сыном Вальки, и Виктория ничуть не удивилась бы наличию в его кармане известного резинового изделия. Странно, что для самой мамаши его появление стало таким потрясением. Валька воспитывала отпрыска без отца, и мальчик большую часть времени был предоставлен сам себе.

– Все-то ты знаешь! – с обидой заметила Валька. – А для меня эта штука… как гром среди ясного неба…

«Бедняжка, как всегда, сбивчиво выражает мысли», – подумала Виктория, которая всегда испытывала к подруге легкое чувство жалости или даже презрения, которое часто возникает у людей успешных и деловитых по отношению к их невезучим знакомым.

– Дождется, балбес! – продолжала стенать Валька. – Вышибут его из универа, как пить дать. Завалит сессию, а тогда дорога куда? Понятно, в армию! Ой, беда, беда…

Виктория тем временем остановилась около турника. Сделала несколько энергичных взмахов руками, словно пловчиха, разрезающая водную гладь, затем, поставив ногу на нижнюю перекладину, принялась тянуть мышцы ног. Запыхавшаяся Валька плюхнулась на скамейку рядом и, ни на секунду не замолкая, продолжала тянуть рассказ про зимнюю сессию и весенний призыв.

– Ну, брось же, Валечка! – не выдержала наконец Соболева. – Не так страшен черт, как его малюют. Твоему Витьке армия пойдет только на пользу. Во всяком случае, он окрепнет морально и физически, поймет, что за место в университете надо держаться зубами.

– Легко тебе говорить! – опять обиделась Валька. – Твой-то Петька, поди, в пехоту не загремит. Он за бугор решил махнуть, да?

Виктория вздохнула.

– Во-первых, Петру сейчас только четырнадцать лет. Во-вторых, он стремится не «за бугор», как ты выразилась, а в Оксфордский университет. Почувствуй разницу! К тому же он не таскается по улице, а занимается с репетиторами, улучшает свой английский.

– Нам бы ваши проблемы… – опустила голову Валька. – Кстати, я совсем забыла!

Она полезла в карман линялых спортивных брюк и выудила оттуда продолговатую коробочку.

– Извини, заболталась. У тебя же сегодня день рождения, – сказала она, протягивая вещицу подруге. – Не взыщи. Подарок, как всегда, очень скромный.

В коробочке лежала ручка. Не «Паркер», конечно, с золотым пером, но вполне пристойная принадлежность, которую не стыдно выложить на рабочий стол. Для Вальки, экономящей на всем, что только возможно, такая трата явно пробила брешь в семейном бюджете.

– Ну зачем же, Валечка! – снисходительно улыбнулась Виктория. – Мне достаточно было твоего поздравления.

– Ладно, ладно. Мы тоже не нищие, – пробормотала Валентина.

Они легкой трусцой направились к выходу. Валька, как всегда, болтая сверх меры, а Виктория – тщательно следя за дыханием. Одна из них делала вид, что забыла пригласить подругу на банкет сегодняшним вечером, вторая великодушно не напоминала об этом, свято веря в то, что бывшая одноклассница просто очень забывчива…

Визажист, а он же и парикмахер, Алессандро, молодой человек со щеголеватой стрижкой, всегда гримировал дикторов и ведущих передач перед их выходом в эфир. Это была натура творческая, непостоянная, склонная к экзальтации.

– Виктория, душечка! – щебетал он, укладывая ей волосы на косой пробор. – Выглядишь отпадно! Ну просто блеск! Эх, если бы я был свободен… Я бы… ух! Жаль, что мое сердце занято.

Виктория улыбнулась краешками губ, прекрасно зная, что парень говорит чистую правду. Его сердце было пленено навеки, но не роковой красавицей, а симпатичным белозубым диджеем из ночного клуба. Алессандро тайны из своей ориентации не делал, и все дамы телеканала «Только для женщин» были в курсе его любовных переживаний.

– Вика, солнышко, посмотри вниз, я нанесу тени на веки. – Он орудовал кисточкой, продолжая восхищаться красотой своей клиентки. – Подай в суд на чертовых журналистов, они что-то перепутали с твоим возрастом. Я не могу произнести вслух, что они там понаписали!

– Эх, Алессандро, – нарочито вздохнула Соболева. – Мне на самом деле сегодня исполняется тридцать семь лет. Это не шутка.

– Нет, шутка! Не может быть тридцать семь лет женщине, у которой такая кожа… такая фигура… и такие чудные волосы. Подай в суд, я тебе говорю…

Вика только посмеялась. Ее, как и любую женщину, радовали комплименты по поводу ее внешности, но, глядя в зеркало, она могла, не покривив душой, сказать, что Алессандро абсолютно прав. И в самом деле, ее кожа оставалась молодой и упругой, как у юной девушки. Прекрасные глаза, немного удлиненные к вискам, были выразительны и зелены, как майская листва. Каштановые волосы не нуждались в начесе, распущенные по плечам, они ниспадали красивой волной. Именинница была стройна, но отнюдь не тоща, со стоячей полной грудью и красиво очерченными бедрами. Короче говоря, лучшей кандидатуры на роль ведущей передачи «С добрым утром, женщины!» не сыскать.

Вначале, получив подобное предложение, Виктория была немного обескуражена. Что она могла предложить скучающим домохозяйкам и молодым женщинам, суетливо собирающимся на работу? Лекции по истории Древнего Востока?

– Нет, конечно же, не это! – заламывал руки режиссер. – От вас мы ждем совсем другого!

– Чего же? – спрашивала Соболева, сидя над горой зачеток.

– Вы – женщина новой формации, – заливался соловьем мужчина. – Доктор наук, известный политолог. Словом, публичная персона. У вас есть семья, дети. Вы будете давать советы нашим женщинам!

– Все-таки я не понимаю, – упрямо трясла головой Виктория. – Мне кажется, вам нужно взять на роль ведущей молодую, симпатичную женщину, умеющую хорошо говорить, и не ломать себе голову.

– Кто будет слушать просто молодую и симпатичную женщину?! – изумился режиссер. – Вы еще посоветуйте нам взять какую-нибудь модель с ногами-ходулями и силиконом вместо мозгов…

– По-моему, отличная мысль. Для многих наших женщин карьера модели – вершина благополучия. В то время как я…

– А вы – олицетворение успеха и семейного счастья. Чего еще может желать женщина? Вы – не синий чулок, а роскошная особа с целым букетом достоинств…

Скажите, кто может устоять против таких комплиментов? Не устояла и Виктория Соболева. Так все и началось…

На фоне лимонно-желтых стен со стеллажами и картинами, имитирующими домашнюю обстановку, Виктория смотрелась, как экзотическая птичка, случайно запорхнувшая в студию. Но передача пользовалась успехом, и теперь три раза в неделю, сидя перед камерами, Соболева разбирала зрительскую почту. Ее удивляло, как много молодых и уже зрелых женщин писали на телевидение с просьбой разрешить ту или иную личную проблему. Ох уж эти их: «Как вернуть его?» или «Он ушел к другой. Не знаю, как теперь жить»… Сама бы Виктория, сложись у нее жизнь неверно и кособоко, вряд ли бы стала просить совета у посторонней женщины.

«Скрепи зубы и иди к своей цели, – напутствовала ее когда-то мать. – В жизни можно рассчитывать только на саму себя. Не раскисай!»

Вот и сегодня. «Я узнала, что муж мне изменяет», – писала сорокалетняя телезрительница, судя по неровным строчкам и отдельным белесым пятнам, размывшим чернила, несчастная неврастеничка. «Найми хорошего психолога и перестань ныть!» – хотелось сказать Виктории, но зрители ждали от нее сочувствия.

– Дорогая Надя! – говорила она, стараясь вложить в свой голос максимум душевной теплоты. – В вашей жизни наступил нелегкий период. Вы должны понять и принять, что муж – не ваша собственность, а живой человек с собственными чувствами, устремлениями. Постарайтесь успокоиться и взглянуть на ваши отношения как бы со стороны. Все ли в них было хорошо? Все ли радовало вас? Понимаю, это нелегко, но иногда стоит отпустить мужа на все четыре стороны и начать жизнь с чистого листа…

Через тридцать минут все было кончено. Облегченно вздохнув, Виктория покинула диванчик ведущей под демонстративные аплодисменты присутствующих.

– Все, как всегда, великолепно, – проговорил режиссер.

Только молоденькая девушка, подвизавшаяся на студии кем-то вроде помощника костюмера, нерешительно обратилась к Соболевой:

– Виктория Павловна, а если бы вас так… Я хотела спросить, если бы вас бросил муж, вы бы тоже так легко его отпустили?

Вопрос был настолько неуместным, что работники телевизионной бригады застыли на месте.

– Глупышка, разве таких женщин бросают? – усмехнулся оператор, а Виктория только снисходительно улыбнулась.

– Нет, конечно, милая. Я бы попробовала за него побороться, – сказала она и, довольная собой, двинулась за съемочной группой.

«Абсурд какой-то! – думала Соболева, и странная улыбка блуждала на ее лице. – Конечно, в жизни никто ни от чего не застрахован, но мне почему-то эта ситуация кажется нелепой. Надо будет рассказать Аркадию…»

Журналистка из «Семейной панорамы» была молода и настойчива.

– Виктория Павловна, говорят, чтобы достичь чего-то в жизни, изначально нужно испытать вкус лишений. Было ли ваше детство тяжелым? Закалило ли оно вас, настроило на победы?

Виктория усмехнулась.

– Я знаю, вы, журналисты, любите сказку о Золушке, о бедной девушке, спавшей на золе, а потом ставшей принцессой. Ну, или притчу о мальчишке-босяке, который, повзрослев, превратился в миллионера. Разочарую вас. Эти истории не про меня. Мои родители – известные ученые, и я с детства росла в атмосфере тепла, доброты и достатка.

– Но ведь, как говорится, природа на детях отдыхает? – настырно вопрошала журналистка.

– Дорогая моя! Никогда не мыслите штампами, – улыбнулась Соболева. – Жизнь намного интереснее и многообразнее выдуманных людьми правил. Главное – верно определить цель. Ну и приложить определенные усилия. У вас все получится. Обещаю!

Тон ее был таким убедительным, что журналистка, отложив ручку и блокнот, слушала ее, подперев ладонью щеку.

«Все это так, – думала про себя Соболева. – Человек – творец своей судьбы. Но почему тогда среди людей так много неудачников?»

Собрание Клуба успешных женщин сегодня приурочили ко дню рождения президента, то бишь Виктории Соболевой. Несмотря на то, что мероприятие обозначалось как коктейль, приглашенные дамы были одеты по-деловому: в классические костюмы или строгие брюки с блузками. Их можно простить за подобную вольность, ведь все они представляли собой цвет деловой элиты крупного города и улучили заветные полчаса из своего плотного рабочего графика для того, чтобы засвидетельствовать свое почтение имениннице. Целый день, курсируя между стройками, банками, судами и офисами, они были слишком загружены для того, чтобы подумать о подходящем туалете. Кроме того, в этом был определенный шик, замечательная фишка – в пику пустоголовым светским красавицам бросить вызов, пренебречь обычными правилами тусовки. Здесь кичились не размерами бюста и не суммой, хранящейся на банковском счету богатого любовника или супруга. Здесь брались в зачет личные заслуги: титулы и звания, служебное положение, годовой оборот собственного предприятия, признание в России и за рубежом.

В зале, элегантно украшенном живыми цветами, с бокалами в руках перемещались известные бизнес-леди: президенты банков и корпораций, управляющие первоклассных отелей и спортивных клубов, выдающиеся ученые и журналисты. Единственная дама в длинном до пола платье, выделявшемся из однообразной серо-коричневой гаммы деловых костюмов, была известной оперной дивой, заскочившей сюда по дороге в аэропорт – певица улетала в Вену.

Улыбки, дружеские пожатия рук, легкие поцелуи, непринужденный смех… Все представительницы женского клуба были чрезвычайно любезны и предупредительны. Но каждый, кто сталкивался с ними по служебной необходимости, знал, что все это не более чем афиша, яркая обертка, за которой скрывалась не сладкая конфета, а… гранит. За милой улыбкой дамы прятали острые зубы и готовы были пустить их в ход каждый раз, когда дело касалось собственных интересов. «Аквариум с пираньями» – так образно назвал их деловую тусовку один весьма юркий журналист.

– Предлагаю тост за именинницу! – подняла бокал статная дама в сером костюме с отливом. – Долгих ей лет и процветания.

– Как это мило, дорогая Рената! – произнесла Виктория.

И женщины поцеловались, громко чмокнув воздух возле щек. Но ни одну, ни другую не смутило подобное лицемерие. Рената давно метила в кресло президента и была немало раздосадована, когда оно уплыло мимо ее носа. Она ворочала финансами одного крупного банка, имея в подчинении более двух сотен мужчин, и искренне полагала, что владеет миром. Виктория со своими современными течениями в политологии была от нее так же далека, как Земля от Марса. Но Рената была одинока, что, как ни верти, не укладывалось в концепцию Клуба успешных женщин. На этом вираже ее и обошла Виктория, счастливая профессорская жена и мать двоих чудесных детей.

«Ничего, дорогая, – думала про себя Рената, источая сладкую улыбку, – ничто не вечно под луной. В один прекрасный день твоя жизнь даст трещину, и я буду первой, кто вобьет в нее клин»…

Детки появились ровно в шесть часов вечера, как и было задумано по расписанию. Маша и Петя знали, что мать сверх всякой меры пунктуальна и опаздывать к ней навстречу чревато неприятностями. Разумеется, они могли поздравить родительницу и дома, но в сегодняшний суматошный день в ежедневнике Виктории зияла единственная брешь – с восемнадцати до девятнадцати часов. На банкет их не брали, руководствуясь этическими соображениями. Поздним же вечером именинница уезжала в Прагу.

Похоже, дети давно смирились с ритмом жизни матери и ничуть не роптали, когда она, строго по ежедневнику, сверяла с ними результаты необходимых мероприятий по их обучению, воспитанию и досугу. Вот и сегодня, наскоро перецеловав отпрысков, она приняла из их рук небольшие подарки и, поблагодарив улыбкой и еще одним поцелуем, раскрыла ежедневник.

– Так, что тут у нас… – Мать наскоро просмотрела свои записи. – Петр, как успехи с английским?

– Нормально, – прогудел подросток, уставив взор в потолок.

– Ольга Карловна сказала, что у тебя опять проблемы с временами. Мне что, добавить еще один час в неделю?

– Не надо, мам, – испугался парень. – Я исправлюсь. Да и куда добавлять-то? Два раза в неделю – англичанка. Два раза – математик. Еще два – теннис. Плюс занятия в историческом кружке.

– Мне кажется, запас еще есть, – глубокомысленно изрекла мать. – Ну, ладно. Пожалуй, повременим. Дальше… Визит к стоматологу… Мария, все сделано?

– Да, – кивнула головой девушка, специально обнажив затянутые в брекеты зубы. – Теперь я выгляжу, как страшилище из сказки.

– Не болтай ерунды! Станешь красавицей одним годом позже, вот и вся недолга.

– Но мам… У меня же выпускной класс! Я что, в таком виде буду на праздничном балу?

– Я бы на твоем месте думала о поступлении в институт. Как, кстати, твоя новая биологичка?

– Нормально.

– Значит, никуда не годится. Она должна драть с тебя семь шкур. Найдем другую. – Виктория сделала пометку в своей книжечке.

– А как же осенние каникулы? Мы куда-нибудь поедем?

– Подумайте и пришлите мне свои письменные предложения по факсу, – машинально ответила она. Но тут же спохватилась: – Ах да, по какому факсу… Скажете мне по телефону.

Мать обвела прямоугольником дни школьных каникул и нарисовала стрелочку с размашистой надписью «организовать через Васильеву». Аккуратно поставив точку, посмотрела на детей:

– К моему приезду из Праги подготовьте краткий отчет по каждому пройденному предмету. А сейчас ступайте, дорогие мои. Я вас люблю.

– Мы тебя тоже любим, мама, – нестройными голосами ответили дети.

– Главное, чтобы вы гордились мной, а я гордилась вами, – улыбнулась она. – Можете быть свободны…

На банкете по случаю дня рождения Виктории гостей собралось с избытком. Здесь были коллеги именинницы, несколько известных бизнес-персон, друзья семьи и, конечно, близкие и родные. Родители Вики, убеленные сединами профессора Андриевские, чинно сидели на самом почетном месте и принимали поздравления от именитых гостей. Они были чрезвычайно горды и довольны, ведь их жизнь удалась. Яркое доказательство тому – их собственная дочь, красавица в серебристом струящемся платье, принимающая посетителей, как королева поданных.

Виктория и впрямь была хороша. На лице ее не было заметно и слабого намека на усталость и напряжение. Она словно только что покинула кресло салона красоты и блистала теперь безупречной прической и свежим макияжем. Модное платье, приобретенное по случаю в Лондоне, открывало взору одно оголенное плечо. Кожа цвета слоновой кости матово светилась при несколько приглушенном освещении банкетного зала. Она стояла рука об руку с супругом, высоким, прекрасно сложенным брюнетом, и принимала поздравления гостей.

– Аркадий, тебе ужасно повезло! – басил ректор университета, пожимая руку супругу именинницы. – Не женщина – жар-птица. Как, черт побери, тебе удалось ее отыскать? Ей в министерство – прямая дорога. Нет, определенно тебе повезло, брат!

– Я сама ему часто говорю то же самое, – улыбнулась Виктория, тихонько сжимая локоть спутника жизни.

– Вы чудесная пара! Просто загляденье! – вторила мужу ректорша, цепким взглядом охватывая Соболевых. – Счастья и любви вам!

– У нас все это уже есть, – улыбался Аркадий. – Но мы, пожалуй, не откажемся добавить пару кирпичиков счастья в фундамент нашего дома.

– Ах ты душка! – грозила пальчиком пожилая женщина.

– Господа Андриевские, поделитесь секретом, как вырастить чудесную дочь да еще умудриться найти ей замечательного мужа?

Родители Виктории только улыбнулись. У них были собственно семейные секреты.

Все шло своим чередом. До отлета в Прагу оставалось еще четыре часа…

Уже позже, сидя в кресле самолета, Виктория тихонько улыбалась, убаюканная мерным звуком двигателей. Воспоминания накатывали на нее, как волны, укрывая с головой, а потом резко отступали. Она, выплывая из небытия, сразу не понимала, что происходит, и видела улыбчивое лицо бортпроводницы, предлагающей воду или сок. Соболева только качала головой и опять закрывала глаза.

Теперь она слышала плеск ручья и видела дорожку, поросшую лопухами, по которой когда-то носила полные лейки воды. Солнце потоками света заливало дачные участки горожан, и вокруг стояла пронзительная тишина, как бывает обычно в жаркий летний полдень, когда птицы и люди ищут укрытия в тени…

Дорога убегала вдаль, и внезапно налетевший откуда-то ветер приносил с собой трель школьного звонка. Трепетали на сквозняке тетрадные страницы, слышался строгий голос математички и стук мела по доске. Перед глазами красными каракулями плясала свежая запись в дневнике: «На уроке алгебры разговаривала с соседом»…

Последний звонок нес за собой какую-то неясную печаль, и дело было вовсе не в прощании со школой. Из безликого марева воспоминаний внезапно возникал чей-то образ. Сначала он был еле различим, словно Виктория видела его через полупрозрачное стекло. Черты лица расплывались, не желая соединяться воедино. Вот появились чьи-то знакомые до боли серые глаза. Они смотрели на нее в упор, словно желая получить ответ на какой-то очень важный вопрос. Над губой топорщились первые усики, а голос звучал немного резко: «Ты всегда делаешь то, что велит мама?» Серебристым переливом звучал ответ: «Нет, но родители хотят мне добра». А затем новый чуть резкий вопрос: «А как же любовь?» – «Какая любовь? – следовал вдруг гневный окрик. – Где твой здравый смысл? Он же не нашего круга! Ты что, желаешь всю жизнь считать копейки? А как же твои способности? Как твои мечты?»

Воспоминания стали вдруг холодными, словно подул резкий ветер, и течение переменило свое направление. «Репортер в заводской малотиражке. Вот умора!» Нет, ей было неуютно здесь. Она бессознательно стремилась на свет, в тепло, где звучали негромкие голоса… «Сын известного глазного хирурга Соболева. Говорят, вопрос о строительстве медицинского центра, который он возглавит, уже решен». Светлая челка и серые глаза растворились во мраке времени. Вместо них возник другой, хорошо знакомый образ. «Станете ли вы моей женой?» – «А что, невесту называют на «вы»?» – «Но мы ведь недавно познакомились. Говорят, мы будем отличной парой».

Конец. В ушах гремел марш Мендельсона. Цветы, улыбки. Море лиц, из которого белесым пятном выделялось чье-то напряженное, бледное, с плотно сжатыми губами. «Горько!» – истошно заорали гости, и все затянулось непроницаемой розовой пеленой.

«Как все-таки хорошо слушать родителей!» – подумала Виктория, качаясь на безмятежных волнах своей памяти…

Глава 2

Гости разошлись ближе к полуночи. Некоторые из них так и не заметили английского исчезновения именинницы. Зал пустел. Собственно говоря, и самому Аркадию Александровичу впору было откланяться, тем более что завтра у него напряженный день: шесть часов лекций, заседание кафедры и собрание научного кружка. Дома его дожидалась стопка непросмотренных дипломных работ и проект статьи, которую спешно нужно сдать в научный журнал. Кроме того, после отъезда жены все контрольные функции по отношению к детям перешли к нему. Маша и Петя находились в том возрасте, когда за ними нужен глаз да глаз.

Все это Аркадий Александрович, сидя за опустошенным столом в банкетном зале, прекрасно понимал, только ленивая истома, навеянная не то хмелем, не то беспричинной грустью, вдруг овладела им. Ему не хотелось домой, туда, где уже давно, должно быть, спят дети и его дожидается пустая холодная постель. Ему не хотелось оставаться и здесь, среди пустых бутылок и снующих взад-вперед угрюмых официантов. Он желал продолжения банкета, веселых песен и «цыганочки с выходом». Ему хотелось тряхнуть стариной, показать свою молодецкую удаль, но в присутствии почтенной публики ничего подобного он себе позволить не мог.

«Чертовы снобы!» – думал Аркадий Александрович Соболев, стараясь поймать на вилку маринованный гриб, который бегал от него по тарелке, словно живой.

Внезапно его взгляд упал в самый конец зала, где банкетный стол, уходя влево, упирался в нишу. Там с бокалом в руках сидела привлекательная блондинка. Она была одна и, по всей видимости, никуда не торопилась. Женщина смотрела на него и улыбалась.

Кто она такая? Черт ее знает… Вот только лицо казалось ему смутно знакомым, что только усложняло его щекотливое положение.

Аркадию вовсе не хотелось выглядеть невежливым, оставив без ответа милую улыбку незнакомки. Он отсалютовал ей бокалом. Та ответила, продолжая смотреть на него. Черт возьми, он должен ей хотя бы что-то сказать… Но для этого нужно примерно представлять, кто она есть. Блондинка могла оказаться его студенткой или аспиранткой, коллегой Вики или, что еще хуже, их родственницей. Банкет был закрытым мероприятием, стало быть, незнакомых и незваных гостей здесь быть не может. Значит, он знает ее. Либо лично, либо через Викторию. Но ему никак не удавалось вспомнить ни ее имени, ни хотя бы того, откуда она взялась. К сожалению, подобной амнезией часто страдают люди, круг общения которых чрезвычайно велик.

В другой ситуации Аркадий бы непременно смешался, отвел взгляд, но сейчас он был слегка пьян и потому отважен. В конце концов, для чего человеку дан язык? Правильно, для того, чтобы решать всевозможные проблемы. А эта внезапно возникшая проблема казалась Аркадию Александровичу весьма симпатичной.

Он встал со своего места и, стараясь придать походке ровность, двинулся к незнакомке.

– Как прошел вечер? – спросил, присаживаясь рядом.

– О, великолепно, Аркадий Александрович! – откликнулась блондинка, чем окончательно сбила его с толку. Нужно было быть полным кретином, чтобы после подобной реплики брякнуть: «Собственно говоря, а как вас зовут? Что-то я запамятовал…»

Теперь, сидя рядом с женщиной, Аркадий разглядел тоненькую сеточку морщин у внутренних уголков глаз и понял, что «его незнакомка» не так уж и молода. Во всяком случае, не моложе его жены. Лет тридцать семь – тридцать восемь… Старовата для того, чтобы быть студенткой. Стало быть, белокурая гостья – скорее всего, сотрудница университета. Хотя, может, и журналистка. Кто ее знает?

– Завтра на работу? – спросил он, наводя ее на нужную тему.

Но блондинка улыбнулась:

– О, нет! Завтра я буду спать до обеда. Видите ли, я – ужасная засоня…

Она демонстративно потянулась, разведя руки в стороны, от чего ее довольно большая грудь вздыбилась под тонкой блузкой. Аркадию показалось, что на него пахнуло чем-то уютным, домашним. Так благоухал хлеб его детства, испеченный бабушкой в настоящей деревенской печи. Черт знает почему, но ему понравилось, что от незнакомки не несет тошнотворным ароматом дорогих духов.

– Должно быть, поэтому родители меня и назвали Соней, – бесхитростно призналась она.

А он обрадовался. Одна загадка была уже решена.

– А что, Сонечка, если вы, конечно, не торопитесь, зайдем-ка мы в бар? Тут, по соседству, – предложил он. – Боюсь, здесь мы только мешаем.

Официанты и вправду бросали на них недовольные взгляды. Гости разошлись, пожав на прощание руку Аркадию Александровичу, и они с «незнакомкой» Соней остались одни в большом неуютном зале. Одни, не считая, конечно, обслуживающего персонала, который спешил поскорее разойтись по домам.

Соня не стала ломаться:

– Идемте!

Аркадий галантно предложил даме руку и почувствовал приятное возбуждение, когда, словно случайно, рукой коснулся ее бедра, помогая ей выбраться из-за стола.

– Побыстрее, товарищи! – обратилась к ним на старомодный манер женщина из обслуги, пожилая неулыбчивая тетка, должно быть, посудомойка. – Времени, между прочим, почти половина первого, а за банкет только до двенадцати уплачено!

Аркадий и Софья переглянулись. Неожиданное замечание их развеселило, и они как добрые знакомые, шутя и переговариваясь, двинулись к выходу из банкетного зала.

«И все-таки, откуда я ее знаю?» – вяло шевельнулась в голове Аркадия затуманенная алкоголем мысль. «А! Да не все ли равно!» – махнул он рукой и еще раз, уже специально, обнял незнакомку за талию…

В баре было многолюдно и накурено. Они заказали коньяк и уселись прямо за стойкой. Громко звучала музыка, и Аркадий не всегда понимал обращенный к нему вопрос, а потому, должно быть, отвечал невпопад. Но все это было неважно, поскольку Софья улыбалась ему ласковой улыбкой, а ее колено под столом касалось его ноги. Соболев чувствовал себя, как мальчишка на первом свидании.

Барный стульчик – вещь весьма неудобная, созданная для длинноногих и молодых. Софья немного смущалась, что разрез на юбке разошелся в стороны и ее полное округлое бедро стало видно едва ли не на две трети. Она прикрывала разрез ладонью, как школьница, а Аркадия ее жест страшно заводил. Домой его не загнало бы сейчас даже известие о пожаре.

Выпили по порции. Он заказал еще. Блондинка продолжала улыбаться, рассказывая ему что-то не то из своей жизни, не то из жизни своих знакомых, не то вообще содержание какой-то книги. Ему было наплевать. Он завороженно следил за тем, как на ее подбородке дрожит, переливаясь, как янтарь, крохотная капля коньяка. Повинуясь внезапному порыву, Аркадий вдруг наклонился к ней, так что ее лицо оказалось совсем близко, чуть снизу, и тихонько слизнул каплю. Потом нашел ее губы, мягкие и податливые. Софья отшатнулась.

– Пожалуй, мне пора, – сказала она, спуская ногу со стула. Разрез пошел еще выше, и он увидел тугую резинку чулка.

– Сдачи не надо! – крикнул Аркадий бармену, швыряя на стойку мятую купюру. Догнал он ее почти у дверей…

Телефонный звонок звучал так же пронзительно, как дрель в руках соседа-садиста, вздумавшего с утра пораньше в воскресенье приделать к стене полочку для книг. Аркадий не сразу сообразил, где находится источник шума, в складках постельного белья или у него в голове.

– Ал-ло! – выдохнул он.

– Аркадий Александрович, – раздался в трубке высокий женский голос, – вы где?

– Что это, собственно говоря, значит? «Вы где…» – передразнил он недовольно. – Я там, где мне и положено быть.

– Аркадий Александрович, но вы должны быть в университете. У вас лекции! Кроме того, заседание кафедры…

– Сам знаю, – буркнул он и, спустив ноги с кровати, попытался нащупать тапочки. Странно, но их там не оказалось. Впрочем, и кровать стала вдруг какой-то не такой, слишком высокой и неудобной, издающей при каждом его движении ужасный скрип.

Когда сонная пелена спала с глаз, Соболев с удивлением обнаружил, что находится в небольшой квадратной комнате, обставленной так, как обычно бывает в гостиницах. Прикроватные тумбочки с двух сторон подпирали неудобное ложе, на котором в беспорядочную кучу сбились скомканные простыни. Занавеси на окне были задвинуты, и в комнате царил полумрак, но он все же разглядел журнальный столик в углу, а на нем неубранную посуду. На спинке кресла, по-хозяйски расправив плечи, расположился его пиджак.

Все это было дико и неправдоподобно, и Аркадий, который по праву гордился своей рассудительностью, несомненно, нашел бы объяснение странному пробуждению в незнакомой комнате, если бы не тупая, ноющая боль в голове и не отвратительный привкус во рту.

«Ох ты, боже мой! – подумал он с досадой. – Где же я?»

Аркадий Александрович пытался припомнить, что было накануне, но мысли его окутывал сумрак, а в голове неумолчно звучал звон бокалов. «Тост за именинницу!» – как бы раздался в его ушах чей-то бархатный баритон, и он встрепенулся, обрадовавшись случайной подсказке. Значит, накануне у его жены был день рождения. Только где теперь сама Виктория и почему он лежит на кровати в дешевой гостинице?

Соболев встал на ноги и, слегка покачиваясь, подошел к окну. Конечно, за плотно зашторенными окнами оказался не Лондон и не Париж, а город, в котором он прожил всю сознательную жизнь. Открытие не обрадовало. Но не потому, что Аркадий хотел за границу, а потому, что прекрасно знал: в этом самом городе у него имеется комфортабельная квартира, и, стало быть, ночевать в третьесортной гостинице ему не было резона. Он сделал еще шаг и наткнулся босой ногой на какой-то тряпичный комок. Подняв его с пола, оторопел, осознав, что в его руках находится предмет одежды, который никак не мог принадлежать ему. Это был розовый женский пиджак, немного неряшливый, помятый, да еще с оторванной верхней пуговицей. Виктория никогда бы не надела столь безвкусную вещь, да еще требующую срочного ремонта. Что еще за загадка?

Сообразив, что странностей становится все больше и больше, Аркадий решил, что ему недурно будет убраться отсюда, чем быстрее, тем лучше. Не то чтобы ему было чего бояться, просто все неведомое и непонятное настораживало его, требовало разрешения. Сейчас же он явно не в форме. Страдающий от боли, чуть живой от похмелья, он нуждался в покое и не был настроен разгадывать шарады. Потом, быть может. А теперь ему требовалось утрясти проблемы на работе, показаться дома и привести себя в порядок. В общем, не без труда отыскав в скомканных простынях собственные брюки, Аркадий Александрович был готов к побегу. Шаги и приглушенные голоса в общем коридоре заставили его насторожиться.

«Пусть пройдут», – подумал он трусливо. Но тут в дверь постучали…

– Аркадий Александрович! – раздался чей-то незнакомый голос. – Откройте, нам известно, что вы здесь!

Неизвестно почему, но Соболев почувствовал нарастающую панику. Ему захотелось вдруг провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе или же немедля взмыть в небо. Он суетливо заметался по комнате. Еще раз открыл штору. Где-то далеко внизу трепетали на ветру остатки некогда густой гривы кленов. Этаж, по-видимому, четвертый. Высоковато для того, чтобы сигать вниз. Никакого балкона или пожарной лестницы. Но разве бы он полез из окна? Полный бред! Почему он, профессор социологии, известный и заслуженный человек, ведет сейчас себя как параноик?

Между тем стук в дверь стал требовательнее.

– Аркадий Александрович, ну что вы как ребенок, право слово!

Он открыл дверь и остолбенел при виде группы людей. Их было больше, чем он ожидал. Да и лица у его утренних гостей казались слишком уж неприветливыми. У того, кто стоял ближе всех, губы кривились в недоброй усмешке. Этот мужчина с большой родинкой на щеке довольно бесцеремонно толкнул его внутрь.

– Гражданин Соболев? – осведомился он скрипучим прокуренным басом. – Извольте сесть в кресло и без особого разрешения не вставать. Нам нужно осмотреть комнату.

– Но я… Простите, но на каком основании? – залепетал вдруг Аркадий. – Кто вы такие? Вообще, что здесь происходит?

Мужчина с родинкой хмыкнул.

– Ознакомьтесь. – Он сунул под нос Соболеву какую-то маленькую книжечку с фотографией. Похоже на какой-то пропуск или удостоверение.

Аркадий тщетно пытался рассмотреть пляшущие перед глазами буквы. Он видел довольно размыто печать и, кажется, двуглавого орла.

– Подождите, мне нужны очки, – сказал он. – Я еще не прочитал.

Но мужчина уже хлопнул книжицей перед его носом.

– Потом будете читать, а сейчас нам нужно заниматься делами. Так что в кресло, и без разговоров! – Он повернулся к своей группе: – Приступайте, ребята!

И сразу же маленькое помещение до отказа наполнилось людьми. Они переговаривались, перемещаясь между кроватью, окном и маленькой прихожей. Защелкал фотоаппарат. Аркадию показалось, что он видит дурной сон…

– Снимите кровать. Вот с этого места. Мне нужен общий план, – командовал мужчина с родинкой, и бородатый фотограф послушно выполнял его распоряжения.

Похоже, тот, который показывал книжицу с фото, тут был за главного. Аркадий не нашел в своем богатом профессорском лексиконе подходящего слова и поэтому окрестил неприветливого человека «командиром».

– Обнаружен пиджак. Розовый, женский, – говорил кто-то другой. – Верхняя пуговица оторвана. Есть повреждение петель.

– Ищите пуговицу! – распорядился «командир». – Пиджак изъять. Впрочем, как и постельное белье. Все надлежаще упаковать. Да осторожнее! Не натрясите своих волос, черт вас дери!

Люди сновали взад и вперед возле кресла, на котором сидел Аркадий, задевая его и при этом не извиняясь. Изредка кто-то из них бросал на него любопытный взгляд, в котором, помимо прочего, читалась еще и усмешка. Это было возмутительно. Но Соболева сковал вдруг какой-то первобытный страх. Он, известный профессор, всегда речистый и уверенный в себе, вдруг замкнулся, как ребенок в присутствии гостей, и, не сходя с места, наблюдал за кипучей деятельностью странных людей.

– Нам нужно осмотреть вас, – шагнул к нему мужчина с родинкой.

– То есть как осмотреть? – встал с места Аркадий. – Вот смотрите.

Он поднял вверх руки, словно сдаваясь в плен. Но его покорность ничуть не порадовала «командира».

– Мы будем осматривать все, – многозначительно сказал он. – Свежие ссадины, царапины, порезы имеются?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – затряс головой Аркадий.

– Ладно, сами увидим, – мрачно заявил мужчина. – Кроме того, нам понадобится ваше белье.

– Белье? В каком смысле?

– В смысле трусы. Мы их тоже изымем. Как вещественное доказательство.

– Вы что, с ума сошли?

– Отнюдь. А вот вы прошедшей ночью – точно.

– Да объясните же, что происходит! – с отчаянием воскликнул Аркадий. – Что все это значит?

– О, какой упрямый, – хмыкнул кто-то из присутствующих. – Надо отвечать за свои действия, дядя!

– Да скажите же человеку, – проявил вдруг милосердие фотограф, – может, он на самом деле ничего не помнит.

Человек с родинкой жестко взглянул на Соболева. В его глазах не было и искры дружелюбия.

– Мы получили заявление от гражданки Кисловой Софьи Валерьевны о том, что здесь прошлой ночью было совершено изнасилование.

– Здесь? – удивленно произнес Аркадий, все еще не понимая, что происходит. Затем посмотрел по сторонам, должно быть, ожидая найти в комнате прячущегося насильника.

Его взгляд не укрылся от людей в форме.

– Нет, вы только посмотрите на него! – сказал один из них, самый нетерпеливый. – Ну не знаю, я бы кастрировал таких.

Человек с родинкой оказался более выдержанным.

– Не паясничайте, Аркадий Александрович! Вы ведь в курсе, о ком идет речь? Именно вы тот человек, который совершил это преступление…

Глава 3

Поездка в Прагу удалась, и Виктория чувствовала себя сейчас так, словно провела время на курорте.

Ее выступление на симпозиуме было отмечено аплодисментами, и она получила сразу же несколько приглашений от зарубежных коллег. Были деловые встречи и званые обеды, где ей удалось блеснуть не только своей эрудицией и великолепным умением вести дискуссию. Безупречный вкус в выборе одежды и отличные манеры выгодно выделяли ее из безликой массы «женщин науки».

Если бы ей вздумалось завести интрижку, то с выбором подходящего субъекта проблем бы не возникло. Ее окружали известные ученые и политические деятели, журналисты и бизнесмены, многие из которых были не прочь поволочиться за симпатичной славянкой. Ее внешняя броскость, красивое лицо и волнующие формы казались им поначалу признаками известной российской доступности. Однако, обнаруживая у собеседницы при близком знакомстве блестящий ум и острый язычок, они бывали сильно обескуражены, растеряны и смущены. В конце концов, с удивлением осознавая, что союз красоты и ума в природе все-таки существует, мужчины поднимали ее достоинства на небывалую высоту, охотно пересыпая свою речь комплиментами, считали за честь сопровождать ее в прогулках по старой Праге. Виктория только посмеивалась в душе, удивляясь, почему все представители противоположного пола устроены так… одинаково.

Аркадий ее в аэропорту не встретил, и данное обстоятельство ее вначале насторожило. Их семейные традиции были неизменны, как устои монастыря, и поцелуй в зале прилета был таким же обязательным условием, как и наряженная елка на Новый год. Но дети сообщили, что отец звонил и сказал, что вынужден срочно уехать на какую-то научную конференцию. Она приняла это известие без подозрений. Аркадию Виктория доверяла абсолютно и даже мысли не допускала, что его отсутствие может быть вызвано какими-то другими причинами, кроме служебной необходимости.

В университете она появилась, как обычно, по расписанию, сияя белозубой улыбкой и новыми чешскими украшениями…

Шло заседание научного кружка. Обычно Виктории нравилась такая работа. Здесь собирались талантливые студенты, для которых общение в непринужденной обстановке пару раз в месяц являлось отличной возможностью обсудить то, что не укладывалось в рамки учебного плана. Вот и сегодня заявленная тема встречи «Что необходимо сделать на пути к ВТО» плавно перешла к дискуссии по самым злободневным вопросам современности.

– Прошло двадцать лет после начала перестройки, а население России по-прежнему опасается возврата к прошлому! – кипятился староста Воротников, сев на своего любимого конька. – Люди не доверяют отечественным банкам и, как раньше, хранят свои сбережения «в чулке». Предприниматели вывозят из страны свои капиталы, опасаясь погромов и конфискаций. А чем лучше Центральный банк? Большую часть золотовалютных запасов он держит за рубежом!

– Во всем виной страх, – заявила вдруг отличница и тихоня Сечкина. – Страх определяет сущность многих экономических явлений. Разве вы не согласны с тем, что неисполнение договорных обязательств стало у нас едва ли не нормой поведения? Учитывая это, предприятия, как малые, так и большие, сдерживают производство, не развивают коммерческие связи, с опаской относятся к новым проектам.

– Страх? Но при чем тут страх? – переспросила Виктория немного рассеянно. Сегодня она, как ни старалась, никак не могла войти в русло студенческой дискуссии и вовремя подкидывать ребятам нужные реплики.

Причиной тому могла быть обыкновенная усталость. Плотный график зарубежной поездки, ночной авиаперелет кого угодно свалят с ног. Тревожило ее и странное исчезновение Аркадия. Конечно, ничего особенного, но все-таки – ни звонка от него, ни SMS. Неужели он так занят?

Ко всему прочему, на задней парте сейчас сидел какой-то незнакомый человек, по виду мало похожий на студента, который все время пялился на нее, но в дискуссию не вступал. Происходящее в институтской аудитории не вызывало в нем особого интереса, поскольку на его губах блуждала какая-то странная, пренебрежительная усмешка. С таким выражением взрослые следят за разговором малышни в песочнице. Это выводило Викторию из равновесия, не давало сосредоточиться, но еще в самом начале своих встреч со студентами они решили, что все заседания научного кружка строятся на добровольной основе. Никакой проверки посещаемости, никаких ограничений. Хочешь – приходи и приводи с собой друзей, не хочешь – ступай туда, где тебе интересно. Не могла же она теперь первая отступить от правил и учинить допрос незнакомцу! Оставалось радоваться, что ее кружок становится все более популярным.

– Страх укоренился в нас на генетическом уровне, – продолжала Сечкина. – Предприниматели боятся произвола чиновников больше, чем поборов со стороны криминальных структур. Эти нескончаемые войны за передел собственности, объектами которых становится государственное и частное имущество – предприятия, ценные бумаги, земельные участки…

Но Виктория услышала из речи девушки лишь одно-единственное слово – «страх», и легкое беспокойство, едва проклюнувшееся в ее душе, начало разрастаться, постепенно заполняя ее всю, без остатка. Она украдкой посмотрела на часы. Оставалось всего двадцать минут. Но студенты явно разошлись, вряд ли они уложатся во временные рамки. Обычно Виктория ничего не имела против того, чтобы продолжить общение, – никаких заранее установленных стандартов! Но сегодня ее душа рвалась отсюда вон, скорее на осыпанную осенней листвой улицу, в автомобиль, знакомый и надежный, и, наконец, домой, где ее встретят Маша, Петя и, должно быть, Аркадий. Родные еще посмеются над ее беспочвенными страхами, а она ради острастки устроит мужу небольшую проборку. Нельзя же так пугать людей! Ну а потом, конечно, раздаст им небольшие подарки из Праги, и они усядутся ужинать, обсуждая все то, что произошло с ними за несколько дней.

– Ха! Да я готов поспорить, что власть испытывает тот же генетический страх перед народом! – кричал Воротников. – Вспомните крестьянские восстания Разина и Пугачева! А погромы дворянских усадеб? А российские революции? А кровопролитие Гражданской войны?

Человек на последней парте вопросительно поднял брови.

– А репрессии 20-х, 30-х годов? А конвейеры смерти советской системы исполнения наказаний? Страх перед народом – вот основная причина репрессий.

«Дался им этот страх…» – Виктория покачала головой.

– И теперь то же самое! Страх парализует работу многих ведомств. Чиновники боятся высказывать свое мнение. Главное для них – не собственная позиция, а сохранение должности, – почти в унисон твердили Сечкина и Воротников.

– Отлично! – Виктория наконец взяла себя в руки. – Значит, так и решим. Следующая тема нашей встречи: «Страх в общественно-политической жизни России». Я вам подготовлю список соответствующей литературы, но на сегодня мы закончим.

Раздался протяжный вздох, и студенты цепочкой потянулись к выходу. Странный незнакомец на последней парте не сдвинулся с места…

Он смотрел на нее молча, изучающе, совсем не так, как обычно глядят студенты или научные коллеги. Мужчина был неприятен Виктории. Не отягощенное интеллектом лицо, потрепанная кожаная куртка и весь его внешний вид, неопрятный, неряшливый. Сразу видно – не интеллигент. А чего стоит его ухмылочка, блуждающая на губах! Словно он застал ее за каким-то непристойным занятием, а сейчас не торопится высказать свое мнение. Да пошел он! В ее душе возник протест, больше похожий на злобу. Такая реакция была нелепой, ведь Виктория видела этого человека впервые, и у нее не было оснований сердиться на него. Разве только его улыбка… Но, как известно, внешний вид очень обманчив.

– Заседание научного кружка окончено, – сухо информировала Виктория нежданного посетителя. – Сожалею, но мне нужно закрыть аудиторию и сдать ключи вахтеру.

Человек в потрепанной куртке еще раз ухмыльнулся.

– А у меня к вам есть вопросы, Виктория Павловна! Может, поговорим здесь?

– На ваши вопросы я отвечу на следующем заседании научного кружка, – еле сдерживаясь, сказала она.

– Думаю, что студентам очень понравится тема нашей беседы. Даже больше чем… как там… «Страх в современной жизни России». Да вы революционерка, Виктория Павловна!

– Что вам угодно?

– Мне угодно задать вам несколько вопросов. И попробуйте сказать, что я не имею на это права… – Человек в куртке взмахнул перед ее носом удостоверением в красной корочке.

Мелькнули перед глазами ровные строчки, фотография и печать. «Оперуполномоченный» – выхватила Виктория единственное слово. При чем тут оперуполномоченный? Скорее всего, речь пойдет о ком-то из ее студентов. Такое иногда случалось.

– Может, перейдем на кафедру? – спросила Соболева.

– Там много посторонних ушей, – отрезал мужчина. – Вам оно надо, Виктория Павловна?

И опять эта ухмылка… Словно странный гость знает про нее какую-то грязную тайну. Что она натворила? Может, в ее багаж кто-то сунул наркотик? Полный бред! Или нарушила визовый режим? И что, теперь ее отправят назад в Чехию? Еще смешнее…

– Я хотел поговорить о вашем муже, – заявил вдруг оперативник.

– Об Аркадии? – удивилась Виктория.

– А что, у вас есть еще мужья? – проявил остроумие собеседник. – Ну так где он сейчас, ваш Аркадий?

– Насколько мне известно, на научной конференции, – обронила Виктория, игнорируя его насмешливый взгляд. – Видите ли, я только сегодня ночью вернулась с симпозиума в Праге и не совсем…

– Научные конференции, симпозиумы… – Мужчина изогнул в презрительной улыбке губы. – Какие мы все важные! А вы доверяете вашему мужу, Виктория Павловна?

Она опешила.

– Это очень личный вопрос. Что вы имеете в виду?

Оперативник почесал голову.

– Ну, там… Он вам изменяет?

– Что?!

– Так обычное же дело… Муж. Жена. Еще одна женщина, любовница.

– Вы пришли мне сказать, что у моего муж есть любовница?

– Нет, конечно. Хотел спросить вас только, знаете ли вы Кислову Софью Валерьевну?

– Нет. А кто это?

– Потом узнаете.

– Почему вы говорите со мной загадками? Не пора ли объяснить, зачем вы пришли? – бросилась Виктория в наступление.

– Объяснять будет следователь. Я же пришел с вами побеседовать. Но, так понимаю, вряд ли от вас будет толк. Вы, говорите, были за границей?

– Была. Но я ничего не понимаю! Почему вы задаете мне такие странные вопросы? Каковы мои права? Я имею право пригласить адвоката?

– Адвокат ей нужен… – недовольно пробурчал оперативник. – Такое впечатление, что я вас притесняю. Задал только пару вопросов. Делов-то!

Мужчина встал.

– До встречи, Виктория Павловна! Причем, полагаю, до очень скорой. – Он осмотрел ее еще раз с головы до пят, так, как делает доктор на приеме, определяя телосложение пациента. Но во взгляде оперативника не было медицинской деликатности. Его взгляд застрял сначала на уровне ее груди, затем бедер.

– Черт его знает, вашего мужа, чего ему еще было нужно? – Он еще раз ухмыльнулся. – Хотя как знать… Симпозиумы, говорите?

Оперуполномоченный так и ушел, оставив Викторию в состоянии тихой паники…

Она села в машину и обеими руками обхватила руль. Так, что происходит? Ее сердце билось неровно, толчками, передавая дрожь от своих ударов всему телу. Нелепый разговор со служителем закона вывел Викторию из состояния равновесия, и теперь она, прежде хладнокровная и здравомыслящая женщина, вела себя как последняя неврастеничка.

Странный тип молол что-то про измену и Аркадия… Но какое отношение это имело к ней? Конечно, Аркадий – ее муж. Она доверяет ему и далека от мысли, что супруг ей изменяет. Но даже если и изменяет, какое дело до его поведения правоохранительным органам? Что, измена теперь стала уголовно наказуемым деянием? Или у нас появилась полиция нравов?

Но о какой измене она сейчас думает? Неужто Аркадий, тонкий интеллигентный мужчина, преданный семьянин, спит с другой женщиной? Кто она?

Виктория нахмурила лоб, стараясь припомнить имя, которое произнес оперативник. Некая Кислова Софья. Кто она, любовница мужа? Чушь какая! Хотя если принять во внимание внезапное исчезновение Аркадия… Он что, не на конференции, а в гостях у этой особы?

Виктория тряхнула головой. Она всегда верила в логику и здравый смысл. Конечно, мужья изменяют женам, но, как правило, делают все скрытно. Если, конечно, не хотят развалить семью.

В том, что Аркадий не хотел бросать ее и детей, у нее не было никаких сомнений. У них на редкость счастливый брак. Даже на ее дне рождения все только об этом говорили. У них чудесный дом, воспитанные дети, море друзей, совместный досуг… Да, да, досуг! Как же тогда их выезды вдвоем на природу, шашлыки на даче, походы в кино, поцелуи по вечерам? Разве можно поверить в то, что Аркадий готов оставить семью? Нет, конечно. Такого просто не может быть!

Но если мужчине не хватает перца в семейной жизни, он изменяет, придумывая всякие ходы и отговорки. Так что, поездка на научную конференцию и есть хитрая уловка? Но ведь он вполне мог насытиться страстью за время ее отсутствия и как ни в чем не бывало появиться в аэропорту с улыбкой на губах и огромным букетом в руках. Но Аркадий не появился, и телефон его молчит. Что-то тут определенно не так. Да еще визит этого нагловатого оперативника…

Глава 4

В квартире было тихо и чисто. На стене, как и прежде, пестрели яркие буквы, наклеенные скотчем: «Мы любим тебя». Должно быть, домочадцы Виктории решили сохранить свидетельство своей любви навсегда. Только главного зачинщика не видно. В прихожей на привычном месте стояли его тапочки, в ванной висел банный халат, газеты стопочкой лежали на журнальном столике рядом с футляром от очков и парочкой хорошо отточенных карандашей, которыми он обычно делал отметки в прочитанном.

Маша и Петя ступали по полу неслышно, словно в доме вдруг появился тяжелый больной, которого тревожит скрип паркета и беспричинный смех. Они чувствовали себя виноватыми в том, что переговорили с отцом наспех и не задали ему тех вопросов, которые теперь задавала им мать.

– Значит, он не сказал, как долго пробудет на конференции? – в сотый раз спрашивала Виктория.

– Нет, мам, – отвечала Маша. – Сказал только, чтобы мы за него не беспокоились и что он будет звонить сам.

– Но он не звонит, и его номер недоступен!

– Может, у него проблемы со связью. Так иногда бывает в труднодоступной местности, – внес свое объяснение Петр.

– Ты хочешь сказать, что конференция по социологии проходит в труднодоступной местности? По-твоему, где? В тайге? – Виктория была близка к истерике. – Но вы же взрослые дети! Неужели у вас не появилось никаких подозрений, вопросов…

– Прости, мама, – довольно невежливо перебила ее Маша, – но ты сама учила нас не задавать родителям лишних вопросов. К тому же какие подозрения у нас могут быть в отношении папы?

– Вы правы, – признала Виктория. – Ступайте!

Она махнула рукой, но дети продолжали стоять еще минуту, не сводя с матери обеспокоенных глаз, потому что раньше не видели ее в таком волнении. Но привычка не задавать лишних вопросов сидела в них крепко, не позволяя и сейчас развязать язык, броситься к матери, обнять ее – и успокоиться, прижавшись к родному телу. Между тем с ней определенно что-то было не так. Она даже не потребовала у них отчет о проделанной в ее отсутствие работе…

Виктория решила – ей нужен адвокат. Конечно, она еще слабо понимала зачем, но уверена была твердо, что визит к ней того ужасного человека в потрепанной кожаной куртке обязательно повторится. Раньше она никогда не имела никаких дел с юристами. Разве что с нотариусами, но, упаси бог, с судьями и прокурорами – никогда. Разумеется, Соболева знала о том, что интересы всякого человека может защитить адвокат, и даже обсуждала со своими студентами развитие правовой реформы в России. Но права человека были для нее лишь интересной темой для исследования или научной статьи, вещью очень далекой от орбиты ее повседневной жизни. У нее не было особых связей в адвокатуре. Так, пара-тройка телефонов, по которым можно позвонить. Теперь это ей понадобилось…

Она взяла в руки телефонную книжечку в красном кожаном переплете.

– Агнию Ромуальдовну, будьте добры! – попросила она секретаря.

– Агния Ромуальдовна сейчас в отъезде по делам клиента. Конечно, если вы оставите свое имя и координаты, адвокат перезвонит вам. Вы можете коротко обрисовать суть проблемы, и тогда она свяжется с вами еще быстрее.

Виктория выдохнула.

«У меня исчез муж, и противный оперативник говорил мне что-то про супружескую измену», – едва не сообщила она, но тут же осеклась. Что про нее подумают?

– Нет, у меня нет спешки, – сообщила Соболева привычным, будничным тоном. – Я смогу перезвонить и позже…

Вторым в списке значился Семен Грановский, замечательный адвокат, судя по отзывам прессы. Но у него имелся существенный недостаток – он был мужчина! Неизвестно, а точнее, известно почему, но Виктория хотела разговаривать именно с женщиной. Ну как обсуждать с представителями сильного пола исчезновение неверного мужа? Все мужчины в этом смысле циники. «Побегает и возвратится домой», – скажет, должно быть, прославленный адвокат и вернется к своим убийцам и казнокрадам, оставив ее на попечение носового платка.

Ну вот, собственно, на том ее связи в адвокатском мире и заканчивались. Правда, в адресной книжке есть приписка, сделанная неровным почерком мужа: «Адвокат Дубровская (спросить про доверенность)». Дальше шел номер телефона. Что за доверенность, и зачем она понадобилась ее мужу, неизвестно, но слово «адвокат» было выведено четко. Виктория набрала номер.

Ей ответил бодрый голос, должно быть, принадлежащий секретарше.

– Адвоката Дубровскую, будьте добры!

– Я вас слушаю.

Голос был слишком молодым, и Виктория едва не повесила трубку. Что может быть хуже молодого адвоката?

– Вам нужна помощь? – поинтересовалась трубка в ее руках.

Неизвестно почему, но Виктория решила продолжить диалог.

– Да. Мне нужна помощь. Причем как можно скорее…

Елизавета Дубровская, во всяком случае, так она представилась, уже не была девчонкой, но все же, на взгляд Виктории, выглядела непростительно молодо. Лет двадцать семь ей, двадцать восемь, не больше… Интересно, когда она успела стать адвокатом? Некоторые из ее ровесников все еще протирают штаны на институтской скамье. Про опыт спрашивать было излишне.

– Простите, – смешалась Виктория. – Я, должно быть, ошиблась. Вы так молоды, что…

– Интересно, для какого дела я не подхожу в силу своей молодости? – довольно смело поинтересовалась адвокат. – Может быть, вы изложите дело, а потом мы уже посмотрим, насколько оно мне не по возрасту?

– Дело не в возрасте. Хотя, конечно, и в нем тоже… Видите ли, я ожидала увидеть опытного защитника.

– Мне не хотелось бы нахваливать себя, не зная сути дела, но скажу: я достаточно опытный адвокат.

Виктория с сомнением оглядела щуплую фигурку «опытного адвоката». Дубровская была невысока ростом и совсем не представительна, хотя и симпатична. Но разве Соболевой есть дело до «вкусных», шоколадного цвета глаз своей защитницы? Или до ее роскошных темных волос, убранных в строгую деловую прическу? Хорошо хоть, что прибывшая по ее зову девица облачена в строгий костюм и в руках держит кожаный портфель, а не то Виктория приняла бы ее за студентку, не сдавшую экзамен по отечественной истории. Как, скажите, довериться такому адвокату? Может, она погорячилась и ей стоило остановить свой выбор на Грановском? Или подождать, пока вернется из своей поездки Агния Ромуальдовна?

Соболева вздохнула. Кажется, при скудости выбора альтернативы у нее нет. Хорошо, она попробует эту Дубровскую. В конце концов, речь пока идет только о консультации…

Прошел целый час после того, как Дубровская, запершись на кухне, начала терзать телефонный аппарат. У Виктории уже не было сил, и сейчас, услышав бодрый голос своего нового адвоката, спросившей: «Алло, это морг?», она потеряла остатки самообладания. К сожалению, Соболева не курила. Иначе, наверное, весь пол, включая турецкий ковер ручной работы, был бы давно усеян окурками. Она мерила вдоль и поперек необъятное пространство гостиной, привычно удивляясь, как у многих людей на такой площади может поместиться квартира.

Да, все мы неравны. Но есть то, что примиряет нас. Это бренность земного существования и отвратительная близость несчастья. Что будет делать Виктория, если сейчас на другом конце провода такой же бодрый голос ответит ее адвокату: «Да, у нас есть неопознанный мужской труп возраста от тридцати пяти до сорока с родинкой на правой стороне груди. Приезжайте на опознание». Мир перевернется на голову, и оплот ее благополучия разлетится в прах. У них в доме смерть? Нет, увольте, этого просто не может произойти. А если произойдет? Молоденькая адвокатесса выйдет сейчас из кухни, потупив взгляд, и скажет, не отрывая взгляд от пола: «Вам нужно успокоиться. Присядьте, пожалуйста! Даже не знаю, как вам сообщить. Вы должны быть сильной. Ваш муж…» Конечно, она не произнесет эту фразу без запинки, но Виктория все заранее поймет по ее глазам. А дальше что? Обморок, вата с нашатырем, ненужные слова соболезнования, много чужих людей в квартире, городское кладбище и потом – гулкая пустота.

В общем, когда Дубровская наконец вышла из кухни, Виктория находилась в состоянии, близком к помешательству. Взгляд адвоката блуждал по ковру, не решаясь подняться выше уровня колен хозяйки.

– Виктория Павловна, присядьте, – попросила она.

Соболева остановилась так резко, словно с размаху налетела на невидимую стену. Ее дурные прогнозы начали сбываться.

– Я сильная, – сказала она, обращаясь не то к адвокату, не то сама к себе. – Я все выдержу. Итак, он умер, верно?

– Нет, – оторопела адвокат. – Ваш муж жив, но, боюсь, у меня для вас дурные новости.

Дурные новости?! Ее муж жив, и хвала небесам. Все остальное она переживет. Разве есть испытание, которое она не сможет перенести?

– Аркадий Александрович задержан по подозрению в совершении преступления.

Виктория улыбнулась.

– Что вы такое говорите? Аркадий и… преступление?

– Боюсь, что так.

– Но что он мог совершить? Проехал перекресток на красный свет? Вы знаете, он у меня такой рассеянный. Или нет… Он наверняка вовремя не оплатил штраф. Но это поправимо, я сегодня же внесу деньги. Вы сможете освободить его сегодня?

Дубровская вдохнула больше воздуха.

– Постойте, Виктория Павловна. Дело не в неправильной парковке или езде на красный свет. Речь идет о преступлении. Он совершил изнасилование и покушение на убийство.

– Черт! Что вы такое несете?

Дубровская пропустила грубость мимо ушей. Такой женщине, как Виктория Соболева, сложно представить, что муж ее находится сейчас в изоляторе временного содержания и на обед получит баланду.

– Это только подозрение, Виктория Павловна, а не установленный факт. В конце концов, вашему супругу даже не предъявили обвинение, – сказала она, стараясь, чтобы ее слова звучали мягко. Но смысл сказанного от тона все равно не менялся: слово «изнасилование» звучало звонко, как пощечина. Даже последующее «покушение на убийство» как-то терялось рядом.

– Вы хотите сказать, что Аркадий изнасиловал какую-то женщину, а потом ее убил? – недоверчиво спросила Виктория.

– Не убил, а только попытался, – пояснила адвокат. – Женщина, по всей видимости, жива.

Соболева смотрела на нее во все глаза, мысленно взвешивая каждое слово. Смысл сказанного адвокатом постоянно ускользал от нее. Может, потому, что и не было никакого смысла?

– Кажется, я догадалась, – медленно произнесла Виктория. – Должно быть, вы перепутали фамилию.

– Нет, с фамилией все очень ясно, – проговорила Дубровская. – Соболев Аркадий Александрович. Куда уж проще?

– Вот тут-то вся и разгадка! – облегченно вздохнула Виктория. – У нас слишком распространенная фамилия. Речь идет о каком-нибудь Соболеве, негодяе и рецидивисте, но никак не о моем муже.

Дубровская смущенно кашлянула. Перед ней стояла неблагодарная, а главное, совсем не адвокатская задача: убедить жену в том, что ее муж – преступник.

– Видите ли, Аркадий – доктор наук, признанный специалист в области социологии, – продолжала Виктория, словно возводя учеными званиями ширму, за которой смог бы спрятаться ее муж. – В конце концов, он – семьянин, отец моих детей. Нет, здесь какая-то ошибка.

– Виктория Павловна, ошибка, что подозрение пало на него, вполне вероятна, я не спорю, – предприняла ход конем Дубровская. – Но в изоляторе временного содержания сидит именно ваш муж, а не какой-то другой человек. И тут у меня нет сомнений.

А у Соболевой сомнения как раз были. Она смотрела на дверь, надеясь, что сейчас произойдет чудо: раздастся скрежет ключа в замке, потом послышится щелчок, скрипнут дверные петли, и на пороге появится Аркадий, целый и невредимый. Он смущенно улыбнется, а потом начнет жаловаться на чертову телефонную связь. Супруги посмеются и даже пригласят адвоката на чай. Потом эту историю они начнут пересказывать всем знакомым и родственникам – о нелепом совпадении, едва не стоившем Виктории первых седых волос.

Соболева отчаянно смотрела на дверь, словно стараясь усилием мысли распахнуть ее. Но чудо не происходило. Телефон лежал на журнальном столике, не подавая признаков жизни.

– Виктория Павловна, я понимаю, вам трудно представить…

– Трудно?! Да что вы такое говорите? «Трудно»… В это невозможно поверить!

– А я и не прошу вас поверить. Давайте сначала выясним все как следует, а потом уже будем думать, верить нам или нет, – предложила Дубровская.

– Да, но что я скажу родственникам? Что я скажу детям, наконец? Что их отец обвиняется… О боже мой! Я даже не могу произнести это слово. Уж лучше бы он совершил убийство…

«Господи, что я такое говорю? – пронеслось у нее в голове. Она определенно сходила с ума. – Ну, уж нет! Моя сила – это единственное, что мне поможет. Разумеется, произошла ошибка, и мне нужно набраться терпения и дождаться, когда все наконец выяснится».

Когда Виктория вновь взглянула на адвоката, в ее глазах уже не было растерянности.

– Я думаю, вам стоит навестить его, – сказала она твердо. – Давайте обговорим ваш гонорар…

Глава 5

Аркадий и не подозревал, что на планете Земля есть еще иной мир, кроме того, в котором он жил до недавнего времени. Конечно, он обитал не во дворце, да и общался в основном с обыкновенными студентами и своими научными коллегами, но все-таки его мир, наполненный шорохом книжных страниц, звонками на перемену, лекциями и семинарами, научными статьями и монографиями, был далек от реальности, в которой он оказался. Здесь отвратительно пахло дешевым табаком и мочой. Здесь люди говорили на русском, но почти непонятном ему языке. Здесь все предложения строились в повелительном наклонении, а там к нему относились с почтением, как к личности, как к человеку, его мнением интересовались, его авторитет признавали. Здесь он был никем, этаким жалким подонком, которого можно бесцеремонно ткнуть к спину, беспричинно выругать. Он словно выпал из родного, теплого и уютного гнезда, оказавшись на другой планете, населенной злобными существами в форменной одежде. Это падение казалось ему очень болезненным.

То, что делали с ним, казалось, придумали специально для того, чтобы втоптать человека в землю, смешать его с навозом, а потом, вонючего и испачканного, кинуть в кучу из других таких же людских экскрементов. Он, подавив протест, терпел все. Терпел, когда ему делали смыв с полового члена и счесывали волосы с лобка, когда брали образцы крови и подногтевого содержимого. Он слышал оскорбительные слова и не мог ответить. Он стоял перед этими людьми обнаженный, подавляя стыд и чувствуя, что покрывается гусиной кожей. Предмет его мужской гордости был выставлен напоказ, как орудие преступления, а врач в грязном белом халате производил над ним нехитрые манипуляции. Аркадий даже не спрашивал, зачем это все им нужно, настолько был подавлен и растерян. А люди с другой планеты, кажется, и не подозревали, что для обозначения частей человеческого тела и отдельных, вполне понятных, с точки зрения биологии, действий могут использоваться пристойные выражения, а не мат и похабщина.

«За что? – вертелось у него в мозгу. – Что я сделал не так? Чем заслужил такое отношение?»

Как ни старался, Аркадий Александрович так и не смог вспомнить события минувшей ночи. Все заволокло плотным туманом, сквозь который прорывались отдельные реплики и неясные картинки, как кадры из недосмотренного фильма. Он плохо помнил даже саму Софью, в изнасиловании которой его подозревали. Ощущал что-то очень мягкое и податливое в своих руках, видел светлые волосы, чувствовал запах дешевого шампуня, но черты лица расплывались, словно стертые губкой, оставляя после себя только неясное белесое пятно. У них что, была связь?

Соболев не мог припомнить, с чего вдруг ему так приспичило, и он, бросив детей, поплелся в ночь за какой-то женщиной в гостиницу. Зачем? Господи, он был пьян, отвратительно пьян. Неужели он ее изнасиловал? На его груди были свежие царапины, которые врач, издевательски улыбаясь, показывал одному очень наглому оперативнику. Это что, свидетельство того, что она сопротивлялась? Ужас какой! В мире столько женщин, юных и обворожительных, способных подарить ему ласку и любовь, а он кинулся на какую-то белобрысую тетку из ресторана, внешность которой даже не удосужился запомнить. Да и лет-то ей сколько было? Тридцать? Сорок? Или больше? Полная нелепость.

И вот теперь он, человек с высшим образованием и научной степенью, сидит на табурете, привинченном к полу, в крошечном помещении с окошком под самым потолком и ждет. Чего?

– Аркадий Александрович, вы меня слышите?

В ушах звучал чей-то мягкий, участливый голос, очень непохожий на те, напоминавшие ему лай сторожевых собак, которые ему довелось здесь услышать. Соболев поднял голову и натолкнулся на сочувственный взгляд молодого человека в обычном костюме, без галстука.

– Ну, как вам здесь?

Усмешка исказила его губы. Что он мог ответить?

– Сигарету хотите?

Вообще-то Аркадий не курил. Давно бросил. Но сейчас сложилась ситуация, когда вдруг очень захотелось закурить снова. Он взял сигарету из рук молодого человека. Тот поднес зажигалку.

– Я – ваш следователь. Моя фамилия Чирков. Я буду вести ваше дело.

О боже! Неужели ему наконец повезло и его делом займется не один из тех негодяев, которые громко ржали, когда он снимал с себя трусы, а приличный молодой мужчина с правильным выговором и сочувственной улыбкой?

– Я понимаю, каково вам здесь оказаться. Вы – не наш типичный клиент, не какой-то там разбойник или бандит, вы человек, попавший в трудную ситуацию…

Соболев слушал и кивал головой: «Да. Да».

– Здесь, конечно, не сахар, – продолжал сочувствовать следователь. – Отвратительно пахнет. Отвратительно кормят. Здесь не место для таких, как вы. Если бы все зависело только от меня, я немедленно отпустил бы вас домой…

Аркадий вынул сигарету изо рта и в безмолвной надежде уставился на Чиркова.

– Многое будет зависеть от вас, Аркадий Александрович. Мы должны убедиться в вашей лояльности, в том, что вы желаете сотрудничать со следствием и сделаете все от вас зависящее, чтобы мы как можно скорее выяснили все обстоятельства вашего дела.

– Я готов, – сказал Соболев.

Следователю такая решимость понравилась.

– Вот и отлично. Давайте вспоминать все по порядку. Фамилия Кислова вам знакома? Софья Кислова?

Аркадий покачал головой.

– Нет. Мне ее называл оперативный работник, но я так и не мог вспомнить, кто это такая.

– Хорошо. Тогда мы пойдем другим путем. Что вы делали четырнадцатого октября? Меня интересует вечер.

– Четырнадцатого октября у моей жены был день рождения. Мы отмечали его в ресторане.

– Кислова была в числе гостей?

– Не помню. Может быть.

– Вы ушли оттуда с женой?

– Нет. Моя супруга… ее зовут… Впрочем, неважно. Жена уехала в аэропорт. Я остался с гостями.

– Вы пили?

– Пил, – честно признался Аркадий. – Мне кажется, я сильно выпил. Обычно я довольно равнодушно отношусь к спиртному, но тут на меня что-то нашло. Бес попутал.

– Как вы ушли из ресторана?

– Ко мне подошла какая-то женщина… Или я к ней подошел. Мы стали разговаривать. Хорошо так, душевно. Потом, кажется, пошли в бар и опять пили и разговаривали.

– Вы можете описать ту женщину?

Лицо Аркадия страдальчески исказилось.

– Можете мне не верить, но я вообще мало что помню. Кажется, она была блондинкой лет тридцати…

– Ей тридцать девять.

– Тридцать девять? Старше, чем моя жена? О боже мой!

Чирков сочувственно улыбнулся.

– Ну что же, бывает… А как вы оказались в гостинице?

– Не помню.

– Но вы же не будете отрицать то, что были в гостинице?

– Нет, конечно. Если меня забрали из гостиницы, глупо говорить, что меня там не было.

– Разумно. И что же там произошло? Вы решили приударить за вашей знакомой?

– Приударить?!

«Хорошо, что он так деликатен», – подумал Аркадий, вспоминая, какой лексикон использовали оперативники.

– Все-таки опишите ваши действия, Аркадий Александрович.

– Я не помню.

Следователь оперся спиной о стену и покачал головой.

– Эдак у нас с вами ничего не получится, – расстроился он. – Вы не хотите говорить. Что, по-вашему, я должен писать в протокол? То, что вы ничего не помните?

– Но я на самом деле ничего не помню! – взмолился Аркадий.

– Тогда придется вспомнить. – Следователь достал из папки какой-то лист и, прокашлявшись, начал читать: – «Соболев повалил меня на кровать и начал сдирать одежду». Правильно написано?

Аркадий Александрович нервно сглотнул:

– Это… это она написала?

– Да, я читаю выдержку из заявления Кисловой для того, чтобы вы вспомнили все как следует. Так вы сдирали с нее одежду?

– Не помню… – начал было Соболев, но, увидев выражение лица следователя, осекся. – В принципе утром я нашел на полу розовый женский пиджак с оторванной пуговицей. Так что не исключаю…

– Вот и правильно, – одобрил следователь и опять обратился к заявлению. – «Соболев сорвал одежду и с себя. На его правой груди я заметила родинку…» Есть такая?

– Есть, – обреченно сдался Аркадий.

– Конечно, глупо отрицать, когда у нас есть акт вашего освидетельствования. Врач нашел у вас и родинку, и свежие царапины на груди и внизу живота. Значит, Кислова сопротивлялась?

– Значит, сопротивлялась, – опустил голову Аркадий.

– А вы запоминайте, запоминайте, – назидательно заметил Чирков. – Потом все повторите для протокола допроса. Нам не нужны ваши всякие там «не знаю» и «не помню»… Вы изнасиловали Кислову дважды. Один раз в естественной и один раз – в извращенной форме.

– В извращенной?! – воскликнул Аркадий. У него даже не хватило смелости спросить, что же имеется в виду.

– Анальное совокупление, – тем не менее коротко пояснил Чирков, внимательно глядя на Аркадия. – Вы признаете эти факты?

– Но я же пояснял, что не помню.

– По-вашему, у гражданки Кисловой есть повод оговаривать вас?

– Наверняка нет. Мы ведь едва знакомы, – прошептал Соболев.

– Я тоже так думаю. Значит, женщина не обманывает?

– Не знаю, что и сказать.

– Просто подтвердите ее слова. Большего от вас и не просят, – предложил Чирков. – Вы не беспокойтесь, врач осмотрел потерпевшую. Ее слова совпадают с данными медицинского обследования. Так что вас никто не просит оговаривать себя.

– Но если я подтвержу ее слова, меня отправят в тюрьму?

– Не думаю, – заверил его следователь. – Я отпущу вас под подписку о невыезде, а судья примет во внимание все ваши положительные характеристики с места работы, наличие детей, семьи…

– О боже! Значит, не удастся оставить это все в тайне?

Чирков пожал плечами.

– Процесс будет закрытым, поэтому обо всем узнает только ограниченный круг лиц. Так что я там говорил? Судья, учитывая вашу положительную личность и деятельное раскаяние, назначит вам условный срок.

– Это точно?

– Разумеется. Ну посудите сами, что вам делать в тюрьме?

Аркадий кивнул головой.

– А что там еще написано в ее заявлении?

Следователь передал ему бумагу, и Соболев начал разбирать неровные строчки, написанные торопливым почерком его ночной незнакомки. Не прошло и минуты, как он в сердцах бросил заявление на стол.

– Она пишет, что я хотел убить ее и скрыть тем самым следы преступления! – возмущенно воскликнул он. – Она пишет, что я душил ее. Это же бред!

– Почему вы говорите, что это бред, если, как утверждаете, ничего не помните? – спросил следователь, хитро прищурив один глаз. – Или все-таки что-то стали припоминать, а?

– Нет, я действительно ничего не помню! Но если я еще допускаю мысль, что по пьянке мог изнасиловать ее, то, хоть убейте, не могу себе представить, что собирался ее задушить. Я не преступник!

– Ну, хорошо, хорошо, – примиряюще откликнулся следователь. – Может, дамочка слегка сгустила краски. Мы, конечно, вам статью про покушение пока укажем. Не можем же мы игнорировать ее заявление! Но потом судья все это из обвинения уберет, и вы уйдете домой. Я тоже считаю, что вам незачем было ее убивать.

– Что от меня сейчас требуется? – устало спросил Аркадий.

– Всего ничего, – заявил Чирков. – Вы напишете заявление, в котором изложите события той самой ночи. Если плохо помните, можете указать все в общих чертах. Выпил, изнасиловал… Мы разберемся. А потом мы при адвокате вас официально допросим, и вы все повторите под протокол. Лады?

– Так, значит, у меня будет адвокат? – Аркадий словно почувствовал глоток свежего воздуха.

– Будет. Самый лучший, – заверил его следователь. – Хотите, я вам даже посоветую, кого пригласить? Шустрый защитник. Дела решает, как семечки щелкает. Кстати, бывший прокурорский работник. Вы с ним быстро найдете общий язык.

– Я в принципе согласен.

– Тогда вот вам бумага. Быстренько пишите свое чистосердечное признание, а я вызвоню пока адвоката. Да поспешите! Глядите, какая погода на улице хорошая, – подмигнул Чирков. – К вечеру будете дома с женой чай пить…

Он осекся на последней фразе, видимо, посчитав, что вряд ли его подследственного дожидаются вечером чай и блины со сметаной из рук улыбчивой, всем довольной жены. Потом следователь смущенно крякнул и исчез за тяжелой дверью с круглым стеклянным окошечком посередине…

Глава 6

Аркадию Александровичу пришлось исписать за свою жизнь немало бумаги. Это были короткие заметки, проекты научных статей, деловые послания, письма, записки жене и детям. Но то, что он писал сейчас, сидя в душном боксе изолятора временного содержания, не шло ни в какое сравнение с тем, что ему доводилось сочинять, и вызывало в нем чувство, подобное омерзению.

«Мы познакомились с потерпевшей на банкете по случаю дня рождения моей жены» – образовалась на чистом листе первая фраза. Какой же он подонок, если на дне рождения жены знакомится с другой женщиной… И с кем! Немолодая, некрасивая, пухлая. Словом, рядом не стояла с его Викторией. Он вспомнил, какие здравицы пели ей собравшиеся на банкете гости, какими комплиментами осыпали ее. Безусловно, его жена заслуживала все те похвалы, которые получала. Вот только вряд ли она ожидала такой выходки от собственного мужа, который, воспользовавшись ее недолгим отсутствием, умчался за первой попавшейся ему на глаза юбкой.

«Мы пришли в номер, и я повалил Кислову на кровать, пытаясь содрать с нее одежду». Так, что ли, просил написать следователь? Хорошо, что он не требует с него подробности, а великодушно разрешает ограничиться лишь общими фразами. «Я изнасиловал ее в естественной и извращенной форме», – написал он. Боже, до чего он дошел! Неужели ему придется описывать характер своих извращений перед судьей? А вдруг в зале будет жена? Или дети? Их, кстати, пускают в зал судебных заседаний? Следователь говорил что-то о закрытом процессе, но что это значит? Ему нужен адвокат. Ох как нужен… Наверняка это будет зрелый мужчина, закаленный в судебных баталиях, тот, кого не смутят тонкости весьма щекотливого дела. Он возьмет защиту на себя и избавит Аркадия от ненужных хлопот. «Изнасиловать, оказывается, легче, чем об этом написать», – подумал он, обливаясь потом. Ох, скорее бы пришел адвокат!

– Аркадий Александрович, – раздался вдруг голос следователя. – Простите, что потревожил вас во время работы над заявлением, но тут произошло маленькое недоразумение…

Чирков стоял в проеме двери, а за ним маячила невысокая женская фигурка. Соболев напрягся. С недавних пор он стал испытывать к женщинам суеверный страх.

– Это адвокат. Она собирается защищать вас. Говорит, что у нее заключено соглашение с вашей женой, – сообщил следователь.

– А как же защитник, о котором вы мне говорили? – спросил Аркадий.

– Вот о том я и беспокоюсь, – откликнулся Чирков. – Не думаю, что у вас есть необходимость сразу в двух адвокатах. Если наша договоренность в силе, мы сейчас уладим наше маленькое недоразумение и отправим девушку домой…

«Маленькое недоразумение», по всей видимости, обладала известной долей упрямства, поскольку не пожелала отправляться домой, а, протиснувшись между фигурой следователя и косяком двери, настырно влезла в следственный бокс.

– Простите, но у меня на руках ордер, я имею право поговорить с подследственным, – произнесла она загадочную фразу и сунула под нос следователю какую-то бумажку. Затем запоздало представилась: – Здравствуйте, я адвокат Дубровская.

Адвокатом оказалась хрупкая молодая девушка на длинных тонких ногах, вполне милая. Ее внешность, бесспорно, выиграла бы, если бы она отказалась от скучного делового костюма и такой же унылой прически. И то, и другое делало ее на несколько лет старше и солиднее. Впрочем, производимый эффект, по всей видимости, входил в планы бойкой стрекозы. Аркадий вспомнил себя в молодости. Будучи аспирантом, он специально отпустил бородку для того, чтобы не казаться своим ученым коллегам слишком «зеленым».

– Меня пригласила ваша жена, – сказала девушка, как только за следователем захлопнулась дверь. – Похоже, мы с вами когда-то встречались.

– Да, я, кажется, обращался к вам с пустяковым вопросом по поводу доверенности, – вспомнил Аркадий.

Это была почти мимолетная консультация, не оставившая после себя никаких ярких воспоминаний. Разве что номер, наспех записанный в телефонной книжке. Соболев даже не мог вспомнить, помог ли ему совет молодого адвоката.

– Вы хотите меня защищать? – с сомнением произнес он.

– Да, меня попросила ваша жена. Но если у вас на этот счет какие-то иные планы…

– Не то чтобы иные планы, но вы…

– …так молоды? – закончила за него фразу Дубровская, повторив слова его жены. – Зато я энергична, умна и талантлива. А молодость – недостаток, который, как известно, быстро проходит.

– Нет, я хотел сказать другое. Вы – женщина.

– Вы что-то имеете против женщин?

– Нет, конечно, но… Вы в курсе того, в чем меня подозревают?

– В изнасиловании.

Соболев поморщился.

– Вот именно. И я с трудом представляю, как мы с вами будем обговаривать некоторые м-м-м… интимные детали моего поступка.

– От женщин вы все равно не убережетесь, – предупредила его адвокатесса. – Неизвестно, какого пола будет судья, но секретарем, скорее всего, окажется молодая женщина. В процессе также появятся свидетели. А еще потерпевшая и, в конце концов, ваша жена.

– Ох, жена! – простонал Соболев. – Не говорите мне о ней… Хотя нет. Скажите, как она? Огорчена? Подавлена? Рассержена?

– Она не верит, – пояснила Дубровская.

– Я и сам не верю, – обронил Аркадий, отшвырнув ручку.

– Вы что-то пишете? – поинтересовалась адвокат.

– А… Ну да, чистосердечное признание.

Брови молодого адвоката подпрыгнули вверх.

– Вот как? Не ожидала. Признаете свою вину? Но вы не похожи на насильника.

Соболев смущенно кашлянул.

– Это, так сказать, тактический ход. Следователь обещал отпустить меня домой и зачесть мое чистосердечное признание как смягчающее обстоятельство.

– Чистосердечное признание – самое короткая дорога в тюрьму, – явно процитировала адвокатесса чью-то фразу, а потом уставилась на Соболева. – Все-таки я так и не поняла, что вы думаете по поводу того, в чем вас обвиняют.

– Мне трудно думать, – признался он. – Откровенно говоря, я в тот вечер перебрал по части спиртного. Помню лишь то, что уходил из ресторана с женщиной, с которой был едва знаком.

– Но вы насиловали ее?

– Да я не то что тела, даже лица ее не помню. Словно память отшибло.

– Что же вы тогда пишете?

Адвокат взяла в руки лист, исписанный на треть, и начала внимательно его читать. Дойдя до строчек «изнасиловал ее в естественной и извращенной форме», уставилась на него, как на привидение.

– Вот тут написано, что вы изнасиловали ее!

– Да. Мне так сказал следователь.

– А что, следователь тоже был там? – ехидно поинтересовалась «стрекоза».

– Нет, следователя в гостинице не было, – начал оправдываться Соболев. – Но он мне зачитал показания потерпевшей. Кроме того, не думаете ли вы, что следователь может лгать?

Дубровская отбросила в сторону листок.

– Аркадий Александрович! Извините за выражение, но вас просто разводят.

– Как «разводят»? – не понял Соболев.

– Как последнего лоха, – усмехнулась Дубровская. – Опять же извините за жаргон, обычно я использую более корректные выражения. Послушайте, я никак не могу понять, зачем вы, умный и образованный человек, подписываете то, что просит от вас следователь? Неужели вы считаете, что ваши интересы совпадают?

– М-м… – замялся Соболев, чувствуя себя полным дураком. – Но я привык доверять должностным лицам. Следователь Чирков – человек с высшим образованием и опытом работы. Неужели он решится на дешевые спекуляции?

– Существует определенная тактика расследования преступлений. Есть следственные хитрости, следственные ловушки. Вы попались в одну из них. Сейчас вы добровольно пишете признание в том, в чем вы абсолютно не уверены, рассчитывая, что так будет лучше для вас. Потом повторите ваши показания в присутствии адвоката, и хорошее основание для вашего обвинения уже готово.

– Но что же мне делать? – растерянно спросил Соболев.

– Говорить правду. Если правда состоит в том, что вы сильно перепили и ничего не помните, советую так и писать.

– Да, но тогда меня отправят в тюрьму!

– Вас и так туда отправят, – «успокоила» его адвокат. – Только, по замыслу следователя, после суда. Обвинение в изнасиловании и покушении на убийство – это вам не шутки! Но в случае, если вы не дадите признательных показаний, у нас есть шанс доказать, что вы вообще невиновны.

– Невиновен?! – обрадовался Аркадий.

– А почему нет? Ночь, проведенная с женщиной, не являющейся вам женой, еще не преступление. Разумеется, если на то была ее добрая воля.

– Вот только она утверждает, что все случилось насильно.

– Но мы ведь можем ей не поверить? Я не думаю, что вы за волосы притащили дамочку в номер, игнорируя вопросы администратора и горничных.

– Вообразить такое моей фантазии тоже не хватает, – признался Соболев. – Однако у меня на теле есть свежие царапины.

– Это не очень хорошо, – на минутку задумалась адвокат, но потом ее лицо просветлело. – Но все-таки не столь трагично. Есть пары, которые, занимаясь сексом, допускают некоторое насилие, и им оно даже нравится.

– Господи! Вы-то хоть замужем? – воскликнул Соболев. – У меня такое чувство, что, говоря с вами, я уже совершаю преступление.

– Не беспокойтесь, я вполне совершеннолетняя, – улыбнулась Дубровская. – И вы правы, я замужем.

Девчонка уже почти нравилась Аркадию. Ну, в смысле не как женщина (хотя почему бы и нет?), а как человек, подаривший ему надежду. Правда, он осознавал, что руку помощи ему протянула жена. Виктория – святая женщина!

– Да, но что мы теперь будем делать? – спросил он.

– Теперь мы уничтожим вашу писанину и обговорим детали будущих показаний, – предложила Дубровская. – Как вам мое предложение?

– А что, у меня есть выбор? – спросил он.

– Разумеется, нет…

Глава 7

Следователь Чирков с сожалением посмотрел на скомканный лист бумаги, на котором ежились первые строчки чистосердечного признания, так и не дописанного Соболевым.

– Итак, вы решили сменить тактику защиты и доказывать теперь свою невиновность? – в его тоне появились ледяные нотки.

Аркадий замялся, но реплика адвоката его опередила:

– Совершенно верно. Поскольку та линия поведения, которую вы навязали моему клиенту, не могла быть названа защитой. Это был самооговор.

Следователь оставил выступление адвоката без ответа и еще раз взглянул на Соболева. В его глазах читалось искреннее сожаление.

– Ну, как же так, Аркадий Александрович? Я думал, что мы поняли друг друга. Вы решили оказать содействие следствию…

– Подозреваемый вправе не оказывать вам никакого содействия, и данное обстоятельство никак не усугубит его вину, – влезла Дубровская.

Чирков сделал вид, что глух и слеп.

– А я уже договорился с защитником. С отличным, между прочим, адвокатом. Неужели вам так безразлична ваша судьба?

Соболев начал проявлять признаки беспокойства. Может быть, его адвокат на самом деле молода и неопытна и не видит, что следователь желает ему только добра? Стал бы он иначе тревожиться по поводу защитника…

– Господин следователь, не тратьте красноречие, адвокат у подозреваемого уже есть, – с милой улыбкой молвила Дубровская. – И не водите его за нос, вы никогда не пригласите ему сильного защитника. Вы в подобном не заинтересованы.

– Ох уж эти женщины! – патетически произнес Чирков, по-прежнему как бы не замечая ее присутствия. – Мне всего лишь казалось, что иметь дело с защитником-мужчиной вам будет намного проще…

Аркадий готов был с ним согласиться.

– Ну, сами подумайте, ведь подробности произошедшего совсем не для женских ушей, – продолжал увещевать его следователь. – Конечно, мы будем выражаться предельно корректно. Но суд будут интересовать малейшие детали той ночи. Надеюсь, вы понимаете? Назову лишь некоторые вопросы из тех, что возникнут у суда… Каким образом вы насиловали жертву? Как долго? Каковы особенности ваших половых пристрастий? Как вы относитесь ко всякого рода извращениям в данной сфере? Часто ли практикуете, так сказать, нетрадиционный секс?

Соболев облизнул пересохшие губы.

– А нельзя как-нибудь обойтись без всего этого?

– Можно было бы, если бы вы, к примеру, совершили разбой или грабеж. Но здесь, вы понимаете, дело щекотливое. Так сказать, интимного свойства. А защитник у вас – женщина…

– Полагаю, что господин Соболев только выиграет, если перед судом будет стоять защитник-женщина, – внесла свою лепту в разговор Дубровская. – Мужская коалиция в делах такого деликатного свойства вызовет только реакцию отторжения у судьи-женщины, ведь она невольно начнет себя отождествлять с потерпевшей. А если даже судьей окажется мужчина, психологически ему проще будет воспринимать доводы от защитника-женщины.

– Решено, – проявил наконец характер Соболев. – Пусть остается этот адвокат Дубровская. Кроме того, ее прислала моя жена. Вы же представляете, что я чувствую по отношению к ней? Я благодарен ей за заботу и не имею ни малейшего желания ее заботой пренебрегать.

– Дело ваше, – обиделся следователь. – Вы сами увидите, что из этого выйдет…

Время тянулось невыносимо долго. Стрелки на часах в кабинете отсчитывали круг и, вздрагивая на числе «двенадцать», продолжали свой нескончаемый путь. Виктория сидела перед компьютером, тщетно пытаясь набрать текст статьи, материал для которой был найден уже давно. Работа, которая обычно захватывала ее с головой, теперь никак не клеилась. Фразы казались неуклюжими, словно высеченными топором, а тема надуманной и совсем неинтересной. Наконец Соболева поймала себя на мысли о том, что думает совсем не о работе, и ей, по большому счету, наплевать, интегрируются ли Россия и Белоруссия в международные экономические отношения. Ее взгляд безнадежно застревал на часах, которые показывали уже шесть. Конец рабочего дня. Интересно, означает ли это, что рабочий день следователя и адвоката тоже закончен? Закрыт ли теперь изолятор, в котором, как ей говорила Дубровская, содержат ее мужа?

Она соскочила с места. Ну конечно! С минуты на минуту должен появиться Аркадий. Как она встретит его? Разумеется, никаких упреков, резких слов. Это не ее стиль. Муж попал в переплет, и, естественно, понадобится время для того, чтобы разрешить недоразумение. В том, что супруг невиновен, Виктория не сомневалась. Главное, чтобы дурные вести не проникли в прессу. Запятнать репутацию легко, вот только отмываться потом придется всю жизнь. «Дыма без огня не бывает, – говорят обыватели и качают головой. – Разве так бывает, чтобы невиновного человека обвинили в преступлении?» Судя по истории, подобное случалось. Вспомнить хотя бы репрессии прошлых лет, о которых вели речь студенты на последнем заседании научного кружка.

Но то были дела «врагов народа», которых обвиняли в чем угодно, но не в изнасиловании женщин. А тут… Срам-то какой! Грешно сказать, но Виктория предпочла бы, чтобы ошибка следствия была не такой… обидной. Ну, есть же в Уголовном кодексе приличные статьи! Откровенно говоря, по сравнению с изнасилованием ей все статьи казались теперь приличными.

Был у них в университете случай, когда преподавателя обвинили во взятке – тот принял от студента небольшую сумму за сданный экзамен при полном отсутствии знания предмета. Тогда происшествие казалось ей концом света и позором несмываемым. А теперь? Почти что ерунда! Во всяком случае, там можно активно защищаться, требовать реабилитации в прессе. О таком же паскудстве, как изнасилование, лучше говорить шепотом, на кухне…

Виктория подошла к большому зеркалу в золоченой раме и внимательно оглядела себя. Смотрится неплохо. Вот только глаза горят лихорадочным огнем, но это можно объяснить радостным возбуждением от возвращения супруга домой. Ей не хотелось, чтобы Аркадий увидел ее нервной, встревоженной. Еще решит, что она поверила во всю ту чепуху, в которой его обвиняют. Итак, спокойствие, только спокойствие…

Телефон взорвался трелью, и Виктория подбежала к нему, чувствуя, что дрожь помимо воли все-таки охватывает ее. Наверняка это Аркадий. Вот только почему он звонит, когда его так ждут дома? Быть может, он хочет узнать, что стоит купить в магазине к ужину? Так бывает…

– Алло?!

– Боже, что ты так кричишь? – Голос матери звучал укоризненно. – Надеюсь, у тебя все нормально?

– Я не подумала, что это ты, мама, – произнесла Виктория.

– Интересно, чей же звонок может тебя так завести? – усмехнулась пожилая женщина. – Я так понимаю, вся семья в сборе и рассматривает фотографии из Праги.

– Что-то около того, – соврала Соболева.

– Чудесно. Как Аркадий?

– А почему ты спрашиваешь, мама? – Виктория постаралась скрыть беспокойство. – Что может случиться с Аркадием?

– Дети сказали, что он уехал на какую-то конференцию. Большего я от них добиться не смогла. Куда его унесло на сей раз?

Какая мука, когда твои родители – профессора! Виктория наговорила бы сейчас семь верст до небес, да вот только ее мама раскусит обман в два счета.

– Он в Казани, – все же решилась Виктория.

– О, как я люблю Казань! – восторженно ответила трубка. – А где он там остановился?

– Наверняка в гостинице.

– В какой?

– Понятия не имею.

– Непростительное легкомыслие. Возьми бумагу и запиши телефон профессора Рахмангулова. Он – наш замечательный друг. В прошлый раз мы принимали его с женой у нас дома. Думаю, он будет рад встретиться с Аркадием.

– Но, мама, Аркадий не любит навязываться. Он чувствует себя комфортнее в гостинице, – взмолилась Виктория.

– Не говори чепухи! Кому, ради всего святого, нравится жить в гостинице? Кроме того, жена Рахмангулова делает отличные беляши.

– Аркадий заботится о фигуре!

– А я забочусь о его желудке. Бери, говорю, бумагу и пиши.

Виктория поняла, что переупрямить мать ей все-таки не удастся. Ладно, она скажет, что не смогла до мужа дозвониться. Или у Рахмангуловых был занят номер. А потом Аркадий вернется. Ей нужно только выиграть время…

Когда на следующее утро первые солнечные лучи позолотили корешки книг в кабинете, Виктория открыла глаза. Она по-прежнему находилась здесь, а не в своей супружеской спальне. Аркадий не пришел, и новый шелковый халат, который она специально надела ради их встречи, смялся. Тело затекло от нескольких часов, проведенных на неудобной кожаной кушетке, и Виктория чувствовала себя так, словно ее переехал трактор.

Разминая онемевшие ноги, она с трудом сделала несколько шагов. Так и есть! Из зеркальной рамы на нее смотрело хмурое лицо, которое сегодня демонстрировало все ее тридцать семь, если не больше. Серые тени легли под глазами, словно кольца. Кожа казалась несвежей, изможденной.

Виктория помнила, как сидела до полуночи в кресле, тщетно пытаясь набрать номер адвоката. Но телефон отзывался противным женским голосом: «Надеемся на ваше понимание!» Да нет у нее никакого понимания, пусть и не надеются! Почему не отпустили Аркадия? Что это значит? Да и адвокат хороша, ничего не скажешь. Могла бы позвонить, в конце концов. Потом Виктория перебралась на кушетку и, подоткнув под спину подушку, продолжала ждать заветного щелчка двери. Но темнота за окном стала только гуще, а в квартиру на пятом этаже так никто и не пришел…

Телефон звонил не переставая.

– Алло! Это Валька. Ты что, решила больше не бегать по утрам?

– Нет, милая. Я просто немного приболела…

– Алло! Учебный отдел беспокоит. По каким дням раскидать ваших заочников?

– Делайте все, как обычно. Я не буду вносить изменений.

– Алло, Виктория Павловна! Это ваши дипломники. Вы проверили работы? Можно с вами встретиться?

– Перезвоните в конце недели. Я очень занята.

И подобная дребедень – целый день! Так, кажется, писал детский классик. Но звонка, который она ждала больше всего на свете, все не было и не было…

Дубровская объявилась во второй половине дня. Каким образом она отыскала ее в огромном университете, Виктория спрашивать не стала. Вместо того вскинула на адвоката усталые глаза и возмущенно воскликнула:

– Где вы были? Я все телефоны оборвала, пытаясь дозвониться до вас!

Коллеги на кафедре удивленно переглянулись и в полном недоумении уставились на Дубровскую. Им стало интересно, кем является молодая женщина, ради которой известная своим хладнокровием Виктория Соболева оборвала все телефоны.

– Я была в изоляторе временного содержания, – начала отвечать гостья, но тут же осеклась. Похоже, их беседу слушают все присутствующие – на кафедре наступила выжидающая тишина. Даже секретарь бросила терзать компьютерную клавиатуру.

Соболева схватила адвоката за рукав, увлекая за собой. Они едва не вприпрыжку проследовали по огромному, наполненному студентами коридору, спустились по лестнице вниз и наконец зашли в небольшую, заставленную от пола до потолка стеллажами комнату.

– Здесь нам никто не помешает, – сообщила Виктория. – Хотя впредь я предпочла бы, чтобы вы навещали меня дома. У меня нет желания выставлять мою личную жизнь на обозрение коллег.

– Очень вас понимаю, – кивнула головой Елизавета Дубровская. – Мы освободились поздно, поэтому я не стала тревожить вас вчера.

– Можно подумать, я могла уснуть! – воскликнула Соболева. – Ну ладно… Где Аркадий?

– Собственно, за этим я к вам пришла. Нужны деньги.

– Но мы же обговорили вчера ваш гонорар!

– Я не о гонораре. Речь идет о залоге.

– Залог чего? – бестолково спросила Виктория.

– Залог – мера пресечения, которая избирается судом. Она принимается для того, чтобы обеспечить нормальное поведение вашего мужа в период следствия.

– Что еще за нормальное поведение? Аркадий – не малое дитя, он всегда ведет себя нормально! – возмутилась Соболева.

– Это знаете вы. Ну и я. Следствие же должно быть уверено в том, что он не сбежит, находясь на свободе, и не станет делать глупости.

– Глупости?

– Ну, к примеру, не начнет угрожать потерпевшей, уговаривать свидетелей, уничтожать вещественные доказательства…

– Господи боже мой!

– Вашему мужу предъявлено тяжкое обвинение, и следователь не уверен в том, что он будет вести себя правильно. К сожалению, пока речи о подписке о невыезде не идет. Есть надежда, что его выпустят под залог. В противном случае он будет находиться под стражей до суда.

– Подождите, как там Аркадий? Как он чувствует себя? Как выглядит? – спохватилась Виктория.

Из ее глаз едва не брызнули слезы. Она вдруг представила себе бледное, изможденное лицо мужа. Такими люди обычно становятся в больницах.

– Он передавал вам привет. Держится молодцом. Не жалуется, – пояснила Дубровская. – Мы вчера много общались и выработали, как я надеюсь, единственно верную линию защиты.

– И в чем она состоит, ваша линия защиты? – спросила Вика, смахивая слезинку с ресницы. Ей полегчало уже от того, что Аркадий чувствует себя неплохо и с ним налажена связь.

– Он будет категорически отрицать покушение на убийство и само изнасилование, – объяснила Дубровская.

– Ну, такую линию защиты могла выработать и я, – со слабой улыбкой молвила Виктория. – Разумеется, мой муж не совершал ни того, ни другого. Он – не преступник.

– Да, он совершил половой акт с женщиной с ее согласия, и ни о каком насилии здесь не может идти и речи.

– Простите…

Виктории показалось, что в темном помещении, в котором они разговаривали, вдруг вспыхнула люстра в тысячу свечей.

Дубровская непонимающе смотрела на нее.

– Что-то не так?

– Вы… вы сейчас сказали, что Аркадий… будто бы он совершил… ну это… с той женщиной… – Ее голос был похож сейчас на детский лепет, и она заранее ненавидела себя за вопрос, который хотела задать.

Дубровская опомнилась:

– Простите. Должно быть, я вела себя бестактно, грубо. Как адвокат, я сосредоточилась, разумеется, на самом сложном и значимом для защиты: на обвинении вашего мужа в изнасиловании и покушении на убийство. И как-то не подумала о том, что сам факт физической измены причинит вам боль.

– Так, значит, он… спал с другой женщиной? – тихо спросила Вика.

– Боюсь, что так, – с паузой ответила адвокат. – Видите ли, его задержали в гостиничном номере, прямо в постели, где он…

– Понятно, – кивнула Соболева, – можете не продолжать. Я не горю желанием услышать подробности.

Дубровская чувствовала себя так, словно ее саму уличили в измене. Не знала, как продолжать разговор и тем более вести речь о залоге. Соболева вспомнила об этом сама – деловито, словно ничего и не произошло, спросила, взглянув на адвоката:

– Так сколько, говорите, понадобится денег на залог?

– Сегодня вопрос будет решаться судом. Вы, конечно, можете туда не ходить. Я сама…

– Я приду, – только и сказала Виктория. – Я смогу там увидеть Аркадия?

– Ну, да… Это будет решаться в его присутствии. Боюсь, правда, вам не дадут возможности пообщаться.

– Неважно. Мне просто нужно увидеть его и убедиться в том, что он жив и здоров.

– Воля ваша. Но, может, стоит подождать? Как только деньги будут внесены на депозит суда, его выпустят, и вы сможете встретиться нормально, без следователя и конвоиров.

– Не беспокойтесь за меня. Я все-таки приду…

Рассмотрение вопроса о залоге должно было состояться в одном из районных судов, находящихся в непосредственной близости от следственного управления. Виктория подъехала туда загодя и, показав паспорт охраннику на входе, зашла в помещение суда.

Ей раньше не доводилось бывать в подобных заведениях, и сейчас она чувствовала себя так, словно только что ступила под своды храма. Нет, это не было то благоговейное чувство, которое сопровождало ее обычно во время посещений в обители Бога. Но Виктория чувствовала священный ужас, находясь в месте, где вершатся человеческие судьбы, где легким взмахом пера (вернее, нажатием клавиш на компьютере), решается, какова должна быть кара тому, кто преступил закон. Соболева всегда знала, что мир насильников и убийц, судов и тюрем существует, но теперь их орбиты пересеклись. И сейчас она здесь для того, чтобы услышать, сколько денег с нее потребуют для того, чтобы она имела возможность видеть своего мужа до суда. До суда… А что, кстати, будет потом?

Дубровская находилась уже там. Должно быть, она не особо одобряла идею своей клиентки посетить заседание суда, потому что только покачала головой, когда Виктория подошла к ней. Говорить, собственно, было не о чем. Так две женщины и стояли, и смотрели в окно, где под порывами осеннего ветра раскачивались тополя.

Вдруг с громким стуком открылась дверь одного из судебных залов.

– Посетителей попрошу освободить проход! – крикнул мужчина в серой форменной одежде, и в проеме показалась человеческая фигура.

Сначала Виктория решила, что у гражданина нет рук, но потом она поняла, что верхние конечности у него, конечно, имеются, только они спрятаны за спиной и заключены в наручники. Посетители суда жались к стенке, словно боялись, что невесть откуда взявшийся зэк накинется на них тут же, как дикий зверь, и разорвет на части. Ну, или хотя бы укусит. Бабуля в пестром платке даже перекрестилась.

Заключенный не успел преодолеть и половины коридора, как из того же зала, громко стуча каблуками по выложенному плиткой полу, выскочила молодая женщина. С криком: «Витенька! Витюша!» – она бросилась вслед за мужчиной в наручниках. Тот, вполоборота повернувшись, буркнул ей: «Дите береги! А то ты меня знаешь, у меня рука тяжелая». Женщина остановилась, кивая головой. «Я люблю тебя!» – крикнула она. Человек в наручниках только дернул головой.

Свидетели душещипательной сцены зашептались. Старушка утерла слезу.

– Семь лет, говорят, дали. Не шутка! – шепнул кто-то.

Одна лишь Виктория почувствовала легкую досаду. И, пожалуй, тошноту. Комедианты! Может, ее сердце выточено из камня?

Она ничуточки не поверила игре актеров. Слишком уж ярко накрашена и разодета была молодая женщина. Ее бронзовое от загара лицо красноречиво свидетельствовало о том, как красотка провела лето. И, судя по бледному челу ее супруга, на пляже они загорали не вместе. Однако и в нарочито строгой реплике молодого мужа Виктория не услышала искренности. Тот, очевидно, играл на публику, стреляя внимательным взглядом по лицам случайных свидетелей – так ли звучат его слова, достаточно ли мужественно?

Двое в коридоре являли собой яркий образчик этакой тюремной пары. Виктория ужаснулась: какую роль отведено сыграть ей? Конечно, она не станет нестись по коридору, теряя с ног туфли. Ее с детства учили быть сдержанной и не демонстрировать окружающим свои чувства. «Слезы, смех – всего самую малость, дорогая, – говорила ей мать, профессор Андриевская. – Слишком бурные эмоции – признак бескультурья». И теперь Виктория понимала, что родительское воспитание вошло ей в плоть и кровь, стало частью ее самой. И, что бы с ней ни приключилось, она не будет рыдать навзрыд, призывая в свидетели окружающих.

Да и, если сказать по правде, не слишком-то она нуждается в чьей-то поддержке. В помощи – быть может. Но в сочувствии и сопереживании – нет. Она, Виктория Соболева, привыкла встречать невзгоды лицом к лицу…

Глава 8

Лицо судьи казалось бесстрастной маской. За долгие годы работы он научился абстрагироваться от всего того, что происходило в зале судебных заседаний. Но к каждому делу подходил профессионально: выяснял обстоятельства происшествия и позиции обвинения, защиты; опрашивал свидетелей; рассматривал вещественные доказательства; выслушивал пылкие речи сторон. Но когда приходило время, он отправлялся в совещательную комнату и недрогнувшей рукой подписывал приговор. Все эти рыдания в зале, истеричные выкрики, обмороки и прочие сопли звучали в его ушах фоном, и судья считал их неизбежным сопровождением своей работы. Так рабочий, изо дня в день выслушивая дребезжание станка, просто не представляет себе, как можно вытачивать деталь в абсолютной тишине.

Но сегодня тут было на что посмотреть и чему удивиться.

– Место работы? – спрашивал он обвиняемого.

– Работаю в университете, преподаю социологию, – отвечал тот. – Я доктор наук, профессор.

Это было что-то новенькое. Конечно, на скамью подсудимых иногда случайным ветром заносило людей ученых и известных. Но, как правило, они шалили по своей профессиональной части – взяточничество, халатность, превышение служебных полномочий. Но никак не изнасилование с попыткой убийства. Сегодняшнее дело нечто из ряда вон…

Судья смотрел на подсудимого и пытался себе представить, как сидящий на скамье подсудимых гражданин интеллигентного вида (может быть, сейчас и несколько потрепанный, изможденный) делал то, на что способны разве прыщавые подростки в силу своей неудовлетворенной сексуальности. А у него, у этого профессора кислых щей, есть жена. И какая! Стройная, красивая, молодая. Чего ему, спрашивается, так приспичило? Жаль, что он так и не узнает причины, да и не посмотрит на ту, ради которой уважаемый в обществе человек буквально сошел с ума, – судебное разбирательство, по правилам, будет проводиться другим судьей.

А на нынешнем заседании речь шла всего лишь о залоге.

– Ваша честь! Предложенная обвинителем сумма является слишком огромной, – говорила молодая женщина, адвокат. – Давайте будем иметь в виду, что семья моего клиента не живет на средства от собственного бизнеса. Обвиняемый – профессор университета. Его жена – тоже доктор наук и преподает там же. Это семья обычной русской интеллигенции, которая, как известно, не может похвастаться большими заработками.

Прокурор скривился при упоминании об интеллигентах. Должно быть, он хотел напомнить своему пылкому оппоненту о грязных делишках скромного российского ученого, но вовремя спохватился. Юмор в зале судебного заседания – вещь опасная.

– Соболев обвиняется в совершении тяжкого преступления, ваша честь! – заметил только он. – Обвинению нужны гарантии того, что этот человек не ринется в бега, испугавшись того, что совершил. Или, чего доброго, не попытается воздействовать на потерпевшую.

– Профессор Соболев слишком занят в университете. И у него двое несовершеннолетних детей. Ему некогда заниматься глупостями, – парировала адвокат.

– Для одной такой глупости он все же время нашел, – не выдержал прокурор.

Судья пропустил вольность государственного обвинителя мимо ушей, задумчиво рассматривая жену обвиняемого. Эффектная, безупречно причесанная и со вкусом одетая, она держалась безукоризненно. Только легкая синева под глазами говорила о том, что женщина – не бесчувственный манекен с витрины модного магазина, а живой человек, для которого сегодняшнее заседание – большое испытание. Первое испытание. А что будет позже? Вызовы на допрос к следователю, а потом в судебное заседание. Долгие очереди с надеждой на свидание. Передачи. Короткие письма. Разумеется, народная молва, шепоток за спиной: «Вы слышали, что случилось с ее мужем?» Возгласы: «С ума сойти! Неужели правда?» Притворное сочувствие: «Бедняжка!» А в глазах любопытство: «Так как, говорите, все там было?» Огласки не избежать, даже если дело вдруг будет прекращено. Как говорится: «Пропавшие ложки нашлись, а осадочек-то остался». Выдержит ли эта красивая женщина косые взгляды, пересмешки, болезненное любопытство? Выдержит или сбежит из семьи?

Что до судьи, то он не желал быть ее палачом. Слушал препирательства сторон и ловил себя на мысли, что думает о чужой жене. Ему не было дела до обвиняемого, жалкого дурачка, не оценившего того счастья, которым он обладал. Соболеву не нужен был адвокат. Конечно, претензии судьи были не к молоденькой защитнице, стоявшей насмерть за интересы своего клиента. Судья думал, что профессору не нужен был адвокат, потому что он у него уже имеется. Его жена могла просто сидеть в зале, не произнося ни единого слова. Одним своим присутствием она защищала его. И дело, пожалуй, было не только в красоте. За долгие годы службы судья видел всякого рода красоток, льющих слезы или ругающихся в голос. Но такого удивительного сплава внешнего совершенства, достоинства и мужества, несмотря на глубоко переживаемое горе, он не встречал никогда. Ему захотелось вдруг сделать нечто для того, чтобы эта красивая умная женщина вдруг сбросила с себя оковы оцепенения и улыбнулась ему. Но что он мог сделать для нее? Важнее ее прекрасных глаз был только профессиональный долг. И все-таки…

– Ну, какова сумма залога?! – восклицала Дубровская, теребя свою клиентку. – Судья учел все мои пожелания, установив нижний предел. Я о таком и мечтать не могла! Вот что значат правильно подобранные доводы. Ну же, Виктория Павловна, скажите что-нибудь!

Что Соболева могла сказать?

– Я рада, – улыбнулась она одними губами.

Но из ее глаз не исчезла печаль. С ума сойти, она рада тому, что ее мужа отпускают до суда под залог! Раньше ее радовали совсем другие вещи. Например, книжная новинка в магазине, удачное выступление ее воспитанника на студенческой олимпиаде, собственная монография, еще пахнущая типографской краской. Времена меняются…

– Все очень, очень хорошо! – радовалась адвокат, словно Соболева вдруг вчистую оправдали. – Вы внесете деньги на депозит суда, и ваш супруг окажется дома.

– Неужели это произойдет не сейчас? – удивилась Виктория, понимая, что они по-прежнему стоят в судейском коридоре. Она ожидала, что буквально сейчас из зала выйдет Аркадий, и они как ни в чем не бывало отправятся домой. Возможно, под руку.

– Нет, – терпеливо втолковывала ей Дубровская. – Его отпустят только после того, как вы внесете деньги. Понимаете, это же залог! Утром деньги – днем выйдет Аркадий.

«Утром деньги, днем – стулья. Днем деньги – вечером стулья. Вечером деньги – ночью стулья», – припомнились ей совсем некстати строчки из известной отечественной комедии.

– Значит, деньги… – задумчиво произнесла она.

– Ну, конечно. Совсем небольшая сумма, и ваш муж на свободе!

Что же, она была готова заплатить за свободу Аркадия. Вот только сумма… Конечно, на взгляд адвоката, она невелика. Но Виктория недавно вернулась из поездки за границу, где немного поиздержалась. На счету денег почти нет. Есть мелочь на продукты, бензин, оплату репетитора по английскому. Почему у нее нет суммы, как у всех нормальных людей, на черный день? Потому что она верила в то, что он никогда не настанет…

Где взять деньги? Дождаться зарплаты? Но ее будет недостаточно. Кроме того, Аркадию придется «париться на нарах» еще неделю, что уж точно никуда не годится. Можно было, конечно, попросить взаймы у матери. Профессор Андриевская слыла рачительной хозяйкой, у которой припрятаны деньги в шкатулочке из палисандрового дерева – на всякий случай. Но, подумав, Виктория отбросила и эту затею. Мать наверняка начнет ее расспрашивать об Аркадии, профессоре Рахмангулове и Казани. Конечно, серьезного разговора с матерью не избежать, но всем будет лучше, если он произойдет позже. Не сейчас, когда голова Виктории забита хлопотами по освобождению Аркадия. Дотошные расспросы, восклицания и хватание матери за валидол никак не помогут, а даже наоборот, только выведут из равновесия. Виктория знала, что держится уже из последних сил, как туго сжатая пружина. Одно неосторожно сказанное слово, одна бестактная реплика, и она, ослабив контроль, вытолкнет наружу все, что копилось внутри. Но пока не время. Нужно еще подождать…

Идея пришла внезапно. Она набрала номер Вальки.

– Алло!

– Валечка, считай, тебе повезло. Я решила тебе уступить полушубок из стриженой норки, – нарочито веселым тоном сообщила она. Виктория всегда так говорила с Валентиной, что было разительным контрастом по сравнению с заунывными интонациями подруги.

Долгая пауза.

– Валечка, вспомни, ну тот самый, абрикосового цвета. Тебе он очень нравился. Помнишь, ты спрашивала цену?

В трубке раздался протяжный стон.

– Да, но у меня таких денег нет.

Черт! У кого она решила просить? Это же Валька!

– Я тебе говорила цену за новую вещь. Но я ее носила сезон. Так что, конечно, скину несколько тысяч, не беспокойся, – схватилась за спасительную соломинку Виктория.

– Сколько? Мне нужно знать.

– Вычитай десять тысяч.

– И не подумаю, – отозвалась трубка.

– Ну, двенадцать. Валька, побойся бога, я надевала полушубок всего несколько раз. Вещь практически новая.

– Сама говорила, что не новая.

– Тогда сколько же?

– Минус двадцать. – В голосе слышалось ожидание.

Но это же все равно что отдать шубу даром! Но, вспомнив про то, что Аркадий сидит в камере с уголовниками, пока она торгуется, желая выгадать лишнюю копейку, Виктория почувствовала угрызения совести.

– Согласна, – сказала она, сжигая мосты. – Только деньги мне нужны как можно скорее.

– Получишь завтра.

– Сегодня, – жестко сказала она. – Или завтра я отнесу шубу в ломбард.

– Да что с тобой случилось? – всполошилась Валька. – Тебе что, срочно понадобились деньги?

Похоже, она выдала себя.

– Да нет же, Валечка! – беспечно ответила Виктория. – Просто хочу как можно быстрее от нее избавиться. Видишь ли, Аркадий собрался мне сделать подарок, нужно же его подтолкнуть к правильному решению.

– Везет же некоторым… – сердито засопела в трубку Валька.

– Мне всегда везет, – отозвалась Виктория.

Неизвестно, почему на нее так подействовала завистливая реплика подруги, но чувствовала она себя сейчас намного лучше. Вынимая из шкафа чехол с полушубком, даже напевала себе под нос. Конечно, на дворе октябрь, и, если рассуждать здраво, шубка ей понадобится уже через месяц. Но в месяце так много дней… Виктория верила, что недоразумение с Аркадием скоро разрешится, кошмар развеется, как сизый дым в синем небе, не оставив после себя даже следа…

Глава 9

Аркадия выпустили на следующий день, где-то в районе обеда. Виктория вернулась домой вечером после занятий и, только повернув ключ в замке, поняла, что муж дома. Его комнатные туфли уже не стояли у порога, как было в его отсутствие. Казалось, квартира наполнилась вдруг новыми звуками и запахами. В детской весело гомонили дети. Где-то работал телевизор. В воздухе витали запахи жаркого, причудливо перемешиваясь с ароматом мужского одеколона.

– Пожалуй, я немного переборщил с парфюмом, – виновато улыбаясь, проговорил Аркадий.

Виктория кивнула. Конечно, ему захотелось смыть с себя грязь прошедших дней, и он не удержался от того, чтобы не заглушить вонь изолятора половиной флакона одеколона. Но ей не хотелось думать об этом. Ей хотелось думать о том, что ничего не произошло, и вот она возвращается, как обычно, с работы, и ее встречают любящий муж и дети. Как было раньше. И как не будет уже больше никогда.

Почувствовав слабость в ногах, Виктория прислонилась к деревянной арке. Она даже не потрудилась снять с себя туфли.

– Ну и ну! – раздался громкий голос, и из кухни появилась ее мать в клетчатом переднике с вилкой в руке. – Наконец вся семья в сборе. Хочу сказать, что вы разъездились, дорогие родители. Одну, видишь ли, унесло в Прагу, другого – в Казань. А как же дети?

– В Казань? – непонимающе спросил Аркадий. Но, поймав настороженный взгляд жены, быстро опомнился: – Ах да, Казань…

– Ну и как там профессор Рахмангулов? – встряла теща.

Он вопросительно взглянул на жену. Та тихонько покачала головой.

– Я решил не останавливаться у него, – нашелся Аркадий, – всегда себя увереннее чувствую в гостинице. Но ничего не имею против того, чтобы он навестил нас со своей супругой. Люблю, знаете ли, чувствовать себя хозяином. Положение гостя меня угнетает.

Виктория облегченно вздохнула. Кажется, ее ложь с поездкой мужа в Казань останется пока неразгаданной. И слава богу! Им с Аркадием есть о чем поговорить, и вовсе некстати, чтобы в их разговор встревала мать. Виктория предпочла, чтобы профессор Андриевская навестила внуков, как обычно, в выходной, а не посередине недели, да еще в тот день, когда вернулся Аркадий.

Но мать о размышлениях дочери, конечно, не подозревала, потому что говорила без умолку.

– Заглянула в холодильник, а там – пустота! – вещала она, забирая на себя все внимание. – Виктория, что у тебя ели дети сегодня на завтрак?

– Дети? – спросила Соболева, словно только сейчас узнав, что у нее, оказывается, есть еще и дети. Все эти дни они ходили по дому на цыпочках, не понимая, что происходит, и боясь потревожить мать.

– Виктория, ты же знаешь, что растущему организму требуется сбалансированное питание. Нужное количество белков, жиров и углеводов. Умственная деятельность во многом зависит от…

Мать продолжала отчитывать Викторию, но слова отлетали от ее сознания, как горох от стенки. Она смотрела на Аркадия, пытаясь осознать суть перемены, но так и не понимая, что все-таки произошло. Муж был таким, как прежде. Тот же самый домашний халат, те же комнатные туфли, тот же самый запах одеколона, очень знакомый, навевающий целый сонм воспоминаний. Он гладко выбрит и выглядит куда опрятнее, чем в суде. Но все-таки что-то изменилось. Быть может, его взгляд? Смущенный, виноватый, он скользил где-то по полу, не решаясь подняться вверх. Аркадий не смотрел ей в глаза. Зато с охотой подхватывал любую, даже самую никчемную реплику тещи о погоде, ценах на продукты. Заинтересовался даже гастролями в оперном театре, хотя никогда не любил оперу – просто потому, что не понимал в ней ровным счетом ничего. Он спрашивал о чем-то Машу и Петю, и те бодро рапортовали ему о своих успехах.

Каким-то непостижимым образом дети поняли, что им не стоит затрагивать тему внезапного исчезновения отца и более чем странного поведения матери в последние дни. Они касались лишь безопасных предметов: своей учебы, подготовки к экзаменам, школьной олимпиады – и родители были им благодарны за это. Хотя прекрасно понимали, что замалчивание ситуации не решает проблемы. Наступит время, когда им придется сообщить правду. Или, может, не настанет?

– Какова была тема твоего доклада? – спрашивала профессор Андриевская, деловито разрезая телятину.

Аркадий бойко отвечал. Говорил про состав участников, об общих знакомых, про красоты Казани, а Виктория смотрела на выражение его лица, удивляясь тому, как складно муж лжет. Ни единый мускул не вздрагивал на его лице, когда он с притворным негодованием рассказывал о просчетах организаторов, о досадных накладках в графике встреч. Даже припомнил какую-то забавную историю из прошлой поездки в Казань, выдав ее теще за совершенно новую байку, и та со смехом выслушала его.

В общем, мать была довольна тем, что неожиданно оказалась в семейном кругу своей дочери, где все считали за счастье поговорить именно с ней. Виктория, правда, слишком задумчива, но это обстоятельство мать списала на обычную усталость. Зато дети вели себя выше всяких похвал. Послушные, вышколенные, они сидели за столом, не влезая в разговор взрослых, отвечая лишь на поставленные им вопросы. Аркадий подавал ей то соусник, то салфетку и даже приглашал ее остаться на ночь, чего раньше за ним не замечалось.

Когда часы пробили восемь, профессор Андриевская нехотя начала собираться домой. На ее взгляд, семейный вечер удался как нельзя лучше…

За гостьей захлопнулась дверь, дети разбежались по своим комнатам готовиться ко сну. Аркадий и Виктория остались наедине. Вначале они тщательно перемыли всю посуду, словно для них не было занятия важнее, чем навести чистоту на сверкающей, как стеклышко, кухне. Виктория драила плиту, в то время как ее супруг протирал до зеркального блеска пол. Они перебрасывались незначительными фразами о погоде, текущих делах, и этот вечер был бы похож на тысячу других вечеров в семье Соболевых, если бы не тягостное молчание, наступавшее в те минуты, когда повод для разговора вдруг исчерпывался. Казалось, оба страшились наступающей тишины, потому что старательно находили новую тему для разговора.

– Представляешь, Буслаева уходит в декрет, – сообщала вдруг Виктория. – Ты знаешь ее. Такая маленькая, черноволосая, с кафедры общетеоретических дисциплин.

– Да ты что! – восклицал Аркадий, словно ему было не все равно, что случилось с Буслаевой, хотя по большому счету он даже не помнил, о ком идет речь. – Замечательно. И когда же состоится знаменательное событие?

Виктория вдруг вспомнила, что такой вопрос он не задавал даже ей, когда она была беременна Машей или Петей.

– Не знаю. Наверное, скоро. У нее уже живот на нос лезет.

– Вот как? Занимательно!

– Еще бы! Недаром, упоминая о женщине, носящей ребенка, говорят об интересном положении…

Говоря о состоянии своей неблизкой знакомой, они вдруг вспомнили о причинах беременности и обо всем, что с этим связано. Щекотливая тема слишком уж перекликалась с событиями их недавнего прошлого, что их смутило. Аркадий вдруг смешался и начал преувеличенно тщательно выжимать тряпку. Виктория тоже отвела взгляд.

Вскоре порядок на кухне был окончательно наведен. Тряпки, ведра убраны, и тишина, как липкая паутина, связала супругам языки.

– Пожалуй, пора ложиться спать, – нерешительно произнес Аркадий. – Завтра рано вставать.

– А тебе завтра нужно…

Виктория хотела спросить про очередной вызов к следователю, но в последний момент передумала. Она страшилась неприятного разговора. Впрочем, как и муж, и бессознательно пыталась оттянуть его начало.

– Что – нужно? – переспросил супруг.

– Наверняка нужно появиться в университете, – сказала Виктория, а он только кивнул головой.

– Да, прямо с утра отправлюсь в университет.

Это было нереально глупо – делать вид, будто ничего не произошло. Они – взрослые люди и должны понимать, что разговора не избежать. Уголовное дело не испарилось в одночасье, оно существует, и где-нибудь там, на другом конце города, в эту минуту следователь, чистя зубы перед сном, должно быть, прикидывает, какие действия ему предстоит провести завтра. Но им двоим удобнее было делать вид, что в их жизни ничего не происходит, что все остается на своих местах. Признание повлекло бы за собой ненужные откровения, следом – упреки, слезы, гневные высказывания и ужасную необходимость принимать какое-то решение. Какое? Расстаться? Остаться вместе и постараться все забыть?

Молчание решало все проблемы…

С тех пор так и повелось. Аркадий и Виктория как ни в чем не бывало ходили на работу, вечером возвращались домой. Накрывали на стол, вели хозяйство, воспитывали детей. Но между ними образовалась некоторая дистанция. Теперь уж Виктория не могла беззаботно спросить: «Что новенького?» или «Как прошел день?», боясь вдруг услышать: «Все хорошо. Был на очной ставке с потерпевшей». Да и Аркадий помалкивал, опасаясь случайной фразой вызвать у жены состояние, в которое она впадала теперь периодически: внезапно ее взгляд стекленел, она как-то разом съеживалась и замолкала на полуслове. О чем думала Виктория в такие минуты? Аркадий считал, что о нем и о том, что произошло. Чертова действительность не позволяла им забыть о несчастье.

Позвонила Дубровская:

– Виктория Павловна, телефон вашего супруга не отвечает.

– Он, наверное, на лекции.

– Хорошо. Тогда сообщите ему, что нас ждут в следственном управлении завтра в пятнадцать часов.

– Обязательно передам, – бормотала Виктория.

– Нас должны ознакомить с результатами экспертиз. Это не займет много времени.

Экспертиз? Каких еще экспертиз? Она не хотела слышать подробности…

В следующий раз, Дубровская вытащила ее в кафе для «серьезного разговора». Виктория была готова к самому худшему. «Его приговорят к высшей мере», – скажет адвокат, и Соболева упадет в обморок. Ах да, она же знает о том, что смертная казнь в стране уже не применяется. Значит, пожизненное заключение?

– Виктория Павловна, – серьезно заговорила адвокат, трубочкой помешивая сок в бокале, – мне нужна ваша помощь. Не знаю почему, но ваш супруг отказывается предоставить характеристики.

– Характеристики?!

– Да. Немаловажная деталь, как он характеризуется по месту работы и месту жительства. Нужно составить документы, заверить печатью, передать следователю.

– Заверить?!

– Да, заверить. Пустяк. Пусть на характеристике с места работы распишется кто-нибудь… к примеру, ректор. А на характеристике с места жительства парочка ваших добрых соседей. Текст составьте сами: мол, вежлив, здоровается с соседями. С коллегами доброжелателен, отзывчив. В употреблении спиртных напитков замечен не был. Ну и вся тому подобная ерунда… Не понимаю, почему ваш супруг упрямится?

Адвокат действительно не понимала. А вот Виктория прекрасно знала почему.

– Вы хотите предать дело огласке? – довольно резко спросила она, сдвинув брови. – Это нам ни к чему.

– У меня и в мыслях не было! – опешила адвокат.

– Но характеристика выдается всегда по определенному месту требования. В прокуратуру, в суд, в иностранное консульство, наконец. Вы прикажете написать про следственное управление?

– Ну что вы, нет необходимости! Напишите просто: «Справка дана по месту требования». Поймите, если мы не представим характеристики, следователь сам направит запрос, где по угловому штампу и печати будет все понятно. Вы этого хотите?

Нет, этого она не хотела. Этого она боялась как огня.

– Ну, хорошо, я попробую, – кивнула Виктория нерешительно.

Интересно, будет ли этому конец?

Ректор встретил ее доброжелательно.

– Присаживайтесь, Виктория Павловна! Может, чайку?

– Нет, нет. Я забежала на минутку. Не хочу вас отрывать от дел.

Ей хотелось как можно быстрее покинуть кабинет, решив все свои дела, но ректор был настроен, видимо, на долгое общение.

– А вы меня и не отрываете, – улыбнулся он. – Вчера видел вас по телевизору. Замечательно говорили! Да и тема чудесная: «Семья – фундамент общества». Полностью согласен. Долгие годы брака, да еще совместные дети, горести и переживания, радости и победы цементируют брак. Вы согласны?

– Конечно, – закивала Виктория.

– Как там говорится? «В горе и болезни, в печали и радости…»

– Да, разумеется.

«Дался ему этот брак! – раздраженно думала она. – Я-то думала, что мою передачу смотрят лишь домашние курицы».

– А я вот что думаю… Не устроить ли нам в университете этакий праздник – день чествования семьи. По-моему, актуально.

– Отличная идея.

– И я так считаю. И знаете что? Вы бы могли с Аркадием Александровичем в нем поучаствовать. Ну, не смущайтесь! Кому, как не вам, демонстрировать студентам и преподавателям вечные ценности?

«О боже!» – охнула про себя Виктория. И вяло улыбнулась:

– Посмотрим… Но я пришла на минутку, с просьбой подписать бумагу.

– Что за бумагу?

– Вот…

Она протянула ректору лист и вжала голову в плечи, ожидая его реакции.

– Минуточку… – пробасил мужчина и полез в футляр за очками. – У меня, знаете ли, Виктория Павловна, есть ужасная привычка не подписывать бумаги, не читая, – с потугой на остроумие заметил он.

– Конечно… Очень правильно.

– Итак, посмотрим. Что тут у нас? Характеристика… Боже мой, Аркадий Александрович собрался переходить на другую работу? Неужели его переманила Академия государственной службы? – Очки ректора оказались на кончике его носа. – И не уговаривайте, ничего подписывать не буду.

– Нет-нет, он никуда не переходит. Слово даю! – начала торопливо оправдываться Виктория.

– Точно?

– Абсолютно.

– Ну ладно, тогда почитаем…

Ректор углубился в чтение. Не прошло и минуты, как он поднял на Викторию возмущенный взгляд.

– Виктория Павловна, голубушка! О чем вы думали, составляя сей документ?

– Я… я ни о чем.

– Вот именно, ни о чем. Вы недооцениваете своего супруга. Ведь тут нужно указать перечень всех его научных трудов за последние два года. Деятельность Аркадия Александровича достойна восхищения. Люди должны о ней знать.

«Не думаю, что в следственном управлении будут упиваться чтением перечня научных статей», – обреченно подумала Виктория, а вслух произнесла:

– Мы напечатаем его в виде приложения к характеристике.

– Разумеется, так и поступите. Но, если не секрет, куда потребовалась бумага?

– Ах, ерунда, пустая формальность, – махнула рукой Виктория, но, увидев, что ректор не сводит с нее любопытного взгляда, поняла, что общими фразами ей не отделаться. – Аркадий собирается читать лекции в Великобритании.

– Вот как? Очень интересно.

– Но нужно собрать целый пакет документов для получения визы. Знаете, как это бывает непросто.

– О, да! – произнес ректор, размашисто подписывая бумагу. – Надеюсь, у него все получится. Пусть потом поделится впечатлениями со своими коллегами. Очень полезный опыт.

– Конечно. Разумеется. Благодарю, – затараторила Виктория, поспешно подхватывая листок.

Итак, она в очередной раз солгала. Похоже, ложь становилась неотъемлемой частью ее жизни, такой же, как умение дышать и разговаривать. Недоговорки, двусмысленности, хитрости – этому искусству она обучилась сполна за месяц своей новой жизни…

Глава 10

Вызов в следственное управление на допрос стал для Виктории шокирующей неожиданностью.

– Могу ли я не пойти? – спрашивала она Дубровскую по телефону, надеясь, что молодая находчивая адвокатесса обязательно что-нибудь придумает.

– Явиться вы должны обязательно, – не стала ее обнадеживать та. – Вас собираются допросить как свидетеля. А свидетели должны являться по вызову следователя вне зависимости, хотят они того или нет. В противном случае есть служба судебных приставов, которая доставит вас туда принудительно. Очень неприятная процедура. Не рекомендую связываться.

– Но какой из меня свидетель? – всполошилась Соболева. – Я ничего не знаю. Меня тут и не было. О чем я могу рассказать?

– У вас есть право не свидетельствовать против своего мужа.

– Неужели кто-то рассчитывает на то, что я буду против него свидетельствовать?

Трубка ответила вздохом.

– Виктория Павловна, ваш допрос – небольшая формальность. Вы – свидетель защиты, который может рассказать о том, каким замечательным семьянином был ваш супруг, каким прекрасным отцом знают его ваши дети. Вспомните парочку теплых семейных историй. Ведь вы хотите помочь вашему супругу, не так ли?

Разумеется, Виктория хотела помочь. Вот только ее смущал пустяковый глагол, который адвокат произнесла в прошедшем времени, – «был». «Аркадий был замечательным семьянином»…

Следственное управление встретило ее гулкой тишиной покрытых мрамором коридоров. Казалось, в этих стенах умирает все живое, и сама Виктория ощущала противный холодок в груди, который упрямо полз по телу, передавая оцепенение рукам и ногам в коротких модных ботильонах. Может, всему виной первый морозец, за одну ночь превративший мостовые в некое подобие катка, а может, ледяное дыхание близких потрясений она ощутила при виде уже знакомого оперативника, встретившего ее на входе.

– Давайте я провожу вас, – вызвался он. – Если вы не возражаете, конечно. В наших коридорах недолго и заблудиться.

Разумеется, она возражала, но как-то не решилась выразить свое неудовольствие вслух. Они пошли рядом, и Виктория старательно игнорировала внимательный взгляд своего провожатого.

– А вы все еще живете с этим подонком? – спросил он.

– Вопрос бестактный, и я не намерена отвечать на него, – четко произнесли фразу ее мраморно-холодные губы.

Оперативник рассмеялся.

– Вы бы хоть для приличия спросили, кого я имею в виду, – сказал он. – Сразу поняли, что говорю о вашем муже.

– О! – возмущенно воскликнула Виктория и даже остановилась, пораженная. Как она вообще могла позволить втянуть себя в эту дискуссию! Что, интересно, ее ждет впереди?

– Вот женщины, удивительный народ, – продолжил словесные излияния оперативник. – Не знаю ни одного мужика, который цеплялся бы за юбку пьющей и гулящей жены, да еще и защищал бы ее, если она загремела в тюрягу. А вам – все нипочем! Еще, поди, передачи потом ему будете носить.

– Существуют такие понятия, как верность и порядочность, но вам, должно быть, они не знакомы, – холодно произнесла Виктория. – Дурно бросать человека в беде.

Оперативник заулыбался еще шире.

– Вы из себя декабристку-то не стройте! Ваш муж изнасиловал чужую бабу, да еще едва не грохнул ее по пьянке. Так что все ваши россказни про честность и порядочность приберегите для своих очкастых коллег. Позвольте дать вам совет?

– Я не нуждаюсь в ваших советах!

– Зря. Я хотел только вам предложить бросить своего мужа.

– Вы не считаете, что много на себя берете?

– Ничуть! Вы – женщина красивая, да еще и при заработке, как я понял. Зачем вам сдался этот козел?

– С меня довольно! – воскликнула Соболева, толкая дверь кабинета следователя. Она твердо решила воспользоваться чудесной статьей Конституции, позволяющей женам хранить благородное молчание…

Следователь Чирков вел себя иначе. Он галантно предложил даме стул, потом поинтересовался, не душно ли ей, и даже вызвался приготовить чай. Виктория отказалась от всего, за исключением, разумеется, стула. Она хотела уйти отсюда как можно быстрее.

Чирков с пониманием отнесся к ее пожеланию воспользоваться заветным правом и быстро урегулировал все формальности.

– Распишитесь вот тут и вот тут, – попросил он. – Неужели вы считаете, Виктория Павловна, что кто-то желает отнять у вас ваши права?

Виктория вспомнила об оперативнике в коридоре и даже подумала, не пожаловаться ли ей на него следователю. Ну что она расскажет ему? Повторит тот совет, который дал ей противный мужлан как наставление к семейной жизни? Или же произнесет те ужасные слова, которыми он называл ее супруга?

В общем, несколько смягченная искренней доброжелательностью следователя, она уже жалела, что решила отказаться от допроса. Возможно, у нее бы появился шанс кое-что узнать о положении Аркадия. Парадокс, но в общении со следователем она не испытывала той неловкости, которая охватывала ее каждый раз, когда она видела виноватое лицо мужа или слышала бодрый голос его адвоката.

– Я понимаю, что так не положено, но… – начала она извиняющимся тоном. – Мне хотелось узнать насчет перспектив дела. Конечно, если это невозможно, скажите мне прямо.

– Ну что вы, Виктория Павловна! – развел руками Чирков. – У меня нет от вас никаких секретов. Спрашивайте, что хотите.

Соболева постаралась унять суматошные мысли. Итак, о чем она хотела спросить… Кто такая потерпевшая? Откуда она знает Аркадия? Было ли еще что-то между ними? Что та женщина говорит? Сколько мужу дадут? Оставят ли на свободе или отправят на зону? Боже мой, столько всего!

– Его положение серьезно? – произнесла наконец Виктория, вытащив из кучи вопросов самый, на ее взгляд, безопасный.

– Очень серьезно, – произнес Чирков почти торжественно, чем окончательно испугал ее. – Конечно, у него был шанс…

– Шанс?

– Да. Шанс. Но, к сожалению, он его не использует.

– Что вы имеете в виду?

Следователь встал со стула и прошелся по кабинету.

– Видите ли, Виктория Павловна, – начал задумчиво, должно быть, тщательно подбирая фразы. – В таком деле и по такому серьезному обвинению, как изнасилование и попытка убийства, очень многое зависит от личной позиции обвиняемого.

– То есть?

– То есть каково его отношение к самому событию преступления. Переживает ли он? Раскаивается ли? – Чирков огорченно вздохнул. – К сожалению, ваш супруг занял самую невыгодную, с точки зрения здравого смысла, линию поведения. Да еще его адвокат… Видите ли, они собираются доказать, что ничего не было.

– А вы считаете, что было?

– Разумеется. И Аркадий Александрович должен признать нашу правоту.

– И это вы называете хорошим шансом?

– Конечно. Вы слышали о том, что чистосердечное признание смягчает участь подсудимого?

– Данную фразу не слышал разве что глухой.

– Но она не пустая формальность, Виктория Павловна! Если сопротивление бесполезно, то какой смысл говорить о своей невиновности? Может, лучше сосредоточиться на поиске смягчающих обстоятельств?

– И у вас есть доказательства его вины?

Следователь горько усмехнулся, словно говоря: «Вот я весь перед вами. Неужели вы мне не верите?»

– Виктория Павловна, вы мне глубоко симпатичны, вот почему я и веду с вами разговор. У нас есть все, что хотите! Начнем с показаний потерпевшей…

Соболева с трудом проглотила комок в горле:

– Она могла и соврать.

– А смысл?

Действительно, был ли смысл во всей этой бессмыслице? Виктория почувствовала, что ей в виски впивается тупая боль, на секунду замирает, а затем опять принимается терзать ее в такт словам доброго следователя.

– Ну же, Виктория Павловна, сами рассудите! Зачем посторонней женщине оговаривать вашего супруга? Кстати, вы уверены, что не хотите знать ее имя?

– Ее имя мне любезно сообщил ваш оперативник при первом же визите в университет. Мне оно не знакомо.

– Вот видите! Если бы ту женщину и вашего мужа связывали какие-либо постоянные узы, можно было бы вести речь об оговоре. Ну там, например, она на него наговаривает, поскольку желает отомстить…

– Отомстить? За что мстить моему мужу?

– Я просто для примера сказал. Допустим, женщина хочет замуж, а мужчина, увы, несвободен. Вот и начинаются с ее стороны уговоры, угрозы, шантаж. Слабый пол вообще черт знает до чего дойти может в своем абсурдном желании выйти замуж. Обвинение в изнасиловании – один из типичных дамских фокусов.

– Да, но Аркадий не встречался с той женщиной!

– Вот и я о том говорю! – охотно согласился Чирков. – Не было там никаких африканских страстей, ложных надежд и несбывшихся ожиданий. Было слишком много водки.

Виски Виктории загудели так, словно к ним подключили электрический ток. Аркадий Соболев, признанный ученый, примерный семьянин, на дне рождения жены перепил настолько, что изнасиловал незнакомую женщину…

А следователь между тем продолжал:

– У нас есть заключение биологической экспертизы. Во влагалище потерпевшей обнаружена сперма вашего супруга. На простынях в гостиничном номере – ее кровь и его сперма…

Боже мой!

– Мы взяли образцы волос с лобка потерпевшей…

– Что?!

– Волосы. Ну… оттуда…

– Благодарю, господин следователь. Мне кажется, я и так уже сегодня узнала слишком много, – Виктория держалась мужественно, но, похоже, пылающие щеки все-таки выдавали ее.

– А еще у нас есть показания официантов в ресторане, администратора гостиницы, горничной… Неужели этого вам мало?

– Мне кажется, что всего этого даже чересчур!

– Я того же мнения, Виктория Павловна, – с чувством поддакнул следователь. – Могу я надеяться на то, что вы теперь убедите вашего супруга вести себя разумнее?

– Вне всяких сомнений.

– О, вот и правильно! Я всегда, знаете ли, считал, что близкие люди способны проявить понимание в самых щекотливых ситуациях. Муж и жена – одна сатана. Так говорят?

– Кажется.

– Ну, так вы поговорите с Аркадием Александровичем. Наверняка он вам сможет рассказать больше, чем мне. Он раскается и сдастся вам как миленький! Чаек там, кофеек, душевный разговор – и вот он уже перед вами. Причем на коленях…

Чирков потер руки. Должно быть, наглядно представил себе красочную сцену раскаяния блудного мужа.

– Он расскажет вам все. В деталях. А там уж дело за вами. Берите его в оборот и всякими там женскими хитростями и уловками гоните ко мне. И я его приму как следует. Оформлю показания под протокол, завершу следствие, и через месяц получайте назад вашего мужа с условным приговором в придачу. Даю голову на отсечение, через полгода вы забудете это маленькое недоразумение, как страшный сон.

– Вы называете это маленьким недоразумением? – скривив в болезненной улыбке губы, спросила Виктория. – Считаете, такое можно забыть? Продолжать жить, словно ничего и не случилось, да?

– Конечно, весьма неприятная история, Виктория Павловна, – пробормотал следователь, несколько смущенный ее резким тоном. – Но жизнь-то все равно не заканчивается, и если вы собираетесь с вашим супругом жить вместе, значит, вам придется ее забыть. Хочется вам того или нет. Второй раз он вряд ли уже кого изнасилует.

Последнее замечание не успокоило Викторию. Но следователь был прав. Ей следовало забыть о том, что ее муж, поддавшись уговорам хмельного змея-искусителя, изменил ей с другой женщиной.

– Значит, вы поговорите с супругом, да? – спросил Чирков.

– Поговорю.

– Вы заставите вашего мужа признаться?

– Признаться? В чем?

– Ну, в изнасиловании, конечно.

– Вы что, с ума сошли?

Следователь уставился на нее. Он был озадачен.

– Виктория Павловна, я думал, вы понимаете меня! Вы кивали головой и обещали переговорить с ним.

– Я с ним обязательно переговорю, – подтвердила Виктория. – Довольно прятать голову в песок и делать вид, что ничего не произошло. Так продолжаться не может. Я найду в себе силы. Знаете, я ведь сильная. Я смогу подавить в себе гнев оскорбленной женщины и выслушаю все… А потом мы решим…

– Признаваться или нет?

– Мы решим, как будем защищаться, – твердо заявила она. – Неужели вы подумали, что я хотя бы на секунду поверила в то, что вы мне говорите? Изнасилование… Чепуха! Мой супруг виновен лишь в том, что переспал с другой женщиной. Но за это он должен держать ответ не перед вами, а передо мной.

«Мой муж переспал с другой женщиной… Мой муж переспал… Мой муж…» О боже! Она наконец произнесла ужасную фразу вслух. Но значит ли это, что приняла и факт измены?

– Не очень разумно, Виктория Павловна, – обиженно поджал губы Чирков, сообразив, что все его уговоры прошли мимо ушей посетительницы, очень красивой женщины. – Мне кажется, вы еще пожалеете о своем решении.

– Может быть. Но как вы там говорили? Муж и жена – одна сатана? Я думаю, очень точное выражение…

Оперативник поджидал ее за дверью кабинета.

– Коля, – сказал он без всяких предисловий.

– Где? – не поняла Виктория.

– Это я Коля, – пояснил мужчина. – Я решил, что если женщина мне нравится, ей нужно хотя бы знать мое имя. Меня зовут Николай. Между прочим, не женат.

– Не могу ответить на вашу любезность. Я-то ведь замужем, – насмешливо заметила Соболева. Она чувствовала себя, как после ледяного душа. Встреча со следователем вселила в нее уверенность. Она твердо решила стать хозяйкой положения.

– Вы замужем, но ненадолго, – заверил ее Николай.

– Почему? – удивилась она.

– Но вы же не полная кретинка, чтобы жить с человеком, который вас не любит и не уважает.

– Неправда! Что вы знаете о наших с мужем отношениях?

– Да мне ничего и знать не надо, – хмыкнул оперативник. – Неужели ваш муж поступил так с вами из-за глубокого уважения?

– Не вам его судить!

– Конечно, не мне. Это сделает судья меньше чем через месяц. Вы, конечно, рассчитываете на чудо. И напрасно. Чуда не будет. Хотите испробовать на себе все прелести жены осужденного?

– Если так случится, не у вас я буду искать сочувствия…

– Ой, ой, ой! Не говорите того, в чем ничего не смыслите. Комнаты для свиданий, передачи, письма с зоны – все это не для вас. Вы сломаетесь через месяц такой жизни. А когда из-за подвигов мужа вас начнут задвигать по службе, вы возненавидите его лютой ненавистью. И тогда – прости-прощай! Вы спешно разведетесь с ним, уберете с комода и спрячете в дальнем шкафу все семейные фотографии, а родственников попросите не напоминать о том, что вы были замужем. Кстати, у вас есть дети?

– А что, вы решили их усыновить?

– Почему бы и нет? Зачем им позорная строка в биографии? Думаете, они вам скажут за это спасибо?

– Знаете, это наше семейное дело.

– Кто бы сомневался. Стирайте свое грязное белье сами. Просто подумайте, стоит ли отказывать тем, кто решил вам протянуть руку помощи. Я к вам с открытой душой, из самых, как говорят, чистых побуждений. Может, сходим куда? В кино, в цирк.

– Я лично оперу люблю, – насмешливо произнесла Виктория.

– Ни черта в ней не смыслю, – признался Николай. – Но ради знакомства готов и на такую глупость. Ну что, брать билеты?

– Мне кажется, вы несколько торопите события.

– Я привык брать быка за рога.

– Но я – не бык. И, смею заметить, даже не корова.

– Вы всегда так заковыристо выражаетесь?

– Еще бы! Я же профессор.

– О недостатках принято молчать. Ум для женщины – не украшение, а излишество. Так всех мужиков распугать недолго.

– Ну, вот что, пугливый кавалер… – Виктория резко повернулась к собеседнику прямо перед турникетом, за которым маячила одинокая фигура охранника. – Я возвращаюсь к своему мужу и детям. Но билет в театр все же купите. Для себя. Оперу, знаете ли, лучше слушать в одиночку. Тогда, когда никто не докучает глупой болтовней. Всего хорошего.

Турникет закрутился, унося за собой шелковый шарф и аромат дорогих духов. Охранник засмотрелся.

– Какая женщина, а? – выдохнул он, проводив взглядом стройную фигуру в легком, не по погоде, плаще.

– Слишком гордая, – мрачно пробормотал оперативник. – Только кажется мне, жизнь собьет с нее спесь. И это случится скоро…

Виктория вышла на крыльцо и полной грудью вдохнула в себя морозный воздух. После холода мраморных коридоров следственного управления ноябрьская свежесть показалась ей куда приятнее, чем ранним утром. Солнечные лучи разогнали серую хмарь, и мостовые разогрелись под колесами автомобилей, мигом растопивших покрывавшую их ледяную корку. Жизнь казалась теперь не такой уж ужасной.

– Виктория?! – раздался рядом с Соболевой чей-то голос.

Она обернулась и встретилась глазами с Ренатой, той самой своей знакомой по женскому клубу.

Женщины расцеловались как добрые приятельницы, которые рады случайной встрече. Но, конечно, порыв дружелюбия не мог обмануть ни одну из них. Между ними сразу же возникло напряжение, как между боксерами перед поединком.

Облаченная в элегантный полушубок из норки, Рената выглядела потрясающе. Виктория была одета не менее стильно, но даже не слишком сведущему в модных изысках человеку становилось очевидно, что одежда ученой дамы уступает наряду банкирши по цене.

– Какими судьбами, дорогая? – спросила Виктория, стараясь завладеть инициативой в разговоре.

– Обедала здесь неподалеку. Чудесный, знаешь ли, ресторан, – ответила Рената. – А ты, должно быть, перешла на казенную пищу?

– Я?! – удивилась Соболева, но, скользнув глазами по вывеске, на которой золотыми буквами на черном фоне значилось: «Следственное управление», поняла намек Ренаты. Однако непринужденно рассмеялась: – Ах, это… Забавное местечко, не правда ли?

– Точно, – подтвердила Рената. – Но без шуток, что ты делала в столь странном месте?

Отпираться или говорить, что в следственный комитет она зашла случайно, перепутав вход в него с дверью кофейни, было бы верхом идиотизма, равно как и утверждать, что забрела сюда в поисках дешевого ленча. Поэтому Виктория, небрежно махнув рукой, словно не придавая значения своим словам, молвила:

– Не поверишь, вызывали на допрос. Один из моих студентов совершил большую глупость, а теперь мне, его преподавателю, приходится вытаскивать парня за уши.

– Надеюсь, он никого не убил? – спросила Рената.

– Нет, что ты, только изнасиловал. Ерунда какая-то, правда?

Должно быть, ей не стоило говорить Ренате полуправду. Ведь та могла заинтересоваться и захотеть узнать подробности. Врать же Виктория не умела. Вернее, ей, конечно, приходилось время от времени, как всякому человеку, но неправда из ее уст выходила какой-то странной, кособокой и неуклюжей. Зная эту свою особенность, Соболева прибегала ко лжи только в крайних случаях, когда иначе было нельзя. Ну, как сейчас…

Тем не менее Рената поверила. Огонек любопытства в ее глазах погас, и банкирша перевела разговор в безопасное русло. Теперь речь шла об очередном заседании Клуба успешных женщин и о подготовке к празднованию Нового года.

Рената предлагала пригласить на праздник представителей мужского делового клуба и закатить грандиозную вечеринку. Разумеется, она что-то говорила об обоюдной выгоде, о полезных деловых контактах, которые лучше налаживать за порцией виски, а не в служебных кабинетах, но Виктория без труда читала в словах своей конкурентки скрытый подтекст. Из всех полезных контактов, на которые могла рассчитывать успешная, еще пока молодая женщина, Ренату больше всего интересовало близкое личное знакомство с перспективой замужества. Она все никак не понимала, что успешные мужчины и женщины отталкиваются друг от друга, как одноименно заряженные частицы. Они просто не могли бы существовать вместе. Это была бы утопия.

Но Виктория чувствовала себя неуютно, стоя перед известным зданием под суровой, с российским гербом, вывеской. Ей было проще согласиться с Ренатой и пообещать пригласить на новогоднее празднование весь кабинет министров, чем устраивать словесную баталию здесь, на крыльце следственного комитета. Не хватало еще, чтобы в самый разгар спора рядом появился следователь Чирков и попросил вручить мужу очередную повестку, или же тот самый оперативник Коля, интересующийся, почем нынче билеты в оперу.

В общем, Соболева быстро свернула разговор к вящему удовольствию Ренаты, пообещав выставить ее предложение на повестку дня очередного заседания женского клуба. Хотя, может быть, дело было в ином. Модный плащ, купленный ею по случаю в Париже, был очень легким и не защищал от порывов колючего ноябрьского ветра, который залетал в рукава и трепал концы ее шелкового шарфа. Ведь чудесный полушубок из стриженой норки грел теперь плечи новой хозяйки…

Глава 11

Разговор с Аркадием, который ей казался таким необходимым и важным еще днем, дался ей намного труднее, чем она себе представляла. После того как остатки ужина были убраны в холодильник, а тарелки перемыты и перетерты все до единой, муж уже привычно взглянул на часы. Виктория перехватила его взгляд и отрицательно покачала головой.

– Ляжем позже. Мне кажется, нам есть что обсудить.

Аркадий уперся глазами куда-то вниз, себе под ноги.

– И лучше перейдем в кабинет, – сказала она, отчаянно осознавая, что ей туда не хочется идти. Вместо неприятного разговора она бы предпочла спокойные тридцать минут при свете ночника с книжкой.

Но путь назад был отрезан ею же самой, и, гордо подняв голову, словно все ей нипочем, Виктория двинулась в сторону кабинета. Аркадий следовал за ней, повесив голову, как провинившийся ребенок.

Они остались наедине, плотно прикрыв за собой дверь и даже защелкнув замок. Виктория не стала включать верхний свет, ограничившись торшером, который едва разогнал сумерки и сделал очертания предметов более мягкими и загадочными. В полумраке говорилось и думалось легче. Даже более того, Виктория предпочла бы говорить об этом в полной темноте.

Итак, с чего начать? «Дорогой, ты изнасиловал женщину…», «Ты изнасиловал женщину? Говори, как есть!», «Черт возьми! Как ты мог изнасиловать женщину?»…

Виктория напряглась.

– Знаешь, я сегодня была у следователя, – сказала она негромко. – У следователя Чиркова. Мы с ним говорили о твоем деле…

Ох, как она была бы благодарна мужу, если бы тот вдруг помог ей. Нашел нужные слова. Она сама не знала какие. Но он-то должен был знать!

Однако Аркадий стоял и молчал, смотрел на свою тень, словно ища в том какой-то смысл.

– Я решила с тобой поговорить, – продолжила Соболева. – Так больше продолжаться не может…

– Ты хочешь развестись со мной? – спросил супруг.

Но вовсе не это он должен был спрашивать! Совсем не то! Интересно, что он ожидает услышать? Или он подсказывает ей ответ?

– Я не думала о разводе, – сказала она. – У нас брак, любимые дети. Мы не можем все решить так просто. Просто и примитивно. Нам с тобой нужно поговорить по другому поводу. Ты собираешься защищаться?

– Разумеется.

– Я должна знать, как ты это будешь делать. Я хочу помочь тебе. Стать тебе поддержкой. Ведь мое участие тебе поможет, правда?

Соболев словно очнулся и странно посмотрел на нее.

– Виктория, милая… Я вовсе не хотел, чтобы тебя это как-то касалось. Я хотел освободить тебя от лишних переживаний.

– Как ты видишь, меня это уже коснулось, – горько усмехнувшись, сказала она. – И коснется еще не раз. Неужели ты думаешь, что я смогу просто сидеть дома, зная, что с тобой проводят все те ужасные вещи, о которых мне сегодня говорил Чирков. Думаешь, я буду ходить на работу как ни в чем не бывало, а ты день за днем станешь отправляться в суд? А потом, когда судья огласит приговор, ты будешь стоять один в зале заседаний в окружении холодных, злобных людей? Ты думал об этом? Ты хочешь, чтобы было так?

– Но Виктория, ты понимаешь, во что ввязываешься? Зачем это тебе? – взмолился Аркадий, пораженный решимостью жены.

– А ты не догадываешься? Ради тебя, ради себя, наконец, ради будущего наших детей. Ведь если рядом с подсудимым в зале сидит его жена, значит, он не такой уж и преступник, верно?

– Не знаю, дорогая. Не знаю.

– А я знаю. Доверься мне, – проговорила она, беря Аркадия за руку. – Мне не нужны подробности. Ну их к черту! Мне только нужно знать, что ты защищен. И как ты защищен.

– Виктория, милая…

– Не перебивай! Я собираюсь встретиться с адвокатом, чтобы понять, как она намерена тебя защищать. Ведь ты невиновен, верно?

– Мы так и будем говорить в суде.

– Вы будете говорить, или ты невиновен?

– Конечно, невиновен! Я никого не насиловал. Это получилось по глупости. Я даже не помню подробности…

– Вот и не вспоминай. Скажи одно: ты знал ту женщину раньше?

– Раньше? Клянусь тебе, что нет. Я и лица-то ее не помню. Черт знает, почему она оказалась на твоем дне рождения.

– Может, ты встречал ее где-то раньше? Может, с ней связан какой-либо случай? Почему она тебя оговаривает? – допытывалась Виктория.

Но Аркадий только отрицательно мотал головой.

– Нет. Нет. Знаешь, о том же самом мы уже говорили с моим адвокатом. Я провел бессчетное количество часов, пытаясь вспомнить, что произошло в тот вечер. Я анализировал обвинение, но так и не смог понять, что движет этой женщиной. Я не маньяк, дорогая! Я не собирался никого убивать, как пытается доказать следователь.

– Но следователь говорит так с ее слов.

– В том-то все и дело! Что я ей сделал? Почему она горит такой местью по отношению ко мне?

– Местью, говоришь? – Виктория задумалась. – Может, тут и кроется отгадка, которой мы пока не видим. По-любому, мне нужно встретиться с твоим адвокатом.

– Виктория… – Голос Аркадия сорвался. – Я просто не знаю, как выразить тебе свою признательность. Ты – совершенная женщина… Ты… О боже! Почему я так косноязычен?

– Не надо слов, – слабо улыбнулась она, сжимая его руку. – Просто знай: я с тобой. Все будет хорошо. А теперь пора спать. Завтра нам понадобятся силы.

Они, рука об руку, отправились в спальню. На душе каждого воцарились покой и умиротворение. Через пропасть, которая возникла между ними, был положен хрупкий мостик взаимопонимания. Однако, после того как свет был потушен, каждый из них, завернувшись в одеяло, отстранился на другой край кровати.

Виктория лежала в постели лицом к окну. В просвет штор ей виделся огромный лунный диск, на котором, если приглядеться, хорошо были различимы черты человеческого лица: глаза, нос, губы. Говорят, это всего лишь горы…

Виктории в ту ночь снились черты незнакомца, такие же неясные и далекие, как лунная поверхность. Что снилось Аркадию, она не знала. Впрочем, и не хотела спрашивать. Ответит ли муж правду или будет увиливать? Заснул ли он сразу после их разговора или же долго лежал в постели, уставив глаза в ночь? Этого она не узнает. Но они оба знали, что не занимались любовью уже более двух месяцев. Откровенно говоря, оба даже не представляли, как перешагнуть через то, что им пришлось пережить…

Адвокат Дубровская не любила дела об изнасилованиях. Откровенно говоря, она непременно впала бы в ступор, если бы на государственном экзамене по уголовному праву, который Елизавета некогда сдала в юридической академии, ей достался бы соответствующий билет. Несмотря на сухость юридического языка, содержание этого параграфа в учебнике вызывало у нее нервную оторопь. Конечно, она была девушка современная, знающая, что и почем, но представить, каким образом при всем честном народе говорить о том, что такое изнасилование, какими способами совершается, когда считается незавершенным, а когда завершенным, у нее как-то не получалось.

И вот теперь ей достался клиент, который натворил черт знает что, и ей, как ни верти, все же придется побороть стыдливость и научиться называть вещи своими именами. Например, говорить «половой акт с проникновением во влагалище», а не мучительно краснеть, заявляя: «Ну, это самое… Короче, вы сами знаете…» Судья не поймет. Не поймет и клиент. Чего доброго, ее заподозрят в некомпетентности. Ее, которая без дрожи в коленях общалась с прожженными зэками и выигрывала заведомо проигрышные дела. Да, но то были близкие сердцу убийства и разбои, кражи и грабежи, а с позорными статьями (Дубровская искренне считала их таковыми) ей работать пока не приходилось. Таким образом, дело Аркадия Соболева она восприняла как своего рода рубеж, который необходимо перейти для того, чтобы считать себя истинным адвокатом. А не кисейной барышней.

Конечно, она предпочла бы общаться с женой Аркадия, умной, интеллигентной женщиной, чем с ним самим. Но, слава богу, не Викторию Соболеву обвиняли в изнасиловании и попытке убийства. Таким образом, мало-помалу Елизавете пришлось переступить через собственную стыдливость и научиться общаться с «насильником», как она называла Аркадия за глаза. Хвала создателю, тот оказался не бесстыжим извращенцем, а вполне милым и славным человеком, который тяжело переживал навязанную ему роль. Они нашли общий язык, понимая друг друга с полуслова и не прибегая к ужасным словам, который рекомендовал использовать Уголовный кодекс.

Все шло, как надо. Но сейчас, дождавшись телефонного звонка от Виктории Соболевой с предложением встретиться, Дубровская с тревогой ожидала, чем обернется для них такое вмешательство…

Виктория Соболева смотрелась деловитой и собранной. Ни малейшей дрожи в руках, никакой неуверенности в голосе. Дубровская надеялась, что и сама она производит такое же впечатление.

По-женски ей, конечно же, было любопытно, как поведет себя женщина в подобной ситуации. У Елизаветы тоже имелся муж, и адвокат не представляла, что бы сделала она, узнав вдруг о том, что ее благоверный обвиняется в изнасиловании и попытке убийства незнакомой женщины. Здесь бессилен весь арсенал испытанных женских средств борьбы с неверностью второй половины. Отправить отступника к чертовой матери? Подать на развод? Закатить сцену с битьем посуды и сбором вещей в чемоданы? Все это банально, блекло и решительно не подходит для случая, когда твой муж – насильник. Что могло бы помочь? Что-то такое необычное, нетрадиционное. Под стать самому случаю. Может, прилюдно отречься от него и сжечь его портрет на городской площади? Выступить в программе «Люди и слухи»? Срочно найти себе нового мужа, а детям нового отца? Сменить внешность и паспорт? Переселиться на другую планету?

Но Виктория, должно быть, уже знала ответы на эти вопросы, поборола все возможные искушения. И теперь выглядела так, как должна выглядеть достойная женщина, образец для подражания.

– Что вы делаете для того, чтобы узнать, по какой причине та женщина оговаривает моего супруга? – громко и четко спросила она после того, как расположилась с мужем и адвокатом в домашнем кабинете Соболевых.

Место встречи назначила тоже она. В адвокатской коллегии, где работала Дубровская, было всегда людно и шумно, что не способствовало нормальной беседе, тем более на столь щекотливую тему. Адвокаты и клиенты громко обсуждали разводы и раздел имущества, квартирные проблемы и способы защиты по делам о хищениях. Поминутно раздавались телефонные трели. В одном углу работал факс, в другом исходил паром электрический чайник. В домашней же обстановке было спокойно и комфортно. Кроме того, родные стены давали уверенность и вселяли надежду. Детей, конечно, предусмотрительно отправили к бабушке.

– Итак, вы же понимаете, что моего мужа оговорили? – повторила Виктория.

Дубровская вопросительно взглянула на Аркадия. Оговорили? Ей бы самой хотелось верить в это. Но что сказала бы Виктория Соболева, если бы узнала, что ее муж собственной рукой начертал на бумаге чистосердечное признание? Да еще какое! Елизавета не была уверена, имеет ли она моральное право выкладывать супруге своего подзащитного некоторые не совсем приятные тонкости дела. Интересно, распространяется ли на эти случаи адвокатская тайна?

– Конечно, мы прорабатывали такую версию, – осторожно сказала Дубровская. – Но тут не все просто. Чтобы доказать, будто имел место оговор со стороны потерпевшей, нужно установить мотив. Чем могла руководствоваться женщина, возводя напраслину на вашего мужа?

То же самое Виктории Соболевой говорил следователь, но Дубровская не могла об этом знать.

– Давайте рассуждать логически, – предложила адвокат, осторожно прощупывая почву. – Знал ли ваш супруг потерпевшую до того случая?

Вот и опять она деликатно назвала изнасилование тем случаем.

Но эта деталь ускользнула от Виктории. Сейчас она была занята куда более важным делом – как стратег перед решающей битвой, пыталась нащупать слабые стороны противника.

– Аркадий утверждает, что видел ее в первый раз, – сказала Виктория, еще раз пытливо взглянув на супруга, словно стремясь найти в его лице оттенки слабости и нерешительности.

Но тот только утвердительно кивнул головой и подтвердил:

– Я не знал ее раньше.

– Вы, конечно, вправе говорить что угодно, – предупредила его Дубровская. – Я не буду ворошить вашу личную жизнь. Но если на суде всплывут какие-либо факты, подтверждающие ваше знакомство с потерпевшей, защите будет нанесен непоправимый удар.

– Я понимаю, – последовал новый кивок профессора Соболева.

– Тогда зайдем с другой стороны. – Елизавета повернулась к Виктории. – Может быть, вы знали потерпевшую? Имя Софья Кислова вам о чем-нибудь говорит?

Ни один мускул не дрогнул на лице Виктории, хотя ей было определенно неприятно слышать имя той, с которой ее супруг провел ночь. Да еще, судя по обвинению, весьма бурную.

– Понятия не имею, кто она такая. Но при чем тут я? – заметила Соболева со слабой усмешкой.

– Если та женщина руководствовалась местью, то насолить вам она могла и посредством ложного обвинения вашего супруга, – объяснила Дубровская. – Вспомните хорошенько, быть может, вы где-то с ней пересекались. На работе, в спортивном клубе, в гостях у общих знакомых… Подумайте. Здесь значимым может оказаться любой пустяк.

– Где она работает?

– Лаборантом на кафедре естественных наук. Кстати говоря, вашего университета. Трудно представить, что вы никогда с ней не встречались.

– Университет очень большой, – заметил Аркадий. – Мы не знаем всех преподавателей, что уж говорить о техническом персонале. Кроме того, мы с Викой – чистые гуманитарии.

– Но как она попала на празднование вашего дня рождения? – недоумевала Дубровская.

– Ох, тут как раз все может быть очень просто, – поморщилась Виктория. – Были приглашены мои коллеги из университета, с телевидения, знакомые родителей. В общем, очень широкий круг самых разных людей. Кто-то пришел с женой, кто-то с любовницей, кто-то лаборантку с собой привел. Разве за каждым уследишь? Факт, что она оказалась там. Что теперь с этим поделать?

– Ничего, – согласилась Дубровская. – Ну, может быть, вы ее помните? Ей тридцать девять лет…

Адвокат с надеждой взглянула на Аркадия, словно призывая его добавить штрихи к портрету той женщины, но тот беспомощно развел руками.

– Я понимаю, что выгляжу полным идиотом, но мне помнится только что-то крупное, мягкое и белое. Должно быть, она была блондинкой. Черт возьми, я и представить не могу, сколько ей лет.

«Круглое, мягкое и белое…» Виктория едва не взорвалась. Хорош же ее супруг, если после бурно проведенной ночи не может вспомнить даже лица своей обольстительницы! И это после стольких лет счастливого брака, после рождения детей, после стольких дней и ночей, проведенных вместе!

– У меня хорошая память, – заметила Виктория. – И когда я увижу эту женщину в суде, то определенно смогу сказать, видела ее раньше или нет.

– Вы собираетесь присутствовать в судебном заседании? – спросила ее Дубровская. В вопросе прозвучала нерешительность.

– Разумеется. А у вас на сей счет имеются какие-то возражения?

– Совсем нет. Только… – Елизавета замялась. – Только это станет для вас серьезным испытанием. Вы должны все взвесить.

Виктория рассмеялась низким неестественным смехом.

– Я не могу пустить дело на самотек. Я привыкла всегда контролировать ситуацию.

Дубровская прикусила язык. Что, интересно, станется с хваленой выдержкой стальной дамы, когда она узнает те подробности, о которых они сейчас так деликатно умалчивают? Как утверждает следствие, ее супруг совершил изнасилование дважды, в естественной и извращенной форме. Причем, как требует закон, его действия будут разбираться детально. Суд не удовлетворится простой констатацией факта. Шаг за шагом, деталь за деталью будет исследоваться весь половой акт. И дело вовсе не в изощренном любопытстве участников процесса, а в требованиях закона. Процедура неприятная и для постороннего уха непонятная, плохо переносимая.

– Не беспокойтесь обо мне. Я сильная, – пресекла все возражения Виктория.

Аркадию и Дубровской тут нечего было сказать.

– Но мы отвлеклись от темы, – продолжила Соболева. – Итак, если та женщина руководствуется местью, значит, гнев ее направлен либо против Аркадия, либо против меня.

– Есть еще один вариант, – заметила адвокат. – Месть третьему лицу. Тому, кого мы не знаем.

– Что вы имеете в виду? – изумился Аркадий. – Что еще за загадочное третье лицо?

– Ну, представьте: женщина, о которой мы говорим, уже была жертвой преступления – изнасилования, – предположила Елизавета. – Она пережила серьезную драму, но преступник не был установлен или остался безнаказанным. Душевная рана кровоточит. Женщина желает возмездия.

– При чем же тут Аркадий? – возмутилась Виктория. – Что за нелепость – мстить совершенно постороннему лицу?

– Женская логика не поддается осмыслению, – ввернул Аркадий вечный мужской аргумент. – Хм, что-то в этом есть…

– Такое иногда случается, – заметила Елизавета. – Аналогия событий или, может, внешнее сходство Аркадия Александровича с ее обидчиком – и вот результат!

– Маловероятно, хотя версию все же надо проверить, – покачала головой Виктория, и тонкая морщинка появилась у нее на переносице.

– Согласна, но возникли сложности, – вздохнув, заметила адвокат. – Я заявила соответствующее ходатайство следователю. Однако он счел, что факты биографии потерпевшей не имеют значения для дела.

– И что, ничего нельзя поделать? – изумилась Виктория.

Дубровская пожала плечами.

– Можно, конечно, задать вопрос самой потерпевшей. Но вряд ли та захочет со мной откровенничать. Кроме того, если действительно имела место месть, такую информацию не выпытаешь у нее даже каленым железом.

– Что верно, то верно, – кивнул Аркадий. – Судя по всему, она – та еще штучка.

«Почему же ты раньше этого не заметил? Где были твои глаза?» – опять всколыхнулась в душе Виктории злость. Сидит сейчас умник здесь, между двух женщин, отчаянно думающих о том, как его спасти, и рассуждает, как будто он жертва обстоятельств или чьего-то злого умысла. А прояви он твердость пару месяцев назад, и сегодняшней встречи в кабинете просто не было бы, как не было бы абсурдного обвинения и ее бессонных ночей. Однако Виктория четко уяснила для себя, что желает добиться оправдания супруга. Поэтому злость и ненависть были для нее плохими помощниками. Она взяла себя в руки.

– Нам нужно как можно больше узнать об этой женщине. Я считаю, что именно в ее прошлом ключ к сегодняшнему поведению. – Виктория повернулась к Дубровской. – Мы за расходами не постоим. Нанимайте, если нужно, детектива. Нам нужна информация.

– Я подумаю, что можно сделать, – кивнула адвокат. – У нас мало времени. На счету каждый день…

Глава 12

Удар обрушился на них неожиданно. Виктория не была готова к нему и поэтому растерялась, увидев в руках своей коллеги газетный лист.

– Гляди, что тут написано! – возбужденно восклицала та, тыча пальцем в рубрику «Уголовная хроника». – С ума сойти! Профессор нашего университета изнасиловал и едва не убил женщину, пытаясь скрыть следы преступления!

Виктория почувствовала, как кровь стремительно отхлынула от ее лица. Она не решилась задать вопрос, но это было излишне. Коллега тарахтела, как заведенный трактор.

– Какая жалость! В статье не написана его фамилия. Как ты думаешь, почему?

– Тайна следствия, – бесцветно откликнулась Соболева, присаживаясь на стул.

На кафедре было еще несколько человек, которые, отбросив все дела и открыв рот, переваривали сенсацию.

– Зато название университета указано точно. Ошибки быть не может, это наш профессор. – Доцент словно пыталась прожечь взглядом газету. Информации было очень мало!

– Да, но профессоров у нас все-таки немного. Есть все шансы вычислить насильника, – подала голос специалист кафедры, тоненькая молодая женщина с короткой стрижкой. – Мне кажется, я даже знаю, кто это.

– Кто же? – хором воскликнули женщины. Все, кроме, конечно, бедной Виктории, которая сидела на своем месте ни жива ни мертва.

– Профессор Сорокин, старый пакостник, – заговорщицким шепотом сообщила специалист. – Студентки жалуются, что он щупает им коленки, якобы пытаясь отыскать шпаргалку. Самых симпатичных он приглашает на пересдачу.

Женщины зашумели. Кто-то защищал старого ловеласа, кто-то называл еще парочку подходящих кандидатур на роль сексуального маньяка. Только Виктория хранила стоическое молчание.

– Вот что, девочки, – не выдержала она, осознав, что ее терпению наступает предел. – Не очень хорошо обсуждать людей за глаза. Кроме того, как я поняла, преступление еще только расследуется, и вина анонимного профессора пока не установлена. А что, если он будет оправдан?

– Ой, да бросьте, Виктория Павловна! – отмахнулась доцент. – Не каждый день в стенах нашего университета случается подобное.

– И слава богу! – пискнула специалист, кокетливо поправляя челку. – Интересно, если его осудят, лишат ли его права заниматься преподавательской деятельностью?

– Еще чего! У нас же не средняя школа.

– Да, но у нас есть несовершеннолетние. Первокурсники ведь совсем еще дети! А если у этого профессора наклонности педофила? – подал голос кто-то.

У Виктории голова шла кругом.

– Слушайте, девочки, – раздался вдруг голос пожилой преподавательницы. – Я работаю тут сотню лет и знаю всех наших профессоров. Так что, смею заметить, среди них нет холостых мужчин.

– Вы хотите сказать, что у насильника есть жена? – выдохнула молоденькая брюнетка.

– Вот именно!

– Вот так фокус! Кто же эта бедняга?

Раздалось аханье и оханье. Виктория почувствовала, что у нее уши становятся горячими. Еще немного, и сотрудницы сообразят, что ее муж – тоже профессор, и, чего доброго, пристанут к ней с расспросами. Или постесняются и приберегут сплетни до того момента, когда она уйдет на очередную лекцию.

Но, по всей видимости, женщины соотносили кандидатуру возможного насильника с репутацией конкретного человека. Среди ученых мужей было немало любителей женского пола, а обилие молоденьких незамужних девиц, мечтающих получить приличную оценку за экзамен и протекцию для поступления в аспирантуру, было тем искушением, справиться с которым мог не каждый. Но женщины и подумать не могли, что молодой и красивый профессор, отец двоих детей, Аркадий Соболев, способен был совершить нечто такое, чем могла заинтересоваться криминальная хроника…

Виктория зашла в редакцию «Вечерней панорамы», стараясь выглядеть спокойной и невозмутимой. В конце концов, она просто читательница, которую задела некорректная заметка в газете.

– Где тут у вас сотрудник, занимающийся «Уголовной хроникой»? – спросила она стайку веселых девиц, должно быть корреспондентов, дымивших на лестничной площадке.

Девушки отослали ее к некоему Стасу Полунину, высокому, худощавому парню в клетчатой рубашке.

– К вашим услугам, – отрывисто бросил тот и немедленно проехался нахальным взглядом по фигуре посетительницы.

«Похоже, с парнем будут проблемы», – подумала она. Но отступать было не в правилах Виктории Соболевой. Прямо с места в карьер она сунула Полунину газетный лист.

– Ваша работа?

Тот посмотрел на нее внимательнее:

– Да. Я автор.

Виктория набрала в грудь воздуха. Ее голос должен был звучать совершенно естественно.

– Видите ли, молодой человек, я – университетский профессор…

– Мне кажется, где-то я вас видел… – перебил парень и нахмурил лоб, копаясь в своих воспоминаниях. – Вы что-то ведете на телевидении? Угадал?

«Черт тебя дери! – мысленно ругнулась Виктория. – Неужели он тоже смотрит женские передачи?»

– Телевидение тут ни при чем, молодой человек… Стас, – поправилась она. – Я читаю лекции студентам, в том числе об особенностях государственного строя, и рассказываю им об определенных конституционных принципах. Вы ничего не слышали о презумпции невиновности?

– Чего-то слышал.

– Так вот, – менторским тоном продолжила Соболева, – никто не может быть признан виновным иначе, чем по приговору суда и в соответствии с законом. Во всяком случае, это обещает наша Конституция.

– А я-то тут при чем? – хлопнул ресницами парень, и острый кадык над воротом его рубашки нервно дернулся.

– У вас есть приговор по делу э-э… насильника из университета?

– Нет.

– Почему же вы пишете о том, что он совершил изнасилование и покушение на убийство, словно это уже установленный факт? Что вы будете делать, если суд вынесет оправдательный приговор?

– Ничего не буду делать. А чего вы, собственно говоря, от меня хотите?

– Опровержения.

– Опровержения?! А что я должен, по-вашему, опровергать? Ученый извращенец совершил преступление. На настоящий момент дело расследуют. Где тут неправда?

– Вы говорите, что он совершил преступление. А если бедняга стал жертвой оговора? А ведь он – доктор наук, профессор. Вы понимаете, что станет с его репутацией? Она превратится в лохмотья!

– Позвольте… – на лице парня мелькнула догадка. Он внимательнее посмотрел на возмущенную профессоршу. – Позвольте… Я, кажется, начинаю догадываться. Он кем-то вам приходится, тот самый профессор?

Виктория дернула плечами.

– С чего вы взяли?

– А зачем бы тогда вам приходить сюда, возмущаться, да еще к тому же вспоминать какие-то подозрительные принципы?

– Я – представитель возмущенной общественности.

– Вашей общественности нечего возмущаться, – заметил Стас. – Я доношу до нее информацию. Вы сами-то о гласности слышали?

– Доводилось, – сухо ответила Соболева. А паренек-то оказался не промах. Решил бороться с ней ее же оружием.

– Так вот, милая дама. Мы живем в свободном обществе, и люди вправе знать, что в нем происходит. Криминальная хроника – часть нашей жизни, хотите вы того или нет. И если мне придется выбирать между интересами пакостника, который обвиняется черт знает в чем, и интересами законопослушной читательской массы, я встану на сторону большинства.

– Я так понимаю, это ваше последнее слово, – гордо подняв голову, констатировала Виктория. – Опровержения не будет?

– Не дождетесь, – пообещал парень.

– Ну, тогда я иду к главному редактору.

– По коридору, крайняя дверь справа. Там увидите вывеску. Нашего главного редактора зовут…

– Мне нет дела, как его зовут, – ответила Соболева, решительно шагая по направлению к коридору.

Как выяснилось позже, она сильно ошибалась…

Дверь отлетела в сторону чуть более порывисто, чем того ожидала Виктория. Мужчина за столом поднял голову.

– Черт возьми, что тут происходит? – рявкнул он. – Неужели моего секретаря нет на месте?

– Я пришла не для того, чтобы разговаривать с секретарем, – выпалила Виктория. – Мне нужны вы, а не ваши спецкоры и секретари-референты. Я вообще не понимаю…

И осеклась на полуслове. Мужчина за столом, кажется, тоже потерял дар речи. Он смотрел на нее во все глаза, выпустив из рук «Паркер» с золоченым пером. Выражение недовольства на его лице быстро сменилось изумлением и растерянностью. То же самое сейчас читалось на лице посетительницы.

– Виктория?! – вырвался у хозяина кабинета вопрос, в котором смешалось все: радостный испуг человека, которого застали врасплох, удивление и, пожалуй, растерянность.

– Виктор?!

Имя с соленым привкусом на губах…

Но к ней уже не вернется лихорадка первой любви. Не будет больше слез в подушку по ночам, волнующего ожидания и первых признаний, от которых кружится голова. Все прошло и никогда не повторится. И только соленый привкус ее горьких слез останется в памяти – как самое яркое впечатление далеких солнечных лет юности.

Конечно, он изменился. Но не настолько, чтобы не узнать прежнего сероглазого молодого человека, худого и мускулистого. Теперь он выглядел солидно, как и подобает успешному мужчине, вступившему на порог своей зрелости. На висках едва пробивается первая седина, но лицо осталось таким же живым, как и прежде. Разве что линия рта стала чуть жестче. Серые глаза закалились и смотрятся стальными. Разумеется, он раздался в плечах и приобрел некую осанистость. Где вы, первые мальчишеские усики и длинные, как плети, угловатые руки? Куда делся прежний чуть резкий голос? Теперь он звучал низко и значительно, в нем появилась хорошо заметная хрипотца.

– Какими судьбами, Виктория? – спросил главный редактор газеты, поднимаясь навстречу посетительнице. – Пожалуйста, садись.

Соболеву не нужно было упрашивать. Ноги ее и без этого подкашивались.

– Я не ожидала увидеть тут тебя, Виктор, – молвила она, проводя рукой перед лицом, словно отгоняя видения. – Я здесь… Впрочем, долго рассказывать.

Он присел перед ней на краешек стола, как обычно делал только в присутствии самых близких людей. Разумеется, не посетителей.

– Дай-ка посмотреть на тебя… Какая же ты стала!

Его глаза жадно вбирали всю ее, словно стараясь запечатлеть ее облик в памяти на случай, если они больше никогда не встретятся.

Под этим пристальным взглядом ей стало неуютно.

– Конечно, я изменилась. Постарела, – сказала она, желая заглушить нарочито бодрым голосом свою неловкость. – Ты же понимаешь, мне уже не восемнадцать.

– Но и мне не двадцать, – улыбнулся он. – Однако ты выглядишь просто потрясающе, Виктория. Королева Виктория. Помнишь, как я называл тебя?

– Помню, – краешками губ улыбнулась она.

– Сейчас ты больше похожа на королеву, чем когда была худенькой долговязой девчонкой в простом ситцевом сарафане.

– Ты помнишь мой сарафан? – Голос ее дрогнул.

– Конечно. Синий в мелкий белый цветочек. Помню и ту смешную шляпу, которую ты стянула у своей матери и носила, чтобы казаться старше. Кажется, ты мне тогда говорила, что у тебя появился поклонник – капитан дальнего плавания.

– Я, конечно, врала.

– Я догадывался, – улыбнулся он. – Теперь это кажется смешным, а тогда я был готов вызвать его на дуэль.

– Да, – счастливо улыбнулась она, уплывая в страну юношеских воспоминаний.

– Как ты живешь? – спросил он. – Знаю, что добилась успеха. Доктор наук. Профессор.

– Да.

– Как муж? Как дети?

– Все замечательно. Двое детей, Маша и Петя. Замечательный муж Аркадий. Тоже, кстати, профессор.

– Ого! Да вы молодцы.

– Да. И у тебя, вижу, тоже все хорошо. – Она кивнула в сторону портрета в серебряной рамке. На фоне безоблачного, должно быть, южного неба улыбалась молодая симпатичная женщина. Руками она обнимала худенького сероглазого мальчика.

– Да, – подтвердил он. – Сыну уже почти пятнадцать.

– Ровесник Пети, – кивнула головой она. – Я рада, что у тебя все хорошо. Не знала, кстати, что ты теперь главный редактор.

– Не бог весть что, но мне нравится, – улыбнулся он. – Ну, так, может, по чашечке чая с коньяком?

Она пожала плечами. Должно быть, немного кокетливо, поскольку он, не дождавшись ее ответа, вызвал секретаря, велев принести все, что требуется для чаепития.

Виктория на какой-то момент почувствовала себя счастливой. Словно вдруг кто-то снял с ее плеч тяжкий груз, который ей довелось носить столько долгих лет, почти всю ее жизнь. Конечно, Виктор приходил к ней во сне, как герой девичьих грез. Она не раз вспоминала о нем, внезапно вперив взгляд в пространство, в паузах, когда студенты, склоняясь над тетрадями, усердно записывали тезисы ее очередной лекции. Представляла его себе почему-то всегда несчастным, промокшим до нитки, каким он был тогда, под сильным майским ливнем, во время их последнего разговора. Капли катились по его лицу, и было трудно разобрать, дождь это или же слезы. Встретив его сейчас, через семнадцать лет, и убедившись, что у него все хорошо, Виктория почувствовала облегчение, смешанное с легким разочарованием или, может, даже с ревностью. Как же, ее поклонник недолго мучился воспоминаниями и сумел найти свое семейное счастье почти сразу после их расставания. Думал ли он еще о ней или выбросил из головы ее образ сразу же, как ощутил сладость новых объятий? Такова жизнь! Ничто не может быть вечным, в том числе и любовь. Все нормально – мгновенная вспышка страсти, взрывающая монотонную серую жизнь, а за ней долгий период постепенного тления.

Ну, в общем-то, все к лучшему. Они ничего не должны друг другу. Им не из-за чего отводить глаза в сторону и неловко краснеть. Ну, была любовь. Но у кого ее не бывает, в двадцать-то лет. Сейчас все позади, и они вправе, как старые друзья, сесть и выпить чаю. Они встретились через столько лет. Им есть о чем поговорить…

Мирный ход чаепития был нарушен появлением Стаса Полунина. Видимо, удостоверившись в том, что взбалмошная посетительница все-таки не перепутала приемную главного редактора с чердаком здания, молодой человек почувствовал беспокойство. И оно росло по мере того, как стрелки на редакционных часах отсчитывали новый сегмент бесконечного круга. Если редактор не выставил за дверь «профессоршу» сразу же после ее появления в своем кабинете, значит, что-то в ее словах показалось ему дельным. Это уже пахло большими неприятностями. А неприятности Стас Полунин не любил и старался заблаговременно их предотвращать. Вот как сейчас, когда он, не дожидаясь вызова, сам явился в кабинет шефа.

– Виктор Алексеевич, я все могу объяснить, – начал он с порога. – Информацию проверял лично я, поэтому здесь не может быть никаких сомнений. Мужика взяли за попытку убийства и изнасилование со всякими извращениями. Дело возбуждено и почти что расследовано. Скоро отправится в суд.

– Что тебе, черт подери, надо? – подскочил на месте главный редактор. – Секретарь у меня там что, мух ловит? Кто тебя звал?

– Я решил, что мне лучше будет явиться и объяснить все самому, – заторопился молодой человек, предчувствуя первые вестники грозы. – Ей нужно опровержение, но я не согласен. В статье не указано имя профессора, так что мы застрахованы на случай, если тот вдруг окажется невиновным. Кроме того, информацию нам предоставила сама потерпевшая…

– Стой, тебе говорят! – потребовал Виктор. – По какому праву ты врываешься в мой кабинет и несешь какую-то чушь про мужика-извращенца? Мне сейчас это интересно?

Полунин перевел дух и только сейчас заметил на редакторском столе белоснежные салфетки с выставленным на них гостевым набором: пузатой бутылкой коньяка, двумя чашками чая, корзиночкой с печеньем и конфетами. По всей видимости, стерва сумела-таки добиться расположения редактора и бог весть что ему уже наплела. В отчаянной попытке как-то защитить себя Стас предпринял еще одну попытку объясниться:

– Материал был интересный и необычный. Профессор ведущего университета совершил тяжкое преступление: изнасилование с попыткой убийства. Информация сама плыла нам в руки, грех было не воспользоваться. Она же требует от нас опровержения, будто бы мы…

Редактор только сейчас увидел, что указательный палец подчиненного указывает на его гостью, а сама Виктория сидит сама не своя, напоминая цветом своих щек пунцовый лак на руках редакционной секретарши.

– Виктория, что происходит? Ты мне можешь объяснить?

Соболева кивнула головой:

– Попроси его выйти. Дело сугубо личное…

Большая стрелка часов с поразительным упорством отсчитывала секунды. Громкое тиканье было единственным звуком, нарушавшим сейчас тишину кабинета. Виктор и Виктория сидели друг напротив друга молча. В чашечках остывал давно налитый чай.

– Да-а, дела… – протянул главный редактор газеты, желая положить конец тягостному молчанию. – Счастлива, значит, говоришь…

– Я и была счастлива, – возразила Виктория. – Аркадий – замечательный человек, заботливый муж и отец. Наш брак с самого начала был невероятно удачным, да и сейчас, шестнадцать лет спустя, все наши знакомые говорят о нас как о самой гармоничной паре. У нас никогда не было никаких тайн друг от друга, полное доверие и взаимовыручка. Ты знаешь, ведь Аркадий когда-то стирал пеленки, пока я делала наброски к диссертации. Причем он не роптал, а занимался таким сугубо женским делом с явным удовольствием. А еще он гладил. Вот ты гладил пеленки своего сына, тщательно, с двух сторон, как это делал он? Забавно, правда? А теперь Аркадий полностью контролирует учебу Маши и Пети. Он даже научился решать задачки по физике, хотя никогда не был силен в точных науках…

Она говорила горячо и поспешно, стараясь выложить перед Виктором как можно больше аргументов, подтверждающих то, что Аркадий и вправду уникальный муж. Только чем больше она говорила, тем больше ей казалось, что она оправдывается то ли перед Виктором, то ли сама перед собой. Действительно, бывают ли в примерных семьях мужья-насильники?

– Эта история свалилась нам на голову неожиданно. Ну, как снежный ком… Спокойная семейная жизнь, ни взрывов, ни потрясений, и вот на тебе! Просто кошмарный сон. Мне и теперь кажется, что все происходит не наяву и вовсе не с нами, будто я вижу какой-то дурной сериал или стала «героиней» розыгрыша. Я то и дело жду команду: «Стоп. Снято!», а потом смеха, громкого хлопка шампанского. Но ничего не происходит. Никто не кричит: «Разыграли! Разыграли!», не сыплет на голову конфетти. Вместо этого мы получаем повестки, боимся ранних телефонных звонков и вызовов к следователю, ходим на встречи с адвокатом. Мы чертовски вымотаны, а ведь сам процесс еще даже и не начался. Чем больше я рассуждаю о нашем сегодняшнем положении, тем чаще прихожу к выводу, что произошедшее – чья-то спланированная провокация.

– Чья же?

– Ну, например, той самой женщины, которая, по всей вероятности, обратилась и к вам. Я не видела ее ни разу и, честно говоря, не испытываю желания с ней знакомиться. Но я чувствую: эта особа ведет какую-то игру. Она что-то замышляет. У нее какой-то свой интерес. Я пока не знаю какой, но уверена, что она не так проста и несчастна, как пытается всем показать.

– Но зачем ей это нужно? Зачем компрометировать твоего мужа? Да еще таким странным способом…

– А зачем, скажи, порядочной женщине, в жизни которой произошло такое несчастье – а это ведь несчастье, ты согласен? – обращаться в газету и трубить на весь мир о своем позоре? Испокон веков женщины-жертвы, как правило, скрывали факт изнасилования даже от самых близких людей. Я уж не говорю о тех несчастных, которые, не в силах пережить позор, сводили счеты с жизнью. Конечно, сейчас многое изменилось, и не каждая несчастная решится после такого постричься в монахини и дать обет безбрачия. Но все-таки сообщать об изнасиловании публично не позволяет элементарный стыд. Однако эта женщина – исключение из правил, и ее финт с газетой наводит на размышления. Ты не находишь?

– Да, конечно, очень нетипично. Но в принципе не запрещено. Может, она желает заклеймить своего обидчика всеми возможными способами, не желая лить слезы в одиночестве?

– Ей нужна шумиха, скандал. Понимаешь? Она не стремится привлечь к себе внимание, а выставляет на всеобщее обозрение Аркадия. Чего она хочет? Чтобы его заклеймили принародно? Ей что, мало уголовного дела? Ей мало того, что его осудят, может быть, даже лишат свободы? Его сошлют на зону, где ему не выжить с такой позорной статьей. Мой муж – умный, тонкий и интеллигентный человек. Что с ним там станется? Разве он найдет общий язык с другими зэками? Но и этого ей мало, женщина желает уничтожить его полностью. Как личность. Мечтает ославить его на весь город, область. Да что там область! Аркадий – ученый с громким именем. Каково ему будет строить карьеру после того, как он вернется домой? Если еще вернется…

– Пусть так, – нетерпеливо дернул головой Виктор. – Но чего ты, ради всего святого, хотела от нашего обормота Стаса? Какое еще опровержение? Зачем оно тебе понадобилось?

– Я посчитала, что информация является преждевременной.

– Да, но уголовное дело уже возбуждено и, как я понимаю, почти расследовано. У нас в стране гласность. Мы информируем читателей о новостях, в том числе в сфере наиболее громких расследований. Мне прискорбно об этом говорить, но похоже, что дело твоего мужа еще попадет на передовицы всех ведущих газет. Шила в мешке не утаишь.

– Да, но ведь адвокат обещает, что процесс будет закрытым, – возразила Виктория. – Значит, информация тоже будет закрытой.

– Отнюдь, – покачал головой главный редактор. – Спроси у своего адвоката. Он наверняка подтвердит, что процесс объявляется закрытым вовсе не для того, чтобы соблюсти интересы насильника и сохранить его инкогнито. Защищать от огласки будут имя пострадавшей. Ведь, как ты верно заметила, для женщины это позор.

– Значит, писать будут только о нем?! – возмущенно воскликнула Соболева. – А она даже не пострадает?

– Она уже пострадала, – мягко напомнил Виктор. – Сожалею, Виктория, но все именно так. Более того, я, как опытный газетчик, вижу, что из материала можно раздуть сенсацию: примерный отец семейства, видный ученый совершает нечто такое, что не укладывается в голове обывателя. Боюсь, для того чтобы показать всю глубину его падения, газеты займутся и тобой. Красивая молодая женщина, профессор, мать двоих детей, телеведущая и прочая, прочая… живет с мужем-насильником. Интернет взорвется от сплетен, вам приплетут такое, что и во сне не снилось.

– Господи, о чем ты говоришь? – воскликнула Виктория. – Ты понимаешь, что это разрушит мою жизнь, жизнь моих детей? Что нам останется после такого? Уехать из страны?

– Я понимаю тебя. Но как мне тебе помочь? Дать, как ты просишь, опровержение? Как верно заметил Стас, нет никаких оснований. Однако я готов закрыть глаза и сделать так, как ты просишь. Только не кажется ли тебе, что это тактически неверный шаг? Опровержение лишь усилит интерес к вашему делу и привлечет к нему внимание тех, кто по недоразумению пропустил первую заметку. Тебе оно надо?

– Значит, ничего нельзя сделать? – чуть не шепотом, в котором звучали слезы, спросила Виктория.

– Обещаю, что наша газета будет стоять в стороне от всей шумихи. Хотя, как я уже говорил, материал – лакомый кусочек… Я готов дать тебе трибуну для выступлений, если ты вдруг пожелаешь подать дело совсем с другой стороны. Что еще…

– Спасибо, Виктор, уже немало, – слабой улыбкой поблагодарила Виктория, словно только сейчас осознав глубину катастрофы, в которую ей суждено погрузиться с головой благодаря чудесному принципу под названием «Гласность».

– Конечно, я сохраню твое инкогнито для моих журналистов. Пусть ты и останешься для них безымянным профессором университета, которого я всегда рад видеть у себя, что бы там вокруг тебя ни происходило. Ведь ты еще придешь?

В его голосе звучало ожидание. Виктория не посмела ответить отказом. Во всяком случае – не сейчас.

Уходя, она уносила в сумочке маленькую белую визитку, на которой, помимо всех обычных реквизитов, значился еще и домашний телефон Виктора, написанный на обратной стороне знакомым размашистым почерком…

Глава 13

Может быть, звучит странно, но Аркадий привык к размеренному ходу следствия и даже сумел приспособить под него свою жизнь.

Для Соболева мало что изменилось. Он так же по вечерам готовил конспекты лекций, проводил занятия в университете, обсуждал с коллегами планы на очередную научную конференцию. В семье тоже все казалось спокойно. Маша и Петя ни о чем не подозревали, а Виктория успокоилась и даже нашла в себе силы встать на его защиту.

Хотя, конечно, он понимал, что его нынешнее положение, его свобода – не более чем иллюзия, которая так же непрочна, как карточный домик, и разрушится по первому же мановению властной руки. Следователь, а за ним и судья легким росчерком пера решат за него его же судьбу на ближайшие годы, и он отправится в тот мир, который уже показал ему свою сущность.

Те два дня, проведенные в изоляторе временного содержания, стали для него своего рода откровением, страшным потрясением, пережить которое ему удалось с трудом. Как можно жить в таком кошмаре целые годы: есть, спать, общаться, улыбаться, когда это необходимо, выполнять нехитрую работу, участвовать в тюремной самодеятельности, писать бодрые письма домой, ему представлялось плохо. Да, честно говоря, он старался об этом не думать. Спрятать голову под крыло, где уютно и тепло, где не властны пролетающие над тобой ветры, – позиция страуса, которая ему сейчас оказалась самой близкой.

И вдруг его хрупкий мир был потрясен до основания известием о том, что следователь планирует провести очную ставку с потерпевшей. Аркадий ощущал себя так, как чувствует себя обычно жертва, которой предстоит еще раз, лицом к лицу, встретиться со своим обидчиком. Он не говорил жене, как, впрочем, не решился признаться и адвокату, что предстоящая встреча пугает его, что он чувствует ужас при мысли о том, что ему придется опять увидеть ту женщину, слышать ее голос, ощущать на себе ее взгляд, полный… ненависти. Чего же еще? Она винит его в том, что произошло. И хочет свести с ним счеты. Маленькая заметка в газете уже показала, что женщина способна на все. Она желает мстить и не остановится, пока не втопчет его в грязь, утрамбует ногами землю и водрузит на том месте крест…

– Процедура совершенно несложная, – говорила ему Дубровская, когда они холодным ноябрьским днем направлялись в следственное управление на очную ставку. – Вам не из-за чего волноваться. Для начала допросят потерпевшую, вернее, она сама даст показания. Потом следователь попросит вас рассказать о событиях той ночи. В конце вы сможете задать друг другу вопросы. Вот и вся недолга.

Но это было не все… Адвокат упустила из виду, каково будет ему встретиться с героиней своих кошмаров наяву. Вернее, она и не представляла, что сейчас творится в душе ее подопечного. А у него было такое чувство, что его ведут на свидание с женщиной, которая сама его изнасиловала, причем извращенным способом. Будет забавно, если в кабинете следователя у него помутится сознание.

– Иногда, правда, мои клиенты ощущают небольшой дискомфорт. Их можно понять. Трудно испытывать положительные эмоции, если напротив сидит человек, который говорит о тебе не самые приятные вещи. Но к ситуации нужно относиться проще, – заметила адвокат, словно не замечая терзаний своего клиента. – Считайте, что это хорошая тренировка перед решающими соревнованиями. Как вы понимаете, потерпевшая будет участвовать во всех судебных заседаниях. Поэтому лучше к ее присутствию подготовиться заранее. Кроме того, вам наверняка захочется услышать суть обвинений из ее уст.

Аркадию этого совсем не хотелось. Будь его воля, он бы до конца полемизировал со следователем, а потом и с судьей. Если уж так необходимо, можно было бы поступить проще – дать ему прочитать ее показания в протоколе допроса. Но сводить их лицом к лицу… Брр-р! Соболев внезапно почувствовал озноб.

– Елизавета Германовна, – затравленно взглянул он на адвоката. – А нельзя как-нибудь обойтись без всего этого?

Та удивленно посмотрела на подзащитного, очевидно, не понимая, чем вызван его странный вопрос.

– Никак нельзя. Нам нужно знать позицию обвинения.

Сдалась ей та позиция! Что до него, ему она совсем неинтересна. Неужели он такой трус? Нет, он никогда не считал себя таковым. Он никогда не тушевался перед противником. Правда, до сих пор его противниками могли быть разве что научные оппоненты, которые порой были очень агрессивны, стремясь развалить стройную структуру его доводов, лишить его уверенности. Но у него всегда находились для них меткое слово, изящный афоризм, точная цитата, и публика, кивая головами, аплодировала его находчивости и таланту ученого. Но теперь, когда ему предстояло вступить в поединок всего с одной женщиной, он испытывал робость и почти суеверный страх.

Причем женщина не была доктором наук, а подвизалась в университете кем-то вроде лаборантки, являлась представителем младшего технического персонала. Да он никогда и не замечал таких, как она, и, честно говоря, не совсем понимал, в чем заключается ее работа. Она что, мыла пробирки? Готовила столы для занятий студентов, а вечерами, для дополнительного приработка, протирала на кафедре полы? Таких, как она, Аркадий всегда вежливо величал «голубушка», не беря на себя труд запомнить имя, а тем более отчество. Нет, он считал себя очень вежливым и корректным, просто в мире большой науки место всяких там ассистентов и лаборантов, секретарей и специалистов было скромным, где-то там, за ширмой. Хотя, конечно, он понимал, что кто-то должен выполнять черновую работу. Знал, что полы в его кабинете сами собой не моются, что колбаса и сыр, которые появляются на их столах во время очередной защиты диссертации, не режутся сами собой, а готовятся чьими-то заботливыми, умелыми руками. Но какое ему было до всего этого дело?

Только теперь его жизнь, совершив стремительный разворот, поставила профессора Соболева перед странной необходимостью – искать контакт с тем, вернее, с той, кого он раньше в упор не замечал. Однако с его стороны тут неверно было бы пенять на жизнь. Он сам сделал свой выбор в тот холодный октябрьский вечер, когда вместо того, чтобы вернуться под крышу родного дома, поплелся следом за чужой женщиной, которая после обвинила его в совершении изнасилования…

Аркадий узнал ее сразу, что довольно странно, ведь до сего момента он, как ни старался, так и не мог вспомнить ее лица. Теперь же смутные воспоминания, скудные обрывки той давней уже ночи сложились во вполне определенный образ.

Женщина сидела на краешке стула и, казалось, чувствовала себя в стенах следственного управления совсем неуютно. Она сложила руки на коленях и застыла в неестественной, напряженной позе, словно ожидая, что у нее внезапно может возникнуть потребность бежать. На обвиняемого она взглянула мельком, потом перевела взгляд на его адвоката и, наконец, опустила глаза в стол.

Аркадий застыл на пороге, не зная, куда ему сесть. Поскольку на повестке дня значилась очная ставка, он сел напротив потерпевшей, полагая, что там для него самое правильное место. Но следователь Чирков, конечно же, решил все по-другому.

– Обвиняемый, сядьте вон на тот стул, в углу. Не хватало еще, чтобы вы своим присутствием давили на потерпевшую.

Женщина взглянула на следователя с благодарностью, а Аркадий оторопел. Значит, вот как они расценивают его присутствие здесь? Тогда зачем, скажите, его вообще пригласили на этот спектакль? Он вынужден был отменить лекцию, а теперь его просто задвинули в угол, как ненужный музейный экспонат. Да если они захотят, он просто может уйти. Встать и раскланяться. Оставайтесь себе здесь на здоровье…

Конечно, ничего подобного он не сделал и не сказал, а смирно сел на предложенный ему стул. Очная ставка началась…

– Назовите вашу фамилию, имя и отчество, – попросил следователь потерпевшую.

– Кислова Софья Валерьевна.

– Возраст?

– Тридцать девять лет.

– Место работы…

Женщина на все вопросы отвечала без запинки, тщательно, как она, должно быть, мыла на кафедре те самые пробирки. Аркадий рассматривал ее пристрастно, точно пытаясь найти в ее внешнем облике подтверждение тому, что она редкая сволочь. Но ничего подобного, на первый взгляд, сказать было нельзя. Никакого вызывающего макияжа на лице, яркого лака на ногтях или вульгарной одежды на ее чуть полноватой фигуре не наблюдалось. Софья казалась ему чистенькой, простенькой и провинциальной. Наверняка ее родственники проживают в деревне, и она в сезон, как полагается, приезжает к ним копать картошку. Женщина выглядела такой бесхитростной, что заподозрить ее в коварном замысле было попросту невозможно. Чистая, как вода из ручья, пухлая, как деревенский хлеб, она смотрела на мир, хлопая ненакрашенными ресницами. У Аркадия возникло опасение, не является ли все сказанное ей чистой правдой. Неужели он и вправду набросился на нее в том гостиничном номере и изнасиловал самым непотребным образом? Боже ты мой…

Аркадий рассматривал ее, пытаясь определить, что же зацепило его в ней, что вдруг свело с ума, лишило рассудка, превратило в больного зверя? Ответа по-прежнему не было. Его не привлекал такой тип женщин вообще. Аркадию нравились эффектные дамы, умеющие подать себя и произвести впечатление. Такие, в конце концов, как его жена. Умные, смелые, знающие себе цену. Эти женщины красиво укладывали волосы, заманчиво пахли, носили обтягивающие юбки и туфли на высоких каблуках. Они шли по жизни, покачивая стройными бедрами, кокетливо поглядывали на мир из-под длинных ресниц. За ними струились флюиды обожания и поклонения. Говорили они сложно, так что невозможно было понять сразу «да» или «нет», водили за нос, беззастенчиво обманывали и жестоко смеялись.

Но Софья была вылеплена из другого теста. Аркадий подумал: насколько верно к ней подходит это выражение – «вылеплена из теста»? Женщина казалась тихой и домашней клушей, у которой обязательно должны быть муж и дети. Соболев даже дернулся, услышав неожиданное:

– Не замужем. Детей нет.

Господи, во что он вляпался? В целом мире не нашлось мужика, согласного взять ее в жены. А он, как последний кретин, набросился на нее. Так голодный пес бросается на обглоданную, никому не нужную кость. И это при наличии жены-красавицы и очаровательных ребятишек!

Теперь уж Аркадий специально, испытывая какое-то садистское удовольствие, старался отыскать в женщине все новые и новые несовершенства. Он замечал все: разношенную, со старыми полустершимися набойками обувь; примитивную блузку, купленную, должно быть, по дешевке на рынке; школьную заколку, удерживающую волосы на затылке. Наблюдения доставляли ему удовлетворение, словно он упивался глубиной своего падения. Его злила ее кроткая сдержанность, ее манера щурить глаза, когда она отыскивала в памяти ответ на очередной вопрос следователя. Софья сжимала в замок пальцы, а он обращал внимание на ее коротко стриженные ногти, без малейших следов маникюра. Опускала вниз голову, а он рассматривал едва заметный валик жира у нее под шеей и знал, что через несколько лет она вообще оплывет, превратившись из пышечки просто в тучную матрону. Господи, где были его глаза? А может, ему подмешали что-нибудь в питье?

При мысли о зелье Аркадий едва не подскочил, обрадованный неожиданной разгадкой, но, бросив очередной взгляд на потерпевшую, осел, как перестоявшее тесто. У Софьи хватило бы ума разве подмешать ему в водку аспирин. На большее она была бы не способна…

– Знали ли вы обвиняемого раньше? – спрашивал следователь.

– Да, разумеется. Ведь мы работаем в одном университете, – отвечала та, кротко взглянув на Аркадия.

– Ложь! – мгновенно среагировал Соболев. Мерзавка выдала себя, сказав неправду. – Я ее вижу в первый раз.

Однако следователь только лениво отмахнулся.

– Согласно вашей версии, любезный наш Аркадий Александрович, потерпевшую вы видите не в первый раз, а во второй раз. А вообще выскажете свои возражения позже, когда вам дадут слово.

Соболев вопросительно взглянул на Дубровскую.

– Таков порядок, – прошептала ему адвокат.

Ему не оставалось ничего, кроме как смириться.

– Может быть, вы знали гражданина Соболева как известного ученого, а он действительно был с вами незнаком? – озвучил вопрос Чирков. – Или между вами были какие-нибудь отношения?

Соболев даже вытянул шею, ожидая услышать ответ.

– Конечно, были, – сказала женщина.

– Нет, ничего не было! Она лжет! – вновь не сдержался Аркадий.

– Уймитесь, обвиняемый. Скоро я дам вам слово. А вы, гражданка Кислова, объясните свои слова.

Женщина повела плечами.

– Мне неловко говорить, но… Аркадий Александрович приставал ко мне. Ну, он меня домогался…

У Соболева голова пошла кругом от такой нелепицы.

– В чем это выражалось?

Потерпевшая вздохнула, и Соболев готов был поклясться, что на ее щеках вспыхнули алые пятна. Она волновалась, но со стороны все выглядело вполне невинно, как будто женщина просто стеснялась озвучивать при людях пикантные подробности своей личной жизни.

– Он… мне неловко говорить… Аркадий зажимал меня в углу и шептал на ухо всякие непристойности. Щипал меня за грудь и бедра. Говорил, что хочет меня как женщину.

– Вранье! – воскликнул Соболев, понимая, что ведет себя сейчас неправильно. Ему следовало бы не орать, краснея, как уличенный в позорном проступке школьник, а обдумывать вопросы, которые могли бы загнать лгунью в тупик.

– В первый раз это случилось на защите кандидата наук Романова, – глядя ему прямо в глаза, ответила Кислова. – Я накрывала стол, когда он подошел ко мне сзади, обхватил меня руками, а потом… – Софья закрыла лицо руками, – потом запустил руку в вырез моего платья. Я, конечно, сопротивлялась. Может быть, недостаточно решительно. Ведь он доктор наук, профессор. Не могла же я с ним поступить так, как поступила бы с любым другим хамом. Он лапал меня руками и потел. Он тогда тоже был нетрезв. Не знаю, что бы произошло, если бы в комнату не зашли его коллеги. Кто-то даже хохотнул, сказав что-то типа: «Ну ты ходок, Аркаша!»

– Сказочка на ночь! – усмехнулся Соболев. – Допросите наших профессоров и узнаете правду.

– А мы так и сделали, – огорошил его Чирков, глядя на него без улыбки. – По-вашему, мы тут в игры играем, что ли?

– Второй случай был связан с моей дальней родственницей Ольгой Клюкой, – продолжала потерпевшая. – Она приходится мне двоюродной племянницей и учится в нашем университете. Оля – необычайно красивая девушка, чего Аркадий Александрович, конечно, не мог не заметить. Он не принял у нее зачет и потребовал явиться на пересдачу. Зная, чем это может кончиться, я пришла вступиться за девушку, по-хорошему попросила его об одолжении. Мы были одни в его кабинете, и Аркадий сделал мне прямое предложение, сказав, что я могу решить проблему в два счета, если соглашусь встретиться с ним в другой обстановке.

– Чушь! – воскликнул Соболев, до глубины души потрясенный вероломством лаборантки. – Знаю я вашу Клюку. Она – полная дура, а ко всему прочему известная шлюшка.

– Ну, что я говорила, – со вздохом отметила Кислова и обратила на следователя взгляд, полный немой скорби. – Я знала, что он все будет отрицать. Мы, женщины, бываем так беззащитны…

Аркадий уже не испытывал к ней того священного трепета, который заставлял его мучительно краснеть еще утром. Он понял также, что под личиной простой, незамысловатой лаборантки скрывается жесткий холодный игрок, способный на многое ради той цели, о которой Соболев пока не имел никакого представления. Теперь ему хотелось наброситься на нее тут же в кабинете, вцепиться руками в ее волосы, может быть, стукнуть для того, чтобы наконец увидеть страх в ее глазах, услышать просьбу о пощаде. Он понимал, что так не поступают мужчины, что желание таскать за волосы – скорее женский удел. Но ненависть его была велика. Ее трудно было облечь в форму красивых, хорошо поставленных вопросов и ядовитых реплик, которыми он обычно усмирял самых непримиримых оппонентов. Теперь он не мог защищаться, а сохранил лишь способность негодовать, выражая свои чувства короткими никчемными восклицаниями, ударами руки по колену и взглядами, кажется, способными воспламенить бумаги на столе следователя.

Странно, но это не производило на окружающих никакого впечатления. Чирков, стуча клавишами компьютера, заполнял протокол. Сама потерпевшая обстоятельно рассказывала о событиях той самой ночи, делая паузы лишь для того, чтобы смахнуть слезинку с белесых ресниц или проглотить комок, который вставал в ее горле, когда она описывала шокирующие детали их последнего свидания. Адвокат Дубровская методично все записывала в блокнот, изредка бросая на клиента внимательные взгляды. «Потерпите. Еще не время», – шептала она, а Соболев готов был душу заложить дьяволу для того, чтобы узнать, когда наступит его время. Когда, наконец, развеется этот дурной сон, приснившийся ему в лучшую пору его жизни…

– Итак, вы утверждаете, что обвиняемый домогался вас еще до того самого случая, о котором мы сегодня ведем речь? – начала Дубровская свой допрос.

«Неужели и мой адвокат воспринимает болтовню потерпевшей как чистую правду? – в отчаянии думал Аркадий, но адвокат сделала ему упреждающий жест, заставив промолчать. – Они все повредились умом? Взгляните на нее и на меня! Приобщите к материалам дела портрет Виктории как вещественное доказательство моей невиновности!»

– Да, я утверждаю, что Аркадий домогался меня, – стояла на своем женщина.

– Вам это было неприятно?

– Ну, не то чтобы совсем неприятно, – потерпевшая почти застенчиво взглянула на взбешенного профессора. – Аркадий Александрович – мужчина видный, красивый и успешный. Его внимание льстило мне. Но я была не готова к близким отношениям.

«Тьфу ты, пакость какая!» – выругался про себя Соболев, не понимая, куда же клонит его адвокат.

– Если вы не были готовы к близким отношениям, то почему же пошли за Соболевым в гостиницу? – спросила наконец Дубровская, и все встало на свои места.

– Аркадий Александрович был очень мил со мной в тот вечер, – сказала Кислова, вся розовая от смущения. – Он говорил мне комплименты, смотрел на меня так… В общем, я женщина одинокая, мне трудно было устоять против его обаяния.

– Вам известно, что Соболев женат?

– Да, конечно. Я как раз в тот вечер была на дне рождения его жены. Во всех отношениях великолепная женщина.

– А кто вас пригласил на празднование?

– Профессор Крапивин, – не медля ни секунды, сообщила потерпевшая имя очередного научного корифея. – Я не возражала. У меня все равно вечер был свободен. Думала, почему бы мне не развеяться.

– Вам известно, что у обвиняемого есть дети?

– Да, конечно. Насколько я знаю, их двое. Мальчик и девочка.

– Моральные принципы позволяют вам идти в гостиницу с мужчиной, если известно, что он женат и у него есть дети?

Софья огорченно взглянула на следователя, потом на адвоката.

– Я знала, что мне будут задавать подобные вопросы. Это, конечно, очень неприятно для меня. Но не я была инициатором нашей встречи, не я его тащила в гостиницу.

– Чего вы хотели добиться, согласившись встретиться с ним в интимной обстановке?

– Я хотела провести время с человеком, который мне нравился. Видите ли, я девушка одинокая, и мне приятно получить хоть малую толику тепла. Тем более что Аркадий убеждал меня, что я красива, сексуальна, обаятельна. Что со мной ему лучше, чем с женой.

– Ерунда! Да ты видела мою жену? – взвился с места Соболев, изменяя своему давнему правилу – быть корректным с женщинами. – Сравнивать Викторию с тобой все равно что ставить дорогой хрустальный бокал ручной работы напротив обыкновенной стопки!

– Пусть так, – скромно опустив глаза, продолжала Кислова. – Сейчас вы, конечно, вольны говорить что хотите. Я ни в коей мере не пытаюсь оспорить достоинства Виктории Павловны. Она – женщина красивая, умная и успешная. Но разве не вы говорили мне, что замерзли рядом с ней?

– Я?! Замерз?! – истерично выкрикнул Соболев.

– Да, замерзли. Легко ли жить постоянно рядом с совершенством? Виктория Павловна обошла вас во многом, и вам ее трудно простить.

– Нет, но это просто нелепость! – всплеснул руками Аркадий.

Ему казалось, что все остальные участники сцены непременно должны смеяться. Виданное ли дело – он завидовал своей жене! Да почему? Они оба доктора наук. То, что сам он не светится на экране и не выступает с разного рода интервью, ни о чем не говорит. Не будет же он давать советы телезрительницам о том, как сохранить удачный брак или как выстроить отношения со взрослыми детьми. Передача-то женская, и логично, что ее ведет именно женщина. Что до красоты Виктории, то ему только льстит, что у него такая жена. Умная и эффектная, не то что эта… ожившая городская булка. Определенно, у женщины не все в порядке с головой, если она делает такие предположения, от которых у всякого нормального человека начнется приступ смеха.

Но присутствующие не смеялись. Следователь по-прежнему колотил пальцами по клавишам, ведя протокол. Даже Дубровская, его верный ангел-хранитель, не улыбалась, а что-то черкала в своем блокноте, словно слова лгуньи Софьи стоили того, чтобы на них тратить чернила.

– Вы говорили о том, что все вас воспринимают как мужа Виктории Соболевой, как дополнение к ее сильной, харизматичной личности. Ведь это ваше выражение, Аркадий Александрович? – спросила потерпевшая, глядя ему прямо в глаза. – Вы жаловались мне, что вам холодно и одиноко в вашей благополучной семье. Что все вопросы решает супруга, что даже дети воспринимают мать как авторитетную личность, а слова отца для них ничего не значат. Вы плакались о том, что научную карьеру вам выстроили родители Виктории, и до сих пор они не могут забыть об этом, напоминая каждый раз, когда вы пытаетесь проявить характер. Мне было вас жалко, так жалко, что я приняла ваше предложение и пошла с вами в бар, а потом в гостиницу. Я видела, что вы пьяны, но и представить не могла, что вы способны причинить мне боль, воспользоваться моей жалостью, моим сочувствием. Конечно, мне стоило бросить вас в том зале ресторана, оставить вас одного, несчастного, покинутого женой, которая в тот вечер улетела в Прагу. Но я не смогла так поступить, допустила слабость и сейчас плачу за это слишком высокую цену.

– Потерпевшая, нам известно, что вы обратились в газету с просьбой опубликовать заметку о происшествии, – напомнила ей Дубровская. – Мне кажется, такой поступок никак не характеризует вас как женщину, глубоко переживающую то, что с ней произошло.

– Вы можете считать как угодно, – сухо ответила Кислова.

Было видно, что напоминание о посещении ею печатного издания ей сейчас особенно неприятно. Должно быть, история с заметкой в газете на самом деле плохо укладывалась в русло ее стройного повествования. Но, по-видимому, Софья Кислова всегда быстро находила выход из самых запутанных ситуаций. Не прошло и минуты, как она вернула себе потерянный было апломб.

– Конечно, вам не понять того, что делается в душе женщины, которая понимает, что ее использовали. Ужасное чувство! Я лежала на простынях растерзанная, страдая телесно и духовно, а рядом храпел он, усталый и удовлетворенный тем, что утолил свою страсть. Можете винить меня за то, что у меня есть собственное достоинство, есть собственные представления о чести. Конечно, я могла вернуться к себе домой зализывать раны и постараться подавить в себе обиду. Но я поступила иначе. Вы вините меня за это? Я решила, что мой обидчик должен понести наказание. Обращение в газету – тоже своего рода жест оскорбленной женщины. Меня некому защитить. Был бы у меня муж, он встал бы на мою сторону и разобрался бы с обидчиком. Был бы у меня брат, не думаю, чтобы он оставил меня в беде. Но я одинока как перст. На моей стороне лишь закон, и я защищаю себя, прикрываясь лишь им, как щитом.

– Я правильно понимаю, вы никогда не были замужем?

– Никогда.

– А случались ли в вашей жизни случаи, подобные этому?

– Что вы имеете в виду? – Щеки Кисловой вспыхнули болезненным румянцем.

– Становились ли вы когда-нибудь жертвой изнасилования?

Потерпевшая выпрямилась.

– Я – порядочная женщина, смею заметить. Не пытайтесь меня оскорбить. Этот случай единичный в моей жизни. Я поплатилась за собственную мягкость и уступчивость, за то, что мне на какой-то безумный миг показалось, что, пожалев профессора Соболева, я смогу рассчитывать на что-то большее, чем просто секс. Но когда он набросился на меня в номере, когда стал требовать делать всякие вещи, я ужаснулась. Я поняла, что ошибалась, но было уже слишком поздно. Он пользовал меня, как вещь, не думая и не понимая, что причиняет мне боль. Он отнесся ко мне как к продажной женщине, которая заранее готова на все для того, чтобы угодить клиенту. Я плакала, умоляла его оставить меня, а он только больше распалялся, говорил гнусности, смеялся надо мной. Это было ужасно. Я не знаю, как пережила ту ночь. А после того, как он кинулся ко мне, пытаясь задушить, решила, что он сошел с ума. Рядом со мной был не тот профессор Соболев, который появлялся на публике, опрятный и вежливый. Рядом со мной был дикий зверь, готовый растерзать меня за то, что я стала невольным объектом его злодеяния. Не знаю, чем все могло бы закончиться, но он был сильно пьян и несколько утомлен моим отчаянным сопротивлением. Он уснул, так и не разжав пальцы на моей шее, а потом откатился в сторону и захрапел. Я полежала несколько минут рядом для того, чтобы удостовериться, что он мне уже неопасен, что не настигнет меня на полпути. Но он уже ничего не соображал. Это меня и спасло, я думаю…

Дубровская многозначительно поглядела на Соболева.

– У вас будут вопросы к потерпевшей?

– Вопросы? Да все, что тут она наговорила, есть самый настоящий бред! От начала до конца! Я не понимаю, как вы все можете делать вид, будто верите тому, что говорит вам эта женщина. Не скрою, в ту ночь я был пьян и некоторых моментов не помню до сих пор, но я не появляюсь в нетрезвом состоянии на работе, не хватаю лаборанток за грудь, не пристаю к уборщицам и не угрожаю студенткам. Потерпевшая оговаривает меня с какой-то непонятной мне целью…

– С какой же целью? – сверкнула глазами Кислова.

– О, я пока не знаю! Но обещаю, если мне удастся…

– Ну, вот и отлично, – остановил душевные излияния Аркадия Александровича следователь. – Значит, так и запишем: «Каждая из сторон настаивает на ранее данных показаниях». А вам, господин Соболев, я хочу еще раз повторить расхожую фразу: чистосердечное признание смягчает наказание. Подумайте об этом на досуге. Может быть, тогда, когда вы с вашим адвокатом начнете фантазировать на тему, почему Кислова Софья оговаривает вас.

Соболев встал, чувствуя себя так, словно кто-то засветил ему в челюсть. Перед его глазами плыли белые пятна, и одно такое пятно, на котором, если всмотреться, были видны глаза, нос и губы ненавистной ему женщины, качалось где-то на уровне его глаз. Но внезапно словно кто-то навел резкость, и Аркадий увидел ее лицо четко. Софья в тот момент вставала со стула, поправляя юбку. На какую-то долю секунды их глаза встретились. Уголок ее рта пополз вниз, словно усмехаясь, а один глаз дернулся, будто подмигивая ему. Соболев остановился как вкопанный, пораженный тем, что произошло: на мгновение маска плачущей женщины спала, и он увидел то, что представляла собой Софья Кислова на самом деле…

Глава 14

– Я вам говорю, она подмигнула мне! – горячо говорил Аркадий после того, как они с адвокатом вышли в коридор. – Она смотрела на меня и сделала вот так…

Соболев попытался воспроизвести, что именно делала Софья Кислова, но Дубровская только покачала головой.

– Вам могло показаться.

– Что я, по-вашему, пьян? Я видел, она точно подмигнула мне! Она насмехалась надо мной! Вы не могли не видеть!

– Сожалею, но я собирала бумаги. Мне кажется, и следователь Чирков был погружен в изучение протокола. Но что вы кипятитесь? Что бы я могла сделать, если бы увидела ее усмешку?

– Как – что? Конечно же, сообщить следователю. Может, есть смысл вернуться и сейчас же все ему рассказать?

– Аркадий Александрович, в том нет сейчас никакого резона. Во-первых, Чирков уже ясно дал нам понять, чьим показаниям он доверяет. Ваши личные наблюдения он воспринял бы как очередную попытку заморочить ему голову. Во-вторых, улыбки и усмешки к делу не подошьешь. Нам нужны факты, доказывающие, что Софья Кислова оговаривает вас. К сожалению, с такими фактами у нас пока негусто. Ее показания против вас звучали убедительно.

– Убедительно? Да вы смеетесь надо мной!

– Ни в коем случае. Больше всего на свете мне хотелось бы, чтобы слова Кисловой выглядели как ложь, от начала до конца. Если бы у нее были истеричные выпады, преувеличенные высказывания, мы могли бы все это обратить в свою пользу. Но она держалась просто блестяще. Скажу вам по правде, Аркадий Александрович: наша, простите за выражение, жертва – виртуозный игрок. Она ведет свою партию так, словно заранее уверена в том, что суд встанет на ее сторону. Не знаю, что там Софья Кислова делала у вас в университете, мыла полы или протирала вольтметры, но ума ей не занимать. Как, впрочем, и артистических данных. Если, конечно, она лжет…

– Что вы хотите сказать? – оторопел Соболев. – Что значит «если она лжет»? Она именно лжет. Это же очевидно! Неужели вы думаете, что лгу я?

– Она довольно четко описала историю ваших отношений.

– Да не было у нас никаких отношений!

– Однако суд может ей поверить. Откуда она взяла случай на защите Романова, историю со студенткой Клюкой… Это что, вымышленные персонажи?

– Нет. Романов и Клюка – люди реальные. Но ничего подобного в жизни не происходило. Я хорошо помню защиту Романова, тему его диссертации и даже то, какие вопросы ему задавал. Но я не лапал никаких женщин и тем более, убейте меня, но я не помню, чтобы там присутствовала эта стерва. Что касается той самой Клюки, то действительно, такая студентка у нас есть. Самое удивительное, она и вправду не сдала мне экзамен, но это случилось не по причине ее неземной красоты, а из-за банальной безалаберности и незнания предмета. Никаких разговоров с Кисловой у меня по ее поводу не было. Еще смешнее выглядит ультиматум, который я ей якобы поставил, – провести со мной ночь. Да вы посмотрите на нее! Как она вам? Я имею в виду внешне.

Дубровская пожала плечами.

– Обычная женщина. Но, на мой взгляд, не выдерживает сравнения с вашей женой. Виктория Соболева – просто красавица!

– А я про что говорю! – обрадовался Аркадий. – Теперь вы понимаете абсурдность ее доводов. Провести с ней ночь! Да она в своем уме? Кому она нужна, толстая белобрысая корова?

Дубровская смущенно кашлянула.

– Простите, Елизавета Германовна, – опомнился Соболев. – Обычно я веду себя с женщинами более корректно. Просто я никогда не находился в таком положении.

– Смею заметить, Аркадий Александрович, но во влагалище этой «коровы», как вы сейчас выразились, обнаружена ваша сперма. Значит, как ни верти, но в какой-то момент своей жизни вы посчитали ее достаточно привлекательной для того, чтобы провести с ней ночь.

– Я просто очень много выпил. В том все и дело.

– Нет, не все, – упрямо качнула головой адвокат. – Вы и в самом деле вели с ней разговоры о холодности вашей жены?

– Разумеется, нет. За кого вы меня принимаете?

– Но с ее слов все выглядело довольно убедительно. Кстати, как вы можете знать, что она говорит неправду? Вы же ничего дельного про тот вечер вспомнить так и не смогли?

– Я не мог такое сказать о Виктории, и точка!

– А как насчет родителей вашей жены, которые якобы устроили вашу научную карьеру? Тоже неправда?

– Абсолютно! – выпалил он. – Всего, что я имею, я добился своим умом, своими стараниями. Старики Андриевские, конечно, признанные авторитеты, но это же в конечном счете ничего не значит. Не они стояли на кафедре, когда я защищался. Не они писали за меня научные труды. Мне помогала сама атмосфера их дома, их кабинеты, заполненные книгами, дружеские посиделки с корифеями нашей науки. Но я никогда не злоупотреблял своим родством, с детства усвоив, что всего в жизни нужно добиваться самостоятельно. Мои родители, к несчастью, уже умерли, но именно от них я получил свои самые главные жизненные уроки.

– Хорошо, если так, – кивнула головой адвокат. – Однако повторюсь: показания потерпевшей звучали убедительно именно из-за обилия таких мелких деталей, которые она не смогла бы узнать, не сообщи вы ей их сами. Не могла же она настолько изучить вашу жизнь, ваши отношения в семье и с близкими родственниками, чтобы казаться такой сведущей во всем, что касалось вас? Вот для нас эта особа – по-прежнему закрытая книга. Кто она? Чем живет? Чего добивается?

– А вы не считаете возможным спросить все у нее?

– Собственно, я и попыталась в ходе очной ставки, но… – Дубровская невесело усмехнулась.

– Я говорю не про очную ставку и не про прочие тому подобные встречи на официальной территории, – осторожно заметил Соболев. – Если нам встретиться где-нибудь в другом месте, в неформальной обстановке? Например, у нее дома…

– Вы с ума сошли?

– Совсем нет. После сегодняшней очной ставки у меня появилось стойкое ощущение, что Кислова сама ищет встречи с нами. Должна же она сообщить нам то, чего добивается. – Он замер на секунду, но потом его лицо расплылось в улыбке озарения. – Слушайте, у меня есть идея. По-моему она хочет денег. Точно! Как мы не догадались раньше? Конечно, Кислова заранее все просчитала. Я знаю такой тип людей. Все эти несчастные лаборантки, годами просиживающие в тиши институтских кабинетов, помешаны на деньгах. Она увидела меня, подвыпившего профессора, и в голове у нее моментально созрел план, как срубить побольше денег.

– Да, но если бы Кислова была банальной вымогательницей, она не стала бы ждать так долго, – с сомнением заметила Дубровская. – Она бы заявила свои требования сразу после того, как вы имели глупость переспать с ней. Или же после возбуждения уголовного дела. Прошло два месяца, а с ее стороны молчок. Вас это не смущает?

Но Соболева уже не могло смутить ничто. Он так увлекся новой идеей, видя в ней, должно быть, разгадку всей истории, что не обратил на слова адвоката никакого внимания.

– Бросьте. Вы рассуждаете сейчас с точки зрения логики. Кислова же – просто истеричная баба, которая сегодня хочет одно, а завтра другое, – небрежно бросил он. – Почему бы нам действительно не урегулировать вопрос при помощи денег? Конечно, у нас с Викторией свободных средств нет, но ради такого шанса мы могли бы поднапрячься. Пусть подавится!

– Вы здорово рискуете, Аркадий Александрович, – покачала головой Дубровская. – А если Кисловой не нужны деньги? Вы понимаете, что может произойти? Она сообщит Чиркову, что вы пытаетесь ее подкупить, и следователь ухватится за информацию мертвой хваткой. На языке закона это называется «противодействие расследованию». Вам изменят меру пресечения, и тогда до суда вы будете находиться под стражей.

– Я не хочу в следственный изолятор! – испугался Соболев.

– И я могу вас понять.

– Тогда к Кисловой должны пойти вы, – подумав секунду, сообщил Аркадий.

– Я?!

– Да, вы. Вас же не запрут в изолятор?

– Вы в своем уме, Аркадий Александрович? – всполошилась Елизавета. – Предлагаете мне пойти к потерпевшей и предложить деньги за то, чтобы она изменила свои показания?

– А разве вы не можете это сделать?

– Конечно, не могу. Я, как адвокат, по закону вправе общаться со свидетелями только с их согласия. Но все вопросы с потерпевшей мы должны решать через следователя. Ну и, конечно, уж никак не предлагая ей деньги.

– Елизавета Германовна, но ведь закон иногда можно обойти. Мне известно, что люди так именно и решают вопросы. Вы что, не хотите мне помочь?

– Именно этим я и занимаюсь! Но я привыкла решать проблемы законно, не прибегая ко всякого рода сомнительным переговорам. Вы забываете, я тоже рискую, – горячо заметила Дубровская. – Кроме того, мне кажется, потерпевшая тоже вряд ли пойдет на такое соглашение. Кисловой ведь грозит уголовная ответственность за заведомо ложный донос, если, взяв деньги, она круто изменит показания.

– Ну, если вы так боитесь, мне ничего не остается, как идти к ней самому, – вздохнул Соболев. – Только я не ручаюсь, что, увидев эту вредную бабу вне стен прокуратуры, я не попытаюсь ее придушить. В сей раз по-настоящему.

– Не вздумайте! Просто выбросьте из головы! Совершенно дурная затея! – уговаривала его Дубровская. – Что на вас нашло? Давайте работать законно. У меня есть кое-какие мысли по вашему делу, и если вы будете благоразумны…

– Я не успокоюсь, пока не поговорю с ней. Как вы не понимаете? Сейчас я твердо уверен: это мой шанс.

– Аркадий Александрович, вы погубите себя!

– Но вы же не хотите мне помочь…

Дубровская представила, как Софья воспримет визит Соболева. Это будет катастрофа! До сих пор профессора спасало лишь то, что у следователя не имелось в руках козырных карт в виде законных оснований взять его под стражу. У Аркадия были дом и работа, любящая жена и дети. Они, как якоря, удерживали его от соблазна делать глупости. Разве найдется судья, который, не дрогнув, возьмет человека под стражу при подобных обстоятельствах? Но если Соболев вдруг кинется к потерпевшей предлагать той деньги, а получив отказ, чего доброго, оскорбит ее или ударит, пиши пропало. Его отправят в изолятор и не выпустят оттуда до приговора. А каким в таком случае будет приговор? Страшно подумать…

Дубровская вздохнула, принимая нелегкое для себя решение.

– Так и быть, Аркадий Александрович, я попробую прощупать почву. Только сделаю все деликатно и так, как посчитаю нужным. Обещайте мне, что проявите благоразумие и не станете искать встреч с Кисловой.

Соболев обрадовался ее решению и, схватив Дубровскую за руку, несколько раз тряхнул ее, выражая признательность.

– У вас получится, Елизавета Германовна. Не пройдет и недели, как все уладится в лучшем виде. Вот увидите, эта стерва ухватится за наше предложение мертвой хваткой.

Елизавета не была настроена столь оптимистично. Она считала, что разговор с Кисловой ничего не даст, но если уж ему суждено состояться, лучше именно ей провести его. Во всяком случае, она ручается за свои нервы и за то, что не вспугнет излишней прямолинейностью Кислову. Тут нужно действовать мягко, без нажима, так, как может сделать только женщина. Соболев для такой цели абсолютно не подходил…

Глава 15

Виктор позвонил Виктории ровно через неделю после их первой встречи и пригласил ее в ресторан для разговора. Соболева не представляла, о чем пойдет речь, но все равно предложение Виктора ее неприятно удивило. Неужели давний знакомый посчитал, что сейчас самое удобное время для того, чтобы за ней приударить? Что до нее, ей не нужны свидания и разговоры о прошлом. Прошлое для нее как бы не существовало теперь вообще, было только настоящее, в котором ее муж обвинялся в изнасиловании. Все остальное перед этим абсурдом теряло смысл, казалось мелким и незначительным.

Она ответила отказом.

Должно быть, Виктор уловил в ее тоне резкость.

– Ты неверно меня поняла, Виктория. У меня и в мыслях не было приглашать тебя на свидание. Встреча исключительно деловая.

Виктория почувствовала неловкость. Может, на самом деле она себе что-то нафантазировала. Виктор женат, у него семья. Чего ради он станет за ней волочиться? Ей уже не семнадцать лет, а мужчины, по ее наблюдениям, выбирают себе подруг среди молоденьких девчонок.

– Хорошо. Я согласна, – ответила Соболева, гадая, какие дела желает обсудить Виктор.

На встречу она оделась подчеркнуто по-деловому: приталенный пиджак, юбка, черные сапоги на каблуке, в тон им сумочка. На минуту задержалась перед зеркалом. Не сочтет ли ее Виктор скучной? Еще не хватало, чтобы принял ее за феминистку. В общем, после недолгих размышлений на ее шее появился шелковый шарфик. На запястья капнула немного любимых духов. Последний взгляд в зеркало убедил ее в том, что выглядит она неплохо.

Виктория попыталась улыбнуться. Но вместо прежней задорной улыбки, так идущей ей и делающей ее на несколько лет моложе, вышла болезненная гримаса. «Ну и пусть!» – решила Соболева с раздражением. Улыбаться ей вряд ли придется. Ведь она занятая женщина, приглашенная на деловую встречу таким же занятым и, кроме того, женатым человеком…

Виктор ждал ее в небольшом уютном ресторанчике в центре города. Было около четырех часов дня, замечательное время для того, чтобы встретиться по делу, самый затишек между обедом и тем временем, когда в ресторан начнут съезжаться парочки с намерением весело провести вечер.

Должно быть, Виктор тоже не захотел придавать встрече личный характер, а скорее всего, заглянул сюда сразу из редакции, потому что одет был так же, как и тогда на работе, в классический костюм. Правда, на сей раз он забыл о галстуке, а верхнюю пуговку сорочки небрежно расстегнул. Виктория снова отметила про себя, что он изменился, но только в лучшую сторону. Даже профессор Андриевская, самый суровый критик, вряд ли бы нашла, к чему придраться. От Виктора веяло уверенностью и даже респектабельностью – совершенно неожиданные качества для парня с рабочей окраины, каким он был шестнадцать лет назад (потому и показался тогда взыскательным родителям Виктории слишком грубым и простоватым, совсем не таким, каким, по их представлению, должен быть спутник жизни их дочери).

– Ты замечательно выглядишь, Виктория, – сказал он, улыбнувшись. – Но я здесь не для того, чтобы тебе говорить комплименты.

Соболева почувствовала угрызения совести.

– Прости. Я, наверное, была несколько резка сегодня утром. Ты не представляешь, сколько всего на меня свалилось за последнее время.

– Ты не должна передо мной оправдываться, – остановил ее Виктор.

– Да, но мне иногда так хочется с кем-нибудь переговорить. Ужасная необходимость скрывать от всех правду сводит меня с ума. Представляешь, что будет, когда обо всем узнают родители, знакомые? А дети? Как объяснить Маше и Пете то, что случилось с их отцом?

– Но, мне кажется, ты не одна, – возразил он. – Думаю, часть этой нелегкой ноши должен взять на себя Аркадий.

– Аркадий? – словно опомнилась она. – Ах да, Аркадий… Конечно, он должен найти подходящие слова, как-то все объяснить. Но разве можно оправдать то, что он оказался в постели с другой женщиной и теперь та его обвиняет в изнасиловании? Чудовищная ситуация. Я просто не знаю, как в ней действовать, что предпринять.

– Я здесь как раз для того, чтобы тебе помочь, – сказал Виктор. – Знаешь, после того нашего разговора я не находил себе места, ощущая свою бесполезность. Ну что я могу? Разве что дать денег, но боюсь, в данной ситуации и они бессильны. У меня нет обширных связей в юридическом мире, и договориться с судьей мне вряд ли удастся. Но ты натолкнула меня на мысль. Помнишь, ты говорила о том, что вся эта история с изнасилованием – спланированная провокация той женщины? Сказала, что даже уверена, но у тебя пока нет возможности это доказать.

Виктория молча кивнула головой, еще не понимая, к чему он ведет.

– Ну, так вот, – продолжал Виктор. – Я помог бы тебе собрать сведения о потерпевшей. Конечно, я не детектив, но у меня есть знакомый, который занимается этим профессионально. В прошлом он отличный журналист, автор многих громких расследований, а сейчас сыщик, добывающий информацию из ниоткуда. Твой адвокат скажет нам спасибо, когда, кроме красивых доводов, у него появится нечто, способное произвести в суде сенсацию.

– А что, было бы здорово, – воодушевилась Виктория. – Как раз мы об этом говорили совсем недавно. Но сколько стоят услуги твоего детектива?

– Вопрос о деньгах пусть тебя не беспокоит.

– Но, Виктор, мы не можем принять от тебя такую помощь, – отрицательно покачала головой Соболева. – Да и Аркадий не поймет…

Он положил на ее беспокойную руку свою большую ладонь.

– Я глубоко уважаю твои чувства к мужу и не собираюсь делать ничего такого, что бы принесло вред вашим отношениям. Но я хочу, чтобы ты знала, Виктория… Это я делаю для тебя. Поскольку считаю, что в данной ситуации пострадала больше ты, чем твой муж. Он-то платит сейчас за свою глупость. А за что расплачиваешься ты?

– Ах, Виктор! Ты не знаешь Аркадия…

– И очень рад. Неужели ты считаешь, мне доставило бы удовольствие знакомство с человеком, за которого выдали замуж некогда любимую мной девушку? И каково мне осознавать теперь, что этот тип, даже не оценив счастья, данного ему случаем, повел себя как последний негодяй?

– Виктор ты не должен так говорить! Аркадий – не насильник, просто ему не повезло. Ты и сам убедишься, когда твой детектив выяснит, что за странную игру ведет с ним та женщина.

– Поживем – увидим, – грустно улыбнулся Виктор. – Может, я и вправду чего-то не понимаю. Просто мне кажется, что мужчина должен сам расхлебывать последствия собственных поступков, а не использовать женщину. Что сделал он сам ради своей защиты?

– Многое. Он ходит к следователю, – оправдалась Виктория.

– Можно подумать, у него есть выбор, – усмехнулся Виктор. – Почему-то в редакции я встретил именно тебя. Хотя, конечно, несказанно этому рад. Его что, не встревожила та заметка?

– Как я понимаю, визит в газету был не самым умным моим поступком, – возразила Соболева, опуская глаза. – Обычно я бываю куда сообразительнее.

– Я заметил, – улыбнулся Виктор. – Значит, по рукам? Сегодня же переговорю со своим человеком. И не беспокойся, он сделает все аккуратно. Ваша злоумышленница даже не узнает о том, что на нее собирают компромат. Есть масса способов действовать через коллег, знакомых, близких подруг. Только, Виктория…

Она подняла глаза.

– Иногда при таком расследовании всплывают не самые приятные факты. Ты готова к такого рода открытиям?

– Что ты имеешь в виду?

Виктор чуть помедлил.

– Видишь ли… Мы отталкиваемся от того утверждения, что твой муж и та женщина не были знакомы друг с другом раньше. Если случится, что найдутся факты, подтверждающие их связь, будешь ли ты способна перенести такое известие?

Виктория выслушала его и отрицательно покачала головой.

– О, не беспокойся! Я уверена в Аркадии. Конечно, он совершил глупость, но это не повод, чтобы ставить на нем клеймо лжеца и изменника. Твой человек может смело браться за дело. Надеюсь, ты будешь держать меня в курсе ваших открытий?

– Разумеется. Я буду общаться с тобой и с вашим адвокатом, если потребуется. Как я понимаю, у нас не слишком много времени?

– Да, следствие почти окончено. Скоро материалы передадут в суд.

– Тогда нам следует поторопиться, – заметил Виктор. – Ну, а теперь, когда все деловые вопросы решены, разреши мне угостить тебя обедом. Или ужином. Как тебе больше подходит.

– Я просто умираю от голода, – призналась Соболева с улыбкой.

Они провели в ресторане еще полтора часа, но уже не заговаривая о деле Аркадия. Виктор был подчеркнуто вежлив, осторожен и даже немного отстранен, словно боялся спугнуть Викторию. Говорили о работе, о бывших друзьях, любимых увлечениях, о детях, но никак не касались в разговоре своих супругов, словно эта тема была для них запретной.

Впрочем, проблемам Аркадия они и без того уделили максимум внимания. Виктории уже не хотелось превозносить его достоинства, натыкаясь на недоверчивую усмешку своего старого приятеля. Он имел право на сомнения, поскольку судил об Аркадии только по одному, причем не самому лучшему его поступку. Виктория не сомневалась, что, когда неприятности у мужа наконец разрешатся, она обязательно представит ему Виктора. Может быть, мужчины даже станут друзьями, кто знает…

Соболева испытывала небывалый душевный подъем, впервые за последние месяцы. Появился человек, который в трудный для ее семьи момент подставил им плечо, предложил помощь. Виктория была уверена, что детектив обязательно найдет информацию, которая будет для них полезной. Она не сомневалась, что ее муж стал пешкой в игре незнакомой ей женщины, что выдвинутое против него обвинение – всего лишь нелепое недоразумение, которое исчезнет, стоит лишь приложить усилия. Сама Виктория была полна решимости отстоять Аркадия и вместе с ним свое право на счастье, которое в один далеко не прекрасный день у нее вероломно отняли…

Позже, передавая суть предложения Виктора своему мужу, она благоразумно опустила некоторые детали состоявшегося разговора. Например, нелестные оценки его поступка и упреки в отсутствии мужественности. Вряд ли это могло понравиться Аркадию. Она убрала ненужные нюансы, и, с ее слов, встреча в ресторанчике выглядела вполне невинно и по-деловому. Впрочем, как оно и было на самом деле. Но, несмотря на это, Аркадий отнесся к идее весьма подозрительно.

– Не знаю, будет ли толк от детектива, – проворчал он, демонстрируя полное отсутствие энтузиазма. – Что он собирается там вынюхивать? А если его вмешательство принесет вред?

– Ты говоришь как человек, которому есть чего опасаться, – улыбнулась Виктория. – Повторяю, детектив будет заниматься только потерпевшей. К тебе его расследование не будет иметь никакого отношения. Виктор пообещал, что его знакомый – крутой профессионал и сделает все очень аккуратно. Ну, что тебя смущает?

– Меня смущает то, что нам оказывает помощь твой бывший приятель. Не решил ли он использовать мое дело как повод, чтобы к тебе подрулить? Почему не обсудил все со мной, а пригласил для разговора тебя? Точно, точно у него есть на тебя виды.

– Ну как тебе не стыдно, Аркадий! – урезонивала его жена. – Виктор – женат, у него растет сын, кстати, ровесник нашего Пети, и хочет помочь от чистого сердца. А то, что он пригласил на встречу меня… Тут как раз все понятно – ты же с ним незнаком.

– Заочно – знаком. Со слов твоей маменьки, которая, помнится, его не особенно жаловала, говорила, что твой давний кавалер – редкий пройдоха. И кажется, моя разлюбезная теща попала прямо в точку. Чего ради он решил оказать тебе услугу, раз ты ему безразлична?

– Это уже невыносимо, Аркадий! – повысила голос Виктория. – Недавно мы сидели здесь с твоим адвокатом и не могли решить, как собрать досье на потерпевшую. А теперь, когда помощь идет прямо в руки и не стоит нам ни копейки, ты вдруг становишься на дыбы…

– Стоп! – взвился вдруг Аркадий. – Значит, твой друг юности собирается еще к тому же оплачивать за нас услуги детектива?

– Детектив – его давний приятель…

– Ах, как мне надоели всякие там приятели, которые наперебой предлагают помощь, а сами только думают о том, как затащить тебя в постель! Их добрыми намерениями выстлана дорога… знаешь куда?

– Прекрати! Нельзя судить людей по себе! – не выдержала Виктория. – Ты связался с той женщиной, не спрашивая, как это понравится мне, а теперь, когда я пытаюсь тебе помочь, упрекаешь меня в распущенности. Где, черт возьми, справедливость? А знаешь ли ты, герой-любовник, что нам нечем платить за детектива? Ты хоть спросил меня, почему я до сих пор хожу в плаще, когда на улицах уже лежит снег? Так я отвечу тебе: мне пришлось продать шубу, причем гораздо дешевле ее стоимости. Я отдала всю имеющуюся наличность для того, чтобы внести за тебя залог. А откуда, по-твоему, взялись деньги на адвоката? Молчишь? Тебя это не интересует? А теперь ты хочешь, чтобы я заняла денег и расплатилась за детектива только потому, что тебя коробит от упоминания имени моего бывшего жениха?

– Виктория, детка, погоди… – попытался прервать ее уже совсем другим, изменившимся тоном Аркадий.

– Нет, это ты погоди! Я готова ради тебя на любые траты. Готова продать машину, если потребуется, влезть в долги, начать репетиторствовать. А ты, на что готов пойти ты ради меня? Ради Маши и Пети? Кстати, еще неизвестно, как переживут дети сообщение о том, что их отца судят. Да к тому по какой статье! Готов ты к разговору с ними, а заодно и с моими родителями? А если тебя посадят? Что мы скажем им? Что ты уехал на научную конференцию сроком на шесть лет?

– Виктория, постой! – Соболев махнул рукой, словно останавливая бешеный словесный поток, нахлынувший на него. – Мы уже много чего друг другу наговорили. Прости меня. Я не со зла. Просто… просто не выдержал этого пресса. Да и кто бы мог его выдержать на моем месте? Все настолько чудовищно, дико… Я до сих пор не могу прийти в себя. Знаешь, иногда мне снятся спокойные сны, и утром я просыпаюсь, как прежде, вполне счастливым. Но тут же, как обухом по голове, на меня обрушивается действительность, и я не знаю, что лучше: жить или вообще не просыпаться.

Виктория молчала, обессиленная. Ее ярость уже улеглась, оставив после себя лишь тлеющую обиду. Аркадий прав. Они оба очень устали. Такого раньше не случалось в их образцово-показательной семье. Казалось, то происшествие открыло какую-то новую страницу в их отношениях, и сейчас они узнавали друг друга с неожиданной стороны. И нельзя сказать, чтобы открытия приносили им радость. Но все это нужно было пережить. Страницу следовало перевернуть для того, чтобы узнать, что же случится потом. Будет ли у этой книги счастливый конец…

Глава 16

Дубровская нашла Софью Кислову в лаборатории, где та наводила порядок. В синем сатиновом халате, с волосами, убранными под косынку, женщина показалась ей еще проще, чем при первой встрече. Хотя она уже успела понять, что под внешней неброскостью и кажущейся бесхитростностью потерпевшей скрывается острый ум и страстная женская натура.

Кислова при появлении адвоката не проявила эмоций, словно в лабораторию зашел студент в поисках своей курсовой работы. Стоя на низкой стремянке, она протирала пыль с полок, и ее белые крупные ноги были оголены почти наполовину. Дубровская предпочла отвести взгляд.

– Софья Валерьевна, я здесь, чтобы переговорить с вами, – начала адвокат свою миссию. – Если этот разговор вам по какой-то причине неприятен, скажите мне прямо, и я уйду отсюда в тот же момент.

– Ваше появление мне не доставляет положительных эмоций, но я не вижу причины отослать вас назад. Вы ведь выполняете просьбу Аркадия Александровича?

Елизавета вздохнула. Стерва как в воду глядела!

– Я – его адвокат, – скромно заметила Дубровская.

– Мне это известно. Ну, и что же собирался мне сказать Аркадий? – спросила женщина, вовсю орудуя тряпкой.

Дубровская почувствовала себя не очень уверенно. Вступительная часть закончилась быстро, нужно было переходить к сути, но заранее заготовленные реплики показались ей вдруг совсем не подходящими и чересчур прямолинейными. Так что, прямо сейчас, не сходя с места, предложить Кисловой деньги? Получится, пожалуй, слишком грубо. Как бы, чего доброго, не спугнуть потерпевшую. Недурно было бы и следить за тем, какие эмоции вызывает у нее нелегкий разговор. А как это сделать, если вместо нормального человеческого лица на уровне глаз адвоката маячит, простите, немалых размеров задница?

Тем не менее жребий был брошен, и откладывать разговор не имело смысла. Дубровская решила не концентрироваться на ягодицах потерпевшей, а вести себя свободнее, точно у себя дома, репетируя речь перед немыми корешками книг.

– Софья Валерьевна, мне трудно просить вас абстрагироваться от тех эмоций, которые вызывает у вас упоминание имени моего клиента, но все-таки я прошу вас именно об этом. Давайте отвлечемся от моральной стороны вопроса и перейдем к стороне практической…

Дубровская бросила косой взгляд на фигуру в халате. Но женщина, как и прежде, деловито шаркала по полкам тряпкой и словно даже не подозревала, что в комнате, кроме нее, сейчас находится посторонний человек, который обращается к ней и требует к себе внимания.

– Не пройдет и недели, как ваше дело передадут в суд, – снова вздохнув, продолжала адвокат. – Я не думаю, что рассмотрение займет много времени, хотя, вне всяких сомнений, заберет львиную долю ваших сил. С чем мы подойдем к приговору? Так или иначе, решение суда состоится, и каким оно будет, не известно ни вам и ни мне. Вполне возможно, оно не удовлетворит ни вас, ни Аркадия Александровича. Такое случается часто. Обвинение в покушении на убийство наверняка отпадет само собой по причине отсутствия доказательств. Понравится это вам? Не думаю. Так почему бы сейчас, пока еще не состоялось слушание дела, нам не решить все вопросы полюбовно и избежать разочарования в будущем?

– Что вы имеете в виду под словом «полюбовно»? – спросила попа, покачиваясь в такт движениям своей хозяйки.

Дубровская опять не удержалась от вздоха. Как бы ей хотелось знать, какие чувства отражаются сейчас на лице Кисловой… Заинтересованность, любопытство? Или же на нем пренебрежительная усмешка, негодование?

– Закончить дело полюбовно – значит, извлечь обоюдную пользу из того положения, которое сложилось на данный момент, – пояснила адвокат. – Аркадий Александрович получит вожделенную свободу и сможет опять отдаваться любимой работе, уделять время жене и детям. Он много пережил и, смею вас заверить, искренне раскаялся в своем поступке.

– Раскаялся в том, что изнасиловал меня? – уточнила Софья, так и не поворачиваясь лицом к адвокату.

Дубровская смутилась.

– Нет, я этого не говорила. Мой клиент раскаялся в том, что допустил слабость, что совершил в тот вечер опрометчивый поступок, изменив своей жене. Конечно, он готов принести вам извинения, если его почти мальчишеская страсть причинила вам какие-то неудобства, стыд, физическую боль. Но в целом его позиция остается прежней.

– Простите, но тогда я не понимаю, в чем моя выгода?

Хм, не в бровь, а прямиком в глаз… Тут уж не отвертишься от прямого ответа.

– Аркадий Александрович согласен вам предоставить м-м-м… некоторую сумму как компенсацию всех причиненных своим поступком неудобств, – ответила Дубровская, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно мягче.

– Сколько же? – спросила Кислова, прекратив, наконец, махать тряпкой. Снизошла даже до того, что спустилась со стремянки.

Похоже, разговор о деньгах действительно заинтересовал ее.

– Сколько вы хотите получить? – четко произнесла Дубровская. – Разумеется, в разумных пределах.

– Я хочу миллион долларов.

– Вы, конечно, шутите?

– Отнюдь.

На лице потерпевшей не было видно и искорки смеха. Она смотрела на адвоката так, словно только что внесла деловое предложение, достойное обсуждения, и сейчас ожидала ответа.

Дубровская недоверчиво усмехнулась.

– Но, Софья Валерьевна, вы назвали гигантскую сумму, которой мой клиент, разумеется, не располагает. Профессора в нашей стране получают весьма скромное вознаграждение за свой труд. Нобелевская премия в ближайшее время, как я понимаю, ему не светит.

– Ну, тогда нам не о чем и говорить, – повернулась к ней спиной Кислова.

Это было неслыханно. Неужели она и вправду считала, что может получить от Соболева такую сумму?

– Помилуйте, Софья Валерьевна… – выжала из себя Дубровская. – Компенсация, на мой взгляд, должна соответствовать причиненному вреду, моральному и физическому.

– А вы считаете, что мои страдания стоят дешевле?

– Мне неудобно об этом говорить, – призналась адвокат. – Потерпевшим, конечно, свойственно переоценивать перенесенные страдания, но вы в самом деле, считаю, просите лишку. Даже если на секунду предположить, что Соболев изнасиловал вас, я не думаю, что миллион долларов – подходящая сумма. Вы – взрослая женщина, вам тридцать девять лет. Полагаю, ведь не он лишил вас невинности.

– Еще немного, и вы начнете приводить мне расценки на услуги проституток, – ухмыльнулась Кислова. – Вам известно, сколько стоит ночь элитной жрицы любви? А сколько принято доплачивать за разного рода извращения? Вы ориентируетесь на эти цены, ведь правда? А теперь недоумеваете, почему скромная лаборанточка запрашивает больше, чем любая из имеющихся на рынке шлюх? Ну же, согласитесь, что я права…

– Я не хотела вас оскорбить. Мне глубоко неприятен весь этот разговор, – призналась Дубровская. – Но я думала, что взрослые люди всегда могут договориться, как-то поладить друг с другом. Неужели вы так хотите, чтобы Аркадия Александровича отправили на зону? Вы же понимаете, что для него это будет катастрофа, впрочем, так же, как и для его семьи. У него есть коллеги, родственники, дети наконец. Вы представляете, каким ударом станет для них его осуждение? А что получите вы? Моральное удовлетворение?

– А если даже и так, тогда что? – повернулась к адвокату Кислова. В ее словах звучал вызов. – Я уже получаю моральное удовлетворение, когда вижу, как вы суетитесь вокруг меня с целью как-нибудь прекратить начатое мной дело. Просто уморительно наблюдать, как вы торгуетесь, боясь мне переплатить. Бьюсь об заклад, вы отрепетировали наш разговор заранее и заранее обсудили, какую сумму мне предложить. Все ваши вопросы о том, сколько я хотела бы получить, полный блеф. Вы уже определили, сколько я стою. Не удивлюсь, если вам даже пришлось навести справки в бухгалтерии относительно моего заработка. Действительно, сколько предложить лаборантке? Ну уж, конечно, не столько, сколько дочке профессора, родственнице министра или любовнице олигарха. Там расценки на несколько порядков выше, и миллион долларов не показался бы вам такой уж заоблачной суммой. Разумеется, что расплатиться с ними вы тоже бы не смогли, но, во всяком случае, не делали бы страшные глаза и не демонстрировали бы идиотское недоумение…

Маска показного равнодушия с лица потерпевшей спала, словно кто-то срочно поменял актрисе роль. В глазах Кисловой плескалось столько ненависти, что Елизавете стало не по себе. Она имела дело с мстительной, агрессивно настроенной женщиной, и вести с ней переговоры было столь же бессмысленно, как говорить по душам с серийным убийцей. Жаль, что она позволила Соболеву втравить ее в эту опасную авантюру.

– Вот вы с виду порядочная женщина, адвокат, – продолжала Кислова свой полный гнева и яда монолог. – Сколько вы попросили бы за свою честь? Думали вы об этом? Ну, конечно, нет. Вы считаете, что изнасиловать могут кого угодно, только не вас. Ну да, такое случается с заводскими девчонками, которые идут с поздней смены домой, или с глупыми студентками, перепившими на вечеринке. А секретарши да лаборантки вроде меня, всякие там гувернантки – вообще в группе риска. Секс – это вроде как дополнение к их работе, непременная часть их обязанностей. Сколько им приходится делать помимо того, что они действительно должны? Чашечку кофе начальнику – обязательно, забрать вещи из химчистки – непременно, не забыть про подарок для дочери и про цветы для жены на Восьмое марта – святое дело. А после того как факс отправлен и почта рассортирована, пожалуйте на рабочий стол, лицом в резолюции, и терпите, пока начальник не снимет свой стресс…

– Но вы же не секретарь, а Соболев – не ваш начальник, – напомнила Елизавета, ошеломленная силой натиска Кисловой.

– Да, у нас не столь классический вариант, – зло заметила та. – У нас учебное заведение, университет, где Аркадий Александрович – светило науки, а я – лишь серая лабораторная мышка. Кто-нибудь будет спрашивать у мыши, хочется ли ей терпеть над собой эксперименты пытливых студентов? Кто-нибудь поинтересуется у лаборантки, есть ли ей чем заняться после работы, кроме как обслуживать банкет подвыпивших профессоров? Мыть тарелки и рюмки, вытирать за тем, кого стошнило, да еще быть при этом улыбчивой и веселой. Не сердиться, если кое-кому захочется ее приобнять или запустить ей руки за пазуху, часами слушать бред пьяных доцентов, каждый из которых мнит себя вторым Коперником, отвечать на глупые вопросы и благодарить за топорные комплименты. Как мне все это надоело! Все они!

– Вы ненавидите Аркадия Александровича не за то, что он сделал с вами, – сказала вдруг Дубровская. – Изнасилование – просто предлог. В его лице вы мстите всем, кто вами пренебрегал, кто не ценил вас, не видел в вас себе ровню. Такие истории, как ваша, происходят сплошь и рядом. Мужчина под влиянием спиртного не рассчитывает свои силы, оказывается более напористым, чем принято, и происходит то, что должно произойти. Женщины оставляют это, как правило, без ответа, не желая предавать дело огласке, а некоторые вообще не видят в случившемся ничего особенного. «Вчера изнасиловали, сегодня изнасиловали, завтра опять пойду», – посмеиваются они, вспоминая о происшествии, как о любовном приключении. Мужчина не всегда способен остановиться вовремя. Не всегда отличает категоричный отказ от обычного кокетства. Иногда ведет себя грубо, зная, что многие дамы отождествляют грубость и мужественность. Но, Софья Валерьевна, не всегда такие случаи заканчиваются обвинением в изнасиловании и зоной, и это, должно быть, разумно. Вы ведь уже достаточно наказали Соболева, имейте великодушие и остановитесь!

– Соболев получит по заслугам, – как будто выплюнула Кислова. – Думаете, почему я назвала вам такую сумму – миллион долларов? Почему не стала торговаться с вами? Вы и не поняли… Я просто не хочу договариваться. Мне не нужны деньги Соболева. Можете так ему и передать.

Дубровская поняла, что продолжать разговор бессмысленно. Кислова более чем определенно выразила свое отношение к предложению пойти на мировую. Адвокат развернулась для того, чтобы уйти. Уже возле двери ее догнал насмешливый голос потерпевшей:

– А за следователя не беспокойтесь, я ничего ему не скажу. Этот разговор доставил мне истинное наслаждение.

Жаль, что Дубровская не могла ответить Кисловой тем же…

Соболев казался разочарованным.

– Она ответила отказом? Но, ради всего святого, почему?

– Она твердо решила вас наказать.

– Как это обнадеживает! Да еще накануне процесса, – зло заметил он. – Но она хоть поняла, что вы вели речь о деньгах?

– Вполне. Запросила миллион долларов.

– Она что, не в своем уме? Откуда она вообще взяла такую сумму?

– Должно быть, из американского фильма…

Откровенно говоря, Дубровскую раздражал тон, каким говорил с ней господин Соболев. Елизавета еще помнила тот день, когда встретила его в изоляторе временного содержания, где он, склонившись над бумагой, как примерный школьник, писал свое чистосердечное признание. Видела, как благодарно он воспринял тогда ее совет не поддаваться на спекуляции следователя и не оговаривать себя понапрасну. Теперь же в его голосе появились нетерпимость и высокомерная холодность. Господин профессор был недоволен тем, как идут переговоры с женщиной, которую он использовал по пьянке. Должно быть, забыл, что совсем недавно готов был принять на себя все что угодно, только бы не есть на ужин тюремную баланду.

– Вы, видимо, преподнесли ей наше предложение как-то не так, – заговорил он обиженно, как маленький ребенок, получивший на день рождения вместо живого щенка мягкую игрушку. – Так я и думал, что подобные вещи лучше решать самому. Думаю, мне бы удалось найти с этой стервой общий язык быстрее, чем вам. Я же видел, что она готова к диалогу…

Непостижимым образом, но с Аркадием Александровичем определенно происходила какая-то метаморфоза. Из воспитанного, интеллигентного человека, каким он казался Дубровской в самом начале, вдруг полезли слова и выражения явно не профессорского лексикона. Некоторые анатомические названия женских и мужских половых органов еще совсем недавно приводили его в состояние ступора, а от описания самого процесса слияния полов он краснел, как школьник младших классов. Теперь же он понемногу освоился и уже не гнушался тем, чтобы использовать в своей речи крепкое словцо. Потерпевшую называл не иначе как «стерва» и «зараза», а один раз вообще обозвал буйнопомешанной телкой, чем несказанно удивил адвоката. Похоже, процесс будил какие-то неизведанные, темные стороны его натуры, о которых мужчина и сам не подозревал.

– Придется мне встретиться с ней самому, – заявил Соболев. – Думаю, только тогда выйдет толк. Может, она ждет, чтобы предложение о деньгах поступило не от вас, а от меня? Женщины любят, чтобы перед ними заискивали, унижались. Ну, что же, с меня не убудет. Поговорю с ней, принесу, если нужно, свои извинения, а в качестве завершающего штриха предложу ей денег. Конечно, не миллион долларов. И даже не миллион рублей. Если бы я даже располагал такими деньгами, все равно платить бы не стал.

– Аркадий Александрович, вы ничего не добьетесь, – возразила Дубровская. – Кислова одержима мыслью наказать вас. Вы только потеряете время.

– Боюсь, что судья скоро предоставит мне столько времени, что у меня не хватит воображения, куда его девать, – сердито заметил Соболев. – Я собираюсь использовать все возможности. И если мне хочется поговорить с потерпевшей, не сомневайтесь, я так и поступлю, вне зависимости, дадите вы мне на встречу с ней свое благословление или нет. Я – взрослый человек и привык сам принимать решения.

– Но сейчас в вас говорит не разум, а чувства! Вы с какой-то стати решили, что все вопросы можно урегулировать деньгами. Откуда у вас этот цинизм, Аркадий Александрович? Не все на свете можно купить и продать!

– Ох, боже мой! Не говорите прописных истин. Может, с кем-то они и работают, но не с той шустрой бабенкой. Я вижу ее насквозь! Таким, как она, не нужны красивые слова о совести и чести, они предпочитают то, за что можно подержаться руками. Повторяю, вы просто не нашли нужных аргументов. Миллион долларов… С ума сойти! Да за то, что я осчастливил своим вниманием какую-то лаборанточку, она мне спасибо должна сказать. У нее, между прочим, даже мужа нет, ей ребенка не от кого было зачать!

– Аркадий Александрович, я вас не узнаю. Что на вас нашло?

Должно быть, на лице Дубровской и в самом деле отразилось такое искреннее недоумение, что Соболев вдруг осекся. Он как-то странно посмотрел на своего адвоката, а потом устало махнул рукой.

– Я сам себя не узнаю в последнее время. Должно быть, все из-за нервов. Просто стресс. Мне хочется винить кого угодно, только не себя. Надо же, какова плата за одну ночь, а? Да не морщитесь вы, я уже не о деньгах… Боюсь, когда все закончится, я элементарно стану импотентом. Не смогу смотреть на женщин как на объект любви, а буду видеть в них скорее источник больших неприятностей. Не смогу общаться с ними, произносить комплименты, я уж не говорю о большем, а буду думать, что каждая из них желает подловить меня в момент, когда я слаб и беззащитен, а потом заставить платить: деньгами, свободой, своей репутацией, наконец. Хотя о чем я, какая репутация? Боюсь, это слово станет для меня пустым звуком, когда треклятый процесс закончится.

– Вы устали, Аркадий Александрович, и я вам охотно верю. Но ваша жена устала не меньше вас. Конечно, она не рискует свободой, но ее репутация тоже кое-что значит, – заметила Дубровская. – Не лучше ли успокоиться и не делать того, о чем вам придется потом сожалеть?

– Ценю вашу заботу, но я все-таки встречусь с потерпевшей. Кто знает? Я все же надеюсь на чудо.

– Вы – взрослый человек. Вам решать, – сухо ответила Дубровская, заканчивая разговор.

Похоже, она зря сотрясала воздух последний час. Соболев даже не думал проявить благоразумие. Он цеплялся за какие-то призрачные надежды, не понимая, что пытается удержать в руках пустоту…

Глава 17

Виктория видела, что ее зáмок под названием «Дом – семья – работа», который она создавала на протяжении долгих шестнадцати лет, неумолимо рушится, не оставляя ей надежды на то, что его еще можно спасти. Чуть-чуть подправить, подлатать, поменять старые детали на новые и по-прежнему удивлять всех друзей и знакомых крепостью его стен, красотой постройки. То, что она принимала за цемент, оказалось лишь песком, который стал сыпаться под влиянием внешних обстоятельств, рискуя обрушить на их головы всю созданную ей махину.

Соболева понимала, что потеряла контроль над ситуацией, и чем отчаяннее она пыталась навести сейчас в своей жизни порядок, тем яснее сознавала: это ей не удается. Аркадий отдалялся от нее, и не было силы, способной сократить растущую между ними пропасть. Внешне все было, как прежде, безупречно. Супруги возвращались домой, ужинали, общались с детьми, а потом расходились по своим углам. Аркадий шел в кабинет якобы для того, чтобы работать. Виктория читала перед сном все тот же порядком надоевший ей любовный роман и выключала свет прежде, чем он зайдет в спальню. Они уже не занимались любовью, поскольку секс, доставлявший им столько радости раньше, напоминал им причину сегодняшнего отчуждения. Однажды Аркадий сделал вялую попытку обнять ее, но натолкнулся на такой холодный прием, что не стал настаивать и постарался обратить все в шутку, довольно, кстати, неуклюже. Они спали каждый на своем краю кровати и даже во сне боялись прикоснуться друг к другу.

Если бы не дети, они предпочли бы разойтись по разным комнатам, чтобы меньше травмировать друг друга. Но Маша и Петя не должны были догадываться о том, что происходит в семье, поэтому родители изо всех сил создавали видимость того, что у них все благополучно. А ведь были еще старики Андриевские с их воскресными обедами, еженедельными визитами и дружескими вечеринками. Они ни за что не поняли бы и наверняка заподозрили бы что-то неладное, пропусти дети хоть одно из традиционных мероприятий.

Эта игра изматывала Соболевых больше, чем если бы тайное в один миг стало явным. Тогда бы им пришлось оправдываться, юлить, злиться и нападать, чтобы защититься. Это было бы невероятно сложно и малоприятно, но в конечном счете проще, чем постоянный контроль за ситуацией и страх разоблачения.

По университету витали какие-то слухи, но никто ничего не знал точно. Кто-то считал заметку типичной газетной «уткой», происками конкурентов и считал, что нужно подать на издание в суд. Большая часть университетского мира по-прежнему строила догадки, выбирая кандидатуры из числа морально неустойчивых профессоров. Досталось всем понемногу, даже самым старым заслуженным ученым, включая старика Андриевского. Им припомнили все грехи: несданные экзамены и зачеты, любимчиков из числа студентов, необъективное судейство на университетских конкурсах красоты. В общем, такая ситуация была только на руку Соболевым, поскольку позволяла Аркадию быть на равной позиции с другими «претендентами» и даже держаться среди них в тени. Но бесконечно так продолжаться не могло, и супруги Соболевы со страхом ждали, что же случится, когда правда выйдет наружу…

Съемки очередных передач на телевидении стали для Виктории источником постоянного стресса. Если раньше Соболева относилась к письмам телезрительниц по принципу «чужую беду руками разведу», то теперь переживала, имеет ли она моральное право давать кому бы то ни было советы. Ее собственный брачный союз трещал по швам, а она, сидя на удобном диване в студии, вынуждена была рассуждать на темы любви и преданности да еще тужилась давать рецепты семейного счастья. Сказать по правде, внешность ее тоже пострадала от житейских бурь, и теперь Алессандро, громко цокая языком, затушевывал тональным кремом темные круги под глазами и тщетно румянил свою любимицу, стараясь вернуть ей цветущий вид.

– Вика, солнышко, – щебетал он, припудривая ей лицо, – ты должна высыпаться, милая, если хочешь отстрочить появление первых признаков старения. Возраст, знаешь ли, не шутка. Тебе не восемнадцать лет, и каждая бессонная ночь чертит на твоем лице морщину. Мне кажется, ты взвалила на себя слишком много работы. Сбавь обороты, ты угробишь себя…

Еще пару месяцев назад упоминание о возрасте и морщинах было бы для Виктории серьезным потрясением. Но теперь, глядя в зеркало и понимая, что Алессандро прав, женщина не испытывала ничего, кроме усталого безразличия. Страдания не красят. Может, они и очищают душу, но при этом определенно калечат тело. Нервы ее тоже напоминали сейчас туго натянутые струны, и любое событие, даже не связанное с ней лично, выводило ее из состояния равновесия.

Как-то раз, читая письмо одной из зрительниц, опять-таки связанное с очередной изменой, Виктория не выдержала. Та женщина жаловалась на то, что ее муж после двадцати лет супружеского счастья сбежал от нее к ее же подруге, однако не прошло и года, как он вновь запросился назад.

– Милая Катерина… – Голос Виктории дрогнул, ведущая едва сдерживала подступающие к глазам слезы. – Я понимаю, как вам сейчас, должно быть, больно. Но найдите в себе силы, простите его. Ведь у вас четверо детей, им нужен отец… – Она вдруг подумала, что вовсе не то хотела сейчас сказать. – Хотя, с другой стороны, вам тоже нужен муж. Простить вы его сможете, но вот забыть его предательство – никогда. Каково вам будет каждый вечер укладываться с ним в одну постель и подставлять ему щеку для поцелуя, вспоминая, что совсем недавно он то же самое делал с другой? Конечно, вы будете сдерживаться, помня о том, что приносите себя в жертву ради детей. Но обида, как медленный яд, будет просачиваться в ваши отношения и отравит собой все. Так не лучше ли сейчас плеснуть чего-нибудь крепкого в рюмку, зажечь поминальную свечу и оплакать навсегда тех, кого вы потеряли: мужа и любимую подругу? Похороните их в своих воспоминаниях и начинайте жить заново. Ради детей. Ради самой себя… А впрочем, откуда мне знать, как вы поступите? Поступайте, как велит вам сердце, и плюйте на слова любого, кто скажет, что вы не правы…

Она закончила, но ей никто не аплодировал. Режиссер недоуменно переглядывался с оператором. Советы Виктории, к которым они уже успели привыкнуть, такие ясные и точные, похожие на инструкцию к стиральной машине, становились теперь все более путаными и противоречивыми.

– Я не знаю, можно ли давать в эфир такую вот муть про похороны и плевки, – тихо сказал на ухо оператору режиссер. – Да и ее совет – забыться за рюмкой, – мне кажется, не отвечает концепции передачи. Что, черт возьми, с ней происходит? У нее что, кто-то умер?

Последнее предположение показалось телевизионщикам наиболее похожим на истину. Виктория выглядела так, словно только что потеряла близкого человека и не успела его оплакать. В принципе так оно и было. Ее прежняя жизнь представлялась ей старым фильмом, уже снятым с проката и убранным на полку в архив. Будущее еще не наступило. Ну а настоящее, в котором лицо мужа рисовалось ей обычно в черной траурной рамке, было ужасно…

День, когда ее мать узнала обо всем, стал для Виктории еще одним потрясением. По нелепости, это случилось совсем не так, как она себе представляла. Не после воскресного обеда, когда они с матерью, оставшись вдвоем, убирали посуду. И не во время совместной прогулки на дорожке в парке, запорошенной первым снегом, когда так легко говорить о том, что тебя тревожит.

Много раз, прокручивая в голове предстоящий разговор, Соболева тщетно искала слова, способные смягчить удар, сгладить впечатление и хоть как-нибудь объяснить произошедшее. Виктория шлифовала фразы, оттачивая каждое выражение и напуская туману всякий раз, когда у нее не хватало слов. В конце концов у нее получилось повествование, которое могло бы стать образцом деликатности. Натуралистические подробности она благоразумно опустила, понимая, что ее мать ни за что на свете не будет присутствовать в суде. Вместо шокирующих подробностей Виктория собиралась обрушить на родительницу целый шквал своих предположений и догадок, выдавая их за выводы, сделанные следователем.

Но получилось все до нелепого просто. Профессор Андриевская, оставшись одна с внуками, решила отыскать в библиотеке дочери нужную ей брошюру. А вместо нее выудила обвинительное заключение, где на первой странице жирным шрифтом, черным по белому, было выведено имя ее зятя.

Когда в кабинет зашла Виктория, она застала мать лежащей в кресле. На полу валялся злополучный документ.

– Это что? – произнесла та потусторонним голосом.

Соболева сразу все поняла. Бросилась поднимать бумаги так поспешно, словно так же легко можно было убрать проблему.

– Виктория, дочка, я не поняла… Там написаны какие-то ужасные вещи про Аркадия, что-то сказано про изнасилование, может быть, мне попались на глаза материалы к ролевой игре со студентами?

Соболева проглотила комок. Момент для разговора настал.

– Это не игра, мама. У Аркадия на самом деле неприятности.

– Такой кошмар ты называешь неприятностями? – Старческое лицо госпожи Андриевской исказилось, как от пощечины. – Твой муж изнасиловал какую-то женщину, а потом ее убил?

– Не убил, мама, а только пытался, – брякнула Виктория и тут же поняла, что сморозила глупость. – Господи! Что я говорю? Женщина жива и здорова. Просто она пытается оговорить Аркадия, сделать все, чтобы он получил за свою глупость по максимуму.

Андриевская поднялась в кресле, как гальванизированный труп.

– Виктория, дочка, ты сама-то слышишь себя? Как ты можешь говорить о каких-то там неприятностях или глупостях, когда твоего мужа обвиняют… Ужас! Я даже не могу повторить это слово.

С Викторией поначалу тоже было такое. Термин «изнасилование» казался ей столь же неприличным, как площадная брань. Но теперь она привыкла, ввела его в свой лексикон, как и слова «следственный комитет», «изолятор временного содержания», «мера пресечения».

– Аркадий обвиняется в изнасиловании, мама, – сообщила Виктория, словно речь шла о каком-то пустяке вроде написания статьи в очередной университетский сборник. Затем повторила: – Он обвиняется в изнасиловании. Но он его не совершал.

– Как же не совершал? – недоумевала Андриевская. – Ведь здесь написано – в естественной и извращенной форме.

Тут уж пришел черед каменеть Виктории. Она не знала таких подробностей, поскольку не читала обвинительного заключения, ну а адвокат и сам Аркадий молчали об этом, не желая ее еще больше расстраивать.

– Что такое извращенная форма? – не успокаивалась мать. – Он что, пристегнул ее наручниками к батарее, вырезал у нее на груди звезду или стегал плеткой? Он что, так поступает и с тобой?

– Ну что ты такое говоришь, мама! – унимая суматошное биение сердца, проговорила Виктория. Она не знала, что имел в виду следователь, но уже чувствовала подступающую к горлу тошноту.

– Я сегодня же заберу детей к себе. Им опасно оставаться дома рядом с таким типом, – заявила Андриевская.

– Да уймись же, мама! – тряхнула ее за плечо дочь. – Все, что здесь написано, лишь предположение следователя, не более того. Он основывается на словах потерпевшей, а та, как я тебе уже сказала, мечтает отомстить Аркадию. Желает во что бы то ни стало посадить его в тюрьму, ненавидит его. Но Аркадий – не садист! Да, он с ней переспал. Такое случается. Мужья иногда изменяют женам, но от этого мир еще не развалился на куски. Теперь он горько сожалеет о происшедшем, не находит себе места. Все случилось потому, что выпил слишком много. Прошу тебя, не делай поспешных выводов. Я знаю, все из-за интриг той женщины.

– Но почему она так ненавидит Аркадия? У нее что, есть к тому причина? У них была связь?

– Ну какая связь, мама? Ты же знаешь, что Аркадий – примерный муж и любящий отец. Это случилось с ним впервые…

Слова о примерном семьянине вязли у Виктории во рту. Она столько раз повторяла их в беседах с оперативником, следователем, Виктором, с самой собой, наконец, что они истерлись, потрепались, как бывшая в многоразовом употреблении бумага. Она уже не знала, верит ли им сама или произносит их, как раз и навсегда заученное стихотворение. Но раз выбрав курс на спасение своего супруга, теперь Виктория защищала его отчаянно от всех. И даже от себя самой. Конечно, во всем виновата та женщина, которая обманом заманила его в постель, а потом выставила в дурном свете. Думать так было удобно, потому что это избавляло ее от необходимости что-то решать в собственной жизни…

– Я всегда знала, что из Аркадия не выйдет ничего путного, – продолжала сокрушаться мать.

– Довольно странно слышать от тебя такое заявление, – заметила дочь с сарказмом. – Именно ты когда-то благословила наш брак, разорвав мою помолвку с Виктором. Ты утверждала, что хочешь мне только добра, а теперь, когда наша жизнь с Аркадием дала трещину, говоришь, что предвидела такой финал.

– Ох, не напоминай мне еще о том проходимце! – причитала мать. – С ним бы ты сейчас жила в рабочей слободке. Может, к этому времени он уже убил кого-нибудь. У Аркадия хотя бы был приличный отец. Кто мог тогда предположить, что он умрет через пять лет после вашей свадьбы? Жаль, что сын пошел не в него. Сколько усилий потратили мы с отцом, чтобы вывести его в люди, и вот, когда семейное счастье налажено, быт устроен, он выкинул такой фортель! Что теперь скажут люди?

– Мама, не заводи свою пластинку. Аркадий – доктор наук, профессор, многого добился сам, к нему шестнадцать лет не было претензий. Конечно, он оступился, и ужасное происшествие станет для нас тяжким испытанием. Но не лучше ли протянуть ему руку помощи? Чувствуя поддержку, он выстоит. А там… Кто знает, что решит судья?

– Мы всю жизнь протягивали ему руку! – не унималась мать. Теперь в ее голосе звучали гневные нотки. – Кто ему сделал докторскую, как не твой отец? Помнишь, как перед самой защитой мы приглашали членов ученого совета к себе? Где лестью, где уговорами, а где, что уж теперь скрывать, подарками мы выторговали ему благосклонность профессоров. Если б не мы, его растерзали бы на защите, как тряпку! Он всегда был бездарностью. Одно достоинство, что спокоен и послушен. Но в тихом омуте черти водятся! Теперь я убедилась в правильности старой истины сполна. Доченька, Вика, может, вам развестись задним числом? Не хватало еще, чтобы эта грязь пристала и к тебе…

– Мама, ты понимаешь, что говоришь? Предлагаешь оставить Машу и Петю без отца?

– Лучше бы он умер, такой отец! Какой позор для всех нас… А дети? Как вы собираетесь преподнести им отцовскую выходку? Сообщить, что он насиловал чужую тетю естественным и извращенным способом? Как они смогут после всего с ним общаться? А об их будущем ты подумала? Куда возьмут детей маньяка? Петю не выпустят из страны! Какой уж там Оксфорд?

– Мама, ты говоришь так, словно приговор уже вынесен. Аркадия могут оправдать, и мы с его адвокатом делаем все возможное.

– Какой оправдательный приговор, доченька? Очнись! В нашей стране количество оправданий не превышает одного процента. На что ты надеешься? – Мать хваталась то за голову, то за сердце. – Ах, жаль, мы живем не во времена Сталина. Тогда подобные проблемы решались легко и просто, стоило только прилюдно отказаться от врага народа.

– И ты бы легко отказалась от Аркадия? – ужаснулась дочь.

– Мне бы не понадобились даже тридцать сребреников!

Госпожа Андриевская, видимо, пошла вразнос. Ей сейчас изменили ее хваленая выдержка и почти аристократическая сдержанность. И ее можно было понять. Кто бы отнесся к таким вещам с легкостью? Но Виктория верила, что пройдет несколько дней, а может, недель, и к матери вернется способность рассуждать здраво, и тогда они сядут еще раз рядышком, обсудят ситуацию без Аркадия и найдут какой-нибудь выход.

– Мама, тебе вовсе незачем сообщать все отцу, – ровным голосом произнесла Виктория.

– А ты считаешь, я смогу это от него утаить? – возмущенно воскликнула Андриевская. – Пусть знает, какого змея пригрел у себя на груди. Виктория, детка, может, ты все-таки подумаешь о разводе? Самое правильное было бы решение. Вроде как Аркадий уже давно живет сам по себе, просто мы не хотели предавать дело огласке. А уж как ведет себя свободный мужчина – его личное дело. Ты вывела бы из-под удара и себя, и детей.

Виктория задумалась. В словах матери был резон. Если, конечно, они нашли бы способ устроить все задним числом. Ну, случился в семье развод. Сейчас такое происходит сплошь и рядом. Кого это удивит? Правда, пришлось бы попрощаться с прекрасной легендой о счастливой крепкой семье. Зато такой шаг позволил бы ей остаться в стороне от скандала, как бы провел четкую черту между ней с детьми и Аркадием. Он существует в своем мире, они – в своем. Кому есть дело до того, чем занимается свободный мужчина в личное время? Впрочем, и само дело потеряло бы остроту. Сейчас пикантность ситуации как раз заключалась в том, что Аркадий женат и шестнадцать лет живет в семье, воспитывая ребятишек. Его жена – известная женщина, недурна собой и хорошо зарабатывает. Поступок блудного мужа казался необъяснимым, вероломным и ужасным, вызывающим кривотолки. Если семейное положение Соболева поменяется, все сразу станет на свои места. Оставшись в одиночестве после шестнадцати лет брака, мужчина просто сдурел и набросился на первую попавшуюся ему женщину. Подобное иногда случается. Не выдержали, мол, нервы, не перенес стресса…

Но заманчивый вариант имел существенный недостаток. Он помогал всем за исключением самого Аркадия. Его спасение как раз и заключалось в жене и в детях. Если перед судом он предстанет как разведенный мужчина, снисхождения ему не дождаться. Вряд ли кто будет искать в его поступке смягчающие обстоятельства. Таких, как он, не жалко: бросил жену, детей, а теперь еще и изнасиловал женщину. Удивительный цинизм, возмутительное пренебрежение к ценностям, которыми живет порядочный человек! Дать ему максимальную меру, предусмотренную статьей за изнасилование! Зачем разведенному человеку условный срок? Для того, чтобы, оставаясь на свободе, он третировал бывшую жену и детей да продолжал насиловать женщин? И без него много развелось в последнее время злодеев, ребенка на улицу отправить страшно. А если, получив отпор от взрослой женщины, он перекинется на детей? Нет уж, пусть идет на зону! Там его научат свободу любить. Прожженные зэки любят таких, как он, – тихих да интеллигентных, да еще с позорной статьей. Закричав по-петушиному, он быстренько поймет, как был не прав. Сгинет на зоне – никто о нем плакать не будет. Кому он сдался, позор семьи, несчастье родителей? Дети забудут, а могилка, заросшая лопухом, скоро сровняется с землей…

– Нет, я не буду думать о разводе, – твердо сказала Виктория. – Может, все еще обойдется?

– Блаженны верующие… – с усталостью в голосе молвила мать. – Надеюсь, ты понимаешь, на что идешь.

Глава 18

После того как Аркадий удостоверился в том, что Софья Кислова – женщина непорядочная, интриганка и лгунья, он уже не сомневался, что разговор с ней принесет ему удачу. Все ее рассуждения о чести и совести были лишь прикрытием трезвого расчета. Конечно, ей не нужны были его извинения, даже если бы он окропил слезами подол ее платья. Дамочка желала получить тугую пачку наличных, о чем прямо и заявила адвокату. Ну а сумма в миллион долларов, которую она запросила, вызвана простым желанием набить себе цену, заставить его поволноваться. Аркадий считал, что сумеет выторговать для себя более разумный вариант…

В общем, надев чистую сорочку и побрызгавшись любимым парфюмом, Соболев был готов к разговору. Для уверенности он напустил на лицо самую доброжелательную из своих улыбок, но с некоторой примесью высокомерия и нахальства. Такая смесь в верных пропорциях производила на женщин неизгладимое впечатление.

В этот раз Софья была занята тем, что протирала листья фикусов, сидя на подоконнике. У Соболева зародилось подозрение, не являются ли трудовые обязанности лаборантки точной копией ежедневных занятий уборщицы, и он еще раз ужаснулся тому, как низко его угораздило пасть. Успокоил себя лишь клятвенным обещанием самому себе не приближаться к подобному люду и на пушечный выстрел. Разумеется, когда вопрос будет улажен. Но пока следовало проявить терпимость.

– Здравствуйте, Софья Валерьевна, – вежливо произнес он, полагая, что обращение к уборщице по имени и отчеству должно ей польстить. – Найдется у вас для меня минутка?

– Отчего же не найдется? – промолвила Кислова. – Присаживайтесь, Аркадий Александрович, куда найдете. Хотите, вон туда, на парту, желаете – так прямо на подоконник.

– Шутница вы, как я погляжу, – одобрительно кивнул Соболев. – Только разговор нам предстоит серьезный. Впрочем, вы уже знаете, о чем пойдет речь. Мой адвокат был у вас, и вы озвучили довольно забавную сумму – миллион долларов.

– Вы случайно не захватили его с собой? – Кислова сделала вид, что пытается рассмотреть за спиной профессора туго набитый деньгами кейс.

– Конечно, нет. Это было бы сумасшествием. Но кое-что меня действительно радует. Отрадно, что вы согласны урегулировать нашу с вами проблему миром. К чему нам враждовать? Решим дело к взаимной выгоде и станем, быть может, добрыми друзьями.

– Ну, тут вы хватили через край, Аркадий Александрович. Друзьями мы никогда не станем, что вам прекрасно известно. Вы на таких, как я, простых женщин даже не смотрите. Помните, тогда, на дне рождения вашей жены, вы даже не узнали меня, хотя встречали в университетских коридорах тысячу раз.

Тут она была права. Аркадий Александрович обычно шагал по коридору, отвечая на приветствия коллег и снисходительно кивая студентам. Стал бы он обращать внимание на женщин в темных халатах техничек, которые мыли окна или выносили корзины с мусором…

– Пусть друзьями мы не станем, но ведь вовсе не обязательно оставаться врагами, – заметил Соболев. – Назовите разумную сумму, и закончим все формальности.

Кислова сделала вид, что думает.

– Аркадий Александрович, – заговорила она наконец. – У вас, я знаю, есть дочь.

– Есть, – сказал озадаченный профессор, не понимая, куда женщина клонит. – Маша. Ей почти шестнадцать лет.

– Взрослая девушка, – кивнула Софья. – А сколько бы вы запросили, если бы какой-нибудь негодяй изнасиловал ее?

– Что?! – поперхнулся Соболев. – Какого черта вы меня об этом спрашиваете?

– Для примера, – пожала плечами Кислова. – Вы же меня спрашиваете, сколько мне заплатить. Я не знаю. Никогда с подобным не сталкивалась. Слава богу, меня не каждый день насилуют. Значит, вы считаете, что миллион долларов за честь Маши – слишком много?

– Оставьте в покое Машу, – проговорил Аркадий, теряя терпение. – Моя дочь – молодая невинная девушка, и сама мысль о том, что с ней может что-нибудь произойти, для меня невыносима.

– Представьте себе, я тоже дочь своих родителей. И моему отцу, так же как и вам, было бы невыносимо торговаться, продавая честь своей дочери.

Соболев поспешил взять себя в руки. Если он не выдержит и сорвется на оскорбления, вопрос о примирении будет закрыт. Стерва, как пить дать, сообщит о его визите следователю.

– Софья Валерьевна, я вижу, разговор о деньгах вам неприятен, – огорченно молвил он. – Но я не пытаюсь сейчас вас оскорбить. Просто деньги – самая удобная и ходовая единица для урегулирования спора. Можно, конечно, отыскать эквивалент в других ценностях, запросив в качестве компенсации машину, комнату в коммуналке, норковую шубу, но суть останется та же. Поэтому я не совсем понимаю, что вас так задевает. Ну, скажите, что вам надо? Дров на зиму? Новый ковер? А может, вы мечтаете перейти с должности лаборантки на место специалиста кафедры? Я могу посодействовать.

– Нет, Аркадий Александрович, всего этого мне не надо. Материальные ценности меня не интересуют.

– Но что-то вам все-таки нужно? Не стесняйтесь, я хочу знать, что именно. – Соболев вложил в свой голос максимум теплоты. Пусть ведьма видит, что он готов поступиться ради нее многим.

Кислова слезла с подоконника и сняла с рук резиновые перчатки.

– Вы действительно хотите знать? – спросила тихим интимным шепотом, подойдя к нему вплотную.

– Конечно же, хочу, – поддался на провокацию Соболев. – Только не говорите, что желаете меня видеть за решеткой. Не будьте жестоки.

Потерпевшая посмотрела на него, и усмешка исказила ее губы.

– Вы вообще можете не попасть за решетку, Аркадий… Аркаша. Можно я буду тебя так называть?

– Можно, – пробормотал Соболев, больше всего на свете боясь быть одураченным. С этой женщиной следовало держать ухо востро.

– Мне тут твой адвокат кое-что рассказал. Кроме того, я сама справки навела. Гляди, Аркаша, какая забавная получается ситуация… Обвинение в покушении на убийство вряд ли будет подтверждено приговором. Ну, да и бог с ним. Останется изнасилование. Нехорошая статья. Но занимательно, что от позора быть осужденным за изнасилование тебя может спасти мое доброе к тебе отношение. Понимаешь, куда я клоню?

Соболев, как завороженный, смотрел в ее глаза, словно перед ним была вовсе не женщина, а змея, и сейчас она своим сладким голосом завораживала его, влекла к погибели.

– Я не понимаю, – проговорил он.

– Эх ты, а еще профессор… – беззлобно усмехнулась Софья. – Твоя жизнь и твоя свобода в моих руках. Чего уж тут проще? Хочу – казню, хочу – милую. Что тебе по душе?

– Пощади меня. Ничего для тебя не пожалею.

– Да ты уже пожалел, – насмешливо напомнила она. – Только мне не нужен от тебя миллион. Да и неоткуда тебе взять его. Мне нужно нечто большее, чем деньги.

– Что же может быть больше денег? – глупо хлопнул глазами Аркадий.

– Ты, – сказала Кислова и коварно улыбнулась.

– Что значит – я? – не понял он. – Ты хочешь взять меня в оплату?

– Что-то вроде того, – туманно ответила женщина. – Я заключу с тобой сделку и, если ты выполнишь все мои условия, примирюсь с тобой. Даже без денег.

– Что же за условия?

– Самые простые. В зале суда ты подтвердишь, что я всегда тебе нравилась и что ты ухаживал за мной, поначалу без всякого намека на взаимность. Что я нужна тебе больше, чем твоя жена, с которой тебя связывает лишь расчет. Что ты готов жениться на мне. Что мы с тобой были любовниками, и ты пригласил меня на день рождения специально, включив в число гостей тайком от супруги. Что в гостиницу мы пошли для того, чтобы утолить страсть…

– Стоп! – почти крикнул Аркадий. – Ты меня за дурака считаешь? Думаешь, я сам подведу себя под статью?

– Никакой статьи не будет, Аркаша! – пообещала Софья. – Ну какое изнасилование может быть между любовниками? Я подтвержу твои слова, как, впрочем, и намерение прекратить в отношении тебя дело. Ну как? Здорово я придумала?

– Ничего здорового, если учесть, что на заседании суда будет присутствовать моя жена. Прикажешь огорошить ее известием, что у нас с тобой была связь? Что я с ней не по любви, а по расчету? Это убьет ее, а заодно и меня.

– Не убьет, если она будет понимать, что твое заявление – часть сделки. Поговори с ней. Что вам мешает после процесса жить по-прежнему вместе, воспитывать детей, читать студентам лекции? Такое право еще нужно заслужить, и мне кажется, я предлагаю вам разумный вариант.

– Но что тогда получаешь ты? – удивился он. – Я правильно понял, что ты не потребуешь с меня даже денег?

– Не нужны мне деньги твоей жены, Аркаша, – успокоила она его. – Что получу я? Моральное удовлетворение. Кроме того, мне хочется выйти из всей этой истории с непомятым лицом. Думал ли ты когда-нибудь, как унизительно быть потерпевшей, да еще по такой позорной статье, как изнасилование? Каждый старается коснуться своими руками не только твоей души, но и твоего тела. У меня брали мазок, стригли волосы в паху, осматривали анус. Каково мне было тогда? Ужасно. Но потом, когда начались допросы, стало еще страшнее. У меня спрашивали то, что женщина из чувства стыдливости не говорит даже своему мужу. А теперь являешься ты и интересуешься, сколько мне нужно денег за мой позор…

– Но твое предложение – полная мура, Софья, – попытался вразумить ее Соболев. – Я – женатый человек, и говорить такие вещи прилюдно все равно что оскорблять свою жену.

– А ты не оскорблял ее, когда шел в гостиницу со мной? Ты думал о ней, когда срывал с меня одежду и шептал на ухо всякие гнусности? Ты, как животное, совокуплялся со мной и не думал тогда ни о чем, кроме своей похоти. Почему же теперь, когда я тебе предоставила шанс выглядеть в неприятной ситуации достойно, ты отвергаешь его? Тебя смущает, что объект твоей страсти – обыкновенная лаборантка? Ты бы по-другому заговорил, если бы на моем месте была фотомодель, модная писательница или женщина-адвокат?

– Даже это ничего не изменило бы. У меня есть семья: жена и дети. Я не могу обречь их на такой позор.

– Считаешь, для них менее позорно будет то, что ты бросился на женщину, которую увидел впервые на дне рождения своей жены? По-моему, тайная страсть к лаборантке выглядит куда привлекательнее. Ты не находишь?

– Не нахожу! Надо мной будет потешаться весь университет. Ухаживал за лаборанткой, а она мне ответила отказом… Да ты мне советуешь по уши вываляться в грязи! Уж лучше заплатить деньги. Давай к делу, сколько ты хочешь?

– Я тебе уже назвала свою цену.

– Да, но не миллион же долларов?

– Как ты понял, я стою значительно дороже.

– Но ты выдвинула нереальные условия! Виктория на них никогда не согласится.

– А ты, значит, согласился бы?

– И я, конечно, тоже. За кого ты меня принимаешь?

Она развела руками.

– Тогда все останется на своих местах. Встретимся в суде.

– Но… Может быть, мы все же договоримся?

– Все зависит от тебя и от твоей жены. Решайте, время пока есть.

– Тут и решать нечего. На такие условия я не согласен!

Соболев произнес последнюю фразу и почувствовал себя значительно лучше. Почему он позволил втянуть себя в такой дурацкий диалог? Что она о себе возомнила, эта дешевая баба? Чтобы он прилюдно начал признаваться ей в любви? При Виктории? Кислова определенно сумасшедшая, если решила, что он клюнет на ее условия. Она, видите ли, барышня нервная, трепетно относящаяся ко всему тому, что подумают люди. Решила, что ему наплевать, как отнесутся к его заявлению коллеги, друзья, родители Виктории, дети, наконец. Да он выиграет процесс и без ее диких условий! Что там говорила его адвокат? Есть законные пути и способы защищаться. Вовсе не обязательно идти на сделку с дьяволом…

Когда он передавал суть разговора жене и адвокату, в голосе его звучало искреннее негодование. Это было одно из их уже привычных совещаний, которое они проводили в домашнем кабинете, скрывшись от всего света за драпированными портьерами и дубовыми дверями.

– Мерзкая стерва решила, что может использовать меня, как ей заблагорассудится! – горячился Аркадий, шагая по кабинету взад-вперед.

В собственных стенах он чувствовал себя куда как увереннее, чем при разговоре с Кисловой. Изредка, для того чтобы нагляднее выразить глубину своего возмущения, Соболев поддевал ногой краешек ковра, который послушно укладывался на прежнее место. Конечно, эффектнее было швырнуть что-нибудь в стену или, на крайний случай, пнуть ногой стол. Но обстановка в кабинете была слишком дорогой, купленной по каталогу, и на подобную вольность профессор не решился бы даже в состоянии крайнего раздражения.

– Требовать, чтобы я при всем честном народе повторил то, что она мне наговорила… Да для такого нужно быть сумасшедшей! – Аркадий остановился и посмотрел на женщин, ища в их глазах поддержку. – Если без шуток, я полагаю, что гнусная баба на самом деле ненормальная. Я готов был дать ей деньги, извиниться, в конце концов, но она просто вывернула меня наизнанку, требуя невозможного. Признаться при всех, что я питал к ней тайную страсть, да еще хотел жениться, – уже само по себе безумие. Я чувствую себя героем мелодрамы. Должно быть, чертовка взяла сюжет из какой-нибудь мыльной оперы.

– Зачем ты вообще пошел к ней на переговоры? – спросила Виктория. – Чего ты хотел от нее добиться? Ты ведь уже понял, что представляет собой эта женщина и как опасно с ней связываться. Хочешь, чтобы она втравила тебя в очередное приключение?

– Аркадий Александрович не поверил, когда я ему передала суть нашей беседы, – заметила Дубровская. – Миллион долларов – абстракция. С таким же успехом она могла попросить и десять миллионов. Кислова специально назвала заоблачную сумму, заведомо зная, что никогда ее не получит.

– Но тогда я не понимаю, чего она добивается, – развела руками Виктория. – Причем ведь идет на контакт, чем ясно дает понять, что в общении с вами все-таки заинтересована. Если бы Кислова была дамой, помешанной на справедливости и мщении, то и пары слов вам бы не сказала. А она кокетничает, называя то одни, то другие условия. Играет с вами, как кошка с мышатами, получая удовольствие от самой игры.

– Я думаю, что ее цель была вызвать на разговор именно Аркадия Александровича, – предположила Дубровская. – Со мной беседу она свернула довольно быстро, назвав сумасшедшую сумму и заявив, что торг неуместен. Она рассчитывала, что придет он. Именно ему она сообщила те условия, на которых теперь настаивает. Более того, она знала, что встреча у него с ней обязательно состоится, и тот бред, который мы сегодня обсуждаем, возник у нее не спонтанно. Кислова готовилась к разговору заранее и даже наводила справки о том, насколько результат рассмотрения дела в суде зависит от нее…

Адвокат не хотела быть голословной, поэтому, вытащив из своего портфеля синюю брошюру с российским гербом на обложке, нашла нужную статью кодекса и показала ее клиентам.

– Действительно, если обвинение в покушении на убийство будет снято (а лично у меня нет по данному поводу никаких сомнений), останется единственная статья – изнасилование, первая часть которой предусматривает возможность прекращения дела при наличии соответствующего ходатайства потерпевшей. Кислова – взрослая женщина, способная распоряжаться своим телом. Не думаю, что у государственного обвинителя возникнут возражения, если подсудимый заявит, что был любовником потерпевшей. «Милые бранятся, только тешатся», – решит судья и вынесет оправдательный приговор.

Виктория смотрела то на Аркадия, то на адвоката, не понимая, как можно всерьез обсуждать предложение Кисловой. Муж перехватил ее обеспокоенный взгляд и решительно закрыл кодекс.

– Да, только вы забыли, что я не собираюсь идти на поводу у этой стервы. У меня есть семья, и я не собираюсь ее рушить только потому, что взбалмошной бабенке захотелось выглядеть героиней сериала. Выставить себя на посмешище при всем честном народе – на такое я не согласен даже под страхом осуждения. Неужели она искренне рассчитывала на то, что я настолько слаб и безволен, что позволю ей делать меня пешкой в ее игре? Приговор, даже по такой статье, – еще не конец жизни. Мне жить и работать среди людей, которые до конца моих дней будут помнить, что я волочился за какой-то белобрысой коровой и даже предлагал ей стать моей женой. Надо же вообще придумать такое!

– Знаете, у меня складывается впечатление, что Кислова проводит некий эксперимент по изучению человеческой мотивации, – задумчиво произнесла Виктория. – Как будет вести себя мужчина, если поставить его перед сложным выбором: сохранить свободу, но потерять при этом честь. Причем она просит обсудить ее предложение на семейном совете. Она заставляет нас чувствовать себя лабораторными мышами. Каков цинизм…

– Ну да, она же – лаборантка, черт ее дери! – взорвался Соболев. – Она любит эксперименты. Странно, но обычно люди ее круга предпочитают деньги. А что получит стерва от моего унижения?

– Моральное удовлетворение. Она так мне прямо и сказала, – сообщила Дубровская. – У Кисловой, судя по всему, огромное количество комплексов, связанных с ее скромным положением. Унижая вас, она пытается поднять свою самооценку, воплотить в жизнь сказку о Золушке. Университетский профессор у ног простой лаборантки… Сюжет, достойный Голливуда.

– Да, только она – не Джулия Робертс, – огрызнулся Соболев. – Впрочем, даже если бы на ее месте оказалась длинноногая красотка, это бы не повлияло на мое решение. Просто само ее предложение стало бы менее смешным. Хорошо хоть, что негодяйка не просит меня на ней жениться. Видно, понимает, что пожизненное заключение – просто рай по сравнению с браком с ней.

– Тогда нам не остается ничего другого, кроме как выиграть процесс, – пошутила Дубровская, прекрасно сознавая, что берет на свои плечи непростую ношу. Уголовное дело и его перспективы в суде – не всегда вещь предсказуемая, а если твой противник одержим и опасен, то делать прогнозы – занятие для отчаянных оптимистов.

Глава 19

Судебный процесс начался в первых числах декабря. Соболевы уже не гадали, как они встретят Новый год, удастся ли им, как обычно, собраться семьей за праздничным столом.

Вопреки возражениям супруга, Виктория твердо решила присутствовать на всех заседаниях суда, взяв короткий отпуск, чтобы посвятить себя полностью делам мужа. Она чувствовала себя готовой выдержать испытание, осознавая, что тем самым дает шанс мужу.

Накануне Виктория сама выбрала для супруга костюм, рубашку и галстук, а кроме того, настояла еще и на том, чтобы тот надел очки. Аркадий пользовался ими редко, только когда работал над бумагами дома. Зрение позволяло ему обходиться без очков на работе – все свои лекции он знал наизусть, и обращаться к тексту не было надобности. Но Виктория считала, что очки выглядят как некий атрибут интеллигентности и порядочности. Говорила, что они делают внешность Аркадия мягче и интереснее, что непременно скажется на том, как будет его воспринимать судья.

Себе Соболева подобрала скромное платье, поскольку решила, что вызывающая роскошь будет раздражать, тем паче на фоне более чем простой одежды потерпевшей. Темно-синее платье из тонкого трикотажа с поясом на талии превосходно обрисовывало ее фигуру, а черная сумочка из мягкой кожи хранила в своих недрах все, что потребуется: носовой платок, губную помаду и небольшую иконку с образом Богородицы.

И еще Виктория настояла на том, чтобы Аркадий не садился в дни процесса за руль. Он должен был сосредоточиться на своих показаниях, а не тратить силы понапрасну в дорожных пробках.

На первое заседание суда Соболевы отправились едва ли не за руку. Явились загодя и, показав приставу на входе документы, прошли по коридору к залу, где должен был проходить процесс. Аркадий старался держаться молодцом, но видно было, что профессор нервничает. Он не стал присаживаться на скамью возле самой двери, куда села жена, а начал нервно мерить шагами коридор. Взад-вперед, и так без паузы, как волк в клетке. Звук шагов по мраморному полу, да еще с непременным разворотом в конце коридора, сопровождавшийся невыносимым скрежетом, выводил Викторию из себя. Ведь она тоже нервничала. Но делать замечание мужу было бессмысленно. Ясно же – ему трудно удержаться на месте.

Потерпевшая появилась за десять минут до начала процесса. Осторожной походкой прошла по коридору и заняла место у окна. Виктория поняла, кто это, лишь потому, что заметила, как напряглось лицо мужа. Он прекратил гонку по коридору и подошел к другому окну, старательно делая вид, будто его заинтересовало то, что происходит на улице.

Виктория рассматривала женщину. Определенно, ей доводилось встречать ее раньше, только она никак не могла вспомнить, где именно. Быть может, ей показался знакомым ее тип внешности. Или фрагменты мозаики, которую она никак пока не могла сложить воедино, принадлежали совсем другим людям и обстоятельствам.

Кислова выглядела весьма заурядной женщиной, и у Виктории возник обидный вопрос: «Почему?» Почему ее супруг, пусть на один вечер, но посчитал ее настолько привлекательной, что без особых размышлений пустил под откос шестнадцать лет брака? Что необычного он нашел в ее пухлом теле, напоминающем сдобу, которую в кондитерских трогают вилкой? Что появилось тогда в ее глазах, осененных белесыми ресницами, отчего Аркадий, эстет по жизни, обожающий совершенство во всем, сошел с ума?

Конечно, Виктории было бы больно, если бы он изменил ей с женщиной значительно моложе ее по возрасту, красивее и сексуальнее ее. Но это, по крайней мере, было хотя бы объяснимо. Такое, хоть раз в жизни, случается с каждым мужчиной, даже с тем, кого окружающие считают примерным семьянином.

Но Софья Кислова не принадлежала к числу роковых красавиц, разбивающих сердца мужчин среднего возраста. Ее трудно было даже отнести к разряду женщин «на любителя», поскольку все в ее внешности было на твердую тройку: заурядное лицо, среднестатистическая фигура, усталый взгляд, утиная походка. А еще ей было тридцать девять лет, и даже самый лояльный ценитель женской красоты не дал бы ей хоть на год меньше. Удручающее впечатление производила и ее манера одеваться. Конечно, стесненная в средствах Кислова вряд ли могла себе позволить те модные вещи, которые обычно носила Виктория. Но обилие товаров в магазинах давало возможность подобрать что-то более или менее приличное и женщинам скромного достатка. Однако, по всей видимости, страсти по гардеробу были вовсе не в духе Кисловой. Сейчас розовая юбка из джерси длиной до колена только укорачивала ее и без того коренастую фигуру, а белый джемпер четко обрисовывал наплывы на боках.

В общем, более странную ситуацию сложно было себе представить: первая встреча потерпевшей и жены подсудимого, обвиняемого в изнасиловании. Логика требовала, чтобы женщин просто поменяли местами, и тогда пухлая, замотанная заботами тетка вполне могла сойти за обманутую жену, а эффектная женщина в элегантном платье – за жертву сексуального насилия. Но жизнь всегда богаче самого смелого вымысла, и волею случая две столь непохожие женщины встретились в одном процессе для того, чтобы предъявить права на одного мужчину. На стороне красавицы были шестнадцать лет счастливого брака, на стороне дурнушки – статья в Уголовном кодексе и вся судебная процедура…

Процесс вел некий Крамер, пожилой человек с репутацией сурового, но справедливого судьи. Подобное сочетание вселяло в участников надежду, хотя возникало и опасение – на чьей же стороне окажется эта самая справедливость?

Подготовительная часть процесса пролетела стремительно. Судья проверил явку участников, разъяснил им права и обязанности, узнал их мнение относительно отводов. Процесс был объявлен закрытым, что исключало присутствие на нем зрителей и представителей прессы. Данное обстоятельство несколько успокоило Викторию, хотя еще до начала заседания она увидела пару журналистов, перепиравшихся с приставом при входе в зал. Она вспомнила, что говорил Виктор, и содрогнулась, представив, что будет делаться здесь в день приговора, когда публику уже невозможно будет сдержать. Ведь, как объяснила ей Дубровская, оглашение приговора даже по закрытому делу происходит при открытых дверях. Журналисты представлялись Виктории стервятниками, кружащими над истекающей кровью жертвой. Она опасалась, что таковым и будет Аркадий в решающий для них обоих день.

По лицу судьи Крамера трудно было представить, что думает тот о том деле, которое ему предстоит рассмотреть. Он казался спокойным, немногословным и неулыбчивым, словно то, что происходило в зале, его не касалось вообще. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда Аркадий перечислял все свои регалии. Судья даже нетерпеливо дернул рукой, приказав секретарю:

– Должность указывайте кратко – преподаватель.

Виктория даже обиделась. По ее мнению, ученая степень и звание мужа в корне меняли ситуацию.

С полным отсутствием интереса судья отнесся и к потерпевшей. Он не поднял бровь, не стал рассматривать ее, как свойственно делать мужчинам, а, узнав все, что необходимо, спешно посадил на место. Складывалось впечатление, будто судья Крамер куда-то страшно спешит: на пенсию, в отпуск, на заседание по другому делу. Когда его палец, как указка, ткнулся в сторону Виктории, та грациозно поднялась, желая объясниться. Но судья не проявил ни малейшего желания ее слушать и усадил на место прежде, чем она успела открыть рот. Секретарь пояснила ему, что это жена подсудимого, на что старик коротко кивнул головой, показывая, что удовлетворен ответом.

Виктория уже начала сомневаться в том, что ее присутствие принесет Аркадию хоть что-нибудь, кроме дополнительного стресса. Тот сидел на скамье подсудимых, не решаясь поднять голову, чтобы не попасть под обстрел направленных на него глаз. Всем, кроме судьи, хотелось его как следует рассмотреть, а когда государственный обвинитель принялся читать обвинительное заключение, в котором излагалась суть дела, внимание окружающих стало для него и вовсе невыносимым. Даже приставы, обычно дремлющие на стульях при выходе из зала, не сводили с него любопытных взглядов. Еще бы, ведь этот интеллигент в очках, по виду – самый настоящий книжный червь, натворил дел под стать каким-нибудь бритоголовым недорослям. Дело обещало всем максимум впечатлений. Даже девчонка-секретарь отвлекалась от клавиатуры компьютера и рассматривала подсудимого как некий музейный экспонат. Должно быть, жалела, что странный преступник не надел на себя обтягивающие джинсы или трико, позволяющие судить о размерах его орудия злодеяния.

Софье Кисловой также трудно было пожаловаться на отсутствие интереса немногочисленной публики, но она держалась спокойно. Казалось, женщина полностью поглощена строками из обвинительного заключения, которое, без сомнения, знала уже наизусть. Тем не менее она сидела ровно, высоко подняв голову, не пряча взгляд в пол. Так ведут себя люди, которым нечего стыдиться, и у Виктории, знающей подоплеку всей грязной истории, зародилось опасение, не водит ли ее за нос любезный супруг, рассказывая сказки о том, чего требует от него потерпевшая. На самом деле сложно было представить, что эта усталая и уже немолодая женщина ждет от него каких-то безумных признаний в суде. На ее месте разумнее было просить что-нибудь материальное: денег в конверте, новой шубы, кольца с бриллиантом. Кислова не производила впечатления человека, питающегося исключительно духовной пищей.

Быть может, она попросту больна? То есть психически нездорова? Виктория вспомнила, что не спрашивала у адвоката, проводилась ли в отношении потерпевшей психиатрическая экспертиза. Это был бы выход. Но на первый, поверхностный взгляд ничего ненормального в облике Кисловой не наблюдалось. Внешне она казалась более чем нормальной. Просто образец нормы. На вопросы отвечала коротко и по существу, не путала даты и обстоятельства своей биографии, когда судья устанавливал ее личность. Впрочем, у нее все оказалось просто и незамысловато: среднее образование, отсутствие детей и мужа, скромная должность и место жительства на самой окраине города.

Более того, когда решался вопрос о порядке исследования доказательств, Кислова заявила ходатайство о своем допросе в самую последнюю очередь. Формулировка ее просьбы озадачила Викторию:

– Мне морально тяжело выступать в этом процессе в присутствии посторонних людей, и я прошу дать мне время освоиться, чтобы изложить свои показания полно, – заявила она, глядя на судью почти застенчиво.

Как он мог отказать бедной женщине, которую изнасиловали дважды, а теперь вывели к позорному столбу, где всякий желающий мог ее заклеймить любопытным взглядом? Конечно, Крамер проявил понимание и согласно тряхнул головой.

А Виктория задалась вопросом: уж не преследует ли потерпевшая цель оттянуть время для того, чтобы дать возможность Соболеву подумать над ее предложением? Но как бы там ни было, первыми решили допрашивать свидетелей обвинения…

Допрашивали официанта ресторана, где проходило празднование дня рождения Виктории.

– Да, мне знаком подсудимый. Впрочем, я узнаю и ту женщину в розовом, – сказал высокий, худой как спица гражданин в белой рубашке с галстуком-бабочкой.

Должно быть, для заседания суда он одолжил форму заведения, в котором работал. Виктория вспомнила, что именно так были одеты официанты в тот злополучный вечер.

– Конечно, я не знаю их имена, но мы их воспринимали как влюбленную парочку, – повествовал официант. – Они долго сидели за столом, так что мы были вынуждены попросить их освободить зал. Посетители уже разошлись, а им, видать, так хорошо было вдвоем, что они никуда не торопились.

– Они были пьяны? – задал вопрос государственный обвинитель.

– Про женщину не могу сказать точно. Должно быть, она тоже пила, но держалась весьма прилично. Но вот мужчина был сильно навеселе. Он хватал ее за колени и за бока и, не будь нас, непременно залез бы ей под юбку. Конечно, вокруг сновали официанты, убирая посуду, и его это сильно раздражало. Несколько раз он говорил нам, что за все заплачено и чтобы мы убирались на кухню. Но ресторан закрывался, и нам нужно было прибрать на столах.

Каждое слово официанта царапало сердце Виктории, словно тот водил по нему вилкой. Она представляла своего мужа, обнимающим толстуху, и ей становилось тошно. Значит, не Кислова висла на нем, завлекая улыбками и обещаниями, а он сам проявлял инициативу, соблазняя понравившуюся ему женщину. Неужели ему так нужен был секс, раз он не устоял перед первой встречной, попавшейся ему на глаза?

Виктория помнила отчетливо, что в день ее рождения они с мужем успели позаниматься любовью. Это случилось в ванной комнате, где она, разгоряченная после утренней пробежки, принимала душ. Супруг вызвался «потереть ей спинку», и закончилось все быстрым, но тем не менее чувственным актом любви. Они оба опаздывали на работу. Аркадий был ласков и предупредителен. Сам приготовил ей свежий апельсиновый сок, пару тостов с мармеладом и принес их, когда она уже заканчивала одеваться. «Ты самая восхитительная женщина, Виктория Соболева, – сказал тогда Аркадий. – Знаешь, что ты меня заставляешь чувствовать себя сексуальным маньяком?» Она только смеялась, шутливо отвергая поцелуи, которыми муж осыпал ее шею и грудь. Где уж ей было догадаться, что тем же вечером ее дражайший супруг превратится в самого настоящего сексуального маньяка и изнасилует едва знакомую женщину?

– А вам было известно, какое событие отмечалось в тот вечер? – спросил обвинитель официанта.

– Конечно. День рождения какой-то женщины. Вроде известной телеведущей. Ребята, помню, что-то говорили.

– А кем та женщина приходилась нашему подсудимому, вы имеете понятие?

– Кажется, родственницей. – Свидетель пожевал губами и вопросительно посмотрел на судью, потом на прокурора. Не получив поддержки, повторил еще раз, только уже более уверенно: – Точно. Родственницей. Он вначале вечера крутился возле именинницы и даже фотографировался с ней, а потом, как та ушла, вовсю начал ухаживать за другой.

Родственница… Виктории хотелось плакать. Теперь ей нашли верное определение. Сам не зная того, официант попал в точку. Отношения между супругами Соболевыми напоминали сейчас общение двух людей, связанных узами родства: никаких сексуальных притязаний, но зато куча проблем, которые приходилось решать сообща…

Право допроса перешло к Дубровской.

– Скажите, а сколько посетителей вы обслуживали в тот вечер?

– Много. Как я помню, не менее сотни. Я уже говорил, что именинница была, судя по всему, птицей высокого полета.

– Но из сотни гостей вы запомнили именно эту пару. Почему?

– Потому что они забавно себя вели. Прямо как дети.

– А что, на празднике не нашлось больше людей, которые бы выпили сверх меры или ухаживали друг за другом?

– Разумеется, таких было немало, – моргнул одним глазом официант. – Что еще делать на дне рождения, как не пить на халяву и не хватать за ноги чужих женщин?

Приставы у дверей не смогли сдержать улыбку.

– Да. Но тогда непонятно, почему вы так сосредоточились именно на этой паре? Не могли вы перепутать подсудимого с кем-нибудь еще?

Понятно, что Дубровская хотела заронить зерно сомнения в отношении показаний свидетеля. В самом деле, если вокруг было столько веселых пар, готовых на всякие глупости, то почему свое внимание официант ресторана обращал только на взаимоотношения Аркадия и Софьи?

Но ответ свидетеля сразил адвоката безыскусной прямотой:

– Этот человек дал мне тысячу рублей только для того, чтобы я убрался со своими людьми на кухню. Вы хотите, чтобы я его забыл?

Администратор гостиницы, средних лет женщина с пышной укладкой на голове, была смущена тем, что должна присутствовать в суде.

– Да, я оформляла этих людей к нам, – говорила она, с опаской косясь на подсудимого. – Паспорт я не попросила. Была уже глухая ночь, и мне показалось, что не произойдет ничего страшного, если я пущу их переночевать. Тем более мужчина вызвался оплатить номер на сутки и даже пытался вручить мне тысячу рублей как благодарность…

Чертовка не призналась, что все-таки положила в карман пятисотрублевую бумажку. Это она грехом не считала, полагая, что и в самом деле оказала симпатичному мужчине услугу. Тот, впрочем, был сильно пьян и вел себя развязно. Было видно, что ему не терпится попасть в номер. Причем цель его пребывания там была понятна с первого взгляда.

– Он держал женщину за талию и просил как можно быстрее их оформить. Ему, видите ли, сильно хотелось спать. Я не знала, в каких отношениях они находятся со спутницей, но мужчина заявил, что любит ее и хочет остаться с ней.

Она вспомнила, как этот тип обнимал женщину, шептал ей что-то на ухо и посмеивался. Ее еще удивило, что спутница сексуально озабоченного гражданина не особо хороша собой и уже не молода, чтобы пускаться в любовные авантюры.

– Вам известно, что произошло позже в номере?

– Конечно, я знаю со слов своих коллег, – пояснила администратор. – Вся гостиница гудела… В одном из номеров произошло изнасилование. Раньше ничего подобного у нас не было. Наш отель – не пять звезд, и к нам часто заглядывают парочки, ну, для того чтобы… короче, вы понимаете. Часто просят сдать номер на час, на одну ночь, но у нас приличное заведение, а не какой-нибудь там бордель. Однако мы вынуждены брать плату вперед. Эта же пара мне показалась очень благополучной, я даже подумала, что с ними предосторожности напрасны. Мужчина был, конечно, пьян, но одет прилично, да и изъяснялся он на нормальном языке, никакого мата… Но девочки, убиравшие номер после происшествия, сказали, что там все было перевернуто с ног на голову. Вроде даже была кровь на постельном белье. Точно сказать не могу, потому что простыни забрали на экспертизу. Мы долго не могли прийти в себя…

– Когда мужчина оформлял номер, как вела себя женщина? – спрашивала Дубровская.

Администратор пожала плечами.

– Обыкновенно – стояла рядом с ним. Мужчина, помнится, держал ее то за плечи, то за талию. Мне казалось, что она немного смущена его напором.

– Но она сопротивлялась? Может быть, выказывала нежелание идти вместе с ним? Просила вас о помощи?

– Нет, ничего подобного не было. Вела себя спокойно и даже, как мне помнится, улыбалась. Она почти не говорила, а после того, как я отдала мужчине ключи, сама пошла за ним в номер.

– Значит, он ее не волок насильно?

Обвинитель неодобрительно посмотрел на Дубровскую.

– Нет. Она шла за ним. Я точно помню, – отвечала свидетельница.

Ответы были удовлетворительными, но Дубровская понимала, что они не добавляют очков защите. Как, впрочем, не особо помогают обвинению. Нейтральные обстоятельства, которые можно толковать двояко. Очевидно, что потерпевшая не шла в гостиничный номер под влиянием угроз. Это был осознанный поступок взрослой женщины. Она должна была понимать, что идет туда не разгадывать кроссворды. Ей уже достаточно лет для того, чтобы ссылаться на свою недогадливость. Если мужчина лезет тебе под юбку и говорит горячим шепотом на ухо комплименты, а потом еще ведет в номер гостиницы, плакаться на то, что оказалась с ним в одной постели, а он еще не предложил руку и сердце, ей не приходится.

Но такова логика. Судебная же практика не столь однозначна. Закон признает половую свободу женщины, то есть право сказать твердое «нет» в любой момент любовной прелюдии. Может, у мужчины дурно пахло изо рта, а возможно, женщина в последний момент вспомнила, что у нее уже есть муж. Она могла передумать, заартачиться, сослаться на головную боль и на свирепую свекровь, засобираться на работу, обидеться на что-то, признаться, что пошутила. И мужчина должен встретить любой такой фортель с пониманием, извиниться, надеть трусы и пойти под холодный душ. Но беда в том, что многие представители сильного пола не понимают сигнала «стоп» и считают, что партнерша просто набивает цену, ломается, кокетничает, хочет, чтобы ее взяли силой. Вот это на языке закона уже называется изнасилованием, а не жестким сексом, и незадачливых любовников ждет обвинение и судебный процесс. Видимо, Аркадий Соболев оказался из разряда таковых и не сразу уловил перемены в настроении спутницы. Теперь он пожинал плоды собственного легкомыслия, так же как и Виктория, задавая себе вопрос: «Почему?»

Показания дежурной по этажу заставили сердце Аркадия замедлить ход. Это была пожилая женщина, истово верующая христианка, глаза которой метали молнии. Она готова была живописать, если бы ей предоставили такую возможность, будущее хождение подсудимого по всем кругам ада. Именно к ней обратилась за помощью потерпевшая, выскользнув из гостиничного номера.

– Мерзавца я не видела, а вот женщину запомнила хорошо, – говорила работница гостиницы скрипучим голосом, напомнившим Аркадию скрежет старых настенных часов. – Бедняжка пришла ко мне, еле ступая босыми ногами. Она все дрожала, плакала и не могла успокоиться. Она сказала, что ее изнасиловали. Конечно, я поверила ей, на нее ведь было невозможно смотреть без слез. Более жалкое зрелище сложно себе представить…

Эта картина и сейчас стояла перед ней. Плачущая женщина, умоляющая о помощи, в одежде, едва прикрывающей тело. Съехавшая на бок юбка, расстегнутые пуговки на блузке, разодранные чулки. На молочно-белой шее хорошо заметны багровые следы. Она шла, широко расставляя ноги, как будто каждое движение причиняло ей боль. Лицо ее исказилось от страданий, а губу она искусала до крови.

– Она сказала вам, что произошло в номере? – спросил обвинитель.

– Я не любопытна, – сверкнула глазами женщина, послав такой злобный взгляд Аркадию, что тот содрогнулся. – Она сказала, что ее изнасиловали, но меня не интересовали гнусные подробности: сколько раз и каким именно способом. Бедняжка хотела вызвать милицию, и я помогла ей с великой охотой. По мне, так таким кобелям надо отрезать яйца.

По всей видимости, христианское смирение в данный момент изменило женщине, и ее гневная рекомендация больно резанула слух всех зрителей-мужчин. Судья даже постучал по столу молоточком.

– Какие телесные повреждения вы видели у потерпевшей? – задал обвинитель очередной вопрос.

– У нее были синяки вот здесь. – Женщина показала руками на шею. – Багровые пятна со следами ногтей. Были следы на ногах, на внутренней стороне. Тоже то ли царапины, то ли синяки. Она сказала, что он выдрал ей волосы, и на самом деле, они были у нее в беспорядке, всклокочены. Словно кто-то долго таскал ее за них. Женщина сказала, что мерзавец хотел ее убить – задушить, и жаловалась на боль в шее, в тех местах, которые он сдавливал.

Аркадий слушал ее, оцепенев от ужаса. Он и представить себе не мог, откуда взялись такие телесные повреждения у потерпевшей. Все это походило на какой-то кошмар. Соболев все больше запутывался в паутине вины и не видел способа вырваться на свободу. Он только чувствовал, что все нити липких доказательств ведут к Кисловой, которая, как жирная паучиха, сидя в центре, тянула его к погибели…

– Скажите, что входит в ваши должностные обязанности? – начала Дубровская свой допрос.

– Я – дежурная по этажу. Мое дело находиться на своем месте всю ночь, следить за порядком и оказывать помощь постояльцам, если они в ней нуждаются. Я пятнадцать лет на своем посту, но ни разу у меня под боком не происходило подобного паскудства.

Она говорила с Дубровской сквозь зубы, нехотя. Должно быть, считала адвоката кем-то вроде пособника подсудимого. Мол, не случайно, наверное, люди говорят об этой профессии не самые лестные слова: «В ад отправляются плохие люди и их адвокаты».

– А где располагается ваш дежурный пост?

– В самом конце коридора.

– Там стоит стол с настольной лампой и телефоном? – спросила Дубровская, вспомнив, что отечественный кинематограф советских времен именно так запечатлевал рабочее место дежурной по этажу.

Женщина недовольно фыркнула.

– Такого уже лет сто нет. У меня своя комнатка, правда, небольшая, но все необходимое там есть.

– Вы спали в ту ночь? Я хотела спросить, что вы делали, когда к вам пришла потерпевшая?

– Я не спала, – обиженно заявила женщина. – Я читала любовный роман. Она появилась, когда я как раз дошла до места, где главный герой застает свою жену в объятиях любовника. Я не могла бы уснуть!

– Если вы не спали, то почему не слышали подозрительный шум? – задала решающий вопрос адвокат. – Ведь, судя по тем следам истязаний на теле потерпевшей, которые вы описывали, в номере должно было твориться настоящее побоище.

Женщина насторожилась. Молодая адвокатесса, должно быть, хочет уличить ее во лжи? Ну-ну, для того только и годятся всякие там защитники – задавать бесчисленные вопросы и сбивать честных людей с толку. Примерно то же самое говорила ей ее напарница, женщина опытная и порядочная. Той уже доводилось бывать в суде, и она до сих пор цепенела при мысли о подлецах-адвокатах, цепляющихся за каждое сказанное ею слово. Вот и эта туда же! Как будто именно она, дежурная, совершила что-то ужасное, а не тот пакостник, улыбающийся ей из-за решетки.

Совсем некстати свидетельнице припомнилось, что постороннего шума в ту ночь она и в самом деле не слышала. Все было, как всегда, тихо и сонно. А как еще может быть в пять часов утра, когда самые блудливые постояльцы наконец засыпают?

Но так легко сдаваться женщина не хотела, поэтому и отговорку нашла весьма легко.

– Я сижу при закрытой двери, гражданочка адвокат. Кроме того, наша гостиница сталинской постройки, с толстыми стенами, – сказала она, чрезвычайно довольная собой. – Умели раньше строить, не то что сейчас, когда каждый чих соседа слышен. Может, и кричали что, мне откуда знать. А еще от моей комнаты до номера, где все происходило, метров тридцать по коридору.

– Если вы ничего не слышали, то соседи наверняка должны были утром жаловаться на шум, – не унималась адвокат. – Только представьте: женщину насилуют, рвут на ней волосы, душат, а она ведет себя тихо и покорно, как наложница султана… Невозможно поверить! К тому же в номере переворачивали мебель. Неужели все это происходило бесшумно?

– Знать ничего не знаю! – возмутилась свидетельница. – Мне никто не жаловался. Откуда мне знать?

– Ну да ладно, – примирительно сказала адвокат. – А позвольте полюбопытствовать, как вы рассмотрели царапины и синяки на ногах потерпевшей?

Женщина еще больше возмутилась. Адвокат что, принимает ее за лгунью?

– Вот этими самыми глазами и рассмотрела! – Свидетельница поднесла к лицу два пальца, сложив их наподобие рогатки, как обычно делают дети. – Синяки и царапины были, хочется вам того или нет!

– Но потерпевшая же была в колготках, – недоверчиво покачала головой адвокат. – В рваных чулках, как вы сказали. Или все-таки вы что-то перепутали?

– Ничего я не путаю! Она была в чулках. В рваных чулках. Как сейчас вижу. При мне их и сняла.

– А зачем их вообще было надевать? К чему связываться с такой морокой, если боишься, что в любой момент злодей проснется? Кроме того, какой смысл носить разодранные чулки, да еще и без обуви?

– Послушайте, я откуда знаю? – вскипела свидетельница. – Она их надела, а при мне сняла для того, чтобы показать мне ссадины.

– Она сама показала, или вы ее попросили?

– Еще только этого мне не хватало! Я же сказала, что не страдаю любопытством. Бедная женщина хотела мне показать следы его злодеяний. И что с того? Где тут криминал?

– Нет тут криминала. Но вспомните, разговор состоялся до того, как вы позвонили в милицию?

– Да. Она все мне показала и рассказала, а потом попросила позвонить в милицию. Я и позвонила. А потом мы сидели вместе, и я поила ее чаем. Она беспокоилась о жакете, который оставила в номере. Я знаю, что его потом там и нашли.

– Очень трогательно – беспокоиться о жакете, когда тебя дважды изнасиловали и едва не убили… – хмыкнула Дубровская, но натолкнулась на строгий взгляд председательствующего.

– Защитник, еще вопросы будут? – спросил он строго.

– Нет, ваша честь, – ответила адвокат, опускаясь на свое место.

Глава 20

Первый судебный день пролетел очень быстро, но к концу его Аркадий совершенно выбился из сил. Это было странно, тем более что ему не пришлось много говорить, лишь ответить на несколько вопросов судьи по его биографии. Сущий пустяк, если разобраться, но он чувствовал себя так, словно с размаху налетел на бетонную стену и теперь тщетно пытается собрать себя по частям. Допросы свидетелей обвинения абсолютно доконали его.

– Все пропало, я чувствую, – стенал он. – Боже мой, откуда взялись все эти люди? Они все меня просто ненавидят!

– Не понимаю, что вас так испугало, – пожала плечами адвокат. – Показания всех свидетелей мы прочитали в материалах дела. Лично я не узнала ничего для себя нового.

Да, но одно дело было читать безликие страницы протоколов, и совсем другое – видеть перед собой живых людей, каждый из которых вносил свою лепту в его обвинительный приговор. А еще его несколько раз обозвали «мерзавцем» и «подлецом». И даже то, что судья после каждого такого «комплимента» нарушал тишину в зале сильным ударом молотка и замечанием свидетелю, дела не меняло. Люди ненавидели его, и тонкая натура Соболева не могла перенести это. Он скорее бы предпочел, чтобы его судили заочно, а приговор прислали в запечатанном конверте по почте.

– Конечно, я не стану вас обнадеживать, заявляя, что у нас все хорошо. Но посыпать голову пеплом определенно нет причины, – заявила Дубровская.

– Я-то думал, что вы разгромите показания свидетелей в два счета! – Аркадий не скрывал своего разочарования. – Вы же постоянно мне повторяли, что предпочитаете работать законными способами. Запутать свидетелей – разве это не ваша работа?

«Еще немного, и он спросит, за что мне платят деньги», – с грустью подумала Елизавета.

К сожалению, многие люди искренне считают, что адвокат очень похож на фокусника. Пара взмахов руки – и обвинительные показания на глазах превращаются в оправдательные. Восхищенная публика аплодирует, а судья только и мечтает, чтобы отпустить подсудимого из-под стражи домой. Действительность же бедна на сенсации. Факты – вещь упрямая, и убедить человека, который что-то видел или знал, в том, что на самом деле ему все только приснилось или он что-то путает, задача сложная, а чаще всего неразрешимая.

– Я сделала все возможное, – сказала она, чувствуя себя, как хирург, стоящий с опущенной головой рядом с родственниками пациента, который только что умер. – Что я, по-вашему, могла сказать официанту, который видел, как вы приставали к потерпевшей? Или администратору гостиницы, которой вы совали деньги для того, чтобы быстрее зайти в номер? Или той сердитой дежурной по этажу, к которой обратилась Кислова?

– Я не знаю. Но вы-то должны знать! Вы же адвокат! – В голосе Соболева звучал упрек. Совсем несправедливый упрек, на взгляд Дубровской.

Но она знала, что клиенты адвоката могут быть упрямы и обидчивы, как дети. От них бесполезно ждать благодарности. Получив на руки благоприятное решение суда, они исчезают из жизни адвоката стремительно, чтобы ни разу с ним потом не встретиться. Конечно, кому захочется искать общения с тем, с кем связаны не самые лучшие моменты жизни? Страх, разочарование, боль, ожидание катастрофы – все остается в прошлом, вместе с визиткой защитника, заброшенной в самый дальний ящик письменного стола. Авось больше не понадобится…

– Мне кажется, не стоит делать трагедию из того, что вы сегодня услышали, – возразила Дубровская мягко. – Никто из сегодняшних свидетелей не был очевидцем происшествия. Откуда им знать, что происходило между вами и Кисловой в номере? Тысячи людей флиртуют друг с другом, выбирая для этого совсем не своих законных супругов. Они же снимают номера для того, чтобы заняться сексом, берут ключи от квартир холостых друзей с вполне определенной целью…

– Да, но потом их никто не обвиняет в изнасиловании, – горько произнес Аркадий. – Черт подери, как меня угораздило в такое вляпаться?

Они стояли на улице, дожидаясь, когда Виктория подгонит автомобиль. Рядом с судом на парковке не было свободных мест, и машина Соболевых стояла сейчас за квартал отсюда. Но Аркадий был только рад тому, что ему удалось побыть с адвокатом один на один. Чрезмерная опека жены стала его тяготить. Никто не спорит, Виктория, конечно же, редкая умница. Не каждая жена пожелала бы взвалить на себя проблемы мужа, обвиняемого по тяжкой статье. Но иногда Аркадию казалось, что было бы лучше, если бы супруга проявляла к его делу чуть меньше заинтересованности. К чему, например, совещания с адвокатом, которые она проводила дважды в неделю в их домашнем кабинете? К чему нужно было вмешивать в это дело сомнительного приятеля, которому, судя по всему, нужен был только повод для того, чтобы общаться с Викторией без помех? Если Аркадий задавал Дубровской вопрос, его жена была уже тут как тут. Она слушала, высказывала свои комментарии, задавала слишком много вопросов. Им-то легко рассуждать о процессе и строить планы, ведь при любом стечении обстоятельств им ничего не грозило. Он же, теперь Аркадий стал понимать это особенно остро, не смотря на все их старания, находился в полном одиночестве. И в тюрьму, если такое случится, пойдет один, оставив жену и адвоката на свободе. Но долго ли Виктория будет оплакивать его? К ней подкатит тот самый друг ее молодости, поддержку которого она к тому времени научится ценить. И никто ее не осудит, если она начнет встречаться со старым приятелем. В самом деле, кто посмеет бросить на жену осужденного за изнасилование косой взгляд? Ей и так уже пришлось многое пережить из-за подлеца-мужа…

В общем, когда Виктория подъехала за ним к суду, Соболев был зол, словно супруга только что изменила ему. Ничего не сказал, но она все же заметила перемену его настроения.

– Какие-то проблемы? – спросила Виктория обеспокоенно.

Аркадия передернуло. С ума сойти, его скоро отправят в тюрьму, а жена спрашивает, есть ли у него проблемы!

– Нет, все в порядке, – буркнул он. – Но мне кажется, адвокат не показала себя сегодня с сильной стороны. Я только что сказал ей об этом.

– Да? – удивилась Виктория. – По-моему, зря. Дубровская сделала все, что могла.

То же самое говорила ему и защитник. Женская солидарность начала Соболева утомлять.

– А мне кажется, было бы лучше, если б мое дело взял на себя защитник-мужчина, – упрямился он. – У него было бы больше напора, и он уж точно не стал бы миндальничать со всякими гостиничными клушами.

– Они сказали что-то такое, с чем ты не согласен? Кто-то из них оговорил тебя?

– Нет, но выглядели все такими уверенными. Я думал, было бы неплохо сбросить с них спесь.

– Брось, ты слишком придираешься, – заметила Виктория, выводя машину на проспект. – Женщины рассказали только то, что знали. А то, что они отнеслись тебе с некоторым предубеждением, легко понять. Для них ты – человек, надругавшийся над женщиной. Уж не ждешь ли ты от них объективности?

– А хотелось бы, – пробурчал Аркадий. – Я уже начинаю ощущать себя парией. Такое впечатление, что меня уже без суда заклеймили.

– Хитрые вопросы нужно задавать не свидетелям, а твоей подружке. Но до нее пока не дошел черед. Думаю, Дубровская отлично справится со всем.

– Никакая она мне не подружка! – мгновенно ощетинился Аркадий при упоминании о Кисловой. – Эта баба, которая подставила меня, а сейчас получает удовольствие, затеяв целый спектакль. Будь моя воля, придушил бы ее собственными руками.

– Не вздумай повторить то же самое в суде, – насмешливо произнесла Виктория. – Это полностью совпадает с обвинениями в твой адрес.

Они замолчали, и до дома никто из них не произнес ни единого слова. Виктория была занята своими мыслями. Аркадий по-прежнему дулся, считая, что его никто не понимает. Декабрьский ветер швырял в стекло колючий снег и выл, словно заранее предвещая финал невеселого дела…

Виктор и Дубровская встретились в кафе ближе к вечеру. Они уже наладили контакт и время от времени пересекались для того, чтобы обсудить некоторые сведения, которыми их снабжал детектив. Обычно к ним присоединялась Виктория, но сегодня она приехать не смогла, сославшись на усталость.

– Неужели что-то произошло? – забеспокоился Виктор, узнав, что подруга его юности осталась дома.

– Все идет в рабочем порядке, – пожала плечами адвокат. – Не хорошо, не плохо. Но Аркадий Александрович уже еле справляется с приступами паники. А это был только первый день. Не представляю, что будет с ним потом.

– А чего он, черт подери, ожидал? Слов благодарности или приветственной речи прокурора?

– Не нужно строго его судить, – мягко попросила Дубровская. – Уголовный процесс – серьезное испытание, и не каждому удается вести себя достойно. Соболев просто очень боится осуждения. Ему уже довелось пару суток просидеть в заключении, и это произвело на него сильнейшее впечатление. Всю свою жизнь он общался лишь с людьми определенного круга: со студентами и профессорами. Но обвинение в изнасиловании выдернуло его из тепличной атмосферы, в которой он находился до сих пор, и поставило в один ряд с мошенниками, ворами и убийцами. Такое нелегко переварить.

– Думать нужно было раньше, – назидательно заметил Виктор. – Прежде чем ложиться неизвестно с кем в койку. Должно быть, я выгляжу как зануда?

– Есть немного, – с улыбкой признала Дубровская.

– Просто мне трудно быть объективным. Я встретил и полюбил Викторию раньше, чем он, и имел все шансы стать ее мужем. Меня не приняли ее родители, посчитав, что их наследница заслуживает лучшего. Хуже всего, что она сама оказалась послушной дочерью и позволила надеть на себя фату, пряча следы слез. А теперь по иронии судьбы я помогаю сохранить брак, который некогда посчитал предательством. Она говорила, что была счастлива с ним. У них двое детей. Разве это не оправдание моих усилий?

– Мне тоже так кажется.

– Вот только у меня нет уверенности в том, что Аркадий и в самом деле невиновен, как утверждает Виктория, – со вздохом заметил мужчина, переходя к делу. – Боюсь, в сундуке нашей подопечной нет никаких скелетов.

– Детективу так ничего и не удалось узнать? – В голосе Дубровской звучало разочарование. Она, как и Виктория, полагала, что сыщик обязательно отыщет в прошлом Кисловой что-то особенное.

Виктор покачал головой:

– Похоже, лаборантке впору баллотироваться в президенты. Все чисто. Никаких порочащих связей. Никаких пятен в биографии. Все прозрачно и прозаично. Она из простой семьи. Родители умерли, но при жизни ничего плохого не совершили. Обычная семья, каких тысячи. Софья окончила школу, поступила в институт…

– Так у нее высшее образование? – встрепенулась адвокат, вспомнив анкету потерпевшей.

– Нет, институт она бросила на третьем курсе. Ушла в академический отпуск – что-то связанное со здоровьем. Потом нашла работу на кафедре, где трудится до сих пор. Все.

– Все? – с сомнением переспросила Дубровская. – Ушам не верю. Похоже, ваш детектив не особенно глубоко копал. Не может биография человека уложиться в три строчки.

– Мне тоже так казалось, но судите сами. – Виктор вынул из кармана исписанный лист. – Кислова даже адрес не меняла, по-прежнему проживает в квартире своих родителей. Никогда не была замужем. К уголовной ответственности не привлекалась. Жертвой преступлений ей тоже не доводилось быть, так что ваше предположение о том, что ее когда-то изнасиловали и теперь она пытается взвалить на Соболева чужую вину, трещит по швам. Ничего подобного не было.

– Ну, а сейчас? Чем она живет сейчас? – не унималась адвокат. – Такое впечатление, что вы рассказываете мне про древнюю старуху.

– В том-то и дело, что все чисто. Ее жизнь проста, как тетрадный лист: дом – работа – дом. У нее нет подруг. Ни одной. Отношения с коллегами она поддерживает только на работе. Никаких вечеринок, встреч за полночь. У нее нет любовника. Живет одна, даже не держит дома животных.

– Все равно как-то странно, – упрямо твердила Дубровская. – Еще не старая женщина и – ни подруг, ни друзей. Неестественно.

– Ну почему же? Я как раз не вижу тут ничего странного. Просто женщина живет замкнуто. Кто ее за это осудит?

– Вы говорите, не ходит на вечеринки… – размышляла вслух Елизавета. – Но ведь на день рождения Виктории Соболевой она все же пришла. При том, что не знала ни именинницу, ни ее мужа.

– Ее на самом деле пригласил профессор Крапивин – попросил составить ему компанию.

– Ага! Значит, он и есть ее тайный любовник! – воскликнула адвокат.

– Исключено, – развел руками Виктор. – У профессора есть жена, взрослые дети, и сам он, судя по рассказам студенток, волочится только за молоденькими девушками. Женщины в возрасте его уже не возбуждают. Кислову он использует как прислугу: пойди, принеси, закажи, убери, подай… В тот день он попросил ее купить имениннице цветы и письменный набор на стол. У него даже сохранились чеки.

– Все равно тут что-то есть, в этой самой пустоте, – не сдавалась Дубровская. – В нашем мире человек не может жить, не оставляя следов. Вот вы, например, узнали, почему она бросила институт?

– Я же говорил, из-за болезни. Она долго лежала в больнице, а потом не нашла в себе сил и желания закончить учебу. Такое встречается сплошь и рядом.

– А что за болезнь у нее была?

– Понятия не имею. Но какое это имеет значение? – изумился Виктор. Его уже начала утомлять настырность адвокатессы. – Кисловой было тогда чуть больше двадцати. Какой нам смысл знать подробности?

– Пока не знаю. Но, может, информация как-нибудь нам пригодится? – с сомнением произнесла Елизавета. Похоже, она и сама не особо верила в успех предприятия, но из-за природного упрямства продолжала стоять на своем.

– А мне кажется, вы, женщины, только все усложняете, – со значением заметил Виктор. – Хотите знать, как все было на самом деле?

Не дожидаясь, пока молодая женщина даст согласие, он поспешил выложить свое видение ситуации.

– Ваша Кислова – законченный «синий чулок». К своим тридцати девяти годам она окончательно спятила от одиночества, и когда симпатичный профессор подмигнул ей на вечеринке по случаю дня рождения жены, не поверила своему счастью. В ее голове тут же ожили сюжеты всех мыльных опер, которые ей удалось смотреть одинокими вечерами. Она пошла за ним в гостиницу, веря в то, что, проведя с ней ночь, ученый обязательно на ней женится. У нее же не было минимального любовного опыта. Профессор же, напившись как скотина, использовал ее дважды, а про любовь сказать забыл. Вне себя от боли и разочарования, она тут же заявила на него в милицию.

– Все у вас очень уж просто получается, – покачала головой Дубровская. – А как в вашу версию укладывается дальнейшее поведение Кисловой? К чему ей диктовать Соболеву условия, требуя заявить на суде, что они были любовниками?

– Женская душа – потемки, – глубокомысленно изрек Виктор, несколько уязвленный тем, что его версия не произвела впечатления на адвоката.

– Замечания по поводу загадочной женской души мне приходится выслушивать в этом деле слишком часто, – заметила Дубровская. – Но мы по-прежнему блуждаем в потемках, не имея пока ни малейшей надежды выбраться на свет. Лично мне кажется, что Кислову в свое время кто-то очень сильно обидел или предал. Она пытается решить за счет Аркадия какие-то свои прежние проблемы. Я просто уверена, что разгадка ее поведения лежит в прошлом, поэтому немало удивлена тем, что прошлого у женщины, судя по разысканиям детектива, нет. Попробуйте узнать о давней болезни Кисловой. Вдруг это к чему-нибудь приведет?

– Мы только зря потеряем время, – проворчал Виктор. – У нее окажется осложненный аппендицит, что вы тогда будете делать?

– Еще не знаю. Но попробовать стоит.

– Ладно, попробуем. Лишь бы пошло на пользу Виктории.

– Вам Виктория не говорила, что вы замечательный друг? – наконец улыбнулась Дубровская. Она понимала, сколько нужно было проделать работы для того, чтобы собрать даже те сведения, которые принес с собой Виктор.

– Друг?! – вздохнул мужчина. – Можно подумать, я на это надеялся шестнадцать лет назад…

Глава 21

– Налить еще кофе?

– Если тебе не сложно.

– Может, сделать бутерброд?

– Не хочется. Спасибо.

Обычный вечер в обычной семье, такой же, как тысячи других вечеров, которые Соболевы провели за общим столом. Но, видимо, что-то все-таки изменилось в самой атмосфере их дома, что даже Маша и Петя почувствовали это.

Например, отец включил телевизор, чего раньше никогда за ужином не делал, назидательно говоря детям, что фильмы во время еды смотрят лишь те, кому нечего сказать друг другу. До сего времени Соболевым было о чем поговорить. Дети рассказывали, как провели день в школе. Аркадий, весело посмеиваясь, вспоминал последние проделки своих студентов. Виктория, курсируя периодически между столом и плитой, подавая блюда, не забывала вносить свою лепту в оживленную беседу. Нередко они задерживались за столом допоздна, пользуясь великолепной возможностью побыть вместе, и никто из семьи Соболевых пренебрегать ею не хотел.

Теперь же все странным образом изменилось, и дети, пытаясь отыскать причину, вспоминали, с какого времени все началось. Может, что-то произошло во время поездки отца на научную конференцию?

Тогда Виктория буквально извелась сама и довела расспросами детей, недоумевая, почему нет известий от мужа. После его возвращения стало еще хуже. Родители ходили подавленные и притихшие, словно в доме появился покойник. Они не ругались и были, пожалуй, даже более внимательны к детям, чем обычно. Теперь не составляло труда заставить папу решать задачку по физике. Он и сам спрашивал, словно только и дожидаясь утвердительного ответа: «Кому помочь?» Мама с охотой подыскивала материал для реферата по истории и безропотно пересказывала содержание «Войны и мира», тогда как раньше при подобной просьбе она бы обязательно взорвалась нотацией относительно роли литературы в жизни отдельно взятого человека.

Родители стали рассеянными и менее требовательными, и детям это, безусловно, нравилось, если бы только не скверное ощущение того, что в доме что-то происходит. Что-то неладное. Что-то, нарушающее привычный ход вещей.

Ко всему прочему, мать заявила, что на зимние каникулы они никуда не поедут, а ведь еще с лета планировали отправиться в Австрию кататься на лыжах. «Ничего, и у нас снега много», – сказала мать, закрывая тему. Отец только кивнул головой. Казалось, что ему вообще ни до чего нет никакого дела. Дети были возмущены и чувствовали себя обманутыми.

В довершение всего бабушка, посещавшая их каждую неделю, резко прекратила визиты и попросила детей навещать стариков у них дома. Дедушка к ним тоже носу не казал. Казалось, семью Соболевых отрезало от всего мира. К ним приходила только одна молодая женщина в строгом костюме и с портфелем в руках. Вежливо и чуть виновато поздоровавшись с детьми, она надолго исчезала в кабинете родителей и вела с ними долгие разговоры. Дверь закрывали на защелку, а Машу и Петю отсылали делать уроки с просьбой не беспокоить по пустякам.

Время шло, а в их доме ничего не менялось. Вечерами в квартире стояла гулкая тишина, все были заняты своими делами. Но желания собраться, как прежде, под оранжевым абажуром ни у кого не возникало…

На следующий день государственный обвинитель зачитывал данные экспертиз. Несмотря на то, что все имеющиеся в деле заключения были сделаны на сухом профессиональном языке, Виктории было сложно отвлечься от их подлинного смысла.

– Заключение биологической экспертизы, том 1, страницы 25–27, – казенным тоном произносил прокурор, отыскивая в материалах дела нужный фрагмент. – Итак, во влагалище потерпевшей обнаружена сперма – специалистом был взят мазок Кисловой. Был проведен смыв с полового члена гражданина Соболева…

Виктория почувствовала тошноту, представив, как отвратительно должна была выглядеть со стороны данная процедура. Она видела Софью Кислову, раскорячившуюся на гинекологическом кресле, в то время как врач берет у нее пробу. Еще позорнее, должно быть, выглядел ее муж, Соболев, стоя со спущенными штанами напротив человека в белом халате.

– Сперма, обнаруженная во влагалище потерпевшей, могла принадлежать обвиняемому, – зачитал обвинитель выводы эксперта.

Все подтверждало тот факт, что Соболев и Кислова в ту ночь были вместе как мужчина и женщина. На вопрос, имело ли место насилие, ответит судебное следствие, но сейчас можно было уже сказать вполне определенно: муж Виктории изменил ей.

Соболевой не хотелось признавать печальный факт, и она до последнего момента тешила себя надеждой, что обвинение – всего лишь происки отвратительной женщины. Аркадий говорил ей, что ничего не помнит, что проснулся в гостиничном номере без малейшего понятия, как туда попал. Виктории представлялось распростертое тело мужа на кровати и его бледное опрокинутое лицо. А рядом с ним была эта ужасная женщина, проделывавшая какие-то грязные трюки в тот момент, когда он находился в беспамятстве. Она воспользовалась его беспомощным положением. Виктории, кажется, доводилось где-то читать, что некоторые коварные особы, для того чтобы сымитировать преступление, вводили себе во влагалище сперму через обычный шприц. А вдруг произошло то же самое и Аркадий чист, как новорожденный младенец? Виктория встрепенулась, но тут же ей в голову закралось сомнение: где же тогда Кислова раздобыла семя ее мужа? Нет, все слишком замысловато. Разгадка лежит на поверхности – Аркадий просто переспал с ней…

Обвинитель перешел к исследованию волос, изъятых с простыней гостиничного номера, и кровяных пятен. Это было не менее отвратительно, и Виктория задалась вопросом, как вычесывают волосы с лобка. Неужели кто-то водил расческой по интимным частям тела ее супруга? Ей Аркадий не рассказывал о процедуре, наверное, щадя ее нервную систему. Ей представилось, как должен был страдать он, испытывая на себе унизительные действия. Ведь ее муж не настолько свободен от комплексов, чтобы относиться к подобному без переживаний. Обычно Аркадий не позволял себе ходить по дому в плавках и всегда тщательно следил за тем, чтобы их занятия сексом не сказывались на нравственности детей. Маша и Петя были уже совсем взрослыми, и их трудно было обмануть запертой дверью в спальню. Поэтому супруги могли предаваться любви, чувствуя себя свободно, только лишь в отсутствие детей или же ночью, ранним утром, когда те спали. Это была небольшая плата за удовольствие, Соболевы не чувствовали себя стесненными. Ведь они любили друг друга. Или им казалось, что любили?

Виктория и представить себе не могла, что уголовное дело по изнасилованию влечет за собой столько разных медицинских манипуляций, самой безобидной из которых был забор крови. Она знала, что ее муж, прямо как ребенок, боится всякого рода анализов. Каждый год он прогуливал профосмотры, всегда находя вескую причину. Здесь же ему отвертеться не удалось.

После того как были зачитаны результаты нескольких экспертиз, выводы которых оказались неутешительны для Аркадия, обвинитель начал знакомить суд с данными освидетельствования. На груди обвиняемого и на его животе были обнаружены царапины, что позволяло сделать вывод: потерпевшая оказывала ему сопротивление. На внутренней стороне бедер Кисловой тоже имелись отметины в виде нескольких кровоподтеков. Ссадины и отечность были обнаружены в промежности и в области ануса, что подтверждало позицию обвинителя о повторном половом сношении – в извращенной форме. Виктория явственно чувствовала приступы тошноты. Все то, что в их интимном лексиконе имело свои ласковые, шутливые прозвища «Дружок», «Киска», в медицинской терминологии звучало натуралистично и грубо. Виктории вдруг показалось, что вся их супружеская жизнь была лишь цепью грязных актов и извращений. Обвинение Аркадия бросило и на нее свою тень. Виктория поймала на себе несколько любопытных взглядов. Людям было интересно, как выглядит жена насильника, что чувствует та, когда клеймят ее мужа. Это было ужасно, и ей пришло в голову, не переоценила ли она свои силы, заявив, что будет участвовать во всех заседаниях суда.

Обвинитель говорил уже о следах давления на шее потерпевшей. Новая тема показалась Виктории более сносной. Но в очередной раз она пожалела, что Аркадия не обвинили в совершении какого-нибудь другого преступления, пусть более тяжкого, но не столь позорного, как изнасилование.

Прокурор говорил, что повреждения на шее не повлекли для здоровья потерпевшей последствий, и Виктория почувствовала облегчение. Такой сильный мужчина, как Аркадий, вполне мог бы своими руками лишить потерпевшую жизни, имей он на то умысел. Значит, адвокат права, говоря о том, что покушение на убийство не найдет подтверждения в суде. Хотя, если бы у нее была возможность на что-то влиять, она остановила бы свой выбор именно на покушении, отбросив в сторону изнасилование. Но все шло своим чередом.

На свидетельской трибуне появился эксперт, проводивший исследование. Виктория с недоумением оглядывала его, не находя в нем ни малейших признаков интеллигентности, свойственных врачам. По всему видно, он был шустрым малым и за словом в карман не лез. Будь судья немного проще, эксперт не постеснялся бы рассказать участникам заседания какой-нибудь сальный анекдот на заданную тему. Как поняла Виктория, мужчина был универсалом, поскольку исследовал потерпевшую и обвиняемого. Ему можно было задать вопросы, но государственному обвинителю все казалось ясно. Право допроса перешло к адвокату.

– Возможно ли, что повреждения на теле потерпевшей были причинены самой потерпевшей? – спросила Дубровская.

Эксперт глупо хмыкнул (должно быть, в голову ему пришла очередная грязная шутка), но ответ все-таки дал:

– В принципе все повреждения Софьи Кисловой расположены на передней стороне ее тела, и при соответствующем желании женщина могла себя расцарапать. То же касается шеи – отметины от сдавливания незначительные, с едва сохранившимися отпечатками ногтей. Вот только со следами полового сношения сложнее. Отечность половых органов и даже некоторые разрывы слизистых свидетельствуют о том, что обвиняемый прилагал усилия, совершая половой акт. Так что следы на внутренней стороне бедер типичны для рассматриваемой ситуации.

– Вы хотите сказать, типичны для изнасилования или возможны в ситуации, когда мужчина проявляет особую страсть?

Председательствующий постучал молоточком.

– Госпожа адвокат, напоминаю вам, что термин «изнасилование» является юридическим, а не медицинским. Попрошу не задавать вопросов, которые выходят за пределы компетенции эксперта. Если желаете, можете сформулировать вопрос иначе.

Дубровская на мгновение задумалась. Судья был абсолютно прав. Все знали, что такое изнасилование, но, обращаясь к эксперту, нужно было подбирать другие слова. Назвать подсудимого насильником мог только суд в своем приговоре.

– Скажите, могут ли возникнуть подобные следы на теле, когда мужчина и женщина занимаются любовью особенно страстно? – не без труда сообразила она.

Судья поморщился.

«Заниматься любовью» – выражение с налетом некоторой литературности, вряд ли уместное в зале суда, когда рассматривается дело по изнасилованию. Да и при чем тут любовь? Однако поправлять молодую женщину он не стал, должно быть, не желая вводить ее в краску.

– В принципе такое возможно при особо бурном сексе, – отвечал эксперт. – Есть даже такое понятие «синдром медового месяца», когда пары занимаются любовью до изнеможения. Тут вам и отек, и частые позывы к мочеиспусканию. Возможны ссадины и разрывы, если партнер нетерпелив и напорист. Может быть, подсудимому трудно было сдерживаться, так он желал эту женщину…

Виктория чувствовала себя так, словно ей вдруг надавали пощечин. Выходило, что ее муж предавался любви с другой женщиной с той страстью, которую уже давно не проявлял по отношению к ней. Конечно, жена по-прежнему возбуждала его (Виктории хотелось в это верить), но их занятия любовью давно стали обыденными. Они изучили друг друга за шестнадцать лет, и их уже ничто не могло удивить. Он был нежен, предупредителен, выдерживал, как полагалось, десятиминутную любовную прелюдию, но в нем уже не было юношеского пыла, и кажется, они оба уже с таким положением дел смирились. А вот теперь Виктория слышит, что с белобрысой коровой (во всяком случае, сам Аркадий так называл потерпевшую) он вел себя страстно, как молодожен в медовый месяц. Соболева вспомнила их первый месяц после свадьбы, и ей стало грустно.

Родители тогда подарили им путешествие в Сочи, где под плеск волн новобрачные должны были получше узнать друг друга. Они жили в небольшом домике давних приятелей Андриевских, и до моря приходилось добираться около получаса, но молодых это не смущало. Виктория была занята своими переживаниями, а новоиспеченный муж тем, как наладить отношения со своей второй половиной, не желающей принимать радости брака. Первая брачная ночь у них прошла в купе поезда, и прошла необычно – молодая супруга беззвучно рыдала, прислонившись к стеклу щекой, а Аркадий сидел напротив с самым несчастным видом, не зная, чем ее утешить. У него самого в городе осталась девчонка, пусть не любовь всей его жизни, но все-таки молодая женщина, которая находила его весьма симпатичным и щедро отдавала ему всю себя, ничего не прося взамен. В общем, так они и уснули, каждый на своем месте, не рискуя даже раздеться.

В домике приятелей молодоженам отвели маленькую комнатку с окнами в сад. Там была всего одна кровать, которую, как в насмешку, хозяева забросали лепестками роз. В первую же ночь Виктория вытряхнула в сад весь цветочный мусор и сказала, что спать будет одна. Где будет находиться Аркадий, ее не интересовало. Тот не стал возражать и улегся прямо на полу, подоткнув под голову диванную подушку. Наутро под его глазами красовались темные круги, что все окружающие приняли с пониманием. Но он сам не проявлял недовольства. Целый день как привязанный он ходил за молодой женой, поднося ей то полотенце на пляже, то фрукты с рынка. Они купались вместе, гуляли по набережной, и Виктория начала находить его общество весьма приятным. Аркадий был молод и красив, и она видела, каким взглядом его провожают девушки, когда он идет по пляжу. Но для него, казалось, существовала одна Виктория. Он рассказывал ей смешные истории, дурачился, а когда приходила ночь, безропотно отправлялся на пол. Сблизил их случай, когда Виктория едва не утонула, – у нее вдруг свело ногу, причем довольно далеко в море. Она запаниковала, но Аркадий, как заправский спасатель, обхватил ее и медленно повлек к берегу. Они наглотались воды, и глаза горели от соли. Пару раз он едва не выпустил ее из рук, обессилев, но все-таки дотянул до мелководья. Едва ноги коснулись дна, Аркадий поднял ее на руки и понес на берег, там уложил на полотенце и растер ей ноги. Движения его были опытными и уверенными. Он касался ее тела впервые и действовал осторожно, боясь причинить ей боль. Женщина, наблюдавшая за всей этой сценой, не выдержала:

– Вам повезло. У вас просто потрясающий приятель.

Виктория открыла глаза. Прежде чем она успела сообразить, ответ сам слетел с ее губ:

– Это не приятель, это мой муж.

Женщина только улыбнулась:

– Счастливица…

С того дня Аркадий получил право перебраться к ней на кровать. Но лежать рядом и не заниматься любовью для молодых людей противоестественно. Тем более в их памяти еще свежи были воспоминания о первых прикосновениях, робком поцелуе, который Аркадий, как школьник, запечатлел у нее на щеке. В общем, наконец произошло то, что и должно было произойти.

На утро Виктория чувствовала себя так, словно только что совершила предательство. Она винила во всем себя, хотя и понимала, что свой выбор она сделала еще тогда, когда позволила надеть на свой палец обручальное кольцо. Было смешно ломаться, да и сама Виктория никогда не относилась к числу истеричных особ, говорящих сегодня «да», а завтра наоборот. Ко всему еще Аркадий был нежен и предупредителен, и выполнение супружеского долга казалось теперь Виктории не таким уж отвратительным делом. Конечно, она не могла не сравнивать между собой двух своих мужчин. Виктор был похож на вулкан, и его страсть зажигала в ее теле ответный огонь. Влечение к нему заполняло ее некогда всю, без остатка. Они занимались любовью где придется: в квартирах друзей, ночью в парке и даже на крыше дома под звездами. Странно, но это не казалось ей чем-то постыдным. Они владели друг другом полно, и если один из них начинал какую-то фразу, другой тут же заканчивал ее. Виктор был умелым, нежным любовником и казался ей неутомимым.

– Совершенная ерунда, – заявила госпожа Андриевская, когда Виктория со слезами на глазах описывала матери сходство их характеров и необузданную тягу друг к другу. – Что может тебе дать этот арабский скакун? В молодости трудно отграничить, где кончается страсть и начинается любовь. Страсть скоро пройдет, и ты поймешь, что тебе нужен человек для жизни, а не для лазания по крышам.

Аркадий казался именно таким человеком. Быть может, ему не хватало страстности, но Виктория находила ему оправдание, полагая, что люди неодинаковы. Он прочитал немало книг по технике супружеского секса и считал себя в данном вопросе человеком очень просвещенным, хотя практика у него несколько отставала от теории. Он занимался любовью обстоятельно и даже пытался составить для этих занятий расписание, ссылаясь на то, что секрет семейного долголетия кроется именно в регулярности половой жизни. Он не был склонен к тем сумасбродствам, которым люди обычно подвержены в молодости. Раз Виктория, озорно сверкая глазами, предложила ему заняться любовью на ночном пустынном пляже.

– Расхожий литературный штамп, красивый только на страницах книг, – охладил он ее пыл. – В действительности все будет намного хуже. Песок залезет тебе в глаза, в рот и во все места… Мне кажется, это негигиенично. Кроме того, я не смогу расслабиться, представляя, что за нами кто-нибудь наблюдает.

Виктория с грустью согласилась. Она и сама показалась себе какой-то сексуальной маньячкой. Нельзя же всю жизнь бегать по лифтам, примерочным и крышам. Мама была совершенно права. И Виктория покорно приняла новые правила игры. Лежа в постели, она наблюдала, как Аркадий проверяет, улеглись ли соседи, нет ли охотников спрятаться за дверью и подслушать звуки любви. Потом он накрепко закрывал защелку, задергивал шторы, выключал свет и, наконец, ложился рядом с ней.

Постепенно Виктория перестала видеть перед собой глаза Виктора, они потускнели в ее воспоминаниях, как лампы, скрытые абажуром. Новые отношения заняли ее целиком, а когда через несколько месяцев она обнаружила беременность, то окончательно поняла, что все ниточки, связывающие ее с Виктором, оборваны. Как ни странно, она почувствовала освобождение. Ей надоело метаться между двух огней, и она готова была успокоиться.

Семейная жизнь поглотила ее. Она научилась ценить в Аркадии его податливый, мягкий характер, стала находить прелесть в семейных вечерах. Она поняла, что между ней и Аркадием гораздо больше общего, чем можно было предположить с самого начала. Они оба строили академическую карьеру: писали статьи и защищали диссертации, читали лекции студентам и выступали на научных конференциях. Им было о чем поговорить, и друзья воспринимали их как очень гармоничную пару, что им очень нравилось. Вокруг кипели страсти, молодые люди сходились и расходились, изменяли друг другу, а их брачный союз, изначально построенный на расчете, оставался нерушим и непотопляем.

Виктория поздравляла себя с тем, что в ответственную пору своей жизни сделала верный выбор, последовав совету матери. Из ее романа с Виктором ничего бы путного не вышло… Так, ее школьная подруга Валька, взяв себе в мужья необузданного жеребца, несколько лет страдала от его постоянных измен. В конце концов тот заявил ей, что она растолстела и не возбуждает его как женщина. Прежде чем молодая супруга успела записаться на аэробику, муж бросил ее, умчавшись вслед за очередной своей юной пассией. Валька рыдала несколько дней, а когда, успокоившись, решила снова выйти на рынок невест, оказалось, что там она уже не в цене: безнадежно стара, непривлекательна, да еще и с ребенком в придачу. Ее пример был показательным, и Виктория окончательно для себя уяснила, что от добра добра не ищут…

Глава 22

– Показания эксперта меня порадовали, – говорила Дубровская во время перерыва. – Он не стал исключать возможность того, что повреждения в паховой области потерпевшей явились следствием бурного секса. Следы сдавливания на шее, а также ссадины на ногах могли быть имитацией насилия. Думаю, она хотела вас подставить и готова была на все.

– Не вижу ничего утешительного, – хмурился Аркадий. – У нас по-прежнему нет мотива, а без него вся наша версия – просто сказка, в которую никто не захочет поверить. Зачем ей нужно было царапать себе ноги и украшать синяками шею? Зачем я ей вообще понадобился?

– Успокойтесь, Аркадий Александрович, – примирительно попросила его адвокат. – Мы делаем все, что можем. Детектив тоже трудится и обязательно что-нибудь да найдет. Поверьте, вопрос только времени.

– Детектив?! – зло хмыкнул Аркадий. Виктории в тот момент рядом не было, и он мог спокойно говорить с адвокатом на больную тему. – Может статься, никакого детектива вообще нет. Тот тип, старый приятель Виктории, просто ищет повод подобраться к моей жене поближе и не брезгует никакими способами. Мое дело – лишь удобный предлог. Говорю вам, он ненавидит меня.

– Вы ошибаетесь, – мягко возразила Дубровская. – То, что было между ними шестнадцать лет назад, уже быльем поросло. У вас с Викторией Павловной общие дети, у него тоже семья. Он действительно хочет помочь, и вы тут совершенно ни при чем. Виктор переживает за Викторию.

– Ага! А я о чем говорил? – обрадованно воскликнул Соболев, словно получив подтверждение всем своим дурным подозрениям. – Говорю же, этот благодетель еще утянет меня на дно. Чем он рискует? В глазах окружающих, да и самой Виктории, он – образец преданности и всепрощения. Им восхищаются. Не удивлюсь, если старики Андриевские примут его в своем доме, и он получит карт-бланш для свиданий со своей первой любовью. А что же я? Где мое место? – Лицо Аркадия исказилось, словно он готов был зарыдать. – Я в это время буду шить рукавицы на богом забытой зоне, и никому до меня не будет никакого дела. Разве не так? Чего вы молчите?

Дубровская ничего не ответила, понимая, что убедить клиента у нее все равно не получится. Тот зол на весь мир.

Но самое удивительное, что теперь Соболев чувствовал себя жертвой. Его оговорила потерпевшая, предала жена. От него отвернулись родственники. Над ним смеется его бывший соперник. Даже адвокат, обязанный стоять на его стороне, тоже не верит ему. Все делают вид, что надеются на чудо. Только чуда не будет, что всем хорошо известно. Его осудят при любых обстоятельствах, а они только вздохнут: «Ах! Не повезло…» Проклятые лицемеры! Лучше бы они не крутились возле него, не давали дурацкие советы и не высказывали притворного сожаления.

Аркадий вдруг понял, что может надеяться только на самого себя. Вот только что он может сделать?

Виктория, стоя перед зеркалом в женском туалете, рассматривала свое бледное, осунувшееся лицо. В другое время такой внешний вид встревожил бы ее сверх меры. Она тотчас же бросилась бы к косметологу и визажисту, записалась бы на несколько сеансов в солярий. Соболева привыкла выглядеть великолепно, понимая, что ее внешность – часть делового имиджа. Встречают человека всегда по одежке, по лицу, манере держаться, и она не могла позволить себе быть распустехой. И вот – всего за три месяца ей вдруг стало все равно, как она выглядит. Конечно, костюм нежно-кремового цвета сидел на ней безупречно. Волосы, уложенные в высокую прическу, открывали прекрасную линию шеи и небольшие ушки, в мочках которых сверкали крохотные капельки бриллиантов. Весь ее облик был образцом сдержанности и стиля. Никаких крупных украшений, вызывающих декольте, ярких расцветок. Все было, как всегда, на уровне, кроме… Она толком и сама не могла сказать, что ее не устраивает. Может, бледная кожа, лишенная красок?

Виктория достала из сумочки косметичку, припудрила лицо и нанесла на скулы немного румян. Интересно, какое впечатление произвел бы на суд цветущий вид жены сексуального террориста?

Как ни странно, но пудреница не решила проблемы. В ее облике определенно что-то было не так. Красивый, четкий овал лица, чувственные губы, глаза… Глаза, вот что! В них поселилась печаль. А ее взгляд, решительный, смелый, открытый, каким она по праву гордилась, потух. Исчез живой огонек. Она больше не напоминала победительницу Викторию. Она была похожа на женщину, недавно потерявшую любимого человека и раздавленную горем утраты…

Соболева достала из сумочки небольшой флакон духов. В тщетной надежде вернуть себе уверенность, нанесла немного любимого аромата на запястья.

– Ах, какой чудесный запах! – раздался вдруг рядом женский голос.

Виктория оторопела, увидев рядом с собой Софью Кислову. Та, по всей видимости, только что вышла из кабинки туалета и теперь споласкивала руки под краном.

– Хорошо пахнет, я говорю, – повторила она. – Немного, на мой взгляд, резковато, но после пробежки утром в Центральном парке, думаю, в самый раз.

– В парке? В каком парке? Что вы имеете в виду? – застыла с флаконом в руках Соболева.

– В парке, в котором вы бегаете каждое утро, – как ни в чем не бывало сообщила Кислова, вытирая руки салфеткой.

– Вы меня видели в парке? – спросила Виктория, сама не зная, зачем ей нужно знать.

– Почему видела? Мне Аркадий рассказывал.

– Аркадий?!

– Ну да. А чему вы удивляетесь? Я многое про вас знаю. Например, что вы любите кататься на лыжах и вам по силам даже «черные трассы». Что любимое ваше блюдо – жареная курица с картошкой, но из-за фигуры вы вынуждены ограничивать себя в еде. Что у вас двое детей – Маша и Петя и сын мечтает поступить в Оксфорд. А дочка еще не определилась. Она хотела бы организовать танцевальную школу для детей и взрослых, но вы толкаете ее на истфак, объясняя, что так будет лучше…

– Стоп! – почти выкрикнула Виктория. – Откуда вам это известно?

– Спокойнее, Виктория Павловна, – взглянула на нее с упреком Кислова. – Чего вы так разволновались? Неужели я вас чем-то оскорбила? Я знаю многое, но я не нанимала для этой цели частного детектива и не караулила вас под дверью. Мне рассказал все ваш муж – что вы любите и что терпеть не можете, историю ваших отношений с ним, проблемы детей…

– Не смей произносить имена моих детей, ты, дрянь! – уже закричала Соболева. – Не смей касаться моей семьи своими погаными руками, не то я не отвечаю за себя!

– Ого! Да вы хамка, Виктория Павловна, – удивилась Кислова. – В телевизоре вы выглядите куда спокойнее, особенно когда призываете решать все семейные конфликты, как делают интеллигентные люди. Что же это у вас слово расходится с делом?

В тот момент в туалет зашли еще две посетительницы и в немом недоумении воззрились на женщин, чуть ли не готовых к драке. Вернее, только одна из «дуэлянток» выглядела вызывающе – с распахнутыми широко глазами, в которых сверкали молнии, в боевой стойке, с занесенной над головой соперницы сумочкой. Вторая казалась спокойной и даже, кажется, воспринимала ситуацию с юмором.

– Потише, Виктория Павловна! Если судья узнает, что вы напали на меня в уборной, вход в судебное заседание будет для вас закрыт окончательно и бесповоротно, – проговорила Кислова. – Ведь процесс объявлен закрытым, вы помните?

Присутствие посторонних отрезвило Викторию. Она опустила руки, тяжело дыша. Потом набрала в пригоршни немного воды и побрызгала себе на лицо, не заботясь больше ни о пудре, ни о румянах. Когда она подняла голову, Кисловой уже рядом не было…

– Что с вами случилось? – встретила ее недоуменным взглядом Дубровская. – Вы выглядите так, словно только что вернулись с побоища.

– Примерно так оно и было, – проговорила Виктория, но тут же опомнилась. Ей не хотелось рассказывать адвокату про встречу в туалете. Это было их семейное дело и не имело к процессу никакого отношения. – Не обращайте внимания, я просто… плохо себя чувствую. Должно быть, у меня упало давление. Чашечка кофе, и я приду в себя. Наверное, я переволновалась.

– Может, вам лучше вернуться домой? – с сомнением произнесла Елизавета. – Сегодня не будет ничего интересного. Обвинитель огласит некоторые материалы дела. Свидетелей вызвали только на завтра. Никто не заметит вашего отсутствия.

«Кислова заметит, – мелькнуло в голове Виктории. – Может, того она и добивалась?»

Даже Аркадий, в последнее время поглощенный своими проблемами, поглядел на жену с некоторым беспокойством.

– Иди домой. Что тебе здесь сегодня делать?

«Он выгоняет меня. Он хочет остаться с ней», – подумала Соболева, разглядывая красивое, бесчувственное лицо своего мужа. Столько лет своей жизни она отдала ему, а теперь выясняется, что, якобы читая его как открытую книгу, не замечала, что в ней написано между строк. Неужели он обманывал ее с Кисловой? И… и со сколькими еще?

Внезапно Виктория почувствовала отвращение, едва удержавшись от того, чтобы не сплюнуть мужу под ноги. Каков подлец! Значит, он рассказывал этой ужасной особе про привычки жены, про детей, секретничал с ней, словно лаборантка была его близким другом. Кислова знала про нее все. Она же про нее только то, что написано в деле сухим языком следственных протоколов. Может, Аркадий передавал ей даже интимные подробности их жизни? То, например, что она спит без ночной рубашки и любит зажимать подушку между ног?

Вся жизнь Виктории с ее милыми привычками и некоторыми тайными подробностями была вывернута наизнанку, вытряхнута и выставлена перед чужой женщиной, как постельное белье. У нее больше не осталось тайн. Она чувствовала себя совершенно голой и беззащитной.

До сих пор она вела себя, как Хилари Клинтон, грудью встав на защиту собственного мужа. Виктория прикрыла его собой, полагая, что поступает благородно. Он же пользовался ее великодушием, храня в глубине души свои грязные секреты. Между Аркадием и Кисловой есть то, чего Виктория не знает? В самом деле, может, так и объясняются те дикие требования, которые выставила ему эта дрянь при личной встрече? С чего бы иначе женщина стала просить чужого ей мужчину признать себя ее любовником прилюдно? Кислова, должно быть, устала чувствовать себя как запасной аэродром. Ей надоела неопределенность, и она поставила вопрос ребром. Круто, конечно, поставила, но теперь не отвертишься. Она просто решила бороться за свое счастье, как Виктория борется за свое. Как, должно быть, потешает ее вид законной жены, выставившей себя полной дурой при всем честном народе!

Пораженная страшной догадкой, Соболева уставилась на супруга. Тот что-то объяснял адвокату, но, почувствовав на себе взбешенный взгляд жены, словно поперхнулся.

– Виктория, ты можешь объяснить, что с тобой происходит? Если ты больна, можешь идти домой…

Кажется, он говорил ей еще что-то, но Виктория уже развернулась и решительно зашагала прочь, унося за собой запах любимых духов…

– Ты спишь с ней?! – выкрикнула она, когда Аркадий вернулся домой.

Слава богу, ей не было нужды сдерживаться, поскольку дети ушли на пироги к бабушке и в квартире они остались одни. Виктория себя так накрутила за остаток дня, который провела наедине с подушкой, что чуть не расцарапала лицо мужу, едва тот ступил на порог. Куда только девалась ее сдержанность…

– О чем ты говоришь, ради всего святого?

– О тебе и этой дряни Кисловой! Вы спите вместе?

Аркадий отстранился, ошеломленный силой ее натиска.

– Виктория, ты повредилась умом? Я тебя предупреждал, что не стоит участвовать в процессе. Ты меня не послушалась. Ты всегда делала то, что считала нужным…

– Не пудри мне мозги! – выкрикнула она, сжимая кулаки. – Твоя штучка все мне сегодня рассказала, когда мы столкнулись в уборной. Думаешь, почему я ушла? Я побоялась, что убью ее или тебя, или вас обоих вместе. Клянусь, это был бы правильный поступок!

– Виктория, ты всегда была здравомыслящей женщиной… – начал Аркадий, пораженный тем, как вела себя жена.

Он и не подозревал, что в ней кипят такие страсти. Она всегда была образцом мудрости и сдержанности. Глядя, как высоко она держит голову, как слегка снисходительно общается с окружающими, Соболев всегда гордился ею. Сравнивал ее с королевой, прямой и величественной, принимающей своих подданных. А теперь она превратилась в обыкновенную женщину, ревнивую и озлобленную, швыряющую ему в лицо странные обвинения. Слова «уборная» и «дрянь Кислова» он все-таки ухватил, соотнес друг с другом и попытался из хаоса оскорблений, гневных выкриков и горестных междометий вычленить суть. Постепенно, слово за словом, он вытянул у жены содержание ее разговора с потерпевшей.

– Она солгала тебе, – заявил Аркадий твердо. – Неужели ты не видишь, что разговор в уборной – очередная ее интрига? Кислова хотела вывести тебя из равновесия, что ей блестяще удалось.

К тому моменту Виктория, выплеснув фонтан эмоций, разбросав все диванные подушки, немного успокоилась. Во всяком случае, она вернула себе способность слышать и воспринимать обращенную к ней речь. Уверенный тон Аркадия несколько поколебал ее боевой настрой, но сдаваться она не желала, впрочем, как и быть легковерной дурой.

– Тогда объясни мне, – потребовала Виктория холодно, – откуда ей известно про мои пробежки в Центральном парке, про наших детей Машу и Петю, про их планы на будущее?

– Общеизвестные факты. В них нет ничего личного.

– Да? А как же курица с картошкой? Мое пристрастие к лыжам?

– Ты могла сказать о них в любом своем интервью.

Интервью? Виктория как-то об этом и не подумала. Публичный образ жизни обязывал ее к определенной открытости, и она давала интервью, не думая о том, что кто-то может использовать ее откровенность в своих целях.

– Кислова сказала, что именно ты рассказал ей про мои привычки, про то, какие проблемы есть у детей. Ей известна каждая мелочь из наших с тобой отношений, – уже не столь уверенно продолжала Виктория.

– Она назвала хоть одну такую мелочь?

– Нет, – проговорила Соболева, понимая, что попала впросак. Хорошо, что у нее хватило самообладания не устроить мужу сцену публично, прямо в суде. Кислова была бы в восторге. Вспомнив гадкую улыбку соперницы, Виктория опять почувствовала нервную дрожь.

– Может быть, ты и прав, – неохотно признала она. – Но Кислова держалась так уверенно. Казалось, она знает про меня все. Да еще ссылалась на тебя. У меня сложилось впечатление, что вы и в самом деле любовники.

– Виктория, я умоляю тебя… – произнес Аркадий со стоном. – Мне и без твоей истерики тошно. Неужели нельзя проявить хоть немного благоразумия?

– Что?! Ты… мне… говоришь о благоразумии?

– Виктория, прошу тебя, давай не будем ссориться. Я ценю твою поддержку. Но Кислова, должно быть, только и добивается того, чтобы разлучить нас. Вместе мы – сила.

Виктории слова мужа напомнили лозунг из ее пионерского детства. И она вдруг подумала, что немногое знает о школьных годах Аркадия. Должно быть, тот был примерным пионером и любил маршировать под речовки.

– Я не хочу с тобой ссориться. Я просто хочу, чтобы меня не водили за нос, – сказала она со вздохом. – Если у вас с Кисловой что-то было, я не упаду в обморок и даже не брошу тебя. Ради детей. Я вынесу любой удар. Просто позволь мне выглядеть достойно. Я не привыкла быть смешной.

– Мне кажется, тебе просто нужно прекратить ходить в суд, – сказал Аркадий. – Посещение заседаний действует на тебя разрушающе. Я был полным кретином, позволив тебе сопровождать себя. Теперь вижу, что вышло из этой затеи: ты скоро возненавидишь меня.

– Нет, я буду ходить в суд, – чувствуя себя маленькой девочкой, которая делает все назло родителям, произнесла Виктория. – Мое присутствие важно. Судья видит, что ты нужен в семье. У него будет благоприятное мнение о тебе, а оно скажется на приговоре.

– Благоприятное мнение? – переспросил Соболев, не скрывая досады. – Не смеши. Меня же обвиняют в изнасиловании!

– Он может критически отнестись к словам потерпевшей и поверить тебе. Так говорила и наш адвокат.

– Полная ерунда!

– Я не поняла, ты боишься, чтобы я не узнала в суде что-то такое, чего еще не знаю? – Виктория подозрительно посмотрела на мужа. – Скажи, чего ты боишься?

– Мне нечего бояться! – вспылил тот. – Прошу тебя, Виктория, не начинай все сначала. Я прихожу домой после процесса усталый и расстроенный. Неужели я не имею права побыть в тишине, а не отвечать еще и на твои вопросы? Клянусь тебе, моя жизнь в последнее время превратилась в сплошное судилище. Я не готов сейчас выслушивать упреки… Может, потом. Когда все закончится. Но не сейчас. Извини.

– Легче всего уходить от ответа, – обиженно молвила она. – Не ты один живешь сейчас как в аду. Я тоже чувствую себя не лучшим образом. Только между нами большая разница, ты не забыл? Ты сам сотворил ад для себя, своими руками… вернее, не руками, а сам знаешь чем. Но я-то в чем провинилась? Что я сделала не так?

Виктория поймала себя на мысли, что повторяет сейчас слова Виктора. А ведь он был прав. Его слова тогда прозвучали отголоском ее собственных мыслей. Она не заслужила того, чтобы все ее знали как жену насильника. Не заслужила косых взглядов в свою сторону, гадкой ухмылки потерпевшей, немого осуждения в глазах судьи. Она всегда была честной женщиной, матерью семейства, известной ученой. Так почему теперь стала посмешищем в глазах других, тех, кого совсем недавно сама считала неудачниками?

– Виктория, будь последовательна, – говорил ей Аркадий, уже не скрывая своего раздражения. – Если ты решила быть великодушной – будь ею! Но не принимай сейчас вид плакальщицы и не упрекай меня, коли у тебя хватило силы встать на мою защиту. Я восхищался тобой, боготворил тебя, считал тебя совершенством.

– Должно быть, я устала быть совершенством. И хочу побыть наконец обыкновенной женщиной, которая имеет право знать о своем супруге все. Неужели я многого прошу?

– Мне нечего сказать тебе, – холодно ответил Аркадий. – Если ты не в силах ничего с собой поделать, обратись за поддержкой к подруге, к психотерапевту, наконец. Но не грузи меня, я прошу. Я требую! Мне не потянуть сейчас войну на двух фронтах.

Он ушел в ванную комнату принимать душ, а Виктория еще долго сидела, вперив глаза в пространство. Потом встала, понимая, что не сможет больше выносить гулкой пустоты. Ей нужны были люди. Обычные люди, не загруженные тяжбами в суде. Те, кто весело смеется и думает только о том, как лучше провести вечер пятницы.

Виктория спешно оделась и выскочила из квартиры, громко хлопнув дверью…

Глава 23

Они сидели с Виктором в кафе. В вазочках таяло мороженое. Где-то рядом раздавались безудержные взрывы смеха, веселилась молодежь. Виктории стало грустно.

– Прости, что выдернула тебя из дома, – попросила она. – Наверняка у тебя есть чем заняться вечером в пятницу, кроме как выслушивать мое бесконечное нытье.

– Пусть тебя это не заботит. – Виктор положил свою ладонь поверх ее руки. – Может, я когда-нибудь стану психологом. Вот попрактикуюсь на тебе и кинусь врачевать людские души. Говорят, платят неплохие деньги.

– Ты все шутишь… – слабо улыбнулась Виктория. – Если честно, твоя жена не ревнует, что ты встречаешься со мной?

– Но мы же друзья, – сказал он убежденно.

– Ну, да… друзья… – проговорила Соболева, хотя никогда не верила в дружбу между мужчиной и женщиной.

Ей вдруг захотелось спросить Виктора, рассказывал ли он когда-нибудь жене о своей первой любви. Знает ли она хоть что-то о ней? Как воспринимает наспех воскрешенные отношения с Викторией? Не мешают ли им в семье призраки прошлого?

Но был ли смысл говорить сейчас об этом? Виктор сейчас четко определил ее место в своей жизни. Она – только друг. Они – взрослые люди. У них семьи, дети. Они уже не принадлежат себе так, как когда-то, шестнадцать лет назад. Может, и к лучшему. Зачем вносить сумятицу в уже устоявшуюся жизнь? Можно просто дружить. Так намного безопаснее. Вероятно, когда-нибудь, когда все утрясется в ее с Аркадием жизни, они смогут дружить семьями, встречаться на Новый год и дни рождения, ездить вместе в отпуск. Если, конечно, их вторые половины отнесутся к этой дружбе благосклонно. Соболева не могла предположить, что думает жена Виктора, отпуская своего мужа вечером в кафе с женщиной, бывшей некогда его первой любовью. Сама-то Виктория ни за что бы не приняла такой дружбы у своего мужа и поставила бы вопрос ребром: или я, или она. Нельзя стоять одной ногой в прошлом, другой в настоящем. Нужно делать выбор…

– Я боюсь, что муж скоро возненавидит меня, – пересказывала она Виктору последние хроники своей семейной жизни. – Я изменилась. Мне трудно это признать, но временами я веду себя как полная дура. Ну, почему я восприняла бред Кисловой в туалете как издевательство над собой? Мне нужно было сдержаться. Я могла бы выяснить что-нибудь полезное Аркадию. Эта дрянь наверняка проговорилась бы. Но я едва не надела ей на голову свою сумку.

– Тебя легко можно понять, Виктория. Ты вовсе не обязана всегда быть железной леди. Ты – живой человек и реагируешь так, как велит тебе сердце. Разум в такие моменты молчит.

– Боюсь, что в последнее время я живу только чувствами, – с горькой улыбкой признала она. – Я устроила жуткую сцену Аркадию дома – вела себя, как классическая жена, которая встречает своего супруга со скалкой в руках.

– Я думаю, твоему супругу не повредило бы, если б ты и впрямь пару раз протянула его скалкой по хребту, – ухмыльнулся Виктор. – От таких вещей иногда бывает куда больше толку, чем от просьб и задушевных бесед. Он заслужил все, что сейчас получает.

– Да, но я протянула ему руку помощи, а теперь упрекаю его в этом, – вспомнила Соболева свои последние обвинения в адрес мужа. – Должно быть, когда все произошло, я думала, как всегда, только о себе. Как выглядеть безупречно. Как не ударить в грязь лицом… Мое благородство было предметом моей гордости. Еще бы! Большинство женщин пустили бы такую ситуацию на самотек: сам заварил кашу, сам пусть и разбирается. Кто-то из них отвернулся бы от запятнанного супруга, послав его куда подальше. Некоторые безропотно носили бы передачи, поминая его про себя лихом. Только единицы смогли бы встать на защиту мужа, презрев общественное мнение. Такой мнила себя я, поставив себя в ряд с великими женщинами истории. Но, как оказалось, мне это не по зубам.

– Не стоит казнить себя, Виктория, – мягко заметил Виктор. – Кое-что в жизни мы обязаны делать для себя. Ты коришь себя за то, что проявляла эгоизм? Зато потом ты сможешь без стыда смотреть в прошлое, говоря себе, что сделала все от себя возможное, чтобы спасти мужа. Вне зависимости от того, как сложатся ваши отношения в будущем. И потом, какими бы мотивами ты ни руководствовалась, ты все равно совершала благо. Какая разница утопающему, которого вытащили из воды, что думал в момент катастрофы спасатель – хотел ли он получить медаль «За спасение утопающих» или же бросился на помощь по зову души?

– Да, только мне кажется, что я поступала так и раньше, – виновато призналась Виктория. – Многое из того, что я делала в жизни, было сделано, как ты говоришь, «за медаль». «Золото» за окончание школы, «красный» диплом университета, кандидатская и докторская диссертации, место президента Клуба успешных женщин, членство в общественных организациях и научных обществах, попечительский совет школы, где учатся мои дети… И так без конца. Я гналась за титулами и званиями, коллекционировала свои достижения, свято веря, что каждое из них, как кирпичик, укладывается в чудо-пирамиду под названием «моя жизнь». Хотела ли я добраться до солнца? Не знаю. Но мне нравилось, что мне завидуют, меня ставят в пример, мной восхищаются. Должно быть, я хотела слишком многого. И вот появилась странная женщина, которая, шутя, вынула кирпичик из возводимого мной здания, и оно тут же стало рушиться. Я и представить не могла, что все так хрупко.

– Не переживай, Виктория, – улыбнулся Виктор. – Вместе мы починим твою «чудо-пирамиду». Ну хочешь, я стану главным прорабом? Пройдет немного времени, все станет на свои места и будет как раньше.

– Да? – печально улыбнулась и Виктория. – Только теперь я не знаю, нужно ли мне это.

Они просидели еще пару часов, пока хмурый официант, должно быть, устав носить бесконечные чашки с кофе, не сказал, что заведение закрывается. Они расплатились и вышли на улицу, где их тут же подхватил в свои объятия декабрьский ветер…

Несмотря на дурные предчувствия, Виктория прекрасно провела выходные. Они с Аркадием взяли детей и, как в старые добрые времена, махнули за город, в лес. Катались на лыжах, играли в снежки и сидели в ресторанчике, стилизованном под охотничий домик. Жарко полыхали дрова в камине, вкусно пахло снегом, который приносили с собой в зал редкие посетители. В воздухе витал умопомрачительный запах жаркого. Они разомлели от сытной еды и красного вина. Жизнь казалась совсем нестрашной и немного сонной.

Мужчина в валенках носил в зал еловые лапы, связывал их в мохнатые гирлянды. Это напомнило всем о приближении самых любимых праздников: Нового года и Рождества. Дети начали наперебой обсуждать планы на зимние каникулы, а родители улыбались, слушая их. Сейчас они не хотели гадать, закончится ли процесс к праздникам и каков будет его результат. Могло статься, что бой курантов супруги Соболевы будут слушать не вместе, с бокалами шампанского в руках. Виктория не хотела сейчас думать о том, как отмечают Новый год на зоне.

После обеда они сняли два небольших номера в придорожной гостинице и расположились там вопреки традиции: Виктория с дочерью, Аркадий с сыном. Конечно, у родителей было оправдание: в последнее время они не слишком много времени проводили с детьми. Но каждый из них знал, что причина кроется в другом – Аркадий и Виктория стали бояться оставаться наедине друг с другом, словно опасаясь повторения недавней ссоры.

Тем вечером, когда озябшая после ночной прогулки Виктория вернулась домой, Аркадий не стал расспрашивать ее о том, где и с кем она была. Супруги выпили на кухне по чашке чая и решили, что впредь будут держать себя в руках. Аркадий даже поцеловал жену в макушку, сказав, что сожалеет о собственной черствости. Виктория призналась, что тоже была не права. Таким образом, мир в семье был восстановлен. Но в спальню, как и прежде, Виктория поспешила одна и потушила ночник прежде, чем пришел Аркадий. Каждый из них занял привычную сторону, откатившись на самый край постели. Между ними, без особых помех, мог расположиться еще один человек. Но это место было уже занято. Софьей Кисловой…

За городом супругам удавалось делать вид, что все в их жизни остается на своих местах. Они были, как и прежде, вместе. Дети находились рядом, и все окружающие воспринимали их как дружную семью, выбравшуюся в выходные на природу.

Маша рассказала матери последние новости, и Виктория поразилась, сколько произошло в жизни дочери перемен, о которых она даже и не подозревала. Казалось, она только что вернулась домой после долгой поездки и удивляется тому, как вытянулись за время ее отсутствия дети и какого рода проблемы их теперь волнуют.

– Я рассталась с Максимом, – сказала бесхитростно дочь. – Я его теперь ненавижу.

«Не будь дурой, Мария, – сказала бы Виктория, случись разговор несколькими месяцами ранее. – Мы дружны с родителями Максима. Он – мальчик из хорошей семьи, да и вообще, вашим детским ссорам сейчас не время. Мы с его матерью должны закончить начатую книгу».

Но сейчас ей было глубоко плевать на книгу, которую она теперь точно не закончит. Ее больше не трогали переживания родителей Максима, их виды на Машеньку как на будущую невесту их сына. По сравнению с той новостью, которая облетит скоро весь университет, мелочные обиды казались Виктории смешными и несерьезными.

– А что произошло? – спросила она дочь.

Та надула губы, напомнив Виктории маленькую девочку, которой и была совсем недавно.

– Мы были на вечеринке у его друзей. Там была еще одна девочка, без пары. Она смеялась громче всех, смелее всех танцевала и просто вешалась на шею Максиму. Но самое обидное, что Максим был от этого без ума. Она пригласила его на медленный танец, а я стояла в сторонке. Подпирала стенку.

– И тебя никто не пригласил?

– Нет. Ведь теперь без пары осталась я! – В глазах Маши сверкнули слезы. – Скажи, мама, ведь это уже предательство? Верно?

– Ну что ты, доченька. Танец – еще не предательство. Но Максим проявил глупость, не подумав, как будешь чувствовать себя в такой ситуации ты. Но подобное часто бывает с молодыми людьми. Они, как мотыльки, летят на что-то незнакомое, яркое. Правда, потом часто обжигаются и жалеют о своем порыве…

«Такое случается не только с молодыми людьми, но и со взрослыми дяденьками, которым вдруг шлея попадает под хвост», – печально добавила Виктория про себя.

– Ой, мама, у тебя на глазах слезы! – изумленно обнаружила дочь. Она-то знала, что слезы в глазах Виктории Соболевой можно наблюдать реже, чем солнечное затмение в пасмурный день. – Мама, ты так огорчена нашей размолвкой? – потрясенно пробормотала дочь. – Может, мне стоит позвонить Максиму?

– Даже не вздумай! – неожиданно рявкнула мать. – Пусть помучается как следует. Поймет, какую девушку потерял. И знаешь что? Помнишь того мальчика из параллельного класса? Пригласи его пойти с тобой на дискотеку.

– Да. Но ты сама говорила, что у него отец – простой терапевт в поликлинике, – озадаченно проговорила дочь.

– Забудь, что я говорила. Ты ведь пригласишь на дискотеку не его отца…

Выходные пролетели стремительно, и когда настала пора возвращаться домой, Виктория опечалилась, словно покидала сейчас тот оазис спокойствия, в котором ей было тепло и уютно. Соболевы-старшие прекрасно провели время, отдохнули и ни разу не говорили о деле. Им хотелось, чтобы часы текли медленнее, но когда упали зимние сумерки, в душу ласковой змеей начала заползать тревога.

Квартира встретила их звенящей тишиной. Уложив детей спать, Виктория принялась готовить одежду на завтра: для себя и Аркадия. Она рассчитывала выглядеть в суде безупречно. Впрочем, как всегда…

На заседание Соболевы пришли вовремя, но начало по какой-то причине откладывалось. Секретарь говорила что-то про свидетелей, которые, получив повестки, опаздывают на полдня. Они считают, видимо, что в суд, как на представление в цирке, можно приходить когда захочется.

В коридоре, кроме них и Кисловой, слонялась девушка, лицо которой показалось Виктории знакомым. К своему ужасу, она поняла, что та – студентка их университета. Не хватало еще, чтобы эта девица растрепала кому-нибудь, что видела супругов Соболевых в суде. У них в университете люди не глупые, сразу поймут, какого профессора имела в виду газета.

Виктория схватила Аркадия за руку, собираясь увести его на другой этаж или даже спрятать где-то, хоть в туалете, если потребуется. Но тот обратил на жену странный взгляд, не то желая ей что-то рассказать, не то от чего-то предостеречь. Но в последний момент передумал и обронил коротко:

– Это свидетель по нашему делу.

Свидетель? Что еще за свидетель? У них там в гостинице были свидетели-студенты? Виктории показалось, что дело ее мужа напоминает собой айсберг. Она знала лишь небольшую толику того, что было на поверхности, а огромная глыба скрыта от ее глаз.

– Опять проделки Кисловой, – пояснил Соболев. – Я не хотел тебе говорить. Может, ты все-таки уйдешь? Я не вижу необходимости твоего присутствия здесь.

Но у нее такая необходимость была. Сейчас, как никогда ранее, Виктория поняла, что она должна находиться здесь. Должна узнать все, даже если это все окажется ей не под силу.

Пристав коротко кивнул головой, приглашая их в зал. Аркадий в последний раз посмотрел на жену вопросительно. Та отрицательно покачала головой и двинулась вперед…

– Вы предупреждаетесь об ответственности за дачу ложных показаний, – предупредил судья.

Ольга Клюка кивнула головой и поставила подпись в бумагах у секретаря. Девушка упорно отводила взгляд от того места, где сидела сейчас профессор Соболева, лицо которой было бело как мел, но внешне Виктория казалась спокойной и собранной, как всегда.

– Скажите, кого из присутствующих в зале вы знаете? – попросил ее государственный обвинитель.

– Знаю Соболева Аркадия Александровича, преподавателя вуза, в котором я училась. Знаю Софью Кислову, лаборантку кафедры. Знаю Викторию Павловну, преподавателя и жену Соболева.

Свидетельница переводила взгляд с одного лица на другое. Как только речь зашла о Виктории, запнулась и отвела глаза в сторону.

– Вам известно, какие отношения связывают подсудимого и лаборантку кафедры?

– Как пояснила мне Софья Кислова, Аркадий Александрович ухаживает за ней, – сглотнула девушка.

– В чем выражается это ухаживание?

– Ну, он добивается ее внимания… вроде как хочет сделать ее своей любовницей.

Аркадий обхватил голову руками и раскачивался из стороны в сторону, как от зубной боли. На лице его застыла гримаса ужаса. Эта девчонка в короткой юбке вела его к погибели.

– Что же ты делаешь? – не выдержала вдруг Виктория, обращаясь к бледной от ужаса свидетельнице. – Как тебе не стыдно?

Ее голос пролетел по залу, пронеся за собой звонкое эхо. Встрепенулись приставы. Подняла голову секретарь, забыв на мгновение про протокол.

Судья постучал молоточком.

– Госпожа Соболева, – сухо произнес он, – попрошу вас сохранять спокойствие. Если такое еще повторится, я попрошу вывести вас из зала. В вашем присутствии вообще необходимости нет.

Судья Крамер почти дословно повторил слова Аркадия – в ней здесь не нуждались. Виктория испугалась не грозного тона судьи и не штрафа, который тот может наложить на нее за нарушение порядка в зале, а того, что за ней захлопнется судебная дверь и она останется один на один со своими переживаниями. Аркадий будет ей лгать, приходя вечером домой, а адвокат, щадя ее нервную систему, станет рассказывать полуправду.

– Простите, ваша честь! Такое больше не повторится, – сказала Соболева, беря себя в руки.

Судья удовлетворенно кивнул и обратился к обвинителю:

– Продолжайте допрос…

– Итак, расскажите, как вы узнали об их отношениях? – задал очередной вопрос прокурор.

– Я не сдала зачет по социологии, – проговорила с трудом девушка, словно ее в очередной раз просили ответить на трудный билет. – Конечно, была огорчена и обмолвилась о своих неприятностях Кисловой Софье. Она сказала, что способна помочь мне все уладить. Я, помню, сильно удивилась. Но она сослалась на «особые отношения», сказала, что имеет влияние на Соболева. То есть, если она захочет, тот сделает для нее все что угодно. На моем месте было глупо отказываться.

– Ну и как? Ей удалось решить ваш вопрос?

– Нет, – покачала головой девушка. – Кислова мне ответила, что Аркадий Александрович затребовал слишком высокую цену.

– Вы имеете в виду деньги?

– Нет. Он захотел от нее услуг другого плана – переспать с ней.

Секретарь охнула, поднеся ладошку ко рту. Виктория еле сдержала горестный вопль.

– Я так понимаю, Кислова не решилась на это? – задал последний вопрос обвинитель.

– Да, именно так. Сказала мне, что она – честная женщина и продавать себя не намерена. Вскоре меня отчислили из университета…

– Свидетельница, давайте внесем ясность, – заговорила Дубровская, поднимаясь. – Вас ведь исключили из университета не только за незачет по социологии, верно? У вас были «хвосты» по всеобщей истории, логике, иностранному языку, теории государства и права.

Перечень адвокат зачитала по официальной справке, полученной по запросу в университете.

– Ну и что? – угрюмо поинтересовалась девица. – Что с того?

– Я просто хотела уточнить, не более того, – спокойно прокомментировала адвокат. – Поясните, какие чувства вы испытывали по отношению к подсудимому, когда «завалили» зачет?

– Нормальные.

– Нормальные? При том, что над вами нависла угроза отчисления из университета? Не скрывайте, вы были злы на Соболева. Не являются ли ваши показания в суде запоздалой местью принципиальному преподавателю?

– Нет, конечно. Я говорю правду.

– Скажите, а вы не предлагали Соболеву урегулировать дело миром? – хитро спросила Дубровская, и государственный обвинитель буквально взвился с места.

– Не понимаю, куда клонит адвокат!

– Адвокат, поясните ваш вопрос, – попросил судья, держа молоточек наготове.

– Я спрашиваю, не предлагали ли вы интимные услуги Аркадию Соболеву в обмен на зачет по социологии?

– Вы хотите меня оскорбить? – плаксиво поинтересовалась Клюка.

– Нет, почему же? Просто устанавливаю факты. А если мы пригласим в зал суда преподавателей, которые слышали от вас подобные предложения?

Грохот молотка сотряс стены.

– Не забывайтесь, адвокат! Здесь мы судим не свидетельницу, а гражданина Соболева. Личная жизнь Клюки Ольги касается только ее.

– Простите, ваша честь. – Дубровская с показным смирением опустила глаза, но в них плясали черти. Ей доставило удовольствие поддеть за живое нечестную девицу. – Поясните, свидетельница, откуда вам известно про отношения Кисловой и Соболева?

– Я же уже говорила. Со слов Кисловой.

– От Соболева вы слышали подобные признания? Не забывайте, вы находитесь под присягой.

– Нет, не слышала.

– Вы присутствовали при разговоре Кисловой и Соболева, когда он просил потерпевшую переспать с ним?

– Нет, конечно.

– Значит, все, что вы тут нам наговорили, может быть выдумкой Кисловой? – торжествующе заметила адвокат.

– Попрошу не делать выводы за свидетеля, – предупредил судья. – Адвокат, вы испытываете мое терпение.

Непонятно, что происходило в тот момент в душе Клюки. Быть может, ее задел насмешливый тон адвоката, недвусмысленный интерес приставов, обшаривающих ее фигуру в короткой юбке любопытными взглядами, но она вдруг взорвалась, выпуская свой гнев наружу.

– Не обвиняйте меня во лжи, адвокат! Я многое еще не рассказала. Думаете, вам станет приятно, если узнаете, что этот тип спит со студентками, выбирая самых симпатичных из них? – Она посмотрела в упор на Соболева, зажавшего руками уши. – Про Кислову не знаю, свечку над ними не держала, но могу привести сюда пару своих подружек, которые вам расскажут много чего любопытного…

– Свидетель, отвечайте лишь на заданные вам вопросы, – предупредил судья, забыв о молотке и стуча по столешнице рукой. – Нас не интересуют сплетни.

– А вот ее, должно быть, интересуют! – выкрикнула Клюка, ткнув пальцем в сторону Виктории. – Думаете, он просто так завалил мне зачет? Так нет, сделал это специально, рассчитывая на встречу после лекций. Где-нибудь на квартирке холостого приятеля. А, Аркадий Александрович? Что же вы молчите? – Она рассмеялась.

– Приставы, выведите свидетеля из зала, – приказал судья.

– Простите, ваша честь, что-то я сегодня разоткровенничалась, – проговорила девица, позволяя двум дюжим молодцам подхватить ее под руки. – Не судите строго бедную девушку. Знаете, как нелегко быть красивой, да еще с этими университетскими хамами…

Последнее слово она произнесла уже за дверью. Оттуда донесся взрыв истеричного смеха, а затем послышалось бодрое цоканье каблуков по коридору…

– Ничего страшного не произошло, – говорила в перерыве Дубровская, всем своим видом демонстрируя обратное. – Показания свидетельницы не могут быть расценены как доказательство. Она ничего не слышала сама, а пересказывает лишь бред, сочиненный Кисловой. Та, конечно, все придумала для того, чтобы создать видимость каких-то отношений с вами. Вы ведь это видите, верно?

С точки зрения закона, она была совершенно права. Но в человеческих отношениях не действуют правила оценки доказательств, принятые в уголовном процессе. Дубровская подозревала, что истерический выпад свидетельницы стал потрясением для супругов.

– Конечно, она все придумала. В высказываниях девчонки нет ни слова правды, – бормотал Соболев, понуро опустив голову.

Они сидели в судебном коридоре не в силах двинуться с места после того нокаутирующего удара, который им нанесла бывшая студентка Соболева.

Аркадий Александрович был раздавлен, но, по своему обыкновению, как только прошел первый шок, начал искать виноватых.

– Вам нужно было ее остановить, – заявил он Дубровской без обиняков.

Та даже руками всплеснула от неожиданности.

– Помилуйте, Аркадий Александрович, – произнесла обиженно, – вы требуете невозможного. Я не могла заткнуть рот свидетелю. За судебной процедурой наблюдает судья. Вы не хотите свои претензии передать ему?

– Тогда мы должны что-то предпринять! – горячо воскликнул Соболев. – Нужно опросить моих студенток. Они наверняка подтвердят, что все сказанное Клюкой является гнусным наговором.

– Аркадий Александрович, мы сделали все, что могли, – терпеливо втолковывала ему Дубровская. – Судья не станет вызывать и допрашивать новых свидетелей только для того, чтобы уяснить, спите вы со своими студентками или нет. Это не является предметом рассмотрения в суде. Вас обвиняют в изнасиловании. Ольга Клюка по данному поводу против вас не свидетельствовала. Более того, она сама не была уверена в правдивости Кисловой. Вы помните?

Но профессор не хотел ничего помнить. Эта девка, предлагавшая себя направо и налево, выставила его как последнего негодяя. Видите ли, он специально «заваливал» на экзаменах и зачетах особо смазливых студенток! Откуда взялась, интересно, сказочка про квартиру холостого друга? И все свои гнусности она вываливала при Виктории! Кстати, его жена куда-то волшебным образом исчезла, не предупредив, но это обстоятельство не особенно тревожило Аркадия. Он ведь предлагал ей уйти раньше.

Соболев не знал, что такое должна была сказать Дубровская, чтобы прекратить поток ужасных обвинений в его адрес, а просто, как обиженный ребенок, топал ногами и желал чуда…

Виктория была уже дома, когда он вернулся. Сидела за столом с чашечкой кофе. Рядом стояла распечатанная бутылка коньяка. Раньше появление спиртного очень удивило бы Соболева, поскольку его жена относилась к разряду отчаянных трезвенниц, но сегодня ему недосуг было копаться в душевных переживаниях своей жены. Ему и самому было худо. Поэтому он плеснул себе в рюмку янтарной жидкости и выпил залпом. Виктория не подняла на него глаз.

– Страдаешь? – спросил Аркадий без тени сочувствия.

Жена не ответила.

– Сидишь тут как в воду опущенная, – продолжил он.

– Нет, я чувствую себя помоями облитой, – уточнила Виктория.

– А кто тебя помоями облил? Эта девчонка? – Соболев снова потянулся к коньяку. – Не глупи. Будто не знаешь, что она была последней проституткой на своем курсе.

– А тебе-то откуда известно? – насмешливо спросила жена.

– Оттуда. – Аркадий икнул, наполняя рюмку. – Она мне сама себя предлагала. За зачет по социологии.

– И ты отказался?

– Да, я отказался, – повысил голос Соболев. – А как я, по-твоему, должен был поступить? Ты что, мне не веришь?

– Хотелось бы верить, – горько призналась Виктория. – Но в последнее время вокруг тебя происходит столько всего, и я слишком многое должна принимать на веру. Незнакомая женщина обвиняет тебя в изнасиловании, да еще просит тебя признать связь с ней прилюдно… Эксперт говорит что-то о твоей необычайной страстности… Девчонка из университета рассказывает, что ты спишь со всеми студентками подряд… Что, по-твоему, должна чувствовать я?

– Ты не должна чувствовать. Ты должна верить, – буркнул Аркадий, отправляя в рот коньяк. – Грош тебе цена, если ты слова какой-то девчонки воспринимаешь ближе к сердцу, чем слова собственного мужа.

Виктория смотрела на того, кто столько лет был ее мужем. Этот бесчувственный красавец некогда очаровал ее родителей и заставил верить ее саму в то, что он и есть тот самый, дорогой и единственный, с кем она проведет самые счастливые годы своей жизни. Он и сейчас не потерял своей привлекательности, более того, с годами стал даже интереснее, фактурнее. Молоденькие студентки заглядывались на него, что Виктории даже нравилось. У них были красивые дети. Но вот сейчас она впервые задумалась, насколько честен он перед ней. Насколько стоек был перед соблазнами, которые предлагали ему молодые ветреные девчонки типа той же Клюки.

– Я тут кое-что вспомнила, – произнесла она, пораженная тем, что обращает на это внимание только сейчас. – Помнишь, одна из наших преподавательниц сказала мне, что видела тебя с Рогозой в кафе в обществе двух смазливых девиц?

Рогоза был известный университетский плейбой, за которым волочился скандальный шлейф – слухи о его многочисленных романах. Оправданием ему было лишь единственное обстоятельство: Рогоза являлся вдовцом. Правда, злые языки поговаривали, что его жену в могилу свел неутомимый темперамент молодого ученого.

– Не помню я никакого кафе. Не помню никаких девиц, – бормотал Аркадий, принимая очередную порцию спиртного.

– Странно, – подняла брови Виктория. – Когда я в прошлый раз спрашивала тебя о том же, ты не упрямился. Кажется, ты говорил, что готовил студенток к Всероссийской олимпиаде по науке.

– Действительно, мы на пару с Рогозой кого-то там готовили. Не вижу тут ничего странного. Ты же занимаешься с молодыми парнишками, приглашая их иногда даже к нам домой.

– Я не веду их в нашу спальню, – заметила Виктория.

– Хочешь сказать, что так делаю я? Ты, верно, сошла с ума?

– Ты ведешь их на квартиру к Рогозе? Не так ли? – спросила жена, как громом пораженная своей догадкой. – Не про этого ли холостого приятеля говорила сегодня твоя маленькая подружка?

– Определенно, у тебя от процесса поехала крыша. Ты сама не ведаешь, что говоришь.

Виктория покачала головой.

– Я тебе не сказала главного. Мне ведь назвали тогда фамилии ваших спутниц в кафе.

– Ну и что с того? – спросил Аркадий, не понимая, куда она клонит.

– А то, что одну из них исключили из университета за академическую неуспеваемость, – пояснила Соболева, сверля мужа глазами. – Неплохой экземпляр для Всероссийской олимпиады, а? Что ты пытался втолковать пташке в кафе? Таблицу умножения?

Это был блеф. Виктория ничего не знала о той девице в кафе, о ее отчислении. В действительности та могла оказаться одной из претенденток на участие в олимпиаде, или родственницей Рогозы, или молодой аспиранткой. Но по лицу Аркадия пробежала тень. Должно быть, он пытался измерить степень осведомленности жены: что ей еще напели университетские кумушки?

Но лицо Виктории было бесстрастно. Оно словно окаменело от тех переживаний, которые свалились на нее в последнее время. Ей казалось, что мир вокруг вдруг потерял краски. Она не слышала звуков, не различала запахов, вся сконцентрировалась на своем горе, словно, кроме него, не существовало ничего на свете.

Видя, что супруга не идет в атаку и не стремится его разоблачить, Аркадий немного успокоился. Он даже улыбнулся, попытался приобнять жену за плечи – алкоголь придавал ему храбрости.

– Глупышка! Ну чего ты себе навыдумывала? Какие-то студентки, какие-то олимпиады… Чертовы бабы точно сговорились уничтожить меня! Разве не жена должна протянуть мне в сложный момент моей жизни руку помощи?

У Аркадия раскраснелось лицо. Коньяк уже действовал на него. Он растягивал слова, думая, что его голос сейчас звучит весомо. Ему, как никогда раньше, вдруг захотелось любви. Почему его родная жена не подойдет и не приголубит его? Почему она смотрит на него как на врага?

– У-у, ты какая-я… – протянул Аркадий, прижимая ее к себе.

– Оставь меня! – вскочила с места Виктория, с трудом расцепляя его руки.

Муж у нее вызывал сейчас только омерзение, а его руки, такие красивые и мускулистые, на которые некогда она так любила смотреть, показались вдруг склизкими щупальцами, способными утащить ее в преисподнюю.

– Не прикасайся ко мне! Слышишь?

– А то что? – Соболев встал, вызывающе уперев руки в бока. – Побежишь жаловаться своему любовнику?

– Не суди меня по себе, – холодно обронила Виктория. – У меня нет причины оправдываться перед тобой.

– А у меня есть? – Аркадий широко раскрыл глаза, ткнув себя в грудь. Кажется, он даже слегка покачивался. – Чем я виноват перед тобой? Я столько лет терпел твою холодность, все эти твои светские манеры. Сплошное кривлянье! Я и мужем-то для тебя никогда не был, чувствовал себя каким-то манекеном в витрине модного магазина. Ты одевала меня и выставляла напоказ. Кен и Барби… Сладкая парочка на прогулке в парке… Примерные родители в отпуске с детьми… Я терпел пренебрежительное отношение ко мне твоих родителей, делая вид, что не замечаю их колкостей и упреков. Они, должно быть, ожидали, что сумеют сделать из меня нобелевского лауреата. Не вышло. Я сгодился лишь для того, чтобы комплект идеальной семьи считался полным. Ведь старики Андриевские не допускают разводов. И вдруг я встретил женщину… Да, эту суку Кислову. Клянусь, она смотрела на меня так, как ты – никогда. В ее глазах я был мужчина… ого! Она ловила каждое мое слово. Конечно, она немного толста, да и не так красива, как ты. Зато она женщина. Вот! Настоящая женщина из плоти и крови, а не надутая спесью кукла…

– Аркадий, давай прекратим этот разговор! – сжав виски, попросила Виктория. – Я ничего не хочу знать.

Она и вправду испугалась. Она не знала, куда заведут их сейчас отчаянные откровения мужа. Должно быть, боялась услышать из его уст нечто страшное, чего она уже не сможет вынести. Боялась узнать правду!

– Почему ты меня останавливаешь? – возмутился тот. – Разве не ты хотела все узнать? Разве не для этого ты ходишь в суд? Так слушай, сейчас я даю тебе такую возможность. А завтра, когда я начну мучиться от похмелья, тебе вряд ли удастся от меня хоть что-нибудь добиться. Ты хотела думать, что то, что произошло между мной и Кисловой в ту ночь, было ошибкой? Признайся, ты ведь так и думала? Ну да, так удобнее всего считать. Но думала ли ты, что у меня дрожали руки, когда я вел ее в отель? Мне хотелось наброситься на нее, как первобытному самцу. Она была такой покорной, такой мягкой. Не то что ты! «Аркадий, достойно ли я выглядела в той передаче на телевидении?». «Аркадий, просмотри мои тезисы к выступлению»… Тьфу! Нужны мне твои тезисы и передачи! Мне нужна живая женщина. Та, которая сама будет спрашивать у меня совета. Та, для которой я стану опорой. Та, рядом с которой я буду себя уважать.

– Ты просто много выпил, – обронила Виктория, стараясь пропустить его слова мимо ушей.

– Да, я много выпил. В ту ночь я тоже был чертовски пьян. Почему, интересно, все знаковые события в моей жизни происходят тогда, когда я пьян? – спросил Аркадий, рассматривая на просвет бутылку с коньяком. – Должно быть, я боюсь тебя, Виктория. И завтра, когда протрезвею, вряд ли я найду в себе силы повторить нечто подобное. Ты всегда так решительна, так холодна… Тебе нужно было родиться мужчиной, Виктория. Тогда бы ты делала свою карьеру без помех. Но Господь тебя создал женщиной. А у женщины, как ни крути, помимо карьеры, есть еще муж и дети, которыми нужно заниматься. Ерунда, верно? Но внимания и времени они требуют к себе немало. И ты нашла выход, Виктория, суперженщина!

Он хлопнул руками так оглушительно, что Виктория подскочила на месте. Она уже не сомневалась – ее супруг спятил. Может, у него такая странная реакция на алкоголь? Нужно будет сказать об этом адвокату. Она слышала что-то насчет патологического опьянения. Кажется, в связи с ним в суде дают скидку.

– Блестящий выход, Виктория! – орал супруг, не обращая внимания на то, что хлопнула входная дверь и на пороге появились дети. Правда, увидев, что в кухне происходит нечто странное, они, как мышки, проскользнули в свои комнаты. – Ты внесла нас в свой чертов ежедневник так же, как посещение парикмахера и пробежки в Центральном парке. Я сам видел. Клянусь! «С пяти до шести – дети»; «С десяти до одиннадцати – Аркадий». Ого! Королева Виктория выделила мне целый час в своем расписании. Что можно успеть за час? Секс – минут десять, пятнадцать. А что, полезно для здоровья. Можно успеть задать вопрос: «Как дела на работе?» И услышать ответ: «Все хорошо, дорогая, спасибо». Именно так, коротко, чтобы не исчерпать лимит. Ведь если я начну рассказывать о своих проблемах, разговор затянется на час, а значит, сократит продолжительность твоего ночного отдыха. А это уже плохо для кожи. Не говоря о том, что все твое расписание, так чудно отлаженное и работающее как часы, годами, пойдет прахом. Ты опоздаешь на пробежку, скажешь глупость на телевидении, не ответишь на вопрос умника-студента. Для тебя такое невыносимо. Ведь ты привыкла быть безупречной во всем!

– Я не думаю, что это самый большой порок, – вклинилась в его монолог Виктория.

– Конечно, нет, милая, – воздел Аркадий руки к потолку. – Мы все гордимся тобой! Твои родители просто без ума от того, что создали суперсовершенную говорящую дочку-робота, которая успевает все на свете. Она – доктор наук и профессор, телеведущая и мать, спортсменка и красавица… Ты знаешь, ни разу за все наши шестнадцать лет я не усомнился в твоей верности. Потому что на любовника у тебя просто не было времени. Такой графы в ежедневнике нет… И вот, когда произошло нечто, не укладывающееся в твое расписание, ты вдруг запаниковала. Где найти свободную минутку, чтобы встретиться с адвокатом? Неужели отменить пробежку в парке? Привычный уклад стал рушиться, а вместе с ним и твоя уверенность в том, что ты держишь под контролем свою и мою жизнь.

– Аркадий, прошу тебя, перестань! – попросила Виктория. – Дети дома. Они могут услышать. Разве ты не считаешь, что все это станет для них драмой?

– Ах, дети! – словно опомнился Соболев. – Но ведь рано или поздно они все равно обо всем узнают. Конечно, они не поймут меня. Осудят. Да найдется ли хоть кто-нибудь в нашем с тобой окружении, кто поймет меня? «С чего вдруг взбеленился этот славный малый Соболев? Что на него нашло?» – станут переговариваться они. И еще… Они все тебя будут считать жертвой. Хотя… может, и будут правы.

Аркадий вышел из кухни, а Виктория продолжала сидеть, тупо глядя перед собой. Казалось, у нее не было сил для того, чтобы пошевелиться. Этот день высосал ее всю, без остатка. А сколько еще впереди таких дней?

Мысли ее блуждали в бесконечных лабиринтах переживаний, когда громко хлопнула дверь. Аркадий ушел. И не сказал куда. Она не проконтролировала, что он надел и захватил ли с собой шапку. У него ведь скверная привычка даже в самые трескучие морозы ходить с непокрытой головой. Безумство, которое она никогда не могла ему позволить. Но сегодня ей было почему-то все равно, застегнул ли он пальто и обернул ли шею шарфом. Впервые за все годы их совместной жизни она не знала, где ее муж в одиннадцать часов вечера. Честно говоря, это ее мало сейчас интересовало…

Глава 24

На следующий день Виктория не пошла в суд. У нее не было сил появиться там, где ее не ждали. Судья, Аркадий и даже сама Кислова недвусмысленно дали ей понять, что мир не разлетится в тартарары, если она останется дома, а им всем будет намного лучше и проще без нее. Соболева не привыкла сдаваться и не боялась идти наперекор обстоятельствам, но сегодня решила взять тайм-аут. Силы были на исходе.

Она отправилась в университет. Зайдя в знакомый холл, Виктория не почувствовала знакомого трепета, только страшную усталость. Обычно атмосфера вуза действовала на нее как тоник. Трудно было находиться среди активных молодых людей, спешащих по лестницам вверх и вниз, и не заражаться энергией молодости. Этим ей и нравилась ее работа. Она подстегивала ее, заставляла стремиться вперед, совершенствоваться. Однако сегодня Виктория чувствовала себя как отпускница, забежавшая на службу только для того, чтобы забрать начисленную зарплату. Все вертелось вокруг нее, но она не была больше частью общего хаоса, понимая, что ей надо быть сейчас в другом месте. Там, где решается судьба ее мужа.

Вопреки внутреннему протесту, она все же поднялась наверх и зашла на кафедру. Там ее встретили изумленные взгляды коллег. Тут ее тоже не ждали – отпуск за свой счет, взятый ею, еще не истек.

– Я пришла на заседание научного кружка, – сообщила она специалисту. – Надеюсь, в расписании не было изменений?

– Нет, Виктория Павловна. Мы хотели предупредить ребят утром, но как-то не дошли руки, – проговорила молодая женщина, глядя на нее во все глаза. – Вы можете идти. Они вас ждут.

У Виктории возникло впечатление, что специалист, с которой они проработали бок о бок пять лет, видит ее в первый раз. Это было неприятно. Соболева отвернулась от сотрудницы, но тут же наткнулась на любопытные взгляды двух своих коллег, молодых женщин-доцентов. Те делали вид, что внимательно изучают журнал посещаемости одной из групп, но сами исподтишка наблюдали за нею.

Что-то определенно было не так, и Виктория стала догадываться, в чем тут дело. Информация о процессе по делу ее мужа просочилась, наконец, в университет. Должно быть, зловредная Клюка растрепала о том, что ее вызывали в качестве свидетельницы и она давала показания. Ну да, шила в мешке не утаишь… И вот то, что вначале шепотком передавалось по большому секрету на ухо, превратилось сейчас в лавину, заполняющую кабинеты и студенческие аудитории огромного здания.

Виктория отсутствовала около двух недель, но этого срока оказалось достаточно для того, чтобы в университете не осталось ни одного человека, кто не был бы осведомлен о делах супругов Соболевых. Авторитетные профессора только качали головами, недоумевая, как такое вообще могло произойти. Молодые ученые вовсю обсуждали новость, делая свои прогнозы. Студенты смеялись, рассказывая об Аркадии небылицы. Он уже стал героем нескольких студенческих анекдотов. Дело обросло таким количеством слухов, домыслов и загадок, что разобраться в этой мешанине не смог бы даже следователь Чирков. Кто-то говорил, что Соболев совершил целую серию подобных преступлений, и он, по всем приметам, похож на сексуального маньяка, объявленного в области в розыск еще прошлой весной. Кто-то божился, что все это происки проклятой лаборантки или что у нее с Аркадием Александровичем есть общий ребенок, который сейчас проживает у родственников в деревне. В общем, думали, гадали, делали предположения.

Виктория Соболева тоже оказалась одной из центральных фигур скандала. Конечно, были те, кто сочувствовал ей, говоря о том, что она не заслужила такого предательства и что Аркадий Соболев – самый большой дурак на свете, раз променял красавицу-жену на корову-лаборантку. Но находились и другие – кто всегда завидовал Виктории и сейчас не хотел упускать возможности позлословить на ее счет. Умение Соболевой везде успевать и быть образцом везения, красоты и молодости вызывало у них когда-то зубовный скрежет, и теперь они открыто заявляли о том, что Виктория, в своей вечной гонке за призами и медалями, просто довела беднягу Соболева до ручки. Стал бы он бросаться на лаборанток, если бы собственная жена уделяла ему достаточно своего внимания? Короче, каждому нашлось что сказать…

Виктория шла по коридору, чувствуя на себе пристальные взгляды окружающих. Все перед ней расступались, словно боясь задеть ее плечом, рукой и опасаясь заразиться какой-то неведомой, но очень страшной болезнью. Группа студентов, которую миновала Виктория, сразу же прекратила разговоры, таращась на нее во все глаза. Соболева прошла, а за ней поземкой полз шепот, прерываемый взрывами смеха. Она уже не сомневалась, что смеялись над ней. Может, студенты знали нечто такое, что неизвестно ей, и среди них были те, кто посещал квартиру холостого друга Аркадия?

Она чувствовала себя оплеванной и с трудом удерживалась от того, чтобы не броситься бегом по коридору. Тем не менее Соболева высоко несла свою опозоренную голову и спрашивала себя, смогут ли они с Аркадием работать в университете, когда все закончится. Может, их попросят уволиться? Как-никак ведь сфера образования, в которой извращенцам не место. А если ее не тронут, то она сама вынуждена будет уйти. Не оставаться же ей мишенью для насмешек и болезненного любопытства окружающих.

Виктория с горечью думала, что, может быть, ее мать была права, настаивая на быстром и тайном разводе с Аркадием. Она тогда не поддалась на уговоры, считая такой поступок предательством по отношению к мужу, но сейчас пожинала плоды своего благородства. Аркадий становился день ото дня невыносимее и дошел уже до того, что во всем случившемся обвинил ее. Родители их сторонились, боясь испачкаться в грязи. Дети пребывали в полном недоумении, не представляя, что творится в семействе…

Виктория пришла на заседание научного кружка, и там ее встретила абсолютная тишина. Она начала занятие, как обычно, предложив тему для разговора, но студенты довольно вяло подхватили ее инициативу. Конечно, ребята выступали, отвечали на вопросы, но было видно, что происходящее их не захватывает. Мысли витали где-то далеко, явно проблемы преподавательницы казались им более заманчивой темой для обсуждения, чем отношения между Россией и Белоруссией.

Сама Виктория во время встреч со студентами была обычно довольно активна. Ей нравилось подкидывать неожиданные вопросы, искать среди слушателей оппонентов, спорить до хрипоты. Но сегодня все было иначе. Во-первых, она тоже никак не могла сосредоточиться на предмете обсуждения, думая о том, что происходит сейчас на другом конце города, в суде. Быть может, обвинение привлекло к делу новых свидетелей. Не исключено, среди них окажутся их с Аркадием коллеги, как знать… Во-вторых, открывая рот, для того чтобы произнести очередную реплику, Виктория ловила на себе любопытные взгляды и понимала, что студенты только того и желают, чтобы рассматривать ее без помех. В результате она несколько раз осеклась и наконец совсем замолчала, позволяя беседе течь, куда и как ей заблагорассудится.

В конце дня Виктория ощутила себя лимоном, из которого выжали весь сок, устала больше, чем даже тогда, когда посещала суд. Во всяком случае, там судья, обвинитель и адвокат не смотрели на нее как на диковинного зверя. Потому что привыкли. Таких, как она, перед их глазами прошли сотни, а Соболева была не лучше и не хуже родственников других подсудимых.

И вот Виктория вновь оказалась в коридоре, думая только о том, как бы хорошо сейчас было оказаться где-нибудь там, где никто ее не знает, где никому нет дела до нее и ее мужа. Она всегда была неравнодушна к славе, но такого рода известность не снилась ей даже в самом страшном сне.

Навстречу попался ректор. Соболева не успела никуда свернуть, да и он заметил ее в последний момент и даже дернулся, видимо, желая отойти в сторону. Но они были взрослые люди, и прятаться по аудиториям, как делают студенты, боясь попасться на глаза преподавателю, было несерьезно и смешно. Ректор коротко кивнул ей головой и указал взглядом на свой кабинет, что должно было означать приглашение зайти. Ну что же, этот разговор рано или поздно должен был состояться. Виктория желала только определенности. Если ее не хотят видеть в стенах университета, пусть скажут прямо. Хотя она с трудом представляла, что будет делать, если ее уволят с работы.

Ректор указал ей на кресло, поинтересовался привычно:

– Чай? Кофе? Воды?

Соболева отрицательно покачала головой. Ей следовало бы, наверное, попросить водки. Без сомнения, в баре ректора есть и крепкие напитки.

– Виктория Павловна, мне известно, что в вашей семье неприятности, – произнес руководитель вуза короткое вступление.

Профессор кивнула.

– Теперь я, кажется, догадываюсь, для чего вам нужна была характеристика. В суд. Аркадия Александровича судят… Все это очень неприятно для университета. Безусловно, мы ценим ваши заслуги. Вы относились к элите нашего учебного заведения, но в сложившейся ситуации… боюсь…

– Не волнуйтесь, пожалуйста, – перебила Виктория.

Сейчас она была совершенно спокойна в отличие от ректора, лицо которого пошло пятнами. Он не знал, как вести неприятный разговор. Ничего подобного в его практике никогда не было. Конечно, их университет был огромен, и за годы его работы случалось всякое. Привлекали к уголовной ответственности проштрафившихся студентов, выгоняли с работы пьющих преподавателей, рассматривались административные дела за мелкое хулиганство и нарушение правил дорожного движения, а однажды был случай обвинения в получении взятки. Но никогда молодых и перспективных докторов наук не обвиняли в изнасиловании лаборанток. Это был абсурд!

– Я, пожалуй, хлебну чего-нибудь, – сказал ректор, наливая себе в чашку… виски. Посмотрел на Викторию: – Вы уверены, что ничего не хотите?

– Абсолютно, – четко произнесла та. – Не стоит вам волноваться. Если посчитаете нужным, заявления на наше увольнение будут сегодня же на вашем столе. Я все понимаю.

Ректор поперхнулся. Виски попало не в то горло.

– Виктория Павловна, голубушка! Пока об этом никто не просит. Вы, я понимаю, здесь вообще ни при чем. Мы не хотим терять вас.

– Я как раз при чем, – жестко возразила Соболева. – Я – жена. Стало быть, на мне лежит часть ответственности за то, что произошло. Я пока, правда, не уяснила, в чем именно виновата, но готова последовать за мужем. – Она осеклась. – Конечно, не в тюрьму. Однако уволиться по собственному желанию – пожалуйста. Мне нелегко быть центром всеобщего внимания. Я уже успела это ощутить.

– Но куда же вы пойдете? – участливо поинтересовался ректор.

– Пока не знаю. Может быть, в другой университет.

Мужчина покачал головой.

– Ничего не выйдет. Молва несется за вами следом. Вы ведь знаете, как узок научный мир…

Она, конечно, знала. Ученые большого города знали друг о друге все, даже если и работали в разных вузах. Научные конференции, защита диссертаций предполагали тесную связь между специалистами разных учебных заведений. Куда бы ни вздумала пойти Виктория, дурная слава покатилась бы за ней. Соболева была публичной фигурой, и теперь эта ее известность губила ее, делала уязвимой.

– Если вы, конечно, решите поменять сферу деятельности…

Профессор усмехнулась. Поменять сферу деятельности? Получить диплом врача в сорок с лишним лет? Стать профессиональной певицей? Там слухи, говорят, только на пользу. А может, ей пойти в лаборантки? Кислова обучит ее всему, что умеет сама. Полный бред…

– Это бред, – поддержал ее мысли ректор. – Лично вас мы никуда не отпустим. Я предлагаю вам взять отпуск. Вы завершите все свои дела, немного отдохнете. Пройдет время, и страсти улягутся. Люди устанут говорить о вас. Новые события вытеснят старые, и вы заживете, как прежде. Конечно, короткий всплеск интереса к вашей персоне будет иметь место, но скоро все придет в норму.

– А что будет с Аркадием Александровичем? – спросила она. – Я имею в виду в случае, если его условно осудят?

– С ним, конечно, сложнее. Я еще ничего не решил, но терять доктора наук – непростительная глупость. Быть может, он возьмет творческий отпуск и поработает над новой книгой. Или почитает лекции в наших филиалах на периферии. Я не знаю. Во всяком случае, впечатление от его проступка должно покрыться пылью. Люди должны потерять к нему интерес.

– Конечно. Я понимаю.

– Было бы неплохо, если бы вы нашли в себе силы дать интервью в университетской газете. Тут я с вашей матерью полностью согласен, – сказал он вдруг.

– Простите? – Виктории показалось, что она ослышалась.

– Госпожа Андриевская была у меня. Она очень волнуется, чтобы семейная драма не повредила вашей карьере.

– И что я должна сделать, чтобы не повредить карьере? Публично отказаться от мужа? – В голосе Виктории послышался вызов.

– Нет, ну что вы! – всплеснул руками ректор. – Сейчас совсем не те времена. Просто в вашем случае нужна некоторая хитрость. Гибкость, если хотите. Вы вроде бы как расскажете о себе и как-нибудь между строк упомянете, что давно воспитываете детей самостоятельно. Вроде как с супругом у вас несходство характеров… Такое сейчас часто случается. То есть вы живете одна. Тогда какие к вам могут быть вопросы? Это позволит отсечь вас от Аркадия Александровича. Изолировать от его проблем. Он – сам по себе. Вы – сами по себе. Увидите, что все наши самые отчаянные сплетники быстро хлопнут рты.

– Благодарю за беспокойство. Но Аркадий – мой муж, и я вижу в том, что вы мне предлагаете, нечто очень похожее на предательство, – твердо заявила Соболева.

– Ну какое тут предательство? – изумился ректор. – Просто житейская хитрость, не более того. Вы думали, как то, что случилось с вашим мужем, может сказаться на вашей собственной карьере? – Он вопросительно посмотрел на Викторию. – Работы вас, конечно, никто не лишит. Вы будете, как и прежде, писать статьи, читать лекции. Но если речь зайдет о выгодной зарубежной командировке, о какой-нибудь административной должности в университете, тут ваше родство с Соболевым окажет вам медвежью услугу. Вы же понимаете, что до конца жизни вам придется довольствоваться лишь тем, чего вы уже достигли. Ваша карьера застопорится.

– Значит, так тому и быть, – проговорила Виктория, удивляясь, что ее сердце продолжает биться ровно.

Если бы кто-нибудь предрек конец ее карьеры всего несколько месяцев назад, она бы всполошилась не на шутку и сделала бы все, чтобы такого не произошло. Но что можно было предпринять теперь? Изобрести машину времени и рвануть в прошлое, чтобы не допустить встречи мужа и Кисловой? Если бы она могла отменить тогда свою поездку в Прагу, они бы вдвоем вернулись в тот вечер домой… Если бы тогда была нелетная погода… Если бы у Аркадия в ресторане случился сердечный приступ, и его доставили в больницу… Бесконечные «если бы»!

– Прикиньте все «за» и «против», Виктория Павловна, – как змей-искуситель, соблазнял ее ректор. – Вы мне всегда импонировали. У вас такой потенциал! Вам еще есть куда расти и к чему стремиться. А вашему мужу уже ничем не поможешь. Подумайте над моим предложением, но не затягивайте решение. Сами понимаете, чем быстрее выйдет такое интервью, тем будет для вас лучше. Хотя я понимаю, это нужно было делать много раньше. Известие о вашем разводе должно было успеть быстрее, чем новости из зала суда. Ах, если бы вы доверились мне еще тогда…

– Что сделано, то сделано. После драки кулаками не машут, – с горькой улыбкой признала Соболева. – Но все равно спасибо за поддержку.

– Ступайте в отдел кадров и оформите отпуск, – кивнул ей головой ректор. – Очень надеюсь, что после Нового года и зимней сессии острота всей произошедшей истории потеряется и вы заживете относительно спокойной жизнью.

– Кстати, может статься, что Аркадия оправдают, – молвила Виктория. – Вы об этом не думали?

– А вы сами-то верите? – спросил ректор. Его взгляд был красноречивее миллиона слов.

Нет, она больше в это не верила. Абсолютно…

Судебное заседание в тот день так и не состоялось. Аркадий Александрович долго бродил по коридору в полном одиночестве. Ему казалось, что он вдруг потерял свою тень. Впервые за время процесса Виктория отказалась сопровождать его. Вернее, этот вопрос они с ней не обсуждали. Все получилось само собой. После той последней ссоры он ушел от нее в ночь и долго блуждал в лабиринтах запорошенных снегом улиц. Он был пьян, но декабрьская непогода быстро привела его в норму. Конечно, он забыл головной убор, и его волосы растрепало в разные стороны ветром. Щеки нещадно драл мороз, а хмельные мысли неслись вслед за стелющейся по тротуару поземкой. Он обнаружил в кармане скомканную сотню и зашел в кофейню выпить кофе. Вернее, ему не хотелось ни кофе, ни чая, ни даже коньяка. Просто идти было некуда. Он сел за самый дальний столик и погрузился в размышления.

Нет, он не жалел о том, что его вдруг так понесло на откровенность. Наконец-то сказал Виктории то, что давно должен был сказать, но в силу своей слабости произнести не мог. Она была поражена в самое сердце, и мысль об этом доставляла ему сейчас нездоровую радость. Его жена в своей жизни привыкла слышать лишь дифирамбы, пускай хоть теперь поймет, что она может вызывать у окружающих чувства совсем другого рода. Соболев на секунду задумался, не пытается ли сейчас взвалить на Викторию свои проблемы, но тут же сердито остановил себя. Он всю жизнь думал только о том, как соответствовать жене. Как себя вести, чтобы быть принятым ее родителями, их знакомыми. Но сейчас наступил предел. Аркадий чувствовал, что в нем что-то надломилось. Но в каком-то смысле ему стало даже проще. На него повесили ярлык насильника и негодяя. А кто будет ждать от пропащего человека выполнения всех незыблемых правил и соблюдения приличий, принятых в хорошем обществе?

Он вернулся домой, когда Виктория уже спала.

На следующий день, не сказав ему ни слова, жена собралась и уехала в университет, не спрашивая его, на какое время назначено заседание. Аркадий решил, что и к лучшему. Принял душ и переоделся в ту одежду, которую ему подготовила супруга.

Идти одному в суд было непривычно. Он словно лишился вдруг опоры. Раньше, сидя в зале на скамье подсудимых, Аркадий спиной чувствовал ее присутствие, и это ощущение придавало ему силы. Но теперь его злила собственная зависимость, а еще больше злил тот холодок страха, который помимо воли охватил его сердце, парализовал волю.

«Черт! Еще немного, и я превращусь в бабу», – с досадой подумал Соболев, подходя к залу. Волноваться не было никаких оснований. Сегодня должны допросить еще нескольких свидетелей обвинения. Дубровская говорила, что они не подошли даже к середине процесса и что до заключительных речей прокурора и защитника пока далеко. Тем более – до приговора. Тогда откуда у него эта непонятная оторопь, словно именно сегодня решается его судьба?

Аркадий с раздражением подумал, что во всем виновата, конечно, Виктория, которая своей мелочной опекой превратила его едва ли не в тряпку. Он был несказанно рад, когда секретарь объявила, что начало процесса задерживается. Причину не сообщили, но, впрочем, ему было и неинтересно. Будь бы его воля, он до конца дня сидел бы здесь в коридоре, на одной скамье с Дубровской, и слушал длинные истории из ее адвокатской практики.

В конце концов их все-таки завели в зал.

– Судебное заседание откладывается ввиду болезни потерпевшей, – сообщил председательствующий. – Она просила не рассматривать дело в ее отсутствие. Но, может быть, у вас будут иные соображения?

Дубровская повернулась к Аркадию.

– Я думаю, ее просьбу нужно поддержать, – сказал тот со столь явной радостью, что все взглянули на него с изумлением. – Женщина болеет, нельзя же ей отказывать в такой малости, – пояснил он чуть менее уверенно. – Ведь для нее это важно.

– Ну, если у защиты возражений нет, суд постановляет судебное заседание отложить…

У Соболева было такое чувство, словно ему объявили начало каникул. Он ощущал грандиозное облегчение, хотя и понимал, что перерыв – не более чем временная передышка. Здоровье Кисловой, конечно, улучшится, и процесс пойдет своим чередом.

– А что будет, если она вдруг умрет? – спросил он Дубровскую, и та «утешила» его, сказав, что в его жизни ничего не изменится.

«Черт с ней, пусть живет», – решил про себя Соболев. Но, выходя из здания суда, все же подумал: что ж такого могло приключиться с вредной бабой, что она даже не смогла прийти в суд?

Идти ему было решительно некуда. Дома его так рано не ждали, да и объясняться с Викторией совсем не хотелось. К друзьям его тоже не тянуло. Он не способен был говорить сейчас на отвлеченные темы. Весь его мир сузился до размеров судебного зала, и все то, что выходило за пределы процесса, казалось ему мелким и несерьезным. О чем он будет говорить с приятелями? О женщинах? Не дай бог! У него, кажется, успела выработаться аллергия на весь слабый пол. Кажется, их создал Господь специально для того, чтобы доставлять мужчинам как можно больше неприятностей! Говорить о музыке, кино и автомобилях тоже не хотелось. Какое ему дело до преимуществ последней модели «Лексуса», если на зону его повезут в обыкновенном милицейском автозаке? Оставалось только колесить по городу и кружками пить черный кофе. Хотя был еще один вариант…

Соболев сразу и не понял, куда он направляется. Вернее, считал, что едет куда глаза глядят. Шумные проспекты остались позади, центральные кварталы уступили место спальным районам. Рассосались дорожные пробки, и ехать стало легче. Нужная ему улица находилась на самой окраине, там, где на многоэтажные дома налезал частный сектор. Дом под номером семнадцать стоял на отшибе. Окнами в березовую рощу. Здесь дышалось свободнее, а малышня вовсю каталась на санках, не боясь попасть под случайный автомобиль. Должно быть, люди сюда добирались только на автобусе.

Аркадий оставил машину на крошечном пятачке рядом со стойками для бельевых веревок. Усмехнулся, подумав, что такой раритет уже давно исчез из дворов современных домов. Кому теперь придет в голову развешивать свои простыни во дворах, когда почти у каждого есть балкон и автоматическая стиральная машинка?

Удивительно, но он безошибочно помнил даже номер нужной квартиры, хотя не пытался запомнить его наизусть. Здесь жила Кислова…

Она открыла после первого же звонка. Странно, но она даже не спросила, кто это, хотя глазка в ее двери не было.

– Аркадий Александрович? – В голосе ни грамма изумления. Казалось, она ждала его. – Проходите, пожалуйста. Ступайте прямо в кухню. Я на минутку, только переоденусь.

Она не поинтересовалась, где он взял ее адрес. Конечно, это было сделать проще простого через отдел кадров, Соболеву там вряд ли бы отказали. Но он запомнил ее данные еще тогда, когда вдвоем с адвокатом изучал материалы дела.

Аркадий прошел на кухню и сел на табурет. Словно он зашел к старой приятельнице на чай с плюшками. Странно, но жилище, где жила Кислова, его враг по определению, выглядело весьма неплохо. Ему неприятно было осознавать, но здесь ему показалось уютнее, чем у себя дома. Виктория со своими дизайнерскими изысками вытравила из квартиры ту особенную атмосферу, которая делает дом домом. У них было все, как в модных журналах: первоклассные материалы, мебель под заказ, дорогая сантехника и кухня с начинкой, как у космического корабля. Обстановка выглядела стильно и дорого, но начисто лишена тепла и уюта. Он чувствовал себя там, как в дорогом номере роскошной гостиницы. Хорошо, но не дома.

У Кисловой все было по-иному. На окнах висели простые ситцевые занавески в мелкий цветочек. На стене тикали часы в виде птичьего домика, и Аркадий сообразил, что через небольшое отверстие появляется кукушка. Над кухонным столом, на крючках, ровным рядком расположились полотенца, прихватки и другие полезные мелочи. Как приятно, должно быть, пить чай из чашек с золотым ободком и огромной розой на боку, а из пузатой сахарницы брать ложками сахар и не задумываться, повредит ли организму сладкое. Ко всему прочему, в кухне изумительно пахло пирогом, и Аркадий почувствовал дикий голод – сегодня он пропустил обед.

Кислова вышла к нему в розовом домашнем костюме, сшитом из мягкого и чуть пушистого материала. Конечно, это добавило объема ее из без того полной фигуре, но Соболеву женщина показалась даже привлекательной, такой же домашней и уютной, как ее кухня в цветочек. Она была похожа на мягкую игрушку, которую маленькие мальчики так любят брать с собой в постель. Последнее сравнение несколько смутило Аркадия Александровича.

– Вы заболели? – спросил он чуть хрипло.

– Немного простыла, – ответила Софья. – Думаю, что к концу недели все пройдет. Вы будете чай?

Такое начало ему понравилось. У Виктории в последнее время появилась скверная привычка сначала обсуждать проблемы, а уже потом спрашивать, голоден ли муж.

– Не откажусь, – кивнул Соболев. – Честно говоря, я не обедал.

– Тогда для начала я угощу вас борщом, а после попьем чайку с пирогами. Как вам такая программа?

– Звучит замечательно.

На самом деле ситуация выглядела немного странно – он собирался пить чай у женщины, которая намеревалась отправить его в тюрьму.

Но Кислова не рассуждала на эту тему, просто вынула из холодильника кастрюлю с неизменным цветком на боку, половником налила в большую миску борщ и поставила ее разогревать на плиту.

– Я считаю, что микроволновые печи вредят здоровью, – заметила она.

А Соболев удивился: Кислова заботится о его здоровье? Да он бы сам всего пару дней назад без особого душевного трепета подложил бы ей в пищу цианистый калий.

Борщ оказался изумительным. Густого красного цвета, со сметаной и с зеленым луком вприкуску (Виктория непременно сказала бы ему свое «фи!» и напомнила, что есть лук и общаться при этом с людьми – большое свинство). Пироги были тоже выше всяких похвал. Софья предложила ему несколько с разными начинками, и он умял их все, уже не думая, что ест из рук своего врага. При этом пил ароматный чай, который Кислова, оказавшаяся великолепной хозяйкой, тут же заварила из всяких травок.

– А я знала, что вы придете, – сообщила она, когда гость, сытый и разомлевший, откинулся на спинку углового диванчика.

Соболев пожалел, что женщина начала говорить о деле. Ему хотелось просто сидеть на этой небольшой кухоньке, пить чай с душицей и слушать, как завывает за окном декабрьский ветер.

– Мне приятно, что вы сегодня не предлагаете мне денег, – сказала Софья.

Честно говоря, он даже не успел объяснить ей цель своего визита, не то что заговорить о деньгах.

– Боюсь, после нашего последнего разговора у вас сложилось обо мне превратное впечатление… – продолжила Кислова.

Это было мягко сказано. Тогда он рвал и метал, ругая ее почем зря. Ему казалось оскорбительным ее предложение, ее желание записаться к нему в любовницы. Его чуть не тошнило при мысли о том, как воспримут такую новость окружающие.

– Вы меня в тот раз удивили, – пояснил Соболев коротко. – Все было очень странно и неожиданно.

– Я хотела как лучше, – бесхитростно пояснила Софья.

– Для кого лучше? Для меня или для вас?

– И для меня, и для вас. Я вам объяснила свою задумку. А что, разве плохо? Вы получаете прекращенное дело. Вам не назначают наказания, вас не отправляют на зону. Вы можете жить, как прежде, – преподавать, писать статьи, ездить в командировки. У меня свой интерес: я выхожу чистой из всей грязи – меня не насиловали, как шлюху в гостиничном номере, просто мой любовник немного перестарался. Что-то вроде семейной ссоры, которую по глупости вытащили на всеобщее обозрение. Вы понимаете, что мне тоже нужно выглядеть достойно? Смыть свой позор.

«Тогда не надо было с самого начала бежать в милицию с заявлением. Сотни женщин попадают в подобные ситуации, но они не устраивают судилища», – усмехнулся Соболев про себя. Кто-то ему говорил, что изнасилование занимает одно из первых мест среди преступлений по количеству латентных случаев. Потерпевшие стыдятся обратиться в правоохранительные органы, полагая, что позор легче пережить молча. Кислова к данной категории явно не относилась. Но Аркадий сейчас думал об этом без особой злобы. Так просто, констатировал факт.

– Моя жена не перенесет, если я вслух признаюсь, что у нас с вами была связь, – пояснил он. – Виктория очень принципиальный человек.

– Но ваша жена должна понимать, что так будет для вас лучше, – убежденно заметила Кислова. – Вам предложили достойный вариант. Неужели она вас не любит?

– Нет, она меня любит, но наверняка посчитает мой поступок предательством. Кроме того, она привыкла быть всегда и во всем образцом для подражания, а тут такое… Нет, Виктория никогда не согласится.

– Но я же не прошу вас жениться на мне! Это только слова, не более того.

– Все равно невозможно, – отрицательно покачал головой Соболев.

– Но посудите сами: меня изнасиловали, использовали дважды, как продажную женщину. Должна же я получить что-то как компенсацию моих страданий? Деньги мне не нужны. Мне нужно признание того, что я тоже чего-то стою, что меня можно любить и хотеть как женщину. Не так много, как вы полагаете? Неужели вы не понимаете? Я предлагаю вам честную сделку.

– Это очень… сложно.

Софья посмотрела на него и внезапно улыбнулась.

– Знаете, Аркадий Александрович, что меня радует? То, что мы сидим сейчас с вами как нормальные люди, а не враги, и беседуем о наших общих делах. Мы их обсуждаем. Уже немало! Значит, мало-помалу мы находим с вами общий язык. Это хороший знак. Может, так мы придем к соглашению?

– Если бы не моя жена, я бы давно пришел к соглашению с вами, – неожиданно вырвалось вдруг у Соболева.

Он понял, что у него больше нет аргументов против той идеи, которую предложила Кислова. В самом деле, он будет выглядеть куда лучше, если вдруг выяснится, что он провел ночь с любовницей, а не насиловал незнакомую женщину. Его поймут все друзья и знакомые. Это же естественно для мужчины – иметь любовницу. Только его жена, с ее проклятой гордостью, воспротивится. Конечно, Виктория станет думать не о том, как помочь ему выбраться, а только о том, как будет выглядеть сама в глазах окружающих. Ее не устроит, что муж нашел вдруг женщину желаннее и привлекательнее, чем она. Даже если внебрачная связь будет только на словах!

– Значит, вам нужно еще раз поговорить со своей женой, – сказала Кислова. – Она у вас умная женщина, должна понять.

«Черта с два она меня поймет!» – с неожиданной злобой воскликнул про себя Аркадий. В его душе всколыхнулся тяжелый осадок (неужели ненависти?), и впервые за все время он с неприязнью думал не о Кисловой, а о собственной жене.

– Тогда, Аркадий Александрович, я не знаю, чем вам помочь, – огорченно проговорила Софья. – Даже если вдруг я заявлю в процессе, что не держу на вас зла и не прошу вас строго судить, положению вашему это вряд ли поможет. Разве что вам назначат наказание мягче. Но если вы подтвердите нашу связь, тогда дело примет совсем другой оттенок. Обвинять любовника в изнасиловании – все равно что винить мужа в том, что он затащил жену в постель без ее согласия. Теоретически возможно, но в практике не встречается. Неужели вы не понимаете?

– Я все понимаю. На моем пути стоит лишь Виктория, – горько заметил Соболев. – Хотя даже если я пойду ей наперекор, наши отношения вряд ли это сильно испортит. Честно говоря, она сильно изменилась во время процесса.

– Мы все изменились, – примиряюще заметила Кислова. – Дороги к прошлому нет…

«Дороги нет. И прошлого тоже нет», – вертелось в голове Соболева, когда он одевался в передней.

Сам не зная почему, Аркадий медлил. Ему не хотелось уходить из теплого дома Софьи на улицу, где ждал занесенный снегом автомобиль, потом долго ехать через весь город да еще идти в дом, где неделями висела гнетущая тишина, где было невыносимо натыкаться на настороженные взгляды жены, а перед детьми приходилось разыгрывать спектакль, будто у них в семье по-прежнему все хорошо. Провались пропадом, Виктория и ее ненавистный дом!

Аркадий поправлял шарф перед зеркалом методично и медленно, словно ему нужно было идти через весь город пешком. Внезапно его взгляд остановился на небольшом портрете в рамке, стоявшем на полке в передней, среди расчесок и пудрениц. На портрете был изображен молодой мужчина, лицо которого показалось Соболеву знакомым.

– Кто это? – спросил он Кислову. – Ваш брат? Муж?

– Я никогда не была замужем, – покачала головой та. – Да и брата у меня нет. Это мой бывший жених.

– Он что же, оставил вас?

– Нет, он умер. Во всяком случае, для меня, – добавила Софья через небольшую паузу, а затем положила портрет лицом вниз.

Соболев пожал плечами. Обычная история, если подумать. Мужчина оставил женщину и наверняка женился на другой. Бывшая возлюбленная затаила обиду, но по-прежнему держит у себя портрет изменника. Женщины так сентиментальны! Ни одному мужчине не придет в голову хранить на своем туалетном столике фотографию героини прежнего романа. Хотя бы потому, что память о нем давно покрылась пылью или вовсе стерлась из памяти другими любовными эпизодами. Эдак недолго превратить дом в галерею разбитых сердец. Мужчина живет настоящим. Женщина – прошлым…

– Я пойду, – сказал Соболев, цепляясь за Кислову взглядом.

Та улыбнулась.

– До свидания. – Слова обычного прощания прозвучали в ее устах как-то по-особенному. – Я хотела сказать: если вам станет грустно или просто не с кем будет поговорить, приходите.

Аркадий медлил с ответом.

– Я все же пойду, – выдавил он из себя наконец.

Странная получилась встреча…

Глава 25

Оставшись одна, Софья первым делом вернула на место портрет.

– Вот видишь, Аркадий, ко мне по-прежнему приходят мужчины, – произнесла она вполголоса и мягко провела пальцем по изображению на фотографии.

Она не сошла с ума, просто того человека, героя из ее прошлого, тоже звали Аркадий. Ему было тогда двадцать три года, и он был очень хорош собой.

«Как картинка», – подумала Софья, когда молодой человек впервые зашел в институтскую аудиторию. Он был многим выше среднего роста, узкобедрым и темноволосым. Его взгляд скользнул по рядам столов, за которыми сидели одни девушки, и даже крякнул от изумления. Настоящее девичье царство. Неудивительно, что новичок стал объектом пристального внимания всего женского коллектива.

– Эй, красавчик! – крикнула ему самая бойкая из девиц. – Садись со мной. Я тебя согрею.

– Не слушай ее, – вмешалась другая, не менее языкастая. – У нее приятель – боксер. Держись от нее подальше. Ступай ко мне, милый, я тебя не обижу.

Парень только улыбнулся, но так, что по девичьим рядам пронесся стон. Потом он подошел к первому столу, за которым сидела Кислова.

– Не возражаете, если я сяду рядом? – спросил новенький.

Софья уставилась на него, не смея сказать ни слова и думая про себя, что, должно быть, выглядит сейчас полной дурой. Она молча убрала в сторону тетради, и молодой человек уселся рядом.

– Меня зовут Аркадий, – представился он.

Софья нервно кивнула головой. Честно говоря, девушка чувствовала себя не лучшим образом. Совсем близко от нее находился мужчина, который точно вышел из ее девичьих грез, а она потеряла способность говорить, только смотрела на него, вытаращив глаза, и глупо улыбалась.

Все занятия Аркадий просидел с ней рядом, и Софья своим локтем ощущала тепло и близость его тела. Мысли в ее голове путались, и она вряд ли могла вспомнить, о чем шла речь на лекциях. Конечно, что-то писала в своей тетради, но совершенно автоматически, а сама краешком глаза поглядывала в его сторону. После занятий парень улыбнулся ей:

– Спасибо вам за приятное соседство. Не возражаете, если я теперь буду сидеть всегда рядом? Честно говоря, я немного побаиваюсь ваших боевитых подруг.

«Если ты сбежишь за другой стол, я побрею себе голову налысо и запишусь в монахини», – мелькнул в ее мозгу озорной ответ.

– Конечно, – выдавила она через силу. – Меня зовут Софья.

«Он вряд ли запомнит, как меня зовут, – вертелась в голове отчаянная мысль. – Сколько у него, должно быть, таких Сонь, Маш и Наташ. Если их поставить в ряд, получится Великая Китайская стена!»

– Я запомню, Софья, – еще раз улыбнулся Аркадий.

Так и повелось – они сидели вместе на лекциях и семинарах. А иногда вдвоем во время перерывов бегали в студенческое кафе.

Софья не строила насчет Аркадия никаких иллюзий. Уж слишком они разные! В свои девятнадцать лет девушка не слыла красавицей, разве что была миловидна, не более того. С тех пор как рядом с ней появился привлекательный молодой мужчина, зеркало превратилось для нее в злейшего врага. Она безжалостно рассматривала свое отражение и с горечью понимала, что полюбить ее невозможно. Лицо ее было слишком круглым, глаза небольшими, рот невыразительным. Она была невысока ростом и склонна к полноте. Широкие бедра и короткие ноги. Правда, ей говорили, что у нее обаятельная улыбка и чудесные ямочки на щеках, но этого было чертовски мало для того, чтобы Софья могла составить конкуренцию, например, своей подружке Лике.

Ту природа создала по всем законам красоты, а случай, видимо в насмешку, свел ее с Кисловой и даже сделал их лучшими подругами. Лика была сногсшибательной брюнеткой с влажными темными глазами и белозубой улыбкой. Она прекрасно одевалась, разбиралась в музыке и слыла особой интеллектуальной. Девушки происходили из семей с разным достатком, но это не особо мешало их дружбе. Они вместе учились, ходили в кино и театр, а летом часто проводили время вместе на даче Лики у озера.

Когда в их группе появился Аркадий, в отношениях между девушками произошли перемены. Лика осталась такой же, как прежде, веселой и общительной, Софья же немного замкнулась в себе. Честно говоря, Кислову стало раздражать вечное присутствие подруги в ее жизни. Лика цеплялась за нее, когда Софья отправлялась с Аркадием в кафе, приставала с вопросами на переменах. Конечно, она пыталась привлечь на себя внимание Аркадия. Во всяком случае, так расценивала ее поведение Кислова. Молодой человек держал себя с Ликой ровно, но, конечно, не мог не заметить, как четко ремешок обрисовывает тонкую талию девушки, как хороши ее ножки, обутые в новые югославские сапоги. Софья же смотрелась тяжелой напольной вазой, поставленной рядом с хрупкой статуэткой из венецианского стекла. Аркадий не мог не заметить такой, бьющей в глаза разницы.

Но вопреки собственным унылым прогнозам Кисловой отношения между нею и молодым человеком развивались стремительно. Он пригласил ее в кино, потом в театр, затем на выставку. Позже они стали засиживаться в кафе, гулять по вечерним улицам. Потом он решился обнять ее и поцеловать.

– Что с тобой? – спросил он, обеспокоенный тем, что девушка не отвечает ему взаимностью. – Ты вся как натянутая пружина. Я тебе неприятен?

– Не в том дело, – ответила Софья, глядя ему в глаза. – Я хочу понять, почему ты со мной?

– Хороший вопрос! – изумился Аркадий. – Неужели ты не понимаешь, глупышка? Ты мне нравишься.

– Но я не та, которая тебе нужна, – упрямо сказала она.

– Что ты, ради всего святого, имеешь в виду? – нахмурился парень.

– Тебе нужна другая женщина. Твоего круга… Такая, как Лика.

– Я сам в состоянии понять, кто мне нужен.

– Ты поиграешь со мной и бросишь. Ради Лики или другой девушки, такой, как она.

– Не болтай ерунды. Лика вообще не в моем вкусе.

– Тогда тебе неплохо бы объясниться. Я не верю тебе.

– Ладно, если хочешь, объясню, – пожал плечами Аркадий. – Лика, конечно, красива, я не слепой. Но она холодна и эгоцентрична, весь мир воспринимает как приложение к своей неотразимой персоне. А я не хочу быть рамой, понимаешь? Даже для столь красивого портрета. Ты – другое дело. Ты теплая, живая. Мне с тобой очень уютно. Кроме всего, ты – красивая женщина.

– Я?!

– Конечно, ты, глупышка. У тебя чудесное личико и две задорные ямочки на щеках. Я хочу целовать тебя в каждую из них, по очереди.

Парень потянулся к ней губами, но Софья отстранилась.

– Твои родители – солидные люди. Как они посмотрят на то, что ты встречаешься с такой девушкой, как я?

– Ты хочешь спросить, потребуют ли они приданого? – Его глаз хитро сощурился. – А у тебя и вправду ничего нет?

– Абсолютно.

– Что, ни квартиры, ни дачи, ни автомобиля? Так-таки и нету?

– Я живу с родителями. Ты, конечно, можешь рассчитывать на место в моей детской комнате.

– Я согласен! – завопил Аркадий, обхватывая ее за талию.

– Ой, что ты! – отмахивалась она. – Оставь меня!

– Ни в коем случае, – смеялся парень, крепко прижимая ее к себе. – Не горюй, бесприданница, у моих предков хватит всего с лихвой. Отец женился на матери по большой любви. Он был завидный жених, потому что мой дед работал в министерстве. У нее не было гроша за душой. Даже нижнее белье на свадьбу пришлось покупать отцовой родне. В ее чемоданчике, который она принесла с собой, лежали только одна пара туфель да два ситцевых платья. Но это обстоятельство не помешало влюбленной паре пожениться и прожить вместе двадцать пять лет. Мой отец – мировой мужик. Спорим, он примет тебя как родную дочь?

Так, впрочем, и вышло.

Аркадий познакомил девушку со своим отцом, высоким и представительным мужчиной, лицо которого показалось ей очень знакомым. Софья была обескуражена, когда поняла, что он напоминает ей Аркадия, просто тридцатью годами старше. Он занимал высокий государственный пост, но нашел все-таки время, чтобы встретиться с молодыми и поболтать о том, о сем за чашкой кофе. Мужчина пошутил, что история повторяется, и он словно видит себя в молодости, в ту пору, когда знакомил с отцом свою будущую невесту.

– Она была так же привлекательна и скромна, – добавил он, и Софья зарделась от смущения…

Таким образом, был дан зеленый свет их отношениям, и молодые уже не стеснялись появляться в стенах института, крепко взявшись за руки. Лика новость об их отношениях восприняла достойно.

– Тебе ужасно повезло, Кислова. Ты хотя бы представляешь себе, в какую семью собираешься войти?

– Честно говоря, я бы предпочла, чтобы Аркадий был немного беднее, – призналась Софья.

– Чепуха, все будет нормально. Мне кажется, он без ума от тебя…

Софья и сама была на седьмом небе. Их отношения с Аркадием давно стали близкими, и она не удивилась, когда почувствовала, что ждет ребенка. Правда, ее немного беспокоило, как к такой новости отнесется возлюбленный. Вдруг посчитает, что ему рано еще становиться отцом?

– Конечно, мы поженимся, – успокоил ее Аркадий. – Наверное, с регистрацией придется поспешить, иначе ты не влезешь ни в одно свадебное платье.

Он принес ей деньги и велел позаботиться о том, чтобы ее наряд был самым красивым, какой только можно себе представить. Софья с Ликой ходили по магазинам и мерили все платья подряд. Наконец было найдено то, что нужно: ослепительно-белое одеяние с розой на корсаже. В комплекте к нему шли шелковые, до локтя, перчатки, туфли на высоком каблуке и короткая, до плеч, фата.

Этим же вечером, облаченная в белое великолепие, Софья стояла перед зеркалом в своей квартире, поворачиваясь то одним боком, то другим и придирчиво оглядывая фигуру. Не виден ли, часом, выпирающий живот? Но для беспокойства причины не было. Кислова никогда не была худенькой, и ее округлый животик успешно скрывал очевидные признаки беременности.

Раздался звонок. Софья бросилась к двери, путаясь в оборках платья. Она ожидала увидеть Лику, которая обещала заглянуть на огонек и еще раз убедиться в том, что выбор сделан правильно. Но на пороге стоял Аркадий с мертвенно-белым лицом.

– Плохая примета! – вскрикнула девушка, срывая с головы фату. – Жениху нельзя видеть невесту в белом платье до свадьбы!

– Свадьбу придется отложить, – глухо произнес Аркадий. – Моего отца увезли в больницу. Сердечный приступ.

Конечно, с ее стороны было бы бессовестно настаивать на бракосочетании, когда отец жениха находился на грани между жизнью и смертью.

Врачи говорили об операции. Все обещало благоприятный исход. Были задействованы старые связи, заплачены деньги. Оперировали лучшие врачи, но даже их усилия оказались напрасны. Чуда не произошло. Не отойдя от наркоза, отец Аркадия скончался. Семья погрузилась в пучину траура…

Софья уже не спрашивала «когда». Она безропотно ждала. Купленное платье висело в ее комнате на вешалке и таинственно мерцало в темноте, когда девушка выключала свет, ложась спать. Оно уже не застегивалось у нее на талии, и Кислова смирилась с тем, что к венцу пойдет, скорее всего, в хлопчатобумажном платье матери, похожем на гигантскую ночную сорочку.

Аркадий навещал ее редко, но Софья находила ему оправдание, понимая, что семье жениха сейчас нелегко. Парень забросил занятия, да и она в институте появлялась нечасто. От сокурсниц Кислова узнала, что Лика собралась замуж. Странно, что такую новость она скрыла от лучшей подруги. Но Софья не держала на нее зла, помня, как сама совсем недавно витала в облаках от счастья и забывала порой о том, что на земле тоже остаются люди, и среди них ее подруга Лика. Она позвонила ей сама.

– Хочешь, отдам тебе свое платье? – предложила Софья. – Ведь мы выбирали его вместе. Мне-то оно теперь долго не понадобится.

– Не нужно, – сухо ответила Лика. – У моих родителей достаточно средств, чтобы купить дочери свадебный наряд. И потом, я ведь ýже в талии, ты помнишь?

Еще бы не помнить! Да Софья казалась просто коровой на ее фоне, а теперь, во время беременности, еще больше раздалась в талии. И к тому же немного подурнела. Лицо потеряло четкий овал и приобрело нездоровый землистый оттенок. Даже ямочки на щеках куда-то исчезли. А быть может, она просто опухла от слез? Софья плакала теперь довольно часто. Может, виной всему был гормональный дисбаланс, но, скорее всего, причину нужно было искать в другом.

Однажды вечером к ней явилась мать Аркадия. Девушка никогда ее не видела и была немало смущена таким неожиданным визитом. Она бросилась на кухню ставить чайник, но женщина решительно остановила ее жестом руки.

– Не стоит беспокоиться, – сказала гостья, присаживаясь в кресло.

Софья видела ее в первый раз. Честно говоря, она представляла себе мать Аркадия несколько иначе. Помнится, в романтической истории, слышанной ею раньше, речь шла о скромной бесприданнице с одной парой туфель и двумя ситцевыми платьями. А сейчас перед ней сидела представительная дама с хищным прищуром миндалевидных глаз, с тяжелыми золотыми серьгами в ушах и в накинутой на плечи шубе из соболей. Она даже не потрудилась снять сапоги в прихожей, брезгливо скользнув взглядом по крашеным половицам.

– Значит, здесь живет бывшая невеста моего сына? – спросила дама, и Софью резануло по ушам слово «бывшая». – Я не держу на вас зла, милая. Только хочу, чтобы мы уладили наконец это маленькое недоразумение.

В словах гостьи не было ни капли смысла. За что она могла сердиться на Софью? Какое недоразумение они должны уладить?

– Вы, надеюсь, понимаете, что ребенка не должно быть? – пояснила дама свою главную мысль.

– Но мы с Аркадием решили… – начала было Софья, но ее тут же перебил гневный окрик:

– Да бросьте вы молоть чушь! Аркадий слишком молод, чтобы брать на себя такую ношу. Кроме того, вам известно, что у нас изменились обстоятельства. Я имею в виду кончину своего мужа. При таком раскладе было бы безумством моему сыну связывать себя браком с вами. К чему хорошему это может привести?

Каждое слово гостьи звучало как пощечина.

– Конечно, я небогата, – признала Кислова. – Но мы с Аркадием любим друг друга и будем счастливы вместе.

– Оставьте красивые слова, милая! Когда они закончатся, вам захочется кушать. Что вы сможете предложить ему? Макароны? Конечно, мой муж занимал важный пост, но теперь, после его смерти, мы ограничены в средствах. Государственная дача, машина с водителем – все исчезло в одночасье. Остались, конечно, квартира, обстановка, мебель, кое-какие сбережения. Но мы не потянем еще вас с вашим ребенком!

– Меня не пугают трудности, – заверила женщину Софья. – Мы с Аркадием можем пойти работать. Мы будем, как все. Я никогда не смотрела на Аркадия как на денежный мешок.

– А меня это и пугает, – прямо ответила мать. – Аркадий – видный молодой человек, и он может рассчитывать на хорошую партию. Тогда наши дела поправятся. А что можете предложить ему вы? Нищенское существование в крохотной квартирке?

Женщина явно перебирала через край. Софья почувствовала, что на щеках у нее загорелись алые пятна. Слова гостьи впивались в ее сердце как острые иглы.

– Я думала, что могу рассчитывать на ваше сострадание и поддержку, – голос девушки зазвенел от гнева. – Мне известно, что вы сами из небогатой семьи и вас взяли замуж едва ли не нагишом. Вам ли говорить о браке по расчету?

Женщина даже как-то осела в кресле. Но только в первый момент, потом она раздула щеки и стала вдруг похожа на большую болотную жабу.

– Ах ты маленькая дрянь! – взвизгнула она изменившимся голосом. – Откуда ты взяла подобную гнусность?

– Мне Аркадий рассказал, – без обиняков сообщила Кислова.

– Ах, Аркадий! С чего бы ему пришло в голову говорить неправду? Мой отец был председателем профкома на большом заводе, а мать – главным врачом роддома. Такое ты не слышала?

Это было неслыханно. Аркадий солгал. Но зачем? Ах ну да, наверняка не хотел пугать ее своей знатной родней.

– Даже если бы был мой муж, я все равно не допустила бы вашего брака, – продолжала женщина, но все же потише, повежливее. – Я желаю своему сыну только добра, а с вами он не был бы счастлив. Муж и жена должны быть слеплены из одного теста. Вы такое слышали? А что общего между вами? Не знаю, о чем думал Аркадий. Куда он мог вас повести? Кому показать? Вы стали бы посмешищем в глазах наших друзей и близких. Каково вам будет слышать: «Что он нашел в ней, бога ради?» – всякий раз, когда вы будете выходить в люди. Он начнет стыдиться вас, прятаться от друзей дома, а когда его терпение иссякнет, возненавидит вас лютой ненавистью. Этого вы ждете? Вы непривлекательная, невежественная особа с изрядным запасом нахальства. Разве такого достоин мой сын?

– Вам не кажется, что подобные вопросы Аркадий вправе решать самостоятельно? – дерзко спросила Софья.

– А он уже все решил, – огорошила ее гостья. – Просто он не знает, как вам сообщить. Видите ли, мой сын очень деликатен. Он вообразил вдруг, что вы без него пропадете. Между нами говоря, у него давно появилась чудесная девушка – Лика. Она из славной семьи, и ее родители просто без ума от Аркадия.

– Лика?! – помертвевшими губами прошептала Софья.

– Да, Лика. Кажется, вы даже учились вместе. Она подходит моему сыну по всем статьям. Девушка красива, умна, хорошо воспитана, им есть о чем поговорить между собой. Они росли в одинаковых условиях. А что расскажете ему вы? Как привезли вшей из пионерского лагеря?

– Вы очень жестоки.

– Да, я жестока. Но я не чудовище. Я предлагаю вам посильную помощь. Во-первых, бесплатное обслуживание у превосходного врача. Он сделает вам аборт с гарантией, что вы в будущем сможете иметь детей. Во-вторых, я предложу вам хорошую сумму как компенсацию ваших страданий. Подумайте, прежде чем отказываться! – воскликнула женщина, увидев, что Софья, даже не дослушав ее, качает головой.

– Я не пойду на это никогда…

Кислова думала, что именно мать сбила Аркадия с толку, поэтому ждала встречи с ним, как манны небесной.

– Слава богу, ты пришел! – вскрикнула Софья, кидаясь ему на грудь, когда они встретились на любимой скамейке в парке.

– Мать сказала, что ты отказалась от денег, – обронил тот глухо.

Девушка взглянула ему в глаза и не узнала того человека, который весело кружил ее на руках, не уставая признаваться в любви. Аркадий выглядел чужим и постаревшим.

– Ты глупо поступаешь, Софья, – сказал он тихо. – Мы все хотим тебе только добра…

Кислова не верила своим ушам.

– Но как же быть с ним? – спросила она, глазами показывая на свой живот.

Парень старательно отвел взгляд, пробормотав:

– У тебя еще будут дети, Софья.

Она возвращалась домой как слепая. Закрывшись в ванной, прорыдала несколько часов, а ночью у нее начался жар. Она билась в беспамятстве, кричала, звала Аркадия, но страдания ее видели только врачи «Скорой помощи», вызванные перепуганными насмерть родителями.

Софья очнулась уже в больнице после нескольких дней непрекращающегося кошмара. Ребенка она потеряла. Чувствуя себя вывернутой наизнанку, Кислова лежала в кровати, подолгу смотря в окно. Там, на ветке, качался одинокий лист клена, такой же брошенный и ненужный, как она сама. Листок отчаянно держался за ветку, трепетал на ветру, отказываясь покинуть родное пристанище. Наконец резким порывом его сорвало с дерева и понесло прочь. Софья опять потеряла сознание.

Теперь ее симптомы были разрозненны и неопределенны. Врачи только разводили руками, ссылаясь на какую-то инфекцию, которую она подхватила во время операции. Но она-то знала, что причина недуга спрятана в глубине ее израненного сердца…

Глава 26

Предновогодние дни закружились каруселью, увлекая хлопотами всех от мала до велика.

Обычно в семье Соболевых праздник отмечался на широкую ногу. Заранее покупались подарки для детей, родственников и близких друзей. Сидя перед елкой, семейство запаковывало сюрпризы в разноцветную бумагу, украшая каждый сверток по-особому: лентами, бусами, цветами. Это стало любимой традицией Маши и Пети. Да и родители не слишком отличались от детей – им нравилось, сидя на полу, посмеиваясь и подтрунивая друг над другом, заниматься творчеством. Заранее готовился сценарий новогодней ночи, от руки подписывались приглашения. Иногда Соболевы вместе с друзьями ставили домашние спектакли, а старики Андриевские с удовольствием играли роль зрителей. Шились костюмы, из подручных материалов изобретались шпаги, мечи и прочий необходимый реквизит. Новогоднее меню – особый вопрос. Поросенок с гречневой кашей по особому рецепту, праздничный пирог в виде полена, заливное и прочие изыски способны были утолить аппетит многочисленных гостей семейства.

Но в этом году в квартире Соболевых царила далеко не праздничная атмосфера. Елку, конечно, купили и поставили в залу, как обычно. Виктория вызвалась украсить ее вместе с детьми. Но руки ее дрожали, глаза слезились, и несколько красивых игрушек разбились. Бросив все, она ушла к себе, так ничего и не объяснив детям. Те были расстроены, но, конечно, не из-за елочных украшений. Они были уже взрослыми, и странное поведение родителей, разумеется, тревожило их. Мать ничего не купила к празднику. Отца вообще теперь часто не бывало дома. В квартире висела гнетущая тишина. Случайному гостю могло показаться, что в доме кто-то очень сильно болен, и причем надежд на выздоровление нет никаких.

Впрочем, такое предположение было бы близко к истине. Разлад в семействе достиг критической отметки. Положение усугублялось еще и тем, что по совету ректора Виктория взяла отпуск. Сидя в четырех стенах, она переживала свое горе еще острее. Соболева не читала лекции, не встречалась с людьми, а сутками лежала на кровати в спальне, приглушив свет. Потом уходила в кабинет, и дети слышали, как она ходила по нему взад-вперед, говоря с кем-то по телефону. Домашние дела она совсем забросила, и госпожа Андриевская, посетив внуков как-то раз в отсутствие Аркадия, была немало удивлена, узрев в холодильнике только заплесневелый кусок сыра и засохший лимон. Детям Виктория давала деньги и просила их питаться в кафе, выбирая, по возможности, здоровую пищу. Сама же, кажется, перестала есть вообще и сильно похудела, что не шло на пользу ее внешности. Все попытки детей и матери как-то ее растормошить заканчивались одним и тем же – Виктория благодарила их усталой улыбкой и уходила к себе в спальню.

Аркадий вел себя не лучшим образом. Приходил поздно, хотя Виктории было известно, что процесс на время приостановлен. Где ходил, с кем общался – непонятно. На вопросы отвечал односложно, хотя не дерзил. Включив спортивный канал, он мог часами наблюдать, как игроки гоняют по полю футбольный мяч, хотя к спорту всегда относился с прохладцей.

Телефон в их квартире молчал, словно какой-то злоумышленник перерезал кабель. Казалось, Соболевы вдруг очутились на необитаемом острове посреди океана. Мир просто забыл про их существование…

Перед самым Новым годом Виктория все же выбралась в город и наспех купила подарки для Аркадия, родителей и детей. Правда, на сей раз выбор их не доставил ей привычного удовольствия. Кроме того, толпы обезумевших горожан и гостей города, как саранча, опустошавших прилавки в течение декабря, смели с них все более или менее интересное.

Сидя дома среди рулонов цветной бумаги и лент, Виктория тщетно пыталась соорудить из того, что купила, празднично оформленные свертки. Работа шла ни шатко ни валко, когда на пороге появился Аркадий. Безразличным взглядом он окинул беспорядок в зале.

– Не хочешь присоединиться? – миролюбиво спросила у него Виктория.

Муж ничего не ответил, но все же сел рядом и, взяв в руки коробку, уже перевязанную алой лентой, стал вертеть ее в руках.

– Детектив принес неплохие новости, – заговорила Соболева, старательно следя за тем, чтобы невзначай не произнести имя Виктор, ведь упоминание о бывшем женихе чрезвычайно злило Аркадия. – Кажется, в биографии Кисловой нашлись интересные моменты…

Виктория сделала паузу и взглянула на мужа. Тому, похоже, было все равно, что там еще разузнал детектив.

– Софья Кислова в молодости пережила серьезную душевную травму. В результате несчастливого стечения обстоятельств она потеряла любимого человека и ребенка, которого носила под сердцем. Хирургическое вмешательство оказалось неудачным, осложнения не заставили себя ждать. Положение больной еще больше обострилось по причине глубокого нервного расстройства…

– Ну и что? Как это поможет мне? – оборвал Аркадий.

– Мы обсуждали новости с твоим адвокатом, – продолжала Виктория, делая вид, что ее не задевает недовольный тон мужа, – и надо отдать должное Дубровской. Она из разрозненных фактов, представленных детективом, смогла собрать цельную картину и даже наметить план твоей защиты. Пожалуй, он может сработать. Ты не представляешь… Бывшего любовника Кисловой звали тоже Аркадий. И в молодости он удивительно напоминал тебя. Я видела фотографию.

«Черт, и я ее видел! – вспомнил Аркадий. – Лицо того парня показалось мне очень знакомым. Странно, но я тогда не сообразил, что он похож на меня».

– Надеюсь, твоя умница Дубровская не повесит на меня отцовство того несчастного ребенка? – спросил он, скривив губы.

– Нет, что ты! – слабо улыбнулась Виктория. – Фамилия того человека известна, он являлся директором крупного предприятия, пару лет назад скончался от сердечного приступа. Жена его, бывшая подруга Кисловой, не сидит дома, а строит карьеру в одной совместной российско-итальянской компании. Знаешь, их семья чем-то напомнила мне нашу.

– Чем, интересно? У нас, слава создателю, пока никто не умер.

– Они оба были очень успешны… Ко всему прочему, начало их семейных отношений никак нельзя назвать романтическим, – через паузу заметила Виктория. Было видно, что она старательно подбирает слова. – Молодые люди поженились согласно воле родителей. Правда, потом брак по расчету перерос в прочные отношения, основанные на взаимном уважении. В каком-то смысле это больше чем любовь.

– Да? – скептически хмыкнул Аркадий. – И вот на такой жидкой основе Дубровская будет строить мою защиту?

– Мне кажется, у нас есть шанс надеяться…

– Мне не нужен шанс. Мне нужна гарантия!

– Но кто ж тебе в таком деле выпишет гарантийный талон? – удивилась Виктория. – Ты ведь не в магазине по продаже бытовой техники и не в обувной лавке. Уголовный процесс – вещь непредсказуемая.

– Узнаю слова моего адвоката! – воскликнул Аркадий. – Она повторяет то же самое каждый раз, когда боится, как бы ее не упрекнули в том, что она плохо делает свое дело.

– Ты несправедлив. Дубровская – отличный адвокат. Я наблюдала ее в процессе несколько дней, и у меня не было к ней претензий. А вот ты сам мог сказать хотя бы несколько слов в свою защиту. Почему ты сидел, как будто набрав в рот воды? Ты что, не мог задавать вопросы свидетелю? Ты, а не Дубровская был в той чертовой гостинице ночью и должен знать больше, чем она! Где твоя позиция? Где твоя защита? – напустилась Виктория на мужа.

В самом деле, она считала себя правой. Наблюдая за тем, как Дубровская бьется каждый день со свидетелями обвинения, вытаскивая из них по крупицам нужную информацию, Соболева недоумевала, почему молчит Аркадий. Он сидел на скамье подсудимых с самым мрачным видом, храня гробовое молчание, а после процесса набрасывался на адвоката, требуя от нее каких-то чудес.

– Может, я еще не определился с тем, как мне следует поступить, – заявил вдруг Аркадий, и Виктория от изумления уронила на пол катушку ниток.

– Что ты хочешь этим сказать? – непонимающе уставилась она на него. – Что значит «не определился»?

Соболев помолчал. Момент для разговора, который он оттягивал несколько дней, настал. Виктория ждала от него ответа.

– Мне кажется, нам следует принять предложение Кисловой, – выдавил он наконец.

Наступила тишина. Ее можно было бы назвать абсолютной, если бы не капала в ванной из неплотно закрытого крана вода.

Виктория смотрела на мужа во все глаза. Рот ее был приоткрыт, и Аркадию показалось, что в этот момент у нее очень глупое выражение лица.

– Тебе неплохо бы объясниться, – бесплотным шепотом попросила наконец Виктория. – Что значит «принять предложение Кисловой»? Она что, делала нам какие-то предложения?

Аркадий почувствовал раздражение. Нет, его жена, несмотря на все свои научные регалии, безнадежно глупа.

– Не говори только, будто не помнишь то, что она мне предлагала! Нужно всего лишь подтвердить, что у нас с ней, еще до того случая, были близкие отношения. Всего делов-то.

– Как «всего делов»? – переспросила Виктория. Похоже, она взяла привычку повторять за ним каждую его фразу.

– Это признание ничего не значит! – принялся объяснять ей Аркадий, как ребенку. – Маленькая хитрость. Ложь во спасение.

– Во спасение кого? – Голос Виктории дрожал.

Ну вот, опять! Жена, похоже, решила над ним поиздеваться.

– Во спасение меня, разумеется, – огрызнулся Соболев. – Тебя, что ли, нужно спасать? Слава богу, не тебе грозит тюрьма.

– А кто будет спасать наши отношения? – спросила Виктория, и ее глаза наполнились слезами. – Неужели ты не понимаешь, что, решив пойти на поводу у Кисловой, ты разрушишь наш брак?

– Чем я, интересно, его разрушу? Дело прекратят, что может и твоя умница Дубровская подтвердить. Мы будем жить, как раньше. Работать в том же университете. Воспитывать детей.

– Мы не будем жить, как раньше, – покачала головой Виктория. – Твое признание все изменит.

– Ты снова о том же! – начал закипать Аркадий. – А все твоя чертова гордость! Не можешь отнестись спокойно к тому, что все вокруг узнают, что я тебе изменял? Не хочешь быть, как все? Сколько у нас обманутых жен? Полно! И ничего, живут же как-то. И далеко не все бросаются подавать на развод.

– Развод? – уцепилась Виктория за последнее слово. – А знаешь ли ты, что в данной ситуации мне было бы выгодно развестись с тобой, причем как можно быстрее? Оставить тебя с твоими проблемами один на один и спасать свою репутацию, свою карьеру, свое честное имя. Именно это мне советовали мать, ректор, хам-оперативник. Даже Валька, бесхитростная моя подружка, и то сказала прямо в глаза, что ты выставил себя полным подонком и мне нужно спасать свою шкуру. Но я так не поступила. Ты знаешь почему?

Аркадий не смотрел на нее. Продолжал трепать ленточку на цветной коробке.

– Я не подала на развод только потому, что хотела помочь тебе. Мне казалось, что, если я оставлю тебя, это будет предательством. Суд всегда лояльнее относится к людям, имеющим семью. Мне казалось, что, если я буду сидеть в зале, судья поймет, что ты нужен в семье, что в тебе нуждаются дома и тебе верят. Тогда, может быть, произойдет чудо, и председательствующий другими глазами поглядит на Кислову. Усомнится в ее обвинении и вынесет решение в твою пользу. А теперь ты требуешь гарантий! Между тем процесс еще не дошел до своего конца. Может быть…

– Потом уже будет поздно, – глухо заметил Аркадий. – Я должен сделать заявление в момент дачи мной показаний.

– А ты представляешь, как мне было нелегко? – Виктория, словно не слышала его последнего замечания. – Что, по-твоему, должна чувствовать женщина, когда ее спрашивают: «Практикует ли ваш муж с вами анальный секс? Склонен ли он к сексуальным перверсиям?» И я находилась в тот момент не на приеме у врача, к которому пришла по доброй воле, а среди других мужчин, которые раздевали меня глазами, как изголодавшиеся по женщине зэки! Ты спрашивал, каково мне было, когда я слышала, как прокурор зачитывает строки из твоего обвинительного заключения? А показания свидетелей, в голос утверждающих, как ты обхаживал Кислову… А эксперт с его «медовым месяцем»… Видите ли, «повреждение и отек половых органов потерпевшей могли быть вызваны чрезмерной страстностью подсудимого». То есть моего мужа, который трахал потерпевшую, как будто ему дома отказывали в ласке! Да мне взвыть хотелось от всех тех слов и прилюдно надавать тебе пощечин!

– Почему же ты так не сделала, Виктория? – тихо спросил ее Аркадий. – Почему не поступила так, как поступила бы на твоем месте любая нормальная баба? Хочешь сказать, конечно, что ты не баба. Помню, ты всегда ненавидела это слово. Ты – даже не женщина, а просто какой-то усовершенствованный образец человеческой породы. Существо без эмоций. Правильное, хорошо воспитанное, умное. Ты – чертова ледышка, вот ты кто!

Соболев порывисто встал, оттолкнув ногой коробку.

– Кому нужны подарки? Твоим родителям? Да у них своего барахла выше крыши. Мне? Я ничего у тебя не просил! Маше и Пете? Что там, очередной том очередной энциклопедии и сто пятидесятые по счету туфли? – В его голосе слышались гнев и презрение. – Ты всегда делаешь так, как принято, Виктория. Но кто установил всякие там правила и приличия? Почему ты следуешь им как привязанная? Да, может, поэтому я и взбрыкнул в тот вечер! Может, мне захотелось, наконец, сделать то, что ты явно не одобришь, что выходит за пределы твоего понимания!

– Поэтому ты взял и изнасиловал женщину? Так, дорогой? – Виктория горько усмехнулась.

– Я не насиловал ее. Мы занимались любовью добровольно.

– Что… что значит «добровольно»? – глупо спросила жена. Видимо, до нее плохо доходил смысл сказанных им слов. – Ты ведь говорил, что ничего не помнишь. Значит, ты все-таки вспомнил что-то?

– Ничего особенного.

– Тогда откуда ты взял этот бред?

– Мне сказала сама Кислова…

Аркадий зачастил в дом потерпевшей. Та его охотно привечала: вкусно кормила и подолгу беседовала с ним, сидя рядом на угловом диванчике. Соболев привык к ней и признал, что Софья на самом деле весьма привлекательная женщина. Ее полные груди уютно лежали в вырезе домашней кофточки, а руки привычно покоились на животе. Она казалась ему такой покорной, такой домашней… Короче – полной противоположностью жене.

В один из таких вечеров Софья и призналась ему, что насилия с его стороны никакого не было, а был только секс. Да, грубый и необузданный, но в принципе в душе она его давно простила.

Если бы Соболеву довелось узнать это несколькими неделями раньше, негодованию его не было бы предела. Но свои откровения Кислова сообщила ему так мягко и так бесхитростно, что он даже растерялся.

– Так почему же тогда… – пробормотал Аркадий, не решаясь закончить вопрос.

– Просто, если бы я так не поступила, вы бы забыли обо мне на следующее же утро. Кто я для вас? Всего лишь бедная женщина, которая показалась вам привлекательной под влиянием спиртного. Вы бы не вспомнили, как меня зовут, а встретив в университете, даже не кивнули головой. Конечно, я не такая, как ваша жена. Она – сильная, целеустремленная, умная, очень красивая. А у меня нет законченного высшего образования. Вам было бы стыдно за такую связь.

– Но сейчас я не пьян, – заметил Аркадий. – И я вижу, что вы – вполне привлекательная, еще молодая женщина. Зачем же вам было обвинять меня в изнасиловании?

– Это был шанс обратить на себя внимание.

– Хорошенькое дело! – поперхнулся Соболев. – Вы не считаете, что избрали весьма нетрадиционный способ?

– Просто вы мне нравились, Аркадий Александрович.

– Когда же я успел вам понравиться?

– А еще на защите Романова, когда вы шутливо обняли меня, – напомнила Кислова. – Вы держали меня за талию и сказали, что я вас жутко завожу.

– Я почему-то ничего подобного не помню, – озадаченно пробормотал Аркадий. – Неужели так и было?

– Я вас не обманываю. Какой резон мне врать, если я вам уже рассказала правду? Конечно, вы тогда были нетрезвы, но мне показались чрезвычайно милым. Вы говорили мне комплименты, а сами все теснее и теснее прижимали меня к себе. Но на следующий день, когда я подошла к вам в коридоре поздороваться, спросили меня: «Вы по какому вопросу?» Как холодным ушатом остудили! Я поняла, что вы не грубите, а просто не помните того, что было накануне. Для вас это было мимолетной шалостью, которой вы не придали значения. Для меня же это стало открытием. Как же я завидовала Клюке, когда вы пригласили ее на ужин…

– Эта мерзавка рассказала тебе все? – нахмурил лоб Соболев, неожиданно для себя переходя на «ты», не то заговорщицкое, не то уже просто дружеское.

И Софья подхватила его тон.

– Конечно. Она частенько забегала ко мне на кафедру выкурить сигарету и посплетничать. Ольга смеялась над тобой, называла ловеласом, бабником. А мне хотелось расцарапать ей лицо. Ведь ей это свидание было не в радость. Так, обычная вещь. Она же спала со всеми подряд. Тогда мне очень хотелось оказаться на ее месте. Но ты меня не видел в упор.

– До того самого вечера…

– Да, до того вечера, когда я буквально напросилась на день рождения твоей жены, – кивнула Софья. – Профессор Крапивин согласился взять меня с собой. Тогда у меня не было никаких планов. Мне просто хотелось сидеть в стороне и без помех рассматривать тебя – как ты смеешься, как ешь, как разговариваешь с другими. Каждый твой взгляд, каждый жест имел для меня особую ценность. Но ты не обращал на меня внимания. А твоя жена тем более. Стала бы она беспокоиться из-за такой женщины, как я. В ее глазах я была на банкете пустым местом, безымянной спутницей известного человека. Конечно, на мне было тогда самое лучшее платье из моего гардероба. Я даже сходила к парикмахеру и казалась сама себе очень красивой. Но ты, помнится, равнодушно скользнул по мне взглядом, только для того, чтобы узнать, с кем пришел профессор Крапивин. И, решив, что я – птица невысокого полета, сразу же потерял ко мне интерес. А твоя жена на меня даже не взглянула, принимая из моих рук подарок. Она в этот момент смотрела на профессора и улыбалась ему. Мне было бы не так обидно, если бы ты по-свойски подмигнул мне. Спросил, как мои дела. Отметил бы мою прическу. Но тебя это не интересовало. Даже ради приличия.

– И тогда ты решила отомстить мне?

Она покачала головой.

– Тогда – нет. Всему виной случай. Странное стечение обстоятельств. Ну откуда мне было знать, что твоя жена не останется с тобой до конца торжества, а улетит в Прагу? Могла ли я рассчитывать на то, что ты, сидя за полупустым столом, обратишь внимание на меня? Но ты обратил! Ты улыбнулся мне, и в твоих глазах я опять прочла интерес. Желание появилось позже. Ты смотрел на меня с вожделением, как на женщину, которой хочется обладать. В душе я ликовала. Только к радости примешивалась грусть. Я ведь знала, что твое очарование мной ненадолго. До следующего утра, когда ты будешь недоумевать, что я делаю в твоей постели. Но я все же не отказалась пойти с тобой.

– Наверняка я опять говорил тебе глупости?

Она усмехнулась.

– Каждое твое слово ложилось бальзамом мне на душу. Ты не поверишь, но то, что я сказала на очной ставке, было правдой. Про холодность твоей жены, про упреки стариков Андриевских, про проблемы с детьми – все это наговорил мне именно ты. Я не нанимала детектива, чтобы выяснить подробности твоей жизни. Скорее всего, у тебя просто накипело на душе, а алкоголь развязал язык.

– Но как тогда на твоем теле оказались все те ужасные следы?

Она заколебалась.

– Кое-какие ты оставил сам, – пожала плечами Софья. – Я уже говорила: ты был слишком порывист, причинял мне боль. Пытаясь сдержать твой натиск, я даже расцарапала тебе грудь. Синяки на бедрах – тоже твоих рук дело. Я добавила всего лишь несколько царапин, что было несложно.

– Но, ради всего святого, почему? Ты хотела посадить меня в тюрьму? – На лице Соболева не было упрека. Только страдание.

– Тогда я хотела обратить на себя внимание. Немного жестко, но действенно. Думала, что до тюрьмы дело не дойдет. Я ждала, когда ты придешь ко мне с разговором. А ты прислал своего адвоката и через нее попытался откупиться от меня деньгами. Я была терпелива, но ясно дала понять, что деньги меня не интересуют. Потом явился ты сам и настырно стал предлагать решить вопрос миром. Когда же я объяснила, что значит «мир» в моем понимании, ты был оскорблен. Посчитал, что я просто свихнулась, предлагая тебе сделку, от которой придут в ужас все твои знакомые. И жена, конечно, тоже. Тогда ты готов был идти на суд, но не признаться в том, что у тебя могла быть ко мне страсть. Это меня задело. Задело так, что я подумала: «Раз он настолько глуп и груб, пусть идет в тюрьму». Тогда я еще не знала, какое впечатление произведут на тебя собранные по делу доказательства.

– Я был в шоке, – признался Аркадий.

– Я видела, и в душе моей тлела надежда, – понимающе кивнула Софья. – Я не хотела наказывать тебя. Просто знала, что с позорной статьей, отвергнутый и презираемый всеми, ты будешь своей жене не нужен, ведь Виктория привыкла коллекционировать только награды. И подумала: может, тогда мы станем ближе друг к другу? Я была глупа. Правда?

– Правда, – согласился Соболев. – Но теперь-то мы что будем делать?

– Теперь мы в одной лодке. Я не могу признаться, что оговорила тебя, меня же тогда накажут. Но и тебе не поверят, если ты вдруг сошлешься на мое признание. Мы должны действовать сообща.

– Но что сказать моей жене?

– Скажи, что это просто сделка, – виновато пожала плечами Кислова. – Ты покупаешь свободу. Я – признание себя как женщины…

Глава 27

Дубровская пыталась разложить по полочкам полученную от Виктории информацию. После телефонного звонка, сумбурного рассказа клиентки, прерываемого гневными репликами: «Понимаете, он ходит к ней домой!» и «Чего доброго, он опять спит с ней!», – у нее осталось тягостное впечатление и ощущение того, что дело вышло из-под ее контроля. Теперь даже самый смелый аналитик не смог бы предсказать, чем все кончится.

В глубине души Дубровская и раньше чувствовала, если не сказать – знала, что Аркадий Александрович Соболев – не насильник. Когда эксперт описывал телесные повреждения, а дежурная по этажу – растрепанный вид Кисловой, Елизавету не оставляло ощущение неправдоподобности, театральности происходившего в гостинице. Этакая постановка под названием «Изнасилование»… Но Кислова спутала ей все карты, заявив Соболеву о том, что в ней говорила вовсе не месть, а женская обида. Неужели ее душевная рана была столь глубока, что она пошла на преступление, на оговор невиновного человека, только потому, что бедный профессор забыл с ней поздороваться? Это было бы слишком…

Но у ситуации определенно была предыстория. Именно та, которую «нарыл» детектив. Аркадий Соболев оказался невероятно похож на человека, которого любила Софья Кислова в молодости. По драматическому стечению обстоятельств молодых людей развело в стороны. Чувства поклонника не устояли перед напором родственников и трезвым расчетом. Он сломился и решил вопрос к вящему удовольствию своей матери и новой родни.

Много лет Софья страдала от обиды. Она потеряла ребенка, а вместе с ним и надежду иметь детей вообще. Ушла вера в собственные силы, исчезла привлекательность юности. Не такие, как Кислова, девушки котировались на рынке невест. Она была бедна, скромно одета и не отличалась особой красотой. Мамаша Аркадия словно очертила вокруг нее заколдованный круг, за пределы которого Софья боялась выйти. У нее не хватило ни сил, ни амбиций закончить учебу в вузе. Перебиваясь скромным заработком лаборантки, она вела затворнический образ жизни. Подруг после предательства Лики у нее тоже не появлялось. Только странное приятельство с Ольгой Клюкой, первой вертихвосткой во всем университете. Софье доставляло болезненную радость слышать от нее рассказы о похождениях в профессорско-преподавательской среде. Мир образованных и ученых открывался ей совсем с незнакомой стороны. Интеллигенты в очках были совсем не праведниками и не возражали приударить за какой-нибудь симпатичной студенткой или аспиранткой.

Супруги Соболевы попали в поле ее зрения не случайно. Пожалуй, они были самой яркой парой в университете. Виктория – красивая, уверенная в себе женщина, публичная персона, волочила за собой шлейф славы и всеобщего восхищения. Аркадий выглядел намного скромнее и казался мужчиной, задавленным авторитетом жены и ее именитых родителей. О них говорили как о самой благополучной семье. Многие им завидовали. Многие злословили. Но ничего не могли поделать. Супруги Соболевы, казалось, стояли на недосягаемой для простых смертных высоте.

Все решил случай. Немного перебрав норму на банкете по случаю защиты Романова, Аркадий Александрович позволил себе небольшую вольность – игриво обнял лаборантку и шепнул ей на ушко парочку неуклюжих комплиментов. Другая женщина на месте Кисловой только отмахнулась бы от нечаянного кавалера. В самом деле, мало ли что придет в голову пьяному мужчине… Но Софье никто давно не говорил приятных слов. Она словно и сама захмелела. А когда заглянула в бездонные глаза Аркадия Александровича, поняла, что пропала совсем. Как же раньше она не замечала, что тот так поразительно похож на человека, который некогда разбил ей сердце? Ко всему еще его и звали так же – Аркадий.

Кислова увидела знак судьбы. Решила, будто встреча была дарована им свыше. На следующий день она проглядела все глаза, чтобы улучить момент, когда в здание университета зайдет Соболев. Специально утром надела любимое синее платье, а рабочий сатиновый халат забросила далеко в шкаф. Профессор не должен был стыдиться ее внешнего вида. Но, похоже, ученому было все равно. Он недоуменно взглянул на невысокую, полноватую женщину в несуразном платье и не ответил на ее приветствие. Он просто не узнал ее.

Для Кисловой это стало потрясением. Она стала приглядываться к профессору на банкетах и вечеринках, любила слушать его речи, усевшись на задний ряд во время научной конференции. Соболев казался ей таким умным и таким… уязвимым. Она сравнивала его со своим первым любовником и считала, что так же чувствовал себя ее Аркадий, попав в хитрые силки, расставленные матерью и Ликой. Она жалела Соболева, искала оправдание его невнимательности. А когда Ольга Клюка рассказала ей, что мужчина неравнодушен к некоторым студенткам, возликовала. Он не любит Викторию и никогда ее не любил. Весь их якобы удачный брак – только фикция, фантик от конфетки, которой никогда не было. Так же и ее Аркадий относился к своей Лике – как к выгодному приобретению, чему-то очень полезному, как телевизор или стиральная машина. Между тем искреннюю любовь он дарил только ей. Только к ней Аркадий испытывал чистые чувства. Конечно, он рано умер, но только по причине своей загубленной жизни.

Всю свою преданность, всю свою неутоленную страсть, которую некогда она испытывала к жениху, Софья перенесла на Соболева. Караулила его в коридорах, вызывалась обслуживать вечера и банкеты. Но чуда не повторялось. Вплоть до того момента, когда они встретились на дне рождения Виктории…

– Аркадий Александрович, дайте мне возможность хотя бы попытаться спасти вас, – говорила Дубровская своему клиенту. – У нас есть надежда, уверяю вас.

– И что, вы будете рассказывать в суде всю эту love story? – спросил он с усмешкой.

– Это необходимо, если мы хотим установить мотив действий Кисловой. Раньше наши проблемы объяснялись исключительно тем, что мы не могли понять причину, по которой она вас оговаривает, – убеждала его адвокат.

Профессор посмотрел на нее свысока.

– Вы можете дать мне гарантии того, что все ваши обещания выгорят? Я должен быть уверен, что вы сможете добиться для меня оправдательного приговора.

– Но, Аркадий Александрович, – растерянно развела руками Елизавета, – таких гарантий я вам дать не могу. Мы можем допросить в судебном заседании Лику, бывшую подругу Кисловой, приобщить к материалам дела портрет Аркадия. Но как знать, что скажет на это суд? Я думала даже над тем, чтобы записать ваш разговор с Кисловой. Но еще вопрос, как отнесется к нашей самодеятельности суд. Я так понимаю, сама-то Софья будет категорически отрицать свое признание.

– Я же говорил! – торжествующе заметил Соболев. – Никаких гарантий вы мне дать не можете. Ради чего я должен рисковать?

– Ради своей жены, – тихо произнесла Дубровская. – Вы разобьете ей сердце. Вы не находите, что Виктория и так прощала вам слишком много? Подумайте о ней.

– А она думает обо мне, когда говорит, что не стоит принимать предложение Софьи?

Дубровская отметила про себя, что в последнее время лексикон Соболева значительно очистился. Во всяком случае, слов «мерзавка» и «дрянь» в адрес потерпевшей она уже не слышала. Странно, но он не называл ее даже по фамилии. Исключительно по имени – Софья. Может, ее клиентка не так уж и не права, подозревая между своим мужем и потерпевшей тайную связь?

– Аркадий Александрович, прокурор сказал мне, что откажется от поддержания обвинения по покушению на убийство, – продолжила разговор адвокат. – Останется только изнасилование. Первая часть.

– А это, по-вашему, мало? Мне вовсе не хочется иметь судимость, да еще по такой паскудной статье.

– Судья даст вам самый минимум. И наверняка назначит условный срок.

– Вы с ним тоже говорили? Я имею в виду с судьей.

– Нет, конечно.

– Тогда откуда вам знать? – возмутился Соболев. – Вот что, дорогая. Вам легко рассуждать, сидя в кабинете. Вы и Виктория уж точно не пострадаете. Дайте мне возможность самому позаботиться о себе. Я хочу принять решение самостоятельно.

– Воля ваша, Аркадий Александрович, – со вздохом признала Дубровская. – Но все-таки подумайте, прежде чем давать показания. Ваше легкомыслие стоило вам многих проблем. Стоит ли создавать новые?

Соболев посмотрел на адвоката долгим взглядом. Казалось, он хотел ей что-то сказать. Сомнение отразилось на его лице, но потом он бессильно махнул рукой и вышел из кабинета…

Заседание совета Клуба успешных женщин проходило при закрытых дверях. Подводились итоги года, намечались мероприятия на зимние месяцы. Виктория сидела в кресле президента во главе большого овального стола, за которым разместилось еще девять женщин. Президент была, как всегда, безупречно одета и причесана, но немного рассеянна, словно происходящее вокруг казалось ей малозначительным и неважным.

Когда все основные вопросы были решены, слово взяла вице-президент Регина.

– Предлагаю включить в повестку дня вопрос о переизбрании президента клуба, – заявила она.

– Уймись, дорогая, – с усмешкой бросила ей высокая седовласая женщина, депутат законодательного собрания области. – Срок полномочий Виктории еще не истек, так что придется тебе подождать до октября. Не рано ли запрягаешь сани?

– Верно, верно, – поддержали ее остальные, которые еще помнили, какое воистину бульдожье упорство проявила Регина на прошлых выборах.

Но порицание со стороны членов совета ничуть не остановило женщину. Она хищно улыбнулась и достала из папки небольшую книжицу в тисненой обложке.

– У меня в руках устав нашего клуба, за который когда-то проголосовали все, – сказала Регина, обращаясь к собравшимся. – Статья шестнадцатая названного документа позволяет досрочно переизбрать президента в случае совершения им проступка, порочащего честь и достоинство, а также умаляющего авторитет нашего клуба.

Она обвела торжествующим взглядом женщин. Улыбка на ее лице стала еще шире. Все молчали, не понимая, как отнестись к словам Регины: то ли как к шутке, правда, довольно странной, или же как к официальному заявлению, весьма неожиданному.

– Ну и что? – не выдержала самая молодая и нетерпеливая дама, хозяйка сети парфюмерных магазинов. – Что ты, в конце концов, хочешь сказать?

Регина обратила взор в сторону президента.

– Мне кажется, об этом должна сказать сама Виктория Павловна. Мне как-то не с руки оглашать в присутствии уважаемого совета сведения столь деликатного свойства.

Соболева напряглась, поняв, куда клонит ее давняя конкурентка. Но надо же, мерзавка хочет еще и сохранить лицо.

– Не понимаю, о чем идет речь, – сухо произнесла Виктория, не отрывая взгляда от бумаг. – Я никаких порочащих проступков не совершала. Совесть моя чиста.

– Так уж и чиста? – делано удивилась Регина. – Почему вы скрыли от членов совета тот факт, что ваш муж обвиняется в совершении изнасилования? Как мне известно, он пытался там еще кого-то убить?

В кабинете повисла тишина. Взгляды присутствующих в немом недоумении обратились к Виктории. Та почувствовала вдруг, что воздух вокруг стал гуще и теплее. Нагреваясь, он поднимался от пола, обволакивал ее ладони, шею, лицо. Ей стало трудно дышать.

– Скажите же что-нибудь, – попросила ее хозяйка модных парфюмов.

Было видно, что она от всей души сочувствует Виктории. Много лет Соболева была для нее образцом российской мечты. А вот теперь ее кумира на глазах у всех грубо свергали с пьедестала.

– Это правда, – заговорила наконец Виктория, поднимая глаза.

Она смотрела перед собой прямо и жестко. Многие не выдерживали и отводили взгляд. Эта удивительная женщина умудрялась сохранить достоинство при обстоятельствах, которые многим показались бы губительными для репутации.

– Мой муж Аркадий Александрович был обвинен по двум статьям. В настоящий момент дело рассматривается судом, – пояснила Соболева. – Что еще интересует членов совета?

– Значит, приговора пока не было? – спросила ее строгая дама в очках, хозяйка процветающей юридической фирмы.

– Приговор не за горами. Обвинение в покушении на убийство, конечно, снимут. Но обвинение в изнасиловании остается. По крайней мере, так говорит адвокат.

– Ну и как вам новость? – ухмыльнулась Регина. – Мы, конечно, не сборище феминисток, которое подвесило бы вас вместе с вашим мужем на одном позорном столбе. Но мне кажется, мы должны отреагировать на создавшуюся ситуацию. Адекватно, конечно…

– И ты предлагаешь переизбрать президента? – спросила депутат.

– Да. Именно это я и предлагаю, – ответила Регина.

– А в чем, позволь узнать, заключается вина Виктории Павловны? Она, слава богу, никого не насиловала.

– Не вынуждайте меня разъяснять вам прописные истины, – ощетинилась Регина. – Президент – лицо клуба. Наше с вами лицо! Не может во главе нашей организации стоять жена извращенца. Так мы скоро дойдем до того, что будем принимать в члены клуба содержательниц притонов и публичных домов. Среди них тоже есть успешные женщины. В своем смысле, конечно.

– Соболева могут оправдать, – покачала головой юрист. – Не стоит торопиться.

– А по-моему, для спешки есть основания, – подала голос оперная певица. – Дело, по всей видимости, громкое, и результат процесса обязательно опубликуют в прессе. Держу пари, там укажут, что жена осужденного – президент Клуба успешных женщин. Нам нужна такая реклама?

– Вот уж действительно успешные женщины! – хихикнул кто-то.

Дамы зашумели. Каждой было что сказать.

– Милые, дорогие, послушайте! – призывала к порядку депутат. – Прежде всего мы – женщины. Живые женщины. И с каждой из нас завтра может произойти нечто подобное…

– Со мной так никогда не произойдет! – надменно хмыкнула вице-президент.

– Правильно, Регина, – поддержала ее депутат. И улыбнулась: – У тебя же нет мужа. Но что ты будешь делать, если под колеса твоего автомобиля вдруг бросится какой-нибудь сумасшедший?

– У меня есть водитель!

– Считаешь себя застрахованной от всех неприятностей? – покачала головой депутат. – В твоем полисе нет страхового случая под названием «жизнь». Сегодня ты на гребне удачи, завтра – на ее задворках.

Речь в защиту Соболевой была прервана шквалом восклицаний:

– Красивые слова! Регина права, хотя и не во всем…

– Виктория возглавляла совет в течение двух сроков. Пора и честь знать…

– Девочки, ну как вам не совестно!

– Да, но мы не можем ее переизбрать на основании нашего устава. Там четко сказано, что порочащий проступок должна совершить сама президент. Поверьте мне, я все-таки юрист…

– Прошу тишины! – Виктория хлопнула по столу рукой, жалея, что не успела обзавестись таким же молоточком, как у судьи. – Переизбрать меня вы действительно не можете. В уставе все написано предельно ясно…

– Ну и нахалка! – дернула плечами Регина. – Другая бы на ее месте от стыда сгорела, а ей хоть бы хны…

– Я тебе дам слово, Регина, чуть позже, – остудила ее Соболева. – Обещаю, то, что я скажу дальше, тебе понравится. Итак, по своей инициативе вы меня не убрать не можете. Остается другой вариант – уйти самой…

Опять наступила тишина. Глаза присутствующих снова были прикованы к Виктории Соболевой. Она встала.

– И что, ты вот так легко сдашься? – спросила ее депутат.

– Виктория Павловна, не делайте этого! – воскликнула владелица дорогих одеколонов.

Соболева улыбнулась. Она казалась усталой и немного грустной. Даже приятельницы заметили, что от ее глаз разбегаются первые лучики морщин. Что ж, несчастья делают нас сильнее, но они и старят нас…

– Дорогие мои, Регина права. – Виктория пожала плечами. – Я уже не олицетворение успешной женщины. Моя семейная жизнь рухнула, но я долго боролась. За себя, за своего мужа, за своих детей. Сейчас наступил предел. Я поняла, что больше не могу. С меня хватит! Знаете, если кто-нибудь сказал бы мне в тот мой день рождения, что со мной случится нечто подобное, я просто не поверила бы. Да что там! Я бы послала этого человека куда подальше. Так же, как и многие из вас, я считала, что жизнь моя расписана на много лет вперед. Я думала, что конца моей гладкой дороге не предвидится. Что я сама хозяйка своей судьбы. Оказалось иначе. – В глазах ее блеснули слезы. – Смешно, но я долго не могла произнести вслух слово «изнасилование», поверить, что мой муж совершил это самое с другой женщиной, было выше моих сил. Сначала я думала, что во мне говорит любовь. Милые мои, как я ошибалась! Покоя меня лишила вовсе не любовь. Покоя меня лишили тщеславие и гордыня. Я представить себе не могла, что меня, такую умную, красивую и успешную, променяли на обыкновенную, ничем не примечательную женщину. Вы еще не знаете, кто она? Лаборант из университета, в котором я преподаю. Она старше меня и тяжелее килограммов на двадцать. Но мой муж с ней общается и считает ее довольно привлекательной. Что тут скажешь? В этой ситуации я – лузер. Неудачница. Что мне делать здесь, среди вас? В общем, я приняла решение выйти из членов клуба…

Дамы снова заволновались:

– Но, Виктория Павловна, это совсем не обязательно!

– Вика, солнышко, мне так тебя жаль!

– Давайте подождем, как закончится дело. А на время, оставшееся до приговора, назначим исполняющего обязанности президента.

– А что, неплохой выход!

Соболева взмахнула рукой, и возгласы смолкли.

– Спасибо всем. Но вы не поняли. Я сама не хочу оставаться здесь. Я поняла, что жизнь возможна без медалей и комитетов…

– Да, но какая жизнь? – жалостливо спросил кто-то.

Виктория подняла брови.

– Какая? Может быть, даже более счастливая, чем вы думаете. Раньше я считала, что держу птицу счастья за хвост, и была без ума от осознания своей исключительности. Но внезапно пришло прозрение. Какой глупой я была все это время! В моих руках была деревенская курица, несущая самые обыкновенные яйца. Так что не жалейте меня. Быть может, я найду еще свое счастье.

Соболева решительно направилась к выходу. Но у порога не выдержала, обернулась.

– Счастье любит тишину. О нем не нужно сообщать в интервью и рассказывать подругам. Прощайте. Если что-то у меня получится, вы легко прочтете это по моим глазам. И еще… Пожалейте Регину. Дайте ей то, чего она хочет.

Виктория вышла. Ее проводил только протяжный вздох ее союзников и последняя реплика, пущенная вдогонку Региной:

– Не надейся, что тебе удалось нас разжалобить…

Глава 28

Был ясный солнечный день сразу же после Рождества, когда Аркадий Соболев давал показания. Скамья за его спиной оставалась пустой. Виктория так и не вернулась в зал суда.

– Я испытывал влечение к потерпевшей, но в последнее время она не отвечала мне взаимностью. Видите ли, требовала от меня, чтобы я разошелся с женой. Я не мог. У нас с Викторией была семья, двое детей. Опять же на службе мой поступок не поняли бы…

Он совсем не боялся. Софья в своих показаниях уже расставила нужные акценты, и теперь монолог давался ему без особых усилий. Вот если бы еще адвокат не прятала взгляд в тетрадку, да судья не смотрел на него исподлобья, осуждающе…

– В тот вечер я упросил потерпевшую пойти со мной в гостиницу, обещая сообщить ей что-то важное, что касалось ее и меня. Она согласилась. Моя вина в том, что я, оставшись с ней наедине, не справился со своими чувствами. Она опять говорила только про развод и обещала, что будет со мной лишь после того, как я покажу ей свидетельство о разводе. Что мне оставалось делать? Я был пьян и полагал, что она просто ломается. Ведь у нас уже столько раз был секс, и она не имела ничего против…

Какая разница была судье до того, что они с Софьей переставили события местами? Близкие отношения у них были сейчас, а не тогда. Теперь Соболев проводил каждую ночь в объятьях Кисловой, и, похоже, это ему доставляло радость.

– Подсудимый, почему же раньше вы не говорили о близких отношениях с Кисловой? – задал вопрос прокурор.

– Протест, ваша честь. Подсудимый вправе давать любые показания, – грустно заметила Дубровская, приподнявшись со своего места.

– Его право с ним и остается. Но, если может, пусть ответит на заданный вопрос, – попросил судья голосом, не предвещающим ничего доброго. – У меня складывается впечатление о том, что всех нас тут водят за нос.

– Я отвечу, ваша честь, – нервно дернулся Соболев. – Вы спрашиваете, почему я молчал? Не мог решиться. Простите меня. Не хотел, чтобы о нашей связи узнала жена, ее родственники, знакомые. Но теперь, когда все вышло наружу, какой резон мне отрицать очевидное?

Он был испуган. А что, если план Софьи не удастся и ему все-таки дадут срок? Такой финал устраивал его меньше всего. Он как-то слишком легко уверовал в то, что, стоит ему изменить показания, проблема будет решена. Но пока его собственные наблюдения не поддерживали иллюзий. Судья был явно не готов к такому повороту событий. Взирал на него с нескрываемым презрением и, казалось, едва сдерживался от того, чтобы не дать ему суровую отповедь.

С отчаянием утопающего он взглянул на Кислову. Софья правильно поняла его взгляд.

– Да, ваша честь. У нас были близкие отношения с Аркадием, – поднялась она, поправляя на пышной груди блузку. – С моей стороны это была любовь. Но он, как и большинство мужчин, живущих на два дома, проявлял слабость и малодушие. Я ждала несколько лет, пока не взбунтовалась. Но сейчас я готова забыть обиду. Не наказывайте его.

– Вы просите прекратить уголовное дело по изнасилованию? – поднял бровь судья.

– Именно так я и хотела сказать, – обрадовалась Кислова.

– Значит, будем судить его только за покушение на ваше убийство? – хитро сощурился Крамер. – Вы знаете, сколько за это дают?

– Упаси бог! – испугалась Кислова. – Ту статью придумал следователь. Я говорила ему только про синяки на шее…

Вообще-то в ту роковую ночь она была готова говорить что угодно, только бы завести дело на Соболева. Она и не подозревала, что все окажется так просто. Но вот теперь, когда дело вдруг приняло неожиданный и неприятный поворот, ей не терпелось перекинуть всю вину на плечи следователя. Мало ли что покажется взволнованной бедной женщине? На то он и компетентный специалист, чтобы вовремя отделять зерна от плевел и не идти на поводу у рыдающей потерпевшей.

Взгляд Софьи скользнул по напряженному лицу обвинителя. Ей казалось, что именно ему нужно отвечать за качество проведенного расследования.

– На самом деле обвинение в покушении на убийство не нашло подтверждения в судебном заседании, – со вздохом поднялся со своего места прокурор. – Я хотел сказать об этом в прениях. Но уж раз зашла речь, скажу сейчас. Если бы подсудимый намеревался лишить жизни потерпевшую, ему бы не составило труда это сделать. Но, как я теперь понимаю, у него не было даже мотива для такого поступка.

– Как вы полагаете, есть ли основания для привлечения к уголовной ответственности Кисловой Софьи? – продолжил задавать вопросы судья. Похоже, «сладкая парочка» – подсудимый и потерпевшая – вызывала у него изжогу. – Не привлечь ли потерпевшую за дачу ложных показаний? Она скрыла факт близких отношений с подсудимым, чем вводила в заблуждение следователя и судью.

– Ваша честь, на очной ставке потерпевшая давала показания, очень близкие к тому, что дает сейчас, – благородно заметил прокурор. – Просто она не сказала о том, что они были близки еще раньше. Но такой вопрос ей и не задавали.

– Хитро вы устроились, погляжу, – хмыкнул судья, обращаясь к Соболеву с приторной улыбкой. – Значит, хотите выйти отсюда чистеньким?

– Конечно, ваша честь, – ответила за Аркадия Кислова. – За что его сажать-то? Он передо мной уже извинился. Зла я на него не держу.

– У меня работа. Дети опять же… – принялся жаловаться Соболев.

– Про семью мне даже не заикайтесь. Нет у вас теперь семьи, – резко осадил его судья. – Не держите нас за дураков.

Участники испуганно глянули на председательствующего. Тот был явно не в духе.

– Суд выслушал заявления сторон и удаляется для вынесения решения, – сказал он и поднялся с места.

По-видимому, судья Крамер был так расстроен, что вместо дела едва не забрал в совещательную комнату свой молоток. Хорошо, секретарь догнала его уже возле дверей и вручила ему два пухлых тома. Черная мантия мелькнула в проеме.

– Вот ведь мерзавцы… – услышали те, кто сидел поближе.

– Судья что-то сказал? – встрепенулся Аркадий…

Снег искрился так, что было больно глазам. Хотелось жмуриться. Дубровская направлялась к своей машине. Процесс подошел к концу. Дело прекратили, но такой результат не принес ей радости. Она не чувствовала к нему своей причастности. У нее было ощущение, что ее пригласили сыграть в спектакле, определили роль и даже авансом выплатили гонорар. Вот только почему-то ее реплики в последний момент произнес другой актер. Впрочем, даже судья, оглашая постановление, так грозно поглядывал в сторону подсудимого и потерпевшей, что те с перепугу не поняли суть.

Только по тому, что в зал не зашел конвой, щелкая на ходу наручниками, Соболев решил: все, видимо, закончилось благополучно. Прокурор вышел, бросив на него насмешливый взгляд. Кажется, он насвистывал себе под нос какую-то игривую мелодию. Дубровская собирала со стола бумаги, стремясь уйти как можно быстрее. Не хватало еще, чтобы ее окружили журналисты, требуя дать интервью и поздравляя с успешным окончанием дела.

– Елизавета Германовна! Что сказал судья? – бросился к ней Соболев.

– Что он сказал-то? – вторила ему Кислова.

Дубровская посмотрела на взволнованную «парочку».

Конечно, рядом с Викторией Аркадий смотрелся более выигрышно. Они казались блестящей молодой парой: высокие, красивые и успешные. Но теперь Елизавета понимала, что она, как и все прочие, купилась на внешний эффект, вообразив, что имеет дело с совершенными людьми. Но действительность оказалась проще: семья Соболевых была лишь красивой мечтой Виктории, сказкой для друзей и родственников. Она не выдержала грубого соприкосновения с реальностью и распалась не потому, что Аркадию встретилась женщина совершеннее его супруги. Он был слаб, и Кислова ловко воспользовалась его слабостью. Найдут ли они счастье вместе? Дубровская не знала. Но ей казалось, что их отношения будут длиться до очередного переломного момента, когда Аркадия, как эстафетную палочку, подхватит уже совсем другая бойкая женщина. Соболев ошибается, полагая, что последний и решающий выбор сделал сам. Он, как и всегда, принял правила игры того игрока, чьи шансы на успех были выше.

– Дело прекратили, – сказала адвокат. – Вы можете быть свободны.

– Это успех? – спросил Соболев сам себя, словно не веря в свое везение. – Это успех! – крикнул он во все горло и рассмеялся. – Значит, я теперь свободен? Я могу вернуться в университет?

– Совершенно верно, – сухо обронила Дубровская.

– Восхитительный результат, Елизавета Германовна. Поздравляю вас! – Профессор схватил ее за руку и начал трясти, словно хотел напоследок вывихнуть адвокату плечо.

– Меня благодарить не за что. К решению суда я не имею никакого отношения, – сказала она и взглянула на Кислову.

– Вы осуждаете нас? – спросила та чуть надменно.

– Не имею такого права. Просто никогда не считала, что для достижения цели все средства хороши. – Адвокат защелкнула портфель. – Вы рассчитывали именно на такой результат, верно? – обратилась она к Софье. – Вы ведь хотели заполучить Соболева?

– Ну, я не вещь, чтобы меня можно было заполучить, – сказал тот самодовольно. – Просто Виктория повела себя глупо.

– Ваша жена пыталась спасти ваш брак, – возразила Дубровская. – Только мне кажется, спасать было уже нечего.

– Что ни делается, все к лучшему, – заметила Кислова.

– В этом я теперь точно уверена, – грустно улыбнулась Елизавета.

Она вышла из зала. Ей больше нечего было здесь делать.

Направляясь к своей машине, Дубровская думала о том, что не таким виделся ей финал дела. По закону жанра Виктория и Аркадий были просто обязаны выйти из испытания победителями. Их сердца покрылись бы шрамами от ран, но они не должны были позволить дьяволу в лице Софьи Кисловой занять место между ними. Но жизнь иногда почему-то упорно не желает следовать любимому нами стереотипу и подтверждать, что добро непременно побеждает зло. Вот и в этот раз случился перевертыш. Умная и красивая героиня оказалась в стороне. Она не успела к розыгрышу призов, и капризная фортуна отдала подарки в другие жадные руки. Хотя, быть может, так только кажется, и Виктория Соболева еще не подозревает, что в странном перевертыше кроется дар судьбы?

Виктория и Виктор сидели в закутке ресторанного зала. Пожалуй, в самом неудобном месте – за массивной колонной, скрывающей от них эстраду с музыкантами, а заодно и публику, звенящую бокалами по случаю старого Нового года. Виктории праздновать было нечего, разве что начало новой жизни. Жизни без Аркадия. Но этот повод казался ей сейчас весьма спорным, и она противилась походу в ресторан. Однако вести старого приятеля к себе в дом казалось ей неприличным, а напрашиваться в гости к нему – бестактным. Прятаться по подъездам, паркам, пустующим дачам – смешно и несерьезно. Не без внутреннего протеста она все-таки согласилась на средний вариант – поздний ужин в укромном месте.

– Не знаю, что и сказать, – говорил Виктор. – Честно сказать, я себе не представлял такого финала.

Ему не хотелось, пользуясь ситуацией, тешить себя подобающими случаю восклицаниями типа: «Я всегда говорил тебе…» или «Я предупреждал тебя…». Виктор был великодушен. Не в его характере было плясать тарантеллу на руинах семьи бывшей возлюбленной.

– Все произошло слишком быстро. Мне до сих пор не верится, что это реальность, а не дурной сон, – улыбнулась Виктория. – Мой муж живет с другой женщиной. Я не хожу в университет, а сутками сижу дома, перебирая свои мысли, как старые фотографии. «Ах, если бы я не поехала тогда в Прагу…», «Вот если бы я была внимательнее к своему мужу…» Думаешь, это могло что-нибудь изменить?

Виктор пожал плечами. Откуда он может знать? «Если бы он любил тебя по-настоящему, ничего бы не произошло» – слишком жестокий ответ для Виктории. Она и без того была бледна, печальна и почти ничего не ела.

– Все пройдет. Все образуется, – произносил Виктор расхожие истины.

Подобных много: «Время лечит», «Что ни делается, все к лучшему»… Их словно специально придумали для таких случаев. Но смысл этих фраз станет понятнее через несколько месяцев, когда Виктория отойдет от шока и жизнь потихоньку начнет приобретать привычные краски. Сейчас же ей нужно было выплакать свое горе.

– Ты не одна, – добавил старый друг.

– Верно, – кивнула головой Виктория. – У меня есть мои дети – Маша и Петя. Я не нашла пока в себе мужества рассказать им обо всем, что случилось. Они уже не малыши, но все-таки еще слишком юны, чтобы разобраться в том, кто прав, кто виноват. Но, мне кажется, они уже понимают, что их отец не уехал на очередную научную конференцию.

– Мне кажется, здесь нужно обойтись без ненужных подробностей, – подсказал Виктор. – Их отец живет с другой женщиной. Вот и все. Как ни жаль, такое случается в жизни слишком часто.

– У них самих уже есть опыт встреч и расставаний, – вспомнила Виктория неудачный роман своей дочери. – В их возрасте душевные раны приносят немало мук, но и заживают быстрее. Почти без рубцов. Их жизнерадостность порой ранит мне сердце. Знаешь, они разбежались сейчас по вечеринкам с приятелями, и никто из них не задал мне вопрос, куда делся отец и почему мы не справляем старый Новый год вместе.

– Твои дети мудрее, чем ты думаешь, – усмехнулся Виктор. – Они просто не хотят причинять тебе боль. Родители живы и здоровы, это главное. Значит, стоит подождать, когда они решат сами обо всем рассказать. Кроме того, даже в самой плачевной ситуации есть свои положительные моменты. Ребята наслаждаются предоставленной им свободой. Раньше ты их изводила своим контролем и придирками, а сейчас они предоставлены сами себе и наверняка с ужасом дожидаются момента, когда ты возьмешься за них опять.

Несмотря на трагичность ситуации, Виктория не удержалась от улыбки. Действительно, впервые за много лет младшие Соболевы дышали воздухом свободы, забыв про вечных репетиторов, уроки английского и письменные отчеты перед матерью.

– Ты знаешь, у меня в отношении детей большие планы… – увлеченно начала Соболева, но, увидев улыбку на лице Виктора, тряхнула головой. – Нет, нет! Я знаю, что ты хочешь сказать. Теперь больше никаких ежедневников. Я не шучу. Хочу проводить с ними больше времени, гулять, разговаривать, словом, делать все то, что раньше считала пустой тратой сил. Знаешь, я даже хочу научиться печь «Наполеон».

– Как, кстати, твои старики? – поинтересовался Виктор.

– О, господа Андриевские озабочены лишь тем, как поддержать мою карьеру, – с грустной улыбкой заметила Виктория. – Их беспокоит, не повредят ли семейные дрязги моему деловому имиджу. Что скажут их друзья и знакомые? Как будут воспринимать меня в университете? Они не считают, что нимб мученицы – лучшее украшение для их дочери. Готовы даже подготовить для меня текст, с которым я должна буду выступить по телевидению с обращением к россиянам. – Виктория рассмеялась. – Шучу, конечно. Но их возня жутко раздражает!

– Они не изменились, – заметил Виктор.

– Нисколько! Им поздно меняться, а вот мне – в самый раз. Не хочу быть пафосной, но, по-моему, этот случай заставил меня иначе взглянуть на жизнь. Раньше я не понимала ценности дружбы, считала ее глупым пережитком детства. Мне казалось, что проводить время за чашкой чая вприкуску с пустой болтовней – занятие для домашних клуш. По иронии судьбы, у меня, как и у моей соперницы Кисловой, не было подруг. Мы обе разогнали их осознанно. Та – из-за о вероломства Лики, я – по причине разумного отношения к времени. Но теперь, когда у меня появилась потребность всплакнуть, выговориться, я поняла, что вокруг меня пустота. В самом деле, не идти же мне для этого в Клуб успешных женщин! У меня осталась одна Валька. Да еще ты…

– Не так уж и мало, – улыбнулся Виктор, наливая себе воды.

Виктория только покачала головой. Ей не хотелось говорить о том, что весь вечер не давало ей покоя.

– Я благодарна тебе за помощь, Виктор, – начала она осторожно, – но, я так понимаю, нам больше не стоит встречаться.

– Тебе это неприятно?

– Нет. Я имею в виду совсем другое. – Она крутила в руках салфетку, то сворачивая ее жгутом, то принимаясь разглаживать у себя на коленях. Виктория нервничала. Ее нервозность передалась и ее спутнику, который не сводил с нее настороженного взгляда. – Мне кажется, мы не должны больше встречаться, потому что я теперь женщина одинокая. Моей-то репутации трудно навредить, но остаешься ты…

– Ушам не верю! – воскликнул Виктор. – Ты заботишься о моей репутации?

Виктория вздохнула.

– Мы с тобой забыли еще об одном человеке. О твоей жене. Ты говорил, что она у тебя умная женщина и правильно относится к нашей дружбе. Но, Виктор, будем реалистами. Ты много знаешь людей, которые бы искренне верили в дружбу между мужчиной и женщиной? Откровенно говоря, я даже сама не знаю, существует такое явление или нет. Могу точно сказать, что никогда бы не позволила Аркадию встречаться с другой женщиной, какими бы высокими и чистыми они ни называли свои отношения. Зачем давать твоей жене повод страдать? Сейчас ты должен быть с ней и с твоим сыном, а вовсе не со мной.

– Тебе не кажется, что такие вопросы я должен решать сам? – поинтересовался он.

– Нет! – категорично отрезала она. – Такие вопросы должны решать оба…

Она представила вдруг, как жена Виктора стоит сейчас возле замороженного окна, вглядываясь в любую фигуру, идущую к подъезду, и вздыхает, понимая, что опять это не он. Женщина гадает, когда же закончится встреча мужа с «лучшим другом», и они с сыном не садятся за стол, надеясь, что удастся поужинать всем вместе. Украдкой она посматривает на часы, а те все не останавливают свой бег по кругу, и женщина понимает, слишком хорошо понимает, что уже поздно. Сердце скребут сомнения, так ли необходимо было уходить мужу из дома этим вечером? Старый Новый год – конечно, не праздник, но как-никак традиция. На плите стынет ужин. Медленно стынет душа. Женщина сердито смахивает слезинку и продолжает ждать…

За короткий миг Виктория пережила целую гамму ощущений, и, когда посмотрела на Виктора вновь, в глазах ее сверкнули слезы.

– Не говори ничего… – сказала она. – Просто отправляйся к себе домой, а когда придешь, попроси у жены прощения и скажи, что твой лучший друг наконец уехал далеко-далеко, и ты не представляешь, вернется ли он когда-нибудь. Вот увидишь, как она будет рада. И не надо мне говорить про твои благие намерения… Сам знаешь, куда ими выстлана дорога. Встречи моего мужа и Кисловой сначала были продиктованы исключительно соображениями дела, и теперь мы знаем, куда это их завело. Я все испытала на себе и не хочу повторения драмы еще и в судьбе твоей семьи. У нас с тобой был шанс шестнадцать лет назад. Я им не воспользовалась.

– А ты жалеешь? – спросил внезапно Виктор.

Виктория разволновалась. Вечер переставал быть мирным застольем двух старых друзей.

– Может быть, – сказала она с легким раздражением. Какой резон был сейчас в ее откровенности? – Зачем сейчас об этом говорить, Виктор? Что это меняет?

– Для меня это меняет все, – прозвучал тихий ответ.

Она порывисто встала, хватая со стула кожаный ридикюль.

– В одну реку не входят дважды, Виктор. Сейчас мне нужно идти.

Он тоже поднялся и протянул к ней руки, чтобы удержать. К ним бросился официант – странная пара, которая весь вечер просидела, так и не притронувшись к еде, не попросила даже принести счет. Как пить дать, с ними еще будут неприятности.

– Постой, Виктория… Я не хочу, чтобы все выглядело как в дешевой мелодраме… Да положи ты сумку, наконец! А вы убирайтесь к себе на кухню, не то останетесь без чаевых. Я вас не звал.

Официант поспешно ретировался – мужчина в приличном костюме мог оказаться кем угодно, даже другом шефа ресторана. Непонятно только, что его привело в такой вечер в столь скромное заведение…

Виктор вырвал из рук спутницы сумочку.

– Я хотел тебе сказать давно, но все как-то не получалось… Да и к чему тебе это было знать? Я давно один… вернее, живу с сыном. Так что мне не перед кем отчитываться за наши с тобой встречи. Моя жена умерла пять лет назад. Осложненный аппендицит. Я и не знал, что от такого сейчас умирают. Говорили что-то про несчастливое стечение обстоятельств. Я даже пробовал судиться.

Виктория с размаху села на стул.

– Почему же ты мне ничего не сказал?

– А зачем? Ты была так поглощена своими семейными проблемами, так зациклена на вопросе, как прекратить судебный процесс, что у меня не было даже шанса вклиниться в твой монолог чем-то, что не касалось дела твоего мужа. Эмили была чудесной женщиной, и мне не хотелось говорить о ней вскользь. Клянусь всем, она этого не заслуживала.

– Не знаю, что и сказать… – проговорила Виктория. – Мне казалось, больше, чем у меня, проблем просто нет. Я и подумать не могла, что у тебя все так непросто. Как же ты справляешься один?

– Кручусь понемногу, – улыбнулся Виктор. – Я тебя обязательно познакомлю с сыном. Он у меня – мировой парень.

– Не сомневаюсь…

Они сидели долго в этот вечер, разговаривая о себе и о детях. Официант уносил нетронутые блюда и с опаской посматривал на них: когда же они, в конце концов, наговорятся? Он решил, что странные посетители встретились впервые после долгой разлуки. Женщина то плакала, то смеялась. Мужчина вел себя сдержаннее, но было видно, что тоже сильно волнуется. Несколько раз он брал спутницу за руку, причем смущался, как мальчишка. Эти двое все говорили, говорили…

У них не было больше тайн друг от друга. Для них не было больше прошлого, они не думали о будущем. Они жили сейчас настоящим и чувствовали себя в нем весьма неплохо…

Профессиональный адвокат Наталья Борохова отвечает на вопросы читателей:

Как защитить свои права пациента?

«Не навреди, исцеляя!» – эта заповедь должна определять работу врача. К сожалению, в жизни нам приходится сталкиваться с примерами совершенно иного свойства. Сегодня мы поговорим о том, как защитить свои права пациента, и повод обратиться к этой теме мне дало письмо читательницы Шарыгиной Надежды из г. Миасса Челябинской области. Медики отказали в необходимой помощи молодой женщине, находившейся, кстати говоря, в роддоме. Правильнее сказать, они просто отмахнулись от ее проблем и не предприняли тех мер, которые можно и нужно было в тот момент предпринять. Знакомая ситуация, не так ли? Женщина спрашивает, влечет ли необоснованный отказ в оказании медицинской помощи неблагоприятные последствия для врача.

Дорогая Надежда!

К сожалению, ваш пример далеко не единственный, и многие наши читатели наверняка припомнят свои обиды на врачей. Например, когда им или их знакомым и родственникам отказывали в госпитализации в стационар, препятствовали переводу из одного лечебного учреждения в другое, не оказывали экстренную помощь в случае травмы или оказывали, но спустя рукава. Хорошо, если подобные примеры разгильдяйства не повлекли за собой серьезных последствий. Но ведь случается, что при оказании медицинской помощи причиняется вред жизни и здоровью пациента, и тогда уже вопрос ставится ребром: кто виноват и что делать для своей защиты? Некоторые ставят вопрос и вовсе радикально: как сделать так, чтобы нерадивый врач расплачивался за ошибку всю жизнь. «Сколько за это дают?» – вопрошают поборники справедливости.

Предлагаю в этом разобраться, но для начала, объективности ради, замечу, что профессия врача относится к категории весьма рискованных областей деятельности человека. Вы с этим согласны? Легко ли брать на себя ответственность за здоровье, а иногда и жизнь другого человека? Врач принимает на себя ответственность за больного и всеми силами должен стремиться к улучшению его самочувствия. Но известно: не ошибается тот, кто ничего не делает, поэтому вполне может статься, что даже при добросовестном врачевании все-таки может быть нанесен вред здоровью пациента. Поэтому, чтобы определить, стоит ли привлекать виновного медицинского работника к ответственности, предусмотрено деление неблагоприятных последствий на:

– врачебные ошибки и несчастные случаи;

– наказуемые упущения.

Вы, должно быть, гневно воскликнете: «Как этот так? Значит, за врачебные ошибки никто не отвечает?»

Увы, неблагоприятный и даже смертельный исход, который стал последствием действий врача, еще не свидетельствует о вине медицинского работника. Еще Верховный суд РСФСР постановил, что лечебные учреждения не несут ответственности за диагностические ошибки, обусловленные сложностью заболевания. Удивлены, да? Но иногда на практике врачи сталкиваются с тем, что болезнь протекает нетипично; является редкой или злокачественной. В некоторых случаях ошибка является не следствием непрофессионализма отдельно взятого врача, а бессилия медицины в целом. Увы, медицинские знания и методы еще далеки от совершенства! Не будет нести ответственность врач и за ненадлежащие действия самого пациента. Вспомните, дорогие читатели, всегда ли мы сами являемся послушными и примерными больными? Обращаемся ли за помощью вовремя, соблюдаем режим и все рекомендации?

В некоторых случаях наши врачи оказывают помощь в таких условиях, где просто отсутствуют элементарные условия для работы. Вспомните сельскую больницу или операционную небольшого городка. Здесь упреки можно высказывать кому угодно, но только не самому врачу.

Иногда мы сетуем на непрофессионализм наших эскулапов – вроде врач старается, но у него ничего не получается. Где его, спрашивается, учили? Здесь уже камень в огород высшего профессионального образования.

Предвижу недовольное восклицание: «Ага! Значит, правду говорят, что привлечь медика невозможно! Вон какой длинный перечень, и ни в чем он не виноват».

Можно, уважаемые читатели. Можно. Если печальные последствия явились результатом недобросовестного отношения медицинского персонала к работе, ответственность неминуема.

Таким образом, врача наказывают за неоказание помощи больному, за незаконное врачевание (то есть применение несоответствующих методов лечения или врачевание не по специальности) и, разумеется, за халатность.

С уголовными правонарушениями разберутся компетентные органы, а для вас, уважаемые читатели, скажу пару слов о гражданско-правовой ответственности лечебного учреждения.

Если вы пострадали от действий врача, то вправе рассчитывать на:

– безвозмездное устранение недостатков оказанной услуги;

– соответствующее уменьшение цены услуги;

– безвозмездное повторное оказание услуги;

– возмещение понесенных расходов по устранению недостатков оказанной услуги.

Кроме того, существует возможность компенсации морального вреда. Сумму, способную утолить ваши нравственные страдания, в этом случае указываете вы сами. Суд взвесит ваши аргументы, выслушает мнение ответчика и вынесет окончательное решение.

Имейте в виду, дорогие читатели, что получение гарантированной и качественной помощи – это ваше конституционное право. Стало быть, его защита – обязанность государства. Вот перечень учреждений, обязанных охранять ваши права пациента:

– администрация лечебного учреждения;

– органы управления здравоохранением города и области;

– страховая медицинская компания (если у вас есть полис);

– прокуратура и суд…

Как адвокат, я считаю более действенным средством обращение именно в суд. Кстати говоря, наша читательница, которая прислала письмо, использовала весь арсенал перечисленных способов, за исключением последнего. Она получила ответы (а по сути отписки) от различных органов и лиц. Ну что же, теперь у Надежды есть надежда только на суд (простите за тавтологию).

Но перед тем как туда обращаться, я советовала бы вам, уважаемые читатели, подать в лечебное учреждение письменную претензию, в которой вы изложите все свои требования.

Может статься, администрация сочтет ваши доводы справедливыми, а требования разумными, и тогда у вас есть шанс решить дело без суда. Но, как бы то ни было, требуя компенсации причиненного вам или вашим близким ущерба, помните, что это не месть, а необходимое условие для того, чтобы подобное больше не повторилось в жизни других пациентов. Здоровья всем нам и нашим врачам!

Хотите задать вопрос члену Коллегии адвокатов Наталье Бороховой?

Пишите по адресу:

127299, Москва, ул. Клары Цеткин, д. 18/5. Издательство «Эксмо», редакция № 1, для Н. Бороховой. С пометкой «Вопрос адвокату».

Ответы на самые интересные вопросы ищите в следующих книгах Натальи Бороховой!

Content

Наталья Борохова
Адвокат инкогнито

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28