Джойс Грэм

Индиго

Грэм Джойс

Индиго

Посвящается бесподобным Тэм и Джо Тэнси

И отдам тебе хранимые во тьме сокровища и сокрытые богатства.

Исаия 45:3

Пролог

Клиника Сан-Каллисто, Рим, 31 октября 1997 года

Белый греко-римский свадебный торт здания клиники Сан-Каллисто высился посреди обширного парка милях в пятнадцати к западу от Рима. Джек припарковал взятый напрокат «фиат», галантно распахнул заднюю дверцу, выпуская Луизу, и они направились по аллее стройных кипарисов к портику входа.

Поднимаясь по мраморным ступеням, Джек сказал:

— Вообще-то ты не обязана идти со мной. Можешь обождать в машине.

— Меня это касается не меньше, чем тебя, — ответила она.

Так оно и было: потому-то она вернулась с ним в Рим, потому-то оставила Билли в Чикаго, попросив Дори посидеть с малышом.

Их шаги по идеально натертому полу приемного отделения отзывались гулким эхом; у стойки регистратуры они назвали себя, и сестра в белом халате и того же цвета шапочке предложила им подождать, указав на жесткие пластиковые кресла. В большие, от пола до потолка, окна вливалось солнце, плавясь на стерильных мраморных поверхностях. Они молча сидели и ждали.

Из тени в конце длинного коридора появился врач с историей болезни в руках. Казалось, он приближается целую вечность; ботинки его скрипели при каждом шаге. Он с важным видом поздоровался, жестом приглашая следовать за ним, и направился обратно — бесконечным коридором, потом вверх по внушительной мраморной лестнице. На ходу несколько раз шумно фыркнул, словно прочищая ноздрю. Двое пациентов, болтавших на лестнице, замолчали и уставились на посетителей.

Читая мысли Джека, врач сказал:

— Мы тут не придерживаемся строгих правил. Больные пользуются определенной свободой. У нас есть что-то вроде солярия, застекленная терраса. Она любит бывать там. Может весь день просидеть, если ей позволить.

Наконец он распахнул дверь на террасу. Поначалу Джеку показалось, что там никого нет. Обращенное на юг окно напоминало экспонат художественной галереи — узор из декоративного железа и стекла. Там и тут стояли белые плетеные шезлонги. Потом Джек заметил молодую женщину. Она сидела на самом краешке шезлонга и глядела в окно; на ней были джинсы и белая футболка. Пожалуй, он ожидал увидеть ее босой и в смирительной рубашке.

— Buon giorno[1] Натали! — окликнул ее доктор неожиданно радостным голосом.

Женщина не пошевелилась.

Он подошел к ней и легонько погладил по голове:

— У нас сегодня гости!

Она посмотрела на них через плечо и встала.

— Оставляю вас одних, — сказал доктор, удаляясь, — Я буду поблизости.

Молодая женщина шагнула вперед:

— Тим?

Она была невероятно худа, кожа да кости, все время щурила глаза, словно ее слепил слишком яркий свет. Темно-русые волосы лежали узлом на затылке, но, увидев посетителей, она распустила их и тряхнула головой.

— Я не Тим, — заговорил Джек, но она прижала палец к губам и громко зашипела.

Подошла к ним и, взяв ладонь Луизы, медленно и с наслаждением понюхала тыльную сторону. Затем наклонилась и обнюхала ее колено. Луиза сдержалась, не отступила назад, когда женщина провела носом вдоль ее бедра всего в дюйме от юбки, задержалась внизу живота. Удовлетворенная, она передвинулась к Джеку, обнюхала его талию, бок и наконец почти уткнулась ему под мышку. Джек только и мог, что бросить отчаянный взгляд на Луизу.

— Меня зовут Джек Чемберс. Тим был моим отцом. А это Луиза, его дочь.

— Вы пропитаны им, — сказала женщина.

— Чем?

— Индиго. Запахом волка. Особенно ты. Он придет? Тим придет?

Она медленно, очень медленно обошла вокруг него.

— Тим умер, — ответил Джек. — Умер уже давно. Как бы то ни было, он оставил вам кое-какие деньги. Я приехал проследить за тем, чтобы вы их получили.

— Ты знаешь, куда они все исчезли?

— Кто? Кто исчез?

— Все они. Нас было много. Потом осталась только я одна. Я думала, ты пришел сказать, куда они исчезли. Это так горько — быть одинокой.

Она подула в лицо Джеку — нежно, ровно. Потом подошла к Луизе и принялась кружить вокруг нее.

— Натали, — сказала Луиза, — вы знаете, где сейчас находитесь?

Натали слегка отшатнулась, видимо обидевшись, что ее принимают за неразумное существо, если задают такой глупый вопрос.

— Конечно. Я — в Индиго. Потому-то вы и не можете меня видеть.

1

Чикаго, международный аэропорт О'Хейр, 2 октября 1997 года

Всегда беспокойный во время полета, Джек Чемберс пил пятый скотч с содовой, когда самолет начал снижаться. Стюардессы слишком быстро сновали по проходу между рядами, чтобы попросить принести еще порцию. Джек осушил пластиковый стаканчик, вытер наморщенный лоб крошечной бумажной салфеткой, пахнущей лимоном, уселся поглубже в кресле и с беспокойством задумался о деле Бёртлса.

Хорошо, что все это случилось именно сейчас, решил он. У него осталось единственное незаконченное дело — фирма явно шла на дно. Он проинструктировал своего секретаря, миссис Прайс, даму пенсионного возраста, велев брать любой новый заказ, хотя и не спешить с ним до его возвращения, а заниматься делом Бёртлса. Он не стал посвящать ее в обстоятельства, которые вынудили его все бросить и лететь в Америку.

Итак, Чикаго; начало октября, за дверьми аэропорта солнце цвета текилы с солью и лаймом. Джек поежился от пробиравшего холода, чувствуя себя слегка неуютно. Перед стоянкой такси тянулся ряд странных будок, в которых сидели чернокожие аэропортовские женщины-служащие в наушниках, уставясь перед собой застывшим взглядом, безжизненные, как под наркозом. Лица и у них, и у таксистов были задубелые, сизые, словно иссеченные сильным ветром. Вскоре Джек обнаружит, что у всякого чикагца вид такой, будто тот схлопотал пару ударов на ринге. Он постучал в толстый плексиглас окошка одной из будок, и женщина внутри едва повела головой в сторону желтого таксомотора.

До города ехали долго; постукивал счетчик, отсчитывая, сколько осталось до смерти. Стены ущелья по сторонам шоссе, только не скалистые, а из стекла, стали и предварительно напряженного бетона, становились все выше; поток машин мерцал, как река. В стенах ущелья вместо пещер и веревочных лестниц — лифты и устланные коврами холлы.

В одном из таких холлов на Уэст-Уокер его встретил Харви Майклсон, человек, который и звонил ему в Англию.

— Я и понятия не имел, когда звонил, что вы еще ничего не знаете. Не ожидал, что окажусь первым, кто сообщит вам печальное известие.

— Я не виделся с ним больше пятнадцати лет. Мы не были близки, — сказал адвокату Джек.

Майклсон провел Джека в свой роскошный, отделанный дубовыми панелями кабинет, предложил кофе, сэндвичи и пирожные, поинтересовался, как прошел перелет, какая в Англии погода. Это был его ответ на то радушие, с каким его встречали в Лондоне, который он посетил в студенческие годы. Майклсон выглядел столь гостеприимным и непринужденным, что Джек сообразил: адвокатское время наверняка обойдется ему в кругленькую сумму. Он бросил взгляд на часы — пусть адвокат поймет, что он догадывается об этом.

На Майклсоне были золотые запонки.

— Как я сказал по телефону, вы не столько получатель наследства, сколько его распорядитель.

В Англии никто больше не носит золотые запонки, ни аристократ, ни плебей; здесь же это символ высокого положения наряду с шедевром дантиста во рту, напомаженными волосами и полированной буковой дощечкой с твоим именем на дверях конторы.

— О, разумеется, вы кое-что получите при условии, что исполните волю покойного. А это сделать непросто.

— Ручаюсь, что получу куда меньше вас, — сказал Джек, и Майклсон рассмеялся, хотя оба понимали, что это не шутка.

Несмотря на то что он без всякого стеснения заговорил о деньгах, которые причитались ему по завещанию, Джек не был черствым человеком. Просто он ненавидел отца. И не испытывал по этому поводу душевных страданий. Он не мог понять, отчего Фрейд так носился с подобной ерундой. Джек ненавидел отца и предполагал, что тот отвечал ему тем же.

— Ваш отец был необыкновенный человек, — сказал Майклсон.

— Говнюк он был.

Майклсон было засмеялся, но тут же замолчал, видя, что Джек даже не улыбается.

— Да, характер у него был не сахар, — признал он, — Доставалось вам от него?

Глаза адвоката расширились в ожидании ответа, и Джек обратил внимание, что веки у него слегка воспалены — след ночей, проведенных в злачных местах.

— Не хочу говорить об этом.

Не те ставки.

Но Майклсона это не смутило.

— Могу себе представить. Давайте разберемся в бумагах, не против?

Документов, когда их разложили на столе, оказалось порядочно. Роль Джека как исполнителя завещания была непростой. Чтобы получить причитавшееся душеприказчику приличное вознаграждение, он должен был распорядиться оставшимся имуществом и выполнить несколько странных условий. Опубликовать непонятную рукопись, выделив на это необходимые средства. А еще разыскать некую Натали Ширер, которой была отписана основная часть наследства.

— Я уже начал предварительный розыск этой Ширер. Желаете, чтобы я продолжил?

— Да, пожалуйста. Я сейчас чересчур занят у себя в Лондоне.

— Вот как? И чем же?

— Я судебный исполнитель.

Это была довольно близкая сфера юридической деятельности, чтобы Майклсон понимал, о чем идет речь, однако слишком непрестижная, чтобы у него возникло желание расспрашивать о подробностях. Джек пожалел, что упомянул о своей работе. Это как если бы человек, торчащий на улице с рекламными щитами на груди и спине, дал понять владельцу рекламного бюро, что они занимаются одним бизнесом.

— Интересно. Вот копии всех документов. Посмотрите на досуге. Где вы остановились?

— Я прямо из аэропорта. Надеялся, вы посоветуете какой-нибудь недорогой отель.

— К черту экономию. Я велю помощнику поселить вас в «Дрейке». Расходы возместите из наследства. Это предусмотрено завещанием.

— Но если я правильно понял, — ответил Джек, — по условиям завещания я не получаю ничего. И в конце концов может получиться, что я расплачусь за отель из своего гонорара.

Майклсон снисходительно улыбнулся:

— А если бы получили, пришлось бы платить налог на наследство, не говоря уже о… Вот послушайте.

Адвокат объяснил Джеку, как он может реально заработать, остановившись в более дорогом отеле, и Джек понял, почему отец первым делом нанял этого человека.

— А если вызову в номер девочек, то заработаю еще больше?

Майклсон растерянно заморгал.

— Шучу, — успокоил его Джек, — Правда, шучу.

Вот они, адвокаты, подумал он: ты не понимаешь их шуток, они — твоих. Что еще преподнесут ему Соединенные Штаты Америки? — гадал Джек.

2

Последовав совету Майклсона, Джек поселился в помпезном «Дрейке» на Норт-Мичиган-авеню. Просторный центральный холл отеля был уставлен пальмами и смахивал на салон знатной дамы, каким его изображают в кино. Играл невидимый квартет — четверо призраков в смокингах, регистратор встретил Джека как важную персону. Чувствуя себя разбитым от смены часовых поясов, он пообедал в одиночестве в ресторане отеля. Официанты так старались ему угодить, что он решил: должно быть, приняли за какую-нибудь знаменитость.

Он принял душ, завернулся в гостиничный халат и налил стакан скотча. Приглушил звук телевизора, но оставил его включенным, чтобы скрасить одиночество, после чего разложил на широченной, как императорское ложе, кровати бумаги, которые дал ему Майклсон. Завещание старика было составлено профессионалом: коротко и относительно ясно. Тут же лежали перевязанная бечевкой рукопись и пачка очерков, отпечатанных на машинке, — все это ожидало публикации. В отдельной папке находился составленный Майклсоном список отцовского имущества. У отца имелась квартира на Лейк-Шор-драйв, о чем Джек знал, и дом в Риме, что было для него новостью. Кроме того, акции как американских, так и итальянских компаний и порядочная сумма в банке. Джек отхлебнул виски; понятно, ничего из этого ему не достанется. Наверно, следовало вести себя со стариком настойчивее или, может, даже проявить побольше терпения.

Но этого никакими деньгами не окупить. Неожиданно Джек сообразил, что он даже не спросил Майклсона о том, как умер старик. Настолько ему было на него наплевать.

Последний раз Джек видел отца двадцать лет назад в Нью-Йорке, ему тогда исполнилось двадцать один. За несколько месяцев до этого Тим Чемберс, бросивший мать Джека с пятилетним сыном на руках, вдруг объявился с подарками, подходящими молодому человеку его возраста. Джек, изучавший геологию в Шеффилдском университете, шел по кампусу, направляясь на последние экзамены. Навстречу из дверного проема выступил высокий человек в светлом костюме и водолазке. В руках у него были бутылка шампанского, книга стихов и запечатанный конверт.

— Джек Чемберс? — спросил он у Джека.

— Да.

— Я твой отец.

Джек, прищурясь, посмотрел на него. Он мог быть той смутной фигурой, которая запомнилась ему пятилетнему. В каком-то смысле он выглядел слишком молодо. Не по моде длинные для мужчины под пятьдесят, начавшие серебриться волосы были откинуты назад и напоминали львиную гриву. Средиземноморский загар наводил на мысль о его высоком положении, какое матери Джека и не грезилось. Было и кое-что еще. Человек в дорогом костюме не носил туфель и носков. Джек посмотрел на его босые ноги и сказал:

— У меня экзамен через полчаса.

Мужчина грустно взглянул на шампанское.

— Не вовремя пришел. Всегда я выбираю неподходящий момент. А после экзамена можем мы встретиться?

Договорились, что Джек будет ждать на ступеньках экзаменационного корпуса. Экзамен он сдавал как во сне. Ощущение было такое, словно голова, как шар, наполненный гелием, плывет к потолку и он смотрит с высоты на себя, сидящего за столом и быстро пишущего. Позже он винил драматическое появление отца в том, что получил плохие оценки, но тогда казалось, будто он сдал вполне прилично.

Освободившись, он вышел из экзаменационной, и отец поинтересовался:

— Как, справился?

У Джека было отчетливое чувство, что отец ждал все это время на ступеньках. Три часа. Со своими подарками. Босой.

— Неплохо.

— Ну и отлично. Перекусим?

Тим Чемберс подвел его к спортивному «альфа-ромео», положил шампанское и подарки на заднее сиденье и повез его во французский ресторан. Джек не мог отвести глаз от босых ступней, лежавших на педалях. Метрдотель тоже обратил внимание на то, что отец бос, но предпочел промолчать. Джек потрогал тяжелые серебряные ножи и, поглядывая на своего спутника, сосредоточенно изучавшего меню, старался делать все, как он. На глаза попался крохотный костяной диск, висевший у отца на шее, — что-то вроде амулета.

— Не повезло тебе, — сказал Тим Чемберс.

— Почему это?

— Экзамен пришелся на день рожденья.

— Они всегда приходятся на чей-нибудь день рожденья.

— Да ты философ. Говоришь, геологию изучаешь? Надо было заниматься философией.

— Чувствуешь себя виноватым? Поэтому так неожиданно возник?

Не успел отец ответить, как появился официант с картой вин. Со знанием дела Тим Чемберс выбрал вино.

— Чувство вины — самое пустое из всех; в моей жизни ему нет места. И тебе стоит задуматься, не последовать ли моему примеру, — Рядом топтался другой официант, держа наготове ручку и книжку заказов, но Чемберс не обращал на него внимания, — Любопытство и забота — вот что двигало мной: во-первых, естественно, хотелось посмотреть, что за человек из тебя получился, и пока мне нравится то, что я вижу; во-вторых, проявить по крайней мере остаток отцовской ответственности, помочь, если вообще могу чем-то помочь и если ты мне это позволишь. Скажи официанту, почему мы не станем заказывать фазана в миндальном соусе.

Джек взглянул на официанта; тот в ответ лишь пронзительно посмотрел на него.

— Потому что для фазанов сейчас не сезон; если у них и есть фазаны, то только мороженые; а мы пришли сюда не затем, чтобы есть мороженые вещи.

Джек не был уверен, кому именно выговаривает Чемберс, но когда отец вместо фазана заказал филе миньон, машинально попросил того же. Чемберс ел и говорил не умолкая. Джек, кипевший от обиды на него и одновременно поддавшийся его изысканному и гипнотическому обаянию, бормотал что-то односложное в ответ на его расспросы.

Перед тем как высадить Джека возле университета, отец сунул ему шампанское, Дантов «Ад» в кожаном переплете и запечатанный конверт. Он уже был далеко, когда Джек вскрыл конверт. Внутри лежал чек на сумму, превышающую его годовую стипендию.

Весь тот день Джек был не в себе. Старался держаться так, словно ничего не случилось, но лишь впал в хандру. Хотел казаться невозмутимым, но выглядел просто замкнутым. Он чувствовал себя неуютно при мысли, что все это время отец мог видеть его насквозь.

С той поры много времени утекло. Сейчас Джек растянулся на огромной постели в номере чикагского отеля и перебирал документы, измученный воспоминаниями, долгим перелетом и глухой болью в голове. Сон сморил его.

Когда он проснулся, по телевизору показывали в повторе матч по американскому футболу. Он тупо уставился на экран, пытаясь понять действия игроков, одетых как супермены из комиксов. Было четыре утра, а у него сна ни в одном глазу. Ничего не оставалось, кроме как без всякой надежды на успех попытаться разобраться в том, что собой представляет американский футбол.

Майклсон договорился, что Джек встретится с Луизой Даррелл в квартире на Лейк-Шор-драйв. У нее были ключи и от этой квартиры, и от римского дома. Она приходилась Чемберсу дочерью, Джеку — единокровной сестрой.

Джек однажды видел ее, минут десять. Это тоже было двадцать лет назад. Она маячила в стороне — одиннадцатилетняя девчонка, конопатая, с жидкими волосенками и скобами на неровных зубах. Насколько он помнил, они тогда и слова друг другу не сказали.

Прежде чем покинуть отель, он позвонил в свою лондонскую контору и оставил на автоответчике сообщение для миссис Прайс. Он где-то прочитал, что американцы ненавидят ходить пешком, и решил не брать машину до Лейк-Шор-драйв — просто чтобы показать этим зазнайкам: можно передвигаться и на своих двоих.

Если Чикаго создавал Господь, значит, что-то такое случилось с Его циркулем, транспортиром и логарифмической линейкой. В этой столице прямых линий, эрогенных кривых и обтекаемых углов экстравагантная соразмерность человека выглядит как прихоть, неправильность, почти шутка, оскорбление искусства планировщика; человек здесь — жаркий хаос в сердце холодной математики.

Чикаго будоражил. Хотелось шуметь на этих улицах, слышать эхо своего голоса, отражающееся от отвесных стен из стекла, стали и бетона. Выворачивая шею, Джек разглядывал монолиты высоких фасадов. Поблескивающие башни толпились на берегу озера Мичиган, как стая голенастых белых перелетных птиц, утоляющих жажду, — птиц, которые, возможно, разучились летать.

Не рассчитав расстояние, он опоздал почти на полчаса. Предупрежденный швейцар ждал его. Он поднялся на лифте, в котором ковер, зеркала и прочее были шикарней, чем в его доме на родине.

Луиза Даррелл впустила его в квартиру, и с первого взгляда на нее он испытал отнюдь не родственные чувства. На ней были отличного покроя бежевый костюм и дорогие с виду туфли на низком каблуке. Длина юбки балансировала на той волшебной грани между откровенностью и скромностью, когда еще сохраняется загадка. Он предположил наличие у нее превосходного вкуса. От Луизы пахло деньгами, словно она все время имела с ними дело; это был легкий аромат мягкой лайки, новых купюр и ощутимой отчужденности. Это был запах, который заставил его вспомнить, что у его плаща обтрепаны манжеты.

Он помедлил; непонятно, что говорить, здороваясь с сестрой, которую совсем не знаешь. Она безуспешно попыталась улыбнуться в ответ, нетерпеливо ожидая, когда он закончит извиняться. Прислонясь худыми лопатками к стене, она с легким пренебрежением искоса смотрела на него. Словно мерку снимала. Ладно, подумал он, англичанин никому не уступит по части холодности; получите, что желали, — со льдом.

Притворяясь, что осматривает квартиру, он уголком глаза разглядывал ее. В свою очередь Луиза изучающе смотрела на него. Когда он поймал ее взгляд, она отвела глаза.

— Что будешь делать с квартирой? — спросила она.

Он обратил внимание на то, что она плохо спит.

Морщинки вокруг глаз, припухшие веки, поблекшая кожа; что-то не дает ей спокойно спать по ночам. Что-то гложет.

— С квартирой? Придется продать. Вырученные деньги пойдут на разные вещи. Мебели тут, похоже, не много, да?

Квартира была обставлена в минималистском стиле. На окнах в гостиной жалюзи с электрическим приводом. На полу светлый шерстяной ковер; три больших дивана, нескупо обтянутых бирюзового цвета кожей. Еще были бар, внушительного вида стереосистема и несколько картин на стенах — по мнению Джека, чистое надувательство, обошедшееся хозяину в кругленькую сумму. Во всей квартире ни атома пыли.

Когда Джек полез проверять содержимое бара, Луиза посмотрела на него так, словно хотела что-то сказать. Но промолчала, только сжала губы, хотя глаза выдавали ее раздражение. Джек, решив еще позлить ее, опустился на один из диванов.

— Ненавижу этот цвет, — сказал он. — Почему бы тебе не присесть?

— Почему бы мне просто не отдать тебе ключи, тогда я могла бы уйти.

Джеку понравилась ее резкость. Он хотел расспросить ее о сотне вещей. Она была на десять лет младше его, и, насколько он знал, вырастил ее Чемберс. Он пытался сообразить, будет ли от нее польза в том, что ему предстоит, или она всего лишь папенькина дочка.

— Хорошо. Иди. Я еще останусь, есть кое-какие дела.

— Какие?

— Непростые, — отрезал Джек.

Он всегда обезоруживающе улыбался, когда грубил. Научился, работая с клиентами.

Луиза достала из сумочки две связки ключей. К каждой была предусмотрительно прикреплена бирка: «Чикаго», «Рим».

— Я имела в виду, что, наверно, есть парочка вопросов, в которых я могла бы помочь тебе разобраться.

— Ты видела завещание?

— Да.

— Тогда ты знаешь, что тебе причитается довольно приличная сумма, — сказал Джек.

Она надолго задумалась, прежде чем ответить:

— А с тобой он, конечно, мог бы обойтись и получше.

— Я не жалуюсь. — сказал Джек. — У меня не было ничего общего со стариком. Нам не хватало времени для общения. Я даже не уверен, стоило ли вообще связываться с этим делом; знаю только, что это с лихвой окупится, получу больше, чем у себя на работе.

— Ты в Англии что-то вроде председателя суда?

— Не совсем так. Послушай, спасибо, что помогаешь мне здесь. У меня есть твой телефон — могу я позвонить, если ты мне понадобишься?

— Разумеется.

— Кстати, старик… Как он умер?

Луиза отклеилась от стены.

— Ты еще не знаешь?

За ланчем Луиза постепенно оттаяла. Хотя Джек предвкушал, как закажет себе толстенный американский гамбургер, она, когда он сказал, что их расходы оплачиваются из наследства, выбрала японский ресторан. Оказалось, в восточном меню было больше тайны, чем в том, как умер Тим Чемберс; и в свои шестьдесят шесть он по-прежнему не мог жить, не нарушая приличий.

— Он умер в постели, в этой квартире. — сказала Луиза, отправляя в рот кусочек суши. — Он был с девицей двадцати одного года от роду, а ведь у него было больное сердце. С девицей случилась истерика. Она позвонила мне, я приехала. Вызвала врача. Врач сказал, что это инфаркт — и не первый.

— Что сталось с девушкой?

— До нее никому не было дела. Его кремировали — в соответствии с его волей. На похороны пришли сотни людей, хотя, думаю, большинство из них он или не знал, или не любил. Я ждала, что ты приедешь. Все-таки сын ему.

— Я ненавидел его. А ты разве нет?

Ресницы ее задрожали.

— Нет, вовсе не ненавидела, хотя чем ближе к концу, тем меньше уважения у меня оставалось.

— Так или иначе, я узнал, что он умер, только когда его кремировали. Не то приехал бы.

Джек рассказал, как в то время, когда он был студентом, их отец вдруг появился в Англии и сразу же опять исчез. Луиза слушала внимательно. Он мог бы рассказать ей больше, много больше, но решил умолчать об остальном.

По окончании университета Джек не смог сразу найти работу ни в Шеффилде, где учился, ни поблизости. Лучшие друзья один за другим исчезали из его жизни, пока он не обнаружил, что остался последним из своих грустных сокурсников, кто по-прежнему каждый вечер приходит в бар студенческого клуба. В порыве отчаяния он решил написать человеку, который так неожиданно появился в день экзамена.

В ответ — буря эмоций. Почему бы тебе не приехать и не пожить в Штатах, писал отец. В самом деле? Конечно, купи билет с открытой датой, мы постараемся, чтобы ты весело провел время. Джек сказал матери, что хочет провести полтора месяца в Штатах, с отцом. Ее чуть удар не хватил. Она умоляла его не лететь. Джек думал, что все это пустые слова, когда говорят, будто готовы на коленях просить, но артритные колени матери оставили вмятины на ковре. Она плакала. Заклинала. Говорила о Тиме Чемберсе чудовищные вещи, и в таких выражениях, что шокировала его.

Но Джек, решивший, что будет жить своим умом, улетел на серебристой птице на приемную родину отца, где тот, обитавший тогда в Нью-Йорке, принял его как юного принца. Сунул в руку согнутую пополам долларовую пачку — столько, сколько он в силах был истратить. Джек поселился в квартире отца и получил в свое распоряжение «бьюик» — «бьюик»! — чтобы кататься по городу. Еще он удивился, обнаружив, что отец, торговавший произведениями искусства, любил устраивать сборища с доступными молодыми красотками, а марихуаны — сколько душа пожелает. И что отец никогда не носил обуви, только в крайних случаях.

— Зачем нужно ходить босым? — спросил Джек.

— Зачем нужно ходить в ботинках?

Джек переждал неделю и спросил снова:

— Почему ты не носишь обуви?

Отец ответил с раздраженным видом:

— Допустим, нравится чувствовать, как земля вибрирует под ногами.

Больше Джек его об этом не спрашивал, ведь, несмотря ни на что, Тим Чемберс был отец что надо. Джек мог разговаривать с ним как с другом. Он был мудр, остроумен, чуток, к тому же прекрасный рассказчик. Побывал всюду, где только можно. Джеку достаточно было лишь заикнуться, как Тим доставал бумажник и отваливал зеленых. Им восхищалась вся молодежь, большей частью нью-йоркские художники, которые постоянно толклись в его квартире. Тогда-то Джек впервые заметил Луизу, которая, приехав на каникулы из школы-интерната, вертелась тут же, таращась на выходки взрослых парней. Но для Джека она была лишь пигалицей, не представлявшей никакого интереса. Так и пролетели полтора месяца в квартире, где было не продохнуть от дымка травки и запаха алкоголя, и последние четыре недели Джек все реже видел Тима. Веселья было даже с избытком.

А потом отец лишил его своего расположения, как банк — собственности за неплатеж.

Они были в квартире. Джек полез в холодильник за пивом. Тим надевал пальто, собираясь куда-то, и обронил мимоходом:

— Завтра тебе придется отправляться домой.

— Завтра?

— Да.

Вид у Тима был рассеянный. Отцу было явно не до Джека.

— Что за пожар?

Прежде чем ответить, Тим посмотрел на него долгим тяжелым взглядом. Повертел в пальцах костяного цвета талисман, всегда висевший на шее, и сказал:

— Не выношу споров. Завтра соберешь вещи и улетишь обратно в Англию.

— Я что-то не так сделал?

— Речь не о том, что ты что-то сделал. Мир не крутится вокруг тебя одного. Просто пора возвращаться. Давай простимся.

Тим пожал Джеку руку и тут же вышел.

Случилось так, что три дня не было свободных мест в самолетах, но Тим не вернулся в квартиру. Когда Джек пытался дозвониться кому-нибудь из недавних собутыльников, их или не оказывалось дома, или они не могли ничего толком сказать. Остаток щедрых ассигнований ушел на такси до аэропорта. В самолете над Атлантикой, глядя на облака внизу, Джек снова и снова перебирал события последних полутора месяцев, стараясь припомнить, что он мог ляпнуть такого.

За ланчем он ничего этого Луизе не рассказал. Одна ее фраза прозвучала странно:

— Он, конечно, был с приветом. Ты уже прочел рукопись, которую он пожелал опубликовать?

— Не было времени.

— Так прочти.

— О чем она?

Луиза покачала головой, и он решил, что она ему нравится. Глаза у нее были как у львицы, и, сузив их, она посмотрела на него.

— Просто прочти. Сам увидишь, каким он был.

Она лизнула верхнюю губу, засмеялась, и Джек второй раз подумал: как жаль, что она приходится ему сестрой.

— Хорошо тебе исправили зубы. В последний раз, когда я тебя видел, ты носила скобы.

Она порозовела и откинулась на стуле.

— Так ты помнишь меня!

— Да. Ты была там только пять минут, но я тебя запомнил.

— Тогда ты обидел меня.

— Я? Да мы даже не разговаривали!

— Обидел. Знаешь, каково это для одиннадцатилетней девчонки? — Она посерьезнела. — Я тебе расскажу о том времени. Папа сказал мне, что у меня есть брат и что ты скоро приезжаешь из Англии. Из самой Англии! Все девчонки в интернате умирали от зависти. Не помню, может, я расписала им тебя ровно какого принца. Не важно. Я надела красивое новое платье, причесалась — всё, чтобы встретить своего таинственного брата из Англии, которого представляла себе парнем что надо. Думала, я смогу ему все рассказывать, он будет обращаться со мной как с большой, полюбит меня, ну и так далее, ты понимаешь? И вот ты — весело болтаешь с этими чокнутыми, которые вечно толкутся у папы в квартире. Я три раза пыталась заговорить с тобой. Но все получался какой-то хрип. Ты и секунды не захотел со мной общаться. Я проплакала три дня. Мое детское сердце было разбито. Я вернулась в школу и рассказала подружкам, как прекрасно мы с тобой провели время и что ты привез мне ожерелье из Лондона, но, поскольку оно такое драгоценное, мне не позволили взять его с собой в школу, чтобы показать кому-нибудь.

Джек вспомнил большеглазую одиннадцатилетнюю девчонку, не сводившую с него взгляда, вспомнил, как таинственно трепетали ее ресницы.

— Ох! — выдохнул он.

— Это самое ужасное, что мне довелось пережить. Правда.

— Прости, пожалуйста!

Джек мало совершил в жизни такого, чего мог бы стыдиться. Теперь он чувствовал себя как мальчишка, который подстрелил голубя из рогатки.

— Черт, ты не обязан был знать! Это была всего лишь мечта девчонки, которая действительно нуждалась в любящем старшем брате.

Джек отбросил всю свою холодность. Порывисто схватил ее руку и поцеловал изящные пальцы.

— Могу я загладить свою вину? Он тебе еще нужен? Я имею в виду — брат?

Пораженная, она взглянула на него:

— Что мне сейчас нужно, так это водка с тоником.

3

Панч прошел замечательно, и не успели подать основное блюдо, как от первоначальной враждебности Луизы не осталось следа. Он еще не вполне воспринимал ее как сестру (не то чтобы у Джека была другая, с которой он мог бы сравнивать) по одной причине: его слишком заинтересовало, как она пахнет. Когда он, повинуясь порыву, поцеловал ее руку, на губах еще долго оставалось ощущение аромата ее кожи. Она была проницательна, остроумна, смешлива. Не было ничего необычайного в мысли, что они и должны были поладить, поскольку половина генетического кода у них общая. И все-таки для обоих было непонятно, как, имея общего отца, они до сих пор не знали друг друга.

Луиза оставила Джеку номер своего телефона. Позже Джек вернулся в отцовскую квартиру, воспользовавшись ключами, которые она ему передала. Хотелось побыть там одному, проникнуться ее духом, настроиться на одну волну с тенью отца. Он стоял посредине безликой гостиной, все еще в пальто, косо поглядывая на картины по стенам. В квартире ощущался слабый запах благовонных курений, возможно сандаловых палочек. Джеку знаком был этот запах по памятным дням в Нью-Йорке.

В спальне не было ничего лишнего; на туалетном столике еще лежала щетка для волос, в которой застряло несколько седых волосков и которая хранила отцовский запах. В кабинете с компьютером, книжными стеллажами, занимавшими стену, и отдельным письменным столом царила неправдоподобная чистота. Единственным признаком того, что кабинет принадлежал живому человеку, был лист промокательной бумаги. Его полностью покрывали причудливые каракули: тут были завитушки, раковины, молекулы ДНК, колпаки, усеянные, как у магов, полумесяцами и звездами, телефонные номера — все вперемешку, наезжая друг на друга, и в углу — латинская фраза: auribus teneo lupum[2].

Вскоре Джек открыл секрет идеальной чистоты, поражавшей в отцовской квартире. Одна из комнат, нежилая, была завалена хламом — словно, чтобы поддерживать порядок в остальных комнатах, сюда сносилось все старое и ненужное. Если старые журналы и пожелтевшие газеты еще как-то складывали в высокие стопки, то все прочее просто бросали с порога и, не успевало оно шлепнуться на пол, дверь захлопывали. От всего этого старья придется избавиться до продажи квартиры.

Прежде чем возвращаться в отель, Джек провел какое-то время в центре. Бродил по Лупу,[3] проходил между железными опорами и клепаными фермами надземки, по которой, мотаясь, мчались грязные поезда. Улица сотрясалась и грохотала, когда по ней чертил сатанинский коготь. С каждым поездом, проносившимся над головой, чикагское время как будто рвалось, вновь стягиваясь мгновение спустя, так что спешащая внизу толпа обветренных лиц не успевала этого заметить.

У себя в номере Джек взбил подушки на кровати, улегся и раскрыл папку Майклсона. Интересно, почему Луиза так хотела, чтобы он прочел рукопись? В аккуратно перевязанном пакете он нашел синюю пластиковую папку с застежкой. Расстегнув ее, увидел чистые страницы. Ни единой записи. Он пропустил их между пальцами, перевернул всю стопку, попробовал потрясти: вдруг что выпадет из рукописи. Наконец швырнул ее на кровать и схватил завещание.

Перечитав его, он нашел ясное упоминание о «прилагаемой» рукописи и распоряжение издать ее на самом высоком полиграфическом уровне. Особо оговаривался крупный тираж, однако ничего не говорилось о его распространении или продаже. Исполнитель завещания должен был позаботиться о том, чтобы ни один редактор, «с учетом их известной ненадежности», не изменил ни слова в рукописи.

Когда он за ланчем пытал Луизу, о чем рукопись, она отнекивалась, посмеиваясь над ним. Джек снова схватил рукопись, пропустил ее под большим пальцем и бросил, раскрытую, на кровать. Встал, налил ванну чуть не до краев и погрузился в воду с бутылкой виски в руке.

Поставив бутылку на грудь, он задремал в постепенно остывающей воде, и ему приснилась забитая хламом комната в отцовской квартире. Все эта груда старья стала вываливаться наружу; Джек уперся спиной в дверь, но не мог ее удержать.

Он очнулся, вылез из ванны. Мысли о Луизе вызвали у него эрекцию. Он пожалел, что не пригласил ее куда-нибудь пообедать. Но Джек был стеснителен, он стал бы переживать, получив отказ, поэтому он редко приглашал куда-нибудь девушек, да и в любом случае она не так поняла бы его.

Рукопись по-прежнему лежала на кровати страницами вниз. Отогнав непотребные мысли о сестре, Джек снова взял рукопись, перевернул и с удивлением увидел, что первая страница покрыта буквами. Он пролистал дальше — то же самое. Буквы были бледные, не очень четкие, но становились ясней прямо у него на глазах.

Он вернулся к первой странице, озаглавленной:

Тимоти Чемберс КАК СТАТЬ НЕВИДИМЫМ

Руководство по обретению Света

Сначала шло короткое предисловие. Читая его, Джек словно слышал отцовский говор с его смягченными гласными:

Это школьный фокус, не более того, результат добавления в чернила специально приготовленных химикатов. Слова присутствовали на бумаге все время, но когда ты вскрыл папку, в чернилах начался процесс окисления при комнатной температуре. Прошу прощения, что я прибег к столь бессовестному способу привлечь твое внимание, но предмет этой рукописи столь необычен, что я не мог допустить, чтобы ты отмахнулся от нее. Некоторые открытия нельзя предъявлять всем без разбору, и я лишь по долгом размышлении решился на это. По правде сказать, я делаю это не без некоторой опаски. В конце концов, auribus teneo lupum.

Джек спрашивал себя, кому предназначено это вступление — читателю вообще, тому, кто первым откроет папку, или конкретно ему, Джеку Чемберсу? Латинская цитата в конце предисловия, подумал он, та же, что на промокательной бумаге. Джек не имел понятия, что она означает.

Не выпуская бутылку из рук, он уселся на кровать и принялся читать рукопись. Она открывалась замысловатым вступлением, написанным в своеобразной поэтической манере. Джеку стоило немалых усилий заставить себя продолжать чтение, но после первых тридцати страниц он в очередной раз пришел к заключению, что отец был сумасшедшим. Речь в рукописи шла о невидимости в прямом смысле — как стать невидимым для других людей. Описывался комплекс упражнений, большинство которых включало в себя сидение в темноте. Дойдя до места, где предлагалось просидеть два часа в чулане, чтобы увидеть фиолетовый свет, Джек фыркнул и отшвырнул рукопись.

Однажды в Нью-Йорке много лет тому назад Тим Чемберс устроил роскошную вечеринку, созвав на нее множество блестящих молодых людей. Было много спиртного и дури, и перед рассветом, когда все пытались прийти в себя, Тим заставил Джека сидеть в чулане, пока тот не увидит «фиолетовый свет», что Джек воспринял как забавную игру. Он со смехом сделал, как его научил Тим, но, сидя там, уснул. Заспанный и смущенный, он вышел из чулана и попытался присоединиться к гостям, однако все притворялись, что не видят его. Не обращали на него внимания. В конце концов он взял одну из девушек за руку, и она завизжала. Все окружили ее.

— Кто-то схватил меня! — жаловалась она.

Тут Тим «увидел» Джека.

— А вот и он! Джек, где ты, черт побери, пропадал?

— Сидел в чулане, — рассмеялся Джек.

Вид у всех был озадаченный.

— Ну ладно, — сказал Джек. — Пошутили, и будет.

Но они будто сговорились, несомненно по наущению старика, и утверждали, что Джека вообще не посылали сидеть в чулане. Джек уже начал подумывать, что ему, может, что примешали в травку, которую он курил. С отвратительным ощущением близкой паранойи он смотрел на уставившуюся на него с любопытством компанию. Кто-то предложил самокрутку, но он отказался, сказав, что с него, кажется, достаточно.

Они засмеялись, словно он был Оскар Уайльд.

— Как у него было с психикой? — спросил Джек.

— Нормально, он был личность, вот в чем дело. — ответил Майклсон. — Побольше бы таких.

Дверь в кабинет Майклсона открылась, и молодая латиноамериканка внесла поднос с кофе. На ней были красного цвета блузка со стоячим воротничком и волнующе короткая юбка. Поставив поднос на письменный стол Майклсона, она стала разливать кофе по чашкам. Кабинет наполнился крепким ароматом.

— Может, он и был личность. — проговорил Джек, не отрывая взгляда от льющейся из кофейника струйки, — но, думаю, еще и абсолютно сумасшедший.

— Как мне нравится ваш акцент! — сказала секретарша. Она закончила разливать кофе и стояла, сложив руки за спиной и слегка выставив бедра. — Так бы и слушала вас целый день.

— Салли, Джек здесь затем, чтобы распорядиться имуществом Чемберса. — беспечно сказал Майклсон, будто сватать клиентов секретарше было в порядке вещей. — Он в Чикаго один и пробудет здесь несколько дней.

— Кто-то должен позаботиться о том, чтобы вы не скучали, — заявила Салли, покидая кабинет.

— Бесподобная девка, — сказал Майклсон, когда дверь за ней закрылась.

— Я спросил, как по-вашему, он был нормальный?

— Никогда нельзя было угадать, в каком он будет настроении. Вот все, что я могу сказать.

— Вы узнали что-нибудь новое об этой Ширер?

— Безусловно. Натали Ширер в Риме. Дозвониться до нее мне не удалось. Можем послать кого-нибудь туда.

— Во что это обойдется?

— Вам это не будет стоить ни гроша. Продажа дома покроет все расходы, сколько бы вы за него ни выручили. Вы были в Вечном городе? Мусорная свалка. Чертова каменоломня. Вряд ли вам захочется ехать туда и искать ее там.

— Я подумаю.

— Это ваше право. Я предоставлю вам всю информацию, которую мы добудем. Как вы поладили с Луизой Даррелл? Самодовольное ничтожество, не считаете?

— Не согласен с вами, она — замечательная женщина.

Джек решил, что Майклсон ему не нравится.

Он вышел из кабинета, и Салли выдала ему подробную информацию о местонахождении Натали Ширер в Риме. Она засыпала его вопросами, рассеянно перекладывая папки с места на место, лишний раз лизнула конверт, прежде чем заклеить его. Потом спросила:

— Не хочешь пригласить меня на свидание?

Джек, с момента достижения зрелости жаждавший встретить женщину, которая возьмет на себя инициативу, смотрел на нее, хлопая глазами.

— Я в твоем распоряжении, — сказала Салли.

4

Чтобы обрести способность становиться невидимым, требуется великое терпение. Прежде чем продолжить, позвольте пояснить, что я имею в виду под невидимостью, чтобы вы могли отбросить Руководство, если решите, что ничего не желаете слышать об этом. Чтобы быть точным: я говорю об овладении искусством исчезновения. Не с помощью оптической иллюзии, колдовства, гипноза и тому подобного жульничества. Но об исчезновении посредством умственного усилия.

Я не собираюсь учить вас, как стать бесплотным. Мои собственные способности никогда не простирались так далеко. Я на личном опыте убедился, что, будучи невидимым, невозможно лишиться своей материальной сути. Следовательно, то, о чем мы тут говорим, имеет оптическую природу. Как только задействуются иные чувства, скажем осязания при соприкосновении с иным телом, чары (назовем это так за неимением лучшего слова) мгновенно рассеиваются. Конечно, это может взволновать или напугать людей, неожиданно ощутивших присутствие человека, до того момента им невидимого, как и помешать вашему намерению оставаться невидимым. Но мотивы, по которым вам захотелось бы стать невидимым, меня не интересуют.

Я предлагаю свои знания всякой душе, как чистой, так и черной.

Во всяком случае, теперь вам должно быть ясно, что я говорю не о перемещении материального тела в иную реальность или иное измерение и не о прочем подобном вздоре. Я говорю о совершенно конкретной вещи: как добиться того, чтобы вас не видели, не больше, но и не меньше.

Таким умением обладали посвященные в большинство эпох древности. Убежден, что подобная практика применялась в великие моменты истории. Возьмите образование Древней Римской империи: культура больше способствовала (скорей путем влияния, нежели простого завоевания) прогрессу человечества, чем что-либо другое. Кто была мать Рима? Ответ — Илия,[4] мать Ромула и Рема. Она была весталкой, хранительницей священного огня, которой в роще, посвященной Марсу, овладело незримое видение, что сопровождалось затмением солнца, погружающим небеса во тьму.

Я не заявляю, что был тем видением (не окончательно свихнулся, вздыхаешь ты); но, думаю, знаю, кто это был и как это произошло. Но я забегаю вперед. Если пожелаете последовать моим указаниям, вам понадобятся терпение, тренировка и увлеченность.

Ступеней достижения невидимости всего семь (вечно это число «семь», не так ли?), и овладение ими требует усердия. Каждой необходимо овладевать по очереди путем неустанных упражнений; и когда овладеете всеми семью, вы должны будете проходить их в том же порядке всякий раз, когда пожелаете стать невидимым. По своему опыту могу сказать: при любой ошибке или потере концентрации на одной из ступеней придется начинать все с начала, с первой. Прохождение некоторых ступеней требует значительных усилий в течение нескольких часов или даже дней, и если в последний момент дрогнете, у вас могут опуститься руки. Но ведь я и не обещал, что стать невидимым будет легко.

Семь ключевых слов таковы: Цвет, Свет, Облако (или Дыхание), Туман, Тьма, Индиго и Пустота. Я изложу вам суть семи упражнений ясным и простым языком — никакой таинственности, никакой зауми. Вы, со своей стороны, должны сознавать, что с первой попытки может ничего не получиться, а иногда и после двадцать пятой. Но не сомневайтесь: результат в конце концов будет, причем столь ошеломительный, что сами не поверите.

Хочу лишь предупредить: на этой стадии в том, что я предлагаю вам совершить, чрезвычайно опасно проявлять скептицизм. Вы не только гарантированно потерпите неудачу, но еще реально рискуете повредиться умом, как в физическом, так и в психическом смысле. Если вы не способны заглушить в себе голос протестующего разума, настоятельно советую не читать дальше, а ограничиться тем, что узнали.

В конце концов, я держу волка за уши.

5

В «Дрейке» Джека ждали два письма. Одно было от Луизы. Она встречалась с друзьями в баре в центре города, приглашала и его тоже. Он позвонил ей и оставил на автоответчике сообщение, что у него другие планы на вечер. Второе письмо было от миссис Прайс, его лондонской секретарши. Возникло какое-то осложнение в деле Бёртлса. Он знал, что, если позвонить ей немедленно, еще можно застать ее в конторе, несмотря на разницу во времени. Но решил, что не станет этого делать.

Джек предпочел бы присоединиться к Луизе, но он уже договорился встретиться после работы с восхитительной Салли в баре «Рок-боттом». Удачно все складывается. Всего второй вечер в Штатах, а он уже выбирает, на какое из двух свиданий пойти — «жаркое», как пообещала Салли, или родственное, чуть греющее — с Луизой. До этого у него больше двенадцати месяцев не было вообще никаких свиданий.

С женщинами Джеку катастрофически не везло. Неудачи преследовали его, и это было тем более досадно, что он просто обожал женщин. Три четверти своей жизни он провел, с унизительной тоской глядя на них: проходящих по улице — из окна своего кабинета; останавливающихся рядом на красный свет светофора — из своей машины; на пассажирок встречных маршрутов — со второго этажа лондонского автобуса; на поднимающихся по эскалатору — спускаясь под землю на соседнем. Его снедала нереализованная потребность любви, нет, не к какой-то единственной, но ко всем женщинам. Издалека.

Он был недостаточно уверен в себе, чтобы проявить активность, и ждал, что жизнь сама сделает первый шаг. И она делала, обычно воплощаясь в образе женщины, желавшей спасти его, исцелить, опалить и сломить. Дважды женатый, он при обоих разводах оказывался на грани самоубийства.

Мешало ему в отношениях с женщинами то, что он видел их насквозь. Понимал, когда они легко, не задумываясь, лгут, когда с улыбкой на устах морочат голову, когда умирают от скуки, но прикидываются, что им очень интересно, когда страдают, но делают вид, что счастливы. Столь полное отсутствие таинственности просто убивало его. Он читал их лица, как книгу. Каждое движение мышц, каждую морщинку и складочку, движение, подергивание или трепет он читал, как буквы знакомого алфавита. Особенно когда занимался любовью. Тогда они говорили ему столько всего, что он предпочел бы этого не слышать.

В начале вечера Чикаго перелил всю армию своих служащих из офисов в бары. «Рок-боттом» был битком набит. Музыка гремела так, что сердце останавливалось, но ее не было слышно за гулом голосов. Это было все равно что выпивать в переполненном зале биржи: все орут, физиономии багровые, еще не отошли от горячки дневной работы и уже тепленькие от льготной выпивки. Салли сидела на высоком табурете у стойки, выставив на всеобщее обозрение ноги, обтянутые мерцающим нейлоном. Темные глаза сверкали, поверх помады — блеск для губ. Она заняла ему соседний табурет, на который он и взгромоздился, растерянно моргая.

— Молодец, пришел!

Она обняла его, но в то же время, похоже, смотрела через его плечо в зал. Пока он заказывал водянистое американское пиво, она, отбросив назад черные, отливающие блеском волосы, болтала о всяких пустяках, просто чтобы не молчать:

— Здорово здесь. Столько народищу. В английских пабах тоже такая обстановка? Да? Нет? Я представляю себе английский паб именно таким. Ты все еще живешь в «Дрейке»? Там отлично. Я там однажды останавливалась. Ух и ночка была! А почему ты не остановился в квартире? В квартире своего папаши? Ты…

— Это была идея твоего босса.

Джек подумал, что пора прервать Салли, чтобы можно было нормально поговорить.

— Так это Майк предложил! — Она всматривалась в толпу в баре. — Он любит водить туда свою любовницу, и если ты живешь в отеле в кредит, он проведет там несколько ночей, а потом приплюсует к твоему счету. Вот почему он советует останавливаться в «Дрейке», хотя должна сказать…

— Он пытался уверить меня, что я еще и сэкономлю.

— Ах он подонок! — Она продолжала тралить глазами бар, глядя поверх его плеча. — Все похлопывает меня по заду. Ты бы не…

— Ты кого-то высматриваешь?

— Высматриваю? Да не особенно. Говорила я тебе, как мне нравится твой акцент? Как тебе Чикаго?

— Очень ветрено.

— Чикаго называют Ветреным городом не из-за ветра, а потому, что…

— Так все мне говорят, но скажу тебе по секрету: здесь все равно очень сильный ветер. Салли, ты уверена, что никого не ищешь?

В бар вошел человек в сером деловом костюме. Обшарил глазами толпу. На какое-то мгновение Джеку показалось, что в баре повисла тишина, но на самом деле это было ощущение разреженного пространства, возникшего за любовниками, которые взглядами рванулись друг к другу через зал. Мужчина засек его возле Салли и, увидев в нем соперника, отвернулся. Глаза Салли сузились, как вольфрамовые жала дротиков. Она поставила стакан и, не снимая наманикюренных пальцев с плеча Джека, проговорила:

— Хочу сказать тебе три потрясающие вещи о Чикаго. Во-первых…

Джек заметил новую компанию, входящую в бар, и перебил ее:

— Хватит! Я прилетел сюда на реактивном самолете с «роллс-ройсовским» двигателем, а не приплыл на какой-нибудь пироге.

— Мне нравится, как ты произносишь «пироге»… — Поняв, что Джек раскусил ее, Салли уронила руки. — Ладно. Я тебе кое-что объясню. Да, мне хотелось сегодня вечером быть с кем-то, чтобы тот парень… но главное, что я решила пригласить на свидание не кого угодно, так сказать, а человека, которого уважаю…

— Стоп! Помолчи немного. Ты хочешь, чтобы он ревновал?

— Человека, которого, уверена, могла бы не использовать, так сказать, а завязать с ним отношения, которого…

Ему пришлось закрыть ей рот ладонью, чтобы заставить замолчать.

— На счет «три» ты должна будешь громко засмеяться. Как будто я сказал что-то ужасно смешное. Ему это не понравится. Он подумает, что если мне удалось так тебя рассмешить, значит, я потащу тебя в постель. Не оглядывайся; я его вижу отсюда. Потом подними руку к губам, словно смущаешься подобной несдержанности на публике. Готова? Раз, два, три…

Салли проделала все отлично. Ее хохот раскатился по залу. Несколько человек повернули к ним головы.

— Молодец! — сказал Джек и продолжил наставления: — Переведи дыхание, и повторим еще раз. Сначала я пошепчу тебе на ухо.

— Он смотрит? Смотрит?

— Он теребит воротничок рубашки. Злится. Ну, готова? Раз, два…

Теперь, казалось, весь зал смотрит на них. Салли рассмеялась так натурально, что едва не свалилась с табурета; она помахала ладонью перед лицом, охлаждая щеки, и прижала к губам красивый платочек. Настоящий спектакль. Джек даже подумал, что, может, он и правда самый веселый человек в Чикаго.

Потом он почувствовал, как кто-то протиснулся к стойке рядом с ним.

— Развлекаешься?

— Луиза! Так и думал, что встречу тебя здесь. Познакомься, это Салли.

— Он такой забавный, — сказала Салли.

— Не сомневаюсь, — ответила Луиза и повернулась к Джеку. — Получила твое сообщение. Я бы хотела познакомить тебя кое с кем.

— Эй! Не порти мне свидание! — недовольно сказала Салли.

Джек протянул ей руку, прощаясь.

— Придержи этот табурет, Салли. Твой дружок подойдет через две минуты. Будь уверена.

Он последовал за Луизой сквозь толпу пьющих к ее друзьям.

— Мы только что пришли. — сказала Луиза.

— Знаю. Видел, как вы входили.

Приятели Луизы были добродушные чикагские кретины; они поставили ему выпивку, предложили сыграть партию в бильярд, позаботились, чтобы он проиграл. Луиза поинтересовалась «той женщиной у стойки», он ответил уклончиво.

— Не предполагала, что тебе нравятся женщины подобного сорта, — едко сказала она, и Джек пригнулся, чтобы ударить по шару. — Как бы то ни было, она уходит.

— С мужчиной в сером костюме.

— Что происходит?

— Я просто играю в бильярд.

А потом один из приятелей Луизы отравил ему весь вечер, сказав:

— Эй, я слышал, ты раньше был в Англии полицейским.

Он оторвал взгляд от стола и посмотрел на Луизу; у нее задрожали ресницы. Он спрашивал себя: что еще она знает о нем?

На улице ливень хлестал, как шестидюймовые гвозди вколачивал, и Луиза подбросила его до «Дрейка». Прежде чем выйти из машины, Джек спросил об их отце.

— Что тебе известно об этой Натали Ширер из Рима?

— Я ничего не знаю о его тамошних делах. Он вел двойную жизнь. Подозреваю, было кое-что, что он скрывал от меня, не хотел, чтобы я знала.

— И что это могло быть?

Луиза, курившая сигарету, выпустила дым и улыбнулась.

— Ты взглянул на рукопись?

— Какой-то бред, изображает из себя сумасшедшего.

— Мне пришлось набирать все это на компьютере.

— Ты знала про трюк с чернилами?

— О да! Ему хотелось проверить, возможно ли опубликовать ее в таком виде. Ты тоже можешь попробовать; но это жутко дорого. Не хочешь спросить, во что обойдется этот невинный фокус, просто ради смеха?

Они посидели еще немного, и Луиза сказала:

— Извини, что проболталась о твоей работе в полиции. Не сообразила, что тебе будет неприятно. Папа сказал, ты пошел в полицию просто в пику ему. Это правда?

Джек отшутился:

— Не все, что я делал, делалось ради него.

Хотелось, чтобы она поднялась к нему в номер и осталась на ночь, но не хватало смелости предложить. Хотя она выключила зажигание. Хотя закурила новую сигарету и опустила окно, чтобы лобовое стекло не запотевало. Хотя они еще несколько минут болтали о всяких пустяках, прежде чем он заставил себя выйти из машины и распрощаться. Он был зол на себя. То, что она ему сестра, позволяло ему спокойно пригласить ее к себе; но он опять не смог этого сделать.

Когда она уехала, Джек постоял у входа в отель, глядя на ночной Чикаго под дождем. Это было похоже на картину маслом с изображением ночного города, размытым, испещренным красными, как тлеющие угли, отражениями задних огней машин и ядовито-синими — неоновой рекламы. Тьма погасила башни домов, как тлеющие самокрутки. Что-то новое, холодное надвигалось от озера Мичиган, и ливень был только предвестием.

На другой день Джек расплатился в отеле и переселился в отцовскую квартиру. Он обошел все комнаты, зная, что в царстве этой маниакальной чистоты должна обитать тень отца. Джек верил в призраков, плавают ли они в аромате масла для волос или кружатся в хороводе пылинок, горящих под утренним солнцем, что висит над бескрайним озером. Что-то щелкнуло, включив давнее воспоминание, чувство застарелого страха перед стариком. Разбираться в этом было так же бесполезно, как пытаться, дунув носом, избавиться от феромона — какого-то одного из волны запахов, которые вызывают испуг или возбуждают желание. Джек всегда воспринимал это как сигнал, нечто среднее между запахом и белым шумом; сигнал, который отец посылал только в определенное время. Это было предупреждение.

Когда Джек в тот первый приезд к отцу, наскоро собравшись, покинул Нью-Йорк, он долго ломал голову, не в силах понять, что мог сделать или сказать такого, что не понравилось Чемберсу. Он выждал несколько месяцев, а потом написал ему, прося объяснить, чем провинился. Не получив ответа, позвонил. Тим Чемберс отнесся к его вопросу несерьезно, сказал, что Джек слишком чувствителен, и пригласил приехать снова, чтобы «еще прекрасней провести время».

Поймав его на слове, Джек наскреб денег и собрался лететь в Нью-Йорк. Когда он позвонил предупредить, что вылетает, отец на другом конце провода казался рассеянным, сбитым с толку и как будто с трудом вспомнил, кто такой Джек. Но Джек все же вылетел. На сей раз это был совершенно другой человек. Их первый разговор велся через хриплый домофон.

— Кто там?

— Джек.

— Какой еще Джек?

— Господи, да из Англии. Твой сын.

— Чего ты хочешь?

— Чего я хочу? Увидеться с тобой, вот чего я хочу!

— Зачем?

— Могу я войти?

— Сейчас неподходящее время. Приходи в другой день.

Джек швырнул на бетонный тротуар рюкзак и сел на него. Немного погодя снова нажал кнопку домофона, намереваясь откровенно высказать, что он думает по поводу такого приема. Но никто не ответил. Ничего не понимая, в смятении, Джек отправился к парню, с которым подружился в прошлый приезд, а на другой день вернулся к отцовскому дому.

Все повторилось в точности как вчера. Кипя от злости, чуть не плача, он сказал:

— Если не откроешь, я разнесу дверь.

Замок зажужжал и щелкнул, открываясь. Он вошел в подъезд.

Отец, сложив руки на груди, стоял посреди квартиры. На нем был шелковый китайский халат, ноги, как всегда, босые. Он, не отрываясь, смотрел на Джека.

— Не люблю, когда мне угрожают.

— Если не хотел меня видеть, тогда зачем звал?

— Звал?

— Мы говорили по телефону. И ты пригласил меня приехать.

Отец вздернул подбородок. Тогда-то Джек в первый раз уловил предупреждающий сигнал, исходивший от Тима Чемберса: белый шум, запах, металлический привкус во рту. Казалось, мозг Тима ожил, как ржавый механизм, в который капнули смазки.

— Тебе недостает знания человеческой психологии. Услышал несколько ободряющих и сочувственных слов и воспринял их как приглашение приехать.

— А как понимать твой тогдашний прием? — изумленно спросил Джек, имея в виду подарки, вечеринки, веселье.

— Снова незнание психологии.

— Значит, ты просто хотел несколько дней побыть отцом, так?

Чемберс быстро шагнул к нему, и Джек отскочил в сторону. Отец схватил телефон, набрал номер. Джек слышал, как он сказал в трубку:

— Вот что, тут у меня молодой человек, который заявляет, что он мой сын. Да, из Англии. Так. Так. Спасибо.

Чемберс невероятно осторожно положил трубку на место и повернулся к Джеку.

— Похоже, ты прав, утверждая, что ты мой сын. Так что прими мои извинения. Но скажу тебе вот что: я не музыкальный автомат. У тебя не получится заставить меня сыграть сентиментальную и отечески-ласковую песенку когда вздумается.

У Джека даже темя побагровело.

— Почему ты так со мной говоришь? Не понимаю, о чем ты!

— Кто ты? Знаю, ты Джек, и знаю, откуда ты. — Чемберс двинулся к двери, распахнул ее, ожидая, когда Джек уйдет. — Я хотел, чтобы ты вернулся. Действительно хотел. Но не раньше чем поймешь, кто ты.

Джек был уничтожен, сгорал от стыда и унижения. В этот момент ему хотелось сказать отцу что-нибудь оскорбительное, но голос не повиновался ему от ярости и боли за того брошенного маленького мальчика в нем, которого наконец-то поманили — лишь затем, чтобы дать пощечину. Он молча вышел, отправился в аэропорт и, прилетев домой, узнал, что, пока он отсутствовал, мать умерла.

Миновало двадцать лет, и теперь Джек стоял среди бездушной чистоты отцовской квартиры, ярясь оттого, что последние мысли матери были о сыне, улетевшем к презренному отцу. И он чуял отца — улавливал его ненавистное и неистребимое присутствие где-то в квартире, его запах и эхо его белого шума.

Джек серьезно отнесся к оценке имущества Тима Чемберса. Пригласил агента по продаже недвижимости и договорился о цене квартиры. Учитывая расположение дома — в пределах золотой мили Лейк-Шор-драйв, — он запросил шестьсот тысяч. Относительно мебели, картин и прочего, висящего на стенах, нужно было еще посоветоваться с Луизой.

Он принялся снимать картины, чтобы посмотреть, нет ли на обратной стороне каких-то сведений об авторе. На первой, которую он снял, в центре был намалеван темно-синий угорь на черном фоне. Полотно называлось «Невидимость 1», художник — Николас Чедберн. Джеку не нужно было быть дипломированным искусствоведом, чтобы догадаться: два других произведения, оставшиеся на стене, называются «Невидимость 2» и «Невидимость 3»; любопытно, однако, сколько отец заплатил за них. От картин на стене остались светлые прямоугольники следов. Наконец он снял двенадцатую картину, но ничего нового так и не узнал; впрочем, это было лишь начало.

Теперь предстояло испытание чуланом. Джек открыл дверь, увидел груду старых вещей и покачал головой. Потом нашел несколько черных пластиковых мешков для мусора и принялся наполнять их.

Он работал методично. Сначала разобрал кучи одежды; тут были фирменные шмотки, которые прекрасно подошли бы ему, но невыносимо было даже думать о том, чтобы надеть их. Отдам в благотворительные организации, решил он, укладывая вещи в мешки, проверяя содержимое карманов и с удовольствием представляя себе чикагских бездомных в одежде от Армани и Гуччи. Была тут и женская одежда — джинсы и белье, раскиданное как попало, поношенная обувь — пары не сыскать, кожа покрыта плесенью. Еще были стопки журналов по искусству, явно подписные и нечитаные. Их он выбросит.

Кроме того, нашлись фотографии, в основном такие старые, что почти полностью обесцветились; торшер; африканские маски; аудиокассеты со спутанной лентой; романы в бумажных обложках; лыжные крепления; магнитола; старое компьютерное железо; пустые деревянные рамки; дюжины пустых пузырьков из-под витаминов; засохшие домашние растения прямо в горшках… Все без разбора швырялось сюда.

И в самом низу — еще картины, ничем не примечательные на взгляд Джека, — целый штабель.

Джеку попалась газетная вырезка в прозрачной пластиковой папке. Заголовок привлек его внимание:

ТАИНСТВЕННОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ХУДОЖНИКА

В короткой заметке говорилось об исчезновении молодого художника, который пропал накануне вручения ему национальной премии — диплома и денежного чека. В этой связи газета упоминала о «Марии Селесте»,[5] заявляя, что друзья художника нашли в его квартире остатки еды и полупустую бутылку вина. Случилось это два года назад. Заметку сопровождала фотография двадцатисемилетнего художника — темпераментного и нервного молодого человека в очках в тонкой оправе и с козлиной бородкой, надменно смотрящего прямо в объектив. Имя его было Николас Чедберн.

Джек отнес заметку в гостиную и сверил имя с подписью на обороте одной из картин, чтобы убедиться: художник был автором «Невидимости 1». Потом положил вырезку к остальным своим документам и закончил уборку в чулане.

Когда под вечер приехала агент по недвижимости, озеро было спокойным, а Джек уже наполнил старьем пятнадцать мешков. Женщина с блокнотом — волосы налакированы так, что можно порезать палец, — обращалась к нему почти как к родственнику, как к человеку, который наконец-то проявил здравый смысл и решил продать старую квартиру. Предварительная цена, названная Джеком, была, по ее мнению, слишком низкой. Она ушла меньше чем через полчаса, заверив его, что использует любую возможность, чтобы быстро продать квартиру, и перед уходом посоветовала Джеку повесить картины на место.

Джек позвонил Луизе и попросил совета относительно картин и мебели, надеясь воспользоваться предлогом и пригласить ее куда-нибудь пообедать. Она дала ему телефон мебельного перекупщика, сказала также, что большинство картин в квартире принадлежат неизвестным художникам, к которым Тим испытывал симпатию, и только на то и годятся, чтобы придать помещению более привлекательный вид. Наконец Луиза произнесла:

— Джек, я должна идти. Нужно что-то сообразить насчет еды.

— Еды? Я тоже, как переехал из отеля, не сообразил поесть.

— Не хочешь присоединиться? Мог бы поесть со мной и Биллом.

Билл? У Джека сжалось сердце. Первый раз он слышал о Билле.

— Нет.

— Не «нет», а «да». Прихвати бутылку вина.

Она назвала ему адрес, сказала, чтобы он взял такси, и, не слушая его возражений, положила трубку. В любое другое время, поставленный перед выбором — болтать с каким-то неведомым Биллом, втайне представляя себе, как раздеваешь его жену (которая, так уж случилось, сестра тебе), или в одиночестве жевать двухфунтовый стейк в тоскливом дешевом ресторанчике, — он предпочел бы полное одиночество.

К тому времени, как он вылез из такси где-то поблизости от Чикагского университета, настроение у него окончательно испортилось.

На кухне что-то готовилось. Луиза впустила его, приняла из его рук вино, которое он так тщательно выбирал, и, не глядя на этикетку, сунула в холодильник.

— Где Билл? — спросил он помимо воли.

— В другой комнате, — ответила она приглушенным голосом и ему показала, чтобы говорил потише. — Ты остаешься? Если да, то снимай пальто. А то у тебя такой вид, будто ты сомневаешься.

Квартирка была маленькая, но, как у Тима Чемберса, в ней царили чистота и порядок. Гостиная служила одновременно и столовой; Луиза зажгла свечу на столе, но еще не поставила третий прибор для Джека. В глубине комнаты на малой громкости туманно и грустно мурлыкала Этта Джеймс. Джек заметил на серванте знакомый диск цвета кости на кожаном ремешке. Талисман, который обычно носил отец.

— Я только что рассказывала Биллу о тебе. Я солгала и сказала, что ты был знаменитым в Европе футболистом. Ничего?

— Зачем? Разве он любит футбол?

— Не смеши меня. Хочешь с ним познакомиться? Проходи. Он, наверно, уснул.

Джек не был уверен, что хочет знакомиться с сонным мужем в неглиже, но Луиза, не обращая внимания на его протесты, потащила его в спальню. Билл в самом деле спал. В детской кроватке. Пухлые губки походили на землянику. Спал, сжав в крохотном кулачке уголок одеяла.

— Ну, хватит смотреть на него, — сказала Луиза.

— Я могу часами смотреть на спящего ребенка. Это как смотреть с моста на реку.

Пришлось ей тащить его за рукав.

— Пойдем поедим.

Она приготовила джамбалайю, притом так наперчила, что у него на лице выступила испарина.

— Сколько Биллу?

— Год. С половиной.

— Чудный малыш. А его отец?..

— Мне тридцать один. Я хотела ребенка, но не нашла подходящего человека. Так что выбрала одного посимпатичней, забеременела. В спутники жизни он не годился, и я дала ему отставку, когда убедилась, что он свое дело сделал. Он ничего не знал о Билле до последнего времени. Я тебя шокировала?

Да, Джек был шокирован, но, поскольку это был Чикаго и холод тут царил во всем, ответил:

— Нисколько.

— Правда? Это многих шокирует.

— Нет, вру. Это очень шокирует. Это очень по-современному. Очень по-американски.

— По-американски? Ты считаешь, это типично для Америки? Интересно. Разве англичанка не способна на что-нибудь подобное?

Он подумал и решил, что да, женщины в любой стране могут поступить так же, если захотят.

— Иногда я несу чушь, чтобы скрыть удивление, только и всего. До чего остро — во рту горит!

— Нравится?

Он не сказал, что ему нравится, только то, что джамбалайя чересчур острая, но взял еще вилку, желая показать, что не жалуется.

— И кто же отец ребенка?

Улыбка на ее губах погасла.

— Этого я не скажу. Иначе ты будешь знать то, чего Билл не знает.

— Не надо мне было спрашивать.

— Ничего, вопрос естественный. — Она встала, вспомнив о вине в холодильнике. — Просто я не как все.

Это правда. Как все она не была. Луиза снова села и разлила вино по бокалам; в ровном пламени свечи льющаяся струйка была такого же зелено-желтого цвета, как ее глаза. Он вновь заметил, что ее гложет какая-та забота, и знал: к заботам матери-одиночки это не имеет отношения.

— Ты в порядке? — спросила она. — Вид у тебя рассеянный.

— Да задумался о вещах, что остались в отцовской квартире.

— Я тебе сказала: картины принадлежат неизвестным авторам. Одна или две, возможно, представляют какой-то интерес, но это все в теории, пока не найдешь человека, который захочет их купить. Все по-настоящему ценное он обычно тут же продавал. Я это знаю, потому что я и занималась этим.

— Я нашел газетную вырезку об одном из художников, чьи работы висят в квартире.

Луиза слегка помрачнела и отложила вилку.

— Он был таким же, как те юнцы, которые обычно окружали Тима. Молодым последователем. Друзей-ровесников у отца никогда не было, а эти… Ему нужно было, чтобы они сидели у его ног и взирали на него затуманенным взором. И они были такими же, как он. Они узнавали в нем себя.

— Не понимаю.

— Все они были личности с неустойчивой психикой. Иногда квартира походила на палату в психбольнице. Депрессивные типы, жертвы, отщепенцы, всякого рода бродяги и заблудшие. Тим поощрял их и помогал воспринимать себя художниками, которые находятся в мучительных поисках. Покупал их картины, развешивал у себя в квартире. Они считали его богом.

— Почему ты говоришь, что они были такими, как он?

— Тебе стоит кое-что узнать о Тиме. В разное время он бывал настолько разным, что трудно поверить.

— О, кое-что я об этом знаю.

— Ты так считаешь? Да что ты можешь знать, так, самую малость!

— Мне нравится твой акцент.

— У меня нет акцента. — Смотреть, как улыбается Луиза, было все равно что смотреть на вспыхнувшую спичку. — Ты в Америке. Это у тебя акцент, малыш, а не у меня.

Она наморщила лоб. Допила вино и потерла глаза двумя пальцами. От него не укрылась ее усталость. Теперь он точно знал: дело не только в том, что как матери-одиночке ей приходится тяжело. «Отключи. — сказал он себе. — Отключи ты свой полицейский глаз».

— Послушай, я действительно устала, — сказала она. — Ты не против, если я сейчас вызову такси?

В Англии, отметил про себя Джек, в такой ситуации как бы случайно, поправляя ремешок, посмотрели на часы и, зевнув, изумились бы: господи, неужто так поздно?!

Пока они ждали такси, Луиза спросила, собирается ли он все же публиковать рукопись.

— Придется, иначе не получу вознаграждения.

Они еще поговорили об условиях, поставленных в завещании.

— Забавная это вещь, — сказала Луиза, снова зевая. — невидимый текст. Тем не менее работает. — Раздался звонок в дверь. Прибыло такси Джека. — Не так, как ты думаешь. Но поразительным образом. Открывает глаза.

— Как так?

— Попробуй, и узнаешь. — Она помогла ему надеть пальто. Потом удивила его, взяв за подбородок тонкой прохладной ладонью и коснувшись поцелуем щеки. — Спасибо, что зашел. Приятно было пообщаться.

Он пристально посмотрел в ее желтые глаза львицы.

— Иди, такси ждет. — сказала она.

6

— Привет, мам!

Луиза толкнула ногой заднюю дверь и положила на кухонный стол сумку с продуктами и подарками.

Мать Луизы жила в пригороде Мэдисона, штат Висконсин, долгий путь от Чикаго на север, если не ехать через Канаду. Из какого-то принципа, так до конца и не объясненного, она никогда не запирала заднюю дверь.

— А, привет, дорогая! — Дори Даррелл — от мужниной фамилии она избавилась, разойдясь с Тимом Чемберсом, когда Луизе было три года. — бросилась через всю кухню к дочери, звонко чмокнула ее в подставленную щеку и забрала у нее Билли. — Ах ты, моя радость! Моя радость! Он еще вырос, Луиза. Еще вырос.

И то, что Дори видела Билли только несколько дней назад, ничего не значило; Луиза навещала мать по меньшей мере раз, а бывало — и дважды в неделю. Дори души не чаяла в малыше, была прекрасной нянькой, обладавшей неистощимыми запасами материнского опыта и тепла. Луиза и она были привязаны друг к другу — как дочь и мать. Крепчайшая из привязанностей. Тем более что обе пострадали от одного человека.

— Не ждала тебя сегодня. — сказала Дори Биллу, приглаживая его волосы. — Пахнет кофейком, чувствуешь? — пропела она. (В доме Дори упоминание о кофе всегда подразумевало еще и домашней выпечки кексы и печенье, хотя готовила Дори ужасно.) — Просто захотелось тебя удивить.

— Ты, мам, на это способна, когда к тебе ни придешь. Ну-ка, посмотрим, что тут бабушка приготовила для тебя, какое печенье?

Билли понюхал протянутое ему печенье и нехотя взял одно. Они прошли в гостиную. Дори вытащила игрушки для Билли и убавила давление пара в новой системе отопления, как показали ей мусорщики. Она рассказала Луизе о скандале, который закатила по телефону «бездельнику», как она выразилась, в конторе, которая устанавливала систему. Когда Дори начинала что-то рассказывать, не всегда удавалось вставить словечко, прервав ее монолог, и хотя Луиза посмеялась и поддержала Дори, проехавшись насчет бездельников-в-конторах, ей было трудно сосредоточиться на словах матери. Сегодня она приехала обсудить кое-что серьезное, а не выслушивать ее обычную болтовню.

Дори стала грузной, поседела, хотя всегда ходила в широких брюках и черной майке, чтобы напомнить себе о своей, как она любила говорить, «богемной юности». Она познакомилась с Тимом Чемберсом вскоре после первого приезда «битлов» в Штаты, а год спустя появилась Луиза. «Англичане, — язвительно сказала однажды Дори, — были в большой моде, и я, черт побери, просто обязана была найти себе какого-нибудь англичанина, верно?!» Хотя ей было двадцать четыре, когда она встретила Тима Чемберса, — несколько старовата для того, чтобы до хрипоты визжать на концертах лохматых ливерпульцев. Ее больше влекло к джазу и к поэзии битников, уже сходивших со сцены, к фолк-кафе и художникам.

Теперь она ненавидела всяческие «художества». Сама обладая немалыми способностями, она сумела направить весь свой художественный талант в домашнее русло. Луиза взяла в руки лоскутное одеяло, лежавшее на диване. Это было «одеяло Билли». Дори начала его шить восемнадцать месяцев назад, в день, когда родился Билли, и надеялась закончить, когда ему исполнится три.

— Прекрасная работа, мам, — сказала Луиза, разглядывая квадрат лоскута. — Правда, прекрасная.

— А, все это так, чтобы было чем заняться, когда бессонница мучит.

Излишняя скромность. Одеяло было великолепно.

— Просто произведение искусства. Настоящее произведение искусства.

— К черту искусство! Если одеяльце смотрится и ребенку под ним тепло, то и хорошо.

Но она лукавила. Замысел Дори был в том, чтобы сшить одеяло на тему сказок, какие рассказывают на ночь. На каждом квадрате была вышита сцена из какой-нибудь сказки. Без всякой последовательности тут чередовались библейские сюжеты, греческие мифы, басни Эзопа, легенды американских индейцев, китайские притчи, волшебные сказки, народные сказания и семейные анекдоты. Сперва Дори собрала все эти истории, потом сделала эскиз и принялась вручную сшивать и вышивать все это многоцветное великолепие. Не нужно будет читать ребенку на ночь, сказала она. Достаточно лишь показать ему на отдельный квадрат и рассказать, что на нем изображено. На каждой стороне одеяла было тридцать пять квадратов.

— Всего — тридцать пять, — уточнила она.

Луиза знала, что Дори сидела над одеялом почти каждый божий вечер с рождения Билли, не считая нескольких вечеров, когда неважно себя чувствовала или куда-нибудь уезжала отдохнуть. Если она закончит к третьему дню рождения, то на всю работу у нее уйдет тысяча вечеров. Не одеяло, а утешный шепот Шехерезады и ковер-самолет, колыбельная и уютная пижама. Столько любви было вложено в него, что стоило Луизе только подумать о нем, как ей хотелось разреветься.

— Один лоскут я задумала сделать абстрактным, — сказала Дори.

— Да-а?

— Конечно. Я сейчас работаю над исламским преданием и прочитала о том, как ткачихи-мусульманки намеренно допускают ошибки в работе, потому что лишь Аллах совершенен и пытаться подражать ему — грех. Мне до них далеко, но, я считаю, Билли следует увидеть, что есть истории, которые можно рассказать только словами. Как смотришь на это?

Но Луиза знала: абстрактный — это квадрат Индиго.

— Ты уже сама все обдумала, мам.

— Ты совершенно права. Черт, Луиза, тебя что-то заботит? Ты не слушаешь, что я говорю.

— Конечно, слушаю. Одеяло…

— К черту одеяло! Я слышу, как у тебя в мозгу сверлит, др-р-р. Как те парни, что сверлят дыру там, на дороге.

— Хорошо. Дело в моем брате.

Дори выхватила у нее одеяло, сложила его, чтобы убрать.

— Он тебе брат по отцу.

— Не важно. Ты даже ни разу не видела Джека…

— И не горю желанием.

— Ты не обязана любить его, но…

— Уж это точно, не обязана!

— Ты замолчишь, мам? Не можешь помолчать хотя бы две секунды? Ладно?

Луиза прикусила язык, заметив странное выражение во взгляде матери. Это продолжалось не более секунды-другой, но Луиза безошибочно узнала его. Зрачки Дори повернулись, застыли и остекленели, будто она вдруг увидела что-то в верхнем углу комнаты и увиденное потрясло ее. Всякий раз, замечая у нее этот взгляд, Луиза отступала.

Двое людей могут безмерно любить друг друга, но при этом часто случается, что не проходит и десяти минут, как они повышают голос. По привычке, которую дочь переняла у нее, Дори сжала губы и положила одеяло и шкатулку для рукоделия на пуфик позади дивана. Билли, услышав крик матери, бросил играть и подбежал к ней. Она подхватила его на руки. Луиза мучилась тем, что матери с такой легкостью удается вывести ее из себя. Не было ничего страшного в том, что они повышали голос друг на друга, поскольку это всегда мгновенно забывалось, но поводом для вспышки неизменно была одна и та же тема, стоило ее поднять или хотя бы коснуться намеком.

Дори никогда не заговаривала о Чемберсе и никогда не отвечала на какие бы то ни было вопросы дочери о нем. В свою очередь, она никогда не пыталась узнать — в те времена, когда Чемберс на законных основаниях встречался с дочерью, — где они бывали, что делали или о чем говорили. Отрицать его существование было невозможно, поскольку суд при разводе вынес решение о праве отца навещать ребенка и забирать на выходные. Невозможно было отрицать, что он занимает важное место в жизни Луизы, но Дори не хотела ни видеть его, ни разговаривать с ним, ни иметь с ним дела. Для нее он существовал в параллельном мире, — мире, населенном призраками; в углу ада, где для него было припасено самое горячее место.

— Что бы ты там ни думала, — упорно продолжала Луиза, — он мне брат, и хотя я только теперь познакомилась с ним, считаю, ты должна сделать то же самое.

— В нем слишком много от того типа, убеждена. Иди сюда, Билли. Садись ко мне на колени.

Билли не желал сидеть на коленях у Дори. Начал рваться к Луизе, но Дори не отпускала его.

— Мам, мне кажется, что он хочет попросить меня поехать с ним в Рим и…

— В Рим? Держись подальше от него и от того места, слышишь?

— Я хочу знать, если он все же попросит, ты присмотришь за Билли?

— Черта с два! Говорю тебе: в этом человеке, каким бы он ни был, слишком много от его отца.

— И как я после этого буду выглядеть? Что бы ты ни думала, мне ясно: Джек тоже жертва своего отца. Как ты. Как я.

— Жертва? Никакая я, к черту, не жертва! — Дори посадила Билли себе на плечо и пошла с ним на кухню.

Луиза следовала за ними.

— Именно что жертва. Ты даже не выносишь, когда при тебе произносят его имя. Ни секунды не можешь о нем говорить.

— Потому что даже мысль о нем или звук его имени отравляют мой дом и воздух, которым должны дышать мои дочь и внук. Ну, хватит, можем мы прекратить этот разговор?

С вопящим и вырывающимся Билли на плече она ногой распахнула дверь и двинулась в сад.

— Черт! — крикнула Луиза ей вслед. — Что он тебе такого сделал?

Избавиться от недвижимости Тима Чемберса — по крайней мере, от ее американской части — оказалось проще, чем ожидал Джек. По совету агента он повесил картины на место, чтобы закрыть оставленные ими пыльные пятна на стене. Мешки со старьем вынес, а мебельный перекупщик только ждал разрешения вывезти все. Единственным, что Джек оставил себе из отцовского имущества, были несколько альбомов с фотографиями.

В Чикаго его держало только одно незаконченное дело — публикация отцовской рукописи. А там — последнее: Натали Ширер. И Рим.

Кто бы она ни была, она должна была получить кучу денег. После того, как Луиза заберет свою долю (довольно значительную, куда больше, чем рассчитывал получить Джек), и после расходов на издание рукописи основная часть оставшегося отходила Ширер. Прочее — пожертвования двум неведомым благотворительным фондам, ну и щедрое вознаграждение Джеку.

Он с сожалением оглядел квартиру с ее картинами, снова висящими на стенах, посмотрел в окно на Лейк-Шор-драйв. Интересно, как долго дозволяется душеприказчику обретаться в доме, предназначенном к продаже? Тут он вспомнил свои квартиру и офис в Кэтфорде.[6]

Вспомнил с унынием. Его офис состоял из единственной комнаты, которую он делил с миссис Прайс и которая выходила окнами на шумную улицу. Уйдя из полиции, он стал судебным исполнителем, поскольку это была самая безобидная для юриста должность, где он еще мог использовать свой опыт полицейского. Поначалу работа показалась ему легкой. Ему поступали регулярные заказы от поверенных на вручение судебных повесток, и он получал особенное удовлетворение, предъявляя их мужьям, бьющим своих жен, и злостным неплательщикам алиментов. Но душу это не грело, как не доставляет удовольствия лизать марки перед наклеиванием на конверты.

Однажды ему было небольшое откровение психологического порядка: он вдруг осознал, почему получает такое непомерное удовлетворение, загоняя в угол беглых отцов, безответственных папаш, жестоких мужей; чувствуя отвращение к самому себе, он понял, что и тут не обошлось без старого Чемберса. Джек солгал Луизе: он оттого и пошел в полицию, что Чемберс высказался о своей к ней ненависти; и вот, порвав с отцом, он продолжает вымещать личную обиду на всяком простофиле, который не сумел выполнить минимальные отцовские обязанности, определенные законом.

Он все дольше и дольше не возвращался в контору после обеденного перерыва, пьянствуя в одиночестве в лондонских пабах. Миссис Прайс заметила, что количество заказов сокращается, и предупредила его. И тут, когда неожиданно возникло это чикагское дело, он совершил непростительное в случае с Бёртлсом.

Его мучила совесть, оттого что забыл перезвонить миссис Прайс после ее попытки связаться с ним. Но в любом случае он знал, что не может оставаться в Чикаго слишком долго, какие бы ни придумывал для этого причины. Здесь от всего несло трупным запахом Тима Чемберса. Квартира еще воняла им. Все, кого он знал в Чикаго, имели какое-то отношение к Чемберсу. Как все дороги вели в Рим, так и все разговоры неизбежно возвращались к человеку, который был отвратителен ему.

После того, что ему пришлось пережить в Нью-Йорке, Джек жил презрением к отцу. Еще до неожиданного появления Чемберса в университете в тот памятный день экзаменов Джек считал отца виновным в том, что они с матерью жили в маленьком, сыром домике в окружении соседей, которые выглядели так, словно спали в угольном сарае; в том, что он не мог купить новый велосипед с модными наклейками; в том, что первая пара джинсов не подошла ему по размеру; в том, что каждую ночь приходилось рукоблудить, чтобы уснуть; в том, что подростком он не избежал прыщей; в том, что поступил не в тот университет, в который хотел…

Но потом отец вернулся. Это была ужасная ошибка! Принц рос в крестьянской халупе! Теперь принц должен вернуться во дворец отца за океаном, в мир беззаботного веселья и часов «Ролекс». Но отец был странным человеком, он скоро устал от грубых привычек крестьянского парня и отослал его обратно, за океан, где ему ничего не оставалось делать, кроме как, пока не ляжет в глину, день за днем клясть судьбу и предаваться горьким мыслям.

А теперь, когда Тим Чемберс умер, на кого Джеку валить всю вину?

Джек потратил день, пытаясь пристроить рукопись, и это был кошмар. Он оказался полным профаном в издании книг. «Руководство» трудно было назвать увлекательным чтением. Ни одно преуспевающее издательство не желало брать бред сумасшедшего, чтобы потом выдавать его за книгу из тех, что читают запоем, хотя не раз проделывало подобное. Он позвонил в Академию чикагских издателей, и секретарь был так любезен, что в свой обеденный перерыв ответил на его звонок и назвал издателя, который печатал книги за счет авторов, присовокупив, что таких издателей, кто напечатает что угодно, лишь бы им заплатили, пруд пруди.

Коммерческое издательство, входящее в группу «Брэйс», клюнуло сразу, едва почуяв наживу. Человек, назвавшийся Джозефом Руни, попросил Джека зайти в офис «Брэйса», находившийся в Южном Чикаго. Джек вылез из такси — район не вдохновлял, как не слишком вдохновлял и офис, куда Джек добрался, преодолев три лестничных пролета.

Руни, огромный и толстозадый медведь, с первого взгляда вызывал симпатию. Он вышел с ним из комнаты, заставленной штабелями картонных коробок, и отвел в тесный, разделенный стеклянными перегородками офис в задней части здания. У Джека было ощущение, будто он оказался на территории Аль Капоне; он знал, что должен уйти отсюда, поискать что-то более пристойное, но когда Руни признался, что все издательство состоит только из него да пожилой редакторши, это напомнило ему собственную лондонскую контору.

На протяжении всего разговора Руни улыбался, утирал свою огромную физиономию носовым платком, даром что в офисе было не особенно жарко.

— Издаем мы что ни попадя. Всякую дрянь. Мало того, если попадается что поприличней, отклоняем. Мы специализируемся на сортирной поэзии. Кое от чего из того дерьма, что мы печатаем, лошадь сдохнет.

— А вы не думали представить все это как великую поэзию?

— Нет. Это в Англии такими делами занимаются. Те, кто издает книги за счет авторов. И еще заявляют, что оказывают людям услугу. Мы открыто говорим: пусть вы не умеете писать, не важно, только платите. Вот образчики того, что мы издаем.

Джек был поражен. Тут были пара биографий неизвестных людей, побывавших на Второй мировой, и несколько антологий поэзии — изящные томики, щеголявшие красивыми глянцевыми переплетами, шрифт четкий и легко читаемый. И что бы там ни говорил Руни, он явно гордился результатом своей работы.

— Поэзия — вот где настоящее золотое дно, — разоткровенничался Руни. — Уговариваем людей выложить денежки за то, чтобы сунуть два-три ихних любовных стишка под одну обложку с кучей шедевров других простофиль. Тем и держимся. Меня тошнит от поэзии.

Джек выложил отцовскую рукопись. Руни схватил ее, швырнул в лоток «Входящие» и сказал:

— Отлично.

— А взглянуть сначала?

— Не к чему. На это у меня есть люди, которым я плачу. И если я смогу вытрясти из тебя достаточно зелени, они и орфографию исправят, и с грамматикой разберутся. Я же говорил, пусть тебя это не заботит, мы все сделаем в лучшем виде. По телефону ты сказал, мол, не имеет значения, сколько это будет стоить. Замечательно. Я, со своей стороны, обещаю, что отнесусь к твоей рукописи со всем вниманием, как если б это были признания наложниц персидского шаха. О каком тираже идет речь?

— В завещании указано двести тысяч.

Руни на секунду замер, потом вскочил со стула. Глаза выпучились, как два яйца на сковородке его огромной красной рожи.

— Да ты издеваешься!

— Ничуть. Что, не по зубам?

— Не по зубам? Слушай, мне — по зубам; это тебе будет не по зубам.

— Не понимаю.

Махнув Джеку, Руни враскачку обошел стол.

— Пойдем. Пойдем со мной. Идем, идем. — Джек последовал за ним в помещение, где хранился невывезенный тираж. — Обычно мне заказывают под пятьсот экземпляров. Но этот — больше, отпечатал на прошлой неделе для одного человека. Ждет отправки. Посмотри на все эти коробки. Сколько, думаешь, здесь? — Джек обвел глазами высокий и широкий штабель картонных коробок, протянувшийся вдоль стены, и пожал плечами. — Полторы тысячи.

— Всего-то?

— Так куда ты собираешься девать свое? Для твоих двухсот тысяч потребуется немаленький склад.

— Я не собираюсь хранить их, — не задумываясь, сказал Джек. — Я их распродам.

— Распродам! Ха! Ха-ха-ха! Ну, да ты просто чертов комик из Лондона, который в Англии, Джек. Ха-ха-ха! Пойдем сядем.

Усевшись за стол, Руни потер руки.

— Объясняю, чем я тут занимаюсь. Если желаешь пару сотен тысяч, ты их получишь. Да хоть миллион, в этой хреновой Канаде лесов хватит. Но в этом гребаном издательском деле есть одна загвоздка. Ты можешь отпечатать какой угодно тираж. Но сбыть его тебе не удастся.

— Тут я явно не подумал.

— Явно. Зато я подумал. Книжные магазины их у тебя не примут, даже за бесплатно. Можешь встать на улице и попытаться совать их в руки прохожим, но они у тебя не возьмут. Остается единственное — посылать книги по почте людям, которых ты ненавидишь.

Джек и секунды не задумывался над тем, что будет делать с таким количеством экземпляров. Он рассчитывал, что арендует какой-нибудь склад, но сколько он сможет их там держать и что с ними делать потом? Он покачал головой. Представил себе, что Руни запросто мог бы выполнить заказ и умыть руки.

Руни как будто прочитал его мысли.

— Я говорю это сейчас, чтобы потом у тебя не возникли проблемы.

— Дело просто в том, что я должен неукоснительно выполнить условия завещания.

Руни высоко подтянул брюки и посоветовал:

— Отправляйся домой. Обдумай все. Если захочешь такой тираж, ты его получишь. Если захочешь, чтобы я напечатал меньше, дай знать. Вот, возьми свою рукопись. Найдешь меня здесь.

Провожая Джека, Руни показал ему на другие коробки с книгами, от которых не мог избавиться уже несколько лет. Признался, что вынужден тайком выкидывать их с мусором по сотне зараз. Джек поблагодарил его за откровенность.

— Я честный парень, — ответил Руни. — Печатаю всю эту макулатуру, и единственное, что имею, — это свою честность. Вот, я говорю людям прямо: то, что вы принесли, — дерьмо, и это позволяет мне оставаться нормальным человеком. Ты надолго в Чикаго? Пойдем как-нибудь, попьем пивка.

— Можно.

— Я пью пиво да гляжу на голых девочек. Нравится мне это — голые девочки. Когда такой толстый, девочки не дают прикоснуться к себе. О'кей, нет так нет, я просто смотрю. Я знаю все местечки в Чикаго, где можно пить пиво да глядеть на голых девочек.

— Буду иметь в виду, — сказал Джек.

Руни улыбнулся и помахал ему на прощание. Но Джек подумал, что вид у него грустный и что он страдает даже от собственной честности.

7

Громадный небоскреб медийной компании «Трибьюн» на Мичиган-авеню весь облеплен неровными камнями и скальными обломками, как днище корабля — ракушками; и каждый камень — добыча, свезенная сюда со всего мира, — говорил о знаменитом или историческом сооружении, частицей которого был изначально. Первый камень, на который упал взгляд Джека, — глыба в декоративной кладке — был из римского Колизея. Соседний с ним — осколок Царских врат римского же собора Святого Петра. Дороги, камни и условия отцовского завещания — все вело в Рим.

После встречи с Руни Джек позвонил Луизе, чтобы посоветоваться относительно издания «Руководства». Разговор с Руни привел его в уныние. Он-то думал, что опубликовать рукопись будет простым делом. Мелькнула даже мысль отпечатать тираж и тут же пустить его под нож, но это выглядело чистым расточительством и извращением. Да и в любом случае тогда он нарушил бы свой долг как исполнитель последней воли.

Последней воли невменяемого папаши.

Он ничем не был ему обязан. Но в каком-то смысле был благодарен ему за наследство совершенно иного рода. Основываясь исключительно на столкновении с отцом, Джек построил свои отношения с людьми на безупречной честности. Отец стал для него образцом того, как нельзя вести себя. Часто, если он терялся или не был уверен, что делать в какой-то конкретной ситуации, он спрашивал себя, как на его месте поступил бы отец, и, поскольку тот всегда виделся ему в наихудшем свете, выбирал противоположный вариант, проявляя великодушие, благожелательность или сердечность. Так что и годы спустя после необъяснимо закончившейся поездки к старику, поблекшей до смутного воспоминания, отец продолжал сильно влиять на его жизнь.

Эта порядочность, или злость в оболочке порядочности, всегда поддерживала в работе дома. Когда он был офицером полиции, безупречная честность отделяла его от тех, кем ему приходилось заниматься, а также и от некоторых из коллег. Все, что в Англии требовалось от судебного исполнителя, — полезная вещь в случае с такими скользкими угрями, как Бёртлс, — это чтобы его клиент «прикоснулся» к соответствующим документам. Потом документы могли соскользнуть на пол или их мог унести порыв северо-восточного ветра, это уже было не его дело, а суда. Больше того, исполнитель мог солгать (как не однажды лгали те, кому он должен был вручить повестку), большой разницы тут не было, поскольку часто это было ответом на другую ложь; но моральный кодекс судебного исполнителя, подобного Джеку, не позволял скатиться в трясину взаимного блефа. Джек должен был коснуться Бёртлса; иначе Бёртлс так и останется для суда абстрактным понятием, а не реальным человеком.

Необходимо было немедленно связаться с миссис Прайс. Хотя не сказать, чтобы он не знал, какого рода осложнение там возникло.

Он снова задумался о проблеме с публикацией отцовской рукописи. Тогда, вернувшись от Луизы, он еще раз взялся за «Руководство», заинтригованный ее утверждением, что эти бредовые инструкции реально работают. Нечто вроде этого, конечно, пригодилось бы, чтобы как-нибудь вечером всучить Бёртлсу повестку в задней комнате пивной «Оленья нога»: Мать честная! Да порази меня Господь на этом самом месте, если я вру, но что-то такое подкралось ко мне и тронуло за ухо! Может, именно потому, что у него не вышло вручить Бёртлсу повестку по всем правилам, он был настроен печатать отцовскую книгу.

Луиза говорила с ним по телефону сочувственно, но она только что вернулась из Мэдисона, от матери, и Джек слышал приглушенный рев Билли. Она не могла посоветовать ему ничего путного по поводу публикации.

— Ну, не знаю. Понятия не имею, что делать со всеми этими книгами.

Музыканты в клубе «Тип-топ-тэп» играли у них за спиной так здорово, что Джеку захотелось обернуться и посмотреть на них. Он-то думал, что в Чикаго уже не услышишь настоящего джаза и блюза, и представить себе не мог, что в кабаке вроде «Тип-топ-тэпа» собираются такие классные джазисты. Играли тягучий, непристойный «Гарлемский ноктюрн», солировал чернокожий саксофонист, ему сонно, чуть ли не презрительно подыгрывали виртуозные орган «хаммонд», бас и вибрафон. Джек отхлебнул из бутылки и, чувствуя себя преступником, снова украдкой взглянул на квартет.

— Куда это ты смотришь, а? — рявкнул Руни, не отрывавший глаз от помоста. — Хочешь еще пива или чего другого?

В шести футах от них прогибала спину мерцающая голая девица. Огромная туша Руни развалилась на стуле, руки свисали по бокам, бутылка пива, зажатая в кулаке, касалась липкого пола. Взгляд сосредоточен. От немигающих глаз словно протянуты стальные струны к пуденде, вращающейся на помосте в призрачной луже голубого света.

Джек предпочел бы сидеть так, чтобы не слепило и чуть подальше от представления, но Руни потащил его к самой сцене. Танцовщица была юна и привлекательна, и это скорей приводило Джека в смятение, чем возбуждало. Вдобавок подобная близость к анатомическим подробностям вызывала в нем легкую тошноту. Может, поэтому ему хотелось отвернуться и взглянуть на музыкантов; но он не мог этого сделать, потому что не хотел, чтобы Руни заподозрил в нем гомосексуалиста.

Факт тот, что он с большим удовольствием провел бы вечер с Луизой. Луиза одетая волновала его куда сильней, нежели эта женщина — как там ее имя? не разберешь в слепящем голубом свете, — вызывающе нагая. Он попытался было пригласить Луизу куда-нибудь на этот вечер, но не смог улучить момент во время их телефонного разговора. Луиза радостно трещала о Билли, какой она провела с ним сумасшедший день, и ему так и не удалось повернуть разговор в нужном направлении. Вот и получилось, что у него осталось последнее средство от одиночества — провести этот вечер в обществе своего будущего издателя. Руни бодро потащил его в клуб «Тип-топ-тэп», гордо объявив, что он состоит его членом; хотя Джек не заметил, чтобы там особенно просеивали публику, а цена бутылки пива была такой заоблачной, что астронавт бы ужаснулся.

Девица на сцене совершенно не привлекала его. Ни контакта, ни желания. Но раз уж он пришел сюда, то принялся наблюдать за тем, как она смотрит на — точнее, сквозь — публику. Возможно, это был профессиональный прием, как у балерины, которая «смотрит в определенную точку», чтобы голова не закружилась во время танца. Девица улыбалась, даже встречалась взглядом с сидевшими в зале, но все это было как если бы она танцевала перед зеркалом в уединении своей спальни. Она нашла способ сделать так, чтобы ее зрители превратились в невидимок.

Наконец она закончила свой номер, хотя концовки, как в традиционном стриптизе, не было, поскольку девушка как вышла на помост голой, так голой и ушла. Руни вынырнул из глубины в пять морских саженей, вытирая платком мокрый лоб и счастливо улыбаясь Джеку.

— Я ж говорил: прекрасно проведешь время.

— Играют действительно классно. — бросил Джек.

Руни резко обернулся, чтобы взглянуть на музыкантов, которые устроили перекур. Нахмурился, будто пытаясь сообразить, как они сюда попали.

— Да, наверно.

— А порнографию ты издаешь? — спросил Джек.

— Твоя книжка об этом?

— Нет. Просто интересно знать.

— Я издаю все, что мне приносят. Я уже говорил тебе, Джек, сам я этого не читаю. Лично мое мнение: читать — вредно для здоровья.

— Ты прав.

— Так ты решил, что будешь делать с книгой своего старика?

Джек решил.

— Вчера вечером еще раз попробовал почитать ее. Не стал бы со всем этим связываться, но если не напечатаю рукопись, не получу своей доли.

— Я тут слегка проверил твоего старика. Из добрых побуждений.

Руни подозвал официантку и заказал еще пару пива. Официантка была с голой грудью. Соски выглядят воспаленными, подумал Джек, и вены выступают на набухшей груди, как у кормящей матери.

— Я хожу сюда не слишком часто, — сказал Руни. — Это не самое мое любимое место в Чикаго. Не то что у твоего старика. Да, он любил сюда захаживать.

— Шутишь? — Джек оглянулся, словно видя зал в первый раз. — Ты был знаком с ним?

Руни повернулся к нему:

— Нет. Но знаю людей, которые имели с ним дело. Я, может, издал пару книг по искусству. С цветными иллюстрациями. Все — жуткая мазня: гребаные зигзаги да всякие штуки, похожие на микробов. А еще твой папаша занимался тем, что ввозил предметы искусства эпохи Возрождения из Италии и Восточной Европы. Без лицензии, мягко говоря. — Судя по рассказу Руни, Джек недооценивал отца. — Похоже, он был с причудами, твой-то старик. Часто бывал тут. Некоторые из здешних девочек, знаешь, они не только танцуют… Я не задеваю твои сыновние чувства, а, Джек?

— Нет, продолжай, пожалуйста.

— Кажется, больше всего он любил взять девочку и сделать ей татуировку. Вот тут, на плече. Крохотные волнообразные лучи. Это, похоже, его возбуждало. Странный был мужик.

Официантка вернулась с двумя бутылками с длинным горлышком. Теперь была очередь Джека платить. Он дал щедрые чаевые. Руни пришлось завершить свою речь, чтобы обернуться к сцене. Музыканты вернулись к инструментам, и саксофонист взял такую низкую ноту, что у Джека затрепетали тестикулы. Появилась новая танцовщица, изящная девушка с иссиня-черными крашеными волосами. Джек с облегчением вздохнул, когда она повернулась и он увидел, что на плече у нее нет татуировки. Интересно, есть ли татуировка у Луизы?

Он повернулся к Руни, чтобы что-то сказать ему, но Руни ничего не слышал, устремив взгляд на сцену.

8

Рим, 9 октября 1997 года

Когда самолет пошел на посадку в аэропорту Фьюмичино, Джека прошиб пот. Он попробовал было встать, но стюардесса мягко усадила его обратно в кресло.

— Куда вы собрались, сэр? Самолет идет на посадку!

Билли расплакался, оттого что у него от декомпрессии заболели уши. Луиза, успокаивавшая его в кресле у окна, повернулась к Джеку:

— С тобой все в порядке?

— Я говорил тебе, что ужасно переношу самолет. Просто ужасно. Ну и вот, пожалуйста. — Джек потер шею у затылка.

Луиза положила прохладную ладонь ему на запястье. Она впервые прикоснулась к нему — приветственные рукопожатия или прощальный быстрый поцелуй в щеку не в счет. Он почувствовал странное облегчение. Джек посмотрел ей в глаза. Билли прекратил вопить и переводил взгляд с нее на него, удивленный тем, что вдруг перестал быть центром всеобщего внимания. Потом завопил с новой силой.

Джека совершенно не трогали вопли Билли. Он был просто счастлив, что Луиза согласилась отправиться с ним в Рим. После того пивного вечера с Руни Джек уже не сомневался, что торчит в Чикаго единственно из-за Луизы; а поскольку никаких дальнейших отношений между ними быть не могло, он вполне мог лететь в Рим, уладить все дела с Натали Ширер, а там и возвращаться в Англию.

Он подписал с Руни договор об издании рукописи, сообщил Майклсону, что летит в Рим, и заехал к Луизе попрощаться.

— Рим, — вздохнула Луиза, принимая у него пальто. — Вряд ли тебе понадобится там чья-либо помощь, да?

— Прости?

— Нет, зачем она тебе? Просто я подумала…

Джек услышал свой мятно-прохладный, словно чужой, голос:

— Раз уж ты сама заговорила, пожалуй, в этом есть смысл. То есть ты же досконально знаешь, чем занимался отец. Мне ведь мог бы понадобиться помощник? Разумеется, я заплачу — сколько он обычно платил.

— Заплатишь мне? Издеваешься? Я вытягивала у него только на самолет да пиццу на Испанской лестнице.

— Нет, конечно, я должен заплатить тебе. Из выручки за недвижимость. Должен.

У нее от радости отвис подбородок.

— Эй! Уж не думаешь ли ты, что я подлая вымогательница?

— Можно считать это за согласие?

— Ой, это было бы здорово! Только нужно подумать, что делать с Билли.

И тут Джек услышал, как убеждает ее, что Билли можно взять с собой, что он уже достаточно большой, что ей следует захватить лэптоп и что Билли им не помешает. Он говорил, что, в конце концов, они — одна семья и что им следует проводить как можно больше времени вместе, чтобы наверстать упущенное. Вообще наговорил слишком много всякого, так что Луиза стала странно поглядывать на него. Но отказываться от поездки в Рим не собиралась.

Из аэропорта они поездом доехали до Термини, а оттуда на такси отправились прямиком во владения Чемберса. Одноквартирный дом находился в квартале таких же домов цвета охры на трехрядной улице в юго-восточной части города, между Колизеем и Аппиевой дорогой. Рим погружался в сумерки какого-то неопределенного — между синим и лиловым — цвета. Можно было вдыхать его, как аромат.

Они вошли внутрь. Громко звучал оркестр, из комнат неслось контральто и вечерним туманом плыло по дому.

— Разве тут кто-нибудь живет? — удивился Джек, ставя сумки на пол в передней.

— Ничего об этом не знаю, — ответила Луиза.

Джек посмотрел вверх, куда уходила лестница.

В доме было три этажа; он поскрипывал и пах сыростью. Настоятельно требовал ремонта и отнюдь не поражал убийственной чистотой, как чикагская квартира. Перила лестницы шатались. Синие обои с золотым рисунком, напоминавшим гербы, отстали в углах. Повсюду — лепнина, золотые листья, зеркала в пышных рамах, толстые, наполовину выгоревшие свечи в кованых шандалах. И ни единой картины на стенах.

Громкая музыка звучала из комнаты в нижнем этаже, из салона. Как был в пальто, Джек пошел проверить, но замер на пороге. Кто-то стоял в углу комнаты. Мгновенно включился его глаз полицейского, Джек тут же почувствовал: что-то в этой фигуре не то.

Джек по опыту знал о такой способности зрения, как широта охвата. Человеческий глаз движется быстро, слишком быстро, так что мозг не успевает осознавать все увиденное. Но в этом движении он выхватывает предметы в порядке строгой иерархии. Охватывая все, находящееся в комнате, в каждый последующий момент, глаз видит женщину раньше мужчины, человека раньше собаки, собаку раньше кошки, кошку раньше растения и растение раньше любого неодушевленного предмета. Все в четкой последовательности и в течение доли секунды. Джек знал: это непреложный закон.

Вот что насторожило Джека, остановило в дверях: на фигуре, притаившейся в углу, был смокинг и бабочка, но это он заметил в последнюю очередь. Кроме того, на ней были темные очки и берет.

— Жуть какая, — сказала Луиза, протискиваясь с Билли на руках в комнату мимо Джека. — Я на секунду подумала, что это живой человек.

Это был портновский манекен. Луиза потрогала прекрасную английскую материю смокинга, а Билли схватил берет и сорвал его с головы манекена. Сквозь трещину на разбитом темени виднелась вата.

— Чертовски голосистый тип! — заметила Луиза.

Джек промолчал. Он принюхивался. Пахло еще горячим свечным воском, но что более тревожило — так это слабый аромат, который он почувствовал, когда повернул ключ и вошел в дом. Вместе с запахом сырости он уловил нечто предостерегающее, запах, который у него всегда ассоциировался со страхом перед отцом. Он взглянул на Луизу.

Та крепче прижала к себе Билли и шагнула к стереосистеме, чтобы выключить музыку.

— Малер. Das Lied von der Erde[7] Одна из любимых вещей отца.

— Подожди меня здесь. Я проверю, что наверху.

Джек отсутствовал не больше двух минут.

— Никого, — сказал он, вернувшись, — Свет наверху не работает.

— Может быть, это уборщица оставила музыку включенной, — сказала Луиза, словно прочитав его мысли.

— Может быть.

— Конечно, незримое присутствие отца всегда сильно ощущалось. Надо бы немного прогреть комнату.

Одного возбуждения Билли было достаточно, чтобы прогнать призраков. Поскольку кругом в продуманном порядке стояли подсвечники, Луиза зажгла свечи в них, чтобы помочь тусклым электрическим лампочкам. Свечи наполнили комнату мягким оранжевым светом, и Луиза с Джеком принялись распаковывать сумки. Скоро аромат крепкого арабского кофе поднял им настроение. Джек обнаружил на кухне забитый бутылками бар. По-прежнему приглушенно звучал Малер.

— «Ich suche Ruhe fur mein einsam Herz», — продекламировала Луиза, — «Страждет покоя мое одинокое сердце».[8]

— Откуда ты так хорошо разбираешься в музыке?

— Думаю, это одна из вещей, которым он научил меня.

— И которым он никогда не учил меня, — сокрушенно сказал Джек. — Ты, кстати, обратила внимание — у него дома нигде нет телевизора? Ни здесь, ни в Чикаго. Кто в наше время, в нашем веке живет без телевизора?

— Он не переносил телевидения. В любом случае мы — в Риме. Кто, к черту, захочет тут пялиться в ящик? — Она вскочила на ноги. — Можем мы сделать ужасно банальную вещь? Пойти посмотреть Колизей ночью? Ты сказал, он рядом.

Джек взглянул на нее, освещенную оранжевым пламенем свечей, и понял: он попытается найти путь назад сквозь Время, если она попросит.

— Возможно ли что-то более великолепное, что-то, что так притягивало бы людей? — в благоговении сказала Луиза.

Колизей, самая громадная и сладкая конфета Рима, полусъеденная временем, все еще несет на себе следы зубов истории. Джек столь часто видел в кино этот монумент с потоком машин, движущихся у его подножия, что то и другое слилось в его сознании, стало неразделимым; гладиаторы прибывали на бои не иначе как в «фиатах».

Они ожидали, что в Колизее будет не протолкнуться от туристов, но вокруг не было ни души. Закрытое на ночь, сооружение было залито золотистым светом прожекторов, и можно было погулять под внешними арками. Джек нес Билли, а Луиза бегала под арками, раскинув руки, как самолет или парящий орел.

— Он кажется больше, чем на самом деле, — крикнула на бегу Луиза, — когда ты с кем-нибудь, кто тебе нравится.

Джек оглянулся на нее, но она влетела в глубокую тень, клубящуюся под аркой. Джек непроизвольно прижал к груди Билли и поцеловал его. На всем пути от чикагского аэропорта он изображал отца; сейчас он вдруг увидел, сколь опасно близок к этой роли.

— Когда я был маленьким, отец часто рассказывал мне о львах и христианах, — сказал он, когда Луиза вынырнула из тени. — И добавлял, что он на стороне львов.

— Я тоже, — ответила Луиза.

Неясно было, то ли она имеет в виду, что тоже на стороне львов, то ли тоже слышала от отца эти рассказы. Но Джек не успел это выяснить, потому что она воскликнула:

— Голова кружится! От одной мысли, что ты тут! В Риме! Я словно пьяная.

Он понимал ее. Ветерок нес запах Тибра. Ты не смотрел на Рим, а нырял в него, и он принимал тебя, как теплая вода. История была повсюду, как слой целебной грязи на речном дне; она сверкала, вырываясь на поверхность. Древний мир махал огромными скоплениями актинидий и манил обратить внимание на затонувшее сокровище или подводную скалу, которая при ближайшем рассмотрении оказывалась памятником культуры. Тут не осталось нетронутой, естественной скалы. Все прорыто шахтами, распилено на блоки, превращено в скульптуры, обработано, использовано, освобождено от лишнего, приобрело сияющую плавность. В Риме нужны были жабры, чтобы плавать в толще истории, и если ты всплывал на поверхность за глотком воздуха, то обнаруживал, что даже небо засеяно пылью древних кирпичей. Город был сытен, приторно сладок и покрыт жемчужной глазурью ассоциаций. Каждый вечер он рассыпался под гнетом собственной памяти; каждое утро отстраивался опять из только что обожженного, горячего кирпича — обновлением прошлого.

Слишком много истории, шарик наркотика. Жемчужно-серый газ. Джек посмотрел на виа ди Сан-Грегорио с ее чадящими автобусами и сигналящими «фиатами», перевел взгляд на колеблющуюся в неверном свете арку Константина, с нее — на черное небо над охряным кирпичом, чувствуя влажное и усталое дыхание Рима на своей шее, пугаясь, что, наверно, начинает влюбляться в собственную сестру.

— Все, — сказала Луиза. — Я так пьяна им, что больше некуда, можно возвращаться.

Билли уснул на руках у Джека. До дома было двадцать пять минут ходьбы, но он настоял на том, чтобы нести его, хотя затекшие руки покалывало. В какой-то момент на обратном пути Луиза взяла его под руку, и так они шли по тихим темным улицам под тусклыми фонарями, словно супруги, возвращающиеся домой.

На этот раз дом встретил их тишиной. Джек привел в порядок пробки на верхних этажах, но Луиза предложила не включать свет внизу. Она предпочитала свечи. Осматривая дом, он еще трижды пугался, наткнувшись на манекены. Один стоял в нише на лестничной площадке первого этажа, одетый в шинель и противогаз времен Первой мировой войны; другой, тоже с пробитой головой, одетый в тогу, находился в спальне; третий, в балетной пачке и тяжелых армейских башмаках, притаился в ванной комнате.

Когда Луиза приготовила постель и уложила Билли, Джек открыл бутылку вина. Луиза отошла со стаканом к окну, двумя пальцами раздвинула полоски жалюзи и долго смотрела на улицу внизу. Волосы она заколола, и Джек не сводил глаз с ее загорелой шеи. Ему хотелось подойти к ней, стать рядом, близко-близко.

— Этот дом… — выдохнула она, — Просто находиться здесь…

— Мы ничего о нем не знаем.

Она повернулась к нему:

— Но ведь это не просто то, что бывает в старинных домах, правда?

— Нет. Не то. Это похоже на… Я хотел сказать, на некую незримую силу, властвующую в этом городе. Может, я начитался той бредовой книги, которую написал отец.

— Так ты читал ее? — Она подошла к дивану, сбросила груду подушек на пол к его ногам, снова наполнила стаканы, себе и ему, и опустилась на подушки.

— Только потому, что ты сказала мне: это работает. Но она похожа на бред психопата.

— Я лишь сказала, что она воздействует как-то странно. Если б ты мог стать невидимым, как бы поступил?

— Ходил бы всюду за тобой. Смотрел, что ты делаешь.

Джек увидел, как вспыхнула у нее шея, даже мочки ушей покраснели.

— Что именно?

— Я наблюдал, как ты разливала вино. Мне понравилось. Наблюдал, как укладывала Билли. Вот за такого рода вещами.

Она скосила глаза в стакан, и он пожалел о своих словах. Ей пора ложиться спать, сказала Луиза. Она уже перенесла свои вещи в одну из комнат с огромной скрипучей кроватью. Джек спросил, не нужно ли перенести туда Билли, но она лишь поблагодарила его. Мол, чувствует она себя прекрасно, и будет лучше, если сделает это сама. Пожелала ему покойной ночи, но не поцеловала.

В доме было несколько спален на выбор. Большинство выглядело так, будто еще совсем недавно ими пользовались. Он устроился в комнате с окнами на главную улицу. Постоял у окна. Он забыл выключить музыку внизу. Нежное контральто звучало на фоне негромкого несмолкающего гула машин, бегущих по магистралям Вечного города.

9

Чтобы овладеть искусством Невидимости, прежде необходимо развить в себе способность видеть определенный цвет — неуловимый цвет Индиго.

Вы никогда не видели цвет Индиго. Вы можете считать, что видели, но на самом деле — нет. Думаю, есть несколько адептов или людей анормальных, к которым вышесказанное не относится, но я очень бы удивился, если бы на пять миллионов нашлось больше одного человека, который по случайности или вследствие родовой травмы появился на свет с необычайной способностью видеть этот ускользающий оттенок.

Разумеется, такое название довольно часто употребляется в обычных неточных описаниях цветовых составляющих спектра. Скептику я отвечаю: найдите предмет или среду, где происходит рефракция света. Рассмотрите его спектр внимательно. Отметьте для себя всю гамму красного, оранжевого, желтого, зеленого, синего, и почувствуете, как ёкнет у вас сердце — почти неощутимо, но ёкнет, — когда поймете то, что знали всегда: глаз не отмечает никакой градации цвета при переходе от синего к фиолетовому. Куда пропал Индиго? Покажите его. Не сможете. Выделите. Не получится. Притворитесь, что тонкие градации синего, с одной стороны, или фиолетового, с другой, образуют этот таинственный, сомнительный оттенок.

Внушите это себе во что бы то ни стало. Вы занимались этим всю жизнь; отчего не поступить так же сейчас?

Полагаю, вы только что проделали этот опыт и убедились, что я, как ни удивительно, говорю правду. Боюсь, что читатель, чей ум ленив, устрашится требований и упражнений, о которых говорится дальше, в отличие от его лучше подготовленного собрата.

Если на этих страницах я велю вам сделать что-то и вы не сумеете выполнить мое требование, успеха вам не достичь. Сам я обошел семь континентов в поисках этого цвета, ведомый другими адептами, оккультными манускриптами и тайными знаниями. За все это время я обнаружил лишь три места на нашей планете, где этот цвет легко увидеть, во всяком случае, адепту или человеку, строго следующему моим указаниям, и одно из тех мест ныне недоступно по причинам политическим и военным, порождающим хаос в данной стране. Из двух других упомянутых мною мест одно находится в Чикаго, США, второе — в столице Италии, Риме. Вы можете отправиться туда и лично убедиться в этом, хотя ни в одном руководстве, кроме этого, не найдете упоминания о существовании неуловимого Индиго.

Существует и иная возможность увидеть его, требующая, однако, таких средств и усилий, какие, полагаю, чрезмерны для большинства людей. Я лишь коснусь ее для полноты картины. Искомый оттенок открывается мгновенно, и не только адепту, на каждом из полюсов.

Направляемый другими путешественниками, я присоединился к пешим экспедициям на Северный и Южный полюсы. Обе закончились неудачей и не смогли достичь Грааля, находящегося на полюсах, и нам пришлось вернуться назад; но в обоих случаях я оказался единственным членом экспедиции, кто не был разочарован. Я случайно обрел собственный Грааль; и там, и там я видел и обнимал ускользающую цель своих поисков.

Позвольте добавить, что невозможно воспользоваться самолетом, чтобы попасть в Арктику или Антарктику и рассчитывать возвратиться с сей особой чашей. Успех достигается лишь при неослабном воздействии на вас на протяжении долгих дней Белого Света. На Крайнем Севере и Крайнем Юге человек не видит естественного разнообразия красок. Земля — белая, небо — белое. Вскоре даже ваши спутники становятся не более чем цепочкой серых призрачных фигур, бредущих впереди или позади вас. Первоначальные разговоры между вашими коллегами и товарищами скоро прекращаются и даже становятся бессмысленными. Единственное, что вы можете переносить, — это безмолвие, нарушаемое лишь ритмичным скрипом снега под ногами. На этой стадии глаза, зеркало души, потускневшие оттого, что взгляд обращается внутрь, начинают отказывать. День за днем ужасающей белизны.

А потом, ночью, человек видит сны. Дивные многоцветные видения, вихрящиеся, яркие и экзотические. И как может сниться тепло, так может сниться и царственный густо-малиновый цвет, благородный темно-синий — сапфиров, зеленый и желтый — самоцветов. Как противоядие от неумолимой белизны окружающей природы сны взрастают, цветут и грозят затопить реальность. Много раз я обнаруживал, что можно проснуться, присоединиться к отряду, продолжать путь и на мгновения вновь погружаться в сон и брести в таком состоянии. И там, в калейдоскопическом величии сна, я обрел загадочный Индиго.

Однажды увидев его, этот цвет никогда не забудешь. Уже потому, что он предпочитает в большинстве ситуаций быть совершенно невидимым, он и есть ключ к достижению состояния Невидимости.

Но позвольте предположить, что вы не имеете ни возможности, ни физических сил, ни даже средств отправиться в полярные области, просто чтобы мельком увидеть сей вызывающий благоговейный страх феномен. Вследствие этого вы должны в точности следовать моим инструкциям, как они изложены здесь. Ранее я намекнул, что ни один путеводитель не укажет вам дорогу туда, куда я намерен привести вас. Ни немецкий «Бедекер», ни английский «Раф гайд» не ужинали во дворце Невидимости. Но я буду вашим вожатым; я как бы скажу: придите в такое-то место в определенный день года, в определенный час сумерек, с определенной улицы и посмотрите через реку, когда свет такой-то интенсивности. Хотя вы понимаете, что это лишь фигура речи, тем не менее существует неизменный путь, ведущий к вратам откровения. И если только вы последуете этим путем, не отклоняясь от него, избегая опасностей, в точности соблюдая мои инструкции на каждом отрезке пути, вас ждет чудо.

10

Теперь между ними стояла незримая преграда. Планы у них были самые неопределенные: не спеша пошататься по Риму, таращась на древние камни, пьяццы и памятники, а уж потом взяться за поиски Натали Ширер, чтобы исполнить волю отца. Но после событий первого вечера в Риме это было невозможно. Они не обсуждали, что произошло. Джек мог бы спросить: «Я что-то сделал не так?» — но не спросил. Луиза могла бы заговорить первой, сказать: «Относительно вчерашнего…» — но промолчала.

— Ты рано поднялся, — сказала Луиза, выскальзывая из спальни в шелковом халате, который она нашла на внутренней стороне двери.

Цвета лазури, с фиолетовым извивающимся драконом на спине, он подчеркивал ее легкий, сохранившийся с лета загар. Шелк переливался в лучах солнца, бьющих в окно.

— Думал разузнать что-нибудь об этой Ширер.

— Хорошая мысль. Займись этим.

— Хочу начать с самых очевидных мест. Я подобрал тебе пару телефонных номеров. На тот случай, если сможешь позвонить по ним сегодня утром.

— Ну конечно.

— Вернусь где-нибудь в полдень.

Джек сбежал по лестнице, отдуваясь, только теперь осознав, что не дышал во все время этого короткого, однако парадоксально долгого разговора.

Но у него так и не получилось заняться поисками Ширер. Вчерашней дорогой Джек вернулся к Колизею. Тут полил дождь, и, как по сигналу, появились дюжины уличных торговцев-арабов, предлагавших зонты, так что он купил зонт и заплатил за входной билет в Колизей. Он нашел защищенное место на верхнем ярусе. Держа зонт наклонно, он мог оставаться относительно сухим.

Больше всего беспокоило то, что он не знал, ради кого приехал в Рим — ради женщины, которую зовут Натали Ширер, или другой, зовущейся Луизой Даррелл. Если действительной целью была Ширер, тогда он несколько больше, чем следовало, отвлекся от дела. Теперь он не мог притворяться, будто его по-прежнему привлекает роль исполнителя безумного завещания отца. Хотя Луиза сопровождала его под предлогом помощи в поисках Ширер, она занимала неподобающе большое место в его мыслях. Он ругал себя за то, что почти без последствий мог бежать из Чикаго, но в последний момент, вопреки тому, что подсказывал ему инстинкт, умудрился осложнить себе жизнь пыткой ее присутствия в Риме.

Разумеется, она, соглашаясь ехать в Рим, не подозревала, что он втайне испытывает к ней романтическое чувство. Отчего ему так трудно с женщинами? Он даже толком не знает ее, эту Луизу Даррелл, не понимает, почему не может выбросить ее из головы или каким образом она (или другие женщины, подобные ей) забирает над ним такую власть, что вот он сидит теперь среди руин, под дождем.

Он был на арене, скованный цепью, слышал рык и чуял львиную похоть самки, рыскающей вдоль решетки и ждущей, когда укротитель вытащит засов и откроет клетку. Чуял, как граждане Рима раскачиваются на своих местах, пока вдруг арена не взорвется смехом. Потому что она — сестра ему.

Дождь стих, появилось солнце, и все, кроме Джека, сложили зонты. Он продолжал сидеть неподвижно и вскоре заметил между колоннами прохода, по которому из-под трибун на арену выбегали гладиаторы, женщину с маленьким ребенком. Это была Луиза, толкающая перед собой коляску. Возвратиться на место волшебства первой ночи ее заставил тот же инстинкт.

Она не могла увидеть его, но он еще дальше выдвинул зонт, прикрываясь им, и следил за ней. Даже с такого расстояния Луиза казалась одинокой, потерявшейся в огромности Колизея. Заблудившись среди проходов, она искала выход. Откинула волосы со лба, вроде бы прищурилась, не понимая, в какую сторону идти. Он подавил в себе желание броситься вниз, к ней.

Он приходил в отчаяние оттого, что женщины имели над ним такую власть; оттого, что все его мысли направлялись потребностью в их обществе; оттого, что он бывал столь бесповоротно загипнотизирован женщинами и лгал себе, ища повода к ним приблизиться; оттого, что не мог доверять собственному суждению о них; оттого, что был похож на наркомана, принявшего дьявольское снадобье; и вот сейчас оттого, что рисковал изнемочь в, бесспорно, самом романтическом городе мира, городе, полном прекрасных женщин, от муки находиться рядом с той, единственной. Запретной, отводящей падающие на глаза волосы, выглядящей потерянной и одинокой, толкающей перед собой потрепанную коляску между камней, что трубили, как фанфары истории.

Луиза исчезла из виду, и что-то внутри него сжалось, требуя немедленно броситься следом. Но страх, что она оттолкнет его, оказался сильней желания быть с ней и приковал к древнему камню трибуны. Он подождал, пока она окончательно не уйдет из Колизея, прежде чем встать и направиться вниз, к выходу.

Но он выждал недостаточно, и в этом было все дело. Он сидел, понимая, что если Луиза сразу возьмет такси, то у выхода ее не будет; с другой стороны, если она задержится, они могут столкнуться. Поэтому он подождал еще, пока не исчезло чувство, что он преследует ее, хотя и недостаточно для уверенности в том, что она уже уехала. Вот так они и столкнулись на выходе из Колизея.

Она подозрительно покосилась на него, отвела прядку волос со лба и сказала:

— Можем мы начать все сначала?

Весь день они объедались великолепными тортами древних руин, хотя знали, что это не утолит голод иного рода. От Колизея они направились к Форуму и совершили стандартную туристическую экскурсию в прошлое. Луиза листала путеводитель в обратном направлении, от конца к началу. Они разговаривали об архитектуре — архитектуре, — тогда как им хотелось говорить о том, что происходит с ними. Джек голосом музейного гида, записанным на магнитофон, рассказывал о многофигурных композициях на рельефах Триумфальной арки Тита и ошеломительных сводах колоссальной базилики Максенция. Луиза подхватила игру и заговорила о гармоничных пропорциях храма весталок и летящих, стройных колоннах храма Кастора и Поллукса. Во все время этой прогулки Билли был странно молчалив в своей коляске. Иногда он принимался крутить головой, переводя взгляд с матери на Джека, словно удивлялся тому, о чем говорили эти двое.

Потом Луиза ни с того ни с сего спросила:

— Тебе не кажется, что в брачном союзе есть что-то от архитектуры?

— Я был женат дважды, и ни первый, ни второй брак не продлился столько, сколько стоит все это, — ответил Джек, не отрывая глаз от массивной арки Септимия Севера.

При этих словах Билли принялся фыркать.

— Наверно, голоден, — сказала Луиза.

Они нашли pasticceria[9] где официант встретил их по-итальянски восторженно, пододвинул Билли высокий стульчик и сиял так, словно они были первыми посетителями в сезоне. Билли ткнул в него пальцем и проговорил «папа!», чем вогнал официанта в краску. Луиза порозовела. Джек так ухмыльнулся, что чуть челюсть не свело. Они заказали маленькие неаполитанские рисовые кексы и капучино. Рим оказался сладким до приторности. Он награждал, по крайней мере так было с Джеком, каким-то новым видом зубной боли.

Джек даже мысли не допускал, что римские переживания Луизы соизмеримы с теми, какие испытывает он; часто напоминал себе, что таких совпадений не бывает. Сокрушался, что превратил сам город в инструмент пыток.

В его положении виновен был Рим. Проблема заключалась в том, что здесь ты был словно на театральных подмостках. И не важно, в каком месте города ты находился, фоном всегда были ослепительные оперные декорации. Римские руины, средневековые мощеные улочки, ренессансные храмы, барочные фонтаны — все взаимозаменяемые и незаменимые. В каждой сцене приходилось говорить в гулкий зрительный зал, так что ты боялся произнести что-то банальное. И каждый раз ты ощущал это посмертие, словно великие события, рождение и крушение империй, расцвет и закат золотых веков прошли мимо тебя, а ты все еще — чудесным образом — жив. Но что уберегло тебя от истории? Любовь и состояние влюбленности: она была единственной ходовой монетой в Риме в эти дни. Она глушила вопль смертной плоти. Была единственным противоядием бегу времени, проверенным этими пышными декорациями.

Вот почему римлян не волновали древние камни, среди которых и по которым они каждое утро спешили на работу. Они беззаботно мусорили на улицах и оскверняли памятники, и menefreghismo — римский вариант пофигизма — диктовался необходимостью отступить в сторону, чтобы не захлестнул ревущий прибой истории. Те римляне, что не обрели невесомость любви, носились со своими мобильными телефонами по городу, платя агентствам за получасовые новости в безумном желании находиться в курсе всего, все решать на ходу и тем не менее зная, что это их отчаянное усилие обречено. Потому что в Риме только одно состояние допустимо, только одна повесть освобождает вас от долга перед историей. Если можешь страстно любить и вызывать столь же страстную ответную любовь, тогда тебе дано парить над ускоряющимся распадом. Если же не можешь, тогда ретиарии[10] смерти волокут тебя по грязной арене под вопли и улюлюканье толпы.

— Отчего ты хмуришься? — спросила Луиза. — Вечно у тебя хмурый вид.

— Разве? Просто задумался. Еще кофе?

Луиза хотела было что-то сказать. Ей нравилось думать, что дело в другом. Но вместо этого встала.

— Ну что, пойдем?

— Хочешь еще что-нибудь посмотреть?

— Я уже как пьяная от этих камней.

— Можем пойти к реке. Взглянуть на знаменитый Тибр.

— Конечно. А потом пойдем обратно, а? Немного вздремнем? У меня уже ноги не ходят. Можно было бы купить чего-нибудь по дороге и поесть дома. Что скажешь? — Она так смотрела ему в глаза, словно ждала ответа на признание.

— Звучит заманчиво.

Они спустились к реке. Билли уснул в своей коляске. Они рискнули немного пройти по двухтысяче-летнему мосту Фабриция, вглядываясь во вздувшиеся серо-зеленые воды. Джек вслух прочел пассаж из путеводителя о реке, полной трупов и шипящих змей в дни упадка империи; о царях, императорах, папах, антипапах и политических фигурах, которых убивали и бросали в Тибр. Что было чуть ли не традицией.

— Не собираешься и меня бросить туда же? — спросила Луиза.

— Пока нет, — ответил Джек.

11

Тем вечером Луиза удивила Джека, ибо не только накрыла стол (спагетти под жгучим, пряным соусом, салат и вино), но и зажгла свечи и подкрасилась, подвела ярко-розовым губы. Джек был смущен. Ведь они никуда не собирались выходить и, кроме него, некому было оценить ее старания.

Играла музыка, мерцали по всему дому свечи.

— Кэтлин Ферриер, — сказала Луиза, меняя компакт-диск в проигрывателе. — Отец обожал ее.

Джек учился не относиться к чему-то с ненавистью только потому, что это нравилось отцу. Женский голос был исполнен такой проникновенной чистоты, что у него мурашки побежали по коже.

— Он любил сопрано, да?

— Контральто, — поправила его Луиза, и Джек почувствовал себя дураком.

Это происходило после того, как она приготовила ужин для них двоих. «Поцелуем дядю Джека на ночь?» — сказала она Билли, перед тем как нести его в спальню укладывать спать. Дядя Джек получил свой поцелуй и почувствовал, как сердце у него снова сжалось. Но ему понравилось, что его назвали «дядей». Это помещало его в сердцевину вещей.

Луиза попросила его поискать салфетки и раздвинуть стол. В салоне стоял нарядный ореховый буфет, куда он сразу же и полез. Выдвинув ящик, обнаружил кучу бумаг, писем, счетов и набор газетных вырезок, схваченных скрепкой. Вырезки были сплошь из итальянских газет, и на каждой — фото Анны-Марии Ак-курсо, волоокой итальянской красотки с волосами цвета воронова крыла. Ему не нужно было уметь читать по-итальянски, чтобы догадаться, о чем идет речь. На каждой вырезке выделялись аршинные буквы заголовка: suicida.[11] Он перевел взгляд на дату публикации: 17 февраля. Отметив в уме не забыть спросить Луизу об этой истории, он отложил бумаги и, пошарив в ящике, нашел салфетки.

Через некоторое время он услышал шум включенного душа, а еще чуть позже появилась Луиза с накрашенными губами и подведенными глазами, словно готовая, подумал он, идти на приступ злачных мест Рима. Джек захлопал глазами, но ничего не сказал. Всякие мысли о газетных вырезках вылетели у него из головы.

Первым делом она принялась за красное вино, и пусть ему показалось, что она слишком быстро прикончила бутылку, он снова ничего не сказал. Пришлось открыть новую, прежде чем они приступили к ужину. Разговор зашел о Натали Ширер, они гадали: кто она такая? Джек пренебрежительно отозвался о приятелях отца, но, к его удивлению, Луиза стала защищать старика.

— Знаю, у тебя есть причина ненавидеть его, — сказала она, — но он во многих отношениях был примечательной личностью.

Джек не желал с этим соглашаться.

— Знаешь, почему, я думаю, ему нравился Рим? Из-за его ассоциаций с фашизмом. Я однажды слышал, как он разливался о красоте фашистской архитектуры.

— И что с того? Вокзал даже мне нравится. Ты когда-нибудь слышал от него по-настоящему фашистские высказывания?

— Да сколько раз!

Джек задумался. Тогда, гостя у отца в Нью-Йорке, он не смог определить, каких политических убеждений тот придерживается. Иногда он высказывался как оголтелые правые экстремисты, иногда — как анархист; однажды он сказал, что в Штатах он республиканец, а в Италии — коммунист. Луиза допила вино и понесла тарелки на кухню. Ноги у нее заплетались, пришлось даже остановиться, чтобы не промахнуться мимо узкой двери в кухню. Она должна была принести десерт, и тут Джек услышал грохот бьющейся посуды.

Бывшее блюдо валялось на терракотовых плитках пола. Джек собрал осколки и вспомнил разбитый бокал на одной из отцовских вечеринок в Нью-Йорке.

— Помнишь, он никогда не носил обуви?

— Еще бы. Ненавидел туфли.

— А один раз… Ах, черт! — Джек порезал палец об осколок блюда и инстинктивно принялся зализывать.

— Дай-ка посмотреть. — Она взяла его ладонь и осмотрела ранку. Вдруг облизала пораненный палец, скользнув языком вдоль пореза. Потом выпустила его руку и повернулась, чтобы собрать с пола десерт. — Пустяки, пройдет. Возьми салфетку. И принеси еще вина.

Джек откупорил третью бутылку и вернулся за стол. Луиза, раскрасневшаяся от вина, спросила, о чем он начал рассказывать перед тем, как порезался. Он на секунду задумался, вспоминая.

— Вот о чем. Как-то на вечеринке разбили бокал. Я в то время прожил у него целых три недели и боготворил его. Сообразив, что он босой, я тут же опустился на четвереньки и стал собирать осколки с пола. Он остановил меня. «Что ты там делаешь?» — «Спасаю твои ноги», — ответил я. «Можешь не беспокоиться. Кожа просто вбирает стекло», — сказал он, прошелся по разбитому стеклу, а потом стряхнул с подошв осколки в мусорную корзину. После этого показал мне ступни. Никаких следов от стекла. Ни единого пореза. Ничего.

— Он путешествовал по миру, просто чтобы научиться подобным трюкам. Ездил на Борнео или еще куда-то, чтобы ходить по горящим углям. Он и меня пытался научить этому, когда я была маленькой, но мне было слишком страшно. Плесни мне еще, пожалуйста.

— Хочешь напиться?

Глаза ее затуманились и стали слегка косить. Она схватила бутылку, вернулась с ней к дивану и, тяжело рухнув на подушку, наполнила свой бокал.

— Так и будешь сидеть за столом?

Он перебрался в кресло у противоположной от нее стены, но она похлопала по подушке рядом с собой. Он пересел, однако немного отодвинулся от нее. Она улыбнулась и вернулась на диван, с комфортом вытянувшись на нем. Свечи высветили пушок на ее руках, незаметный при обычном свете.

— Почему ты не любишь говорить о том, как был копом?

— Бобби. Мы в Англии называем полицейских не «копами», а «бобби». По крайней мере между собой. Пожалуйста, могу говорить об этом сколько пожелаешь.

— Случилось что-нибудь такое, что заставило тебя уйти?

— Ты имеешь в виду, не увидел ли я мертвых детей? Войны наркомафии? Нет, не из-за того я ушел.

— А из-за чего?

— Из-за глаза полицейского.

— Как так?

— А вот так.

Луиза недоуменно посмотрела на него, покачивая головой. Казалось, она вдруг чудесным образом протрезвела. Потом заставила себя встать.

— Не стоило мне вообще ехать сюда. У меня в Чикаго тьма дел.

— Сядь, — сказал Джек, — Успокойся.

— Нет. Я иду спать. Голова раскалывается. Слишком много я выпила.

Она случайно задела и опрокинула недопитую бутылку.

Джек посидел, ожидая, не вернется ли она, потом отправился в свою комнату, оставив опрокинутую бутылку валяться в луже вина.

Утром Джек нарочно встал пораньше и ушел из дома до того, как Луиза проснулась. Он очень быстро и нигде не останавливаясь шел в сторону, противоположную Колизею, размышлял об узах крови и остановился лишь тогда, когда оказался у калитки ограды арки Святого Себастиана.

Кровь, как он считал, это случайность, благодаря которой дети оказываются под одним кровом, вместе растут, дерясь и играя, до тех пор, пока их близость (прежде он не понимал смысла этого слова) не перерастет в пожизненные узы. Но действительно ли кровь призывает кровь, действительно ли кровь узнает кровь? Ведь их притяжение было сейчас обоюдным, если он правильно ее понял.

Кто сказал, что это запрещено? Конечно, в первую очередь Папа в белых ризах в своем золотом храме за Тибром — позолоченный полип, вздутая киста вины и страха на северном берегу реки. Плюс, конечно, polizia в своем центральном управлении, Questura Centrale. У разных подразделений римской полиции разная форма: летняя белая и синяя зимняя, светло-голубая, черная у карабинеров и серая. Интересно, подумал Джек, в какой будут те, кто явится за тобой, потому что ты возлег с сестрой? И кто отдаст им приказ?

Может быть, на это вообще не обращают внимания, если ты не знал, что она тебе сестра, считают безобидным проступком, совершенным без преступного намерения. Что если бы он случайно оказался в Чикаго по какому-то другому поручению и они встретились бы в баре, где сходятся одинокие мужчины и женщины? И разве она тебе настоящая сестра, если говорит с чудовищным акцентом, не понимает твоих шуток и думает, что «капуста» — это овощ? Настоящая сестра такой не бывает. Он посмотрел на свои руки. Они едва заметно дрожали.

Арка Святого Себастиана неясно рисовалась над головой. Рим начинал приобретать свой гнилостный оттенок, который был под стать его настроению, и древняя арка казалась не настоящей, а грязной копией из папье-маше. Внезапно открылось, что оперная декорация Рима возведена неумелыми и грубыми рабочими сцены, насвиставшими за кулисами ему неудачу.

Джек напомнил себе, с какой целью приехал в Рим, и направился в агентство. Еще в Чикаго он связался с итальянским сыскным агентством, чтобы они выяснили местонахождение Натали Ширер. Их офис располагался в районе Сан-Джованни. Он остановил такси. Из всего персонала офиса, занимавшего третий этаж современного дома, присутствовала одна Джина, миниатюрная молодая женщина в очках с толстой оправой. Она выглядела лет на тринадцать, не старше, но помадой пользовалась просто-таки кровавой. Джек назвал себя, и она мгновенно вспомнила его дело. Набрала несколько строк на клавиатуре компьютера и сделала для него распечатку.

— У нас есть для вас ее адрес. Мы его проверили. Лицо, которое вы ищете, живет здесь.

Это оказалось довольно просто, но впоследствии Джек узнал, что розыск человека обычно дело легкое. Он покосился на адрес.

— Это в Трастевере, — услужливо сказала молодая женщина. — На западном берегу. Можем мы вам быть еще чем-то полезны, мистер Шемберс?

— Нет, — ответил Джек, но потом передумал. Английским она владела очень хорошо, хотя и исковеркала его фамилию. Он достал бумажник и извлек из него газетную вырезку, найденную при поисках салфеток, — Вообще-то, есть одна вещь. Не могли бы вы это перевести?

Она взяла у него вырезку.

— Хотите получить перевод в письменном виде?

— Нет. Просто скажите, о чем там речь.

Она пожала плечами, прочитала заметку до конца и сказала:

— Ну, эта девушка на фотографии была художницей. Лепить?

— Скульптором?

— Si. Скульптором. И она покончила с собой. Анна Мария Аккурсо. Почему — неизвестно. Это было таинственно, потому что она заработала много призов. И она не оставила никаких сведений, почему так сделала. Она совершила это шестнадцатого февраля, ровно в полночь, о чем им известно. И они спрашивают почему, но ответа у них нет. Ей было двадцать три года, и она жила тоже в Трастевере. — Джина сняла очки и подняла на него симпатичные карие глаза. — По-моему, очень печальная история.

— Да. Да. Очень печальная! Вы оказали мне огромную услугу. — Он достал кредитную карточку. — Могу я сразу и расплатиться, пока я здесь?

Она снова пожала плечами, коснулась нескольких клавиш изящными накрашенными ноготками, и из принтера выскользнул готовый счет. Джек взглянул на него и сказал:

— Вы не включили переводческие услуги, — На что она лишь повела рукой во вневременном римском жесте. — Еще раз благодарю вас.

— Пожалуйста. Обращайтесь, если опять понадобится наша помощь.

— Непременно.

Он вышел на улицу, отчаянно пытаясь припомнить имя того исчезнувшего молодого чикагского художника. Чедберн, Николас Чедберн? Попробовал вспомнить и дату его внезапного исчезновения. Он взял себе на заметку спросить об этом Луизу; но сперва нужно было увидеть Натали Ширер.

12

Джек пересек мост Гарибальди. Выстрел пушки на холме отметил наступление полдня. Указанный в адресе дом он нашел близ виале Трастевере, на узкой улочке между других таких же черно-серых строений. Несло гнилой вонью сырости. Старуха выставилась в окно среди зимних горшков с геранью и, жуя щеки, смотрела, как он подходит ближе. В другом окне висело белье, не шевелясь в неподвижном воздухе. Трели невидимой канарейки в клетке отскакивали от кирпичных стен.

Он остановился в глубине арки у громадной двери, древние доски которой были покрыты плесенью и трещинами, лепрозно-зеленая краска пузырилась и шелушилась. Вертикальный ряд кнопок звонков без номеров квартир. Джек нажал на верхнюю и подождал. Старуха в окне смотрела на него, все так же жуя щеки. Он по очереди нажал на все остальные кнопки.

Никто не появился, тогда Джек толкнул дверь, и она приоткрылась, впуская его в узкий проход, который вел в открытый внутренний двор, окруженный по периметру тремя ярусами квартир. Во дворе происходила какая-то деятельность; над электродом, сыплющим ядовито-голубыми искрами, склонилась фигура в маске сварщика. Когда Джек подошел ближе, между электродом и металлом с внезапным треском возникла дуга, и он зажмурился от фиолетовой вспышки.

Отвел глаза, дожидаясь, когда сварщик сделает перерыв. Электрическая дуга перестала трещать и погасла, электрод дымился, как ствол револьвера в боевике. Сварщик почувствовал присутствие Джека и медленно обернулся — на Джека уставились два глаза, моргающих за грязным темным стеклом.

Человек сбросил маску на землю, и Джек с удивлением увидел, что это женщина. Ее длинные черные волосы были собраны узлом на затылке. Огненно-красный шарф привлекал внимание к белой шее. Лицо, темное от электродной пыли, блестело от пота.

— По-английски говорите? Я ищу Натали Ширер.

— Кто вы такой и зачем она вам?

Выговор был явно лондонский. И пусть женщина выглядела настоящей итальянкой, она была типично английским продуктом, как обычай пить чай в пять вечера.

— Вы знаете Тима Чемберса?

Она стиснула губы, словно сдерживая улыбку. Подобрав маску с земли, снова включила аппарат и возобновила работу. Делать нечего, пришлось Джеку ждать, пока она снова не отложит дымящуюся горелку.

— Чего ему надо? — прокричала она из-под маски.

— Ему уже ничего не надо. Он умер.

Она сбросила маску.

— Тогда в чем дело?

— Он завещал вам кучу денег.

— Прекрасно. Когда я их получу?

— Похоже, вас ничуть не огорчило известие о его смерти. И в то же время, вижу, вы не удивлены, что он оставил вам какие-то деньги.

Она была высокой и гибкой, в потертых промасленных джинсах. На вид Джек дал бы ей лет тридцать с небольшим. Нетрудно понять, почему пожилой человек связался с ней, хотя чувствовалось, что она видала виды и это сказалось на ее красоте. Большинство женщин реагируют улыбкой на первый же выпад против них, но только не эта.

— Если вы приехали, чтобы передать мне деньги, отлично. Если же нет, тогда прощайте, я занята.

— Не так все просто. В завещании есть кое-какие условия. Например, нужно опубликовать книгу.

— Даже не говорите, что за книга. О том, как стать невидимым. Черт!

Она достала из нагрудного кармашка сигаретную пачку и закурила, зажав сигарету двумя длинными, изящными, но грязными пальцами, выставленными буквой «V».

— Сумма чертовски крупная!

Натали Ширер задумчиво смотрела на свою сварную конструкцию, словно принимая решение. Джеку скульптура виделась простым набором металлических трубок, торчащих, как спицы в колесе. Натали, прищурясь, взглянула на него. Белки ее глаз слегка покраснели, может от искр при сварке, но было в ее взгляде еще что-то волчье и серебристое, что вызывало беспокойство и заставляло нервничать. Джек почувствовал, как шея у него взмокла под воротничком.

— Зайдемте в дом, — сказала она.

«Дом» оказался вытянутым, как кишка, помещением с голыми трубами коммуникаций, полом из некрашеных досок; штукатурка на стенах местами отвалилась, обнажив дранку. Студия поражала контрастом порядка на рабочей площадке, занимавшей одну часть комнаты, и хаотической груды почти беспредметных скульптур, плотно забивших другую, — как если бы рука великана приподняла пол за угол и стряхнула все в конец комнаты. Когда они вошли, двое волооких юношей-итальянцев уставились на них. Они сидели на спальных мешках, дымя одной сигаретой на двоих. В воздухе висела вонь марихуаны и немытых ног.

— Vattene![12] — крикнула Натали, как на кошек в кухне. Как кошки, они бросились прочь, — Эти итальянские ребята смазливы, — сказала она Джеку, наливая воды, высыпая кофе в кофейник и со стуком ставя его на примус, — но хочется использовать их один раз, а потом вышвырнуть.

Она резкими шагами двигалась по комнате, вихляя бедрами так, словно их чувственность была ее наказанием. Ее взгляд скользил по нему, всего ощупывая, холодно оценивая. Она была вызывающе откровенна, чтобы смутить его, осадить. Ему приходилось встречать такое поведение у людей, которым было что скрывать.

Присесть оказалось не на что, перевернутого ящика из-под апельсинов — и того не было. Он остался стоять, даже когда она сунула ему в руку надтреснутую чашку. Весь их разговор так и проходил в неудобном стоячем положении.

— Вы знали Тима?

— Он мой отец.

У нее на лбу собрались морщины.

— Он ничего не говорил мне о том, что у него есть сын.

— Он и мне мало говорил об этом.

— Тогда вы, наверно, поймете, почему я не рыдаю, угадала?

Джек фыркнул. Надменностью и холодной красотой она была точь-в-точь как статуи Форума, и с таким же успехом можно было ожидать, что она прольет слезу.

— Вы хорошо его знали?

— Он помог мне. Устроил выставку здесь, в Риме. Хотя ради этого пришлось переспать с ним.

Изображает крутую шлюху; но теперь он понимал, что все это напускное.

— Вы художник — могу я вас спросить кое о чем? Вы когда-нибудь видели цвет индиго?

— Ха! — Она поставила чашку на заляпанный краской рабочий стол и показала на картину, висящую на стене: грубый красочный слой передавал все промежуточные оттенки между синим и фиолетовым. — Я смешала здесь все на свете. Тут есть и менструальная кровь, и сперма, и сопли и так далее. Маковый сок. Голубое кюрасо. Все. Вы не увидите здесь индиго, потому что его тут нет.

— Он верил в его существование. Я говорю об отце.

— И все верят. Весь мир верит, что существует цвет, называющийся «индиго», пока не попросишь показать его. Когда-то я тоже верила. Много времени потратила, чтобы получить его на полотне. На этой картине есть два оттенка, добытые с помощью природного красителя — растения Indigofera, то есть индигоноска на латыни. Скажите мне, что это не оттенки синего.

— Для получения наследства мы обязаны опубликовать его книгу о Невидимости; есть и другие условия. Вы готовы выполнить их?

— Возможно.

— Я здесь не для того, чтобы уговаривать. Я хочу услышать от вас «да» или «нет», и простите меня, но, похоже, деньги могут вам пригодиться. Я пробуду в Риме еще дня два. Остановился в его доме. Адрес…

— Я знаю, где его дом. И мой ответ будет «да». Я позвоню вам.

Она взяла у него чашку и выплеснула кофейную гущу в раковину, находившуюся в углу комнаты. Затем проводила его на улицу и подобрала маску, готовясь возобновить работу. Выгнанные итальянцы сидели во дворе, поглядывая на них.

— Над чем вы работаете? — поинтересовался Джек.

— Если вы сами не видите, бесполезно что-то объяснять.

Она надела рукавицы, опустила маску и включила сварочный аппарат. Джек вышел со двора. Старуха в окне смотрела ему вслед, по-прежнему жуя щеки.

13

Вы можете подумать, что, когда я говорю о даре быть невидимым или о способности различать цвет Индиго, речь идет о некоем надувательстве. Тем не менее то, о чем я расскажу, относится к оптическому явлению, которое можно реально видеть. Трудность подтверждения этого научным методом заключается в невозможности удовлетворительно повторить его самому. Вы не сможете продемонстрировать коллеге повторяющийся результат, если этот коллега в равной мере не владеет искусством видеть.

Люди пассивно воспринимают видимый мир. Они видят лишь часть того, что находится у них перед глазами. Они просто реагируют на узор ковра, тень на лужайке, змею под цветком, не замечая даже многое из того, что находится на поверхностном уровне.

Но возьмем профессионального или ученого наблюдателя, вооружившегося линзами сложной конфигурации, телескопами, микроскопами и увеличительными стеклами, доку в наблюдении за огромными или мельчайшими объектами. Общеизвестный научный факт: исследуемый объект меняется в самом процессе исследования. Узор расплывается, тень растворяется, змея уползает и прячется.

Есть третья возможность, хотя она и требует тренировки. Это использование периферического зрения. Лишь при улавливании цвета Индиго я обнаружил возможность непосредственного использования бокового зрения. Но как добиться этого? Распустите узор ковра — и останетесь с болтающимися нитями; поймайте тень сачком — и увидите, что это даст; схватите змею за хвост, и она сбросит кожу.

Прежде чем продолжить и перейти к семи ступеням видения, я должен убедиться, что ваш дух готов к этому. Упражнения, о которых пойдет речь, не предназначены для слабого духом. Если вы страдаете каким-нибудь нервным расстройством, психически неуравновешенны, легко возбудимы, не способны доводить дело до конца, если вам свойственны гипертрофированная интравертность, меланхолия, наркотическая, алкогольная или любая иная зависимость, размягчающая волю, в таком случае следует вернуть эту книгу на полку. Это не для вас. Если же, с другой стороны, вы по-прежнему уверены в себе и настроены решительно, тогда риск все потерять уравновешивается возможностью познать чудо.

По крайней мере в течение шести недель до того момента, как вы приступите к этим упражнениям, употребление наркотиков или алкоголя должно быть полностью исключено. Малейшее отступление от этого условия чревато роковыми последствиями для здоровья.

На протяжении всего периода экспериментов (и, думаю, еще двух недель до их начала) вы не должны смотреть телевизор. Дело не в порочности самого содержания телешоу, но в мерцании изображения, формируемого электронно-лучевой трубкой. Тренировка глаза на ярко освещенном телеэкране приводит к пагубным последствиям, сказывающимся на четкости бокового зрения (о более частных подробностях этой проблемы см. Приложение).

Приступая к процессу фокусировки взгляда, для правильного начала экспериментов ежедневно выделяйте два раза по двадцать минут, чтобы побыть в покое и уединении. Просто устройтесь поудобней в кресле и пробуйте представить отсутствующий цвет спектра. Вы уже установили, что цвет Индиго недоступен зрению, поэтому просто сосредоточьте свои мысли на разрыве между синим и фиолетовым цветами спектра. Вы обнаружите, что ваша мысль постепенно теряет четкость. Не сопротивляйтесь; просто, обнаружив, что это происходит, напомните себе о цели ваших умственных усилий и начните сначала.

Последнее действие в духовной подготовке — нечто вроде очищения. Речь не о том, чтобы жечь всяческие благовония, очерчивать магические круги в воздухе или о еще каком колдовстве. Но о борьбе с демоном Скепсиса.

Если у вас есть друзья или знакомые — неисправимые скептики, ни в каком виде не пытайтесь обсуждать с ними эти упражнения. (Можно было бы даже подумать над тем, не пора ли избавиться от друзей, которые в конце концов не оправдали доверия, — но это ваше дело.) Оградив себя от демонов, осаждающих вашего друга, возьмитесь за собственного. Демон Скепсиса коварен. Я встречал его, смотрел ему в лицо. Вблизи он привлекателен и обольстителен. Он современен, следит за модой, любит обсудить последние новости, как молодой римлянин, неглуп, забавен и общителен. Но стоит приглядеться внимательней, и, уверяю, увидите, сколь он отвратителен. У него рябое шелушащееся лицо, редкие выпадающие волосы, а модное платье — плохого покроя. Веселый блеск в глазах — не что иное, как мерцание инея. А его объятие морозит, как жидкий азот.

Вы отказались от виски и от травки; дважды в день по двадцать минут направляли свою мысль на отсутствующий цвет Индиго; окончательно одолели демона сомнения, и вот вы готовы перейти к первой ступени.

Первая ступень имеет отношение к сущности Цвета.

14

— Какой-то вы сегодня не такой. Что-то изменилось.

Щелкнув зажигалкой, Натали Ширер закурила и подлила себе вина, уже третий раз, хотя они едва успели покончить с закуской.

Они сидели в траттории «Да Джованни», которую те, кому случалось прийти сюда второй раз, называли не иначе как «Отравитель». Натали знала всех поваров и прислугу этой траттории и половину ее завсегдатаев, большинство которых были родственниками обитателей тюрьмы, расположенной рядышком. Прочие клиенты походили на гротескные фигуры феллиниевских фильмов.

Возвратившись в этот день после встречи с Натали, Джек нашел записку от Луизы, в которой сообщалось, что она ушла с Билли посмотреть Ватикан. Прекрасно, подумал Джек, у него-то нет желания смотреть Ватикан. Но он обманывал себя. Ему хотелось сейчас стоять под сводами Сикстинской капеллы, касаясь пальцев Луизы и чувствуя, как между ними пробегает искра. Он потрескивал, шипел, искрился от подавляемой страсти. Скопившийся заряд энергии требовал разрядки.

Под вечер он позвонил в свой лондонский офис, но ответа не дождался. Миссис Прайс по какой-то причине отключила автоответчик. Джек морщил лоб, пытаясь понять, почему она это сделала. Потом позвонила Натали и попросила о встрече в «Отравителе», так что он, в свою очередь, оставил записку Луизе.

— Ну? — спросила Натали, выпуская дым к потолку. — Что-то изменилось?

— Не могу придумать, что именно, — хмыкнул Джек, разглядывая собравшихся в траттории римлян.

Готовясь к встрече с ней, он прибавил громкость в стереосистеме и, пока брился, слушал, как разносятся по дому звуки оркестра и голоса певцов. Было что-то жутковатое в отцовском жилище, и, скребя щеки перед зеркалом, он чувствовал себя неуютно на этих трех погруженных во тьму этажах с их таинственными дверями и манекенами с разбитыми головами, что стояли на лестнице, как призраки. Но постепенно он привыкал обходиться без электрического света, а главное, это отвлекало от недопустимых мыслей о Луизе.

Натали тоже привела себя в порядок. Учитывая, как она выглядела при первой их встрече, Джек был удивлен, увидев совершенно иную Натали — опрятную, с маникюром, благоухающую. Когда он думал о ней — что происходило не раз в прошедшие несколько часов, — он представлял ее себе с трауром под ногтями. И теперь странным образом был почти разочарован, обратив внимание на безукоризненные жемчужины, которыми заканчивались ее тонкие, изящные пальцы. Впрочем, на ее ладонях он заметил следы какого-то фиолетового вещества, въевшегося в кожу. Внимательно глядя на Джека, она водила указательным пальцем по ободку бокала.

— Ничего, я из вас это вытяну. К концу вечера. Вы любите черно-белые фильмы?

— Не особенно.

— Это хорошо. Я их ненавижу. И людей, которые их смотрят. Дайте вашу руку.

— Зачем?

— Просто дайте. Нет, правую.

Натали поднесла его ладонь к губам и принялась лизать в выемках между пальцами. Ее не заботило, что на них могут смотреть. Не сводя с него томного, чувственного взгляда, она взяла его палец в рот и стала нежно посасывать, лаская шелковым языком. Потом сильно укусила.

— Ох!

На них оглядывались. Джек спрятал руку под стол. На пальце остались две белые вмятинки от ее зубов.

— Вы не разозлились. Уже хорошо. Хотелось посмотреть, не из тех ли вы людей, которые легко выходят из себя.

Появился официант, и на стол опустилось первое блюдо. Натали что-то резко сказала официанту, и тот ворчливо огрызнулся, однако, отметил Джек, последнее слово все же осталось за ней.

— Вы похожи на женщину, которая привыкла добиваться того, чего хочет.

Она отреагировала на его слова тем странным волчьим взглядом, который он уже замечал у нее. Казалось, в ее глазах постоянно всплывало нечто. Он имел в виду, что со своей фарфоровой кожей она вовсе не выглядит хрупкой. Ее длинные каштановые волосы были собраны на затылке, открывая гибкую белую шею. Любопытно, как она отреагирует, если он нагнется и в ответ укусит ее в эту шею. Джек почувствовал, как приподнялись в паху его брюки под столом, и, уткнувшись в тарелку, стал накручивать на вилку спагетти.

— Сегодня днем вы были напряжены, озабочены, от вас исходила странная энергия. А сейчас раскованны, решительны. Ваша аура изменилась.

— Может, вино слишком крепкое и так подействовало на вас?

— Я не пьяна. Я способна видеть ауру человека. Говоря иначе, я чувствую его. Потом вижу. Верите мне?

— Не знаю. Что говорит вам моя аура?

— Она говорит, что вам хочется трахнуть меня.

— Отличная идея!

— Слушайте, бабник, давайте возьмем еще бутылку. Курнем косячок.

Джек оглядел зал, словно желая разжиться травкой у официантов или криминальных посетителей, но напрасно.

— Так вы расплачивались с моим отцом?

— О боже, нет, конечно! Он должен был это заслужить. Он ненавидел потаскух. Вы, напротив, предпочитаете видеть в подобном поведении признак щедрости женской натуры. Вы совершенно не похожи на него. Хотя внешне такой же привлекательный.

Разговор грозил перейти опасную грань. Неожиданно Джек вспомнил имена двоих молодых художников — того, который исчез, и той, которая покончила с собой, — и спросил Натали, знала ли она их.

— Конечно. Обоих знала. У вашего отца были сторонники, и эти двое — из их числа.

— Но имел ли он какое-то отношение к тому, что случилось? К исчезновению? К самоубийству? Мне кажется, вокруг него происходили странные вещи.

Она пожала плечами:

— Ваш отец был опасный человек. У него были опасные идеи. И он всегда старался заставить других осуществлять свои идеи на практике, знаете вы это? А еще он любил собирать вокруг себя молодежь с неустойчивой психикой. Ему нравилась их энергия, и их тянуло к нему, как железные опилки к магниту. Нельзя винить только его, если они и без того были ненормальные.

— Хорошими они были художниками?

— Они умерли, так что, может, и да, — горько сказала она.

— Зарабатываете-то не много, а?

— Буду откровенной, я не хотела связываться с наследством, поскольку оставил его мне ваш отец. Но проглотила гордость, потому что это означает, что я смогу продолжать свою работу еще несколько лет и ни о чем не беспокоиться. Можем мы уйти? Вам платить.

На улице похолодало. Джек остановился, чтобы застегнуть пальто, и, застегиваясь, увидел на черной поверхности дождевой воды в канаве тонкую пленку не то бензина, не то нефти. Он смотрел, как пленка кружится, переливаясь всеми цветами спектра. Наряду с другими четырьмя цветами тут были и радужный синий, и темно-фиолетовый.

— Знаю, что вы ищете. — сказала Натали. — Здесь вы этого не найдете.

— А это вообще можно найти?

— Вероятно. Но только не здесь. Пойдемте. Выпьем кофе у меня в студии. Вы говорили, есть что-то, что мне нужно знать.

Натали распахнула дверь студии и увидела тех же парней-итальянцев, покуривавших там травку. «Пошли вон!» — прогнала она их, и они исчезли. Потом позвала одного обратно, позаимствовала у него щепотку каннабиса и протянула Джеку вместе с табаком и сигаретной бумагой. Пока она разжигала примус, Джек уселся на пол и принялся старательно крутить самокрутку.

— Не подумайте чего, — сказала она. — Я имею в виду, относительно этих ребят. Я позволяю им ошиваться здесь, чтобы уберечься от воров. И они иногда здесь спят, но не со мной. У нас договоренность, если я привожу кого-нибудь, они уходят.

Джек поднял глаза от мерзкой смеси, которую скручивал. Непонятно, отчего это она вдруг забеспокоилась, что он о ней подумает.

— Я позволяю себе мужчину раз в два года.

— Да вы шутите.

— Легко понять, когда я шучу, потому что тогда я смеюсь. Вы в этом смысле другой. Вы смеетесь, когда вам плохо. Так случилось, что сейчас у меня как раз наступает мой двухлетний брачный период.

— Не знаю, должен ли я чувствовать себя польщенным.

— Ну-ну, остыньте. Я не говорила, что мой выбор пал на вас. — Она протянула ему крошечную чашечку эспрессо и забрала криво скрученную сигарету. — Что это? Задняя собачья лапа? Где вы научились так скручивать? — Она щелкнула зажигалкой, затянулась и выпустила густую струю дыма.

— В полиции.

— Теперь вы шутите. — Она прислонилась спиной к стене, дымя сигаретой и косясь на него. — Нет, вы не из полиции, правда?

— Девять лет отслужил там. Потом ушел на работу полегче — судебным исполнителем.

Она тряхнула головой, не желая думать об этом.

— Так какие там трудности с завещанием?

Он рассказал ей о том, как сложно будет распространить двести тысяч бесплатных экземпляров книги, но она беззаботно отмахнулась от этой проблемы.

— Скажите, — поинтересовался Джек, — когда я спросил вас об индиго, вы ведь солгали мне? Вы сказали, что видели этот цвет. Вы лгали?

— Ну и вопрос. Вчера я сказала только, что не могу воспроизвести его на холсте или в любом другом виде. Хотя и видела его. Я видела его во сне и сразу поняла, что это было. Это не синий цвет и не фиолетовый. Его невозможно ни с чем спутать. Стоит однажды увидеть его, и вы будете искать его всю оставшуюся жизнь.

— Наука утверждает, что такого цвета не существует.

Она сложила пальцы шалашиком, вид у нее стал серьезный.

— Ученые частично правы. Цвет — это электромагнитные волны, верно? Так вот, индиго излучает волны не так, как другие цвета. — Она оставила попытки объяснить природу цвета индиго. — Так или иначе, наука всегда знает лишь половину дела.

— Вы пробовали следовать инструкциям, которые мой отец изложил в своей книге?

— Ха!

Она наконец соскользнула по стене на пол и села, упершись подбородком в колени. Ноги у нее были длинные, как у балерины. В ее откровенной чувственности было что-то одновременно волнующее и отталкивающее. Глядя ему в глаза, она подалась к нему, передавая сигарету.

— С твоим отцом была одна проблема — слишком много мусора у него в голове. Рассказывал столько небылиц, что не понять, верить ему или нет. Однажды сказал мне, что занимался любовью — на Суматре — с женщиной, у которой глаза были цвета индиго; и когда через год он вернулся, чтобы найти ее, оказалось, что племя ослепило ее, выкололо глаза, посчитав дьяволицей.

Джек снова посмотрел в глаза Натали. Не цвета индиго, но равнодушным не оставляют. Серо-стальные с исчезающими желтыми крапинками. Несмотря на магнетическую притягательность, от нее веяло холодом. Она казалась непохожей на других женщин, для которых достаточно того, что есть, — синицы в руках. Она была иной. Из тех, что ходят сами по себе. Она могла уйти одна в жаркую пустыню или в снежные пространства, и ей нравилась такая жизнь.

Он встал, собираясь уходить.

— Я соберу бумаги, которые вам нужно будет подписать. И прежде чем перевести вам какие-то деньги, я должен продать его недвижимость.

— Сколько вы пробудете в Риме?

— Дня два.

— Жаль, что так мало.

— Почему?

— Вы хотите найти индиго, а это одно из лучших мест на свете для его поисков. Но нужно знать, где их начать.

— Вы сказали, мой отец был опасным человеком. Я же думаю, это вы опасны.

Она проводила его до двери.

— Вы сказали это только потому, что знаете: это мне и хочется услышать. Вы обольститель.

На пороге Джек обернулся, чтобы сказать напоследок что-нибудь неотразимое, но она взяла его лицо в ладони и долгое мгновение смотрела ему в глаза. Потом резко захлопнула дверь. Он услышал приглушенное «всего хорошего!» сквозь филенку, едва не расквасившую ему нос.

Когда он вернулся, в доме царила тишина. Дверь в спальню Луизы и Билли была приоткрыта. Он заглянул и секунду смотрел на них. Билли внезапно открыл глаза, увидел Джека и сел в постели. Потом повалился обратно и мгновенно уснул.

15

Луиза, Билли и Джек завтракали. Джек скармливал Билли «яичных солдатиков»,[13] а тому интересней было вытаскивать их, полупережеванных, изо рта и предлагать Джеку. И тут зазвонил телефон.

Это была Натали.

— Можем мы встретиться через час? — спросила она и, когда Джек замялся, добавила: — Это важно.

— Где?

— В Пантеоне. Знаете, где это?

— Нетрудно будет найти.

Луиза подняла к нему лицо. Только что, минуты две назад, они договорились, что этим утром пойдут вместе посмотреть виллу Боргезе. Теперь он нарушал все их планы.

— Что там такого срочного? — спросила Луиза.

— Она не сказала.

Луиза сама принялась кормить Билли, но тот сопротивлялся.

— Что она собой представляет?

— Натали? Малость не от мира сего.

— Красивая?

— Есть в ней что-то странно неприятное.

— Подружки у отца неизменно были женщины красивые, умные, чувственные и сильные. У нее есть татуировка на плече?

— Откуда мне знать, Луиза? Я лучше пойду, если хочу успеть добраться за час.

— Постой! Что за пожар? Туда на метро всего десять минут. Можем мы с Билли пойти с тобой?

Джек явно не рассчитывал на это. Поколебавшись, он сказал:

— Разумеется. Почему бы и нет?

Луиза улыбнулась:

— Нет. Вы будете дела обсуждать. Мы вам только помешаем.

Билли ткнул пальчиком в Джека и раскатил блестящую монетку нового словечка:

— Адок!

Под громадным, блестящим от дождя портиком Пантеона укрывались группы туристов с гидами. Уличные торговцы-арабы ходили между колоннами красного и серого гранита, предлагая зонты. Дождь вызвал всеобщее возбуждение. Пахло мокрыми пальто, жвачкой, и тепло человеческого стада туманом поднималось к потолку открытой галереи. Джек прошел внутрь и встал под невероятной красоты сводом.

Фоном звучал записанный на магнитофон григорианский хорал; ротонда резонировала от гула толпы любопытных, приглушаемого высоким сводом. Казалось, что сотни людей перешептываются в восхищении. Дождь попадал внутрь сквозь окулус[14] в центре свода. Поблескивающий мокрый мрамор пола прямо под отверстием был огорожен канатом. Джек нашел свободную скамью. Задрав голову, он смотрел на поблескивающий дождь, серебристо-черный, круглой колонной висевший в пространстве между каменным сводом и мраморным полом. Что-то происходило с дождем, когда он падал сквозь отверстие. Свет словно удерживал его, замедлял падение.

Кто-то опустился на скамью рядом с ним. От ее пальто с погончиками пахло дождем и кожей — и теплом ее тела под ним.

— Он рассказывал мне, — проговорила она, — что это одно из самых подходящих мест, где непосвященный может увидеть индиго. Но только в определенное время года и при особом состоянии света.

— Вы сами когда-нибудь видели?

— Нет. Хотя приходила сюда много раз.

— Зачем вы хотели встретиться здесь?

— Посмотрите на дождь. Отныне каждый раз, услышав григорианский хорал, вы будете вспоминать Пантеон и тихий дождь, сеющийся сквозь отверстие в своде. Этой ночью мне во сне явился ваш отец. Он был в костюме цвета индиго. Электрического цвета. Все другие краски были приглушены. Он явился напомнить мне.

— Напомнить?

— Напомнить, чтобы я не сдавалась. Не прекращала поиски ускользающего индиго.

Ее взор был устремлен на дождь, сеющийся сверху, глаза — потемневшие и вдохновенные, как у мистиков. Он увидел это отрешенное выражение в ее глазах и вдруг понял, что она приворожила его. Нет, он не влюбился, решил он, это другое. Психологическое воздействие, вследствие которого он мгновенно убедил себя, что близость этой женщины необходима ему, как кислород.

— Почему он оставил вам деньги?

— Потому что я чертовски замечательный человек. Потому что он верил: это благодаря мне он обрел способность увидеть индиго, чего никто другой не мог для него сделать.

— И как же вы это сделали?

— Я не сказала, что сделала, просто он в это верил. У меня не было возможности узнать, насколько все это правда. Ладно, пойдемте.

На улице Натали раскрыла зонт и заставила Джека взять ее под руку. Он чувствовал боком кожу ее пальто, запах шампуня, шедший от ее волос. Они медленно шагали по боковым улочкам; мокрый булыжник мостовой скрипел под ногами, оштукатуренные стены домов крошились, как бисквит под дождем. Он с удовольствием позволял ей вести себя и не спрашивал, куда они идут.

Может, таково было успокаивающее воздействие Пантеона, но Натали выглядела присмиревшей.

— Вчера вы спрашивали меня о тех молодых художниках. Я была не вполне откровенна с вами. Ваш отец приблизил их кончину. И их, и других молодых людей.

— Что значит «приблизил их кончину»? Неужели он убил Аккурсо?

— Не совсем так. Но если натаскиваешь щенка, чтобы он приносил тебе палку, а потом бросаешь эту палку в бассейн с известью, кто виноват в его смерти? Щенок, оттого что он такой глупый?

— Но что именно он сделал?

— Я не знаю всех подробностей. Когда я поняла, что происходит, я порвала с ними. Я все время спорила с ним. Он собирал вокруг себя людей, чтобы манипулировать ими. Изображал из себя бога. Он увидел, что двое полюбили друг друга, и сумел вклинить между ними третьего, просто чтобы забавляться, наблюдая, как разгорается ревность.

Дождь прекратился, но Натали не делала попыток опустить зонт. Они спустились к Тибру, перешли на другую сторону по мосту Фабрицио, постояли на середине, глядя на воду. Вздувшаяся от дождя река неслась, бурля, цвета плесени на коже. В воздухе остро пахло мокрой землей.

— В Риме всегда ходишь по мостам. Ваш отец считал мосты священным местом. Местом новых возможностей. Дверьми в иные миры.

В этот момент к ним, разрезая грудью воду, поплыла цапля. Не доплыв до моста, она тяжело захлопала большими крыльями. Наконец оторвалась от воды и пролетела прямо над ними — ее сильный клюв промелькнул в нескольких дюймах от их лиц, — маша крыльями в отчаянном стремлении набрать высоту. Джек вздрогнул, увидев птицу в столь непосредственной близости, чувствуя кожей волны тугого воздуха от крыльев. Цапля поймала воздушный поток, взмыла вверх и, развернувшись, исчезла вдали. Натали следила за ее полетом, Джек же обратил внимание на что-то, плывшее внизу в реке.

Оно на секунду показалось на поверхности и снова ушло под воду. Трудно было понять, что это такое. Вода бурлила, меняясь цветом от фиолетового до светло-коричневого. Предмет появился опять, быстро несомый грязным потоком. На мгновение мелькнуло лицо. Это был труп. Потом он вновь исчез.

— Вещий знак, — сказала Натали. — Вам не кажется, что появление птицы было предзнаменованием?

Джек не слушал ее. Он перевесился через перила моста, пытаясь высмотреть, не всплывет ли труп еще раз, хотя понимал, что поток должен затянуть его под арку. Он перебежал на другую сторону моста. Но трудно было что-то разглядеть в воде, в игре теней от пляшущих мелких волн. В каждом водовороте ему чудился громоздкий силуэт.

— Что там? — спросила Натали. — Что вы там увидели?

Джек, не отрываясь, смотрел на воду. Если это был труп, то он давно уплыл.

— Ничего. — ответил он.

— У вас странный вид.

На сей раз парни-коты поднялись и ушли сами, не дожидаясь, когда их прогонят, хотя Джек слышал, как один из них жаловался на дождь. Джек бродил среди хаоса, царившего в студии Натали, разглядывая ее картины и скульптуры, пока она варила кофе. Все работы были предельно абстрактными и не вызывали в нем ничего, кроме равнодушия.

— Что именно вы пытаетесь в них выразить?

— Никогда не обсуждаю искусство, — ответила она, зажигая от паяльной лампы сначала примус, а потом сигарету.

Это уже порадовало Джека. В дальнем углу студии он обнаружил дверцу. Подумав, что она ведет в туалет, он открыл ее. Внутри было темно, хотя он уловил какой-то отблеск, когда открывал дверь. Стены были окрашены в черный, и отблеск света оказался просто отражением в зеркале. С потолка свисал шнур лампочки. Он дернул за него, и крохотный чулан осветился ультрафиолетовой лампой. Посреди чулана лицом к зеркалу стояло кресло.

Сзади подошла Натали и мягко прикрыла дверь. Словно хотела что-то скрыть.

— Что там?

Она ответила не сразу.

— Если ищешь уборную, она дальше, как выйдешь из студии.

Они сели на матрас и принялись за кофе, попыхивая косяками.

— Твой отец никогда не одобрял такие вещи. Он был очень нетерпим к наркотикам.

— Ты любила его?

— Ох, пожалуйста!

— Думаю, потому ты и заинтересовалась мной.

Она слегка поежилась:

— Отчасти ты прав.

— Почему ты оставила его?

— Я уже говорила. Я должна была уйти. Иначе со мной было бы то же, что с другими.

Может, дело было в воздействии марихуаны, но у Джека возникло ощущение, будто призрак отца преследует его. Разве не труп отца направил его в Рим? Он вспомнил, что Натали рассказывала о его игре в бога, о том, как он вклинил третьего между влюбленными. Натали относилась к нему двойственно — ненавидела его пороки, но в то же время была верна его памяти; хранила на себе его отметину, возможно на плече. Присутствие отца, как мертвая ладонь, лежало на студии. Предупреждение, сигнальный запах; Джек отхлебнул крепкого кофе и почувствовал, как сердце его понеслось, словно луна за облаками. Инстинкт говорил ему: не поддавайся, уходи отсюда и немедленно возвращайся домой, в Англию; забудь о завещании, забудь обо всем.

Но такой возможности у него не было. Все дороги вели сюда. Он спрашивал себя: а может, отец, составляя завещание, тонко учел характер своего сына, зная заранее, как все повернется? Может, умышленно направил Джека в объятия Натали? Дым рождал паранойю.

Натали наклонилась к нему, лицо — яркая луна, и он подумал, что она хочет поцеловать его. Но она сильно затянулась, приникла к его губам и выпустила дым ему в рот. Он глубоко вдохнул его, чувствуя потрескивающий жар травки и сладкий привкус ее дыхания. Кровь его вскипела, и он не знал, то ли от наркотика, то ли от ее дыхания. И смесь была столь крепка, что в ту секунду, когда она растекалась по жилам, родилось предчувствие: вряд ли будет легко освободиться от этой женщины. Мысли расплывались. Лицо Натали дрожало, как изображение на экране телевизора.

На сей раз она поцеловала его, крепко и долго. Ее длинный язык был восхитительно гладок, подушечка из влажного шелка: сладко-тающий. Она нежно водила им, осторожно касалась нёба. Это было как первый, девственный поцелуй. Его губы трепетали.

Внезапно она грубо оттолкнула его. Села на корточки, глядя на него, потом поднялась, отошла к окну и уставилась на серое небо.

— Можешь сейчас уйти?

Как ни странно, Джек был благодарен ей за возможность собраться с мыслями. Ощущение было такое, словно его только что обдало пламенем. Пошатываясь, он направился к двери, остановился, чтобы что-то сказать, но не нашел подходящих слов.

Во дворе было туманно и темно. Ребята слонялись, не находя себе места. Один из них зашипел на него и пробормотал что-то унизительное в его адрес. Джек остановился и бросил на него мрачный взгляд. Взгляд полицейского. Подошел, остановился, высясь над ним. Их глаза были в миллиметре друг от друга. Джек вспомнил итальянское ругательство, в котором фигурировали «мать», «половые отношения» и «темная могила». Подождал, убедился, что ответа не последует, повернулся к ним спиной и вышел со двора.

16

Домой Джек вернулся поздно. Луиза пила кофе со смазливым итальянцем в очках и в полотняном пиджаке. Билли спал на кушетке. Итальянец нянчил на колене папку. Увидев пришедшего Джека, он с виноватым видом поздоровался, потом пробормотал извинения и ретировался. Джек взглянул на Луизу.

— Риелтор, — объяснила она.

— Агент по продаже недвижимости. Так мы называем их в Европе.

— Во всяком случае, я имела в виду человека, который обязан заниматься тем, из-за чего мы сюда приехали.

— Договорилась о цене?

— Еще нет. Мы внимательно осмотрели дом. Я заглянула в каждый угол. Тут, в доме, есть странные комнаты.

— Нашла что-то новое?

— Какие-то непонятные запахи. Но ничего таинственного. Кроме, может быть, одного.

Луиза кивнула ему, приглашая последовать за ней вниз, в холл. Под лестницей оказался встроенный чулан. Деревянная дверь, прежде не замеченная, плавно открылась с легким шорохом. Луиза протянула руку и дернула за шнур, включив ультрафиолетовую лампу.

Они вошли внутрь. Чулан был необычно просторным. Посредине на турецком коврике ручной работы стояло кресло с высокими подлокотниками, обращенное к большому зеркалу на стене. Непосредственно над креслом с потолка свешивался второй шнур. На стене был изображен вихрящийся узор, цвет которого, как будто мягко мерцающий, было трудно определить в ультрафиолетовом свете.

Луиза толкнула дверь, и та закрылась так плотно, что не осталось ни малейшей щели. Она стояла перед зеркалом, ее кожа в ультрафиолетовом свете приобрела яркий янтарный оттенок. Тени в глазных впадинах, под носом и нижней губой стали пурпурными. Белки глаз и зубы горели дьявольским блеском. Джек почувствовал себя неуютно в чулане наедине с Луизой.

— Но для чего все это?

Вместо ответа Луиза открыла дверь и вышла из чулана. Выйдя за ней, Джек зажмурился от яркого лучистого сияния обычных свечей. Они вернулись к спящему Билли.

— У Натали тоже есть такая комната, — неосторожно сказал Джек. — Я видел ее сегодня. Все то же самое: свет, зеркало, кресло.

— Получилось у тебя с ней? Шучу-шучу. Не смущайся. Как прошел день?

Он рассказал — кое-что, не все. Определенные вещи опустил. Он не знал, почему умолчал кое о чем или кого он оберегал, но о наркотическом поцелуе и о трупе в реке рассказывать не стал. Зазвонил телефон. Луиза вышла в переднюю.

— Это Альфредо, — сказала она, вернувшись.

Джек непонимающе посмотрел на нее.

— Риелтор — агент по продаже недвижимости. Хочет пригласить меня пообедать. Сегодня вечером.

— Только женатые мужчины сразу берут быка за рога.

— Я сказала ему, что ты — мой брат. Он ждет у телефона. Кого бы найти, чтобы посидел с Билли?

Джек оглянулся: иных кандидатов, кроме него, не было.

— Ох! Конечно, посижу.

— Правда? Это ничего?

— Иди. Мы с Билли прекрасно проведем время. Иди; человек ждет.

— Не торопи меня. Полагаю, любой серьезный парень способен подождать у телефона по крайней мере пятьдесят секунд.

Они посидели еще несколько мгновений, в упор глядя друг на друга, прежде чем Луиза ответила Альфредо, что сможет пойти с ним.

— Сидеть с ребенком? Я не хожу туда, где есть ребенок, — сказала Натали.

Джек прижал трубку щекой к плечу и качал плачущего Билли, стараясь его успокоить. Ничего не помогало. Билли устроил рев спустя две секунды после того, как Альфредо увел Луизу.

— Ладно, забудем. Я просто так предложил.

Несколько секунд трубка молчала, потом Натали сказала:

— Но для тебя я сделаю исключение. Буду через час.

Она приехала на мотороллере «веспа», известив о своем прибытии его немощным сигналом и несколько раз вывернув ручку газа. Оставив мотороллер под окном, влетела в дом и сразу направилась на кухню, словно прекрасно знала, где что здесь расположено.

С собой она привезла пиццу в картонной коробке. Первым делом заглянула в бар и долго гремела бутылками, пока не нашла вино по вкусу. Билли на руках у Джека перестал реветь и с любопытством глядел на нее.

— Так вот он какой, внук Тима. Славный малыш.

— Билли, поздоровайся с Натали.

— Адок! — сказал Билли.

— И похож на Ника, — добавила она, опытной рукой извлекая пробку.

— Ник?

— Ну да, его отец.

— Ты знаешь его отца?

— Тим говорил мне, что его отец — Ник. А так, кто знает их настоящих отцов? Можешь ты с уверенностью сказать, кто твой отец?

Джек с таким видом принял стакан вина, словно в нем был вирус.

— Ник? Кто такой Ник?

— Ник, — повторил за ним Билли. — Ник-ник-ник-ник.

— Ну, что тут обсуждать? Ник был одним из тех юнцов, о которых я тебе рассказывала. Бродяжничает где-то. Может, уже умер.

Джек неожиданно сообразил, что Натали говорит о Николасе Чедберне, молодом художнике, чьи картины все еще висели в чикагской квартире отца. Он начал вспоминать, почему Луиза не хотела, чтобы кто-нибудь знал, кто отец Билли.

— Слушай, если встретишь Луизу, лучше ничего ей не говори. Она думает, что никто ничего не знает.

— Ты покормил малыша?

— Покормил?

Хотя Натали поначалу отказывалась прийти, с Билли она управлялась очень умело. После того как они совместно расправились с пиццей, она подхватила мальчишку на руки и принялась щекотать ему под подбородком, тискать, подбрасывать в воздух, ползать с ним по полу, играть, сменила подгузник. Насколько беспомощен был Джек, настолько умелой оказалась она.

— Приходилось работать нянькой, — сказала Натали. — Но меня всегда увольняли, потому что каждый папаша норовил меня завалить.

Натали понесла Билли осматривать дом, и Джек заподозрил: это предлог, чтобы проверить, что изменилось в доме с тех пор, как она была тут в последний раз. Джек удивился, узнав, что это было недавно, всего четыре недели назад. Она заметила его удивление.

— У меня есть ключ. У малыша глаза слипаются, может, уложим его спать? Луиза реквизировала эту комнату, я угадала? Твой отец просил меня приглядывать за домом, и я время от времени заходила сюда.

— Мне казалось, ты презираешь этот дом.

— Ты прав. Но он хорош, чтобы устраивать вечеринки или поселять здесь гостей. Ты видел мое логово. Кстати, ключ есть еще у нескольких человек. Так что стоит поостеречься непрошеных гостей.

Они постояли несколько секунд над Билли, пока он устраивался поудобней. Билли показал на Джека и произнес: «Пап-па!» Джек растроганно заморгал. Натали легонько подтолкнула его локтем, они крадучись вышли и вернулись в салон.

— Непрошеных гостей? Мне показалось, что одна или две спальни выглядят так, словно кто-то в них ночевал.

— Возможно, они выжидают, когда ты съедешь.

— Пожалуй, так и нужно сделать. Но в таком случае мне придется продать дом и отдать тебе деньги.

— Мне он точно не нужен. Посмотри на эти чертовы манекены, которые торчат повсюду. Слишком много плохих воспоминаний с этим домом связано.

— Каких именно?

Но Натали лишь закурила сигарету и оставила вопрос без ответа. Тогда Джек спросил о чулане, что под лестницей, с зеркалом и ультрафиолетовой лампой. Натали назвала его «чуланом тумана» и сказала, что это просто еще одна сумасшедшая идея его отца.

— Если она такая сумасшедшая, почему у тебя тоже такой чулан?

— Было время, когда я верила всему, что он говорил. Просто руки не дошли убрать там все.

— Как это работает?

— Это не работает.

— А как должно было бы работать?

— Почитай его книгу, если действительно хочешь знать. Ты нашел наголовное устройство?

Натали опять переменила тему. Разговор с ней слишком часто походил на скачки по пересеченной местности.

— Нет.

— Подожди здесь. Оно, наверно, где-нибудь в чулане тумана.

Она вышла в холл, и Джек услышал, как открылась дверь под лестницей. Вскоре она вернулась с нелепо выглядящим устройством. Это был шлем, представлявший собой каркас из легкого металла и кожаных ремешков, к которому были прикреплены металлические трубки, зеркальца и стеклянные линзы разной конфигурации.

— Примерь.

Джек с сомнением смотрел на шлем — в нем чувствовалось что-то средневековое, зловещее. Кожаные ремешки были жесткие и пахли как новые.

— Сперва скажи, что это такое.

— Обыкновенный оптический шлем Страттона, — ответила она, попутно распуская ремешки. — Поворачивает ваше поле зрения на сто восемьдесят градусов, меняет левую и правую стороны и верх делает низом. Настоящий мозговорот.

Она протянула шлем Джеку, словно это был кусок арбуза: мол, попробуй. Велела закрыть глаза, пока она закрепляет его на голове. Туго затянула ремешки у него под подбородком и сзади на шее, защемив кожу. Шлем был тяжелый, так что голову тянуло вниз. Потом Натали разрешила ему открыть глаза. Увиденное поразило его. Он подвигал головой влево и вправо, вверх и вниз и начал глотать ртом воздух. Поднял руки, чтобы стащить шлем, но не смог найти головы.

— Не паникуй. Сделай глубокий вдох. Не пытайся снять его.

Джек потерял ориентацию. Он еще раз попытался схватить шлем и опять промахнулся. Он видел свои руки, яростно мечущиеся, как крылья, сверху, вместо того чтобы быть внизу. Стоило немного наклонить голову, и все начинало беспорядочно скользить в разные стороны. Он двинул правой рукой, но увидел взмах слева.

— Освободи меня, Натали!

— Попробуй следующее. Положи руки туда, где, как тебе кажется, у тебя пах. — Джек попытался медленно опустить руки к талии, но почувствовал, как вместо талии ладони коснулись шлема. Натали засмеялась. — Нет. Начни думать своим концом!

— Освободи меня от этой штуки! С меня хватит!

Он почувствовал, как прикасаются к ушам ее тонкие пальцы, расстегивая ремешки. Наконец, к его большому облегчению, голова освободилась от шлема. Он, моргая, смотрел на комнату, принявшую нормальный вид. Было жарко и поташнивало.

— Мне нужно выпить.

— Первоначальная тошнота, — сказала Натали, кладя шлем на пол и наливая ему вина, — быстро проходит, и через несколько часов привыкаешь к тому, что видишь.

— Ну конечно! Кто станет напяливать эту мозгодробилку на несколько часов?!

— Твой отец проверял. Он обнаружил, что, если поносить его неделю, начинает казаться, будто так все и должно быть. А после нескольких недель привыкаешь окончательно.

— После нескольких недель! Но это бессмысленно.

— Твой отец никогда не делал ничего бессмысленного. Этот опыт демонстрирует, насколько пластична природа человека. Можно изменить саму основу нашего восприятия, и мы будем способны существовать нормально.

— Не могу представить, чтобы он носил такое несколько недель.

— А я и не говорила, что он носил. На то у него были другие дураки.

— Кто-нибудь из тех молодых художников?

Она грустно кивнула. Взгляд ее стал отрешенным, словно она что-то вспомнила.

— Мне тяжело говорить об этом. Давай поговорим о тебе?

Но он скоро исчерпал обычные полицейские анекдоты и замолчал. Она, как охотница, наблюдала за ним. Хотя Натали томно раскинулась на кушетке, лениво выставив бедра, она внимательно ловила каждое его слово. Спросила, что он сделал в жизни самое плохое, и он ответил:

— Солгал, что человек коснулся предписания, хотя он этого не делал.

— Не понимаю.

Он объяснил ей проблему с Бёртлсом. Она не давала ему замолчать, расспрашивала о Луизе, и хотя Джек отвечал односложно, ничто не проходило мимо ее внимания. Она зевала с равнодушным видом, но он знал: она следит за ним. Этот ее странно туманный взгляд. Тревожащий прищур сладострастных глаз, в которых вспыхивали и гасли желтые волчьи искры.

Луиза вернулась задолго до полуночи. Она привела с собой Альфредо; оба были радостно возбуждены после удавшегося обеда. Последовало смущенное знакомство: Джек представил Луизу и Натали друг другу, потом Луиза представила Альфредо Джеку, хотя они уже мельком виделись. В общей неразберихе Натали и Альфредо пришлось знакомиться самим. Они представились друг другу по-итальянски, обменявшись обычными приветствиями, и, пока все рассаживались, продолжали любезный, как сначала показалось, разговор.

— Хорошо провели время? — спросил Джек Луизу, перекрывая сладкозвучные итальянские любезности.

— Потрясающе. Он так мил. Так это?..

— Да, она.

— Еще не видел ее татуировку?

— Нет.

— Не воспользоваться такой возможностью! Какой же ты тюфяк.

— Увы.

Он смотрел ей в глаза чуть дольше, чем позволяли приличия; потом оба обратили внимание, что тон, каким разговаривала другая пара, изменился. Натали нападала, Альфредо отвечал раздраженно. Поняв, что Луиза и Джек прислушиваются к их разговору, они замолчали. Повисла неловкая пауза, во время которой казалось, что комната опасно раскачивается.

— Так что вы ели? — спросил Джек.

Альфредо снова стал сплошное очарование. Его английский был безупречен.

— Я повел Луизу в самый мой любимый ресторан в Риме. На виа ди Монте Тестаччьо. Туда, где настоящая cucina romana[15] Тебе понравилось, Луиза?

— Что между вами произошло? — обратилась Луиза к Натали.

Та сидела, скрестив руки на груди и положив ногу на ногу, и смотрела в окно. Нижняя губа была выпячена.

— Я пытался заставить Луизу попробовать «салат из копыт» и «сладкое мясо» в белом вине, — рассмеялся Альфредо.

— Я что-нибудь не уловила? — сделала новую попытку Луиза.

— Она сопротивлялась, Альфредо? — отвлек ее Джек.

— Еще как. Сначала. Но я уговорил ее. Постепенно.

— Чертов хлыщ! — буркнула Натали.

— Звучит заманчиво, — сказал Джек, — Надо будет попробовать.

— Очень дорогое блюдо, — проворчала Натали.

— Нет, не слишком, — проворковал Альфредо.

Повисла напряженная тишина; наконец Альфредо встал, собравшись уходить. Он с подчеркнутой галантностью поцеловал на прощание Луизу, за ней Натали и пожал руку Джеку, выразив надежду, что они как-нибудь пообедают в том же ресторане. Луиза проводила его. Джеку понравился Альфредо, о чем он и сказал, пока Луиза отсутствовала.

— Отвратительный тип, — возразила Натали.

— Почему же?

— Женат, а гоняется за юбками.

— Но он гоняется за Луизой, разве не так?

— Презираю мужчин, у которых не хватает честности уйти от жены, — высказала свое мнение Натали, — если они хотят быть с другой.

— Строгие у тебя правила.

— Что это такое? — спросила вернувшаяся Луиза, подняв с пола страттоновский шлем; потрогала кожаные ремешки, теряясь в догадках.

— Попробуй его надеть, — ласково предложила Натали.

— Не надо! — сказал Джек с такой обеспокоенностью, что Луиза удивленно посмотрела на него. — Я хочу сказать, — добавил Джек, взяв себя в руки, — что потом будет тошнить.

— Правда?

— Он преувеличивает, — успокоила ее Натали. — Примерь его.

— Я надевал недавно, и до сих пор меня немного поташнивает, — предупредил Джек.

— Что, черт возьми, это такое?

— Одна из игрушек, которыми забавлялся наш отец.

Держа шлем в вытянутой руке, Луиза с опаской разглядывала его.

— Так что он с ним делал?

— Давал кому-нибудь, — небрежно сказала Натали, — глотнуть таблетку ЛСД, а потом надевал ему на неделю шлем на голову. Или раздевал хорошенькую девушку и…

— Это нам слышать ни к чему, — перебил ее Джек.

— Очень даже к чему, — не отставала Луиза. — И что он делал?

Не обращая на нее внимания, Натали обернулась к Джеку:

— Я заметила, что ты предпочитаешь игнорировать некоторые вещи. Не касаться их. Говорить намеками. Что это тебе дает? Или просто оберегаешь Луизу?

— Оберегает? От чего?

— Ни от чего особенного, — сказала Натали.

— Даже не понимаю, о чем это ты, — проворчал Джек.

Натали встала.

— Знаешь, Луиза, у нас с тобой был общий знакомый.

— Не может быть!

— Да. Помнишь Ника? Мы с ним давние друзья.

Луиза ошеломленно посмотрела на Джека. Тот почувствовал, как лицо у него вспыхнуло от гнева. Он специально просил Натали не упоминать имени Ника.

— Уже поздно, я ухожу, — сказала Натали. — Приятно было познакомиться, Луиза. Поцелуй за меня Билли.

Джек дернулся, собираясь встать и проводить ее, но Натали положила руку ему на плечо, чтобы он не вставал, бросив: «Сама найду выход». Затем поцеловала его в губы, чуть крепче и чуть дольше, чем следовало, чтобы зародить в Луизе подозрения, и ушла. Они услышали, как под окном затрещал, а потом взревел мотор «веспы» — и стал удаляться тающим зудением насекомого, пока его не проглотил жадный клюв римской ночи.

— «Поцелуй за меня Билли», — передразнила Луиза слишком уж мрачным тоном.

— Не надо, — устало сказал Джек. — Не говори ничего.

17

Позвольте, пока вы по двадцать минут в день сосредоточиваетесь на разрыве в спектре между синим и фиолетовым, напомнить о том, что говорит наука о цвете Индиго.

Ничего.

И вас, и меня с детства учили, что спектр состоит из семи цветов. Несомненно, вы знакомы с мнемотехникой, искусством запоминания: «Каждый охотник желает знать»,[16] разумеется. Так вспомните, разве кто, начиная с незапамятных времен, доказал нам, что в нормальном спектре света действительно семь различных цветов? Во всяком случае, не наука, которая признает, что их только шесть. Обратитесь к своим учебникам по физике и энциклопедиям и обнаружите в них странное нежелание упоминать о неуловимом Индиго. Это член семьи, о котором предпочитают не говорить. Цвет, название которого не осмеливаются произнести. Табу для науки.

Научное понимание природы цвета основано на понятиях оттенка, насыщенности и излучения. Весь видимый свет представляет собой электромагнитное излучение. Разница в длине волны отдельных излучений субъективно воспринимается как «оттенок». Оттенки красного и фиолетового находятся на противоположных краях видимого спектра, потому что имеют разную длину волны. Длина волны красного — 0,000030 дюйма, фиолетового — 0,000014. Между этими двумя крайними точками ясно различимы четыре варианта волн, или полос (оранжевая, желтая, зеленая, синяя). Если бы их было пять, то есть всего семь, тогда был бы и Индиго! Но их не пять. Почему?

Цвет света отдельно взятой волны известен как чистый спектральный цвет. Такой цвет называют предельно насыщенным. Подобные цвета невозможно увидеть вне лаборатории, исключение составляют лампы с парами натрия в колбе, используемые на автострадах, и они являются примером предельно насыщенного желтого. Большинство цветов, которые мы видим ежедневно, являются мало насыщенными или, говоря другими словами, сочетают в себе волны разной длины. Точно так же, как цвет Индиго в передаче его художником — приблизительный вариант синего излучения.

Индиго не существует. И никогда не существовал.

И хватит о науке. А что же искусство и художники, колеблющиеся на противоположном конце иного спектра? Что они имеют сказать по этому вопросу? Поинтересоваться у них стоит, если только захотите от души посмеяться. Хотя я сознаюсь в свой слабости к художникам, мне, слушая их хвастливый лепет по поводу неуловимого Индиго, хочется утопить их всех в канале (что я и сделал с одним молодым человеком, очень меня раздражавшим). Они со слезами на глазах приводят в пример знаменитые полотна и тащат вам свою мазню со всякими экзотическими вариациями синего, синего, синего.

Ученые и художники. Умники и дураки. Но имеется альтернатива, и я покажу ее вам. Восприятие Индиго есть путь к Невидимости. (Возможно, сейчас вам придется изменить свое представление о Невидимости. То, как она представлена в научной фантастике, — это, конечно, полная нелепость: если бы мы были невидимы так, как это изобразил Герберт Уэллс, тогда бы даже наши веки были прозрачны. Мы не смогли бы закрыть глаза. Не смогли бы спать.)

С другой стороны, я не намерен говорить и о некоем плаще-невидимке или ином каком камуфляже, в котором вы могли бы появляться незамеченным. Это просто маскировка или колдовство. Истинную Невидимость можно уподобить трещине в физическом мире, сквозь которую вы можете быть перенесены после того, как облечетесь в некую оболочку.

Не это ли произошло с неуловимым Индиго, не ускользнул ли он из мира сквозь подобную трещину? Ясно, что исторически этот цвет должен был присутствовать здесь и сейчас. Технические журналы говорят нам, что «некогда» Индиго считался полноправным цветом спектра. Меня забавляет это «некогда», лукавые смыслы этого слова. Почему тогда мы лишились его? Может, кто украл его у нас? Или он покинул нашу планету сам по себе? Какие силы, божественные или природные, наказывают нас невозможностью видеть его красоту? И возможно ли, что другие части спектра тоже исчезнут?

Правда в том, что он существовал, а теперь его нет. Мне известны некоторые места, где еще можно обнаружить следы неуловимого Индиго, но я не представляю, как узнать, не является ли то, что я обещаю предъявить вам, лишь бледным намеком на великолепный оригинал. Возможно, я разворачиваю перед вами лишь выцветшие, драные остатки знамени. Но, выполнив мои указания и увидев неуловимый Индиго собственными глазами, вы будете повсюду замечать его смутные следы. И мир вокруг вас изменится.

Зрелище Индиго — это неожиданный дар и побочный результат овладения искусством Невидимости.

Вернемся к практической стороне дела. Первым делом нужно изменить свой рацион. Чтобы уловить цвет Индиго, необходимо высокое содержание железа и кальция в крови, поскольку эти элементы являются составляющими его излучения. Восприятие цвета — это сложный нейрофизиологический процесс, и рацион может повлиять на динамическое взаимодействие наблюдателя и наблюдаемого объекта. В дополнение к улучшающему зрение витамину А я рекомендую ежедневный прием полутора миллиграммов железа и двух — кальция. Это большие дозы, а железо часто приводит к запорам. Вам придется контролировать свой рацион, чтобы вы могли регулярно опорожнять кишечник.

Дважды в день промывайте глаза раствором лещины виргинской (Hamamelis Virginica) и буры. Эти ингредиенты вы найдете в любой аптеке.

Подобного режима следует строго придерживаться в течение месяца, прежде чем перейти к следующей ступени, и вы можете использовать этот промежуточный период, чтобы сделать две вещи — развить в себе способность видеть, а еще приготовить затемненное помещение.

Первое достигается путем упражнений, известных как «наложение рук». Закройте глаза и поднесите к ним ладони, почти касаясь век. Вы должны видеть лишь море черноты — в воображении и на деле. Оставайтесь в таком положении пять минут. Когда снова откроете глаза, не тревожьтесь, что несколько мгновений все будет видеться нечетко. Более того, в первые мгновения не следует и пытаться фокусировать взгляд на чем-нибудь.

Делайте это упражнение почаще. Открыв глаза после погружения в полную тьму, вы все увидите свежим взглядом. Это в определенной степени связано с воздействием на усталые органы зрения электрических импульсов, исходящих от ладоней (ладони излучают жизненную энергию, отсюда известная практика наложения ладоней в целительстве). Далее, видя полную темноту, ваши глаза движутся в слепом поиске фиолетового конца спектра и зоны, куда нам необходимо заглянуть.

Овладев этим упражнением, выйдите на природу и делайте то же самое. Еще лучше пойти в лес. Самое лучшее — оказаться в тихом лесу в сумерках и повторять упражнение. Результат удивит вас.

Укрепляя зрение при помощи витаминов и упражнений, начинайте устраивать затемненное помещение. В большинстве случаев можно освободить чулан под лестницей. Если это невозможно, придется нанять плотника или взяться за дело самому. В любом случае затемненное помещение должно быть размером примерно с платяной шкаф — достаточно широким, чтобы там поместилось кресло, а голова не упиралась в потолок.

В первую очередь надо сделать помещение непроницаемым для дневного света, замазать все щели. Затем проведите туда электричество и повесьте ультрафиолетовую лампу с выключателем. Она должна быть расположена точно над головой, когда вы будете сидеть в кресле, а шнур выключателя — такой длины, чтобы не нужно было тянуться, включая и выключая лампу.

Через месяц привыкания к новому рациону, упражнений с закрытыми глазами, устроив затемненное помещение, вы будете готовы перейти к следующей стадии.

18

Просидев почти пятнадцать минут в «чулане тумана» под лестницей, Джек начал стыдиться, что он ведет себя как дурак. Конечно же, ничего так и не произошло, и, когда он взялся за шнур, чтобы включить ультрафиолетовую лампу, зазвонил звонок входной двери. Ультрафиолет резанул по глазам. Он зажмурился. Нащупывая раздвижную дверь чулана, услышал, как Луиза с кем-то разговаривает.

Джек узнал голос Альфредо, сначала приглушенный, потом приблизившийся, повторяющий приветствие. Они с Луизой задержались в коридоре всего в нескольких дюймах от Джека, стоявшего под лестницей и отделенного от них лишь дверью. Джек понял, что Альфредо зашел предложить свою цену за дом. Он слышал, как Альфредо поинтересовался, где Джек, и Луиза ответила, что не знает. Потом голоса стали удаляться: это Луиза повела Альфредо в гостиную, где играл Билли, оставленный без присмотра.

Джек снова опустился в кресло. Он вовсе не прятался от Альфредо — просто не хотел своим появлением затягивать его визит. Он подождет, пока агент не распрощается, а потом выйдет из чулана. Он сидел в кресле, а его отражение в зеркале смотрело на него. Зеркало слегка затуманилось от лампы. Джек встал и протер его рукавом. В этот момент Альфредо заговорил громче, а Луиза отвечала ему звонким смехом.

Они снова вышли в коридор. Джек отчетливо слышал их разговор.

После загадочной паузы Альфредо заговорил, и говорил он удивительные вещи. Мол, Луиза неописуемо прекрасна. Луиза — богиня. Альфредо всю ночь лежал, не в состоянии уснуть, страдая, терзаясь мыслями о ней, до шести утра и, не в силах выносить это дольше, вылез из постели и оставил семью дома одну, чтобы идти пешком сюда, на Монте Марио.

Джек, слушая все это, невольно зажал рот рукой и сильно прикусил себе пальцы.

Он был в отчаянии, сообщил Альфредо. Не мог быть счастлив, пока не вернется, чтобы увидеть ее — просто взглянуть на нее, побыть рядом с ней несколько мгновений.

— Господи, ну и ну! — воскликнула Луиза.

Потом шорох трущейся одежды, глухой удар о дверь чулана, так что она содрогнулась и закачался шнур от ультрафиолетовой лампы. Джек услышал частое дыхание, хрип, пыхтение.

Прекрати, Альфредо, нет, нет; Ты считаешь меня дураком, Луиза; Нет, не считаю; Считаешь, может, я и есть дурак; Видишь, мне нравится, как ты целуешь меня, Альфредо, правда, нравится, просто сейчас не время, ты тут ни при чем; Мне надо вернуться на работу или, может, домой, сегодня ужасный день; Не принимай это близко к сердцу, пожалуйста, просто…; Нет, ты права, я должен уйти, пожалуйста, забудь, что я был здесь сегодня; Извини; И ты меня извини.

Раздались быстрые шаги. Входная дверь открылась, впуская свежий воздух и шум с улицы, и снова закрылась. Потом в гостиной заплакал Билли. Джек услышал, как Луиза тяжело застонала и бросилась к нему, чем он и воспользовался, чтобы выскользнуть из чулана.

— Куда ты уходил? — несколько мгновений спустя спросила его Луиза. — Ты просто вдруг исчез.

— Так, выходил прогуляться. Ты что-то раскраснелась.

Луиза пробежала рукой по волосам.

— Билли раскапризничался. Хочешь кофе?

Джек ответил, что не хочет, но она, похоже, не слышала и налила ему чашку.

— Я, кажется, видел, как кто-то вышел из дома, может такое быть?

— Да! Может. Это был агент по недвижимости.

— Ты имеешь в виду Альфредо?

— Разумеется, Альфредо. Приходил сказать цену дома.

— Особое внимание, а?

— Знаешь, что этот дом в действительности стоит дороже, чем квартира на Лейк-Шор-драйв? Кто бы мог подумать!

— Да, кто бы мог подумать. Альфредо еще что-нибудь сказал?

— Он, похоже, торопился. Что ты так смотришь на меня?

— Как я смотрю?

— Джек, ты долго еще думаешь оставаться здесь, в Риме? Мы ведь уже сделали все, что нужно, разве нет?

Джек решил не приставать к ней больше с расспросами и задумался об отъезде из Рима. Натали он нашел, дом выставлен на продажу. Они не могут сидеть здесь и дожидаться, пока его кто-то купит. Но он еще не был готов уезжать. Одинокий бизнес в Кэтфорде не слишком требовал возвращения в Англию, однако, напомнил он себе, надо позвонить миссис Прайс.

К тому же на него начало влиять обаяние Рима. Античная пыль уже забилась под ногти. Гул эпох перерос в ежедневный шумовой фон. Патина истории сходила с Рима, открывая яркий и многоцветный новый город. А еще была Натали.

— Скучаешь по Чикаго, Луиза?

— Нет, просто хотела спросить, какие у тебя планы. Что до меня, то, думаю, потерплю еще пару дней, а там захочется отвезти Билли домой.

Они понимали, что, пока находятся в Риме, нужно отведать побольше его прославленных сластей. Так что они до отвала наелись Ватикана, статуй Бернини и фонтана Треви. Джек почти целый день таскал Билли на плечах, играя в папашу. Вместе они походили на супружескую пару, гуляющую с сыном.

Прошло три счастливых дня, прежде чем Луиза решила, что пора возвращаться домой в Чикаго. За все это время Джек не делал попыток связаться с Натали, и она не звонила Джеку. Ни Альфредо, ни Луиза тоже не надоедали друг другу. Но что-то происходило с Билли.

Чем больше малыш привыкал к Джеку, тем сильней он привязывался к нему. Оставлял мать, ковылял к Джеку и вцеплялся в его колено. Когда Джек брал его на руки, клал голову ему на плечо. Позволял Джеку вытирать его после ванной большим полотенцем. С сияющими глазами бросался ему в объятия. Иногда в такие моменты Джек смотрел на Луизу, отвечая смущенной полуулыбкой на ее улыбку, в которой в то же время сквозило некоторое беспокойство. Потому что так, кирпич за кирпичом, неостановимо возводилось здание более святое и ненадежное, чем все монументы Рима, и более величественное, чем все небоскребы Чикаго.

— Приезжай в Чикаго, — полушутливо сказала Луиза, беря Билли из рук Джека. — Помни, теперь там у тебя есть семья.

— Может быть, приеду.

Джеку наконец удалось дозвониться в Англию и поговорить с миссис Прайс, которая вовсе не обрадовалась, как он ожидал. Не очень хорошо, выговаривала она ему, что с ним нельзя было связаться с тех пор, как он улетел в Чикаго; и она намеренно отключила автоответчик, чтобы заставить его поговорить непосредственно с ней. На уведомления нет ответа, сообщила она, и еще есть сложности с Бёртлсом. К тому же банк не оплатил ее чек, и таким образом, заключила она, он задолжал ей недельное жалованье.

— Спокойней, миссис Прайс! На счете номер три у нас еще много денег!

— Но, как вы прекрасно знаете, у меня нет доступа к этому счету.

— Но вы можете подписать себе чек самостоятельно. Действуйте, я вам доверяю. Просто изобразите мою подпись на чеке.

— В жизни такого не делала и не собираюсь.

— Они не заметят разницы, миссис Прайс! Я горю желанием заплатить вам!

— Об этом не может быть и речи.

— Хорошо. Я сегодня же переведу вам деньги. Обещаю. Расскажите, что там с Бёртлсом.

— Этот негодяй солгал в суде, заявив, что вы не вручали ему документов. Говорит, может, мол, доказать, что его в тот день даже не было в городе.

Сердце у Джека упало.

— Вы ведь вручили ему бумаги как положено? — спросила миссис Прайс более мягким тоном.

— А как же, миссис Прайс!

— Извините, что я вас спросила. Но Бёртлс поднял такой крик, и суд пожелал, чтобы вы явились сами. Ну, я объяснила, что вы за границей, и, конечно, судья пожелал получить ваше письменное показание. Он сказал Бёртлсу, что знает по опыту: судебные исполнители ничего не выигрывают, солгав, но все равно распорядился приостановить дело.

Джек заверил миссис Прайс, что вернется сразу же, как только сможет; он успокаивал ее, уговаривал, умолял, говоря, что без нее его бизнес рухнет. Пообещал чаще связываться с ней и наконец положил трубку. Он чувствовал себя отвратительно, не только из-за истории с Бёртлсом, не потому, что солгал суду или сыграл с Бёртлсом злую шутку, а потому, что подвел миссис Прайс.

Но Джек еще не покончил с Римом. Ничто не могло заставить его вернуться в Англию, пока Вечный город разверзал перед ним свой широкий, как небосвод, рог изобилия, полный церквей и дворцов, которые при ближайшем рассмотрении оказывались шкатулками, хранящими в себе сокровища, тайны, произведения искусства, и из которых, когда их открывали, вырывались на волю толпы призраков. Зачем ему было стремиться обратно в Англию, когда его там никто не ждал?

А еще была Натали. С ее взглядом волчицы и ногами балерины. Она приехала на своем мопеде однажды под вечер — перед тем, как Луиза собралась уезжать домой. Луиза была в холле, когда вошла Натали. Взаимное изумление заставило обеих замереть на месте.

Первой пришла в себя Луиза.

— Вижу, у вас есть ключ от дома, — проговорила она, не в силах отвести взгляд от облегающих кожаных брюк Натали и массивной пряжки на ее талии.

— Верно. Я говорила об этом Джеку. Вообще, я пришла, чтобы вернуть его. Вот, пожалуйста.

— Может, вам стоит оставить его у себя?

— Нет. Слишком многих сюда заносит, если можно так выразиться. Предпочитаю избавиться от него. Вам нравятся черно-белые фильмы?

— По правде сказать, да. Вы говорили, что знали Ника. Вы были любовниками?

— Да. Билли похож на него, вам не кажется?

Шея и уши у Луизы покраснели от гнева, и с этим она ничего не могла поделать.

— Вы что-нибудь говорили Джеку о том, что Ник — отец Билли?

— Нет, — солгала Натали. — Какое ему до этого дело? Или мне?

— Я бы предпочла, чтобы вы и не говорили ему ничего. Джеку ни к чему знать об этом.

— Понимаю. Джек говорил, вы его используете как дублера отца Билли.

— Он так и сказал?!! — Луиза была потрясена.

— Вижу, я его выдала. Теперь у нас обеих есть кое-что, о чем лучше молчать. Возьмите ключ. Мне надо идти. Что касается кино: так и думала, что вам нравится черно-белое.

Джек взял машину напрокат и отвез Луизу и Билли в аэропорт. У входа в зал ожидания Луиза обернулась и схватила Джека за отворот пиджака.

— Могу я тебе кое-что сказать? Может, это покажется тебе немного странным, но держись подальше от Натали.

— Почему?

— Прежде всего потому, что она невероятно лжива.

— Это твой сестринский совет?

— Просто совет. Тебе может показаться, что ты хочешь ее. Но это не так.

Она поцеловала его в губы. Страстным и неожиданно долгим поцелуем, чем привела его в замешательство. Потом прошла в зал ожидания, и только Билли оглянулся, чтобы посмотреть на махавшего им Джека.

Вернувшись из аэропорта, Джек сразу же позвонил Натали.

19

— Молодая итальянская художница Анна Мария Ак-курсо вскрыла себе вены в полночь шестнадцатого февраля. Вечером того же дня американец Николас Чедберн исчез из своей квартиры.

— У тебя голова постоянно работает, — сказала Натали. — Никогда не отключается.

— Я за этим слежу, — ответил Джек.

Сквозь неплотно задернутые тяжелые шторы синего бархата сочился яркий солнечный свет. Они второй день не вылезали из постели. Натали лежала на животе. Простыни сбились у нее под бедром, отчего мокрая от пота талия изогнулась, как ветка плюща или жимолости. Головой она зарылась в подушки, волосы рассыпались по простыням. Они оба были мокрые. Постель — поле после жестокой битвы. Комната дымилась от недавней схватки двух тел, и капли холодного пота бежали по ним, щекоча ноздри, как запах майских цветов, опаловые под лучами света. Они, как наркотиком, были одурманены друг другом.

Джек лежал, опершись на локти, и следил за сияющей каплей пота, катившейся по боку Натали. Ее кожа горела в луче солнца, смуглая, гладкая и блестящая, а на плече темнела татуировка, о существовании которой он всегда знал: изображение спектра, но не в виде радуги, а в виде молнии, окруженной шестью крохотными звездочками. Цветов было только шесть.

Посреди ночи он укусил эту татуировку. Натали, стоя на коленях, уткнувшись головой в подушки и вцепившись в железную спинку кровати широко раскинутыми руками, приглашала взять ее сзади. Уже натрудившийся сверх меры, он втиснулся в нее и сильно бил животом в вызывающе выставленные ягодицы, пока она не залепетала его имя, кусая подушку. Тут он зажал зубами татуировку, словно мог содрать ее с плеча вместе с кожей. Она пробудила в нем темные страсти. На какое-то мгновение он перестал владеть собой, но потом ослабил волчью хватку своих зубов.

— Дело в том, — сказал Джек, — что у этих двоих было кое-что общее.

— Удиви меня, — сонно ответила Натали.

— Мой отец. Тим Чемберс.

— Ошибаешься.

— Ошибаюсь? Почему ошибаюсь?

— Ты спрашивал, что их объединяло. Это был не твой отец, по крайней мере не только он. Какая там названа дата?

— Шестнадцатое февраля. Это что-нибудь значит?

— Луперкал,[17] — Натали расслабленно вытянулась на постели. Лицо ее, на котором было написано блаженство, смягчилось, и от него исходило темное сияние. — Празднование луперкалий.

Джек озадаченно моргал, ожидая объяснений. Вместо этого она положила изящные руки ему на плечи. Потом, запустив пальцы ему в волосы, прижалась к нему. Ее язык проник ему в рот, сначала осторожно, затем смелее. Ее дыхание пахло сном и вином, которое они пили ночью, солоноватым дождем и ягодами, не-фелиумом и цитрусами, но сильнее всего был запах распаленной плоти. Он чувствовал его даже в ее поцелуе. Привкус земли в нем пугал и возбуждал. Она захватила зубами его губу, стиснула, но не слишком, шелковый язык скользил по нёбу вглубь. Ладони стиснули член, потянули и принялись массировать встречными движениями. Он был уверен, что у него не осталось сил. Он уже оставил в ней слой кожи, но эта ненасытная женщина была готова продолжать.

— Я больше не могу, — рассмеялся он.

— О нет, можешь.

Синева заволокла комнату, подобно туману. Аромат, тайна, синяя тень, фиолетовый тон, занимающийся индиго.

— Возьми меня.

— Еще. Так. Еще. Говори со мной, Джек, не молчи.

— Не могу. Этого не выразить. Словами. Не выразить словами.

— Не уходи. Еще. Как хорошо!

— Почему ты так любишь заниматься этим?

— Надо ли об этом спрашивать? Это не просто… хотя можно сказать и так. Это — озарение.

Как говорить о волчице? С чего начать? Ты пришел ко мне, Джек, будучи таким простодушным, с виду — человек мира, но я вижу тебя и знаю: ты пришел ко мне чистым. Я лижу нежный пушок на твоем нагом теле, принюхиваюсь к восковой vernix caseosa[18] твоей кожи; мне даже не нужно показывать, где мои сосцы, ибо ты пришел ко мне на запах, изголодавшийся по молоку волчицы.

Может, ты не поверил мне, когда я сказала, что избираю себе одного мужчину каждые два года. Теперь, когда ты видишь мой пыл, ты, наверно, поверишь. Пусть я познала мужчин, я пришла к тебе обновленной, чистой, изголодавшейся. И хотя ты наивен, ты прекрасный любовник, заботливый, внимательный к моим желаниям. Как ты можешь быть сыном своего отца? Он не был так бескорыстен, как ты. Он не знал, что это такое.

Чувствуешь ты присутствие волчицы в этом городе волчицы? Слышишь ли ее тихое рычание в ночи? Ее тихое и частое дыхание? Ее запах, отдающий овечьим молоком и мертвой плотью, земляными червями, и желудями, и ягодами; запах ее шерсти, отдающий сырой летней ночью, илистыми излучинами Тибра? Разве не видишь ты ее тень в окне?

Нет. Тебе невозможно видеть ее. И все же. Ибо она есть тень индиго, а тут ты всего лишь неофит.

Но ты познаешь его. Кто может жить, подобно людям, в пещерах или в дуплах деревьев, чувствовать себя как дома в прериях, в лесу, в горах, как не волчица? Кто избирает себе супруга на всю жизнь, отчего приходится предавать себя, обрекать на неверность, муку неутоленного желания? Отчего мы так близки и в то же время — заклятые враги?

Рада американке, приехавшей с тобой. Она мне не нравится. Слишком человек. Слишком холодна. Слишком элементарна. В определенном смысле. Сдерживает тебя. Охраняет от меня. Но все же, знаю, ты придешь. Ее запах на тебе. Дай мне вылизать тебя. Вылизать всего языком волчицы. Заставить тебя взмокнуть от жаркой и неутолимой моей любви, обнажить и терзать, впитать каждую каплю твоего семени, опустошить, оставив лишь одно желание — уснуть, чтобы я могла идти, сияя шерстью цвета индиго, тенью в твоих снах.

— Какой сегодня день? — простонал Джек.

Натали в парчовом халате, раньше принадлежавшем Тиму Чемберсу, раздвинула шторы и подняла раму. Она принесла поднос с крепким эспрессо, тостами и кастрюлей супа.

— Ты спал целую вечность. Если намерен и впредь совершать такие подвиги, надо чем-то поддерживать силы, — сказала она, подмигнув. — Но все, что я нашла, это суп.

— Я уснул, и мне снилось, что ты волчица. Ведь это только сон, да?

— Волчица? Разве что сама об этом не знаю. В темной половине души. Тебе снились волки, потому что я рассказывала тебе о луперкалиях. Перед тем, как ты уснул. А индиго тебе не снился?

— Нет. Он там присутствовал где-то, но я его не видел.

— А я видела. Что-то происходит, когда я с тобой. Второй раз за неделю мне снится индиго. Что в тебе такого, Джек?

— Ты видела его во сне?

— Да. Очень ясно.

— Опиши мне его.

Она помолчала, подняв глаза к потолку, ища вдохновение.

— Не могу.

— Попытайся.

— Бесполезно. Он всегда текуч, как вода или расплавленный металл. Но когда просыпаюсь, забываю, каков его подлинный характер.

Джек припомнил кое-что из того, что Натали, перед тем как он уснул, рассказывала о луперкалиях — древнем римском празднестве, проходящем у священной пещеры, где волчица вскормила брошенных Ромула и Рема. Обнаженных юношей, измазанных кровью, омывали козьим молоком и вручали им куски козлиной шкуры; потом они бежали по городу, ударяя этой шкурой женщин, чтобы охранить их от бесплодия. Тим Чемберс, как намекала Натали, попытался возродить обычай и нашел множество сторонников, готовых принять в нем участие.

Джек задумчиво грыз тосты, заедая их супом.

— А ты когда-нибудь соглашалась участвовать в этих его играх?

Натали скривилась в гримасе отвращения.

— Запомни раз и навсегда. Я давала ему, но задурить себя не позволяла.

— Что ты знаешь об Аккурсо и Чедберне?

— О, они увязли в этом, по уши увязли.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что я имела малое отношение к происходившему. Я видела, что творится нечто странное, и старалась держаться подальше. Знаешь, твой отец отбрасывал длинную тень и…

— Натали! Что ты так смотришь на меня?

— Свет. То, как он ложится на твои плечи. Синий. Фиолетовый. Господи, Джек, надеюсь, я не влюблюсь в тебя! Это было бы ужасно. — Она швырнула ему полотенце. — Давай-ка в душ. Здесь пахнет, как в пещере.

20

Внутренний голос твердил: убирайся из Рима, беги, уезжай домой. Было ощущение, что все идет не так, что он теряет почву под ногами. Когда Натали настояла на том, чтобы вернуться к работе, Джек остался один, ожидая неизвестно чего. Дело он сделал. Кроме Натали, ничто не держало его в Риме. Чем дольше оставался он вдали от Англии, тем меньше для него значил его скромный бизнес. Клиенты перестали приходить, адвокаты обращались к другим судебным исполнителям.

Было несколько серьезных причин для отъезда. Отношения с Натали сходили на нет. Он чувствовал, что ее «страх» влюбиться в него был лишь уловкой, заготовленным путем к отступлению: «О, не давай подлетать мне так близко к солнцу». Он чувствовал, что в отношении мужчин она пользуется тем же оружием, какое они часто применяют в отношении женщин. Она использовала их, а потом возвращалась к своим делам, с легкостью порывая все связи. Даже в постели она вела себя по-мужски, неистовствуя и рыча в момент оргазма. Отдав всего себя, он снова и снова возвращался в нее, но всегда со странным ощущением, будто совершает что-то нечистое, главным образом по той причине, что прежде него здесь бывал его отец, и если даже он забывал об этом в миг экстаза, то шестилистник татуировки, как тавро владельца, возвращал его к действительности.

Не давало покоя ощущение, что длинная крадущаяся тень отца преследует его. Как если бы отец заманил его в Рим, зная, что ему не миновать встречи с Натали, и даже предвидя, во что это выльется. Был только один способ покончить с этим — бежать из Рима. Тень не ухватишь — проскользнет меж пальцами. Несмотря на все это, бросить Натали было нелегко.

Однажды, когда Джек спал с Натали дома, он проснулся со странным ощущением, словно кто-то стоит в ногах кровати, в упор глядя на них. Когда к нему вернулась способность соображать, он резко сел в постели, но увидел, что в темной комнате никого нет. Тогда он просто снова заснул. В другой раз ему почудилось, будто этажом выше кто-то ходит.

Его подозрения усилились, когда как-то под вечер он вернулся домой и вновь услышал музыку, как в день их с Луизой приезда в Рим. Женское контральто летело с верхнего этажа вниз по лестнице и через пустой холл и носилось по дому, как бесплотный дух. Заезженная пластинка «Орфея и Евридики» с Кэтлин Ферриер. Одна из самых любимых у отца — и у Натали, хотя он расстался с ней всего полчаса назад. Может, это было ее послание. Насмешка. Он выключил музыку и быстро обошел дом. Никого.

Он позвонил в Чикаго, Луизе.

— Луиза, ты видела мертвого отца или нет? — Он боялся, что все может обернуться, как в дурном фильме с призраком.

Она была рада услышать его.

— Он был мертв, Джек, действительно мертв. Я же была там, помнишь? Вызвала врача. Закрыла крышку гроба, когда его отправили в печь. Все по-настоящему, без фокусов. У тебя такой несчастный голос. Что держит тебя в Риме?

— Ох, не знаю. Еще несколько дней побуду здесь и возвращусь в Лондон.

— Потом можешь снова приехать к нам. Билли постоянно спрашивает о тебе.

— Правда?

— Конечно.

— Ты это не просто так говоришь?

— Нет. Не просто так. Ты можешь приехать в любой момент, когда захочешь. Тебя всегда ждут кофе и оладьи с черникой.

— Знаешь, Луиза, я люблю тебя.

— И я тебя, Джек. Помни об этом.

Он положил трубку со странным ощущением. Он сказал Луизе, что любит ее, но сказал это с такой легкостью, не успев даже прочувствовать. И она ответила так же, словно вернула подачу в бадминтоне.

Он вторично осмотрел дом, на сей раз внимательней. Наверху было несколько комнат, куда он не заглядывал с первого дня, как поселился здесь с Луизой и Билли. Одна из них была заперта, а он не помнил, чтобы делал это. Пришлось спуститься за связкой ключей, похожей на тюремную.

Отперев дверь, он увидел, что кто-то тут ночевал. Отставшие обои заплесневевшими свитками свисали со стен, но сильней запаха отсыревшей штукатурки и старой бумаги был запах человека. Немытого человеческого тела. На полу валялись грязный матрас и пара скомканных одеял. Рядом стояли примус, такой же, как в студии у Натали, походный алюминиевый котелок и жестяная кружка, на дне которой темнела кофейная гуща. Джек потрогал примус. Он был еще слегка теплый.

Шпингалет на окне был сломан, и нижняя рама свободно ходила в пазах. Любой мог проникать в комнату и выбираться из нее по ржавой пожарной лестнице, прикрепленной к наружной стене под окном. Кроме того, нетрудно было воспользоваться ключом от входной двери и от спальни, если старик пускал в дом кого ни попадя, как сказала Натали. А может, они просто применили отмычку.

Джек сходил в ближайшую скобяную лавку и самостоятельно сменил замки. Вооружился молотком и прибил все расшатавшиеся рамы. Он решил не говорить Натали, что сменил замки.

— Как идут эксперименты? — поинтересовалась Натали.

— Что? — переспросил Джек, накручивая на вилку спагетти и отправляя в рот. Они снова сидели в «Отравителе». — Какие эксперименты?

— Ты не умеешь притворяться, Джек. Совершенно. Я думала, у бывшего полицейского это лучше получится. Если хочешь солгать, не ерзай ногами, не сглатывай слюну и постарайся глядеть прямо. По тебе все видно. Не нужно быть особо наблюдательным.

— Ничего не упускаешь, да?

— Все-таки это поразительно, правда? Результаты. Я имею в виду, сразу, как начинаешь те упражнения. Потом — темная комната. Как будто пелена спадает с глаз.

Джек перестал двигать ногами, положил вилку и спокойно посмотрел на нее.

— Не возьму в толк, о чем ты.

— О «наложении рук». До сих пор не пойму, как это работает. А после сидения в темной комнате мир кажется летним садом, омытым дождем. И замечаешь в других каждую мелочь. Например, слегка воспаленные глаза у человека, который регулярно посещает темную комнату. Не беспокойся, это проходит довольно быстро.

— Да, я попробовал, — вздохнул Джек. — Что с того?

— Так это начинается.

Не успел он ответить, как на короткое время погас свет. Народ в зале зашумел. В темноте лицо Натали, казалось, светится изнутри каким-то неземным, синим, как цветок вайды, огнем. Ему вспомнился ее запах, когда она лежала, вытянувшись, в постели. Ее привкус перебил все старания «Отравителя». Он поднес к носу пальцы, пытаясь уловить запах ночей любви. Он чуял ее цвет, видел аромат волчицы, как ауру ее тела.

В их любовных играх появилось нечто новое. Натали подвела его к предельным ощущениям. Заставляла терять рассудок от страсти. В темноте она плевала на пальцы и проводила тягучей слюной под головкой его члена; ему казалось, что он видит эту влагу цвета индиго, пузырящуюся в темноте, и он брал ее снова и снова, беспрестанно.

Его сны были хаотичными, полными саламандр, волков и ее искаженных образов, и он просыпался, зажав рукой ноющий пах. Однажды ночью он проснулся и разбудил ее. Она сонно притянула его к себе и застонала, когда он вошел в нее. Потом кончила, приглушенно взвыв от наслаждения, как волчица. Когда его дыхание выровнялось, она задвигала головой, словно пытаясь что-то рассмотреть в темноте.

— В чем дело?

— Ш-ш-ш! Тихо, — шепнула она. — Нет, не уходи. Прислушайся. Что-то вошло в комнату.

Он прислушался. И услышал только, как колотится его сердце, но никогда прежде запах их соития не был столь сильным. Вплоть до того, что можно почувствовать его вкус. Он был как обжигающий пар, расплавленный аромат; что-то сгущалось в комнате. Тьма вокруг застывала, затвердевала, как оболочка. Ему показалось, что он слышит тихое шипение.

— Ты видишь? — прошептала она. — Видишь? Чувствуешь привкус?

— Что это?

— Индиго.

Он скатился с нее и уперся взглядом в темноту. Полоска сине-фиолетовой тени — тонкая вертикальная линия — плыла между ним и окном, как лезвие таинственного меча. Через мгновение он понял, что видит предутренний свет, сочащийся сквозь неплотно задернутые длинные, от потолка до пола, синие бархатные шторы. Он сказал ей об этом.

Она печально покачала головой:

— Ты не увидел, Джек. У тебя был шанс, но ты его упустил.

— Что не увидел?

— Не волнуйся, он снова явится нам. Знаю. Это происходит для нас, Джек.

На другой день она шутила по этому поводу. Но сейчас он смотрел на нее в темноте траттории и гадал, не отголосок ли запаха индиго улавливает, когда нюхает свои пальцы.

— Ты говоришь, так это начинается. Что ты имеешь в виду? — спросил он, когда заморгал появившийся свет.

— Его появление. По-настоящему. В первый раз. Только будь осторожен, не стремись увидеть слишком много.

Увидеть слишком много. Именно поэтому Джек и ушел из полиции: увидел слишком много. И его глаз полицейского облился кровью.

Как он говорил Луизе, дело было не в том, что он видел что-то душераздирающее или невыносимо уродливое. Хотя за семь лет в отряде по борьбе с распространением наркотиков немало выпало на его долю. Он помнил девочку, умершую от передозировки метадона, плававшую в ванне, в то время как ее мать и отец валялись в коматозном состоянии в соседней комнате. После того случая у него возникла патологическая ненависть к торговцам наркотиками. Но это было не все. Доконало его то, что он привык смотреть на подобное.

Придя в полицию, он был удивлен, что ему не предложили учиться видеть, развивать в себе наблюдательность. Его поражало, как мало некоторые из его коллег — полицейских по призванию — способны на деле заметить. Это были люди, которые не могли сказать, что осколки оконного стекла, лежащие на земле, указывают на то, что преступник вышел через окно, а не попал внутрь через него; тупицы, которые были не в состоянии отличить поддельную подпись от подлинной; опытные офицеры, видящие кухонную утварь в гостиной и не задающиеся вопросом, почему она там оказалась; полицейские, проводившие допрос и не удосужившиеся узнать, в каких таких университетах допрашиваемый научился так мастерски скручивать сигареты с травкой.

Он же с самого начала показал, что у него верный глаз. Он никогда не судил по первому впечатлению — но всегда знал. Уже через секунду мог сказать, что перед ним человек, отмотавший срок. Уголовника мог определить за двадцать шагов.

Но он не мог заставить свой острый глаз, глаз полицейского, не видеть. Бывали моменты, когда ему не хотелось знать, что человек лжет или недоговаривает. И едва он что-то подмечал, колесики начинали крутиться, сцепляясь с другими — в мозгу, и его снова мучил внутренний шум, экзистенциальный гул. Как ассенизатор, приносящий домой вонь, пропитавшую его одежду, так он начал всюду видеть гниль и ложь, и ему припомнилась строка из Евангелия от Матфея: «И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его». Так что он сделал единственное, что мог, надеясь, что если найдет работу, где не придется подозревать людей во лжи, то перестанет замечать ее.

Но сейчас не было опасности увидеть слишком много. Он даже не мог увидеть, что будет с его чувствами к Натали. Или к Луизе. Или к отцу, если уж на то пошло. Он был убежден, что всегда будет презирать его; однако здесь, в Риме, он не только исполняет его последнюю волю, но еще и увлекся его проклятым таинственным «Руководством». Попытки увидеть снова все всколыхнули. Он знал: читая «Руководство» и делая упражнения, он ищет нечто. Что именно? Доказательство, да; и озарение, безусловно; и потерянную и недостающую субстанцию; и начало, и последнее откровение. Все вместе.

Чего нельзя было отрицать, так это того, что упражнения приводили к обещанному результату. Он старательно следовал инструкциям в надежде очень скоро доказать, что старик повредился разумом. Он даже всячески пытался отмахнуться от результатов, им же самим достигнутых. И пусть они не были очень уж впечатляющими, отрицать их вообще было невозможно. После «наложения рук» и других несложных упражнений по тренировке зрения, после наблюдений в сумерках и глазной гимнастики первое, на что он обратил внимание, — это просто ясность зрения, словно он промыл глаза или сам мир вокруг стал чище. Не намного, но явно. Затем небольшое расширение поля зрения, так что он лучше улавливал любое движение на девяносто градусов слева или справа.

В темной комнате Джек обнаружил оптометрическую таблицу. Как предлагалось в «Руководстве», он проверил зрение до начала упражнений. Когда он проверил его вторично, то обнаружил умеренное улучшение в обоих глазах. В первый раз он задумался: а не был ли действительно его старик на верном пути?

Наматывая спагетти на вилку и размышляя над своим положением, он боковым зрением заметил, как ожила, зазвучала траттория. Темно-синий цвет блузки на Натали стал влажным, текучим. Крахмальные белые рубашки официантов искрились электрически. Свет тренькал на красно-белых клетках скатертей. Можно было травить себя сомнением относительно всего, что он делал в тот момент в Риме, и одновременно быть счастливым.

— Чего тебе сейчас хочется? — спросила Натали, доедая десерт и бросая злой взгляд на официанта.

— Пойдем сотворим немножко индиго. — ответил Джек.

21

Одолев основы Цвета и Света, теперь вы должны изучить свойства Облака. Есть адепты, которые утверждают, что правильней будет определять эту третью ступень как основы Дыхания. Название не имеет значения. Если вы до сих пор точно следовали моим инструкциям, то поймете, что по мере того, как зримый мир сбрасывает с себя кожу, слой за слоем, словно в невероятном стриптизе, слова тоже отпадают, как шелуха.

Язык — не что иное, как благопристойный покров, в который мы облекаем мир. Профессиональные литераторы — это утомительные и навязчивые ханжи, занятые тем, что суетливо прикрывают фиговым листком то одно, то другое место на огромном нагом теле. Поэты, прозаики, мастера художественного слова говорят экивоками, все, как один.

Дыхание же важно, поскольку образует своего рода Облако, о котором я и веду речь. Это было замечено давно, еще во времена Аристотеля, который описал сей феномен в своем трактате под названием «О снах». Там говорится, что женщина в период менструации, просто глядя определенное время на зеркало, способна вызвать на его поверхности легкое помутнение или дымку. Аристотель считал, что менструация воздействует на глаза и что глаза, в свою очередь, порождают движение воздуха, сказывающееся на зеркале. Хотя наука показала: женщина в период менструации действительно способна создавать загадочное помутнение отражающих поверхностей, но только не посредством глаз.

Однако Аристотель был не слишком далек от истины в своем предположении. Глаза действительно выделяют слабое испарение, легко улавливаемое чуткими приборами, и это испарение играет свою роль в сложном психологическом контакте, имеющем место в практике гипноза или, говоря иначе, месмеризма. И хотя это испарение усиливается или уменьшается при менструации, оно присутствует не только у женщин. Больше того, при небольшой тренировке появление этой субстанции можно вызывать по желанию.

Хотя это не так легко. Она ценней золота; более редка, чем радий; и опасней для людей, чем то и другое.

Вам уже знакома обстановка в затемненном помещении, поскольку вы провели в нем достаточно времени при включенном и при выключенном ультрафиолетовом свете. Вас самих удивил слабый отсвет в зеркале в условиях абсолютной тьмы, вы увидели неясное свечение или электрический отблеск на кончиках своих пальцев, а потом и на всем теле, что тоже отразилось в зеркале. Вы точно выполнили мои инструкции, мгновенно включив ультрафиолетовую лампу, и таким образом уловили в зеркале странное и пугающее послесвечение своего отражения в тот миг, когда ваши глаза приспосабливались к резкому переходу от полной тьмы к ультрафиолетовому свету.

Более того, вы поняли, что это послесвечение есть не просто отраженный свет, но субстанция, способная оставить след на зеркале, затуманить его. Эту субстанцию я и имел в виду, когда говорил про Облако.

Это Облако возникает тем же образом, что и облака в небе. То есть дождевые и им подобные облака образуются при посредстве постоянного движения воздушных потоков, когда прохладные и теплые воздушные массы сближаются, перемешиваются, выделяя пар. Вы, производя какие-то действия в затемненной комнате, вызываете слабое движение и вибрации, распространяющиеся как видимое свечение и порождающие возмущение воздуха непосредственно вокруг тела. В затемненной комнате вы влияете на ближайшее пространство вокруг себя, создавая нечто вроде микроклимата и порождая в очень малом количестве субстанцию, которую я называю Облаком.

Также вы должны заменить свое обычное зеркало с серебряной амальгамой, которым пользуетесь ежедневно, на другое, с амальгамой, содержащей мышьяк, сурьму и ртуть. Я рекомендую произвести замену самостоятельно, не доверяя этот процесс какому-нибудь местному мастеру; хотя подозреваю, что в своем стремлении упростить себе задачу вы не учтете ни моего совета, ни моих подробных указаний, касающихся соотношения ингредиентов и последовательности действий.

Я предпочитаю говорить Облако, а не Дыхание, просто не желая, чтобы вы ошибочно восприняли мои слова как банальные рассуждения о конденсации на поверхности зеркала. Дабы понять разницу, все, что вам нужно сделать, — это направить узкий луч ультрафиолетового света на субстанцию, осевшую на зеркале.

Увиденное поразит вас. Вы вскрикнете от неожиданности. Если при обычном конденсате направленный под углом ультрафиолетовый луч тускнеет, то Облако отразит его, направит на вас, как шипящих змей, сверкающих электрически ярким цветом. Краски будут дрожать и переливаться перед самыми вашими глазами, но постарайтесь пересчитать их. Ибо новый цвет явит вам себя. И нет надобности говорить, какой это будет цвет.

Но вернемся к субстанции, которую я описал как Облако. Выключите ультрафиолетовый свет. Теперь вы можете собрать эту субстанцию. Вам потребуется большое ее количество.

22

Натали познакомила Джека с тем, что она называла потаенным Римом, водя его по внутренним дворикам частных домов, по темным проулкам, воняющим мочой, по задворкам знаменитых и ничем не примечательных зданий, под монументами и арками, по осыпающемуся храму Траяна, сквозь провалы в стенах. Она знала Рим, как знала тело своего возлюбленного, каждой чувствительной точки которого касалась языком.

— Ты сказал, что хочешь увидеть все. Но готов ли ты впустить в свою жизнь немного тайны?

Многие из самых захватывающих тайн Рима хранились под землей. Сотни домов и храмов дохристианской эры лежали — разрушенные, но еще живые — под роскошными дворцами, возведенными в Средние века и в эпоху Возрождения, и даже под более скромными зданиями — частными и общественными. Она показала ему кошку из храма Изиды на более позднем карнизе; древние солнечные часы в фундаментах зданий; саламандр и змеев, украшающих фасады христианских церквей; арки, колонны, мраморные плиты отделки, сохранившие латинские надписи, — все это выпирало в современных римских постройках. Акры и акры древнего города, изо всех сил старающегося напомнить о себе.

Рим был мифическим существом, соединяющим в себе разные элементы, химерой, осознающей истинную свою природу лишь во тьме, когда ей дают уснуть, видеть сны; и эти дивные сны сочились сквозь землю города, как наркотический газ.

Джек попросил отвести его к тому месту на Палатинском холме, где расположена пещера, в которой волчица вскормила Ромула и Рема, и где совершались луперкалии. Натали пообещала, но сказала: его отец объяснял ей, что на самом деле все происходило не там.

— Полагаю, он знал, где именно, — скептически отозвался Джек.

— Больше того. У него была целая система доказательств, где находилась подлинная пещера. Идем!

Она отвела его к солнечным часам на тихой, прогретой солнцем площади у церкви Святой Сабины. Было около трех часов дня, дома отбрасывали густую, приятную тень. На белом камне сидел маленький мальчик — у ног футбольный мяч — и пристально смотрел на них.

— Придется час подождать.

— Чего ради?

— Подожди и увидишь.

Гномон на циферблате солнечных часов отсутствовал. Натали поискала вокруг, нашла брошенную палочку от мороженого и втиснула ее в отверстие, оставшееся от гномона. Закурила сигарету и следующие минут десять—двенадцать молча курила, отказываясь отвечать на расспросы. Мальчишке стало скучно, он забрал свой мяч и ушел. После часа ожидания Натали сказала Джеку, чтобы он посмотрел в направлении тени, отбрасываемой палочкой. На краю циферблата тень отклонилась, нашла прилегающую стену и в ней — небольшое круглое отверстие.

— Надо посмотреть в это отверстие.

Джек подумал, что это шутка. Но встал, подошел к отверстию — и увидел сквозь него облицованный мрамором каменный блок, явно утащенный с какого-то культового сооружения. На мраморе была высечена латинская надпись, но сквозь узкое отверстие в стене Джек смог разобрать лишь три буквы: TVM. Он повернулся к Натали и пожал плечами.

— То, что ты видишь, — это ключ к разгадке, — сказала она. — Но я не собираюсь тебе помогать.

Джек, прищурясь, снова посмотрел в отверстие. TVM. Это ничего ему не говорило. Он попытался сообразить, что могут означать эти буквы.

— Подожди меня, — попросил он Натали.

— Я не собираюсь никуда уходить.

Джек измерил шагами стену. Пришлось пройти тридцать ярдов, прежде чем она кончилась и он смог, свернув за нее, увидеть облицованный мрамором камень. Он явно принадлежал эпохе императоров и изначально был частью триумфальной арки, а теперь вставлен в грубую кирпичную стену, сложенную, вероятно, пятнадцатью столетиями позже. Он был расколот прямо по надписи, от которой сохранились эти три буквы. Джек мог предположить, что TVM — это окончание слова PROPAGATVM во фразе, начинающейся так: PROPAGATVM. INSIGNIBVS. VIRTVTI, а остальное отколото. Еще можно было различить цифры и другие фрагменты фраз, но тоже бессмысленные.

Он вернулся к Натали. Та сидела на постаменте солнечных часов, улыбаясь, как сивилла. Солнце заливало ее.

— Я не силен в латыни, — сказал он.

— Ты на ложном пути. Попробуй еще раз.

Раздраженный этой игрой, Джек снова посмотрел на солнечные часы и отверстие в стене. Потом заметил и другие отверстия, все на одном уровне с первым и на равном расстоянии друг от друга. Он приник ко второму отверстию. На сей раз удалось разобрать буквы NVS.

— Ну вот, сообразил, — подбодрила его Натали. Сквозь третье отверстие он увидел цифры XII. Вернулся к отверстию слева от первого и заметил буквы POR. — А теперь прочти все вместе.

— PORTVMNVS XII.

— Правильно.

— О, «правильно»! Объясни, что ты, черт возьми, хочешь этим сказать?

— Сообрази сам. Пошевели мозгами. Ума у тебя хватает.

— Ты начинаешь говорить, как мой старый ублюдок.

— Ладно. Латинская V звучит как U. То есть это слово Portumnus. Портун.

— Это мне ничего не говорит.

— Портун был богом-охранителем гавани на Тибре. Готов пойти к его храму?

— Если это необходимо.

Они спустились к Бычьему рынку. Натали взяла его под руку, и впервые он подумал, что она выглядит по-настоящему счастливой в его компании. Лицо ее было ясным, зрачки глаз расширились; от нее исходил запах доверительности, и клочья света липли к ее одежде, как клочья голубоватой шерсти.

Если это была не любовь, то очень близко к тому. Но вела она себя странно, и хотя он чувствовал, насколько она опасна, в нем росло доверие к ней. Прошлой ночью они выпили бочку вина и выкурили гору травки, и он почти ничего не соображал, когда она спросила:

— Ты мне веришь?

— Да.

— Тогда раздевайся.

— Нет, только не это, — запротестовал он, когда она достала страттоновский шлем.

— Молчи! — Она поцеловала его. — Я хочу подвести тебя к самому краю. Доверься мне.

Она велела ему закрыть глаза, пока застегивала шлем на его голове. Бросила на пол диванные подушки и осторожно уложила его, сказав, чтобы он не открывал глаз, пока полностью не расслабится. Накинула плотный фиолетовый шарф на абажур настольной лампы и зажгла свечи; набрала в рот красного вина и, раздвинув губами его губы, влила ему в рот; потом таким же образом дала вдохнуть дым сигареты с травкой.

— Теперь можешь открыть глаза, но не двигай головой.

Когда он повиновался, ощущение было такое, будто он плывет. Под ним, как море, колыхался сине-фиолетовый свет. Боковым зрением он улавливал мягкие белые вспышки. Сверху к нему приблизилось ее перевернутое лицо. Он услышал ее бесплотный голос: «Если будет слишком, закрой глаза». Затем ощутил теплое, влажное сопящее дыхание и лижущий язык у паха. Он вздрогнул, и свет крутящимся вихрем ушел в сторону. Он потянулся к ней, но пальцы ухватили пустоту. Потом вдруг почувствовал под носом острый запах шерсти. Если он закрывал глаза, то почти терял сознание.

Он слышал, как она ходит вокруг него на четвереньках, чувствовал, как ее ледяной нос тычется ему в ребра. Вновь пахнуло шерстью, словно огонь лизнул. Он открыл глаза и увидел ее опрокинутые челюсти, мерцающие в синем свете зубы, которые приблизились к его лицу и исторгли горячий дым, взорвавшийся у него во рту. Вместе с дымом марихуаны он ощутил другие запахи: смолы, снега, ягод, ягненка, падали. Он снова открыл глаза, стараясь освободиться от галлюцинации, но испугался ее глаз рядом, желто-серых, расплывчатых. Потом упал на спину под ее тяжестью, а когда содрогнулся в последний раз, комната превратилась в пещеру, затемненный синий свет — в луну, и он завыл.

Все это случилось прошлой ночью. Он проснулся в кровати, шлема на голове не было. Они не говорили о том, что произошло. Теперь она вела его по Риму, и он думал о том, чем сейчас, вечером, занимаются римляне в уединении своих жилищ. Они пришли к хорошо известному монументу; коринфские колонны образовывали круг, внутри которого находилось круглое сооружение из желтого мрамора.

— Но это же храм Весты! — запротестовал Джек.

— Его так назвали ошибочно, потому что он повторяет форму храма Весты на Форуме. Ученые знают, что этот храм посвящен богу-охранителю гавани. Портуну.

— Тогда что означает число двенадцать?

— Посчитай и найди двенадцатую колонну.

— Они же стоят кругом! С какой начнем?

— Как насчет той, что ближе к реке?

Послушно считая, Джек дошел до двенадцатой, выщербленной колонны, поперек которой протянулась четкая линия, пересекающая каннелюры. Ее продолжение, заканчивавшееся острием стрелы, ясно виднелось на тринадцатой колонне. Острие указывало назад на вершину холма, на церковь Святой Марии Космединской.

— Тебе нужно посмотреть на церковь, точно как указывает стрела, чтобы знать, куда идти.

Стрела указывала на западную арку колокольни, но Джек был недоверчив.

— Ты говоришь, это какие-то древние римляне придумали все эти загадки, чтобы скрыть местонахождение пещеры?

— Не будь идиотом. Это было сделано намного позже. Все эти знаки — дело рук кучки ренессансных художников, которые случайно открыли тайну истинного нахождения пещеры. И захотели сохранить ее. Вот откуда все ухищрения.

— Ренессансных? Откуда ты знаешь?

— Определи, к какому времени восходят стены и постройки, на которых расположены первые ключи к разгадке. Вроде того камня, который ты видел. Ты хочешь идти к Святой Марии или нет?

— И долго еще нам искать?

— Мы в самом начале пути.

Двумя часами позже Джек стоял на мосту Фабрицио, глядя, как сумерки опускаются на быстрые воды Тибра. Он поджидал Натали, которая встретила какого-то знакомого и заболталась с ним. Вздувшаяся река устремлялась под мост, пенясь и образуя водовороты, как в тот день, когда он увидел — или это ему только показалось — труп в воде. Он посмотрел назад. Натали стояла на другой стороне улицы, в круге голубого неонового света, разговаривая с юношей на мотороллере, чему-то смеясь и касаясь рукой его рукава. Джек почувствовал острый, как стилет, укол ревности. Он спустился к реке и встал у самой воды, вдыхая ее первобытный запах.

След, подсказанный Натали — или, правильнее сказать, его отцом, — привел к церкви Сан-Клименте — месту, где, по утверждению отца, находился подлинный Луперкал, логово волчицы. Отсылок, знаков, ключей было такое количество, что на поиски ушло полдня. Натали отказывалась идти кратчайшим путем, как и не говорила, верные то были знаки или фальшивые, заставляя Джека решать это самостоятельно.

Чего нельзя было отрицать, так это того, что кто-то приложил немало трудов, прокладывая след. Кроме постоянно меняющегося направления, они использовали в качестве указательных знаков останки древних эпох, добавив к ним несколько ключей собственного изобретения. Но зачем они это сделали?

Сан-Клименте была базиликой двенадцатого века, возведенной на руинах храма четвертого столетия, фундаментом которому, в свою очередь, служил разрушенный древний дворец. Сам дворец стоял на нескольких слоях останков древних римских домов. Слой поверх слоя, поверх другого слоя. Ступеньки вели от ризницы вниз к базилике четвертого века, где на несущих стенах остались выцветшие и неясные фрески с изображением чудесных событий из жизни святого Климента.[19] Дальше ступеньки вели в тускло освещенные останки древнего склепа, ниже уровня современного города. Когда-то это был храм Митры.

Они были одни в склепе. От него сохранились передняя с каменными скамьями, святилище с алтарем, где виднелось изображение Митры, убивающего быка, который олицетворял зло, и помещение для инициации. Отверстие над алтарем было заделано.

— Вот оно, — выдохнула Натали. — Здесь была пещера, которую потом расширили, превратив в склеп. Тим говорил, что именно тут и родился миф.

Джек огляделся, его дыхание оседало на древних, скудно освещенных стенах. Она поманила его в помещение для инициаций.

— Хорошо знаешь мифологию? — спросила она. — Ромул и Рем произошли от насилия Марса над Реей Сильвией. Рея была весталкой, иными словами, лунной богиней. Неожиданно напав на нее в гроте, ею овладел Марс, солнечный бог. А теперь магия, которую я тебе обещала: это история затмения. Отверстие в крыше улавливало затмение, и тень от него попадала на алтарь… То, что Ромул и Рем — близнецы, — продолжала она, — олицетворяло баланс двух традиций. Но Ромул, солнечная составляющая, поверг Рема, составляющую лунную. Митра, бог света, — это воплощение Ромула и воина, вот почему римские солдаты поклонялись ему в походах и распространили его культ до самой Британии. Все произошло в этой пещере. Затмение. Рождение Ромула и Рема. Волчица появляется только во время полного затмения. Эта пещера и есть Луперкал, святилище фавна Луперка.

Джек оглядел помещение. Что он хотел увидеть? Тени древнего затмения?

— Нужно обладать большим воображением, чтобы представить себе это, — возразил он.

— Все стоящее требует этого, — горячо ответила она. — Все.

Сейчас, стоя на берегу Тибра и ожидая Натали, он понимал, что дал увлечь себя очередной отцовской химерой; первая заставила его лететь в Рим, вторая — рыскать по разваливающимся памятникам древности, ища грот волчицы и находя мифологическое объяснение перемене света. Это было безумие, потому что, однажды ступив на этот путь, невозможно было сойти с него, пока окончательно не убедишься, что все это обман. И подсказки, на которые его наводила Натали, были рассчитаны с математической точностью. Ни один «знак» не допускал двоякого толкования. Ни разу он не мог возразить, что вот эта стрелка, или это слово, или этот намек были просто царапиной, или отметиной от пули, или следом от ковша экскаватора на камне.

И еще одна неотвязная мысль вертелась в голове Джека, когда он стоял на берегу, глядя на черную воду. Мысль о Бёртлсе. Глупо, но во время всех этих дневных хождений он постоянно терзался вопросом, насколько важна для него эта история с Бёртлсом.

Чтобы предъявить исполнительные документы от суда, исполнителю достаточно было просто «дотронуться» ими до должника. Большего по английскому закону не требовалось. В случае, если должник, завидев исполнителя, скрывался от него, документы оставались непредъявленными. Бёртлс как будто чувствовал, когда к нему явится Джек или кто другой из суда, и Джек потратил целых три недели, пытаясь вручить ему постановление суда, которое не позволило бы терроризировать бывшую жену. Но так и не смог застать его. Он караулил его у дома утром и вечером, околачивался в любимом пабе Бёртлса «Оленья нога», гнался за ним сквозь толпу на рынке. Бесполезно. Бёртлс замечал его прежде, чем удавалось к нему подойти, и ускользал. Один раз он даже выпрыгнул из окна в «Оленьей ноге» под аплодисменты и веселый смех его пьяных дружков. Джек уже дал ему кличку Неуловимый.

А потом Джек просто подумал: да черт с ним, какая разница, поймаю я его или нет? Предъявление документов не требовало свидетелей. Если он даже поймает его, Бёртлс такой тип, что потом отопрется. Решающее значение имеет его слово, а суд всегда верит исполнителю. Можно разок проделать такую вещь — подонок вроде Бёртлса иного не заслуживает. Исполнительные документы пошли по инстанции, а Джек улетел в Чикаго заниматься завещанием отца.

На этом вся история с Бёртлсом должна была бы и закончиться. Но этого не произошло. Джек не мог избавиться от ощущения, что нарушил некий основной принцип, некий естественный закон. Он позволил погаснуть крохотному, но яркому огоньку, пылавшему в нем, забыл о некоем нравственном начале, отличавшем его от таких, как Бёртлс. Спрашивал себя, не слишком ли поздно возвращаться в Англию, чтобы все исправить.

Он покачал головой, ища ответ в чернильной воде, несшейся в дюйме от его ног. От реки подул ветер, пахнувший гнилью и зверем, илом и падалью. Джек оглянулся, и ему показалось, что под мостом Фабрицио промелькнула тень. Он взглянул на часы. Потом вновь уставился на бурлящую воду.

Он собрался возвратиться на мост по мшистым ступенькам, посмотреть, как там Натали, и тут почувствовал дыхание на шее. Что-то тяжелое обрушилось ему на спину. Краем глаза он заметил, как метнулось нечто смутное, необычный свет окружил его, и, потеряв равновесие, он головой вперед полетел в пенные воды Тибра.

23

Чикаго, 22 октября 1997 года

Ночью Билли капризничал, постоянно заставлял Луизу вскакивать. Он просыпался, плакал, ныл, отказывался снова засыпать. А когда наконец засыпал, малейший звук опять будил его. Автомобильный сигнал в чикагской ночи, щелчок закрывающейся двери, шорох льда в бокале водки в руках Луизы, сидевшей в соседней комнате. Вот почему Луиза бодрствовала, когда в четыре утра зазвонил телефон. Звонили из Рима, что ее удивило.

— Это Натали Ширер. Мы встречались мимоходом, когда ты была в Риме с Джеком Чемберсом.

— Да, помню. Слушаю тебя.

— Я хотела спросить, когда ты в последний раз разговаривала с Джеком?

— Довольно давно. Я пару раз звонила ему в Рим, но никто не отвечал.

— Он куда-то пропал больше недели назад.

— Пропал?

— Да. Как-то вечером он бросил меня на улице. Ну, это его дело, но многое осталось незаконченным. С домом, например. С его продажей. Он сказал, что все отходит мне. Я просто не знаю, как это делается.

— Неужели он так и не дал о себе знать?

— Не напоминай лишний раз, Луиза. Разве тебя мужчина никогда не бросал, словно раскаленный кирпич?

Луиза услышала, как Билли завозился в кроватке и заплакал.

— Бывало, конечно. Но… Натали, сейчас около четырех утра. Можно, я перезвоню попозже?

— Четыре утра? Почему ты сразу не сказала? Извини. Хочешь записать мой телефон?

Луиза записала. Первой мыслью было бежать к Билли. Чтобы приучить его спать по ночам, надо заходить к нему через определенное время, чтобы он чувствовал себя спокойно, но не утешать, поощряя таким образом капризы. Она была уверена, что ему снятся кошмары. Она просто не могла представить, какие из дневных впечатлений рождают их. Днем он казался счастливым, уверенным и развитым малышом, окруженным материнской любовью. Но в темноте его осаждали демоны.

Отец, Тим Чемберс, говорил ей, что вся цивилизация обязана своим развитием изменению понятия наслаждения. Что посредством обучения человеческое сознание способно сопротивляться боли, получать редкостное удовольствие и видеть невидимое. Но все начинается с обучения в младенчестве еде, сну и очищению кишечника.

Однако Луиза знала, что самому ему никогда не приходилось спешить на зов годовалого малыша — одного в темной комнате, дрожащего от ужаса, глаза полны слез, как озера, рот открыт, ручонки тянутся к тебе. А если приходилось, призналась она себе, значит, он был настолько черств, чтобы пойти изучать смену дня и ночи на каком-нибудь Марсе и закрыть дверь, оставив плачущего ребенка одного. Она отбросила все правила, подхватила Билли на руки и унесла к себе, в свою постель.

Через несколько мгновений он уснул в ее объятиях, и она задумалась о Джеке. Последний раз она разговаривала с ним, когда он позвонил спросить, уверена ли она, что отец умер. Она понимала Джека: Тим Чемберс был способен на любой трюк. Но знала: на сей раз это взаправду. Она сама была там. Вызвала собственного врача. Сама приготовила к погребению. Омыла и одела, как это делали в старину. Она занималась им потому, что не способна была оплакать его. Вместо оплакивания.

В отличие от Джека, Луиза не была одержима навязчивым желанием добиться любви Тима Чемберса. В те времена, когда она, будучи ребенком, могла бывать у отца сколько хотела, она на себе узнала его строгость и нетерпимость, хотя он никогда не бывал жесток. Он обеспечивал ее матери вполне комфортную жизнь, хотя Дори, как и мать Джека, не хотела больше иметь с ним ничего общего. В день ее шестнадцатилетия он положил ей на счет крупную сумму, так что каждый год она получала денежный перевод. Сейчас, когда ей было за тридцать, она продолжала получать эти переводы, хотя не нуждалась в них и откладывала Билли на будущее.

Никогда — ни ребенком, ни взрослой женщиной — Луиза не испытывала никаких теплых чувств к отцу. Она уважала его, не уважать его было невозможно; иногда восхищалась им, как многие другие. Но она никогда не любила его — ни ребенком, ни взрослой. Много лет она думала, что с ней что-то не так, раз она не может любить отца не задумываясь. Это отсутствие дочерней привязанности не совпадало с придуманными историями в книжках, сентиментальных фильмах и журналах. Когда-нибудь, думала она, ей придется расплачиваться за это.

Однако, повзрослев, Луиза поняла, что отец неизменно был, так сказать, застегнут на все пуговицы, то есть не показывал своих чувств. Холод, которым веяло от него, остудил и ее сердце.

Лишь однажды она видела его заметно взволнованным. Ей исполнилось одиннадцать, и она почувствовала себя взрослой — это было восхитительно, — когда он добился, чтобы Дори позволила ему взять Луизу на концерт классической музыки в чикагскую городскую оперу. Луизе, сказал он, пора развивать в себе более тонкие чувства, чему может способствовать единственно музыка. Сам надевший смокинг, он не просто взял ее на концерт, но по пути зашел с ней к «Лорду и Тейлору» и купил ей все новое, от вечернего платья до потрясающих перчаток по локоть. Из «Лорда и Тейлора» они отправились на концерт; он нес пакеты с тем, во что нарядила ее мать.

Ее охватило радостное возбуждение оттого, что она шла в театр в сопровождении отца. Она интуитивно чувствовала, что он подвел ее к черте, за которой начинается новая, незнакомая жизнь. Что с этого момента все для нее переменится.

Луизе мало что запомнилось из того, что происходило в здании оперы, расположенном напротив поблескивающих башен-близнецов Торговой биржи; у входа и в фойе в ожидании предстоящего события с важным видом прохаживалась публика. Она вошла внутрь, впечатленная масштабностью оперы и ее особой соразмерностью.

— Акулы бизнеса построили, — сказал он ей. — Просто запомни, что американская культура существует главным образом благодаря грязным деньгам. К несчастью, большинство людей, которых ты здесь видишь, пришли не затем, чтобы слушать музыку. Но мы не позволим им испортить нам вечер, да, Луиза?

Луиза не собиралась позволять испортить ей вечер никому и ничему, и менее всего его непонятным антиамериканским высказываниям. Музыка перенесла ее в какой-то нереальный мир, как во сне. Время от времени Тим Чемберс наклонялся к ней и шептал разные вещи, которые она не понимала.

— Контральто, которое ты сейчас слышишь, превосходит сопрано. А почему? Потому что, в отличие от сопрано, самого высокого по регистру женского голоса, контральто — самый низкий женский голос, и его тембр намного богаче.

Она кивнула, сжала губы и слегка склонила голову к плечу, чтобы насладиться тембровым богатством контральто. Она прекрасно сознавала: таинственные стороны взрослой жизни открываются ей преждевременно, и нужно делать понимающий вид, чтобы ее одарили еще большими сокровищами. В какой-то момент, когда контральто пело свою партию в «Страстях по Матфею» Баха, она подняла глаза и увидела влажный блеск в глазах отца. Горячая слеза бежала по его щеке.

— Почему ты плачешь? — испуганно прошептала она.

Он посмотрел на нее.

— Скорблю оттого, что грешен, — сказал он и повернулся к сцене.

Так что, может, именно из-за этой его скорби по своей греховности ей захотелось самой омыть его и подготовить к погребению до прихода людей из похоронного бюро, когда ее той ночью вызвали к его смертному ложу. Никогда еще ей не приходилось заниматься такими вещами. Выпроводив подругу, которая была с ней, она приступила к делу, как подсказывала ей интуиция. Вытерла кал простынями и порвала их. Протерла губкой все тело с головы до ног. Закрыла ему глаза и сложила руки на груди. Так она прощалась с ним. И двигала ею нежность, не любовь.

Любовью было то, что она почувствовала, и куда более естественно, к Джеку. Ее встревожило, когда он не позаботился позвонить ей, но в каком-то смысле она отпустила его. Наверняка он скоро перегорит в своем увлечении Натали, и тогда, может, продолжится их сближение, сестры и брата, — пусть поздно, но все же не слишком, чтобы окрепла привязанность, которой ей не хватало в семье. Он был нужен ей как брат. И он нужен был Билли.

Теперь, когда Натали сообщила, что он пропал, она была в недоумении. А еще весьма неприятно, что Натали, похоже, больше озабочена домом и перспективой его продажи, чем исчезновением Джека и тем, что могло с ним случиться. Рим — ослепительный город, но он отбрасывает длинную тень. Она уже сожалела, что не осталась с Джеком или, по крайней мере, была недостаточно убедительна, предупреждая остерегаться этой Ширер. Джек, чувствовала она, был наивен. Беззащитен. В голове у нее бродили черные мысли относительно Натали.

Прижав к себе спящего сына, она тоже уснула и сквозь сомкнутые веки видела Рим, силуэт арки Траяна в сгущающемся розовато-лиловом свете.

С утра Луизе предстояла масса дел. Она была из тех женщин, которые могли работать на полставки одновременно в дюжине мест. Для нее это было все равно как для жонглера — крутить несколько тарелок и не уронить ни одной: гордость не позволяет. Так что свой талант организатора и администратора она охотно сдавала внаем разным благотворительным и местным организациям, зачинателям всяческих общественных и политических акций.

Одна такая работа была в Чикагском фонде архитектуры. Офис ЧФА располагался в деловом центре города, и в десять утра ей надо было присутствовать там на совещании. Она оставила Билли у няни и поехала в офис; мысли о Джеке и об отце не оставляли ее. Ей вспомнилось, как много лет назад Джек вдруг прилетел из Англии, а потом так же внезапно улетел обратно.

— Джек заскучал по дому? — спросила она отца.

— Он не заскучал, моя дорогая. Я его отправил.

— Но почему? Я не хотела, чтобы он уезжал. — Она была еще ребенком, и ее желания не принимались в расчет.

— Он разочаровал нас. Англичане могут очень разочаровать.

— Но ты же англичанин!

— Какая ты зловредная, что напомнила мне.

— Но что он такого сделал, папочка?

— Скажем так, мы не сошлись характерами, и покончим с этим.

Но в одиннадцать лет Луиза точно знала, в чем Джек так провинился, что его отослали домой. Однажды он заявился в дорогущих темных очках, явно не подозревая, какие чувства вызывают у отца люди, которые носят темные очки. Знала она, и кто дал их Джеку. Это был Ник Чедберн. Нику не нравилось, что Лиз Салливен увлеклась Джеком и Тим приложил к этому руку. Тогда Ник подарил Джеку очень модные очки, предвидя, что тот мгновенно лишится расположения старика. Уловка сработала. Джек так и не узнал, отчего это произошло. Ник Чедберн держался в стороне от тех, кто крутился вокруг Тима, а очки были лишь одним из подарков, которые дождем сыпались на Джека.

На мосту через реку лезвие октябрьского солнца, отскочив от зеркала заднего вида, ослепило ее. Она полезла в бардачок и, не снижая скорости, нашарила собственные темные очки. Но на Рузвельт-роуд сняла их и в раздражении бросила на соседнее сиденье. Отец, пусть даже он умер и пусть она никогда не любила его, умудрялся по-прежнему разговаривать с ней.

Большую часть работы для ЧФА Луиза делала дома, но иногда приходилось срываться и ехать на совещания или брифинги. Она главным образом занималась кампанией за сохранение и реставрацию домов, предназначенных к сносу, и обработкой сенаторов и политиков в правительстве, которые не могли понять, почему кто-то хочет сберечь какое-то старье. Нет надобности говорить, что, хотя ей нравилось работать в фонде, она все же отстаивала свои убеждения, которые сформировались под влиянием отца.

— Посмотри туда, Луиза. А теперь скажи: что такое архитектура?

Тринадцатилетняя на тот момент Луиза, уже знавшая по опыту, как легко разочаровать отца неверным или банальным ответом, помолчав, ответила:

— Музыка в камне.

Отец нахмурился:

— Не старайся казаться умней, чем ты есть. Просто скажи, что ты видишь.

— Использование пространства.

— И даже больше. Это не просто облик строения. Но еще и облик пространства вокруг него. Какая польза от церковного шпиля, если он не прорезает горизонт? Вот почему в городах больше не возводят таких шпилей: в городах нет горизонта. Здание — это не только то, что видишь, но и то, чего не видишь.

Она покосилась на отца, не совсем понимая его.

— Когда-нибудь, — сказал он, — я возьму тебя с собой в Рим. Там ты по-настоящему поймешь, что такое архитектура.

Это было одно из многих его обещаний, которые он так и не выполнил. Хотя все же научил наслаждаться архитектурой. Вот почему она полюбила Чикаго. В то время как других детей разведенные родители водили по субботам в «Макдоналдс» или в Брукфилдский зоопарк, где они угрюмо пялились на зверей, он возил Луизу полюбоваться Рукери или Юнионистской церковью.[20]

Фрэнк Ллойд Райт, бесспорно, это Настоящий гений света.

И ей никогда не бывало скучно. Пусть она не любила его, но всякий раз, когда бывала где-нибудь с отцом, испытывала какое-то странное чувство. Став старше, она узнала, что все юные женщины всегда ощущают трепет, когда их сопровождают отцы; кроме того, в их совместных выходах была некая непредсказуемость, ощущение, что день может сложиться самым неожиданным образом, а еще — некая подспудная угроза. Не скоро она поняла, что ее отец — опасный человек.

Он повез ее посмотреть с другого берега Чикаго на Уэст-Уэкер-драйв, 333, — на стеклянный гладкий прогиб фасада Государственного Иллинойсского центра шириной более сотни ярдов, протянувшийся вдоль речной дуги, — а потом повел ее внутрь здания с его слепящими головокружительными зеркалами, атриумами и матовыми стеклянными стенами.

Она предварительно кое-что прочла об этом месте.

— Что такое постмодернизм?

— Забудь всю эту фальшивую болтовню. Подумай, как удалось сделать так, что свет создает впечатление дождя, летящего в лицо, — Свет, его состояние — вот что всегда влекло его, — Свет, Луиза, свет. Великое здание — это такое здание, где технология и философия сходятся в главном — в концепции света. Это и влечет нас.

И когда он устраивал ее в Чикагский фонд архитектуры, от нее не ускользнуло, что двигала им эта одержимость. Он успешно привил ей любовь к архитектуре, дал знание предмета, и это укрепило ее решимость сопротивляться вандализму корпораций, которые уже лишили Чикаго нескольких жемчужин архитектуры.

К тому времени, когда она нашла место для парковки, совещание уже началось. Остальные сидели за поцарапанным столом и пили кофе.

— Догадайся, что они хотят снести на этот раз, — сказал кто-то, когда она протискивалась на свое место.

— Удиви меня, — ответила Луиза.

24

Луиза сидела на совещании в ЧФА, с беспокойством думая о Джеке и о корпорации «Гринсдейл», намеревавшейся пригнать бульдозер и снести особняк в стиле ар-деко, когда звонок на ее мобильный телефон добавил ей еще причину для волнений. Звонила агент по недвижимости, которая занималась продажей квартиры на Лейк-Шор-драйв. Тревога, звучавшая в ее голосе, заставила Луизу извиниться и выйти в коридор для разговора.

— Это отпугивает клиентов, — сообщила агент, — Я подыскала покупателя. Когда вчера я повела его смотреть квартиру, он принюхался и сморщил нос.

— Вы уверены, что кто-то там побывал?

— Милочка, да там было прямо как на «Марии Селесте». На столе недоеденная еда и стакан вина. Одна из постелей не заправлена. Когда покупатель ушел, я проверила двери и окна. Ничего. У того, кто проник в квартиру, был ключ. А вы сами давно были в квартире?

— Недели две назад. И, черт возьми, уж запомнила бы, если бы там ела.

— Может, вам стоит сменить замки?

— Я займусь этим.

— Думаю, этого покупателя мы потеряли, милочка.

Луиза распрощалась с ней и вернулась к остальным.

Тем же утром она поехала в квартиру, чтобы увидеть все своими глазами. На столе — в подтверждение слов агента — красовались остатки пищи, нетронутый стакан шардоне. Рядом со стаканом стояла бутылка и лежала жирная вилка с намотанной на нее лапшой. На кухне нашлась коробка из фольги, в которой принесли лапшу.

Стеганое покрывало на кровати в одной из пустующих спален было откинуто. На подушке еще сохранилась вмятина от головы. Взяв подушку, Луиза прижала ее к лицу и принюхалась. Какой бы запах, могущий дать ответ на загадку, она ни надеялась уловить, подушка его не сохранила. Она бросила ее обратно на кровать, поправила покрывало и вернулась на кухню убрать объедки. В остальном квартира по-прежнему была в идеальном порядке. Даже целая команда детективов не смогла бы обнаружить других следов пребывания незнакомца.

После того как Джек вынес из квартиры все, что напоминало об отце, в ней поселился холод нежилого помещения. Но дух Тима Чемберса еще напоминал о себе, подобно тому как ощущается неприятный запах, несмотря на антисептик или цветочный освежитель воздуха. В остальном квартира пребывала в состоянии клинической смерти и стерильной чистоты. Картины на стенах казались брошенными, как полотна в галерее во время разбора экспозиции. Луиза остановилась перед картинами Чедберна, серией под названием «Невидимость», и решила сохранить одну из них для себя. На ее место можно повесить какую-нибудь из множества других, стоявших в вычищенном чулане. Она выбрала какую-то мазню, подходившую по размеру, и повесила вместо снятой.

Перед уходом она оставила записку на кухонном столе, написав просто: «Почему ты не позвонишь мне?» — и покинула квартиру.

Ближе к вечеру Луиза позвонила в Рим. Альфредо был удивлен и обрадован, услышав ее голос. Ворковал, что ждет не дождется, когда она снова приедет. Он уже выбрал, в какой ресторан поведет ее.

— Может так случиться, что и приеду, Альфредо.

— Тогда я жду.

Он думал, она позвонила, чтобы узнать, как обстоят дела с продажей римского дома, поскольку Джек не звонил, а претенденты на покупку не торопились выстраиваться в очередь. Всего один человек приходил посмотреть.

— Меня не это заботит. А Джек. Он пропал у вас в Риме.

— Пропал?

— Помнишь Натали? Ты видел ее в тот вечер, когда мы с тобой ходили в ресторан.

Альфредо употребил оборот, смысл которого был тот, что просишь вино, а приносят уксус.

— Незабываемая Натали.

— Точно, незабываемая. Это она сообщила, что он пропал. Так прямо и сказала. Могу я попросить тебя об одолжении? Узнай, живет ли он еще в доме. Узнай все, что сможешь.

— Позвоню тебе сегодня же вечером по дороге домой с работы.

— Альфредо, какой ты милый!

— Хочешь услышать, что я думаю? — сказал Альфредо. — Вы, американки, — сплошное очарование.

Поговорив с Альфредо, Луиза забрала Билли у няни, которая, передавая ей его, сказала с сияющей улыбкой: «Он все это время спал!» Луиза, измученная после беспокойных ночей с Билли, с трудом подавила недостойное желание отвесить ей пощечину. Но тут Билли, перекочевавший ей на руки, проснулся и одарил ее улыбкой в тысячу свечей.

Вернувшись домой, Луиза, пока Билли занимался тем, что выковыривал кустик кориандра из горшка на ковер, включила компьютер и набросала план действий по спасению от сноса особняка ар-деко на Норт-Мичиган.

— Я только теперь понял, что творят эти люди, — как-то сказал ей отец.

Он часто так говорил: «эти люди». Одно время она думала: это потому, что он англичанин, а «эти люди» были американцами, каковой мучительно ощущала себя и она — по привычкам и по складу ума. Но он так же называл и соотечественников по ту сторону Атлантики. Казалось, он считал себя не принадлежащим к остальному человечеству.

— Я только теперь понял, что творят эти люди.

Они стояли на Норт-Мичиган у взметнувшихся ввысь колонн, глядя на уходящую вдаль улицу. Был конец лета, пылал закат. Солнечные лучи, проходя сквозь грязный ядовитый дым, заливали улицу мутным оранжевым светом.

— Они хотят воссоздать Большой Каньон. Посмотри на это. И так на каждой из центральных улиц.

И она увидела это. Поняла, что он имел в виду, уже привыкнув к его неожиданным и странным суждениям об архитектуре.

— Но это хорошо, разве нет?

— Нет. Вовсе нет. Этих людей свела с ума власть вертикали. Они будут и дальше уничтожать прекрасные старинные дома, чтобы построить на их месте новые, высокие. Мы должны остановить их. Ты и я, Луиза.

Она даже на миг не задумалась: а как, мол, мы это сделаем? Просто решила, что у отца есть какой-то план. Стремления у нее были возвышенные, и она знала: это на всю жизнь. Хотя уже в то время отчетливо чувствовала, как важно сопротивляться этому человеку, иначе она рискует полностью оказаться под его влиянием, потерять самостоятельность.

— Что ты собираешься изучать в университете, Луиза? Архитектуру или философию?

Как мудро было с его стороны предоставить дочери возможность выбора! Но она без колебаний тут же ответила: «Общественные науки». Больше к этому вопросу они не возвращались, однако в тот день она узнала, с какой легкостью отец одной фразой, сказанной безразличным тоном, способен опустить на грешную землю.

Когда она окончила Висконсинский университет во время глубокого экономического спада, когда кругом шли увольнения, и не знала, куда податься, Тим устроил ее на временную работу в Институт исторических зданий на Восточном побережье; и хотя потом она нашла другое место, не связанное с архитектурой, работа в том институте почти с неизбежностью привела ее в Чикагский фонд архитектуры. Здесь ее энтузиазм и квалификация вместе с талантом трудиться в комнате, забитой народом, были оценены по достоинству. В фонде она нашла то, что искала, и хотя университет и последующая работа открывали перед ней обширные возможности заняться другим делом, Тим Чемберс в конце концов добился своего, и вот она здесь, следит за лучшими зданиями Чикаго.

Тим Чемберс был не так глуп, чтобы успокоиться на достигнутом, он по-прежнему наставлял ее, давая полезные советы.

— Ты идешь на завтрак, который устраивает Тейл-твистер. Сенатор на этих благотворительных сборищах всегда слишком много пьет, и к тому же он питает слабость к стройным ножкам.

— Пожалуйста, пап!

— А еще он фанат «Пэкерсов» и любит Стейнбека.

— Пап, это не мои методы.

Тем не менее она просмотрела результаты игр с участием «Пэкерсов», пролистала книгу статей о «Гроздьях гнева» и надела жутко короткое платье. Всего один завтрак плюс сенатор и три его приятеля бизнесмена, отпихивавшие друг дружку, чтобы быть к ней поближе, — и небоскреб, построенный Дэниелом Бёрнемом в начале века, был чудесным образом спасен и получил субсидию на реставрацию. Что бы мы делали без тебя, сказали в ЧФА, продолжай в том же духе! Но Луиза сочла, что подобным образом обрабатывать людей, добиваясь своего, — это слишком просто, да и развращает. Она теперь догадалась, как действовал отец, и про себя решила не идти этим легким путем.

Закончив составлять план, она выключила компьютер, подошла к окну и устремила взгляд на раскинувшийся город. Быстро ложились сумерки, багровые тени и изгибы темной воды густели, повсюду вспыхивали булавочные точки уличных фонарей. Тьма в этом городе распространялась как пожар, сначала облизывая углы зданий, выбрасывая языки теней, сливавшихся между собой, а потом внезапно и неукротимо охватывая все, чтобы бушевать до утра.

Она смотрела, как бурные потоки темноты заливают улицы. Небо, которое со стороны залива удерживал неоновый, натриевый и альбедовый свет фонарей, не устояло, и его покрыла тень промежуточного — между синим и фиолетовым — цвета. Она подумала о Джеке. Жив ли он еще? Она надеялась, что он не присоединился к погоне за неуловимым индиго.

25

Я намерен показать вам, как обратить Облако в Туман. Те среди вас, в ком развита интуиция, уже догадались, что свойство Тумана — это то, что вы в итоге накопите в себе ради достижения состояния, при котором станете невидимы. Превращение Облака в Туман — процесс утомительный, но не трудный. Легкое помутнение зеркала в вашей темной комнате будет продолжаться, но вам необходимо развить в себе определенные способности восприятия, чтобы осуществить это превращение. Данный процесс требует дальнейшей тренировки глаз.

Невероятно, как много людей, особенно молодых, страшатся света. Я заметил, они действительно боятся смотреть, словно реальность, предстающая перед ними, — неприкрытая реальность — чересчур ужасна. Подтверждение тому — существующая уже больше полувека мода на темные очки. Я не могу понять, каким образом эти черные стекляшки — когда-то принадлежность слепцов или недужных — превратились в модный аксессуар, придающий шику и сексуальности. (Эта странная привычка получила распространение после ложной тревоги, поднятой медицинскими кругами. Их обеспокоило воздействие ультрафиолетовой составляющей в обычном солнечном свете, хотя, когда выяснилось, что их тревога напрасна, ее уже вовсю эксплуатировали продавцы солнцезащитных стекол и дешевых оправ. Увлечение превратилось в общее помешательство, так что я постоянно вижу юношей и девушек, в Риме или в Чикаго, которые носят темные очки самой причудливой формы не только на пляже, но и в помещении или по вечерам.)

Нечего и говорить, что привычка носить темные очки, свидетельствующая лишь об отсутствии вкуса, вопреки когда-то существовавшему мнению, бесспорно, наносит вред зрению. Чем чаще их надевают, тем больше оно слабеет и тем большей и серьезной защиты от света требуют глаза.

Возможность ежедневно видеть красочное великолепие мира — величайший дар Природы. Всякий желающий приуменьшить этот дар, предпочитая видеть мир в сером или коричневатом полусвете, — варвар и достоин презрения. Почему у кого-то возникает охота затмить свет у себя в глазах? Не выношу легкомыслия и ни единой секунды не потерплю подобную личность близ себя.

Яркий свет безвреден. И безвредно яркое солнце, если не смотреть прямо на него целый день. С другой стороны, подставляя глаза солнцу по особой методике, можно натренировать их так, чтобы наслаждаться ярким солнечным светом.

Сначала, чтобы не было страшно, закройте глаза, расслабьтесь, сделайте дыхательное упражнение, как я описывал, и повернитесь лицом к солнцу. Ощутите солнце на веках, но не пытайтесь увидеть его внутренним взглядом. Вы заметите, что вас затопит темнота, но не такая, как если бы закрыть глаза ладонями, а с красноватым оттенком. Это оттого, что свет проходит сквозь кровеносные сосуды век. Чтобы сетчатка не подвергалась постоянному его воздействию, следует покачивать головой из стороны в сторону, осторожно, но решительно. На несколько дюймов влево и вправо. И так, обратив закрытые глаза к солнцу, продолжайте покачивать головой пять минут. Повторяйте это упражнение по нескольку раз в день.

Скоро вы сможете уже прямо смотреть на солнце. Прикрыв ладонью один глаз, откройте другой, продолжая двигать головой, и трижды пройдитесь взглядом по солнцу. Затем проделайте то же самое с другим глазом. И так меняйте глаза в течение одной минуты, не дольше.

Теперь возьмите деревянную лопаточку, оттяните нижнее веко и, введя лопаточку под глазное яблоко, соберите с него влагу. (Этот прием описан Исааком Ньютоном в его работах по оптике и свету, хотя он был чрезмерно усерден в его применении.) Необходимо сильно прижимать лопаточку к скуловой кости, чтобы сделать все, как должно.

После этого вашему зрению будет мешать остаточное видение, и вы попытаетесь избавиться от него частым морганием. Не делайте этого. Если почувствуете себя слишком дискомфортно, закройте глаз ладонью, и образ исчезнет. Но если сможете, то лучше потерпите несколько мгновений. Ньютон описывает эти видения как концентрические круги, хотя я склоняюсь к тому, что они похожи на нечеткие параболы. Когда они исчезнут сами собой, вас изумит ощущение свежести, которое почувствуют ваши глаза. Еще больше вы изумитесь тому, насколько свежим станет ваш взгляд. Мир словно омоется солнечным светом.

(Воздействие на глаза длительной серией фотовспышек также дает впечатляющие результаты. Люди, успешно применяющие эту методику, иногда вместо фотовспышки прибегают к промышленной дуговой сварке, чтобы сократить или ускорить процесс. Я не рекомендую этого делать до тех пор, пока вы достаточно долго не попрактикуетесь, просто глядя на солнце; иначе испытаете неприятное ощущение «песка» в глазах от слепящей дуги сварки.)

После нескольких недель этих упражнений вы заметите, как они скажутся на ваших экспериментах в темной комнате. Феномен свечения вызывается лучистой энергией. До этого вы занимались тем, что развивали в себе способность улавливать, интерпретировать и различать формы этой лучистой энергии. И теперь вы заметите увеличение плотности Облака и вместе с тем налета, образующегося на зеркале. Повторите предыдущие упражнения, заменив прямой солнечный свет светом ультрафиолетовой лампы, и заметите, как остаточное видение сгустится до состояния слизи; а когда оно станет отступать, то примет форму спирали и начнет вращаться, очень медленно и смешиваясь с Облаком.

Вращение будет невероятно медленным, но совершенно явным. И чем бледней будет становиться остаточное видение, тем, соответственно, плотней Облако. Мои поздравления. Вы, пользуясь зрительной и ментальной силой, впервые начали создавать необходимое условие для превращения Облака в Туман.

26

Среди ночи вновь зазвонил телефон. Луиза, которой лишь полчаса назад удалось заставить заснуть проснувшегося Билли, пошатываясь спросонья, побрела к телефону. На сей раз звонок был не из Рима — во всяком случае, так показалось Луизе, предположившей, что люди вряд ли станут звонить из такой дали, желая вам досадить. В трубке была тишина, даже дыхания не слышно, но Луиза знала, что на другом конце провода кто-то есть.

— Ты можешь поговорить со мной, — сказала она после паузы. — Всегда можешь.

Ответа не последовало, тем не менее Луиза не опускала трубку. Подождав еще, она сказала: «Я жду», — но вскоре послышались частые гудки. Она положила трубку и легла в постель.

Несколько часов спустя телефон опять разбудил ее. Не успела она снять трубку, как включился автоответчик и послышался голос Альфредо.

— Луиза! Ты не подходила к телефону. Я не разбудил? В Риме сейчас конец дня.

Луиза сонно взглянула на часы, подняла трубку и с трудом разлепила губы.

— Нет. Не разбудил. Спасибо, что позвонил. Узнал что-нибудь?

— Я был в доме твоего отца вчера вечером, как и обещал. Ты знаешь, как трудно найти место для машины, поэтому я оставил ее на соседней улице и пошел к дому пешком. Дверь была открыта. Из дома доносилась оперная музыка, очень громкая, Луиза. Я вошел, из кухни пахло готовящейся едой, и я подумал: наверно, брат Луизы вернулся. Но потом я услышал голоса на кухне. Кто-то с кем-то ругался… Из ниши в прихожей можно заглянуть в кухню. И вот привет! Это наша приятельница Натали. Кричит на двух молодых людей, похожих на хиппи, Луиза, грязных хиппи или вроде того. Видела таких? Но я не могу разобрать, о чем они спорят, потому что музыка такая громкая. Оглушительный Пуччини. Потом Натали швыряет в одного из них сковородку, полную соуса, горячего, я думаю, соуса, попадает в него, и соус течет у него по руке. Он хочет убить Натали, но второй оттаскивает его. Еще какие-то слова, и парни уходят… И что удивительно. Они проходят рядом со мной и не видят меня. Конечно, я стою в нише, в тени, но они идут прямо на меня и не видят, а потом уходят. Натали в кухне бьет посуду, кричит — Луиза, эта женщина сквернословит, ругается самыми последними словами — и выходит из кухни, идет точно так же, прямо на меня, и меня не видит, я слышу ее шаги на лестнице: топ-топ-топ. Но на полпути она останавливается. Ты слушаешь меня?

— Да, я слушаю, — ответила Луиза.

— Она медленно, очень медленно возвращается, спускается по лестнице, идет обратно по коридору, чтобы посмотреть на меня во второй раз. «Что ты тут делаешь?» — говорит она мне. Ну, я отвечаю на итальянском, потому что, извини меня, если приходится с кем-то ругаться, я предпочитаю делать это на родном языке. Итак, я отвечаю: «О том же я мог бы спросить тебя». — «Это мой дом», — говорит она. «Нет, не твой, и я ищу на него покупателя, трах-тарарах…» Ну, полчаса мы так спорим, и наконец она уходит, но пока она не ушла, я спрашиваю ее о Джеке.

— Сказала она что-нибудь? — попыталась Луиза прервать взволнованный рассказ Альфредо.

— Натали замолкает, когда я спрашиваю о Джеке. Успокаивается. Смотрит на меня очень странно. Потом говорит: «Почему тебя интересует Джек?» — «А ты, наверно, его любовница, si?»[21] — «Да пошел ты!» — говорит она. «Сама пошла!» — говорю я. Тогда она улыбается, так отвратительно, и говорит: «Джек ушел туда», — «Туда? Куда туда?» Она: «Ты не хочешь убраться из моего дома?» — «Мадам, это не ваш дом, и я вызову carabinierie, чтобы они взглянули на эту кастрюльку с тушеным мясом». Тут, Луиза, снова грязные ругательства, вопли, гримаса, как у сицилийской шлюхи, потом она мчится прочь, вскакивает на свой мотороллер, р-р-р-р, и я остаюсь на крыльце в дыму от ее «веспы». Что я могу еще сказать?

Луиза вздохнула в трубку.

— Какая сука, а?

— Точно.

— Но знаешь, Луиза, мне надо поговорить с Джеком, спросить, чего он хочет от меня. Я имею в виду, все эти люди не должны быть в доме. Может, мне обратиться в полицию?

— Не знаю, что и посоветовать, Альфредо. Делай, что обычно делаешь в таких обстоятельствах. Но мы по-прежнему не имеем понятия, где Джек.

— Ты права, не имеем. — Последовала международная пауза, потом Альфредо встрепенулся: — Тогда скажи, в следующий раз, когда будешь в Риме, куда хочешь пойти?

— А что мне волноваться, если он пропал в Риме? Какое, черт возьми, мне до него дело? Какое, черт возьми, тебе до него дело, опомнись! Лучше о себе позаботься, — отмахнулась Дори, пощекотав Билли пальцем.

Дори отрезала два куска яблочного пирога, испеченного по рецепту своей матери, положила на тарелки и с этим советом преподнесла сперва Луизе, потом Билли. Луиза приняла тарелку и не удержалась, едва заметно поморщилась. Вид у пирога был тот еще: корочка провалилась в жидкую начинку, тесто с одного бока вздулось, с другого — подгорело. Билли откусил кусочек, тут же выплюнул на середину комнаты и потер свой маленький язычок.

— Он кое-что съел в машине по дороге, — соврала Луиза. — Он не голоден.

— Может, ему просто не нравятся мои пироги? — Дори подалась вперед, в глазах — опасный блеск.

— Нет. Просто он не голоден, — Она откусила сама и заморгала — такая это была кислятина.

Дори откинулась на спинку стула.

— Дочь, ты совершенно не умеешь притворяться. Совершенно.

— Правда? — Луиза поставила тарелку на стол. — Так и быть, признаюсь, мам. Пироги у тебя отвратительные. Больше того, все, что ты готовишь, поразительно невкусно. Ну вот, высказалась наконец. Всю жизнь собиралась тебе это сказать. Всю жизнь мучилась, и ты это знаешь. Думала, мы так и будем притворяться, но теперь, когда с этим покончено, должна тебе сказать, что последние лет двадцать пять я хотела спросить: как тебе удается так ужасно готовить?

Дори, ничуть не обидевшись, поскребла в затылке.

— Не всегда так было. Но твой отец был большой привереда в еде. Потом, когда наши отношения испортились, я подумывала его отравить. Вряд ли я когда-нибудь решилась бы. Просто хотелось подсыпать ему яда в еду, понимаешь? Так и подмывало. Каждый раз, как готовила. А потом, даже когда он уже умер, не могла яйца сварить, чтобы со злостью о нем не вспомнить. Может быть, в этом все дело.

— Мам, когда-то ты наверняка любила его. Наверняка было в нем что-то такое, что привлекало тебя.

— О, конечно, было. Только я уже не помню, что именно.

— Вы провели медовый месяц в Риме. Это хоть ты помнишь?

Дори взглянула на Билли, лепившего из пирога липкий шар.

— Он стал лучше спать по ночам?

— Нет. Он постоянно засыпает днем, потому что очень устает. Такое впечатление, будто он борется с этим. Будто боится уснуть ночью.

— Он больше похож на того парня, чем на тебя.

Луиза пару раз приезжала в Мэдисон с отцом Билли.

Луиза внимательно посмотрела на Билли, ища подтверждения словам матери.

— Да. Ты права. Слушай, когда-нибудь ты должна рассказать, что этот человек сделал тебе такого.

— Скорее, не сделал, а мог сделать, — вздохнула Дори, — Я предвидела, что нас ждет, забрала тебя и ушла, и если бы не суд и его ежемесячные чеки, он бы никогда тебя больше не увидел… Подними он хоть раз на меня руку, было бы понятней. Но твой отец всегда сдерживался, хотя я чувствовала, какая в нем кипит ярость. Он действовал не так. Ты знаешь, что он ничего не давал мне выбирать из одежды самой? Все контролировал. Как-то мы встретились с ним в центре Чикаго. Прекрасный солнечный день. Я купила новые темные очки, моднющие, дорогие. Так представь, что он сделал: когда мы проходили по мосту, он сорвал их с меня и швырнул в реку. Мы только шесть месяцев были женаты, но у меня до сих пор в ушах не церковные колокола, дорогая, а его рык. Чего только не делал, чтобы достать меня. Играл мной… Это слишком долго продолжалось. Он много чего пытался заставить меня делать, но я не желала даже говорить об этом. Был один парень из простых, с которым мы обычно выпивали в старом «Рандеву». Он, как говорится, глаз на меня положил, и твой отец захотел, чтобы я привела его домой и легла с ним в постель, а он бы наблюдал за нами, сидя в шкафу. Вот каков он был. Это было частью большого плана. Представляешь, какого? Он едва не заставил меня участвовать в нем. Мне в последнюю минуту удалось увильнуть. Я много такого же могла бы рассказать… Но убежать я решила, когда он принялся за тебя, и я застала его за этим занятием. Понимаешь, ему нравилось переделывать под себя всех, кто был рядом. Переделывать и подчинять. Господи боже, они были для него как подопытные кролики! Он превратил это в настоящую науку. Ты стала вести себя как-то странно, и я не могла понять почему. Он изображал из себя примерного отца, изображал очень убедительно, всегда был готов сидеть с тобой. Но потом я его застукала… Тебе было примерно столько же, сколько сейчас Билли, ты только начала говорить. Я вернулась откуда-то чуть раньше, это было в той квартире в Дирборне. Он играл с тобой, это было так мило: мячик, игрушечная посуда и все такое. Я хотела незаметно подкрасться к вам сзади и обнять, но тут увидела, что он ведет себя как-то странно. Ты протянула правую руку к ярко-синему мячу, а он шлепнул тебя по руке, причем сильно шлепнул. Ты заплакала. Тогда он взял твою левую руку и вложил в нее мяч, обнял тебя и поцеловал. А потом сказал: «Возьми мячик, Луиза!» Ты опять протянула правую руку, и он снова шлепнул тебя и повторил все сначала. Я смотрела на это разинув рот. Поганец пытался сделать из тебя левшу! Только представь! Он проводил опыты на тебе, Луиза. Как те варвары, которые заставляют маленьких левшей пользоваться правой рукой, разве что наоборот. На тебе. Из любопытства… Как он подпрыгнул, когда я подошла сзади! Конечно же, он все отрицал. Пытался делать вид, что не понимает, с чего это, мол, я на него накинулась. Но я застукала его на месте преступления. Это все мне сразу объяснило. Странные вещи, творившиеся с нашими друзьями, и его кружок художников, и все те безумства. Я поняла: тебя нужно спасать, и подала на развод. Он рассвирепел, когда узнал. Сопротивлялся всячески. Я тебе рассказала лишь половину того, что было, потому что и этого достаточно.

— Я уже большая, мам. Я прошлое забыла.

— Ты-то конечно; но не я.

Они замолчали, и Луиза заметила, как глаза Дори на мгновение сошлись к переносице. Человек со стороны не успел бы ничего понять, но только не Луиза. Она знала, что Дори страдала эпилепсией и принимала карбамазепин. Она видела малейшие признаки действия таблеток, которые, едва проявившись, в тот же миг исчезали.

И все же они отодвинули границу, разделявшую их, и Луиза сообразила, что не надо пытаться окончательно переступить ее. Дори и так зашла дальше, чем когда бы то ни было.

— Я, наверное, надеялась услышать от тебя что-то, что поможет разобраться, — сказала Луиза, — в какую историю впутался Джек.

— Ничем не могу помочь. Говоришь, в Риме? Да, мы провели там наш медовый месяц, и мне удалось забыть почти все, что тогда было. Послушай, ты знаешь, какой тощей выглядишь? Съешь что-нибудь.

Луиза неохотно ткнула вилкой в пирог, взяла немного в рот и содрогнулась.

— Господи, и как только у тебя получается такая гадость?

27

Спустя два дня после того, как она побывала у Дори в Мэдисоне, Луиза после завтрака с подругой ехала по Джексон-стрит мимо Чикагской торговой биржи — башни тридцатых годов, следа финансового бума, пронесшегося по Ласаль-стрит. Два маклера, еще не сменившие свои легкомысленные пиджачки ядовито-лимонного цвета, торопливо покидали здание. Она не могла видеть этого канареечного цвета или просто проехать мимо громадного строения и не вспомнить одной отцовской проповеди.

— Твоя мать еще не рассказывала тебе о сексе? — спросил как-то Чемберс перед тем, как отвезти ее к матери в Мэдисон.

Луизе было в то время тринадцать.

— Конечно, рассказывала, — уверенно кивнула Луиза.

На деле же она кое-что подхватила из разговоров Дори, слышала от одноклассниц какие-то смутные истории, и эти скудные сведения значили для нее больше, чем все, что об этом предмете мог рассказать отец.

— Все?

— Все.

Главное было оставаться спокойной и своим видом показать, как это скучно — говорить о том, о чем давно все известно.

— И о чем же она рассказывала?

Луиза махнула тонкой ручкой тринадцатилетней девчонки:

— Cunnilingus. Horatio. Обо всем.

Чемберс улыбнулся:

— Похоже, о технике ты получила сведения. Но как насчет невидимого?

— Как это? — не поняла она.

— Ты хочешь сказать, что твоя мать никогда не говорила тебе о невидимых вещах?

— Как это? — повторила Луиза.

— Похоже, придется мне рассказать тебе об этом. Я тут сверну. Надо нам поехать к бирже.

Луиза подумала: отец забыл что-то сделать и сначала им нужно заехать на биржу, а уж тогда он рассыплет перед ней скачущие монетки мучительно-неловких тайн невидимого секса. Она уже бывала с ним внутри сорокапятиэтажного небоскреба и была знакома с евангелием от ар-деко, воплощенного в Святой Троице его трехэтажного вестибюля. Тогда же перед ней раскрылся бедлам торгового этажа, хотя она так и не поняла, как этот гам и вопль, эти разорванные в клочья заявки могут называться торговлей. Однако теперь Чемберс повел ее прямо на галерею для публики, откуда можно было наблюдать за работой торговцев фьючерсами внизу, в зале.

Чемберс был терпелив, объясняя работу биржи. Он видел свой долг в том, чтобы показывать ей скрытый смысл происходящего. По его особому мнению, ничто не случается само собой и ничто, часто повторял он ей, не является таким, каким кажется на первый взгляд.

— Помнишь, что я говорил тебе о крикете?

Она утвердительно кивнула. Она в самом деле помнила. Луиза полагала, что она единственная девчонка в Штатах, которая понимает загадочные правила английского крикета. И, наверно, единственная девчонка — что в Штатах, что в центральных графствах Англии, — которая понимает, что крикет в действительности не вид спорта, а репетиция жизни. Все просто: жизнь делает подачу, иногда легкую, иногда крученую, и ты должен защитить свою честь, достоинство и независимость (отсюда и три столбика в калитке, объяснил Чемберс), отбив ее. Если хоть на секунду зазеваешься и пропустишь один трудный мяч или промажешь по следующему, ты проиграл.

— То, что ты видишь здесь, похоже на крикет, — сказал он, — только без понятий о чести, независимости и достоинстве. Особенно достоинстве.

— Но это не игра, — запротестовала она.

— О нет, игра. Они похожи на хищных волков, не находишь? Пусть тебе это напоминает хаос, на самом деле тут все четко организовано. То, что ты видишь, — это торговый зал, и называется он «яма». Люди внизу торгуют фьючерсами, то есть заключают отдаленные контракты. Допустим, они продают пшеницу. Это значит: они продают ее сейчас, хотя цена в будущем может измениться. Место, куда они становятся, — видишь? — означает тот или иной месяц, когда пшеница должна быть поставлена. Но за это время всякое может случиться — проливные дожди или, наоборот, засуха. Ты этого не знаешь. И когда придет срок поставки, цена на пшеницу может или подняться, или упасть… Тот человек, который выставил руку ладонью вперед, — продает; когда ладонь к себе, значит, человек покупает. А выкрикивают они количество и цену на сегодняшний день. Некоторые из них идут на риск. Кто-то рискнул, заключил контракт, но испугался и старается сбагрить его другим.

Объяснив в общих чертах еще несколько правил торгового зала, он повернулся к Луизе и сказал:

— Теперь ты уловила суть. То же самое и с сексом. — Он взглянул на часы. — Идем. Пора возвращаться в Мэдисон.

Три часа дороги показались длинней, чем обычно, и прошли большей частью в молчании. Луиза по опыту знала, что, если его ни о чем не спросить, сам он не заговорит. Она сгорала от любопытства, но держалась, пока они не свернули с автострады, а там все же спросила:

— Я не поняла! Как это — то же самое и с сексом?

Чемберс взорвался, напугав ее:

— Что «то же самое с сексом»?

— Яма! Торговый зал!

— Я так сказал? Хорошо. Ты видела тех мужчин и женщин, которые толкаются, вопят и машут руками в яме. Теперь представь группу людей на обеде, или вечеринке, или светском рауте. В душе они кричат и вопят, машут так же, как те, на бирже, но правила поведения не позволяют им проявлять эмоции. Они обязаны сохранять полное спокойствие. В глубине души — та же волчья жадность, тот же хаос, но теперь его не видно. Ты можешь заметить его по слабым признакам. Поднятым бровям. Полуулыбкам. Трепету ресниц. Блеску в глазах. Внутри все они танцуют в яме, продают себя, понимаешь меня? В душе каждого из них неистовствует яма.

Не понимая отца, Луиза посмотрела на него с ужасом и восторгом. Он перегнулся через нее и открыл дверцу машины.

— Вылезай. Твоя мать волнуется, когда ты опаздываешь.

Что-то в этих воспоминаниях заставило Луизу развернуться и поехать в квартиру на Лейк-Шор-драйв. На сей раз не было никакой недоеденной пищи или разворошенной постели, но кто-то все же побывал в квартире, потому что оставленная ею записка исчезла.

Все эти последние несколько месяцев она сдерживала себя, однако сегодня уступила навязчивой мысли и, вместо того чтобы ехать домой, свернула на юго-запад в направлении старого мексиканского района Литтл-Виллидж. Там Луиза два часа медленно кружила по улочкам, доезжая до окраин Чикаго и возвращаясь к парку Дуглас.

Ничего. Внезапно ее захлестнули усталость и чувство безнадежности.

Она остановила машину возле парка, заперла дверцы и разразилась слезами. Когда она наконец выплакалась, уже ложились сумерки, как фиолетовая сажа. Ей стало неловко, что столько времени прошло впустую; она повернула обратно, забрала Билли и вернулась домой.

Вечером позвонила Дори:

— Ты спрашивала, помню ли я чего о Риме. Я все время думала об этом. Ты знаешь, что его тянуло к определенным зданиям? К Пантеону. Там отверстие в крыше, и он постоянно ходил туда и глядел в него на меняющееся небо. Он говорил, что человек может исчезнуть в Пантеоне. Сделаться невидимым. Я скоро перестала слушать эти его бредни, так же как и ты. А еще он говорил такие же вещи о доме в Чикаго. Может, это как-то связано с исчезновением Джека? Нет, это все чушь.

— Не чушь, мам.

— Так этот засранец еще не объявился?

— Нет, мам.

— Невелика потеря. Как там мой внук?

28

Клуб «Мучерс» на Гранд-бульвар был вторым излюбленным местом Руни, куда он приходил посмотреть на голых красоток. Многие белые мужчины поостереглись бы идти в район Саут-Сайда, а именно там располагалось это заведение. Впрочем, Руни отличался от большинства белых. Во-первых, походка у него была решительная — шагал, подавшись вперед всем своим могучим телом, словно бык, а не гнул уныло спину, подобно многим американцам, и это производило впечатление агрессивной уверенности в себе. Во-вторых, он был настоящим знатоком «экзотических» чикагских дансингов и понимал, как всякий знаток или коллекционер, что, сидя дома, не найдешь что-то редкое, необычное и таинственное.

Руни был знаком со всем разнообразием форм этого бизнеса. Изучил его тонкости. Он мог бы написать и издать у себя ученый трактат по этому предмету — и временами грозился именно так и сделать. Смаковал название: «Голый Чикаго: альтернативный путеводитель по городу», — или другое, еще шикарней: «Голый Чикаго: исследование». Его изыскания были бы исчерпывающи, комментарии — подробны и дотошны. Он знал разницу между стрип-и клип-баром, пип-холлом и шимми-шоу, лэп-дан-сом и последовательницами неувядающей Салли Ранд.[22] Зритель он был придирчивый и строгий. В отличие от большинства любителей подобных зрелищ, не скупился на едкие замечания в адрес девиц на сцене, громогласно критикуя их между глотками пива. Эту его привычку знали и, в общем, терпели. Если он находил, что не зря потратил деньги, его удовлетворение выражалось молчанием.

В противном случае раздавалось: «Эй, ты ж не натурщица в студии художника! Перед тобой что, Дега сидит? Разве ради этого я выкладываю по чертовой десятке за бутылку?» Танцовщице, выступающей перед спокойной аудиторией, которая иногда состояла всего из двух-трех человек, слышать подобное было достаточно обидно, и, если она имела глупость вступить с ним в словесную перепалку, не надо было гадать, кто выйдет победителем.

Конечно, Руни рисковал нарваться на неприятности. Но ему нравилось считать себя хранителем культуры танца в обнаженном виде, и он ходил по недавно открывшимся и не успевшим стать модными заведениям, как богатый торговец картинами, который порой заглядывает в галереи где-нибудь на отшибе. Еще он любил сравнивать себя с сотрудником отдела артистов и репертуара из какой-нибудь звукозаписывающей компании: сходным образом, приметив действительно стоящую девушку, он советовал ей попробоваться в том или ином клубе или сам рекомендовал ее куда-нибудь. К тому же он был щедр и, если ему нравилось то, что он видел, подходил к помосту со сложенными кредитками. Бывало, заведение, куда он забредал в своих поисках, оказывалось никчемным, только время зря тратить, а то и попросту опасным, где его пытались убить, но все это были неизбежные издержки увлечения, пчелы ведь тоже изредка жалят, если увлекаешься пчеловодством.

Руни горько сетовал на вырождение искусства стриптиза. Он вспоминал танцовщиц, которые могли вызвать едва сдерживаемую бурю желания и предвкушения, в медленном изгибе тела избавляясь от лишней одежды. На смену этому пришло унылое появление на помосте уже в почти голом виде и полное разоблачение через две минуты после начала. С другой стороны, у него вызывали отвращение как лэп-данс, допускавший прикосновение к зрителю, так и всякие выступления в набедренных повязках и скромные номера, когда свет приглушают и стриптизерши покидают помост, не показав самое существенное.

— Леди, на выход, показывай все! — вопил он, вскакивая на ноги. — Это не выступление, если леди не показывает!

Но «Мучерс» никогда не разочаровывал его. Хозяином там был сицилиец Джанфранко, который нанял чернокожих силачей, чтобы поддерживать порядок в клубе, и Руни ни разу не пришлось рубиться самому. Обычно его принимали там с распростертыми объятиями. Они с Джанфранко, таким же, как он, знатоком стриптизного дела, садились спиной к девушкам, чьи тела поблескивали на помосте, и обменивались информацией о красотках, увиденных за последнее время, как два увлеченных филателиста, с трепетом рассказывающие друг другу о водяных знаках на редкой марке. Оба признавались, что с радостью испортили бы зрение, любуясь обнаженными женщинами.

Руни оживлялся, споря по поводу этой своей одержимости. Спорил со священниками, спорил с феминистками; убеждал первых, что испытывает священный трепет, лицезрея сей Божий дар, и возносил хвалу совершенству женственности перед вторыми. Его изумляло, одновременно придавая пылу его речам, то, что никто из оппонентов не принимал его аргументы за чистую монету. Он обрушивался на сутенеров, ненавидимых им за то, что те отбирали у девушек деньги, которые он им давал, и столь же страстно поносил любителей искусства, заявлявших, что интерес Рубенса к нагой натуре носил куда более благородный характер, нежели его увлечение.

Возьмем девушку, танцевавшую в этот момент в «Мучерсе». Пуэрториканская богиня воды — и где только Джанфранко откопал ее? Сущий талант. Какая легкость движений! Какая гибкость! Черт возьми, лицо не из тех, за которые идут войной, не Елена Троянская, но фигура! Тело просто струится, как искристая река.

Классическая фигура, благородная осанка, кошачье изящество, гармония пропорций — все это не слишком интересовало Руни. Он имел на вооружении собственную систему оценки, необычную теорию качеств, делающих стриптизершу выдающейся, и главную роль, по его теории, играли тон, свет и вес.

Под тоном имелось в виду качество кожи, поскольку Руни был убежден: главное — внешность. Он не соглашался с тем мнением, что наружность — это отражение внутренних качеств, ему было безразлично, есть ли у танцовщицы мозги, характер и борется ли она за мир во всем мире. По этой причине пятна на коже, ее дряблость или нездоровый вид вызывали в нем разочарование; напротив, родимые пятна, родинки, выступающие вены или волосы под мышками, верил он, по-своему возбуждают. Хороший тон кожи предполагал наличие едва уловимого матового налета, подобного тому, какой появляется осенью на винограде или сливах. Посмотрите на такую девушку: кожа источает слабое сияние даже под перекрестными лучами цветных прожекторов расслабляющего шоу в «Мучерсе», что, в свою очередь, замечательным образом сказывается на свете.

Свет ниспадает с девушки, как фосфоресцирующая весенняя вода. Шампанским шипит на плечах. Пенясь, бежит по ложбинке позвоночника, искрится на полушариях ягодиц и меркнет под животом, перед тем как снова вспыхнуть на крутых бедрах. Игра света на боках и тени во впадинах освежает, как озон.

Но все это мало что значит без надлежащего веса. Если девушка слишком легка, ей не заземлить эротической молнии, если чересчур тяжела — не воспламенить зрителя; слишком нервная в движениях — погасит его возбуждение; слишком торопливая — потеряет его внимание; слишком медленная… Лучше бы, считал Руни, кое-кто из этих так называемых экзотических танцовщиц нашел себе другую работу. Надлежащий вес — это то, что дается от природы.

«Ты только посмотри, — бывало, бурчал Руни себе под нос или соседу по столику, разглядывая девушку на помосте. — Сам старик Чиппендейл[23] не смог бы вырезать такую ножку!»

Было и еще одно, четвертое, качество, которое Руни искал в девушках, хотя тут он чувствовал себя не настолько уверенно, чтобы говорить об этом. Он понимал его как своего рода внутренний свет или магнетизм, но оно смущало его, и он не был убежден, что это не связано главным образом с его обонянием. Танцовщица должна источать нечто, но что именно, для него оставалось загадкой. Может быть, просто феромоны, а может, обычный аромат, он этого не знал. Во всяком случае, тут танцовщица не могла ничего изобразить. Она должна была сама получать от этого удовольствие. Должна была хотеть выступать перед залом, источать это в публику.

К сожалению, пуэрториканка на помосте, снискав бешеный успех, не покинула сцену. Печально, с грустью подумал Руни, что некоторых молодых девушек подводит внутреннее чутье. Она оставалась на помосте, а думала, может, о том, куда поедет ужинать, или о своей машине, ждущей на стоянке.

Руни отхлебнул пива. Он был убежден, что в один прекрасный день увидит и мгновенно распознает безупречную стриптизершу. Все четыре качества займут свои места, как светила при параде планет, и он поймет: это она, и как излишнее подтверждение случившегося отлетит сброшенная набедренная повязка и слепяще вспыхнет магний, а следом разноцветные лучи: золотой, серебряный, может, даже еще такого цвета, какого он не видывал, — и он будет готов сложить все, что имеет (причем окажется, что имеет он на удивление много), к ногам удивительного создания и честно предложить ей руку и сердце, и она не сможет отказать даже такому толстому раздолбаю, как он.

Но прежде чем девушка на помосте повела бедрами, выпятила губки и перешагнула через соскользнувшую на пол набедренную повязку, он понял: это не она, не его мечта. Пока девушка проделывала все это, Руни почувствовал тень за спиной и, потеряв интерес к происходящему на сцене, обернулся и поднял брови, увидев, кто подошел к нему.

— Так и думал, что найду тебя здесь, — сказал человек.

— Ну и ну! Кого к нам ветром занесло! Садись. Выпей пива. Посмотри на девочек.

29

Тьма понимается наиболее превратно. Вы уже добились успеха в создании из ничего того, что я назвал Туманом. Это не идет ни в какое сравнение с тем, что вам предстоит. Но чтобы ваш Туман был действенным, вы должны постичь алхимические свойства тьмы.

Вы, надеюсь, не были настолько глупы или недальновидны, чтобы пытаться упростить какое-либо из упражнений, здесь описанных. Поскольку с этого момента и впредь игра становится опасной. Те, кто прошел этот путь до вас, оставили после себя мантру, почти песнь, указывающую на опасность, которая подстерегает любого, кто сойдет с тропы.

Тьма — волк.

Волк — Индиго.

Индиго уходит в Пустоту.

Считайте мои указания светящейся тропой, световой указкой, которая благополучно проведет вас сквозь тьму и над бездной. Ни на дюйм не отклоняйтесь ни вправо, ни влево. Если кто попытается склонить вас сойти с тропы, возможно, он выполняет чужую волю.

К этому времени вы периферическим зрением будете видеть — почти ежедневно — некое смутное движение. У вас возникнет ощущение, что вас преследует нечто, и всякий раз, как вы повернетесь, чтобы посмотреть, что это такое, оно исчезнет прежде, чем вы сможете определить его характер.

В такие моменты ваши ноздри уловят некий неопределенный запах, поразительно знакомый и одновременно новый; вы можете не поверить, если я скажу, что в действительности это запах ваших собственных гланд, работа которых едва заметно изменилась в результате точного выполнения вами предписанных упражнений. Допускаю, что этот запах покажется вам исходящим извне. Ваш слух тоже обострится, вам почудится какой-то тревожный звук, возможно, это будет частое дыхание, или мягкий стук лап, или тихое рычанье, например. Но ясности опять не ждите, и, поскольку нет слов, подходящего языка, чтобы назвать это новое таинственное нечто, простите меня, если я буду именовать его Волком.

Будьте уверены, Волк не собирается нападать. Как я сказал, это лишь фигура речи. В этот момент Волка нельзя увидеть, но отныне его присутствие всегда будет ощущаться. Чтобы увидеть Волка в его настоящем обличье, сначала необходимо научиться видеть Индиго, а чтобы увидеть цвет Индиго, необходимо знать, как управлять тьмой.

Тьма и стоящие в одном ряду с ней состояния, как то: сень, тень, силуэт, сумрак и тому подобное, — это ваши союзники в магическом ритуале. Сумерки, как вы увидите, — трещина между мирами. Как и серый свет рассвета. Однако орудия тьмы могут оказаться непривычными для вас, а ваше представление о них — ошибочным.

Рассмотрим тень. Большинство людей, если попросить их изобразить человека, или дом, или любой другой объект, а потом их тень, окунут кисточку в тушь или в черную краску. Хотя они видели тысячи тысяч теней за свою жизнь, они не замечали разницы между ними и посему не смогут верно изобразить тень. В отличие от художников, они, без сомнения, не видели, что точно так же, как цвет состоит из основного тона плюс белый, тень — из основного тона плюс черный. Вот что понимается под тенью. Между тьмой и абсолютной чернотой пролегает космос. Радуйтесь, что вам не довелось испытать, что это такое.

Тьма имеет сотню оттенков. По этой причине можно видеть во тьме. Это следующий этап в тренировке вашего зрения — добиться способности хорошо видеть в темноте.

Для этого вы должны развить в себе Безотчетное Зрение. Что я под этим подразумеваю? В обычных обстоятельствах глаз получает массу информации, большая часть которой отсекается прежде, чем она достигнет мозга, чтобы не перегружать зрительные нервы. Однако бинарный переключатель регистрирующей системы работает с отставанием, так что всегда присутствует избыточная информация. При стрессе или опасности нервная система непроизвольно реагирует до того, как источник стресса или опасности будет осознан. Я отдергиваю руку от камня и только потом вижу, что едва не коснулся скорпиона. Глаз способен регистрировать и обрабатывать информацию, а мозг мгновением позже решает, откликнуться на нее или нет.

Часто я вижу людей — на людной ли улице, в пустынной ли местности, — которые поглощены беседой. Тем не менее, вот так разговаривая, они умудряются переходить улицу с оживленным движением или не спотыкаться на разбитой сельской дороге. Как это у них получается? Они используют Безотчетное Зрение.

Однажды в джунглях Борнео я с небольшой группой туземцев оказался в опасной ситуации. Мы были в месте, где не должны были появляться, и нужно было быстро выбираться оттуда, чтобы нас не захватило другое племя, враждовавшее с тем, к которому принадлежали мои проводники. Дело было глухой ночью. К тому же безлунной. Тропа заросла, да еще и шла по обрывистому краю ущелья глубиной три сотни футов. Двигаться нужно было бегом.

Я задерживал моих провожатых, натыкаясь на деревья, спотыкаясь о торчащие из земли корни и валявшиеся на тропинке камни. Я боялся пораниться о них в темноте, и этот мой страх едва не парализовал меня. Один из проводников, старый воин, подошел ко мне и поднял меня на ноги. Он спас меня, посоветовав не смотреть на тропу перед собой, а двигать глазами, фокусируя взгляд на чем угодно, только не на тропе. Сначала я не понял, что он имеет в виду, но он поднес к моим глазам свою татуированную руку и велел смотреть на нее. Он побежал вперед, я за ним, не спуская глаз с его машущей руки. Скоро я уловил идею, и мы прибавили скорость. Меняя в темноте направление взгляда, я начал доверять новому рефлексу. Таким вот образом мы и спаслись от погони охотников за головами.

Смысл этой истории в том, чтобы показать вам: до того момента, как я открыл способ видеть в темноте, я смотрел слишком сосредоточенно.

Чтобы развить в себе способность к Безотчетному Зрению, вы должны перейти к последнему упражнению, тренировке в том, что я называю Тралением. Траление противоположно пристальному взгляду. Последний есть наименее продуктивный из всех взглядов, поскольку приводит к напряжению глаз и мышц, их окружающих, и, как следствие, потере фокуса. И напротив, Траление тысячекратно увеличивает количество зрительной информации.

Большинство людей, разглядывая предмет, смотрят на него в упор неподвижным взглядом, пока напряжение не заставляет их отвести от него глаза. Траление требует разбивать этот предмет, это лицо, эту фигуру на множество дискретных точек; таким же образом изображение на экране компьютера разбито на пиксели. Позвольте вашему взгляду произвольно перемещаться по этим точкам, не задерживаясь ни на одной. Поначалу у вас возникнет чувство неудобства, но скоро вы привыкнете к этому, будто всегда только так и смотрели. Проверьте себя, отведя взгляд в сторону от рассматриваемого объекта и представляя его в воображении. Вы сами удивитесь, какое количество информации получили, используя подобный метод.

Для упражнений в Тралении я рекомендую предметы изобразительного искусства — скульптуру или живопись в картинной галерее — либо произведения архитектуры. Все эти объекты требуют пристального внимания и, как таковые, содержат в себе огромное количество зрительной информации, большая часть которой сокрыта в глубине формы.

Будьте готовы к тому, что подобной информации окажется море. Это может стать для вас полной неожиданностью.

Будьте также готовы, какое-то время добросовестно потренировавшись, увидеть во тьме удивительные вещи. Разве вы не обрели новые глаза, очищенные от слоев пелены, омытые росой восхитительного обновленного мира? Теперь вы готовы увидеть новый цвет. Неуловимый Индиго. Он ждет во тьме. Он все время находится там.

30

Луиза расхаживала по мавританскому залу Томсоновского центра, то и дело поглядывая на часы. Если тот, кто должен прийти, не появится через пять минут, она больше не будет ждать. Она даже не была уверена, что стоило соглашаться на эту встречу; даже не знала, кто попросил о встрече.

Ей позвонили домой сегодня утром. У звонившего был чикагский выговор, но голос — незнакомый.

— Мисс Чемберс, не могли бы вы прийти в Томсон сегодня, в половине пятого?

— С какой стати мне идти туда?

— Не знаю, мисс Чемберс. Мне лишь поручили передать вам эту просьбу, я и передаю.

— Кто вы?

— Я — это я. Итак, я передал вам просьбу, а остальное меня не касается. И если вы не пойдете, что ж, ваше дело.

— Погодите. Вы хотите сказать, я должна пойти в Томсон, чтобы встретиться с кем-то?

— Ну, я не сказал, что вам нужно пойти посмотреть все те «стекляшки».

— Хорошо, кто он? Кто хочет встречи?

— Пока!

Вот так. У нее возникло довольно смелое предположение, кто стоит за этим звонком. В конце концов, она оставила записку в квартире на Лейк-Шор-драйв.

Может, он даже видел, как она кружила по Литтл-Виллиджу. Хотя оставалось неясным, какой был смысл прибегать к помощи посредника. Впрочем, она очень редко видела какой-то смысл в том, что он делал.

Она еще раз пересекла зал — ее каблуки мягко стучали по гладкому граниту. Проходившие мимо редкие служащие с интересом поглядывали на нее. Вообще, считала она, госслужащие смотрят на нее с каким-то особенным вожделением. Сжав губы, она сделала вид, что не замечает их улыбочек, и повернулась на каблуках. И тут увидела его.

Он сидел в зоне отдыха, сцепив пальцы на колене, и пристально смотрел на нее. Она едва не усомнилась, что это он. Прическа другая, строже, чем в последнюю их встречу, но, несомненно, он.

Она поспешила к нему, стиснула его ладонь.

— Какого черта ты делаешь в Чикаго?

— Встречаюсь с тобой, — ответил Джек.

— Я хочу сказать, ты же пропал в Риме! То есть, казалось, никто не знает, где ты, и вот…

— Вижу, ты удивлена. Ты ожидала встретить кого-то другого?

Луиза, прищурясь, посмотрела на него.

— Откровенно говоря, да. Другого. Но не думай об этом. Скажи, что ты задумал? Лучше, чтобы это было что-то доброе. Но сначала: кто тот парень, что звонил мне?

— Его зовут Руни. Помнишь издателя, к которому я ходил договариваться насчет книги отца?

— Почему было просто не позвонить самому?

— Я в Чикаго всего пару дней, — вздохнул Джек, — Руни — хороший малый. Даже приютил меня у себя.

Я спал на его диване. Тебе бы посмотреть на его берлогу: огромная ванная комната, стены до потолка оклеены… Пожалуй, тебе это видеть ни к чему. Дело в том, Луиза, что в последнее время я превратился чуть ли не в параноика. Мне все кажется, что… Я должен был застать тебя врасплох, чтобы увидеть твою реакцию.

Луиза покачала головой. Она не понимала, о чем он говорит. Но, снова посмотрев ему в глаза, заметила мерцающий блеск, как если бы они, не перемещаясь в орбитах, тем не менее не смотрели прямо на нее, а мгновенно меняли фокус, и все поняла. Поняла она и причину его паранойи. И хотя и знала ответ, спросила:

— Зачем ты позвал меня сюда, Джек?

Джек посмотрел на сводчатый потолок великолепного атриума, на круг, похожий на глаз, в самой его верхней точке. Сквозь него видно было, как спускается темнота, пронизываемая лучами электрического света офисов.

— Сумерки наступают. Но я забыл обо всей этой иллюминации внутри.

Черт, он даже говорить начинает, как отец, подумала Луиза.

— Тебе нужно прийти сюда, когда здание закрыто на выходные. Я могу тебя провести.

— Можешь?

— Конечно. Я работаю на Чикагский фонд архитектуры. Могу пройти почти куда угодно. Но для этого кое-что нужно.

— Что именно?

— Убедительно объяснить, почему мне это необходимо. Пошли. Посидим где-нибудь, где можно выпить.

Они отправились в «Рок-боттом». В бар только что начали сходиться конторские служащие. Джек с Луизой уселись у стойки — отдельным островком среди неистового рок-н-ролла. Луиза заказала две большие порции виски. Она с трудом верила тому, что сказал ей Джек в Центре. Облокотившись о стойку, она недоверчиво разглядывала его ничего не выражающее лицо. Он кончиками пальцев касался края стойки и смотрел перед собой немигающим взглядом.

Хотя он только что рассказал обо всем, что с ним произошло, было такое впечатление, что он, все так же сидевший и глядевший сквозь шумных танцующих, сам не мог в это поверить. Те события снова и снова проходили перед его мысленным взором, как кадры фантастического фильма.

— Сперва я подумал, что это Натали столкнула меня в реку. Так дурацки пошутила. Я сознавал, что проплыл под другими четырьмя мостами. Был ужасный момент, когда я подумал, что не выберусь, утону в Тибре.

Я был уже едва жив, когда впереди показался мост Сан-Анджело. Посмотрел наверх и увидел тех каменных ангелов: крылья распростерты, смотрят вниз и ничего не делают, чтобы помочь мне. На берегу гуляла влюбленная парочка. Они обнимались, и целовались, и смеялись. Я видел их силуэты. Я застрял в иле. Голова моя была вся в крови, а сам я — в серой грязи и зеленой тине. Девушка испугалась и завизжала. Но потом они подошли ко мне.

Больше ничего не могу вспомнить. Должно быть, парень с девушкой вытащили меня. Когда я наконец пришел в себя в римской больнице, медсестра сказала, что меня привезла в своей машине молодая пара. Я получил сотрясение мозга и два дня не приходил в сознание. Горло у меня распухло от трубки, через которую мне очищали желудок. Когда волны били меня об опоры мостов, я сломал два пальца и ребро.

В больнице не знали, кто я. Мой бумажник вместе с пальто утонул в Тибре. Так что определить, кто я, они не могли. Меня продержали там еще три дня. Я мог позвонить Натали, но в то время считал, что это она столкнула меня в реку, да и в любом случае непонятно было, почему она не искала меня, не проверила больницы, не сделала что-то еще. Так что я просто лежал на койке. Думал.

Я даже задавался вопросом, а не замешана ли и ты в этом, Луиза.

Я думал об отце. Много думал. О том, как всю жизнь меня или тянуло к нему, или отталкивало то, что я узнавал о нем. И вот я оказался в Риме, выполняю его последнюю волю, занимаюсь его делами, даже сплю с одной из его женщин, и ужасная мысль пришла мне в голову: старик все заранее спланировал. И будучи мертвым, он управляет мной.

Я лежал на больничной койке и размышлял, улыбаясь медсестрам, мучась внутри. Еще до того, как меня выписали, я решил возвратиться в Англию, вновь наладить свой бизнес. Но сперва я отправился в банк, сообщил о потере карточек и договорился о кредите. Потом пошел в отцовский дом.

Была середина дня. Яркое осеннее солнце. Парадная дверь не заперта. Вновь Малер. Контральто. Ферриер или кто-то похожий на нее. На первом этаже никого, так что я тихо поднялся на второй, прокравшись мимо тех ясноглазых манекенов. Даже сквозь оглушительно звучавшую музыку я слышал, как они трахаются. Натали и один из тех молодых итальянцев, которых я видел в ее студии, когда познакомился с ней. Один из ее дружков-наркоманов. Дверь была слегка приоткрыта. Она, голая, стояла на четвереньках на постели, разведя ноги и приподняв зад. Парень пристроился сзади и охаживал ее, но на глазах у него была повязка, а руки связаны за спиной. Одна из ее эзотерических игр, в которые она любила играть со мной.

Какое-то время я смотрел на это в щель приоткрытой двери. Вдруг она метнула взгляд в мою сторону. Шикнула на парня, пристально глядя на щель. Отодвинулась от него, так что я поспешил вниз и спрятался в темной комнате под лестницей.

Я слышал, как они приближались, открывая и закрывая двери комнат. Я вывинтил ультрафиолетовую лампочку — и хорошо сделал, потому что спустя пару минут дверь открылась и появившаяся рука щелкнула выключателем. Потом раздался окрик Натали, и рука и ее хозяин исчезли. Я услышал, как шаги снова поднимаются по лестнице, и воспользовался моментом, чтобы незамеченным выскользнуть из дома.

Я направился в сторону ворот Святого Себастиана, не зная, что мне делать, куда идти. Потом мне пришло в голову, что у меня больше прав находиться в доме, чем у них. Почему это я должен был бежать? Я вернулся, чтобы выгнать их, но они уже ушли сами.

Я решил, что стоит расквитаться с Натали, прежде чем возвращаться в Лондон спасать свою контору. Сознался себе, что хочу достать ее. Потом подумал, что если кто-то незаметно жил в доме в моем присутствии, то и я могу сделать то же самое.

Я отпер чердак, устроил себе там постель. Дня два спустя появились Натали и ее парень. Они были буйные любовники. Я следил за ними. Однажды Натали надела на голову ту странную штуковину вроде шлема, помнишь? И не снимала, пока итальянский дружок имел ее. О, она и его заставляла надевать этот шлем. Иногда они накачивались травкой, спидом, кокаином, кислотой и прочей дурью.

Как-то я услышал, что они ссорятся. Натали переходила с итальянского на английский и обратно: «Дурак, ревнивый итальяшка, раздолбай безмозглый! Если бы ты не избавился от того англичанина, сейчас дом был бы наш!»

«Strega! Prostituta![24] Не трогал я твоего долбаного англичанина!»

Я ничего не понимал: ведь в любом случае деньги от продажи дома получала она. Но то, что они считали меня мертвым, давало мне свободу действий. Я стал включать музыку во всякое неподходящее время, чем сводил их с ума. Всегда Кэтлин Ферриер, «Орфея и Эвридику», — среди ночи или когда они неистовствовали в постели. Плюс к этому оставлял открытой дверь в темную комнату, чтобы они это видели. Однажды разбил темные очки, принадлежавшие парню.

Я делал все, чтобы Натали решила, будто мой отец по-прежнему жив. Когда парень купил себе новые очки, я сломал и эти. Я нашел ее ключи, отправился в студию и засунул ее картины — все в сине-фиолетовой гамме — в холодильник. И даже ухитрился подложить ключи обратно, прежде чем она хватилась их.

Однажды ночью, когда они отключились, накачавшись кьянти и наркотиков, я вошел в их комнату. Наклонился над спящей Натали — просто нос к носу. Мне хотелось, чтобы она проснулась и увидела перед собой мое усмехающееся лицо. Но ни она, ни он не проснулись. Я отошел от кровати и двигался в тень, когда она открыла глаза и посмотрела на меня. Я замер на месте и просто закрыл глаза. Испытанный прием ночных воров. Когда я открыл их, она уже спала. Если бы назавтра она что-то вспомнила, то решила бы, что это ей приснилось.

И все это время я оставался в доме, лежал в темноте чердака, снова и снова прокручивая в памяти тот момент, когда меня столкнули в Тибр. Вспоминал вихрь огней. Редкие машины, проезжавшие мимо, лица людей за рулем в оранжевом свете фонарей, полосы света от фар и — там, на берегу, — лицо человека, толкнувшего меня в воду. Я снова и снова возвращался к этому лицу. Смутному, расплывчатому; искаженному и демоническому. И порой, напряжением памяти приблизительно восстанавливая его черты, я мог сказать, что оно напоминает лицо моего отца…

Луиза отвлекла его от воспоминаний, сказав:

— Все позади, Джек. Все уже позади. — Она подняла стакан. — За неведомых влюбленных, которые вытащили тебя из реки!

— Я уже пил за них и выпью снова. — Он осушил стакан.

— Еще два виски! — крикнула Луиза бармену. Когда Джек взял новый стакан, Луиза стиснула ему руку. — Ты любишь Натали?

— Я даже не уверен, что знаю, кто такая Натали.

Она недоуменно взглянула на него. Джек полез во внутренний карман и достал конверт.

— Я жил на чердаке, словно привидение, и не представлял, чем все это кончится. Потом нашел кое-что там, где спал.

Он открыл конверт и высыпал содержимое перед собой на стойку.

— На чердаке была коробка из-под обуви, и в ней я нашел вот это и кое-что еще. Личные документы, письма, страховой полис и тому подобное, все на имя Натали Ширер. Вот это, — сказал он, размахивая перед Луизой сложенным удостоверением, — международные водительские права, выданные в Британии.

— И что? — спросила Луиза.

— Посмотри на это грустное лицо на фотографии. Мне кажется, это не Натали Ширер.

31

Луиза отвезла Джека к себе домой. Когда они забирали Билли от няньки, мальчуган с криком «дядь Джек!» бросился в объятия Джека.

— Мы много говорили о тебе, — попыталась объяснить порыв Билли Луиза.

Билли долго не отпускал шею Джека.

— Он выглядит старше, — глупо сказал Джек.

— Да, он стал старше. На несколько недель.

Но больше Луизу беспокоило то, что старше стал выглядеть Джек. Вид у него был усталый. Он несколько раз чихнул, как будто сильно простудился. Глаза у него были воспаленные, в красных прожилках, хотя зрачки чистые, здоровые и блестели, почти неуловимо подергиваясь.

— Джек, я хочу поговорить с тобой о книге.

— О книге?

— Брось. Ты прекрасно понимаешь, какую книгу я имею в виду. Я знаю, чем ты занимался. Ты подсел на нее, как на наркотик, Джек.

— Он пишет правду.

— Знаю. Я сказала тебе это в самом начале.

— Я думал, это все чепуха, бред. Но это правда. Начинаешь видеть всякое.

— Как далеко ты зашел? Я хотела бы знать. Джек не успел ответить, зазвонил телефон. Луиза передала ему Билли и схватила трубку. Она повернулась спиной к Джеку и говорила то громко и оживленно, то тихо и осторожно. Потом надолго замолчала.

— Не бросай трубку, как в тот раз. Ты знаешь, что можешь попросить меня о чем угодно. О чем угодно.

Кто бы ни был на другом конце провода, непохоже было, чтобы он хотел разговаривать. Иногда Луиза переходила на ободряющий, нежно-сострадательный шепот. Потом прикрыла трубку ладонью и прошипела Джеку:

— Сколько у тебя денег при себе?

Джек проверил наличность.

— Около ста пятидесяти долларов.

Она кивнула и прожурчала в трубку:

— Я могу дать тебе пару сотен прямо сейчас. Конечно. Нет. Нет. Этого я делать не стану. Если ты дашь мне адрес. — Она что-то торопливо записала на клочке бумаги. — Я буду там через час. Не подведи меня. Не хочу одна бродить по улице. Знаю. Знаю, ты не станешь подвергать меня опасности.

Луиза положила трубку. Уже надевая пальто, сказала:

— Билли, будешь хорошим мальчиком и позволишь дяде Джеку искупать тебя, почитать сказку и уложить в кроватку? Мамочке нужно ненадолго выйти, но я очень скоро вернусь.

— Да. — У Билли не было вопросов.

Зато у Джека были.

— По какому поводу звонили?

— Где эти сто пятьдесят долларов?

Джек протянул деньги.

— Зачем они тебе?

— Я верну их тебе завтра же, утром. Сможешь управиться с Билли?

— Управлюсь, но я хотел…

— Я так рада, что ты здесь, Джек. — Она чмокнула его в лоб. — Так рада. — И выскочила из квартиры.

— Ушла. — сказал Билли Джеку. — Ушла.

— Когда это ты начал говорить? — удивился Джек.

Луиза отсутствовала почти три часа. А когда вернулась, вид у нее был подавленный и измученный. Джек сидел в полутемной комнате, слушал тихие жалобы Мадди Уотерса.[25] Прежде чем что-то сказать Джеку, Луиза заглянула к Билли.

— Он у тебя уснул! Ты справляешься лучше меня.

Джек пожал плечами. Луиза посмотрела на пустую бутылку «макаллана» на столе.

— Вижу, ты прикончил мой лучший виски. И наверняка выпил бы еще.

— Сейчас узнаешь, что у меня всегда с собой.

Она кивнула и нашла в себе силы улыбнуться, когда он дернул молнию сумки. Он налил ей и себе. Луиза то и дело вздыхала. Они молча выпили. Он чувствовал, что, если будет терпелив, она сама все расскажет.

— Это был, — заговорила наконец Луиза, — человек, которого я, собственно, и ожидала увидеть вместо тебя сегодня в Томсоновском центре. Я бы взяла тебя сейчас с собой, но это создало бы лишние трудности. Вообще, мы поговорили с ним первый раз за долгое время. Но завтра я собираюсь познакомить тебя с этим человеком.

Внезапно Луиза уронила голову и заплакала. Лицо ее исказилось, губы скривились, по щекам текли горячие, злые слезы.

— Эй! — сказал Джек, придвигаясь, чтобы успокоить ее. — Эй! Что это такое?! Забыла, что это я тут пострадавший?

Она посмотрела на него, кусая пальцы.

— Это было бы ужасно, — спросила она, — это было бы ужасно, если б мы легли вместе и ты бы обнял меня — только на сегодняшнюю ночь? Как брат и сестра? Это было бы так ужасно?

— Нет, — успокаивал ее Джек, целуя мокрую от слез руку, — это было бы не слишком ужасно.

32

Наутро, когда город секли распоясавшийся ветер и дождь, высоко отскакивавший от тротуаров, Джек помогал Луизе пристегнуть Билли на детском сиденье ее машины. И у прохожих, и у Луизы лица горели сизым румянцем от ветра — привычный вид чикагцев в холодный день, что он подметил раньше, едва прилетев сюда. Он спрашивал себя, сколько еще ему нужно пробыть в городе, чтобы приобрести румянец того же оттенка. Но тем утром вид у Луизы был к тому же такой, словно прошлым вечером она сражалась с демонами.

Она уверенно вела машину сквозь хлещущий дождь, гипнотический скрип дворников о ветровое стекло заглушал необязательные слова, которыми они перебрасывались, и шум воды. Джек не спросил ни куда они едут, ни с кем ему предстоит встретиться, хотя кое-какие подозрения на этот счет у него были. Он отвернулся и смотрел на кипящее озеро, над которым клубились ядовитые, синюшные тучи.

Автострада была покрыта пузырящейся водой. Маслянисто поблескивающий кортеж автомобилей впереди словно скользил по смазанным рельсам. Длинная похоронная процессия. Джеку стало не по себе. Он отвинтил крышку с кварты виски, сделал глоточек.

— Рано начинаешь. — сказала Луиза, но Джек снова хмуро уставился в окно.

Луиза свернула с автострады, проехала Литтл-Виллидж и остановилась у стены, покрытой яркими аляповатыми творениями обкуренных художников. Их подписи, сделанные черным и серебряным спреем, походили на каракули, оставленные исчезнувшей цивилизацией. Ветер и дождь изо всех сил старались стереть их, задавшись целью вернуть кирпичу изначальный облик.

Джек держал раскрытый зонт над Луизой, пока она отстегивала Билли. Она понесла малыша к трехэтажному дому. От стен чешуйками отслаивалась лепрозно-розовая штукатурка. Снаружи у входа стояли полные, завязанные сверху узлом полиэтиленовые мешки для мусора. Луиза нажала кнопку звонка; в домофоне щелкнуло, Луиза назвалась. Замок открылся, и они вошли внутрь.

— Лифта тут нет, — предупредила Луиза.

Не только лифта, света тоже не было. От темной лестницы несло мочой и мокрым бетоном. Одна из дверей в квартиру нижнего этажа была взломана, и при ремонте на нее просто набили лист оцинкованного железа. Ни номеров квартир, ни табличек с именами жильцов. Джек удивился, как только почтальон здесь справляется.

Луиза негромко постучала в квартиру на верхнем этаже. Снова щелкнул замок, и в открывшуюся дверь Джек мельком увидел человека, который уже возвращался в комнату. «Он не очень общителен», — шепнула Луиза. Джек прикрыл за собой дверь, обратив внимание на мощный замок. Вдобавок дверь была оснащена четырьмя крепкими засовами.

В комнате стоял острый запах химикалий. Джек заметил, как Луиза непроизвольно подняла руку, поправляя волосы. Сколько раз он видел этот жест. Не только у Луизы — у всех женщин. Беглая проверка, все ли в порядке, можно сказать инстинктивная. Сегодня на ней был строгий брючный костюм. Косметики совсем немного. Вид элегантный и деловой. Джеку стало интересно, что за парень живет в этой крысиной норе, что она еще и заботится о своей внешности.

Человек стоял в углу комнаты, скрестив голые руки, и со злым прищуром смотрел на них сквозь очки в тонкой оправе. Волосы длинные, но над ушами высоко выбрито. Лицо казалось смутно знакомым, хотя Джек не мог припомнить, где видел его.

Джек обвел взглядом стены: клубы цвета, все на грани синего и фиолетового, и поверх — закручивающиеся надписи. Чуть ли не каждый дюйм покрыт ими. Одни невозможно разобрать, не подойдя вплотную; другие — в фут высотой:

Это Берлога Волка

Билли испуганно таращил глаза.

— Думаю, лучше мне самой представить вас друг другу, ребята, — сказала Луиза, безуспешно стараясь взять небрежный тон.

— Думаю, лучше тебе самой. — ответил человек.

Он пытался рассмотреть Джека, но никак не мог встретиться с ним взглядом. Его глаза все время странно двигались, то и дело нацеливаясь наверх, в угол потолка, словно что-то проверяя там. На его тощем предплечье виднелась татуировка в виде шести цветов спектра.

Невидимый Но Присутствующий

Джек догадался, кто это, раньше, чем Луиза сказала:

— Джек, это Ник, отец Билли. Ник, это мой брат Джек. Не хочешь предложить нам сесть?

— Да, усаживайтесь.

Ник Чедберн. Пропавший художник. Еще один беглый папаша, каких не счесть в мире. Чедберн не решался по-американски обменяться рукопожатием, Джек тоже не горел желанием первым протягивать руку. Он много раз видел такую картину, и сейчас его больше интересовал драный диван позади: нет ли там шприца?

— Ты привела копа, — фыркнул Чедберн. — Он ищет шприцы.

Джек перевернул подушку на диване.

— Не хочу, чтобы ребенок сел на иглу, понимаешь, о чем я?

— Я обо всем позаботился до вашего прихода. Так ты, значит, коп.

— Уже нет. Ты очень проницателен.

Чедберн проглотил смех — что-то среднее между хихиканьем и хрипом в бронхах.

— Проницателен. Можно и так сказать. Я вижу многое из того, что другие не видят. Возьмем тебя, к примеру. Ты ненавидишь наркоманов, но могу поспорить на двадцатку, что сейчас у тебя в кармане кварта виски. Можешь не отвечать. Я это знаю. У тебя все на лице написано, пижон. — Чедберн, показывая, провел пальцем по своим щекам и под глазами. — Здесь. И здесь. И здесь. Ты тонешь в спиртном.

Индиго есть Индиго нет

— Ты меня насквозь видишь, так, да?

— Я знаю тебя, пижон. Знаю, кто ты такой.

Джек в ответ внимательно посмотрел на него.

Опять Чедберн почему-то показался ему знакомым,

но он отмахнулся от этой мысли: быть такого не может. Тут Луиза, которой не нравилось, как складывается встреча, сказала:

— Это с Ником я разговаривала прошлым вечером, Джек. Ему в последнее время приходится туго. Он благодарен тебе за деньги.

Чедберн смягчился, наклонился к Билли. Потрепал по щеке. Билли удивленно посмотрел на него.

— Как мой малыш поживает?

— Он просто молодчина, Ник. Ходит и говорит; ну, говорит иногда. Сейчас он немножко не в себе, слишком много впечатлений. Ник, ты обещал, что расскажешь Джеку о Натали Ширер.

Глаза у Чедберна потухли.

— Конечно. Можешь сесть. — сказал он Джеку. — Не уколешь задницу. Можно его подержать?

— Подержи, — согласилась Луиза. — Если станет брыкаться, я возьму его.

Билли перешел на руки к отцу, глядя блестящими синими глазами на его желтушное лицо. Казалось, он был доволен. Чедберн глянул на Джека и снова с присвистом рассмеялся.

— Посмотри на своего братца-копа. Он ревнует ко мне. Это чудесно. Просто чудесно.

Джек не мог этого отрицать. Он тревожился за Билли, перекочевавшего на руки отцу-наркоману, но сказал:

— Перейдем к Натали Ширер.

Чедберн улыбнулся во весь рот. Его серые зубы были в кошмарном состоянии. Он закурил, решительно захлопнул крышку зажигалки и начал:

— Натали была одной из тех, кто чересчур легко поддается внушению, понимаешь? Крайне возбудимая натура. Смазливая девушка — все девчонки у Чемберса были смазливые, и для нее никого не существовало, кроме старика. Думаю, он подыскивал девчонок с комплексом идеального отца, потому что ему было легко ими манипулировать… Он это обожал, Тим Чемберс-то. Манипулировать людьми — ради забавы, ради развлечения. Что-то вроде социального эксперимента. Мы тогда все были зеленые. Смотрели ему в рот.

Надписи на стене неудержимо притягивали к себе взгляд Джека. Вдобавок там был еще перечень столбиком:

Насыщенность Яркость

Тон

Оттенок

Нюанс

Черный Свет

Белая Смерть

— Ты должен был входить в узкий круг избран — ных. Вокруг него собиралось много молодежи — все серьезные молодые художники. Если ты был одним из его любимцев, это открывало перед тобой все двери. Все становилось возможным: выставки, связи, известность, доступ в свет, путешествия. Он обладал огромным влиянием… Но нужно было входить в круг избранных. Если ты не входил в него, то можно было весело проводить время у него дома, но ты не знал, чего ждать: тебя приглашали, а через неделю, случалось, ты лишался его расположения. Одних вдруг выставляли на улицу, и неведомо за какие грехи; другие были умней и получили все сполна. Я был умным и получил сполна. Натали тоже, и Анна Мария.

— Это девушка, которая покончила с собой в Риме? — спросил Джек.

Чедберн раздраженно загасил окурок.

— Она и я были посвященными. Запомни это. Мы любили друг друга. Но старик встал нам поперек дороги. Ему доставляло удовольствие сводить людей, а потом вбивать между ними клин. Потом он сказал мне, что даже удивился, насколько это легко. Каково? Я даже не понял, что, признаваясь мне, он делал то же самое со мной. Как можно быть этаким дураком? Но таков был его метод. Ты ничего не замечал. А я тогда был зеленым. Ничего не понимал.

Цвет

Свет

Облако

Туман

Тьма

Индиго

Пустота

— Так он поссорил тебя с Анной Марией?

Чедберн покачал головой.

— Это было до нее. Тогда я якшался с Натали Ширер. Натали была со стариком, но он познакомил нас и всячески способствовал тому, чтобы мы больше времени проводили вместе. Взял нас с собой в Рим. Дал мне денег, чтобы я тратил на нее. Натали и не подозревала, что он хочет сбыть ее мне. Потом он познакомил нас с Анной Марией Аккурсо. Итальянской красоткой. Неотразимой. Нас с ней тянуло друг к другу, все это видели. Только одного не видели — что старик сам положил на нее глаз; так что он вернулся в Чикаго, взяв меня с собой и оставив Анну Марию и Натали в Риме. Деньги-то были его, понимаешь, то есть он держал на коротком поводке любого, где бы тот ни находился… Тогда-то он и познакомил меня с Луизой. Я еще этого не понял, но меня умело отводили от Анны Марии, поскольку больше нельзя было надеяться, что я увлекусь Натали. Он сделал удачный выбор. Луиза как раз переживала нелегкие времена, и мы с ней поладили.

Джек посмотрел на Луизу. Она отвела глаза, внимательно слушая рассказ Чедберна.

— Теперь меня можно было не опасаться, и он вернулся в Рим к Анне Марии. Мы остались одни в Чикаго и неплохо проводили время, правда, крошка? Только вскоре я понадобился старику — помочь ему избавиться от красотки Анны Марии. К этому времени Луиза была беременна, да и в любом случае решила, что не желает посвящать свою жизнь мне.

— Папа рассказывал мне всякое о Нике. — перебила его Луиза, обращаясь к Джеку. — Теперь-то я знаю, все это было ложью.

Чедберн фыркнул:

— Да, его почерк. Немного дезинформации в нужный момент, и дело в шляпе. Яго по сравнению с ним паинька. Я видел, как он доводил влюбленных и старых друзей до того, что они вцеплялись друг другу в глотку, а потом являлся он, мудрый примиритель, и все чувствовали себя несмышлеными детьми по сравнению с ним. Это гарантировало их верность ему. Его мы никогда ни в чем не винили.

— Но зачем ему это было нужно? — спросил Джек. — Зачем?

— Ты поймешь это позже. Он видится тебе просто великодушным, умудренным человеком мира, помогающим тебе выбраться из собственного дерьма. Ты такой, полицейский-братец-Джек. Ты знаешь, что он собой представляет. Все это говорили тебе. Ты сам это видел. И все равно продолжаешь играть в его дьявольскую игру.

— О чем ты?

— О книге, парень. О книге. Ты издаешь его книгу.

Джек метнул взгляд на Луизу. Она только пожала плечами.

— Я ничего ему не говорила.

— Ей и не нужно ничего мне говорить. Это видно по тебе, как видно, что у тебя с собой бутылка. По твоему косящему взгляду, дурень. По тому, как ты вошел в комнату. На тебе Облако и Туман. Как далеко ты зашел? Уже станцевал румбу Индиго? Еще станцуешь. Ты не в состоянии остановиться. Как не смогла остановиться Натали. Она прошла весь путь до конца. До самой пустоты. Прошла насквозь, парень, и вышла по ту сторону. К румбе семизвездного Индиго.

Джек достал из кармана фотографию. На ней он и женщина, которую он поначалу считал Натали Ширер, стояли у фонтана Треви.

— Это Натали?

Чедберн отрицательно помотал головой.

— Нет. Это другая, тоже из нашей компании. Сара Бьюкенен, еще одна девчонка старика. — И только когда Джек показал ему водительское удостоверение, найденное на чердаке, он подтвердил: — Да. Это Натали. Карточка старая, но это она.

Джек встал. Услышанного было достаточно — и хотелось уйти.

— И что ты собираешься делать с этой информацией? — спросил Чедберн.

— Может, убью кое-кого.

— Хорошая идея. — Он повернулся к Луизе: — Ты тоже уходишь?

— Ухожу, Ник. Помни, что я сказала, и держись подальше от дома на Лейк-Шор. Квартира должна быть продана. Если что понадобится, позвони мне, ладно?

— Ты знаешь, как я сдерживаю себя, чтобы не ходить туда, — печально ответил Чедберн, с бесконечной нежностью обнимая Билли. — Я постараюсь.

Луиза коснулась пальцем его щеки, и Джек счел за нужное отвести глаза.

— Я даю тебе, что в моих силах, Ник. Что я могу тебе сказать, дорогой?

Джек забрал у Луизы Билли и вышел, дав им побыть минутку наедине. На улице лило по-прежнему, так что он ждал на первом этаже у темной, пропахшей мочой лестницы. Спустя несколько минут появилась Луиза, застегивая на ходу пальто, губы ее были плотно сжаты.

Они забрались в машину. Прежде чем Луиза включила зажигание, Джек положил руку ей на запястье.

— Давно он тянет с тебя деньги?

— Это никогда не прекращалось.

— Должно прекратиться.

— Пожалуйста! Поедем отсюда.

33

В этом отношении представляет интерес татуировка. Когда мастер прокалывает кожу, кровь, проступающая спустя какое-то время после нанесения рисунка, запекается, образуя струпья. Корка засыхает, возникает соблазн сковырнуть ее, но в таком случае изображение под ней будет испорчено; если же потерпеть, пока струпья не засохнут и не отвалятся сами, под ними обнаружится яркий и четкий рисунок.

Видимый мир, в котором мы живем, каким бы привлекательным он ни был, есть не более чем такой струп. Истинная природа мира ждет избавления от него, чтобы предстать в своем первозданном облике, и ее основной цвет — Индиго.

Я знаю только два доступных места, где подобное высвобождение вселенной происходит естественным путем. В обоих местах окулус в вершине купола на мгновение ослепляет, пропуская вспышку Индиго, — в определенное время года и при стечении известных обстоятельств.

Эти два места — римский Пантеон и Томсоновский центр в Чикаго. Рим — это апофеоз классицизма; Чикаго — зенит модернизма. Вновь и вновь возвращаясь в Рим, видишь его неизменным, разве что не хватает нескольких кирпичей, — все так же стоит Колизей, все так же доминирует Форум, вечно бьют барочные фонтаны. Посетите Чикаго спустя десять лет, и он покажется вам совершенно иным: неужели это тот же город? Рим все глубже и глубже погружается в сияющую историю. Чикаго все быстрей и быстрей летит в темное будущее.

Здания воплощают собой мечты людей, населяющих город. Рим и Чикаго — как книжные полки, только начавшие заполняться, это нынешний этап в грезящемся всесилии архитектуры. В вульгарном понимании здания существуют для того, чтобы служить людям пристанищем; но великие архитекторы знают: у зданий есть тайное предназначение — радовать душу и просвещать.

Пойдите в римский Пантеон и взгляните на окулус в центре купола. С какой целью задуман этот краеугольный камень — впускать свет или выпускать тьму? Дабы молитва и зов, обращенные к Богу, могли вознестись сквозь него к небесам — или чтобы око небес глядело вниз, на нас? Придите туда накануне луперкалий. Если будете строго следовать моим указаниям, если дождетесь начала сумерек, то увидите, как взирает на вас сквозь окулус око небес. Увидите собственными глазами неуловимый цвет Индиго. Ощутите запах Волка. Почувствуете, как грандиозен мир. Будете готовы жизнь отдать за чудо.

В такую же ночь, в тот же час, придите в стеклянный дворец Томсоновского центра. Если Пантеон оперирует тенью, то Томсон предлагает свет и прозрачность, а круглое отверстие в центре его купола — это окулус, обращенный внутрь. Ни в каком ином здании мира свет не играет роль элемента конструкции так же эффективно, как сталь или камень. Свет держит его. Придите туда в указанное мной время. Атриум будет залит светом цвета Индиго.

Огромность Волка испугает вас. Природа вселенной раскроется перед вами. Вы обезумеете от благоговейного ужаса.

Я уже научил вас собирать Туман. Вы поняли при вращении этой субстанции, как переносить ее из одного места в другое на вашей сетчатке. Я научил вас искусству Траления, так что теперь темнота для вас — это скорее качество, имеющее измерение, нежели простое отсутствие света. И я назвал точный момент, когда — в процессе овладения этими искусствами видеть — Индиго на короткое время станет вам доступен.

Это алхимическая триангуляция, слияние оптических элементов. Туман — Тьма — Индиго; каждый образует вершину треугольника, через которую вы должны пройти. И в каждом случае вы представляете собой медиану, глаз же внутри треугольника — это окулус Пантеона и круглый диск Томсона.

Точно в указанный момент элементы схлопываются. Ваша задача — сложить треугольник внутрь, пока он не превратится в единый вертикальный луч, обелиск Индиго. Вы входите в луч. Вы стали Невидимы.

Теперь все, что вы видите, — это свет Индиго. Остальные цвета спектра исчезли. Поток Индиго ослепляет. Можно даже ощутить его вкус. Хотя вас бьет дрожь, хотя вы чувствуете такое напряжение и страх, что можно потерять рассудок, вы должны проверить возможности вашего нового состояния, и быстро, потому что вы недолго будете пребывать в нем.

Вы видите рядом людей. Кому-то шепчете что-нибудь на ухо и тем пугаете до смерти, потому что вас не могут видеть. У других, не таясь, что-то крадете, и они не реагируют. Вам приходят на ум разные идеи.

В толпе посетителей вы замечаете женщину, и она вам нравится; вы обнюхиваете ее с головы до ног, и ее запах возбуждает вас; вы приближаетесь к ней насколько хватает смелости, проникаете под юбку, но будьте осторожны, не прикасайтесь к ней. Берегитесь! Вы подобны фотонному лучу, заряженному электричеством, и ваша сверхъестественная энергия вызовет оргазм, шок, даже эпилептический припадок. Вы невидимы. Вы опасны.

Но не успеете вы ощутить этот священный ужас, как глаз закроется. Вы лишь на несколько секунд приподняли струп, под которым скрывается чарующая вселенная. Потом вы станете скитаться по земле, как я, пытаясь вновь испытать то неземное ощущение. Потеряете покой. Так будет продолжаться до тех пор, пока вы не найдете способ оставить окулус, закрывающийся глаз, проход к свету Индиго, открытым — навсегда.

34

— Странный город этот Чикаго, — проворчала Дори. — Люди тут постоянно исчезают. Иногда опять объявляются, иногда нет.

Луиза звала ее приехать из Мэдисона, чтобы познакомиться с Джеком. Дори отказалась, пришлось Луизе на день оставить Билли на Джека, ехать в Мэдисон и тащить ее с собой, несмотря на протесты. Когда они приехали, Джек выглянул из окна и увидел грузную женщину, с ворчанием вылезающую из машины. Джек сразу понял, от кого у Луизы привычка поджимать губы.

Ворвавшись в квартиру и увидев Джека с Билли на руках, Дори еще плотней сжала губы и, ни слова не говоря, забрала у него Билли. Потом извинилась и протянула ребенка обратно, но Джек сказал: нет, не надо, пусть он будет у вас, Билли соскучился по бабушке. Может, ее успокоило то, что Джек не особенно напоминал Чемберса, и поскольку высказывать свое негодование живому человеку, да еще в глаза, трудней, чем придуманному ею клону Чемберса, Дори явно смягчилась. Было видно, по крайней мере Луизе, что Дори устыдилась своего поведения.

Они вместе пообедали и теперь пили вино. Дори говорила о своем родном городе. Как у подлинной уроженки Чикаго, у нее были бицепсы как у мясника — ее выражение — и поблескивающие глаза, синевато-серые, как озеро Мичиган. Ее замечание об исчезновениях людей последовало за разговором о настоящей Натали Ширер, пропавшей в Риме, и объявившемся в Чикаго Николасе Чедберне.

— Пока не подняли уровень улиц, тут стояли предупредительные знаки в местах, где упряжки лошадей тонули в грязи; а однажды просто повесили шляпу и написали: «Здесь пропал человек».

— Вы это сами придумали! — засмеялся Джек.

— Ничуть. Я вот думаю, может, все эти пропавшие люди однажды объявятся в парке Линкольна. Должны же они где-то появиться.

— Во всяком случае, — сказала Луиза, — хотя бы Ник снова появился.

— Если бы в грязи утонул он, я бы только порадовалась. — Дори посмотрела на Джека. — Всегда не выносила этого сукина сына.

Джек промолчал в знак солидарности, но Луиза запротестовала:

— Ты говоришь об отце Билли.

— Билли спит и не слышит меня, а если, когда он подрастет, ты постараешься утаить от него, что его папаша был наркоман, окажешь ему плохую услугу. Я права, Джек?

Джек подумал и согласился:

— Думаю, правы.

— Еще как права, и если он спросит меня, я ему все скажу. Хватит с нас вранья. — Джек посмотрел на Луизу: может, он чего не знает? Дори перехватила его косой взгляд и добавила: — Я говорю о твоем отце, дорогой. Джек, я тебе расскажу кое-что. Когда он приехал из Англии, этот кусок дерьма. — извини, не хотела выражаться, — он хотя бы сказал мне, что у него в Англии есть жена? Я и не знала, что у него есть маленький сын, которого зовут Джек, то есть ты.

— Я думала, ты не желала о нем говорить, — подала голос Луиза.

— Вовсе нет. И не хочу, чтобы ты так думала. Джек, ты вырос ужасно умный. Расскажи о своей маме. Хочу услышать о ней. Понять, как так вышло, что ни я, ни кто еще не узнали о вас.

Дори допила, что оставалось в стакане, и Джек налил ей еще.

— Она была слабым человеком, Дори. Беззащитной перед таким, как он.

— Беззащитной, ха! Наверно, как и я до определенного момента.

— Я знаю только, что однажды он свалил в Штаты и больше не возвращался. Она так и не свыклась с этим. И больше не выходила замуж. Она была столпом порядочности — консервативной, скучной, ограниченной, и, думаю, осознанно, в противовес ему. Потом мне пришлось уехать в колледж и разбить ей сердце, когда по окончании учебы я собрался в Нью-Йорк навестить его.

— Она знала. Черт, она знала, как он обработает тебя, склонит на свою сторону! — Дори ткнула пальцем в Луизу. — Как обработал вон ее. Матери знают.

— Он никогда не обрабатывал меня, мам, и никогда не склонял на свою сторону.

— Это ты так говоришь. Но ты продолжала с ним встречаться, хотя я была против.

— Он все-таки мой отец, — возразила Луиза. — И потом, много лет я больше была с тобой и никогда не любила его, как люблю тебя. Так в чем дело, откуда эта обида?

— Дело в том, дорогая, — Дори уже почти кричала, — в том, что он ломал жизнь людям. Я говорю о жизни людей.

— Допустим, но только тем, кто позволял ему ломать ее.

Даже если Джек принял эти слова близко к сердцу, он ничего не сказал. Сидел, уставясь мрачным взглядом в пол и прихлебывая вино. Тема была слишком серьезна, такую гору с наскока не одолеешь. Они выдохлись после первой же попытки.

Дори выбралась из кресла.

— Устала я. Мне нужно в постель.

С грустным видом она сложила одеяло, которое привезла с собой из Мэдисона, и сунула под мышку.

— Дайте посмотреть, Дори, — встрепенулся Джек и протянул руку. — Луиза много мне о нем рассказывала. — Дори выпустила одеяло, и Джек принялся внимательно разглядывать его, восторгаясь мастерской работой. Потом все же не удержался и сказал: — Дори, что-то, наверно, все же в нем было. Что-то, отчего вы сначала влюбились в него!

Дори посмотрела на Джека. Ему было не по себе под ее долгим тяжелым взглядом, но он выдержал. Она забрала у него одеяло и показала на квадрат с абстрактным рисунком. Джек пришел в замешательство, увидев нечто вроде яростных синих штрихов, вышитых по фиолетовому полю. Или, может, беспорядочных зигзагов электроэнцефалограммы.

— Видишь это? — сказала Дори. — Это поле страха и чуда, Джек. Страха и чуда. Вот отчего я влюбилась в твоего отца. Он мог озарить мир светом. Мог раздвинуть границы мира. Я думала, он собирается заполнить это поле для меня, заполнить его чудом.

Теперь я уже не знаю, может ли кто-то сделать такое для другого. — Она посмотрела на Луизу, наблюдавшую за ними. — Я хочу добраться до своей постели.

Удивив Джека, Дори поцеловала его на прощание. Потом поцеловала Луизу и забрала одеяло с собой.

Дори сидела в постели, очки на кончике носа, и корпела над одеялом. Она занималась абстрактным квадратом — квадратом Индиго. Распускала вышивку, потому что невозможно было верно передать этот цвет. Она перекусила нитку.

Из соседней комнаты доносились голоса Луизы и Джека. Когда дочь привезла ее в Чикаго, она надеялась, что Джек не понравится ей с первого взгляда, но, к своему неудовольствию, слишком заметно и слишком быстро растаяла. Дори все время, еще с тех пор, когда Луиза была ребенком, всматривалась в дочь, изучая бутон ее губ, retrousse[26] нос, очерк скул, подбородок, ища в ней свои черты и не желая видеть никакого сходства с Тимом Чемберсом. Подобным же образом она весь вечер вглядывалась в Джека, когда он смотрел в сторону.

Ошибки быть не могло. Хотя это был не тот случай, когда сходство сразу бросается в глаза, Дори знала эту породу. Она проявлялась в том, как Джек задерживался взглядом на случайных вещах, находившихся перед ним; как, прежде чем ответить на обращенный к нему вопрос, делал слишком долгую паузу, а уж потом поворачивал голову и отвечал; в том, что, хотя казался равнодушным, замечал все. Но эти особенности не бросались в глаза, были как бы разбавлены, смягчены. Им недоставало отцовской остроты. И вместо того чтобы внушать страх, они вызывали симпатию.

Она распустила часть рисунка и такой же синей ниткой начала вышивать его снова. Трудность была в том, что она смутно представляла эффект, которого хотела добиться. То, что она стремилась передать, Дори никогда не видела, находясь в ясном сознании. Это было пятно, почти узор, но слитный, без деталей, зрительный шок, случавшийся с ней в начале приступа и снимаемый только приемом лекарства.

Эпилептические припадки, хотя и неуместные, опасные, а иногда и мучительные, не всегда бывали неприятны. В миг перед их наступлением, перед ужасной потерей сознания, всегда вспыхивал этот неописуемый свет. Синий на фиолетовом — таким он чудился. И где-то в сердцевине приступа рождался желанный рев, обещание откровения, словно сама вселенная могла раскрыться и разразиться вспышкой ангельской свирепости. Послание. Смысл. Ибо за беспорядочной сеткой линий, отпечатавшихся на сетчатке в предприпадочном состоянии, находился — Дори это знала — некий неопределенный рисунок: может, трилобит; или какой-нибудь фрактал, а может, буква или глиф небесного алфавита, буква, предваряющая первое слово, которое сообщает о сияющем расцвете всего творения. Но это невозможно было верно передать. Она вышивала и распускала — и принималась заново, зная, что поймет, когда у нее получится, но со смятением чувствуя, что передать желаемое никогда не удастся. Это сводило с ума.

Измученная, она отложила работу и откинулась на спинку кровати, прислушиваясь к тихому журчанию голосов Джека и Луизы в соседней комнате. Она снова задумалась о Джеке, о том, как похож он на своего отца и как непохож. Какое облегчение, что ей не нужно его ненавидеть. Зло не в нем, нет. Это идет откуда-то еще.

— Отец пугал людей, — сказала Луиза. — Ты хоть понимаешь это?

— Меня он точно пугал, — ответил Джек.

— Когда Ник прилетел из Рима, он сделал это вынужденно. Он не хотел возвращаться. Боялся быть с отцом. И все же не мог порвать с ним. Думаю, с ними со всеми было то же самое. Мама плохо относится к Нику. Считает его конченым человеком, но когда я познакомилась с ним, он был совершенно другим. Талантливый молодой художник. Полный идей. Я, конечно, не знала, что отец все подстроил. Откуда бы я узнала?

Но Ник тоже помешался на этом, был одержим всеми этими упражнениями, развивающими зрение. Я говорила ему, чтобы он бросил заниматься этой ерундой. Потом отец вызвал его, сказал, что он опять понадобился ему в Риме. Ну, конечно. Нужен, чтобы перекинуть ему Анну Марию, как отпасовать мяч на футбольном поле. Я сказала ему: «Не слушай его, останься. Просто останься здесь». Бесполезно. Несмотря на то, что он боялся его. Ник упал в моих глазах, когда я увидела, как рабски он покорен отцу. Я отпустила его, поняв: для нас с ним все кончено. Вскоре я узнала, что беременна Билли.

— Ты сообщила Нику? Может, это заставило бы его вернуться.

— Он был мне не нужен. Пусть это звучит грубо, но это правда. Когда я в следующий раз увидела Ника, Билли было уже полгода, а Ник к тому времени окончательно подсел на наркотики. Знаешь, наверно, я тоже едва не довела себя до смерти, но вовремя завязала, хотя далось это тяжело. Я знала: в Риме случилось что-то ужасное, — но он мне ничего не сказал… Он попросил денег. Я встретилась с ним и показала ему Билли. Он плакал и клялся, что больше никогда не попросит у меня денег на наркотики; вот тогда-то он и исчез. Но время от времени мне кто-то звонил и молчал в трубку, и я всегда чувствовала, что это он. Изредка он проводил вечер в квартире на Лейк-Шор-драйв, если был уверен, что отца там нет. Так что я оставляла деньги там. С Билли он больше не виделся. Думаю, старик догадывался, что Ник — отец Билли, хотя я ему не говорила.

— Ты позволишь Билли чаще встречаться с Ником?

— Не знаю, что лучше, — вздохнула она, — дать Билли вырасти закомплексованным оттого, что он не знает отца, или оттого, что он будет знать, какое его отец ничтожество. А ты что думаешь?

— Я думаю о твоей матери. Она весь вечер смотрела на меня.

35

Джек позвонил Руни, и они договорились после работы встретиться выпить. Руни предложил «Мучерс», но Джек сказал, что предпочитает «Тип-топ-тэп», потому что там отличный джаз. Руни заявил, что Джек слишком разборчив, но за те два дня, которые Джек провел на его койке, он привязался к нему, так что, немного поворчав, согласился на «Тип-топ-тэп».

Джек еще не решил, как издавать «Руководство по обретению Света». Руни предлагал отпечатать, вопреки сути завещания, крохотный пробный тираж.

— Слушай, Джек, никто, почти никто не захочет разориться, распространяя изданный за счет автора сборник упражнений по выворачиванию твоих дерьмовых век.

— Так ты все-таки прочел книгу!

— Мне хватило трех с половиной минут, чтобы пролистать ее, хотя и трех минут для нее слишком много. И от того, что я прочел, меня чуть не пронесло.

— Может, мы так и напишем на супере: «Хороша как слабительное»?

— А если какой кретин сунет к тебе свой дерьмовый жирный нос, у тебя будет достаточно экземпляров, чтобы швыряться ими, как бананами, и сказать, что остальное на складе. Но такого не случится, потому что она на хрен никому не нужна.

— Мне нужна.

— Ну, ты непробиваемый английский олух, а теперь умолкни, потому что наша девочка выходит!

Музыканты грянули, девушка на помосте начала свой номер, и Руни погрузился в привычный транс. Цветные лучи прожекторов скрестились на ее фигуре — еще одна причина, по которой Руни не слишком жаловал «Тип-топ-тэп». Джек изо всех сил старался получать такое же удовольствие от шоу, как Руни, но он всегда чувствовал себя неловко в подобных заведениях. Девушки, похоже, замечали его природную застенчивость, потому что, бывало, упирались в него стеклянным взглядом, и, несмотря на все усилия, он всегда первый отводил глаза. На выступавшей девушке ничего не было, кроме ковбойской шляпы, и она слишком подолгу смотрела в зал, на публику, просунув голову между ног.

— И как у нее шляпа не падает? — поинтересовался Джек у Руни.

Прошло не меньше пяти минут после ухода девушки с помоста, когда Руни повернулся к Джеку, насмешливо подняв бровь.

— Что ты сказал?

— А, ерунда.

— Ну, так как?

Джек знал: Руни хочет, чтобы он оценил девушку по пятнадцатибалльной шкале, причем каждый пункт имел пять подпунктов — от альфы до эпсилона.

— В ней нет ни тени иронии, и она не способна танцевать.

Руни смерил Джека взглядом, пожал плечами и заказал еще пива. Пока они дожидались заказа, Джек рассказал о встрече с Николасом Чедберном.

— Конечно, — сказал Руни. — Дурь в Чикаго можно купить на каждом углу. Что тут нового? — (Тоненькая официантка с обнаженной грудью принесла два пива.) — Все зависит от того, в каком районе ты живешь. Каждый специализируется на своем виде наркотика. Это как с национальной кухней, так что если пойдешь в Саут-Сайд… Эй! Улавливаешь мысль, дружище?

Неожиданно Руни понял, что Джек не слушает его, провожая напряженным взглядом удаляющуюся официантку.

— Слишком тощая, — сказал Руни. — У тебя неразвитый вкус, парень. Но я ее знаю. Девчонка из «Пилзена». Одно время выступала здесь, но ее перестали выпускать по той причине, что она слишком похудела и вид у нее стал болезненный.

— У нее татуировка. — перебил его Джек. — На плече. — Руни прищурился. — Можешь пригласить ее к нашему столику?

Руни подозвал здоровенного администратора.

— Придется заплатить. Есть двадцатка?

Он попросил администратора направить к ним официантку. Когда та вернулась, Руни положил на стол деньги, но придержал их толстым пальцем.

— Извини, крошка, мы забыли дать тебе чаевые. Присядь на минутку, если не против.

Женщина оживилась, услышав приглашение. Можно было дать отдых ногам, заказать шампанское, которое принесет другая официантка, обслужив ее вне очереди, в несколько секунд. Апельсиновый сок и шипучка плюс лишние тридцать пять долларов к счету за десять минут, проведенных с вами.

Она закинула ногу на ногу и сделала вид, что пьет. На ней были черные прозрачные чулки, туфли на высоких блестящих шпильках, облегающие атласные шорты, тоже черные, и больше ничего, не считая бархотки на шее. Коротко стриженные волосы этой крашеной блондинки демонстрировали у корней свой природный черный цвет. Лицо было по-чикагски обветренным, зубы великоваты для такого ротика. Коралловая помада оставила след на краю ее бокала. Зубы тоже были испачканы ею. Маленькая грудь уныло обвисла; и еще Джек заметил, несмотря на приглушенный свет в зале, выступающие вены в сгибе локтя и сыпь уколов вокруг них, словно след крапивницы. На губах официантки блуждала беспокойная улыбочка.

— Синди? Тебя зовут Синди, да? — спросил Руни.

— Терри.

— Ага. Я так и думал. Как жизнь, Терри?

— Хорошо. — Она нервно посмотрела на Джека.

— Это Джек. Он вроде студента в благородном искусстве татуировки, и он не мог не обратить внимания на тот зигзаг у тебя на спине.

Терри непроизвольно тронула свое плечо.

— И что?

— Тебе известен некто Тим Чемберс? — спросил Джек.

Руни стукнул ладонью по столику:

— Джек, ты говоришь, как поганый коп, задница ты этакая! Что, Терри? Тебе кажется, что мой приятель смахивает на поганого копа?

— Вроде того. — Она беспокойно заерзала на стуле. — У него странный акцент.

— Не странный, а английский. Что с того? Вернемся к твоей татуировке. Думаю, это зигзаг молнии, я прав? Цвета спектра. Симпатично. Необычно.

Джек сделал новую попытку:

— Тим Чемберс был тип лет шестидесяти, с гривой седых волос и…

— Мой приятель имеет в виду, что это был клиент, любивший делать своим девчонкам татуировку. Кто знает, — Руни побарабанил пальцами по купюре, — может, это помогало ему возбудиться. Бери свои чаевые, милашка.

Неуверенная улыбочка погасла. Женщина забрала купюру, сложила и сунула в крохотный кармашек шортов.

— Не, тот парень был намного моложе. Волосы над ушами выбриты, а на макушке длинные. У него самого была такая же, и он еще приплатил, чтобы мне сделать. А больше он от меня ничего не хотел. Наркоманы — они на это дело не способные. Подумаешь! Я все равно хотела наколку.

— Чедберн? — спросил Джек. — Его звали Ник Чедберн?

— Черт, не знаю. Просто какой-то наркоман в Литтл-Виллидже, в общем, в той стороне. Мешает все, чтоб скорей забалдеть. Странный малый. С дыркой в башке.

— Да, — сказал Джек. — Мозги у него не на месте.

— Не, я не то хотела сказать. У него правда дырка в голове. Вот здесь. — Она постучала у себя над ухом. — Он раздвинул волосы и показал мне. Вы, ребята, собираетесь взять мне еще выпить?

На другое утро Джек позвонил в свой лондонский офис. Чувствовал, больше так продолжаться не может. Миссис Прайс как раз собиралась уходить. Он сделал глубокий вдох и сказал:

— Миссис Прайс, я хочу поговорить с вами о деле Бёртлса.

— Да?

— Произошла ошибка, миссис Прайс. То есть это я ошибся. Я хочу принести извинения суду и сказать, что ошибался, что мистер Бёртлс говорил правду. Документы не были вручены ему, как положено по правилам.

— Ну, я это подозревала. Так что, чтобы правосудие наверняка восторжествовало, сделала копию документов и отправилась в это ужасное заведение, где он все время сидит и пьянствует. В «Оленью ногу». Попросила большую порцию джина и ждала, когда он заявится. Он, разумеется, не ждал такого от пожилой дамы, так что я вручила ему бумаги как требуется. Ну вот. Можете забыть обо всем и не беспокоиться.

— Миссис Прайс! — только и проговорил Джек. — Миссис Прайс!

— Пустяки, не стоит благодарности. Когда вы возвращаетесь?

— Задело это тебя? — спросила Луиза вечером того дня, когда они побывали у Ника.

— Что?

— Подковырки этого чокнутого Николаса насчет твоего пьянства. Сильно они тебя задели?

Луиза и Джек ехали в кино. Это была идея Дори — «выбросить из головы все эти дела». Луиза спросила, какие такие дела она имеет в виду. Дори не объяснила, но была счастлива остаться с Билли. Луиза вела машину.

— Я видела, как они тебя задели.

— Я к таким людям не испытываю ничего, кроме презрения, — ответил Джек. — Он старался заставить меня чувствовать то же, что он, будто я один из них.

— Ты не такой, как они.

— А есть разница между наркоманом и алкоголиком?

— Разница есть между тобой и им.

— И еще одна вещь, которая заставляет меня ненавидеть его. У него было то, чего я так отчаянно хочу, но чего, знаю, мне никогда не видать. Вот отчего мне больно.

Оба молча смотрели на дорогу впереди. Секунду спустя она сняла одну руку с руля и погладила его по плечу.

— Знаю. Знаю.

Фильм оказался не бог весть. Уже на середине у Джека разыгралась мигрень. На экране мерцали дрожащие точки, словно кинопленка в проекторе того гляди расплавится или воспламенится. Он извинился и пошел в туалет. Потом не стал возвращаться в зал, а сидел в пустом фойе, пил кофе из пластиковой чашки и утирал пот со лба.

Луиза вышла, разыскивая его.

— Идем в зал. Не хочу портить тебе удовольствие.

— Нет. Фильм дрянь. Лучше в бар.

Они нашли бар, и после пары пива ему стало лучше. Они сидели на высоких табуретах, повернувшись друг к другу, колени их соприкасались. Подперев голову ладонью, шлифуя локтем стойку, они отражались друг в друге, как в зеркале. Они говорили о детстве. Бармен или кто другой, взглянув на них, принял бы их за влюбленных.

36

Джек попросил таксиста подождать его. Жгучий ветер хлестал безлюдную улицу, а ему пришлось долго держать палец на кнопке звонка. Чедберн как будто не собирался его впускать, однако Джек был настойчив. В конце концов дверь открылась, и Джек поднялся по сырой холодной лестнице. Но еще пришлось колотить в дверь на третьем этаже.

В комнате стоял острый запах дыма: марихуана и что-то еще. И вдобавок несло волком.

— Башли принес? — спросил Чедберн.

— Получишь, когда скажешь то, что мне нужно.

— Не будет денег, ничего не узнаешь. Покажи деньги.

Чедберн плыл. Зрачки выкатившихся и подергивающихся глаз сузились и были как обсидиановые бусинки. Оттенки и окончания слов вылетали из его речи и возвращались обратно, как стайки безумных птиц. Между гласными было тесно от смысла. Чедберн беспокойно двигался, царапая ногтями грудь.

Джек мельком показал свернутые в трубку деньги.

— Не получишь, пока не услышу всего.

Он сел на диван, устроился поудобней, демонстрируя, что намерен добиться своего.

— Бывший коп хочет услышать подробную историю. Натали, конечно. Ее историю. Все как есть, а ты выдержишь? Ори, когда напорешься на иглу, Джек.

Осторожней на диване, пошарь сперва. Эй, эй, не сядь на волчицу!

— Да, кстати, и о волчице тоже.

Чедберн хихикнул, выставил палец, коричневый от никотина.

— О ней ты узнаешь uno, ничего; due, все; tre[27] поехали! Auribus teneo lupum, это рискованное путешествие. Древняя история о древней седой волчице, ужасной волчице, волчице-блуднице.

— Ты ведь так и не увидел Индиго, да? Не попал туда. Не приняли? Испугался волчицы?

— Пошел ты, Джек! Я нашел ту священную дыру. Смотрел в тот чертов окулус. Вошел в божественный предел.

— Ну да, конечно. Покажи-ка лучше ту дыру у тебя в голове. Ту, что показываешь девочкам.

Чедберн смятенно смотрел на него, словно пытаясь что-то вспомнить.

— Вот Натали, она перешла. Настоящая волчица. Настоящий Индиго. Она танцует румбу Индиго в Сан-Каллисто.

— Сан-Каллисто? Что это такое?

— Ospedale,[28] пижон. Белая стена. Но ты не сможешь увидеть ее. Никто не сможет.

— Что за Сан-Каллисто? — попытался Джек еще раз.

— Нас было четверо: я, и Анна Мария, и, естественно, Натали, и еще один человек. Что-то говорит мне. Потом этот окулус. Да, Луиза. Признайся, парень, ты трахаешь свою сестру?

— Расскажи о Натали.

— Теперь я держу волчицу за уши, разве нет? Священную волчицу — за уши.

Чедберн был не в состоянии сосредоточиться, говорить связно; Джеку хотелось как следует тряхнуть его. Неожиданно, потеряв терпение, он встал, готовый уйти, но Чедберн кинулся к нему, схватил за руку.

— Деньги! Ты обещал!

Джек наклонился к уху Чедберна и тут увидел в черепе наркомана точку отверстия, какое делают при мозговой пункции.

— Знаешь что? — прошептал Джек. — Я хорошенько пригляделся к Билли и не увидел ни малейшего сходства с тобой. Ни дырки в голове. Ни наркоманских глаз. Ни порочного влияния на свою мать. Я даже не уверен, что он твой.

— Деньги! — кричал ему вслед Чедберн.

— Скажи мне кое-что, пижон! Ты дышал на своего малыша? Качал его на колене? Травил ему душу своими пакостными историями? Вытирал свои слюни с его щечки, поцеловав его?

— Деньги! — вопил Чедберн, ковыляя за Джеком по вонючим ступенькам. — Деньги!

Такси еще ждало Джека. Чедберн бежал позади и орал над ухом: «Деньги!» В конце концов Джек повернулся, сунул скомканные бумажки ему в руку.

— Держи! Купи себе хорошей дури. Давай, ширяйся. Вот еще пара долларов. Помни, я хочу, чтоб ты вдул себе по-настоящему. За своего маленького сынишку.

Чедберн зажал деньги в кулаке и стоял, грязно ругаясь. Джек отодвинул его и забрался в машину.

— Поехали. — сказал он водителю.

— Уже еду. — ответил тот.

Джек оглянулся. Чедберн остался позади уменьшающейся тенью, губы его шевелились, слова относило ветром.

— Предпочитаешь ничего не рассказывать, держать в себе?

Дори работала над одеялом, поднося его близко к глазам и с необыкновенной внимательностью делая новые стежки. Джек возвратился после безуспешной поездки к Чедберну и узнал, что Луиза ушла с каким-то приятелем, оставив Дори сидеть с Билли. Дори была так добра, что приготовила Джеку ужин — запеканку, но лучше бы, подумал он, она этого не делала.

— Как, вкусно?

— Очень.

— Не слишком-то у тебя продвигается, вот почему я спрашиваю. Так что скажешь?

— О запеканке?

— О твоей скрытности.

— Это наша национальная особенность. Мы надеваем маску холодности. Прячемся за хорошими манерами.

— Где был сегодня вечером?

— Выпил пива с приятелем, которого зовут Руни. Посидел с ним в клубе, посмотрели стриптиз.

— Идиотское занятие.

— Бывало, проводил вечера и получше.

— Луизе ты очень нравишься. А жаль. Вы с ней родственники и все такое.

Дори делала вид, что занята вышивкой. Это позволяло Джеку внимательно наблюдать за ней. Но он знал, что уголком глаза и она наблюдает за ним.

— Да. Жаль.

— Меня бы это не особо беспокоило. Но ведь я человек… черт, как это называется?

— Неортодоксальный?

— Если я захочу курить трубку, то и буду курить трубку.

— Но вы не курите трубку, Дори.

— Только потому, что не хочу. — Джек не решился взять еще вилку серой Дориной запеканки и по-прежнему наблюдал за ней. Что это, материнское благословение на инцест с ее дочерью? — Мне хватало секретов, когда жила с этой свиньей. Никогда не знала, что он замышляет. О чем думает. Почему думает то, что думает. Фактически, если он что-то говорил тебе, то, скорей всего, просто хотел так или иначе тебя обработать. Я считаю, секреты — полная противоположность близким отношениям. Если люди хотят доверять друг другу, они не должны ничего скрывать.

Джек задумался над тем, какие секреты могут мешать их с Луизой отношениям.

— Но у меня нет никаких секретов. Во всяком случае, серьезных.

Дори ровно перекусила нитку.

— Милый, да ты ходячая тайна.

Позже вернулась Луиза, раскрасневшаяся от нескольких кружек пива. Дори разогрела запеканку и поставила тарелку перед дочерью, та попробовала и с отвращением отодвинула тарелку.

— Какая гадость, мам.

— Знаю, — ответила Дори.

Наутро Джек позвонил по международному в Рим, в итальянское сыскное агентство в Сан-Джованни. Он даже поговорил с Джиной, молодой женщиной, помогавшей ему раньше. Да, она помнит его, сказала Джина.

— Говорите, вас интересуют катакомбы Сан-Кал-листо? — спросила она.

— Нет, не катакомбы. Любое другое место с таким названием в Риме или в окрестностях.

Через час Джина перезвонила и зачитала короткий список. Он поблагодарил ее и положил трубку.

— Опять секреты? — заворчала Дори, заметив, что он сидит, не сводя глаз со списка.

Вечером Луизе позвонили из полицейского управления Чикаго. Знает ли она Николаса Чедберна? Да, знает. В каких они отношениях? Она мать его ребенка. Они живут вместе? Нет, разошлись. Когда она видела его в последний раз? Всего несколько дней назад.

Надо было ехать туда. Сможет Джек поехать с ней? Дори посидит с Билли? Она все потом объяснит.

Они подъехали к моргу, где их поджидал молодой полицейский. У него был свежий синяк под глазом. Глаз еще слезился, и полицейский бережно прикладывал к нему носовой платок. Луиза вошла внутрь — опознать тело; Джек посочувствовал полицейскому.

— Да вот, играл с дочкой, — ответил тот. — Я смотрел в калейдоскоп, а она стукнула по другому концу, я и дернуться не успел.

Джек тоже вошел внутрь и встал рядом с Луизой. Совершенно лысый служитель морга выдвинул доску, на которой лежало тело. Лысина, сверкая, отражала свет голой лампочки на потолке.

— Хозяин дома обнаружил его в лестничном колодце. — сказал полицейский. — Он пролежал там несколько часов. Мы заглянули в его комнату и нашли ваш телефон. Ну вот, собственно, почти и все. Явно хронический наркоман. Можешь прикрыть его, Джефф.

Служитель коснулся пальцем головы Чедберна повыше уха.

— Тут у него необычная рана, довольно старая. Вы что-нибудь знаете о ней?

Луиза помотала головой.

— Идем. — сказал Джек, ведя ее к выходу.

По крайней мере, больше Чедберн не будет тянуть с Луизы деньги. Бедолага последовал совету Джека и вкатил себе крутую дозу.

37

В преддверии окулуса — пустоты — у многих из овладевающих искусством видеть сдают нервы. Зашедши так далеко, преодолев такой путь добросовестно и с безграничной надеждой, они под влиянием суеверных страхов или трезвых доводов теряют решимость идти до конца.

Другие же, на несколько мгновений погрузившиеся в дивный свет Индиго, должны следовать дальше. Они не желают ждать целый год, пока такая возможность представится им снова, не желают быть ограниченными тем или иным географическим местом либо архитектурным сооружением. Волк внутри них воет, тоскуя по Индиго.

Те, кто точно придерживался программы, видели невероятное и, горя желанием завершить процесс, вряд ли сойдут с дистанции, испугавшись трудностей. Дверь была открыта и должна отныне оставаться приоткрытой. Я ничего не могу поделать с тем обстоятельством, что бесконечность недоступна для людей мягких или неуверенных в себе.

Я это сделал; другие последовали за мной; вы тоже способны на это.

Сам процесс создания окулуса несколько болезнен, но совершенно безопасен, если в точности выполнять мои указания. Операция эта отнюдь не новая, ее проводили, согласно древнейшим свидетельствам, по крайней мере с эпохи неолита. Ее до сих пор делают во многих странах третьего мира, не находя помощи у плохо поставленной местной медицины. Традиционно цель подобной операции, применяемой при переломах, судорогах, скоплении крови или жидкости, состояла в том, чтобы выпустить давящую изнутри субстанцию, а поскольку для нас важно давление субстанции иного рода, мы заинтересованы также в том, чтобы впустить, открыть возможность для определенного давления света извне.

Цель — сделать окулус настолько малый, точный и эффективный, насколько это в человеческих возможностях. Сам я после нескольких дней неприятного зуда и смущения не чувствовал почти никакого неудобства, разве что в первый день после непродолжительной операции, а быстрота, с какой отрастают человеческие волосы, помогает быстро избавиться и от смущения. Татуировка или пирсинг иногда бывают больнее. О маленьком диске, удаленном кусочке черепа: я сохранил его, просверлил и ношу на шее на манер талисмана. Может, вам захочется сделать то же самое.

Операция требует легкого прикосновения к особой артерии в правой височной доле мозга, артерии, повреждение которой может вызвать эпилепсию и дальнейшее осложнение. Но не следует бояться этого. Если вы точно следовали всем моим предыдущим наставлениям и операция будет проведена с элементарной осторожностью, вам откроется все великолепие дворца Индиго. Вы больше не будете ограничены временем или пространством, календарем или географией. Вам будет постоянно открыт доступ в состояние невидимости, а волшебное сияние света Индиго озарит ваши дни; гарантирую вам это.

Вы хорошо знаете Данте? Задумайтесь над строками «Божественной комедии». «Чистилище», Песнь VIII, строки 19–21:

Здесь в истину вонзи, читатель, зренье;

Покровы так прозрачны, что сквозь них

Уже совсем легко проникновенье.[29]

Что касается меня, я много лет прожил, имея доступ к великолепию Индиго. Лишь теперь я чувствую, что готов завершить переход. Сейчас я перехожу в Индиго в последний раз, оставляя эту рукопись, чтобы другие получили возможность последовать за мной. Увидимся ли мы по ту сторону? Это, безусловно, решать вам. Только вы сами можете сказать себе, что поистине auribus teneo lupum, держите волка за уши.

Операцию — предельно тщательно — должно проводить следующим образом:

38

Клиника Сан-Каллисто, Рим, 31 октября 1997 года

Объявив в солярии психиатрического отделения о своей невидимости, настоящая Натали Ширер просто вернулась в плетеное кресло и уставилась в окно, выходящее на юг. На все дальнейшие расспросы она не реагировала.

— Что вы имеете в виду, когда говорите, что вы в Индиго? — сделал попытку Джек.

Натали провела пальцами по бедрам и ничего не ответила. Казалось, она даже не слышала его. Луизу передернуло. Джек посмотрел на нее и кивнул в сторону выхода. Когда они были уже у двери, Натали повернулась к ним и попросила:

— Пожалуйста, скажите Тиму, что я ждала его.

Они сели в коридоре, ошеломленные увиденным.

Найти настоящую Натали Ширер оказалось делом нетрудным. Когда Джек выяснил, что среди пациентов клиники Сан-Каллисто есть молодая англичанка, и объявил о намерении возвратиться в Рим, Луиза уговорила его взять ее с собой. Дори согласилась остаться с Билли в чикагской квартире Луизы.

— Бедняжка, — проговорила Луиза. — Это ужасно. Не понимаю, что значит — мы пропитаны Индиго? Что она имела в виду?

Джек пожал плечами, хотя он понимал.

Вновь появился, скрипя туфлями, врач-итальянец, чтобы проводить их к выходу. В руках у него была история болезни Натали.

— Мы так и не знаем, как она попала сюда. — сказал Джек, когда они шли по коридору.

Врач полистал историю и громко шмыгнул носом.

— Ее перевели к нам из частной клиники.

— Можем мы узнать, кто оплачивал ее содержание раньше? — спросила Луиза.

— Вполне. — ответил врач, снова шмыгнув носом.

— Как по-вашему, не следствие ли это трепанации черепа? — поинтересовался Джек.

— Да, мы так считаем. Трепанатор-любитель, проводивший ее, проник в череп под углом и умудрился затронуть как височную, так и затылочную доли. Настоящее достижение. Череп может это выдержать, но, сами понимаете, поле коры мозга под ним весьма чувствительно, а этот любитель проколол и белое, и серое вещество. Мы не знаем, насколько сильно повреждение, но она ужасно страдала, и, вполне возможно, ее галлюцинации и теперешнее состояние вызваны шоком от резкой боли. Видите ли, мы не знаем, было ли у нее душевное расстройство до того.

— Она бывает буйной?

— Я бы не сказал. Очень милая девушка. Просто она считает, что невидима. Она и ее волк. Деньги, о которых вы упоминали, позволят применять к ней более интенсивное лечение, лучшие лекарства и уход по высшему разряду. — На вопрос о перспективах улучшения он только пожал плечами.

Прощаясь, Джек протянул руку. Врач с сомнением посмотрел на нее, словно боясь подхватить какой-нибудь вирус, потом вяло пожал. Обменялся рукопожатием и с Луизой. Он проводил их по бесконечному коридору до приемного покоя, туфли его скрипели, как придушенный голос мраморного пола.

— Кстати, — спросил он, — вы не знаете человека, проводившего трепанацию?

— Нет, — ответил Джек.

— А вы? — обратился он к Луизе.

— Нет.

Джек с Луизой молча покинули клинику. Лишь когда они уже шли по кипарисовой аллее между клешнями корней, Джек прошептал:

— Трепанатор-любитель.

— Думаешь, он сам этим занимался? — спросила Луиза.

— Он точно умер, Луиза? — задал вопрос Джек. — Не одурачил ли он всех? Каким-то способом?

Джек привел Луизу к алтарю Митры под храмом Святого Климента. Он хотел, чтобы она увидела то, что Натали — или та, что прикидывалась Натали, — показала ему в последний день, когда они были вместе.

— Мы уже говорили с тобой об этом. — твердо ответила Луиза. — Он был мертв, мертвей не бывает. Я проследила за всем. Даже за кремацией. Видела, как пламя охватило тело.

— Просто похоже, что Натали там, в больнице, ждет его.

— Долго же ей придется ждать.

— Не уверен. Я внимательно прочитал его книгу. И, несмотря ни на что, боюсь: а что если он нашел способ становиться невидимым или покидать свое тело?

— Продолжай читать ее, и окажешься там, откуда мы только что вышли. — Луиза осмотрела алтарь и изображение Митры, убивающего быка. — Я тебе расскажу кое-что о кремации. Он всегда говорил, что хочет, чтобы я, когда он умрет, устроила все в точности по индийскому похоронному обряду. Там ритуал таков: перед входом в храм ставят медное блюдо с мукой. Отлетающая душа должна оставить след на муке в знак того, что покинула землю. После кремации я осмотрела блюдо, не веря, разумеется, в подобные бредни. Посередине блюда на муке появился треугольник, пересеченный вертикальной линией. Как по-твоему, что это значит?

— Идем отсюда.

Альфредо чуть удар не хватил от неожиданной радости, когда Луиза и Джек навестили его в офисе, хотя он сам упрашивал ее приезжать в Рим в любое время и без предупреждения. Он послал за пирожными, его секретарша сварила кофе, потом он представил обоих своим коллегам как «друзей из Америки», несмотря на британские документы Джека. Луиза выразила восхищение фотографией жены и троих детей Альфредо на его письменном столе. Альфредо покраснел от гордости и предпочел не заметить ее иронии.

— Было предложение от покупателя, — вернулся он наконец к делу.

— И ты. — перебил его Джек. — хочешь сказать, что цену он предложил очень низкую.

— Правильно! Совсем низкую. Как ты узнал?

— И эту низкую цену предложила женщина, англичанка.

— Предложение пришло по почте. С самой женщиной я не встречался. — Он положил на стол папку. — Вот. Сара Бьюкенен. Похоже, англичанка. — Он снял очки, чтобы лучше видеть Луизу. — Луиза, что происходит?

Они рассказали Альфредо, что Сара Бьюкенен почти наверняка и есть та женщина, которая выдает себя за Натали Ширер; настоящая же Натали Ширер находится в психиатрической клинике Сан-Каллисто, хотя и «невидимо», и надежд на ее выздоровление мало; что предложение задешево купить дом — это прикрытие, а настоящее ее намерение — заполучить и дом, и деньги, оставленные в наследство Натали Ширер.

Альфредо в свою очередь сообщил, что в доме постоянно бывали «люди». Покидая Рим в последний раз, Джек велел ему ничего не предпринимать. Сейчас Альфредо хотел привлечь полицейские силы. Он с пылающим лицом расхаживал по кабинету, готовый вести на приступ дома отряды, вооруженные винтовками и даже маленькой пушкой. Джек посоветовал ему остыть.

Он и Луиза поехали к дому. Дверь, как обычно, была не заперта, но внутри они никого не обнаружили. В доме царили тишина и одновременно хаос: те, кто побывал здесь, даже не попытались скрыть следы своего вторжения. В раковине гора немытых тарелок, грозившая вот-вот рухнуть; кухня заставлена пустыми бутылками; на креслах — грязная одежда.

Джек и Луиза совместными усилиями навели чистоту. Одежду, бутылки, журналы и книги свалили в черные пластиковые мусорные мешки и собрали еще семь мешков мусора.

— Поверить не могу! — кричал Джек. — Они вылакали все вино! Одна бутылка осталась!

— Открой ее, — посоветовала Луиза.

Но Джек поставил ее обратно на полку.

— Знаешь, Луиза, лучше, если тебя здесь не будет.

— А если она не придет?

— Может, я вызову тебе такси, поедешь в отель? — предложил Джек. — Я предпочел бы сам с этим разобраться. — Их глаза встретились. — Правда. Это дело личное.

Пока Джек лежал дома в ожидании, Луиза, вместо того чтобы возвращаться в отель, бродила по centro storico[30] по мощеным улочкам, где грязные мастерские по ремонту мотороллеров соседствовали с дорогими бутиками и где шикарно одетые девушки, смеясь, болтали с парнями в промасленных спецовках. Луиза тоже не могла насытиться Римом, особенно после того, как Дори сказала, что именно в Риме они ее сделали.

— Сделали? Что ты имеешь в виду — сделали?

— Черт, а ты как думаешь? Зачала я тебя в Риме, вот что я имею в виду.

Дори рассказывала о Риме в ту ночь, когда они узнали о смерти Ника Чедберна. Луиза рыдала, пока у Джека не иссякло терпение и он не ушел спать. Дори осталась с Луизой. Они о многом переговорили. Впервые в жизни Дори откровенно, ничего не скрывая, рассказывала о Тиме Чемберсе.

— Я признаюсь тебе, почему была так настроена против Джека, — открылась она той ночью. — Все дело в том, что когда-то, очень давно, сказал мне твой отец. Я заявила, что забираю тебя с собой, пусть мне и трудно будет воспитывать ребенка одной, на что он ответил, что это не имеет значения. Похвалялся, мол, стоит ему захотеть, и он устроит так, что ты выйдешь за его английского сынка. Вот тогда, Луиза, я и узнала, что у него есть сын в Англии.

— Поэтому ты не хотела отпускать меня в Рим с Джеком?

— Поэтому и еще по другой причине. О, я тут выговаривала Джеку, что он слишком скрытен, а сама много о чем никогда тебе не рассказывала. Такого, о чем тебе хорошо бы знать… Когда я впервые познакомилась с Чемберсом, я была поражена. Верней сказать, ослеплена. Но кое-что мне удалось скрыть от него, хотя бы до той поры, когда это обнаружилось в Риме, после нашей женитьбы. Свою болезнь, эпилепсию, как это называется, психомоторного типа. Я рассказывала тебе, в чем это обычно выражалось — не столько в конвульсиях, сколько в ауре, головокружении, странных ощущениях: запаха, цветовых, световых. Чаще всего это проявлялось во внезапном непроизвольном оргазме, как ты бы сказала. Не смотри на меня так — это совсем не смешно. Эти приступы могли случаться неожиданно, как удар, не важно, где ты находишься, с кем в тот момент разговариваешь, и скрыть их было жутко трудно. До сих пор приходится принимать таблетки карбамазепина, чтобы справиться с ними… Он узнал об этом в Риме. Мы были в Пантеоне, смотрели на то отверстие в крыше, и тут — ба-бах! Дольше скрывать уже нельзя. Твой отец был поражен — еще бы ему не поразиться! Я разревелась: думала, он уйдет от меня. Но его это страшно заинтересовало… Это эпилепсия, но в необычной форме. Мне становилось трудно дышать, я видела что-то вроде вспышек света. Я рассказывала ему, что могу видеть странные цвета, и он всегда приставал, чтобы я описывала их, как они выглядят. Но, знаешь, когда такое случалось — этот свет, и цвет, и привкус во рту, — у меня не находилось слов описать их, и просто чтобы он отстал, я говорила: Индиго! Это индиго!.. Это превратилось в какое-то наваждение. Провели подробное медицинское исследование. Оказалось, причиной всему была деформация артерии в правой височной доле. Таблетки карбамазепина хорошо помогали, но твоим отцом овладела идея возможности вызывать у человека подобное состояние. Хотя я бы никому такого не пожелала. Потому что каждый раз, когда это случалось, мне было страшно.

— Но, мам. — спросила Луиза. — почему ты молчала, ничего не говорила мне об этом?

— Детка, — сказала Дори, желая закрыть тему, — ты в канасту играла? Представь, что ты в середине партии.

Луиза шагала по улицам, мощенным булыжником, раздумывая об откровениях Дори. На пьяцца Навона она села у Мавританского фонтана, запахнула поплотней пальто. Розовато-лиловые сумерки, как пряная приправа, сыпались на площадь, заполнившуюся влюбленными парочками, которые медленно прохаживались среди фонтанов. Белый мрамор фонтанных чаш отсвечивал необыкновенным оттенком, сквозь воду, старательно фильтрующую сумерки, а шпили Великомученицы Агнессы прокалывали небосвод, чтобы щедрей сыпался контрабандный розовато-лиловый пряный порошок.

Луиза думала о признании Дори, о том, как ей бывало страшно. Фигуры Бернини лили тонкие струйки воды, наклоняя кубки в виде витых рогов, и струи сквозь волны приглушенного городского шума, немолчного, бесстрастного и неотвязного, журчали: это Индиго это Индиго это Индиго.

39

Когда незадолго до полуночи Сара Бьюкенен — самозваная Натали — остановила свою «веспу» возле дома, звук работающего мотора не помешал ей и ее пассажиру услышать доносившуюся из дома музыку. Опера на полной громкости. Контральто. Опять эта Ферриер. «Орфей и Эвридика». Она выключила фару, соскочила с мотороллера и оглянулась на своего итальянского приятеля. Тот вынул изо рта недокуренную сигарету с марихуаной и швырнул окурок во двор. Бьюкенен смотрела на красный огонек окурка на земле, как на тлеющий бикфордов шнур.

Дверь была открыта. Они поднялись по ступенькам, заглянули в прихожую и увидели дюжину горящих свечей, чье пламя дрожало в струе сквозняка. Опасливо обойдя комнаты, они обнаружили еще несколько дюжин зажженных свечей: в салоне, в кухне и на каждой ступеньке лестницы на верхний этаж. Парень щелкнул выключателем, но он не работал. Попробовал другой, в салоне.

— Кто-то вывернул лампочку, — сказал он. — Может, Чемберс?

Сара прижала палец к губам и проверила темный чулан под лестницей. Ультрафиолетовая лампочка зажглась. В ее дрожащем бледном свете парень осмотрел салон и, пятясь, опрокинул стоявший там манекен. Голова манекена упала и, подпрыгивая, покатилась по полу, потеряв свои темные очки и берет. Парень осторожно, чуть ли не с суеверным страхом водрузил ее на место, прежде чем продолжить осмотр дома. Сара была уже на середине лестницы, и он последовал за ней.

Она щелкнула выключателем в одной из спален, но, видно, кто-то вывернул все лампочки в доме.

— Спустись и выключи эту чертову музыку, — прошипела она и исчезла в спальне.

Парень остановился на верхней площадке лестницы в растерянности, словно почувствовав что-то неладное. Внезапно послышался странный звук, будто хлопнула пола пальто, потом он почувствовал сильный удар в поясницу и покатился по ступенькам. С грохотом приземлившись внизу, ударился головой о кафельный пол и долго лежал, поскуливая. Когда Сара снова появилась на верхней площадке, он уже поднялся на ноги и стоял, прижав к боку ушибленную руку и потирая голову. Он что-то пробормотал по-итальянски.

— Vattene! — зашипела она на него. — Пошел вон! Никчемный тип!

Он запротестовал.

— Vattene! Vattene!

Парень, хромая, вышел. Секунду спустя затарахтел мотор «веспы», потом взревел, и скоро его вой замер вдали.

— Он уехал. — объявила она на весь дом. — Я отделалась от него. Ты ведь этого хотел?

Она сидела на ступеньках, упрямо не желая уходить.

— Можешь и показаться. — сказала она мягче.

По-прежнему тишина. Только поскрипывал дом.

За плечом как будто послышался вздох. Одна из свечей потекла и погасла. Она резко обернулась. Расширенными глазами перебегала с предмета на предмет, потом уставилась на манекен в противогазе, торчавший на верхней площадке лестницы. Манекен пошевелился.

Джек стащил с головы противогаз, вылез из шинели и бросил то и другое на пол.

Сара взъерошила волосы.

— Ни к чему было сбрасывать его с лестницы. Ты мог убить его.

— Он столкнул меня в реку. Это он мог убить меня.

— Как ты мог подумать, что я имею к этому какое-то отношение? И парень клялся, что не сделал тебе ничего плохого.

— Он ревновал. Ты трахалась с ним и одновременно забавлялась со мной.

— Неправда! — Она вскочила и шагнула к нему. Руки у нее дрожали, лицо исказилось гримасой страха. — Ты бросил меня! Я связалась с ним только потому, что пыталась забыть тебя, Джек! Я страдала!

На взрывное мгновение, на атомарный промельк времени его пронзило желание вернуться к ней. В ушах возник какой-то звук, может вздох крови, комнату застлал туман, и она предстала ему в безбрежном сиянии небывалого цвета. Он мог бы пойти за ним. Но справился с собой.

— Эй! Я чуть не назвал тебя Натали! Натали!

Он бросился вниз по лестнице. Бежать от нее, быстрей! Но она не отставала, умоляя:

— Поговори со мной! Где ты был все это время? Что делал?

— Знаешь, что ты меня чуть не убедила?

— Послушай! Мы были там. Были. Ты и я. Пыль Индиго сыпалась с неба. Повсюду вокруг нас. Ты просто не мог этого видеть! Ты смотрел слишком напряженно, потому и не видел! — Она обхватила ладонями его лицо и повернула к себе, так что волей-неволей пришлось смотреть ей в глаза. — Послушай меня, послушай. Индиго был повсюду. Я люблю тебя, Джек: это самое невероятное, что я видела в жизни. Не представляла, что такое случится. Я не владела собой. В первый раз я поняла, что такое Индиго. Я могу видеть его повсюду.

— Индиго не существует, Сара. Ты сама мне так говорила!

— Можешь думать обо мне всякие гадости, но ты должен поверить: он был там, Джек. Был, даже если теперь исчез. Ты лжешь себе, говоря, что его не было.

Он не мог заставить себя посмотреть на нее. Глаза его не могли выдержать огонь Индиго в ищущем взгляде Сары.

Позже они сидели за последней бутылкой вина из запасов Тима Чемберса. Джек рассказал о своем посещении настоящей Натали Ширер в психиатрической лечебнице и о смерти Николаса Чедберна в Чикаго. Бьюкенен знала их всех: Ширер, Чедберна, Анну Марию Аккурсо. Она сказала, что ей жаль Чедберна. Она всегда питала к нему слабость.

— Мы были кружком посвященных, — сказала она. — Хотя сильно друг к другу привязаться не могли. Твой отец следил, чтобы такого не произошло. Анна Мария была итальянкой, из высшего общества. Она всегда относилась к этому спокойно. У Натали нервы уже были никуда. Ник Чедберн — талант! Но в конце концов он просто сломался.

— Не хочешь рассказать, что все-таки случилось?

Она встала, допила свой стакан.

— Идем.

Бьюкенен отвела его в темную комнату под лестницей, включила ультрафиолетовый свет. Отодвинув стоявшее посреди комнаты кресло, скатала коврик, под которым оказалась крышка люка. Подняла ее, и глазам открылась короткая лестница, уходящая в темноту. Джек заглянул в люк.

— Не бойся, — сказала она устало. — Там ничего нет.

Это было не совсем так. Джек увидел еще одну ультрафиолетовую лампочку, продавленный диван, кресло и старый буфет красного дерева. На стенах — абстрактные завихрения тусклых тонов, поверх которых шли надписи. Джек сразу понял, что Чедберн постарался здесь повторить свою чикагскую нору. Окно было раскрашено снаружи. Джек сообразил, что оно находится на уровне тротуара.

— Этим путем они и проникали в дом, когда я остановился здесь в первый раз?

Она утвердительно кивнула.

— Как же я не заметил окно с улицы?

— Он нарисовал на нем кирпичную кладку. Надо подойти вплотную, чтобы это заметить.

— Что здесь происходило?

Обхватив себя руками, словно ей стало холодно от увиденного, Сара Бьюкенен оглядела раскрашенные стены подвала. Стены были влажные и в известковых потеках, краска пошла пузырями и отслаивалась, как чешуйки нездоровой кожи.

— Мы устроили это убежище, чтобы отмечать здесь ежегодный праздник луперкалий. Ты должен понять состояние, в котором находились те, кто в этом участвовал. Наркотики, которые приносил твой отец, хотя сам их никогда не употреблял. Психоделические наркотики, он называл их энтеоделиками. От слова Theos, то есть Бог. Он говорил, слабые люди нуждаются в том, чтобы в них вошел Theos. Не в него, разумеется: в нем Теоса было достаточно, чтобы убить лошадь. Как бы то ни было, если ты к психоделикам добавлял еще ту его книгу, то очень сильно рисковал.

— Руководство?

— Руководство по обретению Света. Хочу сказать, мы занимались этим целый год. И в тот день Индиго должен был озарить мир для всех нас. День волка. Именно так. И не только для нас: новый цвет должен был вернуться во вселенную, нам предстояло открыть ему дорогу. Ты сам следовал указаниям этой книги, знаешь, что могут происходить удивительные вещи. Оставалось сделать один, последний шаг… Только я не верила во все это. Из всей нашей четверки одна я была настроена скептически. Остальные захлебывались от восторга. Я не могла высказать своего сомнения, потому что твой отец вечно наставлял, проповедовал, что если один из нас усомнится, все провалится. Ну, знаешь: скептицизм делает цель недостижимой… Он велел нам собраться здесь, в подвале, накануне луперкалий, ровно в полночь, он тоже должен был прийти. Он собирался совершить финальное действо. Но что-то ему помешало. Он позвонил по телефону, сказал, что опаздывает, и назвал пароль: Митра. Это был заранее оговоренный сигнал, чтобы мы все делали сами, без него. Думаю, он давно это задумал… Как помню, все происходило в синем свете; инструменты лежали на том серванте: бритва, местный анестетик, ванночка для стерилизации, подробная схема операции, трепан. Я никогда раньше его не видела. Такой тонкий кольцевой нож для проделывания отверстия в черепе; в центре — игла, чтобы нож не соскальзывал… Так вот, мы собрались все отменить — давайте лучше выпьем, предложила я, — но Ник Чедберн настаивает, чтобы мы продолжали. Он не собирается ждать еще год до следующих луперкалий. Садится в кресло и говорит: «Ладно, кто возьмется сделать это?» Натали в полной отключке. Она «кислоту» глотала, как витаминные таблетки; она уже увидела столько Индиго, что не могла отличить тень от света. Анна Мария налакалась коньяку и что-то бормочет на смеси итальянского с английским. Так что вызвалась я.

Бьюкенен подвела палец под косым углом к точке у себя над ухом.

— Проникнуть в череп надо по касательной, вот так; во всяком случае, как говорил твой отец, до артерии нужно лишь чуть дотронуться. Я выбрила Нику над ушами и сделала местное обезболивание, остальные двое смотрели, вытаращив бессмысленные глаза. Сверлить череп на удивление легко. Это, наверно, ужасно больно, но Ник говорит, что только и чувствует, как скребет трепан. Не знаю, каких наркотиков он наглотался. Он морщится и стискивает зубы, но я-то еще не до конца просверлила отверстие. Костная пыль — или что там? — сыплется, но я знаю: еще не насквозь. Еще не проделала окулус. Но больше не могу и выхожу из игры. Залепливаю пластырем надрез и отступаю. Ник вылезает из кресла, бледный и трясущийся. Кричит: «Ладно! Кто следующий?» Тут я падаю в обморок… Когда прихожу в себя, они собрались вокруг меня и хихикают. Им, видите ли, смешно.

Трепанацию сделали Нику, а в обморок упала я. Натали готова занять место в кресле, и они хотят, чтобы я повторила операцию теперь на ней. Но у меня уже пропало всякое желание… Натали сидит в кресле. Ник говорит, что у него трясутся руки. Я отказываюсь, остается Анна Мария. Она со стуком ставит бутылку коньяка и закатывает рукава. Я не могу смотреть на это и выбираюсь из подвала. Когда я возвращаюсь, Анна Мария уже чисто вырезала диск, кружочек кости, похожий на таблетку аспирина, такой же, какой носил на шее твой старик, но Натали потеряла сознание. Я наклоняюсь, чтобы посмотреть на отверстие. Вижу, из раны течет кровь с кусочками серого и белого вещества. Потом Натали приходит в себя и сразу же начинает кричать… Она кричит не переставая. Мы пытаемся ее успокоить, пихаем в нее болеутоляющее, но она в агонии. На нее страшно смотреть. Она бьется в конвульсиях. У кого-то хватило ума вызвать «скорую». Она не смолкая кричит, когда ее уносят в ночь луперкалий… Я до сих пор слышу ее крик, Джек. Каждый божий день слышу этот вопль. Может, уйдем отсюда, пожалуйста?

Теперь в доме царила тишина. Они сели на пол в салоне и курили, уставясь на узор на ковре. Временами пламя свечи начинало трепетать в непонятно откуда дующем сквозняке. На все вопросы Джека Сара Бьюкенен отрицательно качала головой.

— Твоему отцу удалось отвертеться от всех обвинений. Он хотя бы оплатил для Натали больницу. Остальные разбежались кто куда… Все, что мы знали о Натали, — это то, что и спустя четыре недели после случившегося она продолжала кричать. Анна Мария так мучилась сознанием своей вины, что не выходила из церкви, стараясь забыться за четками и распятиями. Ник вернулся в Чикаго. Я покончила с наркотиками и переехала жить в Трастевере, где ты и нашел меня. Сама я старалась забыться в искусстве. Ни с кем из них у меня не было никакой связи. Потом однажды я прочитала, что Анна Мария покончила с собой. Никто не понимал, почему счастливая и богатая, красивая молодая женщина пошла на такое. Но она убила себя в годовщину луперкалий, и я, конечно, прекрасно все поняла.

— Как тебе пришло в голову затеять это жульничество с домом?

— У меня была выставка. Тут появился твой отец. Я не желала иметь с ним никаких дел. Он рассказал, что позаботился о Натали, собирается продать дом, а деньги оставить ей, когда она выздоровеет. Думаю, он не понимал, что Натали уже никогда не выздоровеет… Однажды, пока твой отец был в Чикаго, я самовольно поселилась в доме, и мне там понравилось. Я нашла там вещи Натали, ее документы и подумала, что с равным успехом она могла бы бесследно исчезнуть. Потом кто-то из художников сказал мне, будто Тим Чемберс умер. Я решила, что смогу провернуть такую аферу.

— Не вышло, да?

— Не вышло. Что ты сделаешь со мной?

— Не знаю.

Он посмотрел на нее. В первый раз с тех пор, как они встретились, в ее глазах не было столь странной неопределенности. Теперь он увидел в них лишь глубокое одиночество. Печаль бесприютной лесной волчицы, таящейся в темноте, которая сгустилась вокруг человеческого костра, ищущей людского тепла и опасающейся подойти ближе из-за собак.

— Пропащая ты душа, Сара. Ты хоть понимаешь это?

— Это ты так говоришь, но я все же единственная, кто знает, что твой отец был прав.

— В чем прав?

— В том, что касается Индиго.

— Список жертв впечатляет. Душевнобольная, самоубийца и мертвый наркоман. И ты считаешь, он прав?

— Они поняли его слишком буквально. Когда той ночью он бросил нас, он хотел проверить, настолько ли мы глупы, чтобы пойти на такую серьезную вещь, как трепанация черепа. Неужели не понимаешь, Джек? Индиго? Это олицетворение того, что ищет каждый человек. Любви. Откровения. Вдохновения. Мига, который озаряет жизнь и придает ей смысл, отсутствовавший прежде. Дело в том, что, как только ты прекращаешь искать Индиго, твоя душа умирает… Можно никогда не увидеть Индиго. Можно лишь обманывать себя, думая, будто видел его. Но нельзя не верить в то, что это достижимо. В возможность перерождения. Ученый говорит: Индиго не существует. Художник говорит: существует. Но это не все альтернативы… Да. Натали, Анна Мария и Николас нашли третий вариант… Я перестала верить в это, Джек. Но потом появился ты. Я видела во сне твоего отца. Он сказал мне — во сне, — что я смогу увидеть Индиго лишь в том случае, если поведу тебя к нему.

— Пожалуйста, прекрати.

— Мы шли к нему своим путем. Ты знаешь это.

— Не надо.

— Я люблю тебя, Джек.

Он внимательно посмотрел на нее. Это ему не понравилось. Наверняка всего лишь трюк, который она взяла из «Руководства». Нельзя дважды войти в одну и ту же реку.

— Ты ведь не хочешь, чтобы все вернулось? Не позволяй своему отцу манипулировать тобой, Джек.

— Что ты имеешь в виду?

— Скажи мне кое-что. Как считаешь, возможно ли, чтобы твой старик был еще жив?

Джек покачал головой.

— А может, он был прав. Может, он сейчас в Индиго, наблюдает за всеми нами, дергает за ниточки, смеется.

— Индиго не существует, — сказал Джек.

— Ты не прав, любимый. Как ты не прав!

40

Джек один вернулся в клинику Сан-Каллисто, беспокоясь относительно финансовой стороны лечения Натали. Он не мог добиться толка от дежурной сестры, сидевшей за стойкой регистратуры в холодном мраморном зале приемного покоя с высоким, от пола до потолка, слепящим окном. Тогда он попросил вызвать врача, с которым он и Луиза разговаривали в первое посещение Натали.

Прошла вечность, пока не показался тот врач, по-прежнему скрипевший туфлями по бесконечному мраморному залу приемной. Наконец он подошел и с важным видом пожал Джеку руку.

— Я хотел бы обсудить вопрос оплаты лечения Натали, — сказал Джек.

Врач смутился и быстро заговорил по-итальянски с женщиной за столом регистратуры. Та что-то отрывисто отвечала. Он повернулся к Джеку.

— Натали Ширер у нас больше нет.

— Но она должна быть здесь! — удивился Джек.

— Уверяю вас, ее у нас нет!

— Но не могла же она просто взять и уйти!

Врач еще раз допросил сестру.

— Ее забрал какой-то человек.

— Забрал? Но кто?

— Сестра говорит, что это было не в ее дежурство, но она знает: Натали забрал мужчина. Думаю, это был тот же человек, который оплачивал ее пребывание у нас.

— Оплачивал?

— Разумеется.

Сообщение ошеломило Джека. Он не знал, что делать.

— Но разве не осталось никаких документов, записей, чего-нибудь? Из психиатрической больницы нельзя съехать, как из отеля!

— Психиатрической больницы? Извините, вы кое-чего не понимаете. Это частная клиника, и Натали была у нас добровольной пациенткой. Ее не направляли сюда по рекомендации врача или по распоряжению суда. Она вольна, была вольна уйти в любое время. И уж во всяком случае, когда плату за нее отказались вносить…

— Кто отказался?

Врач с вековечной римской неопределенностью пожал плечами.

— И вы не знаете, куда она направилась? Возможно, в другую клинику?

— Нас не поставили в известность.

— Хоть какие-то документы на нее остались? — требовательно спросил Джек.

— У нас есть, разумеется, история ее болезни. И это все.

— Но вы, по крайней мере, можете сказать мне, кто раньше занимался оплатой ее больничных счетов?

Настойчивость Джека вызвала у врача раздражение.

— Послушайте, так или иначе, у вас нет доступа к подобной информации. Вы родственник Натали?

— Нет.

— В таком случае…

— Но я пришел, чтобы оплатить ее лечение!

— Что я могу сказать? Вы хотите, чтобы я принял от вас деньги просто так, ни за что? Если желаете сделать пожертвование, могу это оформить. Но не для Натали, ее здесь больше нет. Пожалуйста! Я очень занят. Что я могу сказать? — Врач, в умоляющем жесте подняв планшет, стоял в потоке солнечного света, льющегося из высокого окна. — Пожалуйста! — повторил он.

41

Два дня спустя Джек и Луиза бродили по узким мощеным улочкам centro storico, между тенями, отбрасываемыми средневековыми зданиями и запертыми церквами; Джек держал Луизу под руку. Поздний октябрь незаметно сменился ноябрем, и в воздухе появилась бодрящая свежесть, с Тибра несло холодком. Даже запах речного ила изменился. Первый признак надвигающейся зимы. Это был их последний день и последний вечер в Риме. Завтра они улетали.

Он без обиняков сказал Саре Бьюкенен, что лучше ей стать невидимкой или исчезнуть из Рима. Насколько он знал, она последовала его совету, но не раньше, чем вручила ему записку.

Митра требовал от своих последователей ни больше ни меньше как принесения себя в жертву. Ты это знал? Я собираюсь исчезнуть, но не навсегда. Когда придет час и пелена спадет с твоих глаз и ты узришь, я найду тебя.

Преданная тебе в Индиго, Сара.

— Что это? — спросила Луиза, увидев записку у него в руках.

— Ничего особенного, просто записка от Альфредо, — ответил он, пряча письмо в карман. — Сообщает, что собирается поменять замки в доме.

Альфредо в самом деле поменял замки и заколотил подвальное окно. Джек оформил на него доверенность на продажу дома по возможно более высокой цене.

Поскольку теперь нельзя было направить доход от продажи на лечение настоящей Натали Ширер, все отходило Джеку и Луизе. Альфредо хотел, чтобы Луиза провела свой последний вечер в Риме с ним, и расстроился, когда она предпочла Джека, но по крайней мере внешне остался любезен.

Когда они направились к Пантеону, неоновые вывески магазинов и тратторий уже начали мигать, готовые погаснуть.

— Ты слишком легко позволил ей выйти сухой из воды, Джек, — сказала Луиза.

Джек принялся доказывать, мол, затеяв свою аферу, она, собственно, не сделала ничего, что нанесло бы кому-нибудь ущерб, ну разве какое-то время не мешала другим называть себя Натали — даже когда трахалась с ними, подумал он, но вслух не сказал.

Ему не хотелось думать о прошлом. Что касается его, то он подвел черту. Даже избавился от проблемы с изданием «Руководства». Решение нашел чикагский Руни. Джек собирался сказать ему, что вообще не хочет печатать книгу, опасается, как бы еще какой идиот, поддающийся внушению, не просверлил себе башку после прочтения, и что он готов отказаться от денег, которые полагаются ему как исполнителю завещания. Он позвонил Руни и сообщил о том, что решил не издавать «Руководство».

— Да и черт с ним, — сказал тот. — У меня есть идея получше.

Руни узнал о существовании экспортных правил того, что он называл «эротическими книгами». Узнал, что законодательство штата определило, чем «книги эротического содержания» должны отличаться от откровенной порнографии, а именно: на каждую страницу фотоматериала в них должна приходиться страница печатного текста. Книги эротики освобождаются от налогового бремени, порнография — нет.

— Это же здорово! — радостно вопил Руни в трубку. — Мы напечатаем ее в виде журнальной серии: страница порнушки — страница текста из «Руководства». Разойдется сотня тысяч. Страница порнушки — страница текста. Порнушка — текст, порнушка — текст. Что скажешь?

— Ну, не знаю. — промямлил Джек.

— Да что с тобой? Ты исполнишь последнюю волю своего старика.

— Меня его последняя воля не заботит. Дело в том, что люди прочтут опасные вещи. Вот что мне не нравится, Руни.

— Ты упустил главное, дурень! Никто из тех, кто покупает порножурналы, не читает помещенных в них текстов! Это все равно что напечатать «Руководство» невидимыми чернилами! Единственный верный способ издать книгу большим тиражом и быть на сто процентов уверенным, что никакой подонок ее не прочитает.

Джек задумался. Он прикрыл рукой трубку и рассказал Луизе об идее Руни. Она ответила, что не желает в этом участвовать, но он должен исполнить свои обязанности душеприказчика.

— Так как? — спросил Руни. — Печатаем?

— Ну… да. Пожалуй.

— Молодец, черт! Тогда я приступаю.

Уже почти стемнело, когда Джек с Луизой подошли к Пантеону. Прежде чем войти внутрь, Джек сказал:

— Он возвращался за Натали, правда? Это наверняка был он, кто же еще?

— Мы покончили с этим, — резко ответила Луиза. — Покончили раз и навсегда.

— Есть еще одно. Ты не думаешь, Луиза, что это он все задумал? Подстроил нашу встречу? Зная, что в нас возникнет это запретное чувство друг к другу?

Он ступил на опасную территорию.

— Какое такое чувство, говори ясней! — попросила Луиза, но когда он ничего не ответил, смягчилась. Нежно касаясь пальцами отворотов его пальто, она сказала: — Даже мысли нельзя допускать, что такая опасная вещь возможна.

Внутри возносился под купол все тот же григорианский хорал, звучавший с магнитофона, и золотые контрфорсы, свободные от изображений божеств, но не от их присутствия, сияли в неимоверном сумеречном свете. Небо, видимое сквозь окулус, начало бурлить, и тень одела стены. Потом пошел дождь, и вновь, как и прежде, цилиндрический каскад капель, казалось, повис в окулусе. Они сидели на каменной скамье, глядя вверх.

— Но ведь ты любил ее, разве не так?

— Нет. Может быть. Кто знает?

— Что будешь делать? Вернешься к своему бизнесу в Лондоне?

— Еще не думал об этом.

— Приезжай жить к нам в Чикаго. Мы тебя излечим.

— Считаешь, меня нужно лечить?

Луиза улыбнулась, ничего не ответила, а прижалась плотнее и положила голову ему на плечо; они вместе смотрели на серебряные нити дождя, струящегося с потолка. Так они сидели долго, и вот темнота в окулусе, в оке купола, в присутствии древних богов перетекла из синего в фиолетовый, а потом в некий мистический промежуточный цвет.

От автора

Работая над романом, я украл кое-что из нескольких замечательных книг, в том числе из «Искусства видеть» Олдоса Хаксли, «Невидимости» Стива Ричардса, прекрасных стихов Махендры Соланки в его сборнике «Что вы оставляете после себя», из «Рима» Кристофера Гибберта, а также из двух дельных путеводителей, которые помогали мне, когда подводила память: «Чикаго» и «Развлекательный путеводитель по Риму» Джека Шнедлера. Я также благодарен Мэг Хэймел за сведения о Чикаго, как общего характера, так и по его архитектуре, Майку Голдмарку, босоногому торговцу картинами, не имеющему ничего общего с чудовищем, изображенным в этой книге, Тиму Хаулету за глаз полицейского, Луиджи Бономи, Питу Краутеру, Дэну Гаджелу и, наконец, коллегам по писательскому цеху и моим студентам в Ноттингемском университете Трента.

Примечания

1

Добрый день! (ит.) (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

«Держу волка за уши»(лат.) — латинская поговорка, означающая «находиться в безвыходном положении».

3

Деловой район Чикаго.

4

Она же Рея Сильвия, родоначальница дома Юлиев.

5

Бригантина «Мария Селеста» в 1872 г. была обнаружена в открытом море пустой, без экипажа, повреждений, в кают-компании даже стоял накрытый стол. Что с ней произошло, так и осталось неизвестным.

6

Район Лондона.

7

«Песнь о земле». Вокальная симфония Густава Малера (1860–1911) для тенора и контральто на стихи средневековых китайских поэтов. В данном случае речь идет об исторической записи 1947 г., дирижер Бруно Вальтер, партия контральто — упоминаемая ниже уникальная английская певица Кэтлин Ферриер (1912–1953).

8

«Песнь о земле», ч. 6 «Прощание» («Der Abschied»).

9

Кафе-кондитерская (ит.).

10

Гладиаторы с сетью.

11

Самоубийца (ит.).

12

Брысь отсюда! (ит.)

13

Английское блюдо — тосты, нарезанные палочками, и яйцо всмятку.

14

От латинского oculus (глаз) — круглое отверстие в вершине купола.

15

Римская кухня

16

Игра слов: в оригинале — Read Only Your Great Books In Venice («Читай только великие книги в Венеции»), что соответствует семи цветам спектра: красному (red), оранжевому (orange), желтому (yellow), зеленому (green), синему (blue), индиго (indigo), фиолетовому (violet). В русской традиции последние три цвета описываются как голубой, синий и фиолетовый («…где сидит фазан»), а индиго отсутствует.

17

Луперкал (от лат. lupus — волк) — название пещеры на Палатинском холме, в которой, по преданию, волчица вскормила Ромула и Рема, будущих основателей Рима. Луперкалии — праздник очищения и плодородия, отмечавшийся 15 февраля вплоть до периода поздней античности.

18

Молодая корочка на сыре (лат.).

19

Святой Климент Римский — четвертый епископ Рима, которого как автора «Первого послания к коринфянам» (ок. 96 г.) причисляют к апостольским отцам.

20

Рукери — административное здание в Чикаго, построенное в 1886 г. Д. Бернемом и Дж. У. Рутом. Юнионистская церковь в Чикаго (Union Temple) возведена в 1906 г. Автор проекта — выдающийся американский архитектор Фрэнк Ллойд Райт (1867–1959).

21

Да? (ит.)

22

Салли Ранд (Элен Гулд Бек, 1904–1979) — американская танцовщица, которая выступала обнаженной, используя веера и большие страусовые перья. Начинала свою карьеру в начале 1920-х в цирке Барнума как акробатическая танцовщица. Произвела сенсацию на чикагской выставке «Век прогресса» 1933–1934 гг., где танцевала под музыку Клода Дебюсси и Фредерика Шопена. Феноменальная способность поддерживать форму позволила ей выступать на сцене до 74 лет.

23

Томас Чиппендейл (1718–1779) — английский мебельный мастер, разработавший стиль, названный его именем и характеризующийся сочетанием основательности, изящества и изысканной декоративности с использованием мотивов рококо, а также китайских и готических.

24

Ведьма! Проститутка! (ит.)

25

Мадди Уотерс (Маккинли Морганфилд, 1915–1983) — знаменитый блюзмен.

26

Вздернутый (фр.).

27

Uno… due… tre — Во-первых… во-вторых… в-третьих (ит.)

28

Госпиталь, больница (ит).

29

Перевод М. Лозинского.

30

Старый город, исторический центр города (ит.).

Content

Джойс Грэм Индиго

Грэм Джойс Индиго

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

От автора

Примечания