Проснись, моя любовь

Робин Шоун

Проснись, моя любовь!

Благодарности от автора.

Друидизм — древняя религия, основанная на магии и ритуалах. Труд Льюиса Спенса «Магические искусства в кельтской Британии» издательства «Дорсет Пресс» (1992 г.) помог мне разгадать тайны некоторых из этих ритуалов. Я особо благодарна мистеру Спенсу за два заклинания изменения облика, использованные на страницах моей рукописи: первое — заклинание превращения из одного существа в другое и второе — заклинание невидимости.

Любовь тоже своего рода магия и ритуалы. Книга Руфуса К. Кампфаузена «Энциклопедия эротической мудрости» издательства «Иннер традишнс интернэшнл» (1991 г.) является бесценным справочником для любого человека, интересующегося исследованием сексуальности восточных и западных народностей, как в прошлом, так и в настоящем. Благодарю вас, мистер Кампфаузен, за то, что поделились вашими глубокими исследованиями в области тантрических традиций и терминологии.

Пролог

Она

Горячая. Влажная.

Ее плоть истекала, требуя облегчения.

Рядом с нею, в их чикагской квартире, спал Мэтью. Спал так же, как и на протяжении всех семнадцати лет совместной жизни, — отвернувшись лицом к стене, вынуждая жену самостоятельно утолять проснувшуюся в ней страсть. Точнее сказать, прежде он будил в ней желания, с течением времени все чаще и чаще от него можно было услышать лишь: «Иди спать, дорогая, займемся этим в следующий раз». Или «Отдыхай, любимая, завтра нам предстоит тяжелый день», а порой просто — «Спи, я устал».

Ее бедра выгнулись, пальцы стали скользкими от желания. К мужу. К кому-нибудь. Где-нибудь. Боже, какое расточительство! Это не его вина, не Мэтью. Все эти годы, постоянно, она хотела то, чего никогда не было и даже не могло произойти. Нуждалась в большем, чем самоудовлетворение, в большем, чем быстрое тайное наслаждение… Она желала, жаждала …

Дыхание пресеклось от накрывшей волны оргазма — одиночество снова одержало победу. Именно в такие моменты она сильнее обыкновенного чувствовала, что осталась одна, наедине со своим желанием. И нет иного пути, кроме как просто отдаться на милость забвения мимолетного удовлетворения.

Он

Холодная. Сухая.

Ее плоть не принимала его.

Отвернув лицо, Морриган закусила губы, чтобы вытерпеть то, что она отвергала на всем протяжении их брака, которому этим днем, а вернее сказать, этой ночью, исполнился ровно год. Он стиснул зубы. Несмотря на репутацию одного из самых распущенных мужчин Англии, у него не хватило бы совести искать себе другую, — он был вынужден утолять свою страсть с женщиной, которой раз за разом доставляло удовольствие отказывать ему. Его ветреная натура не могла мириться с этим.

Его спина выгнулась, он погрузился глубоко внутрь жены. Напряжение сконцентрировалось в основании позвоночника. Боже, какое расточительство! Это не ее вина, не Морриган. Он не понимал, не мог видеть за своей собственной страстью. За своими собственными потребностями. Но он действительно желал, действительно жаждал. Большего. Больше, чем это. Больше, чем просто супружеский долг. Гораздо больше …

Дыхание пресеклось от накрывшей волны оргазма. До этого он не чувствовал, как был одинок, а сейчас осознал, что в эти моменты всегда будет оставаться таковым. И нет иного пути, как просто отдаться на милость забвения мимолетного удовлетворения.

Глава 1

Дорсет, Англия, 1883 год.

Хлыст поднимался и опускался, снова и снова, выбивая тихий ритм.

Комната вмещала в себя темный лабиринт геометрических фигур: бесцветный куб кровати с балдахином, матовый цилиндр прикроватного столика, темный прямоугольник стула. Под пологом в постели тихо, как неживая, лежала женщина, чье аристократическое лицо выделялось бледным пятном на фоне окружающего полумрака спальни. Идеально белый чепец полностью укутывал голову девушки, начисто лишая свою владелицу женственности, уступчивости, легкомысленности.

Чарльз Люсьен Вилльерс Мортимер, двенадцатый барон Арлкотт, сжал в руке опускающийся хлыст. Ему тридцать три. Он взял в жены эту спящую красавицу в день ее двадцатилетия. И до вчерашней ночи, ознаменовавшей ее двадцать первый год жизни, она оставалась девственницей. А он… он оставался верным ей весь этот долгий, бесполезный год, уповая на чудо, надеясь, что сможет вдохнуть жизнь в это равнодушное, ледяное тело.

Золотое мерцание в полумраке притягивало к себе взгляд.

В подарок, приуроченный к годовщине их союза, он вручил Морриган кольцо из чистейшего золота, дабы заменить им обручальное колечко, потерянное ею почти сразу же после бракосочетания. Новое широкое кольцо скользнуло на палец девушки, знаменуя, как заверил он ее, начало новой жизни. Нет ничего постыдного между мужем и женой, успокоил он ее, нежно целуя в губы.

Она отвернулась, избегая его поцелуев. Ее тело осталось застывшим и безразличным, отвергающим его семя.

И теперь это кольцо лежало на прикроватном столике.

Холодный гнев наполнил его. Она должна была уже проснуться — звук раскрываемых драпировок балдахина резким выстрелом пронзил утреннюю тишину.

Эта женщина — его юная невеста, а ныне телом, но не душой, его жена — по-прежнему оставалась для него загадкой. Как будто прошлой ночи никогда не существовало, как будто он никогда не был в ней. Он и сам не поверил бы в это, если бы ему не пришлось смывать с члена кровь — доказательство нежеланного жертвоприношения его девственной невесты.

На какое-то мгновенье Чарльза посетила шальная мысль сорвать покрывала и посмотреть, натянула ли она до пят свою ночную сорочку, но, вне всякого сомнения, его жена поступила именно так. Он почувствовал усталость от того, что растратил лишнюю энергию на безнадежное дело. А Морриган, как он осознал, была именно безнадежна.

Впервые он увидел ее в лесу, тринадцать месяцев назад. Она двигалась в каком-то волшебном танце вокруг истертых камней, невероятно грациозная, соблазнительная, словно Ева. Темные волосы каскадом рассыпались по ее спине. Весенние цветы, подбрасываемые в воздух, завораживающим дождем падали ей на голову.

Наблюдая за ней, он подумал, что наконец-то нашел то редчайшее сокровище — страстную женщину.

Пальцы Чарльза напряглись, сжимая рукоять хлыста.

Его родители прожили всю свою совместную жизнь в спокойной гармонии, как и многие представители высшего общества, обменяв богатство и титул на комфорт и удобство. Он поклялся избежать этой участи. Сейчас, после всего произошедшего, он остался у разбитого корыта, без малейшего намека на комфорт и удобство. Он был настолько уверен, что именно эта юная невеста, недавно превратившаяся в его жену, и есть та единственная. Он был настолько убежден, что сможет разбудить желания, которые должны же, без сомнения, быть в ней, но в ответ получил лишь ненависть, презрение и отказ. Должна же она хоть что-то чувствовать. Где спрятано то, что позволило бы ей стать его второй половиной, спутницей его душе, парой его телу. Где?

Он разжал пальцы, выпустив хлыст. Раз за разом она отвергала его подарки и его самого, замкнувшись в своем собственном мирке. Все эти долгие месяцы, целую жизнь, он вопреки всему надеялся, что сможет достучаться до нее.

Но не смог.

Страстность, увиденная в лесу, была миражом, порожденным его собственным желанием, но никак не ее.

Чарльз вздохнул, выпустив в холодную комнату теплое облачко серого пара.

Если бы он смог согреть ее, чтобы в его руках, под его ласками, она стала горячей и влажной, тогда бы он почитал бы ее до конца своих дней и до исступления любил бы каждую ночь, заставляя кричать от наслаждения.

А сейчас…

Сейчас это уже не важно.

Ну что ж, если он не добился ее страсти, тогда должен получить хотя бы то, что ему необходимо, — наследника.

Но не сейчас.

Его живот скрутило от одной только мысли о том, чтобы лечь с ней сейчас и повторить супружеский акт, который из-за ее излишней праведности превратился в процесс самоудовлетворения. Этой ночью он горько жалел о том, что должно было бы произойти, но никогда не случится. Этим утром гнев предопределил то, что было и будет всегда.

Он подумал, что при таком образе мыслей требовать от нее наследника сейчас будет выглядеть настоящим изнасилованием. Получится не взятие лицемерной девственной невесты, а агрессивное действие, не имеющее иной другой цели, кроме как причинение ответной боли за то, что она целый год мучила его.

Ему не хотелось причинять ей боль, делая невыносимой дальнейшую жизнь.

Одинокий мужчина.

Из-за спины Чарльза, сквозь застекленные створчатые двери, пробился солнечный свет. Смутное очертание женского лица, захваченного между накрахмаленным чепчиком и шелковой простыней, попало в центр луча.

Веки затрепетали, сквозь нежную кожу проступила пульсирующая сеточка тонких кровеносных сосудов.

От того, что она ночью кусала губы, терпя его ласки, они выглядели более сочными и пухлыми, чем обычно. Неожиданно рот Морриган раскрылся. Она громко вдохнула, сдавленный звук эхом разнесся между темных углов спальни.

Волосы на голове Чарльза зашевелились.

Он слышал этот звук прежде — на поле боя, от раненых солдат, изо всех сил пытающихся одним последним вдохом втянуть в себя воздух, — это был голос смерти.

Пучок света, освещавший лицо жены, разделился — на месте одного стало два. Ночной столик стал отчетливо виден, золотое кольцо, лежащее на эбеновой столешнице, вспыхнуло ярко-красным огнем.

Казалось, время тянулось бесконечно, прежде чем внезапно раздвоенный луч света потускнел, а пламя золотого ободка сократилось до безжизненного блеска.

Приглушенный свет утренней зари проник в комнату, придавая бледным щекам Морриган сияние нового дня. Покрывало на ее груди, мерцающее насыщенными желтыми бликами, ритмично поднималось и опускалось в такт дыханию. Чарльз выдохнул, даже не заметив, что задержал дыхание до тех пор, пока новый воздух не проник глубоко в его легкие — леденящий, сырой, со смесью мускусного запаха, зловония несвежего пота и имбирного аромата простыней.

Гнев снова выбрался на поверхность.

Она все еще играла в свои игры — спала, когда бодрствовал он, противопоставляя свою холодность его огню, смерть — его мечтам. Он схватил со столика кольцо.

— Не притворяйся, Морриган. Я знаю, что ты проснулась.

Она оставалась тихой, неподвижной, праведно надменной.

Рванув вниз одеяла и раскрыв ее до талии, он схватил левую руку жены. От неожиданного прикосновения ее глаза широко распахнулись, ясно демонстрируя лживость натуры: она прикидывалась спящей, будучи уверенной в своей власти над ним и над их браком, превратившимся в пародию.

Он вдавил ей в ладонь кольцо, заставив сжать холодные, негнущиеся пальцы. Пустой взгляд сводил на нет все усилия. Казалось, она говорила, что он не сможет заставить ее принять это кольцо. Так же, как ему ничего не удалось добиться ни подарками, ни хорошим отношением.

Чарльз отступил назад.

Рука тут же упала на матрас, золотой ободок выкатился из ладони и затерялся в простынях.

Безучастная Морриган и пальцем не пошевелила, чтобы достать его. Он стиснул зубы.

— Ты — моя жена вне зависимости от того, носишь ли ты кольцо или нет. Подумай об этом, жена. Я уеду на две недели. А когда вернусь, хочешь ты или нет, в кольце или без него, ты станешь кобылой для моего жеребца, поскольку у меня пустует конюшня, и ей-богу, мадам, вы заполните ее.

Резкий звук раскроил рассветную тишину, когда он со злостью задернул полог. Гладкий шелк, на мгновение задержавшись на пальцах, упал мерцающей желтой завесой. Восточный ковер приглушил удаляющиеся шаги. Этот ковер он приобрел с большим трудом и за немалые деньги для своей жены, которую не волновал ни муж, ни его дом.

Он мрачно подумал о том, хватит ли двух недель на то, чтобы унять гнев от разочарования всей своей жизни.

За пределами комнаты Морриган дом уже чуть уловимо ожил. Отдаленный лязг горшков и кастрюль объявил приближающийся завтрак для пятидесяти с лишним слуг. Приглушенные звуки армии шлепающих шагов раздавались со стороны чердачных спален. Они сновали, как муравьи, по различным коридорам, что были спрятаны за этими элегантными стенами. В конце устеленного ковром холла открылась узкая дверь. Чарльз ухмыльнулся, заметив знакомую фигуру. Задержавшись возле распахнутой двери, он уступил дорогу откровенно разъяренной женщине и с насмешкой поклонился ей:

— Моя очередь, мистрис Хэтти.

Глава 2

Сквозь полуприкрытые веки Элейн заметила окружающую ее беспросветную темноту. Какой странный сон. Громкий резкий звук эхом отозвался у нее в голове. Как холодно, должно быть, Мэтью прикрутил термостат. Голову и подбородок что-то сжимало, наверно, она каким-то образом запуталась в подушке или простыне. Она высвободилась из сдавливающей материи и натянула на лицо одеяло.

Элейн беспокойно зашевелилась. Было слишком тихо. И простыни чем-то пахли. Должно быть, тот смягчитель ткани, что она купила на прошлой неделе, оказался неудачным. Она вытянула левую руку, одновременно сгибая левую ногу. Да, было здорово немного размять мышцы и ощутить восхитительную прохладу простыней. Но, изменив положение тела, она внезапно почувствовала нестерпимую боль и жжение между ног.

Элейн нахмурилась, слегка сморщившись от неприятных ощущений и нежеланного пробуждения. Пошевелив ногами, она ощутила холодную вязкую жидкость. Конечно же, эта жидкость не может истекать из ее тела. И она никак не могла принадлежать Мэтью, поскольку ее муж занимался любовью исключительно по средам, а сейчас — утро понедельника. О, нет. Элейн вспомнила, что с сегодняшнего дня ее секретарь взяла отпуск. Теперь ей придется мучиться с временной работницей, которая была бестолковая донельзя и не имела понятия, что такое порт параллельного интерфейса.

Без всякого предупреждения оглушительный звук разорвал тишину. С нее рывком сорвали одеяла, окатив все тело волной холодного воздуха. Глаза и рот резко открылись, Элейн приподнялась на локтях.

— Ах, этот нечестивый сассенах! [1]. Он ведь распустил таки свои грязные руки, да? Моя маленькая бедная овечечка, тока глянь на себя, ты испачкана его скверной!

Элейн опустила глаза, щурясь от ослепившего ее потока бледного света, возникшего там, где мгновением раньше был полный мрак. Подъем уровня адреналина в крови был остановлен видом белой хлопковой сорочки, сбившейся в кучу вокруг талии. Что-то темное коркой покрыло внутреннюю поверхность ее бедер — на удивление стройных бедер, что начинались ниже пятна смоляных волос на лобке.

Зрачки Элейн, ранее сузившиеся от света, изумленно расширились. Покрытая старческими пятнами рука рванула подол сорочки вниз, прикрывая густую поросль волос и запачканные ноги.

— Сейчас, подожди, дорогая; старушка Хэтти позаботится о маленькой овечечке. Нечего бояться.

Темные волосы также покрывали и стройные ноги, выглядывающие из-под подола более чем скромной сорочки. Левая голень была покрыта морщинистыми белыми шрамами. Элейн оторвалась от созерцания шрамов на небритой ноге и посмотрела наверх. Бледный свет окружал старуху, склонившуюся над кроватью. Она была одета в темное платье с юбкой-колоколом и передником в стиле тетушки Джемимы [2]. Пышный белый чепец покрывал ей голову, закрывая уши. Она выглядела так, словно только что сошла с экрана кинофильма, снятого по мотивам романа Диккенса.

У Элейн определенно начались галлюцинации.

Она откинулась на подушку и закрыла глаза. Черт! Ей действительно не мешало бы поспать еще немножко. Она чувствовала себя так, как будто прошла весь путь от Чикаго до Нью-Йорка и вернулась обратно в Чикаго, но, судя по пробивающемуся сквозь веки свету, было пора вставать. Тем лучше. Вначале мужчина с кнутом, теперь это. Страшно представить, кто будет следующим в ее кошмарных сновидениях.

— Подымайся, не искушай дьявола, ты! Я не дам витать в облаках сейчас, после того, как он тебя поимел!

Элейн была силой выдернута из кровати. Тяжелая коса черных волос легла на ее левое плечо, одновременно липкий комок вполне определенной жидкости медленно стек по внутренней стороне бедер. Она погрузила ноги в шерстяной ковер и уставилась на голову старухи в пышном чепце, приплюснутом сверху. От этого пугала исходило тепло наряду с сильным запахом, который был таким ядреным, что, казалось, мог сбить с ног на расстоянии двадцати ярдов. Сердце Элейн остановилось, прежде чем снова забиться в бешеном ритме. Это был вовсе не сон. Она не могла припомнить, чтобы раньше во сне ей удавалось чувствовать чей-то запах. И все же этого не могло быть в реальности. Ведь это не их с Мэтью спальня. Где ее нейлоновая пижама? Эти стройные волосатые ноги не принадлежат ей, пухленькой Элейн, которая регулярно сбривала растительность со своего тела. И волосы на ее лобке были под стать волосам на голове, блекло-каштановым, пронизанным сединой. Ее левая голень не была травмирована. А Мэтью не говорил с коверкающим язык шотландским акцентом, и тем более не имел привычки маскироваться под старьевщицу из девятнадцатого века.

Она сделала глубокий вдох, успокаивая дыхание. Ей тридцать девять лет. И ей не впервые снится, что она спит. Не о чем беспокоиться. Сейчас, когда она поймет, что это всего лишь сон, она проснется. Так всегда происходило в ее сексуальных снах, как раз в преддверии ожидаемого невероятнейшего оргазма. Неожиданно она почувствовала слабое давление внизу живота. Ей нужно в туалет. Разве это не доказывает, что она во сне?

— Девочка, что у тебя хворает?

При ближайшем рассмотрении старуха еще больше походила на персонаж из фильма по роману Чарльза Диккенса. Пожалуй, на женский вариант скупца Скруджа [3], которого сыграл Бела Лугоши [4].

— Ты глядишь, будто не узнаешь свою старушку Хэтти!

С каждым словом изо рта старухи вылетало облачко белого пара, придавая сцене еще больше нереальности.

— Ах, я тебе твердила, носи с собой чеснок, говорила, что это остановит его лордство от грязных намерений к моей бедняжечке! Не бойся. Он уехал, этот сассенах. И больше не будет лапать тебя грязными ручищами. Ты хорошая девочка. Я не позволю тебе быть другой. Сядь-ка сюда. Постыдись Господа, стоишь здесь в ночной рубашке и с растрепанными волосами.

Элейн не заметила, как ее развернули и вынудили пересечь всю комнату, легко бы вместившую гостиную, столовую и кухню их с Мэтью квартиры. Большая прямоугольная кровать загораживала большую часть света. Элейн оступилась, выпрямилась и споткнулась снова. Она чувствовала себя Золушкой после бала, потерявшей одну туфельку. Добравшись до изогнутой деревянной скамьи, она плюхнулась на обитое ярко-желтым шелком сиденье. Тупая боль пронзила таз. Она в изумлении уставилась на девушку, отражающуюся в темных глубинах зеркала. Волосы, безжалостно выбившиеся из косы, были черны, как ночь. Глаза — два громадных темных омута — отразили и вернули пристальный взгляд.

Незамедлительно ее волосы, длиной до талии, были уложены на голове в тугой узел с помощью сотен шпилек, острых, как иголки. От боли из глаз Элейн брызнули слезы.

— Подымайся сейчас же. Ты должна помолиться перед завтраком, о да. О том, что этот сассенах не запятнал твою душу.

Элейн увидела в зеркале, как скрюченная рука схватила девушку за шею. Старуха потащила неуклюжую, спотыкающуюся Элейн в противоположный конец спальни. Весь угол комнаты занимала массивная черная ширма. Она мерцала и переливалась.

Резким толчком Элейн остановили перед простым нелакированным столом. Она ощутила, как пальцы еще сильнее надавили ей на шею. Колени подогнулись, и она рухнула, как подкошенная, на край ковра и холодный твердый деревянный пол. На стене над столом висело большое, выглядевшее заплесневелым, распятие. Сдавливающие шею пальцы — такие же твердые, как и деревянный пол, граничащий с ковром, — заставили Элейн склонить голову.

— А теперь молись, дорогая. Очисти свою душу от грязи и скверны. Молись усердно, ибо старая Хэтти не возьмет вину на себя. Не сможет сейчас, потому что ты больше не девочка старой Хэтти. Он сделал это, этот нечестивый сассенах, забрал мою маленькую бедную девочку.

Старуха опустилась на колени, удушающе близко от Элейн. Ее монотонный голос то повышался, то понижался, твердя нравоучительную смесь из наставления и молитвы. Зеленые, черные и желтые цвета тканного ковра смешались с острой болью, пронзившей колени Элейн. Ее мочевой пузырь грозил вот-вот разорваться.

Внезапно завывания и причитания оборвались. Она услышала шелест юбки, сдобренный скрипом разгибающихся суставов. Специфический запах рассеялся. Элейн с облегчением вдохнула чистый воздух. Дверь с резким хлопком закрылась где-то позади нее.

Элейн вскочила на ноги. Нет, это не сон, это ночной кошмар. А эта старуха просто сумасшедшая. Весь этот кошмар — сплошное сумасшествие. Какое счастье, что пробуждение близко.

Она поковыляла к черной ширме. На каждой из трех панелей были изображены девушки-гейши в полный рост. Одетые в кимоно красавицы застенчиво держали в руках веера, инкрустированные драгоценными камнями. Именно благодаря этим камням ширма мерцала и переливалась в холодном сумраке. Позади ширмы располагалась большая ванна, а вовсе не дверь, найти которую так надеялась Элейн.

Она посмотрела по сторонам. Уборная, ей необходимо найти уборную. Только тогда она пробудиться от этого кошмара. Обнаружив туалет, она бы проснулась, справила бы нужду, до чертиков надеясь, что есть еще несколько минут до того, как зазвонит будильник.

Между «молельней» и туалетным столиком она обнаружила еще одну дверь, но та оказалась заперта. Кроме этого напротив обитой желтым шелком кровати была и другая дверь, большая, чем первая. Элейн не могла собраться с духом и проверить, закрыта ли она, боясь, что старая кочерга выскочит оттуда, как черт из табакерки. Повинуясь внезапному озарению, она опустилась на колени возле громадной прямоугольной кровати. В глубине блеснул фарфор. Элейн быстро вытянула ночной горшок из-под кровати и поспешила к японской ширме. Сон это был или нет, она не хотела рисковать выставить себя на всеобщее обозрение. Фарфор был ледяным и вдавливался в ягодицы. Ее чрезмерно сжатая левая нога противилась этой неудобной позе. Испустив мощную струю горячей жидкости, Элейн испытала облегчение, близкое к оргазму. Поднявшись, она сжала зубы и закончила процедуру, машинально потянувшись за рулоном туалетной бумаги. Но не обнаружила его — ничего, даже отдаленно напоминающего этот предмет, который прежде всегда сопровождал ее в подобных сновидениях.

Она стояла, скривив лицо. Ей было трудно припомнить, ощущала ли она когда-нибудь раньше стекавшую по ногам мочу. Ну, теперь-то уж точно все скоро закончится, убеждала она себя. Через секунду она снова пристроится над этим ужасным горшком, выдавливая из себя несуществующие капли. Повторив процедуру несколько раз, она наконец-то проснется, чтобы вернуться к своей настоящей жизни.

Едва Элейн выпрямилась, как услышала звук открываемой и закрываемой снова двери. Оставив горшок на полу, она собралась с духом и вышла из-за японской ширмы.

— Тебе надоть немного перекусить, совсем чуточку, а затем продолжить замаливать свои грехи. Я не позволю, чтоб этот сассенах обратил в прах все наши праведные труды, мои и Господа нашего. Я обещала преподобному присматривать за тобой, и не позволю дьяволу похитить твою душу, как он уже пометил твою ногу. Иди сюда, у меня нет времени на твои глупости.

Элейн провела рукой по животу, больше никакого давления изнутри не чувствовалось. Подавив волну паники, она проковыляла по восточному ковру, приподнимая подол своего одеяния, чтобы не запутаться в нем ногами. Но это нисколько не помогло, она все равно спотыкалась. У застекленных дверей было ощутимо теплее. В лучах яркого утреннего света танцевали пылинки. Элейн присела у маленького эбенового столика, на котором уже находился серебряный поднос.

Старуха демонстративно-вычурным жестом сняла полукруглую крышку с подноса, отложив ее на край столика. Затем поспешила к кровати, щелкая языком. Желтые драпировки балдахина отлетели в сторону с противным лязгом, изданным металлическими крючками, проехавшимися по металлической перекладине

Элейн уставилась на стоящий перед ней поднос и, по привычке достав сложенную салфетку, разложила ее на коленях. На изящной, разрисованной розовым и зеленым узором тарелке лежало самое неаппетитное блюдо из всех когда-либо виденных ею в жизни.

По виду оно напоминало строительный раствор, такое же серое и однородное. Элейн подняла тяжелую серебряную ложку. На вкус это было еще хуже, чем раствор.

Она отложила ложку в сторону, пытаясь языком отодрать прилипшее к небу варево, имевшее, по-видимому, в своей основе овсянку. Добившись желаемого, она смыла остатки малосъедобной пищи чашкой чая, слабее которого ей еще не доводилось пробовать.

Позади нее раздалось легкое царапанье в дверь. Элейн повернулась, широко раскрыв глаза в предвкушении чего-то новенького. Одновременно старуха выкрикнула:

— Входи, ты, надоедливая сассенах, дверь не заперта!

Та дверь, которую Элейн не решалась проверить. Над стопкой сложенных простыней выглядывал белоснежный чепец, а внизу кипы развевалась колоколообразная черная юбка.

Эта укрытая от взгляда особа присела перед Элейн в почтительном поклоне.

— Прошу прощения, ваша светлость, но я принесла вам белье. — Девичий голос был удивительно мелодичен и без акцента. — Мне нужна только минутка, мэм, или, если надо, я приду попозже. Его светлость, он оставил указания приготовить вам ванну, мэм. Вода уже нагрелась, и еще немного…

— Ты, надоедливая сассенах, с каких это пор его лордство смеет указывать миледи, шо делать? Смени простыни и поскорей убирайся. Не докучай ее светлости глупой болтовней. И даже не думай готовить ванну. Вот еще! Глупый народ ссасенахи! Вы смоете кожу со своего тела. Эти мойки просто неприличны. Если бы Господу было угодно, чтобы мы купались, почему тогда он не создал нас с чешуей? Почему? Тише! Что ты остановилась, девочка! У тебя полно работы!

Глаза Элейн переметнулись с юной английской служанки на старую шотландскую ведьму. Тайная улыбка заиграла в уголках ее губ. Ванна. Вода. Такой же мощный признак сна, как и уборная.

И значит, уже очень скоро этот кошмар закончится.

Служанка сменила на кровати простыни. Старуха продолжала свой злобный монолог, браня поочередно то служанку, то весь ее народ, то снова возвращаясь к критике девушки, но неизбежно браня всех англичан. Неоднократно Элейн ловила на себе сочувствующий взгляд этой юной особы, почти ребенка. Казалось, на вид ей не больше семнадцати.

В дверь еще раз поскреблись, более робко, чем в первый раз. В комнату вошла служанка гораздо младше предыдущей, не то, что ребенок, просто дитя — шести-семи лет отроду. В руках она держала зеркально чистый ночной горшок. Она так низко опустила голову, склонившись в поклоне, что был виден только верх ее чепчика. Затем стремглав бросилась к кровати.

Нагнувшись вниз, она поставила горшок под кровать. Потом поднялась и испугано взглянула на старуху, затем перевела взгляд на Элейн, опять на старуху, увлеченно бранящую юную служанку, и снова вернулась к Элейн.

Было вполне очевидно, что девочка искала ночной горшок, использованный хозяйкой.

Элейн изумилась символизму происходящего. Возможно, в этом странном сне вместо того, чтобы бегать от одной уборной к другой, она должна была переходить от одного ночного горшка к другому. Элейн указала на дальний угол.

Девочка расплылась в широкой улыбке, демонстрируя отсутствие двух передних зубов, а затем рванула к японской ширме. Она ненадолго исчезла из поля зрения, а затем снова появилась, прижимая к груди использованный горшок. Без сомнения, горшок был еще теплый. От этой мысли у Элейн зарделись щеки.

— Не смей расплескать его, ты маленькая сассенах!

От резкого крика девочка споткнулась, желтое пятно растеклось по белому переднику.

— Да, мэм, — тихо пролепетала она, — вернее, нет, мэм.

Отвесив прощальный поклон, малышка рванула к двери, но очень скоро вернулась уже без горшка и испачканного передника. Ее тщедушные плечики склонились под тяжестью медного ведра. Поставив его возле черно-желтого лакированного комода, она потянулась наверх, чтобы достать зеленый кувшин и соответствующую ему чашу.

Элейн наблюдала за работой малышки с удовлетворением. Ей нужно больше воды. Она заметила, что позади стеклянных дверей находился балкон, с которого девочка сливала грязную воду.

— Мэм, я нашла ваше кольцо. Вот. Оно затерялось в простынях.

Перед Элейн стояла молодая служанка, склонившись в реверансе и вытянув вперед правую руку. Элейн машинально протянула свою руку.

— Что это ты творишь, назойливая сассенах. Дай мне это сейчас же, ты слышишь! Я не позволю ее светлости баловаться этой разукрашенной мишурой!

Уголком глаза Элейн заметила, как что-то черно-белое метнулось в стороне.

И тут же теплая тяжесть легла в ладонь. Она сомкнула пальцы, сжимая круглый предмет.

— Ах ты, неуклюжая сассенах! Посмотри, что ты наделала!

Хэтти дернулась к служанке, но та успела отскочить на безопасное расстояние. Лишенная добычи, старуха пригрозила Элейн, ясно давая понять, что та еще пожалеет о том, что не подчинилась.

— Морриган, девочка, отдай. Или я ни за что не отвечаю.

Старшая служанка собрала грязные простыни, потом взялась вместе с младшей служанкой за медное ведро, и обе девочки поспешно ретировались.

— Я сказала, отдай это. С лихвой хватит на один день твоих сумасбродств.

Элейн изучала кольцо, зажатое в ладони. Оно было на удивление тяжелым. Его гладкая поверхность мерцала насыщенным красным цветом.

— Отдай сейчас же!

Элейн протянула руку, подчиняясь приказу, но вместо того, чтобы отдать кольцо, ее правая рука надела его на безымянный палец левой руки. Безвольно. Как будто кольцо обладало своим собственным интеллектом.

Элейн зачарованно уставилась на него, на длинный белый палец, украшенный этим самым кольцом, затем на всю руку целиком. Пальцы, предназначенные для игры на фортепьяно. С детства она мечтала о том, чтобы у нее были такие же. Но, к сожалению, у нее были лишь короткие толстенькие пальчики невысокого системного аналитика — того, кем Элейн стала. И отнюдь не концертного пианиста, кем она хотела стать больше всего на свете. Казалось, что это теплое золото обернулось вокруг ее плоти, пульсируя в одном ритме с тем укромным местом между бедрами.

— Я не потерплю возражений, девчонка. Твоя старая Хэтти знает, что для тебя лучше. Немедленно отдай мне это кольцо!

Элейн медленно подняла голову. Ее, присущая сну, почтительность превратилась в гнев. Была одна вещь, которую она не выносила больше всего на свете, — Элейн ненавидела, когда ее запугивали.

— Повторяю, дай мне его!

Две вещи случились одновременно. Элейн наблюдала, как рука старухи поднялась, замахиваясь, и в то же самое время она поняла, что последующий удар не является порождением ее кошмара. Резкая, как выстрел, затрещина подтвердила эту теорию. А острая боль от отпечатавшейся пятерни окончательно доказала ее. Благодаря логическому мышлению, свойственному системному аналитику, один вывод последовал за другим.

Это вовсе не сон, и у нее большие, просто огромные проблемы.

Глава 3

— Ах! — Хэтти приподняла столик с завтраком и оттащила его. — Вставай. Вижу, ты не собираешься есть свой хаггис [5]. Запрещаю тебе дуться, да, то, что ты делаешь, — верный признак, что в тебе сидит дьявол.

Ростки гнева, которые Элейн обнаружила в себе некоторое время назад, переросли в настоящую панику.

— Этот сассенах! Его не будет здесь ни сегодня ночью, ни еще цельных две недели. Я слыхала, как об этом жалобно бормотал себе под нос слуга.

Она, Элейн, была в теле Морриган.

— Не бойся, я прогоню дьявола, и когда лорд вернется, ты не забудешь повесить чеснок на шею, поняла?

Ее зрачки — Элейн? Морриган? — расширились до такого состояния, что вот-вот разорвутся. Горящий след отпечатавшейся пятерни на щеке пульсировал в такт сердцебиению.

— Ах, это грех — то, что мужчины делают с женщинами, но больше не бойся, бедная [6] маленькая овечечка. Я уберегу тебя от таких как он.

Истерический смех готов был вот-вот сорваться с языка Элейн. Она назвала ее «бедной» потому, что Морриган находилась в финансовой нищете, или «чистой» в смысле невинной в душе? Хэтти заявляет, что собирается уберечь Морриган. Интересно, а кто побеспокоится о самой Элейн?

Старуха нахмурилась. Элейн отметила про себя ее несомненное сходство с бульдогом.

— За все утро ты не вымолвила ни словечка. Ты не первая потерявшая девственность. Господь Всемогущ — он сделал так, что мы, женщины, расплачиваемся за удовольствия мужчин. Раздвинь ноги и позволь старой Хэтти взглянуть, что там натворил лорд.

Хэтти обошла вокруг эбенового столика.

Элейн сжала ноги вместе и уже было открыла свой рот, чтобы послать ее куда подальше со своим осмотром. Но передумала, громко захлопнув челюсти.

Служанка говорила с английским акцентом, но Хэтти — с шотландским.

Кем же была Морриган? Англичанкой или… шотландкой?

Но уж точно не американкой.

— Тьфу! — Хэтти протопала к эбеновому шкафу размером с садовый сарай. Она вытянула тускло-серое платье и перекинула его через плечо.

— Вижу, ты дуешься… — Старуха прошуршала к лакированному черно-желтому комоду. Ее голос был приглушен.

— Не думай, что этот сассенах, лорд, будет заботиться о тебе здесь, в Дорсете. Он попользовался тобой сегодня; он не возьмет тебя снова — я ему не позволю. — Она повернулась с ворохом барахла. — Вставай. Я не смогу одеть тебя, когда ты сидишь на своей заднице!

Элейн глубоко вздохнула, насильно подавляя крик, готовый вырваться из горла. Так. Она в Дорсете. Это хоть не решает вопроса с акцентом Морриган, но, по крайней мере, сообщает о том, где она находится. Дорсет был в Англии.

Там же находился и Бедлам [7].

О мой Бог!

Она была в стране и эпохе Чарльза Диккенса — месте и времени, когда женщины даже не имели права голоса. Когда женщин и сирот можно было упечь в тюрьму или сумасшедший дом с той же легкостью, что и расправиться с бездомными кошками и собаками.

Элейн стиснула зубы и встала. Хэтти кинула кучу барахла на стул. Без колебаний она ухватилась за длинный ряд пуговиц на ночной сорочке Элейн.

Ледяной воздух вторгся в открывшийся вырез.

Начиная с пяти лет, Элейн одевалась самостоятельно. Тридцать четыре года спустя она нашла процесс принудительного одевания отвратительным. Старая женщина машинально выполняла свои обязанности, как будто это был обычный, само собой разумеющийся утренний ритуал. Возможно, Морриган и глазом бы не моргнула, однако Элейн возражала против вторжения холода и обнажения сосков.

Элейн опустила глаза и уставилась на маленькие округлые груди. Соски были темно-коричневыми, несоразмерно длинными и набухшими.

Белая сорочка упала к ногам Элейн.

— Подыми голову, на что ты глядишь, как думаешь?

Жгучая краска залила белоснежную кожу. Элейн резко подняла подбородок. Почти одновременно с этим через голову и руки скользнуло одеяние, доходящее длиной до середины икры. Затем, она неохотно продела руки в то, что выглядело похожими на рукава смирительной рубашки.

— Втяни ребра, девочка! Не позволю тебе выставлять то, что должно остаться между тобой и Господом.

Легкие Элейн сжались, как меха аккордеона. Смирительная рубашка оказалась корсетом. Элейн никогда в жизни не надевала ничего более обтягивающего, чем корректирующие колготки. Она вспомнила, что когда-то читала о том, что на самом деле от постоянного ношения корсета у женщин искривляются и ломаются ребра. Она незаметно провела рукой по тонкой, длинной талии. Интересно, сколько костей было сломано, чтобы достигнуть такого эффекта?

Хэтти просунула голову Элейн в длинную нижнюю юбку из грубого холщевого материала и завязала тесемки на талии, за этой последовали еще две. Затем через голову надели тяжелый серый шерстяной балахон — платье, подол которого расширялся книзу, принимая форму колокола, в такие же были одеты Хэтти и две другие служанки. Как только застегнули все пуговицы на лифе, платье с глухим вырезом и длинным рукавом так плотно обтянуло живот, как его не обхватывала собственная кожа в двадцатом столетии.

Рука надавила на плечо. Сильно. Элейн рухнула на стул.

— Подними ноги. Как я иначе надену на тебя обувь?

Элейн вытянула ноги. Они были длинные и тонкие с высоким подъемом — огромная разница по сравнению с ее квадратными и плоскими ступнями. Ворох юбок был резко задран до колен.

Руки старухи были чуть теплее воздуха. Они карабкались по тонкой, покрытой волосами ноге подобно гигантским, сморщенным, покрытым пятнами слизнякам, сначала расправляя пару грубых шерстяных чулок, затем — крепя их веревочными шнурками к верхней части бедер. Жесткие черные кожаные ботинки сдавили тонкие ступни, единственное их удобство было в круглых мысках.

— Вот. — Белые нижние юбки и подол шерстяного платья отдернули вниз. Хэтти быстро встала с пола — вылитый костлявый черно-белый феникс.

— Ты знаешь, шо делать, девочка. Писать, чтобы уберечься от дьявола, как говорит преподобный.

Хэтти повернулась и наклонилась над столом с завтраком, выставляя на обозрение поразительно широкий зад.

Элейн подавила скептический смех. Ее веселость исчезла, когда она почувствовала сшибающий с ног запах старушечьего тела.

Хэтти повернулась кругом. В одной руке она держала серебряный поднос, другой тыкала в лицо Элейн, как будто это она, а не сама Хэтти только что вела себя вопиюще бесцеремонно.

— Сейчас же берись за перо!

Секундами позже за Хэтти захлопнулась дверь.

Элейн вскочила на ноги. От сочетания резкого движения и туго затянутого корсета у нее слегка закружилась голова. Но она проигнорировала тесную обувь и точки, мельтешащие перед глазами. Ей нужны ответы на все вопросы, причем немедленно. Она бросилась к черно-желтому лакированному комоду. И рухнула на шерстяной ковер.

Элейн успела схватиться за эбеновый стол прежде, чем ударилась лицом об пол.

Черт! Хромота являлась не следствием синдрома Золушки, а тем, что левая нога была короче правой. Она потеряла кучу драгоценного времени, вынужденная двигаться со скоростью улитки, в то время как сердце стучало со скоростью процессора «Пентиум».

В верхнем ящике комода лежали полотенца и тряпки. Она нашарила брусок неприятно пахнущего мыла и отшвырнула его. Во втором лежали нижнее белье, подобное тому, что было надето на ней сейчас, и четыре ночных сорочки. Третий был под завязку набит абсолютно иным бельем — шелковым и кружевным, которое в любое другое время взволновало бы ее до самой глубины женской души. Атласные корсеты были аккуратно сложены в четвертом ящике, у них были чашечки — непохожие на то пыточное орудие, которое довело ее нынешний первый размер груди до нулевого. Она вытащила пару отделанных кружевом панталон, пальцы скользнули сквозь разрез на них.

На дне ящика под разнообразным просвечивающимся кружевом и тонкими газовыми сорочками был спрятан небольшой голубой шарик. На дне ящика под разнообразным просвечивающимся кружевом и тонкими газовыми сорочками был спрятан небольшой голубой шарик. Элейн погрузилась еще глубже. Повеяло знакомым запахом. Она вытащила коробочку мыла и пудры, теперь окончательно узнав запах — белый имбирь, тот же, что и на простынях. Отложив коробочку в сторону, она достала из ящика кусок белого шелка, спрятанный чуть глубже.

Внутри что-то находилось.

Элейн аккуратно развернула скользкий материал. Маленький высушенный листочек сломался у нее в руках. Морриган засушила ветку омелы. Элейн поспешно свернула шелковую тряпочку и сунула ее обратно в ящик.

Массивный шкаф был заполнен многочисленными рядами платьев всех мыслимых расцветок и материалов. Элейн потянула за подол желтого атласного платья. Все в оборочках, шнурочках, тесемках и кисточках, оно больше напоминало драпировку, чем предмет одежды — определенно не стиль одежды времен Чарльза Диккенса.

Это открытие не было делом первой важности — сейчас не время впадать в панику, размышляя, что все это значит.

Она поспешно отдернула руку от большой проволочной клетки, спрятанной под платьями.

Подвешивала ли Хэтти Морриган к потолку, если та плохо себя вела?

Наклонившись, она увидела под одеждой выстроившийся в ряд полный ассортимент обуви, который был не хуже, чем у белья.

Внизу шкафа было выстроено в линию бесчисленное количество ящичков. В них находились всевозможные аксессуары, которые леди девятнадцатого века могли только себе пожелать: носовые платки, перчатки, шали, маленькие, напоминающие мешочки, кошельки, шелковые чулки, эластичные подвязки — и абсолютно ничего полезного, чтобы найти ответы на вопросы леди двадцатого века.

Элейн дико оглянулась. Она торопливо подошла к противоположной стороне комнаты, качаясь из стороны в сторону, как неваляшка.

Большая черная Библия, лежащая в центре эбенового стола, была не подписана, такая же пустая и безличная, как и Библии в гостиничных отелях. В верхнем ящике стола находились баночки с чернилами и то, что Элейн классифицировала, как предшественницу современной перьевой ручки. Это приспособление представляло собой наконечник, чуть потолще стальной иглы, вмонтированный в коническую деревянную ручку, подобную тем, что используются в кистях для художников. Там же лежала кипа чистой бумаги, которой Элейн немедленно присвоила статус «туалетная».

Она открыла второй ящик стола и почти засмеялась с триумфом. Затем вынула стопку бумаги и быстро пролистала ее. И практически закричала от ужаса.

Это были тщательные копии, строфа за строфой, почти всех книг Библии Ветхого Завета: Книги Даниила, Книги Исаии, Иеремии, Иезекииля. Почерк был везде одинаковый — мелкий и неуклюжий, резко наклоненный влево.

Элейн аккуратно положила назад исписанные листы и открыла нижний ящик. Он был до отказа забит бесконечными листами, исписанными тем же подчерком — подчерком Морриган. Работа, которая делалась месяцами, возможно, годами. День за днем Морриган старательно переписывала Библию.

Элейн взяла себя в руки, борясь с подступающей к горлу истерикой. Она немедленно представила себе бледное, тонкое лицо Морриган с полными красными губами и темными затравленными глазами, которые разглядывала ранее в глубинах зеркала. Сколько же ей было лет? Восемнадцать? Девятнадцать? Даже у зрелой, тридцатидевятилетней Элейн были свои тайны, укромные местечки, где она прятала вещи, не предназначенные для чужих глаз. Где все те письма, книги, хоть что-нибудь, что бы дало ей ключ к разгадке, кто такая Морриган: англичанка или шотландка, — где это может быть, черт возьми?

Она встала, зацепившись, как слепая, за стол, на котором стоял канделябр со свечами, выглядевшими так, будто их никогда не зажигали.

— И что, скажи-ка, пожалуйста, ради Бога, что ты делаешь?

Сердце Элейн стукнулось о ребра корсета. Она повернулась к двери, схватившись за столик, чтобы удержать равновесие. Канделябр опасно покачнулся, находясь тревожно близко от края.

Хэтти держала серебряный поднос, на котором до этого приносила завтрак. Позади нее Элейн разглядела темный коридор — очевидное доказательство того, что жизнь не ограничивалась четырьмя стенами ее спальни.

В мутных глазах старухи загорелся огонек подозрения.

— Я говорила тебе, чтобы ты писала. Переписывала Божьи слова, чтобы уберечься от дьявола.

Хэтти закрыла дверь.

— Ты была плохой девочкой, но старая Хэтти поможет тебе. Иди и преклони колени в молитве перед Господом. Я не позволю дьяволу забрать твою душу.

Элейн прохромала к нужному месту и опустилась на колени. Тусклое распятие взирало на ее неуклюжие телодвижения.

Господи…

Ни одна молитва не приходила на ум. Элейн облизала губы.

— Молись, девочка, разве я не сказала тебе молиться?

Хэтти поставила поднос на стол и черно-белым вихрем закружила вокруг Элейн. Голову отдернули назад, подбородок оказался зафиксирован на уровне костлявой белой груди.

— Ты — девочка старой Хэтти. — Элейн старалась не двигаться, чтобы лишний раз не колыхать дурной запах изо рта, сконцентрировавшись вместо этого на куске вяленого мяса, прилипшему к испачканному переднику старухи. — Старая Хэтти не позволит тебе погубить себя.

Элейн резко отпустили.

— Сейчас же склони свою голову и закрой глаза.

Темнота.

Холод.

Элейн вздрогнула.

Без предупреждения горячая жидкость полилась на губы и подбородок. Она отдернулась назад, машинально раскрыв глаза.

— Нет, малышка, закрой глаза. Молитва — вот что тебе нужно, и это то, что ты сделаешь. Теперь открой рот. Я не уйду до тех пор, пока дьявол не покинет твое тело. Завтра ты снова будешь девочкой Хэтти. Я не дам лорду забрать тебя.

Завтра.

Удивительная надежда выросла внутри Элейн.

Она закрыла глаза и открыла рот.

Завтрашним утром она проснется на выглаженных простынях. Она и Мэтью будут жевать круассаны от фирмы «Сара Ли» и пить крепкий, горячий кофе. Они заскочат в автобус и будут толкаться в утренней давке.

Обжигающий суп полился в рот, Элейн автоматически сглотнула.

Мэтью выйдет на Мичиган-авеню, Элейн — на Рэндольф, где так трудно переходить улицу перед спешащими автомобилями.

Кусок хлеба протолкнули между зубов.

Все это сумасшествие.

Она и Мэтью часто шутили о том, чтобы перебраться в пригород, дабы избежать городской сутолоки.

Хрупкий край фарфора прижался к губам, стремительно вливая тепловатый чай.

Все это совершенно, совершенно нормально в своем абсолютном безумии.

Глава 4

Элейн почувствовала, как ее ягодицы взорвались от боли.

— Ах, девочка, похоже, ты решила проваляться весь день! И ты не закрыла драпировки на кровати, смотри, простудишься и умрешь! Кроме того, о чем ты думала, сбросив с себя ночной чепец? Ты спишь, словно эти язычники, сассенахи! Поднимайся сейчас же. Я не позволю тебе соблазнять дьявола своей ленью.

Чтобы сесть прямо, Элейн пришлось выпутаться из вороха скользких простыней.

Бледный пасмурный свет струился сквозь стекла балконной двери. Женская вариация Бела Лугоши нависла над кроватью, прижимая к груди мятую белую одежду.

Элейн моргнула. Всего секунду назад она рассказывала Мэтью о том безумном сне, перенесшем ее в девятнадцатый век, как вдруг стул, на котором она сидела, взорвался. Она все еще ощущала запах их совместного завтрака — аромат крепкого горячего кофе и круассанов, только что из духовки Сары Ли. На глазах Элейн выступили слезы, когда она поняла, что завтрак с мужем — просто сон, а сейчас она вернулась в настоящую действительность.

Хэтти замахнулась, готовясь к следующему удару.

— Подымайся, я сказала!

Смятение Элейн, только что обнаружившей себя опять не в своем времени, растворилось в волне нарастающего гнева. Вчера она была слишком сбита с толку, чтобы защититься против тирании старухи. Но сегодня все по-другому. Больше она не потерпит никакого физического насилия.

Хэтти перестала рычать. Опустив руку, она отступила чуть-чуть назад. Внезапно в мутных старческих глазах появился нехороший огонек.

— У тебя, смотрю, глаза совершенно не сонные — смотри, как горят! Может, ты и вовсе не сомкнула глаз? Может, ты занималась чем-то другим, тем, о чем ты ранее не ведала? Грязными, греховными делишками? Может, играла сама с собой? Теперь, когда его сассенахское лордство овладел тобой, может, ты почувствовала тягу к этому — а, девочка?

Гневный взгляд Элейн стал озадаченным. Занималась тем, о чем ранее не ведала? Грязными, греховными деяниями? Играла…

Сама с собой!

Жар стремительно поднялся по ее груди и шее, залив лицо.

Играла сама с собой!

Вот ведь старая вешалка! Элейн раскрыла рот, позабыв о необходимости молчать, не думая о том, что находится во времени, когда Бедлам был не просто образным словом, а вполне конкретным местом. Забыла о том, что она, Элейн, хоть и была как-то перенесена в тело Морриган, но говорила с протяжным акцентом янки Среднего Запада, а никак не с шотландским или английским, который, должно быть, свойственен этой девушке.

— Ах, будь хорошей девочкой. Да, я присмотрю за моей бедной овечечкой, ты больше не пострадаешь от этого сассенаха. Молись — вот шо тебе надобно делать, молись, чтобы милостивый Господь простил тебя!

Ее скрюченные артритом пальцы схватили покрывало и отбросили его в сторону.

— Подымайся немедленно. Вставай и молись.

Обнаженные бедра Элейн тут же покрылись гусиной кожей, в то время как ее уши пульсировали и горели. Схватившись за подол сбившейся у талии ночной сорочки, она потянула ткань вниз, но безуспешно — сорочка крепко-накрепко застряла под ягодицами. Она вскочила с кровати, вынудив Хэтти отпрянуть назад, и натянула сорочку на бедра. Как она ненавидела ночные рубашки! С ними всегда так происходит. Вот почему она предпочитала пижаму, которая никогда не задиралась и не перекручивалась.

Она стиснула зубы, увидев самодовольную ухмылку на лице старой ведьмы.

Проклятье, проклятье и еще раз проклятье!

Хэтти протянула руку и принялась по-хозяйски расстегивать длинный ряд пуговиц на сорочке Элейн.

— Тебя слишком избаловали, и вот, посмотри, к чему это привело — к рукоблудству! Морриган, моя девочка, тяжко смотреть, как ты выбираешь длинный путь вместо того, чтоб идти короткой дорогой. И я больше не позволю тебе долго нежиться в постели практически без одежды. Сассенах сможет сделать с тобой все, что захочет, предаваясь блуду до полного изнеможения, поэтому я не собираюсь потакать тебе!

Для Элейн, окруженной тяжелым душком Хэтти и чувствующей каждое прикосновение колких пальцев старухи, процесс одевания оказался таким же неприятным, как и вчера. Тяжелые складки серой шерсти накрыли голову. Это было то же самое, вчерашнее, платье — спереди отчетливо виднелись капли от пролитого Хэтти супа. Ноздри Элейн затрепетали, различив один из вчерашних запахов, который был совсем незначителен по сравнению с «благоуханием» Хэтти.

Ну, прямо как в книге «Вверх по лестнице, ведущей вниз».

Ведь и служанка, и даже Хэтти обращались к Морриган как к «миледи». Но ее облачили в то же самое грубое шерстяное платье, что она надевала вчера, и которое, судя по виду и запаху, было в употреблении еще какое-то время назад. Кроме того, Элейн не могла представить, что быть «леди» означало справлять нужду, скрючившись на ледяном горшке и обливая себе ноги. Или что нужно есть блюда, словно вышедшие с конвейера фабрики по производству собачьих консервов. Да и то, в двадцатом веке на такого производителя можно было бы смело подавать в суд.

Хэтти провела девушку к туалетному столику, по-видимому, намереваясь добавить плешивость к уже имеющейся хромоте. Стараясь не смотреть на отраженный в зеркале бледный овал лица с громадными темными глазами и припухшими красными губами, Элейн изучала волосы Морриган. Она хладнокровно отметила, что густота и лоснящаяся чернота волос Морриган была не столько от природы, сколько от покрывающего их слоя грязи и жира. В то же мгновение Элейн показалось, будто волосы на голове зашевелились от копошащихся в них живых организмов. А привкус во рту напомнил… как будто там находилось что-то, забытое в холодильнике с прошлой недели. Или позапрошлой.

Она провела языком по зубам: язык был с налетом, зубы покрыты слизью. Раздражение грозило выплеснуться за стенки корсета.

— А теперь, развернись и дай мне свои ноги. Как ты думаешь, я смогу тебя обуть, если ты не повернешься?

Элейн опустилась на скамью. Она вцепилась пальцами в изогнутые подлокотники, ощущая затягивающуюся шнуровку ботинок.

Хэтти поднялась с коленей.

— Сегодня на завтрак ты не получишь старого доброго хаггиса. Только чай, девочка. Это все, что ты получишь до тех пор, пока не научишься вести себя, как приличные люди. А теперь иди и моли нашего милосердного Господа наставить тебя на путь истинный!

Черно-белым вихрем Хэтти покинула комнату, даже не обернувшись, чтобы проверить, следует ли Элейн ее указаниям. Как будто Морриган — не больше, чем выдрессированная собака, с возмущением подумала Элейн.

Уличив момент в отсутствие Хэтти, Элейн с крайней неприязнью заглянула за японскую ширму, чтобы рискнуть воспользоваться предметами, находящимися за ней. На дне ванны лежала влажной кучей ночная рубашка, как результат ее ночного хождения вслепую без малейшего освещения по комнате. Первым делом Элейн справила нужду, затем — ослабила шнуровку на ботинках. После этого она достала из ящика комода тряпку и кусок щелочного мыла. Почистив зубы, она втянула воду прямо из массивного зеленого кувшина и уверенно выплюнула полный рот пузырей в стоящую рядом чашу.

Удовлетворив первоочередные потребности, Элейн продолжила прерванные вчера исследования, которые невозможно было продолжить с дышащей в затылок Хэтти. В столе с канделябром она обнаружила маленький ящик, оказавшийся пустым. Проведя рукой по дымоходу над камином, она удостоверилась, что им, как и свечами, никто не пользовался. Не было там ни вынимающихся кирпичей, ни каких-либо других признаков тайника.

За свою жизнь Элейн неоднократно решала сложные задачи, налаживая компьютеры для корпораций с многомиллионными капиталами. И она не могла смириться с тем, что ее поставила в тупик молоденькая девушка, годящаяся ей в дочери.

Элейн пристально посмотрела на лежащую на столе огромную черную Библию. Где лучше всего спрятать секретные бумаги, как не среди листов с переписанными библейскими строфами?

— Разве я не сказала тебе молиться до тех пор, пока я не вернусь? — Хэтти со стуком опустила серебряный поднос на эбеновый столик, по-видимому, обычно используемый Морриган как обеденный. — Вчера ты не занималась переписыванием, а сегодня уже слишком поздно пытаться добиться моей благосклонности. Иди сюда и садись.

Элейн сделала глубокий вдох, успокаиваясь. Положила назад в ящик стопку листов, выпрямилась и поковыляла к указанному столу. Подождав, пока Элейн присядет на подготовленный для нее бамбуковый стул, Хэтти злорадно-демонстративным жестом сняла крышку. На середине подноса, в уединенном великолепии, стояла изящная фарфоровая чашка, разрисованная красным и зеленым узором. Внутри чашки находилась полупрозрачная коричневато-желтая жидкость, над поверхностью которой не было ни малейшего намека на пар.

Элейн с тоской вспомнила о дымящемся кофе из своего сна. А то, что она видела перед собой, больше походило на содержимое ледяного горшка, находящегося за ширмой, чем на напиток, достойный фарфора.

Подняв глаза наверх, она встретилась взглядом с Хэтти. В запавших тусклых глубинах мерцали безумные огоньки.

Поднеся чашку к губам, Элейн осмотрительно принюхалась… Это был чай. Просто невероятно — еще слабее, чем вчера, но все-таки чай, с облегчением подумала она.

Пока Элейн потягивала свой «завтрак», наслаждаясь каждым глотком, в комнату вошли две служанки. После секундного колебания, малышка направилась в сторону японской ширмы и появилась оттуда, держа в руках ночной горшок с ночной рубашкой, украдкой подложенной снизу. Пока другая служанка застилала кровать, Хэтти успела злобно пройтись по родословной всех сассенахов. Девочка вернулась со свежей водой, затем сполоснула зеленую чашу, проделывая все это как нечто само собой разумеющееся. Как только служанки удалились, Хэтти обрушила всю силу своей брани на голову Элейн.

— Теперь ты, девочка, будешь вместе со мной замаливать свои грехи. И больше я не намерена потакать твоему дурному настроению. Подымайся немедленно и преклони колени пред лицом Господа. Я не собираюсь терпеть твою лень.

А когда Элейн не поспешила выполнить ее указания, добавила более резко:

— Встань сейчас же, говорю, и покайся!

Вполне конкретное бранное слово из четырех букв крутилось на кончике языка Элейн [8]. Но она все-таки сдержалась, прикусив и без того припухшую нижнюю губу. Мысленно выкрикнув ругательство, она задалась вопросом, существовало ли такое слово в этом времени или же оно было продуктом цивилизации, как, например, гамбургер или СПИД?

С вполне очевидным намерением Хэтти пересекла комнату.

— Ты немедленно поднимешь задницу и отправишься прямиком к распятию умолять Господа простить твои грехи! Сейчас же!

Элейн сжалась, хотя небесам известно, как сложно было ссутулиться, будучи затянутой в корсет. Она склонила голову, избегая контакта с этими бесцветными глазами, свирепо таращившимися на нее.

Хэтти нагнулась над серебряным подносом. Подняв грубую руку, она демонстративно отвела ее далеко назад.

Элейн перехватила надвигающуюся руку в миллиметре от своей щеки. Шлепок был так близок, что она могла ощутить приближающееся движение воздуха. От старческой кожи исходил гнев. Элейн удерживала руку Хэтти в воздухе, возле щеки, там, где удалось перехватить, — ладонь и пальцы схваченной руки были меньше, чем у Морриган, кожа — суше и жестче.

Воздух потрескивал от напряжения, каждый из них боролся за власть. Хэтти хотела восстановить свое владычество и, возможно, принимая во внимание ее нынешнее неуклюжее положение, восстановить равновесие. А Элейн, сжав зубы от боли из-за неудобной позы, стремилась поставить старуху на место и урезать ее властолюбивые замашки.

Мышцы Морриган протестующее заныли. Нелепо, но, несмотря на свое неустойчивое положение, эта старая карга была сильнее молодой женщины. На выручку Элейн пришел опыт всей ее тридцатидевятилетней жизни. Она крепко удерживала руку старухи. Пот выступил у нее на лбу и в подмышках, ухитрившись каким-то образом затечь внутрь корсета. Он ощущался армией жалящих, зудящих муравьев, захвативших ее одежду, с острыми ножами, вонзившимися в ее мускулы. Воинствующий блеск в глазах Хэтти сменился замешательством, когда она поняла, что победа будет не на ее стороне. Элейн осторожно разжала руку.

Старуха дернулась назад. Запутавшись в своем черном вороньем платье, она врезалась в эбеновый столик. Стоящая на нем посуда грохнулась на ковер, поднос — приглушенно звеня, а чашка — бесшумно перекатываясь.

Мгновенно придя в себя, Хэтти выпрямилась и медленно попятилась.

— Ты еще пожалеешь! Да, ты еще как пожалеешь о том, что вообще появилась на свет! Дьявол уже ждет тебя с распростертыми объятиями, смотри, как бы тебе в них не задохнуться!

Дверь захлопнулась, в скважине повернулся ключ.

— И даже не думай, что его сассенахское лордство избавит тебя от позора!

В безопасности, за тщательно закрытой дверью, тирания Хэтти снова развернулась в полную мощь.

— Ну и оставайся здесь — вот что я тебе скажу. На две недели или даже больше! И больше никакой еды для тебя, Морриган Гэйл! Ни еды, ни питья до тех пор, пока ты не свернешь со своего грешного пути и не ступишь на путь истинный!

Элейн уставилась на перевернутые поднос и чашку. Как Хэтти назвала Морриган? Гэйл?

Она заметила внизу чашки какую-то надпись. Подняв ее, Элейн прочитала: «Споуд» [9].

Луч солнечного света, пробивший серую гряду облаков, пробрался внутрь сквозь желтые полупрозрачные занавески и отразился в серебряном подносе. Слепящие солнечные зайчики заплясали на потолке.

Элейн обхватила чашку обеими руками. Озноб зародился где-то в глубинах ее живота.

Что с ней такое случилось? Она подняла руку на женщину, которая старше ее практически вдвое. За всю свою жизнь, Элейн ни разу не применяла физическую силу к кому бы то ни было. Насилие она презирала точно так же, как и трусость.

Но ведь прошло не более часа-двух с тех пор, как ее подняли с постели, а она уже прошла весь путь от отчаяния к гневу, от унижения к ярости, от жертвы до победителя, от хозяйки до заключенной. И если в ближайшем будущем она не вернется назад в свое время, то станет окончательно и бесповоротно буйно помешанной. Подходящая кандидатура для Бедлама.

И вдобавок ко всему, Элейн была страшно голодна.

Глава 5

Элейн сидела перед открытыми балконными дверями и настойчиво водила кончиком скрипящего пера по листу почтовой бумаги, лежащим сверху другого листка, исписанного Морриган. Обманывать, строя из себя леди, было совсем не просто. Почерк Морриган не имел ни ритма, ни смысла. Писать с явным наклоном влево, не выворачивая при этом запястья, было практически невозможно. Элейн выводила петли и причудливые завитушки до тех пор, пока на ее пальцах — вернее, на указательном и среднем пальцах Морриган — не заныли волдыри. Еще хуже было от того, что стальной наконечник пера протекал, царапал бумагу и постоянно пересыхал при письме.

Лучи теплого солнца струились сквозь стеклянные двери. Приятно прохладный ветерок ворошил волосы, которые все никак не могли неподвижно замереть перед глазами. Она заводила волосы за уши, почти сожалея о том, что не заколола их шпильками.

Снаружи, за балконом, отделанным завитушками из кованого железа, росли деревья, покрытые молодой листвой. Небо было голубым, как на открытке.

Она зажмурила глаза от ослепительного солнечного света. Желудок — не важно чей, ее или Морриган, потому что результат был одинаковым — перекувыркнулся, а затем, будто проглотив сам себя, издал глухое рыгающее бульканье. Никогда в своей жизни Элейн не голодала, даже когда пыталась худеть по методике Дженни Крэйг. И не мучилась от жажды — вчера она, устав бороться с беспрестанным зудом на коже, бездумно вылила на себя единственный кувшин воды, чтобы смыть с себя, в смысле, с Морриган, пот.

Неужели Хэтти хотела, чтобы она умерла?

В панталонах шов на уровне промежности был оставлен открытым. Элейн поерзала на стуле. Оборки и кисточки, расположенные с внутренней стороны желтой юбки — еще одна тайна, которую никогда не разгадать, если не пообщаться с окружающими — терли и покалывали бедра и ягодицы.

Она схватила чистый лист и положила его поверх переписанной из Библии страницы. Каждая линия, каждая точка, написанная Морриган, просвечивалась сквозь лежащую сверху бумагу. Она или подделает подчерк, думала Элейн мрачно, или умрет, пытаясь это сделать.

Если только Хэтти не убьет ее первой.

Ее тело в проеме балконных дверей стало своего рода солнечными часами. Элейн тренировалась весь день, пока ее тень, отбрасываемая на восточный ковер, не сделала пол оборота. Вздохнув, она откинулась на спинку бамбукового стула.

Исписанные листы выглядели так, будто по ним прошлась стая голубей.

В точности, как листы с переписанной Библией под ними.

Тихий щелчок нарушил тишину.

Мгновенно в уме возникла картина, как Хэтти крадется, чтобы задушить ее, словно новорожденного младенца. Во рту пересохло, Элейн вскочила на ноги.

— Мэм?

Элейн повернулась вокруг. Черт! При повороте она зацепилась за стул, и пришлось его схватить, чтобы не опрокинуть.

В дверях стояла горничная. Элейн с облегчением узнала девушку, которая прибирала ее комнату.

— Миледи!

Темные брови горничной взлетели к краям белого чепца. Она рассматривала Элейн сверху донизу, начиная от неприбранных волос и кончая каемкой желтой юбки. Элейн в смущении потянула вниз жакет костюма, прикрывая пояс. Она задумалась, как много времени понадобится служанке, чтобы понять, что «бедная маленькая овечка» одета в вещи, не одобренные Хэтти.

Вообще-то выбора у нее и не было. Тесное серое платье не пережило вчерашний день, о чем Элейн нисколько не сожалела.

— О миледи! Мы так беспокоились… Но вы выглядите… Это так… Ну, мы принесли обед. — Волнуясь, она спросила. — Миледи, мы правильно поступили?

Губы Элейн растянулись в усмешке. Правильно ли они поступили! Она ничего не ела в течение последних двадцати четырех часов, а служанка еще спрашивает разрешения принести пищу. Слабый аромат жареной свинины проник в комнату. Желудок Элейн выдал согласный рык.

Горничная захихикала, а потом ее будто ударили в солнечное сплетение. Удерживая поднос одной рукой, другой она прикрыла рот. Большой поднос наклонился. Через комнату эхом пронесся нестройный звук съехавших столовых приборов и блюд.

Девушка быстро выровняла поднос.

— О мэм, простите меня!

Она быстро просеменила к стоящему на другой половине комнаты эбеновому столу. Приборы и посуда позвякивали в такт подпрыгивающим шагам.

Элейн поспешно захромала вокруг кровати, тяжелая юбка волочилась вслед за ней. Столь же тяжелые волосы колыхались из стороны в сторону, скользя от сочетания шелка и сальности.

Служанка локтем отодвинула в сторону большую черную Библию и бухнула поднос на стол. Она торжественно сняла крышку.

— Вот, пожалуйста, миледи!

Слюна заполнила рот Элейн. На подносе было больше пищи, чем она съела в течение предшествующих трех дней, проведенных здесь. Над чайником клубился пар.

Девушка положила снятую крышку на Библию и присела в неглубоком реверансе.

— Если это все, миледи, я вернусь к своим обязанностям, если вы не против, мэм. Я приду и заберу поднос попозже, и у вас не будет неприятностей. — Горничная снова склонилась. — Mэм.

Элейн неохотно отвела взгляд от загруженного едой подноса. И почувствовала вызывающий тошноту прилив адреналина.

Глубоко вздохнув, она легонько коснулась руки склонившейся горничной.

— Mиледи! — пронзительно взвизгнула та в ответ на ее прикосновение.

Элейн отдернула руку, сердце забилось, как бешенное. Скорее всего, она не попадет в Бедлам, а умрет раньше от сердечного приступа.

Служанка упала на колени.

— Mиледи, вы потеряли пуговицу! — в доказательство она протянула Элейн пуговицу. — Глядите! — она ползала по полу. — Вот еще одна! И еще!

Элейн посмотрела на пуговицы. Немного болело между лопатками, но к этой боли примешивалось удовлетворение. Она не сомневалась, что Хэтти намеренно сочетала боль от голода с дополнительным неудобством от круглосуточного ношения тесного корсета и обтягивающего платья. Чтобы придумать, как избавиться от крошечных пуговиц на спине, не надо было долго ломать голову. Она просто применила основной закон физики — масса пропорциональна силе — и терлась спиной о дверную раму, пока пуговицы не отлетели прочь одна за другой, как крошечные пушечные ядра.

Горничная поднялась. Элейн решительно схватила ее за руку.

Изумленные карие глаза уставились на нее.

Элейн посмотрела вниз и на мгновение растерялась. Девушка была на несколько дюймов ниже ростом. Элейн смотрела на Хэтти сверху вниз, но обычно так и бывает, когда общаешься с пожилыми людьми. Эта же девушка была примерно одного возраста с Морриган. Значит ли это, что Хэтти и служанка ниже среднего роста, или просто Морриган такая высокая?

— Mэм? Вы что-нибудь хотите?

Элейн криво улыбнулась. О да, была целая куча того, чего бы она хотела.

Ей хотелось бы знать, почему она перенесена в тело Морриган. Хотелось бы знать, что случилось с ее собственным телом. Хотелось бы знать, почему с Морриган, хозяйкой поместья, обращались хуже, чем с рабыней. Почему сумасшедшая старуха посадила ее под замок, а остальные слуги прокрадывались втихаря, чтобы служить законной госпоже. А больше всего Элейн хотелось бы вернуться к нормальной, спокойной жизни, где борьба с пробками в час пик была самым опасным испытанием.

Широкая черная юбка служанки резко контрастировала с желтой шелковой юбкой, струящейся вокруг ног Элейн. Она спрашивала себя, как бы отреагировала служанка, если бы у нее спросили, какой сейчас год. Или если бы ей задали вопрос, с каким акцентом говорит ее хозяйка — с шотландским, как Хэтти, или с английским, как и она сама?

Вместо этого она показала жестом, чтобы горничная проследовала за ней к балконным дверям.

Окунув стальной наконечник пера в стоявшую на эбеновом столике чернильницу, она принялась выводить каракули с неуклюжим левым уклоном букв, который она тренировала весь день и в чем наполовину преуспела.

Служанка беспомощно смотрела на записку.

Затаив дыхание, Элейн выписывала под углом замысловатые буквы, осторожно выводя отточенные углы, спускающиеся петли и уклон, угрожающий вывернуть ей запястье: «Ты умеешь читать?»

Горничная положила пуговицы в карман и осторожно взяла записку. Она так уставилась на бумагу, что Элейн не поняла, была ли девушка близорукой или же собиралась завопить о… подлоге.

— Ага, — в конце концов, ответила она. — Самую чуточку, мэм, но не очень хорошо. Меня только повариха учила, когда у нее была свободная минутка. Прошу прощения, миледи, но вы хорошо себя чувствуете? Почему вы пишете мне записки, когда я стою прямо перед вами? Разве ж в этом есть смысл?

Элейн перехватило дыхание. Рука потянулась к горлу, чтобы подавить досадливый вскрик.

Эта служанка уже дважды не побоялась гнева Хэтти. Элейн считала, что по характеру девушка была защитником. Неужели Морриган ни у кого не вызывала уважения?

Лицо девушки осветила догадка:

— О мэм, надо было об этом рассказать! — Она покраснела. — В смысле, повариха готовит очень хороший эликсир от горла. Мой па маялся от боли в горле, целую неделю не разговаривал, а взял у поварихи эликсир — и, зуб даю, он так затараторил, что не остановить, да.

Ярость Элейн испарилась. Она широко раскрыла глаза, дивясь той простоте решения, которую девушка невольно подсказала ей. Трудный вопрос с акцентом Морриган был бесцеремонно отброшен в сторону. Шотландский или английский — это больше не имело значения. Элейн не будет разговаривать. К тому времени, когда речь станет необходимой, она вернется в двадцатое столетие.

Успех от решения проблемы ударил в голову. Она вспомнила о ванне, которой Хэтти ее лишила, и выхватила лист из пальцев служанки.

«Да, у меня болит горло. Я хочу принять ванну. Ты можешь это прочесть?»

Лоб девушки сморщился от усердия. Внезапно ее лицо озарилось.

— Ванна, миледи! Это то, чего вы хотите?

Элейн поощрила сообразительность девушки кивком головы. Служанка практически подпрыгнула от восторга. Элейн сдержалась, чтобы не присоединится к ней. Было так здорово общаться после трех дней тишины, пусть даже речь ей заменяли ручка и чернила.

Служанка резко нахмурилась.

— Ванна, миледи! Но ваше горло! Вам станет хуже!

Элейн нахмурилась, снова начиная раздражаться.

Лицо служанки просветлело:

— Но мистер Фриц сказал, что слышал, как милорд говорил вам принять ванну — так ведь? Похоже, хозяин не сильно обрадуется, если узнает, что я не выполняю приказы. Я подготовлю вам ванну, мэм. У поварихи всегда есть горячая вода. Я сама все принесу, мэм, вот увидите!

Воодушевление служанки тянулось вплоть до самых дверей. На пороге она обернулась, лицо стало настороженным. Казалось, что в белом чепце стало меньше крахмала. Она залезла в карман передника и извлекла оттуда большой кованый ключ.

— Mэм, я… Я… А что, если о ванне узнаетона? Я должна закрыть дверь. Если я не сделаю этого, то она …

Элейн с жадностью уставилась на маленький кусочек металла. Протягивая руку, она захромала к служанке, ясно понимая, как неуклюжа походка из-за короткой левой ноги.

— Но мэм, если я не сделаю…

Элейн сжала губы и вытянула руку вперед, молчаливо требуя ключ — и это та, которая за всю свою жизнь ни у кого ничего не требовала. И тут же мрачно задалась вопросом, что ей делать, если служанка откажется подчиниться, — повалить ее на пол?

Прошли бесконечные секунды. Горничная нехотя вложила ключ в ладонь Элейн.

Белые длинные музыкальные пальцы обвились вокруг нагретого телом металла. Облегчение и триумф слились в головокружительном сочетании. Элейн наградила девушку блестящей улыбкой, во все двадцать восемь зубов — она пересчитала их вчера вечером, когда вживалась в образ.

После того, как горничная ушла, Элейн остановилась возле двери, перебрасывая ключ из одной руки в другую. Триумф так же мимолетен и переходит из одних рук в другие так же быстро, как и ключ.

Линия фронта очерчена. Отказ от разговоров и уединение в своей комнате, чтобы избежать пощечин Хэтти, можно было рассматривать как действия непослушного ребенка.

Но ключ давал и независимость. Право пойти, куда она пожелает, и не впускать тех, кого она не захочет видеть.

Элейн вставила ключ в замочную скважину.

Только что «бедная маленькая девочка» объявила о своем совершеннолетии. Правда, Хэтти не казалась Элейн личностью, способной позволить птице свободно вылететь из клетки.

Элейн спокойно поела жареной свинины, набив полный желудок. Нет, неправильно, подумала она, откинувшись назад и изящно вытирая рот салфеткой. Она была в восторге от обеда. Она слопала обед. Она его сожрала.

И теперь с тем же удовольствием взирала на пар, клубящийся над японской ширмой.

— Мэм?

Потребовалось четыре захода, чтобы наполнить ванну за ширмой, девушка трижды принесла по два испускающих пар ведра и один раз — ведра с холодной водой. Служанка выглядела окончательно запыхавшейся.

Элейн почувствовала укол вины, но быстро задвинула это чувство подальше. Кража пуговиц служанкой не прошла незамеченной.

— Мэм, вам понадобится личная горничная. Если бы вы пожелали…

Элейн, искренне улыбаясь, сделала знак удалиться. Когда она сама заперла дверь за горничной, то почти что танцевала от ликования.

Еда, ванна и уединение! Элейн чувствовала, будто умерла и попала в рай.

Она внимательно осмотрела спальню: расписные зеленые шелковые обои, лакированная мебель и отражающая свет желтая отделка.

Ну, хорошо, возможно в ад. Конечно, небеса не были бы так греховно красивы.

Элейн проверила дверь, чтобы удостовериться, что ключ точно находится внутри замка. Внезапно почувствовав себя полностью и восхитительно испорченной, она достала из ящика кусок обнаруженного еще при первой ревизии душистого мыла, а затем вытянула оттуда же мочалку и большое банное полотенце.

Она перекинула платье и нижнюю юбку через японскую ширму. Панталоны оставила лежать там, где бросила. Гримасничая, стянула с себя белые шелковые чулки и аккуратно присоединила их к туфлям. Она задумалась, что служанка ответила бы ей на просьбу принести бритву? Так или иначе, Элейн была уверена, что эпиляторы еще не изобрели.

Дрожа, она подхватила банные принадлежности и зашла за ширму. Воздух был наполнен теплым клубящимся паром. Она положила полотенце на дальнюю сторону ванны возле стены, как можно дальше от ночного горшка, и ступила в горячую воду.

Пар заклубился вокруг тела. Добрые шесть дюймов отделяли ее бедра от наклонных металлических боковин. Здесь вполне бы хватило места для еще одного человека.

Она усмехнулась, вспомнив одну из своих фантазий.

Или две.

Вода жалила волдыри на пальцах. Элейн сжала мочалку в левой руке и прижала ее к груди, позволяя горячей воде тоненькой струйкой стекать вниз по телу. Золотое кольцо мерцало и поблескивало. Она вспомнила о веточке высушенной омелы на дне ящика комода — сувенир, оставшийся у Морриган с Рождества.

Бедная девочка впервые поцеловалась под ней? Были ли у нее скрытые фантазии, до которых Хэтти не смогла добраться?

Элейн приподняла над водой левую ногу. Шрамы были очень старыми — белые запавшие борозды. На память пришел фильм, в котором герой, маленький мальчик, сломал ногу, а неумелый пьяный доктор неправильно зафиксировал ее. Поэтому кости на ноге срослись неверно, и она отличалась от другой, здоровой ноги. Может, Морриган пострадала при подобных обстоятельствах? Конечно, в кино все закончилось счастливо — операция чудесно исправила ошибку, неправильный рост кости и все такое. Но это было в кино и в двадцатом веке, тогда как здесь… Да, это уж точно не фильм, и уж, конечно, не двадцатое столетие.

Она поворачивала угловатую, слегка искривленную ногу и так, и этак. Хэтти бубнила, что не позволит дьяволу взять ее душу так же, как он пометил ногу. Была ли она с Морриган во время несчастного случая?

Губы Элейн сжались от гнева и желания защитить, когда она представила раненую маленькую девочку, о которой, кроме Хэтти, некому позаботиться. Вызвала ли старуха доктора, чтобы вправить ногу Морриган, или все оставила на волю божью, ожидая чудесного излечения?

Слава Богу, Элейн жила в двадцатом веке, где господствовало рациональное мышление.

Она опустила ногу и погрузилась глубже под воду. Длинные волосы облегали спину и плечи, как морские водоросли. Весьма необычно. И почти сексуально.

Но тепло не могло держаться вечно. В отличие от ванной двадцатого века, Элейн не могла просто повернуть кран горячей воды, чтобы снова согреть воду.

Элейн окунула голову и затем, высунув ее из воды, безжалостно намылила. Она повторила процесс не единожды, с каждым разом взбивая все больше и больше пены, пока не смыла всю грязь и жир. Затем она намылила мочалку и энергично растерла все тело, прилагая чуть меньше усилий к той части, которая находилась внизу, под водой. Почтовая бумага не могла сравниться с современной туалетной.

Закончив, Элейн поднялась и потянулась за полотенцем. По сравнению с разгоряченным ванной телом воздух казался вдвойне прохладным.

Она поставила мокрую левую ногу на край ванны и, похлопывая, досуха вытерла, затем осторожно ступила на пол. Повторив ту же процедуру с другой ногой, Элейн лениво задумалась о том, как же эту ванну будут сливать. И улыбнулась, представив, как горничная переворачивает ванну и сливает через балкон воду.

Внезапно Элейн вспомнила ванную комнату в их с Мэтью квартире. Белая эмалированная ванна с раздвижными стеклянными дверями в душ. Рядом туалет с мягким сиденьем.

Умывальник с двойным сливом. Труба отопления, встроенная в стену ниже держателя туалетной бумаги.

Находится ли сейчас Морриган в теле Элейн там, в двадцатом столетии? Может она прямо в эту минуту сидит в эмалированной ванне, наблюдая, как колышется и танцует полоска туалетной бумаги в потоке горячего воздуха?

Элейн застыла, погрузив пальцы в мокрое полотенце. Если Mорриган находится в теле Элейн, то требуется приложить усилия с обеих сторон, чтобы каждой вернуться на свое законное место.

Выбирая между удобствами двадцатого столетия и примитивностью девятнадцатого, что же предпочтет Морриган?

Выбирая между Мэтью и Хэтти…

— Морриган, девчонка, дай мне войти, или я ни за что не отвечаю. Поняла? — Элейн подпрыгнула. Вопли старухи сопровождались оглушительными ударами в дверь. — Я знаю, чем ты там занимаешься, и не собираюсь этому потакать. Ты отопрешь дверь, и я войду, а иначе я все расскажу преподобному, да, я все расскажу!

Со сверхчеловеческими усилиями Элейн расслабила мускулы. Если бы Хэтти могла войти, то не кричала бы сейчас под дверью. Это было мудрым решением — оставить ключ в замке, чтобы невозможно было вставить с другой стороны еще один. Удивительно, чего только не узнаешь, смотря телевизор. Конкретно эту уловку она выудила из одной специальной программы для детей. Если подумать, то в той же передаче она увидела того мальчика с неправильно сросшейся ногой. Она не думала, что доживет до того дня, когда будет благодарна Мэтью за любовь к детским программам.

— Дай мне войти, слышишь! Открой дверь, Морриган Гэйл!

Элейн ждала, что дверь развалится, не выдержав яростного шквала ударов. Она крепко сжала губы, чтобы не закричать. Ноги снова задрожали. И живот. Она ненавидела бояться. Почему бы старой суке просто не убраться?

Зловещая пауза. Элейн просушила волосы. Они стали пушистыми, словно свежая хвоя. Элейн опустила полотенце ниже и энергично вытерла спину.

— Я предупреждаю тебя, Морриган Гэйл, я не позволю тебе предаться дьяволу, да, ты знаешь свои обязанности и откроешь дверь, как хорошая девочка! Отопри дверь, грешница!

Так, Хэтти снова сказала имя. Морриган Гэйл. Элейн отложила информацию в памяти, пока оборачивала полотенце вокруг себя. Сделав глубокий вдох, она шагнула из-за убежища японской ширмы.

И уронила полотенце.

И пискнула.

— Очень соблазнительно, дорогая. Вы должны почаще приветствовать своего мужа подобным образом.

Глава 6

Гнев Чарльза быстро угас, стоило ему оказаться вдали от Морриган.

Ладно, весь прошлый год он вел себя, как распоследний дурак, томясь от любви к жене, которой, как и большинству женщин, было совершенно наплевать на страстные чувства мужчины. Допустим, что это так. Но факт остается фактом — ему нужен наследник. Он потратил на нее слишком много времени. И не может позволить и дальше обманываться в ожиданиях столь драгоценного плода.

Поэтому Чарльз сильно сократил проверку владений и вернулся к источнику настоящей проблемы. Плоды появляются только после сева — или, как в его случае, после осеменения. Семена дадут всходы и вырастут. И вместо бесконечной унылой пустоши, которая, словно труп, тянет вниз и отравляет каждый миг существования, появится некий результат его усилий.

Чарльз едва успел стряхнуть пыль с одежды, как камердинер заинтриговал его рассказом о том, что накануне Хэтти заперла Mорриган в комнате без еды и питья. И что Морриган не могла разговаривать из-за больного горла. И что она никогда еще не выглядела лучше, чем в желтом шелковом платье и с распущенными вьющимися темными волосами. И что она сначала потребовала ключ от комнаты, а затем — приготовить ей ванну.

Очень интересно. Особенно если учесть тот факт, что она смогла что-то потребовать, не произнося ни единого слова.

— Ерунда, Фриц, — глядя в зеркало над камином, Чарльз лениво разглядывал свой потрепанный путешествием облик. — Служанка просто рассказывает небылицы. Ты не должен поощрять сплетни о своей госпоже.

— А я и не поощряю, милорд. Сплетни — удел низшей прислуги. Но как, скажите мне, я могу их игнорировать, если я здесь, а вы день за днем находитесь в разъездах, и мне просто не остается ничего другого, кроме как слушать всякие разговоры?

Высокая фигура Фрица появилась в зеркале позади Чарльза.

— И это не сплетни. Я сам слышал, как Хэтти отсылала служанку сегодня утром. И Ке… — и эта служанка рассказала, что хозяйка общалась с ней при помощи ручки и чернил.

Чарльз неспешно перекатывал в бокале оставшийся глоток бренди. Понимающая улыбка заиграла на губах, когда он получше рассмотрел отражение камердинера.

— И скажи мне, Бога ради, когда это горничная Ке успела выучиться читать? — спросил Чарльз, абсолютно уверенный в том, о какой именно кареглазой служанке идет речь. — Перед ее работой или после твоего удовольствия?

Тонкое заостренное лицо камердинера стало вишнево-красным. Чарльза всегда удивляло, как это Фриц не разучился краснеть после стольких лет службы в Индии.

— Я не якшаюсь с низшей прислугой, милорд. — Фриц надменно фыркнул. — Это все повариха, она учит молоденьких девушек читать, чтобы у них оставалось меньше времени общаться с мужчинами.

— Похвально, — сухо прокомментировал Чарльз, удержавшись от констатации факта, что в случае с Кейти эта тактика явно не сработала. Он снова стал рассматривать свое отражение. Хлопковая рубашка заметно запылилась. Каштановые волосы выглядели такими же тусклыми, равно как и проблески чувства юмора у Фрица.

— К слову сказать, я все еще жду ванну.

Фриц отложил плащ для верховой езды, который в течение последних пятнадцати минут пытался отчистить щеткой.

— Я уже говорил вам, что баронесса использовала всю горячую воду, — посетовал камердинер, его поза в мгновение ока превратилась из надменной в обиженную. — Как только вода нагреется, ее сразу принесут.

Фриц заметил одежду, небрежно скинутую Чарльзом на пол. Он нагнулся, чтобы подобрать ее, и увидел камзол, заброшенный хозяином под кровать.

— Ей-богу, милорд, вы бы избавили нас обоих…

— Морриган, девчонка, дай мне войти, или я ни за что не отвечаю. Поняла? — Яростный вопль разорвал послеполуденную безмятежность, отчетливо проникая сквозь штукатурку и дерево. Немедленно вслед за словесной атакой послышались удары, и стены задрожали.

Чарльз повернулся:

— Господи, что это за грохот?

Он догадался быстрее, чем слова сорвались с губ. Голос Хэтти невозможно было перепутать ни с кем. Только он никогда не слышал от нее таких… повышенных тонов. И, конечно, она никогда раньше не вела себя так буйно, хоть он и не сомневался, что могла.

— Я знаю, чем ты там занимаешься, и не собираюсь этому потакать. Ты отопрешь дверь, и я войду, а иначе я все расскажу преподобному, да, я все расскажу!

Чарльз вопросительно взглянул на Фитца. Разве это возможно? Он тут же высмеял себя за предположение о том, что заставило дрогнуть ледяную служанку.

Хэтти подкрепила свои угрозы яростным стуком в дверь.

Чарльз поставил стакан с бренди на черную мраморную столешницу прикроватного столика в стиле Людовика XVI.

Несмотря на участившееся сердцебиение, он неторопливо и спокойно прошел через комнату к шкафчику с семью ящиками и достал из верхнего ключ. В долю секунды он преодолел расстояние до двери, соединяющей его комнату с комнатой Морриган.

Ключ легко и тихо скользнул в замочную скважину, хотя за все время брака им пользовались всего лишь один раз, а до этого использовали более двадцати лет назад.

Мать Чарльза умерла, когда он был мальчишкой, а отец так и не женился снова. Но, так же, как и его отец, Чарльз не допускал лености среди слуг, в имении все тщательно поддерживалось в рабочем состоянии.

Он переступил порог спальни, преисполненный смесью любопытства и настороженности.

В воздухе витал легкий запах жареной свинины. Библия на столе была сдвинута в сторону. На ней лежала серебряная крышка. Рядом стоял поднос с набором пустых тарелок — они выглядели так, как будто их кто-то вылизал дочиста. Дверь в комнату весьма ощутимо сотрясалась под напором кулаков Хэтти. Ключ дрожал и подпрыгивал в замочной скважине.

— Дай мне войти, слышишь! Открой дверь, Морриган Гэйл!

Голос старой карги звучал гораздо пронзительней и громче, чем он слышал его из своей спальни, однако самой Морриган нигде не было видно.

Началась новая серия бешеных ударов, как будто Хэтти решила собственными силами выломать замок. Чарльз прикрыл межкомнатную дверь и прошел внутрь спальни Морриган.

Стеклянные двери были распахнуты, легкий ветерок колыхал желтые занавески. Было прохладно, но не так холодно, как обычно. Почти все время Морриган и шотландская ведьма держали комнату холодной, как ледяной подвал. Если подумать, Чарльз всегда видел балконные двери закрытыми, будто из опасения, что сюда вместе с ветром может ворваться какой-нибудь демон.

Практически ожидая услышать еще один крик, правда, совсем иного рода, Чарльз приблизился к кровати. Он усмехнулся, с сарказмом поджав губы, представляя себе, как его ненаглядная женушка присела над горшком с другой стороны постели. Но, как ни странно, ее там не было. Равно как ее не оказалось и на балконе, который няня жены считала легкомысленным и сассенахским. И жена, вторя своей нянюшке, считала балкон легкомысленным сассенахским — в подобных суждениях они всегда представляли собой слаженный дуэт.

Удары внезапно прекратились. Позади себя, с правой стороны, Чарльз отчетливо различил слабые звуки — энергичное трение ткани о кожу. Он развернулся к японской ширме и застыл на месте.

Желтая юбка была перекинута через черную лакированную ширму, рядом с ней висели желтый верх платья и белая, судя по блеску шелковая, рубашка. Перед ширмой лежала пара шелковых панталон, одна штанина, кайма которой отделана дразнящими рядами розовых лент и кружев, была вывернута наизнанку. Разрез на промежности выглядел обольстительно. Возле панталон стояла пара желтых шелковых домашних туфель, на них лежали кружевные подвязки, опоясывающие белые шелковые чулки, сохранившие форму икр и бедер.

Брови Чарльза поползли вверх, когда он увидел одежду, приобретенную им в качестве свадебного подарка. Хэтти и Морриган отбросили эти вещи прочь, иначе как он мог бы объяснить тот факт, что ни разу не видел их после покупки.

До сего момента.

Над японской ширмой клубился пар.

Брови Чарльза поднялись еще выше. Выходит, маленькая служанка Фрица не лгала. Его жена потребовала приготовить ей ванну. И это та, которая за весь прошедший год супружества ни разу не помылась целиком.

Все любопытней и любопытней.

Тишину расколол душераздирающий крик Хэтти:

— Я предупреждаю тебя, Морриган Гэйл, я не позволю тебе предаться дьяволу, да, ты знаешь свои обязанности и откроешь дверь, как хорошая девочка! Отопри дверь, грешница!

Из-за ширмы выступила завернутая в плотное белое полотенце Морриган. Черные волосы свободно разметались по плечам спутанным влажным богатством. От жара ванной лицо раскраснелось и увлажнилось.

Она тот час заметила его. Толстое белое полотенце скользнуло на пол, позволяя Чарльзу увидеть то, что он никогда не надеялся увидеть без упорной борьбы и сражений, подобных тем баталиям, сквозь которые он прошел, воюя в Индии, — обнаженную Морриган.

Этот вид почти стоил ожиданий.

Ее тело, хотя и слишком худощавое, было кремово-белым, с совершенными пропорциями. Груди — высокими и круглыми, талия — тонкой, ноги — стройными и длинными, бедра — округлыми.

Сладострастные округлые бедра…

Неохотно он опустил свой взгляд ниже этих соблазнительных округлостей. Никогда прежде он не видел шрамов на левой ноге. Они не уменьшали привлекательности ее обнаженного тела. Но, возможно, здесь сработал военный опыт. Чарльз очень быстро научился судить о человеке не по ранам, а по той стойкости, с которой эти раны переносились. Морриган перенесла боль и страдания. Она могла стоять прямо, могла ходить. Теперь, когда Чарльз увидел длинные узловатые белые борозды и разную длину ног, он скорее почувствовал удивление. Ее ступни были длинными и изящно узкими, левая — слегка искривлена наружу.

Неторопливо он поднял глаза и продолжил осмотр. Волосы между ног Морриган были такими же густыми, темными и волнистыми, как и на голове. Капелька воды блестела между завитками. Ниже выглядывали губы цвета кофе с молоком, влажные и спелые, полные женского обещания. Чарльз был полностью заворожен.

Морриган пискнула. По-другому этот звук было назвать нельзя. Глаза Чарльза удовлетворенно сощурились, медленно путешествуя вверх по телу, и задержались на высоких округлых грудях. Соски были такого же сочного кофейного цвета, но чуть светлее дразнящих губ, выглядывающих из завитков между бедрами. Соски, затвердевшие от холода, отчетливо призывали сжать их и сосать. Вне всякого сомнения, его жена обладала самыми эротичными сосками, какие он когда-либо видел.

Он поднял взгляд к ее лицу, заново наслаждаясь тем, как полные алые губы превратились в букву «О», будто замороженные во время исполнения ноты рождественского гимна.

— Очень соблазнительно, дорогая. Вы должны почаще приветствовать мужа подобным образом.

Чарльз прошел через многие поля брани, но со всей ответственностью мог заявить, что никогда не видел у солдат такой быстроты реакции, как у Морриган, когда она рванулась поднимать лежащее у ног полотенце.

Она пискнула снова, держа полотенце перед собой так, будто от этого зависела ее жизнь. Глаза от сильнейшего потрясения превратились в огромные бездонные омуты. Но определенно это было хорошим знаком. Морриган никогда не выказывала ничего, кроме холодного и нерадушного приема бездушной и безучастной жены.

Глаза Чарльза сузились. Однако, возможно, его упрямая жена была настолько рада избавиться от своего похотливого и надоедливого мужа — и уверена в своей свободе в течение ближайших двух недель, — что теперь сильно встревожена его возвращением и не в силах себя контролировать.

— Возможно, вы захотите продолжить приветствие, — вымолвил Чарльз, — поцелуй в честь моего возвращения домой будет очень кстати, как вы думаете?

Темные встревоженные омуты сузились от смятения.

Чарльз шагнул вперед.

— Он там, не так ли? Ответь мне, ты, греховодница! Я не позволю тебе разыгрывать блудницу перед сассенахом!

Губы Чарльза дернулись:

— Эта женщина никогда не перестает изумлять меня. Означают ли ее слова то, что она позволит вам быть блудницей перед шотландцем?

На мгновение что-то мелькнуло в темных глубинах: смех, он почти мог бы поклясться, что в глазах жены был смех. Мелькнув лишь на мгновение, он тут же погас. Ее глаза глядели, не мигая, она снова стала прежней Морриган: бездушной и неживой.

К лучшему или худшему — в зависимости от того, с какой стороны на это посмотреть, но удивление оказалось недолгим. Что-то толкало Чарльза вперед, понукая силой добиться от жены отклика — любого отклика.

— Ну же, Морриган, я жду. Подойдите и подарите своему мужу приветственный поцелуй.

— Ах, я не позволю этому произойти! Мой маленький бедный ягненочек, оставьте ее, милорд!

Пустые и холодные глаза Морриган попали в ловушку его взгляда. Завернутое в полотенце тело — застыло, словно мраморное изваяние. Это все ложь — этот обманчивый короткий всплеск эмоций. Она насквозь холодна.

— Морриган, моя девочка, не поддавайся на уговоры. Я буду…

— Заткнись и уходи, ты, старая кошелка, — Чарльз проревел, не теряя ни на миг контакта с бездонными глазами. — Все кончено! Морриган — моя. Я больше не потерплю вмешательств.

Лицо Морриган никак не изменилось, казалось, она безразлична к самой смерти. Боль захватила Чарльза врасплох. А вместе с ней вернулся и гнев, горячий, всепоглощающий, ищущий жертву, чтобы причинить ответную боль.

С пользой для себя.

Надо было, как он и планировал, уехать на полмесяца.

Слишком поздно. Уже год как слишком поздно. Он больше не допустит, чтобы его отвергали. Она его жена. Чарльз сделал еще шаг в направлении к Морриган.

— Очень хорошо, мадам, если вы не в состоянии выказать мне уважение, вижу, что должен сделать это сам.

— Молись, Морриган, девочка, опустись на колени и моли Господа! Господь спасет тебя!

Чарльз развернулся и выплеснул ярость на голос за дверью:

— Я сказал, замолчи и уходи, черт тебя подери! Еще одно слово и ты вылетишь отсюда!

— Я не могу…

— Фриц! — одно единственное слово эхом взвилось к высокому потолку.

Чарльз повернулся к жене. Она выглядела холодной и непреклонной. Бездушная кукла, никогда ни о ком не заботящаяся, не думающая ни о чем, кроме собственного узкого больного мирка.

Соединяющая комнаты дверь немедленно распахнулась. Фриц быстро вошел в комнату. Изо рта Морриган вырвался еще один писк, полностью проигнорированный обоими мужчинами. Фриц встретился глазами с Чарльзом, вытянувшись в струнку, мучительно правильный в этой более чем неправильной ситуации.

— Да, милорд?

— Препроводи Хэтти в ее комнату.

— Но милорд…

Чарльз одарил Фрица взглядом, способным раздавить и уничтожить.

— Возьми лакеев, если понадобиться, меня не волнует как, только убери эту чертову женщину подальше от меня!

— Хорошо, милорд!

Фриц поспешил через боковую дверь, бесшумно закрыв ее за собой. На какое-то время спальня заполнилась бесстыдной бранью яростно сопротивляющейся Хэтти и настойчивыми бормотаниями непреклонного Фрица. Голос Хэтти слабел по мере того, как камердинер волок ее по коридору, затем все стихло.

В тишине Чарльз слышал свое немного резкое дыхание и чуть учащенное сердцебиение, но от жены он не слышал ничего. Не чувствовал ничего. Как статуя девственной мадонны, она застыла в неподвижности с прижатыми к груди руками, удерживающими полотенце.

Чарльз сделал еще один шаг к жене, расстояние уменьшилось. До него донесся тонкий запах белого имбиря. Шагнув ближе, он с удовлетворением заметил, что лицо в обрамлении локонов отчетливо побледнело. Она прикусила нижнюю губу — такую алую, полную. Три ночи назад он тоже пытался покусывать эту губу, но добился только того, что она отвернулась от него. Будто он был самым ужасным и развратным существом, крадущимся во мраке ночи.

— Давай попробуем начать все сначала? — сказал он шелковым голосом, ступив еще ближе. Так близко, что смог почувствовать ее тепло, влагу после ванной, почувствовать ее запах, смешанный с ароматом белого имбиря. Так близко, что мог видеть себя, отраженного в безмолвных темных радужках глаз и тонких обручах чуть более светлых зрачков, сумрачных словно ночь.

— Я думаю, мы начнем с этого.

Чарльз потянулся и вырвал полотенце из рук Морриган.

Глава 7

У Элейн перехватило дыхание. Из горла вырвался еще один писк. «Бог мой, — подумала она в приступе помешательства. — Пищат несмазанные петли или мыши — женщины не пищат!»

Назвавшийся ее мужем высокий мужчина с каштановыми волосами, смуглой кожей и рассеченным шрамом лицом подошел еще ближе. Так близко, что она ощутила не очень приятный запах пота и кожи, какой-то знакомый и незнакомый запах животного, и что-то еще — тонкий мускусный аромат, будто теплыми волнами исходивший от кожи и одежды. Она откинула голову. Он был так близко, что она видела отражение бледного лица Морриган в его темных зрачках. Так близко, что чувствовала мягкое трение рубашки о свою грудь.

Элейн посмотрела вниз. Коричневые соски набухли от холода. Она пискнула. И попыталась прикрыть грудь руками. И отступила назад. Одновременно.

Мужчина двинулся следом, так же бесшумно ступая в пыльных высоких сапогах, как босая Элейн.

С голыми ногами.

«Разве в прошлые века мужчины не были ниже?» — спросила себя Элейн, как никогда близкая к истерике. Если Морриган, как предполагала Элейн, выше среднего роста, то этот мужчина намного выше шести футов. Он навис над ней, темный и угрожающий. Словно…

Вдруг глаза Элейн расширились. Это был человек из сна, тот, который стоял над ней с хлыстом.

Мозолистые пальцы без предупреждения обхватили ее запястья.

Элейн рванулась назад — слишком поздно.

Он разглядывал ее разведенные в стороны руки — ее левую руку — так, как будто никогда не видел раньше.

А что, если муж Морриган такой же сумасшедший, как шотландская служанка?

Его темные ресницы медленно поднялись. Элейн обнаружила, что смотрит в самые синие и самые холодные глаза, которые она когда-либо встречала.

Две силы воли столкнулись — он хотел разоблачить, она — скрыться. Высокий мужчина с каштановыми волосами, смуглой кожей и рассеченным шрамом лицом развел ее руки шире и опустил вниз по сторонам. Так легко, как будто сгибал проволоку. Элейн шумно выдохнула; ее невольно зачаровала его явная физическая сила.

Она никогда раньше не задумывалась, насколько легко ранить женщину.

Губы мужчины искривились в медленной улыбке. Он разжал давящие пальцы. Одна крепкая рука обхватила ягодицы, другая скользнула вокруг плечей.

Тепло. Чистое неподдельное тепло окутало Элейн. Чистое неподдельное ощущение. Плоть к плоти — мозолистые руки захватили ее спину и ягодицы. Одежда к плоти — слегка царапающий хлопок потерся о соски. Кожа к плоти — мягкие, как масло, бриджи раздвинули бедра. Твердые шершавые сапоги сковали ноги.

Элейн пристально вгляделась в склоненное лицо: сильно загоревшая кожа, белый рубец от правой брови и почти до уголка губ. В распахнутых синих глазах сверкал вызов.

Он хотел причинить боль Морриган.

Сердце Элейн пропустило удар и бросилось нагонять упущенный ритм.

Он хотел причинить боль ей.

Лицо резко устремилось вниз. Его губы накрыли ее — горячие, такие горячие, что Элейн показалось, что ее сжигают заживо. Что-то влажное и еще более горячее просовывалось между губами.

Бог мой, подумала она, инстинктивно сжимая губы, это же французский поцелуй.

Мэтью никогда так не делал. И не хотел делать. И не сделал бы.

Скользкое вторжение прекратились. Облегчение немедленно сменилось ужасом, когда ее нижнюю губу засосало внутрь горячей и мокрой плоти. Острые зубы вонзились в нежную кожу. Больно. Невольный протест перерос в неожиданный выпад:

— Не надо, остано…

Мокрое, жадное тепло вторглось в рот. Вкус мужа Морриган состоял из бренди, соли и чего-то чисто мужского. И все это было чужим. Агрессивным. Ничто в предыдущей жизни Элейн не подготовило ее к такой грубой сексуальности — ни брачные пособия, ни фантазии, ни, уж тем более, семнадцать лет брака с милым, мягким и утонченным Мэтью.

Мужчина сильнее обхватил ее правой рукой. «У Морриган на попе будут синяки», — подумала Элейн. Мысль немедленно испарилась, когда она почувствовала, что лобок трется об оттопыренную кожу бриджей, почувствовала масляное мягко-твердое шероховатое трение возле половых губ. Его язык вышел только для того, чтобы с силой втолкнуться внутрь.

Наружу. Трение. Внутрь. Трение. Наружу. Трение. Внутрь.

Глубоко.

Сильно.

Горячо.

Проникающе.

Как толчок мужчины.

Электрический ток пробежал от рта к груди и ниже, к плоти меж ног. Элейн застыла от шока, вызванного затопившей волной ощущений. Она даже не представляла, что существует такой жар, такое вожделение. От простого поцелуя. Унизительно было сменить цивилизованное поведение на чистые животные инстинкты. Всю жизнь она лишь предавалась тайным фантазиям, сейчас — была шокирована до глубины души.

Движение бедер прекратилось. Одновременно влажный горячий язык отпрянул, а твердо державшие руки разжались. Элейн открыла глаза. Она не заметила, когда их закрыла.

Зрачки мужчины расширились до такой степени, что трудно было рассмотреть синие радужки вокруг. На ее глазах зрачки сузились. Правый уголок рта поднялся вверх, изгибаясь к белому тонкому шраму. Он отступил.

— А сейчас, мадам, вы оденетесь к ужину. И когда прозвучит гонг, вы присоединитесь ко мне внизу. Если вы наденете то отвратительное серое платье, я разорву его прямо на вас перед всеми слугами. А если вы не присоединитесь ко мне, я отнесу вас вниз, привяжу к стулу и насильно накормлю. Мы поняли друг друга?

Голос был глубоким, звучным; слова произносились безупречно четко. У Элейн в университете был один заслуженный профессор с таким говором. Он тоже был англичанином.

Его глаза сузились до синих щелочек.

— Мне передали, что у вас болит горло, хотя, по моему личному мнению, единственное, что у вас нездорово — это душа. Но я не буду обвинять без доказательств. На сей раз, я прощаю ваше молчание. Однако это не значит, что я прощу мрачное и невоспитанное поведение. Если вы не способны разговаривать, можете кивнуть. Повторяю, мы поняли друг друга?

Элейн кивнула. О, да, она поняла его. Громко и ясно. Вполне очевидно, он найдет способ превратить жизнь Морриган в ад на земле.

— Прекрасно. Мы обсудим дальнейшее за ужином. Вы будете носить волосы распущенными до тех пор, пока я не скажу иначе. Бог-свидетель, кроме волос, больше взглянуть-то особенно не на что.

Ледяной холод затопил Элейн от ушей до пальцев ног. С тех пор, как в конце шестидесятых-начале семидесятых она была студенткой-пышечкой, над ней никто не смеялся. Нагота, казавшаяся естественной при поцелуе, теперь стала смущать так остро, что это причиняло боль.

Тонкие темные волоски на ногах поднялись, будто наэлектризованные. Она боролась с этим чужим для нее телом, пытаясь стоять прямо и ровно. Впилась ногтями в ладони, чтобы не сорваться и не нагнуться за полотенцем в попытке скрыть физические изъяны Морриган — сейчас и ее изъяны.

Он отвернулся с таким видом, как будто то, что он видел перед собой, не стоило того, чтобы на это смотреть. И прошел к закрытой ранее двери. Элейн никогда не видела такой прямой и величественной походки. На пороге он остановился.

— Если вы когда-нибудь попытаетесь запереть от меня спальню, я привяжу вас с разведенными руками и ногами к кровати. Обнаженной. И смогу на досуге наслаждаться вашим костлявым задом. Понятно? И кстати, если уж принимаете ванну, то надо уделять внимание всем частям тела. У вас уродливое черное пятно под левым ухом.

Дверь мягко закрылась. Не иначе как в грязного мерзкого сассенахского лорда вселился дьявол, чтобы добиться согласия Элейн. Он и Хэтти — два сапога пара. Оба, казалось, считали, что Морриган — дрессированная шавка.

Элейн заскрежетала зубами. Хэтти с ликованием говорила, что «их лордство» уехал на две недели. Две недели — это четырнадцать дней. А прошло только три. Где же еще одиннадцать?

Она не была готова к такому повороту событий. Это так несправедливо — как только она нашла ключ и заперла дверь от Хэтти, через другую дверь явился лорд. Ей были так необходимы эти одиннадцать дней, так необходимо уединение.

Так необходимо вернуться назад в свое время.

Перед глазами поплыли черные круги. Пол покачнулся. На мгновенье она решила — нет, онапонадеялась, — что теряет сознание. Возможно, так она бы смогла вернуться домой. Но, как и большинство вещей, головокружение прошло, оставив только скручивающий внутренности поток адреналина. С другой стороны, Элейн разозлилась. Она наклонилась и подняла полотенце.

Как он смел рассчитывать, что она с больным горлом будет с ним ужинать? Горло не болело, это правда, но могло же. В девятнадцатом веке многие болезни были еще не известны и только ждали открытия.

Она резко завязала концы полотенца между грудями. Как он смел рассчитывать, что она будет любезной, если несколькими словами разрушил каждый клочок ее чувства собственного достоинства?

С безудержным неистовством Элейн закрыла балконные двери. И что он имел в виду, говоря о черном уродливом пятне у левого уха? Кем он себя возомнил, чтобы указывать, как ей нужно мыться? Если бы она скребла себя сильнее, то стерла бы кожу.

Она прошла к зеркалу. Она почти привыкла видеть бледный овал лица с очень большими глазами и слишком алыми губами. Под ухом было чернильное пятно. В том месте, где она постукивала ручкой, пока училась подделывать почерк.

Элейн пожалела, что разделалась с пуговицами на сером платье. Кем он себя возомнил, указывая, что она может, а что не может носить? Если так не нравится то, что она носит, почему он позволяет Хэтти одевать Морриган? И вообще, если бы он хоть как-то принимал участие в судьбе жены, чего очевидно не было, он на пушечный выстрел не подпустил бы к ней Хэтти.

Ладно, Элейн не такая уж бедная, бессловесная и наивная малышка, чтобы большой задиристый мужик мог превратить ее в дрожащий студень. Даже если этот человек видел ее голой и отверг, как черствый хлеб.

Она осторожно прикоснулась изнутри к нижней губе. Плоть была нежной и гладкой. Губы в зеркале были припухшими. Как в то утро, когда она очнулась в теле Морриган, заполненная спермой лорда, менее остро осознающая этот факт тогда, чем сейчас.

Тогда муж Морриган не был реальностью.

Сейчас он был слишком реальным.

Его вкус витал на губах.

Неужели он кусал губы Морриган?

Она подумала о своих, вернее Морриган, сосках. Неужели он кусал их тоже? Может поэтому они выглядели такими…припухшими, такими чувственными? Шагнув к ящику, она схватила мочалку и кусок мыла. Она неистово терла чернильное пятно, затем вымыла губы.

Она больна и измучена хулиганом из девятнадцатого века.

Он желает, чтобы она присоединилась к нему за ужином?

Отлично, она сделает это. Больное горло, вот и все!

Долгий звук гонга раздался сквозь стены. Вдруг у входной двери тихо поскребли. Сердце Элейн учащенно забилось.

Это Хэтти?

Но Хэтти не скреблась.

Это муж Морриган?

Невозможно было представить его царапающим дверь перед тем, как войти. От мысли о местах, которые он мог бы царапать, волна горячей крови прилила к лицу.

— Миледи? Миледи, милорд приказал мне сопровождать вас вниз. Миледи?

Элейн облизала невозможно сухие губы.

Может, если она не ответит, слуга уйдет. Может лорд подумает, что она действительно больна и оставит ее в покое.

И, может быть, корова прыгнет на полумесяц, плывущий по небу за балконом.

Элейн открыла рот, чтобы ответить, но вовремя спохватилась. Она осторожно пробралась через темноту. Шорох шелка о шелк сопровождал ее легчайшие движения. Она натянула лавандовый шелковый жакет с застежкой впереди, похожий по стилю на желтый, который она надевала раньше. Было странно не носить бюстгальтера. Гладкое трение дразнило и ласкало соски, пока они не стали почти болезненно твердыми. Кровь прилила к бедрам выше эластичной конструкции с поясом и подвязками.

Она повернула ключ. Холл освещался мерцающими лампами. Мужчина примерно такого же, как она роста стоял, выпрямившись и внимательно глядя на нее. Если служанки были одеты, как персонажи романов Чарльза Диккенса, то этот мужчина как будто сошел со страниц «Опасных связей». Черный с красными отворотами жакет, черный жилет и белый… шейный платок? Кажется, этот предмет назывался именно так. И на нем был просто огромный, уложенный буклями белый парик.

Элейн отпрянула. В каком же она году?

Мужчина отступил и поклонился.

И остался склоненным.

Элейн подавила желание закричать: «Чего ты ждешь — отпущения грехов?»

Наконец голова в огромнейшем парике приподнялась. Она указала ему идти впереди.

Неодобрительно нахмурившись, мужчина выпрямился и пошел по коридору. Элейн торопливо прикрыла дверь и последовала за ним.

Восточный ковер заглушал их шаги. Она слепо прошла мимо тяжелых картин в золотых рамах, изящных столов с изогнутыми ножками, стула с высокой спинкой — все в стиле времен Елизаветы первой, но при этом будто только что из мебельного.

Что если лорд специально заказал те блюда, которые Морриган терпеть не могла? Что если у Морриган аллергия, скажем, на морковь? Что если она съест что-то, что убьет ее? Он уж точно ее не остановит, а только будет улыбаться, глядя, как она корчится в судорогах и умирает.

Слуга открыл дверь и поклонился.

Коридор открывал то, что Элейн посчитала центром дома, если строение такой величины можно было так назвать. Ярко-красные ковры устилали широкий проход. Справа от нее блестели отполированные деревянные перила, а пространство открытой площадки было освещено хрустальной люстрой высотой в десять футов. Перила понемногу изгибались, ведя к широким ступеням, покрытым красным ковром. Она вспомнила сцену, когда Рэтт Батлер нес Скарлетт наверх по такой же лестнице, чтобы исполнить супружеский долг.

Если Элейн вынуждена будет остаться в этом времени, то лорд сможет проделал тот же путь с ней. Но только в том случае, конечно, если он решится поднять ее «костлявый зад».

Слуга изящно спустился вниз по лестнице на черный в прожилках мраморный пол. Элейн следовала за ним, спотыкаясь и хватаясь за перила, чтобы помочь хромой ноге.

Сумеет ли она разобраться в серебре, спрашивала она себя. Что если она использует неправильную вилку? А может, Mорриган была необразованной и не могла отличить вилку для основного блюда от вилки для салата? Тогда, правильно выбирая, она, Элейн, поступит гораздо хуже, чем если бы вела себя нецивилизованно.

Слуга спокойно ждал у основания лестницы. Едва она поставила дрожащие ноги на мрамор, как он повернулся и ушел налево. Спеша за слугой, Элейн мимолетно оценила блеск коридора и элегантные черные лакированные столы, украшенные высокими нефритовыми статуэтками. В алькове у основания лестницы была расположена статуя обнаженной женщины. Статуя с пышными формами не носила фиговый листок. Она не нуждалась в нем. Она была безупречна.

Элейн надела три нижних юбки, чтобы закрыть свой «костлявый зад», и теперь они путались между ног. Она огляделась. Потолок по крайней мере пятидесяти футов высотой. Твердый и холодный мрамор ощущался через тонкие туфли. Лестница выглядела очень высокой, второй этаж, казалось, был очень далеко. Элейн испугалась большого пространства.

Слуга остановился перед широкими двойными дверями и открыл их.

Скрепя сердце Элейн переступила порог.

Большая комната с уже привычно высокими потолками. Одну стену целиком занимали окна. Красные бархатные портьеры с золотыми шнурами и кисточками — может, они пойдут на следующее платье Морриган? — были задернуты на ночь. В боковой стене размещался камин. Внутри него на большой, способной вместить среднего роста человека, решетке ревел и трещал четвертованный ствол дерева. Середину комнаты занимал обеденный стол тридцати футов длиной, покрытый белой скатертью. В центре затейливый букет цветов обрамляли с обеих сторон большие подсвечники. В дальнем конце стола, достаточно далеко от опасного камина, были накрыты два места — с тарелками, выбором бокалов и серебряными столовыми приборами.

Двойные двери закрылись с почти незаметным свистом. Элейн обернулась, немедленно охваченная приступом боязни замкнутого пространства.

Позади нее материализовался слуга в ливрее. Элейн сжала губы, сдерживая крик. Она повернулась назад к столу. Лакей, одетый так же, как и сопровождавший ее из комнаты, поклонился и жестом пригласил следовать к дальнему концу стола. Элейн позволила слуге посадить себя. Не успела она освободить прижатый ножкой стула подол юбки, как возле уха появилась чаша с супом. Она отпрянула на стуле, и лакей, возможно, тот же, что помогал ей сесть — все они выглядели одинаково в своих париках, — поставил перед ней суп.

Элейн автоматически взяла из тарелки сложенную в виде тюльпана белую шелковую салфетку. Она разложила ее поперек коленей и подняла столовую ложку.

Запах чистого бульона перебивался запахом мыла, которым она раньше мыла рот. Она цедила бульон и надеялась, что делает все правильно, когда окунает ложку вниз передней стороной к чаше, наклоняет и затем выпрямляет, поднимая. Она надеялась, что Морриган тоже делала все правильно. Пока она была занята бульоном, слуга наполнил белым вином один из бесчисленных бокалов. Она незамедлительно отставила суп.

Ей предлагались одно блюдо за другим. Элейн без разбора глотала вино и очищала тарелки с едой. Лорд до сих пор не объявился. Постепенно алкоголь усыпил страх разоблачения, обычно как тень следовавший за нею.

Он сделал это сознательно, ворчала она, — оставил ее, хотя знал, что ей будет страшно. И не пришел, тем самым лишив ее возможности продемонстрировать свое бесстрашие. Теперь она никогда не сможет отомстить за свое унижение.

За унижение Морриган.

Иногда было так трудно разделять этих двоих. Элейн, Морриган.

Морриган, Элейн. Почему она беспокоится? Это ее тело, пока она в нем, не так ли? Она любезно предоставила Морриган те же права на тело в двадцатом столетии и скрепила сделку, допив шестой бокала вина.

Неужели этот бесконечный парад блюд никогда не прекратится? Даже пухленькая Элейн не смогла бы справиться и с четвертью того, что было выставлено, словно жертвоприношения. Или, возможно, жертвоприношением былаона, агнец, откармливаемый перед закланьем.

Элейн подкрепилась еще одним глотком вина, с неким удивлением глядя на бокал. Она не заметила, как лакей наполнил его. Поистине, бездонная чаша.

Она сделала маленький, дразнящий салют в сторону центра. Ну и на здоровье, его «святейшество задница» может съесть ее, но он получит похмелье жертвы.

Абсурдность этого поразила Элейн посреди глотка. Она захихикала; вино выплеснулось на белый шелк, оставив большие красные пятна. Когда белое вино заменили на красное?

Слуга салфеткой промокнул запятнанную скатерть и снова наполнил бокал, как будто плеваться за ужином было в порядке вещей. Он ловко убрал не тронутую говядину и поставил перед ней десертную тарелку.

Элейн посмотрела на пирог с пудингом. Выглядел он очень привлекательно. Элейн, у которой было пятнадцать лишних килограмм, могла бы проглотить его за секунду. Ну хорошо, не проглотить… по крайней мере, не так как жадно, как она раньше съела жаренное мясо. Но она бы выпила только один стакан вина и пристальное внимание уделила бы пище.

В уголках губ заиграла улыбка. Хорошо, что она не была полной Элейн и не боялась шокировать степенного супруга. Она не должна волноваться о супруге, по крайней мере, до тех пор, пока другой муж не показывался. И впервые в жизни она выпила слишком много. И, Бог мой, как это было здорово.

Она поднесла бокал к зажженной свече. Заискрились рубиновые огоньки. Элейн поднесла бокал к губам и вдохнула букет, позволяя алкогольным парам коснуться ноздрей. Изящно пригубив немного вина, она позволила ему прокатиться вниз по языку — так, как учили на скучных дегустационных вечеринках в той, другой жизни. Она проанализировала вкус, полуприкрыв веки. Сухое, легкое, с тонким оттенком красное. Превосходно. Остаток она выпила залпом. Слуга убрал нетронутый десерт. Его место заняло блюдо с фруктами и орехами. Но бокал остался пустым. Элейн сердито зыркнула на него. Лакей остался беспристрастным, как сфинкс.

Проклятые официанты. Проклятые слуги — официанты.

Ну и черт с ними со всеми. Они не нужны ей.

Ей вообще никто не нужен.

Волна тошноты поднялась к горлу Элейн. Она прикрыла рот ладонью.

Элейн большев вине не нуждалась.

Черно-красно-белая ливрея отступила, а затем устремилась к лицу. Она с благодарностью приняла помощь слуги, отодвинувшего стул и поднявшего ее на ноги.

— Миледи, как вы себя чувствуете? Вызвать горничную?

Элейн открыла рот, но тут же закрыла, побоявшись, что все выпитое и съеденное тут же вернется. Она тряхнула головой, затем вернула голову прямо. Движение превратило комнату в смерч. Слуга взял ее за руку и повел к дверям.

Элейн вышла из комнаты, попав в Тадж-Махал — все вокруг было черным и белым, золотым и нефритовым.

Где она?

Слуга-официант передал Элейн другому слуге. Все мужчины, казалось, одевались одинаково, а все женщины носили белые чепчики, черные платья и передники, как на упаковках хлопьев «Тетушка Джемима».

Почему она переваливается, как краб?

Ах, да-а-а-а, она же калека. Босоножка-хромоножка. Хромужка-безмужка. Она захихикала. Хромушка-хохотушка.

Элейн скользила вверх по лестнице, покалеченная нога принадлежала кому-то другому, возможно, человеку в черно-красно-белой ливрее. Внезапно она очутилась в своей комнате. По крайней мере, это было похоже на ее комнату. Та же самая желтая занавешенная шелком кровать, тот же самый восточный ковер. Но всюду были свечи. Зажженные свечи. И в камине хрустели и потрескивали поленья.

Элейн поковыляла к кровати. Ее желудок кувыркнулся. Она повернулась и побежала к японской ширме.

И моментально протрезвела.

Горшок куда-то делся!

Она икнула. Горькая желчь заполнила рот.

Элейн кинулась к кровати, потом нырнула под кровать. Твердый прохладный фарфоровый сосуд звал ее так же, как ранее ванна. Она отбросила крышку и ее вырвало. Какой-то незатронутой вином частью сознания, она откинула темные волны обрамлявших лицо волос.

Ее рвало и рвало. Маленькие кусочки неусвоенной пищи плавали в океане бело-красного вина. Наконец, она поднялась, покачнувшись влево — проклятье, должно быть, потеряла туфельку, это все его вина, этого чертова лорда — и с этой мыслью упала лицом вниз на одну из трех вращающихся перед глазами кроватей.

Забавно, но раньше кровать не казалась ей такой твердой. И такой низкой. Шелковые простыни и бархатное покрывало ощущались, как шерсть. Она подложила руку под щеку.

Потеряв сознание, она не потеряла совесть. Как только темнота опутала разум, она вспомнила, что она, Элейн, в теле Морриган. И поцелуи Мэтью никогда — никогда не вызывали в ней те чувства, что пробудил лорд.

Глава 8

Издали закон в Эдинбурге,

В самом верховном суде,

Что виноваты всегда дураки,

И вина их тяжела.

Чарльз с усилием стянул сапог. Злобная ухмылка искривила губы. Можно поспорить, шотландская ведьма, охраняющая добродетель его жены, как зловонный огнедышащий дракон, не знает, что эту песню написал Роберт Бернс.

— «На заседании суда» — Черт!

Сапог перелетел через всю комнату, Чарльз растянулся на кровати в одном сапоге. Он закрыл глаза, поддавшись убаюкивающему действию нескольких бутылок низкосортного виски, выпитых в ближайшей таверне.

Бледный рассвет осветил небо позади раскрытых занавесок. Блики золотого кольца на пальце Морриган блестели у Чарльза перед глазами. Он снова увидел смысл возвращаться домой. Почувствовал на секунду, что, в конце концов, из этого неудачного брака может хоть что-то получиться. Но затем все внутри сжалось от холодного пустого взгляда Морриган и ледяной хрупкости ее тела.

Пусть черти возьмут ее душу в ад и вернут назад! Она должна была понимать, что означает это кольцо. Должна была знать, что надев его, она сделала жест примирения. Знак того, что желает быть его женой не только формально.

Больное горло.

Как же. Когда он поцеловал ее сегодня вечером, вернее вчера вечером, ее горло было не более больным, чем его собственное. На его губах до сих пор вибрировал ее возглас: «Остано…»

Но она не была холодна, эта девочка-невеста, нехотя превращавшаяся в его жену. Зато он продемонстрировал ей свои садистские наклонности. Она имела вкус горячей женщины с легким ароматом жареного мяса и щелочного мыла.

Кровать закружилась под ним.

Чарльз нахмурился.

Прошло очень много лет с тех пор, как он чистил зубы щелочным мылом, но запах его забыть невозможно.

Морриган имела вкус щелочного мыла.

А тело ее пахло белым имбирем.

Он задумался, каков же вкус этих восхитительных нижних губок и сосков цвета мокко — абсолютно не вызывающий страсти щелок или многообещающий белый имбирь? Эта загадка сопровождала Чарльза весь его путь в кружащемся туннеле.

Металл лязгнул по металлу. Солнечный свет ударил в лицо. Ледяной сырой воздух незамедлительно окутал все тело.

Чарльз прикрыл рукой глаза. Не было нужды выяснять, кто явился источником такого неприятного пробуждения. Только один человек мог подобным образом входить в его комнату, мрачно подумал он. И уж точно не его жена.

— Какого черта ты здесь делаешь? — тихо спросил Чарльз.

— В этой комнате вонь, как в свинарнике, — ответил Фриц, нисколько не смущаясь тоном господина. — Раз уж вы считаете необходимым отсутствовать целыми днями, то действительно должны подняться и посмотреть, в какой бардак ввергла нас ваша инспекционная деятельность. Солнце уже несколько часов, как встало. Ваша ванна стынет. Действительно, сэр, время и усилия, которые потребуются, чтобы привести в порядок этот сюртук, можно было бы потратить с большей пользой. Что подумают слуги о хозяине, который, шатаясь, возвращается домой навеселе и все предутренние часы горланит песни, пока не засыпает, даже не раздевшись?

Губы Чарльза, выглядывающие из-под рукава, сжались в тонкую линию:

— Фриц, я плачу своим слугам не за то, что они думают, — ответил он опасно спокойным голосом. — Тем более я не плачу тебе за нотации. А если тебя так беспокоит мой облик, — его голос вдруг стал резким и громким как щелчок хлыста, — сними этот чертов сапог и ступай прочь!

Фриц схватился за сапог и потянул его.

Чарльз ухватился за покрывало, чтобы не последовать на пол за сапогом.

— О, Христа ради! — он сел и пристально посмотрел на камердинера.

Фриц держал сапог так, как будто это был кусок сушенного верблюжьего помета. Увидев другой сапог посреди комнаты, камердинер схватил и его, затем аккуратно перебросил пару на деревянный пол возле восточного ковра. Глухой стук эхом отразился в голове Чарльза.

Искра веселья осветила покрасневшие глаза Чарльза. Похоже, в обозримом будущем Фриц не собирался его прощать за то, что он уехал четыре дня тому назад. Он раздевался, с мрачным удовольствием наблюдая, как Фриц дико прыгает, подхватывая сбрасываемые предметы туалета.

Огонь потрескивал в передней, переделанной в ванную комнату. Это был первый проект после его вступления в права наследования три года назад. Пар клубился в воздухе, такой притягательный на фоне холодного утреннего ветра, кружившего в спальне. Он со вздохом откинулся в ванной и приготовился продолжить так резко прерванный сон.

Обжигающая вода потекла по опущенным в ванну ногам. Чарльз подскочил, визжа:

— Какого…

Фриц энергично растер спину своего господина намыленной мочалкой.

— Я нашел миледи служанку, как вы и приказали сделать перед тем, как покинули нас, чтобы покрыть себя славой.

Чарльз поднял глаза. Фрицу только тридцать лет, но лексикон у него, как будто ему семьдесят пять.

— Когда вы не соизволили появиться на ужине, она утешилась тем, чтораспила свой ужин. Когда служанка зашла в комнату разжечь огонь, то обнаружила миледи лежащей на холодном полу возле кровати. Не зная, что делать, она позвала меня.

Теперь понятно, почему Фриц разбудил его. Чарльз разорвал бы его, придержи он эту информацию секундой дольше. Камердинер выглядел куда менее взволнованным, даже когда был окружен группой изменников Маратхи.

— Это та самая служанка, которая снабдила тебя вчерашними сплетнями? — язвительно прервал Чарльз. — Что за чушь ты несешь? Выражайся яснее, у меня голова раскалывается. И каждый клочок той кожи, которую ты пытаешься содрать с моей спины, будет взыскан с твоего жалованья.

— Хм! — Фриц прекратил тереть спину и смыл мыло водой.

— Как я уже сказал, служанка разбудила меня. Как только я почувствовал запах в спальне госпожи, я сразу же понял в чем дело. Их светлость, эм… вырвало. Чувствуя себя обязанным присматривать за всем в ваше отсутствие, я поднял баронессу на кровать, а затем позвал другую служанку помочь первой… — Фриц прочистил горло. Чарльз мог почувствовать жар, исходящий от лица камердинера, — …подготовить их светлость ко сну. Лакей сказал, что их светлость выпила две полные бутылки вина.

Суть сказанного дошла наконец-то до одурманенных, размякших мозгов Чарльза.

— Что ты сказал? — переспросил он.

Фриц продолжил обиженным тоном камердинера:

— Если бы вы изволили слушать, милорд. Я сказал, что их светлость выпила две полные бутылки вина.

Морриган? Пила?

— И почти ничего не ела. Он сказал…

— Достаточно, Фриц.

Тетя и дядя Морриган были строгими методистами. И насколько он знал, за всю жизнь жена ни разу не притронулась к спиртному.

Что, черт возьми, происходит?

Чарльз поднялся, вода стекала по телу.

— Пусть твоя Кейти подготовит миледи к завтраку.

— Она не моя Кейти! — негодующе возразил Фриц.

Чарльз проигнорировал реплику пунцового камердинера. Он взял свернутое полотенце.

— Поскольку миледи была обеспокоена моим отсутствием за ужином, то может присоединиться ко мне за завтраком.

Глава 9

— Доброе утро, миледи. Его светлость, он прислал меня позвать вас к завтраку, честно.

Утреннюю тишину разрезал грохот открываемых занавесок. И тут же опаляющий белый свет затопил комнату.

Элейн застонала. Где она? Должно быть в больнице. Такой черствой может быть только медсестра. И тело с такими ощущениями, как у нее, может находиться только в больнице. Или в морге. После вскрытия.

— Миледи, поднимайтесь, солнышко светит. Я уже приготовила платье и все нижнее белье. Если вам не понравится это платье, достану другое. Его светлость сказал помочь вам во всем, что может понадобиться, точно. И что я должна поторопить вас к завтраку.

Элейн с усилием приоткрыла веко. Тело было укрыто покрывалом, виднелась только грудь в белой ночной рубашке. От жгучего яркого солнца она немедленно закрыла глаза. Дрожащей рукой Элейн ощупала себя под покрывалом, затем, проведя рукой вверх, наткнулась на чепец, взгромоздившийся поверх всклокоченной массы волос. Она никогда не сможет распутать колтуны.

Воспоминания путались в осознании.

Это тело Морриган, голова Морриган, волосы Морриган и в смежной комнате — муж Морриган.

О Господи, как голова может так сильно болеть и при этом не лопнуть?

Элейн стащила чепец и смяла его в кулаке.

Вино. Чертово вино.

Она провела языком по губам. Во рту была горечь, будто она пила что-то гораздо крепче вина.

Сколько же она выпила?

И как очутилась в ночной рубашке? Последнее, что она помнила, это падение на одну из трех кроватей.

И приземление с глухим шлепком.

Она застонала.

Чтобы троилось в глазах… Она, конечно, слышала от коллег шутки по этому поводу, но всегда думала, что это только шутки. Ни на минуту не могла поверить, что можно напиться так, чтобы видеть все в тройном экземпляре.

Припомнив бездонные бокалы с вином, она удивилась, что предметы всего лишь троились. И что она не умерла от алкогольного отравления. Было жаль, что она не умерла от алкогольного отравления.

Все тело Элейн было одной нестерпимой болью. Солнечный свет пульсировал сильно, очень шумно и очень тошнотворно.

— У меня есть кое-что, от чего вам полегчает.

Неожиданно сильные руки легли ей на плечи. Полог сдвинулся и закружился. Элейн крепко сжала веки. Она лежала на спине поверх груды пухлых подушек. Смятый чепчик вынули из ее пальцев.

— Вот прекрасная чашка с горячим шоколадом, это то, что вам подмогнет.

Руке Элейн помогли обхватить горячую чашку и поднести ее ко рту.

Пар от шоколада ударил в нос — влажный, насыщенный, удушающий.

Элейн зажала рот, опухшие глаза распахнулись. Сквозь болезненный красный туман вспышкой проскочила догадка. Эта горничная точно хочет ее смерти. Она отпихнула чашку с шоколадом назад к служанке.

— Но, мэм, если вы выпьете это, то почувствуете себя гораздо лучше! Повариха сказала, что…

Элейн оттолкнула чашку, ее нисколько не волновало мнение поварихи или кого-то еще, живущего в эти варварские времена. Горячий шоколад опасно плескался у края чашки. Служанка нехотя забрала ее.

— Миледи, я только пытаюсь помочь вам. Джейми, тот, который лакей, рассказал, как плохо вам было прошлым вечером. И я сказала себе: Кейти, девочка, уверена ли ты, что захотела бы оказаться на месте ее светлости этим утром. Нет, мэм. И что же ты можешь сделать, чтобы твоей госпоже полегчало? А повариха сказала, что от похмелья нет ничего лучше чашечки горячего шоколада.

Элейн зажмурила глаза, чтобы спастись от режущего света, проникающего сквозь балконные двери. Голос девушки снова и снова эхом отдавался в голове, как будто там была пещера — звук проникал внутрь, отражался от стен и не мог выйти наружу, от чего возникала ужасная боль. «Заткнись же! — хотела она наорать на служанку. — И заодно закрой занавески!». Поток эмоций еще более усилил пульсацию головной боли.

Покрывало соскользнуло с коленей.

Глаза Элейн гневно распахнулись. Она одарила служанку свирепым взглядом.

— А сейчас мы оденем вашу светлость нарядно и красиво для его светлости.

Элейн схватила покрывало и натянула его назад на колени. Губы упрямо сжались в линию. Ее слишком сильно тошнит, чтобы бояться. Если «его светлость» так уж хочет завтракать с ней, то мог бы прийти в ее спальню. Тогда бы она его заблевала.

— Мэм…

Элейн развернула ладонь левой руки и сделала на ней яростное царапающее движение правой рукой.

Служанка стремглав ринулась к столу и вернулась с перьевой ручкой, чернилами и бумагой. Она отдала письменные принадлежности Элейн, затем встала, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. Обрамленное чепчиком лицо внезапно озарилось догадкой. Кейти ринулась назад к столу и вернулась с Библией, чтобы подложить ее под листы бумаги.

Элейн какое-то время пристраивала тяжелую Библию на коленях. Проверила бумагу, ручку, бумагу, увидела удлиненную бусинку чернил на конце пера.

Как она должна обратиться в письме? Она не знала даже имени этого смуглого монстра с коричневыми волосами и изуродованным шрамом лицом.

Ха, вот это весело. Она не знает имени своего предполагаемого мужа, знает его только как «милорд» и «его светлость». Она даже не знает, как правильно написать имя Морриган! Нужно ли его писать с одной «р» или двумя, с «и» или «е», с «а» или «э»?

Ну ладно, в конце концов, это можно опустить. Но с обращением пришлось повозиться. Надо ли написать «Мой дорогой лорд»? Нет, это звучит кощунственно, очень похоже на плагиат песни Джорджа Харрисона. «Дорогой мой лорд»? Нет, нескладно звучит. В конце концов, она вывела:

Мой лорд,

У меня болит не только горло, но и живот. С сожалением сообщаю Вам, что не способна присоединиться к Вам за завтраком.

С искренним уважением, Ваша жена.

Элейн откинулась на подушки. Слова плясали и прыгали перед глазами. Что-то было неправильно. Она прищурилась и поднесла лист к глазам. Точка над «й» напоминала дырку в пончике, а пересекающиеся линии в «ж» казались чьим-то тормозным путем. Нет, что-то еще. Чем больше она вглядывалась в записку, тем более прыгающими становились слова, и казалось, что под нею закачалась даже кровать.

Свернув записку, Элейн торопливо протянула ее служанке. Как там она себя называла в том нескончаемом монологе, которому позавидовала бы даже Хэтти? А, Кейти.

Служанка осторожно взяла записку.

— Кому это, миледи? Его светлость… — свирепый взгляд Элейн остановил ее. — Вы хотите, чтобы я передала письмо его светлости?

Элейн кивнула, все еще сердито глядя на нее.

Служанка удалилась.

Элейн расслабила лицевые мышцы. Ей слишком плохо, чтобы быть в гневе. Ей слишком плохо, чтобы думать. Она выскользнула из кровати. Голова наполнилась гулом. Съежившись от пронзительного шума, она переступила через упавшую Библию, подкралась к двери и тихо повернула ключ в замке. Прикрыв глаза от жалящего света, она закрыла занавесками балконные двери. Затем сбросила с кровати лишние подушки, заползла под покрывало, накрылась с головой и немедленно заснула.

Чарльз сердито посмотрел на служанку:

— Что это? Тебе было сказано, моя хорошая, подготовить госпожу к завтраку. Немедленно.

Кейти присела в реверансе, наклонив голову так, что ему стал отлично виден верх чепца. Рука в черном рукаве протягивала свернутый лист бумаги.

— Ее светлость, она приказала мне передать это вам, милорд.

Взяв записку, Чарльз внимательно изучал ее содержимое. Немедленно его нахмуренное лицо прояснилось, уголки губ поползли вверх.

Мой лорд?

Морриган отправила служанку не по адресу. Записку надо было отправить Богу, а не человеку [10].

Болит живот?

Чарльз не считал, что у Морриган есть чувство юмора. И хотя он был более чем уверен, что она не хотела развлечь его запиской, тем не менее, она это сделала. Причем очень сильно. Как можно лучше описать похмелье, чем словами «болит живот»?

Его взгляд задержался на концовке. Ваша жена. Какую игру она затеяла? Сперва надела кольцо, а теперь подписывается подобным образом. И это та женщина, которая игнорировала супружеские обеты весь прошедший год.

— А Хэтти была с госпожой?

Девушка осталась склоненной в поклоне:

— Нет, милорд. Утром ее держали в своей комнате. Милорд, я сделала то, что вы сказали мне, но миледи, она чувствует себя так плохо.

Чарльз сдержал усмешку.

— Ты можешь вернуться к своим обязанностям, Кейти. Дай ее светлости проспаться, то есть, поспать несколько часов, затем подготовь к обеду. Пища, без сомнения, успокоит ее живот. И подготовь ей ванну.

Служанка неловко поднялась:

— Слушаюсь, милорд.

Она тихо отступила к двери.

— Кейти?

Девушка снова склонилась:

— Милорд?

— Когда миледи проснулась этим утром, горло все еще беспокоило ее?

— Да, милорд, по крайней мере, она ничего не говорила, милорд.

— Очень хорошо. Ты можешь идти.

Чарльз вызвал Морриган к завтраку, руководствуясь частично жестокостью, частично любопытством. И вот теперь это письмо.

Она не разочаровала его.

Хотя бы один раз.

Чарльз подошел к буфету и положил на тарелку бекон, колбасу, грибы, жаренные яйца, приготовленные с пряностями почки, кусок ветчины и тост. Он разглядел пышную горячую булочку с начинкой из изюма. Она тут же присоединилось к груде еды.

Чарльз ел с целеустремленной концентрацией, почти чувствуя, как пища поглощает оставшийся в теле алкоголь. Он задумался, каково же там Морриган в одиночестве — и усмехнулся, поглощая тост. Очевидно, что не очень хорошо. Очень жаль, что она не спустилась к завтраку. Он бы получил еще большее удовольствие от пищи, зная, что каждый съеденный им кусок только добавляет мучений ее «больному животу». Чарльз наколол на вилку большую почку и замер, не донеся ее до рта.

Что-то было неправильно.

Ее записка. Что-то в записке Морриган было не так.

Он опустил вилку на тарелку и развернул записку. Почерк был небрежным, но этого следовало ожидать. По содержанию… ну ладно, возможно Морриган обладает какими-то неизведанными еще глубинами. Нет, это был…

— Вы не можете увидеть ее, она борется с искушением!

— Дайте мне пройти, черт вас возьми. Морриган — моя жена. Я буду видеть ее всегда, когда пожелаю.

— Нет, я не позволю вам беспокоить ее; это грех, что муж беспокоит жену при свете дня!

Чарльз твердо отодвинул Хэтти от дверного проема и вошел в комнату Морриган. Его «жена» сидела за столом. Перед ней лежал лист бумаги, на котором она что-то тщательно писала, поглядывая в раскрытую большую Библию.

— Moрриган, моя дорогая, я приехал, чтобы взять вас на прогулку. Это плохо для здоровья — целыми днями сидеть в этой комнате. Пойдемте, утро просто замечательное. Дождь закончился; сияет солнце.

Mорриган продолжала писать, как будто его там не было, как будто она в добавок к своей хромоте была еще глухой и немой. Он подавил искру раздражения.

— Что вы пишете? — Чарльз прошел к столу, отвратительный смрад Хэтти следовал за ним. Он сдержал порыв повернуться и вступить с ней в прямое противостояние.

— Можно посмотреть?

Не дожидаясь согласия, Чарльз склонился над плечом Морриган. Она переписывала текст из Библии. Ее почерк был тяжеловесно медленным с необычным левым уклоном. Даже тот факт, что она писала левой рукой, не объяснял такую степень уклона.

— Морриган, вы часто делаете это? Переписываете Библию?

Морриган подняла на него черные глаза. Эти глаза должны были казаться привлекательными, но все больше и больше начинали напоминать бездонные колодцы.

— Да, конечно, милорд. — Она открыла ящик, достала пачку листов и вручила ему.

Чарльз непонимающе уставился на бумагу, затем снова опустил глаза вниз, погрузившись в эти колодцы, похожие на глаза. Глаза змеи. Он видел такие глаза у кобры перед нападением.

Неожиданно его разум осознал то, что сначала увидели глаза, когда он брал в руки стопку бумаги. Пристальный взгляд метнулся к тяжелой кипе листов в руках. Он медленно проглядел их — больше ста, двухсот, трехсот листов бумаги. Может даже четыреста. Излишний левый уклон действовал почти гипнотически, скорее как повторения в янтре. [11]

Чарльз снова сосредоточился на записке Морриган.

— Милорд?

Он взглянул на стоящего в дверях лакея. Дверь была открыта ровно настолько, чтобы он смог протиснуться, заведенной за спину правой рукой он придерживал ручку двери, как будто мешая кому-то ворваться. Чарльз заметил, как мужчина и дверь резко дернулись.

— Простите меня, милорд, но…

— Прочь с дороги, ты проклятый сассенах! Когда лорд узнает, что я хочу сказать, он выслушает меня!

Дверь и лакей дернулись снова, отлетев в разные стороны: дверь открылась, хлопнув по наружной стене, а лакей растянулся на мраморном полу в коридоре. В дверном проеме во всем своем мрачном, грязном великолепии стояла Хэтти, более чем когда-либо похожая на бульдога с торжествующими злорадными глазами и неразборчивым рычанием. Лакей поднялся на ноги и ринулся к старой ведьме.

— Достаточно, Роди.

Чарльз посмотрел на Хэтти, которая так долго при каждом возможном случае игнорировала его, а теперь сама искала встречи.

— Ты можешь идти, — добавил он, обращаясь к раскрасневшемуся лакею.

Хэтти впилась взглядом в лакея, затем посмотрела на Чарльза. Переполненное злобой лицо осветилось самодовольным триумфом, как у собаки, зажавшей между зубами желанную кость и гордо демонстрирующей свой трофей проигравшим дворняжкам.

— Пожалуйста, может, вы соизволите войти? — самым учтивым голосом спросил Чарльз. — Закройте дверь. Сейчас же. Я полагаю, что вы хотите что-то обсудить со мной?

Хэтти закрыла дверь:

— Да, зуб даю, что вы не захотите, чтобы хто-нибудь услышал то, что я скажу. Не так ли, ваша светлость?

Хэтти уставилась на стремительно вставшего со стула смуглого барона-варвара. Он был в вылинявшем зеленом утреннем сюртуке, облегающих кожаных бриджах и в сапогах, столь блестящих, что они отражали солнечный свет, льющийся из открытых окон. Такой приземленный и с низменными желаниями. Она скрестила руки на сморщенной груди.

— Да, я хочу кой-чего вам сказать. И когда я расскажу все, вы не захотите снова принять свою женушку. Не-а, вы позволите ей вернуться к священнику, который почистит ейную душу от зла, и дадите ей жить жизнью, приличествующей богобоязненной женщине, как это было прежде, до того, как вы стали ее беспокоить. Она — зло, которое рожденное от грехов Люцифера и Иезавель. За ней присмотр нужон. Ага, вот так.

Глава 10

Моя леди,

Полагаю, Ваши больные горло и живот оправились достаточно, чтобы позволить Вам присоединиться ко мне за ужином. Я распорядился, чтобы в Вашу честь были приготовлены специальные блюда. Чувствую уверенность, что Вы не станете разочаровывать ни меня, ни моего повара. Поскольку Вы, без сомнения, осознаете, что наши предыдущие договоренности все еще остаются в силе.

Ваш покорный слуга и неизменно Ваш муж.

Элейн изучила записку, смелый четкий подчерк, слова сквозят сарказмом. Почему он не обратился к Морриган по имени? Почему не подписался своим собственным?

— Миледи, время готовиться к ужину. Я приготовлю платье. Вы будете в нем очаровательны.

Элейн раздраженно набросала записку, желая ничего иного, кроме покоя. Кейти прочитала ее и моментально разрыдалась:

— Мистер Фриц говорил, что меня наняли заботиться о вас, что я могу быть служанкой нашей леди, пока лорд не найдет кого-нибудь еще. На эти деньги я смогу купить детям ботинки. О мэм, пожалуйста, не отсылайте меня! Я уже сказала другим слугам. Если вы не нуждаетесь во мне теперь, они подумают, что я лгала, а лорд решит, что я вам не понравилась, и попросит меня с сестрой уйти, и… и я больше никогда не увижу мистера Фрица, и… о, пожалуйста, мэм, пожалуйста, дайте мне шанс.

Элейн не была точно уверена, о чем это излияние: о разрушенных ли амбициях или босых детях, испорченной репутации или о расставании влюбленных, проливших море слез.

Как бы то ни было, легче было согласиться, чем выносить причитания девицы. И Элейн уступила.

Кроме того, если бы она отослала Кейти, лорд мог повторно прислать к ней Хэтти.

Элейн уперлась лишь тогда, когда служанка стала настаивать на облачении «миледи» в корсет.

В конце концов, Кейти оставила ее в тишине и покое. Мысли Элейн возвратились к записке лорда и своему предыдущему сообщению. Почему он обращался к ней так же, как она обращалась к нему в предыдущей своей записке, только заменив пол, но точь-в-точь?

Она знала, что-то было неправильным, когда она писала прошлую записку. Но что? Почему, ох, почему она не могла вспомнить? Все утро было затуманено болью и тошнотой. Она помнила Кейти, отдергивающую гардины, бесконечно трещавшую про одевание госпожи, чтобы присоединиться к «его светлости» за завтраком; затем служанка добавила новых страданий, сунув чашку этого противного горячего шоколада ей в лицо.

Элейн написала записку, пребывая в отчаянии, заявляя…

Она утверждала, что у нее болит живот.

Это было причиной, почему он написал записку в таком тоне. Небольшое упоминание выдавало сарказм. Ей очень повезет, если он решит, что она всего-навсего просто тупица!

Но было что-то кроме этого. Боже мой! Почему она никак не может вспомнить?

Что-то, что он также уловил. Зачем еще тогда подражать ее манере обращения? Успехи Элейн в подделывании подчерка Морриган были довольно хорошими, чтобы выдержать проверку, конечно, если не класть написанное рядом с оригиналом. Так что же?..

Раздался звон, возвестивший время ужина. Забавно, но гонг звучал лишь тогда, когда лорд находился в доме. В дверь поскребли. Элейн секунду колебалась. Хэтти не была настолько неуверенной. Равно, как и «его светлость» не стал бы царапаться в дверь. Кроме того, она заметила, что здесь была у каждого своя манера стучаться — такое же свойство личности как, к примеру, голос или подпись. Кейти барабанила одним образом, служанка, выносившая ночной горшок, — другим, по-своему звучали и слуги-мужчины. Этот стук определенно походил на манеру стучаться слуги мужского пола. Элейн открыла дверь. Лакей, которого она видела прошлой ночью, одетый в черно-красно-белую ливрею, низко поклонился.

— Милорд послал меня, чтобы я проводил вас к обеду, миледи.

Элейн посмотрела на многочисленные ряды взбитых пышных буклей, аккуратно уложенных друг против друга. Проводить ее? Конечно, лорд доверял собственной жене самостоятельно дойти до обеденного зала?

На сей раз Элейн не стала долго держать слугу в поклоне. Тщательно закрыв дверь, она пошла впереди его, показывая полную осведомленность о местоположении столовой.

Коридор мерцал зловещими тенями. Роящиеся в голове мысли стучали в такт движению. Он знает, что я не Морриган. Шаг. Как он мог узнать? Правая нога. Он знает. Левая нога. Как он мог узнать?

На гранях хрустальной люстры играли миллиарды огней. Ступая на черный, испещренный прожилками мрамор лестницы, она продолжила свое движение, мысленно повторяя. Он знает, он знает…

Элейн замедлила шаг, позволяя слуге нагнать ее. Он открыл двойные двери и поклонился. Она сделала решительный вдох и вошла в столовую.

В комнате было пусто, если не считать слуги-официанта. Элейн задумалась, почему сопровождающий ее лакей с невозмутимым лицом старательно избегал встречаться с ней взглядом: из-за того, что он — слуга, а она — леди, или оттого, что смущен ее пьяным поведением прошлой ночью?

Лакей отодвинул стул. Элейн села, предусмотрительно подхватив руками юбку, чтобы подол не зажало, когда стул быстро пододвинулся. На какое-то мгновение ее волосы свесились вперед темным покрывалом.

Немедленно обе упавшие пряди были пойманы и убраны с лица. Элейн откинулась на спинку стула. Наверно, слуга, осмелевший после пьяного поведения госпожи, не смог удержаться?

Нежные руки расправили волосы по спинке стула. Прежде, чем Элейн успела запротестовать, горячие ладони переместились ниже, надавив на плечи. Уверенные большие пальцы легко скользили взад и вперед по гладкому шелку платья, затем сделали паузу, исследуя впадинки ниже плеч, разглаживая, измеряя выпуклости ключиц.

Нет, это был не обнаглевший слуга. Элейн старалась не поддаваться постепенно охватывающему ее расслаблению. Слабая наэлектризованная нить, бегущая от пылающих рук, пронеслась по плечам к кончикам грудей, соскам, которые он уже видел, возможно, даже пробовал. Покусывал.

Прилагая неимоверные усилия, Элейн боролась с нарастающим приступом неуместных ощущений.

Нет, не слуга ласкал ее. Элейн узнала бы прикосновение лорда в любом месте, в любое время.

К беспощадным пальцам присоединились и остальные. Он еще раз слегка надавил ладонями на плечи, затем провел пальцем по краю выреза платья, скользнув рискованно близко от неприкрытой части груди.

— В действительности, дорогая, нет никакой нужды выставлять напоказ свои… прелести. Думаю, мы уже выяснили, что подобные им исключительны и редко у кого встречаются.

Горячая волна накрыла лицо и грудь Элейн. Почему она не позволила Кейти зашнуровать ее в один из тех чертовых корсетов? Неужели он подумал, что она пытается соблазнить его?

Сильные горячие руки напряглись и расслабились. Легкое касание шевельнуло волосы на макушке — поцелуй? — затем… она стала свободна от лишающих воли ласк. Он сел слева от нее прямо во главе стола.

Элейн пристально разглядывала его.

Волосы, казавшиеся ей раньше коричневыми, пылали богатством оттенков, подобно блестящему каштану. Ее современники из Чикаго, молодые яппи, сгубили бы здоровье, добиваясь такого золотистого загара смуглой кожи, эффектно оттененной белоснежной рубашкой. Черный смокинг, казалось, был снят с витрины «Джингисс формэл уэр» [12], и столь же отличался от ливрей слуг, как и ее платья в большом шкафу — от униформы служанок. Незначительные детали отличали костюм лорда от одежды двадцатого столетия: у лацканов пиджака были округлые края, покрой был более сложный, облегающий, подчеркивающий превосходное телосложение. Жилет плотно прилегал к плоскому животу, а брюки сидели так, что не оставалось никакой свободы для воображения. Она прошлась по выпуклости в его паху оценивающим взглядом.

— Дорогая.

Элейн торопливо подняла глаза. Бриллиантовые запонки скрепляли белоснежные манжеты. Каждая частица его блестящих синих глаз была холодна и тверда.

— Со мной что-то не так? — спросил лорд. Он взглянул вниз, расправляя на коленях салфетку, коротко задержался на выпуклости в промежности, прежде чем накрыть ее складками белого шелка.

Элейн следила за его намеренно провокационными действиями, потом, одернув себя, быстро перевела взгляд на лицо. Он ждал. Длинный рот с полной нижней губой растянулся в насмешливой улыбке, холодные глаза сверкали с понимающим блеском. Он выглядел так, словно прятался под ее кроватью и оказался свидетелем такого, что человек любого пола не имеет права видеть.

Элейн почувствовала, что залилась краской от груди до кончиков ушей.

Его улыбка стала еще шире.

Загорелая рука соскользнула вниз. Элейн в смятении затаила дыхание. Перед ней аккуратно поставили тарелку с супом.

Желудок в предвкушении заурчал. Кейти чуть раньше приносила ей обед, барабаня в закрытую дверь так громко, что можно было разбудить мертвого, но, разрываясь между головной болью и желудочными спазмами, Элейн была не в состоянии принимать пищу. Игнорируя понимание, вспыхнувшее в синих глазах лорда, Элейн накрыла колени салфеткой и взяла столовую ложку.

Ее рука замерла на середине. Она тревожно уставилась на еду. Большие желтые шары катались по дну тарелки. Сам суп представлял собой темный желтый бульон, заполненный маслянистыми каплями. Элейн подняла глаза в тот момент, когда слуга поставил перед лордом точно такую же тарелку, в которой, однако, было иное содержимое. Лорд взял свою ложку и открыто усмехнулся, демонстрируя два ряда ровных белых зубов.

— Яичный суп, моя дорогая. Кушайте на здоровье. Здешнее сельское население питает огромную веру в репродуктивную силу яиц. Повар приготовил этот особенный деликатес специально для вас. — Его улыбка исчезла. — Ешь.

Элейн осторожно опустила ложку в суп, стараясь не потревожить большие желтые шары со дна тарелки. Это было очень жирное желтое варево, не страшней обычного насыщенного куриного бульона. Не дурно. Возможно, если слегка поперчить…

— Слуги находят весьма странным, что мы уже год, как женаты, — суп пролился из ложки Элейн, — а все без видимых результатов. Отсюда эти особые блюда. Повара серьезно настроены побить все пари, как видишь. Они решили обеспечить нас яйцами, чтобы я, в свою очередь… — лорд изящно потягивал прозрачный бульон из своей тарелки, — …обеспечил вас спермой. Что случилось с вашей левой рукой? — Его голос переменился от шелкового до стального. — Это болезнь распространяется все шире?

Элейн подавилась. Ложка упала в тарелку, забрызгав лиф шелкового платья куриным бульоном. Желтки перекатывались взад и вперед.

Она почувствовала, как кровь отхлынула от головы.

Ничего удивительного — пальцы Морриган были такими же неуклюжими, как и ее собственные в двадцатом столетии, которыми она привыкла стучать по клавишам, а не царапать пером. Элейн с опозданием поняла, что у Морриган было совершенно законное основание писать с левым уклоном, настолько сильным, что она чуть не вывихнула себе запястье, когда имитировала ее почерк.

Морриган была левша.

А Элейн — правша.

Рука, одетая в черное, дотронулась до ее груди в тот момент, когда Элейн дотянулась до бокала правой, — нет, левой рукой. Она сжатыми пальцами держала стеклянный фужер, пока слуга вытирал лиф платья полотенцем.

Вытирал ее груди полотенцем!

В то время как он наблюдал, черт подери его глаза! Неужели лорда ничуть не волновало, что слуга прикасается к его жене?

— Могу предположить, дорогая, что после вчерашнего опыта вы предпочтете что-то с менее негативными последствиями, — непринужденно заметил лорд. Он аккуратно опустил свою ложку в суп. — Джейми, принеси ее светлости стакан свежего молока.

Элейн свирепо взглянула на невозмутимое лицо слуги. Джейми, лакей, очевидно, поставил в известность не только весь штат «пьянствующей» миледи, но и самого лорда. Лакей сложил и повесил на руку белое полотенце, которым обхаживал Элейн. Затем ловко вытянул бокал из ее пальцев.

— Хорошо, мой лорд.

Элейн зло уставилась на «лорда». Она ненавидела молоко после ужасного пикника в четвертом классе, когда ее укусил пони. Тогда в качестве дополнения к плотоядной лошади прилагалась еще и корова с большим раздувшимся выменем. Каждый ребенок был вызван, в ее случае — принудительно, сжать горячее узловатое вымя, чтобы, как выразился учитель, извлечь совершенный природный напиток и исследовать полученную субстанцию — молоко! Горячее, свежее, прямо из-под коровы, которая стояла и бесконечно жевала-пережевывала жвачку. С таким же успехом можно было б выпить и слюну животного, заключила тогда девятилетняя Элейн.

Или мочу. Корова также имела противную привычку вертеть хвостом в непосредственной близости от лица, что постоянно напоминало о близости вымени к менее привлекательной части тела.

Его светлость улыбнулся. Он наслаждался происходящим. Как будто знал. Но откуда он мог знать?

Если только Морриган также не любила молоко.

Он и Морриган были женаты уже год.

Что еще было общим у Элейн с Морриган? А что нет?

Лорд степенно прикончил свой суп. Элейн от всего сердца желала, чтобы он захлебнулся или чтоб у нее были эти шары из оставшегося бульона, чтобы метнуть их ему в физиономию.

Она опустила взгляд и заметила шарики сваренных вкрутую желтков яиц. Усмешка затаилась в уголках ее рта. Отлично, у нее остались шары, если только она посмеет их использовать.

Рука в черном возникла перед Элейн и поставила стакан рядом с тарелкой супа. Вещество в бокале было белым и пенистым, как слюна бешеной собаки. Большой желтый глаз выглядывал со дна стакана.

Сырое яйцо.

Элейн поняла, что чувствует хамелеон. Сначала она покраснела от смущения, затем побелела от шока. Элейн была уверена, что сейчас она позеленела от раздражения.

Сырое яйцо!

Сделав глубокий вдох, она вызывающе вскинула взгляд.

— Морриган, если вы не выпьете, я приму это как знак того, что ваш организм готов к зачатию ребенка. Я хотел вам дать день-два, чтобы вы оправились от болезненного состояния. Но если вы чувствуете, что готовы…

Элейн выпила теплое молоко. Когда она добралась до яйца, оно проскользнуло без последствий, фактически безвкусное. Лакей забрал пустой стакан. Элейн подавила отрыжку, чувствуя себя словно Рокки на тренировке.

Его светлость улыбнулся с подлинным изумлением. Он действительно был весьма красив, когда не вел себя холодно и скверно. Золотые и медные искры вспыхивали в его каштановых волосах. Он поднял руку и скомкал в кулаке белую шелковую салфетку, которая накрывала его промежность.

Элейн отодвинулась, к ней вернулись страх и неуверенность. Что если это был тест? Что если Морриган ненавидела не только молоко, но, возможно, и яйца, — так сильно, как сама Элейн их терпеть не могла? Что если она настолько не переваривала это все, что после у нее всегда начиналась рвота?

Лорд нежно вытер рот Элейн своей салфеткой, коснувшись губ гладким шелком. Под тканью чувствовалось прикосновение шершавых, мозолистых кончиков пальцев.

Он был нежен с Морриган четыре ночи назад? Или обращался с ней как вчера с Элейн, используя язык, зубы и примитивную силу? Лакей забрал их суповые тарелки. В последующей еде все также преобладали яйца. Лорд лично ухаживал за женой, накладывая из бесчисленных тарелок и чаш, которые приносил слуга, по нескольку ложек каждого блюда ей на тарелку. Элейн съела все, что стояло перед ней, осторожно манипулируя вилкой в левой руке. Она боялась принять, боялась отказать, практически оцепенев от понимания, что он знал, что что-то было не так, — от понимания, что она провалила этот экзамен еще до того, как подняла ту треклятую столовую ложку.

Лорд кинул свою салфетку на стол.

— Джейми, принеси портвейн. Не надо уходить, Морриган. Уверяю, я могу прекрасно выпить как с вами, так и без вас. Итак, что вы думаете о вашем особом питании?

Слуга унес блюда Элейн. Ее мысли поспешно громоздились одна на другую в поисках ответов.

Морриган оставила бы лорда со своим портвейном? Он часто выпивал после обеда? Как он не запьянел после всего вина, что поглотил за обедом?

Боже! Морриган была левшой. Как теперь следовало вести себя Элейн?

Она стала рассматривать живопись на стене напротив. Группа охотников в красных пальто, скачущих на лошадях, окружила охваченную паникой лису.

Чего еще Элейн до сих пор не знала о Морриган?

— Морриган, вы помните, я говорил, что не желаю видеть ваше скверное настроение, да или нет?

Элейн оторвала взгляд от пойманного в ловушку животного. Глаза лорда вновь превратились в синие осколки.

Она кивнула.

— Итак, вы довольны своей особой едой?

Вспыхнувший гнев, сопровождаемый отчаяньем, быстро угас. Та записка. Черт его побери. Чего он хотел?

Она коротко кивнула, дважды.

— И вы сейчас чувствуете себя более предрасположенной к зачатию?

Не было нужды колебаться в этом вопросе. Элейн энергично замотала головой.

Веселость вновь вернулась на лицо лорда. Он откинулся назад, позволяя лакею забрать свои блюда.

— Тогда, возможно, мы должны совершить паломничество к Сернскому исполину [13]. Как я понимаю, для женщин очень полезно спать в пределах границы члена гиганта. А он действительно огромен. У него только член длиной в восемнадцать футов. К большому стыду смертного человека.

Лакей наполнил бокал темно-красным вином. Лорд махнул левой рукой в сторону хрустального графина. Слуга поставил портвейн на стол и отступил. Где-то позади Элейн мягко открылась и закрылась дверь.

Лорд пригубил вино, глядя на Элейн поверх края бокала. Он сделал большой глоток, прежде чем поставить бокал.

— Могу вас уверить, что сделаю все возможное и со своими обычными смертными размерами. — Он поигрывал ножкой фужера. — Местные жители на Белтейн [14] все еще танцуют вокруг майского дерева, установленного на сердце гиганта. Или, возможно, не на сердце. Ну, так как, вы хотели бы поскакать на майском дереве, моя дорогая? Приватно, разумеется.

Элейн уставилась на свой кубок с водой. Отражаемое пламя танцевало в хрустале.

Лорд выпил стакан воды после бокала портвейна. Его глаза оставались прикованными к Элейн, словно она была самой увлекательной вещью, которую он когда-либо видел. Или была неизвестного вида насекомым.

Мочевой пузырь Элейн увеличился до точки разрыва. В конце концов, даже сильная воля в безвыходном положении не сможет сдержать позывов природы. Элейн поднялась со всем достоинством, насколько позволяла искалеченная нога, и двинулась к двери.

Со стороны стола раздался оглушительный грохот, упал стул. Элейн сделала рывок к двери. Ее схватили за левое плечо и повернули вокруг.

Она споткнулась. Правой рукой лорд подхватил предательское тело Морриган, затем твердо положил обе руки ей на плечи.

Его плоть излучала горячую, живительную мощь.

Он тщательно и напряженно изучал ее.

— Хэтти приходила ко мне сегодня. Она сказала, что вы делали скверные вещи, когда лежали одна в кровати. Говорит, что вы «играли» сами с собой. Сказала, что вы грешили против Бога и человека. Против меня. Это правда, Морриган? — Большие пальцы обхватили ее шею. — Вам больше нравятся свои собственные прикосновения, чем ласки мужчины? Чем мои? Я мог бы дать так много, если бы вы только…

Элейн умерла тысячу раз, смотря в эти синие глаза. Было плохо оттого, что Хэтти издевалась над ней, но сказать ему подобную вещь! Не имело значения, что опрос, который она слышала по радио, уверял, что 99 % людей в мире делали это, а оставшийся 1 % — лгал, что не делал. Не важно, что, насколько она знала, Морриган не делала это в отличие от самой Элейн, но, будучи в чужом теле, она не касалась себя там. Не имело значения, что выражения его лица не было осуждающим. Хуже. Он смотрел на нее с жалостью, словно знал — то, что она делала раньше со своим телом, было жалким подобием. Как будто отвергая его, она невежественно, по-детски отвергала себя.

Элейн хотелось провалиться сквозь землю. Хотелось кричать от досады. Вместо этого она уставилась на него широко открытыми немигающими глазами, скрывая смущение, дрожа от слабости, которую чувствовала даже сквозь замешательство: плотно стиснув зубы, застыв на месте, словно холодный мрамор, как статуя возле лестницы. Да, именно так: она хотела бы превратиться в бездушное изваяние, в ничего не чувствующую, ни о чем не думающую статую.

Элейн обдало потоком холодного воздуха. Освещенный свечами стол поплыл перед глазами, что было бы тревожным знаком, если б хватило времени разобраться во множестве беспорядочных ощущений. Она ударилась спиной о дверь, с силой выдыхая воздух из легких. Левая нога подкосилась. Элейн схватилась за дверную ручку, ноги стали, словно желе или сырое яйцо, которое она съела для увеличения плодовитости.

— Уйдите отсюда! Просто уйдите!

Элейн вышла. Она прислонилась спиной с противоположной стороны двери, укрывшись от слуг и гнева лорда. Она чувствовала себя, как будто пробежала милю, как будто спрыгнула с горы. Как будто стала единоличной владелицей контрольных пакетов акций Хьюлетт-Паккард, ИБМ и всех других воротил компьютерного мира.

Как будто она потеряла что-то невероятно драгоценное.

Стакан ударился о дерево с такой силой, что дверь задребезжала. Элейн чувствовала каждый осколок, каждую каплю жидкости. Что-то прохладное и влажное скатилось вниз по ее щеке. Она вытерла слезу тыльной стороной руки.

Сумасшедшая. Она крайне, крайне безумна.

Как этот мир.

Как этот лорд.

Постепенно до Элейн дошло, что, кроме нее и лорда с другой стороны двери, здесь есть кто-то еще. Краем глаза она заметила лакея в черно-бело-красной ливрее, который неподвижно замер у двустворчатых дверей. Это был все тот же слуга, который привел ее сюда, и, без сомнения, тот самый, кто помог ей забраться по лестнице предыдущей ночью.

И сейчас он был очевидцем.

Она распрямила плечи и двинулась к лестнице.

Как будто это вообще имело какое-либо значение.

Чарльз уставился на забрызганную вином дверь, потом перевел взгляд на свою пустую руку, на осколки бокала, искрящиеся на деревянном полу в растекающейся красной луже, затем снова на свою пустую руку. Равномерная струйка портвейна, стекающего с двери, — капля за каплей настойчиво добавлялись к лужице впустую растраченного вина.

Он сходит с ума. Настоящий сумасшедший, подумал он, блуждая взглядом по двери. Поток вина разделился: тоненькая струйка скатывалась медленно вниз по красивым прожилкам дерева, в то время как основной поток устремился вперед, чтобы присоединиться к растущей лужице. Проклятое золотое кольцо на протяжении всего ужина светило обещанием каждый раз, когда она поднимала свою вилку или кубок с водой. Напрасные, пустые обещания.

Всю ночь он пытался вызвать отклик у своей жены, найти намек на страсть, что обещало ее обнаженное тело. Но все напрасно. Ее глаза, смотрящие в его, были холодными, безжизненными, как растекшийся по полу портвейн.

Этот сочившийся поток мог бы быть ее кровью. На какое-то мгновения ему захотелось, чтоб это было так. Он хотел, чтобы дверь была ее головой. Он хотел заставить ее быть той женщиной, в которой он нуждался.

О Господи. Он не должен был приходить. Ему следует уйти на этот раз. Уйти, прежде чем он уничтожит их обоих.

Игнорируя хруст стекла под ногами, Чарльз широко распахнул дверь столовой.

— Прикажи груму седлать мою лошадь, Джон.

— Хорошо, милорд. — Лакей поклонился, старательно пряча эмоции на лице, хотя лорд не обернулся, чтобы оценить усилия. Барон оставил за собой красные следы на мраморном полу, необычайно плотные для портвейна. Пожимая плечами, Джон выпрямился. Не его это дело, что хозяин уничтожил дорогостоящую вещь, пусть даже и принадлежавшую ему. И уж конечно, не его делом было высушивать глупые слезы впавших в детство баронесс.

Глава 11

Элейн накрыла голову подушкой и, протестуя, застонала. Стук продолжался.

— Впусти меня, девочка! Лорд уехал и больше не будет вмешиваться

не в свое дело. Открой, говорю, дверь, Морриган Гэйл!

Бум, бум!

— Открой сейчас же!

Элейн села в кровати, утренняя дезориентация после сна сразу же рассеялась от этого голоса. От этой женщины. Холод страха мурашками стал карабкаться вверх по позвоночнику.

— Повторяю, моя девочка: лорда нет, чтобы вмешаться, и ты получишь по заслугам. Я не позволю дьяволу забрать твою душу!

Лорд уехал.

Облегчение рассеяло признаки страха, который, наплевав на законы гравитации, только что поднимался вверх по спине Элейн. Ей больше не надо волноваться, что ее прервут в неподходящее время, например, во время принятия ванны. Или что он позволит себе вольности, думая, что она его жена, а не посторонняя женщина. Она не окажется с ним лицом к лицу после всего, что он наговорил ей вчера вечером. Думая об этом, Элейн не спала большую часть ночи. И ей не нужно больше гадать, каким способом в очередной раз он проявит свою жестокость. Теперь она действительно могла сконцентрироваться на возвращении в свой собственный мир.

— Ты дашь мне войти, Морриган, девочка, или я не отвечаю за последствия!

Испуг заменил головокружение от передышки.

Он уехал!

Это означало, что теперь в руках Хэтти полная власть, без страха перед расплатой. Это означало, что Элейн была снова посажена в клетку. В инородное тело, в чуждое ей время и с сумасшедшей старухой в качестве тюремщика.

— Я слышу, ты там, непослушная девчонка! Я знаю, ты проснулась, весь день валяешься в кровати как безбожная язычница. Я не позволю тебе и дальше заниматься своими греховными делами. Сейчас же открой дверь!

Элейн выскользнула из кровати, немного опасаясь, что дверь в любой момент расколется под ударами кулаков Хэтти. Но вибрирующее дерево не треснуло, а ключ, хоть и дрожал и подпрыгивал в замочной скважине, прочно сидел на своем месте.

Хэтти скоро утомится, думала Элейн. Лорд вернется.

Но Хэтти не угомонилась. Видимо, это могло длиться днями или даже неделями, вплоть до самого возвращения лорда: Элейн была вынуждена уступить, так как тусклые лучи утреннего солнца стали уже яркими и золотистыми, а стук в дверь по-прежнему не прекращался. Вчера вечером они расстались не лучшим образом. Он бросил ей вслед бокал с вином. Оставить ее с Хэтти было хорошим методом наказания. Или способом сдержать ее дурные наклонности.

— Предупреждаю тебя! Я не позволю тебе встать на путь дьявола, Морриган! Покайся! Отопри счас же дверь и дай мне ключ!

Элейн вздохнула. Она действительно не могла позволить этой старой вороне запугивать себя, то есть Морриган, всю оставшуюся жизнь. И будь она проклята, если позволит себе или Морриган, как какой-то несчастной серой мышке, прятаться от взбешенной ведьмы.

Элейн подошла к вибрирующей двери. Голова пульсировала в такт ударов кулаков. Глубоко вздохнув, она повернула ключ.

Элейн резко отскочила назад, иначе ей было бы не избежать удара. Дверь отлетела к стене. Хэтти, в ворохе черных юбок, подобно вихрю, рванула в открывшийся проем. От удара по щеке левая половина лица Элейн взорвалась болью. То ли все это случилось одновременно, или так показалось Элейн, но на этот раз комната и тело закружились синхронно.

— Чтоб это было в первый и последний раз, ты, грешница. Еще скажешь мне спасибо, своей старой Хэтти, что она пришла и молилась Господу, да! Потому что Хэтти присматривает за своей маленькой овечечкой. Я не позволю тебе сбиться с пути, девочка. Нет, твоя старая Хэтти теперь позаботится о тебе.

Хэтти сложила руки ладонями внутрь, показывая, как, должно быть, Бог на небесах и она, Хэтти, со своей стороны, осуждают Морриган. Скрюченный кулак потянулся, захлопнув дверь. Потом потянулся опять, и маленький кованый ключ исчез из замочной скважины.

Элейн уставилась на руку, покрытую коричневыми пятнами, затем на торчащий из кулака ключ, который в этот момент стал для нее ключиком в двадцатое столетие. Остроконечные белые звезды, кружащиеся в голове дружным хороводом, объединились в одно гигантское горящее сияние. Элейн посмотрела в самодовольное лицемерное лицо Хэтти и позабыла все, чему ее когда-либо учили. Уважению к старшим. Уважению к тем, кто физически слабее ее. Уважению к личной неприкосновенности. Уважению к уважению.

Она набросилась на Хэтти, выкрикивая все оскорбления, все грязные слова, которые когда-либо слышала или видела на исписанных стенах туалета. Судя по разнообразию слов, извергающихся из ее рта, Элейн уделяла пристальное внимание изучению исписанных стен.

— Хорошо, Чез, говори же. Я вылечил твою ногу и обезболил душу, а ты сказал всего пару слов с тех пор, как утром перебудил весь дом, в самый, что называется, неподходящий момент. Если тебе не нравится моя компания, уезжай — я не звал тебя сюда вообще-то, — только ради Бога, прекращай накачиваться бренди словно водой! Кстати, оно, должно быть, французское. Ты жертвуешь потенцией, дружище.

Чарльз оторвал взгляд от полупустого бокала бренди. Слова жужжали в мозгу тучей надоедливых мух. Он тряхнул головой в надежде прогнать их, смутно догадываясь, что расплывчатый субъект, прислонившийся к каминной полке, — его приятель Дэймон и именно он издает эти жужжащие звуки, а он, Чарльз, должен, по крайней мере, попытаться расшифровать эту какофонию.

А он бы и попытался. Если бы мозги не были так сильно затуманены алкоголем.

Он удовлетворил себя тем, что сумел сфокусировать взгляд на силуэте друга. Дэймон был крупным мужчиной, таким же высоким и мускулистым, как Чарльз. Его волосы были темными, черными как полночь, темнее, чем у Морриган, — Чарльз вспомнил о рыжеватых искорках, вспыхивающих в волосах жены в свете горящих свечей во время ужина лишь от единственного воздействия на них мыла и воды. Нет, волосы Морриган не такие темные, как у Дэймона, кисло подумал он, в отличие от ее проклятого сердца. Чарльз залпом выпил бренди. Где-то за пределами библиотеки Вестминстерские часы пробили очередную четверть часа.

— Как… — он совладал со своим языком. — Как дела у Бэйнбринджа?

— Ей-богу, Чарльз. Езжай в Лондон и узнай все непосредственно из первых рук.

— Ему не следовало жениться на этой суке, его жене, — злобно пробормотал Чарльз в почти осушенный стакан с бренди. Завершая мысль, он допил оставшуюся жидкость. — Судьба улыбнулась тебе в тот день, когда эта сука бросила тебя, Дэм. — Он отсалютовал другу пустым бокалом.

— За то, чтобы этот Бэйн и я были счастливы, как прежде.

— За то, чтобы этому Бэйну подвернулась такая удача, что он смог бы посочувствовать тебе лично. Я догадываюсь, что это излияние жалости к самому себе имеет некое отношение к радостям священного союза.

— Она ледяная, Дэм. Холодна, как сосок ведьмы. Нет, холодней. Сам дьявол не смог бы добиться чего-нибудь от этой лицемерной девственницы-святоши.

Дэймон отпрянул от каминной полки, словно она внезапно обожгла его. Его адские глаза, черные, как глаза Морриган и ее сердце, широко распахнулись, так же как и его рот.

Губы Чарльза дернулись.

После всех распутных лет в Кембридже, проведенных втроем Чарльзом, Дэймоном и Бэйнбриджем, ему, наконец-то, удалось шокировать доктора Дэймона Шайлера, крайне нецеломудренного ученого и врача. Чарльз не мог вспомнить, что он такого сказал, чтобы вызвать такую реакцию друга. Впрочем, это не так уж важно — сам факт, что ему удалось шокировать Дэймона Шайлера, был поистине уникален. Он взорвался смехом, смутно удивляясь, кто, черт возьми, издает это глупое, идиотское хихиканье?

— Твоя жена — девственница, Чарльз? Вы женаты больше года, и твоя жена все еще девственница?

Чарльз вмиг протрезвел. Надувшись, он посмотрел в пустой бокал бренди.

— Что такое девственность? Кусочек кожи, которого там чаще всего даже нет. Эмоциональный барьер, который используют женщины, чтобы обменять его на драгоценности и титулы.

— Не могу поверить, что слышу это, — тут же ответил Дэймон, в темных глазах сверкнуло дьявольское веселье. — Чарльз, прославившийся своими знаниями тантрического секса, Чарльз, с которым я знавал и шлюх, и леди, одинаково умолявших о страсти, — и это тот самый Чарльз, который не может уложить собственную жену в постель?

— Я этого не говорил, — резко ответил Чарльз. Он вздохнул. Голова была тяжелой и разгоряченной. Ему показалось, что он находится в алкогольном забвении, винной нирване, не слыша эха молчаливого презрения Морриган. Он закрыл глаза, чтобы не видеть насмешку в черных глазах Дэймона, таких же, как у Морриган, — Боже, каким дураком он себя выставил! — и откинул голову на прохладную кожаную обивку кресла.

— Будь другом, налей еще.

— А почему бы и нет. На самом деле, думаю, что присоединюсь к тебе.

Пустой бокал из-под бренди выскользнул из пальцев Чарльза, он сразу же услышал звон стекла о стекло, всплеск жидкости, еще звон, другой всплеск.

— Да. Это определенно стоит отметить.

Бокал вернулся в руку Чарльза.

— Тот Чарльз, что знатоком известным слыл,

И шлюх и леди множество любил,

Но сердце юное ее не покорил,

И девственной женой отвергнут был.

Не плохо, да? Пьем до дна, мой друг.

Чарльз проигнорировал тост и проглотил половину стакана бренди, словно воду. Воду из Темзы, кисло подумал Чарльз. Взятой с той стороны от моста, куда выходят сточные трубы.

Он открыл глаза, чтобы поверх бокала взглянуть на Дэймона, смеющегося над ним.

— Эта чертова наседка сказала мне, что Морриган мас… мастурбировала.

— Проклятье, Чарльз!

Дэймон больше не смеялся. Чарльз снова его шокировал. Дважды за день. Чарльз залился смехом, схватившись за живот, надрываясь от хохота, он согнулся пополам, уткнув трясущуюся голову в колени.

Дэймон выдохнул. Или это, по крайней мере, походило на выпускание воздуха. Пукание тоже было своего рода выпусканием воздуха. Одним из тех звуков, ответственность за которые престарелые леди возлагали на невинных мопсов, возлежащих у них на коленях. Слезы потекли по щекам Чарльза. Все тело дергалось и тряслось. Как хорошо было смеяться, действительно просто смеяться. Уже больше года, как он не смеялся. С тех самых пор, как женился.

Чарльз схватился руками за подлокотники кресла и резко выпрямился. Дэймон маячил над ним, словно один из тех древнегреческих певцов.

— Певец, приятель. Я в единственном экземпляре, не в нескольких, как тебе, возможно, сейчас показалось. Сейчас я позвоню, чтобы принесли кофе, ты выпьешь его, а затем мы попытаемся докопаться до сути того, что довело тебя до такого состояния, прежде чем ты продолжишь ставить себя и свою жену в затруднительное положение. Comprendez? [15]

Чарльз бросил свирепый взгляд на Дэймона, но тот исчез. Пожимая плечами, он откинул голову и закрыл глаза. Следующим осязаемым чувством было ощущение того, что его макают в чашку обжигающе горячего кофе.

— Пей. Или я волью его в тебя через воронку.

Чарльз выпил. После нескольких маленьких чашечек горячей жидкости он сообщил своему сердечному другу, что лично воткнет воронку ему в горло, если тот не угомонится.

— Ладно, Чарльз. Если ты думаешь, что можешь справиться с этим сам, то тогда разъясни мне кое-что. Что это за чертова ерунда о том, что Морриган все еще девственница?

Чарльз провел руками по лицу и волосам. Они дрожали, словно он пил неделю, а не всего лишь каких-нибудь шесть или семь часов — он точно не помнил, сколько с тех пор прошло времени. Иисус! Чего он там наговорил? Ему просто хотелось с кем-то поделиться, требовалось дружеское участие того, кому было небезразлично, живой он или мертвый. И это все вылилось в импровизированное посещение друга Дэймона, который жил в тридцати милях к северу от его поместья.

Он поморщился, вспомнив взмыленные раздувающиеся бока лошади. Вспомнил унижение перед приятелем, вытаскивающим осколки графина из его ноги. Эхо пьяного хихиканья.

Безумие. Полное безумие.

Он вздохнул.

— Я этого не говорил. Ведь так?

— И что, черт возьми, ты имел в виду, говоря, что твоя жена занимается мастурбацией?

Чарльз улыбнулся. Он действительно помнил, что говорил это.

— Если бы ты видел свое лицо, Дэм, ты не был бы так прозаичен.

— Чарльз, ты говоришь о своей жене, ради Бога! Не о какой-то двухпенсовой шлюхе!

— Тогда позволь нам надеяться, что ты считаешь тайны своих друзей, такими же конфиденциальными, как и тайны своих пациентов, — холодно заметил Чарльз.

Внезапно мрачное лицо Дэймона посетила едкая ухмылка.

— Мои пациенты, в большинстве своем относящиеся к так называемым сливкам общества, не посмели бы признаться в том, в чем только что признался ты, из страха в дальнейшем встретиться со мной за каким-нибудь обеденным столом. Увы, теперь я боюсь встречи с твоей женой за каким-нибудь обеденным столом.

Чарльз вспомнил ее напыщенные разглагольствования и собственное крайне унизительное положение, когда Морриган отказалась присоединиться к его друзьям за свадебным завтраком, непреклонный приказ немедленно покинуть ее неприкосновенную спальню после того, как они приехали в его имение в Дорсете. Правая половинка рта потянулась вверх. Привычка, которую он заимел в Индии, после того, как стала затягиваться рана, и таким способом ему было легче всего уменьшать напряжение рассеченных мышц.

— Я искренне сомневаюсь, что это когда-нибудь произойдет, так что не строй планов отъезда из страны.

— Чарльз, ты знал, когда женился на Морриган, что она была не совсем обычной… дебютанткой.

Рука Чарльза беспокойно дернулась; кофе выплеснулось за края чашки.

— Я знал, — сказал он, уставившись на пролитую темную жидкость. — Я хотел… хотел… — Его пальцы сжали тонкий, но твердый английский фарфор. — Черт, уже не имеет никакой разницы, чего я хотел, не так ли? Меня поймали в ловушку, как и Бэйна, но вопреки твоему неверному впечатлению, брак был осуществлен, так что нет никакой надежды на аннулирование.

Он горько рассмеялся, глухо и с самоиронией.

— Что ты можешь прописать от этого, доктор Дэймон? Слабительное? Пиявки? Холодные ванны? Могу сказать тебе, что перепробовал всего предостаточно.

— Я бы прописал лекарственную дозу бренди…

Чарльз с надеждой посмотрел на своего друга.

Дэймон усмехнулся.

— Но ты уже опустошил мои запасы. Выше нос, Чарльз! Это меньше всего похоже на тебя. А то я, было, испугался, что ты стал импотентом.

«И стал бы, — хмуро подумал Чарльз, отхлебывая кофе, — если бы следовал своему первоначальному плану по оплодотворению той набожной ледяной суки, на которой женился».

Чарльз и Дэймон сидели в дружеском молчании. Чарльз полагал, что после всего он должен испытывать стеснение — как-никак ожидалось, что джентльмен должен проявлять твердость характера и, подобно Атланту, стоически выносить тяготы сего мира, — но он не чувствовал смущения. По крайней мере, пока.

Возможно, в его крови содержалось еще слишком много алкоголя. Возможно, вчера вечером, когда он почувствовал легкое опьянение, боль, увидел на ноге кровь, то, как сумасшедший, выскочил из дома в надежде найти пристанище, человека, кому он мог бы выговориться. Как друг другу. Мужчина мужчине.

— Я думал, она сможет измениться, — сказал Чарльз. — Знаешь, странную вещь сделала она несколько дней тому назад. Могу поклясться, что за весь год нашего брака Морриган ни разу не принимала ванну.

— Еще больше тайн, Чез. Я просто лопну от такого количества конфиденциальной информации. Кроме того, в наши просвещенные времена отказ от ванн куда более распространен, чем их принятие. Ты, вероятно, до чертиков напугал ее, моясь по нескольку раз за день. Многие из моих ученых коллег и по сей день утверждают, что излишне частое купание приводит к невменяемости.

Чарльз усмехнулся.

— Тогда возможно, Морриган в конце концов заразилась моим безумием. Она купалась. Прямо после… — нет, нет, я не собираюсь снова шокировать тебя, — она мылась после того, как я реализовал свои супружеские права на прошлой неделе. Скажу тебе, что когда я вернулся домой и вошел в ее спальню, то обнаружил, что она завернута в одно лишь полотенце. — В голосе прорезалась горечь. — Я был женат целый год и никогда до этого не видел тела своей жены.

— Не расстраивайся ты так. Бэйн не видел свою жену, не говоря уж о ее теле, практически десять лет. И все же это довольно интересно. Итак, Морриган не принимала ванну до того, пока вы не осуществили с ней брачные отношения. Разумеется, — сказал Дэймон скорей самому себе, чем Чарльзу, — что она просто хотела тщательно и полностью избавиться от твоего запаха.

Чарльз нахмурился.

— Ты заметил какие-либо еще странности в ее поведении? Например, обмороки, истеричность? Я однажды имел дело с девочкой, которая впала в безумство, когда у нее началась менструация. По крайней мере, такой диагноз приписали ей родители и местный врач. Ей было восемнадцать. Поздновато для начала, что и говорить, но в медицинских справочниках полно случаев, когда менструации у женщин начинались значительно позднее. — А у Морриган есть…?

— Ради Бога, Морриган уже двадцать один, — прервал его раздраженно Чарльз. — Конечно, у нее уже есть менструации. И я бы только обрадовался, закати она истерику. По крайней мере, это было бы настоящим проявлением чувств, нежели это показное выражение, типа «ах, какие мы все из себя святые», которое она постоянно цепляет себе на физиономию, а сама рядится в балахон из конского волоса.

Дэймон пожал плечами.

— Подумаешь. Полагаю, ты не понравился ей, дружище, но зато теперь ты можешь всякий раз, как исполнишь свои супружеские обязанности, рассчитывать на то, что она помоется.

Чарльз представил все те немытые тела, которые видел в прошлом и еще увидит в будущем, и добавил с неудержимой глубиной чувств:

— Что и говорить, в этом есть хоть какая-то мало-мальски приятная выгода.

Приглушенное эхо Вестминстерских курантов оповестило об одиннадцатом часе.

— Есть и другие… отклонения.

Дэймон доверху наполнил кофейные чашки.

— Она оделась в платье, которое я купил ей в качестве приданого.

Дэймон рассмеялся.

— Не понимаю, неужели твой вкус был настолько ужасен, что ты посчитал странным для женщины одеться в одежду, которую сам же и выбирал.

Чарльз, хоть и неохотно, но улыбнулся.

— Умник! Я подразумевал, что она вырядилась в свое приданое после осуществления супружеских отношений. За целый год я не видел на ней ничего, кроме серого шерстяного платья. Где-то через день-другой после той ночи она сама напялила на себя желтое шелковое платье, по крайней мере, так утверждает одна из служанок, а так как я потом видел ее наряд собственными глазами, то у меня нет причин думать, что горничная ввела меня в заблуждение. Кроме того, Морриган заявила, что у нее болит горло и что она не хочет разговаривать даже со слугами. Не то, чтобы она раньше много болтала, но все же…

Дэймон поднял темную бровь.

— Она не говорит, но заявляет?

Чарльз рассмеялся.

— Моя первоначальная реакция была такой же. Она пишет записки. И это еще один момент…

В подчерке Морриган присутствовал весьма заметный правый уклон. Он внезапно вспомнил тот странный инцидент, когда она воспользовалась своей правой рукой, чтобы попробовать суп. Воспоминания Чарльза были затуманены несколькими бутылками вина и бренди. Она действительно пользовалась правой рукой или просто перекладывала ложку на левую сторону?

— Истерия, — быстро сказал Дэймон. Его взгляд затуманился, будто он мысленно пролистал страницы некоего таинственного справочника. Затем его глаза привычно заблестели. — Знаешь, есть теория… Я еще не встречал никого, на ком бы смог ее подтвердить, но есть теория… Интересно, та охранница, на которую ты ссылаешься, она рассказала тебе, когда Морриган впервые начала заниматься мастурбацией?

— На самом деле, Дэм, мне же придется потом встречаться с ней за одним обеденным столом.

Дэймон усмехнулся.

— Нет, видишь ли, на самом деле, если она пристрастилась к мастурбации после того, как ты занимался с ней любовью, то тогда она полностью подтверждает эту теорию. Теория не так уж нова, ей где-то 1800 лет; на самом деле некоторые учебники рекомендовали этот вид лечения еще со времен Галена и вплоть до последнего столетия [16].

Дэймон поднес кофейную чашку к губам, и застыл, увлеченный ходом своих мыслей.

Чарльз подвинулся к краю своего кресла, заинтригованный вопреки самому себе, вопреки изначальной безнадежности своих супружеских дел.

С выражением полного отсутствия на лице Дэймон опустил свою нетронутую чашку с кофе. Чарльз вздохнул, вспомнив аналогичную ситуацию в Кембридже. Они с Бэйном подсунули в чай Дэймону живое насекомое, пока юноша находился в задумчивой прострации, и с любопытством наблюдали за ним. Каково же было изумление, когда они обнаружили, что их друг пьет свой остывший чай, не обращая никакого внимания на корчащееся в нем дополнение. Это длилось до тех пор, пока чашка полностью не опустела, а насекомое — Чарльз помнил, что это был потрясающе огромный жук, — стало карабкаться наверх, цепляясь лапками за губы Дэймона. Впоследствии Дэймон, разумеется, отомстил за случившееся с лихвой, но, к сожалению, так и не сделал выводов из своего печального опыта.

Раздражение нарастало.

— Ну же? Чего застыл, как мумия, говори! Я ненавидел, когда ты так делал в школе: начинал говорить и замолкал, уходя в себя. Сейчас мне это нравится не больше того.

— Не изводи себя так, Чарльз — это плохо для твоей селезенки. Как я уже говорил, самым простым способом лечения истерии, а у женщин обычно присутствует форма болезни, которая выражается в их излишнем благочестии и холодности, — так вот, лечением этого заболевания является возбуждение клитора. Разумеется, это только предположение, но возможно, когда ты, хм, совокуплялся с ней, то обеспечил необходимую стимуляцию, что положило начало ее выздоровлению. И все, в чем она сейчас нуждается, чтобы полностью прийти в норму, так это в еще большей стимуляции. Конечно, предпочтительней всего осуществлять это твоей рукой.

Чарльз уставился на своего друга так, словно у того выросла вторая голова. Причем ниже пояса.

Дэймон пожал плечами.

— Это всего лишь теория, как я и говорил, я еще должен ее проверить. Советую тебе ознакомиться с моими медицинскими статьями, в которых содержатся конкретные предложения по этому вопросу, а затем…

Конечно, было бы чистым сумасшествием считать, что кого-то можно вылечить вещью, которую этот человек презирает больше всего на свете. И уж точно верх мужской наглости считать, что такой секс мог вообще хоть что-то вылечить, скорей уж наоборот. И все же…

Все же…

Факты были фактами. И факты указывали, что пока брак не был подтвержден, Морриган не менялась ни на одну прядь немытых волос.

«Бог мой! Все сходится», — недоверчиво подумал Чарльз. Ничего не менялось, ни ее личные привычки, ни манера одеваться, ни наклон подчерка до той провальной ночи подтверждения брака.

Хотя возможно и не настолько провальной.

Если то, что сказал Дэймон, было правдой, а у него не было никаких причин ставить под сомнение искренность друга и его профессиональную компетентность, то тогда…

Тогда…

Чарльз усмехнулся, медленно, чисто мужской ухмылкой голодного самца, заметившего робкую, ничего не подозревающую добычу.

Выходит, он впустую потратил целый год. Была одна вещь, которую Чарльз ненавидел больше всего на свете: это тратить впустую время.

Но вскоре все изменится.

Нет, ему нет надобности изучать древние фолианты на древнегреческом и латыни.

Путь исцеления Морриган идет с Востока, а не с Запада. То, что ей нужно, лежит в запертом ящике его стола. То, что нужно ему, — просто быть там, рядом с ней.

И он будет. Сразу же, как только удовлетворит несколько естественных потребностей организма.

— У тебя что, нет никакой пищи в этой хижине, которую ты, старина Дэм, называешь домом? Клянусь, после всего перенесенного я был бы рад даже соломенной кровати. Я не спал все эти дни. Чертов хозяин! Тебе нужна женщина, которая отполирует твои манеры.

— Я был с женщиной, Чез, когда ты рано утром вытащил меня из постели, — сказал Дэймон с легкой обидой в голосе. — Как ты думаешь, почему я пытался сделать все возможное и невозможное, чтобы избавиться от тебя?

Глава 12

Кейти мыла Элейн с такой нежностью, как будто та была больным ребенком.

— Все будет хорошо, — напевала она. — Все будет хорошо, плохая старая Хэтти отправилась назад, в Корнуолл, где ей и ей подобным самое место. Плохое место, скажу я вам, там добрые христиане соседствуют бок о бок с язычниками-друидами… Теперь все будет хорошо, хорошо…

От пара на лице Кейти выступили бисеринки пота. На потолке, над белым чепчиком служанки, дрожали светотени.

Элейн подавила стон стыда. Фрицу пришлось оттаскивать ее от Хэтти. Другой лакей пытался справиться с вопящей старухой. Им пришлось потрудиться, пытаясь разнять орущую парочку.

Элейн не замедлила отблагодарить Фрица за вмешательство, облевав его с ног до головы.

Кейти аккуратно промыла исцарапанную щеку хозяйки.

Элейн сморщилась.

— Не волнуйтесь, миледи, вы тоже славно ее отделали! Да, у старой Хэтти остался знатный фонарь под глазом — такого я еще никогда не видела.

Элейн зажмурилась. Как, ну как она могла так поступить?! Как она могла подраться с женщиной, годящейся ей в бабушки?

— Это хороший знак, мэм. К вам вернулся голос, а эта старая Хэтти выскользнула из дома, как змея. Нам всем будет лучше спаться без нее, вот. Когда она шныряла здесь вокруг, все выведывая и во все суя свой нос, у меня мурашки бегали по коже.

Ох, мэм, моя ма говорит, что Бог троицу любит. Ну, например, в шахте случился обвал, ну вот, и ма моя сломала ногу, хотя тогда она не была еще моей ма. И когда она лечилась, то встретила моего па, и вот появился мой старший брат, и ей не пришлось снова возвращаться на шахту. А лорд, он будет так гордиться вами, когда вернется.

Элейн слабо сопротивлялась охватывающей ее волне отчаяния, которая отключала мозги, превращая их в хаггис. Хэтти — змея? Бог любит троицу — сломанная нога, замужество и ребенок? Лорд возвращается?

Что случилось с вашей левой рукой? Это болезнь распространяется?

О да, лорд будет ею гордиться. Он будет так ею гордиться, что на освидетельствовании с ней будут обращаться не как с рядовой психопаткой, а как с закоренелой разбойницей.

Почему, почему она потеряла контроль таким образом? Она никогда не выходила из себя в двадцатом веке.

Кейти грациозно подпрыгнула, не обремененная ни хромотой, ни угрызениями совести. — Ну вот, поднимайтесь, мэм! Вода стынет. Мы же не хотим, чтобы ваше горло разболелось еще сильней?

Элейн послушно поднялась и позволила горничной завернуть себя в банное полотенце. Служанка энергичными движениями растерла ее тело.

— Его светлость, он так волнуется за вас, миледи. «Кейти», — сказал он мне, когда я передала ему вашу записку, ну, после того, как вы почувствовали себя плохо, — «Кейти, так когда ты разбудила миледи, она все еще была больна?» Он был так огорчен, когда я сказала «да», мэм.

О да, конечно. А может, он был огорчен, что его жена еще не умерла?

Почему он женился на Морриган, когда совершенно очевидно, что она ему не нравилась?

— А сейчас мы выйдем отсюда.

Кейти поддержала Элейн за руку, помогая ей выйти из бадьи на расстеленное на полу полотенце.

Элейн почувствовала, как ножное полотенце с помощью ловких рук служанки, впитало всю воду.

Горничная вывела «миледи» из-за ширмы.

— Я расчешу вам волосы, и мы уложим вас в постельку. Хороший отдых и крепкий сон — вот что нужно, чтобы вы снова расцвели. У вас такие прекрасные волосы, мэм. Такие длинные, густые, вьющиеся… Они полностью закрывают вашу спину. Садитесь сюда.

Элейн подоткнула полотенце между грудей и присела на изогнутую деревянную скамью. Кейти склонилась над ее плечом и приготовила расческу.

— У моей средней сестры такие же волосы, как у вас, хотя на ощупь они как конский хвост, а у вас, мэм, они совсем другие.

Элейн не обращала внимания на тянущую боль, хотя казалось, что служанка хочет снять с нее скальп. Кейти вела себя так, как будто ничего не произошло, как будто сцены с Морриган, истошно орущей непристойности двадцатого века, повторялись если не ежедневно, то еженедельно точно.

— Кейти, я… — она с удивлением уставилась в зеркало на свои полные красные губы.

Голос Морриган был хрипловатый, низкий — альт против сопрано Элейн. Он весьма отдаленно напоминал те пронзительные крики, что изливались из ее горла совсем недавно. Облизнув губы, она осторожно произнесла:

— Тебе не кажется, что я говорила… необычно?

Сам вопрос звучал необычно.

Если бы не акцент, речь лорда не сильно бы отличалась от речи ее современников из двадцатого века. Разве что фразы были немного длиннее. Она снова облизнула губы.

— Я имею в виду, повлияла ли болезнь на мой голос?

Кейти упорно продиралась сквозь запутанные пряди.

— Ну, мэм, я была немного удивлена тому, что вы выкрикивали. Я никогда не слышала и половины из того, что вы там выпалили.

Элейн стиснула зубы. Она тоже не слышала и половины подобных выражений. По крайней мере, при ней их никто никогда не озвучивал.

— Наверное, вы слышали их, когда жили в этой дикой местности. И не то, чтобы старая Хэтти не заслужила подобного обращения, вы не подумайте ничего такого! Но я полагаю, голос любого человека звучит странно, когда он кричит так, что может разбудить мертвого.

Она положила щетку на столик и осмотрела результат своей работы. — Ваши волосы еще влажные, я разведу огонь, чтобы согреть вас.

Служанка отошла от Элейн, ее отражение исчезло из зеркала. Элейн услышала звуки выдвигаемых и задвигаемых ящиков, ее мозги снова заработали.

Морриган жила в диком месте? В Шотландии? В Корнуолле? Что конкретно имела в виду Кейти, когда сказала, что любой голос будет звучать странно, когда человек кричит? Если орать с такой силой, что могут посыпаться стекла, тогда что, шотландский акцент звучит так же, как и британский?

Почему Кейти не заметила, что Элейн писала правой рукой, хотя Морриган была левшой?

— Ой, мэм, какое чудесное бельишко у вас здесь лежит. Посмотрите, да сквозь них все просвечивается! Миледи, вам нужно здесь все сложить по-другому. Эти чудесные вещи надо переложить в верхний ящик, а не прятать внизу, как что-то непригодное. Вот, пожалуйста, это то, что нужно! Она и теплая, и приятная на ощупь.

Кейти вернулась с белой ночной рубашкой с длинными рукавами. Она выжидательно держала ее. Сквозь тонкий шелк струился свет.

— А сейчас, миледи, вы должны дать покой вашему горлу, — укоризненно сказала Кейти. — Вы же не хотите, чтобы болезнь снова вернулась.

— Кейти, — голос Элейн дрогнул. Она практически привыкла видеть в зеркале лицо Морриган. Но сомневалась, что когда-нибудь сможет привыкнуть к звучанию этого голоса.

— Старая Хэтти уехала. Вы не должны беспокоиться на сей счет, — вы можете спать в любое время, когда захотите.

Хэтти уехала.

Именно об этом Кейти твердила и раньше.

Хэтти уехала, и лорд уехал. Мозг Элейн лихорадочно пытался переварить открывшиеся перед ним возможности. Они оба уехали…

— Кейти, — Элейн беспощадно надрывала свой голос.

У Морриган должен быть английский акцент. Иначе Кейти первая бы и спросила, что не так с ее речью. Правда, служанка не заметила ничего необычного, когда Элейн писала правой рукой… ну, не исключено, что Кейти просто не следила за ней в тот момент, всецело сосредоточившись на своей уборке. К тому же не исключено, что Кейти могла попросту не знать, что Морриган левша.

— Еще рано… — нет, так нельзя, надо делать фразу длиннее, — еще слишком рано, чтобы ложиться спать. Я хочу одеться.

Элeйн подавила смех. Какое же это облегчение — просто открыть рот и сказать то, что ты хочешь. Ощущения Элейн от возможности свободно разговаривать были просто ошеломляющими.

Эйфория немедленно сменилась решительностью.

Лорд ведь уехал не навсегда.

— И я хочу пойти… пройти в… — она скрестила пальцы, готовясь произнести это слово; в таком большом доме обязательно должна быть эта комната, — …в библиотеку.

Библиотека действительно была. Книжные шкафы, длиной во всю стену, опоясывали комнату.

Элейн в отчаянии пнула книжный шкаф, затем, взяв себя в руки, плюхнулась на груду книг в кожаных переплетах, разбросанных вокруг нее. Она устроила в библиотеке настоящее литературное побоище.

— Мэм?

Элейн сосчитала до десяти, прежде чем повернуться. В сумраке комнаты белел чепчик служанки.

— Мэм, — задохнулась Кейти, — все эти книги! Быстрее, я помогу вам поставить их на полки до того, как придет время ужина.

Элейн тяжело вздохнула. Что поделать. Морриган не виновата, что была ничем непримечательной особой, этакой серенькой мышкой, не догадавшейся оставить после себя дневников с полным описанием своей жизни в помощь женщине из двадцатого века, переселенной в ее тело. Элейн должна мыслить трезво и разумно. Она же аналитик. Компьютерные специалисты не поддаются приступам необоснованного отчаяния.

Она заметила массивный эбеновый письменный стол в противоположном конце комнаты, напротив балконных дверей. Было крайне логично хранить что-то существенное в нем.

Почему он закрыл эти чертовы ящики?

Кейти присела и подняла книгу.

— Джон Клеланд «Мемуары женщины для утех». Ой, мэм! Странно, что у лорда есть такая книга!

Библиотека казалась на удивление уютной и теплой для такого большого помещения. Элейн выхватила тоненькую книжицу из рук служанки.

— Просто подавай мне книги, а я… поставлю их обратно.

Кейти старательно выкрикивала имя автора и название каждой книги. Чарльз Диккенс «Повесть о двух городах», Натаниэл Хоторн «Алая буква», Джордж Элиот «Сайлес Марнер», Марк Твен «Приключения Тома Сойера», Генри Дэвид Торо «О гражданском неповиновении», Жюль Верн «Путешествие к центру земли», Луиза Мэй Олкотт «Маленькие женщины», Марк Твен «Принц и нищий», Жюль Верн «Двадцать тысяч…»

— Мэм, вы ставите подряд книги, написанные одними и теми же людьми.

Казалось, что Кейти была разочарована, что у миледи отсутствовало воображение.

Элейн нисколько не волновало, что думала Кейти о ее воображении; единственное, что ее волновало — это дата написания. Придя в библиотеку, она в первую очередь начала выхватывать книги тех авторов, которых помнила еще со школьной скамьи.

— Роберт Лу-ис Сти-вен-сон «Остров сокровищ». Как вы думаете, это книга о мужчине, который оставил воспоминания об утехах той женщине?

Глаза Элейн болели от напряжения что-либо разглядеть в быстро меркнущем дневном свете.

— Кейти, мы никогда не закончим, если ты будешь читать все заглавия.

Она с облегчением вздохнула, когда последняя книга заняла свое место на полке. Книги стояли в алфавитном порядке, тисненные золотом буквы поблескивали под ее пальцами.

На пороге библиотеки появился мужчина, одетый в белый парик и черно-красную ливрею, в руке он держал канделябр:

— Миледи, кухарка спрашивает, как ей подавать вам ужин. Вы спуститесь в столовую или же предпочтете отужинать в своей комнате?

Элейн открыла было рот, чтобы попросить накрыть в комнате.

— Старая Хэтти уехала, и, конечно, миледи будет ужинать здесь, — Кейти прыжком поднялась с пола и махнула рукой, как будто прогоняя назойливую муху. — А теперь иди себе, ступай!

Лакей поклонился:

— Слушаюсь, миледи.

Элейн нахмурилась. У нее болела голова и пульсировала расцарапанная щека. Она начала задумываться, не сменила ли она одну надсмотрщицу на другую, еще более плохую? Какой слуга будет выполнять приказы какой-то недоделанной служанки, когда его госпожа находится рядом и может сама за себя ответить? Кровь прилила к ее раскалывающейся голове. Может, ей надо было по-другому сформулировать вопрос: какой слуга будет выполнять приказы от госпожи, которая пьет, мастурбирует и сквернословит как портовый грузчик?

— Вам следует переодеться, миледи, скоро зазвучит гонг к ужину.

Элейн подчинилась тому, что сейчас Морриган стала хозяйкой дома, хотя единственное, что хотелось самой Элейн, — это отправиться в кровать и оставаться там как можно дольше.

К сожалению, ей так много надо выяснить.

Она дотянулась до тонкой книжицы, которую засунула на самый верх полки, подальше от вездесущих глаз Кейти.

За ужином она начала так и этак крутить добытые ею сведения, пробуя из разрозненных кусочков информации составить картину жизни и времени Морриган. Свечи в двух канделябрах, расположенных по обеим сторонам банкетных размеров обеденного стола, трещали и вспыхивали. Томас Эдисон изобрел электричество в конце 1870-х годов. «Остров сокровищ» был датирован 1881 годом, «Принц и нищий» — 1882. Конечно, хозяин огромного именья мог себе позволить иметь в своем распоряжении все последние достижения благ цивилизации?

Рука в черном убрала пустую обеденную тарелку Элейн. И немедленно появилась вновь, ставя перед нею десертную тарелку с большим куском красного бисквита, покрытого сливочной белой глазурью.

По крайней мере она поняла, почему платья в ее шкафу так отличались от стиля одежды времен Диккенса. Сейчас на дворе была не середина, а конец викторианской эпохи. Очевидно, что лорд попросту развлекался, наряжая слуг в маскарадные костюмы: служанок — в платья эпохи Диккенса, а лакеев — в ливреи в стиле «Опасных связей».

Элейн с удивление обнаружила перед собой чашу с орехами. Неужели она уже успела съесть свой десерт?

По напряженной тишине, воцарившейся за ее спиной, она абсолютно ясно поняла, что должна подняться. За дверьми столовой она заколебалась. Лакей стоически ожидал волеизъявления ее светлости: будет ли она и далее стоять здесь, как столб, или же все-таки решит удалиться, чтобы дать отдых и слугам.

— Миледи, не хотите ли выпить чая в гостиной?

Элейн с благодарностью улыбнулась:

— Да, пожалуйста.

Она перенесла вес тела на здоровую ногу. Лакей вытянулся около дверей библиотеки:

— Миледи, дворецкий немедленно принесет вам чай.

Элейн выпрямила спину. Прошлым вечером он сопровождал ее в спальню, почему же сейчас он не может провести госпожу в гостиную?

Если бы хоть кто-то помог ей разобраться, куда идти. Обнаженная статуя у основания лестницы ничем не могла ей помочь. Хотя… напротив ее находилась еще одна дверь. Как только Элейн подошла, словно из ниоткуда, появился другой лакей и распахнул перед ней эту дверь.

Гостиная была отделана в голубых и серебристых тонах. Она выглядела словно сошедшей с киноэкрана.

Элейн с раздражением задавалась вопросом, как узнавали время, чтобы ударить в гонг? Должны же хоть где-нибудь находиться хотя бы одни часы.

Элейн лениво подняла голубую вазу, украшенную белым рельефом из богов и богинь. Ее матери нравились подобные безделушки.

Она перевернула вазочку. На донышке была надпись «Веджвуд, 1786».

Элейн быстро поставила вазу на место.

Ее матери вполне понравились бы деньги, которые она выручила бы от продажи подобной вещицы.

Чай был накрыт так же безлико, как и обед. Богато украшенный серебряный чайник был настолько большим, что, казалось, вмещал в себя дюжину чашек чая. Мэтью наверняка бы настоял на том, чтобы выпить все до последней капли. Элейн осилила полчашки. Она почувствовала сильное облегчение, когда добралась до своей комнаты.

Раскрасневшаяся от усилий Кейти подняла груду нижнего белья с кровати и засунула ее во второй ящик.

— Пусть будут там, мэм! — Она удовлетворенно потерла руки. — Теперь все уложено, как надо, все ваши чудесные вещички находятся там, где им следует быть. Я забрала то старое шерстяное платье и отдала Мэри, это моя сестра; она позаботится об этих тряпках — сожжет их. Вам они больше не понадобятся.

Элейн искренне надеялась, что Морриган, вернувшись в свое тело, будет только рада подобным изменениям. Она позволила Кейти снять с себя платье.

— Но, мэм, вы же не можете спать в сорочке!

— Я… — Господи, как же люди могут говорить так длинно! — …Я сама в состоянии переодеться в ночную рубашку!

И, не дожидаясь возражений, Элейн шагнула за ширму и проделала все самостоятельно.

Головная боль не прекращалась. Свободная ночная рубашка раздражала ее соски.

А когда Кейти, пристав, как моська к слону, стала настаивать на том, чтобы волосы миледи были расчесаны не менее ста раз, Элейн была на грани того, чтобы вырвать щетку из рук девицы и разбить об ее же голову. В конце концов Элейн позволили скользнуть между простынями.

— О мэм, я совсем забыла надеть на вас чепчик! Я сейчас…

— Нет.

Кейти замерла, полуобернувшись.

— Но, мэм, ваши волосы снова спутаются.

Ну и хорошо. Может, тогда она умрет и этот глупый фарс закончится.

— Спокойной ночи, Кейти.

— Да, я только подправлю огонь в камине.

Взлетели и опали искры. Служанка неохотно произнесла:

— Спокойной ночи, мэм.

Шелковый полог балдахина поблескивал в тусклом свете камина. В голове Элейн зазвучали последние слова Хэтти.

Говорю тебе, услышь меня! Я расскажу им все, и тогда поглядим, кто сильнее и кто прав, посмотрим, когда ты будешь гореть в аду, проклиная, что родилась на свет!

Элейн перевернулась на левый бок.

Старая Хэтти уехала, и, конечно, миледи будет ужинать здесь.

Элейн легла на спину. С левой стороны пульсировала тупая боль, но она не имела никакого отношения к синякам, полученным в результате сражения с Хэтти.

Морриган должна понравиться Мэтью, подумала Элейн с раздражением. Невежественная покорная маленькая девочка, из которой можно вылепить все, что угодно, и которая не поставит тебя в неловкое положение, заявляя о своих сексуальных требованиях.

Наверное, вы услышали их, когда жили в этой дикой местности.

Элейн повернулась налево. Подушка давила на больную щеку.

В темноте смеялись синие глаза:

Означают ли ее слова то, что она позволит вам быть блудницей перед шотландцем?

Элейн перевернулась на живот. Ноющие мягкие груди распластались под ее весом.

Не сегодня, дорогая, у меня завтра тяжелый день. Может, на следующей неделе будет полегче.

Она перевернулась на бок.

Синие глаза смотрели с обещанием:

Я мог бы дать так много…

Как случилось, что Морриган оставалась девственницей, прожив в браке целый год?

Элейн легла на спину и поочередно выпуталась из покрывала, простынь и ночнушки, которые обвились вокруг нее, как пуповина вокруг младенца. Возможно, смерть от удушья была бы достойным завершением той троицы добрых дел, о которой говорила Кейти.

Она зажгла свечу от тлеющих угольков в камине и достала из-под матраца тоненькую книжку. Это было единственным местом, до которого не добралась вездесущая Кейти. Пока не добралась. Она пододвинула столик со свечами к кушетке перед камином и расположилась на ней, чтобы погрузиться в расслабляющее чтение.

Печатные буквы прыгали и танцевали перед глазами.

Наверняка в библиотеке находится что-то еще, что ей не выпало шанса обнаружить.

Она вспомнила о запертом столе. Потом подумала о шпильках, которые убрала три дня тому назад в ящик туалетного столика. Вспомнила о своих успехах в подделывании почерка. А почему бы не попробовать взлом?

Минуту спустя с романом, шпилькой и свечой в руках она осторожно открыла дверь в коридор. Открывшееся перед ней пространство заполняла кромешная тьма. Опасная тьма. Маленькая свеча с трудом освещала путь. Пламя подрагивало при каждом вздохе, с каждым шагом.

Элейн прикинула, что сейчас, должно быть, уже за полночь — самое ведьмино время. Она с ужасом вспоминала каждую когда-либо услышанную историю о приведениях и призраках, от этих воспоминаний по телу поползли мурашки. В дверных проемах маячили высокие и зловещие тени. Ей мерещились то последователи Ку-клус-клана, то горбатые чернокнижники, то скалящий зубы Куджо [17]. То злорадствующая Хэтти.

Увидев конец коридора, Элейн вздохнула с облегчением.

Она распахнула дверь, и ее глаза расширились от ужаса. Лестница вела вниз, теряясь в глубине огромной темной бездонной пещеры.

Элейн еще раз глубоко вдохнула, беря себя в руки, что было, по сути, нелегкой задачей. Смерть от удушья в теплых простынях, одеяле и ночнушке показалась ей не столь уж и страшной. Спускаться вниз с маленькой свечой в руках было гораздо страшнее. Если бы только у нее был фонарик…

Запахло паленым волосом. Элейн мигом отвела свечу от головы. Ручеек горячего воска стек ей на руку. «Ну, ты же большая девочка, — внушала себе Элейн, зажав книгу между ног и перекладывая свечу из правой руки в левую. — И ты никогда не боялась темноты, — она потрясла обожженной рукой, — вот и не надо начинать, ты еще найдешь чего испугаться». Надо бояться других вещей, например, можно нечаянно поджечь себе волосы и получить ожоги второй степени.

Оставшуюся часть лестницы она миновала без каких-либо происшествий. Нужная дверь находилась справа от столовой. На потолке библиотеки отражались неяркие блики. Теплые искры прогоняли прочь холод одиночества. В камине, который с вечера разжег слуга, остались сейчас лишь мерцающие тлеющие угольки. Элейн закрыла за собой дверь и шагнула вглубь комнаты. В темноте внутреннее помещение библиотеки казалось не таким уж безобидным, как при свете дня. Книги на полках поблескивали золотом переплета, как будто тысяча глаз наблюдала за ней. Она подняла свечу повыше и огляделась. Кушетка, расположенная у камина, была полностью погружена во тьму. Она поборола искушение, чтобы подойти к ней и удостовериться, что там не притаился какой-нибудь вампир или вурдалак.

Элейн подошла к столу в дальнем конце комнаты и положила на него книгу со шпилькой. Потом сняла абажур в форме шляпной коробки с лампы и зажгла пять ее свечей от своей. Она долго дула на свою свечу, чтобы погасить ее и остудить воск, и только потом положила ее на книгу. Элейн аккуратно водрузила на место абажур и отступила назад, чтобы убедиться, что ничего загорелось.

Золотой отблеск слева на столе немедленно привлек ее внимание.

В прошлый раз здесь этого не было. Элейн потянулась к ящичку. Россыпь драгоценных камней поблескивала в окладе из золота.

Элейн пододвинула позолоченный деревянный ящичек на середину стола. Он был на удивление тяжелым.

Внутри его находилась книга. Она тоже была украшена золотом и драгоценными камнями.

Элейн села на стул и аккуратно вытащила книгу из ящичка.

Это была книга с иллюстрациями — Элейн легонько прикоснулась к страницам, — нарисованными от руки.

Она внимательно разглядывала этот маленький шедевр.

Индийский мужчина сидел, скрестив ноги, на желто-зеленом ковре, его спину подпирала оранжевая подушка. На голове его покоился красный тюрбан, увенчанный белым экзотическим цветком.

У него были большие закрученные усы, а сам он был в пурпурном халате с золотым орнаментом. Слегка проведя пальцами по картинке, Элейн почувствовала вкрапленные частички золота.

Перед темнокожим мужчиной располагалась индийская дева со скрещенными ногами и более светлой, чем у мужчины, кожей. Она откинулась назад, заведя руки за голову и обняв ими шею мужчины. Она была увешана большим количеством жемчужных нитей. Жемчуга так же опоясывали ее розовую юбку и лиф — Элейн ощутила под пальцами в этих местах рельефные утолщения. Губы девы были такого же ярко-алого цвета, как отметки на лбу и подошвах маленьких изящных ног.

В черно-смоляные волосы были вплетены нити жемчуга. Нежные, аккуратные ушки украшены жемчужными серьгами. Миндалевидные глаза этой пары были очерчены сурьмой. Их алые губы изогнулись в ласковой полуулыбке. Голова индианки была повернута назад, глаза с бесконечным обожанием смотрели на мужчину. Перед ними стояло золотое блюдо с вином и кальян. Несомненно, именно в этом и скрывалась причина блаженства и беззаботности данной парочки, цинично подумала Элейн.

Позади влюбленных стену террасы подпирало множество кустов. Над ними пестрело голубое небо с белыми пушистыми облаками.

Сощурившись, Элейн склонилась над картинкой. Она с нетерпением отвела свои волосы, загораживающие ей свет.

Любопытно. Казалось, что по форме облака напоминают тела, голые тела, сплетенные в тесных объятиях.

Выпустив волосы, Элейн выпрямилась. Детализация была просто невероятной, как на одной из тех детских картинок-загадок, печатаемых на обратной стороне пачек с хлопьями, когда нужно определить число спрятанных в листьях, небе или воде животных. И почти так же неразличимо для глаз.

Схватив волосы, Элейн снова склонилась над книгой.

Рука индуса, запущенная под водопад жемчужных ожерелий, обхватывает круглую грудь девы.

Улыбка заиграла на губах Элейн. Конечно, это не совсем то, что изображается на пачках хлопьев для детей, подумала она, выпрямляясь. Хотя, если разместить такие картинки на пачках хлопьев с отрубями для взрослых, они бы в миг разлетелись.

С любопытством она перевернула страницу.

Маленькая индианка была обнажена до талии. Под всеми этими ожерельями рука мужчины сжимала красный возбужденный сосок, преувеличенно длинный для такой маленькой груди. Невероятно эротичный.

Как у Морриган.

Она подняла руку и коснулась своего соска.

Пронзительное ощущение охватило ее грудь. Она быстро убрала руку.

Индианка с обнаженной грудью подносила стакан вина к губам мужчины. Оба они все так же ласково улыбались, глядя вниз на раскрытую в ногах книгу.

Элейн перевернула книгу вверх ногами. Художник изобразил картинку в картине — на крошечного размера рисунке располагались обнимающиеся обнаженные мужчина и женщина.

Невероятно.

Элейн развернула книгу обратно и перелистнула страницу.

Фон изменился. Индийская пара находилась уже внутри комнаты, он сидит на обитом красной тканью стуле, она лежит поперек его коленей. На покрытой зеленым покрывалом кровати позади них лежит стопка книг. Маленькая индианка полностью обнажена. Ее подведенные краской глаза закрыты в экстазе, красные губы немного приоткрыты, как будто во вздохе, и изогнуты в мягкой улыбке. Мужчина, все еще полностью одетый, сосет темный, длинный сосок. Ожерелья жемчуга льются каскадом по другой груди вниз. Ее маленький живот кругл, а пупок украшен большим рубином. Ниже рубина рука мужчины обхватила плоть между раскинутых ног маленькой девы.

Элейн заерзала. Она ощутила шелк ночной рубашки между собственными бедрами и мягкость подушки под ягодицами. Тупая пульсация стала более целенаправленной. Она быстро перевернула страницу.

Индийская пара расположилась на кровати. На мужчине ничего нет, кроме красного тюрбана. Его подведенные глаза сверкают чисто мужским предвкушением. Его тонкая талия обхвачена золотой цепочкой. Его пенис с ярко-красной головкой торчит из безволосого лобка. Дева обхватила, насколько сумела, одной рукой налитый кровью орган.

Дыхание Элейн участилось. Она перевернула на следующую страницу.

Маленькая индианка лежит на спине, широко раскинув ноги, ее жемчуга струятся вокруг торса, красные губы изогнулись в глупой улыбке. Мужчина в тюрбане сидит меж ее ног, золотая цепочка спускается между его ягодицами. Пальцами левой руки он зажал темный длинный сосок девы, а правая рука расположилась на ее безволосой вульве, все его пальцы, за исключением большого, погружены в глубины рубиновых нижних губок.

Элейн почувствовала вспышку жара несмотря на то, что засомневалась в правдоподобности данного действия. Женщина просто физически не может принять столько пальцев. Но фантазии имеют мало общего с действительностью. Предельно ясно только то, что картина распалила воображение. Элейн зачарованно разглядывала иллюстрацию. Все увеличивающийся поток возбуждения увлажнил шелк ночной сорочки и затаился между бедер.

— Морриган, тебе нравится это? Ты бы хотела ощутить мужские пальцы внутри своей маленькой тесной yoni, которые бы растягивали тебя, открывая…?

Глава 13

У Элейн перехватило дыхание, она инстинктивно попыталась закрыть книгу.

Руки лорда обвились вокруг нее, словно змеи, он сжал ее кисти своими, прижимая к себе. Все его тело было горячим и твердым. Элейн сгорала от стыда. Она яростно извивалась, пытаясь вырваться из кольца этих рук…

Он, именно он, застал ее, как какого-то подростка, украдкой листающего «Плейбой».

— Нет, Морриган, не сопротивляйся мне, — зашептал он в ее правое ухо. Дыхание было влажным и теплым, с легким запахом бренди.

Его руки сжали Элейн, как тиски, фактически лишая малейшей возможности пошевелиться. Из горла вырвался стон.

Не сопротивляйся ему!

Она сжала зубы, чтобы сдержать истеричные крики, подступившие к горлу и готовые излиться в любой момент.

Черт! Он не должен быть здесь. Кейти же сказала, что и лорд, и Хэтти, они оба уехали…

Кроме того, как он попал сюда? Двери на балкон были закрыты, когда она вошла в библиотеку. Если бы он вошел через них, сквозняк предупредил бы ее об этом.

И она заметила бы его, если бы он вошел в библиотеку через обычную дверь… Так откуда?

Отсветы огня плясали по потолку над камином…

Элейн поморщилась.

Значит, инстинкт ее не подвел. На той кушетке действительно был вурдалак. Девятнадцатого века.

Неприятная мысль кольнула сердце. Тепло камина предназначалось вовсе неей, а ему. Бенедикту Арнольду [18].

Черт побери, а она была так близка к открытиям, если не о Морриган, так о том человеке, чье тело жгло ее сквозь прутья стула.

— Все хорошо, моя девочка, — вполголоса протянул он, последние слова сильно напомнили ей Хэтти, только вот Элейн совсем не чувствовала себя «девочкой». Да и он, думается, этого не хотел.

Как, ну как Морриган могла оставаться девственницей после года жизни в замужестве?

Он опустил ее руки вниз, на колени, и сжал запястья правой рукой.

— Я знаю, ты не хочешь противиться мне, любимая.

Элейн протестующее зашипела, когда костяшки его пальцев прижались к развилке бедер.

— Раньше я не понимал, но теперь знаю… Знаю, как тебе тяжело.

Элейн украдкой попыталась высвободить руку… Чего он не понимал? Знал как тяжело ей что?

Однако эти мысли тут же вытеснялись другой: как приятно, оказывается, когда тебя называют «любимая»… Никто раньше ее так не называл.

— Все хорошо, я знаю, что ты хочешь, милая. Я чувствую, тыздесь жаркая…

Тыльная сторона зажатых пальцев глубже надавила на точку в основании ее ног.

— Боже, да ты пылаешь. Я знал, что ты можешь. Я помогу тебе воспламениться. Мы будем гореть вместе.

Элейн вжалась в спинку стула, но добилась лишь того, что ее запястья и его пальцы погрузились еще глубже.

Ужасно, когда тебя обвиняют в мастурбации, это даже хуже, чем когда застают за просмотром порнографических картинок. Но мысль о том, что он знал, как она возбудилась от простого просмотра этой книги, была просто невыносимой. Элейн хотела бы сгореть в буквальном смысле этого слова, сгореть до тла, до кучки пепла!

Черт, черт, черт!

Она резко откинула голову назад, пытаясь отстраниться от происходящего. Но не учла того, что зажала своей спиной волосы. И единственное, что ей оставалось делать — это практически не шевелиться, чтобы не выдрать волосы с корнем. Слезы подступили к глазам, Элейн даже представить себе не могла, что ей может быть настолько больно.

— Нет, нет…. Всего лишь расслабься, Морриган, не сопротивляйся мне, не сопротивляйся… Я больше не позволю тебе бороться, не сейчас, когда я все знаю. Это так, моя девочка, просто расслабься.

Ее спина была прижата к спинке стула, а, следовательно, и к его телу. Левой рукой он обнимал ее за плечи, а правой сковал запястья и туловище. И он говорит ей расслабься?

Да она чувствовала себя между молотом и наковальней!

Элейн уставилась в потолок, наблюдая за дрожащей игрой света и тени. Дыхание лорда ритмично обдавало ее ухо теплым влажным воздухом, вдох-выдох, вдох-выдох.

К горлу подступили рыдания, она невольно уступала сладострастным интонациям его голоса, жару дыхания, его ладоням, рукам, мускусному аромату мужского тела. Непрекращающейся жажде женского любопытства. Позвонок за позвонком напряжение покидало ее спину.

Лорд уткнулся лицом в изгиб шеи. Щетина царапала ее кожу, как наждачная бумага. Покрывая ее горячими влажными поцелуями, он прошептал:

— Все хорошо, только позволь мне целовать тебя здесь, да, это приятно, это так приятно…

Элейн чувствовала, что кожу жжет в том месте, где плечи переходили в шею — горячие, влажные прикосновения языка сметали дальнейшие сопротивления, вызывая сладостную дрожь во всем теле.

— Так и должно быть, расслабься, расслабься для меня, Морриган. Расслабься, любимая.

К ловкому шершавому языку присоединились острые зубы. Он слегка покусывал ее шею и чуть сильнее — за ухом, перемежая укусы, расплавляющие кожу, с прикосновениями языка.

— Вот так, Морриган. Да, ты такая сладкая, милая. Доверься мне, расслабься. Да, все хорошо. Я не причиню тебе боли. Никогда, никогда я не причиню тебе боли. Доверься мне.

Сказал мухе паук.

«Ха!» — беззлобно подумала Элейн. Она не доверилась бы ему, даже если бы он отрубил себе обе руки или отрезал язык. Даже если бы он носил пояс целомудрия, и тогда бы она ему не доверяла.

И уж конечно, она не собирается доверять ему сейчас, скованная, словно цепями, его руками. В особенности ладонью, прижатой к тому месту, которое было ее проклятьем, начиная с пубертатного возраста и не изменившего своих наклонностей в новом теле.

Но доверие, как обнаружила Элейн, было не самой значительной вещью по сравнению с чувственным обольщением. Особенно, когда не было сил этому противостоять. В двадцатом веке мамаши наставляли своих дочерей не позволять мальчикам касаться их «здесь» и «там» — условие легко выполнимое, посколькуздесь и там, казалось, единственные места, которые, интересуют мальчиков двадцатого столетия. Элейн подозревала, что если бы в двадцатом веке папаши учили своих сыновей перво-наперво касаться совсем других мест, рассказали бы им, что целовать можно не только в губы, никакие бы предостережения для девочек не помогли б.

О да, ей действительно было хорошо.

Элейн плыла по течению, глаза закрылись, тело содрогалось в такт каждого щипка, укуса, посасывания, облизывания, сопровождаемых горячим влажным шепотом.

— Сейчас, — лорд убрал свою руку, освободив левое плечо. Его сразу обдал холодный воздух, и Элейн захотелось взвыть от холода отстраненности. Глаза открылись — когда только успела их закрыть? — и она обвела невидящим взглядом темную комнату с рядами книг.

Лорд положил свою руку на открытую книгу. Она уставилась на его длинные смуглые пальцы, на индийского мужчину, на индийскую деву, рубиновые нижние губки которой растянулись, приспосабливаясь к пальцам мужчины. Элейн видела все это с предельной четкостью и ясностью.

— Я не делаю тебе больно, верно?

Острые зубы сомкнулись на мочке ее правого уха. Он укусил — о да, это было больно, — а затем начал сосать, как будто это был сосок.

Острейшее ощущение охватило ее груди, затем метнулось вниз, к тому месту, в дразнящей близости с которым расположились его пальцы.

Его губы отстранились с чмокающим звуком, который на удивление не показался брезгливо-отталкивающим, характерным для юношей, не умеющих целоваться.

Звук получился влажным, провокационным, полным намеками на мокрый, грязный секс.

Воплощение фантазий.

— Морриган, тебе нечего боятся, мы всего лишь разделим небольшое приключение. Я хочу удовлетворить твое любопытство. Я хочу удовлетворить тебя. Ты должна довериться мне. Я не могу позволить тебе отвернуться от меня. Не сейчас. Не сейчас, когда я знаю…

Элейн напряглась. Вот он опять. Не сейчас, когда он знает что?

— Нет, не надо так напрягаться. Это естественно. То, что ты видишь и чувствуешь совершенно нормально. Акт слияния тел — самая могущественная вещь на земле. Самая совершенная вещь на земле. Когда мужчина и женщина соединяются, они становятся единым целым — одним телом, одним духом, одной душой. По крайней мере, должно быть именно так. И так будет. У нас. Если ты позволишь. Только дай шанс, Морриган. Дай нам шанс.

Казалось, сердце Элейн пропустило одно биение. Когда-то, давным-давно, она так желала единения с мужчиной — быть одним телом, одним духом, одной душой. Это было до того, как она смирилась с мыслью, что коренастые девочки с короткими пальцами не становятся виртуозными пианистками. И что коренастые женщины с короткими пальцами не вызывают страсть.

Длинные загорелые пальцы лорда перевернули страницу. С такими руками он мог бы стать виртуозным пианистом, подумала она бесстрасно. Они могли бы составить отличный дуэт — он и Морриган.

При виде иллюстрации сердце Элейн припустилось вскачь, она ощутила отклик в самом чувствительном своем месте, понимая, что он тоже мог чувствовать это.

Индус склонился над индийской девой, голова в красном тюрбане зарылась меж ее ног. Он держал ее округлые бедра разведенными. Его розовый язык замер в высунутом положении, вечно облизывая рубиновые нижние губки. Жемчужная капелька украсила кончик его языка.

— Мужчина делает то, что индусы называют auparishtaka, или соитие ртом. Белая капелька на его языке — ее kamasalila, «роса экстаза». Когда женщина возбуждена, она выделяет свою влагу, свою «росу экстаза».

Для мужчины нет ничего более сладостного или более драгоценного. Это максимальный щедрый дар женщины, ее суть, знак ее доверия и любви. Я хочу, чтобы ты дала мне это, Морриган. Я хочу, чтобы ты доверяла мне. Чтобы ты раскрылась и оросила меня.

Волна обжигающего тепла поднялась от того места, на которое так коварно надавили костяшки его пальцев. Никогда, даже в самых диких фантазиях Элейн не мечтала о любовнике, так откровенно нашептывающем свои сексуальные желания. В том месте, где его пальцы, держащие ее запястья, прижимались к ней, она истекала влагой, тонкий ручеек грозил превратиться в настоящую реку. Красный туман, казалось, окутал ее мозг, рубиновый красный туман, точно соответствующий двум парам губ и сосков на картине. Она почувствовала, как его пальцы расслабились на ее запястьях. Уменьшилось и давление на развилке ее бедер. Медленно, чрезвычайно медленно, твердые, переплетенные пальцы полностью разжались. Бессознательно ее бедра потянулись вслед за его теплом.

Он прижал свою руку к ее животу, надавив решительно и твердо. Что-то неистовое и угрожающее прыгало внутри ее лона, пойманное в ловушку между огнем его руки и пламенем его тела.

— Переверни страницу, Морриган.

Элейн втянула холодный воздух и вслепую потянулась правой, нет левой рукой.

Мужчина лежит на спине, тюрбан отсутствует, волосы раскинулись вокруг головы иссиня-черным озером. Его губы изогнуты в ласковой улыбке. Индианка сидит в позе лотоса между его ног. Ее голова устроилась меж его бедрами, розовый язычок вытянулся, изящно дегустируя рубиново-красную головку члена. Жемчужная капелька украшает кончик ее языка. Правой рукой дева обхватила основание толстого копья мужчины, пальцы ее левой руки поддразнивают шарики его яичек.

Лорд успокаивающе погладил низ живота Элейн. Она вздрогнула, далеко не успокоенная.

— Снова auparishtaka, или соитие ртом.

Обжигающий язык проник в ушко Элейн, влажный, такой влажный — по звуку и ощущениям. Она изогнулась, в голове вдруг пронеслась нелепая мысль. Хорошо ли она помыла это ухо? Что, если он проглотит кусочек ушной серы?

— Обрати внимание на эту белую капельку на языке женщины, — он изящно очертил кончиком своего языка контур ее ушка. — Этоkulodaka, его «любовная секреция». Мужчина дарит свою суть женщине даже до того, как закончится акт. Женщины Индии очень ценят этот вкус, это — символ страсти, мужественности и предстоящего наслаждения. — Голос стал проникновенней, горячее, более хриплым. — Мне говорили, что это несколько солоновато.

Элейн нисколько не сомневалась, что источниками этой информации была целая группа экспертов в юбках. Она облизала свои губы, ощутив вкус соли и своей слюны, густой и скользкой. Твердые, горячие пальцы энергично гладили живот Элейн, мозоли на пальцах шершаво скользили по гладкому шелку.

— Мужской lingam создан для женской yoni. Больше не будет никакой боли, Морриган. Ты была девственна, поэтому были боль и кровотечение. В Индии процесс дефлорации сопровождается грандиозной церемонией. Те девушки, которые намерены посвятить себя служению богам, сами пронзают себя каменным фаллосом.

Элейн посмотрела на lingam индийского мужчины. Пальцы лорда соскользнули еще ниже. Она услышала трение кончиков пальцев о шелк, почувствовала, как шелк скользит по ее лобковым волосам. Длинный палец, словно невзначай, прошелся вдоль сомкнутых нижних губок меж ее ногами. Она задохнулась от внезапного чувственного удара.

— Некоторые мужчины принимали обет, поклявшись лишать девушек девственности, поговаривали, что на одного такого добровольца могло приходиться до двух тысяч девушек, — продолжал лорд. Его влажный, проникновенный голос подталкивал к превращению рациональной личности в пылкую, необузданную женщину. — Они тратили свои жизни, переезжая от одной деревни к другой, находили там девственниц, освящали их таким образом и выполняли свою клятву. До того, как в Индии появились британцы, индийские жрецы бродили обнаженными по улицам, чтобы женщины могли поцеловать ихlingam для повышения своей плодовитости.

Он накрыл своим ртом ее ухо, медленно выдыхая в это чувствительное устье. Его палец легко измерил длину тех других губ, один раз, второй.

— Для мужчины это изысканное наслаждение, когда женщина принимает его в рот, такое же сильное, как удовольствие женщины, когда мужчина овладевает ею своим ртом. Обрати внимание на отвлеченное выражение лица мужчины. Он погружен внутрь себя, чтобы не извергнуться ей в рот. Таким образом он сможет продлить их дальнейшее наслаждение. Когда погрузится глубоко в нее. Опытный мужчина может сдержаться, доставляя удовольствие женщине. Может удовлетворять ее снова и снова, пока ее маленькая yoni не изольется, как ручей. Горячий влажный ручей, который никогда не пересохнет.

Волна жара распространилась по телу Элейн, покрыв рябью изображение маленькой индианки и ее темнокожего любовника. В центре раздутой красной головки индуса был только намек на наслаждение, белая капелька, стремящаяся расцвести в полной мере.

— Переверни страницу, Морриган.

Элейн перелистнула, не способная сопротивляться ни лорду, ни себе.

Маленькая индианка взобралась на мужчину, ее левое колено около его правого бедра, ее правая нога согнута в колене и приподнята, опираясь на ступню, прижатую к левой стороне его груди. Левой рукой дева обхватила основание большого пениса, рубиновая головка пронизывает ее нижние губки. Несколько жемчужных капель стекают по толстому стволу. Пальцами правой руки мужчина зажал удлиненный сосок девы, в то время как его левая рука поддразнивает вершину ее нижних губ.

Левое плечо Элейн, которое раньше было освобождено, чтобы лорд смог перевернуть страницу, снова обдало жаром его тела; его левая рука, слегка задержавшись в верхней части живота, медленно поползла к правой груди и накрыла ее ладонью через прилипшую ночную рубашку.

Ее соски до боли затвердели. Длинный, толстый палец его правой руки, снова и снова измеряющий ее, обнаружил щель между ногами и погрузился внутрь. Из горла вырвался слабый стон. Она судорожно сжала край толстой обложки.

— Шшш… Расслабься, Морриган… расслабься. Бог мой, как ты горяча здесь внизу!

Палец начал нежно двигаться вверх и вниз, соскальзывая ко входу, а затем поднимаясь назад, туда где вспыхивали и усиливались ощущения.

— Горячая и влажная. Kamasalila. Ты истекаешь для меня, Морриган. Я могу ощутить это даже сквозь шелк.

От поднимающейся электрической волны Элейн закрыла глаза.

«Больше ничего не говори, — неистово молила она про себя, — не разрушай фантазию».

Ее фантазии никогда не разговаривали, не таким образом; действие — вот все, что она желала….

Палец кружил и кружил, обводя ее входные врата.

Элейн вспомнила корпоративную вечеринку, на которой одна из новых сотрудниц младшего звена прилично набралась. Впрочем, как и вице-президент, хотя Элейн не была уверена, чем больше он был опьянен: алкоголем или прелестями молодой женщины. Вдвоем они решили проверить качество бокалов ресторана. Опуская палец в свой практически пустой бокал, она раз за разом обводила смоченным пальцем стеклянный ободок. И хрусталь запел.

Так же как сейчас запело тело Элейн. Она ощутила себя раскрытой, расцветшей.

Лорд отпустил ее грудь. Сминая шелковую рубашку, он большим и указательным пальцем захватил ее набухший сосок.

— О, боже! — низ живота Элейн свело судорогой. Это было как электрический разряд, пронзающий ее от соска до лона и возвращающийся назад. Он перекатывал ее сосок между пальцами, продолжая правой рукой терзать ее разгоряченную плоть, перекатывая и обводя, обводя и перекатывая, слишком сильно, слишком мало.

— Не надо! О Господи! — Она схватила его за руки. — Не делай этого!

В ее ухо ветром ворвался горячий, влажный воздух:

— Не шевелись. Посмотри на рисунок, Moрриган.

Элейн попыталась сосредоточиться на иллюстрации. Каждый нерв ее тела был сконцентрирован на пальцах, деловито работающих внизу. Язык его очерчивал ее ушко, слегка погружаясь внутрь.

— Используя эту позицию, женщина может легко контролировать глубину проникновения мужчины согласно своему желанию. Помимо этого, позиция хороша для женщины, потому что позволяет мужчине прикасаться к ееmadanahatra — клитору.

Палец лорда прекратил кружение вокруг ее плоти, поднялся к вершине губ и легко потер ее так, что Элейн была вынуждена закусить свои другие губы, чтобы заглушить крик молнией пронзившего ее наслаждения.

Палец продолжал погружаться внутрь, обводя ее плоть, успокаивая и приоткрывая.

— Эта женщина очень возбуждена, посмотри на капельки ее любовного сока, что стекают по егоlingam. Мне хочется, чтобы ты представила это, Морриган. Мне хочется, чтобы ты представила себя на мне, я глубоко внутри тебя, здесь. — Его палец слегка скользнул внутрь, гладкость шелка сопровождала шершавость пальца. — И мой палец вот здесь. — Он снова поднялся вверх, туда, где все пульсировало и набухло. Он потер защищенный шелком бугорок сильнее, чем касался до этого.

— Морриган, ты этого хочешь? Ощутить меня внутри себя?

Иллюстрация расплылась, имитируя иллюзию движения. Дева задвигалась над мужчиной, ее черные волосы развевались по спине и плечам в диком безудержном танце. Ее согнутая нога удобно опиралась на колено, позволив другой удерживать вес тела. Пот бусинками выступил над бровями девы, бедра двигались вверх и вниз, сердце колотилось, жар закипал, все горячее и горячее…

— Скажи мне, расскажи мне, чего ты желаешь. Это все, что тебе нужно сделать, Морриган. Только расскажи мне, позволь узнать о твоих желаниях, любимая, дай мне возможность доставить тебе наслаждение, позволь мне…

Ей не хватало воздуха. Близко, она так близко. Совсем скоро ее настигнет волна освобождения.

Вдруг со страницы вместо обведенных черной краской глаз появились обличительные карие глаза Мэтью, яростно сверкавшие из-под очков в роговой оправе. Судья и присяжные в одном лице.

Виновна! Глаза в роговой оправе обвиняли коренастое тело средних лет, которое терпело своего мужа. Виновна! Они обвиняли ту страсть, которую он отвергал. Виновна! Они обвиняли фантазию, которая была никакой не фантазией, а прелюбодеянием, явным и очевидным.

— Не-е-е-ет!

Элейн спрыгнула со стула. Край стола задел низ живота. Схватившись руками за дерево, она вырвалась из сладкого плена этих рук, ладоней, пальцев, этого одурманивающего голоса. Так близко, мой Бог, она была так близка…

Спотыкаясь, она понеслась к двери, едва сознавая, что ее неустойчивость вызвана тем, что короткая левая нога не поспевала за здоровой правой. Элейн скорректировала свои движения, лишь слегка замедлившись в безудержном желании скрыться. Покачивающаяся и переваливающаяся, она походила на убегающего краба.

В темноте вырисовывалась мраморная статуя, ее каменная кожа бледно светилась. Элейн схватилась за деревянные перила, позволив им поддержать себя. Несколько раз она споткнулась, зацепившись за подол ночной рубашки, проклятой рубашки. Она ненавидит ночные рубашки, ненавидит весь этот мир. Но больше всего она ненавидит саму себя, ненавидит ту страсть, что позволила ей забыть все обеты, в которые она когда-либо верила. Она даже позабыла произнесенную ею ранее клятву. Данную другому мужчине. Мужчине, которого никогда не было рядом, когда она так нуждалась в нем.

Почему Мэтью все эти долгие годы оставлял ее неудовлетворенной?

Наконец она очутилась в своей спальне, дарующий безопасность, ключ повернулся в замке. В слабом жаре тлеющих угольков она определилась с местонахождением, передвинула стул кего двери, заблокировав дверную ручку. Только после этого Элейн позволила себе расслабиться. Она тяжело дышала, лишь сейчас почувствовав нехватку кислорода.

В изнеможении она рухнула на кровать. Ее тело дрожало — не от истощения, а от вожделения. Ее бедра были скользкими от влаги, выделенной ее телом, которое рыдало от разочарования. Мускулы живота сжимались и разжимались так же, как налитая кровью плоть между ногами. Груди мучительно болели, сожалея о неслучившихся поцелуях. Ей бы понравилось, если бы он лизал и сосал их так же, как индийский мужчина лизал припухшие нижние губки индийской девы и сосал ее удлиненные соски. Так же, как лорд лизал и сосал ее ухо. Отдавшись воспоминаниям, Элейн закрыла глаза.

Обжигающая волна желания переместилась от мочки уха вниз к ее грудям и затем — к бедрам. Эта волна сменилась жгучим потоком сожаления о том, что она не дошла до конца. Только один раз. Только один раз в своей жизни она смогла бы ощутить, каково это — быть удовлетворенной другим.

Тихий голосок нашептывал ей: «Он — муж Морриган. И, между прочим, ты на какое-то время стала Морриган. Какой же это адюльтер спать с собственным мужем?»

Глаза Элейн широко распахнулись. Она сошла с ума! Черт его возьми, он довел ее до безумия!

Чарльз опустился на корточки. Звук его шумного дыхания заполнил комнату. Он задохнулся, когда представил себе темное пятно спереди ее шелковой рубашки, мокрый след, оставленный от его проникающих ласк. Он почувствовал приступ острого возбуждения, словно был каким-то юнцом.

На этот раз западная медицина оказалась права. И восточное лекарство было именно тем, что доктор прописал. Кто бы мог подумать, что его набожная маленькая женушка такая же страстная, как умудренная опытом любовница?

Он медленно встал на ноги позади стула, скривившись от скрипа костей. Он не становится моложе. Левый уголок его рта приподнялся. Но он может обещать ей много лет таких же долгих, долгих ночей. Ненасытных ночей.

Чарльз посмотрел вниз. На подушке, где она сидела, растекся темный, влажный круг — очевидное свидетельство ее страсти.

Его бриджи готовы были разорваться в клочья. Он сосредоточенно сделал несколько глубоких вздохов, затем сел, приложив все возможные усилия, чтобы ограничить свое все возрастающее желание. Но его намерения разбились вдребезги, когда он почувствовал теплую влажность, оставленную ее телом.

Чтобы отвлечься, он потянулся и передвинул свечу, затем поднял книгу, которую она положила на край стола. Что-то упало на пол. Он наклонился и поднял шпильку, бегло осмотрел ее и снова вернулся к тоненькой книжке.

Он запрокинул голову и рассмеялся.

«Мемуары женщины для утех»!

В конце концов, возможно, теперь ему не нужно настольное руководство.

Вернув книгу Клеланда и шпильку на стол, он поднялся и достал из-за кушетки полупустой стакан с бренди. Именно этот стакан усыпил его, утомленного многочасовой верховой ездой от Дэймона, и перенес его в мир снов.

Мерцающий свет разбудил его в тот момент, когда он намеревался разорвать в клочья уродливое серое шерстяное платье, скрывающее тело его жены. Когда же яркое пятно света на потолке отделилось от тусклых отблесков пламени, горевшего в камине, Чарльз готов был схватить вора. Увидев свою жену, которая обычно поднималась и ложилась с петухами, он по-настоящему удивился. И очень приятно удивился, когда она приступила к изучению книги, которую он вытащил, приготовившись к завтрашнему соблазнению супруги.

Мысленно он просматривал каждую переворачиваемую страницу. Когда она провела пальцем по индийской паре, Чарльз почувствовал шершавость изображения, как будто сам касался их. Когда она прикоснулась к своему соску, рассматривая зажатый сосок индианки, он ощутил, как ее желание опускается вниз к его паху. Он улыбнулся с болезненным удовлетворением, наблюдая, как она изогнулась, впервые видя мужчину, сосущего грудь женщины. И, как бабочка к огню, он был притянут к своей жене волнами исходящей от нее сексуальной энергии, когда она рассматривала пальцы паши, проникающие внутрь женщины.

Да, сегодня его жена значительно сократила сроки своего совращения.

Чарльз переложил в левую руку стакан с бренди и поднес указательный палец правой руки к своим губам. Ее вкус проник даже через шелковую ночную рубашку — пикантный и очень-очень сладостный. Его эрекция увеличилась до невозможного.

Он поправил бриджи и вернулся к столу. В этой новой Морриган чувствовалась такая страстность, что вполне соответствовала его собственной чувственности. Той ночью ему действительно удалось пробиться сквозь напускное равнодушие и растопить ледяную царевну.

Чарльз перевернул страницу лежащей перед ним книги, представив, как отреагировала на это его жена, если бы была все еще здесь.

Ноги раскинувшейся индианки лежали на плечах мужчины. Паша погружался в свою супругу, медленно и верно. И глубоко. Пурпурные нижние губы супруги обхватывалиlingam паши. Чарльз представил, как бы он обернул себя шелком и дразнил Mорриган так же, как дразнил ее своим пальцем. Представил прохладу шелка и тесноту, влагу и жар ее вульвы.

Его пальцы конвульсивно сжали бумагу. Морриган была так близка! Где она взяла силы убежать прочь? Страница дорогой иллюстрации смялась под его давлением. Чарльз заставил себя расслабиться. Книга была подарком отmaharatbata, на память о многих приятных переживаниях. Он разгладил страницу.

Как быстро в приступе страсти она позабыла о больном горле.

Его губы язвительно искривились.

Не слишком приятные слова были любимыми в ее скудном словаре: «нет», «не надо». Слова, которые он, рожденный богатым и знатным, не понимал ни раньше, ни сейчас. Слова, которые он не собирался выслушивать от своей жены, не важно, проснулась она или нет. И судя по ее реакции сегодня вечером, ему не слишком долго осталось их слушать.

Чарльз улыбнулся. Ему нравилась эта новая Mорриган. Больной живот! Он никогда не сможет позабыть выражение ее лица вчера вечером, когда она осилила молоко с яйцом. Или звук ее желания сегодня вечером, низкий, громкий стон, испущенный ею, когда он производил манипуляции со скрытыми рубашкой нижними губками. Или ее затрудненное дыхание, когда он потер припухшую женственность сквозь прохладный шелк.

Нет, она не сможет долго сопротивляться. Но он не станет брать ее, пока она сама не попросит об этом.

Он сделал большой глоток бренди.

Пока она не будет его молить об этом.

Это цена его гордости за то адское воздержание, в котором она продержала его целый год.

Возможно, решил он, обдумывая свой второй план, это случится уже завтра.

Глава 14

Сновидение билось и пульсировало в ушах Элейн. Она натянула покрывала на голову, но биение и пульсация, хотя и приглушенно, продолжали стучать.

— Миледи, вы больны? Мэм, дверь заперта, моя леди. Пожалуйста, откройте дверь, я принесла вам чай.

Бум, тук-тук.

— Уходите, — Элейн пробормотала из-под покрывал. — Уходите!

Большую часть ночи она разгуливала по комнате, пытаясь успокоиться; оставшуюся часть Элейн лежала навзничь на кровати, пытаясь успокоить себя мыслью, что когда-нибудь она сможет переместиться назад, в свое время. Уже комната купалась в розовой заре рассвета, когда полное изнеможение одержало победу в борьбе между телесными мучениями и умственными рассуждениями.

Элейн протянула руку и добавила еще подушку к кипе покрывал, натянутых на голову. Само собой разумеется, она не в состоянии переместиться во времени. Однако это вовсе не означает, что ей не стоит уподобиться Рипу Ван Винклю [19] и проспать вплоть до наступления своего столетия.

— Не беспокойтесь, миледи; все будет хорошо, это как дождь — вы только ждите и смотрите. Я пойду доложу его светлости, и он…

Элейн пулей вскочила с постели и, повернув ключ, распахнула дверь. Кейти, перестав стучать, второй рукой подхватила маленький серебряный поднос с дымящейся кружкой чая.

— О мэм, я всегда так рада вас видеть! Я была так напугана, думала, вдруг сами-знаете-кто проскользнула обратно и причинила вам зло.

Элейн осознала, что сейчас она боялась вовсе не Хэтти, — другой человек мог проникнуть к ней в комнату и причинить вред. Карие глаза Кейти оживленно горели под белым чепцом.

— Лорд, он вернулся, миледи. Правда, здорово?

— Просто великолепно, — Элейн повернулась. Спальня, которая снова, помимо воли, стала тюрьмой, качнулась под ногами.

— О мэм, вы ранены!

Выпрямляясь, Элейн повернула хмурое лицо к служанке. «Чудная Кейти в конце концов заметила, что ее хозяйка хромает», — язвительно подумала она. Но глаза служанки, большие, как кружки у дискет, были устремлены не на ногу, а на спину ночной сорочки.

Элейн схватила правый край рубашки и потянула ее вперед, чтобы рассмотреть, что там случилось с задней частью одежды.

На белом шелке зияло растекшееся пятно крови.

Красной крови.

Свежей крови.

Откуда же она взялась?

Элейн покрутила ночнушку еще. Испачкано было только на спине. Что?..

Щеки вспыхнули, когда она внезапно осознала, откуда взялась кровь.

— О мэм!

Понимание так же пришло и к Кейти.

— О мэм! — повторила горничная, казавшаяся крайне удивленной тем фактом, что леди могут испытывать те же телесные недомогания, что и женщины низших слоев общества.

Элейн в нарастающей тревоге бросила взгляд на служанку. О мэм, в самом деле! В этой эре даже туалетной бумаги не было, что же тогда они использовали для…?

Кейти сглотнула.

— Не волнуйтесь, миледи. Это не проблема. Я все вычищу в мгновение ока чертополохом. Ваша ночная рубашка прибудет чистая с небольшим затертым пятнышком — словом, будет как новая! Простыни тоже, вы посмотрите, если они испачканы…

— Кейти, я…

Дверь захлопнулась прямо перед лицом.

— Не надо чистить простыни. Мне нужна гигиеническая прокладка! — крикнула Элейн. Кейти унесла поднос с собой. — И я не хочу чая! Я хочу кофе!

Проклятие.

Элейн сжала кулаки. И что ей делать теперь?

Она почистила зубы белым имбирным мылом — на вкус лучше, чем щелок. Вспомнив зловещие слова лорда, который угрожал ей чем-то ужасным, если обнаружит запертую от него дверь, Элейн убрала стул, подпирающий соединяющую их комнаты дверь

— Mэм?

Девушка повернулась, хватаясь за спинку стула. С красным от смущения лицом Кейти протянула длинный тонкий кусок свернутой в рулончик белой ткани.

Элейн с благодарностью приняла это неожиданное решение, осторожно повертев материю в руках. Но это было тем, чем оно и выглядело — белой сложенной тканью. Благодарность сменилась недоумением. Как же это закрепить?..

Элейн оторвала взгляд от свернутой материи в руках. Карие глаза Кейти глядели нерешительно, должно быть, и ее собственный взгляд сейчас был таким же.

Эта штука могла попросту выпасть через разрез на панталонах. Элейн была совершенно уверена, что служанка не имела в виду вставлять это как тампон. Хотя…

Кейти прочистила горло.

— Ну, мэм, я не знаю, как вы, изнеженные леди, делаете эти вещи, но мы, ну… Я полагаю, мы не так уж сильно отличаемся под одеждой, в своем роде, если вы понимаете, что я имею в виду… Возможно, вы делаете это так же, как и мы. Вот что я…

С густо покрасневшим лицом Кейти нырнула в карман и выудила оттуда длинную тонкую матерчатую полоску. Элейн приняла эту тесемку так же непонимающе, как и сложенную ткань.

Кейти снова прочистила горло. Щеки служанки, казалось, стали еще пунцовей, чем были до этого. Смущение оказалось заразительным. Элейн почувствовала, что и ее щеки горят. Она никогда не краснела в двадцатом веке. Здесь же это было таким неконтролируемым явлением, как и возникновение сыпи.

— Ну, мэм, что будет… э-э… если вы позволите мне взять, скажем, полотенце и обернуть его вокруг вашей талии, и тогда мы…

Наконец-то пришло понимание. Элейн не была такой уж молодой жительницей двадцатого столетия, чтобы не помнить гигиенические пояса, которые предшествовали самоклеящимся прокладкам.

— Все… — она замялась, тщательно обдумывая слова, прежде чем облечь их в звуки. Лорд не стеснялся использовать сокращения в своей речи прошлой ночью, но, возможно, он делал это намеренно, используя более простую речь, когда пытался соблазнить Морриган. За столом же он придерживался совершенно иного стиля выражений. — Все в полном порядке, Кейти. — Улыбка тронула уголки губ. — Я думаю, что справлюсь.

Служанка не ответила на улыбку. Она уверенно прошла к противоположной стороне кровати и сдернула покрывала. На какое-то мгновение Кейти показалась ей женщиной с портрета — открытые гардины обрамляли ее раскрасневшееся лицо желтой шелковой рамкой.

Элейн вдруг страстно захотелось дымящегося напитка, отвергнутого несколькими минутами раньше.

— Кейти, ты кое-что забыла.

— Мэм?

— Чай, Кейти. И мне нужна ванна.

Рот молодой служанки изумленно открылся.

— Ой, мэм, вы не можете хотеть купаться сейчас! Как же так, это опасно для здоровья! Вы можете умереть, миледи!

Элейн засмеялась — впервые за последние шесть дней. Впервые с тех пор, как она здесь очутилась, по сути. Он звучал удивительно хорошо. Молодо и задорно. Не так уныло, как это выглядит в среднем возрасте.

Безмятежность внезапно улетучилась — Кейти продолжала связывать в узел испачканные простыни. Элейн вздохнула, хорошо знакомая с девчоночьим упрямством.

Можно подумать, что мыться в эти дни было опаснее, чем в любое другое время!

Повинуясь импульсу, она подхватила край ночной рубашки и прохромала к письменному столу за ручкой, чернилами и бумагой. Элейн написала записку, старательно наклоняя буквы влево:

Настоящим я освобождаю Кейти от ответственности в случае, если ее хозяйка умрет в результате принятия ванны.

— Вот, — Элейн подавила ухмылку. — Если я умру, отдай эту записку лорду, и он не будет считать тебя виновной.

Кейти осторожно подхватила смятые простыни так, чтобы надежно удержать их в одной руке, и взяла записку. Недоверчивый взгляд не покидал лицо служанки, пока она убирала записку в карман передника и выходила из комнаты.

Пятью минутами спустя, Элейн пила чай. Она потягивала его стоя, чтобы не испачкать стул, в то время как Кейти, точка зрения которой удивительным образом изменилась, таскала неизменные ведра воды.

Элейн схватила полотенце, пару панталон, длиной до середины икры рубашку, которую Кейти называла шемизеткой, и импровизированное гигиеническое приспособление.

Когда Элейн вытирала свои груди, на нее обрушилось полное осознание произошедшего во время ночной экскурсии. Она посмотрела на правый коричневый сосок, мягкий и плоский сейчас, каким он и должен быть. Ее собственный крик, когда лорд уверенно схватил его, прозвучал в ее голове.

Не надо! О Господи! Не делай этого!

Элейн почувствовала, как тепло покидает ее тело.

Она думать забыла о британском произношении слов прошлой ночью. Следовательно, и кричала она тоже без акцента.

Механически она завязала тесемку вокруг талии и положила сложенную материю. Нижнее белье девятнадцатого века прильнуло к ее распаренному телу. Через разрез на панталонах она поправила объемистую ткань. Кейти убиралась за ширмой.

— Кухарка, она приготовила специальный завтрак для вас и лорда.

Элейн быстро натянула сорочку поверх панталон.

Служанка сгребла грязную ночную рубашку и полотенце.

— Нам надо поторапливаться, мэм. Его светлость будет так рад узнать, что у вас прошло горло.

Кейти могла не замечать отличия в разговорной речи ее миледи, но она должна была обратить внимание, что Элейн все делает правой рукой, в то время как Морриган левша. Лорд заметил это. Так же, безусловно, он обнаружил разницу в ее произношении прошлой ночью. И уж обязательно обратит на внимание на акцент, когда она заговорит с ним опять.

— Нет, я не… Я думаю, было бы лучшим мне позавтракать здесь, в комнате. Его светлость, должно быть, сильно устал… — Элейн вспомнила его деятельные пальцы. — Я думаю, он хочет поспать в… — Она как будто заново ощутила проникающий в нее палец. — Я хочу, чтобы мне принесли поднос сюда, — решительно закончила она.

Кейти положила руку между лопаток и подтолкнула ее вперед. — Хорошо, вам следует поторопиться с одеванием, мэм. Лорд уже встал, я лично видела его, когда готовила вам ванну.

Элейн неохотно зашла за японскую ширму. Кейти с утра развела сильный огонь. Языки пламени выпрыгивали в дымоход. Находясь в десяти шагах от огня, Элейн ощущала сильные потоки горячего воздуха.

Она подумала об этой глупой записке. Что если служанка действительно отнесла ее лорду?

— У тебя записка, которую я давала?

— Она в моем кармане, мэм, но она мне не нужна. Я сказала мистеру Фрицу, что вы хотите, и он спросил у лорда. И тот ответил мистеру Фрицу, что очень хорошо, что вы принимаете ванну в это время месяца.

Элейн почувствовала, что сейчас ее щеки просто вспыхнут от залившего их жара. Неужели не было никаких прав на частную жизнь в девятнадцатом столетии?

Она молча покорилась помощи служанки.

— Вам нужно пойти туда, мэм. Лорд, он сказал, что вы должны иметь все, что захотите. Хотя это действительно немного странно, миледи, завтракать в своей комнате в то время, когда он вернулся. Я говорила им, что они ошибаются; это все старая Хэтти командовала вами, что вы на самом деле не отвергаете лорда, и вот, на тебе. — Кейти подоткнула узел с грязной ночной рубашкой и полотенцем под поднос с пустой чашкой. — Сейчас я принесу ваш завтрак, если вам так угодно.

Дверь резко захлопнулась за служанкой. В воцарившейся тишине было слышно пламя и треск огня.

Морриган отвергает лорда! Как нелепо. Невозможно представить себе его отвергнутым. Никем.

Жара, излучаемая камином, была невыносима. С мокрых концов волос поднимался пар. Она вскочила и бросилась открывать двери на балкон.

Солнце было ярким и желтым, небо — чистым, голубым. Темное пятнышко висело и танцевало в вышине. Тишина была осязаемой.

Элейн покрутила золотое кольцо на пальце, бессознательно ища алмаз со своего обручального кольца, который привыкла теребить.

Был бы это Чикаго, подумала она, небо было бы серым и грязным, — вот что можно было бы увидеть. Она бы сидела за столом с огромной кучей несделанных отчетов с таблицами. Из прихожей бы раздавались щелкающие звуки пяти принтеров.

Темное танцующее пятнышко резко нырнуло вниз.

Нет. Шесть дней тому назад она проснулась в этом времени. Мысленно Элейн вела отсчет с того дня, когда она бы могла проснуться в двадцатом столетии, — с понедельника.

Она нахмурилась.

Была бы сейчас у себя дома — занималась бы субботней уборкой. И Мэтью был бы… где?

В своем кабинете, корпя над учетными журналами? В офисе?

Маленькое пятнышко увеличивалось все сильней и сильней, бесформенный комок превращался в птицу. Она стремительно мчалась по воздуху, и когда ее клюв был буквально в нескольких дюймах от макушки дерева, птица резко по дуге поменяла направление и устремилась в небесную высь.

В прошлую ночь лорд непрерывно говорил. Что, интересно, имелось ввиду, когда лорд сказал, что раньше он не понимал?

Слава Богу, что у нее — вернее у Морриган — сейчас критические дни. И что Кейти сказала об этом Фрицу, а тот, в свою очередь, передал это своему господину. Он наверняка не побеспокоит ее сейчас. Викторианцы считали менструацию опасным делом — реакция Кейти подтвердила это. Элейн могла бы изобразить, что у нее спазмы живота. Это дало бы ей недельную отсрочку от угрозы быть помещенной в сумасшедший дом.

Она взглянула на золотое кольцо, которое бессознательно крутила вновь и вновь.

В то первое утро Хэтти требовала, чтобы Элейн отдала его ей, как будто было преступлением носить обручальные кольца. Как будто брак сам по себе был криминалом.

Неужели Морриган заставили отвергнуть лорда?

Показывал ли он ей книжку с иллюстрациями перед тем, как отправиться с ней в постель?

Кейти поскреблась в дверь. Живот заурчал в ожидании. Она с отвращением взглянула на него. Если в скором времени ей не удастся вернуться в свое время, тело Морриган станет таким же пухлым, каким было ее собственное в двадцатом веке. Эти мысли, тем не менее, не удержали Элейн от того, чтобы поудобней усесться на бамбуковом стуле.

Голос за дверью что-то бормотал, Кейти отвечала, ее голос был выше того, другого. Элейн улыбнулась. Вопреки ее предыдущему предположению, воду из ванны не вылили с балкона, а унесли так же, как и принесли. Кейти привлекла в помощь себе младшую сестру Мэри — маленькую служанку, выносящую ночной горшок.

Дверь тихо распахнулась, Элейн в предвкушении подалась вперед.

Вошел лорд, держа в руках серебряный поднос с завтраком.

Сделав сальто в животе, голод умер с кратким обиженным всхлипыванием.

Лорд был одет в облегающие кожаные бриджи и сапоги до колен, аналогичные тем, которые были на нем в ту первую злополучную встречу после ванны.

Белая рубашка, заправленная в мягкие коричневые панталоны, на самом деле являлась не совсем рубашкой. Это было что-то типа хлопкового пуловера с тремя расстегнутыми пуговицами спереди, демонстрирующим обнаженную грудь, покрытую темными кудрявыми волосами.

Он поставил поднос на стол, затем подошел к Элейн, сидевшей около балконных дверей. Его каштановые волосы отливали медным огнем в потоке солнечных лучей, льющихся из открытых дверей, решительное, открытое лицо было серьезным. Волосы завивались за ушами в два прекрасных локона.

— Пожалуйста, примите мои извинения.

Взгляд Элейн взлетел вверх. Чего она не ждала от их встречи после прошлой ночи, так это извинений. Это было странно разочаровывающим.

— Я не мог и подумать, что Хэтти сможет когда-либо причинить вам физический вред, хотя, когда она пришла ко мне, я заметил, что она не в себе.

На щеках Элейн полыхнул жар, когда она дословно вспомнила сообщение лорда о его последней встречи с Хэтти.

— Я приказал ей покинуть мой дом, но получилось, что вместо этого уехал сам, не оставив распоряжений проконтролировать ее отъезд. За это я приношу свои глубочайшие извинения.

Лорд подошел ближе. Лицо Элейн оказалось на уровне его… бедер. Немедленно она вспомнила шуршащее трение и масляную мягкость кожаных штанов, касающихся ее возбужденного тела. Вспомнила распространяющиеся электрические волны…

ПМС.

Вот почему она была так восприимчива к ласкам лорда прошлой ночью. В двадцатом веке у нее всегда повышалось либидо в такие дни месяца. Журнальные статьи утверждали, что эти всплески естественны, — тело хватается за свой последний шанс забеременеть.

Должно быть, именно это явилось причиной ее агрессии к Хэтти, когда та забрала ключ от комнаты. И вот почему ей было все тяжелей и тяжелей контролировать свое самообладание.

От лорда исходил слабый мускусный запах. Он тут же вызвал легкое волнение в ее теле, которому полагалось дремать, упустив последний шанс репродукции. Выпуклость под кожаными бриджами лорда, казалось, увеличивается в ответной реакции на ее мысли.

С другой стороны, размышляла Элейн, мучая золотое кольцо, у нее были неистовые гормоны и в двадцатом веке, но ее не кидало в крайности там. С горящими щеками она откинула голову назад, смотря на лорда снизу вверх.

Серьезное выражение на его лице померкло, уступая место частично насмешке, частично тому, что Элейн никогда раньше не видела на лицах мужчин. Жаркий румянец щек распространился по шее и груди, интуитивно понимая этот взгляд. В нем было знание близости. Плотской близости. Обнаженной кожи и шелковой, горячей, влажной плоти.

Прикрыв глаза, он поднял правую руку, согнув указательный палец. Элейн с чисто женским любопытством посмотрела на руку, на вытянутый палец. Он выпрямил руку, добавив к указательному пальцу средний. Узнавание резко пронзило Элейн между ног. Он выглядел как тогда, этот палец. Когда прошлой ночью она чувствовала его внутри себя, ей казалось, что он толстый. Немедленно щеки Элейн стали еще пунцовей.

Лорд нежно провел по темному синяку на ее левой щеке. Его мозолистый, слегка шершавый палец оставлял прохладный, по сравнению с жаром румянца, след. Он провел им по переносице, спускаясь по другой щеке.

— Твоя кожа такая мягкая, подобно шелку. Ты помнишь, что чувствовала шелк прошлой ночью, помнишь? Когда я тер его, вращая и вращая своим пальцем. Когда я ласкал его внутри тебя…

Элейн читала о внезапно самовозгорающихся людях. Она гадала, было ли это тайной природы или актом самоуничтожения.

— Не надо смущаться. — Синева его глаз ласкала теплым морем. — Я хочу, чтобы ты получала удовольствие от того, что я делаю. — Он выводил замысловатые узоры, перемещая палец вверх и вниз по горящей коже. — Я хочу, чтобы ты хотела меня, Морриган. Как жене следует хотеть своего мужа.

Он очертил кожу за ее ухом, его плоть была прохладная, шершавая. Элейн, полностью завороженная этими морскими глазами и нежной лаской телесных обещаний, перестала думать, перестала дышать. Кончик пальца возвращался обратно по своему пути, очерчивая кожу за левым ухом.

— Понимаешь? — его голос стал глубже. — Это причиняет тебе боль?

Невероятно длинные ресницы прикрыли его глаза, густые тени легли на щеки. Медленно он поднял веки, радужные оболочки глаз казались тонкими кольцами синевы, зрачки — бездонными темными омутами.

— Фриц рассказал мне, что произошло. Покажи мне, где еще ты ранена.

Горящее полено развалилось в камине. Жар отлил от лица Элейн.

Ну, конечно! Фриц, наверняка, рассказал ему. Он доложил ему обо всем. Как она дралась и избивала старую женщину. Как громко и непристойно бранилась.

Элейн отшатнулась от ласкового пальца.

Бедлам. Как же она могла забыть об опасности попасть в сумасшедший дом?

Чувственное выражение на лице лорда немедленно исчезло.

Он опустил руку и отошел назад. Правый уголок его губ дернулся вверх.

— Я знаю, что ты можешь говорить, Морриган. Фриц стал таким красноречивым, используя твой лексикон. Даже в том случае, если ты забыла прошлую ночь, то я все помню. Ты кричала, когда я сжимал твой сосок. Ты произнесла… — секундочку, я не хочу неправильно цитировать, — ах, да, ты говорила: «Не надо! О Господи! Не делай этого!». Да, у меня прекрасная память. Я даже помню, что когда ты схватила мои руки, ты надавила ими сильнее, моя любовь. Ну, вспоминаешь теперь или нет?

О да, Элейн помнила все это, выдавая свои страхи не только дрожанием ресниц. Вопрос был в том, все ли помнитон: слова — да, а как насчет акцента? Вспомнил ли Фриц, когда докладывал лорду, все ругательства, даже те, которые еще не употреблялись в этом времени?

— Я устал от того, что моя жена живет, как отшельник. Вы должны переодеться в костюм для верховой езды. Сейчас. Я знаю, что он у вас есть, я приобретал вам несколько. Так как вы с Хэтти не видели необходимости избавляться от лишних вещей, — синие осколки льда, в которые превратились его глаза, окинули взглядом закрытое мятно-зеленое платье, которое Кейти выбрала для Элейн, — я предполагаю, вы также не выбросили одежду для верховой езды. Для вас подготовят лошадь, довольно спокойную, поэтому не надо на меня смотреть такими большими затравленными черными глазами. Пожалуй, некоторое количество свежего воздуха и солнечных лучей оздоровят этот ужасный, бледный цвет вашего лица.

Элейн свирепо посмотрела на лорда. Как он мог пытаться соблазнять в одну секунду и умалять ее внешность — в следующую? Она откинулась на спинку стула и демонстративно скрестила руки на груди. Скорее ад замерзнет, чем она ответит ему.

— Я, конечно, буду рад взять вас на прогулку даже в той одежде, что на вас сейчас. Я единственно хотел сохранить вашу благопристойность. Но если вам охота мелькать своими ногами перед каждым встречным нахалом, то почему я должен переживать?

Элейн продолжала сидеть в своей застывшей позе, языком тела выражая свои мысли. Только вот она сразу не могла вспомнить, что означают скрещенные руки на груди, — это признак уверенности или защиты?

— Очень хорошо, раз вы так хотите, я буду счастлив донести вас до конюшен и посадить на лошадь в том платье, что на вас надето. Слуги не смогут смеяться сильнее, чем сейчас, когда они, без сомнения, смеются над этой пародией на брак и вашим нелепым поведением.

Он резко потащил Элейн. Она уперлась пятками в ковер, сопротивляясь тянущим рукам.

Проволочив ее почти через всю комнату, он вдруг резко наклонил к ней лицо.

— Ей-богу, ты поскачешь, или в противном случае ты еще начнешь молить о смирной кобыле, которая дожидается сейчас на конюшне. Поняла?

Поскачешь.

Верхом на лошади?

О чем он говорит?

— Я полагаю, мы уже не раз обсуждали мою неприязнь нарушения приличий. Ты меня понимаешь?

Элейн кивнула, не понимая вообще ничего.

— Не достаточно хорошо. Я повторяю еще раз, ты меня понимаешь?

Она не могла сама выбирать, говорить ей или нет, как и не могла принимать решения по поводу чего-то другого. В знак согласия она выдавила из себя:

— Да.

Тотчас же лорд отпустил ее. Элейн пошатнулась, схватившись за него рукой, чтобы удержать равновесие.

Не той рукой. Она немедленно отдернула руку назад. Мускулы под его хлопковой сорочкой заметно напряглись.

— Хорошо. Встретимся через пятнадцать минут в конюшнях. Если вы забыли, где они находятся, у меня достаточно лакеев, которые с большой радостью предпочтут выступить в качестве гида по вашему поместью, в котором вы живете больше года.

В голосе лорда сквозил сарказм. И горечь. И боль. Секунда потребовалась ему — им — чтобы понять это.

Конюшни.

Боже мой! Он думает, она умеет ездить верхом!

Элейн никогда в жизни не скакала на лошади. Однажды ее одна такая укусила — этим опыт верховой езды и исчерпывается.

Она не станет делать это.

Она не сможет сделать это.

На лошади она просто не сможет изображать кого-то, кем она в действительности не является. Если Элейн свалится с седла и не сломает себе шею, то обязательно завопит, проклиная все на свете. Голосом Морриган, протяжно растягивая слова, как это делают янки.

Элейн пристально посмотрела на полное гнева лицо лорда. Должна же быть хоть какая-то уступчивость в этом человеке. Не может же он заставить ее делать это! Ну, физически-то сможет, да, в отличие от Хэтти. Но, несомненно, не станет применять силу. Была еще в нем какая-то нежность. Он мог изнасиловать ее прошлой ночью, но он этого не сделал. Он мог вытащить ее из кровати, когда она страдала от похмелья, но он так не поступил. Конечно, конечно же, и в этом случае он не станет…

В ответ лорд взглянул на нее так, что его холодные глаза практически заморозили ресницы Элейн.

Нет, такой станет.

Она сделала глубокий вздох. Оставался единственный выход.

— Милорд.

Ее голос звучал царственней, чем у самой королевы Виктории, мельком заметила Элейн.

— Милорд, — непреклонно повторила она. — Я… У меня… — Кровь, прилившая к лицу, была такой горячей, что доставляла поистине мучительную боль. Как можно объяснить викторианскому лорду, что некто страдает из-за менструальных болей? — У меня… женское… недомогание.

Чарльз недоверчиво посмотрел на свою жену. Женское недомогание?

Складка на кончике его правой губы разгладилась. Его жена, он подумал, была такой же забавной, как и ее записки. Фриц выражался схожими словами, когда информировал о желании баронессы принять ванну, пытаясь сбыть со своих рук, впрочем, как и с рук служанки, ответственность за здоровье госпожи. Фриц тоже при этом становился пунцовым.

— Вы очень мило выражаетесь, моя дорогая. Полагаю, Фриц бы решил, что вы исправляетесь. Кажется, вы оба являетесь ярыми приверженцами нашей дорогой Вики. Однако вам достаточно лет, чтобы вы понимали, что то, что происходит с вами, — совершенно естественное явление. Прогулка пойдет вам на пользу.

Чарльз вглядывался в пылающее лицо Морриган. Она нисколько не была похожа на мегеру, которая заехала Хэтти в глаз, а затем «обрушилась» на голову бедного Фрица. Его жена, которая ни разу не покраснела за год их супружеской жизни, сегодня пылала как рак Он почувствовал странный приступ нежности.

— Пятнадцать минут, Морриган, — сказал он тихо.

— Милорд, — Морриган закусила сочные красные губы. Он представил эти губы, обхватывающими его мужское естество, пробующими его, как индийская супруга пробует пашу.

Чарльз замер в ожидании.

— Пожалуйста, — выдавила она, в конце концов.

Он представил, как это слово будет звучать при более приятных обстоятельствах, произнесенное ее голосом, хриплым от страсти, таким, каким он был прошлой ночью Пожалуйста, Чарльз. Пожалуйста, не останавливайся.

Он подошел к ней ближе, провоцируя ее давлением твердых мышц и мягкостью кожаных бриджей. Тонкое шелковое платье не могло сдержать тепла, исходившего от ее тела. Она пахла влажным жаром и белым имбирем. Пальцем он поднял ее подбородок. Ушная раковина, выглядывающая из-под волос, тоже была вся красная.

— Пожалуйста, что, Морриган?

Черные глаза хоть и выглядели настороженными, но были полны эмоций. Да, он должен проявить терпение, хоть это и тяжело, но, несомненно, оно того стоит, судя по ее реакции на иллюстрированную книгу.

— Я не умею, я не хочу ехать верхом.

Ее дыхание отдавала белым имбирем — это намного лучше, чем щелочное мыло, которым она пользовалась до этого.

Чарльз обхватил щеку Элейн. Ее кожа была обжигающе горячей.

— Я не позволю тебе упасть, Морриган. Я знаю, что ты не умеешь ездить верхом. Ты должна доверять мне, любимая.

Глава 15

Пальцы лорда скользнули вниз под широкую юбку амазонки Элейн и дальше под нижние юбки. Он придерживал ее за правое колено. Чувствуя неуверенность наездницы, лошадь шарахнулась в сторону. Стараясь не обращать внимания на пальцы, путешествующие по ее ноге, Элейн сконцентрировалась на том, чтобы удержаться на месте.

— Расслабься, Морриган.

Довольная усмешка играла на его губах, она не покидала его с тех самых пор, когда Элейн, набравшись смелости, выдавила из себя нелепейшую фразу о женском недомогании. Тогда она сочла это подходящим эвфемизмом для обозначения спазмов, теперь же собственное высказывание казалось ей крайне глупым.

Я даже помню, что когда ты схватила мои руки, ты надавила ими сильнее, моя любовь.

Она отвела взгляд от его понимающих, потемневших до морской синевы глаз. И, мельком взглянув вниз, с ужасом подумала, что до земли будет футов пятнадцать, если это существо поднимется на дыбы. Она стиснула зубы. Лорду было известно, что она не умеет ездить верхом. Понимание того, что Морриган была таким же новичком в этом деле, как и Элейн, нисколько не успокаивало.

— Заведи колено вот сюда.

Под тяжелой бархатной юбкой его рука подвела колено к необычному выступу, который, как она сразу же заметила, был только на ее седле. Он провел рукой по внешней стороне ноги, волнующе близко к разрезу на панталонах, в последнюю секунду пальцы изменили направление и скользнули вниз по ее левой ноге к закрытой ботинком лодыжке. Он уверенно протолкнул ногу в стремя, вынуждая левую ногу вытянуться около еще одного странного выступа, но направленного вниз и изогнутого рогом.

— Правое колено все время держи согнутым вокруг луки седла, а левую ногу в стремени, как сейчас. Если почувствуешь, что сползаешь, упрись левой ногой и толчком вернись на луку. Не волнуйся насчет Джаспер. Она ленивая, как корова.

Потрясающе. Элейн испытывала к коровам такую же сильную привязанность, как и к лошадям. Она уставилась на свои ноги, скрытые темно-синим бархатом и находящиеся с одной стороны седла, вместо того, чтобы лежать по обеим сторонам кобылы. Неужели он думает, что она может скакать, сидя подобным образом?

Лошадь выгнула шею, раздула ноздри и переступила темными мохнатыми ногами. Элейн с силой уперлась носком ступни, ожидая, что сейчас полностью потеряет опору.

Лорд ласково оттолкнул голову кобылы, затем расправил складки на юбке Элейн так, что они полностью закрыли ее ботинок, находящийся в стремени.

— Продержись так всего минуту, пока мы с тобой обойдем вокруг двора. Эй! — он взял поводья у мальчика-грума.

Грум пристально посмотрел на Элейн.

— Морриган.

Она взяла было кожаные ремни в правую руку, но затем переложила их в левую, обнаружив, что для большей безопасности удобнее держаться правой рукой за край седла, где, должно быть, находился рожок. Элейн обрадовалась, что сейчас ее желания совпадают с тем, что ожидалось от левши Морриган. Лошадь тотчас двинулась вперед. Элейн бросила поводья и вцепилась в седло обеими руками.

Лорд засмеялся.

Элейн вспыхнула.

Ему было смешно!

Она никогда прежде не слышала его смеха. Прозрачный воздух наполнился чисто мужским звуком, глубоким и свободным.

Все еще посмеиваясь, он отлепил левую руку Элейн от седла и пропустил поводья между пальцами. Она начала нервно наматывать кожаные ремни на руку.

Горячие пальцы накрыли ее перчатку. Жаркая волна прошла сквозь мягкую кожу.

— Нет, никогда не делай этого. Если лошадь понесет или сбросит тебя, а повод будет обернут вокруг руки, как сейчас, ты не сможешь запросто спрыгнуть. Или лошадь упадет на тебя, или потянет за собой и затопчет.

Насмерть.

Невысказанное слово повисло в воздухе.

Элейн глубоко вздохнула и медленно высвободила поводья. Замечательно! Сумев усидеть на этой «ленивой корове», она теперь должна волноваться о том, как соскочить отсюда и не разбиться или не быть затоптанной. Насмерть. Подходящие слова для поднятия боевого духа. Сердце помчалось вскачь, руки в кожаных перчатках покрылись горячим, липким потом. Она невесело улыбнулась. В дополнение к тому, что лорд — распутник-шовинист, ему бы еще стать дипломатом.

Синие глаза сверкнули в ее сторону. Он сжал ее пальцы, а затем опустил руку.

Элейн вцепилась в поводья, чтобы не потянуться за его рукой, не броситься в его объятия. В действительности, она не хотела так поступать. Она балансировала на тонкой грани, пытаясь не отделять себя от Морриган, но потерпела неудачу: сейчас, целиком и полностью, она была Элейн.

Ее без происшествий провели вокруг двора конюшни. Туго затянутый корсет — Кейти настояла на том, чтобы она его носила, — вынуждал держаться прямо; иначе Элейн наверняка срослась бы с лошадиной шеей, вцепившись в нее изо всех сил. Единственным утешением было то, что платье для верховой езды, в отличие от остальной части гардероба Морриган, не имело драпировки на бедрах и ягодицах. Если бы они были, езда стала бы для нее еще большим испытанием. Кейти также настояла на том, чтобы высоко на макушке заколоть волосы Элейн и прикрыть их небольшой кокетливой шляпкой со смертоносной десятидюймовой шпилькой.

Благодаря своему облачению она успешно боролась с искушением боязливо смотреть вниз на землю, под копыта «ленивой коровы», в ожидании удара. Что само по себе было не так уж и плохо, поскольку ей казалось, что она балансирует на низком качающемся облаке со смешными коричневыми ушами, а не на лошади-корове, бьющей копытом.

Она подавила желание закричать: «Смотрите, мои волосы убраны наверх, вы говорили мне никогда их так не носить. Почему вы не отсылаете меня в мою комнату в качестве наказания?»

Слишком скоро лорд отпустил поводья Джаспер и сел верхом на своего жеребца. Вороной выглядел слишком игривым, чтобы чувствовать себя спокойно, находясь рядом с ним. Они бок о бок удалялись от конюшен под ритмичный перестук копыт. Элейн кусала губы, чтобы сдержать поток нервной болтовни. Представьте себе удивление лорда, неспособного остановить непрерывное щебетание своей жены, когда, не более часу тому назад, он с трудом добился от нее нескольких слов. Она сдержалась, чтобы подавить нарастающий нервный смех.

Трава в сельской Англии казалась самой зеленой из всех трав, которые ей приходилось видеть в своей жизни. Солнце сверкало. Она вдыхала настолько кристально чистый воздух, что он, казалось, ранил легкие. Ее медлительная лошадь вышагивала размеренной поступью, не делала ничего опасного, не вставала на дыбы — словом, не совершала никаких действий, которых наездница ожидала от нее до этого. Монотонное движение было настолько приятным, что всякий бы забыл про опасения.

Лорд оставался молчаливым, приноравливая шаг своего жеребца к ленивой поступи Джаспер. Недалеко сверкнула темная синева воды. Элейн позабыла свои опасения и немного привстала в стремени.

Джаспер споткнулась. Элейн тут же плюхнулась в седло и сжала обе луки между ногами так, как будто они были самым ценным, что у нее есть. Она бросила быстрый взгляд на лорда. Он изучал ее, но во взгляде не было ни осуждения, ни обвинения. Как будто ему нравилось то, что он видел. Как будто ему нравилось нечто большее, чем он видел.

Никогда еще ни один мужчина не смотрел на нее так, как этот. На нее, полненькую и благоразумную простушку Элейн.

Ни один мужчина никогда не говорил, что хочет удовлетворить ее.

Даже Мэтью — а Мэтью любил ее.

Загорелое лицо лорда стало угрюмым. Элейн нахмурилась. Он был столь же непредсказуем, как и чикагская погода. Как будто в подтверждение ее мыслей, он пустил лошадь в галоп и поскакал к озеру.

Джаспер почувствовала себя брошенной. Кобыла попыталась было последовать за своим четвероногим попутчиком, но Элейн решительно натянула поводья, выдерживая шаг лошади в безопасном и спокойном ритме.

Лорд подождал, пока она догонит его. Они поехали вокруг маленького озера. Утки и селезни мирно плавали в воде, отражающей смесь синего неба и искрящегося солнца. Несколько коричневых уток вели за собой выводок крошечных пушистых утят.

Слева от утиной семьи Элейн краем глаза заметила мелькнувшую тень. Она повернула голову и затаила дыхание. Черный лебедь выплыл из сумрака подлеска. Он вытянул шею, а затем согнул ее в изящную петлю. Блестящий алый клюв ворошил черные перья на груди, медленно прихорашиваясь в уединении.

— Он появился здесь несколько лет тому назад.

Лорд подвел своего жеребца к правому боку Джаспер так близко, что его блестящий черный сапог коснулся лодыжки Элейн. Она украдкой отстранилась от физического контакта. Он, казалось, не заметил ее движения, целиком погруженный в наблюдение за прихорашивающейся черной птицей.

— Здесь не должно быть черных лебедей, их родина — Австралия. Но, тем не менее, он здесь. Возможно, это старик Кентлетон прислал их в Англию пару лет тому назад. Он был странным человеком. Генерал. Я служил под его командованием несколько месяцев в Индии, пока он не решил возвратиться к более предсказуемой военной службе в Австралии. Он имел обыкновение регулярно отправлять домашним австралийские диковинки. Таким образом, его жена могла почувствовать дух этой страны, не причиняя ему беспокойства своим присутствием. — Он посмотрел на Элейн синими сверкающими глазами. — Удивительно, что здесь нет диких кенгуру, прыгающих по всему графству.

Жеребец резко дернул головой, лорд хладнокровно вернул его в прежнее положение, слабый металлический звон эхом разлился в воздухе. Жеребец шагнул еще ближе к Джаспер, блестящий черный сапог лорда снова прижался к Элейн. Она упорно рассматривала австралийского лебедя.

— Красив, не правда ли?

Она взглянула на лорда. В интонации его голоса и взгляде, по-прежнему прикованном к птице, сквозило какое-то благоговение.

— Лебеди выбирают себе пару на всю жизнь, — сказал он тихо, бледное облачко дыхания растаяло в прохладном воздухе. — Этот бедолага всегда появляется здесь один. Всегда. Один.

Вороной захрапел и, повинуясь прихоти, сделал шаг в сторону, что, по мнению Элейн, было слишком рискованно. Лорд безо всякого усилия успокоил лошадь, словно и не заметил ее непокорности. Он повернулся к Элейн. Его губы изобразили то, что можно было бы охарактеризовать мечтательной улыбкой.

— Возможно, в этом году он встретит свою истинную подругу.

Всегда. Один.

Да, именно так она чувствовала себя — это смешно, конечно, но точно. С Мэтью она всегда была одна.

Всегда быть одной.

Совершенно очевидно, что и этот мужчина ощущал себя таковым.

— Вернемся, на сегодня достаточно. Я не хочу, чтобы ты переусердствовала в первый же день. Поехали домой.

Домой.

Элейн сразу же почувствовала боль по всему телу: болели и ноги, и руки, и спина. Свернутая ткань превратилась в грубый тампон. Слепящий свет отражался от поверхности озера. Голова под шляпой вспотела. Лошадь казалась такой же круглой, как гигантский барабан. И она воняла — теперь Элейн узнала тот специфический животный запах, которым пахла одежда лорда, когда он целовал ее французским поцелуем.

Острая жалость к себе и болезненные ощущения стали неприятной действительностью. Слабый дискомфорт перешел в острую боль. Мышцы правой ноги дергались так, будто все это время карабкались по нескончаемой веревочной лестнице.

Жар кольцом окутал Элейн, голубое небо и зеленая трава поплыли перед глазами.

— О мой Бог! — она отпустила поводья, судорожно пытаясь схватиться за что-нибудь более устойчивое.

— У тебя действительно ограниченный словарный запас, — проворчал лорд, перетаскивая Элейн с лошади на свои колени.

Элейн застыла, когда обнаружила, что ее ноги лежат на твердом бедре лорда, правая сторона тела прижата к переднему краю седла лорда, а левая — к нему. Его рука обхватила ее справа, пониже груди, ритмично надавливая и потирая в такт движениями жеребца.

Она сглотнула, чувствуя, как сердце отступает от горла, куда оно только что подпрыгнуло. Элейн за всю свою жизнь еще никогда так сильно не пугалась. Адреналин, который искал себе выход, ударил в голову.

Элейн с гневом развернулась, чтобы смерить взглядом синие насмешливые глаза около себя.

— Ты, безголовый кре… — она стиснула зубы. Этот ПМС доведет ее до смерти.

— Полегче, моя любовь. — Одна бровь страдальчески приподнялась. — Я просто хотел расположить тебя поудобнее. Вот так. — Он обхватил ее правую ногу под нагромождением бархата и нижних юбок. — Перекинь ногу через седло и выпрями — это поможет снять судорогу.

Он уверенно перевел ее ногу в нужное положение. Она хваталась за седло, за него, за гриву лошади. К тому времени, когда Элейн благополучно уселась верхом, бархатное платье, шелковые нижние юбки и сорочка перекрутились вокруг бедер, единственная прокладка куда-то уехала в скользких панталонах. От развилки его бедер шел жар, а ее шелковое облачение надежно застряло между ним и краем седла. Он поддерживал ее спину своим торсом. Она вертелась и подпрыгивала, в то время как он сидел с легкой непринужденностью.

Продолжая извиваться, Элейн попыталась расправить платье между своими ягодицами и его телом. Потерпев неудачу, она попробовала натянуть ткань на ноги, главным образом на правую, которую лорд все еще держал.

— Тпру! — Лорд откинулся назад. Жеребец под ними нервно загарцевал. — Кое-какие вещи, видимо, нужно сделать в первую очередь. Начнем с этого.

Он выпустил ее ногу. Длинная и смертельно опасная шляпная шпилька выскользнула из волос. Он аккуратно воткнул ее в верхушку маленькой шляпки и кинул все это на подол Элейн. Она машинально подхватила. Обхватив ее за талию, он послал жеребца в галоп.

— Но… — Элейн прикусила губу. Она достаточно высказалась для одного дня. Она повернула голову, чтобы проследить за своей кобылой.

— С Джаспер все будет прекрасно. Она сможет найти путь домой даже хромая и с завязанными глазами. Сиди спокойно, я не хочу потерять тебя.

Элейн сидела спокойно. Она тоже не хотела потерять себя. По правде говоря, она совсем неплохо поддается дрессировке, с раздражением подумала Элейн. Безупречная маленькая домохозяйка. Мэтью бы смеялся.

Нет, он бы не стал.

Мэтью никогда не воспринимал ее по-другому.

Элейн никогда не давала повода относиться к ней по-другому.

Она никому не давала повода воспринимать ее как-то иначе.

Лорд погладил ладонью живот Элейн. Она втянула его прежде, чем вспомнила, что временное тело, которое она занимала, не имело ничего, что можно было бы втянуть. Рука переместилась немного вверх. Она втянула живот еще сильней.

— Расслабься, Морриган, — в голосе сзади сквозил смех и, одновременно, чувственность. — У нас впереди долгая прогулка.

У Элейн появилось чувство, что цель этой поездки скоро раскроется. Нечто длинное и твердое прижималось к ее ягодицам. Она снова заерзала, пытаясь увеличить расстояние между их телами.

— Спокойнее, а то я подумаю, что тебе нравится езда верхом. — Влажное и горячее дыхание коснулось ее уха. Он уткнулся носом ей в шею. Нечто — его язык — скользило по коже между ухом и воротником платья. — Но, с другой стороны, наверное, ты знаешь, что делаешь. Тебе ведь нравилось вчера вечером, не так ли? Хоть ты и испугалась и сбежала, в конце концов.

Элейн качнула головой, все отрицая.

Жеребец перешел на спокойный аллюр.

Острые зубы поймали в ловушку правую мочку, успешно гася ее протест. Элейн перестала дергаться. Боль от зубов превратилась во влажное пламя. Внезапно она вспомнила про уши, но ничего страшного, она их тщательно почистила этим утром.

Грабительский язык непринужденно причмокнул. Лорд ущипнул туго натянутое сухожилие на шее.

— Когда ты прекратишь ломать комедию и признаешь, что тебе это нравится, хмм? Возможно, я приму твое молчание за согласие. Проверим?

Пальцы медленно переместились с живота Элейн навстречу ее бешено колотившемуся сердцу.

Правая рука Элейн немедленно последовала за ними.

Он нащупал соски через слои бархатного платья, атласного корсета и шелковой сорочки.

— Здесь.

Раздельные чашечки корсета были такими же мягкими, податливыми и открытыми, как и ее бюстгальтеры в двадцатом столетии. Он перекатил сосок между большим и указательным пальцами. Она тут же заерзала.

— У тебя греховно эротичные груди, дорогая. Помнишь соски индийской женщины прошлой ночью, длинные и полные, как зрелые фиги? Похожие на твои — да, я видел, как ты коснулась себя, нет никакой надобности отрицать это. Ты была совершенно права, сравнивая их. — Он катал и пощипывал, пощипывал и катал, пока ее сосок не превратился в миниатюрную гранату, готовую вот-вот взорваться. — Да, точно как твои, — сказал он с удовлетворением.

Зачем он тычет ей в лицо ее же действия? Элейн вонзила ногти в мародерствующую руку. Когда это не дало желаемого результата, она стала извиваться.

Вздох сорвался с его губ вместе с ее движением. Ухо опалило влажным жаром.

— Вот так, Морриган. Да.

Она замерла.

— Убери руку, Морриган. До земли путь неблизкий.

Элейн неохотно подчинилась.

Он настойчиво трудился над ее соском, творя пальцами потягивающие движения, имитируя ими рот. Элейн подавила стон, поскольку желание ярко вспыхнуло внизу живота.

— У женщины есть три основных marmas. Ее груди и соски — это раз. Мужчина может привести женщину к экстазу, воздействуя на ее грудь. Хотелось бы тебе попробовать?

Грудной оргазм? Брачные пособия никогда не упоминали о таком. Элейн откинула голову на его плечо и ничего не видящим взглядом уставилась на облачко, которое колебалось и подрагивало. Их тела, противоборствующие мгновенье назад, сейчас, как единое целое, подстроились под шаг лошади.

— В области груди есть энергетический центр, — Он отпустил налившийся сосок и стал массировать маленькими концентрическими кругами область ее солнечного сплетения. Незнакомый жар стал расти в ответ на вращательные движения.

— Я могу заставить эту энергию разделиться так, чтобы она вошла в каждую из твоих грудей, — его пальцы обхватили левую грудь, ладонь, поочередно то поглаживала, то слегка касалась мучительно набухшего пика, — и вытекла из сосков.

Горячая волна, зародившаяся в глубине груди, стала по спирали подниматься вверх. Он кончиком языка обвел по краю ушной раковины. — Когда это происходит, далеко не всегда, у женщины появляется секреция, белая жидкость, сладкая на вкус, и, как говорят, обладающая омолаживающим действием на мужчину. Даосисты называют ее «белым снегом».

Он отпустил ее грудь и сжал сосок. Сильно.

Элейн вскрикнула. Сама душа рвалась из пика, ставшего очень чувствительным.

— Отлично, дорогая, — шептал он у ее виска, шеи, в ухо. Его палец скользнул внутрь бархатного лифа. Она резко дернулась от этого исследующего давления.

— Ты пока не готова. Все в порядке. Мы будем практиковаться. Тебе хотелось бы этого? Хотела бы ты, чтобы я сосал твою грудь?

Элейн дрожала мелкой дрожью и задыхалась. Прежде, чем она поняла его намерения, он вынул палец из корсажа и потянулся к подолу бархатной юбки. Его рука скользнула вверх к панталонам, вызывая неясное чувство, а затем — к разрезу на них.

— Что ты делаешь? — Все эмоции, переполнявшие Элейн, вылились в крик отчаяния. Она рванулась к его запястью, но опоздала. Его рука была уже там, трогая и надавливая на толстую прокладку, а затем направилась дальше, исследуя крепление в самодельном гигиеническом поясе. Пальцы возвратились, чтобы исследовать свернутую ткань, закрывавшую промежность.

— Yoni женщины — вторая составляющая marmas.

Элейн было совершенно наплевать, что там представляет ее yoni. Стиснув зубы, она отчаянно тащила его руку подальше от того места, которого в определенные дни месяца не должен касаться ни один мужчина.

— Ш-ш-ш-ш, я знаю, знаю…. Только позволь мне слегка прикоснуться. Не смущайся, в этом нет ничего такого, чтобы стыдиться, это совершенно естественно и для тебя, и для меня. Приверженцы тантры верят в магию истечения женщины, считается, что в это время она самая чистая…

Совершенно естественно! Чистая!

Это девятнадцатый век! Ничто, связанное с физиологией, не было естественным или чистым в девятнадцатом веке. Боже мой, он же викторианец! Почему он не может вести себя как все?

Настойчивые пальцы определили нужное место под свернутой тканью. Он начал ритмичное надавливание. Элейн напряглась от хлынувших потоком нежелательных ощущений.

— Смешение сексуальных жидкостей мужчины и женщины называют yoni-tattva, оно обладает большой силой и используется в основных практиках, но только тогда, когда сперма мужчины смешивается с истечением женщины, yoni-pushpa, — только тогда и через это можно достичь просветления.

Элейн не хотела этого, вне зависимости от того, одобряет это тантра-йога или нет. Она не хотела оставаться в беспомощном состоянии, особенно с ним, просто фонтанирующим заморскими практиками. Это было извращением, это было опасно, это позволяло слишком легко позабыть, что ее желание вызвано лишь гормонами и что лорд являлся мужем Морриган. Он не стал бы так пристально смотреть на Элейн, если бы увидел ее в двадцатом веке.

— Я хочу, чтобы ты чувствовала, Морриган, хочу, чтобы ты горела и страстно жаждала. Хочу, чтобы ты знала, на что это похоже, когда хочешь чего-то настолько неистово, что чувствуешь, что умрешь, если не достигнешь желаемого. Я хочу, чтобы ты ощутила этосейчас.

Жеребец перешел в галоп. Элейн отпустила запястье и схватилась за руку, держащую поводья на ее талии. Их тела больше не двигались в унисон. Лорд энергично давил на свернутую ткань, вынуждая Элейн ощущать то свою эрекцию, которую он даже не пытался скрыть, то работу своих пальцев. Движения лошади заставляли ее подпрыгивать и скользить навстречу возбуждающему прикосновению.

Дыхание Элейн участилось и стало тяжелым. Энергия, которая исходила из ее сосков, казалось, утроилась в той, другой marmas. Откинувшись назад на твердые мускулы груди и живота лорда, она снова потянулась и сжала его запястье, к ее вечному позору, сильнее надавливая на свернутую ткань, сильнее, сильнее.

Зеленые поля слились в одно пятно. Дыхание жеребца перешло в храп.

— Скажи мое имя, Морриган. Назови его, и я дам тебе то, что ты хочешь, в чем так нуждаешься. — Ветер хлестал в его голосе, больше не было жаркого влажного шепота, только холодный бесстрастный приказ. — Скажи!

Да, да, она сказала бы это, черт бы его побрал, она сказала бы все, что он ни попросил, но она не знает, что сказать! Сердце Элейн билось так, будто собиралось взорваться, она не могла вздохнуть. Она сейчас упадет в обморок. Он должен закончить это, он должен закончить это сейчас …

— Бедная Морриган.

— Не-е-ет! Не останавливайся!

Элейн крепче схватила его за запястье, пытаясь удержать. Он взялся за подол ее юбки и стал одергивать его вниз, а также поправлять платье вокруг нее. Она была вынуждена выпустить запястье, иначе бы ей пришлось расстаться с собственной рукой или свалиться с лошади.

Элейн зажмурилась, перед глазами стояла белая пелена шока и ошеломляющего возбуждения. Он не мог оставить ее в таком состоянии. Боже, она была настолько близка, не мог же он покинуть ее в такой момент! Не снова! Черт его подери, не снова!

— Улыбнись, Морриган, грумы подумают, что тебе не понравилась прогулка.

Элейн открыла глаза и моргнула. Они были дома? Но….

Лорд ловко спешился, затем снял с лошади и Элейн. Сильные горячие пальцы обхватили ее за талию, практически сомкнувшись друг с другом. И почти сразу же выпустил ее.

— Дай Шиве дополнительную порцию овса, Микки. Он отлично поработал сегодня. Джаспер тоже, когда вернется домой.

Удаляющийся перестук копыт нарушил холодное молчание. Горячие, шершавые пальцы обхватили ее подбородок, приподнимая его кверху. Элейн отпрянула от ярости, сверкавшей в его глазах.

— Ты чувствуешь это, не правда ли, Морриган? Бушующий огонь, kama. Отлично. — Он отпустил подбородок. — Возможно, в следующий раз ты вспомнишь мое имя. Чарльз. Ты повторяла его за священником во время нашего венчания. Хотя разве я могу ожидать, что ты будешь помнить такую простую вещь, как эта, когда ты провела весь год, делая все возможное и невозможное, притворяясь, что нашего брака никогда не существовало? Он погладил ее по щеке. — Оденься потеплей к обеду. Погода меняется к холоду.

Развернувшись, он ушел, насвистывая. Больше не было никаких признаков гнева, сковавшего ее секундой раньше.

Этот мужчина был сумасшедшим — смеялся с ней в одно мгновенье, совращал — в следующее, а через минуту — гневно отчитывал. А теперь он беззаботно свистел, как будто не он низвел ее тело до живого трансформатора, вырабатывающего мощное возбуждение.

Элейн не думала, что кого-нибудь можно ненавидеть сильнее, чем она ненавидела Хэтти. Но лорда она ненавидела сильнее, ненавидела его со всей страстью, которую он пробудил и не удовлетворил. И которую теперь, с ее нетантрическим раздражением, она не могла удовлетворить. Даже если она сделает это с телом, которое ей не принадлежало.

Что-то острое вонзилось ей в пальцы. Элейн посмотрела вниз.

Маленькая шляпка превратилась в раздавленную массу из перьев и бархата. Смертельно опасная шпилька застряла в бесформенной куче, окрашиваясь в красный цвет. Капельки крови потекли из ладони.

«Итак, он думал, что погода меняется к холоду?» — мрачно размышляла Элейн.

Неверно.

Не холод.

Элейн захромала к дому, который больше походил не на дом, а на уменьшенную копию дворца.

Надвигалсяарктический циклон.

Глава 16

Элейн возбужденно мерила шагами восточный ковер. В дополнение к ломоте и боли вследствие верховой езды внизу живота появились слегка ощутимые спазмы. Менструальные спазмы. Раньше у нее время от времени случались боли в пояснице или вздутие живота, но спазмов не было никогда. И этими болезненными ощущениями она всецело обязана ему. Если бы он не привел ее тело в такое смятение, мышцы не сжимались бы в тугой узел, вызывая приступы тошноты.

Она прижала руку к левой груди — сосок был болезненно чувствительным и припухшим. Такие же ощущения были и в другом месте — там, где его пальцы нажимали и протискивались мимо сложенной ткани, прекрасно понимая ее предназначение.

Ее щеки зарделись. То, что теперь она знала его имя, еще больше смущало ее. Это был конец девятнадцатого века, разгар викторианской эпохи, когда под словом «секс» подразумевался только пол, мужской или женский, а никак не совместные действия обоих полов. Откуда же он набрался таких своеобразных идей?

Мышцы внизу живота сжались.

Вспомнив желание.

Вспомнив разочарование.

Она должна доказать лорду, вернее Чарльзу, что он не может вертеть ею, как хочет, обращаясь, как с наложницей гарема. Она — его жена.

Бедняжка Морриган! Неудивительно, что девочка заперлась в своей комнате, похоронив себя под ворохом библейских страниц. Если бы Элейн верила в то, что копирование святых писаний поможет облегчить ее страдания, особенно в эти критические дни, она тотчас же взялась бы за перо.

Зазвучал приглашающий к ужину гонг. Секундой позже со стороны двери послышалось знакомое царапанье.

Хотела бы ты, чтобы я сосал твою грудь?

Элейн зажмурилась, прогоняя видение того, как лорд захватывает ртом ее сосок.

В дверь снова поскреблись.

Она открыла глаза, боясь вдохнуть. Через несколько секунд Элейн услышала, как стоящий за дверью слуга отошел.

Она вдохнула полной грудью.

Дело сделано. Теперь Чарльз поймет, что она не присоединится к нему за ужином. И не составит компанию в чем-либо еще.

Через пять минут в дверь снова поскреблись. Секунды тикали одна за другой.

Дверная ручка повернулась.

Сердце Элейн заколотилось в ожидании самого худшего. Пришло время платить по счетам.

— Мэм? Вы там, мэм? Лорд, он сказал мне принести вам ужин в комнату. Он сказал, что вы не очень хорошо себя чувствуете. Мэм?

— Кейти!

Смех зародился в животе Элейн, но замер в стесненной груди, не способный вырваться на волю. Она открыла дверь, облегчение было таким огромным, что захотелось сжать девушку в объятьях. Такое громадное облегчение, что она открыла рот, намереваясь сказать служанке, какая та замечательная.

И тут же прикусила язык.

Неужели она когда-нибудь сможет говорить, не думая над каждой фразой и не взвешивая каждое слово?

Неужели она когда-нибудь сможет жить, не боясь оказаться разоблаченной?

Вдруг неожиданно она вспомнила о прогулке верхом.

Тогда ее совсем не пугало разоблачение.

Элейн предстояло провести еще одну бессонную ночь. Слабые ноющие спазмы все еще беспокоили ее. Она тревожно крутилась в постели, затем, вскакивая с кровати, металась по комнате, вышагивая взад-вперед по восточному ковру. И так бесконечно, по кругу — в кровать, с кровати, туда—обратно, скрип матраса уже выливался в причудливую мелодию.

Где-то там находится Чикаго, в котором она могла взять из аптечки две таблетки аспирина.

Где-то там находится Чикаго, где ей бы не потребовалось принимать лекарство.

Где-то там находится Чикаго, в котором она могла лечь в постель и прижаться к Мэтью — идеальное средство от всех болезней.

Черный лебедь.

Всегда один.

Как лорду могло прийти в голову, что жена забыла его имя?

Элейн снова вернулась в кровать, чтобы согреть замерзшие ноги.

Это все его вина: оцепеневшие пальцы, менструальные спазмы, запретные желания, — все.

Проснулась она с тупой болью пасмурным утром. Ее затуманенному сном мозгу потребовалось несколько секунд, чтобы отделить телесную боль от душевной. Понимание природы боли не помогло ни на йоту. Ей не помог бы даже сам Ницше.

Она застонала.

Как будто чей-то кулак ворвался в ее лоно, ритмично сжимая и выкручивая. В конце концов, давление вынудило ее выскочить из кровати и бросится к горшку за ширмой. Тканевая прокладка пропиталась кровью. Если кровотечение будет продолжаться в том же темпе, очень скоро она умрет от кровопотери.

Кулак сжимал и выкручивал.

Хочется верить, что она умрет прямо сейчас. Это будет гораздо милосерднее.

Элейн целый час провела, взгромоздившись на холодный твердый фарфор. Никогда еще она не испытывала такой боли. Левая нога затекла, вынудив подняться с горшка. Но через полчаса она снова поспешила за ширму.

— Мэм? — голос Кейти звучал достаточно громко, даже сквозь закрытую дверь. — Мэм, я принесла вам завтрак, мэм.

Элейн заскрежетала зубами.

— Мэм? Вы уже проснулись, мэм? Может, вы хотите, чтобы я пришла позже, мэм?

Элейн медленно выпрямилась. На деревянных, как столбы, ногах она поковыляла к двери и повернула в скважине ключ.

Кейти залетела в комнату.

— Какой ужасный день, мэм, вот что я скажу. Я принесла вам прекрасный заварник с горячим чаем и самые вкусные блины с земляничным джемом, и тарелку с чудесной овсянкой с медом и сливками и … О мэм, вы выглядите так ужасно!

Элейн снисходительно улыбнулась.

— Это из-за… — Кейти прикоснулась к низу своего живота, — ну вы понимаете?

Тишина была достаточным ответом. Кейти ухмыльнулась, бестактно обнажив ряд белых ровных зубов.

— Как хорошо, что это случается только раз в месяц, вы согласны, мэм? Моя ма говорит, что из-за греха Евы весь женский род расплачивается страданиями. Хороший плотный завтрак вернет вам присутствие духа, а затем мы отправим вас назад в кровать.

Оставив поднос на столе, она пододвинула к камину маленький эбеновый столик. Затем переставила поднос, изливаясь непрерывным потоком бессмысленной болтовни о своей маме, поварихе, всем женском племени в целом и Господе Боге, в то время как накрывала на стол, ставила серебряные приборы, разворачивала салфетку, наливала чай и добавляла сливки в овсянку.

Кулак внутри Элейн выпустил когти. Огромные, длинные, острые когти. Когти Фредди Крюгера.

— И ма сказала мне: «Кейти, девочка моя …»

Элейн рванула за ширму.

— Мэм? Мэм, вы заболели? Вы не голодны? Моя ма, она говорит…

Элейн закрыла глаза. Это было выше ее сил. Пусть глупая девчонка думает все, что захочет.

— Мэм? Мне помочь вам, мэм? Может я?..

«Если она только зайдет сюда, я убью ее», — подумала Элейн с той предельной ясностью, которая появляется в тот момент, когда тело растерзано болью. Когда Элейн показалась из-за ширмы, Кейти выглядела, словно увядшая хризантема.

— Мэм? Вам хоть немного полегчало?

Элейн была настолько истощена и замучена спазмами, что даже не подняла глаз.

Кейти прочистила горло:

— Может, мэм, может, вам стоит принять капельку настойки опия?

В данных обстоятельствах Элейн предпочла бы цианид.

— Я сейчас, мэм, я ненадолго, я только принесу вам лекарство. Моя ма говорит, что нет ничего лучшего, чем чашечка горячего чая. Сейчас я вылью из чашки остывший чай, мэм. Но чайник, должно быть, еще теплый. Я тот час же вернусь и принесу свежий!

Кейти бросилась к двери.

— Выпейте чашечку чая, пока я вернусь, мэм, помяните мое слово, это поможет. Моя ма, когда случается что-то ужасное, она всегда говорит, что нет ничего лучше чашечки чая!

Элейн заставила себя отхлебнуть глоток лечебного чая, жидкость потекла по ее связанному узлом горлу. Затем тепло распространилось по ее телу, опустившись вниз живота. Это не помогло совсем убрать боль, но несколько ослабило ее. Она допила чашку и потянулась за чайником, чтобы налить следующую.

— Вам следовало вчера вечером поужинать со мной. Могу авторитетно заявить, что те, кто следуют тантрическому учению, не подвержены тем страданиям, какие испытываете вы, Морриган.

Элейн выронила чайник.

Длинные загорелые пальцы поймали изящный фарфор, не позволив ему разбиться. Но звон от разбитого ранее стекла до сих пор стоял в ушах Элейн. Сейчас же лишь пролилось немного жидкости. Лорд — Чарльз — поставил чайник, затем взял салфетку и протер насухо сначала ее замершую руку, затем свою.

— Ну и беспорядок вы навели.

Как он мог быть таким невозмутимым, ощущая ее менструальный жар?

— Пойдемте, — он потянул ее со стула. — Кейти сказала, что у вас ужасные боли и что вы выглядите так, будто вот-вот упадете замертво. И если кое-что не завершается, то вам только и остается, что приклеиться к горшку.

Только горшок-то и помогает ей держаться, тупо подумала Элейн. В противном случае, она бы уже была мертва.

— Ее слова, не мои, — лорд обхватил Элейн за плечи и повел ее к расстеленной кровати.

Тепло его тела, раньше казавшееся таким обжигающим, теперь было уютной гаванью.

— По крайней мере, так она сказала Фрицу. Естественно, Фриц посчитал своим долгом предупредить меня о возможных перспективах стать вдовцом. Присядьте.

Наклонившись, он обхватил ноги Элейн, и, слегка согнув, переместил их на матрас. Методично, чисто по-деловому он расправил покрывала, разглаживая шелк и бархат над ее телом.

Элейн машинально откинулась назад, принимая помощь. Боль была изнуряющей. Невозможно бороться, когда нет сил для победы. Она медленно вздохнула, понемногу позволяя своим мышцам расслабиться.

Лорд развернулся и вышел.

Когтистый кулак снова нанес удар. Элейн прикусила губы, борясь с желанием окликнуть его, вернуть назад. Она зажмурилась, пряча слезы. Ее покинули.

Спустя мгновения он вернулся с чашкой в руках. Матрас прогнулся. Тело Элейн сместилось к нему.

— Я добавил несколько капель лауданума в ваш чай и хочу, чтобы вы выпили все до капли. Он погрузит вас в сон, но зато позволит заглушить боль. Будьте хорошей девочкой, не сопротивляйтесь.

Левой рукой он обхватил ее сзади за шею и приподнял голову.

Элейн взглянула в его лицо. Сейчас он совсем не напоминал ей лорда. Его глаза были темными и серьезными, но вовсе не рассерженными, холодными или насмешливыми. В них не было следов того, что он помнит, как она умоляла его не останавливаться. И уж тем более, в них не было насмешки от этого воспоминания. Рука, поддерживающая ее шею, была тепла и нежна в своей силе.

Что было бы, если бы он узнал, что она не та, за кого он ее принимает? Он не любил Морриган. Возможно, Элейн нравится ему больше?

Но кто в здравом уме может думать о том, что она была кем-то еще, а не сошедшей с ума Морриган? Элейн была сама ни в чем не уверена. В ней по-прежнему теплилась надежда, что однажды она проснется и обнаружит себя в своей родной постели.

Хрупкая и прохладная фарфоровая чашка прижалась к ее губам.

Элейн закрыла глаза и выпила чай. Ее голову тут же бережно опустили на подушку. Теплые пальцы лишь на мгновенье задержались на ее затылке. Почти тотчас ее охватила приятная истома.

— Вот так, мое сердце.

Почему он так добр к жене, которая даже не вспомнила его имя?

Она почувствовала легкое теплое касание на своей щеке. Прикосновение пальцев? Или губ?

Элейн была слишком сонной, чтобы спросить или чтобы обеспокоится. Было невероятно приятно ощущать заботу, ей, которая, сколько себя помнила, всегда сама обо всем заботилась.

Покрывало подтянулось к ее лицу. Элейн вытянула шею, затем подбородком попробовала подвернуть под себя мягкий шелк. Немедленно уверенные, теплые пальцы помогли ей. Она улыбнулась, позволяя темному кокону поглотить последнюю боль.

— Да, поспите. Когда вы проснетесь, вы почувствуете себя лучше.

Элейн нахмурилась; внезапно она изо всех сил попыталась вырваться из черноты. Когда она проснется, то почувствует себя лучше… Это значит, что она вернется назад в свою постель, в свой двадцатый век.

Назад к Мэтью.

Она заставила себя разлепить веки и посмотреть вперед, но увидела не Мэтью, а…

— Чарльз…

Она услышала свой голос как будто издалека. Он звучал невнятно.

— Да, любимая.

Теплые, шершавые пальцы разгладили нахмуренное лицо Элейн, приласкали ее волосы, откидывая их со лба. Она закрыла глаза, все плыло. Ощущения становились все легче и легче, пока она целиком не погрузилась в негу.

— Да, закрой глаза и засыпай. Не беспокойся. Я не позволю тебе снова пережить это. Если не поможет тантра, поможет ребенок. И я займусь этим сразу же, как только будет возможно.

Типично по-мужски. Как будто беременность что-нибудь решает. Что изменится после того, как эти девять месяцев истекут? Она снова вернется к менструальному периоду. Тихий смех сопровождал ее погружение в бездну, лишенную боли.

Однажды Дэймон заметил, что женщины под воздействием анестезии говорят странные вещи. Поведение Морриган подтверждает его слова.

Чарльз взглянул на свою спящую жену. Она выглядела обманчиво молодой и беззащитной, румянец, горевший на ее щеках вчера, иссушили боль и настойка опия.

Итак, она была не такой уж невежественной, как он считал. Она знала, что беременность — естественное состояние ее тела и что женские ежемесячные кровотечения прекращаются на это время, восстанавливаясь лишь спустя девять месяцев. Он удивился, откуда она почерпнула эти сведения? Насколько он помнил, эта часть мироздания не описывалась в Книге Бытия.

Морриган назвала свои месячные кровотечения «периодом». Емко. Прямо в точку. Конец цикла.

Чарльз…

Он вспомнил охватившую его вчера волну чистого гнева, когда она, находясь на грани высвобождения, не назвала его по имени. Из этого он мог сделать единственный вывод. На протяжении всего года их брака она обращалась к нему не иначе, как «милорд». В решающий момент Mорриган не выкрикнула его имя только потому, что не знала его.

Осознание того, что жена забыла его имя, тогда как он весь год осыпал ее всевозможными мирскими благами, было равносильно пощечине. Он вспомнил, что Морриган потеряла даже кольцо, символ его земных обязательств, хотя в то же самое время приехала к нему в одном-единственном шерстяном платье и со служанкой, которую впору было бы содержать на псарне.

Но сейчас она носила его кольцо.

И прошептала его имя.

Отметины в форме полумесяца на тыльной стороне его руки опровергали ее беззащитность. Он прикоснулся к постепенно исчезающему синяку на ее щеке. Она прижалась к его руке.

Чарльз почувствовал, что боль от обиды рассеялась, сменившись воспоминанием о том, как она дрожала в его руках, переживая волнительное томление в преддверии оргазма.

— Милорд?

Чарльз повернулся и поднес палец к губам, прося тишины. Он осторожно поднялся с кровати и вывел служанку из комнаты.

Элейн проснулась от удушья. Смутные, кошмарные картины мельтешили у нее в мозгу. Иголки. Машины в форме гробов. Одетые в белое люди. Задымленный воздух и мчащиеся огни. Взрыв искр. Тело легонько тряхнуло, как будто она схватилась за оголенный электрический провод. Сон медленно рассеивался: легкий приступ боли, ощущение тоски. И одиночество, настолько необъятное, что стеснило грудь.

Постепенно она обнаружила, что рядом кто-то есть. Даже не поворачивая головы, Элейн знала, что она не одна, заботливый голос лорда звучал в ее памяти. Одиночество отступило.

— О мэм! Наконец-то! А я как раз подумала, когда же вы очнетесь.

«Какая же я глупая», — подумала Элейн, не обращая внимание на подступающие слезы. С чего это она решила, что Чарльз будет сидеть рядом со своей больной женой? Мэтью чувствовал себя очень дискомфортно в тех немногих случаях, когда его жена болела гриппом. Почему лорд должен вести себя иначе?

Не то, чтобы она хотела, чтобы он был другим. Как она могла ожидать сочувствия от человека, который полагал, что прохождение через боль в родах уменьшит болезненность месячных! Глупый варвар! Глупый невежественный варвар! Только подумать, он займется этим сразу же, как только будет возможно. Как будто она машина на спермо-топливе!

Элейн перевернулась на ту сторону, где раньше сидел Чарльз, и поджала ноги к животу. Внутри все еще болело. Унылая головная боль колотилась меж глаз. Во рту было сухо, как в пустыне.

Возле кровати раздался шелест платья.

— Его светлость, он сказал, что, если вы проснетесь и все еще будет больно, я должна дать вам это. Выпьете, мэм?

Элейн, не открывая глаз, протянула руку. Туда сразу же поместили теплую чашку. Она подняла свою голову достаточно высоко, чтобы проглотить содержимое. Бог мой, что это? Слишком поздно, жидкость уже наполовину втекла в ее горло. Распахнув глаза, она стремительно села.

Что за мерзость! Неужели он пытается отравить ее?

— Его светлость, ему прислали это из Девоншира, да. Доктор Дэймон, друг его светлости, но вы его, конечно, знаете, он сказал, что это будет для вас лучше, чем опий. Мой дядя, он пристрастился к опию. Он умер от удара молнии, когда шел к аптекарю за очередной дозой, потому что не мог дождаться, когда закончится гроза. Вот так он умер. Мэм, могу я предложить вам что-нибудь поесть? Может, вы хотите перекусить?

Элейн отрицательно покачала головой и легла назад. Не удивительно, что она чувствует себя такой истощенной. В тоске и одиночестве. Она приняла наркотик. Вдобавок к ее ужасному кровотечению. Она должна подняться и поменять прокладку, пока кровь не протекла на постель.

Славная старушка Элейн, практичная до мозга костей.

Разве имеет значение, запачкает ли она постель. Лорд может позволить себе менять белье триста шестьдесят пять раз в году. Он не такой, как Мэтью. Они с Мэтью должны были на все зарабатывать сами. Должны были работать, чтобы сохранить все, что у них есть. Лорд же богат благодаря своему рождению.

И благодаря жестокости.

Наверняка он использует труд шестилетних детей на своих фабриках, заставляя их трудиться от рассвета до заката.

Элейн свернулась в позу эмбриона. Ей больно. Она не в состоянии переживать о таких тривиальных вещах, как запачканные простыни. Может, ему и хотелось, чтобы она беспокоилась и страдала.

— Хорошо, мэм, отдыхайте. Его светлость, он сказал, чтобы я осталась с вами на ночь. Поэтому, если вам что-нибудь понадобится, вы только позовите меня, и я тотчас же буду рядом.

Элейн не хотела никакой стражи, особенно в лице Кейти. Она покачала головой и указала на дверь.

— О, нет, мэм, я не могу покинуть вас! Он отошлет меня, я уверена, он отошлет меня, а у меня на руках ма и па, и пятеро малышей, которых надо кормить и обувать!

Как будто дети каждый день протирали по паре ботинок. Кейти вспоминала о них во всех случаях, когда ей это было выгодно.

Элейн закрыла глаза и сосчитала до десяти. Когда последняя цифра промелькнула в ее мозгу, она уже наполовину спала. Ей хотелось раскрыть рот и ответить Кейти, как мало ее волнует то, что все ее босоногое стадо, включая его светлость, может умереть с голоду, но провалилась в сон.

Глава 17

— Милорд, — Кейти склонилась в глубоком реверансе, — милорд, вы, должно быть, позвали меня, чтобы справиться о состоянии миледи?

Чарльз вздохнул. Он задумался, что же такого наговорил Фриц этой миловидной служаночке, что она в течение последних нескольких дней относилась к своему господину так, будто он был пашой и коброй одновременно.

Ее белый чепец резко выделялся в лучах яркого солнечного света, лицо скрывалось в тени, подол темной униформы кругом расстелился по ковру библиотеки. Мягко барабаня пальцами по столешнице, Чарльз лениво размышлял о том, как долго она сможет пребывать в такой, на его взгляд, совершенно неудобной позе. Наконец, вымолвил:

— Кейти, мне бы было гораздо легче понять тебя, если бы ты разговаривала со мной, а не с полом. Я не королева, как видишь. В моем присутствии можешь стоять во весь рост.

Кейти зарделась.

— Слушаюсь, милорд.

Она с заметными усилиями выпрямилась.

Чарльз сдержал ухмылку, заметив легкую неуклюжесть девушки. Стоило ей еще минутку провести, склонившись в поклоне, она бы и вовсе не разогнулась. А ему в итоге пришлось бы вызывать Фрица, чтобы тот привел в чувства парализованную красотку, поскольку у него самого на сей счет было строгое правило — не… приводить в чувства собственных служанок.

— Есть какие-нибудь новости? — мягко поинтересовался он.

— Да, милорд.

Зардевшееся лицо Кейти стало пунцовым, тревожно контрастируя с белым чепцом. Немигающим взглядом она уставилась на стол, теребя в руках края накрахмаленного белого передника, затем, осознав, что делает, выпустила его и переплела пальцы.

Несколько секунд понаблюдав, как служанка выкручивает свои кисти, Чарльз позволил своему быстро растущему раздражению выйти наружу.

— Итак?

— Насчет миледи, сэр. Она… у нее закончились мучения.

Чувство удовлетворение наполнило грудь Чарльза, незамедлительно сопровождаемое глубинным желанием. Желанием, которое за последние дни стало чертовски нестерпимым.

Он надеялся на то, что в его отсутствие сердце Морриган смягчилось, ведь он не навещал ее с того самого дня, как она свалилась от боли. Дело было в том, что он не достаточно доверял себе, находясь рядом с ней, поэтому и ждал окончания ее месячных кровотечений.

Хотя он и не считал себя особо утонченным, но почувствовал, что за последнюю неделю доставил свой жене изрядное количество неприятностей. Она чуть не соскочила с лошади, когда он прикоснулся к ткани между ее ног. Хотя, судя по последующей реакции, ей не потребовалось слишком много времени, чтобы преодолеть свои внутренние барьеры.

В то же время он не оставил ее совсем без внимания. Напротив, чтобы скрасить вынужденное заточение, он со всей тщательностью подбирал для нее книги. Его губы растянулись в усмешке со смесью озорства и предвкушения.

— Это все, милорд?

Чарльз нахмурился.

— Кейти, я хочу, чтобы ты спала в комнате миледи до тех пор, пока я не решу иначе.

Ему только сейчас пришло в голову, что в свете истории о мастурбации, если не устранить благоприятные условия для этого, Морриган может оказаться не такой уж расстроенной, какой бы ему хотелось ее видеть.

Когда-нибудь, уже находясь в его постели, она сможет предаться своим излюбленным забавам при условии, конечно, что у нее на это хватит сил. Без сомнения, есть что-то в высшей степени возбуждающее смотреть на ласкающую себя женщину.

— Но, милорд, — от напряжения симпатичная мордашка Кейти сморщилась.

«Интересно, — неторопливо размышлял Чарльз, — так же выглядит это личико, когда Фриц ублажает ее?» Увы, выведать подобные вещи у бесстрастного Фрица представлялось абсолютно нереальным.

— Но как я объясню это миледи? Я имею в виду, ей совсем не понравилось, когда я осталась с ней в ту первую ночь. Она попыталась прогнать меня, но я осталась, потому что вы приказали мне находиться с нею. Но не думаю, что она будет в восторге от того, что я буду спать в ее комнате каждую ночь.

Для него, имеющего репутацию паши, это было уже слишком. Да те известные Чарльзу паши, не задумываясь, отрубили бы голову слуге, осмелившемуся подвергнуть сомнению их приказ. А затем бы вырвали дерзкий язык.

— Скажи миледи, что по всем возникающим вопросам касательно моих распоряжений, она может напрямую обращаться ко мне.

Личико служанки прояснилось. Кейти набралась смелости и взглянула лорду в глаза. Прочтя в них недосказанное, она еще сильнее зарделась.

Чарльз задался вопросом, во всех ли местах она способна заливаться румянцем? У Морриган, похоже, была та же склонность. Как бы он был рад проверить это предположение на своей жене!

— Слушаюсь, милорд, — пробормотала служанка, снова упершись взглядом в стол.

— Прекрасно, Кейти, ты можешь идти.

Кейти присела в неуклюжем реверансе, поднялась и развернулась к выходу.

Яркий полуденный свет струился сквозь распахнутые балконные двери. Проникающие теплые лучи гладили его затылок. В саду, за стенами библиотеки, щебетали птицы. Этой весной погода и в самом деле была исключительной. Было бы непростительно не воспользоваться ею в своих интересах.

— Нет, постой! Я хочу, чтобы ты передала эту записку своей госпоже, — сказал Чарльз, одновременно доставая письменные принадлежности.

Кейти вернулась к столу, терпеливо ожидая, пока лорд набросает послание.

Он откинулся назад с лукавым блеском в глазах. Подписав записку цветистым росчерком, он немного помахал ею, высушивая чернила, а затем свернул и вручил служанке. Кейти приняла свернутую бумагу, снова склонившись в поклоне. Затем развернулась и стремительно выскочила из библиотеки, словно опасаясь, что ее снова окликнут.

Что же все-таки сказал ей Фриц?

Внимание Чарльза привлек золотой отблеск. Его задумчивый взгляд остановился на инкрустированном ящичке, в котором покоилась вложенная книга. Той ночью Морриган была так невероятно близка, так потрясающе горяча и влажна и жаждала большего. Его пальцы помнили след ее женской сущности, просочившейся сквозь шелк ночной сорочки. Если она тогда была так горяча, то сейчас она, должно быть, поистине тигрица. Не раз от любовниц он слышал, что после месячных излияний женское желание особенно сильно. А с учетом отосланных ей книг она, не раздумывая, прыгнет в его объятья.

Он закрыл глаза и глубоко втянул воздух, стараясь обрести контроль над своим быстро увеличивающимся пахом, стремясь проявить немного терпения. Еще не время. Но так тяжело. Вдруг его глаза распахнулись, уголки губ приподнялись в ухмылке. Но ведь не одному ему тяжело. И если его состояние столь нестерпимо, то что же говорить о ней?

Она будет его умолять.

Наверняка…

Да.

Он мог бы добиться ее мольбыуже сегодня.

«Мертвые мухи портят и делают зловонною благовонную масть мироварника: то же делает небольшая глупость уважаемого человека с его мудростью и честью».

«Сердце мудрого — на правую сторону, а сердце глупого — на левую».

«По какой бы дороге ни шел глупый, у него всегда недостает смысла, и всякому он выскажет, что он глуп». [20]

С громким хлопком Элейн закрыла Библию. Чрезвычайно скудный материал для чтения. Она попыталась встать, врезавшись правой ногой в стопку книг, сложенных под столом. Со стороны лорда было весьма любезно снабдить ее целой мини библиотекой. Эротического характера. Хотя у нее не было уверенности, относятся ли творения маркиза Де Сада к данной категории. Если хозяин этих книг считал их таковыми, то увлечение тантрой было самым невинным из его извращений, и это еще больше укрепило ее решимость оставаться в своей комнате за надежно запертой дверью.

Она присела и повторно сложила книги. Пальцы задержались на манускрипте в кожаном переплете со сложным названием «Камасутра Ватсьяяна, перевод с санскрита. В семи частях, с предисловием, введением и примечаниями». Датировано 1883 годом — более поздней даты она нигде не встречала.

Обеспокоенная, она поднялась и направилась к балконным дверям. Уже двенадцать дней она пребывает в теле Морриган. Двенадцать дней прошли словно целая жизнь, а единственное, что она может сказать с полной уверенностью — это то, что сейчас, по меньшей мере, 1883 год. И что у Морриган английский акцент, она левша и страдает от менструальных спазмов. И что ее мужа зовут Чарльз. Который может быть добрым. И настойчивым. И обладает обширными познаниями в тантрических практиках.

По крайней мере, теперь она освобождена от неудобных прокладок из сложенной материи. Хотя, если быть совсем точной, она избавилась от них еще три дня тому назад, когда в ее комнату доставили коробку, заполненную эластичными атласными санитарными поясами и несколькими дюжинами подкладок, сделанных из шерсти и хлопка с запахом лаванды.

Элейн вышла на балкон. Утро перерастало в полдень. Было невероятно тихо. Она чужая здесь.

Закрыв глаза, она попыталась представить себя в такой же полдень, только в двадцатом веке. Но ничего не шло на ум. Элейн отчаянно принялась подсчитывать дни. Так, спать она легла в воскресенье вечером, значит проснулась в понедельник утром. То есть сейчас в двадцатом веке пятница. Какие дела были намечены у нее на этот день? На работе и дома?

В дверь тихо поцарапались.

Глаза Элейн распахнулись. Кроме работы, она ничего больше не планировала. Эти последние два месяца до крайнего срока подачи налоговых деклараций Мэтью работал целыми днями, не поднимая головы, с утра до вечера. А по улицам Чикаго бродили сотни, если не тысячи, рьяных и способных системных аналитиков, любой из которых был бы более чем рад занять ее место.

Нет никого, кто будет тосковать по ней, никого, кто более, чем мимоходом, заметит ее отсутствие. И в том случае, если Морриган перенеслась в тело Элейн, еще вопрос, заприметит ли Мэтью что-нибудь неладное.

— Мэм, я принесла кое-что для вас.

В двадцатом веке она была бы так же одинока, как здесь и сейчас, печально подумала Элейн.

Дверная ручка повернулась.

— Можно мне войти, мэм?

Как будто у нее есть выбор. Элейн медленно подошла к входной двери и провернула ключ.

Кейти заскочила в комнату. Склонившись в реверансе, она протянула свернутый лист бумаги.

Миледи,

Повариха подготовила большую корзину для нашего пикника. Хотя Фриц и считает, что свежий воздух плохо влияет на пищеварение, я надеюсь, он получит удовольствие, проведя некоторое время в компании с Кейти. Встретимся в библиотеке. Приходите немедленно.

Ваш супруг.

Элейн перечитала записку. Приходите немедленно. Перед тем, как свернуть письмо, она тщательно изучила каждое слово. Затем повернулась к балкону. Солнце грело, обещая своим теплом лето. Верхушки огромных дубов тянулись ввысь к безоблачному небу. Казалось, было слышно, как растет трава невозможно насыщенного зеленого цвета. Пикник.

Так много лет прошло со времени ее последнего пикника.

Она уставилась на скамью из кованого железа, анализируя свою прошлую жизнь.

А была ли она хоть раз на настоящем пикнике?

Ее мать, страдающая от аллергии, всегда следила за тем, чтобы они ели в комнате, стремясь избежать роящихся вокруг пищи пчел. Мать умерла несколько лет назад, хотя, нет, неправда, применительно к этому времени, она еще даже не родилась. Конечно, лучше думать так, нежели представлять, что ее изъеденное раком, наполненное формальдегидом тело погребено под кучей земли и грязи. Что касается Мэтью, то он трапезе на свежем воздухе всегда предпочитал комфорт кондиционируемого помещения. Нет, у нее никогда не было настоящего пикника.

Еще кое-что впервые.

— Кейти, какой сегодня день недели?

— Что?.. Вторник, мэм.

Неожиданно улыбнувшись, Элейн почувствовала себя до смешного юной для тридцатидевятилетней матроны и показала на залитую солнцем лужайку. Она тщательно строила фразы, стремясь полностью избегать сокращенных форм. Хотя Чарльз и использовал сокращения наобум, ей все же следовало перестраховаться.

— Сегодня прекрасный день. Мы собираемся на пикник.

— О мэм, день и вправду хороший! — обрадовано подтвердила Кейти. — Выезд на природу! Ишь ты!

Придя к выводу, что на природу — это то же, что и на пикник, Элейн пробормотала:

— Да.

Она шагнула в сторону двери, почти не замечая хромоту.

— Мэм, вам нужна шаль! Сейчас действительно очень ясно, но в тени может быть достаточно прохладно.

Элейн нетерпеливо ожидала, пока Кейти рылась в большом шкафу. Как быстро она привыкла к тому, что рядом находится кто-то, немедленно готовый ей услужить. Она выдавила улыбку, когда Кейти накрыла плечи легкой шерстяной шалью. Шаль была насыщенно розового цвета, являясь прекрасным дополнением к бледно-розовому платью, в которое была одета Элейн. Она чуть-чуть засомневалась, не нужно ли для прогулки переодеться во что-нибудь с более коротким шлейфом, но если Кейти не обнаружила ничего неправильного, то, должно быть, все вполне приемлемо. Ведь Кейти — горничная леди.

Элейн направилась к библиотеке, жестом указав служанке следовать за ней.

Чарльз стоял спиной к двери, одетый в кожаные бриджи, сапоги до колен и бледно-голубой жакет с фалдами. Его волосы в солнечном свете отливали червленым золотом.

Слабое предчувствие зашевелилось в животе Элейн. Он был невероятно привлекательным. А ей определенно следовало держаться от него подальше. В конце концов, он — муж Морриган. А она — замужем за Мэтью.

Лорд медленно развернулся, словно почувствовав ее смущение. Горячий румянец залил щеки Элейн. Вне всякого сомнения, его глаза горели чувственностью, знанием о ее сладострастии. Она вспомнила совершенно мужской вкус его губ — с легким ароматом бренди.

— Спасибо, Кейти, ты можешь идти.

— Но…

— Но миледи сказала…

Элейн и Кейти заговорили одновременно, одна — с разочарованием, другая — с тревогой.

— Я сказал, ты можешь идти, Кейти.

— Слушаюсь, милорд.

Повернувшись к склоненной в реверансе служанке, Элейн потянулась, чтобы задержать ее. В то же мгновение большая смуглая кисть руки обхватила ее длинные белые пальцы. Искра вожделения пронзила неродную плоть Элейн. Она удивилась, насколько быстро он сумел пересечь комнату.

Кейти выскользнула из комнаты, оставив Элейн и Чарльза наедине. Вместе.

Сейчас она знала его имя. Также она понимала, что если он начнет применять к ней тантрические штучки, она сможет воспользоваться этим знанием.

Элейн дернула руку, но хватка лорда нисколько не ослабела. Она смерила его обвиняющим взглядом. В записке упоминалось, что Фриц и Кейти будут сопровождать их! В ее глазах стоял крик. Но взгляд лорда оставался невозмутимым и чуть-чуть насмешливым, словно поощряя ее высказать мысли вслух.

— Пойдемте, у меня на примете есть замечательное место для пикника. Это недалеко, вы легко сможете туда дойти. Кстати, я говорил, насколько очаровательно вы выглядите? Нет? Стыд мне и позор. Обещаю исправиться в самое ближайшее время.

Элейн нахмурилась. Она будет очаровательна ровно до тех пор, пока не сделает что-либо неугодное ему — тогда Чарльз сразу же вспомнит о костлявой заднице. Элейн позволила завести свою руку под его локоть.

Жар пробежал по руке, поднявшись к плечу. Она заглянула в глаза Чарльза — они мерцали той страстной морской синевой. Губы его изогнулись, она машинально улыбнулась в ответ. Он подмигнул правым глазом. Не до конца понимая, что делает, Элейн ответила ему тем же, и чуть не засмеялась, заметив удивление на его лице.

Возле массивных входных дверей их поджидал лакей, он почтительно протянул большую плетеную корзину. Лорд охотно принял ее. Как друзья, плечо к плечу, Элейн и Чарльз переступили порог, выйдя на ожидающий их солнечный свет.

По дороге летела карета, сопровождаемая протяженным облаком пыли. Шестерка загнанных лошадей остановилась в футе от ступеней под звон упряжи и воинственный крик: «Тпру, тпру, я сказал!»

Пыльное облако накрыло карету, а затем и ступеньки. Элейн закашлялась. Чарльз достал из кармана белый льняной платок и протянул Элейн. Она прижала его к носу.

Один из мужчин, сидящих на козлах, спрыгнул вниз. И исчез. Пыль внезапно рассеялась. Мужчина появился, придерживая открытую дверь.

Деревянная карета накренилась, и из нее выступила невысокая упитанная дама средних лет. За нею вышли еще две женщины, помоложе первой, но нисколько не уступающие ей в весе, каждая последующая ниже предыдущей. Все вместе они напоминали матрешек, выскакивающих одна из другой. Следующим вышел толстый мужчина примерно такого же возраста, как и вышедшая первой дама и, как и следовало ожидать, ростом он оказался ниже всех. В руках он держал прочную трость. Лицо обрамляли щетинистые бакенбарды. Непропорционально маленькая шляпа-котелок громоздилась на макушке головы.

— Милорд! — Старшая женщина слегка склонилась. Выпрямившись, она позвала:

— Мэри! Пруденс! Поклонитесь!

Две другие дамы выступили вперед и присели в реверансе. Элейн пришла к выводу, что им обеим было хорошо за двадцать. Они поднялись одновременно, словно по сигналу. Мать и дочери стояли рядом, три пары внушительных грудей выпятились вперед, как переросшие грудины зобастых голубей.

Они даже одеты были в голубиные цвета, подумала Элейн в порыве внезапно появившегося веселья, во все серо-белое с бантами бледно-лавандового цвета, завязанными под подбородками. Но на их платьях все складки и драпировки под стать тем, что были на платьях Элейн, почему-то были подтянуты вверх и назад, что придавало еще большее сходство с птицами.

— Мадам.

Голос Чарльза звучал неприветливо. Элейн отодвинула платок и взглянула вверх. Его лицо снова стало высеченным из камня, синие глаза излучали холод.

— Милорд, — раздраженно сказала женщина. — Мы прибыли, чтобы исправить величайшую несправедливость, допущенную по отношению к вам. Тогда казалось, что это к лучшему, но в свете последних обстоятельств, мы хотим выполнить свой христианский долг так, как мы и должны были поступить с самого начала, и освободить вас от обременительной ноши.

Большая, видавшая виды карета вдруг сильно накренилась, качнувшись взад и вперед. Шестерка вспотевших лошадей заржала и дернулась.

— Тпру, стоять здесь, я сказал, Герти, Бони, стоять!

Извозчик откинулся назад, сильно натянув поводья, сдерживая испуганных лошадей. Теплый солнечный день охладел и потускнел. Всего за одно мгновение открытое пространство ясного голубого неба сжалось до размеров овчинки.

Из кареты выступила Хэтти — голодная черная ворона среди стаи жирных голубей. Ее маленькие воспаленные глаза с триумфом взирали из-под пыльной шляпы, обещая тысячу возмездий.

Глава 18

Чарльз заметил, как губа ненамеренно напряглась, поднявшись к правой щеке. Он почувствовал гнев оттого, что планы на предстоящий пикник и возможное соблазнение рушатся прямо на глазах. И вся его ярость сфокусировалась на фигуре, одетой в черное, — на той, что отравляла его существование весь прошлый год. Он уже открыл было рот, чтобы ясно дать понять родственникам Морриган, куда и к кому они могут катиться, но передумал, ощутив прижавшееся к нему теплое тело. Он взглянул на Морриган.

Лицо жены побелело, полные алые губы стали бледно-синими, как будто дыхание покинуло ее тело. Глаза Морриган казались пустыми и безжизненными. Чарльз, вспомнив, как еще несколько мгновений назад они искрились и сверкали, подумал о смертоубийстве. Он обхватил рукой тонкие плечи. Было невероятно приятно почувствовать, как она еще сильнее прижалась к нему.

— Ну же, Морриган, я вижу, твои манеры нисколько не улучшились, — произнесла Эмили Боули. — Поцелуй свою тетушку.

Чарльз ободряюще сжал плечо жены.

— Морриган оправляется после болезни горла. Будет лучше для всех избежать контакта.

— Я вижу, милорд, вы все еще не изучили уловки моей племянницы. Ну, ничего. Мы можем обсудить это позднее. Будьте так любезны, позовите слуг, чтобы отнести багаж в наши комнаты. Мой конюх и кучер позаботятся о лошадях, но они, конечно же, тоже нуждаются в размещении. Уверена, что комнаты для нас уже готовы, но я надеюсь, что вам не причинит больших неудобств размещение мистера Боули на первом этаже. Как вы можете заметить, он не…

— Миссис Боули, я понятия не имею, о чем вы говорите. Мне ничего не известно о вашем визите, поэтому никаких приготовленных комнат нет.

Он крепко сжал плечи Морриган.

— Быть может, вы не расслышали, когда я сказал вам, что Морриган оправляется после болезни. И мне не хотелось бы подвергнуть опасности заражения ни вас, ни вашу семью. В нескольких милях отсюда по дороге есть гостиница. Можете сказать хозяину, что вас прислал я. Когда же Морриган полностью выздоровеет, быть может, тогда вы найдете время навестить нас.

Миссис Боули нагло уставилась на плетеную корзину в правой руке Чарльза, затем перевела взгляд на Морриган, не спеша оценивая платье с длинным волочившимся шлейфом, ниспадающее вниз мягкими складками. Хэтти кивнула, как будто подтверждая некий особо отвратительный грех.

Чарльз знал, что его жена выглядит, как молоденькая девушка, надевшая платье старшей сестры. Он понял это в тот момент, когда встретился с ней сегодня в библиотеке. Правда, тогда он не обратил внимания на отсутствие турнюра — необходимой вещи, диктуемой современной модой. Его оправдывает то, что до сегодняшнего дня он видел на Морриган только три платья из приданного. Первое — в ту ночь, когда вернулся после своей инспекционной поездки по владениям. Когда он вошел, она сидела в столовой за обеденным столом, а так как он тогда был сильно навеселе, как сейчас до него дошло, то вряд ли был в состоянии что-либо заметить. В двух других платьях она была в тот день, когда они выбрались на прогулку верхом. Одно платье он увидел утром, и снова Морриган все время сидела, а другое было амазонкой для верховой езды, которое не носится с турнюром. Он стиснул зубы, заметив презрение в глазах миссис Боули, и дал себе слово срочно обучить Кейти премудростям дамского туалета. Он не хотел подвергать распускающуюся чувственность своей жены ненужным испытаниям.

— Я понимаю, — сказала миссис Боули, — и умоляю простить нас. Мы послали письмо почтой, сообщая вам о нашем предстоящем прибытии, но, как вижу, опередили свое послание. Нас обеспокоило сообщение Хэтти, и мы как можно скорее решили сами проверить состояние Морриган. Кроме этого могу добавить, что, защищая девчонку, вы поступаете отнюдь не добродетельно.

Чарльз одарил тетку Морриган взглядом, вмещающим врожденное высокомерие всех двенадцати поколений его аристократических предков.

— Миссис Боули, я попытаюсь быть вежливым, поскольку вы — единственные оставшиеся в живых родственники Морриган. Но, во-первых, я отношусь крайне неодобрительно к незваным гостям. Во-вторых, я глубоко возмущен теми измышлениями, которые вы позволяете себе по отношению к моей супруге. И, в-третьих, это действительно не ваше чертово дело, как я обращаюсь со своей женой. Кроме того, я не позволю этой злобной шотландской ведьме войти в мой дом. Надеюсь, я понятно изъясняюсь?

Миссис Боули гневно повернулась к мужу.

— Я говорила тебе, что бесполезно пытаться убедить этого язычника выполнить свои христианские обязанности. Он и Морриган — два сапога пара, ну и скатертью дорога!

— Дорогая, — спокойно ответил мистер Боули, — его светлость так говорит от неведения.

Чарльз проскрежетал зубами. Ручка корзины хрустнула в сжатом кулаке.

— Когда мы расскажем ему о тех ужасных вещах, что совершила Морриган, он будет вынужден увидеть, какой опасной и сумасшедшей особой она является, — продолжал мужчина с огромными бакенбардами. — А тем временем…

— Тем временем, я настоятельно рекомендую вам вновь загрузиться в вашу допотопную колымагу и убраться к черту из моих владений, пока я не поспособствовал вашему отбытию. Хиггинс! — Чарльз позвал дворецкого, топтавшегося около двери.

— Хиггинс! Возьми нескольких лакеев и проводи этих…

Дядя Морриган резко упал на колени, прижимая руку к сердцу.

— Милорд! Милорд, как вы могли! Вы убили его! — закричала миссис Боули.

Чарльз хотел уже проигнорировать падение пожилого мужчины, но заметил, что лицо того между нелепыми бакенбардами приобрело самый тревожный оттенок синевы. «К сожалению, — подумал Чарльз, — никто не смог бы сфальсифицировать такой цвет лица. Сукин сын!»

— Хиггинс, позови лакея и проводите мистера Боули в зеленую спальню. Пошли конюха за местным лекарем. Отнеси багаж этих дамочек наверх. Экономка определится со спальнями. Хэтти может остановиться на чердаке в своей прежней комнате. При условии, что она не покинет ее ни при каких обстоятельствах. Удостоверься, чтобы поварихе сообщили о наших гостях. И возьми вот это.

Полный достоинства дворецкий подхватил корзинку за смятую ручку. Чарльз вздохнул:

— Очевидно, что после всего произошедшего, миледи и я не пойдем на пикник.

«И не будем предаваться разным восхитительным шалостям, к которым располагает пикник на двоих», — добавил он про себя.

Элейн безмолвно наблюдала за тем, как Кейти достает из шкафа проволочный каркас. Лицо служанки пылало, глаза метали молнии.

— Вам, мэм, надо было сказать мне. Откуда мне было знать, что вы, леди, прячете себя внутри этого капкана? Повариха, она слыхом не слыхивала ни о каком турнюре. Повариха сказала, что прежняя хозяйка, — а она умерла еще до меня, упокой Господь ее душу, — носила накрахмаленный муслин. Повариха всегда повторяла — то, что сгодится для ее светлости, пойдет и нам. Откуда мне было знать?

Элейн закрыла глаза.

— Лорд, он наказал мне должным образом подготовить вас к ужину. Вы наденете шелковое кремовое платье. Может, вы еще что-то хотите мне сказать, о чем забыли упомянуть?

Элейн была усажена перед туалетным столиком. Кейти уложила гриву темных волос вокруг макушки хозяйки.

— Это будет достаточно величественно для вашей светлости, или вы изволите мне и по этому вопросу дать указания?

Подчиняясь инструкциям служанки, Элейн стояла, поднимала руки, сидела, приподнимала ноги, снова стояла, поворачивалась и задерживала дыхание. И все это время ее мозг лихорадочно обдумывал тот факт, что у Морриган были тетя, дядя и две кузины. В одном с ней доме. Под этой самой крышей. А кроме того, они привезли с собой Хэтти. И, казалось, нисколько не сомневались в том, что у нее, Морриган, расстроенное сознание.

— Прекрасно, Кейти.

Голос лорда раздался сзади, со стороны соединяющей двери. Кейти, преисполненная вниманием, резко выпрямилась как солдатик. Элейн на секунду показалось, что она собралась отдать ему честь.

— Шлейф платья слишком пышен. Он должен очертить формы миледи. Сзади на платье есть ленты. Затяни их туже, Кейти.

Бросив на «миледи» негодующий взгляд, Кейти исчезла позади нее. Элейн почувствовала поток прохладного воздуха, легчайшее ощущение.

— Хорошо, я затяну!

Приглушенный возглас исходил откуда-то из-под платья. Элейн впилась ногтями в ладони.

— Кейти, тебе нужна помощь?

— Нисколечко, милорд! — глухой голос служанки звучал бодро и мучительно близко. — Еще секунда, и я затяну ее потуже.

— Не перестарайся, Кейти! — тихо проговорил Чарльз шелковым голосом. — Мы ведь не хотим, чтобы ее светлость была слишком тесной.

Жар краской залил лицо и шею Элейн. Она вспомнила проникновение его пальца, гладкое трение шелка, мучительно осознавая, что мужчина, стоящий позади нее, знал все интимные подробности, помнил, насколько тесной она была. Она надеялась на то, что девушка, затягивающая ленты, не заметила двусмысленности его замечания. Кейти снова появилась из-под подола юбки Элейн. Служанка потянула и одернула платье сзади.

— Превосходно, Кейти. Ты быстро учишься.

Элейн слышала шелест юбок служанки, приседающей в реверансе.

— Спасибо вам, милорд. Я помню, что вы сказали мне. Я буду здесь, милорд.

— Нисколько не сомневаюсь. Морриган?

Одетая в черное рука потянулась, крепко захватила руку Элейн и продела ее под локоть. Длинные белые пальцы составляли разительный контраст с черным фоном рукава. Пальцы Морриган. Не Элейн.

Они могли догадаться. Разве возможно, чтобы члены семьи Морриган, наверняка знавшие девушку всю жизнь, не поняли, что что-то не так?

Элейн позволила вывести себя из комнаты, по коридору и вниз по ступеням, застеленным красным ковром. Она шла — с турнюром, придающим непривычную тяжесть, и ощущением очень знакомой теплоты от близости Чарльза. Элейн боролась с малодушным желанием развернуться и броситься наутек назад в свою комнату. У основания лестницы вперед выступил лакей и распахнул перед ними двери в гостиную.

— …живя в Индии в окружении язычников, — голос миссис Боули эхом разносился по серебристо-голубой гостиной, отражаясь от высоких потолков. — Да ведь он отвергает христианский прогресс, у него даже нет газа!

Элейн прыснула. Женщины Боули сидели аккуратным рядком на парчовой тахте. Мгновенно, Пруденс — или это была Мэри? — толкнула мать локтем.

— Милорд! — миссис Боули бесстрашно повернула голову в сторону раскрытых дверей. — На пару слов…

— Позднее, — ответил лорд. Его синие глаза плясали в огне свечей. — Уверен, после долгого путешествия у вас разыгрался волчий аппетит.

Он жестом указал по направлению к холлу позади него.

— Леди?

Миссис Боули поднялась. Выступая как надутый голубь, она двинулась вперед в зелено-белом полосатом платье, напоминая нос судна. Дочери гуськом шли за ней. На них были вышитые розовые платья, больше подходящие для пары двенадцатилетних подростков. Турнюры придавали их бедрам и задам втрое больший объем, чем, как можно было надеяться, был на самом деле.

В столовой Чарльз проводил Элейн к концу стола и отодвинул стул.

— Есть одна хитрость, — сказал он мягко. — Садитесь на краешек стула.

Элейн последовала его указаниям. Проволочные кольца, составляющие каркас, сложились. Элейн почувствовала себя так, как будто села на гигантскую пружину. Миссис Боули Чарльз усадил слева от Элейн, посредине стола, как раз возле горящего камина. Двух дочерей лакей пристроил напротив их матери. Чарльз занял свое место в дальнем конце стола в тридцати футах от жены. От взгляда Элейн его заслонили подсвечники и две огромные композиции из свежих цветов. Элейн прикусила губу. Ей казалось, что она попала в комедию положений, пародирующую нравы английской знати. Машинально она разложила салфетку на коленях. Только бы пережить этот вечер. Милостивый Боже, помоги мне не впасть в истерику.

— Морриган, сядь прямо!

Элейн подскочила. Голос миссис Боули звучал громко, как из репродуктора.

— Нет, нет, — она замахала ложкой лакею, приближающемуся к Элейн. — Уберите суп. Морриган нельзя есть жирную пищу, милорд. Ее состояние слишком неустойчиво и легко возбудимо.

Лакей посмотрел в сторону лорда.

— Миссис Боули, — бесплотный голос Чарльза звучал холодно и отстраненно. — Вы — наши гости, а мы — ваши хозяева. Так давайте же вести себя соответственно.

Лакей налил жидкость морковного цвета в тарелку Элейн. Она приподняла бокал, заметив про себя, что не нужно забывать о том, что Морриган левша. Внезапно слева от цветов и канделябров появился Чарльз и отсалютовал ей своим бокалом.

За супом подали рыбу.

— Морриган, не набивай рот. Это крайне неприлично!

Кусочек белого мяса пролетел пятнадцать футов, отделяющих Элейн и миссис Боули, и приземлился в тарелке девушки. Она отложила вилку.

— Морриган, никогда не ковыряйся в еде. Ты должна быть благодарна Господу за ниспосланное изобилие.

За рыбой последовали картофельное пюре и горох. Элейн подняла бокал, в третий раз наполнив его.

— Морриган, вино — напиток дьявола!

Круглая зеленая горошина вылетела изо рта миссис Боули и попала в бокал Элейн.

— Посмотри на моих девочек. Хорошо, если бы ты подражала своим кузинам.

Упомянутые девочки тут же прекратили заталкивать в себя еду и подняли свои кубки с водой. Злорадный триумф сверкал в их глазах. Они — обласканные дочери, Морриган — нежеланная воспитанница.

Наконец лакей установил на стол чашу с фруктами и орехами, сигнализируя об окончании ужина. Чарльз поднялся над цветами и канделябрами.

— Думаю, миссис Боули, что сейчас можно поговорить. Не так ли?

Пожилая дама промокнула рот салфеткой.

— Конечно, милорд. Девочки.

Миссис Боули двинулась вперед по направлению к серебристо-голубой гостиной. Элейн и Чарльз проследовали за двумя девушками. Когда они проходили альков с обнаженной статуей, миссис Боули смотрела строго перед собой. Девушки же открыто таращились, как будто никогда раньше не видели тело голой женщины.

Войдя в гостиную, миссис Боули повернулась и указала на Элейн.

— Конфиденциально, милорд, пожалуйста!

Чарльз медленно прошествовал к стеклянному шкафу.

— Миссис Боули, все, сказанное в присутствии мужа и жены, уже конфиденциально. Поэтому я предложил бы отослать ваших дочерей в их комнаты. Леди, послеобеденные напитки?

Губы миссис Боули сжались в линию. Держа спину ровно, она села. Две девушки, сверкая глазами, пристроились в ряд на диване возле нее.

— Нет, милорд, благодарю.

Элейн опустилась на краешек кушетки напротив дивана. Чарльз с двумя рюмками в руках, сел рядом, сильно прижавшись ногой к ее бедру. Наклонившись вперед, он вложил в ее пальцы рюмку, которую Элейн с признательностью приняла.

Откинувшись на спинку кушетки, лорд произнес:

— Миссис Боули, вы можете говорить.

— Милорд!

Повинуясь инстинкту, Элейн накрыла рюмку рукой, стремясь загородить свой напиток. Чарльз, подняв прикрывающую ладонь жены, уложил ее руку на свое бедро. Его пальцы, теплые и твердые, играли с обручальным кольцом. Они были такими же теплыми и твердыми, как и мускулы под натянутой черной тканью брюк.

Элейн напряглась, слишком поздно осознав свою ошибку, — она взяла рюмку правой рукой. Тетка Морриган, сверлившая взглядом коньячную рюмку лорда, перевела взгляд на мужское бедро. Элейн поднесла рюмку к губам, не обращая внимания на звучащие в ее голове тревожные звоночки, требующие тотчас же убрать руку с ноги лорда. Пронзительный взгляд миссис Боули устремился к ликеру в руке племянницы.

— Хм!

Эта женщина была так же предсказуема, как и школьные театральные постановки. Элейн сжала губы, стремясь сдержать переполняющий ее смех. В родственниках Морриган не было ничего даже отдаленно веселого. Элейн вспомнила, как читала однажды, что при стрессе организм вырабатывает химическое вещество — морфин. Должно быть с тех пор, когда ей пришлось очнуться в этом времени, она ходила как во сне, не догадываясь об этом. Она посмотрела на лорда. Его глаза были прикованы к ее прикушенной губе. Приоткрыв рот, Элейн языком слизнула густую сладкую ликерную капельку. В сузившихся синих глазах вспышка огня переросла в ревущий пожар. Мужская рука еще сильней впечатала ее пальцы в бедро.

— Возмутительно! Девочки, сейчас же покиньте эту комнату! Вы слышите меня? Немедленно, я сказала!

Девушки захихикали — иначе не назовешь — и поднялись. Они красиво присели в реверансах, скромно потупив взоры.

— Я хочу поблагодарить вас, лорд Арлкотт, за такой приятный вечер, — жеманно произнесла Пруденс. Или это была Мэри?

— Мы хотим, чтобы вы знали, — мы будем молиться за вас сегодня. И за тебя, кузина Морриган. Мы знаем, что ты подвержена недугу и не можешь изменить свое состояние.

Казалось, лорд был так же озадачен, как и Элейн. Она даже не знала, что огорошило ее сильней: то, что она будет упомянута в молитвах глупых маленьких святош, или то, что к ней обращались, как к умственно отсталой?

Из всего произнесенного Элейн выхватила одно ценное сообщение, полученное то ли от девочек, прежде не вымолвивших ни слова, то ли от их мамаши, для которой поговорка «молчание — золото» значила не больше, чем пустой звук.

Арлкотт. Имя мужа Морриган — Чарльз Арлкотт.

— Милорд, — проговорила миссис Боули после того, как за девушками закрылись двери. — Я думаю, что моя христианская обязанность информировать вас о злодеяниях Морриган. Я и мистер Боули были в ужасе, когда Хэтти рассказала нам об этом. И хотя мистер Боули не совсем оправился после сердечного приступа, он почувствовал своим долгом совершить это путешествие, дабы исправить величайшую несправедливость по отношению к вам, которую он допустил ранее, позволив взять в жены эту… эту девчонку. И поскольку сейчас мистер Боули не в состоянии сделать это, я полагаю своей обязанностью …

— Мадам, очевидно, что этот долг довольно мучителен для вас, поэтому я избавлю вас от ответственности. Напоминаю вам, что Морриган — моя жена и мои отношения с вашей племянницей — не ваше чертово дело. Морриган, любовь моя, вижу, вы закончили.

Он вытянул из пальцев Элейн практически полную рюмку ликера и поставил ее на стол рядом со своим коньяком.

— Миссис Боули, мы желаем вам доброй ночи. Если до утра вашему мужу станет хуже, пошлите одного из слуг за врачом. Пойдем же, Морриган.

Кейти дремала, сидя у камина. Но стоило двери в спальню отвориться, как она вскочила и лучезарно улыбнулась. Лорд наклонился и легко поцеловал Элейн в губы.

— Я присоединюсь к тебе через несколько минут, — прошептал он.

Сердце Элейн подпрыгнуло к горлу.

— Не надо беспокоиться, милорд, я позабочусь о миледи.

— Спасибо, Кейти. Переодень ее светлость ко сну. В белые кружева, полагаю.

— Хорошо, милорд.

Раздев Элейн, Кейти через голову надела на хозяйку белую кружевную ночную сорочку. Она старательно расчесала длинные черные волосы, которые Элейн видела в своем отражении в зеркале.

— Да, мэм, вы сейчас действительно прекрасны, — сказала служанка, отступив, чтобы оценить свою работу. — Мы сейчас все подготовим, и я смогу заняться своей собственной постелью. Лорд, он сказал, что теперь я буду ночевать с вами. Я буду спать на этой маленькой кушетке, прямо здесь, у камина. Так я смогу поддерживать огонь всю ночь. Вы не простынете, и болезнь не вернется к вам.

Элейн скользнула под одеяла. Другой человек собирался присоединиться к ней, мужчина, называвший себя ее мужем. Что он сделает, если она откажет ему? И как ей отвергнуть его, чтобы действительно не показаться сумасшедшей, каковой ее считают родственники Морриган? Как поступила бы его настоящая жена в такой ситуации? Тихий звук раздался со стороны соединяющей двери. Она раскрыла рот, чтобы приказать Чарльзу уйти, так как у нее болит голова. Господь свидетель, Мэтью достаточно часто использовал это оправдание. Дверь раскрылась еще до того, как она успела вымолвить хоть слово. Рот Элейн захлопнулся. На Чарльзе был домашний халат. И больше ничего. Грудь, покрытая густыми вьющимися волосами, выглядывала между отворотами, не менее волосатые ноги виднелись из-под подола халата длиной в три четверти.

— Я только на секундочку, милорд. Я прям сейчас приготовлю себе постель, и затем мы все сможем предаться сну.

Чарльз замер, как будто его остановили. Глаза Элейн расширились.

— Ах, Кейти, я не думаю…

— Я помню, что вы сказали мне сегодня, милорд. И я уже сказала ее светлости, она нисколько не возражает, чтобы я ночевала возле нее. Я принесла свою собственную подушку. Я прилягу на этой маленькой кушетке, вот здесь. Она вполне подходящая для такой небольшой девушки, как я. Ни о чем не беспокойтесь, милорд. У нас все хорошо.

Загорелое лицо Чарльза потемнело.

— Кейти, сегодня ночью тебе нет никакой необходимости ночевать с ее светлостью. Я …

— Но милорд, вы же сказали мне! Я уже рассказала всем и каждому!

Смех защекотал горло Элейн. Они просто безумны. Все до единого!

— Кейти, сию же минуту уноси прочь свою прелестную маленькую задницу!

«Здорово! — подумала Элейн с негодованием. — Значит, у Кейти прелестная маленькая задница, а у нее, Элейн, она костлявая!»

Кейти метнулась к кушетке и схватила свернутые одеяла и подушку.

— Отлично! — фыркнула она, — Я стараюсь выполнять свои обязанности, и вот она благодарность! И не имеет значения, что подумают другие. И совсем неважно, что я не настоящая горничная для леди и никогда не получу должного обучения. Я сейчас же беру вещи и ухожу!

На Чарльза не произвело никакого впечатление возможное падение Кейти в глазах других слуг. Правый уголок его рта потянулся вверх, как верный признак хозяйской немилости. Кейти, со свернутой постелью в руках, чопорно склонилась в реверансе. Объемная черная юбка опустилась прямо в камин.

— Кейти, огонь! — завопила Элейн. Отбросив прочь одеяла, она выскочила из кровати. Кружевная сорочка запуталась в ногах. К тому времени, как она высвободилась, Чарльз благополучно отодвинул Кейти от камина и сбивал огонь с пылающей юбки.

Элейн выдернула одеяла из рук служанки и использовала их, чтобы помочь потушить огнеопасный материал. В течение нескольких секунд она и Чарльз успешно сражались с огнем. Кейти с рыданиями немедленно обрушилась на руки Элейн.

— Кейти, Кейти, ты в порядке? — Элейн провела руками по спине служанки, пытаясь выискать тлеющие участки, но ничего не обнаружила.

— Кейти, ты не обгорела? — она схватила девицу за плечи и потрясла, — Кейти, поговори со мной. Огонь проник сквозь одежду? Кейти, Бога ради, скажи же что-нибудь!

До Элейн медленно дошло, что рыдания прекратились. Оба — и Кейти, и лорд, уставились на нее так, как будто она потеряла рассудок.

«Кейти, Бога ради, скажи же что-нибудь!» — эхом пронеслось от одного конца спальни к другому. Голосом Морриган. С акцентом янки Элейн.

Элейн отстраненно наблюдала, как ее собственные длинные белые пальцы выпустили плечи Кейти, почувствовала, как челюсти сомкнулись со стуком, отчетливо различимым в мертвой тишине. Из камина вылетел тлеющий уголек, и лорд затоптал его. Кейти залилась смехом, ее маленькое лицо стало круглым и жизнерадостным.

— О, миледи! Я и не думала, что вы можете так быстро двигаться! Это просто чудо!

— Да. Настоящее чудо, — сказал лорд ничего не выражающим голосом.

Элейн с неохотой отвела взгляд от сияющего лица Кейти. Выражение лица лорда было таким же нечитаемым, как и голос.

— Миледи, так здорово, когда вы подпрыгнули, ну совсем как нормальный человек! Моя ма, она сломала ногу, вы помните…

— Кейти, достаточно. Иди и приведи себя в порядок. Завтра скажи экономке, чтобы тебе выдали новое платье взамен обгоревшего.

Лицо Кейти покрылось румянцем.

— О милорд, спасибо! Спасибо вам!

Сделав реверанс, она поднялась только для того, чтобы снова присесть.

— Благодарю, милорд, и спасибо за то, что спасли меня. Я бы полностью зажарилась, если бы вы не вытащили меня из камина.

Идиотка. Это Элейн спасла ее, и как оказалось, за это и поплатилась. Самое малое, что Кейти могла сделать, — это поблагодарить того, кто это заслужил. Беспечное легкомыслие вскружило голову Элейн. Ощущение огромного облегчения смешалось с глубоким страхом. Все кончено. Наконец-то. Теперь ее отошлют в Бедлам.

Отступая спиной к двери, Кейти неустанно кланялась. Чарльз стоял спиной к огню. Пояс его халата ослаб, оголив длинное бедро, покрытое порослью волос.

Кейти развернулась, выставив на обозрение свою спину. Платье было полностью обожжено вплоть до талии, выглядывавшая из-под него нижняя юбка имела жеваный вид и волочилась вслед за хозяйкой беспорядочными лохмотьями. Повернувшись к Элейн и лорду лицом еще раз, служанка снова присела в поклоне, затем развернулась и открыла дверь. Лакей, стоявший в коридоре и намеревающийся в этот момент постучать в дверь, вместо этого попал Кейти в лицо. Завизжав, служанка бросилась назад в комнату.

Элейн подавила истерический смешок. Она уже в Бедламе.

— Что такое?

Сейчас в тоне Чарльза не было вопроса, только сплошное раздражение. Кейти повернулась.

— Милорд, — сказала она с негодованием, — там…

— Молчать! Ты, — взгляд Чарльза пришпилил несчастного лакея. — Что тебе надо?

— Больной господин, милорд, он хочет видеть ее светлость.

— Дай мистеру Боули его лекарства и передай, что он сможет встретиться с нею завтра, когда будет чувствовать себя лучше.

— Но он настаивает на встрече с ее светлостью, милорд. Он выглядит очень плохо.

— Тогда пошли за доктором, — раздраженно ответил Чарльз. Заметив свой распахнутый халат, лорд небрежно поправил его. — Ее светлость не может посетить его.

Слуга облизал нижнюю губу.

— Милорд, он выглядел очень расстроенным. Он сказал, что не будет принимать лекарство до тех пор, пока не увидится с племянницей. Сэр, он уверен, что умирает. Он сказал, что хочет покаяться.

— Ладно, передай ему, что мы тотчас же к нему спустимся.

На лбу лакея выступила испарина. Кадык конвульсивно дернулся.

— Он сказал… он сказал, милорд, что хочет встретиться с ее светлостью наедине. Он сказал… он сказал, что она поймет.

— Морриган?

Элейн сглотнула, задумавшись, дернулся ли ее кадык так же смешно, как у слуги? Лорд спрашивал ее мнения или приказывал ей спуститься? Ей не хотелось идти. Боули были совершенно омерзительным семейством. Однако, возможно, дядя Морриган был при смерти. Пожалуй, между ним и племянницей были теплые отношения. И Элейн была не вправе отказать умирающему человеку в просьбе.

Она облизала сухие, как бумага, губы. Может, Чарльз и не заметил ее промаха с акцентом.

— Да, я … — она снова облизнула губы и тщательно проговорила, — Да, я схожу.

Правый уголок губы Чарльза опустился, рот сжался в тонкую прямую линию.

— Прекрасно. Предположу, однако, что вы накинете что-нибудь поверх своей сорочки. Уверен, что Джон оценил ваш вид, но попробуйте быть немного более благоразумной, а?

Элейн ошеломленно посмотрела вниз на свое тело. Кейти ахнула. Горящий жар залил щеки Элейн. В кружевах было больше дырок, чем в дуршлаге, — соски явственно просвечивались сквозь тонкую ткань. Она свирепо посмотрела на Чарльза. Как он посмел стоять здесь и позволять ей выставлять тело перед лакеем?

Но слуга уперся взглядом в точку где-то над головой Чарльза. А Чарльз… он пристально смотрел на Элейн. Его глаза горели той вызывающей комбинацией вожделения и смеха.

Кейти показывала дорогу к спальне мистера Боули. Элейн запахнула на груди шелковый халат, тело с трудом удерживало тепло. Вне всяких сомнений, к утру каждый слуга в доме будет оповещен о размерах и форме ее сосков.

— Вот здесь, мэм. — Кейти легко постучала в дверь. — Если вы хотите, я побуду здесь и подожду вас.

Дверь тихо отворилась. Ну, конечно же, всезнающий Джон. Кадык его подпрыгнул.

— Миледи, он ожидает, — промолвил лакей монотонным голосом.

Элейн расслабилась. Джон испытывал не меньшее смущение, чем она сама. Элейн как благородная дама была вправе задать тон.

— Благодарю, Джон. Кейти, ты можешь отправляться в кровать.

Но стоило ей переступить порог и услышать звук закрываемой снаружи двери, как успокаивающее чувство управления ситуацией испарилось. Она нервно окинула взглядом комнату.

На прикроватном столике горела зеленая масляная лампа. Травянисто-зеленые занавеси кровати с балдахином раздвинуты. Пухлая белая рука лежала поверх цветочного одеяла.

— Морриган… Морриган, дорогая, это ты?

Элейн неохотно вышла вперед. Мистер Боули слабо поманил ее рукой.

— Душечка, подойди ближе.

В свете лампы его глаза ярко блестели. Они были маленькие, как бусинки. Точно как глаза крысы. Как и глаза Хэтти. Его голову покрывал белый чулок на манер ночного колпака, заставляющий бакенбарды выглядеть более щетинистыми, чем они казались раньше.

— Мы допустили большую несправедливость по отношению к тебе, ведь так, Морриган? Твоя тетя, она всегда ревновала. Ты понимаешь, это все из-за нее. Все годы она изводила меня. Мучила тебя.

О чем это он? Элейн призадумалась. Предсмертная исповедь? Удастся ли Элейн наконец узнать все неприглядное прошлое Морриган?

Он схватил ее левую руку. Элейн задрожала. Она как будто держала в руке дохлую рыбу. Но стерпела прикосновение, стремясь узнать как можно больше об этом теле, которое стало ее собственным.

— Ты несчастлива, дитя мое, не так ли? Я должен был предвидеть, что замужество за этим нечестивым язычником только усугубит твое несчастье. Но он получил тебя. А твоя тетя… она сумасшедшая, ты знаешь. Она хотела, чтобы ты страдала. Я должен был настоять на своем. Ради тебя.

Его пальцы сжали руку Элейн, притягивая ее на кровать. Потеряв на секунду равновесие, она плюхнулась на матрас. Полное тело под одеялами подвинулось к ее бедру. Элейн попыталась отстраниться. И не только от ощущения мертвой рыбы в ладони, но и от не менее противного запаха, исходившего от этого человека. Весь выводок Боули пах не слишком приятно. Неужели в этом времени только Чарльз и его слуги мылись регулярно?

— О, дорогая, теперь он преуспел в том, чтобы отвернуть тебя от меня. А ты знаешь, когда он попросил твоей руки?

Элейн пришла к выводу, что «он» — это Чарльз. И она, естественно, не знала, когда он попросил руки Морриган. Она даже не знала, почему он это сделал, принимая во внимание его изначальную неприязнь к будущей жене. Но ей хотелось узнать. Узнать обо всем, что случилось с лордом и Морриган.

— Он приехал, чтобы купить моего джентльмена коров. Ты помнишь его, Морриган? Отличный производитель. Лорд был очень впечатлен.

Беспокойство, охватившее Элейн, едва она переступила порог комнаты, нарастало, как снежный ком. Он поглаживал ей пальцы, теребя широкое золотое кольцо. Элейн сдержалась, чтобы не выдернуть руку. Ведь он престарелый викторианский джентльмен. И вполне возможно, что обсуждение производительных способностей быка являлось безобидным предметом дискуссий.

— Он заинтересовался тобой, когда наблюдал, как мой джентльмен коров оседлал свою леди.

Элейн рванулась назад, все ее колебания между допустимыми и неприемлемыми темами для бесед отошли в сторону. Он просто сумасшедший, ненормальней, чем Хэтти. Морриган воспитывала группка безумцев.

— Нет! Нет, моя дорогая, я еще не закончил. Я еще не рассказал тебе, как корове нравилось принимать этот огромный стержень, вколачивающийся в нее.

Однако он был удивительно силен для человека, стоящего на пороге смерти!

— Я еще не рассказал тебе, что Арлкотт приобрел тебя для того, чтобы вколачивать в тебя свой большой стержень. Не рассказал, как я пообещал ему, что тебе это понравится. Как я заверил его в том, что подготовил тебя должным образом. Или как я обрабатывал твой зад, наподобие джентльмена коров, с тех пор, как ты стала достаточно взрослой, чтобы кровоточить.

Схватка между Элейн и дядей Морриган переросла в полноценную борьбу. Элейн рванулась, пытаясь выдернуть свою руку. Потерпев неудачу, она попыталась скатиться с кровати, ерзая и скользя по шелковому покрывалу. Он схватил рукой ее бедро под халатом, старческие пальцы тыкали и вонзались в ее ягодицы сквозь кружево ночной сорочки.

Пронзительное хихиканье Боули перешло в сиплое дыхание.

— И я ничего не рассказал тебе о том, что убедил Арлкотта, как сильно тебе это нравилось. Не так ли, моя знойная маленькая племянница? Как ты обожала сидеть на коленях своего дядюшки, подпрыгивая вверх и вниз, словно под джентльменом коров? Как тебе нравилось играть со своим дядюшкой-фермером, который доил твое маленькое коричневое вымечко?

Неожиданно он выпустил Элейн. Она ахнула, падая назад, но снова была приподнята этими рыбьими руками, которые схватили и сильно ущипнули ее за груди.

Затем, как ни в чем не бывало, он откинулся назад, приклеив на лицо пустую улыбку. В его глазах-бусинках светилось удовлетворение.

Элейн отпрянула от кровати, ее грудь вздымалась от нехватки воздуха. К горлу подступил комок.

Она ощущала себя невероятно грязной, оскверненной и в теле, и в душе. Она слышала рассказы жертв инцеста в ток-шоу, читала об этом в журналах.

Но никогда ни при каких обстоятельствах не сталкивалась с этим в действительности. Бог мой. Только представить, через что пришлось пройти Морриган! Ублюдок заслуживает смерти. Можно только надеяться, что он не переживет эту ночь.

Дядя Морриган разгладил покрывало и поправил свой ночной колпак, сползший на одну сторону и оголивший лысину на макушке, затем скрестил руки на груди.

— Позови Джона, моя дорогая. Время принять лекарства. Я — больной человек. Ты не должна меня тревожить. Это плохо для моего сердца.

Элейн медленно двинулась назад, не в силах вымолвить ни слова, глядя оцепеневшим взглядом.

Глаза, еще секунду назад горевшие хищной похотью, сейчас выглядели наивно простодушными. Бесполыми.

И колпак, и кровать выглядели нетронутыми, как будто никакой борьбы никогда не было. Она на мгновенье засомневалась, не было ли все произошедшее плодом ее воображения, мгновенным перемещением в другое тело и в иное место.

Тонкие губы самодовольно скривились.

— Но ведь это наш секрет? Не так ли, Морриган? Рассказав мужу о наших маленьких забавах, ты только вызовешь к себе отвращение. Такое же, какое ты вызываешь у своей тети и священника.

Элейн с криком повернулась. Она с трудом пришла в себя и, поправив халат, бросилась открывать дверь. Лакей уставился на нее, открыв от удивления рот. Кейти, хвала небесам, не стала дожидаться госпожу. Элейн промчалась мимо Джона, стремясь как можно быстрее увеличить расстояние между собой и тем куском грязи, что именовался дядей Морриган. Одно она знала точно — Чарльзу ничего не было известно о приставаниях Боули, иначе тот не стал бы предупреждать племянницу о том, что это их секрет.

Морриган поступила точно так же, как и жертвы инцеста в двадцатом веке, — своим молчанием она защищала себя, покрывая свою семью.

Глава 19

Кончиком вилки Элейн сняла с кекса чернику. Поглощавший пищу выводок Боули напоминал шумных свиней. Они без разбора поедали бекон и колбасу, грибы и — тьфу — рыбу, как предположила Элейн, копченую — словом, все то, что едят англичане, не так ли? А также что-то мерзкое, коричневого цвета, видом напоминающее куриную печень, но нисколько не похожее на нее по запаху. Пруденс, хотя нет, это была Мэри, более низкая из сестер, выгребла хлебным мякишем остатки тошнотворного сочетания риса и рыбных хлопьев. Все это исчезло в мусорной яме, именуемой ее ртом. И тотчас же она отодвинулась от стола. Чашка Элейн задребезжала, расплескав чай по блюдцу. Миссис Боули безжалостно размазывала масло по своему наполовину съеденному кексу.

Внутри Элейн росло раздражение. Она подумала, что миссис Боули знала о том, что ее муж приставал к племяннице, но предпочла утопить свое знание в обжорстве, словно чертов бегемот.

Боже правый! Что они делали с Морриган все эти годы? Элейн разрывалась между жалостью и отвращением. Она испытывала жалость к той, которую никогда не знала. Отвращение из-за того, что было сделано с телом бедной девушки — тем самым телом, которое она, Элейн, сейчас занимала, и, следовательно, все это как бы было сделано с ней.

Элейн ощутила жгучий стыд. Можно было подумать, что она не достойна находиться в присутствии так называемых порядочных людей. И гнев. Оттого, что эти порядочные люди позволили произойти такому.

Кровосмешение. Сексуальное надругательство. Какие уродливые слова! Элейн нисколько не поверила вчерашним намекам Боули на то, что эти отношения были по взаимному согласию. Она не сомневалась, что эта связь существовала, иначе как он смог бы описать ее, Морриган, соски? Но кто бы добровольно стал терпеть его похоть?

Мэри вернулась к столу, тарелка вновь была переполнена едой. Пруденс почти прикончила свою первую порцию. Элейн пристально взглянула на девушек, затем на миссис Боули — на трещавшие по швам юбку и жакет, на жующие челюсти.

Губы Элейн скривились. Совершенно ясно, кто здесь мог выносить его прикосновения.

Она прекратила сражаться со своим кексом и залпом выпила остывший чай. Внутри был такой холод. И грязь. Так же, как сегодня утром, когда миссис Боули ворвалась в спальню племянницы. Элейн, после ванны, одетая в яркое желтое платье, чувствовала себя чистой и свежей. Боули потребовала показать ей листы с переписанной Библией, а затем приказала отставить выкрутасы и спускаться к завтраку. Элейн уступила только потому, что мысль о том, что эта женщина обходится с ней так, как будто есть что-то, чего ей нужно стыдиться, беспокоила больше, чем совместный прием пищи с пособницей инцеста.

— Морриган, я говорила и повторяла тебе тысячу раз: еда — это божественное изобилие, и она не должна быть растрачена попусту.

Пруденс потянулась к тарелке Элейн:

— Мама, я заберу.

Элейн сжала вилку, преодолевая отвращение к этой семейке — к тем, кто ни разу не выразил беспокойства по поводу больного горла Морриган и кто обращался с ней так, как будто она была не только хромой, но и немой. И, по словам Боули, Морриган годами жила с ними.

В то время как сами они обжирались и одевались в то, что, по понятию Элейн, было последним писком викторианской моды. Морриган же морили голодом и заставляли носить грязные шерстяные обноски, которые, скорее всего, вышли из употребления еще полвека назад.

Проснувшись в этом времени, Элейн обнаружила, что у Хэтти не было ни дров, ни свечей. Она сомневалась, что девушка, которая тянулась сейчас к пище Морриган, пытаясь прибрать ее к рукам, за всю жизнь провела хоть один темный холодный вечер.

Но стоило пухлой — в точности, как у отца — руке Пруденс появиться у тарелки, как затянутая в черное другая рука ловко убрала посуду со стола. Лакей благоразумно растаял во мраке. Пруденс, раскрыв рот, уставилась на пустое место перед Элейн, как будто не могла поверить, что тарелка убрана.

Дверь в столовую настежь распахнулась, и вошел Чарльз. Он слегка поклонился женщине и двум ее дочерям:

— Доброе утро, леди. Я надеюсь, вы приятно провели ночь?

Прежде, чем ответить, миссис Боули надменно промокнула губы салфеткой.

— Более-менее сносно, милорд, хотя ваши кровати немного жестковаты для расслабления. Мы с девочками привыкли к более деликатным условиям, которые приемлемы дамам более хрупкого телосложения.

Синие, как цвет моря, глаза вспыхнули. Чарльз медленно рассматривал фигуры этих трех женщин. Элейн практически слышала его мысли. В столовой вдруг стало как будто светлей, немного теплей. Капельку чище.

— Полагаю, мистер Боули чувствует себя несколько лучше?

— О да, несомненно, милорд. Он выглядит гораздо здоровее. Попозже, сегодня утром его осмотрит доктор. Морриган, тебе повезло, что дядя оправился после… вчерашнего злоключения. Тебе следует столько всего искупить.

От этой скрытой угрозы кровь отхлынула от головы Элейн. Она предельно ясно поняла значение этой стратегической паузы. Миссис Боули знала об ее вечернем визите к дяде. Конечно, она не станет рассказывать лорду об извращенных отношениях Морриган и Боули?

— Чушь, — оживленно сказал Чарльз. — Морриган не виновата в том, что у Боули больное сердце. Ему ни за что не следовало предпринимать такое путешествие. Морриган, Джаспер нуждается в тренировке. Идите наверх и переоденьтесь — мы отправляемся на верховую прогулку. Уверен, что эти леди простят вас за то, что вы воспользуетесь этой поистине роскошной погодой.

Элейн бросила вилку и салфетку на стол, одновременно откидываясь назад. Стул опрокинулся, и Элейн уже было устремилась за ним следом. Она бы так и рухнула, если бы лорд с одной стороны и лакей — с другой не удержали ее от падения.

От смущения девушку парализовало.

— Поосторожней, племянница! Ты так неуклюжа со своими вечно заплетающимися конечностями. Милорд, я не понимаю, как вы позволяете ей подходить к лошади. Мои Мэри и Пруденс мигом будут готовы. Велите подать экипаж, и они сопроводят вас на прогулке. Они с удовольствием продемонстрируют своему кузену тонкости этикета. Не так ли, девочки?

Мэри и Пруденс захихикали, их щеки раздулись от еды, словно у белок, копящих зимний запас.

Лорд взглянул на толстощекий дуэт. Правый уголок его губы поднялся вверх.

— Мне жаль, но у моего экипажа сломалась ось. Молю простить нас.

Девушки разинули рты, демонстрируя остатки частично пережеванной пищи.

Лорд перевел взгляд и протянул руку:

— Морриган.

Рот миссис Боули искривился, бледные глаза заблестели от ярости. Но в мгновение ока на лице снова воцарилась холодная надменность. Она опустила глаза и стала спокойно намазывать маслом другую булку.

— Как вам будет угодно, милорд.

Схватив Элейн за руку, Чарльз потянул ее из столовой к лестнице.

— Идите и переоденьтесь. Кейти ждет вас. Встретимся в библиотеке.

Элейн поспешила по ступенькам наверх. Она не успела перевести дух, как была немедленно раздета и затянута в тяжелую бархатную амазонку. Служанка подтолкнула ее к двери.

— Я заметила, что тетка прошмыгнула в вашу комнату, когда я прибирала ванну. Я сказала мистеру Фрицу, что не к добру то, что она поднялась. Свежий воздух — вот, что нужно. Вы не очень-то хорошо выглядите с тех пор, как ваши родственники прикатили безо всякого предупреждения. Езжайте и оставьте все на меня. Я нисколько не боюсь таких, как они.

Элейн вспомнила ярость на лице миссис Боули.

— Удачи, — прошептала она, как только за ней закрылась дверь, — и пошли всех в ад.

На нижней площадке лестницы Элейн столкнулась с семейкой Боули. Тетка Морриган сверлила взглядом изысканный наряд племянницы, будто пытаясь разорвать его в клочья. Элейн засомневалась, не напутала ли снова Кейти с ее одеждой, вдруг леди и на лошади полагалось сидеть в турнюре?

— Изящная одежда не делает тебя леди, Морриган. Очень скоро лорд поймет, какая ты обуза, и тогда он с радостью вернет тебя под нашу опеку. А уж мы, девочка, выполним свой христианский долг по отношению к тебе. Такие, как ты, должны сидеть под замком.

Элейн вздрогнула, как от пощечины. Как смеет эта Боули разглагольствовать о христианском долге после того, как сама позволила супругу сексуально домогаться собственную племянницу? Да ее саму следовало запереть! Ее и тот кусок грязи, что назывался ее мужем.

Элейн нисколько не беспокоило то, что они заметят разницу в ее акценте:

— Убирайтесь вон с моей дороги, — сказала она таким же ледяным тоном, как и лорд.

— Надо же! — миссис Боули онемела от изумления.

Элейн обошла стороной человеческие отбросы, что, безусловно, сделали жизнь Морриган несчастной. Искалеченная нога, из-за которой постоянно приходилось вытягиваться всем телом, так ужасно дрожала, что Элейн почти падала, добравшись до порога библиотеки.

Чарльз стоял перед застекленными створчатыми дверьми и выглядел грозным и неприветливым. Куда подевалась его чувственность? Неужели тетка Морриган разговаривала с ним наедине? Или, может, мистер Боули успел похвастаться своими подвигами?

Нисколько не меняясь в лице, Чарльз взял со стола корзинку для пикника. Элейн облегченно вздохнула. Он, конечно же, не стал бы брать ее на прогулку, если бы думал, что она виновна в инцесте.

Всю дорогу до конюшен лорд хранил молчание, а затем даже не предложил помочь ей сесть на лошадь. Повинуясь инстинкту, она завела правую ногу за переднюю луку седла и запихнула левую ногу в стремя. Перед тем, как она взгромоздилась в седло, он расправил подол ее юбки.

Жеребец под стать владельцу был сдержан. Элейн наклонилась к шее Джаспер и погладила ее. Непрошено перед глазами всплыла физиономия миссис Боули. Как она только могла сравнить эту невинную лошадь с грязной противной коровой?

Постепенно Элейн расслабилась, убаюканная тишиной, солнечным теплом и мягкой качающейся походкой Джаспер. Они ехали тем же путем, что и в первый раз. Трава еще больше позеленела по сравнению с прошлой неделей. Тело Элейн раскачивалось в знакомом, удивительно успокаивающем темпе. Теплый воздух ласково щекотал обнаженную шею.

Берега озера покрылись одеялом из распустившихся мелких голубых и фиолетовых цветков. Шива изящно прокладывал себе дорогу среди этих растений, пока всадники не добрались до дубравы. Здесь Чарльз спешился. Он подошел к Элейн и спустил ее вниз. Тепло его рук проникло сквозь бархатную амазонку. Где-то поодаль маленькая бабочка порхала, танцуя с цветка на цветок. Озеро ярко сияло в солнечном свете, незнакомое с последствиями человеческой деятельности.

Элейн подняла глаза и благодарно улыбнулась.

Чарльз взглянул на нее со сдержанным выражением лица.

— Ты проголодалась?

Она вгляделась в глаза мужчины, подозревая скрытый смысл, но не обнаружила подвоха.

— Да, — наконец решилась она, подумав, а почему бы и нет? Прошлым вечером ужин был испорчен выходками родственников, а завтрак — невыносимым видом выводка Боули, поглощавшего еду словно свиньи.

— Тогда я покормлю мою леди.

Она почувствовала прохладу в том месте, где только что были его руки. Чарльз достал прикрепленную к седлу Шивы корзину. Вытащив из нее одеяло, он расстелил его на траве в тени деревьев.

Повинуясь импульсу, Элейн подобрала одеяло и перенесла его на солнце. Ей так было необходимо тепло, чтобы избавится от ледяного оцепенения, вызванного этой грязной семейкой.

— Ты обгоришь, — тихо заметил лорд.

— Нет, — уверенно ответила Элейн.

— Хорошо, — беспечно сказал Чарльз.

Он потянулся к ней и стащил кожаные перчатки с ее пальцев:

— Пусть будет пикник на солнце.

Церемонно поклонившись и жестом повелев Элейн присесть, он взял корзину и расположил ее между ними. Элейн потянулась к ней и достала два бокала. Чарльз потянулся и достал бутылку вина.

Элейн чувствовала себя леди до кончиков ногтей — благодаря многим годам ношения корсета ее спина держалась естественно прямо. Не прошла даром и та утомительная дегустация вин, где ей преподавали, как нужно правильно держать бокал — она изящно держала бокал за ножку так, чтобы отпечатки пальцев не мешали искриться вину. Чарльз развалился, опершись на локоть, чисто по-мужски обхватив бокал ладонью правой руки и нисколько не заботясь об отпечатках. В солнечном свете его волосы казались чистым золотом, лишь с намеком на рыжинку.

Элейн задалась вопросом, нужно ли ей оставить шляпку? Больше всего ей хотелось сбросить надоедливый головной убор и вытащить шпильки, чтобы волосы свободно ниспадали на спину.

Девушка заглянула внутрь корзинки и вытащила тяжелый и толстый кусок… — она развернула оберточную ткань, — …сыра чеддер. Она поднесла его к своему лицу и сделала глубокий вдох, закрыв глаза, чтобы как можно лучше оценить сыр. Опуская, она открыла глаза.

Мужчина сидел прямо, серьезно глядя на нее. Элейн протянула ему сыр. Без колебания Чарльз принял его, ни на секунду не отрывая от нее своих глаз.

— Ты когда-нибудь бывала на пикнике?

Элейн задумалась, была ли Морриган хоть раз на пикнике?

И тут же почувствовала всплеск негодования. Она не хочет думать о Морриган! Она хочет быть самой собой.

— Нет, — кратко ответила она.

Она настроилась на свой первый в жизни пикник и совсем не хочет его испортить. Ну, пожалуйста, пусть только он помолчит.

— Кот украл твой язык?

— Что?

Элейн отвлеклась от разглядывания разложенного изобилия: нарезанной тонкими ломтиками ветчины, все еще теплого хлеба с румяной корочкой, маринованных огурчиков, молотой горчицы, меда и всевозможной выпечки. В ее глазах заискрился смех. Он спрашивает, почему она молчит?

Чарльз разложил складной нож и начал нарезать сыр. Его ресницы, слишком длинные для мужчины, тенью создавали на щеках восхитительную бахрому.

— Я спросил, не кот ли украл твой язык? — Он поднял глаза. — Или же это сделал я?

Жар прилил к ее лицу. Она отвергла искушение, лишь только вспомнив о поцелуе, не говоря уже о тантрическом разврате. Это всего лишь невинный пикник. Ей нужно придерживаться этого направления.

— А вы вор?

Он покопался в корзине и достал фарфоровые тарелки и столовые приборы.

— А если так?

— Тогда я сказала бы — оставьте его себе. — Элейн встала на колени, чтобы можно было беспрепятственно дотянуться до разложенной еды и наполнить их тарелки всем понемногу. — Я не принимаю краденых вещей.

Удовлетворенно улыбнувшись, она опустилась назад.

Чарльз пристально посмотрел на Элейн. Долгие секунды они смотрели друг на друга — глаза в глаза. Вспышка понимания на мгновение затмила соблазнение. Не задумываясь, Элейн разломила печенье и обмакнула его в горчицу. Когда она подносила печенье к его лицу, он неотрывно смотрел на нее. Осторожно она прижала чистую от горчицы сторону печенья к его губам. Он услужливо открыл рот. С серьезной миной, она втолкнула горчичное печенье меж его зубов. Рот закрылся, челюсти задвигались, пережевывая.

Глаза Чарльза распахнулись от потрясения. Изо рта вырвались бессвязные звуки. Судорожно сглотнув, он взорвался смехом.

Заразительным смехом. Элейн никогда не забудет выражение на его лице, превратившее взрослого лорда в мальчишку. От смеха она зашлась в кашле. Он протянул руку и похлопал ее по спине.

— Все в порядке?

Она кивнула, медленно и глубоко втягивая в себя воздух.

— Хорошо. Ненавижу быть неотомщенным.

Элейн подняла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть быстро приближающиеся медовые соты с соленым огурцом.

— Ты не можешь…

Ее захлестнуло вкусом острого рассола и сладкого меда.

— Ух! — Она попыталась выплюнуть содержимое рта.

— Ну уж нет! — Он зажал ей челюсти, давая меду и маринаду распространиться по всему рту.

Элейн попыталась отцепить его руки, но в результате только натянула кожу на своих щеках.

— Пусти!

Чарльз фыркнул от смеха:

— Что хорошо для гуся, то хорошо для гусыни. Или я могу сказать так: что хорошо для гусыни, то хорошо для гуся. Прожуй тщательно, как полагается хорошей девочке, и глотай.

Судя по охватившему его восторгу, выражение ее лица, когда она прожевывала пищу, было так же занимательно, как и его собственное в подобной ситуации. Высунув изо рта язык, она слизнула мед с кончика своего носа — замечательный талант — до этого времени неоткрытый и не самый необходимый, но очень эффектный. Чарльз повалился на одеяло, покатываясь со смеху.

У Элейн не было братьев или сестер, с которыми она могла бы повозиться. Всегда ожидалось, что она должна вести себя как безупречная маленькая леди. Сейчас она с радостью погрузилась в игру. Они кормили друг друга немыслимыми лакомствами. Огурец и горчица для него, сыр и мед для нее, и снова огурец, завернутый в ветчину, с медовыми сотами — для него. Все это смывалось насыщенным красным вином. За всю свою жизнь Элейн так много не смеялась.

Движением заядлого фокусника, достающего кролика из шляпы, Чарльз извлек из корзины влажные салфетки. Они оттирали свои руки и лица, как если бы были какими-нибудь неряшливыми школьниками, без всяких условностей, полностью свободными. К тому времени, как корзинка была собрана, Элейн уже не понимала, что ее переполняло больше — солнце, алкоголь или смех. Ее лорд успешно смыл с нее всю грязь от общения с Боули.

Чарльз снял жакет и свернул его. Используя свернутый жакет как подушку, он лег на одеяло, прикрыв руками лицо. Элейн наблюдала за ним до тех, пока мальчишеская задорность полностью не покинула его. Она стянула с себя мягкие кожаные сапожки и встала, намереваясь проверить упругость этой невероятно зеленой травы. Тотчас же лорд оживился. Он преклонил колени перед Элейн с тем торжественным выражением на лице, с каким странствующий рыцарь просит милости у дамы своего сердца. Она заглянула ему в глаза.

— Почему вы женились на М… — она прикусила язык, но слишком поздно. Вопрос был задан. — …На мне?

Чарльз прикрыл глаза Теплая рука заскользила под платье.

— Почему вы женились на мне?

Элейн стояла неподвижно, нисколько не обеспокоенная скольжением пальцев вверх по шелковому чулку, не тревожась о шрамах и небритых ногах.

Он приподнял штанины ее панталон и отцепил чулки от подвязок, прикрепленных к корсету. Затем уверенными шершавыми пальцами начал медленно и чувственно снимать шелк.

Это были самые восхитительные ощущения за всю ее жизнь. Она была поймана в сеть солнцем, весельем и вином. Веки потяжелели и закрылись помимо ее воли. Солнце ощущалось ярким теплым шаром позади них, а его руки — теплой шероховатой лаской, спускающейся с бедер, скользящей по задней части колен, вдоль икр.

Сильные пальцы предупреждающе потянули. Вдруг левая нога оторвалась от земли, он снимал с нее чулок. От неожиданности Элейн покачнулась вперед. Пытаясь сохранить равновесие, она ухватилась за плечи мужчины. Он приподнял другую ногу и стянул другой чулок.

Чарльз сел на корточки. Элейн выпрямилась. В его глазах снова появился тот взгляд. «Нет, пожалуйста, — молчаливо умоляла она, — не позволяй вторгаться действительности. Не заставляй меня давать больше, чем я могу».

Синие глаза потемнели. От страха Элейн напряглась. «Ну вот, — подумала она, — мы и вернулись назад, к костлявой заднице».

Он медленно поднялся — гибкий, как дикий кот. Шляпная булавка выскочила из ее волос, сама шляпка отброшена прочь. Незамедлительно солнце осветило неприкрытую голову. Она зажмурилась, не в состоянии выдержать напряженность мужчины, снова и снова отвергаемого своей женой, — той, что в детстве регулярно подвергалась сексуальным домогательствам, и которая, скорее всего, никогда не будет способна отозваться на близость. Одна за другой из ее головы вылетали шпильки, пока волосы не освободились так, как ей хотелось этого раньше, рассыпаясь тяжелой волной.

— Давай потанцуем.

Элейн изумленно распахнула глаза. Потанцуем? Прямо здесь на траве, без музыки и с ее искалеченной ногой?

— Я вижу лучик сомненья в глазах миледи. Похоже, она сомневается в своем сиятельном супруге. Чуть больше веры, жена.

Он схватил Элейн и закружил ее, очень громко напевая «Голубой Дунай». По крайней мере, Элейн показалось, что это «Голубой Дунай».

Она прикусила губы, пытаясь безуспешно сдержать смех. Ее прекрасный соблазнительный лорд был начисто лишен слуха.

— Ах, так миледи насмехается. — Он кружил ее, твердо удерживая, когда она могла оступиться. — Как я понимаю, ты не поклонница Иоганна Штрауса. Как жаль. Возможно, тебе придется по вкусу что-нибудь более современное.

Он кружил ее все быстрее и быстрее, его ноги попадали в ноты, которые он пропускал. У нее закружилась голова от смеха и движения — небо плыло голубым размазанным пятном, его голос звучал невероятной какофонией у нее в ушах, тяжелые волосы тянули голову назад, к сверкающему солнцу.

Резкое движение рассекло воздух. Чарльз с Элейн в руках летел вперед. Как раз перед падением, он успел развернуться.

Элейн приземлилась на твердые мускулы и на еще более твердые кости. Запыхавшись, она попыталась освободиться от связывающих ее рук. И ей это удалось. Но только она оказалась прижатой к земле, а Чарльз — на ней сверху.

Ее смех замер в задыхающемся вздохе. Чарльз приподнялся на локтях, его бедра расположились как раз напротив ее. Он нежно убрал прочь длинные пряди волос, упавшие ей на лицо.

Его дыхание смешалось — устойчивое воздействие жара и аромата: пряной горчицы, пикантного сыра, острого маринада, выдержанного вина, сладкого меда. Разметавшиеся волосы создали золотой ореол вокруг его головы. В уголках глаз были милые морщинки. Его морских синих глаз.

— Ты так прекрасна, — произнес Чарльз.

Представить только, что ее, Элейн, назвали прекрасной!

— Солнце расплавило твои волосы, словно отблески огня проникли в темноту ночи.

Его губы, словно грубый шелк, легко коснулись ее. Снова и снова.

— Не сопротивляйся мне. Никогда не сопротивляйся мне….

Его склоняющаяся голова заслонила солнце. Его губы были такими же горячими и влажными, какими она их помнила. Его язык по-прежнему обжигал.

Элейн закрыла глаза и приоткрыла рот.

Чарльз втянул воздух, ощущая добровольно раскрытые губы, чувствуя ее расслабленное тело. До этого она дала ему самый желанный день в его жизни, а сейчас — дарила то, что он искал весь прошедший год. Всю свою жизнь. Она дарила ему себя.

У нее был вкус их пикника — пряной горчицы и сладкого меда. Он ласкал эти губы с ликованием острой пронизывающей боли, слыша ее затрудненное дыхание, вкушая ее удовольствие. Он целовал так долго, навеки, желая гораздо большего, желая так много, что становилось страшно. Страшно оттого, что это только сон. Он боялся, что прежняя Морриган может вернуться, и он останется один на один со своим желанием.

Девушка протянула руки и обняла его за плечи. Прохладные пальцы скользнули вверх по его шее, зарылись в волосах. Поцелуй стал более настойчивым, более решительным. Его язык то проникал в ее рот, то выходил из него. Пальцы в его волосах сжались в кулак и потянули вниз, не слишком нежно, но и не причиняя боли. Она еще сильнее приникла к его губам.

Чарльз оторвался от нее и приподнял голову.

— Посмотри на меня, — прошептал он.

Морриган подняла глаза. Ее черные глаза, до этого казавшиеся ему пустыми темными дырами, теперь пылали страстью. Страстью к нему.

Чарльз рассмеялся тихо, торжествующе.

— Ты чувствуешь, дорогая, не так ли? Kama. Это так. Ты не будешь сражаться со мной, больше никогда не будешь. Ты — моя.

Сверкающие глаза замерцали. Страсть все еще на поверхности, но уже ускользает. Она сопротивлялась. Черт ее возьми. И его тоже. Он не допустит ошибку и не даст ей время снова передумать. Чарльз начисто забыл о своем намерении заставить Морриган умолять его. Все это было в его тантрических учениях. А он хотел ее страсти, хотел прямо сейчас.

Он приник к губам Морриган, обуреваемый собственной свирепостью и жаждой покорить ее. Она издала жалобный стон. Он немного ослабил давление, но отказался пощадить. Она — его. Он не позволит ей обманывать его, обманывать их. Вместе, навеки вместе — он и она. Как два лебедя.

Он расстегнул пуговицы на лифе ее платья.

— Не сопротивляйся, — прошептал он, наполовину умоляя, наполовину требуя.

Все слишком затянулось, он не может остановиться. Он не станет останавливаться. Тяжелый бархат соскользнул вниз с ее плеч, обнажая атласный корсет, который был частью приданого.

— Нет, не надо…

Чарльз закрыл слабый протест Морриган поцелуем. Он до талии спустил платье, затем повернул девушку набок, чтобы расшнуровать корсет.

Морриган напряглась, она просунула руки между ними и, что есть силы, оттолкнула его. Все еще прижимаясь к ней губами, Чарльз отбросил корсет и перекатил жену снова на спину. Морриган в ответ попыталась свести ноги вместе, но слишком поздно — он был уже здесь, расположившись меж ее восхитительных бедер.

Лорд приподнялся и захватил большим и указательным пальцами ее сосок, набухший от желания. Сквозь шелк сорочки Чарльз начал сжимать его — то мягче, то сильнее, снова нежно, потом резко ущипнул. Морриган задыхалась под ним, ее тело выгнулось дугой. Удовлетворенный, он отпустил ее губы, спустившись языком вниз по подбородку. Он ощутил зарождающийся внутри нее протестующий крик еще до того, как тот готов был вырваться из горла. Быстрый, как мангуст, Чарльз заглушил его своими губами, одновременно лаская другой сосок, сжимая то сильнее, то мягче, снова нежно, затем — резко.

Дыхание Морриган перешло в негромкие, страстные всхлипывания. Чарльз нерешительно выпустил ее губы и возобновил свое путешествие к грудям. От сексуального напряжения ее тело натянулось, больше не было никакого сопротивления. Когда он захватил ртом обтянутый шелком сосок, она выгнулась в грациозном движении, таком чудесном, таком прекрасном. Он жадно приник к нему сквозь сорочку, шелк которой был гладким и влажным, сосок — твердым и горячим.

От длинного отчаянного стона, вырвавшегося из горла девушки, его пах готов был разорваться от напряжения.

— Да, — прошептал он. — О Боже, да, да. Позволь мне слышать тебя. Стони для меня, Морриган, стони, я так хочу слушать тебя.

Его рот, присасываясь и покусывая, перемещался от одной груди к другой.

Морриган приподняла ноги, создавая опору его бедрам, таз наклонился, готовый принять его. Да, она была готова, больше никакой борьбы. Она — его, сейчас, сию же минуту. Он должен овладеть ею. Немедленно.

Рука Чарльза скользнула под юбку, ткань облепила запястье, поднимающееся все выше и выше.

— Бог мой, как ты горяча!

Он уперся в панталоны. Черт, они застегнуты! От страсти его пальцы стали совсем неуклюжими, чтобы справиться с маленькими круглыми пуговичками. Он услышал звук разрываемой ткани, но сосредоточился только на Морриган. И вот он здесь, его пальцы мнут мягкую кожу живота, погружаясь, касаются там, где она течет, словно знойная полноводная река. Он раздвинул полные гладкие складочки и, не теряя времени, дрожащими пальцами проверил ее готовность. Морриган дернулась в его руках, затем затрепетала.

— Шшш… — прошептал Чарльз. Он слышал, как его легкие усиленно перекачивают воздух. Это походило на дыхание Шивы после долгого трудного пути. Все его тело горело. Он сделает все возможное, чтобы и она горела так же жарко. Они будут вместе.

— Сожми крепко, милая, на этот раз никакой боли. Боже! — выдохнул он.

Его палец был зажат ее внутренними мышцами, захвачен жарким и влажным шелком.

— Никакой боли, только наслаждение. Бог мой, как ты туга, ты убиваешь меня. Продолжай, любимая.

Протиснув внутрь еще один палец, он ощутил раскрывающееся натяжение и сделал небольшие вращательные движения, чтобы смягчить легкую боль.

— Не напрягайся, подожди. Подожди, пока я войду. Вот теперь. Обхвати мои пальцы… да, вот так, попробуй удержать меня внутри… теперь расслабься, позволь мне опять войти… еще глубже… вот так. Удерживай меня, сильнее, да, расслабься, снова впусти меня. Тебе так хорошо, будет очень хорошо.

Заглушив вздох Морриган своими губами, он подстроил движения языка под стать своим пальцам — внутрь, вокруг, назад, внутрь, вокруг, назад, внутр ь, глубоко погружаясь.

— Боже, да…

Морриган издала всхлипывающий звук, глаза ее были плотно зажмурены, рот раскрыт, задыхаясь. Она то прижимала его к себе, то водила руками по его плечам. Чуть позже Чарльз обучит ее всем премудростям. Если же она прикоснется к его обнаженной плоти сейчас, он просто взорвется.

Его пальцы выскользнули из ее тела. Морриган протестующе застонала, ее бедра приподнялись, пытаясь вернуть его.

— Скоро. Скоро, любимая, скоро, — напевал он вполголоса, раздирая брюки и широко разводя ей ноги — эти длинные роскошные ноги.

Он прижался к ней. Она была такой напряженной. Он нажал сильнее.

Морриган застонала — другим стоном — смесью боли и горя. Чарльз посмотрел на нее. Глаза широко раскрыты. В сфокусированных глубинах разверзлись черные ямы.

— Нет, — прорычал он, — я не позволю тебе все разрушить. Я не дам тебе уничтожить нас. Не сейчас.

Он прижался еще сильнее к ее сопротивляющейся плоти.

— Черт возьми, нет, — он погрузился внутрь, немедленно охваченный живым огнем. — Боже, не сейчас!

Она была так напряжена, как будто сжимала его в два раза сильнее. Чарльз чуть-чуть вышел, затем погрузился еще глубже, повторяя движения до тех пор, пока не прижался к ее лону.

Он осторожно перенес свой вес на Морриган. Пот бисеринками выступил на лбу и капал вниз на ее бледное лицо. Он видел в ее глазах зарождение настоящей боли, но кроме этого, воспламенение чего-то более жаркого. Она — его, подумал он с удовлетворением. Он может не торопиться. И взять ее с собой.

— Расслабься, Морриган, расслабься для меня, любимая. Все хорошо, очень хорошо. Позволь мне доставить тебе удовольствие, — напевал он, медленно уверено выходя, затем кружа и погружаясь, то короткими соблазняющими, то глубокими требовательными проникновениями.

Морриган выгнула бедра.

Чарльз сжал зубы.

— Да, да, именно так, любовь моя… поддерживай меня, сопровождай меня… возьми меня, прими меня всего… еще больше… возьми, любовь моя, возьми…

Он ощущал, как приближается ее оргазм. Мышцы сжались, захватив его. Она сопротивлялась, но он не позволил ей отступить, вонзаясь все сильнее и глубже, шепча ее имя, произнося чувственные любовные нежности. Звук яростного биения плоти о плоть эхом разносился по тихой дубраве.

Где-то короткой резкой трелью отозвалась птица. Он слышал так же хорошо, как и ощущал ту истекающую влажность, которую сам создал. Вдруг тело ее приподнялось вверх, полностью раскрываясь.

В момент своего освобождения она приняла его целиком и полностью. Все ее тело содрогнулось в конвульсиях, натянув и сжав каждую мышцу.

— Боже! О Боже! — Чарльз задыхался. Мир вокруг взорвался, унося его за собой.

Он обессилено упал на грудь своей жены — теперь уже настоящей жены, делящей с ним не только имя, но и тело.

Глава 20

Элейн смотрела на чистое синее небо, ощущая на себе безжалостно палящие лучи полуденного солнца. Она чувствовала себя так, будто ее вдавили в землю; трава щекотала неприкрытые части тела, которые не полагалось так непристойно выставлять. Вся нижняя часть болела и горела, общий пот склеил ее тело с телом лорда. Его грудная клетка то расширялась от вдоха, то опадала при выдохе, заставляя жесткий ковер волос вдавливаться и тереться через женскую сорочку об ее нежные груди.

Чарльз бормотал что-то на ухо, чаще вздыхая, нежели произнося внятные слова. Он приподнялся на руках, оторвав себя от ее тела. Элейн сморщилась от новой боли, от звука влажной плоти, выходящей из влажной плоти. Он рухнул рядом с ней на траву.

Элейн села. Она одернула платье, затем стала методично застегивать пуговицы.

Чарльз шевельнулся, перекатился на спину.

— В чем дело, любимая?

Он, не спеша, провел вверх пальцем по бархатной ткани, покрывавшей ее спину, и коротко засмеялся:

— Неужели я взял тебя на муравейнике?

Элейн неуклюже поднялась на ноги. По ее бедрам струйкой стекла мужская эссенция. Она сжала зубы. Корсет валялся в нескольких шагах от нее, разорванные панталоны были непристойно распластаны по траве в том месте, куда он их кинул, пучки зеленых стеблей выглядывали из выреза штанин.

Элейн заметила свои ботинки и сунула в них ноги. Краем уха она услыхала, как Чарльз сел позади нее.

— В чем дело? — повторил он более настойчиво.

Элейн захромала к лошадям. Только бы ей удалось взобраться на спину Джаспер. Тогда она смогла бы ускакать домой и похоронить себя на какое-то время в спальне.

Как только она уже было подумала, что спасена и лорд не следует за ней, сильные руки грубо развернули ее. Элейн резко зажмурилась от солнца.

— В чем дело, черт подери? Я причинил тебе боль?

Солнце скрылось от рывка вперед. Он сильно встряхнул ее раз, другой, третий. Беспощадные черты лица поплыли перед глазами. Чтобы удержать равновесие, Элейн инстинктивно схватилась за держащие ее руки, почувствовав сильную и горячую плоть под тонким хлопком. Его рубашка была разорвана так же, как и ее панталоны.

Разорвана ею. В порыве страсти.

О мой Бог!

— Скажи мне, черт подери! Я знаю, ты можешь!

Он затряс ее сильнее, пока Элейн в конце концов не взмолилась:

— Пожалуйста!

— О, можешь, — раздраженно произнес Чарльз. — Как я и говорил. Ради Бога, Морриган, ты моя жена! Если ты думаешь, что я позволю тебе вести себя подобно героине из дешевого романа, забудь об этом. Все в прошлом, ты выросла и понимаешь свои обязанности. Я внятно изъясняюсь?

Солнце пропало опять, но вместо толчка вперед в пустое пространство, тело Элейн оказалось прижатым к телу лорда. Его брюки были расстегнуты, сквозь бархатную одежду Элейн могла почувствовать длину его мужского орудия — он производил впечатление даже в спокойном состоянии. В животе Элейн сжались мускулы, она тяжело вздохнула. Как Боули со своими поросячьими манерами и кровосмесительными связями посмели приехать сюда? Почему лорд стал тем мужчиной, который дал ей удовлетворение, которое она не могла получить за все семнадцать лет своего брака?

Солнце скрылось. Решительный открытый рот поймал ее вздох. Его язык легко скользнул внутрь, влажный — он напоминал о сочащейся по ногам влаге. Горячий — он напоминал о жгучей, пульсирующей боли, что не покидала ее. Лорд кружил вокруг ее языка, напоминая своими движениями о другой боли. Она вспомнила, как он вращал между ее ног своим другим «довеском», таким же обжигающим. Вспомнила, как он двигался в ней рывками, дразня и продолжая пронзать до тех пор, пока Элейн перестала отличать, где кончается его тело и начинается ее.

Чарльз отступил. Его суровые глаза светились триумфом.

— Так будет всегда, Морриган. Каждый раз, когда я коснусь тебя, ты будешь вспоминать. Стремясь получить больше.

Едва Элейн смогла догадаться о его намерениях, как он поднял и взвалил ее на спину Джаспер. Рукой лорд скользнул под тяжелую бархатную юбку и завел ее правую ногу за луку седла. Такое открытое положение делало тело в высшей степени уязвимым. Тотчас же Элейн почувствовала вторжение в нежную плоть.

Элейн отпрянула назад насколько смогла. Джаспер мягко заржала, беспокойно шагнув к лорду. Твердые, безжалостные пальцы нырнули еще глубже. От боли у Элейн расширились глаза. Пальцы заработали усердней, большой палец лорда гладил нежное утолщение в верхней части губ. Кровь, отлившая от головы Элейн, прихлынула к этой маленькой головке, бугорок распух и затрепетал под настойчивым воздействием. У Элейн участилось дыхание. Животные запахи лошади и секса усилились. Маленькие огоньки вспыхнули в глазах Чарльза, синие, черные, ныряющие огоньки, глубже, глубже…

Чарльз медленно отпустил ее плоть. Элейн сжала мышцы. Он неумолимо выскользнул с мокрым, чавкающим звуком и провел пальцами по ее ляжке, по небритой ноге, неотрывно глядя ей в глаза. В его взгляде безошибочно читалось знание их близости. И гнев.

— Это просто небольшое напоминание, моя дорогая ханжеская женушка. — Он засунул ее левую ногу в стремя. — Влага не вся моя.

Они возвращались в тишине по той же самой дороге, но теперь все казалось другим. Элейн никогда не думала, что есть так много различных видов тишины. Есть удовлетворенная тишина, счастливая тишина, спокойная тишина, яростная тишина. Тишина, наполненная презрением и насмешкой, тишина, наполненная болью и предательством. Тишина, разрушающая преграды, и тишина, возводящая барьеры.

Вернувшись в конюшни, Чарльз снял Элейн с седла.

Ее правая нога подвернулась. Он отвернулся. Элейн схватилась за стремя, ища поддержки. Но взгляд уперся ему в спину, так как лорд уже направлялся прямиком к дому.

Джаспер качнула головой, исследуя непонятную тяжесть на стремени. Элейн рассеянно оттолкнула кобылу и перенесла весь свой вес на ноги.

Чарльз скрылся за углом дома, ни разу не оглянувшись назад. И это тогда, когда ему было известно, что она могла уже упасть и быть до смерти затоптанной копытами!

Элейн задохнулась от яростного гнева. Самовлюбленная свинья! Скотина!

Как он смеет спокойно себе думать, что стоит ему коснуться ее пальцем, как она сразу же прыгнет к нему в кровать! Она ему покажет! Она покажет им всем — свиньям, всем до последнего!

Шумом и гамом наполнился согретый воздух за японской ширмой — в святую святых вторглись энергичная суета и суматоха. Элейн прикрыла груди и бросила свирепый взгляд на Кейти. Служанка, не обращавшая на нее никакого внимания, подняла с пола запачканную женскую сорочку и нижние юбки. Она несколько секунд блуждала взглядом по сторонам, а затем воскликнула:

— О мэм, вы потеряли свой корсет! И панталоны!

Элейн лишилась дара речи. Служанка никогда не перестанет удивлять ее. Невозможно заранее представить, что она сделает в следующий момент: засмеется, вскрикнет или завизжит?

Кейти пожала плечами.

— О, ну может быть, лорд знает, где они могут быть?

— Кейти! — Элейн произнесла отрывисто. — Если ты только посмеешь пойти и спросить у лорда, я… я просто тебя придушу!

Кейти не выглядела потрясенной. До Элейн дошло, что она опять использовала «ненормативную» лексику — употребила выражение из сленга янки двадцатого столетия. Ей пришлось поспешно добавить:

— Я не… не позволю тебе больше быть моей служанкой, Кейти! Клянусь!

Кейти опять пожала плечами.

— Ну, хорошо, я это к тому, что больше никого нет, кого лорд хотел бы видеть вашей служанкой.

От наглости горничной у Элейн расширились глаза, в точности как у рассерженных леди девятнадцатого века.

— Какое платье вы хотите надеть к сегодняшнему ужину, миледи? Как насчет синего? Как раз под цвет глаз лорда, как вы думаете? — мечтательно произнесла Кейти

Элейн стиснула зубы:

— Нет, не думаю.

— Ну, вы должны что-нибудь надеть, мэм. Лорд ожидает вас к ужину.

Элейн полностью спланировала, как вести себя за обедом сегодня вечером. Чтобы на этот раз эти люди поняли, что она, Морриган, — не глупая игрушка. Начнем с Кейти.

— Дай мне что-нибудь красное. Ярко-ярко красное. И затем принеси ножницы и острую бритву. Немедленно.

Элейн изучала в зеркале свое отражение в красном шелковом платье. Она уже отрезала от него рукава с буфами и сняла кружево, прикрывающее грудь.

Кейти воткнула последнюю шпильку в прическу, которую соорудила на голове Элейн, и отошла назад. Ее глаза расширились от изумления.

— О мэм! Вам не кажется… что вы… можете простудиться?

Обеденный гонг проник сквозь стены.

— О мэм, вы уверены, что не хотите переодеться?

Элейн взглядом заставила служанку замолчать:

— Ты свободна, Кейти. Иди обедать.

Когда служанка ушла, Элейн досчитала до тысячи. Прежде, чем пересечь комнату и открыть дверь, она поправила лиф платья, прикрывая верх коричневых ореолов сосков. Сложенный лист бумаги скользнул по ковру — напоминание о тех днях, когда у Элейн болели живот и горло. Кейти плохо ведет домашнее хозяйство, подумала она, наслаждаясь возможностью покритиковать служанку.

Воздух в холле был прохладным. Элейн подняла руки, позволяя ему коснуться ее бритых подмышек. Бритва девятнадцатого века не была приспособлена для женского тела.

Внизу лестницы подскочил лакей, готовый угодить госпоже. Он распахнул двери в серебристо-голубую комнату. Элейн подавила нервный вздох, слуга отошел назад. Она подняла подбородок и ступила вперед.

На нее мгновенно взметнулись три пары глаз. Мэри и Пруденс, принаряженные во что-то невзрачно-розовое, сидели на тахте по сторонам от своей матушки.

Чарльз, одетый в традиционный черный смокинг, склонился над каминной полкой, держа в руках бокал с бренди. Когда Элейн вошла, он выпрямился, его глаза слегка расширились и воззрились на нее.

Элейн решительно выпрямилась, выдвигая грудь вперед, получая удовольствие от потрясения на лицах Боули. Она только надеялась, что ее соски не выскочили наружу. Нет, она надеялась, что они все-таки неожиданно вылезут. Конечно, такая христианская семья не станет выносить ее непристойный вид, они предпочтут забиться в чулан от греха подальше. Они уйдут, и лорд тоже уйдет, когда она продемонстрирует им свое равнодушие к их мнению.

Тогда, ни на кого не отвлекаясь, у нее будет время поразмыслить, как поскорей вернуться в двадцатое столетие.

Чарльз степенно пересек комнату, направляясь к ней. В синих морских глазах плескалась чистая похоть, как будто стоило ему только щелкнуть пальцами, и она бы сразу же легла перед ним. Элейн застыла, сдерживая нарастающий гнев.

Он предложил ей руку.

— Морриган, вы выглядите очаровательно.

Его голос звучал мурлыканьем мартовского кота. Блестящими глазами он скользнул по декольтированному вырезу алого платья.

Элейн почувствовала, как соски напряглись. Были ли они видны?

— На самом деле, никогда в своей жизни не видел такой красоты. Пожалуйста, — он просунул ее руку под свой локоть. — Садитесь около огня. Ночной воздух холодный, не так ли? Могу я предложить вам выпить? Херес? Что-нибудь послаще, возможно?

— Позор, — прошипела миссис Боули с багряной физиономией. Казалось, ее глазные яблоки того и гляди выпрыгнут со своих орбит. Мэри и Пруденс подались вперед, с нетерпением ожидая наказания от кузена.

— Милорд, пожалуйста, позвольте мне! Морриган, сейчас же иди наверх и переоденься в приличную одежду! Мои извинения, милорд! На самом деле, вы сейчас действительно смогли убедиться, насколько она распущена. Как… как она высмеивает все достоинства поддержания христианской скромности! Позвольте мне…

Чарльз посмотрел на миссис Боули, одна его бровь поползла наверх.

— Мадам, я надеюсь, вы не ссылаетесь на это в высшей степени обворожительное платье, что надето на Морриган? Это подарок. От меня лично. Конечно, вы не думаете, что я мог подарить жене неуместную одежду?

Тетка Морриган фыркнула. Круглые лица Мэри и Пруденс вытянулись от разочарования.

— Я отказываюсь, милорд! Я отказываюсь подвергать моих невинных крошек этой своенравной демонстрации распущенности. С какой стати, девчонке стоит только наклониться и… все!

— Как я полагаю, более того, для первого раза я напомню вам, что вы можете отослать дочерей прочь. Они совершенно спокойно пообедают в своих комнатах. Равно как и вы, мадам. Пожалуйста, мы не желаем быть причиной ваших страданий, не так ли, Морриган?

— Ни за что!

Глаза Чарльза вспыхнули, взглянув на Элейн. Она уверено высвободила свою руку. Смех в его глазах тут же умер, заменившись на… нет, такого человека никто б не смог задеть так, как можно задеть ее.

В воцарившейся тишине миссис Боули яростно набросилась на еду. Спасаясь от летящих брызг, Элейн подкрепляла себя вином. После третьего бокала, однако, ее фужер перестал волшебным образом наполняться. Тогда жестом Элейн подозвала лакея — он предложил ей ростбиф, основное национальное блюдо, как она читала когда-то. Элейн беспокойно махнула слуге и отослала еду прочь, рассматривая при этом композицию, составленную из живых цветов. Если она не может пить вино, тогда ей не нужно ничего.

Лакей, вызванный невидимой рукой, степенно прошел к противоположному концу стола. Минуту спустя перед ней стояла маленькая хрустальная чаша. Элейн уставилась на яичный крем. Второй раз за этот день она чувствовала, как кровь отлила от головы.

Боже мой! А вдруг она забеременела!

Элейн забыла про шок Боули и застывшего лорда, забыла вину за физическое удовлетворение вне брака, забыла тот факт, что это тело было не ее, а ее главной целью является возвращение в двадцатое столетие, к мужу, который никогда не доставлял ей телесного наслаждения.

Все эти вещи, казалось, меркли перед лицом возможной беременности.

Не имело значение, что она — не Морриган, а лорд — не ее муж. Он мог сделать ее беременной!

— Морриган! Морриган, я сказала, что пора покинуть джентльменов!

Элейн сощурилась. Тетка Морриган с двумя кузинами нетерпеливо стояли около своих стульев.

— Морриган, я говорю, пора покинуть джентльменов! — голос миссис Боули прервал поток ее мыслей.

«Бестолковая корова! — кисло заметила Элейн про себя. — За этим столом только один джентльмен».

Чарльз присоединился к ним прошлой ночью, почему сегодня должно быть иначе?

Элейн начала выбираться из-за стола. Немедленно ее стул был отодвинут одним из невидимых лакеев, которые в случае необходимости появлялись, как по волшебству. Вставая, она взглянула на лорда. Он продолжал сидеть, рядом с его правой рукой стоял графин темно-красного вина. Издевательская, ответная усмешка скривила его губы.

Элейн вспомнила первый раз, когда они ели вместе. Тогда, попросив графин, он сказал, что ей нет необходимости покидать стол — он может запросто выпить как с ней, так и без нее.

Сейчас она сделала вывод, что правила этикета предписывают леди покидать мужчин во время распития ими портвейна, и улыбка на его лице на этот раз означала, что он собирался придерживаться традиции.

Элейн опередила выводок Боули, который двигался в направлении серебряно-голубой гостиной. Она надеялась, он выпьет столько, что у него будет двоиться в глазах и он врежется в дверь.

— Конечно, я не ожидала от тебя ничего другого. Что ты за бесстыжая особь рода человеческого, Морриган. Позвони, чтобы подали чай!

Элейн вдруг подумалось о более занимательных вещах, которые она сейчас с удовольствием сделала бы. Например, накинула б веревку на шею миссис Боули и смотрела как она на ней болтается, как это делал ковбой в вестерне. Улыбнувшись, Элейн села на край дивана.

— Я совершенно не удивлена, что слуги такие ленивые. Ты не способна управлять домом, в скором времени я смогу убедить в этом лорда Арлкотта. А затем ты получишь хорошую взбучку, — сказала миссис Боули, стараясь не попадать взглядом в декольте племянницы. — Пруденс, позвони, чтоб принесли чай!

— Да, мама. — Более высокая из сестер потянула серебряный шнурок, висевший в гардинах. Почти немедленно перед ними возник старший лакей, как будто он все это время стоял за дверью и подслушивал их разговор.

— Будьте так добры, принесите поднос с чаем, голубчик. И включите туда блюдо со сладостями. Ужин был совершенно невыносимый. Мясо жесткое, овощи не доварены, а пудинг кислый, — миссис Боули победоносно взглянула на Элейн. — Отправляйся немедленно.

Элейн взглянула на выпятившееся женское платье. Оно очерчивало кромки корсета, которые впивались в массивную тушу миссис Боули.

— Нет, — отчетливо произнесла Элейн. — Никаких сладостей. Никакой другой еды. — Она любезно улыбнулась лакею. — Ужин был просто превосходный. Спасибо.

Миссис Боули разинула рот, казалось, она удивилась, что ее племянница могла такое сказать. Элейн гадала, дозволялось ли Морриган говорить в их присутствии?

— Очень хорошо, миледи. Спасибо. Я передам повару ваши комплименты. — Лакей поклонился и вышел из комнаты.

Элейн почувствовала всю прелесть и горечь положения быть полноправной леди дома.

Леди лорда.

— Думаешь, удалось избежать плетки лорда Арлкотта, Морриган?

Элейн немного удивленно взглянула на… Мэри. В первый раз та заговорила. Элейн уже, было, начала думать, что сестры имеют один язык на двоих и говорит им Пруденс.

Миссис Боули успокоила дочь.

— Каждому воздастся по делам его. Поиграй на пианино. Тогда на твою кузину будет оказано хоть какое-то христианское влияние.

Мэри протяжно затянула «Вперед, христианские солдаты» [21].

Элейн вздохнула с облегчением, когда прибыл поднос с чаем. Пение тугоухого Чарльза было райской музыкой по сравнению с завываниями Мэри. Миссис Боули схватила серебряный чайник, стремясь вновь взять власть в свои руки.

— Вы — наша гостья, миссис Боули, — голос Чарльза раздался со стороны двери, пресекая тем самым телодвижения пожилой женщины. Он звучал трезво. — Морриган разольет чай.

Миссис Боули неохотно поставила чайник назад. Она уступила место Элейн на тахте. Элейн также неохотно уселась рядом с миссис Боули. Однако, опустившись, с большим трудом заставила себя там и остаться. Было просто невыносимо, что эти люди надевали чистую одежду на грязное тело! Элейн, не пролив ни капли, успешно наполнила чашку чаем.

— Бестолочь! Мне четыре куска сахара и сливки!

Элейн хотела ткнуть пальцем в сахар и сливки на подносе. Но этикет девятнадцатого века отличался от этикета века двадцатого. Когда она налила чашку чая для Чарльза, он тихо попросил ее:

— Только лимон, пожалуйста, — и добавил «спасибо», когда она выполнила его просьбу и протянула ему чашку. Удивительно, как это никто из выводка Боули ничего не сказал.

Элейн потянула чай, он был крепкий и ароматный. Она пыталась вспомнить аромат чайного пакетика, который макала в теплую воду.

— Мэри, поиграй на пианино. Я уверена, лорд желает развлечься. Пруденс, ты можешь подпевать. У нее такой чистый голос, милорд, церковный хор много потерял без моей Пруденс.

— Спасибо, но не надо. Как-нибудь в другой раз. У нас с Морриган был утомительный день. Мы удаляемся. Но вы, если пожелаете, можете остаться.

Чашка была изъята из пальцев Элейн. Ее руку схватили крепкие, неумолимые тиски и вытянули наверх.

Элейн глубоко вздохнула. Это было время для раунда номер два. Она подумала, что была слишком самонадеянна, полагая, что лорд может упиться до потери пульса.

Чарльз шел, подстраиваясь под шаги Элейн. Он остановился перед дверью, что была рядом с ее собственной. Его глаза мерцали в свете лампы.

— Думаю, сегодня — в моей комнате, — пробормотал он. Лорд открыл дверь, крепко держа Элейн за локоть, будто опасался, что она может убежать.

Его комната была выдержана в черно-золотых тонах со случайными вкраплениями темно-красных оттенков. Очень элегантно. Очень по-восточному. Чисто по-мужски.

В момент, когда закрылась дверь, Чарльз притянул к себе Элейн и поцеловал. Он лизнул и исследовал стык ее сомкнутых губ. Она замерла, кончик языка попытался проникнуть внутрь. Элейн сжала челюсти. Его язык лизал и исследовал ее зубы, десна, нежно скользя по внутренней стороне губ.

Элейн оставалась невосприимчивой.

Чарльз отстранился от нее.

— Черт тебя подери!

Синева его глаз блеснула льдинками льда. Элейн улыбнулась, пытаясь держать себя так же холодно, под стать сиянию, исходившему от этих глаз.

Он обеими руками обхватил ее голову и поднял лицо кверху. Его губы и язык продолжили свою игру. К ним также присоединились и зубы. Он нежно оттянул нижнюю губу Элейн и укусил ее. Затем, начал посасывать губу так, как посасывал мочку уха той ночью, когда застал ее за разглядыванием неприличных картинок. Так же, как сосал ее сосок под женской сорочкой сегодня днем.

Она недооценила его. Лорд не собирался выставлять ее за дверь в приступе гнева оттого, что оказался отвергнутым. Элейн оттолкнула его, поддавшись внезапной панике, представив возможный исход этой схватки.

«Это измена, прелюбодеяние», — повторяла она себе.

«Он мог сделать тебя беременной», — повторяла она себе, когда была уже не в состоянии остановить распространяющиеся по всему телу ощущения. Она высвободила свою губу.

— Нет!

Чарльз одарил ее взрывом смеха.

— Я так не думаю, миледи. Сейчас ты не сможешь меня одурачить. Ты, конечно, можешь мне сопротивляться, но зачем тебе бороться c самой собою? Я чувствую грудью твои соски. Думаю, они налились и затвердели — хочешь, я докажу это? Могу также вообразить, что это не единственная вещь, которая у тебя набухла, не так ли?

Он наклонился и схватил зубами мочку уха, слегка укусил ее, прежде чем погрузить туда язык.

— Ты намокла, дорогая? — он произнес эти слова теплым и влажным голосом, искушая ее, как подлинный змий. — Твоя маленькая yoni уже жаждет и трепещет?

Элейн в отчаянии тряхнула головой.

Он тихо засмеялся. Синие глаза вспыхнули, превращая лед в пламя.

— Так и есть. Но не так сильно, как это скоро произойдет. Когда я закончу с тобой, дорогая, ты будешь капать, как мед. Когда я коснусь тебя здесь… — его рука сжала внутреннюю поверхность ляжки через задравшееся выше колен платье, — она станет скользкой и горячей.

— Kamasalila, помнишь? Любовный нектар.

Элейн наконец-то освободилась из ослабивших хватку рук.

— Нет!

Она дернулась прочь от такого же расслабленного тела по направлению к двери, к свободе и безопасности. Она надеялась добраться до своей комнаты и запереться там, забыв, что есть еще соединяющая комнаты дверь.

Мягкие влажные губы лорда ожесточенно сжались. Угрожающе медленно он направился к ней.

— Не прикасайся ко мне! — закричала Элейн, напрочь забывая речевые обороты девятнадцатого столетия.

Однажды он уже заставил ее забыть, кто она такая и где находится, — это не может повториться снова.

— Я не хочу тебя. Я не хочу тебя, черт подери!

Не успели слова сорваться с языка, как Чарльз набросился на нее. Он схватил лиф алого платья и рванул его вперед. Ее груди выпрыгнули наружу, не сдерживаемые более ни сорочкой, ни корсетом. Воздух показался поразительно холодным, учитывая что теперь большая часть ее тела не была защищена одеждой.

— Не хочешь меня? — он усмехнулся. — Дорогая, если ты попробуешь захотеть меня хоть чуточку сильнее, твои соски лопнут от желания.

Стальная рука притянула Элейн за плечи к телу лорда. Другая рука Чарльза опустилась вниз — он боролся с подолом ее юбки. Холодный воздух ринулся наверх. Элейн вздрогнула от ощущения присутствия его руки в своих панталонах.

Дурацкие панталоны. Бесполезные. Абсолютно бесполезные.

Длинные сильные пальцы проложили себе дорогу внутрь нее. Она вскрикнула, частично от гнева, частично от боли. Она чувствовала, как ее плоть трепещет вокруг него.

— Не хочешь меня? Ты такая мокрая, что, могу поклясться, мой кулак сможет войти внутрь тебя.

Его ноги пошире раздвинули ее бедра. Другой палец вошел в нее. Элейн закусила губу, чтоб удержаться от крика. Она не станет показывать ему свою слабость.

Не станет, не станет, не станет!

— И это только два, — он прошептал шелковым голосом. — Хочешь, попробуем четыре?

Крик вырвался на волю. Элейн чувствовала, как ее словно раздирают на части.

Сильное давление немедленно уменьшилось.

— Еще рано четыре, я думаю. Позже. Позже ты будешь умолять меня об этом четвертом пальце.

Давление совсем уменьшилось, сопровождаемое предательским чавканьем истекающей плоти.

Он скользнул пальцем поверх гладких складочек и стал ласкать распухший бугорок до тех пор, пока тот не начал дрожать и трепыхаться.

— Не хочешь меня? — прошептал он, продолжая тереть и ласкать там, в том местечке, которое было наиболее чувствительным. Воздух вторгся в полураскрытые губы Элейн.

— Если ты не хочешь меня, Морриган, твой маленький клитор не налился бы так сильно кровью, как спелый, сочный гранат. Поцелуй меня. Поцелуй меня, Морриган, и я облегчу твои страдания.

Ничего не видя перед собой, она потянулась к нему. Прижавшись, она попыталась раздвинуть его губы, но он не поддавался. Его пальцы заскользили легче и медленнее. Она воспользовалась языком, чтобы проникнуть внутрь его рта. Пальцы нажали чуть сильнее, немного быстрее как раз в том самом, желанном ею, месте. Она попробовала погрузиться в него своими губами. Воздействие снова уменьшилось. В приступе отчаяния она вцепилась в его губы. Давление лишь слегка увеличилось. Она ведь так близка к развязке! Элейн провела своими губами по его губам. Давление еще больше ослабло. Она нежно поцеловала его. Воздействие все еще оставалось слишком легким, слишком медленным.

Во внезапном озарении, Элейн поняла, чего от нее добиваются. Проверяя правильность своей догадки, она втолкнула свой язык в его рот. Чарльз засосал его так жадно, что, даже захотев, она не смогла бы вытащить его назад. Пальцы совсем остановились, но едва воздействие ослабло, как она почувствовала другое давление — скользящее, раскрывающее, погружающееся глубоко внутрь.

Элейн вырвалась из плена его губ.

— Нет! Не там! — выдохнула она. — Ты же обещал! Ты обещал дать мне облегчение!

— Тогда попроси меня об этом, Морриган, и я дам тебе, что ты хочешь. Только когда ты попросишь меня об этом, — его пальцы безжалостно нырнули в нее так, что Элейн почти что оторвалась от земли. Потом они выскользнули обратно и стали нежно ласкать верхушку налившихся, распухших половых губ. — Не раньше, чем ты попросишь об этом.

— Но ты ранишь меня, — Элейн произнесла это хрипло, дрожа и трепеща не только там, где нежно кружили его пальцы, а глубоко, глубоко внутри.

— Нет, — сказал он. Три пальца снова скользнули в нее, усиливая дрожь. — Нет, я не хочу тебя ранить. Этого не произойдет, если ты откроешься мне. Полностью. Понимаешь?

Он выскользнул из нее. Элейн вздрогнула. Чарльз засмеялся. Он вытащил руку из-под платья. Еще до того, как она смогла распознать его намерения, он провел пальцами по ее губам.

Она ощутила запах своего собственного возбуждения.

На долю секунды, прежде чем его рот накрыл ее губы и дочиста облизал их.

Затем он приник к ее губам, погружая и вынимая язык, вращая и нежно водя им по небу. Внутри нее росла жажда, раскрываясь, подобно бутону.

Когда Чарльз отпустил Элейн, она стояла дрожащая, тяжело дыша. Он отступил назад, захватив пальцами ее трепещущие соски. Пальцы крутили удлинившиеся соски, потягивая их взад-вперед. Элейн чуть не упала от внезапного ощущения, пронзившего ее от груди до низа живота.

Лицо Чарльза горело триумфом и желанием. Его рот изогнулся в понимающей улыбке, губы блестели от поцелуев и ее соков. В глубине этих синих морских глаз сияло нечто, непонятное для Элейн, но что полностью сломило ее сопротивление.

— Ты дрожишь, ты знаешь об этом? Для меня. Пойдем, позволь мне помочь тебе раздеться. Нам не нужны никакие барьеры, ни сегодня ночью, никогда.

Раздевание стало еще одной провокацией. Сначала были вытащены шпильки, затем он медленно, расчесал пальцами ее волосы. Голова Элейн мягко подалась за его руками. Он расстегнул платье, позволив ему соскользнуть с бедер. Элейн никогда не подозревала, что там, на спине, так много нервных окончаний. Она инстинктивно выгнулась. Чарльз спустился языком по позвоночнику до верха ягодиц, до самой расщелины и немного ниже. Элейн беспокойно шагнула вперед.

Чарльз вздохнул, выпрямился и развернул ее. Он был обнажен. Занятно. Как он сумел одновременно раздеть их обоих, гадала Элейн, старательно отводя глаза.

Разочарование, мелькнувшее на его лице, слегка позабавило ее.

— Все время забываю. Мы все никак не преодолеем последнее препятствие, не так ли? Ладно, не важно. Думаю, самое лучшее сейчас — перейти в кровать.

Он подхватил Элейн на руки. Она не переживала о том, что ее могут уронить или о том, что он потянет спину, поднимая ее. Или, что самое страшное, что он будет просто не в состоянии справиться с ее весом. Это было по-настоящему ново — ни о чем не беспокоиться.

Отогнутое покрывало на кровати открывало взгляду черные простыни. Слегка приспособившись к весу Элейн, он взял и сдернул его к подножию кровати. Ее тело почувствовало прохладу и гладкость шелка, Чарльз примостился рядом. Она провела руками по его рукам, груди, исследуя податливость плоти, твердость костей, напряжение мышц. Он поцеловал ее, его руки нежно ласкали ее бока, плечи, бедра, ноги.

Элейн извивалась, горела от его прикосновений к таким, казалось бы, безобидным местам. В конце концов, не выдержав, она схватила его руку и положила себе на живот.

Чарльз засмеялся и немедленно двинул руку к груди.

Он обхватил ее левую грудь, затем — правую. Он потянул соски, перекатывая их между пальцами. Элейн почувствовала струйку жидкости, выделившуюся из ее тела и намочившую шелк под ней. Бессловесное хныканье исторглось из ее горла.

— Ш-ш-ш-ш. Еще не пора. Ты еще не готова.

«Как в аду», — несчастно подумала Элейн. Чарльз ухмыльнулся. Неужели она сказала это вслух?

— Ад станет заметно холоднее после того, что ты почувствуешь сегодня ночью, дорогая.

Рот Чарльза присоединился к рукам. Элейн словно пронзило током, когда она почувствовала прикосновение его языка. Ее обнаженные груди слегка болели. Он прошелся зубами по всей длине захваченного соска перед тем, как с жадностью втянуть его. Вакуум горячего, влажного рта посылал волну за волной мучительных томлений внутрь ее живота. Она чувствовала, что опять находится на грани, он дал ей слишком мало, не облегчил страдания, как и тогда, когда они ехали верхом на лошади. Она представила, как из нее вытекает «белый снег», вообразила Чарльза, выпивающего ее. Он целовал и сосал ее груди до тех пор, пока она не смогла сдержать себя, пока не застонала и не прошептала, задыхаясь, умоляя: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Чарльз зафиксировал Элейн своими бедрами. Она замерла под тяжестью его тела. Он скользнул ногой между ее ног, разводя их шире до тех пор, пока сам не расположился между ее бедер. Он провел рукой по ее животу, минуя мягкое гнездышко волос.

— Да! — крикнула она, желая и выгибаясь для прикосновения там. Но пальцы скользнули мимо этой чувствительной точки. — Нет! — она застонала, выгибая бедра, пытаясь вернуть его назад.

Его пальцы проникли внутрь, начиная движение в мягком, глубоком ритме. Казалось, он гладит ее изнутри. Она хотела… она хотела этого — было так хорошо! — но больше всего она хотела другого. Она только один раз смогла кончить, ранее этим днем, тогда наслаждение было смешано с болью. Пожалуйста, пусть его пальцы вернуться к той точке.

— Я чувствую, как ты растягиваешься, открываешься для меня. Чувствуешь это? Откройся мне, да, ты знаешь, как надо двигаться. Это не приносит боли, не так ли? Ты такая горячая и влажная. Твое тело знает, что оно хочет. Это то, для чего оно существует, — глубоко принимать в себя мужчину.

Его движения усилились, кровать качнулась под ними, звуки его скользящей руки и ее всасывающей влажности слышались сквозь учащенное дыхание.

Его пальцы полностью вышли из тела. Элейн почувствовала пустоту, — так пусто было там, что казалось, внутри нее разверзлась настоящая яма. Она схватила лорда за плечи, но те выскользнули из ее рук. Он оставлял влажный след, перемещаясь обжигающе горячими губами с ее груди на живот, минуя мягкие завитки волос к… — тело Элейн полностью выгнулось на кровати. — Нет! — Она схватила его волосы и потянула со всей мочи. Фантазии — это одно. Реальность — это совсем другое.

Чарльз проигнорировал ее цепляющиеся пальцы, удерживая протестующее тело мертвой хваткой.

Его язык нащупал ту самую точку, к которой она отчаянно пыталась подвести его пальцы.

Элейн снова попыталась оттащить его голову, но вместо этого почувствовала, что ее руки схвачены еще сильней. Его язык, мягкий и мокрый, ласкал ее, сводя с ума. Она позволила выпрямить вверх свои ноги и согнуть их обратно, прижав к телу.

Открыта. Она была совершенно открыта. Для прикосновений. Взгляда. Запаха. Не было ничего, что она могла бы скрыть в таком положении.

Она сжала зубы, чувствуя начало самого сильного оргазма в своей жизни, балансируя пока на краю. Лорд ослабил давление с ее рук — в отчаянии пойманная плоть сдалась. Наклонившись вперед, он изящно лизнул ее, только для того, чтобы начать все заново, снова оставить ее в подвешенном состоянии, пока он исследовал гладкие складочки, открывая ее тело, все время доводя ее до беспомощного состояния, до дрожи в той части плоти, которая всегда являлась предметом страданий, а теперь превратилась в инструмент пытки.

— Пожалуйста, пожалуйста, — Элейн рыдала, пытаясь удержать его голову на месте. — Пожалуйста, лижи меня, пожалуйста, черт тебя подери, я не могу больше держаться. Пожалуйста. Лижи его, будь он проклят, лижи его!

Чарльз высвободил руки и сел на корточки. Затем наклонился над ней, используя одну руку, чтобы удержать ее ноги согнутыми и прижатыми к телу. Воздух стремительно входил и выходил из его легких, как будто это его подвергали пытке, а не ее.

Элейн почувствовала сильный поток горячего дыхания на открытой части своей плоти.

Решительно, целеустремленно он перенес другую руку между ее ног. Вторгшиеся пальцы, возобновившие упорный, безжалостный ритм были радостно встречены. А затем возникло давление, которое было больше, чем давление. Картина маленькой индийской девушки и темнокожего мужчины, подобно вспышке молнии, пронеслась у нее перед мыслимым взором. Темные мужские пальцы, спрятались в глубине обхвативших их половых губ индийской девушки.

Над ней нависла голова Чарльза. На лбу блестели капли пота. Его потемневшие глаза были полны решимости и целеустремленности. Давление усилилось — боль, удовольствие, это больше не имело значения. Элейн открыла свое тело.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Все. Я хочу их все. Я хочу всего тебя.

И затем внутри нее очутились его пальцы, нежно прокладывая себе дорогу в ее глубинах. Задыхаясь, Элейн откинула голову назад. Темная пелена вертелась и кружила перед ее глазами. Когда же пальцы задвигались в глубоком медленном ритме, Элейн подумала, что сейчас умрет.

Закрыв глаза, она выгнула все тело, подавшись вверх, пытаясь надавить сильнее. — Сильнее, глубже, — не слыша ее слова, полностью поглощенный тем, что он с ней делает и тем, что вынуждает ее чувствовать.

Пальцы выскользнули. Элейн открыла глаза. Он нависал над ней.

Его дыхание накрывало ее. Как в тумане, к ней пришла мысль, что они походили на лошадей, задыхающихся после скачек на ипподроме «Арлингтон парк».

— Никаких игр, Морриган. Прижми ноги обратно к груди.

Элейн инстинктивно сделала так, как он велел. Двумя свободными руками он развел в стороны мягкую шелковую плоть. Не имея больше сил сдержаться, Элейн закричала, чувствуя его, входящего в нее гораздо глубже, чем пальцы.

Чарльз накрыл ее и прижал руки по бокам. Он начал осторожно двигаться взад-вперед, входя и выходя, вращая бедрами. Казалось, что взбалтываются все ее внутренности, что он пронзает ее насквозь до самого горла. Внутренние ощущения росли и росли — казалось, что ее тело стремиться к самоубийству. Оно открылось шире и шире, чтобы взять больше, больше, это приближалось. О, о, о…

Толчки ослабли. Она вонзилась ногтями в его спину и ягодицы.

— Назови мое имя, — прохрипел он.

Он сделал резкий толчок, затем несколько слабее, — ощущения были такими, что, казалось, будто она собиралась падать с Сирс-Тауэр.

— Назови мое имя.

Да, да, она скажет его имя. Как только сможет отдышаться.

Он вышел на дюйм, вращая, вращая, но не входя на необходимую глубину.

— Назови мое имя, — он тяжело дышал между короткими предложениями. — Назови мне, я хочу, чтобы ты знала меня. Назови… мое… имя!

Элейн схватила густые аристократические волосы Чарльза обеими руками.

— Чарльз! — крикнула она что было мочи. Она прижала колени к его ребрам, цепляясь за него, чтобы не умереть. Забывая про гордость, когда продолжались сладостные вращения.

— Чарльз, пожалуйста, войди в меня, пожалуйста, сильнее, ты мне нужен, глубже, я должна иметь тебя, о, пожалуйста тр…!

Чарльз дал Элейн то, что она хотела, то, в чем нуждалась так же, как в дыхании. Кровать стонала и шаталась как ярмарочный балаган. Комната отражала звуки соприкасающейся плоти. Чарльз стонал, тяжело вздыхал и был весь мокрый. Или, возможно, это Элейн стонала, тяжело дышала и была вся мокрая. Она знала, что он что-то говорит ей, но его слова находились за рамками ее понимания. Все чувства были сфокусированы на том, что происходит и что произойдет. Она никогда не чувствовала ничего подобного за всю свою жизнь. Никогда не думала, что существует подобное.

Внезапно руки Чарльза обхватили ее под коленями и заставили развести ноги в стороны, открывая все шире, шире, погружаясь в нее глубже, глубже.

— Чарльз! О Боже, Чарльз. Боже, о Боже! — Элейн смутно слышала эхо собственного крика. Оно звучало так, будто она находилась в агонии. В следующий момент дыхание полностью покинуло ее тело. Внутри нее взорвался настоящий фейерверк Грант парка. И это продолжалось и продолжалось до тех пор, пока она не почувствовала его мужское естество, погруженное невозможно глубоко в ее тело, вздрагивающее и извергающее поток семени, вздрагивающее и извергающее. Как будто издалека Элейн ощутила, как ее ноги бессильно упали на холодный шелк. Ну уж теперь-то она точно забеременеет, пронеслось в голове. Элейн сразу же уснула, еще до того момента, как Чарльз вышел из нее.

Чарльз взглянул на Морриган. Пот градом лился с его тела, он чувствовал себя так, как будто больше никогда в жизни не сможет полностью наполнить кислородом свои легкие. Кровь гудела после самого невероятного в его жизни оргазма, еще более сильного, чем тот, что он испытал на озере.

Он посмотрел на место, где были соединены их тела.

Черные простыни были мокрыми.

Он усмехнулся.

Ну и женщина! Никогда в своей жизни он не встречал столь страстной натуры. Как она ругалась, когда вонзалась в его ребра!

И это притом, что она была еще новичок.

Он поднял покрывала с подножия кровати и потянул их, чтобы укрыть себя и Морриган. Пламя свечей дернулось — они должны в скором времени потухнуть. А если даже и не погаснут, он все равно не в состоянии встать с кровати и задуть их.

Завтра он научит ее, как предохраняться. Если она забеременеет, то в ближайшем будущем нельзя будет разнообразить секс, как ему хотелось бы. И на самом деле больше, чем наследника — наследников — он сильнее, сильнее всего на свете, хотел свою маленькую страстную жену. Возможно, через год он насытится ею и сможет относиться более спокойно.

Чарльз сморщился, почувствовав боль в ребрах.

Или Морриган успокоится.

Он заключил ее в объятия. Она что-то пробормотала во сне, и он осторожно пристроился сбоку. Чарльз последовал за ней, устраивая опавшую плоть прижатой к ее маленькой прелестной попке. Мужское орудие тут же потянулось к теплу, спрятанному меж двух прижатых половинок.

Он уныло вздохнул. Ну, может быть, они подождут два года.

Чарльз засыпал, представляя себе все те вещи, которым стоит обучить Морриган.

Глава 21

Элейн просыпалась с большой неохотой, пытаясь освободиться от связывающих ее оков сонного тумана.

И уже была очевидна вся тщетность прилагаемых усилий, как до нее донеслись голоса.

— Скажи Кейти, чтоб не спускала с ее светлости глаз, но и не беспокоила понапрасну. — Мужской голос казался веселым. — Пусть спит, сколько захочет. К тому времени, как она проснется, я хочу, чтобы приготовили обильный завтрак и горячую ванну. Возможно, в иной последовательности, думаю, всему остальному она предпочтет ванну. Попроси Кейти добавить туда большую дозу горькой соли. И пусть убедится, что вода действительно горячая.

— Очень хорошо, милорд.

Второй мужской голос звучал гораздо скучнее.

До Элейн дошло сразу несколько вещей: все ее внутренности болели, а плоть между бедер была словно продырявлена палкой. От простыней исходил резкий мускусный запах, абсолютно не похожий на ту цветочную композицию, к которой она привыкла. Первый доносившийся голос принадлежал лорду — Чарльзу, второй — его камердинеру Фрицу.

Элейн резко открыла глаза. Боль и запах были от секса, а причиной их возникновения являлся Чарльз.

И это была не ее комната, ни из девятнадцатого столетия, ни из двадцатого.

Дверь тихо закрылась. Чарльз склонился над кроватью, его глаза были насыщенного синего цвета, почти черные, складка в правом уголке губ полностью расправилась. Он выглядел абсолютно расслабленным и спокойным.

— Прошу прощения, не хотел тебя будить, — его голос был низким, хриплым от разделенного удовольствия. — Как ты себя чувствуешь?

Элейн закусила губу.

Как она себя чувствует? Очень непривычно. Непонятно. Слегка не в себе.

— Тебе больно?

Элейн начала было кивать головой, потом подумала, что лучше все отрицать. С другой стороны, а вдруг он тогда захочет повторить представление? Ее щеки вспыхнули, вспоминая масштабы их совместных выступлений прошлой ночью. Она энергично закивала головой.

— Дай мне взглянуть.

Элейн молча уставилась на него. Ей были не ясны его намерения до тех пор, пока рука с длинными загорелыми пальцами не приблизилась и не стащила с нее покрывала. Холодный воздух окутал все тело.

Вцепившись в покрывала, Элейн спешно отвела глаза от этих разоряющих пальцев.

— Не глупи. Я у тебя все видел и пробовал, Морриган, — его зрачки расширились. — Ну, хорошо, почти все. А сейчас лежи смирно.

Он сумасшедший? Элейн даже гинекологу не позволяла смотреть на то, на что он собирался взглянуть. Ну, хорошо, почти не позволяла — исключение составляли обязательные ежегодные взятия мазка.

— Удивительно, но ты везде покраснела.

Элейн плотно закрыла глаза.

— Даже здесь.

Теплый палец коснулся большого пальца на ноге. Элейн дернулась. Это было еще что, по сравнению с тем, как она трепетала, когда он касался ее там.

— Лежи смирно, дорогая. Я только хочу посмотреть.

Он раздвинул ее ноги, затем нежно развел мягкие складочки в стороны. Чарльз глубоко втянул воздух. Элейн почувствовала, что ее тело вспыхнуло, превратившись в огненный шар. И еще подумала, неужели у нее там тоже покраснело от смущения?

— Господи, как ты прекрасна! Лежи смирно. Позволь мне взять мочалку.

Элейн пришла в замешательство. Секундами позже ее тела коснулась прохладная ткань.

— Так лучше?

Это было довольно удивительным. Элейн вознаградила лорда энергичным кивком.

Он начал нежно обмывать ее. Элейн открыла глаза. Ее плоть была слишком, слишком чувствительной. Одной рукой он придерживал ноги, чтобы они не смыкались. Чарльз несколько раз провел там мочалкой, пока, наконец, не показалось, что он удовлетворен результатом. Тогда он отложил мочалку на кровать, держа ноги по-прежнему разведенными.

— Ты там, внизу, как шоколад с земляникой. — Его глаза с полной решимостью продолжали осмотр. Элейн почувствовала, как к ее смущению добавилось что-то еще. — Здесь, — палец нежно указал на наружные складки осматриваемой плоти, — шоколад, насыщенного цвета мокко, а здесь, — Элейн сморщилась, когда палец скользнул по всей длине внутренних влажных губ, — бархатистость спелой земляники.

Чарльз немедленно убрал палец.

— Бедная крошка, — пробормотал он, затем наклонился и поцеловал чувствительную кожу. Его язык был успокаивающим и обжигающе горячим. Он долго и неторопливо целовал ее, покрывая раз за разом поврежденную, измученную плоть. Чарльз ничуть не смущался, и когда он, наконец, поднял голову, жар, исходивший от тела Элейн, повысился на несколько градусов. Он натянул покрывала обратно.

— Я хочу, чтобы ты полежала в горячей ванне, и подольше. Кейти позаботится об этом. Затем я хочу, чтобы ты воспользовалась моим кремом. Он поможет тебе изнутри, куда не сможет проникнуть вода.

Он встал.

— Хочешь, я позову Кейти сейчас, или дать тебе еще немного поспать?

Элейн казалась себе беспомощным, маленьким ребенком, о котором до сих пор нужно заботиться.

— Позови Кейти сейчас, — голос звучал так же по-детски, вторя ее ощущениям.

Ванна помогла. Элейн была удивлена, что туда добавили горькую соль. Это было хорошо знакомое ей средство. Когда мать была жива, она дышала парами горькой соли. Элейн в то время была еще ребенком, подолгу просиживающим за пианино. После ванны Элейн осторожно воспользовалась кремом, которым снабдил ее Чарльз. Он оказался приятно прохладным и успокаивающим.

Она осторожно вытащила кончик пальца из тела, с которым за последние двадцать четыре часа сроднилась ближе, чем со своим собственным. Прежде чем усесться на стул, Элейн положила туда подушку, гоня прочь мысли о том, что о ней подумает Кейти. Затем набросилась на гору взбитых яиц — и вдруг остановилась с застывшей в воздухе вилкой, не донеся ее до рта. Да, уже слишком поздно беспокоиться о репродуктивной пользе яиц. Она или беременна, или нет. За яйцами последовали несколько кусочков бекона, тост с повидлом и миска земляники — она вспомнила сравнение Чарльза — со взбитыми сливками — ах, это ведь, наверное, он прислал. Вздохнув, Элейн села и слизнула каплю крема с губ. Как чеширский кот. Она вспомнила свою способность дотягиваться языком до кончика носа, которую обнаружила вчера на пикнике, и ухмыльнулась. Ну, точно, чеширский кот.

— Мэм, вам тут записка. Я обнаружила ее на полу под дверью.

Элейн рассматривала Кейти из-под опущенных век. Ах да, подумала она. Сейчас самое время отчитать служанку за плохое ведение домашнего хозяйства.

Кейти сунула записку в руку Элейн, сложила пустые тарелки с завтрака, взяла поднос и вышла в коридор.

Элейн недоуменно наблюдала за уходом горничной. Пожав плечами, она развернула записку. Почерк был с характерным левым наклоном. В точности, что она и подумала — Кейти уронила одну из записок Элейн и даже не потрудилась поднять ее. Она, должно быть, лежит здесь уже целую неделю, ведь Элейн лишь однажды писала письмо для служанки, когда Кейти вынудили приготовить ванну во время критических дней Элейн. Руки начали сворачивать кусок бумаги.

Большой холодный кулак скрутил все внутренности. Элейн рывком раскрыла записку.

Дорогая Элейн!

Могу поспорить, ты и не думала, что когда-нибудь снова услышишь или увидишь написанным свое имя, не так ли?

Представляю твое изумление и, посмею сказать, даже радость, когда ты обнаружила, что была неправа.

Хотя возможно и не радость. Мне кажется, тебе слегка понравился мой муж?

Вообрази себе Мэтью, обнаружившего твои проделки, Элейн. Ты думала, что он ничего не знал о твоих извращенных сексуальных книжонках, не так ли?

Но он знал. И использовал их как фактическое доказательство твоей неустойчивой психики. Понимаешь ли, он не поверил, что я взяла твое старое толстое тело, как я ни старалась ему объяснить. Поэтому ему не оставалось ничего другого, как отправить меня в психиатрическую лечебницу. Точнее сказать, отправить тебя в лечебницу, поскольку он действительно был уверен в том, что это ты.

А Мэтью любил тебя. Или только так говорил. Кое-кому действительно стоило задуматься над тем, что сделал бы Арлкотт, если бы решил, что его жена считает себя кем-то другим.

Записка была без подписи.

Сердце Элейн стучало в полтора раза быстрей.

Ее и не надо было подписывать. Ярко выраженный левый уклон букв был достаточной подписью. Морриган здесь. Рядом с Элейн. Каким-то образом.

Но это невозможно.

Кейти знала?

Безусловно нет. Кейти вела себя странно. Но, как подозревала Элейн, причиной тому были ее промахи на посту горничной леди из-за нехватки знаний.

Морриган была в двадцатом столетии, в теле Элейн. Она, конечно, моментально оценила свои перспективы, но что же будет дальше?

Элейн почувствовала себя… использованной.

Мэтью не понял, что Морриган — не Элейн. Он посчитал ее сумасшедшей.

Элейн почувствовала себя… преданной.

Но это просто невозможно. Мэтью не мог так поступить с ней. Не с Элейн. Не с той женщиной, на которой был женат семнадцать лет.

В записке упоминались брачные пособия. Как мог шутник в девятнадцатом веке знать о них?

Ей вспомнилось несколько неприятных моментов. Однажды Элейн предложила им с Мэтью попробовать оральный секс — Мэтью отверг ее предложение, заявив, что это негигиенично. Элейн изучила способы задержки эякуляции, чтобы продлить половой акт, — Мэтью отказался обсуждать это. Элейн предложила им сходить к семейному консультанту — Мэтью сказал, что не нуждается в помощи.

Глаза Элейн вспыхнули. Между ног затрепетало. Левая нога болела после непривычной ночной тренировки. Она почувствовала, как напряглись и заныли груди.

Мне кажется, тебе слегка понравился мой муж. Кое-кому действительно стоило задуматься над тем, что сделал бы Арлкотт, если бы решил, что его жена считает себя кем-то другим.

Морриган оказалась не маленькой серенькой мышкой, в ошеломлении поняла Элейн. На самом деле, она создавала весьма угрожающее впечатление. Казалось, она страшней, чем Хэтти и Боули вместе взятые.

Вот что ей действительно нужно, подумала Элейн, так это хорошенько выплакаться. Возможно, тогда она сможет увидеть вещи в более ясной перспективе. Но глаза оказались болезненно сухими, а все мысли были поглощены предательством Мэтью.

Элейн прохромала к двери, чтобы повернуть ключ, как никогда стремясь к уединению. Жалость к себе испарилась, на ее место пришло истинное чувство страха.

Ключа не было.

Кейти, вернувшаяся вылить ванну, заявила, что не брала его.

Вдвоем они пошарили по полу около двери, поднимая ковер, заглядывая под мебель. Когда стало ясно, что усилия не увенчались успехом, они обследовали коридор.

— Может быть, ключ у лорда, миледи?

Элейн не сомневалась, что у лорда есть ключ от соединяющей их комнаты двери. Имея его, у него не было необходимости в другом ключе, о котором она волновалась.

— Может быть, это старая Хэтти, может быть, она взяла его, мэм. У меня и других слуг мурашки ползли по телу, чувствуя неладное, когда она шмыгала здесь.

Вполне достаточно, чтобы заподозрить Хэтти. Элейн ужаснулась. Именно то, что она хотела услышать.

Маленькое серьезное личико Кейти расплылось в обнадеживающей улыбке.

— Я пойду и скажу мистеру Фрицу, а он расскажет лорду, и тот разберется, в чем дело.

— Нет, я так не думаю, Кейти. Оставим все, как есть.

Кейти поникла. Опустив плечи, она взяла два пустых ведра и направилась к японской ширме.

Элейн почувствовала угрызения совести. Совершенно очевидно, что служанка стремилась найти повод лишний раз подойти к Фрицу. Кроме того, если Кейти покинет ее, Элейн останется совсем одна, да еще с незапертой дверью.

Она импульсивно потянулась рукой к служанке. Какой вред может быть от разговоров со служанкой, которая коверкает английский язык, стоит только ей открыть рот?

— Сядь, Кейти. Я понимаю, что ты сейчас не очень счастлива, не так ли? Может, вы с Фрицем… повздорили?

Служанка отставила в сторону ведра и села, куда указала Элейн. По щекам полились слезы.

— О мэм, он сказал, чтобы я не задирала нос относительно моего положения, что девушка типа меня, без образования, в принципе не достойна быть служанкой леди. А лорд, он хочет видеть на этом месте только меня, так как больше никого нет!

Элейн гадала, какая муха укусила Фрица? Сразу же вспомнилась песенка, которую любила напевать ее секретарша, смысл был в том, что женщина нуждается в мужчине как рыба в велосипеде.

— И он сказал, что мне не подобает все время к нему бегать. Он не хочет меня!

Кейти разразилась шумными слезами. В Элейн проснулся материнский инстинкт, который она каждый раз подавляла в себе. Она обняла Кейти и позволила служанке рыдать у нее на плече. Произнося успокаивающие слова, она гладила, сминая рукой громоздкий домашний чепец, чтобы коснуться головы под ним, затем накрахмаленным белым платочком промокнула несколько собственных слезинок.

Несколько долгих минут леди удерживала служанку. В конце концов, Кейти выпрямилась, вытащила из переднего кармана тряпочку для вытирания мебели и высморкалась в нее. Их окутало облако пыли. Элейн вытерла щеки, убирая следы слез.

Кейти шмыгнула носом и положила тряпку для пыли обратно в карман.

— Прошу прощение, мэм, за то, что я так плохо справляюсь со своими обязанностями. Мистер Фриц был прав. Я знаю, я необразованная. Но это не причина, чтобы вам так мучиться со мной.

— Безусловно, мистер Фриц не прав, — уверенно сказала Элейн. — Кейти, ты меня удивляешь. Мы, женщины, должны держаться вместе, ты знаешь. Ты прекрасная служанка леди. Никогда не позволяй мужчине принижать себя. Женщины никогда добьются равноправия, если не будут отстаивать свою независимость.

В выразительных карих глазах Кейти расцвел взгляд, подающий надежду. Элейн подавила усмешку. Возможно, только что она заронила первые семена женской борьбы за равноправие.

Кейти застенчиво склонила голову.

— Вы знаете, мэм, я и вполовину не думала о вас такого, пока не уехала Хэтти. Вы никогда не говорили с нами, слугами. Вы всегда обращались с нами так, как будто нас нет. Не то, чтобы это было неправильным, нет! — поспешно заверила Кейти Элейн. — Но только милорд, он был так добр, и мы — то есть я и другие слуги — хотим, чтобы у него была леди, которая тоже была бы добра к нему, если вы понимаете, что я имею в виду.

Кейти протянула руку и быстро пожала руку Элейн.

— Я только хочу, чтобы вы знали, что мы думаем, что вы восхитительная леди, даже с такой хромотой, и мы так рады, что лорд женился на вас!

Элейн не знала, что она получила — комплимент или оскорбление?

Служанка вскочила с кушетки.

— О, уже время обеда! Позвольте мне уложить ваши волосы, миледи? Они выглядели такими великолепными во вчерашней прическе.

Боули были все в сборе, когда Элейн присоединилась к ним. Все четверо Боули.

Она замерла на пороге маленькой комнаты для завтрака, которую использовали для неофициальных приемов пищи.

Чарльз поднял глаза, легкая улыбка озарила его лицо.

— Морриган!

Вскочив с места, он втащил ее в комнату и усадил на противоположном конце стола.

Стул был гораздо жестче, чем тот, на котором Элейн сидела в своей комнате.

Она поморщилась.

Нагнувшись, Чарльз поцеловал ее в шейку.

— Мне нравится эта прическа. Она оставляет так много для обозрения.

И касания — это можно было не добавлять.

Теплая дрожь от легкого контакта быстро умерла под надзором четырех пар глаз. Миссис Боули. Мэри. Пруденс. И… мистера Боули.

Черные крысиные глаза смотрели на Элейн с очевидным неодобрением, как собственно и все Боули. Нет, не совсем так. Глаза Пруденс были полны самыми разнообразными эмоциями. Злобой. Ненавистью. Завистью.

Может, Морриган переселилась в тело Пруденс?

Она должна быть одной из трех: миссис Боули, Мэри или Пруденс. Слишком много совпадений. Пока они не заявились, Морриган, если можно так выразиться, не проявляла себя.

Легкий холодок пробежал вдоль позвоночника Элейн.

Она не обязательно одна из трех, с дурным предчувствием подумала Элейн.

Глаза Хэтти горели ненавистью, когда она выходила из экипажа. Миссис Боули говорила, что Хэтти рассказала им возмутительные вещи относительно Морриган. Но Элейн не сделала ничего возмутительного. Хэтти бездоказательно обвинила Элейн в мастурбации. Может быть, это Хэтти? Все ли это время Хэтти была Морриган?

Какой аппетит уцелеет при взгляде на сморщенного мистера Боули! Элейн с отвращением уставилась на еду, которую лакей положил ей на тарелку.

— Ты пристрастилась к дурным привычкам, Морриган. Долго спишь. Заставляешь слуг бегать за тобой, будто ты важная дама. Я не так тебя воспитывала.

Элейн рассматривала пожилую женщину. Она была полна злости так же, как и Хэтти. А чем плоха мысль прикинуться истовой христианской женой? Тогда, может это миссис Боули?

Может быть, Морриган заменила одно «старое толстое тело» на другое?

— Возможно, Морриган вернулась к своим старым штучкам, мама, — злонамеренно сказала Мэри. — Она, наверно, отсутствовала всю ночь, танцуя вокруг грибов.

Может, это Мэри?

Элейн совершила полный круг. Она заерзала на стуле, ей сильно не хватало комнатной подушки. Напасти лучше всего встречать в комфорте.

— Как поживает ваш бык, Боули?

— Он замучил вашу телку, милорд.

Вилка выпала из пальцев Элейн. Тотчас подскочил лакей, который поднял вилку с пола и заменил ее новой. Элейн неуверенно улыбнулась. Одна сторона рта слуги, которая была не видна присутствующим за столом, приподнялась в улыбке. Но она так быстро угасла, что Элейн осталась в недоумении, не привиделась ли ей эта ободряющая полуулыбка.

— Морриган была всегда неуклюжей девчонкой, — тихо сказал мистер Боули. Он приложил ко рту салфетку, закрыв ею лицо, и в течение секунды были видны только его плешивая лысина на макушке, крысиные глаза и бакенбарды. — Что касается моего джентльмена коров, то он несомненно лучший кавалер во всем Корнуолле. На днях лорд Тэллери лично приехал на него посмотреть. Я помню, вы и сами отметили его «достоинство».

Элейн подавилась куском хлеба. Мэри хихикнула.

— Действительно, Боули, — резко прервал Чарльз. — Мне кажется, что такая беседа едва ли уместна за столом. Я разговаривал с доктором сегодня утром. Он считает, что через день-другой вы будете в состоянии вынести дорогу. Я уверен, вы с предвкушением ждете возвращения в Корнуолл.

— Уверен, моя племянница ждет этого с таким же нетерпением.

Глаза Чарльза сверкнули.

— Убежден в этом, — ответил лорд.

«Будь ты трижды проклят, — подумала Элейн. — Жду не дождусь, когда увижу тебя, ублюдка-педофила, в последний раз».

Остаток обеда прошел в тишине. Мистер Боули был совершенно уверен, что лорд, наконец-таки, прозрел и решил вернуть Морриган в лоно семьи. А Элейн, созерцая чавканье женской половины Боули, гадала, была ли среди них Морриган?

Вторую половину дня Элейн провела, слоняясь по своей комнате с оригинальным изданием «Гордости и предубеждения» Джейн Остен в руках. Как бы долго она не размышляла обо всем этом, по сути все размышления топтались на одном месте, не находя ответа на бесчисленные вопросы. Как сумела Морриган вернуться, а Элейн не в состоянии это сделать? Как они обе оказались в одном столетии? Почему Элейн не вернули обратно в свое тело? Почему Морриган не вернулась в свое собственное тело?

Мистер Боули не появился за ужином. Элейн с облегчением вздохнула. Чарльз не разговаривал, сидел, спрятанный за цветами и канделябрами, позволяя миссис Боули жаловаться на весь свет. Элейн сосредоточилась на том, чтоб в нее не попали брызги с чужих тарелок.

После ужина миссис Боули по очереди раскритиковала сначала манеры Элейн, затем ее неуклюжесть, потом платье, и, наконец, прическу. Элейн подала ей чашку чая с четырьмя кусочками сахара и сливками. Миссис Боули обвинила племянницу в использовании косметики. Элейн предположила, что она имела в виду загар на лице после пребывания на солнце. Она кратко поспорила, отвечая миссис Боули, почему у нее такой цвет кожи. Кроме этого момента, теперь больше, чем когда-либо, Элейн надлежало слушать и смотреть.

Миссис Боули подробно описывала все промахи и недостатки Элейн, когда ее прервала Пруденс.

— Мама, я все думаю, слышал ли лорд Арлкотт, как Морриган играет на пианино?

— Нет, не слышал, — сказал Чарльз, подойдя к Элейн и положив руки ей на плечи. — Сыграешь, дорогая?

Элейн перевела взгляд с Пруденс на миссис Боули. В глазах девушки горел враждебный огонь. Пожилая женщина была полна наглого самодовольства.

У Элейн было такое чувство, что в любом случае, сыграет она или нет, ничего хорошего не получится.

— Сыграй для лорда, Морриган, — сказала миссис Боули. — Не заставляй его думать, что мы не дали тебе достойного образования.

Чарльз массировал плечи Элейн.

— Я не жалуюсь по поводу достоинств Морриган, поверьте мне, миссис Боули, — горячо заверил он ее.

Жара распространилась от его пальцев к щекам Элейн.

— Но Морриган так чудесно играет, милорд, — заявила Пруденс. — Вы должны настоять, чтобы она сыграла.

— Да, сыграй, Морриган! — Мэри присоединилась к своей сестре.

Послышалась ли Элейн угроза в голосах сестер? Да, сыграй, Морриган, или ты обнаружишь, что нелюбящий муж ничем не отличается от любящего? Или да, сыграй, Морриган, потому что мы хотим увидеть, какой дурой ты себя выставишь и этим скрасишь наше никчемное существования?

Элейн встала. Чарльз сопроводил ее к пианино и поднял крышку инструмента.

— Тебе дать ноты?

Элейн тряхнула головой. Она и так может выставить себя полной дурой, и покончить с этим раз и навсегда. Элейн не пользовалась нотами почти двадцать пять лет. Она надеялась лишь на то, что ее пальцы не настолько заржавели, как мозги. Кроме того, совершенно очевидно, что Морриган не играла целый год. Даже виртуозным пианистам нужна практика.

Стул был болезненно твердым. Элейн подняла руки и размяла пальцы. Преподаватели говорили ей, что руки, подобные этим, созданы, чтобы играть на пианино. Она лишь надеялась, что они были правы.

Итак, что же сыграть?

Но пальцы знали, что сыграть: последнее произведение, которое она играла на концерте в своей другой жизни. Она неуверенно взяла несколько нот из «Оды к радости» Бетховена, которую в 1970 году Мигель Риос сделал популярной. К середине игры она забыла обо всех сомнениях. К концу — забыла, зачем вообще играет. Последние аккорды прозвучали в сводчатом зале.

Чарльз зааплодировал.

— Браво!

Ответом от выводка Боули явилась гробовая тишина. Элейн рискнула оглянуться и посмотреть. Взгляд Пруденс светился злобой, Мэри казалась подавленной. Миссис Боули выглядела оскорбленной.

Чарльз немедленно распрощался с гостями. Элейн почувствовала огромное облегчение, когда они наконец-то дошли до комнаты. Кейти раздела леди и надела изящную шелковую кружевную ночную сорочку бледно-розового цвета. Она разобрала прическу Элейн, треща без умолку и расправляя все по сотому разу. Как только она закончила, вошел Чарльз, одетый в один халат, который не скрывал его волосатую грудь и такие же волосатые ноги. Он подошел к Элейн и коснулся ее волос.

— Ты устала, не так ли?

— Да.

— Кремом пользовалась?

Элейн бросила отчаянный взгляд на Кейти. Служанка отворачивала покрывала кровати, жадно прислушиваясь к каждому слову.

Чарльз нахмурился.

— Так да или нет?

Элейн смутилась.

— Да!

— Ты вводила его внутрь?

— Да! — зашипела она.

— Я тебе не верю. Ты вертелась весь день, как уж на горящей сковородке. Не беспокойся, я не собираюсь насиловать твое маленькое ханжеское тело. Кейти, ты можешь остаться с миледи на ночь.

Он поднял Элейн с изогнутого кресла.

— Куда ты дела тот крем?

Элейн открыла маленький ящичек туалетного столика.

Он вырвал непрозрачную баночку из ее рук.

— Идем.

Судя по его тону, у нее не было выбора. Он провел ее через соединяющую их комнаты дверь.

— Ложись.

— Я не…

Его взгляд заставил ее замолчать.

— Я сказал, — кратко произнес он, — ложись.

Элейн легла и закрыла глаза. Ночная рубашка оголила ноги.

— Подними бедра.

Элейн неуклюже подняла бедра.

— Раздвинь ноги.

«Да иди ты…» — чуть было не вырвалось у нее. Кровать прогнулась, тело Элейн немного скатилось к нему. Он развел ноги и удерживал их в таком положении, так как она пыталась свести их обратно.

— Уверяю, что как и ты, не испытываю от этого большого удовольствия.

Снова вернулись к «костлявой заднице», с обидой подумала Элейн. Как же мужики непостоянны! Она расслабила ноги, поскольку лорд все равно держал их разведенными.

— Вижу, ты пользовалась им.

Намазанный кремом палец продвигался по тесному, болезненному проходу. Он был холодным, и это причиняло боль. Элейн закусила губу. Палец выскользнул, она расслабила мышцы. Палец вернулся обратно, захватив еще крема. Он проник так глубоко, насколько смог. Элейн откинулась на подголовник. Палец продолжал свою работу, слезы укололи закрытые веки.

— Вот. А сейчас будь хорошей девочкой и возвращайся в свою комнату. Ты ведь туда стремишься, верно?

— Да, — зловредно сказала Элейн. В месте, где только что был палец, возникла резкая боль. Она тут же пожалела о сказанном, но вернуть вырвавшееся слово уже не могла.

Элейн сползла с кровати и опустила ночную сорочку. Он встал, освобождая ей проход.

Черный лебедь. Одинокий.

Элейн представила себя в сумасшедшем доме, в комнате со стенами, оббитыми мягким материалом. Одна.

Она поспешила через соединяющую дверь. Кейти ожидала ее в кровати, уже облаченная в объемную ночнушку и соответствующий чепец. Служанка выглядела сонной. Элейн нырнула под простыни.

Кейти протянула руку.

— Это вам, мэм. Я нашла это под дверью.

В глубине живота Элейн началась слабая дрожь.

Дорогая Элейн,

Ты — шлюха. Мэтью был прав, когда обвинял тебя. Сначала ты путалась со своим дядей, потом с чужим мужем. И, конечно же, сама с собой. Мэтью рассказал доктору, что ты часто развлекалась с собой. Последнее не волнует Арлкотта, но как ты думаешь, что он почувствует, когда узнает, что ты переспала с ним только после того, как тебя возбудил собственный дядя?

Да, думаю, что удивила тебя. Кто это, спрашиваешь ты. Нет ничего из того, что ты делаешь, чего я не могу узнать. Я повсюду.

У Арлкотта он почти такой же большой, как и у «джентльмена коров», не так ли? Но такой суке, как ты, наверняка, нравится это.

— Все хорошо, миледи? Вы ужасно побледнели.

Элейн смяла записку, заставив себя вымученно улыбнуться.

— Все хорошо, Кейти. Прекрасно. Брось это в камин. Давай спать.

Элейн лежала в темноте, слушая, как глубокое дыхание Кейти мерно перешло в тихое похрапывание.

Мэтью знал. Все эти годы, когда он похлопывал ее по заднице и говорил «иди спать», он знал, что ей нужно больше, знал, что она хочет большего. И обратил ее желание и вынужденное самоудовлетворение против нее, заключив ее в сумасшедший дом.

Элейн выскользнула из постели. Соединяющая дверь отворилась без звука. В комнате у Чарльза было еще темней. Большим пальцем ноги Элейн ударилась о деревянную ножку кровати. Она медленно заползла к нему в постель, по щекам текли слезы. Очень, очень осторожно она перемещалась по скользким простыням, пока не натолкнулась на сильное, обнаженное тело. Она приютилась за мужской спиной.

Почти тотчас же это сильное, обнаженное тело развернулось, мускулистые руки притянули ее к себе. Руками и ногами Элейн обхватила Чарльза, уткнувшись лицом ему в грудь, чувствуя животом горячую и ожившую плоть.

Чарльз зарылся в ее волосы и поцеловал за ушком. Он вздохнул. Она вздохнула. Оба погрузились в сон.

Глава 22

На следующее утро Элейн проснулась слишком поздно, Чарльз уже давно встал, его место в кровати пустовало.

Она нехотя поднялась и вернулась в свою комнату. Кейти приготовила для миледи ванну с горькой солью. Промежность больше не горела и не пульсировала, поэтому Элейн решила обойтись без крема.

Кейти принесла в комнату завтрак. Сняв крышку, служанка тотчас воскликнула:

— Смотрите, миледи, еще записка! Вам не кажется, что один из лакеев запал на вас?

Элейн схватила записку.

— Не будь такой глупой!

— Но кто-то же ведь пишет их. Это точно не я. Если это лорд, то он попросил бы меня передать ее вам. Знаете, лучше всего я расскажу об этом мистеру Фрицу. Он наверняка в курсе, кто это делает!

— Ни в коем случае! — воскликнула Элейн, поспешно добавив, дабы отвлечь внимание служанки: — Кстати, о Фрице. Как у вас обстоят там дела? Вы уже поцеловались и помирились?

Кейти понуро склонилась головой.

— Мистер Фриц никогда не целовал меня. Он сказал, что ему негоже якшаться со мной, находящейся ниже его по положению да и во всем остальном. Из этого не получится ничего хорошего, сказал он.

— Тебе следует забыть Фрица, Кейти, — строго сказала Элейн, немедленно вспомнив себя и Мэтью. — Я думаю, вы не подходите друг другу, — небеса свидетели, она знала, о чем говорит. Фриц никогда не оценит бьющих через край эмоций служанки. Если девушка попытается изменить свою натуру, это просто убьет ее. — Я считаю, тебе следует найти симпатичного лакея. Вон их сколько вокруг, есть из кого выбирать. Тебе не кажется, что все они очень даже ничего?

— Мне кажется, в этих париках они выглядят ужасно глупыми. Да к тому же они с таким напыщенным видом разгуливают по комнате для слуг. А мистер Фриц, он никогда не важничает. И рассказывает такие интересные истории о тех временах, когда они с лордом боролись против язычников.

«Мистер Фриц никогда не ходит с важным видом, потому что ему нечего выставлять, — кисло заметила Элейн. — И рассказывает такие интересные истории о том времени, когда был вместе с лордом, потому что в его жизни не было больше ничего значимого». Но Элейн благоразумно воздержалась от высказывания своего мнения. Чарльз, без сомнения, любит его. И в тот день Фриц помог ей избавиться от Хэтти. Возможно, он был гораздо человечней, чем она думала о нем до сих пор. Пока Кейти прибиралась в комнате, Элейн прочитала послание.

Дорогая Элейн!

Не помню, говорила ли я тебе, что ты умерла?

Записка выпала из рук и упала в чашку с чаем, Элейн быстро выудила ее обратно. Буквы растекались по странице.

В твоем времени удивительный транспорт. Ваши поезда работают не на пару.

У них три рельса вместо двух. Но ты, без сомнения, лучше меня знаешь обо всем этом. Я сбежала из больницы.

Люди в вашем времени так же наивны, как и в моем. Это было легко. Я предложила одному санитару сделать то, что делала дяде Джону. Я задаюсь вопросом, делала ли ты это с моим мужем? Во всяком случае, из больницы я вышла. Мне не понравилось твое время, Элейн. Но ты не сможешь в него вернуться. Я проверяла. Когда я прыгнула на третий рельс — да, я знала, к чему это приведет, — я со всей мочи пыталась вернуть тебя в твое тело. Но ты сопротивлялась. Поэтому я нашла себе другое тело. Тебе не терпится узнать, чье же оно?

Сейчас ты должна понять, если ты не дашь мне то, что я хочу, я продемонстрирую лорду Арлкотту, что ты — не я. Между прочим, должна похвалить тебя за вчерашнее представление. У меня никогда не было времени, чтобы тратить его на такие глупости, как игра на пианино. Я уверена, большинство гадает, как быстро ты стала таким профессионалом. Ты понимаешь, как легко этим будет доказать твое сумасшествие?

У тебя есть кое-что, принадлежащее мне, дорогая Элейн. Это спрятано на дне выдвигающегося ящика. Я хочу вернуть это.

Элейн почувствовала странное ощущение, нарастающее внутри нее. «Это больше всего смахивает на черный вихрь», — отчетливо подумала она. Оно все росло и росло, пока не захватило в плен каждый нерв ее тела. Свет стал слишком ярок. Кейти одернула балдахин кровати, — металлический предмет с лязгом царапнул внутренности Элейн. От запаха яиц и колбасы скрутило живот. Во рту пересохло, как будто стало тесно находиться в этом теле.

Нет пути назад. Никогда. Она в ловушке. Навсегда. В мире без домашнего водопровода. Без центрального отопления.

«Я умерла», — оцепенело подумала Элейн, осознав это каждой клеточкой тела. Тот кошмар, который она пережила, приняв настойку опия, вовсе не был кошмаром. Она пережила собственную смерть. Смерть от сжигающего плоть удара током.

— Мэм? Мэм, все так плохо в записке? Мэм?

Голос Кейти звучал пронзительным эхом. Элейн в ужасе посмотрела на служанку. Неужели ей некуда убежать?

Комната сжималась и уменьшалась на глазах. Из горла готов был вырваться крик отчаяния.

Смутно она поняла, что сейчас у нее начнется истерика. Надо убежать.

Прочь отсюда.

Скомкав записку, она вылетела из комнаты, услышав вслед недоуменное: «Мэм?»

Элейн резко остановилась у подножия лестницы. Миссис Боули хихикала над чем-то в гостиной. Дверь отворилась. Глаза вышедшей Пруденс вспыхнули и сузились.

Может, Морриган наблюдает за ней из тела Пруденс?

Элейн побежала к выходу, лакей едва успел раскрыть перед нею двери. Яркое солнце практически ослепило глаза. Она пробежала мимо конюшен и направилась в рощу. Ей нужно куда-нибудь спрятаться, размышляла она. На время. Пока она снова не придет… в себя.

К тому времени, когда она достигла рощицы, Элейн вся запыхалась. Уровень адреналина в крови превысил все мыслимые значения. Она бежала все быстрей и быстрей пока не очутилась у маленькой просеки, где, сверкая на солнце, журчал ручей. Скинув обувь и чулки, она ступила в ледяную воду.

Да, это то, что ей нужно. Она стояла в центре мелководного потока, наблюдая за игрой рыбок, снующих между ногами. Элейн порвала записку на мельчайшие кусочки. Рыба охотно ринулась к потенциальной пище.

Вода в ручье журчала и булькала. Ступни, колени и ноги окоченели. Солнечные лучи танцевали и блестели, отражаясь от поверхности воды.

Нельзя было придумать лучшего места для убежища.

— Морриган?

Элейн зажмурилась и повернула голову к солнцу. «Уходи, — молча молила она. — Пожалуйста, уходи».

— Морриган, с тобой все в порядке?

«Конечно со мной все в порядке, — хотелось ей крикнуть в ответ. — Мой муж меня предал, твоя жена меня убила. Разве все может быть в большем порядке, чем сейчас?»

Горячие, жгучие слезы текли по щекам, скатываясь на подбородок и шею.

Она слышала звуки, доносящиеся с берега, скрип кожи, учащенное дыхание, приглушенные шаги, один, другой… Всплеск воды, будто к мелким рыбешкам присоединилась большая рыбина. А возможно, это Сумасшедший Болванщик прибыл выпить чашечку чая.

— Морриган, любимая.

Элейн осторожно развернули.

— Ах, Морриган, не делай этого с собой.

Элейн укутали с головы до ног. Окоченелые ноги были пойманы теплыми ногами. Лицо уткнулось в колючий шерстяной жакет. Почувствовав теплое тело под мягкой рубашкой, расстегнутой до груди, она зарылась туда носом, вдыхая мускусный аромат его кожи.

Чарльз покачивал ее, нежно, медленно, как будто она трехлетний ребенок, а не тридцатидевятилетняя женщина. Как будто она все еще была жива, а не мертва.

— О нет! — она съежилась от мысли, что ее убили, зажарили как рыбу. Она руками обхватила его тело, проникая под жакет, вытаскивая заправленную рубашку в поисках тепла. Получая желаемое.

Горячий, он был такой горячий!

Она нуждалась в его тепле, она нуждалась в его теле. Она нуждалась в доказательствах, что по-прежнему жива.

Ее обхватили сильные руки.

— Успокойся, Морриган. Любимая, не делай этого с собой. Все будет хорошо. Вот увидишь. Я буду заботиться о тебе. Всегда. Не делай этого с собой, родная. Не надо. Все хорошо. Все будет хорошо. Я обещаю. Я сделаю так, что все будет хорошо. Вот увидишь. Ш-ш-ш… Все хорошо, ах, любимая, не делай этого, все хорошо, все хорошо, все хорошо…

Слова были теплыми, влажными, там, около самого ушка, затем приглушились волосами, и снова показались теплыми и влажными на лбу и щеке. Постепенно до Элейн начали доноситься всхлипывания. Кто плачет? Эти звуки были такими несчастными. Сердце разрывалось от жалости к тому, кто плакал так, как будто настал конец света. Кто?..

Нет, это не Элейн. Не старая добрая Элейн. Та никогда не плакала, она походила на некую разновидность невозмутимых черепах, этакого мутанта: бесполую черепаху.

Элейн оторвалась от шеи и плеч Чарльза и притянула его голову к себе. В этот поцелуй она вложила всю душу, используя губы, зубы и язык так, как он учил ее той ночью.

Чарльз глубоко вздохнул и оторвал голову назад.

— Нет, не так скоро. Я не хочу ранить тебя…

Элейн притянула его голову обратно, заглушая слова ртом. Она не хотела, чтобы он отрывался от нее. Она не вынесет, если ее сейчас отвергнут.

Он еще раз вздохнул, затем открыл рот, отвечая на ее поцелуй, используя губы, зубы и язык, противопоставляя свое умение ее действиям. Элейн просунула руку между ними. Она стремительно расстегнула две пуговички его бриджей и обвила рукой горячую, пульсирующую плоть. Он полез ей под платье, в открытый вырез панталон. Она сжалась. Он наступал. Она качнулась. Он повернулся.

— Иисус, ты убиваешь меня, — прошептал он.

Это была ошибка так говорить. Убиваешь. Смерть. Элейн не хотела быть частью этого.

Она продолжила свою атаку.

Его пальцы соскользнули с ее тела. Он попытался перехватить ее руку, но многочисленные слои платья, рубашки и нижних юбок помешали выполнить это. Она притянула голову обратно, прильнув к нему губами, вводя и вытаскивая язык из его рта, подстраиваясь под ритм движений своей руки. Чарльз позволил ей царствовать, не в силах остановить. Он снова сунул руку в ее панталоны. Элейн была влажной. Он размазывал ее собственную влагу, дразня и терзая сверхчувствительный бутон в вершине половых губ. На головке члена выступила капелька экстаза.

Сняв левую руку с его шеи, Элейн резко дернула, схватившись за перед кальсон. Три пуговички оторвались, с шумом шлепнувшись в воду. Она обеими руками залезла ему в штаны и прикоснулась к двум свисающим кожаным мешочкам, тугим от сильного желания. Она изучала, играла и дразнила — словом, делала все то, что никогда не позволяла себе делать в двадцатом столетии.

— Достаточно.

Брачные пособия заявляли, что промежность является крайне чувствительным местом. Элейн исследовала область, находящуюся непосредственно за упругими яичками.

— Бог мой, я не могу…

Сбившееся дыхание Чарльза отчетливо говорило о его состоянии.

Его неудержимая реакция возбуждала сильней любого афродизиака. Элейн спустила бриджи с бедер и опустилась в воду, не чувствуя холода и влаги.

Чарльз пристально взглянул на нее потемневшими от страсти глазами. Он не пытался остановить ее. Элейн попробовала выделившуюся у него эссенцию. Та была соленой, как он и говорил ей в ту ночь, когда они разглядывали неприличные картинки. В этом месте плоть имела тот же мускусный запах, запах Чарльза, ничуть не отталкивающий. С жадностью она втянула его в рот, захватывая настолько, насколько смогла, и так глубоко, как сумела. Она сосала и лизала, как будто он был чрезвычайно сладким леденцом, а она до крайности прожорливой маленькой девочкой.

Плоть во рту Элейн стала тверже, дыхание Чарльза — громче, прерывистее. Что-то явно происходило. Элейн дрожала от его возбуждения. Она отстранилась, чтобы посмотреть, что происходит, но мужская рука притянула ее обратно, нажимая сзади на затылок, держа голову плотно прижатой к члену. Отчаянный стон вырвался из его груди, переходя в полноценный громкий возглас. Плоть во рту дергалась и трепетала, извергая теплую густую жидкость, льющуюся на заднюю стенку гортани. Элейн конвульсивно сглотнула, раз, другой, пятый.

Твердые пальцы опустили голову. Элейн села и взглянула наверх. Тонкая, теплая струйка сочилась из уголка ее рта.

Синие глаза Чарльза еле тлели. Он вытянул руку, собрав указательным пальцем жемчужную эссенцию, затем предложил ее ей — последнее напоминание о его страсти. Она уверенно приняла палец в рот.

В следующий миг Элейн взмыла в воздух так, что небо качнулось перед глазами. Она не успела толком понять его намерения, как он уже взял ее на руки. С платья каскадом полилась вода.

Элейн дрожала, чувствуя холодную воду и низкую температуру весеннего дня. Лицо Чарльза было непроницаемым, почти безжалостным — лорд с головы до ног. С минуту она размышляла над тем, что же произошло, но думать было слишком поздно. Он посадил ее на клочок бриллиантовой зеленой травы и выпутал из расстегнутого платья.

Платье камнем шлепнулось на землю, за ним быстро последовали турнюр, нижние юбки, корсет, сорочка, панталоны. Мужские вещи упали на кучу женской одежды: жакет, рубашка, бриджи. Элейн стояла обнаженной перед его наготой.

И все, что она до этого делала с ним, он стал делать с ней. Он жадно любил ее ртом, его руки мяли ее груди, катая соски. Губы оставляли обжигающий след, спускаясь вниз по шеи и груди. Он втянул ртом сосок, твердый, затем насколько мог, захватил грудь целиком. Его левая рука не покидала ее ягодицы, правая — скользила спереди, дразня и атакуя, затем соскользнула, по-прежнему дразня и дразня.

В горле Элейн росло рыдание. Он был беспощаден. Ее тело тосковало по большему, стремилось быть заполненным — пальцами, им, — но он лишь играл и дразнил, не проникая внутрь. Как будто прочтя ее мысли, палец скользнул по входу, задержавшись там, непрерывно описывая вращательные движения. Тело Элейн выгнулось — ища удовлетворения, не находя его. Она не хотела, чтобы это произошло таким образом! Она хотела, чтобы он вошел в нее!

— Это не то, что ты ожидала, моя прекрасная маленькая женушка? Ты предпочитаешь, чтобы это было не здесь… — он потер большим пальцем, — а здесь, не так ли? — палец, кружащий на входе, скользнул на дюйм внутрь — не достаточно глубоко, совсем недостаточно.

— Нет! — задохнулась Элейн.

Острые зубы захватили в плен ее левый сосок. Палец вращался и вращался у входа, большой палец тер все быстрей и быстрей.

— Чарльз… Чарльз, нет! — Элейн задохнулась — слишком поздно, тело сотряслось в судорогах, такое пустое, ох, слишком пустое. Он накрыл ее рот своим, нырнув внутрь языком, заглушая хныкающее дыхание и крики страсти, большой палец вызвал серию конвульсий и пульсаций тела, как будто она была марионеткой.

— Прекрасно, так прекрасно, ах, Морриган, ты так прекрасна в эти моменты. Будет больше, любимая, гораздо больше, — шептал Чарльз, выдыхая слова ей в рот, между грудей, во влагалище.

У Элейн сбилось дыхание, когда она безошибочно поняла его намерение. Она захныкала — это было слишком скоро. Она была не готова. Но когда его рот очутился там, то показался ей влажным приятным теплом. Обеими руками она схватила его за волосы, вцепившись в них мертвой хваткой. Это было потрясающе. Она чувствовала, как что-то невероятное растет внутри нее, заставляя еще больше увлажниться. Ее бедра были скользкими от выделяющейся влаги, которая могла попасть на его волосы. Нет, не хотелось бы пачкать его прекрасные волосы, но ведь он не позволит ей отстраниться. И когда он продолжил ласкать ее с той же ненасытностью, с которой она до этого сосала его, ее тело захлестнула новая волна судорог, снова и снова. Собственные ноги уже не держали ее — только руки, его пальцы, глубоко впившиеся в ее ягодицы, пока он продолжал все лизать, сосать и лизать. Она опустилась лишь только для того, чтобы быть притянутой обратно, раз за разом испытывая оргазм, второй, четвертый, пятый. Все тело охватила сильная дрожь. У нее едва хватало сил держаться за него. Он, наконец, смилостивился и поднял голову.

Осторожно поддерживая ее левой рукой, правой он исследовал внутреннюю поверхность бедра, опускаясь ниже.

— Мой Бог, — его голос казался хриплым, слегка восхищенным. — Ты влажная до самых коленей.

Чарльз подвинул Элейн обратно, по мягкой траве, пока она не почувствовала, что коснулась шершавой коры дерева. Он поставил ее на ноги, подхватив под ягодицы.

— Обхвати меня ногами, — просипел он.

Собрав все свои силы, она постаралась обхватить ногами его талию. Ее горячее влажное тело было широко открыто. Он немедленно вошел в нее, легко скользнув внутрь, причинив лишь незначительную боль в первый момент.

— Ох! — задохнулась Элейн. Ее полуприкрытые от изнеможения глаза широко раскрылись. Она была уверена, что уже не в состоянии почувствовать хоть какое-то влечение. Он доказал, что она заблуждалась. Ее словно пронзило током.

Чарльз улыбнулся своей самой сексуальной улыбкой.

— Ох? — передразнил он, голос звучал грубо и сипло, осторожно надавив глубже и возвращаясь обратно. — Это все, что ты можешь сказать?

Медленно, дюйм за дюймом, он практически вышел из нее.

— Всего лишь несколько минут назад ты была так говорлива. Осмелюсь сказать, что будь я хуже воспитан, меня, действительно, шокировал бы твой словарь. Как например..

Элейн извивалась, но он оставался внутри нее.

— Чарльз, пожалуйста! — в конце концов она стала умолять его. Если она не получит его, всего целиком, то умрет. — Чарльз, больше, дай мне больше, пожалуйста. Я хочу почувствовать тебя внутри, всего тебя, ох, пожалуйста, пожалуйста, войди в меня!

От силы его толчка Элейн шумно выдохнула и со всей силы вцепилась в него, не в состоянии сделать что-то еще. Ей казалось, что она поглотила его всего целиком; тело со всей жадностью, на которое было способно, принимало его в себя. Она чувствовала, как он стремится быть полностью проглоченным, как будто пытался достигнуть самой глубины ее души. Когда Элейн захлестнула волна оргазма, она поняла, что никогда в своей жизни не ощущала себя единым существом с кем-то еще, с общей плотью и единым дыханием.

Чарльз положил лоб ей на плечо. Пальцы нащупали то место, где были соединены их тела.

— Замечательно, — прошептал он, поднимая голову. — Соединение мужчины и женщины — самая прекрасная вещь на земле. Никогда не позволяй никому доказывать тебе обратное, — горячо прибавил он.

Глядя в эти прекрасные, полные морской синевы глаза, Элейн верила всему, что он говорил.

— Почувствуй это! — все еще поддерживая левой рукой ее под ягодицы, другой он снял ее правую руку со своей шеи. Чарльз направил их сплетенные руки к месту, о котором говорил.

— Почувствуй нас!

Она была горячая, мокрая и скользкая. Его плоть погружена в нее. Основание его члена было горячим, влажным и скользким от нее, от него. Он направил их пальцы вдоль его плоти, внутрь нее. Она была полностью открыта для него, для них. Ноздри Элейн расширились.

Лицо Чарльза смягчилось. Он отпустил ее руку. Она сразу почувствовала одиночество, когда их пальцы разъединились. Он легонько поцеловал ее в губы.

— Ты моя жена, Морриган. Все, что мы делаем вместе с тобой, хорошо и правильно. «Муж да прилепится к жене своей». Никогда не забывай этого. Никогда не забывай ощущение нашего слияния. Вместе. Одно тело. Одна плоть. Прошу тебя, если ты когда-нибудь усомнишься в святости нашего брака, поделись этим со мной. Хорошо?

Элейн была осторожно опущена на землю. Чарльз выскользнул из нее. Влага на ее бедре была прохладной и скользкой. Она опять почувствовала пустоту и одиночество, от которых хотелось выть во весь голос.

— Черт! Я же собирался использовать методы для предотвращения наступления беременности. Я понял, что не могу насытиться тобой. Мне бы хотелось, чтобы ты забеременела не раньше, чем через год. Совершенно очевидно, беременность будет препятствовать нашим маленьким сексуальным развлечениям. Есть еще так много неисследованных вещей. Давай-ка попробуем кое-что сделать сейчас, надеюсь, так мы уменьшим вероятность зачатия.

Чарльз потянул Элейн назад к ручью и завел в воду.

— Что ты делаешь! — она вырывалась из его рук — вода оказалась ледяной!

Он засмеялся.

— Пошли! Я обещал, что никогда не сделаю тебе ничего такого, чего бы я не сделал себе.

Не успела она что-либо возразить, как он опустился на колени посередине ручья, увлекая ее за собой. Чарльз сел на корточки так, что вода покрыла его гениталии. Его глаза расширились. — Вот черт!

Элейн захихикала.

— На твоем месте я бы не смеялся, — предупреждающе заявил он, плеснув водой ей на грудь.

У Элейн перехватило дыхание.

— Точно говорю. И будет еще холодней, если я опять плесну на тебя, — добавил он. Он коснулся ее ног и широко развел их.

Ее таз погрузился в ледяную воду. Элейн завизжала.

— Тише!

Чарльз просунул под нее руку. Элейн вновь завизжала и непременно бы выпрямилась, если бы он не удерживал ее другой рукой за плечо. Его пальцы скользнули в нее, заставляя открыться. Ледяная вода хлынула внутрь тела.

— Ты совсем тупой? — закричала она, внезапно замерев, услышав эхо голоса, который произнес сленг двадцатого века.

Маленькие огоньки танцевали в его глазах.

— Какие странные эвфемизмы ты иногда выдаешь. Я говорил тебе, что хочу предотвратить зачатие. Я не могу достать сперму обратно, так что придется заморозить ее.

К тому времени, когда он закончил с Элейн, та уже полностью окоченела.

— Не беспокойся, — смеясь, произнес он. — Обещаю, что согрею тебя ночью.

Элейн наградила его громким взрывом смеха, когда он выудил из ручья свои бриджи и на них из всей застежки оказались только две пуговички. Он бросил на нее потешный взгляд.

— Я женат на буйной помешанной, — шутя произнес он.

Смех мгновенно прервался. Мэтью считал Элейн таковой. И как говорилось в записке, Мэтью любил Элейн. Что бы сделал Чарльз в подобных обстоятельствах?

Платье Элейн вымокло насквозь. Было на редкость холодно для этого времени года. Правда, она вспомнила, как однажды в Чикаго весной пошел снег. Она поспешно направилась в сторону дома, получив одобрение от Чарльза, пока тот прикидывал, как получше закрепить брюки, чтобы они не сваливались с него. Вскоре он нагнал ее.

— Кто пишет записки? Кейти сказала, что ты уже получила целых три штуки.

Губы Элейн сжались. Черт бы побрал эту Кейти! Могла ли она хоть когда-нибудь держать свой рот на замке? Просто необходимо поскорей выдать эту девицу замуж за камердинера, если Элейн хочет иметь частную жизнь.

— Морриган, я задал вопрос. Кто написал записки?

— Никто, — она споткнулась, зацепившись ногой за кончик коряги.

Чарльз поймал ее.

— Не неси чепухи, — резко сказал он, синие глаза сверлили ее взглядом. — Это один из твоих злобных родственников?

Элейн молчала.

Синие глаза смягчились.

— Морриган, тебе двадцать один год. Ты сейчас женщина. Во всех отношениях. Моя женщина. Они не смогут причинить тебе боль. Ты свободна. Ты не должна слушать их неискреннюю болтовню, всякие набожные глупости. То, что между нами происходит, — это никого не касается. Они не смогут разрушить это, если ты не позволишь.

Мозг Элейн тупо зафиксировал последнюю информацию о Морриган. Записки выглядели так, будто были написаны не двадцатиоднолетней девушкой. Казалось, их автор старей и хитрей самой Медузы Горгоны.

При входе в дом они столкнулись с выводком Боули. Те, как обычно, светились решимостью покритиковать в самый неподходящий момент. Миссис Боули презрительно шмыгала носом, Пруденс свирепо смотрела, а Мэри выглядела загадочно.

— Вы пропустили обед, — произнесла миссис Боули. — Ты всегда была дурной девчонкой. Взгляни на себя! Вы выглядите так, как будто вывалились в луже, что в общем-то характерно при твоей сомнительной репутации!

Чарльз взял Элейн под локоть.

— Это именно то, чем мы и занимались, миссис Боули. Хотя я бы не стал описывать мою репутацию, как сомнительную. Прошу простить нас. Мы совершенно вымокли и если не переоденемся, то можем простудиться.

Элейн погрузилась в свои мысли, когда второй раз на дню принимала ванну. Бедная Кейти — девушке пришлось сильно потрудиться, таская воду туда и обратно. Она задумалась, а кто таскал воду Чарльзу? Фриц? Она надеялась, что он. Кейти пошло бы на благо, если, как надеялась Элейн, маленький головастик тоже выматывал себя работой. Элейн погрузилась в воду. Кейти снова добавила горькой соли. Как же ей хотелось, чтобы Чарльз был рядом с ней, чтобы согреть то, что он заморозил.

В течение ужина Элейн внимательно изучала полностью собравшуюся семейку. Цветы, стоящие в центре стола, были коротко подрезаны, поэтому всех присутствующих за столом было хорошо видно. Мистер Боули, к несчастью, тоже присутствовал. Он сидел между Элейн и миссис Боули, взирая на все происходящее с явным презрением, собственно как и в прошлый раз. Без сомнений миссис Боули нашла время проинформировать его насчет скандального поведения племянницы.

Элейн вздрогнула. Видел ли кто-нибудь сегодня их с Чарльзом в ручье?

Ведь кто-то же заметил их в тот день, когда они отправились на пикник. Записку сунули ей под дверь перед тем, как она отправилась ужинать в тот же вечер. Как отвратительно!

Ни миссис Боули, ни ее свита не выглядели так, будто наблюдали, как кто-то занимался любовью. Она вообще сомневалась, что миссис Боули когда-либо занималась сексом. Вероятно, ее дочерей подбросили ей в капусту. Боули, безусловно, выращивают на своем огороде овощи всех форм и размеров. Элейн сделала глоток вина, торопливо подавив зевок. Чарльз бросил на нее понимающий взгляд. Щеки Элейн вспыхнули из-за того, что он знал о причине ее изнеможения. Он взял колбасу с блюда, что предложил лакей. Поднеся ко рту целый кусок, медленно откусил самый кончик. Почему, подумала Элейн, смущение приходит тогда, когда уже все произошло? Она бы никогда в жизни не сделала ему то, что сделала, если бы тогда воспринимала окружающую действительность так, как сейчас.

Элейн наблюдала, как дядя Морриган режет колбасу на кусочки. Морриган подразумевала, что занималась с ним оральным сексом.

Элейн поспешила подавить в себе рвотный рефлекс, снова глотнув вина. С огромным удовольствием она отвергла блюдо с сосисками, которое предложил лакей.

Этим вечером ее фужер был поистине бездонен. После пятого бокала ей показалось, что Чарльз окружен теплой, уютной аурой. Что он имел в виду, когда говорил о методах контрацепции? И как они решали подобные вопросы? Точнее решают? К лучшему или к худшему, но она ощущала себя так, как будто была на своем месте, в своем времени.

Мысль добавила к разгоряченным от вина щекам дополнительный жар.

Чарльз и мистер Боули после ужина задержались с портвейном. Элейн мрачно возглавляла выводок женщин Боули на пути в серебристо-голубую гостиную. Она решила, что настало время выяснить, что из себя представляет настоящая Морриган.

— Чаю, тетя? — спросила Элейн.

Миссис Боули с возмущением протянула чашку. Она не простила Элейн того унижения, когда Чарльз разжаловал ее с поста главной разливальщицы. Элейн покорно положила четыре кусочка сахара и полную ложку сливок.

— Ну, прям как леди сейчас, — с насмешкой произнесла Пруденс. — Мы видели, как ты вернулась с лордом Арлкоттом сегодня. Как ты смеешь показываться на глаза после того, как разыгрывала перед ним шлюху?

Действительно, разговор начистоту. Как там говорится? Дай ему веревку, и он сам на ней повесится.

— Еще чаю, Пруденс? — тихо спросила она.

— Мне еще, — ответила Мэри.

— Нашла себе другого пастуха! — закричала Пруденс.

— Пруденс! — миссис Боули выглядела шокированной. На самом деле, шокирована была Элейн.

— Это правда! — запротестовала Пруденс. — Ты знаешь, что она из себя представляет! — Младшая дочь указала на Элейн. — Ты знаешь, что она делала. Как мы можем сидеть здесь и позволять ей прислуживать нам, как будто она ни при чем?

Элейн взяла себя в руки, стараясь медленно и отчетливо произносить слова.

— А что я делала, Пруденс?

Пруденс зашлась в истерическом смехе.

— Ты еще спрашиваешь!

— Молчать, Пруденс Энн Боули! Чтоб я не слышала больше от тебя ни слова!

— Это полностью ваша ошибка не говорить начистоту, мама! Посмотри на нее! Она вышла замуж за знатного лорда, в то время как за мной и Мэри ухаживают местные парни! Как ты могла позволить ей выйти замуж? Ее следовало держать под замком! Она убийца!

В венах Элейн застыла кровь. По телу поползли мурашки, как будто пытались убежать от нее. Убийство! Распущенность! Кровосмесительство!

Миссис Боули пристально уставилась на Элейн, ее глаза были холодны и бессердечны.

— Моя дорогая, уверяю, твоя кузина получит все, что заслужила.

Элейн почувствовала, что ее затошнило. От миссис Боули. Она вспомнила яростный взгляд тетки Морриган, когда Чарльз не взял Мэри и Пруденс на прогулку.

Элейн резко поднялась на ноги. Ей показалось, что тело распадается на кусочки. Это правда. Какая грязь! Тело Элейн в двадцатом веке было захвачено сексуальной извращенкой и убийцей. А она, Элейн, сейчас находилась в теле этой девушки.

Элейн поднялась по ступенькам и без помех достигла своей комнаты. Через двери, ведущие на балкон, проникал лунный свет, и она стала любоваться его игрой. Со стороны тахты доносилось мерное похрапывание служанки.

Боули деловито копался в миске орехов.

Чарльз нетерпеливо разглядывал тусклый свет луны, висевшей аккурат над плешивой головой. «Точно тупой», — подумал он. Морриган использовала это слово в ручье. Тотчас же Чарльз вспомнил холодную воду и ее горячее тело. Приготовил ли Фриц лимонный сок так, как он инструктировал его?

— Вижу, вы вполне окрепли, чтобы вынести поездку, — резко выдохнул он.

— Милорд? — коротенькие пальцы перестали шевелиться. Блестящие маленькие глазки-бусинки горели из складок обвисшей кожи. Прямо как у белки, заметил Чарльз, неожиданно развеселившись от такой мысли. Он бросил беглый взгляд на пустую миску из-под орехов. — Так как? У вас превосходный аппетит, — он мысленно прикинул количество еды, поглощенной этим вечером, — хватило бы для дюжины людей. — Улучшился цвет кожи. Неужели это не говорит о состоянии вашего здоровья?

— Мне вредны физические нагрузки.

— Действительно, — Чарльз иронически выгнул одну бровь. — Тогда и в самом деле, вам лучше всего вернуться в Корнуолл, где гораздо меньше искушений.

— Это в точности соответствует моим намерениям, милорд. Моя племянница — хрупкий ребенок…

Левая бровь Чарльза присоединилась к правой. Ненасытную женщину, которая раз за разом принимала его страсть, нельзя было назвать ни «ребенком», ни «хрупкой».

— …и ее следует оградить от мирских утех. Однако полагаю…

— Вы исчерпали мой лимит вежливости, Боули. И у вас может ухудшиться здоровье. Я достаточно долго терпел весь этот разговор. Морриган — моя жена и останется таковой. Конец дискуссии. Завтра я лично проконсультируюсь с лекарем. Мы втроем сможем решить, каким видом транспорта будет безопасней всего воспользоваться, чтобы добраться вам до Корнуолла в добром здравии. А сейчас, с вашего позволения, я должен уделить внимание решению более неотложных дел.

Например, подумать о дальнейшем образовании своей жены.

Миссис Боули с двумя дочерьми находились в гостиной. Все трое непривычно молчали, как будто в рот набрали воды. Он надеялся, что, в конце концов, Морриган устроила им взбучку, которую они заслужили.

— Где моя жена?

— Ваша жена… — миссис Боули подняла на Чарльза полные гнева глаза.

— Неважно, — Чарльз с неприязнью осмотрел женщину, которая с тех самых пор, как заявилась сюда, презрительно и насмешливо обращалась с его женой. Кроме того, ее манера поведения за столом говорила о том, что она, должно быть, воспитывалась в свинарнике. Ему пришлось прервать ужин, чтобы отгородиться от крошек еды, которые, казалось, вылетали всякий раз, стоило ей только открыть рот. Восхищение, которое он испытывал к своей жене, возросло. Морриган, в отличие от Хэтти, была не такой, как эти лицемерные свиньи.

— Вижу, она посчитала самым лучшим решением уйти.

Мягкий храп распространился по всей комнате Морриган. Чарльз улыбнулся, улыбка стала еще шире, когда он понял, что причиной храпа является не леди, а служанка.

Бедная женушка!

Ей просто необходимо перебраться к нему в постель, чтобы поспать в тишине.

Морриган пристально глядела на него из тени на кровати. Шелковый балдахин был распахнут, распущенные черные волосы резко контрастировали с белой подушкой. Руки лежали поверх одеяла, золотое кольцо блестело в темноте.

Чарльз почувствовал себя беззащитным, от этого ему стало не по себе. Сегодня днем она потянулась к нему. Каков же будет ее ответ ночью?

Морриган подняла руки.

Приглушив восклицание, он откинул одеяло и сгреб ее в охапку. В его комнате, освещенной канделябрами, стоящими с каждой стороны кровати, было тепло. Слева на ночном столике стояла маленькая мисочка — воздух спальни был пропитан запахом лимона.

Удовлетворение Чарльза было полным. Фриц следовал инструкциям, изложенным в записке. Он поставил Морриган на ноги и через голову стянул с нее ночнушку. Она молча наблюдала, как он раздевается, бросая свою одежду куда ни попадя. Он до смешного чувствовал себя безоружным, ожившая плоть налилась, как молот на наковальне.

Она медленно, нерешительно двинулась навстречу ему. Чарльз готов был вечность ждать ее прикосновений.

А когда получил их, у него чуть не подогнулись колени.

Морриган наклонила голову, темные волосы упали шелковым покрывалом.

— Что является третьим источником получения наслаждений marmas?

Он сжал веки, почувствовав резкий приступ желания обладать женой, — он был сродни боли.

— Чарльз?

Он открыл глаза. В настороженном взгляде Морриган читался налет одиночества с оттенком боли. Он обеими руками обхватил ее лицо.

— Это, — вымолвил он.

Нежно взяв ртом ее нижнюю губу, он долгое время кусал и посасывал ее. У нее был вкус вина с имбирем — такой родной вкус.

Он выпустил губу — та покраснела, припухла и дрожала. Для него. Только для него.

— И это, — добавил он.

Ее рот был готов вместить его язык целиком. Он поглаживал ее язык своим, втянув к себе в рот, посасывая его, как губу. Она тяжело вздохнула, глубокий и влажный звук проник к нему внутрь. Когда он оторвался, она вскрикнула, попытавшись вернуть его обратно.

— Подожди, милая. Минутку.

Он откинул покрывала с кровати, уложил ее на спину, затем направился к стоящей на ночном столике миске. Широко разведя ее ноги, он сел между ними, скрестив свои ноги в позе лотоса.

— Что ты делаешь?

Чарльз улыбнулся. Сейчас этот голос был горячим и сиплым, а не ледяным и безразличным. Он выудил губку, слегка отжав ее в миску.

Морриган с подлинным любопытством наблюдала за ним. Она доверяла ему, с ликованием заметил Чарльз. Она всем телом доверяла ему.

— Что это? — тихо спросила она.

Чарльз одарил ее дьявольской ухмылкой.

— Губка, — сказал он, — вымоченная в лимонном соке. Вообще-то обычно используют в этих целях уксус, но на Дальнем Востоке предпочитают лимонный сок. И я, по правде сказать, предпочитаю вкус лимона, а не уксуса. Сейчас.

Он приблизился, разведя ноги еще шире.

— Согни колени, нет, выше. Держи их раздельно.

Он аккуратно развел складки плоти и ввел губку, вымоченную в лимонном соке. Она инстинктивно сжала мышцы.

— Не делай так, — сказал Чарльз. — Через секунду ты ее уже не почувствуешь. Равно как и я. Расслабься, любимая.

Он начал проталкивать губку внутрь тела. Через мгновение она уже была вставлена, невзирая на протестующие мышцы.

Он сел на корточки и осмотрел припухшие губы. Тонкая струйка лимонного сока смешалась с ее собственной блестевшей влагой.

— Как ты себя чувствуешь?

— Фаршированной, — немедленно ответила она, уставившись распахнутыми глазами в темные глубины его глаз. — Как каплун. [22]

Морриган внезапно показалась неуверенной.

Чарльз рассмеялся, получая все большее и большее удовольствие от ее необычного чувства юмора.

— Вообрази, как будешь себя чувствовать, если вместо губки внутрь тебя ввести лимон. В Китае отдается предпочтение именно фрукту.

Ее глаза расширились.

— Возможно, мы как-нибудь попробуем, когда я со временем сумею слегка обуздать свой пыл. Бедному Дэймону, без сомнения, будет трудно смотреть на нас за обеденным столом после того, как придется извлекать лимон из твоего лона.

Его руки скользнули по икрам, обхватывая колени и отнимая их от груди.

— Мы можем поговорить позднее, — сказал он, нюхая ее. — Я говорил тебе, что у тебя самый прелестный клитор, какой я когда-либо видел? Тоже относится и к соскам, налившимся и большим, как будто созданным специально для мужского рта. М-м-м, мне нравится вкус лимона, — он лизнул кислый сок, немного вытекший из нее.

Морриган рассмеялась.

Он поднял голову, не понимая ее смеха.

— Что?

— Лимонный сок, — сказала Морриган, — надеюсь, ты вытащил все зерна из фрукта?

— Не беспокойся, дорогая, — ответил он, сверкнув зубами. — Я это особенно подчеркнул Фрицу.

Он разразился смехом над залившим ее от ушей до самых кончиков ног ярко-красным румянцем. И ущипнул ее за палец ноги, прежде чем вернуться к соблазнительно кислому лимону и горячей, влажной женщине.

Глава 23

Матрац прогнулся. Элейн перекатилась следом, рука потянулась к теплому мускулистому телу. Но как только она дотронулась до него, он выскользнул прямо из-под пальцев. Она распахнула глаза.

Чарльз стоял около кровати и потягивался. Элейн залюбовалась силой и игрой мускулов.

— Красивый здесь именно ты, — прошептала она.

Он повернулся. Улыбка осветила сильно загоревшие черты его лица.

— Ну спасибо, миледи, хотя возьму на себя смелость не согласиться. Я пытался не разбудить тебя. Возвращайся спать. — Синие глаза озорно сверкнули. — У тебя была трудная ночь.

Элейн покачала головой. Волосы заскользили из стороны в сторону по шелковой наволочке. Она не хотела спать. Картины черной сожженной плоти и проповеди Мэтью наводняли ее сны.

— Тогда давай вместе примем ванну и позавтракаем. Позже мы можем поехать посмотреть, как идет ремонт в домах арендаторов.

Вдвоем, подальше от угроз миссис Боули! Элейн хотела было поддаться сиюминутному порыву радости, однако схватила покрывало. Для застенчивости немного поздновато, однако в холодных лучах утра было унизительно осознавать свои маленькие недостатки — небритые ноги и безудержные реакции. Чарльз наклонился и поднял длинную шелковую ночную рубашку с пола. Элейн с благодарностью приняла ее, изгибаясь и ерзая под шелковым покрывалом. Когда она начала падать с кровати, то взвизгнула от возмущения.

Чарльз поймал Элейн, прежде чем та скатилась на пол, задницей вперед, в лавине шелка. Он слегка поцеловал ее в губы, один из трех marmas, как теперь она знала.

— Не стоит бороться за то, что я сам охотно отдам, — пробормотал он.

Элейн попыталась отпрянуть, но Чарльз просто притянул ее поближе. Поцелуй углубился, вовлекая губы и язык. Она позабыла о таких несущественных вещах, как небритые ноги, погружаясь в пучину одной из своих безудержных реакций.

Чарльз ласкал ее женскую сущность; подушечки кончиков пальцев были шершавы в противовес ее гладкой, упругой плоти. Следующий миг принес резкий хлопок — жалящее приложение этой теплой, мозолистой руки пришлось поперек упругой кожи ее обнаженных ягодиц.

Элейн взвизгнула и отскочила, освобождаясь. Чарльз засмеялся. Она обернула длинную шелковую ночную рубашку вокруг тела и прошла на негнущихся ногах к соединяющей двери. Губка чувствовалась… там, теперь, когда Элейн обрела свободу передвижения, если так можно выразиться.

Он дошел до двери раньше Элейн и небрежно прислонился к ней во всем своем обнаженном великолепии.

— Куда направляешься?

Она отвела глаза. Не было ни одной частички, о которой он бы не знал в ее теле, ни одной частички, которую она не знала бы у него. Тогда почему же, стоит ему лишь прикоснуться к ней, и она вспыхивает огнем, тогда как он всегда кажется спокойным и контролирующим себя?

— Принять ванну.

Его глаза сверкнули.

— Замечательно. Я как раз сам собирался принять ванну. Ты не присоединишься ко мне?

Элейн бросила выразительный взгляд в угол комнаты. Она прекрасно знала, что Фриц не носил наверх воду для ванной. Над позолоченной японской ширмой не вился пар.

— Вижу, миледи нужно убедить.

Он аккуратно сдернул длинную шелковую ночную рубашку с ее тела. Комната наклонилась и повернулась. Элейн задохнулась, когда посмотрела вокруг с другой точки зрения — находясь высоко на руках лорда. Она ощущала тяжелый шлейф своих волос, маятником колеблющихся взад и вперед.

— Нет, нет, прекрасная леди, меня это не затруднит, даже если ты станешь весить больше, чем моя лошадь.

Это было подлым. Приуменьшением. Без сомнения, именно так он бы и подумал о ее теле двадцатого столетия.

Чарльз мягко опустил Элейн на ноги позади японской ширмы. Ванны там не оказалось. Она уставилась на дверь, которую скрывала ширма. Мышцы шеи напряглись, чтобы помешать ему поднять ее подбородок.

— Эй, я только дразнился. Ты легкая, как перышко. Я мог бы носить тебя весь день. Я буду носить тебя весь день. Мы оставим лошадей в конюшнях. Я даже впрягусь в седло и уздечку, пойдет?

Интересная мысль. Ехать на нем верхом. В голове всплыла недавняя иллюстрация: прекрасная индийская дева, восседающая на темнокожем индийце.

Теплые губы слегка нажали на ее губы. Элейн отдернула голову. Заботливый взгляд на лице Чарльза быстро сменился недовольством.

— С конями не целуюсь, — надменно произнесла Элейн.

Юмор заискрился в синих глазах.

— У тебя общее с ними только скачки, да?

Он открыл скрытую до этого дверь.

— Пошли, ты, маленькая поклажа!

Глаза Элейн расширились. Она шагнула внутрь. У Чарльза была ванная. Настоящая ванная! С очень незначительными отличиями от аналога из двадцатого столетия. Белый фарфоровый туалет отличался от современного лишь в одном — бачок висел у потолка. Раковина была установлена на деревянной тумбе с зеркалом наверху. Ванна была очень большой. С затычкой. И сливом. У раковины тоже была пробка. И слив. У туалета была цепочка. И рулон туалетной бумаги. Огонь радостно пылал в маленьком камине напротив туалета. Пар поднимался от наполненной ванны.

Чарльз указал на унитаз, основа которого была сформирована в форме дельфина.

— Надо?

Элейн было нужно, но недостаточно сильно, чтобы воспользоваться этим прямо перед ним. Он не испытывал подобных приступов смущения.

Жар распространился по лицу, когда она наблюдала за его небольшими напряженными ягодицами, пока он стоял спиной к ней. Он поднял деревянное сидение. Всплеск воды о воду. Знакомо забулькало, когда он потянул за цепочку.

Он неторопливо склонился над раковиной и вымыл руки. Затем, открыл боковой ящичек шкафа, вынул зубную щетку и жестяную коробочку, похожую на те, в которых раньше продавался зубной порошок. Он высыпал немного белого порошка на ладонь, увлажнил зубную щетку и опустил влажные щетинки в порошок.

И продолжил энергично чистить зубы.

Зубной щеткой.

Элейн в течение прошлого месяца чистила зубы тряпочной мочалкой и мылом. Мало того, что у него была зубная щетка, у него была еще и ванная. С проточной водой и туалетом, более чем в двенадцати дюймах от земли.

Элейн молча пыхтела, разрываясь между смущением от того, что он воспользуется ванной прямо перед нею, и яростью из-за того, что у него была ванная. Все то время, когда она травилась мылом и корячилась над ночным горшком, не говоря уже о том, что от почтовой бумаги выступила сыпь, он…! И Кейти! Служанка проклинала разламывающийся позвоночник, таская воду вверх и вниз для ванны миледи.

Элейн поняла, что Чарльз наблюдает за ней в зеркало, ополаскивая рот со стаканом воды. Повернувшись, он улыбнулся. Холодные огоньки сияли в его глазах.

— Ты могла бы пользоваться со мной всем этим уже больше года, Морриган. Я не ожидал, что ты будешь жить в своей спальне.

Чарльз ступил в ванну и откинулся на бортик, являя собой прекрасную картину сибаритствующего декадента. Не открывая глаз, он властно протянул руку.

— Присоединяйся. Я устал иметь дело с твоими глупыми предрассудками. Ты долго водила нас за нос.

Элейн осторожно приняла руку и ступила в ванну. Вода оказалась немного горячее, чем она любила. Они станут похожими на вареных раков. Она повернулась, опускаясь спиной к затычке, чтобы лицезреть мужчину, который выглядел скорее спящим, нежели бодрствующим. Так обманчиво. Едва тело коснулось воды, как она оказалась аккуратно развернутой и прижатой к волосатому мужскому телу вместо гладкого фарфора. Он обхватил ее за талию и притянул спиной к своей груди.

Они погрузились в молчание. Элейн никогда прежде не принимала с мужчиной ванну, никогда не думала, что такая степень близости могла существовать вне сексуальных объятий. Пар волнистыми узорами поднимался вокруг. Огонь в камине вспыхивал и потрескивал; горящие дрова добавили дымного аромата к густой влажности. Она чувствовала, как поддается горячей воде, мягко плещущейся с боков и около чрева, напряженной груди и живот, ритмично поднимающимся и опадающим под шеей и спиной. Длинные пряди волос, плавающие вокруг, приятно щекотали. Веки опустились. Руки Чарльза стали тяжелее, как будто он, как и она, был убаюкан и собирался заснуть.

— Милорд, я принес горячей во… Милорд!

Глаза Элейн распахнулись. Фриц стоял в дверном проеме, держа ведро дымящейся воды. Элейн подумала, что его лицо такое же красное, какими должны были быть их с Чарльзом телам.

Элейн попыталась встать. Чарльз вернул ее на место, одна рука утешительно скрыла грудь. Она, придав ладони чашевидную форму, прикрыла другое стратегическое место.

— Чувствую, что теперь придется купить одну из этих неприглядных нагреваемых газом ванн. — Чарльз вздохнул. — Однако будь любезен стучаться, прежде чем войти в комнату, Фриц. Морриган, прекрати извиваться. Фриц, закрой глаза и добавь горячей воды, прежде чем эта остынет.

— Но… но милорд, как я могу лить воду с закрытыми глазами?

— Мы дадим тебе знать, если ты ошпаришь нас, Фриц, — сказал Чарльз сухо. — Ради всего святого, приложи мозги! Лей в тот конец, где находятся наши ноги.

Горячая вода шумно полилась в ванну; Элейн отдернул ноги от струи. Лицо Фрица сморщилось так, что он стал похож на куклу-малыша с капустной грядки [23]. Элейн последовала его примеру и закрыла глаза. Маленькая, мстительная часть души ликовала, что камердинер должен был носить горячую воду для ванны милорда.

Это меньшее из того, что ему следовало бы вытерпеть за то, как он обращался с Кейти.

— Молодец. А теперь подай мне мыло и тряпку. — Рука, обнимающая талию Элейн, поднялась. Незащищенная плоть покрылась гусиной кожей. Особый аромат, который она привыкла ассоциировать с Чарльзом, окружил ее.

— Нет, имей немного воображения, Фриц. Мы же не хотим, чтобы ее светлость пахла сандаловым деревом, не так ли? Дай нам что-нибудь менее пахучее.

Несколько секунд спустя дверь закрылась. Чарльз откровенно вздохнул. — Какая жалость. Я бы мог оставаться здесь весь день. Однако осмелюсь предположить, что Фриц скорее умрет, чем принесет нам еще раз горячей воды. Приступим, миледи.

Элейн переместили в сидячее положение.

— Приподними волосы. — Он намылил ее спину и плечи, сразу за мылом последовало освежающее прикосновение влажной мочалки. Бесцеремонно повернув ее в ванне так, что она оказалась лицом к нему, он энергично вымыл ей руки и груди. — Приподними ногу.

Элейн смиренно приподняла небритую ногу.

— Другую.

Когда она начала вырываться, он кротко позволил ей ускользнуть к крану.

— Потом. У нас целый день впереди. Кстати, в следующий раз, когда ты захочешь удалить любые волосы, я бы посоветовал тебе пользоваться депилятором. Это намного эффективней и намного безопасней.

Элейн стала краснее рака. Итак, он заметил. Она вспомнила его блуждающий язык. Как же он мог не заметить? Более безопасно для кого? Она размышляла, поглощенная воспоминаниями о банальной работе, проделанной с ее подмышками лезвием опасной бритвы. Для него или для нее?

Было довольно смешно наблюдать, как Чарльз моет подмышки, грудь, высовывает сначала одну волосатую ногу, затем другую. Он встал на колени и намылил гениталии. Элейн с интересом наслаждалась первым беглым знакомством с необрезанным мужчиной.

Хорошо, она уже видела этого мужчину, более чем видела, но то было в состоянии возбуждения, когда он выглядел почти таким же, как и обрезанный человек. Он оттянул крайнюю плоть и промыл головку под карманом кожи.

Чарльз сел обратно в воду.

— Теперь ты.

Элейн уставилась на него с непониманием.

— Приступай.

Элейн поднялась на колени для самого всестороннего мытья, которое у нее когда-либо было. Она поежилась, когда он настоял на мытье абсолютно повсюду — и между губами, и между ягодицами. Когда ее сполоснули к его удовлетворению, она с благодарностью опустилась назад в воду.

— Нет. — Немедленно он ухватился за ее бедра, ставя обратно на колени. — Ты ничего не забыла?

Он проник рукой между ног и потянул. Губка заскользила, натягивая по пути чувствительную кожу. Было такое чувство, будто она увеличилась раза в два по сравнению с тем, какой была вчера вечером. Губка застряла на выходе, напоминая собой тампон, вот почему Элейн никогда ими не пользовалась. Они просто были не той формы, чтобы выйти.

Его глаза сузились. Он мягко дернул за ленту и слабо улыбнулся продолжающемуся сопротивлению. Чарльз поднял другую руку и слегка коснулся той части Элейн, которую хвалил вчера вечером за то, что та была полностью готова для него.

— Не сопротивляйся, любимая, — прошептал он.

Синие глаза пронзали ее взглядом, говоря об еще больших количествах губок, удовольствиях, которые будут, удовольствиях, которые предоставила эта губка. Элейн разомлела. Губка легко вышла. Аромат лимона окружил их. Он ополоснул ее бедра, смывая остатки спермы, вытекшие вместе с губкой, затем наклонился и погрузил свою голову в ее влажную плоть. Чарльз глубоко вдохнул, перед тем как резко начал вставать, доставая их обоих из воды.

Он был в таком состоянии, когда обрезанные и необрезанные мужчины выглядят одинаково.

У Элейн пересохло во рту.

Чарльз усмехнулся.

— Не будет ли удивлена кухарка, если в следующий раз, когда она подаст тарталетки с лимоном, я изнасилую тебя прямо на обеденном столе?

Он отправил Элейн в ее комнату, чтобы Фриц мог побрить его.

— Я не доверяю Фрицу с бритвой, когда ты рядом.

Элейн, полусонная и мечтательная, позволила Кейти одеть себя. Угроза того, что она снова услышит враждебно голос Морриган, поблекла. Сексуальное насыщение было эффективнее принятия валиума. Не то, чтобы она когда-либо принимала это лекарство. Его принимала секретарь Элейн, и казалось, что ту ничто не может обеспокоить.

Кейти зашнуровала корсет Элейн.

— Ммм, мэм, это, должно быть, новые духи от лорда? Они пахнут очень хорошо. Как лимоны, точно.

Тело Элейн стало ярко-красным. Стало легче, когда Чарльз вошел, чтобы сопроводить ее в столовую. Облегчение было недолгим. Боули собрались за столом для завтрака.

Мэри подняла голову при их приближении. Она бросила взгляд на буфет.

— Ммм, лимонные тарталетки! — вскричала она нетерпеливо. Она вскочила на ноги и побежала к буфету. — Я чувствую запах лимонных тарталеток! — кричала она раздраженно. — Я уверена, что чувствую запах лимонных тарталеток!

Чарльз прыснул со смеху.

Мистер Боули обезглавил лосося и отправил голову в рот.

— Возможно, они готовят тарталетки к чаю, дорогая.

Чарльз расхохотался. Элейн сердито посмотрела на него. Он смеялся, пока слезы не потекли из глаз. Боули уставились на него так, как будто он сошел с ума. Затем они пристально посмотрели на Элейн, как будто это она заставила его потерять рассудок.

Она развернула свою салфетку и поместила ее на колени. Чувствуя страшную потребность взбодриться, она проигнорировала предполагаемую любовь Морриган к чаю и потянулась к кофейнику.

— Миледи! — Лакей Джейми опустился на колени возле стула.

Элейн с удивлением взглянула на человека в парике. Даже учитывая, что она была в этом столетии меньше месяца, она была уверена, что лакея при исполнении служебных обязанностей считали немногим большим, чем предметом мебели. Таким же глухим и немым.

Боули замолчали, застыв с разинутыми ртами. Брови Чарльза поднялись.

— Миледи, вы уронили это.

Лакей протянул свернутый листок бумаги.

Элейн неуместно вспомнила комментарий Кейти о том, как глупо смотрятся лакеи в своих париках.

Боули с любопытством уставились на Элейн. Лицо Чарльза приняло холодное отстраненное выражение; уголок губы приподнялся к шраму. Лакей упорствовал, хладнокровно протягивая записку.

Сейчас ты должна понять, если ты не дашь мне то, что я хочу, я продемонстрирую лорду Арлкотту, что ты — не я.

Как она могла забыть последнюю записку? Элейн выдавила улыбку на своем лице.

— Спасибо. — Она оцепенело взяла чертов листок бумаги.

Лакей легко поднялся на ноги и вернулся на свое место у буфета, будто разрушение жизней входило в его ежедневные обязанности. «Почему прислуга лорда не могла быть немного менее квалифицированной?» — холодно размышляла она. Если бы лакей не заметил записку, то и Элейн не заметила бы ее. Кроме того, почему лакей не мог следовать этикету слуги и оставаться немым, выполняя свои обязанности?

Пять пар глаз выжидающе уставились на нее. Она недолго поиграла с идеей открыть записку и громко зачитать ее вслух. Поступив таким образом, было бы легко установить личность Морриган. Злоумышленником будет тот, кто не удивится. Кроме того, могло сработать противоположное правило, как в телесериалах типа «Перри Мэйсон» и «Коломбо». Преступником мог оказаться и тот, кто удивился бы больше всех. В этом случае Элейн все равно получила бы ответ. Она только сомневалась, когда точно закончится удовлетворение от него: до или после ее заточения в Бедлам.

— Что это? — спросил Чарльз, тон его голоса всецело соответствовал статусу лорда. Он звучал так, словно они не провели бесконечные часы, разделяя бесконечный экстаз.

Кое-кому действительно стоило задуматься над тем, что сделал бы Арлкотт, если бы решил, что его жена считает себя кем-то другим..

Элейн чувствовала себя так, будто вот-вот разобьется вдребезги.

— Ничего. Я сделала список вещей для… для Кейти. Думаю, что выронила его. Извините меня. Я должна позавтракать. — Она предполагала, что это была самая длинная речь, которую она произнесла вне пределов досягаемости Кейти и рук лорда.

Чарльз присоединился к Элейн у буфета. Она проигнорировала холодный вопросительный взгляд, наполняя тарелку яйцами, колбасой, беконом, ветчиной, жареным лососем и теми уродливыми темными глыбами, которые смотрелись и пахли, как прогорклая куриная печень. Машинально она положила сверху несколько булочек.

— Пожалей немного Джаспер. — Чарльз взял ее наполненную тарелку и заставил свою пустую тарелку проскользнуть в ее холодные пальцы. Положив булочку на пустую тарелку, он схватил ее за руку и подвел обратно к стулу.

Элейн села и методично съела булочку, поочередно потягивая кофе и пережевывая куски. Она в удивлении посмотрела вниз на свою правую руку. Она была пуста. С тем же удивлением Элейн глянула на чашку и тарелку. Они также были пусты. Она посмотрела на левую руку.

Левая рука была пуста.

Ее пристальный взгляд обратился к Чарльзу. Он потягивал кофе и наблюдал за ней. Кучка пищи на его тарелке фактически была нетронута.

Тарелка.

Записка.

Элейн подняла тарелку.

Записка была в левой руке, той руке, в которой она держала тарелку.

Заполненную тарелку. Тарелку, которую взялон.

Записка у Чарльза.

Дикие волны паники накатывали на Элейн с увеличивающейся скоростью.

Как глупо с ее стороны. Как умно со стороны Морриган.

Как умно со стороны лорда.

Элейн, спотыкаясь, встала на ноги. Если она сейчас же не ретируется, то или упадет в обморок, или закричит, или с ее удачей, произойдет и то, и другое.

— Пожалуйста, извините меня. Я должна… — Что она должна была делать? Паковать вещи для Бедлама? — Извините меня.

Она ожидала, что теперь, когда игра закончилась, будет испытывать небольшое облегчение, но его не было. Только океаны паники и огромное чувство потери.

Элейн направилась через зал и вверх по лестнице. К тому времени, когда она достигла коридора, она уже бежала, настолько быстро, насколько позволяла эта проклятая, покалеченная, небритая нога. Она распахнула дверь спальни.

Большой шкаф был открыт. Платья устилали пол и кровать, как мертвые солдаты на поле битвы. Очертание черной спины, пятясь, вылезало из платяного шкафа.

Элейн перехватило дыхание.

— Ты!

Хэтти свирепо глянула на Элейн.

— Это была ты! — сказала Элейн неожиданно неуверенным голосом. Глаза старухи были стары, слишком стары. Как эти глаза могли быть зеркалом двадцатиоднолетней девушки?

— Да, я та, кто расскажет им. Ты сама дьявол во плоти, и я не позволю тебе больше быть таковой! Где они, я спрашиваю?

Нет, старая карга не была Морриган. А существовала ли Морриган вообще? Не могли ли все эти вещи быть проделаны сумасшедшей старухой, одержимой местью? Может, Элейн запугивали Хэтти и группка христианских пропагандистов девятнадцатого столетия?

— Где они, я спрашиваю. — Хэтти пылала праведным гневом. — Ты отдашь мне свои орудия дьявола, Морриган, а затем станешь моей. Да, я позабочусь о тебе, введенная в заблуждение дьяволом душа, и мы вернем тебя обратно родне. Кайся, Морриган, кайся во имя Бога и оставь орудия сатаны.

Элейн почувствовала, как смех наполняет ее. Это былаХэтти. Весь этот спектакль был работой Хэтти! Для того чтобы вернуть господство над своей «бедной» маленькой овечкой с введенной в заблуждение «дьяволом» душой.

Старуха вертелась в знакомом движении вонючих черных одеяний. Элейн инстинктивно отступила. Хэтти переключила свое внимание на ряды туфель, заполнявшие нижнюю полку большого шкафа. Вспышки желтого, красного, черного, белого и синего потрясали воздух; каждая туфля несколько раз перетряхивалась, прежде чем быть отброшенной в сторону к груде остальных вываленных вещей. Элейн наблюдала с растущим скептицизмом и гневом.

Хэтти в ярости обернулась к Элейн. Ее старческие слезящиеся глаза пылали как тлеющие угли.

Элейн инстинктивно отскочила. Безумие Хэтти было намного более опасно, чем воскрешение Морриган.

Хэтти приблизилась лицом к лицу с Элейн.

— Где они находятся, ты, дьявольское отродье? Я не оставлю тебя, пока не получу их, слышишь? Тебе не убежать снова от Хэтти! Больше никогда! Ты слышишь, Морриган, девочка, я не позволю тебе снова стать плохой!

Хэтти назвала ее Морриган. Снова.

— Ты сумасшедшая, — прошептала Элейн, не реагируя на дурной запах изо рта. Пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет Хэтти. Пусть все эти козни окажутся работой сумасшедшей старухи, помешанной на спасении молодой хромой девочки. Ведь могло быть так. Возможно, Элейн разговаривала во сне. Возможно, она называла себя Элейн. Возможно, она просилась в другое время. К другому мужчине.

Она назвала меня Морриган.

Утреннюю тишину огласил громкий звук удара руки о щеку Элейн.

— Ты не будешь называть меня сумасшедшей, поняла? Я не позволю тебе оскорблять меня!

Это было так знакомо. Ругань. Удары. Борьба за превосходство.

Элейн уткнулась носом в лицо старухи.

— Убирайся отсюда! Все вы, возвращайтесь обратно, откуда пришли!

— Да, тебе хотелось бы этого, не так ли? — торжествовала Хэтти. — Тогда бы ты могла практиковать свои дьявольские привычки и думать забыла о божественном спасении! Отдай мне свои орудия и тебе станет легче, Морриган, девочка.

Элейн сменила тактику.

— Кто хочет их, Хэтти? Кто хочет эти мои орудия?

— Преподобный, он хочет их! Ты никогда не спасешься, если не бросишь привычки сатаны.

— Кто писал записки, Хэтти? Это ты подбрасывала их, не так ли? Кто еще хочет, чтобы я отдала свои орудия?

— Мы все, богобоязненные христиане! — выкрикнула Хэтти. — Мы все хотим, чтобы ты оставила свои дьявольские привычки!

Чарльз быстро просмотрел записку. Он почувствовал себя так, будто гигантский кулак сжал его сердце.

— Еще одна записка, милорд? — Шарик хлеба выстрелил в его колени.

Чарльза внезапно охватил гнев. Это была их вина. Ничего бы из этого не произошло, если бы они не навязали свое нежелательное присутствие ему и его жене.

Его жена.

Боже.

— Убирайтесь отсюда! — Его голос прозвенел кристально чисто над чавканьем четверки.

Они вели себя так, будто он и Морриган выставлены в Кристалл Пэлас [24].

— Все вы. Я хочу, чтобы вы уложили вещи и сели в экипаж в течение часа.

Боули обрадовался.

— Конечно, милорд.

— Морриган снова взялась за старое, папа? — радостно спросила Пруденс.

— Вы запрете ее на сей раз?

— Молчать! — Чарльз отодвинул стул из-за стола. — Немедленно заткнитесь и убирайтесь к черту из моего поместья! — Он впился взглядом в двух пожилых Боули. — Я не вернул бы таким как вы и бешеную собаку.

Глаза миссис Боули сузились.

— Вы…

— Миссис Боули, прошу вас, — сказал Боули самодовольно. — Позвольте мирно уладить этот вопрос. Если бы вы выслушали, чтобы принять решение…

— Я говорил вам, тут нечего решать, — холодно парировал Чарльз. — Морриган остается со мной.

Маленькие беличьи глазки Боули заблестели.

— Милорд, вы не понимаете, что говорите. Она сама себе пишет записки, разве нет? Преподобный …

— Действия моей жены вас не касаются.

— Это касается каждого богобоязненного христианина. Морриган безумна! — вскричал Боули. Более спокойным тоном он добавил. — Преподобный думал, что брак подавит наклонности, вызванные девичьими фантазиями. Но этого не произошло. Позвольте ей вернуться к жизни целомудрия, где она могла бы очистить себя.

Губы Боули посинели, видимый признак того, что человек страдал сердечной недостаточностью. Лакей чопорно стоял позади него. Эта беседа без сомнения станет развлечением для слуг на много дней вперед.

Чарльз глубоко вздохнул.

— Джейми, вызови Джона, чтобы проводить мистера Боули в его комнату. Они должны быть собраны и выставлены вон в течение часа. Это понято?

— Да, сэр.

Он встал. Боули уставились на него с различными выражениями на лицах: миссис Боули — с гневом, Мэри — с опаской, Пруденс — со злостью.

Чарльз подумал, что должен испытывать удовлетворение. На этот раз именно происходящее привлекло их внимание, а не еда на тарелках.

— И, Джейми, пошлите Кейти к миледи.

Достигнув спальни Морриган, Чарльз обнаружил подходящую жертву, на ком можно было выместить свой гнев, — Хэтти. Старая ведьма стояла нос к носу с его женой, выкрикивая христианскую ерунду. Приданое Морриган в беспорядке устилало пол.

Хэтти метнула взгляд за спину Морриган.

— Держись подальше от этого, сассенах! Это принесет пользу душе Морриган! Дьявол со своими помыслами сделал ее сумасшедшей!

— Я говорил тебе сидеть в своей комнате, пока находишься в моем доме. Убирайся отсюда к чертовой матери!

Хэтти бросила на Чарльза злорадный взгляд, прежде чем удрать из комнаты как черный таракан. Дверь защелкнулась.

Морриган повернулась. Ее лицо было белым. Пять красных отпечатков пульсировали на левой щеке.

Кулак, стискивающий сердце Чарльза, сжался сильнее.

Он протянул записку.

— Я бы посоветовал тебе объяснить это, — произнес Чарльз.

Глава 24

Элейн потянулась к записке. Бумага была гладкой и шуршащей, будто только что сложенной. Длинные загорелые пальцы, лишь недавно проникавшие вглубь ее тела, не ослабили свою хватку. Элейн заставила себя встретиться взглядом с мужчиной, который разделил с нею свою страсть, ожидая увидеть отвращение и, Бог знает, чего еще. Как можно смотреть на человека, которого намереваешься предать?

В его глазах было не только отвращение, а гораздо, гораздо большее. Непоколебимость. Холодность. Гнев.

Когда Чарльз понял, что она догадалась о его чувствах, он выпустил записку из рук.

Что мне делать? Он снова попользовался мною, заставляя следовать путем порока. Теперь я боюсь предстать пред лицом Господа, страшась, что он поломает другую мою конечность. Под опекой Хэтти и преподобного я чувствовала себя в безопасности. Они не позволили бы одержать верх той греховной стороне моей натуры, которую было бы лучше не тревожить. Но он снова попользуется мною, и я знаю, сознавая свою слабость, что не смогу противостоять этой другой стороне своего «я», низменной и похотливой, погрязшей в безрассудных привычках.

Временами я чувствую, что во мне уживаются две личности. И я постоянно задаюсь вопросом, которая из них будет верховодить в следующий момент. Быть может, это будет то извращенное, распутное создание, которое я в отчаянии назвала Элейн, чтобы полностью отгородить ее от себя. Или же это буду я — Морриган, воспитанная в строгой морали и христианской силе духа. И все же, кажется, я не имею никакой власти над этой другой стороной своей личности. Каждый день я молю Господа, чтобы праведность и добродетель возобладали над моей безнравственностью.

Как же мне преодолеть эту безнравственную распущенность, которая вызывает отвращение у всего, что содержит хотя бы мизерные крупинки христианской и человеческой благопристойности. Если бы только мой дядя в своей заботе о моем благополучии не вынудил меня к замужеству! И все-таки это дурно — отвергать своего мужа. О, я, определенно, безумна, если должна делить свое сознание, чтобы удовлетворить и порочные аппетиты мужа, и нравственную частицу своей души.

Элейн озадаченно смотрела на записку. Что за чушь! «…делить свое сознание, чтобы удовлетворить и порочные аппетиты мужа, и нравственную частицу своей души». Ну и ну! Звучит, как фраза из сценария «мыльной оперы» девятнадцатого столетия. Как Чарльз или кто-нибудь другой может всерьез воспринимать это? Только сумасшедший написал бы…

…такую ерунду.

Элейн прерывисто вздохнула. Она с усилием подняла голову и встретилась взглядом с холодными синими глазами. Что она могла сказать? Что писала мелодраматическую историю для Кристиан Монитор ?[25] Кто бы ни написал эту записку, он был чрезвычайно умен.

Если Элейн признается, кто она и откуда — она погибла.

Если и дальше станет притворяться Морриган — она погибла.

— Ну? — тихо спросил Чарльз. — Так ты писала это или нет?

Ах, немного не так: осужден, если делал, и осужден, если не делал.

Элейн опустила глаза на кольцо на своем пальце. При дневном свете золото отливало едва заметным красноватым оттенком. Поверх простого широкого обруча сверкал бриллиант в пол карата, насаженный на тонкое золотое кольцо.

Здесь не двадцатое столетье, чтобы она могла защитить себя. Там, возможно, Мэтью прислушался бы к ней. Она ничего не могла поделать с той другой жизнью, но могла попытаться исправить эту.

Элейн откинула голову и вгляделась в осколки синего льда.

— Нет. Нет, я этого не писала.

Чарльз искривил губы в сардонической усмешке:

— Какое «я» ты имеешь ввиду? Дай-ка взглянуть, как там в записке сказано, «я», которое подчиняется «порочным аппетитам» своего мужа, или «я», которое съеживается в христианском ужасе? Элейн-шлюху или Морриган-праведницу? Какая часть твоей натуры не написала это?

Ох. Как откровенно. Шлюха даже. Разве он должен называть ее шлюхой?

Чарльз схватил Элейн за плечи и стал трясти.

— Итак? — потребовал он. — Скажи мне! Кто из них написал эту нелепую записку?

Предательство. Каждая встряска, от которой стучали зубы, была, словно удар ножа в самое сердце. Боль, которую она чувствовала, когда Мэтью предал ее, не шла ни в какое сравнение с этой. Она никогда не отдавалась Мэтью целиком. Не так, как этому мужчине, который все брал и брал до тех пор, пока у нее ничего не оставалось. Она доверяла Чарльзу. Доверяла всем телом и душой. А он не верил ей. Назвал ее, Элейн, шлюхой. Тот факт, что она и не ждала, что он поверит ей, ни на йоту не смягчил мучительную агонию.

Чарльз оттолкнул от себя Элейн, словно не в силах был более выносить ее прикосновения. Ноги запутались в подоле красивого платья из розового муслина, и она самым унизительным образом рухнула на пол.

Он зарылся пальцами в свои волосы, вдруг напоминая собой сбитого с толку мальчишку.

— Я не верну тебя обратно в руки твоих чудовищных родственников. И не стану мириться с той зловонной старой ведьмой, именующейся Хэтти. Дэймон… я попрошу Дэймона обследовать тебя. Он лучше знает, что делать. А пока… — Чарльз откинул голову, словно искал ответ на мучившую его дилемму на потолке. — Пока ты останешься в этой комнате и займешься тем, что заставляет тебя чувствовать себя более… — он опустил голову, сковывая ее взглядом, — …более сдержанной. Переписывай Библию. Молись. Делай все, чем ты занималась до того, как мы… до того, как я заявил свои супружеские права.

Правый уголок губ потянулся к тонкому белому шраму на щеке. Он повернулся к двери.

— В ближайшее время подойдет Кейти, чтобы навести здесь порядок.

Элейн открыла рот, чтобы окликнуть его. Но гордость не позволила сделать это. Она скорее сгорела бы в аду, чем стала бы звать мужчину, не верившего ей.

Дверь захлопнулась. По крайней мере, он не запер ее, горько подумала Элейн. Ну разумеется, ключа в замке не оказалось. Элейн знала о существовании по крайней мере двух ключей. Один был у Хэтти. Второй — тот, что Элейн забрала у Кейти. Возможно, Хэтти потеряла свой ключ. В противном случае не было нужды воровать второй ключ — значит, похоже на то, что вскоре Элейн обнаружит себя запертой в спальне. Разве не так поступают с людьми, которые страдают безумием? Запирают их?

Элейн будет заточена, а Морриган, или кто там написал эту записку, нет.

Возможно, она сходит с ума. Где доказательство, что Морриган вернулась из двадцатого столетия? В действительности нет никаких доказательств, что она вообще была там. Все это могло оказаться галлюцинацией. И даже если это не так, всегда существовала возможность того, что Хэтти слышала бормотание Элейн во сне и доложила об этом тетке Морриган. А миссис Боули действовала, как она верила, в интересах своей племянницы, убеждая Чарльза, что его жена сумасшедшая, и таким образом намереваясь вернуть Морриган в лоно высокой нравственности.

Господи. Элейн и правдасошла с ума, если верила в возможность того, что кто-то пытался доказать ее безумие «в ее же интересах».

Элейн собрала туфли и расставила внизу гардероба.

Она успела развесить пару платьев до того, как Кейти влетела в комнату.

— О мэм. Я все слышала, и ни о чем не беспокойтесь, мы в это не верим — ни слуги, ни я! Я знаю, что вы не писали сами себе эти записки! И Джейми, лакей в комнате для завтраков, рассказал о том, как записку спрятали в салфетке и как она выпала, когда вы ее подняли. Я просто пойду сейчас и скажу лорду, что у него нет права думать то, что он думает.

Элейн закрыла глаза, услышав о последнем акте предательства. Слуги знали о записках и их предполагаемом авторе — сведения, которые они могли получить только от хозяина. Каким-то образом, это маленькое предательство причинило больше боли, чем вся предыдущая реакция лорда.

— Нет, не утруждайся, Кейти. Просто помоги мне развесить эту одежду, о’кей? — Элейн запоздало поняла маловероятное существование слова «о’кей» в девятнадцатом веке. Видя, как глаза служанки широко распахнулись, она поспешно добавила. — Спасибо за поддержку, Кейти, но лорд… — примет ее за помешанную, как только узнает правду, — … лорд и я должны сами все уладить между собой.

А когда это произойдет, у нее есть на примете еще парочка чудес, которые она хотела бы исполнить. Например, чтобы расступились воды морские или шея жирафа укоротилась.

Казалось, служанка немного успокоилась.

— Но как он мог подумать о чем-то подобном, миледи? Вы и лорд спали вместе и все такое. Как может мужчина так плохо думать о своей женщине?

Элейн так закусила губу, что почувствовала вкус крови во рту. Она в деталях вспомнила все те вещи, которые они совершали вместе с Чарльзом: исследующие ласки, поцелуи с ароматом лимона. Потом она осознала, что прошлой ночью Кейти спала в ее спальне. Неужели крики были слышны за стеной? Могло ли высказывание служанки свидетельствовать о том, что та знает гораздо больше о происходящем между Элейн и Чарльзом?

Смущение прошло само по себе. Какая разница, даже если все домочадцы слышали их? Находясь под замком, ей можно не беспокоиться о встрече лицом к лицу с кем бы то ни было.

Элейн и Кейти развесили платья. После этого Элейн беспокойными шагами исходила всю спальню вдоль и поперек. Она так жаждала мира и спокойствия. И хотела, чтобы лорд перестал предъявлять невыносимые требования.

Она посмотрела на искры пламени, танцующие и потрескивающие в камине. Свет свечи отбрасывал блики на шелковые обои и лакированную мебель. Отчетливый аромат горящего дерева и воска смешивался с запахом белого имбиря.

Мама всегда предупреждала ее сначала подумать, прежде чем желать чего-то. Желания, говорила она, иногда имеют привычку сбываться.

Элейн не притронулась к подносу с обедом, принесенным Кейти. В двадцатом веке она ни разу не отказывалась от еды, даже когда ей удалили миндалины. Зато исполнилось другое ее желание — этакий пережиток дней ее обжорства, когда она мечтала, чтобы хоть что-то отбило у нее аппетит.

Кейти села на кушетку у огня и стала делать аккуратные маленькие стежки на переднике. Корзина с одеждой, которую следовало заштопать, примостилась у ее ног.

Элейн узнала сорочку, которую Чарльз так поспешно сорвал с нее в тот день у ручья. Под ней лежала голубая бархатная амазонка, разорванная во время их танца у озера.

У тебя есть кое-что, принадлежащее мне, дорогая Элейн. Это спрятано на дне выдвигающегося ящика. Я хочу вернуть это.

Глядя на белый шелк, Элейн поняла, чего хотела Морриган. В поисках чего Хэтти буквально перевернула спальню вверх дном.

— Кейти, когда ты разбирала ящики, ты не находила… стеклянный шарик и завернутый в белый шелк сверток?

Кейти усиленно шила.

— Ну? — поторопила Элейн.

— Я… я правда не помню, миледи. Это было так давно.

— Не так уж и давно, Кейти, — Элейн охватила внезапная потребность покончить с этой шарадой, которая стоила ей всего. — Вспоминай, живо!

Элейн сжалась от этого резкого голоса, эхом пронесшегося от одного угла комнаты к другому. В нем прозвучала даже большая надменность, чем та, что была свойственна Чарльзу.

Сосчитав до двадцати, она глубоко вдохнула и выдохнула.

— Ну, давай же, Кейти, — произнесла она более мягко. — Там лежали небольшой голубой стеклянный шарик и веточка высушенной омелы, завернутая в белый шелк. Они находились в нижнем ящике комода. Вместе с сорочками. Я… — Элейн судорожно размышляла, мысли неслись одна за другой. Да? Ведь так? Она ведь? — Знаешь, я спрятала их от Хэтти. Она не хотела, чтобы у меня остались хоть какие-нибудь напоминания о… о нашей с лордом встрече.

Ты способна на большее, старушка-Элейн, съязвил тихий голос. Морриган тоже немного старовата, чтобы играть в шарики. А лорд, вероятно, предпочел бы подарить шарики Бен-Ва …

— Я нашла шарик, когда мы с лордом прогуливались. Это было еще до замужества. А омелу он подарил мне, когда… В чем дело, Кейти?

По щекам служанки лились слезы и капали на залатанный передник.

Элейн села на кушетку рядом с ней.

— Кейти, что случилось? Ты укололась иголкой?

Кейти зашмыгала носом.

— Я не знала, мэм. Честно слово, не знала!

У Элейн появилось дурное предчувствие.

— Чего не знала, Кейти?

— Не знала, зачем вы их хранили… Омела была такой засохшей и грязной, что я… — Кейти всхлипнула, — … я сожгла ее!

Первый удар.

— А что с шариком?

Служанка снова всхлипнула и вцепилась в передник.

— Я… отдала его своему младшему брату, он такой маленький и болезненный, и не может выходить на улицу поиграть, как другие дети, так что я подумала… Я подумала, что это было бы так мило, и решила, что вы не будете возражать, мэм, поэтому и отдала его ему!

«Вернее, ты имеешь в виду, что не думала, что я замечу», — угрюмо подумала Элейн. Второй удар, еще один мяч вне игры.

— А кусок белого шелка, Кейти? Что ты с ним сделала?

Кейти уже рыдала всерьез.

— О мэ-э-м! О мэм!

Третий удар.

— Я с-с-де-л-ла с-с-своей маме шелковый носовой платок из этого-о-о-а-а — у нее никогда раньше не было ничего столь замечательного, и я подумала… я думала…

— Я поняла, — вздохнула Элейн. — Ты не думала, что я замечу.

Кейти спрятала лицо в складках передника. Она рыдала, словно двойник Люсиль Болл.

Элейн с раздражением смотрела на склоненную голову служанки. Ее внимание привлекла сорочка, лежащая в корзине для шитья.

— Ладно, Кейти, неважно, — Элейн протянула руку и вытащила сорочку из корзины. Схватив разодранный лиф обеими руками, она резко дернула.

Ткань порвалась пополам.

Кейти оторвала голову от передника.

— Иди, найди мне какую-нибудь веточку, примерно размера омелы.

Кейти вытерла лицо фартуком, а затем высморкалась в него.

— О мэм, я не могу этого сделать! Я должна оставаться с вами!

Элейн поджала губы. В эту игру могут играть и двое.

— Может, мне рассказать его светлости о том, что ты уничтожила имущество своей хозяйки?

Кейти скрутила жгутом испачканный передник.

— О мэм! О мэм, пожалуйста, не делайте этого! Мне детей нужно кормить и…

— Знаю, знаю. Обувать. Тогда, полагаю, ты пойдешь и найдешь ветку.

Кейти бросила измазанный соплями передник в корзину. Пока служанка выполняла данное ей поручение, Элейн сочиняла записку, время от времени задумываясь и прикусывая кончик деревянной ручки. Вскоре Кейти вернулась, неся небольшую сучковатую ветку.

Элейн недоверчиво осмотрела ее.

Кейти робко улыбнулась:

— Это лучшее, что я смогла найти, мэм.

Элейн отправила Кейти с другим поручением. На этот раз служанка пошла, не споря.

Элейн подрезала ветку до удобного размера. К тому моменту, как ей удалось добиться сходства с веточкой омелы, она сломала все ногти и заработала столько заноз, что можно было бы использовать их для растопки. Она завернула новообращенную ветку в белый шелк, ранее бывший женской сорочкой.

Кейти вернулась с хрустальным графином, наполненным янтарной жидкостью. Элейн вытащила пробку — миниатюрный хрустальный шарик — и оглянулась в поисках чего-нибудь, что помогло бы отломать ножку пробки. Испорченная сорочка лежала на полу возле кушетки. Элейн подхватила шелк и обернула им пробку. Она отнесла завернутую хрустальную пробку на стол, положила ее на Библию и ударила бронзовым канделябром.

— Мэм! О мэм, что вы делаете? Вы разбили хрусталь, а я забрала его из гостиной! Дворецкий видел, как я взяла его, и подумает, что это я его разбила! О мэм!

Элейн осторожно развернула шелк. От миниатюрного шарика откололась ножка. Она поднесла шарик к свету.

— Тсс, Кейти! Я скажу дворецкому, что ты этого не делала. Тебя не накажут, обещаю.

— О, но мэм, его светлость, он-то точно сделает меня ответственной за это! Вместо вас! О мэм, он наверняка уволит меня!

Плач Кейти наткнулся на глухую стену. Элейн размышляла о том, что хрустальный шарик наверняка был большим и прозрачным, но это могло сработать.

— Кейти, на столе лежит записка. Я хочу, чтобы ты передала ее Хэтти.

Девушка открыла рот. В глазах служанки появился страх.

— Ты же знаешь, где находится комната Хэтти, не так ли?

Неохотный кивок.

Элейн снова взяла записку и протянула ее молодой служанке.

В ней окрепла решимость.

— Тогда отдай это ей, или я сейчас же расскажу его светлости, какой неуклюжий и безответственный из тебя вор.

Кейти уставилась на нее своими большими карими глазами раненной коровы. Нет, глазами Джаспер. Элейн указала на дверь.

Кейти вернулась молчаливой. Элейн воздержалась от расспросов служанки, прекрасно понимая, какой несносной могла быть Хэтти. Служанка свернула грязный передник и уложила его сверху на кучку заштопанных вещей на кушетке. Элейн воздержалась от комментария.

Наступило, а затем и прошло время отхода ко сну. Куча заштопанной одежды все росла. Покалеченная нога Элейн ныла знакомой нарастающей болью от перенапряжения. Прошлой ночью Чарльз держал ее в своих руках, целовал и поглаживал сжавшиеся в тугой узел мускулы. А она, как безмолвное домашнее животное, позволяла ему проделывать все это.

Теперь настало время прекратить этот фарс.

Но записка Элейн не возымела ожидаемого эффекта. Уже, должно быть, почти полночь, беспокойно подумала Элейн, и ни слова подтверждения. Кейти так и заснула поверх своей штопки.

Элейн поворошила дрова в камине. Кейти во сне похрапывала. Элейн осторожно собрала ворох заштопанной одежды и переложила его в корзину. Затем потрясла служанку за плечо.

— Кейти? Кейти, ты спишь?

Кейти испустила долгий, свистящий храп. На лице Элейн появилась невольная усмешка. Она уложила служанку на кушетку и накрыла ее халатом.

В дверь тихо постучали.

Сердцебиение Элейн участилось. Чарльз? Уж не решил ли он, как и прежде, заявить о своих супружеских правах? Она покраснела от мысли о том, с какой силой она желала, чтобы это было так.

Кто-то подсунул под дверь записку — лист бумаги, поразительно белый во мрачном сумраке. Элейн выждала несколько долгих секунд, прежде чем взять его. Почерк был даже более наклоненным, чем обычно.

Дорогая Элейн,

Я думала, что ты… как это говорят люди твоей эпохи?.. посмотришь на вещи моими глазами. Помнишь тот маленький ручеек в лесу, где ты с таким завидным аппетитом наслаждалась Арлкоттом? Встретимся через час. Думаю, мне не нужно напоминать тебе, чтобы ты захватила с собой мои вещи.

Кровь прилила к щекам Элейн. Откуда этот человек узнал о том, что они с Чарльзом делали в тот день? Никто не мог знать об этом, кроме нее и, разумеется, Чарльза.

Она вспомнила, что Боули видели их возвращение с прогулки. Не требовалось богатого воображения, чтобы понять, чем они занимались. Одежда промокла насквозь и испачкалась. Было вполне очевидно, что они занимались любовью, даже тем, кто нашел своих детей в капусте. В записке не упоминалось конкретно о том, что Элейн ублажала Чарльза губами. В ней просто говорилось, что она наслаждалась им с «завидным аппетитом». В четвертой записке тоже писалось нечто подобное про аппетит. Она старательно гнала от себя мысли о записке, сообщающей, что Морриган все известно.

Кейти счастливо похрапывала на кушетке. Элейн засомневалась, стоит ли будить ее. Страх, что Кейти узнает о ее «переселении», пересилил страх от встречи лицом к лицу с автором записок. Которым, предположительно, была вернувшаяся Морриган. Она оставила служанку, пребывающей в завидном забвении.

Элейн схватила накидку из гардероба. Засунула шарик глубоко в карман и спрятала шелковый сверток в складках мягкой шерсти. Хотя в записке было указано время встречи через час, у Элейн не было часов, и, вполне вероятно, поиск нужного места в темноте займет какое-то время.

Она спустилась вниз по лестнице и вышла из дома, не замеченная лакеем.

Элейн ободряюще подумала, что ночное небо, освещенное серебристой луной, — это лучше, чем ничего. Воздух был ледяным или, может, ей это только так казалось по сравнению с теплом и уютом спальни. Или это просто кровь застыла в ее жилах.

Элейн шла и шла, спотыкаясь, прихрамывая, надеясь, молясь. Больше всего молясь. Пожалуйста, только бы ее решение оказалось верным. Только бы выяснить, кто стоит за всем этим. Только бы ей удалось найти виновника и покончить с шантажом. Пожалуйста, позволь обрести какой ни на есть покой и безопасность. Пожалуйста, пусть Чарльз вернется к ней.

Деревья заслонили небо. Элейн брела наугад, с растущей с каждым неуверенным шагом паникой, когда впереди на расстоянии заметила шар танцующего и мерцающего света. Мурашки побежали по ее спине. Она вспомнила, как бабушка рассказывала ей о блуждающем огоньке, призрачном шаре света, который озорно следовал за ничего не подозревающими жертвами. Сверхъестественный или нет, но он составил бы более приятную компанию, нежели человек, написавший эти записки. Стараясь ступать тихо, Элейн направилась в сторону колеблющегося шара.

Свет оставался неподвижным, и оказался разведенным костром.

Ледяная вода просочилась сквозь подошву обуви. Шерстяная накидка давила на плечи, а подол превратился в огромную губку. Она потеряла равновесие, споткнувшись о какое-то бревно, которого, казалось, в этом ручье раньше не было.

Элейн, скривившись, поднялась на ноги. Мягкое и прогнившее бревно до сих пор было теплым от солнца. Идеальное убежище для ночных тварей. Она тут же почувствовала тысячи крошечных острых уколов мурашек, пробежавших по ее телу, представив себе всех возможных насекомых, которые могли обитать в этом трухлявом дереве. Муравьи. Термиты. Жуки. Пауки. Конечно, это просто воображение, но от этой мысли легче не стало.

Попытавшись отодвинуться от бревна, она обнаружила, что ее накидка застряла. Задрожав, Элейн провела взглядом по накидке, стремясь определить, за что она зацепилась.

Сверху выпирал кусок проволоки. Под ним бревно было мягким и мокрым.

И липким. Узкий ствол окружали космы жесткой травы.

Элейн пристальнее всмотрелась в это странное бревно. Оно было очень светлым на конце, где торчала проволока. Что-то подозрительно блестело под сорной травой.

Элейн подошла ближе, обнаружив, что заслоняла собой тот незначительный свет, идущий от огня. Затем ступила еще чуть ближе.

— Ааааа!

Элейн отпрыгнула так далеко, насколько смогла. Накидка порвалась с резким звуком посреди тихой ночи.

Она с громким всплеском упала в ледяной ручей. Маленький камень сильно впился ей в копчик. Но Элейн даже не почувствовала боли. Не почувствовала и ледяной воды, намочившей шерсть, шелк, турнюр и снова шелк.

Это было не бревно. И космы — не пучки сорной травы. А то, что мерцало в темноте, оказалось глазом.

Человеческим глазом.

Глава 25

От истерии у Элейн перехватило горло. Тело!

Человеческое тело!

Мертвое человеческое тело!

И она прикасалась к нему!

Элейн судорожно вытерла руку о шерстяную накидку. Пальцы были липкими от крови.

— О Боже. О Боже, — простонала она, снова и снова обтирая руки. — Этого не может быть! О Господи!

— Да ладно, Элейн, не будь такой неженкой. Готова поспорить, что ты не так себя вела, когда проснулась и обнаружила мою кровь, размазанную на своих бедрах. Мою девственную кровь, должна заметить. И семя лорда Арлкотта, разумеется. В действительности, готова поспорить, что тебе это даже понравилось. Прошло ведь так много лет с тех пор, как ты была девственницей, хотя, конечно, этот твой сладкоречивый муженек далеко не так одарен, как Чарльз. Ну, прям как бык, этот наш лорд. И сколько, интересно, к тому моменту прошло времени с тех пор, когда тебя заполняло мужское семя? Нет нужды спрашивать, когда это было в последний раз здесь. Тебе нравится прелюбодействовать с чужим мужем? Нравится нарушать супружескую верность, Элейн?

Голос звучал неопределенно: ни мужской и ни женский, но в тоже время пугающе знакомый. Часть дерева отделилась от леса, темнее, чем остальные деревья, ниже и толще. Оно подступало все ближе и ближе, дюйм за дюймом, играя с нею, словно кошка с мышкой.

Элейн неуклюже рванула из ручья, прочь от этих двух фигур: и мертвой, и живой.

— Кто ты? — произнесла она высоким голосом, словно наглоталась гелия. — Чего ты хочешь?

А затем, когда эта другая фигура стала приближаться, Элейн завопила:

— Уйди прочь!

По обеим сторонам темной фигуры появилась бледная плоть, оказавшаяся руками. Эти призрачные руки откинули что-то, что, как теперь поняла Элейн, было капюшоном, открыв еще больше плоти — голову.

— Тебе разве не хочется узнать, на кого ты так грубо наступила, моя дорогая? — теперь голос звучал ясно, не приглушенный полотном. — Не хочешь узнать, кто я на самом деле?

О Боже. Боже. Боже.

Элейн узнала его. К горлу подкатила тошнота, заглушая истерию.

— Подойди, дорогая. Подойди и поцелуй своего дядюшку.

— Ты — сумасшедший! О мой Бог, ты — сумасшедший! — Элейн еле стояла на ногах. Она почувствовала, будто легкие ее разорвались. Воздух не попадал внутрь. Она почти надеялась, что потеряет сознание.

Мистер Боули, дядя Морриган, приблизился, ступив в ручей. Его тучная фигура была закутана сверху донизу в ниспадающее темное одеяние, как у монаха.

Намокшая мантия туго облепила выпуклый живот.

Тихий смех, вырвавшийся из этих отвратительных, развратных губ, был омерзителен.

— Давай же, давай, киска. Тебе же нравится делать это с Чарльзом. За милю слышны твои кошачьи вопли, когда ты находишься рядом с ним. Уверяю, что у меня это получится лучше, чем у Мэтью. Почему бы не дать мне шанс? Готова биться об заклад, что смогла бы показать тебе парочку вещей, способных поразить тебя.

Мягкая, холодная и влажная на ощупь рука появилась из ниоткуда и схватила Элейн за шею. В этих толстых лощенных пальцах таилась невероятная сила. Элейн стала задыхаться по-настоящему.

— О да, позволь показать тебе, Элейн Метклифф, на что была похожа моя жизнь, отданная на милость монстра и тетки-методистки, которая испытывала ревность к любому знаку внимания, оказанному кому бы то ни было, кроме нее или ее дочерей. Ты хоть представляешь, что значит дрожать от страха каждый раз, когда ложишься спать, и знать, что над твоим телом надругаются и ничто… — пальцы сжались, — …абсолютно ничто не в силах остановить это? Знаешь ли ты, каково это смотреть в лицо монстру каждое утро за завтраком, испытывая боль и тошноту от его насилия, и когда тебя обзывают исчадьем ада лишь из-за больной ноги? Или когда ты вынуждена ежедневно подвергаться епитимьи, питаясь скудной пищей и пользуясь минимальными удобствами?

Элейн тряхнули из стороны в сторону.

— Знаешь?

— Нет, — прохрипела Элейн.

Она старалась вырвать руку, вцепившуюся в нее с нечеловеческой силой. Она не могла дышать. Тусклый свет от костра становился все более рассеянным.

Сжавшиеся пальцы отпустили горло Элейн. В тело поступил кислород.

Она упала с глухим стуком, рассекая воздух, оказавшись значительно ближе к костру, чем раньше. Обрубок горящего дерева потрескивал в тишине.

Тишина.

Казалось бы, лес ночью должен оживать сверчками, древесными лягушками и целой массой тварей, издающих громкие и жуткие звуки. Даже будучи городским жителем Элейн понимала это. Однако вокруг стояла мертвая тишина. Словно она смотрела на лес из окон своей спальни.

— Ну конечно же нет, — ухмыльнулся Боули. — Все, о чем тебе пришлось беспокоиться, это об удовлетворении своих ненасытных аппетитов. Мэтью был прав, отделавшись от тебя. Ты заслуживаешь смерти. Я рада, что убила Хэтти. Она знала. Все эти годы, когда мой дядюшка прокрадывался к моей маленькой железной кровати на чердаке, она знала. А сейчас я хочу, чтобы узнала и ты. Хочу испытать все то, что испытывал мой дядюшка. Хочу, чтобы ты почувствовала, каково это, когда твое тело разрывает пополам уродливый старый извращенец, при взгляде на которого выворачивает желудок.

— Ты… — прохрипела Элейн. Она схватилась за свое саднящее горло. Темная, укутанная в мантию фигура, возвышающаяся над ней, казалось, имела десять футов роста и столько же ширины. — Ты ведь не это имеешь в виду.

Боули кудахтающе засмеялся:

— Разве? Ну что ж, посмотрим, не так ли? Где мои вещи? — Вкрадчивый голос вдруг стал резким. — Что ты с ними сделала?

— Я… — Элейн огляделась. Куда делся шелковый сверток? Он был в левой руке до того, как она споткнулась и упала на… бревно.

Не глядя, она лихорадочно сунула руку в боковой карман своей накидки.

Зазубренная стекляшка врезалась ей в пальцы.

— Я… омела, я выронила ее. Она где-то там.

Элейн показала на бревно, которое вовсе не было бревном.

— Так ты знаешь, что это? — в голосе Боули проскочило самодовольство. — Рассказать, для чего она нужна? Хочешь узнать, как ты очутилась в моем столетии и в моем теле?

Элейн действительно хотела бы узнать.

— Ты ведь даже не знаешь, в каком времени очутилась?

— Нет. Не знаю. Не точно.

Элейн скорее почувствовала, нежели увидела снисходительную улыбку, которую вызвало ее признание. Боули повернулся, нисколько не заботясь о том, что его добыча могла оказать сопротивление или улизнуть. Он пересек узкий ручей.

— Сейчас 1883 год. Май… А! — темная, закутанная фигура склонилась над… бревном.

Когда Боули выпрямился, Элейн разглядела абсолютно белый шелковый сверток.

— Ты — неуклюжая девчонка. Мне придется наказать тебя; ты ведь знаешь, что это, не так ли? Ты уронила мою Серебряную Ветвь.

Элейн облегченно вздохнула. Он не заметил, что ветка, завернутая в белый шелк, — не омела.

— Где мой Glain-nan-Druidhe?

— Я… — Его что? Неужели Элейн упустила что-то в тот день, когда обнаружила, как она тогда решила, памятные подарки Морриган, напоминающие той счастливые моменты прошлого? Или Кейти забрала его, но, боясь потерять работу, умолчала об этом?

Боули материализовался перед Элейн, держа белый шелковый сверток так, словно тот был скипетром. Он мог передвигаться с невероятной скоростью. Или, возможно, это была иллюзия, вызванная самой ночью, лунным светом, покачивающимися верхушками деревьев и трепещущим костром. Как стробоскопический эффект. Бледная рука протянулась между мерцающими бликами.

— Мой Glain-nan-Druidhe. Мое змеиное яйцо. Семя спаривающихся змей, которое мне удалось стащить, пока они извивались и шипели в своем ритуальном танце. Они отчаянно преследовали меня, но я перебралась через ручей, сбив их со следа, и скрылась с их сущностью.

Батюшки. Элейн задалась вопросом, что бы сказала юная Кейти, отдавшая своему маленькому брату змеиную «сущность». Вне себя от облегчения она уставилась на дядю Морриган.

Дядю Морриган. А не на Морриган. Человека, более безумного, чем обычный сумасшедший.

Не на переселившуюся душу. А на человека, совершившего убийство, но который не сможет причинить ей, Элейн, вреда, если ей удастся отвлечь его и выбраться отсюда к чертовой матери.

Ничто не предвещало насилия. Один момент — бледная призрачная рука потянулась к Элейн, в следующую секунду — она ударила ее по лицу.

— Где оно?

Элейн за всю свою жизнь — за все тридцать девять лет — ни разу не подверглась телесным наказаниям. И в то же время за последние пару недель ее уже четыре раза ударили, дважды — лишь за этот день. С нее достаточно физических издевательств, будь то убийца или нет.

— Оно у меня, но прикоснись ко мне еще раз, и я выброшу его так далеко, что тебе потребуется отряд морских пехотинцев, чтобы разыскать его.

Этот дьявольский смех. Элейн содрогнулась. Ей бы очень хотелось, чтобы он не смеялся так. Это нервировало.

Элейн тут же позабыла о смехе. Темная полная фигура начала обходить ее против часовой стрелки. Холодок пробежал от замерших ступней вверх по спине.

Она поворачивалась, следя за его движениями; Хэтти-бревно — прекрасное напоминание о том, к чему приводит неосмотрительность.

— Fith-fath, Ehme, fith-fath.

Элейн подавила нервное хихиканье. Это прозвучало как «фи-фа». Она почти ожидала, что за этим последует  «фи-фай-фо-фам» [26] .

— Если не отдашь мне мой Glain-nan-Druidhe, я наложу на тебя заклятие fith-fath. Как тебе мысль провести остаток своей жизни в шкуре овцы? Хэтти всегда звала меня «бедной» маленькой овечкой. Или, возможно, ты захочешь стать лисой; они очень популярны здесь в старой доброй Англии. Арлкотт ведь охотник.

Представь, как твой любовник однажды заполучит твой хвост в качестве трофея. Или, может быть, ты предпочла бы кого-нибудь еще. Не волнуйся, я придумаю что-нибудь интересненькое.

— Фа-фи

Навожу на тебя,

По пророчеству Мэри…

— Ты — сумасшедший! — Элейн споткнулась о подол своего мокрого платья, выпрямилась и медленно повернулась; деревья и небо следовали за ней. — Думаешь, что сможешь напугать меня?

Нет нужды притворяться, у него это чертовски хорошо получалось.

— От овцы, от барана…

— Я тоже могу декламировать детские стишки. Ты — не что иное, как старый извращенец, мучающий детей!

И старых женщин. И молодых женщин.

— …От козла, от зайца,

От лисы, от…

— Ну так нет! Я — не какой-то бедный ребенок, которого ты можешь напугать и растлить!

— … от волка,

От свиньи, от хряка…

Завернутый в шелк сверток потянулся к голове Элейн. Было ощущение, что тысячи муравьев поползли по ее коже.

Элейн отпрянула за пределы досягаемости.

— Черт тебя побери, я сказала тебе не прикасаться ко мне!

Она выудила импровизированное змеиное яйцо из кармана накидки и подняла его над головой.

Ритуальное песнопение прекратилось. Толстая рука потянулась за пробкой от графина.

Элейн со всей силы швырнула ее.

Вены вздулись на лбу Боули; кожа приобрела нездоровый красновато-коричневый оттенок, что было заметно даже при мерцающем свете. Цепкая рука потянулась к Элейн.

Элейн смотрела на перекошенное от ярости лицо, на короткие, словно обрубки, скрюченные пальцы. Ему следовало броситься за магическим кристаллом, а не за ней. Она инстинктивно повернулась, стремясь убежать.

Элейн почувствовала себя пойманной, ощутила, как тяжелая мокрая накидка сползает с плеч, словно змеиная кожа. Смешок вырвался из ее сжавшегося горла.

А змеи сбрасывают свою кожу до или после того, как изливают свое семя?

— Ах ты, шлюха! — Пухлые руки схватили Элейн сзади за накидку. — Чертова тарталетка ![27]

Тарталетка. Шлюха. Лимон. Не удивительно, что Чарльз впал в истерику за завтраком.

— Ты — сифилитичная портовая подстилка!

Тарталетка. Подстилка. Элейн получала курс сленга девятнадцатого века. Проблема была в том, что за это обучение была слишком дорогая расплата. Ее ноги пришли в движение, достигнув гораздо большего прогресса, чем ее тренажер для лечебной физкультуры в другом времени.

Элейн отступила. Две руки схватили ее за горло.

— Я смогу найти Glain-nan-Druidhe и при дневном свете, ты, глупая толстая шлюха. Хоть ты к тому времени уже давно будешь мертва. Но сначала я выясню, чем моего старого дядюшку так привлекало мое тело. Это только проверка, ты так не считаешь?

Горячее и зловонное дыхание Боули достигло участка пониже ее уха. Это в сочетании с запахом его тела заставило бы Элейн зажать рот, если бы только она не боялась задохнуться.

— Ты думаешь, что я всего лишь умалишенный старый развратник. О да, ты не можешь скрыть от меня свои мысли. Какие доказательства тебе нужны, Элейн Метклифф? Хочешь узнать названия книг, которые ты прячешь в нижнем ящике? «Радости секса», например. Говорит тебе это о чем-нибудь?

В действительности, да. Элейн приобрела комплект книг «Радости секса» и «Еще больше радостей секса» по сниженной цене в магазине «Кроч и Брентано» — меньше, чем за семнадцать долларов. Она купила их как своего рода двойной подарок для себя и Мэтью на годовщину свадьбы. Это был тот последний раз, когда она попыталась поделиться своей сексуальностью с Мэтью.

— Мне продолжать?

Элейн покачала головой. Нет, ей вполне хватило услышанного, чтобы убедиться, что Боули — это Морриган из двадцатого столетия. Это, однако, не делало его… ее — как же теперь обращаться к Морриган? — более здравомыслящей.

— Рассказать тебе о том странном одеянии, в котором я проснулась? Большой, голубой кофте и брюках в тон ей, удерживаемых эластичной повязкой на талии? Или рассказать о том, как отвратительно было проснуться в одежде, оскверненной возбуждением другой женщины?

Оскверненной возбуждением другой женщины?..

Не другой женщины.

Возбуждением Элейн.

— Нет, я вижу, что ты не понимаешь, каково это. Да, ко всему прочему, тебе ведь нравятся земные утехи, не так ли, Элейн Метклифф? — Пальцы крепче сжали горло Элейн. Она почувствовала, как от давления у нее вылезают глаза из орбит. — Не так ли?

В горле застрял искаженный звук. Исполинские пальцы слегка разжались, лишь немного, но достаточно, чтобы Элейн смогла наполнить изголодавшиеся по кислороду легкие.

Она с шумом втянула воздух.

— Рассказать тебе, что было дальше? Я убедила твоего горячо любимого Мэтью, что заболела. Тогда он оставил меня одну.

Да, тупо подумала Элейн, Мэтью именно так бы и сделал.

— Я была всецело покорена твоим домом. Он превзошел все, о чем я когда-либо мечтала. Камеры, где замораживается лед, электрические коробки, в которых заключены человеческие жизни и голоса. Тепло, идущее от пола. Горячая вода, льющаяся из труб в ванну…

Элейн вспомнилась ее первая ванна девятнадцатого века. Тогда еще она задавалась вопросом, купалась ли Морриган в современной эмалированной ванне одновременно с Элейн, плещущейся в примитивном металлическом корыте. Ей хотелось рассмеяться от осознания того, как бы она была шокирована, если бы и в правду думала, что ее размышления верны. Сейчас же ей хотелось плакать от осознания того, как близки они были к правде.

— Это именно то, что я хотела — убежать в другое временя и тело, то, над чем я так долго трудилась, но я испугалась. По глупости, как я сейчас понимаю. Какой толк в моей магии, думала я, если все, кто меня окружал, были способны творить магию простым поворотом ручки или нажатием кнопки? А еще твоя земля. У твоих людей нет земли, нет деревьев, нет священных дубовых рощ, нет магических потоков воды. Как я могла общаться со своими богами? Мне нужны инструменты для моей магии.

Фигура позади нее запела со злорадной силой, не выказывая признаков усталости. Пальцы, обхватывающие ее горло, ослабили хватку настолько, чтобы открыть малюсенький доступ кислороду, но не проявили намерения к дальнейшему освобождению. Элейн знала с останавливающей сердце уверенностью, что если бы она не получила толику воздуха, то потеряла бы сознание.

А если бы она отключилась, то умерла бы. Здесь, одна, в мае 1883 года… Ах.

Она отчаянно приложила все усилия, чтобы привести в порядок мысли, которые, казалось, все исчезали и исчезали. Секунды растянулись в вечность. Она почувствовала движение рук позади себя.

— А твой муж! — Пальцы зловеще сжались. — Ба! Он все время меня допрашивал, пока я не подумала, что свихнусь. Когда я рассказала ему то, что он хотел знать, он подумал, что ты психически неуравновешенна. Мой дядюшка был более стойким в любви, чем твой муж. Ты убедишься, что похоть Арлкотта угаснет также быстро.

Видишь ли, я написала ему записку. Он найдет Хэтти, твою первую жертву, затем тебя. Я скажу ему, что ты убила Хэтти в каком-то друидском жертвенном ритуале и планировала проделать то же самое со мной, что ты написала мне записку, в которой назначила мне здесь встречу и, что, когда напала на меня, я защищалась. Я скажу, что ты использовала меня в какой-то друидской оргии. Покончив с тобой, я съем священных ягод, чтобы впасть в бессознательное состояние и, таким образом, доказать твое вероломство. Завтра я найду Glain-nan-Druidhe. Толстое старое тело дяди больше не может выносить нагрузок. Он болен; вот почему я смогла завладеть им без моих магических инструментов.

Я найду другое тело, более молодое, невредимое и здоровое. Возможно, возьму тело Мики — мальчика-конюха. Он видел меня как-то ночью, танцующей в лунном свете. Я сказала ему, что превращу его язык в коровий навоз, если он кому-нибудь расскажет. Или, может, я возьму тело Арлкотта, в наказание ему, как ты думаешь? А затем… но остальное не имеет для тебя значение, правда, моя милая? Ты будешь совершенно мертва. После того, как я получу удовольствие, овладев собой.

Пальцы Элейн пришли в соприкосновение с мантией из грубой ткани и круглым животом под ней. Плоть, которую она искала, находилась гораздо ниже, слишком низко для того, чтобы схватить ее, не наклоняясь.

Словно по волшебству, руки выпустили Элейн. В темноте раздался треск. Голова Элейн взорвалась.

Она упала на колени. Перед глазами завертелся калейдоскоп сверкающих красок.

— Могучий удар Тараниса. Если бы ты была достойна жертвоприношения, то получила бы три удара. Топором. Затем я казнила бы тебя гарротой. Во имя Езуса. Я бы собирала твою кровь в священный сосуд до тех пор, пока ты бы не умерла. Тевтат прямо там принял бы тебя в небольших глубинах ручья. Но ты не стоишь этого, ты убога и развратна, поэтому я все сделаю собственноручно.

Мягкие пальцы ловко расстегнули пуговицы, протянувшиеся вдоль спины на платье Элейн.

— Филид была моей наставницей. Она думала, что друидизм должен способствовать миру и гармонии. Я выучила все, чему она должна была научить меня, но она была лишь одним из моих источников. Пруденс никогда бы не догадалась, куда исчезают ее котята, если бы не увидела, как я исполняла ритуал Taghairn. Впрочем, такая невежественная деревенщина, как ты, не узнала бы, что это такое. Он также известен как «дающий ужин дьяволу». Вначале ты находишь кота или котенка, как дело сложится, затем сажаешь его на вертел и заживо зажариваешь. Духи обязаны дать тебе все, чего ты ни попросишь. Я попросила знание.

Филид испугалась, когда увидела, насколько могущественной я стала, но в отличие от тебя, Элейн, ей хватило ума узнать меня даже в этом жирном теле, в котором я сейчас пребываю. Она пригрозила мне разоблачением. Это было опасно. Ее я тоже убила с помощью гарроты. Она сопротивлялась сильнее, чем Хэтти. Она была еще одной ненужной и излишней тратой. Она была недостойна жертвоприношения. Когда-нибудь я соберу вместе таких же, как я, друидов, и мы последуем старым традициям.

Я стану их королевой. Их Великой Королевой [28], и вспорхну высоко над битвами, как я уже это делала тысячи лет назад, замаскировавшись в черное оперение. Я не собиралась быть заключенной в это искалеченное тело. Однако я также не хочу, чтобы оно досталось и тебе.

Ночной воздух стал едким. Кружащиеся в мозгу Элейн вспышки потускнели. Она подняла глаза. Низкий, толстый мужчина возвышался над ней. Он изо всех сил старался стащить мантию через голову.

Элейн ощутила болезненный укол. Она посмотрела вниз.

Что-то укололо ее обнаженное бедро. Ветка. Влажная, холодная трава щекотала ей спину.

Тяжелая одежда с шорохом упала на землю. Элейн подняла глаза. Низкий и толстый мужчина стоял голый. Он был похож на пекаря Пилсбери [29] с густыми бакенбардами.

Интересно, он бы захихикал, если бы она ткнула его пальцем в живот.

«Пекарь» с бакенбардами опустился на корточки. Между ног у него болтались маленькие рыхлые гениталии. Элейн нахмурилась. Нет, не правильно. Американские дети стали бы отставать в развитии, если бы у «пекаря» появились такие гениталии.

Ночь была удивительно тихой, если бы не отдышка мужчины, находящегося в ужасающе плохом состоянии. Живот «пекаря» конвульсивно сжимался с каждым вздохом.

Прикосновение мягкой, дряблой кожи вывело Элейн из ступора. Она стала изворачиваться, обороняясь зубами и ногтями. И кричать. Крики были приглушены навалившимся на нее изрядным грузом.

Чарльз сжал в ладонях бокал с бренди. Он поднес снифтер к губам. Стекло было теплым и хрупким. Но не таким теплым и податливым, как плоть Морриган.

Он резко поставил снифтер на мраморную поверхность стола. Теплый бренди залил его пальцы. Он проследил взглядом за тянущимся блестящим следом. Ее пыл прошлой ночью точно также пролился на эти самые пальцы, теплая и насыщенная страсть женщины.

Нож предательства повернулся. Он взял снифтер и швырнул его в камин. Стекло лопнуло. Языки пламени лизнули дымоход.

Страсть.

Чарльз чувствовал натяжение мышц лица.

Нет, в Морриган не было страсти. Элейн была страстной. А Морриган — ханжой.

Черт ее побери. Черт побери ее душу до самых глубин чистилища.

Безумна. Его жена была еще более безумной, чем общеизвестный Болванщик, герой произведения Льюиса Кэрролла «Алиса в стране чудес», которого он раньше считал просто чудаком.

Пламя в камине полыхнуло синим, затем вернулось в прежнее нормальное состояние.

Нормальное.

Господи.

Чарльз положил голову на спинку кресла и закрыл глаза. Ему следовало благодарить ее, а не проклинать. Если бы она не обнаружила свое безумие сейчас, у них, в конце концов, появились бы дети. Маленькие и безумные дети Чарльза и Морриган.

Он вздернул голову и уставился на потрескивающий огонь.

Ну, почему она не могла оставаться Элейн? Почему должна была вылезти эта лицемерная Морриган и все разрушить?

Общество было право. Брак не имеет ничего общего с заботой. На протяжении целого года он не беспокоился о своей жене, она была тихим и невидимым постояльцем. Так почему он должен начать переживать сейчас, просто потому, что первый раз в своей жизни женщина отдала ему все, всю себя?

Как она могла быть сумасшедшей? Она смеялась и веселилась; она кричала от страсти. Разве так поступает сумасшедшая?

Но в тоже время он прочитал записку своими собственными глазами. Это был ее почерк, Морриган.

Никто не смог бы подделать этот почерк, не сломав себе запястье.

Чарльз думал и размышлял, пока в камине не погас огонь. Постель будет холодной.

Несогретой плотью женщины. Плотью Морриган.

Прошлой ночью они пропитали простыни своей страстью. Снова. Она раскрылась, словно лепестки редкого экзотического цветка. И все это было ложью!

За дверью, которая не вела в спальню Морриган, послышалось какое-то суетливое движение. Грызуны. Придется вызвать крысоловов. Всю неделю в его доме будит царить беспорядок.

Проклятье!

Старик Боули страдал от обострения, временный регресс, заверил его доктор. Они уехали бы утром, угрюмо подумал он, если бы он заплатил доктору, чтобы тот сопровождал их всю дорогу до Корнуолла. Он чувствовал, как они вздыхают и шепчутся за стенами своих спален, куда он заключил их.

Если бы Чарльзу не было доподлинно известно, что Морриган пришла к нему, без преувеличения, не имея ничего, кроме одежды и той старой шотландской ведьмы, он рассмотрел бы возможность того, что ее родственники, вероятно, пытаются доказать ее невменяемость, чтобы заполучить ее наследство. Но ему на самом деле было известно иное. У Морриган не было ни гроша за душой. Все, чем обладали ее родители — земля, деньги, драгоценности — было конфисковано после их смерти для уплаты долгов кредиторам.

Чарльз вздохнул. Боули, как всегда, ошибочно полагали, что исполнили бы свой христианский долг, забрав Морриган обратно с собой.

Пламя огня слабо взметнулось. Чарльз сжал зубы со стойкостью, которая рождалась и воспитывалась в джентльмене. Не имело смысла затягивать неизбежное. Идти в кровать. Одному.

Он потушил огонь. Остаток почерневшего полена тлел в золе. Черной.

Теплой. Такой же, как был цвет глаз Морриган, когда она прошлой ночью лежала обнаженной в его постели.

Чарльз рывком встал на ноги. Предательские ноги понесли его к соединяющей со спальней Морриган двери.

За дверью царила гнетущая тишина.

Его тело развернулось к другой двери, ведущей из комнаты в коридор. Он найдет самую скучную книгу, угрюмо решил он, и, если повезет, вскоре уснет в библиотеке. Одно было бесспорно — он не сможет заснуть здесь, в этой комнате, рядом с ней, где только дверь, от которой у него был ключ, разделяла их.

Сложенный пополам лист бумаги тут же притянул к себе взгляд. Его просунули под дверь. Чарльз поднял его дрожащими пальцами. Его джентльменская стойкость отказывалась читать еще одно безумное послание Морриган.

Он крепко зажмурился. Только не это, взмолился он, пожалуйста, пусть это окажется не очередным посланием.

Когда он открыл глаза, бумага была все еще здесь. Стойкость джентльмена снова воспротивилась. Чарльз развернул листок.

Дорогой Чарльз!

Как же я соскучилась по тебе, мой любимый! Как же я соскучилась по тому ощущению, когда ты внутри меня. Я старалась держать ее подальше. Морриган прикидывается такой благочестивой. Если бы ты только знал о вещах, которые она совершает!

Она соблазнила своего дядю, своего собственного дядю, чтобы вызвать в тебе тошноту, чтоб ты знал. У него нет выбора, кроме как делать то, что она пожелает. Она одурманивает его ягодами так, что он ничего не осознает. А потом она угрожает ему уничтожением его репутации, если он кому-нибудь расскажет об этом.

О, Чарльз! Мне так страшно! Так одиноко! Пожалуйста, не отталкивай меня! Мне больше не к кому обратиться. Мне больше ни к кому не хочется обращаться. Ты принес мне единственную любовь, которую я когда-либо знала. А теперь она собирается погубить ее так же, как уничтожила все остальное.

Морриган — злая, Чарльз! Она верит в то, что она — могущественная друидка, не ограниченная общепринятыми моральными устоям и совестью. Сегодня ночью она собирается совершить нечто столь извращенное, столь злое, что я не могу заставить себя написать об этом. Пожалуйста, дорогой, пожалуйста! Ради нас, приходи сегодня ночью в рощу, где я впервые испробовала тебя, а ты взял меня, прижав к дереву и обвив мои ноги вокруг своей талии.

Помоги мне! Пожалуйста!

Подпись была не нужна; это был почерк Морриган, буквы клонились влево сильнее прежнего.

Застонав от боли, Чарльз смял записку в комок и со всей силой швырнул его.

Она была безумной.

Чарльз почувствовал себя изнасилованным от того, что она посчитала нужным обратиться к тому случаю у ручья. Он был особенным. Впервые Морриган сама проявила инициативу.

Тогда она показала, что действительно хотела его.

И она даже не была в здравом рассудке.

Ощущение, что над ним надругались, переросло в ярость. Чарльз добрался до записки и разгладил ее. Правый угол его губ потянулся к шраму.

Этот ублюдок. Этот напыщенный, тупорылый лицемер.

К Морриган приставал ее собственный дядя. Неудивительно, что она была невменяемой. Он убьет Боули собственными руками.

«Откуда тебе известно, что эта записка — не подделка, точно такая же, как вера Морриган в то, что ее принудила к блуду лукавая часть раздвоенного сознания?» — возразил предательский голос логики.

Гнев в Чарльзе остыл. Ни минуты не колеблясь, он открыл соединяющую дверь.

В спальне Морриган было темно, не считая тусклого света, струящегося сквозь балконные двери. Не было необходимости смотреть на кровать — Чарльз знал, что постель была пустой. Он разглядел белое пятно на маленькой кушетке, стоящей перед почти потухшим камином.

Тихий храп пронесся в застывшем воздухе. Со злостью, дошедшей до критической точки кипения, Чарльз прошествовал к кушетке и вцепился в плечи. Он тряс их за все то, чего ему все это стоило.

— Эй, послушай! — стала отбиваться Кейти. — Чей-то ты себе позволяшь… милорд! — выпрямилась Кейти. — Милорд! Я… я… могу что-то для вас сделать, милорд?

— Где она?

— Кто, милорд? Где же…

— Я дал Фрицу четкие указания, чтобы ты не выпускала свою хозяйку из виду. А теперь, черт тебя побери, где она?

Кейти съежилась на кушетке.

— Почему… почему, м-миледи, — заикаясь, произнесла Кейти, — она была… она была… я… я… — Кейти разрыдалась.

Чарльз скривился от отвращения.

— Прекращай этот рев! Сходи за Фрицем и скажи ему, чтобы он спешно отправил сообщение Дэймону, чтобы тот явился сюда немедленно. Скажи Фрицу, чтобы держал настойку опия под рукой, когда я вернусь с ее милостью. Ей понадобится успокоительное.

Кейтино лепетание «д-д-да-да, милорд» заглушилось, когда он со стуком захлопнул дверь.

Чарльз быстро пересек темный коридор. Он оступился на первой ступеньке наверху лестницы. Будь он не так проворен, то скатился бы вниз и сломал бы себе шею. И, возможно, именно на это и рассчитывала его маленькая женушка. Она стала бы довольно богатой, титулованной леди, способной наслаждаться всеми преимуществами своего положения без отвратительного мужа, настаивавшего на выполнении супружеских обязанностей. Свалившись на третью ступень, он ухватился за перила, в результате чего отделался ушибом копчика, а не сломанной шеей.

Эта ночь была прохладнее обычного. Моросило; наверное, дождь продлится до утра. Он надеялся, что Морриган догадалась захватить плащ, затем резко обругал себя за мысли, что его это до сих пор волновало, если волновало вообще. Для всех было бы лучше, в особенности для Морриган, если бы она простудилась и умерла от пневмонии. Оказаться в заключении на всю оставшуюся жизнь — не самая приятная перспектива. А Морриган своими выходками сегодня ночью доказала, что в этом была необходимость.

Чарльз не мог поверить зрелищу, представшему его глазам, когда достиг рощи, где он познал Морриган в полном смысле этого слова.

Глава 26

Элейн брыкалась и царапалась, раздирая кожу мужчины ногтями. Ее пальцы скользили по выступившей крови.

Боули бранился, изрыгая проклятья на неизвестном языке. Мягкие липкие пальцы обернулись вокруг горла Элейн, сжимая его. Она отчаянно вырывалась, но ее пальцам не хватало опоры, чтобы ухватиться, а ее мучитель — он или она … Элейн ощутила все возрастающее головокружение, говорящее о приближающейся потере сознания. Она даже не знала, как ей правильно назвать своего насильника-убийцу. Женская сущность, поселившаяся в мужском теле. Могла ли Элейн относиться к Боули как к Морриган, или к Морриган как к Боули? Могла она обратиться к Боули как к ней, а к Морриган как к нему?

Элейн почувствовала, как дряблое тело втиснулось между ее ног. К ее животу прижались его игрушечные гениталии, твердые, в отличие от всего тела. Она не переживет, просто умрет, если этой штуке удастся проникнуть вглубь нее, но поражение, казалось, было неизбежным. То слабое дыхание, что еще не до конца было выбито из ее легких навалившимся сверху тучным телом, выдавливалось этими пальцами, стискивающими ее горло.

Быть изнасилованной Морриган — той особой, которую Элейн считала бедной серенькой мышкой! Быть изнасилованной законной обладательницей тела, поневоле занятого Элейн!

Немыслимый фарс! Невообразимый ужас!

Из горла Элейн вырвался звук, похожий на рык попавшего в капкан зверя. Она что было сил, врезалась головой в атакующее ее тело, стремясь добиться хоть какого-нибудь свободного пространства.

Воздух хлынул в легкие Элейн.

Боули растянулся на земле в пяти футах от нее. Над лежащим ничком телом стоял Чарльз. Элейн могла ощущать исходящие от него волны ярости. Он приподнял Боули и ударил его в лицо. Снова. Снова. И снова.

Под этой дряблой кожей оказались кости — несколько раз Элейн отчетливо слышала их хруст. Глаза Боули расширились от ужаса. Кровь хлынула изо рта и носа.

— Лорд Арлкотт! — Боули перехватил приближающийся к нему кулак. — Лорд Арлкотт, умоляю вас!

Эти две фигуры выглядели настолько гротескно рядом друг с другом, что Элейн, лежа на земле, не могла отвести от них глаз. Чарльз, олицетворяющий собой здоровье, — молодой, красивый, невероятно элегантный в своем смокинге, и в противовес ему — Боули, с его бледной обвисшей кожей, кустистыми бакенбардами и розово-сиреневатыми гениталиями.

— Милорд, умоляю вас! Это не я! Это все она! — его пухлый палец обвиняющее указал на распростертую Элейн. — Она нарушает все правила человеческих приличий! Она блудница, рожденная дьяволом в услужение ему! Она принудила меня. Она…

Удар кулака о лицо эффективно прекратил излияния Боули. Обнаженное дряблое тело пошатнулось, беспомощно дрыгаясь в попытках удержать равновесие, живот затрясся и закачался. То, что еще мгновенье назад представляло для нее угрозу, теперь выглядело жалким и немощным.

Элейн почувствовала искру сострадания. Просто невозможно поверить тому, что Морриган — это Боули, а Боули — это Морриган. Очевидным было только то, что Чарльз избивал обнаженного пожилого человека, в два раза старше и тяжелее его самого. Боули споткнулся и упал на колени. Кровь и слезы стекали по его обрамленному бакенбардами лицу.

— Ты, мерзкий ублюдок! — прорычал Чарльз. — Я не верил, не мог себе представить, что моя жена терпела домогательства своего собственного дяди. А ведь была ребенком. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя кастрировали и запихнули отрезанные части тебе в глотку. Хотя, принимая во внимание то, как природа обделила тебя, ты вряд ли даже подавишься. Поднимайся же, ты, никчемная мразь, и дерись, как полагается мужчине.

— Нет, нет, вы не поняли, — залепетал Боули. — Это все она. Она заманила меня сюда. Она добавила зелье в мое лекарство, и я не мог сопротивляться ей. Посмотрите! Посмотрите туда! Вы увидите! Она убила свою ня… О, пожалуйста, не бейте меня! Пожалуйста, не бейте! Я старый человек, мое сердце…. О, пожалуйста, оно не выдержит!

Чарльз рывком поставил Боули на ноги. Ни в глазах, ни в голосе не было ни малейшего намека на сочувствие.

— Тебе надо было подумать о своем драгоценном сердце перед тем, как встречаться с моей женой.

— О нет, нет. У меня есть доказательство! — Боули вырвался из захвата Чарльза и поспешно направился к шелковому свертку, лежащему возле вороха черной одежды.

Элейн съежилась от прикосновений холодной влажной травы. Боули схватил омелу, которая вовсе и не была омелой. Он резко выпрямился, как только этот предмет оказался в его коротких и пухлых пальцах. Смеясь, мужчина держал шелковый сверток так, словно тот был волшебной палочкой.

— Теперь вы не доберетесь до меня, мой разлюбезный лорд. Сейчас я произнесу заклинание и стану невидимым.

Скалясь сквозь стекающие кровавые струйки, Боули заговорил нараспев:

Облако магии навожу на себя,

От собаки, от кошки,

От коровы, от коня,

От мужчины и женщины,

И от малого дитя.

Пока не вернусь я вновь.

Взрыв хохота разорвал ночную тишину. У Элейн кровь застыла в жилах.

Чарльз с брезгливостью посмотрел на Боули.

— Ты так же безумен, как и моя жена.

Подойдя к одежде, он поднял ее и швырнул обнаженному пожилому мужчине.

— Одевайся! А то меня тошнит не только от твоего лица, но и от остальных частей твоего тела.

На лице Боули отразилась высшая степень удивления. Он машинально поймал брошенную одежду.

— Но… но я же невидим! Вы не можете меня видеть!

Полностью игнорируя выкрики Боули, Чарльз собирал разбросанную вокруг одежду Элейн. Собранные вещи тяжелой влажной кучей шлепнулись рядом с ней.

— Вы тоже собирайтесь, мадам. Завтра утром прибудет Дэймон. Я дам ему возможность самому решить, что делать с вами дальше. Уверен, что найдется место, где смогут позаботиться о людях, страдающих таким же недугом, как у вас.

— Что касается вас! — Чарльз кивнул в сторону ошарашенного Боули, который прямо на глазах съежился до размеров карлика. — Меня не волнует, даже если вы пешком отправитесь в Корнуолл. Я хочу, чтобы вы и ваша семья сегодня же покинули мой дом. Я достаточно ясно изъясняюсь?

— Но… но вы не понимаете! Это ваша жена, это Морриган повинна во всем! Она опоила меня! Смотрите!

Боули торопливо развернул шелковый сверток:

— Омела, и ягоды…

Шелк отлетел прочь, демонстрируя практически голую ветку с несколькими веретенообразными листьями.

— Ах ты, сучка! Ты — грязная шлюха из своего сумасшедшего будущего! Ты меня обманула! Ты провела меня!

Ветка, наподобие хлыста, злобно рассекла воздух. Элейн ахнула, почувствовав удар тонкой гибкой лозины на своем обнаженном теле. И снова ветка опустилась вниз — теперь на грудь. Элейн вскрикнула от боли. Она приподнялась, скрючившись, но покалеченной ноге было невозможно удержать вес ее тела в таком неудобном положении. Элейн упала на ягодицы. Подняв одну руку, чтобы защитить свое лицо и перебирая ногами, она попыталась отползти за пределы досягаемости разящего хлыста.

— Ты намерена украсть моего мужа! Я не допущу этого! Арлкотт — мой! Отправляйся назад к своему собственному муженьку! Прочь в свое безбожное время! Я не позволю тебе завладеть тем, что по праву принадлежит мне!

Еще несколько ударов достигло цели, прежде чем Чарльз рванул вперед и перехватил опускающуюся лозину. Казалось, бесконечные секунды молодой и пожилой мужчины боролись между собой, каждый, ухватившись за свой конец ветки. В конце концов, Чарльз приподнял элегантно обутую ногу и пнул в дряблый живот противника. Боули шлепнулся на задницу. В ту же секунду его лицо исказилось, и он схватился за сердце.

Чарльз торопливо опустился возле Элейн. Он разъединил ее вцепившиеся в тело руки.

— Как ты? Нормально? — тихо спросил он.

Она кивнула. Чувство облегчения затопило ее. Все кончено. Морриган разоблачила себя.

Чарльз снял с себя пиджак и обернул его вокруг обнаженных плечей Элейн, окутывая теплым облаком.

— Как мило, — с издевкой произнес Боули. Его искривленные губы посинели. — Вы ведь так никогда и не узнаете, кто перед вами — Элейн-шлюха или Морриган-ведьма, так ведь, милорд?

Безумный хохот разорвал ночь.

— Я научил ее всему. Всему, что им обеим известно. Элейн-шлюхе и Морриган-ведьме. Могу поспорить, вас ожидают многие лишенные сна ночи, проведенные в попытке разрешить эту загадку. Дурная кровь течет в жилах этой семьи. Отец Морриган был абсолютно сумасшедшим. Как, вы думаете, Морриган получила свое увечье? Эдвард знал, что она унаследовала его безумие, поэтому сбросил всех со скалы — себя, свою беременную жену и, конечно же, свою безумную дочь. Но Морриган выжила. Дурная кровь. Самым лучшим выходом будет уничтожить ее сейчас же, без всяких свидетелей. Вам нужны наследники. Если вы решите оставить ее в живых, вы уверены, что сможете сдержать себя и не прикасаться к ней? Хотите ли вы, чтобы ваш род закончился безумием?

Элейн чувствовала, как с каждым произнесенным словом, Чарльз все дальше и дальше удаляется от нее.

— Заткнись! — повинуясь слепому отчаянию, выкрикнула она.

Неужели Чарльз не видит, что Боули…что Морриган…. Бог мой, эти слова кажутся безумными даже ей самой! Неужели он не видит, что на самом деле все не так, как кажется!

Элейн попыталась снова:

— Чарльз, не слушай ее…

Его губы презрительно скривились.

— Чарльз, ты должен понять, ты должен осознать! О, не могу объяснить, не знаю, как.… Послушай меня! Ради Бога, разве я говорю так, как обычно разговаривает Морриган?

Чарльз выпрямился.

— Хватит, — отрывисто сказал он. — Достаточно разговоров. Пойдем в дом.

Он повернулся и хладнокровно поглядел на старого нагого мужчину.

— Я пришлю лакея с одеждой для вас, но сомневаюсь, что она вам пригодится. Вы умираете.

Элейн ошарашенно замолчала. Неужели это тот мужчина, которому она позволила прикасаться к себе? Мужчина, которому она отдала всю себя? Теперь он спокойно приказывает ей следовать за ним в дом, чтобы его приятель мог упечь ее в психушку. А затем точно так же, не меняясь ни в лице, ни в голосе, сообщает человеку о том, что тот при смерти. Даже Мэтью не был бы таким бесчувственным.

Боули ухмыльнулся.

— Как вы, милорд, проницательны. Да, иди с лордом, Морриган, или правильно назвать тебя Элейн? Возможно, он и прав. И лечебница — лучшее место для тебя, закрытой за семью замками вдалеке от всех соблазнов.

— Будь ты проклята! — прошипела Элейн.

Чарльз положил руку ей на плечо. Она повела плечами, смахивая его руку.

— И ты будь проклят! Как ты только мог поверить ей! Да, это на самом деле Морриган. Я не знаю, как это возможно, но в этом жалком умирающем теле действительно находится Морриган. Как ты мог поверить, что я безумна после всего, что мы разделили с тобой? Я прикасалась к тебе — я, Элейн. Я касалась тебя самым интимным способом, каким только может дотронуться женщина! Я позволила тебе трогать меня, делать со мною то, что я даже не предполагала возможным в отношениях мужчины и женщины! Проклятье, я доверяла тебе! Я верила тебе, а ты просто попользовался мною! Ну, так вот — пропадите вы пропадом оба! Вы стоите друг друга!

Элейн ощутила, как бьется пульс на ее левой руке. Опустив глаза, она уставилась на золотое обручальное кольцо. Символ другого мира. Другой жизни. Другого мужчины.

Не раздумывая, она потянула кольцо, стремясь снять его с пальца. Оно не желало расставаться с ней. Без сомнения, увлечение калорийной едой даже в этом времени не пошло ей на пользу. Но теперь ее не должно волновать состояние этого тела, в котором она была лишь временной гостьей. Тело, которое очень скоро вернется к его законной владелице.

Рыдания подступили к горлу Элейн. И стоило ей решить, что снять кольцо уже невозможно, как оно соскочило само, слегка ободрав кожу с ее пальца. Она швырнула золотой ободок в каменно-застывшее лицо мужчины, не достойного ее любви.

— Возьми его! Забери и найди какую-нибудь другую дурочку! Я не хочу тебя! Я не нуждаюсь в тебе!

Чарльз почувствовал, словно нож пронзил его сердце. Никогда раньше Морриган не выглядела так великолепно. Ее спутанные волосы свисали над лацканами его пиджака, черное ласкало черное. Ее изящные восхитительные груди вздымались под тканью мужской одежды.

Он ощутил сомненья, настоящие сомненья, ясно доказывающие, что он так же безумен, как и она. Как она могла сказать такое? Как она могла поверить в то, что он использовал ее? Он отдал ей всего себя, целиком и полностью, черт возьми!

Словно не веря в происходящее, Чарльз поймал золотой ободок. Она отвергла его. Его подарок. Она швырнула ему в лицо обручальное кольцо.

— Возьми его! Забери и найди какую-нибудь другую дурочку! Я не хочу тебя! Я не нуждаюсь в тебе!

Боули задыхался. Он умирал. Чарльз точно знал это, он достаточно насмотрелся на умирающих людей в Индии, чтобы увидеть приближение смерти. Он отвел свой взгляд с разъяренного лица жены.

Лицо Боули изменилось. Выражение почти сексуального экстаза стерло напрочь предсмертную маску. Его глаза смотрели так знакомо, озаряясь диким потусторонним светом.

Неожиданно он вспомнил, где раньше видел этот взгляд — в глазах Морриган, в тот день, когда обнаружил ее в лесу накануне своего визита к Боули. Он еще тогда подумал, что этот взгляд принадлежит женщине, редкой по духу и страсти. А сейчас Боули превращался в Морриган. Чарльз чувствовал расходящиеся вокруг волны энергии. Казалось, ночной воздух похрустывает и потрескивает.

Что-то странное. Чужеродное. Он приподнял ворот рубашки. Воздух неожиданно отяжелел, стал медлительным и тягучим.

Хотя губы и лицо Боули потемнело от приближения смерти, его глаза разгорались все ярче и ярче. Это было неестественно. Перед смертью глаза тускнеют. Чарльз множество раз наблюдал, как гаснет свет в глазах смертельно раненых людей, тех, кто умирал от обезвоживания при дизентерии, тех, кто живьем гнил от гангрены, тех, кто терял кровь от шальной пули. Во всех случаях, во всех вариациях смерти, глаза становились тусклыми.

Инстинктивно Чарльз передвинулся, защищая свою жену. Он не понимал, от чего хочет уберечь ее, но ощущал приближающуюся опасность. Он облизал губы, сухие, как пески Индии. Его конечности парализовались.

Что с ним происходит?

Невероятным усилием воли он отвел взгляд от Боули. Казалось, мужчина гипнотизировал его. Морриган повернулась лицом к Боули. Она, казалось, тоже попала под влияние умирающего человека. Глядя на свою жену, Чарльз ощутил, как близко подошла невидимая угроза.

Боль и ярость стерлись с лица Морриган, превратив ее в безликую статую. А ее глаза…. Из прекрасных живых черных глаз как будто высосали все тепло. Они превращались в холодные змеиные глаза… Морриган.

Это правда. Невероятно, но это так. Она уходила от него.

Умирая каким-то непонятным образом. Становясь старой Морриган, точно так же, как пожилой мужчина перед этим.

Нет, это не может быть правдой. Это безумие.

Свет в ее глазах становился все тусклее и тусклее, в то время как глаза умирающего разгорались все ярче и ярче.

Она покидала его. Его жена — его истинная жена — оставляла его.

Он не может позволить ей уйти. Она не может покинуть его. Он не позволит ей этого. Вопль вырвался из его горла:

— Нет! Не покидай меня!

В тот момент, когда кольцо соскользнуло с пальца, Элейн знала что произойдет. Она гордо повернулась лицом к Морриган, желая только одного — отдать это тело и покинуть этот мир. Мэтью не поверил ей. Она сумела простить его. Он был ничтожным, лишенным воображения человеком, не видящим дальше своего носа. Но она не могла простить Чарльза. Он был совсем иным. Но и он, так же, как и Мэтью, не верил в нее.

Холод наполнил ее тело. Она вспомнила, как однажды делала тест, определяющий состояние желчного пузыря, и тогда ей давали пить окрашенную жидкость. Сейчас, как и тогда, у нее было ощущение, словно ледяная вода заполняет ее вены. Она становилась холоднее и холоднее, все больше и больше окоченевшей, пока не почувствовала ничего кроме студеного вакуума на том месте, где раньше было ее тело.

Однако там, где, казалось бы, не должно было чувствоваться ничего, кроме холода, ощущался поток чего-то грязного, словно сточные воды. Как мог человек жить с такой нечистой душой?

Элейн попыталась отодвинуться назад. Слишком поздно — она уже слышала беспорядочный стук сердца Боули, чувствовала тяжесть лишнего веса. И в этом теле она тоже ощутила грязь, грязь и дефицит души.

— … покидай меня!

Как много грязи. Элейн вспомнила, какой чистой она чувствовала себя после того, как они с Чарльзом занимались любовью.

— Не покидай меня! Черт возьми, женщина, не покидай меня! Не смей оставлять меня!

Кто-то кричал.

— Вернись ко мне, черт возьми! Борись! Проклятье! Черт тебя подери! Не оставляй меня, я не могу остаться один!

Один.

Черный лебедь.

Неправильно. Это неправильно, чтобы он оставался один. Это ей нужно быть одной.

— Чарльз, — прошептала она. Но чьими губами?

— Вот так, хорошо. Борись. Вернись ко мне. Ты должна вернуться ко мне!

Слишком поздно бороться. Смерть уже рядом, словно молот, разбивающий на наковальне ее сердце. От ощущения невозможности наполнить свои легкие ей должно было быть страшно, но она вовсе не была напугана.

— Проклятье! Я не могу позволить тебе уйти!

Краем глаза — Боули или, нет, Морриган — Элейн видела, как Чарльз шел, пошатываясь и спотыкаясь, словно это у него была изувеченная нога. Какие слабые эти смертные. Чарльз качнулся взад-вперед, нависнув над Боули, хотя нет, он качался взад-вперед над Элейн, нет — он раскачивался взад-вперед снова над Боули. Боже милостивый, как все запутано. Из ни откуда появилась кожаный ботинок, как раз напротив лица Элейн, нацеленная на Элейн, нет, на Боули, или на Элейн…

Фейерверки взорвались в голове Элейн. А затем наступила чернота. И оцепенение. Полное бесчувствие.

Ну вот и смерть, подумала Элейн. Было невероятно приятно не чувствовать боли, смятения и предательства, присущих жизни. Почему она должна противиться этому?

— Нет! — крик раскроил ночь и тут же был поглощен сжимающейся темнотой.

Эпилог

Элейн вглядывалась в зеркало на туалетном столике, отражающее бледный овал ее лица и фартук служанки позади него. Кейти подхватила локон темных волос и уложила на голове, уколов острой шпилькой. Из глаз Элейн брызнули непроизвольные слезы.

— Такая жалость, что все так печально произошло с сердечком вашего дядюшки, когда он спасал вас от этих тайком пробравшихся головорезов.

Солнечный свет лился сквозь раскрытые драпировки кровати. Где-то рядом за балконом заливалась трелью птица.

— Представьте себе, убийцы и злодеи прямо здесь, в Дорсете! Невозможно понять, почему они выманили и задушили эту старую Хэтти. Заметьте, такое не могло бы случиться с благочестивым человеком. Лучше всего было бы их повесить, чтобы видеть, как эти головорезы дергаются на веревке. Но они скрылись, не оставив ни единого волоска. — Кейти воткнула другую шпильку в укладываемую пышную прическу. — Ваша тетушка вернулась в Корнуолл. Лорд позволил ей взять двуколку для холодного тела. Так как она заявила, что не может допустить, чтобы он — то, что было вашим дядюшкой, мэм, — был похоронен здесь, на варварской земле. Повариха сказала, что в жизни не слышала подобного богохульства. Ваш дядя — он умер, выполняя свой долг, следовательно, его надлежало захоронить здесь. У меня был кузен, с папочкиной стороны, мэм, он убился, вися на закорках…

Элейн не удивилась, услышав подобное спустя три ночи, прошедшие после так называемой деятельности «тайком пробравшихся головорезов». Ее не покидало стойкое ощущение дежавю. Она, пройдя полный круг, опять оказалась запертой в своей спальне наедине с бесчувственной, без умолку тараторящей служанкой, дожидаясь отправки в Бедлам.

Элейн закрыла глаза, чтобы не видеть эти бездонные черные омуты, глядящие на нее из зеркала. Внезапно, сердце забилось, пытаясь выскочить из груди. Мгновенно в мозгу вспыхнуло воспоминание — нога Чарльза, вынырнувшая из темноты и проносящаяся рядом с ее головой. Она отдернулась назад.

— Одну минутку, мэм! Извините, я не успела. Только еще несколько шпилечек, и мы закончим. Этот доктор Дэймон, он такой душка, не правда ли?

Нет, Элейн не думала, что черноволосый, темноглазый, похожий на Хитклифа [30] доктор, который разбудил ее два дня тому назад, пытаясь приподнять ей веки, был «душка». Он вызвал в ней чувство крайней неловкости, разглядывая ее с тем же самым выражением, которое напомнило ей Чарльза. У него был взгляд мужчины, который скрывался под женской кроватью и знал о тех вещах, которые не должны были его касаться. О нем можно сказать лишь одно утешающее обстоятельство — к его чести, он не засунул ее в смирительную рубашку. Хотя, может, это и не стоит относить к его достоинствам поскольку, кто знает, были ли вообще изобретены смирительные рубашки в этом времени?

— Вот и все, мэм! — Кейти отошла назад. — Сейчас мы…

Служанка исчезла из зеркального отражения. Элейн услышала, как она роется в платяном шкафу.

— Такое чудесное утро, мэм! Повариха, она сказала, что никогда еще не видела такой замечательной весны с тех пор, как корова ее батюшки родила теленочка с двумя головами.

Элейн встала и подошла к распахнутым балконным дверям. Пылинки кружились в потоках струящегося света. Теплое солнце ласкало лицо и шею.

Кейти вытянула желтое атласное платье.

— Лорд послал за вами. Доктор Дэймон говорит, вы теперь свеженькая, как огурчик. Он утверждал, что вы нуждаетесь только в небольшом отдыхе, чтобы вернуть румянец своим щекам.

Как темно и холодно в комнате. Что за сумасшедшую трескотню издают эти чертовы птицы! Элейн нахмурилась. Итак, по прошествии трех дней Чарльз, наконец-таки, решился сообщить ей о ее дальнейшей судьбе. Прямо в глаза, не меньше.

Элейн отошла в сторону, когда Кейти попыталась накинуть ей на голову желтое платье. Когда служанка проявила упорство в достижении своей цели, Элейн отбросила одежду прочь.

— Я не хочу одеваться, Кейти! А даже если бы и захотела, я не хочу надевать это платье. Оно слишком… молодежное.

— Но мэм! Лорд сказал, чтобы я надела на вас желтое. Если я не послушаюсь его, он прогонит меня без гроша за душой, а я должна кормить и…

— …обувать малышей. Я уже слышала эту историю, — раздраженно прервала Элейн. — Мы обе знаем, что лорд не собирается тебя выгонять, хоть с пособием, хоть без. А сейчас будь хорошей девочкой и иди докучать Фрицу. Хотя я сомневаюсь, что он захочет выслушивать тебя дольше, чем я.

— Миледи!

Элейн почувствовала угрызения совести. Это не вина Кейти, что лорд собирается отослать Элейн в Бедлам.

— Извини, Кейти. Я не это имела ввиду. Думаю, что… еще не полностью оправилась от… от вторгшихся головорезов. Мне очень жаль. На самом деле жаль. У Фрица, должно быть, совсем не варит котелок, раз он не хочет на тебе жениться.

— Ну, мэм, я не знаю, как насчет «несварения котелков», но у мистера Фрица такие выдающиеся способности.

Щеки Элейн залились румянцем. Конечно, Кейти не имела в виду то, о чем подумала Элейн. Последний раз, когда они с ней по-дружески разговаривали с глазу на глаз, Фриц еще даже ни разу не целовался с Кейти.

Элейн смиренно согласилась облачиться в желтый атлас. Украдкой она изучала раскрасневшееся лицо служанки. У Элейн закралось нехорошее подозрение, что ей опять манипулировали. Причем не в первый раз.

— Вот, мэм! — Кейти отошла за Элейн и взбила платье над короткой, присобранной деталью одежды в форме передника, которую она нацепила на Элейн вместо проволочного турнюра.

Затем служанка подскочила спереди и поправила вырез глубокого декольте, который Элейн до этого тщетно пыталась немного натянуть наверх, чтобы прикрыть выпуклости груди.

— Не делайте так, у вас все просто замечательно!

Элейн вымучила слабую улыбку.

— Спасибо, Кейти.

Она знала, что просто смешно чувствовать стеснение от открытого выреза, оголяющего тело. Особенно после того алого наряда. Но тогда все думали, что она Морриган. А сейчас Чарльз думает, что она сумасшедшая.

Сумасшедшая шлюха Элейн. А что, если он подумает, будто она пытается соблазнить его?

— Дай мне шаль, Кейти. Я уверена, что лорд пожелает встретиться со мной в библиотеке, а в этой комнате всегда сквозняки.

— Фу! Если вы напялите на себя еще хоть какую-нибудь одежду, вы просто поджаритесь до хрустящей корочки! Пойдемте!

Элейн смиренно проследовала за Кейти по коридору и спустилась вниз по лестнице. Она ощущала себя скучной неуклюжей старухой по сравнению с оживленной молодой служанкой.

Внизу лестницы Кейти повернула направо вместо того, чтобы проследовать налево, в библиотеку. Когда служанка достигла главного выхода, лакей с каменным лицом открыл массивные двери со всей напыщенностью и торжественностью, достойной королевских особей. Или же стремясь выпроводить слишком долго засидевшегося гостя.

— Идемте, миледи! — нетерпеливо позвала Кейти. — Карета ждет вас!

Элейн ощутила, как ее сердце ухнуло вниз.

Чарльз не стал тратить время на разговоры, избавляясь от своей «безумной» жены. И уже, наверняка, провел кастинг среди вороха девиц, стремясь заполнить вакантное место. Девиц с «весомыми достоинствами» и двумя ровными ногами.

Другой лакей ожидал рядом с каретой. Он невозмутимо помог Элейн подняться по ступенькам. Внутри было темно и душно, дверь захлопнулась, и ей стало не по себе на роскошном бархатном сидении. Карета резко дернулась вперед. Она схватилась за бархатные ремешки, прикрепленные к окнам.

Итак, мрачно размышляла Элейн. Опять все впервой — первое путешествие в настоящей карете девятнадцатого века. Вскоре она переживет еще один новый опыт — поездку в психиатрическую клинику девятнадцатого века. С такой скоростью ей следует уже завести список этих первых ощущений.

Она задумалась над тем, как Мэтью устроил ее освидетельствование в двадцатом веке. Затем представила лицо психиатра девятнадцатого века, которому она рассказывает о том, как проснулась в ином времени и чужом теле. Интересно, ее упекут до или после того, как она успеет закончить всю историю. Успеет ли она сказать ему, что если бы Чарльз не ударил Морриган, которая была в теле своего толстого старого дяди, то Морриган взяла бы назад свое законное тело, а Элейн бы умерла, попав в ловушку жирной дряхлой плоти? Во всяком случае, Элейн предполагала, что именно это и произошло. Ее память после того, как она сняла кольцо, хранила в себе лишь беспорядочные отрывки событий и ощущений. Она помнила удар, потому что в какой-то момент времени он был нацелен прямо ей в голову.

Она по привычке потерла палец, теперь уже лишенный кольца. На глаза выступили слезы. Чарльз знал, черт возьми, он знал, что Элейн — не Морриган, и что Морриган была в теле своего дяди. Почему иначе он ударил Боули в лицо? Как он может отослать ее прочь, зная правду?

Как он мог отсылать ее в этой карете? На теле Элейн выступил пот и стал сочиться струйками между грудей. Все лицо вспотело. Нет, ей не нужно волноваться о смерти в сумасшедшем доме девятнадцатого века. Она умрет раньше, в этой костедробилке и зубостучалке, именующейся «карета», которая быстро разогрелась до адской температуры.

Элейн попыталась подергать за ручки у каждой двери, которые, конечно же, должны были опускать стекла. Одна из них отломилась прямо у нее в руках, другая отказалась поворачиваться. Элейн уже не знала, что и делать: плакать ей или смеяться, когда карета внезапно остановилась. Она несколько секунд пялилась на противоположное сидение, стиснув пальцами оторванную ручку. Даже тогда, когда распахнулась дверь, она все еще сидела, уставившись на роскошный синий бархат.

— Ты выглядишь, как увядшая маргаритка, — произнес до боли знакомый голос. Элейн напряглась, услышав нотки веселья. — Давай, вылезай отсюда.

Сильные теплые руки обхватили ее затянутую в корсет талию. Ее так резко поставили на землю, что она чуть не прикусила язык. Элейн глубоко вздохнула, собираясь с силами, чтобы взглянуть на это — ее первую психиатрическую больницу девятнадцатого века. Она старательно отвела взгляд от его распахнутой белой рубашки, выставлявшей на обозрение темную поросль волос.

Глаза девушки расширились от удивления. Ее окружали высокие деревья, покрытые молодой зеленой листвой, на земле расстилался пышный ковер из трав. Голубая вода искрилась за плечом Чарльза, блестящие маленькие цветочки покачивались и вальсировали на берегу озера.

Элейн облизала губы.

— Я… Я не понимаю.

Чарльз опустил ресницы.

— Чего не понимаешь? — в его голосе звучал отнюдь не вопрос. — Роджер, возвращайся домой. Я и ее светлость прогуляемся.

— Хорошо, милорд.

Карета рванула вперед, окутав их облаком пыли.

Густой, песчаной, обволакивающей пыли.

Которая тут же прилипла к вспотевшему телу, образовав грязные дорожки на лице и груди Элейн.

Она стиснула зубы.

Губы Чарльза дрогнули.

— Идем, пока мы оба не стали выглядеть уличными сорванцами.

Он повернулся и зашагал в сторону деревьев, растущих около озера. Элейн последовала за ним, разрываясь между гневом от того, что он видел ее в таком неприглядном виде, и смехом над абсурдностью всей этой ситуации. Свойственны ли такие неоднозначные эмоции людям, живущим в 1883 году?

Элейн зашагала в направлении расчищенного места с другой стороны от деревьев. На ковре крохотных голубых цветочков было развернуто шерстяное одеяло, рядом стояла плетеная корзинка. Чарльз плюхнулся на одеяло, как большой грациозный кот. Заметив, что Элейн все еще продолжает стоять, он протянул ей руку.

Она уставилась на длинные пальцы, вспоминая, каково это, чувствовать их на своем теле, внутри плоти, и гадая, когда же эта рука подпишет документы, позволяющие избавиться от нее навсегда.

Чарльз издал нетерпеливый звук и схватил руку Элейн.

— В чем дело? — спросил он, видя ее сжатые в кулак пальцы. Медленно, один за другим, он разогнул их и вынул ручку от каретного окна. — Только не говори мне, что Роджер все еще не починил это окно!

Элейн безмолвствовала. Чувствовать его прикосновения было совершенно невыносимо. Не желая смущать их обоих непрошенными слезами, она отдернула руку. Немедленно Чарльз схватил ее за руку и притянул к себе на колени. Он обнял ее так, словно боялся, что она вот-вот от него убежит.

— Боже, как я тебя хотел, — сказал он низким голосом. — Ты не представляешь себе, какая это мука — не подходить к тебе. И особенно тяжело, когда ты знаешь, что разделяет-то нас всего ничего — какая-то жалкая дверь и та не заперта. Я лучше бы встретился с тысячей воинственных индийцев, чем еще раз испытал то, что я пережил за эти дни, находясь в изоляции вдали от тебя.

Элейн посмотрела на его горло. Пульс бился в ускоренном ритме. Его сердце стучало так сильно, что подрагивало все тело. Почувствовав под ягодицами нечто твердое, она уловила, насколько сильны были его страдания в последние несколько дней.

— Но почему? — спросила она тонким голосом, боясь надеяться, боясь предполагать. Разум твердил не доверять другому мужчине, ведь один уже использовал ее сексуальность против нее и вполне возможно, что и этот сделает то же самое.

Мир опрокинулся, мелькнув лабиринтом голубого неба и зеленых листьев. Элейн лежала на спине, Чарльз склонился, не сводя с нее настороженных глаз.

— Возможно потому, что миледи был необходим отдых. Дэймон сказал, что последняя вещь, в которой ты нуждаешься — это ненасытный муж, домогающийся тебя днем и ночью.

Элейн всегда считала, что большинство докторов — стадо несведущих ослов.

Очевидно, это время не было исключением.

— А возможно… возможно потому, что я был обижен.

Любопытно. «С чего бы ему обидеться?» — лениво подумала Элейн, разглядывая, как легкий ветерок играет с густым каштановым локоном.

— Видишь ли, ты сказала, что не хочешь меня. И не нуждаешься во мне. Я не хотел тебе навязываться. Снова. Я хотел, чтобы ты сама пришла ко мне. Но потом я понял, что это не важно. Я не могу стоять в стороне. Ты возражаешь?

Было удивительно видеть, как за неумолимой решительностью скрывается неуверенность — весьма странное состояние для человека, который считал свою жену ненормальной. Элейн подняла руку и в порядке эксперимента провела по губе, которая искривлялась тогда, когда ее обладатель был встревожен. Непонятно, к чему приведет то, что дернуло ее сейчас ответить ему низким, хриплым голосом:

— Да.

Колеблющийся свет в его синих глазах потускнел. Чарльз отдернулся — отверженный черный лебедь.

Элейн обхватила его шею.

— Да, — повторила она. — Я возражаю. Я против того, что ты оставил меня одну на целых три дня.

По внезапной вспышке в его глазах она поняла, что пришло время отвечать за свои слова. Он скользнул головой под ее правую руку.

— Куда ты лезешь?

Чарльз вытянул ивовую корзинку.

— У нас пикник, — ответил он и вывалил содержимое корзины на одеяло. Дюжина лимонов покатилась и запрыгала по клетчатой шерсти.

Элейн сидела, замерев от удивления.

— Вот это? — спросила она — Это все, что ты принес для пикника?

Чарльз ухмыльнулся. Не успела Элейн произнести последние слова, как уже обнаружила себя лежащей на спине. — Это такой пикник со свежевыжатыми лимонами.

— А не с лимонными тарталетками? — кисло спросила она.

Чарльз промурлыкал. — Ну, видишь ли, ты должна извлечь из них пользу раньше, чем они превратятся в тарталетку.

Кто бы мог подумать, что лимоны можно так широко использовать? Элейн мечтательно задумалась, прицепившись к слову. Это оказало бы влияние на весь рынок товаров потребления. Вместо рекомендованного яблока в день, доктор рекомендовал бы женщинам всего мира принимать один лимон в день. В магазинах требовали бы удостоверения личности, чтобы не продать эти фрукты детям и подросткам. Молодые люди, достигшие возраста двадцати одного года, стремглав бы мчались к заветному магазину, чтобы впервые вкусить запретные плоды.

Чарльз лениво укусил ее за ухо.

— Фриц задал вчера удивительный вопрос.

Элейн вяло повела головой, давая зубам больший доступ. — Ммм?..

— Он спросил, почему именно он должен отжимать лимоны, хотя повариха прекрасно бы с этим справилась сама.

Легкий ветерок внезапно показался ей прохладным, скользя по обнаженной коже. Элейн попыталась спрятаться под теплом его тела. Чарльз крепко обнял ее, удерживая в таком положении.

— И знаешь, что я ему ответил?

Элейн зажмурилась. — Нет.

— Я сказал ему, что лучше уж лимоном, чем рыбой.

Лавина возмущения, затмившего смущение, окатила Элейн с головы до ног. Она вздохнула. Боже ты мой! Она, конечно, знала, что это была старая шутка, но чтобы больше ста лет?

— Затем Фриц спросил меня самую удивительную вещь. Он задал мне вопрос, а нельзя ли и ему воспользоваться парочкой? Кажется, он отказывался приблизиться к нашей малышке Кейти, потому что чувствовал, что она слишком молода, чтобы обременять себя детьми.

Улыбка тронула губы Элейн. Не удивительно, что Кейти была так самоуверенна сегодня утром. Выдающиеся способности, говоришь? Еще неизвестно, что водится в тихом омуте по имени Фриц. Элейн засмеялась низким, хриплым голосом, в котором звучала неприкрытая чувственность.

Горячий, влажный язык исследовал внутреннюю поверхность ее ушной раковины.

— Что? — вдохнул он. — Мои любовные заигрывания забавляют миледи?

Элейн глубоко вздохнула. — Чарльз…

— Нет, не говори «Чарльз», — он фальцетом повторил свое имя, — таким голосом. У меня был учитель латыни, который произносил мое имя точно так же перед тем, как отослать меня к директору. Мне нравится, когда ты произносишь мое имя другим голосом, как тогда, помнишь, когда я напрягался для осеменения.

Жар залил ее тело. — Чарльз, мы собираемся не обращать внимания на случившееся три ночи тому назад?

Он вздохнул. — Я полагаю, ты так не сможешь?

Элейн замерла под его исследующими губами. Он сел, и ее взору открылся великолепный вид двадцати двух его позвонков.

— Чарльз, ты любишь меня?

Элейн наблюдала за перемещениями позвонков. Она не знала, почему это спросила. Возможно, потому что внезапно осознала, что за все семнадцать лет брака, Мэтью ни разу не произнес этих слов.

— Неужели я только что не продемонстрировал это? — холодно спросил он.

— Чарльз, ты бы захотел меня, если бы я была толстой?

Чарльз повернулся и посмотрел на нее. Непроизвольный смех сорвался с его губ.

— Любимая, ты вся перемазана смесью лимонного сока, пота и пыли. Почему ты об этом спросила?

Элейн натянула один конец одеяла на свое обнаженное тело.

— Не знаю. Все что я знаю, это то, что ты сегодня еще ни разу не назвал меня по имени. Садясь в карету, я думала, что ты отсылаешь меня в сумасшедший дом.

Чарльз потупил взор, глядя на одеяло, обмотанное вокруг ее тела. Сердце Элейн пропустило удар. Он избегал смотреть ей в глаза. Неужели, он все еще рассматривал такую возможность…

— Чарльз, если ты не хочешь меня, я уйду…

— Не говори так! — резко прервал ее Чарльз. — Если ты еще когда-либо скажешь подобное, я так наподдам по твоей маленькой попке, что ты целую вечность не сможешь сидеть на ней. Боже мой, женщина, я чуть было не потерял тебя. Неужели ты думаешь, что я соглашусь, чтобы ты ушла от меня?

Выражение его лица было таким угрожающим, что Элейн воздержалась от ответа.

— Я верю тебе. Сейчас я уже понимаю, что ты — не та женщина, на которой я женился. Слава Богу! Мне только нужно… больше времени, чтобы осознать это. Когда-нибудь я захочу услышать обо всем, о твоей другой жизни. Но сейчас я хочу только… тебя.

— Я была замужем, Чарльз.

Его губы сжались.

— Ты любила… любишь его?

Болезненный укол, вспоминая предательство Мэтью.

— Думала, что любила. Да. Теперь — уже не знаю.

— У вас были дети?

— Нет. Он не хотел детей.

— А я хочу. Не сию минуту, но через год или около того. Я не знаю, как ты предотвращала беременность, если только совсем не воздерживалась. Но гарантирую — мы не будем так поступать. Но даже если бы я не захотел иметь детей, и мы бы предохранялись всякий раз, когда были близки, все равно всегда есть вероятность того, что ты забеременеешь.

Элейн почувствовала сердечный трепет. Он прав, разумеется. В девятнадцатом веке нет «пилюль». Нет мазков. Нет элементарных лекарств. Нет пенициллина.

Легкий трепет перерос в полную аритмию, понимая, как мало она может контролировать это новое тело, живя в девятнадцатом веке. А что если…

— Если бы ты могла вернуться назад, в прежнюю жизнь — ты бы согласилась?

Элейн взглянула в синие глаза лорда, которые, тут же отгородившись от нее, устремились ресницами к правому уголку губы, который уже было потянулся к тонкому белому шраму.

Теперь это ее жизнь. К лучшему или худшему.

Она облизнула губы, различая лимон, ощущая мужской аромат, пробуя их совместный вкус.

К лучшему. О да. Совершенно очевидно, что с этого момента ее жизнь изменится к лучшему.

Ее сердце успокоилось и выровняло ритм.

— Нет.

Его лицо осветилось улыбкой.

— Ты любишь меня?

Опять кто-то дернул ее за язык. Кроме того, он ведь не ответил на аналогичный вопрос, когда она задала его. — Я не могу целоваться и отвечать одновременно.

Он выгнул бровь.

— Неужели?

— Да, но я могу демонстрировать тебе и говорить одновременно.

Чарльз засмеялся.

— Я люблю тебя, дерзкая шалунья. Я люблю твое чувство юмора. Твой смех. Я люблю твое дыхание, пахнущее белым имбирем. Я люблю, как ты кричишь от наслаждения, которое я дарю тебе. Но больше всего…

— Да? — Элейн обнаружила, что совсем не против получать комплименты и еще кое-что от этого мужчины. И если ему так нравится, она будет и дальше чистить зубы этим мылом.

— …я люблю, когда ты не споришь со мной!

Элейн завизжала со всей мочи феминистского протеста двадцатого века. Он сдернул с нее одеяло. Она попыталась вырваться из рук, которые стали удивительно похожими на щупальца осьминога, когда, покоряя, обхватили ее.

— Ай!

Элейн села и потрогала место на спине, в котором все время ощущалось какое-то давление. Чарльз наклонился и потянулся рукой. Широкое золотое кольцо заблестело в его ладони.

— Вот оно где! Я собирался преподнести его тебе в другой форме, но, так сказать, забыл о нем в пылу момента. Я, должно быть, вовремя забыл убрать его. Или потерял. Где-то здесь.

Чарльз схватил руку Элейн. Кольцо было теплым, нагретым их телами. Оно запылало на длинном белом изящном пальце. Пальце Элейн, а не Морриган. Морриган ничего не хотела делать с этим телом, которое принесло Элейн столько наслаждения.

— Чарльз, ты задумывался, почему это произошло? Почему я здесь? Ты думаешь, она и вправду была друидка?

Чарльз поднес руку Элейн к своим губам. Он поцеловал теплым долгим поцелуем ее палец, покрытый малозаметными царапинами, образовавшимися в результате ее недавних попыток стянуть кольцо.

— Нет, не думаю, что она была друидкой. По-прежнему существуют некоторые старые обряды. Белтейн, например. Правда, ни один из них не предполагает нанесение вреда другому. И так как ты здесь…

Чарльз играл с кольцом, вертя и вертя его вокруг пальца. — Думаю, мне несказанно повезло, я каждую ночь и в любое другое время, когда смогу уговорить тебя, буду доказывать тебе, что ты так же счастлива, как и я. И хотя некоторые события связаны с этим кольцом, я не суеверен. Однако, если ты хоть когда-нибудь, когда-нибудь попробуешь снять его опять, я отшлепаю твою попку. На самом деле, думаю, что стоит в качестве профилактики продемонстрировать…

— Чарльз!

Элейн обнаружила себя прижатой лицом к волосатому бедру Чарльза. Она повернула голову. Их одежда была разбросана по цветочному ковру. Солнце отражалось от озерной глади. Она почувствовала краткую ласку перед тем, как твердая рука шлепнула ее по ягодицам, не так, чтобы сильно, но, в самом деле, достаточно ощутимо.

Она попыталась разогнуться. — Чарльз! Чарльз, нет! Чарльз, я люблю тебя! Смотри!

Чарльз замер. Черный лебедь плыл по озерной глади. Сзади него плыл белый. В нескольких футах от берега лебедушка грациозно нырнула в воду. Черный лебедь медленно кружил вокруг кормящейся подруги, сознавая свое лидирующее положение. Черная длинная шея вытянулась, затем изогнулась. Ярко-алый клюв начал прихорашивать перышки.

— Чарльз, они прекрасны!

Чарльз поглядел на окрашенные легким румянцем щеки Элейн. — В самом деле.

Конец

Примечания

1

Сассенах — презрительное название англичан шотландцами и ирландцами.

2

«Тетушка Джемима» — старейшая торговая марка продуктов питания (с 1893 года). На упаковке изображена улыбающаяся негритянка средних лет в одежде времен ХIХ века.

3

Скупец Эбенезер Скрудж, персонаж романа Чарльза Диккенса «Рождественская песнь в прозе».

4

Актер, в 1930-х прославившийся исполнением роли графа Дракулы в одноименном фильме, а также снявшийся в ряде фильмов ужасов.

5

Хаггис — национальное шотландское блюдо — состоящее из смеси рубленных сердца, легких и печени овцы или говядины, смешанных с нутряным салом, луком, овсяной мукой, приправленное и вываренное в желудке зарезанного животного.

6

Puir — среднее по звучанию между словами «poor» — «бедная» и «pure» — «чистая»

7

Бедлам — Бетлемская королевская больница — психиатрическая больница в Лондоне (с 1547 г.)

8

Имеется в виду слово «fuck».

9

spode — товарный знак известного английского производителя фарфора

10

Слово «lord» можно перевести как «господин» и как «бог».

11

Янтра (инд.) — магическая схема для занятий медитацией

12

gingiss formalwear — американский магазин деловой одежды и вечернего платья.

13

cerne giant. Сернский исполин — огромная фигура человека с дубинкой в руке, предположительно Геркулеса, вырезанная на меловом холме близ деревни Серн-Аббас, графство Дорсетшир. Фигура древнего происхождения — ок. 2 в. н. э.; высота 55 м.

14

Белтейн — кельтский праздник начала лета, традиционно отмечаемый 1 мая.

15

«Понимаешь» (франц.)

16

Гален (129 — ок. 200) — один из самых знаменитых древнегреческих врачей и естествоиспытателей.

17

Куджо — пес-убийца из одноименного романа Стивена Кинга.

18

Герой Шекспира «Много шума из ничего», новобрачный, изменивший своему намерению никогда не жениться.

19

Герой новеллы В. Ирвинга «Рип Ван Винкль» (1818), выпив странного напитка, проспал 20 лет.

20

Библия, Екклесиаст, глава 10.1-3

21

Английский гимн девятнадцатого века, написанный в 1871 году.

22

Каплун — специально откормленный на мясо, кастрированный петух.

23

cabbage patch — куклы, которые в середине 80-х годов прошлого века произвели на рынке США настоящий фурор. «Капустный ребенок» ростом примерно сорок сантиметров, с виниловой головой, мягким телом, которое легко стирать, и волосами из толстых крученых ниток.

24

Кристалл Пэлас — огромный выставочный павильон из стекла и чугуна. Построен в 1851 в Лондоне для «Великой выставки». Сгорел в 1936 г.

25

ChristianMonitor — ежедневная газета научных кругов США. Политика, экономика, публицистика, культура.

26

Первая строчка знаменитого четверостишья английской сказки «Джек и бобовый стебель»:

Фи-фай-фо-фам,

Дух британца чую там.

Мертвый он или живой, —

Попадет на завтрак мой.

27

tart — перевод с анг. — кислый; пирог; жарг. — проститутка. Здесь везде, где упоминается лимонный пирог, присутствует игра слов. Еще одно упоминание будет в эпилоге.

28

Морриган («Королева призраков», «Великая королева») — богиня войны в кельтской мифологии.

29

pillsbury doughboy — рекламный образ и талисман компании The Pillsbury Company. Человекообразный герой, вылепленный из теста. Многие рекламные ролики с ним заканчиваются его хихиканьем, когда его тыкают пальцем в живот.

30

Персонаж романа Э. Бронте «Грозовой перевал».

Content

Проснись, моя любовь

Робин Шоун Проснись, моя любовь!

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

Примечания