Часть I

Часть I

1

Если перевалить через Поясовый Камень, или Главный Уральский хребет, на закатную сторону в районе речек Лозьвы на востоке и Уньи на западе, то километров через семьдесят—восемьдесят начнутся выруба, по которым изрядно заросшие, но все же заметные трелевочные дороги обязательно приведут в маленькую, домов в двадцать пять, заброшенную деревеньку Федулово.

Когда-то, еще до прихода леспромхоза, это была веселая и дружная деревня, в которой мужики пасли скот, сенокосили, в лесу промышляли зверя и птицу, рыбачили. На женщинах были домашнее хозяйство и дети. Весной по большой воде в деревеньку завозили муку, соль, мануфактуру. Жили небогато, но в достатке. С приходом лесозаготовителей спокойная жизнь рухнула в одночасье. Пошли гулянки, пьянки, драки, озорство и воровство…

Когда в округе вместо леса остались одни пни да кустарник, людей словно ветром сдуло. Вместе с вербованными за лучшей долей сорвалась со своих мест и деревенская молодежь. Побросали все: одни — сломанную технику, пустые бочки из-под солярки, балки на железных полозьях, кровати, рваную спецовку; другие заколачивали двери, окна своих домов, отвязывали собак, брали только необходимое. Деревня на глазах опустела.

Скрытно наблюдала из-за кривой изгороди, как весело и легко покидают свои дома недавние соседи, Тонька Елкина, единственная дочь Федора Степановича Елкина, и у нее текли слезы. Глядя на скорый побег односельчан, она ревела, тихо поскуливая, точно и ее бросали, как бросают ненужное, надоевшее.

А какие появились у нее надежды с приходом лесозаготовителей! Ну, первое время думала Тонька, глядя на приезжих мужиков, вот теперь, когда их столько понаехало, и ей отломится бабское счастье. Она даже пыталась выбирать из них кого попригожее, покрупнее да постатнее. Хотела, чтоб был такой, как у Томки Зыряновой, — Михаил, первый на деревне умелец, всегда в добрых сапогах и пиджаке, как у самого Анатолия Петровича Филиппова, секретаря сельсовета.

Каждый вечер Тонька надевала на себя лучшие свои наряды и усаживалась на лавку возле избы. Однако время шло, а никто из приезжих мужиков не обращал на нее внимания. Как-то, еще в самые первые дни, к ней пристали двое вербованных. Пьяные, наглые, они почему-то сразу стали хватать Тоньку за все ее выпуклости и мягкости, которых у девушки было в большом достатке. Ей это не понравилось, и, взяв каждого за волосы, она ударила мужиков друг об дружку. После этого на нее даже смотреть перестали.

Тонька не считала себя ни красавицей, ни уродиной. Она особенно и не сетовала на свой большой рост и крупное тело, на силу свою безмерную. «Раз такая уродилась, — спокойно думала она, глядя в бочку с водой, — кого винить?!» Федор Степанович, ее родитель, тихий и кроткий мужик, комара не обидит, а ростом — не каждый рукой до его головы дотянется. И мамка далеко не из маленьких. Че ж и ей-то не быть такой, как родители, чуть не вслух рассуждала сама с собой Тонька, продолжая терпеливо ждать своего единственного, того, кто все же подойдет и заглянет в ее глаза, сердце. «Вот как заглянет, так и полюбит», — не без гордости мечтала Тонька. Потому, что в ее глазах было столько доброты и преданности, столько нежности да ласки, сколько и у пятерых баб не сыщется, не наберется.

Пусть, думала позднее Тонька, пусть хоть какой-нибудь, пусть любой, даже самый невзрачненький, предложил бы ей выйти за него. Да она такое бы для него сделала! Она бы так его заласкала, так выхолила, так выгладила, усладила, что все бы мужики ему завидовать стали. Смотрели бы на их любовь и локти кусали, что не они оказались у нее первыми. А уж каких она ребятишек нарожала бы ему, баских да кругленьких, вылизывала бы их, как телка Марта своих телят, да выкармливала!

В такие моменты Тонька особенно остро ощущала тяжесть своих налитых грудей, и ее тотчас бросало в жар. Часто до самого утра она крутилась в своей влажной постели, то мечтая, то горько плача.

А время шло и шло, проклятое. На Тоньку Елкину так никто и не посмотрел. Вот и осталась она из молодых одна с добрым десятком стариков да старух. А кто ее позвал в даль волшебную, кому она нужна там, куда все укатили, и на кого родителей немощных оставить?!

Первые года два кое-кто из деревенских приезжал стариков попроведать. Но потом как-то враз перестали.

Прошло еще время. Тонька раздалась вширь, потяжелела, заматерела. Дородная, с бугристым мужским лицом, изъеденным оспинами, она ежедневно обходила избы, где еще теплилась стариковская жизнь, помогала, чем могла. Огороды вскапывала, картошку садила, за скотом, у кого оставался, смотрела. А где жизнь заканчивалась, терпеливо копала неглубокие могилки и хоронила прямо во дворах.

«Похороню последнего и на себя руки наложу», — отрешенно, копая яму для очередного покойника, думала Тонька. Так, пожалуй, она и поступила бы, оставшись одна-одинешенька в забытой всеми деревеньке, как вдруг, откуда ни возьмись, страшная напасть нагрянула — волки. Надо было хозяйство спасать — двух коз да десяток курей с петухом.

Поняв, что людей в деревне почти нет, звери обнаглели, они разгуливали от дома к дому даже днем, как хозяева. В первую же ночь двери Тонькиной конюшни были исцарапаны волчьими когтями, а вокруг стен появились огромные ямы. Пришлось и скотину, и кур взять в избу. Стало страшно выходить на улицу даже по нужде. Поэтому, прежде чем выйти, Тонька каждый раз долго прислушивалась, стоя у дверей, потом осторожно их открывала, выставив перед собой вилы, обходила весь двор в полной готовности к поединку с серыми разбойниками и только тогда делала свои дела. Однажды эта осторожность ее и спасла.

Как-то набирая воду из колодца, который стоял на другом конце двора, Тонька затылком почувствовала позади себя смертельную опасность. Это чувство было настолько сильным, что она, не раздумывая, бросила колодезный ворот и схватила вилы, с которыми не расставалась ни на минуту. Посередине двора, не сводя с нее глаз, кружили два волка. Тонька впервые видела перед собой таких здоровенных зверюг. Время от времени морщиня нос и оскаливаясь, они показывали ей свое главное оружие. Молодые, они совсем не боялись человека. То убыстряя свое кружение, то вдруг останавливаясь, то приседая на передние лапы, точно готовясь к прыжку, они изучали свою жертву. Выросшая в лесу Тонька прекрасно понимала, что, если сейчас отступишь, покажешь слабость, твои дни, если не часы, сочтены. Волки так просто жертву не отпускают. Они не дадут выйти из избы, выскребут дверь, подроют лазы под стенами, но добьются своего.

Время шло, а волки продолжали кружить, проверяя терпение человека. Человек и не выдержал. Тонька вдруг шикнула на них по-бабьи, как на расшалившихся щенят, и ткнула вилами воздух. Волки вроде испугались и даже отскочили на полшага. Тогда Тонька, осмелев, уже всерьез замахнулась на них вилами, чтобы напугать посильнее. Но тут случилось обратное — волк покрупнее сначала присел до земли, а потом вдруг так неожиданно прыгнул, что Тонька успела лишь закрыть глаза. Сильный удар сбил ее с ног и бросил на сруб колодца. Момент удара совпал с тонким взвизгом зверя. Тонька открыла глаза, когда ударилась о сруб, и уставилась на крутившегося в ее ногах зверя, который скрежетал зубами о металл, хватая кровавой пастью вилы, торчащие у него в боку. Второй волк отскочил к середине двора и боязливо наблюдал за происходящим. Ему явно не хватало ни опыта, ни смелости, он не понимал, что вдруг произошло.

Придя в себя, Тонька схватилась за черенок вил, вытащила их из волка и тут же с силой воткнула, но уже гораздо глубже. Зверь захрипел, зацарапал подмерзшую землю когтями, задергался, замедляя свои движения, пока по его телу не пошла крупная предсмертная дрожь.

Когда волк совсем затих, Тонька обнаружила, что второго и след простыл. Немало гордясь собой, она степенно направилась в избу за ножом, чтобы снять шкуру зверя, в хозяйстве все пригодится.

Однако после этого случая страх у Тоньки не прошел. Она все так же, с опаской и предварительно послушав, что делается вне избы, открывала каждый раз дверь.

Так и в то утро, по привычке приложив ухо к двери и не обнаружив опасности, она осторожно вышла на крыльцо. Вышла, глянула вниз и сначала попятилась, но, вспомнив про вилы, выставила их перед собой, а потом и вовсе занесла над головой, чтобы вонзить их в… какого-то странного зверя.

На нижней ступеньке крыльца лежало что-то плоское, неподвижное, мохнатое. Выждав некоторое время, за которое, как считала девушка, зверь должен был себя как-то проявить, и не дождавшись его действий, Тонька сама сделала шаг навстречу. Ей страсть как захотелось рассмотреть это непонятное существо. По черному длинному меху вроде бы росомаха, догадалась Тонька, ее родитель не раз добывал этого осторожного и хитрого зверя, а вот все остальное — размеры, форма головы, лап — было явно другим.

Подойдя еще ближе, Тонька в испуге отшатнулась… Передние лапы зверя заканчивались… блестящими металлическими когтями невообразимых размеров. По Тонькиной спине пробежал озноб. К когтям вместе с запекшейся кровью прилипли клочки волчьей шерсти. «А-а, значит, подрался с волками», — сделала нехитрое заключение девушка. Это немного расположило ее к неизвестному существу. Она наклонилась и осторожно ткнула зверя вилами. Тот никак не прореагировал. Тонька ткнула сильнее. Однако и на этот раз никаких результатов.

«Сдох!» — подумала она и концом черенка уже решительно перевернула его на другую сторону. Перевернула, в ужасе вскрикнула и, бросив вилы, кинулась в избу. Накинув на дверь крюк, она затряслась как от озноба. «Что же это такое-то, Господи Иисусе, — запричитала Тонька, — как же так, что же такое на свете творится, что же это за полузверь такой, получеловек!» Забившись в угол, она сначала долго читала молитвы, какие помнила, потом проклинала свою участь, жалея, что раньше не наложила на себя руки…

Успокоившись, она опять прислушалась, затем осторожно отворила дверь и выглянула наружу. Вилы валялись, а полузверь-получеловек так и лежал в прежней позе. «Значит, не живой», — уже с небольшим сожалением подумала Тонька и смелее подошла к неподвижному телу. Только теперь она заметила, что чудовищные лапы были пристегнуты к обыкновенным человеческим рукам, а шкура — не что иное, как одежда, грубо сшитая из росомашьих и медвежьих шкур в виде комбинезона, как у трактористов. Кроме того, ее сильно удивило, что ноги, одетые в меховые «чулки», были разной длины.

«Ладно, — совсем успокоилась Тонька, — раз оно оказалось человеком, то и захоронить его надо по-людски».

Взяв лопату, она отправилась в огород рыть яму. Однако, когда потащила волоком тело, человек тихо застонал. Тонька, бросив его, в испуге опять рванула к избе, но на полпути остановилась, широко перекрестилась и вернулась. Осторожно развязав тесемки «комбинезона», она сморщилась. Заросшее длинными волосами тело было в глубоких, рваных ранах. Но если бы одно это так сильно удивило Тоньку… Куда страшнее и отвратительнее было то, что волосы на голове и теле человека-зверя кишели вшами. Бледно-розовые толстенькие зверьки десятками, если не сотнями, висели на каждом волоске своего хозяина. Их медленное сытое шевеление словно перекинулось на Тоньку, вызвав у нее зуд по всему телу и приступ тошноты. Превозмогая гадливость, она подняла едва живого незнакомца и отнесла в избу.

Только к вечеру ей удалось промыть настоями и перевязать многочисленные раны незнакомца. Разглядывая его, Тонька не переставала удивляться. И было отчего. Почему этот странный, предельно исхудавший человек, так чудовищно израненный, еще жив?! Даже собака давно издохла бы от таких ран, а тут человек! Как он жил да еще дрался с волками на одной ноге?.. Почему у него раздвоенный лоб?.. Почему так заросло его тело?.. Почему такие длинные руки?.. Почему костяшки пальцев в толстенных мозолях, в трещинах и такие грязные?..

Ни на один вопрос она не находила ответа. Смирившись, Тонька принялась за вшей. Смочив руки до локтей керосином, она взяла большие ножницы для стрижки овец и отцовскую бритву. Клочья волос Тонька сразу бросала в печь, каждый раз морщась и поеживаясь от их громкого треска и отвратительного запаха. Она стригла все, что ей казалось лишним.

Когда дошла до мужского причинного места, у нее, несмотря на брезгливость к вшам и грязи, гулко забилось сердце. Затаив дыхание, она пристально разглядывала внушительные мужские признаки, чувствуя, как по всему телу расползается огонь, как томно и сладко становится внутри, а под животом зажгло и стало сыро. Руки сами тянулись, жаждали прикоснуться к этой мужской тайне. Безумно хотелось потрогать, почувствовать его на ощупь, разобраться, понять, что же это такое, с чьей помощью появляются на свет дети. Не выдержав, Тонька рукой привычно полезла под подол и, не отрывая шальных глаз от мужского начала, бесстыже погрузила пальцы в свою горячую мокроту…

Утром, тихо постанывая, больной метался в горячке. Унимая жар, Тонька то и дело сменяла мокрые тряпицы, которые накладывала ему на раздвоенный лоб, и чуть ли не насильно поила клюквенным морсом. Как ни странно, но она чувствовала себя счастливой. Еще бы, за все время ее одиночества появился человек. И не важно какой, важно, что он появился и нуждался в ее помощи. Она непременно поднимет его на ноги, чего бы ей это ни стоило, тем более что он мужчина. И тайные, сумасшедшие, волшебные мысли, от которых кругом шла голова, уже не покидали Тоньку. Да она всю себя отдаст, чтобы он поднялся, выздоровел. А там видно будет.

Лишь на третье утро наступил перелом в болезни незнакомца. Тонька очнулась от давящего взгляда. Желтоватые, глубоко ввалившиеся глаза нежданного гостя смотрели со страхом и недоверием. Тонька улыбнулась во все лицо и склонилась над больным. Тот съежился, вжался в постель, насколько позволяло его состояние, сморщился то ли от страха, то ли от боли, завращал глазками и неожиданно выдал: «М-м-мы-ы!».

— Че-е? — не поняла Тонька. Она была безумно рада, что больному лучше и что скоро они начнут общаться.

— М-м-ы! — опять промычал больной и, обессилев от напряжения, закрыл глаза.

«Что же он хотел сказать? — думала Тонька. — А вдруг он еще и немой?! — неожиданно пришло ей в голову. — Вот здорово, с одной ногой да еще немой, ну и мужик достался», — отчего-то все же радостно подумалось ей.

Заколов одну из кур, Тонька сварила бульон. Не обращая внимания на боязливую напряженность больного, она подсаживалась к нему и чуть ли не насильно кормила. Сначала понемногу и осторожно, потом больше и чаще. Тоньку необычайно удивило, что больной, когда стал есть самостоятельно, напрочь пренебрег и ложкой, и вилкой. Ел жадно, торопливо, часто мыча или урча, словно боялся, что кто-то отнимет у него еду. Супы пил через край, а картошку с капустой отлавливал руками и быстро совал себе в рот.

Сначала Тонька расстроилась, когда поняла, что гость действительно немой, но потом смирилась. Мало того, ей стало даже забавно все время говорить или ворчать одной, не встречая возражений и не выслушивая другого мнения.

Между тем раны на госте заживали с удивительной быстротой. «Миня» — так назвала его Тонька, поскольку, во-первых, как-то надо было его называть, а во-вторых, единственный звук «м-мы», который он извлекал из себя, и подсказал, как его называть.

На шестой день Миня встал с постели. Когда Тонька увидела, как ее совершенно голый, кое-как бритый больной сползает с высокой родительской кровати, а потом начинает прыгать по избе на одной ноге, опираясь длинными руками об пол, у нее сам по себе открылся рот и полезли на лоб брови. Она неуклюже опустилась на лавку, размашисто крестясь и шепча долгую молитву. Картина была и горестная, и жалкая, и смешная. Лысый, голый, с длинной культей вместо ноги, Миня, казалось, и не замечал ее, прыгая из одного угла избы в другой и обратно.

И к этому Тонька быстро привыкла. Она встала и, поймав его в свои крепкие объятия, насильно уложила в кровать.

Немного погодя, когда Тонька топила полусгнившую баньку, она то прыскала от набегающего смеха, то громко похохатывала, вспоминая, как скакал по избе голый мужик с его нелепо болтающимся «добром».

Позже, в хорошо протопленной баньке, почти в полной темноте она мыла своего Миню. Точно большого ребенка, Тонька осторожно мылила гостя чудом сохранившимся, совсем крохотным кусочком мыла, поворачивая его то в одну, то в другую сторону. Вымыв и усадив Миню на скамейку у дверей, она разделась и принялась мыться сама.

Ее белое тело довольно ярко светилось в черноте бани. Лаская себя, Тонька то и дело поглядывала в сторону двери, все больше и больше возбуждаясь. Наконец, не в силах больше сдерживаться, она подошла к гостю и, взяв его длинную руку, положила себе на грудь. Однако Миня тотчас ее отдернул, точно почуяв опасность. Тонька опять поймала его руку и, держа ее в своей, снова положила на грудь, затем, встав на колени, другой рукой стала искать то, что седьмой день занимало все ее мысли, то, что не давало ей ни минуты покоя. Наткнувшись, она не успела ни удивиться, ни испугаться раздувшейся до невероятных размеров находки. Миня замычал, захрипел, забрызгал слюной и, ловко скакнув, оказался у Тоньки за спиной. Дальше произошло то, что Тонька будет вспоминать до самого последнего дня своей жизни. Мычание гостя и стоны Тоньки слились в единый сладострастный вопль самца и самки.

Огромное Тонькино тело ритмично покачивалось и, похотливо извиваясь, угождало малейшему желанию гостя, который, раздув ноздри и оскалив рот, дергался в конвульсиях, громко мыча и покусывая плечи повергнутой им самки. Наконец, дернувшись последний раз, Минька запрокинул голову, на мгновение замер, потом выдавил из себя могучее «м-мы!» и, мягко ломаясь в суставах, опал на широченную Тонькину спину, точно увядший лист, и затих, будто умер.

Через минуту крайне осторожно, как нечто драгоценное, Тонька отнесла крепко спавшего Миньку в избу и уложила на кровать. Долго с восхищением и нежностью, сжигая последний керосин, Тонька смотрела на своего мужчину. Она ласково гладила Минькино тело, подолгу задерживаясь то на одном, то на другом месте. Она… любовалась им. Теперь Тоньке все в нем нравилось: и раздвоенный лоб, и длинные руки с крючковатыми пальцами, и отрастающие по всему телу волосы, и даже беспомощная культя, но особенно та часть тела, которая только что принесла ей волшебное наслаждение — невероятное, неземное! Наслаждение, которого Тонька так долго ждала, которое несравнимо с ее «ручной забавой»! Которое не могло и присниться! Которое наконец-то сделало ее бабой! Настоящей, полноценной!

Склонив голову набок, Тонька продолжала сидеть подле своего мужчины. Время от времени морщила лицо, и из глаз катились слезы, а то вдруг начинала счастливо улыбаться от уха до уха. Одной рукой она продолжала гладить худое и несуразное тело, ставшее вдруг близким и ненаглядным, другой снимала со щек слезины.

«Верно люди говорят: неказистое дерево в сучок растет! — прыснула вдруг Тонька и с умилением и нежностью уставилась на Минькино «причинное» место. — Сколько же в нем силы, твердости и… сладости!»

Сначала Тонька хотела дождаться утра, чтобы повторить то, что произошло в бане, но, сморившись, неожиданно уснула, так и не убрав с лица широченную улыбку.

2

Вопреки сомнениям Бориски, главного охотника на Фролку, в том, что можно в одиночку выжить зимой в тайге, да к тому же с одной ногой, тот выжил и продолжал жить дальше.

Конечно, первая зима едва не стала для него последней. В поисках еды пришлось обойти ближайшие деревни. Фролка не гнушался ни собакой, убитой врасплох или в схватке с ним, ни кошкой, ни курицей. Все, что можно было унести, не вызвав тревоги у хозяев, он научился делать ловко и без шума. Для этого Фролка выбирал самое сонное время — перед рассветом — и обязательно плохую погоду — метель или буран. Наутро люди спохватывались, но никаких следов или других признаков визита чужака не находили. Оставалось подозревать соседей. Затевались пересуды, бесконечные ссоры, а по пьянке и драки.

Фролка чувствовал, что долго так не может продолжаться, поэтому с наступлением весны призадумался, как запастись едой на следующую зиму. Он стал воровать у местных охотников вместе с добычей и сами капканы, петли, ловушки, тщательно изучал их хитроумные устройства и уже сам готовился к охоте. Кроме того, Фролка стал выслеживать и запоминать миграционные пути лосей, ничейных и домашних оленей, других животных. Примечал норы, гнезда, запасался грибами и кедровыми орехами. С наступлением морозов в нужных местах настораживал капканы, ставил петли. То, что можно было унести из добычи, доставлял в заветное место, а более солидные трофеи прятал в гуще ближайшего одинокого кедра, искусно закутав добычу в ветки или бересту. Мало того, если поблизости встречал следы рыси или росомахи, тут же, под деревом, ставил капканы.

Самой большой удачей для Фролки являлась добыча лося. Все силы, время и терпение уходили на то, чтобы выследить и ранить зверя, затем упорно его преследовать, доведя до крайнего истощения, и добить. Добытого с началом холодов лося Фролке вполне хватило бы на всю зиму, однако рысь или росомаха часто лишали его этого запаса, и приходилось очень туго. Он по многу дней голодал, пока удача в виде зазевавшегося зайца, тетерева, куропатки, мышей и даже просто падали не прерывала затянувшегося голода. А когда и этого не было и тело едва слушалось, он вновь отправлялся к ближайшей деревеньке и выманивал собак.

Жил Фролка в естественных укрытиях, главным образом в пещерах, где независимо от времени года температура всегда была постоянной. Небольшой костерок посреди камня добавлял тепла и уюта.

Иногда в полном отчаянии, когда подолгу приходилось голодать и мерзнуть, Фролка выходил из своего укрытия и, злясь на все на свете, выл, а точнее, громко, с надрывом мычал, рвал душу, пока не впадал в крайнее уныние. Впрочем, со временем добывать еду стало более-менее полегче.

Так, подчиняясь законам тайги, Фролка продолжал жить. У него не было ни цели, ни каких-либо вообще мыслей о будущем. Он просто жил, и все. Жил в постоянной борьбе за эту жизнь, не зная и не подозревая, что она может быть иной.

Желание жить предельно приспособило его тело к условиям леса, выработало удивительную ловкость и слаженность движений во время и «хождения» по земле, и лазания по деревьям. Его скачки превратились в плавное волнообразное движение, когда он стремительно несся среди бурелома, то и дело хватаясь длинными руками за стволы и сучья деревьев, чтобы перебраться, «перелететь» через валежины или ручьи. И наоборот, Фролка мог часами сидеть в засаде без единого движения, а затем, когда жертва оказывалась на доступном расстоянии, пулей выстреливать из своего укрытия или сваливаться на нее сверху.

Со временем он стал еще больше приобщать себя ко всем остальным жителям леса.

Между тем, когда его дикая жизнь кое-как наладилась, на него часто стало накатывать что-то непонятное. Время от времени его тело ни с того ни с сего начинало ломать, скручивать, выворачивать наизнанку. Внутри вспыхивал огонь, и хотелось одного — куда-то бежать. Желание нестись сломя голову было жгучим и страстным. Что Фролка и делал. Он метался по тайге, вслушиваясь, вглядываясь, втягивая в себя запахи, пытаясь определить причину внезапного возбуждения. В такие моменты забывался голод, пропадало чувство опасности и страха. Фролка терялся, он едва сдерживал рвущееся изнутри пламя.

Особенно трудно ему приходилось во время тайных посещений деревень и поселков. Встречая женщин, он подолгу наблюдал за ними, переживая то сладостные, то томительные, а то просто невыносимые мгновения. Именно после этих наблюдений Фролка начал смутно догадываться, что это и есть главная причина его неуправляемого поведения. Сам вид женщин, их мягкие, плавные движения, округлость тела, звонкие голоса, а главное — их запах с каждым разом манили, притягивали его к ним все сильнее.

Однажды Фролка услышал голоса, идущие от реки. Не раздумывая, по привычке он рванул в противоположную сторону, но через некоторое время любопытство взяло свое, и он решил посмотреть, что происходит там, возле огромных штабелей леса, заготовленного еще зимой. Тщательно маскируясь, он стал подкрадываться к тому месту, откуда слышались звонкий смех, крики, плеск воды. Когда сквозь деревья заблестела река, Фролка выбрал помохнатее кедерок и полез на него.

На берегу вздувшейся от затора реки были одни женщины. Много женщин. Фролка никогда не видел их сразу столько в одном месте. Звонко крича, они суетливо бегали по нагроможденным бревнам, тыча в них длинными палками с металлическими крючьями на концах. Вода под их ногами бурлила, а они, рискуя свалиться, продолжали с визгливым задором прыгать с одной лесины на другую. Некоторые из них все же срывались со скользких бревен и уходили в воду с головой, выныривали, визжали от страха и холода и, хватаясь за те же бревна или шесты подруг, выбирались из реки. Тем не менее их усилия были не напрасны. В конце концов, кто-то из них все же определил «замковое» бревно и затор начал разваливаться.

Забыв обо всем на свете, Фролка с любопытством наблюдал за суетой на берегу. Когда затор распался и бревна, медленно и важно покачиваясь, поплыли дальше, женщины разожгли большой костер и стали сушиться. Поскольку мужчин рядом не было, многие разделись сначала до нижних рубах, а потом и вовсе догола. Так Фролка впервые увидел плод своих туманных фантазий и сновидений. Держась за ветки вмиг ослабевшими руками, Фролка лихорадочно втягивал и втягивал в себя едва уловимый, тончайший запах мокрых и горячих тел. Ему казалось, что он не только слышит этот аромат, но и чувствует упругость и мягкость женской кожи!

С этого момента для Фролки ничего не могло быть на свете более чарующего, притягательного, желанного и сладостного. Он тихо мычал, скрежетал зубами, скреб своими сильными пальцами кору дерева.

С тех пор он, как искусный охотник, стал выслеживать, выжидать удобного момента, когда можно будет приблизиться к одной из женщин. Он смутно догадывался, что должно произойти между ним и женщиной, которой овладеет. Как это будет… Поскольку примеров в окружающей природе было более чем достаточно.

Как-то встретив в лесу одинокую женщину, Фролка скрытно, точно далекая тень, шел за ней аж до самой деревни. Все время он не спускал с нее глаз. То забегал далеко вперед, то приближался сзади, особенно в густых зарослях, чувствуя сладкий до умопомрачения запах ее тела, дыхания, одежды. Этот запах был готов взорвать его изнутри, окончательно лишив сознания.

После этой встречи он стал подкарауливать одиноких женщин и долго их преследовать. С каждым разом его тело становилось все непослушнее. Пока, наконец, не выдержало.

Когда Фролка в очередной раз встретил женщину, устало бредущую с тяжелой пайвой, его нутро напряглось до предела. Он преследовал ее, не видя и не слыша ничего вокруг. В тот момент, когда она остановилась передохнуть и сняла с себя пайву, Фролкино тело, опережая сознание хозяина, набросилось на несчастную. Набросилось с остервенением. Фролка рвал ее одежду и от этого еще больше свирепел, поскольку женщина, подняв дикий вой, принялась защищаться. Истошно вопя, она билась в его руках, как раненая важенка. Утомленный борьбой, не понимая, как ему надо обращаться с женщиной, он окончательно озверел. Терзая жертву, Фролка ненароком что-то ей надломил, и она мгновенно превратилась в бесформенное месиво. От нежданного огорчения и злобы Фролка впал в неистовство, он рвал руками и зубами безвольное тело женщины с таким же ожесточением, как если бы это был его страшный враг.

Так и не утолив свою страсть, Фролка был сломлен. Наступило разочарование. Больше он не охотился на женщин. Разбушевавшаяся внутри него стихия сама собой остыла, улеглась. А наступившая зима окончательно остудила Фролкин пожар.

Неудача отдалила его от человеческого жилья, и последние годы он провел, почти не встречая людей.

И вот эта последняя зима, а точнее ее суровое начало, привела с собой новую напасть — целые полчища голодных волков. Огромные стаи неожиданно появлялись повсюду. Стада диких оленей, к которым Фролка долго подбирался, были порезаны волками в один заход. Они выедали все живое в тайге. Не стало видно даже заячьих следов. Серые разбойники не брезговали мышами, падалью, всем, что двигалось.

Фролка растерялся. Он никак не ожидал, что на его территории будет хозяйничать кто-то другой. Фролка не боялся волков-одиночек. Но эти всегда ходили стаями. Вступать в схватку сразу с несколькими он не пробовал. И тем не менее ему все же пришлось ввязаться в драку с пришельцами.

Первые заморозки застали Фролку далеко от «дома» — его последнего прибежища на закатной стороне Главного хребта. Он охотился на небольшую стайку домашних оленей, давно отколовшихся от стада. Фролка продумывал, где и как он будет прятать мясо, как потащит часть добычи в свое убежище, как большую часть зимы проведет в сытости и покое. Но появились волки.

Сначала Фролку забавляло, что, «прибрав» все живое на своем пути, они стали охотиться на него самого. При любой опасности он легко взбирался на деревья и оттуда наблюдал за противником. Однако на этот раз скрыться, обмануть преследователей, перебраться через открытый безлесный участок и уйти «домой» оказалось непросто. Звери отлично его чувствовали. Запах, который шел от Фролки, был сильным и стойким. Приходилось подолгу высиживать на дереве, так как рядом постоянно кружило несколько зверей. Но скоро терпение Фролкино кончилось, он разозлился и решил сам поохотиться на нежданных гостей.

Он уже приноравливался, представляя себе, как будет камнем падать на зазевавшихся зверей, легко резать им горло и вновь взлетать на деревья. Однако волки словно подслушали его мысли, отошли на значительное расстояние и продолжали выжидать. Они точно знали, что странное мохнатое существо на трех лапах, отдаленно похожее на человека, рано или поздно спустится на землю.

Так и произошло. Когда Фролка, уставший, голодный, сильно промерзший, спустился с дерева, волки продолжали следить за ним издали, не думая приближаться. Фролка осмелел. Сделал несколько «шагов», потом еще и еще. Волки не приближались. Тогда Фролка пустился через открытое место к следующему спасительному лесному массиву. Быстро «бежать» мешали стальные лапы, которые то и дело впивались в мерзлую землю и тормозили бег. Совсем скоро Фролка почувствовал опасность. Он остановился и приготовился к схватке. Страха не было. Была злость — дикая, отчаянная.

Стая легко догнала его и взяла в кольцо — живое, движущееся кольцо. Больше десятка волков кружили вокруг озирающегося Фролки, точно совершая некий древний ритуал перед кровавой расправой. Этим движением они как бы закручивали противника вокруг собственной оси, заставляли его вертеть головой, нарушать равновесие, ориентацию, сбиваться со счета, терять самообладание. С обычным человеком, наверное, так бы и произошло, но Фролка вовсе не паниковал, для него это была почти что обычная ситуация — борьба за собственное существование. И не важно кто или что за враг стоял перед ним — холод, голод или такие же, как он, отбирающие чужую жизнь, чтобы выжить самому.

Волков немного сбивал запах металла. Они чуяли и слышали его. Тонкое поскрипывание суставов, позвякивание Фролкиных «когтей» настораживало хищников. Они выжидали, хотя никто из зверей не сомневался в том, что жертва уже почти у них в желудке.

И все же схватка началась. Фролка просмотрел внезапный выпад врага. Его культю ожгло, а тело крутануло и, перевернув, бросило прямо в гущу стаи. Еще в воздухе, когда раскрытые пасти зверей были готовы вонзить свои клыки и разорвать строптивую жертву, Фролка сжался, ощетинился когтями, а главное — сам превратился в зверя. Он оскалился, вырвал из себя рык — боевой клич настоящего хищника — и сам первым начал резать, вспарывать врагов. Он вертелся, как когда-то его научила росомаха, смертельно жаля противника. Ему, пожалуй, даже было легче, чем волкам, он повсюду натыкался на их податливые тела, в которые легко входили стальные когти и резали, рвали все, что под них подворачивалось и куда они могли дотянуться.

Рвали и Фролку. С каждым укусом, с каждой раной он все больше и больше свирепел, приходил в бешенство. Его рот вспенился, глаза залила кровь и изнутри, и снаружи. Он не раскладывал, не сравнивал свои силы и силы противника, не прикидывал, на сколько его хватит, не допускал мысли о бегстве — природа научила его выживать.

Волки отступили. Повизгивая от ран, подволакивая лапы, с поджатыми хвостами, они лишь отступили, их глаза сверкали лютой ненавистью к противнику.

Тяжело дыша, изорванный, истерзанный, залитый собственной и вражеской кровью, Фролка вскинул свои страшные руки к небу и вновь издал хриплый рык. Через минуту он утолял жажду и голод волчьей кровью. По праву победителя он припадал к еле живым врагам, которых оказалось вокруг немало, вспарывал им шеи и всасывал в себя остатки крови, еще горячей и обильной.

Поверженных врагов оказалось действительно немало. Некоторые с разваленными телами лежали без движений, другие дергались в конвульсиях, смертельно раненные, забирая лапами, крутились на земле. Однако победа Фролке далась тяжело. С каждой минутой он чувствовал, что слабеет. Из глубоких рваных ран медленно уходила его жизнь.

С болью к Фролке стало возвращаться человеческое. Он понимал, что такие раны не вылечить. Ему не дойти до спасительного болота. Не отлежаться. Тем более без еды. Нужно идти к… людям. Если раненый зверь ползет в лес, то раненый человек — к жилью.

Под волчьим присмотром, едва сохраняя устойчивость, Фролка проковылял почти до конца ночи. С рассветом и нога, и руки перестали его держать, и он пополз. Звери осмелели, но вид поселковых заборов, а за ними изб насторожил волков, и они вновь отступили.

Фролка не помнил, как он шел, тем более как полз к заброшенной деревне. Сознание его оставило, остался инстинкт. Он и привел его во двор единственной жительницы покинутой людьми деревни Федулово.

Когда Фролка открыл глаза, первое, что он увидел, было большое, рыхлое, будто обклеванное птицами лицо женщины. Оно глыбой нависало над ним и широко улыбалось от уха до уха. Фролке впервые стало страшно. Вместе со страхом проснулась и резанула такая боль, что он вновь потерял сознание.

Очнувшись в очередной раз, он не спешил открывать глаза. Вместо тела была одна сплошная боль. Но сейчас она дремала. Фролка понимал, что стоит ему сделать хоть малейшее движение, как боль проснется и вцепится в него стаей волков. Прислушался. Справа от него кто-то тяжело ходил и шумно дышал, позвякивал металл, побрякивало дерево, шуршала ткань. Фролка потянул в себя воздух и чуть не захлебнулся от слюны, которая вмиг затопила его рот. Пахло не просто едой, а чем-то удивительно сладким, как в далекие-далекие времена, когда мать давала ему поесть или когда на озере Механик варил в котле суп с огромными кусками мяса.

Фролка осторожно проглотил слюну, продолжая прислушиваться. Было тепло и мягко. Совсем рядом, шагах в трех от него, постукивали копытца то ли коз, то ли овец, нет, пожалуй, коз. Помимо аромата еды все было пропитано тяжелым запахом старого дерева и человеческого жилья. Значит, он находится в чьей-то избе.

Но вот шаркающие шаги стали удаляться. Тяжело хлопнула дверь. Фролка почувствовал на себе легкую волну свежего воздуха, и стало тихо. Полежав еще, он медленно открыл глаза и, насколько смог, огляделся. Над ним нависал черный потолок с прогнутыми досками. Фролка лежал на возвышении, укрытый пятнистым одеялом. Справа, белой скалой подпирая потолок, громоздилась огромная печь, за печью был криво сколоченный загончик, поверх которого шевелились две пары маленьких козлиных рожек. Забыв про свое состояние, Фролка решил посмотреть, что там между печью и окном, но едва он попытался повернуться, как дремлющая стая вцепилась в него невидимыми клыками и рванула во все стороны. Глаза сами закрылись, но сознание не отключилось. Несмотря на боль, два желания терзали Фролку: первое — знать, где он находится, и второе — есть.

Опять хлопнула дверь, шаги прошаркали к печи, что-то там побрякало, затем шаги направились к Фролке и подле него замерли. Вместе с приблизившимся запахом вкусной еды Фролка почувствовал на своем лице чужое дыхание. Он открыл глаза и еще больше вжался в мягкую постель. Над ним нависло все то же большое корявое лицо женщины, которая, светясь глазами, безобидно улыбалась. Фролка продолжал съеживаться. Он не знал, что значат это выражение лица, блеск глаз, близость чужого человека.

Наконец губы женщины раскрылись, и она что-то сказала. Фролка забыл человеческие слова и, вслушиваясь, весь напрягся. Женщина опять что-то сказала, затем осторожно приподняла его голову, подсунула под нее еще одну подушку. Напряжение Фролки стало спадать лишь тогда, когда она поднесла к его лицу большую чашку с едой и стала кормить с ложки. Не сводя глаз с женщины, Фролка глотал помаленьку. Он не понимал, почему она дразнит его и не дает все сразу. Но ему ничего не оставалось, как продолжать сглатывать, отчего он быстро устал и не заметил, как уснул.

В следующий раз он уже сам держал чашку, а ложка для него была лишней. Жидкое он быстро пил, остальное вылавливал руками. Фролка не мог насытиться. Он готов был есть и есть.

Раны стремительно заживали. Изменилось отношение и к большущей женщине, хозяйке, которая выхаживала его и кормила. Когда он окреп настолько, что стал вставать с постели, она умиленно смотрела на него, плача и улыбаясь одновременно.

Фролка никак не мог взять в толк, почему эта большая, сильная женщина так его жалеет. Ведь все, даже почти забытая мать, никогда не любили его, дразнили, издевались, били, а Механик, ради которого Фролка был готов на все, оказывается, обманывал его и даже хотел убить!

Значит, он изменился и стал другим, не как раньше, мучительно размышлял Фролка. Неужели он стал наконец походить на остальных людей?! От таких мыслей его бросало то в жар, то в озноб: «У меня все болит, и хожу с помощью рук!.. Зачем я ей нужен? Может, и она потом меня обманет?!»

Однако раз за разом он все больше убеждался, что женщине, в общем-то, ничего от него не надо, просто она его выхаживала.

Фролка окреп и осмелел. Он стал чаще вставать с постели и самостоятельно пить воду из бочки, ходить по нужде в большое ведро, что стояло у двери. Пытался выйти во двор, но женщина с неизменной улыбкой и ласковым голосом легко его подхватывала и укладывала обратно в постель.

Но то, что произошло с ним и хозяйкой в другой, маленькой избушке, жаркой и мокрой для Фролки, стало, как он считал, главным событием всей его жизни. С ним случилось странное — неожиданно проснулся и взорвался остаток забытого, человеческого. Взорвался с такой силой, что из его черной и холодной памяти стали выплывать какие-то нежные, сладкие голоса, тонкие, как у цветов, запахи, его пальцы впервые почувствовали нежность и теплоту кожи, волос, частые удары другого сердца! И тогда робко обозначились и, как из густого тумана, стали трепетно проступать… чувства! Он стал… улыбаться!

Как изголодавшиеся до крайности, как запойные пьяницы, как лишенные вдруг разума, Тонька с Фролкой бросились в первобытную, бесстыдную страсть, которая с тем же безумием и остервенением принялась их жечь, безжалостно истязать, топить в своей сладости…

Шли дни, недели. Давно вошла в силу зима, завалив снегом кривые избы Федулово по окна.

Первой опомнилась Тонька, почувствовав какие-то перемены в себе. Ее могучее, все еще ловкое тело время от времени переставало слушаться. Оно вдруг начинало противиться и быстро утомляться, пока однажды не заявило, что в нем появилось нечто еще… Конечно, Тонька ждала этого, да еще как ждала, может, с самого первого раза в баньке родилась в самом уголке ее сознания и слабеньким огоньком горела эта мечта.

Она стала сдерживать безудержные наскоки Миньки. Показывая на свой живот, Тонька широко улыбалась и ласково говорила ему, что, дескать, остынь мужичок; что вот они и доигрались — дите нажили; что перерыв теперь надо сделать в своих срамных забавах. А чуть позже с той же лаской договаривала, что пора бы и о будущем подумать, о дровах да о припасах, что до лета надо бы дотянуть, до новой картошки да капусты. Но Минька не понимал, он настойчиво тянул к ней свои длинные жадные руки, вожделенно смотрел и призывно мычал, пуская липкие слюни из мокрого рта. Тогда Тонька суровела лицом и, уперев руки в бока, становилась скалой. Минька быстро сникал, прятал руки и, опустив глаза, затихал где-нибудь в углу.

Тем не менее Тонька была безумно счастлива. Первый раз в жизни по-настоящему, по-бабьи она испытывала счастье, что называется, через край. Ее широченное лицо светилось, с него не сходила шальная улыбка даже ночью. Она тщательнее стала следить за собой, теплее одеваться, выбегая за дровами или к колодцу; как нечто хрупкое и драгоценное, оберегала свой живот. Каждый раз, ложась спать, усиленно вспоминала, как это время проходило у баб, ее бывших соседок или подруг, что они говорили, что делали, и расстраивалась, когда не могла вспомнить. Она потихоньку готовилась, выкраивала из того, что осталось, пеленки, одеяльца, шила распашонки.

Но не успела зима перевалить за свою середину, как от Тонькиных запасов мало что осталось. Сказался лишний рот, то есть Минька, на которого она никак не рассчитывала. Куры были давно съедены, картошки оставалось примерно на две-три недели. Были еще козы, но Тонька так привыкла к ним, так сроднилась за годы одиночества, что скорее умерла бы сама, чем пустила бы их под нож.

Волки появились неожиданно. После обильных снегопадов, а за ними холодов наступила пора метелей. Ветры набрасывались на Тонькину избушку то с одной, то с другой стороны, раскачивали ее, пытались сорвать доски с крыши, свистели в окна, выли в печную трубу, отчаянно хлопали калиткой, пока не сорвали ее с петель и зашвырнули в сугроб.

Когда успокоились метели, тогда и появились волки. Их вой Тонька поначалу приняла за очередное завывание ветра, а когда распознала, на нее навалился такой страх, что ноги дрогнули, и, обхватив руками живот, она опустилась на колени прямо у порога. Тонька хорошо помнила их первый набег. Но тогда она была одна, а сейчас, в первую очередь, испугалась за того, который был в ней. Она понимала, что это не те, не осенние волки, — эти голодные, поэтому смертельно опасные, если почуют жертву.

И они почуяли. Было за полночь, когда звери заскреблись сначала в дверь, потом в полугнилой угол, который сильно промерзал. Задергались козы. Тонька соскочила с постели, зажгла лучину, глянула в маленькое окошко и от ужаса застыла на месте — по ту сторону стеклянных квадратиков на нее, не мигая, смотрели сразу две пары желтоватых глаз.

Придя в себя, она не сразу заметила, как, тихо рыча, по избе мечется Минька. Он то подбегал к дверям, то отбегал в дальний угол, размахивая своими длинными руками, сжимая и разжимая пальцы. Увидев зверей, он так бросился на окно и зарычал, что Тонька испугалась самого Миньки.

Слабым местом, как ни странно, была дверь. Тонькин отец когда-то давно обил ее снаружи войлоком, а поверх — мешковиной. Но со временем и мешковина, и войлок поистрепались и повисли лоскутьями. Вот за эти лоскутья звери и рвали дверь, дергая ее с такой силой, что кованый крючок, на который Тонька запирала дверь, аж плясал от волчьего остервенения. Сам по себе крючок был более чем надежен, слабым был гвоздь, на котором тот держался. Тонька это видела, но не знала, что делать. Она понимала, что если гвоздь не выдержит, то всем им придет конец. Здесь уже не помогут ни вилы, ни топоры…

И тут до Тоньки дошло, отчего ее маленький мужичок Минька размахивает ручищами, а пальцами делает хватательные движения. Дождавшись утра, она с вилами на изготовку вышла на крыльцо. Дверь с наружной стороны представляла жалкое зрелище. Почти все, чем когда-то родитель ее обивал, было сорвано и валялось под ногами, а дверные доски — в глубоких царапинах. Волков не было видно. Пробравшись к баньке, Тонька залезла под навес и отыскала железные когти, что были на Миньке, когда она нашла его полуживым у своего крыльца.

Вернувшись в избу, Тонька с грохотом опустила страшные железки у порога и строго посмотрела на Миньку. А тот, увидев когти, преобразился точно ребенок, нашедший давно утерянную игрушку. Он обрадовался, подскочил к ним, растягивая рот в улыбке, и, громко мыча, принялся оглаживать, примерять на руки, сжимать и разжимать их, проверяя шарниры, слушая скрип металла, как некую музыку.

Не дожидаясь ночи, Фролка облачился в свой верный меховой «комбинезон», умело починенный Тонькой, и, нацепив на руки свое страшное оружие, предстал перед хозяйкой во всей своей «красе». У Тоньки глаза полезли на лоб при взгляде на несуразное одноногое чудовище в медвежьей шкуре, упиравшееся в пол руками. Он был еще страшнее, чем прошлой осенью. Но особенно страшными были когти. Тоньку затошнило, ноги у нее мелко затряслись, и она поспешно отвернулась.

Едва он вышел, как Тонька заметалась, не находя себе места. Она то вглядывалась в маленькое окошко, ничего в нем не видя, то прислушивалась, стоя у дверей, то вдруг начинала торопливо одеваться. Схватив вилы, она решительно подбегала к двери, бралась за ручку, но, постояв с полминуты, передумывала и, проклиная все на свете, разоблачалась, усаживалась у печи, а через мгновение опять кидалась к окну, дверям…

На этот раз Фролка чувствовал себя иначе. Он хорошо отдохнул и теперь был гораздо сильнее и умнее, чем в конце осени. Немало сил добавляло и то, что он вышел защищать свою женщину, свою самку. Это теперь его, и он никому не даст к ней прикоснуться, он даже с легкостью был готов умереть ради нее.

В коротких, обрывочных раздумьях Фролка дождался темноты, которая привела с собой стаю. Волков было много. Они вошли во двор неожиданно, тихо и незаметно проскользнув фиолетовыми тенями в проем калитки. Звери насторожились, почувствовав, а потом и увидев противника — будущую жертву. При виде волков по всему телу Фролки пробежал легкий озноб, после которого мускулы напряглись до предела, а пальцы медленно распустили чудовищные когти.

С каждым вздохом в нем закипала свирепость, по которой он успел соскучиться и которая часто помогала ему выживать в самых невероятных ситуациях.

Фролка выбрал место так, чтобы ни один зверь не зашел ему за спину, — в углу между банькой и высоким забором.

На фиолетовых тенях едва заметно блеснули клыки. Послышался приглушенный рык, в ответ на который зарычал и Фролка. Он встал на колени и приготовился к необычному бою, приготовился вертеться, кататься, прыгать, переворачиваться через голову и все время резать, рвать, впиваться в волков своими когтями.

Волки плотной стеной подступили к противнику, зажали его в угол и приготовились к атаке.

И опять Фролка просмотрел первый выпад противника. Когда тень почти накрыла его, он качнулся в сторону и наискось черканул по этой тени. В следующее мгновение горячая струя хлестанула по Фролкиному лицу, а в нос ударил дурманящий запах крови. Этот запах вздыбил на голове волосы, задрал верхнюю губу, раздул ноздри и выключил сознание, в очередной раз превратив Фролку в зверя, точно такого же, как и сами волки…

Когда Минька, сплошь залитый кровью, ввалился наконец в избу, Тонька с воем и причитаниями бросилась к нему. Она думала, что кровь, в которую Миньку будто окунули, его кровь, но, раздев и ощупав тело, просияла от радости. Почти до утра ей несколько раз приходилось греть воду, чтобы обмыть Миньку, смыть кровь противника и промыть его неопасные раны.

А утро разбудило Тоньку жутким тарахтеньем сорок и карканьем ворон. Когда она вышла на крыльцо, подняв целую свору взбудораженных птиц, то не поверила собственным глазам. Перед ней был не двор — поле боя, а точнее, бойни. Снег был перемешан с кровью и остатками волчьих тел. Целых трупов было всего три, остальное — части: где голова, где нога или половина туловища, где отдельно внутренности, а где и непонятно что. Открыв рот от изумления, она прошла весь двор. За калиткой, уже на улице Тонька обнаружила еще два волчьих трупа, один без задних ног, другой со вспоротым вдоль животом.

Через несколько минут деловитая и счастливая Тонька, весело хихикая, вовсю орудовала ножом, снимая шкуры с еще не остывших серых бандитов. Она собрала и те части, которые, как она считала, сгодятся в хозяйстве. Развесив волчье мясо на чердаке под самой крышей, Тонька перевела дух. Ну, теперь еды до самой весны хватит!

Больше волки не появлялись. С началом оттепели, едва с крыш закапало, Тонька перевела своих коз обратно в конюшню, а полы в доме тщательно выскребла.

С каждым днем она становилась все жестче, раздраженнее. Ходила широко, враскачку, как утка, хотя заметных изменений, кроме вздувшихся грудей, беременность ей не принесла.

После схватки с волками Фролка занялся дровами. С самого утра, облачась в свою меховую одежду и взяв лучковую пилу, он уходил пилить жерди соседских заборов, бревна и доски развалившихся изб, срубы колодцев, все, что годилось на дрова. Дров надо было много. Тонька без конца мыла, стирала, топила баньку — готовилась к главному событию. Она еще раз обошла уцелевшие избы, собирая все, что могло бы ей пригодиться в самое ближайшее время. Нашлась даже люлька. По Тонькиным подсчетам, она должна была родить ближе к концу лета. Однако судьба выкинула и для нее, и для Фролки еще одно испытание, которое сократило ожидаемый срок.

Снег сошел. Сбросив с себя лед, речка разлилась и затопила часть Федулово. Дохаживать срок Тоньке становилось все труднее. Она так отяжелела, что все больше норовила либо присесть, либо вообще отлежаться. Встав пораньше, сварив еду себе с Минькой и накормив коз, она снова ложилась и с застывшей улыбкой «слушала» бурное шевеление в себе.

Сначала Тоньке показалось, что она слышит голоса, но, глянув на Миньку, застывшего у кадушки с водой, поняла, что не ослышалась. Это было настолько неожиданно, что ее словно парализовало. Столько лет в Федулово не заходил ни один человек, за исключением ее Миньки, и вот на тебе — люди! Голоса приближались. По мере их приближения Тоньку, лежащую в постели, начало мелко трясти. У нее стремительно росло предчувствие беды. Она кожей почувствовала, что непременно произойдет что-то страшное, непоправимое. Большая, сильная Тонька с каждой минутой становилась беспомощной и слабой. Она хотела сказать, чтобы Минька спрятался, но и на это уже не было сил. Он продолжал стоять за печкой у кадушки с водой, держа в руке ковш.

Громкие, грубые голоса, мат, развязный смех, тяжелая поступь на крыльце ничего хорошего не предвещали. Дверь не просто открыли, а чуть было не сорвали с петель мощным рывком.

— Ну, а здесь есть кто живой? — сначала в избу влетел хриплый голос, и только потом, закрывая собой проем, протиснулся первый из нежданных гостей. Протиснулся и застыл на месте, щуря глаза.

— Погоди, Стас, темно как у негра в … Ни хрена не вижу, — это уже относилось к тому, кто шел следом.

Тонька похолодела, одна ее рука тянула к подбородку одеяло, а другая обхватывала живот, защищая не родившееся еще дитя. Она пыталась молиться, но от страха и волнения все никак не могла вспомнить первые слова молитвы.

Вошедший мужчина был рослым, пожалуй, даже более рослым, чем ее отец, то ли бородат, то ли с сильно запущенной щетиной, черен и волосом, и лицом, в шапке и телогрейке.

— Ну, что там, Фил? — выглядывая из-за гиганта, нетерпеливо проговорил второй. Он был гораздо моложе, ниже и тщедушнее первого.

— Не понял… Это кто там, на шконке? — продолжая щуриться, черный верзила отошел чуть в сторону, пропуская напарника.

— Э-э, да здесь баба! — выдохнул маленький напарник. Выдохнул и застыл в недоумении. — Слушай, выходит, она нас ждала! — добавил он чуть игриво. — Вот это сеанс! Умереть не встать! — он громко сглотнул слюну и глумливо уставился на Тоньку.

— Точно баба! — пробасил великан.

— Смотри, смотри, какие у нее титьки — то, что твои подушки, Фил, как раз по тебе, — услужливо пролепетал маленький мужичок и тонко захихикал.

— Рябая больно, — опять прогудел верзила, медленно снимая с себя телогрейку.

— А мы ей на башку-то подол натянем и завяжем, как этой, как ее… ну, помнишь, рыжей с веснушками?.. — продолжал похотливо хихикать второй.

— Мож, больна чем, а?! — вопрос великана относился к Тоньке. Та отчаянно закрутила головой. — Стало быть, здорова?! — опять последовал вопрос.

Тонька часто-часто закивала головой.

— Здорова, здорова, да ты посмотри, какая она здоровая, — худосочный мужичок подскочил к кровати и, задрав одеяло, оголил Тоньку наполовину. — Смотри, каки ножищи-то, смотри, смотри, не баба — шаньга творожная, сахар-рафинад, подарок судьбы! — точно товар расхваливал он распластанную на кровати Тоньку, стараясь услужить своему приятелю. — Давай, Фил, загони ей свой «пистон» и моему «чижику» оставь малость.

Тонька с ужасом смотрела, как здоровенный мужик, сняв с себя телогрейку, затем грязную рубаху, принялся расстегивать брюки. Внизу живота стала нарастать боль. Тонька сморщилась.

— Эй, Стас, ты ей рожу-то прикрой.

— Сей секунд, сей секунд, — подскочил тот с тряпицей, которую сорвал с веревки у печки.

Прежде чем тряпица легла на лицо Тоньки, она бросила последний взгляд за печь, то ли надеясь хоть на какую-то защиту, то ли прощаясь со своим Минькой. Великан проследил за взглядом женщины.

— Э-эт-то что за чучело! — вырвалось у него, и тут же он раскатисто расхохотался.

Заглянув за печь, повизгивая, захохотал и Стас. Тыча пальцем в сторону Фролки, притопывая и кривляясь, оба гоготали от всей души.

И было от чего. За печкой, опираясь на одну руку и держа ковш другой, стояло совершенно голое, заросшее шерстью одноногое создание, отдаленно похожее на человека. У этого создания был низкий раздвоенный лоб, из-под которого диковато смотрели желтоватые глаза.

— Ты хто?! — немного успокоившись и утирая слезы, проговорил наконец черный великан. — Стасик, выкинь его на улицу, — не дождавшись ответа от «чучела», добавил мужик и стал стаскивать с себя штаны.

— А ну, обезьян, черт мохнатый, кыш за дверь, — Стасик брезгливо протянул к Фролке руку, чтобы выбросить это несуразное создание из избы.

Когда Фролка услышал человеческие голоса, он сначала, как и Тонька, не поверил ушам, потом понял, что говорящих двое и они приближаются к дому. Судя по интонации, они ничего не боялись и вели себя по-хозяйски. Мысли Фролки заметались. Когти, которые всегда вселяли в него уверенность, были далеко на чердаке. Первые минуты, когда эти двое, войдя в избу, что-то говорили, смеялись, Фролка думал только о себе. Он ждал, когда они перейдут ту грань, которую всегда нарушали его обидчики.

Тонька едва себя сдерживала. Поясницу ломило так, словно ее разрывали на две части. Стиснув зубы от резкой, пронизывающей боли, она отключилась от того, что происходило вокруг. Сбросив с лица тряпицу, она сжалась в комок и стиснула зубы, забыв и о громадном мужике, который, чертыхаясь, прыгал на одной ноге, стаскивая с другой запутавшуюся штанину, и о Миньке, и вообще обо всем на свете.

И все же Тонька не выдержала. Ее дикий, отчаянный вопль вырвался наконец на волю и оглушил всех, кто находился в избе. При этом Тонька выгнулась всем телом, кромсая руками одеяло, свою рубаху, простыню.

Фролку точно лесиной ударило. Вспомнилось давнее — крик женщины, на которую он когда-то напал и нечаянно убил. Сейчас кричала его женщина, кричала потому, что на нее нападали вот эти негодяи. Тело Фролки среагировало мгновенно. Того, что был поменьше и тянул к нему руку, он задел как бы нечаянно, поскольку главным противником был другой, большой, голый и в шапке. Случайно задетый Стас дернулся, схватился за шею и рухнул к подножию печки, отчаянно крутя ногами. Прошло еще одно мгновение, а Фролка уже рвал зубами шею великану. Тот хрипел, пытался сбросить с себя «несуразное создание», но оно словно присосалось.

Тонька ничего этого не видела; выгибаясь, дергаясь на постели, она продолжала орать что есть мочи, призывая на помощь и мамку, и всех святых. Ее лицо, бордовое от натуги, перекосило и раздуло.

Великан задыхался и хрипел, издавая булькающие звуки. Он рухнул на пол, подмяв под себя Фролку, который продолжал рвать его зубами и руками.

Ор, рык и стон продолжались долго, пока неожиданно не затихли. И в этот самый момент на всю избу, на всю заброшенную деревеньку Федулово, на весь Урал, на целый мир раздался скрипучий детский крик, возвестивший о появлении на Земле нового человека.

Так странно и немного преждевременно появилось на свет Тонькино и Фролкино создание — мальчик, которого она назвала Степаном, Степой, Степкой.

3

Насколько Тонька была вне себя от счастья, настолько мало что понимал Фролка.

Едва по ушам Фролки ударил детский крик, как он странным образом вмиг оказался на другой стороне двора за колодцем. Он так испугался, что просидел за срубом чуть ли не до вечера.

В его голове шла трудная и сложная работа. В сознании то и дело возникало что-то давно забытое, страшное, горькое и обидное. Фролка вновь и вновь закрывал глаза, скрежетал зубами и тихо стонал. Он понимал, что у его женщины появилось дитя, точно так, как это происходит у всех зверей в лесу. Но он не мог осознать нечто очень и очень важное, что-то ему мешало.

Фролка так и не вошел бы в избу и, наверное, вообще ушел опять в тайгу, если бы на крыльцо не вышла наконец сама Тонька и не позвала его.

Входил Фролка осторожно. Не обращая внимания на неподвижные тела, запах крови и смерти, липкость под ногами, он не сводил глаз с кровати, где в самом центре лежало маленькое, странное и страшное существо, похожее все же на человечка. Худое, длинное, морщинистое, синеватое тельце неловко и неуклюже дергало своими крючковатыми конечностями, а головка неизменно лежала на боку и смотрела вдоль постели мутными глазами.

Не дойдя до кровати, Фролка замер и стал разглядывать это новое живое создание, боязливо вытянув шею.

Счастливо улыбаясь, Тонька поглядывала то на одного, то на другого с умилением, выискивая их схожесть. Она была рада, что родился именно мальчик, что в нем больше от них, Елкиных, чем от родителя.

Тем не менее, если бы Тонькины роды принимала покойная тетка Марфа, первая на селе повитуха, с ней бы случился сердечный удар. Таких огромных и несуразных новорожденных она в жизни не видывала. А ведь Тонька родила до срока.

Длинный, синий, крючковатый, страшно худой ребенок дергал, махал своими кривенькими ручонками, точно ловил что-то невидимое, отталкивал кого-то от себя косолапыми ножонками и норовил снова разразиться скрипучим писком.

Тонька, бросая нежные взгляды на Фролку, осторожно запеленала малыша, взяла его на руки и, присев на лавку, вывалила из-за рубахи огромную грудь. Ущипнув ее чуть повыше соска, который раздулся с добрую ягоду морошку, она сунула его в розовый рот ребенка и зажмурилась от наслаждения, растянув губы во всю ширину лица.

Фролка не шевелился. За его раздвоенным лбом вовсю шла работа. Короткие противоречивые мысли боролись между собой, обгоняя друг дружку, громоздясь одна на другую, пытаясь дотянуться до сознания хозяина и убедить его действовать то так, то эдак, пока не выдохлись, не утратили свой запал и не затихли.

В голове Фролки сразу стало тихо и пусто. Может, поэтому ему захотелось рассмотреть младенца поближе, потрогать его, понюхать. Но он не решался, поскольку прекрасно знал, как ведут себя самки с детенышами, даже если ты просто наблюдаешь за ними издали. Особенно медведицы. Не раз и не два Фролке приходилось утекать от таких мамаш.

На помощь пришла сама Тонька. Она, как тогда в баньке, взяла его руку и осторожно положила на присосавшийся к ней, звонко чмокающий сверток. Фролка почувствовал под ладонью тепло и едва заметное шевеление. Глянул на Тоньку. Та ободряюще кивнула. Тогда он шагнул ближе и стал внимательно обнюхивать младенца. Пахло чем-то сладким и знакомым. Фролка осмелел и прикоснулся к щеке малыша пальцем, провел по голове, по едва заметным волосикам. Снова поднял глаза на Тоньку. Та блаженно улыбалась. Фролка хотел убедиться в реальности произошедшего. Он все еще верил и не верил. Его голова снова забунтовала от обилия противоречивых мыслей, воспоминаний…

Держа одной рукой малыша, второй Тонька притянула к себе оробевшего, нелепого и жалкого родителя, дотянулась до головы и звонко чмокнула в лысеющую макушку. Утонув во второй груди, Фролка закрыл глаза и шумно засопел. Он втягивал в себя ставший родным запах женщины, ее молока, младенца. И вдруг то ли почувствовал, то ли до него наконец дошло, что это и его детеныш.

И сразу все встало на свои места. Прошли страх и неловкость, а голову перестало ломить от обилия мыслей, но вместе с этим в него стала тихо вползать… печаль.

Фролке было приятно, что его женщина безумно рада появлению детеныша, но сам он отчего-то совсем не разделял этой радости. Скорее, наоборот, был растерян и разочарован. За краешек сознания зацепилась небольшая, но трезвая и здравая мысль: теперь придется больше добывать еды, охранять и заботиться о женщине и младенце. Теперь она, его женщина, свою ласку и нежность, внимание, всю себя будет отдавать ребенку и только ему, пока тот не вырастет.

Закончилось его короткое счастье — печально билось в голове Фролки. Тем не менее, глядя на счастливую Тоньку с младенцем на руках, он испытывал к ней безмерную благодарность, бесконечную рабскую преданность и безоговорочную готовность к самопожертвованию ради них.

Он никогда не забывал и уже вряд ли забудет нестерпимое, высасывающее чувство постоянного голода, ослепляющей темноты подполья, звонких детских голосов там, куда его никогда не пускали, вечно пьяную, неласковую мать, побои и издевательства…

На этот раз Фролка сделает так, чтобы его детеныш рос вольно. Он научит его выживать в любых условиях. Научит не верить людям и избегать с ними встреч, не просить, а брать то, чего у них много. Он сделает мальчика сильным как медведь, выносливым как волк, ловким и хитрым как росомаха.

Уже к осени несуразный Степка округлился и порозовел. Он стал тяжелым и большим. Едва малыш просыпался, Тонька кормила его и уже не отпускала с рук, пока тот вновь не засыпал. Ей была безумно приятна эта нарастающая тяжесть и округлость сына. Она любовалась им, то и дело обцеловывая да облизывая, исполняя малейшую прихоть малыша. Заглядывая в водянисто-серые глаза Степки, Тонька вспоминала своего отца, прошлую жизнь, слезилась оттого, что некому показать свое счастье, жалела себя и вновь радовалась.

Легко, даже играючи она управлялась и с ребенком, и по хозяйству. Накосила козам сена, вскопала огород и посадила картошку, морковь, капусту, насушила грибов, накроила и нашила одежки себе и Миньке.

Все бы ничего, да две вещи не давали покоя Тоньке: крыша, будь она неладна, да старая печь.

Когда шел дождь, дырявая, словно решето, крыша бежала. Тонька металась, едва успевая подставлять под нескончаемые струйки всевозможные емкости, которые быстро наполнялись и хлестали через верх, заливая подполье.

Нечто подобное происходило и с печью. То ли что в трубу попало, то ли от старости, но дымила она нещадно. Здесь нужен был мужик. А какой Минька мужик в этом деле?! Даже если он и залезет на крышу, то не сможет ни доски правильно уложить, ни гвоздь прибить, если не приучен ни к плотницкому, ни к какому другому делу, кроме как охотиться да дрова пилить.

Но прошел год, потом второй, третий. Если раньше Фролка лишь поглядывал и никак не вмешивался в воспитание своего детеныша, то на третий год стал брать его с собой в лес. Тонька страшно боялась за мальчика, с огромным трудом отрывала его от себя на целый день, но шла на это, понимая, что Степка — будущий мужчина и чем раньше он им станет, тем лучше для него. А что делать, если вокруг на сотни километров одна тайга и она должна стать настоящим домом мальчику.

Фролка учил сына осторожно и умело. Он на собственном примере показывал, как залезать на деревья, терпеть, если упал, пробираться через густые кусты, ловить зазевавшихся ящерок, полевок, бурундуков, как снимать с них шкурки и есть сырыми. Первое время Степка возвращался с «учебы» в ссадинах и царапинах, зареванным и голодным. Он кидался к матери, зарывался в ее мягкое тело и жалобно скулил от обиды и усталости. Тонька с укором и… пониманием смотрела на родителя, гладила по головке сына и усаживала обоих за стол.

Степке не было и пяти, а он уже ловко взбирался на тонкоствольные березки и, цепко ухватившись за вершинку, смело кидался в сторону, заставляя деревцо сгибаться аж до самой земли. Родитель научил его осторожно подкрадываться, не боясь, хватать жертву руками и умело ее убивать. Разводить огонь, имея в кармане лишь клок ваты. Правильно пользоваться ножом, топором, пальмой — длинным ножом, привязанным к шесту, ладить и настораживать ловушки, петли, капканы…

В восемь лет Степка умело гонял, выводил на родителя зайцев, ничейных оленей, лосей, дичь. Он целыми днями без устали носился по тайге, переплывал речки, быстро и неслышно продирался через заросли. Он мог уже многое.

Тонька не могла налюбоваться на своего сына. Мальчик был рослым, гибким, энергичным. Он с легкостью залезал на любое дерево, сколь бы высоко оно ни было, и с такой же легкостью помогал матери по хозяйству, когда был свободен от охоты.

«Э-эх, — об одном, пожалуй, сожалела Тонька, — ему бы мастерствам разным поучиться. Вон как хозяйство запущено, и Минька в этом деле не мужик!» — который раз она обегала взглядом полусгнившие, развалившиеся избы деревеньки, различные постройки, пристрои, завалившиеся заборы, изгрызенные временем печные трубы, осыпавшиеся колодцы…

Изба Елкиных была, пожалуй, самой крепкой из всех. Это заслуга Тонькиного отца — Федора Степановича, на все руки умелого. Но за любой вещью, а не то что постройкой нужны глаз да руки, постоянный и тщательный уход. Вовремя ремонт дать, поправить да подправить, да еще наперед заглянуть. Вот и получается, как ни крути, — нужен мастер.

«Сколь уж лет-то получается, как изба без присмотру-то стоит?!» — Тонька надолго задумывалась, вспоминая, когда отец последний раз что-то ладил с крышей и печью… Как ни считала, выходило чуть не двадцать, а может, и поболее лет. Ладно, дым от печи, но крыша совсем прохудилась. И это мучило Тоньку невыносимо.

Еще одно обстоятельство тревожило ее вместе со стремительным ростом и взрослением ненаглядного сына. Степка все меньше и реже говорил. Если маленьким он трещал без умолку, повторяя за матерью все, что та говорила, охотно слушал и пересказывал сказки, то, став взрослее, пропадая вместе с отцом в лесу целыми днями, а то и неделями, возвращался угрюмым и молчаливым. Говорил мало, редко и неохотно. А когда Тонька услышала, как они с отцом между собой «разговаривают», пришла в ужас! Время от времени Степка мычал, как и родитель, лишь иногда вставляя слова или красноречивые жесты. Тонька догадывалась, что там у них на охоте крайне необходимы понимание друг друга, взаимовыручка и поддержка, тогда волей-неволей надо говорить на каком-то одном, понятном обоим языке. А если Минька только и умеет, что мычать да руками «помогать», то Степка и приспособился. Приспособился и привык.

В самой глубине души, когда Степка еще только родился, Тонька мечтала, чтоб ее сын, когда вырастет и станет совсем взрослым, забрал бы ее с собой жить в другие места, туда, где много людей, где веселее и интереснее, чем в этом медвежьем углу. И, тая в себе надежду, терпеливо ждала.

Незаметно Степка вытянулся и стал ростом чуть не с мать. У Тоньки приятно щемило в груди, когда она встречала сына с охоты. Теперь это был долговязый, худощавый, с широкой грудью и хорошо развитой мускулатурой юноша. Немного длинноватые руки, чрезмерная растительность на плечах и спине, низкий лоб с глубоко посаженными глазами и слегка великоватая челюсть делали его немного похожим на родителя. Хотя цветом глаз, статью и ростом выходил в мать, ее родню, в Елкиных.

Очередная весна, а точнее, первый же дождь, от которого вымокла половина избы, привел Тоньку в полное отчаяние. Проводив мужчин в лес, она все ж решила хоть как-то починить крышу. Сначала нужно было ее рассмотреть, исследовать, что да как, определить, где и какие доски заменить.

Полусгнившая лестница опасно трещала под Тонькиным весом, норовя в любое мгновение окончательно развалиться. Но нет, выдержала. Тонька поднялась и с последней, самой верхней ступеньки ступила прямо на черные, сморщенные от времени, дождей и солнца драные доски. Едва она ступила, вернее, коснулась их, как они бесшумно то ли расступились, то ли ушли вниз. Тихо охнув, могучая Тонька с нарастающим ужасом пошла вслед за ними. Было странным, что ничего под ней не трещало, не ломалось, все, к чему она прикасалась, тут же куда-то девалось. Пройдя сквозь крышу, она прошла и сквозь потолок, но пол, на который Тонька со всего маху упала спиной, выдержал. И только в момент удара что-то упруго хрустнуло, но хрустнуло внутри нее. Хруст, боль и чернота наступили разом.

Когда Тонька очнулась, то не сразу поняла, почему лежит на полу, а окошко по-вечернему оранжевое. Стыдясь, что пролежала целый день, Тонька попыталась встать, но… тела не было, она совершенно не чувствовала его.

Фролка со Степкой вернулись из леса почти ночью. Изба была темной, холодной. Когда раздули огонь в печке и зажгли лучину, тогда и увидели лежащую на полу Тоньку с открытыми глазами. Их поразила ее поза, молчание, мусор, которым она была завалена, огромная дыра в потолке, через которую угадывалось звездное небо.

Если Степка принялся торопливо очищать мать от трухлявых досок, палок, земли, то Фролка так и застыл на месте без единого движения и звука. Он долго глядел на Тоньку, потом сломался и медленно опустился на колени. Фролка продолжал пристально смотреть в глаза своей женщины, мучительно вороша память. Он был уверен, что с ним когда-то уже было подобное. Когда-то он уже видел вот такие или даже эти глаза с застывшим страхом и обреченностью, глаза, в которых отражением далеких звезд светилась близкая смерть. Наконец Фролку тряхнуло так, что на затылке шевельнулись волосы, а по спине пробежал колкий озноб, — росомаха! Такие глаза были у нее, его первого учителя, благодаря которому он до сих пор живой.

Он даже растерялся: настолько глаза человека и зверя были одинаковы.

Ошалевший от такого видения, он запрокинул голову, уперся руками в пол и, глядя на далекие звезды, завыл. Завыл так, как когда-то выл по росомахе. Теперь это был вой отчаявшегося человека, навсегда терявшего самого близкого человека, самого близкого и родного. Вой, в котором слышалось абсолютное бессилие перед стихией смерти. Вой по расставанию с прошлым и предчувствию страшных перемен.

Глядя на родителя, встал на колени и Степка. Он долго глотал и никак не мог проглотить колючий ком в горле, наконец, как и отец, запрокинув голову, завыл тонким мальчишеским голоском.

Тонька смотрела на свою семью, не меняясь в лице, тела уже давно не было, только крупные прозрачные слезины раз за разом скатывались из уголков глаз, застревая в седых висках. Ее душа еще цеплялась за эту жизнь, еще была здесь, в родительской избе, прощалась с прошлым, запоминала лики родных, отмаливала накопившиеся грехи, вспоминала свою нелепую и нелегкую, но все ж счастливую жизнь.

Вот оно, ее счастье, стоит перед ней на коленях и тоже прощается. Тонька была бесконечно благодарна судьбе за то, что та послала ей этого пусть и несуразного, и искалеченного, но все ж мужика, который дал ей самую большую радость на свете, — сына Степку! Божественный подарок! Тонька неотрывно смотрела на сына, понимая, что видит его в самый последний раз. В этот миг она немного жалела, что не получилось у нее нарожать еще вот таких крепких и здоровых ребят. После Степки каждый раз случались выкидыши.

До утра простоял Фролка перед Тонькой на коленях, держа ее за руку. Пожалуй, за целую жизнь он не думал столько, сколько пришлось передумать за эту ночь. А с рассветом, когда ее рука стала остывать, Фролка вдруг остро почувствовал вокруг себя пустоту и никчемность собственной жизни без этой женщины. Ему хотелось лечь рядом и «уйти» вместе с ней, куда бы ни повела их дорога.

Перед Фролкой мягко выгнулись и поплыли бревенчатые стены избы. Затрепетало, расплылось, размазалось окно, превратясь в цветные круги. Скорчилась печь. Фролка плакал. Он уже хотел пристроиться к Тонькиному боку, закрыть глаза и вместе с ней замереть навсегда. Но рядом неожиданно засопел, зашевелился огромный ком, который стал расти, вытягиваться вверх и превратился в… Степку, высоченного парня, жаждущего жить дальше. И мысли о «покое» враз улетучились.

Протерев глаза, Фролка виновато смотрел на их с Тонькой детеныша, понимая, что Степке одному пока что не выжить в лесу; что парню необходима его опека, помощь. Надо еще много чего ему передать, много чему научить. Научить, например, как лечить себя от травм и болезней, как длительное время хранить пищу, как пережидать долгий голод, как «разговаривать» с медведем, деревьями, звездами… Да мало ли сколько надо усвоить хитростей и законов тайги, чтобы Лес принял Степку как своего. Кормил бы его, согревал, общался с ним, помогал жить без горя.

С неделю Фролка не отходил от холодной Тоньки. Ее огромное тело стало еще больше. Оно раздулось, туго натянув одежду, и колыхалось как студень, когда Фролка к нему прикасался. Но когда от Тоньки пошел тяжелый, невыносимый запах, а лицо почернело, Фролка со Степкой сложили в пайвы самое необходимое и, не оглядываясь, ушли в лес.

Степка не сразу осознал смерть матери. Первые дни он попросту в это не верил. Он научился лишать жизни зверей и птиц, смеялся над предсмертным криком зайцев, конвульсиями лосихи, жадно пил горячую кровь, победно глядя в их затухающие глаза, но смерть самого близкого и родного человека казалась чем-то невозможным. Он был уверен, что родители и он сам будут жить вечно. Болеть — да! Травмы или простуды приходят и уходят, но потом-то опять все становится по-прежнему.

Уходя с родителем все дальше от дома, Степка, не переставая, думал о матери, которую оставили лежать прямо на кровати. Ему казалось, что здесь не все сделано, что должно быть как-то иначе. Он помнил, как раньше, когда был маленьким, мать рассказывала о своих родителях, о его дедушке и бабушке, которые давно умерли и от них остались лишь заросшие бугорки на земле. Значит, кто-то их туда положил и зарыл! Как же тогда его мать?!

Но и Фролка не знал и никогда не видел, как люди людей хоронят. Поэтому он и «шагал» торопливо, уходил, оставив все как есть.

Раздув ноздри, чутко прислушиваясь и зорко поглядывая по сторонам, Фролка вел своего рослого детеныша по старым, только ему известным тропам. За пятнадцать лет в тайге кое-что изменилось, но в основном все было, как и раньше. Он радостно мычал, когда осматривал свое очередное бывшее жилище в какой-нибудь пещере. Все было на своих местах, вещи не тронуты, никаких посторонних следов. Сохранились лежанки, угли костровищ, закопченные, мятые ведра, в которых он варил себе мясо, грел воду. Только от шкур осталась одна труха, да все тряпичное истлело. А так — разжигай огонь и живи. Фролка видел, что и Степке нравятся места его бывшего обитания.

Если для Фролки продолжилась необычная жизнь в тайге, хоть немного и забытая, то для Степки она только началась.

Лето прошло без особых трудностей и забот. Родитель планомерно и последовательно знакомил сына с территорией закатной стороны гор. Он показывал тропы зверей, пути их миграций, места постоянного «проживания», пояснял, когда, на кого и как лучше охотиться, как обходить опасные места — дороги и тропы людей.

Ближе к осени Фролка повел сына через хребет.

Поднимаясь в горы, Степка все больше оглядывался назад, бросал настороженные взгляды по сторонам. Он замечал, как редеют и становятся короче деревья, исчезают трава, кусты. Юноша с волнением всматривался в распадок, из которого они поднимались. Его завораживал масштаб поросших лесом горных массивов, которые громоздились, заходили один за другой, переплетались, влажно поблескивая речками в своих подножиях.

Когда они поднялись на самый верх перевала, Степка затревожился. Здесь, среди нагромождения замшелых камней, не было вообще никакой растительности. Его пугало небо своей бездонностью, редкие одинокие тучки, которые неожиданно оказались внизу. У юноши перехватило дух и дрогнули ноги, когда по другую сторону перевала неожиданно в небо взметнулись зубастые вершины гор. Их было много. Они вытягивались в хребты и чередовались то седловинами, то перевалами, то вдруг горные массивы разбегались, и тогда между ними, будто в ладонях, уютно устраивались долины, густо поросшие лесом, с ниточками рек и маленькими, точно лужицы после дождя, озерками.

С одной стороны, серые гиганты испугали Степку, и в то же время страх быстро уступал юношескому интересу. У него даже возникло желание исследовать их, вскарабкаться хотя бы на одну из вершин.

По другую сторону перевала Степку удивляло все, с чем он встречался впервые. Удивляли непуганые звери и обилие рыбы, ягод, грибов, уютных схронов, в которые, как к себе домой, приводил его родитель и радостно мычал, ощупывая старые вещи, стены.

Но однажды при подходе к большому озеру, в воде которого плавно покачивались вершины гор, запах сырого дыма заставил обоих остановиться и замереть. Фролка насторожился, а Степка растерялся. Запах шел от берега.

К дыму был примешан фантастический запах еды. У Степки тотчас свело скулы, а рот набился слюной. От бессилия и тоски по домашней еде он заскрежетал зубами.

Исследовав берег и окружающее пространство, Фролка решил издали познакомить сына с людьми. Выбрав удобное место, они с интересом стали наблюдать за тем, что происходило у озера.

Цепкое зрение Степки быстро отмечало крайне удивительные для него вещи: два маленьких домика, сделанных из ткани; костер, горевший неэкономно, напрасно; гору плохих дров; две странные лодки тоже из ткани, наполовину вытащенные из воды. Чуть раньше он уловил и тончайшее металлическое многозвучье.

Но самым интересным, конечно, были сами люди. Они были странно одеты и вели себя странно. Степка зорко наблюдал сразу за всеми. Четверо невысоких парней были немногим старше его, а две молодые женщины — гораздо меньших размеров, чем его покойная мать. Они вели себя удивительно. Трое парней, развалившись на траве, то и дело что-то подносили к своим ртам, после чего выдыхали целые клубы дыма. Четвертый и молодые женщины негромко пели, длинно растягивая слова, как иногда делала его мать.

Затаив дыхание, до рези в глазах Степка следил за каждым движением молодых людей, за их жестами, выражением лиц… Он почти не слышал, о чем они говорили, а то, что слышал, не понимал. Юноше ужасно хотелось посмотреть на них ближе, сравнить с собой, послушать голоса, рассмотреть, во что они одеты, что у них за домики такие странные, что они вообще делают… Очень многое хотелось узнать Степке об этих людях. Его тянуло к ним. Он не понимал, почему его родитель так их боится, «говорит», что они коварны, обманчивы и жестоки, что им ничего не стоит даже убить человека.

Но вот стемнело, и ребята, отпев у догорающего костра грустные и задорные песни, скрылись в своих домиках. Фролка дал понять Степке, что ждать осталось недолго. Когда же угли в костре совсем погасли, родитель повел сына к берегу. Двумя черными тенями, не издавая ни малейшего звука, они в несколько прыжков оказались у тряпичных домиков. Там, не считая мерного посапывания, было тихо. Пока Степка разглядывал необычные вещи, разбросанные вокруг костровища, Фролка копался в мешках с лямками и карманами, расставленных под небольшим навесом из веток. Он что-то вытаскивал из них, разглядывал, обнюхивал, пробовал на вкус и укладывал в другой, который затем унесли с собой.

Когда они добрались до своего жилища, было уже светло. Довольно мыча, Фролка принялся доставать из принесенного мешка различную еду. Прикрыв глаза от явного удовольствия, он кусал и, почавкивая, жевал, а то, что оставалось, протягивал Степке. Так Степка впервые попробовал хлеб, печенье, халву, конфеты. На юношу обрушился целый поток немыслимой вкуснятины. Особенно его ошеломил вкус сахара и конфет, которые они ели с бумагой.

Степка думал, что теперь они каждую ночь будут пробираться к этим людям и брать у них чудо-еду, однако на следующий день родитель повел его дальше по горным долинам, показывая и рассказывая, как в них добывать себе пропитание.

Первые заморозки наступили рано, в конце августа. Фролка их ждал, но с ними ждал и первого снега. Он заметно нервничал, понимая, что сейчас еды надо много, даже больше, чем на двоих, поскольку Тонькин и его детеныш продолжал расти и ел за двоих-троих.

По ночам сильно подмерзало. Под ногами все чаще стал похрустывать ледок. Побелели вершины гор. Степка поглядывал на родителя с упреком. Они уже давно голодали, и юноша не понимал, почему они не начинают большую охоту.

Как и любому, даже маломальскому промысловику, для хорошей охоты нужен был снег. Со снегом все лесные секреты — как на ладони. Фролка присмотрел обширный осинник, который вымахал на месте старого горельника. Он знал, что с началом зимы, когда остатки травы уходят под снег, лакомством для лосей становится осина, особенно молодая.

Первый снег с нетерпением ждал еще один охотник — житель Лысой Сопки Борис Прокопьевич Майданов, или, как его раньше звали, — Бориска.

Четырех девок нарожала ему жена Шура, которую семнадцать лет назад он привез из командировки. А неделю назад их первая дочь Надежда объявила, что срочно выходит замуж. Добро бы парень был ладный, а то бывший лагерник, один из сельских забияк, бражник Генка Кокорин, сын Ваньки Кокорина — рабочего с лесопилки, грубияна и драчуна.

На зону Генка угодил совсем пацаном по хулиганке. В лагере еще срок накинули за поведение. Восемь лет проходил он в зэках. Вернулся и на Надьку глаз положил. Загулял с малолеткой. Задурил девке голову. Вот неделю назад та и призналась, что тяжелой от Генки Кокорина стала. Хорошо хоть тот отказываться не стал, послал сватов.

У Бориса давно душа была не на месте. Дом, который достался от отца, требовал срочного ремонта. В леспромхозе, где он шоферил, заработки совсем упали. В лесничестве порох да патроны выдавать стали только в обмен на мех. Да Шурка стерва, когда он в лесу, чуть не в открытую с мужиками гуляет. Бесится баба! Из такого дерьма ее вытащил еще тогда, в Серове, привез домой, женился, по-людски вроде жить начали, а первенца родила, за старое взялась. Через всех мужиков в селе прошла: ни стыда у бабы, ни совести. А все красота ее… «Правильно мать говорила, что хлебну я еще через эту красоту, вот и расхлебываю который год. А тут еще Надька со своей свадьбой! Ох, как это не вовремя! Хорошо, что хоть снег рано выпал».

Борис шел быстро. Первый снег для него был всегда праздником. Все, что в лесу делается, на снегу написано — успевай читать.

Не планировал нынче Борис так рано за мясом, но свадьба, будь она неладная, все карты перепутала. И с охотой перепутала, и с ремонтом. Жить молодые будут явно с ними, у Ваньки негде, да и Надька не выдержит, через день сбежит от такого свекра. А какой Генка помощник?! Вот и придется все самому. А времени в обрез. Не сегодня-завтра начнутся морозы.

Пошел налегке. Собак брать не стал, не на белок собрался. Патроны жаканами зарядил. Еды взял на три дня.

Лет семь назад или восемь Данила Бахтеяров спалил лес на Долгой гриве. Спалил специально, как исстари поступали вогулы со старым лесом. Лес сгорал, а на месте горельника быстро вырастал осинник — лосиное лакомство во время зимы. С этой целью Бахтеяровы и выжигали в определенных местах старые урманы.

Минувшим летом Борис специально заходил на Долгую гриву посмотреть на этот молодой осинник. Его убедили и сочность, и густота побегов, а значит, с первым снегом придут лоси.

Вот туда и шел Борис, неся на плечах пайву, ружье, а в голове тяжелые и далеко не радостные думы.

На ручье Шептун, перед самым осинником, думал заночевать в бахтеяровской же избушке, а с самым рассветом выйти на Долгую гриву.

Утром Степка проснулся от довольного мычания родителя. Вышел из схрона — бывшей медвежьей берлоги, приспособленной под временное жилье, и ослеп — все было белым-бело. За ночь снегу навалило по щиколотку.

Голодные, но уверенные в удачной охоте, они отправились в тот молоденький осинник, что Фролка присмотрел накануне. Нужно было обойти всю эту длинную невысокую сопку, определить, пришли ли звери в осинник, откуда пришли и как будут отступать, если их спугнуть, и лишь затем правильно устроить засаду.

Однако на этот раз удача покинула их. Первая и главная промашка Фролки была в том, что он не слышал выстрела. А может, и слышал, но не придал значения одинокому, далекому ружейному выстрелу, который прозвучал в противоположном конце гривы. Степка если и слышал, то, скорее всего, принял его за какой-то природный звук, поскольку никогда еще не слышал ружейной пальбы.

А Борису повезло. Ранним утром не успел он войти в бывший горельник, как услышал хруст ветвей и гулкие удары рогов о стволы молодых деревьев. Было очевидно, что зверей не менее двух, что они в самом разгаре кормежки и обживания нового «хлебного» места.

Прикинув направление ветра и расстояние до зверей, Борис стал торопливо заходить под ветер, делая приличную петлю. Дойдя до невысокого скального выступа в два человеческих роста, он осторожно поднялся на него и залег, удобно расположившись для наблюдения. А вскоре и увидел зверей.

Их было двое. Высоченный стройный самец, точно лесной царь с красивой ветвистой короной на голове, и длинноногая самочка-двухлетка. Лось смело торил дорогу, с шумом раздвигая грудью густые кусты, ломал рогами ветви, пробираясь к особо вкусным побегам. Самочка же, то и дело оглядываясь, изящно переставляла свои красивые ножки, вышагивала следом. Она точно боялась наследить на свежем снегу больше, чем это необходимо. Эта была красивая пара. Борис будто забыл на время, зачем он здесь, откровенно любовался зверями.

Горбоносый лось с небрежностью набрасывал на очередной побег свою толстенную верхнюю губу, пренебрежительно дергал мордой, отрывая веточку от ствола, затем с удивительной аристократичностью жевал, высокомерно поглядывая на подругу. Самочке доставались более низкие побеги. Она ела гораздо изящнее и аппетитнее. Ее осторожные ушки были все время в движении. Они крутились, реагируя на любой звук, шорох, хлопанье крыльев. Лоси не приближались и не удалялись от охотника, они точно по неизменному радиусу обходили скалу, на которой тот затаился.

Борис раздвоился. Один в нем продолжал любоваться грациозностью Природы, ее гармоничностью и совершенством, другой бесстрастно прикидывал, сколько унесет с собой мяса — обязательно губу, печенку, а какие части туши спрячет и как спрячет. С каждой минутой, если не секундой, эти две его сущности все громче и настойчивее заявляли о своих интересах.

Одностволка шестнадцатого калибра — старое, надежное ружье Бориса — впервые чувствовала себя неуютно. Руки хозяина держали его вяло, без обычной страсти и азарта, а его правый глаз, который обычно выверял линию огня, затуманился и набух влагой. Такого еще не было. Ружье заволновалось. Через неожиданно вспотевшие руки оно чувствовало, как рвется душа хозяина, как она борется с временной слабостью и как эта слабость вот-вот победит. Но не зря хозяин любил свое ружье, ласкал да холил, смазывал да протирал после каждой охоты и надеялся на него, как на самого себя.

Ружье хорошо помнило, скольких сохатых они положили с хозяином, сколько под их меткими выстрелами легло медведей, а соболей, глухарей да белок — не счесть! Да что там говорить, если охотник во всей округе первый, то ружье обязано этому соответствовать.

И вот сейчас, когда звери совсем рядом, когда они на расстоянии отличного выстрела, когда в стволе патрон с мощным жаканом, а боек готов сорваться и ударить по капсюлю, после чего ружье, в свою очередь, точно в цель пошлет этот тяжелый кусок свинца, который пробьет прочную шкуру, раскрошит кость, вырвет из туловища животного жизнь и бросит его на землю, — с хозяином вдруг что-то случилось. Он почему-то медлил. Медлил, упуская верный шанс.

Звери, сделав полукруг, обошли скалу и почуяли опасность. Первой насторожилась молоденькая лосиха. Она вскинула голову и повернула ушки в сторону охотника. «Ну, — взмолилось ружье, — ну, что же ты медлишь, хозяин, — кричало оно молча, — стреляй, стреляй, пока они как на ладони! Неужели не видишь, как напряглись их мышцы! Еще мгновение, и они рванут и уйдут, а ты впервые упустишь трофей».

Однако правый глаз Бориса, который должен был совместить прицельную планку с маленькой мушкой на конце ствола и живую, палевого цвета мишень на снегу, блестел от обилия влаги. В глазнице дрожала большая мутная слезина, размывавшая окружающий мир, не позволявшая видеть его резко и четко.

«Ну же! — вопило ружье. — Еще мгновение, и могучие мускулы огромного зверя выбросят его тело в гигантском прыжке, выбросят и унесут подальше от смертельной опасности, сохранят себе жизнь и жизни будущего потомства».

Но если охотник не усмотрел этого мгновения, не успел, замешкался, то ружье, его верный и надежный друг, а с годами ставшее чуть ли не органичной частью его тела, нацеленное только на победу, в самый последний момент пришло на помощь. Чувствуя состояние хозяина, оно уже не могло не направить себя на мишень. Сорвав с места спусковой крючок и запалив капсюль, ружье привычно выбросило из себя смертоносный кусок металла точно в цель. Оно не подвело хозяина, исправило его неожиданное замешательство.

В последний момент огромный самец то ли передумал пускаться именно в ту сторону, куда хотел, то ли, чтобы заслонить от беды свою подругу, прыгнул высоко и совсем в другую сторону. Кусок смерти, летевший ему точно в грудь, ударил в верхнюю часть передней ноги. Если бы не крепкая шкура, то кость разлетелась бы в разные стороны. Тем не менее рана, из которой брызнул сноп крови, оказалась большой.

От неожиданного выстрела Борис вздрогнул и вернулся на землю. Протирая глаза, он ничего не мог понять, вроде бы решил не стрелять в этих, подождать одинокого и тогда… Почему ружье выстрелило, ведь он на курок не давил, да и не целился, или ему показалось. Борис застонал от сожаления, не сомневаясь, что попал, что ружье не могло промахнуться. Кроме того, он успел заметить, как неуклюже сорвался с места самец и неровно ушел в густоту осинника.

Через пару минут, когда он оглядывал место, где лакомились звери, все стало ясно. Он ранил сохатого в переднюю ногу. И самец ушел на трех. «Ладно, что-то я совсем нынче раскис», — ругнул себя Борис и, трезвея с каждым шагом, быстро пошел следом.

Уже привычно, глядя на розовые пятна на снегу, он снова начал думать, как понесет свежее мясо, как будет прятать оставшееся, как через два дня, взяв с собой племяша Кольку, сына брата Сергея, вывезет остальное на санях. Он уже видел, как мать, Дарья Егоровна, с Шуркой наготовят пельменей, сделают жаркое, замаринуют лосиную губу, наварят холодца из ног и многое другое. А в холодные зимние вечера он будет закусывать строганинкой. Пятьдесят граммов водочки, а сверху, на язык — бордовую стружку мороженой лосятинки и обязательно с горчичкой, свеженькой, крепкой, чтоб слезы из глаз!

День только начинался. Преследование раненого, истекающего кровью лося будет недолгим, рассуждал Борис, продираясь сквозь густые заросли молодого осинника. К его спине, словно верная подруга, прижалось ружье. Покачиваясь в такт шагам, оно расслабленно дремало, как после добросовестно выполненной работы.

Оно предвкушало, как вечером хозяин с нежностью погладит цевье, приклад, пройдется шершавой рукой по вороненому стволу, а потом смочит его изнутри оружейным маслом, с помощью шомпола снимет легкий пороховой нагар и вычистит его нутро до зеркального блеска. А потом будет долго баловать, обтирая сухой бархоткой, после чего повесит над своей кроватью как самое дорогое, что у него есть в доме. Да за такую любовь и ласку разве можно подвести хозяина?!

Уже перед самым осинником Фролка со Степкой услышали, как впереди с шумом, ломая на пути ветви и кустарник, мимо них пролетела молодая лосиха. Охотники затаились и не напрасно. Следом, сильно хромая и часто спотыкаясь, едва удерживая себя на ногах, проковылял огромный самец. Он был ранен и шел из последних сил.

И было еще время у Фролки, чтобы насторожиться и задуматься. Прикинуть, с чего бы молодой и здоровенный лось так серьезно ранен. Может, тогда он вспомнил бы о далеком выстреле, может, еще смог бы что-то изменить в своей судьбе… Но не изменил. Вид зверя, который почти что был в его руках, а это обещало ползимы в сытости и без забот; горячность Степки — отвлекли, подхлестнули Фролку, сорвали его с места и пустили в преследование.

Они не шли прямо по следу. Фролка знал, как и куда зверь будет уходить. Он повел Степку короткой дорогой, и вскоре они вышли наперерез ковыляющему зверю.

Три боя, три длительные схватки пришлось провести этой осенью лосю с не менее сильными и могучими соперниками. Ему повезло, во всех он победил и в награду получил эту молоденькую и робкую самочку. После чего он долго и настойчиво ухаживал за ней, гулял, наслаждался самым главным в жизни временем — временем любви. Он водил ее по своим владениям, показывая места сытых кормежек, лечебных болот, глухих и безопасных урманов, где по весне его подруга родит плоского, длинноногого и горбоносого детеныша.

Первый в этом году снег приглушил звуки, запахи летних трав, обесцветил землю, оттенил молодые хвойные побеги, одурманил тонким ароматом мороженой осины. Вот он и привел на этот аромат свою новую подругу. Привел и…

Могучий зверь, равных которому, кроме медведя в лесу, больше не было, одуревший не столько от боли, сколько от того, что его послушное и сильное тело теперь плохо слушалось, слабело, стремительно становилось непослушным и чужим, с каждым шагом теряло былую мощь. Он знал, что в таких случаях надо потерпеть, найти нужное болото и отлежаться, но сначала — как можно дальше уйти от этого страшного места. В его ушах все еще стоял дикий звук, похожий на гром, с которым пришли небывалая боль и слабость.

Еще не закончился осинник, а ноги уже едва держали. Отяжелевшее и неуклюжее тело тянуло вниз, к земле, заставляло прилечь, отдохнуть, сохранить последние силы. Остановившись, он подогнул задние ноги, потом передние, забыв, что одна уже ничего не чувствует.

Огромный зверь сначала лег на грудь, потом медленно завалился на бок, продолжая держать свою венценосную голову прямо и горделиво. Он даже лежа смотрел на все вокруг с царственным высокомерием. Но и это длилось недолго. Голова отяжелела, и он осторожно положил ее на снег. Тяжелыми стали веки, затуманились глаза, тем не менее он успел различить спешащих к нему людей, которых он не раз видел издали. Подбегающие люди казались странными. Один из них по мере приближения становился все больше и шире. Другой, маленький и мохнатый, прыгал волнообразно, как росомаха.

Все, у лося больше не было сил не то чтобы вскочить или хотя бы дернуться, но и дальше смотреть.

Окончательно закрыв глаза, зверь еще слышал, как злобно зарычали над ним люди, как полоснуло, ожгло огнем шею, и на него навалилась смертельная усталость…

Когда ковыляющий лось остановился и начал подгибать дрожащие ноги, изо рта Фролки вырвался победный вопль. Степка, у которого от предвкушения скорого пира липкие слюни текли по губам, подбородку, шее, отчего приходилось часто сглатывать, тут же подхватил этот вопль ломающимся голосом. С ножом в руках он обходил раненого зверя с другой стороны. Страшно голодный юноша был готов вцепиться в могучую шею раненого зверя даже зубами. Мысленно он уже вспарывал живот зверю, вытаскивал мокрую, сочную печень, рвал ее молодыми зубами и глотал, глотал, глотал огромные нежные куски. Нет, сначала он сделает надрез шеи с левой стороны и напьется бьющей прямо в рот горячей кровью.

Нечто подобное переживал и Фролка. В эти мгновения он был счастлив. Не успели они с детенышем выйти на большую охоту, и вот на тебе, такая удача, и это в начале зимы. Мяса им хватит даже больше чем на ползимы, если есть экономно. И вообще, думал он, эту первую зиму без Тоньки они неплохо перезимуют.

Не сдерживая себя больше, Степка первым бросился на жертву и вогнал нож в мягкую шею лося. Тот даже не вздрогнул. Припав к едва пульсирующей ране губами, юноша стал жадно всасывать в себя остатки его жизни.

Фролка тоже захлебывался тягучими слюнями. Он рычал, торопливо надевая на себя когти. Скоро, скоро он доберется до сладчайших внутренностей, набьет ими свой живот и только потом разделает тушу, разделит ее на части, и они с детенышем унесут все в ближайшую пещеру, все без остатка. Главное — надо будет тщательно за собой убрать, чтобы…

И вот в этот момент словно кто взял Фролку за плечи и крепко тряхнул. Он так и замер в том положении, в котором находился. Сначала его обдало жаром. Потом по мокрой спине пробежали колючие мурашки, и Фролку затрясло в ознобе. Такого испуга он не испытывал, пожалуй, с детства. Медленно распрямляясь, он точно уже видел, кто стоит у него за спиной. Только сейчас он стал припоминать о далеком, едва слышном выстреле. О том, что это территория охотников-вогулов. До него наконец дошло, что зверь-то был уже ранен и, конечно же, там, откуда прилетел еле слышимый хлопок, а раз так, то по следу… идут.

Он еще не разогнулся, не оглянулся, а уже почувствовал обреченность, почувствовал всем своим телом, нутром, до ногтей почувствовал — конец. Снежинкой крутилась мысль о детеныше, о Степке, о том, что так и не успел показать ему главное — какими страшными и опасными могут быть люди. Не успел. Сильно зачесались лоб и отсутствующая ступня, потяжелели когти, а единственная нога предательски задрожала. Но все же Фролка выпрямился, заставил себя повернуться и посмотреть туда, откуда должна была прийти его смерть…

Мысленно Борис уже несколько раз проделал все, что связано с преследованием зверя. Он точно знал, как будет его добивать, как разделает тушу и что понесет домой. Знал, поэтому и шел легко и споро. Немного угнетало то, что дорога к дому удлинялась, стало быть, и мяса придется взять меньше. Раненый лось уходил в противоположную от села сторону. А так все было замечательно. Погода хорошая. След отличный, времени достаточно. Если эту ночь не спать, то завтра к обеду он будет дома. Немного поспит и снова сюда, за остальным.

Борис почти спустился с гривы, когда услышал какой-то невнятный и странный рев. «Медведь! — первое, что пришло в голову. — Но опять же: лег «мохнатый старик», давно лег и сосет лапу. Шатун?! Но нынче медведи пожировали вволю, не должно быть голодных — время не то. Если только случайный или больной. А так, кроме «когтистого», реветь некому». Тем не менее он снял с плеча ружье, взвел курок и, крадучись, пошел на странное рычание.

Через полсотни шагов Борис остановился в полном недоумении. Сквозь частокол тонкоствольных осинок он увидел странных людей, которые копошились вокруг туши подстреленного им лося. «Вот тебе и здрасьте!» — Борис медленно присел на корточки. Надо было поразмышлять, кто это мог быть и откуда. И первое, что приходило в голову и казалось наиболее правдоподобным, — зэки.

Сколько их и чем вооружены, было непонятно. Прикрываясь могучей сухарой, которая до пожарища была кедром, Борис смог подойти к ним на довольно близкое расстояние, шагов на двадцать—двадцать пять. Он хорошо слышал чмокание одного из них, который, стоя на коленях, высасывал кровь из шеи сохатого. А вот второй… Когда второй, одетый в нелепую меховую одежду, сначала замер, почувствовав опасность, а потом медленно развернулся… У Бориса перехватило горло. «Фролка?! Не может быть! Нет! Откуда?! Прошло столько лет!.. Это невозможно!» — закричало внутри, а тело затряслось.

На ватных ногах он вышел из-за сухары и, привалясь спиной к стволу, в крайнем удивлении и недоумении уже открыто продолжал рассматривать своего давнего врага. В памяти замелькали кровавые эпизоды из далекого прошлого: Валентин, милиционеры, геологи, разорванная на части женщина… Сколько же горя принесло вот это маленькое мохнатое чудовище, которое когда-то было рождено человеком, а потом превратилось в зверя! Сколько раз оно уходило от него! Лишилось ноги, выжило, приспособилось… Невероятно!

Испытывал ли теперь Борис ненависть к этому созданию? Пожалуй, что нет. Было отвращение. Прошло действительно много лет. «За давностью…» — как сказал бы юрист. Но и прощать он не собирался.

На какое-то время забылись и лось, и свадьба дочери. Перед ним в драной медвежьей шкуре, на расстоянии близкого выстрела стояло поистине чудовище.

Оно стояло на одной ноге, опираясь о землю обеими руками, на которых мутно поблескивали стальные когти. В глазах этого чудовища застыли удивление и дикий страх. Через мгновение оно уже резало давнего противника своими желтыми глазами на части. Затем страх перешел в отчаяние и сумасшедшую ненависть. Борису, повидавшему многое на свете, стало не по себе. Это был взгляд росомахи, попавшей в капкан и совсем не собиравшейся сдаваться.

…Расстояние, разделявшее их, Фролка преодолел в мгновение. Черной молнией он метнулся к ненавистному противнику, который никак не ожидал такой прыти от калеки. Борис опомнился, когда Фролка, выставив перед собой страшные когти, оказался от него метрах в трех — распластавшись, он буквально летел на врага. Железные приспособления были широко раскрыты и походили на когти огромной фантастической птицы.

Борис не целился, он бы не успел даже поднять ружье. Многолетний опыт, хладнокровие и чутье охотника сделали свое.

Для Фролки выстрел прозвучал неожиданно. Он помнил, как пытался его застрелить Механик, пытался, но не получилось. Значит, думал Фролка, и у этого с таким же ружьем ничего не получится, не успеет. Но в этот раз получилось. Тяжелый свинцовый жакан, похожий на турбинку, не пролетев и двух метров, врезался в лобную кость Фролки и снес ему полголовы.

Человека Степка заметил тогда, когда родитель неожиданно замер, а потом стал медленно поворачиваться назад. Проследив за ним, Степка страшно удивился, увидев нежданного гостя на их пире, и с интересом стал его разглядывать. Он даже был рад столь неожиданной встрече. Хотел встать и подойти ближе к этому невысокому мужчине — несмотря на его хмурое лицо, Степке казалось, что от человека не исходит никакой опасности.

Наверное, юноша так бы и сделал: встал и подошел к человеку, назвал свое имя, спросил, как его зовут, но в следующий миг случилось непредвиденное — родитель сорвался с места и в несколько прыжков оказался рядом с человеком. Степка брезгливо поморщился, зная, что должно произойти с незнакомцем, однако вместо того прозвучал оглушительный грохот. От неожиданности юноша даже присел. Звук ошеломил и оглушил его, застрял в ушах тонким звоном.

Однако Степка успел заметить, как из тонкой черной палки, что держал в руках человек, вырвался сноп огня; как дернулась голова его родителя и разлетелась веером черных брызг; как он плашмя рухнул к ногам человека и больше не шевелился.

Сыновние чувства толкнули Степку к распластанному родителю. Не веря в случившееся, он нагнулся и потрогал то место, где вот только что была заросшая редкими волосами голова. Отдернув руку, он упал на колени и, задрав голову, издал звук, похожий на визг выдираемой из забора старой доски.

По спине Бориса пробежал холодок. Он только сейчас понял, кто этот парень в рваной и грязной одежонке, что так убивается по уже бывшему нечеловеку. Понял, несмотря на перепачканное лосиной кровью его лицо. Фролкины черты в нем легко узнавались. Тот же низкий лоб, спрятавшиеся под ним маленькие глаза, тяжелая челюсть, короткая шея: «Да, это его детеныш!.. Но как?! От кого?!»

Борису стало жаль паренька. Он шагнул к нему, хотел как-то успокоить, может, даже увести с собой, поговорить, рассказать. Но совершенно неожиданно крепкие руки парня схватили его, легко подняли вверх, крутанули и с маху швырнули на крепкую, как кость, сухару. Невыносимая боль вцепилась в Бориса смертельной хваткой. Он еще был в сознании и видел, как Фролкин детеныш с искаженным от злобы лицом вновь схватил его, крутанул и, как большую тряпку, еще раз хлестанул о сухару. И еще раз, и еще… Борис давно был мертв, а его тело продолжало биться о почти каменную твердыню высохшего дерева, превращаясь в бесформенную кровавую массу.

«Так вот чем опасны люди!..» — впилась в мозг, сердце, тело Степки страшная догадка, когда он потрогал то место, где была голова родителя. Обжигающей упругой волной ударила в виски ненависть к людям, избыток которой вылился в вопль, после чего Степка перестал себя контролировать….

Когда злоба немного улеглась, он отшвырнул от себя окровавленную «тряпицу» и, охваченный новым, стремительно растущим внутри чувством тоски и отчаяния, вновь завыл. Он выл тонко, по-мальчишечьи, грозя небу огромными кулаками. Выл с заметным треском в голосе, который вдруг лопнул, раскололся и, окончательно сбросив с себя сдерживающие возрастные препоны, вырвался наконец на волю грубым и страшным воплем.

Этот вопль заставил замереть далекую куницу, собиравшуюся юркнуть в дупло, пригнул соболька, поднял голову одинокому волку, сбил дыхание засыпавшему медведю, заставил вздрогнуть женщину из ближайшей деревни и выпустить из рук ведро, разбудил ребенка в зыбке, и он тут же зашелся в плаче…

От вопля тайга затихла, а небо нахмурилось…

Так лес и все в нем живое встретили начало зрелости своего нового хозяина — сильного, дерзкого, бесстрашного.

Часть II

1

— Дед, ну пошли! Ты же обещал!

— Щас, Егорка, щас. Лучше посмотри, где там бабка, а то если застукает, тогда каюк. — Яков Лазаревич дотянулся наконец до маленького бочонка, стоящего на самом верху печи, и, громко кряхтя, вытащил из него пробку-баклашку. — Вот холера, с какой дырой бочонок-то выбрала. Главное, ее рука пролезат, а моя ни в каку. — Он размотал резиновую трубку толщиной в палец, один конец сунул в отверстие бочонка, а второй торопливо взял в рот и сразу начал сосать, громко причмокивая, втягивая дряблые, щетинистые щеки после каждого глотка. По кухне пополз ядреный, колючий запах молодой браги.

— Дед, ну пошли, — продолжал канючить семилетний Егорка, ковыряя пальцем трещину между кирпичей.

— Угу, угу, — кивал Яков Лазаревич, продолжая втягивать в себя живительную влагу.

Бражку Елизавета Александровна ставила постоянно. К праздникам — святое. Обязательно к текущим событиям, например, сенокосу, копке картошки или поминкам. Бражка ставилась и так, без особых причин, поэтому хмельной напиток у нее был почти всегда. Раньше, когда Яков Лазаревич прииск держал, Елизавета Александровна ставила брагу ведер на десять—пятнадцать. Было чем обмыть артельный фарт, порадовать старателей. И в далеко не радостные времена опять же самое нужное для этого рядом, свое и под боком.

А бражка у Елизаветы Александровны была знатной. Никто никогда не видел и не знал, из чего она ее готовила. Это был процесс таинственный, творческий, трепетно-интимный. Травы да приправы были делом десятым, это лишь для аромата, а главное тут… наговоры. Иной раз так «уговорит», «заговорит» Елизавета Александровна еще только начинающий бродить хмельной напиток, что с одного стакана — под стол. А в другой раз не один и не два стакана выпьешь и вроде пьяный, а веселье не кончается, ноги сами пляшут, петь хочется, любить.

Этому она обучилась еще в девках, когда работала у купца Пелевина, у тогдашней его стряпухи Авдотьи Лукьяновны Зыряновой, толстенной добродушной старухи, которая еще и подвораживала на Рождество и Крещение. Вот она-то и научила молоденькую Лизу заговаривать не только бражку, но и простую воду. Передала по наследству силу наговора.

Нынешняя бражка была «наговоренная» на здоровье. Об этом то ли знал, то ли догадывался Яков Лазаревич, от нескольких глотков дед молодел буквально на глазах. Спина распрямлялась, глаза щурились и влажнели от доброты и любвеобилия, лицо светилось, а тело пружинило. Если рядом были женщины — Яков Лазаревич ходил петухом, распускал руки, вкрадчиво щекотал да пощипывал их за нужные места, отчего те повизгивали и вроде как тоже молодели. Словом, от бражки в нем просыпался бес, который шалил, пока она действовала. А как ее сила проходила, дед снова превращался в обычного старика.

Зная о крайнем нетерпении мужа к «молодящему» напитку, что только не придумывала Елизавета Александровна, чтобы сберечь живительную влагу до ее полного созревания. Все оказывалось напрасным. Дед тонко чувствовал первую свежесть браги и, как бы бабка ни ухищрялась, все равно прилаживался и снимал первачок. Та спохватывалась, когда в бочонке оставалась в лучшем случае половина, а то вообще одна гуща.

Вот и сейчас откуда она могла знать, что дед придумает эдакое — раздобудет тонкую резиновую трубку и по утрам, когда она занята посадками в огороде, станет втихаря отцеживать из бочонка.

— Дед, ну айда! — опять заныл Егорка.

— Все, все, внучек. — Кряхтя, дед слезал с печи, кхекал, отламывал от краюшки хлеба маленький кусочек, бросал в свой беззубый рот и начинал собираться. — Вот теперь, Егорка, мы с тобой аки птахи полетим. — Он влезал в валенки с галошами, которые носил в любое время года, надевал старый застиранный пиджак с отвислыми карманами и, главное, картуз — фуражку-сталинку с износившимся, сломанным посередине козырьком. В этой фуражке, с густыми, тронутыми зеленью усами и хитрым прищуром он немного походил на «вождя всех времен и народов», портрет которого висел на кухонной стене вместе с откидным численником.

Перед тем как выйти за ворота, Яков Лазаревич еще раз одергивал пиджак, поправлял фуражку, точно собирался на ответственное свидание.

— Деда, а правда полетим?! — светясь от радости, пищал Егорка. — Ты же говорил, что как птицы.

— Ну, не сразу, внучек, не сразу. Погодим малость. Погодим, а потом разгонимся, да как… ух, только пыль столбом.

— И нас никто не догонит?

— Никто!

— И даже бабушка?!

— Ну, нет, бабушка, она кого угодно догонит. Она даже эроплан может догнать.

— Ну да?! — Егорка смотрел на деда с сомнением. — А, а на чем она догонит? — Егорка продолжал с недоумением смотреть на деда снизу вверх.

— Как «на чем»?! А ты видел в углу у крылечка метлу?

— Да это только в сказках, — разочарованно махал рукой внук и отворачивался.

— Не скажи, брат, не скажи. Ты-то вот спишь по ночам, а она летат. Сядет на свою метлу и айда в лес, только пятки сверкают.

— А почему в лес-то, зачем ей в лес да еще ночью… и босиком?! — У Егорки вновь глаза вспыхивали любопытством, и он поворачивался к деду.

— За травами за волшебными, за травами, Егорка. А босиком, потому что на метле иначе нельзя, люба обувка слетат. — Дед был серьезным и даже задумчивым. — И все это, — добавлял он, подходя к воротам, — между нами, Егорка. Смотри, не выдай. — Последние слова он проговорил заговорщицким шепотом, с опаской оглядываясь назад.

— Вот это да!!! — Егорка и верил деду, и не верил. Дед частенько рассказывал всякие небылицы, но чтобы про бабушку такое…

— А что она делает из этих трав волшебных? — тоже шепотом спрашивал он.

— Тс-с, — дед прижимал корявый палец к своим усам, — этого никто не знат. Я за ей полвека слежу, но так и не разгадал этой тайны.

— Ну а теперь все, отворяй ворота, Егорка, — говорил дед торжественно, готовясь к выходу на улицу.

Выход за ворота всегда был большим событием. Это во дворе ты мог ходить в чем попало и как попало, говорить, кричать, петь, но, выходя на улицу, ты попадал в другой мир — на всеобщее обозрение. Здесь ты официально заявлял о себе. Тебя приветствовали, оценивали вид, настроение, здоровье. В свою очередь, оценивал и ты. Именно на улице создавалось о человеке мнение, здесь он обсуждался и осуждался. Улица знала все. Она тоже была домом.

Раньше, до Октябрьской революции, она называлась Церковной, поскольку на ней стоял храм Петра и Павла, удивительный по своей красоте и неповторимости, в стиле так называемого «уральского барокко». Точнее, улица огибала храм и была ориентирована строго с запада на восток. Если в плане она была прямой и ровной, за исключением плавного зигзага вокруг церкви, то со стороны покосов, которые вольготно раскинулись в междуречье, выглядела довольно горбатой. Две мощные скалы вздыбили ее, приподняли, поделив на три неравные части. На более высоком скальном массиве взметнулся храм. А домов через двадцать на восходную сторону улица взбегала на открытую выпуклую скалу, которая одной стороной отвесно уходила в реку, а другой широко раскидывалась, плавно переходя в огороды и улицы. Перед самым обрывом на взгорке стояла часовенка в том же барочном стиле, что и храм.

Невысокое стройное сооружение было необыкновенно красивым. Если бы не церковные атрибуты — крест, иконки, в каком-то своем порядке разложенные вокруг могильные плиты, вырубленные из камня или отлитые из чугуна, — часовенка казалась пришедшей из сказки. Иные, уменьшенные, пропорции, тесаный камень, фигурный кирпич, кованые решетки на окнах, массивные дверные навесы и многое другое — все говорило о сказочном времени. Сказочным было и то, что стояла она на краю совершенно отвесного скального обрыва, под которым изумрудно мерцал омут. А самое главное, с часовенки открывался такой вид во все стороны, что захватывало дух.

Вот сюда-то и «летели» дед с внуком — Яков Лазаревич и Егорка Богутские. Утро было ранним, но коров уже прогнали, о чем свидетельствовали свежие «шаньги», в беспорядке разбросанные по дороге. Однако их привычный запашок тонул в густом аромате цветущей черемухи. Она была повсюду — в огородах и палисадниках каждого дома, в проулках, на пустырях, на крутых береговых склонах, везде. Улица кипела черемухой. Это было ее царство.

— Ишь как взялась, холера! — дед сощурился от яркого света и надвинул на глаза козырек фуражки.

В утренние часы, когда солнце едва вываливалось из-за горы Теплой и быстро набирало силу, невозможно было смотреть вдоль улицы. От молодого солнца, аромата и свечения распустившейся черемухи возникало ощущение неземного, заоблачного, райского… Мало кто решался поднять глаза и на сияющий белизной храм. Раньше, когда на шпиле и маковках сверкала позолота, а стены постоянно белились, глядя на него, можно было вообще ослепнуть.

— Это, Егорка, к холоду, — добавил дед, шаркая своими калошами и сдержанно радуясь началу дня.

— К какому холоду?! — возражал внук. — Скоро купаться будем, а ты — «к холоду».

— К холоду, к холоду, — снова повторял дед, — гляди, шаньги-то коровьи свежие, а мух нет. Это к холоду, Егорка, к холоду.

— Ну и пусть. Зато сейчас тепло. У меня даже стишок придумался про нашу улицу.

— Ну да?!

— Вот слушай, — Егорка крепче взял деда за руку и начал в такт шагам читать свой стишок:

Выйдем рано за ворота,

Глаза сами жмурятся,

Вся в черемуховом свете

Наша с тобой улица.

— Точно! Ну, брат, ты даешь!

— Понравилось?!

— Еще бы! Ты обязательно бабушке расскажи, — Яков Лазаревич был в восторге от внука.

— Конечно, расскажу.

Егорка был долгожданным и пока единственным внуком. У Николая, старшего сына, одни девки, целых три. И у Павла сначала первой тоже девка родилась, а уж потом, вторым, наконец-то парень.

С самого рождения Егорки дед взял над ним присмотр. Он обязательно присутствовал, когда мальчика кормили, мыли, укладывали спать. Когда тот подрос, дед стал брать его с собой в баню. Якову Лазаревичу никто не мог перечить. Его слушались беспрекословно. Он даже не давал Егорку стричь. Крупные кудри свисали у мальчика до плеч и, покачиваясь огненно-рыжими пружинами, безумно радовали деда. Кто впервые видел Егорку, не задумываясь, называл его девочкой, отчего дед злился и больше этого человека в дом не пускал.

Яков Лазаревич торопился рассказать и показать внуку то, что он считал важным знать наследнику рода Богутских, а это тянуло не на один год плотного общения. Но Егорка был еще мал, и дед боялся, что тот не все поймет. А время уходило. Яков Лазаревич уже начинал чувствовать «худую с косой», как он в шутку называл смерть.

Первое, с чего хотел начать Яков Лазаревич, — это правильно, как он считал, показать землю, место, где родились многие поколения Богутских, в том числе и сам Егорка. И познакомить хотелось через то, что было на самом деле, что слегка додумывалось из-за забывчивости, да и что тут греха таить — через сказки, что достались ему от его деда. Вот и вел он внука на то место, с которого их земля должна ожить в воображении внука.

Люди, что шли навстречу или обгоняли странную парочку, охотно здоровались. С охотой здоровался и дед. Он то прикасался к козырьку фуражки, то приподнимал ее, а перед «девушками-старушками» и вовсе снимал. Часто его веселые приветствия были шутливыми и озорными. В ответ бабушки смешно кокетничали, называя Якова Лазаревича крепким, молодым и красивым, желали долгих лет жизни. Короче говоря, дорога до часовенки была хоть и долгой, но не скучной.

Егорка впервые шел на скалу-кладбище. Это место считалось даже у старших ребят страшным и таинственным, где происходят всевозможные странности. Кто-то видел привидения давно умерших монахов и попов, разгуливающих по самому краю скалы. Другие рассказывали о сдвинутых с места тяжеленных надгробиях, которые невозможно стронуть с места без крана или трактора. А то, что по ночам окна часовни светятся мерцающим лиловым огнем, видел, пожалуй, каждый. Даже днем на эту скалу ходили с опаской. Пугались если не самой часовенки с могилами, то высоты и крутизны скалы.

Когда они наконец поднялись на самое взлобье, Егорка, ожидавший чего-то страшного, крепче вцепился в руку деда. Однако ничего необычного он не увидел. А увидел красивую часовенку, которая напомнила ему храм, и множество толстенных плит, вокруг которых поднималась молодая поросль крапивы. Некоторые плиты были чугунными, с выпуклыми буквами, вензелями, крестами, другие — из серого камня. Прочитать что-либо по старинным буквам даже взрослому человеку было непросто.

— Вот мы и пришли, Егорка, — проговорил дед устало, опускаясь на одну из плит.

Обежав взглядом вокруг, мальчик повернулся назад…

— Ух ты! — тут же вырвалось у него. — Деда, смотри, — восторженно проговорил внук. — Наша церковь-то… небо держит!

С высоты скального взгорка храм казался еще выше и величавее. Он будто вырастал из черемуховых облаков. А сломанный в самой вершинке шпиль упруго упирался в синее небо. За храмом, в далекой дымке, виднелись фиолетовые горы. Церковь плыла, едва заметно покачиваясь на этих цветочных облаках.

— Дед, а если бы церкви не было, где было бы небо? — неожиданно спросил Егорка.

— Это ты бабушку спроси, — отвечал дед, одновременно прислушиваясь к тому, как разгуделись от ходьбы ноги.

— Смотри, смотри: речки-то как извиваются! Та, большая, точно что-то ищет — мечется от берега к берегу, а маленькая, внизу, будто кого боится — жмется к скалам. А откуда они бегут? А почему та такая темная, а эта чистая? И почему они сливаются? Деда, а ты приходил сюда, ну раньше, когда был таким, как я сейчас? — Егорка захлебывался вопросами.

Он вертел головой и все спрашивал и спрашивал деда. Глядя на возбужденно-пытливого внука, на его горящие любопытством глазенки, Яков Лазаревич расслабился, осел, почувствовал себя гнилым, дуплистым пнем. Пряча улыбку в усы, он слушал трескотню Егорки и рассматривал свои руки — будто только сейчас обратил внимание на прозрачность и дряблость кожи, глиняные пятна на ней, на толстенные морщинистые суставы, на широченные желтые ногти… Его взгляд плавно переполз на шишковатые колени, пимы, тусклые калоши, землю… Молоденькая щетинистая травка с густой россыпью золотых монет-одуванчиков приятной теплотой отозвалась внутри. Якову Лазаревичу неожиданно захотелось встать на колени, наклониться и вдохнуть, втянуть в себя этот горьковатый запах начинающегося лета, начинающейся жизни, далекого, далекого детства…

Ему вдруг показалось, что вокруг что-то изменилось. К голосу Егорки добавились еще какие-то — детские, явно знакомые, но давнишние-давнишние. Среди этих голосов он вдруг услышал и свой собственный — тонкий, визгливый. Яшка легко вскинул руку, другую, резко повернулся, чувствуя невесомость и гибкость своего тела. И вот он уже бежит, летит над изрезанной тележными колесами дорогой, над грязью с рассыпанными конскими яблоками, коровьими лепешками, овечьим горохом. Вместе с другими ребятишками, которых матери или бабки подняли в такую рань, мчится к часовне, стоящей на горбатой скале. Солнце еще не встало. Да они как раз и бежали ради того, чтобы увидеть, как оно будет подниматься.

Ведь день-то какой начинался — светлый праздник Христова Воскресения! Великий день Пасхи! Главный праздник на земле! Праздник, который мирил всех. Вон справа от него бежит Ванька Слепцов, давний Яшкин враг. Сколько у них было битв за лучшие пескариные места на реке, сколько раз рвали друг другу рубахи, катаясь по пыльной, навозной дороге. Или вон, впереди Федора Клязьмина — рослая тощая девка, что не раз таскала Яшку за волосы прилюдно… А сегодня нет, сегодня Праздник. Сегодня, здороваясь, надо будет говорить: «Христос воскресе!» И отвечать: «Воистину воскресе!» И трижды целоваться. Тьфу, целоваться! Ну… если только с Варькой Светловой, еще куда ни шло. Яша почувствовал, как щеки охватило жаркой волной от тайного признания самому себе. А вот на крашеных яйцах они нынче потягаются. Бабка Ульяна приготовила для него одно такое заветное. И главное, надо первому острым концом лупить в чужое яйцо, тогда твое выдержит, а противника треснет. А потом в лоб и чтоб шишка…

Ребята в трепетном ожидании грядущего дня продолжали нестись к часовне, не чуя ног. Напостившись за семь недель, каждый швыркал ртом, сплевывал или сглатывал липкие слюни, мечтая о вкуснятинах, которые громоздились на кухонных столах, наготовленные к Пасхе накануне.

Яша впервые бежал на скалу с часовней в такой праздник. Если бы не бабка Ульяна, он ни за что бы, во-первых, не проснулся, а во-вторых, не поверил, что в такую рань можно увидеть какое-то чудо. Это бабка уж очень загадочно намекала на чудо из чудес, которое можно увидеть только один раз в году во время восхода солнца на Пасху. Как он ни выспрашивал ее, как ни вытягивал из старухи, что же там может быть такое, — все напрасно. Старая стряпуха лишь загадочно щурилась, кивала головой да улыбалась, выказывая мокрые десны вместо зубов: «Увидишь, Яшенька, вшё шам увидишь».

— Эй, давайте быстрее, солнце встает! — прокричал кто-то, и ребята припустили пуще.

Часовенку с могилками обходили слева. Не бежали, а обходили осторожно и молча. У скального выступа, что сломанным зубом торчал по другую сторону взгорка, остановились, часто дыша и не сводя глаз с разгорающегося нежным светом горизонта. Вытянув шеи, все уставились на далекий, колючий от острых елей горизонт, за которым с каждым детским вздохом, каждым ударом сердца становилось все светлее, все ярче.

Яша, пока ничего необычного на небе не происходило, стал осторожно оглядываться по сторонам. Лежащая внизу долина с речками и покосами была затянута туманом. Слегка туманилась и улица. Туман был лиловым, живым, холодным и жутковатым. Он медленно и таинственно вздыхал, перетекал из одного места в другое, меняя густоту и форму. Именно отсюда было хорошо видно, что туман подмял под себя все, кроме храма. Он медленно наползал на церковную скалу, лизал ее, гладил своим полупрозрачным телом, тянулся к подножию храма, но у него ничего не получалось. Храм, как и часовня, был для него недоступен.

Яша смотрел на церковь и не узнавал ее. Она была строга и торжественна в своем лиловом свечении. Напряжение ее стен, маковок, острого шпиля, воткнутого в небо, было настолько велико, что, казалось, звенело тонкой и тревожной струной. Яша вдруг почувствовал, что сейчас, именно сейчас должно наступить что-то очень важное, необычное, даже волшебное. Кроме неслышимого звона, идущего от церковных стен, больше никаких звуков не доносилось. Все затихло. Не пели птицы, не было слышно речных перекатов, петухов, обычно орущих в такие часы, — молчало все.

Мальчик вздрогнул всем телом, когда кончик креста, который венчал длинный граненый конус — шпиль колокольни, вспыхнул ярким золотом. Яша не успел перевести дух, как уже весь крест засиял небывалым огнем. Тотчас все вокруг стало мрачным, серым, черным. Все, что еще недавно хорошо просматривалось и узнавалось, куда-то делось.

Дружное «а-ах!», вырвавшееся у Яши за спиной, усилило впечатление чуда.

Отсюда, издали, крест на фоне мрачной синевы неба походил на человека с распростертыми руками-крыльями. Человек-крест летел! Он летел над этой мрачной сонной землей, над далекими черными горами, над селом с мутными избами, над туманом, над застывшими в невероятном удивлении ребятами.

— Смотрите, смотрите, это же ангел!!! — прошептали чьи-то губы.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий… — тоненько запричитала Федора.

— Отче наш, иже еси на небесех!.. — дрожащим от испуга голоском подхватил кто-то из мальчишек.

Ребята как по команде бухнулись на колени и размашисто закрестились.

Засветился шпиль. Одна из его граней, полыхнув золотой молнией, зажгла все вокруг. Туман замер, присел и стал бледнеть.

В следующее мгновение сверкнул белизной верхний этаж колокольни, и стало еще светлее. Туман просел ниже. Проявились крыши домов.

Храм будто рос, он поднимался все выше и выше, медленно уходя в небо. Еще один этаж забелел, и еще. Брызнули золотом купола с крестами. И вот уже вся церковь вспыхнула и засветилась такой яростной белизной, что на глазах ребят выступили слезы. Теперь она стояла во весь рост — стройная и торжественная, величественная и… женственная. Она словно шла навстречу ребятам, неся им и всему живому на земле доброе и светлое.

Яшу снова прошиб легкий озноб оттого, что он вдруг сравнил церковь с самой… Богородицей.

— Пресвятая Владычице моя Богородице, святыми Твоими и всесильными… — опять тонко запела молитву Федора, будто подслушав мысли Яши.

Растирая по лицу слезы, ребята вдруг почувствовали, как кто-то очень нежно и мягко взял их под мышки и приподнял над землей.

Яша оглянулся. От увиденного у него, как и у остальных ребят, вновь вырвалось восторженное «а-ах!». Огромный желтый круг, прыгая и крутясь вокруг собственной оси, медленно поднимался из-за леса. Невероятно — солнце играло как живое! И веером щедро разбрызгивало, разбрасывало свое золото на все вокруг: крыши домов, деревья, скалы, далекие горы. Оно радовалось, зажигало этой радостью и живое, и неживое в честь светлого праздника Пасхи. Веселилось само и веселило все вокруг.

Теплые, нежные лучи коснулись и Яши. Они с забытой нежностью мамы гладили его по голове, лицу, рукам, проникали внутрь и дотягивались до колотившегося вовсю сердечка. На душе становилось тепло, спокойно, празднично.

И в этот миг ударил большой колокол. Будто треснуло небо! Дрожь пошла по земле. Всколыхнулся воздух! Качнулся горизонт! Даже игривое солнце прекратило свою пляску и тоже замерло, прислушиваясь к Божьему гласу. Басовый колокол бил ровно, могуче, солидно, будто билось само сердце Земли. Он будил все вокруг, будил живых и мертвых. Неожиданно торжественное и важное гудение большого колокола взорвалось разноцветным звоном малых колоколов, запевших, заплясавших, затренькавших с таким жаром, страстью и ликованием, что у ребят рты расплылись в счастливых улыбках. Они вскочили с колен и, окрыленные увиденным и пережитым, стаей воробьев полетели делиться своей радостью с родными и близкими. Они летели сквозь серебряный звон, не слыша лая собак, петушиных криков, окликов соседей.

«Так вот какая эта Пасха, вот почему люди так ждут ее каждый год. И вот почему именно в этот день Боженька воскрес из мертвых!»

— Деда! Дед! Ты че, не слышишь?! — Егорка вовсю теребил деда за плечо.

— А? Что? — Яков Лазаревич, вырванный внуком из сладостного прошлого, не враз пришел в себя.

— Деда, а давай подойдем ближе к обрыву и посмотрим, что там внизу.

— Ну подойди.

— Я боюсь!

— Не понял! Что значит «боюсь»? Ты что, девочка?!

— А если голова закружится и я упаду?

— Значит, зря штаны носишь. Надо бабушке сказать, чтобы она тебе юбочку в горошек сшила.

— Ну а если я упаду?! — Егорка уже кричал с искаженным от жалости к себе лицом.

— А ты сначала попробуй…

Егорка отвернулся. Ему было страшно и обидно. Он знал, что дед не простит его трусость и обязательно расскажет всем, когда они вернутся домой.

У него гулко застучало сердечко, когда он решился. Мальчик осторожно, коротенькими шажками стал продвигаться к обрыву скалы, откинув назад плечи, а шею вытянув вперед, — уже издали пытался заглянуть вниз.

Когда трава закончилась и пошли голые скальные выступы, Егорка оглянулся. К его огромному удивлению, дед, дымно попыхивая трубкой, смотрел совсем в другую сторону, он точно забыл о внуке. От обиды у мальчика запершило в носу, а в глазах закачались слезы. Он уже пожалел, что пошел сюда, что может вот так запросто взять и упасть с этой страшной скалы, а его дед даже не заметит, как он свалится.

Но что-то удержало его и, более того, заставило двигаться дальше. У Егорки перехватило дыхание, когда он вышел на последний уступ, за которым была только пустота, пропасть. Мальчик боялся смотреть вниз, боялся, что Пропасть ухватится за его взгляд и утащит к себе на дно. Голова слегка кружилась, но ноги стояли на камне крепко. Егорка перевел дыхание, сжал зубы и посмотрел вниз. Едва он разглядел, чтo там, внизу, под обрывом, как от увиденного тотчас высохли глаза и сам собой открылся рот. Прямо под ним темно-зеленым бутылочным стеклом распластался омут! Вода была без ряби, гладкой, хорошо просматривалось дно. В самой темной, а стало быть, глубокой части омута медленно двигались «бревна», плавно пошевеливая гибкими хвостами. Вид этих огромных рыбин вырвал из уст мальчика возглас удивления.

— Это таймени, — неожиданно в самое ухо ему проговорил дед.

Мальчик вздрогнул, и тут же его рот расплылся в счастливой улыбке. Значит, дед следил за ним и переживал. Сразу стало легко и уютно.

— Они ростом поболе тебя будут.

— Ух, ты! — внук снова отвлекся на рыб. — А почему их никто не ловит?!

— Этих не взять, — с сожалением ответил дед. — Во-первых, очень глубоко, острогой не достать, а во-вторых, их дом вот под этой самой скалой. Лодку завидят и сразу уходят под скалу. А там сплошные подводные пещеры.

— А что они едят?

— Кто-то видел, как они полугодовалого щенка, который переплывал омут, утащили под воду.

— Вот это да!!! — Егорка был в восторге. Обида давно растворилась, он больше не боялся высоты и продолжал восхищаться всем, что обозревалось с этого места.

— Деда, а так всегда было? — неожиданно спросил Егорка. — Ну, вот эти скалы, речки, лес, церковь?

— Когда-то, — дед взял внука за руку и повел к часовенке, — не было ни храма, ни этой часовенки, ни домов, ни людей. Но речки, скалы и во-он те далекие горы, конечно, были. А сюда, — дед обвел взглядом вокруг себя, — думаю, что именно сюда пришел однажды вогул-охотник и поставил избушку. Жил, детей поднимал, охотился, ловил рыбу. К нему подселились его родственники. Потом выросли и завели свои семьи их дети, внуки, — дед повернулся к Егорке. — Позже появились переселенцы из-за Урала. В том числе и наши с тобой предки.

— Что значит «предки»? — Егорка внимательно слушал деда.

— Это мои деды, а твои прапрадеды.

— И что они делали?

— Как «что делали»? Охотились, рыбачили, мыли золото.

— И ты мыл?!

— И я. — У Егорки от удивления открылся рот. — Мыл, внучек, и имел свои артели. И досталось мне все это в наследство от моего отца и деда. Достались дома и амбары с добром. Много лошадей, коров. Но главное — богатые золотом прииски. — Закрыв глаза, Яков Лазаревич говорил тихо, печально.

Острокрылым стрижом мелькнуло прошлое. Мелькнуло, да так и замерло на полпути. А из этого прошлого, точно тучи из-за увала, выплыли мокрые бока крутого лога, по краям-берегам которого плотной стеной выстроились мохнатые остроголовые ели. Шипит по траве, звенит по лопатам, барабанит по дощатым лоткам затяжной дождь, предвестник близкой осени. У застывшей, будто неживой лошади сбились в плотную стайку десятка два мужиков. Промокшие, обросшие, хмурые от злости, они едва сдерживали себя, чтобы не взорваться отчаянным бунтом. Все было против них: и дождь, и грязь, и холод, и тучи комаров, которые посходили с ума от запаха пота и крови, жалили дерзко и свирепо, легко прокусывая прилипшую к телу мокрую одежду.

Яков Лазаревич, сам бледный от злобы, скрипит зубами да глазами посверкивает. Режет мужиков острым взглядом, точно не он, а они виновные в том, что нету фарта, нет песка, сколь ни рыли, ни шурфили ложок, а золота словно и не было. А должно быть, должно по всем приметам.

— Пошабашить мы решили, Лазарич, — покашливая в бороду и не поднимая глаз, проговорил Устин Шепелев, артельный бригадир. Похожий на переросший гриб-обабок, с накинутым на голову дерюжным мешком, размякший и понурый, он стоял боком к Якову Лазаревичу, — сил больше нет пустую породу гонять.

— Не время, Шепель! Здесь оно, здесь! — Яков Лазаревич с остервенением саданул кулачищем по верхнему венцу колодца. — Здесь, Устин! Я его чую! Давай еще бадью-другую поднимем…

— Как знашь, Лазарич, только мы уходим, — проговорил «обабок» и повернулся спиной.

В глазах у Якова Лазаревича потемнело. Все, все, что у него было, он выплатил артели, выдал и деньгами, и натуральным товаром. Ничего больше у него в амбарах не осталось. Осталась вера в этот крутой ложок, в этот шурф.

А началось все с пробы, которую он сделал весной в устье ручья, что радостно выбегал из сумрачного безымянного ложка. Вот там-то, в месте его впадения в тихую заводь, и колупнул, а после сполоска в уголке трафарета и блеснул тусклым солнышком самородочек с плоскую горошину. Колупнул еще — щепоть песка-крупки засветилась! Вот и все. Уже на другой день привел артель и встал лагерем. Но вот и лето на исходе, а золота нет. Не было даже маломальской затравки. Набили шурфов, разрыли половину ложка, а золота так и не было. Приуныли мужички. Опустели амбары Якова Лазаревича. Весь поселок смотрел на него с жалостью. Три чистых месяца невезухи. Такого с ним еще не было. Затосковал, запечалился Лазаревич.

В одну из бессонных ночей он возьми да и признайся в своем невезении супруге Елизавете Александровне. Та внимательно выслушала и призадумалась крепко. Хозяйство гибнет, детишек полон дом, и все их будущее от песка золотого, будь он неладен, зависит. У мужика один ум, у женщины иной. День мучилась сомнениями, другой, а в ночь на третий решилась, собрала гостинцев узелок и пошла украдкой от всех к Торлопихе — старой ворожее, что жила на самом краю села у черного леса.

Люди звали ее не иначе как колдуньей, боялись даже близко подходить к ее дому, который издали походил на саму хозяйку — длинный, плоский, горбатый. Одной стороной он будто от усталости привалился к невысокому взгорку, отчего крыша просела, а окна перекосило точно от паралича. Другая же сторона дома, напротив, несуразно вздыбилась, как лошадь в последнем перед забоем порыве. Кривыми были и ворота, с открывшейся наполовину когда-то еще давным-давно створкой, да так и вросшей в землю — заходи любой.

Елизавета Александровна тенью скользнула вдоль спящей улицы, нырнула в кривые ворота и осторожно постучала в низкую дверь. «Открыто», — тотчас ответил скрипучий голос.

Лишь под утро Елизавета Александровна вернулась домой.

— Не бросай, Яков, ложок, есть там золото, — ласково проговорила она Якову Лазаревичу после завтрака. — Сердцем чую, родимый, душою!

А через девять дней вместе с Анной Филипповой и ее восьмилетней дочерью Маней, блаженной от рождения, она подъезжала к логу. Утро было раннее, туманное, росное. Девочка сидела на телеге и, улыбаясь, покачивала на руках самодельную тряпичную куклу. Мокрый рот у нее никогда не закрывался. Время от времени, взяв куклу за ноги, она неловко отмахивалась от комаров, лупила ею по своим остреньким коленям, когда маленькие кровопийцы на них садились. Потом снова качала, не обращая внимания ни на туман, ни на промозглость раннего утра; не любопытствуя, куда и зачем ее везут.

Было двенадцатое июля — Петров день. Артель в связи с праздником и окончанием поста отдыхала. На дне ложка толстенными коростами бугрилась развороченная земля с длинными дощатыми лотками вдоль ручья, брошенными тачками, лопатами, квадратными срубами, перечеркнутыми воротами, бочкообразными бадьями, бревнами, костровищами…

Елизавета Александровна в точности выполняла указания Торлопихи. Ровно семь дней Маня пила настои, которые старая ворожейка дала Елизавете Александровне. Семь дней девочку ничем не кормили, кроме замоченных черных грибов да каких-то странных зерен. Семь дней не выпускали ее из дома и старались ничем не беспокоить. И вот настало время. Сейчас должно произойти то, что Торлопиха задумала.

— Иди, доченька, ступай пописай, — ласково проговорила Анна. Сняв девочку с телеги, она взяла ее за руку и стала спускаться на дно крутого ложка. Елизавета Александровна последовала за ними. Спустившись к шурфам, свежим раскопам, Анна отпустила руку девочки: — Иди, моя сладкая, пописай, — снова проговорила она громко.

Однако Маня не спешила. Не выпуская из рук куклу, она продолжала то гладить ее, то отмахиваться ею от комаров. Растянутый в странной улыбке рот обильно слюнявился, пускал пузыри. Постояв несколько минут, девочка неожиданно вздрогнула, точно к ней кто-то прикоснулся, и быстро пошла вверх по ложку. Было впечатление, что некто невидимый вел девочку за руку. Она шла торопливо, ловко огибая невысокие срубы, тачки, штабеля бревен, шалаши, то и дело перепрыгивая ручей… Прииск закончился, но девочка шла себе дальше, поднимаясь вверх по ложку. Забыв про мать и ласковую тетю, забралась на небольшой скальный уступ, с которого ручей обрывался водопадиком, обогнула длинную лужу и шагов через сорок остановилась. Помедлив, закрутила головкой, словно что-то отыскивая, и наконец, решительно сделав еще с десяток шагов, спустила штанишки и присела.

Елизавета Александровна замерла. Она так и впилась взглядом в то место, где сидел ребенок. Когда Маня поднялась, обе женщины бросились к ней. Одна торопливо взяла девочку за руку и повела обратно, другая воткнула колышек в то место, где только что помочилась Маня.

Уговорить мужа забить новый шурф в совершенно новом и неожиданном для этого месте для Елизаветы Александровны было делом несложным. Однако прошло немало времени, шурф достиг в глубину уже три человеческих роста, а признаков золота не было. По-прежнему каждая поднятая бадья давала пустую породу. Так же пусто было и в остальных выработках. А тут пошли ранние дожди, запахло осенью. Требовалось либо срочно и надежнее укреплять стены шурфов, либо вообще их забрасывать. Недовольство артельщиков быстро переросло в негодование, после чего они повернулись к Якову Лазаревичу мокрыми спинами.

Старатели давно ушли, а он так и стоял под холодным дождем, не чувствуя укусов облепивших его комаров.

— Папа! — неожиданно послышалось рядом. Тринадцатилетний сын Николай, повсюду следовавший за отцом и вникавший в старательское дело, совсем околел от холода. Он прятался от дождя под телегой, накинув на себя старую попону. — Пап! — повторил посиневший сын, медленно вылезая из своего укрытия. — Давай ты на ворот, а я в шурф полезу.

Крутой характером Яков Лазаревич в другой раз, может, и выместил бы злобу на сыне, а тут вдруг глянул на мальчонку и молча кивнул. Не хотелось ему засветло возвращаться в поселок, он точно уже слышал пересуды на каждой улице, в каждом проулке, в каждой избе. Хотел оттянуть время, утомить себя работой, пережить, пережечь в себе неудачу.

Не говоря ни слова, он взялся за мокрую кованую ручку ворота. Николай, постукивая зубами, полез в бадью. Заскрипел ворот, опуская мальчишку в темноту ямы.

Когда из глубины шурфа донеслись глухие удары кайла и звон лопаты, Яков Лазаревич пришел наконец в себя.

— Эй, Николайка! А ну лезь в бадью! — закричал он в открытую пасть шурфа, на дне которого работал его маленький сын. — Слышишь? Кому говорю?!

— Поднимай! — отозвался сын.

Однако вместо сына Яков Лазаревич поднял полную бадью грунта. Опрокинув бадью, он снова закричал сыну, чтобы тот немедленно поднимался. Но и вторая бадья пришла с грунтом, и третья. Наконец четвертой бадьей отец поднял на поверхность чумазого Николайку.

Такого с ним еще не было. Яков Лазаревич щипал себя за щеку, дергал за ухо, прикусывал губу, но ничего не чувствовал. Все было как во сне. Как в сказке. Будто само Чудо решило поиграть с Яковом Лазаревичем. Три крупных самородка с глубокими корявинами неопределенной формы едва умещались на его широченной ладони. Они тянули килограмма на полтора-два.

— Что это?! — раз за разом спрашивал он то ли себя, то ли сына. — Откуда это?!.. Почему?!.. Что за чудо! За что?!..

Николайка стоял рядом и лыбился во всю ширину перепачканного глиной лица.

— Ты что-нибудь понимашь?! А?! Я спрашиваю, ты что-нибудь понимашь?! — спрашивал отец не своим голосом.

Николай уговорил отца вновь опустить его в забой. И снова удача, да еще какая!..

Елизавета Александровна встречала мужа с сыном у ворот. Распознав по их лицам удачу, она и обрадовалась, и опечалилась. Обрадовалась тому, что свершилось предсказание гадалки и они снова заживут в достатке. Но потом, как сказала старая Торлопиха, года через два, придет сила окаянная и все отымет. Хоть ты баба и хитрая да бережливая, только беда красная высосет все из вас и мытьем, и катаньем. А покуда радуйтесь.

И они радовались. Пустые амбары наполнили провизией и мануфактурой, сладили пристрой к конюшне, подкупили коней, двух стельных коров, старших дочерей замуж отдали…

Из старой артели Яков Лазаревич не взял никого. Новые старатели работали хорошо, бойко и с азартом…

Два года ложок дарил им богатое золото. Перевернули его вверх дном. В поселке появились новые дома, хозяйства, скотина…

Но пришла новая Власть…

Никогда не думал Яков Лазаревич, что на своем прииске сторожем будет. Что ложок станет государственным и он будет охранять уже не свое, а казенное золото.

— И что потом? — теребил за колено Егорка. Он выгнулся винтом, заглядывая в непроницаемое лицо деда.

— А потом пришла новая власть… Пришла, изгадила церковь, — дед кивнул на дальний храм, — посшибала кресты, посбрасывала колокола и отняла все добро, что наши с тобой предки наробили да я добавил.

Выговорившись, Яков Лазаревич обмяк, потемнел лицом и стал точно пиджак — мятый, старый, изношенный.

— Я к чему это, — он открыл глаза и повернулся к Егорке, — а к тому, что я-то ничего вам не оставил в наследство, ни отцу твоему, ни тебе. И от этого горько. И жить горько, Егорка, и умирать. Вить здесь все перерыто да перепахано нами, Богутскими, до самого Урала-Камня перепахано.

Дед встал и, дорастив к козырьку фуражки свою сухонькую ладонь, устремил слезливый взгляд вдаль, в синеву гор, что вытянулись поперек горизонта.

Егорка, затаив дыхание, слушал деда и смотрел на него уже по-другому. Он начинал понимать, что Яков Лазаревич не всегда был таким старым и слабым. Он вдруг увидел его большим, сильным и грозным, богатым и властным. И в этот момент ему страшно захотелось походить на того, молодого, деда, огромного, бесстрашного и отчаянного. «Я буду таким же, я обязательно вырасту и стану таким, как мой дед!» — точно зарок дал себе Егорка.

— Вот смотри, какая она, земля-то наша! — вновь посветлел лицом Яков Лазаревич. Он продолжал обозревать далекие сопки и горы, с которыми была связана вся его жизнь. — Для кого-то она, может, и холодная будет, и дикая, а по мне — самая теплая и баская. И для тебя, Егорка, она должна быть такой. А знашь, почему?! Потому, что мы с тобой на ей родились. Окажешься вдруг далеко отсюда — она тебе сниться будет, сниться и всегда ждать. Где родился, там и сгодился, внучек. Вот так. Люби ее, нашу землю, Егорка. Храни ее в памяти. Не быват некрасивых земель. Даже сама худая для кого-то Родина родная.

Яков Лазаревич говорил так, словно прощался. Влажными глазами он вглядывался не столько в горизонт, сколько в свое прошлое, детство и юность. Вспоминал только светлые, радостные и счастливые мгновения жизни. Он не жалел о прожитом. Все, что мог, сделал. Детей поднял, сохранил честь фамилии, осталось передать внуку то, что считал необходимым передать. Вот он и торопится это сделать, пока в здравом уме и памяти.

— Деда, так ты все мне рассказал? Мы за этим сюда приходили? — Егорка впился в деда взглядом.

— Я хотел, внучек, еще кое-что тебе рассказать, — проговорил тихо дед и снова опустился на каменную плиту.

Подождал, когда сядет внук, и внимательно на него посмотрел. Егорка невольно сжался от неожиданно строгого и колючего взгляда. Дед смотрел точно сквозь него.

— То, что я тебе сейчас расскажу, я слышал от своего деда, а для тебя, стало быть, прапрадеда. — Яков Лазаревич еще строже посмотрел на внука. — Так вот, раньше, когда здесь жили одни вогулы, речка, что сейчас бежит под скалой, — дед направил указательный палец строго вниз, в землю, и потопал ногой, поясняя, где это, — текла во-он там, на той стороне поймы. А стало быть, вход в пещеру был сухой. Эта скала у охотников-вогулов была как будто бы священной. Возле нее они устраивали свои праздники, шаманские камлания, забивали жертвенных оленей.

А в самой пещере находился их главный идол, их божество. Ему они таскали всякие подарки: серебро да золото, меха да другие ценности. А как русские стали сюда переселяться, они увезли своего идола куда-то в горы. Идола увезли, а добро не успели. В половодье река-то возьми да и поверни свое русло по-иному, да и затопи вход-то в пещеру. Вот и остались в ней вогульские сокровища. — Яков Лазаревич снова посмотрел на внука проницательным взглядом. — До сегодняшнего дня я один об этом знал, Егор, — дед впервые назвал внука по-взрослому. — А теперь и ты знаш.

Егорка слушал деда внимательно, хотя рассказ больше походил на сказку. Его передернуло и слегка обдало холодком, когда он представил себе, как ныряет в глубину омута, отыскивая вход в таинственную пещеру с сокровищами вогулов, а вокруг огромные таймени, вяло жующие собак.

— Там, — дед снова показал пальцем между своих пимов, одетых в галоши, — большое богатство, внучек. Пусть оно там и останется до той поры, пока нужда тебя крепко за горло не схватит. Запомни, Егорка, только при крайней нужде, при самой крайней можно его использовать. Торопиться нельзя. Богатство это, как ни крути, а чужое, вогульское. И если ты его не на доброе дело потратишь, оно принесет несчастье. Это уж так заведено в жизни.

— А как… как я его возьму, если оно затоплено, да еще таймени сторожат?! — Егорка вскочил и испуганно уставился на деда, точно тот посылал его в омут немедленно.

— Четыре поколения не пользовались этим добром. Может, и тебе не придется. Тогда передашь эту тайну своему сыну или внуку. Река, если не высохнет или не изменит русло, будет надежно охранять это добро еще долго. Вот это я тебе и хотел сказать.

Они еще долго сидели молча. Якову Лазаревичу полегчало, оттого что он сказал внуку именно то, что хотел сказать об этой земле, которую он сам безумно любил и в которую предстояло вскорости уйти навсегда. Мало того, он поведал и о давней тайне, что слышал почти в таком же возрасте, как и Егорка от своего деда.

А Егорка хмурил бровки, пытаясь накрепко запомнить сказанное дедом. Ему было лестно, что дед посвятил его в такую необычную тайну. И он будет ее надежно хранить, чего бы это ни стоило. Даже если его будут пытать, как Павлика Морозова, он выстоит и никому ее не выдаст.

Солнце заметно поднялось, высветило зигзаги рукавов обеих рек, которые еще ярче засверкали серебром на многочисленных перекатах. От прогретой земли потянуло свежей травой, крапивой, прелостью.

— Ну что, Егорка, пойдем назад, — дед встал, одернул пиджак, поправил фуражку.

— А про речки?! Ты же хотел про речки рассказать. — Глядя в даль долины, мальчик щурился, поднеся к глазам сразу обе ладошки.

— Может, потом? Поздно уже. Бабушка нас, поди, ищет.

Егор потом часто вспоминал тот весенний день, точнее утро, когда дед по-своему показал ему их землю, посвятил в тайну вогульских сокровищ, что хранились в скале под часовенкой. То далекое утро, как прочный канат, связало его с дедом, с предками, с кланом Богутских.

В дни летних школьных каникул Егорка нередко брал удочку и спускался вниз по течению реки к этой таинственной скале, с замиранием сердца вглядывался в изумрудную глубину омута, на дне которого жировали таймени, ревностно охраняя вход в подводную пещеру. Ему казалось, что он видит и саму пещеру, и рыб-охранников, и даже какое-то странное свечение, которое шло из-под скалы. Особенно это было заметно поздними вечерами, когда темнело. Тогда ему казалось, что весь омут светится странным зеленоватым светом. В такие минуты Егор страшно волновался, оглядывался по сторонам, боялся, что это свечение увидит еще кто-нибудь. Хотя никто и никогда ничего подобного не замечал, да и свечение ли это было на самом деле или его фантазия…

Егор и на другие скалы смотрел с подозрением. Его воображению живо представлялось, что внутри чуть не каждой скалы такие же невероятно запутанные пещеры, в которых спрятаны другие сокровища. Ему виделись горы сундуков, ларцов, шкатулок самых причудливых форм и размеров, набитых золотом и камнями-самоцветами, — от них в пещерах всегда ослепительно ярко и пестро, как в детском калейдоскопе. Егору неудержимо хотелось хоть одним глазком заглянуть, подсмотреть, полюбоваться и поудивляться таинственным подземным кладам.

Так из года в год тайна, подаренная ему дедом, будила в Егоре интерес к своему горному краю. Эта тайна кружила голову романтикой и экзотикой, формировала в нем следопыта, краеведа и натуралиста, что, в конечном счете, сказалось на выборе будущей профессии: после десятого класса Егор поступил на геологический факультет горного института.

2

Все это или почти все вспомнилось Егору сейчас, когда он подъезжал к своему родному городку, далекому и бесконечно провинциальному Горноуральску. За окном неровным, хаотичным частоколом мелькали колкие вершинки елей и пихт, сквозь которые нет-нет да и проступали величественные фиолетовые плоскости далеких гор. Горы не суетились, как деревья, не мельтешили, а прочно стояли на месте, являя собой мощь, надежность и вечность земного.

Когда справа в розовой пыли проплыл дробильный комбинат — предвестник города, Егор, как обычно, встал. Он не мог встречать свою малую родину сидя. Заколотилось сердце, участилось дыхание. Начался плавный поворот, за которым появился, нарастая и вздуваясь, изумрудный склон, к которому, стыдясь своей ветхости, прижался десяток домишек. Огибая возвышенность, поезд неожиданно выскакивал в долину, залитую солнцем. Перед пассажирами внезапно распахивался обширный простор. На серо-зеленом горизонте белым изящным айсбергом ступенчато взметнулась ввысь церковь Петра и Павла. Даже с такого дальнего расстояния она поражала своей художественной утонченностью и аристократической изысканностью. Едва различимые архитектурные детали придавали нежный ажур «айсбергу», делая его декоративно пышным. Особо выделялся шпиль, устремленный в небо, в вечность.

Для Егора это было всегда сродни прозрению! Увидев храм, паривший над землей, в которую вжались плоские деревянные домишки (среди них, а именно третьим от церкви, был и его дом), юноша облегченно вздыхал. Успокаивалось сердце, на душе становилось легко и радостно. «Ну вот, я и дома!» — почти вслух говорил он себе, расплываясь в блаженной улыбке.

В этот раз студент пятого курса Богутских Егор Павлович ехал не просто домой, а еще и на преддипломную практику. Тема его выпускной работы была связана с применением новых геологоразведочных методов поиска ценных минералов Северного Урала.

Торопясь с вокзала, Егор предвкушал встречу с матерью. Она непременно будет ждать его, сидя у окна, чтобы первой увидеть ненаглядного сына, спускающегося с церковного пригорка, за которым сразу направо его дом, а в окошке в белой косынке — мама.

Предвкушая скорое насыщение, «заговорил» желудок. Егор специально ничего не ел со вчерашнего дня, чтобы отведать домашнего сразу всего и помногу.

Мать, Полина Прокопьевна, действительно выглядывала из окна, когда голова Егора едва показалась из-за пригорка. В беленьком платочке, чуть склонив голову набок, она издали любовалась сыном, который быстрыми шагами приближался к дому.

— Знаешь, Егорка, — мать осторожно подсела к столу, за которым сын заканчивал пить чай, — в мае на Пихтовом нашли мужчину, убитого так же, как и наш Борис.

Егор поставил стакан и внимательно посмотрел на мать.

— И еще, — тихо продолжала Полина Прокопьевна, — с марта месяца в трех деревнях Ельцовского района пропало пять собак. Витька Мерзлин говорит, что видел следы огромных размеров, но не в обуви, а как будто в меховых вогульских кисах. Он примерялся: этот шаг — Витькиных два. Народ напуган. Охотники два раза район прочесывали. Ничего не нашли, даже следов. Поговаривают о «снежном человеке».

— Ну, мам! И ты слушаешь эту чушь?! Мы в каком веке-то живем?! — не выдержал Егор. — О каком сверхчеловеке может идти речь в условиях почти сплошной природной агрессии северной тайги. При ее крайне скудном биоценозе вогулы и те едва-едва выживают, а тут еще пресловутый «снежный человек»! Абсурд, полный абсурд! Поверю, когда сам увижу. Но, думаю, не увижу, даже во сне. — Егор успокоился и снова принялся за чай. Но, сделав глоток, торопливо поставил стакан и продолжил: — Ну, я допускаю, что это еще смог бы сделать ваш легендарный душегуб Фролка, который, несмотря на потерю ноги, творил свои кровожадные дела. Но о нем уже лет… двадцать ничего не слышно.

— Да, о нем никто больше не говорит, — робко вставила мать.

Она разделяла мнение сына о «снежном человеке». Как можно о нем говорить, если в лютые морозы, когда круглосуточно топишь и печь, и голландку, все равно холодно. А каково в тайге, да еще, как правило, голодом. Это медведь ложится себе осенью спать и, пока снег не сойдет, не поднимется. Или лось, у которого шкура что твоя подметка, да еда кругом в виде осинника да ельника.

— И все же, Егорка, люди говорят, что вместо Фролки появился кто-то другой, но ведет себя точно так же — хитро и дико. Я к чему это, сыночек, — Полина Прокопьевна взяла руку сына и прижала к своей щеке, — не ходил бы ты в этот район, Егорушка! Ты как написал об этой своей практике, будь она неладна, так я места себе не нахожу.

— Мам, да ты что?!.. — Егор аж поперхнулся. — Да я же не один буду, там столько народу, целая партия развернута, балки, трактора, буровые, наконец, почти у каждого ружье! Я, конечно, буду осторожным, — заверил он мать, зная ее особую чувствительность и страх за единственного сына.

— Я как вспомню Бориса… — Полина Прокопьевна порывисто встала и, прижав руки к груди, быстро вышла из кухни.

Через несколько секунд Егор услышал ее приглушенный стон и тихие всхлипывания. Он знал, как мать любила своего брата. Все детство вместе. Дядя Боря научил ее стрелять, разгадывать следы зверей и птиц, слышать и понимать их голоса, выживать в лесу без огня и еды. Егор любил бывать в семье своего немного угрюмого, но доброго и трудолюбивого дяди.

С раннего детства мать отправляла Егора в гости к бабушке Даше в Лысую Сопку. Егор обожал бабушку, особенно ее стряпню с ягодами или грибами. Любил тихого маленького деда Прошу, который ловко мастерил различные ловушки для зверей, птиц, рыб, подшивал валенки дратвой, смазанной черным варом, а они, малышня, таскали его у деда и жевали как жвачку. Гордился своим дядей Борей, который считался лучшим охотником во всей округе. Одних только медведей на то время он добыл более двух десятков.

— Мам, да найдем мы этого урода, я тебе слово даю, — Егор приобнял мать сзади, пытаясь ее успокоить.

— Что значит «найдем»?! — Полина Прокопьевна резко развернулась и уставилась на сына. — Егорка, я тебя не пущу, слышишь, нет?! Не пу-ущу-у! — Ее глаза горели, голос звенел. Маленькая ростом, она порывисто обхватила сына руками, прижалась к его груди и, больше не сдерживая себя, громко разрыдалась.

А через два дня на маленьком рейсовом автобусе Егор подъезжал к Лысой Сопке. Сама сопка давно уже была не лысой — почти вся заросла густым ельником с редкими включениями пышных кедров. Лишь самая вершина оставалась плешивой, оттого что была каменистой с небольшими скальными выходами. На ней по-прежнему стояла вышка для наблюдения за пожарами. Под вышкой — геодезический знак в виде пирамиды из ржавых металлических уголков. Внизу, в самом основании, сопку облепили черные дома, обнесенные многочисленными изгородями.

Егор поймал себя на том, что широко улыбается. Он улыбался своему детству, проведенному на этих полянах-улицах; молоку с земляникой, что давала ему бабушка по утрам; колючим окунькам, что приносил с озера дядя Боря; войне с ужасными и злыми гусями, которые не раз больно его щипали; и еще многому и многому другому, что унеслось в прошлое, но помнилось до ощущения запаха летнего зноя, боли от комариного укуса и ласки шершавых бабушкиных рук.

Выйдя из автобуса, Егор сразу направился к Витьке Паклину. Было сомнение, что в такую погоду тот мог оказаться дома. В деревне, живущей лесом и озерами, каждый погожий день высоко ценится. Однако Егору повезло. Его друг детства Виктор Паклин то ли ремонтировал, то ли пристраивал к избе какой-то навес. Опорные столбы сооружения были новыми, смоляными, с капельками прозрачных слезинок, а вот доски — старыми, серыми, кривыми.

— О-о-о! Не может быть!!! — Витька чуть не свалился с шаткой лестницы, увидев нежданного гостя.

Рад был и Егор. Они обнялись, вволю похлопали друг друга по плечам, спине, посмеялись от души и вдруг враз посерьезнели.

— Проходи в дом, — показал на обитые войлоком входные двери Виктор.

В старой, поставленной еще прадедом Виктора избе было прохладно и темно. Пахло старостью, древесной гнилью, остывшей печью и детскими пеленками.

— Настюха, иди погляди, кого Бог принес, — негромко проговорил Виктор.

В проеме между кухней и большой комнатой бесшумно появилась молодая сухонькая женщина с голым ребенком на руках.

— Здравствуй, Егор, — проговорили ее губы, но голоса гость так и не услышал.

— Это мой младший, — не без гордости заявил старый приятель, кивая на малыша, — а Лешка, старший, где-то на улице носится.

— Ого, быстро ты это дело освоил, — попытался пошутить Егор.

— Детей делать не трудно, даже приятно. А вот поднимать их…

— Ну, что ж, тогда и мы свое детство вспомним, — Егор достал из сумки бутылку «Московской».

— Настя, собери-ка что-нибудь, — тут же отреагировал хозяин.

Через минуту начали появляться закуски. Тихая, молчаливая Настя быстро доставала из погреба и ставила на стол обычные для них, но для Егора уже ставшие экзотикой кушанья — тайменя с душком, маринованную лосиную губу, сырые грузди, квашеную капусту с клюквой…

— Девочку хотим родить, — проследив за тем, как гость с обожанием смотрит на его жену, сказал Виктор. — Тяжело ей. Три мужика, а она одна.

— Ну ладно, давай за тебя! — поднял свою стопку Егор.

— За нас! За встречу! — добавил хозяин.

Когда бутылка была выпита и приятели слегка захмелели, Виктор предложил взять еще одну и пойти на кладбище, помянуть дядю Борю. И опять Егор удивился проницательности этих простых людей. Настя так же тихо и незаметно собирала им в дорогу чем закусить, заворачивала в газетку стопки, гостинцы покойным.

— Знаешь, Егор, я ведь его нашел и принес на себе в село. Сегодня давай вспоминать и говорить с ним как с живым. А завтра с самого утра пойдем на Долгую гриву, и там я тебе все расскажу и покажу, как было. Идет?

Только к вечеру следующего дня показалась маленькая черная избушка, которой явно не хватало куриной ноги. Рядом то ли мурлыкал, то ли что-то тихо наговаривал ручей Шептун. Сразу за ручьем поднимался молодой осинник. Метров пятьдесят он карабкался по крутому склону, а потом убегал куда-то дальше.

Всю дорогу, к удивлению Егора, Виктор почти молчал. Не особо был разговорчив и в избушке.

А утром, едва рассвело, он повел Егора тем путем, которым, по его мнению, шел дядя Боря.

— Вот, смотри, Егор, видишь кусок скалы? — Виктор шел по направлению к одинокому камню размерами с добрый сарай. — Вот отсюда он наблюдал за лосями.

— За лосями?

— Да, зверей было двое. Крупный самец и самочка помоложе, его подруга. Я тогда нашел пыж от патрона шестнадцатого калибра. Пыж был из картона с остатками воска. Так делали только ваши, майдановские. И покойный дед Прокопий, и Сергей, и Павел — закапывали в патроны свечной воск, чтобы порох не отсыревал.

Они поднялись на камень. Действительно, вид с него был отличный. Плотный осинник стал прозрачнее, несмотря на листву.

— Зимой видимость еще лучше, — прочитав мысли Егора, пояснил Виктор. — Хотя то место, где стояли лоси, и сейчас отлично видно. Я только одного не пойму: почему он промазал с такого расстояния?!

— Как промазал? — не понял Егор.

— Понимаешь, он только ранил самца. Не убил, а подстрелил. С такого расстояния можно было и с закрытыми глазами попасть. Ладно, пошли дальше.

Дальше они долго шли по густому, плотному осиннику, пока не начался спуск с гривы и они оказались у высоченной сухары.

— Вот теперь главное, — Виктор резко понизил голос, заговорил печально, точно они пришли на кладбище. — Вот здесь-то и добил дядя Боря раненого лося. В его патронташе была одна пустая гильза. Это от первого выстрела еще там, — Виктор махнул рукой в сторону гривы, — а вторая стреляная осталась в ружье.

После этого Виктор надолго замолчал, глядя себе под ноги. Он неторопливо закурил, но мелкая дрожь в руках выдавала его волнение.

— Ну, и что дальше? — не выдержал длинной паузы Егор. — Рассказывай, следопыт.

— А дальше, Егор, произошло странное. Понимаешь, я тогда шел оттуда, — Виктор повернулся в противоположную от гривы сторону, — решил обойти возвышенность, надо было наметить места, куда ставить ловушки на соболя. Сюда же меня привлекла трескотня сорок. Пришел, — Виктор развел руками, — смотрю, весь снег в крови и перепахан, точно здесь целая бойня была. Но, кроме крови, ничего. Да, лосиная голова с огромными рогами вон там валялась. Зверье да воронье с сороками остальное подобрали.

Тогда, думаю, что же они продолжают так кричать? А когда поднял глаза-то кверху — понял. На самом верху сухары… Его точно заклинило между самыми верхними ветками, ноги, руки хорошо видны, а головы будто и вовсе нет. И комель сухары, я потом к нему пригляделся, весь в кровище.

— А… а кто же… как он там оказался?! — Егору вдруг стало трудно дышать.

— Вот и я до сих пор думаю, кто это его туда затащил?! Представляешь, я пустой, налегке и то едва взобрался, чтобы снять, а кто-то же втащил его туда, не закинул же и не взлетел?! В голове не укладывается! Я и так и эдак представлял себе, но невозможно, невозможно поднять человека на такую высоту, просто невозможно!

— Мож, зверь какой? — в раздумье проговорил Егор.

— Какой?! Тут даже медведю не под силу. Да и какой медведь, если ни единого его следа

— А если двое или трое людей было? — продолжал размышлять вслух Егор.

— Сначала я тоже так подумал. Но следы, Егор, на снегу был след только одного. И следы, представь себе, были вот такие, — Виктор развел руками, как это делают рыбаки. — Но сюда их действительно пришло двое. Причем один был какой-то странный след, даже очень странный, — Виктор нахмурил брови, словно вспоминая, как он выглядел, — а вот ушел один, огромный и обут в вогульские кисы, что опять же странно. Ушел и унес лося. Внутренности выбросил, голову, а все остальное унес с собой.

— Ну и… — Егор почувствовал, как у него мелко, словно перед дракой, трясутся колени.

— Я с себя все лишнее снял и полез на сухару. Раза два едва не сорвался. Там, наверху, я тело-то не особо рассматривал, а внизу как глянул на лицо — до сих пор перед глазами стоит этот ужас. Его и хоронили закрытым. — Виктор смотрел себе под ноги, забыв о погасшей папиросе, и все крутил головой, словно не веря в увиденное прошлой осенью.

— Я потом догадался, что этот людоед сначала его о ствол сухары ударил несколько раз. Представляешь, какая в нем силища. Как куклу о косяк. Вначале я и не узнал дядю Борю, только по одежде да по ружью. Кстати, этот выродок разбабахал приклад, цевье, а ствол чуть не в узел завернул. Следователь с собой забрал. Вот такие дела, Егор. — Виктор замолчал, закурил новую папиросу, жадно затянулся и устало опустился на землю.

Молчал и Егор. Он не знал этих подробностей. Пытался и не мог представить, как некое чудовище диким способом убивает…

— Слушай, Виктор, — в раздумье проговорил Егор, — а зачем Ему понадобилось… тело так высоко затаскивать?

— Да я тоже об этом думал. Сначала решил, чтобы вроде как запугать остальных людей, начиная с тех, кто его найдет. Но сейчас думаю, что это от крайней злобы. Он затащил, чтобы воронье… Ты бы видел, что они сделали!..

— Ладно, не будем об этом.

— Так Он и того мужика, что нашли на Пихтовом, точно так же — сначала о лесину, а потом наверх, на самую вершину лиственницы.

— Выходит, что маньяк завелся в наших лесах… — сквозь зубы тихо, точно самому себе, проговорил Егор.

— Маньяк не маньяк, а все же непонятно, зачем он того-то мужика загубил? Ведь ничего не взял. Ни котомку с вещами, ни денег, хоть у того и было-то рублей двадцать, что ли. Причем ружье так же в клюку загнул, как и у дяди Бори.

— Погоди, а каковы причины зверства? — Егор повернулся к Виктору.

— Здесь, понятное дело, — лось. Не поделили. А на Пихтовом не знаю, я там не был. Но у меня, Егор, из головы не выходит тот другой след, который сюда пришел, а обратно словно улетел.

— А как он выглядел? — почти равнодушно спросил Егор.

— Да в том-то и дело, что странно как-то. Понимаешь, четкий отпечаток одной ноги и, представь себе, рук. Одной ноги и рук. Руки отпечатались вот эдак, — Виктор сжал кулаки и костяшками уперся в землю.

— Что?! Что за ерунда, Виктор, ты же охотник, следопыт… — Егора почему-то разозлили рассуждения друга.

— А я тебе отвечаю: нога и две руки, нога и две руки, — повторил Виктор.

— А потом?

— Что потом?

— Ну, куда эти следы делись-то потом?!

— Так я и говорю, что обратно только один след шел. Я тщательно проверил. — Виктор развел руками, в одной из которых держал забытую папиросу. — Я ведь когда принес дядю Борю в село, то опять сюда вернулся. — Виктор достал спички и вновь раскурил папиросу. — Пришел, еще раз все осмотрел и пошел по следу. Дошел до Касьяновского болота, его еще Горелым зовут, и тут следы словно сквозь землю провалились.

Как бы ни был занят Егор по хозяйству, а дел по дому за зиму накопилось немало, тем не менее, подчиняясь зову памяти, он каждый вечер обходил до боли знакомые и любимые с детства места. Бродил по пустырям, переулкам, берегу реки, подолгу задерживался то в одном, то в другом месте, с удовольствием вороша прошлое. Егору нравилось восстанавливать давние события. Он то улыбался, то в удивлении вскидывал брови, то слегка краснел и оборачивался, не подсматривает ли кто…

Каждый раз ноги сами останавливались на заветной тропинке, что водила его маленького к реке и обратно между двух заборов, из щелей которых торчала огнедышащая крапива. Вот здесь, например, именно в самом узком месте его, шестилетнего, однажды бодала огромная пятнистая корова. Она припечатала Егорку к забору и непременно раздавила бы своим лбом с белыми кудряшками, да рога не дали. Они уперлись в доски, и Егорка оказался зажатым между лбом животного и забором. Насмерть перепуганный, он не мог пошевелиться ни взад ни вперед, ни вправо ни влево, ни присесть. Если бы хоть один рог попал в щель или вовремя не подоспели взрослые…

Или вон тот горбатый камень, с которого он научился нырять. А из того омута он вытащил тонувшего мальчишку с соседней улицы. А вот здесь, где зимой устраивали длинную прорубь для полоскания белья, он, опять-таки шестилетним, вытащил из ледяной воды тонущего друга, который решил первым испробовать тонкий ледок, что затянул полынью за ночь. А вот с этой старой разлапистой черемухи, он часами, если не днями, не слезал, набивая себя черной костистой ягодой, после чего опять же часами безрезультатно тужился в уборной.

Егор побывал и у часовенки, которая превратилась в груду битого кирпича и мусора. Удивительно, рассуждал он с сожалением и горечью, как это те, кто разрушил часовенку, не смогли увидеть и понять ее красоту и святость… Даже тяжеленные надгробные плиты утащили. А Егор, как ни странно, по-прежнему «видел» то чудное, сказочное, неповторимое и прекрасное сооружение прошлого. Видел и «слышал» своего деда Якова — он продолжал сидеть где-то здесь и рассказывать Егору об их земле, о ее красоте и богатстве.

Так в один из вечеров Егор забрел на захламленный и запущенный церковный двор. Он обошел храм и присел на один из теплых, хорошо прогретых за день камней, что остались от когда-то массивного цоколя церковного забора. Это было знатное место. Здесь, на восточной стороне, где храм выпирал тремя овальными приделами, была усыпальница священников.

Егор смотрел на пустое, вытоптанное, засыпанное бутылочным стеклом и ржавыми пивными крышками маленькое кладбище. Не сохранились ни чугунные могильные плиты с причудливой старославянской вязью и фигурными крестами, ни сами могилки, засыпанные и утрамбованные. Егор откинулся на бутовый фундамент, закрыл глаза и тут же услышал голос Вальки Васюкова, который вернул его лет на пятнадцать назад:

— …Я их видел! — прошептал Валька.

— Кого? — не понял Егор.

— Как кого? Монахов!

— Каких монахов?!

— Ты че, с бани пал?!

Слух о том, что в городе ищут каких-то двух монахов, коснулся, кажется, всех жителей Горноуральска. Событий в ту осень пятьдесят восьмого хватало. То очередной побег заключенных из ивдельских лагерей, то массовая драка солдат стройбата с фэзэушниками на открытой танцплощадке у «графских развалин», то завоз китайских кедов в магазины. Каждый день что-нибудь да происходило, только успевай переваривай да, в меру привирая, пересказывай тому, кто еще не слышал.

Придя в школу, Валька Васюков тут же утащил Егора в конец двора и жарко зашептал ему на ухо о самых последних событиях.

— Они в церковь залезли! — торопливо докладывал школьный приятель. — Их ищут органы с собаками по всему городу, а они вот… они здесь, в нашей церкви…

Начальная школа, состоявшая из первого-второго классов, располагалась в бывшем поповском доме шагах в пятидесяти от церковного забора. Высокая, нарядная и пышная от барочных узоров, утонченная и звонкая, вблизи церковь Петра и Павла была страшно ободранная, без окон, без колоколов и крестов, но тем не менее оставалась на удивление красивой и высокомерно гордой. Оскорбленная властью и невообразимым скудоумием горожан она застыла, сохраняя величие и устремив себя ввысь, к Небу, к Богу в неустанной молитве за прощение заблудших. Она будто молилась, не обращая внимания на то, что происходило вокруг и в ее стенах. Прощала, когда с нее ободрали позолоту, сбросили колокола, сшибли кресты, превратили ее саму в склад, потом в клуб с плясками и пением, затем в общежитие, пробив стены для труб от печек-буржуек, которыми согревались хлынувшие на Север вербованные, комсомольцы и молодежь. Не обижалась, когда на первом этаже устроили столярную мастерскую, а в опустевших и обезображенных после общежития остальных этажах вплоть до маковок скрытно «поселились» беглые из все тех же ивдельских лагерей.

— Как в церковь?! — не поверил Егор.

— А так! — твердо повторил Васюков.

Валька Васюков дважды отсидел в первом классе, а из второго его неделю как вообще отчислили. Об этом Валькина мать еще не знала, поскольку сын уходил утром с портфелем, а к ее приходу с работы, «выполнив» домашнее задание, вовсю бегал на улице.

Васюков был выше, крупнее и на два года старше Егора. Однако предпочитал дружить с ним, а не с ровесниками. В этом была некоторая выгода. Егор — первый рассказчик, если начнет говорить, за уши не оттащишь. Вальке было приятно, что Егорка фиксировал его «подвиги» и, пересказывая, обогащал их интересными и даже геройскими «подробностями».

— Я сижу у себя… — озираясь, продолжал Валька, втянув голову в плечи, — гляжу, а они от реки, пригнувшись… и нырк в дыру забора. Потом на второй этаж по черному ходу… Зырю дальше, а воронки уже на мосту…

— А как ты их узнал, как догадался, что они монахи?

— Ты че, у них бороды — во! — Валька вытянул вниз руки. — И это, шапки у них, как кули черные, и такие же черные рубахи из-под пиджаков, будто юбки до земли.

— Их что, арестовывать будут?

— А ты думал! Пошли ко мне, позырим, как их скрутят.

«Ко мне» значило на старый тополь, что стоял между школой и церковью. Это необычное разлапистое дерево издали походило на гигантскую руку, вылезшую из земли и выгнувшую кверху ладонь с тремя мощными стволами-пальцами. На «ладони» Валька и устроил свою штаб-квартиру. Она находилась метрах в четырех от земли. Из хорошо оборудованного наблюдательного пункта было видно все, что происходило и на улице, и вокруг церкви, и даже что делалось в классе — какие шли уроки, что учительница писала на доске. Это было и отменное убежище. Мало кто осмеливался залезть на тополь без Валькиного разрешения.

— Пошли быстрее… — торопил Васюков.

— А урок?! — растерялся Егор.

— Ну ты и фуфел! Их щас органы брать будут, а он — «урок»!

Когда ребята поднялись на тополь, милиционеры, придерживая фуражки и кобуры, прыгали по насыпи и развалинам забора, замыкая оцепление храма.

Егор крутил головой, глядя то в окна школы, где давно уже шли уроки, то на оцепление, на рвущихся с поводков собак.

Однако, просидев аж до конца уроков, ребята так и не увидели, как «брали» монахов.

Не принесло известий и утро. Лишь к вечеру следующего дня стало известно, что монахи будто испарились из церкви — ушли какими-то тайными ходами.

Когда сняли оцепление, Валька потащил Егора в церковь. Они тщательно излазили все этажи, заглянули во все щели, под пол, в черные ходы, но нигде не было даже и признаков пребывания монахов.

Но когда они спустились и вышли к надгробиям, вот тогда-то и заметили, что одна из черных плит слегка вроде бы сдвинута.

— Тащи лом! — тут же распорядился Валька.

Дом Егора был третьим от школы. Крадучись, огородами он доволок железяку до церкви, и они вдвоем с огромным трудом сдвинули надгробие дальше. То, что открылось их глазам, превзошло всякое ожидание. Вместо гроба, который они надеялись увидеть под плитой, были… ступени. Каменные ступеньки, идущие в черную глубину подземелья.

Теперь уже Егорке пришлось ждать Вальку. Тот убежал к себе домой за фонариком.

Спускались осторожно. Если бы не бесстрашие Вальки, Егор ни за что на свете не полез бы в эту странную могилу. Ступени были крутые и высокие. Они слегка поворачивали, будто лаз уходил под саму церковь. Так и оказалось: когда они спустились к плоской крохотной площадке, лаз раздвоился. Один ход вел дальше в глубину, а другой — вверх, в храм. Но главное — на площадке лежал огромный сверток из промасленной мешковины. В нем оказались три карабина, обильно смазанные ружейным маслом. Кроме этого из мешковины выпали пять пачек с патронами.

Егор похолодел. Это уже была не игра, и оружие не игрушки. Валька прореагировал иначе.

— Ух, ты! Вот это да! — он брал в руки карабины, вскидывал их и целился, как при стрельбе.

— Ну че, Егорша, берем по одному, а третий Вовке Зырянову в обмен на велик! А?!

— Какой велик?! — у Егора внутри все дрожало, а ноги предательски подкашивались. — А нас за это не… арестуют? — добавил он осторожно.

— С чего баня-то пала? Пусть попробуют, — и Валька прицелился в темноту.

У Егора оборвалось сердце. Он уже не сомневался, что их арестуют и проведут по улице мимо школы со связанными руками. Вот стыд-то будет!

— Не дрейфь, Егорша! Патронов хватит. Отобьемся и от учителей, и от легавых. — Валька распотрошил коробку с патронами, пытаясь зарядить карабин. — Но сначала надо исследовать эти ходы, — Васюков кивнул в темноту.

Поднявшись по ступенькам, что уходили вверх и вправо, ребята довольно быстро уткнулись в узкую металлическую дверь.

— В столярку выходит, — подергав за кованую ручку, уверенно проговорил Валентин. — Ладно, пошли обратно.

Но и второй ход, стены которого и свод сначала были искусно выложены из камней, затем неожиданно превратился в монолитную скалу, то есть плавно перешел в пещеру и шагов через сто оказался завален огромными камнями.

— Ну, че теперь, Егорша? Че будем делать? А? — Валентин внимательно освещал завал, даже полазил по нему и зачем-то попробовал отвалить несколько неподъемных камней

— Пойдем домой, — как можно равнодушнее ответил Егор, но не смог скрыть притворство в голосе.

— Домой?! — удивился приятель, и яркий луч фонаря больно резанул Егора по глазам. — Тебе бы только домой к своим книжечкам да рисуночкам. Может, этими камнями монахов придавило. Давай отроем, а в награду попросим вот эти карабины. И чтоб с надписью, как на именном оружии. А?

— Да этому завалу сто лет, — Егорка по-взрослому сплюнул на россыпь валунов.

Когда они вылезли на поверхность, был уже вечер — теплый, тихий, оранжевый. Прячась от любопытных глаз, ребята быстро преодолели открытый участок перед школой и спустились к реке. Спрятавшись в зарослях прошлогодней крапивы, Валька, поставив на скальный уступ жестяную банку, успел сделать из карабина целых три выстрела, а Егор — два, как их взяли. Из милиции выпустили только в час ночи. Кроме того, Егору до утра пришлось выслушивать упреки родителей…

Глядя на то место, где когда-то находились могилки священников, Егор грустно улыбался. Да, есть что вспомнить.

3

До начала практики оставалось еще несколько дней, и Егор решил наконец сходить на речку и посидеть с удочкой. Погода стояла отменная. Редкие, разбросанные по небу облака стояли на месте. Солнце, точно спохватившись, торопливо нагоняя упущенное время, набросилось на землю и жгло ее, жгло, раскаляя камни, высушивая травы, высасывая отовсюду влагу. Все живое попряталось в тень. Даже люди, оглядываясь по сторонам, точно при обстреле, торопливо перебегали из одного прохладного пространства в другое. Легче всего дышалось утром, часов до одиннадцати.

Егор накопал жирных, разморенных теплом червей, слазил на крышу сарая за удочкой и отправился на речку. Она протекала сразу же под огородом. Спустившись с высокого берега, он точно нырнул в плотный воздух, насыщенный травяным духом — главным образом из запахов крапивы, полыни и рыбы. Втянул носом свое детство и будто снова стал маленьким, любопытным, наблюдательным.

Здесь ему было знакомо все: и каждый скальный выступ, и каждый камень — и громоздившийся вдоль берега, и торчавший из воды, и даже из тех, что таинственно мерцали под водой. Почти с каждым из них у Егорки было связано какое-нибудь событие…

В маленьких тихих заводях водомеры, как и много лет назад, без устали бегали себе короткими перебежками взад-вперед на тонюсеньких длинных лапках, меряя и перемеривая свои владения. Над самой водой то и дело зависали и что-то высматривали лупоглазые перламутровые стрекозы. Их прозрачные мельтешащие крылышки были едва заметны. Высмотрев добычу, они стремительно срывались с места, чтобы через мгновение зависнуть над другим участком заводи. В сухой колючей траве раздавалась нескончаемая пулеметная трескотня кузнечиков.

Речка текла медленно, лениво. Обласканная, прогретая солнцем, она кисельно огибала скальные выступы, лобастые камни, сонно терлась о галечные берега и лишь на перекатах слегка взбадривалась, волновалась, заигрывала яркими блесками.

Выйдя к заветному месту, где всегда водились крупные пескари, Егор присел, на корточках осторожно подкрался к самому берегу и замер, вглядываясь в прозрачную глубину. Льдистые рыбешки сновали в небольшой яме стайкой, время от времени вспыхивая серебром своих чешуйчатых кольчужек.

Для Егора время остановилось. Он забыл и про удочку, и про приближающийся зной. С умилением он смотрел и смотрел на суету рыб, на вечное движение косматых водорослей, которые послушно выгибались под невидимыми подводными потоками. Чуть в стороне, на мелководье, густые стайки мальков то и дело шарахались от видимой или мнимой угрозы.

Незаметно запахи и звуки реки, знакомые с детства, поглотили Егора, отыскали и разбудили в его памяти давнее, вернули на десяток лет назад. И вот уже пахнуло костерком, у которого они, пацаны десяти-двенадцати лет, греются после длительного купания, сушат трусы, помахивая ими над самым огнем, покуривая сухую крапиву и наперебой хвастаясь, кто раньше в этом году начал купаться. А к гомону ребят добавляются мычание коров, возвращающихся с поскотин, глуховатый звон колокольчиков на их шеях, окрики пастуха, выстрелы хлыста. С огородов слышны крики матерей, зовущих домой своих чад. Уходить с реки неохота. А тут и вечерний комар зазвенел тонко, жалобно, испуганно…

«Что это?!» — Егор с трудом оторвался от детства и поднял голову.

На другом берегу метрах в пятидесяти спиной к нему стояла тоненькая девушка в позе «девочки на шаре» с картины Пабло Пикассо. Она была в голубеньком купальнике, узел мокрых волос ниспадал с затылка. Девушка стояла неуверенно, вернее, она балансировала на месте, точно и в самом деле стояла либо на невидимом шаре, либо на цирковом канате. Она вздрагивала, тоненько вскрикивала, причудливо ломаясь в суставах. Чуть дальше из-за высокой травы поднялась еще одна девичья фигурка. Громко смеясь, она неловко бросила подруге сначала одну босоножку, которая странным образом улетела в густой куст крапивы, потом другую — та и вовсе изменила траекторию, шлепнулась в воду и, важно покачиваясь, поплыла вниз по течению.

Егор невольно улыбнулся, поняв причину девичьего переполоха. Дело в том, что ровно на том месте, где две подруги решили позагорать, когда-то стоял медеплавильный заводик. От него остались лишь лиственничные сваи, торчавшие из воды гнилыми зубьями, да россыпь шлака на берегу — черные блестящие камешки, величиной не более спичечного коробка и внешне похожие на обсидиан — вулканическое стекло. Эти на первый взгляд невинные и даже красивые камешки почти одинакового размера и формы имели очень неприятное свойство — они больно кололись, если на них встать босиком, а тем более если по ним идти. Углы и края их были острыми, как у стекла. Кто жил близко у реки, знали и далеко обходили это неприятное место, а вот остальным частенько доставалось.

По всей вероятности, девушка проплыла по течению между свай, поскольку именно в этом месте глубина реки позволяла плавать, а когда вышла из воды и решила вернуться на свое место по берегу, шлаковая россыпь преградила ей путь.

Поднявшись, Егор сбросил свои разбитые кеды и торопливо шагнул в воду. Подхватив босоножку и продолжая добродушно улыбаться, он побрел к девушке, поглядывая на нее издали.

Приближаясь к ломкой девичьей фигурке, Егор вдруг начал ощущать странное беспокойство. Он перестал улыбаться, замедлил шаги. Подойдя почти вплотную, юноша продолжал пристально вглядываться в тонкий силуэт, точно впервые в жизни видел полуобнаженное женское тело. Хотя до классической женской фигуры почти детскому телу было еще очень далеко. Вздернутые, острые плечики, тонкие веточки рук, на хрупкой беспомощной шейке — легкий светленький пушок, выбегающий из-под тугого мокрого узла русых волос. Четкие контуры лопаток, гибкий позвоночник. Все было хрупким, трепетным и… даже прозрачным. Ниже талии, на которой сошлись бы его руки, если ее обхватить, — едва заметное расширение, прикрытое плотной голубой тканью, под которой слегка обозначились две половинки «яблока». Еще ниже — тонкие, чуть искривленные в голенях ноги. Вот, собственно, и все. Однако Егор смотрел и смотрел на это еще только формирующееся тело и не мог оторваться. Его поражала светящаяся, едва зарозовевшая после первого загара кожа. Казалось, что сквозь нее проходит солнце и она им светится.

— Эй, молодой человек, вторая босоножка вон там, в крапиве,— донеслось с другой стороны черной россыпи.

Егор с трудом повернул голову на голос. Перед ним предстала полная противоположность — высокая красивая девушка с броскими чертами лица и довольно плотного телосложения игриво, чуть виновато улыбалась и показывала на крапивный островок среди шлаковой россыпи.

— Ну, что же вы, вон там, она случайно туда улетела, достаньте, пожалуйста! — продолжала просить подруга.

— Ой, кто это?! — испуганно вскрикнула светленькая, только сейчас обнаружив, что сзади нее кто-то находится. Не меняя позы, она медленно вывернула голову. — Да, п-пожауста, она вон т-туда уетева, — жалобно и печально проговорила девушка, поняв, что неожиданно пришла помощь в лице вот этого откуда-то взявшегося парня, невысокого и изрядно загоревшего.

Едва она повернулась, как вокруг Егора все замерло, остановилось, а потом куда-то подевалось. Исчезло. Егор перестал себя чувствовать. Затихло, замерло, затаилось сердце… Он смотрел и не верил, что видит перед собой настоящее чудо! У этого чуда был поистине детский, даже чуточку мальчишеский овал лица, ямочки на розовых щеках, небольшой, самую чуточку вздернутый носик, созревшие ягодные губы, особенно верхняя — малиновая, высокий, чуть выпуклый лоб, к которому прилипла прядь мокрых волос, и… глаза!

Вот их-то, именно эти глаза он и ожидал увидеть, когда еще брел по реке, подходил к ней. Это их он ждал так долго, ждал все время, с тех пор как начал обращать внимание на девчонок. Их он искал среди многих и многих других глаз. Отыскивал, сравнивал и снова искал, и все ждал, ждал, ждал. И вот теперь они перед ним, эти серо-голубые, кроткие и печальные, чуть виноватые, в меру по-детски наивные и до мурашек на спине мудрые, небесно-бездонные, уходящие прямо в сердце, а через него в душу…

— П-пожавуста! — вновь жалобно произнесла девушка, шевельнув и немного вытянув при этом свои набухшие губы-ягоды.

«Боже мой!» — Егора пронзило умиление. Умиление и от голоса, и от этого картавого «пожа-у-ста», и от легкого заикания.

— Да… да… — одеревеневшим голосом, ничего не соображая, ответил Егор, продолжая смотреть на девушку в упор, пока черты ее лица не исказили боль и страдание.

— Я, я не м-могу идти… — вновь проговорила девушка и часто-часто заморгала своими повлажневшими чудо-глазами.

Будь Егор в здравом рассудке, он бы сбегал за второй босоножкой, и девушка спокойно выбралась бы с этого «минного поля». Однако случилось иначе. Он вдруг легко подхватил ее на руки и, не обращая внимание на тихое «ах!», понес через колючую россыпь. Егор совершенно не чувствовал, как в его ступни мелкими грызунами вонзались и вонзались острые зубы искусственных камней. Они прокалывали, рвали его кожу, оставляя невидимые бордовые пятна на черном.

Никогда и ничего подобного Егор не испытывал ранее. Он нес удивительное, явно неземное создание, почти невесомое, одновременно и теплое, и прохладное, пахнущее молоком, как пахнут маленькие дети. Забыв все на свете, он смотрел и не мог оторваться от настежь распахнутых глаз, в которых метались и страх, и благодарность, и глубоко запрятанная женская суть. Зрачки, несмотря на яркое солнце, были чуть расширены. Четкий, контрастный контур роговицы с синим отливом придавал глазам необыкновенную цветность и выразительность. Казалось, что они, если смотреть в них долго, расширяются, охватывают тебя, вбирают в себя, чаруют и уже больше не отпускают. Егор наслаждался, он купался в них, плыл и плыл в этой серо-голубой бесконечности и готов был плыть вечно.

— Эй, молодой человек! — вдруг прозвучало сзади него. — Вы далеко собрались?!

Егор остановился. Он и не заметил, как давно прошел шлаковую россыпь, шелковую полянку, на которой были расстелены одеяльца девушек, кусты крапивы. Он бы и дальше шел себе и шел на солнце, за солнце, если бы его не окликнула вторая девушка.

— Опустите, пожалуйста, Машу на землю, молодой человек, — вновь напомнила она о себе.

— О-отпустите меня, п-пожавуста, — проговорили и губы, и глаза.

— Ах да, да, да… — Егор осторожно поставил девушку на землю и тотчас почувствовал, как опустошил себя ровно на половину.

За несколько минут, что он нес девушку, Егор так привык к этому приятному дополнительному весу, прохладе и теплоте тела, к купанию в ее серо-голубом небе, что, когда ее выпустил из рук и поставил на землю, растерялся. Возникло острое ощущение потери, пропажи чего-то личного, собственного, до боли дорогого.

— С-спасибо вам! — немного печально сказала девушка. — М-меня М-машей з-зовут, — и, махнув рукой в сторону подруги, добавила: — а ее С-светваной.

— Егор, — назвался он коротко.

— Очень п-приятно! — проговорила Маша.

— А вы бы не могли вторую босоножку из крапивы достать? — снова напомнила о себе подруга Света.

Егор метнулся к огнеопасному островку, и через минуту Маша была в обуви. А еще через некоторое время одетые в легкие сарафанчики девушки торопливо собирали свои учебники и засовывали их вместе с одеяльцами в плетеные корзины.

— До с-свидания и еще раз с-спасибо, — проговорила Маша и, почему-то пожав плечиками, развела в стороны руки.

Из Егора будто что-то вынули. А девушки, подобрав подолы своих сарафанов, сначала перебрели реку, затем бодро, со звонким смехом поднялись по высоченному берегу меж огромных скальных выступов и наконец исчезли, словно их и вовсе не было, будто они привиделись ему в предзнойный час великолепного дня.

Опустошенный Егор присел на то место, где только что лежало Машино одеяло, и зачем-то погладил примятую траву. «Надо же, здесь только что лежала она и читала… А что, интересно, она читала?! Ах да, учебники. Подожди, подожди… Но до чего же приятное имя Маша, Мария! — Егор продолжал размышлять, гладя короткую упругую траву. — Почему же я не спросил… где ее можно найти или хотя бы куда они поступают? Как же так?!..»

Все романы, если их можно назвать романами, что были у Егора до этого момента, улетучились, исчезли из памяти. Все знакомые дамы там, в Свердловске, моментально померкли, превратились в тяжелые, безликие и примитивные создания. Теперь Егору было противно, что он вместе с парнями втаскивал их через окна студенческого общежития на Декабристов и трогал их податливые, готовые к любой его прихоти тела. Но разве он мог предположить тогда, что на свете существует чудо в виде вот такого небесного ангела с обычным именем Маша!

В груди Егора сладко жгло. «Где же ее искать?» — не переставая, задавал и задавал он вопрос. Теперь он корил себя, что оказался таким нерасторопным и не бросился за ними следом, не проводил до дома, не вызнал, где живет Маша.

С этого дня Егор потерял покой. Он стал рассеянным, глухим и невнимательным. Все его мысли крутились вокруг Марии. Каждый раз перед сном он снова и снова нес ее на руках через шлаковую россыпь, через заросли крапивы, леса и болота, через ручьи и реки, через высоченные скалы, горы. Шел, неся свою бесценную ношу по тучам, шел к солнцу, на котором вся она лучилась, сверкала и просвечивалась… Так и засыпал с блаженной улыбкой на губах.

Судьба сжалилась над Егором и за день до начала практики, до отъезда в «поле», в район хребта Хозатумп, где базировалась его геологическая партия, послала встречу с Марией. Около девяти вечера, попрощавшись с приятелями, с которыми он возвращался со стадиона, он и встретил неразлучных подружек. При виде Маши сердце Егора пустилось в такой дикий пляс, что он даже стал оглядываться на прохожих, не слышат ли и они этот громоподобный набат.

Только теперь, подходя к девушкам, Егор вдруг поразился тому, насколько различались между собой подруги. Высокая стройная Светлана была необычайно хороша, настолько, что редкий мужчина, бросив мимолетный взгляд, не захотел бы снова и уже подольше на нее посмотреть, забыв на время обо всем на свете. Большие темные глаза, маленький чувственный рот с яркими губами, подвижные, летящие брови и мягкий миловидный овал лица манили, притягивали к себе всех тех, кто хоть что-то понимал, и тех, кто совсем ничего не мыслил в красоте, — то есть всех. Девушка была ослепительно хороша!

Однако стоило перевести взгляд на ее подружку — тихую, застенчивую, тоненькую и легкую в своем воздушном платьице Машу, которая в первые мгновения совершенно проигрывала Светлане по яркости и эффектности, и попристальнее в нее всмотреться, как для тебя открывалось неожиданное и поразительное! Открывалась иная, удивительно тонкая, необыкновенная и благородная красота созревающей женщины. Увидев и пережив это открытие, ты невольно ловил себя на том, что не можешь отвернуться от ее глаз, в которые незаметно входил и вот уже вовсю купался, растворялся в их сладостном, пьянящем очаровании.

А всмотревшись в девушку подольше, подпадал под неизбывные чары ее волшебного обаяния, которое исходило отовсюду — от взмаха ресниц, тихого вздоха, ямочек на щеках, алмазных искорок в смешливых глазах, едва заметного движения бровей-собольков, от невыговариваемой буквы «л», от чуть напевного заикания, от неизменно блуждавших по ее лицу отблесков удивления и радости. Радости от того, что вокруг нее люди и она среди них, от того, что все они добрые и… любят ее, как и она их всех.

После этого ты начинал чувствовать, что гибнешь, как гибнет и идет на дно корабль, пробитый торпедой. Ты уже хочешь только одного — наслаждаться и наслаждаться этой поистине изысканной и в то же время простой, земной красотой — неяркой, не ослепляющей, не всем и не сразу доступной.

— Ой, кажется, Егор, не так ли?! — первой признала в нем знакомого Светлана.

— А м-мы думаи, что вас уже не встретим, — вместо приветствия тихо проговорила Маша и, слегка покраснев, опустила свои чудные глаза, прикрыв их крылышками ресниц.

— Привет! — выдавил из себя Егор и почувствовал, что тоже краснеет. — Ну, как ноги? — он кивнул на Машины босоножки.

— Ах, н-ноги, ноги х-хорошо, никаких ос-свожнений!.. — быстро проговорила девушка, не поднимая глаз.

— Послушайте, — неожиданно, в первую очередь для себя, проговорил Егор, — может, это… ну, в кино сходим? — Он вдруг испугался, что девушки опять упорхнут. — А то у меня с завтрашнего дня практика начинается. Два месяца в горах. Без выходных и праздников, — чтобы слегка разжалобить и уговорить девушек, добавил Егор.

— Ой, а вы в Горном учитесь, да? — округлила свои угольные глаза Света.

— Уже все, можно сказать, отучился. Остался диплом, и… все, горный инженер, — не сдержался Егор.

— А мы только готовимся. Думаем в УрГУ на истфак. Кстати, мы тоже скоро в горы пойдем, на Ось-Тагт-Талях-Нер-Ойку.

— Ого! — искренне удивился Егор. — Как это вы запомнили такое название?!

— Так это традиционный поход выпускников нашей школы на эту гору.

— Ну что ж, будем друг от друга в доброй сотне километров, — Егор разговорился, чувствовал себя намного свободнее и увереннее, чем в прошлый раз. — Так что, стало быть, идем в кино?

— Маш, ты как? — Светлана повернулась к молчавшей подруге. Та кивнула.

— Вот и хорошо! — Егор чуть не подпрыгнул от радости. Надо же, целых полтора часа он будет сидеть рядом с этим ангелом, чувствовать, даже касаться, пусть нечаянно, пусть случайно, на миг, но касаться и дышать ею, ее уютным детским ароматом!

В окружении девушек Егор направился к ближайшему из трех кинотеатров городка — «Северу». В кармане у него был целый рубль с мелочью. Билеты на вечерний сеанс стоили тридцать копеек. Егор чувствовал себя героем. Купит билеты да еще угостит барышень мороженым, правда, денег только на две мороженки и хватит, зато все по полной программе.

— Тогда пойдемте быстрее, сеанс через пятнадцать минут, — энергичная Светлана рванула вперед.

С площади, где они стояли, к кинотеатру можно было пройти либо рядом со школой-интернатом по левой стороне от аллеи, либо рядом с рестораном «Шахтер» — от аллеи справа. Света выбрала путь чуть короче, то есть справа, рядом с высоким крыльцом ресторана.

Егор еще издали заметил оживление возле главного и единственного увеселительного заведения в городе. А когда подошли ближе, все вроде бы успокоилось. Человек пять ребят, воткнув локти в перила и сигналя сигаретами, стояли на крыльце и молча поглядывали в их сторону. У Егора слегка заныло под ложечкой — явное предчувствие неприятностей. Однако, не подавая вида, он продолжал вести своих барышень строго по маршруту.

— Эй, пацаны, да это Егорка-студент, — услышал Егор свое имя и стал вглядываться в хмельную пятерку. Точно, один среди них то ли Витек, то ли Вадик, нет, скорее Вадик, точно — Вадик Белых, был ему знаком еще по школе.

— Ща, па-ацаны, я его уговорю, — хоть и тихо проговорил старый знакомый, но Егор расслышал. — Э-э, дру-уган, слышь, — знакомый спускался с крыльца и уже громко обращался к Егору: — У тебя «рваный» есть?

— Есть, — Егор остановился. — Сейчас, девушки, я вас догоню, займите очередь в кассу. — Он улыбнулся им как можно беспечнее и повернулся к подходившему однокласснику.

— О! Я же говорю, все будет в чику, — Вадик Белых самодовольно глянул на своих напарников, стоявших на крыльце. — Ну, так дай! — он остановился от Егора в метре, вызывающе раскорячил ноги и глядел нагло и липко.

С крыльца стали спускаться еще двое, один из которых демонстративно натягивал кожаные перчатки.

— Да ты не жалей, фрайерок, свой «рваный», бабы поймут, в следующий раз сводишь, не так ли? — это вступил в разговор плоский, бесцветный парень, что остался стоять на крыльце.

Он был постарше остальных, в том числе и Егора, хорошо и модно одетый, с синими от наколок руками и массивным перстнем на безымянном пальце.

Когда все трое встали перед Егором полукругом, он еще какое-то время тянул, затягивал паузу, хотел, чтобы девушки отошли дальше, скрылись за аллеей перед самым кинотеатром.

— Ну, че, студент, долго ждать… — проговорил коренастый в перчатках.

Егор ударил его с левой. Ударил неожиданно, хлестко, точно в висок. Крюк получился неплохой, однако коренастый лишь отлетел к крыльцу и остался стоять на ногах, тряся головой. Тут же обратным разворотом Егор очень точно достал подбородок Вадика Белых, который, лязгнув зубами, сложился в нескольких местах, как нож-складенец, и шумно рухнул на пыльный асфальт. Третий в испуге отскочил назад, но Егор, прыгнув за ним, достал и его, но несильно и неточно.

— У, с-сука!!! Пор-р-рву!!! — прохрипел оклемавшийся коренастый, по-бычьи вобрал в себя голову и, выставив вперед руки в черных перчатках, довольно внушительно попер на противника.

Егор ждал. Он низко подсел и уже со всей силы послал кулак снизу вверх, точно в «бычью» челюсть. Голова коренастого резко запрокинулась назад, потянула за собой тело, которое выгнулось дугой; взмахнули, будто ища за что ухватиться, руки; сделав по инерции шаг вперед и потеряв опору, взмыли вверх и ноги. Падал коренастый на удивление театрально, будто специально репетировал это падение как цирковой трюк.

— Браво, браво, фрайерок! — «бесцветный» медленно, словно боясь оступиться, спускался с крыльца и бесшумно похлопывал в ладоши. — А теперь со мной… физкультурник.

Сойдя с последней ступеньки и продолжая лениво похлопывать в ладоши, держа их перед своим лицом, он направился прямо на Егора. Тот с недоумением ждал очередного противника.

Шагов за пять до Егора после мелодичного щелчка в руках «бесцветного» неожиданно появилось длинное блестящее лезвие.

— Ну, фрайерок, что растерялся?! — плоский парень продолжал идти нарочито вяло, лениво.

Увидев в руке противника нож, Егор действительно растерялся. По спине пробежал холодок. Кося глазами вокруг себя в поисках чего-либо, чем можно было отбиться от ножа, Егор попятился назад.

— Против остро заточенного металла, физкультурник, твои мускулы не катят, — ухмылялся нападавший.

— У-убери нож… скотина! — Тускло поблескивающее лезвие гипнотизировало Егора. Он и не бежал от противника, но и не знал, как действовать. Оставалось отступать, выжидая удобного момента. С ним это было впервые.

Наконец Егор догадался, что надо отступить в аллею, там деревья, можно руками схватиться за ветви, а ногами…

— Ой, люди… убивают! Милиция! Милиция! — неожиданно завопила какая-то женщина, разглядев в руке одного из соперников нож. И тут же от угла соседнего дома кто-то подхватил: «Милиция!», потом еще кто-то…

— Ты мой, физкультурник, я найду тебя и порежу! Запиши! — быстро проговорил «бесцветный» и, спрятав нож, торопливо отправился за угол дома. За ним скользнули еще две тени.

Егор бросился к кинотеатру. В холле было пусто. Сеанс уже начался. Нестарая женщина с «лентяйкой» в одной руке и ведром в другой готовилась к уборке.

— Ты, что ли, Егором будешь? — грубовато спросила она заметавшегося парня.

— Я! — опешил Егор.

— Велено передать: три-семьдесят пять — это номер телефона светленькой.

Егор чуть не расцеловал женщину.

— …С-светвана решива, что вы… — тихий и печальный голос в трубке ножом резанул Егора по горлу. Он звонил из первого исправного телефона-автомата, что попался по дороге.

— Машенька, ну что вы! — вырвалось у Егора. — Простите! Понимаете… встретились старые друзья… давно не виделись… я не успел…

— А я так и п-подумава, — прошептала девушка. — Поэтому и п-попросива тетечку п-передать…

— Маш, я… я хочу тебя увидеть!.. Мне надо кое-что сказать!.. Я утром уезжаю!.. — заторопился Егор, чувствуя, как пол телефонной трубки начинает обжигать подошвы.

— Это н-невозможно, Егор. Уже с-сви-ишком поздно. Все спят, — тихо проговорила девушка.

— Маш, Машенька, ты мне… я… — промямлил Егор дрогнувшим голосом, но тут же пересилил себя и добавил хоть и шепотом, но тверже: — Маш, ну, в общем, ты нравишься мне!.. Очень!

Сказал шепотом, а показалось, что прокричал на всю улицу… на весь город. Прокричал и замер в ожидании эха.

— Вы мне… т-тоже! — еле слышно, на весь город отозвалось эхо.

В шесть часов утра Егора вместе с другими геологами и рабочими уже трясло в кузове новенького ЗИЛ-157. Очередная партия с частью оборудования и снаряжения выезжала на место своей дислокации. Дорога предстояла долгая и нелегкая.

Еще при загрузке Егор поймал на себе заинтересованный взгляд одного из рабочих. «Ба-а, да это же вчерашний знакомый — «коренастый» собственной персоной! Но вот только что-то странное с ним. Ух, ты! Вот это синяк!

Синяк действительно был обширный и яркий. С самого утра, вдоволь посмеявшись над парнем, мужики от него отстали. Да и кто в эти годы не ходил с подобными «фонарями».

К полудню, переехав Мартемьяниху, решили пообедать, тем более что после реки начинался самый муторный участок дороги.

— Привет! — беззлобно приветствовал Егор «коренастого», который все время либо отворачивался от него, либо прятал правую сторону лица то за козырек фуражки, то за поднятый воротник брезентовой робы.

— Привет, — вяло ответил тот.

— Кто это тебя так? — простодушно спросил Егор. Он был вправе ожидать буйного ответа с угрозами и намеками. Однако парень оказался вполне мыслящим и с юмором.

— Да кто его знает, лег вроде нормальным, а проснулся — вон, — он осторожно потрогал свою фиолетовую щеку.

— Ночью всякое бывает, — так же без эмоций заметил Егор.

— Эт точно, — добавил «коренастый» и припал к кружке.

— Одобряю, — то ли оценив остроумие парня, то ли завершая неприятную для обоих тему, проговорил Егор. Он протянул парню руку и назвался. Как-никак, а два месяца работать бок о бок.

— Григорий, — назвался в ответ «коренастый».

— Слышь, Гриша, а тот плоский, что с ножом был, кто он? — как можно равнодушнее спросил Егор.

— А хрен его знает, — продолжая отхлебывать горячий чай, ответил бывший противник. — То ли косит под блатного, то ли на самом деле из урок. С неделю в «Шахтере» околачивался. Деньгами сорил, угощал.

— А что тогда на меня из-за рубля полезли?!

— Так это вроде проверки.

— Не понял!

— Он крепких парней из геологов и горнорабочих набирал к себе в артель-бригаду. Говорил, недельки на две-три в горы, а потом, мол, озолочу.

— Во как! А что за работа? — Егору стало интересно.

— А хрен его знает. Говорил, надо в одном месте что-то выяснить. Получится — на месяц, мол, в Ялту за его счет.

— Так зачем на меня-то полезли? — не унимался Егор.

— Проверял. Ему, вишь ли, отчаянных надо, рисковых. В общем, я так понял.

— Ну ладно, а звать-то его как? Он мне отомстить пообещал. Хоть знать буду…

— Вообще-то очень непростой он и… опасный. А при знакомстве назвал себя Механиком.

— Механиком?! — повторил удивленно Егор. — Странно. Совсем не похож на механика.

— Да это кликуха у него такая, как я понял, — пояснил Григорий. Он выплеснул остатки чая и поднялся. — В общем, темный он малый. Сильный, отчаянный и темный.

Григорий хотел было, но потом передумал рассказать своему бывшему противнику, а теперь знакомому, как в первый же вечер к столику этого Механика подвалили двое крепко поддатых парней и чуть ли не силой поволокли его в туалет — ближайшее место пьяных разборок. Многие в зале довольно равнодушно пронаблюдали за этим, в общем-то привычным для ресторана явлением и тут же потеряли к нему интерес, поскольку одним из возмутителей спокойствия был «Кот» — Васька Котов, местный дебошир, частый гость КПЗ или медвытрезвителя, со своим друганом той же масти.

Но когда минуты через три-четыре Механик снова сидел на своем месте и, как ни в чем не бывало, продолжал культурно отдыхать, а друзья-хулиганы больше так и не появились в зале, вот тогда и проснулся интерес у пацанов-завсегдатаев к новенькому.

Егор продолжал сидеть на поверженном стволе кедра, размышляя над тем, что узнал от Григория. Было странно и любопытно: зачем и куда Механик набирал бригаду? И при чем тут горы? Судя по его виду и манерам, человек он не особенно таежный, а тем более горный. Типичный уркаган, любитель городских сладостей.

Взревел мотор. Егор вместе со всеми полез в кузов.

Пока одолевали остаток дороги с дикой тряской, под завывания двигателя, среди туч мошки, а к вечеру и озверевшего комарья, Егор не мог ни думать, ни тем более анализировать происшедшее.

На место прибыли голодными, разбитыми и злыми. Весь следующий день у Егора ушел на обустройство, знакомство с руководством и местностью. А с утра последующего дня завертелись его таежные будни. Ежедневно приходилось до поздней ночи засиживаться за схемами и картами. Он внимательно изучал квадраты, намечал кроки, елозил масштабной линейкой, просчитывая расстояния, делая привязки к ручьям, рекам, скалам. Затем готовил инструмент, приборы и чуть ли не последним засыпал.

Утром, легко позавтракав, Егор забрасывал на плечо планшетку, брал в руку геологический молоток с длинной ручкой и уходил в «поле». Он сразу вошел во вкус нелегкой, но безумно интересной работы поисковика. Тщательно изучал намеченный квадрат. Упорно и методично исследовал метр за метром, успевая делать сколы пород, фиксируя образцы в описаниях, набросках и схемах. Карабкался по отвесным кручам, продирался сквозь буреломы, мокнул в болотах, перебредал сумасшедшие после дождя горные реки и все искал, искал, искал.

Он оброс. На верхней губе и подбородке заблестела шелковистая щетина, которая через недельку-другую норовила перерасти в юношескую бородку и усики. Лицо осунулось, окостилось и отвердело. Глаза горели, как у заядлого игрока. Они расширились, потемнели, да так и замерли с выражением постоянного ожидания.

Машина с остатками оборудования, снаряжения и продуктов пришла на шестнадцатый день после начала работы партии.

— Что там, на Большой земле, делается, Иваныч?.. Что новенького?.. Как там мои?.. Насадки привез?.. А как в мире? — побросав дела, все бросились к машине, на ходу засыпая вопросами пожилого водителя Сергея Ивановича Обрубова.

— Да так вроде все по-прежнему, — стоя на подножке и широко улыбаясь, водитель отвечал охотно, зная, как соскучились по новостям полевики. — В «Севере» новый индийский фильм… не помню название. На международной арене — да вот вам, сами читайте, — он вытащил из кабины тяжеленькую кипу газет и журналов.

— А что из местных новостей? Как там с сахаром? Хлеб все так же по две буханки в руки?!..

— Я же сказал: все по-старому. Хотя нет, есть одна нехорошая новость: школьники, вернее, выпускники седьмой школы то ли заблудились, то ли пропали где-то под Тагт-Талях-Нер-Ойкой!

— Что?! — вырвалось у Егора, и он подскочил к водителю.— Как заблудились?!

— Как, как! Я почем знаю. — Все замерли и уставились на Иваныча. — Людей прямо с работы увозили в лес искать ребятишек. По местному радио охотников просили… Но пока не нашли.

— А сколько их потерялось-то, слышно, нет?

— То ли трое, то ли двое. Вроде как в реку, что ли, после дождей их смыло, не знаю, врать не буду.

— Ну, ты напугал, Иваныч, мы подумали, что все они… весь класс, а тут двое или трое…

— Ты что себе позволяешь, Сушко, что за цинизм?! — тотчас среагировал главный геолог партии Валентин Гаврилович Попов.

— А если среди них была бы твоя сестра или брат, дубина?!.. — тихо добавил кто-то из рабочих. — Жлоб ты, Сушко!

Наступил вечер, а Егор не находил места, его словно заклинило. Он ничего не слышал, не замечал, даже забыл поужинать. Перед глазами стояла Маша. «Неужели среди них она?!.. Неужели… Не может быть!.. Это невозможно!..» — терзал он себя сомнениями, сквозь которые, точно через вой пурги, едва слышно долетал до него слабый девичий стон. Егор зажимал ладонями уши, но стон становился только отчетливее. «Неужели среди них Маша!» — мычал он, как от зубной боли.

На следующий день, отпросившись у начальника партии, Егор уехал в город.

Всю дорогу он молчал. Как его Иваныч ни тормошил, Егор не реагировал. Мыслями он был далеко и попросту не слышал водителя. Был там, на горе и вокруг нее, где затерялась его девушка с замечательным именем — Маша. Он искал ее, кричал, орал что было мочи, надрывая голосовые связки. Обегал наиболее опасные и коварные места горного кряжа, заглядывая в его расселины, прочесывая отроги, прощупывая разломы, реки, ручьи, и не находил. То вдруг возвращался на свою речку и вновь с трепетным наслаждением и жгучей болью разглядывал прозрачную и ломкую девичью фигурку на фоне солнца… Золотистый завиток волос на влажной шее… Бездонные зрачки в окружении лучистых роговиц… Лежавшие на коленях его руки вздрагивали, точно вновь подхватывали невесомое тело девушки и несли, несли, несли…

«Э-эх, Машка-ромашка!» — беззвучно шептали его губы.

Он закрывал глаза и отчетливо видел перед собой хрупкие руки-стебельки, нежный бархат прозрачной кожи, пышные, мохнатые лепестки ресниц, за ними пряталась сладчайшая тайна целого космоса… Для Егора она будто на самом деле была собрана из тонких стебельков этого неприхотливого цветка — ромашки, ее нежных лепестков, светящихся своим внутренним чудным светом, от которого невозможно оторвать взгляд.

Егора ломало от боли и нежности к этой солнечной девушке. Он только сейчас осознал и крайне удивился, как это он смог тогда, на реке, взять ее на руки и нести это хрупкое трепетное создание; как вообще можно было к ней прикасаться, дышать рядом с ней?!

Приехав в город, он тут же бросился к ближайшему телефону-автомату.

— Это кто? — услышал он детский голосок в трубке.

— А ты кто? — начал догадываться Егор.

— Я Катя, а ты кто? — вновь проговорила трубка.

— А я Егор. Позови, Катюша, пожалуйста, Машу! — выпалил он, едва скрывая волнение. Выпалил и, вдавив в ухо трубку, перестал дышать.

— А ты разве не знаешь, что наша Маша потерялась! Она заблудилась в лесу, и ее все ищут, — девочка говорила без особой печали и озабоченности, не осознавая еще, что на самом деле произошло с ее старшей сестрой.

Все! Канат, на котором висело счастье Егора, его мечта, будущее, лопнул!.. Замелькали, замельтешили обрывки цветных картинок, улыбок, глаз, звуков… Стоя в телефонной будке с трубкой в руке, Егор летел в… пропасть! Его нутро выворачивало от скорости падения, от непредсказуемости жизни, отвращения к ней! Все! Больше он ничего не видел и не слышал, хотя в трубке еще что-то трещало и попискивало детским голоском…

В школу Егора не пустили. Вахтерша через дверь сообщила ему, что никого уже нет, что нет и не было никакого штаба по поиску потерявшейся бывшей школьницы, и так далее, и тому подобное.

— Эй, ты кого ищешь? — услышал Егор из глубины аллейки. На заборчике из выгнутых труб, как птички в ряд, сидела и покуривала горстка ребят, то ли старшеклассников, то ли выпускников.

Егор подошел к ним.

— Вы в курсе, что девушка из этой школы потерялась под Ось-Тагт-Талях-Нер-Ойкой? — спросил Егор наудачу.

Пареньки переглянулись.

— А ты кто такой? — в свою очередь спросил один из них с вызовом, на правах хозяина ситуации.

— Я?! — Егор не ожидал такого вопроса. Действительно, подумал он, а кто он такой, чтобы беспокоить вахтершу, спрашивать вот этих ребят… — Я… я парень этой девушки, — неожиданно проговорил Егор и почувствовал, как загорелись щеки.

Стайка опять молча переглянулась.

— А че мы тебя раньше не видели? — последовал вопрос.

— Послушайте, молодые люди, — Егор перешел на взрослый тон, — вам задали вопрос — знаете, скажите, а нет, значит, нет!

— Просто мы не думали, что у Машки и вдруг парень… — проговорил кто-то с удивлением и сомнением.

— Первая тихуша, и вдруг — парень?! — добавил еще кто-то и смачно сплюнул.

— Ну, так что?! — Егор уже немного злился.

— А ниче… — начал было один из них явно лезть в бутылку, но его перебил другой:

— Ну, мы оттуда, с этой долбаной горы, и че?! — снова смачный плевок полетел к ногам Егора. — Мы живы, а Машку который день ищут. Если бы ты был ее парнем, разве отпустил?! У нее здоровья на неделю, а туда же, в горы. Вот и результат! — паренек далеко стрельнул окурком и спрыгнул с насеста. — Пошли, мужики, меня от этого жениха тошнит.

Егор стоял с ощущением злости, горя и почему-то стыда. Не сходя с места, он проследил, как один за другим ребята спрыгивали с заборчика, поправляли брюки и, не оглядываясь, уходили к школьным воротам.

— Ты че, Игорь?.. — это относилось к последнему пареньку, который остался сидеть на трубе. На вид совсем еще мальчик, с чистым детским лицом, светленьким пушком на верхней губе и аккуратным пробором. Он один не проронил во время короткой перебранки ни слова. Даже не посмотрел на Егора.

— Щас, — ответил Игорь лениво. Нехотя сполз с насиженного места, долго одергивал брюки, смахивал с них невидимые пылинки. Встав, он оказался довольно высоким и спортивным. — У Маши не было никакого парня, — вдруг спокойно проговорил Игорь, глядя себе под ноги.

— Ну и что, — равнодушно отозвался Егор.

— Тогда зачем про нее спрашивал?

— Может, искать собираюсь.

— «Может» или собираешься? — не унимался Игорь.

— Послушай, это мое дело! — Егора стала цеплять настойчивость юноши.

— Интересно, как? — будто не замечая раздражения собеседника, тут же спросил паренек и поднял на Егора глаза.

— Что значит «как»?

— А так, десятки людей почти две недели искали, и никаких следов. Только саму речку не один раз прошли аж до самого Пихтового, а ты вдруг пойдешь и найдешь?!

— Игорь! Да брось ты этого придурка! Пошли! — неслось с улицы.

— Щас! — не поворачивая головы, ответил Игорь. — Послушай,— торопливо заговорил паренек, обращаясь к Егору, — я совсем не ради праздного любопытства тебя спрашиваю.

— Вот как?! — Егор живописно вскинул брови.

— Да! Если ты на самом деле Машкин… парень, — Игорь пожал плечами и покрутил головой, что означало явное недоумение и сомнение, — и собираешься все же ее отыскать, — он оглянулся на ожидавших его ребят, — в общем, Машку не там ищут.

— То есть?! — Егор даже привалился к трубному забору.

— Видишь ли… — начал паренек осторожно.

— Игорь?! — снова донеслось с улицы. Но он только рукой махнул, не глядя на друзей.

— Короче, тогда, ну когда ребята полетели в воду, вернее, сначала полетела Машка, а потом и Вовка с Толиком, мы с Юрием Николаевичем первыми рванули вдоль берега. Течение! Волны! Буруны — капитальные! Машку понесло точно щепку. Она то появлялась на поверхности, то надолго уходила под воду. К тому же скорость бешеная! Угнаться невозможно! Берег в огромных камнях, зарослях, поворотах… Приходилось карабкаться… пробираться… короче, потерял я ее из виду… А тут посередине реки одной ногой Кривая Скала, ну такая…

— Я знаю, — торопливо проговорил Егор.

Игорь с удивлением глянул на собеседника.

— Ну вот, тогда я и увидел ее в последний раз. Ее несло на эту скалу. Как она ударилась, я не видел, только подумал, что вот теперь все, теперь кранты Машке!.. Я через скалу полез, а Юрий Николаевич в обход. Если честно, то я почти не сомневался, что Машка все, труп — на такой скорости о камни!.. Нет, надежда, конечно, была. Думал, ну, поломает она себе что, лишь бы не захлебнулась, а вдруг вынесет куда на мель или зацепится за ветки, корни, да мало ли как бывает… Короче, надежда, конечно, была… — Игорь замолчал. Он тяжело дышал, точно только что прибежал оттуда, с того страшного места. — Когда я оказался на другой стороне скалы, — продолжил он уже задумчиво, — дождь усилился, а небо заметно потемнело. Нет, был не вечер, а просто темнее из-за низких туч. Сразу за скалой оказалось что-то вроде маленькой заводи — здесь поток, что огибал скалу, завихрялся, а другая его часть шпарила дальше с еще большей скоростью, как мне тогда показалось.

Егор слушал внимательно, чувствовал, что он не напрасно задержался, что у Игоря действительно есть что сказать.

— И вот тут, — Игорь поднял глаза на Егора, но смотрел как-то нетвердо, с сомнением и нерешительностью, — я увидел следы! Вот такие, — он развел руки в стороны чуть ли не на полметра.

Егор весь напрягся.

— Но это были следы не от сапог или ботинок, а будто от валенок или лаптей. Они были широкие и какие-то закругленные, что ли. Следы вели к воде и обратно. — Игорь нахмурил лоб, сдвинул брови и сосредоточенно смотрел себе под ноги, точно опять рассматривал эти странные следы тут, прямо на асфальте. — Если человеческие следы были нечеткие, то собачьи хорошо отпечатались в прибрежной глине.

— Собачьи?! — переспросил Егор.

— Ну, не знаю, похожие, во всяком случае. Но и они были совершенно неимоверных размеров. Вот такие — с ладонь. Я таких не видывал.

— Ну и что — ты показал эти следы вашему Николаю Юрьевичу?

— Юрию Николаевичу, — поправил паренек виновато, — конечно. Когда учитель, а потом и остальные ребята до меня добрались, от этих следов одни небольшие вмятины остались. Собачьи — да, собачьи еще как-то можно было рассмотреть, а вот те, большие, совсем размыло. Я не догадался тогда их прикрыть от дождя, да и, если честно, нечем было.

— Та-ак! — Егор обхватил голову руками. Он всегда так делал, когда волнение доходило до предела. — Получается, что Машу кто-то вытащил из воды?!

— Я так думаю!

— Но почему тогда ее… в реке искали?

— Да потому, что никто не поверил мне. Особенно про следы. Все только улыбались, когда я показал, каких размеров они были. Если бы я показал их поменьше, то, может, и поверили бы, а так, почти не останавливаясь, все пустились Машку искать вниз по течению…

— Интересно, интересно, интересно…

— Ну, я пойду, — тихо проговорил Игорь и пошел догонять друзей.

А Егор как застыл на месте, так и стоял еще долгое время, переваривая сказанное пареньком.

Утром, едва открылась контора, Егор уже сидел в архивном отделе и копировал карту района горы Ось-Тагт-Талях-Нер-Ойки. Он был строгим, собранным, решительным. Бессонная ночь добавила ему лет.

Придя домой, он расстелил на полу откопированные листы и, став на колени, склеил их вместе. Он знал этот район, не раз поднимался на саму гору, поэтому хотел понять, где проще всего можно заблудиться человеку, случайно туда попавшему. По всем его прикидкам получалось, что на самой горе при ясной погоде заблудиться невозможно, а вот на спуске и дальше, где начинается тайга, вот здесь-то вполне возможно.

— Что-то карта у тебя больно дремучая! — неожиданно прогудел голос отца.

Егор вздрогнул и быстро оглянулся. Павел Яковлевич в «позе рыбака» внимательно разглядывал разложенные на полу листы.

— Что ты имеешь в виду? — резко и немного ревниво ответил сын. Он был раздосадован, что так быстро наступил вечер, что пришел с работы отец и застал его врасплох; кроме того, так и не удалось определиться с маршрутом задуманного поиска Маши.

— Да вот, — отец ткнул пальцем в густую вязь высотных линий горного хребта, — хотя бы вот это. Здесь, как я понимаю, тропа, а на самом деле — вполне сносная дорога. Я здесь еще в пятьдесят восьмом на ГАЗ-63 спокойно проезжал. А здесь уже давно нет никакой деревни, — и его палец уперся в нагромождение черных квадратиков. — А здесь, — отец вдруг замер и долго смотрел на широко раскинувшуюся долину среди хребтов, — здесь, — наконец нарушил он паузу, — озеро.

— Как озеро?! — изумился Егор.

— Раньше не было, а сейчас есть, — твердо добавил отец и, взяв из рук Егора карандаш, медленно вывел почти правильный эллипс.

— Ого, и не маленькое! — Егор внимательно посмотрел на отца.— Ну и как оно называется?

— Золотое! — коротко ответил тот и отвернулся.

— Даже так! — в задумчивости проговорил Егор, разглядывая нарисованный отцом эллипс. — Тогда… оно могло появиться, если перегородить его вот здесь, в ущелье.

— Так оно и случилось, — уже выходя из комнаты, проговорил Павел Яковлевич.

— Пап! Так расскажи… — в предвкушении свежей информации Егор быстро вскочил и пошел за отцом.

— Не-ет, ты об этом лучше мать спроси.

Павел Яковлевич считал себя плохим рассказчиком, часто жаловался на память, хотя помнил все отлично. Он любил, когда рассказывала его жена Полина Прокопьевна. Особенно, когда речь шла о чем-нибудь хорошо ему знакомом. Слушая ее, Павел Яковлевич каждый раз удивлялся: ему казалось, что известное событие в ее изложении неожиданно приобретало иные оттенки, картина на глазах оживала и становилась более свежей, яркой, с добавлением звуков, эмоций. Между тем достоверность событий совершенно не искажалась. Он мог слушать жену часами.

И, что интересно, сама Полина Прокопьевна любила рассказывать. Любила, когда ее слушали. В такие минуты она на глазах преображалась, гибко и убедительно перевоплощаясь то в одного, то в другого персонажа своего рассказа. Ее темно-ореховые глаза лучились, сверкали, горели загадочным светом. Лицо оживало, предельно отражая содержание рассказа. Плечи, руки, все тело приходили в движение, и тогда уже действительно от нее невозможно было отвести взгляд. Полина Прокопьевна превращалась в актрису. Слушателей удивляло ее внимание к мелочам, уважение к людям.

Наблюдая за матерью, Егор поражался, откуда в ней, родившейся в глухой провинции, артистический талант. Красивая, статная, гордая и смелая, она бы легко могла достичь очень многого, но ушла в семью, в них, своих детей и мужа. Понимая это, Егор мучился. Он мучился тем, что у такой многогранно талантливой матери — дети должны быть у-ух какими!.. А он пока ничего не сделал, не достиг, никем не стал! Кроме того, от таких мыслей холодной змеей выползала расхожая поговорка, что, дескать, на детях великих и талантливых людей природа отдыхает. И сразу становилось горько за себя, горько, что на нем, на Егоре, природа решила передохнуть, как бы он ни старался.

— А зачем тебе это?! — таков был ответ матери, когда Егор обратился к ней с просьбой рассказать о происхождении озера.

— То есть как «зачем»? — Егор в недоумении развел руками. — Ну-у, во-первых, просто интересно, — ответил он, особенно не раздумывая.

— И все?

— А что, это какой-то секрет? На карте озера нет, а на самом деле оно есть, и вы оба об этом знаете. Что за тайна? — Егору стало немного обидно. От этих недомолвок и вопросов матери он вдруг почувствовал себя опять маленьким, когда его не допускали к взрослым делам.

Мать с отцом переглянулись.

— Дело в том, Егорка, — за мать ответил отец, — что с этим озером связано многое, — он немного помолчал, а потом добавил: — Наша первая встреча с твоей мамой, смерть многих людей, гибель дяди Бори, судьба золота, которое осталось на дне…

— Золота?! — переспросил Егор.

— В том числе и золота. Там раньше был дикий прииск и, говорят, довольно богатый, — отец вопросительно посмотрел на мать.

— На том прииске я родилась, Егорка, — печально, входя в образ, проговорила мать, низко опустив голову. — Там похоронена твоя бабушка, моя мама…

— Как родилась?! Почему… почему я, почему мы этого не знаем?! — глаза Егора запылали. Он даже забыл в этот момент о главной причине изучения двухкилометровой карты.

— Ну что ж, — Полина Прокопьевна посмотрела на неутомимый будильник, затем тяжело встала, долила чайник и поставила на плиту, — может, действительно пора тебе все рассказать. Валентине с Татьяной, может, и не надо, — она имела в виду дочерей, — а тебе, как мужчине и начинающему геологу, наверно, знать надо, — тихо проговорила она и, сев за стол, положила перед собой руки. Глубоко вздохнув, она сказала: — Тогда, слушай…

За окном давно стемнело, свет так и не включали. Ушел спать отец. Вокруг Егора одно событие четвертьвековой давности сменялось другим. Полина Прокопьевна вошла в роль рассказчицы и уже не могла остановиться. Она говорила тихо, точно боялась окончательно разбудить прошлое.

Замерев, превратившись в слух, не моргая и не дыша, Егор во все глаза смотрел на мать. Перед ним во весь рост вставали яркие, сочные и таинственные образы. Они были настолько осязаемыми, что Егор ощущал их, чувствовал их запах, дыхание, красочность. Он то ежился, то суровел лицом, то расплывался в улыбке…

— А где сейчас эта шкатулка? — едва справляясь с волнением, промолвил Егор, когда мать завершила свой рассказ.

— Завтра, завтра все покажу, — устало ответила Полина Прокопьевна и добавила: — Давай спать, Егор. Уже поздно.

Почти до самого утра Егорка не мог заснуть. Он был поражен судьбой своих родителей — простых, неприметных, честных и чистых людей! Его потрясло, насколько необыкновенной была жизнь его родителей в молодости. Сколько они успели сделать полезного и нужного! Какие дела творили! Целое Озеро создали!

— Слышь, Егорка, а с чего давеча ты карты так подробно изучал? — опять застал врасплох отец. Он говорил тихо, чтобы мать, собиравшая завтрак на кухне, не слышала.

— Да так… я думал… — начал было мямлить Егор. Но потом, видя, как внимательно на него смотрит отец и ждет честного ответа, добавил: — Ты знаешь, там ребята, выпускники нашей школы… девушку… Машей зовут… не нашли… ну вот, я хочу… вернее, должен ее найти…

Отец покачал головой и, оглянувшись на кухонную дверь, проговорил так же тихо:

— Если мать узнает, куда и зачем ты собираешься, сам знаешь, что будет.

— Спасибо, пап! — все, что мог ответить он отцу.

Когда Егор взял в руки странный по своей форме нож — с длинным узким лезвием, заточенным на одну сторону, и корявой костяной ручкой, будто изъеденной короедами, — его охватило волнение.

— Весь секрет этого ножа в ручке, — проговорила Полина Прокопьевна, умиленно глядя на Егора, внука деда Егора, своего отца. — Оттиск поверхности ручки дает объемную карту — схему долины, где расположены или располагались священные вогульские места с какими-то секретами. Вроде бы все просто, но никто так и не добрался до этих тайн.

— А вы, почему же вы сами-то, почему не попробовали?! — удивился Егор, глядя на родителей. «Такая бурная молодость, а самого главного не сделали», — недоумевал он.

— Мы?! — немного удивленно проговорил отец. — Ну, во-первых, время было другое. Война! Потом Валентина родилась, за ней ты. Потом дом строили, работали по двенадцать часов… да и, если честно, было не до романтики.

«Ну уж, нет! Если такой «ключ» попал ко мне в руки, я обязательно им воспользуюсь. Отыщу! Раскопаю! Но сначала надо Машу найти… А это ожерелье, — Егор пересыпал тяжеленные бусы из ладони в ладонь, — эти жемчуга ей подарю, как только найду!..»

На следующий день Егор поехал в Лысую Сопку.

И опять он всю дорогу волновался — застанет ли своего приятеля Виктора Паклина дома. Время страды. Грех в такое время дома отсиживаться. Не в лесу, так на озере; не на озере, так на покосе; не на покосе, так на заготовке дров или где-то еще, поскольку впереди долгая зима.

Открыв ворота, Егор увидел законченный строительством пристрой. «Ну вот, так я и думал!» — в сердцах сплюнул он под ноги и хотел было разворачиваться. Однако, услышав скрежет лопаты о камни, пошел на звук.

— Я думал, он на озере, а он яму в огороде роет! — весело приветствовал Егор друга.

— Какое озеро, вишь, все сгнило. Картошку зимой негде хранить. — Среди отвалов глины вперемешку с лобастыми валунами валялись тесаные, будто в сметане измазанные бревна. — Грибок все съел, — перехватив взгляд гостя, пояснил Виктор.

— Помочь?.. — неуверенно проговорил Егор.

— Не-ет, что ты, спасибо. Сам справлюсь, тем более осталось немного. — Виктор, кряхтя как старик, выбрался из ямы и, обтерев о рубаху правую руку, протянул ее гостю. — Ну, здорово, Егорка!

— Вить, а я ведь к тебе по делу… — после приветствия осторожно начал Егор.

— А то я не вижу, — игриво подхватил приятель, — ко мне в основном только по делу и приходят. — Он сел на удобную завалинку, неспешно закурил свой неизменный «Беломор» и устало откинулся на бревенчатую стену. — Ну, что за дело?

— Ты, может, слышал о беде, что произошла со школьниками… — с прежней осторожностью начал Егор.

— Слышал, — почти тут же произнес Виктор, не поднимая головы и не глядя на гостя. Он продолжал дымно курить, покачивая, точно в печали, головой. — Слышал,— повторил он. — Сельсовет собирал желающих, да куда я от этого? — Виктор развел руками, показывая масштабы своего хозяйства. — А тебе-то что с этого?! Здесь у нас каждый год десятками в тайге теряются да тонут.

— Мне что?! — Егор вдруг посуровел, но тут же сбросил напряженность, обмяк. Он тяжело сел рядом с Виктором и, закрыв глаза, подставил лицо все еще яркому солнцу. — Это Маша пропала! — медленно и тихо проговорил Егор. — Моя Маша! — добавил он так же тихо.

— Ну, это другое дело! — притворно бодро отреагировал приятель.

— Погоди ты! — не открывая глаз, так же тихо продолжал Егор. — Она… ты знаешь, она какая?! Если бы ты ее видел! Она как… сон! Как… солнечный луч!..

— Я понимаю, — безжалостно, трезво и равнодушно проговорил Виктор. Он точно топором перерубил этот хрупкий лучик надежды.

— Да пошел ты! — Егор вскочил и, не глядя на старого друга, быстро пошел к воротам.

— Прости! — Виктор опередил его и, положив руку на скобу, что запирала ворота, добавил: — Ну, врежь мне по роже, ну…

— Гад ты, Витя, и сволочь! Пусти! — гнев Егора быстро проходил, но для вида надо было еще немного покочевряжиться. — К нему со всей душой, а он!..

— Я гад и сволочь, Егорка, но больше не буду, клянусь!

Через пять минут старые друзья сидели за столом и разливали по первой. Закуска была скромная, поскольку хозяйка немного приболела, как сказал Виктор, кладя пятерню на свой живот — с намеком на интересное положение супруги.

— Ну ладно, давай о деле, — похрумкав малосольным огурцом после выпитой стопки, проговорил Виктор.

— А что, я тебе все сказал, — пожал Егор плечами.

— Люди-то что говорят? — требовал подробности Виктор.

— А что люди? — снова пожал плечами Егор, но тут же, вспомнив рассказ одноклассника Маши, поперхнулся. Закашлялся аж до слез. И, продолжая покашливать и вытирать глаза, поведал, что рассказал ему Игорь.

Едва Егор показал руками размеры тех следов и описал, как они выглядят, Виктор замер, перестал жевать. Его лицо вытянулось, глаза остекленели.

— Это Он! — проговорил Виктор, не меняя позы. Проговорил тихо и тревожно.

— Кто Он?! — не понял Егор.

— Это Он! — повторил Виктор.

Он заставил Егора еще раз и более подробно все рассказать, припомнить любую мелочь, даже поведение паренька и тональность его слов.

— А я-то думаю, почему они не могли найти девочку, — в задумчивости, точно сам с собой, проговорил Виктор. — Обычно дня через два-три утопленник сам всплывает, — продолжал рассуждать друг детства, — значит, Он ее утащил. Но куда и живую или уже мертвую? Зачем? Откуда собака с такими большими лапами? Или мальчик спутал, или это не собака!

Егор молчал.

— Ну что ж, — Виктор оживился, вскинул на приятеля заблестевшие страстью глаза, — значит, судьба!

— Ты о чем? — не понял Егор. — Что ты имеешь в виду?

— А то, что ты будешь искать свою Машу, а я — Его. — Виктор потер ладони и взялся за бутылку. — Но, — замер он на полпути, — прежде мне надо тебе кое-что рассказать. — Так и не разлив по стопкам, Виктор поставил бутылку и обхватил себя руками, точно в ознобе. — А ты слушай внимательно и… запоминай.

Он медленно потянулся за пачкой «Беломора», продолжая что-то обдумывать. Затем оглянулся на занавеску, которая вместо двери разделяла кухонно-столовскую зону от спальной. Прислушался и, убедившись, что все тихо, начал:

— Лет пять назад, хотя подожди, — сморщил он лоб, — точно, осенью будет пять. Так вот, тогда, где-то в начале сентября, мне спину шибко прихватило. Да так прихватило, я тебе скажу — сил никаких… точно нож в поясницу воткнули и забыли вытащить! Боль резкая, глубокая. Наш-то фельдшер говорит: в город, мол, надо ехать, а как ехать, если сезон начался. Утки на озерах — черно! Я к бабке Дуне, — помнишь, нет? — у колодца домик стоял кривенький, сейчас его нет, развалился, раньше все к ней мимо больницы ходили…

Егор молча кивнул, хотя никакую бабку-знахарку не помнил.

— Ну вот, она пощупала меня и так и эдак, повздыхала, поохала и говорит, что, дескать, поможет мне город-то или нет, не знает, а на время она боль-то эту снимет. Натерла поясницу чем-то вонючим и закутала волчьей шкурой. — Усмехнувшись, Виктор покачал головой. — А через неделю меня снова на озере Диком-то и скрутило, да так, что я с топчана-то встать не мог. Накануне, собирая в камышах подбитых уток, промок сильно, вот, видимо, и разбудил боль. Лежу как колода, ни встать, ни повернуться. День пролежал, второй. Голодный. Вся спина точно в медвежьем капкане. А в конце дня, уже смеркаться стало, слышу шаги. И веришь, нет — аж в слезу бросило. Заходит вогул. Ростом невысокий, старик или молодой — непонятно. Назвался Кузьмой Анямовым. Об Анямовых я слыхал, это вроде как из наших — лозьвинских. Говорит, дескать, оленей искал отбившихся, да припозднился, решил переночевать. Думал, избушка-то совсем пустая. Разговорились. Он мне о своих печалях, я ему о своих. Вот он-то мне и посоветовал Петру Хозымову показать свою спину. Я тогда хоть черту был готов ее показать, лишь бы отпустило. Договорились, что он меня к этому Хозымову отвезет в обмен на ружье. Думаю, Бог с ним, с ружьем, да и как охотиться, если встать не могу. Короче говоря, через день этот Кузьма за мной на оленях приехал. Четыре быка нашу нарточку и по траве, и по мху, и по камням, как перышко, потащили. Однако думал — не доеду. Не дорога — пытка!

Виктор потянулся к бутылке. Наливал медленно, аккуратно, не проронив ни капельки.

— Ну, давай, Егорка, будем здоровы, — поднял он свою стопку и, чокнувшись, так же медленно как наливал, выпил. Закусили «сопливыми» грибами-бычками. Похрустели. Заели хлебом.

— Весь день ехали в сторону гор, — продолжил свой рассказ Виктор. — Ночевали в чуме брата Кузьмы — Кирилла. Это он, стало быть, оленей-то держал. Утром опять пытка на этой нарте. И так до следующего вечера. Как приехали к Хозымову, честно говоря, не помню. Кузьма всю дорогу меня каким-то странным чаем поил. Попью, боль немного спадет, в сон клонит, хоть и тряско лежать, а, видно, засыпал. Совсем смутно помню, как приехали, как чай пили, как старичок седенький меня осматривал, вертел да щупал у ярко горевшего чувала. Что потом было, совершенно не помню.

Проснулся утром, не поверишь, здоровей здорового! Что он там со мной делал, не знаю. Но никаких мазей, никаких отваров. Встал я с лежанки, повернулся вправо, влево, нагнулся слегка, потом сильнее — будто и в помине не было никакой боли в пояснице-то.

— Интересно! — Егор искренне удивился рассказу друга.

— Но это лишь причина, по которой я оказался у старика Хозымова. — Виктор понизил голос и снова оглянулся на занавешенный проем, ведущий в другую комнату. — Хотя знаешь, давай-ка пошли во двор, там и прохладнее, и просторнее, — загадочно добавил хозяин и, взяв со стола недопитую бутылку и обе стопки, первым поднялся и шагнул к дверям. Егору оставалось взять с собой закуску.

— Знаешь, то, что я тебе хочу рассказать, — опять с оглядкой проговорил Виктор, — не для Настюхиных ушей.

Он слегка захмелел, это чувствовалось по голосу, но мысли излагал четко. Они поставили с обеих сторон старой нарты березовые чурбаки и уселись как за стол. Длинная тень накрыла их вместе с обильным дворовым хламом. Грохоча цепью, встала бежевая Пальма — любимая собака хозяина — и с тем же грохотом улеглась у его ног. С огорода тянуло сырой землей, плесенью и свежим сеном. Отовсюду вяло зазвенели комары.

— Ну, давай, дружище, — Виктор снова взялся за бутылку. — Вышел я из хозымовской-то избы и ахнул. Вокруг низкие кряжистые кедры, а сразу за ними горы. Вот они, рукой подать — серые с оскалом, а в расселинах снег, что твой сахар. Место совершенно незнакомое. Чуть ниже избы, шагах в сорока, речка шумит. Меж двух елочек у летней печки женщина в сахе, длинном летнем халате чуть не до пят, суетится. Платок по-вогульски, вот эдак надвинула, — Виктор приставил ладони к вискам, наподобие шор у пугливых коней, — так что лица не видать. Ну, думаю, такая же старая, как и сам старик Хозымов. Однако гляжу, как она бегает то в избу, то к печке, то в берестяной чум, то к речушке, нет, думаю, не такая уж она и старая. Самого Ойки, то есть старика, не видно. Не видно и Кузьмы. Вот, думаю, здорово.

К полудню неожиданно старик появился, словно из-за кедра вышел. Вот тогда я его и рассмотрел повнимательнее. Невысокий, сухонький, чистенький, в глазах внимание и интерес, как у молодого.

Как, спрашивает, спина? Я отвечаю, мол, все нормально, не болит, спасибо тебе большое, пора домой собираться. Он щурится, как от солнца, морщится и странно хихикает себе под нос. Пойдем, говорит, чай пить. Заходим в избу, а столик уже накрыт. На нем не только чай, но и жареная рыба, соленая, вяленая, сливочное масло, ватрушки с брусникой, морошка в сахаре и еще Бог знает что. Короче говоря, наелся я до отвала. Откинулся на шкуры, лежу. А старик встал легко, он и ел-то — щипнул того, другого и все, — встал, то ли щурится, то ли улыбается и все так же хихикает, как давеча.

Когда я проснулся, был уже вечер. Поднимаюсь с лежанки, а стол опять накрыт, и еда другая. Теперь весь стол был заставлен длинными деревянными тарелками, в которых дымилось мясо — вареное, с косточками и хрящами. Огромные куски так манили, что я не выдержал и, не дожидаясь старика, принялся уплетать один кусок за другим. Стало темнеть, но спать я не хотел, поскольку выспался днем. Пришел старик и, продолжая щуриться, предложил мне спать в берестяном чуме. — Виктор встал, закурил и молча заходил по двору.

— Забрался я в тот чум-то, — продолжил он после минутной паузы, — уютно, чистенько, постель из оленьих шкур слоя в три-четыре — мягко, тепло. Улегся, опустил полог. Лежу. Сытый, выспавшийся, здоровый. — Виктор взял хлебный мякиш и стал его мять, выдавая небольшое волнение. — Совсем стемнело. Думаю о Настюхе. Соскучился. Мы тогда всего два месяца с ней прожили. Думаю о ней как о бабе. И вот тут в чум еще кто-то заходит. Шажки легкие, тихие, едва слышимые. Зашуршала одежда, потом мой полог качнулся, и вдруг этот кто-то — бух рядом со мной. Уткнулся головой мне под мышку и замер. Я лежу ни жив ни мертв. Конечно, сразу понял, что это та баба, ну, что днем крутилась то у печки, то на берегу. Я ни гугу, и она ни звука, ни движения.

Виктор опять потянулся к «Беломору», закурил, глубоко затянулся и, выпустив из себя сизую струю дыма, продолжил:

— Короче говоря, лежу весь в напряжении, аж вспотел. А она осторожно так кладет на меня руку, вроде как обнимает и что-то непонятное шепчет. Думаю, вот сейчас войдет старик Хозымов и будет конфуз. Как ему объяснишь, что она сама ко мне залезла. Весь мокрый, мышцы свело, лежу, боюсь пошевелиться. Время идет, надо что-то делать. Если, думаю, шевельнусь, она подумает, что я готов и… Главное, я лица-то ее не видел. Ни лица, ни ног, ни какого возраста. Я же так не могу. Мне если какая баба понравится, ну там лицом и чтобы телом, — Виктор развел в сторону руки и помял пальцами воздух, — короче говоря, только потом могу с ней переспать. А так, не видя, что перед тобой, не могу… — Он опять скосил глаза на дверь избы. — В общем, пролежали мы так, не шевелясь, с полчаса где-то. Потом слышу, как она вздохнула, осторожно убрала с меня свою руку и, пятясь, выбралась из-под полога-то. Зашуршала одеждой и неслышно вышла из чума.

— Да-а?! — в удивлении закрутил головой Егор.

— Слушай дальше, — тут же добавил Виктор. — Я тогда до самого утра так и не уснул. Искрутился, полпачки искурил. Думал, если еще раз придет — не выдержу. Что я, железный, что ли? До смерти бабы захотелось. Пусть, думаю, хоть какая на лицо, — мне с него воду, что ли, пить?

Утром выхожу, та баба опять у печи возится, хлеб печет. Зашел в избу, а там старик сидит, чай из блюдечка швыркает. Я присел напротив, а он на меня не глядит. Нашвыркался, блюдечко поставил на столик и спрашивает меня с упреком в голосе-то, мол, пошто не уважаю его. Я ему отвечаю, что, мол, как не уважаю, а сам думаю, видел все-таки старый, как баба-то ко мне в чум приходила. Тогда, говорит, пошто Евдокию не тронул, пошто мужем ей не был прошлой ночью. Мы ж, говорит, как договаривались-то, или забыл?! Я и обалдел. Вот, думаю, что. Сижу, ни есть, ни пить, да и смотреть на старика не решаюсь. Все, думаю, шутит старый-то… О каком договоре речь?! Ничего не помню, хоть убей! Так до вечера и ломал себе голову, все думал да сомневался, никак в толк взять не мог.

А как вечер настал, опять сомнения взяли. И сомнения, и страх, веришь, нет? Что за баба?! Вдруг какая уродина последняя, и никто с ней жить не хочет или не может. Тогда что да и как я с ней делать-то буду, если придет?! — Виктор говорить стал тише, рассеянно. — Стемнело. Я лежу весь натянутый, как трос через реку, боюсь пошевелиться, вслушиваюсь, что там, за берестяной перегородкой-то, делается. Долго так пролежал. Но прошлая-то ночь сказалась, постепенно расслабился и уснул.

Виктор опять закурил, поднялся с чурбака и заходил по двору. Потом подошел, сел прямо на нарту-стол и продолжил, глядя в проем между конюшней и сараем:

— Проснулся, когда она опять ткнулась головой мне под мышку и руку осторожно на грудь положила. И снова началось у нас молчаливое и неподвижное лежание. Веришь, нет, все во мне напряглось, штаны того и гляди лопнут, а сделать ничего не могу. Ну хоть бы издали взглянуть на нее — стара, молода ли?! С полчаса прошло, она опять, как в прошлый раз, вздохнула и вылезать начала. Вот тут-то я и не выдержал, точно леший в меня влез. Сам-то вроде и хочу, но боюсь и сомневаюсь, а он, этот леший-то во мне, как схватит ее да под себя… — закончил Виктор шепотом.

Шепотом же и продолжил:

— Много я баб, Егор, перепробовал на своем недолгом веку, и до армии, и после, а такого никогда не было. Вот и сейчас, будто сон какой рассказываю тебе. Что только она со мной не вытворяла, как только не вертелась, как не подставляла себя, но ничего бесстыдного не было, все вроде бы как у людей, да не все, и так, и не так! Как огнем то здесь, то там обожжет — не больно, даже щекотно — и тут же сладко остудит. Обовьет меня своим телом, где голова, где ноги — не понять, и снова опалит да остудит, опалит да остудит… И так, веришь, нет, до самого рассвета.

Виктор облизал сухие губы. Взял бутылку, но тут же опять поставил.

— А светать стало — точно растворилась. Я и опомниться-то не успел, а бабы нет — растаяла. И опять не разглядел, не ощупал, как хотел. Все точно в бреду каком, будто внутри взрыва побывал. Всего она меня выпила, высосала, выжала. А в башке и в теле такая услада, такой сироп, точно в самый первый раз все это испробовал. И веришь, нет, — Виктор быстро взглянул на дом, — с Настюхой моей… ни в какое сравнение.

Егор смотрел на друга, а память выдавала ему другое лицо — Ивана Паклина, отца Виктора. Иван-Праздник, или Пол-Ивана, как звали безногого инвалида взрослые, а они, ребята, — дядей Ваней. Он был душой пацанов. Его любили за простоту и веселость, озорство и порядочность. До обеда он всегда с ребятишками. Где свои, где чужие, не различал. Едва загремит его таратайка, мальчишки тут же срываются с места и летят к нему навстречу. Где детский смех, игры и забавы, там и дядя Ваня.

А вот после обеда дядя Ваня другой. Грустный, жесткий и пьяный. Когда напивался, громко ругался на все село. Материл власть, проклинал войну, стучал кулаками по своим культям и все плакал и плакал.

Таким и запомнился Егору дядя Ваня Паклин. Хорошо помнит и как однажды нашли дядю Ваню замерзшим под утро прямо у магазина. И как хоронили день спустя. Все село вышло тогда проводить его на местное кладбище. От самого маленького, кто едва ходить начал, до дряхлого старика — все шли за гробом, и все ревели. А впереди несли три его медали на подушечках и… таратайку — «ноги», как он часто ее называл. Егорке тогда шесть лет было.

Из девяти сыновей один лишь Виктор в него пошел. Такой же гибкий, стройный и кудрявый, как отец до войны, те же яркие и влажные серо-голубые глаза, сочные красивые губы. Озорная улыбка, прищур проказника и соблазнителя. А уж что вытворять начал, едва в силу юношескую вошел, что делать стал с женским полом, отцу и не снилось. Уже в восьмом классе Виктор такие фокусы выкидывал с девицами намного старше себя, что матери приходилось краснеть за сына. И краснеть, и гордиться, поскольку он действительно все больше и больше походил на отца.

Девочки Витьку, еще маленького, таскали везде с собой и, спрятавшись где-нибудь от взрослых, по очереди целовали его взасос. Он и сам удивлялся, почему девки так липнут к нему. Почему любая на все готова. Почему так прямо и ложатся… Откровенно их спрашивал, а они только смеялись да глаза ему закрывали, когда раздевались…

Мать Елена едва дождалась, когда повестка из военкомата пришла. Отправила служить и начала ждать. А когда пошел третий год службы, сама девку ему стала подыскивать. Все хотела ровню найти. Чтоб и лицом, и телом, и чтоб Виктор сердцем ее принял. Сколь деревень объехала, и все никак, а нечаянно на соседскую Настюху Плаксину глянула и ахнула — выросла пигалица, да в такую красавицу превратилась, что сама Елена тайком, как дочь, ее полюбила.

Обрадовалась Елена и давай к девке приставать ненавязчиво. Попросит подсобить в хозяйстве, потом на чай оставит и все про Виктора своего ей рассказывает да карточки подкладывает, мол, смотри, дева, какой герой скоро придет из армии. Девку-то вроде настроила, теперь сына надо было подготовить. И подготовила. Чуть не в первый же день после его возвращения привела в дом Настюху. Привела, показала, и все. С первого взгляда, кажется, и влюбился изголодавшийся мужик. Влюбился и… Не дала мать парню вволю нагуляться, сама же их свела да поженила. Виктор и опомниться не успел, как стал семейным.

Месяц с Настей прожили, а в конце июля Виктора отправили в Усть-Манью. Надо было отремонтировать местную контору, вернее, пристрой к ней изладить. Руки у Виктора были на месте, вот его и взяли в бригаду плотников.

Поселок был небольшой. Население — рыбаки да охотники. Там-то он и встретил необыкновенную вогулку. Женщина лет тридцати была удивительно красивой.

Виктор впервые увидел, как бесконечно черные, точно два уголька, глаза могут сыпать искрами. Глаза вогулки были удлиненными и по-восточному чуть раскосыми. Виктор замирал, когда женщина неожиданно поворачивалась, резко вскидывала голову, и — взлетали ресницы, распахивались глаза, и в него летел сноп искр!..

От таких взглядов Виктора каждый раз кидало в пот, а глаза резало, точно в них сыпанули песком.

Темное заостренное лицо женщины было необыкновенно живым. Вот только что оно было властным, ироничным и удивительно мудрым и вот уже стало мягким, по-детски беспомощным и стыдливым.

Вогулка мыла полы в местной конторе. Ее движения были быстрыми и ловкими. Уже на второй день парень не выдержал и попытался приударить за очаровательной вогулкой. Однако, как он к ней ни подкатывал, женщина была точно изо льда. Она даже перестала смотреть в его сторону. С Виктором такое случалось впервые. Так и не дождавшись взаимности, он пошел напролом. Подкараулив женщину в темных сенях, попытался обнять ее… Но едва к ней прикоснулся, едва его губы обхватили губы дикарки, как сзади кто-то нанес ему такой страшный удар, что он рухнул на пол, потеряв сознание.

Когда очнулся, не сразу понял, где он и что с ним… Вспомнив, потрогал голову — все нормально, ни раны, ни шишки, ни болевых ощущений. Хотя он точно помнил, что кто-то его сильно долбанул прямо здесь, в сенях, сзади. Виктор внимательно осмотрелся. Пространство было довольно-таки тесным, где двое-то едва-едва разойдутся, а как же тогда третий?!.. Но кто-то же напал на него! Не вогулка же!

Все бы ничего, но вот с того раза и заболела, заныла спина Виктора. Ударили по голове, а заболела спина! А через месяц так прихватило, что пришлось к бабке Дуне на прием идти.

Виктор все же разлил остатки водки, а пустую бутылку отнес под навес сарая. Вернулся, поднял свою стопку и потянулся с ней к Егору. Чокнулись. Выпили. Кхекнули оба враз, хрустнули малосолом.

— Сколь дней, а вернее, ночей таких прошло, не помню, — после длинной паузы продолжил Виктор, — только каждый раз было по-новому и раз от раза слаще… Я перестал чувствовать себя, собственный вес, размеры, не чувствовал земли, и вообще, жил ли?! Все происходило в какой-то невесомости, будто во сне. Между тем выпал первый снег. Растаял. Снова выпал.

И вот в очередной раз я проснулся и понял, что все — нет больше у меня сил. И представляешь, выхожу я из чума — ни старика Хозымова, ни Евдокии, словно их и не было. Вместо них снова Кузьма Анямов появился. Хихикает, глаза щурит. Собирайся, говорит, все, вылечился ты, парень, пора домой ехать. Я его спрашивать про старика да про бабу, а он все посмеивается да рожу морщит. Сначала говорил: забудь, мол, все, забудь, ничего и никого не было, ни старика, ни бабы. А потом и огорошил: ровнехонько, говорит, в мае у тебя еще один сын родится. Как, говорю, сын, да к тому же — еще? У меня вообще детей нет! А он щурится: первый, говорит, родится в апреле у Насти, а второй у Евдокии.

Виктор встал, прошел в один угол двора, что-то там поправил, вернулся, постоял, глядя куда-то в себя, потом сходил зачем-то в огород, там постоял, вернулся. Егор молчал. Он боялся пошевелиться, спугнуть откровения друга.

— Напоил меня Кузьма снова чем-то терпким и на нарту, — продолжил почти равнодушно Виктор. — Привез на озеро в ту же самую избушку. И опять ни дорогу я не запомнил, ни примет. Где был? Сколько? У кого?! — Виктор замолчал. Тяжело сел на свою чурку, с явным сожалением обвел взглядом пустой «стол», отщипнул крошку хлеба и забросил в рот.

— Ну а дальше?! — не выдержал Егор.

— А что дальше? Пришел домой, Настюха на шее повисла. Радуется, аж повизгивает от счастья. Уткнулась в ухо и шепчет, что тяжелой стала… Вот тут-то меня словно обухом… Стою, что твой столб, глазами моргаю, а в голове слова Кузьмы, мол, в апреле у Насти сын родится, а в мае у Евдокии… — Он надолго замолчал.

— Ну, так ты ее больше и не встретил?! — Егор буквально вырвал из задумчивости приятеля.

— Встретил, — в глазах Виктора снова появился свет.

— Ну? — заерзал Егор.

— И пацаненка своего узнал… вместе с матерью в прошлом году в той же Усть-Манье. Один он там белобрысый, кудрявый, весь в меня, и глаза мои!

Лицо Виктора засветилось такой теплотой и печальной радостью, что Егор решил не задавать больше вопросов, а просто понаблюдать за другом.

— А она… она оказалась… — Виктор низко опустил голову и крутил ею, словно отказывался верить. — Когда она обернулась, у меня ноги чуть не отнялись и язык отсох… Вот так, брат! — Виктор прокашлялся.

— Так это… та самая вогулка-то и оказалась?! — Егор аж привстал с чурбана.

Виктор лишь молча кивнул головой.

— Стою, смотрю то на нее, то на… сына! Хочу к ним шагнуть, а ноги не гнутся, точно кто их приклеил к земле. Да к тому же Евдокия палец к губам подносит, дескать, молчи, молчи и терпи. А когда они уходили, так, веришь, нет, медведем реветь хотелось, едва сдержался! Наизнанку выворачивало! Сердце хотелось вырвать да им отдать!..

После этого во дворе надолго повисла тишина. Виктор курил, сгорбившись, точно старичок, а Егор, как ни странно, сравнивал свою Машу с необыкновенно красивой вогулкой, которую усиленно пытался вообразить.

Потом Виктор подсел к Егору и вдруг торопливо зашептал:

— Вон там, в самом торце сеновала, под досками, старый сундук. В него я складывал всякие там игрушки, вещи, сладости, которые не портятся. Дошку туда положил. Я им с Лешкой одинаковые покупал. Ружье там ему, нож. Короче говоря, если со мной что-нибудь… ну вдруг… или еще что, так ты найди их, найди и передай все это мальцу, ну сыну моему, ты его сразу узнаешь.

— Да ты что, Виктор! — Егор аж руками замахал.

— Погоди ты, я же говорю «если что». Найдешь их в Усть-Манье. Если их там не будет, тогда в Няксимволе. — Виктор перевел дыхание и продолжил: — Тебе это сделать проще, чем кому-то из наших или местных. Я не хочу, чтобы Настюха узнала, — он опять посмотрел на дом. — За наших ребят я особенно не волнуюсь. Тут и бабки, и дед, отец Насти, еще в силе, да и здесь проще прожить, чем в тайге…

— Хорошо, Виктор! Сделаю, как ты сказал, — почти торжественно пообещал Егор. — А звать-то его как?

— Звать?! — переспросил Виктор. — Его пока никак не зовут.

— То есть?

— У вогулов имена после дают, лет с пяти-шести, когда в них вселяется душа одного из родственников-предков. Когда характер виден, какое поведение, ну и так далее.

— Во как! А если это, ну в батю твоего, дядю Ваню? — неожиданно выдал Егор.

— В батю? — Виктор задумался. Потом посветлел, залучился лицом чисто по-паклински: — Дай-то Бог! — И снова посерьезнел: — Ладно, давай собираться, завтра с самого утра выходим.

Виктор хоть и встал с чурбака споро, а мыслями так и остался там, в неблизкой Усть-Манье. Растревожил он себе сердце, растеребил память, разворошил сладкую боль… Поселилась в нем вогулка, глубоко засела в самом сердце таежная дикарка. Смотрит на Настюху, а видит Евдокию. Спать ложится с законной супружницей, а мысленно обнимает опять же черноглазую вогулку… И сама жизнь уже не в радость. Сохнет он тихо по Евдокии и пацаненку своему, ох как сохнет…

Прежде чем лечь, Виктор достал давно забытое, еще дедовское старое ружьецо и, зажав его в слесарных тисках, отмахнул половину ствола. Потом отпилил и приклад. Получился «кулацкий» обрез.

Вот этот обрез он и вручил утром Егору как персональное оружие. Кроме того, велел завернуть обрез в тряпицу и спрятать в пайву. Сам же взял свою двустволку шестнадцатого калибра. С тем и отправились.

Шли быстро, целеустремленно, не отвлекаясь на лесную живность, которая, как нарочно, так и лезла под ноги, мозолила глаза.

До Касьяновского болота, или, как его стали называть после недавнего пожара, Горелого, добрались к вечеру. Задолго до подхода к нему Виктор подал знак крайней осторожности и пошел первым, время от времени делая отмашку Егору следовать за ним. Скрытно выйдя на край болота, друзья залегли и начали осматриваться. Однако вокруг было тихо и спокойно. Пролежав до сумерек, ребята отошли далеко назад, выбрали подходящее место для отдыха и, не разводя огня, устроились на ночлег. Спали по очереди, тщательно маскируясь.

Утром продолжили осмотр болота. И лишь когда полностью убедились, что, кроме них, на болоте больше никого нет, решились на его обход.

— Вот здесь я потерял его следы, — Виктор не очень уверенно и как-то неопределенно развел руками, обозначая довольно обширное пространство радиусом метров в пятьдесят. — Как сквозь землю!.. — задумчиво добавил он и принялся обходить и оглядывать каждый валун.

Противоположный берег болота состоял из россыпи огромных валунов, самым маленьким из которых был камень в половину человеческого роста. Всю эту россыпь почти сплошь укрывал густой слой мха, с островками голубичника и багульника. Мужчины раз за разом обходили обозначенный Виктором участок, заглядывая в каждую трещину и в каждое углубление, пока Егор не запнулся и провалился в щель между разновысокими каменьями. Щель оказалась глубокой. Егор зажег спичку, вторую, третью, не веря глазам…

Низкое, довольно обширное и сухое пространство, в котором оказался Егор, напоминало подполье большого дома. Оно не позволяло встать в полный рост, зато простиралось достаточно далеко вглубь, причем в три стороны. Это была не пещера. Сверху громоздились плоскости камней, которые по какой-то причуде вошли в «замковое» соединение, образовав, таким образом, сводчатое перекрытие над просторной полостью.

— Ну, что там?! — нетерпеливо окликнули сверху.

— Бересты набери побольше, тут как у медведя в … — весело отозвался Егор.

Слегка пообвыкнув, Егор и без особого света рассмотрел обилие костей, разбросанных повсюду, точно на свалке. Преобладали кости крупных животных.

— Вот он где лося-то того доедал, — спустившись за Егором и засветив смоляную щепку, проговорил Виктор. — Ишь, тут и собачьи косточки, и козьи, — он поддевал носком сапога то одну, то другую костяную загогулину, продвигаясь в глубь загадочного убежища.

— Вот и костровище, — Виктор припал к обширной куче золы и положил на нее ладонь, — давненько здесь не топили. Погоди, погоди, а вот и постелька его. — Слева, на небольшом возвышении, желтела куча сухого камыша вперемешку с прелой травой.

Пока Виктор оглядывал закутки слева, Егор, сильно сгорбившись, прошел в правую, дальнюю часть подземелья. Дойдя до тупика, он увидел еще одно скопление костей.

— Иди сюда! — торопливо проговорил Егор, не отрываясь от увиденного.

— Ух, ты! — Виктор торопливо разжег еще одну крупную щепку и пристроил ее в небольшой расщелине над головой. — Да-а, это, Егор, человеческие! Смотри, череп-то будто как снесенный или отъеденный.

— Да как кость-то съешь, скорее снесенный. Ну-ка, ну-ка, подожди, подожди… — Виктор встал на колени, бесстрашно подкатил к себе изуродованный череп. — Точно, Егор, смотри, — он показал на небольшой овальный край в середине лобной части, — это след от жакана, во всяком случае, очень похоже.

— Слушай, — тихо, словно они стояли у «свежего» покойника, проговорил Егор, — я что-то не вижу второй ступни у него.

— Как не видишь?! — Виктор кинулся к ногам скелета. — Точно! Эт-то что за шутка?!

— Может, мыши или какой другой зверек утащил? — высказал предположение Егор, а у самого медленно зашевелились на затылке волосы. Опять чутье опередило сознание. «Фролка! Фролка! Это же Фролка!» — закричало, завопило, взорвалось в его голове.

— Это Фролка! — еле выговорил Егор. У него заломило затылок.

— Какой Фролка? — не понял Виктор, но потом надолго замолчал. Он с детства помнил, как его пугали неким Фролкой, который таскает маленьких непослушных детей и ест их в лесу.

— Но подожди, он ведь где-то лет двадцать как пропал, и о нем ни слуху ни духу не было. А скелет-то, посмотри, ему не больше года.

— И я о том же!

— Значит, он все это время где-то скрывался?! Невероятно!.. — рассуждал Виктор, разглядывая торец срезанной кости.

— И вернулся, выходит… не один! — дрожащим голосом произнес Егор.

— Что? — Виктор быстро повернулся к приятелю. — Не один, говоришь?! Значит, их пришло двое!.. Точно! Точно! Их пришло двое, но Фролка погиб, ему… дядя Боря башку-то и снес, вот в чем дело, а тот, второй, утащил его на себе вместе с лосем. Вот теперь все сходится! Вот теперь все правильно. А я-то думал, почему два следа туда и лишь один обратно. Значит, наш дядя Боря успел одного из них… Жаль, второго не положил. То ли не успел, то ли ему… что-то помешало? Значит, что-то помешало великому охотнику выстрелить еще раз.

— Он его как-то обманул, — вставил Егор.

— Может быть, может быть! Все может быть! Ладно, давай отсюда, из этой могилы, порассуждаем на свежем воздухе.

Выбравшись из логова, Виктор расстелил на удобном камне карту-двухкилометровку Горноуральского района вместе с прилегающими селами и деревеньками.

— Вот, смотри, — прижав карту ножом и двумя патронами, вытащенными из патронташа, начал Виктор. — Здесь, — он уперся желтым от курева пальцем между озером и горным кряжем, — дядю Борю!.. Здесь, — палец ткнулся в черные квадратики, — наша Лысая Сопка, где по весне пропала телка, так и не нашли ни рогов, ни копыт. Здесь, — он ткнул в деревню Пихтовую, — две собаки. Недалеко от Мостовой, где-то вот здесь, — Виктор поводил пальцем вокруг слияния двух речушек, — он одного охотника убил. А тут второго. Здесь, — палец скользнул дальше по ломаной поверхности карты, — опять собаки, телки, всякая мелочь. — Виктор все водил и водил пальцем по карте, тихо называя страшные последствия совершенных злодеяний только за последние два года. — Ну, что?! — жестко спросил он то ли себя, то ли приятеля.

— А знаешь, Виктор, — через длинную паузу произнес Егор, — в этом есть какая-то закономерность. Или мне кажется? Смотри, — Егор повторил путь, по которому только что прошелся приятель. — Вот, видишь, получается дуга, часть круга, сектор обстрела, как бы сказали военные.

— Ну и что? — не понял приятель.

— А то, что у этой части круга или дуги есть центр. Центр круга, из которого и проведена эта часть геометрической фигуры. Где-то здесь, — Егор стал шарить пальцем по бумаге, прикидывая примерный радиус гипотетической окружности, — скорее всего, вот здесь, — он уперся в зеленое пятно, окруженное оранжево-коричневатым цветом гор, — отсюда или примерно отсюда Он и делал свои радиальные вылазки.

— Слушай, ну у тебя и голова! Не зря столько учишься! — Виктор склонился к карте, разглядывая то место, которое показал Егор. — Знаешь, что это? Таинственная Золотая долина, дорогой мой. Священные вогульские места. С загадочно возникшим озером. Самое гиблое место во всем нашем районе.

Егор тоже склонился к карте и во все глаза рассматривал то место, куда только что упирался его палец.

— Да, брат! Это та самая долина, куда до сих пор боятся ходить не только охотники, но и сами вогулы.

Виктор будто вспомнил, что не курил с самого утра, и торопливо полез за папиросами.

— Красивая твоя версия по поводу радиальности… Однако я не думаю, что это чудовище будет преодолевать такие расстояния каждый раз, когда ему надо идти на «дело». Здесь, мне думается, все проще — эти места убийств и населенные пункты расположены по некой кривой, похожей на часть круга, как ты говоришь, с радиусом аж до самой долины. Тем не менее взглянуть на эту долину надо, — решительно, с внутренним напряжением проговорил Виктор. — Самому мне пока не довелось там побывать ни разу. — Он пристально посмотрел на приятеля какими-то незнакомыми глазами. — Сейчас мы как раз находимся между Колпаком и Зыряновским болотом, стало быть, день пути до перевала. Перевал в этом месте почти в тысячу метров. Но для таких здоровенных обалдуев, как мы с тобой, это семечки, а? Я прав?

— Слушай, — Егор весь подобрался, его обеспокоил настрой Виктора, который походил на приготовление к военным действиям, — если мы действительно туда пойдем, то мне необходимо тебе кое-что рассказать и показать.

— Я тебя слушаю, — проговорил Виктор, не поднимая глаз. Он закурил и стал аккуратно сворачивать свою дорожную карту.

— Это долгая песня, дружище.

— Ну, раз долгая, тогда пойдем сначала приготовим поесть, а уж потом… — Виктор поднялся и первым пошел в обход болота на место их ночной стоянки.

— И что ж ты молчал?! Почему раньше не говорил об этом?!.. — упрекнул Виктор. В ногах у него валялись три окурка — столько он успел выкурить за длинный и подробный рассказ Егора.

— Да я сам вот только что узнал от родителей, — немного виновато ответил Егор на упрек друга.

— Да-а-а! Ну и выдержка у твоей матери! Вот, значит, ты в кого, Егорка! — Виктор смотрел на него уже по-другому — с уважением и завистью.

— Мама говорит — в деда я, в деда Егора. И ростом, и характером, даже цветом волос… В детстве у меня волосы были рыжими, почти красными, как у деда. Баба Даша часто мне про него рассказывала.

— Ну, хорошо, а нож-то твоего деда где, с секретом?

— Со мной.

— Так доставай, посмотрим, что за тайны в нем нераскрываемые.

Егор полез в пайву и стал торопливо разворачивать толстенный сверток.

— Вот, — он протянул приятелю вогульский нож с длинной и несколько крупноватой ручкой.

— Ого! Вот это ножичек! — Виктор осторожно принял из рук Егора реликвию и стал с удовольствием и восхищением вертеть ее в руках. — Слушай! Я тебе скажу, что это не охотничий и не мастер-нож… это нож для какой-то другой цели. От стариков слышал, что и у вогулов, и у лесных самоедов ножей на поясе должно быть семь. И все они для различных целей. Есть, например, нож-лекарь или нож для любви, — продолжая вертеть старинную вещь, рассказывал Виктор.

— Это как понять — «для любви»?! — удивился Егор.

— А так, что и в любви, оказывается, нужен очень острый нож… Погоди, а в чем здесь секрет-то, не пойму? — Виктор чуть ли не на зуб пробовал ручку ножа.

— Правильно, секрет в ручке, вернее, в ее оттиске.

— Подожди, подожди, вот все эти углубления станут горами, а как бы вздутые жилы — реками, если отпечатать в глине, так, нет?

— Совершенно так.

— Хорошо, пока я ничего не понял, но, когда придем в долину, снова посмотрим, что и как.

— Давай.

Поначалу подъем на перевал давался с трудом. Кусты черничника и багульника сменялись глубокими и влажными мхами, в которых если одна нога при ходьбе утопала почти до паха, то другая, освободившись от веса тела, пробкой вылетала наверх, нарушая равновесие. Хождение по такой поверхности походило на замедленный бег с препятствиями, причем ноги приходилось выбрасывать вперед через стороны. Уже спустя полчаса тазобедренные суставы выламывались, горели огнем и просили отдыха. Однако вскоре, когда подъем пошел круче, мхи сменились огромными камнями, покрытыми серебристыми лишайниками. И опять сложность — надо было широко шагать, если не прыгать с одного валуна на другой. К тому же после утренней росы не все камни были сухими.

Егор в очередной раз удивлялся тому, как с высотой могучие, величественные кедры-красавцы становились карликами, и чем выше, тем уродливее. Пока не превращались в пышные, мохнатые ковры, из которых совершенно волшебно торчали огромные фиолетовые шишки, поблескивающие смолой, похожей на мед. Еще дальше располагались камни помельче. Угол подъема становился круче, напряженнее. Тем не менее идти было интереснее и вроде как легче. Интереснее же оттого, что сзади внизу поднималась земля, а впереди опускалось небо. Поднимались дали с реками и озерами, с малюсенькими черными избами, затерянными среди зеленого океана; широченно улыбался и манил горизонт, прибавлялось воздуха, очищалась душа.

Странно, но уходили, пропадали, растворялись, становились нелепыми и глупыми мысли о мести, злости, зависти. С высотой не хотелось врать, хвастаться перед нею, сквернословить. Потом, гораздо позже, Егор определит для себя это чувство как восхождение на вершину, восхождение к себе… идеальному.

— Ну, вот еще немного, и все прояснится, — так Виктор вслух уговаривал себя на последний рывок к вершине перевала.

Егор же не чувствовал ни усталости, ни боли в ногах, он мысленно представлял себе, рисовал эту долину, окруженную скалами, прорезанную рекой и ручьями. Он даже представлял озеро, вернее озерцо, случайно возникшее, а поэтому и не совсем гармоничное в этой горной долине. Короче говоря, он не ждал чего-то особенного и удивительного.

Но едва они вышли на середину перевала и заглянули по другую его сторону, как оба замерли на месте. Много повидал Виктор за свои неполные двадцать семь, но чтобы вот такое!.. И Егор успел побродить по горам, полазать по скалам, совершить восхождения, но и ему не доводилось видеть подобное явление природы.

Оба приятеля, не шелохнувшись, стояли и жадно поедали глазами, всем нутром, всей своей сущностью необыкновенную, дикую, волнующую и величественную красоту — распластавшуюся перед ними Золотую долину.

Сколько Егор ни читал, сколько ни слышал о самых удивительных и фантастических явлениях природы, все, вместе взятое, не шло ни в какое сравнение с тем, что он сейчас видел, что чувствовал в эти минуты и переживал. Именно здесь и сейчас необычайным образом он понял, зачем рожден, живет и должен жить дальше. Вот оно то, что когда-то дедушка Яков, стоя в пимах на скале у часовенки, пытался втолковать маленькому Егорке о красоте и суровости их маленькой родины. Теперь он видел, как может быть прекрасна его земля, видел и чувствовал ее суть, ее соль, ее сладость!

Открыв рты, друзья не могли оторваться от слепящего озера, до краев наполненного жидким… золотом! Это было невероятно! Озеро блистало, переливалось, лучилось, щедро разбрасывая свое несметное богатство по склонам гор, деревьям, скалам… Оно рябило, кипело, бурлило, пенилось живым золотом!

Мягкое, уставшее за день солнце, виновато краснея, оттого что покидало этот мир на целую ночь, приближалось к горной гряде, за которую ему предстояло уйти. Вот напоследок-то оно и решило превратить хотя бы на несколько минут озерную воду в золото, лес — в изумруд, а скалы — в серебро и платину.

Друзья продолжали стоять истуканами, не в силах произнести слово или шевельнуться. Они отдались сказочному очарованию, растворились в прекрасном, забыв обо всем на свете. Точно завороженные, боясь моргнуть, глубоко вздохнуть, — лишь бы не нарушить, не спугнуть это великолепное ослепительное чудо! Из глаз бежали слезы, и мужчины их не вытирали.

Прошла, скорее всего, вечность. Но вот золотое буйство начало слабеть, угасать. Пожух цвет. Озеро медленно и осторожно начало «переодеваться». Оно нехотя надевало на себя холодные оттенки отражающегося в нем неба, приобретая сначала бирюзовый, затем бледно-голубой и наконец глубокий синий цвет.

Коснувшись зубастой гряды, точно напоровшись на острые скалы, Великое Светило ранило себя. Кровь хлынула в долину из умирающего солнца. Заливая ущелья, камни, скалы, деревья, кусты, мхи — все, что было под ним, розовым, красным, бордовым. Оно будто напоминало, что все прекрасное на эемле рождается с кровью.

Через несколько мгновений солнечная кровь загустела, а когда светило исчезло, потемнела. Кроваво-красным цветом горели лишь вершины восточного хребта, в то время как вся долина быстро погружалась в тревожные фиолетовые сумерки. Почти черным стало озеро. Оно росло, ширилось, сливалось с фиолетовым цветом подножия гор, пока не заполнило всю долину ночью.

— Вот это да! — наконец выговорил Виктор. — Я такого никогда не видел!

Егор молчал. Он был настолько потрясен, что ему хотелось, как ребенку, плакать от умиления, счастья и… гордости.

— Ты что, Егор? — видя странное состояние друга, спросил Виктор.

Тот пожал плечами, потом, утерев слезы, кивнул в сторону озера:

— Здесь моя мама… родилась, — произнес он тихо.

— Вот это да! — у Виктора снова открылся рот.

— И бабушка похоронена, — добавил еще тише Егор.

Друзья постояли еще какое-то время молча, потом, не сговариваясь, так же молча начали спускаться в фиолетовый океан ночи. Ноги от долгого стояния слегка ломило, и страшно хотелось есть.

— О, чуешь, дымком потянуло? — нарушил молчание Виктор. — Стало быть, мы не одни в этой долине. Интересно, кто же еще здесь, а, Егор?

— Туристы, наверное, — продолжая думать о своем, не сразу ответил приятель.

— Ну уж, туристы! Хотя я встречал этих бродяг-бездельников повсюду. И что им дома не сидится? Шатаются в глуши, мерзнут, голодают и зачем?! — своим тихим беззлобным бурчанием Виктор пытался скрыть и голод, и легкую тревогу за предстоящую ночь в новом месте.

— Спускаемся до границы леса и ночуем, — добавил Виктор громче.— Костер не разводим. Пожуем сухарей, и баиньки. Место новое. — Он остановился и внимательно огляделся. — Что-то мне тревожно после такой красоты…

Однако ночь прошла на удивление тихо, теплая и спокойная. Друзья неплохо отоспались и были готовы к новым приключениям. Виктор развел почти бездымный костерок, на котором приготовил завтрак.

Выйдя на открытый участок, они остановились. Теперь долина предстала перед ними во всем своем утреннем блеске, и опять золотом. Осень сделала свое дело. Позолоченные березы и ивы горели таким огнем, что мужчины прищурились. А раскрасневшиеся осины и рябины добавляли жару в это осеннее пламя. Смелыми размашистыми мазками осень прошлась буквально по всему живому, что росло в долине, уделив особое внимание брусничным и голубичным полянам.

— Слушай, тут какой-то рай, честное слово! Слышал, как рябчики со всех сторон свистят?! А это! — Виктор потыкал носком сапога в довольно свежий лосиный след.

— Рай будет, когда дело сделаем, — философски заключил Егор, усиленно думая, что же дальше-то делать.

— Согласен, — посерьезнел Виктор. — Я думаю, надо к озеру спуститься да посмотреть на этих туристов. Смотри, как оно отсюда на глаз похоже, — неожиданно добавил он.

— Что?! — чуть не вскрикнул Егор. — Глаз? Ты сказал «глаз»? Какой глаз?! — он уставился на Виктора, словно тот сказал, по крайней мере, где находится сейчас Маша и что с ней.

— Ну, глаз, а что? Мне так показалось… Смотри — овал, а островок подковкой будто зрачок… Может, не совсем, но мне лично так кажется, — Виктор то ли оправдывался, то ли убеждал себя и друга.

— Слушай, чудило, ты молодец, что так увидел! — глаза Егора горели. — Ты представляешь, я, оказывается, знаю эту долину еще с одной стороны. — Егор вспомнил о папке под номером пять.

История приобретения этой папки оказалась и забавной, и странной, и какой-то горестной.

В прошлый свой приезд домой Егор совершенно случайно попал на день рождения к своему бывшему школьному товарищу. С Сашкой Терновским ни в школьные годы, ни после они особенно и не дружили, а тут как-то так получилось, что встретились, разговорились, и тот буквально затащил Егора на день рождения — то ли свой, то ли жены, то ли ребенка. Короче говоря, Егор оказался в гостях. Гостей было немало. Среди них — и Томка Белых, бывшая одноклассница и его первая школьная любовь.

Класса с пятого Егор неравнодушно поглядывал на белокурую, круглолицую и круглую отличницу с толстенной косой до пояса — Томочку Белых. Все свои мальчишеские подвиги в драках и достижения на уроках физкультуры Егорка тайно посвящал ей — тихой и скромной отличнице. Так, в скрытых воздыханиях, прошел год.

А в начале следующего учебного года к ним в класс пришел новенький — Валерка Виктюков. С Егором они были одного роста и чем-то внешне схожи, даже одеты были одинаково, поскольку их матери работали вместе и вместе покупали сыновьям одно и то же. Валерку посадили за одну парту с Егором. И они начали дружить. Но тут вмешалась — любовь. Валерка первым неожиданно признался Егору, что ему нравится Томка Белых и он решил за ней поухаживать. Начавшейся дружбе пришел конец. Они даже подрались перед всем классом и, конечно, перед самой виновницей драки. Егор победил, но девочка отдала предпочтение побежденному. С того времени Валерка с Томкой не расставались. Рука за руку они прошли до конца школьной учебы.

А через год после школы Валерий ушел служить в армию. Тамара стала ждать. И все бы хорошо, но… перед самой демобилизацией он погиб в ГДР.

Егора потрясла смерть школьного друга, но не менее потрясло скороспелое замужество Тамары. Девушка выскочила замуж через три месяца, после того как Валерки не стало. Кроме того, мужем Томки оказался их бывший учитель истории — маленький, веснушчатый Виктор Иванович, по прозвищу Рыжий. Этого от Томки Белых никто не ожидал.

И вот теперь здесь, на дне рождения, он сидит напротив Томки и выжидает момент, чтобы уйти по-тихому или пересесть, лишь бы не видеть ее. А она, напротив, как ему казалось, буквально не спускала с него глаз. Смотрела с вызовом, откровенно и бесстыже. Звала и соблазняла.

Выпив и слегка захмелев, Егор начал осторожно подглядывать за Томкой. Он заметил в ней значительные перемены. Чего греха таить, Томка действительно изменилась, стала гораздо красивее и привлекательнее. Налилась некой опасной зрелостью, выглядела сочной и сладкой. Ее кожа была нежной и чистой, тело, как взбитые сливки, казалось в меру пышным и упругим. Каждое движение было кокетливым и манящим. Даже когда Томка тянулась за чем-нибудь из еды, Егору казалось, что она тянется к нему и вот-вот коснется, обовьет рукой, тесно прижмет, обожжет телом. Она еще только цепляла на вилку закуску, а ее яркий рот уже открывался, кончик розового языка трепетно пробегал по губам, отчего у Егора по спине табуном неслись мурашки. А когда подносила к губам рюмку, то непременно бросала кроткий взгляд на Егора. Он напрягался, точно перед ударом. Томка пила вино, а Егор чувствовал на своих губах ее губы, чувствовал, что это его она пьет.

Просидев, как Егору показалось, вполне достаточно, он засобирался.

— Ты меня не проводишь? — Тамара смотрела невинно и обезоруживающе.

— Да нет проблем, пошли, — как можно равнодушнее ответил Егор и вдруг услышал, как сильно застучало в груди.

Они шли медленно. Со стороны казалось, что гуляют влюбленные. Егор никуда не спешил. Ему неожиданно стало легко и даже весело.

— Ты зря меня презираешь, Егор, — после долгого молчания проговорила Тамара.

— Ты о чем?

— Валерий был хорошим, даже очень хорошим… Но у нас бы ничего с ним не получилось. Он был бесконечно добрым. Ему нужна была совсем другая девушка. Я это чувствовала. Чувствовала, но все шло по инерции, самотеком. По инерции с шестого класса… Я честно ждала его из армии, ждала и боялась. Думала, вот вернется, и мы поговорим начистоту.

— Это как понять?

Тамара неожиданно взяла Егора за руку и остановилась.

— А ты почему за меня не боролся?

— Как это «не боролся»?! Боролся и даже победил, — улыбнулся в темноте Егор.

— Да я не об этом. Я же тебе нравилась!

— Валерка был моим другом. Да и у вас все вроде…

— «Вроде», — передразнила Тамара, — все вы так, чуть что — в кусты. Когда Ленка, Валеркина сестра, прибежала вот с такими глазами!.. Все горевали, жалели Валерку. Да, конечно, все мы под смертью ходим, но обо мне ни один не подумал… А я тогда, веришь, нет, будто на десять лет постарела. В двадцать стала вдовой. Детство на сто лет назад отлетело.

Томка тяжело дышала. Егор не перебивал, чувствовал, что ей надо выговориться, снять с себя тяжесть того времени, развеять недопонимание, вернуть к себе уважение.

— Вот тогда я испытала одиночество! Да такое, точно лежала в гробу рядом с ним. А вы, вы все упивались горестью и жалостью к… себе. Да! — Тамара даже негромко крикнула. — Жалостью и какой-то внутренней радостью, что сами-то живы и что у вас-то жизнь продолжается, а Валерию просто не повезло. Кто из вас подошел ко мне, кто сказал доброе слово, кто пожалел?!

Томка говорила резко, нервно, хлестко. Она выбрасывала из себя слова, точно вышвыривала старые, давно залежавшиеся, истлевшие, никому больше не нужные вещи…

— И ты, умник и счастливчик, погоревал над бывшим другом и умыл руки. А я осталась, и хоть вой. И только один Виктор… Иванович понял мое состояние, понял и помог.

— И получил вознаграждение, — не удержался Егор.

— Да какое я вознаграждение! Я же самая обыкновенная баба. Баба, — она широко повела рукой, — которых сколь хош, хоть лопатой греби. Валерий был идеалистом, он во мне видел нечто… пылинки сдувал… стихи посвящал! Не понимая, что я просто баба, которой нужен мужик, семья, дети, наконец… А он в облака меня все звал, прикоснуться боялся, не то что обнять… А Виктор хоть и учитель, а настоящий мужик. С ним просто и надежно. Да, смешной, да, неуклюжий, а ради меня и наших девочек на все пойдет и все отдаст. Но…

Томка надолго замолчала. А Егор не решался нарушить наступившую тишину.

— Ложусь с ним в постель, а сама представляю, будто с Валеркой, или с тобой, или еще с кем-нибудь… А что прикажешь делать? Все у меня наперекосяк. Терплю и мечтаю, терплю и чего-то жду. Живу с ним, рожаю детей, хотя совершенно его не люблю. Мне тошно от его веснушек — они везде, по всему его телу. Тошно от его ласк, нежностей, мокрого рта, липких рук, обожания, жертвенности… А я молодая, мне всего-то ничего! И безумно хочется любить! Любить смертельно, отчаянно, безрассудно!.. Да, хочется, и не смей надо мной смеяться!

— Да я и не смеюсь. Мне казалось, что ты… вполне… счастлива.

— Как же, как же!..

— Нет, правда. Ты стала такой… яркой, привлекательной, красивой, наконец, — немного смущаясь, проговорил Егор.

— Яркой! Это как раз оттого, что любить хочется. Вижу интересного мужика, ну чтоб все при нем было, и аж озноб по телу. — Томка вплотную придвинулась к Егору. — Ладно, слушай, ужасно выпить хочется. Еще у Терновских хотела надраться, да ты со своим высоконравственным видом не дал. Поднимемся ко мне, у меня есть бутылка портвейна семьдесят второго? — жарко зашептала она в лицо бывшего одноклассника.

— Ну зачем? У меня с собой, — Егор стал осторожно доставать из глубокого кармана плаща начатую бутылку кагора, — студенческая, знаешь ли, привычка делать заначку на утро после попойки.

— Ух, какой ты предусмотрительный. Ты всегда был таким, таким и остался. Все-то у тебя заранее продумано, расписано, запланировано.

Томка запрокинула голову и довольно ловко стала пить прямо из горлышка.

— Обожаю это церковное вино! — проговорила она, немного запыхавшись, и через паузу снова запрокинула голову, став похожей на горниста, играющего, судя по позднему времени, «отбой».

— Значит, боишься ко мне подняться? — захмелевшая Томка кивнула на пятиэтажку через дорогу.

— Вы здесь живете? — отреагировал Егор, слегка нажав на «вы».

— Не бойся, дома никого. Виктор сегодня в ночную, девочки у мамы. Пошли.

Егор поднимался по ступенькам со смешанными чувствами. Мысли прыгали от Валерки к историку и обратно. Прыгало сердце, то сладко сжимаясь, то трезвя голову.

Закрыв за собой дверь, Томка не спешила зажигать свет. Она прижалась к Егору, просунула под плащ руки и взяла их в замок, обхватив его за талию.

— Попался!

Томка сбрасывала с себя одежду, словно та горела и жгла ей тело, кофточка, платье, чулки, лифчик улетали куда-то в темноту комнаты.

— Я устала, устала ждать!.. — жарко шептала она, выдыхая винный перегар, — хоть разочек, один разочек побыть счастливой…

Звонок в дверь был настолько оглушительным, что у Егора от неожиданности и страха остановилось сердце. Он несколько секунд сидел на полу и соображал, что же произошло. Томка тоже замерла в недоумении. Второй звонок расколол квартиру, дом, ее голову.

— Быстро одевайся! — подпрыгнув, зашипела Томка.

Едва, путаясь в штанинах, рукавах, пуговицах, Егор оделся, как Томка, успев накинуть халатик, впихнула его в какую-то узкую дверь. В полной темноте Егор сделал шаг, второй, что-то задел плечом, и на него обрушился водопад книг, бумаг, папок, рулонов…

Через полминуты дверь за спиной Егора вновь открылась. Он обернулся, ожидая худшего. В узком проеме стояла низенькая, но весьма дородная дама — Томкина мать.

— Это что?! — спросила она.

Егор посмотрел на папку, которую держал в руках, и ответил точно на вопрос:

— Папка под номером… пять, сударыня.

— Я спрашиваю, кто это?! — повернувшись уже к дочери, на сей раз по существу задала вопрос дама.

— Это Егор, ты должна помнить, мы в одном классе учились, — как на уроке, торопливо и четко ответила Тамара.

— И что он делает в кладовке в половине двенадцатого ночи у замужней женщины?! — не сбавляя накала, продолжила допрос Томкина мать.

— Как что? — дочь сильно походила на мать. — Искал папку под номером… пять!

— Нашел? — она снова повернулась к дочери, но ответил Егор.

— Нашел! — и помахал своей нежданной находкой.

— Тогда почему он все еще здесь?

Так в руках Егора оказалась некая толстенная папка под номером пять, с которой ему пришлось отправиться домой.

Дома папка пролежала до его отъезда. А в поезде, когда он начал разбирать дорожную сумку, вместе с вещами, перестиранными и аккуратно уложенными матерью, банками с вареньем, грибами, кедровыми орехами, непременной стряпней и другими продуктами обнаружил все ту же папку под номером пять. Видимо, мать сочла, что это его учебные материалы…

Егор повертел папку в руках и, поскольку времени было более чем достаточно, — открыл. Содержание папки было необычным: пожелтевшие газетные и журнальные вырезки, рукописные листы, примитивные и очень качественные схемы и карты, фотографии неких людей, горных хребтов и многое другое.

Взяв первый попавшийся лист рукописи, Егор больше уже не отрывался. Он читал все подряд. Когда наступила ночь и в вагоне выключили свет, Егор перешел в коридор, где тускло горели дежурные лампы, и продолжил изучение папки. Закончил уже под утро, когда поезд подходил к Свердловску.

— Слушай, как же я мог забыть про эту папку-то?!

— Ты о чем? — не понял Виктор.

— Честное слово, это какое-то затмение! — продолжал сокрушаться Егор. — Забыть о папке номер пять!

— Ну и что? — торопил приятель. — Что ты тянешь козу за хвост?

— Понимаешь, прошлой осенью мне… э-э… случайно попала в руки папка с архивными материалами некоей, можно сказать, инициативной группы краеведов-энтузиастов.

— Ну?

— А вот тебе и ну! В этой папке, я только сейчас допер, были собраны материалы именно по этой долине. Дома, когда мать рассказывала про озеро, еще тогда у меня возникло смутное ощущение, что я уже где-то что-то то ли слышал, то ли читал. Но когда ты сказал «глаз», меня как током ударило. Там, в этой папке, несколько раз упоминается про некий «глаз рыси», который в других документах называется «кошачьим глазом», что, собственно, одно и то же.

— Ну?!

— Я тогда читал все подряд. Оказывается, это удивительное место. Долина очень странная и нетипичная. Это отмечали и отец с матерью. Они рассказывали про одну слепую старушку-вогулку, так у меня волосы вставали дыбом. Но об этом как-нибудь в другой раз.

Конечно, факты, изложенные в папке, грешат противоречиями, а многие записи сделаны со слов якобы очевидцев или по слухам. Ты же понимаешь… Однако есть и весьма любопытные сведения более раннего периода.

Так, например, некий исследователь Северного Урала утверждал, что происхождение долины вызвано падением гигантского метеорита, гораздо более древнего и крупного, чем Тунгусский, а не в результате тектонического процесса, как возникли все остальные хребты и долины. Отсюда в долине весь мыслимый и немыслимый набор аномалий, атипичных явлений и прочего, прочего, прочего. Но наука не знает таких фактов, вернее, не располагает подобными сведениями, во всяком случае, я не слышал.

Почти в каждом документе упоминается о золоте, однако, кто бы и сколько бы его ни находил, оно, как правило, так и остается в долине. Вынести его из долины мало кому удавалось, причем в самых незначительных объемах.

Кроме того, в материалах упоминается, что эта долина священна. В ней долгое время то ли находится, то ли находился главный вогульский идол — чуть ли не сама «Золотая Баба». И вокруг нее были собраны все сокровища вогулов. А вершины скал, которые окружают долину, — это стража, глаза и уши «Бабы» и всего того, что находится здесь.

Странно и то, что в долине никогда не селились сами вогулы. Лишь избранные, то есть смотрители сокровищ, могли там находиться. А все, кто селился, рано или поздно обязательно погибали. От последнего прииска, который там был, в живых остались лишь моя мать да тетя Валя — она сейчас живет где-то на Севере.

— А в связи с чем этот «глаз рыси» упоминается-то в твоей папке? — Виктор пожал плечами.

— Точно не помню… но кажется, что якобы именно в зрачке этого глаза и хранятся сокровища главного вогульского идола. Но это предположение. Поскольку данные сведения изложены со слов какого-то то ли бродяги, то ли полусумасшедшего.

— Ничего себе сведения, — Виктор полез за папиросой.

— Да, вот еще… —Егор усиленно вспоминал давно прочитанное, — там еще говорится о каких-то червях, нет, «путями червей» — вот так, кажется. Это одно, а второе, — Егор сделал паузу, после чего не очень уверенно добавил: — «Глаз рыси» якобы ночью светится.

— Слушай, ну ты вообще! Сам-то ты веришь в то, что там написано?

— Ты знаешь, и да, и нет. Я полагаю, что это все из области аллегорий. У вогулов вся культура на мифах держится, впрочем, как и у нас. А язык мифов — сплошные метафоры да аллегории. Ты и сам это знаешь.

— Да где там… Ну ладно, тогда что же означает этот глаз? — в раздумье произнес Виктор. — Не это же озеро, — он кивнул вниз. — Тем более что оно похоже на человеческий глаз.

— Да о чем ты, этому озеру и тридцати-то нет, а речь идет о дремучей старине.

— Постой, а не связаны ли те огромные следы с этой долиной и тем более со светящимся глазом, а?

— А в чем связь?

— Пока не знаю. Это только предположение. Ну-ка, давай посмотрим на долину через нож твоего деда.

— Это как? — не понял Егор.

— Давай-ка его сюда.

Егор достал нож и протянул его Виктору, а сам сходил к ближайшему ручью и принес глины.

— Ну-ка, ну-ка, что же там такое на оттиске? — Виктор, смочив ручку ножа, аккуратно прокатил ее по глиняной лепешке. — Ну, и что мы видим? — он присел к камню, на котором лежала теперь маленькая копия долины, и принялся ее изучать, время от времени поглядывая на оригинал.

— Смотри-ка, здорово излажено, сходство отменное. Но, — он сдвинул брови, — чего-то все же не хватает.

— Как не хватает? — удивился Егор.

— Понимаешь, это как одежда, как верхняя одежда, под которой должно быть главное — тело. Вот этого тела здесь и не видно. Не знаю, может, я не так объясняю, но мне кажется, что здесь нет какой-то основы.

— Ты хочешь сказать, что если вырубить весь лес, осушить реки и болота, тогда появится тело?

— Почти так, — бесстрастно согласился Виктор.

— Ну, знаешь ли! — слегка возмутился Егор.

— А что ты горячишься, это ты студент ученый, а не я. Я что, я в деревне живу, умных книг не читаю.

— Да ладно тебе.

— Слушай, Егор, а может, у ножа ножны были. Не эти деревянные, а другие и тоже с рельефом, а?

— Не знаю. Вот таким мне его дали, и никаких пояснений.

— Ну ладно, есть еще одна мысль, правда, очень сомнительная.

— Ну?!

— Давай-ка мы нож на ночь замочим.

— Зачем? — искренне удивился Егор необычному предложению приятеля.

— А я и сам не знаю. Утро вечера мудренее. А пока давай к озеру все ж сходим и посмотрим на странных бродяг-туристов. — Виктор быстро срезал кору с корявой березки и изладил неглубокий короб. Набрав воды, он опустил в нее рукоятку ножа. Затем придавил ее плоским камнем и, положив под валун, накрыл сверху мхом.

— Пошли.

Они спускались осторожно, крадучись преодолевали открытые участки, медленно приближаясь к берегу озера.

То, что они увидели, и озадачило, и разочаровало, и успокоило их. Четверо обросших мужиков без особого энтузиазма копали землю, кайля ее деревянными колами и черпая лопатами. Двое копали, двое других бросали грунт на примитивный желоб и поливали его водой, с минуту вглядывались в результат и снова принимались копать.

— Что-то не то и не так они делают, — шепотом прокомментировал Егор действия странных старателей. — Если ищут золото, то… либо крупные самородки, либо чистую жилу.

— Да хрен с ними, — так же шепотом ответил Виктор. — Давай-ка сначала обойдем озеро, а потом поднимемся во-о-он на ту скалу, — он показал на скальное нагромождение с восточной стороны озера.

Скрытный обход озера неожиданно занял почти весь день. К скалам вышли лишь к вечеру.

При подходе к их подножию у Егора неожиданно возникло ощущение, что рядом с ними находится еще кто-то. Некто шел то справа, то слева, но большей частью следом. Лишь перед самыми скалами Егор не выдержал:

— Слушай, Виктор, ты ничего не заметил?

— Ты о чем?

— Мне кажется, что за нами кто-то следит.

— А, ты об этом. Да, есть такое дело, только не пойму кто. Сначала на росомаху грешил, это у нее такой липкий взгляд, но так долго она не может идти за человеком. Эта тварь сейчас сытая. Медведь давно бы себя выдал. Остается волк или человек.

— Как волк?! — Егор аж вздрогнул.

— А так. Если это его территория, он не отстанет, пока не убедится в наших намерениях. Но я думаю, что это человек. А вот кто, скоро выяснится. — Виктор был спокоен, говорил ровно, без волнения.

Зато Егора забила мелкая дрожь. Он завертелся, заоглядывался и хотел уже было вытащить из пайвы свой обрез, но Виктор его остановил.

— Не суетись. Отстань шагов на двадцать и ничего не предпринимай без моей команды. — Виктор снял с плеча ружье и шагнул в скальные разломы.

На самом деле он давно почувствовал, что они попали под чье-то наблюдение. Наблюдение велось настолько осторожно и незаметно, что поначалу Виктор не обращал на него никакого внимания, поскольку был уверен, что это зверь. Но время шло, и стало очевидно, что это все же человек.

Это озадачило Виктора. Он весь собрался. Попытался несколько раз спровоцировать наблюдателя, менял направление пути, выходил на неудобные места, с которых тот мог бы открыться, но все было напрасно. Наблюдатель удивительно искусно маскировался, не выдавал себя ни звуком, ни запахом. Виктор голову сломал в предположениях.

Зайдя в обширный скальный разлом, который своим видом напоминал миниатюрное ущелье, друзья тем самым спровоцировали невидимого наблюдателя. Теперь тому предстояло каким-то образом показаться, проявить себя, выказать причину столь длительного преследования. Так оно и случилось. Перед самым выходом из ущелья в его клинообразном проеме неожиданно возникла очень необычная человеческая фигура.

Егор замер на месте. У него перехватило дыхание и подкосились ноги, когда он увидел, что за создание перегородило им путь. «Это же… неужели… «снежный человек»?!» — застучало в висках Егора, и ужас окончательно сковал его тело.

В скальном проеме в позе полной готовности к прыжку стоял странного вида человек. Его мускулистый торс, широкие покатые плечи и длинные, с огромными ладонями руки были напряжены. Весь его вид говорил о готовности к поединку. Однако он не торопился нападать, чего-то выжидал.

Егор во все глаза смотрел на огромного молодого, судя по пушку на скулах и верхней губе, парня. Поражали рост и развитость его тела. Маленькая голова с копной длинных, до плеч волос выглядела несуразной и чужой. Неестественными казались и оскал, и горящие ненавистью желтые глаза.

Виктор похолодел. Он стоял не шелохнувшись, чувствуя, как холодный пот скатывается по позвоночнику к пояснице, как взмокли руки, лоб, затылок. Он никак не предполагал, что вот так неожиданно встретится с тем, кого, в общем-то, и искал. Искал, но встретил в полной неготовности. Он не решался пошевелиться, поскольку не делал никаких движений и противник. Время шло. Неизвестно, сколько бы еще все трое простояли в таком положении, если бы Егор не обратил внимания, что «дикарь», как он все же назвал незнакомца, не сводит глаз с ружья Виктора.

— Брось ружье, — тихо сказал Егор в спину приятелю. Но, видя, что Виктор не реагирует, добавил громче: — Я говорю, брось ружье, он на него смотрит. Брось в его сторону и отойди назад.

На этот раз Виктор услышал и сообразил, о чем речь. Ведь действительно, этот полузверь ненавидит людей с ружьями. Как можно равнодушнее, словно обыкновенную палку, Виктор отбросил от себя ружье и сделал шаг назад, затем другой, третий, пока не поравнялся с Егором.

Когда ружье глухо громыхнуло о камни, напряжение у «полузверя» заметно спало. Он дождался, когда Виктор отошел подальше, лишь после этого одним прыжком оказался возле ружья. Взял его как-то странно — за торец приклада — и, воткнув ружье стволом в землю, легко надавил на него сбоку ногой, обутой в меховой чулок. Ствол слегка пискнул и стал сгибаться. После этого парень взял его поперек и без особых усилий перегнул через колено на еще больший угол. Далее согнул его в уже известную загогулину, и ружье перестало походить на себя. Егор не отрывал восторженных глаз от демонстрации незаурядной силищи. Вздувшиеся мускулы «монстра», красиво переливаясь, отражали мощь и ловкость. Нетрудно было представить, с какой легкостью он расправился бы с ними, прими такое решение.

Егор вздрогнул, когда молодой гигант шарахнул скрюченное ружье о камень. Искры и щепки сыпанули в разные стороны. Лесной житель еще понаблюдал за людьми, потом повернулся и в мгновение исчез с их глаз, точно его и не было.

Виктор опустился прямо на то место, где стоял. Он привалился спиной к скале и вялыми, усталыми движениями, точно весь день безотрывно копал яму в огороде, стал доставать из кармана папиросы. Сполз вдоль противоположной каменной стены и Егор. Не хотелось ни говорить, ни думать. На душе было противно и мерзко.

— Да, нам сказочно повезло, Егорша, — наконец проговорил Виктор после второй затяжки.

Оживал и Егор, размышляя: «А что, собственно, произошло? Ну, встретили мы этого дикаря, ну, ружья лишились, немного трухнули, но ведь живы и здоровы. А каков парень! Ему бы в спорт, готовый чемпион в десятиборье! И одежка на нем странная, что-то похожее на комбез, снятый до пояса».

— Неужели это он дядю Борю… и стольких людей? — вслух проговорил Егор.

— Не-ет, его так просто не взять! Надо думать.

— Слушай, а может, и в самом деле это он Машу на реке подобрал?! — встрепенулся Егор.

— Вполне, — почти равнодушно ответил Виктор.

В расселине стемнело. Наступил теплый, тихий вечер, плавно перетекший в ночь. Ребята шли, уже не прячась. Да и от кого теперь таиться, если их так легко выследил молодой дикарь, из-за которого, собственно, они и пришли в эту долину, да еще, возможно, узнать о судьбе Маши.

Чтобы покороче обойти скальные развалины, Виктор начал забирать выше. Через некоторое время они вышли на открытый участок северного склона, с которого открывалась полная панорама долины. Черная и глубокая, как бездна, она лежала внизу под ними. Долина покоилась внутри гигантской короны с бледно мерцающими зубцами. Этот фантастический вид неожиданно взволновал Егора. Ему еще никогда не приходилось видеть горы ночью. Грандиозность и необычность зрелища заключались в том, что в темноте поменялся масштаб, пропали объемы предметов, расстояние до них, они стали условными, слились в общую черную массу, приобрели таинственность, сказочность, фантастичность…

— Виктор, смотри! — неожиданно вскрикнул Егор.

И во второй раз за день по его телу пробежал озноб. Он не верил глазам. Тер их, щипал себя за разные места и… отказывался верить.

— Ух, ты! Мать моя женщина! — в свою очередь отреагировал Виктор. — Слушай, но ведь это… нет, это невозможно! — он, как и Егор, тер глаза, крутил головой….

В самом центре черной бездны, которая днем была золотой, едва заметно светился огромный кошачий глаз! Светился желто-зеленым цветом. Посередине его перечеркивал узкий черный зрачок.

Егора трясло. Виктор достал папиросу, но тут же забыл про нее.

— Мистика! — через силу проговорил Егор, чтобы сбросить наваждение.

— Да-а-а, если бы не собственными глазами… ни за что не поверил бы…

Между тем «глаз» стал бледнеть, затухать и вскоре совсем исчез, словно кто-то выключил его искусственную подсветку.

Друзья еще какое-то время стояли в прежних позах, каждый по-своему переживая виденное.

— Н-не уйду отсюда, пока не узнаю, что это было, — неожиданно заявил Виктор.

— Да хоть всю жизнь здесь проживи, не узнаешь, — отчего-то злясь, ответил ему Егор.

Он действительно обозлился на это природное явление. Обозлился на парня-дикаря, который серьезно пощекотал им нервы. Обозлился на то, что мало знает, что плохо учился, раз оказался столь неготовым к таким вот неожиданностям. Злился и на то, что прошло уже больше месяца, а о Маше ничего…

— Слушай, Егорша, а может, это гнилушки какие или вогульское добро так светилось, а?

— Что?

— Я говорю, может, это их золото или что там у них за сокровища какие так светились?

— Не знаю, не знаю, — задумчиво проговорил Егор.

Утром они проснулись хмурыми и молчаливыми. Но, напившись горячего чаю, немного отошли. Виктор со вкусом выкурил папиросу и лишь после этого деловито взялся за нож, который всю ночь отмокал в берестяном коробе.

— Ну-ка, ну-ка, что мы имеем. — Он повертел нож в руках, осторожно постучал им по краю пайвы и неожиданно для Егора медленно стянул верхний слой ручки.

У Егора округлились глаза. Верхний слой оказался вроде втулки, а за ним возник новый, другой и тоже весь испещренный, но на этот раз с рельефным рисунком на поверхности.

— Вот это да! — вырвалось у Егора.

— Щас посмотрим, что здесь изображено, — деловито проговорил Виктор и, смочив ручку ножа, ставшую тоньше бересты, прокрутил ее на второй глиняной лепешке. — Так, а теперь сравним. — Но прежде он, как обычно при скрытом волнении, полез за папиросами.

— Та-а-ак, вот это, по всей видимости, границы долины, это — река, а вот это — круглое озеро со скалистым островом, — он ткнул пальцем почти в середину.

— Но подожди, — встрял Егор, — мы не видели это озеро сверху. Ни вчера, ни позавчера. А его…

— Егор, — прервал его Виктор, — смотри-ка, остров-то ничего тебе не напоминает?

Егор склонился еще ниже к глиняному оттиску и внимательнее посмотрел на утопленный кругляшок, перечеркнутый вздыбленной гребенкой предполагаемых скал.

— Точно, Виктор, это он, глаз кошачий или рысий! — заявил он взволнованно.

— Да-а-а, похоже! Так, теперь, где это находится?

— Давай совместим оба оттиска, — торопливо предложил Егор.

— Точно! — Виктор спохватился и вновь затянулся забытой папиросой. — Ну-ка, ну-ка, ну-ка, — сравнивал он две лепешки, после того как втоптал в сырую землю окурок. — Ты смотри, а ведь мы действительно должны были видеть это озеро. Не могли не видеть!

— Может, оно высохло или… заросло, — неожиданно предположил Егор.

— А ты не такой уж и безнадежный, студент! — Посерьезневший Виктор даже повернулся к Егору. — Значит, раньше это было озеро, со временем оно заросло и стало светиться. Но по твоим бумагам оно светилось и раньше. Тогда что же дает этот свет? Где его источник?

— Приеду в институт, всех на уши поставлю. И геологов, и биологов, и химиков…

— Подожди на уши ставить, — осадил его Виктор, — надо сначала его найти, разобраться, что к чему, Марию твою живую или мертвую отыскать…

— Э-э, как это «мертвую»?!

— Что «как»? Ты думаешь, девочка так и сидит где-то под кустиком второй месяц и нас дожидается? Так, что ли? В тайге, брат, звери, да еще вот такие, — Егор нехотя кивнул куда-то в сторону, — полузвери-полулюди и то едва выживают. А ты хочешь, чтоб девчонка… Я, если честно, когда в той яме кости-то увидел, не скрою, сразу о твоей девочке подумал.

— Не верю я, что Маши уже нет, — упрямо заявил Егор.

— Ну не веришь и не верь, — Виктор снова согнулся над глиняными лепешками. — Давай лучше, как геолог, сделай привязку этого озера к реке, что ли.

— А что тут давать? Вот по этим ручьям и надо к нему пробираться.

— Э-э, нет, милый, — твердо заявил Виктор. — Помнишь, я тебе давеча говорил, что в том рельефе чего-то не хватает? — Виктор кивнул на втулку-ручку: — Вот мы и сняли одежду-то с него. Одежду сняли, а под ней вот это оказалось.

— Ну?

— Вот тебе и ну, это и есть сама суть долины.

— Ну?! — опять выдавил Егор.

— Ну ты даешь, студент, здесь, голуба, уже не рельеф местности, не то, что и так видно, а то, что не видно!

— Что значит, «не видно»? — никак не врубался Егор.

— А то, что это не ручьи, а должно быть, пещеры, милый ты мой геолог.

— Слушай, точно!

— Наконец-то! — Виктор аж хлопнул в ладони. — А еще в тех бумагах говорилось — «путями червей». Не так ли?

— Да! Точно! Говорилось.

— Ну, тогда, я думаю, надо искать сначала озеро, а там, где-то рядом с ним, — пещеры.

— Виктор, тебе бы в «органах» работать! — с восхищением добавил Егор.

— Это просто наблюдательность, приятель, обыкновенная наблюдательность, без которой охотнику нельзя. Охотник, он же следопыт, он же разведчик, он же оперативник-особист. Мне еще армия много дала. Как-нибудь расскажу. А сейчас пошли.

— Подожди, Виктор, у меня еще один вопрос, — немного смутился Егор.

— Ну?

— А как ты догадался, что под верхним слоем ручки есть второй?

— Ну, это несложно. Видишь ли, твой нож вогульский, а вообще у северян, особенно тундровых, почти все ручки ножей, детали оленьей упряжи, украшения и прочее делаются из оленьих или лосиных рогов. Однако наиболее ценным материалом считается, как они говорят, кость мамонта, то есть бивень мамонта.

— Погоди, а где они его берут?

— Этого добра на Крайнем Севере достаточно. Ты же знаешь, что все реки на севере несут теплые воды. Весной они подмывают берега, вот из этих берегов и вываливаются порой целые туши мамонтов. Я слышал, что северяне мясом этих мамонтов кормят собак, да и сами его едят. Есть можно, пока мясо мороженое, а как оттает — быстро портится.

— Нет, а как ты догадался замочить ручку?! — не унимался Егор.

— Так сам видел, что, прежде чем что-нибудь делать, северяне замачивают рог. Подержат в воде сутки, он размокает, станет мягким, так что его можно обычным ножом резать. Вот я и подумал, когда увидел, что ручка сделана из слоев, — если замочить ее в воде, верхний слой размокнет, разбухнет, расширится, и его можно будет снять. Тогда и появилась у меня догадка, что мастер, ну, тот, который это сделал, специально спрятал главный слой с расшифровкой священных мест. Но, думаю, никаких сокровищ здесь давно нет.

— Почему?

— Потому что нож у тебя. Если бы они оставались, ну, эти сокровища, то нож все еще был бы у какого-нибудь шамана.

— Может быть, — пожал плечами Егор.

Найти круглое озеро оказалось непросто. Друзья забирались как можно выше и с высоты сверяли «оттиск-карту» с местностью. Не принесла результатов и ночь. Она оказалась лунная, светлая, так что ни о каком свечении не могло быть и речи.

Неожиданно среди ночи прозвучал ружейный выстрел, затем второй. Сомнений не было — стреляли в лагере «золотоискателей».

Егор с Виктором рванули вниз. Они были уже близко, когда прозвучал еще один выстрел, но гораздо слабее.

— Это из нагана, — шепотом пояснил Виктор Егору. — Не торопись, у них, видимо, разборка. Давай осторожнее.

Но больше они ничего не услышали и не увидели.

— Странно! — снова прошептал Виктор. — У них, оказывается, тоже ружье, но наш «друг» их почему-то не тронул?

Остаток ночи Виктор с Егором провели в непосредственной близости от «золотоискателей». До них стало доходить, что не все так просто у этих ребят.

А с рассветом из лагеря вышли трое.

— Идем за ними, — проговорил Виктор, и они пошли следом.

Троица шла неровно. Было заметно, что они что-то ищут, блуждают, но к вечеру вышли к болоту. К немалому изумлению Виктора с Егором, болото оказалось странным и что-то напоминало. С ближайшей возвышенности они еще раз осмотрели и само болото, и островную скальную гряду и убедились, что это и есть то загадочное озеро, указанное на рельефной карте-схеме.

— Та-а-ак, интересно, интересно, — почесывал руки Виктор. — Значит, с утра они попробуют пройти на этот островок. А наша задача найти пещеру, вернее, выход из нее или вход, это уж как кому хочется, — добавил он в задумчивости.

Уже в сумерках друзья отправились обходить болото в поисках его скального берега. Однако идти пришлось немало.

И вновь среди ночи прозвучал ружейный выстрел.

— Слышал?! — тут же отозвался слегка взволнованный Егор.

— Да слышал. — Виктор поднялся. Он как раз в это время засыпал, но выстрел оборвал его сон. — Эти ребята хоть и простые, а ведут себя больно уж шумно. Так в тайге нельзя. Думаю, утром все прояснится.

Утром, выйдя к бойкой горной речушке, они разделились. Егор пошел вниз по течению, внимательно осматривая скальные выходы на обоих берегах, а Виктор вверх.

— Тебя Он не должен тронуть, ты без оружия, — сказал на прощание Виктор, забирая обрез у Егора.

Оставшись один, Виктор, уже не таясь, закурил и, медленно поднимаясь вверх по руслу, предался размышлениям. Его мучили несколько вопросов…

Первейший из которых: почему этот дикарь их не тронул? Точнее, почему не тронул его, Виктора? Ведь Кузьма Анямов намекал, мол, если я встречусь с лесным чудовищем, то пиши пропало — ни за что в живых не оставит. Виктор понимал это и все равно пошел с Егором. Не мог не пойти. И не потому, что они друзья. И не потому, что дядя Боря был для Виктора как родной. Нет, здесь другое, здесь борьба, а точнее, война за лес, тайгу, горы, за свою семью, наконец. И борьба со смертельным исходом. Виктор хотел схватки, хотел проверить себя и как охотника, и как мужика.

Это паклинская черта. Это она бросила в далеком сорок втором его отца Ивана Паклина первым в атаку. «Кто-то же должен бежать в первой шеренге! Почему кто-то другой должен закрывать его, почему не я?!» — примерно так думал тогда Иван. И потом, когда отрезали ему ноги без наркоза, он орал песни — с кровью, с горем, с отчаянием, на грани сумасшествия. Так и Виктор: как он может спокойно спать, жить, растить детей, если где-то рядом ходит такая вот тварь?!

Поэтому, уходя в горы, он и простился со всеми своими, когда они еще спали. Простился, не особенно веря, что вернется живым. И Егору наказал в случае чего… А вышло вишь как… Теперь Виктор сам сомневался в том, что сможет выстрелить в этого здоровенного и не такого уж и страшного парня. Поднимется ли у него рука, нажмет ли он на курок?..

Часть III

1

Из музыкальной школы девятилетнему Леше Белкину пришлось возвращаться уже затемно. Учитель музыки Анатолий Иванович в этот раз сам опоздал, и группе баянистов пришлось ждать его более часа. Тем не менее занятия состоялись, и вот сейчас мальчик шагал домой, даже чуточку радуясь, что идет один, да еще так поздно и в такое страшное время, о котором с испугом в глазах и в голосе постоянно твердила мама.

Время действительно было непростое. Массовая амнистия после смерти Сталина принесла в их маленький городок столько бед, что показатели только самых тяжких преступлений в милицейских сводках выросли в разы. Поток недавних зэков, хлынувший из ивдельских лагерей, захлестнул все близлежащие населенные пункты. Повсюду слышались приблатненная речь и мат, вспыхивали пьяные драки. О кражах и воровстве даже бесполезно было заявлять. Милиция, которая металась по городу и близлежащим поселкам на двух едва живых «воронках», как правило, опаздывала чуть ли не на сутки.

Мать Леши Белкина работала на руднике отборщицей проб для геологического отдела — в режиме сутки через сутки. В этот вечер она как раз была на работе, и Леша домой не торопился. Мальчик даже испытывал горделивое чувство оттого, что гуляет один, почти ночью и никого не боится.

— Эй, пацан! — хрипловатый голос прервал размышления Леши.

Мальчик вздрогнул, крутанул головой в сторону голоса. От высокого забора отделилась огромная тень и заслонила собой далекую лампочку, что горела перед мостом, который соединял берега речки Сарайки.

— Я смотрю, ты не из трусливых, — мужчина чиркнул спичкой и прикурил, осветив половину своего лица. — Бандитов не боишься?! — добавил он после глубокой затяжки.

— Так я… дяденька… у меня вот… только сольфеджио, — проговорил Леша упавшим голосом, показывая тонкую папку с нотами. Он, конечно, испугался, да еще как испугался, но потом, видя, что на него сразу не набросились, да еще похвалили, что он не трус, чуточку осмелел. — И одежка, — окрепшим голосом добавил мальчик и даже провел по своему пальтишку рукой, — шитое-перешитое, мамка из своего…

— Да я вижу, что ты настоящий мужик, — продолжал несколько настороженно мужчина, покуривая из кулака, куда была спрятана папироса.

— А бандиты… мамка все время топор у порога держит, если что… — Леша даже немного приподнялся на цыпочки, чтобы казаться взрослее.

— Вот это правильно. Молодец твоя мамка. А что папка? — поглядывая по сторонам, все так же настороженно спросил мужчина.

— Папки нет, — потупился Леша, — мамка говорит, пропал где-то без вести.

— Понятно. А звать-то тебя как? — неожиданно спросил мужчину Лешу. Тот назвался. — А-а, значит, тезки, ну тогда держи пять, — он протянул Леше ладонь, в которой скрылась ладошка мальчика. — Ты вот что мне скажи, Леха, — чуть бодрее заговорил тезка, — ты мог бы мне помочь? Только давай так: если кишка тонка, скажи сразу. Нет так нет, я не обижусь.

— А как… я могу помочь?! — у Леши и брови, и плечи одновременно скакнули кверху.

— Ты понимаешь, какая штука со мной случилась. Приехал я, значит, к братишке погостить, а он, представь себе, на озеро укатил. И приедет, как сказали соседи, только завтра. Главное, ключи забыл мне оставить, они на полочке в прихожей лежат, меня дожидаются.

Мальчик стал догадываться, что его новый знакомый намекает, чтобы Леша пустил его в свой дом переночевать. Конечно, он бы с радостью согласился, но мама явно будет ругаться, она как раз утром придет с работы. Леше всегда хотелось, чтобы рядом был вот такой огромный и сильный дядя, хотелось говорить с ним, наблюдать, как он ест, умывается утром, курит, что-то делает… Но мама точно будет против.

— Дело в том, пацан, — дядя Леша оглянулся на темный переулок, — мне бы как-то попасть в дом. Открыть изнутри. Я страшно устал, представь, целую неделю к нему добирался, и вот на тебе — укатил на озеро! Спать хочу, просто сил нет. Ты меня понимаешь?

— Понимаю, — с воодушевлением выпалил Леша, радуясь тому, что не придется ругаться с матерью.

— Ну, тогда пошли, помоги мне в братишкин дом попасть, — и великовозрастный тезка юркнул в проулок.

Шли недолго, и, главное, Леше оказалось по пути. Когда вышли на улицу Свердлова и дядя Леша показал на беленький двухэтажный дом зуботехника Бутмана, мальчик не выдержал и с восхищением спросил:

— Так вы брат Льву Моисеевичу?!

— Брат, брат, — понизив голос, проговорил тот, — лучше вон туда смотри, видишь, на втором этаже в крайнем слева окне форточка открыта? — оглядываясь по сторонам, строго спросил дядя Леша.

— Вижу, — начал догадываться мальчик.

— Сначала по трубе, потом встанешь на вон тот узенький карнизик, что между первым и вторым этажом, а там и окно. Да смотри, цветы не задень на подоконнике, а то наследишь… брательник ругаться будет. Да на коврах поосторожнее, ну, ты понял. Давай, пацан, вперед. И сними пальтецо, да не бойся, снимай, легче будет пролезать.

Леше стало отчего-то тревожно. Он уже не особенно верил в то, что это брат Льва Моисеевича, но и не верить он не мог, а вдруг действительно брат, приехал издалека, а ночевать негде. Леша легко поднялся по трубе, прошелся по карнизу и ужом пролез в маленькую форточку.

Никаких цветов на подоконнике не оказалось. В доме было тепло и пахло чем-то вкусным и приятным. Леша включил свет, да так и замер у выключателя. Вся комната от вспыхнувшей люстры с многочисленными прозрачными висюльками запереливалась волшебным светом. На потолке вокруг люстры и по углам проявилась красивая в завитушках лепнина. На окнах и дверях висели тяжелые шторы с кистями по краям. Черным блестящим островом посередине комнаты стоял рояль. И пол, и стены были в ярких мохнатых коврах, а там, где не было ковров, висели картины в золотых рамах. А стулья вдоль стен были в белых чехлах, тоже с кистями по краям. А сколько книг в дорогих переплетах, а какие вазы, резные столики под бархатными скатертями!..

Невиданное богатство зуботехника Льва Моисеевича Бутмана поразило Лешу, он и представить себе не мог, что такое вообще существует…

«Разве здесь можно жить?! Здесь надо осторожно ходить, смотреть и любоваться этой красотой!» — с восторгом думал Леша.

Вдруг вспомнив, зачем он здесь, мальчик бросился к лестнице, спустился на первый этаж и открыл дверь. На него тотчас набросился дядя Леша чуть не с кулаками.

— Ты зачем свет зажег?! Не понимаешь, что это… лампочки могут перегореть, электроэнергия набегает… — он бросился наверх и погасил везде свет. — Ну ладно, не обижайся, пацан, это я оттого, что… устал ужасно. А тебя как звать-то?!

— Да как и вас, Леша же я, Леша Белкин, — в полном недоумении ответил Леша и немного даже обиделся на своего нового знакомого.

— Ах, да, действительно, забыл, что мы с тобой Лехи, — тезка вдруг улыбнулся, сверкнув золотой фиксой, — прости, спать хочу как проклятый, ты уж иди себе, пацан, — и дядя Леша стал легонько выпроваживать своего спасителя за дверь.

Остаток пути домой, дома, и уже засыпая, Леша все время вспоминал подробности необычного вечера. Новый знакомый оказался воплощением того, кем бы сам Леша хотел стать, когда вырастет. Такого же роста, с лицом настоящего героя, непримиримого к несправедливости, сильным и добрым. Вот бы отец был у него таким, мечтал засыпавший мальчик. Одно было плохо: он брат Льву Моисеевичу, который, после того как Леша побывал в его доме, стал вызывать у мальчика странное чувство, похожее на несправедливость, и все из-за чрезмерного богатства и роскоши, в которой, как оказалось, проживал зубной техник.

На следующий день невероятная новость, которую принесла их соседка, тетя Нюра, забежавшая по обыкновению то ли за солью, то ли еще за чем, поразила Лешу настолько, что у него сердце буквально упало в пятки.

— Слышала, Ефимовна, Бутмана-то Льва Моисеевича нонче ночью обворовали, — огорошила гостья прямо с порога, — да, вот те крест, обворовали вчистую, вынесли все, что можно было вынести. Пустозериха была в дому-то, видела — все стены голые, воры даже шторы сняли и собачью цепь, а собака-то и не гавкнула. Вот такие дела с этой амнистией-то. Это все колонисты проклятые. Ишь, что власть-то делает.

Последние слова соседка проговорила шепотом, но тонкий слух Леши и это зафиксировал. Он учился со второй смены и собирал портфель за печной перегородкой. Услышав новость, он так и застыл с учебником в руке. Через минуту в голове мальчика заметались сумасшедшие мысли.

А за стенкой продолжалось…

— Жалко, — тихо среагировала на новость мать.

— А че жалко-то?! — тут же встрепенулась соседка, — у него столь золота, что он таких домов хоть три, хоть пять поставит.

— Болташ ты, Нюра, без меры, — попыталась урезонить соседку мать.

— Да ты че, Ефимовна, погляди, у всех начальников рты золотые. И горкомовские, и исполкомовские, и милицейские. Заведующие столовых и те с золотыми зубами. А кто им эти зубы вставлят?! То-то! Так что неча его жалеть.

Леша шел в школу как во сне. Перед глазами стоял дядя Леша, улыбаясь, сверкая золотой фиксой. «Значит, я помог ограбить дом! Но неужели это сделал такой человек, как дядя Леша?! Может, он забыл закрыть на ночь дверь, уснул крепко, вот грабители и забрались в дом и все украли?..»

Перед Лешей опять явилась богато обставленная комната с роялем. И вдруг в самой глубине его сознания появилось и стало расти ощущение того, что он совсем немного, может, совсем чуточку рад, что у Бутмана теперь нет этой роскоши, что он стал как все они, все советские люди. И дальше — больше: молодец дядя Леша, если это он на самом деле ограбил! Значит, продолжал рассуждать мальчик, значит, получается, что он, Леша Белкин, помог этому случиться.

Леше вдруг стало легко и радостно.

На одном из уроков учительница с озабоченным лицом рассказала классу, что ночью произошло ограбление уважаемого в городке человека. Что милиция ищет и никак не может найти грабителей. Что нужно быть внимательными и надежно закрывать двери и особенно форточки, потому что грабители проникли в дом именно через форточку.

Леша со всеми вместе слушал, но вместо испуга, который охватил ребят, в нем зарождалось совсем иное, удивительное чувство сопричастности к таинственному, невидимому и недоступному для других делу. Это ощущение немного тревожило, но гораздо сильнее радовало. Он впервые в жизни глядел на ребят с чувством превосходства. Неожиданно Леша почувствовал, что это трепетное, сказочное ощущение — быть невидимкой, рисковать, испытывая страх и волшебное чувство превосходства над другими — он хочет испытать еще раз, а может, и не раз. Что это то, чем бы он хотел заниматься, с чем хотел бы связать свое будущее…

Всю зиму Леша мечтал встретить своего нового знакомого дядю Лешу и только в начале лета неожиданно его увидел в обществе миловидной девушки. В элегантном стального цвета костюме, рубашке в мелкую полоску с отложным воротом, серой кепке-копейке и белых парусиновых туфлях его тезка был неотразим. Многие люди, особенно женщины, долго провожали его взглядом, не обращая внимания на то, что девица с новомодной прической в виде спиралевидной башни буквально висела на его руке.

— Дядь Леша, это вы?! — радостно вырвалось у мальчика. — Вы меня помните?!

Тезка мальчика встал как вкопанный, с удивлением рассматривая паренька.

— Ой, дзя-дзя, ой, ус…сь, Жека, ты че, и впрямь дзя-дзя этому пацанчику? — первой среагировала на внезапно появившегося «родственника» девица. — Слышь, малый, а почему Леха, а не Жека или Зять, а? — громко смеясь, она нагнулась к Леше, но тут же выпрямилась и с удивлением уставилась на своего спутника, — так ты Жека или Леха, милый?

— Заткнись, дура, — сквозь зубы процедил дядя Леша. И повернулся к мальчику: — Ты откуда меня знаешь, пацан?

— Как откуда?! — Леша вмиг растерялся и даже слегка обиделся, сменив радость на удивление. — Мы ж встречались, ну, тогда, прошлой осенью. Вы тогда к… брату приезжали…

— Стоп, — быстро остановил его тезка, — вспомнил. У твоей мамы еще топор у порога для бандитов? Так, нет?

— Да! — вновь засветился мальчик.

— Ты че, Жека, какая мама в натуре?.. — капризно выгнув яркие губы, с недоумением спросила девица.

— Я сказал, заткни пасть, а то это сделаю я, — по виду спокойно, но с металлом в голосе проговорил тезка, и Леше это понравилось. — Я твой должник, пацан. А долг — дело святое.

Он полез во внутренний карман пиджака и, быстро оглянувшись по сторонам, достал толстенный бумажник. Отсчитав несколько купюр, вложил их в ладонь изумленного Леши.

— Теперь мы квиты, и больше меня не останавливай, лады? Да, — добавил мужчина, пряча бумажник, — мое имя Евгений, а кличка — Зять. Вот так, дорогой! — Он развел руками, дескать, не обессудь, и строго посмотрел на притихшую девицу. — А если хочешь еще подзаработать, найди у ДК «Строитель» Борьку-Жука, скажешь — от меня. Так лады, нет? — и, дождавшись, когда оторопевший Леша в ответ кивнул, быстро пошел по тротуару дальше.

Леша долго смотрел вслед своему кумиру с прилипшей к нему, вихляющейся девицей, пока те не скрылись за углом дома. Только после этого он вспомнил о каком-то долге и разжал кулачок. От затылка по спине и до самих пят пробежали мурашки — на его ладони лежали такие деньжищи, которые его мать зарабатывала за полгода.

Борька-Жук оказался парнем лет пятнадцати-шестнадцати, черным телом и одеждой, низкорослым, широким, плоским, постоянно размахивающим руками, отчего казалось, что у него не одна пара рук, а несколько, — в общем, со стороны он действительно напоминал огромного жука.

— Ну, если от самого Зятя… — проговорил он важно, — дело другое. — Он медленно обошел Лешу, разглядывая того со всех сторон. — А что делать-то умеешь?

— А что нужно? — не понял Леша. Он думал, что знакомство с неким Борькой-Жуком будет просто интересным, а главное, он станет немного ближе к дяде — теперь, видимо, Жене.

Они встретились под скульптурой шахтера, который в каске и с отбойным молотком на плече гипсово смотрел куда-то далеко вперед. С Жуком было еще два паренька примерно того же возраста, что и Борька. Одного звали Теплым, другого Чикой.

Заканчивался воскресный вечер. Улицы быстро пустели. Ребята продолжали гулять, перебрасываясь редкими фразами. Мать Леши была на работе, поэтому он не без удовольствия гулял вместе с новыми приятелями, чувствуя себя как минимум на пару лет старше. Посидели в скверике, сходили к фонтану, перечитали все афиши, а когда время перевалило за полночь и на улицах стало совсем пустынно, ребята оживились.

Чика куда-то сбегал и принес длинный лом и два толстых полена. К деревянному киоску, в котором по выходным продавали пиво с вином и пряники с конфетами, ребята подходили осторожно, то и дело поглядывая по сторонам. Не успел Леша сообразить, что к чему, как его новые приятели, просунув ломик в щель между асфальтом и стенкой киоска, а затем подставив полено-упор, поднатужились и слегка приподняли «торговую точку» ровно настолько, чтобы в образовавшуюся щель можно было подсунуть второе полено. Еще через минуту Борька-Жук просовывал в эту щель невесть откуда взявшуюся жердь, и тут же все трое с «охом» налегли на нее. Киоск дал крен, и между асфальтом и стеной появился уже проем.

— Лезь, — прошипел Борька, имея в виду оставшегося не у дел Лешу.

— Куда… как лезть?! — не понял мальчик.

— Ты че, баклан!.. — тужась над брусом, зло прошипел Теплый.

Но Леша, поняв наконец план ребят, уже пролезал под поднятой стенкой. Едва он пролез, как проем осторожно закрылся и он оказался в полной темноте.

— Ну, че там?! — нетерпеливо прошептал Борька в щель.

— Я ничего не вижу, — ответил Леша, привыкая к темноте.

— Щас легавые придут и тебе свет включат, дундук! — добавил Теплый, чуть повысив голос.

Леша, вытянув руки, стал ощупывать небольшое пространство и сразу натолкнулся на пустые деревянные ящики, которые шумно среагировали на его прикосновение.

— Ты тихо там, чучело! — вновь не выдержал Теплый.

Во второй стопе ящики были тяжелые. Леша по горлышкам бутылок догадался, какие ящики с пивом и лимонадом, а какие — с вином и шампанским.

— Ну-у?! — опять послышалось снаружи.

— Щас, — коротко ответил Леша.

Он продвинулся дальше и наткнулся на еще одну стопу ящиков, вернее, картонных коробок. «Ага, здесь конфеты, — он запустил руку в верхнюю коробку и с удовольствием пошуршал ими, — точно!» А в этом, ух ты, шоколадки!

— Все, поднимайте, — прошептал Леша и стал подтаскивать ящики к проему.

Добычу несли тяжело, каждый по ящику, перебежками и со страховкой.

— Куда это мы? — спросил Леша, когда впереди показались «Графские развалины». — Туда, что ли?

— Туда, туда, малыш…

В пятьдесят третьем году на пустыре чуть ли не в самом центре города торжественно началось строительство летнего кафе. Однако вскоре, поняв, что решение об открытии летнего кафе в северном городке несколько опрометчиво, быстренько перепроектировали его в круглогодичное. Строительство шло полным ходом, когда через восемь месяцев (уже почти полностью были закончены монолитные фундаменты с частичным перекрытием подвальных помещений) в грунте стали попадаться человеческие кости. Неизвестное массовое захоронение вызвало волну возмущения горожан, после чего строительство сначала приостановили, а потом и вовсе заморозили на неопределенный срок, перебросив и финансы, и технику на другие объекты.

По городу поползли слухи, что по ночам на незаконченной стройке слышны странные голоса, дикие крики и жалобные стоны якобы потревоженных покойников. Кто-то даже видел, как по ночам среди фундаментов мелькают силуэты людей в белых балахонах, а сквозь щели зеленеет огонь, поднимающийся в небо, и так далее, и тому подобное. Заброшенной стройки стали бояться. К высокому забору, которым она была огорожена, даже днем люди не решались подходить близко.

Но время шло. Доски забора стали потихоньку растаскиваться, и любопытному глазу явилась неприглядная картина незавершенного строительства. В плане она напоминала страшно запутанный лабиринт, выполненный в монолитном бетоне с ощетинившейся во все стороны длинной арматурой — непреодолимым препятствием для любого, кто захотел бы подняться на стены фундамента. Сделать это было крайне сложно и опасно, поскольку, кроме густо торчащих металлических прутов, высота стен подвала кое-где доходила до трех метров. Весьма сложно было попасть и внутрь закрытого наполовину подвала. Да и сами стены зияли технологическими проемами различного калибра, через которые можно было либо пройти в полный рост, либо на четвереньках, а где и ползком.

Короче говоря, это сооружение действительно являлось опасным, запутанным, да еще и с жуткой репутацией таинственного могильника местом. Вот тогда и возникло название «Графские развалины» (возможно, по аналогии с кинохитом тех лет — «На графских развалинах»).

Несколькими годами позже рядом с развалинами на пустыре точно по иронии соорудили летнюю танцевальную площадку, которая добавила населению еще больше безобразий и горя.

Вот туда-то и тащили свою добычу молодые грабители.

Когда приблизились к темному, а от этого еще более жуткому и загадочному бетонному лабиринту, Леше стало страшно. Буквально несколько дней назад, проходя вблизи бывшей стройки, он не удержался и, как и другие редкие прохожие, перешел на другую сторону улицы. А теперь ему предстояло войти вовнутрь полного зловещей опасности сооружения.

— Слышь, Борь, — начал осторожно Леша, когда они вплотную подошли к траншее, отделявшей их от темной стены с небольшим проемом, — может, дальше вы сами, а я пойду?..

— Ты че, в натуре, малыш, а вкусить плоды труда, как требует обычай, а? — и все трое развязно рассмеялись.

— Может, он покойников боится? — тонко хихикнул Чика.

Леше ничего не оставалось, как вместе со всеми нырнуть в черноту проема. Едва они оказались внутри лабиринта, Борька-Жук включил фонарик. По полу и стенам запрыгало яркое пятно, которое выхватывало фрагменты надписей, рисунков далеко не скромного характера, сделанных углем, мелом, краской. Остро пахло пылью, мочой, дерьмом и… дымом. Под ногами громоздились целые горы битого кирпича, из него торчали ржавые и мятые арматурные прутья, в грязных лужах плавали доски, поддоны, сапоги с оторванными подметками, островками возвышались куски бетона — через все это нужно было быстро и ловко пройти, да еще с тяжелым ящиком в руках.

Леша шел последним. Он спешил, часто запинался, боясь отстать от остальных. Ему все время казалось, что сзади на него вот-вот кто-то нападет, перехватит горло, чтобы не кричал, и утащит с собой под землю.

То гулко, то звонко отдавались шаги ребят, и вот где-то впереди послышался далекий смех, а после резкого поворота на одной из стен забегали отблески желтого огня. Еще поворот, и вот он, костерок, вокруг — блеклые овалы лиц, огоньки папирос, приглушенные голоса, девичий смех. У небольшого костерка сидели с десяток ребят гораздо старше Леши. Они расположились на раздавленных диванах, кривобоких креслах, стульях, просто на досках, приспособленных под лавки.

— О-о, Жучара выпивку притаранил! И хавку! Ура ему! — послышались приветственные возгласы.

Некоторые соскочили с мест и принялись охлопывать вновь пришедших, жать руки, доставать из ящиков бутылки, хрустеть шоколадными обертками.

— А это что за микроб с вами? — Лешу крутили, щипали за щеки, теребили волосы, наконец поднесли стакан с черной жидкостью, только что им же и принесенной.

— Давай, как там тебя, за знакомство и за почин. И до дна, малыш. Привыкай!

Леша впервые в жизни держал стакан с вином и не знал, что делать. Конечно, ему хотелось попробовать, но целый стакан! Осилит ли?

Первый глоток приятно ожег полость рта и горло. Напиток оказался сладким, приятным, терпким. Леша сделал еще несколько глотков и с ужасом почувствовал, как внутри его вспыхнул пожар, в животе зажгло, защипало, из глаз стали выдавливаться слезы.

— Давай, малыш, до дна. Мужик ты или нет?! — неслось отовсюду.

— Ну-ка дай, — Борька-Жук буквально вырвал у Леши стакан с оставшимся вином. — Это Зятя корешок. Рано ему это пойло пить.

— А че ж он здесь тогда?

— Он в будку лазил.

И новый взрыв восторга. Опять Лешу трепали, трясли руку, хлопали по плечу, демонстративно пили за него и быстро пьянели. Разговоры становились громче, жарче, острее. Пошли споры, похвальба, угрозы…

У Леши кружилась голова, а внутри все горело. Это горение было приятным. Оно плавно сменялось теплотой, которая разбегалась по телу, делая его тяжеленьким, заторможенным. Он хотел сесть на пустой ящик, но почему-то промахнулся и оказался на земле. Стало смешно от своей неловкости. Хотелось вместе со всеми кричать, ругаться, совершить что-то смелое и отчаянное. Ему было уже весело оттого, что он находится в том самом месте, которое почти все жители города так боятся. Неожиданно он увидел валявшийся среди коробок и ящиков сильно потрепанный баян.

— Эт-то чей? — губы и язык у Леши плохо слушались.

— Твой, малыш. Твой, если сыграешь хотя бы «Чижика-пыжика», — ответили ему.

Леша вытащил баян, не без труда установил его на коленях и, накинув на плечо лямку, привычно пробежался по клавишам — правой рукой по пуговичкам, а левой по кнопочкам. Секунду раздумывал и, забыв вдруг, где он и с кем, заиграл первое, что пришло в голову. Это был простенький учебный этюд. Леша играл, не замечая, что ребята перестали ругаться, кричать, да и вообще говорить. Они замерли и с крайним удивлением уставились на новенького. Сыграв одну вещь, Леша сыграл еще, потом еще, пока не переиграл все свои учебные работы.

— Вот это да! Композитор! — воскликнул кто-то с пьяным восторгом.

— Шаляп-пин! Вирт-руоз «Графс-ких развалин»! — с трудом проговорил другой.

— Не-ет, — неожиданно прозвучал слегка развязный, но твердый голос — на фоне черного тоннеля, уходящего в густоту лабиринта, стоял Зять, дядя Женя. В белом костюме он походил на гипсовую скульптуру. С обеих сторон его подпирали хрупкие разноцветные девицы. — Это, пацаны, Маэстро!

— Маэстро?! Точно, Маэстро! Эй, как тебя? Леха? Вот тебе и кликуха. Леха-Маэстро! — Так Леша получил свою первую кличку.

— Дядя Женя! То есть… — мальчик тут же хотел было обратиться к своему кумиру и поблагодарить за деньги, но тот, мгновенно забыв о нем, уже строго выговаривал Борьке-Жуку:

— Слышь, фрайерок, а гостинцы блатникам?

— Щас, Зять, я уже хотел… гадом буду, падлой… вот… уже иду. — Жук с Чикой торопливо рассовали по карманам плитки шоколада, в охапку схватили бутылки с вином и быстро исчезли в темноте.

Последствия после приема алкоголя для Леши были плачевными. Его несколько раз рвало, бросало то в грязь, то в мусор. Он сильно испачкался, но к середине ночи все же дошел до дома и как подкошенный рухнул в чистую постель.

А утро оказалось продолжением ночного кошмара. Взрываясь от ярости, мать то трясла сына, то хлестала чем попало и куда попало, а то, обессилев, опустившись на стул, с обреченным видом молчала, утирая слезы, заправляя под косынку выбившиеся волосы.

— Мне какие-то дядьки дали на речке попробовать, вот я и… — соврал он матери, когда пришел в полное сознание.

И закрутилась, завертелась маленькая жизнь Леши Белкина в сумасшедшем, бешеном вихре. Свое новое состояние мальчик воспринимал как нечто нереальное, будто придуманное или подсмотренное со стороны им же самим.

Трепетный, сладковатый страх, с которым он чуть ли не ежевечерне нырял в бетонный лабиринт «Графских развалин», так у него и остался. Не проходило и ощущение временности, фальшивости, несерьезности всего, что там происходило. Дешевое вино по кругу, короткие затяжки из рукавов, страстное визгливое подвывание под гитару на блатной манер, жадное, неумелое, вороватое щупанье за мягкие места подвыпивших чувих в темных углах, бравада, хвастливый треп и дерзкие воровские замыслы…

Иногда в осуществлении этих замыслов участвовал и он, Леша-Маэстро. Как самый маленький среди них и щуплый, он ловко проникал в открытые форточки и отпирал двери пустых квартир. Тем более что опыт у него уже был. А дальше все делалось строго по рангу. Борька-Жук выворачивал шкатулки, тумбочки, комоды, шкафы и карманы в поисках денег, часов, облигаций и драгоценностей. Теплый специализировался на мехах — шубах, воротниках и шапках, отчего и получил, по всей видимости, свою кличку. Чика ловко сгребал и упаковывал хрусталь, серебряную посуду и антиквариат. А вот всем остальным, в том числе и Леше, доставалась кухня. Запасы консервов, конфеты, варенье, сгущенка, соленья, даже вареное мясо из супа, как и все съедобное, что попадалось под руку, сгребалось в принесенные с собой мешки и уносилось в «Графские развалины», где и поедалось. Ценности уносились совсем в другое место.

Поначалу Леше это нравилось, и он даже гордился причастностью к кодле Борьки-Жука, но потом все реже стал посещать развалины, не находя в этом отчаянном вихре своего места. Хотелось чего-то иного. Нет, от острого ощущения опасной игры он не отказывался, поскольку вкусил пьянящую сладость риска и аромат победы, пусть совсем маленькой и в большей степени надуманной им же самим. Леша хотел более умного и масштабного, более таинственного и скрытного, более азартного и рискованного, может, даже до остановки сердца. Хотел быть невидимкой, как в сказках, и творить по своему усмотрению, по своей прихоти.

В ожидании заветного Леша вообще перестал ходить в развалины.

2

Как ни странно, но та радость от неожиданно свалившегося на Лешу богатства в виде получения некоего долга, отданного ему дядей Женей, превратилась в настоящее мучение. Деньги огромные. В сотенных купюрах. Пойти с ними в магазин было невозможно. Лешу обязательно бы спросили, откуда они, кто их дал и почему. Показать матери — еще хуже. В конце концов, Леша ничего лучшего не придумал, как подальше спрятать свое богатство. Уложив купюры в плоскую жестяную банку из-под леденцов, он сунул ее в старый резиновый сапог и закопал в огороде под черемухой. Хотя нуждался в деньгах именно сейчас.

У мальчика никогда не было друзей, ни в школе, ни на улице. То ли из-за войны, то ли еще по какой причине, только он был один сорок четвертого года рождения сразу на две улицы. Среди соседей — ребята на четыре и более лет старше, Леше они казались почти мужиками.

После школы мальчик спешил домой — топить печь, таскать воду из уличной колонки, отгребать снег вокруг дома, чистить картошку, ставить греть воду. Да мало ли работы по хозяйству, если ты живешь вдвоем с матерью, которая большую часть времени на работе.

Из всех ребят в классе для дружбы Леша, пожалуй, не выбрал бы никого. Он им завидовал и даже боялся их. Почти у всех были отцы, которых от фронта уберегла «бронь». Они лучше и легче Леши учились. Были удачливее, сытнее, здоровее.

С ранних лет Леша дружил лишь с карандашом да глиной. Рисовал на всем, что попадало под руку. А из глины лепил целые армии солдат, танки и самолеты, корабли и крепости. Глину он набирал весной в местах обрушения берега их маленькой речки, которая текла сразу за огородами.

Видя нешуточное увлечение Леши ваянием, дядя Миша, что жил напротив, посоветовал отливать подобные вещи из олова. Он и принес с работы несколько прутков легкого серебристого металла, научил, как его плавить в обычной жестяной банке и как заливать в формочки.

Когда мама купила Леше паяльник, он стал создавать свои «войска» и «военную технику» не только из олова, но и жести, проволоки. На уроках рисования неизменно получал пятерки. По общему мнению, он рисовал лучше всех в школе. Однако для Леши самым большим удовольствием было лепить и отливать из олова фигурки солдат. Сначала он лепил их из дефицитного пластилина, замораживал, если была зима, потом делал в глине формочки, сушил эти формочки и только тогда заливал в них олово. Полученную отливку долго чистил, вырезал в ней лица солдат, складки на форме, карманы и пуговицы, даже медали и ордена. После этого раскрашивал воинов маслеными красками, которые ему подарили в школе за оформление лучшей стенгазеты.

Мать Леши часто и подолгу болела. Тогда мальчику приходилось делать все по дому. Он варил еду, ходил в магазин, мыл полы.

Катастрофически не хватало денег. В огороде под черемухой лежало целое богатство, а в доме часто не было ни рубля.

И все же наступил день, когда деньги совсем закончились. До маминого аванса оставалась еще целая неделя, а занять было не у кого.

Вот тогда Леша и решил проститься со своими оловянными солдатиками. Не сказав матери ни слова, собрал свое войско, уложил в школьный портфель и отправился на рынок. Выбрал тихий, глухой уголок в торговых рядах, расставил свой товар и стал ждать покупателей.

К нему подходили, удивленно смотрели на солдатиков и, пожав плечами, уходили. Люди не покупали, даже не спрашивали цену. Так незаметно прошел почти весь день. Леша сильно замерз, но гораздо больше проголодался. Вот тут и появился перед ним Чика.

— О-о! — вырвалось у старого знакомого. — Леха-Маэстро в полный рост! Ты прикидываешься иль пасешь кого?

— Да нет… Вот, продаю… солдатиков, — страшно смущаясь, опустив глаза, проговорил Леша.

— Ну и как навар? — то и дело сплевывая сквозь зубы, продолжал Чика. — Не позорься, айда лучше на вокзал, через час отправление, «вертанем» пару узлов и в достатке будем.

— Тебя куда послали, суслик?! — неожиданно прозвучало сбоку. Леша, узнав голос, похолодел. Он боялся повернуть голову и поднять глаза. — …Вот и рванул быстро к барыгам, — продолжал голос. — Ну, че замер, Чичик?! Мухой, считаю до одного!..

— Решил честно копейку зашибить, пацан? — это уже относилось к Леше.

Мальчик поднял глаза и встретился взглядом с дядей Женей. За ним стояли еще двое незнакомых парней.

— Вам спасибо за тот раз, но… — начал было Леша, но, разволновавшись, сбился.

— Ну-ка, ну-ка, — кумир потянулся к его солдатикам, — эт ты сам, что ли, творишь?! — Зять вертел в руках фигурки, показывая их через плечо своим молчаливым спутникам.

— Сам… — пожав плечами, ответил Леша.

— А что… Раз сам, то я покупаю вот этого лихого гусарчика и вот этого «стукачка» с барабаном, — хохотнул дядя Женя, беря армейского барабанщика, — ну и, чтоб им было удобно в буру меж собой резаться, еще вот этого, в шляпе с пером. Сколько с меня, ваятель? — Лешин кумир достал кожаный бумажник и замер в ожидании.

— Да вы что, дядя Женя, я вам так… дарю, берите еще, — ответил Леша, виновато улыбаясь.

— Ну что ты, что ты, мы своих не обижаем, — произнес тот как-то задумчиво. Бросил на оставшихся солдат деньги и, резко повернувшись, пошел дальше по рынку.

Денег дяди Жени как раз хватило до материного аванса.

Через две недели Чика вновь нашел Лешу, но уже в школе на перемене.

— Слышь, Маэстро, тебе Зять встречу назначил. Сегодня в шесть у Железной трубы, — проговорил он таинственно и быстро ушел, видимо, в точности выполняя инструкцию авторитета.

Под «Железной трубой» значилось известное место в старой части города — единственная котельная с огромной металлической трубой.

Ровно в шесть Леша был на месте. Все тот же Чика его встретил и молча повел через улицу к первому в городе крупноблочному дому на четыре подъезда. Они спустились в подвал и долго колесили по узким проходам среди горячих и мокрых труб, пока не вышли на площадку с двумя дверьми.

— Стучи сюда и заходи, — проговорил Чика.

Леша постучал. Дождался ответа и вошел. Тесную комнатку освещала лампа под абажуром — конусом из металлического листа. Яркий свет разрезал сидевших на стульях людей пополам. Сколько их было, не понять. Головы оставались в тени. Странный, с овальным вырезом посередине, стол завален инструментом. Справа и слева к столу крепились тиски, небольшие и совсем маленькие. На подвижном кронштейне прозрачной медузой парила огромная лупа.

— Это и есть твой «спец», Зять? — тихий вальяжный голос из темного угла прозвучал с заметной иронией.

— Он, — ответил тот.

— Мал больно. Пока его глаз да рука приобретут опыт, времени много уйдет, — продолжал голос из темного угла.

— А куда мы спешим?

Мужчина в углу медленно поднялся, подошел к Леше и протянул ему одного из тех солдатиков, что две недели назад купил у него дядя Женя.

— Твоя работа, сынок? — спросил он тихо.

— Моя, — коротко ответил Леша, ничего пока не понимая.

— Ну что ж, пусть попробует, время действительно пока есть, — после длинной паузы проговорил мужчина.

Он небрежно бросил на стол фигурку и повернулся к двери. Вслед за ним встали остальные, кроме Зятя.

— Садись, Маэстро, — устало проговорил Лешин кумир, когда они остались одни. — Тебя, кажется, так теперь звать? Нет, нет, садись за стол, пацан.

Леша прошел к столу и осторожно уселся в удобное деревянное кресло с подлокотниками, обитыми мягкой кожей. Перед ним в беспорядке были разложены инструменты, о которых он мог только мечтать. Справа, рядом со столом, чернела муфельная печь. Слева стоял маленький сверлильный станок, дальше — небольшая наковальня. Продолжая недоумевать и удивляться, Леша повернулся к дяде Жене.

— Вот, смотри, — проговорил тот, подойдя к мальчику.

Леша вздрогнул, глаза его округлились, а брови поползли вверх, когда перед ним, сверкая цветными эмалями, на стол лег орден Ленина. Вслед за орденом, вспыхнув золотыми лучами, легла звезда Героя Советского Союза.

— Что это?! — испуганно спросил Леша и посмотрел на своего кумира.

— Это фуфло, то есть образцы, дорогой мой, — ответил тот и продолжил, погромче и потверже: — Ты должен сделать точно такие же, пацан. Недели за три-четыре, я думаю, управишься. — И, заложив руки за спину, Зять заходил по комнате.

— Но, дядя Женя… я такого никогда не делал… — Леша еще больше испугался.

— Вот и начнешь, — ответил тот жестко. — Посмотри внимательно на эти цацки, — Зять порывисто подошел к столу, — видишь, нет? — Он завертел в руках фальшивые награды. — Они тоже не настоящие. Вот за этим самым столом их делал один очень искусный мастер. Но сейчас он далеко, очень далеко. Хотя в таких случаях почему-то говорят: «в краях не столь отдаленных». Не торопись. Осмотрись. Испробуй инструмент, вот эти штуки, — он похлопал по печке. — Режим работы сам установишь. Ключи от мастерской только у меня. А меня искать через Чику. Вот пока и все. Сейчас я тебя оставлю на часок-другой, ты пообвыкни, присмотрись.

Когда за дядей Женей закрылась дверь и проскрежетал ключ в замке, Леша перевел дух. Некоторое время он сидел неподвижно, разглядывая стол, комнату, инструмент. Потом, насколько смог, восстановил все, что здесь говорилось. Лишь после этого взял в руки «образцы». То, что орден и медаль не настоящие, существенно меняло его отношение к этим великим символам.

Примерно через час он уже точно знал, с чего и как начнет свою работу. Даже наметил, как сделать проще и качественнее некоторые детали ордена. С медалью было предельно ясно — только выверенная обточка лучей с последующей полировкой, и все.

И работа началась. Леша окунулся в нее с трепетом, страхом и удовольствием. В школе он не появлялся, а домой приходил только тогда, когда там была мать, — поесть и переночевать. Забросил музыкальную школу. Работал не уставая. Да и с чего устанешь, если все под рукой — и материал, и инструмент, и удобный рабочий стол, и освещение, а лупа на кронштейне позволяла творить с высочайшим качеством. Возникла проблема с эмалью, но и ее Зять быстро решил. Не прошло и двух недель, а Леша сделал целых три варианта ордена и три звездочки.

— Ну что, Зять, — после продолжительной паузы проговорил мужчина «без лица», — признаться, удивил ты меня своим пацаненком, удивил, не скрою. — Он продолжал крутить в руках Лешины поделки, сравнивал с образцами, меж собою. — Хороши! Я думаю, что они даже несколько точнее, чем делал сам Степаныч. Хороши! Настоящие артефакты, а?! Поздравляю! А мальца береги, Зять, тем более что он, как ты говоришь, умеет держать язык за зубами. Это отменное качество.

— Умеет, умеет, — тут же подтвердил Зять.

— Вот и хорошо, вот и хорошо. Я беру все, — вынес наконец окончательный вердикт мужчина и, аккуратно завернув каждое Лешино изделие в отдельные бархатные тряпочки, спрятал в карман.

Когда гости ушли, у Леши возникло ощущение будто закончился праздник.

— Устал? — дядя Женя положил ему руку на плечо.

— Ну что вы! — удивился Леша.

— Стало быть, ты готов к выполнению следующего заказа? — проговорил Зять и таинственно прищурил глаза. — Но прежде… — он полез в карман и, к удивлению Леши, вытащил все тот же пухлый бумажник.

— Дядя Женя! — Леша буквально взмолился. — Я вас очень прошу… — И он, опустив от стыда глаза, рассказал о судьбе прежних денег, что вручил ему Зять аж четыре года назад.

— Да-а, сюжетец, я тебе скажу, пацан! Законный сюжет, — его рука, державшая кипу сторублевок, замерла. — И что прикажешь делать?

— Не знаю, — точно провинившись, Леша опустил голову ниже.

— Ладно, что-нибудь придумаем, — через минуту проговорил дядя Женя и положил перед Лешей какой-то слегка помятый документ. — Смотри внимательно, Маэстро, видишь печать, вот здесь, круглую с гербом? Точнее, это ее оттиск. А надо сделать саму печать. Вот материал, из чего будешь ее резать, — он бросил на стол толстенный кусок черной резины.

И опять у Леши сначала возникло удивление, потом страх, наконец, интерес, который зародился маленьким огоньком, а спустя две минуты горел уже мощным пламенем.

— Дня за три управишься? — с легким сомнением спросил Зять.

— Попробую, дядя Женя, — Леша уже был в работе. Повернув к себе лупу, он внимательно разглядывал синий оттиск на бумаге.

— Да, Маэстро, здесь не надо, чтобы лучше, как у цацек. Мне надо, чтобы печать была точной копией оригинала.

— Я понял, — не отрываясь от работы, ответил Леша.

И опять работа захватила Лешу всего без остатка.

Заканчивалась очередная учебная четверть. Мать вызвали в школу. Нависла угроза остаться на второй год. Дома начались скандалы со слезами, просьбами и упреками.

— Как ты не можешь понять, — кричала мать от обиды и отчаяния,— что в люди можно выйти только через учебу?! Кому ты нужен, неуч?! В пастухи пойдешь, да? Стыд-то, какой! У всех дети как дети… Музыкальную школу бросил! Я изо всех сил…

Что мог сказать матери Леша… Показать ей деньги, зарытые в огороде, — так она вообще с ума бы сошла. Сказать, что он не хочет учиться потому, что видит себя иначе, таким, например, как дядя Женя по кличке Зять. Видит себя таким же смелым, сильным и красивым, одетым с иголочки, как Радж Капур в «Господине 420». И чтобы в кармане был такой же толстенный бумажник. Чтобы так же, как дядя Женя, уверенно и лениво говорить, что жизнь без риска не жизнь. Что мир принадлежит этим, как их, аван-тюристам. Что он, Леша Белкин, по кличке Маэстро, тоже хочет иметь роскошный дом, как у Бутмана. А быть честным и красиво жить — невозможно, никакая учеба не поможет. Еще он хочет, чтобы его уважали как уникального специалиста, ценили и платили соответственно. Как скажешь матери, что, сколько бы и как бы она ни работала, как бы все сознательные советские люди ни работали, — заработок останется неизменным…

— Правильно сказывают: в тихом омуте черти водятся, — продолжала с надрывом мать, видя, как равнодушно воспринимает сын ее слова, — и отец твой вот таким же был скрытным и тихим. Сколько бы я его ни спрашивала, о чем бы ни говорили, все улыбался да отшучивался. Думала, что он слесарем в геологоразведке работает, а у него, что ни месяц, командировки. Спрашиваю — куда, он отвечает — в министерство финансов и драгоценных металлов…

— Так он слесарем был?! — Леша вмиг оживился.

— Да каким слесарем, если приятели называли его Механиком.

— Так слесарь или механик? — не унимался Леша.

— Откуда я знаю. Мне он говорил, что слесарь, даже трудовую книжку показывал. А когда к нему по ночам друзья приходили, то называли Механиком.

— А почему у нас нет его фотографий? — Леша не первый раз задавал матери этот вопрос. Ему всегда хотелось хоть одним глазком взглянуть, каким все же был его загадочный отец.

— Почем я знаю. Не было и не было. — Александра Ефимовна подняла глаза на сына и вдруг застыла в крайнем удивлении: «Боже, как же мальчик похож на отца!»

Как она могла рассказать сыну правду, если прожили они с Семеном Ситниковым, по паспорту его отцом, всего-то с полгода.

Хотя могла, конечно, рассказать, как однажды в соседнем домике, с которым ее дом разделял низкий заборчик, вечером загорелся свет. «Наконец-то, — с облегчением подумала тогда Александра, — вот и соседи появились, а то который год дом зря пустует». Соседом, как выяснилось на следующий день, оказался мужчина. Средних лет, не красавец, с бесцветным лицом и невыразительными глазами. Для того военного времени он был довольно неплохо и даже модно одет. Познакомились через забор. Он себя Семеном назвал. Перекинулись парой слов, а еще через день новый сосед в гости напросился. Пришел с цветами. Александра тогда обмерла, увидев, с чем пожаловал новый сосед. Ей никто и никогда вообще ничего не дарил, а тут цветы. Смех, да и только.

Часа два посидели, пили чай с его конфетами. Он все вопросы задавал тогда. Спрашивал о городе, о соседях, кто жил в его домике, спрашивал и про Александру, что да как. А что ей было рассказывать, если в сентябре сорок первого проводила своего мужа Артема на фронт, а в декабре похоронку получила. Что прожили они с ним душа в душу восемь лет, а детей Бог так и не дал. А что еще рассказывать-то, если главным в ее жизни только это и было.

Первое время с новым соседом часто виделись, но потом он надолго пропал. А когда вновь появился, то с улыбкой и доложил Александре, что, дескать, в командировке был, вызывали в министерство. Так и пошло. То дома, то в министерствах своих.

А осенью пришел опять в гости, но уже не цветы, а вино дорогое на стол поставил. И спрашивает, после того как выпили, мол, могла бы уважаемая Александра Ефимовна за его домиком присматривать да убирать в нем, пока он в отъездах. Он бы платил за это немало. «А что, — подумала Александра, — мужик вроде неплохой, не вредный, почему бы и не присмотреть, да и состирнуть ему чего».

Вот и стала навещать его домик. Жил Семен аккуратно, любил чистоту и порядок. Дрова запасал впрок, так что и печь протопить зимой было делом несложным. Он приедет, чай пьют, потом вино, так, потихоньку, пообвыкли друг к дружке. Калиточку изладил в заборе, тропинку протоптали. И незаметно так стали жить как муж и жена.

В то время он и приносит бумагу подписать. А в ней дарственная, мол, теперь на Александру Ефимовну Белкину дом его переписывается. Она и подписала. А потом радость нечаянная, чувствует, что понесла от него, что тяжелой стала, а сказать боялась, боялась спугнуть счастье-то свое бабское. Тем более он не раз намекал, что, дескать, родила бы она ему сыночка, озолотил бы. Самой бы богатой на свете сделал. А потом неожиданно пропал. И вещи его остались, и документы. Пошла в геологоразведку, говорят, что он давно рассчитался и не числится в работниках.

Может, вот так Александра Ефимовна могла бы рассказать сыну о себе и его отце, но не рассказала, не смогла.

— Ну хоть что-то осталось же от него! — Леша не верил, что его отец не оставил вообще никаких следов. Не мог же он быть невидимкой.

— Осталось, — устало ответила мать, — вон целый дом его стоит, хоть и на мне записан, — мать кивнула на соседний домик в два окна.

— А что же ты молчала?! — У Леши было такое ощущение, что у него медленно раскрываются глаза. — Там же эта, как ее, учительница Лидия Александровна жила! А до нее старики Филипповы.

— Это дом твоего отца, — резко и твердо ответила мать, — он его купил за год до твоего рождения. Все это время я его сдавала квартирантам.

— А я могу туда… сходить? — Леша не верил своим ушам.

— Да, конечно, это ж и твой дом. Ключи в шкафу вместе с пуговицами лежат.

3

Если честно, то отец снился Леше часто. Даже чаще, чем все остальное. Отсутствие сильной руки в доме, изнеможение матери на тяжелой работе, зависть к сверстникам, у которых были живые отцы, видимо, и наводили Лешу на частые мысли о неведомом отце. И, что характерно, он снился почти всегда, когда у мальчика возникали какие-нибудь проблемы. Чаще всего в этих снах Леша сидел у него на коленях и видел только его сильные и умелые руки. Или еще — отец стоял сзади, дышал Леше в затылок и говорил с ним тихим крепким голосом, от которого мальчик становился cпокойнее и увереннее. После таких снов Леша всегда чувствовал себя почти счастливым.

Когда Леша открыл дверь, ему показалось, что, несмотря на нежилой запах и пустоту избы, в доме совсем недавно кто-то обитал. Он медленно, внимательно осмотрел кухню, обошел огромную печь, посидел на кровати, за чистым столом, заглянул в самодельный шкаф. Будто забыв, что в этом доме долгое время жили разные люди, Леша старался представить лишь своего отца — сидящим за столом и читающим газету, спящим вот на этой кровати, растапливающим печь, стоя на одном колене… Леше нравилась эта игра воображения.

«На самом деле, чем же он занимался, когда оставался дома? Было же у него какое-то увлечение?» — заглядывая во все углы, размышлял Леша.

Скрипнув половицей, он подумал о подполье и тут же увидел квадратный лючок в полу с кольцом вместо ручки и выступающими шарнирами. Откинув люк, он включил свет. Подполье было неглубоким и сухим. Не раздумывая, Леша быстро спустился и стал тщательно исследовать довольно низкое пространство. Могло же и там что-то говорить об отце. Леша считал, что он должен, а точнее просто обязан, найти хоть что-нибудь отцовское. Мальчик был уверен, что своим тихим загадочным характером он в отца. Ну не от матери же в нем скрытность, жажда риска, целеустремленность и желание первенствовать…

Деревянные полки и перегородки обветшали и едва держались. Но Леша зачем-то все их потрогал, точно убеждаясь в непрочности. Он ощупал и даже простучал все половицы снизу, заглянул во все щели, трещины. Никаких зацепок. Обычное подполье, для хозяйственных нужд.

Леша вылез наружу, закрыл люк, перешел в спальную часть избы и в глубоком раздумье уселся на комкастый матрац, распластанный на железной кровати.

День заканчивался. Пробившиеся через мутные окна оранжевые лучи мартовского солнца подсказывали примерное время.

Неожиданно Леша поймал себя на том, что долго рассматривает дрова, уложенные в большой арочной нише-печурке, что была в самом низу широченной печи. Дрова лежали вровень с полом на черном металлическом листе и почти полностью скрывались в нише. Их было немного, в пол-охапки. Леша порывисто встал и, не веря в свою догадку, начал вытаскивать звонкие от пересушки полешки и складывать их на полу. Освободив лист от дров, он взялся за небольшие выступы в виде продольных ребер и потянул его на себя. Но не тут-то было, лист даже не шелохнулся. «Он что, приклеен, что ли?!» Леша сбегал в сени за топором. Просунув лезвие в едва заметный зазор между листом и полом, он налег на рукоятку, и… лист подался, приподнялся, из открывшейся щели пахнуло сырой землей и гниющим деревом.

Воодушевленный маленькой победой Леша вновь приподнял лист, ловко подсунул в образовавшуюся щель полено, потом еще и еще. После этого уселся на пол, уперся ногами в печь, взялся за ребра листа и довольно легко вытащил его из ниши. На месте, где лежал лист, чернела огромная дыра. Теперь из нее тянуло уже и мазутом, ржавым металлом, резиной…

Ошеломленный неожиданной находкой, трясясь от волнения, Леша притащил переноску и посветил. Часть каменных ступеней принадлежала основанию печи, а дальше шли деревянные, но на вид крепкие. Мальчик легко скользнул в дыру, нащупал ногами каменные уступы и, разматывая провод переноски, стал осторожно спускаться, держа лампу перед собой.

Ступени закончились. Леша осмотрелся. Он находился в капитальном подземном сооружении, узком и длинном, похожем на тоннель. Боковины были забраны лиственничными плахами, выгнутыми от напора земли, а над головой ритмично убегал в темноту накатник из круглых бревен. Леша удивился, заметив над головой тонкий кабель, который крепился к накатнику с помощью металлических скобок. Держа перед собой в вытянутой руке переноску и щурясь от ее яркого света, Леша осторожно, маленькими шажками начал продвигаться в глубь тоннеля. Неожиданно справа показалась неглубокая ниша. Леша направил в нее переноску, глянул, да так и застыл на месте, не шевелясь и почти не дыша….

Из глубины ниши проглядывала ржавая железная дверь.

«Вот оно! Вот оно! Вот оно!» — кувалдой заколотило в груди. Прошиб озноб, холодными колючими лапками пробежал вдоль позвоночника и затаился в ожидании очередной неожиданности. Дверь была узкой, низкой и без ручки. Ноги дрогнули, обмякли, и Леша присел, уставившись на дверь. Сердце продолжало лупить наотмашь, сбивая дыхание и сотрясая тело. «Вот! Вот! Вот тайна отца!» — в этом Леша уже не сомневался. Конечно же, не мог его отец быть обыкновенным человеком. Ведь не за тем Леша, как и отец, явился на свет, чтобы походить на тысячи и миллионы других — серых, согласных, покорных.

Успокоившись, мальчик подошел к двери и стал внимательно, не торопясь, ее изучать. С боков и сверху дверь была обложена крупными камнями на цементном растворе. Могучие шарниры торчали по одну сторону двери, продолговатая замочная скважина — по другую. Массивная дверь была из толстого листа металла. «Как же она открывается?», — гладя ее шершавую поверхность, спрашивал себя Леша. К дверям никак нельзя было подступиться. Негде даже ломик подсунуть…

Провозившись еще с полчаса, Леша уселся напротив и задумался. А что, собственно, может находиться за этой дверью, и куда она ведет…

«Может, — с трепетом размышлял он, — за этой дверью потайная комната? Зачем? Что в ней?!»

Продолжая ломать голову по поводу двери, Леша решил исследовать тоннель дальше. Но прежде, поскольку длины переноски едва хватило до ниши с железной дверью, пришлось возвращаться в дом за свечой.

Тоннель оказался не таким уж и длинным. Шагов через двадцать Леша едва не наскочил на странный столб, что стоял посередине прохода, на нем держались сразу несколько верхних накатов. Внизу столб опирался на два встречных клина. «Получается, что если выбить хоть один клин и ударить по столбу, то вся кровля рухнет! — с ужасом подумал мальчик. — Зачем это?!»

Следующая неожиданность — встреча с… лодкой. Леша был крайне удивлен, что под землей на высоте человеческого роста отец повесил маленькую, хорошо просмоленную охотничью лодочку-долбленку. При беглом осмотре она казалась вполне пригодной для использования. Незначительные трещинки можно было без особого труда законопатить и вновь просмолить.

«Для чего она здесь? Под землей?!», — недоумевал мальчик. Сплошные загадки оставил после себя отец.

Поднырнув под лодкой, Леша не сделал и пару шагов, как наткнулся еще на одну дверь — квадратную и низкую. Она буквально слоилась от ржавчины. Леша поднес свечу ближе, и пламя затрепетало. «Ага, значит, за ней… да, за ней…» — он моментально сориентировался, и получилось, что тоннель прошел под всем огородом и должен выйти на берег… реки!

Вместо хитрых замков дверь закрывалась на большую щеколду, которую можно было легко поднять, провернуть до вертикального положения, и дверь должна была открыться. Кроме того, к той части щеколды, которая входила в ухо, приваренное к металлическому косяку, был привязан тонкий тросик, выходящий другим концом, судя по всему, наружу. То есть в дом можно было попасть еще и со стороны реки. «Здорово!» — Леша не переставал удивляться продуманности отцовского жилища.

Он поднял щеколду, и дверь нехотя начала открываться вовнутрь. «Ага, и здесь необычно! — рассуждал Леша. — Если бы дверь открывалась наружу, то зимой снег не дал бы ей открыться!» Он был рад, что сам догадался, почему дверь устроена так, а не иначе.

Порыв свежего ветра загасил свечу, а неяркий вечерний свет все же слегка ослепил Лешу. Пришлось долго привыкать, чтобы рассмотреть местность вокруг. Пообвыкнув, он выглянул и поразился — прямо за порогом начиналась плотная чащоба из веток толщиной в руку. То были кусты черемухи и ивы, вымахавшие в отсутствие хозяина дома. А вот сразу за ветками начинался берег и далее речной лед под посеревшим, подтаявшим снегом. «Вот это да! — вновь оживился Леша. — Так вот зачем лодка!»

— Мам, а у нас больше никаких ключей нет от того дома? — прямо с порога громко спросил Леша.

— А тот ключ что? — поинтересовалась мать, гремевшая у печки посудой.

— Да там еще одна дверь есть, — Леша едва сдерживал возбуждение.

— Это какая еще? — не переставая вертеть тарелки в тазу, мать наморщила лоб, вспоминая, какие еще двери могут быть в том доме. — Нет, больше у нас нет никаких ключей, — отчего-то начиная раздражаться, ответила она.

— А как же тогда открыть? — с недоумением и разочарованием проговорил мальчик.

— Слушай, что ты пристал?! Всё в шкафу, в обувной коробке. Ты же сам сколько раз ее доставал.

Леша помнил эту коробку, как и то, что никаких ключей там не было. Тем не менее решил еще раз в нее заглянуть. Открыв плотную крышку и отложив в сторону кипу бумаг, он увидел какой-то странный предмет. Лишь при сильном воображении его можно было принять за ключ. На длинном, величиной с карандаш, металлическом стержне были закреплены целых три пары бородок с фигурными вырезами. Эти пары чередовались одна за другой, кроме того, были смещены относительно друг дружки на шестьдесят градусов, поэтому при взгляде с торца бородки казались шестилучевой звездочкой, напоминающей снежинку. А в вертикальном положении стержень походил на маленькую елочку. Другой конец торца завершался Т-образной перекладиной длиной с палец.

Леша схватил ключ и со всех ног снова бросился к дому отца. Спустившись в тоннель, он быстро добрался до двери и, приспособив поудобнее переноску, взялся за ключ.

Ключ легко вошел в замочную скважину первой парой бородок. Провернув его на тридцать градусов, Леша утопил вторую пару и повернул ключ на тот же угол, а когда вошла последняя третья пара, почувствовал, как ключ плотно сел, заняв свое место. У Леши внутри все замерло. Осторожно, как что-то очень хрупкое, он повернул Т-образную перекладинку против часовой стрелки. В теле двери упруго щелкнуло, шевельнулось, опять щелкнуло и, издав тонкий жалобный писк, заскользило. Сработало! От радости Леша чуть не запрыгал. Он потянул на себя дверь. Она, смазанная, мягко поддалась, поплыла, открывая взору потустороннее пространство.

Леша перестал дышать, он даже не слышал собственного сердца, точно вот сейчас должно произойти самое главное в его жизни…

Как ни странно, но прежде всего Леша почувствовал чуть ли не жилой дух. Воздух был свеж и сух. Однако, войдя в помещение, он слегка разочаровался. Пространство оказалось небольшим — два на два метра, не более. Стены и потолок были из того же материала, что и тоннель. С одной стороны от стенки до стенки стояла крепко сколоченная широкая лавка, на которой валялось какое-то тряпье. С другой, так же от стенки до стенки, — стол, над ним полки. Большая часть стола завалена различным инструментом, приспособлениями, заготовками. Этот деловой беспорядок создавал впечатление, что хозяин только что покинул свое рабочее место. Наполовину опустошенная пачка «Севера», полная пепельница окурков, газета «Правда» с портретом Сталина за сорок четвертый год. «Значит, отец покинул дом неожиданно», — сделал заключение Леша.

В углу стола, тронутые ржавчиной, лежали три самодельные жестяные коробки в виде простеньких шкатулок, а за ними — с протертыми до латунного блеска углами — морская подзорная труба. Над столом огромной прозрачной каплей свисала лампочка. Леша поискал выключатель, и… в комнатке загорелся «свой» свет.

«Неужели все это сделал отец?!» — Леша гладил рукой доски стола, лавку, табурет. Он не оставил без внимания и две ржавые трубы по углам. Одна торчала аж под самым потолком, а другая пролегала у пола. «Это для воздуха, — догадался Леша. — Вот почему здесь так свежо и сухо».

Постепенно первое разочарование проходило. Леше становилось все уютнее в этом малюсеньком пространстве. Он даже закрыл дверь и представил, как давным-давно здесь сидел его отец и что-то делал. А что?! Леша сел за стол и сначала перебрал весь нехитрый инструмент с заготовками, а потом подтянул к себе жестяные коробки. Открыв верхнюю, на крышке которой едва заметно было нацарапано «Фролка», он приятно удивился, поскольку в ней толстой пачкой лежали чертежи. «Значит, отец действительно был мастеровитым, и я в него!»

Чертежи оказались сложными. В основном это были фрагменты некоего механического устройства с многочисленными шарнирными узлами. Леша перебирал их один за другим, пока наконец не появился главный, сборочный, чертеж. От вида окончательного варианта у мальчика побежали по спине все те же колючие и холодные «лапки». В трех проекциях была изображена механическая лапа с невообразимо длинными серповидными когтями. Тонкой линией была подрисована человеческая рука, на которую эта лапа и была надета.

Леша смотрел и не мог поверить, что его отец разрабатывал такую страшную конструкцию — явно не для того, чтобы удобнее чесать пятки. Это было холодное оружие, необычное и страшное. Мысль о том, что это лишь чертеж, немного успокоила Лешу. Хотя где-то в самой глубине души Леша все же гордился отцом.

Ему пришлось еще больше удивиться, когда он открыл вторую коробку, без какой либо надписи на крышке. Она содержала всевозможные удостоверения, паспорта, справки, рекомендации, письма. «Корочек» и справок было много, они составляли добрую половину содержимого.

Раскрыв один из документов, Леша так и впился глазами в фотографию, удостоверяющую личность. Это было служебное удостоверение сержанта милиции Коновалова Павла Степановича. На Лешу с легкой иронией смотрел молодцеватый худощавый мужчина с гладко зачесанными набок светлыми волосами, в милицейском кителе. Его тонкие губы, казалось, вот-вот расплывутся в улыбке. Чем дольше Леша смотрел на фотографию, тем больше ему казалось, что портрет похож на дядю Женю, пока наконец он не сообразил, что схоже лишь выражение лица. У того и другого в глазах читались едва уловимые высокомерность и снисходительность.

Леша открыл второе удостоверение, и его глаза еще больше округлились — снова тот же человек, но теперь без формы. Начальник жилищно-коммунального отдела Свиридов Виктор Иванович. Леша схватил третьи «корочки» — та же фотография. Четвертые, пятые… Во всех удостоверениях и паспортах были вклеены фотографии с одним и тем же лицом.

«Так вот он какой… мой… отец!» — Леша больше не сомневался в этом. Он до рези в глазах, до слез вглядывался в маленькие фотографии мужчины, который только милиционером был и сержантом, и старшим лейтенантом, и капитаном. Был инспектором охотнадзора. Главным товароведом потребительского союза. Бухгалтером леспромхоза. Гвардии рядовым Н-ского полка, 1-го Прибалтийского фронта. Футбольным тренером команды «Ураган». Даже свидетельств о ранении было целых четыре. И многого другого.

У Леши кружилась голова. Сначала он растерялся от обилия ролей, которые сыграл его отец по жизни, потом ему стало любопытно и даже забавно. Стало быть, отец был не только мастеровым, слесарем или механиком, но еще и аферистом, как сказал бы дядя Женя.

В другой половине коробки плотными пачками были уложены хлебные карточки, какие-то билеты, игральные карты в нераспакованных колодах и книжица с ладонь взрослого человека. Леша взял ее в руки.

— «Уголовный кодекс РСФСР», — прочитал он вслух и вздрогнул.

Невесомая книжка вмиг потяжелела, обожгла Леше руки, и он торопливо отложил ее подальше и даже прикрыл бумагами, поскольку ощущал ее странное воздействие. Однако через минуту, пересилив себя, вновь взял ее в руки. Леша знал о существовании Уголовного кодекса, где указаны все противоправные действия и наказания за них. А теперь вот он перед ним, так почему не посмотреть?! Тем более что это собственность его отца, который ненужного не хранил бы.

Леша с замиранием раскрыл страшную книжку. «Уголовный кодекс РСФСР в редакции 1926 г . Принят 2-й сессией ВЦИК ХII созыва, введен в действие постановлением ВЦИК 22 ноября 1926 г . с 1 января 1927 г . (СУ № 80, стр. 600)», — прочитал он на титульном листе. И ниже: «Общая часть. Раздел первый». С каждой последующей страницей, когда замелькали разделы, статьи, примечания, Лешу все больше и больше охватывал страх за шаткость своего положения. И вот он дошел до статьи 59-8 «Подделка или сбыт в виде промысла поддельной металлической монеты, государственных казначейских билетов, билетов Государственного банка Союза ССР, государственных ценных бумаг… влекут за собой высшую меру социальной защиты — расстрел с конфискацией имущества…»

Леша не мог оторвать взгляда от последних строчек. Холодные, колючие «лапки» взад-вперед бегали по его худенькой спине. «Неужели и подделка орденов, печатей… не может быть! Я же не хотел! — рвалось из него наружу. — Я… несовершеннолетний, это все дядя Женя!».

Так и не успокоившись, он стал листать дальше, отыскивая статью за грабеж. Вот она! «Кража, то есть тайное или открытое похищение личного имущества граждан… — он торопливо заглянул в конец, — карается заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от пяти до шести лет. Кража, совершаемая воровской шайкой или повторно, — карается заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от шести до десяти лет».

Трясущимися руками Леша отложил чудовищную книжицу.

«Значит, если сложить все вместе — и ларьки с Борькой Жуком, и дяди Женины ордена с печатями, соучастие в краже бутмановского дома — если не расстрел, то вся жизнь в лагере!» — сделал он убийственный вывод.

Третья, последняя, коробка была тяжелой, может, поэтому и находилась снизу. Ее Леша открывал более осторожно, ожидая новых неожиданностей. Сверху лежали выполненные вручную географические карты. Поскольку на крышке коробки было написано «Озеро», то большой овал, который присутствовал на каждом листе, Леша принял именно за озеро. Вокруг овала шли какие-то знаки, цифры, буквы, ориентация по частям света. Были листы и с разрезами, на которых опять присутствовало озеро, его высокие и низкие берега, промеры глубин. Вытащив последние бумаги, Леша вновь испытал легкий шок. Он смотрел на дно коробки и чувствовал, как в него поочередно вползают то страх, то интерес, а то и сила…

На дне, в окружении маленьких кожаных мешочков типа табачных кисетов, лежал на боку со вздутым пузом — наган. В его животе-барабане тускло желтели патроны. Кроме того, патроны были в беспорядке рассыпаны и по дну коробки.

— Вот это да! — воскликнул Леша и обеими руками достал со дна оружие.

Кругленькая удобная ручка будто сама прыгнула ему в ладонь и прижалась там, точно соскучившись. А ствол жадно, по-хозяйски стал шарить по стенам, двери, лавке, потолку, словно наводя порядок. Каждая деталь нагана была вороненой, солидной и к месту. Леша прищурил глаз и навел ствол на маленький сучок в стенной плахе. Мушка, подцепив темный кругляш, плавно села на прицельную планку, и наган замер в ожидании приказа «Огонь!». Леша почувствовал мягкость пружины спускового крючка, но побоялся его надавить посильнее.

Осторожно, точно крайне хрупкую вещь, Леша отложил в сторону оружие и взялся за мешочки. Когда из них сыпанули и разбежались по щелястому столу маленькие желтые окатыши, по Лешиному позвоночнику опять пробежали «лапки», а следом выступил обильный пот, — это было золото. Немного, всего с полпригоршни, но это было настоящее самородное золото. В других мешочках хранились маленькие, с современную копейку, монеты царской чеканки с двуглавым орлом и тоже золотые.

Лешу легонько трясло. Он понимал, что теперь это все его. Но что с этим делать?! Находки оказались и страшными, и удивительными, и непонятными. Теперь это его тайна.

Когда Леша показал матери фотографию, которую он взял из гражданского удостоверения, та тихо охнула и тяжело опустилась на стул.

— Ты где это взял?! — не отрывая глаз от карточки, проговорила она. Ее пальцы вместе с фотографией мелко дрожали.

— Там, в домике, в щель завалилась, — ответил не менее взволнованный Леша.

— Да это твой отец! — голосом из далекого прошлого вымолвила мать после долгого молчания.

Ее лицо заметно менялось. Морщинки вокруг глаз разгладились. Щеки зарумянились. Она даже помолодела.

— Это твой отец! — повторила мать, продолжая всматриваться в маленькую фотокарточку.

Леша был счастлив. Во-первых, у него наконец «появился» отец. И Леша, оказывается, сильно на него похож. Во-вторых, вместе с отцом появилась тайна, которую он, его сын, должен свято хранить. В-третьих, таинственными показались ему схемы и чертежи какого-то озера, с которым предстояло еще разбираться и разбираться. Ну и последнее — теперь он вооружен! Который раз от этих мыслей по Лешиной спине пробежал холодок.

Едва Леша настроился на частые визиты в отцовский дом, в маленькую потайную комнатку, как его вновь неожиданно вызвал к себе дядя Женя-Зять и предложил такое, от чего мальчик испугался уже не на шутку.

— Что ты видишь перед собой, мой юный друг? — начал загадочно Зять, когда Леша уселся за рабочий стол. Перед ним лежали десять новеньких сотенных купюр.

— Деньги, — с едва скрываемой дрожью в голосе ответил Леша.

— Ответ неверный, — возразил Зять и заходил по мастерской, заложив за спину руки.

— Неужели снова ненастоящие? — голос мальчика уже дрожал.

— Теплее, Маэстро, — Зять уперся взглядом в растерявшегося Лешу,— ты прав ровно на одну десятую. Среди этих «фантиков» только одна ненастоящая «екатерининка». Найди ее, пацан.

Леша стал перебирать деньги и очень быстро почувствовал фальшивку. Но сколько бы он ни разглядывал, не мог на глаз определить подделку, настолько искусно она была выполнена. С немым вопросом мальчик повернулся к Зятю.

— Ну что, как тебе это искусство? — Зять смотрел на Лешу именно с тем выражением, с каким смотрел его отец с фотографий. — Догадываешься, зачем я тебя позвал, пацан?

— Но ведь это же невозможно, — проговорил нерешительно Леша, продолжая ощупывать фальшивку.

— Ничего невозможного нет, мальчик, если есть желание и воля, — скрипнув зубами, отреагировал Зять. Он положил руку Леше на плечо и слегка его сдавил. — Ты опознал ее только потому, что она сделана на другой бумаге. Но сначала внимание, Маэстро…

Дядя Женя извлек из кармана две тоненькие серенькие книжечки. Леша успел прочесть: «Сберегательная…».

— Здесь приличная сумма на имя твоей матери, — Зять протянул Леше одну из них, — а вторая на Алексея Семеновича Белкина, — и он положил на стол другую. — Ты уже большой и умный мальчик и придумаешь, что и как сказать матери. Кстати, эти деньги честно тобой заработаны. После этого, — Зять кивнул на разбросанные по столу сотенные, — вообще будешь в них купаться. А они очень скоро тебе пригодятся. По себе знаю. Так что давай, милый, приступай. Здесь, — он похлопал рукой по мятой, просаленной школьной тетрадке, — все технологические секреты по работе над клише и старым способом, и более новым — гальваническим. Короче говоря, читай, малыш, вникай, пробуй. В этом деле торопиться нельзя. Действуй.

— Ты смотри, что ироды-то творят, ничего святого для них нету!

Леша поднял газетку, брошенную в сердцах матерью, и поискал глазами то место, что так вывело ее из себя. Ну, конечно, это касалось раздела криминальной хроники. В маленькой заметке речь шла о том, что в Туринском районе задержан фиктивный Герой Советского Союза. С помощью фальшивых орденов и медалей, которые оказались искусно выполненными неизвестным мастером, «герой» легко входил в доверие к простым людям и к властям, проделывал всевозможные финансовые махинации, после чего пропадал.

Обычно мошенник выбирал небольшой городок или крупную деревню, посылал телеграмму, дескать, к ним, с целью сбора средств для сооружения монумента в память о погибших, едет Герой Советского Союза такой-то. Его встречали хлебом-солью, с цветами. «Герой» рассказывал о своих «подвигах», целовался с руководством и вдовами, «лил слезы», собирал деньги и исчезал.

Леша прочитал заметку, и у него огнем вспыхнули щеки. Однако его не столько удивили «подвиги героя», хотя по сердцу все же скребануло, сколько то, что его работу, а он не сомневался, что это были именно им сделанные «ордена и медали», оценили так высоко. Лешу это и порадовало, и испугало. И буквально в следующее мгновение на него будто обрушился невидимый ливень фальшивых денег, которые они с дядей Женей-Зятем успели напечатать. Ливень розоватых новеньких фантиков с изображением Ленина. Моментально взмокла спина, щеки разгорелись до такой степени, что норовили вот-вот полыхнуть уже настоящим огнем. В висках зазвенело, а живот резануло и стало крутить. Подступившая к горлу тошнота сорвала его с места и выгнала во двор. Будто он вина напился…

«Что же теперь будет?! — в ужасе думал Леша, когда первая волна приступа отступила. — Вдруг обнаружится, что деньги фальшивые? Вот так же потом напечатают в газете и мою фамилию, имя, школу, класс!!!»

Леша бросился в отцовский дом. Закрыв за собой дверь на крюк, он уже привычными, ловкими движениями отодвинул лист в печурке и юркнул под пол. И только когда уселся за стол в подземной каморке и взял в руки наган, успокоился. Таким странным образом действовало на Лешу оружие. Так и подаренный ему Чикой два года назад нож с узким длинным лезвием тоже снимал с Леши чрезмерное напряжение, едва он брал его в руки.

«Стрелял ли отец из нагана? Убивал ли?! — привычно целясь в сучок, думал Леша. — А я, смогу ли я выстрелить?! Наверное, да, если это будет враг. А как узнать, что этот враг, а тот — нет? В войну врагами были немцы, а сейчас, кто сейчас враг? Дядя Женя-Зять ворует, значит, он враг тем, у кого ворует. Если ворует у государства, значит, враг государству. Стало быть, и я сам, делая фальшивые ордена, печати, деньги, тоже враг!»

От таких мыслей Лешу опять стало подташнивать, а пальцы крепче сжали рукоятку нагана.

«Но ведь несправедливо, когда у одних много, а другие…» — Леша прищурил глаз, прицелился и нажал на податливый спусковой крючок. Раздался щелчок, точно лопнула сухая ветка. «Р-раз, и нет человека…»

«Нет, — продолжал размышлять Леша, — если уж быть до конца честным, то дело не в том, что справедливо или несправедливо. Дело в другом, — он отложил наган и принялся раскрывать и раскладывать отцовские удостоверения, — вот такой жизни хочется… Чтобы внутри все сжималось от опасности!.. Чтобы невидимо… тайно, темно и тихо. Чтобы не мне, а другим было страшно. Чтобы ни в чем не нуждаться. Чтобы…».

Но Леша не хотел воровать или грабить, как Жук или Чика. Ему никогда не нравились грубость и грязь. Не нравилось, когда били людей, унижали, обирали. Ему нравилось «делать» деньги. Нравилось то, чем он занимался у дяди Жени-Зятя. Делать то, что не могут делать другие.

Так проходило очередное «свидание» с отцом, их задушевная «беседа». С каждым разом Леша все дольше здесь засиживался. Раскладывал удостоверения, представляя отца живым, играл наганом или любовался самородочками, катая их на ладони. Наигравшись отцовскими «игрушками», Леша убирал все со стола и после этого с трепетом открывал загадочные схемы из коробки с нацарапанным на ней словом «Озеро». Что-то ему подсказывало, что именно в этих странных и непонятных пока схемах на пожелтевших бумажных листах кроется главная отцовская тайна. Тайна, разгадав которую он узнает о нем все.

Борьку-Жука и Теплого взяли в начале апреля.

Со времени амнистии 1953 года городок продолжало нешуточно трясти. Волна из бывших и беглых зэков накрыла жителей близлежащих к ивдельским зонам населенных пунктов врасплох и, как оказалось, надолго.

Размеренный уклад жизни горноуральцев зашатался, затрещал и удивительным образом начал меняться. Пришедшая стихия создала почву для быстрого возникновения различных бандитских группировок, главным образом среди молодежи. Именно молодежь с энтузиазмом ринулась в объятия блатной «романтики». Во главе каждой группы обязательно стоял опытный наставник из «бывших», который селекционировал молодняк, культивировал блатную культуру, прививал воровские традиции, законы, «понятия», тонко и грамотно руководил. Стремительно менялись прежние ценности, жизненные ориентиры, отношение к традициям. Менялся язык, поведение людей, менялись их взгляды и вкусы.

Как ни странно, через молодежь к блатной культуре стали приобщаться и более зрелые люди. Началось повальное увлечение «феней». Стало модным вставлять в разговор жаргонные словечки, а то и целые предложения. Смотреть на окружающих исподлобья, настороженно и с неприязнью. Держать руки глубоко в карманах и сплевывать, цыкая сквозь зубы. Помимо манер, менялись походка, одежда, вернее, ее стиль — пиджак надевался на майку или тельняшку, а то и вовсе на голое тело. Даже стриглись по-иному — совсем коротко или ежиком.

Однако настоящего блатника или просто бывшего зэка было легко отличить от местного «фрайерка». Выдавал все тот же взгляд. Глаза вора или бандита словно резали по живому, стреляли навылет, протыкали насквозь. Они раздевали встречного, видели, что у него в карманах, как бьется сердце. Могли подсчитать пульс за несколько шагов до жертвы. Они, как волки, чувствовали «запах» страха или опасности.

Преступность росла, ширилась, как опухоль, поражая все новые и новые территории. Органы работали на пределе. Не хватало средств, техники, квалифицированных кадров, не было методов борьбы с этим внезапным явлением и, главное, системы. Эпизодические акции даже с подключением солдат мало что давали. Однако плановые облавы на традиционные «малины» иногда удавались и приносили хоть и маленькие, но победы.

Так, в одной из облав на «Графских развалинах» неожиданно и были задержаны Борька-Жук с Теплым.

Узнав об аресте Жука, Леша испугался, но не настолько, как в прошлый раз, когда прочитал в газете про «героя» с его «цацками». Нечто подобное он ожидал, понимая, что не могла деятельность Борьки с его шпаной оставаться долгое время безнаказанной.

Тем не менее он затаился в ожидании встречи с дядей Женей.

Однако Зять объявился лишь к осени. Объявился и завалил Лешу новой интереснейшей работой, в которую подросток снова ушел с головой. Но сначала, когда Зять неожиданно вывалил из небольшого чемоданчика целую гору золотых коронок, причем из многих торчали обломки зубов с почерневшими краями, Леше стало плохо. У него закружилась голова, и он схватился за край стола.

— Э-э, малыш, ты это брось! — с нескрываемым раздражением отреагировал Зять на испуг Леши. — Ты это брось! — повторил он, пристально глядя на своего молодого партнера. — Во-первых, это, — он кивнул на «зубастую» кучу, — разумеется, сделал не я. А во-вторых, золото есть золото. Так что приступай. Здесь почти три кило. Надо переплавить все это сначала в брусочки, в формочки из-под олова, а потом займемся настоящими ювелирными делами.

Леша продолжал смотреть на сотни и сотни чьих-то бывших зубов, хоть и искусственных, но зубов, которые когда-то жевали пищу, кусались, блестели при улыбках и смехе своих хозяев и вот теперь лежали перед ним мертвой грудой. Ему казалось, что он даже слышит дурной запах, исходящий изо рта при больных зубах. Слышит крики, боль, хруст при их выламывании…

— Маэстро, у тебя что, есть вопросы?! — снова жестко проговорил Зять.

Леша торопливо закрутил головой, боясь выдать волнение голосом.

— Ну, тогда в чем дело?!

Леша дрожащей рукой разровнял жуткую желтую кучу, рассыпав ее по всему столу, и обнаружил, что помимо коронок и зубов имеется немало других изделий из золота: обручальные кольца, перстни с камешками и без, цепочки, браслеты и другие невиданные им ранее украшения.

Леша никогда не видел столько золота сразу в одном месте. «И где же дядя Женя все это набрал, откуда?!» — в голове колом продолжал сидеть главный вопрос.

— Да не напрягайся ты, малыш, — тотчас отозвался на Лешины мысли Зять, — не напрягайся, это дела давно минувших лет. Вся эта «желтуха» от пленных немцев, отбросивших копыта в здешних краях. Ну, конечно, кое-что и посвежее будет.

Леша понимающе кивнул.

— Но ведь кое-что мы можем подправить, — осторожно возразил Леша, чтобы окончательно избавиться от волнения, — и изделие будет как новенькое.

Леша уже входил в процесс. Он выбирал из россыпи изумительные по красоте и ценности перстни, кольца, браслеты и откладывал в сторону.

— Нет, мой милый умелец, все эти «брюлики» давно засвечены. Их цена — лет восемь строгого режима, а то и больше, если на них «мокруха». Так что готовь все на переплавку.

— Ну, тогда давайте хотя бы вот это, — Леша отодвинул наиболее красивые изделия на другую сторону стола, — в последнюю очередь.

— Хорошо! Но имей в виду, мальчик, если сюда вломятся легавые, мы с тобой возьмем на грудь все то, что висит на этом «цветняке». Усек, мой юный друг?

— А разве могут?! — Леша невольно оглянулся на дверь.

— Могут, милый, они многое могут. Просто «рыжье» это одно, а краденые изделия из золота — совсем другое.

И работа закипела. Леша аккуратно очищал коронки, взвешивал их на аптекарских весах и отправлял в печь. Отливки снова взвешивал и записывал в тетрадь. Ювелирные же изделия сортировал по пробам и переплавлял в отдельных формочках. Зять четко следил за работой и по нескольку раз перепроверял.

Работа была спешной и отнимала у Леши все свободное время.

Всю последующую зиму Леша работал с огромным наслаждением, отчаянно и самозабвенно. Как ни странно, но коронки и зубы быстро забылись. Перед ним теперь было другое золото — свежие, яркие брусочки с нацарапанными на них пробами. Леша не видел за ними ни цены в рублях, ни, естественно, корысти. Он часами любовался свечением золота, его бликами, линиями, изгибами. Душой чувствовал теплоту и отзывчивость металла, его мягкость и пластичность. Леша обращался с ним очень нежно и даже трепетно. И совершенно неожиданно для себя понял, что золото, как живое существо, имеет свой характер, свои капризы и даже настроение. Он полюбил металл пылко и открыто. Леша «разговаривал» с ним. Делился мыслями, просил подсказать, какую лучше и удобнее придать ему форму, какую сделать отделку поверхности, с каким ценным или поделочным камнем его соединить. И золото отвечало взаимностью, оно подставлялось то одной, то другой стороной для придания себе наибольшей живости и выразительности.

Леша быстро вырастал в серьезного мастера. Он научился чувствовать плотность металла, его процентный состав, кокетливость и опасность ослепления. Вещи получались самобытными, удивительными. На каждом изделии Зять самолично ставил пробы. Почти все они были самыми высокими.

Однажды дядя Женя ошеломил Лешу.

— Слышь, Маэстро, — не спеша закуривая свой «Казбек» и пуская в темный потолок вьющиеся колечки, задумчиво проговорил Зять, — я кое-что узнал про Механика.

Леша заметно вздрогнул, подобрался, уставился в пол взглядом и превратился в слух. Он замер, боясь пропустить не только слово, но даже шорох от Зятя.

— Помнишь, ты как-то спрашивал меня о нем? — добавил тот, не спуская глаз с подростка.

Леша кивнул.

— Но сначала скажи мне, пацан, кто он тебе? — задрав голову, Зять продолжал натренированно пускать в потолок четкие облачка-колечки и между тем внимательно поглядывать на растерявшегося подростка.

– Ну, что молчишь?

— Это… — начал тихо Леша, но потом вскинул голову и, сверкнув на Зятя глазами, твердо добавил: — Это мой отец!

Он смотрел на дядю Женю с отчаянием, надеждой и страхом, точно ожидая удара. Леша боялся, что известия об отце, которыми располагал Зять, окажутся иными, не столь героическими, как ему представлялись.

— Тогда я тебя поздравляю, Маэстро! — проговорил Зять, не выпуская изо рта папиросу. Он подошел к Леше и немного фамильярно приобнял его за плечи. — Твой отец, оказывается, был в ба-альшом авторитете в свое время. Он, если сказать по-блатному, «по шлихту шнифер в три секунды». То есть шутя и быстро вскрывал любой сейф забавы ради и интереса для. Был редким мастером. Гордым, независимым и оч-ч-чень хитрым. Его глубоко уважала не только блатная братва, но и сами органы. Эт-то, говорят, была весьма интересная личность. Авторитет, но не в законе. Он, рассказывают, действительно любой замок открывал, точно стручок гороха. Благородный был вор. Аристократ в своем деле. Лишнего не брал, и главное, с идеей в голове. Грабил награбленное, как завещал вождь мирового пролетариата Ленин Вэ И. Ты меня слышишь? А, малыш?

Леша не дышал. Он смотрел на дядю Женю, а видел лицо отца с маленькой фотокарточки.

— Вот только сгинул он как-то загадочно, — продолжал Зять, — никто не знает, при каких обстоятельствах, когда и где. А про его дела я с малолетства наслышан. Есть люди, которые хорошо помнят и до сих пор уважают Сеню-Механика. При случае я тебя сведу с ними.

От внезапно хлынувшей радости и гордости Лешу едва не разорвало. Внутренняя напряженность спала, растаяла, растворилась, а вместо нее медом разлилось блаженство. Ему даже показалось, что он стал выше ростом.

— А вы… это правда?! Вы правду сказали, дядя Женя?! — Леша чувствовал, как под ногами успокаивается почва и он в нее твердо и надежно врастает.

— Ну-у, милый, такими вещами не шутят. А потом ты скоро сам все узнаешь.

«Здорово! Значит, об отце помнят!» — Леша впервые в жизни чувствовал себя полноценным и счастливым.

А весной пришли и за Лешей. Вернее, приехал все тот же серый, словно огромная, раздутая мышь, «воронок». Три милиционера — пожилой, в мятой, неопрятной форме; молодой, худощавый, со злобным выражением лица, демонстративно державший правую руку на кобуре; и усталый офицер с орденскими планками. Они вошли, будто хозяева. Резко рванули на себя дверь и, не закрывая ее за собой, прошли в комнату.

— Белкин Алексей Семенович? Сорок четвертого года рождения?.. — негромко, как приговор, произнес офицер прямо с порога.

Леша окаменел. Он стеклянными глазами смотрел на милиционеров и недоумевал, почему не уходит из-под него пол, почему он не проваливается под землю. А когда во дворе послышались голоса соседей, в глазах потемнело, а внутри Леши вдруг пришло все в движение и, сорвавшись, полетело вниз. Страшно, просто невыносимо захотелось в туалет.

Домик заполнился знакомыми и незнакомыми людьми. Одни, как прилежные ученики на уроке, сидели тихо, послушно положив руки на колени. Другие ходили и что-то искали. Еще одни писали. Короче говоря, шел обыкновенный обыск.

Взлохмаченной вороной с белым перекошенным лицом влетела мать. Она металась по дому, нависала над Лешей, сгибалась перед милиционерами, то и дело широко открывая рот, но Леша не слышал. Он вообще больше ничего не слышал.

— Пошли, голубь, — вяло сказал пожилой, а молодой цепко взял Лешу за плечо и слегка толкнул по направлению к двери.

Внутри «воронок» оказался тесным от решетчатых перегородок, черных деревянных лавок, прикрученных к полу и стене на ржавые болты. Пахло мочой, перегаром и блевотиной. Маленькое оконце с тусклым, заплеванным стеклом едва пропускало свет. По другую сторону решетки молодой милиционер, не убирая руки с кобуры, злобно смотрел на Лешу, будто они были давние смертельные враги.

Леша закрыл глаза и вновь увидел бьющуюся в конвульсиях мать. Вот теперь он отчетливо слышал ее всхлипы и визгливые подвывания, вырывающиеся из-под ладони, которой она перехватила свой рот… Чуть дальше, за матерью, возвышалась Изольда Германовна, классная учительница. Опустив глаза и брезгливо выгнув ярко накрашенные губы, она с фальшивым прискорбием покачивала головой, точно стояла перед покойником.

И вдруг до Леши дошло — а ведь он… умер! Действительно, умер. Сегодня его, того Леши Белкина, не стало. Он растворился, пропал, сгинул. Оставалась небольшая лазейка в прошлую школьную, домашнюю жизнь. Но это было совсем маленькое окошко — не дверь, не лаз, а окошечко размером с пачку «Казбека».

Подпрыгивая на жесткой скамейке, Леша уезжал, вернее, его увозили в другую, неизвестную, страшную и непонятную, таинственную и совершенно иную жизнь. Вроде это уже было с ним когда-то. Были эти милиционеры, этот зачуханный «воронок», эти истерики матери. Он вроде бы даже как знал, что будет дальше. Знал, как будет себя вести на следствии, суде, как его будут везти куда-то далеко и долго. Как он будет знакомиться с другими, такими же, как и он, пацанами, умершими в прошлой жизни и родившимися в иной. Как его будут долго и часто бить. И он будет бить в ответ, причем более жестоко и безжалостно. Он многое уже знал.

И с ним действительно все так и происходило. В камере предварительного заключения на него смотрели, по меньшей мере, как на странного. Он держался особняком. Не метался и не мучился угрызениями совести, не вздрагивал, когда лязгали запоры на дверях, не реагировал на окрик тюремщика. Не переживал и не кусал локти. На все происходящее вокруг смотрел ровно, с холодными глазами и снисходительной улыбкой. Многим его сокамерникам казалось, что он не первый раз за решеткой и ему комфортно. Либо у него слегка сдвинулась крыша.

Все, в чем Лешу обвиняли, он твердо и упрямо отрицал. Не знал и никогда не видел ни Зятя, у которого оказалась фамилия Краснов. Ни Безлицего. Ни Борьку-Жука, ни Теплого с Чикой, никого. Его стращали, просили, уговаривали… Лешу словно заклинило. Он действительно порвал с прошлым. Он не хотел возвращаться туда. Не хотел ни вспоминать, ни говорить о прошлом. Все, его больше нет, и делайте с ним что хотите.

Леше инкриминировали страшную статью — фальшивомонетчик. Это тянуло, по меньшей мере, на восемь-десять лет строгого режима.

Когда зачитали приговор, Леша увидел, как между ним и залом, где сидели зеваки, судьи, охранники, где сидела маленькая, почерневшая и высохшая мать, упала стена — толстая, глухая, непреодолимая. Вот теперь не осталось больше никакой лазейки между его теперешним миром и тем, из которого он прибыл. Все. Наступила полная и окончательная его «смерть».

Дальше был этап. На машинах, в тесных зэковских клетушках-вагонах с решетками, собаками, окриками, вонью, грязью, стыдом за… сокамерников. Леша словно заново всему учился. Учился двигаться, ходить неспешно и с достоинством. Учился думать, особо не загружая себя мыслями. Учился наблюдать и делать выводы. Учился останавливать противника взглядом, бить в ответ, унижать. И у него получалось.

Время от времени его снова садили в машины, вагоны и везли, везли по холодным безлюдным местам. Куда его везут, Лешу не интересовало. Главное, он медленно… рождался, вставал на ноги в новом для себя качестве, примерялся к иной жизни, в которой ему суждено будет прожить все отпущенные ему годы и умереть уже окончательно, физически…

Еще тогда, в «воронке», он понял, что это его дорога. Она совпала с дорогой отца, Зятя. Это суровый, дерзкий и смертельно рискованный путь. Это его крест.

И снова колючий проволочный забор, вышки, лай псов, вонь, холод и голод. Снова «прописка», борьба за жизнь, за достойное место на шконке, за пайку… Вполне терпимая столярная работа — шкафы, тумбочки, табуретки.

Когда Леше исполнилось восемнадцать, его перевели во взрослую зону. И снова «прописка», борьба, работа…

Однажды ночью Лешу грубо толкнули в плечо.

— Ты, что ли, Маэстро?! — пробасило над ним странное существо огромного роста, заросшее до глаз жуткой щетиной.

— Ну, — только и ответил Леша.

— Тебя Лимон хочет видеть, — проговорило существо и добавило: — Канай за мной.

Не дожидаясь, пока Леша оденется, верзила, не оглядываясь, отправился обратно, привычно лавируя между нар, бараков, вспомогательных и производственных построек. Они долго кружили, избегая света прожекторов и фонарей, избегая часовых, пока не пришли в аккуратный, по сравнению с остальными, беленький барак с крылечком и даже квадратной урной у входа. Войдя в небольшой тамбур-прихожую, великан молча разделся, сняв с себя телогрейку и башмаки, подавая пример Леше. После чего осторожно постучал в широченную дверь, прислушался и только тогда распахнул ее, пропуская вперед Лешу.

— Входи, — проговорил он почти шепотом.

Леша переступил порог и… замер в дверях. Огромное пространство, в котором он оказался, было залито густым, точно вишневый сироп, светом. Красный абажур с длинной бахромой придавал комнате невероятный уют, мягкость и покой. Плавный переход от ярко-алого в центре до темно-бордового на стенах сглаживал детали обстановки, менял настроение, подслащал мысли. Поэтому вполне уместным казался стол со всевозможной посудой и снедью под самим абажуром. Причудливым буддийским храмом возвышался на краю стола самовар, сиявший зеркальным блеском. Горка коричневых баранок на темном расписном подносе, низкая ваза с белоснежной горкой комкового сахара, ваза повыше с черным, точно деготь, вареньем, расписные, из тонкого фарфора кружки в блюдечках и многое другое, что не успел отметить Леша, скользнув по столу взглядом, — все это было из другой жизни, из другого мира. Зона осталась там, позади. Он только что вышел из нее.

— Проходи, шинок, шадись, чайком побалуйшя, — неожиданно произнес кто-то за столом, беззубо шепелявя.

Леша только сейчас заметил маленькую, иссушенную временем фигурку. Голова ее была в тени, а костлявое, синее от татуировок тело наполовину прикрыто майкой. Леша присмотрелся. По другую сторону стола сидел старичок, держа в одной руке блюдечко, а в другой — небольшой «булыжник» сахара.

«Неужели этот гнилой стручок и есть Лимон?! Смотрящий на зоне?!» — думал Леша, продолжая стоять столбом у дверей.

Хотя если судить по двум шестеркам-верзилам, что истуканами замерли за спиной старика, то это все ж походило на правду, — перед ним действительно был сам Лимон.

— Ну, што штоишь, проходи, не штешняйша. Попей чайку ш лимоном, — двусмысленно добавил старичок и растянул черную щель рта.

Леша медленно приблизился к столу. За спиной у него произошло движение, и под колени уперся стул. Он сел. Из бордового мрака вынырнули длинные, в синем кружеве руки, ловко налили из самовара чай в низкую кружку и поставили перед ним на блюдце.

— Вот, коли шахар, варенье бери. Вот это, — сухонькая рука старика в размытых рисунках махнула в сторону вазы, — черничное, а это, — он махнул в другую сторону, — малиновое, а там брушничное, морошка в шахаре, — рука снова описала дугу. — В общем, угощайша, шмелее…

Леша продолжал сидеть прямо и неподвижно.

— Я, шынок, о тебе вще жнаю. Жнаю, как и за что шрок мотаешь. Как на «малолетке» чалилша. Как пропишивалша… Шам-то помнишь? — из вишневого мрака в Лешу воткнулись колючие немигающие глаза.

«Помнишь?! Еще бы не помнить! Такое не забывается…»

За Лешей, будто вновь печально вздохнув, тяжело захлопнулась дверь камеры и тут же залязгала, заскрежетала замками и засовами. Справа налетела теплая волна человеческой вони вперемешку с хлоркой, плесенью, затхлостью…

— Ой, пацаны, а к нам гость дорогой пожаловал!.. Ты хто, добрый человек? — это уже спереди из полумрака послышался полудетский, полувзрослый приблатненный голосок.

Леша знал, да и на этапе его не раз предупреждали, как надо входить в «хату», но он то ли чрезмерно устал, то ли что-то не так сделал, да и, если честно, не особенно к этому и готовился. А как готовиться, если ты пришел к самому себе, чуть ли не домой. Оказалось, что не только к себе, но и к таким же, как и ты сам.

…Лешу били долго, отчаянно, с известным изуверским ожесточением и дикостью, которая присуща подросткам. И ничего странного не было в том, что от Леши, в общем-то, ничего не хотели. Ни покорности, ни унижения, ни еще чего-то. Били, тренируя свои зубки, коготки. Били от собственных глубоко сидящих унижений и обид. Били от причастности к стае. Били от слабости и страха. В ответ Леша тоже бил, кусался, рвал, царапался, рычал, захлебываясь собственной пеной и кровью, не чувствуя боли. И ему это… нравилось. Он отвоевывал свое право быть здесь, иметь свое место в этом, теперь его, доме, его мире.

А сколько было потом драк — с заточками, досками и железными прутьями, даже и не упомнить. Следы… да, следы были и остались в виде многочисленных шрамов по всему телу.

Леша смотрел на старика и не понимал, чего ради его привели к всесильному воровскому авторитету среди ночи…

— В двадшать шештом годе я твоего отца шам пропишывал на владимиршкой киче. Он тогда первоходком был. Вот так, шынок! — старик блеснул глазами и растянул беззубый рот. — Он тогда, как и ты, был гордым и отчаянным. Много читал. Ошобенно по инженерному делу.

Леша чуть не зазвенел от напряжения. Теперь он не отводил взгляда от старика.

— Да, я жнал твоего отца… И не только жнал, мы были корешами… О-ох, когда это было! — Лимон коротко вздохнул и равнодушно поставил на стол блюдце с комом сахара. Тотчас чья-то рука налила свежего чая. — Дай-ка мне жубы, — старик повернул голову вправо.

Перед ним мгновенно появилась глубокая кружка, из которой он вытащил желтую подковку и торопливо сунул себе в рот. Почмокал, пожевал, и дикция старика сильно изменилась.

— Некий Сыч, с калгана до пят «ветошный», устроил на ивдельской зоне хибиш. Твой отец и ушел с ним. В сорок третьем в Горноуральске он засветился с «цветняком». А в сорок четвертом пропал. Больше его никто не видел, — продолжил Лимон

Леша сидел прямо. Он яростно поедал старика глазами, который вдруг из едва знакомого, дохлого полупокойника превратился почти что в родственника.

— Ты невероятно на него похож… Чуть слезу из меня не вышиб, когда вошел.

Старик умиленно сощурился и стал походить на высушенный лимон.

— Твой отец был независимым и франтоватым. Любил шикануть прикидом, снять ресторан… Да, мой мальчик! Это все твой отец. Когда у него были деньги, а деньги у него были всегда. Поэтому его все любили. Мне его качества нравились, хотя сам я другой. Но, главное, Сеня-Механик был высочайшим профессионалом.

Лимон закрыл глаза, сжался, как от холода, и закивал головой мелко-мелко, точно соглашаясь с собой. Но через минуту вновь уставился на Лешу и засверлил гостя взглядом.

— Я слышал, что и у тебя руки на месте. И книжки читать любишь. Это хорошо, что продолжаешь отцовское ремесло, оч-ч-чень хорошо! Вот только «погоняло» мне твое не нравится. Что такое Маэстро?! Ты ж не музыкант, ты художник, мастер, механик! А, сынок? — рот старика сверкнул золотом. Он улыбался, глядя на растерявшегося Лешу. — Мертвым Сеню-Механика никто не видел. Ты его сын. Гонор, масть, фасон, грамота, а главное, руки — все его! Вылитый Механик! А?! — Лимон стал потирать костлявые руки. — Жизнь продолжается, мой мальчик! Король умер! Да здравствует король! Так, нет, Механик?!

До Леши не сразу дошло, что ему только что поменяли кличку, или, как говорят на зоне, погоняло, и не просто поменяли, а вернули к жизни кличку отца, по которой его знал уголовный мир и органы.

— Ну вот, одно дельце сделали. А теперь главное. — Лимон посерьезнел, вскинул плечи, положил руки на стол. — Для чего я пригласил тебя, мальчик… — начал он в раздумье. — Дело в том, что у меня остался должок твоему отцу. А это, как ты знаешь, по нашим понятиям, сиречь законам, — святое. Должок не маленький. Это доля в нашем с ним последнем деле. Поэтому я долго к тебе присматривался, наводил справки…

Лимон сделал паузу. Он сидел строго, медленно перебирая сухими костлявыми пальцами витую чайную ложечку.

— Через неделю я откинусь, — заговорил он снова, — вышел мой срок. Вот адрес, — Лимон повел взглядом. В ту же секунду на стол перед Лешей лег листок с подробным адресом. — Прочитай и запомни.

Когда Леша оторвал глаза от текста, все та же рука взяла листок со стола, а еще через пару секунд он уже горел в стеклянной пепельнице.

— Запомнил?!

Леша кивнул.

— В мае следующего года буду рад тебя видеть по этому адресу.

Леша снова кивнул.

— А это… — Лимон повел взглядом, и перед Лешей появился перстень. Из обыкновенного железа, с крестиком на лицевой части вместо камня. — Береги его, в нужное время поможет. Только смотри, чтоб к операм не попал.

Леша понял, что это очень серьезный подарок — некий уголовный символ-оберег.

— После меня на зоне будет новый смотрящий — Мансур из «казанских». О тебе он в курсах.

Лимон завозился, давая понять, что аудиенция окончена. Но Леша продолжал сидеть. Он смотрел на авторитета, не решаясь попросить его рассказать еще что-нибудь об отце.

Лимон понял. Перестал возиться. Потрогал рукой самовар. Кивнул куда-то в сторону. Маленький буддийский храм молниеносно исчез со стола.

— Об отце хочешь еще услышать? — не глядя на Лешу, спросил Лимон. — Хвалю! — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Ладно, память о Сене-Механике для меня тоже дело святое. — Он поднял глаза на Лешу. — Больше всего меня волнует в этой темной истории то, что он пропал с концами. Не мог умный, ловкий и хитрый Сеня-Механик пропасть, точно какой-нибудь дешевый фрайер. Пропасть так, что никто об этом до сих пор не знает, не ведает. Такого не бывает или почти не бывает. Какие-то следы, зацепки обязательно должны остаться. Это одно. А теперь другое — твой отец был… странным и… загадочным для остальных воров. У него было свое понятие чести, благородства, долга. Он скорее был… романтиком и мечтателем, кроме того, прекрасным стратегом. Его, например, не интересовали просто деньги или драгоценности. Да, мальчик! Его интересовали деньги и драгоценности в огромных количествах. Он был гуманистом, не умел, не хотел, да и не мог кому-либо подчиняться, — Лимон тяжело вздохнул, — поэтому его никогда бы не короновали. Сеня не любил и командовать. Его миром и государством был он сам. Он мечтал о собственном острове с охраной, кораблями и счетами в банках многих стран. Вот такими были его мечты-мысли. Для него это было целью в жизни, а для меня сумасшествием… — Лимон поднял руку и в задумчивости потеребил себя за мочку уха. — Поэтому я ему завидовал.

Наступила пауза. Видно было, что старик утомлен разговором, но терпит, поскольку не договорил главного.

— Так вот, мой мальчик, — наконец проговорил он тихо и поднял палец, как это делают в особо важном случае, — у твоего отца обязательно должно что-то остаться. Я не знаю, может, какие-то записи, архивы, бумаги, мысли, не знаю… Я не верю, что не стало человека и словно его и не было на этом свете. Тебя же вот он оставил за себя, хотя так и не увидел.

Старик опять натянул на свое лицо маску сушеного лимона.

— Ищи своего отца, сынок, ищи его, Леха-Механик, — Лимон впервые назвал Лешу новым полным именем, — ищи, ищи и еще раз ищи. Разгадай его тайну. А она обязательно у него была. Не мог Сеня-Механик жить без тайн. А теперь иди, сынок, иди себе, ступай с Богом, я устал.

Не обращая больше внимания на гостя, Лимон завозился, вставая из-за стола. К нему тут же подскочили обе шестерки и, подхватив, унесли в бордовую темноту пространства.

Встал и Леша. Он чувствовал себя как после сна или интереснейшего киносеанса. Голова была готова разорваться от обилия информации и чувств. А грудь распирала гордость и за отца, и за новое имя, что передалось ему по наследству.

Леша выходил от Лимона тяжелым от мыслей, ощущения огромной ответственности и долга, но, тем не менее, радостным и просветленным.

Всю дорогу до своего барака, а потом и на шконке Леша-Механик перебирал в памяти сказанное и недосказанное Лимоном, каждое его слово, взгляд, движение. А когда серый рассвет проник в зарешеченные окна, подростка вдруг точно током ударило. Он сначала приподнялся, а потом и вовсе сел в изголовье, подобрав под себя ноги. Бессонная ночь, свалив на его голову столько нового и неожиданного, перед самым рассветом вдруг ослабила натиск беспорядочного потока мыслей и отступила, сдалась наступающему утру, как сдается весне зима. И перед Лешей открылись, стали прозрачными, логическими и последовательными его ощущения и чувства. Перед ним вдруг четко выстроился план его действий. Он увидел, что надо делать.

Его яростно горевший взгляд легко прошел сквозь стены барака, зону с ее заборами и охранными системами, над чуткими собачьими ушами, дремавшими часовыми… Вырвался на волю и в мгновение, преодолев тысячи километров, оказался за столом в отцовской подземной комнатке. «Здесь, здесь тайна отца!»

Леша, словно наяву, открывал и разворачивал пожелтевшие листы с чертежами, схемами, записями… Он откладывал то, что не вызывало особого интереса, чувства причастности к главной тайне. Пока не остались несколько листов с эллипсовидным овалом некоего загадочного озера. Эти схемы он помнил наизусть, помнил запах листов, характерные помятости по краям, на сгибах.

Леша «разложил» их перед собой. На одном из них были нанесены условные обозначения — дорога, мост, скалы, длинный лесной массив, осетровые спины горных хребтов. На другом листе — овал озера с какими-то крестиками по берегам и буквами, из которых чаще всех фигурировала «Ф». Вот это странно и непонятно… Последний лист занимали расчеты. Столбцы цифр завершались маленькой схемой — фрагментом самого озера.

Леша «открывал» жестяные коробки и снова и снова перебирал их содержимое, пока клетчатые окна не осветило разгоревшееся утро.

— Значит, все-таки озеро! — неожиданно для себя воскликнул вслух Леша и, вздрогнув, огляделся. Вокруг него мирно посапывали, похрапывали и постанывали во сне зэки, досыпая последние минуты перед подъемом.

4

Отсидел Леша «от звонка до звонка» — ровно положенный срок. Однако ни суровые условия приполярной тундры, ни унылая работа, ни длительность срока не произвели в нем удручающих перемен, как во многих других заключенных. Напротив, щуплый и тщедушный от рождения, он значительно окреп, вырос, раздался в плечах. Его плоское тело приобрело удивительную гибкость. Движения стали по-кошачьи плавными, легкими, крадущимися. В них были и выжидательная леность, и охотничья рациональность, и, если внимательнее присмотреться, сдержанное напряжение. При кажущейся флегматичности и равнодушии к происходящему вокруг Леша в нужный момент мгновенно преображался. Он взрывался с таким неистовством, яростью и ожесточением, что даже авторитеты нередко отступали перед ним. На самом деле это перевоплощение было продуманным и тщательно отработанным.

За первые годы, проведенные в лагере, Леша выработал иммунитет к страху. Будучи с детства слабым, он понял, прочувствовал всем нутром, что выжить здесь и даже неплохо жить можно, если точно и правильно следовать главным лагерным законам.

Первый из них: выживает сильнейший, что далеко не значит — только физически сильный. Среди шестерок и опущенных было полно мускулистых гигантов и чемпионов по боевым видам спорта. В лагере быть сильным значит быть сильным духом. А чтобы быть сильным духом, надо понять, принять и сделать своим дух лагеря, дух беспредела. И не отворачиваться, не прятаться от него, а идти к нему и вбирать его в себя, дышать им, думать им, жить.

И второй важный закон или правило, как Леша для себя определил: время в «крытке», или лагере, — это время твоей собственной, уникальной жизни, это твои годы, дни, часы и минуты, это время, которое дал тебе Господь. Поэтому не надо измучивать себя ожиданием конца срока, непрерывно подсчитывая оставшиеся дни, а надо полноценно жить, насколько позволяют условия, и получать от этой жизни удовольствие.

Если ты понял и принял эти законы, непременно научишься чувствовать надвигающуюся опасность. А научился чувствовать, значит, вооружился. И главное: раз беда или неприятность необратимы — события надо опережать. Леша первым и всегда неожиданно кидался на противника и бил всем, что попадалось под руку. Позже пускал в ход заточку. И почти всегда побеждал.

К концу срока Леша забурел. Его невыразительное, бледное лицо, исполосованное шрамами, у многих вызывало и страх, и уважение. Его водянистые, прозрачные глаза казались неживыми. Они оставались безучастными и холодными даже тогда, когда их хозяин смеялся или от души хохотал. Не мигая и ничего не выражая, эти глаза смотрели мимо или сквозь человека. Отчего тот терялся, начинал сбиваться с мысли, заикаться, повторяться… Многие, с кем Леша общался, боялись не столько непредсказуемости и необузданности его отчаянного характера, сколько именно его взгляда. Этот взгляд подозревал, обнажал, подчинял…

Своему освобождению Леша особенно и не радовался. У него было твердое убеждение, что он покидает «свой дом» лишь на некоторое время и обязательно сюда вернется. Ведь здесь, как это ни странно, он нашел себя, стал таким, каким и хотел быть по жизни.

Ни на день Леша не забывал ни отца, ни Зятя. Думая о них, он представлял их рядом с собой, равными, родственными. Меньше всего думал о матери. Письма, которые от нее приходили, Леша не читал. Он знал, что в них написано, поэтому складывал в свою тумбочку нераспечатанными. Сам же он раз в год посылал две открытки. Поздравляя в одной с Новым годом, а во второй — с днем рождения.

Вернувшись, Леша застал мать больной. Она уже не вставала. Соседка тетя Нюра присматривала за ней, два раза в день забегала покормить да убрать из-под нее. Вместо матери она вылила на Лешу всю боль и обиду за столько лет молчания, за нелюбовь, за старость и нищету, за все, раз появился случай пожаловаться, поругать, отвести душу…

Морщась от тяжелого воздуха и бурчания соседки, Леша водил взглядом по дому, по знакомым с детства вещам, поглядывал на сгорбившуюся соседку, на неподвижно лежавшую мать, ставшую совсем маленькой и седой, и не чувствовал при этом особого сострадания. Нет, мать было вроде и жаль. Было даже немного стыдно, что слегла она в том числе и из-за него. Всегда такая бойкая, сейчас она не спускала печальных глаз с сына…

«Как же она жила без денег и помощи?!» — почему-то только сейчас подумал Леша, вспомнив, что все сбережения, которые он ей оставлял, в шестьдесят первом году «съела» денежная реформа. А стало быть, и те, его первые деньги, зарытые под черемухой, превратились в макулатуру!

— А оне настоящие, не эти, не фальшивые?! — выпучив глаза и перейдя на шепот, проговорила тетя Нюра, принимая от Алексея пачку новеньких сторублевок.

— Самые что ни на есть. Это тебе на мать, на лекарства и за… старания, — пояснил Леша. — А это, — он протянул старушке вторую пачку, — лично тебе на старость.

— Неужто настоящие?! — не унималась соседка. Она не отрывала глаз от нежданного богатства. Нюра Калашникова сроду даже издали таких денег не видывала, а тут на тебе, в руки сами запрыгнули… — Лешка, а ты это… никого не убил… случайно?!

— Случайно никого.

— А откуда ж столько-то?! Не в тюрьме ж заработал!.. — продолжала ахать тетка Нюра, разглядывая туго перепоясанные пачки.

— Ты договоришься у меня, и рубля не получишь, — припугнул ее Леша.

— Нет, нет, что ты, родимый, если оне настоящие, не ворованные, то я не против, — отворачиваясь от Леши, проговорила тетя Нюра.

— Ну вот и хорошо. Будет мало, скажи. — Он был при деньгах. Но главная сумма, которую выдал ему Лимон, была припрятана в надежном месте.

— Что ты, что ты, здесь и на лекарства, и на еду не на один год хватит.

Дом отца еще больше почернел и осел. Но, приближаясь к этому маленькому пустующему домику с неряшливо заколоченными окнами, Леша почувствовал волнение. Волнение от встречи с отцом, с его тайной.

Все время, пока он открывал замки, спускался под пол, отпирал тяжелую металлическую дверь, которая успела прилично заржаветь, сердце учащенно билось, точно в ожидании чуда. Однако чуда не произошло. Все было на своих местах и терпеливо его ожидало.

Дрожащими руками Леша открыл вторую коробку и с головой ушел в чертежи и схемы некоего загадочного озера. Еще в лагере он догадался, что отец искал нечто очень ценное, что являлось не просто кладом или даже месторождением «рыжья», а было делом всей его оставшейся на то время жизни. Об этом намекал Лимон. Об этом говорили бумаги отца. Это чувствовал он сам Леша, теперь Леха-Механик. В этой тайне скрывалась философия жизни, и она многое меняла.

Но для начала надо было отыскать это озеро. Отыскать и взглянуть на него, сопоставить знаки, расшифровать цифры, условные обозначения…

Вечером следующего дня Алексей сидел в ресторане. Единственный в городке ресторан «Шахтер» почти всегда был полон. Главным образом в него набивались завсегдатаи — холостые горняки-проходчики, забойщики и молодые инженеры. Начинали чинно, интеллигентно, с пива и легкого ужина, а заканчивали безудержной пьянкой, кулачными разборками и клятвой в дружбе до гроба…

В первый вечер, сидя за отдельным столиком и стараясь не привлекать к себе внимания, Леха-Механик присматривался к публике. Он мысленно сортировал ее по возрасту, прикиду, предполагаемым должностям, а отсюда по их достатку и так далее.

Знакомых почти не было, а те, которых он помнил по школе или по улице, совершенно его не узнавали. Да и где там, столько лет прошло, и каких лет…

Лагерный опыт подсказывал не торопиться заводить новые знакомства. Главное — правильно определиться, для чего и зачем, а уж потом… Однако уже на второй день, а точнее вечер, случай распорядился иначе.

— У вас свободно? — услышал он слева от себя.

Механик повернул голову и слегка растерялся. Перед ним стоял Историк. Ни фамилии, ни как его по имени-отчеству Леха не помнил.

— Конечно! Прошу, — Алексей жестом указал на свободный стул и проследил, как неожиданный гость неуклюже усаживается, робко и неохотно берет меню и рассеянно перелистывает взад-вперед всего две странички, вложенные в массивные корочки с тиснеными буквами.

«Стало быть, не узнал», — уже спокойнее подумал Алексей и начал сам рассматривать своего бывшего учителя. В нем мало что изменилось. Алексей хорошо помнил, как Историк впервые появился в их школе сразу после окончания университета. Невысокого роста, в сером костюме, при галстуке, ноги колесом, отчего походка была враскачку, с маленьким скуластым лицом, почти сплошь обсыпанным веснушками. Их было так много, что, не уместясь на лице, они сыпанули на шею, за шиворот и выскочили аж из рукавов на руки. Когда его представляла завуч, Историк конфузился и краснел, тогда веснушки пропадали и его лицо светилось начищенной медью. Примерно таким же он и остался, только усох, немного сморщился, волосы поредели, да веснушек то ли поубавилось, то ли они потускнели.

— Разрешите, я вас угощу, — неожиданно, в первую очередь для себя, предложил вдруг Алексей. Он действительно совершенно искренне захотел угостить этого так и оставшегося немного нелепым, немного смешным, а теперь и изнуренного с виду мужичка, который когда-то бойко рассказывал им, школьникам, про страны и народы, войны и революции…

— Что? Угостить?! — Историк оторвался скорее от своих мыслей, чем от меню, и внимательно посмотрел на соседа. — Мы, должно быть, встречались? — осторожно проговорил Историк. — Ваше лицо мне определенно… знакомо? — добавил он с сомнением и робостью в голосе.

Историк слегка заискивающе поглядывал то на Алексея, то на его руку, вернее, графинчик, из которого тот разливал по рюмкам водку.

— Навряд ли… Я здесь недавно. Третий день, — твердо произнес Алексей. — А почему решил угостить? Ну, наверное, из мужской солидарности. Вы ведь чем-то озабочены, не правда ли? Возможно, переживаете неприятности… На вид местный и семейный, а в ресторан пришли одни…

— Невероятно! Либо мы действительно когда-то были знакомы, либо вы неплохой психолог,— Историк сощурился и повнимательнее уставился на Алексея. Тот медленно полез во внутренний карман пиджака и, оглянувшись по сторонам, вытащил одно из отцовских удостоверений сотрудника внутренних дел. Быстро раскрыв его перед соседом, тихо представился:

— Капитан милиции Алексеев Алексей Семенович.

— Ой, простите ради Бога! Знаете ли, мне показалось… вернее, я подумал… — сильно смутившись, сбивчиво начал оправдываться Историк. — Рыжков Виктор Иванович, — суетливо представился он в ответ.

«Точно ведь, Виктор Иванович, «Рыжий», — наконец вспомнил Алексей полное имя и прозвище Историка. А вслух произнес одобряюще-снисходительно:

— Ничего, ничего, бывает. И, представьте себе, очень часто. — Держа в руке рюмку, он по-хозяйски откинулся на спинку стула и с ноткой превосходства добавил: — Знаете ли, у нас, в органах, такие лица…

— Да, да, да! Это, видимо, специфика профессии, — часто-часто закивал головой Историк и тоже поднял рюмку. — Будем здоровы!

Механик подвинул учителю тарелку с нетронутым салатом оливье:

— Закусывайте, не стесняйтесь. Знаете, пока принесут заказ, пройдет столько времени, что…

— Не говорите, — перебил, оживившись, Историк. Он покраснел от выпитой рюмки и заблестел вмиг вспотевшим лбом. — Я ведь почему здесь… — активно работая челюстями, торопливо заговорил он, — вы совершенно справедливо заметили, что местный, а… приперся в ресторан… точно своего угла нет. Представьте себе, есть, причем целая трехкомнатная квартира, а вот… — он вдруг осекся, перестал жевать и потупился.

— Шерше ля фам! — услужливо помог Алексей, не сомневаясь в правильности диагноза.

— Да! Да! Да! — чуть не крича, горячо подтвердил Историк. — И вы опять правы! Вот что значит профессионал! Все из-за них, женщин.

— Тогда давайте еще по одной, — понимающе кивая головой, проговорил Алексей, наполняя рюмки.

— Давайте! А вот, кстати, и мой заказ…. — Быстро опрокинув рюмку, Историк набросился на еду. — И ведь знаете, — в коротких паузах успевал выговаривать он, — я же раньше был учителем истории в седьмой школе.

— Что вы говорите?! — не сдержался Алексей.

— Да, представьте себе, учительствовал! Вообще-то после окончания университета мечтал об аспирантуре, даже тема была, что ни на есть проходная!.. И вот прикатил сюда… думал, годик, два поработаю, узнаю жизнь, подкоплю деньжат, а уж потом возьмусь за науку. Я родом из Лысьвы. Может, слышали, есть такой городок недалеко от Перми? — Он опять набросился на еду, торопливо доедая огромную тарелку харчо. — И вот тут встретил ее, — он вдруг отложил ложку, откинулся назад и, глядя куда-то лет на восемь назад, продолжил: — Молоденькая, свеженькая, глазки, губки, попка, извините, все на месте. На меня смотрела, как на замминистра. Ну я, конечно, размяк. Торопливо женился. Родилась дочь, потом вторая. И вот как они сели на меня, я имею в виду и жену, и тещу… Иди, говорят, в шахту, хватит штаны в школе протирать. Все мужики как мужики — вон сколь денег гребут, а ты… Ну и так далее. Уволился я из школы, устроился на «пятнадцатую». Затихли тигрицы. Стали каждый год на юг ездить, по санаториям да курортам. Обе, заметьте, уедут, а я дома с девочками остаюсь.

Алексей кивал, краем уха слушал откровения Историка да регулярно подливал из графинчика, думая о своем. Вечер все равно пропал. Надо было как-то его добить да отправляться домой.

— …И этого им стало мало. Не будем, говорят, тебя кормить, пока сменным мастером не станешь или, на худой конец, бригадиром. Как, говорю, надо же переучиваться! А они — и та, и мамаша, словно две скалы, стоят плечом к плечу — насмерть. Так учись, говорят…

Алексею вдруг надоело слушать быстро пьяневшего Историка, и он завозился, давая понять, что собирается покинуть заведение. Тот чутко понял намерения благодетеля и прекратил свои излияния.

— А вы, осмелюсь спросить, по какой причине оказались в наших «палестинах»? Нет, если это служебная тайна, то прошу прощения…

— Да какая тут тайна, — Алексей задержался за столом, — дела давно минувших лет, как говорится. После войны у вас в горах люди терялись. Вот только сейчас руки дошли, и мы поднимаем архивы.

— О как! А я слышал, что, так сказать, за давностью… — начал было Историк.

— Не скажите. Не все подлежит забвению. Приказы начальства, знаете ли, не обсуждаются…

— Понимаю, понимаю, — насытясь и вытирая рот салфеткой, проговорил бывший учитель. Осторожно посмотрев по сторонам, он вдруг резко подался вперед и, перейдя на шепот, добавил: — А, простите, нынешние страсти, то есть то, что сейчас происходит там, в горах, вас не интересует?!

— Что вы имеете в виду? — тоже понизив голос, переспросил Алексей.

— Ну, так эти… кровавые… зверства с охотниками. Я, знаете ли, когда туго было с деньгами, тоже охотничать было начал.

— А если поподробнее… — Алексей почувствовал, как в нем стало нарастать напряжение.

— Так это… Он же троих… чуть ли не на части разорвал, — Историк продолжал тянуться к соседу и полупьяно шептать.

— Постойте, постойте, о ком или о чем вы говорите? — Алексею показалось, что этот пьяный шепот слышит весь ресторан.

— Я… не знаю. Только я туда даже близко не хожу… — бывший учитель вдруг стал громко икать. — А началось, правильно, началось сразу после войны… по-моему, в этом, в сорок шестом году, вот, — чуть запинаясь, продолжал Историк. — Насколько я помню, тогда на озере Золотом пропала экспедиция из Перми. Те, кого нашли, были страшно порезаны каким-то странным приспособлением в виде огромных металлических когтей.

— Что?! — Алексей чуть не подскочил. — Откуда?!.. Откуда вы знаете про озеро?! — прошипел Алексей в лицо бывшего учителя, но тут же взял себя в руки и уже спокойнее добавил: — Вас же здесь… еще не было!

— Как откуда?! — расплылся в пьяной улыбке Историк. Ему было приятно, что он наконец пробудил интерес у этого залетного легавого. Поставил рюмку и даже откинулся на спинку стула. Не спеша достал спичку, ногтем расщепил ее. — Как откуда?! — повторил он и, зацокав зубом, полез в рот выколупывать лишнее. — Я же был председателем городского общества краеведов, — продолжая довольно улыбаться, стал он пояснять, — правда, оно, это общество, приказало долго жить, распалось, когда я уволился из школы.

— Ну так и что из этого?! — Алексей взял себя в руки и терпеливо сносил причуды бывшего учителя.

— Как что? В собранных обществом материалах есть целый раздел как раз о тех, так и оставшихся таинственными и нераскрытыми происшествиях, что имели место быть в наших горах после войны.

— Какие материалы?! Вы о чем?! — Алексея начало слегка колотить, как обычно перед схваткой.

— Да как вам сказать, всякие. Мы же тогда довольно активно работали. Ездили по деревням, поселкам, записывали разные слухи, легенды, сказки. Всего я, конечно, не помню. Папки-то с тетрадями все еще у меня хранятся. Когда у нас отобрали подвальчик… мы там хотели музей создать, но нам отказали, помещение отдали под гражданскую оборону… Потом я уволился из школы…

— Погодите, погодите, вы хотите сказать, что материалы по послевоенным происшествиям в районе озера Золотого хранятся у вас дома? Так, нет? — Алексей проговорил жестко, как на допросе.

— Да, но, во-первых, эти материалы собраны энтузиастами, то есть они не документы в том виде, в каком привыкли видеть вы как работник правоохранительной структуры. И они вряд ли помогут… — немного испугавшись тона собеседника, сбивчиво объяснил Историк.

— Хорошо, хорошо, — сбавил обороты Алексей, видя, какое действие производит на собеседника его тон. Он демонстративно взглянул на часы, вскинул от удивления брови и, широко улыбаясь, посмотрел на Историка. — А не взять ли нам еще грамм по сто? — И, не дожидаясь ответа, помахал официантке.

Ресторан продолжал гудеть пьяными голосами. Звенеть посудой, взрываться хохотом, выстреливать матом, тонуть в сигаретно-папиросном дыму, жаловаться на судьбу, хвастаться удачей и пить, пить, пить, часто не закусывая.

Только что Виктору Ивановичу казалось, что он вполне сыт и в меру пьян. Однако, глядя на нового знакомого, особенно как тот по-хозяйски, легко и непринужденно делает новый заказ: «Еще один графинчик!», а под него закусь, засомневался в своих нормативах и по поводу еды, и по поводу выпивки. Хотя если откровенно, то ему решительно не нравился этот странный капитан. Бесцветное, исполосованное шрамами лицо. Металлические глаза, которые у него то ли редко, то ли вовсе не мигали, смотрели, точно прибивали собеседника гвоздями.

«Это скорее натуральный уголовник, чем легавый, — думал Историк, боясь в упор рассматривать нового знакомого. — Видимо, в органы специально таких берут. Как, собственно, и в киноактеры — и красивых, и наоборот. Кому-то ж надо играть Кощея Бессмертного или Бабу Ягу».

— Это у меня на память от братьев Уткиных, — Алексей провел пальцем по шраму, что перечеркнул левую щеку.— Читали, нет, года два назад в «Известиях» о челябинской банде налетчиков? Громкое было дело!

— Не-ет! — вздрогнув телом, закрутил головой Виктор Иванович. Его вновь поразило чутье легавого. «Как он догадался, что я его рассматривал?!»

— А это, — Алексей широко улыбнулся, проведя пальцем по очередному шраму, — брали одного «домашнего боксера» — хулиган, жену бил. Скрутили, тащим к машине, а сзади эта баба его как шарахнет кухонным ножом сначала Сереге-напарнику в бок, а потом и меня.

— Ну и работенка у вас! — не сомневаясь в правдивости рассказанного, удивился Виктор Иванович.

— Работа как работа, — спокойно отозвался Алексей.

— Не скажите. У вас… как на фронте… — с нескрываемым уважением проговорил Историк.

Теперь он совсем иначе смотрел на своего собеседника, нежели пару минут назад. Кроме того, принесли заказ, который бывшему учителю показался весьма щедрым и обильным.

— Ну, так что, уважаемый Виктор Иванович, — бодро и весело начал Алексей, видя, что добился от Историка нужного впечатления, — за историческую встречу с бывшим учителем истории и за истории о таинственном озере! — И протянул рюмку, чтобы чокнуться.

— Ну вы и завернули! — Виктор Иванович звонким стуком встретил рюмку соседа своей. — Будем здоровы!

— Послушайте… Алексей Семенович, — бывший учитель не сразу вспомнил имя и отчество соседа по столу, — вы сказали, что третий день в городе, а, — он развел руками над столом, — что я вижу?! И балычок, и сервелат, и болгарские огурчики, это что, все по блату?

— Вам бы опером быть, Виктор Иванович, — сподхалимничал Алексей, разливая по рюмкам водку. — Во-первых, вчера я здесь ужинал с местным начальником ОБХСС. Вот девочки меня и запомнили. Ну и, во-вторых, мои командировочные рассчитаны на подобные траты.

— А говорят, в милиции мало платят… — нерешительно проговорил Историк.

— Смотря какая должность, уважаемый Виктор Иванович, и какое задание.

— Неужели там, — бывший учитель показал взглядом на потолок, — такой интерес к тем временам?

— Я же вам сказал, приказы начальства не обсуждаются, а выполняются четко и в срок. За это платят деньги и повышают по службе. Поэтому ваши материалы по краеведению, которые касаются послевоенных происшествий, я у вас, с вашего позволения… — Алексей немного замешкался, подбирая нужное слово, и чуть было не сказал «покупаю», но бывший председатель общества краеведов его опередил.

— «Изымаю», вы хотели сказать, — по-пьяному обиженно проговорил Историк, — а правильнее будет «экспроприирую»!

— Ну что вы, — облегченно выдохнул Алексей, вовремя вспомнив, что он сотрудник милиции. — Мы составим акт о передаче ваших материалов нам на время следственных мероприятий. Разумеется, с последующим возвратом.

— Тогда нет вопросов. Главное, вы мне расписочку, а я вам папочку, у меня все систематизировано. Кто его знает, может, когда еще и пригодится.

— Вот и лады! — Алексей потянулся к графинчику, предвкушая завершение сделки. — А это озеро, Виктор Иванович, где оно находится? Вы там были? — осторожно начал Алексей, едва они очередной раз чокнулись и поднесли к губам рюмки.

Историк с удовольствием опрокинул в себя содержимое рюмки, крякнул и потянулся за малюсеньким огурчиком.

— Нет, я там не был, но чисто теоретически знаю, где оно находится, — морщась и хрустя маринованным овощем, пояснил Историк. — Я раза два пытался найти проводника, чтобы сходить на это чертово озеро, но ни одного охотника не нашлось. Боятся, знаете ли. Туда, как правило, попадают совершенно случайно, причем чаще с той стороны Камня, из Пермской области. А наши боятся. Да и мало кто знает, где оно. Нет, конечно, есть люди, кто и дорогу знает, и даже есть, кто бывал там не раз, но….

— Что значит «но»? — не выдержал Алексей.

— А то, что и они не пойдут. Хоть арестовывайте их, не пойдут.

— Почему?!

— Потому, что кто-то нападает на охотников, я же вам говорил… Зверски убивает, ломает их ружья и, что самое удивительное, обладает такой силищей, что, убив, затаскивает жертву на вершину сухары! Неужели вы в своих милицейских сводках об этом не читали?!

— Не читал, — задумчиво произнес Алексей, — видимо, упустил я этот материал, да и здесь я совсем недавно, можно сказать, только-только заступил на должность.

— И все это происходит вблизи озера, — продолжал историк.

— Узнaю дорогу, — все так же задумчиво проговорил Алексей, — возьму с собой взвод милиционеров и прочешу весь этот район.

— И что?! — Виктор Иванович откинулся назад и заложил руки за голову. — И как вы будете искать невидимку?! Его же еще никто не видел. Следы, да, следы видели. Вот такие, — он неправдоподобно широко развел руки в сторону. — Оно вас сразу вычислит, а вот вы его хрен! — немного фальшиво распалился бывший учитель. — Взвод милиционеров! Да хоть полк, хоть целая дивизия! — он махнул рукой и уже сам потянулся к ополовиненному графинчику.

— Хорошо, а вы знаете, что делать? — с легкой усмешкой Алексей взглянул на историка.

— Представьте себе, знаю! — у бывшего историка даже осанка изменилась. Он расширил глаза, чтобы не казаться пьяным, и ухватился за стол, как лектор за трибуну. — Знаю, — повторил он, смело глядя в холодные глаза собеседника.

— Интересно, что? — Алексей сложил руки на столе, как школьник за партой, и приготовился слушать.

— Изучать историю этого края с самого начала! Вот что! — И бывший учитель сделал, как ему казалось, очень серьезное лицо.

Алексей едва сдерживал себя, чтобы не рассмеяться.

— Вы ведь как… Вы говорите, делать все надо в срок и четко, так? Но это одно. А если сделать так, чтобы поставить точку, настоящую точку, тогда надо без наскока и суеты. Вы согласны-ы? — Виктор Иванович опять заикал. Он был в такой стадии опьянения, когда хочется совершить подвиг, или, вспомнив старые обиды, отомстить, или выговориться открыто и честно, что, собственно, в какой-то мере тоже подвиг. Или просто побыть собой, настоящим.

— Допустим, — Алексей продолжал равнодушно слушать бывшего учителя.

— Давайте начнем с самого начала. — Историк уселся поудобнее, прокашлялся и взглядом педагога посмотрел на собеседника. — Вы, уважаемый… Алексей Семенович, как и любой интеллигентный человек, обязаны знать или, по крайней мере, слышали, раз вы проживаете на Урале, что к концу шестнадцатого века русским было известно, по крайней мере, семь наиважнейших трансуральских путей. То есть через хребет Камня было всего семь дорог. А Камень, напомню, длиной в две тысячи пятьсот километров. Самой первой была проложена Елецкая дорога. Вспоминайте географию: река Печора, затем вверх по реке Уса и далее по Собь-Елецкому перевалу, где в наше время проходит железная дорога через Полярный Урал. — Виктор Иванович снова прокашлялся, налил в фужер «Боржоми» и отпил несколько глотков. — Потерпите, Алексей Семенович, скоро доберемся и до ваших интересов.

Он еще раз кашлянул, недовольно оглянулся по сторонам, сморщился от несмолкающего, точно водопад, ресторанного гула и вновь занял позу лектора.

— Так вот, второй и по очереди, и по значению стала так называемая Щугорская дорога. Теперь уже вверх по Печоре, далее по Щугору, Сыгве и затем на Северную Сосьву и в Обь. Третья, Илычская, дорога была чуть южнее Щугорской и тоже приводила на Северную Сосьву. А теперь внимание, — Виктор Иванович подался вперед. Его глаза засверкали, а ладони, точно вожделея вот-вот прикоснуться к чему-то запретному, потирали одна другую. — Последним путем в так называемый период новгородской колонизации Урала и Сибири стала… Вишерская дорога. То есть дорога, которая проходила в какой-нибудь сотне, а то и меньше километров от нас. Смекаете?!

— Где это? — совершенно искренне удивился Алексей.

— Нет, вы посмотрите на него! Я же говорю: из реки Вишеры через небольшой волок в реку Лозьву была проложена дорога, которую сами вогулы, теперь их называют манси, показали новгородским ушкуйникам, сиречь купцам с замашками разбойников.

— Ну и что? — Алексей внимательно слушал Историка, но никак не врубался, для чего этот урок истории.

— Да-а! Вы меня извините, Алексей Семеныч, но все ж любопытно, кто у вас в школе вел историю? — прилично подвыпивший Историк сейчас походил на члена комиссии гороно. И у него это неплохо получалось.

— Да так, был у нас один, молодой и нелепый, по кличке… — Алексей чуть не сказал «Рыжий», чем сразу бы раскрыл себя.

— Вот-вот, все они такие, молодые да ранние! Выскочки! Опыта нет, а туда же — учить! Ну да ладно. Так вот, эта дорога и стала основной в конце пятнадцатого века. Чуете, нет? — он задрал нос и втянул в себя алкогольно-сигаретный воздух ресторана. — Чуете, как звучит — пятнадцатый век?! Пятьсот лет назад! Хотя в некоторых архивах есть намеки, что сюда, в Зауралье, новгородцы проникали и гораздо раньше. Гораздо!

— Значит, озеро лежит на этой дороге! — до Алексея стало доходить, куда клонит Историк.

— Ну, наконец-то, уважаемый Алексей Семеныч! Почти правильно! Дорога проходила рядом с озером, вернее, с той долиной, в которой сейчас наше загадочное озеро. Правда, тогда озера не было и в помине. Вернее, если быть исторически справедливым, то оно было, но гораздо раньше, много столетий назад, когда в этих местах жили далекие предки нынешних вогулов-манси. Тогда оно, по представлениям археологов, было огромным и заливало всю долину. Потом в восточном хребте образовалась щель-промоина, и озеро ушло, а речушка Хул-ва осталась.

Чувствовалось, что Историк сел на своего конька. Лицо его блестело от пота, а глаза сияли и от выпитого, и от того, что снова почувствовал себя немного учителем.

— Так вот, с открытием дороги через наши места пошли караваны. За Камень, сюда, везли соль, хлеб, текстиль, металл, утварь, оружие, украшения, в том числе золотые и серебряные, а отсюда, в первую очередь, ценные меха и рыбу. А где дорога, там что?! Правильно — разбой и воровство. Если дорога государева, то ставились крепости-таможни. А раз таможня — коррупция, обходы и снова разбой и грабеж. Но награбленное с собой не будешь все время таскать. Так?! Награбленное надо прятать. Вот и прятали. А где лучше прятать? Конечно, где-то поблизости. Значит, тут же, в горах. И так кстати поблизости с дорогой оказалась эта самая долина…

Виктор Иванович просиял пуще прежнего: теперь он был уверен, что, поделившись информацией, рассчитался с этим залетным легавым за халявное угощение.

— Теперь о самой долине, — торжественно продолжил Виктор Иванович. — И это очень важно. По некоторым сведениям, долина долгое время считалась священной у манси. У нее, точнее в ней, до сих пор происходят аномальные явления, активно действуют странные энергетические вихри, котлы, дыры и так далее, как сказали бы специалисты. Я гуманитарий и за технические неточности прошу меня простить, — быстро оговорился рассказчик. — Так вот, все приборы, которые действуют на электромагнитном принципе, отказываются что-либо показывать. Даже стрелка обыкновенного компаса крутится как в лихорадке. Долина слабо, а точнее, вообще не исследована. Жить в ней невозможно. Конфликты, миражи, видения, психические отклонения, кошмары и ужасы — вот что испытывает человек в ее атмосфере. Помимо удивительной, просто волшебной красоты, в ней, по архивным материалам, предполагаются богатейшие залежи золота и платины. Однако, сколько старатели ни пытались обустроить прииски, через год-два обязательно приходила беда и либо выживали единицы, либо не выживал никто.

— Ну и страхи вы мне рассказываете, Виктор Иванович! — вымолвил Алексей, заполняя паузу, во время которой историк хлопнул недопитую рюмку и закусил ее пластинкой «вспотевшего» сыра.

— Угу, угу, — мыча, закивал головой жующий Историк. — Это, так сказать, более-менее известные факты. А сколько легенд, мифов, сказок?! — быстро проглотив закуску, продолжил бывший учитель.

— Сказка ложь, да в ней намек, — поддакнул Алексей.

— Вот! Вот это мудрое дополнение! Каждая сказка обязательно рождена на реальных событиях. Вот, к примеру… — Виктор Иванович вдруг заозирался, хотя до их беседы никому не было дела. Ресторан набрал свои рабочие обороты и, ровно гудя, крича, матерясь, звеня посудой, шел обычным курсом к известному финишу. — Вообще не только эта долина, вся эта горноуральская территория крайне загадочна и предельно таинственна! — почти прошептал Историк и снова оглянулся.

— Ну уж вы скажете! — Алексей своим сомнением решил подогреть собеседника.

— Ну, хорошо. Вот еще информация к размышлению… Вы видели местный храм? — Виктор Иванович снова откинулся на спинку стула. Алексей утвердительно кивнул. — Этот храм стоит на скале. — Алексей снова кивнул. — Так вот, под этой скалой есть пещера, которая, по утверждениям стариков, когда-то была связана с двумя другими пещерами в радиусе двухсот-трехсот метров от нее… — Историк многозначительно замолчал.

— Ну и?!.. — не выдержал Алексей.

— На своде одной из них обнаружены следы жертвенных костров. Стало быть, она была капищем вогулов. А раз капищем, то в ней хранилось нечто ценное.

— И что ж это за пещера? — предельно равнодушно произнес Алексей, хоть и почувствовал в себе волнение.

— Пещера находится под той скалой, где раньше стояла часовенка. Увы, стояла! Это маленькое чудо зодчества растащили по кирпичику. Сперли даже зачем-то могильные плиты.

— И что же, в эту пещеру некому сходить и проверить, есть ли там что или нет? — все так же равнодушно спросил Алексей.

— Чтобы туда попасть, надо сотни и сотни кубометров песка вперемешку с галькой вынуть из ее входа. Но прежде отвести от пещеры русло реки.

— Тогда к чему вы все это рассказали?

— А к тому, уважаемый Алексей Семеныч, что территория эта буквально напичкана такими загадками, мифами и легендами, что воспринимать ее необходимо в целом, а не по частям. Ваше искомое озеро обязательно связано с долиной, а та, в свою очередь, с этими пещерами.

— Это каким же образом?! — удивился Алексей

— А таким, что озеро — рукотворное, то есть дело рук человека. И оно не случайно возникло на месте дикого прииска, который, между прочим, неоднократно поголовно вымирал. Кроме последнего раза, когда в живых осталось два ребенка, две маленькие девочки.

Виктор Иванович снова налил себе «Боржоми» и выпил залпом.

— Когда начитался материала, — продолжил он, — наслушался стариков, вник во все это, для меня Урал-Камень, верите ли, Алексей Семеныч, стал живым, одухотворенным явлением. Да-да-да! Я даже стал его бояться. Бояться подходить к нему близко. В любой вершине, скале, в любом камне я видел и сейчас вижу некий неясный ироничный лик, который с легкой усмешкой взирает на нас, копошащихся внизу, у его ног. Это он, Камень, создает монстров, исполняющих его волю. Это по его прихоти мы становимся жестокими и равнодушными друг к другу.

— Простите, а как же местные жители, то есть вогулы или как их?.. — не выдержал Алексей.

— Это другая песня. Дело в том, что у вогулов давние, исторически сложившиеся отношения с Камнем. Они давно поняли, что Камень живой, что он воплощает в себе силу и могущество, власть и влияние надо всем остальным, в том числе и людьми. В результате ни одна, даже маломальская горка или скала, даже камень для них не безымянен. Наиболее значимые горы обязательно священны. Все они «одеты» в красивые мифы. С ними, как и со всем остальным живым миром, вогулы вступают в диалог, чтут их, поклоняются им, приносят жертвы. И горы отвечают вогулам взаимностью. Снимают психологические нагрузки, посылают удачу на охоте, помогают при болезнях и травмах. И, кроме всего прочего, Алексей Семеныч, — хранят их тайны и сокровища.

Виктор Иванович развел руками, дескать, вот и все, что он хотел рассказать. Странно, но за время такого длинного рассказа он, кажется, слегка протрезвел. Во всяком случае, не выглядел таким пьяным, как в начале своего повествования.

— Да-а! Интересно, однако! Оч-чень интересно! — задумчиво произнес Алексей, чувствуя, как рассказанное бывшим учителем оседает и плотными слоями укладывается у него в голове.

— Ну что ж, тогда… — Историк взглянул на часы. — Ого, почти одиннадцать. — Он неумело замахал рукой, подзывая официанта.

— Вы позволите мне рассчитаться за вас? — осторожно осведомился Алексей. — Так сказать, в благодарность за оказанные органам услуги…

— П-пожалуйста, — удивленно вымолвил Историк и неуверенно вышагнул из-за стола

— Я, когда сюда приехал, сразу влюбился в эти места, — продолжал Историк, после того как они спустились с высоченного крыльца ресторана. — Вроде бы дыра дырой, таежный, так сказать, тупик, дальше дороги нет. А ведь здесь побывали в свое время выдающиеся люди. Да, уважаемый Алексей Семенович, выдающиеся! — Историк опять взбирался на своего конька. — Представляете, в одна тысяча семьсот семидесятом году здесь побывал знаменитый естествоиспытатель-энциклопедист Петр Симон Паллас. А в конце девятнадцатого века великий геолог Федоров, побывав в этих краях, написал в своем отчете, что более живописных мест он не встречал. А, каково?! Здесь даже Троцкий бывал. Да-с, батенька, сам Лейба Давидович Бронштейн! Правда, проездом. В тысяча девятьсот седьмом году он бежал с этапа в районе Березова, кстати, где провел последние годы жизни граф Меншиков со своей семьей. Так вот, Троцкого везли в Обдорск, ныне Салехард, а он дал деру из-под стражи и на оленях прикатил аж сюда к нам, потом с ямщиками дальше на Турьинские Рудники. Во как!

— Да-а! — Алексей решил поддержать восторг Историка. — Значит, до революции здесь активная жизнь была.

— Э-э, милый вы мой, а что здесь творилось в восемнадцатом году?! — Историк загадочно прищурил глаза, несмотря на вечернюю темноту.

— И что же?! — подбодрил его Алексей.

— Хотя наши краеведы роют, но пока очень скупая информация. В те революционно-героические годы, — Историк быстро оглянулся и продолжал почти шепотом, — самым таинственным остается судьба отряда князя Вяземского, который орудовал в этих краях.

— А в чем здесь тайна? — искренне поинтересовался Алексей.

— Тайн здесь много. Но интересно то, что этот отряд почему-то откололся от 18-го Тобольского полка, которым командовал в то время подполковник Бордзиловский. А загадочность князя Вяземского в том, что якобы с ним была то ли часть казны Сибирской армии, то ли еще какие иные сокровища. Только все это, похоже, так и осталось здесь, в наших горах, любезный Алексей Семенович.

— Слушайте, у вас что ни история, так обязательно заканчивается золотом, — не сдержался Алексей.

— А как иначе, милый вы мой человек! — Историк снова остановился. — А что во главе любого исторического события? И откуда мы узнаем о прошлом?

— Главным образом из войн, — решил ответить Алексей.

— Правильно! Во главе любого исторического события лежат власть и золото. Власть всегда лжет и искажает историю. А золото оставляет следы.

— Логично, — по инерции согласился Алексей.

— Да-а, если бы я это говорил на уроке истории, то меня бы выгнали из школы, — хихикнул Историк.

Однако концовка вечера была напрочь испорчена. Сколько ни искал бывший учитель истории, к тому же бывший председатель общества краеведов, папку под номером пять, — не нашел. Когда он вошел в кладовку, где на полках рыхлыми горами громоздилась краеведческая «макулатура», сразу понял: здесь основательно порылись. Так и оказалось: пропала именно та папка, в которой был материал о загадочных явлениях края со времен возникновения Вишерской дороги. Однако, кроме жены, взять ее было некому. Но сейчас она была далеко — на юге вместе с тещей, так что пока приедет, пока суд да дело… короче говоря, прокатил, получается, он легавого с лицом уголовника, обманул.

5

Алексей Семенович Белкин, он же Леха-Механик, погрузился в размышления. Историк запудрил ему мозги основательно. Из всего сказанного за вечер бывшим преподавателем Алексей уяснил главное, что и ввело его в долгие размышления. Озеро в долине, в необычной долине… Необычной не столько мифическими и геофизическими странностями, сколько метафизическими.

И еще вдруг дошло до Алексея — отец это либо чувствовал, либо знал. Знал, что рядом и вокруг этого озера есть нечто, чему стоит посвятить жизнь или, по крайней мере, часть жизни.

Теперь, как считал Алексей, нужны были люди, для того чтобы провернуть задуманное дело. Но найти нужных оказалось не так-то просто. Механик хотел найти крепеньких парней, слегка «отвязанных», без «якорей», то есть не слишком обремененных профессиональным или семейным долгом, без высоких мыслей, без царя в голове. И среди них должен быть грамотный, но не нужный народному хозяйству геолог с явно выраженным пороком в виде алкоголизма или бомжеватый.

Несмотря на обилие в городке «алкашни» и усиленно спивающейся молодежи, поиск затягивался. Алексей ежедневно обходил все злачные места, задворки магазинов и столовых, торчал на рынке, ходил даже на бойню скота — «контингент» был, но не тот.

Помог опять же случай. В один из вечеров, едва Алексей расположился за свободным столиком в «Шахтере», как почувствовал на себе взгляд внимательный и напряженный. Нарочито рассеянно и равнодушно постреляв глазами по залу, Алексей легко определил источник — маленького, неказистого парня лет под тридцать. Едва на него взглянул, как память тут же выдала Алексею забытого персонажа из его прошлого — Чику!

Чика тоже узнал Механика, но не спешил признавать. Он сидел почти в противоположном углу зала и оживленно говорил со своим соседом по столу. Алексей же больше не смотрел в его сторону. Он настроился хорошо поесть, пообедать, а заодно и поужинать. Заказ его оказался обильным и весьма недешевым. Но едва он приступил к трапезе, как напротив него демонстративно, с шумом опустился на стул Чика.

Алексей поднял голову и равнодушно посмотрел на непрошеного гостя.

— Не слабая хавка! — с наигранным небрежением, но плохо скрываемой завистью проговорил Чика вместо приветствия.

Он воткнул в стол свои острые локти и принялся ковырять в зубах спичкой, громко поцокивая языком. Чика мало изменился. Все тот же обиженно-заискивающий взгляд; застиранная, с чужого плеча вельветовая курточка-москвичка с нагрудными карманами на молниях; взлохмаченная, точно после сна, голова.

Механик молчал. Он продолжал аппетитно есть, медленно и с видимым удовольствием пережевывая пищу.

— Че, не узнаешь, Маэстро?! — выдохнул Чика, и Алексей почувствовал запах его гниющих зубов.

— Механик! — тихо поправил он бывшего приятеля.

— Че?! — не понял тот.

— Что слышал, Баклан, — слегка повысил голос Алексей, сделав акцент на «Баклане».

— Ну-у-у! Вот те на! Мы уже не Маэстры, а Механики! — хихикнул тот и, оглянувшись по сторонам, смачно сплюнул под стол.

— Пшел вон, мразь! — процедил сквозь зубы Алексей и уперся взглядом в незваного гостя, точно двустволкой.

— Да ты че… Маэст… то есть Механик, это же я… Чика! — убрав со стола локти, засуетился бывший приятель.

— Я, фрайерок, дважды не повторяю, — Алексей переложил вилку в правую руку, как будто хотел использовать ее не по назначению.

— Да ладно… ладно… я же так… хотел тебя проверить, думаю, Маэ… то есть Механик это или не Механик, — заюлил Чика.

Вот тут и пришла Алексею мысль: а вдруг Чика ему поможет с людьми?

— На, — он кинул Чике половину салфеток, что пышным цветком торчали из стеклянной вазы, — вытри плевок. Потом помоешь руки, почистишь зубы, и я тебя, может быть… вспомню.

Это было сказано так, что ослушаться или ответить что-либо было невозможно. Чика соскочил со стула и нырнул под стол. Потом сбегал в туалет и вернулся даже причесанным.

Алексей отодвинул от себя тарелку, долго смотрел на «шестерку» и, будто решив, что тот сделал все в точности, как ему было велено, соблаговолил произнести:

— Ну, привет, Чика!

— Привет! — тут же отозвался сосед и заулыбался чернеющим ртом.

Алексей подозвал официантку, попросил повторить заказ, принести графинчик с водочкой и еще одну стопку. Чика расцвел еще сильнее. Зажав ладони между колен, он завозился на стуле, как двоечник на контрольной.

— Ну, «Прошлое», давай за встречу! — Алексей, не чокаясь, выпил. За ним с невероятной быстротой выпил и Чика.

— А я смотрю, Механик это или не Механик?! — после выпитого энергично и суетливо заговорил Чика, при этом как бы мимоходом забрасывая в свой рот кусочки балычка, одновременно поддевая вилкой свекольную кашицу салата и алчно поглядывая на влажные икринки под листочком петрушки. — Как, думаю, неужто откинулся чувак?! — едва прожевывая, продолжал приятель детских лет. — Думаю, если Механик откинулся… ну это… как его… может, помочь ему чем? — Чика быстро взглянул на Алексея: — Может, «лаве» подбросить или чувиху с хатой?

— А что слышно о Зяте? — прервал Чикову трескотню Алексей.

— Как?! Разве не слышал?! Ах, да, ты же сам!… Зять на третьей ходке, на «восьмерик» залетел. Где-то в Читинской зоне срок мотает. Год в «крытке» в Нижнем Тагиле, там «законником» стал, а потом на этап и в Сибирь.

— Ну а остальные? — бесстрастно глядя на собеседника, продолжал спрашивать Алексей. Ему было искренно жаль Зятя, но такова судьба вора.

— Так это… — Чика аж поперхнулся. — Жука-то еще в позапрошлом годе на Харьковской пересылке на нож поставили. Он чем-то блатным не угодил, не знаю чем, врать не буду. А вот Теплый, ты не поверишь, Механик, во! — Чика размашисто и неумело перекрестился и зачем-то поцеловал свой кулак. — Легавым Теплый стал!

— Что-о?! — теперь Алексей поперхнулся.

— Я ж говорю, не поверишь! — взвизгнул Чика. — Век воли… «красноперым» стал наш толстяк Теплый. Он-то и заложил всех нас… то есть вас, — поправился он виновато. — Вас, а потом и всех остальных, даже мелкую шелупень под статьи поставил. Сейчас в операх ходит, какой-то чин ментовской имеет. Я его пару раз видел, так он вроде как меня не признал или вид сделал. Вот так, Механик! Вот такие у нас дела.

Чика с чувством выполненного поручения принялся доедать закуски, не забывая подливать из графинчика. От пота и сытости его лицо залоснилось, но глаза оставались голодными.

— А ты-то как?!.. — неожиданно, точно вдруг вспомнив что-то очень важное, поднял голову Чика. — Завязал или как?

Алексей долго смотрел на своего собеседника, бывшего приятеля, товарища по шайке, напарника по воровскому делу….

— Ты лучше мне вот что скажи, фрайерок, — Механик продолжал испытующе рассматривать своего соседа по столу, раздумывая — посвящать его или нет в дело вот так, сразу, помня, что его бывший друган Теплый теперь служит в ментовке. Однако деваться было некуда, и приходилось рисковать. — Ответь-ка мне, Чика: ты бы хотел неплохо заработать? — начал туманно и издалека Механик. — Заработать, Чика?!

— Ну а… — собеседник сглотнул, — кто б отказался, если… — он снова проглотил слюну и воровато огляделся по сторонам, — если все по закону, по-честному, без уголовки!

Алексей снова долго смотрел на бывшего приятеля, заглядывая в его трусливо блуждающие глазки, соображая, что же с ним делать… Ну а что, собственно, он хотел от этого Чики? Верности и преданности?! Так нет, он при первой же возможности «отстучит» тому же Теплому. Нет, надо использовать эту глисту точно по назначению. Пусть шестерит и дальше.

— Все чисто, Чика, волей клянусь! Но для этого дельца надо еще пару-тройку добрых, крепких пацанов. Один из которых должен быть геолухом с образованием. А ребята чтоб при свободе были, вольными стрелками.

— Это как?! — открыл рот Чика.

— А так, чтоб мы могли отлучиться на месяцок и их никто бы не хватился. Ни дома, ни на работе. На месяцок, не более.

— А делать-то что?! — опять сглотнул Чика. — Что делать?! — он прилично струхнул, и Алексей понял, что перебрал с таинственностью.

— Пустяк. Так, фуфло. Ровным счетом. Не особо пыльное, но и не совсем легкое. Надо будет добраться до гор и вырыть метр, на метр и еще раз на метр яму. Вырыть и получить вторую часть суммы. Первую они получат сразу по уговору. С тобой расчет отдельный. Тебе я плачу двойную ставку. Это примерно пару кусков.

— Две тысячи?! — не сдержался Чика. — Да за такую сумму многие на… — он быстро оглянулся, — «мокруху» пойдут, — договорил он шепотом. — Ты не тяни жилы, Механик, скажи прямо…

— Ты же знаешь, я повторять не люблю. Как сказал, так и будет. Если «нет», забыли и я не в обиде. Выпьем по последней и разбежались навеки.

— Подожди, подожди… Такие деньги и за яму?! Что-то не верится! — физиономия Чики напоминала мордочку выбежавшего из клетки зверька. — Если рыть, да еще в горах, значит, дело касается «рыжья»! Это как пить дать… — рассуждал вслух Чика. — А раз «рыжье», значит, уголовка, срок, зона. — Он поднял голову и, хитренько сощурившись, уставился на Алексея.

— Верно, Чика! — Алексей театрально развел руками, дескать, что тут скажешь. — Тебя не проведешь, старик! — он специально затянул паузу. Подозвал официантку и заказал новый графинчик.

Чика облизал губы.

— Возьми в долю? — прошептал приятель.

Алексей смотрел на него и искренне удивлялся, как этот запуганный сморчок буквально на глазах преображается.

И было с чего. У Чики от одной мысли о том, чтобы заиметь золотишко, заныли корни зубов, мечтающие о золотых коронках. Зачесалось тело от предвкушения ломких, накрахмаленных простыней, ванны с холодным пивом и шампанским. Затрепетало тело от предвкушения чистенькой бабенки с вот такими сиськами… и вот таким задом!.. Бросить барышничать и наладить наконец жизнь, э-эх!

— Ну что, Механик?! Что скажешь?! — заостренное лицо Чики дрожало от напряжения. — Тогда я твой до последних потрохов! Возьми, не пожалеешь!

— Не знаю, Чика! — неуверенно проговорил Алексей. Хотя, конечно, предполагал и такой вариант. — Вообще-то ничего плохого я о тебе не слышал, — Алексей стал подыгрывать бывшему приятелю. — Если только, чтоб по гроб!..

— Да ты что! — Чика торопливо огляделся. — Век воли не видать! Ты думаешь, Чика мелкий фрайер, «шоха» поганая?! Да?! А я, может, всю жизнь ждал этого случая. Ждал своего часа! Терпел унижения и ждал! Тебе хорошо, у тебя, как говаривал Зять, — талант. А я, что у меня, кроме терпения?!

— Ты, Чика, меня на жалость не бери, бесполезно. Сказал, подумаю, значит, подумаю. Ты лучше прикинь, где людишек добрых найти? А добрых это значит… — и Алексей стал подробно рассказывать, каких именно.

— Завтра, нет, пожалуй, послезавтра… точно, в пятницу, здесь, в это же время, — торжественно пообещал Чика и принялся за горячее, предварительно опрокинув очередную стопку.

Через два дня, точно в назначенное время, к столику Алексея Чика привел троих, совершенно разных во всех отношениях людей.

Первым Чика представил Механику огромного губастого парня лет тридцати пяти по кличке «Два-сто».

— Бывший боксер, чемпион северного куста Вова Ситник! — не без гордости за свой «товар» проговорил Чика. — Рост два метра и сто килограммов веса, — добавил он, явно приврав.

Но Вова действительно был внушительным. Он первым бесцеремонно уселся напротив Алексея, налил себе из графинчика и молча выпил. После чего влажными глазами выловленного окуня уставился на Механика. Алексей сделал вид, что стушевался под напористым взглядом бывшего спортсмена, и опустил глаза. В результате парень опять налил себе, выпил и запросто стал тягать с тарелок Алексея закуску и укладывать на свой лопатообразный язык.

— А это «Угрюмый», или Тереха, Терентий Четкин, — представил Чика второго. Перед Механиком появился сутулый, узкоплечий мужик под сорок, с седой двухнедельной щетиной, всклокоченными волосами, вечной скорбью на лице и длинными толстенными руками. — Он, извини, Механик, профессиональный копатель могил. Может вырыть яму аж до центра Земли, если понадобится. Ужас как любит копать и одновременно пить водку!

Копатель Терентий не сводил глаз с графина. Он шумно глотал слюну и морщился, когда бывший боксер опрокидывал в себя очередную стопку.

— А это «Француз», Георгий Андреевич Францев, — с другой стороны стола Чика подвел третьего из будущей бригады. — Умница, бывший геолог Нижнего карьера и жуткий неудачник.

Темноволосый с проседью, интеллигентного вида мужчина то ли тридцати, то ли пятидесяти лет стоял перед Механиком послушно, покорно, обреченно. Он единственный смотрел в глаза Алексею и при этом явно его не видел. Весь его вид, взгляд говорили о неудаче. Глядя на него, создавалось впечатление, что неудача — это его кредо, его судьба, его крест и его… счастье. Если бы вдруг, в одночасье, он стал бы миллионером или министром, то его взгляд, осанка, выражение лица остались бы прежними и новое состояние или назначение Георгий Андреевич воспринял бы как очередную неудачу. Он представлял собой мужское воплощение Неудачи. У него не было семьи, дома и даже друзей. Вокруг него сгущались одни неудачи.

— Ну что, соколы, — после длительного молчания проговорил довольный «кадрами» Механик, — надеюсь, все вы в курсах по поводу будущего мероприятия и Чика вам нарисовал перспективу предстоящего подвига?

— Сколько?! — густо пробасил бывший боксер Два-сто.

Алексей хмыкнул, медленно оглядел весь «личный состав» и почти торжественно и учтиво произнес:

— По сто сейчас и по девятьсот по возвращении.

— По триста сейчас и по тысяче после дела, — невозмутимо поправил бывший боксер.

— Добро! — быстро ответил Алексей.

Два-сто расплылся в улыбке. Он мысленно уже ломал этого плоского франта со шрамами на лице как хотел. Вязал своего работодателя в морские узлы и не сомневался, что и дальше вытянет из него столько денег, сколько захочет. Предстоящее дело виделось ему веселеньким и забавным…

Вышли через неделю. Пока новоявленная артель не пропьет весь аванс, в чем Алексей не сомневался, о начале предприятия не могло быть и речи. Вышли из Ельцовки, ближайшей деревеньки в два десятка изб, но с магазином, который работал через день летом и раз в неделю зимой. По настоятельному требованию «вольнонаемных» граждан в рюкзаках каждого из них, помимо необходимого рабочего инвентаря и продуктов, побрякивало и побулькивало бутылок по пять водки. Шли тяжело, лениво — потому медленно.

Спустившись с первого плоского перевала, образованного россыпью огромных валунов, под которыми невидимо журчала то ли речка, то ли ручей, группа остановилась. Привал сильно затянулся, а потом и вовсе перешел в ночлег.

Не успели как следует развести костер и уж тем более приготовить еду, как половина группы была пьяна. Молоденький паренек, Ваня Игнатьев, которого Историк рекомендовал Алексею в проводники, был обескуражен поведением «туристской группы». Он незаметно перебрался подальше от загулявшей компании и наблюдал за ней издали.

Алексей никак не реагировал на безудержное пьянство. Он радушно улыбался и, казалось, даже вроде как поощрял к подобному разгулу четверых своих «напарников». А те пили, хвастались, ругались, грозили, хватали за грудки и вяло друг друга били, пока не попaдали кто где и не уснули.

Утром первым проснулся Угрюмый. Еще больше сутулясь и дрожа всем телом от похмелья, он стал рыться в рюкзаке в поисках водки. Порывшись в своем, полез в рюкзак Француза, потом Чики. Ничего не найдя, он растолкал бывшего боксера и стал жалобно просить у того похмелиться. Однако у всех четверых в рюкзаках было пусто. Поняв, что произошло нечто уму непостижимое, все четверо ринулись к палатке Механика. А тот ждал. Их «начальник», широко расставив ноги, сидел на валуне, затянутом желто-зеленым лишайником, и на блатной манер сквозь зубы сплевывал. Алексей бесстрастно улыбался, равнодушно поглядывал на приближавшихся, в упор не видя их ярость и отчаяние.

Не столько от странного вида своего нанимателя, сколько от того, что под его ногами, словно батарея снарядов среднего калибра, выстроилось больше десятка бутылок искомой водки, вольнонаемные остановились в полном недоумении.

— Ты че, фофан, — вытаращив рыбьи глаза, скрипуче начал бывший боксер, — я ж тебя щас зарою в натуре.

— Это как понимать, г-гражданин Механик?!.. — испуганно, еле слышно пропищал за его спиной Француз.

А узкоплечий Терентий смотрел на Механика с выражением животного ужаса и дикого удивления, точно перед ним только что из гроба восстал покойник. Он шевелил пальцами, словно искал либо лопату, либо кайло, чтобы шарахнуть и покончить с внезапным видением. Чуть в стороне от всех стоял Чика, нервно покусывая губы.

— Все, голуби мои, — проговорил тихо Алексей, — с этого момента полная завязка.

Он медленно нагнулся, взял крайнюю бутылку и лениво ударил ей о камень. Хлопок, и на желто-зеленой поверхности появилось мокрое пятно. У троицы глаза полезли на лоб. Снова хлопок, и от второй бутылки осталась лишь «розочка» в руке Механика. После третьего хлопка Два-сто сорвался с места, издав при этом настоящий звериный рев. Алексей этого ожидал. Вскочив, он успел поднырнуть под летевший в него огромный кулак и одновременно вогнать свой, не такой большой, но весьма убедительный, прямо в середину дряблеющего брюшка недавнего спортсмена. Этого хватило, чтобы «два метра» вздрогнули, сложились и, сделав по инерции шаг, запнулись о камень и рухнули всеми ста килограммами на мягкий мох. Молчаливого Терентия с невезучим Французом хватил столбняк. Да Алексей и не брал их в расчет, особенно бывшего интеллигента с Чикой, он на них даже не смотрел.

Два-сто вставал тяжело.

— Ну, все!.. Ты… ты покойник, Мех!.. — хрипел он. — Гадом буду!..

Он уже стоял на четвереньках, когда Алексей со всего маху с какой-то омерзительной жестокостью поддел его голову взъемом ноги, точно футбольный мяч. Вместе с гулким шлепком все услышали хруст. Бывший боксер опрокинулся навзничь и, хлюпая разбитым носом и фыркая губами, завалился на бок. Алексей с невозмутимым видом обошел противника, выбирая, куда снова нанести удар.

— Я же тебя з-зубами рвать буду, фуф-лыга!.. — едва успел произнести Два-сто, как снова шлепок, хруст, треск, и его голова вновь воткнулась в мох…

Алексей избивал бывшего чемпиона методично, равнодушно, молча. Было очевидно, что у него имелся немалый опыт подобного «воспитания», после которого у человека напрочь пропадал всякий интерес к любой инициативе. Алексею самому пришлось пройти подобную «школу». Не зря же столько отметин он носил и на лице, и на теле.

«Поучив» еще какое-то время Два-сто, Механик с Чикой столкнули его безвольное тело в ручей. Тот очнулся, зафыркал, застонал, загудел, завозился и, проглотив обиду, позор и стыд… заплакал.

Судьба Вовы Ситника сложилась, как он считал, коряво и неприлично. Рослый с детства, он всегда был во главе своих сверстников. В школе и во дворе дома, где он жил, равных ему не находилось.

То ли от избытка сил, то ли ради славы Вова пошел в спорт. Слесарь-лекальщик Владимир Иванович Бабыкин, тренировавший по вечерам местных боксеров, нарисовал перед новичком такое будущее, что у парня голова пошла кругом. Главным тренерским методом у наставника Бабыкина были спарринг-бои. Едва познакомившись с правилами боя, ребята надевали перчатки и айда на ринг — лупить друг дружку, как на улице. По жизни азартный драчун, Владимир Иванович это любил. Вова Ситник в первом же бою легко завалил своего противника, чем вызвал немалую симпатию у тренера, и стал ходить у того в фаворитах. Тогда и получил он свою кличку «Два-сто», хотя его вес давно перевалил за сто десять, а рост немного не дотягивал до двух метров.

После окончания школы «мелкие» одноклассники пошли учиться дальше, а Ситник продолжал молотить своих противников на местном ринге. Каждую победу он праздновал по полной. Закосил от армии, в чем ему помог все тот же Владимир Иванович.

Так, почти без серьезных боев, Вова Ситник выиграл первенство «северного куста» и поехал в Нижний Тагил «на область». И вот тут нашла коса на камень. В первом же бою Вовин противник с первых же секунд боя колошматил его, как тренировочную грушу. Бил искусно, умело, профессионально, если можно так говорить о любительском боксе, и даже красиво. Ситник ничего не понимал, вроде соперник был моложе и даже легче на десяток килограммов, а ударами сыпал и сыпал. Вова в первом же раунде выдохся напрочь, а соперник не переставал «танцевать» бабочкой, всаживая в него удар за ударом. В конце второго раунда судья остановил избиение Вовы ввиду явного преимущества противника. За неполные три минуты Вову показательно отделали.

Только после этого Два-Сто понял, что такое спорт вообще и бокс в частности. Не обзаведясь профессией, он стал слоняться без дела, большей частью просиживать в ресторанах, да за небольшую плату бить пьяные рожи. Пробовал работать грузчиком, рубщиком мяса в гастрономе, сторожем, но нигде больше двух-трех недель не задерживался.

Вова знал Чику и легко дал себя уговорить на какое-то уж больно фартовое дело. Всего за две недели играючи зарабатывалась весьма приличная сумма. И Механик поначалу ему понравился, поскольку дал вволю водочки попить и вроде как все тип-топ пошло-поехало. Но недолго музыка играла… И Вова снова сел в лужу, и по ощущениям, сел глухо, по самое «не хочу»!

— А теперь, алкашня, слушай меня внимательно, — Алексей медленно вернулся на свое место. — Дважды не повторяю. Так вот, алкоголики, бывшие чемпионы, могилокопатели и инженеры, здесь, в лесу, — Алексей медленно обвел взглядом далекие таежные просторы, которые едва проглядывали сквозь деревья, — вы мои. То есть моя собственность. Шаг вправо, шаг влево, прыжок на месте… и сразу — чик, — Алексей щелкнул пальцами, изображая выстрел. — Понятно?! Выполнять быстро и в точности. Я только подумал, а вы уже… — Механик красноречиво развел руками. — Закон — тайга. На ночь я вас буду заковывать, — Алексей медленно вытащил из кармана рюкзака тускло блеснувшие сталью наручники, соединенные в цепь, и тяжело взглянул на испуганного Чику. — Ты у меня будешь за вертухая! — Тот неопределенно пожал плечами. — А сейчас, поскольку время завтрака вы потеряли, — в путь.

Ваня Игнатьев не верил глазам. Он много видел драк и в своей деревушке, и в соседней Лысой Сопке, и в городе, где бывал нечасто, но всегда «удачно», что касалось пьяных драк. А вот здесь, в лесу, утром и такое!.. Он понял, что их молчаливый и улыбчивый руководитель оказался совсем не тем, каким его представляла команда. Разбил бутылки с водкой и жестоко побил самого здоровенного из них, настоящего гиганта, наглого и тупого, и как избил! Жестоко, умело, чудовищно равнодушно, точно совершал обычный ежедневный ритуал.

Ваню мелко трясло. Он уже был не рад, что связался с этим Механиком. Но, что поделаешь, он получил от него аванс — пятьдесят рублей, которые мать, конечно, потратила. Надо было отрабатывать.

Теперь группа шла как одержимая. Сперва перепившая накануне четверка хрипела, плевалась тягучей слюной, надрывно кашляла, очищая легкие, мычала от жажды, пошатывалась от голода, но потом подобралась, пошла ходко и даже бойко.

Алексей, как оказалось, прожив первые шестнадцать лет в таежном городке, настоящей тайги-то и не видел. С детства он с полным равнодушием рассматривал фиолетовые гряды Уральского хребта, белевшего снежными вершинами даже летом. И потом, уже на зоне, через забор и колючку видел сначала загадочную тайгу, потом бескрайнюю тундру с ее сумасшедшими ветрами, низким небом и диким холодом.

Сейчас же с первых шагов, едва Алексей вступил в лес, ему стало не по себе. Отсутствие не то чтобы дорог, а даже маломальских троп, дикие буреломы, шальные речки, бесконечные перевалы — разочаровали его и обескуражили.

«Нет, лес не для меня, — думал Алексей, перешагивая очередную валежину, покрытую нежнейшим, бархатистым мхом. — Пусть здесь вот эти дикари живут, — он с пренебрежением смотрел на покачивавшуюся спину Ивана. — То ли дело уютная, чистенькая мастерская, удобный инструмент, податливый материал, горелочка, наковаленка, эх!..»

«Контингент», как называл Алексей «личный состав» своей бригады, затаился.

Два-сто, с заплывшими глазами и распухшими до невероятных размеров губами, был сломлен, шел тихо, покорно. Дикая обида и злость затаились в Вове Ситнике, но он ничем и никак их не выдавал. Да, он, бывший боксер сверхтяжелого веса, чемпион северного куста, теперь боялся этого непредсказуемого, бешеного Механика.

«Все этот Чика-поганка — заманил, насулил гор золотых… И ведь что характерно, — рассуждал Два-сто, — ни намеком, ни единым словом об этом отморозке Механике!.. — Ситник который раз пробежался языком по расшатавшимся зубам. — Да и сам я хорош, как последняя дешевка купился на халявную выпивку… Да, тогда казалось все значительно проще. Кто знал, что этот улыбчивый парень на самом деле псих, который и замочить на полном серьезе может! Что с него взять?!»

Мысли о том, что они попали в плен к психу, не покидали и Угрюмого. Он впервые видел грамотное, вполне профессиональное избиение более сильного и могучего человека невзрачным и гораздо более слабым на вид. Что же это еще, если не профессионализм. Палач, ни дать не взять. Надо держаться подальше и терпеть, выжидать момент и потом рвануть из-под его власти.

Переживал и Француз. Но Георгий Андреевич, как ни странно, вовсе не обиделся на Механика. Скорее, наоборот, был даже рад, что здесь, в тайге, вот в таких жестких условиях, он вдруг отучится от своего необузданного и беспричинного алкоголизма. Ему казалось, что он вполне понимал Механика, но как «бывший интеллигентный человек» не разделял его методов.

Чика все никак не мог прийти в себя. Он помнил Механика еще пацаненком, вернее, тогда Маэстро, слабеньким, тоненьким, с постоянным удивлением и страхом в глазенках. Не забыл, как тот лазил в киоск, как потом опьянел и играл на баяне, как он водил его к Зятю. Многое что помнил Чика. Он и тогда, в ресторане, принял Маэстро за прежнего пацанчика из далекого прошлого. А оказалось, что Маэстро стал Механиком и превратился в очень опасного и коварного блатного. Только теперь Чика понял, во что вляпался. Страшно жалел, что пожадничал, как последний фрайер. Какое там золото?! Какая справедливость?! Но и бежать некуда. Догонит — верная смерть. Перед глазами Чики так и стоял тот «футбол», в который играл Механик с головой Два-сто. Хотя этот дундук сам напросился. И тем не менее…

На третий день вышли к горе Колпак, обогнули ее с востока и уперлись в высоченный перевал.

— Ну вот, — проговорил дрогнувшим голосом проводник Иван, — дальше по этой речушке. Километра через полтора должно быть узкое ущелье, по нему прямо в долину.

Механик отсчитал пятьдесят рублей и протянул пареньку.

— Спасибо тебе, Ваня. А все, что здесь было, забудь. — И Алексей внимательно посмотрел своими ничего не выражавшими глазами на паренька. — Хотя… ты бы мог еще заработать.

— Как это?

— Я могу купить твою фузею, пацан. Разумеется, с патронами.

— Это не фузея… — нерешительно начал Иван, — хотя ружье старое…

— Плачу, как за новое, — Механик снова достал толстый бумажник.

— Вообще-то это память об отце…

— Сколько?!

— Не знаю, может, сто или двести.

— На тебе двести, и разбежались.

Так на плече Чики повисла старенькая одностволка двенадцатого калибра, а на поясе Механика появился тяжелый патронташ с пятнадцатью патронами, десять из которых были заряжены дробью и пять — жаканами.

Угрюмость сырого, темного ущелья удручающе подействовала на Алексея. Продвигаясь по нему, он вовсю крыл проводника, что явно, как Сусанин, заманил их в самое гнилое, дремучее место и скрылся. Приуныли и вольнонаемные. Но, когда гигантская каменная щель неожиданно распахнулась и на них обрушился ослепительный свет, все замерли, прикрывая глаза ладонями.

Через минуту, придя в себя, Алексей обозревал фантастическое, как ему казалось, явление — перед ним была невиданная планета. Огромная чаша, кипящая сочными осенними красками, окаймленная синими острозубыми хребтами. Это так поразило Алексея, что он продолжал стоять, ничего не слыша, не замечая и не понимая. Его взгляд метался от одного цветного пятна к другому, от вершины к вершине, от речки к ручью, пока не сосредоточился на озере. Озеро походило на огромный «живой» агат. Оно светилось и переливалось невероятными оттенками — от невинной голубизны до белесого перламутра, а то вдруг переходило в глубокую синеву с фиолетовыми разводами. Озеро разлеглось на дне долины величаво и покойно. С трудом оторвав от него взгляд, Алексей понесся дальше, туда, где среди могучей тайги серебряными нитями петляли речушки, а их разливы поблескивали жемчужными россыпями.

Охватив взглядом долину в целом, он вновь поразился, сравнив ее с гигантским ожерельем, главным бриллиантом которого, несомненно, было самоцветное озеро.

Переведя дух, Алексей стал пристальнее вглядываться в просторы открытой им «планеты». Он все дальше проникал в ее отдаленные уголки, «охватывал» ее своими длинными жадными руками, каждой клеточкой ощущая бархатистость ее хвойных деревьев, мягкость замшевых лугов, нежную щекотку кустарников. Мгновение, и вот он уже легко и плавно парит над этой волшебной планетой, по-хозяйски пристально всматриваясь в наиболее удивительные, тревожащие его глаз места. Ловко ловил и отпускал зазевавшихся птиц, спугивал зверей и зверьков, зачерпывал хрусталь озер и щедро разбрасывал его по тайге, по склонам гор, по серым скалам…

«Прав, прав был Историк! — Алексей вдруг с теплотой вспомнил школьного учителя. — Надо будет и его притащить сюда за шкварник. Найдет свою папку номер пять и сюда. — Он продолжал смотреть и рассуждать уже как хозяин. — Эта долина сплошное сокровище! — Алексей хищно раздувал ноздри и втягивал в себя, как ему казалось, ощутимый запах несметных богатств, таящихся здесь, в этой земле. — Вот она!.. Вот о чем намекали отцовские бумаги! И это все теперь мое!»

Пока Алексей «носился» по долине, измотанные долгой дорогой, страшно уставшие вольнонаемные сидели и жадно курили. После каждой затяжки они бросали угрюмые, равнодушные взгляды на пеструю дикую долину, которая так неожиданно предстала перед ними. Они прекрасно понимали одно — впереди ничего хорошего. Механик «поставил их на ребро»! Стало быть, теперь главное — вернуться отсюда живыми.

— Э-ге-ге! — вдруг заорал Механик во всю мощь.

И тотчас эхо подхватило его клик и понесло, зашвыряло от скалы к скале, улетая все дальше в глубину, оповещая, что явился еще один претендент на должность хозяина этой волшебной долины.

— Э-ге-ге! — снова заорал Механик от переизбытка чувств.

Но, видимо, эхо от крика его не устроило, и, сорвав с плеча Чики ружье, Механик так же торопливо зарядил его и дернул за спусковой крючок. Выстрел мягко ударил по ушам и стремительно унесся вдаль. Унесся, но тут же вернулся многократным эхо, которое еще долгое время с затуханием возвращалось то с одного склона горы, то с другого.

Примерно так же громко, смело и отчаянно когда-то он входил совсем в другой мир, мир воровских законов, уголовных ценностей и ментовских порядков. Входил, чтобы не только выжить и дотянуть срок до звонка, но и стать равноправным членом того мира, стать в нем своим, стать хозяином положения. Его били, но и он бил, над ним издевались, но и он не оставался в долгу, его убивали, но он выжил и победил.

И сюда Алексей пришел побеждать, брать и наслаждаться жизнью. Только теперь, глядя на изумрудные просторы долины, он начинал понимать отца, понимать и чувствовать то, что чувствовал когда-то Механик-старший. Он сделает все, что хотел и не успел сделать его отец. Разворотит эту долину, перевернет ее вверх ногами. Перелопатит, разобьет скалы, раскидает камни, сквозь пальцы просеет всю землю, но откроет ее тайны и тайники — все, что она хранит. Сделает, потому что он молод и хочет счастья, своего счастья, которое вынашивал, выращивал в долгих мечтах еще пацаном.

От выстрела бригада в страхе вскочила и с недоумением уставилась на Механика.

— Что, голуби?! — радостно смеясь, Механик повернулся к «могучей кучке» землекопов. — Вот мы и пришли… домой пришли, соколы мои! Да, до-мой!

Члены бригады с еще большим недоумением переглянулись, пожали плечами, дескать, ну что тут поделаешь, если у парня крыша подвинулась, и снова опустились на камни.

А в Алексее продолжала бурлить радость. Он смотрел на долину и видел перед собой богатую ничейную землю, залитую солнцем, наполненную упоительными запахами, прозрачными реками и озерами, таинственной тайгой, видел свой мир, свою маленькую вотчину, свое государство.

Когда спустились к озеру, обнаружилось, что озеро значительно обмелело. Ближе к северной его части возник островок в виде подковы. Он возник именно там, где раньше было самое высокое место в поселке старателей и где стояли избы.

Пока выбирали место для стоянки, готовили еду, сооружали шалаш для бригады, ставили палатку для Механика, подкрался вечер. И снова долина удивила Алексея. Она засветилась иными невиданными красками, заиграла, запела, наполнилась причудливыми звуками, волшебными ароматами. Алексей не мог нарадоваться на увиденное, поскольку все, что его окружало аж до самых хребтов, было теперь его, лично его, и он ни на секунду в этом не сомневался. Завтра же он начнет обследовать свои владения и выстроит план действий.

Наутро, подозвав к себе Француза, он показал ему отцовские бумаги. С самого начала Георгий Андреевич Францев вызывал у Механика некоторое уважение за молчаливое терпение, покорность и, как ни странно, старомодную интеллигентность. Он был много старше Алексея и Чики, но неизменно обращался к ним на «вы». Его же лишь в моменты благодушия все называли Жорой. Несмотря на свое теперешнее социальное положение, крайнюю замкнутость и необщительность, Француз был на удивление честным и порядочным человеком. Его втайне уважали за ум, сообразительность, грамотность и прямоту. То же самое отметил для себя и Алексей. Поэтому он и решил посвятить в свои планы именно его, а не Чику.

Француз долго сидел над бумагами, перебирая их, сопоставляя, накладывая одну на другую и глядя через них на солнце, пока вежливо не объявил Механику, что разобрался и в знаках, и в условных обозначениях.

На следующее утро, пока Чика с остальными вольнонаемными продолжили обживать берег озера, Механик с Французом вышли на поиск «крестов», оставленных Механиком-старшим. На поиск ушло целых два дня. За то время, что «следопыты» ползали по берегам, бригада соорудила крепкий шалаш, который смог бы укрыть и от дождя, и от снега, ловили рыбу, собирали грибы, ягоды, короче говоря, время зря не теряли. Ни Два-сто, ни Угрюмый, ни тем более Чика не помышляли о бегстве. Они попросту боялись. Во-первых, боялись заблудиться, поскольку ни один из них не запомнил дорогу назад, а во-вторых, боялись Механика. Сильный, выносливый и жестокий, он смог бы легко их догнать и выполнить обещание, то есть убить.

К тому же Чика в глубине души еще надеялся, что Механик если не поделится с ним, так хотя бы оставит в живых. Он каждый вечер приковывал своих «сотоварищей» друг к дружке наручниками, да не просто, а «валетом» – руку одного с ногой другого. Все трое безропотно подчинялись и не обижались на Чику, который, отдав ключи Механику, укладывался с ними же в одном шалаше.

После обследования Механика с Французом берегов озера началась каторга. Их прострелы, промеры, расчеты закончились тем, что в нескольких местах острова-подковы появились вешки в половину человеческого роста. Они указывали, где надо было копать, или, как говорят геологи, бить шурфы. Шурфы, или попросту ямы, размерами полтора на полтора метра и глубиной до воды предстояло не просто копать, а промывать добытый грунт в деревянном лотке, как это делается при пробе на золото.

И начались тяжелые для вольнонаемных будни. С утра Чика расковывал землекопов, они готовили завтрак и отправлялись на плоту из бревен на остров. Француз умело делал лотки для промывки грунта, берестяные «ведра» и показывал, как надо ими пользоваться. И работа хоть и без огонька, но пошла. Работали в две пары: Чика с Угрюмым и Два-сто с Французом. Первые два шурфа оказались пустыми, как и последующие. Француз после каждого делал поправки и переставлял вешки, что-то молча высматривал, высчитывал.

В то время как землекопы шурфили островок, Алексей сразу после завтрака брал с собой ружье, подзорную трубу и отправлялся на ближайший склон. Высматривал себе уютное местечко и, удобно устроившись, начинал обозревать свои владения. Это было упоительное времяпровождение. Погода стояла не по-осеннему теплая, если не жаркая. Алексей раздевался, выставлял напоказ скалам свое синее от наколок тело и предавался мечтаниям. Он возносился над долиной и парил, как огромная птица, зорко высматривая таившиеся в ее недрах теперь его богатства. Он верил в это безо всякого сомнения. Эту веру как эстафету передал ему отец, который оставил свои намеки на желтых листах, дышащих таинственностью.

Алексей брал в руки подзорную трубу и сначала направлял ее в сторону озера, где, как жуки, возилась его четверка «кладоискателей». При многократном увеличении он видел не только то, что они делали, но и выражение их лиц, даже читал по губам, кто и что говорит. От такого прибора невозможно было скрыться. Убедившись, что работа идет в нужном темпе и как надо, Алексей переходил к осмотру хребтов, которые бессменной стражей стояли вокруг долины, надежно ее защищая и от посторонних людей, и от непогоды. Он то «бежал» по колючему силуэту скальных вершин, радуясь их недоступности, то неожиданно «срывался» в трещину или ущелье, хмурился и надолго задумывался над тем, как можно было бы «закрыть» тот или иной проход на территорию долины.

Ближе к полудню, вновь убедившись, что работа на островке «кипит», Алексей начинал высматривать место под будущий дом, вернее, усадьбу с террасами, антресолями и беседками, где он будет сидеть и, попивая вино, любоваться долиной. Это было самое сладостное занятие. Он мысленно даже набрасывал эскиз будущего дома с подсобными постройками, складами да конюшнями, сараями да банями.

Устав от «творчества», Алексей снова подыскивал высокое место и, перенастроившись, начинал подглядывать за зверями и птицами. Было забавно, что многократное увеличение делало его невидимкой. Заяц, рысь либо какой другой зверек оказывались на расстоянии вытянутой руки. Однажды он вздрогнул и чуть не выронил трубу из рук, когда перед ним неожиданно появилась огромная рогатая голова жующего лося. Зверь стоял по колено в топкой протоке и поедал широкие, все еще зеленые листья, торчавшие из воды. Но, когда Алексей попытался рассмотреть этого великана невооруженным глазом, — не нашел. Не нашел и после того, как снова уперся бровью в окуляр.

Так проходили день за днем. Мужики рыли шурфы, а Алексей, прихватив с утра трубу с ружьем, отправлялся на свою «работу». С каждым разом он уходил дальше, углубляясь в долину. Однажды, когда он закончил осмотр хребтов и плавно перешел сначала к их склонам, а потом еще ниже к тайге, вот тогда-то с ним и случилось…

Глядя в трубу, Алексей привычно невидимкой «бежал» по вершинкам кедров, не касаясь рябеньких кедровок, которые, шустро орудуя клювами, спешно собирали урожай спелых орехов. Насмотревшись на птиц, Алексей повел трубой дальше. Уперся в заляпанную желтоватым лишайником скалу, спустился по ее грани вниз и… как и с лосем, чуть не выронил прибор из рук. Он смотрел и не верил в то, что видел — перед ним, на расстоянии каких-нибудь пяти-семи метров, на корточках сидела и поливала себя водой из ковша совершенно голая девочка, вернее, девушка! Алексей замер, покрылся потом и перестал дышать. «Девка!» — наконец выдохнул он через мгновение и почувствовал, как крупная дрожь пробежала по телу. Сердце заколотилось, сбивая дыхание и горяча кровь. «Вот это да! Вот это сеанс!» — опять прошептали его пересохшие вдруг губы.

Он буквально пожирал девушку взглядом. Открыв рот и забыв обо всем на свете, он вместе с водой выливался на аккуратненькую головку девушки, на ее светло-русые волосы и ручейком сбегал к коленям. После чего снова поднимался вместе с ковшом и опять скользил по высокому лбу, аккуратному носику, прыгал по приоткрытым ягодным губам, подбородку, сбегал по тонкой шейке, вздернутым плечикам, накатывался на маленькие грудки с прозрачными сосками, срывался с них и падал на живот, потом по бедрам, коленям и на землю. Лицо девушки, ее тело, поза, движения были обворожительными!

Алексей никогда не видел ничего подобного. Хотя он повидал женщин, всяких и по-всякому. Этот опыт пришел через страх, пот, табачный дым, винный перегар, липкую мокроту, грязь, мат, бесстыжее хихиканье и тошнотворное состояние после «этого». Но чтобы вот так увидеть в струях воды точно хрустальную, чистую и прозрачную, настоящую!..

Алексей и не заметил, как мысленно уже не лился вместе с водой на белое гибкое тело девушки, а пил, слизывал с нее прозрачные струйки и капельки. Слизывал с колен, живота, остреньких грудок, задерживаясь на сосках, с шейки и подбородка, облизывал губы, уши, снова губы, плечи и опять грудки…

Продолжая радостно улыбаться и отфыркиваться от стекавшей воды, девушка вдруг замерла, перестала улыбаться, резко повернулась и взглянула куда-то рядом перед собой, открыв себя Алексею. И снова он едва не выронил подзорную трубу. Детский овал лица, полуоткрытый рот и широко распахнутые глаза будто вошли в Алексея. От увиденного его забил озноб, как от мороза.

«Это… — шевельнулись его губы, — это Она! — огнем обнесло Алексея. — Точно, Она!»

Он уже не сомневался, что видел ее раньше: то ли приснилась, то ли снилась с самого детства… Это была Она!

В Алексея стремительно втекал девичий образ, как втекает вкусное, хмельное вино, как втекает нужное лекарство, как втекает… яд! Он влюблялся, как влюбляются раз и навсегда.

Неожиданно брови у девушки выгнулись в удивлении, а в глазах появился страх.

«Что?! Что там?! Кто ее испугал?!» — Алексей резко повернул трубу в ту сторону, куда был устремлен взгляд девушки.

Прибор в руках снова дрогнул — в круг его обзора вошла огромная серая собака. Она смотрела на Алексея не мигая. Острые треугольнички ее ушей были направлены точно в его сторону, верхняя губа, подрагивая, морщила нос, оголяя огромные перламутровые клыки.

«Да это же… волк, настоящий гигантский волк! — застучало в голове Алексея. — Как же он меня почувствовал на таком расстоянии?!»

Зверь смотрел не мигая. По спине Алексея пополз холодок. Взгляд зверя действительно был страшным, потому что он походил на взгляд человека, умный, непредсказуемый, пронизывающий. На спине, под мышками, между ног, даже на ладонях Алексея выступил холодный пот. Он с детства боялся собак, а тут волк, да еще в своей стихии.

Не отрывая взгляда от волка, Алексей стал медленно отползать назад. Через минуту он уже почти бежал назад к стоянке. Прекрасно осознавая, что страшный зверь далеко и навряд ли кинется за ним, Алексей, тем не менее, то и дело оглядывался, косил глазами по сторонам и все убыстрял бег.

Когда, как обычно после завтрака, Механик «свалил» со своей подзорной трубой куда-то вдоль берега, землекопы переправились на островок и привычно вгрызлись в довольно податливый, но очень липкий глинистый грунт. Копали лениво, вяло. Чика знал, зачем они копают, но не верил в результат. Француз знал и верил. Два-сто с Угрюмым не знали и не интересовались, копали и были готовы копать, пока не замерзнет земля. Но вот лопата профессионального землекопа Угрюмого сытно скрежетнула, потяжелела раза в три, и на лоток бухнулся грязный ком. Чика тренированно плеснул на него из берестяного ведра и тут же замер, вытаращив глаза.

— Мужики! — почти беззвучно заорал он через мгновение. Из влажного кома, точно зерна овса из лошадиного навоза, торчали и мутно поблескивали маленькие самородочки. — Золото!

Все четверо обступили лоток и уставились на невиданное. Чуть погодя заоглядывались, зная, что Механик постоянно наблюдает за их действиями в подзорную трубу. Во всяком случае, так он делал с первого дня, когда они начали раскопки.

Однако Механика нигде не было.

— Харе! — первым опять же пришел в себя Чика. — Харе толпиться. Роем дальше.

Голова Чики накалялась все сильнее с каждой минутой. Он глядел на комья земли с желтоватыми вкраплениями, и перед ним запестрели витрины бакалейных, галантерейных, ювелирных и обувных магазинов. Нескончаемым потоком, как на конвейере, поплыли шикарные костюмы из бостона в полоску, однобортные и двубортные, туфли на микропоре, демисезонные габардиновые пальто с модным регланом, рубашки, запонки…

«Нет, Механик, хрен тебе… Идешь ты боком, бывший Маэстро!» — раздувая ноздри и захлебываясь горячими мыслями, думал Чика, украдкой поглядывая по сторонам.

— Слышь, братва?! — неожиданно выдохнул он осипшим голосом. — Делим на четверых, а?!

Бывшие приятели, а теперь вроде как подчиненные, перестали копать, выпрямились и, переглянувшись, уставились на Чику.

— Все будет по-честному, зуб даю! — добавил бригадир.

— А Механика не берешь в долю?! — с нарочитым сарказмом проговорил Два-сто и смачно плюнул под ноги Чики.

— А что Механик… — немного растерялся тот и боязливо оглянулся на берег. — Механик не в счет! — еще тише добавил Чика.

— Как это не в счет?! Он что, уже не твой корешок?!

— Раз золото появилось, Механик никого живым не оставит. Все тут ляжем. — И, поняв по-своему молчание бригады, Чика торопливо продолжил: — Я нынче не буду вас запирать, мож, он и не заметит…

— Да пошел ты! — наконец нарушил молчание все тот же Два-сто.

— Нет, я правда… гадом буду! Век воли не видать!.. — застучал бригадир себя в слабую грудь.

— Ты ж шакал, Чика, был и всегда им будешь. Ты ж нас купишь, продашь и снова купишь. Так что заткни пасть.

— Ну ладно, бакланье, пожалеете!

К вечеру, когда окончательно зачистили шурф и промыли грунт, золота набралось ведра на два. Для ценнейшей находки пришлось ладить специальные берестяные «кошели» и для крепости перетягивать их ивовыми прутьями. По весу обе огромные емкости тянули килограммов на пятьдесят—шестьдесят. Никто из четверки даже представить себе не мог такое богатство. А богатство действительно было несметным.

Чика велел погрузить золото на плотик и один отправился вдоль берега его прятать. Это была страшно рискованная затея. Однако Чика, как ему казалось, тщательно продумал «легенду» с перепрятыванием находки. Во-первых, рассуждал он, мужики будут пока молчать. Механик особо с ними не разговаривает. Во-вторых, то, что он им предложил поделить золото поровну между собой, должно сработать. Не может быть, чтобы они не хотели вернуться домой живыми да еще с долей. Ну и в-третьих — это ненависть к Механику. А Чика, перепрятав клад, будет нужен и тому, и тем. Схватит Механик его за руку — объяснит, что, дескать, мужики задумали его «мочкануть» из-за золота, а «замочат» они Механика — кто знает, где клад?! И так, и эдак Чика в выгоде.

Вечером, когда бригада вернулась в лагерь, они не узнали Механика. Энергичный, ироничный и раздражительный, он впервые был рассеянным и взволнованным. Ходил вокруг костра как заведенный, не замечая никого из них, прислушивался да вглядывался в густевшие сумерки, а главное — Механик не выпускал из рук ружья. На малейший шорох он резко поворачивался и направлял в ту сторону ствол.

Сначала Чике, как и всем остальным, показалось, что Механик знает про находку и мучительно придумывает, как наказать их за то, что они утаили. Чика даже несколько раз порывался бухнуться в ноги своему боссу и «отстучать» о заговоре, указать на негодяев, которые задумали подлянку. Однако постепенно он понял, что с Механиком творится что-то совсем иное, неладное. А когда это стало очевидным, Чика даже повеселел.

Почти всю ночь Алексей провел у костра с ружьем в руках. Он реагировал на малейший звук, даже от всплеска рыбы на озере вздрагивал и торопливо нащупывал пальцем спусковой крючок. Как ни успокаивал себя Алексей, как ни убеждал, что бояться особо нечего, ничего не мог с собой поделать. Он не боялся людей, не боялся поножовщин, кровавых драк, не боялся один против всех, а вот тут, в тайге, испугался волка. И не столько самого волка с его немигающим взглядом, от которого у Алексея продирало все нутро, сколько некоей странной тайны, вползшей в него с этим взглядом.

Еще вчера он считал себя полноправным хозяином этой долины, маленьким царем, а увидев девушку мечты, подумал и о царице, как вдруг от странного волчьего взгляда все стало зыбким, шатким, поплыло, превращаясь в мираж. Алексей тряс головой, смеялся над собой, ругал себя последними словами, называл трусом и фуфлыгой, однако страх сидел в нем, и он ничего не мог с ним поделать.

Лишь под самое утро, когда вершины хребтов начали бледнеть, он не выдержал и вместе с ружьем забрался в палатку.

Проснувшись, Алексей не сразу обратил внимание на то, что справа брезентовая стенка прорезана. Причем прорезана как-то странно — четыре параллельные полуметровые прорези были проделаны чем-то острым, поскольку края их не бахромились, а были гладкими.

«Нож! — первое, что пришло Механику в голову. — Эти твари решили меня припугнуть! Но откуда у них нож?! Все острое у меня. Мало того, они закованы, кроме Чики».

— Чика! — зычно позвал Механик своего вертухая.

Позвал и тут же засомневался. Проделать ножом четыре параллельные прорези непросто. Это даже ему вряд ли бы удалось. Это одно, а второе — почему, зачем четыре?! Хватило бы и одной! Невероятно…

— Ты звал? — Чика уставился на Механика совершенно невинными глазами.

— Как дела, Чика? — после долгого разглядывания своего помощника довольно миролюбиво спросил Механик.

— Так это, нормально. Копаем пока. Три вешки осталось.

— Хорошо, иди.

«Если не Чика, то кто?!» — пробуя чуть ли не на зуб края прорезей, продолжал рассуждать Алексей.

Промучившись подозрениями до самого вечера, Алексей решил не подавать вида и сам выследить «шалуна». Он не стал проверять Чику, «закрыл» ли тот на ночь работничков, и даже не спросил, как обычно, ключи от «браслетов». Забравшись в палатку, Алексей осторожно прорезал в противоположной от входа стенке лаз и тихо покинул свое укрытие. Забрав с собой спальник и ружье, он незаметно добрался до невысокой, обильно заросшей мхами и кустарником скалы. Это место он выбрал еще днем. Отсюда вся их стоянка — костровище, шалаш и, главное, палатка — была как на ладони.

И ночное бдение началось. Время шло. Прогорел костер. Потухли угли. С озера незаметно наполз туман и все вокруг превратил в мираж. Кусты стали кочками, стволы деревьев — огромными ногами гигантских птиц, палатка — камнем, скатившимся с горы.

Закутавшись в спальник, прижавшись спиной к скале и с ружьем на изготовку, Алексей ждал, когда из шалаша появится кто-нибудь и станет его первой жертвой в назидание остальным. Он ждал либо Два-сто, либо Чику. Два-сто — понятно: обида, месть и так далее. А вот почему Чика?! Хотя и с ним не все так прозрачно! Если что нашли и скрывают, то Чика главный заговорщик. Но пойти на «мокруху» у него кишка тонка. Вот и шалит фрайерок.

Так, в ожидании и раздумьях, ночь почти прошла. И снова, как и прошлым утром, едва засветились вершинки гор, Алексей словно отключился. Проснулся, когда услышал гомон у костра. Бригада шумно готовила еду.

Алексей все так же скрытно проделал обратный путь и тихо влез в свою палатку. Огляделся и похолодел! Теперь левый бок его брезентового домика светился новыми четырьмя прорезями. Изнутри палатки эти прорези с обеих сторон напоминали ребра животного. У Алексея заломило в затылке. Так обычно происходило с ним, когда он заходил в тупик. Алексей не знал, что делать. У костра оживленно и совершенно беспечно гундосила четверка, а у него разламывалась голова от предчувствия безысходности.

«Нет, — превозмогая острую головную боль, рассуждал он, — это не копатели, это что-то гораздо потоньше и опаснее. Настолько опаснее, что дальше некуда».

Алексей смотрел на прорези и явственно ощущал, как в него ночным туманом вползает тревога. Эта тревога пришла словно из другого, не людского мира, а потустороннего, мистического. И вдруг едва заметной молнией перед ним мелькнула тень волка. Мелькнула, забилась в угол палатки и уже оттуда медленно вылезла немигающими желто-зелеными глазами зверя, который уставился на него, как тогда, через подзорную трубу…

«Волк?! Но, — Алексей снова потрогал края порезов брезента, — нет, это не он! Волк бы оставил…»

Он еще до конца не додумал, не договорил про себя мысль, как четко «услышал», кожей почувствовал, всем телом, до последнего волоска, что наступил на… мину разгрузочного действия. То есть мину, которая сработает, взорвется и разнесет его в клочья, когда он сойдет с нее или едва пошевелится. Алексей замер. По его спине ручейками бежал пот, онемел затылок, отекли ноги, а внутри разгорелся огонь…

«…Кого из них нашли, были страшно порезаны каким-то странным приспособлением в виде огромных металлических когтей!..» — будто наяву услышал он слова Историка. И тут же перед глазами появились чертежи с изображениями огромных металлических когтей, надетых на человеческую руку…

Когда Механик вылез из своей палатки, бригада его не узнала. Он был необычайно бледным, прямым и сосредоточенным. Его глаза ничего не видели, он смотрел вовнутрь, в себя. Забросив на плечо ружье, ни слова не говоря, Механик отправился к склону ближайшей горы.

«Догадывается черт!» — думал Чика.

«Чтоб его, падлу!..» — сплюнул Два-сто.

«Что-то с ним случилось!» — только сейчас заметил Француз.

«Может, Чика прав, добить бы его да похоронить красиво!» — медленно утверждался в своих мыслях Угрюмый.

Через минуту Алексей уже смотрел не в себя, а бросал быстрые взгляды по сторонам. Видя за каждым кустом, камнем, в скальной щели, за стволами деревьев некоего «невидимку», вместо рук которого были когти, сделанные… его отцом. Он уже почти не сомневался, что этот дикарь, который так жестоко расправляется с охотниками, причастен и к пропаже Механика-старшего. Алексей это чувствовал.

Выйдя на открытый участок, он перевел дыхание и немного расслабился. Только теперь он вспомнил, что и в тот первый раз, когда он увидел долину впервые, где — то в самой глубине его подсознания уже был, трепетал, шевелился червячок едва уловимого сомнения. Сомнения в том, что вот эта красивейшая, богатейшая долина и ничья. Что он поторопился присвоить ее. Поторопился провозгласить себя ее хозяином. Может, вот так же и с его отцом было, который, возможно, точно так же оценил эту землю и… поплатился. Кто ж мог знать, что здесь есть хозяин, причем страшный, невидимый и очень опасный, непредсказуемый…. Хотя ведь он сделал Алексею дважды предупреждение своими когтями. Он явно намекал, чтобы тот убирался отсюда. И что?! Что произойдет, что он выкинет, если Алексей не уберется?! По спине Механика пробежал холодок. Увидеть бы его, определить, что за хмырь, что за фрайер?!.. Ну ведь не привидение же из бабкиных сказок. Какой-то чувак отмороженный, не более. Просто пока не нарвался, не попал на мушку. Сколько таких Алексей перевидал. И в законе, и просто авторитетов. Однако сколько ни бегаешь, органы сышут, повяжут и срок вкатают по самое «ой не надо». Просто надо быть внимательным. Куда он денется, все равно рано или поздно где-нибудь покажется это чудо таежное.

Алексею стало лучше от трезвых, как он считал, рассуждений. Он наметил план действий. Главное, надо опередить «невидимку», самому вычислить бродягу. Но сначала надо наладить дежурство.

Остаток дня Алексей провел в наблюдении за долиной. Он обегал ее уже знакомыми маршрутами. Нашел ту груду невысоких скал, где недавно видел необыкновенную купальщицу. «А девчушка та и волк, судя по всему, под Ним ходят, — довершал раздумье Алексей, — девочка-то, может, краденая, а вот волк приручен».

Как оказалось, эта груда скал находилась посередине болота! «Да-а-а, хорошее укрытие! И как же туда попасть?!» — до самого вечера он не сводил глаз с этого островка на болоте, но так никого больше не увидел.

На стоянку Алексей вернулся уже затемно. Поужинав тем, что ему оставили копатели, он решил на этот раз не прятаться, а демонстративно продежурить у костра. Натаскав побольше дров, Алексей удобно устроился и начал ждать. Ночь выдалась теплой, мягкой, нежной. Она ломала Алексея, прижимала к земле, закрывала ему глаза, неслышно шептала колыбельную, но все было напрасно. Механик понимал, что сон грозит ему верной смертью. На сей раз невидимка не будет больше предупреждать. Тем более увидев ружье, от которого, как говорил Историк, Он окончательно звереет. Тем не менее Алексею пришлось несколько раз обливаться водой, приседать, бегать вокруг костра, стряхивая с себя липкий сон.

Под самое утро, когда полупрозрачное тело тумана стало медленно наползать на берег, Алексей, ошалевший от вынужденного бодрствования, рассеянно отложил ружье и принялся шумно справлять малую нужду. Но едва начал, как в его спину что-то уперлось. Он резко обернулся, да так и замер, боясь даже моргнуть. Ноги и руки точно охватило многочисленными стальными обручами. От боли заломило затылок, поднимая торчком волосы.

Шагах в двадцати от него на фоне бледного тумана стояло чудовище! Оно было огромным. На широких покатых плечах слегка возвышалась заросшая длинными волосами голова. Мощные мохнатые руки, одетые в серповидные металлические когти, едва не касались земли, а ноги, как стволы деревьев, накрепко вцеплялись в землю. По телу Алексея волна за волной пробегали, вонзаясь своими иглами, ледяные колючки. Чудовище не шевелилось, стояло точно изваяние. Если бы не туман, который его выдал, то Алексей ни за что бы не заметил чудовище, сливавшееся мохнатым туловищем, раскоряченными ногами, всей своей древесной кряжистостью с кустами, лесом, скалами.

Еще одна волна тумана, и… чудовище растаяло в нем. И только тогда Алексей пришел в себя. Он схватил ружье, нащупал курок и приготовился выстрелить. Но куда?!

Утром Алексей обнаружил едва приметные следы на том месте, где стояло чудовище. Следы были огромны. Пройдя по ним вдоль берега, он в изумлении обнаружил, что отпечатки человеческих ног плавно переходят в столь же огромные следы… волка! Вот тут-то Алексея и тряхануло от страшной догадки. Крайне растерянно он смотрел, ощупывал вмятины в сыром песке, щипал себя со всей силы, кололся иголками сосны, брызгал в лицо водой и ничего не понимал.

Впервые в жизни Алексея охватил ужас. «Оборотень! Снежный человек! Охотник на охотников с ружьями!» — опять вспомнился Историк. Но главное — его поразили когти. Да, это были именно те, что он видел на чертежах в коробке отца.

Весь день Механик не находил себе места. Его уже больше ничего не интересовало. Он перебирал в памяти и рассказ Историка, и купание девушки, взгляд волка, образ чудовища с мускулатурой Тарзана, его следы, переходящие в следы волка… Чутье подсказывало Алексею, что ему отсюда уже не уйти. Это все тверже и настойчивее оседало и в голове, и в сердце.

Он снова и снова раскладывал в голове все, что он знал про оборотней, что слышал, читал, а теперь вот и из собственного опыта… И думал, думал, думал…

Когда наступил вечер, Алексей неожиданно для всех чуть ли не торжественно вручил Французу ружье и два патрона с крупной дробью.

— Будешь «вохрой». Постоишь ночь на шухере. Стреляй во все, что будет двигаться, — устало и как-то обреченно проговорил Механик и торопливо полез в свою палатку.

Он долго наблюдал, как ошалевший от доверия Француз вертел в руках ружье, как потом присел возле костра и, зажав оружие между колен, принялся нести службу. Только тогда Алексей осторожно вылез через проделанную им дыру в противоположной входу стенке и вытащил за собой рюкзак и спальник. Он хотел подловить чудовище на «подсадную утку».

Устроившись на прежнем месте у скалы, Алексей достал пузатый наган и взвел курок.

Француз с недоумением отнесся к неожиданному приказу. Сначала он даже присел и долго собирался с мыслями о том, как охранять и, главное, зачем. Потом ходил вокруг костра, снова присаживался, опять вставал и ходил, не понимая, от кого надо охранять и что делать, если придется стрелять?! Он впервые в жизни держал в руках ружье.

Между тем ядовитые мысли Чики дошли и окончательно укрепились и в Два-сто, и в Угрюмом. Троица долго советовалась, переговариваясь больше знаками и намеками. У каждого из них перед глазами вставала доля — свой золотой куш, и он уже не давал покоя ни днем, ни ночью. Доля становилась все осязаемее, все роднее. Золото как будто было уже у каждого из них в руках и нестерпимо жгло своим жаром, слепило глаза, ласкало пальцы, ладони, вымучивало, вытягивало из глубоких тайных желаний личное, сокровенное.

— Ну что, мужики, — проговорил Чика едва слышно, — другого случая не будет! — Его глаза горели в темноте шалаша. Он второй день не надевал на подельников наручники, что также подогревало желание перейти к активным действиям.

— Погоди! — так же тихо шептал Два-сто. — Пусть покрепче уснет. Он прошлую ночь не спал и день был на ногах.

— А может, он нас проверяет?! — в самое ухо Два-сто прошептал Угрюмый.

— Не-ет, он боится чего-то другого, — ответил тот.

— Как боится?! Чего?!

— Чего-то боится, но совсем не нас. Может, медведей или волков, — в задумчивости проговорил Чика и добавил: — Ну, вот теперь, я думаю, самое время. Пошли, только по-тихому.

Два-сто закатал рукава, как перед уличной дракой. Сегодня, вернее, сейчас ему должно повезти. Вова Ситник даже хотел перекреститься, хотя ни во что и ни в кого не верил, просто ему хотелось совершить какой-нибудь ритуал. Через несколько минут он насладится, напьется местью. Вернет уважение к себе, и все снова будут ползать у его ног. Сам все сделает. Сделает и… заберет золото. Заберет все. Чику зароет вместе с Механиком. Сколько дней он заковывал его в эти железки, мозги пудрил, издевался втихаря. Нет, Чику надо вторым заходом. Французу на конфеты, а Угрюмому на пару литров, и баста, хватит с них. Надежда на удачный исход крепла в нем с каждой минутой.

Несколько иные мысли посетили Угрюмого, Терентия Четкина, пожизненного могилокопателя. Терентий не связывал свое будущее с этим непонятным золотом. Ему было бы проще с обыкновенными бумажными деньгами, которые он в поте лица зарабатывал рытьем могил и с такой же самозабвенностью и азартом часть из них тут же пропивал, а вторую половину прятал до лучших времен в тех же самых… могилах.

Если кому рассказать, решили бы, что у мужика давно крыша течет. Зимой и летом копать метр в ширину, два в длину и два в глубину, после чего заработанные деньги зарывать под крестом или памятником, — глупость и чушь! Тем не менее Терентий считал, что могилка — самое надежное для денег место. Именно в могилах надо хранить деньги, а не на сберкнижках, которые можно потерять и которые могут украсть. Да и где еще прятать, если живешь в избушке тут же, среди могил?! Он ходил по кладбищу и в глубине души умилялся, что почти в каждой могилке зарыт его маленький клад на черный день. Причем он никогда их не выкапывал, это был неприкосновенный запас. Ему вполне хватало части от заработанного. Может быть, так оно и есть, что могилы самое надежное место для кладов, если об этом больше никто не знает. Так думал и Терентий, зарывая очередную консервную банку или бутылку с аккуратно уложенными в них купюрами. Однако он глубоко заблуждался. Не проходило и нескольких часов, как его напарник Федька Слепцов по кличке «Слепой» каждый раз отрывал заначку Терентия и тут же ее пропивал, причем даже не делясь с хозяином этих денег.

На этот раз, когда до Терентия дошел смысл сказанного Чикой о равном дележе найденного золота, что-то у него в мозгах повернулось. Он вдруг вспомнил о больной матери, которой никогда не давал ни копейки, о Зинке, кривой, визгливой бабенке, к которой часто бегал его напарник Федька и она за немалые деньги позволяла тому оставаться у нее на ночь. Вспомнил и о том, что пора приобрести новый инструмент и зимнюю одежду, электробритву, хотя в избушке и не было электричества, да мало ли что нужно купить и на что потратить деньги, будь их немного побольше. Ну и, конечно, закопать новый клад в новую могилку.

И он окончательно для себя решил поддержать Два-сто и Чику.

Другого мнения о предложении Чики был Француз, он же Георгий Андреевич Францев по паспорту. Он крайне нуждался в деньгах и точно так же их боялся. Вернее, боялся своей безалаберности, своих дырявых рук, неумением видеть в них благо, счастье, решение многих проблем. Его охватывал ужас, когда он представлял, как его карманы раздуются от денег. Это было бы чем-то нереальным и ненормальным. Он не может столько заработать, найти, получить в подарок, это неверно, нечестно и преступно. А самое страшное, он не успеет их пропить: едва он опьянеет, как его вытрясут вместе с внутренностями.

А предложение Чики, его прямолинейные намеки — полное безумство. Так думал Француз, в то время как нес службу по охране их маленького лагеря.

Костер догорал. Француз, сидя на бревне и нежно обняв ружье, сладко дремал, утомленный тяжелым днем.

Алексея подташнивало, у него кружило голову. Тело больше его не слушалось, оно устало и хотело покоя. Когда в очередной раз Алексея закачало как на волнах и он почувствовал, что больше нет сил бороться с отяжелевшими веками, что глаза сами вот-вот закроются, тогда-то и произошло неожиданное.

Сначала он подумал, что уже спит, но в следующую секунду сонливость как рукой сняло. Из шалаша вылез сначала Два-сто, за ним появился Чика, а потом и Угрюмый. «Что это с ними?! Почему не закованные?!.. Чика сука!.. Порву падаль!..» Троица, крадучись, добралась до костра. Два-сто спихнул Француза и довольно легко поднял над головой бревно. У Алексея все внутри сжалось в комок. В тот момент, когда Два-сто взваливал бревно, Чика подскочил к палатке и полоснул ножом по растяжкам. Та дрогнула и начала опадать. Бревно с ожесточением и каким-то смаком ухнуло поперек упавшего полотнища, не просто придавив его, а впечатав в землю.

Механик невольно вздрогнул и тверже сжал рукоятку нагана.

Бревно еще не замерло, а Чика уже вовсю орудовал плоским камнем, размерами с добрую сковороду. С ожесточением обиженного неудачника, с громким кхеканьем и довольно повизгивая, он рубил и рубил этим камнем все, что было там, под палаточным брезентом. Француз с Угрюмым стояли столбами. Один явно ничего не понимал из того, что происходило на его глазах, в то время как другой не мог сообразить, что же ему сделать в этой ситуации. Наконец, вырвав из рук Француза ружье, Два-сто, не целясь, пальнул в головную часть палатки, потом, перезарядив, пальнул по другую сторону бревна и, только когда отгремели оглушительные раскаты выстрелов, — замер. В странной позе замер и Чика. Они смотрели на поверженную, раздавленную, расстрелянную, разрубленную палатку и молчали. Потом как по команде бросились к ней, откатили бревно, распороли брезент и вновь замерли, выпучив глаза и отвалив челюсти. В палатке никого не было.

Первым пришел в движение Чика. Он опустился на колени и сначала тихо, а потом все громче и громче стал смеяться, хохотать. Хохотал громко, раскатисто, забрасывая назад голову и размахивая руками. После чего неуклюже завалился на бок и задергался в плаче. И ревел он так же громко, пискляво, с повизгиванием, по-бабьи.

Два-сто сначала хрипел, стонал, скрежетал зубами и вдруг взорвался диким ором, пробуждая долину тревожным эхом. Затряс над головой руками и, схватив ружье, забегал вокруг костра, исторгая из себя грязные ругательства и грозя темноте.

Когда затих Чика, утомился Два-сто, а все вокруг замерло в предчувствии чего-то более ужасного, из темноты послышался едва слышимый смех. Смех был будничным, тихим и оттого страшным. Это смеялся Механик.

Он вышел к костру, продолжая улыбаться и изредка похихикивать.

— Ну вот, голуби мои, вы и подписались на «вышняк», — Механик медленно обходил полянку, поигрывая в руках чем-то небольшим. — Ну, я еще понимаю Чику — алчность, зависть, мелкий ум, заячья хитрость, был сукой продажной, ей и… это пожизненно. А вы-то куда?! Ну, я еще Два-сто понять могу — обида, гонор и непруха. А то, что он круглый дурак, никак не догонит. А коли дурак — сиди не рыпайся.

Два-сто вскочил с ревом, держа за ствол ружье. Он бросился на Механика с яростью разбуженного зверя. Вместе с сухим хлопком из рукава Механика вылетел снопик искр, который дотянулся до набегавшего гиганта, ударил его, подломил колени, и бывший спортсмен грузно рухнул у ног Механика, после чего неожиданно тонко завыл, зацарапал сухую, полувытоптанную траву.

— Ну а ты, Чика, че медлишь?!

— Леха… Маэстро… то есть Механик! — Чика уже полз к Алексею по-пластунски. — Я… я один знаю, где золото… Я его прятал. А эти… они мне угрожали… они заставили меня…

— Подожди, подожди, дружище! То, что это они подняли бузу и тебя заточили на мокруху, я не сомневаюсь, — Алексей смачно плюнул прямо в Чику. — А о каком золоте ты базаришь, родимый?!

— Как о каком?! — у Чики даже рот открылся. — То, что мы отрыли на острове. Два берестяных ведра. Полсотни килограммов.

— Жора?! — Алексей повернулся к Французу, сидевшему на корточках перед Два-сто. — О чем он?!

— Верно говорит, — отозвался тот, продолжая осматривать кровавую рану бывшего боксера, — там, на острове, оказалось золото. Золотой клад был в перекрестье осевых на вашей схеме. Мы отрыли, а Чика перепрятал.

Но там должно быть еще… что-то!

Алексей заволновался. Он не верил, что так тщательно зашифрованная карта-схема отца обозначала всего лишь клад золота в пятьдесят килограммов. Ему хотелось большего, гораздо большего, хотелось сокровищ, настоящих, с камнями-сверкальцами. А найденное золото почему-то разозлило его.

— Да отстань ты от него, — Механик переступил через корчившуюся глыбу Два-сто, — это царапина. Этот ур-р-род мне еще послужит.

Ночь, не так давно набравшая полную силу, начала слабеть. Зубастые вершины хребтов едва угадывались. Они загадочно серели на черном. Точно в языческом обряде, сомкнув каменные головы, они слепо всматривались во все, что происходило под ними, в долине. Озеро наклонилось, вытянулось и заходило волнами, будто огромное полотнище, хотя не было ни малейшего дуновения. Алексей стоял навытяжку, ожидая чего-то сверхъестественного.

— Оно живое…

От неожиданности Алексей вздрогнул и повернулся на голос. Рядом стоял Француз и тоже смотрел на колыхавшуюся бледную массу.

— Кто, что живое?! — так же шепотом спросил Алексей.

— Озеро, — продолжая смотреть вдаль, ответил Француз.

— Как понять — живое?

— Не знаю, Алексей, мне трудно объяснить, но меня не покидает ощущение, что не только озеро, но и все вокруг, вся эта долина — это какое-то больно загадочное существо, что ли… Мистика, одним словом.

— Продолжай, — велел ему Алексей.

— Понимаете, я все время чувствую себя будто под рентгеном. Будто меня кто-то пристально рассматривает, читает мысли, даже подыгрывает. Ну, смотрите, мы легко нашли золото, Чика его тут же перепрятал, и знаете, что произошло…

— Что?! — не выдержал Алексей.

— А то, что он напрочь забыл, куда перепрятал.

— Как это забыл?!

— А так. Не может вспомнить, и все. Пытайте его, стреляйте, хоть режьте, не вспомнит. Надо снова искать.

— Это что, шутка?! — Алексей внимательно посмотрел на Француза.

— Да, это долина так шутит, — спокойно ответил тот, и Алексею стало зябко. — Смотрите, как озеро улыбается, — через минуту продолжил Француз. — Я где-то читал, что вода обладает невероятными свойствами. Она, например, видит и слышит, у нее абсолютная память, и она умеет думать. Мы на восемьдесят процентов состоим из воды. Озеро — это организм…

Однако не это он хотел сказать Механику, а совсем другое. А именно — что закончилась еда, почти не осталось соли. Что грибы уже осточертели… Что рана у Два-сто хоть и не опасная, но ему все равно нужна медицинская помощь… Хотел сказать, что не сегодня завтра выпадет снег в долине… Многое хотелось сказать Георгию Андреевичу, но сказал он другое.

По спине Алексея вновь пробежала холодная волна. Она мягко накатила, захлестнула, обдала сыростью и тайной, обдала и закружила. А когда схлынула, Алексея сковал мороз. Его глаза смотрели и не верили тому, что видели — по озеру по колено в тумане брели люди! Это были и мужчины, и женщины, и даже дети. Все одеты одинаково, в длинные то ли плащи, то ли накидки. Низко опустив головы, люди высматривали что-то под ногами. В странном, хаотичном движении они шли, не замечая друг друга, а сталкиваясь, проходили один сквозь другого…

У Алексея глаза полезли на лоб, когда один из них остановился и медленно повернулся в его сторону. Вместо глаз у человека зияли глубокие черные провалы. Однако его лицо было до боли знакомым. У Алексея похолодело внутри и свело скулы. «Это же… это же… это же!..» — Алексей перестал дышать, сердце у него остановилось. Мужчина с трудом поднял плетью висевшую руку и, как показалось Алексею, махнул ею, точно позвал его с собой.

«Отец! — хотелось крикнуть, заорать, но Алексей не мог шевельнуться, даже моргнуть. — Значит, здесь отец, здесь и зовет меня с собой!»

Механику-младшему отчего-то стало сначала радостно, а потом, когда сердце пустилось в безудержную скачку, он сообразил, что это мираж, что это ему всего лишь мерещится. Невидимые цепи ослабли, свалились, и Алексей легко повернулся к Французу.

— Ну, — кивнул он в сторону озера, — что скажешь, Жора?! — ему хотелось узнать, видел ли Француз людей.

— Оно не отпустит нас, Алексей, — обреченно проговорил тот и, повернувшись, пошел к догоревшему костру.

— Стой! Как не отпустит?! — Алексей понял намек Француза, но сознание не хотелось с этим мириться. — Ты видел их, видел людей?! — не унимался Алексей, хватая за рукав Француза.

— Каких людей?! — вскинул тот брови и внимательно посмотрел на своего шефа.

— Да нет… я так, мне показалось… — Алексей не хотел показывать свою слабость. Да и слабость ли это была. Он понимал, что имел в виду Француз. Понимал, но не принимал, не верил, не хотел верить.

— Подождите, подождите… «Людей», говорите?!.. Чика тоже прошлой ночью видел каких-то странных людей на озере… — задумчиво произнес Француз, глядя на волнующийся туман. — Во всяком случае, так он нам говорил.

Алексей так и замер на месте. Он хотел подробнее узнать, что за люди, как выглядели, был ли среди них такой-то и такой-то…

Когда Француз ушел, Алексей не выдержал напряжения в ногах и опустился где стоял. Внутри себя он чувствовал гулкую бездонную пустоту. Не было ни мыслей, ни желаний, и спать не хотелось, хотя две ночи кряду он не сомкнул глаз. Ему больше не хотелось бороться, быть сильным.

Неожиданно справа вершинки хребтов порозовели. Едва заметный, удивительно нежный цвет проступал осторожно, мягко. Закрепившись на вершинах, его робкое свечение медленно и плавно поползло вниз. Постепенно насыщаясь, невинный розовый свет стал превращаться сначала в оранжевый, потом в красный, и наконец слегка припорошенные снегом скалы вспыхнули, взорвались под самым небом золотом!

Терпеливо пронаблюдав зарождение нового дня, Алексей чуть не вскрикнул, когда вершины гор засветились новой жизнью. Зарождавшийся день набирал силу, становился ярким, могучим. Он стремительно гнал прочь черноту ночи, выметал из долины жуть и мрак, загонял в щели и пещеры страх, топил всю эту нечисть в болотах.

У Алексея перехватило дыхание. Он вскочил на ноги. Точно после долгого забега, дышал часто, прерывисто, взахлеб. Новый день высветил, выбелил, развеял сомнения и страхи ночи. Смял и вышвырнул из долины туман с его таинственными миражами. Раскрасил землю, траву, лес. Явил чудо обыкновенного дня.

Алексей вздохнул полной грудью, расправил плечи, по-хозяйски обежал взглядом вокруг. Он уже не боялся оборотня. Мало того, ему хотелось с ним встретиться. Хотелось встретиться и с девушкой, о которой он ночью думал как о некоей лесной сирене, заманивающей случайного путника в свои таежно-болотные омуты.

На душе было светло. Он снова верил в себя и в удачу. Он непременно победит и на этот раз, победит, как это было раньше и будет всегда. Потому что он Леха-Механик, пацан, которого любит Судьба, с которым всегда Удача.

Через час вместе с Чикой и Французом он уже выходил из лагеря на поиск загадочной скалы, рядом с которой он видел тогда волка-оборотня и девушку. Угрюмого пришлось оставить с раненым.

К вечеру они добрались до болота, посередине которого на небольшом островке старинным разрушенным замком возвышалась груда скал. Болото все еще представляло собой непреодолимое препятствие, хотя за последние двадцать с лишним лет заметно заросло. Небольшие, поблескивавшие черной жижей «окна» смотрели жадно, вожделенно. Они были готовы принять любую жертву со стороны людей. Косматые кочки на вид казались вполне надежными. Они манили, призывали, подставляли себя, старательно скрывая свою фальшивую суть обильной зеленью.

— Ну вот, голуби, — проговорил Алексей, когда они обошли болото и вернулись на прежнее место, — утром попробуем перебраться. Если не получится, будем ладить гать, другого выхода нет.

Поужинав ставшими до отвращения мерзкими грибами, собранными по дороге, троица стала готовиться к отдыху. Алексею пару часов довелось поспать днем, когда они делали привал. Поэтому он был намерен с полночи подежурить сам, а там видно будет.

Долина медленно погружалась во мрак. Теперь слева на фиолетовом небе кроваво светились острые зубцы вершин, а справа хищно оскалился черный хребет на оранжевом фоне.

Пока догорали краски дня, пока четко читались силуэты островных скал и ближнего леса, пока свинцом поблескивали болотные окна, а птички допевали свои колыбельные песни, Алексей был бодр и решителен. Но как только все звуки смолкли, пропал цвет и долина почернела, в голову полезли прежние мысли. Алексей гнал их прочь, усиленно вспоминал прошедший день, полный жизни и энергии, пытался анализировать свои дневные замыслы, планы, достраивать их, задумывать новые… Нет, не получалось.

Ночь наступала на удивление тихая, мягкая, чуткая и густая, как кисель. Алексей удобно сидел на куче лапника, крепко сжимая в руках заряженное ружье. Полоска едва видимого тумана, повисшая над болотом, медленно увеличивалась, удлинялась, ширилась, набирала густоту. Среди кочек, похожих на косматые головы, и хлябей время от времени что-то печально вздыхало, взбулькивало, ухало. Скалы на островке теперь были похожи на огромную королевскую корону с остроконечными зубцами. Костер горел ровно, несильно дымя, изредка постреливая еловыми сучьями.

Как бы Алексей ни противился, ни стремился к светлым дневным мыслям, черных становилось больше. Они лезли и лезли в его голову. Лезли из болота, лезли из густых мхов, кореньев, скальных трещин… отовсюду.

Бодрость и решительность Алексея стремительно таяли. Росло сомнение. Он уже не был так уверен в том, что надо преследовать этого оборотня. Еще днем не сомневался, что его отец здесь, остался в этой долине и, очень даже возможно, не без помощи оборотня. А теперь засомневался…

Вместе с тем ему казалось, и в этом он почти не сомневался, что где-то здесь, совсем рядом, находятся настоящие сокровища.

Неожиданно из-за туч выполз месяц, тонкий и острый. Алексею показалось, что своей нижней оконечностью ночное светило хищно нацелилось на него.

«Хрен тебе, шнырь поганый, не дождесся…» — довольно миролюбиво отнесся к месяцу Механик.

Ночь набирала силу. Незримо и беззвучно она кутала Алексея в свою таинственную ткань, сотканную из подозрений, сомнений, видений. В голову лезли дикие, абсурдные мысли, слух то и дело ловил странные звуки, ползущие со всех сторон, а глаза рыскали в темноте и… находили «чудовище», затаившееся до времени.

Время от времени Алексей порывисто вставал, прохаживался вокруг костра, плескал в лицо водой и снова садился на кучу лапника. Тем не менее накопившаяся за день усталость, тепло костра, удобная поза ослабили, притупили внимание Механика, побороли и его мысли, и тело…

…Огромное, невиданных размеров дерево падало на Алексея. Падало медленно, с шумом ветра, который вызывала его крона в полнеба, тысячи и тысячи ветвей. Алексей дернулся, но вяжущий черный снег крепко сковал его ноги и держал надежно. А дерево падало. Оно уже прошло половину своего пути, и его толстенный ствол был нацелен точно на Алексея. «Да что ж это такое!» — собрав волю, из последних сил он рванул себя из снежных пут. Но не сдвинулся с места. Дерево продолжало падать. Бессилие сменилось отчаянием, которое неожиданно перешло в безумие…

Алексей рванул на себе одежду, раскинул в стороны руки и, с презрением глядя в глаза накрывавшей его смерти… захохотал!

От этого хохота Алексей и проснулся. Проснулся и коротко улыбнулся, припомнив падавшее на него во сне дерево. Сон есть сон…

Он открыл глаза. Малиново светился прогоревший костер. «Надо бы дров подбросить», — мелькнула мысль и тут же оборвалась. Алексей почувствовал, как колыхнулся туман и пришло в едва заметное движение болото. «Что это?!» — из серого тумана шагах в десяти от него поднималась огромная мохнатая кочка. Она росла, вытягивалась и, главное, надвигалась на Алексея. Постепенно кочка приобретала очертания человека.

Внезапно среди углей вспыхнуло пламя. Оно задергалось, заметалось и так же внезапно погасло. Огонь успел высветить лохматое длиннорукое чудовище с маленькой головой, покрытой длинными волосами. Горевшие желтым огнем глаза сковали Алексея. Он словно окоченел. Сидя в неудобной позе, Механик едва успел направить в сторону болотного гиганта ружье и надавить на спусковой крючок. От отдачи Алексея повалило на лапник. Но он тотчас вскочил и, выхватив из-за пояса наган, приготовился к продолжению схватки.

Все вокруг пришло в движение. Снова вспыхнул огонь в почти потухшем костре. С диким криком вскочил Чика и в испуге замахал руками, не понимая, что происходит. Рванул куда-то Француз. Прибежало многократное эхо от выстрела. В ушах застряли звон и свист, а в мозгах — сомнение и страх.

Рассвет ждали с нетерпением. Последнюю папиросу давно выкурили, и все трое сидели точно в ожидании приговора — обреченно.

Однако, как и накануне, едва зарозовели вершины хребтов, как у Алексея, несмотря на плохой сон и ночное происшествие, проснулась надежда. А когда совсем рассвело, она выросла многократно. На берегу болота они обнаружили капли крови.

— Механик, так ты его ранил! — со страхом и восторгом проговорил Чика, растирая в пальцах запекшиеся бордовые капли, разбросанные по мху и все еще зеленым листьям. — Смотри — и там, и дальше, — вытянув шею, остроглазый Чика усмотрел рубиновые следы на болотных кочках, что шли к острову.

— Так, — встрепенулся Механик, — быстро в лес за шестами. Рубим длинные, крепкие, легкие.

Первым схватив топор, он кинулся к ближайшему леску.

— Ну, ты что, Чика, не понял?! Я ж сказал: шест должен быть крепким, а ты какую-то сухару нашел.

— Зато легкая! — Чика был Чикой, не мог без хитрости.

— Как знаешь, — махнул рукой Механик и, кивнув на болото, добавил: — Пойдешь точно по следам. Шаг вправо, шаг влево…

— Прыжок на месте… — горько вставил Чика.

— Точно по следам… Идем налегке… Все, вперед.

Как только Чика вскочил на первую кочку, болото ожило, по нему прошелся едва слышимый то ли вздох, то ли стон, то ли смешок.

— Точно по следам! — снова проговорил Механик, отправляя следом Француза.

Огромное, бугристое и мохнатое тело болота с многочисленными окнами-язвами алчно глядело на людей и волновалось. От каждого шага по нему пробегал страстный, трепетный озноб. Оно ждало. Терпеливо, изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год поджидало свою жертву. Этим и жило, медленно зарастая, засыпая, высыхая. Оно все еще было в силе и старалось не упустить своего шанса. Каждый шаг человека по своему телу болото воспринимало с надеждой, что это будет его последним шагом, что он, понадеявшись, обманется и оступится

Если бы не следы на кочках, говорившие о том, что здесь уже прошел человек, Чика ни за что на свете не пошел бы по этому мерзкому болоту. Запах гнили, зыбь под ногами, странные, отвратительно чавкающие, хихикающие и булькающие звуки… И, главное, смысл переться через все это был ему непонятен… Ну, ранил Механик кого-то, зачем преследовать-то?! И выставлять их с Французом вместо живцов.

Чика шел осторожно ровно настолько, насколько позволяли его ловкость, жажда жизни и надежность опоры под ногами. Сзади сопел Француз, которому было тяжелее. Он то и дело вскрикивал, бубнил что-то себе под нос, но продолжал следовать за первопроходцем.

Пройдя половину пути довольно легко, Чика вдруг почувствовал свою… неуязвимость. Покрикивание Механика «Строго по следам!» стало смешным. Кочки, на которые он прыгал, были крепкими и довольно устойчивыми.

Неожиданно, когда до берега оставалось всего-то ничего, «след» резко взял в сторону и несколько метров шел параллельно берегу. Чику это обескуражило. Он остановился и стал соображать. Пухлые, косматые кочки везде были одинаковыми и выглядели вполне надежно. Однако кровавый след почему-то уходил вправо, причем уходил резко.

«Что это с ним?!» — спросил себя Чика и тут же нашел ответ. Скорее всего, повело беднягу, качнуло раненого, вот он и вильнул. Тем более что потом след снова шел к долгожданному берегу.

— Строго по следу! — услышал Чика сзади.

Возможно, не будь этого окрика, Чика и пошел бы по следу, но властный и ненавистный голос Механика будто толкнул Чику, и тот шагнул прямо.

Ловко и уверенно прыгнув на очередную кочку, с виду довольно надежную, Чика вдруг почувствовал, что мир качнулся и ушел из под ног.

— За шест, за шест держись! — успел услышать, но не понять Чика.

Он врезался в черную вонючую жижу, и только тогда его точно молнией пробил страх. Тонко взвизгнув, он уже не утихал. Его высокий, режущий слух визг понесся по долине, отражаясь многократным эхо. Бросив шест, Чика изо всех сил заколотил руками, задергался, забарахтался, пытаясь ухватиться за длинные космы все той же кочки, которая и сыграла с ним злую шутку. Не дотянувшись до нее, Чика стал хвататься за все, что попадало под руку.

— Да за шест, за шест держись, фуфел! — перекрывая визг, орал Механик.

Точно канатоходец, живописно балансируя, к Чике спешил Француз. Он извивался всем телом, тыча то одним, то другим концом своего шеста когда в кочку, а когда в жижу. Наконец, окончательно потеряв равновесие, он молча и медленно сполз в окно. Погрузившись по пояс, Француз, не выпуская из рук шест, стал столь же медленно вылезать. Пока он выбирался обратно на кочку, Механик его обогнал.

— Хватай шест! Держись за него, глиста! — не переставая, орал он.

Не столько Чика услышал, сколько шест сам попал ему в руки. Схватив его, Чика так насел на жердину, что, сухая и, по всей вероятности, подгнившая, она легко переломилась пополам. Тотчас новый взрыв воплей, ругательств, призывов о помощи резанул по ушам и разлетелся по долине.

— Маэ-стро?!.. Леха?!.. Фран-цуз! Гадом… Помо-ги-те!.. — умолял Чика, успевая вставлять просьбы между воплями. Он уже был по грудь в вязкой жиже и продолжал панически барахтаться.

— Замри, падла! — орал Механик, продвигаясь к тонущему напарнику.

— Механик! Леха! — видя его приближение, вытаращив глаза и визгливо взревывая, скороговоркой выкрикивал Чика: — Я знаю… я вспомнил… где золото! Помоги! Все отдам! Век на тебя…

И не договорил. Не успел Чика и как следует попрощаться с миром, со своей жизнью нелепой. Он неожиданно ушел в черную болотную бездну, точно его кто-то резко дернул за ноги. Жижа плотоядно захлопнулась над головой Чики, сыто булькнув, вонюче рыгнув, выпустив мутные пузыри и качнув ближайшие кочки.

Механик с Французом оцепенели. Они долго без единого движения, пустыми глазами смотрели на то место, где только что был Чика, живой и невредимый. Всего-то мгновение, а человека нет. И не просто нет, а вообще, совсем, бесследно!

— Невероятно! — наконец промолвил Француз, крутя головой. — Это я виноват… не успел…

— Да-а! Словил Чика сеанс вчистую! — сплюнув сквозь зубы, презрительно добавил Механик.

Выбравшись на берег, они еще долго сидели на пожухлой траве, успокаивая дрожь в ногах, переводя дыхание.

— Цель стала еще на одну жизнь дороже, — почти про себя проговорил Механик.

Обходя островок, Алексей наткнулся на ручей, у которого он три дня назад видел обнаженную девушку невиданной красоты.

— Ну вот, — облегченно вздохнул он, — мы на месте.

— Давай, Француз, теперь ты первый, — Механик кивнул на узкий, косой вход в пещеру, куда вели бордовые капли. И добавил: — Осторожно и без самодеятельности.

Какой самодеятельности?! Бывший геолог Георгий Андреевич, жалкий и печальный, своим отрешенным видом напоминал настоящего живца. Он шагнул в пещеру, словно неживой. Страха не было. Страх остался там, на дне болота вместе с Чикой.

Запалив берестяной факел, Француз шел, мало обращая внимание на то, куда идет и что вокруг. За ним, держа ружье на изготовку, в крайнем напряжении шел Механик. Пещера то просторно раскрывалась, то неожиданно сужалась. «Типично карстовое происхождение», — будто сквозь сон, отмечал про себя Француз. Впереди зачернела яма, из которой поднимались высоченные столбы с белевшими на них человеческими черепами. Однако ни на Француза, ни тем более на Механика они не произвели никакого впечатления. А вот свежий настил из жердей они внимательно изучили и лишь затем перебрались на другую сторону ямы.

Запах дыма и человеческих испражнений подсказал о приближении к «логову». Вскоре запах стал невыносимым. Под ногами черными молниями замелькали с мерзким писком мыши.

— Стоять! — вполголоса остановил свою «наживку» Механик.

Оба замерли, вслушиваясь в тишину. Однако, кроме мышиной возни, других звуков не было. Медленно обходя подземное «жилище», Алексей понял, что его обитатели, судя по двум лежанкам и горячим углям костра, совсем недавно его покинули.

— Вперед! — снова вполголоса подал команду Механик.

Дойдя до кучи какого-то, на вид музейного, хлама — странных и, как ему показалось, смешных шлемов, ваз, подносов, кольчуг, деревянных идолов с коническими головами и рублеными ликами, истлевшего тряпья, человеческих черепов со шматками волос, Алексей обнаружил небольшой лаз, который прямо так и приглашал заглянуть в него.

— Давай, — махнул он стволом ружья Французу. Тот, не раздумывая, нырнул в дыру в виде скругленного треугольника.

Вот теперь воздух стал свежим и влажным. С потолка свисали каменные сосульки сталактитов. Пройдя по новому ходу несколько шагов, подельники обнаружили ручей, пересекавший пещеру по длинной диагонали. На другой стороне ручья виднелись мокрые следы — огромные и бесформенные, маленькие, похожие на детские или собачьи. Преодолев несложную преграду, оба замерли, услышав грозный рык. Вот это было уже страшно. Механик приготовился. Однако рык повторился лишь через несколько шагов.

«Теперь, — рассуждал про себя Француз, с которого вмиг слетели вялость и обреченность, — пошли тектонические сдвиги с вытекающими последствиями — отложениями в виде… Ох ты! Какие мощные кварцитовые слои! А вот и золото! Ну, это похоже на месторождение! Причем на крупное месторождение!»

Забыв, зачем он здесь, бывший геолог кидался от одной стены пещеры к другой, ощупывая пальцами редкие и драгоценные минералы, которые вкраплениями, жилами, массивами выходили то на одной стороне, то на другой, то на потолке, а то и прямо под ногами. У него было ощущение, что он попал в одну из кладовых «Хозяйки Медной горы».

— Иди прямо, — услышал Француз бесстрастный голос Механика и, точно очнувшись, пошел ровнее, продолжая бросать взгляды по сторонам.

А вот Механик был увлечен только погоней. Он попросту не замечал, что шел сквозь несметные богатства, масштабы которых даже и представить себе не мог. Азарт погони нарастал.

Речные запахи хлынули в лицо Француза, и он остановился.

— В чем дело?! — нетерпеливо послышалось сзади.

— Кажется, все. Скоро выход. Там река, — не оборачиваясь, Француз махнул рукой.

Шум реки, шелест листвы, запах нагретого воздуха становились явственнее с каждым шагом.

— Пусти, теперь я пойду впереди. — Механик обошел напарника и крайне осторожно пошел к светлевшему выходу из подземелья.

Выйдя из пещеры, Алексей ослеп и оглох. Он долго тер руками глаза, привыкая к яркому свету и реву реки. А когда пообвык, то и увидел преследуемого Тарзана. Теперь с расстояния всего нескольких шагов тот был как на ладони.

Могучая спина, наполовину прикрытая черной шкурой, ноги в длинных меховых чулках… А к нему, точно мотылек к гиганту, прильнула та самая тоненькая, прозрачная девчушка, которая вцепилась в него обеими руками, боясь сорваться в речной поток.

— Эй?! — едва слышно выдавил из себя Механик. — Эй, Тарзан?! — повторил он громче.

Часть IV

1

Маша очнулась. Открыла глаза. Темно. Так темно, что будто глаз и вовсе не открывала. «А может, я их на самом деле не открывала? — она поморгала. — Да нет, вроде бы открыла. Но почему так темно?! Кромешная темень, абсолютная! И темнота какая-то странная и страшная…».

Маша опять засомневалась, что она в реальном мире и не спит, поскольку не слышала запахов, не ощущала собственного тела. Его будто и вовсе не было.

«Может, я умерла и лежу в гробу?! — ударила в висок сумасшедшая догадка. — Ну-ка, ну-ка…». В быстро нараставшем отчаянии Маша решила поднять руку и потрогать, попробовать на ощупь эту темноту, но едва она попыталась это сделать, как дикая боль, точно молния, ударила ее, ослепила, оглушила, взорвала изнутри, и девушка снова потеряла сознание.

Маша Панова оказалась на Урале в семилетнем возрасте. В глухой горнотаежный край их семья перебралась из благодатного, цветущего Краснодара. Причиной переезда было направление Машиного отца, Панова Владимира Игоревича, молодого специалиста и коммуниста, на должность главного инженера одной из новых шахт с перспективой дальнейшего профессионального роста. Если Машин отец, посвятивший себя любимому делу, с нескрываемой радостью упаковывал вещи, то мать Маши, Людмила Борисовна, потомственная казачка, была далеко не в восторге от переезда куда-либо вообще, а тем более на далекий Север. Однако раз партия приказала, надо выполнять ее волю.

Еще в поезде, когда за окнами вагона стали появляться незнакомые, угрюмые, почти черные деревья с остроконечными, колючими верхушками, маленькая Маша испытала страх. Она наблюдала, как деревьев становилось все больше, как они тянулись вверх к небу и постепенно превращались в щетинистую стену, не пропускавшую света. Некоторые из них смело подступали к самому окну вагона и норовили дотянуться своими игольчатыми лапами до Маши. Она хорошо видела, как среди страшных буреломов нет-нет да и покажется избушка на курьих ножках, а на крыше баба Яга с метлой. А то мохнатый медведь высунется из-за колодины и уставится прямо на Машу. Увидев глаза медведя или волка, девочка пряталась за шторкой. Выждав какое-то время, она вновь выглядывала в окно, всматривалась в хмурый лес, пока снова не показывались персонажи знакомых сказок, и опять пряталась. Чем дальше они ехали, тем больше было деревьев, тем темнее и страшнее становилось за окном, все тревожнее. Девочка привыкла к солнечным степям, кудрявым садам, где обязательно росло что-нибудь вкусное; привыкла к медовым запахам трав, цветов, к плавным, мягким и теплым речкам…

Прибыв на место и увидев на горизонте синие хребты гор, которые походили на спины гигантских животных, Маша содрогнулась от ужаса.

Серые дома и улицы. Серые люди в серых одеждах. Серая погода. Злые комары летом и кусачая стужа зимой.

Однако люди на новом месте оказались добрыми и приветливыми. Многие из ребят тоже, как и Маша, приехали со своими родителями из разных мест страны.

Через год после переезда у Маши появилась сестренка Катя.

С первого класса учеба Маше давалась необыкновенно легко. Все свободное время, кроме обычных детских игр, девочка посвящала чтению. Читала много. Это навевала погода, особенно в зимнее время, когда подолгу стояла стужа или мело так, что было невозможно выйти на улицу. Читала и летом, когда почти все время было дождливо и прохладно.

Класса с шестого или седьмого она заинтересовалась историей. История завораживала Машу свершившимися фактами. Ей казалось, что она четко, словно наяву, слышит звуки прошедших эпох, чувствовала запахи дыма, зной пустынь, ароматы сказочных садов, видела благородных рыцарей, блеск изысканных нарядов, страдала вместе с обреченными, ужасалась от страшных болезней и грязной нищеты…

Картины прошлого, которые она представляла себе, все чаще приобретали конкретные очертания, и Маша охотно бралась за карандаш и краски. Сначала робко и несмело она изображала в альбоме свое видение прошлых событий, свои представления о них, ощущения, потом творила смелее и разнообразнее, пока всерьез не увлеклась живописью. Стала брать частные уроки у школьного учителя рисования и довольно скоро преуспела в этом увлечении. Однако история продолжала ее интересовать.

И в девятом классе она окончательно решила поступать на исторический факультет.

Хрупкая и болезненная, Маша часто пропускала уроки, однако училась хорошо. Ее начитанность, эрудиция, грамотность поражали и подкупали учителей. Не ладилось лишь с физкультурой. Девочка не могла осилить даже самые простые нормативы по бегу и прыжкам, не давались ей и игровые виды спорта. К концу десятого класса она так и осталась хрупкой, угловатой и очень болезненной.

Не получалось и дружить с одноклассницами. Замкнутость, пассивность, а главное — высокий интеллект и такт почти на все школьные годы обрекали Машу на одиночество. Впрочем, одиночество шло ей только на пользу. Многие девчонки уже с седьмого класса вовсю целовались с парнями и не скрывали этого. Для Маши это было дико и непонятно, она попросту не обращала на «интим» внимания, что еще больше отдаляло ее от сверстниц.

Ее одиночество и отшельничество закончились, когда в их девятый «Б» пришла Света Усенюк. Пришла и поразила Машу своей зрелостью. Именно такой девушкой в глубине души мечтала стать сама Маша. Красивая, яркая, с отличной спортивной фигурой и независимым взглядом своих темных глаз, которые останавливали на ходу любого мужчину, Света приехала из Украины. Ее отцу тоже дали направление, и вот она оказалась здесь, на Урале.

Самым поразительным и непонятным для Маши стало то, что все девочки стали пренебрегать новенькой. Они пофыркивали, проходя мимо, вскидывали брови, выгибали губы. А Света то ли не замечала, то ли делала вид, что не видит их вовсе.

Девушки сразу потянулись друг к дружке. Подружились. Умная, смелая, решительная Света стала для Маши тем человеком, которого так ей не хватало. С первых дней знакомства они часто проводили свободное время вместе. У них совпали интересы и в отношении будущего — обе болели историей. Вместе посмеивались над любовными страданиями одноклассниц, над тем, как им болезненно не терпится побыстрее повзрослеть.

Однако первые девичьи страдания все же коснулись и Светы. В параллельном девятом «А» учился высоченный парень — Андрей Крохалев. Стеснительный, сутулый, с обалденными ярко-синими глазами и мохнатыми ресницами, которые, точно маленькие веера, робко помахивали вверх-вниз… «Девочкой бы ему родиться!» — осторожно шептались между собой молоденькие учительницы, подолгу задерживая теплеющие взгляды на неуклюжем парне.

Впервые его встретив, Света напряглась и забеспокоилась. После этого задушевные беседы подруг то и дело плавно переходили на описание достоинств Андрея. Вскинув голову и устремив влажный взгляд куда-то вверх, Света говорила о нем с придыханием, мягко и нежно, точно своими словами приглаживала паренька, придавала ему все новые и необыкновенные качества. Она могла подолгу говорить о его походке, о красивом повороте головы, о его необычной оранжевой папке из тех, что недавно вошли в моду у старшеклассников. Об узких брюках, о шелковистом пушке над верхней губой, который вот-вот превратится в стильные усики. О самих губах, которые, должно быть, безумно вкусные, если их попробовать! И снова о ресницах, глазах, по-детски невинных и манящих, с дрожащими в самой глубине искорками….

Маша, напротив, восприняла «фитиля», как называл ее отец всех длинноногих, абсолютно спокойно. Она с сочувствием поддакивала подруге, хотя на самом деле мало что понимала из Светиных монологов. Ей казалось, что этот Крохаль, как его звали ребята, ничего особенного собой не представляет и едва ли чем отличается от остальных. Как и все мальчишки, он скрывал неловкость и боязливость за примитивной бравадой, как и обильные прыщи на лбу под толстенным чубом. Маша не понимала, почему, например, он по поводу и без повода кривил свои яркие губы. Короче говоря, она видела, что этот мальчик, впрочем, как и все ребята в этом возрасте, изо всех сил старается убежать из затянувшегося детства, а оно никак не отпускало.

Но первое полудетское-полувзрослое чувство пришло и к самой Маше. Пришло позднее. Ровно через год.

Анатолий Фомичев появился в их классе после первой четверти. Откуда он, никто не знал. Когда он вошел, класс замер. Сначала все подумали, что это очередной молодой учитель, которые в то время довольно часто появлялись в их северном городке и, не проработав и года, спешно уезжали.

Чуть выше среднего роста, с хорошими пропорциями зрелого мужчины, парень действительно мало походил на десятиклассника. Вальяжная походка, ленивые, экономные движения, манера говорить тихо, лаконично, с длинными паузами… Сначала он поднимал или поворачивал голову, а уже потом смотрел. И смотрел так, словно стрелял — быстро, коротко, на поражение. Чаще его полуприкрытые глаза смотрели мимо собеседника, в никуда и притом все видели. Тонкие яркие губы под несколько длинноватым, прямым носом были в бугристых шрамах, один из которых забегал на щеку. Шрамы были и на виске, и на обеих бровях. Они заметно выделялись светлыми мазками, которые хотелось смахнуть, стереть, очистить от них довольно правильное и красивое лицо.

Не сказав ни слова, он медленно прошел к последней парте, сгреб учебники Сереги Еремина и перебросил их на соседний стол. Потом молча уставился на самого Серегу, пока тот не догадался и не освободил ему место.

У Маши слегка перехватило дыхание. Она даже рот открыла, чтобы побольше глотнуть воздуха. Девушка почувствовала, что с ней только что произошло нечто странное, совершенно непонятное, но давно ожидаемое. Это было впервые. В нее будто вставили какую-то недостающую деталь, которая заняла свое законное место. И Маша успокоилась.

Света же на появление новенького отреагировала абсолютно равнодушно, разве что вскинула красивую бровь и снисходительно улыбнулась.

На всех последующих переменах и после уроков все только и говорили о новом парне, новом однокласснике. Для стремительно созревавших девочек из девятых и десятых классов свои мальчики тотчас стали маленькими, жалкими и невзрачными. Барышни, которые еще вчера взахлеб смаковали свои полувзрослые шалости с одноклассниками, резко переключились на новенького.

Однако Анатолий Фомичев оказался крайне загадочным парнем. Он ни с кем не заводил приятельских отношений. Курил всегда один. На вопросы отвечал редко и неохотно. На девочек не обращал ни малейшего внимания. Было впечатление, что он постоянно озабочен чем-то очень взрослым, недоступным для остальных.

Между тем почти все девицы в него стремительно влюбились. Они то и дело обсуждали цвет и разрез его глаз, сильные руки, мужественные шрамы. Неравнодушны были к нему и молоденькие учительницы. Анатолию многое сходило с рук. Когда его вызывали к доске, весь класс поражался тому, как неожиданно учитель с учеником менялись ролями. Анатолий не просто выходил к доске, а делал одолжение, благоволил предстать перед осмелившейся побеспокоить его молоденькой учительницей.

На вопросы, которые ему задавали, нельзя было не ответить. «Скажите, Анатолий, — например, спрашивала смущавшаяся учительница, — морфология в разделе грамматики — это наука о частях речи, не так ли?» Задав такой вопрос-ответ, она начинала волноваться.

Анатолий в позе как минимум директора школы, заложив руки за спину и покачиваясь с пятки на носок, сначала вскидывал бровь, потом долго, с удивлением и «аппетитом» смотрел на учительницу, слегка пошевеливал яркими губами и наконец снисходительно кивал: да, мол, а как же иначе, это же так очевидно.

Учительница облегченно вздыхала, широко улыбалась и отпускала ученика, сопровождая радостным: «Отлично, Фомичев!» И выводила в журнале аккуратную пятерку.

Анатолий не учился. Он будто отбывал срок, сидя за партой. Его тянули из четверти в четверть за все, за что можно было тянуть. Он не сопротивлялся, но и не помогал.

Первым о страшной тайне Анатолия узнал Стас Печенкин, самый шустрый в классе паренек, отец которого работал в милиции. Ему не поверили. Особенно Маша.

А в конце последней четверти за Анатолием пришли во время урока. В класс сначала зашел Борис Иванович, директор школы, а вслед за ним сразу три милиционера. Не успели они произнести и слова, как Анатолий кинулся бежать прямо по партам к окну. Выбив ногой раму, он прыгнул с третьего этажа.

Потом его судили. После этого он пропал. Его не стало. Но для Маши он остался — прочно сидел в ней и продолжал будоражить голову, будил по ночам, смотрел на нее по-взрослому. Он точно накрывал ее своим взглядом, а она доверчиво прижималась к нему, как к скале, и замирала в блаженстве. Маша с трепетом, с замиранием сердечка представляла себе, как бы он притронулся к ней, как взял за руку — не робко, не прося, он должен был взять ее как хозяин, как победитель.

Маша постепенно влюблялась. Но не в конкретного Толика Фомичева, нет, бывший одноклассник стирался из ее памяти, его черты и особенности бледнели, забывались. А вот его мужской тип обретал свои очертания, контуры и становился Машиным героем. Обязательно сильным и смелым, мощным и бесстрашным. А как же иначе?! Слабая, хрупкая и беззащитная от рождения Маша, как и любая женщина, мечтала о защитнике, надежном и сильном мужчине.

Ложась спать, она руками и ногами обнимала пухлую подушку, закрывала глаза и придумывала различные сюжеты, в которых приходил Он. И приходил обязательно в самый сложный для нее момент. Приходил на помощь, выносил ее из беды, спасал ее, скупым движением создавал для Маши райское блаженство.

А она его благодарила. Маша тянулась и «целовала» его в жесткие, каменные губы, мужественные щеки, целовала ему руки в мозолях и в крови противников. Обвивала его своими тонкими жаркими руками, прижималась всем телом и срасталась с ним. Забиралась к нему на грудь и прилипала. Гладила, жалела, оберегала его сон. Кормила его с руки, кормила… грудью, вытирала ему рот ладонью, расчесывала волосы, мыла, ласкала его, скользя намыленными ладошками по его огромной спине, широченной груди, мускулистым ногам. Стыдилась, видя его голым, но продолжала ласкать. Она пела ему песни перед сном, чтобы он засыпал. Это был ее мужчина, ее победитель, защитник ее гнезда и покоя, ее надежда. Она мысленно носила его на руках, это был ее… будущий сын.

Маша не могла поделиться своей тайной даже со Светой. Знала, что подруга бы ее не поняла, подняла на смех, расскажи ей Маша что-нибудь из своих грез.

Выросший в Машином воображении и окончательно сформировавшийся тип мужчины так и остался для нее образцом, символом, неким знаком ее будущей взрослой жизни. И она успокоилась. Теперь она знала, чего хочет. Оставалось ждать.

И вот теперь произошла эта встреча на реке. Нет, она не влюбилась, Боже упаси. У нее даже близко не возникло ощущения того, что случилось чудо, как об этом часто пишут в книгах. Она даже не совсем поняла, что вообще произошло. Некий неизвестный парень по имени Егор прикоснулся к ней, точнее, взял ее на руки. Взял, потому что спасал, как если бы выносил ее из огня. Наверное, каждый настоящий мужчина поступил бы именно так. В общем, ничего особенного.

Обыкновенной наружности, не красавец, но и не урод. Позвонил, признался, что она ему нравится, ну и что с того. И она, чтобы его не обидеть, сказала нечто в этом роде. Ну и что?! Да ничего. Главное чувство, ее необыкновенная любовь, еще впереди! Позже, может, гораздо позже и не здесь, не в этом маленьком холодном городке, а в большом, столичном и обязательно по окончании университета! Она будет ждать и обязательно дождется.

2

Как же не хотела Маша после окончания школы идти в поход с классом на эту гору со странным и страшным названием Тагт-Толях-Нер-Ойка. Она боялась. Прожив в окружении тайги и гор более десяти лет, всего несколько раз побывала с родителями в этих жутких лесах. И хватит. В августе она навсегда уедет из этой серости и дремучести. Маша не сомневалась, что поступит в университет, а окончив его, останется в большом городе и потом, как страшный сон, будет вспоминать эти черные леса, горы, болота, морозы и этих комаров…

Сразу после экзаменов разговоры только и велись, что о походе на самую высокую гору Северного Урала. Ребята, перебивая и перекрикивая друг друга, делились информацией о предстоящем походе и самой горе. Постоянно уточнялась ее высота над уровнем моря. Хорошо ли будут видны с нее город и поселки, улицы и, главное, их школа? А видны ли будут люди, машины?.. Одним хотелось посмотреть на свою маленькую родину с высоты этой горы, другим — на край, в котором прошли школьные годы, третьим — испытать себя, четвертым — быть со всеми заодно…

По большому счету, цель похода действительно заключалась в прощании с детством. Это восхождение было неким рубежом, переходом во взрослую, самостоятельную жизнь.

— Маш, да ты что?!.. Ведь последний раз всем классом!.. Это ж традиция!.. Всего три дня!.. Потом будет что вспомнить… в старости! — с азартом уговаривала подругу Света, не понимая ее и не ведая ее давнего страха перед лесом.

Даже родители не выдержали и присоединились к уговорам Светланы.

— Ва-а-вадно, — пересилив себя, согласилась наконец Маша и начала готовиться.

Согласившись вопреки желанию, Маша окончательно потеряла покой и впала в непривычное и странное состояние. Она не сомневалась, что в этом походе с ней обязательно случится нечто невероятное, даже судьбоносное.

Последняя ночь перед отъездом на гору была бессонной. Маша прибралась в своей комнате. Уложила вещи так, как будто на многие годы покидала дом. Попрощалась с любимыми книгами, игрушками. А утром, когда за ней зашла Света, Маша перецеловала отца с матерью, Катюшку и, только выйдя из подъезда, разревелась.

— Да ты что, Машка?! Что с тобой?! Ты как будто на войну собралась! Ну, давай не пойдем! Ну, скажи, и мы тут же вернемся! — Свете тоже стало не по себе.

— Нет, р-раз решива, значит, т-тому и быть! — как могла, твердо проговорила Маша и пообещала подруге больше не плакать.

Небольшой автобус, в котором бывшим теперь уже школьникам предстояло добраться до некоей Кривой сопки, после чего они пойдут пешком, был переполнен. Его проход был завален рюкзаками, палатками, сумками и мешками почти под самую крышу. Ребята сидели по трое, по четверо, друг у дружки на коленях, а кое-кто даже на своих рюкзаках. Но всем было весело и забавно. Перекрикивая натужный вой мотора, они то вовсю орали песни; то нарочито громко, беззаботно и продолжительно смеялись, бесконечно возились, переползая с одного места на другое; то шуршали фантиками конфет и шоколадок, щедро угощая друг друга; то кидались к окнам и комментировали увиденное.

Сначала Маше было неудобно сидеть между корявой стеной из рюкзаков и подвижной Светой, но потом все утряслось, она пообвыклась и даже один раз спела со всеми вместе и чему-то посмеялась. Однако, когда началась лесная дорога и автобус стало крепко потряхивать и швырять из стороны в сторону, бывшие школьники притихли. Потом все как по команде начали сладко позевывать и устраивать свои буйные головы где помягче, кто у соседа на плече, кто на собственные руки, на сумки, палатки, мешки…

Маша прижалась к рюкзакам и закрыла глаза. Ощущая всем телом дрожь машины и ее унылое завывание, которое с каждой минутой становилось все жалобнее и печальнее, Маша расчувствовалась. Она жалела невидимый мотор, которому было явно тяжело и трудно везти такую ораву; ругала дорогу, которая коварно подставляла под колеса автобуса то камни, то мерзкие ямы, ломая суставы машины; жалела тихого маленького водителя, крутившего руль; наконец, жалела себя. Ей казалось, что ее везут на казнь.

Света, привалившись к плечу подруги, беззаботно дремала.

Так, без каких-либо приключений, остановок и перекуров, к обеду они доехали до места. Весело и спешно выгрузив свои вещи, ребята осмотрелись и восторженно загалдели. Они стояли на склоне горы, внизу которой ровно гудела невидимая река. За ней гигантской звериной шкурой поднимался, уползал к тучам лес. Вправо и влево уходила разбитая, перекрученная склоном дорога. По ее обочинам валялись покрышки, а кое-где и целые колеса, автомобильные и тракторные детали в лужах машинного масла, пучки длинных хлыстов, забрызганных грязью, по каким-то причинам сваленных лесовозами где попало.

— Вот где надо было металлолом-то собирать, — проговорил кто-то, весело и тонко присвистнув.

— А заодно и дрова, — добавил другой.

— А где сопка-то Кривая?! — пропищал девичий голос.

— А гора где?! — послышался новый вопрос.

И тут словно всех прорвало. Отовсюду посыпались вопросы и про еду, и про вечер, и сколько предстоит идти, и так далее, и так далее.

— Все-все-все, ребята, — прогудел Юрий Николаевич, школьный учитель физкультуры, — разобрали свои вещи и пошли. Первым идет Володя Сосновский, потом остальные мальчики, далее девочки, я замыкаю колонну. Перед мостом остановимся, — добавил он, взваливая на себя свой настоящий «абалаковский» рюкзак, свою гордость и зависть бродяг-мальчишек.

Маша шла как во сне. Она смотрела под ноги идущей впереди Светы. Смотрела, как смешно мелькают ее пятки, как распрямляется за ней смятая трава, мох, выгибаются ветки. Выйдя к реке и увидев мост, Маша резко остановилась. На нее налетела Оля Овечкина, на Олю еще кто-то из девочек, и все загомонили, зафыркали…

Мост был висячим. Через небольшую бурную речушку были переброшены два толстенных троса, к которым на многочисленных тягах крепились поперечные брусья, а уже на них выложен настил из досок. Настил на вид был довольно старым, выбеленным дождями и солнцем, с прорехами недостающих досок. У Маши внутри все похолодело. Она еще не ступила на мост, а он уже рвался, разлетаясь на куски, и ронял ее в бурлящую воду.

— Так, по одному, не спеша и не раскачивая, первым Сосновский, пошли! — буднично прогудел прокуренный голос физрука.

— Я же сказал «по одному и не раскачивая», — незлобно повторил Юрий Николаевич, видя, как на мосту оказалось сразу трое парней и что они втихаря раскачивали натянутые тросы, пугая девочек.

— Свет, я не п-пойду! — едва ворочая языком, проговорила Маша. — Я б-боюсь!

— Да ты что! Смотри, Танька Желобова, первая трусиха, а идет хоть бы что.

— Я боюсь! — повторила Маша.

— Хорошо, пойдем вместе. Если ребятам можно по трое, то почему нам нельзя?! Вниз не смотри и крепче держись за канаты.

Когда Маша ступила на мост и почувствовала под ногами его неустойчивость, в голову ей упруго ударило: вот, вот что с ней должно случиться, она должна упасть с него в воду!.. Именно так!

Мост остался позади, Маша перевела дыхание. Однако в висках продолжала настойчиво биться тревожная мысль. И — предупреждала.

И дальше, когда шли по лесу, вернее, по широченной тропе сквозь прозрачный, как в парке, сосновый лес, тревога не покидала Машу. Особенно когда нет-нет да проглядывал могучий массив горы Ось-Тагт-Толях-Нер-Ойки, который своим необъятным телом пугал не только Машу.

— Смотрите, смотрите! — кричал кто-то из ребят, показывая рукой на темно-синюю стену, проглядывавшую сквозь деревья, — вон она, гора-то! У-у какая!

— Вот это да! — в один голос реагировали бывшие школьники.

Но когда вышли к вырубам и панорама священной горы предстала во всем своем объеме, у тех, кто был впервые в этих местах, от изумления пооткрывались рты.

С обширной открытой местности Ось-Тагт-Толях-Нер-Ойка показалась Маше настоящим чудовищем. Гигантское горбатое тело горы действительно напоминало туловище неземного животного. Вглядываясь в его очертания, Маша ловила себя на том, что ищет признаки жизни в этом монстре. Она боялась того, что вот-вот заметит, как вздуваются его бока, как оно дышит…

У девушки перехватило дыхание. Она отвернулась, но и напротив, по другую сторону долины, длинной стальной стеной встал Главный Уральский хребет с неряшливыми мазками прошлогоднего снега в его глубоких цирках и расселинах. И здесь Маше почудилось что-то звериное, до поры до времени спящее.

После привала ребята отправились дальше. Нырнув в таежную густоту, они потеряли из виду горы. Маша с облегчением вздохнула.

Лишь с темнотой группа дошла до заброшенного поселочка, вернее, до трех оставшихся домов. Маша устала от длительной ходьбы и при виде очертаний домов почувствовала некоторое облегчение. В темноте две почти разрушенные черные избы походили на дряхлых, безглазых старушек, что присели от усталости посередине широченной поляны. А вот третья неплохо сохранилась. Внутри она была просторной и приспособленной для приюта туристов.

Широкие, сколоченные вдоль стен нары с охапками старого сена могли уместить, пожалуй, всех. Окна почти сплошь были затыканы серой ватой, тряпками и мхом, лишь кое-где поблескивали мутные, похожие на листы жести стекла. Длинный стол посередине избы напоминал плот, грубо сколоченный из старых тесаных досок. Но, главное, над головой была крыша, вернее, потолок, прокопченный до черноты. Одно плохо — печь была наполовину разобрана, и готовить еду пришлось на улице.

Когда устроились — разобрали места и побросали на них свои вещи, высыпали к костру, на котором готовили ужин. Наступивший вечер, гитара, песни, смех, живой огонь собрали ребят воедино, опьянили их наступившей наконец свободой, взрослостью и закружили предчувствием дальних дорог и ожидаемого непременного счастья…

Сидели долго, пока малиновые угли костра не стали чернеть.

Когда стали расходиться, вышла луна. Огромная, яркая, каких в городе не бывает, она смотрела на Машу с таинственностью старухи-гадалки. Маша с дрожью почувствовала, как ледяной холод через глаза, одежду, кожу, дыхание проникает внутрь. Лунная стужа ртутью втекала в нее и замораживала. Своим мертвым светом она привораживала девушку, пыталась ей что-то внушить, сказать, намекнуть…

Маша растерялась. Испуганная, нерешительная, она боялась пошевелиться.

— Маш, ты че?! — Света приобняла подругу за плечи. — Пойдем спать, а то завтра на эту гору потащимся.

— На к-какую эту? — девушка с трудом оторвала взгляд от ночного светила.

— А это что?! — Света широко повела рукой.

Только теперь Маша обратила внимание, что луна, слегка склонив «голову», то ли облокотилась, то ли прилегла одним боком на склон огромной черной горы.

— Это Н-нер-О-ойка?! — еле выдавила из себя Маша и немного присела, точно хотела спрятаться от невероятного чудовища и его подруги луны.

— А что же еще! — рассеянно ответила Света.

— А п-почему она н-на меня так с-смотрит?! — окоченевшими губами прошептала Маша и снова уставилась на луну, которая оторвалась от склона, чем придала большую четкость очертаниям горы.

Теперь казалось, что огромное тело Нер-Ойки буквально нависает над бывшим поселочком, над поляной, над Машей… Стоило только вытянуть руку, и коснешься шершавой, обросшей лесом и камнями «кожи» горы.

– Машка, да ты что?! — Света с удивлением и беспокойством уставилась на полузамороженную подругу.

— Я не п-пойду туда!.. — только и могла вымолвить Маша.

— Хорошо, хорошо, пойдем спать. Утро вечера… светлее.

Маша затаилась. Она и представить себе не могла, что этот поселочек был так близок к самому Ось-Тагт-Толях-Нер-Ойке! Священная гора была совсем-совсем рядом и закрывала полнеба! Маша не спала. Она не могла уснуть, помня, какая громада над ними нависает. Ей все время казалось, что гора проснется, шевельнется и, развалясь, подомнет всех их сонных вместе с домами, рекой и лесом.

Ночь за стенами избы звенела. Маша не обращала внимания на посапывание, храп и ворчание одноклассников. Ей казалось, что там, на улице, в лесу и на лужайке, несмотря на темноту, продолжается активная жизнь. Там кто-то продолжает бегать, говорить, смотреть, слушать. Вот кто-то крикнул. Голос тонкий, жалобный. Маша привстала на своей лежанке. Нет, все тихо. Опять то ли крик, то ли писк совсем рядом, под нарами. Возня в сене. Писк донесся и с другой стороны избы, и с чердака, и из-под пола…

Утро обрадовало Машу тем, что все страхи отступили, что осталось еще одну ночь пережить и все — домой, побыстрее из этого адского леса, его жутких страхов, липкого взгляда из-под каждого ствола, куста, пня, болотной кочки.

Света не отходила от Маши ни на секунду, ни на шаг. Они вместе сидели в автобусе, вместе улеглись на топчане в избе, вместе пошли на восхождение, которое действительно оказалось несложным и довольно легким.

Когда закончился, выродился по мере возрастания высоты лес. Маша преобразилась. Она повеселела и смотрела на далекие дали с интересом. Дальше пошли одни камни, заросшие мхом, лишайником, потом скальные участки, но тропа по-прежнему оставалась несложной. Ребята без устали гомонили, фотографировались, подшучивали и перекрикивали друг друга. Выйдя на вершину, все затихли. Действительно, вид с высоты полутора километров никого не оставил равнодушным. Только теперь те из ребят, которые впервые оказались на вершине горы, осознали, в каком краю они родились и жили.

Перед ними распахнулась вселенная. Чистое небо провалилось в бесконечность, его попросту не было. Была огромная гигантская дыра с маленьким отчаянным солнышком.

Волнистый горизонт на востоке страшил каким-то нереальным ощущением берега. Будто за ним был край Земли, за которым бездна. Лишь знание географии мешало окончательно в это поверить. Зато на западе горизонт, состоявший из высоченных хребтов, которые неожиданно встали перед ребятами во весь свой рост, взметнув к небу шершавые склоны, вытянув в сторону бывших школьников отроги-щупальца. Серо-голубые склоны будто нараспашку, не стыдясь, обнажали, выказывали свои глубокие раны-ущелья, где белым огнем горел прошлогодний снег, живыми серебряными нитями сверкали горные водопады и ручьи, а на взгорках кудрявился изумрудный стланик.

Если Свете хотелось разбежаться, оттолкнуться и полететь в сторону голубых склонов с бархатными полянами или мягко приземлиться на одной из вершин, то Маша от невиданного доселе масштаба сжалась, скомкалась, затаилась испуганным зверьком. Ей хотелось спрятаться от этого простора, от бесконечности, от гигантских тел хребтов, растянувшихся с севера на юг… Она едва держалась, с нетерпением ожидая, когда же наконец начнется спуск с горы.

Вторая ночь далась Маше тяжелее. Она то и дело вскидывалась, глядела в мутные оконные осколки, ожидая долгожданного рассвета. Но осколки никак не хотели светлеть. Мало того, через некоторое время робко забарабанил по крыше дождь.

Вопреки поговорке «Ранний гость до обеда, поздний гость до утра», дождь шел и шел, до обеда и после. Днем он еще и усилился. О выходе из избы не было и речи. По всему было видно, что дождь зарядил надолго.

Юрий Николаевич не решился рисковать здоровьем ребят и отменил сборы. С водителем автобуса у него была договоренность, что если в первый назначенный день они не выходят, то он ждет час и возвращается. Во второй день они будут непременно.

Маша не находила себе места. Она устала от ожидания, от тревоги, которая затаилась внутри нее, поджидая своего часа. Устала от приставаний к ней Костика Шипко, вдруг воспылавшего к ней интересом.

Дело в том, что с Костиком они вместе брали уроки рисунка у их учительницы Татьяны Петровны. Это был вялый и ленивый паренек маленького роста, с рыхлым, прыщавым телом, но не бесталанный. Он хорошо рисовал и собирался поступать в Строгановское училище. На занятиях демонстративно не замечал Машу. На ее работы смотрел с нескрываемой иронией и, закатив вверх глаза в недоумении, крутил головой, дескать, не понимаю — эта-то чего лезет в искусство.

И вот здесь, в походе, когда Маша и повода никакого не подавала, и вообще в упор его не видела, он вдруг стал приставать. Началось с того, что Маша по-приятельски объяснила ему, почему решила идти на «исторический», а не поступать в художественное училище. И Костик неожиданно стал все чаще крутиться возле нее и требовать к себе внимания. Его назойливость удивила и обескуражила девушку.

Видя, что подруге это совсем не нравится, Света попыталась послать мальчика куда подальше, но и это не помогало. Костик прилип к Маше как банный лист. При каждом удобном случае подсаживался и неприятно прижимался к Маше, щурил глаза и шептал ей всякие непристойности. А то вдруг начинал рассказывать об отношениях той или иной школьной пары, с деталями и подробностями. От рассказанных подробностей Маша краснела и торопливо пересаживалась на другое место. Однако Костик не отставал, вновь подсаживался, продолжая шептать девушке что-нибудь еще более отвратительное, как она считала. А когда однажды девушка оказалась с Костиком один на один, он неожиданно схватил ее, прижался всем телом, хватая своими цепкими мокрыми лапками за все ее интимные места.

— Нег-годяй! — громко выкрикнула Маша и оттолкнула его. — Ты г-гадкий и м-мерзкий!

Быстро оглянувшись назад, Костик ударил девушку по лицу.

— Т-т-трус! — гневно выпалила Маша, схватившись за щеку.

— Ну, погоди, сука дохлая!.. — Костик зло плюнул девушке под ноги.

Дождь закончился только на следующую ночь. С самого утра от торопливых сборов изба ходила ходуном. Было радостно и весело. Всем давно надоело ожидание, и теперь ребята готовы были буквально бежать домой, лишь бы не сидеть в холодной избе и есть подгоревшую кашу.

Но не тут-то было. Когда ребята добрались до висячего моста, дождь пошел снова. Но не это пугало. А то, что за двое суток вода в речушке невообразимо прибыла. Еще совсем недавно смирная, веселая и прозрачная, она превратилась в свирепый, зверем ревущий поток. Он стремительно нес свое могучее, мускулистое тело в почти отвесном каменном русле, недовольно бурля на препятствиях. Самая низкая часть моста, провисшая по его середине, была всего в нескольких сантиметрах от потока. А тот брызгал, плескал, окатывал старые доски, грозя наброситься и окончательно подмять под себя хлипкий мосток.

Ребята посильнее перенесли всю поклажу и стали помогать девочкам перейти на другую сторону. Дождь усилился, когда Володя Сосновский и Толик Иманалиев, одни из самых спортивных мальчиков школы, повели через мост Машу.

Едва девушка ступила на мокрые доски, как поняла: вот сейчас и произойдет то, что и должно произойти… Ее даже передернуло, будто она уже прикоснулась к мутному, в истерике ревущему телу реки, к этому неукротимому дикому зверю. Маша шла, глядя себе под ноги. Со стороны казалось, что она идет ровно, даже спокойно, в то время как отовсюду она ощущала обреченность. Маша шла, не веря, что когда-нибудь дойдет до конца мостика и ступит на другой берег, что вместе со всеми сядет в автобус и поедет домой в тепло и сытость. Она не верила и уже не принадлежала этому миру.

Когда она с ребятами оказалась на самой середине, по мосту прошла судорога, его гибкое, ажурное тело вдруг задрожало точно от холода. Шедший последним Толя оглянулся и, перекрывая рев реки, крикнул: «Эй, кому это там не терпится?!» Невольно оглянулась и Маша. Сквозь мираж дождя, пульсирующие брызги реки она разглядела мерзкую улыбку Костика, который шел за ними метрах в десяти. На глазах у Маши он вдруг поскользнулся, взмахнул одной рукой, и тут же его швырнуло на другую сторону, потом обратно… Мост закачался, пошел волнами.

— Держись, ур-род! — снова крикнул Иманалиев и, развернувшись, сделал шаг назад, чтобы помочь Костику удержаться на ногах.

В тот самый момент мост все же зацепил краешек потока, который наскочил, навалился на дощатый настил, захлестнул и подмял его под себя. Тросы дрогнули, натянулись струнами. Жалобно скрипнули опорные укосины на обоих берегах. И в следующее мгновение мосток, словно игрушечный, крутанулся в мутном потоке, сбросив с себя ребят и доски, перекрутился, высвобождаясь из потока, и стыдливо застыл, оказавшись голым — почти без досок.

В первое мгновение ледяная вода обожгла Машу, впилась в нее миллионами раскаленных иголок, потом вонзила в ее тело сотни острых зубов и уже не отпускала. Глаза у девушки чуть не выскочили из орбит, намертво сковало челюсти, а внутри нее все собралось в комок и подперло к горлу. Нежная, тонкая душа Маши, не выдержав невиданной боли, выскользнула из тела и зависла над ним. А ее тело понеслось, подчиняясь хаосу разъяренного потока, прыгая с волны на волну, с одного кипящего гребня на другой, то, ныряя, переворачиваясь под водой, то появляясь на поверхности. Без чувств, без мыслей, без страха и боли тело спасало себя — махая руками и ногами, пытаясь всплыть, когда мускулистая пучина его поглощала, а всплыв, успевало хватануть ртом воздуха и снова бороться и бороться за свою жизнь. Тело не ориентировалось, не обращало внимания на размазанные скоростью берега, которые бешено проносились мимо, будто за окном скорого поезда. Единственное, чем оно руководствовалось, так это инстинктом самосохранения. Инстинктом, который есть у любого животного, зверя, птицы, у всех существ на Земле.

Тонкое, как прутик, и легкое, как перышко, тело отчаянно хотело жить. Часто оно не успевало уворачиваться и билось, с полной обреченностью, о многочисленные препятствия в виде донных и прибрежных камней, скальных выступов. Телу должно было быть больно, чудовищно больно, но душа вместе с ощущениями была вне его, она летела над ним.

Те навыки, которые Маша приобрела, обучаясь с раннего детства держаться на воде и плавать, сейчас пригодились. Ее тело держалось. Оно, как могло, сопротивлялось дикой стихии, работало руками и ногами. И неслось дальше, то обходя острые, смертельно опасные глыбы, то натыкаясь, наскакивая со всего маху на них.

Пройдя очередной вираж, одуревший от переизбытка сил и удали поток выскакивал на крутую стремнину, которая позволяла разогнаться ему еще быстрее, накопить еще больше сил и мощи, поскольку и берега, и дно были почти гладкими. Но в конце, за дальним очередным поворотом, как грозовая туча вырастала одинокая скала. Она стремительно приближалась, поднимаясь из-за высокого берега, заросшего остроконечным лесом; росла вверх и вширь, пока после плавного поворота не превратилась в сказочного великана, стоящего одной ногой посередине русла. Скошенная по диагонали голова-вершина гиганта, казалось, смотрит себе под ноги, с иронией наблюдая, как в бессильной ярости разбушевавшаяся от дождей река пытается сдвинуть его ногу с места. А он лишь посмеивался над ее тщетными усилиями.

Машу несло прямо на это неожиданное, смертельно опасное препятствие. И ее непременно разбило бы о скалу, переломало, размазало, будь она хоть немного тяжелее и массивнее. Тогда ее по инерции бросило бы на скальные выступы, и на этом все бы и кончилось. Но вода, с маху налетая на препятствие, отходила, отваливала назад, создавая встречный водяной вал, некую подушку безопасности, в том числе и для таких почти невесомых попутных пассажиров, как Маша. Подлетев к вздувшемуся, кипящему валу, Машино тело, пройдя по инерции «подушку», лишь слегка коснулось шершавой кожи скалы и тут же отхлынуло назад и в сторону. Новый поток, обходивший преграду, подхватил ее и швырнул дальше в сторону и вниз.

И вот когда смертельная опасность была уже позади, когда мощь потока значительно ослабла перед небольшой заводью, какие обычно бывают по другую сторону препятствия, возникло плоское каменное лезвие, которое резало воду без усилий, тихо и бесшумно. Машина душа очередной раз вздрогнула, увидев, как это лезвие стоит точно на пути приближавшегося тела. А тело, пытаясь себя защитить, выставляет перед собой руки, закрывает глаза и… врезается в это лезвие.

Обмякнув после удара, тело сползло с лезвия и безвольно закрутилось в заводи, наползая теперь уже на плоский донный камень, который подставил себя точно чья-то огромная ладонь. Голова, руки, плечи Маши улеглись на нем, а ноги в штормовочных брюках и ботинках продолжали плавать на мелководье. Душе стало жаль себя, она присела подле тела, а потом вошла в него, заставив грудь глубоко вздохнуть и выдавить стон.

3

Маша очнулась. Внутри нее и вокруг все горело, жгло неимоверным огнем, будто ее живьем засунули в огромную печь. Кроме темноты и жара она чувствовала страшную боль во всем теле.

«Что со мной?! Что произошло? Где я? Почему так темно?» — сквозь огонь и боль из сознания лезли главные вопросы.

Маша пыталась хоть что-нибудь разглядеть, услышать, но огонь внутри и боль мешали сосредоточиться. Безумно хотелось пить, залить водой этот невыносимый зной. Хотелось пошевелиться, но тело не слушалось. Превозмогая боль, Маша только попыталась чуточку повернуть голову набок, как сразу вспыхнула молния и боль в очередной раз швырнула ее в беспамятство.

Когда Маша очнулась в следующий раз, пожар внутри немного ослаб. Справа от себя, совсем рядом, она щекой чувствовала и слышала тихий, мелодичный звон догорающих углей. «Значит, я в каком-то доме, рядом с печкой?..».

Слева, за головой, хорошо были слышны тонкое попискивание и хаотичная возня… «Мыши!» Но едва Маша напряглась, как на нее набросилась боль и стала рвать на части. «Ладно, не съедят», — сжав зубы, успокаивала она себя.

Воздух был насыщен отвратительной вонью, точно она находилась в деревенской уборной. К запахам человеческих испражнений примешивался запах дыма и чего-то прелого, кислого, пахло вареным мясом, мочой…

— Э-э! — Маша разлепила губы и не услышала себя. Ей хотелось узнать, есть ли кто здесь еще и почему так темно. «Да что ж это такое! Где же я?! Почему?..».

— Э-эй! — снова выдавила Маша и на этот раз услышала себя. Услышала и пожалела. Едва она произнесла звуки, как прежним огнем вспыхнуло все внутри, загорелись тело, голова, волосы… Губы лопнули, и во рту стало солоно. От дикой боли едва затеплившееся сознание снова сорвалось и полетело куда-то в бесконечность.

Точно во сне она едва догадывалась или слышала, как ее то ли баюкали, то ли несли, долго, тряско, или, приподняв голову, поили чем-то горьким и тягучим, то втирали в нее жидкие, густые, липкие мази… Как накладывали распаренные листья на потемневшие от кровоподтеков места, как обкладывали целыми охапками трав… Как снова заворачивали в шкуру… Как подбрасывали дрова в очаг… После чего опять несли или качали долго, пока не наступали тишина и покой.

Машу спасли три чуда.

Первым чудом оказался плоский камень-ладонь, который принял ее бесчувственное тело. Камень точно поднырнул под нее, подставил себя, не позволив воде довершить то страшное, что проделал другой камень, похожий на лезвие. Мягко наскочив на каменную плоскость, девушка точно улеглась, получив необходимую передышку, сделала один полноценный вздох, другой, третий.

А когда вода стала стаскивать тело с камня, забирать свою законную жертву в мутную пучину, пришло время второго чуда — полусобаки-полуволка по кличке Серый. Это он своим чутким обонянием услышал запах человеческой беды, почувствовал, что ее можно предотвратить, тем более что этот запах ни в малейшей степени ничем ему не грозил.

Серый рванул к реке, обнаружил человеческое тело, которое медленно сползало с камня обратно в бурлящий поток, и помчался обратно к своему хозяину-брату — доложить о находке.

Лесной человек, сын Фролки и Тоньки, — Степка! Это было третьим чудом. Он успел вовремя. Именно в тот момент, когда тело девушки уже рассталось со своей опорой и устремилось навстречу неминуемой гибели.

Забредя в воду, Степка одной рукой легко, точно веточку, подхватил безвольное тельце Маши и вынес его на берег. Мокрое, бесчувственное, оно едва подавало признаки жизни. Когда парень положил тело девушки на землю, радостный Серый несколько раз лизнул ее мокрое лицо и просяще посмотрел на своего хозяина. Тогда, не раздумывая, Степка снял с себя хоть и мокрую, но теплую оленью шкуру, которая защищала его от холода и дождя, завернул в нее маленькую женщину и помчался к себе домой, к огню.

Во время долгого, почти до самой темноты бега Маша несколько раз вскрикивала, стонала, выдавливая из себя какие-то слова. В такие мгновения Степка еще нежнее держал ее в руках, еще быстрее бежал. Ему хотелось побыстрее уложить неожиданную находку у костра, напоить горячим чаем, настоянным на золотистых корешках, как он делал, когда замерзал сам; укутать в мохнатую медвежью шкуру и ждать. Ждать, когда маленькая женщина очнется, встанет и будет звонко смеяться, как смеются такие же маленькие женщины, что ходят с ребятами по лесу и спят в матерчатых домиках. Степке хотелось, чтобы и у него было как у тех ребят. Чтобы и у него теперь маленькая женщина что-то говорила, пела, готовила еду, как когда-то готовила его мать. Многого хотел и мечтал Степка, пока добирался до своей любимой пещеры, хоть и далекой, но наиболее просторной и теплой из остальных его укрытий. Рядом, шутейно подпрыгивая, стараясь лишний раз взглянуть и убедиться, что находка действительно в руках хозяина, несся Серый.

Когда Маша снова очнулась и открыла глаза, то, как и в прошлый раз, ничего не поняла. Было абсолютно темно. Тела не было, оно пропало, исчезло, испарилось. Единственное, что она чувствовала, так это тонкий свист и звонкий металлический стук, который шел откуда-то извне и заполнял ее голову. Будто кто-то отчаянно стучался, пытаясь прорваться к ней.

Вспомнив, как в прошлый раз ужасная боль швырнула ее обратно в пустоту, едва она шевельнулась, Маша даже не думала о новой подобной попытке. Ничего не видя, слыша лишь нараставший свист и все более настойчивые удары, доносившиеся непонятно откуда, Маша лежала и ждала, что будет с ней дальше.

Однако ничего не происходило, а вот волнение все больше и больше охватывало девушку. Ничего не видя, не слыша и не чувствуя, кроме монотонных ударов и странного свиста, Маша снова стала испытывать ужас. Он заполнял ее, вытесняя прошлые мысли и навязывая одну-единственную, несуразную и сумасшедшую: она умерла! Умерла и находится в могиле, раз ничего не видит и не чувствует. Но, с другой стороны, она же дышит, открывает и закрывает глаза, может пошевелить языком, немного губами….

Скоро монотонный свист стал невыносим, однако продолжал набирать силу и громкость. В какой-то момент Маше показалось, что она летит над землей с огромной скоростью. А нараставший звук означал нарастание скорости. Девушка была в ужасе, у нее шевелились волосы от этой дикой скорости, которая должна была закончиться чем-то страшным. И вот, наконец, в голове что-то лопнуло, взорвалось, разлетелось, и все пропало…

Потом Маша то снова возвращалась в сознание, то опять его теряла, то что-то чувствовала, то не ощущала буквально ничего. Ей снилось, как она срывается в ледяную воду, но, падая, оказывается не в воде, а в огромном костре. На грани безумия она крутилась, извивалась, корчилась под множеством огненных языков. А огонь выжигал ее изнутри, сжигал снаружи. Он был повсюду. Маша чувствовала, как выгорают ее внутренности. Она металась, звала на помощь, искала, чем можно было бы залить этот огонь, остановить, прекратить жгучую боль…

Потом налетал ветер, подхватывал ее и куда-то тащил. Он нес ее, ломая, ударяя о камни, деревья, колодины, коренья, и все тащил, тащил. Маше хотелось кричать, но не было сил даже открыть рот. Потом огонь, бушевавший внутри, вдруг вышел из нее и загорелся костром — огромным, желтым.

Огонь вышел, потому что она выпила какую-то безумно вкусную жидкость. Маша все пила и пила, а жидкость, вливаясь в нее, постепенно заполняла бесчувственное и пустое тело, как огромный тяжелый сосуд. Так Маша начала ощущать свое тело. Тело было странным, кое-что в нем оставалось чужим. Ноги и руки были словно пришиты, и пришиты грубо, неряшливо, коряво. Девушка это чувствовала и боялась сделать малейшее движение, чтобы швы вдруг не разошлись и она опять бы не лишилась своих конечностей.

Но вот что-то застучало тихо, но властно. И, как ни странно, этот глухой, далекий и неземной стук успокаивал ее, баюкал, жалел. Стук то стихал, то делал паузу, то начинался снова. Он легким перышком прикасался к ее изломанному телу, гладил ушибленные места, мягко и нежно укрывал ее.

Сколько это продолжалось, Маша не могла бы сказать. Может, день или час, а может, и год. Но однажды она почувствовала, что слышит запах: пахло дымом, вареным мясом, сырым деревом… Она слышала какую-то воркотню, далекий лай собак, треск углей, кто-то лизал ей лицо. Было приятно, мокро и шершаво. И снова провал. Улет куда-то с обрыва.

И снова, в который уже раз, темнота и тишина. Размеренный стук на сей раз сердца — глухой, словно из другого помещения. Обрывки слов на непонятном языке. Бормотание тихое, доброе и приятное. Неожиданно врывается запах дыма и трав; тонкий, проникающий, он заполняет Машу, заставляет окончательно прийти в себя.

— Эй, кто здесь? — Маша открыла глаза. Прежняя темнота. Трещат, постреливая, дрова, позванивают угли, тихо разговаривает сам с собой огонь. Пахнет дымом, едой…. У Маши слегка засосало в желудке. — Кто здесь?! — повторила она.

Легкие шажки приблизились к ней. В лицо кто-то осторожно и часто задышал, то ли принюхиваясь, то ли всматриваясь. Неожиданно по всему лицу от подбородка до лба пробежал мокрый шершавый язык, и в нос ударил уютный собачий запах.

— Ой! Фу! Пть-фу! Кто это? Где я? Что со мной? Кто здесь? — едва проговорив это, Маша почувствовала тяжесть, словно некто закрывал над ней глухую крышку, из-под которой ничего уже не было слышно, и она вновь погрузилась в сон-забытье.

Проснувшись в очередной раз, Маша почувствовала себя гораздо лучше. Теперь сквозь притихшую боль она ощущала свое тело, которое слегка гудело, будто находясь под электрическим напряжением. Пошевелила пальцами — действуют. Это еще больше обрадовало и взбодрило девушку. Повернула голову в одну, потом в другую сторону. Отлично. Попробовала поднять руку, и с неимоверными усилиями ей это удалось, только боль отдалась в груди, спине и почему-то в ногах. Пошевелила ступнями, и они отозвались — хоть и с неохотой, но среагировали на желание хозяйки.

Маша будто заново изучала и испытывала свое тело. Вся процедура заняла много времени. Она устала и опять провалилась в пустоту. Девушка уже не слышала, как вновь пространство наполнилось звуками, шумами, шорохами, вздохами.

В следующий раз она проснулась уже от звуков. Но теперь не задавала вопросов, а лишь прислушивалась к тому, что происходило вокруг нее. По привычке открыла глаза, хотя ничего и не видела.

И тут ее снова кто-то быстро обнюхал, шершаво и мокро облизал.

— Собака! Здесь собака! — Маша с трудом подняла руку, и ее пальцы утонули в густой жесткой шерсти. Шершавый язык вновь прошелся по ее лицу, охватив его почти целиком.

— Какая бовшая собака! — ей не хотелось выпускать пальцы из жесткого меха, а собака, точно почувствовав желание девушки, замерла, позволяя держать себя за шерсть.

— Как тебя… — Маша не успела договорить, потому что собачий язык снова обрушился на нее и прошелся от подбородка и до волос. — Фу! Ну что ты такое деваешь! — девушка улыбнулась.

Неожиданно чья-то рука пролезла под затылок, приподняла Машину голову, а к губам прижала край металлической емкости с пахучей жидкостью.

— Что это?!.. Кто это?!.. — она не успела ни как следует удивиться, ни отвернуться, а тягучая, густая жидкость уже вливалась в ее рот.

Маша только успевала глотать, иначе бы захлебнулась. Внутри приятно зажгло, защипало, потянуло в сон.

— Вы кто? Где я? Что со мной? — засыпая, Маша успела все-таки задать несколько вопросов, но, не дождавшись, что ей ответят, плавно провалилась в пустоту.

Она уже не слышала и не чувствовала, как чуть погодя ее тело стали натирать ужасно пахнувшей мазью, а затем кутать в шкуры.

В следующий раз, едва Маша открыла глаза, все тот же вездесущий язык прошелся по ее лицу. Девушка не без усилий, подняв руку, погрузила свои пальцы в густую собачью шерсть. Поднырнув под руку, собака позволила себя обнять. Оглаживая ее, Маша уже не так боялась. Она все больше убеждалась, что здесь ей пока ничего не грозит.

Маша уловила еще чье-то присутствие.

— Вы кто?! Почему здесь темно? — произнесла девушка, и в то же мгновение собачий язык снова облизал ее. — Да погоди ты! — это уже относилось к собаке.

— Скажите, где я?! Что со мной?!.. Вы кто?! — девушка напрягла слух, боясь пропустить ответ.

Но ответа не последовало. Зато слышно было, как кто-то тяжело ходит вблизи, шуршит, чем-то побрякивает, позванивает. Однако никакой реакции на Машины вопросы не последовало.

— Вы почему мовчите?! — девушка начала бояться этого молчания.

Неведение и страх наваливались на нее медленно, тяжело, вязко. Даже в собаке с ее чрезмерной ласковостью и доброжелательностью Маша начала сомневаться: «Что это?! Почему так темно? Почему мое тело болит, как от побоев? Кто меня бил? Зачем?»

— Я Степ-ка! — наконец услышала Маша по юношески грубоватый, скрежещущий голос.

Она не сразу поняла, что ей сказали, но услышанный наконец голос человека, хоть и странно прозвучавший, словно открыл в ней некую, давно не смазанную дверь.

Часть V

1

Как ни ослепляло свалившееся на Степку горе, как ни рвало, корежило его душу, как ни опускались руки, — все прошло. Горе улеглось и остыло, а ненависть к людям осталась. И не просто осталась, а неизмеримо выросла, закостенела, стала яростной, ожесточенной и непримиримой, даже болезненной. А ведь сначала он не верил своему родителю, который предупреждал об опасности, исходящей от людей. Да и как поверишь, если, каждый раз украдкой подглядывая за такими же, как он сам, молодыми парнями, Степка тайно завидовал им. Завидовал тому, как они, не прячась и не оглядываясь, могли без страха ходить по лесу, таская на себе огромные мешки, громко говорить между собой, легко и быстро разводить огонь, спать в тряпичных домиках вместе с маленькими и хрупкими женщинами.

И, что самое интересное, чего никак не мог понять Степка, им почему-то все время было весело. Они то и дело смеялись, не обращая внимания ни на что. Не охотились, а еда у них была. И по запаху она напоминала Степке еду, которую готовила мать. Он мог часами наблюдать из своего укрытия за этими шумными молодыми людьми. Слушать их быстрые разговоры, втягивать в себя сладкие запахи, подглядывать, чем они занимаются.

Степка мечтал хотя бы раз оказаться рядом с ними, громко говорить, что-то делать, смотреть на маленьких женщин, смеяться и есть вкусную еду. Но каждый раз, после того как родитель таскал у спящих ребят что-то из еды, одежды или снаряжения, он потом долго вдалбливал сыну, что эти молодые люди на самом деле очень и очень опасны.

А Степка продолжал в том сомневаться, пока не произошло страшное и необратимое. Откуда он мог знать, что люди с добрыми, как у оленей, глазами умеют не только много говорить и смеяться, но еще и убивать с помощью черной железной штуковины, похожей на тонкую палку, которая вместе с грохотом и огнем несла смерть всему живому. После этого Степка возненавидел людей и особенно тех, которые носили с собой ружья.

Виновного в смерти родителя охотника Степка буквально растерзал на части, разорвал, точно стая волков. И поднял на ближайшую сухару — воронам на съедение. А ненавистное оружие разбил и загнул петлей.

Так началась его долгая и страшная месть людям с ружьями. Безоружных он не трогал, но и не смотрел больше на них прежними, завистливыми глазами. Еду и вещи таскал, но теперь делал это с легким сердцем. И потекла его очень не простая, на грани повседневного риска, одинокая лесная жизнь.

Но это было потом, а первую свою зиму он едва пережил. Тоска по родителям, голод и холод не раз доводили его до полного отчаяния, до ощущения дикой несуразности своего положения, до жуткой, непостижимой для его ума несправедливости. Не раз он оказывался на грани, когда сознание едва не покидало его. До тех пор, пока не вспомнил, чему его хотел научить родитель, пока сам не уяснил — надо разговаривать со всем, что его окружает. Будь это дерево, звери, птицы, река. И Степка «заговорил»…

Сначала он заговорил со скалами и камнями, с окружающими горами, которые, как ему казалось, мудро молчали, скрывая в себе удивительные тайны. Будто высоченные, могучие горы — это спящие существа, и ни в коем случае нельзя их будить, иначе произойдет несчастье. И дерево, поскольку оно живое, слышит и видит все, что происходит вокруг, испытывает боль, когда его ломают, радуется солнцу и теплу. И даже камень, часть состарившейся скалы, живет своей тихой жизнью, помнит и знает многое. Не говоря уже о птицах и зверях.

Но самый сокровенный разговор Степка вел ночью с луной. Особенно когда она полностью поворачивалась к нему и снисходительно смотрела. Он не знал, что это такое, и называл ее ночным солнцем. Он боялся этого странного и угрюмого светила, грозившего ему с черного неба. Страх нередко переходил в ужас, когда мертвый, бледный свет луны проникал внутрь него и там холодил кровь, морозил, пугал смертью, показывая власть холода над всем живым. Степка боялся и обращенной к нему улыбки на круглом лике ночного солнца. Он говорил с луной, стоя на коленях, расспрашивал ее, просил, молил, не ожидая ни пощады, ни вообще ответа.

И вообще отношение к ночному небу у Степки было сложным и противоречивым. С одной стороны, лунная ночь помогала ему охотиться. С другой, помимо луны он страшно боялся и звезд — они тоже подглядывали, следили за ним и ради этого иногда перебегали с места на место. С малых лет он боялся упасть в эту черную бездну, на колючие, льдисто сверкающие искры. Этот страх приучил Степку остерегаться открытых участков леса, там, где не было деревьев, за которые можно было бы ухватиться и не оторваться от земли. Звездное небо повсюду куполом накрывало Степку, превращая его в пылинку.

Он и боялся звездных ночей, и стремился к ним. Но если к реке или скале Степка мог прикоснуться, потрогать их, почувствовать, то к небу, небесным искрам и ночному солнцу — никак.

Единственным местом, где он чувствовал себя в относительной безопасности, свободно и вольготно, была пещера. В ее замкнутом мирке отдыхало его тело, набиралось сил. В пещере он говорил уже с земным существом, которое его согревало, понимало, выслушивало, успокаивало и которого он не боялся.

Это был огонь. Живой огонь был его настоящим другом и собеседником. Он давал тепло Степке, светил ему в пещерной темноте, помогал отгонять наглых волков и надоедливых мышей, готовить пищу.

А главное, огонь умел слушать и реагировать на Степкины слова, поступки, даже мысли. Выслушивал его жалобы и, осторожно дотягиваясь до него, гладил юношу, ласкал, зализывал его раны на сердце и душе…

Однако чуть позже настоящим другом для Степки стал Серый — огромная собака-волк. За то, что горы или само небо послало ему такой дар, послало друга и брата, Степка неустанно благодарил и ночное солнце, и огонь, и горы, и отдельные скалы. Каждый раз после охоты не забывал приносить всем им посильное пожертвование в виде крови или остатков своей добычи, будь то лось или рябчик, рыба или даже мышь. Он благодарил всех, кто был рядом с ним, кто участвовал в его жизни.

Да, если бы не тот лось, что достался ему в самом начале его первой зимы без родителя, то Степка навряд ли выжил бы тогда, в сильнейшие морозы и метели. Он так и перезимовал в небольшой и неглубокой пещерке, точнее, естественном укрытии, образовавшемся в результате нагромождения огромных скальных останцов, которые за многие годы затянуло сверху землей, растительностью, замаскировало так, что и опытный следопыт не сразу смог бы обнаружить убежище. Вот туда-то он и отнес сначала тело родителя, а потом по частям перетаскал тушу лося. Дрова приходилось носить с другого берега болотины. Из шкуры лося, как мог, Степка сшил себе обувь да что-то вроде куртки.

Когда мясо закончилось, солнце уже потеплело. Днем снег становился рыхлым и мокрым, а по ночам хрупким и звонким. В лесу добавилось птиц, зверя. Степка ставил капканы, ловушки, тем и кормился. Однако добытого едва-едва хватало. Крайне осторожно, используя все свои навыки, а также наставления и пример родителя, он подкрадывался к ближайшим домам и умело выманивал собак на свой запах или, дождавшись глубокой ночи, забирался в конюшни.

Однажды на подходе к небольшой деревне Степка услышал отчаянное взвизгивание, тонкое поскуливание и злобное рычание сразу нескольких зверей. Звуки доносились от застывшей речушки. Степке стало любопытно, и он метнулся в ту сторону. Увиденное его поразило. Два тощих, обессиленных долгой зимой волка тащили по зеленоватому льду большую собаку. Странно, что собака все еще оставалась живой и время от времени, взвизгивая, огрызалась на своих похитителей.

Спрыгнув с крутого берега, Степка даже не стал надевать страшное родительское оружие — когти. Волки, увлеченные строптивой жертвой, поздно заметили неожиданного конкурента. Первого зверя Степка легко хватил об лед, а второй успел отскочить и, рыча на незваного соперника, не спешил убегать.

Освободив едва живую жертву волков, Степка присел подле собаки — крупной лохматой сучки с раздувшимися боками. Ее задние лапы были перекушены, одно ухо оторвано, и на его месте блестела мокрая черная огромная рана. Казалось, что собака вся извалялась в крови.

«Хорошая и легкая добыча!» — подумал Степка, поднимая левую переднюю лапу, чтобы коротким ударом ножа прекратить страдания животного. Однако, когда он нацелился, собака открыла глаза. Нож повис в воздухе. У Степки шевельнулись на голове волосы — на него смотрела… Тонька, его мать! Он зажмурился, покрутил головой и снова взглянул на собаку. Точно! По спине пробежал озноб. Цветом и мягкой печалью собачьи глаза в точности совпадали с материнскими. Уж что-что, а их он помнил и всегда будет помнить, пока жив.

Может, истерзанная, израненная, медленно издыхавшая собака и молила человека о своей смерти, только Степка уже не мог ее убить. Он даже думать об этом не смел.

Занесенная рука с ножом опустилась, а он все смотрел и смотрел в собачьи глаза. Вихрем взметнулись и закружились вокруг Степки воспоминания о матери, Тоньке, как она часто себя называла.

Неожиданно волчий рык прервал сладостные воспоминания. Зверь стоял шагах в трех, не решаясь наброситься на огромного человека. Степка посмотрел на него и равнодушно отвернулся. Чуть раньше он бы одним прыжком настиг волка и разорвал на части, но сейчас, когда через глаза полуживой собаки он вдруг увидел мать, Степка понял, что сегодня уже не способен никого убить.

Просунув под собаку руки, Степка осторожно ее поднял и понес в лес. Чем дальше он нес полуживое животное, тем сильнее ему хотелось, чтобы собака выжила и он смог бы иногда заглядывать в ее глаза и вспоминать мать, ее ласковые, теплые руки, ее тихие слова, вспоминать прежнюю жизнь…

Принеся собаку в свое укрытие, Степка положил ее у очага. Собака все еще жила. Она лежала на боку и с благодарностью смотрела на человека.

— Как же ты им далась?! — рассматривая страшные раны, спрашивал собаку Степка. — Ты будешь Тонька! — добавил он и страшно обрадовался, что имя матери вдруг ожило.

Собака, лежа на боку, пошевеливая одним ухом и ворочая белками глаз, ловила человеческий голос. Она дала Степке исследовать свои раны, которые он осторожно ощупал и пересыпал золой. Потом Степка дал ей воды, рядом положил печень убитого им волка.

Второй день не принес никаких изменений. Печень осталась нетронутой, зато воду собака вылакала всю. Степка снова налил воды в мятую чашку, бывшую родительскую, и поставил ее перед собачьей мордой.

А вот во вторую ночь случилось…

Чутко спавший Степка проснулся от возни и тихого повизгивания. Но не успел он раздуть огонь, как к собачьему голосу добавился плаксивый и недовольный писк. Громкий и прерывистый, он был гораздо грубее мышиного.

Осветив свое жилище, Степка подошел к собаке и обомлел! В ее задних лапах лежало несколько неподвижных темных комочков. Казалось, все щенки спали, развалясь в неудобных позах. Все, кроме одного. Этот, точно пьяный, раскачиваясь из стороны в сторону, тонко попискивал и неуклюже полз по своим братьям. Он словно будил их, призывал к движению, к жизни. Однако все они, кроме него, самого мелкого из них, были мертворожденными.

Степка перехватил взгляд Тоньки. Собачьи глаза были полны вины, печали, боли и… счастья. Она будто просила прощения у человека за то, что доставила ему столько неудобств. Собаке было безумно больно, она печалилась оттого, что не сберегла весь свой выводок. Но и была счастлива слышать голосок единственного детеныша. И снова судорога крутанула Степку, а по спине пронеслась волна холода.

Степка поднял серенький комочек и дал матери его понюхать, лизнуть несколько раз, затем, найдя на ее животе набухшие соски, ткнул в один из них мокрую розовую мордочку щенка. Тонька вздрогнула, прислушалась, после чего осторожно положила на бок голову и, как показалось Степке, улыбнулась. А Степкино укрытие наполнилось сладким и жадным причмокиванием.

Теперь каждый раз, когда Степка просыпался, он бросался к очагу и торопливо раздувал огонь. Запалив высокое пламя, подсаживался к Тоньке и с огромным интересом наблюдал, как, развалив светленькие кривенькие лапки, щеночек спит на спине или ползает по огромному животу матери в поисках соска, а найдя, тычется в него розовой крохотной пастью, всасывая в себя свое будущее — звериную и собачью суть.

Эти минуты для Степки стали поистине блаженными. Добавив в очаг дров, он надолго замирал над Тонькой и ее малышом.

Однако собака ничего не ела. Видимо, лесные собратья что-то ей серьезно повредили. Тонька была обречена. Степка это понял и поэтому проводил все свободное время рядом с ней. Менял ей воду. Воду она пила — осторожно, болезненно, но пила.

Серый, как назвал Степка щенка, довольно быстро рос. Лапки окрепли, движения стали увереннее. Он быстро наливался полнотой. Открылись мутноватые глазки, и в них Степка разглядел холодную глубину.

Он брал Серого на руки, терся об него щекой, улыбался, когда щенок забавно крутил головой, позевывал, распахивая беззубую пасть. Затем подкладывал щенка к морде матери. Тонька, бросив благодарный взгляд на человека, принималась вылизывать своего сынка, переворачивая его с бока на бок.

Будто нечаянно, ее шершавый язык касался и Степкиной руки. Тот вздрагивал и замирал. А Тонька, с упоением закрыв глаза, продолжала попеременно лизать то Серого, то руку своего спасителя. И опять Степке казалось, что это мать касается, гладит его своей жесткой, грубоватой ладонью…

Но, быстро устав, собака роняла голову, устремив взгляд куда-то перед собой, забывая и о малыше, и о человеке.

В последний вечер Тонька не спускала глаз со Степки. Она смотрела на него с мольбой в глазах. Умоляла не бросать щенка… Просила прощения… Благодарила человека за то, что он не отдал ее и детенышей на съедение волкам…

Ее взгляд часто менялся. Он становился то кротким и нежным, то вдруг яростным и жестким, то снова мягким и покорным, то вдруг суровел, пока не начал хаотично блуждать, потом замер в одной точке и заледенел. Серый, не замечая состояния матери, продолжал теребить остывавший сосок.

Стоя перед мертвой собакой на коленях, Степка неожиданно задрал голову и вполголоса завыл. Теперь он окончательно прощался со своей матерью.

Ежедневно Степка метался по весеннему лесу в поисках еды для своего маленького друга. Он будто знал, что малышу необходимы свежая кровь, печень, нежное мясо птицы. И он их добывал. Успокаивался лишь тогда, когда раздувшийся, точно шар, от обильной еды Серый засыпал у него на руках или груди. А утро для Степки начиналось с того, что щенок, тонко попискивая, ползал по нему, лизал своим маленьким колючим язычком его лицо и просил есть. Степка срывался с места и убегал на охоту.

Щенок рос. Может, и не так быстро, как мог бы при живой матери, но с каждой неделей становился все крупнее, тяжелее, зубастее. Толстый и неуклюжий, он со всех ног кидался к Степке, едва тот возвращался с охоты, и начинал крутиться у его ног, повизгивая от радости, покусывая от обиды. После того как Серый наедался, он принимался благодарить хозяина, чему Степка страшно радовался. Сердце у него приятно сжималось от нежности, когда Серый забирался на хозяина, лежавшего на шкурах, и вылизывал ему лицо, шею, волосы. После чего засыпал либо на руке Степки, либо на его груди, либо под боком.

Ближе к осени, когда большеголовый, непропорционально развитый Серый стал резво носиться по лесу, они начали охотиться вместе. Вернее, Степка принялся учить нелепого с виду щенка выполнять команды, терпеливо поджидать добычу, идти по следу и настигать жертву. Учил так, как когда-то его самого учил родитель…

Еще до первого снега Серый показывал чудеса собачьей смекалки. Он быстро и основательно усваивал нехитрые звуковые и визуальные команды Степки, старался вовсю, будто понимая, насколько это важно для них обоих. А с началом зимы Серый цепко брал след и настойчиво преследовал, загонял зверя, терпеливо дожидаясь хозяина для завершения охоты.

Сам Степка не мог нарадоваться на четвероногого партнера. Ему казалось, что Серый его понимает, только что говорить не может. Впрочем, как и он Серого.

Первую совместную зиму Степка с Серым пережили тяжело. Приходилось часто и подолгу голодать, мерзнуть.

Годовалым Серый выглядел очень внушительно. Издали его еще можно было принять за крупную породистую собаку. Но вблизи, когда отчетливо были видны плавный изгиб спины, густая светло-серая шерсть, вертикально, палкой висящий хвост и немигающие желто-зеленые глаза на массивной голове, любого от догадки охватил бы страх — волк! Да, из милого, игривого щенка вырос настоящий волк, хоть и был он рожден собакой.

Теперь, когда Серый входил в возраст, охотиться Степке стало и легче, и гораздо интереснее. Его четвероногий напарник грамотно выгонял на него жертву, и дело оставалось за малым. Они успешно проводили рейды по деревням, устраивая безумный переполох среди собак, отбивая пасшихся ягнят или телят от стада и оставаясь при этом совершенно невидимыми. Этому Степка научился у своего родителя. Этому он учил Серого. Но и у Серого было чему поучиться. Так, Степка стал больше и чаще придавать значение запахам. Подолгу вслушивался в звуки и выбирал нужные. Заняв верную позицию, терпеливо выжидал тот единственный момент, когда нападение не даст осечки…

2

Так прошел год, начался второй.

Когда лето перевалило за середину, Степку потянуло в те места, где чаще всего бывают молодые люди со своим громким смехом, песнями, кострами и тряпичными домиками. У него так и осталось любимым занятием подглядывать за ними, да и вообще за людьми, которые приходили к нему в лес.

Степка не сомневался, что лес принадлежит ему и тем, кто в нем живет. То есть всем, кроме людей, собак и домашних животных. Поэтому любое появление в лесу чужих Степка принимал за вторжение в его владения. При этом если человек входил в лес, неся с собой страшное ружье, то к нему Степка относился особенно враждебно. И более миролюбиво относился к людям, которые входили в лес, собирали грибы или ягоды, лазили на кедры за шишками, заготавливали дрова, сено, а потом уходили…

А больше всего Степке нравились его ровесники, молодые, шумные и веселые. Они не делали лесу больно. Не убивали, не ставили капканов, а просто брели с огромными мешками на спинах, вечерами разводили костер, варили еду, спали в тряпичных домиках.

Степка заметил, что когда проходило время злого комара, тогда в лесу и появлялось больше молодых людей. Как правило, они шли по одним и тем же тропам, далеко от них не отклоняясь. Поэтому следить за ними было удобно, оставаясь незаметным.

Вот и в тот раз он не удержался и пошел на человеческий гомон, невообразимый и многоголосый, что доносился от подножия самой высокой в округе Горбатой горы. Оказалось, что это огромная толпа молодых людей, которые вели себя в лесу так шумно, что распугали все живое на многие километры в округе. Степка с интересом наблюдал из укрытия за их поведением, их поведение напоминало ему шалости молодых волчат, впервые покинувших логово.

Он хотел понаблюдать еще несколько дней, однако вскоре пошли дожди, и ему пришлось пережидать непогоду на другой стороне горы в старом, еще родителем оборудованном укрытии. Естественных укрытий родитель в свое время оборудовал немало: в пещерах, под кореньями вековых деревьев, выкорчеванных непогодой, в крутых скальных берегах.

Разведя огонь, лежа на лапнике, Степка с удовольствием вспоминал прошлое. Вспомнил и то, что родитель больше всего любил странное озеро в огромной долине и считал его своим. Доковыляв до него, родитель преображался. На лице появлялась едва заметная улыбка, он что-то мычал себе под нос, будто говорил с водой, берегом, камнями.

Они долго обходили озеро, часто останавливались, присаживались на берегу и слушали шепот волн, трескотню кузнечиков, шелест стрекоз, собственное дыхание. Степке казалось, что родитель слышит нечто еще — из своего прошлого — и слышит это только он. Может, голоса людей, которые, по его «рассказам», здесь когда-то жили, работали, а вместо озера стояла деревенька с домами…

При обходе озера в одном месте у родителя по щекам потекли слезы, в другом — он зло мычал и скрежетал зубами.

Восприятие озера родителем передалось и Степке. По его наблюдениям, озеро люди не посещали. Хотя кое-какие следы человека все же остались: там — старое костровище, а там — торчащий пень от сухары, спиленной пилой, в третьем — еще кое-что, но самих людей на озере Степка весь прошлый год не встречал.

А на этот раз на озере появились люди. Серый задолго почувствовал человека. Он застыл как вкопанный, устремив напряженные треугольники ушей в одну сторону. Замер и Степка. Он не сразу уловил далекое постукивание. Похоже, рубили сухую древесину. Серый не сходил с места. Это был признак того, что он крайне встревожен. Собака-волк обладала необычным чутьем, которое теперь предостерегало их обоих о крайней опасности.

Степка насторожился. Сейчас, когда в пещере находилась его маленькая и совсем беспомощная женщина, он не мог рисковать. «Нет, — рассуждал он, — сейчас люди здесь совершенно лишние. Без них тише и лучше!..»

Липкая тревога дождевым червяком стала вползать в него, кольнула сердце, затуманила голову, стеснила душу.

У парня заметались мысли, запутались. А тревога продолжала холодить нутро. Она задевала еще что-то очень тонкое, чувствительное, отчего Степкины ноги начали слабеть. Он обмяк, присел на замшелый ствол догнивающего дерева и неожиданно почувствовал… обреченность! Почувствовал едва-едва уловимо. Всего-то несколько дней назад, когда они с Серым были совсем одни, он бы не придал этому ни малейшего значения. Но теперь он отвечал за жизнь и здоровье маленькой женщины, которую сам же и вытащил из воды. Да и попросту уже не мог представить свою жизнь без этой хрупкой и очень слабой молоденькой женщины — она заполнила его ровно наполовину, жила внутри него, все глубже прорастая в его тело и душу.

И вот теперь Степка чувствовал опасность, как зверь чувствует загодя перемену в погоде, надвигающуюся опасность, а тем более смерть.

Точно из дальней дали, до Степки долетел слабый, едва уловимый голос то ли родителей, то ли его собственный, идущий из него самого, изнутри: «Оставь, оставь все и спасайся, уходи из долины, уходи!..» Он слышал эти голоса, но не понимал их сути, будто их то и дело относили порывы ветра.

Степка тряс головой, зажимал уши, громко стонал и скрипел зубами, точно от невыносимой боли. Он сполз с мшистого ствола и зашарил руками по траве. Ползал по сторонам, пока не нащупал нужные стебельки. Торопливо поддел пальцами корешки и, не отряхивая от земли, сунул их в рот. Долго жевал, сплевывая грязь и сосновые иголки, а лицо его приобретало прежнее, невозмутимое выражение. Пропали голоса, звуки, улеглась тревога. Разбросав в сторону руки, Степка лежал на спине и глядел вверх, вдоль стволов деревьев, через их кроны — на два небольших кусочка голубоватого неба. И чем дольше он смотрел на эти просветы, тем отчетливее и яснее проступали глаза его маленькой женщины — Атын-аги.

Стремительной чередой понеслись воспоминания недавних дней.

Вспомнился самый радостный день в его жизни, когда он принес свою волшебную находку в укрытие. Как ему не терпелось рассмотреть ее, услышать ее тоненький голосок, звонкий смех, посмотреть, как она быстро ходит, улыбается…

И до чего же он тогда радовался всю дорогу, что и у него теперь есть своя маленькая женщина, которая будет жить вместе с ним и Серым. Неся ее на руках, Степка мечтал, как они будут все трое носиться по лесу, горам, взбираться на деревья, охотиться, готовить вкусную еду, такую же, как готовила его мать Тонька.

Однако когда он раздул огонь и глянул на свою находку, то сильно растерялся. Маленькая женщина все еще была без сознания. Она точно спала. Белое с холодной синевой лицо замерло. Запекшаяся вперемешку с волосами кровь покрывала половину ее головы. Мокрая одежда прилипла к телу, скрывая другие травмы и раны.

Степка осторожно переложил ее на медвежью шкуру и стал раздевать. Он хотел обмазать ее холодное тело медвежьим жиром, как это делала его мать при обморожениях или ушибах. Стал неловко расстегивать пуговицы, развязывать тесемки, стаскивать носки… И когда наконец девушка полностью оголилась, юноша замер в недоумении и изумлении. Он впервые видел обнаженное женское тело — тонкое, узкое, плоское, оно было совершенно иным, чем у него.

Не обращая внимания на многочисленные ссадины, ушибы, посинения и содранную кожу на коленях, локтях, ладонях, Степка не удержался и, протянув руку, коснулся пальцем маленьких острых грудок и в удивлении уставился на свою грудь — плоскую и широкую. Покрутил головой. Потом коснулся щек девушки, шеи, живота… Особенно он был поражен тем, что между ног маленькой женщины не было ничего, кроме легкого, прозрачного пушка. У него перехватило дыхание, открылся рот, и моментально вспотели спина и руки. Он был страшно растерян и озадачен неожиданным открытием.

Только теперь Степка задумался над тем, что должно быть и у них, у людей, многое устроено точно так же, как и у зверей. Он вспомнил, как, разделывая медведя, всегда сравнивал его с собой. У медведя все было почти таким же, как и у него. И мышцы, и сердце, и кости, и мужские принадлежности, даже лапы, когда с них снимаешь шкуру, становились похожими на кисти рук.

Он укрыл девушку второй шкурой и в задумчивости уселся рядом, поглядывая то на огонь, то на нее. Пораженный сделанными им открытиями, он не знал, что делать. Даже забыл, что собирался намазать ее медвежьим жиром.

Время от времени он осторожно приподнимал край шкуры и снова разглядывал девушку. Наконец, встав на колени, Степка принялся ее обнюхивать, как это делал Серый. Маленькая женщина пахла слегка дурманящим запахом мяты и молока, а он знал этот запах, и еще от нее шло тепло забытого домашнего уюта. У Степки закружилась голова, ему стало жарко. Он то и дело соскакивал с места, возбужденно ходил вокруг костра, потом снова опускался на колени и опять втягивал в себя этот тонкий будоражащий запах. Приди сейчас кто за ней, протяни к ней руки, Степка убил бы наглеца в мгновение. Это теперь его добыча, его собственность, его сладость.

Но эта сладость лежала перед ним с закрытыми глазами и без единого движения.

Вспомнив наконец о медвежьем жире, Степка осторожно и аккуратно обмазал им тоненькое тельце, после чего незаметно задремал и сам.

Очнулся он от тихого жалобного стона. Маленькая женщина металась. Она крутила головой, сжимала и разжимала пальцы рук. Лицо из мертвенно-бледного превратилось в пунцовое. На голове открылись раны, и со лба потекли черные ручейки крови. Серый, тонко поскуливая, переходил с одного места на другое. Он то присаживался, то тут же вскакивал, бросая печальный взгляд на больную, снова переходил на другое место и снова садился, чтобы через мгновение опять вскочить.

При виде того, что творится с маленькой женщиной, Степку забила дрожь. Подбросив дров, он тупо и со страхом смотрел, как она мечется под толстенной шкурой. Он не знал, что делать, как и чем помочь. От ее мучений у Степки стали вырываться звуки, похожие на повизгивания Серого. Он был бессилен. Хотел, но не знал, как остановить кровь, как снять жар, как успокоить.

С самого первого прикосновения к маленькой женщине, когда Степка поднял ее на руки, в нем возникло, а потом медленно росло неожиданное и необычное для него чувство близости, если не родства, между ними. Прошло совсем немного времени, а он уже твердо верил, что она появилась не случайно — это сама тайга, горы и река подарили ему подругу. Как когда-то к одинокой Тоньке, которая долго-долго ждала своего суженого, пришел ее Минька… И так бывает всегда и у всех, даже у самых маленьких зверей.

Чем дольше Степка глядел на мучения своей маленькой женщины и слышал резавшие его слух жалобные стоны, непонятные вскрики, тем яснее до него доходило, что это может кончиться чем-то страшным! Она может перестать дышать, может умереть, как однажды умерла его мать! И если это произойдет, значит, он так и останется в лесу один… у него так и не будет подруги… Тогда как жить и зачем?!

От бессилия и отчаяния Степка выскочил наружу. Полная луна залила своим мертвым светом болото и берега, высветила далекие горы, близкие скалы. Черные, корявые, давно умершие деревья, косо воткнутые в мохнатые кочки, своим несуразным видом добавили к отчаянию Степки пустоту и безысходность. Степка задрал голову кверху.

— Помоги… пусть… она встанет, пусть не умирает… — начал он вполголоса просить ночное солнце.

А к кому еще он мог обратиться, кого просить, если не это странное и загадочное, страшное и всевидящее ночное светило?! Он смотрел на его морщинистый бесстрастный лик, лик хозяина ночи, а стало быть, и всего того, что было сейчас под ним, под его властью. Только оно могло сейчас помочь Степке. Помочь отнять у смерти его маленькую женщину, неожиданно ставшую такой же близкой, как и Серый… Он не хочет с ней расставаться, не хочет, чтобы ее не стало.

— Помоги! — повторил Степка громче. — Помоги, и я поделюсь с тобой будущей добычей…

Степка всматривался в лик светящегося диска пристально, желая заметить хоть какое-то изменение в его взгляде, так пристально, что глаза стали слезиться. И тут случилось удивительное. Круглый яркий лик стал менять свое выражение. Глаза неожиданно превратились в щелки. Маленький короткий нос поднялся чуть вверх, с обеих сторон от него пролегли вниз глубокие носогубные складки, появились морщинки, а на самом верху показался реденький пучок белых волос.

Степка вытер слезы и тряхнул головой. Видение исчезло. На него по-прежнему бесстрастно, ровно и лупоглазо смотрело ночное светило. Однако Степке вполне хватило того, что он успел увидеть. Со всех ног он бросился к больной и, схватив маленькую женщину вместе со шкурами, кинулся из укрытия в черноту леса.

Степка бежал легко, ровно, мощно. Он был в своей стихии. Лес расступался перед ним. Валежины, кусты, огромные, заросшие мхом камни торопливо отступали в сторону или приседали, позволяя человеку их перепрыгивать. Луна светила как никогда ярко. Радостный Серый, тонко повизгивая, то забегал вперед, то бежал рядом с хозяином. Он то дурашливо подпрыгивал и смешно забрасывал зад, а то и вовсе выделывал замысловатые фигуры, которые красноречиво говорили о его настроении.

Тайга замерла. Она не издавала ни единого звука, не делала ни единого движения. Осторожная и строгая, она наблюдала за бегущими, понимая цель и смысл этого ночного броска. Даже горы, залитые густым, фиолетовым светом, тянули свои шеи-вершины, выглядывали поверх деревьев, переживая за Степку и за его маленькую женщину. В природе хватает трагедий, поэтому спасение каждой жизни, даже самой незначительной, всегда воспринимается как чудо. В ожидании такого чуда и замерло все вокруг, не мешая и сочувствуя необычной троице.

Вскоре справа засерело небо. Потом оно сделалось лиловым, оранжевым, бирюзовым и наконец выстрелило золотом, ударило по вершинам гор, сопкам и только после этого легло на тайгу. Степка по-прежнему бежал легко и ровно, осторожно неся на руках невесомую ношу. Женщину, без которой теперь он уже не мыслил своей дальнейшей жизни.

День стремительно набирал силу. Яркий, высвеченный лес ожил, засвистел, защебетал, защелкал своим многоголосьем, зашумел ветром, пахнул наступающей осенью.

На высокий берег Степка выскочил неожиданно. Выскочил и замер в изумлении. Тихая, сонная река, через которую можно было легко перебросить камень с кулак, служила границей Степкиных владений. Дальше лежала земля чужая — за речкой нельзя было ему охотиться, и даже ступать на ту землю нельзя без разрешения ее хозяина.

С нарастающим лаем, россыпью к противоположному берегу неслась целая дюжина собак. Обгоняя друг дружку и звонко лая, они летели от густого кедровника, в подножии которого пряталась низкая почерневшая изба с почти плоской двускатной крышей и толстенной трубой чувала. Подскочив к самой воде, а более смелые даже зашли в нее по грудь, собачки увлеченно залились таким музыкальным лаем, что, казалось, они только для этого и бежали сюда, чтобы перелаять друг дружку.

Серый недовольно заурчал и медленно попятился назад в кусты. А Степка, совершенно не обращая внимания на собачий перелай, с надеждой и нетерпением устремил взгляд на избушку.

Когда-то давно, когда маленький Степка еще только начинал осваивать лесные владения и постигал секреты охотничьего мастерства, его привел родитель на этот берег и показал на избушку. Показал и «рассказал», что живет здесь старик, хозяин той, заречной земли, единственный хороший человек во всем лесу. Если, «говорил» родитель, случится какая беда или болезнь, надо идти на этот берег и ждать, когда старик выйдет. Если выйдет, то обязательно поможет.

Когда от избы отделилась маленькая серая фигурка, Степка облегченно вздохнул. Постепенно фигурка превратилась в низенького круглоголового старичка, совершенно седого. Маленькое, узкоплечее тело, казалось, служило лишь для того, чтобы носить эту шарообразную голову. Отчего всем своим видом старичок напоминал гриб-дождевик.

Подойдя к самой воде, старик отрывисто прикрикнул на собачек, и те вмиг замолчали, закрутили хвостами-колечками и послушно расселись у ног хозяина. Старик приставил ко лбу сухонькую ладошку козырьком и посмотрел на Степку.

— Пася олен, — проговорил он тихо.

Степка не понял и растерялся. Потом развел руками, дескать, что тут скажешь, если беда случилась. «Дождевик» кивнул, развернулся и, пройдя несколько шагов по густой траве, неожиданно вытащил из нее небольшую лодку-обласок. Стащив ее в воду, он легко и ловко для своего тела вскочил в лодку и, сделав два-три гребка длинным, похожим на огромный черемуховый лист веслом, оказался на Степкином берегу.

Долго и тщательно старик осматривал, ощупывал маленькую женщину, которая после ночной тряски снова необычайно побледнела. Веки и губы посинели. А многочисленные ушибы по всему телу неприятно потемнели, кое-где приобретя цвет сосновой коры. Старик-дождевик все крутил и крутил головой в явном удивлении и недовольстве. Наконец он поднял глаза на Степку, горой возвышавшегося над стариком, и вновь покрутил своей большущей головой, выражая отказ в помощи.

— Тыи нан эквам?.. — проговорил он печально. Потом спохватился и спросил уже по-русски: — Баба твоя?

Степка ничего не понял — ни смысла слов, ни жеста отрицания. Он нахмурился и тоже закрутил головой, но более отчаянно. Старик замер, долго смотрел снизу вверх, в глаза Степке, потом снова присел и начал сызнова осматривать больную. Поднял у нее одно веко, потом другое, долго слушал дыхание, припав к груди девушки. Затем, ни слова не говоря, запеленал больную в шкуры, легко ее поднял и стал опускаться к лодке. Прежде чем взяться за весло, повернулся к Степке:

— Ат! — промолвил он. Потом добавил по-русски: — Пять день! — И в подтверждение поднял ладонь левой руки с растопыренными пальцами. — Пять день!

Степка стоял как заколдованный. От него увозили его маленькую женщину, увозили на целых пять дней.

Едва старик вышел из лодки, неся на руках неподвижную ношу, как собаки словно спохватились и с прежним упоением принялись облаивать незваного гостя, столбом стоявшего на противоположном берегу.

3

Старик Прохор Паланзеев, или, как его все звали, Прошка, был, мягко говоря, удивительной и странной личностью.

«Паланьсь» — по-вогульски «полоумный». С самого детства он удивлял близких своим необычным поведением. Длительная, можно сказать, постоянная задумчивость, молчаливость и малоподвижность поражали всех, кто был рядом. Он почти не общался со сверстниками, не играл в детские игры, не охотился и не рыбачил.

Прошка был страшно любопытен и любил наблюдать за всем, что происходило вокруг. Шел ли дождь, грызлись ли между собой собаки, что говорили взрослые — все интересовало маленького Прошку. Он впитывал в себя, подмечал и запоминал все. Особенно подолгу просиживал с какой-нибудь травинкой или букашкой, пристально в нее всматриваясь, изучая ее строение, словно натуралист. Маленький Прохор «разговаривал» с ними. Да, он слышал, а позже стал понимать язык птиц, щелканье и писк бурундуков и белок, рев медведя и вой волков. Он мог бы рассказать, о чем они говорят между собою, отчего рычат, поют, свистят. Но Прохор также знал, что над ним будут смеяться, если он хотя бы заикнется об этом.

Ему нравилось слушать землю. В ней мальчик слышал очень много звуков, которые волновали его, пробуждая интерес.

Часто он предупреждал близких о грядущих несчастьях, которые непременно случались. О надвигающейся непогоде, внезапной миграции зверей, рыбы… При этом на него смотрели, по меньшей мере, как на чудака.

Однажды когда его родного дядю подмял и сильно поломал «семиухий» (медведь), Прохор остановил у него обильное кровотечение, от которого тот угасал на глазах, и потом ни одна рана не загноилась. Легко и безболезненно он вправлял кости при вывихах, «заговаривал» различные болезни.

Тем временем Прохор рос, взрослел и… еще больше замыкался в себе. Как-то попав к своему деду, жившему в верховьях Северной Сосьвы, он прикоснулся к его священному бубну, да так и не мог от него оторваться. Старик заметил это и отдал инструмент внуку. «Для добрых дел», — пояснил дед.

Голос древнейшего инструмента словно открыл внутренний слух юноши. Он не подозревал, что звук от растянутой на деревянном каркасе оленьей шкуры вызовет у него столько ассоциаций. Он вдруг услышал голос Земли, вернее, голос, идущий из подземного мира — «Ёлы торум» — нижнего царства! Одновременно это был и голос Неба, голос самого Нуми Торума — «Верхнего мира», или верховного божества вогулов.

Прошка был потрясен. Он мог теперь говорить не только с деревьями, зверями и птицами, но и с… духами. Благодаря бубну слышал легенды о происхождении священных гор, рек, озер. Узнал историю своего маленького народа, который когда-то был могущественным и многочисленным.

Получив шаманский бубен, он уже не мог жить среди людей. Ему требовалось уединение. Вскоре после смерти деда он перебрался в его юрт, где и прожил почти всю свою жизнь. За советом или исцелением к нему приезжали аж с нижнего течения Северной Сосьвы. Приходили и русские, прознав про искусного знахаря. Никому не отказывал в помощи Прошка. Как и в этот раз…

Когда собаки с отчаянным лаем бросились к берегу, старый Прошка уже знал, с чем пожаловал к нему незваный гость. Так и вышло. Однако, когда он взглянул на девушку, ему стало до слез жалко, что именно этому невинному созданию предстояло умереть, как говорил старый бубен.

А в молодом парне он узнал сына хромоногого и немого Фролки, который не раз приходил к нему за помощью. Парень поразил его своими размерами. «Какой, однако, должна быть мать этого пыгрись (мальчика)?!» — с удивлением подумал тогда Прошка. Особенно его поразили глаза парня, они одновременно прожигали и молили, умоляли с каким-то безумным отчаянием и светились надеждой и верой в него. Старый вогул заколебался…

С другой стороны, его разрывала жалость к Нэнгэ-нэ, как он назвал для себя больную, едва ее увидев. Эта жалость перешагнула некую грань, за которой надо было попытаться что-то сделать, даже невозможное. Девушка действительно была необыкновенно красивой даже в таком плачевном состоянии — без чувств, в кровоподтеках и ссадинах, а главное, доживающая свои последние часы на этой земле.

Старик словно со стороны наблюдал, как он наклонился к девушке, как завернул ее в шкуры, как легко поднял и понес к лодке. Только когда встал на шаткую посудину, вспомнил о парне. Повернувшись, сказал ему, что надо пять дней. Он только попробует вылечить, попытается сделать невозможное. А еще хотел добавить, что такое вряд ли случится и чудес не бывает, но передумал и, повторив по-русски «пять дней», взялся за весло.

В избе, растопив чувал и поставив на огонь чайник, старый вогул вновь принялся осматривать девушку. Чуткими пальцами прощупал у нее каждую косточку, каждый сустав. Все было вроде бы целым. Да и не это его беспокоило. Глубокие ушибы внутренних органов — вот что считал таежный лекарь страшным. Но что он может?! Как определить, что именно повреждено, как это увидеть и, главное, как лечить?!

Тем временем к утру бордовые пятна на месте ушибов увеличились, потемнели и продолжали расползаться по телу, предвещая непоправимое.

Старик метался по избе. Он доставал мази с отвратительным запахом и втирал их в ушибленные места, заваривал травы и пытался влить отвары девушке в рот. А она на глазах угасала. Дышала коротко и неглубоко, ступни и кисти рук остывали, тело вытягивалось, а в приоткрытом рту появилось робкое, слабое свечение.

Старик Прохор был в отчаянии. Немало он перевидал смертей на своем веку, но чтобы вот так смотреть, как умирает маленькая Нэнгэ-нэ, было невыносимо. Наконец он замер посередине избы. Несколько мгновений стоял и вдруг снова как бы раздвоился. Он отчетливо увидел себя идущим к стене, где висел бубен деда.

Первые удары заячьей лапкой по натянутой истрескавшейся коже издали древний, как и все живое на земле, звук, похожий на удары сердца. Это «разбудило» Прошку, и он уже осмысленно стал стучать в бубен. Он знал, что главное не дать Душе выйти из тела, для этого необходимо найти нужные ритм и силу удара. Вогул бил в бубен и внимательно следил за лицом девушки. Оно оставалось неподвижным. Надев шаманский колпак и рукавицы со священными знаками, он вновь принялся лупить в бубен.

Сколько прошло времени — час или сутки, а может, и больше, — старому Прошке было без разницы. Он еле держался на ногах и, обливаясь потом, все бил и бил в бубен своего предка. Бубен гудел, хрипел, дрожал, стонал, трещал от старости, но терпел. Время от времени вогул отхлебывал глоток-другой остывшего мухоморного отвара и продолжал бить дальше. Его носило во времени и пространстве. Он нырял в черноту бездны и взлетал ввысь к небу. Голосом бубна Прошка просил, умолял Душу девушки вернуться, но она не слышала и не понимала его. Она устала и измучилась от испытаний, выпавших на долю столь слабого и хрупкого Машиного тела. Но старый вогул снова и снова искал «язык», который Душа Нэнгэ-нэ поймет, после чего вернется к своей почти умершей хозяйке. Он менял ритм ударов, то приближался к больной, то отскакивал назад, продолжая отчаянно бить заячьей лапкой по натянутой трещиноватой коже.

Наконец веки девушки дрогнули. Прохор повторил удары, не отрывая взгляда от ее лица — чуть шевельнулись губы… Бубен продолжал вовсю гудеть. В следующее мгновение Ненгэ-нэ сглотнула и глубоко вздохнула. Ее щеки начали розоветь. «Все!» — старый Прошка выпустил из рук бубен и колотушку, его ноги подогнулись, и он медленно опустился на колени…

Когда он очнулся, то страшно удивился, что лежит на земляном полу. Рядом с ним валялись порванный посередине старый бубен, колотушка, шаманская шапка и рукавица. Прошка сморщился, зажмурил глаза, но вдруг замер, и через минуту морщинки стали разглаживаться, а почти беззубый рот — медленно растягиваться в улыбке, которая не появлялась на его лице лет десять—пятнадцать. Чуткий слух старого вогула уловил ровное сонное дыхание прекрасной девушки Нэнгэ-нэ. Он погладил дряблую, обвислую кожу бубна, который выполнил последний долг — отдал свою жизнь ради другой. Не чувствуя своего тела, Прошка улыбался и все гладил и гладил мертвый бубен.

День клонился к закату, а старый Прошка продолжал сидеть возле своей избы на полуразвалившейся нарте. Его узкие, раскосые глаза слились в щелочки. Время от времени он то улыбался, то его губы сбегались в морщинистый пучок, и тогда в глубине щелок блестела влага. Он был счастлив! Безумно счастлив, оттого что перехитрил, победил саму Смерть! Счастлив, оттого что теперь Нэнгэ-нэ будет жить и жить долго! Он больше не будет лечить людей — шибко старым стал. Это его последняя победа, потому и такая радостная…

Свора собак крутилась вокруг него, и каждая норовила лизнуть своего хозяина, ответить лаской на ласку, а может, в благодарность за спасенную жизнь.

Просидев бессмысленно до полудня, Степка наконец пришел в себя, нехотя поднялся и повернул назад. Пять дней — это много. Но раз старик решился лечить, значит, через пять дней на этом самом месте он встретит свою маленькую женщину здоровой и веселой.

Вместе с тем Степку беспокоило приближение долгой зимы. Тем более что теперь их будет на одного больше. Если Серому не нужна теплая одежда, то Степкину необходимо подновить, а маленькой женщине — вообще шить заново. Нужны шкуры, много шкур, стало быть, надо больше охотиться по первому снегу, когда звери поменяют летний наряд на зимний. С добычей шкур начнется заготовка мяса на первое время зимы. Степка даже начал прикидывать, сколько теперь в день надо будет добывать еды, пока не нагрянут морозы и большие ветра.

А еще Степка усиленно думал над тем, где теперь жить. Все прежние укрытия и пещеры, по его мнению, уже не подходили. Степке хотелось окружить нового члена их семьи особыми условиями. Чтобы в жилище было и тепло, и сухо, и безопасно. Перебирая в памяти свои потаенные места, он неожиданно вспомнил островок с невысокими скалами посередине болота, что показывал ему когда-то родитель. В одной из скал был вход в пещеру. Тогда они с родителем так и не успели ее обследовать до конца. Но Степка хорошо помнил, где это и как пройти через топкое болото.

Не теряя больше времени, Степка и Серый со всех ног пустились в обратный путь, словно и не было бессонной и напряженной ночи. Однако путь до островка на болоте оказался немалым. Лишь к концу следующего дня они смогли перейти перевал и спуститься в долину, окруженную высоченными вершинами и прозрачным озером в ее северной части. Пробираясь к болоту, Степка с удовлетворением отмечал обилие боровой птицы, следов лосей, диких оленей, зайцев, значит, с первым снегом у них с Серым будет неплохая охота.

Устроившись на ночлег и прежде чем окончательно улечься на сухой мох, Степка острым концом ножа сделал первый надрез на своем предплечье. Так он начал отсчет пяти дней, которые ему отвел старик.

Утром, легко перебравшись через болото, Степка обнаружил довольно удобный вход в пещеру и первый широкий, просторный грот. А дальше встретил серьезное препятствие в виде высоченного уступа, преодолеть который без длинного бревна, а лучше двух, было невозможно. Но раз он собирался привести сюда маленькую женщину, то и двух бревен не хватит. Степка почти голыми руками соорудил целый настил из длинных гибких жердей, связав их между собой черемуховыми ветками.

Дальше, в глубь пещеры, вел сухой высокий ход до следующего препятствия — глубокой ямы, из которой на длинных кольях торчали почерневшие от времени человеческие черепа. Вид их как символ смерти или смертельной опасности мог напугать любого. Но на Степку они не произвели особого впечатления. Точно так же, как на спуске с уступа, он соорудил достаточно прочный «мост» и перебрался дальше.

Степку приятно удивило то, что пещера была словно подсвечена. Не зажигая огня, Степка, благодаря своему острому зрению, неплохо в ней ориентировался, видел стены и все, что делается под ногами, легко обходил препятствия. В пещере на всем ее протяжении было тепло и, главное, сухо. Узкие, порой неудобные ходы чередовались с просторными гротами.

Довольно длинная пещера заканчивалась широким залом с высоким потолком. В торце зала кривой и разновысокой шеренгой выстроились рубленные из дерева остроголовые идолы с жуткими безглазыми лицами. Устрашающий вид истуканов призван был вызвать поистине животный страх и выгнать непрошеных гостей прочь из пещеры. Но Степка при виде языческих символов вогулов даже не вздрогнул. Деревянные идолы заинтересовали его лишь с чисто бытовой точки зрения, а именно как дрова.

Кроме истуканов, завалив их чуть ли не наполовину, высилась огромная куча каких-то предметов, среди которых нередко попадались человеческие кости и черепа. Здесь были странные для Степки железные шапки, длинные ножи, огромные топоры, разновысокие кадушки, сундуки, обитые железом, целые тюки истлевшего сукна, огромные бутыли и многое другое. Почти все железо проржавело. Но кое-какие вещи были вполне пригодными для хозяйства. Так, Степка выбрал для себя несколько ковшей с длинными ручками, странные тарелки на высоких ножках, ножи из тех, что покороче, и топор.

Ему показалось странным, что пол в этом зале был ровным, даже гладким. Стены, выше человеческого роста, слегка закопчены. Каждый шаг, шорох, даже дыхание отдавались эхом. Здесь было особенно светло. Свет шел как бы отовсюду. Казалось, сами стены издают волшебное свечение.

Перебирая предметы, Степка вдруг уловил легкий сквознячок. Из-за частокола тянуло более свежим воздухом. Но он не придал этому особого значения, поскольку в тот момент его больше занимали вещи. То, что выбрал, Степка отнес в облюбованный грот, который находился, как ему показалось, примерно посередине пещеры, и начал обустройство нового места жительства.

В течение двух дней он перенес сюда все, что было необходимо для зимовки. Натаскал дров и воды в ведрах. Просушил и перетряс все постельные шкуры. Собрал посуду. Приготовил места для хранения своих будущих трофеев. И не забывал каждый вечер наносить на свое предплечье очередной надрез. А нанеся пятую ранку и дав зализать ее Серому, Степка пустился в обратный путь к старику за своей маленькой женщиной.

И опять он легко и мощно несся в ночи через урманы и болота, перебредал реки, перепрыгивал ручьи, взбирался на скалистые кручи, сбегал вниз. И снова, как и в прошлый раз, ночное солнце неотступно наблюдало за ним, подсвечивало дорогу, предупреждало об опасностях. Наблюдал за ним и затаившийся лес, не издавая ни звука. Едва близкие горы, сопки, вершины деревьев засветились утренним золотом, Степка был на месте. Он в нетерпении стоял на высоком берегу и не сводил глаз с низенькой черной избушки, куда в прошлый раз старик унес его маленькую женщину.

Однако, к немалому изумлению Степки, старик вышел один. Он неторопливо подошел к берегу и, как и в прошлый раз растопырив пальцы, прокричал:

— Ултта ат хотал! — И повторил по-русски: — Через пять день!

«Почему?! Как?!» — хотелось закричать Степке, но он сдержался и, скрежетнув зубами, отвернулся от старика.

На предплечье Степки еще не засохла десятая ранка, а он уже снова стоял на высоком берегу и, не обращая внимания на лай собак, вглядывался под густые кедры, откуда должна была появиться живой и здоровой его маленькая женщина.

Но вышел старик, который с трудом нес здоровенный куль из медвежьих шкур. Степка весь напрягся. Он был готов прыгнуть в воду и ринуться навстречу старому лекарю с негодованием. Как же так, почему он несет ее, почему его женщина не идет сама, своими ногами, почему не слышно ее голоса?! Но с каждым шагом старика Степка остывал. Он уже мысленно молился ночному солнцу, горам и лесу, чтобы его маленькая женщина была хотя бы живой и невредимой.

Так и вышло. Когда старик переправился на другой берег и развернул шкуры, сердце Степки екнуло: его маленькая женщина была живой! На щеках легкий румянец, а кожа чистая, светлая и прозрачная. Глаза закрыты, дыхание ровное и спокойное.

— Хорум хотал хуюнкве! — проговорил тихо старик и тут же поправился: — Три дня спать нада!

У Степки рот расплылся в улыбке. Он обнял старика и прижал его к себе, как это делала мать Тонька, когда хвалила сына или мужа за что-нибудь. У старика хрустнули косточки, и он чуть не задохнулся. Но вида не подал и в ответ тоже улыбнулся.

— Я Степка, — глядя на маленькую женщину, снова проговорил он.

Степка и сам вдруг удивился и даже испугался собственного голоса. Он давно не разговаривал. Очень давно. Наверное, с тех пор, когда еще была жива его мать Тонька. Родитель приобщил его к охоте и своему «языку», который состоял главным образом из мычаний, жестов и мимики. И с Серым Степка «говорил» на том же языке жестов, посвистываний и догадок. Разговаривать не было необходимости.

И вот теперь, когда маленькая женщина что-то сказала, Степка, смутно поняв, что именно, решил назвать себя и тоже заговорить. Выговорив свое имя, Степка увидел, что гостья замерла, лишь ее брови чуть сдвинулись, остановилась и рука, что гладила Серого.

— Я Степка, — вновь вымолвил он и пристально всмотрелся в глаза девушки.

Он не понимал, почему она не смотрит в его сторону. Почему, широко их раскрыв, она глядит на каменный потолок и не сводит с него взгляда?

Но вот после небольшой паузы девушка снова заговорила, причем быстрее и непонятнее, чем прежде.

Часть VI

1

— Вы кто?! Почему я здесь?! Почему так темно?! — скороговоркой спрашивала маленькая женщина, пока неожиданно из нее не выскочило: — А меня зовут… — она хотела назвать себя и… испугалась.

Да так испугалась, что почувствовала, как озноб прошелся по всему телу, а потом ее окатило холодным потом. Заблестели лоб, щеки, нос, повлажнели руки. «Как же меня звать?! Почему я не помню, как меня зовут?! Это же… невозможно!»

Не случайно все последнее время ей казалось, что она билась в какую-то стену, черную, толстенную, неподвижную. Маша с огромными усилиями, отчаянно и панически пробивалась к чему-то до боли знакомому и родному. Поэтому у нее так болит все тело, болят руки, ноги… голова, наконец. И она продолжает биться об эту твердыню, чтобы вернуться в тот мир, где осталось ее имя, осталась ее жизнь.

Маша чувствовала, догадывалась, что за этой стеной свет, солнце, зелень, тепло… Но почему она этого лишена? Почему?! Почему лежит в полной темноте, а рядом собака и какой-то странный, тяжело шагающий человек поит ее чем-то тягучим, терпким, противным?..

— Я Степка, — снова произнес над ней голос, слегка надсаживаясь. Судя по тембру, это был совсем молодой человек.

— А я… Я не знаю, как меня звать! — наконец выговорила Маша, проглотив колючий ком. В горле сразу зажгло, лицо сморщилось, и из глаз потекли обильные слезы.

— Атын-аги! — неожиданно проговорил парень. — Ты Атын-аги, — повторил он странные слова.

— Что?! — сквозь слезы отозвалась девушка. — Какая Аги?!

— Атын-аги! — твердо повторил он.

— Пусть будет… Аги! — рыдая, приняла Маша свое новое, в чем она была убеждена, имя.

Хрупкость и незащищенность маленькой женщины, ее слезы и рвущиеся наружу рыдания привели Степку в смятение. Он присел подле девушки и осторожно погладил ее, вернее, укрывавшую ее шкуру.

— Атын-аги, — повторил он тихо и, как ему казалось, нежно.

Степка вовремя вспомнил, как старый вогул несколько раз называл его маленькую женщину сначала Негнэ-нэ, а потом Атын-аги. Он не знал, что первое слово переводится как «красавица», а второе — «сладкая девушка». Но почувствовал, что старик не просто так проговорил эти слова, раз столько тепла в них вложил. И Степка их принял. Теперь же, когда его маленькая женщина забыла, как ее зовут, он напомнил, повторил вслух то, что говорил вогул: Атын-аги, или просто Аги.

— Степа, скажите, почему так темно? — робко спросила Маша.

Парень молча встал и подбросил дров в костер. Огонь разгорелся, в пещере посветлело, но Маша продолжала смотреть в одну точку. Она поняла, что костер разгорелся, поскольку почувствовала, как стало даже слегка припекать. Она опять поднесла к глазам руку и потрогала веки, словно не веря, что глаза открыты. Да, они были открыты, но ничего не видели! Не видели огня, который, судя по звуку и теплу, был всего-то в двух-трех шагах от нее. Полная, глубокая темнота. И опять девушка покрылась липким потом.

«Значит, я… слепая! Почему?! За что?! Я же…» Внезапно исчез воздух, и Маша начала задыхаться. Отчаяние перешло в панику, а паника в нечто вроде истерики. Тихой, внутренней, едва контролируемой истерики, которая забурлила, закипела в ней, но так и не вырывалась наружу — по причине того же страха, глубоко засевшего в девушке.

Оставалось терпеть и ждать. Но чего ждать, непонятно. Ждать хотя бы того, чтобы тело отдохнуло и перестало так болеть…

Истерика стихла, но вернулось отчаяние, которое с чудовищной силой вновь набросилось на Машу. Скрутило и стало ломать, корежить, выворачивать, затем швырнуло на невидимую черную стену, ударило и… отключило сознание.

Степка был поражен. Он второй раз в своей жизни видел слезы. А впервые — у матери перед смертью, когда у нее из глаз выбегали и скатывались за уши огромные мутноватые градины. И вот теперь у этой, еще совсем молоденькой женщины… Он не понимал, но чувствовал, что и его Атын-ага, как и Тонька в свое время, подошла к некоему пределу, за которым заканчивается жизнь.

И опять Степка с Серым неслись среди ночи по тайге. Сначала они бежали поперек долины к одному перевалу, затем еще за один, потом пошли реки, ручьи, болота. А когда рассвело, изможденные долгой и трудной дорогой, они стояли на высоком берегу и вглядывались в черноту деревьев по другую сторону реки, где прятался низенький домик. Как и в прошлый раз, свора собак не замедлила явиться и обрушилась на них разноголосым лаем.

Старик вышел не сразу. Когда он переправился к ним, то, ни слова не говоря, протянул Степке маленький легкий мешочек и долго глядел на него теплыми, влажными глазами, как нередко смотрел на него родитель. Потом показал пальцем на мешочек, на глаза, еще раз на мешочек, снова на глаза и, махнув рукой, стал спускаться к лодке.

Придя в себя, Маша прислушалась. Полная тишина. Костер давно прогорел, и было довольно прохладно. Лежа под мохнатой шкурой, она долго вслушивалась в тишину, вглядывалась, ничего не видя, в темноту и наконец занялась собой. Пошевелила ногами — послушались. Попробовала повернуться, и ее тело с огромными усилиями, вызывая запредельную боль, неохотно подчинилось. В некоторых местах боль была тупой и обширной, а кое-где острой, и Машу пробивало, точно электричеством.

«Странно, куда же делся этот Степан с собакой? Или они меня бросили?! А может, замуровали?!» — полезли дурные мысли и, выскакивая из головы, бежали вдоль тела крупными колючими зверьками.

Опять покатились слезы. Превозмогая боль, Маша вылезла из-под шкуры и стала прощупывать пространство вокруг себя. Сначала наткнулась на остывшие угли костра, потом на огромные валуны, на «посуду» — мятые ведра, чайник, ржавые консервные банки, мелкие и крупные кости.

Ревя в полный голос, она ползла в надежде найти выход из этой кромешной темноты, надеясь, что вот-вот откроется дверь и она увидит свет, солнце, вспомнит свое имя, вспомнит все, все, все…

Упершись в каменную стену и ощупав ее трясущимися от усталости и холода руками, Маша наконец поняла, что находится в… пещере.

Сил на возвращение обратно, к лежанке с теплой шкурой, у нее не осталось. Не было сил даже плакать. Свернувшись в калачик и не чувствуя больше боли, она забылась, теряя последнее тепло.

И снова невидимая сила бросала и бросала ее уже на каменную стену. Снова и снова Маша теряла то, что, казалось, вот-вот откроется, вспыхнет ярким лучом, распахнется памятью.

— Атын-аги! Атын-аги! Аги! — звал ее Степка откуда-то издалека.

Маша медленно возвращалась к действительности. Она точно выплывала из густого, плотного тумана и все отчетливее слышала этот зов, пока не вынырнула окончательно и не услышала над собой свое странное, непривычное имя. Она лежала завернутая в мохнатую шкуру, а справа весело потрескивал костер, мягко поглаживая своим теплом ее щеку.

Жизнь возвращалась к Маше с новыми ощущениями. Она не сразу поняла, что стала лучше различать звуки, а главное, снова начала чувствовать запахи. Но эти запахи обескуражили девушку. Нос буквально разрывался от резкой, отвратительной, удушливой вони, которая облаком стояла над ней и буквально выворачивала наизнанку. Этот запах был похлеще мочевины или обычной бытовой вони, дыма или застаревшей кислятины. От этого густого «букета» Маша морщилась, стараясь делать коротенькие вздохи. Она боялась открыть глаза. «Если стала так чувствовать запахи, то вдруг и зрение вернулось?!» — ударило в голову. Однако чуда не произошло. Маша открыла глаза и… все та же кромешная тьма. Темнота и вонь! Ее снова широко лизнула собака. Лизнула раз, другой…

Маша боялась спрашивать Степана, почему она здесь, что случилось, куда он так часто и надолго уходит и, самое главное, кто же она такая, неужели все время жила в этой пещере?!

Степка страшно испугался, застав свою маленькую женщину едва живой. Он отнес ее на место, обмазал окоченевшее тело медвежьим жиром, напоил отваром и завернул в шкуру. Потом запарил принесенные от старого вогула сухие листья и, когда они размокли, наложил их на глаза спящей девушки.

Все, он больше не будет оставлять ее одну, без присмотра Серого. Он в одиночку будет охотиться, добывать еду, оберегать их жилище. А когда выпадет первый снег и звери «переоденутся», надо будет сшить одежду для Атын-аги. Рано или поздно она поднимется, встанет на ноги.

Теперь он уходил на охоту без Серого, который оставался подле больной и не позволял ей подниматься.

Ответственность за нового члена семьи заставляла Степку охотиться с бoльшим усердием. К вечеру он обязательно возвращался с добычей и делил ее на три неравные части. Лучшую отдавал больной, поменьше Серому и лишь то, что оставалось, съедал сам.

Степка с нетерпением ждал первого снега, с которым придет большая охота, но и боялся его — ведь он станет «видимым», уязвимым для людей. Это волновало его. Теперь Степка жалел, что оставил в живых тех двух парней у Горелого болота. Он не сомневался, что они его выследят и обязательно вернутся. Вернутся со своими страшными ружьями, чтобы взять его жизнь, как взяли жизнь родителя. А взяв его жизнь, погубят Атын-аги, убьют Серого…

С каждым пробуждением теперь Маша чувствовала в себе перемены. Ей становилось все лучше. До глубины души девушку трогала забота Степана. Просыпаясь и снимая с глаз примочки из листьев, она была бесконечно благодарна этому странному парню за его сострадание к ней. И, разумеется, делала для себя выводы.

Однако своего окончательного выздоровления она и ждала, и боялась. «Что же произойдет, когда я встану на ноги? Как поведет себя этот Степан, то ли мой хозяин, то ли тюремщик? Может, я давно уже служу и принадлежу ему?!» — мучилась она вопросами.

Но самые страшные мучения Маша испытывала от стеснения, когда хотела сходить по нужде. По ядреным запахам, доносившимся из одного и того же места, она поняла, что на этот счет Степан особенно не задумывался. Он и ее, когда Маша, жутко, до умопомрачения стесняясь, просила его отвести в «туалет», поднимал с лежанки и относил в небольшой отсек-грот, в нескольких шагах от очага. У девушки волосы вставали дыбом, когда, в страшных мучениях справляя нужду, она слышала, как буквально под ногами с тонким писком шныряли мыши, а густой, колючий запах рвал ноздри. Потом стыд долго терзал, жег ее лицо. Девушка каменела от отвращения и дикости, в которой она находилась. Самое чудовищное: в такие моменты она не видела Степана, ей казалось, что он находится рядом и подсматривает за ней. Это было невыносимо и отвратительно. Но однажды, после очередного визита в отхожее место, у Маши пропало обоняние. Зато слух стал еще тоньше.

К немалому удивлению, она обнаружила, что окружавший ее подземный мир состоит из множества звуков. Даже когда она была совсем одна, то и в полной пещерной тишине она слышала, как где-то невдалеке от нее капает вода. Капли падали в воду через строго определенные промежутки времени. Сначала, при ударе о поверхность воды («В лужу, — догадалась Маша), раздавался тугой, едва слышный шлепок, а потом следовал звонкий всплеск.

Постукивая чем-нибудь, что было под рукой, или шурша шкурой, девушка вызывала эхо, которое давало ей представление о примерных размерах пещеры. Вырисовывалась странная конфигурация с высоким потолком и длинными ходами, причем ходов, как «виделось» Маше, было несколько. По меньшей мере, три или четыре.

Приближение своих хозяев, Степана и Серого, Маша обычно улавливала задолго. Сначала слышала далекий скрип мостика, потом легкий бег собаки, а вслед тяжелые шаги человека. Звуки приносили ей информацию об изгибах и зигзагах их подземного жилища, его прямых или сложных участках, о поверхности пола, о заужениях пещерного пространства или его залах. Походка Степана «раскрывала» Маше его настроение, «показывала», удачной или нет была охота.

Не шевелясь и не дыша, она прислушивалась ко всему, что несли с собой звуки. Чутко улавливая движения Степана рядом с собой, его дыхание, возню с приготовлением очага и еды, она мысленно представляла его себе. На ее слух получалось ужасно нелепое и корявое создание — получеловек-полузверь, вроде мифического «снежного человека». Его огромные руки с широченными ладонями были действительно мохнатыми, и Маша это чувствовала при нечастых прикосновениях. Прислушиваясь к редкому и глубокому дыханию Степана, она воображала его туловище с широкой, бочкообразной грудью и обязательно горбатой спиной. Толстенные ноги с широкими, как ласты, ступнями выдавали тяжеловатая походка и ширина шагов.

Сложнее было с головой. Ее Маша «рисовала» и все время «перерисовывала». Опять же, слыша, как он громко перекусывает хрящи и кости при еде, она будто видела его огромный рот с мощной, тяжелой челюстью и крупными зубами. Уши она рисовала неизменно длинными и заостренными кверху, а глаза — маленькими, как у собаки, и близко посаженными. С головы обязательно до самых плеч свисали прямые и жесткие, как проволока, волосы — она ощущала их, когда Степан ее поил или относил в туалет.

В общем, портрет своего хозяина или тюремщика, как считала Маша, получался весьма причудливым. Да и кто иной мог бы жить под землей в пещере?!

Маша все больше и больше открывала для себя окружающий мир, продолжая упражняться со своим слухом, который становился все более изощренным и чувствительным. Однако образ Степана, созданный воображением Маши, почти не изменялся.

После затяжных дождей и раннего похолодания в долину неожиданно вернулось «бабье лето». Степка решил сделать своей маленькой женщине приятное и вынес ее на солнце, которое вдруг засветило щедро и даже жарко.

«Выйдя» из подземелья, с первым же вздохом Маша поперхнулась, оглохла и раскашлялась. Забытые запахи вернулись к ней. Она их чувствовала, пила их, глотала. Утерев слезы, девушка принялась жадно, взахлеб втягивать в себя сладкую таежную осень. Слыша чудные, идущие откуда-то издалека звуки, она будто вновь обретала для себя земной мир. Вновь «видела» цвета: золото берез, рубины рябин, бархат хвои, а над собой ощущала бездонное небо.

Маша забыла свой прежний страх перед лесом. С волнением, опустившись на колени, осторожно, дрожавшей рукой гладила колючую высохшую траву, упругий влажный мох, загребала ладонями опавшую листву и с улыбкой осыпала ею себя. Она подставляла лицо солнцу и, напрягая память, то ли видела, то ли представляла себе могучее светило.

Едва Маша «напилась» настоянным на летнем зное и осеннем аромате воздухом, как снова включился слух. Свист, щебет, трескотня, журчание, трели, шуршание, скрипы, стук, кукование — заполнили ее настолько, что девушка растворилась в них. Маша растерялась и некоторое время приходила в себя. Полная тишина в пещере научила ее прислушиваться к редким и едва слышимым звукам, быть в напряжении. А сейчас ее оглушило и переполнило многозвучие. Постепенно она разобрала каждый звук, разложила в удобном для себя порядке и уже спокойнее вслушивалась и определяла для себя его источник. Разобралась и поплыла… Поплыла в звуках, улыбаясь, подставляя лицо солнцу. Она купалась в теплом осеннем дне, как волшебную музыку слушая птичий свист, шуршание листвы, трескотню кузнечиков… Маша наливалась жизнью.

Неожиданно журчание воды оборвало остальные звуки. Вода для Маши сейчас была столь же необходимой и желанной, как солнце и воздух. Вытянув перед собой дрожавшие от вожделения руки, девушка пошла на этот живой звук. Торопясь, изредка спотыкаясь, она шла, чувствуя, как с каждым шажком ее давно не мытое, перемазанное мазями тело чешется все сильнее. Зачесались спина, грудь, подмышки, зачесалось все, да так отчаянно, будто только сейчас до нее дошло, насколько же грязное ее тело.

— Отвернитесь, пожавуста, Степан, — буквально взмолилась Маша. И тут же торопливо добавила: — Вы отвернувись?!

Степка не сразу сообразил, чего хочет его Аги. Подумав несколько секунд, он наконец догадался. Сдвинув брови, вытащил из-за кожаного пояска глубокий удобный ковш с цветными камушками, вставленными в длинную ручку, и протянул его Маше. Он нашел ковш в дальнем гроте, среди металлического хлама. В этот ковш Степке удобно было собирать ягоды, черпать воду, набирать и пить из него кровь очередной жертвы на охоте.

Девушка, наткнувшись на предмет, ощупала его и виновато улыбнулась.

— Спасибо! — тихо поблагодарила она и тут же повторила просьбу: — Отвернитесь, пожавуста, Степан!

Услышав затухавшее шуршание сухой травы под ногами уходившего парня, Маша облегченно вздохнула.

Шагах в тридцати от входа в пещеру небольшой ручеек выскакивал из-под скалы и призывно зазывал к себе всех, кто хотел пить или умыться его чистейшей, чуть подогретой на солнце водой. Вода действительно была и вкусной, и теплой. Она не замерзала даже в сильнейшие морозы. К ручью, а особенно к небольшой, разлившейся в низинке луже, постоянно кто-то приходил. Весь бережок был истоптан лапками птиц и мелких зверьков, которые пробегали порой не одну лишнюю сотню метров, чтобы напиться именно этой чистейшей и целебной воды.

Скинув с себя надоевшую тяжелую шкуру, Маша вошла сначала в ручей, а потом и в лужу. Присев, набрала полный ковш и торопливо вылила на себя. Вскрикнув от неожиданности, поскольку вода оказалась не такой уж и теплой, девушка звонко рассмеялась и начала мыться. Она растирала себя руками, зачерпывая ладошкой, за неимением мыла, мягкую донную грязь, «намыливалась», терла тело сухой травой, фыркала и счастливо улыбалась. Она на время забыла, что находится в плену у некоего Степана, что через какое-то время ей опять предстоит вернуться в гнусную пещеру. Но это будет чуть погодя, а теперь вот оно, счастье, — вымыться наконец-то, посушиться, погреться на солнышке, послушать птичек.

Маша мылась долго. Окоченела, но продолжала плескаться, пока не услышала тихий рык Серого. Девушка замерла, напряглась и тут же почувствовала на себе нехороший взгляд. Прикрывшись руками и помня, что выступ скалы находится сзади от нее, кинулась туда. Наскочив на каменную стену, девушка присела, сжавшись в комок, и спрятала лицо в колени.

2

Почувствовал посторонних и Степка, когда обходил островок. Он метнулся к ближайшей скале и, обежав ее вокруг, начал тщательно исследовать противоположную сторону болота. У Степки возникло ощущение, что в него целятся из ружья и вот-вот раздастся выстрел. Значит, те люди с озера все же его выследили!

Больше всего Степка боялся за свою Аги. С тех пор как она появилась, он забыл о покое, забыл о себе. Все его мысли были обращены к ней, все дела он совершал только ради нее.

Степка продолжал вглядываться в противоположный берег болота. Его зоркие глаза не упускали ни одного, даже малейшего движения. Однако, как он ни всматривался в густую зелень, противник не обнаруживался.

«Где же они?! Как же они меня выследили?! — будоражил он себя мыслями о людях с озера. — Ведь я же сделал большой крюк и не мог оставить следов. Даже собака не нашла бы меня. К тому же они не могли так быстро дойти сюда…»

И вдруг напряжение спало. Степка отчетливо почувствовал, что «глаза» ушли. Опасность миновала. Первым делом он кинулся к ручейку, где оставил Аги.

Голенькая, трясущаяся от холода и страха, сжавшаяся в комочек маленькая женщина поразила Степку своей беззащитностью. Торопливо завернув Аги в шкуру, он спешно унес ее обратно в пещеру, к огню, скрипя при этом крепкими зубами от злости и бессилия. Прижав к груди этот дорогой комочек, Степка молча клялся, что вырвет из памяти тех людей все, что они видели здесь! Жестоко их накажет за то, что они посмели вторгнуться на чужую территорию. Не они, а он будет теперь их выслеживать.

Когда маленькая женщина отогрелась, успокоилась и уснула, Степка с Серым вышли из укрытия. Прямо перед входом оба, человек и собака-волк, задрали головы кверху, в ожидании, когда клокастые тучи выпустят из своих лап ночное солнце. Едва луна вырвалась на простор и залила болото сиреневым светом, разбросав черные тени, Степка зашевелил губами. Он просил у светила удачи, молил о спасении маленькой женщины по имени Атын-аги. С некоторых пор этот ритуал — «диалог» с луной — стал для него неотъемлемой частью любых дел. Степка был убежден, что ночное солнце видит его, слышит и понимает, как Серый или огонь. Да и как иначе, если он чтит светило, уважает его и… боится.

В то время как Степка «разговаривал» с луной, Серый, задрав морду, осторожно завывал, глядя на огромный светящийся диск.

До озера Степка добрался ближе к рассвету. Он бесшумно обошел стоянку, что устроили на берегу пятеро людей, и, невидимо расположившись поблизости, стал наблюдать, не упуская из вида не единой мелочи.

Вскоре он понял — его здесь ждут. Это страшно удивило Степку. Парень, который не выпускал из рук страшное ружье, реагировал на любой шорох, на всплеск воды на озере, вздрагивал от постреливания костра, даже на собственную тень косился с недоверием.

Размышляя, Степка постепенно стал догадываться, что, возможно, кто-то из этих пятерых мог появиться прошлым утром на берегу болота и подсматривать за ними с Аги. Ведь не случайно этот плоский парень так взволнован и готов выстрелить из своего ружья в любой момент. Раньше здесь такого не было. «Да, меня здесь действительно ждут», — заключил наконец Степка и тихо ушел от опасности.

Однако ему вновь пришлось удивиться, когда в середине следующего дня он обнаружил тех двух парней, которых видел на Горелом. Они буквально крались, шли, как настоящие охотники, осторожно и очень умело. И, главное, продвигались в сторону болота. Это насторожило Степку, и он вновь засомневался в том, кто же наблюдал за его озером…

Степка долго шел за ними, выбирая подходящий момент. И вот парни вошли в долгий скальный разлом. Такого случая нельзя было упускать, и Степка решил действовать.

Когда люди оказались в самой горловине разлома, он неожиданно появился перед ними. Однако его вновь удивило то, что парни не испугались, а, напротив, будто были готовы к встрече. Но ружье в его сторону не направили. То есть они не угрожали, не хотели схватки. Тем не менее Степка приготовился к броску. Он точно рассчитал, как легко и быстро расправится с первым, у которого ружье, и если второй, что стоял подальше, вызовет у него хоть малейшее подозрение, разорвет и второго.

Парни были обречены. Поэтому Степка не спешил. Он наслаждался своим маленьким превосходством, ждал, когда наступит явная угроза, и вот тогда… И вдруг тот, что стоял ближе к Степке и был для него вроде уже мертвым, отбросил от себя ружье. Страшное оружие с гулким грохотом упало к ногам Степки и вызвало у него такой всплеск недоумения, растерянности, непонимания, что он даже слегка отпрянул назад. Впервые за свою хоть и не долгую жизнь Степка задумался о том, что не все люди одинаковы и не всех их стоит убивать, даже тех, которые держат в руках ружья. Они, так же как и он, умеют думать и не всегда опасны. Тем не менее Степка с прежним остервенением принялся крушить ненавистное ружье, убивающее все живое на расстоянии. Он сломал его, загнул, разбил о камни и забросил далеко от себя.

Остудив себя «борьбой» с ружьем, Степка решил отпустить парней, тем более что теперь они были для него не опаснее поселковых собак. Однако продолжил за ними наблюдение.

В следующую ночь произошли удивительные события, которые вновь повергли Степку в недоумение.

К стоянке на берегу озера он подкрался, когда совсем стемнело. На этот раз у догоравшего костра, держа ружье как попало, дремал, если не спал, уже другой мужик, черный и худой. Это была легкая добыча для Степки. Он живо представил, как нежно хрустнет тонкая шея спящего, как он вдребезги разобьет ненавистное ружье, и на его территории больше не будет опасности ни для него с Аги, ни для Серого и остальных зверей. После этого люди должны уйти. И снова наступят покой и тишина в его лесу.

Однако случилось непонятное. Люди, что спали в шалаше, сделанном из веток, неожиданно проснулись, повылазили из своего укрытия и забегали, загомонили, громко и зло закричали… И все кончилось стрельбой из ружья. Степка уже был далеко, когда услышал еще один выстрел, гораздо тише и короче двух прежних.

Но самое страшное случилось на следующий день. Три человека с озера все с тем же ружьем отправились в сторону Степкиного болота. Но болото они перейти не успели и устроились ночевать на берегу.

В наступившей темноте ночное светило повисло над Степкой узким медвежьим когтем. Оно словно отвернулось от него, не одобряя им задуманного. Однако что делать, если враг подошел так близко и угрожает напасть, испугать маленькую женщину, убить его и Серого. И он решился.

Степка почти всю ночь не спускал глаз с берега, напряженно вглядываясь в него сквозь дымку тумана, и терпеливо выжидал удобного момента, чтобы напасть на сонных врагов.

У костра, держа в руках ружье, сидел все тот же осторожный парень с бледным лицом. Время от времени он вставал, делал странные движения — кланялся то в одну, то в другую сторону, зачем-то приседал — и снова садился на кучу лапника. Парень чутко прислушивался к темноте и быстро вскакивал, если с болота доносился хоть малейший шум. Это и настораживало Степку, и сдерживало его нетерпение. Тем не менее ближе к рассвету, когда туман сгустился, Степка то ли почувствовал, то ли на самом деле увидел сквозь белую пелену, что парень кивнул головой, уронил ее на грудь, да так и не поднимал больше. Спит. Пора.

Степка в несколько прыжков почти беззвучно преодолел болото, крайне осторожно подкрался к потухшему костру, предвкушая быструю смерть врагов, но в последний момент парень проснулся. Не поднимаясь с лапника, направил ружье в сторону Степки и вместе со страшным громом метнул столб огня, который вонзился ему в бок. Огонь ожег Степку такой болью, какую тот не испытывал никогда, сбил его с ног и швырнул обратно в болото.

От внезапной невыносимой боли Степке показалось, что половина его тела оторвана, как была оторвана часть головы его родителя. От страшной боли возник страх — он ослепил, захлестнул глаза, подхватил и понес обратно через болото к спасительной пещере.

Перебравшись на другую сторону болота и придя в себя, Степка почувствовал, как нестерпимая боль вяжет тело, сковывает движения, горит огнем. Вспыхнувший сноп огня в сопровождении грохота все еще стоял перед его глазами. Степку мелко трясло и от раны, и от страха. Пожар в боку перекинулся на голову, в которой крутились последние события, связанные с долиной, маленькой женщиной, людьми на озере…

Степка слабел с каждым шагом. Он пробирался по пещере, не представляя, что делать дальше. Он никогда и ничего не боялся. И ружья не боялся, когда мстил за родителя. Но теперь, испытав на себе его силу, стал бояться и самого ружья, и людей, в чьих руках оно было.

Маша проснулась от тихого поскуливания Серого. Собака не находила себе места. Она то кружила вокруг костра, то присаживалась, чтобы через мгновение вновь вскочить и, тонко пискнув, пуститься в кружение. Волнение собаки передалось и Маше. Она быстро определила, что Степы нет. А Серый что-то чувствовал. Девушка протянула руку, чтобы схватить собаку, когда она будет проходить рядом, но та не далась.

Неожиданно Серый громко рявкнул и сорвался с места. Когда же, после длительной паузы с той стороны, куда унесся Серый, послышался шум, Маша не сразу распознала в нем шаги Степки. Она точно видела, как он волочит ноги, шарит по стенам рукой и тихо, как и Серый, постанывает. У Маши от неприятного предчувствия внутри похолодело и задрожали ноги. «Случилось что-то страшное!» Она встала на ноги, встречая шумно дышавшего Степку.

— Степа?! Степочка?! — вытянув руки в сторону подходившего Степки, нежно заговорила Маша. — Что свучивось?! Что с тобой?!

Сначала она коснулась мокрого холодного плеча юноши, потом ее пальцы быстро побежали дальше по телу, пока не влезли в теплую липкую сырость.

— Ой, что это?! Степа, это кровь, да?! Ты ранен?! Вожись давай! Вожись, родимый!

Укладывая парня, Маша чувствовала, как ее затылок и спина холодеют от ужаса. Она ощупывала рану и еще больше коченела от того, чтo ее пальцы «видели». А видели они огромную, с ее ладонь, рваную рану в правом боку Степки.

Кровь текла не останавливаясь. Девушка, то и дело запинаясь и натыкаясь на всевозможные предметы, которые так и лезли ей под ноги, бросилась к изголовью своей лежанки, где хранилось ее чистое, «выстиранное» накануне нижнее белье. Взяв футболку, Маша несколько раз свернула ее и приложила к ране. Она не знала, как иначе остановить кровь. Что-то ей подсказывало: кровоточащее место на теле можно присыпать пеплом или чистой трухой сгнившего дерева, но как ей определить, где пепел, а где обыкновенная пыль или где взять труху.

Маша металась вокруг Степки, пытаясь утешить парня. А тот продолжал жарко и часто дышать, как после забега. Девушка перебрала «посуду», нашла остаток воды и напоила раненого. Потом осторожно потрогала футболку, которая начала намокать.

Постепенно Степка успокоился. Затих, обмяк, стал ровнее дышать. Немного успокоилась и Маша, продолжая теряться в догадках, откуда у Степы такая рана. Костер догорал. Становилось прохладно. Ощупывая Степу, на его левой руке Маша наткнулась на странное приспособление, нечто вроде металлических когтей, пристегнутых с помощью ремней. Она осторожно сняла их и с брезгливостью отбросила в сторону, точно ненужный орган.

Неожиданно Серый зарычал. Маша замерла. Она вспомнила, как он точно так же рычал, когда она мылась в ручье. Девушка будто вновь отчетливо почувствовала на себе посторонний взгляд.

«Значит, это не несчастный случай и не зверь поранил Степу, а люди, злые и нехорошие! Но зачем?! Что мы им сделали?!.. Они могли и… убить! И Серого, и… меня! За что?!»

Серый снова заурчал.

«Значит, они не оставят нас в покое», — набатом застучало в голове у Маши тревога.

— Степушка, вставай, мивый, вставай! Они идут за нами! Серый чует их. Свышишь, вставай! — Маша обеими руками ухватилась за огромную Степкину руку и потянула. — Пошви, родимый, пошви.

Маше чисто по-женски хотелось как можно быстрее и дальше уйти от опасности. Она не знала куда, главное, как ей казалось, надо уходить в противоположную от надвигавшейся беды сторону.

Серый урчал не переставая. Маша будто видела, как вздыбилась и запружинила на его загривке шерсть, как из пасти потекли длинные липкие слюни, зато хорошо слышала, как клокотало собачье нутро от злости.

Степка на удивление покорно поднялся и, опираясь то на Машу, то на каменные стены, пошел за девушкой. Когда они вышли в просторный зал (Маша почувствовала это по глухому эхо, доносившемуся со всех сторон), Степка замер, немного постоял, а потом, держа одну руку на ране, другой стал раскидывать какие-то предметы, которые звонко раскатывались по ровному полу.

Маша поняла его действия, когда почувствовала едва уловимый сквознячок. Теперь уже Степка помог девушке пролезть через узкий лаз, за которым оказалось другое пространство, с другими запахами и звуками, вернее, эхом, которое говорило Маше о масштабах и конфигурации новой пещеры. Здесь ощущались повышенная влажность и свежесть воздуха. И, действительно, вскоре они забрели в ручей — он возник неожиданно и беззвучно, а через несколько шагов так же незаметно исчез. Потом начались сталактиты — они опасно свисали с кровли, норовя дотянуться и внезапно больно ударить по непрошеным гостям.

Время шло, а пещера будто издевалась над людьми, попавшими в ее владения. Она причудливо крутила их в своем замысловатом лабиринте. У Маши лоб был разбит сталактитами, руки и плечи горели от ударов о стены, колени ныли от ползанья на четвереньках — только так можно было преодолевать часто встречавшиеся «сухие сифоны». Степка мужественно переносил боль в боку и слабость в теле. Он шел как во сне. Не будь с ним рядом маленькой женщины, он бы встретил врагов еще там, у костра…

Серый продолжал оборачиваться и утробно урчать в темноту. В моменты коротких остановок он осторожно лизал Степкину рану с жалостным поскуливанием, словно это была его собственная рана.

Маша ужасно боялась, что враги могут настигнуть их в любую минуту. Она немного сомневалась в решении Степки уйти от погони неизвестным путем. Но вскоре Маша уловила едва заметный запах утреннего леса, осенней прелой земли, а еще через несколько шагов услышала пронзительный птичий свист и шум воды. Наконец, проскользнув через узкую щель в скале и пробравшись через плотные заросли кустарника, Маша оглохла от шума воды и леса. За ноги стала цепляться долгожданная трава, а на плечи маминой пуховой шалью тихо и невесомо легло солнце.

— Степа, — жадно глотая свежий и безумно сладкий воздух, проговорила девушка, — мы где?! Вы узнаете эти места? Это что, река так шумит?

Степка тоже задолго почувствовал выход и заволновался. Он не знал и даже не предполагал, куда выведет их эта пещера. Протиснувшись через тесное пространство между скал, а потом густые заросли и кусты голубичника, он увидел лес, солнце, речку, зажмурился и с облегчением вздохнул, словно опасность их миновала. Тело дрожало. Оно требовало покоя. Хотелось лечь и уснуть. Но голос маленькой Аги не давал даже передохнуть. Она тянула Степку дальше.

— Степа, мивенький, если это река, надо уйти за нее! Ты же свышишь, как рычит Серый! Давай, пойдем, мой хороший.

И Степка, плотно сжав зубы, шагнул дальше.

Будто в тиски зажатая огромными мохнатыми валунами, свирепо пенясь от злости, речка скатывалась сверху и убегала куда-то вниз и в сторону. От ее шума у Маши заложило уши. Теперь, когда они вышли из подземелья и рядом не было каменных стен, Маше приходилось держаться за Степку. Здесь, думала она, на открытом пространстве преследователи не решатся напасть на них средь бела дня. Маша была почти уверена, что самое страшное позади. Тем не менее почему-то хотелось уйти подальше от речного рева, напоминавшего рык Серого.

Когда Маша вступила в упругую шальную воду, по всему ее телу прошла дрожь. В голове что-то сдвинулось, поменялось местами. Сделав второй, третий шаг, крепко держась за Степана, Маша вдруг почувствовала, что вот-вот… проснется. Проснется, и все окажется совсем другим. Но пока этого не происходило. Она едва передвигалась. Сила потока была такова, что если бы она не держалась цепко за Степана обеими руками, то ее смыло бы как щепку.

— Маша! — перекрывая рев реки, донеслось откуда-то снизу по течению. В голосе слышались испуг и сомнение.

На девушку этот крик не произвел особого впечатления, поскольку в нем не звучала угроза и доносился он с противоположного берега.

А вот когда они со Степаном были уже на середине реки, в спину их толкнул громкий и дерзкий окрик: «Эй, Тарзан!» А затем раздался хлопок.

Выстрел мягко хлопнул, а не взорвал пространство, как это было ночью. Шум реки, густой ельник, мох и кусты вобрали в себя избыточный звук. В спину Степке словно ударили скальной глыбой, огромной и острой. Он вздрогнул. Качнулся. Боль в боку куда-то девалась, а новая, страшно тупая и сковавшая движения, вошла в парня и разбежалась по всему телу.

Нужно было повернуться. Но как, если в тебя вогнали такую боль?! Тем не менее Степка стал разворачиваться. Он с удивлением заметил, как вдруг легко и незаметно оторвалась от него и полетела в поток его маленькая женщина Аги; как, не дожидаясь команды, вслед за ней бросился Серый; как яркое и теплое солнце вдруг стало ледяным; как он перестал ощущать воду и слышать ее шум…

Развернув себя, Степка увидел двух мужчин. Один, стоявший на самом берегу, держал в руках ружье. Это был тот самый бледный, плоский парень, что стрелял в него ночью. Широко, по-хозяйски расставив ноги и не спуская глаз со Степки, он на ощупь ковырялся в ружье, вытаскивая стреляную гильзу. А другой, черный и длинный, стоял поодаль, у самого выхода из пещеры.

Степка пошел. Он приближался к парню с ружьем хоть и медленно, но уверенно. Плоский парень, вытащив наконец из ствола патрон, блеснувший золотом, торопливо вставил новый. Сложил ружье, взвел курок и расплылся в широкой улыбке.

Степка шел к врагу, как идет скала, разрушаясь по дороге, теряя массу и силу, но все же неумолимо приближаясь к неизбежному финалу, неся смертельную опасность.

Когда между ними осталось шагов пять, парень поднял ружье, продолжая вожделенно и хищно улыбаться. Он не сомневался в победе, да и как можно усомниться, если два предыдущих выстрела сильно подкосили великана. Осталось поставить последнюю точку: выстрелить в упор и куда надо — в грудь.

За эти пять шагов со Степкой что-то произошло. Он вдруг увидел окружавший его мир по-другому. Он не слышал и не видел ничего, кроме плоского, оскалившегося в злобе человека, который жаждал его смерти. Степке показалось странным, что этот человек его не боится, ведь он, Степка, не умрет, не может умереть. Он обязательно отомстит врагу за причиненную боль, обязательно. Пусть этот парень хоть сколько раз стреляет своим страшным огнем, Степка дотянется до него, дотянется…

«И все же почему люди такие злые?! — думал Степка. — Почему люди приходят в лес, чтобы кого-то убить… Убить рябчика, лося, белку или даже кедровку. Почему, зачем?! У них хорошие, теплые дома, скот, вкусный хлеб… Что им еще надо, зачем им ходить сюда и убивать, жечь, рубить?!»

Всем, кто живет в лесу, приходится каждую зиму выживать, каждый день, каждую минуту. А тут еще люди со своими страшными ружьями!

Степка перестал рассуждать. С каждым последующим шагом у него постепенно отключалась голова. Он необратимо превращался в… зверя. В смертельно раненного зверя…

Степка продолжал упорно и страшно надвигаться на своего противника. А тот мог бы убежать, скрыться обратно в пещеру, прыгнуть в реку. Но плоский бледнолицый парень стоял так же твердо, как твердо шел на него Степка.

Механик не мог отступить. Это было бы «западло», это был бы позор, который не смыть и за всю жизнь.

Выйдя из пещеры и увидев бредущего через реку «Тарзана» с девушкой, Механик выстрелил. Но гигант от попадания в него лишь слегка качнулся. Правда, выпустил девушку.

Механика немного удивило, что Тарзан не рванул прочь, как ночью на болоте, а, напротив, повернулся и пошел на него. Пошел тяжело, но ровно. И вдруг с макушки до пят Механика прошиб озноб — в него вперились желтые немигающие глаза, и они были… мертвыми. Словно покойник надвигался на Механика. Ноги передвигались, руки шевелились, а застывшие глаза выдавали, что не человек, а некое потустороннее существо приближается к берегу.

Лехе-Механику испугаться бы, убежать от неизбежного. Но так уж «собрал» он себя. Так «выстроила» его судьба. «Заточила» жизнь. Он сам себя обложил блатными привычками и уголовными «законами». А согласно им, чем хуже, опаснее, непредсказуемее ситуация, тем больше куража, тем слаще каждая минута жизни, тем ты выше в собственных глазах.

Механик чувствовал, как задрожало его тело, раздулись ноздри, заходило ходуном сердце, похолодели пальцы… Вот он, момент истины, момент смертельного риска, момент блаженства! Вот он, кураж, когда перед тобой сама… Смерть. Она жаждет тебя, тянет к тебе свои костяшки, а у тебя, кроме заточки, ничего и никого…

— Ну, давай, Тарзан, иди сюда, иди, милый…

Новый выстрел и пучок огня ударили в Степку почти в упор. Жакан попал в грудь, под ключицу. Гигант пошатнулся, приостановился, но снова пошел, не спуская с противника остекленевших глаз зверя.

На врага шел уже не Степка, шло его тело, мощное, натренированное ежедневной борьбой за право жить на своей земле, в своем лесу. Тело, удивительно приспособленное к нечеловеческим условиям, к одиночеству и дикости. Этому телу теперь надо было только одно — завершить программу, заложенную в него Природой. Поскольку тайга для Степки не просто дом родной, тайга — это он сам.

Механик отшвырнул ружье, быстро вытащил наган и от пояса выстрелил раз, другой, третий… А четвертый уже не успел…

3

Когда Маша оторвалась от Степки, бешеный поток тут же сбил ее с ног, и девушка ушла под воду. Свора «зверья» тут же набросилась на нее и стала рвать на части. Тысячи зубов вцепились в ее тело и, раздирая в разные стороны, потащили по камням, больно ударяя о каждый. Маша замахала руками, выкарабкиваясь к воздуху.

И тут случилось чудо — она «проснулась». Открыла глаза и вновь ослепла, но уже от яркого света, который полоснул ее остро и больно. «Зверье» слегка отпустило. Ее тащило и било, било о камни, пока не перевалило через огромную глыбу и девушка полетела вниз в пенную, кипящую воду небольшого водопада. В нем Машу закрутило, прижимая ко дну. Радость «просыпания» сменилась ужасом. Девушка задыхалась.

Казалось, еще секунда, другая… и в этот момент кто-то крепко схватил ее за волосы и потащил наверх. Выскочив из воды и сделав долгожданный вздох, Маша увидела синее-пресинее небо, изумрудную зелень тайги, желтые-прежелтые березы… Она жива! Она видит!

Кто-то продолжал тащить ее из воды. Ноги коснулись берега, ударились о камни, запутались в кустах. Мокрый, заросший щетиной парень поставил Машу на ноги.

— Егор?! — лицо Маши с трудом отразило недоумение, глаза сверкнули радостью и тут же затуманились стыдом. А зубы стукнули от холода и сорвались в безудержную дробь — уже и от недавнего страха, и от счастья, что она снова видит.

— Как ты? — крикнул в ответ парень, счастливо улыбаясь.

— Где мы?! Что со мной?!.. Где Степа?! Кто хотев нас убить?! — сдвинув брови, обрушилась с вопросами на своего спасителя девушка.

— Погоди, давай обсохнем, — Егор продолжал улыбаться и смотрел на девушку с обожанием.

Неожиданно из-под берега выскочила огромная мокрая собака и, подбежав к Маше, широко ее лизнула.

— Ой, Серый, а где Степа?!

Услышав «Степа», Серый сорвался с места и рванул вверх по течению.

— Маш, ты, кажется, перестала заикаться, — проговорил Егор все с той же радостной улыбкой.

— Подожди, Егор. Там Степан! Он в опасности! Пошви! — мокрая, трясущаяся от холода и нехороших предчувствий, девушка стала карабкаться по огромным камням вверх.

— Маша, какой Степан, какая опасность?! Ты о чем?! Я нашел тебя! Все! Пошли домой! — скороговоркой кричал Егор, карабкаясь вслед за девушкой.

— Надо спасти Степана, Егор, он ранен!

Когда они добрались к выходу из пещеры, перед ними предстала крайне странная и столь же страшная картина.

На берегу, у самой воды, одно на другом лежали два неподвижных тела. Егор с огромным усилием стащил верхнее — гигантское, с развороченной спиной. Жуткие, смертельные раны продолжали едва заметно кровоточить. Внизу оказалось тело бледного парня с перекушенным горлом, в котором Егор не сразу узнал того, кто напал на него с ножом у ресторана.

Оцепенев от ужаса, Маша впилась зубами в кулачок и не спускала глаз со «своего» Степана. Она видела его впервые — огромное волосатое тело, могучие руки… Ей так хотелось заглянуть ему в глаза, но те были уже навсегда закрыты. К горлу подкатил горячий, колючий комочек, и дышать стало трудно. Комочек коснулся носа, глаз, и Маша заплакала. Сначала сдержанно, а потом как-то враз сорвалась в рев. Она искренне оплакивала этого совсем еще молодого парня, который спас ее от верной смерти, вылечил, выходил и в свой последний час прикрыл собой.

— Все! Все! Все! — стал успокаивать ее Егор, чем еще больше разжалобил девушку, и она еще сильнее забилась в рыданиях, прижавшись к его плечу.

Плоского парня Егор с Виктором и чернолицым мужиком, назвавшимся Французом, схоронили просто — заложив его речными камнями. А вот Степку схоронить долго не удавалось. Серый не давал к нему подойти. Он стоял в угрожающей позе, злобно рыча, показывая страшные клыки, и вовсе не намерен был отступать. Не подпускал даже Машу, будто ее забыл.

— Ну что ж, кесарю кесарево, а зверю зверево, — попытался и оправдаться, и отшутиться Егор.

— Не смей так говорить! — решительно вступилась за Степку Маша.

— Это почему же?! — попытался возразить Виктор.

— Потому что он быв замечатевным чевовеком! — продолжая все еще всхлипывать, ответила девушка.

— Он убил много людей, милая! — посерьезнел Виктор.

— Он не мог убить беспричинно, — веско возразила девушка.

Егор и Виктор промолчали.

Позже Маше все-таки удалось отвлечь Серого и Егор с Виктором, с трудом затащив тело Степки в пещеру, плотно заложили ее речными валунами.

Так и осталась в памяти Маши печальная картина — красивой скульптурой замерший подле заваленного входа в пещеру полуволк-полусобака по кличке Серый.

Счастливый Егор и Виктор переодели девушку, накормили последним, что у них осталось. Маша неохотно отвечала на расспросы. Она так и не поняла многое из того, что с ней произошло за время ее пребывания под землей…

Идти обратно решили разными путями. Виктор с остатком «дикой артели», включая раненого Два-сто, пошел хоть и долгой, но все же менее сложной «северной» дорогой. А Егор с Машей почти напрямую — через перевал и вниз по Хул-ве. В расчете, что через два-три дня доберутся до леспромхозовских участков, а там, на лесовозах, через четыре-пять часов и дома.

Первые минуты и часы своего «пробуждения» Маше почему-то казались менее реальными, нежели когда она воспринимала мир на слух и на ощупь. Она поднимала глаза, и ее пугало невероятно голубое небо. Она не верила в яркость берез и рябин, в зелень хвои. Ей казалось, что все это сон! Замечательный, волшебный сон, в котором окружающий мир чуточку подкрашен, как это бывает в детских книжках или в диафильмах.

И на смерть Степки Маша отреагировала как-то отстраненно. Веря в нее и одновременно не веря. Она не совсем верила и в появление Егора. Уж больно неожиданно он возник перед ней и как раз тогда, когда она снова стала видеть.

И вообще все было не так, как бывает в реальной жизни. Маша стала ждать настоящего пробуждения. Она делала, что ей велели. Отвечала, как могла, на вопросы. Даже ела какую-то безумно вкусную еду. Куда-то шла, поднималась на горную кручу. И все это длилось до тех пор, пока они не поднялись на… «небо»!

— Егор?! — у Маши перехватило дыхание. Ей казалось, что вот-вот ее руки превратятся в крылья и, взмахнув ими, она полетит. — Егор?! — повторила она срывающимся голосом. — Что это?! Где мы?!..

— Мы? Мы на перевале, — немного запыхавшись от долгого подъема, ответил Егор. — Это, — он махнул рукой в ту сторону, откуда они пришли, — долина, где я тебя нашел. А там, — махнул в противоположную сторону, — там дом.

— Но почему это так?! Так же не бывает! — глаза у Маши округлились и стали бесконечно глубокими.

Они вышли на перевал ближе к полудню. С него-то и открылась так поразившая девушку долина. Она лежала внизу и была похожа на чашу, наполненную драгоценными самоцветами. Посреди художественного хаоса возвышались малахитовые каменья сопок, таинственно и витиевато поблескивали агатовые срезы разливов рек и озер, игриво мерцали где жемчужные, а где и бриллиантовые нити ручьев, искрился хрусталь водопадов, а все остальное заполняло золото, золото, золото!.. Все эти богатства надежно покоились в чаше с остроконечными серебряными краями-вершинами.

Вокруг этой чаши бурлило варево из темно-серых туч. Их вид сверху был фантастическим! Они занимали все пространство, насколько можно было видеть с перевала. Тяжелые, грязно-серые, они, судя по всему, давно накрыли землю, принеся ей промозглую, сырую осень. Тучи хотели проникнуть и в долину, но края чаши не пускали их внутрь, продлевая чудную золотую пору.

— Егор! — в глазах Маши стояли слезы. — Это сон! Я не верю, что я не спвю! Все, что произошво здесь, на самом деве не может быть! Разбуди меня… пожавуста!

Егора поразил вид девушки. В ее широко раскрытых глазах качались прозрачные озерца, норовя вот-вот ринуться вниз. Малиновые губы слегка дрожали. Немного поколебавшись, Егор сделал шаг, потянулся и… поцеловал девушку, ощутив при этом соленый вкус ее слез, все же рухнувших по щекам.

— Ты что?! — Маша отскочила и зажала ладошкой рот.

— Проснулась?! — улыбаясь, Егор облизывал соль на своих губах.

— Ты же!.. Я же.. просива тебя!.. Знаешь, ты кто?!.. — Маша низко опустила глаза, и ее щеки густо покраснели.

— Никто же не видел. — Егор смотрел на нее и виновато улыбался.

— Да, не видев… А она?! — девушка повернулась к долине.

— Ну, если только она.

— Не смейся. Мне кажется, что я ее чувствую, есви это все же не сон, — Маша снова разволновалась.— Она… она живая! Я это почувствовава еще тогда, в пещере, что она свышава и видева меня, помогава и поддерживава. Это она посвава Степу с Серым, тебя с Виктором! Мне все время казавось, что я находивась будто в… чреве матери, есви можно так сравнить, — Маша густо покраснела и опустила глаза. — Мне, правда, там, под земвей, быво… — Маша вскинула вверх остренькие плечи, — хоть и страшно, но уютно. Я свышава там говоса!.. Очень странную речь! На старинном русском языке и на чужом, совсем непонятном! Мне вот так же, как сейчас, — девушка коротко кивнула на долину, — «видевись» сокровища. Много-много, и они быви совсем-совсем рядом. Я могва бы вытянуть руку и коснуться их. Тогда я и става подозревать, — Маша слегка смутилась, — что она, эта довина… живая. Что она свышит и чувствует, думает и принимает решения. Она точно играла со всеми нами. Жавко Степку! Он быв чевовеком, а его приняви за… — Маша не договорила. Ее подбородок вновь запрыгал, а из глаз полились слезы.

— Может, это энергия? — осторожно предположил Егор, вспомнив о папке под номером пять.

— Не знаю, — пожала плечами плачущая Маша. — Но я бы твою «энергию» заменива бы скорее на… душу.

— Может быть, может быть, — посерьезнел Егор. — На Урале, я имею в виду горы, каждое место особенное. А эта долина неслучайно с очень давних времен для манси особо священна. Знаешь, как бывает, светится та икона, которая веками намолена, точно так же намолена и долина. Здесь целый букет энергий. Эти энергии при определенных обстоятельствах ложатся на твои внутренние ощущения, и происходит…

— Как красиво! — выдохнула девушка, прервав рассуждения Егора. — Это же просто вовшебно! — Глаза Маши высохли и светились, и вся она излучала такой свет, что Егору пришлось зажмуриться. — Я представить себе не могва, что Север так красив! Почему раньше этого не понимава?! Прежде казавось все серым, безвиким и страшным… Почему я боявась?! — Глаза Маши продолжали лучиться, они были ясными и чистыми, словно после дождя. — Ты знаешь, Егор, я сейчас все вижу иначе! По-другому вижу цвета, по-другому — пространство. Вижу воздух. Он тоже цветной, свовно в мевчайшей зовотой пыйце. Воздух звенит, точно музыка! Я свышу звуки, которые в нем! Он… он драгоценен! Я обязатейно довжна сюда вернуться! Обязатейно! — Маша смотрела на долину по-детски наивно, трепетно и восторженно.

— Конечно, Маша! Когда захочешь, хоть каждый год, — Егор был счастлив. — Ведь это теперь наша с тобой долина, — добавил он серьезно.

— Да, да, да! Хочу каждый год вот в такое же время, когда везде уже сыро, дожди и ветер, а здесь… рай! — девушка глубоко вздохнула. — Я нарисую эту цветную… пванету, пвывущую среди серой бездны. Я буду писать масвом эту чудную красоту. Покажу всем, что среди серых и угрюмых скал есть сказочный, вовшебный уговок, где живет… душа Уральских гор!

Солнце перевалило за полдень, а они все стояли и любовались Золотой долиной.

Они стояли на самом водоразделе, на верхней точке перевала. Оставалось сделать всего несколько шагов, а точнее, спуститься по его другую сторону, и их охватят осенние сырость и холод. Они это знали, поэтому и продлевали миг счастья. Миг, который иногда превращается в самое значительное событие целой жизни.

Они еще не знали и даже не чувствовали, что в этот момент, здесь и сейчас рождалось нечто большое, светлое и сильное, по ценности гораздо дороже любого золота, любых сокровищ и не уступающее самой жизни.

— Спасибо тебе! — Маша низко поклонилась долине. Вслед за ней склонил голову и Егор. — Спасибо, мы вернемся! — тихо добавила девушка и, глубоко вздохнув, протянула руку Егору.

Егор крепко сжал Машину ладонь. И, резко повернувшись, они решительно шагнули вниз, в серую мглу дождевых туч.

Послесловие

Лишь после того как из-под камней пополз трупный запах, Серый снял свой «караул». Сначала он брел бесцельно, потом отправился по местам, где они с хозяином жили и охотились. На это ушло несколько дней. Затем Серый решительно повернул на север и уже больше не возвращался в эту долину. Он ушел к собратьям по отцовской крови. Ушел подальше от людей, ушел искать свою судьбу — волчью.

Всю обратную дорогу, Француз, он же Георгий Андреевич Францев, только и думал, как он вернется обратно в геологию. Мысленно то и дело давал себе зарок больше не пить, покончить с прошлым и начать новую жизнь. Намечал шаги своей реабилитации. Думал, как и даже в чем пойдет к начальству, как будет клятвенно заверять бывших коллег и принародно объявит о своей завязке. Главное же — он запланировал, когда и как «откроет» огромное, просто гигантское месторождение золота и платины в некоей безымянной долине. Но прежде один вернется в эту долину и найдет два ведра с золотом, запрятанных покойным Чикой.

Но едва они доплелись до Лысой Сопки, как тут же, прямо на крыльце сельмага, обмыли свое счастливое возвращение. С утра следующего дня помянули Чику. Пили за ранение Вовы Ситника. Потом Француз пил еще с кем-то и за что-то и больше уже не останавливался.

Он стал пить даже больше, чем раньше, и каждый раз, едва опьянев, пускался в рассуждения о несметных богатствах, хранившихся в горах. А сильно подвыпив, клялся собутыльникам, что собственными глазами… и знает, где это лежит и как это взять… Он рассказывал о некоей таинственной пещере, посередине болота, стены которой сплошь из золота и полудрагоценных минералов. Его сначала слушали, потом перестали и даже стали зло подшучивать и смеяться, посылая подальше с его сказками. А Француз бил себя в грудь, клялся покойной мамой, плакал и все говорил и говорил о неслыханных залежах золота.

Через полтора года, в марте, он замерз перед городской кочегаркой, куда его не пустили все те же друзья-алкаши, которым надоело слушать дикие бредни.

Вова Ситник, он же Два-сто, изо всех сил гордился своей раной. Гордился ровно так, как если бы пришел с фронта. Каждый раз он рассказывал все новые и новые подробности перестрелки с бандой уголовников, туманно намекал на спрятанное в горах золото, из-за которого, стало быть, и произошла ссора. Кто-то ему верил и наливал, брал в долю при выпивке, кто-то не верил, требуя фактов, подтверждений…

А Вова плел лабуду и не раз демонстративно рвал на себе рубашку, когда не верили. И, как ни странно, он все меньше и меньше верил себе. Второй стакан пил стоя за друганов, погибших в схватке с бандой…

Они действительно погибли. Француз спился, Угрюмый больше не вылезал со своего кладбища.

А через год Два-сто вдруг неожиданно и окончательно забыл, где он на самом деле получил пулю и, как ни тужился, не мог вспомнить.

Угрюмый, он же, по давно потерянному паспорту, Терентий Четкин, вернулся на свое кладбище и аж всплакнул от умиления, увидев до боли родной пейзаж — частокол кривых крестов, ржавые оградки, пирамидки с облупленными звездами. И потом всегда плакал, когда выпивал, а пил он ежедневно. Плакал по причине, которую никак не мог вспомнить. Плакал над тем, что на кладбище появилось десятка четыре новых могилок, им «не отмеченных». Угрюмый, как и Два-сто, совершенно забыл, куда его носило однажды под осень.

Виктора по возвращении домой поджидало горе. Его тихая и покладистая Настя, не дождавшись мужа, начала копать в огороде картошку и надорвалась. Что-то порвалось в животе, лопнуло, вызвав безумную боль. Помучившись с неделю в местной больничке, она померла от потери крови, так и не выродив на свет девочку.

Чувство вины и душевная боль завязали Виктора в такой узел, что он после похорон в тот же день ушел в лес без ружья, без ножа и даже без спичек. Он наказывал себя, морил тело, изнурял его голодом и холодом, а душу — отчаянием и проклятиями. Лишь на сороковой день после смерти Насти пришел домой — потемневший, обросший, худой.

Прожил год, один поднимая ребятишек, а к осени следующего года привел в дом пугливую черноглазую вогулку с шестилетним мальчиком. Тотчас злые языки окрестили его новую жену разлучницей, видя явное сходство сына вогулки с Виктором. Но постепенно страсти улеглись, односельчане привыкли к новенькой и даже стали с завистью поглядывать, отмечая ее необыкновенную красоту, стать и энергичность. А после того как она родила Виктору дочь, даже у стойких ее недоброжелателей оттаяли сердца.

Отношения Виктора с Егором остались прежними, но не такими теплыми, как прежде. Смерть Насти так и осталась между ними барьером.

Никогда больше Виктор не ходил в сторону Колпака. Запретил ходить туда и подросшим сыновьям. Долина для него так и осталась загадочной, живой и опасной.

Два берестяных ведра с золотом, что Чика перепрятал под крутой берег, так и ушли обратно в землю, когда многотонная глыба, подмытая весенними водами, обвалилась и подмяла их под себя.

В первые дни после возвращения с Машей опять стали происходить странности. Она ни разу не вышла из дома. Не отвечала на звонки Егора, не хотела встречаться и с одноклассниками, многие из которых, в том числе и Света, к тому времени стали студентами. Она почти не выходила и из своей комнаты. Не хотела общаться ни с родителями, ни со сестренкой Катей. Маша тихо сидела на кровати, уставившись в одну точку. Никто не мог понять, что с ней происходит.

А месяца через два она вдруг начала писать маслом картину. Работала по ночам, причем при свечах. На полотне стали появляться странные контрастные мазки, жесткие сочные цветовые пятна с очень нежными и хрупкими переходами. Маша писала как одержимая, почти ничего не ела и мало спала. Она высохла, вытянулась, на лице остались лишь светившиеся голубизной глаза.

Закончив работу, Маша немного отошла, оттаяла. Стала улыбаться и даже играть с Катей. Однако на расспросы родителей о времени, проведенном в тайге, не отвечала, словно кто-то ей строго-настрого запретил говорить об этом.

На ее картине в стиле врубелевского модерна, к которому ранее Маша относилась равнодушно, была изображена некая фантастическая по колориту и композиции долина, окруженная горной стражей в виде скалистых пиков. Однако впечатление, что ты видишь именно долину, возникало с традиционного для осмотра расстояния. Отойдя же гораздо дальше от картины, наиболее тонкий зритель неожиданно для себя открывал, что на холсте изображена не долина, а женский лик — удивительной, невиданной красоты.

На следующий год Маша поступила в Мухинское училище на факультет живописи. Егора она не узнавала. Не помнила и о времени, проведенном в тайге. Через год перевелась на факультет искусствоведения. Побывала замужем. Родила девочку.

После окончания училища осталась на кафедре. Через три года блестяще защитила диссертацию и с головой ушла в науку.

Все эти годы Машу не покидало ощущение, будто она что-то потеряла. Нечто очень и очень ценное и крайне важное. А в день совершеннолетия дочери она вдруг вспомнила…

Вернувшись домой, Егор не находил себе места. Причиной его волнений была Маша. Еще тогда, в горах, вернее, когда они спускались в тайгу, он почувствовал, как стремительно в ней наступают перемены. Маша буквально на глазах становилась другой. Она менялась даже внешне. Егор заметил, как неожиданно пропало по-детски наивное выражение ее лица, а в ее речи, как и в движениях, появились резкость и нервозность. Слушая Егора, она думала о чем-то другом. Молчала. Не отвечала на вопросы и просьбы. В город они пришли будто едва знакомыми людьми.

Егор звонил, но Маша не отвечала, вернее, не подходила к телефону. Он приходил к ней домой, но все напрасно — девушка не хотела его видеть. А позднее он узнал, что Маша закрывается в своей комнате и не пускает к себе даже родителей.

В конце сентября, так с ней и не встретившись, Егор уехал в Свердловск дописывать диплом. Маша продолжала молчать, не отвечала ни на его письма, ни на звонки.

А на следующий год Егор поехал в Ленинград, где Маша начала учиться в художественном училище имени Веры Мухиной. Но и там она вела себя так, словно они вовсе не были знакомы. Девушка в полном недоумении слушала Егора, когда он ей рассказывал, как они с Виктором ее искали, как нашли, как потом возвращались домой. Она смотрела на него с удивлением, словно впервые его видела, и, конечно, ничему не верила.

Егора это сильно задело. Он уехал, будучи до слез обиженным тем, что она не захотела признавать его даже как бывшего знакомого, как земляка, наконец.

После поездки в Ленинград и с Егором стало происходить нечто странное. Он неожиданно передумал и после окончания института распределился в город Березовский, на изумрудный рудник. Случайно, мимоходом женился. Родился сын, которого он назвал Павлом в честь отца. И больше, как и Маша, не вспоминал Золотую долину, тайгу, горы. Не вспоминал до тех пор, пока сын не стал взрослым и однажды не спросил, разглядывая его старые записи, карты и схемы:

— Слушай, отец, а что это за озерко такое странное без названия? — его палец упирался в то самое озеро…

Егора сначала бросило в жар, потом в ледяной озноб. Он смотрел на густую сеть высотных линий, эллипс озера, на котором не хватало островка-подковы, и не мог вымолвить ни слова. На него вдруг дохнуло ароматом разнотравья, речной свежестью, кислотой хвои, и перед глазами распахнулось удивительное по красоте и торжественности пространство, а на нем, как на огромном подносе, были разложены сказочные, невиданные богатства — от огромных изумрудов и агатов, алмазов и жемчугов до рубинов и хрусталя…

— Это… Это, сын, озеро Золотое! — наконец выговорил Егор и почувствовал, как кто-то сжал его сердце и перехватил горло.

— Как это?! — не понял юноша.

— Потом… Все потом… Потом все расскажу.

Так Золотая долина вновь напомнила о себе. Напомнила ровно через двадцать лет. Напомнила, чтобы в очередной раз к ней явились новые люди и в очередной раз влюбились в нее, прикоснулись к ее тайнам, богатствам, а главное, к ее… душе. И она вновь, в очередной раз, будет их проверять и выбирать, в чьи руки отдать или не отдавать свои сокровища…

Но об этом позже. Об этом в следующей книге.

Content

Часть I