Филип Ридли. Рассказы

Башни веры

Когда мне было одиннадцать лет, к нам в школу пришла бывшая узница Освенцима. Мы собрались в актовом зале, где в инвалидном кресле сидела морщинистая седая старуха. Так как мой класс вошел первым, нас и усадили в первом ряду. Директор, стоявший около старухи, улыбнулся нам и торжественно кивнул. Я понял, это важное мероприятие, потому что директор был в черном костюме. Он надевал его только при вручении наград (а еще, когда Мартина Баркера сбил пьяный водитель и нас созвали на особую молитву).

Я сидел прямо перед старухой. Она что-то шептала директору, подтягивая его к себе за лацкан пиджака. Зубы у нее были большие и желтые, как мореное дерево, а язык покрыт серым налетом. Один ее глаз был молочно-желтый — яйцо с разлитым желтком, другой — кроваво-красный. Она была в простом черном платье и толстых чулках телесного цвета.

Когда все расселись, директор сказал:

— Мальчики и девочки, сегодня нас удостоила своим присутствием миссис Хеллер. Она расскажет нам о том, что с ней случилось во время войны. Может быть, некоторые из вас кое-что и знают. Возможно, вы видели документальные фильмы по телевизору или читали об этом. Но это другое. Миссис Хеллер расскажет нам свою собственную, очень личную историю. Ужасную историю, дети. Ужасную. Но я думаю, это то, что все мы должны знать. — Он взглянул на старуху. — Миссис Хеллер, — произнес он и отступил назад.

— Я слепа, — начала миссис Хеллер, — но когда-то мои глаза видели. А видели они страшные вещи. Порой зрение может быть проклятием. Потому что вам приходится все время рассказывать людям о том, что довелось увидеть. Рассказывать им снова и снова до тех пор, пока они вам не поверят.

Она говорила, водя слепыми глазами по залу. Голос у нее был приятный и звонкий.

— Я родилась в Берлине, — начала она. — Много лет назад. Еще до того, как вы появились на свет. До того, как большинство из ваших родителей появились на свет. Мой отец был врачом. У меня были два брата. В двадцать три года я вышла замуж. Мой муж тоже был врачом. Мы очень любили друг друга. Мы жили вместе с моей матерью, отцом и двумя братьями. Мои братья женились еще раньше. У меня было двое детей. Мальчик и девочка, близнецы. Я все это говорю, чтобы вы поняли, что я потеряла. Потому что все они: моя мать, отец, мои братья, их жены, мои чудесные близнецы — все они были убиты в Освенциме.

Не знаю отчего на меня напал смех. Я прикусил верхнюю губу так сильно, что почувствовал вкус крови. Старуха продолжала свой рассказ: как ее обрили наголо, вырвали зубы, заставляли ходить голой, секли. Я все слышал, слышал это бесконечное перечисление ужасов. Но в горле у меня по-прежнему клокотал смех. Чем больше ужасных вещей она рассказывала, тем больше мне хотелось смеяться.

— Я видела одного мальчика, — сказала миссис Хеллер, и по ее морщинам поползли слезы. — Ему было одиннадцать лет. Они повесили его. Они поставили его на стул, набросили на шею петлю и выбили стул из-под ног. Он умирал целый час. А нас заставили смотреть. Он дергал ножками, губы у него посинели, глаза выкатились. Он повизгивал как щенок. Это было ужасно, дети. Ужасно.

Я засмеялся. Директор грозно посмотрел на меня. Я смеялся все громче. И чем больше я смеялся, тем больше меня разбирало. Директор шагнул ко мне.

— Что случилось? — спросила миссис Хеллер.

Директор схватил меня за волосы и поднял на ноги. Он как следует тряханул меня, надавал затрещин и велел угомониться. Но я продолжал смеяться.

Я сижу на кухне напротив Лиз. Она прижимает к глазу мокрый платок.

— Дай-ка взгляну, — предлагаю я.

— Нет, — отвечает она. — Оставь меня.

Тишина.

— Я не хотел… — начинаю я.

— Ты именно этого и хотел, — перебивает она. — Ты об этом думал. Я знаю, "я должен ударить ее, — думал ты. — Наказать ее. Нужно преподать ей урок. Девчонку надо образумить".

— Хочешь сказать, ты этого не заслужила? — спрашиваю я, и меня вновь охватывает гнев. — Скотина! Я бы тебя убил!

— Ну так давай! — кричит она. Отнимает платок от глаза. Веко распухло, глаз покраснел. Под ним уже расплывается синяк. — Ты этого хочешь?! Давай, убивай меня!

Она уходит из кухни в спальню. Я слышу, как хлопнула дверь и взвизгнули пружины кровати.

Мы с Лиз живем вместе пять лет. Мы познакомились в университете. Все говорили: идеальная пара. И я тоже так думал. До сегодняшнего дня, когда, вернувшись раньше времени после уик-энда в Брайтоне, я открыл входную дверь, вошел в гостиную, бросил портфель на диван и услышал шум в спальне.

Не могу поверить, что она это сделала. Не могу этого принять. Она не могла, не могла так со мной поступить. Зачем она это сделала? Это так на нее не похоже. Она не способна на такое. Просто невозможно, чтобы такое случилось.

Директор сказал моему отцу:

— Конечно, я должен был бы исключить его.

Мы сидели в директорском кабинете. Отец был в сером костюме. Я сидел рядом, склонив голову; мои опухшие руки еще не отошли от розог.

— Я никогда не испытывал такого стыда, — продолжал директор. — Ни разу за все годы моей работы. Это было отвратительно.

— Да, — сказал отец, — могу себе представить.

— О, боюсь, что не можете, мистер Стэмп. Это было куда ужаснее, чем все, что вы можете вообразить. Поверьте мне.

— Он хороший мальчик, — сказал отец.

— И я всегда был того же мнения.

— Он все еще горюет, — сказал отец.

— Я понимаю это, мистер Стэмп. — Директор глубоко вздохнул. — Я не буду исключать его, но отстраню от занятий. На одну неделю. Мы знаем, какую потерю понесла ваша семья, и очень сочувствуем. Однако это не оправдание. — Он постучал костяшками пальцев по столу. — Это не оправдание, Лэмберт. Ты меня слышишь? Отнюдь не оправдание.

Годом раньше. Мы с отцом ждали, когда мама придет с работы домой. Был холодный, ветреный вечер. Мама опаздывала, и отец беспокоился. Мама работала в книжном магазине. Она заканчивала в половине шестого и возвращалась самое позднее в семь. Сейчас было уже около девяти.

— Пробки, — сказал отец, — не иначе. Чертовы автобусы и метро.

— Да, — подтвердил я, — наверняка.

— Она могла бы позвонить, — продолжал отец. — Предупредить нас. Я для этого и установил телефон. Для таких вот случаев. Чтобы можно было позвонить и сказать: "Не волнуйтесь". Для того и существуют телефоны. Чтобы люди не волновались.

Через несколько минут появилась мама. Притащила сумку с покупками.

— Где ты была? — сердито спросил отец.

— Не кричи на меня. Я видела что-то ужасное. — Она поставила сумку на стол. — Я ехала в автобусе. И автобус остановился. Вот я и сидела. Как ты сейчас. А потом услышала сирены. Полицейские машины. Пожарные. «Скорые». Никогда их столько не видела. — Она посмотрела на нас. Ее губы дрожали, а лицо было бледное-пребледное. — Я вышла из автобуса и увидела…

— Что? — спросил отец.

— Не могу об этом говорить, — ответила мама. — Я хочу лечь. — Она сбросила туфли. — Я не голодна. Просто очень устала. — Она поцеловала меня в щеку.

— Спокойной ночи, Лэмб.

Мы с отцом посмотрели друг на друга. Отец пожал плечами и сказал:

— Поставлю ее ужин в духовку. Она захочет есть, когда встанет.

Позже по телевизору показывали новости, и мы узнали, что видела мама. Вспыхнул пожар на станции метро. Больше тридцати человек пропали без вести. Мамин автобус, догадался я, проходил как раз мимо станции. Показали кадры: валит дым, беспомощно суетятся пожарные, одеяло, наброшенное на труп, дым валит еще пуще.

— Чего только не бывает, — сказал отец. — Несчастные люди. Сгорели заживо.

Утром мама разбудила меня. Она раздвинула шторы и сказала, что я опоздаю в школу. Она была уже одета и собиралась на работу.

— Тебе лучше? — спросил я.

— Конечно, дорогой. Не сравнить. Это был просто шок. Сейчас гораздо лучше.

— Ну, а что же ты видела, мама? — спросил я весело.

— Пожар, дорогой.

— А ты видела…

— Я не хочу говорить об этом, Лэмб. Давай вставай и одевайся. Папа тебя ждет. Вечером увидимся.

Отец подвез меня к школе. Когда машина остановилась у ворот, он сказал:

— Знаешь, она всю ночь проплакала.

— Но что она такое видела?

— Не знаю, — сказал отец. — Она только сказала, что это было ужасно.

Пришлось пообещать директору, что я пойду к миссис Хеллер и извинюсь за свое поведение. Мне этого совсем не хотелось. Но выхода не было.

Миссис Хеллер жила в доме-башне. Там было двадцать четыре этажа, и миссис Хеллер жила на последнем. Меня отвез отец. Он заставил меня потратить на букет цветов все мои карманные деньги за неделю.

— Будь с ней любезен, — предупредил он.

— Конечно, — отозвался я.

— Она много страдала. И она старая. Ты поступил очень плохо. Ты должен объяснить. Скажи ей о маме, если хочешь. Скажи, поэтому ты и смеялся.

— Да нет же, — ответил я. — Я не знаю, почему я смеялся.

— Тогда придумай что-нибудь еще, — предложил отец.

Лифт не работал, и мне пришлось подниматься пешком. На лестнице было очень холодно, воняло мочой. Пока я взобрался на самый верх, совершенно выдохся. Я постучал в дверь миссис Хеллер. Мне открыла женщина средних лет. В уголке рта у нее торчала сигарета, а руки были в розовых резиновых перчатках.

— Ну? — сказала она,

— Я пришел повидать миссис Хеллер.

— А кто ты?

— Лэмберт Стэмп, — сказал я. — Я тот…

— Мальчик, который смеялся, — кивнула она. — Входи.

Я вошел, и она закрыла за мной дверь. В квартире пахло хлоркой.

— Проходи, — сказала женщина. — Она наверху, лежит. — И провела меня в тускло освещенную комнату. Миссис Хеллер сидела в постели.

— Это Лэмберт Стэмп, — сказала женщина в резиновых перчатках. — Мальчик, который смеялся.

Миссис Хеллер уставилась на меня незрячими глазами — желтым и красным. На руках она держала полосатую кошку. Кошка посмотрела на меня и облизнулась.

— Ты видишь, где я живу? — сказала миссис Хеллер. — Как я живу? Они решили, что я недостаточно пострадала. И что же они сделали? Они сказали: вот старуха, которая еле ходит и ничего не видит, давайте поселим ее на верхнем этаже самого высокого здания в городе. А потом удостоверимся, что лифт работает пять дней в году. — Она засмеялась. — Они думали, что заставят меня замолчать. Но не смогли. Беда в том, что, когда я рассказываю, люди смеются.

Я смутился, переступил с ноги на ногу. В комнате пахло арахисом.

— Здесь очень темно, — сказал я.

— Я слепая, — ответила миссис Хеллер. — Или ты не заметил?

— Заметил, — сказал я, сжимая в руке цветы.

— Подойди-ка поближе. Я тебя едва слышу. Почему это все говорят шепотом?

Я подошел поближе.

— У меня остались только мои слова, — сказала она. — Я говорю и говорю. Снова и снова рассказываю людям о том, что видела. А знаешь, почему я им рассказываю? Потому что люди легко забывают. Вот почему. Покажется им что-то слишком ужасным, и они предпочитают этому не верить. С нами такого не случится, говорят они. Или: это не может случиться здесь. Но это может случиться с кем угодно и где угодно. Вот в чем весь ужас. Я хожу по школам и рассказываю молодым. Потому что дети видят это только в кино, и им кажется, что это выдумки. Потому что когда мы это смотрим, мы жуем шоколад и пьем газировку, а если это по телевизору, просто переключаем канал. И смотрим мультфильмы, спорт или мыльные оперы. Мы больше не хотим думать о немыслимом. Вот почему моя задача — все время рассказывать. Для моего блага, и для их блага тоже. Понимаешь, видеть — не значит верить. Верить — это значит рассказывать и чтобы тебе верили. Вот я и говорю им, что это может случиться снова. И ты знаешь, где это может случиться, Лэмберт Стэмп?

— Где угодно, — ответил я твердо.

— И с кем?

— С кем угодно, — ответил я.

— Вот именно. — Она улыбнулась и погладила кошку. Кошка потерлась о распухшие в суставах пальцы и замурлыкала. — Эта кошка теперь мой единственный друг, — сказала миссис Хеллер. — Моя детка.

— А та женщина — ваша дочь? — спросил я.

— Какая женщина?

— Которая меня впустила.

— Нет, — ответила миссис Хеллер. — Она моя домработница. У меня нет детей. Их забрали. Обоих. Они были твоего возраста. Их убили. А ты смеялся. Ты злой. Злой мальчик. — Она заплакала.

Я стоял и смотрел.

Дверь открылась, вошла женщина в резиновых перчатках.

— Ну вот, опять, — сказала она. Шагнула к миссис Хеллер и вытерла ей слезы. — Почему бы вам, черт возьми, не сделать передышку?

— Мне надо рассказать… — начала миссис Хеллер.

— Мы все это уже слышали. Теперь отдыхайте.

Женщина в резиновых перчатках вывела меня из комнаты. Кошка вышла с нами.

— Я принес цветы, — сказал я.

— Я их возьму, — сказала женщина.

— Я извинился перед ней.

— Ее это не интересует. Эти ее истории — они у меня уже в печенках. Ну какой в этом смысл? Без конца прокручивать одно и то же. Никто и не хочет слушать. — Она открыла входную дверь. Кошка выбежала на лестницу. — Чертова тварь. Наверняка у нее блохи.

— Ее детей убили, — сказал я.

— Знаю, — ответила женщина, — но это уж не моя вина.

Я сижу в гостиной. Лиз по-прежнему в спальне. Я слышу, как она плачет. На полке рядом со мной — фотография. Мы снялись в тот самый день, когда въехали в эту квартиру. Мы сидим на деревянных ящиках и держимся за руки. Волосы у Лиз были тогда длиннее, и она носила очки, а не контактные линзы. И она чуть располнела.

Я внимательно изучаю снимок. Не кроется ли здесь какая-то тайна? Какой-нибудь знак на лице Лиз — выражение недовольства, подернутые скукой глаза, усмешка — что-то, что бы выдало ее слабости, потаенные страсти, которые она скрывала привычными ласками. В тот момент, сидя на ящиках, сжимая ее руку, глядя в объектив, я чувствовал, что знаю ее, знаю каждую ее грань, каждую мысль, желание, импульс. Я чувствовал, что она часть меня, мое продолжение. Я знал, о чем она думает и что сейчас станет делать. У нас были общие симпатии и антипатии. В постели я инстинктивно понимал, как доставить ей удовольствие: нежно дышал в ее полуоткрытый рот, гладил ей пальцами губы, покусывал мочки ушей. Я никогда не думал «я», только «мы». Что мы собираемся делать, во что мы верим, что мы хотим.

И вот все изменилось. Она в спальне, плачет. Я знаю, что она лежит на постели, лицом вниз, зажав ногами подушку, в руках скомканные платки. Ее глаза покраснели, опухли, ее бьет дрожь. Она хочет, чтобы я вошел, сел на край постели, произнес ее имя. Но я этого не сделаю. Не могу. Вдруг я сяду и почувствую запах секса? Слабый, отдающий металлом дух подсыхающей спермы.

Что он делал с ней? Нежно дышал ей в рот, гладил губы, ласково покусывал мочки ушей? Говорил ли он, что любит ее? Говорила ли она, что любит его? Обнимала ли она его так, как обнимала меня, одной рукой обхватив за голову, другой гладя щеку? Видел ли он те тайные местечки, которые принадлежали только мне? Издавала ли она звуки, предназначенные только для моих ушей?

Я снова всматриваюсь в снимок. Должен же быть какой-то знак, какой-то ключ, зашифрованное послание, способные объяснить грядущее предательство. Должно же быть что-то, чего я не вижу. Иначе бы я понял.

На следующий день после пожара в метро я вернулся домой из школы и увидел, что мама спит на диване в гостиной. Она не сняла ни пальто, ни туфель.

— Мама, — позвал я.

Глаза ее открылись, посмотрели на меня и закрылись снова.

— Мама, — позвал я снова. — Ты заболела?

— Я устала, только и всего, — сказала она.

— Утром с тобой было все в порядке.

— Это нашло внезапно, — сказала она. — Я вытирала пыль с книг и вдруг почувствовала, что мне нужно домой. Я с таким трудом добралась.

— Ты бы сняла туфли, — сказал я.

— Сними их сам, Лэмб.

Это были черные кожаные туфли на шнуровке, в которых мама обычно ходила на работу. На чулках спустились петли. Я сказал ей.

— Это неважно, — ответила она. — Действительно неважно. — Она села и схватила меня за руку. Усадила рядом с собой на диван. — Я должна рассказать тебе. О том, что случилось вчера вечером. Рассказать, что я видела.

— Ну? — спросил я.

— Всюду были машины "скорой помощи". И пожарные. Люди кричали. Там была одна женщина — моего возраста, она не могла найти своего сына. Она металась и выкрикивала его имя. "Адам! — звала она. — Адам! Адам! Адам!" А прохожие просто стояли и смотрели. Никто ничего не мог поделать. Мы просто стояли и смотрели. Ты слышишь меня, Лэмберт? Мы просто стояли там и смотрели! — Она плакала.

— А что вы могли сделать? — сказал я.

— Не знаю, — ответила она, еще крепче сжав мою руку. — Что-нибудь. Да что угодно. Мне надо было броситься туда, схватить первого попавшегося человека, вытащить из огня.

— Но ведь для этого были пожарные.

— А потом, — продолжала она, задыхаясь, — потом я увидела его. Человека, выбегавшего из метро. Ой был объят пламенем, Лэмб. Я видела, как горит его лицо. Он был совсем рядом. Его кожа плавилась. Как воск. А я смотрела. Мы все смотрели. Смотрела вся толпа. В толпе были дети, и они тоже смотрели. Никто не проронил ни слова. Никто не вздохнул, не заплакал, не вскрикнул, не пошевелился. Мы просто молча смотрели. Человек… горящий человек… он прошел шесть шагов. Я считала их, Лэмберт. Сосчитала их все. Помню, я подумала: "Пока он идет, он жив. Иди, не останавливайся. Не останавливайся". К нему подбежал пожарный с одеялом в руках. Горящий человек… он… он упал на землю, и пожарный набросил на него одеяло. Человек еще кричал… Я до сих пор слышу его крики, Лэмб… Я их слышу…

— Мама, перестань!

— Я должна рассказать тебе. — Она плакала так громко, что едва могла говорить. — Должна… рассказать тебе… Подбежал другой пожарный. Они… они сбили огонь. Они подняли одеяло. Этот человек… он весь обгорел, Лэмберт. Как полено. У него больше не было лица: Ни глаз. Ни ушей. Ни носа. Остался только рот. И он кричал. Кричал не переставая. Я видела во рту белые зубы. И ярко-розовый язык. Ярко-розовый овал в горелой черноте. И он кричал, кричал, кричал… — Она закрыла лицо руками.

Я посмотрел, как она плачет, и уложил ее в постель. Она все плакала. Когда отец вернулся домой, я рассказал ему, что произошло.

— Это шок, — сказал он, — только и всего. Не о чем беспокоиться. Она всегда была чересчур чувствительной. Я как-то раз повел ее на фильм ужасов. Там девушке отрубали голову. Твоя мать чуть в обморок не упала. Я твердил ей: "Это всего лишь фильм, они — актеры". Но ей все равно снились кошмары. На какое-то время даже перестала выключать на ночь свет. Она очень нервная. Вот и все.

— Может, вызвать врача? — спросил я.

— Незачем. Она поправится. Знаешь, в войну люди видели вещи и похуже. Моя мама рассказывала, как они сидели в убежище во время налета. Человек сто. Ну и стали падать бомбы, одна упала так близко, что в этом подвале прорвало трубы с горячей водой. Маме повезло. Она была возле двери и выбралась. Но другие… Они обварились насмерть. Погибло больше шестидесяти человек. Мама говорила, она никогда не забудет, как обернулась и увидела, что все эти люди варятся заживо. С них кожа слезала. Но мама пережила это — так мы устроены. Мы должны уметь забывать. Если бы мы все помнили, мы бы с ума сошли, а?

— Наверное, — сказал я.

Отец приготовил поесть, и я отнес маме поднос. Я поставил его на тумбочку и сказал ей, чтобы она поела, пока не остыло. Она что-то пробормотала.

— Что, мама? — спросил я.

— Он горел, — произнесла она.

Когда я вернулся от миссис Хеллер, отец спросил меня, как все прошло. Я сказал, что все прошло прекрасно и она приняла мои извинения. Он спросил, что у нее за квартира, и я ответил, что там было темно и плохо пахло.

— Ты сказал ей про маму? — спросил он.

— Я же тебе говорил, — ответил я. — Мама тут ни при чем.

Ночью мне приснилось, что я кошка на руках у миссис Хеллер. Я лежал, свернувшись клубочком, и она кормила меня арахисом. "Этот мальчик злой, — сказала она мне. — Я знаю. Страдания обостряют чутье на зло. Я могу почуять зло где угодно. Этот мальчик злой".

Помню, я думал: что случится, если она обнаружит, что это не ее кошка, а я, Лэмберт Стэмп, злой мальчик, мальчик, который не принимает всерьез ее страданий?

Утром за завтраком отец спросил:

— Что ты будешь сегодня делать?

— Не знаю, — ответил я.

— Только не запускай учебу, — сказал он.

— Ладно, — ответил я.

— Ты умный парень, Лэмб. Все так говорят. Я хочу, чтобы ты учился как следует. Сдал экзамены, поступил в университет…

— Папа, до этого еще сколько лет.

— Время пройдет быстрее, чем тебе кажется, — сказал он. — Вот увидишь. — Твоя мама хотела, чтобы ты стал учителем.

— Зачем ты ее всегда припутываешь?

— Я не собираюсь ее забывать, если ты это имеешь в виду.

— Я имею в виду не это. Но ты без конца о ней говоришь. Это не поможет.

— Не поможет чему?

— Ничему, — сказал я.

Отец встал, надел пиджак.

— Ты странный мальчик, Лэмб, — сказал он. — Иногда я тебя совсем не понимаю. Ты как будто совсем не скучаешь по маме. Ты даже не заплакал ни разу. Ты ведь так ее любил. А теперь… ведешь себя так, словно ее и не было. — Он взял портфель и посмотрел на меня. — Иногда ты меня пугаешь.

Через несколько недель после пожара мама исчезла. Это было в субботу утром. Она пошла за покупками в соседний магазин и не вернулась. Мы с отцом сели в машину и отправились ее искать.

— Это уже переходит все границы, — раздраженно сказал отец. — Ей надо взять себя в руки. С меня достаточно.

Отец позвонил в полицию. Они сказали, что ничего не могут поделать: она отсутствует совсем недолго. Отец объяснил, что после пожара она странно себя ведет. Полицейский спросил, не пострадала ли она во время пожара.

— Нет, — сказал отец. — Но она его видела.

Вечером мама вернулась. Она целый день бродила по улицам.

— Мы безумно волновались, — сказал отец.

— Прости, — ответила мама.

— Куда ты ходила?

— Да никуда. Просто гуляла.

— Я звонил в полицию.

— Зачем?

— Потому что думал, с тобой что-то стряслось! — Он обхватил ее за плечи, крепко сжал. — Выбрось все это из головы! — закричал он. — Ты меня слышишь?

— Он горел, — сказала мама. — Я только это и вижу. Он сгорел дотла и кричал. Ярко-розовый рот с блестящими зубами. Кричал и кричал. Я вижу его, когда закрываю глаза. Он снится мне по ночам. От этого никуда не деться.

— Но ты же не пострадала! — крикнул отец и встряхнул ее. — Ну почему я не могу тебе это вдолбить? Ты выжила! С тобой ничего не случилось!

— Я знаю, — сказала мама.

— Как же тебе не стыдно так себя вести? Ведь ты видишь по телевизору людей, которые были обезображены. Изуродованы на всю жизнь. А матери, потерявшие сыновей? Тебе не стыдно так себя вести, когда они держатся с таким мужеством?

— Да, — тихо сказала мама, — но это ничего не меняет.

— Чего не меняет?

— Того, как он кричал.

Я стучу в дверь спальни.

— Лиз, — говорю я. — Выходи. Пожалуйста. Нам нужно поговорить. Я иду на кухню и ставлю чайник. Я все думаю, — было бы лучше, если бы я ничего не знал? Предположим, я провел бы выходные в Брайтоне. Предположим, не вернулся раньше времени домой. Предположим, не застал ее в постели, обхватившую ногами другого — этого мальчишку. Должно быть, я выглядел идиотом. Я так и застыл на месте с открытым ртом, уставясь на них. Помнится, мне хотелось закричать. Незнакомец наспех оделся и бросился мимо меня вон из квартиры. Ему было лет девятнадцать. У него были густые светлые волосы.

Я помню, как Лиз встала с постели, тело ее блестело от пота. Она надела ночную рубашку, прошла мимо меня на кухню. Я пошел за ней, и какое-то время мы молча сидели за столом. На столе лежал недоеденный бутерброд. Я стал катать хлебные крошки.

— Это продолжается уже около года, — сказала Лиз. — Он стрижет траву у соседей. Я часто наблюдала за ним из окна спальни. Когда было жарко, он обычно снимал рубашку. Он был такой красивый. Я никогда никого не хотела так сильно. Наверное, ты скажешь, что я его склеила. В общем, я спустилась и спросила, не хочет ли он чего-нибудь выпить. Он согласился. Он пришел сюда. Был июльский день, ярко светило солнце. От него пахло потом и травой. Я не могла дождаться, когда он ляжет со мной в постель. У него такая гладкая кожа. Всякий раз, когда ты уезжаешь на уик-энд, я звоню ему, и он приходит сюда. Я к нему ничего не испытываю, кроме желания. Совсем ничего. Это упрощает дело?

Тут-то я ее и ударил. В глаз. И сразу пожалел об этом.

Вот она выходит из спальни.

Я смотрю на ее заплывший глаз. Она сидит напротив меня. Сидит молча. Кто-то из нас должен заговорить. Должен что-то сказать.

Я спрятался на верхнем этаже дома-башни. В этот день был сильный ветер, и, скрючившись за бетонным столбом, я чувствовал, как дом качается. Я представлял, как расшатываются бетонные перекрытия, прогибается железная арматура и все здание рушится до основания, навеки похоронив меня с миссис Хеллер в одной гробнице.

Из моего укрытия я видел дверь миссис Хеллер. Я разглядывал облезлую краску и ярко-красный порожек. Там ли женщина в резиновых перчатках? Возможно, миссис Хеллер одна в темной, пахнущей арахисом комнате, одна со своими воспоминаниями и полированными деревянными зубами. Если она одна, кто же выпустит кошку? В состоянии ли миссис Хеллер спуститься по ступенькам, чтобы открыть входную дверь? Видимо, да. Не может же женщина в резиновых перчатках все время там находиться. Очевидно, миссис Хеллер способна выпустить кошку, если та захочет сделать то, что обычно делают кошки в бетонных коридорах домов-башен. Входная дверь отворилась. Это была миссис Хеллер. В желтой ночной рубашке. Кошка просочилась у нее между ног полосатой струйкой. Миссис Хеллер сказала кошке, чтобы та не забредала слишком далеко, и захлопнула дверь.

Сперва кошка постояла на месте, облизываясь и оглядываясь. Я не сразу заметил, какая она толстая. Ее брюхо раздулось, точно она проглотила дыню.

Я пощелкал языком. Кошка посмотрела в мою сторону. Ее темные глаза мерцали, словно черные зеркальца, а настороженные уши будто выросли. Я покинул свое укрытие, сложил вместе и потер большой и указательный пальцы. Кошка тут же направилась ко мне. Шла по лестничной площадке, потираясь о бетонные столбы, подвигаясь все ближе. Я услышал ее мурлыканье, похожее на ровное ритмичное жужжание электроприбора. Она ткнулась мне в руку, потерлась сухим горячим носом о костяшки пальцев. Я поднял ее и посадил себе на колени.

— Что за чудесная кошечка, — произнес я, вставая.

От кошки воняло рыбой, в уголках глаз у нее скопилась какая-то желтая гадость. Шерсть на брюхе была короткой и редкой, сквозь нее проглядывала розовая кожа с набухшими серыми сосками.

Я медленно подошел к краю балкона. Посмотрел вниз. Стемнело, с высоты двадцать четвертого этажа я с трудом мог разглядеть тротуар. На балконе гулял ветер — кошка встревожилась, напряглась, перестала мурлыкать.

Я ухватил ее покрепче и попробовал перекинуть через перила. Когти рыболовными крючками вонзились в мой свитер. Она вырывалась и шипела. Я взял ее за шкирку, стукнул по морде свободной рукой. Когти ослабили хватку, и я оторвал их от одежды. Я еще раз попытался сбросить ее. Но кошка была настороже и вцепилась когтями в мои руки. Она походила на взбесившийся мотор: когти располосовали мне всю кожу.

Кошка лезла мне на плечо. Я схватил ее за задние лапы, дернул и услышал, как затрещали кости. Одной лапой она дотянулась до моего лица и разодрала мне щеку. Я со всей силой рванул ее за хвост.

Все было кончено.

Я стоял, тяжело дыша, уставившись в темноту. Я ждал, надеясь услышать глухой стук и хруст. Но стука не последовало. Кошка просто растворилась в пронизанной ветром тьме.

Я вернулся домой. Отец спал на диване. В зеркале я увидел свое отражение: окровавленное лицо, ободранные руки. Я разделся и залез в ванну. Вода обжигала. После я присыпал раны антисептиком.

— Что с тобой случилось? — спросил отец, когда увидел меня.

— Упал, — ответил я, — на гравий.

— Будь поосторожней.

Той ночью я не мог уснуть. Я представлял, что кошка не умерла. Ветер подхватил ее, и она не погибла. Вот почему я не слышал стука. Кошка жива и подбирается ко мне.

Я говорю Лиз:

— Трудно поверить, что ты могла это сделать. Вот и все. Просто невероятно, что ты этого захотела. Мы же всегда говорили, как мало значит для нас секс. Что мы нуждаемся только друг в друге. Мы смеялись над друзьями, которые заводили романы. Я не могу примириться с тем, что ты сделала. Одна мысль об этом сводит меня с ума. Что ты могла раздеваться. Что кто-то другой тебя трогал, целовал. Что ты хотела прикасаться к нему. Не ко мне. Я не знаю, что тобой двигало. Разве тебе не понятно? Это не ты, какой я тебя знаю. Это меня пугает.

Через девять месяцев после пожара меня разбудил голос отца, говорившего по телефону. Было около шести утра.

Я спустился вниз. Отец стоял в пижаме. Его волосы были всклокочены.

— Что случилось? — спросил я.

Отец обнял меня за плечи:

— Лэмб, иди к себе. Хорошо?

— Но что случилось?

— Это с мамой.

— Что?.. — Я кинулся наверх. Отец схватил меня:

— Нет, Лэмб. Оставайся в своей комнате.

— Я хочу ее видеть.

— Нет. Это не…

Я стал пинать и колотить его. Он прижал меня к себе. Я завизжал.

— Лэмб! — вскрикнул он.

Я вцепился ему в лицо.

— Отпусти меня! — закричал я. — Я хочу видеть маму. — Я вонзил ногти ему в руки и расцарапал кожу. Показалась кровь. Его хватка ослабла, и я помчался наверх.

Мама лежала в постели. С закрытыми глазами. Изо рта у нее текла слюна, лицо было очень бледным.

— Не могу ее разбудить, — тихо произнес отец за моей спиной. — Наверное, это таблетки. Я вызвал "скорую помощь".

— Она умирает? — спросил я.

— Не знаю, — сказал отец.

Приехала «скорая» и увезла маму. Отец сказал, чтобы я ждал дома.

Я оделся и пошел в мамину комнату. Уже несколько месяцев она принимала снотворное. Она бросила работу и все время проводила у телевизора. Мы с отцом ничего не могли поделать. Иногда она начинала говорить о пожаре и горящем человеке — какой у него был розовый рот и белые зубы и как он непрерывно кричал, — но говорила спокойно, бесстрастно, словно о чем-то нереальном.

На этот раз она приняла слишком много таблеток. Врачи "скорой помощи", осмотрев ее, покачали головами и не стали торопиться.

Вернулся отец. Сел на кухне. Под глазами у него были темные круги.

Я налил ему чаю.

Мы молча сидели друг против друга. Отец пил чай, а я смотрел на него. Потом я спросил:

— Она умерла?

— Да, — сказал отец, и вновь наступила тишина.

— Она их специально приняла? — спросил я.

— Конечно, нет, — ответил отец. — Она бы не стала этого делать. Ни за что. Это несчастный случай. Она бы так с нами не поступила. Бросить нас вот так… Разве она могла, Лэмб? Могла такое сделать?

Лиз говорит мне:

— Я никак не поверю, что ты мог это сделать. Вот и все. Ударить меня. Как ты мог? Мне казалось, я все про тебя знаю. Никогда бы не подумала, что ты можешь быть таким жестоким. Ты ударил меня, ударил до крови. Это не тот человек, которого я люблю. Не тот человек, с которым я живу. Я не знаю, что тобой двигало. Разве тебе не понятно? Это не ты, каким я тебя знаю. Это меня ужасает.

Через несколько дней после убийства кошки я вернулся в школу. В тот день миссис Хеллер снова была там и рассказывала об Освенциме. Потом меня вызвали в кабинет директора. Там сидела миссис Хеллер.

— Я хочу тебя кое о чем спросить, — сказал директор, — и я хочу, чтобы ты дал мне — нам обоим — честный ответ.

— Да, сэр, — сказал я.

Миссис Хеллер слепо взирала на меня. Из ее кроваво-красного глаза сочилась прозрачная жидкость.

— Кошку миссис Хеллер нашли мертвой, — продолжал директор. — Она упала с верхнего этажа дома, где живет миссис Хеллер.

— Она была беременна, — сказала миссис Хеллер. — И вот-вот должна была родить.

— Миссис Хеллер думает, что кошку сбросили. Она взяла эту кошку еще котенком, так что исключено, чтобы кошка сама прыгнула вниз.

— Да, сэр, — сказал я.

— Так вот, Лэмб. Мне не хочется в это верить, но я вынужден задать тебе один вопрос. На руках и на лице у тебя царапины. Похоже на царапины, которые могла оставить разъяренная кошка. Ты можешь объяснить, откуда они взялись?

Пауза.

— Если ты не сможешь дать мне удовлетворительное объяснение, — предупредил директор, — придется принять меры.

Я смотрел на миссис Хеллер. Я вглядывался в ее желтый глаз, слезящийся красный глаз, седые волосы, полированные деревянные зубы, чулки телесного цвета, волосатые уши. И я видел то, что крылось подо всем этим, под кожей, — ее воспоминания: ужасы, страхи, кошмары.

— Это моя мама, — сказал я. — Она покончила с собой несколько месяцев назад. Мама любила розы. В саду их полно. Куда ни глянь — вьющиеся розы. Мама всегда так ухаживала за садом. Сейчас как раз время подрезать кусты. Я взял и попробовал. Потому что маме было бы приятно. — Я заплакал. — Вот я… и… попробовал их подрезать. Только у меня не получилось. Я ободрал все руки и расцарапал лицо. Но я все равно резал. Я должен был это сделать. Для моей мамы.

Директор смотрел в окно. Миссис Хеллер кивала.

Я вытер слезы рукавом рубашки.

Директор взглянул на меня и сказал:

— Прости, Лэмб. Прости. — Он перевел взгляд на старуху: — Миссис Хеллер…

Миссис Хеллер продолжала кивать. Затем встала и неторопливо произнесла:

— Я ему верю.

Мы с Лиз сидим друг против друга.

Я начинаю катать хлебные крошки по столу. Они черствые и твердые, как гравий. Лиз тоже начинает играть хлебными крошками. Я рассматриваю ее руки: обгрызенные ногти, лунки, указательный палец чуть согнут. Я знаю ее пальцы, каждый их атом, каждую частицу. Я знаю, как они пахнут, как они прикасаются. Мне знакома их дрожь, их тепло. Я замечаю, что Лиз смотрит на мои руки. На мои длинные розоватые ногти, на грязь у большого пальца, чернильное пятно на мизинце. Она видит две бородавки на костяшках и темные волоски. И она думает: "Я знаю эти пальцы, каждый их атом, каждую частицу. Я знаю, как они пахнут, как они прикасаются. Мне знакома их дрожь, их тепло".

Так мы и сидим, перекатывая крошки, и, наконец, почти случайно, наши пальцы встречаются.

Поехали

Я сидел в машине с моим трехлетним сыном Келом, за рулем была моя жена Менди. Менди говорила мне, как она устала, тут мимо с ревом промчалась скорая помощь и остановилась впереди. Подъехав, мы увидели две разбитые машины. На капоте лежал человек. Он вылетел через ветровое стекло. Кел встал на сиденье, чтобы лучше разглядеть.

— Не давай ему смотреть, — сказала Менди. Мы остановились перед светофором.

— Смотри, как работает светофор, — сказала Менди Келу. — Зажегся красный — мы остановились. Желтый — готовимся ехать. Зеленый — мы….

— Поехали! — крикнул Кел.

На другой стороне улице целовались два парня. Они стали переходить дорогу перед нашей машиной. Менди бросила на меня взгляд.

— В чем дело? — спросил я. Она показала на Нела. Я снова спросил: — Что такое?

Парни были прямо перед нами. Им было лет по двадцать, оба пьяные. Они чуть не свалились нам на капот. Один засунул другому руку под рубашку.

Менди нажала на гудок, и парни отскочили. Машина сорвалась с места.

— Не было зеленого! — крикнул Кел.

— Заткнись, — огрызнулась Менди. — Не болтай, когда я за рулем.

Булавка

Я обедал с родителями; вдруг отец выплюнул что-то в ладонь.

Мама бросила на меня многозначительный взгляд. — Ну вот опять.

Мама много шила, и всюду в доме валялись булавки. Папа был убежден, что рано или поздно булавка попадет в его пищу и он умрет.

— Ну? — поинтересовалась мама.

— Кость, — сказал он.

— Мы едим рыбу. В рыбе есть кости. Надо быть осторожным.

— Разве я что-то сказал? — вспылил отец. — Что ты сразу начинаешь беситься?

— Потому что знаю, о чем ты думаешь. Вот почему.

Папа посмотрел на меня. — Да, это действительно могла быть булавка. Никогда не забуду, как однажды твоя мать сделала мне бутерброд с мясом. Я только откусил, и меня тут же пронзила страшная боль. И знаешь, что это было?

— Булавка, — предположил я.

— Булавка, — торжествующе подтвердил отец.

— Ну сколько раз тебе говорить, — раздраженно встряла мать — Это была не булавка. Почему ты меня не слушаешь? Просто кусочек жести. И это была не моя вина. Это фирма виновата. Я написала жалобу. Ты что, не помнишь? Они прислали нам целую коробку пирожных.

— Я помню. — сказал я.

— Разумеется, — она расстроено принялась убирать со стола. — Мы с твои отцом женаты уже тридцать с лишним лет. Я ему готовлю три раза каждый день, да еще кучу закусок в промежутках. Бог знает, сколько это всего порций. Наверняка миллионы. И хотя бы раз он нашел булавку? Нет. Ни разу. Я очень осторожно шью. Может быть, булавки остаются на диване или падают на пол. Это вполне естественно. Но на кухне никогда не было ни одной булавки. Мне уже осточертели все его претензии и обвинения.

— Умолкни, женщина! — отозвался отец. Я имею право беспокоиться. Я веду здоровый образ жизни. Не пью, не курю и могу хоть сейчас обогнать человека вдвое меня младше. Мой отец жил до девяноста шести лет. У меня великолепное здоровье, и я не хочу погибнуть из-за твоей чертовой булавки.

— Ах вот как? Почему ты не можешь угомониться? — она заплакала. — Ты вечно все портишь. Она побежала наверх.

Мы с отцом смотрели друг на друга.

— Она сегодня немного нервничает.

— Нервничает? — переспросил я. — Почему?

— Из-за того, что ты пришел. Ты, между прочим, довольно давно у нас не был. Она хотела все сделать особенно. Наверно, мне не надо было раскрывать рот. Но ведь я не виноват, что мне в рот попала кость, правда?

— Конечно, нет, — сказал я.

— Вечно с ней одно и то же, — продолжал он. Она всегда придумывает за меня, что я должен говорить. Расстраивается из-за всяких пустяков.

Потом мама спустилась. Она пошла на кухню мыть посуду, я взялся ей помогать.

— Ну как твоя книга? — спросила она.

— Неплохо.

Год назад я выпустил первый роман, и он был довольно успешен.

— Ты совсем про меня забыл, — продолжала она. — Да, знаю, ты занят. Меня постоянно о тебе спрашивают. А я только могу ответить: я его уже целую вечность не видела.

— Ничего не могу поделать. Это машина паблисити.

— Знаю, знаю, — сказала она. — Ничего не имею против. Я рада, что книга так хорошо пошла. Но все-таки это странно, знаешь. Видеть тебя в журналах и по телевизору. Это вроде и ты, и не ты. Не знаю, как это объяснить. То есть для меня ты по-прежнему мой сын. Когда я слышу, как ты даешь интервью, я не понимаю, о чем ты говоришь. Просто слушаю твой голос. Я читаю рецензии, и рада, что кто-то думает, что ты талантливый и особенный. Но для меня ты всегда был талантливым и особенным.

Отец зашел на кухню. — Дай-ка попробовать этого пирога, который ты испекла.

Мама отрезала ему кусочек пирога. — Хочешь? — спросила она меня.

Я кивнул.

— Говорят, наркоманы распространяют СПИД через шприцы, — сказал отец. — И знаешь, что еще? Теперь они говорят, что заключенные в тюрьмах находятся в группе риска из-за того, что вступают в гомосексуальные отношения. — Отец покачал головой. — Когда я был молодым, нам говорили, что в тюрьмах нет гомосексуализма. Говорили, что мужчины не хотят этим заниматься. А оказывается, они это делают постоянно. — Отец медленно жевал пирог. — Так что выясняется: никогда не верь тому, что тебе говорят.

Отец вернулся в гостиную.

Мама покачала головой: — Иногда я не понимаю и половины того, что он говорит. А знаешь, почему он попросил пирога?

— Почему?

— Это чтобы показать, что он не наелся за обедом.

— Да нет, с чего ты взяла? — я продолжал есть пирог.

— Ох, ты просто его не знаешь.

— Может, ты тоже его не знаешь. Это вроде тех интервью, которые я давал, когда вышла книга. Я готовился к встрече с журналистами, готовился рассказать о романе и своей работе, а первым делом меня спрашивали: "Правда ли, что вы неразборчивы в связях?". Культ сплетен, вот это что.

Неожиданно коронка на моем переднем зубе слетела. Что-то хрустнуло, меня пронзила раскаленная боль.

Я плюнул в ладонь.

Мама в ужасе смотрела на меня.

— Это коронка, — прошепелявил я сквозь дырку в зубе.

Мама чуть успокоилась.

— Я тебе не говорила. В прошлом году я лишилась половины зубов. Упала с лестницы. Я не хотела тебе говорить, чтобы не расстраивать.

— Прополощи рот, — продолжала она. — Мне сначала показалось, что там была булавка.

Я пошел в ванну. Когда я вернулся, мама ставила чай.

— Ну как?

— Лучше, — я осторожно прикоснулся ко рту.

— В любом случае, это ведь не так, правда?

— Что? — переспросил я.

— Что ты неразборчив в связях?

Полет фламинго

Мы называли его Папа Бритва. Мама придумала это прозвище, потому что он очень долго брился. По утрам, когда он спускался, яичница была уже холодная.

— Что ж вы так долго? — спрашивала мама. — Почему бы не отпустить бороду или еще что-нибудь придумать? Тогда успеете поесть горячее.

— О, дорогая моя, нет, — ворчал он. — Боже мой, ни за что. Совсем это ни к чему. Бороды — для стариков. Пятьдесят — еще не старость. По крайней мере, я себя старым не чувствую. Вы считаете, это старость, миссис Вашингтон?

— Разумеется, нет. Столько лет как раз было бы бедному Джейку, будь он с нами, упокой Господи его душу.

Джейк, мой отец, бросил нас и ушел к другой женщине. Маму это страшно подкосило. Три месяца она не вставала с постели и все время плакала. Вел, наша соседка, ухаживала за ней. Иногда маму приходилось кормить из ложки, как младенца. Как-то раз Ллойд, сын Вел, увидел маму, сидевшую перед телевизором и со слезами снова и снова повторявшую отцовское имя.

— У нее слюна течет, — заметил Ллойд. — Она сошла с ума?

— Не знаю, — ответил я.

— Моя мама говорит, что твоей досталось больше, чем полагалось.

— Чего полагалось?

— Не знаю. Жизни, наверное.

Мне было двенадцать, когда нас бросил отец. Ллойд был на несколько месяцев старше. Пока мама болела, за мной ухаживала Вел. Готовила, стирала одежду.

— Зачем нужны мужики? — сказала как-то Вел, застелив мамину постель. — Они нас за людей не считают. Я забочусь о твоей маме лучше, чем этот так называемый муж. Он только о себе и пекся. Я ей с самого начала говорила.

Мама болела три месяца. Я даже начал беспокоиться, станет ли ей когда-нибудь лучше. И вот как-то раз я пришел из школы, а мама была на ногах, одетая, все в доме было прибрано, на плите тушилось мясо. Мама поцеловала меня, спросила, как дела. Казалось, она вовсе и не болела. А когда она заговорила об отце, это был задумчивый, меланхоличный тон, словно он уже умер и похоронен.

— Пришла пора ему уйти, упокой Господи его душу, — говорила она. — Такие вещи нам ниспосланы в испытание. Как-нибудь переживем. Конечно, с деньгами будет немножко труднее. Придется обойтись без излишеств. Но ты уже большой мальчик, я знаю, ты поймешь. Вот почему я решила взять жильца.

Вскоре зашла Вел позвать меня на обед, но мама сказала:

— Я уже приготовила.

Вел изумленно уставилась на маму.

— Да, — подтвердила мама. — Мне уже лучше.

— Но… не может быть, — произнесла Вел.

— Почему ж не может?

— Просто невозможно. Вчера вечером ты была, как зомби. Что случилось?

— Сама не знаю. — Проснулась утром, и все вокруг другое. Не спрашивай меня, как и почему. Вот думаю, какой же дурой я была все эти три месяца, позволила этому головастику разрушить мою жизнь. Ушел, и черт с ним.

Вел вернула маме ключи.

— Так теперь они мне не нужны.

— Спасибо. Увидимся завтра.

Когда Вел ушла, мама села в гостиной сочинять объявление о сдаче комнаты. Это заняло у нее почти весь вечер. Закончив, она показала объявление мне.

— Надеюсь, нам не попадется какой-нибудь проходимец.

На следующий день, как только объявление появилось в местной газете, к нам пришел человек средних лет. Толстый, лысый, тщательно выбритый, с мягкой розовой кожей и водянистыми глазами, он был похож на гигантского младенца. Робким голосом гость объяснил маме, что человек он спокойный, друзей у него нет, занимает ответственную должность в банке, неприхотлив в еде, чистоплотен, опрятен и никаких хлопот с ним не будет. На маму этот робкий, покорный банковский служащий вроде произвел хорошее впечатление. Она угощала его чаем и бутербродами с лососем.

— Вы так похожи на моего бедного покойного мужа, — говорила она. — Он был таким же джентльменом. Обходился со мной, как с королевой. Каждое утро завтрак в постель, какао и пирожные по вечерам. Холил меня и лелеял. Я никогда ни в чем не нуждалась, когда мой Джейк был здесь. Вы были женаты?

— Нет. Никогда, миссис Вашингтон.

— Давайте я покажу вам наши свадебные фотографии. Так легче познакомиться, правда ведь?

— О да, — подтвердил он мягко. — Спору нет.

Часами она перелистывала страницы сувенирного альбома. Тяжелый том в шелковом переплете, каждый снимок неразборчиво подписан разноцветным курсивом. Незнакомец изображал заинтересованность, кивал, издавал все подобающие звуки, подавлял зевки. Мама рассказала историю своей жизни, изобразив отца любящим, великодушным и преданным. Она бы никогда не пустила в дом незнакомца, если б не его смерть. Услышав вопрос, от чего он умер, она потянула нитку бус и, не моргнув глазом, вымолвила:

— Сердце.

Застенчивый клерк переехал к нам на следующий день. Все его пожитки умещались в одном пухлом чемодане. Вел он себя робко и отстраненно вежливо. Иногда присаживался поговорить с мамой, но со мной заговаривал редко. Часто даже уходил из комнаты, стоило мне войти.

Я описал его Вел.

— Надеюсь, твоя мама понимает, что делает, — сказала она. — Я так точно никогда бы не пустила в дом незнакомца.

— Мама говорит, нам деньги нужны, — объяснял я.

— Есть вещи поважнее денег. К тому же, мне кажется, он похож на совратителя малолетних.

— С чего вы взяли?

— Да так, ерунда. Просто держись от него подальше. Тебе уже скоро тринадцать. Достаточно для таких типов.

На следующий день Вел с мамой закрылись на кухне и долго говорили. Я наблюдал за ними. Хотя слов было не разобрать, я понял, что речь идет о чем-то печальном, потому что Вел плакала. Мама гладила ее по голове. Когда она заметила, что я наблюдаю за ними из коридора, она крикнула «Уходи», так что я пошел к соседям поиграть с Ллойдом.

— Посмотри, что у меня есть, — Ллойд вытащил из-под матраса несколько фотографий.

Он разбросал снимки по полу и ухмыльнулся.

— Круто, а? Я их прячу от мамы с папой, им может не понравиться.

Я поднял снимок.

— В школе у одного парня есть и получше. Хочу поменяться, — сказал Ллойд.

— Да тут ничего не разберешь, — я показал ему снимок.

— Все очень просто. Это солдат во Вьетнаме. Видишь? И у него оторвана рука. Ясно? Смотри сюда. Тут у него все вены и кости. А здесь… здесь все в крови. Но он еще жив. А вот тут, — он взял другой снимок. — Тут у солдата что-то на шее. Видишь?

— Что это?

— Да смотри ж внимательней, бестолочь!

Я стал старательно вглядываться, но прежде, чем успел что-то сообразить, Ллойд объяснил сам:

— Уши! У него ожерелье из ушей. А тут… — другой снимок. — Солдат держит головы двух вьетнамцев. Глаза у них еще открыты. А вот лучшая. — Еще одна фотография. — У девчонки вся кожа сожжена напалмом. Видишь? Как ходячий скелет.

Я долго смотрел на этот снимок. Девочке было лет двенадцать. Она была голая и плакала. Девочка еще младше смотрела на нее и кричала. Вдалеке, на горизонте, виднелась деревня.

— Скоро достану самую лучшую, — похвастался Ллойд. — Есть у одного парня в школе. Там кого-то пытают. Содрали кожу заживо и все видно. — Он сложил фотографии, запихнул под матрас. — Покажу тебе, когда достану.

Когда я вернулся домой, Вел как раз уходила. Она поцеловала меня, потрепала по макушке:

— Ты уже большой. Быстрее расти, найди хорошую работу, чтобы твоей маме не приходилось пускать в дом всяких мерзавцев.

Вскоре банковский клерк получил свое прозвище.

Как-то утром мама сказала:

— Он пропустит завтрак, если будет так долго бриться. Красуется, как павлин. Знаешь, как называла моя бабушка таких мужчин? Папа Бритва. — И кличка тут же пристала.

Обычно я даже не знал, дома ли он. Он вел себя очень тихо и редко выходил из комнаты. Я же, в основном, сидел у соседей и разглядывал с Ллойдом фотографии. Больше всего ему нравился не тот человек, с которого сдирали кожу, а другой, которому отрубали голову.

— Топор наполовину у него в шее, — объяснял Ллойд. — Его снимали в тот самый момент, когда он умер.

— Не может быть, — спорил я. — После того, как тебе отрубят голову, ты еще какое-то время живешь. Губы дрожат.

— Это просто нервы.

— Нет, — сказал я. — Это потому, что человек еще жив.

— Ладно, когда папа вернется, я его спрошу.

Отец Ллойда, Кинжал, работал на буровой вышке и месяцами не появлялся дома. В комнате Ллойда была его фотография. Он был высокий, очень мускулистый и совершенно лысый. Его прозвали Кинжалом, потому что он не расставался с ножом.

— Откуда твоему папе знать? — спросил я. — Ему что, когда-нибудь отрубали голову?

— Не мели чушь.

— Ну так откуда ж он знает?

— Папа знает всё.

— Всего никто не знает.

— По крайней мере, у меня есть отец, — сказал Ллойд. — А не какой-то совратитель малолетних в соседней комнате.

Я молча ушел от Ллойда и пошел домой. Папа Бритва был у себя, дверь открыта. Он сидел на краю кровати, что-то держал в руках. Подойдя поближе, я разглядел небольшую серебряную шкатулку с гравировкой.

— Это что, для таблеток? — спросил я.

Папа Бритва взглянул на меня. Его глаза были полны слез. Он тут же вскочил и захлопнул дверь перед моим носом.

Я спросил маму, видела ли она шкатулку.

— Да, пару раз. Думала, это для нюхательного табака.

— Нет, — сказал я. — Кажется, для таблеток.

— Таблетки? — мама посмотрела с ужасом. — Боже, мне и в голову не приходило. Понимаешь, что это значит? Больное сердце. Я не хочу, чтобы он тут окочурился, мне и так довольно бед, только мертвого жильца не хватало, потом еще убирай за ним. Попробуй вызнать, правда ли там таблетки, Дог.

Папа Бритва единственный называл меня по имени. Все остальные — просто Дог. Кроме него. За завтраком, после своего часового бритья, он спускался, красный, в кровавых порезах и, сдержанно кивая, здоровался:

— Доброе утро, миссис Вашингтон. Кажется, я опять опоздал к завтраку. О, доброе утро, Карадог.

Это отец решил назвать меня Карадогом. У родителей был еще один ребенок — моя двойня, девочка, она умерла маленькой, и двух месяцев не прожила. Звали ее Катрин. Отчего-то отцу взбрело в голову, что детей нужно назвать Кет и Дог, кот и пес. Мама была категорически против, но особо протестовать не решилась. Папа был не из тех людей, с которыми можно спорить, если уж они что-то придумали. Так что я был окрещен Карадогом и стал просто Догом для всех, кто меня знал, кроме Папы Бритвы.

Как-то раз я зашел в гостиную, когда мама показывала Папе Бритве старые вещи Катрин. Розовое платьице в оберточной бумаге.

— Вот всё, что от нее осталось, — говорила мама. — Нужно оставлять вещи на память. Чтобы было что вспомнить. Вещи, имеющие значение. Вы согласны?

— О да, — отвечал он, — спору нет.

— Так мы и блуждаем по жизни, вцепившись в вещи: фотографии, одежду, письма, локоны, открытки. Беда только, что все это ни к чему. Жизнь сама становится не больше, чем этот мусор. У тебя есть всё, что напоминает о жизни, но ты и не жил по-настоящему. — Она положила платьице в коробку, закрыла крышку. — Это всё, что осталось от моей маленькой Катрин. Мой муж так никогда и не мог поверить до конца, что она умерла. Иногда по ночам я слышала, как он разговаривает с ней. "Ну как дела в школе, Кет?" Я слышала, как он ее спрашивает: "А подружки у тебя есть?" А иногда, когда прислушивалась, — клянусь, я слышала, как она отвечает. Честное слово, я ее слышала. В конце концов, я уже больше не могла этого вынести. Я сказала Джейку, что он сводит меня с ума. "Она умерла, ее больше нет, — сказала я ему. — Невозможно жить прошлым". Боюсь, что правда сильно его напугала. Я напомнила ему о прошлом, которое он хотел забыть. Вот почему он меня бросил. Это было не из-за другой женщины. Не в этом дело. Это чтобы найти другую… другую историю.

— Так он не умер, — сказал Папа Бритва.

— Нет, — ответила мама. — Хотела бы я, чтобы он умер, но он жив.

Папа Бритва встал, прошел мимо меня в свою комнату. Несколько минут спустя я двинулся за ним, встал на колени перед дверью, заглянул в замочную скважину. Он сидел у окна, серебряная шкатулка в ладони, и плакал. Он вытащил что-то из шкатулки, поднес к губам и поцеловал. Что-то маленькое и желтое. Птичий клюв, подумал я.

На следующий день он впервые не спустился к завтраку.

— Поднимись-ка, посмотри, что он там делает, — попросила мама. — С моим-то везением… не удивлюсь, если он истекает кровью у меня в ванной.

Я поднялся, но в ванной никого не было.

Я робко постучал в дверь. Донеслось слабое бормотание. Я вошел. В комнате было темно и воняло средством от мух и жареным хлебом. Папа Бритва был в постели.

— Кажется, мне слегка нездоровится, Карадог. Будь добр, спроси свою маму, могу ли я сегодня остаться в постели.

Когда я сказал маме, она воскликнула:

— Так я и знала! Ну что я тебе говорила! Чертов инвалид! — Она поднялась к нему и спросила напрямик: — Это серьезно?

— Нет. Думаю, слегка простудился.

— Позвать врача?

— Нет-нет, что вы. Пожалуйста. Не стоит поднимать шум.

— Может быть, хотите чая?

— Да. Было бы чудесно. Спасибо. Я не хочу вас беспокоить. Делайте вид, что меня нет.

— Ну, думаю, так вряд ли получится. Есть ли у вас лекарства? — она оглядела комнату. — Какие-нибудь таблетки, например?

— Нет. Ничего. Обычная простуда. Не стоит волноваться. Чашка чая, аспирин и долгий сон. Завтра буду, как огурчик.

Внизу мама поставила чайник.

— Это у него с сердцем. Надо было послушать Вел и избавиться от него. Он уедет из этого дома в гробу, помяни мое слово.

— Ох, перестань, мама.

— Помнишь серебряную шкатулку, Дог? Там таблетки. Таблетки для сердца. — Она плеснула горячей воды в кастрюлю. — Мертвый жилец, — вздохнула она, — это проклятье. Никто здесь больше не поселится, как только пойдут слухи. Мы не сможем прожить на мои деньги. Ну почему он не позволил мне дать ему одну из этих таблеток?

— Нет у него никаких таблеток, — сказал я раздраженно. — Я видел, что в шкатулке.

Мама выжидающе посмотрела на меня. Вскипел чайник.

— Ну же, выкладывай.

— Это птичий клюв.

Мама поморщилась.

— Если это шутка, то мне не смешно. А теперь отнеси-ка ему чай. Я хочу, чтобы ты сидел с ним весь день. А я пойду на работу. Кто-то же из нас должен зарабатывать.

— А как же школа?

— Пропустишь. Ему может что-то понадобиться. Не хочу, чтобы он заблевал мое пуховое одеяло. Это твоя бабушка подарила мне на свадьбу, и вовсе не нужно, чтобы его испортил какой-то банковский клерк. По крайней мере, поговоришь с ним. Ты с ним никогда не разговариваешь.

— Это он со мной не говорит.

— Тебе уже скоро тринадцать, Дог. Нужно быть пообщительней. Иначе кончишь, как Папа Бритва. Ты ведь не хочешь этого, правда?

— Нет.

— Ну вот и общайся с людьми.

Весь день я приглядывал за Папой Бритвой. Он лежал в постели и чихал. Я подогрел куриный бульон, все время заваривал чай.

— Пожалуйста, не надо за мной ухаживать, Карадог, — попросил он. — Уверен, тебе есть чем заняться.

— Я вам мешаю?

— Нет. Не мешаешь. Просто я не люблю, чтобы из-за меня беспокоились. Ну что тебе торчать тут со стариком? Иди, поиграй с друзьями.

— Я дружу только с Ллойдом, а он в школе, — носовым платком я вытер ему мокрый лоб. — Я вам не нравлюсь?

— Конечно, нравишься. Что за вопрос.

— Вы никогда со мной не разговариваете.

— Я вообще мало с кем разговариваю, Карадог.

— Вы же говорите с мамой.

— Она говорит со мной. Это не совсем одно и то же. Я очень одинокий человек. Я сам по себе. И так было всегда. Это просто мой стиль. Пожалуйста, не думай, что ты мне не нравишься. Боже, это вовсе не так. Ты очень симпатичный молодой человек, Карадог. Скажи мне, ты скучаешь по отцу?

— Нет. Я рад, что он ушел. Он часто бил маму, однажды ударил ее так сильно, что у нее кровь пошла из губы. Я на него прыгнул. Схватил за волосы и не отпускал. Он ударил меня. Ударил по ноге. Синяки потом еще несколько недель не сходили. Но я ему выдрал волосы. Они застряли у меня под ногтями. Я ненавидел его. Ненавидел до слез. Я хотел быть вдвоем с мамой. Так что, когда он ушел, я ничуть не расстроился. Я был рад. Хотя мама огорчилась. Я этого не могу понять. А вы можете?

Я взглянул на Папу Бритву. Он спал. Несколько минут я смотрел на него. Потом оглядел комнату. Где серебряная шкатулка? Может быть, у меня не будет другого случая. Я мог бы узнать, что там — птичий клюв или нет.

Стараясь не шуметь, я открыл дверцу шкафа. Она чуть скрипнула, но он не проснулся. Я стал шарить по карманам: старые платки, конфеты, автобусные билеты, ключи, несколько монет. Но серебряной шкатулки не было.

Аккуратно я закрыл дверцу и стал ходить по комнате. Папа Бритва глубоко и ровно дышал, в уголке его рта показался пузырек слюны. Его пиджак висел на спинке стула. Я залез во внутренний карман. Ничего. Я проверил другие карманы.

— Ты это ищешь, Карадог?

Я отскочил от пиджака и взглянул на Папу Бритву. Он держал серебряную шкатулку.

— Ну, — повторил он. — Это?

— Да.

— Забавно, — произнес он тихо. — Нам кажется, что мы храним секреты, но мы заблуждаемся. Ничего не получается. Боже, у меня температура. Может быть, все это галлюцинация.

— Хотите чего-нибудь выпить? — предложил я.

— Да. Было бы хорошо. Спасибо.

Я налил ему воды.

— Мама тоже заметила эту коробочку. Она решила, что у вас там таблетки. Таблетки от сердца.

— Вот почему ты здесь? — спросил он. — На случай, если я умру?

— Да, — я передал ему стакан. — Вроде так.

Он сделал несколько глотков.

— Не волнуйся. Я совершенно здоров.

— Так это не для таблеток?

— Нет.

— Кажется, я знаю, что там, — сказал я. — Птичий клюв.

Папа Бритва усмехнулся.

— Птичий клюв, — повторил он тихо. — На кой мне сдался птичий клюв?

— Так это не клюв?

— Нет, Карадог. Нет.

— А что?

— Ох, Карадог, Карадог. — Он потряс головой. — Это длинная история. А я себя так плохо чувствую.

— Пожалуйста, — настаивал я. — Расскажите.

— Ты все равно не поймешь.

— Я попытаюсь.

Он посмотрел на меня.

— Сколько тебе лет?

— Почти тринадцать.

— Тринадцать. Замечательный возраст. Ну, тогда, может быть, и поймешь. Тебе ведь столько же лет, сколько было мне. Когда… когда это случилось.

— Что случилось?

Папа Бритва вздохнул. Потом, так тихо, что я едва расслышал, произнес:

— Я влюбился, Карадог. — Он вытер губы и взглянул на меня. — Слушай, я расскажу тебе, но ты должен поклясться, что никогда никому не скажешь. Ни маме, ни своему приятелю-соседу, ни маминой подруге. Особенно маминой подруге. Понял?

— Да.

Папа Бритва глубоко вздохнул. Он откинулся на кровати и уставился в потолок.

— Наверное, надо начать с моего отца. Он был тренером по боксу. Каждое утро спускался в спортзал тренировать молодых боксеров. Его конюшня, как он говорил. Когда я говорю «спортзал», я не хочу, чтобы ты думал, что там было что-то особенное. Нет. Ничего такого. Просто пустой зал с рингом и боксерскими грушами. Но мой отец любил это место. Это был его маленький мир, понимаешь? Он чувствовал себя там уверенно. Чувствовал себя хозяином. Ему нужно было место, где он мог бы так себя чувствовать. Понимаешь, его жена, моя мама, бросила его, когда я еще был совсем маленьким. В те времена это было неслыханно. Папа был совершенно раздавлен. Он чувствовал себя униженным. Несколько лет не мог прийти в себя. Помню, он сказал мне однажды: "В спортзале все надежно. А снаружи может случиться, что угодно. Но когда я с боксерами, я крепок, как скала".

В конюшне у отца было семь парней. Все местные и все совершенно безнадежные. Да, они были достаточно профессиональны, могли выиграть несколько матчей, но чемпионами мира не были. Но папа все равно был счастлив, и только это имело значение.

Пока Папа Бритва говорил, я заметил, что из-под его кровати что-то торчит. Журнал. На обложке был парень. По пояс голый и улыбающийся.

— Я совсем не интересовался боксом, — продолжал Папа Бритва. — Но спортзал мне нравился. Мне нравились атмосфера, дружелюбие, энтузиазм. Когда я был уже достаточно большим — лет одиннадцать-двенадцать — папа предложил мне подрабатывать. Деньги были крошечные, но я был не против. Я был готов работать и бесплатно. Просто ради удовольствия быть в спортзале. Участвовать во всем.

Папа Бритва закрыл глаза.

— И вот как-то раз я пришел в спортзал, и увидел, что папа говорит с новым мальчиком. Ему было лет семнадцать. Он снял куртку и рубашку, и папа щупал его мускулы. Я… я просто смотрел. Парень был высокий, хорошо сложенный. Волосы у него были светлые, совсем белые. Даже если он и не был совершенным, мне он запомнился таким. Но больше всего мне понравились его татуировки. По всей спине. Птицы. Яркие розовые птицы, летящие кольцом.

— Как его звали?

— Как его звали по-настоящему, не знаю, — ответил Папа Бритва. — Но все называли его Трой. Трой Фламинго.

Осторожно я подтянул журнал ногой, чтобы разглядеть обложку. Парень на фотографии был в джинсах с расстегнутой ширинкой.

— Он был хорошим боксером? — спросил я, аккуратно вытягивая журнал из-под кровати и подталкивая под стул у окна.

— О да, — отвечал Папа Бритва, не открывая глаз, — очень хорошим. Как-то раз папа сказал мне: "Трой будет чемпионом мира". "Правда?" — спросил я. "Да, — ответил папа, — это ответ на мои молитвы. Кому нужна жена и всё такое? Дайте мне чемпиона мира".

Так что папа все свое время посвящал Трою. Они тренировались каждый вечер, даже по выходным. Я часто ходил в спортзал смотреть на них. Трой со мной никогда не разговаривал. Совсем меня не замечал. У него были свои друзья, очевидно. Его ровесники. Наверняка он считал меня просто ребенком. К тому же я был страшно робким. Боже, я был так подавлен. И в то же самое время на вершине блаженства. Находиться рядом с Троем уже было достаточно. Просто смотреть на него.

Я подобрал журнал и незаметно запихнул его под рубашку.

— И что же дальше?

— Мне всегда казалось — где-то глубоко внутри — что наступит день, когда мы с Троем Фламинго подружимся. Ох, я знал, что я тихоня, что он старше, что всё против этого, но я по-прежнему надеялся — молился — что это произойдет. Он мне часто снился, и в этих снах мы были друзьями. Но потом… потом все изменилось.

— Изменилось? Как?

— Это началось в тот день, когда я обнаружил полотенце. — Он запнулся и взглянул на меня. — Ох, боже, — пробормотал он.

— Продолжайте, — попросил я.

— Пожалуй, мне вообще не стоило этого говорить. Это из-за аспирина я так разболтался. Потерял голову. Я смущен, Карадог. Не могу продолжать.

— Но вы должны, — мне хотелось подойти к нему и потрясти. Заставить его рассказать. Но я не мог. Мешал журнал под рубашкой. — Что там было на полотенце? Что?

— Волосы! — громко ответил Папа Бритва. — Ну вот! Я сказал это! Вот что я нашел! Волосы! — Папа Бритва перевел дух и снова закрыл глаза. — Понимаешь, каждый вечер я смотрел, как он принимает душ. Я целый день ждал этого момента. Я находил какой-то предлог, чтобы пойти в раздевалку. Обычно я мыл пол. И тут был он, стоял голый, под струями воды. Ох, он был великолепен. Конечно, всякий раз, когда он смотрел на меня, я отворачивался. Думаю, он даже не подозревал, что я испытываю. А потом… потом он уходил, вытирался, одевался и уходил. Не говоря мне ни слова. Даже не прощаясь.

Я посмотрел в окно. Отец Ллойда, Кинжал, шел по улице. Тащил тяжелую сумку и насвистывал. Он подошел к своему дому и не успел вставить ключ, как Вел отперла дверь и бросилась ему на шею. Он затащила его в прихожую и захлопнула дверь. Захлопнула так сильно, что задрожали окна.

— Что это? — приподнялся в постели Папа Бритва.

— Не волнуйтесь, — сказал я. — Это у Ллойда — ну, моего друга из соседнего дома — его отец работает на нефтяной вышке. Так вот он вернулся.

Папа Бритва лег.

— На чем я остановился?

— Как Трой принимал душ.

— Ах да, — продолжал он. — Как-то вечером, когда Трой ушел из раздевалки, я взял полотенце, которым он вытирался — полотенца принадлежали спортзалу, и в мои обязанности входило их стирать — так вот, я взял его и заметил волосы. Белые. Я отцепил их от полотенца. Семь волосков. Они сверкали, как золотые. Я очень бережно завернул их в носовой платок.

— Вы их сохранили? — спросил я.

— Вот именно. Они принадлежали моему Трою. И раз его я не мог заполучить его, волосы были заменой. Вот так… Я взял их домой и положил в старую коробку из-под ботинок. Какое-то время у меня были только эти волоски. Но как-то вечером Трой стриг в раздевалке ногти на ногах. Я слышал, как отлетают кусочки. А потом, когда Трой ушел, я встал на четвереньки и собрал обрезки, какие смог отыскать. Довольно много. Вечером я взял их домой и положил в коробку с семью золотыми волосками.

Я уставился на Папу Бритву.

— Но… но ведь это гадость. Как вы могли их трогать?

— Да потому что я не мог притронуться к нему! — раздраженно откликнулся Папа Бритва. — Вот почему. Как ты не понимаешь? Золотце, ты должен понять. Это не было отвратительно. Для меня. Волосы и ногти были только началом. Как-то вечером я украл носовой платок Троя. Он был твердый и желтый от засохших соплей. Потом взял его носок. Он был теплый, влажный, пах его потом, но мне это очень нравилось. А потом… потом я нашел его использованные пластыри. Он сильно поранил руку и залепил пластырями кулак. И я нашел их в душевой. Они были в крови и покрыты струпьями. Но мне они нравились, Карадог. Мне они нравились. Потом как-то раз Трою стало плохо. Его сильно ударили в живот, и его вырвало на шорты. Мне велели выстирать шорты. Но я не стал. Я положил их в свою коробку. Сказал, что потерял их. Деньги на новую пару вычли из моей зарплаты. Но мне было все равно. — Папа Бритва разволновался, ему не хватало дыхания. — Шорты ужасно воняли. Но мне было все равно. Они были частью его. Частью моего Троя Фламинго.

— Успокойтесь, — сказал я. — А то у вас опять температура подскочит.

— Да… да, ты прав. Что-то мне жарковато. Ты не мог бы принести еще холодной воды, Карадог?

Осторожно, стараясь не обронить журнал, я встал и подлил Папе Бритве воды.

— Спасибо, — он сделал глоток. — Я тебе страшно надоел, знаю.

— Нет, — я уселся снова. — Совсем нет. Честно. Я рад, что вы рассказываете мне эту историю. Так что же случилось дальше? У вас была коробка, полная кусочков Троя Фламинго и вы хотели стать его другом…

— Но этого вполне достаточно! — воскликнул Папа Бритва. — Как ты не понимаешь? В конце концов я уже не хотел никем ему быть. Ни другом. Ни любовником. Ничего. В один прекрасный день я понял, что единственное, что мне нужно, это моя коробка. Я вовсе не хотел Троя. Я перестал чувствовать себя подавленным и одиноким. Коробка полностью меня удовлетворяла. Я серьезно, Карадог. Полностью.

— А при чем здесь серебряная шкатулка?

— Ах, — вздохнул Папа Бритва, — это последняя часть истории. Как-то раз я пошел в…

Его прервал стук входной двери и мамин голос: "Я дома". Мы услышали, как она поднимается по лестнице и влетает в комнату.

— Ну, как наш больной?

— Ох, дорогая моя, — сказал Папа Бритва. — У вас из-за меня столько хлопот.

Мама цокнула языком и открыла окно.

— Топор можно вешать. Пойдем, Дог. Поможешь обед приготовить. — Она окинула Папу Бритву оценивающим взглядом. — Вы можете есть?

— О, да, — сказал он. — Мне намного лучше.

Перед тем, как спуститься к маме, я заскочил в свою комнату и запихнул журнал под матрас.

— Ну как он? — спросила мама, когда я спустился.

— Нормально, — ответил я. — Почти все время спал.

— От него больше проблем, чем он заслуживает.

— Кинжал вернулся, — сообщил я.

— Правда? — произнесла она тихо. — Вел не говорила, что он приедет. — Значит, теперь ее не будет видно. Ты ведь знаешь эту парочку. То скандалят, то милуются. В любом случае, она не захочет меня видеть. Дня три, по крайней мере.

Этим вечером Папа Бритва ужинал у себя комнате. Сначала я хотел расспросить его про Троя Фламинго и про то, что было в серебряной шкатулке, но потом передумал. Лучше, когда мамы не будет дома. Так что вместо этого я снова спрятал журнал под рубашку и пошел к Ллойду.

Вел открыла дверь.

— Он дома, ты знаешь, — улыбнулась она.

— Знаю.

— Кинжал! — позвала она. — Смотри, кто пришел!

Отец Ллойда появился на лестнице, голый по пояс и в черных шортах. — Чего орешь? Я ведь не на другом конце света. — Он взглянул на меня. — Проходи, Дог.

Я поднялся по лестнице.

Кинжал упражнялся с гантелями, он взмок от пота. Его грудь поросла черными волосами, они ползли по плечам и спине.

— Чертовы бабы, — он положил мне руку на плечо. — Скажу тебе, предложи мне болтливую бабу и холодную волну в двадцать футов в Северном море, и я выберу волну.

Вел подала голос снизу.

— Ох, перестань так шутить, Кинжал. Он решит, что ты серьезно.

— А кто сказал, что я шучу? Закрой-ка рот на минуту и приготовь поесть. Сделай хоть что-то полезное.

Вел хихикнула и отправилась на кухню.

— Вот тренировался, — сказал Кинжал. — Попробуй, ударь меня.

— Куда? — спросил я.

— В живот. — Он приготовился к удару. — Давай же.

Я ударил его. Это было все равно, что стукнуть кулаком по дереву.

— Видишь. Твердый, как камень. Скажу тебе, Дог, я в прекрасной форме. Никакого жира. Потрогай руки. Давай.

Я потрогал его бицепсы.

— Ну как? — спросил Кинжал.

— Твердые, — тихо подтвердил я.

— Потрогай ногу. Давай.

Я пощупал его ногу под коленом.

— Ну как?

— Твердая, — признал я.

— Крепкий, как бревно, — сказал он. — Никто на вышке не дает мне моих лет. Думают, мне двадцать с чем-то. Когда я говорю, сколько мне, все отвечают "Не может быть", а я им: "Да, это так. Моему сыну тринадцать". Небось, думаешь, что я выгляжу старым? Из-за лысины? Но это не правда. Люди говорят, лысый ты или нет, разницы никакой. На самом деле, многие считают, что от этого я выгляжу моложе. Словно младенец. Ты думаешь…

— Будешь сосиски или ветчину? — крикнула Вел из кухни.

Кинжал закатил глаза.

— И то, и другое, женщина! Я всегда хочу и то, и другое, — затем, понизив голос, сказал мне: — Глупая толстая корова. Напрасная трата кислорода. Запомни, что я тебе говорил, Дог. Я выберу волну. Женщины хороши для двух дел. И она на кухне как раз занимается одним. — Он ухмыльнулся. — Понимаешь, о чем я?

— А где Ллойд? — спросил я.

— У себя, — ответил Кинжал. — Ну, рад был тебя повидать.

Я постучал в дверь и вошел. Ллойд лежал на полу, перед ним — его фотоколлекция.

— Посмотри вот эту, — предложил он. — Эта лучше всех.

Ллойд протянул мне фотографию: американский солдат приложил пистолет к голове вьетнамца. Пистолет только что выстрелил. Вился дымок. Кровь и мозги вылетали из черепа. Вьетнамец кричал.

— Круто, да? — сказал Ллойд. — Момент смерти. И, к твоему сведению, я спросил папу насчет отрубленной головы. Он сказал, что когда тебе отрубают голову, ты мертв. Неважно, дрожат у тебя губы или нет. Ты все равно умер. Говорит, у них на буровой был однажды несчастный случай. Одного мужика перерубило пополам стальным тросом. Прямо по поясу. Папа говорит, что у него ноги дрожали еще минут пять, словно он отплясывал. Но это не значит, что он был жив. Хотелось бы мне такую фотографию. Представь себе — человек, разрезанный пополам.

— У меня есть кое-что покруче, — я вытащил из-под рубашки журнал и дал его Ллойду.

Он взглянул на обложку, потом открыл.

— Посмотри! Тут видны пиписьки.

— Да, — я посмотрел ему через плечо.

— И глянь, — сказал Ллойд. — Тут что-то капает из дырки на конце, — он рассмеялся. — А этому что-то засунули в жопу. — Он засмеялся громче.

Я тоже стал смеяться.

Мы услышали шаги Кинжала. Ллойд запихнул фотографии и журнал под матрас.

Дверь открылась.

— А как твоя мама, Дог? — Кинжал вытирал голову полотенцем.

— Все в порядке.

— Передавай ей привет, — он закрыл дверь.

— Завтра, — прошептал Ллойд, — у меня будет лучшая фотография на свете.

— Что же? — спросил я.

— Американские солдаты закалывают ребенка.

Я еще посидел, потом пошел домой. Мама сидела в гостиной. Она держала одно из платьев Катрин. Я заметил, что она плакала.

— Они по-прежнему пахнут ею. Все.

— Незачем тебе так расстраиваться, — сказал я.

— Знаю. Но ничего не могу поделать, — она снова уткнулась лицом в платье. — Я не хотела, чтобы ее звали Катрин. А тебя — Карадог. Но мне пришлось. Представь себе. Не имела права даже решить, как назвать детей. "У нас будут Кет и Дог и никаких разговоров", — заявил твой отец. Я хотела, чтобы тебя звали Оуэн. Оуэн — прекрасное имя. Я хотела, чтобы тебя звали Оуэн, а ее — Шарон. Но он меня не слушал. Можешь поверить? Он мне не разрешил.

— Называй меня Оуэн, если хочешь, — предложил я.

— О, нет. Слишком поздно. Теперь ты Дог, и ничего не попишешь. Твой отец должен был послушать меня, хотя бы потому, что я тебя родила. У меня тоже есть право голоса. Хотела бы я, чтобы он сейчас оказался здесь.

— Понять не могу, чего ты по нему скучаешь.

— И не поймешь, — тихо сказала мама, — пока не повзрослеешь. Просто… я привязана к нему. Физически. Он был моим первым и единственным, понимаешь. Больше никого не было. Когда я лежу в постели… я чувствую, что твой отец рядом. Хочу, чтобы он меня ласкал. И ничего тут не изменишь. Знаю, он был плохим человеком, но со своими чувствами ничего не могу поделать.

После ужина я постучал в дверь Папы Бритвы. Ответа не было. Я заглянул в замочную скважину. Увидел, что он спит. Мне очень хотелось войти и разбудить его. Потребовать, чтобы он рассказал историю до конца. Но я не осмелился. Пошел к себе.

Ночью, в постели, я слышал, как Кинжал орет на Вел. Кинжал кричал, что она ленивая корова и что он ее ненавидит. Вел плакала.

— Не умеешь готовить, — вопил Кинжал. — Не умеешь убираться в доме. Не можешь вырастить ребенка. Ты разжирела. Меня от тебя тошнит. Почему ты не следишь за собой? Не хочу возвращаться домой к жирному чучелу.

Вел выбежала в садик. Я слышал, как она всхлипывает. Потом встала мама, открыла окно.

— Вел! — крикнула мама. — Ты в порядке, дорогая?

— Он снова завелся, — пожаловалась Вел. — Полез на меня с кулаками.

— Переночуй у нас.

— Не могу.

Окно маминой спальни закрылось. Вел поплакала еще немного и вернулась в дом.

Утром за завтраком мама сказала:

— Он все еще болен, знаешь.

— Кто?

— Папа Бритва. Кто ж еще?

— Я останусь дома.

— Второй день подряд не ходить в школу… Не знаю, стоит ли? Не хочу, чтобы ты много пропустил. Потом не нагонишь.

— Сегодня только игры. Кроме того, должен же кто-то за ним присматривать.

Когда мама ушла на работу, я вымыл посуду и отнес чашку чая Папе Бритве.

— Не лучше?

— Ах нет, — отвечал он. — Наверное, из-за этих вчерашних разговоров. И спал всего несколько часов. Что-то меня разбудило. Кто-то плакал, кажется.

— Это у соседей, — я сел на край постели. — Вел с Кинжалом поцапались. Как обычно. Кинжал приезжает всего на несколько дней. А потом снова уезжает. Понимаете? Ему противно быть дома.

Папа Бритва сел, отхлебнул чаю. Я понаблюдал за ним немного. Потом спросил:

— А дальше вы мне расскажете?

— Дальше?

— Что там, в серебряной шкатулке?

Он поставил чашку на тумбочку и откинулся в постели.

— Боже, Карадог. Ты настойчивый молодой человек. Зачем тебе это знать? У тебя наверняка очень насыщенная жизнь. Какая тебе разница, что случилось со мной почти сорок лет назад?

— Но мне важно, — сказал я. — Я думал об этом всю ночь. Я должен знать, что там было у вас с Троем Фламинго. И что в серебряной шкатулке.

Папа Бритва кивнул.

— Да, — сказал он ласково, — думаю, ты должен. — Он помолчал. — Так вот, была коробка и в ней семь золотых волосков, обрезки ногтей, пластыри со струпьями, носок и шорты со следами рвоты. Все эти вещи были кусочками красивого юноши. Юношу звали Трой Фламинго. Никто не знал, настоящее это имя или нет. На спине у него была татуировка: розовые птицы, летящие кругом. Трою поклонялся тринадцатилетний мальчик, сначала он мечтал коснуться Троя, любить его, подружиться с ним. Но, в конце концов, удовлетворился коробкой. — Папа Бритва улыбнулся. — Как, оказывается, легко рассказывать истории. Как легко.

— Но что же было дальше?

— Каждый вечер, — Папа Бритва закрыл глаза. — Я ходил в раздевалку смотреть, как Трой принимает душ. Конечно, там были и другие мальчики. Но меня они не интересовали. Я их едва замечал. Трой был единственным. Я мыл пол и собирал грязные полотенца. Но не спускал глаз с Троя. Он всегда уходил последним.

Как-то вечером, когда Трой и еще один мальчик мылись в душе, я заметил на полу расческу Троя. Она была черной, между зубьев — жир и перхоть. Осторожно я стал отпихивать расческу в угол. Зашвырнул за шкафчики, и, убедившись, что меня никто не видит, подобрал. — Папа Бритва вздохнул. — О, это было изумительно, Карадог. Просто изумительно. Расческа пахла бриолином — запах Троя Фламинго. Я ее нюхал, проводил ею по губам.

Я услышал, как Трой и другой боксер вышли из душа. Сначала я просто стоял там, сжимая расческу. Я знал, что они меня не заметят, так что на время был в безопасности. Но мне надо было уйти из раздевалки до того, как Трой оденется и заметит, что расческа исчезла. Я выглянул из-за шкафчика. Трой стоял голый в центре раздевалки. Другой парень, он был чуть постарше Троя, волосы у него были черные и блестящие, склонившись, вытирал ноги. И… Трой смотрел на этого парня. Просто глядел на него. И я понял — догадался мгновенно — что Трой испытывает к нему то… то, что я испытываю к Трою. Я не мог в это поверить. Меня потрясло выражение его лица. — Дыхание Папы Бритвы участилось. — И… потом Трой подошел. Он подошел к этому парню… и… дотронулся до него. Потрогал его между ног. Тот отпрыгнул. Он был в бешенстве. Трой пытался что-то сказать. Отрицать всё. Сделать вид, что это произошло случайно. Но мальчик разъярился. Он ударил Троя. Сильно ударил по лицу. Трой отлетел назад. Из губы пошла кровь. Трой был сильнее этого парня и куда лучший боксер, но он… он не хотел отвечать. Совсем не сопротивлялся. Казалось, он хочет, чтобы его избили. Как будто понимает, что этого заслужил. Тот парень быстро оделся и позвал моего отца. Отец спустился с одним из молодых боксеров. Парень рассказал моему отцу, что произошло.

— Это правда? — спросил Троя отец. — Ты трогал его?

— Нет, — отвечал Трой. — Пальцем к нему не притронулся.

— Он врет, — крикнул парень.

— Неправда, — ответил Трой. — Это он меня трогал.

И вот тогда я… я вышел из своего укрытия. Я вышел, сжимая расческу, и сказал: "Я все видел, папа". "Кто же кого трогал, сынок? — спросил отец. — Кто это сделал?"

Помедлив, я указал на Троя: «Он».

Тут же отец и тот боксер, с которым он спустился, схватили Троя. Трой был все еще голый и мокрый. Помню, его кожа как-то странно поскрипывала, когда они его держали. Потом парень — тот, которого трогал Трой — ударил его. Ударил в живот. Папа сказал: "Не надо нам тут полиции. Сами разберемся. Извращенец поганый". Парень врезал ему еще и еще раз. Я подошел поближе. "Смотри, сынок, — крикнул отец. — Вот как надо поступать с такими, как он". Лицо Троя было залито кровью. Парень все бил его и бил. И я смотрел… смотрел, как кровь течет по его лицу, по груди, животу… по ногам. Я смотрел… — Папа Бритва заплакал. — И это… Это…

— Что? — спросил я.

— Это мне нравилось! — выкрикнул Папа Бритва. — Как ты не понимаешь! Боже, ну что я плачу? Какой толк от слез? Это тогда мне надо было плакать. Но я не плакал. Я наслаждался этим, Карадог. Мне нравилось смотреть на то, что они с ним делали. — Он вытер слезы уголком простыни.

Я смотрел на него.

Папа Бритва несколько раз глубоко вздохнул.

— Наконец, они насытились и отпустили его. Он свалился на пол. Отец и те двое вышли. Мы с Троем остались одни. Я слышал, как отец зовет меня. Трой попытался сесть. Я схватил полотенце, намочил в душе и вернулся к Трою. Я вытер кровь с его лица. Его губы были разбиты и окровавлены. Нос сломан. Глаза заплыли. Я вытер кровь с его груди. Он вздрагивал, морщился от боли. Очевидно, ему сломали несколько ребер.

И тут… он взял мою руку и поднес ко рту. Он издал такой гортанный, задыхающийся звук, наклонился и выплюнул мне что-то в ладонь. С кровавой слюной. Выплюнул мне в ладонь, словно подарок.

— Зуб, — сказал я.

— Зуб, — подтвердил Папа Бритва. Он пошарил под одеялом, достал серебряную шкатулку и открыл. Я увидел желтый коренной зуб. — Зуб Троя Фламинго, — сказал Папа Бритва.

— И что с ним стало?

— С Троем? Не знаю. Я его немножко помыл, потом отец выволок его из спортзала. Трой едва мог ходить. Наверное, попал в больницу. Но мы о нем ничего не слышали. Ты только представь, что означало жить после того, что я наделал. Как я себя чувствовал. Ужасно, Карадог. Ты не мог бы налить мне воды? Горло пересохло.

Наливая воду, я спросил:

— Почему вы сохранили зуб?

— Потому что это часть меня. Я не могу объяснить. Но вся моя жизнь словно прояснилась в этот момент. Когда мальчик, которого я так страстно желал, выплюнул мне в ладонь свой зуб. Это ведь единственное, что он мне дал.

Я протянул Папе Бритве стакан, он сделал несколько глотков.

— А как же ваш отец? Я думал, ему нравился Трой.

— Конечно, нравился. В тот самый вечер я промывал кулаки отца в соленой воде. Он рыдал, Карадог. Рыдал, как младенец. И все время повторял имя Троя, словно оплакивал его. Я залепил пластырем его разбитые руки. Налил ему какао. Он все время повторял имя Троя. Позже, перед тем, как лечь спать, он посмотрел на меня. Посмотрел на меня с такой ненавистью, таким ожесточением.

— Почему ты не мог держать язык за зубами? — спросил он. И с тех пор я все время задаю себе этот вопрос. Почему? Почему я не мог держать язык за зубами?

Папа Бритва закрыл глаза.

— Пожалуй, мне надо поспать, Карадог, — произнес он тихо.

Я пошел к себе и лег. Отчего-то весь день я чувствовал себя уставшим и сонным. Меня разбудила мама, вернувшаяся с работы. Я слышал, как она быстро поднимается в комнату Папы Бритвы. Потом зашла ко мне.

— Хорошая же из тебя нянька. Он там спокойно помереть мог.

— Он хотел спать.

— Говорит, с утра тебя не видел. Бедный старикан умирает от жажды.

— Мог бы меня позвать.

— Ну ты же его знаешь. — Она вошла в комнату, посмотрела на меня. — Ты себя хорошо чувствуешь, Дог? — Она потрогала мой лоб. — Не заразился от него?

— Нет. Все в порядке.

Мама присела рядом.

— Только что виделась с Вел. Кинжал вчера ее опять ударил. Видел бы ты ее губу. Раздулась, как воздушный шар.

— И что она сказала?

— Ох, ну ты же знаешь Вел. Бодрится. Говорит, Кинжал не хотел. Но мне-то лучше знать. Паскуда он, это уж точно. Твой отец всегда говорил, что буровая вышка — самое для него подходящее место. Либо на вышку, либо за решетку. Что угодно, лишь бы подальше от людей. Я тебе рассказывала, как он однажды напал на твоего отца?

— Нет.

— Мы были в городе, все четверо. Выпили немного, сходили в кино, поесть собирались. Твой отец был за рулем и не пил, как все. Я выпила пару бокалов шипучки, так что была слегка навеселе. И вдруг, мы как раз шли тогда в ресторан, Кинжал вцепился в твоего отца и стал кричать, что тот пялится на Вел. И с чего это, спрашивается? Твой отец знал Вел тыщу лет, даже до того, как она познакомилась с Кинжалом, к тому же она совсем не в его вкусе. Он любит худеньких, твой отец. Таких, как я. Любит чувствовать кости, когда сжимает. И тут, ни с того ни с сего, Кинжал вытаскивает нож и приставляет твоему отцу к горлу. Как раз туда, где у него вена — голубая и нежная. Я чуть в обморок не упала, а Вел жутко закричала. Но твой отец… твой отец совершенно спокойно говорит: "Не глупи, Кинжал. Мы же с тобой кореша. Лучшие друзья. И если я на кого-то и засмотрелся тут, так это ты, и ты это знаешь". И Кинжал прячет нож и начинает хохотать, а мы все обнимаем друг друга и ведем себя, будто ничего не случилось. Только все-таки что-то случилось. Что-то очень важное. Беда в том, что я до сих пор не очень понимаю, что именно.

Я стал кашлять.

— Я же говорила, — сказала мама. — Ты от него заразился. Я сделаю суп.

— Ненавижу суп. И потом мне надо сходить к Ллойду.

— Ничего тебе не надо, молодой человек. К тому же они уехали на выходные в кемпинг. Как раз собирались, когда я говорила с Вел. Кинжал решил их отвезти, хочет загладить вину за вчерашнее. В воскресенье вернутся.

Я снова стал кашлять.

— Ну-ка надень пижаму! — распорядилась мама.

Неохотно я подчинился, потом снова залез в кровать. Внезапно я почувствовал, что мне жарко, температура, все тело болит.

Потом мама принесла мне теплого лимонада.

— Мне нравится, когда ты болеешь, — сказала она. — Как будто снова становишься маленьким. Нуждаешься во мне и такой беспомощный.

Весь вечер и следующий день, субботу, я провел в постели. Мама сказала, что Папе Бритве лучше, и он уже встал.

— Эта простуда ходит кругами, — сказала мама. — Я буду следующей. Вот увидишь.

Вечером ко мне заглянул Папа Бритва:

— Это вирус дня на два, ясное дело. Завтра будешь совсем здоров.

Утром в воскресенье я уже чувствовал себя получше. Достаточно, чтобы встать и помочь маме приготовить мясо.

— Не знаю, зачем я это затеяла, — мама чистила картошку. — Ты не любишь жареное мясо. Мне тоже все равно. А Папа Бритва ест всё подряд.

Когда обед был готов, мама пошла прилечь. Я читал в гостиной. Папа Бритва надел плащ и шляпу:

— Пойду-ка прогуляюсь, Дог.

— Можно с вами?

— Я хотел бы побыть один.

После того, как он рассказал мне историю про Троя Фламинго, он снова стал держаться со мной холодно. Едва решался взглянуть мне в глаза.

Я решил за ним проследить. Как только захлопнулась входная дверь, я натянул ботинки и выскочил следом. Он шел по главной улице к парку. Я двинулся за ним на безопасном расстоянии. В парке он сел на скамейку и стал смотреть на играющих детей.

Мне очень хотелось, чтобы он сделал что-то еще. Что-то драматичное. Наверняка у него были тайные друзья, незаконные дела. Но нет. Просто сидел и смотрел на детей. Я чувствовал, что меня обманули. Он сидел и смотрел на детей часа три. Лишь дважды поднимался: первый раз, когда в его сторону полетел мяч, он отбил его назад, и второй — купить шоколадное мороженое.

Когда он встал и пошел домой, я двинулся следом. Он шел так медленно, словно в его распоряжении было всё время на свете. Мы свернули на нашу улицу, и я увидел, что Ллойд вернулся. Он как раз вытаскивал чемодан из багажника. Кинжал отвязывал что-то от крыши автомобиля. Вел видно не было.

Папа Бритва прошел мимо них.

Я подбежал к Ллойду.

— Рано вернулся.

— Да, — кивнул Ллойд.

— А я болел.

— Правда?

Кинжал отвесил Ллойду подзатыльник.

— Отнесешь это или как?

Ллойд потащил чемодан в дом.

Кинжал взглянул на меня.

— Вот так мечтаешь о чем-то несколько месяцев, — произнес он хмуро, — мечтаешь, строишь планы, надеешься кого-то встретить, что-то сделать. И вот, когда твоя мечта осуществляется, получается просто куча дерьма. Понимаешь, о чем я, Дог?

— Нет, — признался я.

— Ну, так потом поймешь, — он запер машину. — Поверь мне.

Я вернулся домой и заглянул к маме. Она сидела у окна.

— Так и знала, что все кончится слезами, — она покачала головой. — Как всегда. А чего ж еще ожидать? Когда Кинжал уезжает, вечером или завтра утром?

— Вечером.

— Да. Похоже, ты прав.

Я хотел пойти к соседям и поговорить с Ллойдом, но знал, что лучше подождать. Кинжал успокоится только через несколько часов. Чтобы убить время, я решил поболтать с Папой Бритвой. Я постучал в его дверь. Ответа не было. Я заглянул в замочную скважину и увидел, что он ходит внутри. Я постучал еще раз, громче:

— Я знаю, что вы здесь, — я повернул ручку, но дверь была заперта. — Пожалуйста. Откройте. Пожалуйста.

Дверь открылась.

— Ну что тебе? — спросил Папа Бритва нетерпеливо.

— Поговорить, — сказал я.

— О чем?

— Не знаю. Обо всем.

Папа Бритва был взволнован. Верхняя пуговица его рубашки была расстегнута, он обливался потом. Мокрые пряди прилипли ко лбу.

— Послушай, Карадог. Я не хочу говорить. Ни о чем. Понимаешь?

Я заглянул в комнату. Матрас был сброшен с кровати, простыни свалены на пол, ящики комода открыты.

— Вы что-то потеряли? — спросил я.

Папа Бритва прикрыл дверь, высунул только голову.

— Да, — произнес он едва слышно. — Кажется, да.

— А что?

— Не важно.

— Это не зуб?

— Я не хочу говорить про зуб, — ответил он сердито. — Ты что, не понимаешь? Ох, боже мой, это мне урок. Никогда никого не впускай. Слышишь меня, Карадог? Никогда никого не впускай и ничего никому не рассказывай. — Он вытер пот со лба. — Ты… ты ничего не брал у меня в комнате?

— Нет, — ответил я. — С чего бы вдруг?

— Ох, не важно. Не имеет значения. Не стоило и спрашивать. Чушь какая-то. Боже мой. Это должно быть где-то здесь. Просто засунул куда-то и забыл.

Он захлопнул дверь у меня перед носом.

Я немного постоял, послушал, как он мечется по комнате, передвигает вещи, роется. Потом спустился вниз. Мама смотрела телевизор.

— Пойду к Ллойду, — сказал я.

— Подожди еще, — сказала мама. — Ты же знаешь Кинжала.

— Но мне скучно.

— Завел бы других друзей.

Я пошел к соседям, позвонил.

Вел подошла к двери, она была бледная и нервная. Верхняя губа распухла, под глазом синяк. Она была в ночной рубашке, и от нее пахло джином.

— А, это ты, — она впустила меня. — Он у себя. Только не шуми. Кинжал спит.

Я поднялся. Ллойд лежал в кровати, смотрел в потолок. Я сел рядом.

— Я просто хотел на пляж, — сказал он. — Вот и все. Я спросил: "Мы пойдем на пляж?" Мама сказала, что слишком холодно. А отец сказал, что не холодно. И они поссорились. Я сказал, что мне все равно, что делать. Мама предложила посмотреть кино. Потому что очень холодно. А отец сказал: "Почему ты хочешь смотреть кино! Я приехал в этот сраный кемпинг не для того, чтобы смотреть сраные фильмы. И потом слишком жарко, чтобы смотреть сраные фильмы". И ударил ее. Она упала прямо на стол, все чашки разбились. А я прыгнул на отца и схватил его за горло. А он ударил меня. А мама кинулась на него и сказала, чтобы он не смел меня бить. И ударила его. Вот так все и вышло. Все трое. В этом сраном кемпинге. Били друг друга. Кричали. Все вокруг переколотили. Все кувырком. И все потому, что я хотел пойти на пляж.

— Это не твоя вина.

— Нет, моя, — сказал он.

Я засунул руку под матрас и вытащил несколько фотографий.

— Эй, давай-ка лучше поговорим об этом. Какая твоя любимая? Все еще эта?

— Нет, — сказал Ллойд.

— А какая же? Скажи. — Я вытащил все фотографии из-под матраса, разбросал их по полу.

— Вот эта? Где застрелили вьетнамца?

— Нет. — Ллойд сел рядом.

— Вот эта? Девочка с сожженной кожей?

— Нет.

— Ну, тогда вот эта, где голову отрубают?

— Нет. Вот она. — На снимке были четыре американских солдата. Они стояли над телом мертвого младенца. — Вот это моя любимая.

Дверь в комнату отворилась. Вошел Кинжал.

— Услышал ваши голоса, — он посмотрел на Ллойда. — Ну как ты, сынок?

— Нормально, — сказал Ллойд.

Кинжал вошел, закрыл дверь. Замешкался, глядя на нас. Он вдруг показался мне большим ребенком, смущенным, неуклюжим. Потом заметил фотографии, его глаза загорелись, он сел по-турецки на пол.

— Ну и ну. Потрясающе. Где ты их достал?

— В школе, — сказал Ллойд.

— Боже! Ты посмотри на это. Здесь все вены видно. А это! Где ты их прятал, сынок?

— Под матрасом.

Кинжал засмеялся.

— Старые места самые надежные. — Он взял снимок с солдатами и мертвым ребенком. — Ясное дело, американцы его убили, — он усмехнулся. — Они часто так делали. Для них это как игра. Ты посмотри на ребенка. Все кишки наружу.

— Знаю, — сказал Ллойд. — А посмотри на эту. Вот, папа. Посмотри. У него голова отвалилась, кровь так и брызжет.

— Да, верно, — Кинжал положил Ллойду руку на плечо. — А вот эта. Вот уж красавица. Вся кожа сгорела. Ох, мерзость какая. Я тебе рассказывал о своем приятеле, который сгорел?

— Нет.

— Ну, все лицо у него сгорело. Ничего не осталось. Ни ушей, ни носа, ни губ, ни глаз, ничего. Вся голова как жеванная ириска. Его забрали в больницу и засунули голову в пластиковый мешок. Просто, чтобы не развалилась. Кто-то на буровой его сфотографировал. Я попробую тебе достать. Ну-ка, посмотрим, что у тебя там еще за фотографии.

И прежде чем мы могли его остановить — прежде чем поняли, что его надо остановить — он вскочил и поднял матрас.

И замер.

У меня сперло дыхание.

Медленно Кинжал вытащил журнал. Перелистнул страницы.

— Господи Иисусе. — Он весь затрясся. — Что это, сынок?

Я взглянул на Ллойда. Никто из нас не произнес ни слова. Я слышал, как тикают часы. Очень громко.

— Я тебе задал вопрос, — Кинжал повертел журналом перед носом Ллойда. — Эта мерзость — твоя?

Ллойд не отвечал.

— Мерзость, — рявкнул Кинжал. — Меня чуть не вырвало. Еще раз спрашиваю, — лицо Кинжала налилось кровью, — это твое?

— Нет, — тихо произнес Ллойд.

— А чье же?

— Мне дал Дог.

Кинжал уставился на меня.

— Ах ты грязный сучонок! — он схватил меня за волосы и поставил на ноги. — Как ты посмел принести это в мой дом? Показывать моему сыну?!

Ллойд вцепился ему в руку и закричал:

— Оставь его в покое!

— Я его оставлю в покое! — Кинжал не выпускал мои волосы. — Я оставлю его в покое. Да я из него дух вышибу. — Он вцепился в мои волосы еще крепче.

Мой череп словно подожгли. Я представил, как кожа рвется в клочья и скальп слезает, точно кожура с апельсина.

— Это не мое! — закричал я. — Не мое!

— А чье же? — рявкнул Кинжал.

Открылась дверь и вошла Вел. Ее лицо блестело от крема.

— Что тут за шум?

— Вот! — Кинжал швырнул журнал к ее ногам. — Эта мерзость!

Вел подняла журнал. Одного взгляда на обложку было достаточно.

— Откуда это, Кинжал?

— Это нам Дог расскажет. Ну, кто тебе его дал?

— Отвечай, — сказала Вел.

— Это… это… — начал заикаться я.

— Продолжай, — приказал Кинжал.

— Это… это…

Вел подошла поближе.

— Это ведь он, верно? — спросила она. — Этот ваш жилец. Человек, которого твоя мать пустила в дом. Это он! Отвечай! Это он!

Все смотрели на меня: Ллойд, Кинжал, Вел. Ждали моего ответа.

— Да, — произнес я громко и четко. — Это он.

— Так я и знала, — в голосе Вел звучало торжество. — Знала с самого начала. Совратитель малолетних.

— Ну я с ним разберусь, — крикнул Кинжал. Он выбежал из комнаты и помчался по лестнице.

Вел бросилась за ним.

— Только без ножа, Кинжал. Только без ножа!

Я побежал за ними. Кричал, чтобы они остановились. Когда я добрался до дома, Кинжал был уже наверху и топал по ступенькам.

Вел и мама стояли в прихожей.

— Не волнуйся, — сказала Вел. — Он не взял нож.

Сверху доносились вопли.

Мама выглядела ошеломленной.

— Вел, — произнесла она тихо. — Вел?

Вел обняла ее.

— Ох ты, бедняжка. Ты не понимаешь. Я ведь тебя предупреждала. — Она провела маму в гостиную и усадила.

— Что происходит? — мама попыталась встать.

Вел усадила ее обратно.

— Кинжал разберется. Так будет лучше.

Вопли прекратились. Доносились лишь жуткие шлепки. Словно кто-то лупил по мячу. Звук отражался от стен, пробирался мне под кожу.

— Я спала, — мама смотрела на Вел. — Спала, и вдруг постучали в дверь. Я открыла, и ворвался Кинжал. Что он делает с Папой Бритвой, Вел? Что происходит?

— Преподает ему урок, — Вел погладила маму по голове. — Так нужно.

Через некоторое время Кинжал спустился. Он обливался потом, его кулаки были в крови.

— Я отделал этого типа, — сказал он, задыхаясь. — Увижу еще раз, убью. Клянусь.

Мама заплакала.

— Ну, ты идешь? — спросил Кинжал Вел.

— Сейчас приду, дорогой. Иди.

Кинжал кивнул и ушел.

Я стоял, глядя, как Вел убаюкивает маму. Комната была залита оранжевым светом уличного фонаря. У мамы в горле что-то булькало. Вел напевала колыбельную.

— Что случилось, Вел? Что случилось?

— Он приставал к нашим мальчикам, — сказала Вел тихо. — Дал Догу грязный журнал.

— Правда? — спросила мама.

— Да. Правда.

— Просто не понимаю, — сказала мама сквозь слезы. — Он всегда был такой милый, любезный.

— Так всегда бывает.

— Я не понимаю, — сказала мама.

— Расскажи ей, Дог.

— Он смотрел на детей, — сказал я. — В парке. Я видел его. Просто сидел и смотрел.

— Видишь, — сказала Вел. — Ну что я тебе говорила?

— А когда болел, рассказывал мне истории.

— Ужас, — ахнула Вел. — Просто ужас.

Мама закрыла лицо руками.

— Все прошло, прошло, — убаюкивала ее Вел. — Завтра утром Кинжал уедет. Вернется к холодным ветрам и огромным волнам. А мы останемся вдвоем. Будем помогать друг другу.

Я слышал, как Папа Бритва идет в ванную. Я представил, как он смотрит в зеркало и видит свое отражение: глаза заплыли, кожа в синяках и ссадинах, сломанный нос, из ноздрей течет кровь. Я представил, как он ощупывает языком зубы, а они шатаются в разбитых деснах. Представил, как он наклоняется к раковине, открывает кран с холодной водой, набирает воду в ладони, подносит к распухшим губам, пьет, полощет рот, выплевывает воду с кровью, розовую на белой эмали.

Я представил как, умывшись, Папа Бритва возвращается в комнату, достает из-под кровати чемодан, запихивает одежду, надевает плащ и выходит. Он постарается спуститься по лестнице как можно тише, избегая любого скрипа, чтобы ничего не выдало его присутствие.

Я представил, как он на секунду застывает перед дверью гостиной, прислушивается к плачу мамы и бормотанию Вел. Затем глубоко вздыхает и выходит из дома.

— Дог, — окликнула меня Вел.

— Что?

— Ты правильно поступил.

— Я просто сказал правду.

Обнимая Верди

Я помню день, когда впервые увидел Верди. Мы только что похоронили отца, и в тот момент, когда наша траурная машина трогала с места, я заметил его отражение в боковом зеркале. Он был в черном кожаном пиджаке, усыпанном драгоценными камнями и золотыми блестками. Светлые волосы блестели на солнце. Инстинктивно я повернулся на сиденье, чтобы разглядеть его. Когда наши глаза встретились, он улыбнулся и помахал мне рукой. Мама дотронулась до моего колена и, вздохнув, сказала, чтобы я сидел прямо и вел себя прилично. В конце концов, это траурная церемония, и совсем не время вертеться. Но образ белокурого парня преследовал меня весь день. Похороны отодвинулись на второй план, и я беспрерывно фантазировал о нем. Судя по всему, ему было уже под двадцать — немыслимый возраст, мне-то самому было всего двенадцать. Той ночью, когда родственники ушли, а мама отправилась спать, я погрузился в мечты о нем. Я воображал, как делюсь с ним всеми бедами и страхами: рассказываю, как скучаю по отцу, хотя уже начинаю его забывать, как я хотел заплакать, но не смог. А белокурый парень обнимает меня, целует и делится своими тайнами.

Прошло две недели, прежде чем я увидел его снова. Он стоял напротив школьных ворот, когда я выбежал после уроков. Когда я заметил его, мои ноги примерзли к земле. Я ощутил странную щекотку в груди и животе, словно там скреблись пауки. Мальчики протискивались мимо меня, недовольные, что я стою в проходе. После смерти отца со мной никто не заговаривал. Мне кажется, их беспокоила моя утрата, даже пугала, словно скорбь и трагедия были заразными и могли передаваться, как какой-нибудь грипп.

Блондин смотрел на меня несколько минут. Потом перешел улицу. Ужас приковал меня к асфальту. Мне хотелось и спрятаться от него, и бежать ему навстречу. Но вот он уже стоял передо мной, положил мне руки на плечи и улыбался.

— Ты ведь Клауд, да?

Я кивнул.

— Можно я провожу тебя домой, Клауд?

— Да, — едва смог произнести я.

Мои одноклассники смотрели, как мы переходим улицу. Они толкали друг друга локтями и что-то говорили, явно впечатленные моим знакомым. Пока мы шли, парень все время напевал, я узнал пару оперных мелодий. Наконец, когда мы подошли к моей улице, он пробормотал: "Дальше я идти не могу".

— Ах, — дар речи покинул меня. Но страх потерять его, желание быть с ним придали мне смелости. — Пойдем ко мне. Перекусим. Посмотришь мою комнату.

Он провел рукой по глазам, сощурился от солнца и скинул свой кожаный пиджак. Под ним была белая майка, разорванная на груди. Я увидел его загорелую кожу и темный сосок. Пауки внутри меня взбесились.

— Пожалуйста, — взмолился я. — Останься.

— Может быть, в другой раз.

— Давай встретимся завтра.

— А ты не хочешь узнать, кто я?

— Нет. Просто давай встретимся.

— Меня зовут Верди, — прошептал он. И ушел прочь.

Я не отводил от него глаз, пока он не свернул за угол. Несколько минут я еще стоял на месте, мне казалось, что сейчас он вернется за мной. Но он не вернулся. И я пошел домой, погруженный в пустоту, в которой копошились пауки.

В этот день за обедом мама снова расплакалась. Она отодвинула тарелку и закрыла лицо салфеткой. Я пытался успокоить ее, но не знал, что сказать. Это было чувство вины, а не скорбь, мне кажется. Мама с папой постоянно ссорились последние полгода до его смерти. В ту ночь, когда он погиб, был жуткий скандал. Мама проклинала его и обвиняла, отец выбежал из дома и умчался в машине; мы видели его в последний раз. Через несколько часов, когда он откуда-то возвращался, он увидел перебегавшего дорогу ребенка и врезался в столб. По иронии судьбы, это был вовсе не ребенок. Механическая кукла, которую запустили на дорогу какие-то хулиганы.

Я помог маме подняться наверх, уложил ее в постель. Она приняла успокоительное, попросила меня вымыть посуду и приготовить ей что-нибудь горячее выпить. Потом, когда мы лежали рядом, потягивая какао, она взяла мои руки и принялась целовать каждый палец.

— Ты ведь любишь меня, Клауд?

— Конечно.

— А почему же он не любил меня? Почему твой отец не любил меня? Я ведь любила его, ты знаешь. Всегда любила его. Неважно, что я говорила или делала, но я ведь всегда любила его. Так почему же он не мог любить меня? Разве я не заслуживаю любви? Почему он предал меня? Он встречался с другой женщиной, Клауд. О, я знаю, что не должна говорить о нем плохо теперь, когда его больше нет, и ты меня наверное совсем возненавидишь. Но ты должен это знать. Иначе ты не поймешь, из-за чего мы все время ссорились и почему я так с ним говорила. Да, он отрицал это. Но я знала! Женщины всегда чувствуют такие вещи.

Каждый вечер с того дня, когда умер мой отец, я проходил через один и тот же ритуал. Мама обвиняла отца в том, что он не любил ее, изменял ей, все от нее скрывал. Я, в свою очередь, пытался убедить ее, что она для него была самым главным в жизни. Потом она просила принести фотоальбом, и положив его поверх одеяла, разрешала мне переворачивать страницы, пока она бегло комментировала это застывшее свидетельство ее любви к отцу. Иногда она показывала на фотографию и говорила: "Посмотри, посмотри на его глаза. Он любил меня тогда, видишь?" И всматривалась в снимок, словно пытаясь проникнуть в глянцевую поверхность, обнаружить что-то, что она когда-то упустила, какой-то шифр, тайное послание.

Там были фотографии моего крещения, моего первого дня рождения, дня, когда я впервые пошел в школу, на снимках я лежал в отцовских объятиях, целовал его, обнимал, он нес меня на плечах. Мама спрашивала, помню ли я это, и я всякий раз отвечал: "Да, конечно, помню". Но не помнил ничего. Ни один из этих снимков не казался мне настоящим. Ни один не напоминал мне о смутных и становившихся все неразборчивее чувствах, которые я испытывал к человеку, считавшемуся моим отцом. На всех фотографиях он выглядел по-разному. И когда я всматривался в них, поднося к самым глазам, пытаясь отыскать что-то, как моя мать выискивала шифры и секреты, я не видел ничего, кроме пустоты за отцовской улыбкой.

Ночью мне снова снился Верди. Мы сидели с ним по-турецки на обочине, и Верди показывал мне заводную куклу. У нее был огромный ключ в спине, и она была похожа на отца. Верди медленно поворачивал ключ, и на лице куклы возникала механическая улыбка. Верди объяснял, что внутри у нее нет ничего человеческого — ни чувств, ни радости — только сложная система зубцов и шестеренок, придававшая ей живой вид. Потом он поставил ее на землю, и мы с удивлением смотрели, как она ковыляет через дорогу. Моя мать сидела на обочине с противоположной стороны. Она радостно улыбнулась, увидев куклу, и поджидала ее, раскрыв объятья. Когда пластмассовые ручки коснулись ее колен, мама взвизгнула от радости и обняла ее. Одной рукой она гладила куклу по голове, другой машинально поворачивала ключ.

На следующий день, за завтраком, мне пришлось выслушивать обычные утренние обвинения: я совершенно забыл отца, я всегда ненавидел его, я радуюсь, что он умер, я — холодный, бесчувственный эгоист.

— Ты даже ни разу не заплакал, Клауд. Ни разу. Если я сейчас свалюсь замертво, ты и глазом не моргнешь. Разве не так? Мне было бы намного легче, если бы ты по-настоящему переживал. Мы бы утешали друг друга вместо того, чтобы закрываться друг от друга. Ты вынуждаешь меня стыдиться того, что я скорблю по твоему отцу. Почему ты так себя ведешь? Ты считаешь, я не имела права любить его?

Я научился не спорить с ней, игнорировать ее мир, наполненный злобой и упреками. Вместо этого я спокойно улыбался, кивал и ел завтрак. Это, разумеется, служило еще одним доказательством моей бессердечности. Она принялась тормошить меня, обвинения перешли чуть ли не в побои, и я, испугавшись, схватил учебники и выбежал из дома.

В этот день в школе, впервые со дня смерти отца, одноклассники начали говорить со мной, их интерес к Верди возобладал над смущением. Где я с ним познакомился? Почему он хочет со мной дружить? Собираюсь ли я выкрасить волосы и сделать такую же прическу? Куда я с ним хожу? Можно ли им тоже с ним познакомиться?

Я сказал им, что знаю Верди сто лет, хожу с ним во всякие злачные и опасные места, где собираются панки, что меня приняли в свою компанию его друзья, что я делал вещи, которые мои одноклассники и представить себе не могут: напивался с Верди, принимал наркотики, участвовал в бешеных оргиях. Верди был моим лучшим другом, единственным человеком, которому я доверял. А я, в свою очередь, был единственным из всех его многочисленных друзей, кому он доверял, с кем делился всеми секретами.

Благодаря Верди я приобрел славу и популярность, о которых раньше не смел и мечтать. Теперь из-за моего знакомства с ним, все мальчики захотели со мной дружить. Это был для них единственный способ хоть как-то прикоснуться к нему.

В четыре часа после уроков он уже ждал меня. Я подбежал к нему, схватил за руку.

— Хочу, чтобы ты пошел со мной в одно место, — сказал он.

— Куда?

— Это особенное место. Место, которое много для меня значит. Место, которое много значило для человека, которого я когда-то знал. Пойдешь со мной?

— Да, конечно.

Мы шли, он напевал мелодии из опер, положил мне руку на плечо. Я чувствовал его запах: кожа и сладкий лимонный одеколон. Он шел медленно, его ботинки с пряжками звякали при каждом шаге, словно шпоры ковбоя. Он казался таким чистым, блестящим, как только что ограненный бриллиант. Его джинсы, почти белые, были порваны на коленях и бедрах. Тело в прорехах казалось твердым и упругим.

Я слепо следовал за ним, наслаждаясь счастьем быть рядом. Мы спустились по каменным ступеням и теперь шли по берегу канала. Потом Верди остановился у большого серого камня, сел на него. Он снял кожаный пиджак, бросил его на траву и предложил мне сесть.

— Здесь хорошо. Хорошее место, чтобы посидеть и поразмышлять. — Он улыбнулся. — Тебе нравится здесь, Клауд?

— Да.

— Ну вот и хорошо.

Я положил голову ему на колени. Он продолжал напевать и гладить меня по голове. От прикосновения его пальцев внутри у меня проснулись пауки.

— Что это за мелодия?

— Это опера, — ответил он. — Видишь, я люблю оперу. Это единственное, что я могу слушать. Единственное, что имеет значение. Так у меня и появилось это прозвище. Один человек сказал, что меня надо называть Верди, потому что я все время напеваю арии. Так что теперь это мое имя. Только представь себе: мне пришлось ждать восемнадцать лет, чтобы узнать свое настоящее имя!

— У меня тоже вместо имени прозвище, — сказал я. — Мне его придумал отец. Он всегда говорил, что я витаю в облаках, и придумал мне такое имя — Клауд, облако.

— Он многое понимал, твой отец. — Верди взял в руки мою голову и посмотрел мне в глаза. — Каким он был? Расскажи мне о нем.

— О ком?

— О твоем отце.

— Он умер.

— Все равно расскажи мне о нем, Клауд. То что он умер, не означает, что о нем нечего сказать. Он был веселым? Что он делал дома? Расскажи мне, Клауд. Ты ведь его сын. Ты должен многое знать. Ты любил его?

Эти вопросы меня смутили. Я отстранился от Верди и встал. Он нахмурился. Я попытался придумать, что сказать, что-то, что понравится ему, привлечет его ко мне. Он смотрел на меня отчаянным, умоляющим взглядом, так что я сказал то, что он хотел услышать.

— Да, — сказал я. — Я любил его. Любил больше всего на свете. Он для меня был всем. Иногда мне снится, что он жив. Но я просыпаюсь, понимаю, что он умер, и плачу. Я скучаю без него все больше и больше. Он очень много для меня делал. Рассказывал всякие истории. Да. Я хорошо помню. Он рассказывал мне истории перед сном. — Я раньше не думал об этом, но теперь, повинуясь моей импровизации, воспоминание вернулось, живое и сильное, и я застыл на месте, удивленный, что забыл что-то, когда-то так много для меня значившее. — Да, — я снова сел у ног Верди, обнял их, уткнулся подбородком в его колени. — Он рассказывал мне столько замечательных историй. Теперь мне никто ничего не рассказывает. — И тут я заплакал. Все горе, которое я похоронил вместе с отцом, воскресло во мне, нестерпимое отчаяние, заставившее меня онеметь.

Верди встал рядом на колени, обнял меня. Я чувствовал его горячее дыхание на шее. Пока он обнимал меня, наши губы встретились, и он поцеловал меня. Это был мягкий, успокаивающий поцелуй, усмиривший пауков.

Потом он расправил майку и вытер мои слезы. Когда он притянул меня к себе, я прикоснулся руками к его обнаженному животу. Мне показалось, что кровь вытекает из моих ладоней и просачивается в его тело.

— Клауд, — прошептал он. — Можешь сделать для меня одну вещь, даже если она покажется странной? Ты можешь сделать для меня что-то, не спрашивая, зачем мне это нужно?

— Конечно, — подтвердил я. — Все, что угодно.

— Мне нужна фотография твоего отца. Самая последняя, какую сможешь найти. Можешь достать для меня?

— Да.

Верди встал, сказал, что ему нужно идти, но мы встретимся на следующий день. Я спросил — где, он ответил: — Здесь. В секретном месте.

После того, как он ушел, я еще посидел один, смотрел, как солнце сверкает на глади канала, слушал плеск воды. Я был наполнен радостью, которую никогда прежде не испытывал, теплым блаженным удовольствием.

Вечером, когда мама уже лежала в постели, потягивая какао, я достал фотоальбом, не дожидаясь, когда она попросит, и положил ей на колени. Сразу же я залез в самый конец, где были последние фотографии. Она удивленно наблюдала, как я их поочередно рассматриваю.

— Клауд, — вздохнула она, — ты ведь по нему скучаешь.

Я нашел только один снимок, на котором мы с отцом были вместе. Важно, чтобы у Верди был и мой образ тоже. Я вытащил его из альбома.

— Можно я возьму? Оставлю себе?

— О, конечно же, — она обняла меня, поцеловала. — Конечно, Клауд. Видишь, как сильно он тебя любил! Видишь, как он смотрит на тебя и улыбается.

— Да, — подтвердил я, — вижу.

На следующий день, как мы и договаривались, я пришел в секретное место у канала. Верди уже ждал меня. Он предложил мне сесть рядом. Он обнял меня за плечи, поцеловал в макушку и спросил: — Ну что, принес?

— Да, — я протянул ему фотографию. — Это снимали на пасху. Примерно за месяц до его смерти. Это я, я тогда еще не постригся. Узнаешь меня?

Верди кивнул. Он молча смотрел на снимок, его руки дрожали. Я спросил его, что случилось. Он помотал головой и сжал меня крепче, стиснул до боли, так что в легких не осталось воздуха. Казалось, он хочет втиснуть меня в свое тело, сделать меня его частью.

— Верди! — захрипел я. — Отпусти!

Он плакал — безнадежные, отчаянные всхлипы сотрясали его тело. Потом с воплем, столь громким, что птицы взлетели с деревьев, он рухнул на траву. Снимок смялся в его ладони.

— Верди, — взмолился я. — Не плачь, Верди.

Постепенно ему удалось унять слезы, но это происходило очень медленно, и когда он пришел в себя, солнце уже садилось, и по небу тянулись красные полосы. Он вытер испачканные травой губы и улыбнулся.

— Я теперь такой популярный, — похвастался я. — Все мои одноклассники теперь хотят со мной дружить. Это из-за тебя, Верди. Из-за тебя.

Он поцеловал меня в щеку, разгладил фотографию на груди, положил в карман пиджака и встал. Взглянул на меня и погладил по голове.

— Завтра встретимся? — спросил я.

— Скорей всего, нет.

— О, нет, Верди. — Я вскочил и вцепился в него. — Верди, не уходи!

Он отстранил меня, посмотрел мне в глаза.

— То, что ты не сможешь меня видеть, не означает, что меня нет рядом, Клауд. Ты теперь популярный человек. Тебя все любят. Это редкий дар. А сейчас мне пора идти. Не ходи за мной. И спасибо за фотографию.

Я смотрел, как он уходит. Он даже не обернулся. Я просидел один у канала еще больше часа.

Дома я сразу же побежал в свою комнату, упал на кровать. Вскоре пришла мама. Она села на краешек постели, погладила меня по спине.

— Не горюй, — сказала она. — Человек не может исчезнуть совсем. Он по-прежнему с нами. Тебе повезло, что ты знал его. Только не забудь то, чему он тебя учил, и он навсегда останется с тобой. Ничего не проходит бесследно.

Я никогда не слышал, чтобы она говорила так радостно и уверенно. Я сел, взглянул на нее. У нее было решительное выражение лица.

— Давай, — продолжала она, — пришло время разобрать его одежду. Помоги мне. Пора это сделать.

Мы пошли в ее комнату, открыли папин шкаф. Один за другим она перекладывала его костюмы и пиджаки на кровать. Осторожно мы обшаривали карманы — автобусные билеты, надкусанные конфеты, клочья пуха.

Отдельно она откладывала вещи на выброс, отдельно те, что когда-нибудь могут пригодиться мне.

В шкафу остался только один пиджак. Я достал его, расправил на коленях. В нагрудном кармашке я обнаружил фотографию. Взглянул на нее, и сердце мое замерло.

— Что там? — спросила мама, запихивая ненужные вещи в старый чемодан.

— Ничего, — я быстро засунул фотографию в карман. — Совсем ничего.

Мама подошла и поцеловала меня.

— Я люблю тебя, Клауд. Правда.

— Да, — произнес я. — Я тоже тебя люблю.

Ночью в постели я смотрел на фотографию Верди, которую обнаружил в отцовском кармане. Я изучал каждую деталь снимка — Верди сидит на камне в секретном месте, пиджак наброшен на плечи, светлые волосы сверкают на солнце. Но что-то в нем было необычное. Что-то, что я не сразу уловил. Только потом я понял: он был счастлив. Его улыбка казалась такой счастливой, что у меня снова зашевелились пауки в желудке. Я никогда не видел его счастливым. Эта улыбка изменила его лицо: сделала его молодым, ярким, настоящим. Внизу фотографии виднелась тень: мой отец, стоявший спиной к солнцу, делал снимок. Я долго вглядывался в эту тень.

Content

Филип Ридли. Рассказы

Башни веры

Поехали

Булавка

Полет фламинго

Обнимая Верди