Диана Кирсанова

Созвездие Девы, или Фортуна бьет наотмашь

…Я еще никогда не видела покойника, пьющего чай.

Он сидел в моей кухне, да, в моей кухне, в моем доме, который я покинула каких-нибудь пять часов назад, с комфортом расположившись в простенке между вечно урчащим холодильником и хромоногим столом, прислонившись к стене и положив ногу на ногу.

Одна его рука покоилась на столешнице рядом с еще горячей чашкой чая, вторая лежала на колене, и между пальцами мирно дымилась толстенная сигара. Коротко стриженным затылком этот человек упирался в стену, а безжизненный, отстраненный взгляд серых глаз был уставлен прямо на меня.

Я закричала.

Здесь надо заметить, что, имея немало недостатков – например полное отсутствие романтизма в характере, критический склад ума и нелюбовь к новым знакомствам, – я тем не менее обладаю крепкими нервами. И кому-то нужно было очень постараться, чтобы заставить меня вот так грохнуться на пол прямо посреди кухни, неловко подогнув колени, и заорать благим матом, вцепившись в волосы и глядя вытаращенными, вот именно – вытаращенными, глазами на человека, который еще вчера подшучивал надо мной, уговаривая бежать с ним в Латинскую Америку!

А сейчас он сидел на моей кухне и был мертвее мертвого, хотя рядом с ним и стояла чашка с чаем и вазочка с засахаренными конфетами-подушечками, которые я любила с детства и которые моя бабушка смешно называла «Дунькина радость»…

Он был мертв – одутловатое лицо с вывалившимся языком и сине-багровые пятна на шее не оставляли никакого сомнения в этом, – но сидел за моим столом в кухне в расслабленной позе званого гостя, попивающего чай с конфетами «Дунькина радость», и никто, ни один человек в мире не мог объяснить мне, как он сюда попал!

Мертвец был безукоризненно, даже щегольски одет – этот прекрасный кремовый костюм, такой же жилет, желтый шелковый галстук и светлые туфли были на нем вчера. Я еще тогда заметила, что он выглядит как жених, и подумала, что вовсе необязательно так хорошо одеваться, отправляясь на встречу с двумя немолодыми женщинами, которые всего-навсего мечтают выйти замуж на четвертом десятке лет.

Но сейчас, да, сейчас он был мертв, и его парадное одеяние казалось какой-то чудовищной насмешкой надо всем – и надо мной тоже.

* * *

Когда первый шок прошел, я на ватных ногах вышла в прихожую и далее из квартиры. Я шла, хватаясь руками за стены, не останавливаясь и не оглядываясь.

И в лифте я ехала с таким лицом, что соседка Алиса Сергеевна, которая за тридцать лет нашего проживания на одной лестничной площадке научилась разве что изредка кивать мне, неодобрительно поджимая губы, на это раз охнула и спросила с искренним сочувствием в голосе:

– Боже мой, что это с вами, Верунчик? Вам плохо, да?! Бледная вы какая… Как… как мертвец!

Выйдя из подъезда, я опустилась на залитую последним, ускользающим осенним солнцем лавку и, сжав голову ладонями, попыталась сосредоточиться.

Получалось плохо.

Вернее, совсем ничего не получалось – совсем не получалось понять, как этот человек, которые еще вчера вечером, смеясь, протягивал мне через стол руку, приглашая «на тур старинного венского вальса», – сегодня превратился в мертвеца, и этот мертвец сидит за моим кухонным столом.

В памяти, словно слайд-шоу на экране компьютера, мелькнули цветные картинки воспоминаний.

Пачка денег на столе конторы…

Странная женщина с сильно накрашенными губами, делающая нам неожиданное предложение…

«Наука соблазнения», которую приходилось постигать тут же, на лету, вместе с переодеванием и макияжем…

Поразительное, ничем не объяснимое исчезновение вот этого человека из запертой квартиры на шестом этаже элитного дома…

Труп.

* * *

Пожалуй, нужно все-таки начать с самого начала.

Идея открыть брачную контору принадлежала Люське.

Мы были знакомы с ней сто лет и когда-то даже дружили, хотя и являлись полными противоположностями во всем: я всегда была неповоротливым, лишенным даже в юном возрасте грации существом, у которого никогда не просили телефончик, не провожали до дому и не баловали подарками – разве что коллеги на Восьмое марта.

А Люська, напротив, со студенческой скамьи покоряла мужиков пышной копной легких и золотистых, как сноп спелой ржи, волос, нежным цветом лица, стройными ножками, белыми ручками, легкой походкой и умением смотреть на собеседника восхищенными, опушенными густой рамкой ресниц глазами сочно-шоколадного цвета.

Благодаря этому всему она выскочила замуж уже на втором курсе и сейчас имела великовозрастную дочь Валерию – флегматичное, некрасивое существо, ничем не напоминающее мать, студентку третьего курса МГУ, гуляку-мужа Борю, здорового мужчину с крепким торсом и руками, который несколько раз в год погружался в бурный водоворот очередного любовного приключения.

Я тоже побывала замужем, если так можно назвать мою недолговечную связь с коллегой по работе – вечно испуганным, рано лысеющим «маменькиным сынком», который даже носки себе боялся купить без того, чтобы мама предварительно не одобрила этой покупки. Мы прожили с Михаилом три мучительных года, и его мама последовательно не одобряла его носки, мои кастрюли, способ расстановки мебели в нашей квартире, методы воспитания нашей дочери Лики, родившейся на второй год этого, с позволения сказать, супружества, и многое другое.

В конце концов терпение мое лопнуло, и я выставила тряпку-мужа за дверь. Сделав это, я вздохнула с облегчением, услышав по ту сторону двери точно такой же вздох.

С тех пор я видела Михаила не более одного раза в месяц: алименты на Лику он приносил с календарной точностью.

Недавно дочери исполнилось восемнадцать, и она ознаменовала это событие тем, что ушла из дому «на вольные хлеба», сняв с подружкой хлипкую хрущевку в Теплом Стане и заявив мне, что теперь она будет сама строить свою жизнь.

Я не возражала – я понимала, что со своим замкнутым характером, маленькой зарплатой и старомодными взглядами не смогу дать единственной дочери ничего существенного.

Кроме любви – но эта любовь, кажется, была ей не особенно нужна.

– Ну зачем ты так часто звонишь, мам? – спрашивала она скучающим голосом в те редкие дни, когда мне удавалось поговорить с ней больше двух минут. – Ну у меня все хорошо, мам. Я уже взрослая, мам. Если мне что-то понадобится, я тебя сама наберу!

Я отключалась, чувствуя в сердце тягостную грусть.

Одиночество – не лучшее состояние для женщины тридцати восьми лет, даже если она с молодости не любила шумных компаний. Мне было плохо без Лики, скучно и грустно без ее задорного голоса и хорошенького, подвижного, всегда гримасничающего лица. Но девочке нужна свобода, и я решила не перечить дочери, потому что не желала ей повторения своей судьбы.

С девственностью Анжелика рассталась без сожаления во время шумной попойки в общежитии и с тех пор задалась целью детально и постранично пройти весь курс, предложенной автором Камасутры. От каждого нового опыта она приходила в совершенно щенячий восторг и охотно делилась ощущениями со всяким желающим, к моему великому смущению: я безуспешно пыталась намертво впаять в ее сознание старомодное представление о том, что невинность – главное приданое порядочной девушки.

Но боже упаси было объяснять вольное обращение Лики со своим телом природной распущенностью! Ей, девушке с ярким, совершенно не похожим на мой темпераментом, было просто все на свете интересно. Дочка умирала от любопытства и жажды новых, еще не изведанных ощущений, и даже такая несовременная замшелая тетка, как я, это понимала.

* * *

Совсем другое дело Люська: клубы, презентации, посиделки, танцы до утра и новые знакомства – это была ее стихия. Даже сейчас, когда нам обеим было под сорок, подруга продолжала оставаться такой же легкой на подъем светской девицей, как и в молодости. Несколько лет они с мужем-банкиром прожили за границей, вернувшись лишь недавно. И сразу после возвращения Люська стала вести еще более светскую жизнь, чем прежде. Ни одна премьера в Москве не обходилась без того, чтобы Люська не побежала туда демонстрировать свои наряды.

Да, если уж у нас с Люськой и было что-нибудь общее, то только образование: мы закончили один институт, где и подружились.

Правда, Люська закинула свой диплом ботаника на шкаф на второй же день после его вручения (у нее было оправдание: в то время она как раз ждала рождения Леры), а я пятнадцать честных лет оттрубила экскурсоводом в Ботаническом саду. Но ботаники – не самая востребованная нынче профессия, и, после того как в Ботаничке прошло сокращение штатов, биржа труда могла мне предложить разве что место продавца в цветочном киоске. Место это мне никак не подходило («С твоими мозгами!» – воскликнула Люська, и в глубине души я была с ней согласна). Но, просидев целый месяц без работы и проев свои, мягко говоря, невеликие сбережения, я уже готова была примириться с неизбежностью.

Здесь надо добавить, что к этому времени мы с Люськой уже давно потеряли друг друга из виду, и мне даже в голову не могло прийти, что наша скороспелая студенческая дружба, захиревшая еще до окончания института, когда-нибудь возродится. Короткое «Привет-привет!» при редких случайных встречах, еще более редкие телефонные звонки и открытки к празднику – вот и все, что осталось через двадцать лет от былого товарищества.

И вдруг однажды под вечер студенческая подруга ворвалась ко мне и прямо с порога вывалила две «сногсшибательные», по ее словам, новости: первая заключалась в том, что она разводится: дольше терпеть мужнины похождения «по девочкам» уже нет никакого терпения, а вторая…

– Я решила стать бизнес-леди! Чтобы обрести наконец финансовую свободу и больше не зависеть ни от одного козла!

Люська знала, о чем говорила: ее муж был довольно состоятельным мужчиной, и по этой причине, искренне считала она, предъявлял к ней непомерные требования.

– Феодализм какой-то! В наш век атома и нейлона запрещать женщине жить полноценной жизнью!

Она загибала пальчики, перечисляя все, что только вытерпела за эти годы:

– Деньги на расходы строго в установленной сумме, дочь воспитывать только по его системе, из дома без разрешения не выходить даже с подругой, тряпки покупать в строго определенных магазинах!!! Я больше так не хочу! И не буду. Вот разведусь, отсужу свою долю, а тогда…

– А что тогда?

– И тогда открою свой бизнес. Да!!! И утру ему нос, вообще всем утру нос!! Как в следующий раз увижу этого козла, так прямо сразу и заявлю: «Ну что, козел, утерла я тебе нос?!»

Она плюхнулась в кресло, довольно потирая руки, словно поверженный во прах «козел» уже валялся у нее в ногах и рвал на себе волосы от сознания того, какое сокровище он потерял.

– Люська, да ты же не имеешь никаких специальных навыков! И после института ни одного дня не работала. Ну какой из тебя бизнесмен?

– Из меня – никакого, – неожиданно легко согласилась она. – Я буду только вдохновляющей и организующей силой. Ну и вообще… готова быть у тебя на посылках. При особенно сложных случаях.

– У меня? А я-то здесь при чем?

И тут Люська удивленно распахнула свои коричневые, блестящие юношеском блеском глаза, как делала всегда, когда хотела от вас чего-нибудь добиться, не требуя этого «чего-нибудь» напрямую:

– То есть как это при чем здесь ты? Ты будешь мозговым центром нашего общего дела, разумеется. С твоими-то мозгами!!!

* * *

Самое смешное, что поначалу у Люськи даже примерно не было представления о том, каким именно бизнесом она намерена заниматься под моим «руководством». Для нее просто магически звучало само это слово – «бизнес». Она хотела во что бы то ни стало иметь возможность причислить себя к вожделенной категории деловых женщин, и для достижения этой цели решила не останавливаться ни перед чем.

– Может быть, мне открыть шикарный автомобильный салон? – задумчиво говорила она, прищуриваясь на свое отражение в зеркале. – Представляешь: огромное сверкающее помещение из стекла и бетона, в центре – какой-нибудь «Бентли» на крутящейся подставке, а на капоте – девочки в купальниках… Модельной внешности. Из студенток театрального института наберем. Да у нас все мужики Москвы будут околачиваться. Мой бывший первый прибежит, голову на отсечение дам! Каз-зе-ел…

Она внезапно разозлилась, представив, как «бывший» приходит в салон и стоит у вертящейся подставки с девочками, пуская слюни.

– Фиг тебе! – сказала подруга кому-то, кого увидела позади своего отражения. И сразу же перекинулась на другой проект: – А если не автосалон, а парикмахерскую? Такой, знаешь, дамский суперэлитный салон красоты, чтобы там делали не только стрижки с перманентом, а был полный набор: маникюр, педикюр, массаж, тренажерный зал, солярий… Таких девочек будем делать – тц-тц-тц! Да все богатые женихи Москвы у нас их будут забирать, пока тепленькие! Прямо толпиться будут у входа, плечами толкаться! Мой-то бывший, конечно, всех в одну минуту растолкает. Каз-зел…

Люська опять погрустнела и, тряхнув головой, показала зеркалу не совсем приличный жест.

– Не дождешься, понял?! Чтобы я для тебя своими руками очередную бабу готовила?! – И зеркало чуть было не треснуло и не раскололось, с такой злостью Люська его отодвинула.

В третий раз она, похоже, призадумалась всерьез. Подперла голову рукой, уставилась на стену напротив, пару раз шмыгнула носом. И вдруг встрепенулась, хлопнула в ладоши:

– Эврика! Верка, эврика! Я открою знаешь что? Брачную контору!!! Самое настоящее агентство, где мы будем сватать, сводить, женить и выдавать замуж! И тогда, Верка, все будет в наших руках. Ни один холостяк мимо нас не проскочит! Верка!!! Да мы же с тобой просто… мы будем восстанавливать мировую справедливость!

Она вскочила с места и, прижав руки к груди, уставилась на меня враз загоревшимися глазами.

– Да-да, именно мировую справедливость! Сколько по миру ходит таких несчастных, как я или ты, – это же страшно подумать! Одни – умные, милые, добрые и при всем этом – не замужем! Вроде тебя! А другие – вроде меня, тоже ничего себе такие, и даже вроде бы мужчинам нравятся, но черт его знает, почему им не везет! Сперва им кажется, что они выходят замуж за принца, что жизнь будет как в сказке из «Тысячи и одной ночи», с морем, пальмами, сокровищами, кораблями, верблюдами… А проходит год, много два – и ты вдруг понимаешь, что все это был обман, мираж! Пальмы, сокровища и корабли как-то незаметно исчезли, и ты осталась на пустом берегу… с одним верблюдом.

Она всхлипнула и сердито смахнула что-то с ресниц. Может быть, соринку.

– А потом нас бросают, и мы переходим в разряд «брошенных» жен, а наши мужья становятся «интересными свободными мужчинами». И тогда ты решаешь снова пускаться на поиски счастья, а когда подходишь к зеркалу, чтобы навести красоту, посмотреть на себя и понять, в конце концов, что же еще им, козлам, нужно – то вдруг замечаешь, что сама ты уже не та девочка, какой была еще совсем недавно, что у тебя морщинки, огрубевшие руки и даже несколько седых волос. А твой «бывший», напротив, еще очень ничего, и даже не «еще», а именно что стал «очень ничего», потому что все эти годы ты заботилась о нем, холила-лелеяла, готовила ему вкусную и здоровую пищу, покупала модные костюмы, наглаживала рубашки, вывозила по выходным за город, на прогулку, дышать свежим воздухом… Он расцвел на твоих заботах, как оранжерейная магнолия, заблагоухал, покрылся ленивым жирком и залоснился, а ты… ты вдруг стала для него просто стара!

– Люська, да ты что? – спросила я тихо и обняла ее, прижала к себе. – Он, Борька твой… Он к другой, что ли, ушел? Да? А ты говорила – сама его бросила…

Она завсхлипывала у меня в объятиях и вдруг зарыдала, по-детски обхватив меня за шею:

– Ушел, он ушел! К Катьке-студентке из пятого подъезда. Вещи свои забрал, все упаковал в три чемодана, тщательно так, неторопливо, даже телефонную книжку со столика не забыл взять… и тапочки… Меня, Верка, эти тапочки особенно подкосили… И еще он нам с Леркой денег оставил. И знаешь, так трусливо – за две недели до того, как уйти, открыл на мое имя счет. Мне по почте извещение пришло. Все продумал…

– Ну так это же хорошо, что денег дал, – сказала я осторожно и совсем не то, что думала. – Теперь ты тоже можешь считаться совсем не «брошенной», а еще молодой, богатой и независимой… Ты еще такого принца встретишь – да тебе та же Катька-студентка из пятого подъезда знаешь как завидовать будет! И потом, может, Борька еще вернется…

– Черта с два! – Она оттолкнула меня и теперь сердито вытирала слезы. – Пусть только попробует, каз-зел! Да я об его голову… не знаю что, холодильник разобью! И принц мне тоже не нужен, тем более что принцы последнее время уже лет сто как не рождаются. Выродились, наверное. И вообще! Я сказала, что буду восстанавливать мировую справедливость! Открою брачную контору – ты ведь мне поможешь? С твоими-то мозгами! – и начну сватать и женить между собою тех, кто действительно этого заслуживает. У меня хорошая женщина в потные руки мерзавца ни за что не попадет! Я ее, голубку, только в проверенные руки… только в такие, которые не оттолкнут, не отбросят! Через двадцать лет…

– Так ты это серьезно? Насчет брачной конторы?

– Да!!!

* * *

За дело она действительно взялась очень серьезно.

Неделю или даже больше Люська изучала, как она это называла, «историю вопроса». Каждый день она прибегала ко мне с горящими глазами и щеками, пылающими от возбуждения.

– Генри Робинсон! – выпаливала она с порога. – Вот как его звали! И он был англичанин!

– Кто? – бормотала я.

– Человек, который придумал брачные конторы! Он жил в семнадцатом веке, представляешь?

– Так давно? – удивлялась я.

– Да, и я даже знаю точную дату – 29 сентября 1650 года! В этот день в Лондоне он и открыл первую в мире брачную контору. И назвал ее – умереть можно! – «Бюро встреч и адресов». В ней всем желающим за определенную плату предоставлялись сведения о вакантных женихах и невестах, нраве и характере интересующей особы, родственных связях и даже, представь, размере ее приданого!

– Ну, это не для нас. Где мы будем брать такие сведения?

– Это нам пригодится в виде исторической справки! Будем рассказывать клиентам, и те сразу поймут, какой у нас древний и серьезный бизнес!

В другой раз она, чтобы подбодрить меня, да и себя тоже, принималась расписывать будущие картины нашего процветания:

– Верка, мы разбогатеем! Этот бизнес перспективен, ведь он будет действовать до тех пор, пока будут существовать люди! Я подсчитала – в день через наше агентство будет проходить до ста человек. И не меньше!

– Мне кажется, наши женщины в брачные конторы не очень-то верят, – здраво возражала я. – Или уж, в крайнем случае, одинокая женщина сама подаст объявление о знакомстве, что называется, «без посредников». Знаешь, сколько газет сейчас такие объявления публикуют?

– И будет дура! – отрезала Люська, вскидывая голову. – Потому что… потому что… это все равно что лечиться самостоятельно, без консультации с врачом! Во-первых, возрастает риск нарваться на неблагонадежного типа. Ведь мы же будем осуществлять полный отбор кандидатов! Во-вторых, она может наскочить на типа, допустим, благонадежного, но совершенно не отвечающего ее требованиям. А мы будем подбирать женихов, максимально соответствующих ожиданиям клиенток! В-третьих, нужно уметь себя подать, а что она может написать в газетном объявлении, чтобы на нее «клюнули»? «Не уродина, с в/о, без ж/п». А мы с тобой будем составлять такие объявления, что у всякого нормального мужика сразу во всех местах заиграет! Например: «Она уже не легкомысленная молодая девочка, но и не солидная пожилая дама. Проблем с детьми нет. Свободна, не глупа, привлекательна, романтична, сексуальна. Страстная любительница кошек и рыбалки. Если вы ей понравитесь, будете самым счастливым мужчиной (от 40 до 45 лет) на свете». Это будет… Ого-го! Никто не устоит. И потом, есть у меня еще одна фишка! Мы будем подбирать партнеров с полным их соответствием по знакам Зодиака. Это сейчас модно. Специалиста наймем. У меня как раз на примете такая дамочка есть – закачаешься! Запиши телефон.

В конце концов, обегав пол-Москвы, она сняла офис в самом центре – в Столешниковом переулке, сделала там шикарный ремонт, закупила столы, телефоны, компьютеры. Дольше всего ломала голову над названием.

– Нам надо называться как-то по-особенному, чтобы сразу было понятно: мы не только знакомим, но и спасаем! И в то же время это должно быть нечто такое, жутко романтичное – ведь что за невесты без романтики! Что-нибудь из древней истории… так сказать, овеянное ароматом легенд…

Она задумалась.

– Может быть, «Узы Гименея»? – предложила я.

– Верка, банально! И пошло!

– Почему? Гименей – бог брака, сын Аполлона…

– Вот именно это и отвратительно! Мы не будем служить сыновьям Аполлонов. Как представлю: голый, красивый, сам собой любуется… Сильно жирно для них будет! Давай вспоминай еще. Но только такое, чтобы женщина оказалась на первом месте, а мужики – на втором.

– Ну тогда, может быть, «Ариадна»… Подойдет?

– А кто это?

Я с упреком посмотрела на Люську – ну как же, миф об этой женщине известен, по-моему, даже первоклассникам!

– Ариадна – дочь критского царя Миноса, которая помогла афинскому герою Тесею выбраться из лабиринта, – сказала я назидательным тоном, из-за чего Люська сразу же сморщилась. – Ариадна дала ему клубок с нитками. Кончик нити Тесей закрепил у самого входа в лабиринт, а дальше разматывал по ходу передвижения. И поэтому вылезти из Лабиринта обратно для него было делом техники. Вот и получается: какой бы ни был этот Тесей герой, а без женщины, то есть Ариадны, все равно сгинул бы.

– Красиво, – согласилась Люська. – Давай будем «Нитью Ариадны». Я всегда говорила – с твоими-то мозгами! Хорошее название для конторы! Кто захочет – намек поймет. А кто не захочет, тот попросту дурак, а дураки нам не нужны!

И она заказала для нашего агентства роскошную вывеску, украшенную огнями и купидонами. «Нить Ариадны» стала видна со всех концов Столешникова переулка и по Люськиному замыслу должна была стать для одиноких женщин своеобразным маяком в море мужских ловушек.

Затем Люська окончательно разорила свой банковский счет, закупив множество лицензий и устроив нашему агентству грандиозную рекламу в прессе и на телевидении. Я высказывала опасение, что, начиная дело с таким шиком при полном отсутствии опыта, мы тем самым замахиваемся на невозможное. Но Люська отметала все возражения, с жаром доказывая, что невозможное для нас просто не может существовать.

– Кто не рискует, тот не пьет шампанского! – парировала она фразой, заезженной до такой степени, что мне становилось неловко.

Месяц тому назад мы открылись, отметив начало новой жизни торжественным распитием пресловутой бутылки шампанского, и сели ждать первых клиенток. Прошел час, другой, третий.

Колокольчик, прикрепленный к входной двери с нашей стороны, так ни разу и не звякнул.

Прошел день.

Люськино лицо вытянулось. Она несколько раз затравленно оглянулась, как бы подозревая, что за ее спиной прячется какой-то таинственный недоброжелатель, и неуверенно встала.

– Ну… Они о нас просто еще ничего не знают. Ладно. Пойдем домой. Но зато завтра… Завтра они толпами побегут, вот увидишь!

Но не побежали они и завтра.

Не пришел никто и на третий день.

Следующие две недели Люська еще продолжала хорохориться, хотя с каждым днем в ее глазах появлялось все больше растерянности. А потом ее оживление спало окончательно. Люська часами сидела на своем директорском месте, смотрела в стену напротив и изо всех сил старалась не разреветься.

И вот, когда уже иссякла последняя надежда и мы просто досиживали в нашем роскошном офисе, дожидаясь конца месяца и готовясь честно признаться самим себе, что мы все-таки проиграли, – раздался мелодичный звон колокольчика.

И вошла наша первая клиентка.

* * *

Признаться, разглядывая посетительницу, я с первой же минуты сильно усомнилась в том, что этой во всех отношениях самоуверенной особе нужна помощь профессиональной свахи. Ее дрябловатый, но очень решительный подбородок был высоко поднят, и смотрела она на нас сверху вниз. Я почувствовала себя маленькой девочкой, пойманной за каким-то шкодливым занятием.

Чуть оттопырив нижнюю губу, посетительница оглядела нас и наш офис и, кажется, осталась не слишком довольна. Мы молча ждали. Глубоко и тяжело вздохнув, она уселась в кресло для посетителей, поставив на колени довольно объемистую сумку, и спросила, не здороваясь и не давая себе труда потратиться на улыбку:

– Так, значит, вы можете «разрешить неразрешимое» и помочь в сложных любовных ситуациях?

«Ну вот, началось», – подумала я и покосилась на Люську. Подругу, казалось, ничего не смутило. Она сказала: «Да», спросила: «А какая у вас проблема?» – и в ожидании ответа принялась рассматривать клиентку так, словно, решала про себя, стоит ли нам принимать ее всерьез.

Хотя не было никаких оснований думать, что перед нами сидит просто любопытствующая особа. Напудренное лицо женщины хранило крайне озабоченное выражение. На вид ей было около пятидесяти лет, причем возраст свой она не особенно пыталась скрыть, а это говорило в пользу того, что женщина считает свою жизнь, в общем-то, удавшейся.

От нее исходил еле уловимый запах дорогого парфюма, тщательно уложенные волосы наводили на мысль о том, что посетительница только что вышла из парикмахерской. И одета она была дорого, даже с подчеркнутым изяществом: переливчатый жакет бордового цвета, темная юбка в тон, на груди – розовый шифоновый шарфик, скрепленный у ворота дорогой брошкой. Не менее ценные ювелирные изделия украшали ее уши и пальцы.

Женщина выдерживала паузу. Мы тоже молчали. Наконец она вздохнула и разжала губы:

– У меня не так много времени на то, чтобы вступать с вами в длинные объяснения. Скажу коротко: есть проблема, и ее нужно решить. Если вы возьметесь разрешить ее, то получите хорошее вознаграждение. Если нет – я немедленно встаю с места и ухожу.

– А какая проблема? – шелковым голосом спросила Люська.

Клиентка сдвинула на нос очки и окинула нас взглядом, которым обычно смотрят на учеников школьные учительницы накануне контрольной работы.

– Проблема состоит в том, чтобы отвадить от моей дочери поклонника, который нигде не работает, не имеет никаких перспектив, не обладает связями и вообще является охотником за приданым. Такой жених нам не нужен. Моя Ирочка должны выйти замуж совсем за другого человека – того, кто ее на самом деле достоин, а не за… этого фигляра! Который к тому же на пять лет ее моложе! К сожалению, Ирочка влюблена. В этом вся сложность. Она и слышать не хочет о том, чтобы расстаться с этим типом. Так что имейте в виду: он должен быть как минимум хорошо скомпрометирован в ее глазах!

– Но…

Я хотела сказать, что целью нашей конторы является создание новых браков, а не разрушение чьей-то любви, но Люська сделал мне страшные глаза, и я сочла за лучшее промолчать.

– А как максимум? – робко пискнула Люська.

– А как максимум – должна состояться свадьба. Но не моей дочери с альфонсом, а этого альфонса – с кем-нибудь другим. Само собой, если вы еще и это устроите, то плата за услуги существенно возрастет. Пока же – вот. – И она положила на стол пачку денег.

Пачка была меньшего объема, чем показывают в гангстерских и приключенческих фильмах, но все же достаточно внушительной для того, чтобы невольно притягивать к себе взгляд.

И конечно, мы с Люськой невольно посмотрели на деньги. К радостному сознанию того, что нам предлагают столь солидный гонорар, примешивалось еще и возбуждение от удачи. Тетка, так легко и непринужденно доставшая из сумки целое состояние, как-никак, была нашей первой клиенткой! И поэтому палец с загнутым багровым маникюром, которым она постучала по денежной пачке, казался нам сейчас истинным перстом судьбы.

– Только попрошу учесть, милые барышни, что провалов в работе я не допускаю. Если вы беретесь за это дело, то слова «извините, не получилось» в моем присутствии потом не произносить! Хоть землю ройте, хоть души дьяволу прозакладывайте, но по окончании… ваших мероприятий моя дочь Ирина должна оказаться полностью излеченной от этого безумия!

Мы синхронно кивнули и столь же одновременно пнули друг друга под столом – я для того, чтобы Люська одумалась, а Люська для того, чтобы я не вздумала возражать.

Изложив суть дела, клиентка еще раз строго глянула на нас поверх очков, затем встала, поправила прическу, забросила на плечо довольно массивную сумку и удалилась, не прощаясь и не оглядываясь. Как только дверь за ней закрылась, мы с подругой, с трудом оторвав взгляд от сложенных в стопку купюр, уставились друг на друга.

– Ну что?

– А что?

– Что делать-то будем?

– Ни фига себе… А я думала – ты знаешь!

– Я?!

Вот так всегда! Люська снова перекладывала весь груз ответственности на мои плечи. Хорошенькое дело – сперва не дать мне отказаться от выполнения странных обязательств, а потом, округлив свои знаменитые глаза, протянуть вот с этим выражением детской наивности: «А я думала, ты знаешь!»

– Ничего я не знаю! И даже примерно не представляю, как за это взяться. Знаешь, что? Надо догнать эту женщину, извиниться и сказать, что мы не сможем…

– Ага, и вернуть деньги?

– Ну разумеется.

– Верка, не надо! Во-первых, ты ее уже не догонишь. Во-вторых, если ты вернешь деньги, нам завтра нечем будет заплатить за аренду помещения, и все полетит в тартарары – ты только подумай, столько трудов псу под хвост!

– Ну а в-третьих?

– Ну а в-третьих, она – наша первая клиентка. Считай, что пробный шар и эта, как ее… проверка на вшивость.

Последние слова она проговорила с прочувствованной убедительностью. А потом добавила, умильно сложив на груди узкие ладошки:

– А в-четвертых, Верка, я вот просто не верю, что ты была не в силах ничего придумать. С твоей-то головой и твоими-то мозгами… Да просто удивительно, как мы до сих пор еще не миллионерши!

Она еще шире распахнула глаза, вплеснула руками и откинулась на стуле, как бы в немом удивлении от того, что мы действительно еще не миллионерши.

Комплимент был грубый, но Люська знала мои слабые стороны: когда у тебя нет мужа, друзей и даже карьеры, а есть только тридцать восемь бестолково прожитых лет, близорукость и двадцать кило лишнего весу – то вера близких хотя бы в твои мозги служит хоть и паршивеньким, но все же утешением.

Как говорится – ну и ладно, что вышла в тираж, зато независимая и не дура.

* * *

Суть дела, заказанного нам клиенткой, можно изложить в нескольких абзацах.

Ее дочь, тщательно взлелеенная в оранжерейных условиях, которые так легко создать, когда папа – банкир, а мама – домашняя хозяйка, сумела дожить до двадцати пяти лет с сердцем, ни разу не тронутым любовью. Все претенденты на ее руку казались родителям либо недостаточно богатыми, либо слишком непредставительными, а сама Ирочка – молчаливое создание в дорогих супермодных одеяниях, которые так не шли к ее простому русскому лицу, овечьим глазам навыкате и полноватой фигуре, – казалось, вообще не дарила кого бы то ни было особой благосклонностью.

Она была спокойна и даже как-то ленива в своем благополучии, чему способствовала и природная недалекость. А выражаясь более четко – девушка была откровенно глупа. К великой досаде матери и тихой радости отца-банкира, несколько подуставшего от чрезмерной активности жены, которая всегда гордилась своим аналитическим складом ума.

– Ирочка, что ты все дома сидишь? Пошла бы погулять. Скажи папе, пусть даст тебе машину, поезди по магазинам, порадуй себя обновками.

– Да не хочется, мама.

– Хочешь, билет возьму на какую-нибудь премьеру в Доме кино? Вместе сходим.

– Да нет, спасибо. Я лучше «Дом-2» посмотрю.

– Мам, оставь ты ее. Это же теха-матеха! Так и сгниет между своих подушек, несчастная, – говорил Марии Антоновне сын Юрий.

Он был всего на три года младше сестры, но смотрел на нее со снисходительностью хорошо познавшего жизнь юноши. Друзьям, компаниям и девушкам Юры не было счета – этот молодой человек умел прожигать жизнь.

Даже шторы в их доме поднимались редко – Ирочка не любила солнечного света. Тишину большой квартиры нарушало только мерное бормотание телевизора и ленивое позевывание самой Ирочки, которая часами слонялась из комнаты в комнату, не сняв даже пижамы.

Но эта вялая жизнь в богатом доме длилась лишь до поры до времени – пока пару месяцев назад на Ирочкином горизонте не появился этот Владик. Импозантный, молодой, безумно красивый и так же безумно расточительный на все – на визиты, на подарки, на улыбки, комплименты, стихи и даже серенады, которые он пел на потеху всему двору, забравшись в ремонтную люльку, подвешенную к фасаду дома.

И очень, очень молодой – ему было всего двадцать. Но как уверенно он держался!

– Ирина! Ты свет очей моих, бриллиант моего сердца, дыхание моей души! – с чувством кричал он, с трудом удерживая равновесие в качающейся люльке. – Я готов доставать для тебя по одной звезде с неба каждый день! Да что там – я готов таскать их ведрами с самого небосклона и осыпать тебя золотым дождем… Я не могу без тебя жить! Мне нечем без тебя дышать! Я пьян тобою, как поэт бывает пьян от своих же собственных стихов!

И в раскрытое по летнему случаю Ирино окно летели охапки сирени, уворованной Владиком в ближайшем парке культуры и отдыха. Ветки до окна не долетали, шлепались на асфальт, вызывая шумное недовольство дворничихи тети Глаши, которой было в высшей степени наплевать на то, что она подметает во дворе «элитного» дома.

– Да что ж это за свиньи такие! Ни стыда ни совести! Да уйду я отсюда, убирайте сами за такую зарплату, ведь за два дня грязью зарастете по самые уши, ироды! – вопила она на весь микрорайон, остервенело засовывая сирень в черный пластиковый мешок. – Кавалер! На лесоповал надо посылать таких кавалеров!

Впрочем, ее никто не слушал. Сирень летела, дорничиха ругалась, а жильцы дома, получавшие несомненное удовольствие от разворачивающегося на их глазах романа, день и ночь обсуждали друг с другом, как этот неизвестно откуда взявшийся хлыщ охмуряет толстую Ирку из второго подъезда.

А Ира поддалась охмурежу так охотно, что порой становилось просто неудобно – ни дать ни взять телочка, сама идущая на заклание. От ее пресловутой вялости и сонливости не осталось и следа.

– Владик! – кричала она в телефон, в возбуждении перебирая по паркету босыми ногами. – Ты где, Владик?! Я сейчас! Я еду!!!

Из бездонных шкафов богатой невесты в мгновение ока были извлечены короткие юбочки и декольтированные платьица, которые, будучи натянутыми на полную попку так, что грозили вот-вот с треском лопнуть на ней, и увешанными спереди ужасающе безвкусной бижутерией, уродовали Ирину как могли.

Но счастливая девушка, до двадцати пяти лет делившая постель разве что с любовными романами в глянцевых обложках, своего смешного положения не замечала. Как не замечала она и того, что всюду, где только она бывала со своим кавалером, платить за все приходится именно ей. Сам Владик или именно в этот момент «случайно» оказывался не при деньгах, или вдохновенно сочинял какую-нибудь слезливую историю о том, как он вынужден был спасать друга из крайне неприятной ситуации, для чего пожертвовал сразу всей наличностью.

– Боже, какая ерунда! – отмахивалась Ирина и, вынимая из сумочки пластиковую карточку, снимала в первом же попавшемся на пути банкомате сумму, достаточную для пошива целого приданого для девушки из среднестатистической российской семьи.

Подумаешь, большое дело – деньги. На деньги ей было наплевать! К Ирине пришла Любовь – и все остальное перестало ее волновать абсолютно, абсолютно!

В конце концов Марию Антоновну, а именно так звали нашу клиентку, всерьез обеспокоило увлечение дочери. Молодой человек без определенных занятий казался слишком подозрительным. А его бурные ухаживания – слишком неотступными и быстрыми, как натиск чапаевской кавалерии.

Не поленившись нанять частного детектива, бдительная мать решила навести справки и…

То, что она узнала, повергло Марию Антоновну в шок и заставило всю ночь пить лавровишневые капли пополам с валокордином.

Оказывается, в определенных кругах – в кругах донжуанистых альфонсов, увивающихся за богатыми и одинокими женщинами, – Владик Липатов был очень хорошо известен.

И даже среди этих людей, в силу рода своих занятий далеких от таких понятий, как честность и порядочность, Владик считался отпетым подлецом.

Он размещал свои фото на всех известных интеренет-сайтах знакомств, но откликался и заводил романы только со зрелыми и состоятельными женщинами, которых затем беззастенчиво обирал.

Более того, он заводил романы везде, где только можно, не дрогнув ни единым мускулом, отбивал дам у своих «коллег по цеху», он залезал в огромные долги и месяцами прятался от кредиторов, он выкачивал из женщин деньги со скоростью дояра-рекордсмена, а когда роман подходил к концу, не брезговал даже шантажом, угрожая рассказать «о наших отношениях» мужу, шефу, детям, любовникам…

Во всем этом пройдоха Владик сильно поднаторел, имея всего-навсего двадцать лет от роду!

И он даже шел еще дальше, открыто предлагая «секс-услуги и экскорт одиноким и щедрым дамам» через Интернет и газеты частных объявлений (в доказательство перед нами была выложена на стол целая стопка таких объявлений). Истосковавшееся по мужской ласке женское сердце попадалось на удочку этого объявления – и неизбежно было разбито, когда через несколько недель безупречного рыцарского поведения Владик превращался в жестокого и расчетливого типа, который начинал вести себя, как дорогая проститутка.

Коротко говоря – Владик был типичной сволочью.

* * *

Оправившись от шока, Мария Антоновна задумалась, как быть дальше.

– Конечно, я попробовала переговорить с Ирочкой, но она не захотела меня слушать, ударилась в слезы и истерику. Господи, таких вещей мне наговорила – и что это не «он», а какой-то его тезка и однофамилец, и что я «его» совсем не знаю и что завидую ее счастью, не желаю отпускать от себя, чтобы не остаться на старости лет одной… Самое неприятное, что и муж тоже отказался меня поддержать. Когда я пришла к нему поговорить об этом прохвосте и об Ирочке, Матвей только отмахнулся от меня! «Ну, милая моя, это все ваши, бабские дела, а у меня своих проблем по горло» – это все, что я услышала от мужа. Поэтому мне приходится действовать в одиночку. Ведь понятно же, что моя дочь этому Владику не нужна – ему нужны ее деньги!

– И? – осторожно спросила я.

– И вы должны сделать так, чтобы Ирочка его прогнала. Сама! Как вы это сделаете – не моя забота. За это я плачу вам деньги.

И вот теперь, когда клиентка ушла, мы с Люськой сидели друг напротив друга и с напряжением соображали, что же нам делать.

Но, в общем, выбор нам был предоставлен не очень большой, и в конце дня план был разработан. Он не блистал ни остроумием, ни оригинальностью, был старым как мир, зато обещал принести почти немедленный результат.

Нам, загримированным под богатых и одиноких, как выразилась Люська, дамочек, нужно было познакомиться с этим Владиком и закрутить с ним хотя бы какое-то подобие романа. Понятно, что не обеим сразу, хотя этот прожженный жиголо наверняка не отказался бы «обслужить» и двоих дамочек одновременно.

Люська предложила такую диспозицию: она знакомится и флиртует, а я собираю на парочку убийственный компромат.

– Фотоаппарат у меня есть, хорошая машинка, с длиннофокусным объективом! – возбужденно махала она руками, пританцовывая возле моего стола. – Несколько «вкусных» фотографий плюс твое свидетельство – и наша Ирочка понимает, как она жестоко обманута, бросается на кровать и тоненько плачет в подушку, мы берем деньги и празднуем успешное завершение нашего первого дела!

– Как-то… жестоко это очень, – заметила я.

– Ничего, парочка жизненных разочарований в ее возрасте даже полезна! Закаляют!

К стыду своему, в глубине души я была согласна с подругой. Образ рыдающей Ирочки, прижимающей стиснутые руки к сотрясающейся от плача полной груди, почему-то не вызвал у меня большого сочувствия.

– Ну хорошо, а детали?

– Хм, детали… С деталями все просто: мы звоним по объявлению, в котором этот тип предлагает свою скорую сексуальную помощь, назначаем свидание, знакомимся, а познакомившись – зовем его к тебе домой!

– Ко мне?!

– У меня же дочь дома, Верка, – с упреком взглянула на меня подруга. – Сама подумай – могу я при ребенке привести домой любовника? Материнский авторитет – сама знаешь, какая важная штука, у тебя же у самой дочь!

– Но почему все-таки ко мне?

Легко понять, что мне вовсе не улыбалась перспектива превращать мою квартиру в… черт знает что! В какой-то пошлый дом свиданий! Пусть даже на одну только ночь.

И дело было вовсе даже не в пуританском воспитании… а впрочем, черт его знает, может быть, именно в воспитании, но это было ровным счетом неважно – мой дом есть мой дом! Моя крепость! А не декорация для…

Но Люська уже складывала свои руки в полушутливой мольбе и делала вид, что вот-вот бросится передо мной на колени.

– Потому что ты живешь одна! Лика же, ты сказала, от тебя съехала? Верка, – Люська тронула мою руку прохладной и узкой, как у девочки, ладонью. – Я понимаю, тебе все это неприятно, Вер… Но ведь это так нужно для дела!

Ее шоколадные глазки с мерцавшей на дне искоркой азарта и ожидания большого приключения могли подкупить даже меня…

– Ну хорошо. Один только раз – и то потому, что так нужно для дела. Звони этому Владику!

Взвизгнув от радости, Люська кинулась к телефону.

– Сейчас мы этого орла заманим в силок – мало не покажется! – пробормотала она, разглаживая свободной рукой разложенное на своем столе объявление, гласившее: «Молодой, интеллигентный, порядочный человек с привлекательной внешностью, безгранично сексуален, обладающий редкими фантастическими способностями, предлагает интим-услуги для состоятельных дам и леди». – Алеу… Да! Добрый день, я звоню по объявлению…

* * *

…Проведя переговоры с нашей будущей жертвой (в подробности этих переговоров я старалась не вслушиваться), Люська сообщила мне, задумчиво нахмурив гладкие бровки:

– Этот тип назначил мне встречу в баре «Наживка». Очень символическое название! Что ни говори, но это нас шанс. Была бы я верующей – сказала бы, что его дает нам в руки само Провидение. Верка, на сегодня наша контора закрывается! Мы идем домой краситься и переодеваться, а затем отправляемся в «Наживку»… Идем в «Наживку» на рыбалку! – засмеялась она, очень довольная собственным остроумием, и засуетилась, выключая компьютер и натягивая на себя хорошенький плащик.

Погрузившись в ее «Вольво», мы взяли курс на Митино – там с недавнего времени жила Люська. Раньше их семья проживала в центре Москвы, на Люсиновской улице, но два года назад, сразу по возвращении из-за границы, было принято решение обменять старую квартиру на более просторную, в зеленом районе.

Все время, пока мы ехали, она щебетала, как девочка, только что познавшая чувство первой влюбленности.

– Это будет так здорово! Наше первое задание! Я прямо в азарте! Эх, да-авненько я не охотилась на мужиков! А ты?

Я покраснела – хорошо, что в глубине салона это было не заметно, да и Люська смотрела не на меня, а на дорогу.

Понятие «охота на мужиков» в применении ко мне звучало просто смешно. И обидно – потому что, будь я даже не самой собой, а стройной длинноногой блондинкой роковой внешности, и то никогда не стала бы гоняться за мужчинами. Это унизительно и… оскорбительно. И мне было совсем непонятно, почему Люська так радуется предстоящей операции – ведь, в конце концов, мы решаемся с нею на не очень чистое дело!

Я промолчала только потому, что Люська не давала мне вставить даже слово – возможно, специально, потому что готовность выступить с резкой отповедью была, наверное, написана на моем лице.

Всю дорогу подруга смеялась и трещала, а потом, когда мы поднялись с ней в квартиру и, отправив Леру гулять (девушка, которой было уже за двадцать, подчинилась этой команде с флегматичностью и без возражений), заперлись в ее роскошной, уставленной ореховой мебелью спальне, настал час нашего перевоплощения.

На кровать полетели платья, блузки, юбки, жилеты и брюки, из выдернутых с грохотом ящиков вываливалась разнообразная косметика. Люська была целиком поглощена задачей превратить себя и меня в VIP-барышень, скучающих ввиду отсутствия кавалеров, и для этой цели не скупилась на слова и уговоры:

– Ве-ерка! Мы будем как две звезды! Вот увидишь! А еще знаешь что? Лерка моя скоро в Италию летит, по обмену студентами. Вот мы с тобой загуляем – держите меня семеро!

Она усадила меня на низенький пуфик, и, поколдовав надо мной каких-нибудь полчаса, соорудила из моих довольно скромных волос роскошную прическу. Затем она меня красила, потом одевала и в конце концов поставила прямо перед большим, в полный человеческий рост, зеркалом, вделанным в дверцу платяного шкафа.

– Ну, что я тебе говорила? Кто бы мог подумать, что из нас получатся такие прекрасные светские дамы?!

– Ты хотела сказать – кто бы мог подумать, что такая дама получится из меня, – поправила я ее, внимательно разглядывая свое отражение.

Да! Если для Люськи светский лоск был так же привычен, как горячий душ вечером и кольдкрем – утром, то я в последний раз выходила «в люди» лет эдак… м-да, не будем вспоминать, сколько времени.

Тем необычнее мне было видеть в зеркале себя такую – как ни странно, совсем не старую, и более того – еще даже и молодую даму с замысловатой прической, неброско, но хорошо накрашенную, одетую в свободные струящиеся шелковые брюки песочного цвета и такую же широкую, журчащую блузку с вышивкой, свободно ниспадающую до самых колен. Да! Мне редкостно повезло, что у худышки Люськи в гардеробе оказался так ладно подошедший мне наряд.

– Я давно тебе говорила – выкинь ты в окно свои танкетки на плоской подошве, черные юбки и свитера мышиного цвета, это же позавчерашний день, – довольно бормотала Люська, в последний раз расправляя на моей спине какие-то складки. – Просто преступно хоронить остатки молодости под тем текстильным безобразием, что ты носишь сто лет подряд!

– Ну, не так уж давно мы с тобой снова встретились.

– Ай, все равно! Я знаю тебя сто лет! Ты просто никогда не умела одеваться по-настоящему!

– У меня просто никогда не было свободных денег на тряпки.

– Милая моя! Деньги в этом деле – далеко не главное!

Спорить на эту тему было бессмысленно, и я предпочла не отвечать. Бросила еще один, последний, взгляд в зеркало и отвернулась.

Люська, конечно, тоже блистала во всей красе. Если я выглядела безупречно, то она – сногсшибательно: на ней было какое-то совершенно дивное вечернее платье пунцового цвета с черным кружевным поясом, совершенно глухое спереди, но оставляющее открытыми спину и плечи. Золотистые локоны струились по обеим сторонам зарумянившегося от удовольствия лица, шоколадные глаза возбужденно блестели:

– Ну что? Идем? – спросила она после того, как засунула в сумку нашего главного помощника фотоаппарат.

– Да.

* * *

Мы снова погрузились в Люськин «вольвешник», как она назвала свою машину, выехали из Митина, миновали шумную Ленинградку, выехали на Беговую, и оттуда – в центр города.

Стоял тот час в вечерней Москве, когда жизнь нашего огромного и, что уж там греха таить, довольно-таки бестолкового мегаполиса начинает затихать.

Теперь Москва была похожа уже не на широкий бурный поток с ямами и водоворотами, а скорее на бодрую горную речку, которая несет свои воды хоть и стремительно, но все же с каким-то подобием порядка. На улицах и фасадах домов горели разноцветные подсветки. Слышалась музыка. «Неделя закончилась! Отдыхать! Отдыхать!» – беззвучно взывали призывные огни ночных клубов и яркие вывески казино.

Люська была очень уверенным, даже хамоватым водителем. Подрезав две дешевые иномарки и обойдя две другие машины посолиднее, она проделала еще какой-то замысловатый вираж и лихо притормозила на стоянке сверкающего неоном вывесок и разноцветьем огней клуба «Наживка» – одного из лучших светских клубов Москвы. Отзвуки зажигательных мелодий доносились до нас даже сквозь тройную преграду прозрачных дверей, разделяющего нас расстояния и чуть приспущенного стекла автомобиля.

– Последняя пауза перед началом операции! – воскликнула она и, сняв руку с руля, достала из сумки фотографию Владика, которую нам оставила Мария Антоновна. – Давай еще раз вглядимся и запомним! Чтобы узнать его, поганца, даже в темноте и на ощупь!

С фотографии нам улыбался смуглый, черноволосый, диковато-красивый и еще очень молодой парень с нагловатым прищуром темных глаз. Он был снят на фоне заката – за его спиной полыхало небесное зарево, – и, возможно, совсем недавно. Ведь лето только-только кончилось, а на этом снимке Владик был одет в легкую, расстегнутую на могучей груди полосатую рубашку и парусиновые брюки.

– Хорош, паскуда, – с какой-то даже обидой признала Люська. – Конечно, такой какую угодно бабу погубить может, – добавила она, не обратив внимания на то, как неприятно резанули меня ее грубые, даже, я бы сказала, площадные определения.

Она зачем-то сунула мне фотографию, и я машинально положила ее во внутренний карман плаща.

– Выходим, Верка. Между прочим, он нас уже наверняка ждет. Мы договорились встретиться между колоннами…

Она еще что-то договаривала мне в спину, а я уже видела этого легендарного Владика – вон, его высокая статная фигура действительно мелькнула возле одной из мраморных колонн, которые поддерживали свод клуба с таким интригующим названием «Наживка». Он был безукоризненно, даже щегольски разодет – прекрасный кремовый костюм, такой же жилет, желтый шелковый галстук и светлые туфли.

Я почувствовала, как стукнуло у меня в груди. Что это было? Обычная женская робость – ведь я все-таки шла на свидание? Или предчувствие того кошмара, что свалился на всех нас всего несколько часов спустя?

* * *

Владик пришел на свидание не один. Эта совершенно непрогнозируемая неожиданность на какое-то время серьезно выбила меня из колеи.

– Добрый вечер, прекрасные дамы! – галантно склонил к моей руке голову тот, другой.

Это был высокий крупный мужчина с ранними залысинами у висков и холодными прозрачными глазами.

– Я зовусь Николаем и смиренно смею надеяться, что мое присутствие не будет для вас обременительно. Владик сказал, что его пригласили на свидание две прекрасные женщины, и я счел, что будет нелишним предложить свои услуги в качестве провожатого одной из вас… Прошу!

Выставив руку колесом, он вынудил меня опереться на него, хотя этот непонятный тип был мне совсем неприятен. И потом, он же нарушал весь наш план!

Я оглянулась на Люську – она, щурясь и рассыпаясь серебряным смехом, обменивалась ничего не значащими приветствиями с Владиком, который, вежливо мне поклонившись, в одну секунду переключил на подругу все свое обаяние. Со стороны казалось, что две давно и хорошо знакомые друг с другом семейные пары встретились и решили провести вместе приятный вечерок.

Если Люську и смутило появление на нашем горизонте какого-то Николая, то она ни одним движением брови не дала это заметить. В глубине души я была с ней согласна: сперва надо осмотреться, а действовать – по обстановке.

Мы миновали секьюрити, которым Владик небрежным жестом ленивого кутилы показал какую-то карточку с золотым обрезом, и зашли в сверкающий, грохочущий, полный соблазнов, страстей и шальных денег клуб «Наживка»…

Владик знал здесь всех и вся. А все и вся знали его. Стоило только посмотреть, как он проходит между столиками, здороваясь со всеми подряд, вскидывает руку в приветствии, когда его окликают со второго и третьего ярусов танцевального зала, что-то кричит нам (из-за музыки мы никак не могли услышать – что именно), указывая на извивающихся возле шестов танцовщиц, чтобы понять: этот молодой человек проводит здесь едва ли не все свободные вечера подряд.

* * *

…Час спустя все мы сидели за столиком, лучшим столиком этого дорогого ночного клуба, и вели беседу, которую только лишь с большой натяжкой можно было назвать светской.

– Дама без кавалера – это нераспустившийся бутон! – чуть блеющим голосом говорил Николай, наклоняясь низко-низко ко мне и обдавая меня несвежим дыханием. – Вы просто еще не знаете себе цену, девочки! За последний час вы обе расцвели необыкновенно, фантастически, волшебно!

– И в этом ваша заслуга? – не удержалась я от сарказма.

– Ну… Мужское внимание окрыляет! Я могу об этом судить, потому прошу мне верить.

– Ну да, ну да. Профессия обязывает.

– Что? Я не понимаю…

Мой кавалер захлопал глазами, и я отвернулась от него, плохо скрывая свою досаду. Все это начало мне надоедать, и я уже сто раз пожалела, что позволила втянуть себя в такую дурацкую авантюру.

А Люська – Люська слушала его вполуха или даже вообще не слышала. Она и ее жертва, Владик, очень быстро нашли общий язык, и я с удивлением наблюдала, как подруга, распустив перышки и положив голову на плечо продажного красавца, воркует с ним, как со старым знакомым.

Вот уж никогда не чувствовала себя в новой компании, как рыба в воде! Все-таки мы с ней совсем разные, с Люськой…

Один раз, вежливо попридержав ее руку, Владик обернулся к нам:

– Друзья мои, может быть, мы потанцуем? Верочка, вы что-то загрустили. Николас, если ты сию минуту не вернешь улыбку на это прелестное лицо, я украду у тебя эту женщину и сбегу с нею в Южную Америку! – Он улыбнулся мне, обнажив жемчужный ряд белых зубов. – Верочка, может быть, вам просто не нравится кавалер? Хотите, я сам с вами потанцую?

«Фирма, однако, серьезная, с затратами не считается, – подумала я, вставая и направляясь с Николаем на площадку, где уже топталось несколько танцующих пар. – Любой каприз за ваши деньги…»

Когда мы вступили в круг танцующих, тяжелая рука Николая оказалась у меня на плече. Сквозь тонкую ткань блузки я чувствовала прикосновение влажной ладони и пыталась подавить в себе все нараставшее отвращение. В конце концов, это всего лишь работа! Наше первое дело, к которому мы так готовились! Ну и что, что оба кавалера кажутся мне просто паскудниками, не идти же теперь на попятную…

Николай принимает меня за отчаявшуюся от одиночества женщину и при этом слишком уж торопит события, но в конце концов, может быть, у него просто веселый характер? «А сама я – закомплексованная дура! – мелькнула сердитая мысль. – Нельзя же видеть в этом вечере только плохое! Вообще надо уметь расслабляться…»

– Надо уметь расслабляться! – словно уловив мои мысли, закричал Николай мне в самое ухо. Музыка грохотала так, что общаться каким-нибудь иным способом было просто невозможно.

– Настоящий мужик должен вкалывать через «Ах!» и расслабляться через «Нах!» – добавил он очевидную, на мой взгляд, глупость и заржал, оскалив зубы и высоко закидывая стриженую голову. Меня опять передернуло. – Ты что это такая строгая, а, Верунчик? Пойдем-пойдем, развеселимся, расслабимся, разомнемся перед приятными упражнениями…

– Какими упражнениями? – пробормотала я.

– Физическими! – Николай неожиданно крепко прижал меня к себе, так, что я не могла даже запротестовать. – Ну что ты, в самом деле, девочку из себя строишь? Можа, тебе допинг нужен? Так это мы в два счета организуем, пошли-пошли-пошли-пошли…

Он снова обхватил меня за плечи и, вихляя толстеньким задом в такт музыке, повел в самую гущу танцующих. «Я просто давно не была в таком месте, – пронеслось у меня в голове, хотя, справедливости ради, надо сказать – не то что «давно», а и вовсе никогда не бывала в заведениях подобного рода. – Сейчас мы еще что-нибудь выпьем… потанцуем… и я приду в настроение. В конце концов, чего мне стесняться? Не такая уж я старая, чтобы не получать простое удовольствие от приятно проведенного вечера!»

Из-за прожекторов, выбрасывающих на толпу снопы синего, красного и зеленого света, лица людей казались мне нездоровыми, больными. А мечущиеся тени заставляли думать, что я попала на какой-то сатанинский шабаш.

Воровато оглянувшись, Николай внезапно оборвал танец, взял меня за руку и вложил в мою ладонь несколько каких-то маленьких круглых штучек.

– На-ка! – Я хотела поднести руку к глазам и получше рассмотреть, что это за штучки, но мой спутник быстро сжал мои пальцы, заставив стиснуть кулак. – Ты что, дура?! Еще к прожектору выйди и там заглотай – мигом к ментам загремишь! Давай, быстро-быстро глотай, запивай мартини, и все беды – долой. Через десять минут ты у меня будешь звездой дискотеки. Часика два-три продергаемся, расслабимся, а там можно и на боковую…

Догадка обожгла меня, и я поспешно протянула Николаю сжатый кулак:

– Нет! Нет, ты это возьми, пожалуйста… Это «экстази», да? Я читала, что эту гадость часто принимают в клубах… Нет, я не буду… Я лучше так… Я сейчас приду в себя и повеселею, вот увидишь…

– Ну, как знаешь, – протянул Николай, незаметно принимая таблетки обратно. От меня не укрылось, как сильно он разочарован.

– Пойдем танцевать?

– Ты ж такая вареная, как пельмень, как с тобой танцевать-то? Ну, пойдем. Вообще-то, такой попкой, как у тебя, грех не покрутить. Ты меня прямо разогрела уже почти что!

Меня в очередной раз покоробило от этих слов, и я резко остановилась, желая дать кавалеру суровую отповедь. Но Николай не заметил этого, как не замечал и то, что его поведение с каждой минутой становится все более развязным и наглым. Схватив за руку, он снова увлек меня в круг танцующих.

* * *

Когда, натанцевавшись, мы вернулись к столику, Люська в Владиком нас уже ждали. Глаза подруги горели, в ее кулаке был зажат скомканный счет. Владик, склонившись над ней, шептал на ухо зардевшейся Люське черт знает какие соблазнительные вещи.

Увидев меня, она вскинулась и сказала громко – гораздо громче, чем следовало бы:

– Вера! Собирайся! Мы все идем к тебе домой!

– Нет, – сказала я. Стоило только представить этого вот Николая, по-хозяйски развалившегося на моем диване в большой комнате… нет!

Она удивилась:

– Как это – нет? Но мы же договорились!

Я хотела довольно резко ответить, что это ничего не значит, что я передумала, и все тут, но Владик опередил события, нежно заглянув мне в глаза:

– Верочка, вам, право же, не стоит беспокоиться. Мы всего лишь посидим все вчетвером в милой домашней обстановке и попьем чаю. У вас дома есть чай?

– Есть.

– Ну вот. Попьем чаю, придем в себя после шумного вечера, и потом… расстанемся, сказав друг другу «спасибо». Если, конечно, вам не захочется ничего иного. Даю вам слово, что сегодня ничего не будет происходить против вашей воли. Мое слово – против вашего желания! Идет?

– Хорошо, – пробормотала я, наткнувшись на жесткий взгляд Люськи.

– Прекрасно. Тогда прошу!

Он пропустил меня вперед, и мы вышли из клуба. Свежесть осенней ночи немного успокоила меня: все время, пока мы ехали к моему дому, я была даже оживлена и охотно участвовала в затеянном Владиком каком-то веселом и глупом разговоре.

У меня дома гости вели себя свободно, хотя и вежливо. Владик прошелся по комнатам и похвалил обстановку (что заставило меня скептически улыбнуться, ибо мебель в моей квартире, равно как и все остальное, была куплена еще при царе Горохе), а Николай, деловито выставив на кухонный стол купленные по дороги бутылки мартини и минералку, принялся методично откупоривать их.

Я собрала на стол – так, не особенно стараясь, нарезав и разложив по тарелкам все, что попалось под руку, – и вышла в ванную, якобы попудрить носик. Минуту спустя туда же, как я и ожидала, проскользнула Люська.

– Ну все! Наступает решительный момент! – жарко зашептала она мне в самое ухо. – Сейчас мы чуточку выпиваем для храбрости, потом выпроваживаем этого Николаса – нет, ну ты скажи, принес же его черт именно в такой момент! А потом я запираюсь в спальне с этим Владиком и… И минут через пятнадцать, нет… давай через час, так надежнее… Итак, через час ты тихонько заходишь и делаешь несколько снимков! Не бойся, – прервала она возражения, готовые сорваться с моих губ, – не бойся, к этому времени он, я надеюсь, будет уже спать! Так что не думай, что я сватаю тебя в порнофотографы. Нашей драгоценной Ирочке должно хватить доказательств того, что ее разлюбезный Владик, пока эта бедная дурочка ночи напролет думает только о нем, спит в чужой постели! С другой женщиной! Так что фотки нам, Верка, вот так необходимы!

– Погоди, а если он не уснет?

– Успокойся, уснет! Сном младенца! Во-первых, я уж постараюсь, хм, его убаюкать… а во-вторых, я ему снотворного в бокал подлила!

– Что-о?!

– Немножко, немножко! – она успокаивающе погладила меня по плечу. – Не бойся, никакого криминала! Совсем невинное средство, его еще моя бабушка от бессонницы принимала! Наутро проснется здоровым и отдохнувшим!

– А как же ты?! – кое-что никак не хотело укладываться в моей голове. – Ты что, действительно готова вот так… лечь в постель? Буквально с первым встречным!

– Так для дела же! – Она невинно распахнула шоколадные глаза. – Для общего блага чего только не сделаешь! И потом, если честно… совсем-совсем честно… – Люська хихикнула в кулачок и смущенно опустила глазки. – Он мне немножко нравится. Понимаешь?

На это я не нашлась, что ответить. Ее ветреность, заставляющая Люську балансировать на тонкой грани между приличным и неприличным поведением… просто не укладывалась у меня в голове!

– Ну, пойдем, а то они, того гляди, что-нибудь заподозрят. Верка, все! Мы решились или нет? Какие у тебя опять сомнения?

Она решительно тряхнула головой и вышла из ванной, со стуком прикрыв за собой дверь. Я машинально посмотрела на себя в облупившееся на углах зеркало над полкой с умывальными принадлежностями: какая бледная! Нет, нужно как можно быстрее покончить со всеми этими переживаниями. И больше не поддаваться ни на какие Люськины авантюры. Мы еще не закончили наше первое дело, а от него уже так нехорошо попахивает!

На кухонном столе горели свечи, общий свет был выключен. Мужчины изо всех сил старались создать романтическую обстановку; Владик даже нашел на моем доживающем последние дни радиоприемнике какую-то волну, передающую нежную и томную музыку. В бокалах позвякивал лед.

– Разрешите? – Владик протянул мне через стол руку и, когда я машинально откликнулась на его приглашение, повел танцевать.

В моей маленькой кухне, о которой дочь всегда шутила, что нормальному человеку она «жмет в бедрах», никакие танцы были невозможны, и мы переместились в большую комнату.

Оглянувшись через плечо кавалера на Люську, я увидела, что она одобрительно кивает мне головой и одновременно согнутым пальчиком приглашает Николая наклониться к ней поближе. Дальнейшего я не видела – Владик увлек меня в комнату. Вежливо, но настойчиво приглашая отдаться танцу целиком. Вольно или невольно, но я подчинилась…

…А очнулись мы оба оттого, что хлопнула входная дверь. И как-то одновременно прекратилась и музыка. Вздрогнув от неожиданности, мы с Владиком остановились и уставились друг другу в глаза; а из коридора тем временем выглянула возбужденная Люська:

– Салют! Николас пошел домой и передавал всем привет.

– То есть как?

– А так! – Она посмотрела на Владика с вызовом. – Верке он не понравился, а раз так, какой смысл его терпеть? В конце концов, кто платит, тот и заказывает… мужчину, или я не права? Мы хорошо провели время, а теперь пора и к делу приступать. Вера сейчас отправится проветрится, ну, погулять то есть… часика на два, а мы с тобой займемся делом. Тем самым, зачем сюда пришли. Мне, милый мой, не шестнадцать лет. Я нормальная здоровая баба, и желания у меня тоже вполне здоровые и вполне женские! Понял? Вижу, понял. Ну так как?

Такой быстрый переход от томной расслабленности к делу ошеломил не только меня, но и Владика – а уж ему-то, казалось бы, смущаться было нечего! Три или четыре секунды он осмысливал ситуацию. Затем засмеялся – и вмиг преобразился из галантного кавалера в циничного альфонса.

– Ну что ж! Люблю людей, которые называют вещи своими именами. А тем более готовы за это платить. Значит, говоришь, пора приступать к делу? Что ж! Веди меня, моя Мессалина.

Даже не оглянувшись на меня, он приблизился к Люське, которая продолжала смотреть на него с вызовом, и вдруг, резко наклонившись, рывком поднял ее с пола и забросил к себе на плечо! Подруга рассмеялась странным, каким-то колючим, игольчатым смехом и ухватила его сверху за ремень брюк. Не сказав мне ни единого слова, парочка скрылась за дверью соседней комнаты…

* * *

Конечно, «проветриваться» я никуда не пошла – да и кто бы решился отправляться на какую-то ненужную прогулку в два часа ночи, особенно когда за окнами стоит такая непролазная темень?

Я вернулась в кухню, минуту посидела на стуле, стараясь успокоить себя, что дело подошло к концу и вот-вот вся эта гадость и мерзость останется позади. На душе каким-то черным и плоским резиновым блином лежало нехорошее предчувствие.

Чтобы избавиться от него, я залпом выпила то, что еще оставалось в моем бокале, и постаралась навести на своей кухне хотя бы какое-то подобие порядка. К приглушенным шумам из спальни, все-таки доносившимся до моих ушей, я старалась не прислушиваться. Но кое-что там происходило, это было ясно.

В раздражении от того, что мне никак не избавиться от этих звуков, я включила маленький переносной телевизор, стоявший на холодильнике. Показывали какой-то шумный и жесткий американский фильм – со стрелялками, криками, горами трупов, красиво падающими и красиво измазанными в собственной крови. Ага, прекрасно! С таким фильмом какой-то час я еще смогу продержаться.

Устроилась я очень уютно: забралась с ногами в свое любимое кресло, втиснутое между окном и «пеналом» с посудой, укрылась пледом и попыталась сосредоточиться на сюжете.

Но что-то не получалось. Шел третий час ночи, и к векам лепилась предательская дремота, которую не могли отогнать даже треск выстрелов и крики, доносившиеся из телевизора. В глаза мне словно насыпали песок. Вздохнув, я опустила голову на руку, лежавшую на ручке кресла.

Всего час… Или даже уже меньше… Каких-нибудь минут сорок… В случае чего Люська сама меня позовет…

– Верка! Верка! – меня сильно и резко трясли за плечо. – Верка! – кто-то грубо хлопнул по моей щеке, заставляя проснуться. – Да очнись же ты, Верка!

Но даже пощечина, которую я получила чуть ли не в первый раз в жизни, не заставила меня вскочить с места. Прошло, наверное, не меньше трех или пяти минут, пока я пришла в себя.

– Ну наконец-то! – зло сказала Люська.

Она стояла передо мной, закутанная в одну простыню, которую придерживала на груди голой рукой. Утро не шло моей подруге: вчера еще золотые локоны сейчас были похожи на свалявшуюся паклю, а лицо ее приобрело какую-то болезненную бледность.

Ощущая какой-то незнакомый доселе туман в голове, я некоторое время не могла отвести взгляда от этого болезненно-бледного лица с полукружиями теней под глазами и бескровных губ с сеточкой морщин по обеим сторонам рта. Сейчас, без косметики и прически, с открытой шеей, Люська выглядела ровно на столько, сколько ей было на самом деле – сильно за тридцать. Правильнее было бы даже сказать – глубоко под сорок.

– Что случилось? – наконец спросила я. Во рту у меня при этом как будто ворохнулся ком ваты.

– Это я должна тебя спросить, что случилось! Ты что, так всю ночь в кресле и продрыхла? Вместо того чтобы делать дело! С ума сошла, да? Столько работы, столько сил – и вся ночь насмарку! Отвечай – сделала ты фотографии или нет? А? А, и так вижу, что нет!

Люська схватилась за голову, но в ту же секунду, ойкнув, подхватила и натянула повыше сползающую простыню. Затем шлепнулась рядом со мной на табурет:

– Ну? Ты что? Ты вообще в порядке?

– Кажется, – ответила я, спуская ноги на пол.

В голове шумело, все тело ужасно затекло. Я чувствовала себя такой разбитой, как, бывало, во время работы в Ботаничке, когда мне приходилось часами окучивать в теплице какую-нибудь заокеанскую пальму «Кафру Эквадор».

Только сейчас до меня дошло, что уже утро. Или даже день? В конце сентября светает около девяти, а за окном стоял не зыбкий рассвет, а ясный солнечный свет.

Боже мой, неужели я проспала несколько часов кряду?!

– Сколько сейчас времени?

– Почти двенадцать! А в час – встреча с клиенткой в нашем офисе! Где нужно будет дать ей отчет о проделанной работе! Что мы ей скажем, интересно? Господи, так глупо, так бездарно провалить первое же дело!

Она опять схватилась за голову, на этот раз запихнув конец простыни куда-то под мышку.

– Ничего не понимаю… Как это могло получиться?

– Ты у меня спрашиваешь?!

Да, глупо. Ну что ж, как бы то ни было, а приходилось принять к сведению неизбежное: вчера ночью я уснула и, вместо того чтобы сделать снимки, которые мы бы сегодня могли победно предъявить Марии Антоновне, проспала все на свете, а Люська…

– А ты? Ты тоже проспала?

– Ну еще бы! Я ведь целиком на тебя понадеялась! А то вскочила бы и побежала за фотоаппаратом – сразу же, как только он уснул! Я сначала ведь все ждала, пока он заснет. А потом и сама… Как-то так, знаешь, сразу отрубилась. Как убитая!

Люська вдруг хихикнула и закрыла лицо руками, а потом хитро посмотрела на меня сквозь раздвинутые пальцы:

– И как раз меня-то нельзя винить за то, что я уснула! Это было такое… такое… Ох, Верка, а ведь этот Владик и впрямь потрясающий любовник! Давно со мной такого не бывало! Знаешь, ради такой ночи… ради такой ночи стоило связаться со всем этим делом! Зря ты сама отказалась, Верка, ведь бабий век, как в народе говорят, он же недолог…

Я покраснела (сама не знаю почему) и, чтобы вернуть ее с небес на землю, задала первый же пришедший мне в голову вопрос:

– Но ведь ты ему заплатила? Интересно, сколько?

У Люськи вытянулось лицо.

– Нет… Я даже и забыла, что он из тех, кому надо платить… И ты знаешь, Верка, он никаких таких денег у меня и не спрашивал… Ушел, и все.

– Что? Он ушел?!

– Ну да! Я проснулась, а его нет. Думала, он в ванную комнату пошел или в туалет, подождала, потом пошла искать – нигде нет! Зашла на кухню, а там ты сидишь. И спишь! Нету, нету, ушел. Совсем ушел, и денег не взял! Ох, Верка! Значит, я еще могу нравиться просто так! – воспрянула она духом. – Да еще так нравиться, что с меня и деньги стыдно взять! Ох, хоть что-то хорошее вышло из всей этой истории!

Я потерла глаза.

– Ладно, – добавила она через минуту, поднявшись с места и в очередной раз поплотнее завертываясь в простыню. – Давай уж собираться в контору. И причем поживее: клиентка уже через час придет, а нам еще ехать. Я первая в ванную, ладно?

И убежала, не дождавшись ответа.

Я вышла в комнату, чувствуя себя премерзко: после всего случившегося моя квартира казалась мне каким-то притоном. Пахло чужим парфюмом, чужим присутствием. Это было ужасно!

Заглянув в спальню, я увидела на кровати ком смятого постельного белья; к горлу подступила тошнота. Дав себе в сотый или даже уже в сто первый раз клятву, что больше я никогда не свяжусь ни с чем подобным, я подошла к окну, отдернула шторы и потянула на себя створку, физически ощущая необходимость свежего воздуха.

И тут, обернувшись от окна, я чуть не закричала от неожиданности! Солнце осветило всю комнату, и взгляд мой упал на стул, стоявший у стены напротив кровати. И на этом стуле были аккуратно развешены-разложены предметы мужского гардероба: кремовый пиджак, брюки, такой же жилет, рубашка, желтый шелковый галстук, ремень, трусы. Под стулом стояли добротные светлые туфли, в которые хозяин аккуратно вложил свернутые носки.

Это были вещи, принадлежащие альфонсу Владику!

Который, как уверяла Люська, бесследно исчез прямо из ее… то есть из моей постели незнамо когда!!

Хорошо, допустим, он ушел…

Но не мог же он уйти голым! Здесь что-то было не так, определенно, определенно что-то было не так!

Ничего не понимая, я кинулась обратно в гостиную, проверила кухню, туалет, дернула на себя ручку двери в ванную комнату. Там было не заперто; Люська беззаботно плескалась в душе и что-то напевала себе под нос.

Когда я ворвалась к ней за занавеску со своим сообщением, она вытаращила глаза и опустила руку со шлангом душа, так, что вода полилась на меня и на пол.

– Ка-ак ушел голый? Ты что?! Как голый? В каком смысле – голый?

– В смысле – без трусов! – отрезала я.

Подруга швырнула шланг в раковину и понеслась по коридору в спальню, шлепая по полу мокрыми пятками. Остановилась возле стула с одеждой и уставилась на него, словно какой-то удивительно непонятливый баран на какие-то потрясающе новые ворота:

– Офигеть! Вся одежда тут, ну совершенно вся! И ремень. И носки! Нет, ты только подумай, и носки тоже! – Носки ее почему-то особенно потрясли. – Что это значит, а?

– Ты меня спрашиваешь?

– А… а… Верка! Все твои вещи-ценности на месте, ты проверила?

– Нет!

– Давай, быстро!

Не так уж много в моем доме было вещей и ценностей, чтобы такая проверка заняла слишком много времени. Я еще раз прошлась по дому, заглянула в шкатулку на комоде, где лежали цепочка и обручальное кольцо, оставшиеся от той, прошлой жизни, заглянула в запрятанный между фотоальбомами конверт с невеликими моими сбережениями, подумав, открыла платяной шкаф и убедилась, что шуба и вся верхняя одежда тоже на месте.

– Нет, ничего не пропало, – доложила я Люське.

– Нет, ну я не понимаю! – Руки ее лихорадочно ощупывали чужую одежду. – Ой, Верка, смотри, тут и портмоне его… и в нем полно денег! Ладно, допустим на минуту, что Владик мог уйти без одежды – уж не знаю, шутки ради или еще зачем-то, – но уж деньги-то он бы нам точно не оставил! Тут и банковские карты, и кредитки! И паспорт! Нет, что-то не так!

– Дураку понятно, что не так! А как?

Люська посмотрела на меня, подумала и просто пожала плечами. Я сделала то же самое. А что нам еще оставалось?

– Ладно, – сказала я после паузы. – Что тут думать, когда все равно ничего не понятно. Будем надеяться, что твой король-любовник сегодня же объявится и все нам объяснит… а он именно так и должен поступить, если хоть немного дорожит своим кошельком… и своими трусами тоже. А пока нам не остается ничего другого, кроме как отправляться на работу. В конце концов, клиентка нас ждать не станет.

Переодевались мы в большой комнате, а красились в кухне – этот висевший на стуле костюм и туфли рядышком с ним отчего-то до дрожи пугали и меня, и Люську. Было просто страшно находиться там, словно в комнате незримо присутствовал покойник.

Знали бы мы тогда, насколько на самом деле окажемся правы!

* * *

Объяснения с клиенткой по поводу зря потраченных суток не состоялось: Мария Антоновна просто не пришла. Мы прождали ее до половины третьего, а встреча, как известно, была назначена на час дня.

Телефон ее тоже не отвечал.

Когда стало окончательно ясно, что ждать бесполезно, Люська устало откинулась в кресле и посмотрела на меня жалкими и больными глазами.

– Ну и денек сегодня, черт бы его побрал! Сначала от тебя уходит голый любовник, потом не приходит клиентка, ради которой ты, собственно говоря, с этим любовником переспала. Ну, какая баба это выдержит, скажи? Все, с меня хватит. Ты как хочешь, а я сегодня напьюсь!

– Это днем? В третьем-то часу?

– Ну, вечером. Сейчас, кстати, у нас еще одно дело. Должна прийти еще одна дама…

– Клиентка?

– Нет, не клиентка, но очень интересная штучка. Она нам вот так в работе пригодится, если, конечно, наша контора когда-нибудь сдвинется с мертвой точки, чего пока предсказать нельзя, если судить по сегодняшним успехам! Я хотела тебя познакомить…

При этих ее словах, словно дело происходило в театре или на экране телевизора, дверной колокольчик у входной двери звякнул, и эта дверь, открывшись, пропустила к нам необычайно рослую даму. Или девицу – смотря как взглянуть, на первый взгляд она была еще довольно молодой.

* * *

На ней были темные очки, ярко-красный короткий кожаный плащ, перехваченный на стройной талии поясом, и облегающие черные брюки, демонстрирующие удивительно длинные ноги. Стройность этих ног подчеркивали высокие замшевые сапоги, тоже сочного красного цвета. Еще когда она только вошла, я подумала, что эта одетая во все алое девица похожа на пожарную машину, или, если уж продолжать сравнение с машинами, скорее на дорогую иномарку вызывающе яркого цвета.

А когда Ада (так, вставая навстречу незнакомке, назвала ее Люська, она протянула ей руку прямо через стол и сказала: «Здравствуйте, Ада, очень рада вас видеть!»), кивнув и не подав Люське руки, уселась на стул для клиентов и грациозным жестом сняла с головы косынку и на плечи и спину ее янтарным потоком хлынули длинные, густые, медного цвета волосы, мне пришло в голову, что посетительницу эту никак нельзя сравнить с таким бездушным предметом, как машина, пусть даже и очень дорогая.

Было в ней что-то даже чересчур живое и теплое, но не завлекательно-любезное, как, к примеру, в самой Люське, а сильное, подвижное и быстрое.

Каждый ее жест не оставлял сомнения: Ада уверена, что она делает что-то красивое и нужное. Она даже темные очки сняла так, что всем нам стало понятно: именно в эту, а не в какую-то иную минуту, ей следует снять очки, а нам всем нужно сидеть и наблюдать, как именно она это делает.

И еще – сняв эти очки, девица сложила руки на коленях и неторопливо повернула к нам голову. В той выжидающей позе, в какой она теперь застыла, чувствовалась и еще одна ее уверенность – а именно, в том, что сейчас ей кто-то должен сообщить нечто до крайности интересное.

Словом, в Аде присутствовала какая-то непонятная для меня пока сила. Про себя я назвала ее женщиной с отрицательным обаянием. Именно с отрицательным, потому что с первого взгляда она мне совсем не понравилась. Я не люблю людей, которые слишком выделяются в обществе, ничем еще пока не доказав, что они действительно лучше и умнее, чем все остальные.

Впрочем, я, кажется, сразу же сказала о ней слишком много – гораздо больше, чем она в тот момент заслуживала. Может быть, потому, что впоследствии эта женщина очень многое перевернула во мне и в моей судьбе?

Но не будем забегать вперед.

* * *

– Здравствуйте, Ада, очень рада вас видеть, – еще раз сказала Люська.

Она все еще стояла у своего стола, видимо, растерявшись, когда Ада так свободно уселась, не подав ей руки и всего лишь царственно кивнув вместо полноценного приветствия.

– Добрый день. – Голос у нее был очень глубокий и низкий, хорошо поставленный. – Извините, что не подаю руки – я не люблю лишних прикосновений к кому или к чему бы то ни было. Не сочтите за обиду и примите за простой женский каприз. У вас, я уверена, тоже бывает что-нибудь подобное.

– Н-ну… Да… наверное… – Люська, казалось, смешалась окончательно. – Хорошо, что вы пришли, Ада, и так приятно, что буквально минута в минуту, без опозданий. Некоторые, знаете ли, любят опаздывать или вовсе не приходить в назначенный час, уж не знаю почему, наверное, чтобы придать себе значимость… впрочем, это неважно… У нас с компаньонкой – познакомьтесь, пожалуйста, это моя компаньонка, коллега и подруга, Вера Андросова, – как раз выдалось несколько свободных минут. И так хорошо, что вы пришли, я как раз хотела обсудить…

При словах «несколько свободных минут» полные губы Ады дрогнули и «выпустили» еле заметную ехидную улыбку. Не было сомнений – одного быстрого взгляда на наши пустые от каких бы то ни было бумаг столы и выключенные компьютеры Аде вполне хватило для того, чтобы убедиться: работой мы пока еще, мягко говоря, не завалены.

От Люськи не укрылась эта улыбка. Она окончательно смешалась и, покраснев, словно девочка, уставилась на Аду во все глаза. И даже рот приоткрыла, что еще больше увеличило ее сходство с нашалившей первоклассницей.

– Так что же? – снисходительно подбодрила ее Ада.

– Я… – Люська прочистила горло и заговорила уже увереннее: – Я пригласила вас для того, чтобы, во-первых, познакомить с Верой, а во-вторых, выслушать ваши предложения о том, как мы можем построить работу, чтобы – я буду называть вещи своими словами, ладно? – чтобы клиентура к нам начала выстраиваться в очередь. Пока что у нас ситуация совсем не такая, даже совсем наоборот, если быть честной. Мне сказали, что у вас чуть ли не сверхъестественные способности, что вы можете проникнуть в самую суть человеческой души. Что у вас дар, талант предсказывать будущее и…

– Я не предсказываю будущее, это глупость, – бесцеремонно прервала Люську эта невенчанная королева. – Я лишь фиксирую факты и связываю их воедино. Факты, основанные в первую очередь на знании законов знаков Зодиака. Астрология – это наука, хотя некоторые глупцы и не хотят этого признавать. Как и во всякой науке, в астрологии нет и не может быть ничего случайного, никаких там «как карта ляжет». Вы еще цыганкой меня назовите!

– Нет, я… я не то хотела сказать, простите…

Люська лопотала какие-то извинения, а я смотрела на Аду, сдвинув брови и уже не скрывая своей враждебности. Стоило мне только услышать слова «астрология», «предсказания», «знаки Зодиака», как я мгновенно потеряла к посетительнице всякий интерес.

Эх, Люська, Люська – простая душа! До такой степени хочет во что бы то ни стало привлечь в нашу «Нить Ариадны» богатую клиентуру, что готова пойти для этого на откровенное жульничество! Ну разве можно всерьез относиться ко всей этой белиберде? С таким же успехом можно было пригласить участвовать в нашем деле всяких магов-целителей, предсказателей-освободителей, колдунов Вуду, использовать заряженную воду, приемы филиппинской медицины, позвать экстрасенсов и накупить тонны мумие!

– Если же вернуться к делу, в котором вы предлагаете мне участвовать, то мои услуги будут заключаться в… ну, скажем так, в добрых советах. Когда люди ищут себе пару, то им, как никогда, нужен добрый совет, не так ли?

– Когда люди ищут себе пару, то тем самым хотят спастись от одиночества, а не выслушивать чьи-то советы весьма сомнительного свойства, – вмешалась я. – Ваша астрология – не более чем «социальный наркотик» для слабовольных личностей. Потому что гораздо проще поверить в то, что тебя преследует какая-нибудь карма или нерасположение планет, чем признавать собственные ошибки… которых у каждого за душой немало. И, по-моему, использовать в своих целях людские слабости, одной из которых как раз и является слепая вера во все ваши зодиаки и гадания – простое шарлатанство! Извините, если я выразилась слишком резко…

– Ничего, – спокойно перебила меня Ада.

Когда я заговорила, она обернула ко мне узкое лицо, усеянное веснушками (это в сентябре-то?) и прищурилась. Взгляд у нее был странный; я еще не понимала, в чем дело, но уже чувствовала, что этих глаз мне уже никогда не забыть. И это меня раздражало гораздо больше, чем все остальное!

– Значит, вы считаете меня шарлатанкой? Аферисткой и обманщицей?

– Я считаю аферой и обманом то, чем вы занимаетесь. А сами вы можете искренне верить во всякие там зодиаки. Тогда это говорит, что вы просто наивны и сами поддались на обман.

– Я наивна? Я?!

Она засмеялась, тихо и как-то зловеще, на миг распахнув свои странные глаза. И в ту же секунду я поняла, почему они показались мне странными: все дело было в необычных кошачьих зрачках, зрачках-щелочках, которые сужались и расширялись в зависимости от того, куда и как смотрела хозяйка. Впервые я видела такие глаза!

И потом, этот смех. Никогда не видела, чтобы кошка смеялась, но если бы кошке был дан такой дар, то сомнений нет – ее смех звучал бы точно так же. Тихо и зловеще. Просто мороз по коже – не успела я так подумать, как по спине действительно забегали мурашки. Что за черт…

– А если не наивны, то, значит, расчетливы. И тогда это не так безобидно, как кажется. Ведь получается, что вы спекулируете на доверии людей!

– Верка! – крикнула Люська.

– Ничего, – снова сказала Ада.

В кошачьих глазах как-то сразу, словно кто-то включил две яркие лампочки, зажегся интерес. Она чуть наклонила голову к правому плечу, быстро оглядела меня, мой стол, подоконник за моей спиной и сказала – сказала Люське, но не спуская глаз именно с меня:

– Ваша подруга – женщина резкая и откровенная, но иного от нее не стоило бы ожидать. Ведь она – Дева, а Девы редко щадят окружающих и ужасно любят приклеивать ко всему ярлыки, особенно к новым людям и непонятным событиям. Они прирожденные критики, эти люди, рожденные под таким интересным знаком Зодиака. Но пройдет совсем немного времени, и многое изменится. О, вы и представить себе не можете, какие большие перемены вас ожидают в самое ближайшее время!

Люська широко распахнула глаза и смотрела на меня не мигая. Я тоже замерла на месте: странно, очень странно, откуда эта Ада знает, что я родилась именно под знаком Девы? Никогда я не придавала значения этому пустому обстоятельству, но все же… Нет, тут явно скрывается какой-нибудь фокус!

– Уверена, что вы сейчас ждете от меня вопроса вроде: «Да, я Дева, но как вы угадали?» – сказала я Аде, изо всех сил стараясь не показать своего потрясения. – С моей стороны было бы лицемерием не признать, что я действительно удивлена вашей проницательностью. Но не на лице же моем вы прочитали, что я – Дева, а не Стрелец или Козерог. Все дело в каком-то трюке, не так ли?

– О да, – охотно согласилась Ада. – Если только считать трюком умение логически мыслить. А это дано не каждому. Мне, по счастью, дано.

– И что же?

– Да всего-навсего то, что я заметила на вашем столе еще новую, только недавно распечатанную коробочку духов «Шанель № 5». Это идеальные духи для вашего знака Зодиака. Ведь вы, Девы – убежденные традиционалистки! Люди вашего типа верны единожды выбранному стилю жизни, обладают превосходным вкусом и природной, хотя порою и незаметной с первого взгляда элегантностью. Косвенно это подтверждает и то, как вы выглядите: на вас – строгий костюм с традиционной белой блузкой и минимум косметики и украшений – классический безупречный стиль, консервативный, заботящийся о деталях, но без особой фантазии, свойственный Девам. Потому «Диор», «Ланком» и «Шанель», то есть общепризнанные, классические, неподвластные времени запахи, – для вас.

Я невольно посмотрела на белую коробочку с фирменной черной полосой, в картонном гнезде которой действительно покоился флакон «Шанель № 5». Да, всего несколько дней назад, в разгар наших подготовительных работ к открытию конторы, у меня был день рождения, и Люська, вспомнив об этом еще раньше меня, подарила мне эти духи, сказав немало теплых слов и расцеловав в обе щеки. Я была очень тронута – мне так давно не дарили никаких подарков! И потом, было так приятно знать, что Люська помнила обо мне даже такую мелочь, как мои любимые духи!

– По одной только коробке с духами…

– О нет, не только поэтому, – любезно продолжила Ада. – То, что вы выбрали именно эти духи, дало мне еще не уверенность, а только лишь предположение в том, что вы – Дева. Но вот то, что парфюм был куплен недавно и только-только распечатан, я делаю вывод, что у кого-то несколько дней назад был повод для того, чтобы вам его подарить. Сами себе вы бы вряд ли его купили, ведь «Шанель» – очень дорогие духи, а вы не производите впечатления человека, который может позволить себе такие покупки «просто так». Итак, это подарок. На дворе сентябрь – в этом месяце нет никаких общенародных праздников, вроде Восьмого марта или Нового года. Значит, остаются ваши личные даты. Если бы речь шла о рождении ребенка или годовщине семейной жизни, то подарок стоял бы у вас не на работе, а дома – ведь такие праздники всегда отмечаются только в семейном кругу. Следовательно, «Шанель» вам подарили на день рождения. Раз день рождения ваш был совсем недавно, значит, вы действительно родились под знаком Девы. А то, что вы предпочитаете пользоваться этими великолепными духами именно на работе, увы, говорит о том, что вы, во-первых, не замужем, а во-вторых, очень преданы своему делу. Это, кстати сказать, тоже отличительная особенность Дев: они обожают «гореть» на работе.

Высказав все это, Ада улыбнулась мне улыбкой Чеширского кота и поправила рукою волосы, раскованным и свободным жестом откинув пряди за спину. При этом на ее белой руке сверкнул и на секунду ослепил меня кровавым блеском странно большой перстень. Красный камень – по всему видно, что очень ценный и дорогой – был вставлен в тяжелую серебряную оправу и очень выделялся на белом тонком пальце. «Старинная драгоценность», – подумалось мне невольно.

– Здорово! – выдохнула Люська. – Ну, Верка, что ты теперь скажешь? Ведь ты же и в самом деле Дева!

– Как правильно заявила наша гостья, ее догадка основана на логике, а не на каком-нибудь гороскопе, – возразила я, как только пришла в себя. – Против логики я не возражаю!

– Я рада, что хотя бы в этом наши вкусы совпадают, – еще раз улыбнулась мне Ада. – Что же касается законов Зодиака, то и с ними вам предстоит столкнуться совсем скоро. Дело в том, что…

Что за чертовщина! Как только она произнесла эти слова, мне показалось – всего только на один миг, но все-таки, – что в кабинете как-то сразу и внезапно потемнело. Стены словно надвинулись на нас, а потолок, напротив, ушел куда-то ввысь, и от этого голос Ады зазвучал еще ниже и глубже, как это бывает в высоких каменных помещениях, когда слова отражаются от стен и возвращаются к вам еле слышным эхом.

– …дело в том, что сегодня – одиннадцатое сентября. Этого дня астрономы и астрологи ждали несколько лет, и не зря, потому что день поистине знаменательный! Через несколько часов, а именно, в девятнадцать сорок четыре по московскому летнему времени, в девятнадцатом градусе знака Зодиака Девы случится солнечное затмение. Тень Луны падет на землю, и города и люди, которых накроет эта тень, в течение нескольких минут будут не только наблюдать это уникальное природное явление, но и ощущать смутную тревогу и беспричинную смену настроений. В жизни тех, кто родился под знаками Девы и Близнецов, затмение проиграется очень ярко, оно ознаменуется необычными событиями, которые в дальнейшем могут перевернуть их жизнь. Для вас, Вера, солнечное затмение – это начало чего-то нового, зарождение искры, из которой возгорится пламя. Очень многое будет выведено на поверхность. В первую очередь большие и не всегда благостные перемены ожидают ваших любимых и близких. Может быть…

Но тут Ада оборвала саму себя и внимательно посмотрела на меня расширенными зрачками. Уж не знаю, что такое ей удалось увидеть, но продолжения не последовало. Не скрою, мне было интересно – а кому не интересно послушать увлекательные сказки? Но этого моего любопытства Ада почему-то решила не удовлетворять.

– Впрочем, к чему мне вам все это говорить, ведь вы все равно не поверите, пока не придет время, – сказала она, еще раз улыбнувшись. – Но обещайте мне, Вера, что, когда это время придет, вы позвоните мне и ничего от меня не скроете. Поверьте, сейчас я говорю это больше для вашего интереса, чем для своего. Ну? Обещаете?

Я пожала плечами, что отдаленно можно было принять за согласие. Очевидно, Ада именно так это и поняла, потому что кивнула и, казалось, почти сразу же потеряла ко мне интерес. Отвернувшись к Люське, она вполне будничным голосом предложила ей обсудить условия сотрудничества с «Нитью Ариадны», и Люська, охотно соглашаясь со всем, что ей говорила Ада, часто-часто закивала головой.

Пока они достигали взаимных договоренностей и подписывали контракт, я, несколько раз глубоко вздохнув, огляделась вокруг себя.

Нет, все-таки это нервы. Стены и потолок были на своих местах, и кабинет наш освещался вполне дневным, ровным светом из окон. Правда, солнечное затмение сегодня вроде бы действительно ожидалось – по дороге на работу в Люськиной машине я слышала по радио подобную новость, – но диктор, сообщивший ее, сделал это таким вялым и безрадостным тоном, что просто трудно было поверить, что в этом вполне физическом, научно объяснимом явлении может крыться что-то необычное и таинственное персонально для меня.

Легенда о Деве

«Дева – древнейшее созвездие, известное в течение многих тысячелетий. Название звезды Девы Виндемиатрикс по-арабски означает «виноделательница, виноградница». Ее утренний восход бывает в пору сбора урожая и начала поры виноделия. А ярчайшая звезда созвездия Спика – это «колос», который держит в руках Дева.

На старинных изображениях созвездие Девы рисовали со снопом в руках. Дева – символ хорошего урожая и плодородия. А древние египтяне верили, что звезды Млечного Пути – зерна пшеницы, разбросанные на небе.

В сочинениях древних поэтов Дева часто называется Астреей. Она жила на земле в Золотом веке – это первая эра существования человечества, эра спокойствия и безмятежности, когда повсюду царили идеальный мир и счастье. В другой легенде Деву называют Деметрой, богиней плодородия.

Царь подземного царства Плутон пожелал взять в жены дочь Деметры, Персефону, и, когда Зевс дал на это свое согласие, Плутон схватил девушку и увлек ее в подземное царство. Деметра в поисках дочери бродила по всей земле, которая из-за этого стала бесплодной. И достигнуто тогда было между богами соглашение: часть года дочь Деметры должна оставаться с Плутоном в качестве его царственной супруги, остальное время ей было дозволено проводить вместе с матерью. Покуда Персефона оставалась в подземном царстве, земля не приносила плодов, но когда она возвращалась, земля вновь начинала плодоносить.

Осень – время, когда дочь Деметры спускается в ад; весна – та часть года, которую она проводит с матерью. Вот почему осенью умирают травы и цветы, а весною все они вновь возрождаются к жизни».

…Наша гостья ушла, предварительно положив на Люськин и мой столы по узкому картонному прямоугольнику – это была визитная карточка, но очень странная, потому что на ней не указывались ни имя, ни фамилия, ни должность, а был всего лишь номер телефона.

Подруга отнеслась к визитке с каким-то священным трепетом и очень долго не решалась к ней прикоснуться. Я же небрежным жестом подхватила карточку за уголок и бросила ее в сумку – пусть мне никогда и не придется звонить по указанному телефону, но нельзя же, в самом деле, допустить, чтобы что-то валялось на моем столе просто так.

Ну а потом мы распрощались с Люськой, и я поехала к себе домой, чувствуя себя, как и утром, совершенно разбитой, хотя и не сделала за этот день ничего хоть сколько-нибудь ценного. Но у каждого бывают в жизни и такие дни; что ж, их нужно только пережить!

И ничего больше не ожидая от этого дня, начавшегося странной загадкой и продолжившегося появлением еще более странной Ады, я покинула метро, приблизилась к своему дому, вошла в подъезд, на ходу вынимая из сумочки ключи.

И вот, открыв квартиру и сразу же пройдя на кухню, чтобы поставить чайник, я… обнаружила за своим столом покойника, пьющего чай.

…Да, Владик сидел в моей кухне, в моем доме, который я покинула каких-нибудь пять часов назад, с комфортом расположившись в простенке между вечно урчащим холодильником и хромоногим столом, прислонившись к стене и положив ногу на ногу.

И, как вы уже знаете, я закричала и бросилась вон из квартиры…

* * *

Потом я долго сидела во дворе, сжимая голову руками и силясь отогнать от себя чудовищное видение: покойник за моим кухонным столом.

Соседи по двору проходили мимо, оглядывая меня с видимым беспокойством. Раз или два кто-то подошел ко мне, тронул за руку, задал какой-то вопрос; я видела и понимала это как во сне: лица, голоса, люди – все это на миг появлялось передо мной и сразу же исчезало в густом и вязком тумане, и я ничего никому не отвечала, все так же сидя на лавочке у подъезда, вцепившись руками в волосы и только отрицательно качая в ответ на все вопросы головой…

Прошло, наверное, часа два, прежде чем я очнулась. Туман в голове немного рассеялся, и впервые я подумала о том, что надо что-то делать, что беда – а на меня свалилась большая беда, и это было единственное, что не оставляло никаких сомнений! – что беда эта не пройдет сама по себе, как ненастье или неожиданная болезнь.

Надо что-то делать.

Первым моим порывом было позвонить в милицию. Но стоило только представить, как сюда, ко мне, на виду у всего двора, приедут несколько милицейских машин… И люди в форме, с кобурами под мышкой, в фуражках, которые они никогда не снимают, все эти люди с навсегда попорченными властью лицами станут задавать мне вопросы, об ответах на которые я не буду иметь ни малейшего понятия!

«Ах, вы говорите, что видели этого человека всего лишь один раз в жизни! Тогда потрудитесь объяснить, почему уже через несколько часов после этой встречи вы привели его к себе домой, да еще на ночь глядя?!»

«Значит, утром он ушел из квартиры, ни с кем не попрощавшись, и вы можете утверждать это совершено точно? Но как же потом его труп оказался в вашей запертой, заметьте – снаружи запертой квартире?»

«Как-как? Ушел от вас, оставив абсолютно всю одежду, деньги и документы? Какой оригинальный покойник! А потом, надо полагать, он замерз и решил вернуться за одеждой, чтобы умереть со вкусом и при полном параде?»

О боже мой, нет, нет. Никакой милиции!

И вместо простого номера из двух цифр я набрала на мобильнике, который уже вытащила из сумки, номер Люськи. На всем земном шаре больше не было человека, которому я бы могла рассказать об этом ужасе, не рискуя нарваться на вопросы, которые одновременно послужили бы мне и обвинением!

Хотя, как легко можно догадаться, Люська тоже не сразу мне поверила.

– Что?! – воскликнула она, едва только сумев осознать услышанное. – Верка, да ты там пьяная, что ли? Или это шутка такая? Вот уж никогда бы не сказала, что именно ты способна на такие шутки. Труп на кухне! Да тебе сценарии надо писать для голливудских боевиков!

– Я не шучу, честное слово, – устало сказала я.

Пауза продолжалась, наверное, целую минуту.

– Так он… действительно у тебя в доме? И… и мертв?

– Да.

– И одетый? Именно в тот самый – ты меня понимаешь? – в тот самый костюм?!

– Да.

– Верка… А ты наверняка знаешь, что он умер? Ты его трогала?

– Нет, – сказала я, содрогнувшись при одной только мысли о том, что пришлось бы прикоснуться к покойнику. – Я никогда бы до него не дотронулась, я просто не могу, я бы тогда сама сразу умерла. Но он мертв! Не обязательно трогать человека, чтобы понять, что он мертв. Он умер несколько часов тому назад.

– Но почему…

– Говорю тебе, он мертв! У него на шее багровые пятна, а цвет лица – синий совершенно, и потом, язык…

– Понятно, – быстро сказала Люська. – Хорошо, не будем больше об этом. Так, а что же делать? Ты сейчас где? Ах да… Вот что, бери такси или лучше шагай в метро, потому что в это время везде пробки, и мигом ко мне. Я буду сидеть дома, ждать, никому другому дверь не открою. Приезжай, и мы все обсудим. А до тех пор лучше никому ничего не говорить. Да?

– Да.

– Ну вот. Приезжай. Это какая-то чертовщина, но мы в ней обязательно разберемся!

Я отключилась, бросила телефон в сумку и тяжело поднялась с лавки. За эти два часа я постарела, наверное, лет на десять.

Голова кружилась так, что мне пришлось некоторое время постоять, уставившись в землю и глубоко дыша.

Наконец земля и небо остановили свое бешеное верчение вокруг меня, и я смогла двинуться в сторону подземки, и даже сумела посмотреть по сторонам и удивиться, что в этом мире ничего не изменилось: и дома, и дворовые кустарники – все на своих местах, и во дворе, как и два часа назад, все так же играют дети, кидаются шишками и сухими ветками, и наш старый ворчун, почетный пенсионер дядя Вася так буднично, так привычно ворчит на них, обзывая свинтусами и молокососами.

* * *

Через полтора часа тряски в пыльном и до отказа забитом вагоне подземки (мы с Люськой жили в разных концах Москвы) я вышла на «Тушинской», села в очень кстати подошедший автобус и доехала до белого дома с красной черепицей, выгодно отличавшегося от всех остальных типовых новостроек.

Консьержка меня уже знала; кивнув, она разрешила подняться к лифту, не задавая мне никаких вопросов и не требуя, чтобы я сначала позвонила по домофону.

Вот и знакомая дверь, щегольски обитая добротной зеленой кожей. Надавив кнопку звонка один раз, затем другой и третий, я долго вслушивалась в переливчатую трель, достававшую, казалось, до самых отдаленных уголков этой квартиры. Но никто не спешил открывать; более того, в тишине, стоявшей за дверью, чудилось что-то зловещее.

Уже прекрасно понимая, что от этой двери и от этой тишины ничего хорошего ждать мне не приходится, я тем не менее еще несколько минут терзала дверной замок. И лишь после того, как в двери напротив показался недовольный глаз соседки, я решилась толкнуть Люськину дверь.

Почему-то я была уверена, что она не заперта; так и оказалось. Темнота и прохлада просторного коридора дохнули на меня зловещим предчувствием. До сих пор таких слов, как «предчувствие» и «зловещее», не было в моем лексиконе – теперь они появились. И все время, пока я шла по квартире, пугаясь звука собственных шагов, железная рука этого предвидения не отпускала мое сердце. Я уже откуда-то знала, что идти надо прямо в кухню.

…Они сидели друг напротив друга, повернув головы к входной двери – Люська и ее муж Боря. Я сразу его узнала. Хотя и не видела несколько лет, может быть, даже больше – чуть ли не с самого Леркиного рождения, потому что именно с рождением дочери оба они на долгое время отдалились от нашей когда-то дружной студенческой компании.

Борис потолстел, обрюзг, его шарообразное брюшко грозило вот-вот перевалиться за брючный ремень, для которого ему и без того наверняка пришлось прокалывать новую дырочку у самого края. Но все-таки узнать его было можно – несмотря ни на что, даже несмотря на вот эти вытаращенные в последней, предсмертной муке глаза – потому что он был мертв, совершенно мертв. И не надо было даже долго думать, отчего наступила смерть, ибо впереди и слева на его белой трикотажной майке расплывалось еще свежее алое пятно.

Крови было немного, гораздо меньше, чем показывают в детективных фильмах, когда кто-то из героев погибает от пулевого ранения. Но она уже не текла, а только медленно расплывалась, пропитывая саму майку и слегка обугленные края входного отверстия на ней, оставленного пулей. Выстрел пришелся ему точно в сердце – я читала где-то, что первым признаком этого служит именно малое количество крови, выступившей из раны. И еще это значило, что Борис умер мгновенно. Не сейчас, но много времени спустя, когда я вспомнила о том, что Люськин муж так мало мучился перед смертью, эта мысль меня почему-то утешает.

И она, Люська, тоже умерла от пули. Но, наверное, не так быстро: черты лица моей мертвой подруги еще хранили выражение безумного удивления, помноженного на предсмертный ужас. Глаза, в которых не было жизни, остались широко открытыми; румяный рот тоже приоткрылся в жуткой улыбке, больше походившей на оскал. На ней был надет махровый банный халат, и с левой стороны, у самого сердца, я заметила такое же входное пулевое отверстие и кровь – на этот раз ее было так много, что толстый халат на груди пропитался ею совершенно.

Оба они сидели за накрытым чайным столом – две чашки стояли перед ними, и чай в них был еще горячим, легкий парок вился над темной жидкостью. На большой тарелке лежал нарезанный кекс с изюмом, и его тоже разрезали совсем недавно: края среза даже не успели подсохнуть и осыпаться. На столе стояло еще что-то – варенье, сахар в сахарнице из синего дутого стекла, – но все это я уже разглядывала машинально, не запоминая.

Я стояла, оглушенная и разбитая единственной мыслью, которая в тот момент только и могла прийти мне в голову, а именно тем, что Люська, Люська, Люська, которая совсем только недавно говорила со мной по телефону таким ровным, хотя и удивленным голосом, и настойчиво зазывала к себе домой, потому что мне просто некуда было больше пойти, – что вот эта Люська мертва, и, возможно, не кто иной, как я, виновата в ее смерти!

Потому что убили и ее, и Борю – их обоих убили совсем недавно, быть может, всего несколько минут тому назад. И тот, кто это сделал, наверняка имел отношение и к тому трупу, что в настоящее время сидел у меня в квартире, на моей кухне. Иначе зачем бы ему понадобилось так точно, с такой маниакальной подробностью, в деталях воспроизводить этот абсурд – усаженные в позе живых людей трупы, кухня, накрытый к чаю стол? В этом был какой-то намек, какой-то тайный смысл, который я пыталась постичь – но не понимала.

Но другое подозрение обожгло меня изнутри – то, что убийца мог следить за мной и даже слышать, как совсем недавно я говорила с Люськой по мобильному телефону! И кто знает, не тогда ли ему пришла в голову мысль применить свой сценарий убийства и для Люськи тоже? Правда, при этом оставалось непонятным, почему он не убрал с дороги меня, но разве что-либо может помешать этому маньяку избавиться от ненужного свидетеля в любой момент? Погоди – свидетеля… Но, бог мой, свидетеля чего?!

Ужас обступал меня со всех сторон, и с ним надо было что-то делать. Чтобы не видеть больше их обоих, я выползла из кухни, ушла как можно дальше – в коридор, и снова, как тогда, дома, опустилась прямо на пол.

При той пляске святого Вита, происходившей сейчас в моей голове, мне все же хватило ума понять, что, прежде чем выйти (навсегда!) из Люськиного дома, мне нужно очень хорошо все обдумать.

Потому что Люську и Борю убили всего несколько минут назад – раз уж мне, то есть человеку, далекому от криминалистики, это стало ясно с первого взгляда, то и любой эксперт, который прибудет на место преступления, установит это, даже не раскрывая свой чемоданчик.

И тогда, если, конечно, неизвестный убийца не доберется до меня раньше, я окончу свои дни на тюремных нарах, потому что свидетели, начиная с консьержки и заканчивая соседкой напротив, видели, что я входила в Люськину квартиру, знали, что я иду именно к ней, и при случае не преминут показать на меня именно как на возможного убийцу!

Повод? Да мало ли у женщин бывает поводов, чтобы возненавидеть друг друга, пусть даже в одну минуту! А орудие убийства – разве у меня есть уверенность, что преступник не оставил его где-нибудь в квартире, предварительно стерев отпечатки пальцев, ибо кто же в наше время не знает о необходимости уничтожать эти самые отпечатки?

* * *

Заставив себя подняться, я вышла из квартиры и осторожно прикрыла за собой дверь. Две мысли забились в моем мозгу сразу же, как только я смогла соображать, первая: как в Люськиной квартире оказался ее муж?

Ведь совсем недавно она рыдала на моем плече, рассказывая, что Боря ее бросил, ушел к какой-то Катьке из пятого подъезда. И даже с вещами. Как же так вышло, что я застала его у брошенной жены? Пришел забрать что-то? Решил объясниться как следует? Но почему именно сейчас, именно за минуту до убийства – ведь, когда я разговаривала с подругой по телефону, та и словом не обмолвилась, что она не одна. Значит, Борис пришел к ней уже после моего звонка?

И второй вопрос: кто заходил до меня к Люське домой, иными словами – кто убийца? Этот вопрос представлялся мне куда более простым, чем первый; во всяком случае, узнать, как выглядел убийца, я могу прямо сейчас. Еще полчаса-час на всякого рода расспросы у меня есть. Потом ситуация изменится – милиция начнет гоняться уже за мной.

Не мешкая, я направилась вниз, к консьержке. Пожилая женщина, похожая на добрую волшебницу из сказки, с такими милыми «бабушкиными» очками на чуть вздернутом носу и седыми буклями по обеим сторонам полного лица, посмотрела на меня вскользь и снова склонилась над своим вязанием. Я остановилась напротив и кашлянула.

– Простите, что отвлекаю. Можно обратиться к вам с просьбой?

– Да? – спросила она без особого интереса.

– Пожалуйста, помогите мне выиграть один спор! Ничего особенного, просто поспорили со знакомыми. Они утверждают, что в сто семнадцатую квартиру сегодня поднимался мой бывший муж – такой высокий блондин с узкой бородкой клинышком, – а хозяева дома отпираются и говорят, что никого у них не было. Вы поймите меня как женщина, я этого подлеца уже полгода ищу, от алиментов скрывается! А хозяева сто семнадцатой его, наверное, покрывают, вот и не хотят выдавать, что мой муж у них был. Но вопрос-то принципиальный, у меня двое детей на руках, их надо кормить!

Бог его знает, откуда в моей голове всего за какую-то минуту родилась вся эта чушь. Недаром говорят, что в минуту опасности в человеке мобилизуются скрытые резервы – вообще-то, вранье и фантазерство никогда не были моей стихией. Но, видимо, я попала на нужную волну, потому что женщина, сидевшая в каморке консьержки, отложила вязание и посмотрела на меня с явным сочувствием.

– Бедная вы моя, – сказала она с силой и покачала головой, словно страшно жалела, что не может сообщить мне ничего утешительного, – если бы вы знали, как я вас понимаю! Сама двоих внуков с дочерью рощу, а муженек ее ноги на плечи – и ищи-свищи, вот уже восьмой год неизвестно где обретается, сволота… Сажать таких надо, без суда и следствия. Сажать! И закон такой придумать, чтобы не смели больше детей заводить!

Добрая фея из сказки на моих глазах превращалась в жестокую Фемиду – богиню правосудия, не знающую слез и жалости к оступившимся. В другую минуту я бы, может, и поддержала ее законопроект, направленный на сохранение семьи, но именно сегодня у меня было мало времени.

– Да! Да! Я с вами совершенно согласна! Только скажите, кто приходил сегодня в сто семнадцатую – он или не он? Если он, значит, мне надо срочно бежать, искать и наказывать подлеца!

Но она покачала головой, сдвинув указательным пальцем к переносице очки:

– Увы, бедная вы моя, вы ошибаетесь. И ваши знакомые – тоже. Я с самого утра заступила на смену, и за все время сегодня к Людмиле Францевне никто не приходил. Она сама только недавно вернулась.

– Как никто – совсем никто? – не поверила я. – А… а ее муж? Борис?

Консьержка снова покачала головой, это движение выглядело у нее уже каким-то заученным:

– Нет, нет. Борис Алексеевич съехал с квартиры, тому уже… точный день не скажу. Не при мне это было, но где-то больше месяца прошло. И с чемоданами, как моя сменщица рассказывала. С тех пор я его не видела.

Я поблагодарила старушку и, понурив голову, побрела к выходу.

Вышла во двор, насквозь продуваемый всеми ветрами – погода начинала портиться на глазах.

* * *

У меня просто не оставалось выбора – вот почему я решилась позвонить Аде, а вовсе не потому, что вдруг с этого момента взяла и уверовала в ее паранормальные способности.

Мне совсем, совсем некуда было пойти! Возвращаться домой, туда, где у кухонного стола сидел труп, – это было выше моих сил. Идти в милицию, чтобы сообщить об этом трупе и приплюсовать к нему еще два, только что обнаруженных, – это было выше моих сил!

Ехать к дочери и искать прибежище у нее – бессмысленно. Лика только испугается, а помочь ничем не сможет. Ни при каких обстоятельствах я не хотела бы, чтобы моя дочь лишилась сна из-за того, что ее мать скоро будут считать убийцей!

А такая возможность была близка, и я начинала это понимать. Какой бы сверхумный и суперпроницательный следователь ни приехал по вызову – ко мне ли домой, в квартиру ли Люськи, – в первую очередь он заподозрит именно меня.

Господи боже мой, что же делать, куда же пойти?!

И тут в мозгу сверкнуло, как узкая полоска стали, сегодняшнее воспоминание: Ада! Рыжеволосая женщина со странными глазами, которая так многозначительно пробормотала что-то о грядущих неприятностях и настаивала на том, чтобы я ей позвонила. Как это? А, вот: «Обещайте мне, Вера, что, когда это время придет, вы позвоните мне и ничего от меня не скроете. Поверьте, сейчас я говорю это больше для вашего интереса, чем для своего. Ну? Обещаете?»

И она дала мне свою визитную карточку. Я лихорадочно порылась в сумке – где же… вот! Простой картонный прямоугольник, и на нем несколько легко запоминающихся цифр – и больше ничего – ни имени, ни должности.

Она отозвалась через два или три гудка:

– Алло.

И какой спокойный голос!

– Это… – Голос у меня сел, пришлось прокашляться и начать сначала: – Ада, это Вера. Мы познакомились с вами сегодня у… в…

– Как же, очень хорошо помню, – сказала она очень любезно. – А вы знаете, я была уверена, что вы позвоните, и именно сегодня. К этому все и сводилось. Я ждала вашего звонка с минуты на минуту.

– Но почему…

– А вы приезжайте, – вдруг предложила она, и я, на миг закрыв глаза, неизвестно почему вдруг ощутила огромное облегчение. – Прямо сейчас, сможете?

– Да. Смогу. Куда?

– Куда… – Ада задумалась, но всего лишь на несколько секунд. – Предлагаю встретиться в центре, где-нибудь… в «Шоколаднице». На Бауманской, знаете?

– Да, знаю. Я приеду.

– Прекрасно. Я буду через полчаса.

* * *

Когда я приехала на условленное место встречи, Ада уже была там.

Сначала я увидела ее волосы цвета расплавленной меди – их нельзя было не увидеть, эта шевелюра, отливающая шелком при каждом движении головы, бросалась в глаза каждому, кто только еще открывал дверь кафе, – а потом увидела и саму Аду, восседавшую на простом стуле с полукруглой спинкой так, словно это был настоящий царский трон, инкрустированный бриллиантами и изумрудами.

Она и саму себя, кажется, считала за бриллиант, по крайней мере, делая заказ (всего лишь зеленый чай и два круглых пирожных), она диктовала его с видом миллионерши, решившей почтить своим присутствием это весьма скромное заведение.

Завидев меня, Ада еле заметно кивнула и указала подбородком на соседний стул.

– Рассказывайте, – предложила она, когда я сняла плащ и уселась.

– Вы, наверное, мне не поверите… Я бы и сама не поверила, если бы кто-то рассказал такое…

– Рассказывайте. Мне приходилось выслушивать самые необычные истории. И самым необычным в них всегда было то, что они происходили на самом деле.

Итак, я рассказала ей все. И, как могла, помогла себе жестами – даже руками развела, чтобы дать полное описание того, в каком положении я обнаружила трупы. Ни на какой чай, который к тому времени нам подал молодой прыщеватый официант, я, конечно, не могла даже смотреть.

Но Ада, внимательно глядя на меня блестящими леопардовыми глазами, спокойно поднесла чашку к губам.

– Так вы говорите, что идея открыть брачное агентство принадлежала вашей подруге?

Если я и ждала какого-нибудь вопроса, то уж, во всяком случае, не этого. Вздрогнув, я уставилась на Аду во все глаза.

А она продолжала, словно не заметив моего удивления:

– Собственно говоря, этого следовало ожидать. Судя по тому, что можно заключить из вашего рассказа, ваша подруга – Скорпион. Страстная любовница, инициатор нового дела, в котором она полагается на других в такой же степени, как и на себя, поборница справедливости – желала отомстить мужу, который ее оставил, желание стать самостоятельной, презрение к слабости… Все эти черты свойственны в большей степени Скорпионам. Роль хозяйки брачной конторы очень подходит этому знаку.

– Послушайте, я сейчас меньше всего настроена на то, чтобы искать утешения в оккультизме! – взмолилась я. – Честно говоря, я не знаю, какой именно помощи от вас жду, но уж, во всяком случае, не слов о том, будто все, что сегодня случилось, было прочитано вами в каком-нибудь гороскопе, напечатанном в воскресной газете.

– Я действительно могу помочь вам, если хотя бы на минуту вы измените себе и прислушаетесь к моим советам, – возразила Ада, на миг прижмурив и снова широко раскрывая глаза. – А в воскресных газетах печатают всякую чушь. Да и вообще, гороскопы – это чушь.

– Но вы только что сказали что-то о Скорпионе, а зачем… при чем тут Скорпион и вообще Зодиак, когда такой реальный ужас…

– Когда вы родились?

– Господи, какое это сейчас имеет…

– Я спрашиваю: когда вы родились?

– Ну, седьмого сентября шестьдесят восьмого года, только, я умоляю, не надо опять…

– Попрошу вас минуточку помолчать, – резко сказала Ада.

Я умолкла – конечно, не потому, что испугалась, а просто глупо было бы не признать, что именно Ада сейчас является хозяйкой положения. Она откинулась в кресле, уставилась куда-то поверх моей головы и заговорила тем низким, необыкновенной глубины голосом, который еще днем в конторе невольно произвел на меня неизгладимое впечатление.

– Соединение Луна – Плутон: в это время Дева легко подавляется, поддается гипнозу или ложным факторам, на нее оказывается бессознательное воздействие… транзитная Луна в секстиле с Нептуном – возможность попасться даже на пустячный обман… Потеря хладнокровия и умения мыслить логически… Десятый градус Девы, Юпитер – «Колдунья в пещере, сидящая на треножнике, под которым клубится дым. Листья, где написаны Судьбы тех, кто с ней соприкасается, вылетают сквозь проем пещеры прямо в открытое пространство», – это указывает на личность, которая только в соединении с природой способна довершить свой замысел…

– Что все это значит?

Не обращая внимания на мой вопрос, она еще несколько минут додумывала свою мысль и только потом посмотрела на меня, причем во взгляде ее я заметила какой-то новый интерес.

– Это значит, что вам самой придется справляться с вашими неприятностями, Вера! И, только проявив должную практичность и способность трезво анализировать обстоятельства, что, кстати, свойственно Девам, вы добьетесь успеха. Кое-кто вовлек вас в очень неприятную и рискованную историю, но она вдвойне рискованна еще и тем, что с этого дня судьбы связанных с вами людей будут зависеть от вашей воли, ума и стремления к победе.

– Не бог весть что, я имею в виду – не слишком-то оригинальное предсказание, – буркнула я.

– Это не предсказание. Это – Предначертание!

И она снова поднесла к губам чашку с зеленым чаем.

– Собственно, мне не остается ничего другого, кроме как действительно самостоятельно взяться за расследование этого кошмара, – сказала я, помолчав. – Другого выхода нет: если я не найду убийцу, то отправлюсь за решетку сама. Но я думала… не знаю почему… я думала, что, может быть, вы сможете подсказать мне, с чего начать…

– Так вы говорите, что идея открыть брачное агентство принадлежала вашей подруге? – вдруг задала она мне снова тот самый вопрос, с которого и началась наша беседа.

– Вы уже спрашивали. Да, это ее идея. И вы сказали, что вас это не удивляет.

– Нет, не удивляет. Меня удивляет другое: почему она обратилась с этой идеей именно к вам?

– То есть как? Но ведь мы подруги!

– То есть вы были когда-то подругами, если я правильно поняла, – в студенчестве, а с того времени миновало добрых полтора десятка лет! И даже больше. И все эти годы вы почти не виделись. Почему же, как только семейные обстоятельства у нее изменились, ваша подруга молодости обратилась за помощью именно к вам?

– Она сказала, что больше не к кому…

– Ой ли? Учитывая общительность и обаяние Скорпиона, мне представляется это весьма маловероятным! За пятнадцать лет не приобрести ни одной близкой подруги? На это способны только очень угрюмые, холодные люди мизантропического склада, а ваша Людмила такой не была и не могла быть. И еще одно меня настораживает. Дружба между Девой и Скорпионом возможна, но это скорее эмоциональная, возвышенная, часто непродолжительная дружба – как и было в вашем случае. Дева и Скорпион слишком любят «подковырнуть» друг друга. Исподволь, и даже порой сами того не замечая, играя на слабостях партнера. Часто именно это и приводит к разрыву, но разрыву «тихому», естественному – люди просто перестают общаться. И вдруг, после такой классической по всем законам Зодиака истории ваших отношений, Людмила вновь появляется в вашей жизни, да еще и предлагает деловое партнерство! Почему?

– Не знаю. Но ограбить и обмануть меня она точно не хотела! Ведь «Нить Ариадны» создавалась не на мои деньги!

– Значит, было что-то другое. Думайте!

Последнее слово прозвучало как приказ.

Не знаю, что именно на меня подействовало – но в голове словно наступило некое просветление. Нет, не потому, что мне захотелось свалить все свои неприятности на бедную Люську, которая, мертвая, с раной в груди, сейчас сидела в своем доме в Митине. Но Ада дала мне другое: толчок к тому, чтобы начать мыслить и логически рассуждать. Мыслить и рассуждать – другого выхода из этой ситуации просто не было!

Передо мной как будто бы открылись двери душной темницы. Боже мой, но ведь я-то жива! А раз я жива – то непременно разберусь во всей этой истории!

– Хорошо. Спасибо за… за совет. И до свидания.

Ада удивленно приподняла изогнутую, как золотое полукружие, бровь:

– Куда же вы?

– Еще и сама не знаю. Но вы верно заметили – нужно действовать.

– Хорошо. Вера! Обещайте, что будете держать меня в курсе.

– Обещаю… Но почему вам, именно вам все это так интересно?

Она пожала плечами:

– Давать людям советы и оберегать их от всевозможных неприятностей – моя профессия. А кроме того, я не одобряю убийств.

* * *

Действовать я начала с того, что вернулась обратно в Митино. Туда же, к Люськиному дому, который покинула совсем недавно.

Постояла, вглядываясь в вереницу подъездов, отсчитала пятый от начала.

Меня вдруг поразила одна мысль.

«Катька из пятого подъезда». Та самая, к которой ушел Люськин муж, – ведь именно с его ухода все и началось! Если Борис действительно решил вернуться к Люське и сделал это не сегодня, а вчера или даже несколько дней назад (правда, тогда совершенно непонятно, почему сама Люська не сообщила мне об этом!) – потому-то его сегодня и не видела милая фея с вязанием на коленях! – то эта легендарная Катька-студентка есть первая кандидатка на роль убийцы! Потерять богатого и еще не старого, хотя и хорошо потрепанного любовника – с этим смирится не каждая охотница. И как же хорошо можно отомстить обоим, разом прикончив и вероломного сожителя, и его жену!

Что ж, проверим эту версию. Время пока позволяет.

Мне помог случай: у самого порога нужного подъезда я натолкнулась на маленькую седую почтальоншу с тележкой для газет и журналов. Женщина стояла прямо посреди дороги и, приложив руку к сердцу, тяжело дышала.

– Вам плохо?

– Ох… Да нет, не плохо, а… Ох, сил моих нету. Сердце заходится, мочи нет! Тяжесть такая…

– Вам вот в этот подъезд нужно, да?

– В этот… и еще в другой… Пять подъездов осталось. Ох, не могу…

– Я помогу вам, – сказала я и, не дожидаясь благодарности, поволокла за собой действительно очень тяжелую тележку. Почтальонша, продолжая держаться за сердце, следовала за мной на значительном расстоянии.

Я постаралась как можно быстрее разнести газеты по всем подъездам этого высокого, из разряда «элитных», дома. Консьержки впускали меня без звука: тележка с газетами оказалась надежным прикрытием. Пока я занималась разноской, почтальонша-сердечница ждала меня во дворе, присев на краешек детской карусели.

Нужный мне подъезд я, разумеется, оставила напоследок. Вошла, раскидала газеты-журналы по почтовым ящикам, понеслась обратно и вдруг, как бы забыв самое главное, хлопнула себя по лбу и направилась к лифту.

– Куда! – сразу окрикнули меня сзади.

– Да вот, – я показала консьержке, на этот раз дородной женщине с вялыми воловьими глазами, сложенный вчетверо лист рекламного буклета, который издали можно было принять за конверт. – Письмо еще одно осталось. По курьерской почте пришло, для Екатерины… Екатерины… – я сделала вид, что не могу разобрать фамилию.

– Шатовой, что ли? Катьке? Из семидесятой?

– Точно! Шатова. Написано: «Лично, в собственные руки».

– Оставь, я передам.

– Ни в коем случае! Пропадет письмо – с меня знаете как спросят?!

Консьержка махнула рукой и отвернулась.

Я поднялась на второй этаж и позвонила в дверь семидесятой квартиры. Звонила я, наверное, минут десять. Как-то не хотелось верить, что все мои усилия были напрасны и в квартире нет ни одного живого существа. И вот, когда я совсем было отчаялась, дверь открылась.

– Какого черта? – услышала я вместо приветствия.

На пороге стояла и зевала с риском вывихнуть челюсть босая, одетая в одну мужскую рубашку, девочка-подросток. Было понятно не только то, что мой звонок стащил ее с кровати, но и то, что на этой кровати она спала совсем голой: рубашку она накинула только что, просто набросила на себя первое, что попалось под руку, и запахивалась сейчас кое-как: на миг она опустила руки, и передо мной мелькнула ее обнаженная грудь. У нее были большие голубые глаза, задорный курносый носик и очень светлые волосы, подстриженные очень коротко, «под мальчика».

– Вы Катя? – спросила я, заранее зная, что ответ будет отрицательным.

О легендарной Катьке я не знала ровным счетом ничего, кроме того, что она студентка, но стоявшая передо мной девушка на студентку ну никак не походила. Во-первых, она была совсем юной – не больше шестнадцати лет, во-вторых, простоватое выражение ее лица говорило о том, что она – в лучшем случае – тянет на учащуюся какого-нибудь заштатного ПТУ.

– Катьку? А вам Катьку надо? Катька на дежурстве.

– Где?

– В больнице, на дежурстве. А вы кто?

– Я из домоуправления, – брякнула я. – Проводим проверку по сигналам граждан. Граждане сообщили, что тут, в Катькиной квартире, некая гостья живет, без прописки и регистрации. Если это вы, то потрудитесь объяснить…

– Сказано же вам, что Катя – на дежурстве! – с этими словами она попыталась захлопнуть дверь, но я ловко вставила в щель ногу в крепком – слава богу, я всегда любила добротную обувь! – в очень крепком ботинке.

– Пропусти-ка, девушка, – очень ласково сказала я. – Иначе я сейчас сделаю один только звоночек, и сюда нагрянет несколько дюжих парней из управления по делам миграции. Штраф за незаконное вселение давно не платила? Это несколько тысяч рублей, между прочим!

Девушка явно была не из пугливых и целую минуту сопротивлялась, пытаясь выпихнуть мою ногу. Но потом сдалась:

– Ладно, проходите. Холодно мне тут перед вами нагишом стоять.

Я прошла в просторный коридор, а затем, подумав, что, чем самоувереннее я буду себя вести, тем скорее меня примут за представителя власти, завернула в комнату.

Мамма миа! В комнате царил такой бардак, какого не бывает даже в студенческом общежитии на другой день после сдачи сессии. Всюду было накурено, наплевано, ни одна вещь не стояла на своем месте, на полированном столике чернели пятна от загашенных сигарет, ковер был выпачкан чем-то липким, по полу перекатывалось несколько пустых бутылок. А воздух! Я никогда не была в конюшне, но ничуть не сомневалась, что там дышать было бы легче.

Девушка тем временем спокойно уселась на расхристанный диван и закурила.

– Взятку будете выманивать? Только это бесполезно. Денег у меня – ни копейки.

– Штраф, я сказала, не взятку, а штраф. Три… нет, пять тысяч рублей!

По правде сказать, я и понятия не имею, есть ли такая статья для штрафа – «незаконное вселение». И если есть, то какую сумму он составляет. Однако замотанная в мужскую рубашку девушка, как я догадывалась, имела обо всем этом еще меньшее представление.

– Имя, фамилия, отчество? – осведомилась я у нее.

Девушка присвистнула и молча уставилась на меня нахальными глазами. Она явно умела держать удар. Но и я тоже не из робкого десятка.

– Так, – сказала я и оглянулась. – Не желаете по-хорошему – будем по-плохому…

На полу двери в соседнюю комнату, кажется, спальню, лежало скомканное платье. Я подняла его, встряхнула – карманы пусты. Оглянулась. Шагнула за порог спальни, увидела там только разворошенную постель, вернулась. Вышла в коридор. Ага! На подзеркальнике лежала женская сумочка из дешевой искусственной кожи.

– Ваша?

Она не ответила.

Я взяла сумку за обе ручки и вытряхнула из нее все содержимое на подзеркальник.

– Вы не имеете права! Где ордер на обыск?

– Хочешь обыск? Легко! Один звонок куда надо, и три ночи в обезьяннике – твои!

Откинув в сторону косметические мазилки, комочки грязных бумажных платочков, использованные карточки для проезда в метро и книжку любовного романа, я взяла в руки паспорт в надорванной целлофановой обложке.

– Так, посмотрим… Ага, Загоруйко Дарья Петровна, девяносто второго года рождения… Прописка – город Тула, улица Металлистов, дом три… И что же нам понадобилось в Москве? Отвечать! – рявкнула я.

– Не ори, – ответила она довольно миролюбиво. – В гости приехала к подруге. Имею право или нет? Мы в свободной стране, между прочим!

– Подруга – это Катя?

– Да.

– Работаем где-то или учимся, Дарья Петровна?

– Ну, нет, – буркнула она.

– …то есть тунеядствуем. И к тому же нарушаем режим проживания. В общем, картина мне ясна. Собирайтесь!

– Да куда собирайтесь-то?! – наконец взорвалась она. Встала, придерживая на груди края расстегнутой рубашки, отбросила докуренную сигарету, провела рукой по волосам – я заметила длинные ногти с облупившимся маникюром – и попыталась принять воинственную позу. Получилось плохо.

– Сказка про белого бычка! «Куда-куда», я уже вам сказала, что в обезьянник!

– Тьфу ты, черт, ерунда какая! Да за что?!

– За незаконное проживание в чужой квартире!

– Да почему незаконное? Он нас сам сюда впустил!

– Кто?

– Колька! Лебедянский! Катькин хахаль! Меня и Катьку! Пожить!

– А сам он где? Этот Николай Лебедянский?

«Николай! Николай Лебедянский! – что-то словно толкнуло меня в грудь. – Того белобрысого толстяка, который был со мной и Люськой вчера, а потом так поспешно исчез, тоже звали Николаем!»

– Так где он?

– Не знаю я, ну, кажется, он в другое место жить переехал!

– А откуда такая щедрость, вы ему кто – родственница? Или вы друзья?

– Почти что!

– Почти что друзья или почти что родственники?

– Да, родственники!

– Сразу обе? И вы, и Катя?

– Нет! Только Катька! Она его невеста! Они уже и заявление в ЗАГС подали! А я просто – в Москву погостить! Имею право!

Она сделала попытку выхватить у меня паспорт, но я отвела руку в сторону.

– Отдайте! Это все!

– Нет не все. Откуда я знаю, что вы говорите правду? Нет никаких оснований верить вам на слово! Может, вы и в самом деле подруга этой Катьки, а может, квартирная воровка – кто знает? Повторяю, у нас сигналы! Жильцы волнуются!

– Ну елки-палки, – взвыла она, – ну я не знаю, ну как доказать-то? Ну хотите, позвоните Катьке на работу! Она подтвердит! Или самого Кольку попросит, чтобы он подтвердил!

– Хм… – протянула я очень недоверчиво. – А где она работает, ваша Катя? У нас в документах она, вообще-то, значится как студентка!

– Я ж сказала – в больнице! Не работает – подрабатывает! Дежурства берет!

– В какой больнице? В Москве тысячи больниц!

– Ну, в детской. То есть не в детской, а… В родильном доме. На Шаболовке.

– Телефон рабочий знаете?

– Ну, знаю!

И она продиктовала номер, который я тут же набрала на стоявшем в прихожей аппарате.

– Регистратура, – услышала я после второго или третьего гудка.

– Здравствуйте, а Катерина… – я вопросительно взглянула на девушку – теперь я уже знала, что ее звали Дашей.

– Васильевна, – подсказала она с готовностью.

– …а Екатерину Васильевну Шатову можно пригласить к трубочке? – спросила я.

– Она вышла, – ответил недовольный голос. – И вообще, если вы не по срочному делу – у нас такие звонки к работникам очень не поощряются! По этому телефону информация дается о состоянии рожениц, отцы-матери целый день звонят, а вы линию занимаете!..

– Прошу прощения.

Я положила рубку и уставилась на девушку Дашу как могла грозно, стараясь на самом деле скрыть охватившее меня огромное облегчение. Удалось узнать самое главное! Место работы и обитания таинственной разлучницы – Катьки. Наступала следующая фаза расследования.

– Так Катерина Шатова работает в регистратуре родильного дома? Не врачом и не медсестрой, а именно в регистратуре?

– Ну да! А что, это запрещено законом?

– Законом это, конечно, не запрещено. Собирайтесь, Дарья Петровна, поедете со мной в эту больницу.

– Это зачем это?

– Затем, что до полного выяснения обстоятельств оставить вас в чужой квартире я не имею права, понятно? Мало ли что! И ключи от квартиры попрошу мне отдать, пока что на временное хранение.

– Вот вредина такая! – плюнула Даша, глядя на меня с ненавистью. По правде говоря, она сказала не «вредина», а другое, гораздо более грубое слово, но я предпочла его не услышать. Девушка по имени Дарья еще была мне нужна.

* * *

Там, в роддоме, Даша по моему указанию сунулась в арку окошечка регистратуры и знаками стала подзывать кого-то, кого, я толком пока не разглядела – мелькнула только упакованная в белую шапочку голова и темные глаза, выстрелившие в меня одним коротким, но цепким взглядом.

– Начальство какое-то… пришла, угрожала… сказала, что надо тебя найти, чтобы ты подтвердила… – донесся до меня быстрый шепот.

И вдруг Даша отлепилась от окошечка и осталась стоять у стойки, облокотившись о нее одной рукой. С другого конца стойки ко мне приближалась Она – та, о которой я так много слышала.

Катерина шла неторопливо и, к сожалению, за это время я сумела ее как следует разглядеть. Почему «к сожалению» – потому что женщины моего типа, да еще одетые, как сейчас, в ширпотребовскую куртку и слишком уж «китайскую» юбку, с собранными в пучок волосами и ненакрашенные – вот эти женщины моментально начинают чувствовать себя ущербными и убогими рядом с такой, как эта Катька.

На ней были всего лишь скромный белый халат и шапочка, но эта униформа до удивительности выгодно подчеркивала ее соблазнительную фигуру. Катя шла, покачивая бедрами, и вся ее осанка выражала несомненную уверенность – она прекрасно знает, что на нее смотрят, и она вовсе не возражает, чтобы на нее смотрели как можно дольше.

– У вас были ко мне какие-то вопросы? – темные глаза смотрели на меня беззастенчиво и насмешливо.

– Да. Я хотела бы уточнить, на каком основании…

– Нет уж, сначала вы мне скажете, на каком основании все эти вопросы вообще задаются! Вы кто? Откуда? Документы, корочки, постановления – можете предъявить?

Ох и самоуверенной она была – просто ледяным ветром повеяло! Я прищурилась и принялась откровенно ее разглядывать, как бы раздумывая – стоит ли давать документы в руки столь подозрительной особе? На самом деле, конечно, в голове моей роились лихорадочные соображения о том, как я буду выкручиваться с этими несуществующими документами? Сказать, что забыла дома? Смешно, никто не поверит. Отказаться показывать? Да, но кто же тогда будет со мной разговаривать? М-да, что делать, что делать…

Помощь пришла с неожиданной стороны.

– Катя! Екатерина! – зычно крикнула тетка из-за стойки регистратуры. Судя по ее надменному выражению лица, она была здесь главной. – Катя, что вы себе позволяете, моя милая? Почему оставили рабочее место?! Опять без предупреждения?! Ну все, кончилось мое терпение! Как наберут этих приезжих, ну, дефективные какие-то девки, ей-богу! Года еще не проработала, а уже два выговора за нарушение трудовой дисциплины! Я буду перед Пал Палычем вопрос ставить о вашем несоответствии рабочему месту! Быстро вернитесь назад, Шатова!

– Да заткнись ты, курва, – сказала Катя очень спокойно, но так, чтобы ее слышала только я.

Развернулась и пошла обратно к стойке.

– Ну что, поговорили? – подскочила ко мне Дарья. – Ну и все, слава богу, ох, будьте вы прокляты, бюрократы несчастные! Давайте же ключи!

– Какие ключи? – очнулась я.

– Какие-какие, от квартиры! Вы их забрали у меня, забыли?!

– Ключи… Ах, ключи! Нет, ключей я вам не отдам. Ваша Шатова не предоставила мне никаких доказательств… Я должна убедиться, что вам действительно можно вернуть эти ключи.

– Тьфу ты, господи! Ну как, как, КАК я вам это докажу?

– Поехали дальше. К хозяину квартиры. Вы же знаете, где его искать? Николая Лебедянского?

– Ну, знаю…

– Ну вот и поехали.

Даша топнула ножкой (на этот раз, конечно, не босой, а обутой в высокий лаковый сапожок – девушка вообще была наряжена по последней моде, выглядела она сейчас тоже очень привлекательно) и нахмурилась.

Глядя на эти сведенные бровки и воинственно вздернутый носик, я вдруг ощутила непонятную симпатию к ней. Не знаю почему. Может быть, меня умилила ее провинциальная наивность: несмотря на свое недовольство, она тем не менее верила каждому моему слову и подчинялась, опять же, каждому, хотя и явно нелепому, приказанию. Вот Катерина – сразу было видно, что ее голыми руками не возьмешь, ни один мускул на лице не дрогнул: всего два предложения – и она стала хозяйкой положения! А Даша…

– Поехали, – сказала она, насупившись еще больше. – Только если мы опять на метро, то вы за меня заплатите, потому что на последнюю десятку я себе сейчас сигарет куплю. Курить охота – уши пухнут!

Я подумала, не сказать ли этому великовозрастному ребенку дежурную фразу о вреде курения, и решила не подрывать в ее глазах свою и без того уже подмоченную репутацию.

– Куда едем? – осведомилась я.

– В ночой клуб. «Голубой топаз», слышали о таком?

– Нет. Я не любительница разгуливать по ночным клубам.

– Оно и видно, – съязвила малолетка.

До метро мы дошли молча. Даша курила одну сигарету за другой и даже не смотрела в мою сторону. Ни единого слова не было сказано ею, пока мы спускались на экскалаторе и тряслись в разболтанном вагоне. Но когда мы вынырнули из подземки и после давящего шума и тесноты вдруг оказались в спокойных и даже как будто сонных в этот час Сокольниках, она вдруг разговорилась. Правда, начала я.

– Интересно, – сказала я, словно бы для того, чтобы нарушить молчание, которое давно напрягало нас обеих, – интересно, как бывает в жизни: парень хочет жениться на красивой женщине, имеет квартиру, которая могла бы стать, так сказать, основой их семейного гнезда. Люди подают заявление в ЗАГС, у них наступает самая сладкая, самая золотая пора – пора романтической лихорадки, когда влюбленными руководят только чувства, когда они просто жить не могут друг без друга, когда не насмотрятся, не надышатся… И вдруг молодой человек вот в эту самую пору уходит жить «в другое место», предоставляя собственную квартиру в полное распоряжение будущей невесты, которая – что тоже странно! – не нашла для нее другого применения, кроме как пригласить подружку и вместе с ней предаваться в ней самому обычному бытовому пьянству, и, кто знает, может быть, и разврату!

– Это почему это разврату? – вскинулась Даша. – Вы что себе позволяете-то?! Вы вообще меня ловили на этом разврате? Или Катьку?!

– Свечку я, конечно, не держала, – не удержалась я от того, чтобы не сказать банальность, – но обстановка в квартире была такая, что вы уж извините…

– Ну какая, какая?! Ну, погуляли вчера с ребятами, ну и что?!

– Ага! – уличила я ее. – С ребятами! А ведь Екатерина собирается замуж – до ребят ли ей должно теперь быть?

– Да у нас ничего такого не было вчера, – пошла на попятную Даша. – Так, попойка. Дружеская.

– Все равно, странно это, вот странно, и вы даже не спорьте.

– Охота была спорить! Нет такого закона, чтобы за гулянки в каталажку сажать!

Этим словом «гулянки», которое она произнесла с внезапно вырвавшимся наружу мягким южным Г, она выдала себя с головой. Мне и раньше казалось, что в говоре девушки есть что-то такое, не московское; но, поскольку Москва в последние годы давно уже напоминает столицу мира, это меня не удивляло. И к тому же Даша сама призналась, что приехала «только в гости». Но теперь мои мысли приняли новое направление.

– А ведь ты не из России, – заметила я.

Она воинственно вскинула голову:

– Ну и что?

– С Украины? Или из Белоруссии?

– С Украйны! С Житомира. И что?

– Да ничего. Паспорт у тебя, значит, фальшивый. Кто сделал?

– Не скажу я вам больше ничего!

– Как хочешь. А вот еще такой вопрос: чем может заниматься по ночам в Москве, в начале учебного года, девушка из Житомира, которая нигде не работает и не учится, а, Даша?

– А с чего вы взяли, что я нигде не работаю и не учусь?! И что по ночам я чем-то занимаюсь, а?

– А с того, что я подняла тебя с постели, хотя на часах было ровно восемнадцать тридцать. Ну, что?

– А что?

– Я задала тебе вопрос.

– Иди к черту!

Маленький воин отвернулся, задрав нос, и зашагал по тротуару, всем своим видом показывая, что не намерен больше вступать со мной ни в какие переговоры. Широко размахнувшись, Даша выкинула за обочину очередной окурок и щелкнула по пачке, выбивая следующую сигарету. Я машинально наблюдала за ее действиями, параллельно соображая: а ведь со мною рядом шла молоденькая, хорошо одетая проститутка. А квартира Катьки из пятого подъезда, как теперь становилось ясно, была обыкновенной «норкой» для встреч, где девушки вроде Даши (да одна ли она там была?) оказывали клиентам сексуальные услуги. Ай да нехорошая квартирка!

Одно только оставалось неясным: зачем Катерине Шатовой, роскошной студентке с четвертым размером бюста, которая, в лучшем случае, сама занимается тем же, а в худшем – является содержательницей этого притона, понадобилось брать дежурства в регистратуре большого московского роддома? Это что еще за новости от тружениц-ударниц сексуального фронта?

«Ладно, разберемся, – мысленно сделала я зарубку в памяти. – Сейчас главное – найти этого Николая… И если это он…»

* * *

Это был он.

Я никак не ожидала, что неизвестный мне до сих пор клуб окажется столь фешенебельным, а главное, столь таинственным заведением. Клуб размещался в значительном отдалении от известного всем центра городских развлечений, в небольшом трехэтажном, стильно отделанном здании с куполообразной крышей, по которой то и дело перебегали оживленные разноцветные огоньки подсветки. Вход в «Топаз» был обозначен роскошными, но невысокими, стилизованными под воротца сказочного терема створками.

И они не торопились открываться нам навстречу.

За нашими спинами возникли два дюжих молодца. Было полное ощущение, что они материализовались прямо из воздуха.

– Будьте добры, что вы хотели? – вежливо и почти хором спросили фантомы, как бы невзначай поигрывая мускулами.

– Мы к Лебедянскому, – хмуро сказала Даша. – Срочное дело.

– Не имеем права пускать посторонних. Вход только для членов клуба. Вы члены клуба?

Я хотела сказать, что нет, но Даша перебила меня, сказав только:

– Мы от Шатовой. От Екатерины Шатовой.

Это подействовало. Первый парень, который хотел было преградить нам дорогу, неожиданно замер, видимо, его товарищ подал знак – молчать. Второй молодец помедлил еще с минуту и наконец набрал на замке нужный код. Воротца с тихим мелодичным звоном раскрылись. Пригнувшись, чтобы не удариться о низенький косяк, мы юркнули внутрь.

Большой зал «Голубого топаза», куда нас провел вежливый и немногословный метрдотель, занимал весь второй этаж здания и был заполнен примерно наполовину. Клиенты заведения сидели за круглыми столиками в основном парами. Но часто звучавшие негромкие приветствия и реплики, летавшие от стола к столу, говорили о том, что здесь собирались большей частью постоянные и знакомые друг с другом посетители.

Если до сих пор у меня и не имелось четкого определения понятия «интимный полумрак», то теперь, оглядевшись и слегка свыкнувшись с атмосферой «Голубого топаза», я, пожалуй, смогла бы описать это явление. Приглушенный голубоватый свет, лившийся из конусных плафонов, висевших над столиками, изящно дополнялся мягкой музыкой и настраивал посетителей на лирический лад. А поскольку в центре зала блистал фальшивой позолотой круглый эстрадный помост с шестом посередине, молоденькие пышногрудые и длинноногие официантки были не особенно обременены одеждой, а карта вин предлагала как минимум полусотенный ассортимент «горячительного», легко можно было предположить, что через какое-то время общий «лирический лад» сменялся у посетителей частными и весьма конкретными желаниями.

– Нам сюда, – толкнула меня Даша, указывая глазами на служебный вход, расположенный в самом конце зала.

Глубоко вздохнув, она выбросила окурок в одну из стоявших по углам зала пепельниц, прошла в служебный вход и свернула в один из коридорчиков, по обеим сторонам которых располагались по пять или шесть кабинетиков. Разумеется, я не отставала.

– Коля… То есть Николай Ильич на месте? – отрывисто спросила она у девочки-секретарши, которая сидела за столиком в приемной и со всей силы бабахала по компьютерной клавиатуре.

– На месте – только – к нему нельзя – у него посетители – а вы по какому вопросу – пройдите в соседний кабинет – там идет прием – вас выслушают – вам помогут, – ответила та скороговоркой, даже не подняв на нас глаз.

– Мы по личному делу, ненадолго, на пять минут!

– К нему нельзя – у него посетители – а вы по какому вопросу – пройдите в соседний кабинет – там идет прием – вас выслушают… – вновь завела свою шарманку секретарша.

И совершенно напрасно, потому что Дашка, прошмыгнув мимо нее, заглянула за плотно закрытую дверь кабинета:

– Я дико извиняюсь, – сказала она в соседнюю комнату, где, как я поняла, заседал с посетителями долгожданный Николай Лебедянский. – Но у меня срочное дело, и я на минуточку. Коля, котик, выгляни на секунду!

Секретарша так и замерла с поднятыми над клавиатурой руками. «Какая нахалка!» – было написано на ее чрезмерно официальном лице. Я ждала, что вот-вот она поднимет протестующий визг, но этого, по счастью, не случилось.

– Ты что, с ума сошла? Забыла, где находишься? Какой я тебе «котик»?! Любая наглость должна иметь границы, вот что я тебе скажу!

Мой вчерашний знакомый, плотный молодой человек с ранними залысинами и холодным взглядом прозрачных глаз, вышел из кабинета и, оттеснив Дашу в сторону, выговаривал ей все это с плохо скрытым раздражением.

– Чтобы духу твоего тут не было через пять минут!

– Ой, да пожалуйста! – сказала она агрессивно. – Скажи вон этой фре, что ты нас с Катькой сам в свою квартиру впустил, а то нас за уголовниц принимают – и я уйду! Больно надо! Не такой уж ты красавец невозможный, чтобы на тебя смотреть. Без особой необходимости.

Николай обернулся ко мне. Я увидела, как он моментально побледнел и уставился на меня, как на привидение. У него даже губы посинели и задрожали.

– Ну что, поговорим? – спросила я.

Он помолчал. А затем спросил с вызовом:

– А не будет ли с нас разговоров? Вчера не наговорилась, что ли? Я, знаешь ли, с дамочками вроде тебя не сильно жажду общаться. Я вообще могу сказать, что в первый раз в жизни тебя вижу.

– Кому? – резко спросила я. – Кому ты это хочешь сказать?

– То есть как?

– Почему ты так уверен, что в ближайшее время тебя кто-то спросит о том, как давно ты меня знаешь? Ну?

– Да пошла ты…

– Ах, какой кавалер! Какой слог, какие слова! Впрочем, ты и вчера не слишком отличался вежливостью. И сделал все для того, чтобы я воспылала к тебе вполне понятным отвращением. Странно, правда? Идешь соблазнять женщину – а ведешь себя с нею как последний хам!

– И что? Ты мне просто не понравилась, ясно? Между прочим, так бывает, и очень часто! Ну, не понравилась баба, вот и решил от нее избавиться. А как это лучше всего сделать? Да так, чтобы она тебя сама же и прогнала.

– Не получается. Хотел бы от меня избавиться – оставил бы нас еще в клубе. А ты и в гости ко мне навязался, и там еще сидел, пока тебя не выставили открытым текстом. Зачем?

– Да просто так, вечер убить – устраивает?

– Нет. И знаешь, почему? Потому что человек, работающий в таком солидном заведении на такой хорошей должности – я ведь не ошибаюсь, раз ты имеешь отдельный кабинет и секретаршу, значит, у тебя хорошая должность, – так вот, такой человек не будет подрабатывать тем, чтобы охмурять по вечером одиноких дам, которым не хватает мужского внимания. Это совершенно точно! А потому – рассказывай, какую игру ты вел и с кем, когда отправлялся на свидание со мной и моей подругой. Я хочу знать все!

– Знавал я как-то одного малого, который тоже хотел «знать все», – задумчиво протянул Николай, к которому очень быстро вернулась былая самоуверенность. – Очень был любопытный малый, прямо такая у него тяга к знаниям наблюдалась… теперь бы, наверное, уже до доктора наук дошел. Да вот беда – убили беднягу…

С этими словами он вдруг как-то коротко и резко развернулся, затем подался назад и вперед, и последнее, что я увидела и запомнила в этот длинный день, был здоровый белый кулак, со скоростью боевого снаряда летевший к моей голове.

И наступила темнота.

* * *

Когда я очнулась, то долго не могла понять, открыты или закрыты у меня глаза – такая полная, ослепляющая темнота стояла вокруг. Ни одной щели, ни одного лучика света, пусть даже похожего на иголочку, который бы мог просочиться в эту щель.

Темнота – но не тишина: откуда-то из другого угла подвала (спину холодил каменный пол, и в воздухе чувствовался запах сырости и затхлости, свойственный только подвалам) доносился чей-то плач. Вернее, приглушенные всхлипывания.

– Ой, мамочка… ой, мамочка… ой, мамочка… – тоненько, через равные промежутки времени вскрикивала Дашка. Я узнала ее по голосу.

При первой же попытке пошевелиться я поняла, что руки и ноги у меня связаны. Похоже – скотчем. Еще одна широка полоска залепляла мне рот от уха до уха.

– Мммм…

– Ой, мамочка!

Несмотря на темноту, я уловила чье-то движение. Кто-то живой и тяжелый шевельнулся в нескольких шагах от меня. Даша?

Чтобы убедиться в этом, надо было ее позвать, а чтобы позвать, требовалось освободиться от скотча. Это было не так сложно, как кажется: меня всегда удивляли эти беспомощные жертвы в американских боевиках, которые только глупо таращили глаза и начинали пускать слезу сразу же, как только им залепляли рот скотчем.

Я много раз, сидя перед телевизором, думала – как это глупо. Вместо того чтобы рыдать и думать о том, что «кончена жизнь», в этом случае надо было просто включить логическое мышление: ведь основу любой клейкой ленты составляет полиэтилен, который, как известно, очень эластичен, а значит, при некотором напряжении сил его можно попытаться отодрать, разорвать или растянуть.

Я сделал глубокий вдох и, несколько раз перевернувшись, как куль с мукой, откатилась к стене. Или нет? Судя по шершавой и ребристой поверхности, в которую я ткнулась щекой, передо мной были упаковочные ящики. Прекрасно! Упершись в них головой и плечами, я подтянула к себе колени и вскоре устроилась – даже вполне уютно.

– Эй… – тихо позвала Даша.

Я что-то промычала.

– Эй, как тебя… даже не знаю, как зовут… Ты жива, да? Ты что делаешь?

Ну и глупая все-таки девка! Помощи от нее можно дожидаться вплоть до дня Страшного суда.

Осторожно ощупывая щекой поставленные друг на друга ящики, я наконец наткнулась на то, что искала: торчавший тонкий гвоздь или скрепку, которым скрепляется тара. Ура! Полдела сделано: следующую минуту я потратила на то, чтобы, обдирая кожу, подцепить край скотча острием гвоздя и располосовать ленту на лоскутки. Ффу!

Положение по-прежнему оставалось незавидным, но теперь я могла говорить, а это уже было кое-что.

– Даша! – тихо позвала я в темноту, отплевываясь от кусочков целлофана, лезших мне в рот.

– Ой, мамочки!!!

– Не кричи. Можешь ориентироваться по голосу? Ползи сюда.

Она вздохнула и зашуршала, передвигаясь неловко, как медвежонок. Наконец я почувствовала рядом с собой ее горячее дыхание.

– У тебя зубы хорошие?

– Что?

– Зубы, говорю, у тебя хорошие? Стоматолога посещаешь регулярно?

– А…

– Грызи!

– Что?

– Скотч грызи! У меня на руках!

Тяжело перевернувшись на живот, я подставила ей руки, схваченные у запястий все тем же скотчем. Правда, на этот раз задача была посложнее – девочке предстояло разорвать зубами сразу несколько слоев липкой ленты, которая к тому же отличалась завидной крепостью и толщиной.

Она не сразу сообразила, что от нее требуется: пришлось повторить еще раз. Только тогда Даша склонилась надо мной.

Всхлипывая, она рвала зубами мои путы, и через пару минут стало понятно, что ей это удалось. Вскоре я уже разминала затекшие руки.

– А я? – всхлипнула Даша.

– Погоди.

Чтобы освободить Дарью, понадобилось еще меньше времени. Наконец она тоже могла двигать руками. Еще несколько минут – и мы встали на ноги.

У меня саднила поцарапанная о стенку ящика щека, ныли обломанные ногти, душу тяготило сознание того, что опять я вляпалась во что-то грязное и страшное. Но все-таки я уже не валялась на истоптанном подвальном полу, перехваченная в трех местах клейкой лентой, как бесполезный рулон бумаги!

– Где мы? – спросила я Дашу.

– В подвале.

– Это понятно. В подвале чего?

– Клуба… «Голубого топаза»…

– Ясно. И как мы сюда попали?

– Ну, как… – плачущим голосом начала Дашка. – Когда Лебедянский тебе… тебя… когда он ударил, ты как подкошенная свалилась. Прямо ему под ноги! А он свистнул охрану и приказал взять тебя и… и меня… потому что это я тебя привела… Сказал: «Связать и – в подвал». А мне сказал: «Я с тобой, сука, еще поговорю, я из тебя все вытрясу, дрянь продажная!» Нет, ну ты скажи – при чем здесь я, а? Я в ваших делах вообще ничего не понимаю!

– Значит, нас принесли в этот подвал…

– Тебя принесли, а я сама шла – меня только в спину толкали. И пинка дали пару раз.

– Связывали нас уже тут?

– Да. Ты совсем как кукла была. Только знай переворачивай.

– А тебе почему рот не заклеили?

– У них просто рулон со скотчем закончился. Едва на мои руки хватило. Тогда Гога, это их главный охранник, сказал – ничего, мол, она кричать все равно не будет, потому что себе дороже, а если даже и заорет – все равно никто не услышит. Тут двери и стены знаешь какие? Как в метро! Ничего не слышно!

– Они обещали вернуться?

– Ничего они не обещали. Ушли и дверь закрыли. Я от страху чуть не поседела! Часа три уже прошло…

«Ого, три часа! Значит, они до сих пор не решили, как с нами поступить, и это хорошо, – лихорадочно соображала я. – Но, с другой стороны, они могут вот-вот до чего-нибудь договориться, и это плохо».

– Словом, надо действовать.

Я сказала это больше для того, чтобы ободрить ее и себя, потому что совершенно не представляла себе, как можно начать действовать в полной темноте.

Скорее для того, чтобы не стоять с опущенными руками, чем веря в какой-нибудь результат, я принялась обшаривать пространство вокруг себя. Коробки, коробки… Ящики, запаянные в пластик бутылки с какой-то жидкостью, опять ящики и дальше снова коробки и коробки, доходящие до самого потолка.

Подвал был сырой, но не очень затхлый, как мне вначале показалось, – по всему видно, что хоть и тонкой струйкой, но откуда-то сюда поступает свежий воздух. Вскоре я наткнулась на часть стены, которая оканчивалась каким-то выступом; дальше все снова закрывали коробки. Я ощупала стену и особенно выступ; пальцы наткнулись на какие-то металлические вставки цилиндрической формы. Имей я возможность видеть, я узнала бы, что это такое, сразу, сейчас же остановилась, мучительно соображая… поперечно вделанные в край стены металлические штучки… небольшие пластины с дырочками по бокам, отходящие от этих штучек… да это же дверные петли!

– Даша! Помоги!

Вдвоем мы сдвинули тяжелые коробки в сторону, для чего их пришлось снимать по одной сверху и оттаскивать на несколько шагов. Работа была тяжелая, но не бесполезная: как только подход к двери (теперь уже было понятно, что перед нами дверь, вторая дверь из подвала, ведущая прямо на улицу!) был освобожден, наша тюрьма осветилась слабым, тусклым, зыбким светом. Он пробивался сквозь узкие, не толще лезвия клинка, щели, видневшиеся под неплотно подогнанной дверью. Свет был неярким и искусственным – его источали уличные фонари и огни подсветок и реклам по ту сторону подвала.

Мы забарабанили в дверь, закричали, прижимаясь губами к самым щелям, принялись отчаянно звать на помощь – но все было бесполезно. Пробовали расшатать дверь, но она была хоть и старая, деревянная, однако хорошо укрепленная на концах железными подбойками. И закрывалась она не на хлипкий замок современных неубедительных конструкций, а на добротный железный засов, причем с внутренней стороны. Засов был заперт огромным, насквозь проржавевшим амбарным замком.

И еще было видно, что этой дверью никто не пользовался по крайней мере уже несколько лет: все железные части, включая дверные петли и засов, тоже были покрыты толстым слоем ржавчины.

Отчаявшись кричать и колотить, Даша села на пол, прижимая к лицу грязные ладони. Она была в панике; плечи ее вздрагивали. Я и сама находилась на грани нервного срыва, но, глядя на Дашу, почувствовала, что просто не имею права сдаваться. От того, как быстро я сумею найти выход, зависела, быть может, жизнь этого ребенка!

– Дарья! – потрясла я ее за плечо. – Не смей рыдать! Знаешь, жил некогда один такой знаменитый товарищ, премьер-министр Великобритании, Уильям Черчилль его звали. Так вот, своим потомкам, а значит, и нам с тобой, он завещал жить по принципу: «Никогда не сдавайся! Никогда, никогда, никогда!»

– Они нас убьют, – пробормотала Даша. – Они убьют нас, уже скоро! Я это чувствую!

– Может быть, они убьют нас еще раньше, если ты будешь сидеть и тратить время на рыдания и переживания! За свою жизнь надо бороться, причем – до конца! Поднимайся!

– А что делать?

– Откуда я знаю? Так, сперва посмотри, что там есть во всех этих коробках, – сказала я просто для того, чтобы отвлечь ее каким-нибудь делом.

Она послушно поползла к коробкам, шмыгая носом и поскуливая. Я тоже принялась лихорадочно обшаривать ящики: крышки их легко поддавались, что говорило о том, что вряд ли в них содержится что-нибудь ценное. Так и оказалось. Здесь, в подвале, хранился большой запас не подлежащих порче продуктов и всякой бытовой химии. Закупленное в огромном количестве, все это, очевидно, использовалось на кухне и в подсобных помещениях.

– Стиральный порошок, туалетная бумага… салфетки, средства для полировки мебели… какие-то тряпки, ах, это скатерти… освежитель воздуха… мыло…

Даша машинально называла мне все, на что натыкалась ее рука. В «моих» коробках были продукты – бутылки с растительным маслом, минеральная вода, банки с пивом, фигурные бутылки заморского алкоголя. Ничего ценного!

– Что-то вонючее, похоже, нафталин… Куски клеенки… ведра… резиновые перчатки…

…Мука, сахар, соль, упаковки сока, консервные банки!

Исследовав ящики возле одной стены, Даша перешла к другой и опять забормотала:

– Кетчуп, горчица, хрен столовый, майонез… укус…

– Стоп! Как ты сказала?! Уксус?!

Полустертое, как выцветшая фотография, воспоминание мелькнуло в моей голове. Начало девяностых годов, я, двадцатилетняя студентка биофака, впервые пришла на практику в Ботанический сад… Руководительница практики, Ольга Леонидовна Барашкова, молодая вертлявая женщина с модной стрижкой, изо всех сил пытающаяся обратить на себя внимание начальника лаборатории экспериментальной фитоценологии, была очень недовольна тем, что на ее голову навязали какую-то практикантку, и, подталкиваемая к тому же еще и ревностью (потому что начальник лаборатории славился своим повышенным вниманием к студенткам), она не придумала ничего лучшего, как сослать меня на склад, поручив привести в порядок садовый инвентарь.

Помню, что я пришла в отчаяние, увидев проржавевшие зубья грабель и рыхлилок с комьями засохшей на них смеси земли, супеси и удобрений. Никакой наждачной бумагой, которой меня снабдила руководитель практики, нельзя было отчистить от ржавчины такое количество инструментов, тем более за несколько часов! И, сжалившись над моей расстроенной физиономией, вечно пьяненький кладовщик, которого все звали просто дядя Митяй, принес и шмякнул передо мной здоровенную бутыль, наполовину заполненную прозрачной жидкостью.

– На, неумеха. Уксус это. На тряпку его, да лей побольше! И три, три грабли-то. Ржа уксуса боится. Отойдет, как не бывало! Кирпича толченого в него добавь, чтоб лучше отходил-то. И мешковину какую на колени постели, не то изгваздаешься вся.

Дядя Митяй удалился, шатаясь и напевая себе под нос отрывки из оперных арий. Я принялась за дело и через несколько часов продемонстрировала побледневшей от злобы Ольге Леонидовне отчищенный до блеска и аккуратно завернутый в промасленную бумагу инвентарь. А потом, гордая от того, что моя первая практика началась с такого удачного дня, я ехала домой с отметкой «отлично» в «Дневнике практиканта»…

Все это промелькнуло в памяти за одну секунду.

– Уксус! А ну-ка, давай сюда свой уксус!

Даша, перестав шмыгать носом от удивления, поднесла мне сразу две бутылки.

– Тряпку!

На тряпку сгодилась одна из льняных скатертей, вынутая нами из упаковочного целлофана.

– Кирпич… Где же взять толченый кирпич?

Кирпичей поблизости не было. Но ведь была крупная соль, распакованная в килограммовые пакеты, – для нашего дела вполне сгодится как абразивный материал!

Зубами отодрав пластмассовую пробку, я плеснула на засов и замок щедрую порцию уксуса. По подвалу распространился удушливый запах.

– Эй! Что вы такое делаете, а?

– Молчи. Помогай!

Мы терли и терли, посыпали засов солью, снова терли, изведя на проклятую дверь не менее шести бутылок крепкого уксуса. С меня градом лил пот, глаза слезились от резкого запаха; горели обожженные руки. Но предчувствие скорого спасения придавало сил.

Не сразу, но нам удалось добиться того, чтобы грязный, шершавый, царапавший руки налет начал понемногу сходить. Наконец из-под корки ржавчины показался первый проблеск «живого» железа – мы встретили его ликованием!

– Ой, мамочки! – воскликнула Дашка. – Чудо! Это чудо!

Скобы, на которых держался засов, мы отчистили в первую очередь. Затем дошла очередь и до самого засова, массивного и тяжелого, как железнодорожная шпала. А в конце этой адской работы нас ждал сюрприз: амбарный замок оказался проржавевшим насквозь и упал к нашим ногам, раскрошившись чуть ли не в труху, стоило нам только нажать на него посильнее.

– Ой, мамочки! Спасены!

Да не тут-то было. Нечего было и думать сдвинуть этот засов, весивший, наверное, не один центнер и имевший не менее сорока сантиметров в толщину! Усилий двух слабых женщин для этого было явно недостаточно. Железная шпала застряла в скобе намертво.

– Дашка! Тащи масло! Там, в коробках! И лей, на засов лей и на петли!

Девочка стала соображать гораздо лучше – мои указания исполнялись за считаные секунды. Вскоре дверь заблестела от масла; я вытерла руки остатками скатерти и бросила ее Дашке:

– Давай! Взяли!

Оскальзываясь на полу, где там и сям поблескивали лужицы разлитого масла, собрав последние силы, сделав несколько глубоких вдохов, мы навалились на проклятый засов в четыре руки.

Дело пошло. Кряхтя и чертыхаясь, мы толкали и пихали шпалу, и она со скрипом и лязгом потихоньку съезжала с залитых маслом пазов. Еще толчок, еще! Еще один – последний!

И дверь, о существовании которой, наверное, уже все давным-давно успели забыть, наконец распахнулась, и сырая сентябрьская ночь приняла нас с Дарьей в свои объятия.

– Урра! – закричала Дарья, бросаясь вперед к свободе.

* * *

Куда идти? Это была первая и самая главная мысль. Сломя голову выбежав за территорию «Голубого топаза», где нас в любую минуту могла заметить охрана, мы на минуту остановились и переглянулись в нерешительности. Где-то впереди шумела звуками быстро едущих машин и горела огнями большая магистраль; но нечего было и думать появиться в многолюдном месте в таком виде – грязными, исцарапанными, провонявшими насквозь уксусом и вонью сырого подвала. В другое время все это показалось бы мне ерундой – ведь самое главное, что мы живы и на свободе! – но только не теперь.

У меня были причины не привлекать к себе внимания и прятаться от людей: ведь очень может быть, что как раз в эту минуту наша доблестная милиция разыскивает меня по подозрению в убийстве!

– Я-а-а… я домой не вернусь! – прошептала Дашка, словно подслушав мои мысли. – Колька, он же первым делом туда, в Катькину квартиру вернется. Ох, и разозлится же он, как только узнает, что мы сбежали! Нет, ну мне тогда точно несдобровать! Ну что ты будешь делать – как порчу на нас наслали! Катька еще вчера подумала, что все дело в порче.

– Какой еще порче, что за чушь!

– Да ну ее: какой-то мусор нашла под диваном, говорит – наговор сделал кто-то. Я-то не верю, я сразу поняла, что это просто мусор, выкинуть его надо, и все…

Теперь мы шли по боковой дорожке, намного отходившей от шоссе и отгороженной от него высокими тополями. Шли куда глаза глядят. Но это, конечно, был не выход.

В общем, выход-то оставался только один.

– Нам нужно срочно найти телефон.

Дарья, которая после нашего освобождения смотрела на меня, словно на существо высшего порядка, внезапно сорвалась с места и скрылась за деревьями. Я остановилась: это еще что за новости?

Однако девочка появилась всего через пару минут, ведя ко мне за руку какого-то испуганного молодого человека. Наверное, она подцепила его где-то на шоссе и в свое оправдание сплела дикую историю. До меня донеслось несколько фраз:

– Да не бойся ты, никто тебя не ограбит! Я тебе правду говорю: машина поломалась, мы в моторе копались-копались, да все бесполезно, пришлось нам выйти и домой пешедралом топать, а ведь уже ночь, знаешь, как страшно? Вот тете моей и пришло в голову у прохожего телефон попросить. У наших зарядка закончилась. Одолжи аппаратик, а? Только один звоночек, дяде, чтобы он за нами приехал. А то он беспокоиться будет, да и нам тоже на дороге не ночевать, ой, мамочка, да мужик ты, в самом деле, или нет?!

Бледный от испуга парень, увидев меня, побледнел еще больше. Ни слова не говоря, он полез во внутренний карман куртки и протянул мне старенький мобильник. При этом он, наверное, уже мысленно распрощался со своим телефоном – во всяком случае, взгляд у него был такой, словно на его глазах только что убили его лучшего друга.

– Я отдам, – пообещала я на всякий случай.

И, не обращая больше никакого внимания на владельца телефона, отошла от него на несколько шагов. Какое счастье, нет, правда, какая редкая удача, что телефонный номер Ады имеет так легко запоминающуюся комбинацию! И какое счастье, что я заметила это еще тогда, в первый раз увидев ее визитку. Тут сыграла службу моя любовь к порядку: просто по привычке оперировать в уме простыми цифрами, я проверила номер на «запоминаемость» – и с той минуты он надолго остался у меня в памяти.

– Слушаю вас. Алло!

Показалось мне или нет, что этот знакомый голос неожиданно и с первых звуков вдруг вселил в меня уверенность, что все будет хорошо?

– Ада. Это Вера.

– Вера! Где вы?

– Я…

А и правда, где я? Не сразу до меня дошло, что «Голубой топаз» располагается в Сокольниках. Столько времени прошло с тех пор, как мы вышли с Дашей из метро и отправились на поиски Николая – словно две жизни успела я прожить!

– Я где-то в районе Сокольников.

– А, я так и знала, – к моему удивлению, ответила Ада. – С вами все в порядке?

– Да, если вы имеете в виду, что я цела и невредима.

– Сейчас это самое главное. Вот что, Вера. Берите такси и приезжайте! И побыстрее – если вы звоните на ночь глядя, да еще неизвестно откуда, значит, вы наверняка в опасности.

– Да, я приеду. Спасибо за приглашение. Но я не одна…

– Представьте себе, я и это предвидела.

– Да? А куда ехать?

– Минуту. – Она подумала несколько секунд. – Да, сделаем так. Приезжайте в Текстильщики, там есть такая милая маленькая гостиница. Вдалеке от посторонних глаз и в то же время – со всем необходимым. Скажите швейцару у входа, что вы от меня, он заплатит за такси. Гостиница «Созвездие». Запоминайте адрес…

– Но…

Я хотела сказать, что мне нечем будет заплатить за номер, не говоря уже о документах, которых тоже не было, но Ада перебила меня, сказав совершенно спокойно:

– О, не беспокойтесь. Вам нужно будет только назвать у стойки регистратуры свое имя. Хозяин этой гостиницы мне кое-чем обязан.

* * *

Боже, какое это было счастье – после всех мытарств оказаться в чистом номере с двумя кроватями, заправленными хрустящим свежим бельем, принять теплый душ, завернуться в гостиничный халат и растянуться на постели, чувствуя во всем теле блаженную истому!

Ничего я так не ценила в жизни, как чистоту и уют. И потому получала чисто физическое блаженство именно от того, что теперь у меня есть душ, халат и чистые простыни. Даже ощущение того, что только что мне удалось избежать смертельной опасности, как-то гасло рядом со всем этим.

Даша пошла в душ после меня и плескалась там с почти детским удовольствием – даже напевала что-то довольно мелодичным голоском. Не успела я закрыть глаза и отдаться сну, который уже подступал ко мне со всех сторон, словно добрый волшебник, как в дверь постучали. Я застонала: неужели на сегодня еще не все?!

В номер просунулась сонная мордочка хорошенькой горничной.

– Простите… Ужин. Хозяин распорядился.

В комнату вкатили тележку с аккуратно сервированными закусками, бутылкой подогретого вина и дымящимся кофейником. У меня закружилась голова: только сейчас, увидев накрытый столик, я вспомнила, что прожила весь этот кошмарный день на одном бутерброде и чашке кофе, которые мне удалось проглотить утром, за завтраком, вместе с Люськой. О боже, Люська…

Я тряхнула головой, отгоняя черные воспоминания. Если уж судьбе было угодно втянуть меня в весь этот ужас, то по крайней мере не будем поддаваться панике.

Салат был свежий, жаркое – нежнейшее, вино – терпким и пьянящим. Дашке, которая присоединилась ко мне после душа, я тоже разрешила выпить полбокала. Девочка, в биографии которой (если судить по ее профессии и образу жизни) алкоголь и всякого рода другие вредные привычки занимали немало места, посмотрела на меня с удивлением.

Но я была непреклонна. Юная проституточка за эти несколько часов стала мне почти дочерью. А раз так – никакого вина и сигарет! Сегодня, в силу трудного дня, так уж и быть, полбокала, но не больше.

– Я покурю?

– Никаких сигарет!

– Уши пухнут… – пискнула она не очень уверенно.

– Уши не могу пухнуть, это хрящи. И вообще, не городи глупости. С этого момента ты будешь делать только то, что я тебе скажу, – если не хочешь снова попасть в беду.

– Я…

– Стели постель и ложись. А утром поговорим.

* * *

Разбудил меня телефонный звонок – конечно, это была Ада. Поздоровавшись, она бросила коротко и категорично:

– Вера, пятнадцати минут на сборы вам хватит? Я жду вас в холле, на диване, возле сувенирной лавки.

Мне хватило бы и половины этого времени – так хотелось поскорее встретиться с единственным человеком в этом мире, которому можно было рассказать все. Приподнявшись на кровати, я бросила взгляд напротив и… не поверила своим глазам: постель напротив была пуста!

– Даша!

Никто не отозвался. Ушла!

Еще совсем недавно, ночью, проснувшись, я видела ее – девочка спала, обняв подушку обеими руками и выставив из-под одеяло голую ногу с большим синяком на лодыжке. Лунный свет, пробившийся сквозь приоткрытое окно, упал на ее лицо – девочка поморщилась, и я встала, задернула шторы и поправила не ней одеяло.

А теперь это одеяло, скомканное, валялось в ногах пустой кровати, частично свешиваясь на пол. И Даши нигде не было…

Я вскочила с места, заглянула в коридор, ванную, туалет – пусто! Ни записки, ничего!

Но… почему же она сбежала? Ведь вчера еще она льнула ко мне, заглядывая в глаза, и говорила, что я – ее спасительница, что она не отойдет от меня ни на шаг! А теперь сбежала!

Что же могло произойти?!

Тут же я подумала, что это бессмысленно – сидеть и ломать голову над вопросом, куда подевалась девчонка. Ада ждала меня внизу. Я быстро ополоснула лицо холодной водой, пригладила волосы, влезла во вчерашний «деловой костюм», который уже утратил всякое право называться таковым – грязные и масляные пятна красовались и на юбке, и на жакете, хотя вчера вечером я и пыталась привести одежду в порядок.

С плащом было получше – если поплотнее запахнуться, можно кое-как сойти за приличную женщину.

Еще спускаясь по лестнице, я поискала глазами и, конечно, нашла знакомую огненную шевелюру. Положив ногу на ногу, Ада сидела на диване под табличкой «Не курить», листала глянцевый журнал и дымила тонкой длинной сигаретой.

– Вера, у меня для вас не слишком хорошие новости, – начала она без всяких предисловий. – Вы объявлены в розыск. По подозрению в убийстве.

Меня словно окатили холодной грязной водой. Так скоро!

– А как же… кто же меня выдал?

– Ваша соседка. Она видела, что вы были не в себе, когда спускались в лифте, и решила узнать, что вас так напугало…

Ну конечно! Эта вездесущая, юркая, похожая на крысу Алиса Сергеевна, которую ненавидел весь двор! Стоило только на минутку прикрыть глаза – и я видела практически наяву, как Алиса Сергеевна, дрожа от предчувствия какой-то интриги, проводив меня взглядом, крадется обратно вверх по лестнице – господи боже мой, а ведь дверь-то я не закрыла! – тянет на себя ручку, на цыпочках проходит в квартиру, в кухню… и падает в обморок, увидев то, чего ей совсем не следовало видеть. Да, но что же было дальше?

– Она вызвала милицию?

– Да, и рассказала, что видела вас «не в себе». Еще добавила пару-тройку отнюдь не лестных для вас характеристик. (Ха! Хотела бы я видеть человека, который вызвал бы симпатию у Сергеевны!) Оперативные работники, – тут Ада сделала чуть презрительную гримаску, приподняв губу и обнажив ряд ровных, острых и мелких зубов, – увезли труп и, недолго думая, объявили вас в розыск.

Я была в таком отчаянии, что просто онемела. Не могла говорить.

– И тем не менее я рада вас видеть в полном порядке, – спокойно продолжила Ада. – Надеюсь, что и Дарья Загоруйко, та девочка, вместе с которой вы исчезли из пятого подъезда в доме в Митине, тоже перенесла вчерашний день без особых потерь?

Я не люблю удивляться и тем более – не люблю показывать свое удивление, но тут просто не могла сдержаться:

– Вы что – следили за мной?!

Ничего себе! Если все так и эта рыжая ведьма с самого начала была в курсе того, что нас с Дашей чуть не убили в клубе «Голубой топаз», но при этом ничего не сделала для нашего освобождения, – то ей просто нет прощения!

– О нет, увольте меня от таких нелепых подозрений. – Улыбка чуть вздернула полные губы, и я снова поймала себя на мысли о том, до чего же эта Ада умеет владеть собой. – Я просто сопоставила все известные мне факты и пришла к неизбежному выводу о том, что вы, Вера, после разговора со мной отправитесь не в милицию и не к кому-то из ваших знакомых, а прямиком обратно в Митино.

– Вот как? Почему?

В кошачьих глазах заплясали насмешливые огоньки.

– Боюсь, мой ответ вам не понравится.

– А все-таки?

Я сразу услышала, как изменился ее голос. Это было какое-то дежавю – совсем как вчера, в конторе, когда мне показалось, что стены и потолок куда-то сдвинулись и поплыли. Слова, которые мерно роняла Ада, звучали очень веско, и тон разговора прямо на глазах стал приобретать какой-то потусторонний смысл.

– Вынуждена признать, что все дело в законах Зодиака. Сегодня двенадцатое сентября. Вы родились седьмого. Вы можете верить или не верить в законы Зодиака, но независимо от этого я должна вам сообщить, что наступило время вашего магического пика.

– Что-что?

– Неужели до сих пор вы ни разу не слышали о приметах, известных с самой древности? Еще за тысячи, тысячи лет до вашего и моего появления на свет людьми было замечено: наиболее тяжелый месяц в году наступает перед днем рождения человека и сразу после него.

– Это спорно, – упрямо возразила я, стараясь избавиться от нелепого магического флера, каким обволакивала меня Ада. Я знала: она делала это специально!

– В вашем случае в качестве косвенного доказательства можно вспомнить, например, то, что ровно месяц тому назад вас уволили с любимой работы в Ботаническом саду. Разве не так?

– Совпадение.

– Допустим. А то, что происходит сейчас, – тоже совпадение? Не слишком ли их много? Нет, Вера, хотите вы этого или нет, но последние события – прямое следствие влияния расположения планет, и ничего иного. Суеверие, точно так же, как и область высокой науки, тут ни при чем. Это – ваша жизнь! Ведь когда вы переходите улицу, то делаете это по законам и правилам дорожного движения, хотя в глубине души можете быть с ними не согласны? Так почему же тогда вы так удивляетесь, когда в вашей жизни вдруг происходит что-то из ряда вон выходящее – ведь это тоже прямое следствие того, что вы не знаете правил вашей собственной жизни и мечетесь по ней, каждый день рискуя собой и своими близкими.

– Только не надо мне говорить, что весь тот ужас, начавшийся вчера, описан в каком-нибудь моем гороскопе!

– Нет, конечно. К тому же, я уже говорила вам, что гороскопы, как и гадание на картах, – чистой воды мошенничество. А законы Зодиака – нет! Основа всего вашего существования, Вера, была заложена еще в день вашего рождения. Здесь сыграло роль и положение планет, и восходящий градус Зодиака, и пересечение стихий. Но самое главное, что в вашей жизни, как и в жизни любого человека, есть двенадцать магических дней – двенадцать возможностей кардинально изменить происходящие вокруг вас события или даже саму судьбу! Двенадцать дней, соответствующих двенадцати месяцам года, начиная со дня рождения. В эти двенадцать дней человек как бы «проигрывает» в миниатюре весь свой год. Вы родились седьмого сентября. Сегодня двенадцатое.

– И что?

– А то, что эти двенадцать дней несут в себе характеристики двенадцати знаков Зодиака, последовательно, начиная с Овна – и далее: Телец, Близнецы, Рак, Лев, Дева, Весы, Скорпион, Стрелец, Козерог, Водолей, Рыбы. В эти двенадцать дней вы самовыражаетесь так, как определено этими домами Зодиака. Иными словами, первый день, следующий за вашим днем рождения, восьмое сентября, символизировал проявление Веры Андросовой как личности, второй день определял ваше имущественное положение, третий день – ваши контакты, ближайшее окружение, четвертый день – дом, работы по хозяйству, пятый – соблазны, развлечения, дети, шестой – условия труда, болезни, здоровье, седьмой, то есть вчера – внимание! – внешний мир, открытых и скрытых ваших врагов. Сегодня наступил восьмой день, и он окажет влияние на раскрытие тайных дел, направленных против вас козней и заговоров. Далее последуют девятый, десятый, одиннадцатый и двенадцатый – соответственно, карьера, успех, исполнение желаний и начало новой жизни.

– Я все-таки еще не понимаю…

Ада чуть наклонила голову, соглашаясь с тем, что все это может быть действительно не совсем понятно непосвященному человеку. И продолжила, чуть растягивая слова и делая паузы в предложениях, как бывает, когда объясняешь что-то не слишком сообразительному собеседнику:

– Зная, что вы, Вера, родились седьмого сентября, и «примерив» на вас цикл, который я только что обрисовала, я сделала вывод, что именно на вчерашний день приходятся заговоры и козни, которые замыслили против вас ваши недоброжелатели. Последовавшие недавно события показали, что я права, не так ли? Но кроме того, я также знала, что вы, будучи Девой по Зодиаку, обязательно возьметесь довести начатое дело – в данном случае попытку разгадать тайну появления в своем доме покойника, пьющего чай, – до конца. Девы просто не могут поступить иначе. А поскольку, кроме этого качества, вашему знаку Зодиака свойственно также начинать разгадку тайн не с середины или конечной точки, а именно с начала – на то вам, Девам, и даны логика и практицизм, я предположила, и, как видите, оказалась права, что прямо после нашего разговора вы пойдете искать… девушку Катю из пятого подъезда, к которой, как сказала вам подруга Людмила, ушел ее муж. Именно с этого ухода все и началось – появление в вашей жизни подруги, контакты с которой были утеряны вами много лет назад, создание «Нити Ариадны», загадочные встречи, события, наконец – убийства. А значит, с этой Кати из пятого подъезда вы и начнете свое расследование.

– Да… С этим я не могу не согласиться, – призналась я. Теперь, когда разговор перешел в более практическую плоскость, я стала слушать куда внимательнее.

Ада продолжала, чуть сощурив глаза и глядя куда-то поверх моей головы:

– …На то, чтобы прийти ко всем этим выводам, мне понадобилось кое-какое время. Адрес вашей подруги у меня был – ведь вчера мы заключили с ней контракт о сотрудничестве. К ее дому я приехала через час после того, как вы в сопровождении некой молодой девушки покинули тот самый пятый подъезд и скрылись в неизвестном направлении. Поскольку я не колдунья и не пророчица, то вычислить, куда именно вы направились, я не могла. И решила действовать с другой стороны. Я решила узнать, кто эта девочка.

– И вам это удалось? – не поверила я. Ведь я сама узнала, кто такая Даша, только заглянув в ее паспорт!

Она гордо вскинула подбородок, и длинные серьги заколыхались, издав мелодичный звон:

– Мне всегда удается все, что бы я ни задумала, потому что я ставлю перед собой вполне реальные задачи!

– Но как же?

Усмешка, которой Ада предварила свои следующие слова, должна была меня добить – и это ей почти удалось:

– А на что, спрошу я вас, на свете существуют дворничихи?

* * *

Поскольку на дворе стоял сентябрь, засыпающий дворы и аллеи увядающей листвой, для дворников Митина наступила тяжелая пора. Теперь, вплоть до самого окончания листопада, они должны были выходить на работу, то есть подметать дворы и убирать листву, по нескольку раз в день. А значит, они просто не могут не видеть, кто из жильцов и во сколько покидает свои дома и в какое время возвращается обратно.

Именно так рассудила Ада – и, конечно, она не ошиблась. Молодая словоохотливая дворничиха – как вскоре выяснилось, студентка театрального института, подрабатывающая дворником «ради денег и физкультуры», – рассказала ей, что две жилицы из семидесятой квартиры уходят из дому довольно рано.

– Старшая, Катька, сразу в машину – и со двора, всегда в одно и то же время, сразу видно делового человека! – опершись на метлу, пояснила юная дворничиха, радуясь представившейся возможности сделать передышку в работе и поговорить. – А та, что помладше, светленькая, уж не знаю, как там ее зовут, примерно через полчасика выходит. И сразу вон туда сворачивает, – одной рукой придерживая на голове сдуваемый ветром берет, другой рукой дворничиха махнула в сторону расположенного неподалеку детского сада. – Минут пятнадцать-двадцать проходит – и возвращается. С ребенком. Наверное, братишка ее, годика два мальчишке. Прямиком в квартиру поднимаются и выходят только к обеду. Где-то во втором часу дня она обратно его отводит. В садик.

– Вам не кажется, что это, по меньшей мере, странно? – спросила меня Ада. – Молоденькая девушка каждый день приводит из садика ребенка – допустим. Но почему же она делает это не по вечерам, как все нормальные люди, а по утрам? И почему отводит мальчика обратно всего лишь через несколько часов?

– Нн-не знаю… Может быть, она… Нет, не знаю!

– Так вот, постарайтесь узнать. Может быть, именно в этом скрыт ключ ко всей этой истории.

– Так, значит, Дарья исчезла потому, что ей пора было бежать за ребенком, – пробормотала я, задумавшись.

– А она исчезла?! – в свою очередь, удивилась Леди Зодиак.

– Да, представьте. Я проснулась – а ее нет.

Уголки полных губ чуть вздернулись и дрогнули – совсем как у кошки, когда та чует опасность.

– Это очень плохо, Вера. Этой девице не следует предпринимать что-либо самостоятельно… Вера, вам нужно поторопиться!

– Хорошо. Я отправлюсь прямо сейчас.

Тонкая белая рука скользнула в сумку, стоявшую между нами, вынула дорогое кожаное портмоне и оттуда – несколько крупных купюр.

– Возьмите, это сейчас вам необходимо.

– Спасибо. Но…

– Вы вернете мне долг при первой же возможности, – перебила меня Ада. – Я не люблю бросать деньги на ветер. Поэтому не надо благодарности. И – звоните.

* * *

Детский сад, о котором шла речь, размещался в недавно отстроенном здании из розового кирпича, расположенном в зеленой зоне близлежащего парка. Скучающий охранник из-за стеклянной перегородки у самого входа в садик затеял со мной долгий и нудный спор – кто, откуда, да зачем, да кого надо? При этом он всем своим видом показывал, что заранее не верит ни одному сказанному слову.

Я начала терять терпение.

– Послушайте, мне кажется, я уже рассказала вам всю свою биографию! В сотый раз повторяю вам: мне нужно поговорить с директором или завучем! У меня личное дело, понимаете? Настолько личное, что объяснения с вами сбивают мне все планы! Очень прошу – или пропустите меня, или попросите директора спуститься вниз.

– Директор занят.

– Тогда старшего воспитателя.

– Она с детьми на прогулке.

– Тогда…

– Не имею права пропускать посторонних.

Я скрипнула зубами и уставилась на невозмутимого охранника в бессильной досаде. Он встретил мой взгляд не дрогнув. Я уже хотела было толкнуть турникет и действовать напролом, но в это время со стороны лестницы послышался спокойный голос:

– Пропустите, Олег Платонович.

Охранник моментально ткнул в какую-то кнопочку на пульте, и турникет, в который я упиралась грудью, легко крутанулся вокруг своей оси, протолкнув меня внутрь здания. Облегченно вздохнув, я поискала взглядом ту, кому принадлежал голос.

Невысокая женщина с простой (гладко зачесанные кверху волосы) прической и в строгой белой блузке с кружевным жабо стояла у подножия лестницы и делала приглашающие жесты. Я подчинилась; миновав пару лестничных пролетов, где вкусно пахло булочками и манной кашей на молоке, мы свернули налево и вошли в тесноватый, но очень современно обставленный кабинет. На рабочем столе возвышался компьютер с огромным монитором.

Женщина, которая, как следовало из таблички на двери, и была старшим воспитателем, спокойно расположилась за столом и предложила мне присесть.

– Вы – родительница? – спросила она, взглянув на меня из-под ровной линии бровей.

– То есть? – не поняла я.

– Вы – чья-то мать?

– А! Да. Я – чья-то мать, – с облегчением согласилась я. – То есть не чья-то, а мать вполне конкретного мальчика, сына… То есть у меня сын, уже большой сын… э-э-э… Василий, и я его мать…

Теперь, после наводящего вопроса завуча, стало ясно: предлог, для того чтобы начать интересующий меня разговор, найден.

Придав своему лицу плаксивое выражение, я полезла во внутренний карман жакета и достала оттуда фотографию Владика – ту самую, которую мы с бедной Люськой рассматривали в ее машине, прежде чем отправиться на роковую встречу. Высокий красивый молодой человек, снятый на фоне заката.

– Вот. – Снимок шлепнулся на стол перед старшим воспитателем.

– Но этот мальчик уже вырос из детсадовского возраста, – с иронией заметила та, изучив фотографию.

– Да! Но это мой сын, мой единственный ребенок, все самое лучшее, что у меня есть… Не смотрите на то, что он такой взрослый – Владику всего двадцать, и в душе он совсем еще ребенок… И он может погибнуть – не физически, конечно, а душевно, – если вы не поможете мне, не расскажете все и не предложите хороший совет…

Женщина за столом все еще улыбалась и явно ждала, что будет дальше.

– Недавно мой взрослый сын познакомился с юной девочкой, – я продолжала вдохновенно врать, – и эта профурсетка просто свела его с ума! Мальчик забросил учебу и футбол, даже дельтапланеризм… Он даже на английский перестал ходить… и посещать бассейн… и шахматы тоже, он так увлекался шахматами…

– Не много ли на одного ребенка? – продолжая вежливо улыбаться, спросила завуч.

– Ну что вы, не по улицам же ему слоняться, знаете, сейчас такое ненадежное время… Ну так вот – все это он, представьте, забросил! И все свободное время проводит теперь только с этой девочкой, Дарьей… И не только свободное время – мне кажется, он порой прихватывает что-то и от работы, потому что мне стало жаловаться его начальство… а этот мальчик – моя единственная надежда в жизни, и я просто потеряла сон… И потом – она же несовершеннолетняя! Она же может его посадить!

– Простите, но я пока не понимаю, чем именно могу вам помочь.

– Да, но ведь эта девочка постоянно приходит к вам! – взвизгнула я. – По утрам она забирает от вас какого-то ребенка, это что – ее ребенок? Неужели ко всем своим недостаткам – ведь вы же не можете не понимать, что у таких девиц, как эта Дарья, множество недостатков и мутное прошлое, ведь вы сами не согласились бы выдать за такую, как она, собственного сына, правда? – так неужели у нее еще есть и внебрачный ребенок?!

– Хорошо, но не могу же я запретить девочке видеться с вашим сыном. Простите, но это абсолютно не в моей власти.

– Да, но вы можете что-то рассказать мне о ней! Я же совершенно не имею понятия о том, кто такая эта Дарья, откуда она вдруг взялась, кто ее родители, из какой она семьи – простите, но мы взрослые люди, и вы не можете не понимать, как это все важно! Если бы я могла хоть что-нибудь о ней узнать, мне стало бы легче на душе! А Владик, совсем ничего мне не рассказывает…

– Боюсь, я тоже не смогу вам ничем помочь. – Женщина смотрела на меня все так же бесстрастно. – Никто не одобрил бы меня, если б я вдруг начала рассказывать незнакомым людям о том, кто приходит к нашим воспитанникам.

– Да, но я же не прошу выдавать мне секреты! Самая обычная информация – что это за девочка, откуда, кто родители…

Женщина молчала. Я подумала, полезла в карман за платком и тихонечко заплакала – пока еще только всхлипывала, но с угрожающими быстро перейти в слезливый рев интонациями.

– Хорошо! Только я попрошу вас успокоиться, – наконец приняла решение старший воспитатель. – И не требуйте от меня слишком многого. Дарья Загоруйко, шестнадцати лет, пришла к нам в начале года. Очень самостоятельная девица! Сама написала заявление о приеме в детский сад своего двухлетнего сына, сама внесла плату за обучение за год вперед – а у нас частный, коммерческий детский сад, и плата за пребывание детей в нем довольно высокая. Мальчика зовут Павлик, ребенок спокойный, послушный, замечаний к нему у воспиталей, насколько мне известно, нет. Что же до самой мамаши… Не скрою, мы, как и всякое солидное заведение подобного рода, собираем сведения о родителях наших воспитанников. Но об отце Павлика нам ничего не известно. Дарья Петровна объяснила, что они разошлись, отец ребенка живет в каком-то заброшенном углу и вроде бы даже не в самой Москве, а в Подмосковье. Самой ей повезло, у нее богатые родственники, которые и помогают содержать ребенка.

– Да, но почему… ведь это мальчик, как его – Павлик, он остается у вас на ночь?

– У наших родителей есть возможность оставлять детей на пятидневку. Знаете, занятые люди…

– Но днем она его забирает?

– Утром. Не днем, а утром. И приводит обратно после обеда.

– Но почему?

– Что же здесь странного? Матери нужно общение с сыном. Они сильно любят друг друга, это видно. А сама Дарья Петровна по вечерам работает в казино – кем-то вроде крупье. Так она объяснила.

– О ужас… Дитя без роду, без племени… Но где же она живет? У вас ведь есть адрес ее богатых родственников, которые помогают ей растить ребенка, правда? Учитывая, что сама Дарья – несовершеннолетняя?

– Конечно.

– Вы назовете мне этот адрес, не правда ли? – вкрадчиво спросила я.

– Не вижу в этом необходимости.

– Ах, милая моя… Не вынуждайте меня идти на крайние меры, подкарауливать девочку возле вашего детского сада, выслеживать… Как будто вам неизвестно, на что может пойти встревоженная мать!

Женщина подумала, склонив к плечу голову с аккуратной прической.

– Ну хорошо. Только больше я не скажу вам ничего. И к нам тоже попрошу вас больше не приходить.

– Обещаю!

Старший воспитатель развернулась на стуле и быстрыми движениями пальцев пробежалась по компьютерной клавиатуре. Агрегат еле слышно загудел, включая «мозги».

– Вот, – в последний раз щелкнула клавишами моя собеседница. – Записывайте, – и она продиктовала адрес.

* * *

Выйдя от нее, я не сразу поспешила по раздобытому мною адресу. Воспитатель ничего не сказала мне о том, что Дашка (неужели у нее такой большой сын? Ведь на вид девочке не больше шестнадцати лет!) уже приходила за своим ребенком сегодня. Значит, я могу подкараулить ее у ограды сада и выяснить – зачем ей понадобилось сбегать от меня и, самое главное, – куда?

Вообще-то при некотором напряжении ума, ответ на оба эти вопроса напрашивался сам собой – Даша ушла, чтобы забрать сына, потому что те, кто со вчерашнего дня стали ее врагами, могли похитить ребенка. Это самый верный способ заставить женщину исполнить любое желание похитителя!

Но почему она мне ничего не сказала?

Размышляя над этим, я машинально смотрела на детей, высыпавших на прогулку из боковой двери детского сада.

За железной оградкой, прямо на засыпанной листвой земле, копошилась одетая в цветные курточки и шапочки ребятня. Высокая и длинная, как жердь, воспитательница, хлопая в ладоши, призывала детей собирать желуди: «Новая игра! Новая игра!».

Это, скорее всего, и была та группа, в которой находился и двухлетний Павлик – младшая группа детского сада. Я вглядывалась в малышей, пытаясь определить, кто же из них Дашин сын. Но все карапузы, одинаково неуклюжие в своих шапочках и комбинезонах, были похожи друг на друга, как разноцветные воздушные шарики.

– Пашка! Пашка! Павлушка! – услышала я жаркий шепот.

Неподалеку от меня, вцепившись обеими руками в прутья ограды, стояла женщина в черной куртке, джинсах и с цветным шарфом на голове. Это была не Даша, но я узнала, кто это: из-под шарфа черным маслянистым блеском на миг сверкнули темные глаза – глаза Екатерины Шатовой. Оглянувшись на меня, но, кажется, не узнав или не вспомнив, она снова отвернулась к ограде и принялась настойчиво звать:

– Павлушка! Пашка! Иди сюда! Ну! Скорее!

Толстенький мальчик в зеленой курточке неуверенно оглянулся на нее, подумал, склонив к плечу круглую головку, и вперевалочку пошел на зов. Перебирая ногами от нетерпения, Катерина протянула к нему сквозь прутья ограды руку:

– Быстрее, горе мое! Быстрее шагай! Лезь, лезь! Прямо сюда постарайся протиснуться, ну?!

– Куда мы? – сказал мальчишка неожиданным басом.

– Тихо ты, горе мое! Лезь!

Шумно сопя, Павлик подошел к женщине и с грацией медвежонка попытался пролезть между чугунными прутьями. Я оглянулась на воспитателя: она, по-прежнему хлопая в ладоши, что-то громко говорила детям и не обращала никакого внимания на то, то один из вверенных ее попечению воспитанников решился на бегство.

– Стой! – громко крикнула я. – Оставь ребенка! Стой, я тебе говорю! Караул! Похищение!

Воспитательница вздрогнула и оглянулась; замерли и окружавшие ее дети. Катерина обожгла меня взглядом, на этот раз чуть задержав его на моем лице; вот теперь она меня узнала. Губы ее шевельнулись, извергнув грязное ругательство. Ухватив мальчика за руку, она рывком дернула его к себе в тщетной надежде протащить сквозь решетку. Но ребенок застрял на полпути и немедленно разразился громким ревом – от боли и страха.

– Бестолочь! О боже, ну что за наказание! Да пропади ты пропадом! – прошипела Катерина, отступая на шаг, потом еще и еще. Вот сейчас она скроется между деревьев!

– Петя! Петя! – истошно закричала воспитательница. Она смотрела на нас расширенными от ужаса глазами. Потом присела, раскинув руки, и обняла детишек, как наседка, укрывающая цыплят во время опасности.

– Петя!!!

Взрывая палую листву тяжелыми ботинками, к нам бежал охранник – это его я видела у входа. На ходу он пытался вытащить из кобуры пистолет. Нужен здесь был его пистолет! Поравнявшись с оградкой, он сделал попытку перепрыгнуть через нее, затем попытался взять ее с разбегу, потом полез, неуклюже цепляясь за прутья – в общем, от Пети было мало толку! Цветной шарф Екатерины уже мелькал между деревьями, стремительно удаляясь.

Вспомнив нормы ГТО, которые мы с Люськой сдавали в институте, я рванула напролом, едва успевая уворачиваться от веток и сучьев с остатками осенней трухи, которые то и дело норовили хлестнуть меня по лицу. Не было никакой надежды на то, что я догоню Катю – она была по крайней мере втрое ловчее и быстрее меня. Очень быстро у меня закололо в боку, началась одышка, но я старалась не сбавлять скорости. Все время я не выпускала из виду прыгающее пятно цветного шарфа, но он уже превратился почти в точку и грозил вот-вот совсем исчезнуть из виду.

Вот сейчас… еще немного… если я ее не догоню, то хотя бы увижу, в какую сторону она скроется…

И вдруг парк огласил резкий, отчаянный крик!

Едва начавшись, он тут же оборвался, словно перерезали натянутую струну. Но эхо этого ужасно крика, похожего на вопль раненого зверя, казалось, пролетело над верхушками деревьев и унеслось ввысь, в небо, туда, где со странными гортанными выкриками кружили какие-то птицы.

На миг я замерла, прижав руку к боку и стараясь унять сердце, стук которого отдавался у меня в ушах. Затем бросилась вперед. Не знаю, что или кого именно я хотела там найти – мне было понятно только, что обязательно нужно, необходимо обнаружить того, кто так закричал.

Я пробежала еще несколько метров, остановилась; повернула налево, туда, где цветной шарф Екатерины взметнулся в последний раз. Здесь засыпанная листвой тропинка резко обрывалась, начинались заросли бурьяна и сухостоя. Я споткнулась о поваленный ствол старой осины, рухнула прямо в кучу прелых листьев и гниющей древесины; а когда поднялась, с трудом удерживаясь на ногах и машинально отряхиваясь от налипшей на меня трухи – увидела Дашу…

Девушка лежала, неловко раскинув руки и вывернув шею. Из-под короткой юбки виднелась зацепка на чулке, на колене переходившая в большую дыру. Куртка на груди медленно окрашивалась в багрово-красный цвет. Не надо было даже подходить к ней, чтобы убедиться, что Даша мертва…

* * *

Не в силах больше оставаться на ногах (меня бил крупный озноб), я присела возле тела девушки, еще вчера прижимавшейся к моему плечу и с робкой благодарностью заглядывавшей мне в глаза. Да, она была мертва, это было несомненно. Ее убили ножом в грудь. Остекленевшие, ничего не выражающие глаза смотрели в сторону, куда-то мне за спину. Узнаю ли я когда-нибудь, кого или что видела эта девочка перед смертью?

Я закрыла ей глаза, а затем, сняв с шеи косынку, и лицо тоже. И тут, коснувшись этого распростертого на земле тела, я внезапно поняла, что Дашу убили не сейчас. Она была совсем холодная! Прошло, наверное, не меньше часа с тех пор, как в грудь ей вонзили нож. Осторожно расстегнув куртку, я смогла хорошо рассмотреть рану: острый поперечный разрез, какой оставляет только клинок с очень широким лезвием. Да, кровь уже не текла: куртка пропиталась кровью, вытекшей из раны, гораздо раньше. Было очень много крови. Это говорило о том, что умерла она не сразу…

Какое-то время, может быть, несколько долгих и мучительных минут, раненая Даша лежала на холодной грязной земле, а ее убийца хладнокровно наблюдал, как гаснут эти когда-то живые и ясные глаза…

– Но… кто же тогда кричал? И где же Катерина?

Я очнулась от звука этих слов – оказывается, я произнесла их вслух. Вокруг не было ни души. Только птицы, продолжавшие кружить над моей головой – они так кричали, что у меня начала раскалываться голова. Хотя, может быть, голова раскалывалась от чего-то другого?

С трудом поднявшись на ноги, я сделала несколько глубоких вздохов, а затем пошла не оглядываясь, и лишь спустя некоторое время сообразив, что нужно не бродить среди бурелома, а искать выход из парка. Я нашла этот выход и потащилась к автобусной остановке, никого вокруг себя не видя и ничего не замечая…

* * *

Медлить нельзя – это первое, что пришло мне в голову, когда я чуть-чуть пришла в себя, ровно настолько, чтобы начать более-менее связно рассуждать о том, как быть дальше. Медлить было нельзя, потому что все происходящее в последнее время, с каждой минутой все больше оборачивается против меня.

Я нахожу трупы и оставляю рядом с ними улики (только теперь я поняла, что мне, наверное, не стоило прикрывать лицо убитой своей косынкой), или же меня видят свидетели, или же вообще – убитые неким мистическим образом появляются в моей квартире! Сказать кому-то, что все это не более чем цепочка странных совпадений? О нет, логика нашего правосудия мне известна! Рассказать следователям обо всем так, как… и происходит на самом деле – это все равно что лично запереть за собой дверь камеры предварительного заключения!

Итак. Спокойно. Надо подумать. Что мы имеем? Три – нет, уже четыре трупа. Убиты люди, которые в последние дни так или иначе имели ко мне отношение – кроме, пожалуй, Люськиного Борюсика, но ведь он мог оказаться просто случайной жертвой, зашедшей к бывшей супруге, что называется, «на огонек». Потом – странное поведение самой Люськи.

А ведь Ада, несмотря на ее нелепое увлечение гороскопами (кто бы мог ожидать этого от такой весьма неглупой женщины?), все-таки подала мне весьма дельную мысль. Почему через столько лет Люська снова возникла в моей жизни? Почему она предложила мне вступить в ее бизнес, оплела меня льстивыми речами, почти насильно вовлекла в какую-то авантюру, сделала так, чтобы все это время я была у нее на глазах?

Ада права – здесь что-то не так!

Тут не так что-то…

И это первое дело, за которое она заставила меня взяться – отвадить от какой-то Ирочки жениха… Да существует ли она на самом деле эта Ирочка? Равно как и наша клиентка – Мария Антоновна? Почему она не пришла на второй день? Странно, очень странно!

Это нужно было выяснить, но как? Как?!

Нужно что-то делать, это было ясно и не подлежало обсуждению. Но что?

И тут я вспомнила, что у меня в кармане лежит адрес богатых родственников Даши – тех, кто, если верить словам работницы детсада, все это время помогал ей воспитывать ребенка. Я нащупала бумажку прямо сквозь ткань плаща – вот она, на месте. Прекрасно!

Раз так, нужно немедленно отправиться по адресу и посмотреть этим родственникам в глаза.

Я пока еще не знала, какая польза выйдет из этих смотрин, но словно чья-то невидимая рука толкнула меня в спину: иди!

И я пошла.

* * *

После того как решение было принято, я не стала медлить и, разыскав на купленной у станции метро карте Москвы указанный переулок, ринулась на поиски. На это понадобилось добрых два часа. Метро, потом маршрутка, а затем рейсовый автобус привели меня в самый отдаленный район Чертанова. Здесь лепились одна к другой старенькие пятиэтажки-хрущевки, выкрашенные в одинаковый мышиный цвет. Нельзя сказать, что район, в который я забрела, был каким-нибудь особенно грязным или страшным, но унылое однообразие домов, не разбавленное хотя бы одной детской площадкой, невольно навевало тоску.

Дома не оказалось никого – дверной звонок долго дребезжал в пустой квартире. Такого варианта я почему-то не ожидала и в растерянности шлепнулась на лавочку у подъезда.

– Ходют тут всякие, – сразу же дежурно среагировала бабка в длинной вязанной кофте и отодвинулась.

– Я не всякая, – машинально заметила я. – Я к Загоруйкам пришла. Из семнадцатой квартиры. Только их дома нету, понятно?

Этим ответом бабка осталась почему-то очень довольна:

– О, я же говорю – ходют тут всякие! – обрадовалась она возможности выпустить пар и даже вся подобралась в надежде на хорошую свару, которой можно разбавить скучное сидение на лавочке. – К каким-то Загоруйкам, грит, из семнадцатой… Да в семнадцатой сроду никаких Загоруек не бывало! Титовы там живут, понятно? Титовы! Как заехали в семьдесят шестом Титовы, так и сейчас Титовы. Про Загоруйковых она мне будет рассказывать, ага. Иди давай отсюда, прошмандовка!

– Спокойно, бабушка, – мгновенно перестроилась я. – Я из органов социального обеспечения, понятно? Можно сказать, начальство! Так что вы со мной повежливее давайте.

– Собеса? Так ты… вы насчет пенсии пришли, что ли?

– Почти. Насчет пособия малообеспеченному ребенку, если быть точной. Девочка ведь у них живет, у Титовых? Несовершеннолетняя?

– Это Дашка, что ли?

– Да. Дарья.

– Тю! Так бы и сказала, что к Дашке. Дашкину-то фамилию я не знаю, это точно. Только, это, какая же она ребенок? Тоже мне, нашла дите неразумное! Да она всех нас за пояс заткнет, Дашка. Такая скороспелочка – я те дам! И нахалка. Проходит мимо – хоть бы раз поздоровкалась! Зырк-зырк только зыркалами своими! Не осталось уважения к старости у нынешних! Конец света скоро, – сделала она неожиданный вывод.

– А почему Даша у этих Титовых живет? У нее что, своего дома нету?

– Ага, нету! Куда там! У таких, как она, домов – как у зайца теремов.

– То есть?

– Сбежала она от родителей своих, ясно? Сбежала и к Татьяниной семье прибилась. Татьяна эту девку каждую минуту с лестницы готова спустить, да еще и пинка отвесить пониже спины, да только не может. Боится, что та ее сына посадит, боится.

– Какая Татьяна? Титова?

– Ну.

– Та, которая живет в семнадцатой квартире?

– Да не! В семнадцатой ейный брат живет.

– Стойте! – нахмурилась я и постаралась оборвать бабку так, чтобы это прозвучало как приказание. – Я подозреваю, что вы начали мне морочить голову! Дашка-скороспелка, Татьяна, сын, брат… Знаете, что бывает, когда сбивают с толку служащего собеса при исполнении служебных обязанностей? Отбросьте сейчас все эмоции и сконцентрируйтесь.

– Чегой-то? – струсила бабка. Она выпрямилась на лавке и машинально, не отводя от меня взгляда, принялась застегивать пуговицы на кофте. Выглядело это так, словно солдат оправляет форму перед генералом, которого он не сразу узнал.

– Так будем говорить?

– Что знаю – расскажу, конечно. А чего не знаю, вы уж не взыщите…

* * *

Баба Шура занимала свой пост на той самой лавочке у подъезда каждое утро, а покидала его, если не считать коротких перерывов на еду, только поздно вечером. Каждый день – если не считать зимних месяцев, которые исключали ее возможность часами просиживать на скамейке и тем самым надолго лишали душевного равновесия. Поэтому стоит ли удивляться, что жизнь всего двора была открыта перед бабой Шурой как на ладони!

– Рано меня на пенсию-то спровадили, – заметила она не без сожаления. – Я сорок пять лет вахтером отработала в Мытищинской прокуратуре. У меня глаз – алмаз, и это… аналитическое мышление почище, чем у тамошних следователей! Если б не года мои, так меня надо было б в ихние кабинеты… Я бы порядок-то быстро навела! Порядка в стране нету…

– Не отвлекайтесь, – оборвала ее я.

– Да, да…

Осенью позапрошлого года, и даже не осенью, а в конце лета, когда на верхушках растущих во дворе тополей только-только стала проступать желтизна, а по утрам на землю уже спускался холодный туман, напротив подъезда, у которого баба Шура устроила свой сторожевой пост, остановились белые «Жигули»-«копейка». Эта машина бабе Шуре была хорошо знакома. Она принадлежала сестре запойного пьяницы Жоры Титова, жившего в семнадцатой квартире. Сестру звали, кажется, Татьяной, и брата она навещала крайне редко. Может быть, не чаще одного или двух раз в году.

– Приезжала она к нему, ругала ругмя, что пьет и не работает, – пояснила мне баба Шура. – Поорет, потом за уборку возьмется. Тряпье-шмотье, гнилью пропахшее, повыкидывает, полы помоет, иногда жратву этому алкашу сготовит. И уедет. Я так думаю, что не стала бы она с им возиться, кабы не квартира. Жорка наш квартиру свою московскую на Танькину дочку записал, ну она и старается время от времени за-ради приличия типа, значит, заботу о брате проявить. Любви-то родственной между ними никакой нету, какая там любовь, когда Жорка сутками не просыхает!

…Баба Шура смотрела на остановившуюся у подъезда машину без особенного интереса, не ожидая увидеть ничего любопытного. Но оживилась и сделала внутреннюю стойку, когда из «копейки» вышла не только Татьяна, но и незнакомая девушка-подросток. Девочка была одета как-то не по-московски: на ней был вытянутый спортивный костюм, стоптанные туфли, руку оттягивал защитного цвета рюкзак, который она держала за перекрученные лямки. «Никак, деревенская», – сразу решила баба Шура.

Девочка была хоть и деревенская, а все же не из робкого десятка. Живыми голубыми глазами она оглядела дом, двор и осталась не очень довольна осмотром. Во всяком случае, когда она обратилась к Татьяне, в голосе девчонки сквозило совершенно явное разочарование.

– Это же трущоба какая-то! Мы так не договаривались!

– Заткнись, – зло сказала Татьяна, даже не посмотрев на девчонку. – Выбирать она еще тут мне будет…

– Сама ты заткнись, – последовал мгновенный ответ. – Еще раз гавкнешь на меня – и считай, конец нашему уговору, поняла?!

– Ладно, не сердись, – моментально сдалась Татьяна. – Хорошо я тебя устрою, не бойся. Довольна останешься.

– А я не боюсь. Это ты бойся, – фыркнула та.

Баба Шура, которая, конечно, уже давно навострила глаза и уши, заметила, с какой ненавистью Татьяна смотрит на эту «деревенскую». А та, казалась, вовсе и не думала беспокоиться по этому поводу. И даже напротив: в тоне, каким она разговаривала с сестрой алкоголика Титова, чувствовалась явная насмешка.

– Ладно, хватай рюкзак и тащи куда надо. А мне денег дай. Погуляю пока, посмотрю, что тут есть хорошего. Минут через пятнадцать вернусь. У меня, кстати, и сигареты кончились, заодно сбегаю.

– Какие еще деньги?!

– Такие! Ты алименты мне платить собираешься или нет?

Татьяна опять заметным усилием воли подавила раздражение, вынула из сумки кошелек и отсчитала, как заметила баба Шура, довольно внушительную сумму.

– Тыщ десять или двенадцать, – шепнула она мне, почему-то при этом оглядываясь. – Аккурат как мои три пенсии!

Девчонка небрежно сунула деньги в карман и, заметно вихляя задом и не оглядываясь, удалилась в сторону автобусной остановки. Татьяна проводила ее полными ненависти глазами и, вздохнув и подхватив небрежно брошенный прямо на землю рюкзак, зашла в подъезд.

Баба Шура, конечно, была страшно заинтригована. И сразу поняла, что второе действие этой таинственной истории будет сейчас разворачиваться в квартире номер семнадцать. А в этой квартире, как, кстати, вспомнилось бабе Шуре, была очень хлипкая фанерная дверь («Так, только одно и название, что дверь, а на самом деле ткни – и развалится!»), а голос у Татьяны, как знала баба Шура, был громкий, даже зычный. И поэтому, не мешкая, баба Шура воровато поднялась на третий этаж и стала подслушивать.

В своих расчетах она не ошиблась. Татьяна, как видно, отводила душу. Из-за двери доносился только ее голос, редких реплик Жоры, которые тот иногда вставлял в ее откровения, было не разобрать:

– …Ты мне брат или не брат?! Пойми, что другого выхода нету, просто нету! Эта дрянь способна на что угодно! Это надо же, всего за полтора месяца так парня уделать, что он вообще каким-то дурачком сделался! Ты представляешь, он ей обещал: «Женюсь!» Мой Юрка – на этой деревенской колоде! Для того ли я его растила, ночей не спала, в институт устроила, один бог знает, какой мне крови это стоило, один бог! Репетиторы да жулики из приемной комиссии столько из нас высосали, как будто они… я не знаю, в космонавты Юрку готовить собираются! Хотели мальчика после экзаменов на юг отправить, а он уперся – поеду с друзьями автостопом на Украину. Месяц жили в диких условиях, в палатках, где-то под Житомиром – романтика у них, видите ли! И что бы ты думал? Познакомился там Юрка вот с этой дочкой колхозной сторожихи, чтоб ей ноги переломало, и пошла у них любовь! А девке всего-то четырнадцать, еле-еле! Что он в ней нашел, я не пойму, это же ужасно, ужасно, у нее же грязь под ногтями, и голову она неделями не моет! Ай, да если б это было самое страшное! Жорка, ты представляешь она же беременная от Юрки сделалась, хотя, я так думаю, это еще надо доказать, что от Юрки! И мальчик ко мне приходит: «Мама, я женюсь»! Да я чуть с ума не сошла!

Жора пробормотал что-то.

– Что ты говоришь, боже мой! Как это – «пусть женится»?! У мальчика первый курс, у мальчика впереди целая жизнь, у него такие перспективы! И он должен взваливать на себя весь этот ужас? Конечно, мы с отцом приняли меры! Мы подняли на ноги Юркиных друзей, подруг, учителей, мы сами разговаривали с ним часами, у отца даже сердечный приступ был… Слава богу, что мальчик сдался! Он обещал нам никогда больше с ней не видеться. Но ты подумай, Жора, какова нахалка! Я приехала к ней в дом, хотела поговорить по-женски, по-человечески, предложить помощь, врача… А она заявляет – я, дескать, вашего Юрочку в два счета посажу! Я – несовершеннолетняя! И зло так говорит, знаешь… глаза красные, губы дрожат. Он, говорит, предатель. Он мне кольцо золотое подарил с изумрудом, обручальное. Он жениться обещал! А ты, я говорю, малолетняя дрянь! Такой мальчик, такой мальчик, свет в окошке… И ты думала, мы тебе его отдадим?! Не заслужила ты такого принца, говорю… так она, Жорка, в волосы мне вцепилась, представляешь?! Еле люди нас разняли…

Татьяна ненадолго замолчала – из-за двери донеслись глухие рыдания. Жора опять что-то пробормотал.

– Да нет же! Никаких «рожать», это же с самого начала было ясно! Аборт она собиралась сделать. А потом исчезла! В самый решающий момент! Мы уже вздохнули спокойно – так нет же! Через четыре месяца является – и сверток в руках! Родила! Но при этом, Жорка, вот же сучка какая, при этом она всякими справками и свидетельствами запаслась, чтобы, значит, на Юрку… ну… чтобы на него надавить. Прямо зациклило ее на этой мысли: посажу да посажу! И мы уже готовы были, чтобы женился он на ней, конечно, ради формальности! А она свое – не надо мне ваших подачек, я его посажу! И самое главное, ведь она и в самом деле это может! Девка несовершеннолетняя, вся деревня знает, что Юрка с ней путался, справки из поликлиники, что она на учете стояла и рожала, у нее есть! Это же страшно подумать, что мальчику грозило! Сперва она и слушать ничего не хотела: я, говорит, ему поверила, а он меня обманул. Он говорил, что любит, он – предатель, и не прощу я его никогда. Мне, говорит, жизни не будет, если не накажу гада. Как заведенная об этом твердила! Ну точно – с катушек съехала! Уж сколько раз я к ней ездила, сколько слез пролила… Страшно вспомнить, Жорка, я же в ногах у нее валялась, то есть в буквальном смысле слова – по полу ползала, руки ей целовала… Уговорила кое-как. Только эта нахалка условие мне выдвинула: в Москву ее увезти, паспорт российский любой ценой оформить и ребенку пребывание в хорошем учреждении оплатить, а потом и ее будущее обеспечить… Так она и заявила: если у Юрки вашего имеются все условия для дальнейшей жизни, то и я ничем не хуже. Я тоже хочу в Москве жить, а не догнивать в этом углу, тем более что тут все все обо мне теперь знают! Ну ты представляешь?! И ведь пришлось нам согласиться, Жорка, а куда было деться-то? Увезла я ее из деревни… Денег столько, сколько она сразу же запросила, у меня не было, договорились, что я каждый месяц буду платить – «алименты», как она сказала… И детсад проплачу, какой она сама выберет. И жилье ей найду… Вот из-за этого я ее к тебе и привезла. Брат ты мне или не брат? Пусти девку пожить! Авось ненадолго, может, подберет ее кто, такие проныры везде устроиться сумеют… Ну не к нам же домой ее везти, Жора!

– …

– Ох, ну спасибо тебе! Комнаты у тебя изолированные, мешать вы друг другу не будете. Да и ненадолго все это. Год – самое большее. Не станет же она из меня до конца жизни соки тянуть? А через год-два ее история вообще никому не будет интересна, мало ли паскудниц готовы для нормального парня ноги раздвинуть… Спасибо, брат, выручил, всех нас выручил! Значит, я ее приведу, и пусть живет. Только ты прописать ее не вздумай. Обойдется!

Весьма довольная баба Шура на цыпочках вернулась на свой сторожевой пост. А вскоре из подъезда вышла и сама Татьяна, красная и, как показалось бабе Шуре, заплаканная.

– Вы тут девочку не видели? – спросила она. – В спортивном костюме. Сказала – вернусь через пятнадцать минут…

– А вот она ж, – и баба Шура действительно указала на Дашу, которая как раз появилась между деревьями.

На этом рассказ бдительной соседки оборвался. Вздохнув, баба Шура поерзала на скамейке и сказала словно бы извиняющимся тоном:

– Ну вот и все, что я знаю, девушка. Может, это и поможет вам чем, а только я так думаю, что ни в каком пособии для этих, как их, малообеспеченных, Дашка эта не нуждается. Деньги ей Татьяна каждый месяц привозила, аккуратно, каждого пятого числа. Одевалась она – ух! – так, что глазам больно, и поведение тоже такое, что скромницей ее не назовешь. Очень уж самостоятельная девица. И пацаненка своего, как принца, тоже старалась одевать – пацан у ней аккурат к Новому году родился, только никто его не навещал, или, скажем, чтобы одежки-игрушки передавать мальчонке – не было этого. Ни сама Татьяна, ни сын ее, никто. А эта Дашка, ну и заносчивая девица! У нас в деревнях таким ворота дегтем мазали, а эта – голову задрала, идет мимо, и хоть бы раз поздоровкалась! А потом исчезла. Вместе с ребенком. Только мы их и видели.

– Давно исчезла?

– Да вот перед летом.

– А где живет Татьяна? Точный адрес можете дать?

– Откуда? Она, если меня завидит вот тут, на лавочке, конечно, и поздоровкается, и кивнет. Сразу видно воспитанную женщину! Но так, чтобы, скажем, разговориться, присесть и тем более адрес свой сказать – этого нет, не было. Деловая она. Это я на пенсии… сорок пять лет в Мытищинской прокуратуре вахтером отработала!

– Спасибо, очень ценные сведения вы нам предоставили, – сказала я. По всему было видно, что больше ничего существенного баба Шура уже не добавит.

Я встала с лавочки:

– А этот, Жора из семнадцатой… Он сейчас дома?

– Да куда ж ему деваться, алкоголику…

* * *

О том, как мне удалось «выдурить» у Жорки-алкоголика улицу, номера дома и квартиры, в которой жила его сестра Татьяна, я рассказывать не буду – не самое интересное место в этой истории. За сто рублей этот заросший, косматый, плохо отдающий себе отчет во всем, что не касалось его жажды опохмелиться, алкоголик был готов продать не только адрес родной сестры, но и саму эту сестру вместе с потрохами.

Обмен быстро состоялся. Три раза повторив адрес, я сунула в трясущуюся руку розовую бумажку и еле успела выскочить из квартиры до того, как Жорка-алкоголик захлопнул ее, чтобы на непослушных ногах устремиться к ближайшему пивному ларьку.

Я неторопливо шла к метро, на ходу раздумывая, что делать дальше.

Теперь мой путь лежал в центр города. Татьяна, если верить ее брату, жила в районе станции метро «Сокол» – на улице Врубеля.

Ах да! Чуть не забыла!

Возле метро я купила самый дешевый мобильный аппарат и сим-карту, ведь мой прежний мобильник, равно как и все документы, остался в руках похитителей из «Голубого топаза». Сделала я это с одной целью – позвонить Аде.

Она откликнулась после второго гудка.

– …я нисколько не сомневалась, что этот день будет для вас богат событиями, Вера, – сказала она, выслушав меня. Я постаралась говорить сухо и сжато, обозначив самую суть произошедшего. – Девочку, безусловно, жаль, но вашей вины тут нет. Наберись она смелости и расскажи вам обо всем, ничего этого не случилось бы – вы бы ей просто не позволили идти за сыном одной, а все мы втроем обязательно придумали бы какой-нибудь другой выход. Но речь сейчас не об этом.

– Да, не об этом, – перебила я ее. – Ада! Я надеюсь, вы не будете спорить, что осиротевшему ребенку угрожает серьезная опасность? Мы должны как-то предотвратить ее. Что можно сделать? Позвонить в милицию? Администрации детского сада? Нельзя допустить, чтобы мальчик попал в руки негодяев – господи, как только я подумаю, что такое может случиться, у меня голова начинает кружиться! Двухлетний ребенок, да его достаточно яблоком или конфетой поманить, и…

Голос в трубке звучал уверенно и ровно.

– Ничего этого не будет! Мальчик в безопасности. В детсад звонить не надо – ведь переполох там поднялся еще при вас, взрослые – воспитательница и этот охранник – прекрасно видели, что кто-то пытался увести ребенка, и теперь его наверняка охраняют сорок тысяч нянек. Кроме того, этот мальчик, Павлик, – он ведь не из тех, кто даст заманить себя яблоком или шоколадкой. Он родился под Новый год, это значит, что ребенок – Козерог. Дети этого знака с трудом завязывают дружеские отношения, потому что от природы они очень боязливы и подозрительны, хотя и способны на самую верную и преданную дружбу. Заметьте – дружбу, а не на знакомства и приятельство с первым встречным! Ребенок-Козерог не пойдет за таким встречным. Он возьмет за руку только того, в ком уверен.

Она на миг умолкла, словно приглашая меня сделать какой-то вывод. Я молчала.

– Вы понимаете, Вера, что это значит? Та женщина, Екатерина Шатова, позвавшая его из-за оградки, хотела вовсе не выкрасть мальчика, а спасти его. Он считает ее своим другом – именно поэтому ребенок последовал за Екатериной без особых раздумий. Как и у всякого маленького Козерога, у этого Павлушки рано проявился вполне зрелый ум, а такие дети стремятся общаться скорее со взрослыми, чем со сверстниками. И защитная реакция в форме интуиции у них – врожденная. Поэтому уверяю вас – ребенок сейчас в безопасности: его берегут работники детсада, о нем думает его взрослая подруга Екатерина Шатова, и, наконец, он и сам не даст себя в обиду.

– Вы думаете, Дашу убила не Шатова?

– Ведь вы сами сказали, что тело девушки уже остыло. Нет, я думаю, Катерина не убийца. Она была подругой Даши и пользовалась доверием ее сына. Когда Катерина узнала, что Дарье угрожает серьезная опасность, она попыталась предупредить действия похитителя и спрятать сына подруги в надежном месте. И вовсе не обязательно, чтобы к тому времени она уже знала, что Дарья убита. Она узнала об этом позже – когда убегала от вас по парку и увидела тело подруги. Ведь это именно Шатова закричала от испуга и душевной боли, это ее крик вы слышали.

– Может быть, о том, что Даша убита, и теперь еще не известно никому другому?

– Ну что вы. Милиция – а администрация сада в таких случаях обязана вызывать милицию – наверняка уже прочесала весь парк и нашла тело Дарьи.

– Надежное место, надежное место… Какое это может быть место? Куда Катя хотела увести мальчика? Ведь не в квартиру же, где они обе проживали с недавнего времени?

– Нет, конечно. Думаю, об этом нам гадать бессмысленно.

– Хорошо, допустим. Но что тогда делать мне?

– Вам? Я думаю, сейчас вы действуете в верном направлении. Иначе и быть не может, всем известно, какие вы, Девы, превосходные аналитики. Конечно, нужно найти бабушку Павлика, которая до такой степени была настроена против него, что даже не считала ребенка своим внуком.

«Да, и имела серьезные основания для того, чтобы избавиться от Даши, которая отравляла ей жизнь уже одним своим существованием», – договорила я про себя. В конце туннеля как будто замаячил свет – может быть, ниточка от клубка всех этих жутких загадок кроется именно в Дашиной истории?

* * *

Я была готова ко всему.

К тому, что Татьяна Титова при первом же упоминании о Даше и ее ребенке без лишних разговоров закроет дверь прямо перед моим носом.

К тому, что она устроит скандал и велит мужу или сыну спустить меня с лестницы.

К тому, наконец, что меня пригласят пройти в кухню и, мешая слова со слезами, изложат свой вариант известной истории о том, как нищая пройдоха из Житомира в надежде на лучшую жизнь соблазнила мальчика из хорошей семьи.

Но вот к чему я не была готова совершенно – это к тому, что женщиной, открывшей мне дверь, окажется… первая клиентка «Нити Ариадны» Мария Антоновна!

Увидев меня, она резко побледнела и отступила на шаг в глубь квартиры, не сняв, однако, при этом руку с дверной ручки. Наверное, именно так выглядят люди, которым чудится, что они увидели перед собой привидение.

– Вы?! – выдохнула она наконец.

– Я.

– Зачем вы ко мне?

– Ну… Скажем так: узнать, почему вы так и не пришли к нам в агентство узнать, выполнили ли мы задание? Уж не заболели ли вы?

– Надо же… какая забота!

– Чему же тут удивляться? Каждый клиент для нас – единственный.

Понимающе кивнув, она вдруг резко подалась вперед и сделала попытку захлопнуть дверь. Очнулась все-таки! И вновь я просунула в щель ногу в крепком ботинке, и в очередной раз это противоборство закончилось моей безоговорочной победой.

Я вошла в квартиру и, не спрашивая разрешения, прошла в большую, залитую светом комнату и опустилась на роскошный, лакированной кожи, диван. Был яркий солнечный день, поднятые портьеры пропускали лучи, пробивающие себе дорогу сквозь огромные окна и гонявшие солнечных зайчиков по поверхности палисандровых столиков, по инкрустированным полочкам, тяжелым напольным вазам, картинам и витражам.

Но прямую, слишком прямую для того, чтобы эту осанку можно было назвать естественной, хозяйку дома эти зайчики совсем не веселили. На ней был атласный халат абрикосового цвета, который словно впитал в себя все краски с ее лица. От крыльев носа к подбородку пролегли две тени, бледные до синевы губы прыгали, стараясь растянуться в надменной улыбке. Но это у нее совсем не получалось. Мне показалось, что в выцветших глазах на миг сверкнули слезы; но, быть может, эти слезы навернулись просто от слишком яркого света?

– Я… мне нечего вам сказать. Можете считать, что я взяла свой заказ, или как там это называется, обратно – одним словом, мне ничего от вас не надо. Я… я передумала.

– Это очень огорчительно. Но ровным счетом ничего не объясняет.

– Разве я обязана вам что-то объяснять? Мы не в кабинете следователя. А вы…

– Я, конечно, лицо не официальное, но разговор в кабинете следователя вполне могу вам обеспечить. Хотите? Это дело пяти минут. Где у вас телефон?

Задав последний вопрос, я снова оглядела комнату и вдруг увидела то, мимо чего мой взгляд проскользнул минутой раньше: уже знакомую мне фотографию диковато-красивого парня в полотняных брюках, снятого на фоне заката. Владик!

Чувствуя, как холодеют у меня руки, я сняла с комода этот снимок в простой рамке из темного дерева. Ошибки не было: это действительно он!

– Мария Антоновна! То есть Татьяна… не знаю вашего отчества… Что это?! Вы держите у себя в доме фотографию человека, который, если верить вашему рассказу, сбивал с толку вашу дочь? Пытался влюбить ее в себя, чтобы обобрать, а затем бросить? Вы держите эту фотографию на видном месте?!

– У меня нет дочери.

Сказав это, она закусила губу и машинально, так, словно в один момент ноги отказались ее держать, упала в кресло. Унизанные перстнями руки, мягкие руки стареющей женщины, вцепились в подлокотники. Она смотрела не на меня, а куда-то вбок.

Сказанное ею мне требовалось еще осознать.

– Нет дочери?! Так Ирочка – это просто выдумка? Такой девушки нет на самом деле?

– Есть. Ирочка жива, здорова и проживает с отцом и братом на Остоженке – насколько я знаю, у них сейчас все в порядке. А я… я им больше не нужна! Мои дети отреклись от меня. Они сказали, что у них больше нет матери…

Все это она сказала бесцветным голосом и ровным тоном – так, словно речь шла не о ней и ее семье, а о каких-то чужих людях, слишком далеких, чтобы интересоваться ими в полную силу.

– Но… что же произошло?

– Что произошло? – переспросила она, по-прежнему не поднимая на меня глаза. – Это… это не так просто объяснить. Дело в том, что… Дело в том… Я не могу без него жить.

– Что?! Без кого? Без Владика?

Она повела подбородком, что отдаленно можно было принять за кивок.

– Без Владика, который ухаживал за вашей дочерью? Без человека, которого вы называли подлецом, альфонсом, охотником на богатых дам?

– Все это так. Владик действительно ухаживал за моей дочерью, он и в самом деле подлец, альфонс и… и очень любит деньги. Но я не могу без него жить! – выкрикнула она с силой, и две крупных слезы потекли по ее лицу, теряясь в складках щек. – И я не хочу знать ничего другого! Когда и как это началось – на этот вопрос нет точного ответа. Улыбки? Пожимания рук? Прикосновения, от которых так сладко замирает сердце? Все это было, было, но разве дело в них… сперва мне казалось, что этот красивый молодой человек просто старается мне понравиться – для того чтобы я не препятствовала их встречам с Ирочкой… Потом я поняла: пройдоха работает на два фронта, «обрабатывает» и дочь, и мать, чтобы снимать сливки сразу с обеих… Я решила – сделаю вид, что ничего не понимаю, что принимаю его объятия и ухаживания за чистую монету. Соберу на него… ну, компромат, что ли, а потом предъявлю Ирине. И вот началась эта игра… В которой я проиграла. Потому что теперь я не могу без него жить!

– Вы могли оставить семью ради мальчишки, альфонса?! Бросить двоих детей и мужа, с которым прожили… простите, сколько вы прожили с мужем?

– Двадцать восемь лет, – тускло сказала она.

– Двадцать восемь! А насколько этот Владик младше вас?

– На тридцать.

– Боже мой…

И тут эта женщина с усталым лицом впервые подняла на меня глаза.

– Я понимаю. Вы не думайте, что я совсем уж дурочка – я все понимаю! Конечно, любой сочтет, что это дикость с моей стороны – тридцать лет разницы, я стара – да-да, вот уже много, много дней и ночей подряд зеркало говорит мне об этом! – а он так красив, так потрясающе красив и… молод. Но в том-то все и дело, что я просто хочу жить! – Она резко вскинула хорошо уложенную голову. – Я хочу жить!!!

Никто не собирался лишать Татьяну жизни в ближайшее время, и я хотела было сказать ей об этом, но она перебила меня: резко выпрямившись в своем кресле, высоко подняв голову, так, что ее поза стала похожа на позу сфинкса, она властным жестом запретила мне что-либо говорить.

– Я хочу жить!!! – в третий раз сказала Татьяна. – Хочу, наконец, снова ощутить себя женщиной – желанной, желанной женщиной, которая нужна мужчине; чье тело истосковалось по мужским ласкам – ведь мой муж, Матвей, давно уже не мужчина! О, вы не знаете, как работа, которой человек отдается целиком, может лишить его способности ласкать и хотеть женщину. Но у Матвея хотя бы была эта работа. А у меня? А я?.. Нет, вы не поймете! Никто не может понять, каково это – когда после иссушающей пустыни женского одиночества неожиданно наступает вторая весна…

– Но дети…

– Дети? Они уже взрослые. Я им не нужна. И они прекрасно доказали мне это, когда допустили, чтобы муж выставил меня из дому – ни слова поддержки не услышала я от родных детей, никто из них за меня не заступился… Матвей назначил мне содержание. О, это большое содержание! Мой муж никогда не был скуп – он просто бездушен, у него нет души… А я… Что я видела в жизни? Холодную постель и эти вечные бдения о детях – они всю жизнь, всю жизнь доставляли мне сюрпризы! У меня не было поклонников – я всю себя посвятила семье, которая даже не была мне за это благодарна; я не сделала карьеры – что меня ждало бы в дальнейшем, если бы я не встретила Владика?! Ведь это он принес в мою жизнь Любовь, и какая разница, каким образом все это случилось и как выглядит со стороны? Он возносит меня до небес. Он говорит, что я – настоящая! Что я уже никогда не буду меняться, метаться, сравнивать его с другими, изменять, в конце концов! Что я отношусь к тем ярким личностям, на чей возраст обращаешь внимание в последнюю очередь…

– Но ведь вы знаете, кто он такой, какой образ жизни ведет – разве вы можете поверить, что бабский угодник говорит вам все это искренне?

– Впервые в жизни меня кто-то боготворит, – не слушая меня, продолжала Татьяна, опуская глаза и нервно выдергивая из подола своего халата мелкие ниточки. – Впервые за столько лет кто-то находит красоту в моих руках, губах, глазах, кто-то смотрит на меня так, словно хочет проглотить целиком – всю, всю! Я знаю – меня осудят, осудят безжалостно, будут обвинять во всем: в глупости, в нимфомании, но я не хочу думать, за что он меня любит, не хочу, не хочу, не хочу!!! Он берет у меня деньги? Да, берет. И я даю. Потому что понимаю – единственное, чем можно отблагодарить его за мою вторую весну, это обеспечить – хоть немного! – его будущее… Но он тоже благодарит меня, да! За один его взгляд, поцелуй вот сюда, в висок, за один вкус этих губ я отдала бы ему все сокровища мира!

Она сидела прямо, очень прямо, и плакала. Слезы лились по ее лицу ручьями – раньше я думала, что с нормальными людьми так не бывает, а когда показывают такое в кино, то это не больше чем кинематографический трюк. Мутные от пудры слезные потеки исчезали в складках ее лица, вновь появлялись на подбородке, собирались в крупные капли и стекали в разрез халата. Сейчас эта женщина казалась действительно очень старой.

Острая жалость заставила меня отвернуться. Вздохнув, я посидела напротив плачущей навзрыд клиентки минуту или две. Но надо было что-то делать, а что можно было предпринять? Слов утешения у меня не находилось. Принести воды? Пожалуй. Поднявшись с места, я отправилась на поиски кухни. Она была прямо по коридору. Тугая струя из-под крана с шипением ударила в стакан, который я вынула из сушилки над раковиной.

– Возьмите… Выпейте… Успокойтесь… Право же, не нужно так волноваться.

Татьяна мотала головой, отталкивала мою руку со стаканом, вода проливалась на пол, растекалась некрасивыми пятнами по ее атласному халату. Она плакала, но постепенно успокаивалась. Дожидаясь конца истерики, я отошла к окну; меня вдруг обожгла мысль о том, что я не смогу, нет, не смогу сказать этой несчастной, что ее Владика больше нет. Что он сидит в моей квартире… Мертвый. Нет! Я не смогу.

Кажется, Татьяна успокоилась. Нет, руки и подбородок ее еще дрожали, но в глазах появилось осмысленное выражение. Казалось, какая-то неожиданная мысль вдруг добралась до ее сознания. Она очень пристально на меня посмотрела, и угольные зрачки внезапно налились паническим страхом:

– А вы… вы почему здесь? Вы что-то узнали о Владике? Что-то такое… ужасное?!

– Нет, что вы, нет… – трусливо забормотала я. – Ничего подобного, совершенно!

– Но ведь вы пришли сюда, ко мне! А я не оставляла вам своего адреса! Что случилось?

– Вы можете сейчас говорить спокойно?

– Да, я… я пришла в себя. А что случилось?

– Видите ли, все дело просто в совпадении… В обычном совпадении, которые встречаются на каждом шагу… Москва – большой город, но в то же время тесный…

– Не надо говорить банальности. И не уводите разговор в сторону. Что случилось?

– Да ничего особенного, просто параллельно к нам в агентство обратилась другая клиентка, мать одной девушки… Даши Загоруйко. Той, что два года тому назад родила ребенка от вашего сына. Она просила… просила… – Я лихорадочно соображала. – Просила устроить так, чтобы молодые люди, вот эта Даша и ваш сын, помирились. Клиентка очень переживала, что мальчик растет без отца.

– А!.. – Татьяна сделала жест, начисто вычеркивающий Дашу Загоруйко из списка существ, которыми еще когда-нибудь сможет заинтересоваться ее сын. – Нет, это невозможно. Юра бесконечно далек от этой девушки… и ее ребенка. Вообще, это старая история.

– И некрасивая.

– Да, может быть. Но, как мать, я сделала для своего сына все, что смогла.

– То есть отреклись сами и заставили Юру отречься от родного ребенка.

– Многие, многие матери в данной ситуации поступили бы на моем месте точно так же!

Теперь она снова сидела прямо. Слезы высохли, и руки беспокойно пробегали по волосам, проверяя, в порядке ли прическа. Только это нервное движение и выдавало ее душевное смятение; лицо же было совершенно спокойно.

Я подумала о том, что ничего не исчезает на свете просто так, чтобы потом в той или иной мере не проявиться где-нибудь в другом месте. Два года тому назад эта женщина предала свою родную кровь, сделал все, чтобы у ее единственного внука не было семьи, не было отца. Теперь семьи нет у ней самой; собственные дети Татьяны не заступились за нее, когда муж выставлял ее из дому, и сами тоже не интересуются родной матерью.

«И аз воздам…»

– Скажите, а зачем вы сами приходили к нам в агентство? Хотели, чтобы мы проследили за Владиком, собрали на него компрометирующий материал? Зачем вам это понадобилось?

Она твердо посмотрела мне в глаза:

– Потому что я хотела точно знать, где и с кем он проводит время. Да, я ревнива. А какая женщина на моем месте не ревновала бы? Но при этом я понимаю, что такого юношу, как Владик, такая женщина, как я, не может удержать надолго – даже деньгами. Я бы смирилась с тем, что у него есть еще какая-нибудь любовница, глупая молоденькая курочка с упругой грудью… наверное, смирилась бы. Но при этом я бы хотела знать о ее существовании.

– А сам он много рассказывал вам о себе?

– Не особенно. Так, урывками, когда я очень уж принималась расспрашивать. Говорил, что был когда-то женат. Правда, совсем недолго. И еще – что мать у него портниха-надомница, очень хорошая. «Она, – говорил, – всю улицу обшивала, из каждого дома к ней бегали». Как-то к слову пришлось, что он об этом сказал. А больше ничего – он не любил вспоминать о тех ужасных условиях, в которых прошла его юность.

– А откуда вы узнали о существовании «Нити Ариадны»?

– Но мне порекомендовали это агентство!

– Кто?! – удивилась я. – Вы были нашей первой клиенткой!

– Правда? – Она тоже удивилась, но опять как-то бесцветно. – Но человек, который мне звонил, рекомендовал обратиться именно к вам. Да, это было три дня назад. Позвонил неизвестный… совсем незнакомый мне мужской голос, и сказал, будто Владик… продолжает встречаться с Ириной. Меня как громом ударило! Сидела оглушенная… И поняла, что… я не могла допустить, чтобы Владик продолжал отношения с Ириной. Он клялся, что между ним и моей дочерью все кончено, и это наверняка было так, потому что Ирочка сама… когда она узнала, что я и Владик… О, какой скандал она мне закатила! Какие страшные, черные слова бросила мне прямо в лицо! Но я, – она сглотнула, – я все-таки хотела убедиться, что меня не обманывают. Я…

– Понятно. А почему же вы не пришли на другой день – узнать о результате?

К концу разговора Татьяна стала совсем вялой, какой-то усталой, и глаза ее, потерявшие недавний блеск, тоже стали какими-то больными.

– Дело в том, что… дело в том… Вы не поймете меня, как не поняли и всего остального… Но я испугалась. Я бы… я бы не пережила, если бы узнала что-то ужасное. Нет, конечно, рано или поздно я бы все равно пришла в «Нить Ариадны», чтобы вы рассказали мне всю правду. Но для этого мне нужно было сначала собраться с духом.

* * *

«Итак, ясно то, что ничего не ясно», – думала я, выйдя от Татьяны. Она даже не поднялась меня провожать – так и осталась сидеть в кресле, не ответив на мое «до свидания».

Был разгар дня. Нежаркое сентябрьское солнце, казалось, решило послать Москве прощальный поцелуй и пригревало почти что по-летнему. Оглянувшись по сторонам и заметив в глубине двора полускрытую в тени тополей уютненькую беседку, я направилась туда, на ходу вынимая из сумки мобильник.

Если в современных детективных сериалах каждая серия заканчивается тем, что опера тесным кружком собираются рядышком со своим убеленным сединами начальником и докладывают ему о своих достижениях, то мое расследование неизбежно натыкалось на необходимость отзвониться Аде. Эта неторопливая, но в то же время стремительная, как кошка, женщина с такими необычными глазами и длинной шевелюрой, напоминающей львиную гриву, несмотря на несерьезную, по моему разумению, страсть к гороскопам и метафизике, начинала приобретать надо мной какую-то странную власть.

И в этот раз Ада тоже властно взяла разговор в свои руки:

– Вы обедали?

– Что? А, нет, конечно, что вы, какой уж тут обед…

– И не завтракали. А уже вторая половина дня. Вы так с ног свалитесь, и намного раньше, чем доведете до конца все дело, Вера. Вот что: я жду вас снова в том же кафе, где мы говорили вчера. Помните? «Шоколадница» на Бауманской. Встречаемся через час.

Не дожидаясь ответа, Ада положила трубку. После ее слов я и в самом деле ощутила острый голод: воистину, эта странная женщина могла предугадывать даже самые простые желания!

Конечно – обедать.

И тут у меня резко защемило сердце: боже мой, как я устала слоняться по этой равнодушной Москве, сливаться с толпой, у которой нет своего лица, заходить в чужие дома и кафе, где не было самого главного – уюта, своего, домашнего уюта, запаха вкусных пирогов и любимого кресла, в которое можно было бы забраться с ногами. Будучи по натуре домоседкой, я ни в коей мере не получала удовольствия от необходимости ломать голову над всеми этими загадками.

Домой! Вот чего хотелось мне больше всего.

Но в доме моем, за моим столом, к которому давно нужно было привернуть новую ножку, чтобы не шаталась столешнца, возле давно остывшей чашки чая и конфет «Дунькина радость» сидел покойник.

И не было мне туда пути, пока я не узнаю, что же, собственно, произошло.

* * *

В «Шоколаднице» Ада сидела за тем же столиком, что вчера. Она властным жестом отвергла мою попытку рассказать о последних событиях и указала на стол, где стояли салат «Цезарь», суп-пюре из шампиньонов, украшенные зеленью блинчки с икрой и горячий кофе.

– Уверена, вам понравится. Сегодня я угощаю. Простое, но натуральное меню – именно то, что любят Девы.

Это можно было счесть странным совпадением, но то, то стояло на столе, мне и в самом деле очень понравилось. С легкой смешинкой в глазах Ада смотрела, как я чинно управляюсь с ножом и вилкой, уменьшая содержимое расставленных передо мной тарелок. Сама она потягивала легкий коктейль – сказала, что сейчас ей этого достаточно.

– Пока вы обедаете, говорить буду я, – сказала Ада тоном, не терпящим возражений. – Тем более что новости, которые я вам принесла, имеют прямое отношение к вам – я просто уверена в этом. И прежде всего: закрыт «Голубой топаз».

– Кем закрыт? – подняла я голову от тарелки.

– Милицией, конечно. Вы, Девы, не слишком любите интересоваться тем, что происходит в мире, и по этой причине не покупаете газет. А зря! В них порою печатают необыкновенно интересные вещи. – Она зашуршала газетным листом, который вынула из своей объемистой сумки. – Вот, статья в сегодняшнем «Московском комсомольце»: «В Сокольниках закрыли подпольное казино». Сидите-сидите, ешьте, я вам прочитаю.

В СОКОЛЬНИКАХ ЗАКРЫЛИ ПОДПОЛЬНОЕ КАЗИНО

Владелец скрылся в неизвестном направлении.

Известное многим любителям азартных игр заведение «Голубой топаз» было вчера закрыто в Сокольниках. По оперативным данным, в этом клубе на протяжении нескольких лет подряд «процветали» любители подобных игр – на верхних этажах «Топаза» оперативники обнаружили несколько специально оборудованных столов и игральных автоматов, на которые у владельцев заведения не оказалось никаких документов. Отсутствовала и лицензия на право заниматься игорным бизнесом. Почти 60 сотрудников казино не были должным образом оформлены на работу; у охранников изъяты электрошоковые дубинки специального назначения, использование которых запрещено.

Администрация игорного заведения утверждала, что «Голубой топаз» – это всего лишь школа дилеров, занимающаяся обучением персонала для дальнейшей работы в подобных учреждениях. Однако, как рассказал следователь по особо важным делам московской прокуратуры Алексей Бугаец, у работников милиции имелись все основания прекратить работу игрового заведения, потому что ни торгового патента, ни лицензии в «Голубом топазе» не оказалось. Изъяты вещественные доказательства: рулетка, семь столов для игры в покер, фишки на сумму в несколько миллионов рублей, деньги, спиртные напитки и несколько коробок с белыми таблетками – предположительно «экстази». Наркотическое средство, по версии прокуратуры, помогало особо азартным игрокам «продержаться» у игральных столов по нескольку суток подряд.

Во время обыска были обнаружены также «черная бухгалтерия» заведения, списки должников, включающие в себя десятки фамилий, а также – комната видеонаблюдения за помещениями казино со съемкой такого качества, что менеджер мог просматривать карты игрока.

Возбуждено уголовное дело по статье 171 УК РФ – фиктивное предпринимательство.

Собственник и руководитель игорного заведения, бизнесмен Николай (Кязым) Лебедянский, он же Бобуа, уроженец Абхазии, сумел скрыться от следователей через другую дверь, ведущую на улицу прямо из подвала. По оперативным данным, Бобуа – Лебедянский – не кто иной, как известный в уголовном мире шулер по прозвищу Челнок, отсидевший в местах не столь отдаленных в общей сложности около двадцати лет. Нам удалось встретиться с человеком, который «делил нары» с Челноком в мариинской колонии во время его последнего срока.

– Челнок пальцы тренировал по пять часов в день, целую армию шулеров воспитал! – рассказал нам Иван Борскин, в прошлом судимый за мошенничество и разбой, а нынче рабочий столичного спецавтохозяйства. – Да о нем в свое время легенды ходили! Где он этому всему научился, известно – рос на юге, курортная зона, там этих катал завсегда было, как селедки в океане. Когда Челнок на зоне сидел, первым мастером слыл: колоду из сортирной бумаги и жеваного хлеба за полчаса изготавливал! В каждой камере целые карточные бои устраивал. Ничего не боялся, охрану вокруг пальца обводил. Смотрит постовой в «глазок», видит – заключенные в карты играют! Строго запрещено внутренним распорядком. Заходит, начинает в камере шмонать – а колоду найти не может. Ладно, выходит. Через час снова, глядь: играют! Заходит в камеру – колоды нет. И так целый день. Знаете, в чем дело было? Челнок колоду на самом же охраннике прятал! А когда тот из камеры выходил, обратно вынимал. Каково?

Свой рассказ Иван Борскин наглядно иллюстрировал при помощи выуженной из кармана колоды. Руки бывалого зэка виртуозно крутили, вертели, сбрасывали и переплетали атласную карточную ленту.

– …и потом, есть крапленые карты, – продолжал он. – Карты метятся «на глаз», «на свист» и «на щуп». Например, если слегка потереть ластиком поверхность карты, то при определенном освещении наметанный глаз сразу увидит отличие. Иногда на карту приклеивается лишний знак, который при необходимости легко снимается – например, из шестерки делают десятку или из двойки – туза. Самое интересное – это когда метят «на свист». Просто проводят по краю карты тупым ножом – и знаете, что получается? Края такой карты незаметно выступают, и, когда эта карта двигается, соприкасается с другими картами, то издает отличительный звук. И по этому звуку шулер ее легко вычисляет! Словом, – продолжал Иван Борскин, в очередной раз раскладывая на столе карточный веер, – приемов полным-полно. Ну вот, например, заточка карт – для этого используются стекло, клей, парафин, наждак, даже боковая часть спичечного коробка! Обработанный торец натирают парафином, и следы соскабливания на глаз никто не заметит, но на ощупь опытный игрок всегда их определит. Или удаляют внутренний слой, чтобы карта стала тоньше, или берут бесцветный клей и наносят крап…

Редакция «Московского комсомольца» надеется, что собранные нами сведения помогут следствию найти сбежавшего хозяина «Голубого топаза» Николая Бобуа. Как заявил следователь Алексей Бугаец, предположительно криминальный бизнесмен нашел приют у себя на родине.

– Между прочим, я отлично знаю этого следователя, Алексея Бугайца, – заметила Ада, складывая газету. – Приходилось вместе работать по одному делу[1]. Не скажу, что он представляет собой тип чрезмерно сообразительного мужчины, но какая-то польза от его работы не исключена.

– Теперь понятно, почему они заперли меня в подвале, – задумчиво сказала я и отодвинула от себя пустую тарелку. – Во-первых, Николай никак не думал, что я смогу его найти. Во-вторых, я угрожала поднять шум, и он побоялся разоблачения. Нынешние бизнесмены убирают с пути «лишних» людей и не за такие деньги, какие вертелись в том казино. И Дашу они, наверное, убили тоже потому, что она стала лишним свидетелем.

– Безусловно.

– Но тогда у нас остается только одна зацепка: Катерина Шатова! Она его невеста и, наверное, подельница – по краней мере, эти двое внушают серьезное подозрение!

– Не забудьте, Вера, что при этом Катерина пыталась спасти маленького сына своей подруги. Ясно, от чего: если кто-то и мог похитить мальчика, чтобы потом шантажировать Дашу, чтобы она выдала кому-то ваше местонахождение, то это был наверняка или сам Бобуа, или его подручные.

– Ну да, ну да, я тоже подумала, что у этой девицы, Катерины, осталось еще в сердце что-то человеческое. И все равно нам надо ее найти! Наверное, она все еще живет в той самой квартире, где я застала Дашу!

– Я думаю, уже не надо. Я нашла эту девушку и узнала у нее все, что она так тщательно скрывала. И знаете, почему? Потому что не могла отказать себе в удовольствии вступить в противоборство с таким сильным знаком, как Телец!

Усмешка и какое-то непостижимое коварство мелькнули в дивных Адиных глазах, и она затянулась длинной тонкой сигаретой, явно наслаждаясь моим изумлением.

– Когда вы ее видели? – выдавила я.

– Недавно. И полутора часов не прошло.

– Вы серьезно? Про противоборство с Тельцом?

– Конечно. Вы и представить себе не можете, какое это доставило мне удовольствие.

– Но откуда…

– Откуда я узнала, что Екатерина Шатова – Телец? Вера, Вера, но ведь это же так просто! Именно Телец способен так дружить, только женщинам, родившимся под этим знаком, свойственна такая сила духа, такое чуть надменное и насмешливое отношение к незнакомцам, которые пытаются влезть в ее «тайное тайн». Женщина-Телец стоит на ногах увереннее, чем самый сильный мужчина, она не брезгует сомнительными знакомствами, она способна на авантюру, ее невозможно «взять на испуг». Ну, как? Похоже это на Екатерину?

– Пожалуй, – нехотя признала я.

– А кроме всего прочего, Тельцы очень суеверны, и в этом, пожалуй, их главная слабость. Привороты, магии, гадания, превращения – все это для них. Помните, как Даша Загоруйко рассказывала о том, что подруга, найдя какой-то мусор под своей кроватью, решила, что на них навели порчу? Именно на этом я и решила сыграть, отправляясь на свидание с госпожой Шатовой, и именно этот ход мне особенно удался.

* * *

Отправляясь на свидание с Катериной, Ада сумела преобразиться до неузнаваемости. Дворничиха, предоставившая ей первые сведения о жиличках из пятого подъезда, раскрыв рот и отставив в сторону метлу, наблюдала, как во двор входит диво дивное – высокая рыжеволосая женщина в длинном черном платье с блестками, ниспадавшем складками до самого пола, с накинутым на плечи черным же платком с бахромой, с бряцающими на груди и на поясе низками бус с амулетами и талисманами. В объемистой сумке Ады лежали какие-то магические черные шары, потрепанные карты Таро, кости и четки, состоявшие из двенадцати маленьких черепов. Вся эта дребедень была куплена ею в первом же киоске у метро станции «Тушинская».

Макияж тоже соответствовал: брови Ада насурмила черным карандашом, на веки наложила густой слой перламутра, губы густо накрасила темно-бордовой помадой. Получилось очень зловеще: Леди Зодиак походила теперь то ли на городскую сумасшедшую, то ли на ведьму – вестницу с того света. Чего, собственно, она и добивалась.

Проходя мимо консьержки, Ада подмигнула ей и сказала, что она из молодежного театра: «У нашей знакомой день рождения, вот мы и устроили сюрприз, решили поздравить ее как-то пооригинальнее». Шокированная Адиным видом ничуть не меньше, чем дворничиха, консьержка только кивнула в ответ.

Катя оказалась дома – обомлев, она без единого звука и лишних вопросов впустила «колдунью» в квартиру. Но не испугалась – лишь обомлела и уставилась на Аду во все глаза.

– Вы… Вы кто?

– Я – та, кто добро тебе принесет, а все плохое унесет, – нараспев начала Ада. – В этом доме я порчу-присуху почуяла, пришла предупредить, душу-землю почистить…

– Порча? – оживилась Екатерина. – А ведь знаете, пожалуй, и правда – порча! Проходите!

– Твой глаз дурной, язык дурной, вошли в меня, ко мне домой. Нанес удар ты страшный мне, горю я вся в дурном огне. Несчастье в дом ты мне принес: я – как телега без колес. Но зло горит сейчас в огне, и ты не страшен больше мне! – завыла Ада, кружась по комнатам.

При этом она старалась как можно страшнее размахивать руками, трясти амулетами и вообще вести себя страшно таинственно. Не знаю, погибла ли в ней великая артистка, но от разыгрываемого представления Ада и в самом деле получила огромное удовольствие – когда она рассказывала мне об этом приключении, в ее изумрудных глазах так и заискрились-запрыгали чертенята.

– Чую! – завывала Ада. – Чую дух темный, дыхание смрадное! Диавол в одной из вас, диавол! Изгнать надо, изгнать, ибо пожрет вас чудовище, изнутри сожрет, о, чую, поселился внутри, ища, кого пожрать!

И вдруг она остановилась прямо перед Екатериной. В ее руках была черная лента, в нескольких местах перевязанная маленькими узелками.

– Что это?

– Это я у тебя, дева, спрашиваю – что это?

– Не понимаю…

– Я нашла это вон там. – Она указала на приоткрытую дверцу шкафа. – Смотрю, створка открыта, что это, думаю, там виднеется? Бах! Откуда это у тебя?

– Я не знаю… Я это в первый раз вижу. Это не моя вещь!

– Черный след, черные мысли… Врагов тобою, девушка, нажито немало… Ты пока встань-ка и посмотри, может, еще что-нибудь найдешь, такое же? О чем сама не знаешь, откуда взялось?

Она заставила Катю устроить в комнатах настоящий обыск. И сама старалась как могла. К огромному удивлению хозяйки дома, этот обыск дал самые неожиданные результаты! Оцепенев, Шатова смотрела, как Ада вытаскивает из щели между столом и диваном горсть старых, почерневших монет, из-под ковра – перемешанные с землей засохшие березовые ветки и листья, из вазочки на этажерке – связку каких-то странных бус.

– Что это? Откуда?! Ничего не понимаю…

– Тш-шш! Руками не трогай. Тебе сейчас надо вот что сделать: обернуть руку платком, или лучше перчатку надень, собери эти штуки в газетку и сожги. Только не в мусорку выкини, а именно сожги! Иначе они будут продолжать действовать, ты так и умереть можешь… А когда будешь сжигать, скажи: «Откуда пришла – туда и уходи!», потом три раза сплюнь через левое плечо и иди себе, не оборачиваясь. И про себя при этом надо говорить: «Твой глаз дурной, язык дурной, вошли в меня, ко мне домой. Нанес удар ты страшный мне, горю я вся в дурном огне. Несчастье в дом ты мне принес: я – как телега без колес. Но зло горит сейчас в огне, и ты не страшен больше мне». Запомнила?

Но Катю в первую очередь сейчас интересовало другое.

– А… а откуда это все взялось? Как оно в моей комнате оказалось?!

– А вот это уж я не знаю, сама думай. Кому выгодно было тебя со свету сжить?

– Кому? – со страхом спросила Катя.

Тут надо добавить, что девушка очень плохо выглядела. Она вздрагивала от звуков резкого Адиного голоса и все время как-то зябко поводила плечами. Большие, но какие-то тусклые, потерявшие былой блеск глаза почти не выделялись на болезненно-бледном лице.

– Я-то колдунья… потомственная провидица и белой магии ворожея. А вот ты кто такая?! А?! Ты! – наставила Ада на нее палец. – Грехов на душе много, девка, ой, много у тебя грехов!

– У меня? – Катя нервно засмеялась.

– Моргана я, – сказала Ада низким голосом. – Ведьма. Дух от тебя злой идет, тяжелый, за версту чую. Порчу с тебя снять могу, много не возьму… Иначе изведешься в черной душе своей. Диавол тебя сожрет! Много чего вижу я, многое могу рассказать… Хочешь, силу тебе свою колдовскую передам? Хорошей ведьмой можешь стать, девка, цены тебе не будет… Хочешь?

– Мне? Хочу! – жарко шепнула Катя и вдруг крепко вцепилась в Адину руку.

– Так пойдем!

– Пойдем! А куда?

– Далеко не надо, мне дом покидать нельзя, колдовство еще действует, порчу снять надо… Вижу, кто порчу навел, вижу!

– Тихо! – вздрогнула Катя. – Пойдемте…

Они прошли в кухню. Для поддержания эффекта Ада остановилась на пороге и провела руками по воздуху, бормоча про себя только что придуманные заклинания.

В кухне она не сразу приступила к разговору. Нужно было как следует разогреть Катерину – расчет на то, что взрослая и неглупая девушка, будучи по складу характера суеверной, все же «поведется» на сказки о колдовстве и черно-белой магии, которые она так любила, оказался верным, – и «добить» ее несколькими несложными трюками.

– Какое у тебя колечко красивое, – кивнула Ада на тонкое золотое кольцо с изумрудным глазком, надетое на ее безымянный палец. – Кто подарил?

– Так, один человек… – помрачнела Катя. – Бывший жених. Он… он сбежал. Хотя… Не имеет значения.

– Зачем так говоришь? Имеет, ох как имеет… человек этот заговор на тебя сделал, силы лишил… Дай-ка… – Ада протянула руку, требуя положить в ее ладонь кольцо. – Вот мы сейчас проверим, «чистое» оно или заговоренное!

Она накрыла колечко платком, завернула с четырех углов, пошептала над ним и вручила Кате:

– Вот, возьми его и выкини в окошко. Что смотришь? Выкини-выкини! Если вернется колечко обратно, значит, заговоренное оно. Значит, много бед может принести.

– А если не вернется? – с сомнением спросила Шатова.

– Ну тогда, значит, простое кольцо, не заговоренное… было. Да ты что, девка? Сомневаешься, что ли?! Да ты вспомни, что это за человек! Сколько он зла тебе сделал – покоя лишил, сон украл! Мало ты мучилась? Заговоренное это кольцо, порченое, не сомневайся!

Внезапно решившись, Екатерина схватила платок с завернутым в него кольцом, вскочила на стул, рванула форточку и, размахнувшись, отчаянным жестом, выкинула его на улицу. Обернулась к Аде и ойкнула: на столе прямо перед ней лежало… то самое кольцо. Не веря своим глазам, она взяла его в руки. Сомнений не было! То самое кольцо!

– Значит, все это правда! – выдохнула она. – Значит, этот подлец и в самом деле… Значит, не от души он мне его дарил… Порчу наводил…

– Наводил-наводил, – подтвердила Ада невинно.

– Я же сама, только что, своими руками его выкинула! И оно вернулось… Но раз кольцо такое, раз оно заговоренное, значит… Значит, мне его носить нельзя, да? А как быть? Еще раз выкинуть? Может быть, в этот раз подальше, за город куда-нибудь выехать, и в реку его? А?

– Не поможет. Все равно обратно вернется. Колдовство – это тебе, девушка, не фунт изюму.

– А как быть?

– А вот как я уйду, возьми две веточки ивы, мел возьми, нарисуй на полу круг, веточки скрепи крест-накрест, потом… – И Ада понесла какую-то чушь, главной целью которой было отговорить Катю выкидывать ни в чем не повинное украшение. Ведь на самом деле минуту назад она дала девушке в руки другое кольцо – то, которое перед визитом сюда вшила в край своего носового платка. А то кольцо, что Шатова сняла с пальца, Ада незаметно для нее зажала в другой руке, а потом, когда Катя ринулась к форточке, так же незаметно положила обратно на стол.

– …и после этого колечко твое очистится, можешь носить хоть всю жизнь, не снимая, зла не будет… А вот душу твою, девка, очистить будет сложнее. Черная душа у тебя, нехорошая! Дай-ка тарелку.

Присмиревшая Екатерина оглянулась, выхватила из сушилки единственную стоявшую там тарелку и поставила ее перед Адой. Та вынула из сумки с «магическими» причиндалами пузырек с черной жидкостью – обыкновенные чернила, но Катя этого, конечно, не знала, – провела по тарелке рукой, как бы проверяя ее на чистоту и сухость, и протянула Катерине обратно:

– Вот, возьми это и вылей в тарелку… Если есть в тебе колдовская сила – увидишь черный крест!

Закусив губу, Екатерина выполнила приказание. Чернила лились в тарелку тонкой струйкой и почти сразу же начали принимать форму четкого креста. На белом фоне тарелки широкий черный крест выглядел по-настоящему зловещим! (Конечно, если не знать заранее, что за секунду до этого легким движением руки Ада смазала поверхность тарелки бесцветным вазелином, оставив посередине часть сухой площади в форме креста. Чернила выталкивались с жирной поверхности и занимали форму на оставшейся чистой, нежирной площади, вот и все!)

– Все! – хлопнула Ада рукой по столешнице. – Быть тебе настоящей ведьмой! Огромная, черная энергия в тебе – большую власть над людьми можешь заиметь, черной птицей над всеми воспарить, судьбами управлять! Если все законы соблюдать будешь – в первые ведьмы Москвы сможешь выйти! Весь мир у твоих ног ляжет. Хочешь?

– Хочу! – жарко выдохнула Екатерина. – А какие законы?

– Первый закон: должна ты от наставницы своей, которая владеет всей силой ведовства и тайны магии, самим Нечистым завещанные, ничего не скрывать. Второе: должна хотя бы одно злодейство, а лучше – несколько, на душе иметь. Хорошие злодейства, качественные, чтобы страдала душа чья-нибудь невинная… Третье: обо всем, что на душе имеешь, – мне рассказать…

Екатерину не смутили такие условия – она, казалось, была занята только тем, чтобы, покопавшись в памяти, выложить перед Адой какое-нибудь злодейство позанятнее:

– Ну вот… Год назад я аборт сделала…

– Это я знаю, – отмахнулась Ада. – Это не считается! Это ты себе и дитю неродившемуся повредила, а другие люди от это не страдали… Ты другое что-нибудь вспоминай! Из недавнего желательно…

И тут Катя внезапно решилась… Встала, сложив руки на груди, тряхнула челкой, сверкнула черными глазами:

– Да, сейчас. Только… Вы же – никому?

– Никому! Только самому Сатане! – заверила ее Ада не моргнув глазом.

– Ну так вот…

* * *

Екатерина перебралась в Москву за два года до приезда Даши (которая приходилась ей двоюродной сестрой) и осела в столице, устроившись на не слишком доходную, но в то же время и «не пыльную», как она сама выражалась, работу хранительницы архивов в родильном доме. Работа и в самом деле была несложная: знай себе сортируй карточки по алфавиту, заводи новые, подшивай листочки в старые. И, наверное, совсем скоро Катя соскучилась бы в этой бумажной могиле, если бы не один случайно подслушанный ею разговор.

Беседовали ее начальница и мужчина лет тридцати, непонятно как проникший к ним за перегородку. Разговаривали они очень тихо, практически шепотом, и, чтобы разобрать каждое слово, Кате пришлось затаиться по ту сторону заставленных карточками стеллажей.

– Понимаете, я тридцать лет прожил и не знал, что отец-мать мне не родные. Ни разу, с самого детства, даже тени подозрения не мелькнуло! Любили они меня очень… А я – их. И тут такое! Мама перед смертью решила рассказать, что я им не родной. Зачем – не знаю. Может быть, суеверие какое-то, да и не слишком интересно в этих причинах копаться. Главное, что теперь я знаю: где-то еще на земле ходит женщина, и эта женщина – моя мать, понимаете? Моя родная мать! Бросила меня она сразу при рождении, вот в этом вашем роддоме, отказ написала, ну а другая взяла и усыновила. Я не для того ее хочу найти, чтобы в чем-то упрекнуть. Нет, детство у меня счастливое было. А просто хочу посмотреть на нее, узнать, кто она такая и как живет. Мать все-таки! Вдруг она нуждается в чем-то? Помогите, я в долгу не останусь! У вас здесь, в архиве, я знаю, все данные есть…

– Не могу, нет, не могу, не имею права, и не просите, и не уговаривайте, – отнекивалась заведующая. – Это же подсудное дело, что вы, под монастырь меня хотите подвести?!

– Так не узнает же никто!

– Все равно! Да и вообще, как я это сделаю, вы подумали или нет? Как искать, кого искать, где искать? У нас таких случаев, как ваш, за пятьдесят лет существования родильного дома, знаете, сколько накопилось? И все они считаются секретными сведениями. Нет, не просите, помочь ничем не могу.

– Но я вас очень, очень прошу…

Шатову окликнули из окошечка регистратуры, и она так и не узнала, сумел ли незнакомец уговорить заведующую архивом открыть ему тайну его рождения. Но слова начальницы о том, что: «У нас таких случаев, как ваш, за пятьдесят лет существования родильного дома, знаете, сколько накопилось?», глубоко запали ей в память. Она еще не знала, какую выгоду можно из них извлечь, но чувствовала, что здесь явно что-то кроется.

Неделю или две Катя обдумывала услышанное, а потом, во время одного из ночных дежурств, решила покопаться в архиве. Ей понадобилось довольно много времени, чтобы разобраться в огромном количестве пожелтевших от времени страниц. Но в конце концов все эти торопливые, расплывающиеся, часто неразборчивые строчки рассказали ей любопытную вещь.

Оказывается, один-единственный родильный дом каждый год делал счастливыми – в прямом смысле слова – несколько бездетных семей. «Отказные» дети, количество которых, увы, ежегодно росло, находили своих новых и настоящих пап и мам здесь же. Приемным родителям, конечно, приходилось изрядно побегать по инстанциям и пообивать пороги различных учреждений, собирая справки и другие документы, но результат того стоил: пищащий сверток покидал родильный дом на руках тех, кто искренне мог и хотел любить это маленькое существо. Информация об усыновлении тщательно зашифровывалась, скрывалась, перекочевывала из одной папки в другую, многие страницы вообще оказывались вырванными, но при наличии желания и усердия кое-что можно было разобрать. Главным образом это касалось истории усыновлений или удочерений, случившихся от пятнадцати до сорока лет тому назад. Более поздние истории архив не сохранил: законодательство изменилось, тайны усыновления стали оберегаться особенно тщательно, а главное, теперь они заносились в компьютер, доступа к которому Екатерина Шатова не имела.

Но, подумала Катя, при желании можно было извлечь выгоду и из того, что есть. Ведь случай, когда приемные родители признаются детям, что они им не родные, очень-очень редки; историю мужчины, приходившего к ним в архив, можно было считать скорее исключением из правил. А если усыновители так озабочены сохранением тайны, значит, готовы за неразглашение этой тайны платить!

Но она не могла шантажировать людей напрямую, от своего имени, ведь это грозило бы увольнением со ставшей теперь такой нужной работы, а то и уголовным наказанием. Поэтому, когда Катя узнала, что из ее родной деревни под Житомиром в Москву перебирается ее двоюродная сестра Даша Загоруйко, ликованию ее не было предела. Девушки встретились, и мошенница раскрыла кузине карты. В том, что Даша примет ее план, она, зная ее весьма шаткий нравственный кодекс, нисколько не сомневалась. Так и случилось. Обозленная на весь белый свет Даша мрачно сказала:

– Они все у меня попляшут. Все! Будут платить как миленькие. Мне не дали нормальной жизнью пожить, от сына моего, Пашки, все отвернулись, замуж мне не дали выйти – теперь пусть сами мучаются! Я им всем за себя отомщу, москвичам этим сытым… Ненавижу!

Так девицы начали этот мерзкий бизнес, приносивший им, надо признаться, вполне неплохой доход.

– Подождите, Ада, – прервала я ее. – Это же какая-то чушь! Вы хотите сказать, что взрослые, умные, даже, наверное, юридически образованные люди – ведь попадались же среди них такие? – могли пойти на поводу у двух недалеких и не слишком сообразительных шантажисток? Я не большой специалист в законодательстве, но даже мне известно, что у нас в Уголовном кодексе есть статья, карающая за разглашение тайны усыновления.

– Да, – кивнула Ада. – Сто пятьдесят пятая статья УК, введена в действие с 2003 года. Наказание – штраф в размере полугодовой зарплаты, либо исправительные работы на срок до одного года, либо арест на срок до четырех месяцев…

– Ну вот!

– Здесь есть один нюанс. Человека можно задержать или даже посадить по этой статье – но только после того, как тайна усыновления уже перестала быть тайной. То есть жертвы шантажа Дарьи и Екатерины могли бы добиться того, чтобы шантажисток осудили – но не раньше, чем те рассказали бы их детям, что родители – приемные. А как раз этого приемные родители допустить никак не могли! Ведь, по большому счету, сколько бы лет ни было твоему ребенку – сорок или пятнадцать, – он все равно для тебя ребенок, и приемные родители любят его с не меньшей силой, чем сколько-то лет тому назад. И готовы всячески оберегать его от душевных травм. И те, кто всем сердцем привязался к детям, которых воспитал, хотя и не родил, ни за что не хотел, чтобы это вдруг ворвалось в их до сих пор счастливую жизнь… ведь это трагедия! Вот почему шантажисткам платили, и платили хорошо. Вот почему Катя ни за что не хотела покидать малооплачиваемую должность сотрудницы архива в регистратуре поликлиники, а Даша предпочла, чтобы вы, Вера, считали ее проституткой – лишь бы вы не решились расспрашивать и разузнавать дальше, как все обстоит на самом деле.

– Так, и что же было дальше?

– А дальше случилось то, что обычно случается с разного рода жуликами и пройдохами: негодяйки наткнулись на еще большего, чем они, негодяя. Где, как Екатерина Шатова познакомилась с Николаем Бобуа – сейчас уже неважно, к тому же это не имеет ровным счетом никакого отношения к нашей истории. Суть в том, что они познакомились, понравились друг другу и вскоре стали любовниками. И в одну из «особенно упоительных», как выразилась сама Екатерина, ночей, отдыхая после любовных ласк, положив голову на грудь любимого, она рассказала ему обо всем. И…

– И?

– И Николай Бобуа был слишком большим авантюристом, чтобы не заинтересоваться новым бизнесом. Они стали работать вместе. Николай взял на себя все руководство «операциями». Он же привлек к работе и своего подельника – молодого человека по имени Владик, парня без особых занятий, профессионального обольстителя. Словом, образовалось целое преступное сообщество, и какое-то время дела у них шли хорошо. Катерине удалось даже добиться того, чтобы Николай поселил ее и сестру в своей квартире (девушкам надоело шляться по съемным комнатушкам и ругаться с хозяевами). Правда, сам с ними жить он не стал. Приезжал часто, в гости. И поставил условие – никаких детей! Он терпеть не мог детей. И кроме того, он опасался, что мальчишка рано или поздно проболтается о том, что он увидел или услышал. Бобуа был очень осторожен. Вот почему Дарье и пришлось устроить мальчика на пятидневку в детский сад и забирать его к себе только тогда, когда она была уверена, что дома никого нет.

– Понятно…

– Что вам понятно?

– Понятно то, что ничего не понятно!

– Вот именно. То есть непонятно, какое вся эта история имеет отношение к тому, что произошло с вами, Вера. Но вот на что стоит обратить внимание: в последнее время между Николаем и Владиком, похоже, пробежала черная кошка. Ничего конкретного, не было ни явных ссор, ни открытого недовольства. Но по отдельным словам, редким гримасам, недобрым взглядам, устремленным на Владика, Катерина начала понимать, что недовольство ее любовника Владиком растет как на дрожжах.

– А о Даше она ничего не говорила? И о том, что она хотела выкрасть ее сына?

– Ни единым словом не обмолвилась. Не забудьте, Вера, что я просила Шатову рассказать о злодействах – для того, чтоб она стала настоящей ведьмой. А дружба с Дашей и то, что Катя попыталась спасти подругу и ее сына от какой-то опасности, относится к хорошим, человеческим поступкам. Потому она не сказала мне ничего.

– Но о том, что Даша убита?..

– Судя по тому горю, в котором я ее застала, Катя уже знала о смерти подруги. Но и об этом она мне ничего не сказала.

* * *

Итак, теперь мы знали кое-какие подробности о жизни этих двух девушек. Но при всем при этом мое дело ни на йоту не сдвинулось с мертвой точки. Стало ясно, что расследование надо продолжать – но как?

– Узнать все, что можно узнать, о прошлом этого Владика, – сказала Ада, словно подслушав мои мысли.

Да, в этом я была с ней согласна. В конце концов, это было единственной зацепкой, которая еще у нас оставалась.

– Эта влюбленная дама, эта стареющая Джульетта, сказала мне, что к матери Владика, портнихе-надомнице, бегали клиентки из всех домов в округе, – заметила я после того, как, в свою очередь, передала Аде свой разговор с Татьяной Титовой. – И еще, что он был когда-то женат, хотя и недолго. Но разве можно что-нибудь узнать, имея на руках такие куцые сведения?

– Это не «куцые сведения», моя дорогая, а полноценная информация! По крайней мере, мы сможем узнать, где он прописан. Если, конечно, у него есть московская прописка.

– Как?!

– Был у меня один чудесный знакомый, циник и весельчак, утверждавший, что по телефону можно сделать все, кроме детей. Воспользуемся его добрым советом… Итак, что мы знаем о Владике, для того чтобы сделать запрос в Мосгорсправку?

– Ничего. Только имя и фамилию. Интересно, сколько в Москве Липатовых?

Ада пожала плечами:

– Липатовых в Москве достаточно, и даже, может быть, в этом кафе сейчас сидит кто-то с такой же фамилией, но нам не обязательно знать их всех. Нам нужен тот Владислав Липатов, который родился двадцать лет тому назад в период между 23 ноября и 21 декабря – под знаком Стрельца.

Я посмотрела на Аду без особенного восхищения. Все дело было в том, что эта женщина начинает оказывать на меня какое-то малообъяснимое влияние – я стала думать о ней гораздо больше, чем могла бы это позволить обычная логика, и это мне активно не нравилось. Тем более что ко всякого рода новым знакомствам я всегда относилась настороженно.

– Вы опять призвали на помощь ваши Зодиаки?

– Ну разумеется! Стpелец – знак холостяков и ветрогонов, он менее всех других знаков пpедpасположен к браку и любви. Мужчины этого знака и есть настоящие донжуаны. Любовь для них – это спорт, приключения и завоевания. Независимый, очень свободолюбивый знак, который предпочитает оставаться с тем паpтнеpом, у которого нет собственнических замашек и который может обеспечить ему комфортное существование. Это же полный портрет Владика, вам не кажется?

Увы, возразить на это мне было нечего.

– На этом мы, пожалуй, и расстанемся, Вера. Каждый займется своим делом. Вы отправитесь разыскивать людей, когда-либо знавших Владика Липатова, а я…

– А вы?

Она помолчала.

– Сегодня полнолуние. Это лучшее время для того, чтобы изучить натальные карты всех героев нашей истории. Именно это я и намерена предпринять…

* * *

Владислав Игоревич Липатов, родившийся 28 ноября 1987 года – так полностью звали молодого человека с неистребимой тягой к богатым любовницам, – родился и жил, я имею в виду, был прописан, на Люсиновской улице. Это меня поразило: Люсиновская улица, та самая, где до недавнего времени проживала моя подруга Люська, вместе с пока еще верным ей мужем и дочерью Лерой!

Наконец-то круг начал сужаться! В этом совпадении определенно что-то было!

Приближаясь к знакомому мне с молодости дому (во времена студенчества мне случалось забегать сюда за Люськой, пока мы обе не вышли замуж и наши дороги не разошлись), я точно знала, что у меня не будет недостатка в охотниках рассказать, что же такое представлял собой наш Владик. Дело в том, что именно на этой улице у меня сохранилось немало знакомых.

Поэтому я не буду затягивать свой рассказ подробным описанием того, как я нашла этих знакомых, как они охали, удивляясь тому, как я изменилась, как упорно усаживали меня за стол и почти насильно поили чаем с вареньем. Я была очень тронута приемом, который мне оказывали люди, не видевшие меня добрых десять-пятнадцать лет.

Но самое интересное, что, когда я называла фамилию Липатова и намекала, что хотела бы узнать о нем побольше, все как один понимающе кивали головами.

– Это из-за твоей подруги? Из-за Людмилы? – спрашивали меня сочувствующе.

– Да, наделал им парень зла… Поэтому и квартиру пришлось сменить…

Сменить квартиру! Из-за Владика Липатова! Это была новость. До сих пор считалось, что Люська и ее семья переехали в Митино потому, что якобы захотели жить в лучших условиях и в зеленой зоне…

И вот я узнала такую историю.

С самого раннего детства Владик Липатов обладал редким даром отрицательного обаяния. Он до такой степени не пытался скрыть или хоть как-то замаскировать свой стопроцентный эгоцентризм, что людей, имевших дело с Владиком, такое поведение молодого человека сначала обескураживало, затем злило, а потом, совершенно неожиданно, повергало в умиление. И ему все прощалось… Почему? Ответа на этот вопрос никто не знал.

Может быть, все дело было в совершенно искренней и потому нерушимой уверенности Владика в том, что весь этот мир, вся вот эта круглая голубая планета, с ее морями-океанами, горами-холмами и лесами-полями, создана исключительно для него. В детстве он думал, что если он, Владик, неожиданно умрет (конечно, этого не должно было случиться, ни за что не должно! – но все-таки «если»), то все кругом тотчас же должно исчезнуть: солнце, улицы, Москва, земной шар, Вселенная…

– Ничего не останется! – уверял он свою соседку по песочнице Леру, некрасивую девочку с узким болезненным лицом. Владик никогда не стал бы дружить с такой, если бы не ее замечательный наборчик с лопаточками, резными стаканчиками и формочками для песка – у него самого такого не было, что Владика немало возмущало.

– Ничего не останется, если я умру! – говорил он, ковыряясь в песочнице Лериной лопаточкой с ромашками на рукоятке. – Ни одного человека! Поняла?

– А я? – потрясенно спрашивала Лера.

– И тебя не будет.

– А мама?

– И мамы!

– А… а Муся? – указывала Лера на дворовую кошку, с независимым видом пересекавшую залитый августовским солнцем двор.

– И Муська исчезнет! – уверенно говорил Владик вслед презрительно поднятому Муськиному хвосту. – Зачем Муська? – пояснял он. – Пока я жив, она и нужна, а умру – и ее не станет. Никого не станет. Зачем же им всем жить, раз меня не будет?!

Некрасивая Лера долго молчала, утирая нос тоненькой, не толще мышиного хвостика, косичкой с вялым бантиком на конце, и взирала на Владика с немым восторгом.

Он не мог не вызывать восхищения, этот мальчик с мягкими, слегка вьющимися черными волосами и большими бархатными глазами на здоровом румяном лице. Мама Владика, известная на всю Люсиновскую улицу и в ее окрестностях портниха, заработанные ночными бдениями за швейной машинкой деньги тратила большей частью на сына. Причем одевали Владика исключительно в заграничные, купленные у спекулянтов костюмчики: начиная с пятилетнего возраста, в гардеробе этого мальчика не было вещи, изготовленной где-нибудь ближе Парижа. «Херувимчик!» – ахала мать, глядя на мальчика, словно живьем сошедшего с рекламной картинки. И, считая свое мастерство портнихи недостаточно высоким, чтобы самолично обшивать эдакого ангелочка, она могла обегать всю Москву в поисках матросского костюмчика, которым «заболевал» сын, увидев такой на каком-нибудь мальчике по телевизору.

– Владик! А вот сейчас там, ну во-он там, – Лера неопределенно махала рукой куда-то себе за спину, – там, ну, где улицы, проспекты, магазины… «Детский мир»… и еще кино… и люди… Это все, они все, что ли, тоже для тебя? Для одного, что ли, тебя?

– Для меня, – кивал Владик, поворачиваясь к Лере спиной и продолжая усиленно работать лопаточкой. – Только из всех там сейчас никого нет. Ни людей, ни магазинов. И «Детского мира».

– А… А… А где же они?

– Да нигде. «Где»! Нету.

– Ка-ак?! – выдыхала Лера и от ужаса засовывала в рот косичку.

– Так. Если вот я сейчас пойду и зайду вон за угол, все это сейчас же появится. И люди, и кино, и все-все-все. А пока меня нет, и их нет. А уйду – и все исчезнет. И так все время, поняла?

Этот примечательный разговор, состоявшийся в детской песочнице во дворе одного из домов на Люсиновской улице более пятнадцати лет тому назад, можно назвать знаковым для всей жизни Владика.

Потому что в отличие от большинства пятилетних мальчиков, которые, вырастая, в девяноста девяти случаях из ста забывают о собственных нелепых младенческих фантазиях, Владик умудрился пронести стройность им же самим изобретенной философской системы «Я здесь – и все здесь, я умру – и ничего не будет» через всю жизнь. И ни разу не получил за нее по физиономии или даже по шее. Люди смеялись, удивлялись, некоторые улыбались презрительно – но в конечном счете Владик всегда получал все, что просил. Или хотел.

* * *

Все изменилось через десять лет, когда мальчику только-только исполнилось шестнадцать.

Хотя, наверное, перемены начались гораздо раньше. Если бы Владик в ту пору был чуть меньше занят вопросом, почему самая интересная девочка в классе, отличница Оля Федоркина, продолжает водить компанию с прыщавым первокурсником пединститута, упорно не замечая его, Владиковой, красоты, наверняка он обнаружил бы, что его мать становится какой-то загадочной. Сорокапятилетняя женщина, родившая сына на исходе третьего десятка, что называется, от проезжего молодца, только ради того, чтобы слышать в своей одинокой квартире дыхание родного существа, вдруг стала вести себя так, словно она имеет право на свою, независимую от Владика, личную жизнь.

Галина Семеновна начала исчезать по вечерам, а в те дни, когда оставалась дома, подолгу смотреть в кухонное окно, выходившее во двор. От каждого телефонного звонка она заливалась густым багровым румянцем и бросала на сына испуганный, даже несколько затравленный взгляд. Но этих перемен мальчик не увидел, как не увидел и того, как на материной полочке в ванной комнате вдруг выросла батарея кремов и лосьонов для лица, а сама мать сменила привычный перманент на модную стрижку и впервые за свои сорок пять лет сделала маникюр. Все это, вместе взятое, омолодили Галину Семеновну лет на десять, но Владик этого упорно не замечал. Не видел он и сияющих, но одновременно и виноватых материных глаз. Или не хотел видеть?

– Убери руки… За совращение несовершеннолетних знаешь что дают? – насмешливо сказала в один прекрасный день Оля Федоркина, когда Владик вздумал было прижать ее в темноте школьной раздевалки. – Вместо института будешь лет пять зубной щеткой парашу чистить! Или не боишься? Думаешь, папаша отмажет?

– Чей папаша? – ошалел Владик.

– Твой – чей! Или ты не хочешь «папочкой» его называть? Останетесь в официальных отношениях?

– Да с кем… в официальных?

– С участковым! Плотниковым! Папочкой твоим… будущим!

– Ты что… дура?! – вырвалось у Владика. Вообще-то он девочкам никогда не грубил. Да и мальчикам тоже – Владик не любил конфликтов.

– Сам дурак. Пусти!!! – Федоркина оттолкнула его руку и, сдунув с потного, но все равно очень хорошенького личика нависшую челку, сдернула с железного крючка расшитую по последней молодежной моде куртку.

Одежду девушка натягивала на себя неторопливо, с грациозной медлительностью, как настоящая красивая женщина, давая зрителям – пусть в данном случае этими зрителями был только Владик в единственном числе – возможность рассмотреть себя как следует, со всех сторон. Впрочем, в очередной раз кинув нарочито-рассеянный взгляд на горе-кавалера, который как будто совершенно потерял к однокласснице интерес и стоял у стены, насупившись и хмуро глядя в совершенно противоположную сторону, Оля пожалела его:

– Да ты что, Липатов? Правда, не знаешь ничего?

– Правда…

– Ну… – Оленька пожала тонкими плечиками и, взяв школьную сумку, отвела белокурые локоны за воротник. – Ты, получается, совсем у нас слепой юноша! Матушка твоя с Плотниковым уже с полгода как, – она запнулась, – ну… как сказать? В общем, вместе они. А на днях и заявление в ЗАГС подали. Слышишь? Эй! Оглох? Свадьба, говорю, у вас будет!

Владик молчал. Он был совершенно подавлен.

– Откуда знаешь? – наконец прошептал он.

– На одной улице живем! – снова дернула плечиком Оля. – Матушка твоя у моей мамы все время заказы брала – не знал? Галина Семеновна и для меня шила, куртку эту вот, – она опять поправила воротничок и не удержалась от соблазна лишний раз взглянуть на себя в зеркало. – И знаешь – ничего не могу сказать, руки у твоей матушки золотые. Ее вещи за индпошив никто не принимает, думают – фирменные… Я даже расстроилась, когда Галина Семеновна отказалась платье мне к выпускному сшить. Впервые отказалась! Мама ей двойную цену предлагала, а она ни в какую – я, говорит, не могу, у меня, говорит, свадьба… И такая радостная стояла…

Закусив губу и заложив руки за спину, Владик продолжал подпирать стену. От его невысокой фигурки (трогательная хрупкость в сочетании с глубокой бархатистостью глаз и по-девичьи тонкими чертами лица как раз и составляли секрет очарования Владика в той, первой, юношеской жизни) волнами, как от брошенного в воду камня, исходила обида. Даже не обида – чувство, которое переживал в эти минуты Владик, больше походило на оскорбление. «Предала… Она меня предала…» – стучало у мальчика в висках.

– Да брось ты, Липатов! – искренне жалея одноклассника, Оля дотронулась до его руки. – Пойдем, проводишь меня. Хочешь? Нехорошо, конечно, что матушка ничего тебе не сказала, но знаешь… я только сейчас подумала… может, она сюрприз хотела сделать? Без отца, наверное, очень плохо жить… я так думаю. У меня знаешь, какой папа! Я его обожаю. Когда…

Владик так никогда и не узнал, что должно было последовать за этим «когда». Неожиданно сорвавшись с места, он кинулся из раздевалки прочь, на улицу и, не останавливаясь, бежал до самого своего дома.

* * *

Галина Семеновна ничего не говорила сыну о грядущих переменах в их жизни по очень простой причине – она трусила. О том, что Владик будет обижен запоздалым желанием матери почувствовать себя наконец женщиной, она догадывалась. И оттягивала неприятный разговор до последнего предела.

…Когда сын ворвался в дом, громко хлопнув дверью – чего никогда себе не позволял, – и со всего размаху бросил через всю комнату тяжеленную сумку, которая пролетела в полуметре от материной головы и шлепнулась как раз на швейную машинку, сбив на пол чехол и наверняка повредив что-то в сложном механизме, – Галина Семеновна поняла, что с затягиванием выяснений отношений она переборщила. Не сказав ни слова, она схватилась за голову дрожащими руками с ярким маникюром и заплакала.

– Ты!.. Ты… Предательница! – выкрикнул, как выплюнул, ее родной сынулечка. Как бы выражая солидарность с хозяином, из брошенной школьной сумки посыпались учебники – они вываливались из кожаного чрева мерно, по одному, и, соскользнув со швейного столика, шлепались об пол. От очередного звука падения книги Галина Семеновна вздрагивала, словно ее били по спине, но рук от лица не отнимала.

Она ждала криков, обид, развития скандала, думала, что сын продолжит выяснять отношения – но Владик спросил только:

– Как ты могла?! Как ты… Чего же тебе не хватало?!

…Сорокапятилетняя женщина, для которой после иссушающей пустыни женского одиночества неожиданно наступила вторая весна, вдруг ощутившая живительное прикосновение рук любящего ее человека, – что она могла ему ответить?

Чего ей не хватало?

Шершавой ладони на обнаженном плече, к которой, еще не открывая глаз, еще до того, как зазвонит будильник, можно прижаться щекой, получив в ответ грубоватую ласку?

Головокружительного запаха в своей квартире – аромата табака и крема после бритья, смятых мужских рубашек с темными пятнами под мышками, от которых исходил терпкий аромат настоящего мужского пота?

Жующего мужчины напротив себя, собственного снования от стола к плите, желания накормить этого огромного, такого родного человека – который никуда не уйдет и будет смотреть телевизор под стрекот швейной машинки, а потом, с хрустом потянувшись, уляжется в общую постель и властным жестом притянет ее к себе?

Всего этого не объяснить шестнадцатилетнему сыну. Да он и не поймет.

– Сынок, мы будем жить очень хорошо…

Не сказать, чтобы они зажили плохо. С того самого дня, когда участковый Иван Гаврилович Плотников, которого знала вся Люсиновская улица, пришел к ним домой со своими двумя чемоданами, в одном из которых оказались нехитрые мужские пожитки, а в другом – грамоты и памятные подарки, которыми начальство щедро осыпало Ивана Гавриловича в течение всех тридцати лет его беспорочной службы, – Владик вообще больше не произнес на тему материного замужества ни слова. Он даже, видимо, смирился.

Только дверь в его комнату теперь всегда оставалась закрытой.

Иван Гаврилович, на счету которого было немало схваток с перепившими хулиганами и квартирными ворами, к собственному удивлению, испытывал ужасную робость перед этим худеньким пареньком. И, чувствуя в то же время вину за собственное вторжение на чужую территорию, не препятствовал жене оделять сына двойной порцией ласки и подарков, которые Галина Семеновна преподносила уже не с горделивым, а с заискивающим выражением на очень помолодевшем лице.

Это новое для себя выражение Владик не только отметил – он захотел, чтобы оно укрепилось у матери надолго – очень, очень надолго. «Чтоб неповадно было», – думал он мстительно, не отдавая, впрочем, себе отчета в том, что же именно должно быть отныне для Галины Семеновны неповадно.

Но в целом все устроилось даже намного лучше, чем ожидал Владик. Отчим терялся в его присутствии и даже как будто утрачивал свой командирский голос. Мать ходила с виноватым видом и засыпала Владика подношениями. Никаких ущемлений своих прав и покушений на желания и свободу Владик как будто не чувствовал. Пока…

* * *

Это был день окончания школьных экзаменов – десятое июня. Владик получил аттестат зрелости. Розовая от счастья Галина Семеновна, в новом, только вчера сшитом лиловом платье из искусственного шелка, с завышенной талией и длинной, очень широкой юбкой, делающей ее фигуру похожей на колокол, вместе с раскрасневшимся от выпитого за здоровье пасынка Иваном Гавриловичем вышли на балкон и с таинственными лицами поманили туда и Владика. Сгорая от любопытства, юноша толкнул стеклянную дверь, встав рядом с ними.

– Вона… Тама, у подъезда… к лавочке прислоненный… Видал, сынок? – со сдержанной гордостью сказал отчим.

На слове «сынок» у немолодого мужчины снова сел голос – Иван Гаврилович в первый раз решился обратиться к пасынку так интимно.

Владик этого не просек – вытянув шею, он вглядывался вниз, во двор, пытаясь разглядеть то, на что указывал тяжело и влажно дышавший в его затылок Иван Гаврилович.

– Ну, Владичка? Видишь? Красный-то, красный! У самого подъезда стоит! – почти пропела мать, прижимаясь к его плечу холодным шелком нового платья.

– Мотоцикл!!! – выдохнул Владик. И, резко развернувшись, пулей вылетел из квартиры – довольные родители услышали только удаляющиеся вниз по лестнице быстрые шаги, переходящие в бег.

О мотоцикле он мечтал давно – и именно о таком, о сияющем никелированными частями «Харлее», с боками, отсвечивающими на солнце вызывающим пурпуром. Конечно, модель из самых дешевых, если это слово вообще применимо к «Харлею», но это был мотоцикл, настоящий мотоцикл, на котором он будет гонять по московским улицам, пугая разомлевших на солнце собак, и катать визжащих от страха и восторга самых красивых девчонок Люсиновской улицы!

Миг – и «Харлей» был взнуздан, оседлан и заворчал мотором. Владик совершил свой первый круг по двору, спиной ощущая взгляды высунувшихся из своих окон соседей и жалея только об одном – что его не видит сейчас Оля Федоркина, которая, как говорили, все еще крутит роман со своим «прыщавиком». Упиваясь торжеством положения, Владик с рокотом, свистом и улюлюканьем выдавал на своем «Харлее» чудеса джигитовки.

Нарезая пятый круг, он увидел боковым зрением, что у подъезда уже стоят выползшие из квартир соседи. Мать и отчим были в первых рядах.

И-иэээххххх! Сейчас он им всем покажет – есть такой особенно сложный кульбит… Надо разогнаться и затормозить… в нескольких сантиметрах от них… От матери – она испугается, а потом засмеется, счастливая, гордая за него…

– Осторожно!!! – истошно крикнул Иван Гаврилович, едва не бросившись под колеса мотоцикла. Его неловкая фигура в вытянутых на коленях трениках и старой майке, которую он натянул по летнему случаю, раскинув руки, загородила от Владика сжавшуюся в испуге Галину Семеновну.

Это было оскорбительно. Что его, за убийцу держат?

– Ты это… Ты не шути так больше, сынок! – внушительно сказал Иван Гаврилович. – Мать наша… это… – Он прокашлялся и исподтишка, даже как бы воровато, оглядел застывших от любопытства соседок. – Ну, в общем, поберечь бы нам надо мать-то… Ты не пугай ее, Владислав. Сам понимаешь, в ее положении…

– В ее положении? – Владик все еще не понимал. И вдруг острая, как игла материной швейной машины, догадка, пронзила его мозг.

Эта игла, проникая в сознание похолодевшего Владика, нашпилила на себя и навсегда оставила в его памяти эту картину: острые от предвкушения сенсационной новости лица соседок; смущенно озирающегося Ивана Гавриловича; мать, прячущуюся за спиной своего… «самца!» – злобно мелькнуло в мозгу у Владика, который заметил – с внезапным приступом стыда и ощущения позора, – как округлилась фигура матери, как заметно налилась ее всегда маленькая грудь.

«И платье это… широкое… она не для меня! Не для моего дня рождения сшила!» – осенила его еще одна догадка.

Платье – это было обиднее всего. Платье подчеркивало, что у матери есть личный повод поменять свой гардероб – и этот повод не имеет никакого отношения к нему, Владику. До сих пор она обзаводилась обновками только ради его дней рождения, детсадовских и школьных праздников.

Ни слова не говоря, Владик развернул «Харлей» и, не оборачиваясь, скрылся в каменной глотке арки…

* * *

Его мать – беременна! Беременна в сорок пять лет! Имея совершеннолетнего сына! Беременна – на потеху всей Люсиновской улице! Беременна – и собирается рожать!

«Кого ты хочешь, сынок, братика или сестренку?!» – издевательски спрашивал у себя Владик с воображаемыми материнскими интонациями.

И так и видел, как Иван Гаврилович, стремясь оградить женушку от груза хозяйственных забот, берет эти заботы на себя и на голубом глазу складывает их на Владиковы плечи… А потом представлял, как в их доме появляется какое-то сморщенное визгливое существо, и все начинает крутиться вокруг этого… этого… сучьего выродка! «Орать будет день и ночь», – думал он и уже видел, как их аккуратную кухню и крохотный коридорчик уродуют протянутые тут и там веревки с пеленками. Пеленки мокрые, с них капает, на полу лужицы… И бутылочки с детской смесью по всей кухне, и ночные горшки, и коляска, о которую он непременно будет спотыкаться… и соседские сплетни, и жалостливые, а то и хуже – насмешливые взгляды в спину… И младенческий крик, визгливые вопли и днем, и ночью…

– А кстати! Где они поставят кровать? Детскую кровать?! – Это Владик произнес вслух, и его бросило в жар; у них всего две комнаты! Большую до сих пор занимал сам Владик, а в маленькой ютились эти… «молодожены». В другую квартиру им не переехать: Иван Гаврилович, кажется, вовсе не имел своей жилплощади!

«Сволочь», – подумал Владик, вспомнив об этом. И даже застонал от злости.

– Владик, привет! Ты что, заболел? – услышал он за спиной. Голос был знакомый, очень знакомый. – Ой, какой ты… Просто мальчик с картинки! А откуда у тебя мотоцикл?

Молодой человек с силой провел руками по лицу – надо приходить в себя. Оказывается, он давно уже стоит… то есть сидит верхом на «Харлее» возле многолюдного подземного перехода. Его толкали, ругали, просили посторониться – Владик не замечал… Как он здесь оказался?

– Привет… А ты что тут делаешь? – спросил он у Леры. Подружка его младенческих лет, превратившись в высокую, но удивительно худую девицу, с по-прежнему блеклым и маловыразительным лицом, стояла рядом и неловко раскачивала в руке большую продуктовую сумку. Накрутив ручки сумки на тонкое запястье, она тут же начинала вертеть сумку в другую сторону – и так до бесконечности.

– А я вот… в магазин ходила. Я же теперь одна живу, – пояснила она ни с того ни с сего. – Родители в Сирию уехали, у отца там контракт… Ой, какой ты бледный, Владик! Это ты от жары, наверное, перегрелся… А откуда у тебя мотоцикл?

– Мотоцикл? А это так – взятку мне дали, – горько усмехнулся юноша.

– Что-что?

– Ладно, проехали…

Возникла пауза. Владик разговор поддерживать был не в настроении, а Лера, будучи девушкой до болезненности застенчивой, просто не знала, что еще можно сказать. Но и уходить не уходила – во Владика она была влюблена с детства.

– Ты плохо выглядишь, правда, – решилась она наконец, но тут же спохватилась: – Нет, ну не то что плохо, ты не подумай ничего такого, пожалуйста, а просто… Это у тебя тепловой удар, наверное, да? Жара-то какая стоит! Хочешь, – Лера внезапно осмелела, может быть, из-за того, что вид у Владика был действительно очень жалкий, – хочешь, я тебя до дому провожу?

– До дому? Вот уж нет. Домой мне теперь нельзя. Никогда!

– Почему?

– Потому что меня предали.

– Кто? – испугалась Лера, и ее тусклое худое лицо побледнело еще больше.

– Все! И не говори мне больше об этом.

– Ну… Ладно, – согласилась Лера после того, как три или четыре раза повторила процедуру раскручивания сумки. – А что ты будешь теперь делать? – спросила она, предупреждая новую паузу в разговоре.

– Что я буду делать? – усмехнулся Владик наивности вопроса и тому трагичному тону, которым его задали. И ответил так же театрально:

– Топиться сейчас пойду. Вот «Харлей» только на стоянку откачу…

Но Лера предложенного шутовского тона не приняла. Или не захотела понять. Выронив свою большую сумку с продуктами (шлепнувшись об асфальт, сумка всхлипнула и забулькала чем-то бьющимся и льющимся), она вцепилась своими птичьими руками в руль «Харлея» и затараторила умоляюще:

– Нет! Нет! Нет! Владик, не ходи никуда, не ходи! Хочешь… Хочешь – пойдем ко мне? Ты поживи у меня, поживи пока, мы потом обязательно что-нибудь придумаем, обязательно, вот увидишь!

И, поймав на себе оценивающий Владиков взгляд (она удивительно нехороша была, эта девушка, – сутулая, тощая, с плоской грудью, с нескладными руками и ногами, в белом нейлоновом платье, которое сейчас, пронзенное солнцем насквозь, предательски высвечивало все недостатки ее фигуры), добавила, пряча глаза и заливаясь каким-то желтым румянцем:

– Я сейчас, Владик, живу одна, совсем, совсем одна… Ты поживи у меня сколько хочешь…

* * *

Квартира ее была в соседнем доме – роскошное трехкомнатное жилище с лепниной на потолке и высокими французскими окнами в полстены. Натертый паркет отсвечивал в солнечных лучах бриллиантовыми вспышками.

– Неплохо вы устроились… То есть ты. Одна, говоришь, живешь? Родители-то надолго уехали?

– На три года. В Сирию… Папа там строительство одно финансирует, мост какой-то, и параллельно еще фирму открывает… А мама с ним…

Лера говорила это, совершая пунктирные пробежки по главной комнате – гостиной, в которой расположился Владик, по коридору до кухни и обратно. Вскоре небольшой стеклянный столик возле кожаного дивана оказался заставлен закусками и крохотными чашечками с дымящимся кофе.

– Да сядь ты, – похлопал Владик по прохладной коже дивана рядом с собой. – Сядь, поговорим нормально, не могу я, когда перед глазами мельтешение сплошное, не посмотрел даже на тебя толком. Так я у тебя правда, что ль, надолго смогу поселиться?

– Правда, только… А что случилось?

Она робко, словно проситель в кабинете большого начальника, присела на краешек диванной подушки. В ее серых глазах в рамке красноватых век со слабым намеком на реснички просвечивала готовность поверить всему, что ей скажут.

– Да понимаешь… Лера… Э-э-э… Из дому меня выгнали, – неожиданно для самого себя ляпнул Владик.

– Ка-ак?!

– Да. Вот представь. Выгнали. Мать и этот… отчим. Помешал я им. Они вдвоем хотят жить, любовью своей наслаждаться, а тут я – получается, обуза. И потом, мать, видите ли, не желает, чтобы люди видели, что у нее такой взрослый сын. Они давно меня из дома выживали, только все сначала как бы не прямо было: намеки, попреки. А сегодня мне, вишь, восемнадцать исполнилось – у меня день рождения сегодня, да! – так отчим прямо сказал: иди-ка ты, Владислав, на все четыре стороны, живи как хочешь, ты нас не знаешь, мы тебя не знаем. И даже не копейки денег не дали, я хотел паспорт взять – дверь прямо перед носом захлопнули, чуть не пришибли. Да. Вот такие дела, Лера.

– Ужас какой! – Лера приоткрыла рот с шершавой малиновой полосой вокруг губ («И где она умудрилась губы-то обветрить в такую жару», – неприязненно подумал Владик), и затеребила тощую косицу. Совсем как в детстве.

– Так что я, Леркин-валеркин, поживу у тебя немного. Пока на работу не устроюсь. А ты сама-то чем занимаешься? Летом?

– К экзаменам готовлюсь. В МГУ.

– Везет! Образование получишь. А я, наверное, в грузчики…

Давно отрепетированным донжуановским жестом Владик, запустив в волосы все пять пальцев, откинул со лба пышную шевелюру. Рассказанная им жалостливая история, помноженная на давнюю и детскую влюбленность Леры в мальчика в матросском костюмчике оказала желанное действие: девушка, хоть и глядела на него с сочувствием, дышала глубоко и прерывисто. На ее висках и верхней губе проступили крошечные бисеринки пота.

А Владик, получивший свой первый сексуальный опыт еще четыре года тому назад, во время вечеринки с компанией разбитных одноклассниц, смотрел на плоские, «картонные» Лерины прелести, на нескладные руки и выступающие из-под легкого платья ключицы, и понимал, что за право обосноваться в этом доме надолго ему придется во многом себя пересиливать.

Внезапно руки и грудь девушки покрылись «гусиной кожей». Курица ты мороженая, жалостливо подумал Владик. И спросил, вздохнув с изрядной долей обреченности:

– Слушай, у тебя вина нет? Хотя бы и начатой бутылки… Мне так – стресс снять…

«Выпью – может, что-нибудь и получится», – решил он, когда Лера метнулась в кухню.

И в принципе не ошибся.

Мать нашла его на третий день – Галина Семеновна пешком обошла все близлежащие кварталы, пока не увидела у Лериного подъезда такой знакомый красный «Харлей». Преодолевая колотье в груди и обеими руками придерживая уже очень заметный живот, поднялась на четвертый этаж. Прежде чем позвонить в массивную, добротно обитую дверь, женщина долго отдыхала, перевесившись через перила и хватая широко открытым ртом густой подъездный воздух.

Леры дома не было – она уехала на консультацию в университет.

– Сынок… Ты что же это, сынок… – выдохнула Галина Семеновна, и слезы сразу же потекли из ее воспаленных глаз – три бессонные ночи давали о себе знать! – Зачем же ты так со мной, Владик… Вернись домой, вернись, я тебя жду, я же все глаза проглядела, и Иван Гаврилович тоже волнуется, что ж это такое, мальчик мой… Владик…

Сын стоял перед ней в новой шелковой рубашке заграничного производства и супермодных джинсах – Лерины родители не скупились на переводы в валюте для будущей студентки, а Лера не поскупилась для Владика. На связке ключей от «Харлея» у Владика уже болталось несколько дорогих брелоков и золоченая «зипповская» зажигалка – и это было еще только начало!

– Иди домой, мать… – хмуро сказал Владик, не пропуская женщину дальше прихожей. – Иди, слышишь?

«Еще родит тут», – подумал он, с опаской глядя на нездоровые пятна, проступившие на материнских щеках.

– Да как же ты здесь будешь, сынок?! У чужих людей?!

– Ничего.

– Да как же это…

Все-таки она была его матерью – и острая жалость полоснула Владика по сердцу. Он неловко взял Галину Семеновну за руку и постарался придать своему голосу как можно больше убедительности:

– Мама! Ты иди домой! Мне тут лучше. Ей-богу, лучше. Дома у нас скоро будет шумно, и вообще… Мне готовиться надо. Я в университет поступаю. В МГУ.

– Сыно-ок?! – выдохнула Галина, расцветая на глазах. Будучи простой портнихой без связей, она и подумать не могла, что Владикова судьба может обернуться настолько счастливо. В МГУ! До сих пор она в лучшем случае рассчитывала на какой-нибудь рыбный или строительный…

– Да. Представь себе. Конечно, пока еще ничего не ясно, и вообще, может, ничего и не получится, но я готовлюсь. И буду жить здесь – мне тишина нужна, понятно?

– Понятно… Понятно, сыночек! В университет, ну надо же… Ты учись, Владик, учись… Мы с отцом тебе помогать будем, сколько сможем…

«Сколько вы там сможете-то!» – насмешливо подумал Владик, кое-как выпроводив осчастливленную мать.

И был не прав – с этого дня все, что удавалось «заколотить» Галине Семеновне надомной работой за старой швейной машинкой, принадлежало Владику. Женщина умудрялась строчить ночами даже тогда, когда у нее родился второй сын, Илюша. Иван Гаврилович, взявший на себя бульшую часть будничных забот, радовался первенцу безмерно, но Владик – Владик оставался у матери на первом месте.

И, между прочим, упоминая о том, что он, возможно, скоро станет студентом, Владик мать не обманывал. Идея о поступлении юноши в университет – и именно в МГУ – была высказана Лерой. Она заговорила об этом на следующее утро после их первой ночи.

…Владик проснулся от странной, щекочущей ласки. Приоткрыв глаза, он увидел, что Лера, припав к нему, с каким-то почти священным трепетом покрывает его тело тихими поцелуями. Распущенные волосы неровной волной летали по его груди – от этого легкого скользящего прикосновения он и проснулся.

«Сейчас она спросит: «Милый, ты меня любишь?» – подумал Владик, поспешно закрывая веки. И поморщился, потому что врать он вообще-то не любил – вчерашний день не в счет.

Но Лера ничего такого не спросила. Забегая вперед, можно сказать, что она вообще никогда не задавала Владику этого вопроса. Возможно, в глубине души она знала, какой может последовать ответ.

Она сказала другое:

– Милый… А ты правда собрался в грузчики?

– Куда? – удивился Владик совершенно искренне.

– На работу устраиваться, в грузчики? Вчера говорил…

– Вчера? Ах да! Конечно, собрался.

– Но почему именно в грузчики?

– А куда? – усмехнулся он, не открывая глаз. – Кому я нужен? У меня десять классов образования.

– Тебе надо учиться, Владик. – Узкая рука скользнула с груди на его смуглый живот. – Тебе нельзя в грузчики… Ты такой… красивый. И добрый. И… умный… Тебя обязательно ждет большое будущее…

– Да куда я смогу поступить, сама подумай! Денег у меня нет. Мохнатой руки – тем более.

Лера ничего не ответила – ее ладонь уже забралась под одеяло и начала вытворять там такое, что у Владика перехватило дыхание. «Девка страшна, как смертный грех, но черт меня возьми, она умеет меня завести!» – подумал он перед тем, как перевернуться и накрыть собой это костлявое тело с обрисовывающимися сквозь кожу острыми бугорками позвонков. Женский, чисто первобытный сексуальный опыт проявился в Лере сразу, после первой же их ночи.

А вечером она кому-то звонила, с кем-то спорила, за что-то благодарила… Куда-то бегала. И торжественно сказала, присев к нему на постель (опустошенный Лериным натиском, Владик весь день лениво провалялся в кровати ее родителей, зевая, щелкая пультом от роскошного телевизора во всю стену и стряхивая пепел прямо на ковер – он учился курить обнаруженные в прикроватной тумбочке настоящие гавайские сигары):

– Владик! Ты поступаешь в МГУ!

– С ума сошла? – Он и правда ей не поверил.

– Нет, Владик! – Лера нагнулась и подняла с полу упавшую подушку в наволочке с ручной вышивкой. – Я с ума не сошла. Ты поступаешь в МГУ! На филфак. У тебя ровно три недели, то есть двадцать один день на подготовку.

– Я не…

– Ты меня слушай, миленький, слушай! Три недели ты будешь читать, читать и читать – классику, Серебряный век, символистов, соцреалистов – в общем, все… А потом пойдешь на экзамены. И все сдашь!

– Я не сдам!

– У меня родная тетя в приемной комиссии. Папина сестра. Поверь мне, милый, ты все-все сдашь! И сочинение. И литературу – устно. И русский – письменно. И английский… все! Но только…

Голос ее впервые дрогнул. Владик приподнялся на локте, почуяв недоброе:

– Что?

– Понимаешь… иначе было нельзя… Она бы не согласилась, тетя… Мне пришлось сказать ей… Сказать, что я хлопочу…

– Ну?

– За мужа…

– Что-что?!

Вот это был сюрприз так сюрприз! Мало было сказать, что Владик не собирался жениться на Лере – он вообще даже чисто теоретически не задумывался о том, что когда-нибудь кому-нибудь даст возможность окольцевать себя, пусть то будет даже сама Клаудиа Шиффер с Миллой Йовович в одном лице. И уж во всяком случае, он никак не хотел считаться мужем этой каракатицы, несмотря на то что она вытворяла в постели чудеса секс-акробатики.

Он сел на кровати, обернув простыню вокруг торса, запустил пятерню в волосы, откидывая их назад, и уже открыл было рот, чтобы раз и навсегда обозначить Лере то место, которое она должна занимать в его жизни, – и осекся, напоровшись на ее напряженный, слишком уж выжидательный взгляд.

Потом он невольно перевел глаза на свои босые ноги – обе ступни утопали в настоящем персидском ковре песочного цвета с розоватыми разводами. У него дома единственной вещью, которую можно было бы с натяжкой посчитать за ковер, был старый вытертый палас в его комнате. В зеркале напротив Владик видел вход в кухню и бок огромного, до отказа набитого – вчера он в этом убедился – холодильника… Он вспомнил, как вчера вечером Лера купала его, как большого ребенка, в огромной ванне-джакузи и щедро сыпала в воду содержимое флаконов с ароматическими солями, взбивала какие-то пены и лила лосьоны, а потом, опустившись возле него на колени, словно он был восточный падишах, осторожно стригла ему ногти на руках и ногах…

И наконец, в постельных делах эта Лера была все-таки хороша.

Последним, решающим воспоминанием перед Владиком вновь прошли картины, промелькнувшие в воображении только накануне, – отчим, мать и их будущий отпрыск, который непременно сразу же после своего появления на свет отнимет у него, Владика, немалую часть привилегий баловня семейства. И действительно – не в грузчики же ему идти!

* * *

Через полтора месяца он был женат (подключили каких-то других Лериных знакомых, и процедуру бракосочетания удалось провернуть так быстро, что она почти не оставила после себя неприятного осадка) и, сидя в огромной аудитории, сверху донизу заполненной вчерашними абитуриентами, с удовлетворением слушал, как декан филфака зачитывает списки поступивших. Владикова фамилия была в этом списке, ее просто не могло там не оказаться. Лера сидела рядом и, незаметно для окружающих, сняв под партой туфли, водила по его ноге босыми пальцами. Она было совершенно, всепоглощающе счастлива.

Конечно, Владику пришлось за все расплачиваться – и прежде всего тем, что Лера сочла своим долгом во что бы то ни стало взяться за Владиково воспитание. Он просто диву давался, наблюдая, как, будучи совершенной шлюхой в их совместной постели, Лера, стоило ей только накинуть легонький халатик, мгновенно преображалась в потрясающую зануду.

– Тебе бы в надзирательницы пойти. В колонию для малолетних преступников, – бормотал он сквозь зубы, бледнея от раздражения и вслушиваясь в нескончаемое жужжание:

«Ты опять проспал две первые пары… ты не должен пропускать занятия… ты слишком много куришь… тебя снова видели в баре, ты спускаешь деньги на ерунду… что это за вертлявая блондинка сидела рядом с тобой на лекции по древнерусской литературе, я слышала, как вы шушукались…»

Справедливости ради надо сказать, что не только блондинки, но и брюнетки с шатенками и другие, крашенные во все цвета радуги, девицы окружали Владика на протяжении любого учебного дня. Лера плакала, потом молча злилась, затем начала закатывать скандалы – не помогало ничего. Девушки клеились к Владику, словно мухи к липкой бумаге. Большой шумной компанией, в которую Лера не входила, они совершали опустошительные набеги на бары и ночные клубы. И что примечательно, Владик никогда не платил – как-то так повелось само собой, что среди девиц стало даже своеобразной модой взять с собой милого пышноволосого юношу с огромными глазами раненого олененка – и не только накормить-напоить, но и осыпать его подарками. Пусть маленькими, но приятными.

В какой-то момент ему даже показалось, что Лера смирилась с его многочисленными изменами, но к концу второго курса она выкинула такое, чего, как это ни странно, Владик никак не мог от нее ожидать.

Она забеременела.

* * *

– И рожу! Я рожу, рожу, рожу!!! – кричала Лера, вытирая слезы сразу двумя руками, буквально собирая их в горсти и отбрасывая в сторону, как дождевые брызги. – Я давно хотела ребенка, да, давно хотела! Он будет мой, мой! А ты просто эгоист, да, эгоист!

«Сучка. Примитивная, похотливая сучка, – ожесточенно думал Владик, стискивая кулаки и еле сдерживаясь, чтобы не наброситься на эту плоскую рыбу. – И как это она еще рожать надумала, с таким-то тощим задом! И не отколошматить ее, как следует».

Все повторялось. Женщина, для которой он привык считать себя одним-единственным, снова предавала его. И все ради какого-то мерзкого маленького существа, головастика с уродливым выражением на морде – он видел какие-то такие плакаты в поликлинике, – у которого нет не то что имени – даже рук-ног, даже ушей или носа, даже ногтей, нет обыкновенных человеческих ногтей! Огромная голова и позвоночник…

Он смотрел на абсолютно ровный Лерин живот, старался вообразить себе того, который сидел там, внутри, – и передергивался от брезгливого отвращения.

– Владик, Владичка, милый. – Жена опускалась на персидский ковер прямо у его ног и обнимала их, прижималась к его ступням мокрым лицом. – Владичка, ты просто еще не осознал, не понял, правда, любимый? Ведь ты хочешь маленького, правда? Ты только подумай, подумай, милый, ведь это будет наш ребеночек, только наш… Он будет похож на тебя, это будет мальчик, вот увидишь, я чувствую, семь месяцев – это совсем немного, они пройдут незаметно, вот увидишь, и у нас будет сынок, наш с тобой сыночек, Владичка…

Он не хотел ее ударить – хотел только вырвать свою ногу из цепких Лериных объятий, и больше ничего… Но дернул слишком сильно, и босая пятка со всей силы саданула Леру прямо в лицо. Она охнула, подняла руки, защищаясь, оберегая свой живот – и этот чисто инстинктивный жест обозлил Владика до предела, он вскочил на ноги, путаясь в ее длинных волосах, которые падали с ее плеч на ковер, и, не давая жене встать, стал бить ее со всей силы, пинать ногами, норовя попасть в лицо, в грудь, а главное – в живот, в живот, в живот!

Лера не кричала – она стонала, а потом затихла, съежившись в углу, куда сумела отползти, спасаясь от побоев. Когда он уходил, предварительно опустошив тумбочку, куда – он видел – жена накануне положила только что полученный от все еще работающих в Сирии родителей очередной перевод, Лера лежала в этом углу, скрючившись и не издавая ни звука…

Четыре дня он не показывался дома, ночуя у приятелей (вернее было бы сказать – у приятельниц) и бездумно слоняясь по университетскому бульвару. Денег у него не было: все было потрачено в первый же день «бомжовой» жизни, потрачено на такую ерунду, как ужасно дорогие ботинки, в недобрый час попавшиеся Владику на глаза в витрине не самого дешевого универмага. Ночевать его приятельницы пускали, но как-то так совпало, что у каждой из них находились в эти дни какие-то свои дела, всем было не до милашки Владика.

Поэтому он решился вернуться. «А почему бы нет? Какая ни есть, но она мне жена… была. Квартира там огромная, три комнаты, целых три! Что мне, на улице ночевать?» – А вернувшись, он обнаружил квартиру пустой. Как сказали соседи, Леру увезли в больницу – у нее был выкидыш с кровотечением и какими-то тяжелыми воспалительными процессами впоследствии.

Два месяца, пока Лера была в больнице, он жил один. Как отшельник.

А потом Лера вернулась.

До конца жизни, вспоминая о той минуте, как он снова увидел жену, Владик пытался изгнать из памяти страшное, бледное, окаменевшее Лерино лицо с сухо горящими глазами – таким он запомнил его, когда жена вышла из больницы. Она открыла дверь своим ключом и остановилась на пороге квартиры, увидев Владика. Не спуская с него глаз, медленным жестом вытянула впереди себя руку и махнула на него, как будто отгоняя навязчивое ведение. Потом еще раз. И еще. И вдруг, поняв, что он здесь, он никуда не ушел, Лера отвернулась, прижалась к стене и как-то боком, медленно, ни на что не глядя, сползла вниз…

Как она пришла в себя и скрылась в своей комнате, бывшей детской, Владик не видел – перешагнув через упавшую Леру, он вернулся обратно в спальню и рухнул лицом на широкую постель. И уснул – неожиданно быстро, и проспал до самого утра.

А все последующие дни, Владик чувствовал это, Лера молча ждала, когда он соберет вещи и уйдет. Исхудавшая в больнице до последней степени, она ходила по дому как тень и вздрагивала всем телом, натыкаясь на бритвенные принадлежности в ванной, ботинки «Белутти» в коридоре, брошенную в раковину тарелку – на все, что так или иначе выдавало присутствие Владика в квартире.

«Давай, жди, может, дождешься, – думал он, с особой, мстительной жестокостью, нарочито громко топая, проходя перед всегда закрытой дверью в ее комнату. – Так я тебе и съехал отсюда! Сама во всем виновата, сама меня предала, вот и сиди теперь там одна и кайся, вобла вяленая…»

Мысль о разводе ему в голову не приходила. Владик был уверен, что, придя в себя, рано или поздно Лера приползет к ему просить прощения за свое вероломство. Ребеночка ей захотелось, как же! Захотелось – вот и поплатилась за все! И, смакуя в постели гавайские сигары, одну за другой, Владик предвкушал это примирение: вот открывается дверь и заплаканная, истерзанная чувством вины Лера бросается к нему, а он, чуть-чуть помурыжив ее для проформы холодноватым обращением, великодушно дарит ей великое благо – свое Прощение.

Но все эти мечты разлетелись в мелкие осколки. И случилось это в тот день, когда, разбуженный ранним звонком в дверь, полусонный Владик принял из рук равнодушной почтовой работницы короткую телеграмму из Сирии:

«Прилетаем понедельник, встречай, целуем, любим тчк Мама папа».

Приезжаем! Владик чуть сознание не потерял от отвратительного, холодного и липкого страха, который охватил его сразу после того, как смысл депеши проник в его мозг. У Владика взмокли руки, с шеи по спине пробежали ручейки холодного пота.

Больше всего он боялся, что Лерин отец, огромный дюжий мужчина с крупными руками и строгим взглядом из-под очков (фотографии родителей стояли у Леры на прикроватной тумбочке), сгребет Владика за грудки и начнет бить. Не знакомства с Лериными родителями боялся он, не разговоров с упреками и нравоучительными наставлениями, а именно вот этого – физического воздействия на его нежную натуру этих огромных, налитых свинцовой тяжестью кулаков.

До сих пор Лера никому не сказала, что причиной выкидыша, приведшего к операции, после которой она, восемнадцатилетняя девушка, уже никогда не сможет иметь детей, было то, что Владик избил ее. Ногами по животу. Вины за этот поступок Владик за собой не ощущал никакой – Лера захотела променять его на какое-то новое, никому не нужное существо, вот и поплатилась! И при воспоминании о том дне внутри у Владика все переворачивалось от негодования.

Но – и он это чувствовал – от родителей Лера ничего скрыть не сможет. Подробности размолвки (про себя Владик называл произошедшее именно так) вряд ли породят у Лериного отца простые упреки – и Владик уже почти физически ощущал, как щеки его горят от твердых пощечин и из разбитого носа течет юшка, пачкая новую, подаренную очередной поклонницей рубашку…

Вот тогда-то парень и решил навсегда сбежать из этого «рая», грозившего вот-вот превратиться в ад. Именно с того дня жители Люсиновской улицы никогда больше не видели паренька с бархатными темными глазами, и вернувшиеся из-за границы Люська и ее Борис так и не увидели обидчика их дочери…

* * *

Когда мне наконец удалось собрать осколки рассказов, услышанные от людей, которые в той или иной мере были свидетелями произошедшего, в одно-единое целое, на Москву спустился вечер.

Я безмерно устала: при одной только мысли о постели и мягкой подушке, на которую я наконец-то смогу опустить голову и отрубиться часов на шесть, меня охватывала блаженная истома. Как там сказала Ада? Сегодняшний день будет решающим в раскрытии направленных на меня тайных козней и заговоров?

Она ошиблась. Я узнала, кто такой был этот Владик, узнала, что он причинил Люськиной дочери, которую она, как и всякая нормальная мать, обожала до безумия, ужасное, невосполнимое зло.

Но тайной за семью печатями для меня оставалось: какое отношение ко всему этому имела я? Даже если допустить, что Люська узнала обидчика дочери с первого взгляда (по описанию или по фотографии) и разыграла целый спектакль с единственной целью – наказать подонка, все равно было непонятно, как, почему и с какой целью труп этого человека оказался в моей квартире?! Почему и кто убил саму Люську? Почему? Почему? Почему?

Я просто не могла этого понять.

Именно это я и сказала Аде. Вернувшись в «Созвездие», я обнаружила ее, сидевшую на малиновом диванчике в холле, и, даже падая с ног от усталости, не могла не удивиться тому, что эта рыжеволосая (кто: фея? колдунья? ведьма?)… в общем, что Леди Зодиак не оставляет меня в покое.

И я была бы ей благодарна за это, если бы интуиция не подсказывала мне: помогая мне выпутаться из этого кошмара, женщина по имени Ада прежде всего удовлетворяет собственное любопытство.

Когда все закончится… Если закончится, эта девица с повадками сытой кошки исчезнет из моей жизни точно так же – быстро, стремительно и уверенно, – как появилась.

Впрочем, все равно. Лишь бы выпутаться!

– Почему? – спрашивала я Аду. – До сих пор вы не ошибались в своих прогнозах и предположениях. Я даже начала думать, что была не совсем права, не доверяя всяким там расположениям звезд. Но так объясните же мне наконец, что происходит! Объясните, или я сойду с ума!

– С ума вы не сойдете, – спокойно отбрила Ада. – Среди Дев вообще мало сумасшедших. Но дело теперь не в этом, а в том, чтобы вспомнить и понять: чем вы лично могли досадить вашей подруге Людмиле? Не Владик, с которым уже все ясно, не ее муж, который тоже обидел ее так, как только мужчина может обидеть женщину, а именно вы?

– Я? О господи, ничем!

– Не может быть! Вспомните хорошенько!

– И думать нечего – ничем! Я могла как-то обидеть Люську?! Даже предполагать такое – безумие!

– И все же подумайте. Вера, послушайте меня. Послушайте внимательно! Я составила и внимательно изучила натальную карту вашей подруги. Она родилась под 23-м градусом Скорпиона – «Собиратель налогов, требующий уплаты от бедного поэта». В сочетании с Солнцем в девятом доме и соединением Солнце – Нептун это указывает на человека, склонного к ссорам, вспыльчивости, необузданности и жестокости. Как сказали бы сегодняшние психологи – у вашей подруги необыкновенно криминогенный характер! И в то же время она обладает прекрасной выдержкой – на удивление хорошо умеет скрывать свои чувства. Не забудьте – именно мстительность, беспощадность и поистине самурайское терпение в ожидании часа страшной мести отличает человека, родившегося под знаком Скорпиона! Ваша подруга – убежденная индивидуалистка, графиня Монте-Кристо, мститель-одиночка. Своей конечной целью она ставит не столько видимый результат и не столько мучения жертвы, но сам факт свершившегося возмездия. Не зря Скорпиона связывают с восьмым домом – домом Смерти… Ваша Людмила – человек сильных страстей, дремлющих, но не умирающих. Он знает, чего хочет. И она не остановится – Вера, вы понимаете? Не остановится!

– Подождите! – Усталость и сон слетели с меня, как труха осенних листьев, и, дрожа с головы до ног, я схватила Аду за руку – эта рука оказалась на удивление холодной, словно я коснулась не живого человека, а античной статуи. – Подождите! Почему вы говорите о ней в настоящем времени? Так, будто Люська – жива? Ведь ее убили!

– Нет!

– Нет?! Нет?! Но… но я сама видела…

– Вы видели ее саму. Но не труп.

– Как?!

И тут я поняла. Вернее – я вспомнила! Наш разговор с Люськой. Наш последний с ней разговор.

«– Так он… действительно у тебя в доме? И… и мертв?

– Да.

– И одетый? Именно в тот самый – ты меня понимаешь? – в тот самый костюм?

– Да.

– Верка… А ты наверняка знаешь, что он умер? Ты его что, трогала?

– Нет… Я никогда бы до него не дотронулась, я просто не могу, я бы тогда сама сразу умерла. Но он мертв. Не обязательно трогать человека, чтобы понять, что он мертв. Он умер несколько часов назад.

– Но почему…

– Говорю тебе, он мертв! У него на шее багровые пятна, а цвет лица – синий, совершенно, и потом язык…

– Понятно. Хорошо, не будем больше об этом. Так, а что же делать? Ты сейчас где? Ах да… Вот что, бери такси или лучше шагай обратно в метро, потому что в это время везде пробки, и мигом ко мне. Я буду сидеть дома, ждать, никому другому дверь не открою. Приезжай, и мы все обсудим. А до тех пор лучше никому ничего не говорить. Да?

– Да.

– Ну вот. Приезжай. Это какая-то чертовщина, но мы в ней обязательно разберемся».

Вспомнив все, вплоть до последней интонации, я посмотрела на Аду и прошептала помертвелыми губами:

– Я сказала ей, что никогда бы не смогла прикоснуться к покойнику…

– Вот именно. И она не преминула этим воспользоваться. Села на кухне рядом с убитым мужем и разыграла двойное убийство. Хотя на самом деле труп был только один.

– …странно, почему я ей так сказала? – продолжила я, не слушая Аду. – Ведь потом, там, в парке… возле Даши… Я же дотронулась до нее.

– Это было другое. Вы уже пережили два убийства, и потом, за те несколько часов, что вы провели вместе, девочка стала вам очень близка. Ведь верно? В глубине души вы почти что стали считать ее своим ребенком.

– Да…

– В этом все и дело. Дотронуться до мертвого ребенка – это совсем другое… Но, Вера, вы не о том думаете! Пожалуйста, сосредоточьтесь. Людмила жива, это ясно. Это она спланировала оба убийства – молодого человека по имени Владик, который должен был заплатить ей за то, что он сделал с ее дочерью, и своего мужа Бориса, незадолго до этого ушедшего к другой женщине. Но почему она так хотела свалить оба убийства именно на вас? Почему она обманула вас, сказав, что Борис ушел к Катьке из пятого подъезда, в то время как Катя и в глаза его никогда не видела? Чем вы оскорбили свою подругу, Вера? Что вы натворили, что она воспылала к вам такой испепеляющей ненавистью?!

– Говорю вам – ничего!

Странные глаза с вертикально поставленными зрачками смотрели на меня долго и пристально – так, словно хотели выпить из меня душу или, напротив, что-то перелить из своей души в мою. Целая минута, наверное, прошла у нас в этом состязании взглядов.

– Хорошо, – медленно растягивая слова, проговорила наконец Ада. – Но если это так – а я вам верю, – если это на самом деле так… То, значит, дорогу Людмиле перешел кто-то из близких вам людей. Кто это может быть?

– Я… я не знаю… этого тоже не может быть, потому что я… Я живу очень замкнуто и… И близких у меня не так уж много, да господи, какие у меня близкие – соседи? Мы почти не пересекаемся…

Я бормотала и бормотала, стараясь убедить в своей правоте не столько Аду, сколько саму себя, а сама одеревеневшими от страха пальцами набирала на мобильнике домашний номер своей дочери – Лики, которая давно уже жила отдельно от меня, снимая с подругой квартиру в Теплом Стане. Боже мой, боже мой, почему я ни разу, совсем ни разу за эти два страшных дня не вспомнила о ней – о дочери, о моей единственной дочери, единственном существе, которым я дорожила на этом свете?!

Наверное, потому, что я непроизвольно, на уровне подсознания, старалась оградить ее от всего этого ужаса, происходившего со мной. Оградить… Оградить…

– Алеу? – ответил мне заспанный девичий голос.

Но это не был голос моей дочери.

– Алеу! – требовательно взывали из трубки. – Эй, так и будем молчать? Да? Хм! А я, между прочим, знаю, кто это звонит! Если бы ты был настоящий мужчина, милый мой, то после всего вчерашнего не молчал бы, а…

– Лиза, – хрипло сказала я, назвав по имени девушку, с которой Лика на паях снимала квартиру. – Лиза, это Вера Ивановна. Здравствуй. Скажи, пожалуйста, а Лика… Лика дома?

– Ой, здравствуйте, Вера Иванна, простите, я вас не узнала, – мгновенно присмирел голос в трубке. – Ой, Вера Иванна, а Лики нету. Ой, а она разве вам не говорила, что едет в путешествие? Ой, как же так, а? А я поняла, она вас расстраивать просто не хотела…

– Как расстраивать? Почему?

– Ну… Она не одна поехала…

– Не одна? С подругой?

– Да нет…

– С мужчиной?

– Ну, в общем, да… У нее новый ухажер появился… Лика знала, что он вам не понравится. Потому что он намного старше, наверное, он как вы по возрасту… ой, простите, это я не к тому, чтобы вас обидеть… Но она говорила: «Мама замучает меня своими нотациями, а я нотаций не люблю»…

– Лиза! Отвечай мне быстро, прямо и четко: куда и с кем уехала Лика?!

– Вера Ивановна, вот честное слово! Я подробностей совсем не знаю! Она меня с ним даже не познакомила! Вы же знаете, какая она! Говорила, что мужик еще не старый, а главное – очень богатый! И что едут они в путешествие! И еще очень сокрушалась, что у нее загранпаспорта нету, но ничего, говорит, в следующем месяце я его на заграничную поездку раскручу!

– Так они отправились куда-то по России?

– Ну да! Только, кажется, не вместе. Он, ухажер этот, ей билет прислал, в конверте, а по телефону пообещал, что встретит ее в аэропорту. Но не встретил. Мне Лика потом звонила, жаловалась, что ее никто не встретил. Стою, говорит, здесь одна, как дура… и телефон его не отвечает… Только и остается, что на звезды смотреть…

– На звезды?

– Ну да. Крупные, говорит, такие звезды, как виноград в молоке. Я говорю – почему в молоке? А она…

– Подожди. Когда это было?

– Да сегодня, Вера Иванна. Вечером уже. Ну, может, часа полтора и прошло всего-то!

– А дальше?

– Дальше ничего… Она на полуслове как-то вскрикнула, стукнула чем-то и отключилась, ну, я и поняла, что, наверное, увидела она кавалера своего, вот кричит от радости.

– Лиза! Вспомни: что еще было?

– Ничего, Вера Иванна! Правда! Она и не звонила больше! А что? Случилось что-то?

* * *

Цепляясь за стену, я с трудом поднялась на ноги. И снова села. И чуть было опять не потеряла сознание от внезапно накатившего приступа тошноты. В голове дурным хороводом вертелись цветные обрывки воспоминаний, и ни одно из них не останавливалось в мозгу, все они ускользали… Что-то произошло. Здесь. Что-то произошло здесь со мной. Со мной. Со мной, и…

Доченька!!!

Как только я подумала о Лике – я вспомнила! У меня украли ребенка! Все равно что засунули в мешок и унесли от меня в неизвестном направлении, словно дело происходило в плохом гангстерском боевике! Я совсем не знала, где она, с кем она и как мне ее найти! Я даже не знала, жива ли она сейчас!

– Вера!

– Оставьте меня!

– Вера!

– Мне некогда! Я не могу! Надо бежать, надо спасать моего ребенка!!!

Кто-то тряхнул меня за плечи, толкнул – только упав обратно на малиновый диванчик, я поняла, что нахожусь в холле гостиницы «Созвездие», а рядом со мной по-прежнему стоит Ада. Она склонилась надо мной и трясла меня за плечи, как трясут ветку, когда хотят, чтобы с нее упали плоды.

– Вера! Вы меня слышите?! Что случилось?

Она взяла протянутый ей администратором стакан с водой и плеснула мне в лицо. Наверное, именно это и привело меня в чувство: сквозь ватный туман в голове стали проступать более связные мысли. Первой из них была та, что нужно немедленно бежать в милицию! А вторая – что я должна немедленно все рассказать Аде!

* * *

– …вот теперь все понятно, – подвела итог Ада, когда, сидя в кабинете следователя по особо важным делам Алексея Федоровича Бугайца, я рассказала ей и плотному седовласому мужчине, принявшему нас, то, что услышала по телефону.

– Ясно что?

– Ну, Алексей Федорович! Мы с вами всегда недолюбливали друг друга, но это не означает, что я считала вас дураком. Вы сами все прекрасно поняли. Верина дочь, Анжелика, и была той самой «молодой особой», к которой на самом деле ушел муж Людмилы Быковой. Вот почему эта женщина захотела вновь сблизиться со своей бывшей студенческой подругой – матерью разлучницы – и свалить на нее убийства, которые она состряпала вместе с Николаем Бобуа… вот уж не знаю, кем он ей приходится. Отомстить всем одним махом – Владику, мужу, Вере и ее дочери. Судьба первых двух нам уже известна, и она, увы, печальна, а что же до юной Анжелики… вы просто обязаны ее спасти!

– Да, обязан! Я всегда кому-то чем-то обязан! – Это Бугаец сказал вполголоса, покосившись на меня (я сидела с закрытыми глазами, и он вполне мог подумать, что я не слышу жестоких слов, сорвавшихся с языка этого донельзя усталого и издерганного человека). – Можно подумать, прокуратуре больше и дела нет, кроме как искать каких-то легкомысленных ветреных девиц! Тем более что и зацепки-то никакой нет. Ну был билет. Ну звонок. А куда билет, откуда звонок? Сам черт не знает!

– Черт не знает. А я знаю! – отрезала Ада. – И вы будете знать, если перестанете ворчать и чуть-чуть напряжетесь!

– Да? – ехидно спросил он.

– Да! Вспомните – что сказала девочка? Что она видит «крупные, как виноград» звезды, и не просто виноград, а виноград в молоке! В молоке – понимаете?

– Нет! – отрезал Бугаец. – Виноград в молоке – такого ни в одной поваренной книге не сыщешь!

– Алексей Федорович! Крупные, как виноград, звезды в это время года бывают только на юге. А молоко – это, конечно, Млечный Путь. Заметьте, Лика сказала подруге, что видит именно звезды, а не одну какую-нибудь звезду! Сейчас, в середине сентября, на молочно-белом фоне неба отчетливо видно только одно созвездие. Это созвездие Персея. И увидеть его так хорошо можно только с территории Кавказа. Значит, что?

– Думаете, девочку искать нужно на Кавказе? И только по такой слабой зацепке?

– Вы можете называть это слабой зацепкой, но другой у вас все равно нет. Это первое. Второе. Кто, по-вашему, прислал Анжелике билет на Кавказ? Не ее любовник Борис, это ясно. Ведь к тому времени он был уже убит. Кто от имени Бориса пообещал по телефону встретить ее в аэропорту? Не Людмила Быкова, это тоже ясно – ведь голос был мужской. Остается один вариант: все это сделал сообщник Быковой, Николай Бобуа! Не будем забывать, что он родом из Абхазии. Вот отсюда и надо плясать.

Я открыла глаза. И встретилась со взглядом других, стальных серых глаз, смотревших на меня хоть и с немного отстраненным, но сочувствием. Этот следователь, Алексей Бугаец, и Ада – только они двое. Больше никому, ни одному человеку на свете не было дела до меня и до свалившейся на меня страшной, страшной беды.

Но еще раньше, чем я успела додумать эту мысль, седой крепкий следователь протянул мне руку с чистым носовым платком, и я сумела ощутить на щеке теплое его прикосновение. И, рыдая, захлебываясь от слез, хлынувших из моих глаз нескончаемым потоком, собрав остатки сил, готовых вот-вот покинуть меня окончательно, я кинулась к нему, забилась в его объятиях, уткнувшись лицом в колючий пиджак, и стала умолять его: эти сильные крепкие руки, эти внимательные серые глаза, эту широкую грудь, которая заслонила меня, как щит, как невидимая добрая тень:

– Умоляю вас! Умоляю! Спасите моего ребенка!!!

Он гладил меня по голове, и вытирал мне слезы, и насильно усаживал обратно на стул, и все говорил: «Успокойтесь, успокойтесь, гражданочка!», но я все не успокаивалась и пришла в себя только тогда, когда этот мужчина, в котором я, неизвестно почему, сразу почувствовала своего спасителя, не сел передо мной на корточки и не взял мое лицо в обруч своих жестких и теплых ладоней и не сказал ясно и твердо – так, что я в одно мгновение ему поверила:

– Я найду ее. И спасу. Только вы больше не плачьте, Вера. Вы просто успокойтесь. Вы поверьте мне и успокойтесь. Хорошо?

Легенда о Млечном Пути

Существует множество легенд, рассказывающих о происхождении Млечного Пути. Одна из них повествует о разлившемся по небу материнском молоке богини Геры, кормившей грудью Геракла. Когда Гера узнала, что младенец, которого она кормит грудью, – не ее собственное дитя, а незаконный сын Зевса и земной женщины, она оттолкнула его, и пролитое молоко стало Млечным Путем. Другая легенда говорит о том, что пролитое молоко – это молоко Реи, жены Кроноса, а младенцем был сам Зевс. Кронос пожирал своих детей, так как ему было предсказано, что он будет свергнут с вершины Пантеона собственным сыном. У Реи зародился план о том, как спасти своего шестого сына, новорожденного Зевса. Она обернула в младенческие одежды камень и подсунула его Кроносу. Кронос попросил ее покормить сына еще раз, перед тем как он его проглотит. Молоко, пролитое из груди Реи на голый камень, впоследствии стали называть Млечным Путем.

А вот и армянская легенда: жил в незапамятные времена юноша по имени Ваагн. Он всем интересовался и не боялся никого. Однажды он пробрался к самим богам и от костра, у которого грелись небожители, поджег огромный пук соломы. Переполох же тут поднялся! Все боги бросились в погоню за смельчаком. Они метали в него молнии, грозили ему. Но Ваагн, не оглядываясь, мчался по небосводу. И он кричал, но – торжествующе. От горящей соломы рассыпались искры, и так как это были искры священного огня, то они не гасли. Они так и оставались на небосводе, отмечая путь его победы. Позднее люди назвали его Млечным Путем.

Люська

Как это было

А было так.

Все началось, как всегда, с нелепой случайности. Именно случайности и разбивают в осколки то, что кажется нерушимым. В тот летний вечер человек, которого я любила и с которым прожила двадцать с лишним лет, выбросил меня из своей жизни – просто вышвырнул, так небрежно и не задумываясь, словно я была отслужившим половичком, о который уже даже не годится вытирать ноги, потому что он больше не вписывается в новый интерьер…

И я осталась совсем одна.

Хорошо помню этот день.

…Я рылась в сумке уже десять минут, затем, чертыхнувшись, вытряхнула ее содержимое прямо на мраморный подоконник в холле – ключи не находились! А в карман я их никогда не кладу – такая связка… Итого: если я, по своей вечной рассеянности, не обронила ключи бог знает где, оставалась последняя возможность – найти их в салоне машины. Для чего предстояло проделать обратный путь от запертой квартиры до подземного гаража.

Хорошо, что Борис еще не возвращался, наверное, возится с нашим джипом, щелкает замками, полирует зеркала – единственная хозяйственная работа, на которую еще способен мой муж. Но я была рада, что сейчас наверняка встречу его на полдороге. Перспектива спускаться вниз, идти гулкими полутемными коридорами, пугаясь звука собственных шагов, и затем таким же макаром возвращаться, ощущая на шее и спине холодные лапки трусливых мурашек, – это мне не улыбалось совершенно. В свои без пяти минут сорок лет я все еще ужасно боюсь темноты и больших неотапливаемых помещений.

Глубоко вздохнув, я прижала к себе сумку и двинулась вниз, подметая ступени подолом длинного, по моде этого лета, вечернего платья. Дом у нас большой, с широкими лестничными пролетами, мрамором на стенах и лепниной на потолке, из разряда тех, которые принято называть элитными. Мы переехали сюда совсем недавно.

Через анфиладу подвальных помещений из подземного гаража пробивался тускловатый свет. Второй час ночи – владельцы машин, выстроившихся здесь ровными рядами, уже наверняка видят десятый сон. Светились фары только нашей машины – Борис действительно не торопился закрывать «Мицубиси Аутлэндер», на мой взгляд, больше похожий на здоровый черный катафалк, чем на машину.

Муж не видел, как я подошла. Он стоял спиной ко входу в гараж, облокотившись на открытую дверцу авто, и разговаривал по мобильному телефону.

«Так поздно! С кем это?..» – успела я удивиться, прежде чем услышала его первую фразу:

– Я – очень! А ты?

Тон, с каким это говорилось, был исполнен ласки, какой я не слышала в его голосе вот уже лет пятнадцать… Я замерла.

– Ну, не надо дуться, котенок… Это было официальное мероприятие, туда я мог пойти только с женой. Я все компенсирую тебе, обещаю. Скоро. Нет, скоро. А угадай! Нет, котеночек, так не годится, иначе сюрприза не получится. И я тебя. И в лобик. И в глазки. И в шейку. И в грудки, в каждую по очереди. И ниже…

Он тихо рассмеялся и зашептал в телефон что-то уж совсем интимное. По-прежнему машинально прижимая к себе сумку, я прислонилась к стене, даже через жакет чувствуя, как сковывает меня подвальный холод. Или это был другой холод? Во всяком случае, цементный пол стал уплывать из-под ног, а сердце внезапно сжалось в ледяной кулак.

– Ну пока, моя хорошая. Завтра увидимся, обещаю. Думай обо мне сегодня. И я… Если ты мне приснишься, такая, какой я тебя люблю – голенькая и хорошенькая, – то с меня двойной подарочек… Ты уж постарайся, зайчик, приснись – я буду очень-очень ждать… Пока. Пока. Пока! Люблю тебя, котик мой сладкий…

Мой муж захлопнул крышку мобильника, коротко рассмеялся каким-то своим мыслям и обернулся, наверное, чисто инстинктивно. У него был вид вполне счастливого человека – счастливого еще и тем, что сумел нашкодить себе в удовольствие. Щелкнув брелком сигнализации, Борис, насвистывая, двинулся к выходу. И остановился, увидев меня.

Я смотрела прямо ему в глаза.

Мы молчали.

Если за время работы в бизнесе мой муж и научился чему-нибудь в совершенстве, так это быстро овладевать собой в неожиданных ситуациях. Взгляд его, встретившись с моим, сохранял растерянность всего лишь какую-то секунду. В следующее мгновение серые глаза приобрели стальной, холодноватый блеск и теперь смотрели надменно – таким я видела его, когда он беседовал с подчиненными, которых втайне научился презирать.

– Иди домой, – спокойно сказал он.

– С кем ты разговаривал?

– Тебе не надо было подслушивать.

– С кем ты разговаривал?!

Не отвечая, он спокойно прошел мимо меня и покинул гараж. Он спокойно прошел мимо, словно я была простой помехой, которую нужно было просто обойти – вроде камня или лужи на дороге!

За все время, понадобившееся нам, чтобы дойти до квартиры, Борис ни разу не оглянулся. Он неторопливо поднимался по лестнице, поигрывая брелоком от машины, и даже что-то насвистывал!

Когда мы вошли в квартиру, дверь захлопнулась за нами с каким-то особенно громким звуком. Так падает нож гильотины.

Он спокойно повесил на вешалку плащ, кашне и, приглаживая волосы, прошел в глубь квартиры, ни разу не посмотрев на меня и даже не оглянувшись. Я тоже сняла и зажала в руке косынку, хотя мне очень не хотелось этого делать – холод не отпускал меня, руки были совсем ледяными. И еще эта слабость…

Борис сидел в спальне на нашей общей кровати и стягивал через голову рубашку. Пиджак небрежно валялся рядом. Он все время разбрасывал вещи, совершенно не считаясь с тем, что именно мне, и никому другому, приходится подбирать все за ним и приводить в порядок. О том, чтобы нанять прислугу, у нас речи на заходило. Хотя, заведи Борис такой разговор, я бы наверняка высказалась за!

Но сейчас этот скомканный и брошенный пиджак и мятая рубашка, которую он швырнул сверху, совершенно уверенный, что все это я должна убрать еще до того, как начну сама раздеваться, вывели меня из себя. Отчасти это было хорошо, потому что моя заторможенность мгновенно исчезла, и я стала чувствовать приближение истерики, какой со мной не было уже давно, очень давно!

– Сейчас же встань и убери свои вещи! – закричала я, топая ногами. – И вообще, не смей раздеваться, когда я с тобой разговариваю! Немедленно встань и объясни мне!!!

– Что объяснить? – спросил он очень спокойно.

– Все! С кем ты сейчас разговаривал! И вообще, что происходит! Что с нами происходит, Борис?!

Сохраняя на лице выражение вежливого терпения, он хладнокровно пожал плечами:

– Извини, я думал, что ты и сама все поняла. Не вижу, о чем тут еще разговаривать.

– Что я поняла?!

– Что я люблю другую женщину. Извини.

И он отвернулся от меня, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Я стояла окаменев. А он взял из шкафа полотенце и прошел в ванную, откуда вскоре донесся мерный шум льющейся воды.

Как была, в нелепом теперь уже вечернем наряде и с прижатой к животу сумкой, я сползла вниз по стене. Это был не обморок, но нечто очень на него похожее.

Сама не знаю, что было ужаснее: то, что я узнала, что у моего мужа есть любовница, или то унизительное положение, в которое он меня поставил, бросив посреди комнаты и даже не удосужившись каким-либо образом объясниться. В голове стоял плотный густой туман. Сквозь него пытались пробиться какие-то мысли, они горохом стучали о мою черепную коробку, мне казалось, что я слышу этот настойчивый стук, какие-то смутные голоса… Состояние этой странной отрешенности, когда я все видела, все слышала, но ничего не понимала, продлилось недолго – всего несколько минут.

Потом я встала. Поплелась в свою комнату, сняла наконец платье, туфли, комбинацию. Все это я делала машинально, ощущая страшную тяжесть в руках и ногах – мне стоило огромных усилий стащить с шеи даже ювелирные украшения. Примятые волосы лежали влажной, спутанной паутиной – зеркало в моей комнате отразило и это, и темные круги под глазами – наверное, это потекла тушь… Я отрешенно смотрела на свое отражение, на свое тело, которое до сегодняшнего дня имела претензию считать соблазнительным, и ничего утешительного не находила в этом зрелище. Когда тебе под сорок и этот возраст как бы вычерчен у тебя на лбу двумя глубокими морщинками, и та же каинова печать проставлена вокруг глаз, рта и на шее – вообще не приходится надеяться на то, что муж будет любить тебя с той же пылкостью, что и двадцать лет назад.

Но ведь и Борис очень изменился за эти годы.

Он долго не мог найти себя. Бросался из одного бизнеса в другой, где-то терял, на чем-то зарабатывал. Но всегда это были какие-то одноразовые проекты, нацеленные на сиюминутный заработок. В нашей старой квартире на Люсиновской улице появилась добротная мебель, красивая посуда, у моей дочери было все самое лучшее, мы никогда не покупали одежду или продукты на дешевых рынках.

Но вот он попал на хорошую должность, в банк, сразу как-то вырос – и пошел, замаршировал вверх по карьерной лестнице, последовательно занимая должности вице-президента, президента, компаньона, владельца нескольких компаний по переработке «давальческого» сырья.

Дела Бориса быстро пошли в гору. После нашего возвращения из Сирии у него появился собственный офис на Полянке, небольшая, но мобильная армия подчиненных. Муж начал разъезжать по Москве на машине с собственным шофером, стал завсегдатаем светских мероприятий. У него появились странные привычки – например, он любил заказать в дорогом ресторане что-нибудь особенно экзотическое и такое же несъедобное – для того только, чтобы дать понять окружающим, что он может себе это позволить. Наверное, именно в это время он стал интересоваться молоденькими девочками.

А мне теперь почти сорок лет – в этом возрасте принято подводить итоги. И они оказались очень неутешительными.

Я не просто одинока – я заброшена, потому что из-за своей вечной занятости муж частенько забывает даже святые для нас обоих даты, такие, как день свадьбы и даже день рождения дочери…

В этой вечной гонке за жизненными благами и мужниной карьерой оба мы совсем забыли, что такое секс. А в такие минуты, как сейчас, стоя у зеркала, я чувствую приближение пожилого возраста, вижу первые морщинки на лице и понимаю, что я не вечна.

Мы сто лет не были с мужем в отпуске, даже просто не гуляли вдвоем. Нам стало не о чем говорить, наш совместный лексикон ужался до бытовых слов и выражений, обозначающих короткие просьбы типа «Дай мне чистую рубашку» и предупреждений вроде «Сегодня я вернусь поздно, не жди».

Это была скучная, серая жизнь. Но все-таки – жизнь. А теперь оказалось, что эти годы были просто потеряны. Потому что у моего мужа, для которого я (пусть это громко сказано – но ведь это правда!) пожертвовала собой, есть другая, интересная, насыщенная жизнь.

И в этой второй жизни Бориса есть и любовь, и секс – есть все, что я потеряла.

Ради него!

Все это пронеслось у меня в голове за какие-то считаные минуты. Последний раз взглянув на себя в зеркало, я поплелась в ванную. Попутно подумала – надо постелить себе в гостиной. Конечно, я все равно не усну в эту ночь. Но лучше я буду не спать на узком диване под мерное тиканье настенных часов, чем вслушиваться в дыхание человека, который так подло меня предал. Может быть, я ему даже неприятна?

– Если хочешь, я могу сам лечь в гостиной, – сказал Борис, когда, стараясь не смотреть на него, я доставала из комода комплект чистого постельного белья.

– Я ничего от тебя не хочу.

– Послушай… Я не хотел тебя обидеть. Но… Понимаешь… Невозможно разорвать связь без того, чтобы какая-нибудь сторона не страдала. Это жестоко звучит, но это так. Если хочешь, давай поговорим…

– Я ничего, ничего от тебя не хочу!

Ночью мне пришлось несколько раз вставать и брести в ванную – я плакала, в бессилии сжимая углы подушки и кусая пододеяльник. «Никому, никому, никому не нужна» – эта мысль стучала у меня в висках, била в затылок, ударяла в грудь и исторгала из меня все новые и новые приступы слез. К утру я отупела от этой боли, стала совсем бесчувственной. Как это страшно, когда ты никому нужна, господи, как же это страшно, если бы кто-нибудь только знал!

А утром он ушел.

Утро этого дня резануло меня особенно хлестко – когда я не увидела в нашем шкафу его белья и рубашек и заиндевела от холодного тона оставленной на кухонном столе записки. Он бросил меня, оставил и нашу несчастную дочь, отряхнул с себя двадцать три года нашей жизни – как отряхивают с ног приставшую пыль городских улиц! Я стала так же несчастна, брошена и одинока, как и моя дочь, которая вот уже не первый год балансирует между мыслями о самоубийстве и решением пойти в монастырь – я же мать, я все вижу! Стоял ясный летний день, Лера была на даче, кухонное окно было открыто настежь, до меня доносились возбужденные голоса дворовых подростков – они играли в футбол, потом крики стихли, спустился вечер, сумрак подъедал строки записки, лежавшей у меня на коленях… зажглись фонари, затем они угасли, дворник начал шаркать метлой по асфальту, а я сидела одна, одна, на кухонном табурете, с тетрадным листом на коленях и молилась! Господи, как же я молилась о том, чтобы он никогда не познал счастья, как я ненавидела его, и сколько раз умирала за эту ночь!

Я поняла, что буду мстить – холодно, жестоко, беспощадно. И я буду мстить не только ему – я решила, что умрут все. Все те, кто сделал несчастными меня и мою дочь, – потому что, кроме нее, у меня в этой жизни не осталось больше никого. Там же, за кухонным столом, положив руку на столешницу и бездумно глядя вдаль, я поняла, что пришло время платить по счетам.

Комбинация созрела у меня не сразу – долгих три месяца прошло, прежде чем я приступила к ее исполнению.

Я наняла частного детектива – и он выяснил, что Борис ушел «в никуда», просто снял гостиничный номер, где принимал – каждый день! – молодую верткую девицу с такими нахальными глазами и вызывающей манерой держаться, что против ее ночного присутствия не решались возразить даже горластые горничные. Прошло еще немного времени, прежде чем тот же детектив установил, что… и вот тут-то я с трудом удержалась от крика и от желания вцепиться ему в горло, потому что этого просто не могло быть! – прежде чем он установил, что Анжелика, любовница моего мужа, была дочерью – о боже, этого не может быть! – дочерью моей подруги студенческих лет! Мы так давно не общались, что я не сразу вспомнила ее фамилию, но когда вспомнила – Андросова!!! – то немедленно вписала ее в список своих должников.

Теперь их было четверо: Борис, Анжелика, Вера. И – тот подонок, Владик.

Борис, Анжелика, Вера, Владик! Эти четыре имени стали для меня молитвой на все последующие три месяца. Борис, Анжелика, Вера, Владик! Я твердила это утром, еще не встав с кровати, и повторяла ночью, глядя бессонными глазами в темный потолок своей комнаты. Борис, Анжелика, Вера, Владик!

Последнего из них – Владика – было не так просто найти. Но я не теряла надежды, непогрешимо веря, что задуманное мной возмездие вернет краски на лицо моей дочери и снимет с меня тот самой груз, который так давил, что не давал дышать!

И задуманное случилось! Частный детектив нашел Владика – он работал, а вернее, просто делал вид, что работает, кем-то вроде постоянного гостя, платного партнера для танцев в клубе «Голубой топаз». Его главной обязанностью было также привлекать в заведение немолодых состоятельных дам, а заодно он проворачивал другие, более темные делишки. В день нашего окончательного расчета – а я не поскупилась на то, чтобы оплатить эти сведения, – частный детектив «бонусно», как он выразился, сообщил мне и дополнительную информацию: а именно, что шеф и приятель Владика, некто Никола Бобуа, проходимец с таким же темным прошлым, каким светлым и ясным был его взгляд, не чает, как избавиться от Владика – навсегда. Наглый молодой человек стал совать нос в дела, которые его совсем не касались…

– Кстати, любопытное совпадение: Бобуа живет в вашем же доме, – заметил детектв.

– Вот что. Устройте мне встречу с этим Бобуа, – попросила я, положив сверху оговоренной суммы еще несколько стодолларовых бумажек.

Он кивнул, аккуратно прибирая деньги.

И мы встретились. Мало того что встретились – мы отлично поняли друг друга. И еще поняли, что можем верить – он мне, а я ему. Иногда бывает так, что люди при первом же взгляде угадывают в незнакомце нового, но – надежного партнера.

Нами был разработан сложный и детальный план – его сложность сводила к минимуму риск разоблачения, и именно на этом строились наши надежды. Кто же знал, что все пойдет наперекосяк едва ли не с первой минуты!

Через месяц после того, как я целиком вошла в доверие Веры, Николай «инкогнито» позвонил самой ярой воздыхательнице Владика, Татьяне Сергеевне, и порекомендовал ей обратиться за разрешением своих проблем в «Нить Ариадны». Когда она ушла, чего только мне стоило уговорить Веру согласиться на авантюру с мифическим «сбором компромата» на Владика, разыграть сцену знакомства, убедить подругу, что заманить его в постель я должна именно в ее квартире! А когда это случилось – о, тогда я не могла отказать себе в удовольствии отдаться своей будущей жертве. Сладость этих минут – едва ли не самые лучшие мои воспоминания за все последние дни!

…Кажется, мы говорили что-то. Да, мы говорили, лепетали, шептали. Не знаю, как ему, а мне нужно было выразить словами весь тот ужас, восторг и стыд, особенно стыд, чтобы довести его до предела, убить и перешагнуть. «Ты хочешь меня?..» – «А ты?..» – «Возьми меня, хочешь?..» – «Да, а ты?.. Ты хочешь?..» – «Да! Да! Да!» – «А ты не боишься?» – «Нет!..»

Но говорили одни губы – когда они не были заняты, а вот руки были заняты, и грудь, и живот, и ноги, и они тоже говорили, но это было гораздо мучительнее, чем просто произносить слова. И глаза были закрыты, и тогда было светло, не просто светло, а невыносимо ярко, и мы открывали глаза, и темнота успокаивала, но ненадолго.

…И уже невозможно было терпеть, и сладость этих минут уже перестала быть препятствием – напротив! А потом он уснул и задышал во сне так ровно и спокойно, а я наматывала на руки шелковый шнур от старого абажура и смотрела на полукружия теней, падающих на его лицо от длинных ресниц, и знала, что сейчас убью… Убью его своими руками. Я едва не накинулась на него сама, без помощника – но вовремя спохватилась, что в одиночку не справлюсь с этим сильным телом.

Вера спала – еще бы, сама того не подозревая, она выпила такую дозу снотворного, которой можно было бы свалить и здорового, сильного мужчину, и я беспрепятственно вышла в коридор и запустила в квартиру Николая, который ждал за дверью. Он нарочно весь вечер вел себя так, чтобы Вере захотелось выставить его из дому без всяких объяснений.

Николай вместе со мной прошел с спальню. Владик оказался сильным, гораздо более сильным, чем можно было предположить, глядя на него – как только Николай точно рассчитанным движением накинул на его шею шелковый шнур, Владик сразу открыл глаза и захрипел, вцепившись в удавку. Они боролись, как два зверя, с хрипением, рыком, Владик съехал с кровати, они стали кататься по полу… Николай мог бы проиграть эту битву, даже очень бы мог – и проиграл бы, если бы я не внесла свою лепту в это торжество возмездия, обрушив на голову Владика тяжеленную чугунную пепельницу и попав ею прямо в висок…

Владик обмяк, потерял силу, но все-таки еще долго не умирал, выгибая свое сильное тело и стуча по половицам босыми пятками, одна его рука пыталась просунуться под удавку, а другая до последнего тянулась к горлу убийцы – к моему горлу… Но вот она опала, со стуком упала на пол, и глаза его остекленели… Мы поднялись, оглушенные. Теперь это было настоящим убийством.

– Его надо спрятать, – сказал Николай.

– Да.

– Помнишь, как мы договаривались?

– Да, да!

Мы перенесли тело в большую комнату и спрятали его в нишу складного дивана – с подогнутыми руками и ногами Владик занял совсем немного места. Затем мы вышли в кухню, еще раз проверить, спит ли Вера. Она спала… И потом Николай, осторожно вынув из ее сумочки ключи от квартиры, снял оттиски этих ключей на специально заготовленные восковые брусочки и вышел.

Мы сделали только одну ошибку: никто из нас не подумал, что вместе с телом в диван надо было запихнуть и Владикову одежду. Мы просто забыли о ней. Я чуть не упала в обморок, когда поняла это, – но было уже поздно…

Что было дальше – вы и сами прекрасно знаете. Мне не стоило большого труда разыграть перед Верой комедию безмерного удивления: из ее квартиры пропал мой голый любовник! Я все время бдительно смотрела за Верой: стоило ей поднять крышку дивана, и она умерла бы в ту же секунду. Но я не хотела этого! Это было бы слишком просто. Я желала, чтобы все для нее кончилось не так быстро, чтобы она помучилось…

Дальше все пошло по плану: мы с Верой поехали в офис, отсидели там положенные часы, а Николай в это время одевал и усаживал в кухне Вереной квартиры мертвое тело. Он успел как раз вовремя – даже пошутил напоследок, всунув в пальцы мертвого Владика сигарету. Я была уверена, что, увидев такое, Вера с криком кинется из квартиры, переполошит весь дом, соседи вызовут милицию, и остаток своей жизни она проведет на нарах в женской колонии, потому что какой же нормальный человек поверит, что можно обнаружить в своем доме незнакомого мертвеца? В случае чего, и обслуга, и посетители клуба «Наживка», где мы тусовались накануне, могли бы подтвердить, что эти двое были знакомы друг с другом…

Но Вера не закричала и не подняла панику. Она позвонила мне – мне! Я услышала ее голос в телефонной трубке ровно через пятнадцать минут после того, как на другом конце Москвы, в Митине, прозвучал выстрел, забравший жизнь другого моего врага – Бориса. Он зашел ко мне по телефонному звонку: я его попросила, сказала, что есть некое последнее, срочное дело. Он пришел, а потом умер, потому что Николай выстрелил в него едва ли не с самого порога.

Я забыла сказать, что утром этого дня моя дочь Лера улетела в Италию. Нам никто не мог помешать.

И когда раздался Верин звонок, мы едва успели подготовиться к ее приезду – усадить Бориса за стол, придать обстановке видимость прерванного внезапного чаепития, прострелить мой купальный халат, залить его на груди так кстати оказавшимся в холодильнике вишневым соком…

Если Вера не подняла крик и панику в первый раз, думала я, то она не сделает этого и во второй. И ни за что не подойдет проверить, а действительно ли я и Борис мертвы, – сделай она это, Николай убил бы ее, выйдя из-за портьеры, но она не подошла к нам. Я так радовалась этому! Нет, я не хотела, чтобы мать той, кто отняла у меня мужа, рассталась с жизнью с такой легкостью! Я хотела, чтобы она помучилась…

Ночью мы закатали тело в ковер и вывезли его за пределы города…

Одного я не учла и даже не могла себе представить: что Вера решит самостоятельно докопаться до истины. Я не сразу узнала об этом, а когда узнала, было поздно – Вера и так некстати подвернувшаяся ей Даша, знакомая Николая, сбежали из подвала! Когда их заперли там и Николай позвонил мне сказать об этом, я запретила ее убивать! Я не хотела, чтобы свет перед глазами той, кто родил на свет Анжелику, погас раньше, чем она увидела бы труп своей дочери или же узнала о ее бесследном исчезновении. Я так хотела, чтобы она помучилась!

Но обе пленницы сбежали – о, как страшно орал на меня Николай, когда стало известно об этом! Я не знаю, что он предпринял потом – смерть Даши, которую я совсем не знала, не на моей совести. Это вы даже не пытайтесь на меня повесить!

А на следующий день меня, равно как и Николая, не было в Москве. Случилось то, что мы не могли предвидеть: в «Голубой топаз» ворвался ОМОН, и Николаю пришлось бежать из столицы, чтобы сохранить свободу. Я улетела вместе с ним: ведь план мой не был до конца осуществлен, а без помощи Николая мне бы не одержать победу! Но перед тем как покинуть столицу, я отправила Анжелике конверт с билетом до Сочи – письмом, написанным от имени Бориса. Мой мертвый муж извинялся, что не уделил ей в эти два дня хоть сколько-нибудь внимания, и, чтобы «загладить свою вину», предлагал вместе отправиться в романтическое путешествие по Кавказу. Потом, уже из Сочи, Николай сам позвонил Анжелике и, искусно изменив голос, пообещал встретить ее в аэропорту…

И все пошло как по маслу, и девочка прилетела, и мы действительно ждали ее в аэропорту. Но нельзя было подойти к ней, не привлекая внимания, пришлось ждать, когда она, походив по залу, решится выйти из здания аэропорта. Задрав голову к небу, девушка говорила с кем-то по телефону – в этом была опасность! – но при этом она совершенно не замечала, что с другой стороны, из-за скрытых в ночи можжевеловых кустов, к ней приближается Николай. Потом она заметила его, но было уже поздно: ком ваты, пропитанной хлороформом, поглотил ее испуганный вскрик.

Когда Николай вынес к машине, которую так некстати осветила луна, обмякшее на руках тело, я впервые поняла, как эта девушка хрупка и беззащитна. Но я не жалела ее, нет! Я хотела, чтобы она получила по заслугам.

Машина рванула с места, мы держали путь в Гагры. Но еще раньше, чем мы проехали знаменитую «Казачку», отделяющую Сочи от границы с Абхазией, между нами возник спор, из-за которого все и рухнуло. Я настаивала, чтобы та, кто сгубила мою жизнь, была переправлена в Турцию и продана там в подпольный бордель – о, я знаю, что бы ждало там эту Анжелику, ей никогда не удалось бы оттуда выбраться! Но Николай, который теперь почему-то стал называть себя Кязымом, все время посматривал на легкие льняные локоны моей врагини, на ее белое, запрокинутое в дурманном сне лицо с выступающими сквозь прозрачную кожу скулами, на тонкие белые руки и нежные бугорки груди, просвечивающие в вороте блузки, и им овладевало какое-то странное возбуждение.

– А отвезу ее в горы, – заявил он мне твердо. – Я – абрек, так называются на нашем языке беглые бандиты. У бандита должна быть подруга!

– Но ведь мы…

– Не спорь, женщина! Девчонка побудет со мной в горах, пока не пройдет время и я не получу сигнала от своих, что в Москве меня не ищут и мне можно спуститься в низину. Тогда у меня будут другие дела и заботы, и ты получишь ее обратно.

Мне яростно спорили – так, что даже пришлось остановить машину. А этого делать не стоило – на ночной дороге, вблизи таможенного поста, который, если бы мы не вели себя так подозрительно, мог бы пропустить наш автомобиль без всякого досмотра! Но эти кавказские мужчины всегда готовы отдать полжизни ради удовлетворения своих безумных страстей.

Николай еще продолжал что-то говорить мне, жестикулируя и отбивая ладонями такт по кожаной оплетке руля, а я поняла, что все кончено, едва только завидела две тени в военной форме, отделившиеся от таможенного поста и неспешно приближавшиеся к нам, поправляя на плече короткоствольные «калаши»…

* * *

…Когда я закончила слушать запись с Люськиным признанием – ее рвущийся голос умолк на полуслове, дальше на магнитофонной ленте пошел неясный, плохоразличимый шум, из которого можно было только понять, что ее уводили, – то подняла глаза на тех, кто был рядом, и только тогда поняла, что они оба держат меня за руки. Анжелика – за правую руку, следователь Алексей Федорович Бугаец – за левую.

Выражение глаз у них было одинаковое. В них была любовь и забота. То, в чем я нуждалась больше всего…

– Как видите, Вера, все закончилось хорошо, – сказал Алексей Федорович. – Мы справились за какие-то два часа: стоило нам только запросить в аэропорту, на какой рейс в Сочи была зарегистрирована пассажирка Анжелика Андросова, получить ответ, а потом предупредить все посты на дорогах Сочи и Абхазии… И дело сдвинулось. Преступников удалось задержать, а вашу дочь – освободить. К счастью, ей не успели причинить никакого вреда.

– Да, мама, все кончилось хорошо, – эхом отозвалась Лика.

Я повернула голову и долго-долго смотрела в ее глаза. Дочь, моя маленькая легкомысленная дочь, не выдержала этого взгляда. Опустила голову, стала ковырять носком ботинка сморщенный линолеум, лежавший на полу кабинета Алексея Бугайца.

– Лика… Дома поговорим, – сказала я устало.

– Не надо, мама. Я больше не буду!

– Она не будет, – ответственно подтвердил Алексей Федорович, вызвав на моих губах слабое подобие улыбки.

– А Ада? – вдруг вспомнила я. – Где Ада?!

Лика промолчала – она просто не поняла, о ком речь, а Алексей Федорович равнодушно подал плечами:

– Понятия не имею. Как только стало известно, что преступники задержаны, она встала и вышла из кабинета. Сказала, что дальше для нее будет уже неинтересно.

– Исчезла?

– Нет. Просто ушла.

– Исчезла… Исчезла из нашей жизни…

– Ну, не переживайте, Вера. Хотите, я займу ее место?

* * *

Алексей Федорович пошутил, но, оказывается, случаются на свете такие шутки, которые в скором времени меняют всю твою жизнь.

Вот уже год, как мы живем вместе – я, мой муж Алексей и Лика. Впервые за много лет в моем доме поселились тепло и покой. По вечерам по квартире распространяется упоительный запах пирогов (какое счастье, когда есть, для кого их печь!), а в вазочке на кухонном столе всегда стоит букетик каких-нибудь простеньких, но милых цветов.

Я счастлива. У меня есть настоящий дом и настоящая семья.

Хотя нет! С недавнего времени нас в этой семье уже не трое. По комнатам и кухне с независимым видом, уверенно перебирая крепенькими ножками, шагает маленький мальчик – Павлик Бугаец.

Алексея Федоровича этот карапуз признал сразу (может быть, потому, что оба они – Козероги?), а меня он пока стесняется называть мамой – быть может, потому, что в его детской памяти еще не изгладился образ девочки-подростка с большими голубыми глазами, задорным курносым носиком и чрезвычайно светлыми волосами, подстриженными очень коротко, под мальчика.

Эту девочку звали Дашей, и иногда мы все вместе ходим навестить ее. Небольшая могилка на Перепечинском кладбище убрана цветами, и, глядя на фотографию знакомой круглой мордашки на цоколе простого памятника, я не всегда могу сдержать слезы.

Может быть, совсем скоро нас в семье станет уже не четверо, а пятеро – Алексей Федорович так мечтает об этом, – но до поры до времени я не хочу об этом говорить.

Считается, что это плохая примета.

Хотя вообще-то ни в какие приметы я не верю…

Советы для тех, кто родился под знаком Девы

23 августа – 23 сентября

Второй изменчивый знак, шестой знак Зодиака, правит шестым домом гороскопа.

Стихия: второй земной знак.

Планета: Меркурий.

Счастливое число: 5 и все числа, делящиеся на 5.

Астрологический символ: Дева.

Цвета: белый, светло-голубой и зеленый.

Камни: агат, яшма, изумруд и топаз.

Счастливый день: среда.

Неудачный день: четверг, пятница.

Рожденные с 24 августа по 2 сентября находятся под влиянием Солнца – обладают чувством гармонии, спокойствием и тенденцией к сидячей жизни. Важные годы жизни: 21, 31, 50, 51.

Рожденные с 3-го по 11 сентября – под влиянием Венеры – скрытны, застенчивы, часто однолюбы. Важные годы: 16, 21, 24, 31, 32, 40, 50.

Рожденные с 12-го по 23 сентября – под влиянием Меркурия – скромны и находчивы, иногда ленивы, часто поздние браки. Важные годы: 16, 21, 24, 30, 31, 33, 41, 50.

Итак, вы – Дева?

Что ж, вас есть с чем поздравить!

Хотя бы потому, что больше всего людей, попавших в список богатейших людей мира Forbes, рождены под зодиакальным знаком Девы. Более 70 из 613 миллиардеров отмечают свой день рождения в период между 23 августа и 23 сентября – то есть из всех богатейших людей планеты Девами являются 12 %. По мнению астрологов, именно качества, свойственные людям, родившимся на свет под этим «женственным» знаком, помогали бизнесменам зарабатывать состояние, пишет Forbes.

Ничего удивительного в этом, конечно, нет. Ведь вы, Девы, трудолюбивы, решительны, внимательны к деталям и обладаете аналитическим складом ума – то есть всеми необходимыми для успешного бизнесмена качествами. Вы счастливы, когда можете заниматься делом, полезным и для других.

В список самых состоятельных Дев попали два богатейших человека США: инвестор Уоррен Баффет, который также является вторым богатейшим человеком в мире – его состояние оценивается в 42 миллиарда долларов, и основатель компании Oracle Ларри, владеющий 16 миллиардами долларов. Вы тоже родились под этим знаком, но все еще не миллионер? Не расстраивайтесь. Ваша судьба может быть ничуть не хуже! Под знаком Девы родились Лев Толстой, Теодор Драйзер, Гете, Ришелье, Грета Гарбо, Елизавета I, Софи Лорен, Дмитрий Шостакович, Елена Проклова.

А теперь поговорим о вас более подробно

Во многих мифах Дева является богиней любви или богиней плодородия.

На древних звездных картах в контурах созвездия изображали деву, державшую в руке пучок травы или колос. Название знака, по мнению знатоков небесных сфер, – это анаграмма из первых трех букв греческого слова «дева» Parthemos, или же от инициалов MV имени Maria Virgo (Дева Мария).

Ваш путеводитель по жизни – Меркурий – заставляет Дев искать знаний, чтобы докопаться до сути вещей и подчинить уму и логике саму Природу. Поэтому Девам следует помнить: ум – хороший слуга, но плохой господин, в особенности когда вы пытаетесь подчинить разуму все, что происходит вокруг вас, включая отношения с людьми.

Вы, Девы, основательны, точны, любите вносить порядок в хаос. Но вам следовало бы быть более снисходительными к людям творческих профессий и легкого темперамента – не всегда их кажущаяся беспечность означает безделье и нелюбовь к труду. Вам не составляет большого труда сказать «нет», но не мешало бы подумать, прежде чем отказывать тем, кто вам не нравится. Не всегда первое впечатление – самое верное, а вы нередко предпочитаете судить о человеке по первому взгляду.

К вашим безусловным достоинствам можно отнести старательность, исполнение долга, желание все довести до конца. Но когда этих намерений слишком много, то ваши положительные черты могут легко обернуться излишней педантичностью, сухостью в общении, ограниченностью. Девам следовало бы меньше подвергать свой мир микроскопическому анализу, застревать в несущественном – это не позволяет им охватить проблему в ее целостности. Впрочем, высокоорганизованные Девы со временем учатся отличать главное от второстепенного.

И еще – вам непременно нужно овладеть умением оценивать как свои, так и чужие успехи объективно и непредубежденно!

Профессии для Девы

Ваши способности особенно пригодны для профессий, связанных с наукой, работой в офисе, банках, сфере обслуживания, школе. Среди Дев немало и политиков. Среди военных много Дев, но они чаще – военные врачи, сотрудники секретных служб или уголовного розыска. Встречаются среди Дев актрисы и художники – но если вы решили избрать для себя именно эти профессии, то рассчитывать на немедленную славу не приходится – заслуженный успех придет к вам через несколько лет упорного труда.

Люди этого знака Зодиака могут быть отличными специалистами в области медицины. Из них выходят хорошие доктора, фармацевты, ветеринары, работники «неотложной помощи», акушеры, массажисты, травники, диетврачи, лингвисты, а также часовщики, оптики, инженеры, химики, клерки, дизайнеры, фермеры, прачки, чистильщики, владельцы магазинов, секретари, телефонные операторы, домашний персонал, гражданские служащие, специалисты по текстилю. Девы любят много работать, вплоть до самоотречения, ведь работа – стержень их жизни. Однако следует не давать садиться вам на шею, особенно начальству. Если вы видите, что круг исполняемых вами обязанностей существенно расширился, то как минимум пора поставить вопрос об увеличении зарплаты. Как правило, природная щепетильность мешает вам подойти к руководству именно с этим вопросом.

Здоровье

Деве следует знать, что умный человек не потратит свое здоровье на переживания, чрезмерный труд и заботы. Но в целом люди, рожденные под знаком Девы, обладают завидной физической сопротивляемостью болезням. Организм Девы часто отвергает искусственное питание и лекарства. Во время стрессов или неприятных переживаний Деве рекомендуется быть осторожнее с едой и напитками – под «горячую руку» можно съесть или выпить что-нибудь такое, на что тело Девы немедленно отреагирует болезнями желудочно-кишечного тракта.

Девы подвержены также простудным и инфекционным заболеваниям, аллергиям. Нередки проблемы с сердцем, с нервной системой, что говорит об их сильной переутомляемости.

При лечении заболеваний рекомендуется, наравне с традиционными методами, употреблять различные природные отвары, настойки или гомеопатические средства.

Для этого знака всегда важны диета, регулярность и рациональность в питании. Девам полезны вегетарианские блюда, главным образом вареные, но не жареные. Для поддержания энергетического баланса необходимо употреблять продукты, содержащие сульфат калия и фосфат железа, а также витамины группы В.

Рекомендации. Избегать употребления крепкого алкоголя, кислых вин и никотина. Мясо – только отварное или тушеное. Масло желательно растительное. Овощи вареные, а крупа и макароны должны входить в состав любой диеты.

Любовь

Увы, именно под знаком Девы сосредоточено наибольшее количество холостяков и старых дев, изолированных в башне собственного критицизма. У Девы нет природного инстинкта что-либо предпринимать, кого-то «ловить» и «завоевывать». Напротив, если к Деве пришла любовь – она, как правило, сначала пугается этого чувства и отступает, уходит в укрытие, чтобы подумать. Страх любви и ее последствий очень свойственен Девам. Некоторые из них боятся, что вынашивание детей лишит их женственности, привлекательности. Другие впадают в противоположную крайность – становятся «сумасшедшими матерями», отдающими своим детям всю себя, отказываются от своей независимости.

Добрый совет: если вас постигла любовь, не пытайтесь объяснить необъяснимое, не пробуйте разложить по полочкам свои чувства. И не стоит раз и навсегда разочаровываться в людях и любви, если ваш избранник «недотянул» до вас, явив гораздо меньшую, чем у всех Дев, моральную честность, чистоту, глубокое целомудрие, привязанность. Верьте людям, старайтесь их понять и ищите свою настоящую любовь – иначе вам не миновать скорлупы одиночества!

Любовники-Девы делятся на три категории:

1. «Удачливый тип» – он соединяет дело с удовольствием; это обворожительный, с ровным характером мужчина, любящий кухарничать и исполнять разнообразные домашние дела. Женщина этой категории ласкова, оживлена, предана и «подает кофе в постель».

2. «Воздержанный тип» может быть холодным до латентной импотенции, он – пуританин, неловкий послушник, фантазирующий в одиночестве, прерываемом кратковременными приключениями. Женщина этого типа может быть узкомыслящей, делающей из своего одиночества монумент добродетели или превращающей жизнь вокруг себя в лагерь муштры, включая собственный дом.

3. «Сексуальный тип» – такие Девы дают возможность сексу диктовать свои правила, они имеют похождение за похождением, но сердце их во всем этом почти не участвует. Иногда имеется склонность к порнографии. Женщины этого типа могут начать, как Лолита, и закончить, как нимфоманка в монашеском одеянии.

Совместимость с другими знаками

Дева и Овен

Очень проблематичный брачный союз. Дружба между этими знаками тоже очень неустойчива – с холодной и расчетливой Девой даже дружба будет сложным делом. Проницательная Дева насквозь видит Овна, интуитивно чувствуя его тайные намерения. Овну же, как человеку действия и знаку «взрывного» темперамента, невдомек, почему каждый его поступок «разбирается по косточкам». Такие партнеры часто быстро теряют друг к другу интерес. Но в работе, деловом соавторстве или партнерстве оба знака могут подойти друг другу идеально: каждый привнесет в дело именно то, чего недостает у другого.

Дева и Телец

Очень благоприятный брачный союз, причем для обоих знаков. Даже если между партнерами не будет идеальной и возвышенной любви, глубокое уважение, симпатию и привязанность друг к другу Телец и Дева пронесут до конца жизни. Во многом этому способствуют свойственные обоим партнерам реалистичные взгляды на жизнь и здоровая практичность, что является прочной основой их гармоничной супружеской жизни. Девы уважают и ценят своих Тельцов, что, конечно, не может не вызвать ответного чувства. Вступая в брак с Девой, Телец открывает перед ней свое горячее сердце и чувства, а Дева привносит в этот союз холодную голову, практицизм, благоразумие. Оба уживчивы и миролюбивы, у обоих острое чутье и вкус ко всем хозяйственным и финансовым вопросам.

Дева и Близнецы

Очень нестойкий, часто быстро рассыпающийся союз. Нервность и трепетность Близнецов раздражает уверенно стоящих на земле Дев. Педантичность, придирчивость, беспощадность, язвительность и критицизм Дев больно ранит Близнецов. Девы обычно стараются перевоспитать Близнецов, но сделать это невозможно: какими Близнецы были до свадьбы, такими они останутся до самого разрыва.

Дева и Рак

Деве очень импонирует осторожность и осмотрительность Рака, его старания припасать что-нибудь «на черный день» (чего Дева почти никогда не делает). Союз может быть благоприятным, если Дева при этом проявит достаточно благоразумия, чтобы не потребовать от Рака безоговорочного ей подчинения – ведь, вступая в брак, она рассчитывает стать хозяйкой души партнера. И при всем этом Рак для Девы – счастливая находка. У них много общего и мало расхождений. Трезвый интеллект Девы в сочетании с горячим сердцем и страстными чувствами Рака, холодный рационализм, голая реалистичность Девы вкупе с неограниченной фантазией и ярким, живым воображением Рака – все это прекрасно дополняет друг друга. И если Дева будет полностью соответствовать представлениям Рака о любви и сексе, тот сохранит ей верность и преданность до конца жизни.

Дева и Лев

Крайне проблематичный супружеский союз, но в то же время идеальное сочетание для зарождения прочной дружбы и делового сотрудничества.

Огромная разница в темпераментах, характерах, привычках партнеров. Лев – собственник, безалаберный повеса, большой ходок «на сторону» и любитель ночных посиделок. Все это Дева встречает неизменными упреками, уколами по самолюбию, мелкими придирками и демонстративной холодностью. Поэтому велика вероятность не просто разрыва, но тяжелого расставания, горечи и разочарования, надолго оседающих в душе Девы.

Дева и Дева

Союз интересный – хотя бы потому, что мира и гармонии в этой семье не будет, но и разойтись в разные стороны супруги никогда не решатся. Дева и Дева – это два бойца в равном весе и с одинаковым оружием. Оба партнера – большие педагоги, но разность в педагогических системах может привести к взаимному недовольству. Но зато такая чета – оплот для всех других своих домочадцев. Девы-супруги быстро поднимаются по социальным ступеням общества, надежно укрепляют свое материальное положение. Любовь для них – не возвышенное чувство, которому нужно отдаваться безоглядно и сразу, а ежедневная работа, расписанная по статьям и параграфам.

Дева и Весы

Очень неудачное сочетание. Дева никогда не откажет себе в удовольствии лишний раз покритиковать разумных, но таких же эгоистичных, как она сама, Весов. Это и есть основная причина возможного разрыва.

Дева и Скорпион

В этом брачном союзе всегда много пререканий и стычек, разлада и возражений. Благополучным тандем Дева – Скорпион бывает только тогда, когда между обоими партнерами существует хотя бы взаимопонимание или когда один подчиняется другому беспрекословно.

Хитрый и коварный, полный загадочности, мстительный и злопамятный Скорпион, никогда и нигде не расстающийся с той маской, которую он для себя выбрал, очень нервирует Деву. При этом дружба между Девой и Скорпионом просто великолепна, хотя чаще всего, недолговечна.

Дева и Стрелец

Оба знака часто испытывают огромное физическое притяжение друг к другу, но брачный союз между Девой и Стрельцом все же проблематичен. Слишком разные темпераменты и взгляды на жизнь. К тщательно распланированному распорядку жизни Дев Стрелец привыкать не хочет или не может. Его раздражают ежевечерние лекции Девы о пользе труда, о перспективах и реальных возможностях, о долге и ответственности.

И Стрелец никак не может уразуметь и понять, почему даже любовь должна быть скована и секс – так традиционен. Чаще всего именно Стрелец становится инициатором такого разрыва, и чаще всего именно Дева жалеет об этом долгие годы.

Дева и Козерог

Самый лучший брачный союз, который только можно рекомендовать обоим знакам. Этот брак, на зависть окружающим, не даст ни единой трещины, он будет длительным и счастливым. Партнеры испытывают не только сильное физическое влечение друг к другу, но и видят в другом родственную душу. Очень быстро Дева и Козерог понимают, что они – половинки одного целого, рождены друг для друга.

Конечно, брак – это не сказка, случаются в таких семьях и размолвки, ссоры по пустякам. Но, по большому счету, партнеры очень быстро «притираются» друг к другу и начинают считать свой дом своей крепостью. У этой четы интеллект властвует над чувствами. Здесь практический реализм очень весом. Этот брак – не туристический поход, не увеселительная прогулка в розовую даль. Уже с самого начала у них существует общая цель, разрабатываются планы социального подъема, укрепления материальной базы и обеспечения старости.

Дева и Водолей

У обоих партнеров так мало общего, что они обречены на расставание едва ли не с первой минуты встречи. Романтичному Водолею никогда не понять строгую натуру Дев, а Дева не сможет простить Водолею ветреность и богатую фантазию, зачастую отвращающую его от рутины домашних дел. Здесь редкими бывают даже деловые связи, уж не говоря о какой-либо дружбе.

Дева и Рыбы

Этот брак – «ни рыба ни мясо». Партнеры могут нравиться друг другу, но быстро охладевают в постели. Для Дев в этом браке существует опасность того, что Рыбы просто сядут им на шею, решив, что обеспечивать материальный достаток и финансовые капризы – это целиком забота Дев. Рыбы готовы принести в дар Деве нежность и романтику, любовь и интимные забавы, прелестные «воздушные замки» и яркие красочные «мыльные пузыри». Но проблема в том, что самой Деве ничего этого не нужно. В крайнем случае, Девы начинают смотреть на супругов-Рыб как на неизбежное зло: для Дев представители этого знака – лишь матери и отцы их детей и только иногда – супруги.

Ребенок-Дева

Если ваш ребенок родился под знаком Девы, вам во многом повезло. Он не станет поражать вас нелогичными и неожиданными поступками, ссориться по пустякам, вступать в конфликты со сверстниками, отлынивать от учебы, не будет драчлив или капризен.

Но приготовьтесь к проблемам другого рода.

Прежде всего ваше чадо будет подвержено болезням кишечника, желудка и кожи. Это запоры, колиты, желудочные колики, многочисленные аллергические реакции. Шелушение кожи, крапивница, экзема, дерматит могут также носить аллергический характер. С одной стороны, дети-Девы мнительны, поэтому вы не должны проявлять слишком бурное беспокойство по поводу их здоровья. С другой стороны, они скрытны: не жалуются, держат про себя свои проблемы и молча страдают.

Пища такого ребенка должны быть особенно богата витаминами, микроэлементами, содержать различные растительные белки и клетчатку. Ни в коем случае не настаивайте на той пище, которая ребенку не нравится.

Эти дети, так же как их собратья Козероги, весьма избирательны в общении. Но когда они наконец находят друг друга, они верны своей дружбе. Пригласите нового друга в дом и помогите укрепить контакт. Шумных и многолюдных вечеринок эти дети не любят.

У ребенка много здравого смысла. Если он делает что-то не то – дразнит собаку, дергает кошку за хвост, – объясните ему, почему этого делать нельзя. Он вас поймет и больше не повторит подобную шалость.

Воспитывайте своего ребенка на собственном примере, это всегда сыграет свою роль.

Как правило, дети-Девы рано начинают читать и писать. У них активный ум, который все время требует пищи. Они любят интеллектуальные игры, например шашки или шахматы. Когда они становятся постарше, их привлекают медицина, химия, научная литература. К счастью, эти дети не чуждаются спорта. Из них получаются хорошие бегуны. Ребенок-Дева – живой и проворный, но в то же время более мирный и спокойный, чем другие дети. Чередование мягкости и раздражительности в его настроениях создает противоречивое впечатление.

Когда вы даете своему ребенку задание, ставьте перед ним очень конкретную цель. Например, если ребенок плохо пишет (у мальчиков такие проблемы случаются чаще, чем у девочек), это значит, что у него не получаются отдельные буквы. Ему бесполезно говорить: «Научись хорошо писать». Нужно выяснить, что именно не получается, и поставить перед ним маленькую цель, например, научиться писать буквы или даже отдельные элементы. Вы можете принести ему большую пользу, если в спокойной обстановке разберетесь, в чем именно отстал ваш ребенок.

Постарайтесь устраивать им как можно меньше житейских перемен и проявляйте побольше теплоты и любви, даже если на вид ребенок кажется вам малоэмоциональным.

Пригласите для вашего ребенка учителя музыки или займите его каким-либо другим видом искусства. Это снимает нервное напряжение, расширяет кругозор, что очень пригодится ему во взрослой жизни. Когда дети этого типа вырастают, они слишком много времени посвящают работе, и им становится уже не до расширения круга интересов, а это иногда приводит к душевной ограниченности и обедняет их внутренний мир.

Что противопоказано вашему ребенку?

Нарушение режима дня. Шумные компании, где бывает много гостей. Наказания. Расплывчатые задания. Задача должна быть конкретной, цель – ясной.

В чем нуждается ваш ребенок?

В твердом распорядке дня. В тщательно подобранной диете (поменьше химии!). Ему полезны занятия музыкой или другими видами искусства. Воспитывайте его личным примером или примерами из жизни знакомых ему людей.

Удачи вам и благосклонности планет!

Ваша Леди Зодиак

Примечания

1

Читайте об этом в романе «Тайна головы дракона».

Content

Диана Кирсанова
Созвездие Девы, или Фортуна бьет наотмашь

Легенда о Деве

Легенда о Млечном Пути

Люська Как это было

Советы для тех, кто родился под знаком Девы 23 августа – 23 сентября

Итак, вы – Дева?

А теперь поговорим о вас более подробно

Профессии для Девы

Здоровье

Любовь

Совместимость с другими знаками

Ребенок-Дева

Что противопоказано вашему ребенку?

В чем нуждается ваш ребенок?

Примечания