Диана Кирсанова

Созвездие Льва, или Тайна старинного канделябра

Вид у него был добродушный, но когти длинные, а зубов так много, что Алиса сразу поняла – с ним шутки плохи.

Л. Кэрролл.

Алиса в Стране чудес

Москва, август 2008 года

– Прекрасная вещь! – раздалось за ее спиной.

Это было настолько неожиданно, что Вероника вздрогнула и инстинктивно ухватилась за свою сторону прилавка.

– Прекрасная вещь и дорогая, – повторили за спиной глубоким контральто. – Я даже думаю, что ее настоящая цена неизвестна и самому хозяину.

«Ну и чего я испугалась, дурочка?» – подумала Вероника, приходя в себя. Нахмурившись, она обернулась и сердито воззрилась на ту, что высунулась здесь со своей непрошеной похвалой.

Ею оказалась высокая, гренадерского роста, молодая женщина с роскошной гривой крупно вьющихся рыжих волос, одетая по последней моде – и очень дорого одетая, уж такие-то вещи Вероника распознавала с первого взгляда. На белых руках с идеальным маникюром – броские, явно эксклюзивные украшения с малопонятной символикой. Из-под волос на шею спускаются длинные серьги с крупными вставками каких-то камней.

Вообще все в незнакомке было крупно, ярко, броско и чересчур. Даже черты лица казались выточенными смелой рукой из какого-то неизвестного, и оттого особенно притягивающего к себе взгляд материала – то ли мрамора, то ли алебастра, но может быть, и такого, какой пока еще и вовсе не открыт геологами. На овальном, правильной формы, лице особенно выделялись глаза, в которых мерцали странно, по-кошачьи растянутые зрачки, и полные губы, покрытые кроваво-красной помадой.

– Отличный выбор, – повторила странная девица, тряхнув огненно-рыжей гривой, и зеленые глаза ее отчего-то заискрились кошачьими желтыми огоньками. – Вы не ошиблись – это именно то, что вам нужно. Сегодняшний день для вас вообще удачен для всякого рода неожиданных покупок.

Совершенно непонятно было, откуда она здесь взялась.

Вероника поклясться могла бы, что еще десять минут, да каких там десять – три минуты назад, кроме нее и лениво жующего у входа охранника, в этом полуподвальном арбатском «чуланчике» не было ни единой живой души!

…Она только что толкнула на себя тяжелую, сделанную под старину железную дверь с коваными уголками. Колокольчик тренькнул, охранник повернул на Веронику сонные глаза и лениво провожал взглядом, пока она, оглядываясь на ходу, шла к стеклянным шкафам, тесно заставленным всякой всячиной.

Конечно, выражение «всякая всячина» не слишком подходит к антиквариату и разного рода раритетным вещичкам, которые главным образом и составляли содержимое этих шкафов, но больно уж тесно и бессистемно все это было туда понапихано.

На пепельнице в виде головы русского богатыря висел чей-то парадный эполет, потрепанные атласные веера соседствовали с кавказским кинжалом ручной работы, а на старинном молитвеннике в футляре из слоновой кости лежала пожелтевшая от времени бальная туфелька с блескучей пряжкой. И так везде.

Не пещера Али-Бабы, конечно, но все равно интересно.

Света, правда, было маловато – полуподвал есть полуподвал, и даже вмонтированные в стены светильники не столько способствовали освещению помещения, сколько создавали атмосферу таинственности. Чтобы разглядеть каждую из спрятанных штучек во всех деталях, приходилось чуть ли не прижиматься к стеклу носом. Но Вероника, не слишком стесняясь присутствия охранника, то присаживалась у шкафов почти на самые корточки, то, прижимая к себе сумочку, приподнималась на цыпочки – словом, проделывала целое гимнастическое упражнение для того, чтобы рассмотреть вещи, принадлежавшие давным-давно умершим людям.

Охранник смотрел на нее все так же лениво, слегка морщась от цоканья Вероникиных каблучков по бетонному полу – как ни старайся ступать потише, а любое движение здесь отдается эхом от каменных стен.

– Скажите, а где хозяин? – наконец спросила она у стража сокровищ.

– Что-то интересует? – Голос у него был под стать глазам: такой же ленивый и невыразительный.

– Да. Вот это, – Вероника ткнула пальцем в витрину, где стоял чудной канделябр: подставки для свечей сделаны в виде голов дракона, а основание – тело дракона, расправившего по сторонам чешуйчатые крылья и упирающегося в стол крепкими, когтистыми лапами.

Воображение тут же подсунуло колоритнейшую картинку: такая вот штука стоит на столе ее гостиной, свечи вставлены и зажжены, а свет в комнате погашен – и из пастей драконовых голов вырываются маленькие языки огня. «Куплю!» – подумала она, еще не слишком, однако, в это веря.

Вероника знала это про себя – непостоянство в желаниях. У нее был странный характер: она без колебаний шла на поводу у очередной своей причуды, причем заранее зная, что Павка и мама ее не поддержат. «Вика, ты уже не девочка, тебе двадцать шесть с хвостиком – извини, но я как мать…» Да, мама всегда ждала от нее более взвешенных поступков. Покупку подсвечника, который наверняка стоил больше, чем годовая мамина пенсия, она наверняка бы не одобрила.

Но именно это соображение неожиданно и укрепило дух Вероники. Вот так вот взять и воплотить в жизнь неожиданную фантазию – это куда интереснее нудной привычки обдумывать свои решения!

* * *

– Так где хозяин? Ну или кто тут у вас: продавец? – Ей не очень хотелось употреблять это слово, слишком прозаичное для обозначения человека, который может спокойно прикасаться к прекрасным уникумам за стеклом.

– Щас, – буркнул страж и нажал около себя какую-то кнопку.

Почти сразу же в самой глубине подвальчика высветился яркий прямоугольник, из которого выбежал, всплеснул руками, закивал головой и затараторил одновременно кто-то старенький, маленький, плотненький, лысенький, очкастый и ужасно суетливый.

– Боже мой! Боже мой! – вскрикивал он звенящим фальцетом и все время вертелся вокруг Вероники, переступая туда-обратно мелкими шажочками, как будто бетонный пол жег ему ножки – обутые, кстати сказать, в очень добротные лакированные ботинки. – Покупатель! Настоящий покупатель! Живое существо из плоти и крови! Какой благословенный день – спасибо Аде! Вы ведь пришли покупать? Да? Не посмотреть, не поглазеть, не провести время, не спрятаться под моим прилавком на время игры в казаки-разбойники, а именно покупать? Милая моя, не разочаровывайте меня, скажите, что это так! Умоляю, дорогая, не доводите Натаниэля Блюхера до инфаркта, скорее подтвердите: вы шли именно ко мне и именно с целью что-нибудь приобрести!

– Ну в общем: да, пожалуй, – неуверенно пробормотала Вероника. – Зачем же еще ходят в антикварную лавку?

– Милая моя, вы и представить себе не можете, какие цели бывают у людей, когда они заходят к бедному Натану! Я уж не говорю обо всех этих обедневших аристократках из бывшего партактива КПСС, которые то и дело норовят подсунуть мне на комиссию какую-нибудь рухлядь вроде потертой плюшевой скатерти или двухведерного самовара! Бог с ними, с этими старушками! Но вот представьте, буквально вчера, ровно за сутки до вашего благословенного появления, открывается дверь, и заходит: кто бы вы думали? Делегация «Мосфильма»! Четверо невоспитанных, хамоватых, небритых молодых людей, двое из которых жевали жвачку, а еще двое дышали чем-то ужасным, мне страшно говорить об этом вслух такой красивой девушке, но кажется, перед визитом ко мне они выпили пива и закусили чесночными лепешками. Так, может быть, вы таки думаете, что они пришли ко мне с целью купить что-нибудь у одинокого, старого, несчастного еврея? Нет! Они пришли предложить мне одолжить им на время съемок львиную долю вот этих сокровищ. – Он сразу обеими руками махнул на возвышающиеся за его спиной шкафы. – Одолжить! Как вам таки нравится это слово? Вещи, которым нет цены! Всего-навсего одолжить для съемок глупейшего телесериала, а что взамен? Старому еврею пообещали упомянуть его имя в титрах! Две строчки с именем и фамилией сразу после водителя и младшего гримера!

На этих словах старый еврей, которому на вид было лет около семидесяти, сцепил у подбородка странно маленькие ручки и вдруг, запрокинув голову, расхохотался дробным мелким смешком – будто бисера бросили на прилавок между ним и Вероникой. Да, суетясь и подскакивая, владелец антикварной лавки умудрился как-то незаметно закатиться за прилавок. Теперь от Вероники его отделял широкий ящик со стеклянной поверхностью, под которой тоже что-то поблескивало в полумраке – кажется, связки бус и монист, какие принято надевать на карнавальных шествиях.

– Итак, чем могу? – В предчувствии большой торговли хозяин сдернул с носа очки, подбросил их и поймал на лету. – Что мы с вами будем… приобретать?

Нелепость последней фразы насмешила Веронику, она прыснула и весело взглянула в лукавые, ясные глаза антиквара.

С первой минуты ее не покидало ощущение, что этот человек добродушно подсмеивается над нею – так, без особой цели, просто в силу игривости характера. При всей своей карикатурности Натаниэль Блюхер никак не походил на скрягу-еврея, который постоянно жалуется на бедность и удары судьбы.

У него был довольно бодрый вид, а главное – смеющееся выражение лукавой мордочки, и эти ясные глаза, и морщинки, лучиками расходящиеся от уголков глаз к совершенно лысым вискам. На этого чудака нельзя было смотреть, не испытывая почти мгновенного чувства симпатии. «Ему бы комических стариков играть в тех самых телесериалах, которые он так ненавидит», – весело подумала она.

– Покажите мне вот, – Вероника указала на канделябр-дракон, и Натаниэль радостно всплеснул ручками, одобряя ее вкус. – Это ведь настоящий канделябр? Его можно… – Она хотела сказать «включать», но спохватилась тому, как это глупо, смешалась и покраснела. – Он… ну, в общем – работает?

– Милая моя! Эта вещь, по-настоящему Вещь с большой буквы, будет служить вам тысячу лет! Это вам не пластмассовая китайская подделка с неработающими лампочками! Настоящая французская бронза начала XVII века, отлито по эскизу великого итальянского живописца Джованни Баттиста Тьеполо! Бронза, литье, прочеканка, гравировка, золочение: да что там говорить! Вы у прапрапрабабушки своей спросите, дай ей бог здоровьичка на том свете, что такое эти старинные канделябры. Ведь им износу нет, и устаревания нет, и цены тоже нет – я же за чисто символическую плату продаю! Чисто символическую!

Когда продавец говорит, что продает что-то за «чисто символическую плату», это значит, что плата на самом деле будет символизировать полное опустошение счета покупателя. Уж такие-то вещи, даже при своей наивности, Вероника понимала сразу. Но из самой глубины ее существа к самому горлу уже поднималась тугая волна упрямства: куплю! Все равно куплю! Могу себе позволить – уж один-то раз в жизни!

– Сколько?

Антиквар поманил ее пальцем, вынуждая перегнуться через самый прилавок, и назвал сумму, от которой у Вероники тоскливо заныло сердце. Черт! И ведь больше ни на что не останется!

– Я поближе хочу рассмотреть, – насупилась она, покрепче прижав к груди сумочку.

Очки снова сорвались с носа Блюхера, подброшены в воздух и ловко подхвачены улыбающимся во весь рот хозяином.

– Момент, моя дорогая! Момент! Я только сбегаю за ключами. Не люблю держать ключи на виду, знаете ли, в наше время это все равно, как ходить по блошиному рынку с вывернутыми карманами!

Антиквар выскочил из-за прилавка и исчез в прямоугольнике света (там открытая дверь в подсобку, догадалась Вероника).

И как только эхо его частых шажочков затихло в глубине подвальчика, сзади и раздалось:

– Прекрасная вещь! И дорогая. Я даже думаю, что ее настоящая цена неизвестна и самому хозяину. Отличный выбор. Вы не ошиблись – это именно то, что вам нужно.

Девица с огненно-рыжей гривой роскошных волос, казалось, вовсе не смущалась откровенно враждебного взгляда Вероники. Напротив, ведьма смотрела на нее со странным выражением насмешливого дружелюбия – так, как обычно взрослые взирают на детей, затеявших рискованную, но увлекательную игру, во время которой опыта у неразумного дитяти, может, и прибудет, однако и шишки и ссадины на коленках будут обеспечены.

Вероника и в самом деле вдруг почувствовала себя девочкой.

Мало того что она едва доходила незнакомке до середины груди – а ведь маленький человек всегда ощущает свою подсознательную беззащитность перед более высоким и сильным. Да еще этот страх, ну не страх – робость, и даже не робость, а… да черт его знает, но эти глаза с узкой, как клинок, щелью зрачка и золотыми крапинками по радужной оболочке смущали ее так, что позвоночник продрал мороз. Разве у людей бывают такие глаза?

Настоящий кошачий взгляд, пристальный и хитрый. Или хищный?

Не разберешь.

* * *

Застучали дробные шажки – Блюхер возвращался обратно, радостно побрякивая нанизанными на палец блестящими ключиками, продетыми в колечко. Присутствию незнакомки, которая неизвестно откуда взялась и непонятно, чего тут делала, антиквар нисколько не удивился.

– Один момент, дамочки! Несколько поворотов волшебными отмычками – и вы сможете лично почесать за ушком спящего дракона.

Он повернулся к ним спиной и завозился, отпирая драконову темницу.

Только теперь Вероника вдруг поняла, что Рыжая появилась тоже из подсобки – вышла вслед за Блюхером, прошла в полумраке, пока она разговаривала с хозяином, и неслышно встала у нее за спиной.

Стекло у здешних шкафов и витрин было какое-то особое – наверное, неразбивающееся или вообще бронированное. Вероника поняла это по тому, что и ключики были не простыми ключиками, а электронными «таблетками» из тех, что одновременно блокируют и сигнализацию.

У нее и самой был дома такой.

– Вот! – Долгожданный канделябр был водружен на прилавок и быстро обтерт какой-то специальной тряпочкой, хотя казалось, что в этом не было никакой необходимости. – Обратите внимание – какая экспрессия, какая чудесная лепка! Да, литейщики времен Петра Первого знали свое дело – чудище как живое, и никто не может меня убедить в том, что такие драконы никогда не топтали нашу много чего повидавшую, потертую от многочисленных шагов планету!

Как завороженная, Вероника смотрела на шипастые головы чудовища с разинутыми в свирепом рыке пастями. В черном зеве каждой торчал страшный острый шип. Клык? Ах нет, это просто крепление для свечи. Но как страшно – особенно здесь, в сумраке подвального магазинчика!

И как притягательно – особенно если подумать, что эти страшные пасти, эти чешуйчатые крылья, расправленные в порыве взлететь, эти когти, каждый из которых по форме напоминал янычарский меч, – все это триста лет назад поглаживала в задумчивости какая-нибудь юная, укутанная в бархат и кружева княжна, и ее жемчуга горели в пламени свечей, а нежная кожа розовела в отблеске огненных язычков!

Вероника зажмурилась, уговаривая себя прийти в себя хотя бы для того, чтобы немного поторговаться, но разум уже отделился от тела, и она с удивлением услышала собственный голос:

– Я покупаю! Упакуйте, пожалуйста, и… и знаете что? Я бы хотела, чтобы мне это доставили на дом. Завтра. Не позже шести часов вечера. Это возможно?

Не такая уж это была странная просьба, учитывая стоимость сказочной «безделушки». И потом, у Вероники были на то свои причины.

Антиквар как-то неуверенно посмотрел на Веронику. Белесые брови взмыли к переносице, образуя почти идеальный прямой угол, а лучики морщинок у глаз разгладились от удивления.

– Но милая! У меня нет службы доставки… У меня здесь даже мальчика на побегушках нет!

– Придумаешь что-нибудь, Натан! – подала вдруг голос Рыжеволосая, и по тому, как она это произнесла, стало ясно: нет даже полпроцента вероятности того, что этот человек может ослушаться ее приказания. – Курьера наймешь из «Экспресс-доставки», их объявлениями вся Москва заклеена. Или сам пройдешься ножками с канделябром под мышкой, для твоей фигуры, кстати, полезно. У тебя сегодня удачный день. Сразу две удачные продажи! Не гневи судьбу. Сделай, что тебя просят.

– Ты думаешь, Адочка? – перегнулся к ней антиквар.

В его позе, в самом изгибе обтянутой замшевым пиджачком спины, чувствовалось что-то заискивающее, будто угодить этой рыжеволосой львице было для него важнее всего – может быть, даже важнее собственной выгоды.

– Я не думаю. Я знаю.

* * *

В общем, они довольно быстро договорились. Вероника расстегнула «молнию» на сумочке, вынула кошелек и вытряхнула на прилавок почти все его содержимое, пришлепнув купюры новенькой, только недавно полученной в банке кредиткой. В потайном кармашке кошелька оставалась последняя тысячная бумажка, на которую нужно было купить продукты к ужину.

А Натан Блюхер, в последний раз сняв, подкинув и поймав на лету очки, принялся оформлять ее покупку, клятвенно заверив Веронику, что «дракон» будет ей доставлен завтра точно по адресу и никак не позже шести часов вечера.

Пока Блюхер в последний раз протирал канделябр мягкой тряпочкой и очень ловко заполнял всякие квитанции и сертификаты, Вероника искоса, чтобы не показаться слишком навязчивой, с новым интересом разглядывала свою рыжеволосую заступницу.

На добрую фею из сказки она по-прежнему не походила. Стояла, вытянув белую руку в сторону одного из настенных светильников, и медленно поворачивала ладонь, любуясь камнем на своем перстне.

Перстень был огромный, закрывающий целую фалангу среднего пальца, и красавица (Вероника только сейчас осознала, что Рыжеволосая – красавица в истинно драматичном, роковом значении этого слова) следила за игрой света на гранях камня, чуть прищурив свои колдовские глаза.

Изумительный камень! Даже здесь, в полумраке, при каждом повороте Адиной кисти он разливался гаммой цветов: от чисто-красного – до фиолетового, буро-бордового, медово-желтого, зеленого, коричневого…

– «Как солнечный луч воспламеняет гранат в твоем перстне, так сердце мне разжигает любовь к тебе», – нараспев сказал антиквар, бросив короткий взгляд на Рыжеволосую. – Это сказано одним персидским поэтом, Хафизом звали его. В юности, Адочка, я увлекался восточной поэзией. Прекрасные слова. И прекрасный камень. Теперь такого уже не найти, нет! Да и где бы ты стала его искать? На наших штамповальных фабриках, где колечки режут из свернутой в трубочки золотой пластины и закатывают в них стекляшки из елочной гирлянды? Это смешно! А на твоей ручке теперь настоящая ювелирная работа.

– Я сама – настоящая ювелирная работа, – усмехнулась львица. – И ты совершенно напрасно стараешься. Можешь не переживать. Перстень ты мне уже продал, возвращать тебе его обратно не в моем характере.

– Конечно, я понимаю, это очень дорого, но я…

– Это действительно дорого, но деньги, как тебе известно, меня не интересуют. В данном конкретном случае.

– За что тебя люблю, дорогая, – прицокнул языком Блюхер, – так это за широкий взгляд на вещи. Наверное, именно поэтому ты видишь… Все!

– Да, – спокойно подтвердила Рыжая, не отрывая взгляда от перстня, – именно поэтому я вижу ВСЁ.

Показалось ли Веронике, или то было просто случайным совпадением, что после этих слов камень на ее руке выплеснул особенно яркий сноп света, а стены подвальчика сотряслись раскатами вдруг накатившего грома?!

Грохот ударил как будто над ними и слегка за спиной, и в громе этом в одну только секунду слышался топот копыт неведомых черных всадников, и звон золота в чьих-то сундуках, и чей-то зловещий шепот, а огни светильников вдруг полыхнули не пламенем, а струйками настоящей крови, и крылья дракона на миг встрепенулись, мертвые глаза раскрылись, наливаясь зловещим светом и алчной силой голодного существа.

– Мамочка! – вскрикнула Вероника, выронив сумочку и зажмурившись.

Целую минуту она прислушивалась к стуку собственного сердца, а затем, еще не открывая глаз, почувствовала, как из приоткрытой по летнему случаю входной двери пахнуло свежестью, мокрой травой и на каменные ступеньки пролилось несколько капель зашелестевшего по крыше, крыльцу и деревьям дождя.

Она открыла глаза.

– Гроза, – улыбнулась ей Ада.

* * *

От Натана они вышли вместе. Антиквар, выглядевший заметно повеселевшим (две удачные продажи – а ведь день еще не кончился!), поочередно приложился к их ручкам – причем руку Ады он слегка задержал, в последний раз бросив умильный взгляд на перстень.

– Прощай, дорогая. Заходи почаще.

Ада резко обернулась, взмахнув рыжей гривой:

– Прощай? Нет уж, все-таки давай попробуем «До свидания». И это, может, у нас получится. Если ты будешь осторожен.

– Не понимаю, о чем ты.

– Просто будь осторожен.

Она вынула руку из ладони антиквара и направилась к выходу, не сказав больше не единого слова и не оглядываясь. Подхватив сумочку, Вероника с позорной поспешностью кинулась следом.

С позорной – потому что ведь никто не звал ее за собой, даже жеста приглашающего не сделал, и вообще ей слова не сказали, и тем не менее она бросилась за Рыжеволосой, как собачонка. Почему? Зачем? Наваждение какое-то!

Только тут она вспомнила об охраннике: дюжий детина продолжал сидеть у себя за столиком и индифферентно жевать яблоко, как будто все здесь произошедшее нисколько его не касалось.

Впрочем, так ведь оно и было.

А дождь на улице набирал силу – серебристая пелена встала перед ними, шурша струями, и нечего было даже надеяться проскочить через Арбат, не промокнув до нитки.

В нерешительности остановившись на тесном крылечке, Вероника в полной беспомощности уставилась на спину Ады. Ей показалось, что девица сейчас шагнет под водный занавес и растает в нем, как в тумане, а она, Вероника, так и останется стоять на этом чертовом крыльце, как… как… в общем, как дура.

Но Ада поступила иначе и не сделала при этом ровно ничего сверхъестественного. Она просто достала зонт (миниатюрный, хотя и извлеченный из довольно объемистой сумки), и этот зонт вдруг раскрылся в ее руках огромным цветным куполом.

– Ну что же ты? – оглянулась она на Веронику. – Пойдем, посидим где-нибудь за чашечкой кофе. Я угощаю.

– Пойдемте, – обрадовалась Вероника.

* * *

Они расположились на крытой веранде одного из многочисленных летних кафе-«стекляшек», откуда открывался чудный вид на Арбат. Дождь уже закончился, с крыши срывались лишь последние капли.

Кофейный автомат шипел, рассыпчатый наполеон на тарелочках источал нежную кремовую слезу, мимо бесшумно сновали официанты.

В окна лилось потрясающее московское лето, запах цветущих лип, городские шумы, к которым примешивался еле уловимый аромат «Шанели», исходящий от белой, с мелкими точками веснушек, кожи Рыжеволосой.

– Ты только кофе или возьмем что-нибудь покрепче?

Сейчас, в свете обычного летнего дня, во внешности Ады уже не было ничего демонического. Она выглядела так обыкновенно, что сидящая напротив Вероника невольно спрашивала себя – да было ли все это, не ошиблась ли она, приняв обычную посетительницу антикварного салона за нечто исключительное. Девушка как девушка, с роскошной рыжей гривой и прозрачными зелеными глазами, очень красивая, да – тут уж не отнимешь. На вид лет двадцати восьми – тридцати от силы, в общем, про таких говорят – в самом соку…

Вот только голос! Низкое, очень глубокое контральто с обволакивающими, окутывающими интонациями – как будто мягкая волна накрывала с головой, на время лишая возможности соображать самостоятельно.

– Так как?

– Я? Ой, не знаю. Сейчас, днем? Покрепче?

– Ничего, я угощаю.

– Да я не про то! – с досадой сказала Вероника. И с оскорбленным видом подозвала официанта: – Два коньяка, пожалуйста! Два по сто: нет, по сто пятьдесят граммов!

– Молодец, девочка! Узнаю тебя! – рассмеялась Ада. Браслеты и серьги на ней заколыхались в такт негромкому смеху, а солнечный луч, проникший сквозь застекленное окно, поджег рыжие волосы, и на них стало больно смотреть.

– Вы – узнаете меня? Разве мы знакомы?

– Нет, конечно. По крайней мере не знакомы в том смысле, какой люди обычно вкладывают в это слово.

– А какой смысл? Самый обыкновенный. Что, разве есть еще?

– Сколько хочешь, – обронила Ада и, звякнув браслетами, полезла в сумку за сигаретами.

На ней было свободное, с крупным геометрическим рисунком, летнее платье-рубашка, оставляющее открытыми руки и грудь, и легинсы. Наряд, очень подходящий к уже не жаркой, но все еще душноватой августовской погоде, а главное – удивительно шедший к ее фигуре, гибкой, стройной и легкой, несмотря на высокий рост.

Вероника вдруг почувствовала себя замарашкой и для укрепления морального духа поймала в окне свое отражение. Ну, она выглядит тоже очень даже ничего – в белых туфельках и шелковом, с белым воротничком, синем в белый горох платье. В таком же «стиле шестидесятых» была и ее прическа – уложенные шлемом и перехваченные белой лентой черные волосы с приспущенной на лоб пышной челкой. В этом сезоне самый модный стиль, между прочим!

И, что тоже немаловажно, Павке она тоже очень нравилась.

– Не обижаешься, что я сразу на «ты»?

– Не обижаюсь. А… вы… что вы хотели сказать? Ну, про то, что мы знакомы?

– Да все просто. Обладая некоторыми специальными знаниями и аналитическим складом ума, о человеке можно много узнать. Кстати, как тебя зовут?

– Ага? Как меня зовут? Самого главного-то и не знаете? – воскликнула Вероника не без некоторого злорадства.

Хотела поймать Рыжую на вранье, но та только пожала плечами:

– Имя человека – не самое главное. Хотя, конечно, оно тоже важно, особенно если его правильно подобрать. Я не фокусник и не медиум, читающий мысли на расстоянии, поэтому можешь быть уверена, что не только имени, но и твоих анкетных данных, и номера машины, и адреса не знаю.

– Ну-у… Что же тогда вы знаете-то?.. – протянула она разочарованно. Колдовской ореол, который она чуть было не возвела вокруг рыжей головы, начал слегка блекнуть.

Насупившись, Вероника пару раз ковырнула ложечкой наполеон и глянула на Аду с немым упреком ребенка, которого обманули.

Усмехнувшись, Ада выпустила колечко дыма, прищурила на Веронику глаза и вдруг заговорила, приглушенно цедя слова:

– Родилась ты зимой… Здоровье – крепкое, хотя подвержена простудам… Застенчива, многие считают тебя хрупкой, нежной и неспособной к самозащите. Но это не так, потому что запас жизненной энергии в тебе неистощим. Характер: характер неплохой, доброжелательный, часто пытаешься примирить непримиримое и, если случается гасить чужие конфликты, можешь добровольно вызвать на себя гнев и раздражение. В людях – часто ошибаешься. Это приводит к разочарованию, и нередко. Но быстро утешаешься, потому что быстро находишь новую компанию, а еще потому, что ты не завистлива, обладаешь хорошим и легким нравом.

Часто-часто захлопав глазами, Вероника отодвинула от себя блюдечко с тортом.

– Что еще… Недавно вышла замуж. Муж – приятный молодой человек «из благородных», не бедный, ответственный, чувствуешь ты себя за ним как за каменной стеной, вот только ревнив очень, и из-за этого часто ссоритесь… Но и миритесь потом очень быстро, нежно и романтично, часто – в постели…

Вероника покраснела, разом отхлебнула от бокала с коньяком и закашлялась, прижимая к губам салфетку. Ада продолжала, будто не заметила:

– Брак у вас удачный, не в последнюю очередь потому, что оба вы генерируете совместные оригинальные идеи. Вы с мужем любите путешествовать, обожаете веселые компании, друзей…

Все это настолько соответствовало действительности, что Веронике опять становилось не по себе. Ну и встреча!

– Скоро, а точнее, завтра, у твоего мужа день рождения. Канделябр, который ты только что выбрала, – это подарок ему. Праздновать будете вечером, вдвоем, и на это время тобой заготовлено для него немало сюрпризов… Ну, как? – вдруг спросила она. – Сойду я за твою старую знакомую?

– Да… – прошептала Вероника. И тут же выдавила из себя, как в кинофильме про доктора Ватсона: – Но – как?

Ада смотрела на нее все с той же, уже знакомой, насмешинкой в кошачьих глазах. Что, впрочем, не мешало ей курить и выпускать изо рта колечки дыма: словно выписанная завитушками арабской вязи туманная фраза плыла над их столиком, вращаясь, извиваясь и постепенно растворяясь в прозрачном воздухе.

– Все просто, девочка. Нет ничего невозможного для человека с интеллектом. И особенно – если дать себе труд проанализировать то, что видишь перед собой. А я вижу милую девочку, одетую так, как это свойственно Водолеям. Синее платье, белые туфли, сережки с аметистом – все из холодной палитры зимнего пейзажа. Выглядишь ты ослепительно и дорого, хотя ткань на платье у тебя самая простая, а драгоценностей никаких нет – это тоже свойство женщин-Водолеев. Наконец, коньяк заказала сразу две порции и по «сто пятьдесят» – явно для того, чтобы меня «уесть», а это тоже указывает на Водолея – ведь его так легко взять на «слабо»! Ну и соответственно, как и любому Водолею, тебе присущи определенные черты характера. Некоторые из них я перечислила.

– А то, что я недавно замужем? И что у Павки завтра день рождения? Этого не узнаешь ни в каких гороскопах! – снова обиженно, как ребенок, разоблачивший обман, воскликнула Вероника.

– Во-первых, до сих пор я говорила не о гороскопах, а о зодиакальной характеристике личности. Это вещи принципиально разные. Во-вторых, о том, что ты почти что новобрачная, может сказать любой внимательный человек: у тебя на пальце новенькое обручальное кольцо, которое ты то поглаживаешь, то покручиваешь – словом, еще не привыкла его носить. В-третьих, канделябр, который ты выбрала в лавке у Натана, трудно представить стоящим на твоем туалетном столике, такая вещь подходит скорее мужчине – значит, выбирала подарок. Просто другу-товарищу сделать такой подарок было бы тебе не по средствам – ведь я видела, что ты выложила почти все, что у тебя было. В-четвертых, ты выглядишь счастливой в браке и выбирала подарок с видимым удовольствием, а это значит, что канделябр скорее всего предназначается именно мужу, причем мужу любимому. Ведь Водолей всегда предпочитает делать оригинальные и неожиданные подарки. В-пятых, ты попросила Натана доставить канделябр завтра и до шести вечера – значит, празднование ожидается завтра после шести, и, зная склонность Водолеев к сюрпризам и мистификациям, можно ожидать, что простым вручением канделябра ты не ограничишься.

– А то, что он… Павка… что он ревнивый, как я не знаю кто, и еще вот, про каменную стену – это вы откуда узнали? Из логики или из Зодиаков?

– И то и другое, – пожала усыпанными веснушками плечами рыжая Ада. – Если день рождения у него завтра, значит, он – Лев. Ну а уж какой характер у Львов, я знаю, может быть, получше тебя.

– Почему это?

– Потому что я сама – Львица. И кстати сказать, тоже на днях праздную свой день рождения.

Она улыбнулась, отбросив за спину сноп непокорных волос – действительно очень похожих на львиную гриву! – и протянула через стол руку с огромным старинным – теперь уже было хорошо видно, что он старинный, – перстнем. Пронизанный солнечными лучами, камень переливался теперь всеми оттенками багрового цвета. «Как будто кровью наливается», – мелькнуло в голове у Вероники.

– Волшебно, правда? – спросила Ада, любуясь кольцом. Слегка потерла камень о скатерть, снова вытянула руку, перекатывая на поверхности камня пойманный в него солнечный луч. – Это гранат. Очень старинный, ему триста лет. Говорят, этот камень порождает в человеке неуемную страсть и желание – кто знает, не навредит ли он когда-нибудь мне самой? В древности существовало поверье, что, если гранат начинает ярко блестеть, будто наливаясь кровью, то скоро грянут страшные и серьезные события.

– Вы не потому ли его приобрели, чтобы в них поучаствовать?

– Я просто сделала себе подарок. Гранат – талисман Львов, а я питаю маленькую, хотя и простительную для женщины слабость к талисманам. К тому же такой гранат, как этот, является источником огромной энергии и вполне может напитать своего владельца силой и внутренним огнем.

– А не страшно? Носить на себе такую штуку? – спросила Вероника. Теперь она не захотела бы прикоснуться к этому перстню ни за какие блага мира.

– Ну что ты, девочка. Это же легенда. Где в ней правда, где ложь, где намек – кто их теперь разберет. А я предпочитаю оставаться реалисткой.

– Несмотря на то что верите в силу Зодиаков?

– Ты все-таки глупая девочка. Не «несмотря на это», а именно потому.

* * *

Это странно, но к тому времени, когда Вероника пришла домой, впечатление от встречи с леди Зодиак (так, неизвестно почему, она окрестила про себя прекрасную… хотя, пожалуй, правильнее было бы сказать – загадочную незнакомку) уже почти совсем выветрилось из ее головы.

Да полно, а была ли она, эта встреча? Когда они вышли из кафе и простились, Ада исчезла так неожиданно и быстро (то ли смешавшись с толпой, то ли растворившись в воздухе), что Вероника пару минут стояла в растерянности, хлопая глазами и озираясь по сторонам.

Ее толкали в спину, обходили, кто-то особенно нетерпеливый ругнулся и предложил пойти «в зоопарк и там глазеть, скок хочешь». А Вероника продолжала стоять, не оставляя надежды разглядеть, как там, в толпе, хотя бы на секунду вынырнет и покажется поверх других голов огненная шевелюра, так напоминающая шикарную львиную гриву.

Не дождалась.

Потом, пока она шла к метро и спускалась по медленно тянущейся чешуе эскалатора, образ рыжей Ады еще стоял у нее перед глазами.

Но через полчаса, когда Вероника вышла у «Речного вокзала» и глубоко, полной грудью вздохнула очистившийся после дождя звонкий московский воздух, никакие мысли ее уже не тревожили. Словно какой-то добрый старик с бородой гнома подошел да и вынул из ее головы все раздумья о женщине, произносящей такие странные слова и такой не похожей на нее саму.

Тем более что и думать-то особенно было некогда: время близилось к шести часам, и у Вероники оставалось буквально несколько минут для того, чтобы рысью пробежаться по окрестным магазинам и купить чего-нибудь на ужин. Павка придет с работы часа через два, а за полгода их брака она еще ни разу не допускала того, чтобы любимый мужчина, вымыв руки и переодевшись, щелкал на кухне зубами!

Тележка в ближайшем супермаркете была быстро нагружена пакетиками, баночками, овощами, бутылками с минеральной водой и хлебом. Радуясь, что ей повезло и почти не пришлось томиться в очереди у кассы, Вероника, улыбаясь, протянула кассирше свою последнюю тысячную купюру.

– Лотерейку возьмете? – спросила та равнодушно.

– Нет, спасибо.

– Да возьмите! У меня все равно сдачи нет. В пользу амурских тигров лотерея.

Вероника всегда терялась, когда ей «всучивали», как говорил Павка, заранее ненужную вещь. В таких случаях именно муж всегда приходил ей на помощь: он делал большие глаза и спрашивал у того, кто навязывал им очередную бесполезную лотерею:

– А это точно, что я, как вы говорите, могу выиграть сто тысяч рублей?

– Разумеется! – оживлялся продавец, и в плутоватых глазах мелькала надежда.

– А когда состоится тираж? – задумчиво тянул Павка.

– В следующую среду.

– Нет! – муж извиняющеся разводил руками, всем своим видом показывая, как он огорчен и даже лишен душевного равновесия от такой неудачи. – Никак не подходит! Я не могу ждать до следующей среды: деньги мне нужны к этой субботе!

И отходил от прилавка, сокрушенно покачивая головой.

Уходить от навязчивого сервиса с таким же артистизмом Веронике мешала нерешительность – это качество вообще нередко портило ей существование. Вот и сейчас, видя, что она колеблется, кассирша подмигнула Веронике и доверительно сказала ей, наклонившись поближе настолько, насколько это позволяла стоящая перед ними корзина с продуктами:

– Берите билетик, девушка, не сомневайтесь! Я здесь всего четвертый месяц работаю, а уже шесть человек облагодетельствовала! Два человека – по миллиону рублей выиграли, остальным больше повезло: квартиры, машины – ну как с неба им упали! Вот буквально перед вами приходила одна бабушка, тоже авто выиграла, получила деньги – и на сберкнижку их, а сама…

Тут фантазия кассирши дала осечку. Она пожевала губами, пристально глянула Веронике в глаза, соображая, что бы еще такое соврать поубедительнее, и ляпнула, наверное, первое, что пришло ей в голову:

– …а сама теперь собирает пустые бутылки и уже на эти деньги покупает новые лотерейные билеты!

Человек, стоящий сзади Вероники и дожидающийся своей очереди платить, откровенно фыркнул. Покраснев так, как будто ирония покупателя относилась лично к ней, девушка поспешным, суетливым жестом приняла из руки кассирши желто-синий картонный прямоугольник и, ни на кого не глядя, покатила свою тележку к выходу.

«Ну и пусть! – подумала она, уговаривая себя не расстраиваться из-за такой пустячной траты. – Амурские тигры – премилые существа, почему бы и не поддержать их раз в жизни!»

У стеклянных дверей Вероника подхватила груженные продуктами пакеты.

– Вам помочь? – высунулся какой-то лысый франт.

– Помогите лучше амурским тиграм, – буркнула она, не глядя.

* * *

И был вечер. И Павка, вернувшись с работы (он возглавлял службу безопасности известного в Москве банка, и Вероника всегда немного терялась, когда, открывая мужу дверь, видела на пороге не смешливого, ловкого, всегда чуть ироничного молодого человека с пышной челкой, падающей ему на глаза, а серьезного мужчину в строгом костюме, пиджак которого чуть топорщился под мышкой из-за надетой под ним кобуры), привычно склонился над Вероникой и, как всегда, поцеловав ее, сразу взъерошил ей волосы, с шутливой тщательностью растрепав всю прическу.

– Ну Павка! – традиционно воскликнула она, традиционно отстраняясь и выставив перед собой обе ладони. – Ну совсем, совсем взлохматил!

– Прическа на женщине – это только вершина айсберга, – традиционно ответил он, изловчившись небольно щелкнуть Веронику по носу. – А я хочу добраться до самой твоей сердцевины!

– Да ну тебя! Я столько времени у зеркала простояла!

– А у плиты у тебя нашлось время постоять? – крикнул он ей уже из ванной.

– Представь себе – да! У тебя идеальная жена! Ты просто меня не ценишь! – весело пропела она, колдуя над конфорками.

– Один мой знакомый говорит, что идеальная жена – это красивая глухонемая блондинка-нимфоманка, у которой из родителей остался только отец-банкир, – отозвался он и вышел в кухню, вытирая руки о полотенце. – Вот уж упаси бог, чтобы ты однажды превратилась в такую!

– Да? А я думала, все мужчины считают, что идеальная жена – это та, кто ежедневно стоит у плиты в нижнем белье, босая и беременная, с тазиком для стирки на шее, с веником в одной руке и шваброй в другой, а в зубах держит утюг, извиваясь при этом в эротическом танце! – парировала она.

Он захохотал, и Вероника тоже отвернулась к плите, пряча улыбку. Оба они любили вот эти минуты, такие вот шутливые стычки двух проголодавшихся людей, что происходили на их кухне после того, как Павка возвращался с работы.

Запахи, которые сочились при этом из сковородок и кастрюль, придавали пикировке особенную остроту. Вероника никогда не ужинала, не дождавшись Павкиного прихода.

А ведь до того, как стать замужней женщиной, она не особенно любила готовить. Если и случалось когда постоять у плиты, то лишь «по вдохновению», которое возникало так же спонтанно, как и иссякало. К тому же, задумывая приготовить то или иное блюдо, Вероника и сама не знала, что из этого может получиться в итоге – в процессе приготовления все часто непредсказуемо менялось в силу непредсказуемости самой Вероники.

К примеру, решив испечь блинчики, «на выходе» она нередко получала пирожки с какой-нибудь совсем несочетаемой начинкой. Но что особенно странно – блюда, выходившие из ее рук, чаще всего получали превосходную оценку!

– Ты родилась под счастливой звездой, дочка, – с удивлением говорила мама, опробовав какую-нибудь изобретенную Вероникой «кулебяку на пиве со взбитыми сливками и помидорной начинкой».

При этом воспоминании в мыслях возникло что-то еще – какая-то смутная тень женщины с рыжими волосами, – но эти минуты принадлежали только им двоим, ей и Павке, и поэтому Вероника сердитым движением подбородка отогнала от себя все, что мешало ей заниматься любимым делом – кормить оголодавшего, уставшего мужа.

– Помыл руки? Садись. И не хватайся сразу за хлеб, – шлепнула она по руке, потянувшейся к горбушке. – Семейные ужины должны быть уютны и размеренны. Видишь, я тебе уже наливаю.

Поварешка зачерпнула со дна кастрюли огненную гущу борща с затейливо нарезанной морковкой и золотистыми кружочками жира. Наполнив тарелку, Вероника шлепнула следом добрый кусок развалистого, пахучего мяса и щедро усыпала все это мелко рубленной зеленью. Получилось так красиво и вкусно, что она сама залюбовалась. Права, ах, права была мама, когда говорила, что супы – это чисто семейное блюдо. Одинокая женщина никогда не будет варить для себя борщ.

И сейчас, глядя, как ноздри Павки трепещут, вдыхая поднимающийся от тарелки парок, она чувствовала, что день прожит не зря. Есть в этом какое-то особое, ни с чем не сравнимое удовольствие: видеть сидящего напротив и с аппетитом жующего мужчину. Ложка его погрузилась в свекольные глубины борща, желваки на скулах заходили, и она вдруг с трудом подавила в себе острое желание подойти и погладить мужа по голове, как малого ребенка.

– Вкусно?

– Сногсшибательно! Если бы я знал, что меня ждет такой борщ, то вернулся бы сегодня пораньше. – Тарелка опустела всего за какую-то минуту, и он протянул ее за добавкой.

– И ты знаешь, я понял! Идеальная жена – эта женщина, способная вызывать… сердцебиение… желудка! – заметил он.

И Вероника окончательно растаяла в его синих-синих, как море, и таких же глубоких глазах.

Вечер прошел как обычно – в полумраке мерцающего телевизора. Они сидели в обнимку на купленном специально для таких вечеров круглом пушистом ковре с разбросанными поверх турецкими подушечками и смотрели какой-то не слишком умный фильм.

Им было так хорошо, что оба почти не разговаривали. Вероника только спросила:

– Завтра – ты постараешься прийти с работы пораньше?

– Буду очень стараться, – пообещал он. – Но ребятам все равно надо будет проставиться. Да и девчонки из соседнего кредитного отдела заскочить грозились, даже с подарками. Наверное, опять натащат мне всяких кошечек да вазочек! Ты знаешь, – заметил он, зарываясь лицом в ее волосы, – я заметил: только в свой день рождения узнаешь, как много на свете глупых и бесполезных вещей!

– М-ммм, – неопределенно промурлыкала Вероника, щурясь на телевизор.

Уж ее-то подарок Павка не назовет ни глупым, ни бесполезным. Настоящий, древний канделябр в виде головы дракона! Даже трех голов! Подарок с историей! Завтра же он будет стоять вот здесь, на журнальном столике, и тени от язычков зажженных свечей будут плясать на их лицах.

Чуть-чуть романтики – вот чего не хватало в их доме.

* * *

А на следующий день она рыдала, забившись в угол дивана, захлебываясь слезами и пряча в ладонях мокрое лицо. Ручейки соленой влаги просачивались меж пальцев, стекали по рукам, падали на безнадежно испорченное, смятое платье.

– Ника, Ника, ну ты что? Что ты? – испуганно спрашивал Павка и гладил ее по встрепанным на этот раз безо всякого его участия волосам. – Что ты? Обидели, да? Я тебя обидел? Ну скажи, что я сделал? Поздно пришел? Да? Ты ждала меня раньше? Но я же звонил… Я предупредил…

Ах, да разве в этом было дело! На минуту подняв голову от ладоней, она увидела его расстроенное лицо со спутанной, упавшей на лоб челкой, разбросанные по полу открытки, цветы, сувениры – они выпали из его рук, как только Павка вошел в комнату и увидел плачущую жену, – и заскулила, словно брошенный щенок, и отвернулась к спинке дивана, и зашлась в новой волне плача.

– Да что с тобой, наконец?! – Он с силой развернул Веронику к себе. – Хватит, Ника, все! Немедленно рассказывай мне, что тут произошло! Слышишь?

– Его нету-у… Его не доставили-и… Я не могу тебя поздра-ви-ить… – запинаясь, выдавила она из себя в конце концов. И новый фонтан слез заглушил эти отчаянные слова.

– Кого?

– Дракона…

– Какого еще дракона?

– Бронзово-ого… К-который канделябр… Я купила… В под… в пода-а-арок… А его не доста-аавили-ии…

Было так обидно, что внутри все сжималось, будто кто-то взял ее за горло холодной, костлявой рукой. Вздрагивая от плача, она снова подняла на мужа глаза с треугольничками слипшихся ресничек. Даже сейчас, с распухшим от слез носом и плаксиво растянутым ртом, Вероника оставалась удивительно хорошенькой. Но в глазах мужа, который подумал как раз об этом, она почему-то разглядела не тайное любование, а сухой упрек.

– Па-авка… Прости-и… я… я… я…

– «Я… я… я…» – слегка передразнил он, силой удерживая Веронику от новой попытки спрятать лицо в ладонях. Свободной рукой полез в боковой карман, вынул носовой платок – даже сложенный вчетверо он был довольно внушительных размеров. – Давай сюда свое «Я». Ну? А теперь сморкайся! Во-от. И глазки вытрем. И щечки оботрем. И на ножки встанем – опа! – и пойдем-ка умываться холодной водой, чтобы не портить мужу настроение: в такой день.

– Павка, я… Честное слово…

– Рева ты корова, а не «честное слово»! Я ж чуть не чокнулся – думал, случилось что. А ты из-за какой-то ерунды… Кто же так встречает любимого мужа, да еще в день рождения, вот скажи, а?

– Да я как раз… я…

– Что ты? Пирог пекла?

– Пекла.

– С яблоками?

– Да. И с курагой.

– Ну вот! Это ж самое главное!

Он щелкнул Веронику по красному носу, засмеялся и погнал умываться, небольно хлопнув пониже спины.

Десять минут спустя они сидели за празднично накрытым столом и улыбались, глядя друг другу в глаза. Хорошее настроение возвращалось.

Хотя Вероника, изредка бросая взгляд на свечи, которые Павка закрепил на простых блюдцах, предварительно капнув на них воском, чувствовала такую боль, будто ее ранили в самое сердце.

* * *

Никто не доставил ей канделябр и на следующий день.

«Дура! Дура! Надо было хотя бы взять его телефон!» – думала она, в десятый, если не в сотый раз выглядывая в выходившее во двор кухонное окно. Там сновали голодные кошки, летал футбольный мяч, у подъезда дежурил «придворный суд» из разомлевших на августовском солнце сплетниц – но Блюхера не было.

И в дверь никто не звонил.

Прождав до обеда, она стала торопливо одеваться.

«Сейчас приеду к нему и стукну кулаком по столу! – строила проекты Вероника, не очень, впрочем, представляя себе, как именно она на это решится. – Это просто наглость – деньги взять, а вещь не принести! Так все испортить!»

Она вспомнила, как вчера снова чуть не разревелась, рассказывая Павке о том, как потратила почти все отложенные на хозяйство деньги на покупку дорогого подарка – а этого подарка ему так и не доставили! А какой роскошный канделябр – они же могли ужинать при его свете, это было бы так романтично, так необычно, так ново! И у них в доме появилась бы настоящая антикварная вещь! Она уже даже придумала, где его поставить, и, отодвинув свою тарелку, нарисовала Павке на салфетке: вот тут, в спальне, между комодом и ее туалетным столиком, где сейчас стоит дурацкая, подаренная тетушкой на свадьбу хрустальная ваза!

«Вот гадство!»

К счастью, муж вчера, кажется, не сильно расстроился. Сказал, что скорее всего произошла какая-то ошибка («Обещал доставить «Экспресс-почтой»? Милая моя, но ведь это же экспресс-почта РОССИИ!»), оставил на комоде деньги и утром ушел на работу как ни в чем не бывало. Но сейчас Вероника считала просто делом чести пойти к этому обманщику Блюхеру и высказать все, что она думает о хозяевах антикварных салонов, которые дают честное слово привезти заказ по указанному адресу, а потом не считают нужным даже позвонить! Ведь она-то оставляла свой телефон на бланке!

«Старый дурак!»

К метро она не шла – бежала, словно опаздывала на важное свидание. И, стоя в вагоне грохотавшей электрички, в нетерпении пристукивала каблучками. И из «Арбатской» выбежала, едва не сшибив кого-то на ходу, и по самому Арбату неслась со скоростью, вовсе не подходящей для этой улицы, больше похожей на музей под открытым небом.

И только на подходе к скрытой между двумя старинными особнячками антикварной лавке Натаниэля Блюхера стала притормаживать.

Бог знает, что ее удивило.

Но что-то не так.

Хотя особенных причин для тревоги не было: все то же маленькое, приземистое крылечко с крепкой, кованой, отделанной под старину дверью и низенькие окошечки-витрины с выставленными в них не самыми ценными, но наиболее живописно потертыми вещами.

Вот медный чайник с диковинно изогнутым, больше похожим на индюшачий клюв, носом; вот старинный чугунный утюг, распахнувший зубчатый рот, в который когда-то засыпали уголь. И якорь на цепи, и чернильный прибор в виде собора Василия Блаженного, и россыпь старинных русских монет на шелковом платке с кистями – все было на месте.

Но вот… Ах да! Понятно! Вот такого мельтешения людей и даже – о боже! – собак, по крайней мере одной собаки, настоящей кавказской овчарки, остроухая голова которой нечетким контуром прорисовалась в оконном стекле, – вот этого всего раньше здесь не было! Позавчера, когда Вероника вошла сюда и стала разглядывать витрины, в лавке вообще не было ни одного человека – если не считать охранника, который скорее был похож на сонную муху! Более того, лавочка Блюхера выглядела настолько одинокой и забытой, что именно это и заставило ее потянуть на себя кованую дверь – «как в сказке», подумалось тогда невольно!

А сейчас?

Даже не заходя внутрь, она наблюдала сквозь те самые окна какое-то странное, суетливое движение. Сразу несколько человек ходили там, но не просто ходили, а – такое было впечатление – занимались каким-то общим и не слишком веселым делом.

Странно!

Тряхнув головой, Вероника решительно направилась к крылечку. Да пусть там к этому проклятому Блюхеру на этот раз хоть с самого Голливуда делегация понаехала – ей-то какое дело! Пусть отдает ее канделябр и катится к чертовой матери!

Как и в прошлый раз, колокольчик тренькнул, пропустив ее в полумрак подвала. Но, в отличие от прошлого раза, когда на нее никто не обратил особого внимания, сейчас к ней кинулись сразу двое.

– Стоп! Вы кто? Откуда? Вам что нужно?

– А вы откуда? – резко, сама того не ожидая, ответила Вероника.

Но еще прежде чем один из них, среднего роста седой мужчина того неопределенного возраста, который принято называть «средним», вынул из внутреннего кармана служебное удостоверение, ей стало понятно: они – оттуда.

Было в поведении, выправке, властной манере держаться и четких, лишенных суетливости движениях этих людей что-то такое, что сразу выдавало представителей суровой профессии.

Так и оказалось.

– Я – следователь прокуратуры Алексей Бугаец, а это, – седовласый кивнул на стоящего рядом молодого человека в джинсах и щегольски-белой майке, – оперативный сотрудник отдела по расследованию убийств Евгений Ильясов. Вас устраивает ответ?

– Да… – пролопотала Вероника, глядя на седого следователя ничего не понимающими, но непроизвольно расширенными от страха глазами.

– Тогда настала ваша очередь отвечать. Итак, я повторяю: кто вы, откуда и зачем сюда пришли?

– Я… я клиентка, то есть не клиентка, а покупатель… то есть не покупатель, а уже купившая… то есть…

– То есть купившая и опять пришедшая? – не без иронии спросил тот, в белой майке.

– Да! То есть… – Она окончательно смешалась и замолчала.

Эти двое не торопили, хотя уже одно то, что они продолжали стоять рядом, плечом к плечу, и пристально ее разглядывать, лишало Веронику душевного равновесия.

Непроизвольно, подчиняясь внутреннему желанию выйти из-под линии их взглядов, она сделала шаг вперед и в сторону. Ильясов и Бугаец синхронно шагнули ей навстречу, загораживая проход, но Вероника успела разглядеть, что там, впереди, на каменных плитах пола мелом очерчен контур лежащего навзничь человека!

Девушка вскинула ладонь ко рту и укусила кулак, чтобы сдержать крик. Она знала, что означает такой вот меловой абрис на полу: смерть! Самого трупа не было – наверное, уже успели увезти, – но очертания этой мифической фигуры, этого человека-невидимки, чья жизнь оборвалась здесь, у прилавка, возле «шкафа с сокровищами», которые она сама позавчера только разглядывала с таким интересом, – все это пугало Веронику до судорог, до дрожи.

– Что здесь произошло? – прошептала она.

– Убийство, – последовал короткий ответ.

– Как? А кого?..

– Хозяина магазина. Ударом по голове. Тяжелым тупым предметом.

Перед глазами на миг мелькнуло сморщенное в улыбке лицо антиквара, с ловкостью фокусника снимающего, подбрасывающего и ловящего на весу очки. «Обратите внимание – какая экспрессия, какая чудесная лепка! Да, литейщики времен Петра Первого знали свое дело!» – услышала она его живой, ласковый голос. Убили? Как убили? Но за что?!

– Алексей Федорыч! Мы пойдем, – подошел к ним кинолог – единственный из всех присутствующих одетый в полную милицейскую форму. Кавказская овчарка, которую он крепко держал на поводке, тяжело дышала, высунув малиновый язык, и смотрела упрекающе. – Зря вызывали. Тут народу до нас уже побывало – целый Китай! Да и времени прошло не меньше суток. Только Барса напрасно потревожили, а ведь он у меня сегодня после ночной смены.

– Ладно, идите, – разрешил Бугаец и, наклонившись, слегка потрепал собаку по палевой спине. – Не сердись, дружище, ничего не поделаешь – такая у нас с тобой работа: собачья.

Вслед за кинологом Барс прошествовал к выходу, напоследок обдав ноги Вероники горячим дыханием. Она нервно переступила.

– Скажите, а за что его… Ну, хозяина… тяжелым тупым предметом? А?

– Не хотелось бы уподобляться герою из советского кинофильма, но вопросы здесь все-таки задаю я, – ответил Бугаец, впрочем, довольно добродушно. – Давайте пройдем в подсобное помещение, чтобы не мешать работать экспертам. Не беспокойтесь, ничего страшного, всего несколько уточняющих деталей. Помогать следствию – прямая обязанность каждого гражданина. Я надеюсь, у вас нет возражений против этой доктрины?

– Нет.

– Ну и прекрасно.

Они вошли в подсобку, но допрашивать Веронику стали не сразу. Бугаец, оставив ее одну в тесной комнатке, вышел за дверь, чтобы выслушать отчет третьего следователя – как видно, тоже милиционера и самого младшего по званию.

Они говорили у самой двери – скорее всего потому, что в зале еще работали эксперты и следователи просто не могли отойти куда-нибудь подальше. Вероника мгновенно сообразила, что судьба дает ей шанс. Быстро-быстро, тихо-тихо она добежала на цыпочках до двери и прижалась ухом к щели.

Мужчины разговаривали негромко, но слух у Вероники был хороший, музыкальный, а в подвале стояла почти идеальная тишина. И она с замиранием сердца слушала доносившийся до нее доклад сутулого, часто шмыгающего носом человека, который таким будничным тоном произносил такие страшные вещи.

* * *

Натаниэля Блюхера, антиквара, холостого одинокого мужчину семидесяти лет, проживающего в отдельной квартире на Остоженке, убили ударом по голове тяжелым тупым предметом около суток назад, а точнее, вчера, в половине пятого вечера. Настоящее время установили по часам убитого – обороняясь, Натан прикрыл голову рукой, и первый удар пришелся как раз по запястью, размозжив убитому сустав кисти и разбив наручные часы.

Убийце понадобилось еще несколько минут, чтобы жертва потеряла способность к сопротивлению. Как было установлено экспертами, Блюхеру нанесли не менее пяти-шести ударов по голове. Уже с проломленным черепом и перебитой рукой он пытался уползти в подсобку, скрыться – наверное, чисто инстинктивно, потому что убийце ничего не стоило добить его, уже смертельно раненного, еще один, последний раз обрушив на голову «тяжелый тупой предмет».

Картина этого страшного в своей жестокости преступления была восстановлена главным образом по следам на полу – убийца сильно испачкался в густой, склизкой крови, которая широкой алой лентой тянулась за уползавшим Блюхером. Изучив эти следы, эксперты сделали вывод о том, что нападавший был человеком высокого роста, но носившим небольшой (не больше сорокового) размер обуви. В пальцах и под ногтями убитого не обнаружили ничего, что могло бы впоследствии послужить уликой – ни кусочков кожи, ни волоска, ни крови нападавшего. Из чего следует вывод о том, что Натаниэль Блюхер только защищался, не пытаясь перейти в нападение.

Убедившись в том, что жертва мертва, убийца вышел из подвальчика, просто прикрыв за собою дверь и выключив свет. Из-за того, что кинологов вызвали уже после того, как прибыла и наследила опергруппа, собака след не взяла. Замок на двери взломан не был, сигнализация отключена. А самое главное – примерно в шестнадцать часов, то есть за полчаса до убийства, Натаниэль Блюхер отпустил охранника.

Вот так просто взял и отпустил. «До завтра, дорогой мой, сегодня вы мне уже не понадобитесь». Правда, за минуту до этого он позвонил в курьерскую фирму по доставке и отменил вызов курьера. «Планы на день у меня изменились, я доставлю товар покупателю сам», – сказал он в телефонную трубку. По крайней мере так утверждает сам охранник. Именно он обнаружил труп, когда к десяти утра, как и положено, пришел на работу и обнаружил, что дверь не заперта.

– А кто этот охранник? Его самого-то проверили? – озабоченно спросил Алексей Бугаец.

– Обижаете, Алексей Федорыч! Конечно, в первую очередь. Алиби железное: с шестнадцати часов пятнадцати минут и до двенадцати ночи он просидел в зале с игровыми автоматами. Работники зала его хорошо знают, они подтвердили. Сказали, что никуда, кроме туалета, не отлучался. Мы, конечно, еще проверим по камерам видеонаблюдения, но я думаю, чист.

– Все равно – вы его допросили? Он же не один день здесь проработал. Должен все знать… Что-нибудь пропало? Ценности, вещи? Здесь же, наверное, для грабителя просто золотое дно! Одежду или портфель самого убитого, наконец? Их осмотрели?

– Обижаете! – уже не буднично, а запальчиво повторил милиционер и шмыгнул носом от обиды. – Все осмотрели, и карманы вывернули, и по каждому шовчику металлоискателем прошлись. Там вещей-то – пиджак да борсетка с документами, даже ключей от машины нет, покойничек-то на метро разъезжал, несмотря на все свое богатство… А насчет пропажи, – тут младший лейтенант оживился, блеснул глазками, – так охранник говорит, что только одна вещь всего и исчезла. Причем не так уж… чтобы шибко ценная. Так, бронза, семнадцатый век. Красная цена – полторы тысячи долларов в базарный день.

– Ты что, Кадушкин, наследство из Америки получил по линии профсоюзов? – хмуро осведомился Бугаец. – Полторы тысячи долларов для тебя уже не деньги?

– Так это ведь как посмотреть, Алексей Федорыч! У убитого тут ценностей было, ну я не знаю, миллионов на сто, наверное! Одних драгоценностей с камнями целый ларчик, а стоят они, наверное, столько, что и Алмазный фонд не потянет – музейная ценность! Да и другие редкости были. Картины… даже рукописи! Собственноручное письмо Кутузова! Собственноручное! – Последнее обстоятельство Кадушкина, видимо, особенно потрясло. – А убийца свистнул какой-то подсвечник, представляете?! На фиг он ему сдался – ума не приложу! Орехи, что ли, колоть? Обыкновенный канделябр, на Урале сделали – ящерица какая-то, что ли… Или нет! – Он быстро зашелестел блокнотом. – Не ящерица – голова дракона! То есть три, сразу три головы! И знаете что? Похоже, что именно этим предметом антиквара и прихлопнули!

«Как? – ударило в мозгу у Вероники. – Как?!»

С замиранием сердца она еще плотнее прижалась ухом к щели. Даже дышать перестала.

– Да, канделябром! – доносилось из-за двери. – «Тупой тяжелый предмет», о котором эксперты в протоколе указали, – это скорее всего он и был! – захлебываясь от возбуждения, повторил Кадушкин. – Бронзовый канделябр «Дракон», семнадцатый век! На вес – примерно три с половиной килограмма. Еще бы – бронза! Так что шансов у убитого совсем не оставалось. У нас в подворотне и пустой бутылкой из-под шампанского убить могут, а тут – три с половиной килограмма! Прихлопнули, как таракана, только треск, поди, стоял, когда череп крошился!

Жуткая картина в мгновение ока предстала в воображении Вероники, и она ойкнула, пошатнулась, ухватилась за ручку двери. Та скрипнула.

Тут оба следователя оглянулись на скрип, и седовласый, спохватившись, вошел в подсобку. На ходу Бугаец махнул рукой шагнувшему было вслед за ним подчиненному:

– Ладно, ты иди, Кадушкин, ты что-то совсем распоясался. Меня, кстати сказать, и дама ждет. Видишь? – он кивнул на Веронику, которая при их появлении отскочила от двери к противоположной стене и стояла там, приложив руку к сердцу. – Наша свидетельница девушка нежная, и ты ужасов своих при ней не рассказывай.

Последнее он произнес со скрытой иронией.

Кадушкин оглядел Веронику, похлопал ресницами и несколько раз дернул носом:

– Так это… я думал – она из наших… Судмедэксперт из морга, или практикантку какую прислали:

– Иди.

– Наши-то женщины – крепкие будут… Ни тебе обмороков, ничего… – оглядывался на нее Кадушкин, направляясь к выходу. И добавил как бы про себя: – Ходят барыньки на место преступления, как в театр, а потом истерики… Истерика – это женский способ развлечься…

Бугаец проводил его взглядом. Когда дверка подсобки охнула, закрываясь (Кадушкин с силой прихлопнул ее за собой – ровно настолько, чтобы, не вызывая гнева у начальства, выказать свое недовольство), следователь перевел глаза на Веронику:

– Ну-с, милая барышня, теперь ваша очередь. Кто такая, зачем пришли, какие отношения поддерживаете с хозяином – попрошу обо всем по порядку, ничего не путая и ничего не упуская.

– Я…

Сначала все шло плохо, она то и дело сбивалась, путалась, начинала рассказывать снова – и, натыкаясь на жесткий и недоверчивый взгляд, снова комкала рассказ и умолкала, залившись краской до самых ушей. Но постепенно все пошло лучше, и через час-полтора следователю прокуратуры Алексею Бугайцу была известна история покупки канделябра во всех подробностях. Он даже не стал мучить Веронику дополнительными вопросами. Задал только один:

– А вот эта самая дама загадочного образа – как, вы сказали, ее зовут, Ада? – она вам своего адреса-телефона не оставила?

– Нет. – Вспомнив о том, что Рыжеволосая и в самом деле не дала своего телефона, а сама она спросить не догадалась, Вероника отчего-то расстроилась. – Мы только попрощались, и… и все. Да! Она еще сказала, что мы скоро увидимся. Зачем и почему – не знаю. Но она так уверенно это сказала!

– Хм. Интересно-интересно… Хорошо, Вероника Витальевна, вы свободны. На днях я позвоню вам и приглашу зайти в прокуратуру, подписать показания. А пока…

Бугаец поднял руку, чтобы указать ей на дверь, но эта дверь вдруг распахнулась сама собой.

– Алексей Федорыч! Там еще какая-то дама явилась. Уверенная такая, как королева. Понабежали барыньки на огонек! Что им тут сегодня, шелковые чулки бесплатно раздавать обещали, что ли? – обиженно выкрикнул Кадушкин и скрылся.

– Это Ада! – крикнула Вероника, бросаясь к выходу.

* * *

Да, это была она. Высокая (выше всех, кто находился в подвальчике), Ада стояла в самом центре комнаты, то есть в метре от мелового контура на полу, и рассматривала его так, будто перед нею лежал не очерченный силуэт, а настоящий человек – или то, что от него осталось.

Странно! Веронике на секунду померещилось, что и она видит скрюченное на полу тельце Блюхера с окровавленной головой и раздробленной рукой. И даже стеклышко разбитых очков как будто блеснуло из-под его локтя…

Она моргнула раз, другой, провела рукою по лбу – видение исчезло. Подвальчик, тускловатый свет светильников, люди вокруг, белая черта на полу и общий ужас от происшедшего остались, а сам Блюхер – исчез…

– Когда это случилось? – спросила Ада, повернувшись к седовласому и откинув за спину волны рыжих волос, струящихся по обе стороны узкого лица. Тон ее был спокойным, но не содержал ни малейшего сомнения в том, что ответ будет получен.

И ей действительно ответили – ей персонально:

– Вчера. В шестнадцать тридцать две. Ударили по голове тяжелым тупым предметом.

Ада кивнула. Она была очень расстроена, но не удивилась. В подвале вдруг стало сразу как-то темнее – ненамного, но будто давешняя грозовая туча наползла на лица всех присутствующих. И они услышали приглушенный Адин голос – она сказала как будто про себя, негромко и непонятно:

– Четвертый градус Рака – «Напившийся весельчак в маскарадном костюме спит на столе; его бокал с красным вином опрокинут – содержимое разливается на пол… В своей погоне за счастьем он не найдет ничего, кроме утомления, истощения и пустоты…» Я говорила – это кровь… Транзитная луна в квадратуре с Нептуном – следует остерегаться обмана… Меркурий – шестой градус десятого дома – «Голый среди одетых» – несчастья, одиночество, опрометчивый поступок, борьба, спор, риск… Двадцать шестой градус восьмого дома – «двойной топор»: обманы в любви, ссоры с детьми… Луна в квадратуре с Нептуном – нужно быть осторожным…

И повторила уже громче и тверже, подняв голову и глядя прямо в глаза седовласому:

– Я предупреждала его – нужно быть осторожным! Я предупреждала его специально, два дня назад!

Странно! Будто подтверждая эти ее слова, язычки света в настенных светильниках на миг вспыхнули ярче! Загоревшись, они выхватили из полумрака странный взгляд Ады – задумчивый, погруженный в себя взгляд с таинственными искорками, плясавшими в ее странных, вертикально поставленных зрачках, – и в следующую секунду снова ровно и равнодушно мерцали за ламповым стеклом…

– Вы знали, что хозяину салона угрожает какая-то опасность, и предупредили его? – насторожился Бугаец, поневоле нервно оглянувшись на странное поведение светильников. – Какая именно опасность? У него были враги? Недоброжелатели? Можете перечислить поименно?

– Враги или недоброжелатели есть у всех. Поименно? Пожалуйста. Земля. Вода. Небо. Воздух. – Рыжеволосая пожала плечами, и от Вероники не укрылось, что сделала она это слегка презрительно. – Не будьте наивным, тем более что у вас это плохо получается. Представителям вашей профессии должно быть известно, как никому: если человека предупреждают об опасности, то, как правило, это означает, что нападения или неприятностей можно ждать в буквальном смысле отовсюду. Я просила Натана быть осторожным именно потому, что вчера, во второй половине суток, он был очень слабо защищен.

– Незащищен? Потому что он отпустил охранника?

– Ну… В том числе и поэтому.

– То есть два с половиной дня назад вы уже знали, что за полчаса до смерти потерпевший вдруг отпустит охранника?

– Конечно, нет. Я не ясновидящая. Скорее наоборот: Натан принял странное для себя решение отпустить охранника именно потому, что в этот час у него была чрезвычайно ослаблена защита.

– Тогда я ничего не понимаю, – медленно и с расстановкой произнес Бугаец. Прищурившись, он смотрел на Аду, и только желание сохранить лицо помешало ему бросить в лицо этой рыжей ведьме обвинение в том, что она морочит ему голову. – Я прошу вас отвечать на вопросы с предельной конкретностью! Считайте, что это официальный допрос. О какой опасности вы предупреждали Натана Блюхера и откуда у вас появилась информация о том, что ему вообще что-то угрожает? Как давно вы были знакомы с погибшим?

Весь этот разговор происходил посреди зала – Аде не предложили, как это было в случае с Вероникой, пройти в подсобное помещение. Негромкие голоса Бугайца и Ады еле слышным эхом отражались от стен подвальчика, навевая сравнение с жуткими казематами средневековой инквизиции. В застенке они тут, что ли?

Вероника только сейчас заметила: в центре зала остались стоять только следователь и Ада. Все остальные – оперативник Ильясов, шмыгающий носом младшина и она сама – уже несколько минут, как отступили в тень и стояли, подпирая спинами каменные стены.

Каждый из них понимал, какую малую роль он играет в разворачивающемся перед ними действе, и в то же время старался не упустить ни слова, ни звука из диалога между рыжей девицей и почтенным, седым, облеченным властью человеком.

– Насколько я разбираюсь в вопросах юриспруденции, официальный допрос проводится в здании прокуратуры или суда, и на такой допрос вызывают повесткой, – спокойно ответила Ада. – А кроме того, я имею конституционное право вообще отказаться от дачи каких бы то ни было показаний.

Это заявление, сделанное хоть и спокойно, но твердо, заставило следователя Бугайца если не смешаться, то уж, во всяком случае, несколько съехать с командирского тона. Он шумно сглотнул и сказал куда как миролюбивее:

– Что же плохого в том, чтобы помочь следствию раскрыть убийство вашего знакомого?

– Ничего, если следствие в обращении со мной будет держаться рамок вежливости и приличного поведения.

– Мне кажется, вам никто еще здесь не нагрубил… а впрочем, простите. Работа нервная. Так прикажете вызвать вас повесткой или поговорим здесь?

– Если будем взаимно вежливы, то почему бы не поговорить здесь.

– Отлично. Так слушаю вас.

– Как давно мы знали друг друга? – задумчиво повторила Ада ранее заданный вопрос. – О, наше знакомство нельзя назвать слишком уж продолжительным. Полгода назад Натан пришел ко мне с просьбой – обычной, если принять во внимание его профессию антиквара. Хотя вам эта просьба, возможно, покажется странной…

– Поконкретнее, пожалуйста. Кстати, давайте присядем, – спохватился Бугаец. – А то стоим, как в театре. Займитесь делом! – приказал он своим сотрудникам. – Что уставились? Здесь не цирк и не «кино привезли»! Все, что вам необходимо знать, я расскажу на первом же совещании по этому делу. По местам!

«Нашел все-таки на ком зло сорвать! – подумала Вероника. – А Ада молодец! Здорово его отбрила!»

Кадушкин с преувеличенным усердием зашуршал протоколами, защелкал ручкой и нырнул в подсобку. Опер Ильясов сел за столик охранника у входа и принялся изучать телефонную книжку покойного, сделав слишком равнодушное лицо, чтобы можно было поверить, что он перестал интересоваться разговором.

Вероника сделала еще один шаг назад, и полумрак подвальчика окончательно поглотил ее фигуру. Как повезло, что о ней все начисто забыли! Что ни говори, а сейчас начнется самое интересное, и даже дьявол не сдвинет ее с этого места!

– Может быть, и мы присядем? – предложила Ада и, не дожидаясь ответа от следователя, прошла за конторку и села на место Блюхера, весьма свободно и удобно расположившись в вертящемся кресле. Волей-неволей Бугайцу пришлось удовлетвориться не слишком удобным стульчиком для клиентов – кожаным сиденьем на длинной ножке, наподобие тех, что стоят у барных стоек.

Их разделял прилавок, на котором кем-то, видимо, экспертами, были аккуратно разложены вещи, извлеченные из карманов убитого: паспорт, записная книжка, смятая пачка сигарет, трубочка с валидолом, связка ключей и туго набитое портмоне.

За спиной у Ады возвышался шкаф со всякими безделушками, и в стеклянные дверцы этого шкафа затаившаяся за выступом стены Вероника могла ловить отражение следователя. Она заметила, что, устроившись напротив Ады, Бугаец отодвинул в сторону все, что лежало на столе. А сама Ада теперь сидела в нескольких метрах от нее – Вероника снова видела близко-близко эти странные кошачьи глаза, крупный рот и даже веснушки, ссыпавшиеся со скул и щек на длинную белую шею.

– Полгода назад Натан принес мне на… экспертизу, скажем так, да, именно на экспертизу один старинный рисунок. Это было очень интересное изображение, своего рода анатомический атлас, составленный, однако, не врачами, а астрологами. По моей оценке – в середине XVI века. Очень хорошо сохранившийся пергамент.

– Ах, так вы эксперт? Музейный работник?

– Вовсе нет. Я зарабатываю на жизнь совсем иным.

– Чем же, позвольте поинтересоваться?

Ада не ответила. Только взглянула на седовласого. Уголки ее губ приподнялись, выпуская улыбку, и на миг замерли, словно решая, достоин ли собеседник такого подарка. Затем Ада чуть приподняла подбородок и слегка прищурилась – совсем так, как это делают умные люди, разговаривая с теми, кто, и это заранее известно, все равно не поймет всей серьезности ситуации, сколько им ни объясняй.

– Так чем же вы зарабатываете себе на жизнь? Это секрет? – упрямо повторил Бугаец.

– Тем, что даю людям советы, – спокойно ответила Ада.

– Вот как! Интересная специализация! И что, она указана в едином тарифно-квалификационном справочнике работ и профессий?

– Никогда не интересовалась этими тонкостями.

– Просите за любопытство, но какого же рода советы изволите предлагать страждущим? – В голосе Бугайца слышалось неприкрытое раздражение, обильно приправленное тяжеловесным сарказмом. «Все бабы – дуры!» – эта незамысловатая мужская мудрость слышалась «между строк» всех последующих вопросов. – Советы о том, как похудеть за два дня на пару десятков килограммов? Или какого цвета помаду подобрать к новому платью? Как выйти замуж за миллионера? Или что такое ничего и как из него сделать что-то? А? В этом роде?

Соблюдать вежливость и дистанцию, предложенную Адой, ему удавалось все труднее.

«Он, наверное, женоненавистник», – с неприязнью подумала Вероника. Что за дурацкая манера разговаривать с дамой в тоне шута горохового? Хотя… она увидела, как рука следователя, заброшенная назад, несколько раз с силой помяла шею, и решила, что у Бугайца болит голова или он просто устал. Отсюда и раздражение. «Все равно это не оправдание…» – мелькнула сердитая мысль и оборвалась, потому что надо было слушать Аду.

– Я думаю, отвечать стоит только на ваш первый вопрос, потому что только первый вопрос задан вами действительно по делу, – по-прежнему спокойно ответила Ада, и две белые руки так же спокойно легли на подлокотники кресла. – Итак, вы просили подробностей – с чего началось наше знакомство с Натаном… Как я уже сказала, он принес мне хорошо сохранившийся пергамент и попросил расшифровать знаки, которыми была испещрена нарисованная на нем человеческая фигура. Если эти знаки действительно имеют значение и замыкаются в какую-то логическую цепочку, то, значит, документ неподдельный и в самом деле имеет серьезную ценность. У Натана был повод тревожиться – в последнее время антикварный рынок наводнили подделки. Не так уж трудно, обладая современными техническими средствами, изготовить пергамент и затем «состарить» его. Гораздо сложнее, и даже почти невозможно, при помощи давно забытых символов и понятий наполнить его истинным смыслом. На это в мире способно всего несколько человек, которых можно пересчитать по пальцам одной руки.

– И вы хотите сказать, что, как это… «расшифровали» эту бумагу? – Бугаец снова поднял руку и принялся массировать шею.

– Пергамент.

– Один черт! Вы поняли, что там нарисовано, в этом медицинском атласе?

– Да. Собственно говоря, именно я и установила, что это медицинский атлас, а не просто рисунок, скажем, Ноя с его питомцами из библейского ковчега. На пергаменте была изображена фигура человека без брюшной стенки, в животе у которого сидит рак, сердце пожирает лев, голову топчет баран, ноги – обвили рыбы, а на плечах пристроились два одинаковых младенца и так далее.

– Страсть господня! – делано ужаснулся следователь. – Только при чем же здесь медицина? Наверняка просто древнее проклятие. Или, скажем, школяр какой-нибудь нашалил. Наши бездельники на партах рожи рисуют, а тогда, поди, на пергаментах.

– Разочарую вас – это невозможно, – бесстрастно ответила Ада, не переменив своей позы сфинкса. – Школяры XVI века, может быть, и занимались на уроках подобным озорством, но делали они это, смею вас заверить, не на пергаменте. Слишком дорогое это было бы удовольствие. Портить и разрисовывать бумагу, а не пергамент им было бы куда проще – ведь бумага знакома Европе уже с 751 года, когда ее впервые завезли из Китая, а потом и научились делать самостоятельно в итальянских и немецких мастерских. Пергамент же, как известно, изготавливался из кожи молодых животных – ягнят, телят, коз. Это был очень дорогой материал, но и очень долговечный – гораздо долговечнее бумаги! И именно поэтому его использовали для изложения особенно важных документов, которые необходимо было сохранить на века. В том числе и для медицинских книг.

– Хм!

Вероника видела, даже по спине следователя видела, что он страшно заинтересовался историей с пергаментом и еле сдерживает себя, чтобы не закидать Аду вопросами – как она расшифровала этот документ, что означал страшный рисунок, какое отношение две рыбы, обвивающие чьи-то голые ноги, имеют к великой науке врачевания?!

Но Бугаец, как видно, решил, что и без того слишком долго позволяет Аде вести разговор и быть хозяйкой положения. Он глубоко вздохнул, попрочнее укрепился на сиденье, достал из кармана пиджака блокнот, дешевую шариковую ручку. И только тогда, как бы просто для того, чтобы заполнить паузу – дескать, вот сейчас я подготовлю, и начнем говорить уже серьезно, а пока давайте покончим с вашими глупостями, – равнодушно спросил, не поднимая головы:

– Анатомический атлас, значит, говорите? Нечто вроде медицинской энциклопедии? Пожалуй, я и сам могу расшифровать такой рисунок, даже и не видя этого вашего пергамента. Рак в желудке – это, следовательно, злокачественную опухоль себе человек отрастил, баран в башке – глупый, значит, а эти – что там? – ребятишки на плече, так это силы, наверное, пациент был необыкновенной. Так?

Этим «так» он как бы интонационно подвел черту под пустопорожней болтовней, до которой снизошел из-за простительного для делового человека желания немного отвлечься от забот. И занес ручку над блокнотом, всем своим видом показывая, что готовится задать уже другой, напрямую относящийся к делу вопрос.

– Нет, не так, – снова ласково, словно малому ребенку, сказала Ада. Уголки губ опять дрогнули, но улыбка на этот раз была шире, с блеснувшей на миг белоснежной полоской зубов. – Вы ошибаетесь, господин Бугаец, в связи с чем я с сожалением должна заметить, что в XVI веке с такими познаниями в медицине вы не поднялись бы в своей карьере даже до городского цирюльника.

Следователь вздрогнул и вскинул голову; Вероника фыркнула в своем укрытии и испуганно зажала рот кулачком; Ада спокойно смотрела на следователя поблескивающими сквозь прищур глазами, дотрагиваясь кончиком розового язычка до ровных мелких зубов – зубов хищницы. Вне зависимости от последствий произнесенные только что обидные слова доставили ей явное удовольствие.

Оскорбление было неожиданным и, может быть, даже незаслуженным, но в то же время не настолько сильным, чтобы серьезный мужчина уровня Алексея Бугайца мог показать, что обиделся. И именно потому, что все они это понимали, зрителям было особенно приятно засчитать седовласому следователю поражение. «Это тебе от всех баб, которые дуры», – с несвойственным ей злорадством подумала Вероника.

Выдержав прекрасную паузу, Ада продолжила:

– Медики времен Леонардо да Винчи считали, что на теле человека есть двенадцать зон, каждая из которых сопоставлялась с определенным знаком Зодиака. Наиболее уязвимыми частями тела у Овнов считались голова и лицо, у Тельца – горло и шея, Близнецы чаще испытывают проблемы с руками, Рак считался подверженным желудочным и легочным болезням, Лев должен беречь спину и сердце, Дева – низ живота и кишечник. Весы рискуют заполучить проблемы с почками и нервами. У Скорпиона чувствительна паховая область, у Стрельца – бедра и суставы. Самыми ранимыми у Козерога являются колени, кожа, скелет и прилегающие к нему мышцы, Водолей должен беречь голень, мышцы и лодыжки, и, наконец, Рыбы не должны допускать ранение ступней. Это и есть моя расшифровка пергамента, который мне принес на экспертизу Натан Блюхер.

– Ерунда! – отрезал следователь. Голову он не поднял, только нервно повел шеей. – Сказки для рефлексирующих барышень, которым больше нечем заняться, и не более! Давайте-ка лучше вернемся к нашим баранам. Мне нужны факты, факты – и по возможности без отсылок к потусторонним силам. У меня есть труп вашего знакомого – это факт. А все ваши россказни про Зодиаки, знаки, ночные видения и всяких там кашпировских – это, извините, дым, фикция, мираж, бабские галлюцинации и тому подобная чушь. Ни один здравомыслящий человек никогда не поверит в серьезность всего этого.

– Чушь, дым, мираж, фикция? – Руки Ады сжали подлокотники, а сама она наклонилась вперед, к самому уху следователя. – Хорошо, допустим. Но… просто для того, чтобы доказать вам, что вы не правы… Можно и мне задать вам один вопрос? В конце концов, я еще сегодня никого ни о чем не спрашивала!

– Ну? – буркнул он. Вероника могла бы поклясться, что спина его напряглась еще больше.

– За что вы недавно получили выволочку от начальства? – тихо-тихо, почти шепотом, спросила Ада. – А? Провалили важное дело, совершили прогул или напортачили что-то по своей канцелярской линии?

– Что?!

– Ну-ну, не стоит стесняться того, что так очевидно! – сказала Ада, и Вероника своими глазами видела, как она успокоительно похлопала следователя по руке.

– Это… это черт знает что! У вас полностью отсутствует понятие о субординации! – рявкнул тот, отдернув руку.

– При чем тут субординация, мы же не в армии. И еще раз напоминаю вам – я не ваша подчиненная, могу встать и уйти отсюда в любой момент, ищите меня потом по всей Москве. Но вообще – вот вы и сами ответили на мой вопрос. Вас наказали за излишнее почтение к инструкциям и уставам – понятно. Так я и думала.

– О чем?! Что вы…

Бугаец поперхнулся и надолго закашлялся от возмущения. Пока следователя сотрясал кашель, Вероника под шумок поменяла левую затекшую ногу, опершись на правую, и весело оглянулась. Девушку давно уже не покидало ощущение, будто кто-то упорно сверлит взглядом ее спину; оглянувшись, она встретила не менее веселый взгляд опера в белой майке, который беззвучно смеялся, попеременно кивая ей на Аду и своего начальника.

Не было никакого сомнения в том, что, сидя за столиком у входа, он тем не менее не пропустил ни слова из того, что говорилось в противоположном конце зала! Более того – судя по сморщенной физиономии Ильясова, было совершенно ясно, что Ада угадала – строгому Бугайцу и в самом деле не так давно впаяли строгий выговор с предупреждением, да еще, поди, и с занесением в личное дело!

Это было приятно. Ильясов подмигнул Веронике, подтверждая ее догадку, Вероника подмигнула ему в ответ и снова притаилась у себя за выступом. Боже, как это все интересно!

Бугаец к тому времени уже прочистил горло.

– У вас что, есть знакомые в прокуратуре? – хмуро, не глядя на нее, спросил он свою визави.

– Нет. Но даже если бы я и имела таких знакомых, вряд ли кто-нибудь из них мог бы догадаться, что мы встретимся с вами именно сегодня. И успеть снабдить меня для этой встречи подробностями вашей биографии.

– Тогда как же вы узнали о… о том, что меня… ээээ… что был выговор?

Улыбаясь, Ада откинулась на спинку кресла и слегка покачалась на ней – просто для того, чтобы обозначить этой расслабленной позой свою маленькую победу.

– С удовольствием вам расскажу. Сделаю это для того, чтобы показать вам, как многого можно достичь, если отдавать должное женской логике. И кстати, заодно – если не отворачиваться от зодиакальных законов, которые вы так презираете.

– С удовольствием послушаю, – в тон ей ответил Бугаец. – Просто для того, чтобы поймать вас на слове!

– Что ж, попробуйте! – Ада снова наклонилась к столу, поставила локти на стол, укрепила подбородок на сложенных чашечкой ладонях. – Итак, все по порядку. Сперва логика: мужчина вы солидный, наверняка перевалили далеко за пятый десяток, волос у вас седой и вид уж очень представительный – никак не ниже советника юстиции третьего класса. И вдруг сами выехали на место преступления, обычное, в общем-то, преступление, бытовое, ведь убили не бог весть какое государственное лицо. Такие убийства, как сегодняшнее, в Москве случаются едва ли не ежедневно. Возникает вопрос – с какой стати вы здесь? Добавим к этому, что, как я заметила, вы часто потираете себе шею, и не просто потираете, а тщательно массируете ее довольно точными движениями. Почему у вас болит шея? Следов ранения или травм на вас я не заметила, следовательно, речь идет о неврологическом заболевании – банальном шейном радикулите, который в принципе может возникнуть от разных причин, но самыми распространенными из них являются нервные переживания или переохлаждения. Продуть вас не могло – в эти дни стоит теплая и безветренная погода. Следовательно, это нервический радикулит, который возникает после перенесенных волнений на нервной почве. Принимая во внимание, что вас, судя по всему, недавно отстранили от кабинетной работы, делаю вывод: вы получили серьезный выговор от начальства и так распереживались, что это отразилось на вашем самочувствии. Выговор наверняка сопровождался советом «чаще выходить в народ» или «понюхать настоящей жизни», а то и прямым указанием выехать на первое же место преступления – я могу ошибиться в формулировках, но общий смысл, думаю, понятен. Вот почему вы здесь.

Все время, пока говорила, Ада не спускала со следователя глаз, и ее кошачьи зрачки то сужались, то расширялись, выпуская торжествующие искорки, которые плескались в этих глазах, как рыбки в изумрудной морской воде.

– Ну и наконец, остается рассказать, почему я решила, что выговор вам дали не за что-нибудь, а за излишний бюрократизм. И вот здесь к логике присоединяются так презираемые вами знаки Зодиака. Ведь вы – Козерог?

Бугаец дернул плечом, механически поднял руку, чтобы помассировать шею, опомнился, руку опустил, но и вопрос Ады тоже оставил без ответа.

– Вы – Козерог, – уверенно заключила Ада, словно следователь только что сам это подтвердил. – Недаром у вас болит именно шея. Ведь я минуту назад сама сказала вам, что скелет и мышцы скелета – наиболее уязвимые места у этого знака. Кроме того, на вас, господин Бугаец, очень добротные, основательные и практичные вещи: ботинки на толстой подошве, твидовый пиджак с глубокими карманами, крепкий кожаный ремень плюс водонепроницаемые часы и немодная в этом сезоне, но такая ноская нейлоновая рубашка. Все это применимо именно к Козерогу, который предпочитает носить деловую, удобную, прочную и обязательно практичную одежду…

«Он Козерог?» – глазами спросила Вероника у опера Ильясова. Тот, давясь от сдерживаемого смеха, энергично кивнул.

– А раз уж мы договорились, что вы – Козерог, – продолжала Ада, – то нетрудно представить и причины, приведшие вас к служебной неприятности. Вы, Козероги, большие любители права и закона – в вашем случае подтверждением этому служит выбранная профессия. Но именно из-за присущей вам страсти защищать инструкции и законы Козерогов часто обвиняют в излишней пунктуальности, педантичности, привязанности к бумажным циркулярам или, чтобы назвать все это одним словом, – в бюрократизме. Чем не причина для выговора? Ведь так оно все и было, не правда ли, Алексей Федорович?

Она впервые назвала Бугайца по имени-отчеству, но тот, кажется, этого не заметил, гневно дыша и даже фыркая, как ломовая лошадь.

Тяжелый кулак опустился на стойку между ним и Адой – будто гербовую печать поставили на Адином приговоре и тем самым отсекли возможность его пересмотра:

– Все! Хватит! Знаками, сказками, Зодиаками – сыт по горло!!! Я попрошу вас с этой минуты отвечать только на мои вопросы и не отвлекаться ни на что постороннее! В противном случае разговаривать будем не здесь!

– Не здесь? А где? У вас в прокуратуре? Значит, выговор – выговором, а кабинет с удобствами все же при вас остался?

Шея, которую Бугаец уже давно не массировал, чтобы не вызвать насмешки, побагровела. После тяжелой паузы, во время которой Ада жмурилась на него, словно сытая кошка, следователь решительным жестом раскрыл блокнот и заговорил громко и внушительно:

– Извините – сорвался. В последние дни на работе действительно сплошная нервотрепка, вот я и… Оставим все, что не относится к делу. Время уходит, драгоценное, между прочим, время. Вернемся к тому, с чего мы начали. Начали тогда, когда вы только сюда вошли. «Я предупреждала его – нужно быть осторожным!» – сказали вы, еще не зная, кто мы такие. Что значит – предупреждала? Что значит – осторожным? Значит, была какая-то опасность?

– Боже мой, но это же получается сказка про белого бычка! – пожала плечами Ада. – Я уже сказала, что опасность в той или иной мере угрожает каждому человеку. И никто не может предсказать с точностью до секунды, когда и с какой стороны она придет. В случае же с Натаном получилось так. После того как я помогла ему установить подлинность старинного пергамента, он обращался ко мне еще несколько раз – все с просьбами подобного рода. Мы часто и подолгу разговаривали. И, как это часто случается с людьми одного склада мышления, подружились.

– Подружились?

– Между нами не было романа или флирта, если вы имеете в виду именно это. Меня и Натана Блюхера связывали теплые, доверительные отношения. Не более того. Двум умным людям чаще всего этого бывает вполне достаточно. Я не часто подпускаю к себе новых знакомых очень близко, но Натан оказался исключением. И поскольку он был мне близок, время от времени я составляла и рассчитывала его зодиакальный прогноз.

– Что? Вы опять?!

– Вы хотели правды – вы ее получаете. А ваши субъективные оценки моих показаний можете оставить при себе.

– Позвольте, а вот это вот все – «Я говорила – это кровь»… несчастья, опрометчивый поступок, борьба, спор, риск… какая-то Луна, куда-то едущая транзитом, – следует остерегаться обмана… Какой-то градус какого-то дома – фу, черт, смешно ведь звучит – градус дома! И прочая чушь, это, значит, все оттуда…

– Да. Это насторожившие меня аспекты прогноза, составленного по натальной карте Натаниэля Блюхера. Третьего дня я зашла к нему сюда и рассказала о том, что в ближайшие дни следует соблюдать осторожность. Тогда мне показалось, что он отнесся к моим словам с должным вниманием. Но теперь видно, что я ошиблась.

– Ясно. Все та же ерунда. Все! – Следователь с треском захлопнул блокнот. – Не смею больше вас задерживать! Черт возьми, потратить столько времени – и все для того, чтобы дать всласть наболтаться какой-то рыжей бабе!

После этих ужасных слов он, стойко выдержав взгляд Ады (она смотрела, чуть приподняв брови), сполз с сиденья, изрядно намявшего ему филейные части, развернулся и четким, строевым шагом скрылся в подсобке, ни разу больше не оглянувшись. Веронике показалось только, что, перед тем как захлопнуть за собой дверь, Бугаец слегка стукнулся о нее невидимыми рогами.

Аду как будто не коснулось оскорбление. Она рассмеялась – тихим и опасным смехом хищницы и, сделав легкое и плавное движение, будто сметая со стола остатки разговора, встала с места, в очередной раз поправив рыжую копну. На дверь, за которой скрылся Бугаец, леди Зодиак посмотрела мельком, задержав на ней взгляд не более доли секунды, но и за это время, заметила Вероника, на лице Ады успела мелькнуть и погаснуть все та же странная улыбка.

* * *

Вышли они вместе. Вернее, вышла только Ада, прошествовала (вот именно так) мимо опера Ильясова, и воображаемая горностаевая мантия, обогнув столик охранника, проследовала за своей королевой. А Вероника – прошмыгнула следом.

– Я… – сказала она, догнав Аду. И остановилась, не зная, что же дальше.

Рыжая не удивилась и кивнула Веронике, будто бы они увиделись только сейчас:

– А, это ты. Привет. Ну что? Будешь искать свой канделябр?

– Я не знаю, – растерялась Вероника. – Ой, а откуда вы знаете, что мне его так и не доставили?

– Натана убили вчера, в половине пятого, тяжелым тупым предметом. Следовательно, он не успел распорядиться, чтобы тебе доставили покупку. Зачем ты могла прийти сюда сегодня? Конечно, чтобы выяснить, почему муж остался без подарка и что за шутку проделал с тобой Блюхер. Твоего канделябра я в магазине не видела, и сама ты вышла оттуда с пустыми руками, вывод напрашивается сам собой: Натан, увы, принял смерть именно от дракона.

Все это она проговорила на ходу, не глядя на Веронику. Они вышагивали по Арбату (один шаг Ады равнялся двум шажкам Вероники), и людское море обтекало их с обеих сторон. Стесняясь того, что ей так не хочется расставаться с Адой, девушка старалась не отставать и все время украдкой заглядывала ей в лицо.

Вдруг леди Зодиак остановилась прямо посреди людского потока. Будто не замечая, что их толкают, она взяла Веронику за обе руки и сжала их крепко, по-мужски:

– Слушай, детка! Насколько я знаю людей твоего типа – ты не собираешься отказываться от своего дракона?

– Конечно, нет. Ведь этот канделябр принадлежит мне по праву, и я…

– Ну конечно. Ты будешь искать его, пока не найдешь.

Да, именно так она и решила. Правда, было еще кое-что: Вероника не могла избавиться от ощущения, что именно на ней лежит немалая часть вины за то, что случилось с Натаном. Почему убийца обрушил на голову несчастного антиквара именно ее канделябр? Да потому, что дракон, готовый к отправке, стоял на виду и показался очень подходящим орудием. Это ведь смертельная дубинка, если разобраться… А если бы Блюхер не вынул дракона и не выставил бы его на видное место, то очень может быть, что ничего бы не случилось! Ведь другого оружия у убийцы не было!

И вдруг на голову ей легла мягкая рука. Надо же, царственная Ада, оказывается, обладает и какой-то чувствительностью! И кто бы мог подумать, что у нее такие теплые, живые руки. Свысока – в прямом смысле свысока, потому что леди Зодиак возвышалась над Вероникой, как львица над своим котенком, она провела по ее волосам. Совсем так, как это делал Павка.

– Детка, не надо себя казнить за то, что случилось, – сказала она. – Поверь мне, ты не виновата. Натану следовало бы прислушаться к тому, что говорили звезды. И мне странно, что он этого не сделал.

– Наверное, он слишком доверял тому человеку, который пришел его убивать.

– Да, и это пока единственное объяснение.

– А вы можете сейчас глянуть на небо или, не знаю, в карты или амулеты, и узнать по гороскопу, кто это сделал, ну то есть кто убийца? – наивно спросила Вероника.

– Я не цыганка, не оракул, не авгур и не экстрасенс – сколько раз мне еще нужно это повторить? – нахмурилась Ада. – Если я делаю выводы, то это всегда закон Зодиака плюс логическое мышление. Пойми это раз и навсегда и постарайся больше не путать меня с лохотронщиками и тому подобными аферистами.

Вместо недавней эффектной, но спокойной женщины со спокойным взглядом и плавными движениями, напоминающими походку ленивой и сытой кошки, перед Вероникой теперь стоял гордый и страшный зверь со вздыбленной гривой. Она даже испугалась, что Ада вот-вот издаст громовой рев!

«Ну да… Ничего странного… Она же – Львица!» – вспомнилось вдруг. Краска бросилась Веронике в лицо, и она пробормотала, опустив голову:

– Я просто хотела… Я хотела попросить вас мне помочь…

– Я помогу тебе. Сегодня тебе лучше не предпринимать ничего без моего ведома. – Вероника открыла рот, чтобы спросить, почему это ей так не доверяют, но тут Ада снова положила руку ей на голову и сказала тихо, одной себе, глядя при этом на солнце, как на лучшего друга: – Марс – смещается по знаку Рака, это знак Натана… Он приблизился к Сатурну – удачи в этом мало, девочку могут ожидать неприятности… Да, слышу – Марс в квадратуре с Нептуном – период кризиса, опасность неожиданных происшествий. Придется мне вмешаться. – И, тряхнув головой, она обернулась к Веронике и повторила: – Да, я помогу тебе. К тому же это еще и мой долг перед Натаном.

– А я? – спросила Вероника одними губами.

– А ты будешь слушаться, смотреть и наблюдать. И если окажешься настолько умна, что усвоишь предстоящий урок, то в конце пути тебя ожидает безусловная удача. Так согласна?

– Да!

Пусть ей суждено в который раз пострадать от своего неистребимого любопытства, но нельзя же, в самом деле, требовать, чтобы она вот так раз – и отказалась от полноценного приключения, манившего ее в свои сети перекатами Адиного голоса!

– Отлично! Значит, прямо сейчас мы отправимся.

Это она сказала уже на ходу.

– Куда?

– Домой к Натану. Это не очень далеко – здесь, на Остоженке.

Они свернули на Гоголевский бульвар, спустились по ступенькам к левой его стороне, миновали гранитную стену, решетку – все очень быстро, словно для дела, которому они решили себя посвятить, была дорога каждая минута.

– У вас есть ключ от его дома? – все еще пытаясь приноровиться к размашистым шагам Ады, спросила Вероника. – А что вы… то есть мы… а что мы хотим там найти?

– Девочка, знаешь, в чем разница между нами? – не оборачиваясь, бросила Ада через плечо. – Ты задаешь конкретные вопросы и ждешь, что я явлю тебе чудо, в два или три приема раскрыв предысторию преступления, а в конце назову имя убийцы. Разочарую тебя – этого не будет! Я астролог, но не волшебник. Если ты хочешь короткой истории с занимательным сюжетом и счастливым концом, сходи-ка лучше в кинотеатр на какой-нибудь из заморских боевиков.

Вероника почувствовала себя уязвленной. Однако! Предлагая… ну, скажем так – помощь и сотрудничество, Ада в то же время не слишком-то с ней церемонилась!

– Я же в отличие от тебя не жду, что действие начнет раскручиваться само по себе, вне зависимости от моего участия. Развитие событий иногда нужно подтолкнуть. Поэтому, – Ада наконец повернула голову и царственно улыбнулась Веронике, – поэтому я иду на квартиру Натана, совершенно не представляя себе, что там может быть для меня интересного. Но уверена, что начинать искать надо в его прошлом, а где современный человек хранит фамильные архивы? Конечно, у себя дома, где-нибудь в комоде между стопкой чистых полотенец и шкатулкой с документами.

– Почему – именно в прошлом?

– Потому что я помню расшифровку его натальной карты. До сих пор попадания были, что называется, «в десяточку»: несчастья, одиночество, опрометчивый поступок, борьба, спор, риск – картина убийства как на ладони! И транзитная Луна в квадратуре с Нептуном, что означает нарушение текущих планов, тоже сделала свое дело. Ведь убийца, которому Натан сам открыл дверь и с которым хотел встретиться наедине, дал знать о своем прибытии неожиданно. Иначе антиквар, предвидя, что после он будет занят каким-то разговором, отправил бы тебе канделябр заранее. Как и все Раки – а Натан был рожден двадцать пятого июня! – Блюхер был очень педантичен и подозрителен к незнакомцам! Меня интересует сейчас третья ступень – двадцать шестой градус восьмого дома в Меркурии, который предостерегал убитого от обманов в любви, семейных неурядиц и ссор с детьми. Это очень странно, потому что до сих пор я не знала, что у Натана есть дети. Он жил один. Но мужчина на восьмом десятке лет, безусловно, должен иметь прошлое. И дух этого прошлого я намерена вызвать сегодня!

– Вы же были дружны! Значит, господин Блюхер что-то рассказывал вам о своей семье! – осенило Веронику.

– Да нет, наши отношения с Натаном не перешли в сферу интимных откровений. Мы говорили больше о делах – о делах, которые интересовали нас обоих, и эти разговоры занимали нас больше, чем чьи-то покрытые пылью воспоминания.

– Вы говорили об астрологии? О Зодиаках?

– Ну, в том числе.

– А ключ? От квартиры? У вас есть запасной, да? Вам Натан дал?

– Ключа нет. Но ты же не забыла, что я – Львица? Львицы берут все, что им надо, не спрашивая на то особого разрешения.

И быстро сунув руку в свою объемистую сумку, Ада тут же вынула ее и потрясла перед изумленной Вероникой надетой на палец блестящей связкой ключей. Девушка узнала в них те, что лежали между Адой и следователем во время их разговора. Те самые ключи, которые эксперты извлекли из карманов мертвого антиквара!

– Откуда они у вас?! Вы что, вы… Вы украли их со стола?

– За такое оскорбление, детка, мне бы следовало щелкнуть тебя по носу, – весело промурлыкала Ада, и связка скользнула обратно в глубины сумки. – Но я буду снисходительна, тем более что, в сущности, ты права. Хотя я бы предпочла другой термин: не украла, а подхватила, подобрала, взяла, позаимствовала, одним словом – сделала все, чтобы мы с тобой беспрепятственно попали в нужную нам квартиру!

Она тряхнула гривой, в которую закрался и заиграл очередной солнечный луч, и зашагала дальше, придерживая на плече ремень большой, расшитой крупными узорами сумки. Веронике, наконец, показалось немного обидным семенить вслед за величественной особой, отмеряющей шаги с кошачьей ловкостью, и она немного отстала. «А ты даже не оглянулась!» – подумалось с обидой в спину Аде.

– Не отставай.

Впереди зазолотились в солнечном мареве крыши Остоженки, скрывающие столько блистательных судеб и готовые принять под свой гостеприимный кров новых великосветских персон. Ада уверенно прокладывала себе путь к одному из домов. Ограненная панорамными окнами высотка, фасад которой был отделан травертином светлых тонов, отчего-то вовсе не смотрелась неприступным зданием «для избранных», а гостеприимно замигала Аде солнечными зайчиками, которые радостно забегали по стене и асфальту.

– Вы здесь уже были когда-то?

– Нет. Но адрес знаю: Натан приходил ко мне советоваться, прежде чем купить здесь квартиру.

– И что?

– И день, который я назвала, оказался действительно удачным: через несколько часов после того, как он оформил сделку, в агентство недвижимости пришел факс от застройщика с указанием продавать квартиры на тридцать процентов дороже.

С этими словами Ада приложила к «глазку»-сканеру один из электронных ключей, уверенно взялась за массивную ручку из полированного дерева и вместе с Вероникой вошла в просторный, выложенный мрамором холл. Отчаянно робея от роскоши отделки и от того, что на пороге этого царства элитных жильцов элитного района Москвы вот-вот появится какой-нибудь цербер, который вышвырнет их обратно на улицу, Вероника следовала за Адой с замирающим сердцем. А Ада, напротив, действовала очень уверенно: набросив на лицо маску несколько скучающей жилицы, которая в сотый раз и на автомате проделывает одни и те же движения, она на ходу прикладывала ключи к электронным замкам и открывала одну стеклянную дверь за другой. Не встретив никаких препятствий, они вышли к лифту и быстро поднялись на шестой этаж.

– Странно, что здесь не оказалось консьержа, – пробормотала Вероника, чувствуя, как робость отпускает ее немножко.

– Этот дом напичкан камерами видеонаблюдения, как французский кекс – изюмом, – усмехнулась Ада. – За нами наблюдали невидимые ангелы-хранители.

– Ой! Так они нас поймают?!

– За что же? Пока еще мы не совершили никакого преступления, скорее напротив!

И, подняв голову к потолку, Ада одарила улыбкой и воздушным поцелуем крохотный «глазок» видеокамеры, на который в другое время Вероника просто не обратила бы внимания. «Ну и выдержка – с ума сойти!» – в который раз за сегодня пролетело у нее в голове.

* * *

Квартира антиквара выглядела так, как, по представлению Вероники, и должно выглядеть жилище человека, умеющего устроиться с комфортом. Конечно, если для этого есть деньги, а деньги у Натаниэля Блюхера, разумеется, были.

Все комнаты – числом три – носили отпечаток очевидного вкуса и выдавали тягу хозяина к классической обстановке. Дубовый паркет, тяжелые шторы с замысловатыми ламбрекенами, пушистые персидские ковры с длинным ворсом, скрадывающим шаги и располагающим к неторопливости и неге… В простенке между спальней и гостиной – небольшая библиотека, составленная, однако, из очень дорогих и редких изданий. В спальне – добротный гарнитур, инкрустированный разными породами дерева, в гостиной – восточный диванчик – оттоманка, стенка, стулья с гнутыми ножками и круглыми спинками, большой стол; в кабинете – глубокие замшевые кресла возле массивного ясеневого письменного стола и множество этажерок и ящиков с выдвижными полками.

Было совершенно очевидно, что именно в кабинете хозяин проводил большую часть времени: все, в чем он мог бы нуждаться, от прекрасных письменных принадлежностей до сигар, золотой зажигалки и встроенного холодильника с минеральной водой было приготовлено здесь внимательной рукой. Единственное, что несколько выбивалось из общего интерьера, – это большая трехстворчатая ширма, разрисованная японскими цветами и рисунками. Поставленная справа от стола, она отделяла и скрывала от глаз довольно значительную часть комнаты.

– Не стой столбом, ты не на экскурсии. Помогай!

Оглянувшись на Адин голос, Вероника увидела, что та по-хозяйски орудует в ящиках письменного стола. Толстые папки в обложках из дорогой кожи вынимались из глубин и шлепались на столешницу.

– Мы ищем что-то конкретное? – Подойдя к столу, Вероника осторожно дотронулась кончиками пальцев до одной из папок.

– Смотри все подряд. Не забудь – нас интересует прошлое хозяина!

Папка открылась с натугой, кожаная обложка норовила захлопнуться, и приходилось придерживать ее руками. В конце концов, отчаявшись справиться самостоятельно, Вероника зафиксировала обложку массивной малахитовой пепельницей. Мелькнули пожелтевшие страницы каких-то старых книг или изданий, «1866 годъ», – прочлось сверху – ой, мама, как давно, в позапрошлом веке!

Похолодевшие от волнения пальцы осторожно листали переложенные калькой выпуски журналов «Русскiй Антикваръ». «Библiофилъ», «Русскiй Ювелиръ»: И газеты – «Московскiя Ведомости», «Русскiй инвалидъ», «Голосъ»:

«Опљка над именiем и детьми умершего купца Павла Дмитриева Хpаiнского сим объявляетъ, что в оной продаiтся фортепъяно. О цљне узнать у опекуновъ Демидовыхъ, близъ первой части управы, по Мыльниковской ул., в собственномъ доме опљкуна Дмитрия Демидова»,

– выхватил взгляд одно из объявлений. И сам собой заскользил дальше, уже не обращая внимания на «фиты», «яти» и «ижицы»:

«Касса взаимопомощи невест обеспечивает приданным от ста до трех тысяч рублей девочек в возрасте от рождения до 10 лет. Записываться могут все, проживающие в империи. Плата от 15 копеек в месяц. Устав высылается бесплатно».

«Нужна кухарка за повара, трезвая, одинокая, на жалованье 12 рублей».

«ПОЧТЕННАЯ ДАМА не прочь выдать замуж 32-летн. племянницу – добронравное, нежное, изящное создание, наружность более чем миловидна. Значительное денежное приданое в зависимости от звания, положения, физических достоинств. Кроме того, две пустоши и строевой лес. Алкоголиков, игроков, вертопрахов, вообще людей порочных просят не утруждать перепиской. Предъявит. 25 р. билета 538899».

Забыв о деле, которого от нее ждали, Вероника трепещущими ноздрями вдыхала незнакомый прежде запах старинной бумаги. На минуту ей почудилось, что запястье ее обхватил манжет мягкого кружева, и по руке вверх заструился шелковый рукав, быстро перешедший в расшитый жемчугом лиф, а волосы собрались в замысловатую прическу, и упругие локоны заскользили по щекам, стоило чуть ниже наклонить голову…

Господи, как давно это было!

Село Преображенское, осень 1719 года

В селе Преображенском под Москвой, где располагался двор царевны Натальи Алексеевны – родной сестры императора Петра Первого, – каждый день шли репетиции.

В тот сентябрьский день 1719 года в Преображенском царила особая, знакомая только настоящим театралам суета: назавтра готовились представить «Комедию о Бахусе с Венусом», в которой действовали Бахус, Венера, Купидон, десять пьяниц, десять девиц и еще несколько десятков персонажей. Прийти посмотреть постановку сулился сам император Петр.

Возле увенчанного аркой помоста, где должно было начаться представление, сновали плотники и «потешных дел мастера», в последний раз проверяя готовность сложных сценических конструкций. Несколько раз взорвались огни и хлопушки; что-то яркое и белое со свистом пронеслось вдоль деревьев, и главный пиротехник (как его назвали бы сейчас) двора ее высочества Парсейка Соленый отчаянно выматерился вслед вырвавшейся из его рук шутихе.

– Ох, девки, страсть-то какая! Ну чисто пламя адово! Истинно говорю я вам: коли во время песнопения вот такая дура на меня заплюется, да ишшо, укрой господь, огнем брызжать начнет – ой, завижжу я, ой, заголосю, держите меня семеро! – сказала Дуняша, главная хористка.

Из окон дощатого флигеля, где жили крепостные актрисы числом пятнадцать душ, она немигающими от страха глазами смотрела на то, как Парсейка готовит потешные огни для увеселения царствующих особ. На узком, болезненно-бледном Дуняшином лице был написан священный ужас: девка, которую держали в театре исключительно из-за ее нежного, серебристо-колокольчатого голоса, была богомольна, суеверна и преследуема постоянным страхом «небесной кары за непотребное лицедейство», которая, Дуняша была в том уверена, настигнет ее непременно в виде сошедшего с небес огня.

– Сгорим мы все, как есть сгорим!

– Дунька! Дура! Хорош каркать-то! – тряхнув золотыми кудрями, оборвала ее бойкая Палашка. – От я Михайле-то скажу сейчас, как ты тута голосишь, – гляди, он тебя на конюшне и выпорет!

Сама Палашка не боялась ничего и никого. За ее ангельской внешностью (золотые кудри, нежный румянец, синие глаза и алые губы) скрывалась жестокая и напористая самка. На сцене Палашка играла Купидонов и пастушек, а вне ее считала за особенное удовольствие принизить и обобрать любую слабую душу. Эту девку боялись все, кто обитал в людской: вот уже третий год Палашка, «Христа не убоявшись», как говорила Дуняша, жила с управителем усадьбы Михайлой Сивороновым и, чувствуя свою неуязвимость, день ото дня становилась грубее и нахальнее.

– Вы-ы-ыпорет, – протянула она, потягиваясь на полатях и сквозь завесь золотых ресниц оглядывая побледневшую от страха Дуняшу. – Вот как есть на козлах разложит, рубашо-оонку задерет и отсыплет по заду пятьдесят горячих… Запое-еешь ты тогда, голуба моя, жалобно-жалобно, еще жальче, чем сейчас в «Сиротке»… А ну как я Михайле скажу, чтобы он и розги в соленой воде вымочил, это чтобы тебя, значит, как следовает пробрало!

– Ой, девоньки… Да за что же она меня?! – тоненьким голосом вскрикнула Дуняша, прижав к груди худые руки. Бледное личико на глазах становилось серым: тяжелая рука управителя, любившего самолично наказывать «виною виноватых», в людской была хорошо известна.

– А чтоб не грозилась. Вскоре сам царь со двором в театру пожалуют, а она – визжать, грит, буду! Скажу Михайле, пущай он тебя на конюшню отведет, там и поголосишь. Так поголосишь – отсюда слышно будет.

– Да за что же…

– А там, глядишь, и ишшо какая вина тебе сыщется. Да вот хотя бы: кто вчера нимфину нижнюю юбку из «Акта о Калеандре и Неонилде» нищей богомолице отнес?

– Так ветшалая та юбка была, Палаша, изорвалась уж вся…

– Ветшалая – не ветшалая, а все одно на казенные деньги куплена, – отрезала Палашка. Она привстала на полатях и сейчас рассматривала себя в дрянном ручном зеркале с костяной ручкой, подаренном ей недавно кем-то, чье имя она скрывала. – Что есть казенное – то не есть твое. Небось слышала, что с казнокрадами делают? Руки отрубают, харю клеймят и в Сибирь на вечное поселение. Пешком пойдешь, с кандалами. Добрые люди сухим дерьмом в тебя кидаться станут, куска хлеба не подадут, ночевать ежели где и пристроят, то не иначе как на скотном дворе на гнилой соломе…

– Ни за что муку приму, токо за-ради твоево наговору, – дрожащим голосом проговорила Дуняша. – А вот ты сама-есмь в геенне огненной гореть будешь.

– Это пошто же? – лениво спросила Палашка, не отрывая взгляда от своего отражения. Свободной рукой она чуть ослабила шнурок, стягивающий ворот простой полотняной сорочки, и с удовольствием глядела в зеркале на точеные плечи и грудь.

– А вот, – Дуняша вытянула палец и указала на зеркальце. – Соблазн это заморский, дьяволова порука! Благочестивый люд на это бесовское диво плюет, самим церковным собором оне запрещенные, а ты смотришь, смотришь, плоть свою выставляешь, себялюбие тешишь… Грех это!

Палашка засмеялась, кинула последний взгляд на свое отражение и бережно убрала зеркальце в сундучок, предварительно завернув его в чистую холстину.

– Дура ты, Дунька, как есть дура. До геенны огненной мне ишшо как до неба, а пороть тебя сегодня будут. Я вот сейчас добегу до Михайлы и другие какие твои грехи вспомню… Да вот хотя бы на рожу твою зареванную глянуть – за такую рожу еще ремней из спины нарезать надобно. Царь с сестрицей веселиться прибудут, а она ревмя! Вот сейчас и скажу Михайле…

И она спустила с полатей маленькую ножку, будто и впрямь собиралась вот сейчас, как была в одной сорочке, бежать через весь парк к любовнику с доносом.

Дуняша съежилась от страха, и Саша не выдержала.

– Хватит, Палаша! Оставь ее! – прикрикнула она тоном, не оставляющим места для пререканий. И действительно – золотоволосая ведьма фыркнула и отвернулась, а Дуняша кинулась к своей защитнице, запрыгнула к ней на полати, обхватила руками, ткнулась головой в колени.

– Ох, защити, матушка! Защити, красавица! Ведьма она, Палашка-то, как есть ведьма! Сгореть нам всем сегодня всем за ейныя грехи, как есть сгореть! Слышишь, как блестит да трещит? И серой возле театры пахнет, я чую… Наказание приготовил нам господь огнем искупительным!

Саша погладила вздрагивающую спину девушки.

– И ты, Дуня, уймись. Ничего с тобой сегодня не случится. Огонь это безопасный, для увеселения, его люди придумывают, я сама видела. Искры от него красивые, разных цветов, будто такие всполохи. Потешит всех и погаснет.

– А не сожжет? – подняла голову Дуняша.

– Не сожжет.

– Не говорила б, чего не знаешь, – сказала из своего угла Палашка.

– Я знаю.

– Девки! Кажись, платье прибыло! – ворвалась в людскую всегда стремительная и всезнающая Степанида. – Айдате разбирать!

Крепостные актрисы повскакали с места, в мгновение ока забыв ссоры и обиды. Опережая друг друга, девушки кинулись к выходу из флигеля.

Женщина во все века остается женщиной, и мысль о новых нарядах чаще всего заслоняет собой все остальное. Одежды, о которых шла речь, прибыли в Преображенское из Москвы. Специальным царским указом театру царевны Натальи Алексеевны было передано «комедиальное и танцевальное платье», несколькими годами раньше привезенное в Москву немецкими театрами.

Обгоняя друг дружку, девушки выбежали навстречу двум груженным доверху возкам. Пожилой возница, посмеиваясь, смотрел на щебечущую и взвизгивающую от восторга стайку девиц в наспех накинутых поверх рубах платках и полушалках, которая принялась потрошить содержимое телег, даже не дождавшись, пока те подъедут ближе к флигелю. Другой возница, помоложе, скривился и смачно сплюнул в сторону, когда перед его лицом, оставляя в воздухе облачка лежалой пыли, замелькали нижние юбки, фижмы и панталоны с кружавчиками.

– Мое!

– Не лапай, чего лапаешь? Я первая взяла, ну?

– Стешка, ну куда тебе с такой рожей эдакая красота? Дай мне, а я тебе вот эту розочку дам, смотри, оторвалась от незнама чего!

– Нужна мне твоя роза! Дай сюда платье-то, а не то щас всю харю расцарапаю!

– А это что? Ай, какое! Рукава-то буфами, буфами, а по подолу, вишь, гестка. Кажись, плисовое?

– Да не! Это называется – бархат. Ишь, мягкое какое, точно кошка.

– Видел бы батюшка, как немчура своих баб одевает, – взял бы вожжи да и домой меня б погнал! Ну ты глянь, ты глянь, ни пуговок, ни ворота, весь срам наружу, по сию вот пору ничего нету!

– Не нравится – отдай.

– Смотрите, что нашла! Чудное что-то. Вроде как клетка для канареек, только с ремешками. Куда вешать-то?

– На себя и цепляй. Это называется – фижма, такая барская придумка, чтобы, значит, юбки пышно так носить, навроде как дом на тебе будет.

– От же не постеснялись такое сочинить, греховодники! А ты что там смотришь, Санька?

Вопрос был обращен к Саше Головниной, той самой девушке, которая своим вмешательством оборвала назревавшую в людской ссору. Невысокого роста, крепкая, но в то же время грациозная Саша даже при первом взгляде на нее выделялась среди этих таких же молодых, но еще не вполне отесанных девиц, лишь недавно собранных по окрестным деревням.

Крепостных девок привозили в Преображенское целыми телегами, и после двух-трех прослушиваний большинство из них отправлялось обратно. Счастливицы, которые благодаря своему голосу, внешности или врожденным декламаторским способностям переходили из крестьянок в актрисы, изо всех сил держались нового положения.

Уехать из Преображенского боялись все, и все об этом говорили – кроме немногословной Саши. О ней вообще было известно немногое. Девушки знали, что Саша такая же, как они сами, крестьянская дочь. Но ее замкнутость, полное равнодушие ко всем нехитрым девичьим развлечениям, а также всегда правильная речь и серьезный взгляд больших изумрудных глаз вызывали в простых и в большинстве случаев недалеких девицах невольное уважение.

Все в Саше казалось необычным – например, ее манера есть из отдельной тарелки, разрезать кусок вареной говядины ножом, чуть оттопырив мизинец, и вытирать губы не рукавом, как делали они все, а чистой тряпочкой, которая во время трапезы всегда лежала у нее на коленях. Кроме того, что было уж совсем удивительно, Саша была обучена грамоте и в минуты хорошего настроения рассказывала товаркам сказки про дивные страны и чудные острова. Да что там говорить! Даже ее коса, не струящаяся вдоль спины, как полагается незамужним девицам, а аккуратно уложенная вокруг головы в виде короны – на господский манер – была предметом завистливых вздохов. У самой примы-фаворитки Палашки не было таких прекрасных, цвета растопленного меда, волос. Если бы не неулыбчивость и отстраненная манера держаться, рыжеволосая Саша с ее молочно-белой кожей, зелеными глазами и прекрасно очерченными, чуть припухшими губами могла бы стать первой красавицей в сонме крепостных актрис села Преображенского.

– Батька с мамкой Саньку небось баловали, – завистливо шепнула один раз Палашка своей подружке, всезнайке Степаниде. – Руки-то ейные видела? Белые-белые, чисто сахар. Серпа или вилов, поди, никогда не держала и чугунов пудовых из печи не таскала опять же…

– Дуреха ты, – усмехнулась та. – Смотреть – смотришь, а не примечаешь ничего. Ее сюда на отдельной таратайке привезли, не видела, что ли? Нас всех, будто горох, на телегах привозили по дюжине в каждой да во двор ссыпали, а ее – в собственном крытом возке с кучером! И сразу во флигель водворили!

– И что? – жарко спрашивала Палашка.

– А то! Смотри да соображай!

Палашка смотрела и даже пыталась соображать, но у нее это не слишком-то получалось. Однако своим инстинктивным чутьем жадной самки она быстро догадалась, что Саша хранит про себя какую-то жгучую и наверняка постыдную тайну.

Вот и сейчас Палашка первая заметила, что девушка не принимает участия в веселом и шумном разборе театральных туалетов, а задумчиво стоит поодаль, рассматривая какую-то небольшую вещичку, взятую, как видно, из возка со старым хламом, который вскоре предстояло разобрать на декорации.

– Санька! Ты что там? Рублевик, что ли, нашла или колечко?

Раскрасневшаяся Палашка, не выпуская из рук вороха отобранных для себя разноцветных нарядов, подскочила к Саше и жадно уставилась на потемневший от древности сундучок. Саша держала его, обхватив за окованные чем-то металлическим края, и рассматривала так отрешенно и задумчиво, как будто все происходящее рядом окончательно перестало ее интересовать.

– Санька! Заснула, штоль?!

Вздрогнув, девушка перевела взгляд на Палашку и долго смотрела на нее, не узнавая и даже словно не видя.

– Да ты что? В себе ли?

Саша не отвечала. А в жадной Палашке сразу же родилось подозрение, что от нее утаили что-то особенное, красивое и дорогое. И это «что-то», по Палашкиному разумению, должно быть, запрятано на дне шкатулки. Деревенская девка, знакомая только с грубыми плотницкими изделиями вроде дедова солдатского сундука, что хранился у них в избе, просто не могла себе представить, что ценность может представлять именно сама шкатулка – тем более такая, почерневшая и потрескавшаяся. Нет, хитрая Санька наверняка запрятала туда что-то особенное, может быть, даже настоящее золотое кольцо или расписную табакерку, которую кто-нибудь мог обронить по ошибке! И, подталкиваемая в спину алчным любопытством и ревнивым желанием, чтобы все лучшее имелось только у нее, Палашка скинула свою охапку тряпья прямо на пожухлую траву и вцепилась в шкатулку, как молодая волчица:

– Дай-ка! Дай, тебе говорят – не то Михайлу покличу!

Саша разжала руки не от этой угрозы – она просто растерялась от Палашкиного напора, да и вообще продолжала пребывать как бы не в себе. Наглая девка в два счета завладела шкатулкой, щелкнула замком и сунула нос под крышку. Вынырнула, снова сунула руки в ящик и с заметным усилием, швыркая носом, выволокла из сундучка некий позеленевший от времени, бесформенный на первый взгляд предмет. Разочарованная, она бросила его на жухлую траву и пнула лаптем.

– Дура девка, – убежденно сказала Палашка, сунув пустую шкатулку обратно в Сашины руки. – Вот тоже мне, нашла себе клад – ящик, а в ящике идол поганый! Я и даром б эдакое страшилище в руки не взяла – чай, православие через него опоганить можно!

Она отвернулась и, окончательно потеряв интерес и к Саше, и к ее добыче, кинулась отнимать у одной из девушек какую-то попорченную молью зеленую накидку, привлекшую ее внимание сверкнувшей на солнце большой латунной пряжкой. Послышалась ругань, треск разрываемой ткани, визг и звук сочной плюхи; к девкам, осмелившимся поднять такой шум в непосредственной близости от покоев царевны Натальи Алексеевны, спешил управляющий, и выражение его лица не сулило ничего хорошего.

Эти звуки как будто разбудили Сашу. Что-то напряженное, даже звериное проявилось в ее лице – такое выражение появляется у матерей, внезапно осознавших, какая опасность грозит их любимым чадам. Быстро оглядевшись по сторонам, она с ловкостью ярмарочной воровки подняла с земли непонятный предмет, накрыла ларец краем расписного платка, лежавшего у нее на плечах, и быстро-быстро, больше не оглядываясь, пошла прочь…

…Дверь опустевшего флигеля скрипнула, впуская девушку с уложенной вокруг головы королевской косой. Раскрасневшаяся от быстрой ходьбы, с тревожным блеском в глазах, Саша присела на край скамьи, пристроила ларец на коленях и, не теряя ни секунды, извлекла из него покрытого зеленью «идола». Минуту или две Саша смотрела на него, не отрываясь; затем, словно очнувшись, вскочила, уронив на пол шкатулку, подхватила «идола» и кинулась в сени.

Там, в самом темном углу, задвинутая под лавку, стояла лохань с брошенным в нее до половины стертым кирпичом – им натирали полы во флигеле и соседних пристройках. Схватив кирпич, Саша стала истово, до выступивших на лбу и висках капель пота, тереть им позеленевшую от времени фигурку.

Совсем скоро у нее в руках сиял начищенными боками чудной предмет: это был бронзовый канделябр. Подставки для свечей сделаны в виде голов дракона, а основание – тело дракона, расправившее по сторонам чешуйчатые крылья и упирающееся в стол крепкими, когтистыми лапами…

Было похоже, что дракон хорошо ей знаком, – белой рукой Саша ласково провела по «идолу», будто приветствуя старого друга. Затем, нажав пальчиком на основание одной из голов, она извлекла из потайного углубления сложенную вдвое записку с проступающими сквозь тыльную сторону чернильными строчками.

– Слава тебе, Иисусе! – легкий, как вздох, возглас вырвался из побледневших губ.

Записка трепетала в пальцах, как пойманная птица; чтобы сдержать волнение и разобрать прыгающие перед глазами строчки, девушка была вынуждена отставить канделябр в сторону и разгладить листок у себя на коленях.

Содержимое письма она разбирала долго, гораздо дольше, чем потребовалось бы на это времени человеку, ежедневно имеющему дело с письмами и документами. Но когда смысл написанного стал понятен Саше, поначалу она как будто не слишком обрадовалась. Прислонилась к бревенчатой стене, закрыла глаза, прошептала что-то бледными губами. Минуту или две она походила на спящую или, скорее, на человека, находящегося в глубоком обмороке.

Но вот на посеревшие щеки стал возвращаться прежний нежный румянец; длинные ресницы дрогнули раз, другой; сведенные у переносицы брови разгладились, глаза открылись – и из их бездонной изумрудной глубины полился такой свет, такое счастливое сияние, такое свечение блаженства и любви, никогда до сих пор не присутствовавшее в этом серьезном взгляде, что, будь при этой сцене кто-нибудь посторонний – он моментально бы решил, что воочию видит пробуждение Спящей красавицы.

Впрочем, к тому времени эта красивая сказка Александра Сергеевича Пушкина еще написана не была.

Москва, август 2008 года

…Газеты в папках закончились, теперь она листала плотные страницы журналов «Русскiй антикваръ». Легкомысленное с налетом дешевой сенсации и порою фривольное содержание газетных статей перешло в серьезный, несколько тяжеловесный стиль публикаций в специализированном издании. Здесь печатали советы по вывозу художественных ценностей за границу, объявления об аукционах и рассказы о редких коллекциях.

И вдруг! Вероника вздрогнула и уставилась в папку. Сердцевина одного из журналов оказалась выдранной, именно выдранной безжалостной рукой, оставившей после себя рваную рану торчащих ниток и клочки застрявшей под ними бумаги! Девушка быстро глянула в низ страницы – не хватало целых восьми листов!

Машинально, словно пытаясь приглушить боль живого существа, девушка пригладила ладонью линию обрыва. Кожу неприятно царапнуло, на пальцах остался след еле заметной пыли, какую дает лежалая бумага.

– Смотри-ка! – Ада, все это время перебиравшая что-то на другом конце стола, обернулась к Веронике, на лице ее играл румянец азарта. – Парадоксальное явление – семейный альбом для фотографий без единой фотографии! Ну то есть вообще ни одной нету!

Прижав к груди папку, из которой (она слышала это!) доносился неслышимый остальному человечеству стон, Вероника подошла к Аде. Та, распластав на столе старый, тяжелый альбом для фотографий в смешной плюшевой обложке с серебряными нашлепками, быстро и с треском перебирала плотные страницы. Альбом был совершенно пуст, но кляксы клея и повисшие кое-где рваные полосы подложек ясно давали понять, что совсем недавно он был заполнен снимками до отказа!

– Кто-то просто распотрошил семейный архив Блюхера, выкрав у него все семейные фотографии, начиная с самых ранних! Смотри, вот тут дарственная надпись: альбом принадлежал еще родителям Натана, какая-то тетя Сара подарила его Блюхерам-старшим на свадьбу. Ну что ж! Я так и знала, что все дело в его прошлом!

В голосе Ады клокотало торжество.

– Преступнику следовало бы украсть не фотографии, а весь альбом целиком. Большую ошибку допустил этот прохвост! Ведь теперь мы будем знать, что начало всех бед Натана кроется не в событиях, скажем, последней недели или месяца, а гораздо раньше – может быть, в самом его детстве!

– Может быть, даже еще раньше, – несмело заметила Вероника. – Смотрите, вот: журнал «Русский антиквар» от 1872 года. И здесь тоже украли… то есть вырвали самую середину. Может быть, даже в тот же самый день, в какой и выкрали семейные фотографии?

– Очень, очень может быть. Дай-ка! – Ада приняла у Вероники папку. Прищурившись на изуродованное место, она быстро перебросила книжку журнала на руку, отогнув лист с анонсом «В этомъ номере». Так, так, – длинный палец с красным маникюром заскользил по строчкам. – Ага! Вот! На этих страницах помещалась статья под названием «Канделябры». Видишь? Стр. 24–32. Интересно: канделябры!

Еще бы не интересно! Канделябры! Уж не про ее ли канделябр в виде трехголового дракона шла в этой статье речь?! Только дурак не поймал бы после этого кончик клубочка, за который, как теперь становилось совершенно ясно, очень даже стоило тянуть!

– Я знаю, я поняла! Надо съездить в Ленинку и найти там другой экземпляр того же журнала! – быстро-быстро затараторила она, вне себя от охватившего возбуждения. – Прочитаем статью про канделябры и… и сразу все поймем, – последние три слова Вероника проговорила упавшим голосом. Нахмуренные брови Ады перечеркнули ее уверенность в том, что тайна убийства будет раскрыта так скоро.

– Боюсь, детка, что из этого мало что получится. Такие «непубличные», узкоспециализированные журналы в те годы, как, впрочем, и в наше время, имели очень ограниченный тираж – не более сотни экземпляров. Прошло сто тридцать пять лет – как ты думаешь, сколько номеров «Русского антиквара» 1872 года выпуска сохранились с тех пор? Один, два, десять – не больше. Поэтому-то они и стали букинистической редкостью. И осели главным образом в частных коллекциях. Вряд ли в библиотеке может найтись второй экземпляр, хотя… все может быть. По крайней мере проверить надо. Молодец.

И она улыбнулась, сверкнув глазами и тут же притушив этот блеск опущенными веками.

Впервые за весь день улыбка леди Зодиак предназначалась именно Веронике. Девушка даже удивилась удовольствию, которое доставила ей эта награда. На память пришел эпизод какого-то фильма: один средневековый рыцарь оказал королю большую услугу, за что монарх наградил его весьма своеобразно – протянул ему руку для поцелуя. Рыцарь приложился к царственной длани, снявши шляпу и встав на одно колено, и весь королевский двор ему завидовал…

Застеснявшись того, что ее так распирало довольство собой, Вероника неловко отвернулась, делая вид, что рассматривает предметы в кабинете антиквара.

Ее внимание снова привлекла японская ширма: что-то в ней было не так. Мало того что выбивалась из общего интерьера – с тем же успехом можно было водрузить кальян из Египта на французский столик в стиле рококо, – так этот странный Блюхер еще и заимел привычку вешать на створки разные предметы! Ну вот, например, этот кожаный ремешок, к чему это? Тем более когда в комнате царит такой идеальный порядок!

Вероника подошла к ширме, сдернула ремешок и охнула: в руках у нее оказалась дамская сумочка.

Элегантная сумка из мягкой коричневой кожи, не слишком вместительная, но и не настолько маленькая, чтобы можно было назвать ее ридикюлем; от вещи исходил тонкий, едва уловимый запах классических духов «Шанель № 5». Это определялось безошибочно: мама всю жизнь пользовалась именно такими духами.

– Что это у тебя?

– Вот… сумка… на ширме висела!

– А что внутри?

Действительно, что внутри? На миг перед глазами снова встала мама, она смотрела укоризненно («Дочка, кто же тебя учил рыться без разрешения в чужих вещах?»), но Вероника отогнала видение, упрямо тряхнув головой. А вдруг это вещь убийцы, что тогда?! Деликатно повесить обратно и выйти на цыпочках? Ведь Натан жил один, и такая неожиданность – обнаружить в холостяцком доме женскую сумочку!

Отодвинув в сторону папки с журналами, Вероника расстегнула «молнию» и хотела было вытряхнуть на стол все содержимое.

– Осторожно, детка! – Ада, схватив ее за руку, снова, как тогда, на Арбате, больно сжала запястье. – Наберись терпения. Выкладывай все неторопливо и аккуратно. Разве ты никогда не читала детективных журналов и не знаешь, как много вещи могут рассказать о своем хозяине?

Вероника подчинилась, но, заглянув в сумку, пожала плечами. В ней господствовал полный бардак! И потом, что могут рассказать о человеке такие самые обыкновенные вещи? Поочередно она выложила на стол косметичку, расческу, смятый журнал с кроссвордом, ручку, пилочку для ногтей, рассыпанную денежную мелочь, сигареты с зажигалкой, кошелек, спички из бара «Цитрус», кучу смятых бумажек и чеков, футляр с очками, измятый комочек испачканного бумажного платочка…

Наибольший интерес, конечно, представляли из себя бумажки, но и они оказались всего-навсего чеками из супермаркета и уведомлениями из домоуправления с требованием погасить старый долг за коммунальные услуги. Вероника разгладила одну из квитанций: должника не называли по имени-отчеству, но указывали его адрес: ул. Беломорская, дом 125, квартира 17.

– Заметь, за последний месяц домоуправление напоминало хозяйке сумки о долге за воду и свет три раза! Три! А та не слишком-то торопилась платить за квартиру.

– Может быть, у нее просто не было денег?

– Это у женщины, которая позволяет себе покупать такую дорогую косметику и посещать элитные бары? Исключено. Да и сама сумка тоже не из дешевых. Забывчивость хозяйки и хаос в самой сумке… хм! Можно начинать делать выводы.

– А, поняла! Например, такой вывод, что хозяйка сумки – очень беспечная особа?

– Скорее, она не слишком большая любительница порядка и каких-либо строгих обязательств. Это не совсем то же самое, что беспечность, хотя и похоже. Хм… Интересно!

– Вы опять скажете что-нибудь про Зодиаки? – полюбопытствовала Вероника, продолжая перебирать чужие вещи.

– Ну, для однозначных выводов пока еще очень мало информации. Хотя все это очень странно: забытая женская сумка в доме Натана. Вот ты можешь себе это позволить – забыть в чужой квартире сумку? И я нет. Сумка – это целый дом для современной женщины… Кстати, где, ты говоришь, она висела?

– Ну я же сказала, на ширме.

– Ах да! Ширма!

Стремительно развернувшись, Ада с минуту, прищурившись, изучала расписанную азиатскими узорами перегородку.

– Здесь ей совсем не место – не находишь?

– Нахожу! – радостно подтвердила Вероника. Ого! Все-таки она соображает даже быстрей, чем сама Ада!

– Тогда взяли!

Каждая со своей стороны, они подхватили ширму (оказавшуюся на удивление легкой) и отодвинули ее к противоположной стене.

– Так я и знала, что все будет не так-то просто, – присвистнула Ада, изучая то, что открылось их взору.

А смотрели они на вделанную в стену большую, чуть ниже обыкновенной, металлическую дверь. На панели возле круглой дверной ручки было вставлено окошечко с цифрами и буквами. И как раз это обстоятельство не оставляло сомнений в том, что перед ними находится не что иное, как…

– Сейф! – выдохнула Вероника. – Это бронированный и несгораемый сейф для всякой всячины, то есть, конечно, не для всячины, а для денег, документов, золотых слитков и других нужных вещей! Я видела такой на работе у Павки – там, в банке, целая комната таких сейфов, и в каждый может войти сразу по три человека! Только для этого надо знать шифр! – Она не удержалась от того, чтобы дотронуться до холодного металла, такого неприступного и такого манящего! – В верхнем окошке нужно установить пять цифр, в нижнем – слово из пяти букв, и тогда повернуть ручку, и сейф откроется. Только мы, конечно, никакой ручки не повернем. Пароль может знать только тот, кто его установил, а если пробовать все комбинации «методом тыка», то на это у нас уйдут годы… Жалко.

И она посмотрела на дверь, закусив губу. Ах, там скорее всего и скрывалось что-то по-настоящему интересное! Может быть, целый клад из старинных монет и драгоценных камней, которые антиквар скрывал ото всех, любуясь в одиночестве? Ах, да что гадать – все равно они ничего сейчас не узнают, ах, какая досада…

– Уйдут годы? – снова прищурилась Львица. – Я думаю, немного меньше. Пять цифр и пять букв? Именно пять?

– Да.

– Отлично.

– Почему?

– Потому что нам есть от чего отталкиваться. Пять – это уже кое-что. Например, пять букв было в имени самого Натана.

– Вы думаете, все так просто? – не поверила Вероника. – Хотя попробовать-то, конечно, можно…

– …и еще пять – одно из счастливых чисел для знака Рака, под которым родился Натан. Счастливых чисел у Раков несколько – два, четыре, пять и восемь… Сам он, конечно, знал это. Что дает нам кое-какую надежду. Так…

– Что делать? Набирать два-пять-четыре-восемь? А еще одно окошечко? Может быть, там просто ничего – пустота? Или ноль? Но это было бы слишком просто! И потом, с цифрами это еще может получиться, а буквы…

– Давай попробуем пока с цифрами.

Не веря, что из этого выйдет что-нибудь дельное, Вероника присела на корточки и набрала в окошке два-четыре-пять-восемь. Посидела, прислушалась. Ничего. Еще бы!

– В общем, я тоже в этом не сомневалась, – подала голос Ада. – Она взяла со стола Блюхера калькулятор и активно защелкала кнопочками. – И все-таки надо экспериментировать! Если тебе покровительствуют определенные цифры, то уж куда-куда, а на замок сейфа с сокровищами они просятся сами собой.

– Может быть, сложить все цифры? – несмело предложила Вероника.

– И что?

– Ну… получится девятнадцать…

– И что?

Действительно – ну и что? Ерунда полная!

– А если к девятнадцати… ээээ… прибавить 2458?

– Выйдет 2477. И что?

– Ничего, – пробормотала Вероника, чувствуя себя полной дурой.

Потирая холодными пальцами виски, она напряженно думала. Ну что тут можно придумать, даже если призвать на помощь все свои познания в алгебре и высшей математике? Столько вариантов – да они могут встретить свою старость здесь, в квартире погибшего антиквара, если немедленно не оставят мысль одолеть треклятый сейф!

– Стоп! Кажется, нашла! – негромко воскликнула Ада.

– Что?

– Детка, набери-ка 46702!

– Почему именно так? – уныло спросила Вероника. – Только одна четверка! Остальные цифра откуда – с потолка?

– Я никогда ничего не беру с потолка, – жестко сказала Ада. – Все умозаключения должны вытекать логически, хотя метод проб и ошибок тоже не исключается. Цифра 46702 – это счастливые числа Натана 2,4,5 и 8, поставленные в ряд, – то есть 2458, и умноженные на сумму 2+4+5+8, то есть 19. Получается 46702 – пять цифр, как нам и надо. Попробуй, набери. Не получится – подумаем еще.

Не найдя, что на это ответить, Вероника снова склонилась над окошечками.

Набрала, что сказали.

Дверца издала легкий щелк.

Этот звук был как гром среди ясного неба – они обе вздрогнули. Вероника – испуганно, Ада – торжествующе.

Но сейф не открылся…

– Тут еще буквы, – напомнила Вероника. – Их тоже пять. Что, набрать – «Натан»?

Она и сама не верила, что на этот раз все окажется так просто. Но слово «н-а-т-а-н» все-таки набрала. Глухо!

Конечно, антиквар Блюхер был не таким простаком, чтобы установить на сейфе шифр из собственного имени!

– Кодовое слово должно было быть таким, чтобы владелец сейфа сам легко мог его запомнить. Значит, это слово обязательно имеет отношение к самому Натану. Но другим лицам, скажем, ворам или непрошеным гостям, оно должно быть абсолютно незнакомо.

– Пять букв, – напомнила Вероника.

– Я помню, – глухо сказала Ада.

В ее голосе вдруг снова проявились колдовские нотки – совсем как тогда, в подвале, а потом на улице. И опять Веронике показалось, что в комнате стало намного темнее – тоже, как тогда. И зеленые кошачьи глаза снова заискрились таинственным и совсем неземным светом.

– …Звезда Тейад, или «одинокий странник», покровительствует рожденным двадцать пятого июня, – проговорила Ада негромко, как бы вслушиваясь в себя и не обращая внимания на замершую Веронику. – Красновато-желтая звезда третьей величины в созвездии Близнецов. На высшем уровне она призывает нас вернуться в прошлое… Возможность лишний раз осмыслить и осознать источники слабостей и проблем дает Тейад тому, кто пользуется ее покровительством… Девиз звезды Тейад – «То, что я скрываю от самого себя»…

«То, что я скрываю от самого себя!!!» – лихорадочно думала Вероника, стараясь не смотреть на Львицу, чтобы не сбиваться с мысли. – Ничего себе девиз – как будто специально придуман для замков и запоров… Стоп! Тейад! День рождения Блюхера – двадцать пятое июня, и ему покровительствует Тейад! В Тейаде пять букв!»

Не веря своим глазам, она смотрела на металлическую дверь, в которой расплывчатое отражение Ады вдруг собралось в одну точку и выдало призрачное мерцание, похожее на улыбку звезды.

«Т-Е-Й-А-Д», – набрала она на замке, стараясь не оглохнуть от звука собственного сердца.

Есть! В двери щелкнуло вторично. Издав нежный мелодичный звон, она, движимая каким-то механизмом, медленно распахнулась…

Свет из комнаты в сейф проникал очень плохо. Они поочередно заглянули в его черные мрачные глубины и – чуть не были сбиты с ног волной вырвавшегося наружу тяжелого воздуха.

– Господи боже, да это просто газовая камера!

Бросив взгляд на Аду, Вероника увидела, что та подобралась, как изготовившаяся к прыжку пантера. А саму ее отчего-то сковал ледяной холод.

Ада стрельнула взглядом по сторонам.

– Здесь где-то должен быть выключатель.

– Да, есть! Вот он, – Вероника нащупала на стене рычажок, скрытый небольшим щитком, и повернула его.

Свет хлынул сразу, откуда-то из потолка, и, заглянув внутрь, Вероника чуть не потеряла сознание и шарахнулась в сторону, наткнувшись на стул и с трудом удержавшись на ногах.

Из горла сам собой вырвался страшный крик, потолок комнаты треснул пополам, в глазах потемнело: «Мама, мамочка, зачем я в это ввязалась?!» Захотелось захлопнуть дверь и сразу же, не оглядываясь, выйти – нет! – выбежать из квартиры, сбежать вниз по ступенькам, не дожидаясь лифта, и выскочить на залитый таким добродушным солнцем двор, по которому гуляют беспечные кошки и в пыли купаются воробьи!

Там, в глубине, на посверкивающем металлом полу, лежала женщина. Совсем незнакомая. Голова покоилась на скрещенных впереди руках. По полу рассыпались пряди длинных густых волос того странного цвета, который появляется у начавших рано седеть блондинок. Пятки босых ног (босоножки на тонких каблуках валялись в стороне, один каблук был сломан и исцарапан – погибшая била им в дверь, а потом в отчаянии пыталась пробить щель для свежего воздуха – последний, безысходный, лишенный надежды на удачу шаг!) выделялись на полу бледно-синим пятном…

– Она жива? – вырвалось у Вероники. Глупо было надеяться, но все-таки, но вдруг…

Вместо ответа Ада шагнула внутрь сейфа и, присев рядом с телом, без особой натуги развернула его, бережно откинула с лица волосы. Голова мертвой вяло мотнулась, повернулась направо и замерла – как у сломанной куклы… Сковавший ноги страх мешал Веронике передвигаться – она сделала три или четыре шага к Аде и села на пол, на ковер, в метре от тела. Увидела бледную до синевы щеку, маленький нос, из которого вытекла и уже успела засохнуть тоненькая струйка крови, застывший в муке взгляд серых глаз… И еще – глубокие царапины на шее и груди, разорванный ворот белой батистовой блузки, лопнувшую нитку бус – рассыпавшиеся жемчужины разметались по полу, запрятались в волосах, хрустели под Адиными ногами.

– Ее били? – хрипло спросила Вероника, с трудом оторвав руку от пола и указав на неровные полосы ссадин и царапин.

– Нет, – Ада поднесла к глазам пальцы погибшей, внимательно рассмотрела их и осторожно опустила мертвую руку обратно на пол, – ее не били. Она задыхалась и в агонии рвала и царапала себе грудь, пытаясь впустить воздух… Смерть от удушья – страшная смерть. Но у нее не было ни единого шанса…

Ада указала на металлические бока сейфа, его пол и потолок. Железные пластины толщиной с полметра плотно подогнаны друг к другу – очень крепкое, сделанное на советь, герметичное помещение. Закрытый в нем человек проживет не более четырех или пяти часов… Боже! Пребывать в сознании целых пять часов – и медленно умирать, зная, что у тебя не осталось совсем никакой надежды, что ты похоронена заживо!!!

Наклонившись, Ада подобрала с полу цилиндрик из оранжевой пластмассы – обыкновенная одноразовая зажигалка. Щелкнула раз, другой – огонек не вспыхнул, не выбилась даже слабая искра.

– Газ кончился. Если бы у нее под рукой не оказалось зажигалки, она бы прожила еще немного – может быть, несколько часов. Бедняжка! Она сожгла весь свой кислород…

На женщине, помимо белой блузки, была надета доходившая ей до колен синяя джинсовая юбка с накладными карманами, отороченными желтой строчкой.

Осмотреть содержимое этих карманов, конечно, было необходимо, но Вероника не могла себя заставить смотреть! Чтобы отвлечься и хоть немного прийти в себя, она, все так же не вставая с ковра, перевела глаза выше.

Теперь было ясно видно, что сейф, послуживший для женщины могилой, скорее походил на небольшую, площадью примерно два на полтора метра, комнатку или кладовку, доверху заставленную небольшими металлическими ящиками. Здесь было что-то вроде картотеки: к каждому ящичку прилагалась табличка с коротким указанием того, что в нем хранилось. В другое время Вероника непременно посмотрела бы на то, что там такое написано на этих табличках, но только не сейчас!

Она впервые видела смерть так близко. И это было очень страшно – совсем не похоже на то, как ее показывают по телевизору в кино или криминальных передачах. Еще недавно живая, теплая, симпатичная женщина сорока примерно лет от роду, с такими красивыми, длинными и гладкими, как шелк, волосами – и распростертое на полу тело в разорванной блузке и еще эти ногти, которыми она раздирала себе грудь… и этот землистый цвет лица, раскрытые от удушья губы…

– А записка? – слабым голосом спросила Вероника. – Если ее заперли здесь силой, то должна быть записка… Жертва всегда старается указать на того, кто с ней такое проделал…

– Ей нечем было писать. Хотя она пыталась, – Ада указала на несколько еле заметных царапин по тут сторону двери. – Но внутри сейф не окрашен, просто металлические плиты – на них невозможно выцарапать даже короткое слово, особенно если под рукой нет ничего, даже отдаленно напоминающего инструмент… У нее была только босоножка со стальной набойкой. Но каблук сломался, когда она била в дверь. Все было бесполезно…

Поднявшись, Ада вышла из сейфа в комнату. В руках она держала небрежно сложенный листок бумаги и пуговицу – все, что было в кармане у погибшей. Пуговицу – обыкновенную, маленькую, из прозрачной пластмассы, с короткой ниткой, оборванной у самого основания, – после короткого осмотра Ада положила на стол, рядом с папкой, где находился журнал с вырванной статьей о канделябрах. А записку, наскоро написанную на обратной стороне оторванного куска театральной афиши, прочла вслух:

«Жизнь здесь бессмысленна и трагична. Я решилась, и твердо: мы простимся, на это раз – навсегда!»

– Она все-таки написала записку?! – Вот тут-то Вероника наконец и сама вскочила на ноги.

Ада же пожала плечами.

– Говорю тебе – у нее было нечем писать! В сейфе нет ручки, тем более зеленой пасты, какую использовал автор этого послания. И потом, если бы это писала она, то первым делом написала бы имя убийцы, а не этот довольно дурацкий текст.

– Да нет же, вы не поняли! Это записка самоубийцы! Эта женщина покончила с собой! Положила записку в карман, вошла в сейф и… и захлопнула за собой дверь. Ффу-уу!

Непонятно почему, но гора спала с плеч! Самоубийство – глупая и страшная вещь, но все же это не тот мертвящий ужас, который охватывает тебя, стоит только представить, как кто-то неизвестный захлопывает за спиной ничего не подозревающей женщины бронированную дверь и она остается одна, в темноте, цепенея от сознания того, что никто не придет ей на помощь до самого конца! Нет, нет, пусть лучше эта женщина окажется самоубийцей!

Но почему Ада качает головой?

– Эту дверь нельзя захлопнуть с обратной стороны, там нет ручки. И еще – самоубийцы не пишут записок на театральных афишах. Тем более когда есть возможность воспользоваться отличной бумагой – что мешало ей взять лист или даже больше вон там, в бюваре на письменном столе? Наконец, третье: задумав покончить с собой, женщина не станет покупать веселенький журнал с кроссвордом, вроде того, какой мы обнаружили в ее сумке. Нет. Это убийство. И произошло оно…

Ада на секунду задумалась, и Вероника приготовилась услышать еще одну загадочную тираду с упоминанием планет и Зодиаков, с помощью которых можно было бы установить время смерти. Но леди Зодиак поступила проще: один за другим расправив на столе магазинные чеки, которые они извлекли из сумки, она сделала вывод:

– И произошло оно уже после того, как неизвестный лишил жизни Натана, обрушив на его голову твой канделябр. Вчера, в девятнадцать сорок пять, то есть через три с лишним часа после смерти антиквара, эта женщина была еще жива. Именно в это время она купила журнал в супермаркете – вот чек, в нашем случае чек – это документ! Вместе с журналом, кстати, она приобрела также солнечные очки, жевательную резинку и упаковку дорогих чулок. Понимаешь, что это значит? Она пребывала в прекрасном настроении, вот что! И совсем не планировала расставаться с жизнью, потому что никто не берет с собой на тот свет чулки, очки и пачку жвачки.

– Получается, что сюда ее заманил убийца?

– Или она сама пригласила его. Оба варианта возможны.

Теперь, когда Вероника стояла спиной к сейфу и уже не могла видеть лежащее там тело, в голове у нее немного просветлело. Она провела рукой по лицу, словно снимая с него невидимую паутину; надо успокоиться и включаться в ситуацию, ах, боже мой, но это же невозможно, губы до сих пор дрожат… Но нет, нет! Надо взять себя в руки. В конце концов, если попытаться мыслить логически и успокоиться, весь этот ужас отступит сам.

– Я думаю… мне кажется… нам нужно уйти отсюда как можно скорее, – сказала она. Так, хорошо. Еще чуть-чуть, и голос перестанет срываться. Ну не заяц же она, в самом деле, нельзя же терять лицо. Особенно перед Адой!

– И еще – сюда надо вызвать, позвонить… чтобы приехали. Милиция. «Скорая». Охрана…

– «Скорая» сюда опоздала как минимум на восемь часов, а милиция арестует в первую очередь нас с тобой. Не за убийство, конечно, это вряд ли, но вот за незаконное проникновение в чужое жилище – наверняка. А охрана? Что ж, хорошая мысль! Охрану мы навестим сами.

– Что?

– Да, и прямо сейчас, вот только осмотрим сейф. Посмотри, что там в ящиках. Ах да, – чуть заметно усмехнулась Ада, увидев, как дернулась Вероника. – Ну тогда пройдись по квартире, вспомни, к чему мы здесь прикасались, сотри наши отпечатки и заодно посмотри, что еще здесь есть интересного. И не трясись так: мне понадобится еще буквально пять минут.

* * *

И действительно, через пять минут обе они спускались в лифте на первый этаж. Но когда дверцы распахнулись, Ада направилась не прямо, как следовало бы сделать, чтобы дойти до входной двери и оказаться на улице, а еще ниже, в подвал и влево, туда, где, согласно табличке, располагался дежурный пульт охраны.

В крохотной комнатке, больше похожей на конуру или будку (инвесторы здания явно сэкономили на подсобных помещениях), возле тревожного пульта и составленных в три ряда мониторов камер слежения сидел белобрысый охранник в синей форменной рубашке. Ада вошла, не постучавшись, но он этого не заметил: вцепившись обеими руками в волосы, паренек читал лежащую перед ним большую тетрадь и шевелил толстыми губами.

– Здравствуй, – сказала Ада.

– Здра… ой, а вы кто? – опомнился он и уставился на них глазами, в которых еще продолжали исчезать только что прочитанные строчки.

– Я – твоя счастливая звезда, – ласково сказала Ада. – О чем ты и будешь рассказывать завтра своим однокурсникам. Что, милый, сидишь? К экзаменам готовишься? Вступительные или переэкзаменовка?

– Переэкзаменовка… по криминалистике… завтра… А как вы догадались?

– Мудреная задача, – усмехнулась Ада. Одним быстрым взглядом она окинула все – покрасневшие глаза паренька, тетрадь-конспект, большую кружку с черным, как деготь, кофе, стопку учебников, пристроенную на одном из мониторов. – Ладно, не будем мучить друг друга. Хочешь, я скажу тебе номер счастливого билета? Выучишь его – и четверка тебе гарантирована. Сказать?

– Скажите!

– Идет. Но за это ты должен пойти на кое-какие жертвы.

– Денег у меня нет… Совсем… – сник охранник.

– Это печально. Но дело не в них.

– А что?

– Найди кассету, на которой зафиксировано все, что происходило вчера и сегодня возле квартиры… – Она назвала номер. – Мне очень нужно посмотреть на тех, кто туда входил или выходил. Все останется между нами.

– Я не имею права! Строго запрещено внутренней инструкцией.

– Жаль.

Бросив это короткое слово, Ада пожала плечами, внимательно взглянула в глаза охранника и, отвернувшись, взялась за дверную ручку.

Парень заметно колебался. Да и во взгляде рыжей незнакомки прочитал что-то.

– Но я правда не имею пра… А точно будет четверка? Даже не тройка?

– Если выучишь так, чтобы от зубов отскакивало, – может быть, будет даже «отлично». Но «хорошо» – гарантировано.

– Эх, ладно! – он сделал жест, который в порыве веселого отчаянья делают люди, срывая и бросая оземь шапку. – Идет! Верю вам на слово! Итак, номер счастливого билета?!

– Вот он – «тринадцать». Итак, кассета, которая меня интересует?

– Вот она! – он ловко выдернул из стеллажа напротив черную коробочку. – Только сегодняшней записи там нет, кассету меняют раз в сутки. А вы не шутите насчет билета?

– Мальчик, ты слышал, что я тебе сказала? Гарантированное «хорошо». – Ада села на свободный стул, раскованно положила ногу на ногу и потянула из пачки длинную тонкую сигарету. – Главное, выполни следующие инструкции, – продолжила она, выпустив сизый дымок. – Выучи тринадцатый билет, а когда подойдешь к столу преподавателя, возьми из кучки билетов первый попавшийся. Ты понял? Возьми абсолютно любой билет, хоть номер шесть, хоть номер десять, но самое главное – сделай вид, что вытащил именно тринадцатый. Дальше так: сделай испуганное лицо, крикни. – Здесь Ада скроила уморительную гримасу и взвизгнула: – «Ой, билет номер тринадцать! Не буду я на него отвечать, я суеверный!» – и быстро-быстро, пока тебя за руку не поймали, суй свой билет обратно!

– И что? И все? – обиженно захлопал глазами парнишка.

«Вы меня надули!» – было написано на его круглом лице.

– А то, что преподаватель – знаю я эту породу! – возмутится, пристыдит тебя за поведение, недостойное настоящего криминалиста, и…

– И что?

– И сам достанет тебе из пачки билетов именно тринадцатый билет. Чтобы ты на него ответил и не забивал себе голову всякими суевериями.

Вероника фыркнула, немного разочарованная: она-то ожидала, что Ада сейчас опять наколдует мальчишке что-нибудь мистическое, имеющее прямую связь со звездами, Зодиаками и положениями планет. Вместо этого Рыжая предложила парню пойти на откровенную авантюру, но черт возьми, до чего же остроумно придумано!

И охранник тоже оценил Адину мысль. Засмеялся, ослепив их белизной зубов:

– Ну, точно! Не, и главное – просто даже до обидного! Мог бы и сам догадаться!

– Уговор есть уговор, – напомнила Ада, затушив окурок о край забитой до отказа бычками консервной банки. – Где я могу посмотреть запись?

– Здесь! Саня Латохин свое слово держит! Давайте сюда, на мое место, – он встал и уже стоя сунул кассету в щель видеомагнитофона. – Садитесь. На режим быстрого просмотра поставьте. Я на минутку выскочу – девушке позвонить, она завтра тоже пересдает, только сопромат и в другом институте. Посоветую ей ваш способ, это здорово! По инструкции не положено покидать рабочее место, но ведь вы…

– Не выдадим, – хором заверили его Ада и Вероника.

* * *

– В ящиках сейфа не было ничего интересного, я имею в виду – интересного для нас, – сказала Ада вполголоса, не поворачивая к Веронике головы, чтобы не упускать из виду изображения на мониторе. – То есть там было очень много редких, даже уникальных вещиц, многие из которых представляют собой огромную ценность. Вазы, книги, картины, серебряные кресты, дароносицы, иконы, даже панагия – настоящий музей на дому. И все вещи на своем месте, каждая в специальном ящичке, каждая под своею табличкой. Это значит, что…

– Я поняла, – перебила Вероника, которая начинала чувствовать, что «попадает» под Адину волну и начинает соображать ничуть не хуже. – Убийца не взял ничего ценного! Просто запер свою жертву среди всех этих сокровищ… Точно так же, как там, в подвале! Там он тоже убил, но ничего не взял!

– Кроме канделябра, – напомнила Ада.

– Да, и здесь тоже, кроме тех нескольких страниц в журнале – статьи о канделябрах!

– Что ж… Твоя покупка обрастает таинственностями прямо на глазах. Когда ты его найдешь…

– А я найду?

– Найдешь! И когда это случится, он будет иметь для тебя двойную ценность. Как вещь с историей!

Вероника промолчала – она не была уверена, что действительно захочет держать дома дракона. Ведь им человека убили! Но много времени для раздумий подобного рода у нее не было, потому что на экране, с которого они обе не спускали глаз, появились два силуэта, мужской и женский.

Качество черно-белого изображения было из рук вон плохое, но все же можно было понять, что женщина (вне всякого сомнения, именно та, чье тело с исцарапанной грудью лежало сейчас наверху), улыбаясь, выходит из лифта и очень уверенно направляется к квартире Натана, на ходу вынимая из сумочки ключ. Она все время улыбалась и то и дело оборачивалась к своей спутнице – хрупкой молодой женщине или девушке с прической «конский хвост», в джинсах и свободной рубашке, из тех, что были в таком ходу у молодежи нынешним летом.

– Вот она! Убийца! – прошептала Вероника.

Ада нетерпеливо тряхнула гривой: не мешай.

Женщина вставила в скважину ключ, еще раз что-то сказала спутнице через плечо, рассмеялась, свободной рукой отбросив за спину волосы, и дверь открылась. Обе исчезли в квартире. Вся сцена заняла не более десяти-двенадцати секунд…

– Ты заметила?

– Что?

– Что эта, вторая, ни разу не повернулась к нам, ну то есть к камере, лицом. Мы видели только ее спину!

– Да… Но она же не знала, что мы, то есть камера, за ней наблюдает.

– Наоборот – знала. Иначе не контролировала бы себя до такой степени. Заметь: она вошла в квартиру, отвернув голову так, чтобы камера не зафиксировала даже ее профиля.

Ада поставила запись на режим быстрой прокрутки. Через двадцать семь минут после того, как парочка вошла в квартиру (точное время показал счетчик внизу экрана), дверь снова отворилась, и девушка с хвостиком, прикрывая левую сторону лица листком бумаги, захлопнув дверь, быстро сбежала вниз по лестнице.

– А лифт?! – воскликнула Вероника.

– Она боялась встретить в нем соседей или кого-нибудь другого, кто впоследствии мог ее опознать! – пояснила Ада, на миг повернув к ней лицо с горящими, как у кошки, глазами.

– Значит, именно эта девушка и есть убийца?

– Да. Но мы по-прежнему имеем очень слабое представление о том, как она выглядит. Джинсы, рубашка, собранные на затылке волосы… Мы не знаем даже, брюнетка она или шатенка, ведь изображение-то черно-белое! В общем, в нашем распоряжении, увы, очень расплывчатые приметы, они могут подойти к кому угодно. Даже возраст! Он тоже определяется весьма приблизительно: лет так от восемнадцати до сорока пяти. Только одно не подвергается сомнению – эта девушка или женщина имеет весьма субтильное телосложение. И больше, пожалуй, ничего.

– Наверное, антиквара убила тоже она… – тихо, как бы про себя, проговорила Вероника… Она не знала, почему ей так показалось. Ну, интуиция, что ли.

Они отсмотрели кассету до самого конца. Больше к квартире Натаниэля Блюхера никто не подходил.

* * *

До «Арбатской» Ада и Вероника дошли вместе, но перед аркой у входа остановились. Вернее, Ада остановилась. А Вероника послушно замерла, снова, как и в прошлый раз, ощущая под сердцем сосущую тоску от неизбежности скорого расставания. Засуетившись, она быстро набросала на обратной стороне Павкиной визитной карточки несколько цифр:

– Вот, это номер моего мобильника, он у меня всегда с собой, и… И вы, конечно, можете звонить мне в любое время… Во всякое время, когда надо, хоть днем, хоть ночью: вы ведь позвоните мне, правда? – спросила она, окончательно падая духом.

Ада легко и ловко, как все, что она делала, подхватила двумя пальцами протянутый листок с номером и не глядя отпустила его в сумку. Затем, поправив на плече ремешок и в очередной раз тряхнув гривой, величественно кивнула Веронике, окинув ее напоследок загадочным взглядом, а после, не говоря ни слова, повернулась спиной и скрылась в глотке подземки…

А Вероника, как и в прошлый раз, поймала себя на том, что стоит и смотрит вслед леди Зодиак. Прошло, наверное, не менее минуты, пока она очнулась и, недовольная собой, нервно оглянулась по сторонам.

«В конце концов, не очень-то это вежливо: не сказать даже какого-нибудь дежурного «До свидания!» – зазвенела обиженная мысль. – И если тебе кто-то любезно дает номер своего телефона, простые правила приличия требуют дать в ответ и свой телефон тоже!» Конечно, поведение леди Зодиак, которое Вероника имела возможность наблюдать весь сегодняшний день, оставляло мало надежды на то, что она придавала хоть какое-нибудь значение правилам приличия, и все же, все же… Было обидно.

Ну и пусть! Зато завтра с утра она сама начнет выяснять, куда же в конечном счете ведут нити этой таинственной истории! Тем более что теперь совершенно ясно, откуда надо плясать – с библиотеки. И еще – с домоуправления, которое постоянно напоминало погибшей – заплатите, мол, за свет и воду. Уж они-то должны знать, как зовут такую заядлую неплательщицу!

Несколько воспрянув духом, она тоже поспешила на эскалатор. Хватит на сегодня тайн, она сыта ими по горло! Дома вот-вот появится голодный муж, а если Павка голодный… Тогда он вполне в состоянии съесть ее саму и даже не заметит, как на зубах хрупнут несчастные косточки.

* * *

– Ну а теперь – рассказывай.

Павка отодвинул от себя пустую тарелку, с наслаждением хлопнул по животу и подмигнул Веронике. Он был сыт и доволен и даже немного игрив, как откормленный хищник. С наслаждением вытянув перед собой ноги, так, что они перегородили проход на их маленькой кухне, он откинулся на спинку стула и прикрыл один глаз. На какого-то ужасно потешного мультяшного героя он был похож в этой позе. Ах да! На льва Бонифация!

Фыркнув, Вероника отвернулась к раковине, чтобы домыть посуду.

– О чем рассказывать?

– Обо всем по порядку. Как ты провела день, где была, что видела и, конечно, – щелкнула ли ты по носу того жулика-антиквара, который зажилил у тебя какой-то подсвечник.

Звякнув, тарелка вырвалась из рук и упала в раковину. Хорошо – не разбилась…

– Эй, ты что?

– Ничего… я (сказать или не сказать? Нет, надо сказать! Нет никаких причин держать это все в тайне)… Слушай, это такой ужас!

– Какой ужас-сс? – он слегка передразнил ее манеру ужасаться, нарочно прибавив на конце слова парочку лишних «с». – Ты ему юшку пустила, что ли? Или он не дался и сам отвесил тебе щелбан? Ну в таком случае, как настоящий мужчина, обязанный вступиться за честь своей жены, его зарр-рэжу! – И его рука скользнула за пояс, как бы вытаскивая воображаемый кавказский кинжал.

– Павка. – Вытерев руки, она прямо с полотенцем присела на табуретку напротив. – Пожалуйста, не надо так говорить! Ты не представляешь, до какой степени ты сейчас близок к истине! Только она гораздо ужасней…

– Что? – Павка резко переменил позу и весь подобрался, как для прыжка. – Этот гад сделал тебе что-нибудь? Он обидел тебя, да? Или стал угрожать? Говори!

Ого, как он зарычал! Папмасы, которые, впрочем, были ограничены пределами стандартной московской квартиры, просто сотрясались от громовых раскатов этого голоса.

– Да нет, что ты! Успокойся! Ты же видишь – я цела и невредима и даже довольно симпатичная девушка. Тут дело в другом. Понимаешь, этого антиквара…

Ну, и она все рассказала. А что такого? Когда она выходила за Павку замуж, они еще до порога загса договорились ничего друг от друга не скрывать!

Конечно, можно было ожидать, что ее рассказ произведет на Павку сильное впечатление. Но все же не настолько. Очень скоро выражение ленивого любопытства на его лице уступило место сосредоточенному вниманию, а еще через некоторое время Вероника со страхом заметила, что на лоб мужа, будто отвратительный червяк, вползла поперечная морщинка. Он смотрел теперь на нее исподлобья, и опущенные уголки губ выдавали не просто общее недовольство ситуацией, а полное бешенство, в какое он впал еще до конца рассказа!

– Павка, ты что? Считаешь, что я не должна была всего этого делать?

– Да! – рявкнул он, и стоящий на столе стакан, звякнув, ожил и завибрировал от этого рыка – словно мелкий зверек затрясся со страху. – Представь себе, я так считаю! Представь себе, я считаю, что ошиваться возле неостывших трупов и незаконным образом вламываться в чужое жилье – это не бабское дело! Представь себе, я думаю, что ты не имеешь никакого права подвергать себя даже минимальному риску – а в данном случае риск далеко не минимальный! И представь себе, я никак не ожидал, что ты, именно ты способна ввязаться в такую авантюру! Именно ты!

– Это почему же? – спросила Вероника звенящим от обиды голосом. – Ты считаешь меня полной дурой, да? Не способной постоять за себя?

– При чем тут твое умение стоять за себя?

– При том, что канделябр принадлежит именно мне! Это моя вещь, моя! Я заплатила деньги за то, чтобы она стояла в нашей квартире!

– Да черт с ней, пусть она стоит где угодно, лишь бы ты не подставляла голову под кирпич!

– Что ты несешь, какой еще кирпич?

– Кирпич, который может свалиться на тебя в любое время и в любом месте, потому что ты суешь нос в мужские дела! Убийство – это всегда мужское дело, и не надо воображать себя следователем из телевизионного сериала!

Павка сорвался с места, выскочил из кухни, хлопнув дверью, и через секунду вернулся, навис над ней, красный, как рак, если только допустить, что раки умеют так злобно вращать глазами.

– Это только в кино дилетант ловит убийцу с непринужденной грацией и потом, раскланиваясь, срывает аплодисменты! – заорал он с новой силой. – А в жизни проныра вроде тебя в два счета получает дырку в башку или перелом коленей и свороченную набок челюсть, и потом его жалкий труп находят на городской свалке! И мне вовсе не светит перспектива ездить в морг на опознание и потом рыдать на твоей могилке каждое воскресенье! И ездить туда сажать настурции и красить заборчик!

– Зачем сажать настурции каждое воскресенье? – потрясенно пробормотала Вероника. – На могилах обычно сажают бархатцы и ноготки, но если даже настурции, все равно их высаживают только один раз, весной, зачем же каждую неделю…

– Спасибо за совет! Воспользуюсь!!!

И сразу вслед за этим огромный твердый кулак опустился на кухонный стол между нею и Павкой, и стакан, окончательно утративший самообладание, подпрыгнул и брякнулся на пол, всхлипнув перед смертью осколками.

– Все, я сказал! С завтрашнего дня – ты сидишь дома и… черт, не знаю, вяжешь носки и вышиваешь на пяльцах. Гладишь белье, стираешь, готовишь и убираешь одновременно!

– Ты еще про цветы забыл, – напомнила Вероника. – Их надо поливать. И кстати, могу посеять семена рассады твоих любимых настурций, хочешь?

В общем, они поссорились. Не в первый раз с того времени, как стали жить в одной квартире, но очень-очень серьезно.

* * *

Утром она не встала, чтобы приготовить ему завтрак. Лежала, отвернувшись к стене, делала вид, что спит, хотя прекрасно слышала, как он передвигается по квартире, осторожно прикрывая за собой двери, сам ставит чайник и что-то такое там мудрит с продуктами из холодильника. Было горько, обидно, тоскливо – и стыдно тоже, потому что, в конце концов, даже если он и в самом деле так грубо с ней вчера разговаривал, наказывать его худым бутербродом и ужасным кофе (потому что Павка отвратительно варил кофе!) было, наверное, все-таки жестоко…

Но и сам он тоже не заглянул к ней, не попрощался и не поцеловал… Ушел на работу, как чужой человек. Как только щелкнул замок входной двери, Вероника села на кровати, обхватив колени руками и положив на них подбородок. На душе было уныло и пасмурно – она хмуро смотрела на пересекавший комнату солнечный луч, в котором плясали пылинки, и твердила про себя очень детское и очень глупое: «Ну и пусть, пусть…»

Просидела так, наверное, целый час и лишь потом прошлепала в ванную. Посмотрела на свое отражение – упрямо сдвинутые брови, сжатые губы. Не понравилось. Но – все равно решила не сдаваться. Мама бы сказала – попала вожжа под хвост… А вот да, а вот и попала! Упрямство – это ее главный недостаток, хотя это еще как посмотреть! «Вязать, вышивать и гладить», – приказал он ей. Как же! Целый год теперь не возьму в руки утюга! И насчет могилки тоже: не дождетесь!

До канделябра она все-таки доберется, решила Вероника. И дракон будет стоять у нее в квартире, вот на этом самом месте, каждый день будет напоминать Павке, что и без него она кое-что из себя представляет!

Да, и кстати, пора уже и за дело. Он вернулась обратно в комнату и еще раньше, чем переодеться и причесаться, пододвинула к себе телефон. «Беломорская, дом 125, квартира 17», – как хорошо, что удалось запомнить адрес! Убийца вынул из сумочки паспорт, ключи, может быть, записную книжку – словом, все, что могло бы помочь узнать, кем была эта запертая в сейфе женщина. Но не на такую напали! Что-что, а фамилию ее мы сейчас очень быстро установим.

Итак, домоуправление призывало жильцов этой квартиры уплатить задолженность. Правда, там не указывалась фамилия, стояло только казенное обращение «Уважаемые жильцы», – но что за беда, когда на плечах у тебя голова, а под рукой телефон!

Она пролистала телефонную книжку и быстро прикинула, в какое именно домоуправление звонить. Равнодушные гудки быстро сменились щелчком, и уставший казенный голос нехотя отозвался:

– Да?

– Я, конечно, дико извиняюсь, – начала Вероника. – Но мне тут бумажечка от вас пришла на Беломорскую, 125. Якобы задолженность имеется, но этого быть не может, я за квартиру всегда вовремя плачу. Гляньте-ка у себя, девушка, наверняка в вашей системе ошибка.

– Еще раз адрес? – сухо перепросили там.

Вероника повторила.

– Ну знаете: – сказали ей после паузы, заполненной шуршанием каких-то бумажек. – Вы бы, гражданка Блюхер, совесть сначала поимели, прежде чем нам звонить! За квартиру пятый месяц не платите и хоть бы один взнос в фонд озеленения или строительства детских площадок сделали! А водой и светом, между прочим, пользуетесь. Получается, что бесплатно. То есть у наших же людей, которым зарплату надо платить, отнимаете деньги!

«Блюхер! Она назвала меня «гражданка Блюхер» – той же фамилией, что и у антиквара! Так-так, Блюхер, а дальше?!»

– Я же говорю, ошибка у вас, – сказала Вероника в трубку, причем постаралась, чтобы тон был примиряющий. – Какая такая Блюхер? Нету у нас в семнадцатой квартире никаких Блюхеров. Ивановы мы…

Голос в трубке сорвался почти на визг:

– Какие там еще Ивановы? Ивановы, тоже мне! У нас в документах путаницы не бывает, все в полном порядке, как в бумагах, так и в компьютере! Как двадцать лет назад заехала гражданка Блюхер Александра Анатольевна, шестьдесят седьмого года рождения, так больше, кроме нее, никто в эту квартиру не прописывался! И нечего мне тут лапшу на уши накручивать – вы эти штучки для суда приберегите, который будет дело рассматривать о принудительном взыскании! Задолженность плюс пеня!

– Какого, вы говорите, года?

– Шестьдесят седьмого!

– Не может быть, простите!

– Чего «простите»? Приходите и сами убедитесь! Владелец – Блюхер А.А., шестьдесят седьмого года рождения!

– Ясно. Спасибо. До свиданья, – ласково сказала Вероника и положила трубку. Она снова посмотрела на себя в зеркало, теперь уже в то, что висело в прихожей над тумбочкой с телефоном. Глаза блестели азартом, и в складках губ проявилось что-то хитрое, торжествующее. Хорошее настроение возвращалось.

«Ай да я! Всего один звонок и чуть-чуть нерастраченного актерского таланта – и личность женщины, которая задохнулась в сейфе убитого антиквара, установлена!»

Теперь нужно сесть и проанализировать. Или не сесть, достаточно всего лишь накинуть на плечи халатик и поставить на конфорку джезву с кофе – хорошие мысли собираются на поверхность одновременно с коричневой пенкой, и эта синхронность упорядочивает ее дальнейший день! Итак, Блюхер Александра Анатольевна – кем она может приходиться погибшему антиквару? Какой-нибудь родственницей? Наверняка. Но кем? Да очень просто – женой!

Почему именно женой?

Потому что у нее были ключи от квартиры антиквара. От квартиры, под самую завязку набитой шедеврами и всякого рода коллекционными вещичками! Разве может быть, чтобы такой человек, как Блюхер, доверил ключи от своих сундуков дальнему родственнику? Не может такого быть! Правда, он жил один, и в доме его ничего не указывало на постоянное женское присутствие – если не считать той сумочки, которая попала в дом антиквара в день убийства. Значит… значит – что? А вот что: супруги жили отдельно и не слишком афишировали свою семейственность! Почему? Ну бог их разберет. Может быть, эта Александра изменяла мужу (двадцать два года разницы – это серьезно!), вот он ее и отселил. Лет, скажем, двадцать назад… Назначил, например, содержание… Да, но тогда получается, что супруги находились в ссоре, а если они были в ссоре, то зачем бы Натану доверять ключи от дома неверной жене? Черт, что-то не очень срастается…

Вероника немножко пала духом, но действовала не менее решительно. Выпить кофе, съесть бутерброд, посуду в раковину – потом вымою, – подкрасить глаза и губы, провести щеткой по волосам, влезть в юбку и твидовый жакетик – сегодня, кажется, прохладно! И – прочь из дому, пока Павка не опомнился и не прислал к ним домой кого-нибудь из своих подчиненных приковать ее наручниками к батарее, чтобы помешать вести расследование… Когда он такой, каким был вчера, – с него станется!

* * *

Куда идти – она знала еще вчера. В Ленинку, конечно. Поискать там статью о канделябрах. Журнал «Русский антиквар» от 1872 года – эти слова она повторяла про себя все время, пока шла от метро до всем знакомого здания на Воздвиженке. Давно она здесь не была, с самого дня окончания института! И как это удачно, что сохранился читательский билет!

Интересно, что и ноги помнили этот путь – по лестнице вверх до четвертого этажа, затем налево – в зал редкой книги и по старинному паркету вдоль длиннющей вереницы столов, над которыми с утра пораньше уже склонились забубенные головушки студентов и аспирантов. Стараясь ступать как можно тише, она подошла к столу заведующей залом и, дождавшись, когда от него отойдет, нагрузившись стопкой старинных фолиантов, толстенький профессор благообразного вида, негромко сказала женщине-библиотекарю:

– Здравствуйте. Вы знаете, я бы хотела получить журнал «Русский антиквар» за 1872 год. Мне не с собой, мне здесь посмотреть… я недолго…

– Добрый день. Но мы и не выдаем на вынос такие редкие издания, – библиотекарь на минуту оторвалась от каких-то пометок, которые начала делать в блокноте сразу после того, как старичок-профессор отошел от нее. – И к тому же я не могу вот так пойти и сразу принести вам то, что вы захотели, у нас есть определенные правила, нужно сначала выписать журнал по каталогу, это в соседнем зале…

– Я знаю… но я думала… Хорошо, я сейчас схожу и найду в каталоге, – смешалась Вероника.

– Погодите. – В глазах женщины внезапно засветился живой, хотя и какой-то настороженный интерес. Она отложила ручку, отодвинула блокнот и встала со своего места, не забыв бросить по сторонам быстрый взгляд – Вероника моментально почувствовала себя заговорщицей. – Как вы сказали? Журнал «Русский антиквар»? За какой год?

Вероника повторила.

– Погодите-ка.

Женщина сделала властный жест рукой, как бы повелевая Веронике оставаться на месте и ни в коем случае не исчезать, и скрылась в глубинах стеллажей и запертых ящиков, отдаленно похожих на те, что стояли в сейфе у Натана.

Здесь тоже был настоящий музей с редкими и даже единичными экземплярами разного рода библиографических раритетов – богословскими и светскими книгами, томами на латыни, на старонемецком и старофранцузском языках, рукописными книгами… Почему же именно ее «Русский антиквар» вызывал такой пусть легкий, но переполох?!

Вероника хорошо слышала, как легкие шаги библиотекарши, совершив небольшой круг за стеллажами, остановились и негромкий голос сперва тихо, а затем быстро-быстро стал убеждать кого-то другого в чем-то таком, чего отсюда было не разобрать. В итоге женщина вернулась, ведя за собой за руку невысокого парнишку в яркой тенниске и пыльных от долгого сидения в архиве джинсах.

– Вот, это наш новый сотрудник, вернее сказать, практикант, – сказала библиотекарь, машинально отводя упавшую на лоб прядь темных волос. – У него на днях случилось происшествие… После которого в нашей библиотеке больше не стало «Русского антиквара». Я имею в виду именно тот журнал, именно за тот самый год, который вы спрашиваете.

– Какое происшествие? – прошептала Вероника.

– Он сам вам расскажет. И в ответ, я надеюсь, вы расскажете ему все, что знаете об этом журнале. Не скрою, наш отдел имеет к странной истории особенный интерес: сто лет «Русский антиквар» лежал на своем месте, никем особенно не востребованный, и вдруг за ним открыли настоящую охоту. К сожалению, у самой меня много работы, и времени вам я уделить не могу. А вы присядьте рядом вон, за свободный столик, и побеседуйте. Женя, – обратилась она к юноше, – а потом, если девушка расскажет что-нибудь интересное, попрошу ко мне. После смены сходим к директору. Илья Андреевич особенно заинтересовался этой историей.

Она снова присела за свой столик, чрезвычайно интеллигентно подобрав юбку, и, придвинув к себе блокнот, в ту же минуту как будто забыла об их существовании. Юноша стоял, очень растерянный, и смотрел на Веронику, хлопая глазами.

– Ну что же вы? Давайте отойдем и присядем, действительно, – предложила она, беря его за руку. Молодой человек (ах да, его звали Женя) пошел за ней послушно, как телок. Они пристроились на диванчике у самого входа.

– Вы проходите здесь практику, да? И у вас что, хотели украсть этот журнал? Или даже не «хотели», а в самом деле украли? Ну рассказывайте же, что вы!

– Да. Да. Да, – ответил мальчишка. И сглотнул.

У него было тонкое, испуганное, немного бледное лицо. И очень нежная кожа – когда Вероника отпустила руку юноши, которую от волнения стиснула чересчур сильно, на запястье остались следы ее пальцев.

– Так что же?

В общем, ей понадобилось не меньше десяти минут, чтобы растормошить пугливого молодого человека. История, которую он рассказал довольно-таки бестолково, сбиваясь, возвращаясь к уже сказанному и то и дело замолкая на самом интересном месте, была следующая.

* * *

Женя Голованов, студент четвертого курса истфака МГУ, специализирующийся на отечественной культуре XVIII века, проходил практику в архивах Ленинки (или Российской государственной библиотеки, как она называется сейчас) всего лишь вторую неделю.

До этого Жека был обыкновенным книжным червем, далеким от всего того, что составляет самую сладость студенческой жизни: ночных посиделок с пивом в битком набитой общаге, совместных походов на футбол и в кино, кафе-мороженое, девушек и тому подобных прелестей. Учеба, учеба и еще раз учеба! Именно это и ничто другое интересовало студента Голованова.

И не потому, что он рвался сделать себе какую-нибудь особенную карьеру. Вовсе нет! Жека преследовал чисто научный интерес. Его мало интересовало то, что делалось в современном мире. С самого раннего возраста мальчика привлекали события давно ушедших эпох.

Он мог часами просиживать – и просиживал – над каким-нибудь плохо читаемым, полустертым временем манускриптом, и когда приходил вечер, и Жека, с трудом ворочая красными глазами, выходил из библиотеки и мутно смотрел на розовый закат, то не сразу понимал, в каком веке и в какой точке русской истории он сейчас находится. И только следующим утром, уже под грохот первой электрички по дороге в институт, он приходил в себя.

Мама уговаривала единственного сына поберечься, отец подсмеивался над Жекой, утверждая, что в наше время на такой смешной науке, как история, денег не заработаешь, а значит, нужно, пока не поздно, начать изучать что-нибудь попрестижнее. Но, в общем, его никто особенно не притеснял, а когда в прошлом году Жека занял первое место на конкурсе студенческих работ и информация об этом даже появилась в каких-то зарубежных газетах, то отец и вовсе замолчал – разве что изредка поблескивал на сына насмешливыми глазами.

Все шло спокойно и тихо, пока год назад Жеку не заинтересовала новая тема – визит в Париж императора Петра Первого.

Это было в 1717 году.

О том, что русский царь, будучи уже по тем временам пожилым человеком, посещал столицу мира, известно по большому счету только узкому кругу историков. Подробностей этой поездки сохранилось очень мало: известно, что сорокапятилетний русский император и семилетний французский король Людовик XV встретились, что называется, на равных и, сидя в одинаковых креслах друг напротив друга, степенно вели полуторачасовую беседу.

Правда, в конце этой «встречи на высшем уровне», как сказали бы сейчас, Петр поднял Людовика на руки, подкинул до потолка и крепко поцеловал.

– Приятно знать, что сейчас я держу в руках всю Францию! – заметил он со смехом.

А в письме к жене своей Екатерине написал:

– «Объявляю вам, что в прошлый понедельник визитировал меня здешний королище, который пальца на два более нашего карлика Луки. Дитя по возрасту своему довольно разумен, которому семь лет».

Венценосные особы обменялись подарками: Петр преподнес своему маленькому коллеге «двенадцать фрегатов, усыпанных жемчугом и драгоценными каменьями», сделанных умельцами на Монетном дворе. Вся дюжина маленьких корабликов прекрасно держалась на «море», которым мог служить любой заполненный водой таз или корыто, и подчинялась командам короля-капитана.

От имени французского монарха Петру преподнесли «двенадцать превеликих книг в александрийский лист, переплетенных в сафьян под золотом, а именно: наилучшим образом выгравированныя изображения королевских зданий и садов в Версалии», а также пару бронзовых канделябров из личной спальни почившего Людовика ХIV, к которому русский царь относился с особенным восхищением, видя в нем выдающегося государственного деятеля. Очень красивые канделябры – в виде головы дракона.

На этом месте Вероника почувствовала, как сильно-сильно забилось у нее сердце. Она чуть не задохнулась от нахлынувшей на нее волны возбуждения!

– Петр I вывез из Франции и другие гостинцы, – заметил при этом Женя. – Обычно скромный, даже прижимистый в личных тратах, царь потратил в Париже немало денег на покупку предметов роскоши, большинство из которых предназначалось для его жены Екатерины. Это и две коляски с «двойными пружинами», парадная мебель, ткани, тафтяные и штофные женские платья, мужская одежда и парадное оружие и даже цветочные горшки, «которые употребляются в садах под цветки».

Но Вероника этого уже не слушала:

– Канделябр? Вы сказали, что Петру Первому подарили во Франции канделябры?! В виде трехголового дракона? Точно такие же, какой был в спальне у этого, как его, Людовика XIV?!

Жека кивнул, нервно потирая руки:

– Не точно такие же, а те же самые! В память о посещении Франции подарили пару канделябров, которая когда-то охраняла сон самого элегантного из французских королей. Факт этого подарка зафиксирован в дорожных грамотах и путевых документах.

– Но подождите, подождите, – заговорила Вероника, чувствуя, как голова у нее кружится, кружится и вот-вот готова оторваться от шеи и воспарить к каменным сводам библиотеки. – Вы говорите, что их, ну, драконов то есть, что вот этих канделябров-драконов, что их было два?!

– Конечно, два. Канделябры в то время вообще отливались парами, это была своеобразная такая мода – иметь два парных предмета обстановки…

– Подождите, – снова повторила она, стараясь быть как можно спокойнее, хотя сердце снова билось у самого горла. – Вы говорите – канделябры в виде головы дракона были подарены во Франции Петру Первому и им же привезены сюда, к нам, в Россию? Да?! А… А куда же они делись потом?! Говорите!

Вместо ответа студент только развел руками:

– Увы, как раз в Россию попал только один из них. Второй был утерян, судя по всему, на обратном пути в Петербург. Существует даже довольно забавная версия о том, как это случилось. Заехав из Парижа в Берлин, Петр Первый три дня дожидался там прибытия из Амстердама своей супруги Екатерины. По свидетельству современников, ожидая жену, Петр не особенно стеснял себя в еде и питье и вел себя свободно; о шумных загулах, попойках и драках русского царя и его свиты в те дни говорил весь Берлин.

Помимо участия в застольях, русский царь много и со страстью играл в карты. Во время одной из таких игр, заподозрив своего партнера, Родиона Аряскина, в нечистой игре, он схватил один из стоящих на столе канделябров и, по старой традиции картежников, недолго думая, съездил ему по морде. Говорят, что перед этим Петр и его свита выпили не один литр крепкого эля, «заполировав» его сверху кое-чем покрепче.

Бронзовый дракон едва не раскроил Аряскину череп – его спасла счастливая случайность. Рука царя дрогнула, и канделябр всего лишь разбил шулеру челюсть и выбил зубы, которые дождем осыпались на ковер, прямо под ноги игрокам. После этого свита увела беснующегося императора и уложила его спать, к Аряскину привезли врача. Наутро история была всеми забыта, если не считать того, что из-за сотрясения мозга и серьезной травмы челюсти Родион Аряскин не мог продолжать путь и на какое-то время остался в Берлине.

Перед отъездом царь навестил его и, смеясь, приказал считать дракона, который изуродовал внешность шулера, царским подарком – «дабы неповадно было впредь шельмам за столы картежные садиться и о тяжелой руке моей завсегда помнить».

– Это все, что пока известно о втором канделябре, вывезенном Петром из Франции, – закончил Женя, который к середине рассказа заметно воспрял и избавился от застенчивости. – Можно только предположить, что Родиону Аряскину не доставляло удовольствия каждый день видеть перед собой дракона, так помявшего ему личность. И скорее всего бывший царский приближенный постарался избавиться от канделябра при первой же возможности. Наверное, передарил кому-нибудь там же, в Германии, или продал.

– А тот канделябр, который остался у Петра Первого?

– О, о нем известно гораздо больше. Некоторое время он стоял в кабинете Петра в Петергофе, затем, уже в екатерининские времена, попал в Зимний дворец и сейчас пылится где-то в запасниках Эрмитажа.

– Это точно?

– Думаю, да. Я делал запрос – мне ответили, что да, все правильно, бронзовый канделябр XVII века, отлитый по эскизу Джованни Баттиста Тьеполо, значится в музейном фонде Петербурга. Особой ценности не представляет, так что широкая публика вряд ли его увидит.

– А почему вы делали такой запрос? Почему вас заинтересовал именно этот дракон?

– Меня вообще заинтересовала история этой поездки Петра по Европе. Я решил, что эта тема станет моей дипломной работой. А если бы мне удалось при этом отследить историю и всех ее экспонатов, то очень может быть, что такую работу мне засчитали бы не только как диплом, но и как первый шаг на пути к званию кандидата наук…

– Ясно. А теперь: вы ведь простите, что я задаю так много вопросов, правда? Честное слово, на это есть свои причины, и я вам тоже потом кое-что расскажу… А теперь вы объясните мне, что именно имела в виду ваша начальница, когда говорила о странной истории, которая случилась с журналом «Русский антиквар»? Его что, украли?

Женя сделал какой-то неопределенный жест плечами и сильно побледнел.

– Это… Это просто какой-то мифический случай. Этот журнал… Он сгорел.

– То есть? Его подожгли?

– Нет. Он сгорел сам по себе, ночью в запертом ящике, куда мы кладем заказанную литературу. Знаете, как бывает? Читатель приходит, заказывает какую-нибудь книгу и журнал, целый день с нею работает вот там, в зале за столом, а потом подходит время идти домой или еще куда – в общем, нужно прерывать работу. А тратить время на поиски нужной литературы, снова и снова выписывая ее из каталога и дожидаясь, пока библиотекарь поднимет ее из хранилища, не хочется. А выносить книги и журналы за пределы читального зала нельзя. Тогда он подходит к нам и просить отложить ему книгу до завтра. В этом случае мы запираем все, что ему нужно, в специальный ящик, и на следующий день читатель просто предъявляет свой документ и снова получает книги уже из этого ящика…

– Ясно, ясно, я поняла это все с самого начала. – Не в силах сдерживать свое нетерпение, Вероника снова схватила парня за руку. – Дальше, что дальше?

– Четыре дня назад к нам пришла женщина, она попросила журнал «Русский антиквар» за 1872 год…

Жека запомнил эту читательницу по двум причинам: во-первых, Елена Дмитриевна, так звали заведующую залом редкой книги (ту самую, к которой обращалась Вероника), отлучилась на какое-то короткое совещание и на месте выдачи книг оставила вместо себя Жеку, который сильно робел в новой для себя роли и невольно вглядывался в каждого, кто с ним разговаривал. А во-вторых, женщина попросила именно «Русский антиквар», то есть журнал, с которым Женя и сам наметил для себя поработать именно в этот день. В номере за 1872 год была помещена статья о канделябрах, которые были чем-то знамениты в России, и студент не без оснований рассчитывал отыскать в ней что-нибудь важное для своей будущей диссертации.

– Как она выглядела? Эта читательница?

– Ну как – обыкновенно… – По лицу робкого юноши было видно, что вопросы о женщинах вгоняют его в невольный страх и трепет. – Среднего роста, волосы светлые: немного с сединой, вот здесь и здесь…. – он покрутил руками вокруг висков и около лба. – Прически особой не было, просто заколоты на затылке… Одета… Одета, я не помню как, вроде бы синий костюм. На каблуках. В руках папка в кожаной обложке, как у многих, там наверняка бумага и ручка, с сумками же сюда заходить запрещено…

– А особые приметы? Глаза, нос, подбородок? Может быть, украшения?

– Да не помню я… – тоскливо произнес Жека. – Какие глаза. Ну зачем мне ее глаза… А украшения? Ну, кажется, было что-то. Какие-то белые бусы. Несколько раз обмотаны вокруг шеи, ну то есть не то чтобы обмотаны, а красиво так уложены: на отвороте блузки… И все, больше я ничего не помню!

«Сходится! Боже мой, сходится! – лихорадочно думала Вероника. – Светлые волосы с сединой, жемчужная нитка бус, среднего возраста и среднего роста! Это наверняка та самая женщина, которую мы с Адой нашли в квартире антиквара!»

– Так, а дальше? – тормошила она студента.

– Ну, она оставила мне свой читательский билет, взяла журнал, села с ним в самый дальний угол зала… Просидела часа, может, полтора, я два раза мимо проходил к каталогам, видел – сидит, листает… Потом принесла мне его обратно, попросила отложить. Завтра, говорит, вернусь поработать. Я взял, фамилию ее записал на отдельном бланке и все вместе в ящик положил… Специальный такой ящик, я рассказывал… А утром…

На этом месте глаза Жеки вдруг расширились, он снова нервно потер руки, словно счищая с них налипшие грязь и сор.

– Утром я специально пришел пораньше, хотел посмотреть журнал, хотя бы просто пролистать, пока она не пришла и не забрала. Но… в ящике… там его не было! Журнала – не было! И бланка тоже с фамилией… Ничего не было!

– И куда?.. – Вероника хотела спросить: «И куда же он делся?», но тут Жека сам перебил ее – впервые с начала разговора:

– Я же говорю – сгорел! Кучка золы! Выдвигаю ящик – горстка пепла и больше ничего! Вопиющий случай в истории библиотеки! Никто ничего не может понять!

– И больше ничего?..

– Ничего, больше ничего не пропало и не сгорело! – крикнул Женя так громко, что на них с осуждением оглянулись другие посетители. – Более того, и это вообще самое удивительное, не пострадал даже сам ящик! Ни следов копоти или взлома, ни дыма, никакого намека на то, что пожар, скажем, начался, а потом внезапно прекратился! Да что там, даже пусть не пожар, просто поджог – нет! Совершенно непонятная история: положили журнал в ящик, а утром достали из того же ящика горстку пепла. И кругом все в порядке. Фантастика!

– Да уж, фантастика… – пробормотала Вероника.

Она задумчиво смотрела на возбужденного Жеку, на белом лице которого теперь полыхали пунцовые пятна, и вспоминала кадры из очень старого фильма… детектива… нет, фильма про шпионов, именно так…

Там жуткий тип с кривой ухмылкой, в черном плаще и шляпе, надвинутой на самые глаза, опрыскивал бумагу какой-то жидкостью из маленького пузырька, а затем, сложив вдвое, складывал в конверт и отправлял по адресу. А отправитель потом получил письмо, которое сразу после прочтения рассыпалось у него в руках в черную золу.

Так ли это произошло здесь, в читальном зале главной библиотеки страны, или нет, но ясно одно – в этой истории не обошлось без вот этих вот или подобных шпионских штучек. С применением химикатов. Жека говорит, что женщина унесла журнал в самый конец читального зала, а уж что она там с ним делала: может быть, опрыскивала специальным раствором, кто видел? Да и кому было интересно за этим наблюдать?

– Это все, что я знаю, – продолжал тем временем практикант. – Если, конечно, не считать того, что в тот же день разразился большой скандал. Такие случаи в нашей библиотеке – настоящие ЧП, тем более что, если быть совсем точным, ничего подобного здесь до сих пор отродясь не происходило. Все забегали, сам директор приходил смотреть, стали искать следы вчерашней читательницы – но ничего не нашли. Она как в воду канула! А читательский билет оказался фальшивым, на чужое имя. Вызывали, конечно, милицию, но они, – тут Жека очень выразительно развел руками и пожал плечами, как бы передразнивая реакцию милиционеров, – сказали, что случай, конечно, загадочный, но мелкий. Всего лишь один-единственный журнал позапрошлого века – не бог весть какое культурное достояние сгорело. И уехали.

– Так, так. И больше ничего?

– Нет, я все рассказал. Теперь ваша очередь.

– Моя что? Ах да! – Вероника на минуту задумалась: рассказать ему все или не рассказать? Но разве это честно – вытянуть у бедного студента всю информацию до самой последней капли, а взамен ничего не дать? «Расскажу!» – решила она.

И рассказала.

* * *

Нечего и говорить, что Жека слушал ее с открытым ртом. Пунцовые пятна, горевшие на его лице, расплывались и сливались в один багровый нездоровый румянец – какой проступает от волнения на щеках и лбу очень светлокожих и нервных людей. Пару раз мальчик хлопнул белесыми ресницами, один раз шмыгнул носом.

Вероника дошла уже почти до самого конца того, что знала, но тут в кармане заверещал мобильник. Она даже чертыхнулась про себя: как не вовремя! Все-таки приятно, когда тебя слушают с таким интересом – до сих пор ей не часто удавалось становиться в центре внимания!

– Да! – коротко ответила Вероника, даже не успев посмотреть на дисплее, кто звонит.

Знакомый глубокий голос, чуть растягивающий слова, был нетороплив и спокоен:

– Здравствуй. У тебя все в порядке, детка? Если ты не особенно занята, я бы предложила встретиться.

Ада! Наконец-то! Вероника чуть не подпрыгнула на месте от нетерпения: конечно, встретиться было просто необходимо – особенно сейчас! Когда у нее такая сногсшибательная новость!

– Да! Да! Надо увидеться – обязательно! Когда?

– Ты помнишь то кафе на Арбате, где мы…

– Да, я поняла! Давайте там! Когда?

– Ну, скажем, часа через два?

– Да! Я буду!

Ада хмыкнула и отключилась в своей обычной манере – ничего больше не добавив и не попрощавшись.

– Кто это? – робко поинтересовался Жека, хлопая глазами. – Кто-то, кто тоже запутан в этой чертовой истории?

– Ну, можно и так сказать, – уклонилась она от прямого ответа. – Знаешь что? Ты можешь сейчас поехать со мной?! Отпроситься у своей начальницы, я не знаю, соврать что-нибудь, а может, даже и правду сказать – тебя отпустят! Вам с Адой надо познакомиться, и ты расскажешь ей то же самое, что и мне!

Он кивнул, но как-то не очень уверенно. Влажная от пота, спутанная челка упала ему на лоб, почти полностью закрыв глаза. Приподняв тонкую руку, от отвел челку в сторону и глянул на Веронику, не скрывая своего сомнения:

– А это правда нужно? Если честно – очень не хочется во все это ввязываться. Я историк, исследователь, чистой воды архивная крыса, а не… не знаю, как назвать…

– Обязательно нужно! – заверила Вероника. – Ада – она… Она удивительная! Она может только посмотреть на тебя и сразу многое рассказать и понять! Может быть, даже такое, что после разговора с ней ты вспомнишь о чем-нибудь таком, чего раньше и не помнил! Пойдем, а?

– Ну не знаю… Наверное, я действительно должен пойти с вами?

– Да конечно же!

– Хорошо. Тогда подождите меня, я предупрежу заведующую. И… – Тут он впервые улыбнулся, ужасно смущенно, но именно поэтому очень обезоруживающе: – И еще простите, но мне надо… Вы не обидитесь? Я, похоже, переволновался.

Вероника смотрела на него, ничего не понимая. Парень нервно облизал губы и неслышно произнес: «В туалет». Покраснев, она поспешно поднялась с места.

– Я… – Ситуация показалась еще более глупой, и девушка села обратно на диванчик. – Я подожду тебя здесь.

Парень кивнул и потрусил в читальный зал. Высокий крепкий человек в коричневом костюме, до сих пор сидевший напротив них и все время что-то азартно чиркающий в бумагах, разложенных прямо на коленях, поспешно собрал листки в стопку и поспешно пошел в ту же сторону.

Вероника не обратила бы на него внимания, если бы, проходя мимо, обладатель коричневого костюма не подмигнул ей развязно и хамовато, как старой знакомой, и затем скосил глаза на ее колени. Невольно натянув юбку пониже, она вскинула на наглеца глаза – но он уже скрылся за дверьми читального зала.

Женя вернулся через несколько секунд, на ходу кивнул Веронике, показал на пальцах – «две минуты!» – и скрылся за углом, там, где, наверное, располагался мужской туалет.

Она вздохнула. Оглянулась по сторонам. Машинально прочла все вывески и таблички, которые могла увидеть. Встала, разминая ноги, прошлась туда-сюда по коридору. Детально рассмотрела картины, что были развешаны по стенам, прочла объявление о том, что библиотеке требуются технические работники и программисты.

Снова села на все тот же диванчик. Посмотрела на висящие на стене стеклянные часы: прошло не две минуты, а более получаса. Жеки не было…

«Неужели сбежал? Вот уж странно, с чего бы это?! Да нет, сейчас вернется!»

Но тревога нарастала. Стеклянные часы отсчитывали минуту за минутой. Как бы то ни было, а даже женщина не будет столько времени «пудрить носик», зная, что ее дожидаются, причем по делу!

Терпение закончилось. Вероника решительно встала с дивана и отправилась на поиски мужского туалета.

Дверь с соответствующей табличкой обнаружилась быстро – буквально за углом. Вероника остановилась в нерешительности прямо возле нее, прекрасно сознавая, как глупо она выглядит. Ну, и что дальше? Не врываться же внутрь, раздавая всем извинения и уговаривая Жеку поторопиться!

Но тут из туалетной комнаты, едва не зашибив Веронику дверью, вышел тот самый здоровяк в коричневом костюме и с папкой под мышкой. Притормозив от неожиданности, он снова, приподняв брови, окинул девушку наглым взглядом, а потом присвистнул, сложив губы трубочкой.

– Милашка, вы не ошиблись? Если вам точно сюда, то – прошу…

Кривляясь, он распахнул дверь, заставив Веронику отшатнуться.

– А если вам все-таки в другую сторону, то позвольте проводить…

Но Вероника уже не смотрела на него. Ее взгляд был прикован к кафельному полу, на который падал треугольник света из раскрытой двери – еще одна полоса света пересекала туалетную комнату из раскрытого окна. По ступенькам одной из кабинок и дальше, к серым плитам пола, извиваясь, текла алая струйка…

Голованово, 1712 год

– Блудово семя!

Все село знало, что разбитная Марфа родила Сашу в девицах. И хотя впоследствии барин, снабдив надоевшую ему любовницу хорошим приданым, выдал ее замуж за своего дворового Панкратия, правда о Сашином рождении была известна всем без исключения.

С самого раннего детства девочке внушали, что она «меченая»: замуж приблуду никто не возьмет, какой там красы несказанной девка ни будь, а на положение баловницы семьи ей и вовсе рассчитывать нечего: после свадьбы с Панкратием Марфа, быть может, чувствуя свою вину, а может, будучи просто ненасытной до грубых мужицких ласк, беременела каждый год и за первые же пять лет супружества нарожала мужу четырех сыновей. Все были живы и здоровы – деревня посчитала это за божий знак, свидетельствующий о замоленном Марфой грехе, – и все считались законными детьми, на которых не падала тень материнской репутации.

Когда четверо здоровых парней, с косами на плечах, бок о бок возвращались с сенокоса, им уважительно уступали дорогу. А вслед босоногой девчонке с изумрудно-зелеными глазами и толстой косой необычного для этих мест оттенка, которая целыми днями сновала по двору с веником или коромыслом, плевались:

– Блудово семя! – А потом перешептывались в том смысле, что, мол, чего это она «смотрит своими буркалами проклятыми, будто съесть хочет?! Никак, бесовский огонь горит в девке, надо батюшке сказать, пусть огласит ее да и выгонит из деревни – не ровен час, камнями побьем, не брать бы греха на душу!»

В груди у Саши действительно горел огонь. Душу жгла ненависть ко всем этим мужикам и бабам, которые не упускали случая бросить ей в спину грязное, черное слово; к парням, что свистели вслед, а сами норовили то и дело прижать и облапить ее за первым же плетнем; к матери, которая совершенно не интересовалась единственной дочерью, потому что от девки какой же прибыток? И наконец, к отцу, хотя Панкратий, Саша уже знала это, не был ее настоящим отцом. Девочке не исполнилось еще и пятнадцати лет, а душа ее уже была полна презрения ко всему, что ее окружает. Она смутно чувствовала, что достойна лучшей доли. И инстинктивно, не отдавая себе в этом отчета, стремилась найти и понять эту долю. Но что же можно было понять в пятнадцать лет, если ты идешь по жизни безо всякого провожатого и сама эта жизнь больше похожа на блуждание ощупью впотьмах?

Только и было хорошего в ее положении, что тяжелого крестьянского труда, к которому с раннего детства приучали деревенских детей, Саша не знала. Боярин Головнин, хоть и сбыл с рук любовницу, все же считал зазорным, чтобы его дитя, пусть и от дворовой девки, «хвосты коровам крутило». Об этом желании своего благодетеля Панкратию, конечно, было известно.

Поэтому Саша, на зависть всей деревне, выполняла только самую посильную работу по дому. Этой работы в большой семье, конечно, хватало, но трудно ли юной деве встать с петухами, приготовить всем поесть, а затем убрать в избе да натаскать воды? Такое житье, по крестьянским понятиям, было даже вольготным, и девушка, назло перешептываниям и кумушкам, чьи спины были согнуты жатвой, а руки почернели от земли, расцветала навстречу им яркой, волнующей красотой.

Даже уродливый, высоко перетягивающий грудь сарафан не мог скрыть манящей гибкости ее тела, выпуклых бугорков нежной девичьей груди, быстрых ног, легких движений. А глаза – колдовские, зеленые, как сочная весенняя трава?! А коса – цвета растопленного меда и с руку толщиной?! А сами эти руки – белые, прозрачные, аж глаза слепит смотреть?!

– Бесово семя! – плевались бабы, беснуясь от зависти, когда Саша, высоко подняв голову с по-царски уложенной косой, проплывала мимо них, оставляя за собой чувственный, влекущий аромат, которым словно пропитывался сам воздух вокруг нее. И едва не кончались от злости, если видели – а видели они ее часто – Сашину презрительную усмешку, запрятанную в уголках красиво очерченных губ.

Деревня не принимала Сашу – все в ней было не такое, не наше, не похожее на привычное представление о девице на выданье. Да и разве ж она была – «на выданье»?! Разве б кто из мужиков решился бить барину челом за то, чтобы разрешил жениться на этой ведьме? Охотников не находилось, хотя и снилась Саша деревенским парням – вот такая, с белой рукой на коромысле и насмешливым прищуром колдовских глаз, какую они видели ее у колодца, потом долго провожали жадными глазами уходящую от них гибкую, чуть раскачивающуюся от тяжести ведер фигуру.

Хотя кто знает? Может быть, хотя бы один из грезивших Сашей парней, истомленный этими снами и еще больше – тем самым влекущим и чувственным благоуханием, которое следовало за ней, в какую бы стороу она ни направлялась, в конце концов не выдержал бы и кинулся к барину просить Сашиной руки! Быть может, таких парней было бы даже несколько, и многие из них были бы готовы покалечить друг друга в извечной драке самцов за самку, если бы только девушка хотя бы полсловечком, хотя бы движением мизинца, хотя бы мимолетной дрожью ресниц дала понять, что оказывает кому-нибудь из них предпочтение!

Нет, она была холодна, молчалива и насмешлива. И все дальше и дальше отдалялась от деревенских, все чаще выбирая для редких прогулок самые дальние, только одной ей ведомые тропы.

Уходила в луга, до ноющей усталости в ногах бродила по разнотравью трав, плела венки из васильков и белых ромашек, надевала на голову, словно корону, и садилась на пригорок, обняв руками колени, и часами смотрела вдаль, туда, где небо сливалось с землей. Но жизнь из-за этого, как смутно думалось Саше, там не заканчивалась, а может быть, и вовсе напротив – была лучше и веселее. Ибо для чего же сотворил нас господь, как не для того, чтобы дать возможность порадоваться хотя бы на малое время!

Именно такой – в уборе из полевых цветов, с полураспущенной косою, в простой домотканой рубахе, босой, увидела ее однажды барыня Головнина, которая проезжала мимо села в карете, запряженной тройкой лошадей. Стоял душный, знойный июль. Толстая барыня, закутанная в черное вдовье одеяние, изнывала от жары и высунулась из окна кареты в надежде глотнуть хотя бы малость прохлады. Однако ж залитый солнцем луг, напротив, казалось, сам источал зной; даже марево поднималось над цветами и высохшими травами.

Барыня высунулась из окна кареты и больными от мигрени глазами осмотрела окрестности – нет ли где тени. Но тени не было, и Головнина уже намеревалась нырнуть обратно в свой душный, пропитанный запахом пота и ладана гроб, когда увидела неторопливо бредущую в сторону села девку. Раздражение выплеснулось сразу.

– Кто такая? – брюзгливо спросила она у кучера.

Он пожал плечами и крикнул:

– Эй! Подойди, барыня требует!

– Чья будешь? – спросил кучер у Саши. Барыня смотрела на Сашу с растущим раздражением: надо ж, и смотрит прямо, глаз не прячет. Наглючие какие стали эти девки! Вот разве б в старое время посмела какая так?

– Из Голованова я, – сказала Саша. – Головниных мы люди: Панкратия Головнина дочь.

Село Голованово, где жила Саша, принадлежало боярской фамилии Головниных. Почти все жители села носили ту же фамилию, поэтому никто не удивился ее ответу.

– Зовут как?

– Сашей.

– Сашей… – брюзгливо протянула барыня. – Санька ты, а не Саша! Пошто в поле не пошла?

– Батя не пущает.

– Ишь ты! А вот я ему… Чья, говоришь, дочь?

И вдруг мертвенная бледность разлилась по лицу барыни. Вцепившись руками в дверцу кареты, она пристально глянула на Сашу, обшарила горящими глазами ее всю, с головы до ног. Девушка невольно отступила перед этим взглядом, исполненным непонятной ей ненависти.

– Панкратия… Панкратия Головнина?! – прохрипела барыня. – Который в дворовых у барина?.. Прочь! – вскричала она, махнув на Саню, точно отгоняла ворону. – Прочь отсюда!!! Артамошка! Что стоишь, дурень? Трогай!!!

Ошалевший от внезапного напора кучер, бестолково суетясь, взобрался на козлы и взмахнул вожжами. Разморенные жарой, кони нехотя тронулись с места.

– Трогай, болван! Выпорю!!!

Лошади и карета, взметая пыль, понеслись по дороге. Растерянная Саша осталась стоять на обочине.

«Она! Она! Сподобил же господь – увидела – она! – откинувшись на подушки в глубине кареты, Головнина судорожно хватала ртом воздух. – И ведь похожа, ах, как похожа! Ведьма! Сколько ей сейчас? Должно, шестнадцать… Да, шестнадцать! А вытянулась – ну совсем девка… И ведь хороша! Ведьма!»

В груди жгло – даже сквозь руку ощущалось. Головнина перенесла ладонь на лоб и застонала. Перед глазами вновь встало Сашино лицо – девка смотрела нагло, ухмыляясь и дразня, даже кончик розового языка высунула и глаза сощурила, хотя бесовский огонь в них было не сдержать – да, еще бы! Ведьма!!!

* * *

Долгих шестнадцать лет она жила под ливнем попреков. Муж, которого она любила без памяти, готова была бы ноги ему мыть и воду пить, а понадобилось бы – и босиком по снегу за ним идти – вот как любила! – состарил и закабалил ее в первые же годы супружества. «Яловая корова!» – орал он, наливаясь бураком, и в Настасье все сжималось, краска стыда и обиды заливала лоб и щеки… И ведь нельзя было слово сказать поперек, хотя что с того – ведь он свирепел уже от одного ее вида. И молчала ли, говорила ли Настасья, все одно – муж шагал к ней, обжигая сивушным дыханием, и кожа на голове взрывалась болью, будто сотни иголок воткнули! Благоверный одним движением наматывал косу на кулак и волок ее, рыдающую, в сени, дворня разбегалась – барин, уча барыню, был куда как страшен, под руку попадаться не моги!

А в сенях вожжи срывались с гвоздя, и юбка задиралась на голову, и жестокая рука оставляла на спине и ногах синюшные полосы, которые едва успевали сойти до следующего раза! «Гаврюшенька, сокол!.. Да за что же?!» – выла Настасья от боли и обиды, ползая по полу за мужниными ногами и обнимая эти ноги, обутые в крепкие скрипучие сапоги. «За то, что даром хлеб ешь! Родить не можешь, корова!» – хрипел он, снова занося руку.

Выбившись из сил или насытившись своим зверством, мучитель уходил, отшвырнув вожжи носком сапога и оставив двери открытыми, – и ведь дворня видела, как она корчится на полу, избитая, растрепанная, с мокрым от слез лицом:

– Чтоб ты света не дождался, мучитель!

Отлеживалась часа два, изредка припадая к кружке с водой. Кадка стояла тут же, зимой вода покрывалась наледью, и приходилось собираться с силами, чтобы разбить эту тоненькую корочку. Поднималась, цепляясь руками за бревенчатые стены. Брела обратно в дом, тяжело переступая распухшими ногами, падала на постель. А ночью повторялось все то же самое – только теперь он бил ее кулаком, накрыв голову подушкой, и она задыхалась от крика и слез, а пудовый кулак впечатывался в грудь, живот, ноги!

– Убьешь ведь, изверг!

– И убью! Даром хлеб ешь, корр-рова!

Однажды она крикнула в отчаянии:

– Что ж ты со мной делаешь, кровопийца?! Да кабы тебя так?! Да ты поспрошай у людей – в нашем роду все бабы рожали – знать, твое это семя прокисло! Тебя бог наказал, иначе я б в первое же лето понесла!

– Не ври, корр-рова! – хрипел он. – От меня дворовая родила – девка здоровая, по сей день по деревне пятками траву мнет! Это ты, сука, столько лет на моей шее – и хотя бы разок забрюхатела!

И чего она только не делала – и к Яузе ходила на вечерней заре, умываться заговоренной водой, и крапивой хлесталась, и заячьим пометом, по наущению бабки-ведьмачки, живот терла, и велела многорядно рожавшим бабам на своей рубахе по полдня высиживать… Не помогало! И все это время вспоминались мужнины слова – о том, что какая-то девка, затяжелев от него, родила… Ох, и ненавидела она и девку эту, и ее выродка! Отравила б недрогнувшей рукой – вот как ненавидела! Одно удержало: коли б муж узнал, утопил бы ее, как котенка, да еще натешился б наперед…

С каждым годом побои становились все страшнее, но еще страшнее было видеть эту бешеную ненависть, которой загорались его глаза, стоило только им взглянуть на Настасью!

Настасья кожей чувствовала, что рано или поздно он ее убьет, и так оно наверняка и случилось бы, если бы смерть-спасительница не сжалилась над ней. На шестнадцатом году со дня свадьбы ирод умер от кондрашки. Сел вечерять – и упал головой в тарелку с дымящимися щами, кинулись подымать, а он уж и глаза закатил. На похоронах бабы выли, дворня мяла шапки, а Настасья смотрела на гроб сухими глазами, и ничего не было в душе – одни уголечки…

«Отольются: отольются тебе мои слезы! – шептала Головнина Саше, чей образ продолжал стоять перед ее глазами, хотя карета уже проехала не только сам луг, где осталась девушка, но и ниву, и лес и теперь приближалась к господскому дому. – Все из-за тебя, паскуда! Поломалась моя жизнь…»

Она и в самом деле была уверена в том, что не кто иной, как Саша была виновата в мучениях, которые долгих шестнадцать лет пришлось претерпевать от мужа. Если бы девушка оказалась кособокенькой, скудной умом, рябой, на худой конец – просто неприглядной, возможно, Головнина и сумела бы примириться с ее существованием. Но необычная Сашина красота, и самое главное – то, что девка явно и сама сознавала всю силу своих чар, лишало вдову покоя. Перед нею на минуту снова возник черный образ мужа с занесенной над нею рукой, и барыня застонала сквозь зубы, прикрыв глаза и непроизвольно дотронувшись до еле заметного шрамика над верхней губой. Это здесь кожу однажды рассекла мужнина плеть, и солоноватый привкус крови как будто снова чувствовался во рту… «Изведу! На корню изведу!» – стонала Головнина, тяжело ворочаясь на подушках кареты.

В последний раз громко цокнув языком, кучер остановился у господского дома.

* * *

Сопровождаемая по пятам стайкой богомолок и приживалок, которые, как тараканы, брызнули ей навстречу со всех щелей двора, Головнина широкими шагами прошла в дом. Тяжелые вдовьи юбки волочились за ней, навевая на окружающих суеверный ужас – до того барыня походила сейчас на большую черную птицу, чье появление не сулит доброму человеку ничего хорошего.

Толкнула резную дубовую дверь, прошла в горницу. Заметила, как при ее появлении в другую дверцу кто-то метнулся, судя по краю цветастого полушалка – баба либо девка. Высокий крепкий парень в вышитой рубахе поспешно сел на лавку, оглядел Головнину нахальными, смеющимися глазами. Потянулся к кадушке, захрустел моченым яблоком.

– Что же ты, друг мой, третий день со двора не выходишь? Этак с тобой и что-нибудь худое может сделаться, – недовольно сказала Головнина, присаживаясь на лавку напротив.

Говорила недовольно, а смотрела с любовью, пряча за суровыми словами гордость за их породу. Бездетная Головнина не могла без замирания сердца смотреть на красивого, справного Алешку: парень был – одно слово – бабья присуха, девичья погибель. По обе стороны лица спускались крупные кольца русых кудрей, глаза – такие, что утонуть в них, а грудь в три обхвата, и сам он весь ладный да пригожий. Дивно ли, что в Первопрестольной Алешеньке покою не было от всяких бесстыдниц?

Катерина Епанчина, родная сестра Головниной, всего месяц как прислала к ней сыночка Алешеньку, Христом Богом умоляя удержать парня в подмосковном имении хотя бы до Покровов. Забаловался Алеша в Москве, засмущал какую-то из тех девиц, что, стыда не имея, начали рядиться в срамное платье да отплясывать на балах, наравне с мужчинами. Еще бы чуть-чуть – и вышла бы беда; родня той девицы подала бы челобитную царю Петру, и окрутили бы Алешу на той бесприданнице; а разве такого удела желали мать и тетка единственному в роду продолжателю славной фамилии?

Алешенька ссылку принял без недовольства. Поселился у тетки на всем готовом, и дворня его полюбила, недаром же прошмыгнула какая-то девка в низенькую дверь! Ох, неспроста это! Да и то подумать – девки у них в Голованове были все как на подбор, кровь с молоком, розовые и налитые, до баловства да ласки дюже подвижные. Как не быть молодому парню охочим до такого!

– Хоть бы к соседям, что ли, съездил – развеялся. А то с самого приезда портки об лавку трешь, – проворчала она, продолжая исподволь любоваться Алешенькой.

– Да мне не скучно, тетенька.

– Вижу я, что не скучно! Ой, смотри, Алешка! Девок мне хотя бы не порти – их потом замуж выдавать, а у девки сам знаешь, какое главное приданое.

Он засмеялся, легко вскочил с лавки, потянулся. Даже под просторной рубахой было видно, как заходили по спине и животу бугры мышц. Не в силах оторвать взгляда от ладного, стройного и сильного тела, Головнина внезапно почувствовала ноющую боль в подвздошье: ведь достанется ж кому-то эдакий молодец, ох, и натешится же с ним кто-то, зацелует такой – и в рай не захочешь! Познает какая-то счастливица такое счастье, не будет у той молодухи повторения ее несчастливой доли…

И тут, словно по чьему-то странному и колдовскому умыслу, перед глазами Головниной снова появилась Саша. Прозрачная, будто из самого воздуха сотканная, в длинной рубахе и в венке поверх уложенной косы, по-лебединому переступая, прошла через горницу, улыбаясь ей с вызовом и маняще поводя тонкими плечами. Настасья увидела ее так ясно – вплоть до золотистого следа пыльцы на щеке, до дрожания мельчайших травинок, вплетенных в обхвативший голову венок! И отпрянула, захрипела, снова отгородившись рукой.

Она! Она! Та, по чьей вине у нее не было вот такого счастья – горячее мужское тело, и щекочущее тепло внизу живота, и опустошающие ласки, так, чтобы наутро и глаз нельзя было открыть от блаженной истомы! За что же лишил ее господь простой бабьей радости, за что обрекли ее на черное вдовство после и без того черного замужества?!

«Не дам тебе счастья! – со злобой сказала она Саше и даже оскалилась по-собачьи, не замечая, с каким удивлением воззрился на нее Алешенька. – Погублю я твою молодость, отольются тебе мои слезы – сама не заметишь, как краса твоя отойдет пустоцветом, а из-за срамной славы ни замуж тебе после не пойти, ни в приживалки к добрым людям!»

– Что ты, друг мой? – ласково улыбнулась племяннику. – Это жара меня разморила, чудится всякое. Ты вот что, Алешенька, ты бы велел Митрофану запрячь повозку да съездить до села к Панкратию Головнину. Там у него дочь есть, Санька – ух, хороша девка! – так хочу ее к себе в сенные девушки. Здоровьем я, мой друг, стала слабеть, а Санька эта дюже хороша, да и здорова – старые люди говорят, коли такая девка в баньке меня попарит, то хворь-то и отступит.

В последний раз потянувшись, племянник вышел, скрипнув дверью. Отдавшись порыву вновь накатившей ненависти, Головнина схватила себя за волосы и несколько раз с силой ударилась головой о стену. Билась она с особой, сладостной страстью – с сухо горящими глазами, закушенными губами. И голову держала наискосок, чтобы было больнее, словно хотела вколотить в себя и запомнить эту боль – и быть может, заглушить ту, что ржавыми крючьями раздирала ей грудь.

Москва, 2008 год

Не обращая внимания на незнакомца в коричневом костюме, Вероника вошла внутрь и распахнула фанерную дверцу кабинки.

Жека лежал, прижавшись головой к холодному боку унитаза, прямо на мокром и склизком от крови полу. Длинная челка снова закрывала юноше пол-лица. На обтянутые белой кожей скулы падала тень, и от этого они проступили еще резче. Холодея, Вероника склонилась над телом:

– Эй… Ты что?

В глаза бросился ярко-красный цветок, расцветавший на тенниске у самого ворота. Она дотронулась кончиками пальцев – кровь!

– Жека! – закричала Вероника.

Он не шевелился. Но был жив – сквозь сцепленные зубы до Вероники донесся еле слышный, наполненный мучительной болью стон:

– Господи… Подожди, я сейчас!

Оглянулась – никого. И этот тип в коричневом костюме исчез, как не бывало, – только сейчас она сложила два и два и поняла, что этот человек наверняка и был убийцей!

– Жека, Женечка, подожди, не умирай, пожалуйста, подожди, я сейчас!

Лихорадочно выхватила из сумки мобильник – дисплей мертво мерцал черным, о черт, разрядился, как всегда, не вовремя!

Выскочила из туалета, рванула что есть силы мимо склоненных над каталогами читателей, мимо столов, настольных ламп, врезаясь на бегу в тех, кто шел навстречу, не обращая внимания на удивленные крики – туда, к столу заведующей, где, она знала, наверняка есть телефон!

Елена Дмитриевна уже вставала ей навстречу, в больших глазах – страх:

– Что случилось?

– Там… в туалете… его убили!

– Кого?

Вероника махнула рукой и, не теряя больше времени на объяснения, рванула на себя аппарат, протащила вместе со шнуром, прямо поверх бумаг и карточек, которые рвались и осыпались прямо на пол, под ноги библиотекарю. Ее никто не останавливал.

– «Скорая»! «Скорая»!

* * *

…Полчаса спустя все было кончено.

Жеку увезли.

– Жить будет, рана не очень опасна – видимо, спугнули грабителя, – заметил пожилой врач «Скорой», подсовывая заведующей залом какую-то бумагу для подписи. Почему-то никто не сомневался в том, что в туалете студента подкараулил именно грабитель. И никому не пришло в голову, что у юноши просто нечего было брать…

Пошатываясь, Вероника вышла из библиотеки – ее никто не задерживал. Она присела и просидела несколько минут прямо на каменных ступенях у входа. Голова была пуста, совершенно пуста – ни одной мысли, только бледное лицо нервного молодого человека, полускрытое длинной спутанной челкой, все время стояло перед глазами.

И она никак не могла отогнать от себя это видение.

Может быть, она просидела бы так до самого вечера, но тут кто-то из сбегавших по ступенькам молодых людей крикнул другому: «Уже второй час!»

Второй час! – опомнилась она. Времени совсем не осталось – более того, она же опаздывает! Опаздывает на встречу с Адой!

Поднявшись так резко, что даже закружилась голова, Вероника побежала к метро.

* * *

Когда, запыхавшись и с заранее виноватым выражением лица она вошла кафе, где всего три дня назад состоялся ее памятный разговор-знакомство с Адой, леди Зодиак уже сидела за тем же самым столиком у окна.

И, увидев ее, Вероника как-то сразу успокоилась.

Так бывает, когда после тяжелого дня заходишь в теплую комнату и уставший взгляд падает на кошку, удобно свернувшуюся калачиком возле батареи. И сразу все как-то отступает, и почти что сразу приходит сознание того, что когда-нибудь, пусть не сейчас и не сегодня, но когда-нибудь, и даже очень скоро, все-все обязательно будет хорошо…

(Хотя если подумать – чего уж там хорошего! Особенно сегодня…)

– Что-то случилось, – не спросила, а констатировала Ада. И прижмурила глаза – ну точно, львица, почуявшая добычу! Вероника отчетливо увидела, что даже прекрасная грива золотисто-рыжих волос слегка приподнялась, и точеные ноздри чуть раздулись, как бы внюхиваясь в запах новых событий и волнующих приключений.

– Случилось. – Она плюхнулась рядом и жадно припала к бокалу с минеральной водой, который официант, не спрашивая заказа, а повинуясь одному только Адиному знаку, поспешно поставил перед Вероникой.

– Надеюсь, утренняя ссора с мужем не единственная причина твоего плохого настроения?

– Вы и про ссору знаете, – не изумилась, а скорее выразила вежливое удивление Вероника, отставляя бокал.

Ада кивнула, продолжая смотреть на нее сквозь прищур.

– Транзитная Луна в соединении с Луной – сегодня для тебя не тот день, чтобы выяснять отношения в семье. А поскольку тебя уже давно распирает от желания рассказать мужу о том, какие события происходят вокруг, то и реакцию мужа-Льва, и то, чем мог закончиться такой разговор, угадать было довольно легко. Но в сторону ваши ссоры и размолвки – пока вы любите друг друга, они не могут продолжаться долго. Посмотри на меня. Случилось что-то еще.

– Да, случилось…

Ада откинулась на спинке кресла.

– Соединение Луна – Уран: вмешательство в дела других людей и принятие слишком поспешных решений. Видимо, я немного опоздала. Надо было глянуть в твою натальную карту немного раньше, тогда бы мы встретились еще утром и, может быть, не дали случиться тому, что тебя так напугало. Хотя могло быть и по-другому, ведь мы не всегда можем влиять на события, порою их направляет другая, гораздо более могущественная рука.

Вероника вспыхнула.

– Могущественная рука убивает людей из-за этого канделябра, да?! Ерунда! Мы просто ввязались в историю, которую нам никогда не распутать, и хорошо еще, если мы сами выберемся из нее живыми и невредимыми!

Еще не кончив говорить, Вероника уже знала, что произнесла очевидную глупость, и ей стало стыдно уже до того, как она поставила в конце последнего предложения восклицательный знак.

Но Аду все это нисколько не удивило. Она повернула голову к окну, несколько секунд смотрела на солнце, которое точно так же, как в прошлый раз, гладило ее по щеке и пыталось поджечь рыжие волосы, а затем снова обратилась к Веронике и произнесла глуховато и задумчиво, как это случалось уже не раз:

– Транзитная Луна в оппозиции с Юпитером… Пессимизм, чувство вины, скрытая обида, разочарование, размягчение внутреннего стержня… Ничего страшного, все это у тебя пройдет буквально через несколько часов. Тригон Солнце-Марс дадут смелость, волю и решительность.

Голос леди Зодиак, как всегда, звучал негромко, но сила и уверенность прорывались сквозь эти неторопливые интонации, как клокочущая магма. В Веронику словно вливали по каплям целебный и укрепляющий напиток.

– Так что же все-таки случилось?

– Ой, кошмар! – начала она гораздо спокойнее.

Самое удивительное, что по мере того, как рассказ о событиях сегодняшнего утра двигался вперед, она все больше успокаивалась, а к концу его и вовсе пришла в полное душевное равновесие.

* * *

Ада выслушала ее, ни разу не прервав и ничем не выразив изумления – если допустить, что оно у нее возникло. Официант, снова возникший ниоткуда, как джинн из сказки, осторожно поставил перед ними коньяк, лимон и по порции чего-то мясного и душистого.

Вероника потянула носом и только сейчас поняла, как она зверски голодна.

– Ешь, – кивнула Ада в ответ на ее виноватый взгляд. И сама тоже взяла вилку. – Нам обеим надо набраться сил, потому что день еще не закончился. А вместе с ним не подошли к концу и его события. Я лично не могу считать себя человеком, готовым к борьбе и новым открытиям, пока не съем приличную порцию мяса.

Вероника хмыкнула. Ее «приличная порция мяса» тоже уменьшалась прямо на глазах. Кто бы мог подумать, что от участия в детективных историях у человека разгорается такой зверский аппетит!

– Мы куда-то сейчас пойдем? – спросила она с набитым ртом (боже, видела бы мама!). – И куда же? Делать новые открытия?

– Пойдем делать открытия, но не сразу. Дай сперва подумать.

Вероника притихла. Даже звяканье вилки о тарелку казалось слишком громким сейчас, когда Ада думает…

Думала она, впрочем, не прерывая обеда. И осмелевшая Вероника тоже через некоторое время заработала приборами.

– Давай начнем с начала, – прервала Ада молчание. – То есть с того места, где остановились вчера.

– Вы… вы о той женщине?

– Да.

– Мы что, снова будем проникать в чужую квартиру? Поедем туда, на Беломорскую?

– Не думаю, что в этом есть острая необходимость. Что сейчас важно узнать в первую очередь? О жизни этой мадам Блюхер, о том, каким человеком она была, какие люди ее окружали, какие события происходили. Это не те сведения, которые можно почерпнуть из обстановки квартиры. Нет, нам надо найти людей, которые хорошо знали дочь Натана, и тогда…

Вероника широко раскрыла глаза, а затем и рот.

– Дочь?! – выдохнула она так громко, что возникший было у их столика официант вздрогнул и растаял в воздухе. – Как дочь?! Почему дочь?! Вы что, знаете, что у антиквара была дочь?! А вчера еще говорили, что не имеете понятия, есть ли у него дети! Значит, Ада, вы не все мне рассказали! Это нечестно!

– Сядь, пожалуйста. Вот так. И не маши руками. Детка, о том, что у Натана Блюхера есть дочь, я узнала позже, чем ты. Вернее, так: ты сама мне рассказала об этом не менее десяти минут назад.

– Это неправда! – снова вскочила Вероника. Господи, да ей даже плакать хотелось от обиды!

– Детка, до сих пор все, что бы я тебе ни говорила, оказывалось правдой.

Ледяной тон этих слов окатил Веронику холодным душем. Она поспешно села, поерзала на сиденье и, не в силах вынести ставший вдруг чужим жесткий взгляд кошачьих Адиных глаз, залпом выпила рюмку коньяку – для укрепления морального духа.

– Извините, – пробормотала она, уставившись в скатерть. – Но я правда не говорила ни о какой дочери, это вам показалось…

– Как звали ту женщину, чье тело мы нашли в запертом сейфе? – грянуло у нее над ухом.

– Блюхер Александра Анатольевна. Мне это в домоуправлении два раза повторили. Блюхер Александра Анатольевна. Подождите! Так вы это про нее сказали – «дочь»? Эта она, что ли, дочь антиквара? Нет-нет! Она его жена! Пусть бывшая, но жена!

– Вот как? А почему?

– Что – почему?

– Почему ты так решила?

Тут уж Веронике пришлось рассказать Аде о своих соображениях на этот счет. И о том, что такой человек, как Натан Блюхер, не стал бы давать ключи от своей квартиры посторонней женщине. И о том, что женщина эта не была посторонней – ведь она носила фамилию антиквара. И в конце концов…

– в конце концов, ее же звали Александрой Анатольевной! А-на-то-льев-ной! – повторила она по слогам последнее слово. А если бы Натан Блюхер приходился ей отцом, то отчество ее должно было бы быть: Натановна!

– Вот как раз последнее обстоятельство меня вообще не смущает. – Ада разжала губы и ослепила Веронику свой фирменной королевской улыбкой. – Анатолий и Натан – родственные имена, точно такие же, как, скажем, Эжен и Евгений или Алекс и Алексей. Как это часто бывает, еврейская девушка, живущая в русскоязычной среде, стеснялась своего слишком экзотического отчества и адаптировала его к нашему слуху. Может быть, еще и для того, чтобы ее отчество проще было запомнить. А скорее всего ее склонил к этому сам отец, Натан, который прекрасно понимал, что девушка с русским именем-отчеством будет иметь в нашем, увы, все еще предубежденном обществе меньше проблем. Кстати, сам Натан стал Натаном тоже в зрелом возрасте. Он сам рассказывал мне, что до определенного возраста предпочитал называться Анатолием. Известно, что к своим кровным корням, неважно, что это именно – иудейство, православие, буддизм или шаманство, – людей начинает тянуть с приближением старости.

– Это только предположение!

– Ну разумеется. Однако знаешь, как говорят умные люди? Одно предположение – это всего лишь предположение, два предположения – это уже основание, два основания – это вывод.

– И? Какое же ваше второе предположение?

– Такое, что и имя мадам Блюхер – Александра – тоже не является ее настоящим именем.

– Почему же?

– По той же причине: если еврейская девушка называла себя русским отчеством, то почему бы ей заодно не «обрусить» и свое имя? Это было бы логично и последовательно.

– И вы думаете, что ее звали…

– Нисана. Очень красивое имя, правда? Как музыка. Нисана… – Ада несколько раз произнесла «Нисана», как будто сыграла легкую мелодию на губной гармонике.

– А почему? Почему именно Нисана?

– Детка, ты не вслушалась! Ну-ка, еще раз: Нисана, Нисана… Не понимаешь? Ну хорошо, – вздохнула Ада, – начнем с другого конца. Александра, Саша, Саня, Шурик – греческое имя, происходящее от двух корней: «Алекс» и «Сан». В буквальном переводе означает – мужественный защитник, победитель. Имя Александр было принято среди евреев в разные века, но при этом было не принято давать его девочкам – победителями называли только мужчин. А Нисана – не просто имя того же корня, что и Александр, это еще и название одного из еврейских весенних месяцев, когда празднуется главный праздник иудеев – Песах. Именно поэтому именем Нисана называют детей, родившихся в этот священный месяц. Если посмотреть на наш григорианский календарь, то становится ясно: нисан выпадает на конец марта – апрель.

– И что?

– А теперь просто вспомни то, что мы уже знаем о мадам Блюхер. Ну?

– Да ничего мы о ней не знаем, – захлопала глазами Вероника. – Ну, за квартиру не платила вовремя… Хотя деньги у нее были… Ну, в сумочке кавардак был полнейший…

– Верно! И?..

И тут ее осенило:

– Я поняла! Вы хотите сказать, что такие черты, как необязательность, непунктуальность, неряшливость… они тоже свойственны… далеко не всем? Да? Знакам Зодиака? Да?

– Ну вот видишь, детка, как легко ты постигаешь то, чему стала учиться совсем недавно! Конечно, ты права. Несобранность, небрежность, неаккуратность в той или иной мере присущи знакам Огня. То есть Овну, Льву и Стрельцу. Стоит только наложить на эти знаки наш «трафарет» – месяц нисан, то есть «март – апрель», и мы приходим к твердому выводу, что Александра Анатольевна Блюхер, или правильнее сказать, Нисана Натановна Блюхер, родилась под самым, пожалуй, отчаянным знаком Зодиака – знаком Овна. Вот, и это уже кое-что, верно?

– Здорово! – выдохнула Вероника, порозовев от удовольствия.

Она впервые поймала себя на мысли, что слушать, как Ада излагает цепь своих рассуждений и из самых разрозненных, самых, казалось бы, ничего не значащих фактов перекидывает мостик от одного логического вывода к другому, – ни с чем не сравнимое удовольствие. «Это как хорошая музыка… – подумала она. – Или вышивка… Или еще ковер, красивый, восточный… Настоящая ручная работа!»

– Но погодите! – спохватилась она. – От того, что ту женщину звали Нисаной и отчество у нее было, возможно, Натановна, до вашей уверенности в том, что она была антиквару не женой, а дочерью, все равно еще очень далеко! Отчество может быть простым совпадением, а все остальное… и даже то, что между ними двадцать три года разницы… все это вообще ничего не доказывает!

Ада повела бровью и, наклонив голову, посмотрела на Веронику снисходительно и с малой толикой сожаления в странных глазах.

– Я все-таки несколько поторопилась похвалить твою догадливость и умение схватывать все на лету, детка.

Краска бросилась Веронике в лицо. Ничего себе, ложатся снаряды! Аде просто доставляет удовольствие прописывать ей «контрастный душ»! То в лед, то в холод!

– Ведь ты уже знаешь, что Натан Блюхер был рожден под знаком Рака. Что же это означает? Прежде всего – то, что он был фанатично предан семье и своему родному дому. Из всех знаков Зодиака Рак самый домашний, самый семейный знак. Семья в иерархии ценностей Рака стоит на первом месте. Блюхер никогда не вступил бы в брак, подчиняясь порыву, сиюминутной влюбленности, не обдумав как следует все «за» и «против». И не женился бы на женщине, не убедившись, что именно она будет ему настоящей спутницей жизни, то есть чуткой, внимательной, всепонимающей и всепрощающей, к тому же – еще и такой, которая была бы способна поддерживать в доме порядок и уют.

– Иными словами, женщина-Овен не годится в жены такому человеку, – уже гораздо суше продолжила Ада. – Совместимость между Раком и Овном близка к минусовой отметке. Союз этих знаков редок, так как Рак не понимает и не воспринимает импульсивную, нетерпеливую энергию Овна. А Овен бывает потрясен этим и быстро переходит от страсти к раздражению. Браки между Овнами и Раками, конечно, случаются, но гармоничными и мирными их не назовешь. Такие супруги часто ссорятся: Овен, лучше узнав супруга, почти неизбежно приходит к выводу, что его обманули, потому что просто не в силах постичь взвешенную и педантичную натуру Рака. И очень велика вероятность, что такая пара быстро разойдется или супруги станут жить как чужие: ведь для Овна любовь – это творчество, а для Рака – цитадель, неизменная и постоянная величина.

– Но а все-таки может же быть… Вы же сами сказали: редко, но бывает…

– Как раз в случае с Натаном этого быть не могло. Он никогда не принимал скоропалительных решений. «Сто раз отмерь, один раз отрежь» – это про него. А теперь, сложив все вместе, – поймем, что женщина, которая задохнулась в сейфе на Остоженке, была действительно не женой, а дочерью Натана Блюхера, потому что в числе прочего именно это и объясняет, почему она так уверенно себя чувствовала в подъезде не своего дома и откуда она имела в своем распоряжении ключи от квартиры, доверху набитой ценностями! Натан не доверил бы ключи от сокровищницы какой-то бывшей жене, тем более что после развода (если предположить, что он пережил развод) супруги редко остаются в хороших отношениях. Нет, только одному существу в мире Блюхер мог доверять безоговорочно: родной дочери…

– Которую назвал Нисаной: Победительницей… – тихо сказала Вероника, признавая свое поражение. – Конечно, вы правы. Я начинаю вас бояться: похоже, вы всегда правы, Ада.

– Да. Я права всегда, – кивнула она и, звякнув браслетами, легким щелчком выбила из пачки длинную тонкую сигарету.

– Дочь! – пробормотала она задумчиво. – Это уже кое-что! Помнишь – двадцать шестой градус восьмого дома – «двойной топор», предостерегающий от обманов в любви, семейных неурядиц и ссор с детьми? Я говорила, что мы обязательно вызовем дух прошлого Натана, и мы это сделали!

* * *

Выйдя из кафе и перейдя пешеходную зону, они остановили такси и поехали на другой конец света – на юго-запад столицы. Там, как объяснила Ада, пока они ждали счет, располагался театр «Шарманка», один из тех многочисленных так называемых экспериментальных театров, которые в начале девяностых расплодились по Москве, как грибы после дождя.

– А что нам там делать?

– Помнишь обрывок афиши, на обороте которой зеленой пастой было кое-что написано?

– А… как там… во это: «Жизнь здесь бессмысленна и трагична. Я решилась, и твердо: мы простимся, на этот раз – навсегда!» Помню! – Вероника и сама удивилась, что так точно запомнила эту мелодраматическую чушь.

– Ну так вот, от текста самой афиши на клочке осталось только несколько слов, вернее, обрывков от слов: «тран иссис: Дж. рик». Я не большой знаток драматургии, но у меня хватило фантазии купить справочник театрала, где печатается весь репертуар московских театров на неделю, и буквально с лупой просмотреть все заголовки.

– И был результат?

– Разве у меня когда-нибудь не было результата? Полтора часа вдумчивого труда, и пожалуйста – спектакль по пьесе Джона Патрика «Странная миссис Сэвидж» идет в эти дни только в одном театре. А именно – в когда-то знаменитой «Шарманке».

Вероника тоже была не великий театрал, поэтому вопросительно посмотрела на Аду, приподняв брови. Название такого чертога Мельпомены, как «Шарманка», ни о чем ей не говорило.

– Побежали ловить такси, – сказала Ада, вкладывая в счет несколько крупных купюр и царственным жестом отвергая жалкие попытки официанта отсчитать сдачу. – Солнце клонится к горизонту – у нас всего несколько часов для того, чтобы не упустить удачу. Что такое театр «Шарманка», я расскажу тебе по дороге.

Рассказ оказался не очень длинным.

Театр был создан на заре перестройки, и первые годы его существования можно было назвать триумфальными. Слава «Шарманки», в которую пришли яркие режиссеры и норовистые, но талантливые и интересные актеры, гремела по всей стране. Театралы, гости столицы и просто заядлые тусовщики с глубокой ночи и до утра составляли у касс театра хвосты, которые можно было сравнить только с очередями за мукой во время войны. Билет на спектакли этого театра был лучшим подарком ко дню рождения в интеллигентных семействах.

Это были необыкновенные и ни на что не похожие постановки всем знакомых пьес, где с потолка в любой момент на голову зрителям мог спуститься корабль с двадцатью гребцами, в воздухе на веревках, показывая всем желающим розовые крепкие бедра, плясали полуголые барышни, а известные всей стране барды в толстых свитерах рвали голоса и струны у гитар, исполняя Гамлетов и других «непонятых» высокотрагических персонажей.

Так продолжалось несколько лет. Но…

Увы, новое время взяло свое. Модные режиссеры разъехались по заграницам, талантливая молодежь подалась в кинематограф, и «Шарманка» всего за какой-нибудь год или два потеряла свой лоск и непредсказуемость. Теперь этот затерянный на окраине Москвы, всеми забытый маленький театр уже мало кто помнил. Он превратился в покрытую пылью былой славы богадельню для старых и не слишком известных актеров, которые играли не больше двух спектаклей в неделю и существовали в основном за счет пожертвований бывших фанатов. Маленький театр с маленьким зальчиком и маленьким репертуаром, который посещает маленькое количество зрителей, платящих за билеты маленькие деньги.

– Жалко… Так и хочется сказать какую-нибудь банальность типа «Так проходит земная слава» или «Бди!», – сказала Вероника, разглядывая обшарпанные стены двухэтажного домика на окраине.

Когда-то его фасад, украшенный причудливой лепниной и рисунками, действительно напоминал старую шарманку, теперь же это было просто неопрятное, бедное здание с потрескавшейся дверью и давно не крашенной афишной тумбой.

Они стояли у служебного входа. Ада толкнула дверь – она скрипнула, всхлипнула и застонала с обидой внезапно разбуженного существа. В унисон задребезжали пружины.

– Однако, – присвистнула Ада, глядя внутрь. Несколько деревянных ступенек, по которым им предстояло спуститься, выглядели очень ненадежными. Но Ада все же устремилась туда.

Вероника последовала за ней, и вскоре они шли узкими, длинными, как кишка, коридорами, которым, казалось, не будет конца. Под ногами трещали, а местами и рассыпались в труху прогнившие доски. Под выщербленным потолком раскачивалась убогая лампочка, до половины закрашенная белой краской, а при каждом неосторожном движении от стен с тихим пугающим шорохом отваливались толстые слои штукатурки.

Воздух здесь был тяжелый, спертый, насыщенный водяными и лакокрасочными парами.

– Катакомбы просто, – говорила Ада, широко перешагивая через выбоины в прогнившем полу. – И это они называют храмом искусства! Я не против искусства, но когда об него гарантированно не сломаешь ноги…

– А кого мы ищем? – спросила Вероника ей в спину.

– Это неважно. Любое живое существо.

Искомое существо словно специально ожидало приглашения – из-за угла вдруг вынырнул (совершенно неожиданно, как домовой!) маленький и согбенный старичок в натянутой по самые брови вязаной шапочке.

– Эй, любезный! – окликнула его Ада.

«Однако! Старику лет, наверное, под восемьдесят, а она разговаривает с ним, как избалованная испанская принцесса с лакеем!» – подумала Вероника.

Дед тем не менее остановился и уставился на них, подслеповато моргая.

– Скажи-ка мне, старый пень, кто из ваших актрисулек настолько охамел, что водит романы с молодыми людьми и, главное, имеет смелость писать им подлые записки? – загремела Ада, хватая старика за грудки.

Вероника слушала, оцепенев. В одну секунду Ада, к которой она начала как будто привыкать, стала не похожа на саму себя!

– Я, значит, прихожу вчера домой с ресторации, падаю на канапе, прошу своего Мишусика принести мне из холодильника шампусика, он пиджак на кресло, ноги в шлепанцы – и уходит, я от нечего делать лезу в карман евонного пиджака – а там на тебе! Записка!! От любовницы! Меня прям чуть к нашей люстре от Сваровски не подбросило! Это ж надо, записки – моему Мишусику! При живой жене! Что вашей богеме, своих хахалей не хватает? А?! Слышь ты, хрыч старый, я тебя спрашиваю – не хватает актеркам вашим здоровых мужиков или что?

При этих словах Ада притиснула дедка к стене и два или три раза несильно стукнула его головой о выщербленную поверхность. Вероника, которая уже, конечно, поняла, что леди Зодиак просто играет, в точности копируя поведение и манеру разговора недалекой, но богатой леди откуда-нибудь с Рублевки, увидела, что обладатель вязаной шапочки мгновенно поджал кривенькие ножки, закрыл глаза и в таком виде повис на руках у Ады, как куль с картошкой.

Почувствовав, что партнер напуган, Ада осторожненько поставила его обратно на пол и, придерживая одной рукой, другой достала из сумки ту самую записку, которая привела их в этот театр.

– Слышь ты, Дед Мороз, списанный на склад! На, смотри! – обрывок афиши был сунут под нос старику. – Узнаешь, чей это почерк? Ну! Смотреть, я сказала! Сюда смотреть! Скажешь, какая из ваших примадонн руку сюда приложила, – получишь это, – она помахала под носом у деда стодолларовой купюрой. – А не скажешь, я тебя…

Договаривать не пришлось – крючковатый старческий нос зашевелился, затрепетал ноздрями, потянулся за запахом купюры, как самостоятельное живое существо. А затем и глазки открылись, и в этих глазках ярким новогодним светом горели две лампочки. После чего дедок разомкнул и рот, причем оказалось, что зубы в нем все на месте, а голос обладает красивым тембром и профессиональной актерской вибрацией:

– Мадам! Отпустите меня немедленно, мадам! Этот почерк, равно как и сами слова, нацарапанные на этой бумаге, мне известны, как никому! Дайте мне ваши деньги и отпустите от меня ваши руки. Я вам все скажу.

Встряхнув старика напоследок, Ада отпустила его и сунула зеленую бумажку в подставленную руку, одетую в перчатку с обрезанными пальцами. Вероника захлопала глазами: она еще никогда не видела, чтобы деньги так быстро, так непостижимо и неуловимо исчезали в чьей-то ладони.

– Ну? – грозно зарычала Ада. – Только не ври!

– Мадам, Семен Владиленович Парамонов никогда и никому в жизни не врал. Он забывал роль, являлся виновником срыва спектакля, уходил в запой и редко оттуда возвращался – все это было. Но врать – врать Семен Владиленович Парамонов не врал никогда! «В полынье нам лучше кувыркаться, чем качаться в сладком меде врак», – продекламировал он нараспев, вытянув кверху руку, словно призывая в свидетели своего чистосердечия сами небеса.

– Не отвлекайся, старый хрен. Говори! – рыкнула Ада.

– Итак, моя прекрасная мадам, желаете ли вы знать, чья рука водила пером, начертавшим слова сей роковой записки? Я вам скажу. Семен Владиленович Парамонов скажет, как на духу. Никто не сказал бы вам этого в этих стенах – всюду лгуны, завистники и предатели, – а Семен Владиленович Парамонов скажет. Семен Парамонов будет в очередной раз оболган, грязно обруган и даже бит, но он скажет, о да, он не станет скрывать…

Тут Ада шевельнулась и, наверное, грозно повела бровями, потому что пафосный пыл у Семена Владиленовича Парамонова сразу пропал, и, сжавшись, как опустошенная резиновая клизма, он поспешно произнес, как выпалил:

– Это Майка.

– Какая майка? – нависла над ним Ада.

– Наша Майка, здешняя Майка, Строганова то есть Майка, – затараторил он скороговоркой. – Роли комических старух исполняет, очень бездарно исполняет, между прочим… Хотя занимает отдельную гримерную. Я вот уже лет тридцать как второй герой-любовник, а отдельной уборной, между прочим, не имею. Судьба… Враги… жизненные и финансовые неудачи… карма и неустроенность быта… – забормотал он, и до Вероники отчетливо донесся сивушный запах его дыхания.

– Где ее гримуборная, этой вашей Майки?

– А вот, – дрожащий палец в обрезанной перчатке указал на одну из дверей, окрашенных тем мерзким цветом, который получается, когда пьяный маляр смешивает желтую и коричневую краски и, подумав немного, для чистоты эксперимента добавляет зеленой.

– Я пойду?

– Иди. Побереги себя, Семен Парамонов. Не покупай на все сто долларов дешевого портвейна.

– Что вы, что вы, мадам! – забормотал старичок, удаляясь от них по стеночке. – Какой портвейн? Так, рюмку хорошего коньячка перед обедом… для прочистки сосудов… и врачи очень советуют…

Но обе они теперь потеряли к Парамонову интерес. Оказавшись рядом с гримерной загадочной Майки, Ада сперва постучала, а затем, не дождавшись ответа, брезгливо толкнула дверь, которая захлопнулась за ней с удивительно сочным звуком. Вероника едва успела войти следом и только по счастливой случайности не получила створкой по голове или мягкому месту.

Они очутились в неожиданно чистой и даже, можно сказать, уютной комнате. И светлой. Из отмытого до блеска окна лился чистый солнечный луч, внутри которого танцевали крошечные пылинки. Убогость обстановки (грубо сколоченный из простых досок гримерный стол с лампионами, кресло, покрытое слежавшимся, побитым молью мехом, и голый манекен) компенсировалась немудреными украшениями в виде вырезанных из бумаги кружевных салфеток. Они были повсюду.

На низенькой тахте лежала и часто-часто стонала маленькая, полная женщина с высокой седой прической. Ноги ее, обутые в черные лаковые туфли на каблуках, свешивались с края тахты, как две кегли. На женщине было надето что-то бесформенное – то ли халат, то ли балахон, – отделанное искусственным мехом. Правую руку Майя Строганова забросила за голову, левую очень красиво положила на грудь и всем своим видом демонстрировала невыразимое страдание.

– Что с вами?! – воскликнула Вероника, наклоняясь над тахтой.

Ответом ей был все тот же, перемежающийся частыми вздохами, стон.

– Вам плохо? Да?

– Да. Мне плохо, – ответила актриса высоким сопрано.

– А… а на что вы жалуетесь?

– На репертуар!

– На что?!

Тут Майя Строганова вдруг резко присела на кровати и, не спрашивая, кто они такие, и даже вовсе не интересуясь целью их присутствия в ее гримерной, вылила на головы девушек целый ливень жалоб на судьбу, профессию, режиссерское коварство, низость коллег по цеху, мизерные гонорары, и главное, главное – на толстокожесть авторов современных пьес, которые совсем, ну совсем не хотят писать роли для талантливейших, красивейших, но, увы – пожилых, пожилых, пожилых актрис!

– Это невозможно! – рыдала она. – Совершенно невозможно! Современный зритель требует современных, или, как они это называют, продвинутых пьес, а продвинутые авторы считают, что их продвинутость должна быть подчеркнута задвинутостью старых мастеров! С нами поступают точно так же, как с куклами в театре марионеток! Считают, что мы износились и давно сданы в утиль! Божжже, божжж-жж-жже мой!!! Всего четыре месяца назад в этом театре отмечали мой очередной юбилей, а теперь они вычеркнули меня из всего репертуара! Но ведь я хочу жить! Жить! – крикнула Майя фистулой и снова упала на тахту.

Никто не собирался лишать актрису жизни в ближайшее время, и Вероника собралась было сказать ей об этом, но Майя Строганова опять привстала, протянула в ее сторону руку, приказывая молчать, и снова повторила:

– Я хочу жить!!!

После чего окончательно забилась в рыданиях, закрыв лицо вышитой подушкой.

– Прекрасно! – сказала Ада.

Она взяла стоящий у столика стул, повернула его спинкой к тахте, уселась верхом и сложила руки на спинке, выставив по бокам острые локти. Рыжие волосы заструились по ее плечам, как расплавленное золото, и почти коснулись пола.

– Прекрасно, дорогая! Не знаю, для кого вы готовили эту речь, для нового режиссера или своей модистки, но сыграно и сказано великолепно.

Отбросив от лица подушку, Строганова привскочила на тахте и уставилась на Аду, гневно тряся складками кожи, идущими от рта к подбородку:

– Вы… Вы! Кто вы такая?!

– Вряд ли вы мне поверите, но я – ваша спасительница.

– Что?!

– Да-да. Можете считать меня доброй феей, нарочно явившейся из потустороннего мира, чтобы вернуть прекрасную актрису Майю Федоровну Строганову в объятья большой сцены.

– Господи. – Упершись руками в тахту, Строганова помотала головой, отчего прическа ее растрепалась и длинная седая прядь нависла над мерцающим глазом. – Господи, неужели вы и вправду… А вы кто? Продюсер? Режиссер? Агент?

– Я не настроена сегодня раскрывать свое инкогнито. Давайте считать меня вашей поклонницей. Что является совершенной правдой – я выросла на ваших фильмах, имею в виду детские сказки, в которых вы так прекрасно исполняли роли добрых волшебниц и попавших в беду матерей семейства. Прекрасное время! Я плакала в кинозале.

Ада говорила правду. Вернее, полуправду, потому что Вероника тоже сейчас узнала в этой престарелой женщине прекрасную русскую актрису Майю Федоровну Строганову, как ее называли, «королеву эпизода», главным «коньком» кинематографической карьеры которой было исполнение ярких ролей в детских сказках. Но представить себе, чтобы Ада, даже маленькая, даже совсем в раннем детстве, плакала в кинозале… Нет, этого Вероника вообразить себе не могла даже при сильном напряге воображения.

– И все-таки кто вы? – настойчиво спросила актриса. Все напускное и наигранное слетело с нее, как листва с осеннего деревца, и теперь она смотрела на Аду внимательно и очень серьезно.

– Я уже сказала, что не хочу говорить о себе. Это займет много времени, да и ни к чему. Давайте ограничимся тем, что вы примете один мой добрый совет. Через два дня…

И тут в комнате стало чуть темнее, и Адин голос снова стал глухим, монотонным, и глаза затуманились какой-то загадочной, одной ей видимой тайной. Вероника, которая уже знала, что это состояние леди Зодиак служит предвестником большого пророчества, затаила дыхание. Пожилая актриса зябко повела плечами, но взгляда с Ады не спускала.

– …Через два дня, в пятницу – запомните, именно в пятницу, – когда ваша покровительница Венера войдет во власть, пройдя по диску Солнца: ибо пятница – это день Венеры, которая покровительствует эстетам, актерам, людям творческого начала и особенно благоволит к Тельцам, под знаком которого вы родились. Когда Венера войдет в силу и будет управлять вами и вашими отношениями с людьми: ваша задача – не упустить своего шанса.

– То есть? – пробормотала актриса.

– Вы сказали, что четыре месяца назад праздновали свой день рождения. Значит, родились вы в конце апреля, и вас опекает бело-оранжевая звезда Шедар из созвездия Кассиопеи, – проговорила Ада, и зрачки в ее глазах сузились, когда она перевела взгляд на пожилую актрису. – Это прекрасная звезда – она придает человеку авантюризм, умение красиво себя подать и возможность многого добиться с налета. Ее редко можно увидеть в небе, но в эту пятницу ее легкое мерцание на несколько минут будет видно в созвездии Кассиопеи. Это добрый знак для Тельцов, решающихся на важный шаг в своей жизни. Воспользуйтесь шансом, который дает вам такое редкое стечение обстоятельств: удачное положение покровительствующих вам планет, собственное огромное желание изменить жизнь, ваш действительно замечательный талант и еще…

Тут Ада замолчала и сняла с перекладины стула, на котором сидела, свою объемистую сумку. Из сумки она извлекла «Справочник театрала» (наверное, тот самый, о каком говорила Веронике!) и, загнув его на одной из страниц, протянула Майе Строгановой:

– Прочтите. Вот это объявление. В пятницу, в половине второго дня, на «Мосфильме» объявлен кастинг актеров для съемок полнометражного фильма по пьесе Брехта «Мамаша Кураж». Чем не роль для вас?

– Мамаша Кураж!!! – схватив журнальчик, Строганова взвизгнула, как девочка. – Неужели?! И никто мне не сказал?! Мамаша Кураж!!! Это же не роль, это… это мечта любой актрисы – от восемнадцати до семидесяти!

– Ну, восемнадцатилетняя девочка вряд ли сумеет сыграть опытную и много познавшую мать троих детей, которая совершает нелегкое путешествие по военным дорогам, – заметила Ада. – А вы – сможете, более того, вы – должны. И у вас получится. Ведь на пробы вы придете хорошо подготовленной.

– Да! Обязательно! Подготовлюсь! – подтвердила Строганова, прижимая к груди журнальчик. – И все благодаря вам! Господи-господи… Я верю, у меня получится! Я уже вижу рисунок роли! Но неужели… Неужели я не смогу вас никак отблагодарить?!

– Отчего же. Очень даже сможете.

– Как? Только одно слово – как?!

И Ада не стала медить.

– Рассказав мне, откуда вот эта записка, – Ада снова вынула и держала перед глазами актрисы обрывок афиши, – ведь это ваша записка?

Майя кивнула.

– Расскажите же мне, откуда она оказалась в кармане… – она выдержала паузу, – в кармане Александры Анатольевны Блюхер.

– Шуры? – переспросила Строганова, ничуть не удивившись. – Но… что тут удивительного? Ведь Шурочка – моя подруга.

– Подруга?

– Да. И самая близкая. Мы дружили так, как могут дружить только женщины.

– Давно?

– Как вам сказать… Да с самого детства. Правда, я: но вы ведь никому не скажете, правда? Это так ужасно для меня – называть свой возраст… Правда, я на восемь лет старше Шурочки. Хотя никогда не скажешь, верно? Мне все говорят, что я очень моложаво выгляжу… Так вот, я старше ее на восемь лет, но это не помешало нам очень-очень крепко дружить. Наши семьи, хотя я и Шурочка были детьми, как принято сейчас говорить, очень разных социальных слоев, но это не помешало нам сблизиться сразу и крепко. Видите ли, моя мать – о, это было очень, очень давно! – была домработницей в доме Шурочкиного отца. Вернее было бы даже сказать – деда, Якова Блюхера…

– Вот как! Вы, или вернее ваша мама, хорошо знали эту семью?! – воскликнула Вероника, сама не заметив, что впервые решилась подать голос.

Неужели они подошли к самой разгадке тайны? Ведь Ада говорила, причем говорила не раз, что разгадка убийства Натана Блюхера, а значит, и его дочери тоже – кроется в прошлом антиквара и в его взаимоотношениях с членами семьи!

– Да, я знала эту семью, хорошо знала, – ответила актриса, не заметив, что вопрос задала не Ада, а Вероника. – Ах, девочки, это такая невеселая, но в то же время красивая в своем трагизме история! Кое-что я видела и наблюдала сама, но большая часть событий известна мне со слов мамы, царствие ей небесное. Простите… не могу вспоминать ее без слез. Я сейчас.

Пришлось подождать, пока Строганова окончательно встанет с тахты и шумно высморкается, а потом спрячет носовой платок в рукав и, усевшись у зеркала, пройдется по лицу пуховкой с пудрой. Проделав все это, она обернула к ним посвежевшее лицо и объявила:

– Ну вот, я готова. Спрашивайте.

– Нас интересует все, что связано с семьей Блюхеров. В первую очередь события и тайны, касающиеся отца вашей подруги – Натана.

– Натана? Но в то время этот человек называл себя Анатолием. Впрочем, его все так звали.

Ада не удержалась от того, чтобы выстрелить в Веронику торжествующим взглядом.

– Да. Вот именно с него и начните.

– Знаете: чтобы понять это, вам придется слушать меня очень долго. Хотя, если разобраться, это история не таких уж давних времен. Но все-таки полвека уже прошло… Я ведь, знаете, очень стара.

– Ну не так уж, – возразила Вероника вполне искренне.

– Мне пятьдесят лет, – возразила она тоном, не терпящим пререканий. – Это много, не спорьте. Но еще не так давно я была молодой и цветущей, и молодой и цветущей была моя мать. Единственный сын Якова Блюхера, у которого моя мать служила домработницей, – Толя – тоже был молодым и цветущим. Это время можно было бы назвать для него счастливым – потому что молодость великое дело, когда-нибудь вы тоже это поймете, – но на самом деле Толя Блюхер был тогда глубоко несчастлив. И несчастье его легко выражалось в нескольких словах: он любил самую прекрасную женщину на земле, а она вышла замуж за другого.

Сказав это, будущая исполнительница роли Мамаши Кураж меланхолично уставилась в окно и ненадолго замолчала. Веронике показалось, или на самом деле повлажнели ее чуть выцветшие глаза?

– Натану… То есть Анатолию, Толе… изменила невеста? – спросила Вероника осторожно.

– Да… То есть нет. – Было видно, что Строганова раздумывает, с чего начать. – Пожалуй, я расскажу вам все, что знаю, а вы уж сами судите, что для вас важно, что не важно… А история эта такая… Пятьдесят лет назад Толя Блюхер учился в МГУ на искусствоведа. Мечтал стать музейным работником. Соня была младше его на два года, Толя перешел уже на третий курс, когда заметил ее: маленькая, очень хорошенькая, с детскими хвостиками над крошечными ушами и розовым румянцем. Особую прелесть ей придавало немного испуганное, робкое выражение, которое не сходило с ее лица. Она была маленькой, робкой мышкой, и мало кто из видных парней Толиного курса обращал внимание на тихую и очень бедно одетую девушку. Ну а он… обратил.

– Как это случилось? Вы знаете?

– Да… так получилось, что я знаю.

* * *

Толя Блюхер не занимал среди студентов своего курса ни самого высокого, ни самого низкого положения. Невысокий, чуть-чуть полноватый юноша, обладающий довольно привлекательной внешностью и носивший редкие по тем временам щеголеватые кожаные или замшевые пиджаки, был тем не менее до болезненности стеснителен.

Редкое качество для номенклатурного сыночка! Ведь отцом Толи был ни много ни мало – сам замнаркома тяжелой промышленности Яков Лукич Блюхер. Этого коренастого человека со стальными глазами и синей полосой никогда не улыбавшихся губ хорошо знали в Москве. Замнаркома (а после – замминистра) Блюхер был славен жестким, даже жестоким нравом, а также полным отсутствием тех человеческих эмоций, которые принято называть «простительной слабостью». У Якова Лукича Блюхера слабостей не было ни одной.

Соседки элитной высотки на Котельнической, сами дамы не слишком простые, все сплошь жены партработников, и те шептались:

– Грозный какой… Как будто и не живой, право слово… Хоть бы улыбнулся когда, а то прямо страшно…

– Да чего ж он тебе будет улыбаться? Известно – вдовец. Жена уж лет пять или шесть, как преставилась.

– Вот именно – седьмой год! Поди, другой за это время и оттаял бы душой-то!

– Забот много свалилось, вот и не оттаял. И опять же, сына один растит.

– Да не один! Домработница в доме.

– Ну и что? С этими домработницами та еще головная боль. А ребенку нужна ласка, внимание. Такой сухарь только запугает ребенка – я несколько раз видела, мальчик прямо мертвеет от страха, когда отец к нему обращается!

– Что ж он его, бьет, что ли?

– Бить не бьет, но в строгости большой держит…

Все это было правдой. Яков Лукич действительно обращался с сыном сухо и внешне даже как будто был к мальчику равнодушен. Но сам Толя, рано вытянувшийся, болезненно робкий паренек с еле заметным пушком на верхней губе, всегда знал: отец привязан к нему, отец готов сделать для сына очень многое, отец видит в нем продолжение самого себя. И еще – отражение рано умершей жены, с которой Яков Лукич познакомился во время коллективизации и которую действительно очень любил. Даже привез ее в Москву из деревушки под Вологдой, что было по тем временам очень не просто. Но война, потеря близких, вынужденная необходимость приноровляться к новой для себя жизни в эвакуации, а затем снова в разрушенной Москве сломили эту и без того не пышущую здоровьем женщину. Мама Толи умерла от внезапно обострившегося туберкулеза в самом начале победного 1945 года, и эта смерть стала самым страшным событием в жизни мальчика.

– Вот что, сын мой. Слюни и сопли нам с тобой распускать некогда. Мамы с нами больше нет, и с этим надо смириться, хотя я и не люблю этого слова. У меня – работа. У тебя – учеба. И это главное. А она… она будет все время здесь, – сказал Толе отец сразу после того, как черный министерский «ЗИС» с занавешенными окнами привез их домой с Ваганьковского кладбища.

На покрытый белой скатертью стол отец поставил сделанный на заказ большой мамин портрет в резной рамке: с него смотрела очень похожая на Толю, робко улыбающаяся ему молодая женщина с уложенной вокруг головы светлой косой. Мальчик проглотил комок в горле: он едва поборол в себе желание протянуть руку и дотронуться до этого венка из волос на материнской голове. Портрет был черно-белый, но Толя до боли ясно увидел сейчас маму, ее нежный румянец, зеленые, с изумрудным отливом, глаза, а главное – вот эту косу редкого медово-пшеничного оттенка. Коса вокруг головы – совсем не московская прическа, но мама никогда не соглашалась постричься или уложить волосы как-нибудь по-другому, в чем муж и сын ее безусловно одобряли. Мама, мама… Как же ты могла нас оставить?

– Жить будем по-советски, – говорил тем временем отец, расхаживая по комнате со сцепленными за спиной руками. – Война скоро закончится, будет много дел. У меня – работа, у тебя – учеба, вот и хорошо, каждый станет помнить свой долг. И никаких глупостей, потому что за глупости с нас жестоко спросят. Ты меня понял, сын?

– Да, папа.

– Я могу на тебя надеяться? Могу положиться на тебя, как на мужчину?

– Да, папа.

– Я рад. Впрочем, другого и не ожидал, ведь ты все-таки мой сын.

Они зажили вдвоем, да, вдвоем, ведь не считать же за члена семьи приходящую домработницу, которую в то время никто как будто не замечал. Отца мальчик видел редко, тот уезжал засветло и не возвращался, бывало, по два-три дня, а то и больше, если случалась многодневная командировка. Когда «ЗИС» подвозил его, уставшего, с красными от недосыпания глазами, пропахшего табаком и кожей, на Котельническую, чтобы часа через два-три увезти обратно, Яков Лукич первым делом заглядывал в комнату сына.

– Здравствуй. Здоров?

– Да, папа.

– Вижу. Читаешь?

– Да, папа.

– Молодец. В школе у тебя проблем нет, мне докладывали. Молодец.

Так текли дни, и не было в этих днях ничего странного или внезапного, чему только радоваться можно было в то неспокойное для страны время, но все чаще на Толю накатывала глухая тоска. Как же ему было скучно!

У него не было ни одного друга, не говоря уже о девушке. Одноклассники сторонились министерского сынка, и Толя все перемены простаивал у окна в школьном коридоре, наблюдая сквозь стекло, как мальчишки с криками гоняют по двору мяч, находя в этой нехитрой забаве непонятное для него удовольствие. Он так хотел выйти во двор, присоединиться к играющим – но мешала проклятая застенчивость. Из-за этой врожденной, передавшейся от матери робости одноклассники считали Толю задавалой – думали, что он слишком их презирает.

А знакомиться с девочками в парке или кафе-мороженом он совершенно не умел – даже мысль об этом вызывала прилив краски к щекам, на которых уже пробивалась первая юношеская поросль, и Толя начинал задыхаться, так учащалось у него сердцебиение. К врожденной застенчивости прибавлялось и другое – он слишком стеснялся своего невысокого для пятнадцатилетнего мальчика роста и легкой полноты, и это заставляло его горбиться, засовывать руки в карманы и передвигаться стариковской, шаркающей походкой.

Словом, сутулый подросток с болезненным румянцем и нежными голубыми глазами, которые могли бы подойти разве что девушке на выданье, был ровным счетом никому не интересен.

* * *

А время шло.

В 1952 году Толя закончил школу с золотой медалью и в этом же году поступил в МГУ. О том, что он должен поступать именно в МГУ, Толе сказал отец, хотя юноша и сам чувствовал, что это будет правильно. В последнее время одиночество толкнуло его на посещение выставок, музеев, экспозиций, где всегда так много народу и потому, затесавшись в толпе, ты не чувствуешь себя таким одиноким. У себя в комнате он собрал уже целую библиотеку альбомов по истории искусства, а после школы сразу же шел на Арбат, копаться в старых журналах, грудой сваленных на прилавках букинистов.

Экзамены дались ему без труда. В середине июля пришла бумага о том, что Анатолий Яковлевич Блюхер принят в МГУ, а первого сентября он сидел за первой партой большой, полукруглой аудитории.

И снова все повторилось: вокруг него слышался шум, смех, звонкие молодые голоса. Веселые, возбужденные первым днем учебы ребята и девушки знакомились друг с другом, переговаривались, строили планы. Но все это проходило мимо Толи. Он так мучительно краснел, когда к нему обращались, так долго собирался со словами, чтобы ответить на какой-нибудь самый простой вопрос, что однокурсники вскоре просто перестали к нему обращаться. Конечно, если речь не шла о просьбе дать списать конспект или лекцию – весь курс знал, что у студента Блюхера этим добром можно разжиться в любое время дня и ночи.

Да, учился он хорошо – впрочем, а что еще оставалось? Считался самым успевающим студентом курса. И «сдирать» свои аккуратные записи в тщательно разлинованных тетрадях давал всем без исключения. По негласному договору, вскоре это стало уже даже общественной обязанностью Толи. По первой просьбе кого-нибудь из однокурсников он вынимал записи по названной дисциплине и передавал их по рукам.

Поэтому он не изумился, когда в самом начале третьего года учебы к нему подошла скромно одетая девушка с двумя детскими «хвостиками» над ушами. Остановилась рядом, робко тронула за рукав, глянула ему в лицо, запрокинув голову – девушка была совсем маленького роста, и Толины метр шестьдесят пять были для нее серьезной высотой. Помнится, он тогда еще удивился ее упорному желанию во что бы то ни стало заглянуть ему именно в глаза. Для этого она не только высоко подняла голову, но и привстала на цыпочки.

– Послушай, – сказала она странно тихим, шелестящим голосом. – Послушай, это правда, что твой папа – заместитель военного министра?

– Я никогда не говорю об этом, – пробормотал Толя, опешив от неожиданности.

Она как будто не услышала.

– Это правда? Правда?

Почему-то сразу стало понятно, как нелегко далось ей решение подойти к незнакомому молодому человеку и задать ему и в самом деле очень рискованный вопрос. В 1953 году и за более невинные вопросы человека могли в два счета обвинить в шпионаже.

– Послушай… Если это правда… То ты должен мне помочь. Мне больше не к кому обратиться, я обошла всех, но у меня даже передачу не приняли… А ведь Боря – он же совсем, совсем ни в чем не виноват…

В больших, обращенных к нему глазах возникла стеклянная пленка слез. Было видно, как девушка пытается побороть себя, но губы ее прыгали, подбородок дрожал. И все же она не опускала голову, и рука ее продолжала лежать на его рукаве. «Хорошенькая…» – подумал Толя, невольно оценив ее и в самом деле очень красивое, в форме правильного сердечка, лицо с бархатными глазами в рамке длинных ресниц и маленьким, чуть вздернутым носиком.

Но она плакала. Впервые Толя видел так близко от себя хорошенькую плачущую девушку, и жаркая волна жалости и сочувствия подкатила к самому его сердцу. Впервые он почувствовал, что может кого-то защитить. И впервые невольно ощутил себя мужчиной.

– Мой отец не принимает в частном порядке никаких жалоб, это бесполезно, – сказал он, осторожно снимая со своего рукава маленькую ручку. Но не отпустил ее, а оставил в своей ладони, удивившись тому, какие холодные у нее пальцы. – Если я пообещаю вам помочь, а потом не выполню обещания, то я буду называться – подлец. Повторяю, ничего обещать я не могу… но если дело у вас не слишком сложное…

– Не слишком! – воскликнула она негромко, и две крупных слезы, сорвавшись наконец из до краев наполненных глаз, потекли по щекам, оставляя блестящие дорожки. – Это очень простое дело: надо дать такое распоряжение, чтобы Борю выпустили из этой ужасной тюрьмы. Потому что, понимаете ли, он совсем, совсем ни в чем не виноват!

– Я… я попробую… – пробормотал он, одновременно приходя в ужас от собственных слов («Дурак! Что, что ты тут можешь попробовать?!»). – Давайте сделаем вот как: встретимся после занятий, и вы расскажете мне… нам надо куда-нибудь пойти… чтобы никто не слышал:

– Да! Да! Я сделаю так, как ты скажешь! Так – сегодня после занятий? Да? Да?

– Хорошо. Давайте… давайте встретимся в… в… в…

Проклятая застенчивость! Он начал заикаться. Но она, казалось, не обратила на это внимания. Посветлевшие, широко распахнувшиеся глаза смотрели на него, как на мессию.

– Ты такой славный… Я буду ждать у самого выхода, буду ждать столько, сколько понадобится! Спасибо, спасибо!

В последний раз обласкав его лучистым взглядом, она повернулась – маленькая ручка выскользнула из его ладони – и побежала по коридору, часто стуча каблучками стоптанных туфель.

Он еще подумал тогда, как бедно она одета. На десятый год Победы залатанная и перешитая одежда, которая еще недавно не считалась чем-то постыдным, начинала восприниматься как несомненный признак дурного тона. Московские улицы расцветали яркими платьями, узорами шейных косынок, блеском лакированных полуботинок… А на этой маленькой девочке, даже имени которой он еще не знал, были надеты невзрачный, вытянутый на вороте и заштопанный на локтях свитерок и юбка из очень дешевой материи. «И кто такой этот Боря, о котором она так хлопочет? – подумалось Толе. – Впрочем, узнаю…»

* * *

Боря оказался ее братом. Старшим и любимым – в особенности за то, что был фронтовиком, героем, вернувшимся с войны без руки, но с целым иконостасом орденов и медалей, от которых бренчал его капитанский китель, стоило его только чуть встряхнуть. Соня (так звали девушку) и ее мама просто не могли надышаться на брата и сына. Вернуться живым с войны! В доме, где в каждой квартире оплакивали своих погибших! Это считалось не просто удачей – особенным, редкостным счастьем.

Но самого Бориса как будто бы не слишком радовала эта мирная жизнь. Он никак не ожидал, что здесь, в тылу, он, бывший командир разведроты, окажется никому не нужным. И что никому не будет нужной его семья: он застал мать и сестру в ужасающей, какой-то безнадежной нищете. Их дом разбомбили в самом начале войны, и теперь все втроем они ютились в барачной комнате-девятиметровке, без воды и электричества, с серыми от вечной сырости стенами и такими трещинами в полу, что в них легко проходил даже не палец, а вся рука целиком..

Сначала Борис был полон решимости все изменить.

– Все! – сказал он как-то Девятого мая, когда вся страна отмечала пятилетие Победы. – Завтра же пойду в этот вонючий исполком – надрай-ка мне, Сонька, медали! И китель погладь. Пусть попробуют отказать инвалиду войны!

– Ах, сынок, инвалидов сейчас много в Москве: никто ими особенно не интересуется. Вон, в метро целая шеренга стоит на каждой станции – все милостыню просят.

– Ничего! Прорвемся! Я фронт прорывал!

Наутро Борис и в самом деле ушел в исполком. Ушел – бодрый и полный решимости. А вернулся под утро и пьяный. Раздевая и укладывая брата на мамину постель, Соня с удивлением вслушивалась в дикие ругательства, срывавшиеся с его губ. Она никогда раньше не слышала, чтобы Боря ругался так страшно.

Сытые рожи в исполкоме смеялись ему в лицо. «Сейчас у всех тяжелое положение, любезный. Война недавно закончилась, столько дел… Всем, всем тяжело. У нас генералы на частных квартирах ютятся, почему же именно вы ждете особенного к себе отношения?» И при этом тыловая крыса поднимала над столом холеную ручку и делала отталкивающий жест, словно приглашая Бориса выметаться вон. «И еще я бы посоветовал вам, любезный, прекратить вступать в конфликт с нашими советскими законами. Мы навели справки: вы самостийно поставили на базаре сапожную будку и тачаете там сапоги и подметки. Из уважения к вашему боевому прошлому мы некоторое время закрывали глаза, но… За это можно и срок схлопотать, знаете ли, и очень даже просто. Частная деятельность у нас, как вам известно, запрещена».

– Ты! Вошь канцелярская! – орал Боря и совал под нос сытому чиновнику правый пустой рукав. – Поди-ка, устройся с этим на нормальную работу! Кроме как глаза вставлять плюшевым мишкам в занюханной артели – меня не принимают никуда! А мне семью надо кормить, понимаешь ли ты – две бабы на руках!

«Ваши мать и сестра вполне здоровые женщины, они могут позаботиться о себе сами. А вам лично государство назначило пенсию по инвалидности».

– А вот за пенсию спасибо – сорок три рубля, как одна копеечка! В коммерческом магазине четыре кило муки могу купить!

«Вам что, порядки наши не нравятся?!»

Этим заканчивался разговор в первом, втором, третьем, двадцатом кабинете… Боря все больше ожесточался. Он начал пить. Возвращаясь в очередной раз домой, не торопился подниматься в их каморку – останавливался посреди двора, кричал, что всем этим подонкам из исполкома надо «прописать девять грамм свинца», что он готов самолично расстрелять каждого – рука не дрогнет!

– Я на фронте гнилую конину ел, понимаешь ты, конину! – орал он, здоровой рукой сграбастав за грудки какого-нибудь ни в чем не повинного прохожего. – А эти паскуды штаны здесь просиживали, копили жирок, бутерброды лопали из масла и белого хлеба! За что же мы кровь-то проливали, братцы?! Я тебя, слышишь ты, таракан с глазами, – тебя спрашиваю – за что?!

Увидев в очередной раз в окне такую сцену, Соня летела по шатким ступеням, падала перед Борей в пыль и, плача в голос, умоляла брата замолчать и пойти домой спать. Он слушался. Пьяный, с поникшей головой, брел за нею, валился на кровать и забывался тяжелым сном.

Наутро все повторялось. И еще. И снова – неделя за неделей. Год за годом. В конце концов случилось то, чего не могло не случиться: однажды Боря вовсе не вернулся домой, и мама, оббежав морги и больницы, в конце концов узнала, что сын в тюрьме.

– Они говорят, что он агент вражеской державы, что он провокатор, что это все он специально – якобы задание такое получил, бунтовать на улице, подбивать людей! Но это же все неправда! Он… он просто очень честный! – в сотый раз выслушивал Толя от Сони.

Они сидели в беседке напротив входа в университет, в той самой беседке, где до них просиживало не одно поколение студентов. В этой беседке готовились к экзаменам, назначали свидания, выясняли отношения или открывали друг другу самые сокровенные тайны. Кирпичные стены слышали, наверное, многое и поэтому ничему особенно не удивлялись.

А Толя… Толя не знал, куда деваться от таких ищущих, таких умоляющих Сониных глаз. И мучительно краснел, вспоминая свои сбивчивые обещания. «Дурак, дурак! Не захотел отпускать, решил произвести впечатление на красивую девочку… А ведь сам заранее знал, что никогда не посмеешь обратиться к отцу с такой просьбой – вступиться за какого-то неизвестного инвалида, которого вот-вот осудят по страшной пятьдесят восьмой статье! Дурак! А ведь она теперь будет надеяться! Дурак… нет, не дурак – подлец!»

* * *

После нескольких бессонных ночей выход, как показалось Толе, был найден: он сам стал ходить с Соней по бесконечным приемным, всюду выслушивая равнодушный отказ, – Соня никак не могла привыкнуть к этим отказам, и у Толи кровь приливала к голове всякий раз, когда вздрагивала в его руке маленькая ладошка… И вместе с ней он выстаивал бесконечные, черные очереди у тюремной стены, слушал разговоры женщин – у каждой здесь сидел муж, сын, брат, отец…

– У вас приняли?

– Нет. Говорят – в списках не значится. А у вас?

– Взяли.

– Взяли – это хорошо. Значит, суд был. Ждите весточку.

– Господи, хоть бы и впрямь…

Проходили недели, месяцы. Они ходили везде, но нигде не могли ничего добиться.

Но это многочасовое стояние и эти сомкнутые руки для обоих стали значить так много! Они полюбили… Как птичка, ищущая укрытия от холода и страшной зимы, Соня после походов по кабинетам и тюрьмам отогревалась в его объятиях. А Толя, чувствуя под подбородком ее теплый затылок, обхватывал девушку, которая прижималась к нему еще крепче, и говорил себе: «Вот так я готов стоять всю жизнь… И даже не двигаясь, если бы это могло ее утешить…»

Но утешить это Соню не могло! И он всем существом ощущал – она ждет от него, каждый день ждет, что он придумает что-нибудь, предпримет решительный шаг, куда-нибудь ворвется, стукнет кулаком по столу, заставит эту проклятую государственную машину дать обратный ход… Конечно, это было невозможно. Но она надеялась, она ждала.

– Соня, я… – выдавил он из себя однажды и мучительно покраснел. – Я не могу передать твою просьбу своему отцу. Он меня не поймет. Но самое главное – это ничему не поможет. Поверь, я знаю отца – он никогда не пойдет на то, чтобы вызволять кого-то из тюрьмы. У него железные принципы, и потом, он очень дорожит карьерой… Мы сами должны что-нибудь придумать, не рассчитывая на его помощь. Я обещаю, что буду с тобой до конца:

Соня подняла голову от его груди и долго смотрела на Толю со странным блеском в темных глазах. Невидимая стена в одну минуту выросла между ними. У девушки заострился подбородок, поперечная морщинка вползла на чистый лоб.

Уперлась в него выставленными ладонями, отодвинулась. Еще раз взглянула – и опустила голову.

– Соня…

– Не надо. Я все поняла.

– Да ты же ничего не поняла, Соня!

– Нет, нет, это все. Прости. И – прощай!..

Как неожиданно, как быстро она исчезла! Руки Толи еще хранили тепло ее плеч, а быстрые Сонины каблучки уже стучали за поворотом. Это была их первая ссора, поэтому и горечь от размолвки была особенно острой.

Сгорбившись и глубоко засунув руки в карманы, он брел по дороге к своему дому. Солнце отражалось в весенних лужах, ноги разъезжались по грязным бороздам от проехавших недавно машин. «Завтра я найду ее и заставлю выслушать меня. Мы вместе что-нибудь придумаем», – стучало у него в голове.

Отец был дома – вот что его удивило! Твердым шагом вышел в коридор, едва лишь Толя щелкнул замком входной двери. Остановился в проеме гостиной, уставился на сына жесткими стальными глазами. Яков Лукич был даже ниже Толи – почти на полголовы, но это не мешало ему смотреть на сына сверху вниз, гневно и презрительно.

– Здравствуй, папа.

– Здравствуй, здравствуй. Ну что ж – поговорим?

– О чем?

– У нас с тобой, сынок, сегодня найдется много тем для разговора. Да. Гораздо больше, чем я хотел бы!

Крепкой рукой Яков взял сына за плечо и повел. Втолкнул в гостиную, силой усадил в глубокое кресло. Сам не сел, остановился у окна, не спуская с Толи холодного взгляда.

– Ты ничего не хочешь мне сказать, сынок?

– Нет… кажется, нет.

– Жаль. Тогда буду говорить я.

Проступавший сквозь большое окно оранжевый закат освещал коренастую отцовскую фигуру в чесучовом кителе и с по-прежнему убранными за спину руками. За спиной у Якова Лукича как будто вырастало свечение, и замнаркома, и без того грозный в эту минуту, сейчас казался особенно страшным.

– Я всегда думал, что с тобой, моим единственным сыном, у меня не может быть никаких разногласий. Я всегда был уверен в том, что ты, мой единственный сын, никогда не сделаешь ничего непозволительного, никогда не заставишь, чтобы о тебе заговорили. Я не сомневался, что ты, взрослый человек и мой сын, имеешь достаточное представление о том, как надо себя вести, чтобы не подводить меня, а кстати, и себя тоже.

– Что же я сделал?

Увы, Толя слишком хорошо знал, какой последует ответ.

– Ты, мой сын, ошиваешься в тюремных очередях, вступаешь в разговоры с членами семьи врагов народа – более того, ты поощряешь эти идеологически вредные, провокационные разговоры! Ты, мой сын, прикрываясь моим именем, проникаешь в приемные уважаемых людей и подаешь свой щенячий голос в защиту человека, который осмеливался публично поносить нашу партию и великого Сталина, – а ведь ты знаешь, чем это может грозить нам обоим! Ты, мой сын, путаешься с какой-то девкой, биографию и социальное происхождение которой еще требуется прояснить, и добиваешься того, чтобы твою, а значит, и мою фамилию трепали по всем углам. И все это делаешь ты, мой сын!

– Не смей так говорить о Соне! – До того, как отец упомянул о ней, Толя старался казаться спокойным, но после слов «какая-то девка» выдержка ему изменила. Он мучительно покраснел и вскочил с кресла, будто выброшенный из него пружиной. – Это ты и твои… твои… твои подельники добились того, что она и ее семья так несчастна!

– Ты должен был думать не о ее семье, а о нашей!

– А разве у нас с тобой есть семья?!

Эти слова поразили отца – Толя и сам не ожидал такого эффекта. Яков Лукич отступил на шаг и схватился за спинку стула.

– Что ты… что ты говоришь, щенок?

И тут Толю прорвало. Он краснел, заикался, путал слова, но все же говорил, высказывая все. Толя и сам не знал, как много накипело у него на душе!

Он говорил, что вот уже много лет, с самого дня смерти мамы, он чувствует себя бесконечно одиноким; твердил, что бесконечные разъезды отца отняли у него само понятие «семья»; что только там, в бутырских очередях, среди простых женщин с печатью горя на серых лицах, он впервые стал познавать жизнь; кричал, что отец и его партийная клика довели страну до того, что самые чистые, самые лучшие ее люди получали клеймо «враги народа»; захлебываясь словами, твердил, что его Соня «в сто раз лучше меня и тебя, в сто раз, в сто раз!» и что он никому не позволит тронуть хотя бы волос на ее голове.

Блюхер-старший слушал сына внимательно – сперва лишь в удивлении приподняв бровь, а затем прищурив глаза и сжав челюсти. На скулах играли желваки. Когда Толя выговорился наконец и замолчал, ощущая непривычную пустоту внутри и странную легкость, словно ему удалось только что сбросить давно тяготивший груз, отец долго не заговаривал с ним и продолжал рассматривать сына глазами, которые, казалось, так и не изменили холодного выражения.

Когда же Яков Лукич разжал губы, слова по-прежнему звучали, как приказ:

– Я хочу видеть эту… твою Соню. Приведи ее… нет! Не сюда. Здесь глаза, уши, могут начаться ненужные разговоры. Пойди, позвони ей. Договорись о встрече где-нибудь в людном месте. На завтра, потому что послезавтра я уезжаю.

– У нее нет телефона.

– Хорошо. Сходи за ней. Сейчас. Я буду ждать вас у кинотеатра «Ударник».

Несколько секунд Толя, не веря своим ушам, смотрел на отца, а затем бросился из комнаты.

* * *

…Все трое, они встретились у «Ударника» в тот же вечер. И это было началом конца… Хотя… хотя тогда ни Толя, ни Соня и предположить не могли, что все обернется именно так…

– Да, но что же случилось? Блюхер-старший все-таки не захотел ей помочь?

– Нет, он внимательно выслушал Соню.

…Они шли рядом, как заговорщики, все трое. Было уже совсем темно, тусклые фонари светили им в спину, и вдруг пошел снег, он падал такими пушистыми, крупными хлопьями. Толя еще подумал, как странно все – и этот снег, ведь утром была совсем весна. Начало марта: Соня говорила и говорила, она разрумянилась и осмелела, и уже брала замнаркома за рукав, и все время пыталась заглянуть ему в лицо, и Толя отворачивался, так ему было больно это видеть… А отец смотрел на нее, всегда только на нее, и был очень внимателен, и несколько раз останавливался, чтобы пожать ей руку, а однажды даже погладил по голове, пропуская между пальцев забавные хвостики над ушами. Боже, боже…

Блюхер-старший ничего не обещал Соне, он не сказал ей даже одного слова, которое бы можно было растолковать как обещание. Погладил ее по голове и ушел. Сразу же после его ухода Соня тоже заспешила домой, уже совсем стемнело, Толя проводил ее до метро…

А дальше началось странное. Толя никак не ожидал, что у Сони и его отца появятся от него какие-то свои, тщательно оберегаемые секреты. Измученная, отчаявшаяся Соня свое внезапное знакомство с могущественным Яковым Лукичом считала необыкновенной удачей и хваталась за него, как за последнюю соломинку. А отец, который после того памятного разговора в гостиной, когда Толя накричал на него, стал вести себя подчеркнуто корректно, при каждой встрече с сыном интересовался – как дела у Сони, и просил передать ей привет.

– Если ты увидишь ее сегодня раньше меня, – замечал он при этом.

До поры до времени Толя не придавал этому добавлению особенного значения.

Он был больше озадачен теми изменениями, которые происходили с Соней. А она менялась: новое выражение проступало на ее до сих пор робком лице, и новая, чисто женская грация обозначалась в ее походке и движениях.

Исчезли детские хвостики за ушами, уступив место новой прическе – теперь Сонины волосы были тщательно уложены в волны, спускающиеся на лоб и шею, и у Толи больше не возникало желания потрепать Соню по голове, будто малого ребенка. Навсегда пропали заштопанный свитерок и перешитая мамина юбка. У какой-то портнихи, жившей на самом краю Москвы, Соня заказала для себя два или три платья – скромненьких, но из хорошей материи. И если раньше девушка больше походила на милого ребенка, случайно затесавшегося в компанию взрослых и опытных людей, то теперь это сходство испарилось – и казалось, навсегда.

– Мама стала лучше зарабатывать на «Красном треугольнике», ей поручили целую бригаду, – пояснила она. – И Боря теперь нам кое-что присылает.

Он был озадачен: он никогда не слышал о том, чтобы заключенные имели возможность направлять родным материальную помощь. Но и не верить девушке, которую Толя любил больше жизни, у него не было никаких оснований.

– Если тебе будут нужны деньги, ты скажи, – попросил только. – Я что-нибудь придумаю.

Она улыбнулась грустно и слегка погладила его по рукаву маленькой ручкой. Он мучительно покраснел: оба поняли то, что осталось недосказанным. Толе тоже негде было взять денег, ведь он был студентом. А просить у отца, который скорее всего ему не отказал бы, почему-то казалось невозможным.

И еще она исчезала. Нередко после занятий Толя даже не успевал ее перехватить – подхватив книги, девушка скрывалась за поворотом, ни разу не оглянувшись на него, не попрощавшись, даже не махнув рукой… Он смутно чувствовал в этом какую-то нечистоту, физически ощущал на губах горький вкус предательства. Но – отгонял от себя мысли, от которых холодело сердце. Действительно, мало ли какие могут быть у нее дела! Соня могла спешить к маме, к родственникам, к портнихе, да просто могла оказаться не в настроении, наконец – ведь известно же, какие они непредсказуемые существа, эти женщины!

Однажды, уже накануне летней сессии, Соня написала ему записку. Он удивился: зачем записка? Ведь они виделись каждый день и на лекциях сидели за одной партой, так близко друг от друга, что соприкасались локтями. «Сегодня, после занятий, в беседке, где тогда, я должна тебе сказать…» – было нацарапано торопливым Сониным почерком. Прочитав записку, Толя поднял на Соню глаза – она покраснела и отвернулась…

И с каким нетерпением и страхом он ждал окончания занятий! Беседка, обычно всегда занятая кем-нибудь из зубрящих студентов, теперь была пуста, как будто она тоже участвовала в заговоре.

– У тебя что-то случилось? Да? Случилось? – шагнул к ней, протянул руки. И споткнулся о ее странный взгляд: столько в нем было тоски, столько вины!

– Милый! – она впервые назвала его так. – Милый, я хочу тебе сказать… Ты проклянешь меня, я знаю, и будешь прав, потому что я – предатель… Да-да, не возражай, я предатель, я подлая, подлая… Но я не могу поступить иначе, ведь это же наш единственный шанс в жизни, для всех нас – для меня, для мамы, для Бори… Пожалуйста, пойми меня!

– О чем ты говоришь?

Соня опустила голову, постояла так. Затем – он прекрасно видел, каких усилий ей это стоило! – заставила себя взглянуть ему в глаза.

– Я выхожу замуж. Прости меня…

– Что?!

Шагнул к ней, схватил за тоненькие плечи. Соня не пошевелилась – стояла, как кукла.

– Скажи, что ты пошутила! Скажи, что ты пошутила!

– Нет…

– Но как же так?! Почему, почему, почему?!

– Я так виновата перед тобой! Я так виновата!

– Но почему?!

– Если бы ты мог когда-нибудь понять…

– Кто он?! Я хочу знать, кто он!

– Милый…

И вдруг – он понял! В одно мгновение разрозненные части мозаики сложились в цельную, ясную картину. И правда, которая открылась ему, была так жестока, так невероятна, так потрясающе откровенна в своем цинизме, что он оттолкнул от себя Соню и, в последний раз взглянув в ее испуганные, застывшие, виноватые глаза, бросился бежать…

Соня заплакала за его спиной, кто-то засмеялся вслед, потом засвистели – кажется, это был постовой милиционер, две или три машины взвизгнули тормозами. Но боль слепила глаза, и отчаяние хлестало в спину, и только желание во что бы то ни стало убежать от этого ада придавало ему силы. Он бежал и бежал, расталкивая прохожих – и не замечая этого. А потом, когда силы наконец оставили его (когда это случилось? Через час? два? три?), упал на землю и бился головой, хватаясь за нежную, только набравшую силу траву. Боже, боже, он плакал…

* * *

– Много лет спустя Натан Яковлевич рассказывал Шурочке, от которой я все это узнала, что не помнит, как он тогда добрался до дому, не помнит, что сказал отцу, не помнит даже того дня, когда Соня переехала жить к ним, и все, что происходило несколько месяцев после этого. Из памяти выпал целый кусок жизни.

Прошло не менее полугода после того, как к юноше вернулась способность четко, рельефно воспринимать каждый день и смотреть на Соню без того, чтобы белый туман не начинал в ту же секунду заволакивать все вокруг.

– Это сейчас кажется диким, что они, все трое, продолжали жить вместе, – пояснила нам рассказчица. – Но тогда никому и в голову не могло прийти, что надо разъехаться, да и как бы они могли это сделать, ведь квартира замнаркома была служебной. Хотя потом, когда Толя начал приходить в себя и стал в состоянии что-то соображать, он хотел уехать. Завербоваться на Север, на комсомольские стройки – все равно… Но… как он потом рассказал своей дочери Шуре, когда она стала взрослой… Его остановило то, как глубоко несчастна была Соня. Он просто не смог ее бросить.

– Блюхер-старший обижал ее?

– Что? А, нет, вовсе нет.

Он, напротив, стал как будто мягче, человечнее, старался больше времени проводить дома. Яков Лукич дарил жене подарки, предлагал пользоваться своим служебным автомобилем, взять вторую прислугу. Нанял целую бригаду ремонтников, и они привели в порядок квартиру, очень запущенную к тому времени, потому что за годы жизни вдвоем ни сын, ни отец как-то не придавали значения тому, что жилью нужен ремонт.

И внешне казалось, что все у них хорошо: после стольких лет вдовства видный государственный чиновник женился, и взрослый сын принял мачеху безо всяких возражений. Но юноша все видел!

Он видел, каким страхом наполнялись Сонины глаза, когда отец просто обращался к ней, как она вся сжималась, стоило ему только дотронуться до ее плеч, руки или шеи – просто так, мимоходом, даже случайно! Она боялась его, боялась страшно. Но, как скоро стало понятно, согласие Сони выйти замуж не за Толю, а за его отца было с ее стороны своего рода искупительной жертвой – так она себе это воображала. Ведь вскоре после того, как Соня переехала к ним жить, ее брата Бориса освободили…

И кстати сказать, не было никаких доказательств того, что именно Блюхер-старший способствовал этому освобождению. По крайней мере он точно не сыграл в нем ключевую роль, не он сказал в этом деле последнее слово. Просто настали другие времена, и двери многих тюрем распахнулись для тех, кто был осужден невинно.

Но ей, маленькой робкой девочке, которая всю свою недолгую жизнь непогрешимо верила во всемогущество сильных мира сего, – ей казалось, что своей свободой брат обязан Якову Лукичу, и она заплатила за эту свободу тем единственным, чем могла.

Оказался ли Борис достоин такой жертвы? Не нам судить. Но из тюрьмы вернулся совсем другой человек. Сам Толя видел его лишь однажды – случайно, к ним домой он не заходил, Соня не могла поддерживать контактов со своими родными, тем более – с теми, чья биография была сомнительна.

Однажды юноша сам пошел в дом, где раньше жила его Соня, пошел именно с целью посмотреть на парня, которому приносилась такая жертва… Перед ним сидел сгорбленный, несчастный человек с синюшным, одутловатым лицом. Толя заговорил с ним, он поднял глаза – в них не было никакого выражения. Рука юноши сама потянулась к карману, не глядя, он вынул деньги, две или три красные тридцатки, положил на стол – и вдруг синие губы инвалида дрогнули и поползли в кривой улыбке, обнажились черные осколки зубов: и кадык заходил под кожей, заросшей трехдневной щетиной.

Месяца через два он умер, замерз по дороге из чайной к дому, как предполагали – упал и по пьяному делу не смог выбраться из канавы, а была зима, и ночь, и полное безлюдье – окоченевшего Бориса нашли только на следующие сутки, и еще сутки он пролежал в морге, ведь при нем не было никаких документов… Его похоронили на самом дальнем московском кладбище, народу совсем не было, только Толя и Сонина мать – маленькая женщина в черном платке, она все время плакала и часто-часто трясла седой головой… И вот, глядя, как два нанятых за пол-литра могильщика равнодушно зарывают промерзшую яму, Толя спрашивал Соню, которая так ясно стояла перед его глазами, спрашивал ее: «Зачем, Соня?..» – но она не отвечала ему, молча поворачивалась и уходила…

– Еще Толя понял и другое, – продолжала Строганова после паузы. – Он сам рассказал мне много лет спустя, что понял, почему именно Соня стала той женщиной, ради которой отец решился переменить свою и его жизнь.

Озарение пришло внезапно – в один из дней, когда взгляд юноши привычно скользил по знакомым с детства предметам в гостиной и вдруг задержался на фотографии мамы. Бог знает, почему он заметил это только тогда! Быть может, все дело было в свете (на улице только что зажгли фонари, и в доме включили эклектрическое освещение), а может быть – в том, что боль к тому времени стала его отпускать, и Толя стал как бы заново учиться мыслить более или менее связно… И вот взгляд его упал на портрет женщины с красиво уложенной вокруг головы косой, не веря самому себе, он подошел, а потом взял его в руки – и невероятное сходство мамы и Сони потрясло молодого человека.

У них были разные черты лица, разный цвет глаз, волос – и все же что-то неуловимо общее проступало сквозь облик обеих женщин. Все та же робкая беззащитность, неуверенность, глубоко запрятанное в уголках глаз желание, чтобы тебя защитили, и в то же время – способность на жертву, поступок ради любимого человека, готовность пойти ради него на все…

Толя понял, что Блюхер-старший, тогда, возле кинотеатра «Ударник», увидев Соню в первый раз, с проницательностью опытного мужчины и интуицией жесткого человека сразу же узнал в ней живое повторение любимой жены – отец действительно очень любил ее… И эта девочка одним своим присутствием вдруг вернула ему молодость, свет, жизнь – было очень нелегко это понять, и все-таки Толя понял… Понял, хотя и не простил. Но, во второй раз ощутив в себе пробуждение любви, а вместе с ней – и сильного мужского начала, отец не нашел в себе сил пощадить их, своего сына и Соню. Он просто воспользовался своим правом повелевать и приказывать, совсем так, как если бы они с Соней были простыми служащими в его министерстве.

По вечерам, после чая, к которому почти не притрагивались ни сын, ни жена, Яков Лукич целовал Соне руку и говорил – так просто, словно речь шла о самых обыкновенных, семейных вещах: «А теперь пойдем спать, дорогая», – и уходил в «их» комнату, намеренно не закрывая за собою дверь. Соня вскидывала на юношу глаза раненой газели, и будто ток пробегал по ней, крупной дрожью ударяя в руки и губы! Как тяжело, с какой низко опущенной головой она поднималась с места! Супружеская спальня была для нее эшафотом, на котором приходилось умирать каждую ночь!

* * *

Однажды Толя, сидя напротив Сони за обедом (Яков Лукич неторопливым и размеренным голосом рассказывал о каком-то тракторном заводе, который удалось запустить раньше срока где-то на Урале), поймал на себе умоляющий, жалкий Сонин взгляд. Прикрыв рукой с зажатой в ней салфеткой левую сторону лица, как будто для того, чтобы поправить соскользнувший из-за ушка локон, Соня на мгновение загородилась от мужа и послала Толе какой-то отчаянный, намекающий взор.

Вздрогнув, он проследил за ее взглядом. Соня указала на старинную шкатулку, своего рода семейную реликвию, что стояла на самой видной полке стенки-горки, и вновь опустила глаза. Посторонний человек ничего не заметил бы. Но Толя, чьи чувства были обострены, ни на минуту не усомнился в том, что правильно понял то, что подсказывал ему этот умоляющий взгляд.

Обед закончился, отец встал из-за стола, с неуклюжей галантностью наклонившись над Соней и предлагая ей подняться следом. Они вышли из комнаты. Уловив момент, когда домработница, с трудом удерживая груженный посудой поднос, тоже скроется на кухне, Толя бросился к шкатулке и нашел в ней то, что искал…

У себя в комнате, вцепившись руками в волосы, он читал и перечитывал закапанное слезами письмо, написанное на обеих сторонах обыкновенного школьного листочка в линейку.

Это было длинное, путаное письмо, содержание которого невозможно ни пересказать своими словами, ни расчленить на смысловые части или блоки. Толя запомнил его наизусть, так часто перечитывал он эти неуверенные строки, и… и плакал над ними. Он написал ей ответ, постарался утешить, как мог, заверил, что всегда, что бы ни случилось, будет с нею. И снова получил письмо, до краев наполненное болью и отчаяньем. Так завязалась их переписка. И эти письма надолго стали их общей отдушиной…

У них был один воздух и одна жизнь на двоих. Такая ранняя, но уже настоящая любовь, о которой так многие мечтают, но которая далеко не каждому дается в руки! Можно было заметить, что они вовсе не были очень похожими людьми с одними и теми же интересами. Но у них было одно самое главное – нужда в друг друге, и мечты, и надежды, и одинаковое отношение к этому миру. Вполне может быть, что сначала они и сами не подозревали, насколько тесно они связаны и насколько их чувства сильны, бесконечны и бессмертны.

* * *

Но все кончилось так же внезапно, как и началось. Сами ли они выдали себя, или Яков Лукич что-то понял натренированным на заговор чутьем номенклатурного работника, но только тайна их переписки была очень скоро раскрыта.

В сырой день ранней весны, ровно через три года после памятной встречи возле кинотеатра «Ударник», Толя вернулся домой из университета. И совсем как тогда, отец твердым шагом вышел в коридор, едва лишь Толя щелкнул замком входной двери. Совсем как тогда, остановился в проеме гостиной, уставился на сына жесткими стальными глазами.

Но только теперь он не приглашал его к разговору. Отрезал резко и сразу:

– Уходи. Я даю тебе сорок пять минут на то, чтобы собрать свои вещи. И сто пятьдесят рублей на первое время. Молодому здоровому парню с известной фамилией этого вполне хватит. Через сорок пять минут ты уйдешь от нас навсегда. Я подчеркиваю – навсегда.

Толя не стал задавать вопросов, молча прошел в свою (уже не свою!) комнату. На то, чтобы уложить в чемодан связку книг и две рубашки, понадобилось гораздо меньше времени, чем отпущенные ему отцом сорок пять минут. Бледный и спокойный, он обернулся к Якову Лукичу, который, словно средневековый страж, стоял у него за спиной.

– Я хочу попрощаться с ней.

– Нет. Ты никогда ее больше не увидишь.

Оттолкнув отца, Толя бросился в «их» комнату. Она была пуста, только расческа с легким облачком Сониных волос одиноко лежала на подзеркальнике, и оброненный поясок ее халата обвился вокруг ножки туалетного столика… Задыхаясь от гнева, юноша схватил отца за грудки:

– Где она?! Что ты с ней сделал?! Ты убил ее!

– Не строй из себя благородного рыцаря, сын, – для этого у тебя слишком бабья натура. И успокойся – она жива и здорова. Она просто уехала отдыхать. В закрытый санаторий. И я имею полное право требовать, чтобы ты больше никогда не видел мою, слышишь, мою – жену! И поэтому говорю тебе – уходи. Если не хочешь, чтобы она начала страдать по-настоящему.

И он ушел. Ушел с твердым намерением никогда не возвращаться в этот проклятый дом. Как в пошлом киноромане, с одним чемоданчиком в руках дошел до вокзала и взял билет до первого же попавшегося города – «как можно дальше», сказал Толя кассирше, и этим «дальше» оказался Владивосток… У него не было диплома, не было имени, не было связей – ничего не было, кроме желания убежать как можно дальше от себя самого и от всех, кого оставил «там».

Во Владивостоке Толя сошел с поезда и долго шел куда глаза глядят, прежде чем не уперся буквально лбом в растрескавшийся фанерный щит с объявлениями. «Требуется… Требуется… Требуется…» – читал он, и смысл этих призывов долго не доходил до его сознания. На этот щит с трепыхавшимися на ветру серыми листками он смотрел, наверное, целую вечность. А потом закрыл глаза и ткнул пальцем наугад. И странно, но, как оказалось после, – совсем неплохо попал: Натаниэль (именно с этого момента Толя стал звать себя настоящим, таким, какое было записано в его паспорте, именем) Блюхер, сын замминистра, устроился младшим матросом на сухогругруз «Алексей Шефнер» и семь лет «бороздил океан», как выразилась романтичная Майя Федоровна Строганова.

* * *

– Прошло семь лет.

Однажды, когда «Алексей Шефнер» прибыл в порт после очередного рейса до берегов Японии и обратно, на борт вбежала босоногая девочка в простом ситцевом платье. Сморщив облупленный на солнце носик, весело оглядела матросов:

– Ну, и кто же из вас будет Анатолий Яковлевич Блюхер? Телеграмма ему!

«Соня умирает. Срочно приезжай», – гласили прыгающие перед глазами строчки, криво наклеенные на стандартный телеграфный бланк. Что-то оборвалось и опустилось внутри – может быть, сама душа…

– Что с тобой? Эй, что-то случилось? Плохие новости, да? – Девочка в ситцевом платье сочувственно взяла его за рукав. Натан вздрогнул, так испугал его этот жест – ведь он был Сонин, всегда Сонин…

– Эй! Ты сядь, слышишь? Сядь вот на ящики, посиди. Ну, что вылупились? – крикнула она столпившимся вокруг Натана товарищам. – Дела другого нету? Идите, без вас разберемся!

…Он смог вылететь в Москву только на третьи сутки. Вылет все время задерживался из-за погодных условий. «Умирает, умирает… – стучало в висках. – Что же могло случиться? Умирает… Но ведь ей всего – она же младше меня на два года – ведь ей только двадцать шесть… Умирает… Почему умирает?!»

– Неправильное положение плода, разрыв мягких тканей и внутриутробная инфекция, – развела руками толстая докторша в том отделении, где умерла Соня. – Поверьте, мы сделали все, что могли, но мы не боги, начался сепсис… До последнего дня она была в сознании, и только все время просила, чтобы вы приехали. «Позовите Толю… Я должна сказать ему… Я хочу, чтобы он меня простил…» – только об этом, бедняжка, и говорила. Уже глаза ввалились, губы запеклись, а она все – «Толя, Толя…» Муж – это ваш отец? – рыдал, как ребенок, твердил ей, что дал телеграмму, что вы вот-вот должны приехать. Не дождалась…

– А ребенок? – спросил он хрипло.

– Ребенок? Это мальчик. Слабенький, недоношенный, всего кило шестьсот. Я даже не могу пообещать вам: без матери такие дети почти никогда не выживают.

– Он выживет.

– Я рада, что вы так смотрите на это, но к сожалению…

– Он будет жить, доктор!

* * *

– Через два месяца он забрал от них Борю. Да, сына Сони Натан назвал Борисом – может быть, в честь того человека, который познакомил их, Сониного брата: да ведь этот ребенок был тоже братом – его, Натана, братом… Ребенок был совсем маленький, просто крошка, он почти целиком помещался у Натана на ладони. Блюхер-старший не мог его видеть – он вообще никого не мог видеть, целыми днями рыдал, закрывшись у себя в комнате, Натан с трудом узнал его, когда увидел. Седой, старый, опустившийся старик…

– Вот, – закончила Майя Федоровна, – собственно говоря, это вся история. Добавлю только, что Натан принес брата в ту самую квартиру на Котельнической. А куда еще он мог его принести, ведь у Бореньки был отец, их общий отец, и захоти Натан забрать Сониного сына к себе – его ему просто не отдали бы. Натан принес брата домой на Котельническую, и они стали жить втроем, сначала втроем. А совсем скоро у Бореньки появилась мать – Натан женился…

– Как, как?

– Он женился на той самой босоногой девочке в ситцевом платье, которая доставила ему в порт телеграмму о Сониной болезни. Это была дочь тамошней почтальонши. Как-то зимой Натан ненадолго съездил во Владивосток, чтобы окончательно уладить там свои прежние дела, а вернулся с нею. Маша была хорошей женой и прекрасной матерью для Бореньки. Кстати говоря, они никогда не скрывали от мальчика, кем приходятся ему на самом деле…

– Маша очень подружилась с моей матерью, которая все эти годы продолжала служить домработницей у Блюхеров, – помолчав, продолжила рассказывать Строганова. – Вот почему я знаю эту историю во всех подробностях.

Актриса вздохнула и машинально поправила, пригладила меховую оторочку на своем балахоне. Помолчала.

– Когда родилась Шура, дочь Натана и Маши, мне было уже восемь лет. А Боре – пять. Я помню, какая это была счастливая семья, они всегда были все вместе, даже в несчастье – я говорю не о какой-то серьезной беде, которых бог миловал им избежать, но знаете, в семье разное случается… Вот например, когда Боря заболел свинкой (в те годы это была очень распространенная и очень заразная болезнь, как хорошо, что нынешние дети ее не знают!) и лежал в гостиной на диване, весь обложенный подушками, красный, с раздутым лицом, только щелки вместо глаз – от него не отходили ни на шаг. Именно в это время мы подружились, потому что я была единственным ребенком, которого допускали играть к Боре, – я к тому времени свинкой уже переболела… А когда он поправился, я продолжала оставаться товарищем его игр, никто и не подумал удалять меня от мальчика, и Маша, и Натан Яковлевич мне были рады… Вот такая это была семья, совсем не гордая. Мне и с Шурой разрешали возиться, а когда к Боре стали приходить товарищи – ой-ей, мы затевали такие кучи-малы! Весь дом вверх дном! И Натан Яковлевич, и его жена нередко принимали участие в наших играх – оба они были очень веселыми, легкими людьми…

– Но вы знаете, – тут она опять вздохнула, – над женщинами в семье Блюхеров, наверное, тяготело какое-то проклятие. Шурочке и пятнадцати не исполнилось, как погибла ее мама – Машу сбила на улице машина. Хорошо помню эти похороны, сколько горя, и Натан Яковлевич – какой белый-белый он стоял над ее гробом…

В гримерке повисла пауза.

Нарушила ее опять же Майя – наверное, ей показалось невежливым молчать, когда гости так явно ждут продолжения:

– Больше Натан Яковлевич не женился, и постоянной привязанности, другими словами – любовницы, насколько я знаю, у него тоже не было… Всерьез увлекся антиквариатом, стариной, стал одним из самых известных в Москве коллекционеров, позже, когда это стало возможно, открыл на Арбате свой салон. Брат Боря, которого Натан Яковлевич считал за сына, быстро отделился от него – вырос, женился, остепенился. Он, кстати сказать, был очень красивым молодым человеком – в молодости, не знаю, как сейчас… Давно его не видела, лет двадцать точно – как-то пути разошлись… Я тоже выросла, закончила школу и вот… подалась в актриски.

– А… Блюхер-старший? – спросила Ада. – Что было с ним?

– Он закончил свои дни в элитном, как сказали бы сейчас, доме для ветеранов партии. Это было его личное решение. Бывший госчиновник прожил там почти пятнадцать лет… Натан с женой и детьми навещали его время от времени, брали и меня с собой, но Яков Лукич никогда не был слишком рад нам – особенно, как мне казалось, он не мог видеть Борю, хотя он был так похож на Соню, а может быть, как раз именно поэтому. Мне кажется сейчас, что Натан уже не держал на отца зла. Он его давно простил…

– А Шура?

– Шурочка хотела было пойти по моим стопам, но как-то не получалось у нее – проваливала экзамены во все театральные вузы, не проходила даже первого тура… Плакала очень, расстраивалась… Я не зря сказала про рок или проклятие – ведь она, Шурочка, единственная из всех, очень-очень несчастна! Никак не могла выйти замуж, найти себе опору, ошибалась в мужчинах, попадала во всякие истории… И в конце концов тоже стала жить отдельно от отца, наверное, решила, что так быстрее найдет свою судьбу. Лет двадцать уже, как ищет, постарела… И ничего не выходит.

Вероника зажмурилась, на миг представив себе улыбающееся лицо Шуры, которая вынимает ключ от отцовской квартиры и через плечо, улыбаясь, говорит что-то своей убийце… Кто же это мог быть? До сих пор они не нашли следов никакой молодой женщины, что могла бы быть замешана во всей этой истории!

И еще она вздрогнула, когда услышала:

– Но Шурочка еще молода, ей всего-навсего чуть-чуть за сорок… И знаете, я уверена, что она еще может найти свое счастье! Мне даже показалось, что у нее кто-то появился. В последнее время она была такой помолодевшей и похорошевшей. И этот блеск в глазах – так блестят глаза только влюбленной женщины! Она ничего не рассказывала, но и без рассказов было понятно, что здесь не без любви.

Строганова последний раз глубоко вздохнула и промокнула глаза платочком.

«Нет-нет, пусть кто-нибудь другой, например – Ада, пусть она скажет Майе Федоровне, что Шуры больше нет… Пусть она скажет, а я не могу…»

Но Ада сказала другое:

– Майя Федоровна, а у Бориса есть дети? Вы говорили – он женился…

– Да, – подняла на нас удивленные глаза Строганова. – Шурочка говорила, что у брата есть сын. Тоже уже, должно быть, взрослый парень – кажется, Боря стал отцом на второй или третий год после женитьбы. А почему вы спросили?

Актриса вдруг поднялась с места, несколько раз прошла по комнате и снова села перед Адой. Она заметно нервничала – это бросалось в глаза – и уже с большей силой повторила свой вопрос:

– А почему вы спросили?

– Позвольте ответить вопросом на вопрос: а почему вас это удивило?

– Потому что это самый загадочный момент в истории отношений Бориса и Натана Яковлевича! Никто, никто не мог найти этому объяснения. Шурочка переживает до сих пор, но даже она ничего не может поделать, у бедняжки давно опустились руки!

– На что у нее опустились руки?

– На то, чтобы помирить их! Борину жену, кажется, ее зовут Ниной, и Натана Яковлевича. Сразу после рождения сына Нина наотрез отказалась когда-нибудь видеться со свекром, приводить к нему внука и никому ничего не объяснила. Под ее давлением Борис был вынужден поменять квартиру и переехать на другой конец Москвы. Никто ничего не мог понять. И до сих пор не понимают, даже Шурочка: ее это, конечно, очень расстраивало и удивляло.

– Они перестали общаться?

– Нина с тестем – да. А Боря отца, конечно, видел, хотя и не часто, вы понимаете – взрослый человек, дела… Но Шурочка говорила, они иногда собирались вместе.

– Его жена Нина препятствовала этим встречам?

– Насколько я знаю – нет. Но сама никогда не навещала Натана Яковлевича, и сыну не разрешала. Она как будто боялась его. До ужаса.

– Хм… Интересно.

Еще бы не интересно! Это же целая тайна! Новая неразгаданная загадка. «Наконец-то в этой истории появилась женщина! – подумала Вероника. – Причем такая, у которой были какие-то свои причины считать антиквара своим личным врагом. Ого! Это вообще интересно!»

– Ну что ж, – Ада встала со стула. Она поднялась как-то легко и сразу, одним движением, и когда выпрямилась, то едва не задела рыжей головой старенький пропыленный плафон над потолком – такая была высокая. Смотрела, прищурившись, на старую актрису и медленно накидывала на плечо ремешок сумки.

– Спасибо за разговор, Майя Федоровна. А адреса Бориса и его жены вы не знаете?

– Откуда?! Не видела его лет двадцать, не меньше. Хотя… Шурочка говорила, что они живут где-то в Преображенском – это окраина, хотя, говорят, там экология… Знаете, этот микрорайон для депутатов и всякой политической шушеры? – сделала она презрительную мину. – Вот там Боря и обосновался.

– А фамилия у него такая же, как у отца?

– Да, и отчество тоже – Яковлевич.

– Значит, можно обратиться в Мосгорсправку. Там и узнаем адрес. Спасибо!

– Погодите, – сказала Строганова уже в спину Аде. – А зачем… зачем вам все эти сведения? Вы вообще кто?

– Обо всем в свое время узнаете, Майя Федоровна. Но… – она выдержала паузу, как бы раздумывая, говорить ли актрисе всю правду, и все-таки решила не говорить. – По счастью, не от нас.

Правильно, подумала Вероника. Никому не хочется быть носителем плохих новостей. И потом, немолодой актрисе предстояло назавтра нелегкое испытание – пробы на большую и выигрышную роль в полнометражном фильме. Зная ее впечатлительность, они были просто обязаны скрыть от нее на время весь этот ужас…

* * *

Они вышли из театра и сразу же направились к стоянке такси. Леди Зодиак терпеть не могла общественный транспорт – это Вероника уже поняла. На этот раз Ада ступала не размашистыми шагами, как обычно, а шла неторопливо и в большой задумчивости.

Вероника, которую жалил вертящийся на языке вопрос, решилась обогнать Аду на полшага и спросить, заглянув в лицо:

– А почему вы не спросили у нее, ну, у Майи Федоровны, что означала ее записка Шуре? Это же такой странный текст! «Жизнь здесь бессмысленна и трагична. Я решилась, и твердо: мы простимся, на это раз – навсегда!» Очень, очень странно!

– Потому что уже на четвертой минуте разговора мне стало ясно: эта записка – не более чем истерика, которой так подвержены люди творческих профессий, – ответила Ада в своей обычной манере – не оглядываясь и не поворачивая головы. – Правда, сначала меня тоже беспокоил отчаянный тон послания, но как только стало ясно, что ее автор, то есть госпожа Строганова, по знаку Зодиака – Телец, вопросы отпали сами собой. Для этого знака характерна сила, уверенность в себе, работоспособность. Но от природы Телец очень чувствителен и эмоционален.

Завидев впереди автомобиль, леди Зодиак вскинула руку, но на этот раз неудачно – машина промчалась мимо, просвистев шинами. Нахмурившись, Ада посмотрела на солнце – оно клонилось к закату. Вероника несмело потянула женщину за рукав, ожидая продолжения.

– Из-за вражды Нептуна люди этого знака не воспринимают неясности, непрочности, отсутствия объекта приложения своих сил – как раз это и беспокоило актрису Майю Строганову! – заговорила Ада. – Вспомни, как остро она реагировала на то, что в современных пьесах нечего играть! Если таких людей, как она, что-то надолго выводит из равновесия, то они долго не успокаиваются. Умножь это на такие присущие Тельцам качества, как консервативность, осторожное отношение ко всему новому, нетерпимость к нарушению обычного порядка, – и тогда станет ясно, что смена режиссера, падение популярности родного театра и всякого рода перемены могли вызвать – и вызвали! – в Майе Строгановой глубокую, просто глубочайшую депрессию. Отсюда и записка. Шура Блюхер была единственной ее подругой, которой можно было сказать все… А люди актерской среды не могут просто написать: «Приезжай, мне плохо, хочется поговорить по душам». Они обязательно сочинят послание с вывертом – чтобы и трагедия, и драма одновременно: «Все кончено… бессмысленно… трагично… о ужас-ужас!!.» И так далее.

– А…

Вероника хотела еще узнать, почему они ничего не рассказали Строгановой о том, что случилось, – ведь Блюхера и его дочери больше нет в живых, а она об этом так и не узнала, – но впереди показалась другая машина, синий «Опель», и Вероника, невольно повторяя Адино движение, ступила одной ногой на проезжую часть.

Автомобиль мигнул фарами и снизил скорость. Обе они отступили, чтобы дать машине притормозить.

Вдруг тонированное стекло на передней дверце поехало вниз. В открывшейся амбразуре появился ствол, и еще раньше, чем Вероника смогла понять, что происходит, и закричать, Ада упала на нее, крепко-крепко обхватив руками, свалила на тротуар, не ослабляя мертвой хватки, с акробатической ловкостью – рраз, два, три!!! – перевернулась вместе с Вероникой и в два счета откатилась на несколько метров.

– Чирк… чирркк… чирк!!! – услышали они. Пули, вырвавшись из открытого окна «Опеля», чиркнули по тому месту, где они только что стояли. В стороны фонтаном полетели отколовшиеся кусочки асфальта.

– Мама!!! – истошно закричала Вероника и осеклась, потому что жесткая Адина рука закрыла ей рот и в ухо полился свистящий шепот:

– Тихо! Тихо! Ты что, хочешь, чтобы нас тут задержали и потом часа четыре допрашивали? Дураки типа следователя Бугайца?

– Но нас убьют!!! – кричала она, вырываясь.

– Да нет же! Он уехал!

Вывернув голову, Вероника увидела: синий «Опель» действительно скрылся за поворотом.

Ада ослабила хватку и вскочила на ноги. Цепляясь за нее, встала и Вероника. В ногах была слабость. В голове туман. И не было никакого, ровно никакого восторга по поводу того, что обе они только что избежали верной смерти. Их хотели убить?! Но кто? За что?!

Только теперь она с пугающей ясностью поняла, что Павка был прав – она и в самом деле ввязалась в жуткую историю! До сих пор они с Адой шли по следу убийцы – и вот тот опередил их и взял след первым!

– Он же видел, что не убил нас? Значит, может появиться еще и еще?

– Обязательно, – кивнула Ада, поправляя волосы и стряхивая с себя тротуарную пыль. – Наше противостояние вступает в решающую стадию, и охота теперь ведется в открытую. Правда, я не знала, что у преступника есть автомобиль.

Последние слова она произнесла, крепко взяв Веронику за руку и увлекая ее мимо начавшей собираться толпы в соседний проходной дворик.

– Положение в корне меняется, – пробормотала она, плюхаясь вместе с Вероникой на спрятанную в зелени тополей расшатанную скамейку.

Голованово, 1712 год

Новое положение сенной девушки самой барыни Головниной показалось Саше странным. Ее привезли в господский дом в такой спешке, не дав даже увязать в узел какие-никакие пожитки, и так сурово смотрели, перечисляя новые обязанности, что Саша заробела, может быть, впервые в жизни и ожидала иной, худшей доли. На деле же оказалось так, что судьба ее изменилась к лучшему.

Здесь, в господском доме, было куда как интереснее. И размеренные, интересные разговоры в людской под еле слышное потрескивание лучины (она и знать не знала, что на белом свете делается всего столько дивного и непонятного!), и чудные наряды, с золотой вышивкой по тяжелому бархату, в которые надо было одевать барыню. И сам господский дом – с просторными горницами и светелками, уставленными всякими диковинными вещами, среди которых попадались даже странные книжицы с большими, во всю ширь листа, рисунками, значение которых оставалось для Саши непонятным. Книжицы эти более других диковин влекли чуткую до всего нового Сашину натуру. В руки их брать воспрещалось. Но желание прикоснуться к плотными листам, испещренным непонятными закорючками, было сильнее всяких запретов.

– То ли цветы какие… – вырвалось у нее однажды.

Случилось это тогда, когда она застала молодого барина за внимательным изучением этих рисунков. На чисто вымытом столе в большой горнице Алексей разложил книги, какие-то свитки и уж совсем непостижимые штуки в виде деревянных реек с малюсенькими зарубками.

– Где цветы? – спросил Алеша, улыбаясь.

– А вот, – указала она на причудливо извивающиеся на бумаге линии.

– Так какие же это цветы? Это карты. Чертеж земель русских и прилагаемых губерний.

Было все равно непонятно. Но теперь Саша и не пыталась вникнуть в объяснение – она просто вслушивалась в этот ласковый, обволакивающий голос. Он мягким туманом проникал в самое ее тело и томил, нагоняя какое-то пьянящее веселье, – как дурман-трава белладонна. И так было всегда, это было то, что лишало Сашу покоя и сна вот уже которую неделю!

Молодой барин не спускал с нее ласкового взгляда с первой минуты Сашиного появления в доме. Порою девушке казалось, что она чувствует ожог на затылке и нежной коже шеи, до такой степени прожигал ее этот взгляд! Всегда, когда только барин находился поблизости. А случалось это часто: никого не таясь и ничего не стесняясь, Алеша ходил за ней, как ниточка за иголкой. И разговоры в людской смолкали, когда он входил туда – все знали, что в поисках Саши. И другие девушки старались как можно быстрее покинуть горницу, как только видели, что барин уселся напротив и смотрит, смотрит, смотрит на Сашу, нисколько не пытаясь пригасить огонь желания в синих своих глазах.

Было в этом упорном преследовании что-то настораживающее, больше похожее на заговор. И еще странным казалось Саше, что сама барыня, которая – это нельзя было не почувствовать! – ее ненавидела, теряла гнев и сварливость, едва только заставала их вдвоем. Один раз девушка даже уловила какое-то кроличье, стыдливо-злорадное выражение на лице Головниной. С проворностью куницы та закрыла за собой дверь в светелку, которую поспешила покинуть, едва туда вошел молодой барин, и искоса выстрелила в Сашу неприятно-колючим, выжидающим взглядом.

Но главное – ах, главным, конечно же, был он сам, Алексей Гаврилович, «Алешенька» – как неслышным шепотом, одним только движением губ, называла его Саша. Она прикипела к нему, такому не похожему на всех знакомых ей парней и мужиков, с первой же минуты. Словно слепящий столб солнечного света вихрем закрутился перед нею, и непонятная, доселе не изведанная слабость сковала ее члены, лишь только девушка его увидела. И может быть, не в красоте его было дело – видела Саша и более красивых парней. А в том, что натуры их были похожи, в том, что под кожей их бился готовый вот-вот вырваться наружу огонь, в том, что великая сила мощных страстей клокотала в них, угрожая вот-вот испепелить обоих.

А сейчас они стояли у стола, рядышком, плечом к плечу, чувствуя жар, исходящий друг от друга, и разговаривая еле слышно, совсем негромко – как говорят заговорщики или люди с нечистой совестью.

– А зачем наши земли рисовать? Чай, все не нарисуешь, вона их сколько – и за год не обойдешь!

– Правильно рассуждаешь. Только без этих чертежей, Саша, которые картами называются, нет науки навигации.

– Так коли нет – может, и не нужна она?

– Что ты! Навигацию нам сам царь Петр велел учить. Сыновей родовитых дворян на учение в Голландию посылает, слышала? Через месяц-другой и я поеду. Кораблестроение буду познавать, мореходное дело. Другие земли увижу, другие страны…

– Ай, как хорошо! Я бы тоже… – И она остановилась, испуганная собственным порывом. Голос, выразивший самые сильные желания, прозвучал чересчур громко – так в барских покоях было не положено.

– Что тоже? – спрашивал он, опять улыбаясь.

– Училась бы! Кабы дали!

– Чему училась бы? Корабли строить?

– А хоть бы и корабли! – вскидывала она голову. В жизни не видевшая ни одного корабля, Саша тем не менее не сомневалась, что эта наука окажется ей под силу. Хмурясь, смотрела она на Алексея, ища в его лице осуждение извечной бабьей дурости.

А Алексея, напротив, забавлял простодушный, но искренний интерес этой деревенской девушки к наукам – такое редкость было встретить и среди дворянских детей. И еще более его манила и удивляла одновременно Сашина манера разговаривать с ним, не опуская глаз – только румянец алыми маками расцветал на щеках, и колдовские зеленые глаза загорались взволнованным сиянием.

– Может, еще и капитаншей попросишь тебя назначить?

– А что, и капитаншей!

Стоило вообразить ее такой, в напудренном парике и треуголке, в камзоле с золотым шитьем на вороте и обшлагах и с подзорной трубой в нежной, белой руке… И голову, и без того уже забубенную, можно было потерять от этой картины!

Книги, карты, измерительные линейки – все полетело на пол. На минуту Саша испугалась, что этот внезапно тяжело задышавший мужчина сграбастает ее в охапку, по-медвежьи стискивая и давя девичьи кости, – но он наклонился над нею, взял обе руки в широкую свою ладонь, прижал к гулко бьющемуся сердцу.

– Люба моя, никому тебя не отдам… Всю жизнь беречь буду!..

Так они полюбили. И любовь у них была подобна охватившему сухостой пожару – сразу большая, обжигающая, поглотившая их целиком и без остатка и такая огненная, что никто другой и близко не подойди.

И они не особенно таились – уже на второй день вся дворня знала, что Саша до зари не покидает барскую опочивальню. А когда выходит и идет по двору, то ступает не воровато и озираясь, как положено бы таким забывшим совесть девкам, а с непонятным для всех вызывающим достоинством, высоко неся свою срамную голову. Дворовые люди только дивились такому бесстыдству:

– Недаром еще отцы наши говорили: держи девку в кувшине, а выглянет, так пестом! Бивали, видно, такую – да все мало!

Вслед ей перешептывались и плевались – но украдкой, втихую; боялись барина. А сам барин, казалось, ни бога ни людей не стыдился. Бывало, что и среди дня, прямо посередь двора, настигнет бесстыжую, перехватит поперек стана, поворотит к себе и вопьется прямо в уста таким поцелуем, что смотреть больно! А она-то, она-то – хоть бы гнева барыни устрашилась, так ведь нет – обовьет белыми руками, прижмется к нему, как к дубу, и не видит никого вокруг – только глаза полыхают чертовым огнем. Ведь недаром же говорили про нее в деревне: «Бесовское семя!»

Так прошло несколько месяцев. Весной Алеша должен был уехать на учение в Голландию. В конце осени, на Покрова, выпал первый легкий снежок, а вслед за ним и другой, рыхлый, основательный. По первому санному пути прибыл из Москвы и посыльный от мамаши, долго отряхивался в сенях, стучал рукавицами, потом достал из-за пазухи письмо, написанное писарем под диктовку, – сама Екатерина Епанчина грамоты не разумела:

«Приезжай, Алешенька, голубь мой, поживи дома, наперед как на чужбину тебе отправляться… Хоть повидаю тебя, ангел. Может, вдругорядь и не сподобит господь к сердцу тебя прижать – слаба я, сердце иной раз так и заходится, чую, недолго мне, грешнице, землю тяготить… Быть может, и не увижу я твоего возвращения из Голландии этой, приезжай, Алешенька, порадуй меня – вместе б вечерню стояли…»

…Алексей перечитал письмо, вздохнул, отложил в сторону. Маменька, зная его упрямый нрав, не приказывала, а просила. Он всегда был ей добрым сыном, хотя и имел за душой кое-какие шалости, как то и положено в его годы – ведь дело-то, как известно, молодое. Но Саша, Саша… Он и сейчас видел ее силуэт, расплывающийся во вставленном заместо стекла в оконную раму куске слюды. Да и без того видел – стоило только закрыть глаза: вот она идет, неторопливо и мягко ступая по скрипучему снегу, в накинутом поверх дольника овчинном тулупе, в цветной шали с кистями – его подарок к Покрову…

И как всегда, когда стоило ему – все равно – увидеть ли, представить ли Сашу, огненный жар желания, который непонятным образом сочетался в нем с невыразимой нежностью к этой девушке, заслонившей от него все, что было когда-то дорого и любимо, поднялся в Алексее и в считаные секунды добрался до груди, звоном кинулся в голову.

«Родная моя… Любимая… Больше себя самого люблю тебя, больше самой жизни…»

– Ты что ж это, Алеша? Я тебе не перечила: думала, пошалишь, поиграешь, как все молодые играются, да и отошлю я девку. А ты вона что! От матери твоей письмо получила, плачет она, что домой не хочешь ехать. Да что же это вбил себе в голову, друг мой, – из-за дворовой девки родную мать заставить день и ночь слезы лить! А никак помрет Катерина – вон, пишет, что больна и ноги слабеют? Тебе этот грех потом никогда не отмолить, укрой тебя господь от такой участи! – говорила тетка, сидя напротив него за прялкой и в порыве раздражения дергая и обрывая шерстяную нить.

Настасья Головнина теперь часто выговаривала племяннику. За последние два-три месяца отношения между ними совсем испортились: один не мог видеть другого, не выплеснув волну вот этого враз накатывающего раздражения.

– Оставьте, тетушка! Говорил вам: хоть завтра поеду, коль отдадите мне Сашу.

– И не мечтай даже! У кого на уме молитва да пост, а у него бабий хвост! Как уедешь – отошлю бесстыжую на дальний выпас, сразу же, как весна придет. А то и продам! Я дворню всегда в строгости держала, мне такие вольности тут ни к чему!

– Так мне и продайте! Предлагал же – за любые деньги у вас ее откуплю.

– И-ии, в деньгах ли дело! Грех я на душу взяла, что дала тебе с ней видеться. Пожалела дурака. Теперь буду замаливать. И ее заставлю. Испортила девка паренька. Навела девка сухоту…

– Глупости вы говорите. Не уеду я без нее.

– Приказ придет на учение ехать – поедешь, коль в крепость не захочется.

– Тетушка! Милая! Ну ей-же богу, уступите! Увезу я ее и вечно буду за вас бога молить!

– И не проси даже! Ты молодой, пригожий, скоро еще будешь – ученый, глядишь, и чин какой при дворе получишь, тебе жениться надо. А ты за сенными девками гоняешься, как юнец неразумный. Недаром говорят в народе: полюбить девушку – на мученье души; а молодушек – на спасенье души. Дело, конечно, молодое, перемелется – мука будет, маменька, поди, уж и невесту тебе присмотрела – писала… Езжай, друг мой. Завтра ж и езжай. Да и я отдохну от тебя, спаси господи.

– Гоните? – зло прищурился Алексей. – Только это напрасно. Сказал же – не уеду никуда без нее!

Тетка шипела что-то, нервно дергая широким, с серыми точками расширенных пор, носом. Злые слезы застилали глаза, мешали видеть, и веретено приходилось крутить на ощупь, больно укалывая пальцы. Ох, кабы знать, как оно все обернется! Ведь она сама, своими руками, подстроила все это. Взяла Сашу от родного дома, зная, что непременно понравится такая Алешеньке. И даже сама хотела, чтобы поскорее они сошлись, еще больше – чтобы забрюхатела ведьма и даже, может быть, родила! Позабавился бы Алеша – и уехал, а Санька с пащенком остались бы, на потеху дворне. Еще только вынашивая эти планы, Головнина уже видела в своем воображении унижение Саши, ее мучения, ее поруганную юность и загубленную жизнь, видела – и упивалась этими картинами!

А вышло?! Вышло-то совсем наоборот! То есть сойтись-то то они сошлись, да только вот и не отлепишь теперь Алешку от девки – ну точно вросли они друг в дружку! У Настасьи грудь разрывало, когда она видела их счастье, и ведь тому счастью она сама же была и потатчица!

Нянька Макевна, престарелая наперсница боярыни Головниной, нашептывала ей: «Ушли, ушли Саньку, а Алешке пригрози – императору пожалуюсь, мол…» Да только знала Настасья – племянник ей ни за что не простит, не в той он сейчас поре. А что до жалобы императору: царь Петр сам был женат на пленной лифляндской прачке – вывел, что называется, из грязи в князи! Да и сын его, Алексей Петрович, как шептались в Москве, при живой жене в свою спальню привел опять-таки крепостную девку, Евфросинью Федорову – говорят, врученную царевичу каким-то приятелем, которому он в минуты раздражения жаловался на австрийскую принцессу – «чертовку». Чем приманила та девка царевича – сие есть тайна за семью печатями, да только Евфросинья эта уж и делами его заправляет, по заграницам вместе раскатывают, позорят царскую фамилию. Получается, что у царя самого голова от сына болит, а раз так, то известное дело – в чужие дела соваться нету резона…

– Воля твоя, Алеша. А только ушлю я Саньку, в дальние свои губернии ушлю. Моя девка – моя воля. Да и ты, я смотрю, уже натешился.

Племянник вышел, хлопнув дверью. Головнина опустила голову, от самой себя пряча жалкую улыбку. Она все же победит – соперница не будет счастливой. Жаль, конечно, Алешеньку. Ну да ничего, авось не заплачет.

* * *

Вечером долго не спалось – ворочалась, тяжело вздыхала, заставляла заспанную девушку по три раза перевзбивать перину. Беспокоили духота, скрип шагов за окном, приглушенные голоса, взлаивание сторожевых псов. Забылась лишь под утро – но и тогда сквозь зыбкую пелену сна ощущала смутное беспокойство.

Очнулась от того, что позвали испуганным голосом:

– Барыня! Барыня!

Открыла глаза… Бледная в сером рассветном свете, простоволосая, с дрожащими губами девушка стояла у ее постели.

– Барыня, Алексей Митрич уехали. С вечера запрягли Красаву и Тобика, а ночью – верхом да за ворота. Сторожа-то спали… Да и коли б не спали – не решились бы удерживать барина…

– Красаву и Тобика? Как это? Что же он – один на двух конях?! – Головнина привстала на кровати, положила руку на рыхлую грудь.

– Они Сашку с собой прихватили… Вдвоем уехали…

– Бежали?!

– Не гневайтесь, барыня! Тревогу-то сразу подняли – как только дело стало ясно, сразу погоню снарядили! Догонят!

Договаривая и убеждая, девушка пятилась от Головниной, которая трясла повисшими, неприбранными со сна патлами седых волос и хрипела, вытянув дрожащую руку в сторону черного окна.

– Поймать… Схватить… Привести обоих! – простонала она с полувсхрипом-полувздохом. – Сюда, ко мне! Обоих!

Поднявшаяся в доме суета перешла в рассветную суматоху.

Москва, 2008 год

– Ты успокоилась? Теперь бери телефон и звони, – приказала Ада, когда Веронику чуть-чуть перестало трясти.

– К-куда? – спросила та, ежась.

На Москву спускался вечер, два или три раза дунуло вечерней прохладой, но мерзла она не от этого: было страшно, и ужасно, и дико, и невозможно было себе представить: в нее – стреляли! Кошмар! Маленькие кусочки свинца предназначались не какому-то гангстеру из кинофильма, а ей, ей!

Это просто не укладывалось в голове!

– Домой, или где там у тебя муж? На работе? Звони ему на работу. Скажи, что не придешь ночевать. Придумай какую-нибудь историю, только поубедительнее. И не тяни, время ждет!

– Зачем? Почему я не приду ночевать?

Ада схватила Веронику за плечи и с силой встряхнула. Это немного отрезвило ее: стукнув в последний раз зубами, девушка вгляделась в горящие глаза леди Зодиак с застывшими вертикальными зрачками и перестала дрожать.

– Ты что, совсем ничего не соображаешь, или как? Приди в себя! Этот тип, которого ты видела в библиотеке и который может быть убийцей, наверняка знает твои данные – фамилию, имя, адрес, даже номер телефона!

– Откуда?

– Оттуда! Ведь перед тем, как пойти в туалет, он заходил в читальный зал! А твой читательский билет с фотографией…

– …лежал на столе, перед библиотекарем! – осенило Веронику. – Но… Но ведь она положила мой билет в коробочку, где находился еще десяток других. Как же он смог?!

– Детка, я сейчас, не сходя с места, могу придумать сто предлогов, которыми мог воспользоваться преступник, чтобы узнать, кто ты такая! Взял по ошибке, посмотрел – и вернул, или сказал библиотекарю, что хочет с тобой познакомиться, или опрокинул коробку как бы случайно и бросился помогать все собрать, заодно посмотрев все, что нужно, – не сто, тысяча вариантов! И вот представь, что он воспользовался одним из них, узнал твой адрес – как ты думаешь, где он в следующий раз будет тебя поджидать? Ведь он знает, что не убил нас обеих!

– Господи! – ахнула Вероника. – У дома! Конечно, возле моего дома!

– Вот поэтому я и говорю – звони мужу и предупреди, что не придешь ночевать.

– Кричать он будет… и… и ругаться, – вздохнула Вероника.

– Переживешь! Между прочим, хорошо было бы, если бы твой Павка тоже не показывался по адресу. Мало ли на что способен убийца. А вернее, он способен на все. Может и дверь в квартиру ночью взломать, или еще чего похуже…

– Не надо! Звоню! Ой, у меня же разряжен!

Она вертела в руках мертвый аппарат и чуть не плакала от отчаяния. Совсем поглупела, даже не догадалась спросить телефон у Ады. Та сама бросила ей на колени свой ярко-красный мобильник.

– Звони!

Выругав себя, Вероника лихорадочно набирала номер телефона Павки. «Абонент находится вне зоны действия сети», – с механической вежливостью сказал автоответчик. Она закусила губу и набрала рабочий номер мужа. «Откликнись, откликнись!» – мысленно молила, кричала ему Вероника.

Но вместо Павки в службе охраны банка к телефону подошел Жора, его заместитель. Слава богу, что Вероника хорошо его знала: Жора был давним товарищем мужа и постоянной мишенью для острот в их компании. В свои неполные тридцать лет он сумел зарегистрироваться и развестись с четырьмя разными по всем параметрам женщинами и по тому хищному взгляду, который бросал на каждую посетительницу банка, было видно: мужик уже прицеливался на пятый брак.

– Жорка! – закричала Вероника. – Жорка, а где мой муж?

– Привет, Ника! – весело ответил он.

– Привет. Отвечай!

– Ого! Допрос по форме! А может, сперва повестку пришлешь, а, подруга? Или мне вызвать сюда своего адвоката?

– Жорка, честное слово, мне не шуток! Где Павел?

– Понятия не имею! А ты что там, ревешь, что ли?

– Как не знаешь? Его нет на работе?!

– Да что случилось-то, а, Ник?

– Потом, все потом! Отвечай!

– Честное слово, я не знаю, подруга! Его с самого утра на работе не было!

– Как не было? А начальство что?

– А начальство как будто в курсе. То ли в командировку его услали, то ли что. Во всяком случае, он делом занимается, не переживай – не по бабам пошел! А у тебя что там стряслось-то? Может, я могу помочь?

– Нет, ничего, только я… Я, знаешь, Жорка, тебя попрошу, если Павка появится, ты скажи ему, чтобы…

– Эй! Ты в порядке?

– Да. – Она с трудом проглотила комок в горле. – В общем, Жорик, ты скажи ему, чтобы он обо мне не беспокоился. Со мной все в порядке.

Она подумала – не передать ли Павке через Жорку, что она сегодня не придет домой ночевать, но решила, что это будет все-таки слишком. Кто знает, как Жорка, известный насмешник и любитель посплетничать, может расценить такое двусмысленное сообщение.

– Эй! – повторил Жорка. – Ника, если ты там во что-то вляпалась, давай я подъеду! Я за тебя перед Пашкой все-таки ответственный!

– Нет, не надо. Пока.

Жорка начал говорить что-то еще, но Вероника отключилась.

Глупо получилось. И куда мог деться Павка? Хотя… Он часто срывался в такие вот срочные командировки на один-два дня. Но всегда ее предупреждал. Ох! Да у нее же с самого утра разряжен телефон!

Слезы наконец-то хлынули, больше их было не сдержать.

– Готова? – раздался над ухом голос Ады.

– Да, – машинально ответила она. И спохватилась: – Готова? К чему готова?

– Ну как же. Эту историю с канделябром необходимо, как говорят подростки, «добить». Осталось совсем чуть-чуть. Ну же, девочка, сделай над собой усилие! Мы должны опередить убийцу! Пока преимущества на его стороне!

– Почему?

– Потому что у него есть цель – убрать нас с дороги! А у нас…

– У нас тоже есть цель – поймать этого гада!

– Вот! А ты сидишь тут и пускаешь нюни, как дурочка! Поднимайся!

Вероника машинально встала со скамейки.

– Уже лучше! Давай, крошка, пошевеливайся. Все скоро закончится, вот увидишь.

– Да. Хорошо. Я верю, – все это она произносила на автомате. – Что я должна делать?

– Сейчас мы узнаем в Мосгорсправке адрес Бориса Натановича Блюхера, 1963 года рождения: потому что он, если я правильно поняла, на четыре года старше Шуры… И навестим его. Заодно спросим у этого интересного, судя по всему, человека, почему его жена почти двадцать лет – срок немалый! – наотрез отказывалась видеться со свекром и золовкой. Увлекательную историю можем узнать, между прочим!

* * *

Было почти совсем темно, когда они добрались до Преображенского района. С адресом им повезло: пощелкав клавиатурой всего какую-то минуту, толстая тетка в Мосгорсправке мгновенно выдала им листочек с двумя Борисами Натановичами Блюхерами, один родился в 1963-м, другой – в 1964-м, но, поскольку только один из них жил в Преображенском, проблема была решена.

Дома, вытянувшиеся вдоль Щелковского шоссе, терялись в сгущавшихся сумерках, и Вероника не чувствовала под собой ног от усталости и нервного напряжения. Но как только она увидела женщину, которая открыла им дверь, усталость как рукой сняло. Она отступила на шаг – так стало страшно, неприятно и неловко!

Хозяйка дома смотрела на них с откровенной злобой. Красивое лицо с еле заметными следами увядания перекосилось от еле сдерживаемого гнева.

– Боже мой, я же уже ответила вам! Никаких комментариев! Оставьте нас в покое, оставьте! Неужели у журналистов нет ни капли совести?! Горе! У нас горе, поймите вы это и перестаньте ходить и звонить! Имейте же хотя бы зачатки совести! Со-вес-ти!!!

Она вдруг заплакала, зарыдала в голос, отпустив дверную ручку и закрыв лицо руками. Прямые черные волосы полностью закрыли руки, разметались по плечам.

На женщине был черный свитер с глухим воротом и черные же брюки. Совсем неподходящая одежда для дома, учитывая, что шел десятый час вечера и большая часть женщин в это время надевали халат или пижаму!

«Она в трауре!» – поняла Вероника. И, повинуясь внезапному порыву, шагнула за порог, погладила рыдающую женщину по плечам и спине, отняла ее руки от лица.

– Успокойтесь! Пожалуйста, успокойтесь! Мы не враги вам, мы… – она оглянулась на Аду, – мы пришли вам помочь, честное слово!

– Оставьте… Оставьте… – плакала женщина.

И все же она не сопротивлялась, когда Вероника с мягкой настойчивостью обняла ее и, не спрашивая разрешения, повела в глубь квартиры, усадила на покрытый махровым покрывалом диван в гостиной. Метнулась по коридору в поисках кухни, потянула на себя дверцу буфета, поставила стакан под тугую струю воды из крана. «Валокордин: есть у нее валокордин?»

Валокордина не было, или по крайней мере его держали не в кухне. Вероника вернулась в комнату со стаканом в руке. Ада сидела в кресле напротив и не принимала в ее хлопотах никакого участия.

Женщина выпила воду частыми глотками, отдала стакан, провела рукой по глазам. Вероника невольно заметила, какие длинные, аристократические у нее пальцы.

– Кто вы?

– Мы… – И тут она замолчала, не зная, как отвечать на этот вопрос.

– Я знаю, вы – журналисты. Сегодня целый день мне досаждают журналисты. Господи, да неужели в вас не найдется пусть не сочувствия, так хотя бы жалости к нашей семье? В эти ужасные, самые страшные дни моей жизни я не могу даже просто отдаться своему горю! С утра до вечера я отбиваюсь от вашей шайки. Звонят, приходят… Даже у подъезда караулят… Уходите! – крикнула она, снова наливаясь злостью и раздражением. – Немедленно уходите! Боже мой, это невыносимо, меня тошнит от одного только присутствия журналистов!

– Честное слово, мы не они! – быстро сказала Вероника.

– А кто?

Этот вопрос был задан второй раз, и второй раз она не знала, что ответить. Снова оглянулась на Аду – нет, она не торопилась спешить ей на помощь. Села в кресле и сидит, мерцая глазами, положив ногу на ногу и постукивая по подлокотнику кончиками пальцев!

– Мы… мы из милиции (о боже, какая грубая ложь, кто же ей поверит?!). – Да, из милиции. Мы проводим расследовани… да, расследование: по факту… гм… по факту исчезновения вашей родственницы, Блюхер Александры. Вы знаете, что она пропала?

– Господи, да разве мне сейчас до этого?

– И все-таки?

– Ну, она не пришла на похороны моего мужа. Да, не пришла. Это было замечено всеми. Впрочем, ей, кажется, звонили и не могли дозвониться: как-то так. Подробностей я не знаю. Мне все равно…

– Как это… Ваш муж умер?! Давно?!

Женщина (кажется, Строганова говорила, что ее звали Нина?) рывком подняла голову и взглянула на Веронику. Слезы у нее высохли в одно мгновение.

– Хороши работнички милиции, – произнесла она с нескрываемой насмешкой. – Правая рука не знает, что делает левая… И даже больше. Полгорода с утра обсуждает, как в нашем доме шестерых человек отравили, журналисты телефон оборвали, в газетах во-от такие заголовки – а милиция все узнает последней, и спрашивается – от кого? От меня!

Запрокинув голову, она громко, истерически захохотала, запустив руки в волосы. Смех прерывался всхлипами и бессвязными выкриками – началась истерика.

Подождав с полминуты, Ада встала с кресла, взяла у Вероники пустой стакан, сходила на кухню, вернулась и плеснула водой в Нину. Смех оборвался. Хлопая глазами, Нина смотрела на них пустым взглядом и тяжело дышала. На груди и рукавах по свитеру расплывались мокрые пятна.

– Прошу прошения, но бить вас по щекам не хотелось, а истерику нужно было остановить – у нас очень мало времени. Предоставим эмоциям изливаться в другое время, если хотим, чтобы от дела был толк. Вы сказали, что ваш муж умер. Когда? Почему? Его убили?

Нина усмехнулась, но не так, как секунду назад, – так, очень вяло усмехнулась и покачала головой. А затем указала на стопку газет, что лежали на приставленном к дивану боковом столике. Указала – и привалилась к спинке, бессильно закрыв глаза.

Вероника взяла газету, которая лежала сверху, Ада взяла вторую. Первая же полоса кричала броским заголовком:

«ЧЕТЫРЕ СМЕРТИ ЗА КАРТЕЖНЫМ СТОЛОМ!

Пиковая дама возвращается за новыми жертвами?

Вчера на северо-западе Москвы произошло шокирующее и страшное в своей таинственности событие. Через несколько часов после того, как шестеро игроков в покер уселись за карточный стол и начали партию, четверо умерли на месте от инфаркта и еще двоих с тем же диагнозом увезли в реанимационное отделение института Склифосовского.

До сих пор неизвестно, что стало причиной одновременного разрыва сердечной мышцы сразу у четырех игроков. Роковую партию в покер играли в доме у известного в определенных кругах адвоката Бориса Блюхера. Сам адвокат – в числе погибших. Остальные игроки относились к друзьям дома Блюхеров, были хорошо известны жене и сыну адвоката. Как удалось узнать нашему корреспонденту, компания в неизменном составе собиралась для игры каждый последний вторник месяца, это было своего рода традицией. Никто из игроков, по заверениям родственников, сердечно-сосудистыми заболеваниями, которые могли бы привести к инфаркту, не страдал.

События разворачивались следующим образом. В десять вечера шестеро игроков сели за игорный стол в кабинете у адвоката. Поскольку игра часто затягивалась до раннего утра, жена и сын хозяина дома отправились спать, пожелав друг другу спокойной ночи. Примерно в семь часов утра жена направилась в ванную для совершения утреннего туалета и, проходя мимо кабинета Блюхера, удивилась, что там горит свет, хотя в доме было уже светло. Она постучалась – ей никто не ответил; тогда Нина Андреевна Блюхер вошла в кабинет и обнаружила, что муж и его пятеро гостей сидят за столом, уронив головы на столешницу, безо всяких признаков жизни. По комнате валялись рассыпанные карты, бумажки с подсчетами, на столе – бутылка с недопитым вином и шесть бокалов. Позже экспертиза установит, что ни в вине, ни в бокалах не было ничего, что позволило бы заподозрить, будто произошло отравление.

Двое выживших во время этой страшной ночи никаких объяснений дать не могут. Врачи оценивают их состояние как крайне тяжелое и не разрешают проводить с пациентами допросы. Сами медики тоже не предоставили никакой дополнительной информации. «Диагноз один: инфаркт миокарда. У всех шестерых», – это все, что сказал нам заведующий реанимационным отделением института Склифосовского.

Столь загадочная смерть за карточным столом сразу нескольких человек наводит на размышления. Как не вспомнить страшную старуху-графиню из пушкинской «Пиковой дамы», которая…»

Дальше автор статьи съехал на какую-то совершенную чушь, не к месту вспоминая «Пиковую даму» и намекая на какие-то мистические события. Вероника не стала вчитываться в этот идиотизм: совершенно потрясенная, она перевела глаза на Нину; та сидела точно на том месте, куда ее усадили, и смотрела в потолок застывшим безучастным взглядом.

– Боже, какой ужас…

– Да, – подтвердила Нина бесцветным голосом. – Ужас. Как точно, как емко замечено. Вы молодец.

– Сейчас не время язвить, – вмешалась Ада. Свою газету она сложила пополам и бросила обратно на столик. – Мне кажется, я могу помочь вам узнать, что именно произошло. Только для этого вам нужно собраться и взять себя в руки.

– Как? Ах да. Что ж, я готова, – вяло сказала Нина, все так же глядя в потолок.

– Соберитесь!

– Говорю вам, я готова. Только все это напрасно. Да и не буду я отвечать ни на какие вопросы. Мне трудно дышать, голова: все время болит голова. Да и вы ничего не знаете. Это черт. Им всем шестерым явился черт…

– Перестаньте.

Вероника заметила, что Ада смотрит на Нину особенным, сверхпристальным взглядом. Так, будто подозревает ее в чем-то. Она даже поежилась: неужели в леди Зодиак нет ни капли сочувствия к бедной вдове? Тем более сейчас, когда совершенно ясно, что она почти помешалась…

Но сочувствия у Ады не было. Напротив, она прижмурила и широко распахнула удивительные глаза, глядя на Нину тем взглядом, которым кошка обычно смотрит на мышь, за секунду перед тем, как бедный зверек пискнет и забьется в когтистых лапах.

– Собственно говоря, у меня к вам только один вопрос. Кто настоящий отец вашего ребенка, Нина Андреевна? Не надо, – повысила она голос, как только увидела, что Нина вздрогнула и сделала инстинктивное движение ей навстречу, как бы приказывая молчать. – Не надо отпираться. И говорить мне, что это не мое дело, тоже не надо. Сейчас, когда погибло четверо и жизнь еще двоих под угрозой, ваша семейная тайна перестает быть личным делом семьи Блюхеров. От кого вы родили сына двадцать лет назад? Отвечайте мне, я жду.

– Вы не смеете… – прошептала вдова свистящим шепотом.

Ада поморщилась.

– Неужели нельзя обойтись без этой мелодраматической чепухи? Ну хорошо, я сама скажу. Вы родили ребенка не от мужа, госпожа Блюхер; от мужа вы не могли его родить, потому что муж ваш бесплоден. В детстве он переболел свинкой, я знаю это из очень надежного источника. А свинка – болезнь «с последствиями», причем только для мальчиков: девочки обходятся без осложнений. Девяносто семь процентов мальчиков, переболевших в раннем возрасте свинкой, в будущем не могут иметь детей.

Нина смотрела на Аду, открывая и закрывая рот, не в силах произнести хотя бы слово. Из груди ее доносилось только тихое шипение, больше похожее на свист.

– Вы не знали, почему ваш муж бесплоден? Или он сам не знал? Впрочем, это ничего не меняет. Два или три года вы надеялись забеременеть от Бориса. Но у вас не получилось. Что же вы предприняли потом?

– Я… Вы… – сказала Нина и закашлялась. Кашель был тяжелый, надрывный, он, казалось, выворачивал из женщины все нутро.

Ада и Вероника ждали молча.

– Под самыми страшными пытками вы не заставите меня признаться в том, что я сделала, – наконец сказала Нина. Сиплые интонации придавали этому заявлению особенную непреклонность.

Она встала, шагнула к двери и остановилась, надеясь, что незваные гости тоже встанут и уйдут. Но этого не случилось.

– Вы считаете позорным для себя рассказать всю правду или боитесь, что обо всем узнает ребенок? – спросила Ада, не двигаясь с места. – Но увы, обстоятельства складываются так, что вашему сыну рано или поздно придется узнать тайну своего рождения. Он уже не мальчик, Нина Андреевна, он взрослый молодой человек. У вас нет причины опасаться, что… Как его зовут?

– Евгений.

– …что он осудит вас. А муж, простите, что я напоминаю об этом, все равно уже ничего не узнает. Он умер… Правда сама всплывет на поверхность, она уже всплыла. Ее нетрудно вычислить. Ведь Евгений на самом деле сын… Натаниэля Блюхера? Который все эти годы считался его дедом?

Нина вскрикнула, подняв руки к груди. В немигающих глазах, уставленных на Аду, светился страх.

– Ну же?

– Да, – прошептала она. – Вы угадали. Но… как? Ведь я сделала все, чтобы…

– Вы сделали все, чтобы никто никогда не узнал вашей тайны, но вы перестарались. Когда я узнала, что с самого рождения ребенка вы наотрез отказывались видеться с Натаном и никак не объяснили причин такой резкой перемены отношений к свекру, я, уже зная, что муж ваш наверняка был бесплоден, сразу заподозрила истину. Не бойтесь, она не выйдет из стен этой комнаты. Скажу больше – я восхищаюсь вами, вы мне нравитесь. Кто вы по знаку Зодиака? Уверена, что Скорпион. Только они способны с такой отчаянностью бороться до конца, не обращая внимания на последствия. Вы очень мужественная женщина, Нина Андреевна.

– Да… наверное… – Отойдя от двери, Нина снова села на диван и как-то вся сникла, сжалась, стала меньше ростом. – Зачем, что, почему – вам легко задавать эти вопросы. А что было делать мне, как поступить, когда горькие мысли разрывали мне сердце, не давали спать по ночам, отравляли мою жизнь? Я безумно, безумно любила Борю – это лучшее, что было дано мне богом… Я любила его всю жизнь, он был для меня всем – и с какой благодарностью Борис принимал от меня мою любовь, всю, без остатка… Но на третий год после замужества я начала ощущать пустоту. Ко мне стали приходить странные мысли. Мне стало не хватать любви – но уже не Бориной. Любви маленького теплого существа, которое плоть от плоти, кровь от крови моей, этих маленьких ножек у меня на ладонях, розовой кожицы, мягких ручек, смешной неосмысленной улыбки… Первого слова – «Мама!», первой радости от того, что он меня узнает. Я хотела ребенка. А ребенка не было. Более того, в один черный день, когда я на минуту забежала зачем-то к отцу – с первого дня свадьбы я стала называть Натана Яковлевича отцом – и он, потрепав меня по щеке, спросил, почему я такая грустная и не надо ли чем помочь – и я разрыдалась у него на груди, такое вдруг охватило отчаяние, и все рассказала ему… А отец почернел лицом, отошел к окну и долго молчал, а потом обернулся – никогда не видела его таким застывшим – и все мне рассказал, про эту проклятую свинку… И что Боря никогда не сможет стать отцом, правда, он добавил – «надежда все-таки есть, Ниночка!», потому что какой-то ничтожный процент не попадает под эту страшную статистику бесплодия… Но я уже знала, знала, знала, что надежды нет, нет и никогда не будет – я чувствовала это сердцем, оно оледенело сразу, покрылось коркой боли и стыда… И тогда… тогда… тогда я сказала ему…

Она опять закашлялась, сотрясаясь всем телом. Вероника присела рядом, хотела взять Нину за руку, но та отказалась, жестом выказав ненужность этого сочувствия.

– Я попросила его: умоляла, умоляла его подарить мне ребенка. Натан Яковлевич сказал: «Ты с ума сошла!» – и отступил, разом побледнев, как будто я враз стала для него заразной или прокаженной. Но я встала на колени. Я целовала ему руки. Я бы пошла на все, чего бы он ни потребовал, но не отказалась бы от своего, и чтобы доказать это, я встала перед ним на колени… И плакала, и кричала, что именно он, он и никто другой должен помочь нам с Борисом… И что в этом нет греха, потому что он не отнимает у нас счастье, а дарит новое, еще неизведанное… И что мальчик – с первой минуты я знала, что у меня будет сын! – должен быть похожим на моего мужа, и не просто похожим – в нем будет Борина кровь… И все равно он не соглашался, но я сказала, что покончу с собой, и бросилась к окну, я была как безумная…

Она помолчала, положив руку на грудь и сдерживая очередное клокотание кашля. Потом посмотрела на Аду, Веронику и покачала головой. «Я больше не могу говорить», – было сказано этим движением.

– Значит, вы родили ребенка от отца своего мужа?

Нина, помедлив, кивнула. И отвернулась, закрыв лицо руками.

– Знаете что, Нина? Ваш тесть… Натан Яковлевич… Он был очень милосердный человек. Очень хороший, – сказала Вероника и твердо взглянула на Аду. Та отбросила за спину рыжую гриву и улыбнулась, соглашаясь.

– И вам нечего, совсем нечего стыдиться. Вы не преступница. Вы… вы – героиня.

Нина глубоко вздохнула и снова привалилась к спинке дивана. А Ада спросила:

– Все эти годы вы не подпускали сына к Натану, потому что боялись – отец в приливе чувств или откровенности выдаст вашу тайну?

– Да. Он так… так сильно интересовался тем, «как там наш мальчик?», с самого рождения сына, что я перепугалась страшно, смертельно! Если бы… истинные обстоятельства… Если бы они стали известны сыну… или моему мужу… Нашей семье пришел бы конец. Я просто не могла этого допустить. Была лишь сотая доля процента вероятности, что Натан когда-нибудь проговорится, но я не могла этого допустить! Нет, нет, не могла!!! – крикнула она и закашлялась.

– Понятно, – протянула Ада. – Я так и предполагала. А где сейчас ваш сын? Женя? Где он?

Голландия, 1713 год

Ни днем, ни вечером того же дня беглецов не нашли. Не отыскали их и через неделю. Ни в имении матери, ни в доме знакомых или родни Алексей так и не появился; вместе с ним канула и Саша.

– В лесу, что ли, живут? Как звери дикие? – удивлялись головнинские мужики.

И только спустя много месяцев стало известно: оба они в Амстердаме. Один бог знал, как Алексею удалось вывезти девушку, минуя пограничные заставы и кордоны, как они смогли выправить для Саши паспорт и сопроводительные бумаги.

В Голландии Алексей поселил ее в снятой квартире под именем своей жены, Александры Епанчиной. Сам жил отдельно: денег у них было совсем мало, и, чтобы получать с родины средства на свое содержание и так называемое «хлебное довольствие», Алексей в самом деле поступил на учебу – в ту самую мореходную школу, куда приезжали из России «изучать цифири и геометрии» дворянские дети. Наравне с другими молодыми людьми осваивал иностранные языки, механику и судовое дело, юриспруденцию, живопись, архитектуру. Наравне с другими через три года учебы должен был вернуться обратно.

Или… не вернуться? Проблема «невозвращенцев», как назвали бы это сегодня, в петровские дни стояла очень остро. Из первых десяти человек, которых Петр Первый отправил в Голландию постигать научные премудрости, вернулись только четверо, а по специальности стали работать лишь двое. Следующую партию царь отправлял, грозя тюрьмой за ослушание. Не возвратились восемь из десяти…

– Останемся, Алешенька! – время от времени робко заговаривала Саша. – Не будет нам дома покоя, отнимут тебя у меня!

– Не могу я маманю бросить – один я у нее… И без того седых волос ей прибавил. Да и Россию бросить не могу. Не бойся, Санечка, я домой вернусь победителем – наукам нужным обучен и к делам славным готовый, царь таких любит…

Саша вздыхала и опускала глаза. Она не верила что там, на родине, их может ждать что-то хорошее. Ей осталось совсем немного счастливых дней – она ясно это чувствовала. Но и думать о печальном каждый день не хотелось, да и не моглось, слишком жизнерадостной, наполненной она себя ощущала.

Как ни странно, простая русская девушка очень быстро освоилась в новой стране и на новом месте. Ей все было в диковинку: и то, что женщин здесь никто не заставляет сидеть взаперти, а, напротив, приглашают на семейные вечера и увеселения, и то, что при встрече с «фрейлейн Александрой» немецкие и голландские бюргеры уважительно снимают шляпы. Удивительно быстро Саша освоила и новый мудреный язык – всего через полгода объяснялась с соседями и продавцами в лавках сама, лишь изредка помогая себе жестами и кивками головы.

– Какая ты у меня умница! Способница какая – умнее многих наших студиозов будешь! – удивлялся Алексей.

Как-то она попросила его рассказать, чему их обучают в Навигацкой школе. Широко распахнув глаза, слушала его рассказы, низко наклонив голову над книгой, водила пальцем по картам и картинкам, впитывая в себя каждое слово. Видя такой интерес и жажду к знаниям, Алексей и сам зажегся, в свободные часы стал обучать милую Сашеньку грамоте и письму. Буквы ей долго не давались – перо отказывалось плавно скользить по листу, цеплялось и оставляло кляксы, по какой причине Саша заливалась горькими и вполне искренними слезами – но потом снова, швыркая носом, до боли в пальцах зажимала перо и вырисовывала непослушные литеры. А вот с чтением пошло куда как легче: стоило только затвердить буквы и научиться складывать их в слова, как палец бойко заходил по строчкам.

На свои именины Саша получила подарок (вот тоже диковина: подарки к именинам!). В один из весенних дней, когда сам воздух, казалось, был напоен любовью и счастливым птичьим щебетом, хозяин квартиры герр Шнобе вошел к ней с небольшим деревянным ящичком под мышкой. Саша ужасно удивилась, когда герр Шнобе вдруг вынул и установил перед нею причудливый предмет – канделябр в виде трехголового дракона с когтистыми лапами. Девушка даже вздрогнула и отступила к стене – так испугали ее раскрытые в реве клыкастые пасти.

– Не бойтесь, фрейлейн Александра, это не чудище. Я бы никогда не позволил себе подарить вам урода на ваш день ангела. Это «Драконова голова», специальная подсвечница и ароматница для услаждения любезного дружка, – пояснил он, расшаркавшись и галантно поцеловав Саше руку. – Позвольте преподнести вам, фрейлейн Александра, сей презент от меня, моей жены Генриетты и троих наших деточек в знак особого нашего расположения. Мы никогда не забудем, как вы спасли моего маленького Микаэля от желудочных колик, напоив ребенка каким-то специальным отваром из трав. Пусть у вас будет столько же здоровья и счастья в вашей долгой жизни, сколько раз на дню улыбается сегодня мой Микаэль!

Зардевшаяся Саша приняла из рук герра Шнобе удивительный подарок. Теперь ей казалось, что страшный дракон не рычит, а улыбается ей застенчивой, хотя и немного страшноватой улыбкой. «Милый», – подумала она и сама улыбнулась дракону.

– Позвольте, фрейлейн Александра, рассказать вам секрет, – хозяин галантно дотронулся до ее руки самыми кончиками толстых пальцев. – Вот здесь, как вы видите, существует шип, в который положено вставлять свечу куртуазной формы, а вот здесь, под средней головой чудовища, существует пружина, и нажав оную пружину…

Герр Шнобе сделал легкое движение – в канделябре что-то тихо щелкнуло, и средняя голова дракона вдруг слегка повернулась на своей оси и откинулась… Под ней зияла пустота, в которую можно было просунуть палец. Это было удивительно! Минуту назад Саша и подумать бы не могла, что канделябр имеет какую-то тайную пружину!

– Вот видите, фрейлейн Александра, оное тайное вместилище приспособлено для наполнения предмета ароматическими маслами и амброзией. Аромат розы или гиацинта, коим будет посредством сей вещи наполнено ваше жилище, усладит чувства и поспособствует любовному томлению, о чем будете знать только вы и ваш великолепный супруг…

Вечером, когда пришел Алексей, Саша показала ему подарок. Оба они восхитились фантазии голландцев, умевших придумывать для своего или чужого увеселения такие хитроумные вещицы. И конечно, даже предположить не могли, что совсем скоро «Драконова голова» поможет соединиться им самим после долгой, более чем трехлетней разлуки…

Москва, август 2008 года

…И тотчас же, как будто дело происходило в плохом водевиле, в замке щелкнул ключ, и в квартиру вошел кто-то, чей силуэт в полутемном коридоре показался Веронике смутно знакомым. А когда он зажег свет, она застыла в немом удивлении: перед нею, кутая забинтованное горло в воротник легкой курточки, стоял… не кто иной, как Жека! Тот самый студент-практикант из библиотеки, чье тело, истекающее кровью, она обнаружила на полу в мужском туалете!

– Жека!

– Здра… Здра-авствуйте, – протянул он, заикаясь от неожиданности. – А вы… что вы тут делаете?

– А вы?

– Я? Ну, я здесь живу.

– О господи! Ну и совпадение!

Действительно, вот уж чего она не ожидала! Засмеявшись от неожиданности и радости, что парень, еще недавно раненый и лежащий на полу без сознания, теперь в порядке и даже здоров и весел, она схватила его за рукав и представила Аде:

– Вот. Это – Жека. Тот самый, который был в библиотеке! Как же тебя вот так сразу отпустили из больницы, а, Жека?

Она хотела спросить еще что-то, но споткнулась об его испуганный, упреждающий взгляд и все поняла. Не хочет расстраивать мать – она и без того убита горем! А из больницы, очень просто, перебинтовали, зашили рану и отпустили, ведь она сама слышала, как врач сказал – дескать, жить будет, рана не опасна… И в обморок он, наверное, больше от испуга грохнулся, вот какое у него телосложение-то хлипкое… Худосочный…

– Слушай, но как же это здорово, что я тебя встретила!

– Ага, – пробормотал он, стягивая летнюю курточку. – А вы здесь какими судьбами?

– Да так, все по тому же вопросу. Помнишь, я тебе рассказывала, – весело ответила Вероника, нагнувшись и отыскивая под калошницей свои туфли, – Ада тоже вышла в коридор, и по этому знаку она поняла, что им пора уходить..

– А! Так это по вашу голову у нас во дворе каких-то бандитов арестовали?

– Что? Каких бандитов?!

– А я знаю? Сам только что видел, да что я, весь двор высыпал смотреть. Вы что, ничего не слышали? Понаехали менты с мигалками, автобус ОМОНа пригнали, кошмар, что творилось… «Опель» какой-то окружили, а там человек пять мужиков недвусмысленной наружности… Я думал – налет или ограбление.

– Синий «Опель»?! – вскричала Вероника. – Нет! Это за нами! То есть это нас хотели убить!

С плеч упала, нет, свалилась, скатилась, обрушилась – огромная, как Монблан, гора! Боже-боже, какое счастье! Можно ничего не бояться! Можно спокойно идти домой и… и… и там мириться с Павкой!

– Я ухожу, – заторопилась она. – Ада, вы со мной? Ой, побежали скорее, пока метро не закрыли – до него еще добираться! Ада!

– Да. Я иду. Спасибо за разговор, Нина Андреевна. И – мужества вам на будущее. Держитесь. Впереди предстоит непростое время.

Женщина ничего не ответила. Закашлялась.

– Я провожу? – предложил Жека.

И не дожидаясь ответа, снова снял с вешалки свою летнюю курточку.

Они вышли втроем. Ада шла немного позади, а Вероника чувствовала такую легкость, как будто в ней распрямилась тугая пружина. Еще ничего было не понятно, и история оставалась по-прежнему запутанной, но ОМОН и милиция арестовали тех, кто на них покушался, – от одного этого ей хотелось плясать и петь прямо в подъезде, а потом на улице!

– Как хорошо! – радовалась она, вслушиваясь в шорохи и запахи неповторимой московской ночи. – Как хорошо, правда? И сколько зелени кругом! Знаешь, Жека, здесь, в вашем Преображенском, куда как лучше, чем у нас, там, где ближе к центру! Повезло вам, ничего не скажешь.

– Повезло, но не поэтому, – согласился Жека, слегка прижимая к себе Вероникин локоть. – Скажу вам как историк – здесь, в Преображенском, особенные для меня места…

– Да? Почему?

– Когда-то очень давно, триста лет назад, здесь жила одна девушка, судьба которой меня занимает сильно, даже можно сказать – чрезвычайно.

– Вот как? Кто же она?

Он помолчал с минуту – только эхо их шагов было слышно, пока они переходили дорогу, а потом рассказал:

Москва, Преображенское, 1719 год

Все время, пока Саша и Алексей пребывали в Голландии, озлобленная Головнина не находила покоя.

Злость, подогреваемая постоянными упреками сестры Екатерины – «не уберегла Алешеньку, отдала на посмешище девке своей – али трудно было приструнить? А та девка, поди, и по сию пору над тобой потешается!», – искала выхода. Царю Петру была подана челобитная, где Саша объявлялась беглой холопкой, а Алексей – несчастной жертвой бесстыдницы, которая приворожила парня наговорами и колдовством.

Через некоторое время из Петергофа был получен ответ. Вдове боярина Головнина, как представительнице старинной фамилии, было обещано всяческое содействие. Однако до тех пор, пока молодые люди находились за пределами страны, добиться их возвращения на родину было практически невозможно: в Европе не признавали крепостничества, и, поскольку за Сашей не числилось никакого преступления, никто не собирался выдворять ее обратно.

А кроме того, Алеша часто сносился с матерью. Через полгода после начала этой переписки Екатерина Епанчина, по совету умудренных опытом наперсниц, объявила сыну «полное всепрощение» и заверяла его материнским словом, что ни его, ни Сашу не ждет в России ровным счетом никакого наказания. Алексею и в голову не могло прийти, что маманя может его обмануть; вот почему будущее виделось ему радостным и, выражаясь современным языком, оптимистичным.

И когда пришла пора возвращаться домой, Алексей, исполненный нетерпения и возбужденный скорой встречей с родными, сам взялся паковать багаж. В числе прочего скарба на повозку, которая направлялась вслед за ними в порт, была водружена и «Сообщница любви». Всем своим существом Саша чувствовала, что эта шкатулка еще сослужит им добрую службу.

– С богом! – воскликнул Алексей, когда голландский бот отдал концы и направился в открытое море, держа курс в Россию.

– С богом… – прошептала Саша.

Родные берега показались у горизонта через три недели. Еще не спустившись по бимсу, а только завидев на берегу карету с занавешенными черной тканью окнами, она с отчаянным порывом кинулась к Алеше, крепко обняла его и поцеловала – в глаза, в волосы, в губы и снова в глаза. Это было последнее их объятие – она знала.

И когда они сошли на берег и страшно молчаливые люди в напудренных париках окружили их и повели к разным каретам, Саша послушно пошла с ними, ни разу не оглянувшись на Алешу и даже не подняв головы. Она слышала за спиной его яростный крик, угрозы, звуки оплеух и звон шпаги, которую он выхватил, намереваясь отбить свою Сашу у этих канцелярских крыс, которые уводили ее. Но не оглянулась, так и шла с опущенной головой, зябко поводя открытыми плечами.

Ее повезли в Преображенское. С самого начала ареста с Сашей никто не разговаривал, хотя она приготовилась ко всему – к крикам, побоям, попрекам, заточению в монастырь, даже к пыткам – в Преображенском при Петре было много застенков. (Много лет спустя великий историк Карамзин напишет: «Среди огородов села Преображенского я с ужасом находил подвалы, темные подземные казематы и длинные коридоры, в которых производились пытки, делались, по современному выражению, нещадные розыски. Тайная канцелярия день и ночь работала в Преображенском, в вертепах которого лились потоки крови».) Немало ни в чем не повинных людей нашли здесь свою погибель.

Но Сашу, по непонятному везению, эта участь миновала. Ее просто привезли в село и какое-то время держали взаперти, в пустой избе, где стояла только кровать и стол. Глухонемая бабка в черном салопе приносила и ставила перед ней еду. Прошло не менее трех недель, пока девушка увидела кого-то еще. Но однажды за окнами раздался стук подъехавшей кареты, и в избу, пригнувшись, чтобы не удариться о низкую притолоку, вошел высоченный седоватый человек в застегнутом на все пуговицы камзоле, с кустиками лохматых бровей над глубоко посаженными глазами.

– Ну что, голуба моя, – сказал он, не поздоровавшись и усевшись на лавку, – разговор у меня к тебе короткий. Да ты что ж вскочила-то, садись. Не трону я тебя. Строго было приказано: за косы не таскать и вообще обращаться с почтительностью… Если послушной будешь, конечно.

– Что вы хотите? – При самом появлении страшного человека Саша отбежала в угол и стояла там, прижавшись спиной к выступающему из стены покатому бревенчатому боку.

– Указание я получил насчет тебя. Привезть тебя в царевнин театр, поместить с актрисками. Ты, говорят, поешь хорошо и заморским танцам обучена, опять же грамоту знаешь, можешь и рольки переписать, и сами пиесы… Там такие девки надобны. Жить будешь на всем готовом. Работы тяжелой не узнаешь. Но и про себя – кто такая, откуда приехала, с кем жила – никому говорить не смей! Только пикни – сразу в крепость, на вечное заточение. Ну, что?

– Я… я согласна.

Визитер только хмыкнул в ответ, нагло ощупывая Сашу своими неприятными, глубоко запрятанными под брови глазами.

– Согласна или там не согласна – мне об этом спрашивать не приказывали. Я тебя только упредить пришел, чтобы ты место свое знала и сознавала чтобы, какую милость тебе оказывают. Могли бы ведь и до смерти запороть.

– Я согласна, – громко повторила Саша. – Не надо больше ничего говорить… Но только… Только я хочу знать, что стало с Алешей. Скажите мне, что с ним! Пока я не узнаю этого – никуда не поеду, и вам придется волочь меня к своим актрискам силой!!!

Человек задумчиво пожевал сизоватыми губами.

– Барин служить пошел, – сказал он угрюмо. – В Выборг направился, корабельным капитаном вместе с государевым флотом. Фрегат «Святой Павел» ему поручили. А перед этим государь аудиенцию имел с Алексей Митричем. Там обо всем и порешили. И про тебя – государь лично распорядился, чтобы никакого зла тебе не причинять.

Она не знала, радоваться ей или плакать. Если этот человек в камзоле сказал правду, а у нее пока не было причин не верить ему, то Сашина судьба устраивалась гораздо счастливее, чем она сама того ожидала. Но – и эта мысль заслоняла собой все остальное – ведь Алексей бросил ее! Бросил! Уговорил государя пощадить увезенную когда-то крепостную девку и со спокойной душой ушел в какой-то Выборг!

– И видеться с Алексеем Епанчиным ты, девка, больше не будешь. Побаловались, и будя, – добавил тот, что казнил ее сейчас жестокими словами.

На самом деле им с Алексеем просто необыкновенно повезло. И прошло еще очень много времени, прежде чем молодые люди поняли это. Император, который принял Алексея Епанчина, отдавая должное его старинному роду, жестоко наказывал подданных и за менее серьезные проступки. У Петра Великого был взрывной и во многом вздорный характер.

По Москве и Петербургу то и дело прокатывалась волна взволнованных слухов: однажды Полубояров, слуга Петра, пожаловался ему, что его жена отказывается под предлогом зубной боли исполнять свои супружеские обязанности. Петр немедленно позвал Полубоярову и, несмотря на ее крики и вопли, собственноручно вырвал ей зуб.

Один из птенцов гнезда Петрова, Ягужинский, заявил Петру, что не хочет жить с женой, а хотел бы жениться на дочери канцлера Головкина. Желая унизить в лице Головкина старую аристократию, Петр объявил брак расторгнутым и велел заключить Ягужинскую в монастырь.

Когда адмирал Головкин сказал, что ему не нравится уксус, Петр схватил большой пузырек с уксусом и влил его содержимое в рот своему любимцу.

В другой раз восьмидесятилетний старик из известной фамилии, Матвей Дружинин, должен был согласно приказу участвовать в шествии, одетый чертом. Так как он отказался, то его по приказанию Петра схватили, совершенно раздели, надели ему на голову картонный колпак с рожками и в продолжение часа заставили сидеть на льду на Неве. Он схватил горячку и умер.

О нравах русского царя было хорошо известно и за границей. Увидев в копенгагенском музее мумию, Петр выразил желание купить ее для своей Кунсткамеры. Получив отказ, Петр вернулся в музей, оторвал у мумии нос, всячески изуродовал ее и сказал: «Теперь можете хранить».

И поэтому, когда Алексей, не посмевший ослушаться царя, отправлявшего его во главе одного из двухсот пятидесяти кораблей на блокаду Выборга, сумел умолить царя принять личное участие в судьбе какой-то крепостной девки – это показалось ему огромной удачей.

…И вот прошло три долгих года.

За все время не было и одного дня, когда бы Саша не думала о своем Алешеньке. Порой ей казалось, что она его ненавидит: ведь Алеша ее оставил! Порой – она долгими неделями пребывала в уверенности, что любимый помнит ее, знает и рано или поздно явится за нею…

Но вот она узнала, что Выборг, главная крепость проклятых шведов, взят – и Алексей Епанчин отличился в этом походе. О победе русского флота говорили все, даже в людской шли нескончаемые разговоры. Государь отличал Епанчина и давал ему новые и новые поручения, Алексей мотался из Азова в Воронеж, из Воронежа в Архангельск, из Архангельска в Петербург. Вся Россия видела молодого офицера Епанчина, и только Саша не получала о нем ни единой весточки!

Она даже не знала, помнит ли он ее. Но отчего-то верила – помнит. Думала о нем беспрестанно. И никак не могла разобраться в том, чего же больше было в этих думах: гордости за него или тоски.

И вот, спустя три долгих, долгих, долгих года, когда отчаяние готово было взять за горло, кучер одной из подвод, груженных театральным реквизитом, передал ей такую знакомую шкатулку!

– Возьми-ка… – шепнул он, поманив ее и наклонившись к самому ее уху. – Вот, возьми сундучок: ряженый какой-то передал, не знаю, кто он тебе – полюбовник, что ли? Бери и прячь. Если что – я не видел и не слышал!

– От кого? – прошептала Саша, прижимая к себе шкатулку, которую мужик сунул ей в руки. Девушки, занятые разбором платьев и нарядов, ничего не заметили.

Ей никто не ответил – мужик отвернул голову, ничем не выдавая того, что только что обменялся с нею несколькими словами.

* * *

Одетый в цветной кафтан и мохнатые штаны из волчьей шкуры Парсейка Соленый, который, помимо придворного пиротехника, выполнял обязанности главного исполнителя мужеских ролей, довершал последние приготовления к премьере. Он широкими шагами мерил помост и, волоча за собой большую расписную голову с бородой и длинными волосами из пакли, в сотый раз декламировал текст – за забывчивость или волнение на сцене актеров наказывали жестоко.

– О, садися, победительницо храбрости моея, обладательницо сердца моего! – бубнил Парсейка. – Садися возле мене, да яси и пиеши со мною, веселящеся, ибо яко ты едина мое непобедимое великодушие обладала…

Проговаривая роль, Парсейка то и дело поглядывал в сторону окружающих помост больших вязов, откуда, он знал, вот-вот должна была появиться огромная бочка на колесах. В бочку был вложен «питейный» мех, соединенный с головой Бахуса двумя жестяными трубами. По замыслу Мозельса, бочка должна была символизировать необъятное брюхо бога виноделия и изрядно насмешить публику. Строительство столь сложной конструкции было поручено другому мастеру, и Парсейка, в душе которого техник-декоратор всегда брал вверх над актером, сильно ревновал и беспокоился за судьбу этого сооружения.

За вязами что-то грохнуло, и Парсейка замер, не донеся до пола поднятой в шаге ноги. Минуту или две творческий человек вслушивался в то, что происходило без его участия.

– Данило! – не выдержав, завопил он, отчаянно жестикулируя. – Куда ты провалился, чертово семя?! У тебя там обод с бочки, поди, соскочил-то! Бежи поправлять!

– Не замай! – донеслось из сумерек. – Поправим!

Чертыхнувшись, Парсейка завращал глазами, вспоминая текст.

– Еси, тако имаши милость мою сама ни чрез кого же иного совершенно употребляти… – загудел он. И вдруг снова встал, как вкопанный, взмахнул руками: – Данило!!! А крепежи проверил ли? Не соскочут?

– Та не! Не соскочут!

– А… – не придумав, к чему бы еще придраться, Парсейка вздохнул, покосился на размалеванную башку и снова принялся повторять ненавистный текст. С другой стороны помоста на сцену выглядывали и другие действующие лица ожидаемого представления: жена Бахуса Венус, их сын Купидон, тринадцать пьяниц, десять девиц, отец пьяниц, «бордачник», вестник, шут, четыре человека, наряженных медведями, слуги и музыканты. Все готовились к генеральной репетиции и ждали герра Мозельса, который на правах режиссера должен был дать сигнал к общему выходу.

Не дождались. Внезапно из-за деревьев, где, по общему разумению, заканчивались работы по оформлению реквизита, донеслись шумы борьбы, ругани, послышался деревянный треск, звук откатившейся в сторону и, кажется, треснувшей бочки, ржание напуганных чем-то лошадей и следом – истошный крик:

– Батюшки! Коняжек-то – увел-или-и-ии!!!

Вопль вскоре перекрыли лошадиный топот и свист кнута, которым кто-то неведомый нещадно нахлестывал лошадиные спины. Топот стремительно удалялся в прямо противоположную сторону от той, откуда должна была появиться бочка на колесах, из чего следовал вывод о том, что кто-то неизвестный и в самом деле угнал двоих лошадей, на которых планировался выезд этой самой бочки.

Событие было, мягко говоря, из ряда вон выходящим! Здесь, в Преображенском, минуя караулы и охрану, за несколько часов до начала представления, на которое ждали самого государя императора!

Обомлевшие актеры с минуту вслушивались в сгущавшуюся темноту: по суматохе, перекличке караула, беспорядочным выстрелам было ясно, что поднялась тревога. По дорожке между вязами бежал кучер, наряженный скоморохом. Он отчаянно причитал и взмахивал руками, в которых были зажаты теперь уже бесполезные кнут и еще какая-то упряжь.

Бабы охнули. По толстому лицу кучера ручьями стекала кровь.

– Убили! – крикнул кто-то.

– Да не. Морду ему, вишь, расквасили.

– А хто? Слышь, Иван, хто это тебя расписал-то так?

– А почем я знаю! – плачущим голосом ответил кучер. – Налетели двое, по голове огрели, с телеги скинули, сами впрыгнули и ходу! Я сперва думал – свои ребята шуткуют – они ж ряженые были, в хламидах, шапках с колокольцами, рожи размалеванные! Как свистнули – коняжки так и понеслись, чуть было меня же и не затоптали!

Сгрудившиеся возле кучера люди хотели было задать ему еще несколько вопросов, но тут в толпу буквально врезалась запыхавшаяся Палашка; сейчас она вовсе не была похожа на златокудрую богиню – красивое лицо перекосил страх. Густо обсыпанный пудрой парик, в котором Палашке полагалось играть жену Бахуса, съехал ей на левое ухо, по потным щекам и подбородку расплывались пятна яркой помады, которую актеры использовали в качестве грима.

– Санька сбежала! – крикнула Палашка. – Вот те крест – сбежала! Ищут-кличут, а она ни гу-гу! А ведь спектакля скоро!

– Чо орешь-то? – спросили из толпы. – Ну, погулять ушла девка…

Палашка замотала головой так сильно, словно задалась целью оторвать ее от своей тонкой шеи.

– Ушла! – повторила она твердо. – Без дозволения и совсем! В бега подалась! Я к ней под подушку залезла, хотела бусы взять, а там нету! Бусов нету и пожитков ее нету – как есть все пусто! Гребень костяной прихватила, картинку лубочную, две чистые рубахи и полушалок, который царевна за «Дахниса и Хлою» пожаловала! Лапти только оставила – в сапожках ушла! В красных!

Вокруг заохали, засуетились, заговорили как-то все и разом. Люди сбивались в кучи, вслух гадая, что же такое происходит, и пребывая про себя в полной уверенности, что ничем хорошим эти странные события для простых людей не обернутся!

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – сказал кто-то вполголоса и врастяжку.

* * *

…Кони летели, вздымая копытами труху осенних листьев и дорожную пыль. Сперва всадникам приходилось пригибаться, чтобы увернуться от хлестких веток, которые то и дело норовили стегануть по лицам, но после того, как въехали в сосновник, стало легче. Только кони спотыкались на узловатых корневищах вековых сосен, и поневоле пришлось сбавить бег – лес становился все гуще, темнота наступала, лошади испуганно всхрапывали и оглядывались на оставленную позади дорогу.

Она, дорога, чернела пустотой и пугающей неизвестностью. Обеими руками обнимая мускулистую, теплую шею коня, Саша вслушивалась в топот копыт и мысленно подгоняла: «Скорей! Скорей! Скорей!» – хотя скорей было уже невозможно, и даже напротив, теперь нужно было идти тихо-тихо, крадучись, скрываясь за деревьями. Но при одной мысли о том, что из чащи вот-вот могут показаться люди с бердышами и мушкетами наперевес, ее охватывало отчаяние.

Осенний холод забирался под рубашку, леденил руки и ноги – но Саша не чувствовала этого, охваченная одной мыслью: скорей, скорей, скорей!!! «Утоплюсь, – решила она. – Ежели поймают – не снесу больше этой жизни, утоплюсь!» Но тут девушка переводила глаза на того, кто ехал на несколько шагов впереди, и счастливый трепет охватывал сжавшуюся от тревоги грудь.

Вот он обернулся, щуря глаза от ветра, ободряюще кивнул Саше. Конь под седоком был не такой крепкий, как под нею («Главное – тебя вывезти, сам я выберусь!» – шепнул он, когда они, в спешке бросив телегу, забирались на лошадей верхом). Он хотел подсадить Сашу и руки протянул – но она, опустив ресницы, сделала вид, что не заметила этих рук, сама сунула ногу в стремя, рывком перебросила тело на спину коня – «Ах, как хорошо это придумали – надеть мужскую одежду!» – вцепилась в поводья – только знака ждала, что можно трогаться в путь… Он был растерян, Саша видела, растерян и расстроен ее холодностью, но не было времени спрашивать «почему?» – и, постояв немного, любимый с ловкостью заядлого лошадника перераспряг и оседлал второго коня, запрыгнул, свистнул, тронул с места – и они понеслись, только ветер свистел в ушах, заглушая еле слышные, все удаляющиеся от них голоса погони…

Теперь, когда он скакал впереди и не имел возможности оглянуться, Саша могла с замирающим сердцем смотреть на фигуру всадника и шептать ему: «Милый… милый… Милый!» – не страшась самой себя, потому что только жгучее, ни с чем не сравнимое желание обнять его, обвить его, впиться в него, завладеть – только эта звериная тоска по знакомому запаху его тела, отчаянное желание снова ощутить на своих губах вкус его губ удерживали ее от того, чтобы ответить на его первую ласку! Но если бы это случилось, они потеряли бы счет времени, само понятие о времени и пространстве потеряли бы – так ведь было, и было уже не раз, и чуть было не погубило их! «После, после! – уговаривала она себя. – Доедем до чащи, и уж там…»

Но именно сейчас тоска по нему показалась Саше особенно невыносимой, она чувствовала, что слабеет, что больше не может, что гори все огнем и пропади все пропадом – она должна его поцеловать, впитать в себя весь нектар его губ, его любви, упиться его близостью!

– Алеша! – полузадушенным шепотом позвала она. Натянула вожжи – конь остановился у самой сосны, Саша оперлась на нее рукой, пальцы впились в шершавый ствол, непроизвольно ощупывая его, забираясь в складки коры. – Алексей Митрич! Подойди…

– Что ты?! – Любимое лицо склонилось над нею. – Голова кружит, да, Саша? Потерпи, нам сейчас… мы недолго…

– Не могу, не могу терпеть! – всхлипнула она. – Иди сюда!

– Сашенька… Милая моя…

И взрывная сила любви подхватила их и понесла, и увещевания разума потеряли смысл и ценность – разве только тревога, запрятанная на самые задворки сознания, заставила сдержать рвущийся в небо ликующий, на этот раз ликующий крик счастья – ведь они были счастливы, очень счастливы, наконец! И никто больше не видел, а сами они так и не поняли, как и почему они оказались на земле, как и почему перестали понимать, что происходит, как и почему губы, которые только что шептали о том, что ждать осталось совсем недолго, вдруг первые не захотели ждать, и целовали, кусали, шептали и снова целовали, пока не смогли пригасить полыхающий в груди пожар…

* * *

– Но судьба милосердной к ним не была. Все закончилось очень печально.

Вероника вздрогнула и потерла лоб – как будто очнулась ото сна. Оказывается, она и сама не заметила, как заслушалась.

– Печально? Вы говорите – все закончилось печально? Но как? Их настигли? Поймали?

– Их настигли и задержали, но даже не в этом дело… Неужели вы не понимаете, что оба они были обречены с первого дня своего знакомства? Никто не позволил бы представителю древнего боярского рода жениться на «беспородной» крепостной девке. Это было исключено во все времена, даже граф Шереметьев, который обвенчался со своей крепостной актрисой Парашей Жемчуговой спустя почти сто лет после тех событий, о которых я вам рассказываю, долгие годы добивался этого брака – пока Александр I, проявив снисходительность просвещенного монарха, специальным эдиктом не дал своего согласия. История знает и другие примеры, но все они печальны…

– И все же – что случилось с Сашей? – спросила Вероника с настойчивостью, удивившей ее саму.

Молодой человек вздохнул и тяжело опустил щуплые плечи.

– Что с ней могло случиться? Ее вернули в Преображенское, заперли, первые дни держали на хлебе и воде, а потом, по указанию Настасьи Головниной, которая по закону продолжала оставаться полной владычицей над нею, перевезли в барское поместье, где она и умерла родами несколько месяцев спустя. Любимого Саша больше никогда не видела. Разгневанный царь услал Епанчина на войну со шведами, и молодой офицер погиб в том же году, в битве у острова Эзель.

– А ребенок? – спросила Вероника.

– Саша родила девочку, слабенькую, крикливую – никто не взялся бы предречь этому ребенку долгой жизни. Но она выжила. Выросла, вышла замуж… Вообще, дочь Саши, в отличие от матери, прожила спокойную и счастливую жизнь. А все дело было в том, что в бумагах Епанчина было найдено письмо к императору с просьбой позаботиться о его любимой женщине и ребенке. Храбрый офицер геройски вел себя и погиб тоже славно. Петр Первый счел возможным исполнить его последнюю просьбу. Девочке, ставшей к тому времени сиротой, была дана вольная и особым указом назначено щедрое царское содержание.

– Откуда же тебе известны все эти подробности? Ты так увлечен историей крепостного театра? Или неравных браков? Может быть, это тоже тема твоей будущей диссертации?

– Нет, что вы! – высоко поднял он брови. – Позвольте, а разве я не сказал?

– Чего?

– Ну… Фамилия Александры была Головнина… Моя фамилия – Голованов. Это и еще кое-какие признаки сначала натолкнули меня на ложный путь – я было решил, что девушка, историю которой я прочел в архивах, является моей прапрапрабабкой. В пользу этой версии говорило очень многое, в том числе и кое-какие документы, сохранившиеся в нашем доме с незапамятных времен, но, – здесь Жека вдруг весь напрягся от досады и как будто бы скрипнул зубами, – но я ошибся.

– Ошибся?

– Да. Саша Головнина не приходится мне даже отдаленной родственницей. Жаль. Ах, как жаль! К тому времени, как это выяснилось, я уже так много знал о ней, что почти плакал от досады.

Вероника остановилась и уставилась на него во все глаза:

– Ты думал, что она твоя прапрапра… Ничего себе! Тебе так важно отследить свой род до седьмого или какого там… сто двадцать седьмого колена? А зачем?

Он улыбнулся, хотя улыбки этой в темноте было не видно – Вероника ее скорее почувствовала.

– Знаете, как ироничные люди говорят про нас, ученых? Наука – это лучший способ удовлетворения любопытства отдельных лиц за счет государства. Так оно, в общем-то, и есть. Что может быть интереснее, чем отследить свой род до седьмого колена?

Вероника задумалась. Машинально отступила в сторону, потянув за собою Жеку – во двор, в который они вошли, въехала запоздалая машина. Из нее в темноту вывалилась шумная, пьяная компания и, распевая песни, скрылась в ближайшем подъезде.

– Да вообще-то много чего есть еще увлекательного, – честно призналась девушка, хорошенько подумав. – Но ты тоже по-своему прав! И ты мне поэтому нравишься!

– Вы мне тоже, – стеснительно признался Жека. – Хотя со мной почти никогда не бывает, чтобы понравился человек с первого взгляда. Я вообще… в некотором роде мизантроп. Люблю быть один.

Ада, все так же шагавшая позади, довольно громко хмыкнула и остановилась.

– Вот как? – спросила она так громко, что голос ее отразился от стен пустынного каменного двора, в который они как-то незаметно вошли все втроем. – Вот как? Ты любишь оставаться один? Уж не по этой ли причине ты за один день перебил всех своих родственников, мальчик?

* * *

Сказать, что эти слова прозвучали как гром среди ясного неба, – значит ничего не сказать. Вероника почувствовала, как под ее рукой дрогнул Жекин локоть, и только потом пришла в себя – да и то частично.

– Ада! Что вы говорите?!!

– Не будь такой наивной, детка! Неужели ты до сих пор не поняла, что именно этот человек и есть убийца?!

– Вы сошли с ума!

– О нет! Я так нормальна, что даже сама удивляюсь!

Вне себя от гнева, Вероника отвернулась от нее и потянула Женьку за собой.

Но всегда такая податливая рука на этот раз дрогнула и налилась стальной силой. Внезапно Жека резко оттолкнул ее и, сделав шаг назад, за контур света ночного фонаря, растворился в темноте.

– Не стоит, – сказала Ада. – Тебя очень быстро поймают, мальчик. Ты не успеешь даже скрыться из города.

– Ада! Честное слово, вы ошибаетесь! – крикнула Вероника.

– Детка, никогда не давай честное слово, если не имеешь все козыри на руках.

– А ты имеешь? – насмешливо спросили из темноты.

– Мальчик, не смей говорить мне «ты», или я выдеру тебя за уши, как дерзкого щенка. Я заподозрила тебя сразу, еще не видя в лицо – только по рассказу этой глупышки. Зачем тому, кто на тебя якобы покушался, наносить неопасную рану? Ведь это означает, что ты видел нападавшего в лицо, а он даже не удосужился проверить, хорошо ли сделал свое дело! Кстати, чем ты порезался, что смог так хорошо сымитировать нападение? Ножом для разрезания бумаг? Наверное, это лучший способ получить много крови при минимальном вреде здоровью! Ну, а зачем тебе это понадобилось, ясно и без объяснений: ты только что узнал, что мы с Вероникой ищем убийцу антиквара и его дочери, испугался, что в этих поисках вот-вот начнем наступать тебе на пятки, и хотел получить возможность проследить и нейтрализовать нас, а самому остаться вне подозрений. Кому принадлежал синий «Опель», из которого стреляли, когда мы шли от Шуриной подруги? Уверена, что тебе!

– Ну мне, – после паузы подтвердил из темноты Жекин голос.

– И твои слова о том, что машину арестовали, а вместе с ней и мифических бандитов, – конечно, вранье?

– Конечно, – снова подтвердил он.

– А сейчас?

– А сейчас я завел вас сюда, чтобы убить, – сообщил Жека и вдруг зашелся в истеричном, клокочущем смехе.

Вероника и опомниться не успела, как от скрытой темнотой стены отделилась быстрая тень, прыгнула на нее, отбросила в сторону, а запястье намертво сковал железный обхват его руки.

– Ты! Тварь, подлая тварь!.. Предательница…

Руки у него были совсем мокрые. Парень наклонился к ней: Веронику обдало резким запахом пота. Жека чем-то тихо щелкнул. В кромешной подъездной тьме Вероника не могла разглядеть, чем именно, но стало очень страшно.

– Я закричу, – прошептала она.

– Попробуй только – у меня нож, два взмаха – перережу горло от уха до уха, – сказал он рвущимся голосом. – Спроси у своей подружки! Она знает, что я это смогу!

Он был на грани истерики – Вероника чувствовала, что парня бьет крупная дрожь.

– Ты не можешь… Ты трус! – прошептала она, сама не зная, откуда вдруг взялась такая смелость.

– Я трус?! – взвизгнул Жека. И вдруг дернул ее к себе.

– Я никому ничего не скажу! – зашептала она, чувствуя, что дрожит и покрывается липким потом. – Никому и ничего! Клянусь тебе, никто ничего не узнает о моем участии в этой истории, клянусь тебе, что я…

И вдруг полоснула резкая боль, Жека схватил ее за ухо, рванул к себе. Голова Вероники уткнулась носом в Жекину летнюю курточку.

– Не ври, – сказал он, часто дыша ей в затылок. – Эй ты, как тебя… Рыжая! Даю тебе три минуты. Иди сюда. Подойдешь – отпущу твою подружку, все равно она ничего сама по себе не стоит. Три минуты! Две! Думайте быстрее, уважаемые игроки, время пошло! – крикнул он с каким-то клокотанием в горле. Засмеялся или заплакал?

– Две минуты прошли. Слышишь, Рыжая?

– Стой! – спокойно, даже слишком спокойно сказала Ада. – Отпусти девочку, подонок. Я иду.

Она действительно направилась в их сторону.

Внезапно дверь подъезда, в который минуту назад ввалилась подвыпившая толпа, распахнулась, и во дворик влетело несколько тех же самых крепких молодых людей. Очевидно, они очень быстро протрезвели или вообще только играли роль хорошо подгулявшей публики, потому что, в мгновение ока рассредоточившись по периметру дворика и одновременно вздернув затворы короткоствольных «калашей», взяли на прицел всех – и Жеку, и Аду, и Веронику.

– Помогите! – крикнула Вероника, возможно, с некоторым опозданием и зажмурилась, готовясь услышать звуки борьбы и короткие автоматные очереди – как в гангстерских фильмах.

Но вместо этого ее окликнул знакомый и родной голос – это Павка, или она начинает сходить с ума?!

– Ника! Ника! С тобой все в порядке?

Не в силах произнести ни единого звука, Вероника беззвучно плакала.

– Отпусти ее, ты, гаденыш!

– Уйди! Уйди-ии!! – заорал Жека, уже даже не трясясь, а дергаясь, как паралитик. – Пошел вон отсюда-да-аа!!!

– Ах, ты…

Павка шагнул навстречу. Навстречу опасности, быть может, своей смерти – ведь он не видел, что у Жеки, который, теперь в этом не было сомнений, и в самом деле был убийцей, оказался нож!

Но прежде чем Вероника успела крикнуть, сосредоточившись на новом противнике, Жека отпустил ее и ждал приближения Павки, вздрагивая всем телом, Павка, быстро и ловко поднырнув вниз, под полосу света из дверной щели, двумя тигриными прыжками приблизился к ним и выкинул вперед ногу в тяжелом ботинке: лезвие, бешено крутясь, покатилось вниз. Охнув, Жека схватился левой рукой за локоть правой, зашипел, выплевывая стоны пополам с визгливыми ругательствами. Наклонился, чтобы поднять нож, – и не смог, острая боль в перебитой руке чуть не лишила его сознания.

Сел на ступеньку. Никого уже не замечая, взвыл и согнулся пополам, резко разогнулся, забился головой о свои колени, заливаясь слезами, как нашкодивший пацан.

Возле него почетным караулом стояли шестеро омоновцев – в круглых пуленепробиваемых шлемах, в высоких зашнурованных «вездеходах», с короткими автоматами, направленными прямо на убийцу. Они появились из микроавтобуса, который подъехал с другого конца двора.

– Павка! – зарыдала Вероника, кидаясь к мужу. – Это ты? Как ты здесь оказался?! Господи, как мечтала поскорее оказаться около тебя, Павка!

Ноги не держали – она села прямо на землю, пытаясь унять сотрясавшую тело крупную дрожь.

– Наверное, надо вызвать «Скорую помощь»? – спросила, глядя на корчившегося в припадке Жеку.

Ей что-то ответили, но она не услышала. Павка, Жека, Ада, отсвет заплеванных ступеней, серая гладь двора – все завертелось перед глазами, звуки исчезли, забирая с собой последние силы.

– Что с тобой? Тебе плохо, Ника?

Ответа Павка не получил. Шагнув к ней, он еле успел подхватить на руки обмякшее тело.

Убийца

Господи, как же вы мне все надоели! Почему я должен объясняться, оправдываться, держать ответ перед теми, кого не считаю даже своими судьями? Да, я убил их всех. Всех! Спросите – за что? А очень просто. Я никого из них не любил.

Возьмем отца. Импозантный хлыщ в дорогом костюме и с этой своей дежурной, пластмассовой улыбкой: «Здравствуй, сынок! У тебя все в порядке?» – как будто бы его когда-нибудь и в самом деле могло интересовать, все ли у меня в порядке! Отец потерял ко мне интерес с той самой минуты, как только я заявил, что хочу стать историком. «Архивы тебя не прокормят, Женька. Ты пропылишься там, как старый ковер, что висит у нас на даче, и девушки окончательно перестанут тебя любить». Он говорил это весело, своим тоном давая понять, что говорит несерьезно; но я все видел! Видел, как серьезнел его взгляд, как только отец думал, что я перестаю на него смотреть. Этот красавчик в модном костюме, у которого была и слава, и деньги, жалел меня, вот что! Он предвидел, что я буду неудачником! Он был так в этом уверен, как будто уже заранее похоронил меня в тех самых пыльных архивах, над которыми так смеялся!

И при этом он всегда давал мне деньги. Это было унизительно! Я, взрослый двадцатилетний человек, прошу у отца деньги, как пятиклассник! И он дает! Каждый раз достает портмоне и выкладывает на стол купюры, никогда не задавая ни единого вопроса – сколько нужно денег, куда, зачем, почему? Ни слова упрека, ни одного нравоучения на тему «надо уметь зарабатывать самому, сын!». Вы думаете, я был благодарен ему за это?! Нет! Я его ненавидел! Потому что этим своим деликатным молчанием отец лишний раз давал понять – он видит во мне неудачника!

Отец был красив – я всегда удивлялся, почему и в кого родился таким невзрачным, – известен, богат, а в будущем мог стать еще богаче – ведь дед, которого я, правда, видел не больше пяти или шести раз с самого своего рождения, обладал целым состоянием!

Конечно, я убил его не из зависти. Все очень просто и до обидного банально: однажды, совершенно случайно, я услышал, как отец, смеясь и не придавая особенного значения своей потере, сказал кому-то по телефону: «Да уж, есть в этом что-то от садомазохизма – просидеть до пяти утра и встать из-за стола беднее, чем ты был! Кривая усмешка фортуны, как говорил классик…»

Речь шла о проигрыше в покер – не слишком ощутимом для нашего семейного бюджета, потому что мой отец все-таки мог позволить себе играть, – но достаточно серьезном, чтобы он упомянул о нем по телефону как о досадной случайности. Я забыл сказать, что с некоторых пор в нашем доме стали собираться игроки в покер: это были друзья и коллеги отца. Они приходили раз в неделю и запирались у него в кабинете до самого утра, чтобы с рассветом разойтись «усталыми, но отдохнувшими». Покер всю ночь напролет – это был, как говорил отец, своего рода релакс за напряженную рабочую неделю…

Я знал, что это не та игра и не те суммы проигрышей-выигрышей, которые приводят к банкротству или более крупным неприятностям криминального порядка. Но – пока, думал я, пока! Ничего не случается вдруг. Ведь может настать день, когда всем им захочется подогреть кровь настоящей, крупной, щекочущей нервы ставкой. И что тогда? Отец, я знал, больше проигрывал, чем выигрывал…

Именно с того дня, когда я услышал обрывок того телефонного разговора, меня стали посещать эти мысли. Нет, думал я, этого допустить нельзя. Нельзя, чтобы из-за какой-то несчастной случайности и глупой карты, которая легла на стол в несчастливую минуту, наша семья стала нищей. Конечно, поводов для серьезной тревоги не было никаких, но, рассуждая чисто теоретически, отец мог проиграть все – МОГ! – и этим подписывал себе смертный приговор.

До сих пор, вспоминая о том, как все вышло, я не могу отделаться от досады. Как пошло и некрасиво все получилось – ни следа от той элегантности и лоска, с каким я задумывал осуществить это убийство. Да, убийство – как видите, я называю вещи своими именами. Мне удалось само деяние, но не хватило удачливости, чтобы все прошло именно так, как задумывалось.

А все дело было в канделябре. Один раз, когда мы шли с отцом по Арбату, он указал мне на антикварную лавку деда и сказал, что там, за стенами подвала, как в пещере Монте-Кристо, таятся несметные сокровища. Сокровища интересовали меня (а кто, скажите, не хочет быть богатым и счастливым, особенно если точно знаешь, что такая возможность для тебя рано или поздно будет открыта?), но еще больше меня заинтересовал стоящий там, за стеклом, в витрине, старинный канделябр.

Для прохожих или для ничтожных посетителей дедовского салона, большая часть которых заходит туда, чтобы убить время или купить что-нибудь такое, что могло бы быть вложением денег, этот покрытый зеленым налетом бронзовый канделябр в виде головы дракона не значил ничего. Я же рассматривал его, чувствуя, как все тело мое наливается легкостью и шипящим, как лимонад, возбуждением: это была настоящая удача! Я узнал этот канделябр; я очень долго занимался историей и судьбой предметов, вывезенных Петром Первым из Франции, чтобы не узнать его. Мне уже было известно, что один из двух подаренных Людовиком ХV канделябров хранится в запасниках главного русского музея, а второй… второй где-то здесь, в России. Но тогда, стоя у антикварной лавки и глядя на канделябр, который мог оказаться для архивистов и историков едва ли не находкой десятилетия, я думал не об этом.

Я вдруг вспомнил статью в журнале «Русский антиквар», на которую наткнулся, когда собирал материалы по моей теме. Там было сказано, что канделябры, подаренные Петру, имели одну особенность. Средняя голова дракона была снабжена пружиной, при нажатии на которую открывалась небольшая впадина, предназначенная «для наполнения предмета ароматическими маслами и амброзией», запах которых усиливается при горении – достаточно только нажать пружину и капнуть под голову несколько капель аромата, а сверху зажечь свечу! Но, подумал я, если этот канделябр годится для того, чтобы ароматизировать комнату, он сгодится и для того, чтобы убить… Убить так, что никто не заподозрит того, что это именно убийство.

Все дело в том, что я был уверен: о тайной пружине, без которой невозможно было догадаться о том, что канделябр предназначен не только для освещения помещений, не знал никто, кроме меня и нескольких работников Эрмитажа – хранителей запасных фондов. Впоследствии так и оказалось. Но чтобы застраховать себя окончательно, мне нужно уничтожить статью в «Русском антикваре». Я сделал это без труда. Впоследствии, когда я сочинял историю о женщине, которая якобы пришла в библиотеку и сотворила с журналом какие-то чудеса, то чуть не лопался со смеху. Да-а, больших трудов мне стоило не рассмеяться девчонке, которая задавала так много вопросов, прямо в лицо…

Я пришел домой и еще раз все обдумал. Да, идея была хороша. Взять у деда под любым предлогом канделябр, насыпать в тайное углубление порошок «корня дьяволовой ноги», который мне привез с Алтая однокурсник, увлекавшийся шаманством и мистикой тамошних аборигенов, – и сделать так, чтобы отец никогда уже не смог улыбаться мне вслед своей улыбкой вымершего иезуита. И я уже не буду «неудачником», нет, никто не посмеет бросить мне в спину это мерзкое слово! «Богатый наследник», – вот что станут шептать мне вслед.

От этой мысли по позвоночнику меня пробрал мороз, и я остановился, облокотившись на парапет и уставившись бездумным взглядом на Москву-реку. Только теперь я понял, что все это время, часа два или три, бродил по городу, набредая на одну и ту же мысль и обдумывая ее со всех сторон. Сколько лет деду? За семьдесят или около того. Сколько ему осталось? Год, три, пять? В любом случае немного. Но почему я должен ждать эти пять лет? Странно, но именно тогда мысль о том, что я должен ждать, показалась мне чудовищно несправедливой. Да и перенесет ли старик смерть сына? Не лучше ли было избавить его от мысли о горькой утрате, одним несложным ударом прихлопнув еще тлеющий в нем огонек жизни, как сказал бы какой-нибудь паршивый поэт?

Потом я подумал о тетке. Ее я тоже видел нечасто, последний раз очень давно, я тогда еще учился в школе. Но тетка никогда не позволяла мне забыть о том, что она присутствует в моей жизни. Передавала подарки на любой праздник, звонила, присылала открытки с неизбежным и смешным «Любящая тебя тетя Шура» в конце. Тетка не сделала мне ничего плохого, но что хорошего будет в том, что эта жалкая женщина с неустроенной судьбой встанет на моем пути к дедову наследству? Ведь с юридической точки зрения у нее даже больше прав, чем у меня: она приходится деду родной дочерью, тогда как я даже не был ему внуком! Я был сыном его приемного сына – не более!

В общем, Шура тоже должна умереть, думал я – и поверьте, не без сожаления. Тетку было жаль. Но что поделать, она мне мешала.

Я снова бродил по городу. Снова думал.

А потом решился.

Но все произошло не так, как я задумал.

Я хотел начать с Шуры. И начать то, что я задумал, следовало со знакомства с нею, потому что, как я уже сказал, все эти годы мы почти не виделись. Я позвонил, предложил встретиться; она удивилась, но обрадовалась и согласилась. И как было смешно, и как я был не готов к тому, что Шура просто оглушит меня своей родственной любовью! Смотрела, смеялась, брала за руки, хохотала и тут же ударялась в слезы, говорила и удивлялась тому, как мало я похож на отца: в общем, это было так непривычно и странно – что кто-то еще на этом свете, кроме матери, оказывается, любит тебя безо всяких оснований, просто за то, что ты существуешь на этой земле, – что я решил подарить Шуре еще несколько дней жизни. Я в ней тогда еще не все понял.

В день, назначенный для операции, я позвонил деду. У меня уже было все готово; впрочем, вся «подготовка» заключалась только в том, что у себя в кухне, когда родители ушли на работу, я размельчил в ручной кофемолке «корень дьяволовой ноги». Последствий для себя я не боялся – я знал, что корень опасен только при горении. Получилась горстка простого белого порошка, ни дать ни взять соевая мука с несколько сероватым налетом…

Итак, я позвонил деду и договорился о встрече. Он обрадовался и удивился. Пригласил меня прийти к нему в салон на Арбат – «А потом мы сходим куда-нибудь пообедать!» У него был мягкий, слегка дрожащий голос – мне даже показалось, что старик расчувствовался и тронут больше, чем бы я мог ожидать в его положении. Не знаю.

Я пришел в назначенное время. Дед был один. Он все время то снимал, то надевал очки, часто протирал и раза два (или мне показалось?) смахнул слезу. «Какой большой, совсем взрослый…» – бормотал он непонятное. И еще несколько раз назвал меня – «сынок». Я не удивился, я подумал – обычная старческая чувствительность.

Честное слово, я не хотел убивать его так, как это случилось – канделябром по голове, чтобы кровь и мозги брызгали во все стороны, а он полз от меня в слабой, ничтожной попытке скрыться, избежать смерти и даже не сопротивлялся, только прикрывал голову рукой и все бормотал: «Сынок, не надо… что же ты делаешь, сынок…» Нет, все должно было произойти совсем по-другому – всего лишь один удар в висок молоточком, которым мать отделывала отбивные, – когда я пришел на Арбат, этот молоточек оттягивал мне карман куртки… Но все дело оказалось в этом проклятом канделябре!

Когда я попросил деда отдать его мне, на время, для научной работы, он неожиданно заупрямился. И стал говорить какие-то слова – о чести, о правилах торговли, о том, что вещь продана и он не может ни вернуть деньги, ни отказаться доставить ее по адресу – бредовая стариковская болтовня! Но она взбесила меня, я вырвал канделябр у него из руки и, сам не знаю, как и почему, опустил его деду на голову… Потом еще и еще – не знаю, сколько раз… Ну в общем, я бил его до тех пор, пока он не перестал уползать от меня, загораживаться рукой и бормотать это свое «сынок, не надо… сынок!!!».

Когда я пришел в себя и огляделся, то понял, что чуть все не погубил. Канделябр я завернул в куртку. Сам очистился от крови и слизи там же, в салоне – и как же мне повезло, что пошел дождь и я мог идти по улицам мокрый и грязный, ни в ком не вызывая подозрений!

Доехав до дома, я переоделся и сразу же позвонил Шуре. У меня возникла идея: запутать следствие, выкрав из дома деда все семейные фотографии. Для следствия пропажа семейных фотографий будет следом, ведущим в никуда. Но, отрабатывая этот след, они неминуемо потеряют несколько недель, а то и месяцев. И время в этом случае будет работать на меня.

– Шура, – сказал я, – выручай. Не могу дозвониться до деда, наверное, поехал к кому-то из коллекционеров выкупать очередной раритет. А время не ждет…

– А что такое, дорогой? – ласково спросила она.

– Мне срочно нужно, – я лихорадочно искал, что бы такое придумать, – мне срочно нужно взять у него в доме подшивку журналов «Русский антиквар» за 1872 год. Она нужна мне для работы.

Ответ ее был для меня как гром среди ясного неба:

– Да, у папы есть такая. Тебе очень-очень срочно?

Вот это да! У деда хранится второй экземпляр журнала, который я собственными руками сжег в туалете библиотеки! Журнал, который мог бы меня уличить, осуществи я задуманное хотя бы на сутки раньше!

– Срочно, Шура! Ты даже представить себе не можешь, как срочно!

– Миленький, да никаких проблем. У меня есть ключи. Встречаемся через полчаса на Остоженке!

Она была так рада сделать мне приятное, что я диву давался. Все время, пока мы шли в квартиру деда, оглядывалась на меня через плечо и улыбалась. А один раз остановилась и, крепко стиснув мои руки, жарко прошептала в самое ухо:

– Женька, знаешь что? У меня странное чувство – как будто ты мне совсем, совсем родной… Никому до сих пор не говорила, а тебе скажу: Я влюбилась, понимаешь, Женька! В одного человека… И кажется, это серьезно! Понимаешь? Я выхожу замуж! Первый раз в жизни!

Нужны мне были ее секреты!

И снова получилось не так, как было задумано: тетку я тоже намеревался убить молотком, но она сама показала мне иной путь. Пока я листал переложенные калькой подшивки «Русского антиквара», она все время кружилась по комнате и, кажется, что-то напевала. А потом сказала:

– Женька, а ведь ты же историк! А смотришь какие-то пустые бумажки. Брось их! Хочешь, я покажу тебе что-то по-настоящему ценное?

И не дожидаясь ответа, поманила меня за собой.

Я чуть в обморок не упал, когда увидел в квартире сейф, в котором могло бы запросто поместиться не менее шести человек. Подумать только, и она могла бы умереть, ничего не сказав мне об этом! Напевая и смеясь, оглядываясь на меня, Шура копалась в стеллажах и запертых ящиках, вынимая и показывая мне одну за другой действительно редкостные вещицы.

И растерялась, только охнула, когда я, повинуясь вдруг нахлынувшему внутреннему порыву, захлопнул ее в этой ловушке… Последнее, что я видел, закрывая дверь, – ее расширенные, удивленные глаза и растерянную улыбку…

Вырвав из подшивки «Русского антиквара» страницы, которые могли бы выдать мой замысел, я вышел из квартиры, стараясь уверить себя, что не слышу слабого стука и еле слышного царапанья, что доносились оттуда, из сейфа…

Мне оставалось довершить последнее.

Канделябр был в моих руках. Серый порошок, многократно завернутый и перекрученный в полиэтиленовом мешке, лежал в моей комнате под матрасом. Некоторое время я раздумывал, стоило ли применять «корень дьяволовой ноги» именно сегодня, когда у отца, как назло, должны собраться гости. Но потом решил – да, сегодня.

Я боялся, что потом у меня уже не хватило бы сил… Нервы сдавали. Сильно.

Итак, я засыпал яд в канделябр и вечером, уже когда мать легла, принес светильник в кабинет к отцу.

– Вот еще штуки! У нас же электричество! – сказал он, и его гости засмеялись.

– Пригодится, пап! Я специально купил его тебе в подарок. Картежные игры – и канделябр. По-моему, это дань традиции!

– Ну ладно, оставь. Ты смотри, как приятно пахнет. Спасибо. Если кто-то окажется шулером, будет чем запустить в голову… Опять же по старой русской традиции.

– Таким и убить можно, – добавил кто-то из его друзей.

Они снова засмеялись, а я, к своему стыду, покрылся липким потом от страха. Странно было слышать смех людей, которых ты приговорил…

В эту ночь я следил по часам: часа через четыре все должно быть кончено. Для верности я выждал пять. Прошел обратно в кабинет, осторожно обходя мертвых или почти мертвых людей. Забрал канделябр, вынес его из квартиры и спрятал в подвале. Следствие неизбежно должно будет прийти к выводу, что смерть всех шестерых человек наступила от естественных причин, но все же кто знает, чем оно может обернуться на самом деле. Держать такую улику в доме было опасно.

Ну вот. Ничего не забыл? Кажется, нет. Нет. Остальное вы знаете.

Кажется, в конце последнего слова подсудимый добавляет еще что-то?

Ну что ж. Вот оно.

Как жаль, что мне так и не удалось стать богатым и счастливым.

Все-таки я неудачник.

* * *

Дней пять или шесть спустя Вероника, окончательно выздоровевшая от какой-то нервной болезни, которую она заработала во время всей этой истории, сидела в постели и уплетала за обе щеки свои любимые мандарины, которые Павка купил для нее.

– Так, значит, мы встретились с тобой не случайно? – в сотый раз допрашивала она мужа.

Тот воздевал руки к небу:

– О, майн гот! Я женился на законченной дурочке. В сотый раз повторяю тебе, свет души моей: это была спланированная операция! В тот же день, как ты призналась, что ввязалась в криминальную историю, я собрал своих ребят и, с согласия начальства, вышел на следователей Бугайца и Ильясова. За день мы с ними проделали такую работу, какая вам, дилетантам, и не снилась! Доказательства на Евгения Блюхера были собраны неопровержимые – от отпечатков пальцев, которые он оставил, например, на альбоме с семейными фотографиями Блюхеров. Везде стер, а тут забыл. Нашли в подвале орудие убийства – канделябр… Или вот еще, был допрошен однокурсник Евгения Дмитрий Буданов. Он привез ему – в качестве сувенира, не имея в виду ничего дурного, – уникальный «корень дьяволовой ноги», который откопал где-то на Алтае. Это удивительное растение. Его описание встречается даже в рассказах Конан Дойля. Совершенно безвредный в сухом или сыром виде, этот корень при горении образует страшный яд, который воздействует на сердечную мышцу. Поскольку «корень дьяволовой ноги» почти не известен в России, то смерть от отравления продуктами горения этого растения должна была быть квалифицирована как обычный инфаркт…

– А как вы узнали, что я появлюсь в сопровождении Ады и… убийцы… именно в том дворе, где ты меня встретил?

– Ну, это совсем просто. Хотя мало кто знает, что современные сотовые телефоны – это еще и «маячок», пеленгатор. При помощи оборудования, которое есть в нашем банке, но которого нет у милиции, можно обнаружить местонахождение человека с сотовым телефоном с точностью до двухсот метров. Ты позвонила мне в банк с телефона Ады, и, хотя попала на Жору, у того хватило ума записать номер с определителя. А дальше – дело техники. Мы не только следили за вами, начиная со времени посещения квартиры Блюхеров в Преображенском, мы даже слушали ваши разговоры… При помощи все того же сотового телефона Ады.

– Да, но сама Ада! – оживилась Вероника и привстала на постели, отыскивая взглядом леди Зодиак. – Она тоже, знаешь, ой как сильно мне помогла! И вам!

– Не спорю.

– А!

– Да. К примеру, именно она обратила наше внимание на то, что вдова Бориса Блюхера Нина, которая первая обнаружила трупы в кабинете своего мужа, все время болезненно покашливает. Мы сделали вывод, что кашель мог быть аллергической реакцией организма на какой-нибудь газ или алкалоид, который еще не выветрился из комнаты через раскрытое окно, когда Нина Андреевна вошла в кабинет мужа. Так оно впоследствии и оказалось.

Ада, которая все это время сидела у окна, жмурясь на солнце и любуясь игрой света на перстне, подошла к Веронике. Наклонилась и поцеловала ее в лоб, оставив на нем отпечаток кроваво-красной помады.

– Я, пожалуй, пойду, детка. Рада, что ты выздоравливаешь. Поправляйся окончательно и… никогда больше не ввязывайся в детективные истории. Не обижайся, но тебе это просто не идет.

– Подождите! – Вероника испуганно ухватила леди Зодиак за руку. – Куда вы?! А рассказать?

– О чем?

– Ну… – она лихорадочно соображала. – Ну, например, а как вы догадались, что в квартиру Натана вместе с Шурой приходил именно Жека? Ведь мы искали женщину.

– Это ты искала женщину, – усмехнулась Ада. – А меня сразу насторожило, что убийца предпочел вынуть из сумочки Шуры ее паспорт, другие документы, деньги и что там еще, рассовать все это по карманам, но не взять саму сумочку, что было бы гораздо проще. И знаешь, почему?

– Да?

– Именно потому, что он был мужчина. Мужчина не может пройти по улицам с женской сумочкой, не привлекая к себе внимания. Ты увидела на мониторе камер слежения тонкую фигуру, длинные волосы, цветную рубашку – и сразу решила, что это женщина. А это был всего-навсего длинноволосый студент. Я права?

– Да… – выдохнула Вероника. – Почти.

Ада удивленно приподняла одну бровь:

– Почти?

– Да. Я точно знаю один ваш прогноз, леди Зодиак, в котором вы ошиблись.

– Вот как? Интересно!

– Да! В самый первый день нашего знакомства, когда мы встретились в лавке антиквара на Арбате, с которой все началось, вы сказали, что этот день удачный для покупок! Я купила канделябр – и вот видите, чем все это кончилось.

– Разве ты купила только канделябр?

– А что еще? – удивилась Вероника.

– Посмотрим… Поговорим об этом недели через две-три, – подытожила Ада и улыбнулась так, как умела улыбаться только она – загадочно и понимающе, словно все-все видя наперед.

* * *

…А через три недели они с Павкой стояли на борту белого-белого парохода, увозившего их обоих в сказочное-сказочное путешествие по синему-синему морю. Они уезжали в круиз, а круиз этот был выигран ими по лотерейному билету «В пользу амурских тигров», который Вероника – и она еле-еле об этом вспомнила – невольно взяла вместо сдачи в супермаркете возле дома, в тот самый день, когда началось ее знакомство с леди Зодиак…

– А ты знаешь, Ада больше не звонила к нам и не приходила, – с сожалением сказала Вероника, прижимаясь к Павке. – Совсем исчезла из нашей жизни. Как будто и не было ее никогда.

– Ты жалеешь?

– Да. Наверно. Но я больше не хочу рисковать, теряя тебя… даже ненадолго… Хотя Ада здесь, конечно, ни при чем.

– Конечно, ни при чем, – эхом отозвался Павка.

Послесловие

Волосы Вероники

Тысячи лет назад древнее созвездие Льва занимало на небе довольно большую «территорию», а сам Лев был обладателем роскошной «кисточки» на своем царственном хвосте. Но в 243 году до н. э. он ее лишился. О том, как это случилось, рассказывает старинная легенда.

Египетский царь Птолемей Эвергет был женат на женщине необыкновенной красоты – и звали ее Вероника. Царица Вероника славилась своими длинными, густыми, шикарными волосами. Но пришла пора Птоломею отправиться на войну, и его опечаленная супруга дала богам обет: если любимый супруг вернется с поля боя целым и невредимым, она пожертвует своими волосами.

Боги сохранили Птолемея, но он крепко расстроился, увидев свою супругу остриженной и потерявшей свою главную красоту. Видя огорчение мужа, опечалилась и Вероника. Царственную чету успокоил придворный астроном Конон. «Волосы царицы вознесены богами на небо, – сказал он. – Ибо волосы эти так прекрасны, что им отныне дано предназначение вечно украшать весенние ночи».

Так созвездие Льва уменьшилось на несколько звезд, зато на небе появились… Волосы Вероники. Их можно рассмотреть и в бинокль, и невооруженным глазом. Большая группа слабых звездочек напоминает «косяк» летящих журавлей. Современные телескопы обнаруживают внутри и снаружи этого созвездия целое облако галактик – около тысячи звездных систем.

Советы для тех, кто родился под знаком Льва

Правящая планета: Солнце.

Символ: лев, лебедь.

Цвета: пурпурный, золотой, оранжевый, алый, черный (белый цвет – неудачный).

Камни: янтарь, хризолит, топаз, рубин, оникс, алмаз.

Металл: золото.

Цветы: пионы, ноготки, гладиолусы, хризантемы.

Талисман: божья коровка, лев, орел.

Счастливый день: воскресенье.

Неудачный день: суббота.

Благоприятные числа: 1, 2, 5, 9.

5-й знак Зодиака.

2-й огненный знак.

2-й постоянный знак.

Управляет 5-м домом гороскопа.

Те, кто родился с 23 июля по 4 августа, подвержены влиянию Солнца. Они исполнены романтического стремления увидеть дальние страны и совершить воображаемое геройство. Даже если их постигает неудача, они могут испытывать внутреннее удовлетворение, поскольку предприняли попытку реализовать себя.

Рожденные с 4 по 12 августа находятся под влиянием Юпитера, и это покровительство делает их благоразумными, логичными, расположенными к точным наукам и аналитике. У этих людей развито чувство ответственности, которое в сочетании с решительностью поможет претворить в жизнь самые смелые замыслы.

Тот, кто родился с 13 по 22 августа, подчиняется влиянию Марса. Такие Львы самой Природой предназначены в полководцы и политики. Марс наделяет их силой, властью, желанием во что бы то ни стало добиться поставленной цели.

Для всех Львов значимыми годами жизни являются 11, 22, 33, 44, 55, 66, 77, 88, 99.

Итак, вы – Лев? Приятно познакомиться! Позвольте пожать вашу честную лапу. Это завидное знакомство: ведь самим фактом своего рождения Львы обречены на подвиги и сильные поступки.

Созвездие Льва – одно из самых древних зодиакальных созвездий. Оно было известно шумерам еще 5000 лет назад, хотя и носило тогда другое название. А Львом это созвездие назвали древние греки. В их представлении Льва вознесла на небосвод известная всему миру легенда о подвигах Геракла.

Греческий герой Геракл попал в сильную зависимость к своему близкому родичу – квелому и трусливому правителю Еврисфею. И получил от него приказ освободить жителей города Немеи от ужасного хищника – Льва, бродившего в окрестностях города, опустошавшего поля и нападавшего на одиноких путников. Это был не простой Лев – его родителями были Химера (чудовище с головой и шеей льва, туловищем козы, хвостом дракона) и страшный двуглавый пес Ортр. Уже по одному этому факту считалось, что победить Льва невозможно. И действительно: Геракл, искусный лучник, выпустил в Немейского Льва целый колчан стрел, но они отскакивали от шкуры зверя, не нанося ему никакого вреда. Тогда герой приблизился к Немейскому Льву и ударил его мечом – но зверь даже не шелохнулся. Пришлось Гераклу идти на чудовище врукопашную. Бой был ужасен – не на жизнь, а на смерть: Лев хорошо помял Геракла, даже откусил ему палец, но герой, собрав остатки сил, схватил Льва за горло и задушил его.

Убитого льва Геракл доставил в Микены, к Еврисфею. Вид чудовища, даже мертвого, настолько ужаснул царя, что тот раз и навсегда запретил Гераклу входить в город: отныне герой должен был оставлять свои трофеи у городских стен. Геракл оставил себе львиную шкуру, посчитав, что она послужит ему самим лучшим доспехом; так и случилось. Шкура стала служить Гераклу панцирем, а львиная голова – шлемом. А когда земная жизнь Геракла подошла к концу и герой был взят на небо, вместе с ним вознесся и Немейский Лев, ставший огромным созвездием.

Вам кажется, что ваша личная судьба куда как скромнее? Не отчаивайтесь: удача и признание ваших талантов могут прийти ко Львам в любую пору их жизни. Недаром под этим знаком рождено столько знаменитостей: Александр Дюма, Мик Джаггер, Бенито Муссолини, Генри Форд, Дастин Хофман, Уитни Хьюстон, Альфред Хичкок, Фидель Кастро, Наполеон, Роберт де Ниро, Жаклин Кеннеди-Онассис.

Вы, Львы, никогда ничего не храните на дне души. Вы – адепты логики, разума, анализа и математического расчета. Однако увы! Один из главных недостатков Львов – то, что вы всегда остаетесь амбициозными, гордыми и властными существами, хотя далеко не всегда заложенные Природой желания совпадают с вашими реальными возможностями. В психологии этот парадокс получил название комплекса Наполеона. Непомерное честолюбие и эгоцентризм может довести Льва до депрессии и даже до психического расстройства – если рядом в это время не окажется человека, который бы непогрешимо верил в уникальность его, Львиной натуры!

Кроме того, Львам неизвестно чувство опасности. Как вы понимаете, это чревато большими неприятностями, если вы не найдете в себе сил остановиться у амбразуры и правильно оценить ситуацию. Именно с неверием Львов в опасность в большинстве случаев связана частая переоценка людей. Вы нередко приписываете новым знакомым качества, которые хотите видеть, а не те, что есть у них в действительности.

Вы великодушны, щедры, любите быть в центре внимания, творить и создавать нечто такое, чего не умеет никто другой. Поэтому рутинная, скучная и однообразная работа вызывает в вас такое раздражение. Но стоит помнить, что без кропотливого труда ваши замечательные качества могут изжить сами себя! Вечеринки, рауты, приемы – это еще не настоящая жизнь. Царственная лень, которая так свойственна Льву, может испортить ему все!

Профессии для Льва

Еще на пороге жизни Лев осознает свое высокое предназначение и строит самые наполеоновские планы относительно своего будущего. Ни о каких рутинных профессиях, при которых Лев будет обречен прозябать мелким клерком в незначительной фирме, не может быть и речи! Врожденная неутомимость и ответственность зачастую помогают Льву в сравнительно короткие сроки сделать карьеру. А желание всегда и во всем быть первым делает из них превосходных политиков, шоуменов, бизнесменов, деятелей науки и культуры. Кроме того, Львы превосходные ювелиры, водители, дипломаты, политики, артисты, владельцы галерей, театральные постановщики, декораторы, режиссеры, атлеты, директора, председатели, президенты, администраторы.

Осторожно! Львы – прирожденные игроки, но, к сожалению, очень невезучие. Страсть к игре и вера в удачу могут сыграть с ними злую шутку!

Здоровье

Уязвимыми частями тела у Львов являются сердце, грудной отдел позвоночника, голова, спина и ноги. Особенно стоит обратить внимание на работу эндокринной системы и на систему обмена веществ, которая зачастую сбоит из-за стрессов и чрезмерной рабочей нагрузки. Для того, чтобы стимулировать работу ЖКТ, в рационе Львов должны в обязательном порядке присутствовать лимоны, зерна ржи, миндаль, салат, яблоки, сливы, инжир, грецкие и кокосовые орехи, огурцы, голубика и лук. Стоит также помнить, что Львы предрасположены к перепадам кровяного давления и атеросклерозу, поэтому употреблять в пищу животные жиры им следует с большой осторожностью.

Рекомендации: желательно исключить из ежедневного меню чистые углеводы: сахар, крахмал, белый хлеб. Налегайте лучше на пищу, богатую протеинами и клетчаткой, – нежирное мясо, дичь, йогурт, сыр, яйца, соя, овощи и фрукты.

Осторожно! Порывистость и вера в собственную неуязвимость порой не дает Львам долечиться, доведись им сесть на больничный или попасть на лечение в стационар. Это чревато инсультами и инфарктами.

Любовь

Любовь для Льва – это империя, где должен царствовать только один партнер. Поэтому найти свою вторую половину мужчине-Льву легче, чем женщине: не каждый представитель сильного пола позволит Львице считать себя родоначальницей династии. По этой причине женщины-Львицы чаще других предпринимают попытки выйти замуж за известных фигур или мультимиллионеров: если не дают быть королевой дома, так можно хотя бы выглядеть, как королева! И напротив, мужчины-Львы бывают самыми великодушными и щедрыми мужьями, любовниками, покровителями. Они упиваются тем, что могут завоевать любую женщину.

С другой стороны, Лев-неудачник может быть самым страшным деспотом в семье, он способен тяжело оскорбить свою половину, обвинив ее во всех своих жизненных неудачах.

Совместимость с другими знаками Зодиака

ЛЕВ и ОВЕН

У этих знаков много общего, но для того, чтобы этот союз стал нерушимым, в нем должна присутствовать истинная и глубокая Любовь. Отчаянная храбрость и решительность Львов в браке может стать большим недостатком. Одноименные электрические заряды отталкиваются, то же самое можно сказать и об общности темпераментов. Вулканический нрав Овна в соединении со страстностью Льва могут разжечь такой пожар, который партнерам уже не загасить. Впрочем, если Лев согласится считать Овна главой семьи (что, хоть и редко, но все же случается) и доверит ему распоряжаться общими финансами, то брак обещает быть прочным.

ЛЕВ и ТЕЛЕЦ

Между этими знаками существует огромное физическое притяжение. Но из-за того, что никто из партнеров не способен уступить другому «пальму первенства», в союзе Телец-Лев неизбежны ссоры и споры, которые, конечно, не способствуют миру и взаимопониманию в семье. Кроме того, Телец любит копить деньги, Лев – их по-рыцарски транжирить, Телец ревнив, а Лев не пренебрегает «похождениями налево» и терпеть не может посягательств на свою независимость. Все это обрекает такой союз на неизбежный скорый разрыв.

ЛЕВ и БЛИЗНЕЦЫ

Сильное притяжение, общая сфера интересов, взаимопонимание – вот что ждет обоих партнеров. Близнецы очарованы щедростью и красотой Льва, а сам он в восторге от игривости, легкости, остроумия Близнецов. Нередко случается, что после первых лет супружества между партнерами наступает период охлаждения, поводом для которого являются нерешительность Близнецов или вспыльчивость Львов. Но поскольку Близнецы способны к компромиссу, начинающий конфликт можно погасить в зародыше.

ЛЕВ и РАК

В этом союзе уместнее говорить скорее о дружбе и деловом партнерства, нежели о любовных отношениях. Слишком велико несовпадение взглядов Льва и Рака. Рак скуп, Лев – щедр, настроение Рака изменчиво, Лев в силу экспансивности натуры не всегда способен к тонкому сопереживанию. Если же Рак все же решился на брак со Львом, то ему следует научиться не реагировать на «рычание» партнера, а также не уставать хвалить Льва и восхищаться им.

ЛЕВ и ЛЕВ

Как лесные пожары принято тушить встречной стеной огня, так и в брачном союзе Лев-Лев после бурных романов и упоительно-сексуальных ночей между партнерами наступает быстрое охлаждение. Никогда один Лев не уступит другому своих «прав на престол».

ЛЕВ и ДЕВА

Здесь возможна только дружба и деловое сотрудничество. Слишком большая разница в темпераментах, характерах, привычках партнеров делает этот брак весьма проблематичным. Львы не переносят педантизма Дев, их беспощадную критику, а Девы – безалаберности Львов. Львам отравляют существование постоянные ядовитые уколы ворчливых и придирчивых Дев, их мелочность, холодность, умышленное кокетство. А Дев просто убивают несчетные подружки и дружки Львов, бесконечные ночные пирушки. Здесь деловой союз может принести даже процветание, а брачный – горечь и разочарование.

ЛЕВ и ВЕСЫ

У этого брачного союза по статистике самый низкий процент разводов. Влечение друг к другу возникает едва ли не с первой минуты знакомства. Совместная жизнь полна радостных для обоих партнеров событий, в такой семье царят мир и взаимопонимание. Этому будет очень способствовать и то, что Весы, поощряемые материальной поддержкой Львов, будут тщательно заботиться о своей внешности. Правда, при этом велик риск сцен ревности, которые Лев будет устраивать Весам ввиду того, что вокруг последних всегда будет рой поклонников; но если не переборщить с кокетством, такая встряска пойдет Львам только на пользу.

ЛЕВ и СКОРПИОН

Этот союз обречен – слишком много мин заложено под него с самого начала. Характеры Льва и Скорпиона столь различны, что едва ли между ними вообще возможна симпатия. Львы игривы, кокетливы, нередко расточают свое обаяние сразу на нескольких женщин; Скорпиону мало того, что это не по нраву – они сразу же прибегают к откровенному насилию: могут запереть Льва в «клетку», или же пуститься во все тяжкие только для того, чтобы как следует отомстить партнеру. Все дело в том, что Скорпион нисколько не страшится Львиного рычания. Скорее наоборот – Лев станет пятиться и поджимать хвост, увидев нацеленное на него жало Скорпиона.

ЛЕВ и СТРЕЛЕЦ

Брак между этими знаками вряд ли будет прочным. Лев никогда не станет «домашним питомцем», и всегда будет смотреть на сторону; то же самое можно сказать и о Стрельце. Хотя если Стрельцом окажется женщина, а Львом – мужчина, союз партнеров в некоторых случаях может стать удачным – правда, лишь в том случае, если оба супруга вступили в брак после 30-ти. В этом случае Стрелец привносит в супружество пряную ноту своего предыдущего сексуального опыта, а Лев – мудрость и силу.

ЛЕВ и КОЗЕРОГ

Очень разные знаки. Брак маловероятен, а вот дружба и сотрудничество порой дают удивительный результат. Козерог исполнителен и последователен, он методично будет претворять в жизнь оригинальные идеи, поданные Львом, и не претендовать ни на авторство, ни на лидерство.

ЛЕВ и ВОДОЛЕЙ

Противоречий между партнерами в этом союзе немало, но все они в принципе преодолимы. Может быть, именно поэтому разводы между Львами и Водолеями – большая редкость. Локальные «войны», которые то и дело случаются в этом браке, никогда не достигают высшей точки, и только освежают обоих партнеров. А сексуальное влечение друг к другу сохраняется у них на протяжении всей жизни.

ЛЕВ и РЫБЫ

Увы! Рыбы почти никогда не притягивают Львов – разве только ненадолго, для того, чтобы пополнить «коллекцию порабощенных». Фиаско и крах – вот что в скором времени ожидает такой союз. Причем инициатором разрыва обычно бывает именно Лев, которому не по нраву «рыбий» темперамент и вкусы.

Ребенок-Лев

Ваш ребенок – Лев? Значит, его легко можно выделить из ватаги других играющих ребятишек. Это веселое, «солнечное» создание, которое самозабвенно играет во все, что бы ему ни предложили, с одним непременным условием: в этой игре он – главный. Если вы или его товарищи попробуете на это возразить или не дать Львенку то, что он просит – звереныш тут же поднимет такой рев, что окружающие поспешат заткнуть уши, а вы исполните его требование, лишь бы только успокоить маленького тирана. Поэтому вашего Львенка, скорее всего, опасаются матери более тихих и спокойных детей: они считают его (не без основания) эгоистом, который может плохо воздействовать на их любимых чад.

Поэтому одна из ваших первых задач – мягко, ненавязчиво убедить Львенка в том, что ему нужно быть более внимательным к своим товарищам по играм и учебе. Главный аргумент – «Они тебя так лучше оценят, у тебя станет еще больше друзей».

У детей-Львов прекрасное здоровье, они гораздо выносливее, подвижнее и активнее своих сверстников. Поэтому с ними чаще, чем с другими, случаются травмы, падения, вывихи и даже переломы. В то же время периоды жизненной активности у Львят подчас сменяются длительными «ленивыми» днями, когда они бездумно валяются на диване и вяло реагируют на предложение поиграть или сделать уроки. В этом случае не стоит идти у них на поводу и поощрять их лень – это сослужит ребенку плохую службу в его дальнейшей жизни!

Львята терпеть не могут делать скучную работу по дому: выносить мусор, мыть посуду, складывать свои игрушки. Поэтому ваша задача – превратить этот процесс в творческое действо: девочки с удовольствием примут участие в сервировке стола, мальчики возьмутся за работу, если им дать помощников и назначить их главными.

Дети-Львы умны, хорошо обучаемы, но, к сожалению, ленивы и редко выкладываются на все сто. Врожденная лень часто мешает им в учебе. Поэтому вырабатывайте у вашего ребенка навыки усидчивости и трудолюбия. Самолучший метод вынудить Льва хорошо учиться – публично пристыдить его, сказав, что «ты мог бы выполнить это задание гораздо лучше».

Удачи вам и благосклонности звезд!

Ваша леди Зодиак

Content

Диана Кирсанова
Созвездие Льва, или Тайна старинного канделябра

Москва, август 2008 года

Село Преображенское, осень 1719 года

Москва, август 2008 года

Голованово, 1712 год

Москва, 2008 год

Голованово, 1712 год

Москва, 2008 год

Голландия, 1713 год

Москва, август 2008 года

Москва, Преображенское, 1719 год

Убийца

Послесловие Волосы Вероники

Советы для тех, кто родился под знаком Льва

Профессии для Льва

Здоровье

Любовь

Совместимость с другими знаками Зодиака

Ребенок-Лев