Диана Кирсанова

Созвездие Овна, или Смерть в сто карат

Пролог

1064 год н. э. Восточная Индия

…На миг перед его глазами промелькнуло ужасное видение – низкорослое мускулистое существо с головой быка, длинными седыми волосами и раззявленной пастью, которая стремится заглотить одинокого путника, стоящего на краю обрыва…

Джагаттунга дико закричал и, упав ничком в заросли густой травы, стал отползать от края пропасти, пятясь и царапая руки и лицо об острые листья гошкура.

Сзади захрипели и взбрыкнули впряженные в легкую повозку мулы; где-то рядом, почти над ухом, раздался истошный, почти человеческий крик грифа – и постепенно затих в верхних джунглях, сменившись хлопаньем сильных крыльев и шелестом лиан.

Где-то там, совсем далеко, крик подхватили обезьяны, и их истерические взвизгивания долго еще отражались эхом в верхних и нижних джунглях.

И снова стало тихо… Еле ощутимый ветерок колыхал листья мхитту – «царя джунглей», исполинского дерева, ветви которого крепко сплетались друг с другом, а касаясь земли, пускали новые корни – так, что среди его побегов мог запутаться и заблудиться не один пеший путник. Отправляясь в свое первое торговое путешествие, молодой купец Джагаттунга нарочно свернул с наезженной тропы, чтобы поклониться мхитту и попросить у него удачи.

Оставил мулов у края дороги, сделал несколько шагов к молельному дереву и пал ниц, припадая губами к кряжистым его шероховатым корням, робким голосом испросил удачи в делах и благополучия в торговле. Поднялся, заново обернул вокруг ног и бедер дхоти[1], приготовляясь к дальней дороге. И, натянув поглубже на бритую голову тюрбан, совсем было собрался вернуться к мулам и повозке, на которой лежали аккуратно разложенные товары, – и не удержался. Воровато оглянувшись, прошмыгнул к зиявшему в нескольких шагах обрыву и сделал то, чего делать было непозволительно – наклонился над краем ущелья Адамас, где, как известно, обитает бог смерти Яма!

Забыл, забыл молодой купец Джагаттунга, единственный сын престарелых родителей, что за непрошеный визит к месту, где открываются врата в царство мертвых – царство Яма, – любопытный может поплатиться жизнью!

Ибо там, из черной глубины ущелья с острыми краями выступавших камней, редко поросшей бледно-желтой травой, проклюнувшейся на каменистой почве после только что окончившегося сезона дождей, вдруг началось какое-то шевеление.

Словно закипело что-то, брошенное на дно огромного котла, – это, конечно, сам Яма спешил выйти на поверхность земли, чтобы покарать любопытного Джагаттунгу! Страшный бог смерти – низкорослое мускулистое существо с головой быка, длинными седыми волосами и раззявленной пастью, которая стремится заглотить одинокого путника, стоящего на краю обрыва![2]

С выпученными глазами, открытым ртом, трясущимся от ужаса подбородком наблюдал купец, как со дна ущелья показались волосы Ямы – отвратительные, толстые, шевелящиеся космы, похожие на жирных змей, которые особенно страшны своими ядовитыми укусами сейчас, после сезона дождей!

И закричал Джагаттунга, и упал ничком в густые заросли, и стал отползать от края ущелья, пятясь и царапая руки и лицо об острые листья гошкура. Захрипели и взбрыкнули мулы; где-то рядом, почти над ухом, раздался истошный, почти человеческий крик грифа – и постепенно затих в верхних джунглях, сменившись хлопаньем сильных крыльев и шелестом лиан…

* * *

…Сколько времени пролежал так купец, уткнувшись лицом в землю и слабо царапая пальцами жирную, хорошо пропитанную влагой почву обрыва? Он не знал и сам.

Но с минуты на минуту ожидая удара дубинкой, сделанной из человеческого скелета, которой, как известно, бог смерти Яма наносит своим жертвам последние удары, и прикосновения к шее веревочной петли, которой он выдергивает из человека душу, парализованный страхом Джагаттунга до самого вечера пролежал на краю ущелья в каком-то полуобморочном состоянии.

И только когда богиня Луна Будха распустила на небе золотистые косы, обронив несколько сверкающих в сумраке волосков на верхушки сандаловых деревьев, окружавших ущелье, молодой купец решился поднять голову.

Еще после часа пугливых колебаний, смешанных с боязливым любопытством (не умерло оно все-таки!), он решился вновь подкрасться к ущелью и заглянуть в него, твердо зная: если бог Яма еще там и, оскалив буйволиную голову, поманит Джагаттунгу к себе, то спасения на этот раз действительно не будет.

…Странно, но именно сейчас, при лунном свете, Джагаттунга сумел отчетливо рассмотреть, что на дне ущелья Адамас копошится не грозный Бог смерти, а клубок настоящих змей.

– Кобры! – содрогаясь от сладостного ужаса и восторга, пробормотал Джагаттунга.

Да, это были они. Их извивающиеся тела с прижатыми к бокам капюшонами тускло светились в лунном свете. Змей было очень много, сотни, тысячи, много тысяч – наверное, сам Яма вытряхнул их из своего гигантского мешка, чтобы отбить у любопытных всякое желание спускаться вниз!

Время от времени несколько кобр поднимали вверх зловещие головки и распускали капюшоны, раскачиваясь на хвостах и глядя на Джагаттунгу желтыми глазами убийц. Тихое угрожающее шипение неслось вверх из ущелья.

И все же душа Джагаттунги пела от счастья и возносила хвалу всем богам! Каждый индиец знает, что встретить кобру, если она находится на безопасном от тебя расстоянии, – к удаче и радости. Молельное дерево услышало просьбы купца, его ждет неслыханное богатство!

И словно в ответ на эту его радость и возносимые богам хвалы, луна выше встала в небе и выпустила в ущелье щедрый серебряный сноп света. И вновь крик вырвался из груди Джагаттунги – но на этот раз это был крик счастья! Ибо там, на дне обрыва, подхваченный лунным светом вдруг вспыхнул и засверкал волшебным сиянием прекрасный, как сама луна, и большой, как голова ребенка, камень!

– Ваджра![3] Ваджра! – закричал Джагаттунга, чувствуя, что ноги его снова немеют – на этот раз от восторга!

Даже на расстоянии нескольких метров он сумел разглядеть, что боги преподнесли ему великолепный камень! За этот алмаз любой мандалин – так называли в Индии знатоков драгоценных камней – даст Джагаттунге столько, сколько ни ему самому, ни его отцу, престарелому Ахмету, не приносила еще ни одна торговая операция.

Оставалось достать камень из ущелья – но как это сделать, если внизу кишат ядовитые змеи? Побежать за помощью в соседнюю деревню? Но до нее было полдня пути, а на землю спускалась ночь, а в этой тьме путешествовать по джунглям вдвойне небезопасно. И кроме того, с помощниками придется делиться – пусть даже они окажутся из самой низшей касты, все равно! Рисковать собственной жизнью, спускаясь в змеиное логово на веревке, которую он мог бы сплести из лиан, Джагаттунга тоже не собирался.

И тогда ему на память пришел способ, о котором говорил еще дед, девяностолетний старик Инжа.

– В старые времена, – рассказывал он, – обнаружив на дне ущелья блеск прекрасного камня, вожди племени возносили богам благодарность за посылаемый дар, а потом с помощью соплеменников скидывали вниз, прямо на камень, большой кусок жирной баранины. Ваджра не всегда дается в руки человека, но всегда прилипает к жиру жертвенного животного… После этого людям оставалось только ждать, когда парящий в небе орел заметит мясо на дне ущелья. Орел вознесет кусок с камнем на гору и начнет клевать мясо. После этого люди деревни спешили наверх за своей добычей…

Джагаттунга не слишком долго предавался этим воспоминаниям. Бегом, не обращая внимания на то, что клочья одежды остаются на колючих ветках кустов и лианах, бросился он к своей повозке, где под уложенными товарами мать положила сыну в дорогу хороший кусок мяса, для сохранности от мух и жары обмазанный сверху толстым слоем курдючного сала…

* * *

…Так, почти тысячу лет тому назад, в 1064 году, был поднят на поверхность со дна ущелья Адамас будущий легендарный бриллиант «Санси», алмаз весом в 110 карат, который, согласно летописи того времени, купец Джагаттунга обменял в ближайшем городке на двух слонов, двенадцать верблюдов и восемьдесят золотых монет. После чего камень очень долго хранился у султанов Центральной Индии, последним его владельцем из этой династии был султан Кут-Уд-Дин, у которого этот кристалл вместе с другими драгоценностями и частью казны в одну кровавую ночь был украден ближайшим другом и визирем, перепродавшим его иноземным торговцам. И только в 1325 году бриллиант «Санси» вернулся обратно в Индию и был продан султану Мухаммеду, который вставил его в серебряную подкову и носил при себе как талисман, передавая его по наследству следующие 150 лет.

А дальше?

* * *

Чер-рт! Этот тип опять здесь!

Я в сердцах стукнула кулаком по оконной раме и сквозь зубы произнесла несколько таких слов, какие, как принято выражаться в интеллигентных кругах, «ваша мама ни за что бы не одобрила». За моей спиной кто-то восхищенно присвистнул. Резко обернувшись, я наткнулась взглядом на ухмыляющуюся во весь рот физиономию.

– Генка, ты бы побрился, что ли, – недовольно сказала я. – Все было бы занятие. Лучше, чем за порядочными девушками подсматривать!

– Порядочные девушки так не выражаются. – Волынкин бесцеремонно вытянул из моей пачки последнюю сигарету и, со смаком затянувшись, уселся на подоконник. – Порядочные девушки дома за вышиванием сидят, в грязные редакционные окна посторонних мужчин не разглядывают.

Я дернула плечом:

– Нет, ну ты скажи, за что мне такое счастье в начале недели? Сначала утром по радио мне пообещали крупные неприятности, потом главный разнос устроил, а тут еще этот тип привязался! Генка, он третий день за мной как приклеенный ходит! Провожает от дома до редакции и обратно. И днем дежурит. Сидит вон на лавочке и газету читает. Я выйду – он за мной. И в троллейбусе в затылок дышит. Псих, что ли?

– Скорее, маньяк, – Волынкин сделал страшные глаза. – Или уж-ж-жасный упырь, отбившийся от стаи разнузданных вурдалаков. Хочет отнять у тебя душу, веру в прекрасное и твой знаменитый клетчатый зонтик.

– Иди ты к черту, – проворчала я, сосредоточенно засовывая за батарею недокуренный «бычок». – С тобой как с человеком…

Генка зевнул и спрыгнул с подоконника.

– Ладно, он – заколдованный принц, которого ты допекла своей загадочностью и неземною красой, – сказал он равнодушно.

Коллега с хрустом потянулся и почесал через свитер свой огромный пивной живот, служивший предметом насмешек и ехидных карикатур не у одного поколения корреспондентов «Стобойки».

– А что, – спросил он со вновь проснувшимся интересом, – начинающим корреспонденткам стали обещать крупные неприятности прямо по радио? До чего техника дошла!

– Да-а, – злобно махнула я рукой, – включила утром какую-то волну, пока яичница жарилась – и на тебе… Выступает какая-то стерва, знаешь, из этих, что выдают себя за больших специалистов по гороскопам и всякой прочей ереси…

– Ты что, ее видела?

– Необязательно мне видеть бабу, чтобы понять, что она – стерва… По голосу чувствуется! Такой с хрипотцой голос, в расчете на сексуальность… Так вот, Овнам – а я Овен…

– Ты веришь в гороскопы?

– Ни на йоту не верю, я что – дур-ра?! Ты меня еще про филиппинскую медицину спроси или про вуду! Но эта стерва предсказала Овнам, а я, как ты знаешь, Овен… предсказала крупные неприятности, связанные с риском для жизни. Потому что на этой неделе мы, Овны, видите ли, возьмемся за осуществление некой весьма рискованной затеи!

– Так ты же не веришь!

– Ну и что?

– А раз не веришь, так чего тогда психуешь-то?

Я развернулась и хотела было впечатать еще несколько ругательств, на этот раз прямо в твердый Генкин лоб – но спортивный корреспондент Волынкин уже шел по коридору, вяло переставляя вслед своему брюшку коротенькие ножки в весьма потертых на одном месте штанах. Никто, решительно никто не пытался разделить со мной хотя бы малую толику несчастий, свалившихся на мою голову непосредственно вслед за тем, как сегодня утром стерва из радиоприемника пообещала мне, что я вот-вот открою ящик Пандоры, в котором, как известно, веками хранятся аккуратно разобранные по категориям горести и несчастья всего человечества.

* * *

…Итак, я – а зовут меня Юлия Воробейчикова – стояла у окна редакционной курилки газеты «С тобой», в которой трудилась на ниве криминального репортерства, и раздумывала о том, за что на меня так обозлилась судьбина.

Во-первых (это не считая уже перечисленного), на мне опять перестали сходиться юбки и джинсы – собираясь сегодня на работу, я напрасно провертелась у зеркала, втягивая живот и задерживая дыхание почти до посинения: молния на моих любимых «Левайсах» упорно не сходилась. Уже четвертый раз за год.

Во всем были виноваты минувшие выходные, прошедшие под знаком бесцельного валяния на диване с книжкой в руках, калорийных ужинов у телевизора и шоколадки на ночь. Да и вообще, я никогда не могла похвастаться не то чтобы идеальной, а хотя бы просто стройной фигурой. Нет, у меня прекрасные тонкие ноги, осиная талия и впалый живот – только все это тщательно скрыто под десятисантиметровым слоем жира, отчего настроение портится каждый раз, как только я встаю у зеркала. Зеркало я ненавиж-ж-жу!

Во-вторых, эти выходные я провела так бездарно потому, что мой старинный друг и поклонник Антон бросил меня на произвол судьбы. В нем проснулась и заколбасилась новая страсть: он решил воспитать в себе характер и стать «настоящим мачо» – и в поисках средств для достижения этой цели он стал пропадать в спортзале и бассейне, где, по его собственным уверениям, собиралась «чисто мужская компания». Пусть так, но никто меня не убедит, что в таких компаниях говорят не о бабах, а о чем-нибудь другом! А кроме того, на мой телефон стали поступать некие таинственные звоночки… Но об этом чуть позже.

Ну и в-третьих, вот уже который день вокруг меня витало Лихо Одноглазое – его олицетворял собою некий загадочный тип, повадившийся ходить за мной по пятам с утра до вечера без перерывов на обед и личную жизнь. Это было невыносимо!

Впервые я заметила его широкополую шляпу на троллейбусной остановке, когда, нырнув под гофрированный козырек и отряхнувшись, рассеянно повела взглядом поверх голов толпившихся рядом таких же, как и я, жертв неудачного расписания общественного транспорта. Шляпа этого одноглазого сразу бросилась мне в глаза – собственно, то, что он одноглазый, я увидела позже, а сначала хохотнула про себя над стоявшим ко мне спиной чудаком в большой шляпе, с полей которой тонкими и, надо думать, холодными струйками стекала октябрьская вода – я забыла сказать, что день был дождливый.

Помимо шляпы на нем было черное пальто, размера на два больше необходимого: полы почти касались асфальта, а кончики пальцев совсем скрывались в широких раструбах рукавов. Впрочем, когда он поднял руку, чтобы снять наконец шляпу и вылить из нее накопившуюся между тульей и полями лужицу, я заметила еще и вязаную перчатку. Этой же рукой в перчатке мое будущее наваждение откинуло со лба длинные седоватые пряди, вновь надело шляпу (я поежилась, представив, как неприятно натягивать на голову промокший фетр), неторопливо повернулось ко мне лицом и спокойно и пристально глянуло прямо мне в глаза.

У него был один-единственный глаз, и этим глазом он смотрел на меня в упор.

И это было не очень-то славно: ощущать, что твою ни в чем не виновную личность буравит, как коловоротом, какой-то совершенно тебе незнакомый одноглазый господин. Я потопталась немного, отвернулась, делая вид, что меня страшно интересует ассортимент обшарпанных киосков, выстроившихся напротив остановки, затем вновь осторожно покосилась в сторону одноглазого в шляпе.

Все так же засунув руки в карманы и слегка приподняв плечи, от чего шляпа, подпираемая сзади поднятым воротником, съехала ему на лоб, он продолжал сверлить во мне визуальную дыру. Я перешла на другую сторону остановки – результат остался прежним. Спряталась за широкую спину одышливого мужчины с двумя битком набитыми хозяйственными сумками, постояла немного, выглянула – циклоп все так же, не мигая, фиксировал каждое мое движение.

«Спокойно! Это городской сумасшедший, не обращай внимания!» – сказала я себе. Но тревога продолжала грызть мой позвоночник. Особенно когда я убедилась, что пират не просто положил на меня глаз на остановке – он вообще следил за мной, абсолютно не таясь и не пытаясь даже ради приличия замаскировать свое намерение идти след в след – сначала в троллейбус, потом по маршруту от моей высадки до редакции. А самое странное, и от этого – страшное, что когда семь-восемь часов спустя я вышла из стеклянных дверей «Стобойки», то вновь заметила ту же самую темную фигуру в шляпе, которая неторопливо поднялась с лавочки мне навстречу и, пропустив меня вперед, пошаркала следом на расстоянии нескольких шагов.

Раздражение на эту непонятную ситуацию пульсировало во мне так, что совсем скоро переросло в нервную дрожь. Я зажмурилась, набрала в грудь воздуху, резко развернулась на каблуках и грубо спросила у одноглазого севшим от страха голосом:

– Ну? Чего вам надо?

Тип спокойно смотрел на меня, не отводя взгляда, и неторопливо пожевывал блеклыми губами. Теперь, когда я видела его так близко, можно было сказать, что ему лет пятьдесят – пятьдесят пять, что у него правильное, пожалуй, где-то породистое лицо – этого впечатления не отнимала даже жуткая рвано-розовая канавка старого шрама, взбороздившая часть лба, пустую глазницу левого глаза, часть носа и захватившая правый уголок рта. От этого и без того страшное лицо приобретало к тому же и брюзгливое выражение. Стоило мне разглядеть этого типа как следует, как тревога моя сменилась паническим трепетом.

А главное, он молчал! Когда я, почувствовав предательскую дрожь в коленях, совсем уже сиплым голосом повторила свой вопрос и, затравленно бросив взгляд в сторону пустой улицы, приготовилась было по-заячьи запетлять по вечернему бульвару, незнакомец только еще глубже засунул руки в карманы и продолжил смотреть мне прямо в лицо своим единственным, почти неподвижным глазом с точкой зрачка в выцветшем сером круге радужной оболочки. Он был абсолютно спокоен.

На всякий случай я сдернула с плеча и накрутила на запястье ремень своей большой сумки: оружие, конечно, ненадежное, но хоть какое-то средство обороны. Убыстрила шаг – незнакомец не отставал и словно даже и не чувствовал неудобства от того, что его заставили прибавить скорость.

Так он проводил меня до самого подъезда и даже еще некоторое время постоял под козырьком – единственный фонарь хорошо освещал темную фигуру в огромном, не по размеру пальто, с обвисшими к концу дня полями черной шляпы. Спрятавшись за занавеской кухонного окна, я отчетливо различала и самого незнакомца, и его бледное лицо, поднятое к окнам нашей квартиры. Дождь, выродившийся к вечеру в вяло моросящие капли, разогнал всех кумушек нашего двора по диванам, к телевизорам, иначе одноглазый непременно попал бы в зону прострела их любопытства; теперь же колоритный тип остался никем, кроме меня, не замеченным. Так он простоял несколько минут и, засунув руки в карманы, отправился-таки восвояси.

* * *

«Ну привязался, ну дурак, ну спутал он меня с кем-то», – уговаривала я себя, стоя с бьющимся сердцем посреди коридора своей квартиры, не раздеваясь. Всматриваясь в свои блестевшие лихорадочным блеском глаза и пухлые щеки, к которым прилипли неровные пряди рыжих волос, я хотела было произнести вслух и погромче еще что-нибудь столь же успокаивающее, но тут меня весьма невежливо и громко перебил телефонный звонок. Поморщившись, я сдернула трубку.

– Але!

– Юлия Андреевна? Извините, что вынуждена снова вас побеспокоить…

Телефонная трубка дрогнула в моей руке – я почувствовала, как паркет в буквальном смысле уползает из-под ног, в глазах потемнело… Я узнала этот голос.

– …но я все по тому же вопросу, Юлия Андреевна.

Приятный низкий голос замолчал, намеренно интригуя меня долгой паузой.

– Да, – слабо сказала я в трубку и закусила губу, чтобы не расплакаться. По-хорошему, мне следовало бы просто швырнуть трубку обратно на рычаг, а еще лучше – выдернуть телефонный шнур из розетки, вот она, прямо у телефона, совсем рядом, не надо даже тянуться… Но вместо этого я с какой-то мазохистской обреченностью вслушивалась в спокойное дыхание моей собеседницы, хотя все, что она могла и хотела мне сказать, я уже знала наизусть.

– Юлия Андреевна, вы были ТАМ?

– Да, – повторила я.

– Видели?

– Да…

В трубке снова помолчали.

– Юленька, милая… – с каждым словом голос становился все вкрадчивее, он вползал змеей в мое сердце и жалил, жалил, жалил, – милая, ну зачем вы так держитесь за него? Он уже не любит вас, милая моя, отпустите его, освободите, оставьте… Будьте мужественной, дорогая, не надо так цепляться за мужчину. Он будет несчастлив с вами, он любит другую…

Я перестала вслушиваться – перед глазами уже все плыло, нос разбухал от слез. Голос в трубке продолжал журчать, вызывая во мне нервную дрожь. Я осторожно положила трубку рядом с аппаратом и прижалась лбом к холодной стене: ситуация была банальная, примитивная, как раз из тех, что встречаются в плохих дамских романах и кинофильмах про супружеские измены, но вот поди ж ты, я опять, что называется, «повелась». Больше всего хотелось зареветь в голос и начать швырять о стену бьющиеся предметы, но сдерживало сознание того, что за этой стеной проживают очень скандальные и чуткие на громкие звуки пожилые соседи.

Медленно стягивая все у того же зеркала куртку и намокшую от дождя шапочку с помпоном, я безуспешно пыталась отогнать воспоминания о том, что происходило со мной в последние недели. Но эти воспоминания резвились передо мной в воздухе. Резвились и издевались…

…Я никогда не думала, что он может мне изменить. Никогда, никогда я не думала, что он может изменить мне.

Не потому, что я была роковой красавицей с «многометровыми» ногами и телом, до хруста поджаренным с обеих сторон в дорогом солярии, или, допустим, богатой невестой на выданье. Напротив, моя внешность, с которой я бок о бок живу вот уж целых двадцать лет, всегда вызывала во мне стойкое отвращение. Любящие меня люди характеризуют Юлию Воробейчикову как «пухленькую златовласую милашку», но если перевести эту деликатную характеристику в более беспристрастную плоскость – получится «толстая рыжая дура».

Ну ладно, ну пусть не дура, все-таки у меня высшее образование. Но то, что я ношу сорок восьмой размер одежды (хотя и это дается мне с кровью – а именно большой крови стоит отказ от жареной картошечки с селедочкой, дышащих паром пельменей с растаявшей горкой масла сверху, старого доброго бифштекса с сыром и мороженого с большой порцией взбитых сливок!), косолаплю при ходьбе и всю жизнь терплю насмешки над своей шевелюрой, которая никогда не признавала расчески и мудрых парикмахерских рук – это, увы, беспощадная объективная реальность. Точно так же, как и моя курносость, веснушки, толстые щеки и вообще… В зеркало смотреться не хочется.

Теперь понятно, что мне никогда не приходилось перешагивать через штабеля обессилевших от любви ко мне поклонников. Хотя, не скрою, иногда об этом сильно мечталось.

Но один поклонник все-таки у меня был.

С Антошкой Торочкиным мы начали дружить еще с детского сада, а поскольку его семья жила в квартире, расположенной аккурат под нашей, то наша младенческая привязанность вскоре переросла в детскую дружбу. Ну а потом… потом мы обнаружили, что нам с друг с другом очень вкусно целоваться.

Надо заметить, что мой Тошка до недавнего времени тоже не был записным красавцем. Своим истомившимся от полового созревания одноклассницам он во сне никогда не являлся. Худой, длинноногий, какой-то взъерошенный молодой человек в огромных роговых очках и «хипповых» джинсах, более походивших на выцветшую тряпочку, – таким он представал передо мною из года в год…

Но с некоторых пор, заразившись честолюбивой идеей здорового образа жизни, Антон записался в спортзал, укротил свои патлы, нацепил модные, интеллигентные такие очочки, купил себе умопомрачительный одеколон от «Армани» – и в итоге непрезентабельный парнишка вдруг превратился в интересного молодого человека, при виде которого пухлогрудые старые девы начинают шумно дышать, а пятнадцатилетние прыщавые дурочки – собираться стайками и хихикать.

Все это льстило как его, так и моему самолюбию, потому что как-никак наш двор он пересекал под руку именно со мной. Но, как видно, возрадовалась я зря.

Потому что мой старинный приятель детства, друг семьи и без пяти минут официальный жених вдруг стал прятать глаза, неловко придумывать предлоги, чтобы исчезнуть незнамо куда, и все реже и реже захаживал к нам в гости.

Я терпела все это, мысленно репетируя, составляя обличительный монолог, чтобы бросить его в лицо неверному возлюбленному, как только он снизойдет до разговора со мной – бросить и захлопнуть перед ним дверь! – но меня опередили. Однажды в моем доме зазвонил телефон и мягкий, даже ласковый женский голос предложил мне…

– …убедиться в том, что у Антона появилась настоящая любовь, рядом с которой ваша симпатия смотрится просто детской забавой. Я знаю, вы не поверите мне, но попробуйте прийти сегодня вечером в кафе «Лукоморье» на Весенней. Вы убедитесь сами, уверитесь – и отпустите Антона, если любите его по-настоящему.

Конечно, я сходила в это «Лукоморье». Спрятавшись за аквариумом, где безмятежно плавали пока еще живые зеркальные карпы, быстро вычислила нужный мне столик. В новом пушистом свитере, которого я на нем еще не видела, и моднючих узких джинсах Антон сидел напротив незнакомой мне девицы в роскошном брючном костюме. И, накрыв своей рукой ее ладонь, нашептывал в отягощенное крупной серьгой ухо что-то такое, от чего напомаженный рот моей соперницы растягивался в загадочной улыбке.

Всего в этой девице было «слишком»: слишком длинные и слишком светлые волосы, ноги такой длины, что они больше походили на роскошь, чем на средство передвижения, грудь, за ношение которой следовало бы арестовывать, как за распространение порнографии, и ногти, каковыми вполне можно было вывинчивать из стен шурупы. Я всего лишь женщина, но не признать эту фурию именно той самой, в чистом виде роковой красавицей значило бы покривить душой, а душа моя при виде этого зрелища и без того уже скукожилась, вздохнула и заболела…

В глубине души я подозревала, что столь резкая перемена отношения Антона ко мне была вызвана еще и тем, что дела его с некоторых пор пошли в гору. Всего год назад он числился простым работником автосервиса, и я, являясь к нему на свидания с яркой корочкой журналистского удостоверения в кармане, отчасти чувствовала свое превосходство – «мы, работники умственного труда…». Но с недавних пор ситуация изменилась. Во-первых, Антону удалось выкупить пай в своем автопредприятии, и из простого чумазого работяги с разводным ключом в нагрудном кармане он превратился в того, кого так уважительно именовали «босс». А во-вторых, и это главное, вечному изобретателю Тошке удалось запатентовать две-три свои особенно удачные придумки: с тех пор он обзавелся некоторым количеством свободного времени и таким же числом вакантных денег – а раньше, подумалось мне с тоской, он не имел возможности таскать за собой по роскошным кабакам пышноволосых крокодилиц с шикарными титьками!

Вспомнив об этой девахе, я треснулась лбом о холодную стену. Так одиноко мне еще не было никогда!

Вот почему, снова услышав в телефонной трубке все тот же нарочито доброжелательный голос, я окончательно утратила душевное равновесие. И, в последний раз вспомнив о скандальных пожилых соседях, не любящих шума, схватила тяжелую хрустальную пепельницу, стоявшую прямо на телефонном столике, и что есть духу швырнула ее в собственное отражение…

* * *

Спала я отвратительно. Мне снились разрезные румяные бока окороков и сочные ломти буженины с выступившей на бочку нежной пахучей слезой; издающие головокружительный запах перламутровые тушки копченой рыбы с запекшейся от дыма корочкой; над ухом хрустели и рассыпались крошками по моей подушке песочные торты и пирожные с кремом… Пироги-пышки и куриные окорочка в готовом виде готовы были лететь косяком на голос – но ведь я худела. Во всяком случае, я надеялась, что приносимая мною жертва хоть чего-нибудь да стоила.

На работу снова пришлось идти без всякого настроения. Желудок, где звучно переливался только теплый несладкий чай (шпинат у меня так и «не пошел»), протестовал и выражал свое недовольство судорогами, особенно когда я с аскетическим мужеством проходила мимо ларьков с хот-догами и «крошкой-картошкой» – кто бы мог подумать, что настанет день, когда сосиска в тесте станет пределом моих мечтаний?

– Знавал я одного человека. Бросил он пить, курить, сел на диету… Целых две недели продержался, – заметил в обеденный перерыв Генка Волынкин, кротко наблюдая, как в нашей редакционной столовке я с отвращением вливаю в себя жидкий чай без сахара и вяло ковыряюсь вилкой в тарелке с какой-то вареной травой.

– Две недели? И что, потерял он сколько-нибудь? – спросила я, невольно подмечая, как Генка неторопливо намазывает на свою пухлую булочку толстый слой масла, а поверх выстраивает пирамиду из блестящего малинового джема.

– Да. Потерял. Ровно четырнадцать дней, – торжественно провозгласил наш спортивный корреспондент и, прижмурившись, вонзил хищно оскаленные зубы в это произведение искусства.

Я вздохнула и склонилась над своей чашкой.

Да к тому же – и это было самое главное! – вчерашний тип снова ждал меня у подъезда. Все так же неторопливо он поднялся, завидев мое приближение, и, засунув руки в карманы, уставился на меня во весь глаз!

Сначала я попятилась от неожиданности, но затем, собрав волю в кулак (а в глубине души – все так же труся), с независимым видом пронесла мимо циклопа свою рыжую голову и почти бегом припустила к остановке.

Незнакомец отставал от меня метров на пять, не больше…

Повторилось то же самое и на следующее утро.

…Все это одним заархивированным воспоминанием пронеслось в моей голове, когда на третий день этих непонятных преследований Генка Волынкин бросил меня одну в редакционной курилке, и я уже в одиночестве – в который раз – разглядывала сквозь немытое оконное стекло моего конвоира. Сейчас он сидел на скамейке у входа и почитывал себе газетку – купленную, видимо, в киоске напротив. Сверху лица Одноглазого мне не было видно, но длинные седые пряди, падавшие на плечи черного драпа, и окончательно повисшие шляпные поля вырисовывались отчетливо даже через это мутноватое стекло – и лишали меня равновесия.

…А потом его убили.

* * *

– Повезло тебе, старушка! – с элементом здорового профессионального цинизма прошептал мне Генка Волынкин, подтягивая свои мешковатые штаны и осторожненько выглядывая из-за плеча главного редактора.

– Повезло? Почему повезло? – спросила я машинально.

Я тоже смотрела в ту же сторону, что и остальные.

Мы все, то есть почти полный состав работников молодежного еженедельника «С тобой», толпились возле той самой скамейки у входа в нашу редакцию. И смотрели на седовласую фигуру моего таинственного преследователя: все в тех же пальто и шляпе, он сидел на этой скамейке, откинувшись на деревянную спинку, и безучастно смотрел в небо.

Ветер скучно шуршал страницами лежавшей на коленях у Одноглазого газеты; большая рука в вязаной перчатке еще прижимала ее сверху, не давая улететь вместе с ветром, но вообще-то газета Одноглазому была уже не нужна: из его груди торчала деревянная рукоятка. Нож то был или заточка, разобрать было невозможно, но зато совершенно уверенно констатировалось: этот человек никогда уже не будет преследовать безо всякого повода беззащитных корреспонденток. Он был безусловно, кардинально и безоговорочно мертв.

Странно, но я не испытала от этой мысли никакого облегчения.

– Почему мне повезло? – снова спросила я у Генки, не поворачивая головы и лишь краем глазом наблюдая, как, визжа сиреной, из-за угла выруливает канареечный милицейский «уазик».

Честно говоря, меня совсем не интересовали очередные вздорные умозаключения нашего выпивохи. Но хотелось отвлечься, ибо в голове уже лихорадочно сталкивались разные мысли: почему убили? кто убил? И надо ли говорить милиции, что этот тип сидел тут, чтобы в конце рабочего дня продолжить слежение за ни в чем не повинной мною?

– Так почему мне повезло?..

– Ну, не скромничай… Убийство, случившееся почти что на пороге редакции! Трупец, доставленный прямиком к рабочему столу! Тебе даже ходить никуда не надо, искать тему, выпытывать обстоятельства… Просто подарок для криминального корреспондента!

Я подумала, что бы такое на это ответить, но в голову пришло только все то же неостроумное:

– Поди ты к черту…

Из милицейской машины горохом высыпались несколько серьезных мужчин в гражданской одежде и в два счета разогнали нас по рабочим местам. Вдосталь наглазевшийся на убитого народ расходился охотно: верхнюю одежду накинуть никто не успел, а день стоял настоящий октябрьский, с резкими ветряными порывами, которые щедрыми горстями бросали вам прямо в лицо пыль и труху листопада. Полновесные холода еще не наступили, но и эта промозглая прохлада пробирала до костей.

Словом, «стобойцы» скрывались за стеклянными редакционными дверьми без особого сопротивления. Я тоже развернулась было вслед за коллегами, но тут в рукав моего свитера хваткой молодого бульдога вцепилась ведущая светской рубрики Люська Овечкина.

– Не уходи! – прошептала она жарко. – Сейчас… меня арестуют!

– Чего ради? – хмуро спросила я и попыталась выдернуть руку: бесполезно.

– Ну как же, ну вот из подозрения, ведь это я нашла труп!!!

В Люськином голосе уже булькали слезы. По опыту я знала: вот-вот они польются из коллеги неиссякаемым Бахчисарайским фонтаном. Слезы у экзальтированной Овечкиной всегда плескались наготове, где-то у самого горла – иногда мерещилось, что достаточно просто ткнуть глупую Люську пальцем в живот, как резиновую грушу, чтобы из нее брызнула тугая соленая струйка.

Сейчас специалистка по светской жизни тряслась от страха, не делая тем не менее попыток удариться в бега. Она стояла у скамейки с трупом и мужественно ожидала, когда же ее закуют в кандалы и угонят по этапу в холодную Сибирь.

Опера убойного отдела, выпрыгнувшие из милицейского «воронка», однако, не торопились доставать для Люськи цепи с колодками. Они вообще пока не обращали на нас внимания, фотографируя труп, обмениваясь ворчливыми репликами и исследуя местность вокруг скамейки с дотошностью опытных ищеек.

– Люська, пошли отсюда, надо будет – они нас сами найдут!

– Сейчас…

Но было поздно. К месту происшествия уже подкатывали две другие машины. В одной сразу же узнавалась «Скорая помощь», а из другой сперва показались крепкие, похожие на две бетонные сваи ноги в синих форменных брюках, а затем эти ноги вынесли на себе такое же крепкое тело, которое венчала большая бульдожья голова с водянистыми, вечно воспаленными до красноты глазами и толстым картошечным носом.

Как выяснилось очень скоро, это был следователь прокуратуры Алексей Федорович Бугаец. Он приближался ко мне, как статуя Командора, – и казалось, что земля дрожит под его огромными (не меньше 45-го размера) ногами в твердых ботинках из кожзаменителя.

Наступали тяжелые времена…

* * *

Алексей Бугаец сразу же приступил к допросу свидетелей.

Я попыталась отступить в неубедительную тень редакционного крыльца, чтобы предоставить в распоряжение Люськи Овечкиной широкую концертную площадку; в том, что из своего рассказа – как ей удалось наткнуться на труп – Люська непременно постарается сделать полноценный эстрадный номер, я не сомневалась.

– Итак, это вы нашли тело? – спросил у Овечкиной своим вечно простуженным гнусавым голосом Алексей Федорович Бугаец и пытливо вколол в нее остренькие красненькие глазки.

– Да, – звенящим голосом ответила подруга.

Обладая хваткой молодого бульдога, внешностью Овечкина больше напоминала болонку: сходство с нею в первую очередь обеспечивала Люське кудлатая прическа. Мелкие кудряшки занавешивали ее лицо почти до подбородка, и для того, чтобы посмотреть на собеседника, коллега резко встряхивала головой: светлые кудельки взлетали, на миг приоткрывая ее карие, всегда испуганные глаза, и снова падали на лицо россыпью упругих спиралек.

В остальное время, глядя на Люську, вы видели только эту шапку волос и ярко накрашенный рот, который часто кривился в плаксивой истеричной гримасе. Другой Люськиной особенностью был тонкий серебряный звон, сопровождавший Овечкину всюду, где бы она ни появлялась; треньканье издавали многочисленные браслеты и брелоки, нанизанные на Люськины руки, как кольца на стержни детской пирамидки.

Довершали образ моей коллеги всегда такие короткие юбки, что на их покрой, по моим подсчетам, уходило ткани немногим больше, чем понадобилось бы на один хороший носовой платок.

Сейчас следователь Бугаец, часто мигая, смотрел как раз на Люськину юбку – а точнее, заметила я не без злорадства, на выступающие из-под нее тонкие, как у жеребенка, ноги с гладкими коленками. Заметив этот взгляд, Овечкина смущенно переступила конечностями и в конце концов переплела их в жгутик.

– Я спрашиваю: каким образом вы наткнулись на труп?!

Люська зябко повела плечами, тряхнула болонистой головкой и вдруг выстрелила прямо в бугайцовскую физиономию словесной очередью – так резко, что окружающие от внезапности втянули головы в плечи:

– Я не натыкалась на труп то есть не хотела наткнуться то есть не знала что он уже труп!!! Я шла на работу увидела его, – Люська опять мотнула головой, взмахнула руками, браслеты звякнули, кудряшки взлетели и снова закрыли лицо, – увидела его!!! И подумала надо спросить когда он вернет Юлькину фотографию стенд пустует!!! Стекло разбито рамка ободрана ясно его рук дело а он не отвечал я подошла ближе спросила уже громче!!! Он молчит я обиделась говорю мужчина вы меня подводите он смотрит и молчит я еще ближе тронула за плечо а он – АААААА!!!!!

Овечкина вдруг завизжала таким ультразвуком, что следователь Бугаец от неожиданности отпрыгнул в сторону, а я усмехнулась: Люськина манера рассказывать об уж-жасных вещах (если вы с ней не знакомы) могла стать для слушателей причиной легкой контузии.

– АААА! – продолжала Овечкина. – Мертвый! Совсем мертвый! Я к Мартынову это наш главный редактор Мартынов вам звонить я по кабинетам все сюда стояли смотрели!!! Когда милиция ушли а я осталась я свидетель у вас есть программа защиты свидетелей вы должны меня спрятать!!! Убийца теперь охотится за мной я знаю как бывает сегодня меня будут ждать в подъезде р-р-раз – нож в спину!!! А я не могу я боюсь и кроме того кровь она потом не отмоется а на мне светлая блузка…

Я отключилась на время: дальше Люська понесла такую чушь, что, если продолжать вслушиваться, можно усомниться в собственной адекватности. К тому же привычка коллеги в минуты острого испуга говорить так, что в ее речи почти не чувствовалось знаков препинания, заставляла напрягать мозг с совершенно не окупаемой для этого натугой.

Некоторое время Бугаец взирал на Овечкину взглядом василиска. Но в конце концов, невероятным усилием воли сконцентрировав в себе годовой запас терпения, Алексей Федорович приступил к детальному допросу. Меня он при этом почему-то не прогнал. И слава богу! Вопрос о том, когда это Люська видела Одноглазого живым и при чем здесь моя фотография, занимал меня не меньше самого следователя.

Под взлет-спад кудряшек, звон браслетов и цоканье каблучков из Люськиной сумятицы вычленялось следующее.

Дней пять назад Овечкина задержалась на работе дольше обычного: утром она взяла интервью у отставной невесты нефтяного магната и теперь срочно переводила на бумагу нецензурную брань своей героини в адрес неверного жениха во вполне цивильные словосочетания. Работа была нелегкой (попробуйте сами заменить «плешивого козла-импотента» на «лысеющего жуира с ослабевшими возможностями» – убедитесь!). И Овечкина даже обрадовалась, когда появился повод отвлечься: расшатанная дверь малюсенького кабинетика (сейчас Люська находилась в нем одна, но вообще-то эту кондейку мы делили с ней вместе) отворилась, и в образовавшуюся щель скромно протиснулся Одноглазый.

Любопытство вмиг сменилось у Люськи паническим ужасом: ей показалось, что ее хотят похитить пираты. Но визитер, которого Овечкина приняла за корсара Флинта, быстро погасил напряжение: вежливо сняв перед корреспонденткой шляпу и прижав ее к груди затянутой в вязаную перчатку рукой, другой рукой он вынул и разложил перед Люськой на столе часть газетной страницы. Это была аккуратно вырезанная маникюрными ножницами из нашего еженедельника статья «Украли маму», под которой стояла моя фамилия.

– Что за статья? – впервые посмотрел на меня следователь Бугаец.

Я пожала плечами.

– Как я могу рассказать в двух словах? Статья о том, как из городского морга похитили труп…

– Чей труп?

– Одной пожилой женщины. Умершей от инфаркта.

Бугаец кивнул, как будто ему все сразу стало понятно, и вновь обратился к Люське:

– Дальше?

…Незнакомец разложил перед Люськой мою статью и, повернув голову так, чтобы Люська полностью попадала в ракурс его единственного глаза, очень тихо, слегка растягивая слова, вежливо спросил у нее:

– Это вы?

Люська отвела локоны с лица и непонимающе уставилась на своего визави.

– Это вы? – повторил он свой вопрос. – Это ваша статья?

Голос у него был глуховатый, но не лишенный приятности. По крайней мере, холодный комок ужаса, подкативший к Люськиному заячьему сердцу, откатился обратно к желудку.

– Не-ет! – облегченно выдохнула Овечкина, мельком глянув на подпись под статьей. – Вы табличку на двери увидели? Да, Юлия Воробейчикова работает в этом кабинете, но сегодня ее уже не будет…

– А когда?

– Ну, завтра…

Незнакомец направился к двери и уже ухватился было за болтающуюся на одном гвозде металлическую ручку, как вдруг остановился и снова зацепил Люську взглядом.

– Скажите, а есть ли какая-нибудь возможность поговорить с автором статьи раньше завтрашнего утра?

– Нет-нет, – поспешно отказалась Люська. – Адресов сотрудников мы не даем. Просто приходите пораньше, вы наверняка застанете Юльку… то есть Юлию Андреевну… на месте – завтра газетный день.

– Видите ли, – после минутного раздумья сказал Одноглазый, – как это у вас говорят, дело не терпит отлагательства. Мне нужно очень срочно увидеть эту Юлию Воробейчикову.

Люська постепенно приходила в хорошее настроение и, улыбнувшись, озорно предложила:

– А вы выйдите в коридор, там стенд висит с портретами наших сотрудников, под каждой фотографией – подпись, вот и увидите Юльку, если вам очень уж хочется!

Она ждала, что неизвестный улыбнется вместе с нею этой незамысловатой шутке, но он неожиданно кивнул и быстро вышел.

А полтора часа спустя, покидая редакционные коридоры, Овечкина неожиданно для самой себя остановилась у стены, где под пыльными стеклами красовались выстроенные по ранжиру фотографии работников газеты «С тобой». Местом, отведенным моей персоне, явно заинтересовались какие-то вандалы: стекло было разбито, фотография содрана с картонной подложки так безжалостно, что она повисла рваными полосами, нетронутой осталась только подпись под ячейкой.

Другие фотографии смирно висели каждая на своем месте.

Люська страшно рассердилась на Одноглазого – ведь ясно было, что это он испортил нашу редакционную красоту! Но рассказывать о странном визите кому бы то ни было она поостереглась.

– Лю-юська! – простонала я. – Ну мне-то можно было сказать!

– Я боялась, что ты рассердишься, а вдруг это он порчу какую-то на тебя хотел навести?!

В Люськиной речи уже появились запятые и вопросительные знаки – добрый признак! Но одновременно из-под кудряшек показались и заморосили частым дождем прозрачные капли, послышалось хлюпанье и бульканье – и через минуту подруга уже исходила рыданиями. Связная речь прервалась, и по своему личному опыту я знала, что это надолго.

Ничего другого не оставалось, как обнять рыдающую Люську за плечи и увести ее наконец с улицы, где на нее уже пялились редкие прохожие, в здание редакции. Бугаец же задержался возле оперов. Они уже закончили осматривать место происшествия и вполголоса докладывали ему о чем-то.

* * *

Через полчаса, сдав ревущую белугой Люську с рук на руки нашей сердобольной секретарше, я беседовала с Бугайцом в том самом кабинетике, где Овечкина впервые увидела Одноглазого.

– …Значит, вы не знаете о причине столь пристального интереса убитого к вашей персоне?

– Не знаю…

Плечи Бугайца были опущены книзу, словно годами его притягивала к земле невероятная тупость свидетелей обвинения. Алексей Федорович вздохнул, зачем-то провел пальцем по крышке стола, за которым он расположился со всеми удобствами, и неожиданно обратился ко мне с ноткой некоей человечинки – это было так вдруг, что я даже растерялась:

– Юлия Андреевна, я понимаю, что профессиональная гордость заставляет вас скрывать от следствия важные данные – погоня за сенсацией, журналистская жилка, – я не одобряю этого, но понять могу. Однако согласитесь: не договаривая чего-то мне, вы…

– Алексей Федорович! – я была так возмущена, что еле смогла сдержать рвущиеся из меня нехорошие слова. – Это нечестно, в конце концов! Я только что рассказала вам, что этот человек следил за мной три дня подряд, – честно рассказала, все без утайки! Точно так же честно поклялась, что не знаю его и никогда не имела возможности наблюдать этого типа раньше! Ответила на все ваши вопросы! А вы пытаетесь обвинить меня в какой-то дьявольской изворотливости! Ну, в чем же я виновата, если этот сумасшедший выслеживал именно меня?

– Юлия Андреевна, но он же не случайно выслеживал именно вас! – Бугаец продемонстрировал мне немного помятый снимок моей физиономии. – Эта фотография, украденная со стенда, действительно оказалась в кармане убитого!

Плюнув в сторону Бугайца (мысленно), я с демонстративным безразличием уставилась поверх его головы с гладко зачесанными на лысину аккуратными прядями.

– Зачем же убитый все-таки приходил к вам в редакцию? – после паузы вновь проникновенно поинтересовался у меня Бугаец.

Я почти взвыла:

– Господи боже мой, да вы вообще имеете представление о том, сколько всякого сумасшедшего люда отирается в редакционных коридорах? Тем более – весной и осенью, когда у шизофреников случаются обострения? У нас одних только писем и обращений от подобных личностей – горы и горы! Отдельные мешки пришлось в кладовке поставить!

– А статья? Ее тоже нашли в его кармане!

Бугаец выложил передо мной аккуратно сложенную вдвое газетную вырезку с публикацией. Я скосила на нее глаза, хотя в этом и не было собой необходимости; не так уж много времени прошло с того дня, как я сдала в номер эту не очень большую, но с налетом определенной сенсации заметку.

УКРАЛИ МАМУ[4]

…Потрясающая история случилась в нашем городском морге. История, которая свидетельствует – «похитители трупов» существуют не только в романах о вампирах и фильмах ужасов.

Об этом нам рассказал пятидесятилетний житель пригородного поселка Береговой Илья Нехорошев, которого можно назвать пострадавшим от действий таинственной банды. Все началось 23 сентября этого года, когда в четыре часа утра прибежал к Илье его младший брат Иван.

– Маме плохо! Похоже, сердечный приступ! – задыхающимся голосом выпалил он уже с порога.

Илья кинулся к брату – братья живут в одном поселке, и их дома лепятся друг к другу, разделенные лишь невысоким заборчиком. Восьмидесятилетняя Руфина Нехорошева, простоволосая, в длинной ночной сорочке, обложенная со всех сторон подушками, полулежала на кровати и, подняв руки к горлу, судорожно хватала ртом воздух. Из ее хриплых жалоб стало понятно: мать мучают боли в сердце – такие сильные, что они не дают женщине дышать. Иван с Ильей, бестолково суетясь, пытались помочь престарелой женщине – нашли и накапали лекарство, распахнули окна и растерянно застыли. Первой опомнилась жена Ивана Алла. Она кинулась в поселковый совет вызывать «Скорую помощь», которая прибыла уже через четверть часа.

Клиническая картина позволяла врачам поставить печальный диагноз: инфаркт миокарда. И уже в 6.45 утра больную доставили в инфарктное отделение ближайшего кардиоцентра.

В тот же день в 19.05 больная умерла. Тело Руфины Нехорошевой перевезли в морг областной больницы для проведения патолого-анатомического исследования.

Наутро Илья с Иваном вместе с родственниками приехали в морг за телом матери. Но здесь убитых горем мужчин ждало, мягко говоря, неожиданное известие.

– Я предъявил старшей санитарке морга паспорт моей матери, – рассказал нам Илья, – а у нее буквально глаза на лоб полезли! Оказывается, тело матери забрали еще поздним вечером 23 сентября двое молодых людей и женщина, представившиеся ее детьми!

Позже, давая показания в прокуратуре, старшая санитарка морга Надежда Чернобай сказала, что, будучи слегка напуганной напором «родственников», она выдала тело без всяких документов. За скромное вознаграждение в триста рублей Надежда Чернобай помогла «детям» обрядить умершую. Когда все было кончено, «дети» Нехорошевой опустили тело в новый гроб, погрузили его в машину и увезли в неизвестном направлении.

Вторая загадка этой истории – странные телефонные звонки в кардиоцентр, поступавшие в течение тех нескольких часов, пока врачи пытались спасти жизнь Руфины. Неизвестная женщина, никак не представляясь, несколько раз интересовалась состоянием больной. Со стороны родни Нехорошева никто в этот промежуток времени в кардиоцентр не звонил!

И в ГУВД, и в прокуратуру, в администрацию области, к губернатору – всюду Нехорошевы обращались с одной только просьбой: помочь найти тело их покойной матери. Их принимали везде, выслушивали даже очень внимательно, удивлялись случившемуся, но помочь никто не смог. Все дело в том, что нет в Уголовном кодексе статьи о похищении трупа! А раз нет статьи – нет и преступления.

По этой причине прокурорские работники, рассмотрев заявление от пострадавшего Ильи Нехорошева, вынесли постановление… об отказе в возбуждении уголовного дела. Все по той же причине – нет такой статьи в УК.

Версий, согласно которым неизвестным людям понадобилось выкрасть из покойницкой труп, можно придумать не так уж много. Но в нашей редакции родилась такая.

Не так давно все СМИ писали о нашумевшем уголовном деле, случившемся в далеком Новосибирске, где из городского морга пропали 56 трупов и 4000 препаратов из частей человеческого головного мозга. Как было установлено новосибирской прокуратурой, и тела, и препараты были переправлены в Германию – некоему Гюнтеру фон Хагенсу, который известен на Западе как художник-авангардист, использующий трупы в своих анатомических выставках.

Может быть, похожая история случилась и у нас? Не попало ли тело матери Ильи в руки немецкого художника-авангардиста, из которого он, возможно, пожелает «создать» очередное произведение?

Но в любом случае, чем бы ни закончилось дело Ильи, мы будем следить за развитием событий. И обязательно сообщим нашим читателям о том, к какому завершению придет эта история…

Юлия Воробейчикова,

наш спец. корр.

Вот в эту статью, напечатанную в еженедельнике «С тобой» около недели назад, следователь Бугаец и тыкал сейчас своим тощим, поросшим редкими рыжими волосками пальцем.

– Ну и что? – спросила я скучным голосом. – У нашей газеты большой тираж, мало ли кому какие нравятся публикации!

Но Бугаец не угомонился и снова полез в карман. На свет божий появилась третья бумажка, на этот раз бережно уложенная в целлофановый пакетик – я знала, в таких следователи хранят вещественные доказательства. Мой собеседник аккуратненько извлек листочек за уголок и, словно драгоценную реликвию, с величайшей осторожностью показал мне его на расстоянии, не давая взять в руки:

«Если вы читаете это, значит, меня убили, – прочитала я, вне себя от удивления. – Посмотрите на фотографию: она все знает».

– Чего-чего?!

Бугаец повернул к себе записку и, иезуитски кося на меня одним глазиком, со смаком и раздельно повторил ее содержание.

– Бред какой-то…

– Бред это или нет, но убитый в своей смерти обвиняет именно вас…

– Тогда он действительно сумасшедший! Ну подумайте сами, зачем…

– Это как раз я и хочу от вас услышать. Чистосердечное признание, знаете ли, смягчает ви…

– Черт, это же сказка про белого бычка! – заорала я, вскакивая с места.

И с такой силой грохнула о стол своей сумкой, что с него посыпались на пол и, кажется, частично разбились многочисленные глиняные и фарфоровые безделушки: у наших редакционных мужчин была манера дарить женской половине по всяким праздникам миниатюрных слоников-собачек-ангелочков. Среди них были и милые моему сердцу вещицы, и мысль о том, что из-за этого дурака Бугайца я покалечила любимые фигурки, только подбавила масла в бушевавший во мне огонь:

– Алексей Федорович, я совершенно официально отказываюсь давать какие-либо показания на эту тему! Можете считать, что формально я воспользовалась пятьдесят первой статьей Конституции, но неофициально, как говорится – «между нами, девочками», примите к сведению следующее: я желаю свести дальнейшую возможность общения с вами до абсолютного минимума. И по очень простой причине: вы… вы недалекий человек!

Оставив Бугайца на месте – осмысливать услышанное, я толкнула дверь и так хлопнула ею, что фигуру Бугайца покрыла мелкая пыль осыпавшейся со стен известки.

* * *

В коридоре я остановилась и посмотрела во двор сквозь давно не мытое стекло.

Под окнами редакции все еще стояли милицейские «канарейки» и прокурорская «Волга».

Все-таки лучше подождать, пока они отбудут восвояси.

Эти несколько минут проще всего было перекурить, что я и решила сделать. Курилка наша располагалась одним лестничным пролетом выше, и я взбежала по лестнице вверх, едва не столкнувшись по дороге лоб в лоб с какой-то дамой. Именно дамой – она словно сошла с обложки модного журнала, вот только совершенно непонятно, что такая фея может делать на нашей замызганной лестнице.

– Я вас задела или вы меня? – спросила я, на секунду отстранившись и окинув незнакомку взглядом, в котором, надо признаться, было мало дружелюбия.

Если кто-то предположит, что мой агрессивный тон был вызван вековой завистью дурнушки к красивой женщине, то он не слишком ошибется. Но я, по крайней мере, сама в этом честно признаюсь – да, это было именно так!

Передо мной стояла сногсшибательная баба, одетая в великолепный плащ от Porter Grey, который я совсем недавно видела в последнем модном каталоге. Лакированные пуговицы, широкие рукава в три четверти, практичный пояс и удобные петли на запонках – было в ее образе что-то одновременно и классическое, и спортивное. А осанка? «Полная элегантности и достоинства», как написала бы в заметке на светскую тему моя коллега Люська Овечкина. А прическа? Взглянув на роскошную медно-рыжую шевелюру, отливавшую всеми оттенками расплавленного золота, я чуть было не застонала от нового приступа зависти: есть же в мире женщины, которых огненный цвет волос не уродует, а красит!

Убивать таких надо, чтобы не портили другим настроения!

– Я вас задела или вы меня?

Неторопливым жестом, тонкой рукой, затянутой в длинную, до самого локтя, перчатку, она сняла темные очки и взглянула на меня странными глазами, в которых неуловимо сквозило что-то кошачье.

– Думаю, что ответ на этот вопрос на самом деле вас не слишком интересует, – произнесла она странно знакомым голосом с чуть заметно мурлыкающими интонациями. – Ведь на самом деле вы твердо уверены, что толкнула вас именно я – не так ли?

Так ли, так ли! Она и в самом деле сама была виновата – видела же, что я лечу вверх по ступеням, могла бы и посторониться! Да и сам этот вопрос – не косвенное ли признание своей виновности?

– Ну и что? – спросила я, невольно отступая на шаг.

– Да ровным счетом ничего, если, конечно, вы дадите мне пройти.

Где я слышала этот голос?

– Пожалуйста… – Я посторонилась.

Она раздвинула в улыбке полные губы:

– О, благодарю вас.

Дама чуть помедлила, возможно, ее удивило то, как напряженно я вслушивалась в это ее «О, благодарю вас». Дело в том, что у меня абсолютный музыкальный слух. Это большая редкость, между прочим. Я, может быть, могла бы стать великим музыкантом, если бы бог дал мне хотя бы немного усидчивости. Музыкальную школу я бросила в детстве уже на нудном этапе разучивания гамм…

Так вот, слух у меня абсолютный. Это дает определенные преимущества. Любой голос, который мне когда-либо пришлось услышать, впоследствии я узнавала так же быстро и свободно по определенному характеру его звучания, как вы сразу узнаете в лицо знакомого человека. И вот тут я голову могла прозакладывать за то, что этот низкий с хрипотцой тембр, которым говорила дама в плаще от Porter Grey, я уже слышала не далее чем сегодня утром. Но где?

Еще минута, и я вспомню…

– …благодарю вас. И раз уж вы оказались первым человеком, встретившимся мне на пути в редакцию «С тобой»…

Вспомнила!

– …то, может быть, вы не сочтете за труд объяснить мне, как пройти к главному редактору?

– Вы выступали сегодня на радио?

– Простите?

– Я спрашиваю – это вы сегодня в эфире радиостанции… не помню какой… пожелали, то есть предсказали Овнам «крупные неприятности, связанные с риском для жизни»?!

– Деточка, смените тон, – попросила она, продолжая улыбаться, но в ее знакомом голосе отчетливо звякнуло железо. – Во-первых, я не обязана вам никаким отчетом, во-вторых, глупо выяснять отношения, стоя на лестнице, ну и, наконец, отсутствие вежливости не приведет вас ни к чему хорошему, тем более что вы, – она снова улыбнулась, – Овен, то есть человек, который и без того с избытком наделен упрямством и полным отсутствием гибкости в характере.

Значит, это все-таки была она! Та, из-за которой все началось (я была в этом просто уверена!). Нахмурившись, я весьма недружелюбно смотрела на рыжую стерву с лицом цвета слоновой кости и не знала, как бы получше ответить на улыбку, спрятавшуюся в уголках ее губ. Но эта дама, похоже, нисколько не тяготилась моим молчанием. Она снова протянула вперед руку и чуть снисходительным жестом (ровно настолько, чтобы он не показался фамильярным) слегка дотронулась кончиками пальцев до моего лба.

– Ну же, не надо так хмуриться, моя дорогая! Сейчас вы и в самом деле похожи на упрямого барашка. Хотя и без этого я распознала бы в вас Овна вот по этой складке, – рыжая дама провела пальцем по промежутку между моими бровями. – Как и у многих Овнов, у вас довольно резкие черты лица и хорошо очерченные брови; узкая переносица часто образует вместе с бровями вот такой, – она начертила у меня на лбу что-то похожее на букву Т, – вот такой знак. Который астрологи называют «знаком барана». Вы – типичный, ярко выраженный Овен, потому и знак этот проступает на вашем милом лице с такой четкостью. Кроме того, у вас здоровый цвет лица – как у большинства Овнов; волосы отдают рыжиной – как у половины представителей этого знака; вы очень быстро, хотя и не слишком грациозно двигаетесь – так, что от вас как будто отлетают незримые искры; а самое главное – вам присуща главная черта всех Овнов: эгоцентризм. Едва не сбив меня с ног на лестнице, вы не сказали, как это сделало бы девять десятых представителей человечества: «Извините» или «Вы не ушиблись?», а воскликнули: «Я вас толкнула или вы меня?»

– Ну и что? – спросила я хмуро.

– Да ничего особенного, если не считать того, что местоимение «Я» у вас стояло на первом месте. Это и есть признак эгоцентризма – отличительной черты и главного «греха» всех, кто родился под знаком Овна.

– Ну и… ну и пусть! – я так и не смогла придумать ничего поостроумнее. – А все равно это все ерунда. А вот то, что вы желаете мне всяческих неприятностей…

– Я? Помилуйте!

– А сегодня, по радио?

– Это было не пожелание, а предостережение.

– От чего?

– От периода серьезных испытаний, который вас ожидает. Октябрь этого года – очень неспокойный месяц для Овнов. Ваша импульсивность наверняка толкнет вас на осуществление новой идеи, а указаний на благополучный исход не так уж много. Кроме того… – тут ее голос вдруг понизился до мрачного шепота, и мне почему-то показалось, что на лестнице стало темнее. – В то же время… Назовите дату своего рождения!

Завороженная таинственностью, которую принимал наш разговор, я против воли сказала ей, когда я родилась.

Перед тем как продолжить, рыжая дама с минуту постояла с закрытыми глазами, словно прислушиваясь сама к себе.

– 17-й градус Овна, управитель – Меркурий… «Прекрасная, роскошно одетая женщина возлежит на ложе. Вокруг нее – фрукты и золотые сосуды. Близ нее, на столике, инкрустированном белым мрамором, лежит открытая книга. Указывает на праздного мечтателя, любителя удовольствий, которому свойственны непостоянство, аферы, переменчивая жизнь и множество порочащих связей».

– Это все про меня? – осведомилась я, набычившись.

– Да. Но в то же время, – и она снова улыбнулась кошачьей улыбкой, – такому человеку гарантирована удача. В ближайшие дни транзитная Луна в соединении с Ураном принесут вам внезапные события – перемены в личной жизни – и отразятся на ваших делах. Нарушится заведенный порядок работы, транзитное Солнце в секстиле с Нептуном спровоцируют пробуждение интуитивных творческих способностей, вдохновение и стремление во что бы то ни стало решить вдруг возникшую загадку. Это пока все, что я могу вам сказать.

– Спасибо, для первого раза вполне достаточно, – съязвила я. – Может быть, еще какой-нибудь совет на дорожку? Поставить свечку, воскурить фимиам, оскопить любимого, снять порчу?

– Вам обязательно нужен совет? – спросила она, и ее колдовские глаза вдруг полыхнули желтым пламенем. – Советы давать надо тогда, когда они действительно необходимы. Возьмите это, – и в мою руку вползла визитная карточка. – Позвоните, когда поймете, что в самом деле хотите меня видеть. И тогда, может быть, мой совет действительно придется вам кстати. А пока… Как все-таки пройти к вашему главному редактору?

* * *

«Ада. Магистр Астрологии», – прочитала я на картонном прямоугольничке, спускаясь по лестнице к главному входу, – милицейская и прокурорская машины уже покинули наш редакционный двор, и я сочла за лучшее воспользоваться этой передышкой, чтобы сбежать домой. Магистр? Астрологии? Ада – вот просто так, без фамилии?

Не то чтобы я совсем не верила в эти штучки, но как-то никогда не примеривала их на себя. Обидно, знаете ли, думать, что твоя судьба находится не в твоих же руках, а начертана неведомой рукой где-нибудь на «пыльных дорожках далеких планет».

Впрочем, я скоро перестала об этом думать, потому что впереди у меня было свидание с Антоном.

Мне очень хотелось устроить ему грандиозный скандал и, напомнив ему о свидании с незнакомой Цирцеей в кабаке «Лукоморье», разоблачить неверного поклонника, как гада и предателя. Но усилием воли я решила на время этот процесс отложить. Во-первых, сегодня я очень нуждалась в поддержке, и не чьей-нибудь вообще, а именно его, Антона. А во-вторых, – и это, может быть, было главнее, – мне страстно хотелось представить все дело так, что это не он меня, а я его бросаю!

Но для этого надо было: а) похудеть; б) ликвидировать все непонятные обстоятельства, мешающие мне жить, чтобы целиком сосредоточиться на процедуре гордого расставания с Антоном.

Дорога до дому протекла в мечтаниях, объединенных одним общим сюжетом: как Антон делает мне предложение, а я ему отказываю.

– Выходи за меня замуж! – просил он, стоя на пороге в белых перчатках и с огромным букетом моих любимых чайных роз.

– Никогда! – гордо отвечала я, захлопывала дверь и прищемляла ему нос.

– Будь моей женой! – умолял Антон, обнимая мои ноги, и поливал ступени соленым душем собственных слез.

– Ни за что! – бросала я через плечо, и перешагивала через него, и садилась в роскошный лимузин у подъезда. Вслед мне неслись душераздирающие Тошкины рыдания.

– Я мечтаю жениться на тебе! – кричал мой бывший любимый, стоя на крыше нашего дома. – Если ты мне откажешь, я брошусь вниз!

– Вот еще! – отворачивалась я. И через секунду отчаявшийся Антон сигал с крыши и разбивался в лепешку.

– Стань моей подругой жизни! – заклинал Тошка, пытаясь поймать мои унизанные бриллиантами и изумрудами руки.

– Охрана! Выкиньте его вон! – приказывала я, застегивая на плече соболиную ротонду. И уплывала по Средиземному морю на белоснежной яхте карибского миллионера Гарун-аль-Рашида, с которым сливалась в страстном поцелуе – а бравые мальчики уже волокли скулящего Антона вон, вон, на свалку истории!

В приятных мечтаниях час дороги прошел незаметно…

* * *

– …А что это за история с пропавшими из новосибирского морга трупами? – поинтересовался Антон, когда я рассказала ему об ужасных событиях сегодняшнего дня и ознакомила с текстом предъявленной мною газетной статьи – копии той, что была найдена в кармане убитого. – Новосибирск… Это ж край нашей жизни!

– Ну, это длинная история.

– Ничего, мы же не торопимся! – подчеркивая, что ему и в самом деле некуда спешить, Антон очень удобно расположился за чайным столом в кухне, закинув ногу на ногу и улыбнувшись мне улыбкой какого-то голливудского красавца – вот только я никак не могла вспомнить, какого именно.

Пришлось вставать из-за стола и идти в соседнюю комнату за картонной папкой, куда складывались газетные вырезки, по той или иной причине привлекавшие мой репортерский интерес. Не часто, но случалось, что в лично моей работе криминального корреспондента этот «архив» служил неплохую службу.

Разложив бумажки прямо на чайном столе, я набрала в грудь побольше воздуху и приступила к длинному докладу:[5]

– Дело о пропаже трупов из новосибирского морга, или «Дело о чучелах мертвых россиян», как его окрестили газетные репортеры, наделало в печати и на ТВ много шума. Собственно, поэтому я о нем и вспомнила – очень уж похоже на нашу историю, хотя, казалось бы, где Москва, а где Новосибирск… Не так давно тамошняя прокуратура предъявила обвинение начальнику бюро судмедэкспертизы Вениамину Новосельцеву в незаконном вывозе в Германию более пятидесяти человеческих тел.

Следователи областной прокуратуры выяснили, что останки почивших новосибирцев доставлялись гражданину Германии Гюнтеру фон Хагенсу. Этот человек, называющий себя «ученым», известен на Западе как художник-авангардист, устраивающий шокирующие анатомические выставки из человеческих тел. Выставки были настолько скандальны, что на демонстрацию части экспонатов власти были вынуждены наложить запрет.

– Господи, да что там за экспонаты были такие? – не выдержал Антон, передернув плечами.

Я пошуршала бумажками.

– Они представляли собой умерших людей, тела которых Хагенс мумифицировал и выставлял либо полностью, либо в расчлененном виде: например, мужская фигура без кожи в позе дискобола, свисающее тело мужчины, расчлененное на дюжину отдельных частей, подвешенных на нейлоновых шнурках. Или мертвец, разделенный вертикально пополам. Если тебе и этого мало – упомяну мертвеца с полностью содранной кожей и вскрытой черепной коробкой в придачу, задумчиво сидящего за столом. Демонстрировалась на выставке и беременная женщина – вместе с плодом, поданная словно в разрезе, и даже всадник вместе с лошадью – при полном комплекте внутренних органов, просматриваемых сквозь сеть мышц и сухожилий. Не гнушался «Доктор Смерть», как прозвали Хагенса журналисты, удивить общественность показом полового акта, совершаемого трупами мужчины и женщины.

Антон судорожно вздохнул и с отвращением отодвинул от себя чайную чашку.

– А родственники тех, кого этот ваш «ученый»… «выставлял»… морду они ему не пытались начистить? – спросил он, зеленея на глазах.

– Про «чистку морды» газеты не сообщали, – ответила я. – Но достоверно известно, что против выставки Хагенса выступили семьи умерших, части тел которых были без согласия родственников ампутированы в больницах и затем украдены. Тем более что правоохранительные органы скоро выяснили, что «Доктор Смерть» в течение нескольких лет получал для производства своих экспонатов трупы со следами насильственной смерти из китайских и киргизских тюрем и психиатрических клиник. В результате министр здравоохранения Киргизии даже освободил от занимаемой должности ректора Киргизской медицинской академии.

– А кроме того, ты сильно удивишься, но у выставки «Миры тела» есть и сторонники, и их большинство, – продолжала я. – Эти люди не видят святотатства в том, что экспонаты состоят из тел умерших людей. Тем более что сам доктор утверждает, что люди завещали ему свои тела добровольно. В патолого-анатомический институт в Гейдельберге с аналогичной просьбой ежедневно обращаются более 25 человек, так что руководству института даже пришлось создать ставку сотрудника для оформления завещаний. Известная в Германии 46-летняя Анжела Претцель, хирург по профессии, узнав, что у нее рак мозга, сама связалась с фон Хагенсом, которого она «считает гениальным анатомом и художником», и не только завещала ему свое тело, но и работает сейчас в администрации его передвижной экспозиции. А 65-летняя жительница Берлина Моника Штумм написала посмертное распоряжение о передаче своего тела фон Хагенсу сразу же после посещения выставки. На вопрос журналиста, что побудило ее к этому, фрау Штумм ответила просто: «Хочу сэкономить на своем погребении».

– Так похищал он трупы или нет?!

– В своих многочисленных интервью Хагенс все время утверждал, что мертвые тела для этих страшных выставок ему завещали соотечественники. Однако на сегодняшний день известно, что в Германию без согласия родственников было вывезено 56 трупов из Новосибирска и 488 – из Бишкека.

И вот, возвращаясь к скандалу в Новосибирске… Предполагалось, что трупы, отправленные в Германию, должны были вернуться в новосибирский медицинский вуз в качестве учебных пособий. Однако они туда не вернулись. Более того, следователи обнаружили, что не все вывезенные в Германию тела были невостребованными, как то значилось в документах судмедэкспертизы.

В частности, в новосибирском суде в качестве потерпевших по делу о незаконном вывозе человеческих останков в Германию проходили родственники восьми умерших. О том, что тела их родных находятся в Германии, эти люди узнали от правоохранительных органов. Как выяснилось, некоторым из них, когда они разыскивали тела своих родственников, в бюро судебно-медицинской экспертизы говорили: «Извините, но трупы уже кремированы». Однако в ходе двух судебных разбирательств вина Новосельцева доказана не была.

– Не была?!

– Нет. Несмотря на то что из-за протестов прокуратуры дело слушалось в суде целых четыре раза.

– Ох, черт! Поневоле задумаешься о составлении завещания, – задумчиво протянул Антон. – Как представишь, что вот ты стоишь за стеклом, голый и разрезанный, а на тебя дураки глазеют… Особенно женщины…

– Фу, перестань!

– Да нет, я просто… Хотя нет, хватит об этом! Получили порцию адреналина – и довольно. Теперь скажи-ка: все эти ужасы действительно могут иметь отношение к той истории, описанной тобою в газете, про этих – как их?

– Нехорошевых.

– Вот-вот, этих Нехорошевых?

– Это только одна из возможных версий, – пожала я плечами. – Причем версий, родившихся исключительно в моей голове. Милиция, как я уже говорила, никаких теорий на этот счет не выдвигала, потому что дело не возбуждалось из-за отсутствия в Уголовном кодексе соответствующей статьи. Так что достоверно никому не известно, есть ли связь между похищением тела покойной бабушки и теми делами, которые творил Хагенс…

– Ну так надо установить ее, эту связь!

– Давай. А как?

– Ну… – Антон почесал подбородок, – начнем следствие, а там и видно будет! Прежде всего нам с тобой надо пойти в морг…

– Мамочка! – вскрикнула я непроизвольно.

– …пойти в морг и поговорить с главным патологоанатомом, узнать у него подробности истории с кражей трупа этой бабули. Да, и еще надо достать адрес уволенной санитарки.

– А можно я все-таки в морг не пойду? – спросила я без всякой надежды.

– Нельзя! – отрезал мой возлюбленный. Встал и ободряюще потрепал меня по плечу: – Не бойся. На трупы смотреть тебя никто не заставит! – и добавил, словно это могло меня успокоить: – Я и сам покойников боюсь…

* * *

Я опять плохо спала (мне снились липкие кошмары, которым позавидовал бы какой-нибудь именитый голливудский продюсер или режиссер) и на работу на следующий день пришлепала совершенно невыспавшейся. Мне предстояло отпроситься у нашего главного редактора Петра Егорыча Мартынова – следовало обеспечить себе возможность не появляться на работе несколько дней, пока бабка не закончит с моей помощью заявленное следствие. Обычно Мартынов откликался на такие мои просьбы весьма охотно: еще не было случая, чтобы после оговоренного срока я не принесла ему в зубах сенсационный материал для рубрики «Журналистское расследование».

Петру Егоровичу Мартынову, нынешнему главному редактору, все это прекрасно известно, и в случае надобности он с легким сердцем отпускает меня на пять-шесть дней – попастись в «поисках самостоятельной темы». Именно с такой просьбой я намеревалась обратиться к Мартынову и сегодня, но…

Сегодня в нашей редакции никому не было до меня никакого дела. Все сотрудники «Стобойки», от главного до уборщицы, толпились возле малюсенького кабинетика, который я делила с моей коллегой и подругой Люськой Овечкиной. На лицах «стобойцев» отражалась целая гамма чувств: от простой и понятной черной зависти до независимого «Подумаешь!».

– Что случилось? – спросила я у спортивного обозревателя Генки Волынкина, когда оставила тщетные попытки проникнуть сквозь толпу.

Генка повернулся, из-за чего я тут же оказалась прижатой к стенке (живот у Волынкина был ого-го, как он сам говорил – «не от пива, а для пива!»), и, взмахнув обеими руками в целях сохранения равновесия, ибо в любое время суток он держался на ногах нетвердо, гордо сказал:

– Овечкина твоя сто тыщ выиграла!

– Люська? Сто тысяч? Во что? – удивилась я.

– В казино!

Я удивилась еще больше. Экзальтированная и маниакально пугливая Овечкина никогда не была завсегдатаем игорных заведений.

– Как же это она?

– Вот мы и пытаемся выяснить!

– Пусти-ка, – я обеими руками отодвинула от себя упругий Генкин живот (Волынкин сделал глубокий вздох и вытаращил глаза) и решительно заработала локтями. Коллеги расступались неохотно, но у меня было безусловное право попасть на свое рабочее место!

Люська стояла посреди нашего кабинетика и робко перебирала тонкими ножками в неизменной мини-юбке. Лица подруги было не видать: как всегда, его полностью закрывали пружинки мелких светлых кудряшек, из которых состояла Люськина прическа.

– Люсенька, ну расскажи же нам, как это тебе так повезло? – допрашивал Овечкину наш главный.

– Петр Егорович, все так просто вышло, – счастливо оправдывалась Люська. – Пошла в казино, поставила на «22» – и выиграла!

– Случайность, наверно, – вздохнул кто-то сзади.

– Вот честное слово, честное слово, мне было знамение! Самый настоящий ЗНАК! – воскликнула Люська, встряхивая локончиками.

– Знак! – выдохнула наша ведущая рубрики магии и гороскопов. – Овечкина, ты просто обязана рассказать нам во всех подробностях! Вдруг я тоже получу знак?

Вокруг одобрительно загудели.

– Материал о тебе на первой полосе дадим, Люсенька! – улещивал везучую коллегу Мартынов.

О, он знал, чем можно подцепить тщеславное Люськино сердечко! Ничего она так не желала в жизни, как попасть на первую полосу собственной газеты!

Перехватив ручками в многочисленных браслетах завиточки своих волос, она обвела всех нас сияющими глазами:

– Я расскажу, расскажу! Вдруг и правда кому-то еще так же повезет?!

Голос у нее был тонкий, почти пронзительный, с частыми истеричными придыханиями.

– Вчера, – заговорила Овечкина, чуть не плача от счастья, – такое настроение у меня было – ну, ужасное, я полвечера грустила, поплакала даже… не знаю, о чем – просто не везло в последнее время, ну ни в чем не везло…

«Не везло» на Люськином языке означало, что ее бросил очередной ухажер.

– И вот я, – продолжала Люська, сияя от воспоминаний, – решила пойти погулять – просто так, куда глаза глядят… В семь вечера это было, запомните! Выхожу из дома, иду к остановке… смотрю – подходит троллейбус. Седьмой номер. Запомните – седьмой! Я села, сама даже не знаю, зачем… Проехала семь остановок (слышите? – семь!), вдруг объявляют: конечная. Я вышла. И тут прямо передо мной – казино!

– И что? Ты его, что ли, за знак посчитала? – не выдержал Волынкин.

– Нет! – торжествовала подруга. – Я тогда еще ничего не поняла! Просто так вошла, из любопытства… Хожу между столов, хожу… А этот, как его? Ну, который в «бабочке»…

– Крупье?

– Да, он! Объявляет: делайте ставки. Я решила – дай рискну! И стала думать, на какую цифру поставить. И тут… И тут меня осенило! Надо ставить на «22»! Понимаете?!

Она снова прижала кудельки к вискам и посмотрела на нас на этот раз вопросительно.

– Нет… Не понимаю, – честно признался Мартынов.

– Ну как же! – топнула ножкой Овечкина. – Я вышла из дому в СЕМЬ вечера, села в СЕДЬМОЙ троллейбус, проехала СЕМЬ остановок…

– Ну и что? – хором спросили у нее мы все.

– А то, что это и был знак! Трижды семь – ДВАДЦАТЬ ДВА! – и торжествующая Люська опустила свой занавес.

Первые секунды окружающие хранили молчание – а потом редакционные стены сотряс такой громовой хохот, от которого вполне могли полопаться стекла в соседних с нами учреждениях. Даже главный редактор, имевший внешность и темперамент долго пожившего бульдога, смеялся во весь голос и вытирал выступившие слезы указательным пальцем. Генка Волынкин вообще повалился прямо на пол – пивное брюхо колыхалось, грозясь вот-вот откатиться от хозяина в сторону.

– Люсенька! Ты перепутала знаки, но получилось, что к счастью, – сказал Мартынов, отсмеявшись. – На самом деле высшие силы хотели тебе намекнуть, что пора бы выучить таблицу умножения!

С работы меня отпустили (веселящийся Мартынов в ответ на просьбу просто махнул рукой, каковой «знак» я сочла согласием), и, слегка ободренная случившимся с Люськой анекдотом, я вышла на крыльцо и дождалась Антона, который подъехал за мной на своем верном «Фольксвагене».

Совсем скоро я уже сидела рядом с Антошкой – мы тронулись с места и скрылись за углом, оставив моих коллег теряться в догадках о том, какую цель имеет предпринятое мной путешествие.

– Мы все-таки в морг или еще куда? – спросила я со слабой надеждой.

– Все-таки в морг.

* * *

– Может, заедем пообедать?

Задавая мне этот вопрос, Тошка, я уверена, не хотел сказать ничего плохого, но я все равно подпрыгнула от обиды.

– Нет!!! – заорала я злобно, стараясь отогнать от себя враз представшую перед глазами картину в деревенском стиле: тарелка борща с добрым шматом сала, плошка сметаны и ог-громный кус ржаного хлеба. – Я на диете!!!

– А-а-а, – разочарованно протянул приятель. Спустя минуту он пробормотал как бы про себя: – Чего только не творят с собой люди! Бывает, сядет человек на диету, а встать уже не может…

Я надулась.

– Ладно, не злись. Уж где-где, а в морге тебе сразу есть расхочется.

Да… Я понимала, что это глупо, что ни на каких умерших в данном случае мне смотреть не нужно – но все равно боялась. Когда Антоха затормозил у ничем не приметного здания из красного кирпича, расположенного неподалеку от Медакадемии и кардиоцентра, ему пришлось долго уговаривать меня выйти из машины – я сидела, зажмурившись и прикрыв ладонями уши, и мне казалось, что запах формалина доносится до меня даже сюда.

На самом же деле внутри помещения, куда я зашла на подкашивающихся ногах, упомянутый запах ощущался лишь слегка – и то для особых любителей принюхиваться. Длинные полутемные коридоры с потрескавшимся от тяжелых колес каталок кафельным полом были пустынны, но, к моему удивлению, отнюдь не пугающи. Более того, с обратной стороны входной двери какой-то весельчак изобразил красным фломастером следующую надпись:

«Выход в суетный мир».

И – ниже:

«Не торопись, подумай!»

Я наотрез отказалась заглядывать за редкие двери по обеим сторонам коридора в поисках старшего патологоанатома и, пока Антошка выполнял эту задачу, осталась стоять возле какого-то одиноко прислоненного к стене стола из нержавеющей стали с ободранными ножками.

Прошла минута, другая – Антошка пропал без вести, и, сделав несколько глубоких вздохов, я все-таки двинулась вперед, пугаясь гулкого эха собственных шагов. Свернула за угол – из-за одной двери доносились молодые голоса, они чему-то там смеялись, – решилась и потянула на себя створку. В небольшой комнатке с яркими лампами под потолком находились двое.

Парочка была действительно нестарой – он мыл руки у умывальника и рассказывал бородатый анекдот, она курила, на столе валялось несколько тюбиков тонального крема, круглая коробочка не самой дешевой пудры, кисточки, аппликаторы, помада – почти тот же набор, что и у меня, да и названия производителей знакомы.

– Простите, – я перевела дыхание, – простите, вы не подскажете, как мне найти старшего патологоанатома?

– Павла Леонтьича? – Женщина повернула ко мне круглое лицо с убранными под врачебную шапочку волосами. – Это по коридору направо, вторая дверь за поворотом.

У нее были очень красивые светлые глаза с как будто подкрашенными, но на самом деле просто очень черными и густыми ресницами.

– Спасибо, – я сделала было шаг назад, но тут в конце коридора послышался нарастающий стрекот колес, и краем глаза я увидела, как человек в белом халате катит мне навстречу нечто, покрытое сверху простыней. Я ойкнула и сама не поняла, как оказалась в кабинете.

– Да вы не бойтесь, – добродушно усмехнулся мне молодой человек, закрывая кран и с треском сдирая с рук резиновые перчатки. – Первый раз? Да? Не бойтесь, я сейчас вас провожу.

– А можно… мне… воды? – слабо спросила я, увидев краем глаза, как женщина загасила сигарету, отвинтила у бутылки с минералкой пробку и попридержала ее, выпуская газ.

– Пожалуйста…

Я взяла протянутую мне чашку с лопающимися на поверхности воды пузырьками и сделала несколько судорожных глотков.

– Может, бутербродик? – радушно предложила женщина. Сама она уже подносила к губам тонкий кусок белого хлеба с уложенным сверху кружочком колбасы.

Я содрогнулась и, ища, куда бы присесть на минутку, примостилась на табурете возле стола, на котором, наверное, хранились какие-то медицинские приборы – какое-то неровное возвышение было аккуратно прикрыто марлей.

– Осторожно! – предупредил молодой человек, но было поздно: я неловко подняла руку, чтобы утереть со лба холодный пот, и нечаянно зацепила рукавом легкую ткань; она с готовностью поползла за моей рукой, и в нескольких сантиметрах от себя я увидела бледное лицо.

Это был мужчина лет пятидесяти, он лежал на том самом столе, покрытый марлей, и уже при всем желании никак не мог реагировать на мое присутствие.

К чести для себя, я не завизжала и не упала в обморок. Только осторожненько так поднялась со своего места и тихо-тихо отошла к противоположной стене.

– Приятно посмотреть, правда? – тоном художника, только что закончившего работу над сложнейшим полотном, спросил меня молодой человек.

Он приблизился к покойному и еще больше приспустил с него марлю, демонстрируя мне хорошую работу:

– Вот. Двенадцать ударов топором по голове! А ведь теперь ни за что не скажешь. Три часа мы с ним возились. Сначала череп восстанавливали, буквально по фрагментам. Потом Люда, – парень кивнул на невозмутимо жующую напарницу, – сняла так аккуратненько кожу с других участков, обшила ею лицо покойного, ну, затем эти кусочки надо было соединить между собой. Ну, дальше ясно: грим, побольше пудры – и вот, теперь хоть на выставку!

Я внимательно посмотрела на молодого человека: нет, он не бравировал, парень действительно гордился своей работой. Что ж, у каждого своя гордость за профессию…

– Я… а… вы проводите меня, пожалуйста!

– Да-да, пойдемте.

Он осторожно накинул на лицо покойного белую материю и, не оглядываясь, быстро пошел впереди меня к выходу.

Я поспешила за ним, с удивлением ощущая, что страх начинает меня покидать. Беспокоило другое: куда исчез Антошка?

Очень скоро мы остановились у двери, выглядевшей посолиднее других. «Неунывайко П.Л., старший патологоанатом», – прочитала я на латунной табличке и порадовалась про себя, что в морге начальствует человек с такой оптимистической фамилией.

– Павел Леонтьич, тут девушка к вам… можно? – просунул голову за дверь мой провожатый. И, как видно, получив утвердительный ответ, сделал приглашающий жест.

За заваленным разнокалиберными бумагами столом сидел моложавый еще человек с остренькой клинообразной бородкой и очень светлыми, слегка навыкате глазами. Он оторвался от разлинованного вручную листа, который до того заполнял быстрым почерком, и посмотрел на меня сухо, но без недоброжелательности.

– Если вы по поводу опознания, то вам в прозекторскую, – сказал он и вновь склонился к бумаге.

Я торопливо порылась в своей сумке.

– Нет, я… вы простите, что без предупреждения, просто готовлю срочный материал… Я журналистка, к вам по заданию редакции, а удостоверение – вот.

Нащупав наконец в сумке твердые корочки редакционного документа, я сунула его под нос заведующему.

Павел Леонтьевич почему-то несказанно обрадовался. Он отвел мою руку, даже не взглянув на удостоверение, и поднялся из-за стола, одновременно с вежливостью указав мне на стоявший боком к его столу стул с отколотой спинкой:

– Из газеты? Это по поводу моей диссертации?

– Н-нет… Какой диссертации?

Неунывайко сразу приуныл и, казалось, тут же потерял ко мне интерес. Он сел обратно на свое место и нехотя буркнул, уставившись в сторону:

– «Влияние локального резонансного вибрационного воздействия на биомеханические параметры и некоторые физиологические показатели человека».

Я подумала и спросила:

– А?

Патологоанатом безнадежно махнул рукой:

– Ладно, это все неинтересно… Тем более что вы пришли не по этому поводу. А жаль, тема очень интересная, только половина наших сограждан не понимает всей ее важности. А другая половина понимает, но не выговорит название…

«Это уж точно», – согласилась я про себя и бодренько взяла разговор в свои руки:

– Я из газеты, провожу журналистское расследование о том, как у вас… простите, как из вашего морга похитили труп восьмидесятилетней Руфины Нехорошевой. К нам в редакцию обратился ее сын Илья, тема представилась интересной и важной, и наш главный редактор…

– А, так вы вот о чем, – еще больше поскучнел мой собеседник. Он тяжело вздохнул и нервно застучал по листу концом карандаша: – Охотники за сенсацией, мать вашу… Да ничего я не могу сказать вам нового, все уже сто раз говорено! И дети покойной меня допрашивали, и милиция приезжала, теперь вот, значит, журналисты…

Это недовольство давно уже было мне знакомо, и постепенно я обрела прежнюю уверенность в себе:

– Павел Леонтьевич! Вы напрасно видите во мне охотницу за жареными фактами, честное слово! Будь это так, я бы явилась сюда с фотоаппаратом, отщелкала бы ваших покойников – полную пленку, потом вас подловила бы, а под снимками – заголовок на целый разворот: «Заведующий моргом торгует трупами наших земляков!» Вот вам и сенсация, и никакого расследования…

– Что-что?! Кто кем торгует?!

Патологоанатом взвился со своего места и навис надо мной с таким взбешенным видом, что, помедли я секунду – и холодильники этого здания пополнились бы еще одним экземпляром в виде упругого тела мало пожившей рыжей корреспондентки.

– Я говорю – написала бы, что вы торгуете телами, если бы захотела, – сказала я, стараясь не дрогнуть. – Но не написала же! Напротив, пришла узнать все, выслушать вас, поговорить… А вообще, Павел Леонтьевич, – добавила я уже вкрадчивым тоном, – вам повезло, что об этой истории не пронюхали другие корреспонденты, особенно из «желтой» прессы. Вот они-то скоро не только в трупоторговле – в людоедстве вас обвинят и не поморщатся!

– Да какая трупоторговля, что ты мелешь?!

Я пропустила мимо ушей его бесцеремонное «ты» и усилила нажим:

– Так что выбор у вас невелик: либо рассказать мне, как было дело, причем со всеми подробностями, либо ждите нашествия телекамер…

– Не пугай меня!

Заведующий моргом явно струсил – это было забавно.

Я раскованно уселась на стул, положила ногу на ногу и пристроила на колене свой репортерский блокнот:

– Начнем с самого начала. Как давно вы работаете с покойниками?

С некоторым опозданием я сообразила, что мой вопрос был сформулирован не слишком удачно. Но Павел Леонтьевич потрепал сам себя за кадык под остренькой бородкой и все-таки поддался на мой шантаж. Рассказ патологоанатома, к моему удивлению, содержал в себе даже некоторые лирические детали.

…Когда двадцать лет тому назад молодые студенты мединститута проходили медицинскую практику, их повели к судмедэкспертам. Второкурснику Павлу Неунывайко тогда почему-то запала в голову оброненная одним из них философская фраза. «Каждый цивилизованный человек, – сказал судмедэксперт, – должен приходить в морг хотя бы один раз в пять лет». Умудренный опытом наставник был прав в том смысле, что в ежедневной суете истинные человеческие ценности часто заволакиваются туманом обыденности, а встреча со смертью многое расставляет на свои места. Позже, когда выпускнику медицинского вуза Неунывайко предложили неплохо по тем временам оплачиваемую должность в городском морге, Павел даже решил, что ему повезло. Ему мнилось, что от предрассудков, связанных со словами «морг» и «покойник», он свободен – трусом Павел Неунывайко себя не считал. Но оставаться в морге на ночные дежурства было вначале все-таки жутковато. Свою первую ночь Павел Леонтьевич запомнил особенно хорошо.

– Я засел в маленькой комнате напротив анатомички и постарался заснуть, – говорил он. – Стыдно признаться, но мне, как бабе, приснился тогда стандартный кошмар: как по всему зданию вырубили свет и возле моей кушетки кругами расхаживает что-то темное, страшное… На окнах – решетки. Деться некуда. И все, что остается – сидеть и ждать развязки, глядя, как это темное сужает свои круги…

В ту ночь Неунывайко проснулся в классическом холодном поту – и вдруг понял, что света в здании действительно нет! Он вскочил, роняя стулья, и заметался по комнатке в поисках спичек или зажигалки – ничего не нащупал, наткнулся на все те же решетки, чуть не закричал… Была зимняя ночь, за окном выла вьюга, добавляя ужаса и без того кошмарным ощущениям. Наконец Павел сумел взять себя в руки, нашарил дверь, выглянул в коридор – и увидел ту же темноту; через минуту возникло чувство, что дверь в прозекторскую приотворена, хотя начинающий патологоанатом точно помнил, что закрывал ее… Павел резко захлопнул дверь, сначала глупо держал ее обеими руками, потом навалился спиной, наконец забаррикадировал столом и стулом и до утра просидел на кушетке с ногами, ни на минуту не смыкая глаз.

– Сейчас смешно, конечно, об этом вспоминать, – говорил Неунывайко, – а тогда я и вправду чуть не поседел. Но потом решил: что бы тут со мной ни происходило, выдержу ровно год – испытаю характер. Действительно, проработал год. И знаешь – втянулся… Судебная медицина вроде бы считается не слишком выгодной – по заработкам. Да и с точки зрения эстетики тут тоже, конечно, приятного мало… Но в плане научных исследований – как раз то, что нужно. Это для меня, да и для многих, кто работает здесь, и есть самое важное. Хотя обыватели почему-то думают, что в морг идут работать исключительно отпетые циники. Ничего подобного! Нет, ну встречаются, конечно, уроды – так они везде бывают.

– Что вы имеете в виду? – встрепенулась я.

– Ну, всякие такие случаи…

– Какие?

– Господи, надоела! Ну вот, было как-то нашумевшее дело в одном из московских моргов, скандал даже до министерства дошел. Два санитара-отморозка во время ночного дежурства решили устроить гонки «Формулы-1»: рассадили зрителей-мертвецов на трибуны-каталки, взяли еще двух усопших – гонщиков, положили каждого на каталку – болид, а сами стали пламенными моторами. Так и катались до утра. Утром оба были уволены. Скандал был памятный… Но это редкий случай, практически уникальный. В основном у нас работают искренне преданные медицине люди.

– Не сомневаюсь, – заверила я собеседника, но он почему-то обиделся:

– Не хочешь – не верь! А вообще-то медицина с самого начала зарождалась на исследовании тел умерших. И если хочешь знать, первым патологоанатомом на Руси был Петр Первый – это он издал указ об организации первых анатомических театров!

– Да верю я тебе, верю – глядите, какой обидчивый! – Я тоже отбросила лишние в этом месте условности и стала обращаться к своему собеседнику на «ты». – Я вашу здешнюю философию уже поняла. Но тебе… тебе уже совсем не страшно? С мертвыми же все время, неужели совсем не давит?

Неунывайко вздохнул.

– Мертвые-то как раз не давят. Что с ними – лежат, молчат. Вот с живыми хуже.

– А, ну да, как это – «бояться надо живых», так?

– Да нет, не в этом дело. Я про родственников. Вот с кем настоящие проблемы возникают. Беда просто, честное слово! Например, южные люди или приверженцы мусульманской веры – по их обычаям, тело умершего вскрывать нельзя категорически, и анализы нельзя брать, даже если это необходимо для того, чтобы установить причину смерти – для уголовного дела, например. Но их разве убедишь? Приходят сюда, иногда целыми кланами в полном составе, кричат, ругаются, угрожают, требуют отдать тело. А нам-то что делать прикажешь? Мы – как меж двух огней. Потому что по одному закону они совершенно правы: родственники могут отказаться от услуг патологоанатома и забрать тело своего усопшего без вскрытия. А по другому – «отмена патолого-анатомического вскрытия в случаях неустановленной причины смерти не допускается». Вот тут и вертись, как знаешь. Иногда приходится уступать родственникам, иногда, если совершенно ясно, что дело нечисто, – настаивать на своем.

– А в случае с телом Руфины Нехорошевой? – попыталась я повернуть разговор в нужное мне русло.

– Да этот случай – вообще черт знает что такое! Какой-то бред! Сколько он мне нервов вымотал, ты не представляешь!

– Вот-вот, с этого места поподробнее…

– Подробно трудно, меня ведь не было, когда ее к нам доставили. Собственно, на тот момент морг уже был закрыт, дежурила только санитарка наша, Надежда, – после всего этого ее уволить пришлось, а жаль, хорошая баба… Но что началось потом! Приезды, наезды, скандалы – эти ее сыновья просто из кожи вон лезли от злости, такое было впечатление, что случилось ЧП государственного масштаба. Чиновники приезжали, из милиции кто-то, всех нас заставили писать объяснительные – всех! – хотя никто, кроме Надежды, не был виноват. Мы теперь, от греха подальше, всех покойников выдаем под двойные расписки, как будто здесь Госбанк, а не морг!

– Ну, знаешь, – возмутилась я, – а если бы, не дай бог, похитили твою… допустим, тетю? Ты бы на стенку не полез?

– Может быть, конечно… Нет, по-человечески я этих людей понимаю. Но и ты меня пойми: нам же столько времени работать мешали! А результат какой? Нуль. Только охрану усилили – правда, собственными силами.

– То есть теперь умершего просто так с территории морга не увезешь?

– Нет. К тому же мы на боксы и замки повесили.

– На какие боксы? – пробормотала я.

– Ну, на холодильники. У нас каждый лежит в отдельном холодильнике!

– А что, никогда у вас до этого трупы не исчезали?

– Вот-вот, милиция тоже об этом спрашивала. Мы даже всю документацию подняли. За последние пятнадцать лет было только два случая: один раз обезумевшая мать выкрала свою дочь, двухлетнюю девочку, которая по ее недосмотру упала с девятого этажа и, разумеется, разбилась насмерть. Мать на этой почве слегка сдвинулась (что можно понять), проникла к нам, унесла дочь за пазухой и потом два дня держала ее тело в своей постели – отогревала дыханием, ей все чудилось, что девочка жива и вот-вот очнется. Страшно вспомнить! А второй случай такой: престарелый гражданин, подкупив санитара, вывез труп своей тещи, которая умерла в больнице от размягчения мозга. Он, видите ли, был безработным и не имел средств на достойные похороны. Чтобы не срамиться перед соседями, он просто вывез тещу и закопал в огороде, а им сказал, что «маму» отправил в дом престарелых. Вот так, а больше случаев кражи тел у нас не было.

Разговор зашел в тупик. Пока я соображала, с какой еще стороны подойти к расследованию, Павел неуверенно протянул:

– Правда, были взрывы – в крематории неподалеку.

– Взры-ывы?!

– Да, но это случаи больше для анекдотов подходят, чем для криминального расследования. Прикинь, прямо в гробах начало что-то взрываться! Маленькие такие мини-взрывы, для окружающих не опасные, но все равно дико: все наши переполошились. Особенно часто взрываются гробы с, так сказать, «молодыми покойниками» – знаешь, там, если в автокатастрофе кто-то погиб или на разборках… Стали выяснять. В том числе и минеров позвали. Те тоже долго голову ломали, датчики свои раскладывали, учебники листали – ничего непонятно! В конце концов выяснилось-таки. Оказывается, друзья и родственники умерших в последнее время додумались класть в гробы всякую муть – то, что, как им кажется, может пригодиться покойнику на том свете. Бутылки с алкоголем, боевые патроны, петарды… Вот это все и рвется в печи. Но чаще всего взрывается знаешь что? – вдруг растянул губы в улыбке Павел Неунывайко. – Ни за что не догадаешься, я и сам поразился. Силиконовые имплантаты! Ну те, что бабы себе в губы или грудь закачивают…

Я прыснула. Некоторое время мы смотрели друг на друга со вдруг проснувшейся веселостью; но надо было возвращаться к главному.

– Говоришь, дед, чтобы выкрасть тещин труп, подкупил санитара… Значит, теоретически тела вывезти возможно. И случаев могло быть больше, просто не все выявлялись. Вот, к примеру, бомжи и неопознанные. Кто их хватится?

– Неопознанные трупы вывозятся в обязательном порядке в крематорий и там сжигаются. На каждом кладбище для таких есть что-то вроде братских могил, там и хранятся урны. По сто штук в каждой.

– Это почти недоказуемо – что сжигают именно всех неопознанных. А вдруг не всех? Вдруг некоторых отправляют куда-нибудь? Например, за границу?

– Да кому это надо – чепуха какая! Вот тебе лично нужен в хозяйстве неопознанный труп? И никому не нужен. Если ты имеешь в виду куплю-продажу человеческих органов, то для пересадки или там магических обрядов здешние… гм… объекты не годятся. Не той свежести.

Я не стала рассказывать Павлу о немецком «художнике» Гюнтере фон Хагенсе: если Неунывайко и связан с ним, то все равно не признается. Патологоанатом, насупившись, смотрел на меня и явно ждал, когда я освобожу помещение.

– Последний вопрос: где мне взять домашний адрес санитарки этой, Надежды, как ее? Надежды Чернобай.

К моему удивлению, патологоанатом полез в карман халата, достал записную книжку и быстро перелистал страницы:

– Повезло тебе, этот адрес у меня записан. С неделю назад его уже спрашивали. Странный такой тип, одноглазый…

– КАК?!!

Заорала я зря – Павел вздрогнул и уставился на меня с удивлением.

– Ты сказал – одноглазый? – спросила я уже тише, постаравшись взять себя в руки. Это получилось у меня плохо, и я наступала на собеседника, вскочив со своего места. – Он приходил сюда? Спрашивал домашний адрес санитарки?! Когда?! Рассказывай немедленно и во всех подробностях, а ну быстро!!!

– Сдурела, что ли? – пробормотал патологоанатом, отъезжая от меня к противоположной стене вместе со стулом. Когда отступать стало некуда, он затравленно оглянулся по сторонам и явно приготовился закричать «мама».

Я перевела дух и с размаху шлепнулась на стул. Похоже, именно в моем лице бедный Неунывайко приобрел себе личный такой фирменный кошмар.

– Не обращай внимания, это я просто… это во мне журналистский азарт разыгрался. Я уже кое-что слышала про этого одноглазого… А ты что знаешь? Говори! – последнее слово я все-таки выкрикнула.

– Если я стану заикой, то не из-за своей работы, – пробурчал Павел. – Что ты орешь, словно я тебя вскрываю? Если тебе так это надо – слушай…

…Одноглазый появился в кабинете Павла Неунывайко дней через пять после того, как старший патологоанатом был вынужден уволить санитарку Чернобай, опрометчиво выдавшую тело покойной старушки фальшивым родственникам. Не возникало сомнений в том, что это был именно мой Одноглазый – патологоанатом подробно описал мне его внешность, вплоть до сизоватых губ и неопрятно торчавших во все стороны седых прядей. Низко надвинув шляпу на глаза – Павел даже не сразу увидел, что лицо посетителя изуродовано, – он вошел в кабинет, тихо притворив за собой дверь, и остановился прямо у стола, проигнорировав предложение присесть. У него был глуховатый, совсем негромкий голос и немного странная речь: одноглазый растягивал слова и говорил чуть замедленно, так, что складывалось впечатление, будто мужчина слегка заикается.

– Он выразил желание услышать историю о похищении тела этой самой Руфины Нехорошевой. Сказал, что был ее старым знакомцем и очень огорчен, что не смог и теперь уже никогда не сможет проститься с почившей приятельницей. Мне было некогда, и я хотел было отвязаться от этой докуки, но…

Неунывайко на секунду замялся, а потом махнул рукой и честно признался: неизвестный мужчина вынул из кармана плоскую бутылочку очень дорогого виски «Валентайн» и, присовокупив к ней узкую коробку шоколадных конфет, конфузливо придвинул все это по поверхности стола к хозяину кабинета.

– Вот, – Неунывайко пошарил в ящике стола и с грохотом задвинул его обратно – на столе появилась бутылка виски с ромбовидной этикеткой и синяя коробка шоколада с золотой лентой по краю.

– Ну, я и рассказал ему все, что знал, – хмуро произнес Неунывайко. – А не знал я, сама понимаешь, почти ничего. Ведь никто, кроме санитарки, этих «детей», что тело забрали, не видел, следовательно, только она и владела какой-то информацией. Вот и пришлось мне идти в ординаторскую, смотреть журнал с данными персонала, переписывать адрес. Вернулся, продиктовал ему. Еще удивился, как он медленно записывает, переспрашивает, адрес-то всего в два слова: улица Сибиряков-Гвардейцев, дом 18.

– А квартира? – спросила я, быстро черкнув адрес в блокноте.

– Квартиры нет, это собственный дом.

– Ага. И больше он ничего не говорил? Ни о чем не спрашивал?

– Абсолютно. Повернулся и вышел. Надеюсь, это все, и ты сейчас тоже…

– Ладно, я сейчас уйду. Только знаешь что? Если кто-то еще будет интересоваться этой историей, ты мне позвони, ладно?

– Не представляю, зачем мне это нужно? Ну… ладно, обещаю.

Я быстро сгребла в сумку удостоверение, диктофон, ручку и блокнот и попрощалась с собеседником, испытавшим при этом невероятное облегчение.

* * *

Стоило мне снова оказаться в коридоре, как я опять вспомнила об Антошке – где его эльфы носили? На разговор с Неунывайко я потратила немногим больше получаса. За это время можно было раза четыре обежать помещение по периметру и перезнакомиться со всеми посетителями…

– Где ты была? – раздался у моего уха горячий шепот.

– Это ты где был? – подпрыгнула я от обиды. – Ничего себе – защитник! Ушел, оставил девушку одну, и где: в морге!

Вид у него был крайне потерянный: Тошка почесывал носком кроссовки голень другой ноги, крутил в руках очки и прятал от меня взгляд. Даже его патлы, всегда приглаженные и причесанные при любой погоде, сейчас обвисли сосульками, и в целом мой приятель смахивал на мокрого воробья, чудом избежавшего когтистой кошачьей хватки.

– Что случилось-то?

– Да стыдно сказать…

Оказывается, мой горе-поклонник просто заблудился! Сперва он бодро рысил по коридорам, намереваясь быстрехонько отыскать старшего патологоанатома и вернуться за мной, от желания выполнить задачу в максимально сжатые сроки он бойко заглядывал во все двери; но на полпути к нужному кабинету Антошку вдруг захлестнула хлынувшая навстречу говорливая толпа студентов в белых халатах, ведомая маленьким холеричным профессором.

Толпа всосала в себя растерявшегося от гомона Антошку, закрутила, развернула и понесла – сначала вдоль коридора, затем вниз по лестнице, – и в конце концов, когда Антон опомнился и стал выбираться из гурьбы возбужденных, перебивающих друг друга людей, он неожиданно обнаружил себя в каком-то похожем на огромный каменный колодец зале. Стоило ему перевести дух и оглядеться, как он сразу же увидел расставленные вокруг по радиусам каталки с накрытыми телами: простыни на некоторых из них были покрыты багровыми пятнами, и Тошка чуть не поседел от страха. Особенно когда услышал, как чья-то рука закрывает тяжеленную дверь и поворачивает с той стороны ключ. Еще секунда – и до него донеслось только эхо быстро удалявшихся шагов.

– Я столько пережил, – губы у Антохи прыгали, и он напрасно пытался не лязгать зубами, – столько пережил! Кричал, стучал – бесполезно. Там такая акустика – весь звук вверх уходит, а дверь тяжеленная, с двух сторон цинком обитая, никто меня не слышал… Я сидел, как в склепе, чувствовал, как замерзаю – буквально! – и думал уже, что никогда…

– Да ладно тебе, вышел же, слава богу!

– Да-а, это меня гримерша вызволила, Люда. Случайно. Зашла за «клиентом» – так это у них называется, открыла дверь своим ключом. И выпустила. Это мне повезло, а то бы неизвестно…

Антон шмыгнул носом. Я смотрела на него с сочувствием; редко приходилось видеть приятеля в состоянии такой совершенно детской растерянности. Практически никогда не приходилось.

– Чертовщина какая-то, – обиженно пожаловался он.

Я невольно подскочила на месте: чертовщина! Вот то слово, сегодня весь день вертевшееся на кончике моего языка! И черт его знает почему, эта чертовщина заставила меня сунуть руку в карман куртки и нащупать там картонный прямоугольник, вчера только полученный мною от странной, тоже похожей на черта в женском обличье дамы по имени Ада. «Звоните, когда вам понадобится совет!» – сказала она.

Совет мне, безусловно, требовался. Я не была уверена, что мне необходим совет именно этой Ады, но сейчас я бы не отказалась от любого.

Еще раз недоверчиво покосившись на вытисненные блестящими черными буквами слова «Магистр Астрологии» и на цифры, обозначающие номер телефона, я потянула из кармана мобильник.

– Говорите свой адрес, я подъеду, – просто сказал мне знакомый голос с еле уловимой хрипотцой.

* * *

Мы медленно ехали по уже почти пустынным улицам в сторону выезда из Москвы – день сегодня выдался сухой и теплый, как раз такой, когда красотами осени можно наслаждаться в полную силу, и мы решили вознаградить себя за все недавно пережитое прогулкой по лесу.

Очень скоро «Фольксваген» остановился в центре почти идеально круглой поляны; под разными углами ее пересекали и убегали в тень березняка пунктиры узких тропок. Было так тихо, что безмолвие чудилось почти осязаемым.

Мы вышли из машины и зашуршали подошвами по ломкому кружеву опавшей листвы. Я присела на корточки, потрогала теплый березовый ствол – под ним даже что-то пульсировало, как у теплокровного существа. Атласная кора книзу переходила в складки шершавых морщин, я повела рукой у корней, слегка разгребла листья – рука нашла влажное, гладкое, крепкое…

– Антошка, груздь!

Тоха наклонился и присел рядом со мной. Мы осторожно очистили от листвы и мелкого лесного сора большую, размером с блюдце, беловатую шляпку с густой бахромой по окружности. На ладонях остался мучнистый след спорового порошка.

Антон вынул из-за пояса пижонский складной нож, шагнул в сторону папоротниковых зарослей, послышался его довольный зов: он наткнулся на целое груздевое семейство. Грибы хрустели под Тошкиным ножом, как огурцы, оставляя на срезе пахучую полоску млечного сока. Запах от них шел такой, что хотелось тут же, не сходя с места, присыпать шляпку крупной солью и попробовать ее на вкус. Но я была на диете…

Через несколько минут мы стояли друг против друга, довольные, раскрасневшиеся, со стопками грибных тарелок в обеих руках, и чувствовали, что минорного настроения как не бывало. Отдышавшись, Антошка вспомнил: у нас нет с собой ничего, похожего на ведро или корзину; тогда он стащил с себя свитер, и, завязав его у горловины, мы наполнили этот импровизированный короб нашей добычей, бережно разместив ее на заднем сиденье автомобиля.

* * *

Вечер густел. Тошка правил вожжами «Фольксвагена», я вкратце передавала ему наш разговор с сеньором Неунывайко, вот-вот этот долгий день должен был закончиться – но, как видно, он задался целью цеплять на себя, как репей, различные неприятности.

Стоило нам миновать коварный и пользующийся у автомобилистов дурной славой поворот, как из кустов, будто чертик из коробочки, радостно выпрыгнул ухмыляющийся гаишник. Он ловко крутил на одном пальце свой полосатый скипетр и, сделав нам знак остановиться, не спеша приближался с иезуитской ухмылочкой на удивительно глупой роже.

– Превысили скорость, – сказал он таким счастливым тоном, как будто сообщал нам результаты футбольного матча «Зенит» – «Локомотив».

– Это мы нечаянно, – дежурно, безо всякой надежды оправдался Антошка.

– Нечаянность – главный – кто? – враг нашей с вами безопасности. Больше половины – чего? – всех преступлений происходит – почему? – по неосторожности.

– Извините.

– Этого – что? – мало.

– Мы штраф заплатим.

– Конечно.

– Без квитанции.

– Ну…

– А все остальное у нас в полном порядке. Вот: техпаспорт, права, доверенность. Аптечка за задним стеклом. Ремни…

Гаишник, имея тайную цель содрать с нас побольше, сунул нос в предъявленные Антоном документы, подергал за ремень и нырнул головой в заднюю дверцу.

– А это что? Не ворованное? – ткнул он крагой в наполненный грибами свитер.

– Расчлененка, – буркнула я со злобой.

– А?

– Шутка, – поспешно сказал Тошка и незаметно наступил мне на ногу.

– Грибы… – разочарованно протянул этот Соловей-разбойник, поворошив в свитере.

– Мы можем ехать? – осведомилась я после того, как Тошка сунул ему в крагу две сторублевки.

Но работник Госавтоинспекции отпускать нас не торопился.

– Да-а, хорошо, когда – что? – имеешь возможность гулять по природе в свое удовольствие. Это говорит – о чем? – что есть много свободного времени, которого – что? – у нас, стражей порядка, не бывает… Вот вы будете зимой – что? – сидеть в тепле, пить – что? – водку, закусывать – чем? – грибами, в то время как мы здесь, на дороге, будем – что? – охранять вашу безопасность…

– Я водку не пью, – сказала я, не понимая, к чему он клонит. Антошка оказался сметливее:

– Гражданин начальник! Отполовинь ты себе этот урожай и оставь нас, ради бога, в покое…

«Оборотень в погонах» удовлетворенно кивнул, алчно сдернул с руки крагу, опять нырнул в салон «Фольксвагена» и вынырнул оттуда, нагруженный нашими груздями. Я отвернулась: обидно было до слез.

«Скажи-ка, дядя, ведь недаром ты затаился здесь с радаром?» – подумалось печально.

– Ментов бояться – руль не крутить, – постарался успокоить меня Антошка.

* * *

– Погоди, вместе поднимемся, – сказал мне Антон, когда «Фольксваген» затормозил у нашего подъезда. Приятель тщательно запирал все дверцы и перед тем, как замкнуть последнюю, осторожно вынес на руках и передал мне все так же завернутые в свитер уцелевшие после учиненного грабежа остатки наших грибов.

– И все-таки хоть что-то приятное. Из такого урожая можно…

Антон вдруг запнулся и вперил взгляд на нечто, лежавшее между полом и сиденьем. Медленно, не веря себе, он заново до середины туловища втиснулся в салон – послышалось копошение и какое-то непонятное, сдавленное фырканье, – и вот Тоха снова выпрямился, ухмыляясь во весь рот с непривычным для его физиономии выражением крайнего злорадства.

В руках у него была милицейская крага, доверху заполненная денежными купюрами.

Мы переглянулись и заржали. Этим смехом с нас обоих словно разом смыло неприятности этого дня. Приятно сознавать, что подлый гаишник сам себя наказал, забыв в нашей машине дневную выручку; но еще приятнее знать, что у нас все-таки нашелся сегодня повод для веселья!

* * *

– Получается, что ничего существенного мы так и не узнали, – подытожила я, когда чай был разлит по чашкам (хотя на этот чай я уже не могла смотреть!), и, усевшись на свои места, мы с Антоном приступили к обсуждению и сортировке добытых нами сведений.

Ада, позвонившая в дверь моей квартиры ровно десять минут назад, девять из них уже сидела в кресле с видом английской королевы, выпрямившись и поглядывая на нас удивительными глазами. Никогда до сих пор мне не приходилось видеть таких глаз – они с легкостью меняли цвет от изумрудного до янтарно-желтого, причем эта смена происходила каким-то волшебным образом: как будто со дна хрустально-чистого и такого же волшебного ручья маленькие подземные вулканчики выталкивали песчинки различных оттенков.

Антон смотрел на Аду как завороженный, и мне это активно не нравилось. В то же время я не без злорадства чувствовала, что такая Жар-птица ему не по зубам, пусть он там будет хоть сто раз невозможный красавец и перспективный представитель малого бизнеса!

– Ну отчего же? – Ада чуть прижмуривалась, когда поворачивала голову ко мне или к Антону. – Вы обнаружили новый след. И дополнительное подтверждение тому, что человек, которого вы называете Одноглазым, действительно каким-то образом связан с историей о Пропавшем Теле…

– Да, но как?

– Зачем же торопить события? Узнаем, установим. Со своей стороны, я тоже могу поведать вам немало интересного. Дело в том, что со следователем, которому поручено это дело – Алексеем Бугайцом, – меня связывает давнее и прочное знакомство. Не скажу, что он бывает очень рад, когда я появляюсь на его горизонте, но… – и тут Ада снова выдала одну из своих улыбок, которые были предназначены ею словно для самой себя, – но несколько раз я оказывала ему серьезные услуги и помогала в расследованиях[6], с чем он так или иначе вынужден считаться.

– И что же? – поинтересовалась я живо. – Он рассказал вам, как ведется следствие?

– О, что вы, Юля, конечно нет. До таких откровенностей с женщиной, не закончившей юридический вуз, он никогда не снизойдет. Но информацией все же поделился, правда, весьма неохотно.

– Ну?!

– Как вы понимаете, по факту убийства вашего Одноглазого, конечно, заведено уголовное дело. Тело отправлено в морг… другой морг, судебный, – уточнила она, опережая мой вопрос. – Результатов судебно-медицинской экспертизы еще нет, но и без того ясно, что он умер сразу: удар заточкой пришелся прямо в сердце. «Очень точный, профессиональный, я бы сказал, удар», – заявил Алексей Бугаец. Кроме того, на шее неизвестного виднелись следы кровоподтеков странной опоясывающей формы – как будто его душили… При убитом не было найдено никаких, абсолютно никаких документов. Только ваша, Юля, фотография, статья и записка – тут Бугаец вас не обманул. И все. Но вот что интересно, – Ада вдруг живо блеснула глазами из-под приспущенной на лоб челки, – убитый был очень странно одет.

– Тоже мне, открытие! – я разочарованно откинулась на спинку кресла. – Я еще когда уж заметила на нем это потрепанное пальто и шляпу, я и Бугайцу вашему сказала, что все это было ему словно не по размеру и слишком бросалось в глаза.

– Да, но дело не только в этом. Обнаружилось, что на убитом – дорогое шелковое белье, тонкие шерстяные носки, «саламандровские» добротные ботинки. На руке – швейцарские часы, и не подделка, а настоящий фирменный хронометр. А кроме того, ваш убитый, если судить по ухоженной внешности, был большим сибаритом: он стригся у хорошего парикмахера и регулярно делал маникюр.

– Ого! – уважительно произнес Антон.

– Погодите, какой парикмахер? – удивилась я. – Я точно помню: длинные седые пряди, причем неровно остриженные. Или что, мода изменилась?

– Нет, моя дорогая. Это парик.

– Парик?!

– Да. И под ним – густые черные волосы, вполне аккуратная стрижка. И еще одно. Сколько, вы говорили, было лет убитому?

– Если по виду судить, то – за пятьдесят…

– Не больше тридцати пяти. Молодой еще, в сущности, человек.

– Молодой?!

– Да. Я понимаю, можно было легко подумать, что он старше: седой парик сильно старит, и потом, изуродованное лицо тоже никого не молодит. Но эксперт-специалист в возрасте ошибиться не мог.

– Так вот почему он так резво бегал, – пробормотала я. – То-то я удивлялась: совсем почти не отставал…

– А что его одноглазость? – оживился Антошка. – Что сказал эксперт?

– Очень немного: очень старая, десяти-пятнадцатилетней давности рваная рана глаза с выпадением внутриглазной ткани. Механическое повреждение. Могло случиться от чего угодно…

– А мы-то думали, что это он в такси глаз свой оставил, – съязвила я, раздражаясь все больше и больше оттого, что Антон буквально пожирал Аду глазами. – Тоже мне, эксперт! Такой диагноз и я могу поставить!

– Перестань, Юлька! – отмахнулся Антон. – Итак, дело ясное, подводим итоги: во-первых, совершенно очевидно, что завтра с утра нам надо рвануть к этой самой санитарке, причем допрос ей учинить наиподробнейший: почему она выдала тело? Как это произошло? Кому? Пусть опишет похитителей как следует! Прижать ее к стенке. Пригрозить, если понадобится… Дальше, если успеем, надо бы к детям похищенной бабули смотаться. К настоящим детям, я имею в виду. Во-первых, узнать, что нового; во-вторых, спросить, не появлялся ли Одноглазый и у них – в сущности, нам с его внешностью повезло, такого типа любой запомнит…

– Самое главное, необходимо узнать подробности жизни этой Руфины Нехорошевой. Когда тайна формируется около восьмидесятилетней женщины, тут и сомнений нет, что на девяносто процентов – дело в ее прошлом, – заметила Ада, очень аристократично оттопырив мизинец и поднося к губам чашку. – Если вы позволите дать вам один совет – ведь вы же позвали меня дать совет? – то я бы порекомендовала сделать так. К детям Руфины нужно пойти вам, Юлия. Оба ее сына – люди уже пожилые, это значит, что они уже несколько лет находятся под сильным влиянием Сатурна, планеты тихой и действующей на низкой энергетике. Вы же, Юля, – Овен. Обычно Овен не слишком прислушивается к голосу Сатурна, но за одним исключением: в период опасности или сложной жизненной ситуации Овен начинает слышать Сатурна, может быть, даже лучше, чем Козерог; другой вопрос, как он отнесется к услышанному. О Близнеце же этого не скажешь, – добавила она, обращаясь к Антону.

– Как вы узнали, что я – Близнец? – поразился он. – Интуиция?

– Не только, – она снова улыбнулась, и опять это была какая-то новая улыбка! – Я просто некоторое время понаблюдала за вами обоими. Вы смотритесь восхитительной парой, хотя на первый взгляд и может показаться, что вы часто спорите и пикируетесь. Но на самом деле споры эти происходят только по одной причине – оба вы неутомимы, активны, склонны к познанию. Такой тандем у Овна складывается только с Близнецами. Ну и еще. Знакомя нас, Юля сказала, что вы – ее добровольный помощник, причем очень инициативный. А Близнецы испокон веков предпочитают вести деятельность, связанную с беспрерывной сменой впечатлений… Итак, – сказала Ада, немного помолчав и поднимаясь, чтобы покинуть мой дом, – на сегодня, я думаю, хватит. Если никто из вас не возражает, то давайте встретимся завтра в это же время.

– Погодите, а как же версия об отправке тела в Германию, Хагенсу этому? – вспомнила я.

– Эта версия пока отменяется. Вы же сами убедились, какой шум поднялся вокруг истории с пропажей бабулиного тела. Стоит ли этот скандал выделки? Я лично, если бы возглавляла банду похитителей трупов, – на этих словах Ада мечтательно прищурилась, – ни за что не пошла бы на такой риск ради одного-единственного, к тому же немолодого тела. Нет, преступникам нужна была именно Руфина – иначе зачем же они звонили в больницу? Интересовались ее здоровьем?

– Я тоже считаю, что Хагенс из-за одного тела светиться не стал бы. Его интересуют оптовые поставки, – согласился Антон.

* * *

Сказать, что на другое утро после первого совещания Антон был настроен по-боевому, – значит не сказать ничего. Подозреваю, что он ужасно стыдился передо мной вчерашнего конфуза с его невольным заточением в помещении морга и стремился во что бы то ни стало реабилитироваться любым способом. Это намерение вылилось у него в бешеную активность, которая срикошетила по мне особенно больно: меня, привыкшую вставать как можно позже, а ложиться под утро, подняли сегодня практически глубокой ночью – в семь утра.

Если в один суровый день я настолько провинюсь перед обществом, что оно захочет придумать для меня какое-нибудь особое, невыносимое наказание – то моим палачам не понадобится ни испанского сапожка, ни дыбы, ни тисков, в которых грешнице зажимают ее белоснежные пальчики. Для того чтобы обречь Юлию Воробейчикову на вечную пытку, достаточно только принять закон, согласно которому меня ежедневно надо будить в семь утра! Каждый день – в семь утра! Ежедневно – в семь!

Страшнее этой необходимости для меня нет ничего на свете.

По натуре я «сова», и довольно свободный рабочий график (а я работаю, напомню, ведущей криминальной рубрики в молодежной газете «С тобой») позволяет, слава те господи, не вставать с петухами.

Но сегодня…

Почти ничего не соображая, с трудом раздирая слипшийся в мозговых извилинах туман, я, как сомнамбула, натыкаясь на двери и косяки, искала дорогу в ванную, потом (минуя кухню!) обратно в свою комнату; Антон, отказавшись разуться и пройти, живым укором стоял на пороге нашей квартиры и отбивал безвозвратно убегавшее время носком кроссовки.

– А-аа-ззззз-ааа, – я хотела спросить «а зачем так рано?», но выдавился только сладкий зевок.

– А затем, что Надежду Чернобай надо застать дома. Вдруг она уже на другую работу устроилась?

– Пхх-х…

Потерявший терпение приятель дернул меня за руку и поволок вниз по лестнице – я почти не делала усилий в спуске, только заваливалась на бок, к перилам, – и очень неуважительным образом забросил мое тело на заднее сиденье «Фольксвагена». С наслаждением откинувшись на диванный валик, я втянула в салон уже подмоченные невысохшими лужами ноги, хлопнула дверцами и завалилась дрыхнуть; а что, мелькнула ускользающая мысль, если упереть конечности в потолок, то можно отлично выспаться…

Серое утро медленно светлело. Дом санитарки Чернобай (вернее, полдома, ибо наша подследственная являлась хозяйкой только одной его половины) оказался стоящим на самой окраине, там, где городская черта сливается с холмами и редколесьем. Крепкое деревянное строение затесалось в череде частных домов, которую еще не подъели ширящиеся новостройки; но стандартные многоэтажки на этих туземцев уже поглядывали с аппетитом, и совсем скоро, как можно было прочитать в главной газете нашей мэрии, цивилизация раскатает непрезентабельные домишки по бревнышку.

Пока же не подозревавший о своей скорой печальной участи сруб весьма дружелюбно выставил нам навстречу челюсть маленького, с резной деревянной крышей крыльца. Мы загрохотали по настилу ступенек и не слишком деликатно забарабанили в дощатую дверь.

– Эт-та что еще за визитеры? – послышалось сбоку.

Вопрос задала тетка в перевязанной на груди крест-накрест клетчатой шали и большой старой куртке. С ведром, откуда торчали плети пожухлой ботвы, она стояла в центре разбитого рядом с домом небольшого огорода и смотрела на нас из-под козырька приставленной к глазам ладони.

– Здравствуйте! Нам бы Надежду Чернобай увидеть.

– Я это. А вы кто?

– А мы… мы из газеты, – Антошка пребольно толкнул меня в спину. – Пришли к вам интервью взять, тема, к сожалению, невеселая, но…

Приятель запнулся, удивленный неожиданной резвостью тетки. Услышав слово «интервью», она подпрыгнула чуть ли не на полметра, выронила ведро и, собрав в горсть подол длинной юбки, из-под которой выглядывали здоровенные резиновые ботфорты, зашлепала к крыльцу. По ее тощим ногам захлопали голенища сапог.

– Интервью? У меня? Из Газеты? – слово «газета» она произнесла как бы с большой буквы. – И фотать будете?

– Да, – к моему удивлению, подтвердил Антошка.

– И напечатаете? А когда?

– Ну… это зависит от того, насколько интересную информацию вы нам предоставите…

Надежда уже стояла возле нас как-то очень близко и заглядывала Антошке в лицо быстрыми живыми глазками.

– Я вам эту… как ее? Информацию предоставлю очень интересную, – торжественно поклялась она и, сдвинув с головы шаль, быстро загрохотала дверной щеколдой. – Проходите в комнату, я сейчас! – крикнула Надежда, скрываясь впереди нас в темноте дома. Мы сделали первые осторожные шаги (очень неловкие, если судить по стуку и звону, сопровождавшим каждое наше движение, – невидимая утварь сыпалась на нас со всех сторон) и остановились в нерешительности.

– А свет можно включить? – крикнул Антошка в темень.

– Сейчас…

Под белым потолком вспыхнула лампочка. Стало видно, что надо взять слегка вправо и по связанному из лоскутных лент половику пройти в, как видно, парадную комнату – вход в нее был обозначен кокетливыми рюшами вышитых занавесок.

– Проходите, я сейчас!

Мы несмело потопали по дорожке и расположились в комнатке, обстановкой своей напоминавшей спаленку девицы на выданье: в центре сдвинутого к окну стола лежали пяльцы с натянутым рисунком для вышивания, тумбочка служила плацдармом для батальона баночек и флаконов различного рода косметики, а на этажерке высилась стопка глянцевых женских журналов. Один из них, раскрытый на странице с заголовком «Что будет модно в этом сезоне», лежал на подлокотнике старенького кресла. Все та же цветная дорожка вела в соседнюю комнату, наверное, спальню – судя по доносившимся до нас звукам, хозяйка находилась уже там и готовилась к выходу в свет, роясь в шкафу и все время что-то роняя.

– Зачем ты пообещал, что ее будут фотографировать? – прошептала я.

– Затем, что ей этого очень хотелось. Не поняла, что ли?

– Поняла, но где мы возьмем фотоаппарат?

– Придумаем что-нибудь…

Наконец она выплыла к нам – невысокая, стареющая женщина с тощими руками и плоской грудью, в каком-то ужасно нелепейшем платье из блескучего органди, с лентой в волосах, завязанной возле уха в плоский бант, и губами, накрашенными так ярко и неровно, что они казались наклеенными на это худое лицо.

– Я готова, – объявила она с неловкой и от того особенно жалкой манерностью.

– Мгх-м… Сначала нам бы поговорить…

– А о чем говорить-то?

Странно было наблюдать, как менялась Надежда, пока мы объясняли цель нашего визита. Глаза ее погасли, черты лица как бы выгнулись книзу, острые плечи ссутулились, отчего сквозь легкую ткань платья проступили бугорки позвонков – произошедшая с женщиной метаморфоза походила на ускоренное увядание какого-то диковатого цветка.

– Так вот о чем вы… А я думала…

Трудно было судить, на что надеялась Надежда, но героиней очерка о похищении трупа она становиться не хотела – это было ясно однозначно. Я, чувствуя, как сердце царапнула жалость, сочувственно спросила у поникшей женщины:

– Вам действительно так важно попасть в газету? Почему? Расскажите, может быть, мы придумаем что-нибудь…

Надежда посмотрела на меня снизу вверх, не поднимая головы. Машинально она подняла к голове руку и потянула за ленту – розочка банта дрогнула и распустилась, скользнув к коленям, женщина мотнула головой, и на шею и плечи упали редкие волосы с вплетенными в их русый цвет неровными седыми прядями.

– Я думала, что вы напишете что-то хорошее… А ОН увидит – уж я бы постаралась, чтобы увидел…

Ну, конечно, тут оказался замешан ОН – мы еще не знали имени того, кто являлся тайной целью желавшей «пропиариться» Надежды, но уже было ясно, что дело упирается в Любовь. Что тотчас и подтвердилось из рассказа санитарки, который она начала сперва нехотя, но продолжила, постепенно оживляясь и даже дополняя обрисованную ею картину убедительной жестикуляцией.

* * *

…Их было две подружки: Наденька и Верочка, и они с детства жили в этом доме на две семьи – еще с тех пор, когда нынешний «частный сектор» не входил в городскую черту и считался чем-то средним между городом и деревней. Верочка и Наденька родились в небогатых семьях, были ровесницами и всегда держались вместе – вместе в школу, вместе из школы, даже от мальчишек отбивались сообща, выработав себе почти беспроигрышную тактику тарана: это когда, прижимая к себе тяжелую сумку с книгами, несешься прямо на одного из обидчиков, прыгаешь ему чуть ли не на голову и, оседлав его сверху, начинаешь методично бить его по чему попало мешком со сменной обувью, ухватив последний за специально пришитую для этих целей веревочную петлю.

Девчонки слыли боевитыми, и пацанва за очень короткое время поняла, что связываться с ними себе дороже; скоро мальчишки стали задирать других девчонок, а Верочка с Наденькой под руку проходили мимо, гордо подняв головы с закинутыми на спину косицами, на которые уже никто не решался посягнуть. Кажется, между слившимися в сиамской дружбе подругами никогда не могла бы пробежать черная кошка; но это случилось, и прав оказался тот, кто лучшим средством против женской дружбы назвал мужчину.

– Вера-Надежда, Надежда-Вера, а где же ваша Любовь? – восклицала, глядючи на подружек, бессемейная соседка тетя Шура из дома напротив – она томилась своим одиночеством и частенько проводила время, наблюдая за передвижениями обитателей улицы через высокий штакетник покосившегося забора.

– Бродит где-то, теть Шура! Боится к нам без оружия подходить! – весело кричали девчонки и, обнявшись, скрывались за общей калиткой.

И вот настал день, когда выбежавшая на минутку из дома за хлебом Наденька увидела рядом с теть Шурой незнакомого молодого человека. Принц это был или не принц, но развевающиеся на ветру ленточки бескозырки, охватывающие мощный торс полосы тельняшки и романтическая наколка в виде якоря на нарочито выставленной поверх забора широкой кисти – все это вмиг сложилось в Надином сердце в заветное слово «Любовь». Именно так – это была та самая Любовь с первого взгляда.

– Племянник ко мне переехал, – довольно похвасталась тетя Шура. – Родители на Север, на заработки подались, так Николаша из армии решил прямо ко мне…

Наденька комкала в потной ладошке капроновую сетку-авоську (она уже забыла, что ей надо бежать в булочную) и разглядывала Николашу, стараясь, чтобы бушевавший в груди пожар не перекинулся на лицо и не выдал бы парню ее вдруг возникшую тайну. Девушка знать не знала, что у глупой и болтливой тети Шуры есть племянник, да еще какой! – точь-в-точь срисованный с афиши местного кинотеатра, когда там показывали геройский фильм про матроса Железняка. Наденька враз устыдилась своего коротенького пальтишка и заштопанного на видном месте чулка; она потопталась на месте, не зная, что сказать и что сделать для того, чтобы постоять рядом с парнем еще немного, и, ничего не придумав, побрела обратно домой, чувствуя спиной лениво-равнодушный взгляд списанного на берег матроса.

Вечером она закрылась в кладовке, служившей ей чем-то вроде будуара: на площади три на два метра Наденька разместила свою кровать и туалетный столик, сооруженный из перевернутого и покрытого салфеткой фанерного ящика. Никогда еще мордочка пятнадцатилетней Надюши не подвергалась такому тщательному изучению; забравшись на кровать с ногами, девушка детально рассматривала в зеркале нос, губы, глаза, брови и подбородок в истовом желании найти ответ только на один вопрос: можно ли ее назвать симпатичной?

В тот же вечер теть Шура, исполненная счастья от того, что одиночество ее наконец порушили, собрала соседей – отпраздновать приезд племянника. Пока распаренные взрослые, чмокая солеными помидорами, дурными голосами распевали истории про утопленных в Волге княжон и замерзающих в степи ямщиков, молодежь в лице Николаши, Наденьки и верной Верочки хихикала на заднем дворе тети Шуриного домишки; парень развлекал девочек карточными фокусами и жуткими морскими историями, от которых так сладко обмирало все внутри.

А потом, не прерывая своих рассказов о захваченных в океане пиратских армадах (Николаша ловил их буквально голыми руками, и обезумевшие корсары пачками прыгали за борт), парень, пользуясь темнотой, воровато сжал рукой худую Наденькину коленку; а Верочка, которая была весь вечер удивительно молчаливой, вдруг резко вскочила с места и засобиралась домой.

Николаша вызвался проводить девочек. Их дом стоял прямо напротив тети Шуриного, но от провожатого не отказались ни Вера, ни Надя. А когда парень простился и оставил их у калитки одних, неторопливо растворившись в вечернем сумраке своей походкой вразвалочку, девушки разошлись каждая по своей половине, впервые не взглянув друг на друга и не попрощавшись.

Все последующие дни голоштанный хулиган Купидон изрядно тратился на стрелы, чьи кончики были обильно смазаны ядом ревности. Соперничество девочек превратилось в настоящую манию: когда Наденька выщипала брови тонюсенькими ниточками, Верочка сделала в парикмахерской всамделишный перманент, а стоило Надежде отбить удар и купить в потребкооперации духи «Красная Москва», как Вера уже лезла на глаза Николаше в материнских лаковых «лодочках» ценою в одну месячную зарплату.

Парень не торопился делать выбор; ему нравилось пребывать в роли султана, развлекающегося танцами одалисок. Николай скоро устроился шоферить в соседний леспромхоз, что дало ему возможность катать влюбленных дурочек по округе на большом лесовозе. График этих прогулок составлялся по принципу строгой очередности: день, когда одна счастливица протягивала тети-Шуриному племяннику руку и запрыгивала в шоферскую кабину, вторая горемыка проводила в слезах, в сотый раз поливая ими вынутую из потайного места Николашину фотографию. Расчетливый кавалер подарил бывшим подружкам по совершенно одинаковой карточке с одной и той же трогательной подписью на обороте:

Пусть нежный взор твоих очей

Коснется копии моей.

И может быть, в твоем уме

Возникнет память обо мне…

Но были и другие сложности. Хранить единственное девичье сокровище, на которое настойчиво посягал Николаша, во время этих поездок становилось все труднее, и Наденька уже придумывала, как бы изловчиться и намекнуть возлюбленному на самый простой, по ее мнению, путь для достижения им этой цели; нехитрая мамина мудрость «Поженимся – тогда хучь ложкой!» казалась справедливой, но для столь романтического чувства несколько грубовато сформулированной. Но, раздумывая на этот счет, Наденька с решающим объяснением все же затянула, потому что, пока она мучительно подбирала и репетировала перед зеркалом те самые нужные слова, Верочка действовала. И в один прекрасный день из поездки на лесовозе она вернулась уже не одалиской, а повелительницей…

– Она специально это сделала, специально! – говорила нам Надежда, круговыми движениями закручивая на затылке волосяной пучок. Возникало полное ощущение, что она заводит себя, как заводят механические часы. – Потому что после этого он стал ее рабом – и не из любви, а из трусости! Он боялся, что сядет за «малолетку», если Верка распустит язык – и она этим пользовалась!

Восьмой класс подружки заканчивали, едва ли перекинувшись за год двумя десятками слов. Глядя, как по вечерам Николаша вытаптывает полянку возле той половины дома, где жила Верочка (теперь у парня всегда было виноватое выражение лица, а бравада, которая так впечатляла Надюшу, сменилась потерянностью), девушка напрасно клялась себе поскорее забыть предателя. Парень встречался с ней глазами, тут же отводил взгляд, стараясь и дальше не смотреть вслед худенькой девушке с переброшенными на спину тонкими косичками, когда она шла мимо него, заложив руки с сумкой за спину и не отвечая на робкое приветствие, а портфель гулко хлопал по ее тонким ногам.

Так прошло два года, и на другой день после окончания школы Николаша и Верочка поженились. Надюша мужественно пришла на свадьбу, высидела на жесткой доске, из-за недостатка мебели заменявшей скамью, положенный вежливый срок и тихо выбралась из шумной комнаты – правда, ничуть не облегчив этим свое положение, потому что слушать на своей половине дома фальшиво-неожиданное «Горько!» и пьяный смех гостей было невыносимо.

Бывшие одноклассники торопились разъехаться поступать в институты – Надюше было все равно, и она никуда не поехала. А на следующий год она потеряла обоих родителей. Потеряла страшно: поздней осенью отец с матерью ушли в тайгу шишковать (потребкооперация щедро платила за лущеный кедровый орех), ушли – и больше не вернулись. Никогда.

Поиски не дали никаких результатов, поселок долго судачил что-то о медведях, о дождях, сделавших местные болота непроходимыми даже для опытных людей – Надюша почти не слышала их, ослепленная своим горем. А позже, когда пришлось задуматься о том, как жить дальше, плакавшая вместе с ней тетя Шура устроила Надю санитаркой туда же, где работала сама: в морг. Другое место для девочки без образования подобрать было трудно – а впрочем, Надюше было безразлично, и знакомые, возражавшие против такого трудоустройства, скоро от нее отступились.

Так прошло около двух лет. Надюша по очереди с тетей Шурой дежурила в морге и еще успевала подрабатывать уборщицей в своей бывшей школе, а Верочка, которая все так же не здоровалась с ней, уже гордо носила мимо окон бывшей подружки огромный живот…

Как вдруг однажды ночью сонную тишину улицы прорезал визг сирены «Скорой помощи». Недавнюю Надюшину подружку увезли в больницу, где она, промучившись в огненных кольцах боли больше суток, родила мальчишку. А еще через сутки ребенок умер. «Внутриутробная инфекция» – значилось в истории болезни, занимавшей всего лишь половинку больничного бланка…

Последовавшую после этого известия ночь рыдающий Николай провел в Надюшиных объятиях. Как это случилось и почему Верочкин муж прибежал искать утешения именно к соседке, никто из них так и не осознал. Через месяц молчаливая, осунувшаяся и почерневшая Верочка вернулась домой, Николаша сумел окружить ее неловкой заботой, и все, казалось бы, должно было пойти по-прежнему. Все, да не все; как скоро стало известно Наде от вездесущей и болтливой тети Шуры, при выписке Верочки из больницы врачи чуть не убили ее вторично, вынеся страшный вердикт: у Веры больше никогда не будет детей.

Услышав такое от тети Шуры, потрясенная Наденька вышла из ее дома, мало что видя перед собой. Мимо ворот, рассекая летнюю пыль, проехал груженный продуктами грузовичок; после него на дороге остался тошнотворный бензиновый запах – он был настолько мерзок, что у Надюши закружилась голова. Она с трудом дошла до дома и повалилась на кровать; ночь девушка провела между сном и явью, смутно ощущая, что с ней творится что-то непонятное. А наутро, когда ее, резко вставшую с кровати, вдруг затошнило так, что она еле успела добежать до ведра, Надя чуть не потеряла сознание от внезапно пришедшей догадки.

На следующий день районный врач подтвердил ее предположение и с торжественным видом (ему было недосуг вникать в щекотливость ситуации) посоветовал месяцев через семь ждать прибавления семейства. «Вот и будет у меня семейство: я и ребенок», – думала Надюша, шагая в тот же день на работу. И впервые совсем ничего не подумала про Николашу.

А вечером обнаружила его сидящим на своем крыльце. Верочка, ставшая после больницы очень нервной, устроила мужу очередной скандал без повода, и измотанный этими приступами жениных истерик Николаша каким-то образом проговорился ей о ночи, проведенной им у Надюши. Верочка выгнала его из дома, швырнув вслед желтый фанерный чемоданчик, с которым парень когда-то пришел из армии.

И они зажили одной семьей – Николай, окрыленный известием о своем новом отцовстве, обосновался у Наденьки окончательно. О Верочке каждый из них старался не вспоминать. Но эта невольная жестокость не принесла им счастья: Наденька не доносила своего ребенка до положенного срока, родив на восьмом месяце мертвую девочку. И тот же самый врач, обследовавший Верочку, сообщил Надюше весть, мало отличавшуюся от недавней:

– У вас с мужем разные резус-факторы: у вас отрицательный, у мужа положительный. Это самое неудачное сочетание. Медицина здесь бессильна. Простите нас… И постарайтесь не слишком расстраиваться: при таком раскладе очень велика вероятность развития патологии плода, а всю жизнь мучиться с больным ребенком – это не дай бог…

– Но у меня… у нас… могут быть… еще дети?

– Вероятность есть, но она почти ничтожна. Да и надо ли вам это? Подумайте, хорошо подумайте, патология плода – это очень серьезно…

Так под одной крышей, в одном доме, разделенном только бревенчатой стеной, оказались вместе три одиночества. Потекли годы, наполненные тоской и безликими днями. Николай не смог пережить известие о второй разбитой надежде стать отцом, так же как и не смог распутать странный клубок своих отношений с обеими женщинами; он запил – страшно, сильно – и в этом состоянии совсем перестал различать (а может, только делал вид, что не различает) постели бывших подруг. А они, оглушенные и опустошенные всем произошедшим, сперва притворялись друг перед другом, что не обнаруживают двойственности своего положения, а затем как-то вдруг, одновременно, стали цепляться за мужчину своей молодости – пошло, некрасиво, устраивая публичные сцены и визгливо понося друг друга при каждой встрече так, что в ожесточенную перепалку с удовольствием вслушивались не избалованные развлечением жители всей улицы.

Это уродливое существование, живая иллюстрация того, что могут сделать из своей жизни три слабых человека, продолжалось вот уже двадцать с лишним лет. Последние годы отношения вернулись почти в ту же стадию, что и на заре их общей юности. Пока спившийся и отупевший Николаша сибаритствовал в доме Надежды, Вера ретиво соображала, чем бы заманить мужа обратно на супружескую половину: в ход шли сложные прически и купленные на последние деньги пеньюары с кружавчиками, в которых женщина старалась лишний раз пройтись под Надюшиными окнами. Стоило неверному возлюбленному ленивой походкой пересечь огород и устроить обрюзгшее тело на продавленной панцирной сетке Вериной кровати, как Надежда начинала судорожно листать модные журналы, отчаянно душиться терпкими духами и писать любимому длинные неумные письма, посылая их Николаю через посредство подкупленного соседского мальчишки. Проходила неделя, другая – все шло по кругу…

* * *

Сейчас, когда мы с Антоном, ощущая страшную неловкость, выслушивали от Надежды всю эту историю, муж находился на половине жены. И Надя денно и нощно изобретала способ вернуть капризного любовника обратно. Узнав, что к ней пожаловали журналисты, она обрадовалась. Это было так ново – чтобы ее фотография появилась в газете, совсем как у кинозвезды! До такой славы Верке никогда бы не дорасти! Но мы… мы разочаровали женщину бездонно.

– Я так надеялась! – рыдала она, отвернувшись от нас и прижав к глазам ту самую ленточку, еще недавно украшавшую ее глупую голову.

Антон засопел и в поисках спасения от бабских слез, которых он не выносил просто органически, свирепо поглядел на меня. В свою очередь, и я, чтобы не смотреть на Надю, разглядывала растянутый на пяльцах фрагмент ее вышивания.

Идея, как обычно, стукнула по голове неожиданно.

– Надя! А это ваша работа? – ткнула я в изукрашенные вышивкой занавески, хозяйка вздрогнула и машинально кивнула. – И это? – указала я на свисавшую со стола салфетку. – И это тоже? – Мой палец передвинулся в сторону канапе, на котором были разложены подушки с вышивкой.

– Да, – хлюпая носом, ответила Надя, послушно поворачивая голову вслед за моим указующим перстом. – Я давно увлекаюсь, меня еще мама научила.

– Так это же такая редкость в наши дни! Вот что, мне кажется, я придумала, как помочь вашему горю. Я договорюсь с девочкой, которая ведет в нашей газете рубрику «Домашний очаг», и вы выступите в роли гостьи рубрики, покажете свое вышивание, дадите читателям советы… И фотография ваша будет, может быть, даже и не одна фотография, причем в цвете. Но только, – добавила я, наблюдая, как за худой спиной Надежды прорезаются крылья и сама она из зареванной тетки превращается в нормальную женщину, – только – уговор! – вы сейчас ответите нам на все вопросы, на все, какие мы зададим, и предельно честно! Иначе я ничего делать не буду. Идет?

Надежда уже кивала, так часто и быстро, что едва не потеряла равновесие. Антошка встал и придержал ее за плечи. Я же, не теряя времени, уже разворачивала свой блокнот:

– Начнем по порядку. Что за люди приезжали в морг за телом Руфины Нехорошевой? Как они выглядели?

– Двое их приезжало. Мужчина и женщина. Выглядели как… Ну, обычно выглядели. В спортивных костюмах. В шапках, тоже спортивных. Сказали – мол, дети мы покойной, сын и дочь. Я еще удивилась: у такой старухи, ведь ей уж за восемьдесят было, так в журнале записали, экие дети молодые… Сыну больше тридцати не дашь, а дочь – та еще моложе. Правда, бабища она – ого! – боевая: такой шум подняла, чтобы им тело на руки выдали, они, дескать, специально из поселка за тридцать километров приехали, и для похорон уж все готово, ждать не могут… Кричит, словно не в морге находится, а на базаре или в магазине! И голос такой писклявый, как у девочки. А потом вдруг, наоборот, голос как труба стал: гу-гу-гу! Аж жутко, у нас стены бетонные, звук же отражается, по всему зданию звон пошел…

– Погодите, а «сын» что же?

– Да этот-то молчал вроде. Сел так на кушеточке, шапочку снял, смотрит на меня – а глаз не видать, волос целая грива, и как будто крашеные. Я еще подумала: вот, вроде парень нормальный, руки-ноги такие сильные, как это говорят – накачанные, а волосы красит.

– Сильный парень, говорите?

– Да у них, похоже, вся семейка не из слабых. У этой, у сестры, тоже и плечи, и руки, и живот – будь здоров! Только она младше, это видно, и ростом как будто пониже. Ну и у брата ее вот эти штуки, которые качают, вот здесь…

Надежда, пытаясь вспомнить забытое слово, ткнула Антошку куда-то в предплечье.

– Бицепсы?

– Ага, вот-вот, они самые…

Антошка приосанился и зарумянился: Надино замечание не так давно воспылавший любовью к спорту приятель мой принял за комплимент. Еще полгода тому назад предположить наличие у худосочного Антона бицепсов могли бы только люди с очень развитой художественной фантазией.

– Бицепсы, значит, у него – дай бог… И ноги тоже крепкие. А голова – маленькая, хотя и с волосами. Вот. Что еще вспомнить, я и не знаю…

Санитарка задумалась.

– Как же вы выдали тело-то? Без документов?

– Так шумели они сильно! Да и кому понадобилось бы это тело-то, не английская ж, поди, королева! Подумала-подумала, да и проводила их… Они старушку сразу узнали. Постояли немного, помолчали. И говорят: забираем мы ее, значит…

– Надя, скажите честно: они вам заплатили?

Споткнувшись на полуслове, женщина вскинула на Антошку глазки и хотела было заученно соврать – у нее даже губы приоткрылись для произнесения заранее заготовленной фразы – но, в одно мгновение произведя в уме калькуляцию выгоды от своей откровенности, Надежда осталась правдивой до конца:

– Заплатили – не заплатили, это вот как считать? Бутылку дали дорогую и конфеты.

Она тяжело поднялась с места и сняла с этажерки приплюснутую бутылочку «Валентайна» и узкую коробку с золотой каемкой – полные близнецы тех даров, что продемонстрировал мне доктор Неунывайко.

– Вот… Это, значит, дали, и денег пятьсот рублей.

– А милиции вы сказали – триста?

– Триста – это потом, когда я покойную обряжала. Странно так: они, дети эти, мне говорят: мы маму свою забираем. Вези, говорят, к выходу, поможешь в гроб покласть – и деньги суют. Тут я возмутилась: как это так – в гроб? Вам что же, хоронить не приходилось? Ее ж обмыть надо, покойницу, обрядить! Она лежит вон у вас, говорю, на каталке, в одной сорочке и босая, разве ж это дело? Тогда сын говорит: мы, дескать, захватили из дому одежду, хотели сами, но если, мол, поможешь, мы тебе заплатим. Чего ж не помочь? Мы этим часто подрабатываем. Дали они мне три сторублевки, сумку из машины достали. Давай, говорят, обряжай, только побыстрее.

Надя действительно сделала свое скорбное дело скоро и привычно: расчесала и убрала жидковатые волосы усопшей в косицы, обтерла ей тело и лицо, слегка загримировала синеватые щеки и тени под глазами, затем расстегнула сумку с одеждой. Стала вынимать содержимое – и удивилась.

Ей и до этого приходилось обряжать покойников, родственники действительно часто обращаются к служащим морга с такой просьбой – но ни разу они не приносили для усопшей старой женщины такого странного, не подходящего ее возрасту одеяния. Вместо простого строгого платья, тапочек и платочка в сумке лежали аккуратно уложенные в полиэтиленовый пакет черный свитер из тонкой шерсти, темная же юбка прямого покроя, свернутые в тугой рулончик капроновые колготки и… дорогие кожаные туфли на очень высоком каблуке-шпильке.

Последнее настолько удивило нашу Надежду, что она заглянула в пропускник и поинтересовалась у «родственников», не напутали ли они с обувкой. Парень, выдававший себя за сына, раздраженно попросил ее поторопиться: всю одежду и туфли они нашли в специально приготовленном «на смерть» материнском узелке, она очень любила обувь на высоком каблуке, вообще старушка при жизни обожала принаряжаться и порой приобретала в магазине вещи, совершенно ей неподходящие; что поделаешь, мать с годами слегка поехала умом, но раз ее последним желанием было лежать в гробу именно в модельных туфлях – они не станут этому препятствовать. Тем более что тело, как водится, до пояса накроют. Надежда удовлетворилась этим объяснением и быстро закончила работу – но с туфлями она все-таки повозилась, ноги Руфины одеревенели и не гнулись, так что обувь пришлось надрезать сзади – и санитарке даже было немного жалко портить такие добротные модные туфли.

Когда же все закончилось, Надежда пригласила «детей» принять работу. Конечно, старушка выглядела нелепо, но никого это уже не беспокоило. Более того, как не без удивления заметила санитарка, «сестра» (только теперь Надя вспомнила, что она все время старалась держаться в тени) смотрела как будто и не на покойную, а чуть в сторону: а именно на никелированный столик с нехитрым набором гримировальных принадлежностей, куда по окончании работы Надя положила в том числе и гребень с несколькими запутавшимися между зубьев седыми волосками.

Женщина даже дернула брата за рукав и показала глазами на расческу. Проследив за направлением ее взгляда, парень сначала вроде как струхнул, но потом сказал успокаивающе:

– Седые. Не страшно.

– Все равно! – возразила «сестра». И, проворно подскочив к столику, быстрым движением размотала, скомкала и зажала в руке небольшой клочок белых волос.

Затем они убирали в сумку рубашку покойной, перемещали каталку с телом в пропускник, перекладывали его в приготовленный гроб (Надя удивилась бедности домовины – ее наспех сколотили из простых струганых досок и даже не обили тканью), а потом гроб устанавливали и задвигали в кузов стоявшего на улице грузовика, на котором и приехали бабулины «родственники».

– Номер машины не запомнили?

– Нет, конечно, а зачем же мне?

Надя была права. Вздохнув, я задала санитарке еще два-три вопроса, но ничего существенного к своему рассказу Надежда не добавила.

– Я об этих… как их… подробностях… только вам говорю, первым. Вы уж не выдавайте меня, пожалуйста! – просительно протянула она напоследок.

Мы переглянулись и кивнули.

– Ну что ж, – сказала я, поднимаясь, – вы были честны с нами, Надежда, и у меня нет оснований не сдержать своего обещания. Вот мой телефон, позвоните примерно через недельку и приходите.

– Ой, а раньше нельзя?

– Нельзя! – сказала я строго. Дело с кражей тела Руфины представлялось сложным, вряд ли мы управимся с ним быстро.

Надежда, явно разочарованная тем, что мы собрались уходить, немного помедлила на своем стуле. Затем поднялась, взяла со стола бутылку с заморским алкоголем и конфетную коробку.

– Спрячу, а Николаша вернется – вот и порадую его… – пробормотала она как бы про себя, убирая шоколад и виски на старое место.

– Желаю, чтоб он вернулся поскорее.

– Спасибочки вам!

* * *

– У меня возникла одна мысль, – сказал Антон, трогая машину с места.

Я сидела рядом и могла наблюдать его только в профиль, и этот профиль был словно списан с обложки романа Конан Дойла о Шерлоке Холмсе. Такой же тонкий нос профессиональной «ищейки», поджатые тонкие губы и рентгеновские глаза – впрочем, сейчас эти лучи пропадали понапрасну, пронизывая лишь лобовое стекло нашего авто.

– Ну?

Тошка поправил свои интеллигентные очки (о, этой детали у Холмса не было, как и не было торчавших во все стороны жестких вихров) и, по-прежнему не отводя взгляда от дороги, начал рассуждать с важностью, которой в другое время я у него не замечала:

– Из рассказа Надежды следует вывод, что мертвую Руфину пытались сделать как будто… другой женщиной! Одежда эта, туфли… Не верю я, что восьмидесятилетняя бабка действительно тронулась умом до такой степени, чтобы расхаживать при жизни на шпильках. Допустим, она могла действительно съехать с катушек на предмет одежды и щеголять хоть в джинсовом сарафане – это еще туда-сюда, но туфли на тонком длинном каблуке ей не надеть, или, уж во всяком случае, в них не бегать: это просто анатомически невозможно. С возрастом строение костей у человека изменяется.

– Это очень умная мысль, но пришла она в голову не тебе одному, – сказала я беспощадно: обидно, когда тебе отказывают даже в малой толике сообразительности. – Я тоже подумала, что наряженное так странно тело понадобилось вовсе не для похорон. И потом, я же разговаривала с сыном Руфины, Ильей. Когда он рассказывал о своей матери, то говорил, что старушка была очень скромной – настолько, что соседи даже считали ее забитой. И кроме того, ни о каком сумасшествии матери, пусть даже легком и для ее возраста простительном, Илья тоже не говорил. Как-то это все не вязалось с рассказом этих похитителей о якобы имевшихся у старухи-модницы причудах.

– Вот и я говорю! Вывод: Руфину увезли, пытаясь выдать ее за какую-то другую мертвую бабку. Именно бабку, потому что седые волосы покойной их не напугали – «не страшно», сказал молодой человек. Но тогда где же эта вторая бабка? Вариантов ответов много. Но один из них, а именно тот, что она находится в морге среди неопознанных тел, исключить легче всего. Сейчас я тебя к этому моргу опять подвезу, и ты выяснишь, поступали ли к ним до и после даты Руфининой смерти какие-либо неопознанные женские трупы.

– Опять в морг идти?! Почему я?

– Потому что у тебя там связи.

Я аж поперхнулась от его цинизма.

– Да уж… «У меня блат в морге» – очень жизнеутверждающе звучит…

* * *

Он действительно подвез меня к уже знакомому зданию из красного кирпича. Он даже хотел осадить нашу старушку с лихостью, для такого старого агрегата вовсе и не подходящей, – как тут, чуть не коснувшись «Фольксвагена» крылом, навстречу нам на спринтерской скорости пронеслась машина, кажется, желтая «Нива». Проскакивая мимо, она лихо прошелестела шинами по большой луже – сизая вода в ней возмущенно вскинулась, накрыла «Фольксваген» широким грязным крылом и медленно сползла вниз, оставив на боку и лобовом стекле нашего авто свой грязный автограф.

Антон злобно проводил взглядом уже скрывшегося за поворотом нахала и процедил сквозь зубы несколько слов, процитировать которые здесь я не берусь. И затормозил у морга без всякого шика.

Вздохнув, я нехотя вылезла из машины, вошла в корпус и, не оглядываясь, проделала уже знакомый мне путь: по полутемному коридору с потрескавшимся полом, вдоль выложенных желтым кафелем стен, мимо закрытых кабинетов – налево, вторая дверь за поворотом. Вот она. Я выбила костяшками пальцев на этой двери подобие стука и тут же, пользуясь своими короткими отношениями с господином Неунывайко, толкнула ее. Дверь легко подалась, скрипнула и остановилась, выпуская в коридорный полумрак треугольник дневного света. В кабинете никакого движения не ощущалось.

В недоумении я вытянула шею, заглянула – Павел сидел за столом, откинувшись на спинку стула, и как будто дремал. Это показалось мне странным. Удивительно было не то, что он дремал (кто из нас отказался бы от возможности поспать на рабочем месте?), а то, что напротив него, ко мне спиной, навалившись на стол грудью, спала еще и какая-то незнакомая женщина. На ней тоже был белый халат и шапочка – сейчас она наполовину сползла с головы, выпустив на волю длинные русые волосы: они ниспадали по поверхности стола, почти касаясь пола.

Что-то в этой картине было не так, и я, чувствуя, как в мою спину подул резкий ледяной ветер, шагнула через порог, приблизилась к Павлу – и тут же зажала себе обеими руками рот, чтобы не заорать благим матом. Неунывайко и его соседка вовсе не спали, если, конечно, под словом «спать» не подразумевать известную идиому «спать вечным сном» – а именно это выражение подходило к ситуации больше всего.

Я ошиблась, когда подумала, что находящаяся в кабинете женщина была мне не знакома; это стало понятно, когда я осторожно убрала с ее лица волосы и увидела, как сквозь меня безо всякого выражения смотрит светлый глаз в густом обрамлении черных ресниц. Не далее как вчера эти глаза взирали на меня спокойно и дружелюбно, и я знала, что их владелицу зовут Людой.

Сейчас она была мертва, так же как безусловно мертв был и Павел. Глаза Неунывайко были закрыты только наполовину, а в уголках рта виднелась темно-коричневая пена, точно такой же пеной была вымазана Любина щека. Оба тела еще не успели остыть, из чего следовал вывод, что Павел с Людой расстались с жизнью совсем недавно.

Но почему? Я с трудом отвела от них взгляд и огляделась вокруг. Кабинет был в полном порядке, и никаких следов чьего-то неожиданного визита в нем не усматривалось. Но на столе между телами стояли блюдца с поставленными на них гранеными стаканами, в которых мокли пакетики одноразового чая. На другой тарелке лежал недавно вынутый из розетки маленький кипятильничек, а рядом – открытая коробка шоколада с золотой лентой по краю. Два гнезда в золоченом поддонце, где лежали конфеты, пустовали.

По стеночке, по стеночке, по стеночке – я тихо-тихо пробралась назад к порогу и, еле сдерживая дрожь в ногах, застучала каблуками в сторону выхода из здания. К счастью, коридор был все так же пустынен; и ни одна живая душа не встретилась мне в этом царстве смерти…

…Сказать, что у Антона глаза полезли на лоб, – значит не сказать ничего:

– Убиты?!

– Этого я не знаю. Мертвы.

– Значит, убиты!

– Говорю тебе – не знаю! Но если убиты, то, скорее всего, отравлены. Конфетами. Коробка лежит на столе, и, похоже, это та самая коробка, которую подарил патологоанатому Одноглазый.

– Как-как? Синяя коробка с желтой полосой? А… виски?

– Бутылки там не было. Разгар рабочего дня – кто тебе будет вискарем накачиваться?!

– Ой, тоже мне, проблема!

Внезапно Антон осекся и снова вылупил на меня свои голубые пятаки. Я тоже остановилась на полувздохе и уставилась на приятеля – нас посетила одна и та же мысль, и мысль эта была ужасна. Ни слова больше не говоря, Антон резко выжал педаль и развернул «Фольксваген» обратно, в ту сторону, откуда мы недавно сюда приехали.

Вцепившись в руль, приятель гнал машину что есть мочи, а я сидела рядом, закрыв ладонями уши и стараясь избавиться от жуткого воспоминания: Надежда берет с покрытого вышитой салфеткой стола бутылку виски и – кошмар!!! – узкую синюю коробку и со словами: «Николаша вернется – вот и порадую его…» – ставит все это на невысокую этажерку…

– Она наверняка не успела это открыть, – робко подала я голос, но Тошка, не обращая на мою реплику внимания, все гнал и гнал «Фольксваген» к Надеждиному дому. И в этом он был, безусловно, прав.

* * *

К Надеждиному крыльцу мы с Антоном кинулись одновременно, едва успев притормозить; крепкая входная дверь задрожала под оглушительным грохотом наших кулаков, но с той стороны на эти требовательные звуки отзываться никто не торопился. Мы переглянулись; у меня затряслись губы, да и Антон тоже посерел на глазах.

– Может быть… – я хотела предложить позвать на помощь соседей, но Антон вдруг приложил палец к губам и навострил уши: до нас как будто донесся слабый стон.

Вслушиваясь изо всех сил вместе с Антоном, я одновременно пыталась убедить себя в том, что это нам послышалось – но нет, негромкий звук повторился, и донесся он не из дома, а откуда-то со стороны огорода.

В одну секунду перепрыгнув через невысокий заборчик, Антон оказался на грядках и, пригнув голову, как настоящая ищейка, скрылся в зарослях малинника – листья с кустов уже почти совсем облетели, и торчавшие к небу голые прутья походили на огромные, воткнутые в землю веники-голики. Похоже было, что стон действительно доносился оттуда.

Я довольно-таки неуклюже перевалилась через частокол оградки и побежала следом за Антоном. Колючая ветка хлестнула меня по щеке, ее примеру последовала другая, третья – я не замечала этого, не отрывая взгляда от того, что обозначалось впереди. А впереди, много ниже уровня моих глаз, виднелась обтянутая тонким свитером крепкая Антошкина спина – приятель стоял на коленях возле чего-то темного, распростертого на сырой земле, и этим темным, к моему ужасу, была Надя…

Она лежала на спине, снова в своей клетчатой шали и резиновых сапогах (значит, после нашего ухода женщина переоделась и продолжила работу в огороде) и смотрела в небо – еще живая, потому что руки ее слабо шарили по земле, поднимая слабую пыль, – но уже агонизирующая, ибо она уже не видела нас и не отвечала ни на какие вопросы. Собственно, вопрос был только один: кто?

– Кто? – наклонившись к самому ее лицу, с отчаянием спрашивал Антошка. – Кто?!

– «Скорую» надо, – пролепетала я.

– Так что ж ты стоишь?!

Мотнув головой, я побежала обратно, но на полпути резко остановилась: куда это я? Надо же к телефону, а где ближайший? Черт! В панике заметалась по крыльцу, рванулась к соседям, дернула дверь – закрыто, вспомнила: у Антошки в кармане есть мобильник! – снова перевалилась через заборчик, побежала…

Все так же наклоняясь над женщиной, Тошка осторожно развязывал ее стянутую на груди шаль – она быстро намокала кровью, как видно, рана была глубокой. Я упала на колени рядом с приятелем, сунула руку в его карман и наконец достала телефон…

«Выезжаем», – буркнул в трубке бесстрастный голос.

Я перевела дыхание.

– Что с ней?

– Не видишь – ранена!

– Опасно?

– Я не врач, но… – Антон запнулся и снова наклонился над Надеждой; она вдруг широко распахнула глаза, и в них впервые промелькнуло осмысленное выражение.

– Надя, вы слышите меня? Слышите? Врач сейчас приедет, сейчас!.. Вам помогут! Вы слышите?

Женщина молчала, но губы ее слабо шевельнулись.

– Сейчас вам помогут. Но… вы можете говорить? Кто вас… кто вас ранил? Вы слышите меня, Надя? Кто?!

– …колаша… – прошелестела Надежда.

– Как?

– …колаша… Он убил… еня…

– Николаша?!

– Да… Убил… меня.

Надежда выгнулась дугой, глаза ее затуманились, но женщина еще пыталась сказать что-то последнее, самое важное.

– Не верую! – твердо сорвалось с ее губ, и вслед за этими словами женщина обмякла. Она еще смотрела на Антона, но в глазах уже не было никакого выражения…

Тошка медленно поднялся с колен; цепляясь за него, встала и я.

– «Не верую»?! – машинально повторила я последние Надины слова.

– Да. Странно… Стой!!!

Антон отшвырнул мою руку и, ломая ветви, кинулся в глубь малинника – оттуда доносились звуки тяжелой крадущейся поступи; шаги удалялись. Неровная сетка веток скрыла от меня то, что происходило в нескольких шагах, но ненадолго. Раздался сухой треск, и из зарослей снова показался Антошка: заломив пленнику руку, он подпихивал в спину и тащил на свет полноватого мужчину лет пятидесяти, с испитым лицом и густой гривой нечесаных волос.

Мужик затравленно оглядывался по сторонам и протестующе мычал, не совершая тем не менее никаких попыток освободиться, хотя при желании сделал бы это легко: Антон был как минимум в полтора раза его тоньше, да и мускульной силой мой приятель пока еще уступал этому громиле с руками, больше похожими на ковши экскаватора. И все же Николаша абсолютно не сопротивлялся, а может быть, просто не понимал, что происходит. Свободной рукой он сжимал круглую деревянную рукоятку заточки, а весь перед его несвежей тельняшки был вымазан – по ней шли страшным узором широкие красные полосы.

– Вызывай милицию, – хмуро приказал мне Антон.

* * *

…А потом была милиция, «Скорая» тоже приехала, хотя уже было поздно. Николашу этого почти сразу увезли. Мы дали показания – рассказали все, что видели… И в морге – тоже.

Надо ли говорить, что все это мы рассказали именно следователю Алексею Бугайцу? Он сидел напротив и два часа подряд, пока шел допрос, скрипел на меня зубами. Я же чинно восседала на жестком табурете и, честно глядя в холодные глаза следователя, всем своим видом демонстрировала предельную лояльность.

– Значит, вы по-прежнему продолжаете утверждать, что не имеете к убийству, случившемуся возле вашей редакции, никакого отношения? – скрежетал Бугаец. – Ну хорошо. А если я задам вам этот вопрос неофициально, что называется, без протокола? По-дружески?

– Я вам так же по-дружески отвечу, что никакого отношения не имею!

– А что тогда означает ваше появление здесь?

– А что, Конституция нашего государства ограничивает свободу передвижения?

Долго, очень долго Бугаец смотрел мне в глаза.

– Так. Ясно. Значит, не хотите разговаривать по-дружески…

Меня разобрала такая досада, что я твердо решила на этот раз не давать этому зануде ни малейшего спуску:

– Ну, отчего же, – так и расцвела я в царственной улыбке, – настоящая дружба – такое редкое явление, а нам так с вами повезло! Да. Дорожить дружбой, искать дружбу, воспевать дружбу, помнить о своих друзьях день, и ночь, и снова день – вот наш прямой долг! Кстати, Алексей Федорович, вы не подарите нам свою фотографию? С надписью…

– Я хочу знать, зачем вы приходили в городской морг – ваше описание нам дал один из сотрудников – и почему вскоре после вашего визита там было обнаружено два мертвых тела. А кроме того, мое любопытство простирается также и до вот этого дома, где проживала санитарка Чернобай, которую тоже нашли убитой, и в протокол об этом происшествии я сейчас собственноручно вписал вашу фамилию! И еще я хочу знать…

– «Хочу все знать!» – мечтательно протянул Антон, который понял меня с полуслова и тоже включился в игру. – Был, кажется, такой киножурнал?

– Да… давно. Так вот, я хочу знать…

– Чего только не хотят знать люди! – заметила я. – Например – можно ли достать языком собственный локоть? Умеют ли слоны прыгать? Как называется обратная сторона коленки?

– Бывают ли левши среди полярных медведей? – подхватил Антон. – Как делают трехцветную зубную пасту? Сколько кусков мыла получится из одного среднего прокурора?

– Да, – вздохнула я, – каждый из нас хочет что-нибудь знать…

– Я не понимаю, почему…

– Понимать! – оживился Антон и подмигнул мне. – Да-да, вы правы: не только знать, но и понимать! Всем нам в жизни не хватает понимания. Почему у кошек не бывает радикулита? Почему погибла Атлантида? Почему кровь у кузнечика белого цвета? Почему Шекспир и Сервантес yмеpли в один день? Человечество желает постичь эти тайны уже много-много лет…

– Вы не даете мне сказать!

– Сказать! – подхватила я. – Как много потеряли люди от того, что некоторые из нас не имели возможности что-то сказать! Троянцы не дали договорить Кассандре, итальянцы не дослушали Джордано Бруно, французы не поверили Нострадамусу! Если бы хотя бы одному из них дали сказать…

– Юлия Андреевна! – совсем несолидно взвизгнул вспотевший Бугаец. – Вы будете отвечать на мои вопросы?!

Я посмотрела на Антона: он еле заметно покачал головой. Дальнейшее издевательство над следователем могло стоить нам пятнадцати суток за мелкое хулиганство. Мы и так позволили себе пошалить, исключительно в расчете на то, что арестовать нас за здорово живешь Бугайцу помешает мой журналистский статус: прокуроры и милиционеры предпочитают лишний раз не связываться с корреспондентами известных газет.

Следователь, не торопясь, поднялся и вышел вон.

* * *

Был уже почти час дня, когда мы выехали за пределы Москвы и взяли курс в Береговой. Этот поселок, славящийся на всю округу своим мясо-молочным фермерским хозяйством, вовсе не являл собой ту привычную многим картину разрушенного села, на фоне которой депутаты-аграрии любят перед прицелом телекамер костерить демократов, а по руинам старых коровников и амбаров там и сям снуют синеносые личности в неопрятных телогрейках.

Напротив, обитателям Берегового удалось сохранить свою малую родину в том виде, в каком она пребывала, будучи еще составной частью колхоза-миллионера: здесь имелись и выложенные цветной мозаикой стены сельского клуба, и обязательные резные ставенки на аккуратных домиках, и асфальтированные дорожки в центре поселка.

Главным же украшением и гордостью жителей Берегового был, конечно, огромный колбасный цех, где и работало почти все местное население. Трубы этого цеха надменно возвышались над окрестностями, они почти прорастали сквозь морщинистые тучи и напоминали диковинные диаграммы на страницах доклада о росте отечественной экономики.

Антон, имевший претензию считать себя великим стратегом, некоторое время попетлял по деревенским улочкам, разгоняя вяло копошащихся кур и доводя до исступления огромных собак на цепях, которые стерегли практически каждый двор. Редкие прохожие посматривали на нас с ленивым интересом, но вообще-то народу на улицах было мало: как видно, в выходные дни селяне предпочитали копаться каждый на своем подворье.

В конце концов, мы остановились у клуба – то, что это именно клуб, следовало из рисованной вывески, прислоненной к бочкам с песком. Собственно говоря, сейчас это был еще не клуб, а пока лишь только его арматурный скелет, со всех сторон подпираемый мешками, бочками, кадками, грудами кирпича и бетонных плит. Неподалеку от того места, где мы остановились, виднелась яма с негашеной известью, из нее поднимался белесый пар. Словом, клуб еще только возводился, но возводился быстро и на совесть; стройка, несмотря на отсутствие рабочих, не производила впечатления заброшенной.

– Сегодня выходной, рабочих нет, здесь и остановимся, чтобы нас вместе не видели, – сказал Антон. – Давай, старушка, выползай потихоньку. Встретимся часа через три. Ты адрес-то этого Ильи захватила?

Я сверилась со своей записной книжкой.

– Захватила. А ты куда?

Антон достал из бардачка и нахлобучил на голову огромную, как хороший лаваш, черную кепку с непомерно длинным козырьком.

– Пройдусь по домам-дворам, постараюсь узнать, не видели ли в поселке Одноглазого, «брата» или «сестру»!

– А кепка зачем?

– Кепка – камуфляж. Чтоб лица моего не запомнили, – он заменил свои простые очки на какие-то мотоциклетные колеса, вылез из машины, выгнал меня и тщательно запер наш агрегат на всякого рода придуманные им самим замки.

– Все. Через три часа на этом же месте.

И я пошлепала по сырым дорожкам – искать дом Ильи Нехорошева.

* * *

Оказывается, я хорошо запомнила его в лицо.

– Вы что-то выяснили? Да?!

Плотный человек с топором в руках и выражением вечной усталости на лице, едва разглядев мою фигуру у калитки, сразу же набросился на меня с вопросами. Не глядя, он отшвырнул колун в сторону и шагнул мне навстречу, ступая прямо по раскиданным по двору березовым чуркам.

– Узнали что-то новое? Да?

– Нет, – не совсем честно сказала я. И глянула на Илью с сожалением: он остановился на полушаге, нервно облизнул губы и тяжело сел на бревно, опустив руки между колен и глядя на меня исподлобья.

– Пока ничего нового, Илья, – повторила я. – Но мы в редакции постановили: эту тему не оставлять! Поэтому решили зайти с другого конца: узнать о прошлом вашей матери, познакомиться с другими родственниками Руфины… В конце концов, мы что-то обязательно выясним, честное слово! Но вы тоже нам помогите.

– Да я-то что? Вы спрашивайте, если надо. Но вообще-то я еще тогда все вам рассказал.

– И все-таки…

– Валя! – вдруг гаркнул Илья. Тотчас сразу после этого крика, словно его караулили из-за занавески, на пороге дома показалась невысокая женщина с очень полными, раздутыми ногами. Ежась, она кутала плечи в пуховый платок.

– Валя, вот… Это корреспондентка, та самая, из газеты. Дай нам чего-нибудь. Чаю? И перекусить.

– Так ты веди ее в дом-то, – не здороваясь и говоря обо мне в третьем лице, сказала Валя низким простуженным голосом. Так и не поздоровавшись, она повернулась и зашаркала обратно в дом.

– Проходите, – сказал Илья, поднимаясь и слегка подталкивая меня к крыльцу. Он провел меня через сени, жестом пресек мою попытку снять у входа в комнаты грязную обувь и вскоре усадил у большого, покрытого выцветшей клеенкой стола.

Я огляделась: комната как комната, правда, с редкой в наше время спартанской обстановкой, без притязаний на роскошь: здесь стояло только то, что было необходимо для жизни. Единственным инородным телом смотрелся лишь стоявший в простенке красивый и явно старинный, ручной работы буфет с резными створками. Илья нагнулся над ним, заскрипев дверцами, и вдруг, оглянувшись на меня с испуганной вороватостью, быстро снял с открытой полки и засунул внутрь буфета какой-то небольшой предмет.

Захлопывая дверцу, Илья даже попридержал ее несколько секунд, словно бы опасаясь, что я подскочу и заставлю его показать свое сокровище; а затем вновь обернулся ко мне с немного виноватой улыбкой:

– Валя сейчас на стол соберет, это она быстро…

– Да вы не беспокойтесь, пожалуйста, я много времени-то у вас не отниму, – привычным жестом развернув на колене блокнот, я уже занесла над чистой страницей карандаш. Предстояло еще придумать, как добраться до таинственного буфетного чрева – в этом его жесте, подумалось мне, что-то было.

– Вот что, Илья, расскажите мне о вашей матери. Все, что знаете, помните, все, что ее как-то характеризовало, ну, вы понимаете?.. Ну вот, начнем с детства, с вашего детства. Какой вам запомнилась мать?

Илья помолчал, задумчиво покрутил в руках вынутые из буфета стопки. Подошедшая с тарелкой пирогов Валя вынула рюмки из мужниных рук и поставила их на стол; вздрогнув, Илья очнулся и поднял на меня глаза.

– Странный какой вопрос вы задали…

Я удивилась.

– Почему же? Обычный…

– То есть я неправильно, наверное, выразился… Не странный вопрос, а… как бы сказать? Никогда раньше не задумывался – какой мне запомнилась мать в раннем детстве? А сейчас вот пронеслось: тоненькая такая, с косой, платье цветастое… Совсем молодая, девочка еще. И мы идем по улице, какой-то праздник… Первое мая? Нет…

Он опять задумался.

– И это было не здесь… город какой-то помню… Какой-то военный рядом с ней… Я говорю: «Мама», – и она смотрит на меня, смеется… – Илья мотнул головой. – Как вспышка…

Я постаралась сосредоточиться на этом его воспоминании, но что-то меня отвлекало. Мешало. Сбивало с толку. Я нервно оглянулась: ну конечно! Это же пироги, которые принесла и поставила передо мной жена Ильи! Золотистые полукружья с хрустящей корочкой и поджаристым шрамиком на месте защипа, под которым наверняка таилась и ждала своего часа упоительная начинка! Они источали такой дух, в сравнении с которым аромат «Шанели № 5» казался запахом кислой капусты.

«Я худею, я худею, я худею!!!» – почти прорыдала я про себя проклятое заклинание. Не помогло. Тогда, шумно сглотнув заполнившую рот слюну, я отвернулась от стола и спросила у Ильи, чуть не плача от досады на свою непутевую жизнь:

– Вы сказали – город? Незнакомый город? Разве вы родились не здесь?

– Вообще-то… вся жизнь здесь прошла. Как у всех, знаете. Школа, потом МТС, в колхозе шоферил, сейчас вот на мясокомбинате… И брат тоже. У нас с ним все одинаковое, в смысле трудовой биографии.

– Брат младше вас?

– Да, на три года.

– И все-таки, Илья, вы же всю жизнь прожили практически бок о бок с матерью… так что она была за женщина?

– Обыкновенная. Тихая очень, соседи ее чуть ли не юродивой считали. Уборщицей работала всю жизнь. В нашей школе и еще в правлении.

– Никто к ней не приезжал? Не навещал ее в поселке? Кто-нибудь со стороны?

– Да вроде… нет, вроде.

– А писем она не получала?

– Писем? Нет. У нас даже фотографий ее не осталось. Когда стали искать, чтоб на памятник сделать, пришлось с паспорта переснимать.

Илья вышел в соседнюю комнату. Валя кашляла в другой стороне дома; случай был подходящий. Я куницей метнулась к буфету, потянула за дверцы, наклонилась, затем пошарила в темном нутре, быстро вынула руку: в ней оказался маленький детский грузовичок с отломанным правым передним колесом. В недоумении покрутив игрушку перед глазами, я быстро сунула ее обратно в буфет – и секундой позже уже опять сидела на своем месте, свирепо косясь на тарелку с проклятыми пирогами.

– Вот, – Илья вернулся и протянул мне черно-белый овальный портрет, какой обычно устанавливают на цоколе могильного памятника.

С него смотрело простое лицо пожилой женщины с гладко зачесанными назад седыми волосами. У нее были довольно большие глаза и глубокие складки, залегшие на щеках от уголков рта к подбородку. Ничего примечательного, встретишь такую – не запомнишь даже.

Я осторожно отложила овал в сторону.

– Илья, еще вопрос, вы уж простите. В последнее время с вами или вокруг вас не происходило ничего такого… необычного? Я даже не знаю, ну вот, к примеру, гости какие-нибудь особенные к вам не приезжали? Или не гости, пусть человек просто какой-то незнакомый? А?

– Нет. Ко мне – нет. А вот к брату приезжал кто-то, он рассказывал.

– Да? – я воспрянула духом. – Кто?

– Как-то не особо я расспрашивал… Вроде дома он перепутал и попросился ночевать. А вообще не помню. Вы у Ивана спросите.

– Н-да… Хорошо. А еще скажите, почему Руфина жила в доме вашего брата?

– Так это ее дом-то! В смысле – наш. Я, когда женился, купил этот дом у соседа, он в город переезжал, я здесь и поселился. А Иван так в старом доме и живет. Так что правильнее бы сказать, что это не мать у него – он у матери жил.

– Понятно. И еще вопрос – вы никогда не спрашивали у мамы, почему у нее такое редкое имя? Руфина – даже припомнить не могу, кого еще так звали…

Илья заметно изумился. Он отодвинул от себя стопку, которую наполнил за время нашего разговора уже в третий раз (я пить отказалась), и протянул, словно делая для себя открытие:

– Редкое имя? И правда редкое. Никогда не приходило в голову… Хотя здесь, у деревенских, имена часто старинные, русские. Это в городе – редкость, а у нас тут и Феоктисты, и Анемподисты встречаются.

– Но Руфин же нету?

– Руфин нету.

– Ну вот! А мать рассказывала вам что-нибудь о своем прошлом? Знаете, как бывает, ну вот – ударится старушка в воспоминания?

– Нет, – чувствовалось, что Илья испытывает неудобство от того, что так часто дает отрицательные ответы на мои вопросы. – Ни в старости, ни когда помоложе была – ничего. Да мы и не спрашивали. Мы… честно говоря, немного стеснялись ее. Уборщица в той же школе, где мы с братом учились, неловко было как-то, одноклассники нас дразнили, мы часто дрались из-за этого… Сейчас стыдно, конечно, ерунда это все.

– Но ведь не может же быть, чтобы вы хоть раз не поинтересовались: где ваш отец? Почему не живет с вами? Вы вообще отца видели когда-нибудь?

– Так он умер. Вот об этом мать рассказывала: погиб, когда Ваньке полгода было. Геройской смертью, на пожаре вроде спасал кого-то. У нас даже карточка его висела на стенке, над материной кроватью: красноармеец, старший лейтенант, молодой такой парень, с тремя кубиками в петлицах – мать говорила, он незадолго до гибели снялся.

– Понятно… – сказала я. – Ну что ж, если больше вы ничего не можете вспомнить… Мне бы хотелось еще с Иваном поговорить, вы не могли бы меня проводить и, ну, представить как-то? Дома сейчас Иван?

Илья снова помолчал и поднялся, пропуская меня вперед. Его квадратные плечи оказались почти вровень с дверным косяком.

– Должен быть у себя…

* * *

Дома братьев и вправду как будто прижимались друг к другу, разделенные одним невысоким забором. Чтобы попасть из одного двора в другой, достаточно было только протиснуть свое тело через лаз, который образовывали три легко смещавшиеся в сторону доски. Илья пролез первым и с той стороны забора вежливо подал мне руку.

Зачем-то оглянувшись перед тем, как последовать за ним, я поймала на себе тяжелый взгляд Валентины; ни разу не выйдя из своей комнаты к нам за все время беседы, она стояла на крыльце и все так же медленно куталась в серый пуховый платок.

На дворе младшего Нехорошева нас встретил звонкий лай. Годовалый щенок кавказской овчарки бесновался в пыли, не зная, куда девать свою молодость, силу и хорошее настроение; он то прижимался к земле, виляя во все стороны метелкой хвоста, то вновь вскидывался, подпрыгивал чуть ли не на метр и выхватывал из рук высокой молодой женщины сучковатую палку. Внезапно пес сменил цель и, ловко извернувшись, прыгнул прямо на хозяйку дома, повалив ее наземь. Лежа на земле и пытаясь подняться, женщина заливисто, как девчонка, захохотала, а Полкан, или как там его звали, шумно дыша, облизывал ей лицо.

– Фу, Аргус, фу! – прикрикнул на собаку Илья.

Женщина обеими руками взяла собачью морду, приблизила ее к своему лицу, звучно поцеловала зверя прямо в нос – и только после этого вскочила на ноги, отряхиваясь, пробежалась по моей фигуре оценивающим взглядом – с головы до ног и обратно.

– Алка, – сказал с упреком мой провожатый, – ну что это? Ему на цепи сидеть надо.

– Зачем? – возразила женщина. – Кур я, сам знаешь, не держу, а на привязи ему скучно. И мне тоже.

– Балуешь собаку, – проворчал Илья.

Он представил меня по всей форме – и блестящие глаза женщины вновь, уже более детально, заскользили по моей фигуре. Она нисколько не стеснялась, рассматривая меня, как некое обыкновенное, но небезынтересное существо. Я переступила с ноги на ногу.

– Ага, – с удовлетворением сказала Алка, закончив свой осмотр. – И что мне с ней делать?

– Проведи ее в дом и поговори с человеком!

– Ага. Все, Аргуша, у меня тут более интересный собеседник нарисовался, – отмахнулась она от наскакивающего на нее пса. – Что ж, пойдемте! Вани дома нет пока, у соседа он, крышу помогает перекрывать. Но мы поговорим, – она неожиданно подмигнула мне, – посидим, поболтаем. Иди, Илья, – обернулась она к деверю, – мы разберемся.

– Алка – ты смотри! – строго и (для меня) непонятно сказал Нехорошев.

– Иди, иди! – она отмахнулась. – Разберемся.

* * *

Дом младшего сына Руфины отличался от того, который я только что покинула, более современной обстановкой. И мебель здесь была получше, и словно бы даже света проникало больше сквозь широкие, с раздвинутыми до упора занавесками окна. К моему удивлению, Алка провела меня не в большую комнату, как диктовали законы гостеприимства, а усадила на большой табурет в кухне.

Впрочем, здесь было очень даже уютно: на окошке трепетала веселая занавесочка с зайчиками, играющими на барабанчиках, в небольшой железной печке бесновались жаркие огненные язычки.

Когда я села, женщина, встав прямо передо мной и уперев руки в боки, вдруг звонко крикнула:

– Пашка!

На этот крик из комнаты сразу же выполз толстый, как пузырь, парень с книжкой – на вид лет пятнадцати. Хмуро уставившись на Алку, он остановился на пороге.

– Ну?

– У нас гости! – торжественно сказала Алка.

– Ну?

– Ну и иди.

– Нет.

– Иди, Пашенька, – ласково сказала Алка, беря подростка за подбородок. – Иди, родной мой.

– Отец заругается, – буркнул подросток.

– Не твоя забота.

Парень развернулся и вышел из кухни, неслышно ступая по половицам ногами в толстых вязаных носках. Через минуту в выходящее во двор окно я увидела, как его упитанная фигура медленно направляется к калитке. Он размахивал на ходу хозяйственной сумкой.

– Зачем вы его? – робко сказала я. – Мальчик не помешал бы нисколько.

– Мальчик сейчас придет, – был ответ. – Я его в магазин отправила. А вы что подумали?

– А-а, – мне-то показалось, что Пашку просто выставили из дому. – В магазин. Понятно…

– Ну, рассказывайте!

Иванова жена уже сняла длинную вязаную кофту, в которой она резвилась во дворе с собакой, и осталась в легком домашнем халатике с воланами. Остановившись передо мной, она живо провела рукой по высветленным до почти что снежной белизны волосам – подстриженные коротким каре, они быстро пробежали сквозь ее пальцы и упали на лицо, почти полностью закрыв один блестящий изумрудно-зеленый глаз со слегка подкрашенными ресницами.

Рассмеявшись, Алка тряхнула головой, снова откидывая волосы с лица, и села рядом, приблизив ко мне лицо и опустив подбородок на подставленные чашечками ладони.

– Ну? – спросила она с почти детским нетерпением. – О чем мы будем говорить?

– Я бы хотела узнать…

Излагая жене Ивана уже проверенную на старшем брате версию о редакционном задании, я рассматривала Алку, тешась надеждой, что мой пристальный интерес останется незамеченным ею. Женщина казалась не многим старше меня – ей было едва ли многим больше тридцати лет, а возможно, и меньше. Ивану же, как я уже знала, было сорок семь.

Но смущала меня не столько разница в возрасте – это не такая уж редкость, – сколько вопрос о том, как Илье вообще удалось заполучить в жены такую куколку. Сами Нехорошевы, если судить по Илье, особой наследственной красотой похвастаться не могли.

А Алку действительно можно было отправлять прямо на подиум – высокая, длинноногая, белокожая, но главным в ее внешности было даже не это, а то, что нельзя подогнать под рамки словесного портрета: живость, что ли? Непосредственность? Или темперамент? Слово не подбиралось.

Зависть набросилась на меня, злобно кусая; она была такой же, эта зависть, как и я сама – маленькой, толстой и рыжей. Я честно пыталась отогнать эту озверевшую жалящую муху, но она продолжала виться и жужжать надо мной, отравляя мне жизнь.

– А Пашка – он кто? – спросила я сердито.

– Ванин сын, – ответила Алка, все так же упирая подбородок в руки. Ее большой, слегка продолговатый глаз (второй вновь закрыла упавшая на лицо белая прядка) был похож на красивую зеленую раковину.

– Сын Ивана? Не ваш?

– Ну что вы! – приподняв голову, Алка рассмеялась и снова оперлась о ладони подбородком, обхватила пальцами щеки. – Разве я так плохо выгляжу? Пашка – сын Вани от первого брака.

– Так вы вторая жена? – вопрос звучал несколько бесцеремонно, но я сердилась, чувствуя, что начинаю попадать под обаяние этой Цирцеи.

– Да. Вторая и… – снова всплеск русалочьего смеха! – … и любимая.

– А первая где?

– Она погибла, – просто и, кажется, даже без приличествующей случаю тени сожаления сказала Алка. – В результате… Как это говорят? ДТП. Вам разве Илья ничего не говорил?

– Илья? Нет. Почему об этом мне был должен рассказывать Илья?

Только тут на лицо молодой женщины легла легкая тень – тучка, прилетевшая в ясное весеннее утро:

– Но как же… Ведь Галина – это Пашкина мать – Галина погибла вместе с Оленькой. Это было ужасно…

– Кто это – Оленька?

Женщина задумчиво смотрела на меня несколько секунд; затем поднялась, бросила в окно быстрый взгляд, развернулась – и сказала на этот раз очень серьезно:

– Оленька – это дочь Ильи и Валентины. Ванина племянница. Она тоже погибла. Они обе… под колесами грузовика. Но это было давно.

– Как давно? – насторожилась я.

– Очень давно. Двенадцать лет назад.

Скрипнула дверь – вернулся Пашка. Не раздеваясь, он прошел в кухню, выставил из сумки бутылку водки, пакет сока, бросил на стол пачку «Мальборо-лайт». На меня он не смотрел.

– Все? – буркнул подросток.

– Все. Иди, дорогой.

Алла уже сдирала обертку с запаянной в целлофан мясной нарезки, потрошила прямо на клеенке крошившийся батон. Похоже, наши «подследственные» сговорились сегодня испытывать мое диетическое терпение. Я и не заметила, как на столе появились рюмки и тарелки с райскими птицами.

– Выпьем, – не вопросительным, а утвердительным тоном сказала Алка.

– Я не…

– Надо, – она позвенела краем своей стопки о мою рюмку. – А потом я вам все расскажу…

Заглотав обжигающую жидкость, я тут же вылила в рот хорошую порцию сока – в конце концов, сок прописан во многих диетах… А Пашкина мачеха, напротив, выпила очень эстетично: на ее лице не дрогнул ни один мускул. С легким стуком опустив руку с рюмкой на столешницу, она проворно подхватила бутылку и налила нам по новой:

– Я расскажу, но вы не говорите, что узнали об этом от меня, ладно? В моем положении второй жены не очень-то удобно сплетничать…

* * *

…Когда по Береговому разнеслась весть, что жена шофера Нехорошева ждет ребенка, многие одобрительно закивали головами: наконец-то! Поженившись еще в начале 80-х, к десятому году совместной жизни Илья с Валентиной уже вместе обошли всех врачей. Эскулапы пожимали плечами, раскладывали на столах медкарты и листочки с результатами анализов, ободряли пунцовую после очередного гинекологического осмотра Валентину: у вас обоих все в порядке, говорили они, надо просто ждать. Несмотря на подначки острых на язык соседок, Илья был спокоен: он не испытывал особого желания становиться отцом и философски предоставил судьбе решить эту проблему за него.

Но Валентина… К тридцати годам нереализованный материнский инстинкт просто иссушил женщину. Она подурнела, похудела, снесла к бабкам и гадалкам немалую долю их общих с Ильей сбережений, даже пыталась подкупить врачей – в мистической надежде, что за взятку они «сделают» ей обнадеживающий результат анализов… Молодые матери (а женщины в Береговом – так уж сложилось – рожали охотно и часто) старались как можно реже проходить мимо дома Валентины: их смущал неподвижный, полный тяжелой зависти взгляд женщины, которым она провожала молодух с ребятами на руках. Как ни странно, но жажда материнства не перерастала у Вали, что часто бывает, в любовь к детям чужим; напротив, она как будто недолюбливала мелкотню за то, что она копошится не на ее коленях.

И вот – новость! Валентина летала по поселку, как на крыльях, тоннами закупала у соседок «витамины» в виде первого урожая зелени и ранних овощей, привезла из города целую библиотеку красочных книг на тему «Я и мой ребенок». Будучи еще только на третьем месяце, она уже разговаривала со своей Оленькой и читала ей на ночь добрые сказки из сборника – об этой причуде слегка подвинувшейся на идее материнства Валентины очень скоро узнал весь поселок. Но никто не смеялся.

Оленька (Валя с самого начала сердцем чувствовала, что родит именно дочку) явилась на свет в первых числах апреля. Весна в тот год выдалась ранней и очень солнечной, и Оленька была ей под стать: пухленькая голубоглазая девочка, она, вопреки уверениям педиатров, что так не бывает, ясно улыбалась уже на второй месяц жизни!

До тех пор индифферентный к детям Илья, к собственному удивлению, буквально таял возле кроватки дочери с первого же дня. Отец называл Оленьку «Аленьким цветочком» и заливался дурашливым хохотом всякий раз, как только дочка тянула его за палец и, кряхтя, вставала на ножки, довольно улыбаясь и заглядывая отцу в лицо круглыми и голубыми, как васильки, глазами.

Родителей до слез умиляло все: и Оленькина привычка смотреть на солнце сквозь растопыренные лепесточками розовые пальчики, и любознательность, с какой девочка тянулась ко всему яркому и стрекочущему, и – особенно – ее своеобразная, как будто утиная походка вперевалочку, когда дочка делала свои первые шаги. Последнее трогало Валентину настолько сильно, что она нередко демонстрировала Оленькино умение ходить соседкам и знакомым; и вот, во время очередного такого «показа», школьный врач Людмила Максимовна, нахмурившись, порекомендовала показать ребенка ортопедам.

– Они тут же свозили Оленьку в районную поликлинику, – рассказывала Алла. – Ортопед осмотрел ребенка и написал: «Соотношение костей, формирующих сустав, не нарушено». Никаких рекомендаций врач не дал, лечения не назначил. Сказал: «Это ребенок просто учится ходить». А в карточке он записал диагноз: плоскостопие.

Можно было успокоиться, и Валентина увезла девочку домой. В последующие месяцы Оленька продолжала топать ножками, но тревога, все-таки не покинувшая Валю, заставляла ее следить за поступью ребенка с особенным вниманием. К ужасу своему, Валя замечала, что с каждым днем дочь все больше и больше переваливается при ходьбе, и на это уже обращают внимание соседи, недоуменно оглядываясь вслед бойкой малышке с синим бантиком в белокурых волосах и перешептываясь.

В два года они снова навестили ортопеда, на этот раз другого, в платной городской поликлинике. После короткого осмотра врач направил их на рентген, а рассмотрев снимок, записал в тогда еще тонкой больничной карточке ребенка жестокий диагноз: «Врожденная дисплазия. Недоразвитие суставной впадины и головки бедра».

– Если бы вы начали лечение, когда девочка еще только-только начала ходить, то к полутора годам она была бы абсолютно здорова, даже не хромала бы, – сказало Валентине ортопедическое светило. – При таком заболевании важен каждый месяц. Но и сейчас могу сказать, что вы еще не слишком опоздали: обратись вы к нам еще через год – и ребенок стал бы инвалидом.

Оленьке назначили лечение, предупредив, что девочке с этого дня запрещены любые подвижные игры: ее болезнь чревата опаснейшими травмами, в том числе вывихом бедра. Олю занесли в список детей, числившихся в группе повышенного риска. Ей навсегда стали противопоказаны все виды спорта, занятия танцами, Оленьке нельзя было прыгать, бегать – это двухлетнему-то ребенку! А в дальнейшем, как с нескрываемым сочувствием прогнозировали врачи, Оленькина дисплазия могла привести к разрушению бедренной кости, и тогда девочка навсегда останется прикованной к постели.

«И все из-за того, – исступленно твердила Валентина, – что врач районной поликлиники не заметил у Оленьки болезни тогда, когда все еще можно было исправить!..»

Теперь на Оленькины ножки надевали жесткие «стремена», и недавно еще такой веселый ребенок заходился в плаче, как только ее несли к кровати. Илье и Валентине приходилось каждый раз выдумывать очередную историю – уговорить ребенка лечь спать в ужасных колодках становилось все труднее.

– Днем Оленька была резвым зайчиком, а теперь она превращается в черепашку с коротенькими ножками, – говорила мама (папа, чтобы дочь не видела его слез, уходил в другую комнату). – Моя доченька поиграет в черепашку ночью, а утром мы снова превратим ее в зайчика…

После таких сказок девочка соглашалась, чтобы ей распяли ножки. Но ночью родители все равно просыпались от ее плача…

Визиты к врачам стали для семьи Нехорошевых таким же привычным и необходимым делом, как работа. Валентина никогда бы не доверила девочку никому другому, всю дорогу она держала ребенка на руках – и в автобусе, идущем в город, и дальше, по дороге в поликлинику, и на самом приеме. А Оленьке шел уже четвертый год, и Валину ношу, вопреки поговорке, нельзя было назвать легкой. И как-то раз после очередного визита к ортопеду Валентина сама слегла с острейшим приступом остеохондроза.

Боль в спине была настолько сильной, что Оленькина мама не могла даже подняться с кровати. А утром надо было снова везти ребенка на рентген. Тогда жена младшего брата Валиного мужа, заглянувшая в дом деверя проведать Оленьку, предложила Валентине свою помощь:

– Завтра я сама еду в городскую поликлинику, Пашке противодифтеритные прививки делать. Хочешь – ты лежи, а я и с Оленькой по всем кабинетам пробегусь… Что мне стоит? И не бойся ты, управлюсь я с ребятишками…

Сначала Валя отказалась наотрез – но к вечеру боль в спине стала настолько сильной, что женщина сама отправила Илью за Галиной.

– Ты только с рук ее не спускай, – попросила она, доставая пухлую уже папку с историей Оленькиной болезни. – Девочка резвая, крутится все время, извивается, норовит спрыгнуть…

– У меня не вырвется! – генеральским басом пообещала Галина.

Наутро она, взяв на руки Оленьку и строго приказав четырехлетнему Пашке не отпускать материнского подола, направилась к автобусной остановке. Девочка капризничала и не хотела ехать с тетей Галей – ее пришлось долго уговаривать, обещать вечером устроить для послушной Оленьки кукольный спектакль. Валентина подождала, пока Галя с детишками скроется за поворотом, и, растирая поясницу, побрела обратно в дом.

А через несколько часов женщина узнала, что у нее больше нет дочери…

Галю с Оленькой на руках сшиб пьяный водитель – грузовик вынырнул из-за тихого секунду назад поворота, налетел на женщину и скрылся в лабиринте городских улиц. Ошалевший от скрежета Пашка успел метнуться назад, на тротуар, а его мать, по-прежнему прижимая к себе Оленьку, не сумев удержаться на ногах, рухнула вперед, головой прямо под колеса груженой фуры.

Хоронили их в закрытых гробах.

* * *

– Вот. Об этом все у нас помнят, хотя прошло уже двенадцать лет. Валентина, конечно, с тех пор стала словно бы не в себе: ходит, молчит, ни с кем почти не разговаривает. Пашку видеть не может – он ведь всего на год старше Оленьки, сейчас ему шестнадцать, и Валиной дочке почти столько же было бы… Но не только это. Валю вообще психиатру какому-то показать бы надо. Я-то у них в доме не бываю почти, а Ваня рассказывал: жена брата часами сидит на кровати, кашляет (с легкими у нее что-то) и Оленькины игрушки гладит… Разговаривает с ними… Поставит какую-нибудь на видное место и говорит. А то и петь начинает. Колыбельные…

Я поежилась, вспомнив увиденный в буфете детский грузовичок с отломанным колесиком и пустой, как будто не видящий меня взгляд Валентины.

– А вы сами, Алла, вы тогда еще… ну, когда Оленька погибла… Знали Ивана?

– Я? – Алла опять удивленно рассмеялась и провела рукой по своим белым волосам. – Я? Нет. Тогда мы еще были не знакомы.

Я открыла рот, чтобы задать вопрос об обстоятельствах, при которых у Пашки появилась мачеха (судя по тому, как легко болтала со мной Алла, то и дело подливая в рюмку и опрокидывая ее с почти гусарской удалью, она бы не обиделась на мою пытливость), но тут, метя во все стороны пушистым хвостом, в кухню неожиданно ворвался Аргус. Молодой пес, до сих пор возившийся на заднем дворе (во время Аллиного рассказа я машинально наблюдала в окно за безумствующим от избытка сил щенком), прискакал прямо в дом, вероятно, для того, чтобы показать хозяйке свою находку. Со своего места я не могла разглядеть, чем именно так гордится Аргус, видно было только, что это какой-то небольшой темный предмет. Собака, зажав его в зубах, мотала лобастой башкой, прирыкивала и косила на хозяйку хитрым коричневым глазом.

Я улыбнулась щенячьим шалостям, посмотрела на Алку – и привстала, изумленная тем, как в одну секунду посерело ее лицо.

Хозяйка дома смотрела не на меня: остановившимися глазами она наблюдала за собакой, и на лице ее жирным шрифтом был написан даже не страх – ужас. Она протянула руку – пес отскочил и присел в шаге от хозяйки, стуча по половицам хвостом, как палкой.

Теперь, когда его морда оказалась в полуметре от меня, я разглядела: в зубах у Аргуса зажата грязная, перепачканная сырой землей женская туфля на высоком каблуке-шпильке.

* * *

Не отводя глаз от собачьей игрушки, Алла как-то по-бабьи охнула и закрыла рот крест-накрест поднятыми к лицу ладонями; белая прядка вновь упала ей на глаз, в котором продолжал плескаться ужас. Помедлив несколько секунд, она протянула руку, с силой вывернула из собачьей челюсти Аргусову добычу – пес обиженно засопел и сел на свой палевый зад, наблюдая за хозяйкой, – одним резким движением откинула с железной печки заслонку и швырнула туфлю в пляшущий огонь.

– Что вы делаете?!

Алла с грохотом захлопнула печную дверцу – тени, плясавшие на ее лице, исчезли, слизнув напоследок краску с еще минуту назад розовых щек – и обернулась:

– Что?

– Зачем вы…

Я осеклась, провожая взглядом враз посерьезневшую Аллу. Только что порхавшая по кухне женщина тяжело поднялась с колен, еще раз проверила прочность печного засова и села на свое место, снова закрыв руками посеревшее лицо.

– Сейчас, – глухо донеслось до меня. – Сейчас, подождите…

Я притихла, машинально царапая ногтем клеенку.

– Простите, – после долгой паузы сказала Алла. – Простите. Я просто очень испугалась.

– Всего лишь туфля, – пробормотала я не очень уверенно; нам обеим было понятно, что на самом деле Аргус принес страшную находку.

– Это та самая туфля, – прошептала Алла, наклонившись почти к самому моему лицу. – Та самая, которую надели на ноги моей свекрови… перед тем, как ее похитили.

– Откуда вы знаете? – я тоже перешла на шепот, спина стала липкой.

– А ты разве не видела? У нее разрезан задник!

Сами того не замечая, мы сидели у стола, склонившись друг к другу, как две заговорщицы. Алла внезапно схватила мою руку:

– Помоги мне, а?

– В чем? – я все еще приходила в себя.

– Меня хотят свести с ума. В буквальном смысле!

– Я не понимаю…

Алла сглотнула и, оглянувшись на дверь, потом на окно, пересела ко мне еще ближе.

– Понимаешь… Только не подумай, что я сошла с ума… Но это правда! Кто-то хочет, чтобы я… покончила с собой.

– Кто?!

– Этого я не знаю, – белая рука снова отвела со лба прядь. – Но вот уже год, как за мной… охотятся.

– Охотятся? Год?!

– Да. Как только я вышла замуж…

* * *

Свою историю Алла поведала мне без всяких ужимок, недавно сопровождавших ее рассказ о трагедии Валентины. Только количество жидкости в водочной бутылке заметно уменьшилось: рассказчица не единожды наполняла свою рюмку и, подняв руку на уровень глаз, смотрела на меня сквозь резное стекло. Но в ее голосе не чувствовалось хмельных интонаций – скорее предыстерические нотки всерьез напуганного человека.

…Пятнадцать лет тому назад «комсомолка, активистка, спортсменка» и, наконец, просто красавица Алла Хлебникова, закончив среднюю школу в поселке Береговой, сразу же уехала в город – ей, отличнице с золотой медалью, пророчили большое будущее. Говорили, что Алка обязательно подастся в киноактрисы, манекенщицы, переводчицы (она неплохо владела немецким) – на самом же деле у выпускницы мечта была одна: мединститут.

Об этой мечте мало кто знал. Кавалерам Алка не раскрывалась, подруг у нее не было, а мать, встревоженная разговорами о малых заработках врачей, выбор дочери ни за что бы не одобрила. Собственно, в Аллочкину тайну была посвящена только Неля, младшая сестра. Уезжая в город якобы учиться на юриста, Алла по секрету рассказала сестренке, что на самом деле она собирается подать документы в мединститут.

Так она и сделала. Подала заявление на лечфак, устроилась в общежитии и, отвергая попытки легкомысленных абитуриентов завязать близкое знакомство, все оставшееся до экзамена время провела с книжками в руках. Но – и этим как бы обозначилось начало последующей череды Алкиных невезений – несмотря на то, что медалистке Хлебниковой для поступления достаточно было сдать только один экзамен, в «день икс» девушка вытащила билет именно с тем вопросом, ответа на который она не знала.

– Не расстраивайся! Поучишься пока в медучилище, через два года закончишь – потом снова поступишь, на этот раз уж точно! – утешала зареванную Алку соседка по комнате. – Практики пока наберешься, это ж великое дело!

Хлебникова последовала этому совету. Она действительно легко поступила в училище и через два года вышла из его стен с дипломом квалифицированной медицинской сестры. К тому времени мечта стать врачом отошла на задний план и как бы пригасла; ее придавило честолюбивое стремление поскорее надеть белый халат и начать работать. Алла Хлебникова получила распределение в стоматологическую клинику.

Но первый рабочий день запомнился Аллочке не тем, что она впервые вошла в медучреждение в качестве полноценного рабочего кадра. Нет, вначале, в это ясное летнее утро, она действительно чувствовала себя счастливой оттого, что идет на первую в своей жизни работу. Отдел кадров направил медсестру Хлебникову в сорок пятый кабинет, она долго шла по длинному коридору, изучая нумерацию дверей, и наконец толкнула одну из них с затиснутой под потрескавшееся оргстекло картонной табличкой:

«Анатолий Евгеньевич Кирсанов,

врач-стоматолог»

И шагнула в залитый солнцем кабинет, цветя улыбкой, навстречу высокому черноволосому мужчине в белом халате, со спущенной до подбородка марлевой повязкой, который смотрел на нее ласково и чуть отстраненно.

У него были сильные, суховатые от частого контакта со спиртом ладони и такие большие, темные, влажно блестевшие глаза, что бойкая Алка впервые притихла и глупо уставилась на него, пытаясь поймать в его глазах свое отражение.

Доктор протянул руку – девушка подумала, что он хочет поздороваться, и робко подала свою, – но врач с тургеневской фамилией лишь легонько щелкнул заробевшую девицу по носу, и впервые за всю свою практику общения с молодыми нахалами Аллочка растерялась.

…Надо ли говорить, что она полюбила?

Доктор Кирсанов был старше ее почти на пятнадцать лет, более того – он был женат. Нередко после школы к папе на работу заглядывали двойняшки-первоклассницы, такие же, как и он, смешливые девчонки на коротких полных ножках и с жесткими вьющимися, как у отца, волосами, всегда заплетенными в толстые короткие косицы. Случалось Алке видеть и его жену, очень ухоженную, гибкую женщину со смуглой кожей и «семейными» насмешливыми морщинками в уголках глаз. Супруги постоянно пересмеивались, бросая друг другу шутки, словно сражаясь в настольный теннис. Это, как быстро поняла Алка, было у Кирсановых семейной игрой: подхватить на лету брошенный тебе «пересмешник», отбить и кинуть обратно – каждый из партнеров отражал удар с неизменным изяществом.

Ни о каком романе врача с юной медсестрой в данном случае не могло быть и речи; Анатолий Евгеньевич действительно был хорошим семьянином.

И Аллочка Хлебникова страдала молча. Это было не так-то просто: понять и – главное – принять ту мысль, что, несмотря на вечно жужжащий около тебя рой поклонников (многим, ох, многим не давала спать спокойно золотистая Аллочкина челка), именно Он, именно Этот, именно Единственный Желанный мужчина – для тебя недоступен. Нужно было привыкнуть к этой мысли, но это Аллочке никак не удавалось.

Она не была оригинальной и поступала так, как веками поступали и будут поступать ее ровесницы, но Аллочкин любимый не шел в ее нехитрые сети. Не помогали ни ладно обтянутые гладкими чулками длинные стройные ножки, ни как бы случайные наклоны – так, чтобы в вырезе белоснежного халата на миг показывались нежные бугорки груди, – ни легкие, мимолетные, рассеянные касания, ни частая смена особых, терпких духов – доктор Кирсанов по-прежнему заканчивал рабочий день ласково-покровительственным: «Пока, хулиганка!» – и легонько щелкал Аллочку по носу, который через минуту после ухода доктора уже распухал от слез и становился розовым и некрасивым, как у поросенка.

Она не читала ничего серьезнее дешевых романов с двумя пронзенными стрелами сердцами на обложке, в которых все всегда заканчивалось хорошо. С тайной надеждой, что книжные рецепты помогут и в ее любви, через полгода своих страданий девушка слово в слово переписала одно из ужасных, напыщенных, велеречивых писем, что по воле автора любовной саги намарала своему возлюбленному томящаяся в средневековой башне девица, – и в конце рабочего дня, обмирая от грохота собственного сердца, подложила голубой конверт в карман Его пальто.

«Сегодня он придет домой, вечером найдет письмо, прочитает, – думала Аллочка, снимая у стеклянного шкафа с инструментами туфли и всовывая ноги в сапоги, чтобы тоже идти домой, – а завтра… завтра он захочет объясниться!»

Она закрыла кабинет и медленно побрела на свою съемную квартиру, то трусливо жалея о содеянном ею безумстве, то, напротив, гордясь собственной смелостью, чувствуя себя почти что Татьяной Лариной, о которой им еще в школе рассказывала скучная толстая русичка.

…Но утром отношение доктора Кирсанова к ней не изменилось; разве что он только чуть дольше задержался у Аллочкиного стола, когда принимал из ее рук список больных на сегодня.

– Ох, шутница! – сказал он с такой знакомой доброй усмешкой и ноткой поощрения в голосе. И дружески провел по поникшей Аллочкиной голове сухой ладонью, растрепав ей прическу.

Он не поверил!

Эта мысль сначала обожгла девушку, а затем подступила к горлу терпкой волной слез – предметы, тени, сам доктор Кирсанов за одну минуту потеряли свои ясные очертания и расплылись, размылись, голоса и звуки тоже заглушались в почти физически ощутимой плотной пелене. Аллочка оказалась как будто под водой. Не было мыслей, раздумий, соображений – ничего, кроме одной обжигающей обиды: он ей не поверил!

В этом состоянии, сама не зная, как она держалась на ногах, Аллочка провела почти весь свой рабочий день. Заполняла больничные карточки, выписывала рецепты, заученным движением вскрывала ампулы и набирала в пластмассовые трубочки шприцев назначенные спокойным голосом доктора Кирсанова лекарства…

Прием уже подходил к концу, и через каких-нибудь полтора часа врачу и медсестре уже предстояло вновь расстаться до завтрашнего утра, которое обещало принести Аллочке хоть какое-то облегчение («С бедой надо переспать!» – говорила мама), как вдруг из этого оцепенения ее вырвал резкий крик!

Кричала женщина, мать сидевшего в зубоврачебном кресле подростка, кричала громко, страшно – и трясла обмякшее тело сына, а он запрокидывался прямо на нее, бледный, с закатившимися глазами и спутанной мокрой челкой, падавшей на прыщавый лоб. Доктор Кирсанов хлопал юношу по щекам, пытался нащупать пульс – и тоже кричал, он кричал на Аллочку, требуя от нее позвать на помощь врачей из соседних кабинетов. Возле кресла с потерявшим сознание подростком стояли еще два пациента – им только что сделали по обезболивающему уколу новокаина, и они дожидались, пока подействует лекарство. Но оба пациента, женщина средних лет и престарелый мужчина, уже тоже почувствовали, что с ними творится что-то ужасное.

…Все, что произошло дальше, вскоре отразили сухие строки судебного приговора. Этот вердикт доктор Кирсанов и медсестра Хлебникова выслушали через три месяца, не глядя друг на друга, поднявшись с одной скамьи подсудимых:

«Стоматолог Кирсанов А.Е. и его ассистент медсестра Хлебникова А.В. вели прием пациентов в стоматологической поликлинике. Как было выяснено в результате следственных действий, медсестра Хлебникова А.В., проявив преступную неосторожность, набирала в шприц вместо новокаина раствор аммиака, который находился в похожем флаконе. Врач же, не удостоверившись, что в шприце находится именно новокаин, сделал пациентам подкожные инъекции ядовитого вещества.

В 15 часов 30 минут один из трех пациентов, которым была сделана инъекция, потерял сознание и в 16 часов 07 минут умер, так и не придя в сознание, от анафилактического шока. Двое других стали жаловаться на резкое жжение в месте укола, а также острую головную боль. Оба пострадавших были доставлены бригадой «Скорой помощи» в стационар. В результате химических ожогов оба они стали инвалидами.

По всему произошедшему областная прокуратура возбудила против Кирсанова А.Е. и Хлебниковой А.В. уголовное дело по обвинению в причинении смерти по неосторожности и тяжкого вреда здоровью.

Суд, изучив все документы, представленные по делу, а также выслушав объяснения сторон, постановляет:

Определить подсудимым наказание в виде лишения свободы: Хлебниковой А.В. – сроком на 4 года, Кирсанову А.Е. – сроком на 2 года условно, а также лишить подсудимых права заниматься врачебной деятельностью».

* * *

– Вы сидели в…. У вас есть судимость? – прошептала я, во все глаза глядя на Алку.

Ссутулив поникшие плечи, она все так же сидела напротив меня, но живость, казалось, надолго исчезла из ее глаз: они потемнели от воспоминаний и смотрели поверх меня, на стену напротив.

Женщина горько усмехнулась одним уголком рта.

– Да, – донесся до меня ее глухой голос. – Судимость… Все четыре года – полностью, в Мариинской колонии. В двадцать один год села за решетку, в двадцать шесть вышла… Приехала домой…

– Если вам тяжело, то не вспоминайте дальше!

Это было до крайности непрофессионально, но я просто умирала от жалости к этой поникшей, на глазах постаревшей Алле, какой-то час тому назад очаровывавшей меня своей непосредственностью и обаянием.

Алка разлила из почти опустевшей бутылки остатки жидкости по рюмкам и вновь звякнула своей стопкой о мою. Но теперь в этом жесте не было оживления – одна только тяжелая усталость:

– Выпьем. Давно я не вспоминала все это. Выпьем! Я расскажу, раз уж начала, ты только слушай. В колонии было страшно, но не так, как я себе это представляла. Можно было жить и там – везде можно жить… Страшно было – думать. Двадцать четыре часа в сутки думать! И всегда только одни мысли: что дальше? Вот выйду я на волю, откроют мне ворота – и что? К профессии возврата нет, начинать все сначала… как это возможно без образования? И где? Куда мне пойти? Где ждут молодую девку со справкой о судимости? Работы не найти…

– Ну, работу всегда можно найти, – встряла я робко. – Не слишком денежную, конечно… Но на первое время. А учиться – заочно… Двадцать шесть лет – это же совсем еще ничего…

Алла быстро взглянула мне прямо в глаза – и, несмотря на это стремительное движение, я впервые уловила, что она уже основательно пьяна:

– Сколько тебе лет?

– Ну, двадцать один…

Женщина усмехнулась и отвернулась от меня не без презрения:

– А мне сейчас – тридцать два. Мне лучше знать, когда может быть поздно!

– Ерунду вы говорите!

– Ладно… Слушай дальше.

…Своего любимого тогда, в зале суда, Алка видела в последний раз. Он даже не оглянулся на нее, когда шагнул со скамьи подсудимых – шагнул вперед, к той самой стройной смуглой женщине, и, взяв ее руки, прижал их к своим глазам, а она неловко целовала его в лоб, щеки, в голову – куда придется, они плакали, громко, навзрыд, никого не стесняясь… Алку же, осужденную не условно, а по-настоящему, уже уводили конвоиры. Они поторапливали ее нетерпеливыми голосами, а она все оглядывалась и оглядывалась на тех двоих: они стояли, обнявшись, посреди зала суда, и хлынувшая к выходу людская толпа обтекала их, как река огибает выступившие из воды камни. Доктор Кирсанов так и не посмотрел в сторону своей бывшей коллеги, и больше Алка так никогда и не увидела свою любовь.

А вскоре и сама любовь, вернее, то хрупкое девичье чувство, которое испытывала Алка, куда-то отодвинулось, и растворилось, и сгинуло в череде безликих, длинных, бесконечно однообразных дней, последовавших за приговором. Четыре года, которые Алка пробыла не Алкой, а «зэка Хлебниковой», гражданкой в белой косынке, выпарили из головки с золотой челкой последнюю романтическую накипь. Из ворот женской колонии Алка вышла уже с трезвыми, вполне сформировавшимися взглядами на жизнь.

Первое: ждут, по-настоящему ждут тебя только дома. Как бы ни было стыдно появляться «после срока» на глаза подзабывшим тебя соседям по родному поселку, но только там Алку знали доподлинно, помнили про ее золотую медаль, и только там она могла рассчитывать на хоть какую-то достойную работу.

Второе: обратно в колонию ни при каких обстоятельствах Алка попадать не хотела.

И третье – эту истину заключенной Хлебниковой втолковала разбитная, золотозубая, громадных габаритов соседка по отряду, осужденная за содержание притона с проститутками.

– Запомни, дурочка, – говорила она, тыча толстым пальцем прямо в центр белого Аллочкиного лба, – запомни: принца можно ждать всю жизнь, а мужик каждый день нужен! Выйдешь отсюда – ищи себе мужа. Пока еще кости твои кого-то привлекают – ищи! И не выбирай особенно-то, проворонишь…

Вот на этих трех китах и зиждились Аллочкины дальнейшие надежды на жизнь.

* * *

– И я вернулась в свой поселок, – рассказывала Алка, – выдержала все: расспросы, косые взгляды, насмешки – все… Оказалось, и правда, дома и стены помогают: вокруг поговорили обо мне – и забыли. Тем более что я все-таки сидела не за воровство какое-нибудь – да, за убийство, но за убийство по неосторожности… С работой тоже повезло: там, на зоне, я работала в КВЧ, то есть в культурно-воспитательной части, кем-то вроде массовика-затейника, пригодились прежние таланты… А здесь, когда глава поселка узнал об этом, он тоже предложил мне должность. Завклубом.

За два последовавших после своего возвращения в поселок года Алке удалось здорово поднять засохшую было клубную жизнь. Особенно получались контакты с подрастающим поколением: из ребятни, что целыми днями без толку болталась по поселку, Хлебникова в считаные месяцы сколотила неплохой драмкружок – они даже выезжали на гастроли в райцентр. И заняли там призовое место, и польщенный этим местный «олигарх» – хозяин колбасного цеха – даже отстегнул средства на строительство нового клуба. Рассказывая об этом, Алка наконец улыбнулась:

– Старый клуб даже уже и не клуб был, а так, развалюшка со стульями, сцена прогнившая, в ней даже каблуки застревали… Ну, а новый должен был выйти – загляденье! Мы со своими ребятами перед тем, как старое здание сносили, выгребли оттуда все, рассовали буквально по карманам – до лучших времен, чтобы реквизит не пропадал… Вон, у меня в сарае целые сундуки свалены с театральными костюмами.

– Алла! – поглядев на часы, я решила вернуть на землю ударившуюся в ненужные воспоминания хмельную собеседницу. – Вы хотели рассказать мне о том, как некто хочет вашей смерти… Или вы пошутили? – эта мысль меня испугала: неужели и правда похожая на большую шутницу Алка водит меня за нос?

– Да! – Улыбка ее словно лопнула, женщина снова приблизила ко мне лицо. – Хотят моей смерти! Как только я вышла замуж – это было год назад, да, год назад я вышла за Ивана…

* * *

Как бы ни желала Алла «укрепить тылы», подыскав себе мужа, в сторону сорокапятилетнего Ивана Нехорошева она не поглядывала. Во-первых, все-таки разница в возрасте казалась ей чересчур солидной; во-вторых, у Ивана был сын, а Алла не чувствовала, что хочет быть чьей-то мачехой. Но, как и всегда, вмешался случай.

– Иван поранил руку в своем гараже, сильно поранил, случайно… Ну – как это у мужиков бывает обычно? – перемотал тряпкой с бензином и продолжил работать. А через какое-то время пошло заражение. Увезли в больницу – начался сепсис, все оборачивалось очень серьезно… Требовалось переливание крови. Они тогда всей семьей кинулись – брат, сын, даже Валя эта, и мать, хотя ей уж под восемьдесят было – какой из нее донор? Все побежали, а что толку? Ничья кровь не подходила. Так бывает, и чаще, чем может показаться…

У Ивана оказалась редкая группа крови: четвертая с отрицательным резусом, ее еще называют «королевской», – Алке об этом рассказывали в училище: люди с «четвертой-отрицательной» могут сдавать свою кровь многим, но им самим подходит только такая же. И начинающая медичка Хлебникова тогда очень гордилась, что, как оказалось, в ее жилах текла та самая «королевская» кровь!

– В общем, вот такое совпадение. Как в романе. Я сходила в нашу больницу и сдала кровь для Вани, а он посчитал себя по гроб жизни мне обязанным и, выздоровев, пришел благодарить. Потом опять пришел… И опять. Я подумала: чего мне еще ждать, господи? Знаете, как у нас говорят: лишь бы непьющий да работящий. В тридцать лет тоже… особенно выбирать не приходится.

Так они и поженились. Пашка мачеху принял сразу, окружающие посчитали это обстоятельство хорошим знаком. Алка оставила дом сестры, в котором жила все это время, и переехала к мужу.

– И тут… – покачнувшись, женщина привстала со своего табурета и нелепо взмахнула руками, – и тут началось! Какая-то чертовщина!

Если стоявшая сейчас передо мной на нетвердых ногах зеленоглазая русалка не врала и не бредила, то кое-что из ее рассказа действительно нельзя было назвать иначе чем чертовщиной. Сначала «молодухе», как называли Алку разбитные соседки, казалось, что над нею просто кто-то подшучивает. Потом…

– Шуточки! – почти кричала Алла. – Шуточки! Никакие это не шуточки, а просто меня нарочно сводят с ума! Представляешь: ночью под окнами ходит некто в белой хламиде и завывает!

Когда я наконец разобрала, в чем дело, то лишь оторопело захлопала глазами: оказывается, все лето по ночам под открытыми окнами комнаты, где спали Алка с мужем, появлялось Белое привидение!

Призрак приходил только к Алле: Иван спал как убитый, а наутро лишь смеялся над «бабьей дурью», уверяя, что жена просто начиталась на ночь своих любимых средневековых романов. Но Алка никогда не была истеричкой, она утверждала, что все это видела на самом деле: закутанная в бесформенное одеяние женщина с всклокоченными белыми волосами – лицо скрывалось за ними почти полностью – подходила к ее окну, протягивала мертвенно-бледную руку (в лунном свете это смотрелось действительно жутко) и шелестела негромким, но жутким голосом:

– Умри! Отдай жизнь – за жизнь… Умри!

Стоило Алке заорать (впрочем, от ее крика в доме никто не просыпался – сон у всех Нехорошевых, включая престарелую свекровь, был богатырский), как привидение исчезало. И, судя по шелесту осторожных шагов, затихавших за окном, фантом вовсе не был бестелесным существом. Иначе, как известно, он просто растворялся бы в воздухе.

Было и еще кое-что. Неизвестная рука несколько раз кровью (именно кровью, спутать ее с красной краской Алка не могла) писала на зеркале ее спальни слово «Умри!» и оставляла кровяные лужицы по всему дому. Женщина показывала надпись мужу, но Иван после короткого раздумья попросту отвесил короткую затрещину Пашке – хоть подросток и клялся со слезами на глазах, что он тут совершенно ни при чем!

И наконец, тайный Алкин недоброжелатель трижды завязывал на крюке люстры веревочную петлю. Один раз к ней была прикреплена записка все с тем же выведенным печатными буквами текстом: «Умри! Жизнь – за жизнь!»

– Это был ужас какой-то, – к концу своего рассказа Алка уже начала икать. – Ты только представь: захожу домой, поднимаю голову – и прямо перед моим лицом – виселица! И словно чье-то дыхание за спиной. Оглядываюсь – никого!

Признаться, все эти откровения я выслушивала от Алки с известной долей сомнения. Как-то это все было несерьезно, слишком утрированно, по-киношному, что ли…

– Может, и правда дети баловались? У них иногда такие игры бывают дурацкие…

– А туфли? Туфлю покойницы мне сейчас тоже дети подбросили?!

Да, это был вопрос! Чтобы снять туфлю с ноги Руфины, надо было знать, где находится тело, а это мог знать только тот, кто его и выкрал.

Я помолчала, наблюдая, как дрожащая Алка судорожно пьет воду из большой эмалированной кружки – ведро с колодезной водой стояло тут же, на небольшой приступочке.

– Слушайте, а в ночь перед тем, как умерла Руфина… вы же помните эту ночь? Тогда привидение тоже являлось?

– Да! – Женщина оторвалась от кружки и треснула ею о стол, из кружки плеснуло прямо на клеенку. – Да! Представляешь, было! Белое, в саване, с голосом…

– Говорило-то что?

– Да все то же: умри, мол, отдай жизнь… Неужели… ты думаешь, оно ошиблось? Пришло за мной, а… убило другую?

Последние слова Алка произнесла трагическим шепотом.

Не желая нагнетать обстановку, я пожала плечами:

– Почему же – «убило», если Руфина умерла от сердечного приступа?

– Да, вообще-то верно… Сердечный приступ. Я сама ей лекарство капала.

– А раньше, мне говорили, Руфина на сердце не жаловалась?

– Куда там! – Алка пьяно взмахнула рукой, едва не сбросив на пол пустые рюмки. – Вообще, крепкая была старушка. У них вся семья такая – здоровые, кони! Даже не простужаются.

– Понятно…

Внезапно Алка снова, в который раз, поднялась с места и выглянула в окно: в калитку вошел и, не торопясь, приближался к дому высокий мужчина с квадратными плечами. Женщина коротко хохотнула в ладошку, заговорщически подмигнула мне и чинно уселась на табурет, тщательно расправив на коленях воланы своего халатика. Лицо ее заметно порозовело, в глазах засверкал непонятный мне вызов. Услыхав за дверью звук шагов, она выпрямила гибкое тело навстречу шагнувшему к нам мужику:

– О! Грозный муж пришел! – в ее голосе явственно ощущались дразнящие нотки. – Здравствуй! А у нас – гости. А мы тут – выпиваем. А ты – даже не здороваешься…

– Здравствуй, здравствуй, – неторопливо произнес Иван, бегло охватывая взглядом Алку, меня и опустошенный стол с закусками. Он не спеша двумя пальцами взял за горлышко пустую бутылку, изучил этикетку, посмотрел на просвет, с легким стуком опустил ее обратно на стол. Затем все так же неспешно шагнул к Алке (она даже не шелохнулась при его приближении) и вдруг, отведя руку, быстро и крепко ударил жену прямо в лицо.

* * *

От внезапности и испуга я даже не успела вмешаться – хотя и не сомневаюсь, что в этом случае мне тоже бы навешали.

Но Алка, как оказалось, и не ждала моей помощи: резво вскочив на ноги (от удара она отлетела в угол вместе со своим табуретом), женщина, размазывая по лицу кровь, вытекавшую из разбитого носа, как кошка бросилась на мужа. Иван отбил нападение новым хуком, от которого Алкина голова мотнулась назад, кровь брызнула с новой силой, а скула на глазах расцвела лиловым кровоподтеком; ноги женщины подкосились, она рухнула прямо на пол, почти под ноги своему обидчику. Неторопливо потирая кулак, Иван остановился посреди кухни – взгляд его упал на меня, и я невольно обмерла от концентрации полыхнувшей в этом взгляде бешеной злобы.

– Пошла вон, – яростно, но негромко приказали мне.

Не отвечая, я шагнула было к порогу, но устыдилась сама себя и, отчаянно труся, склонилась все же над скрючившейся на полу Аллой.

– Я что, не ясно сказал?! Пошла вон отсюда!

– Пошел ты сам вон, – визгливым от страха голосом сказала я, невольно группируясь под удар, который вот-вот мог на меня обрушиться. – Ей плохо! Сволочь! Женщину бить – тоже мне, мужик! Я милицию позову, урод!

– Ах ты…

Я зажмурилась… но удара не последовало. Его заменил быстрый шорох, затем звук падения на пол двух тяжелых тел – кто-то ворвался в кухню и, шумно дыша, кинулся на Ивана. Я открыла один глаз: доски пола скрипели от тяжести Ивана и… Пашки. Отец и сын, как два взбесившихся борова, катались по полу; причем, как я успела заметить, Пашка норовил нанести отцу удар под дых, в то время как Иван выкручивал ему вторую руку.

Все это случилось буквально за одну минуту. Только что сидели и мирно беседовали – и вот Алка, конвульсивно всхлипывая, лежит на полу, прикрывая руками разбитое лицо, а двое ее мужчин катаются по полу, обнявшись, как сиамские близнецы, – места в кухне почти не оставалось. Надо было что-то делать, но что? Отчаявшись, я ухватила обеими руками тяжеленное ведро с водой и обрушила на дерущихся его содержимое.

Вода охолонила мужиков и веселыми ручейками побежала по полу, смешиваясь с кровью и грязью от Ваниных сапог. Фыркая и отряхиваясь, они поднялись-таки на ноги.

– Я сейчас заору «на помощь»!

– Не надо, – хрипло сказала Алка. У нее получилось «де дадо».

– Вы с ума все посходили, – голос у меня по-прежнему дрожал. – Что случилось-то?

Не отвечая мне, Алка вдруг молча ринулась прочь из дому – я еле успела отскочить от двери. Мокрая, с окровавленным лицом, в одном легком халатике, она быстро пробежала через сени, хлопнула дверью, сбежала с крыльца и скрылась за калиткой. Я кинулась за ней – но дорогу мне преградил Аргус.

Утративший в отсутствие хозяев все свое дружелюбие, пес скалил на меня белые клыки и рычал, присев на передние лапы у выхода из дома.

Спорить с кавказской овчаркой было бы бесперспективно – пришлось отступить. Но идти обратно в дом тоже было невозможно. Я присела на ступеньку: безвыходное положение…

– Вы это… извините. Пойдемте, я провожу.

Передо мной стоял Пашка. Хмурый подросток даже не успел переодеться – с его штанин и свитера капало.

– Ты же мокрый весь… смени одежду, простудишься.

– Ну его… Неохота возвращаться.

– Что, так и пойдешь?

– Да нет… Подождите.

Толстый парень нырнул в низенький сарай за собачьей будкой и скоро вышел оттуда в старом, но сухом тренировочном костюме. Трикотажные брюки обтягивали его толстую фигуру – ну и огромный все-таки живот у этого мальчишки! Мокрые волосы взлохматились, и он наскоро причесал их пятерней.

– Пойдемте.

– Куда идем-то? – медленно успокаиваясь, спросила я, когда мы уже шагали по сырой от октябрьской влаги поселковой улице.

Пашка остановился и посмотрел на меня с удивлением:

– Как куда? А, вы ж не знаете… К Неле, конечно.

– К Неле? – вспомнила я не без усилия. – Ах, к Неле… Это Аллина сестра, да?

– Да. Тут недалеко.

– Паш, – спросила я после паузы, – а… что это было? За что отец ее… так?

Мальчишка только громко шмыгнул носом, совсем как ребенок, – но промолчал.

– Приревновал, наверное, к кому-то, да?

– Нет, – неохотно сказал Пашка. – Он ее часто бьет.

– Ничего себе! Да ведь они всего год женаты!

– Ну и что?

– Ну как – что? Странно это. Такая пара красивая…

– Сволочь он, – без видимой связи с моими словами с ненавистью сказал Пашка.

– Нехорошо так про отца…

– Ага, поучите меня еще! Сволочь он. Ненавижу!

В его голосе действительно звучала нешуточная ненависть. Я даже растерялась.

– Паша…

– Закончу школу – уеду на фиг! Пусть он тут…

– Ну да, без тебя-то он ее совсем забьет.

Пашка промолчал.

– Наверное, Ивану про жену что-нибудь насплетничали, – как бы про себя проговорила я, искоса поглядывая на мальчишку. – Алка красивая, кумушки здешние ей завидуют… Вот и наговорили мужу сорок бочек арестантов… А может, у нее и правда молодой любовник есть? Допустим, потянулись разговоры, дошло до Ивана. Тот рассвирепел и…

– Никто ему ничего не говорил! Да и не слушает он никого. А Алку часто бьет, потому что пьет она, понятно? – полностью оправдывая мой психологический расчет, не выдержал Пашка.

– Ну-у? – не сдержала я удивления.

– Да! Пьет. И пила, еще когда они женаты не были. Только об этом не знал никто… почти. А сейчас знают. Видели ее пьяную, говорили отцу. А он… а он бьет.

Я вспомнила странную сцену, разыгравшуюся в моем присутствии, когда я впервые увидела Пашку. Так вот почему он не хотел идти в магазин!

– Господи, бить-то зачем? Ну, поговорил бы по-хорошему с ней. Молодая женщина, поняла бы…

– Он говорил. Она обещала. А потом опять… все чаще.

Мы опять пошли молча.

– А ты молодец, – сказала я с уважением, – заступаешься за женщину. Хоть она тебе и мачеха.

На этих словах подросток резко повернул голову и посмотрел на меня с какой-то отчаянной злостью:

– Да нужна она мне… Чума!

И быстро зашагал вперед, заставив меня лицезреть только его широкую спину. Хотя уже было ясно, что мы пришли: впереди показался небольшой, но очень аккуратненький светлый домишко, и Пашка, не оглядываясь, вошел внутрь, уверенно толкнув незапертую дверь. Я увеличила скорость и юркнула следом.

Алка действительно была тут, это угадывалось по доносившимся из комнаты громким рыданиям. Я остановилась на пороге: Ванина жена лежала на диване, оборотившись лицом к его спинке, тонкими руками обхватив себя за плечи. Очень похожая на Алку, но все же не такая красивая, хоть и помоложе ее, девушка укрывала страдалицу стареньким пледом. Увидев нас, она обернулась:

– Пашка… ты кого привел-то? Зачем?

– А куда я ее дену? – агрессивно спросил парнишка. – Подруга это Алкина или гостья… Вместе они… Что, отцу, что ли, оставлять? Он ее тоже убьет!

Неля подоткнула на Алке одеяло (та уже не рыдала, только всхлипывала и поскуливала, впрочем, все тише и тише) и вздохнула.

– Вот не было печали… Ладно, Пашка, иди, отсиживайся. Домой-то опять, поди, только вечером пойдешь?

– Я с ней пойду, – подросток мотнул головой на Алку.

* * *

– Жалко Ивана, он ведь любит Аллу, по-настоящему, крепко любит, – говорила мне Неля, когда, выполнив весь ритуал беглого знакомства, мы с ней вышли на крыльцо – покурить.

Собственно, курила только Алкина сестра, я же, чувствуя сильную усталость, рассеянно обшаривала взглядом небольшой дворик. Пашка, вычертив на некотором отдалении от нас носком ботинка на земле большой круг, рассеянно играл сам с собой в ножички.

– Любит? – усмехнулась я. – Это вы по русской поговорке судите: типа «бьет – значит, любит»? Глупо это. Вы бы видели, как он ее… Кулаком в лицо!

– Я сужу не по поговорке, а по тому, что вижу. Когда у них все только начиналось, мы ведь с сестрой вместе жили. И я весь этот роман наблюдала. Ваня – он же, как мальчишка, влюбился. Всю цветущую черемуху у себя обломал, чтобы наш двор устлать. Представляете, выходит Аллочка утром – весь двор в цветах… Для поселка это в диковинку. Смеялись многие: седина в бороду – бес в ребро. Хотя больше, думаю, завидовали…

– Что же он, не знал, что она пьет?

– Тогда об этом только я знала. На людях Алла держалась. Господи, – неожиданно простонала девушка сквозь зубы и стукнула по перилам маленьким кулачком, – сколько я с ней разговаривала! Сколько раз она мне обещала! Смотреть на это было невыносимо, пьяная женщина – как она изменялась, как начинала поносить всех, какую чушь несла…

– Вы знаете, – неуверенно сказала я, – мы с ней сегодня как бы вместе… выпивали… Правда, я почти не… И я еще тогда удивилась, что Алла почти одна целую бутылку… Но вот я ничего такого не заметила. Алла захмелела, это правда, но вела себя вполне адекватно, никаких отклонений…

И вдруг я вспомнила так удививший меня рассказ о «привидении» и замолчала. Было над чем подумать…

– Вы не заметили, потому что это было только начало, – не заметив моего смущения, сказала Неля, не глядя на меня и в очередной раз глубоко затянувшись. – Знаете, как это обычно бывает? Как у всех алкоголиков. Одна бутылка – вроде ничего, но следом идет вторая-третья – и поехало… классический случай. Запой. Нам же приходилось ее неделями из дома не выпускать, удерживать, чтобы не позориться. Запирали. А что толку? Это же не город, а свой дом. Ваня на работу – Алка в окно вылезет, и в магазин. Наберет там бутылок, по всему дому попрячет – и где только тайники находит, вроде и обыскивали дом-то, а ничего не находили.

– А если ей денег не давать?

– В долг возьмет. Ей дадут – здесь все знакомы.

– Предупредить, чтоб не давали…

– Говорю вам, позориться мы не хотели… Вы не думайте, сестра не всегда такая – как находит на нее, просто нельзя ей даже капли выпить – сразу срывается. В другое-то время она человек хороший, добрый. А про Ваню, – добавила Неля после небольшой паузы, – про Ваню вы плохо не думайте. Он действительно Алку очень любит, раз столько времени ее терпит, такую. И еще… ребенка он от нее хочет.

– Ребенка?!

– Да. Девочку.

– Откуда вы-то знаете?

Неля промолчала.

* * *

Дожидаться продолжения разговора с Алкой было глупо, Неля ни на какие дополнительные беседы настроена тоже не была, третий час, отведенный мне Тошкой на все следственные действия, подходил к концу – собственно говоря, давно уже следовало уйти. «Какой длинный день», – подумала я, спускаясь с крыльца и перебирая в уме итоги своих сегодняшних новых знакомств.

Ох, черт! Совсем забыла – самое главное! Резко обернувшись, я почти подбежала к Пашке – он удивленно поднял на меня глаза и чуть отступил на шаг, машинально заложив руку с ножиком за спину.

– Слушай, Пашка! Мне твой дядя рассказывал, будто к вам тут странный гость наведывался, одноглазый. Помнишь? Нет? Вспомни, родненький, это очень-очень важно!

– Ну, помню, – недоуменно протянул парнишка. – Приходил как-то… Страшный такой. Алка его испугалась.

– Как это было, расскажи! Когда?!

– Да… Ну, недели через две после того, как бабушка… умерла.

– Ну, ну, ну?!

– Да что ну-то? Он адрес перепутал. Пришел такой, спрашивает не Береговой, а Левобережный – это другой поселок, километрах в сорока отсюда, на том берегу. Алка его увидела – прямо присела от страха, отец спал уже, а я за сараем стоял – интересно было… Ну, она с ним поговорила, ночевать оставила, потому что поздно уже, куда ж ему деваться? А утром он ушел.

– И больше не появлялся?

– А чего ему появляться – говорю вам, он поселки перепутал. Он ниче такой мужик был, тихий, хоть и страшный. Переночевал и ушел.

– Ничего после себя не оставил? – это я спросила безо всякой надежды.

– Чего ему оставлять-то? Дед Мороз он, что ли?

После этого разговора я окончательно попрощалась с Пашкой (Неля уже ушла обратно в дом, и я не стала ее больше беспокоить) и направила свои стопы к месту нашего с Антоном почти что подпольного свидания.

– Ну? – с пристрастием спросил тот, высунувшись из-под «Фольксвагена» – любая свободная минутка тратилась моим приятелем на то, чтобы что-то там такое усовершенствовать в нашей колымаге.

– Нормально, – я с облегчением повалилась на заднее сиденье «Фольксвагена», где можно было откинуться на спинку дивана и наконец расслабиться. Две стопки водки, выпитые мною на абсолютно голодный желудок, оказывали свое действие – меня потянуло в такой сон, что я уже уплывала, уплывала…

– Расскажешь?

– Тошка, давай прибережем до дома, а? – пробормотала я прежде, чем окончательно отключиться. – У тебя-то как?

– Да тоже ничего, – с интригующими нотками в голосе сказал Тошка. Он проворно забрался на водительское место, и мы тронулись…

* * *

Когда мы вернулись обратно в Москву, вечер уже готовился плавно перетечь в ночь, настолько успела сгуститься темнота. Улицы были почти пустынны. Закусив губу, Антошка с озабоченным видом вслушивался в работу двигателя: после такой гонки на выживание здоровье нашей автостарушенции могло существенно пошатнуться.

Так и есть! Мотор закашлял-зачихал, под днищем машины что-то стукнуло, отвалилось и задребезжало. «Фольксваген» громко выругался и встал.

И конечно, мы остановились в не только целиком безлюдном, но и полностью не освещенном месте – темноту в этом горе-переулке можно было бы черпать столовым ковшом. Антон вылез из машины и печально обошел ее кругом: она стояла, отвернувшись от нас, гордая и обиженная.

Приятель со вздохом поднял капот и, подсвечивая себе зажигалкой, начал копошиться в прокопченных автомобильных кишочках. Я же, изо всех сил желая быть полезной, решила посмотреть, что же такое отвалилось от днища.

В этой темени совершенно ничего не разглядывалось, но под ногами снова тяжело стукнуло металлом.

– Тошка! Тут отлетело что-то!

– Ну, засунь пока в багажник, я дома разберусь, – пробормотал мой приятель, не отрываясь от своей автохирургии.

Ох, и тяжелая же это была штука! Никогда не думала, что автомобильные детали могут весить добрую половину моего собственного веса – по крайней мере, создавалось именно такое впечатление. Эта металлическая дура имела форму диска, и сделай я один неверный шаг, она прихлопнула бы меня сверху, как мухобойка.

С большим, очень большим трудом я оторвала вылетевшую деталь от земли и свалила ее в багажник. Машина охнула и присела. Тошка при свете фар удивленно блеснул очками:

– Ты что там?

– Не знаю, мое дело погрузить, сам разбирайся…

– Поехали! – щелкнув чем-то в последний раз, приятель захлопнул крышку капота.

…Подрулив к подъезду, Антон затормозил машину на ее почти законном месте, прямо под фонарем, и сразу же полез в багажник.

Выплясывая от холода, я ждала; было даже очень свежо. Вместо того чтобы глянуть на потерянную деталь и поторопиться войти вслед за мной в подъезд, приятель подозрительно долго не выныривал обратно. Наконец послышался клекот, сдавленный стон и – как апофеоз – оглушительный хохот. Рассвирепев, я едва не стукнула приятеля по башке поднятой кверху крышкой багажника:

– Ты что там, анекдоты читаешь?!

Вместо ответа Антон поманил меня пальцем и, согнувшись пополам, указал на то, что я с таким трудом запихнула в нашу машину.

Эта была чугунная крышка от канализационного люка!

(Вот уж не думала, что я такой Геркулес…)

* * *

…И все повторилось: вечер, приглушенный свет, накрытый к чаю стол, Ада в главном кресле с высокой спинкой (мы позвонили ей по дороге). Антон сгонял в ночной магазин в нашем же доме и соорудил вполне сносный ужин… для себя и для Ады, потому что я есть отказалась.

Забившись в угол дивана, я провела там самые скверные минуты в своей жизни, дожидаясь, пока оба они перестанут стучать вилками о тарелки и откинутся на своих стульях, сыто покряхтывая и отдуваясь. «Аппетит приходит вместо еды», – родился в моей голове печальный афоризм.

А потом Антон снес на кухню всю посуду и стал неловко, но старательно накрывать стол к чаю.

– Ну!.. – когда все было готово, он шлепнулся на свое место напротив Ады. – Приступим!!! Кто начнет?

– Давайте я, – предложила Ада, щурясь, как сытая кошка. – Тем более что мое сообщение будет самым коротким: следствие назначило экспертизу найденных на месте преступления – теперь уже можно говорить именно о преступлении – коробок шоколадных конфет. Наши с вами предположения подтвердились: патологоанатом Павел Неунывайко и его коллега Люда Шишко были отравлены мышьяком. Яд оказался не только в конфетах, которыми, собственно, и отравились медики, но и в бутылке виски «Валентайн», лежавшей в столе Неунывайко.

Примечательно и другое: в коробке и бутылке, принадлежавших убитой санитарке Надежде Чернобай, точно так же обнаружили отраву. Мышьяка туда накачали столько, что хватило бы на всех жителей вашего подъезда. И еще немножко осталось бы на соседний. Кому-то, если можно так выразиться, повезло, что Надежду убил Николаша – а то еще неизвестно, сколько бы пришлось ждать, пока санитарка откроет коробку с конфетами и попробует их на вкус.

– Не понимаю, – пробормотала я, – как можно отравить конфеты? Разрезать их, что ли, засыпать отраву и снова слепить половинки?

– Способов на самом деле много. Но в вашем случае использовали самый простой: попросту закачали в шоколад яд через шприц. При детальном рассмотрении на конфетах можно даже разглядеть, куда входила игла.

– А бутылка?

– И в бутылку тоже через шприц.

– А что Николаша? Признался? – спросил Антошка.

– Он не признался, но и ничего не отрицает. Говорит – был пьян. Говорит – опомнился, когда стоял над Надеждиным телом и сжимал в руке заточку. Но – внимание! – единственное, что он заявляет совершенно точно, это то, что заточка принадлежит не ему. У меня, говорит, никогда такого инструмента не было.

Настала моя очередь. Я не стала медлить и рассказала им все, стараясь с максимальной точностью передать не только слова, но и интонацию своих сегодняшних собеседников.

– Забавно! – присвистнул Антон. – Семейка-то у них из веселых… С историей, я бы сказал.

– Ну да, – пробормотала я без особого оптимизма. – В каждом – загадка, и ничего не понятно…

– А ты бы хотела, чтобы тебе убийца в ножки повалился? Сразу? Стоило тогда в сыщики идти!

– А у тебя самого-то какие новости?

– Сейчас, – Антон раскрыл на краю стола свою папку. – Значит, я, прикинувшись прокурорским работником, ходил по поселку и расспрашивал соседей Нехорошевых. О том, что из морга пропало тело покойной Руфины, знают все, и легенда у меня была простая: дескать, уголовное дело о похищении трупа все-таки заведено, и меня направили расспросить посельчан. Развлечений в Береговом мало, люди там доверчивые, так что в легенде моей никто не усомнился и на разговор народ шел в основном охотно.

«Допросил» я кучу народу, но возьму на себя смелость все разговоры не пересказывать, – немного рисуясь, продолжил Антон. – Из всего услышанного мною рекомендую обратить внимание на следующее. Во-первых, никаких незнакомых людей, похожих внешне на «брата» и «сестру», выкравших из морга труп, в Береговом в последнее время не появлялось, ну или, во всяком случае, их никто не видел. Во-вторых, не видели там и Одноглазого, а это значит, что Одноглазый не шастал по поселку, а прямиком направился в нужный ему дом. Ну, а в-третьих, история с похищением тела Руфины Нехорошевой, что вполне понятно, вызвала в поселке целый всплеск толков и пересудов – и здесь интересно то, что соседи нашей подследственной семейки, то есть те, кто живет с ними в непосредственной близости, тоже видели Белое привидение.

– Что-оо? Видели привидение?!

– Да! То есть как видели – иногда кто-то, если ему случалось выходить ночью по нужде, наблюдал возле дома Нехорошевых что-то такое невнятное: белые фигуры, шевеление, шорох… Это явление действительно продолжалось весь последний год. И по этому поводу родился устойчивый слух, будто труп украли потусторонние силы, с которыми… дружила Руфина!

– Не поняла! – мотнула я головой и нахмурилась.

– Да!!! О том, что эта престарелая женщина контачила с темными силами, мне сказали сразу несколько человек! Например, так сказать, «коллега» покойной, работающая поломойкой в той же школе, как ее… – Тошка заглянул в свою папку, – вот! Клавдия Овчинникова, попросту – баба Клава. Она рассказала, что вообще-то Руфина всегда была молчуньей, почти бирючкой. Говорила только «да» и «нет», к себе никого не звала, в гости почти не ходила. Но в последнее время женщина стала словно бы заговариваться. Бормотала что-то себе под нос. Иногда путала слова: например, как-то назвала телогрейку, в которой уборщицы зимой сбрасывали с крыши снег, «бушлатом», а резиновые калоши – странным словом «ЧТЗ». А однажды, когда у бабы Клавы выдались именины, и она пригласила Руфину вместе попить в их каморке чаю с печеньем, и та согласилась – у них случился странный разговор…

Если верить собеседникам Антона, этот «странный разговор» начался с того, что бабе Клаве взбрело в голову похвастаться перед Руфиной подарком сына – большим, ужасно безвкусным кольцом дутого золота с фальшивым изумрудом из бутылочного стекла. Старая женщина взяла кольцо, поднесла к глазам – и вдруг забормотала над ним быстро, торопливо, жарко…

– Господь наш милосердный наделил камни силой большей, чем травы, – сумела разобрать изумленная Клава. – Критский агат нейтрализует яды, индийский агат укрепляет зрение, халцедон приносит удачу, при простуде и водянке применяй зеленую яшму, злых духов отгоняй при помощи хризолита… если же истолочь сапфир и высыпать его в молоко, то избавишься от головной боли и чирьев… А коли хочешь знать, целомудренна ли девушка – разотри магнит и посыпь его крошками на горячие уголья…

Это бормотание продолжалось долго – Клава испугалась, что товарка тронулась. Она протянула руку, выхватила у Руфины свое сокровище и быстро сунула его за щеку, продолжая следить за поехавшей умом собеседницей. Но та только медленно провела по лицу сморщенной рукой, как будто отгоняя некое воспоминание, и замолчала.

– Это было первое свидетельство, – продолжал Антошка. – А потом показания бабы Клавы косвенно подтвердила школьный врач Лариса Максимовна. Однажды, проходя по школьному коридору мимо орудовавшей шваброй Руфины, врачиха заметила, что старушка как-то странно двигается, по кругу, словно она была не в себе…

Лариса Максимовна настояла, чтобы Руфина прошла к ней в кабинет, и померила женщине давление. Докторша надела манжет тонометра на руку престарелой женщины, нагнулась над ней, и из ворота ее белого халата выскользнул небольшой кулончик из красного камня на тонкой золотой цепочке. Руфина сразу же очень проворно протянула руку – и камешек лег ей на ладонь. Дальше картина повторилась: старая женщина забормотала себе под нос, будто не замечая никого вокруг:

– Я положу камни твои на рубине и сделаю основание твое из сапфиров; и сделаю окна твои из рубинов и ворота твои – из жемчужин, и всю ограду твою – из драгоценных камней… Будут вооружаться против тебя… кто бы ни вооружился против тебя, падет…

И далее, все так же непонятно. Лариса Максимовна, в отличие от бабы Клавы, не испугалась, но, конечно, удивилась сильно. Она оттянула старушке веки, прослушала сердце – и сделала печальный вывод, что восьмидесятилетняя Руфина Нехорошева просто сдает от старости.

– Скажите, Антон, – Ада задумчиво смотрела на моего приятеля, – я правильно поняла, что все эти странности соседи по поселку стали наблюдать за Руфиной только в последнее время?

Тошка кивнул.

– До того ее вообще мало кто замечал. Она очень замкнуто жила. Впрочем, я об этом уже говорил…

– «Я положу камни твои на рубине и сделаю основание твое из сапфиров…» Это, кажется, из книги пророка Исайи… – немного помолчав, пробормотала Ада как бы про себя.

– Что-то проясняется? – спросила я с робкой надеждой.

– Нет пока, кроме того, что уже очевидно, – нет…

– А что очевидно-то? – удивилась я.

Ада выпрямилась в своем кресле и положила руки на подлокотники.

– Совершенно очевидно, говорю я вам, друзья мои, что по крайней мере одна тайна Руфины Нехорошевой нами раскрыта! А именно: Илья и Иван – не ее родные дети! Это, повторяю, совершенно очевидно. Как и то, что погибший Руфинин муж тоже никогда не был отцом мальчиков!

Ада сделала паузу, давая нам возможность спросить: «Почему?»

– Почему? – тут же спросил Антон.

Ада выпрямилась еще больше:

– Потому что этого не получается по простой арифметике, – чуть фыркнув, она повернула ко мне свою царственную голову. – Вспомните, Юля, что вам сказал Илья? Что он помнит молоденькую девушку, «еще девочку», которой он говорил: «Мама!» – и протягивал руки… Но Руфине, как мы знаем, был восемьдесят один год, а Илье – пятьдесят… Получается, что он никак не может помнить ее «девочкой», если допустить, что Руфина родила Илью только в тридцать один год. И дальше… В доме Нехорошевых висела фотография старшего лейтенанта с тремя кубиками в петлицах – по словам старушки, это был отец мальчиков, погибший на пожаре, когда младшему Ивану было всего полгода, а на карточку он снялся незадолго до гибели. Этого всего тоже не может быть! Потому что – так уж случилось, что я это знаю, как, впрочем, знаю и еще немало интересных вещей! – ношение цветных петлиц и знаков различия для всех категорий военнослужащих было отменено аж в 1942 году, и с зимы-весны 1943 года наша армия уже полностью перешла на погоны. Если военный, которого Илья считал своим отцом, сфотографировался незадолго перед смертью, значит, он погиб во время войны. А братьям Нехорошевым, повторяю, пятьдесят и сорок семь лет – то есть они родились один в 1955-м, другой – в 1958 году!

– Тогда, может быть, они и не братья? – задумчиво протянул Антон, когда мы, потрясенные, осмыслили услышанное.

– Может быть.

– Да нет, вряд ли, – подала я голос. – Илья и Иван похожи, не очень, правда – но родство все равно чувствуется…

– Ну и ладно. Главное, что мы раскрыли одну тайну. Даже две, если учесть… – она еще немного подумала. – Есть еще одно предположение, правда, пока только предположение, все не точно…

– Ну?!

– Мне кажется, эта ваша Руфина Нехорошева в молодости отбывала срок. Может быть, она была репрессирована в сталинские времена, ведь ее молодость выпала именно на них…

– Почему? – дежурно спросили мы с Антоном.

– Видите ли… на эту мысль меня натолкнул ваш рассказ, Антон… Эта бабушка, чье тело похитили, как вы сказали, называла телогрейку «бушлатом», а галоши – «ЧТЗ»… В этом очень узнается бывшая заключенная. В тюрьме и лагере рабочую робу называют именно «бушлатом», больше о рабочей одежде так не говорят нигде – ну разве еще в армии… А «ЧТЗ» – это вообще известный сленг репрессированных, которые в лагерях из-за нехватки обуви надевали на ноги обрезки резиновых тракторных покрышек, перевязывая их в двух местах веревочками… Об этом много писали когда-то…

– А почему «ЧТЗ»?

– Ну, это – «Челябинский тракторный завод» сокращенно… – Вот, – вновь немного помолчав, продолжила Ада. – Я думаю так: долгие годы Руфина, по старой привычке некоторых политзаключенных, скрывала свое лагерное прошлое, а к концу жизни действительно стала заговариваться, все путать и тем невольно себя выдала.

– Да, но при чем же здесь ее слова о драгоценных камнях?

– Трудно сказать… Может быть, что именно этого мы никогда не выясним. Но вот о прошлом этой женщины, даже имея на руках такие скудные данные, к тому же состоящие из одних только предположений, я постараюсь узнать по своим каналам. У системы, в которой работает следователь Бугаец, очень хорошая справочная база, – добавила она не без иронии.

– Это все, да? А что же с этим… привидением?

– Привидение? В привидения я не верю. Кто-то занимается мистификацией и старается до смерти испугать вашу Аллу. И это… – она подумала, чуть склонив голову к левому плечу, – и это не может быть ни ее пасынок, ни ее сестра.

– Почему?

– Пасынок Павел – молчаливый, замкнутый, немногословный парень, к которому больше всего подходит слово «бирюк». Но в то же время в нем бушует какой-то скрытый огонь, который при определенных обстоятельствах может сжечь этого человека изнутри. Нет никакого сомнения, что Павел Нехорошев – Козерог. Это знак стихии Земли. Знаки Земли, основательные в своей прочности, медленно постигают новое, не сразу реагируют на совершающиеся вокруг них перемены, но если воспримут их, то ухватятся за них мертвой хваткой и будут мужественно их отстаивать. Все, что относится к прочности, надежности, конкретности, а также высокой работоспособности, кропотливости, упорству, тщательности, – все это свойственно людям стихии Земли. А наряжаться в саваны, шастать по ночам, улюлюкать и завывать под окнами – на это способны куда более романтические натуры.

– А Неля?

– Неля… – задумчиво протянула Ада. – Вы заметили, что она взяла на себя роль… как бы это сказать… жилетки, в которую все плачутся? С большим пониманием и сочувствием она говорила об Алле. И в то же время – жалела Ивана, и не просто жалела, а дала понять, что она в курсе его самых сокровенных тайн, например таких, что он до самозабвения влюблен в собственную жену и очень хочет от нее ребенка. Лично у меня нет сомнений в том, что Неля – Рыбы. Этот знак Зодиака всегда посочувствует больному, захочет поддержать его и спасти, благодаря таким людям на свете всегда есть кому поплакать в жилетку, никто другой так не пожалеет вас в трудную минуту. Но Рыбы – знак стихии Воды. Они испытывают необходимость страдать, жертвовать собой – некоторых из них привлекает мазохизм, но никак уж не садизм, а пугать людей привидениями – это очень близко к садизму. Нет, Неля тоже никак не может быть способна на такую мистификацию.

* * *

…Одноглазый связал мне руки и ноги, засунул в рот кляп из вафельного полотенца, поставил у стеклянной стены и стал расстреливать из пистолета. Пум! – первая пуля пролетела в сантиметре от моего уха, и я закрыла глаза; клак! – вторая едва не задела меня по носу; блям! – третья ударила по лбу, но голову не пробила, а почему-то скатилась на подушку.

Я открыла глаза и приподнялась, потирая лоб; рядом лежал крохотный гравийный камешек, из тех, которым были посыпаны дорожки в нашем дворе. Камешек мог прилететь только в открытую форточку, а забросить его мог только Тошка, потому что стоило мне подойти к окну, как я увидела его, стоявшего внизу у нашего «Фольксвагена» и подававшего мне руками таинственные знаки. Один знак, впрочем, читался четко: «Выходи!»

«Как только это он сумел-то, в форточку третьего этажа камнем попасть!» – ворчливо подумала я, натягивая джинсы. И окончательно обозлилась на Антона, лишившего меня законного отдыха.

– Понимаешь, – возбужденно говорил мне мой старый приятель, заводя «Фольксваген» и совершенно искренне не замечая моей кислой, изможденной трехдневным голоданием физиономии, – понимаешь, я понял! Я понял, откуда твой Одноглазый взял парик и всю другую старую одежду!

– Ну и откуда? – спросила я пасмурно. С Антоном было бесполезно выяснять отношения.

– В сарае у Алки и Ивана!

– Почему там? Почему не в хлеву у Ильи и не в погребе у, допустим, Нели?

– Да ты не спорь, ты слушай, слушай! Помнишь, Алка тебе рассказывала о своем драмкружке? А также о том, что они добились начала строительства нового клуба, а когда старый снесли, то костюмы свалили в ее сарае? А я сегодня ночью об этом вспомнил, и меня прямо как ударило! Что такое театральные костюмы? Это парики – раз, всякое старье – два, и большой выбор на все размеры – три! Значит, когда этот Одноглазый приходил в дом к Ивану и Алке, он мог переодеться именно там! Переодеться и исчезнуть! Пока его не нашли убитым в этом парике! Но тогда получается – что?

– Что?

– А то, что его настоящая одежда, та, которую он снял, может сейчас лежать в том же сарае! И самое главное – поэтому мы сейчас туда и едем! – в этой одежде могут храниться какие-то его документы, бумаги! Они нам помогут! Именно сейчас мы можем проникнуть в этот сарай незаметно, – продолжил Антошка. – Утро, Пашка в школе, взрослые на работе… Сарай, ты говорила, у них не заперт. Зайдем и посмотрим!

– А если мы ничего не найдем?

– Ну, тогда никто не узнает, что зря съездили. Все продумано!

Через полтора часа мы снова въезжали в поселок Береговой. Все так же бросив машину у стройки, торопливо пробрались к дому Ивана Нехорошева – и остановились в нерешительности: по ту сторону калитки, положив на вытянутые лапы лобастую голову, лежал Аргус. Собачьей морды с нашего места было не разглядеть, но и связываться со здоровенным кавказцем, мягко говоря, не хотелось.

* * *

Однако еще вчера живо реагирующий на каждое постороннее движение пес сегодня казался странно неподвижным. Более того, насколько я могла видеть, брюхо собаки, казалось, намокло от осенней грязи. Странно, что пес лежал в луже – не поросенок же он, в конце концов!

– Фью-ю-ю!.. – тихонько посвистел Антошка и бросил в Аргуса сухой сучок. Против ожидания, пес не только не вскинулся, но и не повернул головы, не дернул ухом.

Помедлив еще некоторое время, Тошка скрипнул калиткой и вошел во двор.

Я последовала за ним – и склонилась над мертвым Аргусом, чьи живот и лапы вымокли в его собственной крови…

Наполовину приоткрытые собачьи глаза давно остекленели. По одному из них неторопливо ползла большая сонная муха.

– Его топором убили, – прошептал Антон, указывая на валявшийся рядом колун; к окровавленному лезвию прилипли клочья палевой шерсти.

– Не смотри! – попросил меня приятель, но было поздно: перед моими глазами все поплыло, в носу защипало. Я знаю, не все меня поймут, но погибших безвинно животных мне всегда бывает жалко больше, чем людей…

Антон, не давая мне раскиснуть над телом убитой собаки, взял меня за рукав, потянул, и мы осторожно прокрались к сараю. Дверь его и в самом деле была открыта, она даже покачивалась на несильном ветру, повизгивая ржавыми петлями, зазывала нас призывно – но надо было еще убедиться, что хозяев действительно нету поблизости. Иначе мы со своим несанкционированным обыском сарая можем попасть в сложное положение!

Пришлось вернуться к дому. Моля провидение о том, чтобы мне не пришлось снова наткнуться на Ивана, который с места в карьер мог бы залепить нам по мордасам, я осторожно стукнула костяшками пальцев в окно рядом с крылечком – тишина. Наблюдавший за моими манипуляциями с явным нетерпением Тошка решительно перекинул длинные ноги сразу через все три ступеньки и с требовательным:

– Откройте, милиция! – рванул на себя входную дверь.

Она тут же подалась.

В доме никого не было. Но покинули его совсем недавно – здесь царил полнейший хаос. Гардероб и тумбочка в прихожей были бесцеремонно выпотрошены чьими-то безжалостными руками. Такая же картина царила и в обеих комнатах. Большой одежный шкаф, распахнутыми дверцами напоминавший брюхо вспоротого животного, тоскливо демонстрировал пораженным зрителям пустоту своего деревянного чрева. Столь же уныло смотрелись и вывороченные челюсти старинного комода, и вдребезги разбитый глаз трюмо.

Выброшенная из шкафов одежда вперемешку с постельным бельем и разными мелочами валялась посреди комнаты. Под нашими ногами жалобно похрустывали осколки зеркал и посуды из серванта. Большой ковер в гостиной был сдвинут к стене и наспех свернут.

Постель на одной кровати была смята и вздыбилась неряшливым комом, кое-как прикрытая вытертым и выцветшим, некогда синим клетчатым одеялом.

Антон деловито вышагивал по комнате, одергивая занавески и ощупывая одежду, вперемешку валявшуюся тут и там на плечиках. Вдруг он стремительно подошел к неубранной кровати и резко откинул одеяло. В следующую секунду я в ужасе шарахнулась в сторону и прижалась спиной к двери, зажмурившись и прикрыв ладонями уши.

На кровати, свернувшись калачиком и прижав руки к животу, лежала Алла. Одетая как для выхода, она неподвижно лежала на правом боку, и вся простыня под нею густо алела кровавыми пятнами. Женщина была мертва.

Убедившись в этом, первым вернувший себе самообладание Антон снова набросил на Аллу одеяло и повернул ко мне серьезное лицо:

– Ты ничего не трогала здесь?

– Нет…

– Уходим.

Но я вскинула голову и прислушалась:

– Сюда идут! – слух у меня все-таки был музыкальный!

Вместо того чтобы просто выйти навстречу тому, кто пересекал сейчас двор Ивана, мы в испуге заметались по дому и в конце концов спрятались за ситцевую занавеску, отделявшую горницу от второй комнаты. Неторопливые шаркающие шаги приближались; дверь снова скрипнула и приоткрылась, на миг в проеме обозначилась и вновь слилась с полумраком дома невысокая сгорбленная фигура. Мы скорее чувствовали, чем видели, как фигура сделала несколько шагов вперед и склонилась над распростертым на кровати Алкиным телом; послышалась короткая возня, а затем – негромкий, шелестящий смех, от которого я с ног до головы покрылась гусиной кожей.

– Ну, вот и все. Вот ты и умерла… – донесся до меня свистящий, полузадушенный голос. – Умерла… умерла… умерла! Отдала жизнь – за жизнь!

Фигура распрямилась и толкнула дверь.

– Умерла, умерла, – донеслось до нас уже из-за порога. – Жизнь – за жизнь!

Дверь снова закрылась.

– Жизнь за жизнь… умерла, умерла! – слышали мы удалявшееся бормотание.

Тошка уже стоял у двери, прильнув к щели:

– Не вижу никого… Ушла!

– Пошли! – вцепилась я в его руку. – Бежим отсюда!

– Да ты что?! – Тошкины очки отразили всколыхнувшееся в его глазах негодование. – Куда – бежим?! Надо дело доделать!

– Какое дело?

– Зачем мы пришли сюда, забыла?!

Я отступила на шаг:

– Тошка, ты… ты не смей! Тут же труп!! Неужели ты сейчас… обыскивать тут все будешь?

– Буду!

Я закусила губу и села на один из перевернутых боком табуретов. По-хорошему, надо бы оставить этого циника одного и отправиться к нашей машине, но я просто не смогла заставить себя пересечь в одиночку двор, по которому только что разгуливала бормотавшая ужасные слова странная личность и где в луже крови лежала мертвая собака.

Антон достал из внутреннего кармана куртки фонарик и стал обшаривать лучом окружавшее нас пространство. Пару раз метущийся свет натыкался на распростертое тело – я ойкала, Антон отводил луч и переводил его на стены и углы. У самой дальней стены мы нашли старый сундук и мешок – открыли их, оттуда пахнуло слежавшейся одеждой, мы перебрали какие-то косоворотки и выцветшие сарафаны – абсолютно ничего интересного!

– Нашел! – вдруг жарко зашептал Антошка. – Тут кольцо в полу, дверца какая-то… Ага, понятно! Это погреб! Помоги…

– Тошка, зачем нам погреб? – Я изо всех сил пыталась урезонить приятеля, в буквальном смысле слова дрожавшего от нетерпения. – Не свалили же они костюмы в погреб! Там же сыро, в конце концов! Плесень…

Но Антон, не слушая меня, уже тянул на себя большое железное кольцо. Оно было привинчено к прочной деревянной крышке, которая поддалась на удивление легко, открыв широкий темный лаз, оттуда пахнуло сыростью и тлением. Зловещее сочетание…

– Я не полезу! – отказалась я и попятилась.

– Трусиха! – оскорбил меня возлюбленный. – Не хочешь – не лезь, только крышку попридержи! Я сам…

Опираясь на свои сильные руки, он осторожно спустил в темную дыру ноги, повозился немного, нащупывая лестницу, и скрылся. Вместе со своим фонариком. Я оказалась в полном мраке – только две узкие полосочки дневного света пробивались сквозь щели дверных петель… Да, и еще здесь лежал труп!

Минута. Две. Три…

– То-о-шка! – тихонько завыла я.

– Ну, что? – глухо донеслось из-под земли.

– Я б-боюсь!..

– Щас…

Голова моего товарища наконец показалась на поверхности. Сначала Антон выбросил к моим ногам грязный, весь вывоженный в сырой земле и еще какой-то вонючей гадости, когда-то белый узелок; затем и сам вытянул из погреба крепкий торс.

Ноги, руки и даже лицо моего товарища были выпачканы землей и гнилью.

– Ч-что ты там д-делал так долго?!

– Картошку копал.

– О-очень остроумно!

– Нет, правда! Там погреб пустой почти, наверное, хозяева им не пользовались уже давно. Только в углу куча гнилой картошки свалена… Я рыл, рыл – и вот, нарыл.

– Что это?

Антон пожал плечами. Я гадливо пнула носком кроссовки вонючий узел – приятель оказался не таким брезгливым и разворошил это тряпье в одну секунду.

Открыв рот, я смотрела, как в хилом свете карманного фонаря к моим ногам падают грязная ситцевая ночная сорочка, хлопчатобумажный лифчик, темный свитер, скомканные капроновые колготки…

Последней из узелка выскользнула и упала на пол с глухим стуком женская туфля на длинной тонкой шпильке с разрезанным задником.

* * *

В голове у меня засвистело. Без сомнения, в груде гнилой картошки Антон откопал вещи, принадлежавшие Руфине Нехорошевой; но тогда что же – получается, что неизвестные похитители, при помощи санитарки Чернобай обрядив покойную еще в морге, причем в неподходящую для престарелой женщины одежду, затем раздели труп догола? Но зачем?!

– Но зачем? – вторил моим мыслям не менее обескураженный Антошка. – Зачем? Ничего не понимаю…

Он в растерянности вертел в руках туфлю, которая, если верить покойной Наде, когда-то была надета на ногу покойной Руфины Нехорошевой. Я невольно шагнула к нему, не в силах оторвать взгляд от обувки.

И тут за нашими спинами раздался спокойный голос – и конечно, поскольку у меня абсолютный музыкальный слух, я его сразу узнала:

– Положите на стол то, что у вас в руках, и отойдите оба к стене.

Высокий плотный мужчина в брезентовых брюках, заправленных в старые резиновые сапоги, стоял на пороге и целился в нас из пистолета, дуло которого мне показалось огромным, как тоннель под Ла-Маншем.

– Послушайте… – не слишком уверенно начал Антон.

– Делайте, что вам говорят.

Мы подчинились и встали в полуметре от стены, на которой висел старый, выцветший ковер с оленем и далеким горным озером.

Ни слова больше не говоря, мужчина навел на нас пистолет. Его лицо, и без того не слишком приветливое, прямо на наших глазах начало превращаться в камень.

– Послушайте…

– Молчите. Все это бесполезно.

Пистолетное (или револьверное?) дуло смотрело мне прямо в глаз. Ноги у меня подкосились, к горлу подкатила тошнота.

Не глядя на меня, Антон протянул руку и крепко-крепко сжал мою ладонь.

– Все это из-за вас, суки, – процедил мужчина с каким-то бешеным отчаянием. – А ведь я не убийца!

– Так зачем же вы тогда…

Грохнул выстрел. За четверть секунды до этого Антон толкнул меня вперед с такой силой, что я просто свалилась ему под ноги, как куль с мукой, и сам упал сверху. А потом перевернулся через себя – раз, еще раз, – рванулся в сторону, поднырнул под руку убийцы и резким ударом ноги выбил из его пальцев револьвер.

Убийца зарычал, как раненый зверь, и схватился за локоть, который Антон ему, кажется, перебил. Я вцепилась обеими руками в пистолет – Тошка перебросил его ко мне той же ногой, – откатилась к окну и, придерживаясь за Антона, поднялась на ноги.

– Убью-ю!!!

Иван, который с воем и рычанием все это время кружился на месте, прижав к груди покалеченную руку, вдруг схватил табуретку и ринулся на нас. На лице его было написано бешеное, предсмертное отчаяние человека, которому нечего терять.

Антон выстрелил.

Но еще раньше, чем он это сделал, на голову убийцы обрушился тяжелый удар – если я правильно поняла, его ударили прикладом пистолета «ТТ».

Нехорошев упал лицом вниз на грязный пол, и за его спиной, в проеме двери, мы увидели молоденького милиционера, следователя Алексея Федоровича Бугайца и Аду…

* * *

– Когда вы не ответили на мои звонки, Юля, я сразу поняла, что нужно поднимать по тревоге и милицию, и прокуратуру, – говорила нам Ада.

Торжественная и прекрасная, она сидела в кабинете следователя Бугайца и делала вид, что не замечает недружелюбных взглядов хозяина кабинета.

– Я просто забыла мобильник дома, Антон явился утром и увел меня в такой спешке! – пояснила я.

Ада кивнула, давая понять, что все в прошлом и эти объяснения несколько запоздали.

– Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: вы попали в беду. Ведь Овны, Дисциплина и Осторожность – понятия совершенно несовместимые, особенно если представители этого знака действуют в союзе с Близнецами. Недаром символ Овна – это баран, летящий через пропасть. Он воплощает собой огненную стихию Зодиака, поскольку ведущая планета Овна – воинственный Марс. Овен дерзко решает проблемы независимо от существующих традиций и исходных установок. Это знак импульсивности, внезапности, инстинктов, эмоциональных взрывов, силы, энергии и действия. Чтобы понять, где вас искать, нужно было только вспомнить о самом опасном месте во всей этой истории. И, разумеется, я не ошиблась.

– Да, но как вы вообще догадались, что мы с Антоном обязательно окажемся в опасности? – воскликнула я. – Ну вот обнаружили вы, что мы уехали – и что? Сразу тревогу бить?

– Конечно, моя дорогая! Девять шансов из десяти, что вам грозила нешуточная опасность.

– Но почему, почему?

– Потому что я…

– Мы, – хмуро поправил ее Бугаец.

– …потому что мы к тому времени уже знали убийцу, а вы – нет.

– Вы уже зна-а-али? – Антон вытаращил от удивления глаза и стал похож не на серьезного молодого человека, а на мальчишку-шестиклассника. – Знали, что Иван – убийца?!

– Почему же Иван? – в свою очередь, удивилась Ада. – На Ивана я вовсе и не думала.

– Ка… ка… Ка-а-ак?!! – присоединилась я к изумлению приятеля. – Иван – не убийца? Нет?! Но кто же тогда?!

– Его жена. Эта… как ее? – буркнул прокурор.

– Алла, разумеется, – спокойно пожала плечами Ада.

– Нет! Исключено! Она сама – жертва! Вы же видели ее труп!

Но Ада словно не слышала:

– Жена Ивана стала подозреваемой номер один сразу после того, как вы мне сказали, что она закончила медицинское училище. Потому что в этом деле вообще было многовато медицины. Вспомним: сразу после убийства Одноглазого наш доблестный Алексей Федорович упомянул, что удар заточкой пришелся прямо в сердце – «очень точный, профессиональный, я бы сказал, удар…». Это же можно было сказать и об убийстве санитарки Надежды Чернобай: то, что она не умерла сразу, объяснялось лишь тем, что на ней была шаль – и она отчасти амортизировала удар, он получился не таким глубоким… Затем возьмем отравленные виски и конфеты: яд в них накачали через шприц. Тоже, так сказать, медицинский след…

Кроме того, сам почерк этого преступления, четкость и одновременно высокий риск, на который шел убийца – вспомним, ведь он опережал вас всего лишь на какие-то минуты! – это говорило о том, что убийца, скорее всего, Стрелец. И если бы Алла оказалась Стрельцом – а впоследствии выяснилось, что она им и оказалась, – то это было бы еще одним аргументом не в ее пользу. Хотя в том, что Алла – именно Стрелец, лично у меня не было больших сомнений: она была женщиной, в которой отличным образом сочетались светскость и характер мальчишки, она нравилась мужчинам и сама не могла без них жить. Оригинальная и экстравагантная женщина, остроумная, интересная собеседница, блестящая хозяйка, которая сразу привлекает к себе внимание – и в то же время дикарка, независимая и избалованная. Проекты Стрельца грандиозны и нелегко осуществимы, но он упрям. И еще один момент, значение которого вы поймете чуть попозже: Стрелец любит и может подчинять себе людей. Но не силой. Вернее, как раз силой – но силой своего обаяния и брызжущей энергии…

– Все это ерунда, – подал голос следователь Бугаец. – Не мог же я приложить к доказательствам по делу эти ваши Зодиаки!

– Да, все это наводило на Аллу только косвенно. Потом появилось кое-что посерьезнее.

Я перечитала вашу статью, Юля, в которой вы последовательно излагали всю эту загадочную историю, начиная с сердечного приступа Руфины, и обратила внимание на следующее. Приступ начался около четырех утра, а Алла, имевшая, повторю, медицинское образование, и не подумала вызвать «Скорую» сразу – она побежала звонить уже после того, как Иван сходил за братом (а это было не главным, что следовало сделать в подобной ситуации), и они все вместе стояли какое-то время у постели умирающей матери в совершенной беспомощности. Чего она ждала, почему не обратилась в «Скорую» сразу – ведь дорога была каждая минута, и Алла, будучи медиком, не могла об этом не знать?!

Еще одно. И Илья Нехорошев, с которым вы беседовали, и сама Алла утверждали, что Руфина никогда не жаловалась на сердце и вообще редко болела. Правда, в последнее время она стала проявлять некоторые свойственные ее возрасту странности, но это уже не болезнь, а скорее необратимые явления… Итак, она не болела, не беспокоило сердце и других членов семьи. «Здоровые, кони!» – сказала Алла в разговоре с вами, Юля… Но тогда откуда же в доме взялось лекарство? То самое, которое накапала жена Ивана своей свекрови, когда та стала мучиться от острых болей? Возникает вполне резонное сомнение: а лекарство ли это было вообще?

Я думаю, что ответ на этот вопрос будет, скорее всего, утвердительным; иначе Алла вообще не упоминала бы о том, что она что-то капала и давала выпить умирающей Руфине. Но лекарство лекарству рознь. Некоторые из них, и не в последнюю очередь сердечные средства, такие как дигоксин, могут накапливаться в организме и при передозировке вызвать обратный эффект: не вылечить, а убить человека. Клиническая картина при этом будет, как при сердечном приступе: острые боли в сердце, скачки давления, инфаркт. Что и произошло в нашем случае. Стоило в течение нескольких дней попотчевать старушку лошадиной дозой дигоксина – и инфаркт ей был гарантирован.

Дальше. Помните, как смертельно испугалась Алка, когда собака притащила в дом грязную туфлю? Свой испуг женщина объяснила тем, что эта туфля – та самая, которую похитители надели в морге на ногу Руфины. «У нее разрезан задник!» – воскликнула Алла в доказательство своей правоты. Санитарка Чернобай действительно разрезала задники на туфлях, прежде чем надеть их на ноги Руфины, но… откуда же об этом знала Алка? В твоей статье об этом не было ни слова, а Надя Чернобай сама призналась, что впервые рассказала о том, что ей пришлось обряжать покойную, только вам с Антоном! А вскоре ее саму убили…

И наконец, странно само появление туфли, упавшей с ноги убитой, именно в Алкином дворе. Скорее всего, дело было так: собака, которая по молодости совала свой нос везде, где ни попадя, откопала где-то эту туфлю – возможно, в сарае, где убийцы по непонятной мне пока причине прятали снятую с трупа одежду… Откопала, притащила показать хозяйке – а у той в гостях сидела Юлька, и Алла действительно страшно испугалась – испугалась разоблачения… поэтому-то она и бросила туфлю в огонь, желая уничтожить улику… Затем убийце надо было срочно что-то придумать, отвлечь гостью, и она начала бормотать что-то про какого-то преследователя, потом перешла на историю своей жизни…

– Ну уж нет! – впервые возразила я Аде. – Преследователь, который пытался свести Алку с ума, действительно существовал! Вспомните, ведь загадочное привидение видели и другие жители поселка!

– Да, но не в этом случае. К привидению, кстати, мы еще вернемся… Попозже. И наконец, история с Одноглазым. Сын Ивана, Пашка, показал: когда Одноглазый появился у них во дворе, Алка аж «присела от страха» – но затем, поговорив с ним, зачем-то оставила случайного гостя ночевать. Зачем? Если она испугалась до такой степени – зачем было впускать в дом постороннего? Скорее всего, затем, чтобы не дать ему уйти: этот человек оказался настолько важным для Аллы, что она оставила его ночевать, а ночью же, под каким-то благовидным предлогом заманив в сарай, придушила его там – но, как видно, не до конца… Помните, Алексей Федорович, – Ада ослепительно улыбнулась мрачному следователю, – вы говорили, что на шее у трупа этого Одноглазого судмедэксперт обнаружил странные кровоподтеки, очень напоминающие странгуляционную полосу?

Бугаец кивнул.

– Это и были следы удушения… Я думаю так: его придушили и, подумав, что перед ними – труп, раздели, чтобы ближе к вечеру вывезти тело куда-нибудь далеко и спрятать его, может быть, в том же месте, где убийцы спрятали тело Руфины – вспомним, ее ведь тоже раздели… Но Одноглазый очнулся. Может быть, через час-другой, когда убийц рядом уже не было. Он пришел в себя, нашел в груде тряпья, валявшейся в сарае, какую-то одежду и ушел…

– Но почему же он не обратился в милицию? – воскликнула я. – И зачем ему за мной-то понадобилось следить? Я-то здесь с какого боку?!!

– На этот вопрос я пока отвечать не буду. Хотя есть кое-какие догадки, но все равно – потом. После допроса Ивана.

– Да!!! А смерть Надежды! – вспомнила я. – Почему вы решили, что ее убила Алла? Надежда ведь сама назвала нам своего убийцу: это Николаша…

– Разве? – прищурилась Ада. – А ну-ка, вспомните, что она сказала перед смертью? Дословно!

– Так и сказала: «Николаша…»

– Я просила – дословно!

– Ну, «…колаша». Наде трудно было говорить, она глотала слова. Тошка спросил: «Кто?!» – а она прошептала: «…колаша… Он убил… еня… Да. Убил. Меня». А потом, уже умирая: «Не верую!» – и все.

– Вот-вот!!! – торжественно выпрямилась Ада. – В том-то и дело, что раненая Надя не выговаривала начала слов! На это вам и надо было обратить внимание в первую очередь. И пустить в ход элементарную фантазию. И при этом учесть, что умирающая женщина за минуту до смерти вряд ли будет признаваться в своем атеизме: «Не верую!» – ну что это такое? Совсем ни в какие ворота! Напротив, на пороге гибели человек, как правило, вспоминает о самом дорогом, о том, что было для него важнее всего на свете. Для Нади этой ценностью была…

– Ее любовь к Николаю? – робко спросил Антон.

– Именно, друг мой! И если расценивать последние слова Нади с этой точки зрения, то получается, что перед смертью она сказала вот что. – Ада прикрыла глаза и прошептала, подражая интонации умирающей женщины: – «Николаша… Он любил меня. Да. Любил. Меня. Не Веру!» Понятно?

– А Николай?

– А Николай, скорее всего, просто наткнулся на умирающую окровавленную Надю. Наклонился над ней, перепачкался в крови, схватился за заточку… Но подробностей он не помнит, потому что был, как всегда, пьян.

– Здорово! – выдохнул мой приятель. – Остается последнее: зачем Одноглазому понадобилось убивать Павла Неунывайко и другую работницу морга, гримершу Люду?

– Люду, я полагаю, убивать никто не хотел. Произошла трагическая случайность: патологоанатом Неунывайко просто пригласил коллегу попить вместе чаю с конфетами. А конфеты, как мы уже знаем, едва ли не на добрую половину состояли из мышьяка… А вообще, знаете что? – снова выпрямилась Ада. – Скорее всего, и на Павла Неунывайко никто не покушался! Одноглазый, не зная, что в конфетах – яд, подсунул их в качестве взятки патологоанатому. Произошла никем не запланированная подмена объекта! Одноглазого самого хотели отравить этими конфетами!

– И виски, – вставил Антон.

– И виски.

– А Алка? – спросила я. – С ней-то что произошло?

– Узнаем, друг мой, попозже, совсем скоро…

* * *

…Когда в кабинет следователя Бугайца привели Ивана, все мы, как по команде, сделали охотничью стойку. Высокий плечистый человек со скованными перед собой руками сел напротив следователя – стул заскрипел под опустившейся на него тяжестью – и уставился точно в стену напротив, не выражая к происходящему ни малейшего интереса.

– Фамилия, имя, отчество, – скучно вопросил следователь Бугаец, пригладив обеими руками на столе бланк протокола допроса подозреваемого.

– Нехорошев Иван Алексеевич…

– Год рождения?

– 1958-й…

Пока Бугаец выполнял все эти формальности, я из своего угла продолжала разглядывать человека, который совсем недавно хотел меня убить. И в ушах у меня еще звучали слова Ады – по дороге в бугаецкий кабинет она успела поделиться с нами последними сведениями о женщине, чей труп пытался выкрасть из морга ее же собственный сын:

– Руфина Нехорошева действительно была репрессирована. Ее арестовали в 1946 году. Знаменитая 58-я статья. И еще… По национальности она – латышка. Дочь известного и очень богатого рижского ювелира. Когда в сороковых годах советские войска оккупировали Прибалтику, он успел бежать… но бежал он один, без семьи. Его единственная дочь, семнадцатилетняя Руфина, к тому времени уже успела покинуть отца, влюбившись в советского офицера. В сумятице, сопровождавшей последний предвоенный год, они смогли каким-то образом оформить свои отношения, девушка сумела даже устроиться сестричкой в медсанбат той же части, где служил ее муж, старший лейтенант Алексей Нехорошев. Но в самом начале войны он погиб – многие тогда полегли в брянских лесах при отступлении. Руфину укрыли хуторяне, она скрывалась там почти два года, до прихода наших войск. А когда советские войска вернулись – почти всех, кто в годы войны оказался на оккупированной территории, репрессировали.

Руфина, ставшая по мужу Нехорошевой, была реабилитирована только через десять лет, в 1956-м, уже после смерти Сталина. Она вышла на волю, где у нее не было ни одной родной души, и еще через три года, в 1959-м, усыновила двух сирот, четырехлетнего Илью и годовалого Ивана, чьи родители погибли в горах во время схода лавины – они были альпинистами. В то время Руфина работала санитаркой в Доме малютки, куда и направили осиротевших мальчиков. Истосковавшаяся от одиночества Руфина усыновила их и уехала туда, где никто не мог знать этой тайны усыновления. В подмосковный поселок Береговой. А что произошло там почти полвека спустя, нам, увы, не ясно до сих пор… – закончила Ада, еле заметно вздохнув.

«Так вот почему бред Руфины был в основном о драгоценных камнях! – догадалась я. – Она – дочь ювелира!»

– Руфина Нехорошева – не просто дочь ювелира, – вторила моим мыслям Ада. – Она дочь человека, владевшего легендарным алмазом «Санси», камнем, которому больше тысячи лет. Это бледно-желтый бриллиант каплевидной формы весом 55,23 карата – один из самых загадочных и самых замечательных камней в истории Европы. В 1064 году в ущелье Адамас Восточной Индии его нашел мелкий купец, после чего камень очень долго хранился у султанов Центральной Индии. Последним его владельцем из этой династии был Кут-Уд-Дин, у которого кристалл украл визирь вместе с другими драгоценностями и частью казны. Затем более полутора веков этот бриллиант передавался по наследству потомкам султана Мухаммеда, который вставил его в серебряную подкову и носил при себе как талисман. Позже, в XV веке, камень оказался уже в Европе – у герцога Бургундского Карла Смелого. Карл вставляет его в свой шлем наподобие кокарды, что спасает Карлу Смелому жизнь. На поле боя Бургундский герцог, выйдя на поединок с самым сильным воином из наемного войска швейцарцев, стал против солнца и начал сильно мотать головой. Отражавшиеся от кристалла блики ослепили противника, что позволило герцогу нанести ему смертельный удар.

Однако позже удача отвернулась от Карла Смелого, и в 1477 году в битве при Нанси его войско было разбито, а бежавший с поля боя герцог потерял бриллиант. Камень подобрал простой солдат, использовавший его в качестве кремня для своей трубки. Позднее камень переходил из рук в руки, меняя свою цену от одного гульдена до ста тысяч франков – за эти деньги его выкупил французский маркиз Николас Гарлей де Санси, от которого бриллиант и получил свое известное истории имя. Маркиз регулярно закладывал бриллиант банкирам, а окончательно запутавшись в долгах, продал его королю Генриху III. Позднее бриллиант переходил из рук в руки и принадлежал таким людям, как кардинал Джулио Мазарини, английский король Яков II, Людовики XIV, XV и XVI. Но в августе 1792 года алмаз был украден и «всплыл» лишь в 1830 году у русского промышленника Павла Николаевича Демидова, владельца уральских железоделательных и медеплавильных заводов. Он подарил его своей жене Авроре Карловне Шерн-валь-Демидовой.

После смерти мужа Аврора Карловна спустя несколько лет вышла замуж повторно – за гвардейского офицера Андрея Николаевича Карамзина (сына известного историка, написавшего 12-томную «Историю государства Российского»), а после ее смерти «Санси» исчез. До последнего времени местонахождение легендарного бриллианта было неведомо никому. И вот теперь мы знаем, что долгие годы камень находился в руках у отца простой и очень бедной женщины – Руфины Нехорошевой…

– Сколько же может стоить такой камень? – спросил потрясенный Антон.

– Примерно – очень и очень примерно – двести или триста миллионов долларов, – ответила Ада самым будничным тоном, так, словно речь шла о какой-нибудь безделушке, продающейся в переходах Московского метрополитена.

* * *

…И вот сейчас сын Руфины Иван сидел перед следователем Бугайцом и вяло отвечал на его вопросы – не уклоняясь от показаний, но и не выказывая ни малейшей охоты сотрудничать со следствием добровольно.

Но скоро все изменилось.

– Ну что же, – сказал Бугаец, покончив наконец со всеми формальными вопросами. – Если я правильно понимаю, уважаемый, чистосердечное признание писать вы не захотели… Но – и поверьте, это добрый совет – я рекомендую вам подумать еще раз. В конце концов, в поисках истины мы ведь начнем допрашивать всех близких вам людей. Подумайте, каково им придется. Например, вашему сыну…

Иван вздрогнул – и выпрямился на стуле, впившись глазами в Бугайца. Через минуту, с трудом оторвав взгляд от равнодушной физиономии следователя, Иван разлепил пересохшие губы и с видимым трудом выдавил:

– Хорошо… Я вам все расскажу…

Убийца

Еще месяц назад я был счастлив. Может быть, я не всегда осознавал это – до сих пор меня вообще не посещали мысли на тему «Счастлив ли я?» – я почитал их за бабские разговоры и никогда не задавался целью разобрать свое существование по косточкам. Правда, я любил; вот это мне было понятно. Женщина, которую я любил и на которой женился, доставляла мне массу хлопот, но все-таки я любил ее, любил своего сына – да, я любил свою семью, только сейчас я понял, что я любил ее больше, чем все другое на земле, и вот теперь все рухнуло, рассыпалось, повалилось…

Как и все окружающие, я почти не знал своей матери. Всегда тихая, неторопливая, молчаливая пожилая женщина – сколько я ее помню, мне никогда не приходило в голову назвать ее «молодой» или «моложавой», она всегда была пожилой… Мать никогда не мешала нам жить, мы вообще мало замечали ее, но так или иначе она все эти годы, все мои сорок семь лет, была рядом со мной и братом – незаметной тенью. Кто знал, что именно она принесет в наш дом несчастье? На девятом десятке своей жизни она разрушила все то немногое, что было мне дорого, – и разрушила не словом, не действием, а самим фактом своего существования, одним тем, что она жила, что была жива, что мы жили рядом с ней.

Все началось ровно месяц тому назад с негромкого стука нашей калитки – этот привычный звук как бы обозначил начальную точку отсчета в дальнейшем изломе наших судеб. Словоохотливая почтальонша Анфиса, громогласно требуя плясовой от моей жены, протягивала ей через забор письмо в странном длинном голубом конверте. Алка, смеясь и с нарочитым смирением заложив руки за спину, выбила перед почтальоншей короткую чечетку; конверт перекочевал в руки моей жены.

Я видел это из сарая, где правил пилу; оттуда же мне было видно, как жена ушла в дом, на ходу распечатывая невесть откуда взявшееся письмо. Она скрылась в доме, и я окончательно занялся инструментом, забыв об увиденной мною сцене; прошло не менее часа. Закончив работу, я направился в дом. Пора было обедать.

Была суббота. Пашка был в школе, моя мать возилась в огороде – идя в дом, я видел боковым зрением, как, неловко склонившись, она обирает со смородинового куста засохшие листья и бормочет что-то себе под нос; с некоторых пор у нее появилась такая привычка.

Я прошел в кухню. Жена сидела на приставленном к столу табурете, склонив голову набок и глядя куда-то сквозь меня. Обе ее руки лежали на клеенке, длинные пальцы машинально теребили край плотного голубоватого листа – тут же, рядом, лежал и длинный конверт с несколькими рядами цветных печатей.

Я остановился, ожидая объяснения. Жена молчала и смотрела поверх моей головы. Я позвал: «Алка!» Жена моя перевела взгляд прямо на меня и, все так же молча, все так же не вставая с места, протянула мне плотный лист с тремя продольными рубцами сгибов. Я взял его в руки.

Странно вспомнить, что сначала, словно я все еще был мальчиком, я с интересом разглядывал геральдические фигурки на гербе, помещенном вверху листа: три звезды, солнце, красный лев и белый зверь неизвестной мне породы. Алка, не вставая со своего места, чего-то ждала. Чувствуя на себе ее требовательный, строгий и одновременно вопрошающий взгляд, я приблизил письмо к глазам – и прочел.

Это было уведомление одной из нотариальных контор города Риги о том, что какой-то Имант Берзиньш, эмигрировавший от советской власти в 1940 году, покинувший Ригу и на долгие годы осевший в Баварии, перед смертью вернулся на родину, в Латвию, ставшей к тому времени независимой страной. Накануне эмиграции Берзиньш был владельцем нескольких крупных ювелирных магазинов в центре Риги – все это «национализировали» вошедшие в Ригу большевики, но спустя пятьдесят с лишним лет новые власти Латвии начали возвращать отобранную собственность ее законным владельцам. Иманту Берзиньшу, который и в Баварии сумел сохранить свое благополучие и даже упрочить его (и на новом месте стяжал себе славу очень хорошего ювелира), были возвращены и несколько домов в центре Риги, стоящих сегодня даже не одно, а несколько состояний. Итого, говорилось в документе, на момент смерти этого человека (чью фамилию и имя я слышал в первый раз) стоимость его имущества, состоявшего из недвижимости, ценных бумаг и коллекции раритетных ювелирных изделий, приближалась к тридцати миллионам.

Я читал все это с вялым интересом – я не понимал, почему меня должна волновать смерть какого-то старого латыша, пусть он даже умер очень богатым. Правда, я удивился, как любой удивился бы на моем месте, тому, что этот Берзиньш прожил целых сто три года – он умер только полгода тому назад. Ничего не понимая, но и не чувствуя большого интереса к содержанию этого письма, я хотел уже бросить его обратно на стол – но опять наткнулся на требовательное и решительное выражение Алкиного лица – я никогда не видел жену такой – и решил дочитать все до конца.

Дальше говорилось, что, умирая в свои сто три года от воспаления легких, Имант Берзиньш совершенно четко распорядился о своей «духовной», то есть о завещании. И воля богатого ювелира была предельно простой: все свое имущество, все, целиком, включая главную драгоценность – какой-то камень невероятной ценности, – он завещал детям своей родной дочери Руфины – «буде таковые у нее родились», а если же своих детей у дочери не было, то все средства завещано передать в собор Святого Петра, расположенный в центре Риги. Самой же дочери Берзиньш не завещал ничего, и в бумаге называлась причина такой жесткости: старик не хотел прощать дочь, «предавшую его и сбежавшую с оккупантом его родины».

Адвокат Ромуальдис Табунс, написавший все это в бумаге, которую я держал перед своими глазами, заканчивал письмо поздравлениями в наш адрес – мой и моего брата, приносил извинения за то, что нотариусам понадобилось столько времени для того, чтобы разыскать нас. Он выражал вежливую надежду: моя мать Руфина, должно быть, находится в добром здравии и не станет винить своего отца за то, что он отказал ей в прощении даже перед смертью. Ведь, в конце концов, Имант Берзиньш щедро наградил внуков.

То есть меня. И моего брата.

Должен признаться: все это долго, очень долго доходило до моего сознания. Я перечитывал письмо адвоката несколько раз, с начала до конца и от конца к началу, я подходил с ним к окну и разглядывал на свет непонятные водяные знаки – и мозг мой все никак не хотел принимать того, что какой-то неизвестный мне столетний старик сделал меня миллионером.

– Можешь не рассчитывать, – внезапно холодно и очень насмешливо заговорила Алка. – Тебе не видать этого наследства. Никогда!

Эти слова подействовали на меня как холодный душ. Не потому, что в мечтах я уже видел себя богачом – нет, как раз это мне предстояло еще только уяснить. Но вот злоба и неприкрытое презрение, исказившее красивое лицо моей жены, когда она произнесла эти слова, – вот что заставило меня спросить ее с не меньшей неприязнью:

– Отчего же? Я сын моей матери, а наследство завещано детям – об этом и говорится здесь, черным по белому.

– Ты не сын своей матери, – все так же зло сказала Алка, и в глазах ее снова сверкнуло презрение.

Я был настолько поражен, что сначала заподозрил самое простое:

– Ты опять пьяна? Иди лучше проспись, моя дорогая. Не заставляй меня быть жестоким.

– Ты можешь хоть убить меня, но от этого не станешь ее сыном. И я нисколько не пьяна.

Я не понимал, почему жена говорит со мной с такой ненавистью. Сейчас я думаю, что она и сама этого не понимала. Скорее всего, ее грызло огромное, ужасное разочарование, которое просто не находило выхода.

– Объясни! – потребовал я от своей жены, в эту минуту больше похожей на изваяние.

И она объяснила.

Коротко говоря, то, что ни я, ни Илья не были родными детьми женщины, которую все эти годы мы называли матерью, Алка открыла для себя довольно давно: еще в ту пору, когда, не будучи моей женой, она спасла мне жизнь, сдав свою кровь для переливания. Я лежал в поселковой больнице, мой брат, мой сын и моя мать, оглушенные горем, толклись у пункта переливания крови и пытались уразуметь, что никто из них не может помочь мне – их кровь мне не подходила. Любопытную Алку заинтересовало это обстоятельство, она сопоставила кое-что – ведь образование у нее все-таки медицинское – и сделала неоспоримый, с врачебной точки зрения, вывод: ни я, ни Илья не являемся кровными родственниками нашей матери. По крови мы друг другу – чужие.

Тогда это показалось ей занятным, не более того. Алка и не думала когда-либо раскрывать эту тайну, и даже, когда она стала моей женой, не собиралась выпытывать что бы то ни было у свекрови. Она просто запрятала это свое знание на задворки памяти, не чая, что когда-либо оно может ей пригодиться.

И вот сейчас она рассказывала мне об этом, и все порозовевшее лицо ее дышало ненавистью и презрением.

Через приоткрытую кухонную форточку до нас доносилось невнятное бормотание моей матери – она продолжала возиться в огороде.

– Но в конце концов… – протянул я, обдумав Алкины слова, – никто не может отнять у нас право называть Руфину матерью. Если ты будешь молчать…

– Я буду молчать, – сквозь зубы процедила моя жена. – Но будет ли молчать она сама? Ты можешь поручиться, что она станет держать язык за зубами? Сейчас, когда она все чаще заговаривается!

За это я, конечно, поручиться не мог – как не мог этого сделать и никто другой на свете.

– Что же ты предлагаешь?!

Алка сощурила свои зеленые глаза, окинула меня с ног до головы презрительным взглядом – и ничего не ответила.

Она продолжала молчать весь день, коротко и сухо отвечая мне лишь на бытовые вопросы и наглухо замыкаясь в себе всякий раз, как только я пытался вернуться к этой теме. Всем своим видом она давала мне понять, что я все должен решить сам, только сам, без ее участия – но уже это ее требовательное молчание направляло, подталкивало меня к решению, которое я не мог, не хотел, не имел права принять…

Я не хотел принимать никаких решений – но в то же время почему-то не показал письмо своему брату и ничего не сказал ему о так внезапно свалившемся на нас богатстве.

Нужны ли были мне эти миллионы? Наверное, трудно найти человека, который бы утверждал, что миллион ему не нужен. Но для меня дело было не только в этом – а в какой-то момент и вовсе не в деньгах. Все эти дни меня преследовало выражение жестокого пренебрежения на лице моей жены – на таком родном и, несмотря ни на что, таком любимом лице. Оно снилось мне по ночам, это перекошенное лицо с прищуренными глазами и извилистой линией плотно сжатых губ – от меня ждали поступка, и я должен был принять решение. Я слишком любил свою жену, чтобы позволить ей не уважать меня.

В эти дни я по-новому стал смотреть на свою мать. Она казалась мне погруженной в себя более, чем когда-либо, – а может быть, я просто впервые в жизни внимательно пригляделся к ней. Старая, очень старая женщина с всегда зачесанными в узел редкими седыми волосами, высохшей, как бы пергаментной кожей на лице и руках – и ускользающим, странно ускользающим взглядом… «В сущности, ей давно уже следовало умереть», – подумал я, наблюдая за ее перемещениями по огороду, по дому, и вдруг почувствовал обжигающий стыд, кровь бросилась мне в лицо: потому что впервые за все время я назвал своими словами, хоть и про себя, все то, о чем думал все эти долгие дни.

Ей следовало умереть.

В сущности, почему бы этому нельзя было случиться? Мать моя достаточно пожила на этом свете: мне самому уже скоро пятьдесят, большая часть жизни позади… А этот шанс! Мне кажется, что, со всех сторон обдумывая неожиданно вставшую передо мной проблему, я помышлял даже не о себе. У меня молодая жена и сын – вот чья судьба волновала меня больше моей собственной. И я не имел права лишать их возможности по-новому сложить свою жизнь – даже если препятствием тому служила женщина, долгие годы говорившая мне: «Сынок…»

И она умерла, эта женщина. Умерла через неделю после того, как мы получили письмо, перевернувшее всю нашу жизнь.

Не могу избавиться от ощущения, что она умерла просто потому, что очень этого желала, она отравилась ядом моих мыслей на ее счет. Как бы то ни было, но ее не стало.

Пока она умирала – там, в больнице, – мы с Алкой несколько раз звонили в кардиоцентр и с тайной надеждой услышать желанное: «Умерла…» – не называя себя, осведомлялись о здоровье матери. И наконец мужской голос в трубке, без особого успеха стараясь выказать должную дозу казенного сочувствия, торопливо сказал: «Сожалею. Но ваша мать умерла…»

– Она умерла, – сказал я Алке, не кладя трубку на рычаг. Мы смотрели друг на друга и… нет, мы не чувствовали себя победителями.

Жена моя положила руки мне на плечи и приблизила к моему лицу свои огромные, горящие лихорадочным блеском зеленые глаза.

– Это еще не все, – прошептала она, придвинувшись ко мне так близко, что я почувствовал на своей щеке ее горячее дыхание. – Надо сделать самое главное. Надо… выкрасть тело!

Я оттолкнул ее от себя – Алка не обратила внимания на мою грубость и, шагнув вперед, снова обвила меня руками:

– Милый, пойми… если найдутся другие претенденты на наследство… А они найдутся, тридцать миллионов – это очень большие деньги! Если они найдутся и у них появится хотя бы тень подозрения в том, что вы ей – сыновья не родные… Они потребуют экспертизы!

Я молчал; Алла стала гладить меня по щекам, прижиматься ко мне, ласкать – я почувствовал, что опять почти не владею собой – жена моя знала, как сделать меня марионеткой.

– Ванечка, послушай, послушай меня, дорогой… Это нужно сделать! И обязательно сейчас, сейчас самое подходящее время… Есть свидетели, что Руфина умерла от инфаркта, в больнице подтвердят. Но тело надо спрятать, выкрасть – а потом спрятать. Иначе мы всю жизнь будем бояться, бояться разоблачения. И здесь нам не поможет даже богатство.

Я поддался ей. Можете думать обо мне что угодно – я поддался ей! На следующий день я наскоро сколотил в своем сарае неструганую домовину, а ближе к ночи угнал в соседнем поселке грузовик, это было очень легко сделать, накануне в гараже обвалилась крыша, машины стояли прямо на улице, я знал это – сам шоферил. Я украл грузовик и, как только совсем стемнело, подогнал его к условленному месту на выезде из поселка. Алка ждала меня. Она уже переоделась.

Она не была жестокой – она понимала, как мне нелегко. Поэтому мы почти не разговаривали. В морге все прошло так, как было задумано – я не хочу особенно останавливаться на этом. Единственная заминка возникла у стола, возле которого мы стояли и смотрели на покойную, – я понимал, что вижу мать в последний раз, и удивлялся тому, что ничего, совсем ничего не чувствую.

Алка протянула санитарке деньги и какой-то подарок, кажется, бутылку и коробку с шоколадными конфетами.

У меня блеснуло смутное воспоминание: эту коробку и бутылку я видел вчера вечером в нашей кухне. Жена моя колдовала над ними, положив под днище коробки и бутылки старую газету, которую потом сожгла во дворе. Но не это привлекло мое внимание.

Взгляд мой упал на гребень, который помогавшая нам санитарка положила рядом с телом: вокруг зубчика расчески легким облачком вились запутавшиеся в них седые волосы. При виде волос моей матери меня кольнуло легкое воспоминание: где-то я видел или читал, что современная наука может идентифицировать личность по самым мельчайшим частицам – по ДНК или чему-то такому.

Я смотал волосы моей матери с расчески и спрятал их в кулаке. Жена успокоительно сказала: «Седые!» – я не сразу понял, что она хотела сказать. Потом, много позже, она объяснила, что седые волосы не годятся для идентификации. Но это было уже не важно.

Мы увезли мою мать и сделали все, чтобы уничтожить ее труп. Когда ее обнаженное старое тело полностью погрузилось в известковый раствор возле строящегося клуба – фары грузовика светили нам, стояла глухая ночь, и никто не мог нас заметить, – я подумал, что все наконец кончено…

Алка, неловко спотыкаясь в темноте о корни деревьев, побежала домой, я же отправился отгонять назад грузовик – туман стоял у меня перед глазами, я был как пьяный… Может быть, поэтому я не сразу сообразил избавиться от узелка с материнской одеждой, который держал в руках всю обратную дорогу. Надо было закопать его в лесу или сжечь – боже мой, я не догадался, и какой же это оказалось ошибкой!

Ошибкой было и другое: я подумал, что этот кошмар кончился для меня навсегда. Но он только начинался.

Я понял это уже на следующий день, когда увидел лицо моего брата. Мы стояли с ним в том же морге, и растерянная санитарка – к счастью, она меня не узнала – объясняла нам нечто, с точки зрения простого обывателя, невероятное: тело нашей матери всего несколько часов тому назад выкрали неизвестные люди!

Я был осужден на это: видеть ошарашенного брата, самому неловко играть какую-то роль, вместе со всеми участвовать в обсуждении странного, необъяснимого для всех события, изображать удивление, горе, страх, боль… Все это должно было затихнуть, угаснуть очень скоро, как только в поселке появилась бы другая тема для обсуждения – я ждал этого дня, все время чувствуя в своих руках тяжесть мертвого тела моей матери… Но кто же мог предположить, что брат мой обратится в газету?!

Пока Илья ходил по всем инстанциям, я был спокоен: я знал, что такие походы никогда ни к чему не приводят, и даже сам вместе с братом пообивал пороги нескольких чиновничьих кабинетов. Но вот того, что, обессилев от отчаяния, брат мой обратится за помощью к ней, к сидящей в вашем кабинете корреспондентке, – этого предугадать я не смог. Но, как оказалось, брат мой принял именно это, убийственное для всех нас решение.

Ни Алка, ни я не догадывались об этом до тех пор, пока однажды ночью в нашем доме не появился странный гость. Как только единственный его глаз глянул на мою жену – она, как призналась мне потом, почувствовала леденящий ужас. Но гость не только посмотрел на мою жену – он с ней заговорил. Он заговорил и потребовал объяснений.

Я не присутствовал при этом разговоре и знаю о его подробностях только со слов моей жены. Одноглазый человек оказался тем самым адвокатом Ромуальдисом Табунсом, который написал нам письмо о свалившемся на нас наследстве. Оказывается, душеприказчик моего деда, отправив нам официальное уведомление, вскоре и сам выехал следом, чтобы уже здесь, на месте, уладить все формальности.

Как ему удалось так скоро найти наш дом в паутине поселков, облепивших всю округу – бог его знает! Главным было не это. Главным оказалось то, что, сойдя на перрон с поезда, привезшего адвоката в наш областной центр, этот человек тут же купил газету.

Как сам этот адвокат вскоре упомянул в разговоре с моей женой, он вообще имел такую привычку – покупать местную газету в каждом городе, где бы он ни останавливался… Но надо же было так случиться, чтобы он купил именно ЭТУ газету!

У Ромуальдиса Табунса был достаточно богатый юридический опыт для того, чтобы, прочитав статью, задаться некоторыми вопросами, которыми, очевидно, озадачились и вы. К тому же он знал и прошлое моей матери – то, которое она тщательно ото всех оберегала: он знал, например, что муж ее погиб в самом начале войны, а замуж потом Руфина так и не вышла… Одним словом, он имел достаточно оснований усомниться в нашем с ней кровном родстве, о чем и заявил очень прямо в разговоре с моей женой – и категоричного тона этого адвоката Алка устрашилась больше, чем его изуродованного лица!

Но, конечно, она постаралась ни словом, ни делом не показать охватившей ее тревоги.

Она приняла Ромуальдиса Табунса как дорогого гостя, как доброго вестника: она даже одарила его бутылкой такого же виски и коробкой конфет, что были подарены в свое время и санитарке. «Нет-нет, не отказывайтесь, у нас так принято!» – говорила она весело и, смеясь, засовывала эти дары в карман его модного френча…

Ромуальдис Табунс ничем не дал понять, что чары моей жены действуют на него, напротив! Я больше молчал, а Алка делала вид, что не замечает его хмурого взгляда и требовательного тона: да, он требовал! Латышский адвокат потребовал от нас львиную долю наследства – как плату за свое молчание. «Иначе, – сказал он, – иначе я потребую экспертизы!»

А Алка смеялась, запрокидывая голову, обхватив его за плечи, пыталась усадить за стол – он отказался и потребовал, чтобы утром ему дали ответ. Жена вышла вместе с ним, устроив шантажиста на ночь на раскладушке в летней кухне, а когда вошла обратно, на лице ее лежала темная тень. Оно показалось мне страшным, это лицо.

– Что ты намерен предпринять? – спросила она быстро, остановившись прямо передо мной.

– Я?

– Мы не можем допустить, чтобы какой-то хлыщ…

Она не договорила, вновь обвила меня руками, и ее прохладные ладони скользнули вниз, под мою рубашку, к моему лицу прижалась ее шелковая щека, на меня пахнуло легким ароматом ее гладкой кожи – только одна женщина в мире имела такой аромат…

…Я сделал все возможное, чтобы подойти к нему как можно тише – и все-таки он проснулся. «Кто здесь?!» – громко спросил этот Ромуальдис Табунс и резко поднял голову с раскладушки, когда половицы скрипнули под моими шагами.

– Я, я, – прошептал я, приближаясь.

– Что вы… Зачем вы?.. Что вам надо?! – наверно, он плохо видел в темноте и потому неловко шарил вокруг себя руками.

– Попить… попить я зашел, – сказал я первое, что пришло мне в голову.

И бросился на него.

Адвокат оказался еще сильнее, чем можно было предположить, глядя на него, – мы боролись, как два зверя, с хрипением, рыком, он съехал с раскладушки, мы стали кататься по полу… Я мог бы проиграть эту битву, даже очень бы мог – но оказалось, что Алка неслышно вошла следом за мной и одним точным, гибким, кошачьим движением накинула на его шею капроновую веревку.

Он еще долго не умирал, выгибая свое сильное тело и стуча по половицам босыми пятками, одна его рука пыталась просунуться под удавку, а другая до последнего тянулась к моему… к моему горлу. Но вот она дернулась, со стуком упала на пол, и глаз его остекленел… Мы поднялись, оглушенные. Это было настоящее убийство.

– Его надо перетащить в сарай! – прошептала Алка. – Я тебе помогу.

Но я отказался от ее помощи и поволок его сам… По дому и по двору я шел, шатаясь от тяжести его тела. Там, в сарае, Алка раздела его, брезгливо поворачивая это тело своими тонкими, белыми руками, сдернула с него рубашку, кальсоны… Белье снимать не стала – может быть, постеснялась при мне, а возможно, посчитала, что по белью опознать человека не удастся. К снятым вещам она присоединила принесенные из дома франтоватый френч и ботинки убитого нами адвоката. Одежду она скатала в узел (что стоило мне тогда вспомнить о том, другом узле, с одеждой моей матери, который в ночь похищения я забросил в погреб, не заметив, что одна туфля вывалилась и упала на пол сарая! – но я не вспомнил) и бросила рядом с телом.

– Сегодня уже поздно – скоро рассвет. Эти ночь и день пусть он лежит здесь, – сказала она мне, забрасывая тело тряпками и париками, которые извлекла из стоявшего рядом же сундука, – а ночью мы вывезем его.

– Куда? – глупо спросил я. Мне вдруг стало страшно.

Она посмотрела на меня удивленно.

– Туда, – ответила жена с ударением. – Туда же.

Это значило – туда, в известь.

Мы вернулись в дом. Я думал, что не смогу уснуть в эту ночь – но я уснул, провалился сразу же, как только моя голова коснулась подушки. Мне ничего не снилось – совсем ничего… Один раз в эту мутную пучину сна ворвался яростный лай нашей привязанной во дворе собаки, ворвался – и стих…

А проснулся я оттого, что жена с силой трясла меня за плечо:

– Проснись! Проснись, слышишь? Он ушел!

– Кто?.. – я еще ничего не соображал и силился открыть глаза – они не разлеплялись…

– Тот! Этот… адвокат! Которого ты…

Я рванулся на кровати – и залепил ей пощечину. Она отшатнулась, но я уже стоял рядом с ней и зажимал ей рот:

– Что ты орешь, дура?!

В доме стояла абсолютная тишина – было слышно мерное тиканье ходиков.

Жена моя смотрела на меня не мигая – я опять терял самообладание под этим взглядом.

– Как ушел? – прошептал я, убирая руку от ее губ.

– Так! Его нет… там! Он ушел. Очнулся и ушел. Ты не добил его!

– А собака?

– Пес лаял, лаял под утро – но ты не проснулся!

Я сел на кровать – отчаяние охватило меня.

– Что же делать?..

– Послушай, – зашептала Алка, опускаясь на колени рядом с кроватью. – Послушай, может быть, все еще обойдется… Похоже, что он ушел, накинув на себя ту хламиду – помнишь, она лежала на сундуке. Но френч и обувь на нем – те самые, которые я бросила рядом с телом.

– Ну и что?

– А то, что там, в кармане – виски и шоколад… Они отравлены.

Жена смотрела на меня снизу вверх и успокаивающе гладила по руке.

– Как только он захочет съесть конфету…

– А если не захочет?

– Тогда… – она потерлась гладкой щекой о мою руку. – Тогда нам надо найти его, другого выхода нет. Я не думаю, что он пошел выдавать нас – иначе милиция была бы уже здесь. Нет, он будет продолжать шантаж. Вот только цена возрастет.

– Что же делать? – повторил я.

– Я тебе скажу, – тонкие пальцы, скользившие по моей руке, медленно подбирались выше, к предплечью. – Прежде всего наведаться в газету… может быть, он уже сумел побывать там? Ведь в статье обещалось, что расследование будет продолжено! А потом… надо будет убрать свидетельницу… ту, что видела нас в морге… санитарку. Если она еще жива – потому что я тоже угостила ее конфетами, и она взяла коробку… Но теперь мы не можем ждать, она должна умереть немедленно. У нас просто нет другого выхода!

– Ты!!! – Я взял ее голову в ладони и сжал так, что черты ее лица исказились. Но гнев мой отчего-то почти сразу прошел. – Я больше не буду никого убивать, – вымолвил я устало.

Алка глянула мне в глаза – и поняла, что я говорю это всерьез.

– Хорошо, милый, – покорно сказала она, помолчав самую малость, и поднялась с колен. – Отдыхай. Я все сделаю сама.

Она действительно все сделала сама – она даже не рассказывала мне о том, как у нее все это получалось. Но я и сам все знаю. Знаю, что в том же месте, где я брал грузовик, она угнала и старенькую оранжевую «Ниву» – на ней моя жена и совершала свои поездки. Возвращалась она из них всегда очень бледная и молча вытягивалась на диване, глядя в потолок широко открытыми глазами.

Прошло несколько дней – и она исполнила все, что задумала.

– Нам больше нечего бояться, – тихо сказала она вчера вечером.

А сегодня утром ее не стало…

* * *

Высокий плечистый человек закончил свой рассказ в полном молчании. Тишину нарушало только сопение следователя Бугайца – он тщательно записывал что-то в свой протокол, хотя включенный диктофон стоял рядом, на столе.

Но мое внимание привлекло не это. Примерно в середине рассказа Ивана Ада резко выпрямилась на своем стуле и гневно заискрила синими глазами – вот что было интересно!

– Все это чушь, в этом нет никакого сомнения! – сказала она, когда Иван наконец замолчал. – Ну просто сказки Шахерезады!

Все мы удивились; но Ада ни на кого не обращала внимания – ни на кого, кроме Ивана:

– Да-да! Ни одному твоему слову не верю! Ни одному!

– Почему это? – ревниво спросил Бугаец, который уже собрался было вписать еще что-то из показаний Ивана Нехорошева в протокол – и даже руку с ручкой занес над бланком.

– Этот человек никого не похищал и не убивал! Алла – да, это уже почти неоспоримо. А Иван – нет. Это очень просто доказать: приметы преступников нам известны, но приметы вот этого человека под них не подходят!

Мы переглянулись.

– Мне кажется, я знаю, как все произошло на самом деле, – продолжала Ада. – Я даже думаю, что первая часть твоего рассказа – сущая правда. Совершенно очевидно, что Алла намекала, а то и прямо говорила тебе: «Руфина может проговориться о том, что вы и Илья – не родные ее дети. Чтобы этого не случилось, надо обезопасить себя, надо ее убить…» Нетрудно догадаться и о том, какие еще аргументы она выдвигала: Руфина достаточно пожила на этом свете, говорила твоя жена, сейчас она постепенно впадает в маразм, в сущности, помочь ей безболезненно уйти – это даже не убийство, а акт милосердия.

Иван смотрел на Аду, не отрываясь; на его небритых скулах играли желваки.

– Но, – тихо продолжила Ада и подалась вперед, чтобы взглянуть арестанту в глаза, – но суть в том, что вы так и не смогли убить свою мать. Когда полвека называешь воспитавшую тебя женщину матерью, кровное это родство или нет – на самом деле уже не имеет значения.

Я не знаю, когда именно вы заподозрили, что Алла, устав ждать от вас поступка, сама «устранила» Руфину. Допускаю: как и все вокруг, вы тоже долгое время думали, что старая женщина умерла от сердечного приступа. Когда же вам стало ясно, что Алла ее убила?

Наручники на руках арестанта слабо звякнули; широкие руки закрыли осунувшееся лицо. Мы молчали.

– Она сама сказала мне об этом… – наконец, глухо сказал Иван, не поднимая головы. – Она… была пьяна. Я замахнулся на нее, она закричала… и выплюнула мне все прямо в лицо. Пашка был при этом. Я обернулся к нему, он попятился…

– Когда это было?

– Вчера…

Ада кивнула, словно ожидала именно такого ответа.

– Правильно. Именно вчера! После того как ваша жена с Пашкой вернулись от Нели. До сих пор вы вообще не были в курсе происходящего. И рассказ ваш, по крайней мере, наполовину – выдумка. Нет, Иван, вы никого не убивали! Вы взяли на себя чужую вину. Повторили чужой рассказ, но от своего имени… И не Алкину вину вы взяли на себя, потому что жена ваша уже мертва, – после паузы добавила Ада вкрадчиво и сверкнула уже янтарем своих расширенных глаз. – Вы…

Тр-ррах!!! Стул, на котором сидел допрашиваемый, отлетел в сторону; Иван с тигриным рыком рванулся к Аде и, прежде чем Бугаец с Антоном успели повиснуть у него на руках, сгреб женщину за воротник скованными наручниками дланями – ее идеально завитая голова почти исчезла между его кулаков.

– Молчи, ты!!!.. – прошипел он ей прямо в лицо. – Уб-бью т-тебя, п-паскуд-да!

– Пусти! – заорал Антон.

– Охрана!!! – завопил Бугаец.

Я тоже вскочила с места и кинулась к Ивану. Но он уже выпустил Аду – она качнулась на каблуках, удерживая равновесие, и как ни в чем не бывало стала поправлять прическу. Иван же встал у стола, опустив руки. По лицу мужчины струями стекал пот.

– Успокойтесь, Иван. Сядьте. – Ада подошла к нему, нисколько не опасаясь, что Иван повторит свою выходку и снова попытается сделать с нею что-нибудь нехорошее. – Я прекрасно понимаю, вы – отец… Но допустить, чтобы вместо пособника убийцы в тюрьму сел невинный человек, я не могу! Не мне судить, насколько велика ваша вина в том, что ваш сын оказался преступником. Ведь это именно он помогал Алле выкрасть из морга тело! Именно он убивал несчастного адвоката!

– Пашка?! – прошептала я. Теперь уже мои ноги подкосились, и если бы Антон вовремя не подставил стул, я шлепнулась бы прямо на пол. – Пашка?!

– Да, – кивнула Ада. – Уж не знаю, как они с мачехой смогли договориться. Я лично думаю, что Пашка был немного влюблен в Аллу, оттого и пошел за ней, как теленок. Я даже думаю, что Алла вполне сознательно поощряла эту влюбленность – и поэтому смогла добиться того, что Пашка стал ее послушным рабом… Я думаю, она действовала так или почти так, как рассказывал Иван, – женские приемы все одинаковы. А впрочем, ведь и жажда большого богатства тоже способна затуманить юные мозги.

– Это еще надо доказать, – подал голос Бугаец. Он уже опять сидел за столом и надувался ревнивой злобой на Аду.

Но вот она чуть повернула голову – и Адины глаза вылили на Бугайца такую порцию презрения, что он поперхнулся своими словами и буквально прилип к дерматиновой обивке своего кресла.

– Тут даже и доказывать ничего не надо, – бросила она ему, отворачиваясь. – Надо просто вспомнить, как, по показаниям Нади, выглядели люди, похитившие из морга труп!

– Я помню, – робко встрял Антон. – Мужчина и женщина. В спортивных костюмах и шапках. Возраст… – приятель задумался, – насчет возраста Надя удивилась: у такой, дескать, старухи – такие молодые дети, они ведь детьми представились… «Сыну» на вид около тридцати, а «дочь» так и еще моложе… Странно! – Антошкины очки блеснули удивлением. – Такие приметы никому не подходят.

– Вы забыли упомянуть, друг мой, что Надежда подметила странный голос, каким разговаривала женщина, выдававшая себя за дочь: «писклявый, как у девочки», а потом, наоборот, гулкий, как труба. Эта примета выдает подростка, у которого ломается голос. Ну а кроме того, «сестра» отличалась чрезмерной полнотой… По этим признакам можно легко узнать Пашку.

– Значит, роль «сестры» играл Пашка, а «брата» – Алла? – спросила я не очень уверенно. – Но ведь Надежда говорила, что у «брата» были бицепсы! А Алка… была… стройной, гибкой, я бы сказала – тонкой…

Ада дернула плечом:

– Вот тоже проблема, господи боже мой! Накрути себе на плечи, скрытые под спортивным костюмом, пару полотенец – тоже будешь выглядеть накачанным дядькой!

– Что же, подозреваемый совсем ничего не знал обо всех этих… художествах?! И даже не слышал, как жена и сын выходили и возвращались по ночам? Как разговаривали с этим адвокатом? Этого не может быть! – рявкнул следователь Бугаец.

– Может! – цыкнула на него Ада. – У Ивана богатырский сон! Сама Алла об этом упоминала.

– Ну хорошо, ну допустим… – это уже заговорила я. – А зачем же они заставили Надежду обрядить покойную в такой странный наряд? Если потом все равно труп пришлось бы раздевать? Только время потеряли.

– Никакой одежды для покойной Руфины у Аллы и Пашки на самом деле с собой не было. Они попросту упустили этот момент, забыли, что покойную полагается приодеть перед похоронами. Поэтому, когда санитарка Чернобай начала шуметь, протестуя против того, чтобы тело старушки положили в гроб необряженным, – им пришлось изворачиваться, дабы не навлекать на себя лишних подозрений. Алка довольно быстро вышла из положения и вынесла из машины пакет со своей одеждой – теми самыми туфлями, юбкой и свитером, которые она сняла, переодеваясь в спортивный костюм в лесу неподалеку.

– Так это были Алкины туфли и вообще – все вещи?! – ахнула я.

– Да. На эту мысль меня натолкнули скрученные в клубок колготки, о которых тоже поведала Надежда. Положим, в узелке «на смерть» еще могут лежать не очень новые туфли, юбка и свитер; но уж колготки-то или чулки для этих целей любая бабушка положит новые.

– Значит, пособником убийцы был Пашка… – задумчиво протянул Антон. – Но тогда его… Тогда надо его…

– Арестовать? – подхватил Бугаец, немного подумав. – Да, конечно. Только это будет очень трудно сделать. Помните следы поспешных сборов в доме? Девяносто шансов из ста, что Пашка ударился в бега. Куда вы спрятали сына, подследственный? – спросил он у понуро сидевшего мужчины.

Тот поднял голову и впервые за все время ухмыльнулся:

– А вот уж этого… вот вам!!!

И он показал всем нам крайне неприличный жест.

* * *

…Пашку арестовали две недели спустя в соседнем городе. Он ходил по дворам, спрашивал, не сдает ли кто комнаты – и одна из бдительных старушек, напуганная вороватыми Пашкиными повадками, запустила подростка в квартиру и, заперев его там, кинулась за участковым.

Труп Руфины Нехорошевой, вернее, то, что от него осталось, нашли в бадье с негашеной известью возле строившегося клуба – это место указал подросток. Известь почти полностью разъела тело, и извлеченные останки даже не удалось со стопроцентной точностью идентифицировать.

Именно это обстоятельство, а также то, что ко времени суда в живых не осталось никого, кто бы мог убедительно, на основании имевшихся улик доказать, что Пашка был помощником убийцы, вынудило суд оправдать его полностью.

А Ивана осудили на восемь лет. Он-то признался – в убийстве своей жены.

– Я казнил ее, – сказал он в своем последнем слове. – Когда я узнал, что она убила мою мать и сделала убийцу из моего сына, я судил ее и казнил. Ее собака бросилась на меня – и я зарубил ее.

Так разрешилась загадка с гибелью Аллы – с самого начала никто из нас не верил, что это было самоубийство. Сам Иван, как оказалось, испытал от своих слов настоящее облегчение.

Но оставалась еще одна, последняя тайна.

* * *

– Зачем вы это делали? – спросила Ада у невысокой сгорбленной женщины с очень полными, словно бы раздутыми ногами, когда та, неловко шаркая, вышла из зала суда, где Ивану объявили приговор.

Валентина, удерживая под подбородком концы черного платка, смотрела на нас безо всякого выражения. Было холодно; ветер сыпал на нас остатки листвы с уже почти что голых деревьев. Закутанная в черное фигура Валентины на фоне траурной погоды смотрелась символично.

– Зачем? – повторила Ада. – Ведь была же какая-то цель, иначе вы не стали бы целый год методично запугивать молодую женщину! Ходить под окном в белой одежде, как привидение, требовать, чтобы она умерла… Писать на стене дома кровавые надписи – кстати, где вы брали кровь? Курицу резали? А виселицы, на которые натыкалась Алла, – это тоже ведь ваших рук дело! Проделать все это незаметно можно лишь тогда, когда живешь совсем рядом… Так зачем?

Ничего не ответив ей, Валентина отвернулась и, шаркая опухшими ногами, пошла вперед – мы видели только ее широкую спину.

– Вы мстили ей! – негромко сказала Ада в эту спину. Валя вздрогнула, остановилась, но так и не обернулась. – Мстили ей за своего погибшего ребенка… Двенадцать лет тому назад у вас не стало дочери – она погибла под колесами грузовика, но не шофера этой машины вы стали винить в Оленькиной смерти. Вы считали, что во всем виноват врач, по недосмотру поставивший девочке неправильный диагноз: если бы не он, то дочь уже была бы здорова, думали вы, и ей не пришлось бы в тот день ехать в город на лечение, и ничего бы не случилось. Виновными в гибели Оленьки вы посчитали медиков, допустивших врачебную ошибку. И когда вы узнали, что по вине Алки, которая когда-то работала в поликлинике, тоже погиб ребенок, подросток, вы решили отомстить. И стали пугать ее, пытаясь подтолкнуть Аллу к самоубийству.

В конце этой речи Валентина медленно обернулась к нам – на бледном лице горели красные пятна.

– Да, – сказала она и вдруг счастливо улыбнулась. – Она тоже умерла. Умерла! Жизнь – за жизнь… Это справедливость, согласитесь?

* * *

– Так, значит, ты говоришь – тощая корова не то же самое, что пухленькая кошечка? – хищно спросила я, разглядывая витрину кафетерия – сюда после долгих уговоров почти волоком втянул меня Антон.

Напряжение последних дней сказывалось: все заботы о красоте собственной фигуры отступили перед пьянящим сознанием того, что мы просто живы. Черт возьми! Мы живы и можем делать все, что захотим!

А больше всего мне хотелось ТУПО ПОЖРАТЬ.

– Так или нет?!

– Так, – ухмыльнулся Антошка.

– А ты, значит, любишь именно пухленьких?

– Угу, – приятель нахально шлепнул меня пониже спины. – Люблю, когда у женщин есть за что подержаться. А то вы все взяли моду – превращать себя в кусок колючей проволоки. Из-за ваших дурацких диет руки о вас можно поранить!

– О меня не поранишь, – пообещала я счастливым голосом и нацелилась на самый большой и замечательно вредный для фигуры кусок торта со взбитыми сливками. – У меня будет за что подержаться, честное слово!!!

Спустя минуту я восседала за заставленным всякой снедью столом и поглощала расставленную вокруг меня вкуснотищу со скоростью уничтожителя деловых бумаг. Антон только довольно крякал и ухмылялся, глядя прямо мне в рот – что меня совершенно не смущало.

– Вкусно?

– Сытно! – Обеими руками я прижала к губам салфетку и вздохнула, оглядев опустошенные тарелки.

Чем больше тарелок – тем меньше еды…

– А странную все-таки записку носил с собой этот Ромуальдис – хотя мне проще всего называть его Одноглазым… – задумчиво сказала я, пока мы ждали официанта. – «Посмотрите на фотографию: она все знает!» – повторила я строки из найденной в кармане у Одноглазого записки. – Какая-то глупость! Ничего я не знала! И зачем ему только понадобилось за мной таскаться?

– Ты пообещала своим читателям, что будешь следить за развитием этой истории, – сказал Антон и вложил в папочку со счетом несколько бумажек. – Вот он и подумал, что, если не спускать с тебя глаз, ты поможешь ему собрать доказательства для продолжения шантажа. А записка странная – потому что он просто не очень хорошо владел разговорным русским языком. Помнишь – все, кто общался с этим человеком, обращали внимание на его странную речь? «Посмотрите на фотографию: она знает все необходимое для того, чтобы вычислить убийцу!» – вот что, скорее всего, хотел сказать Одноглазый.

– В сущности, он был не так уж далеко от истины, – заметила я.

И Антон со мной согласился.

* * *

Остается рассказать самое последнее – и самое важное.

Прошло несколько недель, и за это время ничего не произошло.

Я сидела в «кондейке», которую делила со своей коллегой и подругой Люськой Овечкиной, и дописывала завершающий абзац репортажа обо всех событиях, произошедших в поселке Береговом.

Люська пробежала глазами, перегнувшись через мое плечо, набранный текст, вздохнула и отвернулась к окну: как я подозревала, ей было немного обидно, что о ней в статье не было упомянуто ни словом.

– А как ни крути, именно с меня все началось, – пробормотала она тихо, но так, чтобы я услышала. И вдруг запрыгала у окошка, тыча пальчиком в холодное стекло: – Юлька! А за тобой приехали!

– Кто? – удивилась я – я никого не ждала.

– Посмотри сама!

Встав рядом с подругой, я наблюдала, как на наше редакционное крыльцо поднимается Антон. А вместе с ним… А вместе с ним ТА САМАЯ длинно-шеяя, – ногая, – волосая девица, которую я видела рядом с ним в кабаке и память о которой отравляла мое существование вот уже второй месяц!

– Куда это они? – спросила Люська, но я уже выскочила из кабинета в коридор, поспешно натягивая на лицо самую свирепую из своих гримас.

– Юлька! – Антон приветственно помахал мне рукой. – Мы к тебе!

Я остановилась у стены, заложив руки за спину; что ж, надо быть мужественной. Сейчас мне скажут, что мы должны расстаться.

– Познакомься, Юлька: это Натали, – довольно сказал Антон, элегантно поддерживая девицу под локоток. – Мы познакомились в моем автосервисе. У Натали есть почти новый «Рено», и она хочет продать его тебе по сходной цене.

– Что? – поразилась я, подозрительно разглядывая длинноволосое чудо света. От меня не укрылось, как плотоядно она смотрела на моего Тоху – конечно, на моего Тоху стоило посмотреть!

– У тебя же день рождения скоро? И ты же всегда мечтала о машине? Я хочу подарить тебе… о цене мы почти договорились.

– Право, это будет очень выгодное приобретение, – открыло улыбчивый рот безупречное создание.

Я в момент насторожилась:

– Как вы сказали? Повторите!

– Я говорю – очень выгодная покупка, – не без удивления повторила деваха низким грудным голосом.

– Еще что-нибудь, – попросила я, наморщившись.

– Я говорю…

– Довольно, – сказала я и поманила ее за собой.

У меня абсолютный музыкальный слух.

С недоумением оглянувшись на Антона, девица последовала за моим пальцем; шаг, еще шаг – и мы скрылись в маленьком помещении, захлопнув перед носом Антона дверь с надписью «Дамская комната».

– Продаешь, значит? А может, покупаешь? Парня у меня покупаешь? – спросила я с совершенно хамской интонацией, приблизившись к Длинновласке почти вплотную.

– О чем это вы? – попыталась она прикинуться дурочкой.

Я молчала, тихо сатанея в полумраке нашей туалетной.

– Но вообще-то, Юлия Андреевна, – осторожно и очень интимно сказала эта таким знакомым, низким голосом, – я давно хотела поговорить с вами, как женщина с женщиной. Что касается Антона… мне кажется, Юленька, он вам не подходит… простите.

– Ага! Мне не подходит! А кому подходит? Тебе?

– У нас с ним очень много общего…

– Ага!

– Вы только, пожалуйста, не расстраивайтесь. Правда, Антон еще ничего не знает, он думает, что вы – его судьба. Но, Юленька, он ошибается! Я была у экстрасенса, и он подтвердил, что в лице Антона я встретила свою настоящую любовь. А вы свою еще найдете. Поверьте, интеллигентные люди должны и расставаться по-интеллигентному…

– Умойся, курва, – очень интеллигентно перебила я ее, наматывая на руку добрый клок ее роскошных светлых волос. Одним движением другой руки я до предела отвинтила кран с холодной водой и три-четыре раза (может, и больше – я не считала) макнула эту размалеванную дуру в мокрую раковину с плавающими в ней окурками – ибо нашу корректоршу Леру Белявскую легче убить, чем отучить ее гасить сигареты о мокрое дно раковины. Разлучница взвизгивала, но не вырывалась: боялась выражения моего лица.

Основательно освежив коварную красотку под сильной струей воды, я наконец отпустила ее и ха-арошим пинком вышвырнула обратно в коридор. Всхлипывая и тряся мокрой шевелюрой, «Натали» побежала к выходу, даже не оглянувшись на обалдевшего Антона.

– Что это с ней? – спросил он меня, вытаращив не мигающие от удивления глаза.

– Расплакалась. Жалко стало машину продавать, – ответила я самым невинным тоном.

– А… так, значит, что?..

– Так, значит, будем и дальше на нашей… гм… «Победе» ездить, – отрезала я.

И подумав – не влепить ли ухажеру пощечину? – я потянулась к нему за поцелуем.

Приложение

Советы для тех, кто родился под знаком Овна

Миф о созвездии Овен связан с самым знаменитым божественным Овном бога Олимпа Зевса, чья шкура была из чистой золотой шерсти. Богиня облаков и туч красавица Нефела была женой земного мужчины, царя Беотии Афаманта. У них было трое детей, составлявших их семейное счастье. Но в Афаманта влюбилась Ино, дочь соседнего царя, и, чтобы избавиться от Нефелы, колдунья Ино отозвала с полей тучи и влагу. Земля высохла от страшной засухи. Из-за неурожая и отсутствия трав начался мор скота. Людям грозила голодная смерть.

Злая Ино убедила Афаманта, что для возвращения дождей боги требуют жертв и его сын Фрикс должен стать данью богам. И был уже извещен народ о великой жертве, и построен жертвенный алтарь на крутой скале. Фрикс готовился мужественно принять мучения, а его безутешная сестра громко рыдала, обхватив колени любимого брата.

И вдруг на небе возникла грозовая туча, вспыхнули молнии, ударил гром, и туча опустилась на скалу. Из нее вышла суровая богиня облаков Нефела, ведя за собой барана – златорунного Овна. «Дети мои! Садитесь на этого божественного Овна. Он унесет вас в страну, где вы вновь будете счастливы».

С радостными криками уселись дети на широкую спину доброго Овна, он взвился ввысь и понесся на север, в далекую заморскую страну Колхиду. Показались впереди ее зеленые пастбища, и Овен спокойно приземлился на землю. В Колхиде правил хитрый царь Эет. Он знал, что появление златорунного барана принесет богатство и счастье его стране. Поэтому Фриксу был оказан дружеский прием, а Овна принесли в жертву Зевсу. Его шкура – знаменитое золотое руно – была помещена в гроте в священной роще. Вход в грот охранял свирепый, не знающий сна дракон.

В мифе об аргонавтах рассказывается, что из-за золотого руна начались распри честолюбцев, мечтавших обладать им, а значит, славой и богатством, но это не принесло участникам похода за золотым руном ничего, кроме горя. А прекрасный Овен попал на небо и даже удостоился чести носить на себе огненную колесницу бога Солнца Гелиоса, когда тот в первый месяц весны начинает свой годовой путь среди звезд.

Овен – первый огненный знак Зодиака.

Управляющая планета – Марс.

Элемент – Огонь.

Символы: баран, олень, красно-желтые и зеленые квадраты.

Цвета: ярко-красный, кармин, оранжевый, голубой, сиреневый, малиновый и все блестящие (фиолетовый цвет – неудачный).

Камни: алмаз, аметист, рубин, кровавик, гелиотроп, лунный, аквамарин, изумруд.

Цветы: боярышник, анемон (ветренница), душистый горошек, фиалка, василек.

Металл: железо, сталь.

Анатомическая эмфаза: голова, лицо.

Талисман: молот, золотое руно.

Благоприятные дни: вторник, воскресенье.

Неблагоприятные дни: пятница, суббота.

Счастливые числа: 4, 7, 9 (все числа, кратные 9), 11.

Страны: Англия, Германия, Дания, Сирия, Италия, Малая Азия.

Климат – сухой жаркий или холодный.

Рожденные с 21 по 31 марта находятся под влиянием Марса – это натуры особенно отважные, агрессивные, твердые, сильные, недисциплинированные, мужественные, склонные к браваде и пылкие в любви.

Важные годы: 15, 30, 45, 75.

Рожденные с 1 по 11 апреля попадают под влияние Солнца – это натуры гордые, великодушные, благородные, отважные, способные командовать людьми, честолюбивые, они умеют преодолевать препятствия. Любовь для них – большая привязанность.

Важные годы: 15, 19, 30, 35, 45, 57, 60, 76.

Рожденные с 12 по 20 апреля находятся под влиянием Венеры – это натуры страстные и нежные, ловкие и импульсивные, любящие музыку и изящные искусства.

Важные годы: 15, 30, 36, 40, 60, 66.

Знаменитые люди, родившиеся под знаком Овна

Актеры – Чарли Чаплин, Марлон Брандо, Питер Устинов.

Музыканты – Артуро Тосканини, Сергей Рахманинов, И. Штраус, И.О. Бах, Леопольд Стоковский, Бела Барток.

Политики – В.И. Ульянов-Ленин, Томас Джефферсон.

Писатели – Анатоль Франс, Генри Джеймс, Эмиль Золя, Теннесси Уильямс.

Итак, вы – Овен?

В момент вашего рождения Солнце находилось в знаке Овна, время господства которого – время вступления весны в свои права, период пробуждения природы от зимней спячки. Весной солнце не просто сияет, но после зимнего однообразия излучает энергию новизны и надежды на будущее. Вся природа: и растения, и животные, и люди – получает от Солнца, своего жизнедателя, импульс к развитию и продолжению рода.

Как и все люди, находящиеся под покровительством этого зодиакального знака, вы непременно ощущаете в своей душе родство с мистерией, раскрывающейся в весенних природных ритмах. Эта мистерия находит отражение в вашей внешности и характере, манере двигаться и говорить, да и просто в энергии, ощущаемой людьми из вашего окружения. Вы энергичны и нацелены на действие, поэтому плохо воспринимаете бесконечные разглагольствования, переживания и топтание на месте, свойственные людям, рожденным под покровительством других зодиакальных знаков. Часто в силу своей импульсивности и вспыльчивости вы совершаете поступки, о которых мысленно жалеете, но каждой клеточкой тела в то же время ощущаете, что никак не могли поступить иначе.

Вы часто попусту растрачиваете свои усилия и возможности, рассеиваете энергию. Учитесь концентрироваться и доводить начатое до конца, развивайте способность грамотно распределять энергию – это поможет в руководстве большими проектами. Кроме того, Овны обычно не склонны заглядывать в собственную душу, так что советуем вам остерегаться своего эгоизма и эгоцентризма, а также чрезмерной гордости.

Те, кто часто общается с Овнами, нередко вынуждены уступать им, даже жертвуя своими стремлениями и целями. Но большой ошибкой с вашей стороны будет восприятие этого как должного: обстоятельства могут измениться, и вы потеряете доброго друга или партнера.

Натура щедрая, искренняя и азартная, вы быстро откликаетесь на любые сомнительные, авантюрные предложения – вам хочется быть в центре внимания. И все же, прежде чем принять какое-либо решение, следует несколько раз очень хорошо подумать.

Ваш путь к благополучию и богатству – в постоянной, стабильной работе. Это очень важно, так как нетерпеливый Овен часто не может заставить себя сесть и несколько часов кряду выполнять какую-нибудь монотонную работу, даже если от этого зависит успех всего проекта. Выход один – представьте себя на время другим человеком и действуйте как можно решительнее, не ищите себя в творчестве в этот острый период.

Овны – очень плохие дипломаты. Они слишком прямолинейны. В то же время энергия Марса сильна, но кратковременна, поэтому вы вспыльчивы, но отходчивы и не склонны к сложным многоступенчатым интригам. Однако на пути к успеху вы не знаете жалости ни к себе, ни к другим, особенно к тем, кто оказывает вам сопротивление, а в пылу борьбы даже можете нанести такому человеку удар в спину.

Остерегайтесь необдуманных поступков! Они могут надолго испортить вам репутацию!

Профессии для Овна

Родившиеся под созвездием Овна по-настоящему счастливы лишь тогда, когда находят себе занятие по душе, и обычно это бурные светские развлечения или спорт. Разрушительная сила планеты Марс, управляющей этим знаком, препятствует реализации заложенных в человеке способностей. Овен постоянно ищет новое занятие, не успев окончить старое, давно начатое и, кстати сказать, уже близкое к завершению. Порывы творчества приходят к нему волнами, нередко после затяжных периодов депрессии и безделья. В комнате человека, родившегося под знаком Овна, всегда валяются в беспорядке незаконченные эскизы картин, начатые рисунки, остовы скульптур, обрывки рукописей. Он не может заставить себя вернуться к старому и закончить начатый труд, ибо для него он уже стал частью прошлого. Мешает ему завершить работу и любовь к светской жизни и развлечениям. Недаром астрологи советуют детям-Овнам работать в группе, в коллективе, предварительно точно определив, какому занятию в данный момент следует отдать предпочтение.

Диапазон деятельности этих людей необычайно разнообразен. Среди них – преуспевающая косметичка и серьезный хирург-кардиолог. Дети-Овны могут с одинаковой легкостью освоить профессию зубного врача и кинопродюсера. Но кем бы они ни были, самое главное для них – признание, официальный успех, популярность, и, овладевая различными профессиями, каждый из них стремится в конце концов стать знаменитостью.

Из Овнов выходят динамичные, способные продавцы, коммивояжеры, лекторы, дантисты, ветеринары, солдаты, полицейские, мясники, замечательные хирурги, скульпторы. Они хорошо ладят с огнем и металлом. Мускулистое, крепкое тело Овна способствует и его спортивной карьере.

Независимо от выбора профессии Овен всегда стремится быть первым, «лучшим бойцом».

Отношение к деньгам – надо уметь их и зарабатывать, и тратить, не ради влияния, но ради власти.

Здоровье

Самая уязвимая часть тела для Овна – голова. Дети-Овны подвержены мигреням и хроническим головным болям.

Рожденные под этим знаком обычно отличаются атлетическим сложением, железным здоровьем и неиссякаемой энергией. Эта неуемная энергия и становится причиной болезней; Овны не умеют контролировать активную деятельность и сон, распределять свое время и именно поэтому часто страдают от переутомления и нервных стрессов. Они попадают в автомобильные катастрофы, превысив скорость на автостраде. Нередко им свойственны психические, нервные расстройства. Несмотря на динамизм и смелость характера, кажущаяся безграничной энергия Овна в действительности небеспредельна. Склонность переоценивать ее запасы приводит к перенапряжению сил.

Поскольку самая активная его часть – мозг, Овен убежден, что и все остальные его органы выдержат большое количество планов и мероприятий, в которые типичный Овен оказывается постоянно вовлеченным.

Энтузиазм и стремление к первенству иногда приводят Овна к неразумному расходу резервов энергии.

Но Овны доживают до солидного возраста, а иногда и до глубокой старости, если только не сходят с ума и не сводят с ума своих близких. Так, дожив до восьмидесяти лет, Овен все еще отдает распоряжения, а его близкие беспрекословно их исполняют.

Любовь

Для Овна любовь – жизненная необходимость, если не сама жизнь. Поэтому он инстинктивно ожидает любви и с радостью ее принимает, хотя не очень хорошо понимает, как следует любить в ответ.

Часто Овну кажется, что он готов к любви и сексу уже в раннем возрасте, раньше, чем это принято. Из-за этого в ряде случаев Овны в молодости проходят через домашние конфликты. Имеют тенденцию во всех возрастах влюбляться с первого взгляда. Если они влюбляются, никто не устоит перед их страстью. Их часто влечет запретный плод, и они стремятся заполучить его любой ценой. Взамен Овны готовы отдать себя. Они великодушны, подчас расчетливы. При отсутствии отклика на его чувства страсть Овнов переходит в одержимость, гордость и ярость, иногда доводят его даже до убийства. С другой стороны, Овны быстро примиряются с неудачей и успокаиваются. Для Овнов любое красивое приключение, любовные соблазны – это приглашение к перемене. Все Овны импульсивны, порывисты, иногда они наивные, трогательные любовники, чьи прихоти должны удовлетворяться как желания капризного ребенка. Овен не выносит, чтобы его ограничивали в стремлении к воле, к идеалу, разрушали его амбиции. Когда Овен теряет себя на время, для него словно рушится вся жизнь. Если его не обожают, он начинает бояться себя. Женитьба у Овна находится под большей угрозой, чем у других знаков, Овен нуждается в значительном любовном терпении для сохранения брака. Его энергию следует направлять в нужное русло осторожно, не угнетая его энтузиазма, придавая ему верное направление.

Совместимость с другими знаками

Овен – Овен

В случае возникновения сексуальных отношений женщина будет доминировать, а Овен-мужчина не сможет довольствоваться в течение длительного времени ролью подчиненного. Каждый постарается стать лидером, и это создаст атмосферу ссоры. В итоге это означает дисгармонию в спальне. Первоначально – многообещающая связь, но плохой прогноз для длительных брачных отношений.

Овен – Телец

Овен хочет заниматься любовью под влиянием чувств. Расчетливость Тельца, который редко делает что-либо столь же импульсивно, будет раздражать Овна. Если Телец позволит самому Овну прокладывать путь в любви, они обнаружат новые возможности чувственного наслаждения, иначе будет трудно установить между ними желаемый баланс сил. Связь их будет вызывать серьезные трения. Взаимная тяга непродолжительна.

Овен – Близнецы

Этот союз может оказаться восхитительным, поскольку оба знака неутомимы, активны, склонны к познанию. Тенденция Овна к доминированию ограничивается изобретательностью Близнецов, которые практически не имеют сексуальных предрассудков, но их одухотворенная энергия может искать и других путей для удовлетворения своих фантазий. Связь будет продолжаться до тех пор, пока Близнецам удастся искусное маневрирование в любви. Брак может успокоить вспыльчивых Овнов и веселых Близнецов и оказаться вполне успешным.

Овен – Рак

Мощное сексуальное влечение вполне обычно для этих двух знаков. Проблема в том, что, когда чувства уже растрачены, мало что остается. Овен не находит достаточного удовлетворения, и партнеры могут начать ссориться по пустякам. Несоответствие темпераментов этих знаков приводит к усилению их несовместимости в постели. «Прогноз погоды» для такой связи – бурное море, и брак почти наверняка приведет к кораблекрушению.

Овен – Лев

Овен и Лев совпадают по агрессивности своих темпераментов. Их откровенная сексуальность находится в полном соответствии. Сексуальные отношения прямолинейны, без эксцентричных склонностей. Но это не значит, что такие отношения не могут быть пламенными. Овен должен часто льстить Льву относительно его физической потенции. Лев же, в свою очередь, не должен слишком огорчать Овна, ограничивая его врожденную склонность к доминированию.

Овен – Дева

Храбрость Овна, вероятно, покорит воображение сдержанной Девы. Однако их сексуальность настолько различна, что потребуется немало терпения от обоих, чтобы дело пошло на лад. Овен будет очарован тактом, сдержанностью и самоконтролем Девы. Сдержанная Дева может не одобрить экстравагантное представление Овна о том, как надо заниматься любовью. Связь их будет приятной, но шансы на удачный брак – пятьдесят на пятьдесят.

Овен – Весы

Возможна непродолжительная связь. Агрессивность Овна может не ужиться с дипломатичностью Весов. Оба – любители сексуальных удовольствий, но, вероятно, Овен постарается зайти слишком далеко слишком быстро. Весы склонны к идеализму и могут быстро утратить свои иллюзии. Овен и Весы должны постичь вместе все тонкости и приемы чувственности. Физическое их объединение возможно лишь на время, как любовная связь, но не брак.

Овен – Скорпион

Секс для этих знаков может оказаться стимулирующим – или бесполезным. Вот по каким двум противоположным направлениям могут развиваться события. И Овен, и Скорпион обладают большой физической энергией, они склонны к действию. Но оба они независимы и не любят контроля. Длительные разногласия подвергнут испытанию их феноменальную способность разделять страсть и оставаться счастливыми.

Овен – Стрелец

Оба знака склонны к конфликтам, поэтому их будет предостаточно на сексуальной почве. Оптимизм Овна и его хорошее чувство юмора преодолеют склонность Стрельца к некоторому унынию и внесут долю игривого отношения к проблемам любви. Взаимопонимание, достигнутое в спальне, может создать благоприятную атмосферу для дальнейших отношений. Удачная связь. Брак будет тесно связан с проблемой взаимного физического удовлетворения партнеров.

Овен – Козерог

Овен – беспокойный, устремленный в будущее, он – экспериментатор. Козерог – скорее ханжа. Козерог может предпочесть одну позу для занятий любовью и даже определенные часы для этого. Он более сдержан. Однако Овен может нарушить расчеты Козерога, пробудив в нем сильное либидо. Если это произойдет, то брак этих знаков предпочтительнее короткой связи.

Овен – Водолей

Физическая связь будет бурной и принесет обоим знакам много нового. Возможно, что Овен будет доминировать, поскольку Водолей более пассивен по своей сущности.

Овен – Рыбы

Очень редко встречающийся союз, как и вообще союзы соседствующих по Зодиаку знаков. В этом браке Рыбы остаются в проигравших, тогда как сам Овен выходит из битвы с минимальными потерями. Эгоистичный Овен ждет и часто получает преклонение от Рыб, которые могут продолжать служить ему даже тогда, когда первое очарование от этого огненного знака спадет. Часто случается, что Рыбы надолго привязываются к Овну, в то время как Овен, пресытившись «рыбьей» натурой, становится груб и безжалостен, не замечая, насколько чувствительные Рыбы принимают это близко к сердцу. По той же причине в семье Овна и Рыбы часты ссоры, взаимные обвинения, слезы и истерики. Сгладить все это помогает, как правило, секс.

Ребенок-Овен

Дети, рожденные под этим знаком, в разгар весны – неугомонные и энергичные, они рано начинают ходить и говорить. Очень любопытные – «почемучки». Рано стремятся к независимости. У них живое воображение, они изобретательны, необычайно чувствительны. Родители должны их направлять и руководить ими очень тактично. Детям-Овнам надо больше доверять, чтобы они могли полнее проявить свои способности, возможности.

Ребенок-Овен всегда главный в семье. Он постоянно требует к себе внимания. Он даст это понять с самого своего рождения. При этом девочки и мальчики одинаково решительны в своих действиях, и управлять ими очень трудно. Не стоит грозить вашему ребенку наказанием, потому что в ответ он обязательно огрызнется.

Этому типу детей нужна определенная свобода. Подталкивать их к самостоятельным поступкам нужно уже ради того, чтобы они научились извлекать уроки из собственных ошибок.

Ваш ребенок окажется не слишком прилежным учеником. Но не надо ставить им в пример других, более послушных детей – это не произведет на них должного впечатления. Если вы скажете, что, хоть он и учится хуже своих друзей, вы все равно его любите и верите в его способность стать лидером, он приложит все усилия, чтобы доказать вам, что он очень способный и может выйти в число лучших учеников. Обычно Овен-ребенок быстро схватывает суть, хорошо запоминает и отлично усваивает предмет, он является наиболее умным и развитым не по годам ребенком из всех знаков Зодиака.

В этих детях рано начинают проявляться зачатки многих талантов, которые, если их поощрять и развивать с самого начала, дадут прекрасные плоды.

Чаще всего именно дети-Овны – заводилы в компании сверстников и генераторы идей. Но ни в коем случае не пытайтесь предложить Овну поделиться с вами лидерством или не пойти у него на поводу. Не отказывайте ему в сочувствии, ведь в дальнейшей жизни ему придется претерпеть немало неприятностей.

Удачи вам и благосклонности планет!

Ваша Леди Зодиак

Примечания

1

Дхоти – большой кусок несшитой материи, обмотанный вокруг ног и бедер, элемент национальной мужской индийской одежды.

2

Индийская легенда о боге смерти Яме повествует об отшельнике, который провел пятьдесят лет в пещере у подножия ущелья Адамас в медитации для достижения нирваны. Когда ему осталось медитировать лишь один час до цели, в его пещеру вломились разбойники, неся с собой украденную тушу быка. Они решили убить аскета, чтобы он их не выдал, и, хотя тот умолял пощадить его, ибо ему остался лишь один час до ухода в нирвану, они отрубили ему голову. Тотчас он принял облик гневного божества, приставил бычью голову к своей шее, разорвал разбойников на части, выпил их кровь и, будучи не в силах унять свою ярость, принялся уничтожать людей, которые попадались ему на пути.

3

Ваджра – алмаз.

4

История, рассказанная в этой статье, действительно имела место в одном из городов России. Автор изменил лишь некоторые фамилии. (Прим. автора.)

5

Все, рассказанное ниже, действительно происходило в России и Германии. Автор изменил лишь некоторые фамилии.

6

Читайте романы Дианы Кирсановой из серии «Детектив под знаком Зодиака», издательство «Эксмо».

Content

Диана Кирсанова
Созвездие Овна, или Смерть в сто карат

Пролог 1064 год н. э. Восточная Индия

Убийца

Приложение

Советы для тех, кто родился под знаком Овна

Знаменитые люди, родившиеся под знаком Овна

Итак, вы – Овен?

Профессии для Овна

Здоровье

Любовь

Совместимость с другими знаками

Ребенок-Овен

Примечания