Пушкарь А.

Ушаков Василий

Биленкин Дмитрий

Казанцев Александр

Хайнлайн Роберт

Фиалковский Конрад

Саксонов Владимир

Ферсман Александр

Сименон Жорж

Цурков Ю.

Хениг Дональд

Сошинская Кира

Бак Фрэнк

Искатель. 1965. Выпуск №5

ИСКАТЕЛЬ № 5 1965

А. ПУШКАРЬ

ВСТРЕЧЬ СОЛНЦА

Сквозь толстое запотевшее стекло иллюминатора пробился желтый луч. Он подрожал на дверной ручке и скакнул в темный угол каюты.

Да ведь это солнце!.. «Балхаш» отшвартовался от причала Корсаковского порта в полуночную темень, а сейчас, выйдя на палубу, я зажмурил глаза от резкого света. Безбрежное, синее, все в кружевах беляков, расстилалось вокруг Охотское море. Воздух был холоден и свеж, небо — чистое. Лишь впереди, на горизонте, лежала сизая гряда туч. Но там, где она смыкалась с синей ширью, солнце пробило узкую щель и расточительно лило оттуда яркий лимонный свет.

Пароход держал курс навстречу солнцу. Оно било в глаза, порождало в косых крыльях буруна тысячи маленьких радуг, и мне припомнилась старая русская фраза из рапортов и отчетов землепроходцев: «а шли мы встречь солнца…»

С XVI столетия, пробивая дороги в неведомые земли, неудержимо двигались на восток русские люди. Это были отряды казаков и служилых Ермака Тимофеевича и Ивана Москвитина, Василия Пояркова и Ерофея Хабарова, Федота Попова и Семена Дежнева, Михайлы Стадухина и Владимира Атласова, а впереди них — сотни, тысячи безвестных «промышленных»[1] и «торговых»[2] людей, влуживших им разведчиками и «вожами». Через Урал и Сибирь лежал путь землепроходцев, через таежные дебри и болотные трясины, через бурные реки и горные перевалы. Все дальше, все на восток, все «встречь солнца» шли они: одни — на «прииск новых землиц», другие — за «мягкой рухлядью»,[3] третьи — за волей. Смелые, выносливые, предприимчивые землепроходцы преодолели тысячи километров и увидели впереди туманные студеные моря. Но и моря их не остановили! Взявшись за топоры, они сколотили деревянные байдары и лодии. Парус. Якорь. Бочонок воды да связка юколы. Вот и все, с чем отважились землепроходцы пуститься еще дальше на восток.

Да, русским людям принадлежит честь открытия и освоения Курил. Первыми пересекли на байдарах бурный пролив, отделяющий Камчатку от острова Шумшу, казачьи отряды во главе с Данилой Анцыферовым и Иваном Козыревскнм. Вслед за ними на Курилах побывали посланцы царя Петра — Евреинов и Лужин, участники Великой Северной экспедиции Мартын Шпанберг и Вилим Вальтон, сибирский дворянин Антипин и «русский Колумб» — Шелихов, знаменитые мореплаватели Крузенштерн, Головнин и Рикорд. Они положили на карты и описали все острова гряды.

Не только ради новых земель да дорогих бобровых шкур шли русские на Курилы. Перебираясь от острова к острову на юг, они прокладывали торговый путь в неведомое тогда «Нифонское царство».

В 1792 году штурман Василий Ловцов вел по Охотскому морю раскрашенную и принаряженную бригантину «Екатерину». С миссией мира шел белокрылый корабль: он доставлял на Хоккайдо японских моряков, потерпевших у наших берегов крушение, и первое русское посольство.

И так было всегда. Почти каждая инструкция мореплавателям и торговым людям содержала наказ — с ласкою относиться к «мохнатым курильцам», как называли тогда жителей гряды — айнов, и завязывать дружбу и торговлю с японцами. Не русские люди виноваты в том, что не получилось в те времена ни дружбы, ни торгов: за умильными улыбками, за поклонами японских чиновников скрывались враждебность и коварство. Как улитка в раковину, пряталась феодальная Япония в скорлупу политики самоизоляции.

Безмерно труден был путь землепроходцев и мореплавателей. Страшными морскими бурями, непроглядными туманами, предательскими рифами-потайниками, голодом и «чумой севера» — цингой встречал их Тихий океан. Но, терпя кораблекрушения, теряя товарищей, они все шли и шли на своих утлых суденышках, открывая новые земли.

…Встречь солнца… Какой безумной отвагой, какой дерзкой мечтой веет от этих слов!..

Форштевень «Балхаша» легко и величаво рассекал синюю целину. Тысячи лошадиных сил вращали винт. Мы шли на восток, к цепочке островов, которые при взгляде на карту кажутся дугой, соединяющей Камчатку с японским островом Хоккайдо.

На палубах было многолюдно и шумно, как в воскресный день в городском парке. Пассажиры наблюдали за игрой дельфинов, сопровождавших пароход, разговаривали, пели, читали, стучали костяшками домино.

Большинство пассажиров — курильчане: рыбаки, рабочие совхозов, пограничники. Одни возвращались из отпусков, другие — из командировок и с курсов. Компания веселых девушек — студенток лесотехникума — ехала домой на каникулы, а хлопцы в бескозырках, на ленточках которых было написано «Николаевское мореходное училище», — на практику. Было несколько семей новоселов. Сахалинские рыбаки спешили на путину в Северо-Курильск. Туда же добирались монтажники, торговые работники, артисты областной филармонии.

ОГНИ СЕВЕРО-КУРИЛЬСКА

Великий океан встретил нас тяжелыми, непроглядными туманами. Невидимые проплывали острова. Сквозь туман проступали иногда лишь призрачные очертания земли: то конический силуэт вулкана, то основание мыса, похожее на утюг, то иззубренная вершина хребта. Чтобы не столкнуться со встречным судном, пароход прорезал серую муть короткими гудками.

На шестые сутки вечером «Балхаш» сменил курс. Стало покачивать. В снасти ударил ветер. Мы входили во Второй Курильский пролив, разделяющий острова Шумшу и Парамушир. Впереди в холодном синеватом сумраке заблистали огоньки. Сначала их можно было пересчитать по пальцам, но с каждой минутой огней становилось все больше и больше, и вскоре цепочками, гроздьями, гирляндами они переливались уже с трех сторон.

Это были огни Северо-Курильска.

Пассажиры облепили борта и трапы, сгрудились на палубах. Соскучившись по земле, они с жадностью разглядывали медленно приближающиеся берега.

— Глянь, огней-то, огней!

— Флота тут, бра-ат!..

ИНДУСТРИАЛЬНЫЙ БЕРЕГ

К утру курильский климат, очень непостоянный и сумасбродный, приготовил замечательный сюрприз — безоблачное небо и солнце.

Пароход, со всех сторон окруженный катерами и баржами, стоял в узком, как река, проливе. С одной стороны темнел низкий, еще полуприкрытый шубой тумана и потому мрачный остров Шумшу, с другой — возвышался гористый, величественный, сияющий снегами Парамушир.

Слева подымалась сопка с навигационными створами на плоской вершине. За ней, на втором плане — отвесное, как стена, плато — видимо, древний лавовый поток. Справа такое же плато глубоко вдавалось в пролив. А над всем этим — хаотическое нагромождение конусов, пиков, хребтов, вознесшихся в небо на тысячеметровую высоту.

Ну и поработала здесь природа! Смотришь на остров — и хочется сравнить его со строительной площадкой, на которой заготовили все необходимое для какого-то грандиозного сооружения.

Над водой возвышался лес мачт, ощетинились стрелами пароходы, доставившие грузы, застыли на якорях рефрижераторы и траулеры. Небо было полно крикливых чаек.

На территории порта, сплошь заваленной штабелями досок и леса-кругляка, жарко и пыльно. Снега нет и в помине. Пыхтит черномазый гигант кран. Дымят трубы холодильника. Грохочет камнедробилка.

Берег, огибающий бухту, застроен пирсами, деревянными эстакадами, гидрожелобами, посольными цехами, холодильниками. Всюду толстые гофрированные шланги рыбонасосов и транспортеры.

У пирсов качаются сейнеры и боты, на них серебром сверкает сельдь ночного улова.

С возвышенности открывается взору зеленеющая прибрежная терраса, по краям которой, на склонах гор и вдоль берега бухты раскинулся Северо-Курильск. Нестерпимо сияют горы, от макушек до пят одетые снегами, а в городе — солнце.

НАД КАРТОЙ РАЙОНА

С любопытством присматривался я к сидевшему напротив маленькому подвижному человеку с крутым лбом, лысеющей головой и пристальным острым взглядом. На пароходе рассказывали, что он знает по имени и отчеству чуть ли не всех жителей Северных Курил. В 1945 году он, тогда парторг батальона, участвовал в освобождении островов, а потом, став секретарем райкома партии, изъездил их вдоль и поперек и не раз, добираясь на собачьей упряжке в дальние поселки, ночевал в снегу, застигнутый в пути пургою.

Застелив стол бледно-голубой картой, Степан Николаевич Пудов говорил о своем районе. Карандаш обежал Парамушир, прихватил с севера Шумшу, с запада — острова Алаид и Анцыферова.

Парамушир (в переводе с айнского — Большая земля) — второй по величине остров гряды. С крупномасштабной морской карты он смотрит бесчисленными вставленными друг в друга кружками и овалами, обозначающими высоты. Вулканы и горы, хребты и ущелья, скалы и рифы, вечные снега, мох, стелющийся кедрач и ольховник — вот лицо острова. Поселки лепятся лишь на крохотных полосках прибрежных террас.

Но, может быть, и не стоит жить здесь людям? Может быть, нечего взять у этой земли?.. Нет, стоит! Уже не один год на острове работает экспедиция по изысканию серных залежей. Геологи поднялись в горы, к дымящимся кратерам, и нашли богатые кладовые желтых кристаллов — тысячи тонн серы. Оказывается, не зря веками курились вулканы. Освоив парамуширские месторождения, не надо будет везти серу на Дальний Восток издалека, загружать железные дороги и пароходы.

Но главные сокровища таятся не в горах, а в водах, омывающих острова. Северная часть Тихого океана и Охотское море издавна славятся обилием рыбы и морского зверя. Здесь, на стыках холодных и теплых течений, бурно развивается зоопланктон — мириады мельчайших живых существ, которые привлекают и несметные косяки сельди и исполинов китов. На рифах и прибрежных каплях греют спины морские звери. А сколько на скалах шумных птичьих базаров!

В последние годы Северные Курилы превратились в крупнейший на Дальнем Востоке район сельдяного промысла. Сахалинские и приморские рыбаки снарядили сюда большие флотилии, построили здесь несколько механизированных обрабатывающих баз. Около миллиона центнеров рыбы в год дают стране Северные Курилы. «Сельдь тихоокеанская»… На Урале и в Сибири, в Москве и Киеве — где только не встретишь этой этикетки!

В Северо-Курильске в последние годы развернулось большое строительство. Сооружены новые портовые склады, мастерские, холодильники, консервный завод, клубы, школы, столовые, магазины, жилые дома. Но строители еще в долгу у курильчан. Население города растет очень быстро — надо строить и строить.

Жизнь настоятельно требует также развивать на острове сельское хозяйство. До 1954 года островитяне жили на всем привозном. Скептики говорили: «Ничего здесь не вырастет». Но оптимистов было больше.

— Все растет — нужно только хорошенько удобрить землю. Мы обеспечим район своими овощами, молоком!

Разговор подходил к концу, а мне хотелось узнать подробнее о самом Степане Николаевиче Пудове, парторге батальона и секретаре райкома. В ответ на просьбу рассказать о себе он нахмурил высокий лоб, замахал руками:

— Вы думаете, один я старожил? Ничего подобного. На острове работают многие из бывших десантников. А сколько тех, кто приехал с первыми пароходами в сорок пятом году! Ни суровый климат, ни стихийные силы природы — ничто не пугало их. Замечательные люди!

…Простившись с Пудовым, я вышел на крыльцо райкома. Густой туман, наползший с океана, укутал Парамушир, и, кроме ближних домов, ничего не было видно. Но остров жил, работал, веселился — вечер был полон звуков. В бухте протяжными гудками перекликались пароходы. На пирсах все еще рокотали моторы. Из палаточного городка сезонников доносились переборы гармошки, людские голоса, смех… Днем от подземного толчка звякнули пробки графинов и качнулись электрические лампочки. Наверно, это вулкан Чикурачки, незадолго до моего приезда посыпавший пеплом окрестности, опять напомнил о своем существовании. Но на легкое землетрясение никто не обратил внимания. Никто, кроме работников станции по предупреждению цунами в Северо-Курильске, зорко охраняющей благополучие островитян. Она не одна. На островах недавно организованы еще такие станции. Служба цунами гарантирует полную безопасность жизни в этом суровом, но прекрасном крае.

Василий УШАКОВ

ПИОНЕРКА

Автор публикуемого отрывка из документальной повести «Уходили комсомольцы» Василий Сильвестрович Ушаков, ныне Министр охраны общественного порядка Киргизской ССР, — активный участник партизанского движения в период Великой Отечественной войны. Он был начальником штаба, комиссаром, командиром 1-го Донецкого комсомольского партизанского отряда, а затем командиром соединения партизанских отрядов, действовавших на территории Киевской и Кировоградской областей.

Снег еще не выпал. Но ноябрьские морозы уже сковали ледяной броней труднопроходимые топи Черниговщины, прямее стали партизанские пути-дороги. Над теми местами, где топи глубокие, лед был прозрачен и блестящ. Он звенел, упруго прогибался под ногами. На мелких местах лед был порист и непрочен. С хрустом он крошился под ногами, но опасности под ним нет. В крайнем случае провалишься по колено в болотную вонючую жижу.

Ночью, когда бледный лунный свет растекался по земле, лед казался стеклянным, и странно было видеть, как из этого стеклянного льда поднимались стволы деревьев. Было в этом что-то искусственное, неживое.

Уже месяц шагал наш отряд по Черниговщине к Брянским лесам. И часто среди ночи этот неживой лес оглашался автоматными очередями, завязывался горячий бой с фашистами. Так и продвигались мы километр за километром, предполагая соединиться с партизанскими отрядами генерала Орленка. Под этой фамилией действовал секретарь Черниговского областного комитета партии Алексей Федорович Федоров.

Во второй половине ноября цель была рядом. Наш Донецкий отряд пробрался в глубь Ловиньских лесов, рассчитывая остановиться на отдых у партизан генерала Орленка. Но неожиданно на всех направлениях наши разведчики и поисковые группы начали сталкиваться с гитлеровцами. Леса оказались блокированными, комсомольский отряд попал в ловушку. Мы узнали, что генерал Орленок, ведя оборонительные бои с карателями, ушел из Ловиньских лесов в Клетнянские. За свою неудачу гитлеровцы хотели рассчитаться с нами.

В полусожженных селах вокруг Ловиньских лесов, прикрывшись заставами и секретами, расположились крупные гарнизоны карателей. По промерзшим дорогам залязгали гусеницы танков. На перекрестках лесных просек затаились засады противника.

Натренированные овчарки сидели пока что на цепях, но в любой момент гитлеровцы могли пустить их по нашим следам.

На одном из привалов я созвал «Малый военный совет» — как в шутку называли комсомольцы штаб отряда. Настроение у всех было невеселое. Мы разожгли костер и сели вокруг — ждали начальника разведки Степана Ларина. Сидели молча, каждый думал о чем-то своем.

Неподалеку расположились партизаны. Кто-то негромко пел: «Ой, Дннпро, Днипро, ты широк, могуч…»

Мы не слышали, как подошел к костру Степан Ларин. Он был высок ростом и могуч в плечах, а походка у него как кошачья. Я взглянул на разведчика и понял, что вести он принес недобрые.

Степан развернул каргу — на ней карандашом были обведены какие-то населенные пункты.

— Выходит, что мы попали в окружение, — Степан ткнул пальцем в один населенный пункт, в другой, третий. — Везде немцы!

— А в этой деревне что? — спросил командир второй группы Кулемзин.

— В деревню не смогли пробраться, — виновато ответил Ларин. — На каждой тропке немец с автоматом стоит. Сколько там фрицев — черт их знает!

Снова все молчали, глядя, как догорает костер. Каждый настойчиво искал выхода из создавшегося положения.

Тишину нарушил караульный начальник Иван Акимович Зюзя.

Он подошел ко мне и доложил:

— Товарищ старший лейтенант, вас девочка спрашивает. С каким-то секретным сообщением прибежала. Требует самого главного командира.

— Приведите!

К костру подошла хрупкая девочка лет двенадцати. Обута в стоптанные мальчишеские ботинки. Поношенное пальтишко, которое ей уже давно не по размеру. Повязана девочка материнской шалью, концы ее завязаны тугим узлом на спине.

Девочка внимательно осмотрела сидящих у костра партизан.

По-видимому, не определив, кто же из нас «самый главный командир», она таинственным полушепошм обратилась ко всем сразу:

— Дяденьки, в деревню фрицев понаехало. Партизан грозятся поймать. Капут, говорят, сделаем партизанам…

— А почему ты думаешь, что мы партизаны? — таким же полушепотом спросил я девочку.

— Знаю! Вон у вас на шапках ленты красные, звездочки пятиконечные. Как в «Р. В. С.». Книжка у меня такая есть. Гайдар написал. Читали? Только там про все давнее рассказывается. Мамка говорит, что меня тогда и на свете вовсе не было.

— Умница, — говорю я. — Ты поступила по-пионерски. Так же, как Димка и Жиган из «Р.В.С.».

— Значит, вы читали книжку! — радостно воскликнула девочка и вдруг, замолчав на полуслове, окинула меня подозрительным взглядом и потом спросила: — А как вы узнали, что я пионерка?

— По твоему поступку. Только пионер может прибежать в лес и предупредить партизан, что их грозятся поймать немцы.

— Фрицы, — поправляет девочка.

Сидящие у костра партизаны смеются.

— У меня и пионерский галстук есть, — продолжает девочка. — Только я его спрятала в погребе, чтобы фрицы не отняли.

— Как зовут-то тебя, пионерка? — ласково спрашивает Иван Акимович.

— Медведева. Оля Медведева. Мы до войны в Гомельской области жили. В деревне Чапаево. Знаете?

— Хорошая деревня.

— Сгорела наша деревня, — горестно вздыхает девочка. — Фрицы сожгли…

— Не горюй, Оленька, — успокаиваю я девочку. — Деревню новую построим. Еще лучше, чем прежняя. А твою фамилию, Оленька, мы запишем в наш партизанский дневник. Закончится война, прочитают советские люди нашу запись и скажут спасибо пионерке Оле Медведевой из деревни Чапаево! Спасибо за помощь партизанам, за ее мужественный поступок.

— Ладно, дяденька. Пишите. Только вы смотрите фрицам не попадайтесь. А то мы с мамкой за вас переживаем.

— Постараемся, Оленька, а сколько же машин приехало в деревню? — спрашиваю я.

Девочка на миг задумывается, затем начинает подсчитывать вслух. — Больших машин с солдатами — восемь. Одна маленькая — с командирами. На командирах все так и блестит, так и сверкает. Две машины целиком железные. Наверху у них такие круглые колпаки. А из колпаков ружья торчат. Солдаты у школы проволоку на деревья натягивают…

— Когда ты уходила в лес, все машины оставались в деревне? — спрашивает начальник разведки Ларин.

— Нет. Не все! Маленькая машина с командирами, а впереди маленькой — железная и пять больших с солдатами уехали.

— Молодец, Оля! Большое тебе партизанское спасибо, — благодарю я ребенка. — Передай спасибо маме.

— Мне можно идти домой?

— Можно, — поднимаясь от костра, говорю Оле. — Мы тебя проводим. Вслед за мною поднимается весь «Малый военный совет».

Приложив руку к головному убору, торжественно обращаюсь к юной патриотке:

— Пионерка Оля Медведева! К борьбе за дело Ленина будь готова!

Девочка вскидывает в пионерском салюте руку и отвечает звонким голосом:

— Всегда готова!..

Сведения, которые сообщила Оля Медведева, помогли нам разобраться во вражеском замысле. И главное — ответить на два вопроса. Почему в самом центре вражеского окружения появляется сильная группа противника? Для какой цели, как сказала Оля Медведева, солдаты «натягивали на деревья» проволоку около школы?

«В деревне разместился штаб, который будет руководить операцией но уничтожению партизан, — приходим мы к выводу. — Чтобы было удобнее управлять силами карателей, этот штаб разместился в центре окружения, конечно, об опасном соседстве с нами гитлеровцы пока не догадываются. А если и догадываются, то надеются на свои силы. Проволока на деревьях — это антенны радиосвязи штаба с подразделениями окружения. Значит, связист находится в школе…»

— Нужно уходить. Оставаться здесь опасно, — говорю командирам групп.

— Без боя не прорвемся. Кругом все блокировано, — высказывается Яша Кулемзин.

— Ну и что ж! Будем прорываться с боем, — Степан Ларин сопровождает свои слова энергичными жестами, — покажем им, гадам!

— Ты не горячись! — успокаиваю Ларина. — Сейчас нужна холодная голова. Все надо взвесить. Я предлагаю запутать карты противника. И сделать это сегодняшней ночью.

Весь «Малый военный совет» склоняется над картой. Я обвожу красным карандашом населенный пункт, в котором разместился штаб карателей, и объясняю план. Командиры соглашаются.

…Сверены часы. Установлен пароль на следующие сутки. Определены места сбора партизанских групп. Как только стемнело, мы вышли из леса, небольшими группами направились к деревне.

Первой обрушивается на гитлеровцев группа Кулемзина. Взрывы гранат кромсают ночную тьму.

По деревне хлещут длинными очередями пулеметы. Трещат, захлебываясь, автоматы. Усиливая панику среди гитлеровцев, один за другим багрово рвутся в ночном небе баки с бензином в машинах, подожженных группой Негробова…

Степан Ларин с разведчиками пробирался к школе. Нависший над радистом офицер-гестаповец не успел обернуться в сторону двери, как раздался выстрел. Офицер сполз по спине радиста на пол.

— Третий — лишний, — говорит Ларин, продувая ствол пистолета. — А ты, голубчик, работай, — обращается он к радисту. — Зови подмогу: «Помогите! Помогите! SOS». Понял?..

Испуганный радист застыл с отвисшей челюстью. Он явно не понимал, что происходит вокруг, почему партизаны просят помощи… у своего врага.

— Работай, голубчик, — уговаривает Ларин радиста. — Да поскорее. А то мы всех ваших перестреляем! Беда! Прошу вас, битте, — Ларин аккуратно трогает челюсть остолбеневшего вояки.

Радист что-то нечленораздельно мычит.

— Садись, милый. Зетцен зи зих, — ласково говорит начальник разведки. — Передавай, пожалуйста: «Помогите! Помогите!..» Ни черта не понимает, — сокрушенно разводит руками Ларин.

— Разум, видно, с перепугу отшибло, — предполагает Иван Удинский.

— Мы тебя не тронем, — говорит Ларин, — если выполнишь наше задание.

— Я понимайт, — говорит он вдруг на ломаном русском языке.

— Понимаешь! — радостно вскрикивает Ларин. — Что ж ты, елки-моталки! Шуми, голубчик: «На нас напали партизаны! Окажите помощь! Окажите помощь!..»

На лице радиста недоумение и растерянность.

— Я теперь не понимайт, что есть «шуми», что есть «елки-моталки»? — обращается он к начальнику разведки.

— Поймешь, голубчик! — нетерпеливо, кричит Ларин. — Передавай: «На нас напали партизаны! На нас напали партизаны! Срочно окажите помощь!»

…Более двух часов лежим мы с Верченко на промерзшей земле, вслушиваясь в гул ночного боя. Стрельба то затихает, то вспыхивает с новой силой. Нам уже понятно, что Кулемзин и Негробов выбили гитлеровцев из деревни.

Время движется к полуночи. Лесная дорога перед нами безжизненна. Начинает беспокоить мысль — справился ли с задачей Степан Ларин?

Но вот до нас доносится неясный шум. Через некоторое время мы уже отчетливо слышим топот сапог, позвякиванье металла и подстегивающие окрики: «Шнелль, шнелль!» В сторону деревни идут каратели.

Глухо урча мотором, мимо нас мягко прошла бронемашина.

— Молодцы разведчики, — шепчет Верченко. — Выполнили задачу!

Мы молча подсчитываем идущих по дороге. «Сто… Сто пятьдесят… Двести… Триста…» Сбиваемся со счета. Снова считаем.

Постепенно топот солдатских сапог становится глуше. Поднявшись с земли, мы с Верченко ждем заключительного аккорда операции. Наступил час Ивана Акимовича Зюзи.

Задача у него самая сложная. Пользуясь ночной темнотой, он должен столкнуть лбами гитлеровцев, вышибленных Кулемзиным и Негробовым из деревни, с карателями, идущими к ним на помощь.

Сейчас Зюзя со своим отрядом занял боевые позиции вдоль опушки леса. Выйдя в тыл выбитых из деревни гитлеровцев, он перекрыл дорогу, по которой двигается подкрепление врага.

И вот, наконец, три красные ракеты одна за другой кроваво располосовали ночное небо. Это партизанский разведчик предупредил Ивана Акимовича, что головной отряд карателей вышел на опушку.

Первая сигнальная ракета, адресованная Зюзе, обеспокоила гитлеровцев, выбитых партизанами из деревни. Стрельба с их стороны стала затихать. Вторая ракета, по-видимому, еще более насторожила врага. В наступившей тишине послышались резкие выкрики команд, по полю заметались силуэты фашистов. Третья ракета еще выписывала в ночном небе свою крутую траекторию, как раздался зычный голос Ивана Акимовича:

— По врагу огонь!

Заработали пулеметы, застучали частые винтовочные выстрелы. Под партизанским огнем гитлеровцы, выбитые из деревни, начинают занимать круговую оборону в поле, открывают ответную стрельбу.

— Самохвалов! Переноси огонь! — кричит Зюзя пулеметчику.

Леонид Самохвалов, развернувшись, бьет из пулемета вдоль дороги навстречу выходящему на опушку леса подкреплению врага.

— Отходи! — выкрикивает Зюзя, пробегая вдоль партизанской цепи.

Вызвав на себя ответный огонь обеих групп противника, Иван Акимович выходит из боя, сигнализируя Кулемзину и Негробову двумя зелеными ракетами.

Из деревни по опушке леса ударяют партизанские пулеметы. Со всех сторон в ночное небо взвиваются разноцветные партизанские ракеты, путая сигналы фашистов…

Подошедшее подкрепление карателей с ходу разворачивается в боевые порядки. Выбрасывает на фланги тяжелые и легкие пулеметы. Пользуясь численным преимуществом, начинает давить на первую группу гитлеровцев, занявших оборону в поле.

Из леса выкатывается бронемашина и с ходу вгрызается пулеметным огнем в оборону засевших в поле фашистов. Взрыв партизанской мины останавливает ее бег.

Простить партизанам потерю своей бронемашины?!

Подкрепление гитлеровцев зажимает в огненные клещи огрызающихся карателей первой группы и приступает к их уничтожению по всем правилам военной науки.

Под аккомпанемент междоусобного боя гитлеровцев комсомольский партизанский отряд выходит из вражеского окружения.

Близится рассвет. Стрельба позади не затихает. Видимо, не скоро еще разберутся.

А мы опять шагаем. Шагаем на север, к Брянским лесам. На соединение с отрядами Орленка.

Дмитрий БИЛЕНКИН

ОШИБКА…

Окна смотрели в бесконечность неба, откуда медленно и густо выплывали облака, наполняя зал мягким снежным светом — рассеянным отражением бело-голубых далей. Там ежеминутно творились сновидения из воздушных городов, расплывчатые и мгновенные, как фантазия.

— Следующий! — крикнул доктор Решетов.

Фотоэлементы беззвучно распахнули дверь, и в черном проеме появился юноша, почти мальчик, его бледное от волнения лицо.

— Садитесь! — приказал доктор.

Юноша сел в троноподобное кресло, по сторонам которого свисали серебристые плети контактов.

— Так кем вы хотите стать?

Решетов произнес традиционную фразу так же и тем же тоном добродушного одобрения, каким он произносил ее сотни раз с тех пор, как все это началось.

Ответом был взмах ресниц, густых темных ресниц, смущенный взгляд синих глаз, трогательный румянец щек. Тонкие пальцы юноши терзали подлокотник.

— Поэтом…

— Отлично! — чересчур шумно обрадовался Решетов. — Вас зовут…

— Сережа… Сережа Югов. Сергей Александрович Югов.

— Почти Александр Сергеевич Пушкин, — неудачно попытался пошутить доктор. Встретив взгляд юноши, осекся. — Пожалуйста, карточку, — угрюмо кивнул он ассистенту.

Тот подошел к высокой мозаичной стене, присел в углу за пульт и набрал комбинацию цифр, Послышалось щелканье реле, потом словно вздох пронесся по стене; открылась узкая щель, и в руки ассистента порхнул желтый листок негибкой пластмассы, испещренный значками исследований, выполненных с первых дней жизни Югова.

Взгляд юноши наполнился тревогой, потемнел — так темнеет око лесного озера, пугливо спрятанного в чащобе, когда зенит застилает грозовая туча. Решетову захотелось похлопать мальчика по плечу, он ему нравился.

Но доктор сдержался. Взял листок, поднес его ближе к глазам. Его редко смущал взгляд мальчиков и девочек, усаженных в кресло, — привык. Но — не сейчас. Что-то сдуло покров будничности с того, что он делал. Может быть, доверчивая незащищенность юноши?

Ассистент в белом халате — вежливое и вполне земное подобие судьбы — быстро и аккуратно укрепил контакты на запястьях, шее и затылке Югова. Тот вздрогнул — может быть, от холода металла, может быть, от волнения.

Где-то в недрах стены послышалось гудение, что-то тихо застрекотало. Электронные недра машины переваривали информацию, текущую по контактам из самых глубин человеческого «я». Юноша — он весь сжался — смотрел на стену в упор, с вызовом. Потом отвел взгляд.

Решетов подошел к окну, побарабанил пальцами о подоконник. Он был уверен, что юноша глядит ему в затылок.

Но на этот раз доктор ошибался. Сергей смотрел мимо него — на облака. На их торжественную, неслышимую поступь, которая всегда вызывала в его душе неясное томление, схожее со смутным предчувствием счастья, которое ждет его в необозримом и туманном будущем.

Зажглась контрольная лампочка — циклоп за стеной подмигнул красным глазом, послышался мелодичный звон. Решетов, не оборачиваясь, протянул руку, и ему на ладонь лег прохладный глянцевый листок. Он взял его, сравнил со старым.

«В их возрасте каждый третий мечтает быть поэтом, — подумал он. — Каждый третий. Но отказ обычно бывает легким».

Но спокойствия эта мысль не принесла. Доктор внезапно почувствовал усталость. Нет, это ему только казалось, что он привык. Слишком велика ответственность за каждый опыт, чтобы не беспокоиться о последствиях. Тысячи раз переживать за других — тяжело, тяжело.

Ему захотелось оттянуть мгновение ответа, но он понимал, что этого делать нельзя, что нет хуже неопределенности.

— Вот что, мой друг, — сказал он наконец. — Поэта, к сожалению, из вас не получится.

Он пристально посмотрел на юношу.

— Вот ваша карточка, возьмите. Ваши способности выделены там красным.

Он положил ему на колени холодно поблескивающий листок пластмассы. На юношу глянул узор значков — черных значков и красных значков. Трассирующие пунктиры кода. Пулеметная очередь из будущего, где его ждало счастье.

Ничто не изменилось в лице Югова. Но оно словно сделалось старше. «Ну вот, — с облегчением и одновременно с безотчетным разочарованием вздохнул доктор, — операция закончена. Сейчас он, как и многие до него, сунет листок в карман. Небрежно, снисходительно глянет на обломки юношеских мечтаний. И уже взрослым человеком встанет с кресла. Чего тут больше — хорошего или плохого?

Ну вот, опять ты задал себе вопрос, от которого зависит все. Почему он вообще приходит, почему? Разве не ясно, что определенность лучше неопределенности, знание лучше неведения, а правда — самообмана?»

Доктор нахмурился. Лица. Их не выгонишь из памяти. Тысячи лиц тех, кто сам, по доброй воле садился в это кресло. Очень разные лица. И чем-то становящиеся похожими друг на друга после традиционных слов «Ваше призвание в…». Иные ребята вначале даже пускают слезу: «Нет, нет, скажите, что вы ошиблись…» Другие выслушивают рекомендацию спокойно. Третьи вежливо говорят «спасибо» и уходят насвистывая. Некоторые, пожалуй, слишком легко соглашаются. Не потому ли, что в душе мечтают снять с себя бремя ответственности за свою судьбу?

А Югов не видел в эту минуту ни доктора, ни самой комнаты. Он шел среди манящих звуков, тихой капели берез, просквоженных солнцем, мелодий, которые они ему навевали и которые просились наружу, как порыв, как песнь, когда хочется петь. Над головой плыли облака, причудливые, зыбкие, зовущие взгляд за собой — вдаль, в бесконечность. Но уже грохотал железный каток, готовящийся подмять все это. Уже сузились горизонты будущего, в них пролегли рельсы, и эти рельсы шли мимо, мимо звуков, мелодий и строф.

— Нет, нет! — закричал он, вскакивая с кресла. — Вы ошиблись! Скажите, что вы ошиблись…

Он весь дрожал, в глазах наливались слезы, синева померкла. Ассистент кинулся к сифону с водой.

Решетов вскинул голову от удивления. Оно было вызвано не самими словами — он ожидал чего-нибудь подобного, — а тем, как они были сказаны. В них слышалась неподдельная боль.

— Успокойся, мой мальчик. — Решетов ласково взял его за локоть. — У тебя великолепный талант, щедрый, большой. Но не в поэзии, не в искусстве. Посмотри, какой великолепный набор профессий ожидает тебя…

Он ногтем подчеркнул красные значки на листке. Юноша послушно проследил взглядом. Да, великолепные способности, отличные профессии, спору нет.

— Но я не хочу их! — вырвалось у него. — Я хочу своего!

Лицо Решетова сделалось строгим.

— Ты пришел сюда сам. Чтобы узнать правду о себе, не так ли?

— Да, я верю науке! Но себе я тоже верю!

— Я тоже верю науке, мой мальчик. И потому не советую пренебрегать ее рекомендациями. Конечно, никто не неволит тебя. Но вспомни: свобода есть осознанная необходимость. Вот мы и помогаем тебе, другим, а если эксперимент удастся, то всем найти себя и свое место в мире. Никто не может быть талантлив во всем, увы, это исключено природой. Но у каждого человека — повторяю, у каждого! — обязательно есть две-три творческие способности к чему-либо. Каждый талантлив по-своему, понимаешь?

— К чему все это? — тихонько сказал юноша.

— А к тому, что все это было известно еще в середине двадцатого века. Но каким именно талантом обладает тот или иной человек, наверняка сказать было непросто. Иные юноши вслепую искали свое призвание. Конечно, им помогали учителя, но и те могли ошибаться. Иногда человек находил свое, а иногда нет. Почитай старинную литературу — источником скольких трагедий было неумение открыть подлинный талант! То, что мы делаем сейчас, — это выстрадано, пойми. Если этот эксперимент кончится хорошо, каждый будет узнавать от нас, в чем его призвание.

Ты думаешь, что твое призвание — поэзия. Это одно из самых частых заблуждений, когда кажущееся, порыв к творчеству принимается за действительное, за само творчество…

— Знаю! — юноша отстранился. — Знаю, на что и ради чего шел!

Теперь его глаза были сухи. Он стоял лицом к окну, и в его глазах плыли крохотные отражения облаков, причудливые, как фантазия, яркие, как огоньки. Глаза юноши вмещали в себя небо, всю бесконечность его далей и весь его простор.

— Да, — устало сказал Решетов. Его успокоительный, обволакивающий голос опытного психолога зазвучал глухо. — Да, ты можешь стать поэтом. Ценой неимоверного труда, самовоспитания ты можешь стать… средним поэтом. Хорошим — никогда!

Юноша взял со стола свою карточку. Покрутил ее в руках, потом смял и швырнул в окно. Листок упрямо распрямился, ток воздуха подхватил его и понес в сияющую синеву.

— А все-таки я буду хорошим поэтом! — крикнул юноша, исчезая за дверью.

— Дубликат будет ждать тебя здесь! — прокричал ему вслед Решетов.

И комнату наполнила тишина, бело-голубая тишина неба.

— Иногда мне кажется, что это слишком жестоко лишать юность уверенности в том, что она может все, — сказал ассистент, не глядя на Решетова.

— Любая операция причиняет боль, — отозвался доктор, в задумчивости расхаживая по комнате. — Но ведь она быстротечна, эта боль. Зато спасительна: она ограждает от худших бед в будущем — от разочарования и неверия в себя. Нет, мы поступаем гуманно, очень гуманно.

— А некоторые все же кричат вот так… Они надеются, что мы ошиблись.

— Ошибка невозможна, ошибка невозможна, — повторил несколько раз доктор.

Но думал он о другом. Не о Югове. Он думал о тех, кто безоглядно доверяет им, настолько доверяет, что уж не терзает себя никакими сомнениями, а берет призвание готовеньким, невыстраданным и уходит отсюда, насвистывая, самоуверенным шагом, словно по разостланному ковру, навстречу предопределенному будущему. Маршрут указан, и человек, быть может еще не успев почувствовать любви, уже вступает в брак с профессией. А ведь талант еще не все, ох, далеко не все!

Мало его найти, надо еще воспитать. Уж не дарим ли мы им вместе с карточкой иллюзию легкости? Без увлеченности, без страсти, без полной отдачи себя талант не разовьется в полную силу. Может быть, что-то — и очень важное — машина не учитывает?

«Ладно, опыт только начат, — подумал доктор, — проверим».

Александр КАЗАНЦЕВ

ВИЛЕНА

В этом году исполняется двадцать пять лет как я выступил со своим первым научно-фантастическим произведением. Это был роман «Пылающий остров». Он начал печататься в «Пионерской правде».

Взявшись за перо, я был уже опытным инженером. О сверхаккумуляторе, об электрических орудиях, о полетах в космос, о множестве изобретений, которые я описывал в «Пылающем острове», я мечтал всерьез. Обгоняя жизнь и возможности научно-исследовательского института, руководителем которого я стал, я торопился воплотить технические идеи в жизнь, пока… в литературном произведении. Так же было и со вторым моим романом, «Арктический мост». Я увлекся техническим проектом подводного плавающего тоннеля, который можно было бы проложить между материками, в частности подо льдами Арктики.

Романы и повести вне зависимости от научно-фантастических идей, заложенных в них, я всегда стремился сделать произведениями, отражающими передовые идеи и чаяния прогрессивного человечества. Это я пытался осуществить и в романах «Мол Северный» («Полярная мечта»), «Льды возвращаются» и в повестях «Лунная дорога», «Внуки Марса» («Планета бурь»).

Сейчас я работаю над повестью «Вилена», с отрывком которой рад познакомить читателей «Искателя». В этой повести мне хочется показать прежде всего чувства людей в условиях нового времени, когда достижения техники могут породить новые конфликты, неведомые во времена Ромео и Джульетты. Люди нашего будущего, образы которых заложены в лучших людях современности, по-новому станут разрешать конфликты, утверждая тем черты нового человека, на которого всем нам так хотелось бы походить.

ГОРЕ

Прохожие оглядывались на маленькую изящную женщину не потому, что она была молода и хороша собой. На лице ее было выражение такой скорби, такого отчаяния, что людям становилось страшно за нее.

Женщина встала на бегущие вверх ступеньки ажурного мостика, переброшенного серебряной паутинкой через широкий проспект.

Далеко внизу по яркому голубому асфальту неслись встречные потоки разноцветных юрких машин. Вдали поблескивал на солнце островерхий шатер старой кремлевской башни, сохраненной на будущие времена прозрачным пластиковым покрытием. По обе стороны проспекта из густой зелени парков поднимались исполинскими раскрытыми книгами или надутыми парусами кораблей-великанов тысячеглазые башни жилых домов, со всех сторон открытых воздуху и свету.

На мостике остановились двое: профессор Лебедев из Института мозга и его племянник Ваня Болев, кибернетик, работавший в радиообсерватории над расшифровкой каких-то странных, принятых из космоса сигналов.

— Вид-то какой! — воскликнул Ваня Болев. — Только стихи и читать с такой высоты на весь город!

Был он светловолос и откидывал густую шевелюру назад, как делали когда-то поэты. Краем глаза он наблюдал за поднимавшейся на мостик маленькой женщиной.

— А я особенно ценю здесь воздух, — отозвался его грузный дядя. — Признаться, из-за него и предпочитаю мостики тоннелям. Ну их, подземелья!..

— Да, дышится легко, — согласился Болев. — А ты знаешь, дядя, однажды я заговорил об этом с приятелем, инженером. Он меня выслушал и стал серьезно объяснять, что легко так дышится теперь потому, что городской воздух больше не отравляется выхлопными газами машин.

Лебедев расхохотался.

— Вот тебе и цена поэзии!.. Выходит, дело все сводится к светильному газу, дающему при сгорании пары воды…

Тем временем маленькая женщина подошла к перилам мостика, взялась за них руками и заглянула вниз.

Лебедев встревожился, тронул за руку племянника, показал ему глазами на незнакомку. Вместе они подошли к ней.

— Простите, — сказал профессор, снимая шляпу с лысой головы. — Нам кажется, что у вас нехорошо на душе. В таких случаях хуже всего быть одной. Вы уж извините нас, что мы подошли непрошеные… У вас умер кто-нибудь близкий? — продолжал участливо спрашивать пожилой ученый.

— Хуже, — с горечью ответила женщина.

Она молча взглянула на него влажными глазами.

— Не можем ли мы чем-нибудь помочь?

Женщина отрицательно покачала головой:

— Уже не помочь… Никогда…

— Поверьте, это очень скверное и неверное слово «никогда».

— Простите, но я знаю вас, — вмешался Болев. — Вы приходили к нам в радиообсерваторню. Телесвидание с Луной. Помните? Я Ваня Болев, кибернетик.

— Вы позволите проводить вас? — спросил Лебедев.

Она взглянула на него. Улыбающееся лицо с тройным подбородком располагало к себе. Голос был мягким и задушевным.

— Я тоже узнал вас. Вы Вилена Ланская? Не правда ли? Мы все — ваши почитатели.

— А я работал вместе с Владленом, — вставил Болев.

Маленькая женщина вздрогнула и снова опустила голову.

— Проводить меня? — спросила она. — А вы знаете, где Институт жизни?

— Мы охотно проводим вас, — заверил профессор. — Это недалеко отсюда. Если хотите, мы возьмем любой турбобиль у тротуара.

— Нет, спасибо. Лучше пройтись.

— Я работаю в Институте мозга, — говорил профессор, беря Вилену под локоть. — Если бы я мог быть вам хоть чем-нибудь полезным! Я профессор Лебедев, Сергей Федорович…

— Быть полезным? — рассеянно переспросила Вилена. — Вы правы… надо быть полезным. Ради этого и пойти туда. — Она, очевидно, вслух отвечала на какие-то свои мысли.

Спутники поняли это и не стали расспрашивать. Они, как могли, отвлекали ее.

— Мы говорили до вас о том, как недавно люди научились растворять в воде светильный газ, чтобы получить для автомобилей жидкое топливо, не отравляющее воздух, — почему-то вспомнил Лебедев и тут же подумал: какую невероятно далекую для него самого чепуху он говорит!

Вилена сначала удивленно посмотрела на своего старательного собеседника. Потом догадалась о его намерениях и не то кивнула головой, не то опустила ее.

— Как жаль, что я ничего не понимаю в технике, — сказала она.

— Вы знаете, — опять вмешался Болев, решив помочь дяде, — еще во время первой мировой войны безвестный изобретатель объявил, что может превращать воду в горючее для автомобилей. Говорят, он продемонстрировал свой метод нефтяным магнатам и — бесследно исчез.

— Это считали легендой, — подхватил Лебедев, продолжая удивляться самому себе. — И вот… к концу двадцатого века получили-таки «горючую воду»…

Но напрасно заботливые спутники старались заинтересовать Вилену далекими для них самих проблемами. Всю дорогу она отвечала односложно и, только прощаясь у подъезда Института жизни, улыбнулась сквозь слезы.

— Какие вы… хорошие!

…Вилена вошла в просторный вестибюль с квадратными колоннами. Ее встретила молоденькая лаборантка в голубом халате.

— Я хочу видеть академика Руденко, — сказала Вилена.

— Владимир Лаврентьевич ждет вас? Просил прийти? — искренне удивилась лаборантка. — Он ведь так занят, ни с кем не встречается…

— Он мне очень… очень нужен… Необходим!

Пораженная тоном, которым Вилена произнесла эти слова, лаборантка молча подвела ее к небольшому экрану за колоннами и нажала кнопку прибора.

— Простите, Владимир Лаврентьевич, — сказала она, когда на экране в ореоле седых волос появилось темное лицо старого ученого. — Вас очень хотят видеть…

И она отступила. Вилена оказалась перед экраном.

— Если бы вы могли меня выслушать!.. — с мольбой прошептала она.

Старый ученый пытливо посмотрел с экрана на странную посетительницу.

— Ну что ж… Ежели так серьезно, то прошу покорно. Нина Владимировна, не откажите в любезности проводить ко мне нашу гостью.

Две женщины молча зашагали по коридору, вышли в сад.

На миг аромат каких-то поздних цветов ударил в лицо Вилене, словно напоминая о жизни, о красоте. Она почему-то зажмурилась.

Они вернулись в здание через другой вход.

Старый академик стоял в дверях застекленной веранды, гостеприимным жестом приглашая Вилену.

Войдя, Вилена оглянулась. Стены кабинета со стороны веранды были сплошным окном. Другие две стены оказались заняты книгами, а одна — коллекцией черепов, ископаемых и современных. Над полками висели портреты Дарвина, Сеченова, Павлова и других выдающихся ученых.

— Руденко, Владимир Лаврентьевич, — церемонно представился старый ученый, усаживая гостью в удобное низкое кресло и сам садясь напротив. Лицо его теперь не казалось таким темным, как на экране, было свежим и розовым.

— Ланская, Вилена Юльевна, — через силу улыбнулась посетительница.

— Кто же вас не знает! — сказал старик. — Сколько радости вы приносите людям!

— Теперь я принесла вам не радость, а свое горе. Будет ли интересно слушать?

— Ежели смогу хоть чем-нибудь помочь!..

— Сможете! Но я хочу, чтобы помощь была взаимной. Я хочу быть полезной вашей науке и попрошу об очень странном.

— Постараюсь ничему не удивиться.

— Я хочу предоставить себя для эксперимента, самого опасного, какой только можно провести в вашем институте… пусть даже смертельного…

— Но наш институт — Институт жизни!..

— Я слышала о некоторых ваших опытах…

И Вилена сбивчиво объяснила, чего она хочет…

Академик нахмурился. Горбясь, встал. С трудом прошелся по комнате — он был очень стар. Лицо его стало темным, как на экране.

— Как? Почему пришли вы к столь тягостной мысли уйти из нашей жизни, расстаться со всеми, кому вы дороги, кто вами гордится? Поверьте, это не праздное любопытство. Мне нужно узнать все, чтобы иметь возможность ответить вам согласием или…

— Нет! — умоляюще прервала она, потом громче повторила: — Нет! — И добавила страстно, даже гневно: — Нет! Только не отказом. Речь идет не просто о жизни, а о счастье!

— Вы хотите, чтобы наш институт стал Институтом счастья? — попробовал пошутить старик, но замолчал, заметив, какая боль отразилась на лице Вилены.

— Итак? Что же это? Любовь? — дружелюбно спросил старик, снова садясь, упираясь руками в расставленные колени и пытливо глядя на Вилену добрыми выцветшими глазами.

— Да, — печально призналась Вилена, теребя вынутый из сумочки платок.

Старик вздохнул.

— Разве можно не ответить вам взаимностью?

— Нет, Владимир Леонтьевич, дело не в этом. Мы любим друг друга с первой минуты.

— Значит, любовь с первого взгляда? Что же встало между вами в наше время?

Вилена молчала, словно собираясь с силами. Видимо, ей было очень трудно заговорить о самом сокровенном.

Тогда академик решил собственной откровенностью помочь молодой женщине:

— Я могу нас понять, дорогая Вилена. Уж позвольте мне вас так называть, Вилена Юльевна.

— Конечно, — кивнула головой Вилена.

— Я хочу вам рассказать о делах, давно минувших… Любовь всегда доставляла не только радость, но и горе. Мои родители жили в прошлом веке, в ином мире. Они полюбили друг друга, но мой дед, потомственный дворянин, не желал выдать замуж дочь за нищего студента, да еще за крестьянского сына. Но любовь оказалась сильнее сословных предрассудков, даже тогда она смогла соединить любящих людей, давших мне жизнь. А потом и мне самому пришлось преодолевать преграду…

— Вам?

— Да, дорогая, мне. В мое время уже не было ни кровной вражды, ни мести, столь трагически разделивших Ромео и Джульетту, но… существовали границы между государствами, социальными лагерями. Мы с моей покойной Мэри, Марией Робертовной, американкой по рождению и врачом, как и я, по специальности, встретились и полюбили друг друга на научной конференции в Сан-Франциско. И все же ваш покорный слуга счастливо прожил с женой долгую жизнь, преодолев все преграды. Что же разделило вас с любимым, Вилена, разделило в наше время?

— Я прошу очень многого. Знаю, что нелегко вам будет дать согласие. Но я уверена, что вы согласитесь, поняв меня, оценив все, что произошло со мной.

— Говорили, что нет повести печальнее на свете…

— Нет!.. Есть повесть печальнее, это моя повесть!.. — прервала старика Вилена. — Для этого я должна была бы рассказать вам все… и о себе… и о Владлене…

Она помолчала. Старик одобряюще смотрел на нее.

И она стала рассказывать… Академик молча слушал и кивал головой. Многое, конечно, он знал сам, многое дорисовывал своим воображением.

Перед ним развертывалась жизнь двух любящих друг друга молодых людей.

МУЗЫКА НЕБЕСНЫХ СФЕР

Семинар проводился в уютном зале института. Одна стена была сплошь занята двумя белыми пластиковыми досками, которые нажатием кнопки можно было переменить местами. Нижняя с уже написанными формулами оказывалась вверху, а на спустившейся можно было писать. Конечно, не мелом. Теперь уже никто им не писал. На белых досках рисовали огромными карандашами, похожими на те, какими прежде пользовались плотники для разметки бревен.

Зал был невелик. Сотрудники занимали несколько рядов. Сидевшие в первом ряду пользовались длинным столом, а следующие ряды были снабжены пюпитрами, приделанными к спинкам предыдущего ряда.

Когда Владлен Ратов и его товарищи по лаборатории: Костя Званцев и Ваня Болев — вошли в зал, профессор Шилов уже стоял, опершись руками о стол.

Едва они заняли свободные места, как он сказал:

— Темой сегодняшнего разговора будет переход группы Ратова на «План Озма-прим».

Костя и Владлен переглянулись.

Шилов был известным ученым, в свое время прославившимся дерзкими гипотезами. Это он еще до американцев Коккони и Моррисона указал длину волны, на которой вероятно ждать радиосигналы внеземных цивилизаций. Братья по разуму, рассуждал он, должны учесть, что всякая разумная раса, достигшая известного уровня цивилизации, будет изучать вселенную с помощью радиоприборов. В этом случае непременно будет изучаться космический водород, заполняющий собой межзвездное, пространство. А его атомы под влиянием ближних звезд-светил, как известно, излучают радиоволны на длине волны двадцать один сантиметр. Приборы разумной расы, изучающей космос, непременно примут, кроме излучения межзвездного водорода, и радиосигналы. Американские ученые пришли к тому же выводу. Начались исследования по плану Озма. Радиотелескопы были направлены к звездам Тау Кита и Эпсилон Эридана, около которых ожидали существования планет с развившейся жизнью. Правда, результатов эти исследования не дали, конечно, тридцатилетний срок в таком случае слишком мал, но имя Шилова стало известным.

Однако автор смелой гипотезы чужих гипотез не терпел. С большим предубеждением он отнесся к выступлению в свое время молодого советского астронома Кардашева, поставившего под сомнение верность его рассуждений. Кардашев доказывал, что сигналы других цивилизаций надо искать не в диапазоне наибольших шумов, создаваемых межзвездным водородом, а в диапазоне наименьших помех. Однако во имя объективности и демонстрации широты своих взглядов он допускал, чтобы одна группа в руководимой им радиообсерватории вела исследование в развитие (или в опровержение!) идей Кардашева. Эту группу недавно возглавил Владлен Ратов.

Владлен и Костя встали и пересели в первый ряд, оказавшись прямо перед Шиловым за длинным столом.

— Идеи Кардашева, — продолжал Шилов, — проверявшиеся в течение тридцати лет, не дали плодотворных результатов, да и не могли дать, поскольку исходили из неверных посылок… — Шилов оглядел аудиторию и заметил, что Владлен пытается встать. Он пожал плечами, словно апеллируя к собравшимся, и сделал милостивый жест рукой, приглашая Владлена высказаться.

— Простите, Игнатий Семенович, — начал Ратов. — Едва ли можно говорить о неверности основных посылок Кардашева, если вспомнить, что он допускал сигналы разумян в диапазоне наименьших радиопомех, а не среди шумов, создаваемых космическим водородом.

— Великолепная, бесценная мысль! — иронически воскликнул Шилов. — Можно подумать, что мы не умеем выделять организованные сигналы из хаотических шумов! Или прикажете равняться на вчерашний день радиотехники?

— Все же я напомню вам, Игнатий Семенович, — упрямо продолжал Ратов, — что со времени выдвижения гипотезы Кардашева нами, да и всеми другими, кто вел исследования в том же направлении, обнаружено, что мощность сигналов переменна.

— Может быть, вы расшифровали эту переменность? — Шилов наклонился через стол к Владлену, словно хотел лучше расслышать, что он скажет. — Ведь она, насколько мне известно, колеблется от ста дней до пятнадцати минут.

— Нет, — едва слышно признался Ратов. — Эта периодичность не расшифрована. Мы еще не знаем, с какой стороны подойти к расшифровке.

— Вот именно!.. — развел руками Шилов. — С тем же успехом можно пытаться расшифровать как разумное послание смену времен года или дня ночью.

— Я думаю, Игнатий Семенович, такое сравнение необоснованно, — вежливо возразил Ратов. — Переменность силы сигналов может оказаться не сущностью кода, а лишь средством привлечения внимания.

— Почему же ваше внимание не привлечено мигающими звездами? — с убийственной иронией перебил Шилов. — Астрономы давно знают, что двойные звезды меняют силу света из-за того, что в своем вращении взаимно затмевают одна другую. Почему бы не допустить, что такое же явление есть и в радиозвездах, экранирующих радиоизлучение?

— Сто дней, как период вращения таких гипотетических звезд, еще можно представить, а пятнадцать минут? — не без ехидства спросил Владлен.

Шилов покрылся красными пятнами.

— Научные выводы нельзя делать на основе не объясненных пока «белых пятен» науки. Бесперспективность поиска разумных сигналов в расчете, что они ведутся на какой-нибудь случайной волне, не рассчитанной заранее на привлечение к себе внимания наблюдателя, очевидна. Мне хотелось бы, чтобы мои молодые коллеги из группы Ратова с тем же энтузиазмом, с которым они готовы отстаивать старые позиции, перешли бы на общий развернутый поиск направленных сигналов на длине волны двадцать один сантиметр.

— Убедите нас, и мы пойдем за вами, — сказал Костя Званцев с места.

Шилов поискал его глазами и ответил:

— Разве вы сами не найдете себе ответ? Разве научная совесть не подскажет его вам? Допустимо ли считать, будто внеземная цивилизация на подачу сигналов без адреса — «всем, всем, всем» при изотропном, так сказать, излучении будет тратить на эту затею энергию, сопоставимую с излучением большой звезды или, что уж совсем дико, с энергией скопления звезд — галактикой.

Владлен снова встал.

— Простите, что я поднимаю старый спор. Разве может быть предел развитию разума, росту цивилизации? Ведь еще Кардашев более четверти века назад показал, что при том же росте энерговооруженности нашей земной цивилизации, какой был до сих пор, спустя каких-нибудь пять тысяч лет мы уже должны владеть энергией, сравнимой с той, которую излучает нам Солнце. А через пятьдесят тысяч лет? А через миллион лет? Разве энерговооружение нашей цивилизации не позволит тогда вести изотропную передачу братьям по разуму, затрачивая для этого энергию, равную нашему Солнцу?

Шилов смерил Владлена взглядом.

— Весьма подходящая тема для научного семинара. Обнаженное научное мышление!.. Произвольная экстраполяция!.. Кто вам сказал, что рост энерговооружения нашей земной цивилизации будет идти по прежнему закону? Известно ли вам, что намагничивание железа в какой-то момент увеличивается по прямой, по крутой прямой, но потом эта крутая прямая превращается в кривую, которая лишь стремится приблизиться к предельному уровню. Это уровень насыщения. Нельзя упустить из виду элементарную особенность всего, что имеет конечное значение. Магнит невозможно намагнитить больше, чем он на это способен. Кстати, закон насыщения вы можете проверить и на собственном желудке. Страдая жаждой, вы выпьете в пять минут пять стаканов воды — это допустимо, но это не значит, что в последующие пятьсот минут вы выпьете пятьсот стаканов воды. Во-первых, вам столько не нужно. Во-вторых, столько воды может и не оказаться в сосуде, из которого вы пьете.

— Аналогия не доказательство! — парировал Владлен.

— Нет, почему же? Дело лишь в том, какая аналогия! Рост цивилизации характерен не только увеличением потребления энергии, но и большей эффективностью ее использования. Раньше дымили трубы, пускали энергию в небеса, а теперь…

— Это ничего не доказывает, — прервал Владлен. Он вышел к доске, взял огромный карандаш, написал формулу Е = К5Т — Коэффициент использования энергии, — указал он на «К», — может вырасти хоть в сто раз, но ведь время растет беспредельно, не за пять тысяч лет, так за миллион, все равно потребление энергии обществом вырастает тоже беспредельно. — Он подчеркнул формулу, вернулся на свое место и сел.

— Нет! Не беспредельно, — возразил Шилов, рассматривая формулу. — Нельзя из бака выпить больше воды, чем в нем есть. Нельзя использовать энергию больше, чем имеется в звезде. Еще бессмысленнее вести речь об использовании энергии скопления звезд. Звезды разделены между собой огромными расстояниями, которые свет проходит за тысячи и тысячи лет. Как же можно говорить об единовременном и целенаправленном использовании их общей энергии? Как эти энергии можно объединить? Поймите всю бессмысленность этих фантасмагорических посылок. Вы же ученый! Ученый — это человек, ответственный за истину.

Семинар превратился в дуэль Шилова и Владлена. Была ли она продолжением их вечного сражения или нет, но, во всяком случае, сегодня Владлен похвастаться победой не мог.

Шилов объявил в заключение, что план работы группы Ратова будет пересмотрен.

После семинара Владлен не находил себе места, часто поглядывал на часы.

Костя понимал его. Владлен открыл недавно в космосе радиоисточник в диапазоне волн, предсказанном Кардашевым для разумной сигнализации. Правда, пока не удалось доказать, что сигналы разумны. Если теперь Шилов переменит программу исследований их группы — прощай все надежды!

Владлен удивил друзей, когда после работы, вместо того чтобы идти с ними к станции монорельсовой дороги, попрощался и зашагал прямо через поле к лесу.

Вокруг Владлена, как зацветшая вода, по которой он будто бы шел вброд, желтели маленькие цветочки. От них шел медвяный запах, совсем тот, который он почувствовал вчера, впервые слушая игру Вилены.

Но сейчас он только готовился слушать ее. Специально для этого надел на себя так называемый «радиокостюм», облегающая ткань которого воспроизводила звук портативного радиоприемника. И этот звук как бы облегал слушателя, словно заставлял звучать все его тело, отгораживал от мира, захватывал всего целиком. Разве не этого хотела Вилена?

Вилена!.. Еще вчера он не знал о ее существовании, а теперь… Все вокруг было по-новому…

В лесу тени оказались вовсе не черными или серыми, как прежде, а цветными: зелеными, коричневыми, даже желтыми. От солнечных пятен лес казался пестрым, живым, разнообразным. Неужели раньше этого не было? Зелень на солнце светилась, а на просвет казалась золотистой.

Владлен посмотрел себе под ноги — и ахнул. Он ступал по снегу. Прозрачный покров легкой дымкой покрывал сухую прошлогоднюю траву и пробившиеся травы.

На елочках виднелись белые хлопья, как зимой.

Владлен нагнулся и подцепил ладонью с ветки нежную живую вату. И словно множество елок разом встряхнуло ветвями — пух несся отовсюду. Попадая в солнечный луч, пушинки вспыхивали белыми звездочками, застревали в невидимой, протянутой между ветвями паутине или осторожно садились на землю.

Опустившись на пень и посмотрев на часы, Владлен поворотом пуговицы настроил радиоприемник.

С волнением он услышал имя Вилены, первой из выступающих. Оказывается, она носила фамилию Ланской.

Шел предпоследний тур музыкального конкурса.

Владлен мысленно представил себе, как Вилена садилась за рояль, казавшийся по сравнению с ее грациозной фигуркой огромным. Вот она занесла над клавиатурой свои маленькие сильные руки, и…

Мир перестал существовать для Владлена. Волшебная сила вновь повлекла его в неведомые дали.

Музыка обладает сказочным свойством. У каждого человека она пробуждает свои собственные эмоции, мысли, воспоминания. Нет двух слушателей, ощущающих одно и то же.

Сначала Владлен был подавлен вихрем звуков, потом стал различать, что в воздухе летит пух. Он подумал, как неистощима всепобеждающая сила жизни!.. Расчетливо расточительна ее щедрость! Миллионы семян летят по лесу, чтобы лишь одно из них дало жизнь новому растению. Всемирный закон жизни!

Вилена играла концерт для фортепьяно с оркестром. И Владлен воспринимал его как Гимн жизни.

«Разве всемирный закон жизни, — размышлял он, — не должен распространяться на весь космос? Разве не могут лететь через его холодные бездны космические пушинки, неся оцепеневшие в анабиозе, но готовые проснуться споры неведомой жизни, развившейся где-то у чужих звезд, фиолетовых, красных, голубых? Конечно, непохожие формы жизни должны перекочевывать в космосе из одного населенного мира в другой. И они могут быть непохожими, должны быть непохожими друг на друга!»

Потом Владлен задумался над тем, в чем же сила воздействия музыки, которую он слышит. Ведь, по существу, это только колебания воздуха различной частоты. В музыке смена частот, колебаний, смена высоты звука наряду с его длительностью и является носителем информации, передающейся слушателю.

Владлен даже вздрогнул от осенившей его мысли. Информация может быть заложена не в чередовании сигналов, а в смене волн разной длины!.. И вовсе не обязательно, чтобы это происходило в диапазоне звуковых волн, слышимых человеком. Кстати, звуковые волны человек воспринимает куда ограниченнее других земных существ, скажем собак, не говоря уже о дельфинах, которым доступно поистине поразительное богатство звучаний.

Вилена играла финал концерта. Звуки нарастали, захватывали в неистовом вихре. Владлен, невольно подчиняясь ритму, стремился подбирать доводы, прийти к окончательному выводу! В космической передаче, конечно, вовсе не обязательно переходить на диапазон звуковых волн, которые могут быть даже незнакомы инопланетянам. Смена длины волны наряду с длительностью сигнала на одной волне может быть заложена в самих радиосигналах. Замечательно!.. Как же это не приходило ему прежде в голову?

Именно так должны были бы сигнализировать братья по разуму!.. Они шлют в космос «музыку небесных сфер», которую надо лишь понять!.. Она ускорена по сравнению с земной в миллионы раз, настолько, насколько радиочастота больше звуковой! И те сигналы, которые уже принял Владлен в обсерватории, могут оказаться разумными, если подойти к ним с новой стороны, с точки зрения смены в них длин волн. А длины волн в них меняются. Это сразу было ясно, поскольку приняты они были в виде «широкой, размытой полосы». Это говорило против разумности сигналов, потому что не походило на земные радиопередачи, в которых стремятся как можно точнее выдержать несущую волну. Но теперь!..

Владлен вскочил. Музыка смолкла. Он отер влажный лоб.

Что играла Вилена? Что скажет он ей? Хорошо она играла или плохо?

Как бы то ни было, он должен увидеть Вилену. Он знает, где она живет. Она будет возвращаться из концертного зала. Он скажет ей то, что произошло. Ее музыка помогла ему набрести на удивительную идею… Музыка небесных сфер! Он слышал ее в исполнении Вилены. Пусть она об этом знает!..

Роберт ХЕЙНЛЕЙН

ВЗРЫВ ВСЕГДА ВОЗМОЖЕН[4]

— Так мы ничего не добьемся, Густав!

Харпер отложил логарифмическую линейку и нахмурился.

— Похоже на то, — мрачно согласился Эриксон. — Но, черт возьми, должен же быть какой-то путь к решению этой проблемы! Что нам нужно? Концентрированная и управляемая энергия ракетного горючего. Что мы имеем? Энергию атомного распада. Должен отыскаться и способ, как удержать эту энергию и использовать по мере надобности. И ответ надо искать где-то в одной из серий радиоактивных изотопов. Я в этом уверен!

Он сердито оглядел лабораторию, словно надеялся увидеть ответ на одной из обшитых свинцовыми листьями стен.

— Только не вешай носа! — сказал Харпер. — Ты убедил меня, что ответ должен быть. Давай подумаем, как его найти. Прежде всего — три серии естественных изотопов уже проверены, так?

— Так. Во всяком случае, мы исходили из того, что в этом направлении все уже проверено-перепроверено.

— Прекрасно. Остается предположить, что другие исследователи испробовали все, что зафиксировано в их записях, — иначе ни во что нельзя верить и надо все проверять самим, начиная с Архимеда и до наших дней. Может быть, так оно и следовало бы сделать, но с такой задачей не справился бы даже Мафусаил. Значит, что нам остается?

— Искусственные изотопы.

— Совершенно верно. Давай составим список изотопов, которые уже получены, и тех, которые возможно получить. Назовем это нашей группой пли нашим полем исследования, если ты за точные определения. С каждым элементом этой группы и с каждой их комбинацией можно произвести определенное количество опытов. Запишем и это.

Эриксон записал, пользуясь странными символами исчисления состояния. Харпер одобрительно кивнул:

— Хорошо, теперь расшифруй.

Эриксон несколько минут вглядывался в свои построения, потом спросил:

— Ты хотя бы представляешь, сколько величин получится при расшифровке?

— Не очень. Несколько сот, а может быть, и тысяч.

— Ну, ты слишком скромен! Речь идет о десятках тысяч, не считая будущих изотопов! С таким количеством опытов ты не справишься и за сто лет.

Эриксон угрюмо отбросил карандаш. Харпер посмотрел на него насмешливо, но доброжелательно.

— Густав, — сказал он, — похоже, эта работа и тебя доконала.

— С чего ты взял?

— Ты еще никогда ни от чего так легко не отказывался. Разумеется, мы с тобой никогда не перепробуем всех комбинаций и в худшем случае только избавим кого-нибудь другого от повторения наших ошибок. Вспомни Эдисона — шестьдесят лет бесконечных опытов по двадцать часов в день, а ведь он так и не нашел того, что искал! Но если он мог это выдержать, я думаю, мы тоже сможем.

Эриксон уже до какой-то степени стряхнул уныние.

— Наверное, сможем, — согласился он. — Может быть, даже нам удастся придумать какое-нибудь приспособление, чтобы ставить несколько опытов одновременно.

Харпер хлопнул его по плечу.

— Узнаю старого бойца! А кроме того, нам ведь совсем не обязательно проверять все комбинации, чтобы отыскать подходящее горючее. Насколько я понимаю, на наш вопрос должно быть десять, а может быть, и сто правильных ответов. И мы можем натолкнуться на любой из них хоть сегодня. Во всяком случае, если ты будешь мне помогать в свободное время, я не выйду из игры, пока не поймаю черта за хвост!

Ленц за несколько дней облазил весь завод и административные службы и успел примелькаться. Все привыкли к нему и охотно отвечали на вопросы. На него смотрели, как на безобидного чудака, которого приходится терпеть, потому что он друг генерал-директора. Ленц сунул свой нос даже в коммерческий отдел предприятия и выслушал подробнейшие объяснения о том, как энергия реактора превращается в электричество с помощью усовершенствованных солнечных батарей. Одного этого было достаточно, чтобы отвести от него последние подозрения, потому что психиатры никогда не обращали внимания на прошедших огонь и воду техников отдела превращения энергии. В этом не было нужды: даже явная психическая неуравновешенность этих людей ничем не угрожала реактору, да они и не испытывали убийственного гнета ответственности перед родом человеческим. Здесь шла обычная работа, конечно, опасная для самих техников, но к такому люди привыкли еще в каменном веке.

Так, совершая свой обход, Ленц добрался и до лаборатории изотопов Кальвина Харпера. Он позвонил, подождал. Дверь открыл сам Харпер в защитном шлеме с откинутым забралом, — казалось, он напялил на себя какой-то дурацкий колпак.

— В чем дело? — спросил Харпер. — О, это вы, доктор Ленц. Вы хотели меня видеть?

— Собственно, и да и нет, — ответил толстяк. — Я просто осматривал экспериментальные корпуса, и мне захотелось узнать, что вы здесь делаете. Но может быть, я помешаю?

— Нисколько, заходите, Густав!

Эриксон вышел из-за щита, где он возился с силовыми кабелями лабораторного триггера — скорее видоизмененного бетатрона, чем резонансного ускорителя.

— Хэлло! — сказал он.

— Густав, это доктор Ленц. Познакомьтесь — Густав Эриксон.

— Мы уже знакомы, — отозвался Эриксон, стаскивая перчатки, чтобы поздороваться: он раза два выпивал с Ленцем в городе и считал его «милейшим стариком». — Вы попали в антракт, но подождите немного, и мы покажем вам очередной номер. Хотя смотреть, по совести, нечего.

Пока Эриксон готовил опыт, Харпер водил Ленца по лаборатории и объяснял смысл их исследований с такой гордостью, с какой счастливый папаша показывает своих близнецов. Психиатр слушал, время от времени вставлял подходящие замечания, но главным образом приглядывался к молодому инженеру, пытаясь обнаружить признаки неуравновешенности, о которых говорилось в его деле.

— Видите ли, — с явным увлечением объяснял Харпер, — мы испытываем радиоактивные изотопы, чтобы вызвать такой же их распад, как в реакторе, но только в минимальных, почти микроскопических масштабах. Если это нам удастся, можно будет использовать нашу Большую Бомбу для производства безопасного, удобного атомного горючего для ракет и вообще для чего угодно.

Он объяснил последовательность экспериментов.

— Понимаю, — вежливо сказал Ленц. — Какой элемент вы изучаете сейчас?

— Дело не в элементе, а в его изотопах, — поправил его Харпер. — Мы уже испытали изотоп-два, и результат отрицательный. По программе следующим идет изотоп-пять. Вот этот.

Харпер взял свинцовую капсулу и показал Ленцу образец. Потом быстро прошел за щит, ограждающий бетатрон. Эриксон оставил камеру открытой, и Ленц видел, как Харпер, предварительно опустив забрало шлема, раскрыл капсулу и манипулировал с помощью длинных щипцов. Через минуту он завинтил камеру и опустил заслонку.

— Густав, как там у тебя? — крикнул он. — Можно начинать?

— Пожалуй, начнем, — проворчал Эриксон.

Он выбрался из хаоса аппаратуры, и они зашли за толстый щит из многослойного металло-бетона, который заслонял их от бетатрона.

— Мне тоже надеть защитный панцирь? — спросил Ленц.

— Незачем, — успокоил его Эриксон, — Мы носим эти латы потому, что крутимся возле этих штуковин каждый день. А вы… Просто не высовывайтесь из-за щита, и все будет в порядке.

Эриксон посмотрел на Харпера, тот утвердительно кивнул и впился взглядом в приборы. Ленц увидел, как Эриксон нажал кнопку посреди приборной доски, потом услышал щелкание многочисленных реле там, по ту сторону щита. На мгновение все стихло.

Пол затрясся у него под ногами в судорожных конвульсиях — ощущение было такое, словно его с невероятной быстротой лупят палками по пяткам. Давление на уши парализовало слуховой нерв, прежде чем он смог воспринять немыслимый звук. Воздушная волна обрушилась на каждый квадратный дюйм его тела, как один непреодолимый, сокрушающий удар. И когда Ленц пришел, наконец, в себя, его била неудержимая дрожь — первый раз в жизни он почувствовал, что стареет.

Харпер сидел на полу. У него из носа сочилась кровь. Эриксон уже поднялся — у него была порезана щека. Он прикоснулся к ране и с тупым удивлением уставился на свои окровавленные пальцы.

— Вы ранены? — бессмысленно спросил Ленц. — Что бы это могло?..

— Густав! — заорал Харпер. — Мы нашли, нашли! Изотоп-пять сработал!

Эриксон посмотрел на него с еще большим удивлением.

— Пять? — недоуменно переспросил он. — При чем здесь пять? Это был изотоп-два. Я заложил его сам.

— Ты заложил? Это я заложил образец. И это был изотоп-пять! Понятно?

Все еще оглушенные взрывом, они стояли друг против друга, и, судя по выражению их лиц, каждый считал другого упрямым тупицей.

— Постойте, мальчики, — нерешительно вмешался Ленц. — Может быть, вы оба правы. Густав, вы заложили в камеру образец изотопа-два?

— Ну, конечно! Я был недоволен результатом предыдущего опыта и решил его повторить.

— Джентльмены, значит, во всем виноват я! — радостно признался Ленц. — Я пришел, отвлек вас, и вы оба зарядили камеру. Во всяком случае, я знаю, что Харпер это сделал, потому что сам видел, как он закладывал изотоп-пять. Прошу меня извинить.

Лицо Харпера осветилось, и он в восторге хлопнул толстяка по плечу.

— Не извиняйтесь! — воскликнул он, хохоча. — Можете приходить в нашу лабораторию и вот так отвлекать нас сколько угодно! Ты согласен, Густав? Вот мы и нашли ответ. Доктор Ленц подсказал его.

— Но ведь вы не знаете, какой изотоп взорвался, — заметил психиатр.

— А, пустяки! — отозвался Харпер. — Может быть, взорвались оба, одновременно. Но теперь мы это узнаем. Орешек дал трещину, и теперь мы расколем его до конца!

И он со счастливым видом оглядел разгромленную лабораторию.

Несмотря на все настояния Кинга, Ленц все еще отказывался высказать свое мнение о создавшейся ситуации. Поэтому когда он вдруг сам явился в кабинет генерал-директора и заявил, что готов представить свой отчет, Кинг был приятно удивлен и испытал истинное облегчение.

— Ну что ж, я очень рад, — сказал он. — Садитесь, доктор. Хотите сигару? Итак, что вы решили?

Но Ленц предпочел сигаре свои неизменные сигареты. Он явно не спешил.

— Прежде всего, насколько важна продукция вашего реактора? — спросил он.

Кинг мгновенно понял, куда он клонит.

— Если вы думаете о том, чтобы остановить реактор на длительное время, то из этого ничего не выйдет.

— Почему? Если полученные мною сведения правильны, вы вырабатываете не более тринадцати процентов всей энергии, потребляемой страной.

— Да, это верно, но мы обеспечиваем выработку еще тринадцати процентов энергии, поставляя наш плутоний атомным электростанциям, и вы, наверное, не учли, что это значит в общем энергетическом балансе. А наша энергия, которую мы вырабатываем прямо или косвенно, предназначена для самых важных отраслей тяжелой индустрии — стальной, химической, станкостроительной, машиностроительной, обрабатывающей. Лишить их тока — все равно что вырезать у человека сердце.

— Но ведь пищевая промышленность, по существу, от вас не зависит! — настаивал Ленц.

— Нет. Сельское хозяйство… Хотя мы поставляем определенный процент энергии обрабатывающим предприятиям. Я вас понимаю и готов признать, что производство, а также транспорт, то есть распределение пищевых продуктов, могут обойтись и без нас. Но подумайте, доктор, что будет, если мы лишим страну атомной энергии? Всеобщая паника! Ведь это же краеугольный камень всей нашей индустрии!

— В нашей стране и раньше бывали всеобщие паники, но мы справились даже с нефтяным кризисом, когда нефть начала иссякать.

— Да, справились, потому что на смену нефти пришла солнечная и атомная энергия. Вы не представляете, что это будет, доктор. Это почище войны. В нашей системе все взаимосвязано. Если вы сразу остановите тяжелую промышленность, все остальное полетит кувырком.

— Неважно. Все равно вы должны остановить реактор!

Кинг невольно взглянул на застекленное реле в стене кабинета. Он, как и каждый дежурный инженер, мог бы укротить реактор.

Уран в реакторе находился в расплавленном состоянии при температуре выше двух тысяч четырехсот градусов по Цельсию, и, чтобы остановить реактор, достаточно было разлить уран по небольшим контейнерам. Масса урана в каждом таком контейнере была недостаточна для поддержания цепной реакции.

— Нет, я не могу это сделать, — сказал Кинг, — Вернее, могу, но реактор недолго будет стоять. Совет директоров просто пришлет другого человека, который меня заменит.

— Да, вы правы.

Некоторое время Ленц молча обдумывал положение, потом сказал:

— Прошу вас, закажите мне место, я хочу вернуться в Чикаго.

— Вы нас покидаете?

— Да.

Ленц вынул изо рта мундштук, и лицо его, впервые утратив благодушное выражение олимпийского божества, стало серьезным, почти трагичным:

— Если нельзя остановить реактор, мне здесь нечего делать. Иного решения проблемы я не вижу, да его и не может быть!

Я должен объясниться до конца, — продолжал он. — Вы имеете здесь дело с локально обусловленными неврозами. Грубо говоря, симптомы их проявляются, как нервная неустойчивость, или своего рода истерия. Частичное выпадение памяти у вашего секретаря Штейнке — хороший пример этому. Штейнке можно вылечить шоковой терапией, но это вряд ли будет гуманно, поскольку сейчас он избавлен от постоянного напряжения, которого он не смог бы вынести. Другой ваш юнец, этот Харпер, из-за которого вы послали за мной, — пример неустойчивости из-за повышенного чувства ответственности. Как только его избавили от этой ответственности, он моментально стал вполне нормальным человеком. Но вот его друг Эриксон — за ним нужен глаз да глаз…

Но главное — это причина всех подобных неврозов, и мы говорим о том, как их устранить, а не о том, в какой форме они выражаются. Так вот, такого рода неврозы возникают всегда, когда обстоятельства сильнее человека, когда он не в силах вынести постоянной тревоги и страха. В конце концов он так или иначе сходит с ума. А здесь обстоятельства именно таковы. Вы набираете интеллигентных, чутких молодых людей, втолковываете им, что малейшая их ошибка или даже случайное, неподвластное их контролю изменение в реакторе приведет к гибели бог знает скольких тысяч человек, и после этого хотите, чтобы они не сходили с ума! Это же просто нелогично, немыслимо!

— Ради бога, доктор, неужели нет никакого выхода?

Кинг вскочил и забегал по кабинету. Ленц с горечью отметил про себя, что сам генерал-директор стоит на грани того самого нервного состояния, о котором они говорили.

— Нет, — сказал он медленно. — Выхода нет. Позвольте, я объясню. Вы не можете доверить управление реактором менее чувствительным, менее ответственным людям. Это все равно, что довериться безмозглому идиоту. А ситуационные неврозы лечатся только двумя способами. В первом случае, когда невроз возникает из-за неправильной оценки ситуации, достаточно помочь больному правильно оценить обстоятельства. Все его страхи исчезают. Для них никогда и не было реальных оснований. Больной просто их вообразил. Во втором случае больной правильно судит об окружающем и справедливо оценивает ситуацию как угрожающую. Его страх вполне нормален и обоснован, но он не может его преодолевать до бесконечности — и сходит с ума. В этом случае единственное лечение — изменение обстановки. Я пробыл у вас достаточно долго, чтобы убедиться: здесь дело обстоит именно так. Вы, инженеры, правильно оцениваете страшную опасность вашей Большой Бомбы, и это сознание неизбежно сведет вас всех с ума. Единственный выход — остановить реактор.

Кинг продолжал метаться по кабинету, словно стены были клеткой, в которой он был заперт со своей неразрешимой дилеммой.

— Неужели ничего нельзя сделать? — воскликнул он, на мгновение остановившись.

— Вылечить — нельзя. Облегчить болезнь, пожалуй, возможно.

— Каким образом?

— Ситуационные психозы возникают из-за недостатка адреналина. Когда человек испытывает нервное напряжение, железы, чтобы ему помочь, усиленно выделяют адреналин. Но если напряжение слишком велико, адреналиновые железы не справляются со своей задачей, и человек заболевает. Это и происходит здесь. Адреналиновая терапия может отдалить душевное расстройство, но почти наверняка ускорит физическое расстройство всего организма. С точки зрения общественной безопасности второе, конечно, предпочтительнее, но… тогда у вас скоро не останется физиков.

— И больше вы ничего не можете посоветовать?

— Нет. Пусть ваши психиатры займутся профилактикой. Они у вас люди способные.

Кинг нажал кнопку и коротко приказал что-то Штейнке. Повернувшись снова к Ленцу, он спросил:

— Вы побудете здесь, пока не подадут машину?

Ленц решил, что Кингу это было бы приятно, и согласился.

Внезапно раздался металлический щелчок, и на стол Кинга упал цилиндрик пневматической почты. Вытащив из него белый листок картона, визитную карточку, генерал-директор с удивлением прочитал ее и протянул Ленцу.

— Не могу понять, зачем я ему понадобился. Вы, наверное, не хотите, чтобы он вас здесь видел?

Ленц прочел на карточке:

«Томас Р. Харрингтон, доктор математики, капитан ВМС США, директор Морской обсерватории».

— Нет, почему же, — возразил он. — Мы с ним знакомы, и я буду только рад…

Харрингтон был явно чем-то озабочен. Он вздохнул с облегчением, когда Штейнке, пропустив его в кабинет, исчез в соседней комнате, и сразу же заговорил, обращаясь к Ленцу, который сидел ближе к двери:

— Вы мистер Кинг? Постойте, да это же Ленц! Что вы здесь делаете?

— Я здесь по приглашению, — ответил Ленд совершенно правдиво, но не полно, здороваясь с Харрингтоном за руку. — Знакомьтесь: генерал-директор Кинг, капитан Харрингтон.

— Как поживаете, капитан? Рад вас видеть.

— Для меня большая честь познакомиться…

— Садитесь, прошу вас.

— Благодарю. — Харрингтон сел, положив на угол стола свой портфель. — Вы, конечно, хотите знать, зачем я к вам явился вот так, без приглашения?..

— Я счастлив познакомиться…

В действительности же все эти церемонии были уже слишком для натянутых нервов Кинга.

— Вы очень любезны, но… Кстати, нельзя ли сделать так, чтобы ваш секретарь, который меня впустил, забыл мое имя? Я понимаю, что вам кажется это странным, однако…

— Совсем нет, я ему скажу!

Кинг был заинтригован и решил не отказывать своему выдающемуся коллеге в таком пустяке. Он вызвал Штейнке к видеофону и отдал соответствующее приказание. Ленц встал, показывая, что уже давно собирается уйти. Уловив взгляд Харрингтона, он пояснил:

— Я полагаю, вы хотите поговорить наедине.

Кинг вопросительно посмотрел на него, потом на Харрингтона, потом опять на Ленца.

— Я лично ничего не имею против, — запротестовал астроном после секундной заминки. — Решайте сами, доктор Кинг! Честно говоря, я буду только рад, если Ленц останется.

— Я не знаю, что вы хотите мне сообщить, — заметил Кинг, — но доктор Ленц здесь тоже по конфиденциальному поручению.

— Очень хорошо! В таком случае все в порядке. Перейду прямо к делу. Доктор Кинг, вы знакомы с механикой бесконечно многих величин?

— Разумеется.

Ленц подмигнул Кингу, но тот предпочел этого не заметить.

— Да, да, конечно. Вы помните шестую теорему и переход от тринадцатого уравнения к четырнадцатому?

— Кажется, помню, но я сейчас взгляну.

Кинг встал и направился к шкафу, но Харрингтон остановил его нетерпеливым жестом.

— Не беспокойтесь! У меня все здесь.

Он открыл ключом портфель и извлек потрепанный блокнот с выпадающими листками.

— Вот! А вы, доктор Ленц, знакомы с этими построениями?

Ленц кивнул.

— Я как-то их проглядывал.

— Прекрасно. Итак, я полагаю, что вы со мной согласитесь, что ключ к решению всей проблемы именно здесь, в переходе от тринадцатого уравнения к четырнадцатому. Этот переход кажется вполне обоснованным и справедлив в определенных условиях. Но что, если мы расширим его значение и проследим всю цепь логического построения для всех возможных состояний материи?

Он перевернул страницу и показал те же два уравнения, разбитые на девять промежуточных. Ткнув пальцем в среднюю группу математических знаков, Харрингтон спросил, тревожно заглядывая им в глаза:

— Видите? Вы понимаете, что это означает?

Кинг помолчал, шевеля губами, потом ответил:

— Да, кажется, я понимаю… Странно… Да, так оно и есть!

Харрингтон должен был бы обрадоваться, но он только тяжело вздохнул.

— Я надеялся, что хотя бы вы найдете ошибку, — проговорил он, чуть не плача, — но, боюсь, теперь надеяться не на что. Дестрей сделал допущение, действительное для молекулярной физики, однако у нас нет ни малейшей уверенности, что оно действительно для физики атомной. Я полагаю, вы сознаете, что это значит для вас, доктор Кинг…

Голос Кинга превратился в хриплый шепот.

— Да, сознаю, — сказал он. — Да… Это значит, что если наша Большая Бомба взорвется, она взорвется мгновенно и целиком, а не так, как предполагал Дестрей… И тогда один бог знает, что здесь останется.

Капитан Харрингтон прокашлялся.

Но тут заговорил Ленц:

— А что, если мы проверим ваши расчеты и они окажутся непогрешимыми, — что дальше?

Харрингтон всплеснул руками.

— Я для того сюда и приехал, чтобы спросить вас: что будет дальше?

— Дальше ничего, — угрюмо сказал генерал-директор. — Ничего сделать нельзя.

Харрингтон уставился на него с нескрываемым изумлением.

— Но послушайте! — взорвался он наконец. — Разве вы не понимаете? Ваш реактор необходимо демонтировать, и немедленно!

— Успокойтесь, капитан! — Невозмутимый голос Ленца был словно холодный душ. — И не надо злиться на бедного Кинга — все это волнует его больше, чем вас. Поймите его правильно. Речь идет не о физической проблеме, а о политической и экономической. Скажем так: остановив реактор, Кинг уподобился бы крестьянину, который оставил бы свой дом, виноградник, скот и семью на склонах Везувия и сбежал, потому что когда-нибудь могло произойти извержение вулкана. Этот реактор не принадлежит Кингу, он всего лишь служащий. Если он остановит реактор против воли владельцев, они просто вышвырнут его за порог и наймут другого, более покладистого. Нет, нам необходимо убедить хозяев.

— Президент мог бы их заставить, — высказал предположение Харрингтон. — Я могу обратиться к президенту…

— Разумеется, можете, по инстанции, через свой департамент. Возможно, вы его даже убедите. Но что он сделает?

— Как что? Все! Ведь он же президент!

— Подождите! Вот вы, например, директор Морской обсерватории. Представьте, что вы взяли молоток и вознамерились разбить главный телескоп. Что у вас выйдет?

— Да, пожалуй, ничего, — согласился Харрингтон. — Мы с нашего малютки глаз не спускаем. Охрана…

— Так и президент не может ничего решать самовластно, — продолжал Ленц. — Допускаю, тут еще мог повлиять конгресс, поскольку комиссия атомной энергии от него зависит. Но что вы скажете о приятной перспективе читать нашим конгрессменам курс элементарной механики?

Эту перспективу Харрингтон сразу же отверг, однако не сдался.

— Есть другой путь! — сказал он. — Конгресс зависит от общественного мнения. Нам нужно только убедить народ, что реактор представляет собой смертельную угрозу для всего человечества. А это можно сделать и не прибегая к высшей математике.

— Да, конечно, — согласился Ленц. — Вы можете поднять шум и перепугать всех до полусмерти. Вы можете вызвать такую панику, какой еще не видела даже эта полусумасшедшая страна. Ну, уж нет, спасибо!

— Хорошо, но что в таком случае предлагаете вы?

Ленц немного подумал, прежде чем ответить.

— Это почти безнадежно, однако попробуем вколотить в головы директоров компании хоть крупицу здравого смысла.

Кинг, который, несмотря на усталость, внимательно следил за разговором, спросил:

— А как вы это сделаете?

— Не знаю, — признался Ленц. — Мне надо подумать. Но это мне кажется самым верным путем. Если у нас ничего не выйдет, можно вернуться к варианту Харрингтона, к широкой кампании в печати.

Харрингтон взглянул на часы довольно необычной формы и присвистнул.

— Боже правый, я забыл о времени! Официально я сейчас должен быть в Центральной обсерватории.

Кинг невольно заметил время, которое показывали часы Харрингтона.

— Сейчас не может быть так поздно! — возразил он.

Харрингтон удивленно посмотрел на него, потом рассмеялся.

— Конечно, здесь сейчас на два часа меньше! Но мои часы радио-синхронизированы с городскими часами в Вашингтоне, а там другой пояс.

— Вы сказали «радио-синхроииэированы»?

— Да. Остроумно, не правда ли?

Харрингтон показал свои часы.

— Я называю их телехронометром. Это племянник придумал их специально для меня. Голова парень! Он далеко пойдет. Конечно, — лицо его омрачилось, словно эта маленькая интерлюдия только подчеркнула весь ужас нависшей над ними угрозы, — конечно, если кто-нибудь из нас останется в живых!

Вспыхнула сигнальная лампочка, на экране возникло лицо Штейнке. Кинг выслушал его и сказал:

— Машина вас ждет, доктор Ленц.

— Пусть ею воспользуется капитан Харрингтон.

— Значит, вы не улетаете в Чикаго?

— Нет. Ситуация изменилась. Если вы не возражаете, я еще попытаюсь кое-что сделать.

В следующую пятницу, когда Штейнке ввел Ленца в кабинет Кинга, тот встретил гостя чуть ли не с распростертыми объятиями.

— Откуда вы взялись, доктор? Я и не ждал вас раньше, чем через час-два.

— Только что прибыл. Чтобы не ждать, я нанял машину.

— Что-нибудь удалось?

— Ничего. Они твердят свое: «Независимые эксперты утверждают, что расчеты Дестрея безупречны, а потому компания не потерпит истерических настроений среди своих служащих».

Кинг забарабанил по столу, уставившись в пространство. Потом он круто повернулся к Ленцу и сказал:

— А вы не считаете, что президент компании прав?

— Что вы имеете в виду?

— Может быть, мы все трое — вы, я и Харрингтон — попросту заработались и свихнулись?

— Исключено.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Я нашел других «независимых» экспертов, которые не работают на компанию, и дал им проверить расчеты Харрингтона. Все сходится.

Ленц не стал упоминать о том, что устроил эту проверку отчасти потому, что не был до конца уверен в здравом смысле самого генерал-директора.

Кинг резко наклонился и нажал кнопку.

— Сделаем еще одну попытку, — объяснил он. — Посмотрим, удастся мне напугать этого болвана Диксона или нет. Штейнке! Соедини меня с мистером Диксоном.

— Слушаюсь, сэр.

Минуты через две экран видеофона ожил, и на нем возникла физиономия президента компании Диксона. Он был не у себя, а в зале совета директоров энергетической компании в Джерси-Сити.

— Да! — сказал Диксон. — Это вы, генерал-директор?

Голос его был одновременно ворчлив и добродушен.

— Мистер Диксон, — начал Кинг. — Я потревожил вас, чтобы объяснить вам всю серьезность действий компании. Моя репутация ученого позволяет мне утверждать, что Харрингтон полностью доказал.

— Ах, вы об этом? Мистер Кинг, я думал, вы поняли, что с этим уже покончено.

— Но, мистер Диксон…

— Прошу вас, генерал-директор! Если бы действительно было хоть какое-то основание для опасений, неужели бы я колебался? Знаете ли, у меня самого есть дети и внуки…

— Именно потому…

— Именно потому мы стараемся вести дела компании так, чтобы избегать ненужного риска и приносить пользу обществу. Но у нас, кроме того, есть и ответственность. Сотни и тысячи вкладчиков рассчитывают на приличные дивиденды.

— Я приму это к сведению, мистер президент! — процедил Кинг ледяным голосом.

— Бросьте, мистер Кинг, не обижайтесь. Кстати, хорошо, что вы меня вызвали. Только что закончилось специальное заседание совета. Мы решили дать вам возможность выйти в отставку — разумеется, с сохранением полного оклада.

— Я не подавал в отставку!

— Знаю, мистер Кинг, однако совет решил, что вы…

— Понимаю. Прощайте!

— Мистер Книг.

— Прощайте!

Кинг выключил экран и повернулся к Ленцу.

— «С сохранением полного оклада»! — процитировал он. — Я могу теперь жить безбедно до конца моих дней и наслаждаться жизнью, как в морге!

— Совершенно верно, — согласился Ленц. — Ну что ж, мы испробовали этот путь. Полагаю, теперь можно позвонить Харрингтону. Пусть попробует чего-нибудь добиться через печать и наших политиканов.

— Да, пусть попробует, — повторил Кинг с отсутствующим видом. — Вы возвращаетесь в Чикаго?

— Нет, — пробормотал Ленц. — Нет. Я, пожалуй, полечу прямо в Лос-Анжелос, а оттуда на вечерней ракете махну прямо к антиподам.

Кинг посмотрел на него с удивлением, но промолчал.

— Я сделал здесь все, что мог, — ответил Ленц на его невысказанный вопрос. — И я предпочитаю быть живым пастухом в Австралии, чем мертвым психиатром в Чикаго.

Кинг яростно закивал головой:

— Прямой смысл! За два пенса я готов остановить этот чертов реактор и последовать за вами!

— Нет, Кинг, не прямой смысл. Прямым путем попадаешь из огня да в полымя, чего я как раз и не собираюсь делать. А почему бы вам не остаться? Тогда с помощью Харрингтона вы сможете нагнать на них такого страху!..

Лицо Штейнке возникло на экране.

— Шеф, здесь Харпер и Эриксон.

— Я занят.

— Они хотят срочно вас видеть.

— О господи! Ладно, впусти их, — проговорил Кинг устало. — Теперь уже ничего не важно.

Они не вошли, а влетели. Харпер — первым и сразу же заговорил, сообразив, что генерал-директор не в духе и действительно занят:

— Шеф, мы нашли, мы своего добились! И все расчеты сходятся до последней единички!

— Что вы нашли? Чего добились? Говорите толком.

Харпер только усмехнулся. Это был час его триумфа, и он хотел насладиться им до конца.

— Шеф, помните, несколько недель назад я попросил дополнительных ассигнований, не объяснив, зачем они мне нужны?

— Да. Но в чем, наконец, дело?.

— Сначала вы заупрямились, но потом выдали деньги, помните? Так вот, за это мы вам принесли подарок — вот он, перевязанный розовой ленточкой. Это величайшее достижение в атомной физике с тех пор, как был расщеплен атом урана! Это атомное горючее, шеф, атомное горючее, безопасное, компактное, управляемое! Подходящее для ракет, для электростанций, для всего, что душа пожелает!

Кинг, наконец, заинтересовался:

— Вы имеете в виду источник энергии, для которого не нужен реактор?

— О нет, этого я не говорил. Наш большой реактор нужен для производства горючего, но потом вы можете использовать это горючее где угодно и как угодно, извлекая из него до девяноста двух процентов энергии. Но, если хотите, можете и уменьшать отдачу.

Дикая надежда, что, может быть, это и есть выход из безвыходного тупика, рухнула. Кинг сник.

— Продолжайте, — сказал он. — Рассказывайте все.

— Так вот, все дело в радиоактивных изотопах. Как раз перед тем, как мы попросили дополнительное ассигнование на исследования, Эриксон и я… Доктор Ленц тоже приложил свою руку, — добавил он, благодарно кивнув психиатру. — Обнаружили два взаимноантагонистичных изотопа. То есть, когда их соединяешь, они сразу выделяют всю заложенную в них энергию — взрываются ко всем чертям! Но самое главное в том, что мы брали ничтожные крохи — реакция протекает при самой незначительной массе.

— Не понимаю, как это может быть, — заметил Кинг.

— И мы не понимаем! Но так оно и есть. Мы молчали, пока сами в этом не убедились. Но потом мы начали пробовать и нашли еще дюжину различных атомных горючих. Возможно, если попотеть, мы сможем скомбинировать горючее для любых целей. Вот здесь все изложено. Это ваш экземпляр, взгляните!

И он протянул Кингу кипу отпечатанных на машинке листов. Кинг погрузился в них. Ленц, попросив взглядом разрешения у Эриксона, который одобрительно хмыкнул: «Ну, конечно!», тоже начал читать.

По мере того как Кинг просматривал страницу за страницей, чувство издерганного и обиженного служаки постепенно оставляло его. Он становился тем, кем был на самом деле, — ученым. Его охватывал чистый и сдержанный экстаз беспристрастного искателя истины. Кровь молчала — сейчас ее задача сводилась к тому, чтобы насыщать мозг и поддерживать в нем холодное пламя обостренной мысли. Сейчас он был совершенно здоров, и разум его был яснее, чем у большинства людей в самые ясные моменты их жизни.

Долгое время он лишь изредка одобрительно хмыкал, шелестел страницами и молча кивал. Но вот Кинг дочитал до конца.

— Вот это да! — сказал он. — Вы это сделали, мальчики! Это здорово! Я вами горжусь!

Эриксон густо покраснел и сглотнул слюну; маленький взъерошенный Харпер встрепенулся, как жесткошерстый фокстерьер, которого похвалил хозяин.

— Спасибо, шеф! Для нас ваши слова дороже Нобелевской премии.

— Я думаю, вы и ее получите. Впрочем, — гордый блеск в глазах Кинга померк, — я для вас уже ничего не смогу сделать.

— Но почему, шеф? — недоуменно спросил Харпер.

— Потому что мне предложили уйти в отставку. Мой преемник вскоре прибудет, а это слишком большое дело, чтобы сейчас его начинать.

— Вы — и в отставку? Какого дьявола!

— Причина та же, по какой я отстранил тебя от дежурства. Во всяком случае, так думает совет директоров.

— Но это же чепуха! Со мной вы были правы: я действительно чуть не помешался. Но вы совсем другое — мы все вам верим!

— Спасибо, Кальвин, но дело обстоит именно так, и тут уже ничего не изменишь. Вам не кажется, Ленц, что этот завершающий иронический штрих окончательно превращает всю мою деятельность в фарс? Это великое открытие, оно гораздо значительнее, чем мы сейчас думаем, и мне приходится отдавать его в чужие руки.

В голосе Книга звучала горечь.

— Ах, так? — вспылил Харпер. — Ну ладно же, тогда я знаю, что делать! — Он перегнулся через стол и схватил рукопись. — Либо вы остаетесь генерал-директором, либо компания может идти ко всем чертям — нашего открытия ей не видать вовек!

Эриксон воинственно его поддержал.

— Минутку! — На сцену выступил Ленц. — Доктор Харпер, вы уже разработали способ производства ракетного горючего?

— Да, можно сказать так. Оно у нас в руках.

— И это космическое горючее?

Все поняли сокращение: Ленц имел в виду горючее, способное вырвать ракету из объятий земного тяготения.

— Разумеется! — ответил Харпер. — Можно взять любую межконтинентальную рейсовую ракету, переделать ее немного и отправлять экскурсии на Луну.

— Превосходно!

Ленц попросил у Кинга листок бумаги и принялся быстро писать. Заинтригованные, все смотрели на него с нетерпением. Он писал бегло, лишь изредка задумываясь, и, наконец, протянул листок Кингу.

— Решите-ка эту задачку!

Кинг долго смотрел на листок, и постепенно удивление на его лице сменялось восторгом.

— Эриксон! Харпер! — завопил он. — Мы возьмем ваше новое горючее, построим большую ракету, установим в ней наш реактор и запустим его на постоянную орбиту подальше от Земли! И пусть он там вырабатывает атомное топливо, безопасное топливо для людей. Тогда взрыв Большой Бомбы будет угрожать лишь дежурным операторам, да и то до поры до времени. Понимаете?

Оваций не последовало: такую сложную идею нужно было переварить. Наконец Харпер обрел дар речи.

— А как насчет вашей отставки? Шеф, мы все равно с этим не согласимся.

— Не беспокойся! — утешил его Кинг, указывая на листок с формулами. — Здесь все предусмотрено.

— Да, здесь предусмотрено все, — согласился Ленц. — Все, кроме времени.

— Что?

— Ну да, посмотрите, оно выражено как неопределенная неизвестная.

— В самом деле… Ну что ж, все равно рискнем! И не будем терять времени!

Председательствующий на совете директоров Диксон попросил тишины.

— Поскольку это совещание экстраординарное, — объявил он, — сегодня не будет ни докладов, ни сообщений. Согласно повестке дня, уходящему в отставку генерал-директору Книгу предоставляется два часа для прощального слова.

— Господин президент!

— Да, мистер Стронг?

— Я считал, что с этим вопросом покончили!

— Вы не ошиблись, мистер Стронг. Однако, учитывая долголетнюю и безупречную службу мистера Кинга, мы решили удовлетворить его просьбу и сочтем за честь его выслушать. Мистер Кинг, слово предоставляется вам!

Кинг встал, коротко сказал: «За меня будет говорить доктор Ленц», — и снова сел.

Ленцу пришлось подождать, пока в зале утихнет гул.

Ленц начал с того, что Большая Бомба представляет собой грозную опасность, пока находится на Земле, и сжато повторил свои основные доказательства. После этого он сразу выдвинул предложение: поместить большой реактор в ракетоплан и вывести его на стационарную орбиту, достаточно удаленную от Земли — скажем, на пятнадцать тысяч миль. Пусть он работает там, на искусственном спутнике, производя безопасное горючее для атомных электростанций.

В связи с этим он сообщил, об открытии Харпера — Эриксона, подчеркнув его коммерческое значение. Он постарался изложить все это как можно убедительнее, пустив в ход все свое обаяние, чтобы завоевать доверие господ-бизнесменов. Потом сделал паузу, выжидая ответной реакции.

Она не заставила себя ждать. Послышались возгласы: «Чепуха! Бред! Бездоказательно! Это ничего не изменит!» Ясно было, что все были рады узнать о новом горючем, но должного впечатления это не произвело. Лет через двадцать, когда этот проект будет досконально изучен и коммерческая выгода его доказана, они, может быть, и решат запустить на орбиту еще один большой реактор. А пока — время терпит. Только один из директоров поддержал Ленца, но явно было, что он не пользуется симпатиями остальных.

Ленц терпеливо и вежливо опроверг все их возражения. Он рассказал об учащающихся случаях профессиональных психоневрозов среди инженеров и подчеркнул огромную опасность, которой они подвергаются, работая с Большой Бомбой, даже с точки зрения официальной теории Дестрея. Он напоминал им о немыслимо высоких затратах на страхование и миллионных суммах, идущих на «подмазку» политиканов.

Потом он резко изменил тон и обрушился открыто и яростно.

— Джентльмены! — сказал он. — Мы считаем, что это вопрос жизни и смерти, нашей жизни и жизни наших семей, и не только их. И если вы не пойдете на компромисс, мы будем драться, не считаясь ни с чем и не соблюдая никаких правил, как борется за свою жизнь загнанный в угол зверь.

После этого Ленц перешел в наступление. Первый его ход был предельно прост. Он изложил подготовленный им план пропагандистской кампании в общенациональном масштабе — так какая-нибудь фирма предупреждает своих конкурентов. План был разработан до последних мелочей. Тут было все: радио, телевидение, порочащие выступления, инспирированные статьи в газетах и журналах, «гражданские комитеты», а самое главное — активное распространение слухов и бомбардировка конгресса «письмами избирателей». Любой бизнесмен по собственному опыту знал, что это такое. Цель кампании была одна: сделать из аризонского реактора жупел, но вызвать не панику, а ярость обезумевших обывателей, направить ее против совета директоров и добиться от Комиссии по атомной энергии решения о немедленной переброске Большой Бомбы в космос.

— Это шантаж! Мы заткнем вам рот!

— Вряд ли, — вежливо возразил Ленц. — Вы можете только закрыть нам доступ в некоторые газеты. Вам не удастся нас изолировать.

Страсти разгорались, и Диксон вынужден был призвать совет к порядку.

— Доктор Лоренц, — сказал он, путая имя и с трудом сдерживая собственную ярость, — вы хотите выставить нас эдакими кровожадными злодеями, думающими только о собственной выгоде и готовыми ради этого пожертвовать тысячами жизней. Но вы знаете, это не так: нас с вами разделяет только разница во мнениях.

— Но вы сами понимаете, что в глазах широкой публики вы будете выглядеть злонамеренными преступниками. А что касается разницы во мнениях, то ни вы и никто из вас вообще ничего не смыслят в атомной физике, а потому ваше мнение в счет не идет.

Единственное, что мне еще неясно, — продолжал он, — так это, кто кого опередит: конгресс, лишив вас прав, или разъяренная публика, которая разнесет на куски ваш драгоценный реактор!

И прежде чем они успели сформулировать достаточно продуманный ответ, прежде чем их бессильная злоба перешла в холодное упрямство, Ленц предложил им свой гамбит. Он ознакомил их с другим планом пропагандистской кампании, прямо противоположным первому.

Теперь речь шла не о том, чтобы свергнуть совет директоров, а о том, чтобы его возвеличить. Техника осталась прежней: выступления и тонко построенные статьи, полные глубокого человеческого интереса к деятельности компании, которая на сей раз будет представлена как мощное предприятие, управляемое бескорыстными патриотами и мудрыми представителями делового мира, пекущимися о благе страны. В нужный момент будет обнародовано открытие Харпера — Эриксона, но не как почти случайный результат личной инициативы двух молодых инженеров, а как плод многолетних систематических изысканий, проводившихся в соответствии с неизменной политикой совета директоров, человеколюбивой политикой, обусловленной их твердой решимостью избавить навсегда от угрозы атомного взрыва даже безлюдную пустыню Аризоны. Об опасности нависшей катастрофы не будет даже упомянуто.

Ленц обрабатывал их со всех сторон. Он долго распространялся о бесконечной признательности благодарного человечества. Он взывал к их благородству и, незаметно передергивая карты, внушал им, что они настоящие герои. Он беззастенчиво играл на самых сокровенных инстинктах представителей рода человеческого, для которых всегда приятно одобрение себе подобных, даже если оно незаслуженно.

И каждой минутой он выигрывал драгоценное время. Он перебирал одно за другим самые веские возражения, убеждал одного за другим самых твердолобых. Он был мягок с одними и жесток с другими, играя на личных интересах каждого. Для чувствительных, религиозных отцов семейств он еще раз, не жалея красок, обрисовал страдания, смерть и разрушения, которые могли последовать из-за их слепой веры в бездоказательные и весьма рискованные допущения дестрейевской теории. И сразу же вслед за этим он в самом радужном свете набросал картину счастливого мира, освобожденного от страха и полностью обеспеченного безопасной энергией, картину «золотого века», который они создадут ценой ничтожной уступки.

И великий психолог выиграл. Они сдались не все сразу, все-таки создали комитет для изучения возможности запуска большого реактора в космос. Ленц умело подсказывал имена, и Диксон утверждал их, вовсе не потому, что был с ним согласен. Но он был захвачен врасплох и, не находя достаточного повода для отвода того или иного кандидата, просто боялся испортить отношения с коллегами. А уж Ленц позаботился о том, чтобы в комитет вошли все его сторонники.

О предполагавшейся отставке Кинга никто даже не заговаривал. Ленц был уверен, что никто и не заговорит.

Ленц выиграл, но дел впереди было невпроворот. Первые дни после победы Кинг воспрянул, надеясь, что он будет избавлен от убийственного постоянного страха и ответственности. Надежды его рухнули, когда ему любезно предложили в дополнение к прежним взять на себя новые обязанности. Харпер и Эриксон были откомандированы в распоряжение Годдардского центра. Там они вместе с ракетчиками должны были проектировать корабль для вывода на орбиту Большой Бомбы.

Когда возбуждение первого периода после победы прошло, даже перспектива остановки реактора и его перемещения в космос не смогла спасти Кинга от вполне естественной реакции. Он мог только следить за своей Большой Бомбой и ждать, пока инженеры из Годдардского центра не справятся со всеми проблемами и не построят подходящий для реактора космический корабль.

А там, в Годдардском центре, были свои трудности, за которыми возникали другие, все новые и новые. Еще никто не сталкивался с такими высокими скоростями. Пришлось перепробовать несчетное количество вариантов, прежде чем была определена наиболее подходящая форма корабля. Когда с этим было покончено и успех, казалось, был уже достигнут, внезапно во время наземных испытаний сгорели двигатели.

И была еще одна проблема, совсем не похожая на проблемы, встававшие перед ракетчиками: что делать с энергией, которую будет вырабатывать большой реактор на спутнике? Ее разрешили только в общих чертах, решив установить реактор не внутри, а вне спутника, без всяких ограждений, чтобы он сиял, как маленькая звезда. Ученые надеялись, что со временем им удастся обуздать и эту лучистую энергию и направить ее к приемным станциям Земли.

А тем временем генерал-директор Кинг ждал и от нетерпения грыз ногти. Даже возможность следить за работой Годдардского центра не приносила облегчения. И чем скорее продвигалась работа, тем насущнее, тем навязчивее становилась потребность отдавать все силы, все внимание большому реактору здесь, чтобы он — не дай бог! — не взорвался в последнюю минуту.

Книг начал сам проверять дежурных инженеров, но от этого ему пришлось отказаться: его посещения еще больше нервировали их, и двое помешались в один день, причем один — во время дежурства.

Вначале Кинг старался держать в тайне принятое решение, по скоро эта тайна стала всеобщим достоянием — видимо, по вине тех, кто участвовал в работе комитета. Кинг признал, что с его стороны это было ошибкой, — Ленц его предупреждал, да и сами инженеры чувствовали, что готовятся какие-то перемены.

К конце концов Кинг рассказал инженерам все, взяв с них слово не разглашать секрет. Это действовало неделю или чуть больше, пока длился подъем. Потом наступила реакция, и психиатры-наблюдатели начали снимать инженеров с дежурств одного за другим почти каждый день. Кроме того, они все чаще сообщали о психологической неустойчивости своих коллег. И Кинг с горьким юмором констатировал, что скоро ему будет не хватать психиатров. Теперь инженеры, выходившие на четырехчасовые смены, менялись уже через каждые шестнадцать часов. Кинг знал, что, если снимут хотя бы еще одного, ему самому придется встать на его место. И это было бы для него облегчением — взглянуть, наконец, опасности в глаза.

Тем временем страшная тайна каким-то образом дошла до кое-кого из гражданских лиц, не имевших к реактору прямого отношения. Это было недопустимо — паника грозила захлестнуть всю страну. Но что он мог сделать? Ничего.

Кинг долго ворочался в постели, взбивая подушку, старался уснуть, но ничего не получалось. Голова трещала, глаза болели от напряжения, мозг работал бессмысленно и безостановочно, как испорченная патефонная пластинка, повторяющая одно и то же.

О господи! Это было невыносимо. Кинг подумал, не сходит ли он с ума, если только уже не сошел. Теперь все было сложнее и страшнее, в тысячу раз страшнее, чем раньше, когда он считал опасность только возможной, но не неизбежной? Реактор остался таким же — страшно было сознание, что пятиминутное перемирие окончилось — и вот сейчас прогремит залп, и он перед ним беззащитен и безоружен.

Кинг сел на постели, включил ночник и посмотрел на часы. Три часа тридцать минут. Хорошенькая примета! Он встал, пошел в ванную, высыпал в стакан снотворное и, растворив его в виски пополам с водой, залпом проглотил.

Потом он вернулся в спальную и лег. И, наконец, уснул.

Он бежал, он мчался по длинному коридору. В конце его было спасение — он знал это, но был так измучен, что боялся не добежать.

Опасность была слишком близка, а он едва передвигал свинцовые, налитые болью ноги. Опасность настигала, он чувствовал, что не успевает, и сердце его то останавливалось, то снова начинало гнать кровь судорожными толчками. Но он должен был добежать до конца коридора, он знал, что от этого зависит не только его жизнь, а гораздо большее! Он должен был, должен был, должен!

Ослепительная вспышка — и он понял, что опоздал, и беспредельное, горькое отчаяние конечного поражения охватило его. Он проиграл: большой реактор взорвался…

Кинга разбудила вспышка автоматически включившейся лампы — семь часов утра! Пижама его была мокрой от пота, и сердце стучало, как молот. Каждый его нерв дрожал от напряжения. Чтобы избавиться от этого, ему нужно было нечто большее, чем холодный душ.

Кинг явился в свое бюро, когда уборщик еще только заканчивал свою работу. Он сел за стол и сидел, ни о чем не думая и ничего не делая, часа два. Ленц вошел в кабинет как раз тогда, когда генерал-директор вынул из коробочки на столе две маленькие таблетки.

— Минутку… не спешите, старина! — медленно проговорил Ленц. — Что это у вас?

Он обошел стол и взял коробочку.

— Всего лишь успокаивающее.

Ленц внимательно прочел надпись на коробке.

— Сколько вы уже приняли сегодня?

— Только две таблетки.

— Вам это ни к чему. Прогулка на свежем воздухе будет полезней. Пойдемте-ка со мной!

— Хм, послушать вас — одно удовольствие. А сам курит незажженную сигарету!

— Я? В самом деле. Значит, прогулка нам обоим не помешает. Пойдемте!

Харпер появился на пороге приемной минут через десять после ухода Кинга и Ленца. Штейнке был уже на своем месте. Харпер и его спутник, молодой крепкий парень с уверенными движениями, вошли в секретарскую. Штейнке кивком указал им на дверь кабинета генерал-директора.

— Приветствую, мистер Кинг! — начал было Харпер, по остановился, видя, что кабинет пуст.

— Где шеф? — спросил он.

— Вышел, — отозвался Штейнке. — Он сейчас вернется.

— Я подожду. Да, Штейнке, это Грин — познакомьтесь!

Покончив с рукопожатиями, Штейнке спросил Харпера:

— Ты чего вернулся, дружище?

— Я? Тебе, пожалуй, можно сказать…

Внезапно осветившийся экран внутреннего видеофона прервал его. Чье-то смутное лицо заполнило все пространство: очевидно, человек стоял слишком близко и был явно не в фокусе.

— Мистер Кинг! — прокричал исполненный ужаса голос. — Реактор…

Какая-то тень пронеслась наискосок через весь экран, послышался хрустящий удар, и лицо исчезло. Сразу стал виден контрольный зал. На плитах пола неподвижно лежала бесформенная фигура. Другая фигура промчалась мимо приемного объектива и исчезла.

Харпер очнулся первым.

— Это Силард! — закричал он. — Силард в контрольном зале! Штейнке, скорей!

И он бросился к двери.

Штейнке смертельно побледнел, но уже через мгновение нагнал Харпера. Грин, хотя его никто не приглашал, бежал за ними по пятам ровным тренированным шагом.

На станции подземки им пришлось подождать, пока из тоннеля не выскочила свободная капсула. Потом все трое втиснулись в кабину, рассчитанную на двух пассажиров. Капсула не отходила, и они потеряли еще несколько секунд, пока Грин не вылез.

Четырехминутное путешествие с наивысшим ускорением показалось им вечностью. Харпер уже подумал, что они застряли, когда раздался знакомый щелчок и вспыхнул свет: они были под зданием реактора. При выходе они действительно застряли в узкой дверце, пытаясь выскочить одновременно.

Лифта внизу не оказалось, и они не стали его ждать. Это было ошибкой. Во времени они ничего не выиграли и добрались до этажа, где находился контрольный зал, совершенно запыхавшись. Несмотря на это, они еще прибавили скорости, промчались бок о бок между щитами защиты и влетели в контрольный зал.

Безжизненная фигура по-прежнему лежала на полу, другая, такая же неподвижная, растянулась рядом.

Третий человек, в панцире, стоял, склонившись над триггером. Он поднял голову и бросился на них. Харпер и Штейнке вцепились в него, и все трое покатились по полу. Их было двое на одного, но они только мешали друг другу, а тяжелый панцирь защищал их противника от ударов. И он отбивался с нечеловеческой яростью одержимого.

Харпер вдруг ощутил слепящую, острую боль: его правая рука повисла как тряпка. Бронированный безумец отшвырнул их обоих. В это мгновение чей-то голос рявкнул за их спиной:

— Ни с места!

Харпер увидел вспышку и услышал глухой треск, прозвучавший неестественно громко в замкнутом пространстве контрольного зала.

Человек в панцире упал на колени, качнулся назад, потом вперед и тяжело рухнул ниц. В дверях стоял Грин, поддерживая указательным пальцем еще раскачивающийся армейский пистолет.

Харпер встал и подошел к триггеру. Он попытался уменьшить мощность энергетического потока, но правая рука его совсем не слушалась, а левая была разбита в кровь.

— Штейнке! — крикнул он. — Иди сюда! Займись этим.

Штейнке подбежал к нему, взглянул на приборы и лихорадочно принялся за дело.

За этим и застал их Кинг, когда ворвался в контрольный зал минут десять спустя.

— Харпер! — закричал он, еще не успев с первого взгляда оценить ситуацию. — Что здесь случилось?

Харпер коротко объяснил. Кинг кивнул..

— Я видел самый конец вашей свалки из кабины…

Но тут, взглянув, наконец, на триггер, он задохнулся от ужаса и бросился к приборам.

— Штейнке! Ведь он же не может вычислять!!!

Штейнке со счастливой улыбкой повернулся к нему навстречу.

— Шеф! — ликовал он. — Шеф, я вспомнил все, всю мою математику!

Кинг остановился в изумлении. Он только кивнул и повернулся к Харперу.

— А ты как здесь оказался?

— Я? Чтобы сообщить вам, шеф: у нас все готово!

— Что «все»?

— Мы закончили работу. Эриксон заканчивает установку оборудования для реактора на большом корабле, а я прилетел на рейсовой ракете, которая будет доставлять атомное горючее с нашей Бомбы на Землю. Вот мой штурман, — и он указал на Грина, из-за широкой спины которого выглядывал подоспевший Ленц.

— Одну минуту! — сказал Кинг. — Ты говоришь, у вас все готово для установки реактора на корабле-спутнике? Ты в этом уверен?

— А как же! Большой корабль уже летал на нашем горючем, и летал куда дальше и быстрее, чем ему понадобится, чтобы выйти на свою орбиту. И я был там, в космосе! Шеф, у нас состояние готовности номер один.

Кинг посмотрел на аварийную кнопку за хрупким стеклом посреди приборного щита.

— Горючего у нас достаточно, — проговорил он негромко, как будто беседовал сам с собой, — горючего хватит не на одну неделю.

Он быстро шагнул вперед, разбил кулаком стекло и нажал кнопку.

Пол дрогнул, и стена завибрировала, когда тонны расплавленного металла, более тяжелого, чем золото, — устремились по отводящим каналам, ударили в распределительные заслонки, разбились на сотни ручейков и потекли в свинцовые контейнеры, чтобы застыть там безобидными и безопасными брусками, пока их не соберут все вместе в космосе, далеко от Земли.

Перевод с английского Ф. МЕНДЕЛЬСОНА

Конрад ФИАЛКОВСКИЙ

НУЛЕВОЕ РЕШЕНИЕ

Рисунок В. КОВЕНАЦКОГО

Лязг, грохот лопающихся швов и скрежет раздираемого панциря — все это позади. Тишина, та тишина, в которую выжидательно вслушивалась Эми, была обычной лунной тишиной. Эми видела лицо Корота за прозрачной оболочкой шлема, лицо, искривленное гримасой. Рядом низко склоненную над столом голову Нора, четко вырисовывающуюся на фоне экрана внешнего обзора. На экране ослепительно яркие скалы отбрасывали черные, лишенные подробностей тени. Она знала: Корот и Нор тоже ждут, прислушиваясь к едва уловимому шипению уходящего наружу воздуха.

— Держит, — сказал, наконец, Корот. — Все-таки эта старая трухлявая консервная банка выдержала.

— Газонепроницаемые переборки автоматически закрылись после столкновения… — Нор выпрямился и взглянул на экран — стало быть, он ударил не в управление базы.

— Думаешь, это был болид?

— На столкновение с Землей что-то непохоже… — попытался шутить Нор.

— А дезинтеграторные устройства, система безопасности? У дезинтеграторов дальность действия несколько сотен метров.

— Это был болид… Болид, — повторил Нор еще раз, — никакой не маленький метеорит. Тот сразу бы испарился в силовом поле дезинтегратора.

— Чудно! Ведь не было даже сигнала тревоги… — Корот встал и стянул с головы шлем.

«Это не существенно, — подумала Эми, — во всяком случае, сейчас».

— Разве это существенно? — спросила она. — Давайте-ка лучше проверим передатчик…

Теперь Нор взглянул прямо на нее.

— Посмотри на экран. Видишь, за тем вон камнем… Это головка передающего излучателя…

Эми уже знала, что им не вызвать Централи и не услышать приглушенного голоса дежурного автомата. Она взглянула на Корота и поняла: он только сейчас увидел — головка отломана.

— Хорошо еще, что мы были здесь, на радиостанции, — сказала она, прежде чем Корот успел ответить. — Централь удачно выбирает время передач, — она пыталась улыбнуться, но они этого не заметили.

— И надо же было ему ударить в базу, — Корот ходил между нишей, где висели Пустошные скафандры, и стеной с матово блестевшими экранами телевизионной связи с Централью. — На Земле… на Земле он сгорел бы в атмосфере километрах в пятидесяти над поверхностью. — Он остановился и взглянул на них.

— Да, но вероятность попадания в базу… — Эми осеклась.

— Вероятность… — Корот наклонился над ее креслом. — Больше тебе не о чем думать. Ведешь себя, словно все еще сидишь в аудитории Академии космонавтики. Тут Луна… понятно?

— Спокойно, Корот. Мы это знаем, — Нор даже не повернулся и продолжал осматривать скалы на экране внешнего обзора.

— Как послушаешь все это…

— Не нервничай, Корот. В таком состоянии ты переводишь больше кислорода, — Эми посмотрела на него так, что он выпрямился и отошел, а потом взглянула на экран.

«Нор тоже глядит туда, на скалы, и тоже, как я, надеется… Но вероятность…»

— Немного душно, — сказал Корот.

— Возросло содержание двуокиси углерода. Индикатор здесь, у нас, — Нор наклонился над приборами, — а вот регенераторы остались на той стороне.

— Все осталось на той стороне, аварийная радиостанция тоже…

«Аварийная радиостанция в помещении автоматического управления базы. Управление не уничтожено, так как привело в действие газонепроницаемые переборки. Стало быть, уничтожены только проход и наружные приборы». Эми знала, что именно так и случилось.

— Надо же было ему угодить именно в переход…

— А ты бы предпочел, чтобы он грохнул в купол? — На этот раз Нор смотрел прямо на Корота.

«Тогда бы нас уже не было», — подумала Эми.

— Сколько у нас еще кислорода? — спросила она, чтобы не дать Короту ответить на вопрос Нора.

— Здесь часа на три и еще на шесть часов в баллонах Пустошных скафандров.

— Нас найдут?

— Сомневаюсь, — немного помедлив, ответил Нор.

— Значит, надо выходить наружу. Здесь нам, пожалуй, делать нечего. Тут только выходные шлюзы и шкафы для Пустошных скафандров.

— Ну, выйти, Корот, мы всегда успеем.

«Нор прав, — подумала Эми, — мы бы потеряли воздух, тот воздух, которым еще дышим».

— Но снаружи можно выпустить ракету, вызвать помощь через передатчики скафандров… — Корот говорил все громче.

— Мы на невидимой с Земли стороне Луны. Тут почти не бывает ракетолетов, — Нор, как всегда, подчеркивал окончания слов. — Стало быть, вероятность того, что кто-то примет слабые сигналы передатчиков наших скафандров, исчезающе мала…

— Ха! Эми номер два! Вероятность!.. Какое мне дело до вероятности! Сидя тут, мы только зря теряем кислород!

— А световые сигналы, — Нор не изменил тона, — световые сигналы просто невозможно заметить. Мы на освещенной стороне.

«Он прав», — подумала Эми.

— Нор прав, — сказала она вслух.

Корот остановился, сел в кресло и тихо спросил:

— Так что же будем делать? — И немного погодя добавил: — На будущей неделе мне необходимо быть на семинаре в Центральной базе…

— Может, еще и попадешь… — сказала Эми, — у нас есть некоторые шансы…

— Но такие же шансы и остаться здесь. Слышишь!

«Расклеился, — подумала Эми. — Расклеился, как первокурсник в сурдокамере».

— Космонавты не должны терять выдержки, — сказала она. — А в Академии космонавтики тебя этому недоучили, Корот. Еще со времен Гагарина известно, что основная черта космонавта — выдержка.

— Перестань, Эми. Ты брюзжишь, как старый Зодиак на лекции… Тут тебе не академия…

— В том-то и дело, практикант Корот. Это уже не академия. Спектакль можешь разыгрывать на Земле в кругу семьи. Ясно?!

«Я говорю слишком громко, определенно слишком, — подумала она одновременно. — А Короту не придется ломаться в кругу семьи. Слишком у него мало на то шансов… У меня тоже… А на Земле сейчас, наверно, вечер, и мама моет посуду после ужина. Окно кухни выходит на реку, а над рекой висит серп луны. «Гляди, Дей, там твоя сестра Эми», — говорит мама. Душно здесь. Интересно, как с кислородом?»

Нор не ответил. Он смотрел на экран.

«Он смотрит слишком внимательно, так, словно и вправду может увидеть что-нибудь еще, кроме скал, звезд и черного неба».

— Идите-ка сюда. Быстрее! — Нор продолжал смотреть на экран.

Корот был первым. Эми встала за ним.

— Кажется, я что-то вижу, глядите, на фоне вон той большой скалы… Движется…

«Ничего я не вижу, — подумала Эми, — там только скала и ее тень».

— Вон там, по левую сторону… вроде бы вездеход…

— Ага, вижу… вижу! — воскликнул Корот.

Теперь Эми тоже видела.

— Куда он едет?

— Я думаю, это автоматический вездеход селенофизической службы… — сказал Нор. — Надо его задержать… Он приближается к нам…

Минуту они молча глядели на экран. Металлический жук уже выполз из тени и двигался по освещенной солнцем каменной платформе.

— Нет… ошибаешься. Он обойдет базу по трассе под скалами… — Нор отвернулся от экрана и взглянул на них.

— Эти автоматы, — медленно сказала Эми, — отвечают на фонический вызов…

— Кто их там знает, — пожал плечами Корот.

— Отвечают. Я помню. А ты, верно, прогуливался на виролете, вместо того чтобы сидеть на лекциях.

— Все равно. Давайте выходить. Надо его как-то задержать, — Корот схватил шлем и защелкнул герметизаторы.

«Вездеход, — подумала Эми, — выйдет за пределы действия наших передатчиков, и его уже не остановишь».

— Пошли, Нор, — сказала она.

— Не все. Пойду я — вы останетесь.

— Почему? Я тоже пойду, — Корот уже стоял у входа в наружный шлюз.

— Ты останешься. Всем там делать нечего.

— А ты?

— Я-то по крайней мере разбираюсь, как действует этот автомат. И вообще сам знаешь: из базы должно уходить как можно меньше народу.

— Корот, ты остаешься. Нор прав, — сказала Эми и подумала, что, реши Нор иначе, ей пришлось бы остаться одной в тишине разрушенной лунной базы.

Корот стоял в нерешительности.

— Подай провод, Эми, — сказал Нор. — Я оставлю снаружи шлем от скафандра с автономной радиостанцией, и мы сможем переговариваться… Помоги мне надеть скафандр, Корот.

Нор на базе никогда не надевал скафандра, подражая старым космонавтам, верящим в свою звезду и счастье.

«Если бы газонепроницаемые переборки не выдержали, он был бы уже мертв», — подумала Эми.

— Второй шлем, — Нор защелкнул герметизаторы, поднял шлем с радиостанцией и вошел в шлюз. Захлопнулись выходные перегородки, послышался стук тяжелых Пустошных ботинок по бронированным плитам.

— Его все еще нет на экране, — сказал Корот. — Что он там копается?..

— Наверно, открывает шлюзы…

— Не успеет… Автомат уйдет, не догонишь… Ну, наконец-то он вышел…

Эми смотрела на фигурку в скафандре, передвигающуюся многометровыми скачками, при каждом прыжке отрываясь от своей тени, чернеющей продолговатой, деформированной проекцией на скалах. Эми подстроила приемник и услышала в нем свистящее дыхание Нора.

— Автоматическая станция!.. Автоматическая станция!.. — кричал Нор.

«Он кричит, когда находится на самом верху параболы, которую очерчивает его шлем при каждом прыжке, — подумала Эми, — тогда между ним и приемником станции нет скал».

Станция ответила при третьем вызове.

— Четвертая станция юго-восточного сектора селенофизической сети на приеме, — примитивное голосовое устройство автомата искажало звуки, и голос был бесцветный, плоский.

«Стоп», «Стоп», «Стоп»… Нор бежал и монотонно повторял приказ.

— Ну как? Остановилась? — спросила Эми.

— Не знаю, станция довольно далеко, — ответил Корот, продолжая смотреть на экран. — Да, остановилась! Остановилась. Теперь я вижу ясно…

Нор тоже это заметил и теперь не бежал, а шел.

«Уже далеко, и он кажется маленьким движущимся камнем, — подумала Эми. — Сейчас он подойдет к автомату, передаст вызов о помощи…»

— Нор пошлет сигнал бедствия, и нас отсюда заберут, — сказала она. — И зачем были все эти разговоры?..

— Откуда нам было знать, что появится какой-либо автомат!

— Космонавты обязаны принимать во внимание и эту возможность.

— Космонавт вечно всем обязан, как я уже однажды ответил Зодиаку на подобное наставление, — рассмеялся Корот. — Вы поразительно похожи. Только он был лысым и на голову выше тебя.

— Не шути. Лучше посмотри, что там с Нором, — сказала Эми зло.

— Верно. Что-то он долго возится. — Корот подошел к микрофону. — Нор, ты меня слышишь? Как там у тебя?

— Скверно, — лаконично ответил Нор.

— Что скверно?

— Что случилось, Нор? — Эми вырвала у Корота микрофон. — Что случилось?

— Поврежден главный передатчик автомата.

— Хорошенькая история… И ничего нельзя передать?

— Ничего.

— Исправить сможешь?

— Как раз смотрю, только сомневаюсь, удастся ли что-нибудь сделать. Автомат где-то свалился со скалы… весь бок у него вмят, передатчик вышел из строя…

— Значит, сидим крепко, здесь и подыхать, — Корот бросился в кресло так, что взвизгнули амортизаторы.

«Вот и все. Автомат поврежден, база разбита и тишина… тишина в приемнике, тишина в пустоте… проклятая лунная тишина», — подумала Эми, и ей захотелось плакать. Но она вспомнила, что она космонавт, и только спросила:

— Так что же делать? Что будем делать, Нор?

— Подожди. Тут надо как следует разобраться.

— Душно мне, — сказал Корот.

— Проверь содержание двуокиси углерода… или нет, не проверяй. Все равно от этого легче не станет…

— Нет, мне тут ничего не сделать, — сказал, наконец, Нор.

— И что же дальше?

Нор минуту молчал, потом сказал:

— Я думаю, придется идти с автоматом до ближайшей автоматической станции…

— Но это же несколько часов пути. Не хватит кислорода ни у тебя, ни у нас… Это не решение, Нор.

— Я пойду, Эми, напрямик, а не обычной трассой автомата.

— Заблудишься!

— Не бойся. Сейчас лунный день, у меня есть карты…

«Счастье, что лунные карты такие подробные, — подумала Эми. — На Земле с одной только картой не перебраться бы через все эти перевалы. А тут еще и трещины…»

— Тебе не перебраться через трещины… Это опасно, — сказала она.

— А ты видишь другой выход? — отозвался сзади с кресла Корот.

— Но почему… Почему именно ты, Нор?

— Потому что я уже здесь, снаружи. Выход каждого из вас — это лишняя потеря кислорода базы…

— Логично… — буркнул Корот.

— Но несправедливо! Ты понимаешь, на что он идет?

— Прекратите спор. Я постараюсь поддерживать с вами связь, пока это будет возможно.

— Желаем успеха, — сказал Корот.

Спустя немного он встал и подошел к экрану.

— Уехал. Прямо к горам.

— Его еще видно?

— Он уже исчез за скалами.

Эми не смотрела ни на экран, ни на красные мигающие указатели содержания двуокиси углерода.

— Нор, ты меня слышишь? — спросила она.

— Слышу прекрасно, — пришел тут же ответ, — впереди еще большой участок долины, а потом горы… Если удастся, через три часа я буду на автоматической станции… Вызывай меня время от времени. Я не хочу сажать аккумуляторы…

— Три часа и еще час, прежде чем придет помощь, — сказал Корот, — если она вообще придет…

«Да, он прав, если вообще придет. Эти горы, белые, горящие на солнце вершины и тьма долин, которую не рассеивает желтый свет фар вездехода…»

— Я боюсь за него, — сказала Эми. — Ты же селенист. Взбирался на лунные горы. Помнишь пропасти и узкие скалистые полки, валуны, беззвучно скатывающиеся со склонов, стоит их лишь слегка задеть… Через горы он не проедет…

— Значит, оставит автомат и пойдет пешком…

— Не оставит. Я его знаю. Он будет пытаться проехать. Пешком ему за три часа до станции не добраться.

— Может, встретит какой-нибудь автомат…

— В горах? В горы даже автостанции селенофизической сети не забираются.

Корот не ответил.

«Он тоже не верит, что Нору это удастся, — подумала она, — а может, просто еще не думал об этом».

Она подождала с минуту, потом вызвала Нора.

— Я тебя слышу. Въезжаю на гору… — Прием был искаженным, так что она с трудом различала отдельные слова. — Как только поднимусь выше и скалы не будут заслонять базу, услышишь меня лучше… Приходится смотреть в оба, местность очень неровная…

— Может, оставишь автомат и попробуешь пройти пешком?

— Нет, Эми. Тут не так уж трудно… обычные неровности… немного скал…

— А дальше?

— Не знаю. До перевала еще далеко… — Он вдруг замолчал.

— Ты что?

— Так. Вижу лунолет… Он приближается…

Эми хотела что-то сказать, но Корот оттолкнул ее от микрофона.

— Вызывай его… выпусти сигнальную ракету!.. Слышишь? — кричал он.

— Тут… — Нор оборвал на полуслове. Эми услышала только какой-то пронзительный лязг.

«Все», — подумала она.

— Нор! — рычал Корот.

«Нет, он не ответит», — теперь Эми была в этом убеждена.

— Нор, отвечай! Нор! Нор, слышишь?! — повторял Корот. — Что он там делает? Неужели с ним что-нибудь случилось?

— Автомат. Вызови автомат на фонии… — сказала Эми.

— Автоматическая станция!.. Автоматическая станция!.. Ты меня слышишь? — кричал теперь Корот.

Ответ пришел очень скоро:

— Говор… четверт… станц… говор… четверт… станц… говор… четверт… станц…

— Он упал в пропасть, — сказала Эми. — Он погиб!

— Приглуши! Приглуши этот автомат, Эми.

Она тупо смотрела на экран.

— А может… может, он только потерял сознание, а мы не в состоянии ему помочь… — Она машинально уменьшила громкость, и автомат замолчал.

— Он не вызвал ракеты. Теперь у нас нет никаких шансов… никаких… Кислород кончается…

«Да, я должна это сделать. Я это сделаю… В конце концов — все равно…» Эми встала и потянулась за шлемом.

— Куда ты? — тихо спросил Корот.

— К нему… Пойду по следам гусениц…

— Прошу оставаться на местах. Достаточно непродуманных решений, — сказал чей-то незнакомый голос.

Кресла были мягкие, глубокие, такие, как в ракетах дальнего радиуса. В них сидели мужчины без скафандров, потому что база была совершенно безопасна, заглублена в скалы и больше напоминала небольшой городок, чем лунную базу. Рядом на столике стоял переносный мнемотрон, и тот, кто сидел ближе к нему, одним движением погасил экран.

— Вот и все, Ив, — сказал он.

— А что же дальше?

— Мы забрали их.

— И это называется космонавты, — Ив покачал головой и выпил глоток кофе из стоявшей рядом чашечки. — А решение девушки!

— Ее надо понять. Для нее это был удар.

— Согласен, но если бы все произошло с ними в действительиости…

— Они погибли бы… Порой космонавты погибают.

Они немного помолчали, потом Ив спросил:

— А тот, второй, Корот? Почему он ничего не придумал?

— Это хороший парень, но в институте он никогда не блистал.

— Это его не извиняет. Да, послушай-ка, Гот, ведь тот Зодиак, о котором они вспоминали, это ты?

— Хм, у каждого из нас в академии есть какое-нибудь прозвище. У меня — это. Ты считаешь неудачное, а?

— Нет, почему же? Вполне! Бывают хуже.

— Ну ладно, ближе к делу. Как же мы решим?

— С ними вопрос ясен. А вот как с Нором? Храбрый парень.

— Храбрый, — тот пожал плечами, — но храбрость еще не все, во всяком случае для космонавта. К счастью, ничего серьезного не случилось. Он потерял сознание, и теперь у него нога в гипсе. Я предлагаю сделать одинаковые выводы относительно всех трех.

— Согласен.

Гот нажал кнопку.

— Эми, Корота и Нора вызывает экзаменационная комиссия, — сообщил по коридорам автомат.

Они вошли и сели рядом на приготовленные стулья.

— Приветствуем вас, — сказал Гот, — рад вас видеть. Ну, как твоя нота, Нор? Ходишь еще с трудом. Пусть тебя утешает то, что автомату еще хуже. Он пошел на слом. Тебе повезло… Ну, а теперь должен вам сказать, что ваши товарищи выходили из этой ситуации в принципе лучше… Я говорю, в принципе… Мне хотелось бы привести наиболее интересные решения задачи, которую мы для вас подготовили. Решения ваших товарищей… Первая группа решений — это попытка пробиться внутрь базы, к аварийной радиостанции. Группа Ронда сбросила на панцирь скалу с откоса горы, в которую упирается база. Через образовавшееся отверстие они пробрались в центр. Группа Тоза отблокировала коридор, употребив в качестве взрывчатого материала заряды осветительных ракет и жидкого кислорода из баллонов скафандров.

— Совсем просто, — тихо сказал Нор.

— Просто, когда это уже придумано. Правда, вы сохранили базу, но это не дает вам оснований гордиться. Вторая группа решений касается автоматического вездехода, который мы высылаем всегда, разумеется, предварительно выведя из строя радиостанцию…

— Нор, кажется, ее использовал, — громко сказала Эми и выжидательно посмотрела на Гота.

Гот улыбнулся одними губами.

— Использовал, но не наилучшим образом. Как справедливо заметила Эми, вероятность, слышишь, Корот, — тут он взглянул на Корота, — вероятность того, что на селенофизическом вездеходе удастся пробраться через горы, практически равна нулю…

— Так что же с ним надо было сделать? — спросил Корот.

— Группа Ватары использовала его атомный реактор для того, чтобы произвести небольшой термоядерный взрыв. Взрыв был зарегистрирован на трети поверхности Луны, и, кроме наших ракет, туда их слетелась целая туча с разных сторон. Однако чаще всего были попытки таранить панцирь базы с помощью вездехода и таким образом проникнуть внутрь ее. Это не всем удавалось, но уже само подобное решение мы считали достаточным. Остается еще одна группа, группа нулевых решений. К ней относятся те, в которых не содержится ничего конструктивного. Сожалею, но комиссия признала, что ваша тройка не сдала экзамена.

— Случись это с вами в действительности, вы не вышли бы живыми, — добавил Ив.

— Таким образом, вы не получите дипломов об окончании Академии космонавтики. Мы направляем вас для дальнейшей практики на спутники Юпитера…

— И там… опять экзамен?

— Да. И надеюсь, в будущем ваше решение не будет нулевым. Иначе вы не станете космонавтами никогда! На экзамене можно один раз ошибиться, но только один. В космосе ошибаться нельзя. Каждая ошибка — последняя.

Авторизованный перевод с польского Евг. ВАЙСБРОТА

Владимир САКСОНОВ

ДАЛЬНИЙ ПОХОД[5]

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— Товарищ капитан-лейтенант, юнга Савенков на занятия прибыл.

— I'm sorry, — сказал командир. — Just a moment.[6]

Он сидел за столом, без кителя, в майке, и ковырял отверткой в каком-то небольшом гражданском приемничке.

Первый раз я видел командира таким домашним.

Капитан-лейтенант встал, положил в тумбочку приемник и отвертку, надел китель и застегнул его на все пуговицы.

Я в это время незаметно осматривался. Нет, фотографий не было. Приходил я сюда, в офицерскую гостиницу, и раньше и знал об этом, но сейчас, когда увидел командира в такой вот обстановке, опять подумал, что она непременно должна быть — фотография его жены и детей. Стоит, например, на тумбочке… Нет, не видно. Не хочет ее ставить здесь, в отеле?? — Sit down, please,[7] — сказал командир.

— Thank you,[8] — ответил я, усаживаясь.

Командир сел напротив.

— Выучили?

— Так точно.

Я раскрыл книгу — «Остров сокровищ» на английском языке. Когда мы едем к нашему представителю или к Прайсу, я ведь не просто вожу портфель командира. Конечно, если начистоту говорить, у меня во время этих визитов других обязанностей нет. Но если бы просто возил портфель, зачем бы тогда капитан-лейтенант стал со мной заниматься английским? В увольнения редко теперь хожу. Как день увольнений, так у меня занятия. Иногда я думаю: не для этого ли и английский? Неужели боцман ему рассказал, как я сидел на подоконнике? Да нет, не может быть! Настоящий моряк должен знать английский. Ду ю спик инглиш, товарищ боцман? А командир объясняется без запинки, так что Прайсу переводчик не нужен.

— Разрешите вопрос, товарищ командир? — решился я все-таки.

— Да.

— А что такое лонг тайм эгоу?

— Long time ago, лонг тайм эгоу. Повторите.

Я повторил.

— Давным-давно, — сказал командир. — Примерно так эта фраза переводится. Где вы ее прочитали? В книжке, кажется, нет.

— Слышал, — сказал я. — В одной песенке…

На столике у окна зазвонил телефон.

Командир встал, подошел к нему и снял трубку. Разговаривал он на английском. Я понял, что звонит Прайс, коммодор. В воскресенье-то! Теперь я тоже стоял — раз капитан-лейтенант поднялся. Ждал, когда разговор кончится.

Командир повесил трубку; помедлив, обернулся. Лицо у него сразу и как-то надолго светлеет, когда он улыбается, но складка у рта… эта складка — она остается.

— Как там наш боцман? Совсем затосковал?

Я растерялся.

— Да вроде незаметно…

— Конечно, — усмехнулся командир. — Если приглядеться разве… Занятия придется отставить. Завтра будем принимать корабль.

Минут через двадцать мы уже поднимались на третий этаж отеля «Альказар»: командир и Прайс, а за ними, на две ступеньки пониже, — я.

Коммодор перехватил нас по дороге из офицерского отеля и подвез в своем «джипе» — машина, конечно, служебная, а не его личная, — но не в этом дело. Прайс мне сегодня понравился. «Джип» он вел небрежно так и здорово: оперся локтем левой руки на баранку, в правой — сигарета, а сам жмет… Длинное лицо Прайса посечено морщинками, в бровях седина, на плечах погоны, но за баранкой он был парнем, который радовался, что первый сообщил нашему командиру приятную новость.

Меня этот парень по-прежнему не видел. Ну и черт с ним, все равно он мне сегодня нравился!

Командир был светел и спокоен. И чуть-чуть холодноват.

Когда «джип», качнувшись, встал как вкопанный у подъезда «Альказара», капитан-лейтенант предложил Прайсу зайти в наш кубрик. Тот сразу согласился. Я хотел было проскочить вперед — предупредить наших, но увидел глаза командира: нельзя.

В коридоре сразу услышал арию Фауста… И как только Андрею не надоест?!

Мы подошли к нашей двери.

Командир открыл ее, уступил дорогу Прайсу и шагнул за ним.

— Смирно! — услышал я голос дневального.

Патефон замолчал.

— Вольно.

Я тоже вошел в кубрик. И сразу вспомнил: «Если приглядеться». Мне легко было сейчас приглядеться не только к боцману — ко всем нашим, потому что я вошел вместе с начальством и, стоя у двери, смотрел на ребят вроде бы со стороны.

В кубрике опять пахло одеколоном и каленым утюгом, окна были раскрыты и казалось — уже начинает смеркаться. Но тут я понял, что это не смеркается, это такие лица: ведь два месяца в Америке!.. Они стояли в номере, который называли кубриком, — катерники с чисто выбритыми лицами, и смотрели на командира, ждали, что он скажет.

Он сказал:

— Ну вот, товарищи. Завтра принимаем корабль.

Я видел, как Пустошный передохнул, поискал глазами: какой бы учинить аврал? Моргнул, нашелся:

— Отставить увольнения. Собираться надо…

— Домой, — сказал Федор.

— Сначала здесь освоим…

— Все равно домой.

Заговорили все разом.

Я шагнул от двери — хотел быть с ними. И заметил, что в глазах у Прайса что-то включилось. Он смотрел на Андрея, недоверчиво приподняв седые брови.

В кубрике гомонили. Боцман о чем-то совещался с командиром. И все удивились, когда вдруг услышали голос Прайса:

— Собиноф?

Теперь у Андрея брови полезли наверх. Он ответил не сразу.

— Да, Леонид Витальевич Собинов.

Мы смотрели на американского коммодора. Знает!..

Прайс неопределенно повел рукой.

— Разрешите, товарищ командир? — спросил Андрей.

— Да, пожалуйста.

Прайс понял. Он шагнул к столу, выдвинул стул, сел, закинув ногу за ногу. Потом снял фуражку, положил ее рядом с патефоном. Пока Андрей заводил патефон и ставил пластинку, коммодор что-то быстро говорил капитан-лейтенанту.

— Коммодор Прайс очень любит голос нашего Собинова. Коллекционирует записи теноров, — перевел капитан-лейтенант. И улыбнулся по-своему, добавил: — Удивлен.

У Андрея было такое торжественное лицо, будто сам собирался петь. Он поставил мембрану.

«Какое чувствую волненье…»

«Ах ты, черт возьми! — удивился я. И повторил про себя. — Ах ты, черт!» Вдруг встало перед глазами: Костя сидит на рундуке, вытирает со лба пот, на плече у него сквозь бинт проступает пятно крови. Сначала просто увидел, просто в который раз почувствовал, как мы далеко от дома, а потом вспомнил: здесь, в Америке, было что-то очень похожее и совсем-совсем другое: — бисеринки пота на лбу, платок в пальцах… Джон Рябинин, вот что! «Есть яхта… Я уверен, лучшая в мире жена. Иес…» «Ах ты, черт!» — замер я. Русский Собинов пел арию немецкого Фауста. Русский матрос, раненный в бою, вытирал со лба пот, а за ним вставала Россия…

Этот Матрос — живой человек, я ведь с ним говорил! Он свои ордена, чтобы не поцарапались, носит винтами наружу. Он мечтал о дальнем походе и не хотел ложиться в госпиталь, но явился туда, к «сестричкам», одетый по форме, а не как-нибудь. Он ругался с боцманом, своим лучшим другом. Они не сумели даже толком попрощаться.

Я посмотрел на Пустошного. Боцман стоял задумавшись, крупные губы подобрели. Может быть, казалось так? Нет. Я знал теперь, что бывает не только «второе дыхание» — «второе зрение» тоже. Иногда… А потом все вроде по-прежнему.

Пластинка кончилась. Прайс встал, чисто выговорил:

— Спасибо.

— Пожалуйста, — ответил Андрей.

Они ушли. А мы стояли молча и слышали, как Прайс, шагая по коридору, насвистывает арию Фауста.

Утром перебрались на корабль.

Вот это кубрик! Вдоль бортов тоже койки. Нет, отделения для постелей. С деревянными бортиками, чтобы матрацы не сползали. И каждое отделение задергивается занавесочкой. Надо же!..

Я оглянулся.

Рядом с трапом, правее от него, ослепительно белела широкая раковина умывальника. Над ней — большое зеркало. Боцман стоял, глядя на свое отражение. Заметил, что я смотрю, часто заморгал, отвернулся.

— Хоромы…

Я сделал вид, что взглянул на него случайно.

— Стол складывается, — сказал Федор. — Обе половины откидываются вниз. Видите?

Стол занимал место точно посередине кубрика, был закреплен наглухо, но, когда половины его откидывались, ходить можно было свободно. Мы уселись: я рядом с Федором, а напротив — боцман.

В кубрик спустился Андрей, за ним — кок. Гошин сразу сунулся в дверь справа от умывальника.

— Там что? — спросил из-за стола Федор.

— Камбуз, — ответил Гошин и захлопнул за собой дверь.

Андрей встал позади боцмана, отдернул занавеску, разглядывая место для постели, сказал довольный:

— А над головой лампочка… Сервис!

Пустошный повернул голову:

— Зачем?

— Для индивидуального пользования. Не спится — вруби свет, задернись и читай. Другим мешать не будешь.

— Хоромы, — сказал боцман, отворачиваясь.

Федор хотел зевнуть и передумал.

— Деревянный корабль — хорошее дело, а?

Пустошный молчал.

— Здесь чище, — сказал я.

Даже не посмотрел…

А ведь ему известно, как на железном корабле чистоту наводить — всюду солярка. Я драил железную палубу, знаю. Сначала окатываешь ее из шланга или из ведра, потом швабришь. Измучаешься, пока всю копоть, всю эту истоптанную солярку вылижешь, — и опять смазочка той же соляркой, чтобы нигде не ржавело. Какая уж здесь чистота!

На камбузе Гошин гремел какой-то посудой.

— А деревянная палуба — совсем другое дело, — сказал я. — Ее окатил, резиной покрепче продраил, согнав воду, насухо — и правда, «яичный желток»!

Боцман молчал.

— Только конопатка между досочками темнеет, но так даже красивее.

— Чего, чего?

«Ничего! — ответил я про себя. — Красивее. Видно, что дерево, чисто… Кубрики тоже не сравнить. Одно дело жить в железной коробке. Ночью случайно ногу голую высунешь из-под одеяла, дотронешься до борта — брр! — попробуй после этого согрейся. Другое дело, когда кругом дерево. И такая отделка, как на этом американском катере. Кают-компания, а не кубрик!»

— Нам нужно много кораблей, — глядя на меня в упор, сказал боцман. — Понятно?

Я кивнул:

— А то нет!

— Железные-то корабли клепать быстрее, чем такие строить, понятно? Вот мы и клепаем. И правильно делаем. Нам не занавесочки нужны, а чтобы корабль мореходный был, ходил с приличной скоростью и вооружение имел хорошее.

— Ну, это ты брось, боцман! — сказал Андрей. — Что, здесь вооружение плохое?

Мы все изучали это вооружение: реактивную установку на носу, потом «бофорс» — сорокамиллиметровый полуавтомат, что стоит чуть позади, ближе к рубке, и два крупнокалиберных пулемета «эрликон». Они установлены за рубкой, на специальной площадке «барбете». Глубинные бомбы, конечно… Вооружение хорошее — чего там! Я встретился глазами с Федором, понял: боцман в чем-то все-таки прав. Пожал плечами.

Андрей усмехнулся, сел за стол рядом с Пустошным.

— Никто не спорит, что железные корабли строить быстрее. А если бытовые условия хорошие, разве не приятно?

— Бытовые… Я эти занавесочки-то сниму. По тревоге выскакивать — запутаетесь, — сказал боцман, оглаживая широкой ладонью поверхность стола.

Доска была желтоватая, полированная.

— Ножом не скоблить, понятно?

«А сам доволен, — думал я, глядя на него. — Еще даст нам жизни с приборками. Особенно мне, юнге… Дипломат! В чем-то он все-таки прав!» Дело было тут даже не в споре, какой, кубрик лучше, совсем не в этом. Что-то он, боцман, знал мне неизвестное.

Стрельбы кончились. Я не пошел в радиорубку — решил посмотреть, как будут вылавливать ящик. Это был самый обыкновенный ящик из-под консервов, довольно большой, крепкий. Мы такую тару использовали вместо плавучих мишеней: их у нас не было. И снарядов на отработку стрельб американцы давали нам строго определенное количество, только на день — не разгуляешься. В этот раз на один ящик и не хватило. Решили его выловить.

Катер уже сбавил ход, вода за бортом шуметь перестала. Она только всхлипывала, отлепляясь от обшивки, когда корабль медленно переваливался с борта на борт. Океан был спокоен, дышал глубоко, ровно и почти незаметно — как спящий. Но даже в мертвый штиль, если ход сбавлен, всегда покачивает. Палуба слегка парила — ее недавно окатили из ведра. Было жарко и одновременно свежо.

Боцман стоял у края борта. Я видел, как он надвинул пониже на лоб фуражку и поднял в руке длинный отпорный крюк. Чехол на его фуражке был чисто-белый и роба тоже — стиранная-перестиранная, синел только воротник на спине. Но океан впереди посверкивал на солнце, а стоило чуть сощуриться, фигура боцмана начинала казаться темной, а отпорный крюк — гарпуном. Двигатели работали «самым малым», можно было постараться не слышать их и, совсем сощурясь, представить себе даже, что ветер шумит в парусах, что поскрипывают высокие мачты… на корабле, который идет, например, к Острову сокровищ. Океан ведь такой же, как и в те времена, каким всегда он был, вечно…

Я стоял и щурился. Смаковал те редкие на службе минуты, когда, не занятый ни вахтой, ни авралом, ни построением, остаешься наедине с самим собой и думаешь, о чем хочешь, и представляешь себе что в голову взбредет.

А боцман тогда кто — Джон Сильвер? Чепуха…

Нет, ничего у меня не получалось: океан был все тот же, но я, как ни щурился, смотрел на него своими глазами и — хотел этого или нет — думал о своем.

Собинова тоже знают на всей земле. Но не всякий его слушал, как я. В этом смысле юнге Джиму из «Острова сокровищ» до меня далеко. А легко у него все выходило: сразу стал на корабле самым нужным, сразу подвиги!..

На политбеседах в Школе юнг говорили: «Вольетесь в дружный матросский коллектив». Слово-то какое, «вольетесь»! Как будто само собой получается. Вот если бы служил эти месяцы на корабле, был в деле! А так что? Учились…

— Ящик-то! — крикнул кто-то. — Что такое?

Я перестал щуриться, поискал глазами.

С ящиком творилось непонятное. Он то скрывался под водой, то опять выныривал — как-то судорожно, и вода вокруг него пенилась и вскипала.

— Стоп, товарищ командир! — Боцман повернул голову к мостику. — Стоп!

И командир прислушался: двигатели смолкли.

Ящик приближался.

Я шагнул к борту. Пустошный мельком оглянулся — глаза под козырьком фуражки были бешеные.

Ящик скользнул под самый борт.

Я перегнулся, посмотрел.

В расшатанных досках рылась мордой акула.

— А-а-а!.. — взвыл боцман и ударил отпорным крюком прямо в эту морду.

Только что, секунду назад, в тени от борта хорошо просматривалась светло-зеленая толща воды и в ней отчетливо были видны темное узкое тело и в белых, наполовину разбитых досках — здоровенная крысиная морда акулы. А сейчас вода вскипела, взбаламутилась и — ничего! Даже ящик исчез. Потом он вынырнул метра за три от нас, ближе к корме. Боцман кинулся туда, а я, схватив другой отпорный крюк, — за ним. Акула не уходила! Она все лезла мордой в ящик, будто искала, не остались ли там для нее мясные консервы. Пустошный озверел.

— Цепляй ее! Бей! Цепляй заразу! А-а!..

Нас уже было несколько человек с отпорными крюками. Мы вопили, били в ящик, в воду, в эту нахальную морду, в длинное быстрое тело.

— Стоп! — крикнул боцман. И выдохнул: — Ушла…

Брезгливо стряхнул с крюка клок акульего мяса.

— Раненая, зараза.

Я смотрел на него. Боцман заметил.

— Ну чего?

— Ничего.

— Отпорные крюки на место!

Мы положили их в пазы с внутренней стороны борта.

Взревели двигатели, катер развернулся, пошел полным в гавань. Пустошный снял фуражку, вытер потный лоб и поморгал.

— Ушла…

— А ящик-то? — спохватился я.

— На кой он! Раздолбанный. Ну, давай по местам! Нечего тут.

«Чего? Ничего. Нечего тут» — вот и все. «Поговорили».

Я пошел к Федору.

Идти надо было через боевую рубку. Там у штурвала стоял Андрей. Покосился через плечо.

— Не подцепили?

— Клок… Раненая ушла. Понимаешь, только я хотел…

Андрей кивнул, глядя вперед.

Тоже «поговорили».

Я стал спускаться в радиорубку.

Здесь она без иллюминатора, поэтому в ней все время горит электрический свет, но спускаешься туда, как в колодец, широкий и черный: аппаратура вся вороненая, только коробки для запчастей разных ярких цветов да поблескивают стекла приборов. На дне колодца, перед высокой панелью передатчика стоят небольшие столики с ключом и два креслица.

Сейчас в одном сидел Федор. Наушники он сдвинул на виски.

Я сел рядом.

— Что там за шум был?

— Акула.

Федор повернулся ко мне, смотрел спокойно и выжидательно. Я стал рассказывать. Старшина кивал, иногда улыбался и, по-моему, думал о чем-то своем или, быть может, слушал одновременно и эфир.

— И только я хотел…

— Да, он — моряк, — перебил Федор.

— Кто?

— Боцман. Говоришь, озверел. Еще бы! Моряки ненавидят акул.

— Во все времена! — сказал я. — А что, он один у нас моряк?

Федор, помолчав, спросил:

— Знаешь, какая фамилия была у шкипера Петра Первого — в Архангельске? Пустошный!

— Ого! — сказал я. — Предок боцмана?

— Нет.

— Значит, однофамилец?

— Не только.

— Хм?..

— А про полярного исследователя Седова слышал? Так вот, Седова в его последнем походе сопровождали до самого конца два матроса, и одного фамилия Пустошный.

— Тоже не родственник?

— Нет.

Я помолчал.

— И не только однофамилец?

— Земляк, — сказал Федор. — Понял?

— Подумаешь!..

— Подумай. — Старшина снял наушники, закурил. — Есть под Архангельском поморское село, называется Великая Пустошь. И район Пустошинский. В том селе — все Пустошные и все моряки. «На воде», как они говорят. Я перед самой войной в отпуске был, заезжал. В апреле. От боцмана его жене подарок привозил.

…Он сошел на маленькой пристани один. Речной катерок, что курсировал в устье Двины, повернул обратно, в Архангельск. Федор зашагал по мосткам к берегу. Мостки были перекинуты с островка на островок, под досками морщилась от ветра вода.

Вдали на берегу в ряд стояли избы. Было часа три дня.

Первые два дома Федор обошел вокруг, никого не встретил и решил пройти вдоль всего ряда по берегу. В тишине он слышал, как где-то неподалеку жикает пила, и через несколько шагов увидел впереди, около последней избы, двух женщин. Они пилили дрова. Женщины тоже его заметили — выпрямились. Стало совсем тихо. Он подходил. И пока был еще далеко, они стояли и смотрели на него, а когда приблизился, дружно схватились за пилу и зажикали вдвое старательнее. Федор подошел к ним, остановился. Весело летала пила. Брызгали опилки. Женщины раскраснелись и не смотрели даже друг на друга. Одна была совсем еще девчонка, вторая старше ненамного, а выглядели они солиднее издали, наверное, потому, что были в телогрейках, в теплых платках и сапогах. «Здравствуйте!» — сказал Федор. Едва он открыл рот, пила смолкла, обе разом выпрямились, глядя на него смущенно, смеясь глазами, и хором ответили: «Здравствуйте!» Он спросил, где ему найти Лиду Пустошную, и та, что постарше, обрадовалась: «Это я. А вы-то, наверное, от Ильи, да?» (То есть от нашего боцмана.) Вторая спросила: «Вы — Костя?» Обе окали. «От Ильи, — ответил Федор. — А Костя в июне в отпуск пойдет». Младшая была сестра Пустошного. Она тут же куда-то убежала. Лида повела гостя в дом…

— Знаешь, какой это дом? — Федор смотрел на меня так, словно и сейчас удивлялся тому, что увидел тогда еще, до войны.

«Почти все старшины мастера сказки рассказывать! — подумал я. — Интересно, почему?» Волновала меня эта «сказка», и было досадно, что не знал ее раньше.

А Федор еще долго рассказывал. Я увидел крепкий поморский дом, двор, хозяйственные постройки, потом горницу — светлую, с большой выбеленной печью, с чисто выскобленными полами и снежными занавесками на оконцах. Мне она показалась даже холодноватой — в ожидании хозяев… У самой двери Федор, едва вошел, увидел громадные шлепанцы и рассмеялся. Лида улыбнулась не без гордости: «Его».

Она усадила гостя за стол, замелькала, наполнила горницу певучим окающим говором: жалела, что Федор так неожиданно, что нечем его, как надо бы, угостить (вот когда мужчины возвращаются с моря — Илья ведь до службы тоже рыбачил по полугоду, — тогда в доме все время гости и угощения полно!). На столе появилась горячая рассыпчатая картошка, свежего посола семга, нарезанная в глубокую тарелку, потом колбаса, желтый брус масла, хлеб, графинчик с водкой и, наконец, ярко надраенный самовар. Минуты на три Лида скрылась за печкой, примолкла — и вышла одетая уже в легкое зеленоватое платье, в туфлях на каблуках, с косой, уложенной вокруг головы. Федор понял, что его приезд — событие. Он почувствовал себя польщенным.

Она с ним выпила стопку. «Ну, рассказывайте!» — попросила.

Светилась вся гостю. Ведь он был приветом от ее Ильи, а поморки такими приветами не избалованы. Но у нее хватило души и Федору заглянуть в глаза и его расспросить о нем самом, внимательно и с лаской, а не приличия ради.

Потом Лида проводила его — они шли по мосткам друг за другом, — и стояла на пристани, пока катер не отошел далеко. Федор долго видел, как она машет ему рукой.

Через два месяца началась война…

ГЛАВА ПЯТАЯ

С девятнадцати ноль-ноль я стоял вахтенным у трапа и смотрел на Америку.

Трап был перекинут с левого берега на асфальт причала, кранцы на борту прижимались к сваям и поскрипывали, когда подходила и отходила невидимая волна, и сваи — это уже была Америка, и по трапу достаточно было сделать пять шагов, чтобы сойти на эту землю, но она была теперь куда дальше, чем расстояние в пять шагов.

Можно стоять на тропинке у железной дороги, там, где с одной стороны блестят рельсы, а с другой на откосе желтеют одуванчики, и можно смотреть на ту же тропинку, на те же одуванчики из окна вагона — и все уже будет иначе. На тропинке — один мир, а если ты в вагоне, то смотришь на нее из другого, пусть они и отделены всего-то двумя шагами.

На корабле, когда он стоит у берега, это ощущение отдельности мира, в котором находишься, много сильнее, чем в вагоне, особенно если берег — Америка, а корабль, где ты стоишь вахтенным у трапа, имеет на кормовом флагштоке советский военно-морской флаг.

Там — Америка, здесь — Советский Союз. Вот как!

За причалом стояли каменные склады, крытые гофрированным железом, с раздвижными широкими дверями из такого же самого железа, и почти на каждой стене были выведены белой краской три большие буквы «USN» — «Юнай-тэд Стейтс Нэви»: «Флот Соединенных Штатов». Над крышами приземистых складов неожиданно поднималось какое-то большое здание, похожее на элеватор, но с длинными узкими окнами, а справа от него торчали стрелы портальных кранов, и, наверное, на лапах кранов тоже были выведены три буквы, означающие, что это собственность флота Соединенных Штатов.

На ложках и вилках, которыми мы пользовались, на плащах, куртках-канадках и на другом штормовом обмундировании, что получили вместе с катером, тоже стояли эти три буквы. Но с тех пор, как мы первый раз — под нашим флагом — вышли на этом катере в океан, они уже не имели никакого значения. Америка осталась за трапом, по ту сторону борта, и, хотя мы ни на милю не приблизились еще к нашему Мурманску, она уже отодвинулась куда дальше, чем на пять шагов.

Сейчас я чувствовал это так остро, что на какое-то время мне стало казаться — не катер ошвартован у причала, а этот причал, склады, крытые гофрированным железом, большое здание, портальные краны, а за ними, я знал, шоссе и город вдали — вся земля опирается, чуть покачиваясь, на борт нашего корабля и, наверное, ухнула бы в глубину, захлебнулась, потонула, если бы не этот борт, на котором я стоял вахтенным у трапа.

Пустошный вылез из кубрика.

— Вахтенный, моих на бак…

— Есть!

Я посвистал в никелированную боцманскую дудку, крикнул:

— Боцманской команде построиться на баке!

Их было шестеро вместе с Пустошным. Они построились и гуськом сошли по трапу на причал, отправились получать продукты, а я смотрел вслед, повторяя про себя фамилии шестерых, потому что сейчас обязан был знать, сколько человек, кто именно и куда ушел с корабля, — кого нет дома.

Потом стал прохаживаться вдоль борта, рядом с трапом.

Катер стоял в той части длинного пирса, которая была ближе к выходу из гавани; и, когда я шел вперед, мне видно было окончание мола. Там, в сизой тени, уже зажгли белый огонь створного знака. А поворачивая в обратную сторону, я видел пять катеров, полученных другими нашими командами, потом борт американского эсминца, а за ним еще какие-то корабли.

Мачты их обугливались в красном свете заката.

Мне вдруг стало зябко. Я повел плечами, не понимая еще, в чем дело, и тут же вспомнил, как ломались мачты «Джесси Смит» в то утро в Баренцевом море.

Она погибла быстро. Неожиданно и быстро. Теперь я увидел это по-другому — медленно: как мотались на волнах пустые шлюпки и тянулся прерывистый след от торпеды, и эти мачты, и лицо командира, такое, будто он ранен…

В то утро я не знал настоящей цены тому, что случилось, хотя и смотрел во все глаза. А откуда мне было знать про инструкцию адмиралтейства и страховой полис, по которому кто-то наверняка получил солидную сумму за «Джесси Смит»? Это «кто-то» был ее хозяином, а не моряки. Вот она так и погибла.

Вернулась боцманская команда с продуктами. Четверо несли ящики и мешки, а сам Пустошный с матросом осторожно катил по асфальту бочку. Потом ребята вкатывали ее по трапу, и запахло селедкой. Боцман ревниво следил за бочкой, пока ее не поставили позади люка кормового кубрика, и сказал довольный:

— Ну вот! Не то что эти леденцы-лимончики… Завтра принайтовим.

Они разошлись по кубрикам, а я открыл дверь боевой рубки, взглянул на часы и пошел к рынде — надо было отбить одну склянку. Полчаса уже простоял.

Перезвон склянок проплыл одновременно по другим кораблям — время для земли тоже отсчитывали мы… Наступила та недолгая минута сумерек, когда становится как будто даже светлее, да и закат выдался необычно красный, и в этом немного непонятном свете белые буквы на стенах складов и окна высокого здания, похожего на элеватор, проступили резче.

Из боевой рубки выглянул Федор.

— Ты не брал схему передатчика?

— Она в столе, — сказал я. — Во втором ящике сверху.

Любит человек технику…

В двадцать часов пришел командир. Я внимательно смотрел на капитан-лейтенанта, когда он подходил, и, едва его ботинок коснулся трапа, старательно козырнул.

Командир ответил, потом, уже на палубе, опустил руку, приостановился.

— Боцмана и стармеха ко мне.

— Есть!

Стемнело сразу.

На берегу зажглись огни и ничего не осветили, а темнота была плотной и вязкой. Запахло остывающим камнем и чем-то душновато-сладким. Так пахла ночная темнота Майами. И еще она была звучной: «Лонг тайм эгоу» — «Давным-давно»…

Наполовину это миновало в моей жизни, и я немного погрустил — не без удовольствия. А тишина не наступала. Наоборот, кранцы стали скрипеть сильнее, да и покачивало заметнее, а швартовы вдруг натягивались, и тогда катер вздрагивал.

Я посмотрел вперед, на выход из гавани, туда, где мерцал белый створный огонь, прислушался: океан ворочался беспокойно. А закат был красным… К непогоде?

На американском эсминце включили прожекторы. Плотные голубые столбы скользнули по черной воде, взлетели, опять упали и неподвижно уперлись в темноту там, где был выход из гавани. Створный огонь погас, а кусок мола, выхваченный из темноты, стал белым, и над ним взорвалась, медленно взлетела волна — еще белее…

Прожекторы погасли.

Я стоял в темноте и мечтал.

Я мечтал выйти в шторм и в самую критическую минуту сделать что-то самое нужное и услышать, как командир скажет: «Спасибо, товарищ юнга!», а боцман… Что скажет боцман, я не знал.

Я мечтал о том, что могло сбыться, и о том, что не сбудется никогда. Но мечтал. Вдруг окажется — семья командира не погибла? И я первый узнаю об этом! Каким-то чудом они все-таки спаслись, только никому пока неизвестно.

И еще я мечтал получить орден и приехать после войны в отпуск, научиться плясать «Яблочко» и играть на аккордеоне, встретить свою девушку с золотистыми волосами (или с косой вокруг головы) и сходить с отцом в «Сандуны» — выпить по кружке пива.

И все это было только сотой долей того, о чем я мечтал в темноте, когда стоял вахтенным у трапа.

А на совещании, с которого вернулся командир в тот вечер, обсуждались планы доставки катеров в Мурманск.

Американцы предлагали погрузить и перевезти их на военных транспортах типа «Либерти». Наше командование возражало: фашистские подлодки могли торпедировать эти транспорты, и тогда катера оказались бы на дне океана, а не в Мурманске. Они пойдут в Россию своим ходом. Это боевые корабли.

Американцы представили расчеты: эти корабли способны выдержать самое большее семибалльный шторм. Идти на них через Атлантику, особенно сейчас, когда наступает период осенних штормов, — безумие. Они погибнут в океане. Кстати, по сведениям метеорологов, первый такой шторм приближается к берегам Флориды — завтра в океане будет не менее десяти баллов.

И тогда наш командир сказал, что выйдет в этот шторм испытать корабль.

Американцы долго не соглашались. Прайс в конце концов заявил, что снимает с себя всякую ответственность за жизнь команды корабля и за возмещение убытков.

…Мы узнали об этом утром и через час вышли в океан.

Весь этот час меня распирало от гордости. Я чуть не расхохотался, увидев, как боцман со своей командой опять выкатывает бочку с селедкой на причал. Пустошный долго просил ребят с соседнего катера присмотреть за ней. А в кубрике Андрей заворачивал в одеяло патефон, потом отдельно пластинки и никак не мог уложить это все в рундуке. Я стал рассказывать ему про бочку. Он перебил: «Иди ты куда-нибудь!.. Надоел!» Я криво улыбнулся, глядя на завернутый в одеяло патефон: «Вот что делает с человеком собственность!» Андрей вздохнул: «Кутенок ты!» Тогда я отправился в радиорубку помогать Федору и мстительно стал рассказывать, как Андрей возится с патефоном. Федор спросил: «Помолчать ты не можешь?»

Сначала было смешно: лежал на стене радиорубки, упершись в нее спиной и локтями, хотел подняться — и не мог. Прижимало все сильнее. Тогда я начал злиться. Каждую минуту Федор мог обернуться и увидеть, как меня тут распяло. Или кто-нибудь заглянет в люк из боевой рубки — сверху. Нет, уже не сверху, а сбоку, хотя этот люк все равно у меня над головой — там гул, грохот, чей-то крик.

Противоположная стена быстро опрокидывалась. Вот-вот она должна была перестать падать — когда катер начнет выпрямляться. Потом его завалит на другой борт, и та же самая стена будет падать от меня. Надо заранее поискать, за что ухватиться, чтобы не поволокло в ту сторону.

Что-то мне нужно было достать?

Злился я тоже недолго, какие-нибудь полминуты, — на часы не смотрел, не знаю. Я смотрел на эту стену. Она все падала — правда, теперь медленно. А давно бы должна была вернуться на свое место.

В животе у меня стало холодно, когда я подумал, что она может и не вернуться — катер не выпрямится… И я никак не мог вспомнить, зачем встал со своего кресла, что хотел достать. А казалось, что, если вспомню, стена, наконец, перестанет заваливаться и все вернется на свои места. Теперь я не слышал грохота в люке над головой, уши словно заложило; смотрел на стену — и вдруг очень ясно представил себе, как она, вздрогнув, быстро опрокидывается на меня совсем.

Тогда я поспешно взглянул на Федора.

Он сидел за столом, надев наушники, обеими руками вцепившись в края стола и почти лежа на нем грудью. Но в следующую минуту старшина должен был вывалиться из своего кресла и оказаться здесь, рядом со мной — теперь я видел, что катер не выпрямится. И уже не только в животе — и в груди и в горле у меня колом стоял отвратительный холод.

«Товарищ старшина! Федя-я!..»

Я молодец. Я все-таки не крикнул.

Стена замерла на мгновение и начала медленно, все быстрее вставать. Пора было хвататься за что-нибудь. Да вот — рядом трап… Ну и грохочет наверху!

В животе у меня оттаивало, но смутно я понимал: может все-таки случиться, что в следующий раз катер не выпрямится. Надо было как-то к этому подготовиться, чтобы в случае чего вести себя достойно.

— Что ты там возишься? — крикнул Федор. — Достал?

— Сейчас…

Я вспомнил: нужно выдвинуть ящик в стене и достать из него коробки с дополнительными пайками, мою и Федора. Старшина тоже вроде меня: когда качает, у него аппетит разыгрывается. А не ешь — тошнит.

Я выдвинул ящик левой рукой, а правой вцепился в трап и повис. Приходилось ждать, ловить момент.

Повернув голову, я увидел, что противоположная стена проваливается в тартарары. Опять это было очень долго.

Кое-как перебрался к Федору.

Старшина внимательно посмотрел на меня. Он видит всегда, если даже не смотрит. Теперь я тоже понимал его и молча ответил: «Да, было… Но никто ведь не кричал…» И еще спросил: «Плохи наши дела?»

Я имел право так спросить, потому что и на мою долю выпало пережить момент, когда корабль может не выпрямиться. Я теперь знал. Там, на стене, распятый, я почти умер и воскрес и знал с тех пор в миллион раз больше, чем пять минут назад. А может, три минуты или десять — на часы не смотрел…

Федор стал открывать банку с тушенкой.

Я изловчился, достал шоколад и откусил сразу половину.

Старшина жевал и слушал эфир.

Холод в животе не проходил. Я глотал шоколад и думал, сколько еще выдержу в этом черном колодце, где стены каждую минуту рушатся и в глаза лезут мертвые стекла приборов, а старшина жует свиную тушенку и делает вид, что дела идут, как и должны идти.

Это удавалось ему недолго. Катер вдруг накренило так резко и глубоко, что мы еле удержались на местах. А корабль все лежал и не выпрямлялся. Он дрожал и бился, как рыба.

Федор медленно жевал, глядя прямо перед собой.

Я мельком подумал, что сейчас мне должна вспомниться вся моя жизнь. Но мне ничего не вспоминалось.

Не я, а кто-то другой во мне знал, что вчера вечером было хорошо: земля в пяти шагах и темнота — тягучая, спокойная, звонкая, — и я тогда жил! Все стало безразлично, абсолютно все. То, что меня когда-то волновало, казалось теперь чужим. Наплевать мне было на целый свет. Вернуться бы!..

— Ю…нга… верх!

Федор перестал жевать.

— Тебя.

— Да ну?..

— Наверх тебя, слышишь?! Выполняйте приказание!

…Я карабкался по трапу и шептал.

Никто в мире не услышал бы, как я просил командира, чтобы корабль больше не лежал на борту, дрожа, как рыба. «Ну, пожалуйста!..» Никаких других слов я не помнил. Ведь он понимал, что корабль больше такого не выдержит.

Я то ложился на трап, то повисал на нем. Только в те недолгие секунды, когда катер вставал более или менее прямо, мне удавалось забраться на две-три ступеньки повыше. Потом я опять ложился или повисал.

И никто в мире не услышал бы меня, потому что я просил шепотом: «Ну, пожалуйста!..» И один раз добавил: «…дорогой товарищ командир!»

А что? В конце концов я выполнял приказание: меня вызвали наверх, я и карабкался. И никто ничего не слышал!

Высунул из люка голову.

Прямо передо мной стояли ноги Андрея, справа от них — ноги командира, и рядом — ноги механика.

Катер кренился, ноги стояли твердо.

Я хотел уже вылезти совсем и чуть не слетел вниз: правая дверь с ревом распахнулась, в проеме встала вертикальная водяная стена, и вода, хлынув в рубку, ударила меня по лицу.

Я фыркнул, проморгался — в рубке стоял боцман, гудел:

— Свободные от вахты — на барбет!

— Хорошо, — сказал командир. — Спасательные пояса?

— Надели.

— А акулы? — спросил я, выглядывая из люка.

Мне видно было переднее стекло рубки — между плечом рулевого и плечом командира. За стеклом, залепляя белый свет, кружилась вода.

— Что акулы? — обернулся командир.

Я посмотрел ему в глаза.

— Портфель!

Я не понял.

— В моей каюте, в столе, — сказал командир. — Быстро!

— Есть!

Понял: в портфеле какие-то важные документы. Надо принести их. Быстро! Ну, если надо…

Но спускаться по трапу было трудней, чем лезть наверх.

Внизу я мельком взглянул на Федора. Он работал на ключе. Все правильно, связь поддерживает. Надо.

А меня на вахте не оставляют. Вот принесу портфель — и на барбет. Со спасательным поясом…

Я толкнул дверь командирской каюты, добрался до стола, выдвинул ящик. Вот он. Тот самый, который я всегда возил за командиром на берегу. Портфель из желтой кожи. С важными документами… Вынул его из ящика и шагнул к двери.

Но дверь взлетела вверх.

Падая, я ухватился за что-то левой рукой — не удержался. Неужели не успею отсюда выбраться? Потом, поднявшись, увидел, что в руке у меня занавеска, которой задергивалась постель. Оборвал…

Я взглянул на постель. Над ней на стене была укреплена фотография в рамке. Они… Жена и дети.

Надо взять.

Я взял со стены фотографию и сунул ее в портфель.

На мгновение в ушах у меня прозвучали невиданной красоты слова — о людях и обо мне. Я знал, что не смогу их запомнить и никогда уже не найду таких слов. Жалко…

Вышел в радиорубку.

Федор все работал на ключе. Даже не посмотрел в мою сторону.

Я шагнул к трапу.

Портфель пришлось взять в зубы: чтобы удержаться на трапе, нужны были обе руки. Так, с портфелем в зубах, я и выглянул из люка в боевую рубку. И сразу увидел боцмана. Он показывал на меня пальцем и смеялся.

Стараясь не смотреть на него, я кое-как выбрался из люка и встал.

— Товарищ командир, ваше приказание…

— А как акулы? — крикнул, не оборачиваясь, командир.

— Посмотрим! — сказал я.

— Тьфу! — возмутился боцман. — Типун тебе на язык! Сдурел?

Он сосредоточенно глянул мимо меня и медленно повернул голову. И я заметил, что все в рубке молчат и смотрят туда же — вперед. Но сам посмотреть не решался. Что-то изменилось вокруг. Я не понимал и, не решаясь посмотреть, уставился в спину Андрея.

Было тихо.

Вот оно что: тихо было за стенами рубки. В океане.

Тогда я поднял голову. За стеклами впереди вставала волна. Но это уже нельзя было назвать ни волной, ни стеной воды — просто вода, за которой отныне ничего больше не существовало. Она молчаливо и стремительно задергивала последний клочок неба.

— Портфель здесь? — негромко спросил командир. — Так точно, — услышал я свой голос. — И фотография… в портфеле.

Боцман, легко шагнув, встал рядом с Андреем и тоже взялся за штурвал.

Командир чуть повернул голову.

— Спасибо, юнга.

Я сглотнул слюну.

— Теперь отнесите все на место.

— Есть…

Это было жестоко! Куда я полезу сейчас, когда… Я сел, свесив ноги в люк, взял в зубы портфель. И не выдержал — вскочил, ухватившись за какую-то скобу.

Обрушился рев.

Катер сильно тряхнуло, он забился, стремительно полез вверх.

Дыхание у меня перехватило.

— Выполняйте приказание! — крикнул командир.

— Есть!

Но прежде чем спуститься, я взглянул на креномер. Стрелка прибора залетала за цифру пятьдесят. А критический крен — сорок пять градусов…

И все-таки мне удалось добраться до каюты и даже укрепить занавеску. Все опять было на своих местах. Все по-прежнему.

И я знал, что за портфелем он меня больше не пошлет…

Федор дожевывал галеты и слушал эфир.

— Пятьдесят шесть на креномере, — сказал я, усаживаясь рядом.

— Точно?

— Сам видел.

— Хороший корабль, — сказал Федор.

— Да.

В животе у меня не было ни холода, ни тепла — там просто все одеревенело. И руки, и ноги, и спина — все тело было как деревянное. Ни на минуту не удавалось его расслабить.

Федор принялся проверять по описи запасные комплекты радиоламп и заставил ему помогать. А в начале каждого часа я включал передатчик и отстукивал на ключе: «Как меня слышите? Есть ли что для меня? Для вас ничего нет. Связь прекращаю до…»

«…тринадцати часов».

«…пятнадцати часов».

«…шестнадцати часов».

Почти не качало больше, а берег, приближаясь, растягивался вширь, и я опять узнавал те склады, высокое здание, краны и видел мачты других кораблей, неподвижно стоявших у причалов — около земли. И дальше, за кораблями, все была земля. Над ней летели разлохмаченные облака, и то припускал дождь, то светило солнце — было ярко, мокро, покойно…

Я стоял на баке, по авралу мое место там. Готовил носовой конец. Он потяжелел — намок, хотя просмолен был основательно. Я перебирал канат, ощущая ладонями его тяжесть, влагу и шершавинки, и уже видел, как брошу его и как он шлепнется на причал, на землю.

Она была все ближе.

Моряки на других кораблях, те, кто был наверху, смотрели в нашу сторону. И с берега тоже смотрели. Люди шли по пирсу, останавливались и смотрели. Портовые рабочие, докеры. Шли моряки с американского эсминца. Вон и наши ребята — с других катеров.

Народу на пирсе становилось все гуще. Когда мы подошли к тому месту, где должны были швартоваться, там стояла уже большая толпа. Они кричали, махали руками. Наши вели себя спокойно, а матросы с эсминца засвистели.

— Кранцы на левый борт!

На берегу перестали шуметь — может, услышали. Я встал поудобнее, приготовился.

Опять пошел дождь.

Двигатели смолкли, стало совсем тихо. Не будь на причале никого, я, наверное, услышал бы, как дождь шлепает по асфальту.

— Отдать носовой!

Канат перелетел узкую полосу воды между нами и берегом. Сразу человек пять из толпы бросились, чтобы его подхватить, и поймали на лету.

Я нагнулся, выбирая слабину.

Последний раз ненадолго взревели двигатели. Катер толкнулся бортом о сваи причала.

Кто-то засвистел на берегу, и толпа как взорвалась…

Мы сошли на землю. Нас окружили, хлопали по плечам, говорили все разом, смеялись. Где-то рядом вякал автомобильный гудок. Я увидел Рябинина. Джон, размахивая руками и улыбаясь, кинулся к Пустошному, потом к Федору, осторожно обнял его за плечи.

— Здорово! Отлично! Русские моряки показали, на что они способны, не правда ли? Поздравляю от всей души!..

За ним в толпу пробирались люди с фотоаппаратами.

— О, я могу перевести, — суетился Джон. — Несколько слов, американская техника, не правда ли? Наша фирма…

Как он суетился, этот приказчик с косо подбритыми височками, сколько беспокойства было сейчас в его нагловатых глазах!.. У меня под ногами земля покачивалась, потому что я только сошел с палубы. А у него-то почему?

Джон увидел меня.

— Здравствуйте! Я очень восхищен и рад вас видеть. Пожалуйста, несколько слов. Как наша аппаратура? Вы должны…

«Должен», ого! Сказать бы тебе!..

— I'm sorry… — ответил я. И улыбнулся.

Так сказать, для вежливости.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Домой дорога длинная… Впереди океан лежит непочатый, целиком. Гладко отполированный солнцем, он как огромная драгоценность; проворонили ее все искатели сокровищ! Мы зайдем еще в Нью-Йорк, Сен-Джонс, оттуда в Рейкьявик, и уж потом, из Исландии, — в Мурманск, но таким наш путь можно увидеть на карте. А посмотришь с палубы вперед — Россия, конечно, прямо по курсу.

Знаю, что так только кажется, да поверить не могу, Полный штиль. Волны — лишь от нашего корабля и от пяти других, которые идут за нами в кильватере. Вода за бортом плещет, словно успокаивает: недолго уж, недолго…

Пора обедать. Федор сменил меня давно, а я вот засмотрелся. Гошин теперь разворчится. Ну, точно! Ворчит…

Я услышал его сразу, едва занес ногу, чтобы спуститься в кубрик:

— Кто так компот разливает? Весь чернослив на дне! Заелись?

— Юнге оставь, он любит.

Это сказал боцман.

Я качнул занесенной ногой, осторожно вытянул ее обратно. Постоял около люка.

Скоро увидимся с Костей… Он, конечно, здоров. Узнает, что мы вернулись, и придет. Расскажу ему обо всем… Но разве расскажешь?..

— Явился!..

Гошин смотрел, грозно шевеля бровями.

— Не пугай, — сказал я, остановившись на последней ступеньке трапа. — Две порции рубану!

— И посуду помоешь.

— Помою.

Боцман сказал тем, кто пообедал:

— Пошли, пока время-то есть…

Я шагнул в сторону.

Они выбрались на палубу — позагорать. За столом остался один Андрей. Он тоже недавно сменился с вахты. Сидел, допивал свой компот.

Я сел напротив, налил из бачка полную миску борща:

— Счастливые люди певцы, правда?

— То есть?

— Одарила природа голосом — и на весь мир слава.

Андрей поперхнулся.

— Мудрец!.. Тебе известно, сколько Собинов работал над ролью Фауста! Десять лет!

— А ты откуда знаешь?

— Знаю, — сказал Андрей и задумался, потирая горбинку на носу.

Гошин собрал со стола грязную посуду, покачал головой:

— Десять лет! Ай-ай-ай!..

И понес посуду на камбуз.

— Я не мудрец, а кутенок, — сказал я.

— Обиделся?

— Очень надо!

— Кутенок — это хорошо…

Андрей смотрел на меня без усмешки, продолговатое лицо его было задумчиво.

— Кутенка все любят… За оптимизм. Никто ему хвост еще не прищемил — вот этот хвост и дрожит от восторга. По любому поводу. И человек примерно тоже так, пока его не стукнуло, пока он только радуется жизни, а не вмешивается в нее. Потом щенячьего оптимизма меньше… Тебе бы еще не вмешиваться, если бы не война.

— Я виноват, что позже тебя родился?

— Ни в чем не виноват.

— А откуда ты про Собинова знаешь?

— От Владлена Арнольдовича, — сказал Андрей.

Вышел кок.

— Про посуду не забудь.

— Ладно.

— Пойду пулемет почищу. Нет-нет да заест этот «арлекин»!

— «Эрликон»! — улыбнулся Андрей. — Не путай…

— Все равно не по-русски.

Гошин затопал по трапу наверх.

Он, по боевому расписанию, — пулеметчик…

— Никогда не слышал про Владлена Арнольдовича! — заметил я, принимаясь за второе.

— Я в восьмом классе учился во вторую смену, — сказал вдруг Андрей и переставил с места на место пустую кружку. — Помню, иду после школы по городу. Гололед, ветер с Волги… Деревья на бульваре обледенели, ветками стучат, а над ними луна, как медный таз. Взять ледышку — добросишь, и она загудит. — Он улыбнулся. — Здорово? Я смотрю на луну, спотыкаюсь и арии пою. «Куда, куда вы удалились?» Кутенок был… Так и доспотыкался до музыкальной школы. Ты что?

Я чуть не поперхнулся котлетой.

— Нет, ничего.

В люк врывался плотный солнечный свет, где-то изредка поскрипывало; казалось, раскачивается сноп лучей, а не катер; было слышно воду — как она журчит неподалеку.

— Принял меня профессор, маленький седенький старикан, и привел в огромную комнату. Рояль, темные шкафы, люстра, портреты композиторов по стенам. Святая святых…

Андрей смотрел на меня, а я никак не мог выбрать момент, чтобы прокашляться.

— Что?

Я кашлянул.

— Хорошо рассказываешь.

— Хорошо помню, — сказал он и замолчал.

— А дальше?

— Ну, пока я оглядывался, профессор исчез. Нет его. Вдруг слышу: бам!.. Он сидит за инструментом, его и не видно. «Пропойте, пожалуйста». Надо было повторить этот звук голосом. Я повторил. Потом другую ноту, третью… «Идите сюда», — говорит.

— Владлен Арнольдович?

— Ну да. Подошел. Он опустил крышку, побарабанил по ней пальцами: «Повторите, пожалуйста». Тоже повторил. «Пишите заявление». Я тут же написал, а он — резолюцию: «Слух и ритм очень хорошие». А сколько потом возился? Месяц только и делал, что смычком по струнам водил…

— Каким смычном? Ты же петь учился?

— Кто тебе сказал? На скрипке играть, а не петь. Петь… Нет, на скрипке играть! Была такая мечта… Сто потов с меня профессор согнал за этот месяц. А подумать, что сложного? Стоишь, опираясь на левую ногу, правая — расслаблена. И надо смычком водить так, чтобы кисть руки плавно переходила из одного положения в другое. Вот, видишь?..

Я посмотрел на его руки.

Андрей пошевелил пальцами.

— Забыл… Профессор что-то говорил — на каких-то пальцах у меня должно было здорово получаться, когда научусь.

— Научился?

— У меня на скрипке то и дело стоечки ломались, — сказал он. — Знаешь, такая стоечка, на которой струны натянуты? Ее ведь приладить надо уметь, чтобы звук был чистый и правильный. Притереть. А у меня братец есть — пацан. Как ему ни втыкал, чтобы не хватался за скрипку, — нет, лезет и ломает!

Нос у Андрея морщился.

Я попробовал представить себе, как он водит смычком. Весь в черном, накрахмаленные манжеты, как снег, а руки загорелые. Не на штурвале руки — на скрипке…

Андрей увидел, что я улыбаюсь, но не понял, почему.

— Знаешь, что такое младший брат?

— У меня сестренка…

— Тебе легче! — сердито сказал он и встал из-за стола.

Я остался один. Покончил с компотом.

И опять шторм.

Океан будто вывернуло наизнанку.

Это уже на пути к Исландии. Но пришлось держать не по курсу, а прямо на волну — иначе перевернуло бы.

На третий день шторма, когда Федор сменил меня на вахте, я увидел с палубы катер, который шел за нами. Его так положило на борт, что колпаком локатора на верхушке мачты он коснулся воды.

Потом исчез.

Я уже добрался до люка в кубрик и, вцепившись во что-то, глотая горечь, ослепленно смотрел туда, где только что был корабль, а теперь лезла к небу вспухшая вода.

На хребте этой водяной горы показался колпак локатора, мачта и весь исчезнувший было катер. Он шел за нами.

Мы, наверное, тоже исчезали, если смотреть со стороны, Я подумал, что лучше не смотреть, приготовился нырнуть в кубрик. Вода ударила мне в спину, потом в грудь, и я загремел по трапу вниз. Когда поднялся, люк был уже задраен.

— Ходить можешь? — спросил боцман.

— Аж мачты по воде чиркают, — пробираясь к койке, пробормотал я.

— Цирк…

Надо было переодеться.

Я достал из рундука сухое белье и свитер. От него пахло деревней. Вернее, фермой… Странный это был запах — и чужой, и знакомый, а главное — такой неожиданный, что не верилось.

Я оделся, лег. Закрыл глаза.

Саднило правое колено и оба локтя.

Пустошный сидел за столом, один сидел. Ждал: скоро должен был прийти с вахты Андрей. Боцман расспросит его, что и как, потом отдохнет еще немного и пойдет в рубку постоять с командиром. Знаю…

А мне сейчас и не подняться — умотало.

Я натянул на нос ворот свитера, понимая, что ни разу еще так не тосковал по земле.

Стал вспоминать.

Когда мы уходили из Майами, на причале опять собралась толпа. Нас пришли провожать. Докеры, матросы… Я был еще в кубрике, слышу: «Может, чья ваша знакомая? — это спрашивал сверху вахтенный, заглядывая в люк. — Ждет вроде кого-то, а кого? Мотает головой: нет, да, нет, и по-русски ни бельмеса». Потом в люк просунулось лицо Федора, он позвал меня: «Выходи, к тебе». Я не поверил. «Ты с ней танцевал тогда в парке, забыл?»

Я выбрался на палубу — она. Заметила меня, улыбается, кивает. Вахтенный обрадовался, «Наконец-то!» Конечно, он еще кое-что прибавил, а зря! Девчонка как девчонка. Мы поговорили немного по-английски с Джесси Сноу.

Она подарила этот свитер. Сама вязала.

Многие пришли с подарками. Боцману бочонок рому подарили, Андрею — зажигалку. Кому — что.

…Ох и мотает!..

А такое ощущение, что весить я стал больше раза в три. Голова тяжелая, не поднять. Задремать бы, но едва начинают мысли путаться, сразу вижу, как мачта по воде…

«Хорошо, что Пустошный здесь сидит», — думаю я уже в забытьи, не понимая, почему это хорошо, не успев понять. Потом слышу: «Сносит».

Вздрогнув, открываю глаза.

В кубрике переодевается Андрей, что-то отвечает боцману.

…Когда я опять очнулся, Пустошный уже ушел.

Андрей сидел напротив на рундуке, упершись спиной в бортик своей койки, и потряхивал бессильно опущенными руками. И, сидя и потряхивая руками, он взлетал и падал, мотаясь вместе с кубриком вверх-вниз, вверх-вниз… Глаза у него были закрыты. Один раз он даже застонал.

«Сносит», — вспомнил я. Кого, нас?

— Андрей!

— А? — Он открыл глаза.

Я, помедлив, спросил:

— Ты научился играть на скрипке?

Гошин на своей койке поднял голову и посмотрел на меня, как на больного.

— Нет, — сказал Андрей, качаясь, кружась передо мной.

— Почему?

— Война. Только ноты стал учить — и война.

Он отвечал мне. Рассказывал…

— Ноты! — фыркнул на своей койке Гошин.

— Профессор очень уж хороший был старикан, — сказал Андрей, глядя на меня. — И я все равно научусь… Гошин!

— Ну? — отозвался кок.

— Что ты видишь, когда скрипки поют?

Гошин промолчал.

Андрей забрался в койку. Он лег на спину и осторожно положил руки вдоль тела.

— Паруса…

Это он сказал. Я понял — о чем. А сам подумал, что наверное, теперь всякий раз, когда услышу скрипку, буду видеть, как по бульвару мимо обледенелых деревьев идет мальчишка с портфелем, смотрит на луну и поет…

И на самом деле все это увидел. Ветви деревьев стеклянно звенели, луна была желтая, а мальчишка нес патефон. Потом деревья стали ломаться, луна закачалась, погасла, наступила тьма — ревел только ветер…

— Гошин! — крикнул я.

— Ну?

— Рассказал бы что-нибудь…

Он ответил минут через пять:

— Нечего.

Мы лежали молча, и кубрик казался странно пустым. Хоть бы боцман вернулся!..

— Гошин!

— Чего тебе?

— Что такое мечта, ты знаешь?

— Земля, — сказал кок.

«До боцманского села, до Великой Пустоши, добираться надо из Архангельска на речном катере по Двине, — вспоминал я. — Пристань маленькая, незаметная. Но пристань — еще не берег. До него минут десять по мосткам, перекинутым с островка на островок над бурым, наполовину затопленным кустарником, над протоками и заливчиками, чистой водой, всегда сморщенной ветром. Мостки неширокие, в две-три доски. Пружинят под ногами.

Просторно там, ветрено и пахнет морем. Далеко видно: и как лиловеет горизонт, когда на море шторм, и как широка Двина. В ней много света — неяркого, северного. А над ней летят приконченные корабельным дымом облака.

Сказка!

Улица в том селе односторонняя. Стоят избы на берегу, смотрят на море. Бревна темные, как лица у поморов, и светлые окна. Избы в два этажа, но кажутся еще выше, потому что окна лишь во втором этаже и прорублены чуть не под крышей. Так надо: когда сутками дует моряка, вода захлестывает не только мостки.

Перед каждой избой — непременно еще домик, но поменьше и совсем без окон. Это бани. На берегу пузатятся смолеными днищами баркасы. На промысел поморы уходят надолго и далеко. Село и назвали Великой Пустошью, наверное, потому, что все мужчины его большую часть года — в море, «на воде».

Дома их ждут жены и невесты — так и до войны было.

И всегда в тех домах чистота. Всегда свежи крашеные полы, белы занавески на окнах, надраены самовары. И в каждом коридорчике, перед каждой дверью вместо половичков — плетеные из пеньки корабельные маты.

Всегда красивы женщины. В их лицах тот самый неяркий, негаснущий свет Севера.

И они ждут…»

Наверху громыхнул ветер. На ступени трапа плеснуло. Не было слышно, как опять захлопнулся люк. Я поднял голову и увидел сапоги боцмана.

Он спустился, снял плащ, фуражку и сел за стол, на то же место, где сидел раньше. Осмотрелся, взглянул на меня.

— Чего не спишь?

Я закрыл и открыл глаза.

Пустошный сидел, опустив голову.

«Страшновато засыпать-то…» — сказал я про себя.

Сразу, будто признался ему, стало легче. Теперь, может быть, и усну.

Боцман что-то сказал и положил голову на руки.

Со светлых волос на полированную доску стола медленно стекала вода.

Вода ревела за обшивкой, за бортом, вода била в днище и хлестала по палубе. Вода хлюпала в кубрике — набралась все-таки.

Я заметил, что голова боцмана мотается. Он спал, сидя за столом.

«…И улица в том селе одна — берег, а на берегу стоят крепкие избы и смотрят окнами в море. И всегда в тех домах чистота, всегда там ждут… Почему мне раньше казалось — берег существует отдельно, сам по себе?»

Пустошный спал, на столе растекалась лужица, и в ней мелькал резкий блик — отражение плафона.

Моря не бывает без берега, моряка — тоже. Моряк тот, у кого корни в земле.

Потом, на пятые сутки шторма, я снова увидел с койки, как боцман сидит за столом, положив голову на руки, и мне показалось, что еще тянется та ночь, что он пять минут назад спросил: «Чего не спишь?» — и сам уснул сидя. (Но я знал: прошло не пять минут. Не одну вахту с тех пор отстоял, скоро опять заступать. Добраться бы только!..

Океан вывернуло наизнанку.

Уже нельзя было различить, когда его рев усиливался или слабел, — рев стал сплошным. Но иногда он становился явственнее и одновременно наступало что-то похожее на тишину.

Это глохли наши моторы.

Выхлопы, придушенные водой, не могли пробиться — моторы задыхались. Корабль задыхался.

На койках медленно поднимались головы.

Моторы стреляли, отплевываясь, — головы быстро опускались.

Минуло…

А через минуту, или через три, или через пять минут все повторялось, и мы, будто по команде, поднимали головы, прислушиваясь, как растет среди рева эта тишина, когда выдыхаются моторы.

Пустошный сидел за столом и голову не поднимал. Даже локти по столу не ерзали — боцман словно припаялся к своему месту, чтобы просто пересидеть всю эту свистопляску.

«Скоро на вахту, — думал я. — Только бы добраться до рубки!»

Мы держали между нашими шестью кораблями микрофонную связь, по рации УКВ. Она стояла в боевой рубке. «Только б добраться!.. А там командир, механик, рулевой. Там потный от моего дыхания зев микрофона, и треск в ушах, и голоса радистов с других катеров: «Вымпел-один, Вымпел-один, я — Вымпел-три. Вас понял. Все в порядке, прием». — «Вымпел-один, я — Вымпел-шесть. Как слышите?»

«Вымпел-один» — это мы.

Боцман поднял голову, достал из кармана свои кировские, посмотрел.

— Пора.

Я выбрался из койки и стал натягивать сапоги.

Лежишь — кажется, что не подняться, а время подойдет — встаешь…

Надел плащ, потом шапку.

Боцман тоже одевался. Плащи у нас были одинаковые — серые, прорезиненные, с пометками «USN» на воротниках. Пустошный обвязал вокруг пояса длинный крепкий линь и молча кивнул мне. Я шагнул к нему. Он обвязал меня другим концом и, проверив узлы, все так же молча стал карабкаться по трапу.

За люком взревел ветер, горький, жесткий, как наждак, и хлынула вода.

Мы пробирались, будто в какой-то черной трубе, — во всем океане только и осталось это место, где еще можно было пролезть, но и сюда то и дело врывалась вода и заполняла все, не давая ни дышать, ни видеть. Было уже недалеко до рубки, когда я не успел перехватить воздуха, захлебнулся и, оглушенный ударом новой волны, не удержался на ногах. В последний момент — руки сами рванулись вперед — наткнулся на что-то и, сообразив, что это сапог боцмана, вцепился в него намертво.

Сапог замер. Может быть, Пустошный пережидал, когда схлынет волна, а скорее всего давал мне возможность прийти в себя.

Потом сапог дернулся. Я поднялся, перебирая руками по голенищу, но штанине, уцепился за плащ.

— Цирк!..

Он еще что-то крикнул, я не разобрал.

Вместе, обнявшись, мы шагнули вперед.

Пустошный втолкнул меня в рубку первым и тут же еще раз сильно толкнул, чтобы поскорее захлопнуть за собой дверь. И я сразу почувствовал вокруг себя пространство, свободное от воды, пахнущее чем-то знакомым, теплое, невероятно, как мне показалось, спокойное, но ничего сначала не видел и никак не мог найти свое собственное дыхание — в горле все еще колом стоял ветер, а в носу, в ушах, даже в глазах воды было полно.

Только кое-как, наполовину вздохнув, я увидел синий расплывчатый свет — это был нактоузный огонь, а расплывался он оттого, что в глазах у меня было мокро. Я согнулся от приступа кашля, зафыркал, чихнул, всхлипнул — и стал дышать.

Снова открыл глаза.

Свет от нактоуза больше не расплывался, он косо ложился на руки штурвальных — вахту несли сразу двое. Я понял, что в глазах у меня не двоится, и окончательно пришел в себя.

Справа от штурвальных стоял командир.

Старший механик сидел, согнувшись над своим пультом, еще правее. На пульте у него что-то слабо светилось.

В глубине рубки мигал зеленый глазок рации УКВ.

Я шагнул туда, к Федору, увидел смутно его лицо.

— Погоди, отвяжу, — дернул меня боцман.

Он стоял вплотную ко мне, дышал тяжело. От него несло табаком.

— Спасибо, — сказал я.

— Теще скажешь, когда оженишься…

— Товарищ командир, разрешите заступить на вахту! — почти крикнул я, вглядываясь в синеватую темноту.

И как издалека услышал:

— Да…

— Все на связи, — сказал Федор. — Через пять минут вызовешь. На-ка, возьми.

— Что это?

— Шоколад у меня остался.

— Да ну его, надоел…

— Бери, — сказал Федор.

Потом они с боцманом ушли.

Я пристроился поудобнее, чтобы меньше мотаться от качки, стал смотреть в зеленый глазок индикатора. Наступила вахта — пришло то особенное ощущение, когда словно шагаешь в заколдованный круг. Теперь все сосредоточилось в зеленом глазке, в потрескивании и шипении эфира, в ожидании и подспудно — в долгом привычном нетерпении: скорее бы шло время!..

Но я, наверное, здорово устал. Огонек индикатора начинал временами плыть, и я вдруг не улавливал момент, когда рубка переставала крениться, — мне казалось, что она кружится безостановочно, все быстрей и проваливается… Тогда, помотав головой, я изо всех сил начинал вглядываться в спину командира. Капитан-лейтенант стоял неподвижно.

Прошло пять минут.

Я вызвал все катера, предупредив, чтобы отвечали поочередно, и слышал голос свой, как со стороны, — сейчас он принадлежал не мне, а капитан-лейтенанту, который командовал всей группой.

Корабли — пятеро радистов, пять разных голосов — один за другим ответили.

И тогда, закончив на время связь, я словно вернулся издалека, — опять увидел рубку в полумраке, опять услышал рев океана за ее стенами и удивленно взглянул на зеленый глазок индикатора. Захотелось тут же, немедленно вызвать катера, чтобы еще раз услышать их, узнать голоса радистов, убедиться, что они все-таки живы.

Когда-то я первый раз в жизни стоял часовым у склада боепитания, ночью, в лесу. В соснах протяжно стонал ветер, кроны шумели безысходно; в такие часы думаешь, что ведь не зря люди строят дома, живут в них, среди тепла и света, в тишине…

Сейчас тот лесной гул показался бы ласковым шелестом.

За стенами рубки собрались все грозы, что не успели еще отгреметь над землей; они взрывались в глубинах, вывороченных к небу, и в небе, которое упало, наверное, до этих глубин, — перевернулось все. И ни зги не было видно, только когда проскальзывали, непонятно откуда — сверху ли, снизу — слабые призрачные молнии, на одно мгновение вырастали впереди антрацитовые движущиеся горы и пропасти.

Океану и то становилось невмоготу: временами где-то возникал почти живой, почти человеческий стон и замирал; и тогда я уже ничего не мог с собой поделать — только ждал, что мурашки на спине исчезнут сами.

Я стоял у рации, напрягшись, чтобы не падать, и всем телом ощущал, как борется корабль, живой корабль — маленький сгусток шпангоутов, заклепок, машин и человеческих нервов. А самому мне все труднее было справляться с тупой, тоскливой усталостью: нельзя ведь бесконечно ждать последнего удара, если они сыплются один за другим, нельзя смаковать свой страх.

Временами я переставал понимать, что происходит.

— У меня… люди задыхаются… выхлопные газы… — услышал я голос старшего механика.

Командир что-то ответил ему.

Они говорили громко, но я разбирал только отдельные слова:

— Вахту… по два часа…

— Хорошо… самому…

— Там боцман… он… машинное отделение…

— У нас ведь самая легкая вахта, — сказал я негромко зеленому глазку, медленно избавляясь от одиночества и отупения. — Нам легче всех. Там, в машинном, жара, грохот, да еще скапливаются выхлопные газы — не пробиваются… Боцман там…

Потом я вспомнил, как Андрей застонал, потряхивая повисшими руками, и стал смотреть на штурвальных.

Их почти не было видно — теперь я стоял так, что они заслонили от меня нактоуз.

А левое плечо и спину командира можно было различить хорошо. И, глядя на него, я подумал, что ему труднее всех: он стоит впереди.

Он впереди, а мы все — за ним…

Все несут свои вахты, и ты неси. Единственная возможность не свихнуться. Понял теперь, зачем командир гонял тебя туда и обратно с портфелем во время того, первого шторма?

Понял.

Но это было давно. А каждый день живешь сначала…

— Вот так, — сказал я зеленому глазку. — Прайс — коммодор, а не понял. Он, видишь ли, снял с себя ответственность за жизнь команды. За мою жизнь! И за возмещение убытков…

— Юнга?

— Есть!

— Вы о чем-то говорили?

— Нет, — сказал я. — Все в порядке, товарищ командир!

И, поглядев на зеленый глазок, закончил почти шепотом:

— У нас корни в земле. Ясно?

Потом взглянул на часы: пора…

«Вымпел-три» мой вызов прохлопал — пропустил свою очередь отвечать.

— Сапог! — тихо сказал я. Не в микрофон, конечно…

«Вымпел-четыре» вылез в эфир, немного подождав, за «Вымпелом-два». Потом ответили пятый и шестой.

Когда шестой сказал последнее слово: «прием», я стал ждать. Сейчас «Вымпел-три» должен был отозваться.

Но в наушниках было пусто, только треск и шипение.

— Вымпел-три, Вымпел-три, Вымпел-три, — раздельно выговорил я в микрофон. — Как меня слышите? Я — Вымпел-один. Не слышу вас, не слышу. Отвечайте. Прием…

У меня отлегло от сердца, когда раздался вдруг щелчок — кто-то включился, кашлянул.

— Вымпел-три, Вымпел-три, Вымпел-три! — забубнил монотонно. — Я — Вымпел-пять. Как меня слышите? Вас вызывает Вымпел-один. Первый зовет! Почему не отвечаете? Прием…

Пусто.

Я проверил настройку, пощелкал выключателями, хотя точно знал, что рация у, меня в порядке. И другие ведь ответили. Но мне нужно было все проверить, чтобы убедиться: сейчас — уж на этот раз обязательно — третий услышит меня и ответит тоже.

— Вымпел-три! Вымпел-три! — сказал я в микрофон, просительно глядя на пульсирующий огонек индикатора. — Вымпел-три! Я — Вымпел-один. Как меня слышите? Не слышу вас, не слышу. Прием.

Треск и шипение в наушниках стали другими; теперь это была пустота, неудержимо наполнявшаяся тревогой, пустота, в которую напряженно вслушивались вместе со мной радисты на всех наших катерах. Когда я замолкал, они ждали. Но кто-то не выдерживал первый, и за ним по очереди — начинали звать остальные. Разные голоса, я знал их все, но одного голоса не было.

Я звал, глядя в равнодушный глазок индикатора, переставая его видеть, и против воли все сильнее чувствовал каждый удар по кораблю, все напряженнее ловил каждое его движение. И уже не мог простить себе, что обозвал замолкнувшего радиста «сапогом».

— Вымпел-три, Вымпел-три…

Пустота росла, пухла. Она захватывала все и проникала всюду. В ней надежнее, чем в океане, исчезали голоса, люди и корабли, с ней нельзя было бороться.

Командир шагнул ко мне:

— Дайте микрофон.

Я поверил, что чудеса бывают. На голос командира исчезнувший катер отзовется.

— Вымпел-три, — спокойно сказал капитан-лейтенант. — Я — Вымпел-один. Попробую вызвать вас на ключе. Переходите на радиотелеграфную связь. Волна — сто восемь. Повторяю…

— Есть, понял! — сказал я, бросаясь к люку в радиорубку.

Передатчик нагревался долго. Я нажал на ключ, настраиваясь на волну сто восемь, — ив наушниках, наконец, возник свист, мгновенно усилился до предела, оглушил.

Ответит…

Я был уверен, что теперь «Вымпел-три» ответит. Стал выстукивать его радиотелеграфные позывные.

И никаких чудес!

Океан сошел с ума, но «Вымпел-три» ответит. И все это сумасшествие кончится. Шторм выдохнется, ветер, наконец, сорвет себе глотку, а если нет — и не надо! Мне-то в конце концов нужен только ответ на вызов.

Я услышал его. Едва выключил передатчик и повернул верньер настройки приемника, в наушниках поскакала, радостно захлебываясь, морзянка — радиотелеграфные позывные «Вымпела-три».

— Есть! — заорал я в открытый верхний люк. — Есть, товарищ командир! Отвечает!.. Радиограмма, сейчас…

Потом выбрался с принятой радиограммой наверх.

Потом смотрел в зеленый глазок и вызывал по микрофону всех:

— Я — Вымпел-один. Я — Вымпел-один! У третьего вышла из строя рация УКВ. Все в порядке в общем. Пока не исправят, связь с Вымпелом-три — на ключе, волна — сто восемь. Как поняли? Прием…

— Вот вам аппаратура! — вырвался голос. — Виноват… Вымпел-один, Вымпел-один. Я — Вымпел-два. Вас понял. Волна — сто восемь. Понял вас, прием.

— Вас понял. Порядок. Прием.

— …Я — Вьмпел-четыре, вас понял. Прием…

— …Испугался? Я тоже. Я — Вымпел-шесть.

— Вымпел-шесть! — сказал я. — Разговоры в эфире!

Кто-то хохотнул в микрофон.

Зеленый глазок стал расплываться, превращаясь в звездочку с длинными дрожащими лучами…

Я вытер глаза.

Спать… Еще немного, и я буду спать. Раздетый, под одеялом, — по-настоящему спать! И во сне не надо будет ни во что вслушиваться, а если и вздрогну, то сразу вспомню, что нет никакого шторма и корабль стоит, опираясь бортом о берег.

Скоро уже.

Берег виден: темные холмы, похожие на наши североморские сопки, под ними приземистые, вытянувшиеся цепочкой здания, какая-то башня, длинный серп мола. Он появляется и пропадает, его то и дело скрывает волна — зыбь идет крупная, — но там, за молом, наверное, совсем не качает, и мы спокойно будем спать в своих кубриках.

А пока я стою на баке, готовлю, как всегда по авралу, носовой конец. Особое расположение ко мне товарища боцмана: ведь подавать носовой должен кто-то из матросов боцманской команды, а не второй радист.

Вот уж сколько раз я выходил по авралу на бак и готовил к отдаче носовой конец, а берег приближался… Впервые это было дома, когда мы вернулись после гибели «Джесси Смит». Суровая и светлая земля, холодок, наплывали запах солярки, настороженные корабли в военной гавани. В Майами все было по-другому, краски ярче и запахи резче, и назойливо лезли в глаза большие белые буквы на стенах складов, а в гавани не было спасения от жары.

Потом — Нью-Йорк, такой громадный, что я стоял на баке и сомневался, найдется ли здесь простой, обычного размера причал, чтобы принять наши небольшие корабли.

А теперь вот Исландия. Военно-морская база северо-восточнее Рейкьявика. Холмы, похожие на наши североморские сопки. И небо на паше похоже, светлое от облаков, низкое и мягкое.

Порывами дует ветер, на лицо мне временами падают холодные брызги, а глаза слипаются.

Ничего, теперь скоро…

На башне замигал прожектор — наверное, нам. Сигнальщик читает, о чем-то докладывает командиру, я не слышу: они оба стоят на мостике.

Потом вижу, что боцман идет ко мне.

Катер начинает разворачиваться, теперь мне видны остальные пять, они качаются на зыби.

— Иди в кубрик, — говорит, подойдя, боцман.

— Почему?

Пустошный, моргнув, отворачивается.

— Давай по кубрикам! — кричит он своей команде. — Побриться, принять вид советских моряков…

Потом пытается взять у меня из рук носовой, но я не выпускаю, тяну к себе.

— А на берегу побриться нельзя?

— Спать иди.

— Не пойду! Отдайте.

— Ты очумел?

— Мне не надо бриться! Я еще не бреюсь!

Это сбивает его с толку. Он выпускает канат.

Опомнившись, я вижу воспаленно моргающие глаза, широкое, серое от усталости лицо. Оно вдруг передергивается — боцман начинает судорожно зевать. Глядя на него, я тоже не могу удержаться, зеваю так, что на глаза выжимает слезы, а скулы вот-вот вывихнутся.

С минуту мы молча смотрим друг на друга.

— Не дают нам «добро» на вход, — говорит боцман. — Секретная база… Понятно?

— Как же так?

— Спать иди.

— Есть…

В кубрике одетый заваливаюсь в койку, но сначала то и дело просыпаюсь и слышу обрывки каких-то разговоров. Потом как проваливаюсь куда-то, успев только подумать: «Когда проснусь, мы будем стоять у берега. Обойдутся на баке и без меня».

Гошин расталкивает — обедать.

Ничего не могу понять: качает. Качается суп в бачке, выплескивается из миски.

Качает, качает, качает…

Едим молча. Но время от времени кто-нибудь начинает говорить — и все о том же.

В этой базе нас должен был встретить коммодор Прайс. Он вылетел сюда из Майами в тот день, когда мы вышли оттуда. А мы ведь были еще в Нью-Йорке, Сен-Джонсе, и шторм задержал нас на неделю. Прайс давным-давно должен быть здесь, где же он?

Командир базы просигналил только, что послал запрос командованию — четыре часа назад послал.

Идти в Рейкьявик — не хватит горючего.

Нужен врач — на одном из наших катеров во время шторма матрос сломал руку. Врача не присылают.

Где Прайс? Он должен был сформировать здесь конвой, который пойдет в Англию, и мы с ними. Может быть, не дождался, ушел? Решил, что мы из такого шторма не выберемся?

Прошло еще два часа, и нам дали «добро» на вход в базу.

В самой пустынной части пирса, на отшибе, там, где начиналось основание мола, стояли две машины. Одна, кажется, санитарная, другая «джип».

Долговязого Прайса я узнал издали.

Едва ошвартовались, он отделился от «джипа», быстро зашагал к нашему катеру. Потом стоял, нахохлившись, в своем сером плаще и фуражке с высокой тульей, сосал сигарету, глядя, как мы перекидываем на берег сходни.

Командир вышел из рубки, прикрыл за собой дверь и встал, молча глядя на Прайса.

Так они стояли минуты две-три.

Прайс выбросил сигарету, сплюнул.

— I'm sorry! — сказал он.

Капитан-лейтенант посмотрел, как швартуются другие катера.

Двое в белых халатах шли от санитарной машины к одному из наших катеров.

Командир взглянул на Прайса.

— Прошу, господин коммодор…

Прайс шагнул на трап и козырнул нашему флагу.

Они ушли в каюту командира.

А мы — на пирс, на твердую землю. Ходили около катера, ощупывали ее ногами — она, конечно, покачивалась. Казалось так. И было приятно сознавать, что это только кажется.

Минут через десять капитан-лейтенант приказал вызвать к нему всех командиров катеров.

Они совещались недолго.

Потом я опять увидел Прайса. Он вышел из рубки, за ним — наш капитан-лейтенант. Прайс что-то сказал. Командир четко козырнул ему:

— Есть.

Прайс отдал честь, сошел на причал и зашагал к своему «джипу». Раза два оглянулся.

— Боцман, — сказал командир. — Постройте команду.

Наши офицеры разошлись по катерам.

Мы выстроились.

Накрапывал дождь, за молом протяжно, отдаленно шипели волны.

Мы стояли, смотрели в светлое лицо командира.

— Коммодор Прайс принес извинения, — говорил он. — Был по делам на дальнем аэродроме, у летчиков. Далеко отсюда. На командира базы за проволочку наложил взыскание. По крайней мере он так сказал…

Строй шевельнулся.

— Дальше, — сказал капитан-лейтенант. — Выход конвоя назначен на сегодня, на семнадцать ноль-ноль. Пять транспортов «Либерти», два английских эсминца, одни американский и шесть наших катеров. Командует Прайс. Коммодор предложил задержаться на сутки, может быть, на двое, чтобы погрузить катера на «Либерти». На таких условиях и нам давали отдых.

Командир помолчал.

— Я отказался. Выходим в семнадцать ноль-ноль. Через два с половиной часа. Все ясно?

— Ясно, — сказал боцман.

— За это время надо погрузить горючее, продукты и привести корабль в порядок.

…Потом я таскал продукты. Мелькали ящики, мешки, пакеты — каменные плиты пирса, трап, непросохшая палуба, и опять — мешки, ящики… И на всех эти три буквы «USN», и все время всплывало перед глазами: Прайс, нахохлившийся на пирсе, командир на палубе, их скрестившиеся взгляды. Все тот же спор — и не только о том, как доставлять катера…

Рассказать бы тебе, коммодор, хотя бы про «Джесси Смит»! Может, понял бы тогда, что мы по-разному воюем!

Ни черта он не поймет — не так воспитан.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

На рассвете, в Норвежском море, возвращаясь с вахты — два шага оставалось до люка в кубрик, — я услышал взрыв.

Пока бежал к орудию, раздался еще один. Зарядами шел туман, иногда такими плотными, что леерные стойки на краю борта исчезали. Я прикинул, где громыхнуло первый и второй раз. Выходило, что атакованы корабли в хвосте и в начале конвоя.

До «бофорса» добежал первым — был ведь на палубе.

Полминуты, не больше, стоял у орудия один.

Еще не смолк раскат второго взрыва, не оборвался звонок боевой тревоги; мы опять оказались в сплошном тумане, я никого не видел, только слышал топот. Такие полминуты…

— Подлодки?

Рядом уже стоял Кравченко.

Я пожал плечами:

— Шел с вахты, слышу — взрывы. В той стороне и там…

— Подлодки.

Голос у него был чересчур спокойный, даже скучный.

Я смотрел на него и ждал третьего взрыва.

Невысокий, крепкий Кравченко подобрался, тоже ждал. Он в последние дни все писал письма, чтобы сразу, как придем, отправить — узнать, что с матерью.

Весь расчет занял свои места.

— Боевой пост два к бою готов! — доложил Кравченко, повернув голову к мостику.

Там что-то сказал командир.

Катер шел вперед, не меняя курса.

Кравченко достал из кармана шинели платок, старательно высморкался и сказал, что коммодор делает правильно — уводит караван из опасного района.

Я держал в руках обойму. Металл потеплел у меня в ладонях.

Третьего взрыва не было.

Сильно качнуло. Катер вдруг рыскнул влево, наткнулся на волну, подмял ее.

— Разворачиваемся? — негромко спросил я.

— Да… Обратно.

Подошел боцман.

— Тут порядок?

— Порядок, — сказал Кравченко, пряча платок. — Идем охотиться, боцман?

— Не… Другое приказано. Там эсминец английский с «Либерти» команду снимает. Может, помощь нужна.

— С того, что последним шел?

— Впереди тоже одного накрыли. И команду-то снять не успели… — Пустошный помолчал. — Красиво загремели бы…

Значит, два из пяти транспортов торпедированы фашистскими подлодками. Если бы на них были погружены наши катера…

— Да нет! — сказал я. — Не могло этого быть!

— Ты положи обойму, — разрешил Кравченко.

Наплывал и снова редел туман. Плеск за бортом, жужжание локатора на мачте — все звуки глохли в нем.

Я положил обойму.

Не могло этого быть! Никогда! Не могли мы погрузить катера, как багаж, а сами возвращаться домой пассажирами!

Прошло несколько минут.

Английский эсминец возвращался, мы увидели с правого борта его силуэт. С корабля коротко помигали нам прожектором. Напряженно, на высокой ноте пели дизели эсминца.

Их было слышно и после того, как он исчез в тумане.

Некоторое время наш катер еще шел вперед, потом опять стал разворачиваться. Значит, сняли они команду с транспорта. Можем и мы возвращаться.

Было как-то не по себе… Словно еще тянулись те полминуты, что простоял на палубе один. Я вслушивался в каждый звук на мостике, следил за каждым движением Кравченко, но слушал и смотрел будто со стороны. Замер у ящика с обоймами и одновременно метался. Думал сразу о тысяче вещей и ни о чем толком, и горевал, и готов был обрадоваться чему-то, и торопился додумать самое главное. Это было как последние две-три затяжки… Две-три, а потом — окурок в сторону и вместе с ним все, что не дожито, не додумано, а там будь что будет!

В общем боялся — если можно этим словом объяснить все. Но если даже боялся, я мог спокойно самому себе в этом признаться.

В стороне мостика раздался голос:

— На локаторе! Вижу цель. Курс…

Моторы взревели.

Катер рванулся в туман. Шли самым полным. Не знаю, долго ли… Вдруг прояснилось, и стало видно все: слева открытое пространство, свободное от тумана, справа от него густая, четкая пелена, как дымовая завеса, а впереди, почти прямо по курсу, — подлодка.

Она шла в позиционном положении: над водой торчала рубка — перед ней медленно оседала ноздреватая от пены волна — и впереди темнела, окупаясь в бурун, часть носа.

Подлодка кралась за караваном, в туман… Ей недалеко было до той пелены, первые белесые клочья уже срывались с косо натянутой антенны!

Волна перед рубкой еще не осела — ахнули выстрелы нашего орудия. Затакали пулеметы.

Шли прямо на подлодку. Нет, она не успевала скрыться!

И не было больше ничего на свете — только мы и они, наш катер и подлодка. Враг. Застигнутый убийца. Передавая обойму, я на секунду увидел: рубка не накренилась вперед, погружалась. Там мелькнули какие-то красные пятна.

Мы сближались.

— Дробь! — с досадой крикнул Кравченко.

А!.. Больше нельзя было стрелять. Исчезал уже край рубки. Косо, в пене. Нельзя было опустить ствол орудия так низко. Вскинулся на волне, все заслонил нос катера. Последнее, что я увидел. — антенные стойки над рубкой подлодки. Рубка уже скрылась, а они культяпками торчали из воды прямо перед нами, мы почти доставали их.

«Охотник» рванулся вправо.

Моторы взвыли на предельных оборотах, но ход почему-то резко замедлился. С кормы донеслись крики.

«Уйдет!» — подумал я.

Ускользнула бы. Но тут из тумана выскочил другой наш катер. И почти сразу исчез, оставив на том месте, где развернулся, гладкую воду. Под ней — в глубине — еще клубилась, просвечивала пена, взбитая его винтами, а в тумане уже грохнул тугой утробный взрыв. Потом еще один, третий, четвертый… Глубинные бомбы!

Наш катер описывал широкий круг.

— Положи обойму.

Она была у меня в руках с той минуты, когда прекратили огонь. Еще холодила руки.

Я положил, опять начинал чувствовать качание палубы под ногами, опять возвращаясь к тому, что не успел додумать, — только ощутил как острую, щемящую радость: ведь если бой, значит мы почти дома…

— Человек за бортом!

Кравченко толкнул меня:

— Где? Не видишь?

— Нет…

— Два человека за бортом! — крикнул сигнальщик.

— Вон они!..

С левого борта в темной воде болтались два ярко-красных капковых бушлата. По воде летучими клочьями скользил туман. Как поземка… Бушлаты яркими поплавками ныряли метрах в десяти один от другого.

Мы медленно приближались к ним.

Уже можно было различить головы: одну светловолосую, не покрытую, другую — серую.

— Да это же с подлодки, — заорал я, вдруг сообразив. — Фашисты! Сам видел, точно!

— Что ты кричишь? — сказал Кравченко. — Иди туда, может, понадобишься.

Светловолосый был ближе — ему первому бросили круг.

Боцман бросал.

Линь мелькнул в воздухе и пропал в волнах, а следом — совсем недалеко от светловолосого — плюхнулся круг. Немец забарахтался, мелькнуло и исчезло его потерянное лицо — поднырнул под круг, продел руки.

— Знает! — буркнул Пустошный. — Надраивай…

Стали подтаскивать. Линь натянулся — надраился.

С него сыпались капли.

Руки немца, продетые в круг, повисли, волосы мочалила вода.

— Гошин, бросай второму! — крикнул боцман.

Первого подтащили к борту. К тому месту, где я когда-то стоял вахтенным у трапа. Тут между двумя леерными стойками вместо натянутых лееров — цепочка. Ее снимают, когда нужно перекинуть на берег сходню. Сейчас тоже сняли.

— Вытаскивай. Хватайся живей…

Мы нагнулись, потащили — кто за ворот, кто за рукава капкового бушлата. Голова светловолосого болталась. Мертвые губы задели мне по руке, я вздрогнул.

Второй плавал метрах в двадцати — держался за круг. Лицо было повернуто в нашу сторону.

Первого вытащили на палубу.

— Вот это акула! — процедил я.

— Нахлебался. Волоки сюда… Кранец! Под спину ему.

— Как, боцман? — окликнул с мостика командир.

— Откачаем…

Пустошный нагнулся над немцем.

Командир вышел из рубки.

Я оглянулся — второго вытаскивали на палубу. Там помощь не требовалась. Сам встал, шагнул от борта и медленно поднял руки вверх. Фашист… Он был высок, похож на лыжника в красном бушлате и серой шерстяной шапке, натянутой на голову. Мокрое лицо сморщилось — вот-вот чихнет или заплачет.

Я посмотрел на его поднятые руки — и вдруг увидел, как в правой блеснул широкий нож.

Боцман закончил возиться с первым пленным и поднимался с колен. Гошин только что был рядом, а теперь шагнул, опуская на палубу спасательный круг, а я стоял между немцем и Пустошным чуть в стороне. И когда увидел нож, сразу понял, что его еще никто, кроме меня не заметил, что боцман не успеет обернуться, а нож нацелен ему в спину.

(Окончание следует)

АКАДЕМИК А. Е. ФЕРСМАН

ОДНО ЦЕЛОЕ

Выдающийся советский минералог и геохимик академик Александр Евгеньевич Ферсман (1883–1945) широко известен как автор прекрасных научно-популярных книг «Занимательная минералогия», «Занимательная геохимия» и других.

Публикуемый впервые рассказ «Одно целое» предназначался автором для второго тома его книги «Воспоминания о камне».

Нас было несколько человек из разных городов, людей разных специальностей, разных психологий, разных интересов и настроений. Одно нас объединяло — мы все должны были провести целый месяц в санатории, в окна которого сквозь дымку утреннего тумана, при розовом освещении заходящего солнца и в яркий солнечный день смотрелся голыми острыми вершинами гордый Бештау.

Однажды вечером после грозы, очистившей воздух, мы собрались на балконе санатория, разместились в удобных плетеных креслах и шезлонгах и все без исключения как-то особенно остро поддались очарованию осеннего заката, игравшего тысячами розово-бурых красок по, казалось, наступившим на нас склонам Бештау, омытого южной грозой.

— Не знаю, поймете ли вы меня, — прервал молчание молодой литератор, — поймете ли вы, что переживает поэт, когда им овладевают эти грустные краски осеннего вечера? Ведь именно здесь рождались почти неземные созвучья лермонтовских стихов, здесь выковывались мрачные формулы жизни «героев прошлого времени», здесь рождались байроновские порывы самопожертвования, героической борьбы за безнадежное, мировой скорби перед наступающей смертью.

Сейчас здесь в дни борьбы за утро новой эры рождаются другие порывы. Эти желтые краски смерти природы, тихие звуки затухающего дня — все это и теперь будит к борьбе, но уже не той, ради которой бросается одинокий борец на верную и бесполезную, хотя бы и славную смерть, а к борьбе за светлое утро, за весну, полную благоухания и ярких красок, борьбу против вечера и смерти. Посмотрите на эти желтые и красные блики листвы бука и дуба, на выжженные южным солнцем альпийские зеленые луга, посмотрите на эти осыпи, покрытые черно-серыми лишаями и мхами. Для меня они стимул к борьбе духа и воли, борьбе против природы за ее светлое рождение завтра…

— Я вас совершенно не понимаю, — сказал другой собеседник, старый историк. — Я вижу совершенно другую картину — могучую фигуру Петра, ищущего серу для пороха своих пушек и минеральную воду для своей страны. В источниках сказочного Карлсбада он научился ценить целебную воду и отдал приказ своему лейб-медикусу Шоберу во время Персидского похода посмотреть, что это за кислые и серные воды, о которых говорится еще в старых летописях XVI века.

…Зорко охраняли гордые кавказские народы свои богатства. Лейб-медикуса Шобера не пустили к горам Бештау, но прошло около пятидесяти лет и с конвоем казаков сюда приехал первый исследователь академик Гильденштедт, а затем и Паллас. Началась организация курортов. Из Ростова через богатейшую кубанскую житницу была проложена первая почтовая дорога. Она шла вот здесь, под нами, через станицу Железную, и, огибая с севера и юга зеленые склоны Бештау, заканчивалась на берегах реки Подкумье в Горячеводске (ныне Пятигорске).

Я вижу на этой старой почтовой дороге лихих ямщиков, тройки лошадей, запряженных в тарантасы, привозившие сюда с севера петербургскую знать.

Здесь в таком же рыдване с массой сосудов для воды и анализов проезжал на казенной тройке врач-филантроп Гааз, положивший перед самым наступлением французов в 1812 году начало научному изучению этого района.

Я вижу в легком тарантасе и скорбящую фигуру молодого офицера. Он останавливается в Железноводске, любуется видом на Бештау, ищет успокоения своей неспокойной душе в ярко освещенных свечами бальных залах Пятигорска и отдает последний свой вздох на поляне Машука, посылая последний взгляд на гордые вершины.

— Мне нравится ваш рассказ, — сказал после некоторого раздумья молодой, несколько самоуверенный геолог, пылкий последователь новых идей химической и физической мысли при анализе явлений природы. — Но вы рассказываете о том, что чуждо самому Бештау, этому великану, поднявшему свои пять вершин на высоту полутора километров над морем. Не вам с вашими историческими воспоминаниями и поэтическими образами говорить о Бештау, этой замечательной странице истинной истории Земли…

Наступила минута молчания…

Ее прервал наш философ, спокойный, тихий, вдумчивый старик, голос которого нам почти не был знаком — так редко он говорил.

— Я внимательно слушал вас, захваченный чудесной картиной тихого осеннего вечера Бештау. Видите, как быстро сгущаются сумерки на его склонах, как темная, почти фиолетовая дымка скрывает всю красоту и разнообразие его скал, горных осыпей, лесов и лугов — все сливается в единую черную тень, растущую перед нами на фоне звездного южного неба. И вот пока я слушал, для меня Бештау сливался в одну общую прекрасную картину природы. Вы видели ее по-своему. Себя самих, свои мысли, чувства и переживания хотели вы прочесть в расстилавшейся перед вами красоте. Отдельные грани многогранной природы раскрывали вы передо мной, и потому так различно окрашены были они в ваших словах, чувствах и мыслях! Так же сверкают и переливаются огни в прекрасной венецианской люстре вот этого старого дворца.

А для меня все это одно и то же. Поэтические образы прошлого, и картины настоящего, и грозные процессы кипящих вулканов — все это лишь часть одного великого целого, звенья единой цепи природы и жизни.

Не сердитесь на меня, но… вы не видите всю красоту, всю прелесть величественной картины, подаренной нам сегодня гордым Бештау.

…Не знаю, обиделись ли мы на слова старого философа, но все замолчали, потом перевели разговор на другие темы и разошлись согласно санаторному регламенту по своим комнатам…

Жорж СИМЕНОН

РЕВОЛЬВЕР МЕГРЭ[9]

Рисунки С. ПРУСОВА

— Вы хорошо долетели, мосье Мегрэ?

Узнал ли администратор отеля Мегрэ через двенадцать лет? Может быть, он знал его по фотографиям в газетах? Или это была просто профессиональная любезность? Или сыграло роль то, что номер был заказан Скотленд-Ярдом? Но, не дожидаясь вопроса, он протянул комиссару ключ.

— Очень хорошо. Благодарю вас.

Огромный холл, в котором в любое время дня и ночи было полно людей, сидящих в глубоких креслах, всегда производил на Мегрэ сильное впечатление. Направо продавали цветы. У каждого мужчины в петлице был цветок, и, вспомнив настроение Пайка, Мегрэ тоже купил себе красную гвоздику.

Он вспомнил, что бар находится налево. Ему хотелось пить. Он направился к стеклянной двери, которую тщетно пытался открыть.

— В одиннадцать тридцать, сэр.

Он помрачнел. За границей всегда бывает так. Какие-то вещи тебя очаровывают, другие сразу же приводят в дурное настроение. Почему, черт возьми, нельзя выпить стакан вина раньше половины двенадцатого? Он не спал ночь. Кровь приливала к голове, и от жары он чувствовал легкое головокружение. А может быть, это от качки в самолете?

В тот момент, когда он направился к лифту, к нему подошел незнакомый человек.

— Эта дама только что приказала подать ей завтрак наверх. Мистер Пайк просил меня держать вас в курсе. Могу я остаться в вашем распоряжении?

Это был человек из Скотленд-Ярда. Мегрэ нашел его очень элегантным, вполне подходящей фигурой для этого роскошного отеля, в петлице у него тоже был цветок. Только его гвоздика была белой.

— Молодой человек не появлялся?

— Пока еще нет, сэр.

— Будьте добры, последите за холлом и предупредите меня, когда он придет.

— Я предполагаю, что пройдет еще много времени, сэр, пока он дойдет до буквы «С». Насколько мне известно, инспектор Пайк направил одного из моих товарищей в отель «Ланкастер».

Номер был просторным, с салоном серо-жемчужного цвета и огромными окнами, выходящими на Темзу, по которой проходили катера вроде парижских речных трамваев с двумя палубами и толпящимися на них туристами.

Мегрэ было так жарко, что он решил принять душ и переменить белье. Он хотел позвонить в Париж, узнать новости о бароне, но потом передумал, оделся и вышел из комнаты. Номер 605 был напротив. Из-под дверей пробивался луч света, значит, там уже подняли занавески. Он хотел постучать, но услышал шум воды в ванной и, закурив трубку, принялся шагать по коридору. Проходящая мимо горничная с любопытством взглянула на него. По-видимому, она рассказала о нем в служебной комнате, потому что вскоре появился официант и, в свою очередь, начал его разглядывать.

Взглянув на часы и увидев, что уже двадцать четыре минуты двенадцатого, Мегрэ вошел в лифт и очутился около дверей бара в ту минуту, когда его открывали. Другие джентльмены, которые ждали этой минуты, сидя в креслах холла, также устремились в бар.

— Шотландский?

— Пожалуйста.

— С содовой?

Гримаса Мегрэ явно говорила о том, что он не находит в этом напитке особого вкуса, и бармен предложил:

— Двойной, сэр?

Это было уже лучше. Он никогда даже не подозревал, что в Лондоне может быть так жарко. Он вышел на улицу, несколько минут постоял перед вращающейся дверью, снова взглянул на часы и направился к лифту.

Когда Мегрэ постучал в дверь 605-го, женский голос ответил:

— Войдите!

Наверное, она решила, что это официант за посудой, и повторила по-английски:

— Come in!

Он повернул ручку, дверь открылась. Он очутился в комнате, залитой солнцем, и увидел женщину в пеньюаре, сидящую перед зеркалом. Она даже не взглянула на него. Она продолжала расчесывать свои темные волосы, держа шпильки в зубах. Затем она увидела его в зеркале. Нахмурила брови.

— Что вам здесь надо?

— Комиссар Мегрэ из уголовной полиции.

— Разве это дает вам право врываться к людям?

— Вы сами попросили меня войти.

Было трудно определить ее возраст. Она, по-видимому, была очень красива в молодости, и следы этой красоты были еще видны. Вечером, при электрическом свете, она, наверное, могла произвести впечатление, если бы около ее рта не было этих жестких складок.

— Вы могли бы для начала вынуть трубку изо рта.

Он неловко вынул трубку. Он забыл о ней.

— Затем, если вам надо поговорить со мной, спрашивайте сразу, что вам нужно. Я не совсем понимаю, какие вопросы могут быть у французской полиции ко мне… В особенности здесь.

Она все еще сидела к нему спиной, и это было неприятно. Она, конечно, знала об этом и продолжала сидеть, наблюдая за ним в зеркало. Стоя, он чувствовал себя слишком большим и громоздким. Постель была не убрана. На столе стоял поднос с остатками завтрака, и сесть можно было только на хрупкий диванчик, куда он вряд ли мог втиснуть свое большое тело.

Мегрэ сказал, смотря на нее в зеркало:

— Алэн в Лондоне.

Или она действительно была очень волевой, или же это имя ей ничего не говорило, она и глазом не моргнула.

Он продолжал в том же тоне:

— Алэн вооружен.

— Значит, вы пересекли Ла-Манш для того, чтобы сообщить мне об этом? Ведь, насколько я понимаю, вы приехали из Парижа. Какое имя вы назвали? Я имею в виду ваше?

Он был уверен, что она играет комедию в надежде вывести его из себя.

— Комиссар Мегрэ.

— Из какого района?

— Из уголовной полиции.

— Вы ищете молодого человека по имени Алэн? Его здесь нет. Обыщите номер, может быть, вас это убедит.

— Это он вас ищет.

— Почему?

— Именно это я и хотел узнать у вас.

На этот раз она поднялась, и он увидел, что она почти одного с ним роста. На ней был пеньюар из плотного шелка цвета сомон, который подчеркивал стройность ее хорошо сохранившейся фигуры. Она подошла к столику, взяла сигарету, закурила и позвонила метрдотелю. Он подумал, что она собирается выставить его вон. Но когда появился официант, она только сказала: «Шотландский без льда. И стакан воды».

Когда дверь закрылась, она обернулась к комиссару.

— Мне нечего больше вам сказать. Сожалею.

— Возможно. Но Лагранж — ваш друг.

Она покачала головой, как человек, который испытывает жалость к собеседнику.

— Послушайте, мосье комиссар, не знаю, зачем вы сюда приехали, но сейчас вы просто теряете время. По-видимому, произошла ошибка.

— Вас зовут Жанна Дебюль?

— Да, это мое имя. Вам показать паспорт?

Он отрицательно качнул головой.

— Барон Лагранж систематически навещает вас в вашей квартире на бульваре Ришар-Валлас, а до этого, конечно, бывал у вас на улице Нотр-Дам де Лоретт.

— Я вижу, вы хорошо осведомлены. Объясните мне теперь, почему тот факт, что я была знакома с Лагранжем, заставляет вас преследовать меня в Лондоне?

— Андре Дельтель умер!

— Вы говорите о депутате?

— Он тоже был вашим другом?

— По-моему, я его ни разу не встречала. Я слышала много разговоров о нем, впрочем, как и все во время выборов. Возможно, я и видела его в каком-нибудь ресторане или ночном кабаре.

— Он убит.

— Судя по его манере заниматься политикой, он, наверное, имел много врагов.

— Убийство было совершено в квартире Франсуа Лагранжа.

В дверь постучали. Вошел официант, неся на подносе виски.

Она выпила полную стопку, как человек, привыкший выпивать каждый день, затем налила вторую и села на диван со стаканом в руке, запахнув полы своего пеньюара.

— И это все? — спросила она.

— Алэн Лагранж, его сын, раздобыл револьвер и патроны. Он был в вашем доме за полчаса до вашего поспешного отъезда.

— Повторите, как вы сказали.

— По-спеш-но-го.

— Вы, по-видимому, уверены, что еще накануне я не собиралась ехать в Лондон?

— Вы никому об этом не сообщили.

— А вы сообщаете своей горничной о ваших планах? Вероятно, вы расспрашивали Жоржетту.

— Неважно. Алэн был в вашем доме.

— Мне об этом не доложили. И я не слышала звонка.

— Потому что на лестнице его догнала консьержка, и он вернулся.

— Он сказал консьержке, что идет ко мне?

— Алэн ничего не сказал.

— Вы это серьезно говорите, комиссар? Неужели вы проделали такое путешествие, чтобы рассказать мне весь этот вздор?

— Вам позвонил барон.

— В самом деле?

— Он рассказал вам о том, что произошло. А может быть, вы уже были в курсе?

Ему было жарко. А она была неуловимая, совершенно спокойная, подтянутая. Время от времени она делала глоток виски, не думая предложить ему выпить и не предлагая ему сесть. Он стоял, чувствуя себя большим, неловким.

— Лагранж арестован.

— Это его дело и ваше, не так ли? А что он говорит?

— Он пытается доказать, что он сумасшедший.

— Он всегда был слегка сумасшедшим.

— И тем не менее он был вашим другом?

— Нет, комиссар. Поберегите ваше остроумие. Вы не заставите меня говорить по той простой причине, что мне нечего сказать. Если вы посмотрите мой паспорт, то увидите: мне приходится иногда проводить несколько дней в Лондоне. И всегда в этом отеле. Вам могут подтвердить в администрации. Что ж касается этого бедняка Лагранжа, то я знаю его уже многие годы.

— При каких обстоятельствах вы с ним познакомились?

— Это вас не касается. Но тем не менее могу вам признаться, что обстоятельства были самые банальные, обычная встреча мужчины и женщины.

— Он был вашим любовником?

— Вы необычайно деликатны.

— Но он был вашим любовником?

— Предположим, что был один вечер, может быть, неделю или даже целый месяц. Но ведь с тех пор прошло двенадцать-пятнадцать лег.

— Вы остались друзьями?

— А по-вашему, мы должны были переругаться или подраться?

— У вас с ним были общие дела?

Она улыбнулась.

— Какие дела, боже мой? Разве вы не знаете, что все дела, о которых разглагольствовал этот старый колпак, существовали только в его воображении? Вы даже не потрудились выяснить, что он собой представляет? Зайдите к «Фуке», «Максиму», в любой бар на Елисейских полях, и вас там просветят на этот счет. Для этого не стоило ехать на пароходе или лететь в самолете.

— Вы давали ему деньги?

— Разве это преступление?

— Много?

— Вы замечаете, как я терпелива? Еще четверть часа тому назад я могла выставить вас за дверь, потому что вы не имеете никакого права находиться здесь и задавать мне вопросы. И все же я последний раз повторяю, вы идете по неверному пути. Да, когда-то я знала барона Лагранжа, еще в те времена, когда он был представительным мужчиной и производил впечатление. Позже я встретила его на Елисейских полях, и он поступил со мной так же, как со всеми остальными.

— То есть?

— Занимал у меня деньги. Наведите справки. Это человек, которому всегда не хватает несколько сотен тысяч франков, чтобы начать какое-то удивительное дело и разбогатеть в течение нескольких дней. Это означает, что у него нечем заплатить за аперитив, который он пьет, или за билет в метро, чтобы вернуться домой. И я поступала, как все — давала ему в долг.

— И он преследовал вас даже дома?

— Разговор окончен.

— Тем не менее его сын разыскивает вас.

— Я его никогда не видела.

— Он в Лондоне, приехал ночью.

— Здесь, в этом отеле?

Первый раз в ее голосе прозвучали беспокойство и неуверенность.

— Нет.

Он остановился. Надо было выбирать между двумя решениями. Он выбрал то, которое считал лучшим.

— В отеле «Жильмор», напротив вокзала Виктория.

— Как вы можете утверждать, что он разыскивает именно меня?

— Потому что с сегодняшнего утра он уже был во многих отелях и спрашивал вас. Он идет по алфавиту, меньше чем через час он будет здесь.

— Ну вот, тогда мы и узнаем, что ему от меня надо, не так ли?

Ее голос слегка дрожал.

— Он вооружен.

Она пожала плечами, встала и взглянула на дверь.

— Я думаю, что мне надо вас поблагодарить за то, что вы меня оберегаете?

— У вас еще есть время.

— Для чего?

— Рассказать все.

— Вот уже полчаса, как мы с вами этим занимаемся. А теперь я вас попрошу покинуть меня, мне надо, наконец, одеться. — Она добавила, засмеявшись, но смех ее звучал нарочито: — Если этот молодой человек действительно нанесет мне визит, я должна быть готова!

Мегрэ вышел сгорбившись. Он был недоволен и ею и собой: ему ничего не удалось из нее вытянуть. У него было ощущение, что Жанна Дебюль одержала над ним верх. Когда дверь за ним закрылась, он постоял еще в коридоре. Ему хотелось узнать, звонит ли она кому-нибудь по телефону и вообще не предпринимает ли что-нибудь.

К несчастью, горничная, та самая, которая видела, как он бродил по коридору, вышла из соседнего номера и снова уставилась на него. Мегрэ направился к лифту.

В холле он снова увидел агента из Скотленд-Ярда, сидящего в одном из кресел, устремив взгляд на вертящуюся дверь. Мегрэ сел рядом.

— Ничего нового?

— Пока нет.

В этот час в холле было многолюдно. Машины беспрестанно останавливались перед отелем, из них выходили не только приезжие, но и лондонцы, которые заехали позавтракать или выпить стаканчик в баре. Все были очень оживлены. На лицах у них было то же восхищение прекрасной погодой, что и у Пайка. Посетители стояли группами. Около конторки дежурного тоже толпились люди. Женщины, сидя в креслах, ожидали своих спутников, с которыми затем проходили в ресторан.

Мегрэ вспомнил о втором подъезде отеля, выходящем на набережную. Если бы он был в Париже!.. Все было бы так просто! Хотя Пайк и предоставил себя в его полное распоряжение, Мегрэ не хотел этим злоупотреблять. По существу, он боялся показаться смешным. Неужели Пайк чувствовал ту же унизительную неловкость, когда был во Франции?

Во Франции Мегрэ не остановило бы присутствие горничной в коридоре, как это произошло только что наверху. Он бы ей рассказал любую историю, наверное, просто заявил, что он из полиции, и продолжал бы наблюдение.

— Прекрасная погода, сэр.

Комиссара это уже начинало раздражать.

Англичане слишком восхищались своим наконец-то появившимся солнцем. Они забыли обо всем остальном. Прохожие на улице шагали, как во сне.

— Вы полагаете, что он придет, сэр?

— Вполне вероятно. «Савой» должен быть в его списке.

— Я опасаюсь, что Фентон не был достаточно ловок.

— Кто такой Фентон?

— Мой коллега, которого инспектор Пайк направил в отель «Ланкастер». Он должен был так же, как я здесь, сесть в холле и ждать, а после выхода молодого человека следить за ним.

— Он недостаточно опытен?

— Нет, сэр. Он очень хороший агент. Только он рыжий и с усами. Поэтому тот, кто увидел его один раз, запомнит навсегда.

Агент взглянул на часы и вздохнул. А Мегрэ в это время наблюдал за лифтами. Из одного из них вышла Жанна Дебюль в изящном летнем костюме. Она держалась совершенно спокойно. На губах у нее мелькала улыбка женщины, которая чувствует себя красивой и элегантной. Мужчины смотрели на нее. Мегрэ заметил большой бриллиант на ее руке.

Непринужденно рассматривая посетителей, она прошла через холл, затем отдала ключи дежурному и остановилась. Она заметила Мегрэ. Не потому ли она играла эту сцену?

Позавтракать можно было в двух местах: в большом зале ресторана, который являлся продолжением холла — его застекленные стены выходили на Темзу, — и в griill-room, менее просторном и парадном, но там было больше народу, а из окон можно было видеть вход в отель.

Жанна Дебюль направилась в griill-room. Она сказала несколько слов метрдотелю, который услужливо проводил ее к маленькому столику у окна.

В ту же минуту агент сказал:

— Вот он…

Комиссар живо обернулся к вертящейся двери, но не увидел никого похожего на фотографию Алэна Лагранжа. Он открыл уже рот, чтобы задать вопрос, но сразу заметил маленького человека с ярко-рыжими волосами и усами, входящего в холл.

Это был не Алэн, а агент Фентон. Он поискал глазами своего коллегу, подошел к нему и, не зная о присутствии Мегрэ, спросил:

— Он не приходил?

— Нет.

— Он вернулся в «Ланкастер». Я пошел за ним, он вошел в отель «Монреаль». Может, он меня заметил. Он раза два обернулся. А потом вдруг вскочил в такси. Я потерял не меньше минуты, пока достал другое. Я объехал пять следующих по алфавиту отелей. Он ни в одном…

Один из посыльных подошел к Мегрэ.

— Дежурный хочет поговорить с вами, — прошептал он.

Мегрэ пошел за ним. Дежурный в визитке, с цветком в петлице, держал в руке телефонную трубку. Он подмигнул Мегрэ, и комиссар сразу его понял. Затем он сказал в трубку:

— Передаю трубку нашему служащему, который в курсе дела.

Мегрэ взял трубку.

— Алло!

— Вы говорите по-французски?

— Да… Я говорю по-французски.

— Я хотел бы узнать, остановилась ли у вас мадам Жанна Дебюль.

— Кто спрашивает?

— Один из ее друзей.

— Вы хотите поговорить с ней? Я могу соединить вас с ее номером.

— Нет. Не надо…

Голос звучал издалека.

— Ее ключа нет на доске. Она должна быть у себя. Наверное, она скоро сойдет вниз.

— Благодарю вас.

— Не могу ли я…

Но Алэн уже повесил трубку. Он был не так глуп. Должно быть, заметил, что за ним следят. И вместо того чтобы ходить в отели, он решил справляться по телефону из какого-нибудь бара или просто из автомата.

Дежурный протянул комиссару другую телефонную трубку.

— Снова вас, мосье Мегрэ.

На этот раз звонил Пайк, который хотел узнать, не позавтракают ли они вместе.

— Лучше будет, если я останусь здесь, — сказал комиссар.

— Мои агенты работают успешно?

— Не совсем. Но это не их вина.

— Вы потеряли след?

— Он должен будет прийти сюда.

— Во всяком случае, я оставляю их в вашем распоряжении.

— Если разрешите, я оставлю одного, не Фентона.

— Оставьте Брайена. Он очень сообразительный. Может быть, увидимся вечером?

— Возможно.

Он вернулся к агентам, которые о чем-то беседовали и замолчали, когда он подошел. По-видимому, Брайен рассказал Фентону, что это сам Мегрэ, и рыжий был очень огорчен.

— Благодарю вас, мосье Фентон. Я напал на след этого молодого человека. Сегодня вы мне больше не понадобитесь. Не выпьете ли стаканчик?

— Никогда не пью во время работы.

— А вас, мосье Брайен, я попрошу пойти позавтракать в grill и сесть вблизи этой дамы в светлом костюме с голубыми цветочками. Если она выйдет из отеля, следите за ней.

Легкая улыбка скользнула по губам Брайена, смотрящего вслед уходящему товарищу.

— Положитесь на меня.

— Завтрак запишите на мой счет.

Мегрэ хотелось пить. Вот уже полчаса его мучила жажда. Ему было слишком жарко в глубоком кресле, он поднялся и начал бродить по холлу, чувствуя себя неловко среди людей, говорящих по-английски.

Сколько раз уже поворачивалась входная дверь, сквозь которую врывались солнечные лучи, освещая одну из стен! И сколько людей вошло в нее за это время! Они шли непрерывным потоком. Машины подъезжали и отъезжали, старые и комфортабельные лондонские такси, маленькие спортивные автомобили, «роллс-ройсы» или «бентли» с корректными шоферами.

От жажды у него пересохло в горле. Со своего места он видел бар, полный посетителей, бледное мартини, которое издали казалось таким свежим в запотевших стаканах, рюмки с виски в, руках мужчин, толпившихся у стойки.

Если он пойдет туда, то потеряет из виду входную дверь. Он подходил к бару, снова отходил, сожалея, что отправил Фентона, который мог бы несколько минут покараулить в холле.

Что касается Брайена, то он с аппетитом ел и пил. Мегрэ тоже захотелось есть.

Со вздохом он уселся в кресло и вдруг увидел, что седой джентльмен, сидящий рядом, нажал кнопку, которую Мегрэ раньше не заметил. Несколько секунд спустя официант в белой куртке склонился перед ним.

— Двойной шотландский со льдом.

Оказывается, это совсем просто. Ему не пришло в голову, что здесь могут обслужить и в холле.

— То же самое подайте мне, — сказал Мегрэ. — Наверное, у вас нет пива?

— Есть, сэр. Какое пиво вы желаете?

В баре были любые сорта пива: голландское, датское, немецкое и даже экспортное французское, неизвестное Мегрэ.

Во Франции он заказал бы две кружки сразу, так ему хотелось пить. Здесь он не осмелился, и это приводило его в бешенство. Его унижало, что он стесняется.

Разве официанты, метрдотели, посыльные, швейцары были здесь более внушительны, чем в роскошных отелях Парижа? Ему казалось, что все на него смотрят, что его сосед, седой джентльмен, критически его изучает.

Решится ли Алэн Лагранж, наконец, прийти сюда или нет?

Неожиданно, без всякой определенной причины, Мегрэ потерял веру в себя. Это случалось с ним и раньше. В конце концов чем он здесь занимается? Он не спал всю ночь. Он пил кофе в швейцарской у консьержки. Затем выслушивал россказни толстой горничной в розовой пижаме, которая показывала ему полоску голого тела и старалась произвести на него впечатление.

А дальше? Алэн Лагранж, стащивший у него револьвер, ограбил прохожего и затем на самолете отправился в Лондон. В изоляторе тюремной больницы барон симулирует сумасшествие. А может быть, он действительно сошел с ума?

Предположим, что Алэн появится в отеле, что тогда делать Мегрэ? Мило заговорить с ним? Потребовать у него объяснения? А если он попытается сбежать? Если он начнет сопротивляться? Что подумают все эти англичане, радующиеся прекрасной погоде, увидя, как он атакует мальчишку? Возможно, они нападут на него самого.

Это уже однажды случилось с ним в Париже, в молодости, он тогда нес охрану общественного порядка. В ту минуту, когда он схватил за плечо карманника у входа в метро, тот закричал: «На помощь!» И толпа задержала Мегрэ до прихода полицейских.

Его все еще мучила жажда, но он долго не решался позвонить, наконец нажал белую кнопку, уверенный в том, что седой джентльмен будет считать его невоспитанным человеком, выпивающим одну кружку за другой.

— Подайте мне…

Ему показалось, что за дверью мелькнул силуэт Алэна, и он произнес машинально:

— Виски с содовой…

— Слушаюсь, сэр…

Но вошедший был не Алэн. Вблизи он совсем не походил на него и, кроме того, подошел к девушке, которая ждала его в баре.

Мегрэ все еще сидел в кресле, утомленный, с пересохшим горлом, когда Жанна Дебюль вышла в холл и направилась к выходу.

На улице она остановилась, ожидая, пока швейцар подзовет для нее такси. Брайен проследовал за ней также с игривым видом и, проходя мимо, подмигнул Мегрэ. Казалось, он хотел сказать: «Будьте спокойны». Он сел в другое такси.

Если бы Алэн Лагранж был хорошим мальчиком, он бы пришел теперь. Жанна Дебюль уехала. Значит, нечего было бояться, что он бросится к ней и разрядит пистолет. В холле стало меньше народу. Люди уже позавтракали. Порозовевшие от еды, они отправлялись по своим делам или шли прогуливаться по Пиккадилли и Риджент-стрит.

— Повторить, сэр?

— Нет. На этот раз я попрошу сандвич.

— Прошу простить, сэр. Нам запрещено подавать еду в холл.

Хоть плачь от злости.

— Тогда подайте что хотите. Виски, согласен!

Тем хуже. Он не виноват, что пьет.

ГЛАВА 7,

об одной плитке молочного шоколада и о кошке, которая однажды вечером взбудоражила весь квартал

Пробило три часа, потом половину четвертого и, наконец, четыре, а Мегрэ все еще сидел в холле, испытывая то чувство раздражения, которое бывает у людей после долгих дней предгрозовой жары, когда они становятся похожими на рыб, вынутых из воды.

Разница заключалась в том, что здесь он был единственный в этом состоянии. В воздухе не чувствовалось ни малейшей грозы, небо над Стрэндом было безоблачным, красивого голубого цвета, без малейшего лилового оттенка, и только изредка на нем появлялось легкое белое облако, напоминающее пушинку, вылетевшую из перины.

Минутами Мегрэ ловил себя на том, что он с ненавистью смотрит на своих соседей. А затем его снова охватывало чувство собственной неполноценности, которое камнем давило на желудок и придавало ему вид скрытного и неискреннего человека.

Люди, окружавшие его, были слишком благополучными и уверенными в себе. Самым невыносимым из всех был дежурный администратор в элегантной визитке и безукоризненном пристяжном воротничке, на котором не было ни единой пылинки. Он проникся к Мегрэ симпатией, а может быть, и жалостью и время от времени с видом сообщника улыбался, как бы желая ободрить его.

Казалось, что он хочет сказать через головы снующих взад и вперед туристов: «Мы с вами оба жертвы профессионального долга. Может быть, я чем-нибудь смогу помочь вам?»

Мегрэ хотелось ответить ему: «Принесите мне сандвич». Ему хотелось спать. Ему было жарко. Он умирал от жажды. Когда после трех часов он снова позвонил, чтобы заказать кружку пива, официант был так шокирован, как будто Мегрэ снял в церкви пиджак и остался в одних подтяжках.

— Сожалею, сэр. Бар закрыт до половины шестого, сэр!

Комиссар проворчал:

— Дикари!

Минут через десять он смущенно обратился к посыльному, самому молодому и менее важному, чем все остальные.

— Не сможете ли вы купить мне плитку шоколада?

Он не мог больше выдержать без еды. Он засунул плитку молочного шоколада в карман и, отламывая маленькие кусочки, незаметно съел ее. Не правда ли, сидя здесь, в холле роскошного отеля, он походил на французского полицейского, каким его обычно изображают парижские карикатуристы!

Он заметил, что изучает себя в зеркале, ощущая себя тяжеловесным и плохо одетым. Вот Пайк не походил на полицейского, скорее у него был вид директора банка. Нет, вернее, заместителя директора. Или безупречного чиновника, доверенного лица начальника.

Интересно, стал бы Пайк ждать и сидеть здесь, в холле, как Мегрэ, не зная даже, произойдет что-либо или нет?

Без двадцати четыре дежурный сделал ему знак.

— Вас вызывает Париж. Я думаю, вы предпочтете говорить отсюда.

Направо от холла была комната, в которой стояли телефонные кабины, но оттуда он не сможет следить за выходом.

— Это вы, патрон?

Было очень приятно услышать голос этого славного Люкаса.

— Что нового, старина?

— Нашли пистолет, которым было совершено убийство. Я подумал, что вас надо предупредить.

— Рассказывай.

— Сегодня днем, около двенадцати, я решил наведаться к старику.

— На улицу Попинкур?

— Да. На всякий случай я пошарил по углам. Ничего не нашел. Потом, услышав, что во дворе плачет ребенок, высунулся из окна. Вы помните, что квартира находится на самом верху и что потолок там довольно низкий. По карнизу проходит желоб для дождевой воды, и я заметил, что до этого карниза можно достать рукой.

— Пистолет был в желобе?

— Да. Точно, под самым окошком. Маленький, бельгийской фирмы, очень красивый, и на нем выгравированы инициалы «А. Д.».

— Андре Дельтель?

— Совершенно верно. Я справился в префектуре. У депутата было разрешение на ношение оружия. Номер совпадает.

— Стреляли из него?

— Мне только что звонил эксперт, сообщил результаты. Я как раз ждал его ответа, чтобы вам позвонить. Он подтверждает.

— Отпечатки?

— Есть. Покойного и Франсуа Лагранжа тоже.

— Больше ничего не произошло?

— Дневные газеты выпустили целые полосы. В коридоре полно репортеров. Мне кажется, что один из них разнюхал о вашем отъезде в Англию и вылетел за вами. Старший следователь звонил несколько раз, интересуется, есть ли от вас новости.

— Все?

— У нас чудесная погода.

И он туда же!

— Ты завтракал?

— Основательно, патрон.

— А я нет! Не разъединяйте, мадемуазель. Ты слушаешь, Люкас? Я хочу, чтобы ты на всякий случай поставил людей около дома № 7–6 на бульваре Ришар-Валлас. Потом порасспроси шоферов такси, не отвозил ли кто-нибудь из них Алэна Лагранжа… Слушай внимательно! Дело идет о сыне, фото у тебя есть…

— Понял, патрон!

— Надо узнать, не отвозил ли его какой-нибудь таксист в четверг утром на Северный вокзал.

— А я думал, что он вылетел ночью самолетом, — сказал Люкас.

— Неважно. Скажи шефу, что позвоню ему, как только будут новости.

— Вы еще не нашли парнишку?

Мегрэ предпочел промолчать. Ему было неприятно признаваться, что он говорил с Алэном по телефону, что в течение нескольких часов следил за каждым его шагом и что до сих пор дело не сдвинулось с мертвой точки.

Алэн Лагранж с украденным у Мегрэ огромным револьвером в кармане находился где-то поблизости, и комиссару ничего больше не оставалось, как сидеть в холле и ждать, разглядывая проходящих мимо людей.

— Ну, до свидания, Люкас.

Веки отяжелели. Он не решался больше садиться в кресло, так как боялся задремать. Его поташнивало от шоколада.

Он вышел на улицу подышать воздухом.

— Такси, сэр?

Он не имел права взять такси, он не имел права пойти погулять, он имел только одно право — сидеть здесь и изображать из себя идиота.

Он не успел вернуться в холл, как его личный враг — дежурный с улыбкой на губах протянул ему телефонную трубку.

— Вас, мосье Мегрэ.

Звонил Пайк.

— Я только что получил известие от Брайена, передаю его вам.

— Благодарю вас.

— Эта дама доехала до Пиккадилли-Серкус, отпустила такси и пешком прошлась по Реджент-стрит, останавливаясь у витрин. По-видимому, она никуда не спешила. Она зашла в несколько магазинов, сделала покупки, которые велела отослать в отель «Савой». Хотите получить список?

— А что она покупала?

— Белье, перчатки, обувь. Затем она вернулась по Олдбон-стрит на Пиккадилли и полчаса тому назад зашла в кино. Она до сих пор находится там. Брайен продолжает следить за ней.

Еще одна неприятная деталь, на которую при других обстоятельствах он бы не обратил внимания, а теперь разозлился: вместо того чтобы позвонить ему, Брайен позвонил своему непосредственному начальнику.

— Пообедаем вместе?

— Не знаю. Начинаю сомневаться, что мне удастся освободиться.

— Фентон страшно огорчен, что так получилось.

— Он не виноват.

— Если вам нужен кто-нибудь из моих людей…

— Благодарю.

«Куда девался этот скотина Алэн?»

Неужели Мегрэ ошибался с начала до конца?

— Вы можете соединить меня с отелем «Жильмор»? — спросил он, закончив разговор с Пайком.

По выражению лица дежурного он понял, что это отель не первого класса. На этот раз ему пришлось говорить по-английски. Человек, подошедший к телефону, не понимал ни одного слова по-французски.

— Возвращался ли в течение дня в отель господин Алэн Лагранж, приехавший сегодня утром?

— Кто говорит?

— Комиссар Мегрэ из парижской уголовной полиции.

— Будьте добры подождать. Не вешайте трубку.

К телефону позвали другого служащего, судя по солидному голосу, более ответственного.

— Простите. Директор отеля «Жильмор» слушает вас.

Мегрэ снова отрекомендовался.

— По какой причине вы задаете подобный вопрос?

Пришлось пуститься в объяснения, которые привели к полной путанице, потому что Мегрэ не мог подобрать соответствующие слова. В конце концов дежурный взял у него трубку из рук.

— Разрешите?

Ему понадобилось сказать всего две фразы, в которых упоминался Скотленд-Ярд. Когда он повесил трубку, он просто сиял от удовольствия.

— Эти люди всегда не доверяют иностранцам. Директор «Жильмора» сразу же хотел вызвать полицию. Молодой человек взял ключ и поднялся к себе в номер около часа дня. Но он там оставался недолго. Позже горничная, которая убирала на этом этаже в соседнем номере, заявила, что ее ключи, которые она оставила в дверях, исчезли. Это имеет для вас интерес?

— Да.

Такая история несколько меняла его представление о юном Алэне. Мальчик, по-видимому, поразмышлял и решил, что если служебный ключ горничной открывает все двери в его отеле, возможно, он подойдет к замкам другого отеля.

Мегрэ снова сел. Взглянул на часы — пять часов. Внезапно он вскочил и подошел к конторке.

— Могут ли служебные ключи отеля «Жильмор» подойти к дверям вашего отеля?.

— Абсолютно исключается.

— Будьте любезны узнать, не пропали ли у кого-нибудь из ваших людей ключи, — попросил Мегрэ.

— В таком случае они сообщили бы старшей дежурной по этажу, а она, в свою очередь… минутку…

Он закончил разговор с одним джентльменом, который желал переменить номер, так как в его комнатах слишком много солнца, затем исчез в соседнем кабинете, откуда послышалось несколько телефонных звонков.

Когда дежурный вернулся, у него уже не было покровительственного вида, и настроение явно омрачилось.

— Вы были правы. Связка ключей служебного назначения пропала. На шестом этаже.

— Таким же образом, как в «Жильморе»?

— Да. Таким же образом. Горничные имеют привычку, несмотря на строгую инструкцию, оставлять ключи в дверях.

— Как давно это случилось?

— Полчаса назад. Вы полагаете, что это приведет к неприятностям?

И он с озабоченным видом оглядел холл, как капитан, несущий ответственность за свой корабль. Необходимо любой ценой избежать неприятных случайностей, которые могут омрачить блеск такого прекрасного дня.

Во Франции Мегрэ просто сказал бы ему: «Дайте мне другой служебный ключ, я иду наверх. Если вернется Жанна Дебюль, задержите ее ненадолго и предупредите меня».

Здесь это было невозможно. Он был уверен, что ему не разрешат без специального ордера войти в помещение, сданное другому человеку.

У него хватило осторожности побродить еще немножко по холлу. Затем он решил дождаться открытия бара, это было делом нескольких минут, и, не обращая больше внимания на входную дверь, он подошел к стойке и выпил две полные кружки.

— У вас жажда, сэр?

— Да!

Это «да» было достаточно веским, чтобы уничтожить улыбающегося бармена. Мегрэ сделал обходной маневр, чтобы покинуть холл незаметно для дежурного, и поднялся в лифте, волнуясь при мысли, что весь его план зависит от настроения горничной.

Длинный коридор был совершенно пуст, он шел медленно, затем остановился, стал ждать и вдруг увидел, что дверь одной из комнат открылась, из нее вышел лакей в полосатой жилетке, держа в руках пару туфель.

Тогда с уверенным видом туриста, насвистывая сквозь зубы, Мегрэ подошел к 605-му номеру и начал шарить по карманам с растерянным видом.

Лакей был другой, не тот, что утром. Наверное, они уже сменились.

— Вы не можете мне открыть дверь? Иначе мне придется снова спускаться вниз за ключом.

Лакей не почувствовал ловушки.

— С удовольствием, сэр.

Он открыл дверь, к счастью не заглянув в комнату, где висел дамский пеньюар.

Мегрэ закрыл за собой дверь, вытер пот со лба, дошел до середины комнаты и сказал обычным голосом, как если бы рядом находился собеседник:

— Ну вот!

Он не стал заходить в ванную, хотя дверь туда была полуоткрыта, не стал искать в стенных шкафах. В глубине души он был очень взволнован, но по его виду и даже голосу об этом невозможно было догадаться.

— Наконец-то мы встретились, малыш. Теперь мы сможем поболтать спокойно.

Он тяжело опустился на хрупкий диванчик, скрестил ноги, вынул из кармана трубку и закурил. Он был абсолютно уверен, что Алэн Лагранж спрятался в одном из шкафов, а может быть, забрался под кровать.

Он также знал, что юноша вооружен, что он очень импульсивен, что нервы его натянуты до предела.

— Единственное, о чем я тебя прошу, не делай глупостей.

Ему показалось, что со стороны кровати послышался легкий шум. Но он не нагнулся.

— Однажды, — сказал он, как будто продолжая рассказывать интересную историю, — я стал очевидцем одной занятной сцены, произошло это около моего дома на бульваре Ришар-Ленуар. Был летний вечер, днем было очень жарко, вечер тоже был теплый, и весь квартал вышел на улицу.

Он говорил медленно, и если бы кто-нибудь вошел внезапно в комнату, то, безусловно, принял бы его по крайней мере за чудака.

— Я не помню, кто первый увидел кошку. Кажется, маленькая девочка, которой в этот час давно полагалось быть в постели. Уже стемнело. И вдруг она показала на дерево, там что-то чернело. Как всегда, прохожие стали останавливаться. Из окна, у которого я стоял, я видел, как они размахивали руками, о чем-то споря. Группа людей все увеличивалась. В конце концов под деревом собралось человек сто, и я тоже отправился вниз, чтобы узнать, что случилось.

Он остановился, потом сказал:

— Мы здесь с тобой вдвоем, это проще. Оказалось, что зеваки столпились на бульваре из-за кошки, большой коричневой кошки, которая притаилась на самом краю ветки. Кошка казалась страшно испуганной. Она, наверное, не заметила, что забралась так высоко. Она боялась пошевелиться, не решалась повернуться. И не решалась спрыгнуть. Женщины, подняв головы кверху, громко жалели ее. Мужчины пытались найти способ, как выручить кошку из беды.

«Я принесу лестницу», — заявил ремесленник, живший напротив.

Поставили лестницу. Он влез на нее. Не хватало метра достать до ветки, но при виде его протянутой руки кошка начала злобно фыркать и попыталась броситься на него. Один мальчишка предложил:

«Я лезу на дерево».

«Нет. Ветка тебя не выдержит».

«Я ее раскачаю, а вы натяните внизу простыню».

Вероятно, он видел в кино, как это делали пожарники.

История становилась захватывающей. Консьержка принесла простыню. Мальчишка раскачал ветку, а несчастное животное всеми когтями вцепилось в нее, бросая вниз обезумевшие взгляды. Все вокруг жалели ее.

«Надо достать лестницу повыше…»

«Осторожней! Может быть, она бешеная. Смотрите, у нее вся морда в крови…»

Это была правда. Кошку все жалели и в то же время боялись. Понимаешь? Ни один человек не шел спать домой, все хотели узнать, чем кончится история с кошкой. Как ей было объяснить, что ей не угрожает опасность, что она может прыгать вниз на натянутую простыню? Или что ей нужно только обернуться и пойти по ветке назад?

Мегрэ ждал, что сейчас раздастся вопрос:

«Чем же это кончилось?»

Но никто его не спросил, и он продолжал:

— В конце концов ее поймали, один очень высокий и худой парень залез на дерево, вытянулся вдоль ветки и тростью столкнул кошку вниз прямо на простыню. Но когда простыню открыли, животное стремительно выпрыгнуло, мелькнуло, перебежав улицу, и скрылось в подвале. Вот и все.

На этот раз он был уверен, что под кроватью раздался шорох.

— Кошка боялась, потому что не знала, что никто не хочет причинить ей зла.

Молчаиие. Мегрэ курил трубку.

— Я тоже не хочу причинить тебе зла. Не ты убил Андре Дельтеля. Что касается моего револьвера, то это дело несерьезное. Кто знает? В твоем возрасте, в том состоянии, в котором ты находился, возможно, я сделал бы то же самое. В конце концов это моя ошибка. Конечно, моя. Если бы в тот день я не зашел в бар, я вернулся бы домой на полчаса раньше и застал бы тебя у нас.

Он говорил спокойно, негромко.

— И все было бы иначе. Ты бы мне просто рассказал все то, что собирался мне рассказать. Ведь ты же пришел ко мне, чтобы поговорить. Правда? Тебе было совершенно неизвестно, что на камине валяется револьвер. Ты хотел рассказать мне всю правду и просить меня помочь твоему отцу.

Он помолчал довольно долго, чтобы его слова проникли в сознание молодого человека.

— Можешь не выходить. Это не обязательно. Нам и так с тобой хорошо. Я только советую тебе быть осторожней с пистолетом. Это специальная модель, которой очень гордится американская полиция. Спусковой крючок так чувствителен, что достаточно слегка коснуться его, и раздастся выстрел. Я им никогда не пользовался. Это просто сувенир, понимаешь?

Он вздохнул.

— А теперь давай представим на минутку, что бы ты мне сказал, если бы я вовремя пришел завтракать. Конечно, тебе пришлось бы рассказать о трупе… Погоди… Мы же с тобой никуда не спешим… Во-первых, я предполагаю, что тебя не было дома во вторник вечером, когда Дельтель пришел к твоему отцу… Если бы ты был дома, все бы произошло иначе. Ты пришел, когда все уже было кончено. Возможно, тело было спрятано в той комнате, где у вас хранятся старые вещи, а может, оно уже лежало в чемодане. Твой отец тебе ничего не сказал. Я готов держать пари, что вы мало рассказываете друг другу. Правда?

Он поймал себя на том, что ждет ответа.

— Хорошо! Возможно, ты что-то заподозрил, возможно, что и нет. Во всяком случае, утром ты обнаружил труп, и ты промолчал. Трудно, очень трудно заговорить об этом с собственным отцом.

Твой же отец был совершенно подавлен, болен.

И тогда ты вспомнил обо мне, потому что читал все те газетные вырезки, которые собирал твой отец. Слушай! Вот что бы ты мне сказал:

«В нашей квартире лежит труп. Я не знаю, что произошло, но я хорошо знаю своего отца. Во-первых, у нас в доме никогда не было оружия». И это была бы правда, потому что — я готов держать пари — у вас в доме никогда не было оружия, не так ли? Я мало знаю твоего отца, но я уверен, что он очень боится револьверов. А потом ты бы продолжал: «Мой отец — человек, который не способен причинить зло другому человеку. Несмотря на это, теперь его обвиняют. А он не скажет правды, потому что в это дело замешана женщина».

Если бы все произошло так, я, конечно, помог бы тебе. Мы бы с тобой вдвоем добились истины. Сейчас я уже почти уверен, что эта женщина скоро очутится в тюрьме.

Надеялся ли Мегрэ, что именно сейчас ему ответят? Он вытер мокрое лицо, ожидая реакции, но ничего не произошло.

— Я довольно долго беседовал с твоей сестрой. Я думаю, что ты ее не очень любил. Она эгоистка, думающая только о себе. Я не успел повидать твоего брата Филиппа. Но думаю, что он еще более сухой человек, чем она. Оба они не могут простить отцу своего трудного детства, но понимают, что отец не виноват, он сделал все, что мог. Не каждому человеку дано быть сильным… Ты же это понял…

Про себя Мегрэ шептал: «Господи, сделай так, чтобы она не явилась в эту минуту!»

Потому что в этом случае произошло бы то же самое, что с кошкой на бульваре Ришар-Ленуар, все население «Савоя» собралось бы вокруг мальчика, нервы которого были напряжены до предела.

— Видишь ли, есть вещи, которые ты знаешь, а я нет, но есть другие, которые известны мне, а тебе нет. Твой отец находится сейчас в изоляторе специальной больницы при полицейском управлении. Это означает, что он арестован, но выясняется, не заболел ли он психически. Как всегда в таких случаях, психиатры не могут прийти к единому мнению. Больше всего твоего отца сейчас должна беспокоить неизвестность, что стало с тобой и что ты собираешься делать. Он знает тебя, знает, что ты способен совершить задуманное. Жанна Дебюль сейчас находится в кино. Никому не станет легче, если она, войдя в эту комнату, будет убита. Это будет даже довольно неприятно, во-первых, потому, что ее тогда невозможно будет допросить, а во-вторых, потому, что ты попадешь в руки английского правосудия, которое, по всей вероятности, тебя повесит. Вот так, малыш. В этой комнате чудовищно жарко, я сейчас открою окно. У меня нет оружия, все ошибаются, считая, что инспектора и комиссары уголовной полиции всегда вооружены. Я не заглядываю под кровать. Я знаю, что ты там. И я приблизительно знаю, о чем ты сейчас думаешь. Конечно, это очень трудно! И это менее эффектно, чем стрелять в женщину, играя роль поборника справедливости…

Мегрэ направился к окну, открыл его и облокотился на подоконник, напряженно вслушиваясь. Но позади не было слышно ни звука.

— Ты все еще не можешь решиться?

Он начал терять терпение и снова обернулся лицом к комнате.

— Ты заставляешь меня думать, что ты менее умен, чем я считал! Чего ты добьешься, оставаясь там? Отвечай, идиот! Потому что в конце концов ты действительно мальчишка и идиот. Ты ничего не понял во всей этой истории, и если ты будешь продолжать в том же духе, то только благодаря тебе твой отец будет осужден. Сейчас же оставь в покое мой револьвер, слышишь? Я запрещаю тебе прикасаться к нему. Положи его на пол. И немедленно вылезай оттуда.

Он действительно казался разгневанным. Может быть, он по-настоящему был рассержен. Во всяком случае, ему не терпелось покончить с этой неприятной сценой.

Опять, как в истории с кошкой, достаточно было одного неловкого движения, одной мысли, которая придет в голову мальчишке…

— Поторопитесь. Она с минуты на минуту вернется. Будет очень красиво, если она нас застанет в таком виде: тебя под кроватью, а меня пытающимся вытащить тебя оттуда. Считаю до трех. Раз… два… если при счете «три» ты не будешь стоять на ногах, я позвоню дежурному отеля и…

Он увидел, наконец, худые ноги, дырявые подметки, бумажные носки, край брюк, который Алэн пытался оправить, вылезая из-под кровати.

Чтобы помочь ему, Мегрэ снова повернулся лицом к окну, он услышал шорох одежды по паркету, затем легкий шум поднимающегося на ноги человека. Он помнил, что юноша вооружен, но он хотел дать ему время оправиться.

— Готово?

Он резко обернулся. Алэн стоял перед ним, его синий костюм был в пыли, галстук на боку, волосы растрепаны. Он был очень бледен, губы дрожали, пристальный взгляд, казалось, пытался проникнуть сквозь стену.

— Верни мой револьвер.

Мегрэ протянул руку, мальчик полез в правый карман и тоже протянул ему руку.

— Ты не считаешь, что так будет лучше?

В ответ раздался слабый голос:

— Да.

И сразу же:

— Что вы теперь будете делать?

— Прежде всего есть и пить. Ты не хочешь есть?

— Да. Нет. Я не знаю.

— А я страшно голоден. Там, внизу, есть замечательный grill.

Он направился к двери.

— Куда ты дел служебный ключ?

Мальчик вытащил из другого кармана не один, а целую связку ключей.

— Лучше я отдам их дежурному, они здесь способны из этого сделать целую драму.

В коридоре Мегрэ остановился перед своей дверью.

— Я думаю, надо зайти немного освежиться.

Он хотел избежать нервного припадка. Он знал, как мальчик близок к нему… Вот почему он старался занять его ум мелкими житейскими делами.

— У тебя есть гребенка?

— Нет.

— Можешь причесаться моей. Она чистая.

В ответ на это мальчик чуть не улыбнулся.

— Почему вы все это делаете?

— Что все?

— Вы сами знаете что.

— Может быть, потому, что я тоже был молод. И у меня тоже был отец. Возьми щетку и почистись. Сними пиджак. Пружины кровати давно не обметали.

Мегрэ вымыл лицо и руки холодной водой.

— Может быть, мне переменить еще раз рубашку?

Он так и сделал, и Алэн увидел его голую грудь и висящие вдоль ног подтяжки.

— Конечно, ты приехал без вещей?

— Я думаю, что мне нельзя в таком виде идти в grill.

Мегрэ посмотрел на него изучающим взглядом.

— Нельзя сказать, что у тебя свежее белье. Ты спал в рубашке?

— Да.

— Я не могу, к сожалению, одолжить свою. Она будет тебе слишком велика.

На этот раз Алэн широко улыбнулся.

— Ну, тем хуже для метрдотелей, если им не понравится. Мы с тобой усядемся в уголок и попытаемся заказать легкое белое вино, хорошо охлажденное. Может быть, у них здесь найдется.

— Я не пью.

— Никогда?

— Я один раз попробовал и потом так заболел, что никогда больше не пил.

— У тебя есть подружка?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю.

— Ты застенчивый?

— Не знаю.

Выходя из комнаты, Мегрэ положил свою большую лапу на плечо юноши.

— Ты меня напугал, мальчишка.

— Напугал, чем?

— Ты бы выстрелил?

— В кого?

— В нее.

— Да.

— А в себя?

— Может быть, потом, наверное, выстрелил бы.

Они встретили лакея, который обернулся и посмотрел им вслед, может быть, он видел, как они выходили из 604-го, а он впускал Мегрэ в 605-й.

Они спустились в лифте. Мегрэ держал в руках свой ключ и связку, отданную Алэном. Он предвкушал удовольствие от встречи со своим личным врагом в великолепно сшитой визитке. Какую физиономию он состроит, когда увидит их обоих и получит утерянную связку служебных ключей?

Увы! За конторкой стоял не он, а другой, высокий, светлый блондин, но визитка и белая гвоздика в петлице были совершенно те же самые. Он не знал Мегрэ.

— Я нашел эти ключи в коридоре.

— Благодарю вас, — сказал дежурный равнодушно.

Когда Мегрэ повернулся, то увидел Брайена, стоящего посередине холла. Взглядом он спросил у комиссара разрешения заговорить с ним.

— Прости, пожалуйста, — сказал Мегрэ Алэну и подошел к полицейскому инспектору.

— Вы его нашли? Это он?

— Да. Он.

— Дама только что вернулась.

— Она поднялась к себе?

— Нет. Она в баре.

— Одна?

— Она болтает с барменом. Что мне делать?

— У вас хватит сил покараулить ее еще час или два?

— Конечно.

— Если она соберется уходить, предупредите меня сейчас же. Я буду в grill-room.

Алэн не пытался сбежать. Он ждал в стороне от толпы, немного неловкий и смущенный. Мегрэ подошел к молодому человеку и повел его в grill-room, бормоча:

— Я голоден, как волк.

И неожиданно для самого себя добавил, пересекая широкий солнечный луч, который ворвался сквозь огромное окно и косо лежал на паркете:

— Чудесная погода сегодня!

ГЛАВА 8,

в которой рассказывается о том, как Мегрэ захотелось стать всесильным господом богом, и о том, что не все могут безнаказанно летать на самолете

— Ты любишь омары?

Из-за огромного меню, которое подал Мегрэ метрдотель, виднелись только глаза комиссара, а Алэн, стесняясь, боялся даже заглянуть в лежащее около него меню.

— Да, мосье, — ответил он, как в школе.

— Тогда мы закажем омара по-американски. А до этого я хочу съесть целую кучу закусок. Метрдотель!

После того как все было заказано, Мегрэ сказал:

— В твоем возрасте я предпочитал омара в консервах, и когда мне говорили, что это ересь, я отвечал, что так вкуснее. Конечно, нам не приходилось их есть даже один раз в полгода, мы покупали банку только в самых торжественных случаях, потому что были бедны. — Он откинулся на спинку стула. — А ты страдал оттого, что у вас не было денег?

— Я не знаю, мосье. Я просто хотел, чтобы у отца было меньше хлопот и ему было легче меня воспитывать.

— Ты правда ничего не хочешь выпить?

— Только воды.

Тем не менее Мегрэ заказал для него бутылку рейнского вина, и перед ними поставили высокие бокалы цвета абсента с более темными ножками.

Grill был ярко освещен, но за окном еще было светло. Зал быстро наполнялся, официанты и метрдотели в черных фраках бесшумно двигались взад и вперед. Алэн был прямо зачарован маленькими тележками. К их столу подкатили тележку, заставленную закусками, но в зале были и другие, с пирожными и десертами. Среди всех этих тележек выделялась одна огромная, серебряная, сделанная в виде купола с крышкой, как на коробке.

— До войны в этой тележке помещалась четверть говяжьей туши, — объяснил Мегрэ. — Я думаю, что именно здесь и ел самый лучший ростбиф в моей жизни. Во всяком случае, самый внушительный. А теперь они кладут туда индейку. Ты любишь индейку?

— Наверное, люблю.

— Если ты не потеряешь аппетит после омара, мы закажем тебе индейку.

— Я не хочу есть.

Наверное, сидя в углу за маленьким столиком, он походил на богатого провинциального дядюшку, который угощает племянника парадным обедом по случаю окончания учебного года.

— Моя мать тоже умерла, когда я был совсем маленьким. И меня тоже воспитывал отец.

— Он провожал вас в школу?

— Он не мог. Он должен был работать. Мы жили в деревне.

— А когда я был совсем маленьким, мой отец всегда провожал меня в школу, а потом приходил за мной. Среди всех ожидающих у школы он был единственным мужчиной. Когда мы возвращались, он сам готовил обед для всех нас.

— Но ведь иногда у вас была прислуга?

— Это он вам сказал? Вы с ним разговаривали?

— Да, я с ним разговаривал.

— Он беспокоится обо мне?

— Я сейчас позвоню в Париж, чтобы его успокоили.

Алэн не замечал, что он ест с аппетитом, и даже выпил, не поморщившись, несколько глотков вина, которое ему налил официант.

— Но она у нас никогда подолгу не жила.

— Кто?

— Прислуга. Отец так хотел, чтобы все изменилось, что очень часто принимал желаемое за действительность. «Теперь, дети мои, — заявлял он, — мы начнем жить, как все люди. Завтра мы переезжаем».

— И вы переезжали?

— Иногда. Мы въезжали в новую, совершенно пустую квартиру, мебели не было. Ее привозили позже, уже при нас. Появлялись новые люди, няни, горничные, которых отец находил в бюро по найму прислуги. Почти сразу начинали приходить поставщики, а за ними судебные исполнители, которые часами ждали, думая, что отца нет дома, а он пока прятался в одной из комнат. В конце концов выключали газ, электричество. Но он не виноват. Он очень умный. У него полно интересных идей. Вот послушайте.

Мегрэ, слегка наклонив голову, внимательно слушал, лицо его смягчилось, глаза тепло и дружески смотрели на юношу.

— Это было несколько лет тому назад. Я хорошо помню, что очень долго, кажется два года, он предлагал во все министерства проект расширения и модернизации одного из марокканских портов. Его кормили обещаниями. Если бы проект приняли, мы бы уехали туда жить и стали бы очень богатыми. Когда план дошел до высших начальников, они только пожали плечами. Они чуть ли не сочли отца сумасшедшим, потому что он предлагал создать большой порт в таком месте. А теперь это сделали американцы.

— Ясно!

Мегрэ хорошо знал этот сорт людей! Но разве мог он показать сыну отца таким, каким он был в действительности? Двое других, старший сын и дочь, уже давно поняли, что он собой представляет, и не испытывали никакой благодарности к этому толстяку, такому слабому и никчемному, но тем не менее воспитавшему их. От этих двух он не мог ожидать даже жалости. И только один Алэн еще верил в него.

— Возьми еще немного шампиньонов.

— Спасибо.

Мальчик зачарованно смотрел в окно. Был час, когда машины непрерывным потоком подъезжали к отелю, останавливались на мгновенье у подъезда и портье в ливрее мышиного цвета бросался открывать двери.

Почти все прибывшие были в вечерних туалетах. Было много молодых пар и даже целых семейств. У большинства женщин к корсажу были приколоты орхидеи. Мужчины были в смокингах, некоторые во фраках, и сквозь стеклянную стену можно было видеть, как они проходят через холл в большой парадный зал ресторана, откуда доносились звуки оркестра.

В этот чудесный день погода до конца оставалась прекрасной, лучи заходящего солнца освещали лица каким-то нереальным светом.

— До каких лет ты посещал школу?

— До пятнадцати с половиной.

— Лицей?

— Да. Я закончил третий класс и ушел.

— Почему?

— Я хотел зарабатывать деньги и помогать отцу.

— Ты хорошо учился?

— Довольно хорошо. Кроме математики.

— Ты сразу нашел работу?

— Да. Я поступил в канцелярию.

— А твоя сестра отдавала отцу свое жалованье?

— Нет. Она платила только за питание. Она все высчитывала до копейки, но не платила ни за квартиру, ни за отопление, ни за электричество. А она больше всех тратила света, потому что полночи читала, лежа в постели.

— А ты ему отдавал все?

— Да.

— Ты не куришь?

— Нет.

Появление омара надолго прервало их беседу. Алэн тоже казался успокоенным. Правда, иногда — он сидел спиной к двери — он поворачивался и смотрел на входящих.

— Что ты все оглядываешься?

— Может быть, она придет.

— Ты думаешь, что она придет?

— Я заметил, что, когда вы говорили с этим человеком в холле, вы бросили взгляд на бар, и я решил, что она там.

— Ты ее знаешь?

— Я никогда с ней не разговаривал.

— А она тебя знает?

— Она меня узнает.

— А где она тебя видела?

— Две недели тому назад на бульваре Ришар-Валлас.

— Ты был у нее на квартире?

— Нет. Я стоял напротив дома, у решетки.

— Ты следил за отцом?

— Да.

— Почему?

Мегрэ слишком поторопился. Алэн замолчал…

— Я не понимаю, для чего вы все это делаете.

Взглядом Алэн указал на стол, на омара, на вино, на всю роскошь, оплаченную Мегрэ, человеком, который, логически рассуждая, давно должен был запрятать его в тюрьму.

— В конце концов мы должны были поесть или нет? Я ничего не ел с самого утра. А ты?

— Я съел сандвич.

— Значит, пока мы обедаем, а там будет видно.

— А что вы будете делать?

— Вероятней всего, мы сядем на самолет, чтобы вернуться в Париж. Ты любишь самолеты?

— Нет, не очень.

— Ты уже бывал за границей?

— Нет. В прошлом году я должен был провести две недели в молодежном лагере в Австрии. Знаете, в порядке обмена между двумя странами. Есть такая организация. Я записался. Мне велели получить визу. А потом, когда наступила моя очередь, я заболел и лежал в постели. У меня был синусит.

Пауза. Мальчик вспомнил о всех своих заботах, а Мегрэ только и было нужно, чтобы он сам вернулся к этой теме.

— Вы с ней говорили?

— С кем?

— С ней!

— Сегодня утром, в ее комнате.

— Что она сказала?

— Ничего.

— Это она виновата в несчастьях моего отца. Но вы сами увидите, что с ней невозможно бороться.

— Ты так думаешь?

— Признайтесь, что вы не посмеете ее арестовать!

— Почему?

— С ней всегда так. Она действует очень осторожно.

— Ты в курсе ее деловых отношений с твоим отцом?

— Не очень. Я только несколько недель тому назад узнал, кто она такая.

— Но он знаком с ней очень давно.

— Он познакомился с ней вскоре после смерти нашей матери. Тогда он это не скрывал от нас. Я, конечно, не помню, потому что был совсем маленьким, но Филипп мне все рассказал. Отец ему объявил, что решил снова жениться и что это будет лучше для всех нас, в доме снова будет женщина, и она станет ухаживать за нами. Из этого ничего не вышло. Теперь, когда я ее сам видел и знаю, какого типа эта женщина, я твердо уверен, что она просто смеялась над ним.

— Возможно.

— Филипп говорит, что отец был очень несчастен, что он часто по ночам плакал, лежа в постели. Он не видел ее долгие годы. Может быть, она уезжала из Парижа? А может быть, она тайком, не предупредив его, переменила адрес. Года два тому назад я стал замечать, что отец очень изменился.

— В каком смысле?

— Трудно сказать. У него стало другое настроение. Он стал мрачным и каким-то беспокойным. Когда он слышал шаги на лестнице, он вздрагивал и сразу успокаивался, если оказывалось, что это поставщик, пришедший требовать деньги.

Брат в то время уже жил отдельно. Сестра заявила, что в день своего совершеннолетия уедет от нас. Я, конечно, не сразу заметил, что он изменился. Это случилось постепенно, вы понимаете? Раньше, когда я заходил за ним в бар — мне приходилось это делать, выполняя его поручения, — я видел, что он пьет только «виши». А теперь он начал пить аперитивы, и бывали вечера, когда он возвращался, изрядно нагрузившись, и объяснял, что у него болит голова. Он совсем иначе стал смотреть на меня, как будто стеснялся чего-то, и стал очень раздражительным.

— Ешь.

— Простите. Но я уже сыт.

— А десерт?

— Если вы хотите…

— И тогда ты стал следить за ним?

Алэн заколебался, он внимательно посмотрел на Мегрэ.

— Я считаю нормальным, что ты попытался узнать, в чем дело.

— И все же я ничего не знаю.

— Понятно. Ты знаешь только, что он часто посещал эту женщину, обычно утром. Ты незаметно провожал его до бульвара Ришар-Валлас, ты сам это сказал. Ты стоял внизу, напротив дома, за решеткой Булонского леса. Наверное, твой отец и его знакомая подошли к окну. Это она тебя заметила?

— Да. Она показала на меня пальцем. Конечно, потому что я смотрел на ее окна.

— Твой отец объяснил, кто ты такой. Он потом спрашивал тебя?

— Нет. Я ждал, что он заговорит со мной об этом, но он молчал.

— А ты?

— Я не решился.

— Ты нашел деньги?

— Откуда вы узнали?

— Признайся, что вечером ты залез в бумажник отца, конечно, не для того, чтобы взять деньги, но чтобы узнать…

— Нет, не в бумажник. Он прятал деньги под рубашками в комоде.

— Много?

— Иногда сто тысяч франков, иногда больше, иногда только пятьдесят.

— Часто?

— Как когда. Раз или два раза в неделю.

— И на другой день после того, как появлялись деньги, он шел на бульвар Ришар-Валлас?

— Да.

— И потом деньги исчезали?

— Она оставляла ему совсем немножко. Несколько мелких купюр.

Алэн заметил огонек, блеснувший в глазах Мегрэ, смотревшего на дверь, но у него хватило силы воли, чтобы не обернуться. Он понял, что вошла Жанна Дебюль.

Позади нее появился Брайен, вопросительно смотревший на комиссара, который, в свою очередь, сделал знак, разрешая агенту прекратить наблюдение.

Она появилась так поздно, потому что поднималась к себе в номер, чтобы переодеться. На ней был строгий вечерний туалет, явно сшитый знаменитым портным, на руке широкий бриллиантовый браслет, крупные бриллианты в ушах.

Она не заметила комиссара и Алэна и шла следом за метрдотелем, многие женщины с интересом разглядывали ее.

Ее посадили недалеко от них за маленький столик, который стоял почти напротив, она села, оглядела зал, и, в то время когда ей протянули меню, встретила взгляд Мегрэ, и сразу же стала пристально смотреть на него.

Мегрэ улыбался спокойной улыбкой хорошо пообедавшего человека. Алэн, страшно покраснев, не осмелился взглянуть на нее.

— Она меня видела?

— Да.

— А что она делает?

— Презирает меня.

— Что вы хотите сказать?

— Она делает вид, что прекрасно себя чувствует, закурила сигарету, наклонилась, чтобы выбрать закуски с тележки, которая стоит рядом с ее столиком. А теперь она обсуждает с метрдотелем меню и сверкает бриллиантами.

— Вы ее, конечно, не арестуете! — сказал Алэн с горечью, и в его голосе прозвучал вызов.

— Я ее не буду арестовывать сегодня, потому что, если бы я поступил так неосмотрительно, ей бы удалось очень быстро выпутаться.

— Она всегда выпутается, а мой отец…

— Нет. Не всегда. Здесь, в Англии, я бессилен, потому что мне пришлось бы доказать, что она совершила преступление, предусмотренное законом экстрадиции, то есть выдачи преступника другому государству, но она не вечно будет жить в Лондоне. Ей нужен Париж. Она вернется, и у меня будет время заняться ею. Даже если это не произойдет сейчас, ее очередь все равно наступит. Бывает, что мы оставляем людей на свободе на целые месяцы, и это выглядит так, как будто они смеются над нами. Можешь на нее посмотреть. Тебе нечего стыдиться. Она храбрится. Но тем не менее она хотела бы сейчас быть на твоем месте, а не на своем. Предположим, что я оставил бы тебя у нее под кроватью. Значит, в эту минуту…

— Не продолжайте.

— Ты бы выстрелил?

— Да.

— Почему?

Алэн пробормотал сквозь зубы:

— Потому!

— Ты жалеешь?

— Не знаю. На земле нет справедливости.

— Нет, есть. Конечно, если бы я не возглавлял специальную бригаду и не должен был отчитываться перед начальником, судьей, прокурором и даже журналистами, если бы я был хоть на сегодняшний день всемогущим, я бы все устроил иначе.

— Как?

— Во-первых, я бы забыл, что ты стащил мой револьвер. Но это я еще могу сделать. Затем я бы постарался, чтобы один промышленник, не помню откуда, забыл, что его заставили отдать бумажник, сунув ему под нос револьвер, и думал, что он его просто потерял.

— Револьвер не был заряжен.

— Ты уверен?

— Я вынул все патроны. Мне нужны были деньги, чтобы доехать до Лондона.

— Ты знал, что Дебюль в Англии?

— Я следил за ней в то утро. Сначала я попытался зайти к ней. Но консьержка…

— Я знаю.

— Когда я вышел из этого дома, у подъезда стоял полицейский агент, и я решил, что это за мной. Я обошел вокруг дома. Когда я вернулся, агента уже не было. Я спрятался в парке и ждал, когда она выйдет из дома.

— Чтобы выстрелить в нее?

— Может быть. По-видимому, она вызвала по телефону такси. Я не смог к ней подойти. Мне повезло, я сразу же поймал другое такси, которое шло со стороны Пюто. Я ехал за ней следом до вокзала. Я видел, как она села в поезд на Калэ. У меня не было денег, чтобы заплатить за билет.

— А почему ты ее не убил, когда она садилась в поезд?

Алэн вздрогнул, посмотрел на него, как бы проверяя, серьезно ли он это сказал, и пробормотал:

— Я не посмел.

— Если ты не осмелился выстрелить в нее в толпе, то вполне вероятно, что ты не стал бы стрелять и в спальне. Ты следил за отцом в течение нескольких недель?

— Да.

— У тебя есть список людей, к которым он ходил?

— Я могу сказать на память. Несколько раз он заходил в маленький банк на улице Шоша и в редакцию газеты, где он встречался с заместителем ответственного редактора. Он очень много звонил из автоматов и все время оборачивался, чтобы убедиться, что за ним никто не следит.

— Ты все понял?

— Не сразу. Я совершенно случайно прочел роман, в котором это описывалось.

— Что?

— Вы же сами знаете.

— Шантаж?

— Это все она.

— Конечно. Именно поэтому требуется время, чтобы ее поймать. Я не знаю, какой была ее жизнь до переезда на бульвар Ришар-Валлас. Очевидно, жизнь эта была весьма бурной и она встречалась со множеством людей самого разного сорта. Женщины умеют лучше, чем мужчины, раскрывать интимные тайны, в особенности тайны постыдные. Когда она стала недостаточно молода, чтобы продолжать свой образ жизни, ей пришла в голову мысль превратить эти знания в деньги.

— Она использовала для этого моего отца.

— Вот именно. Она не ходила сама к своим жертвам, чтобы требовать от них денег. Это делал человек, которого все знали, встречая повсюду, и у которого не было определенной профессии, никто особенно не удивлялся, что он этим занимается. Как будто люди ждали от него именно таких поступков.

— Почему вы так говорите?

— Потому что надо смотреть правде прямо в глаза. Может быть, твой отец был все еще влюблен? Я в это верю. Он из тех людей, которые могут хранить верность своей страсти. Жанна Дебюль в той или иной степени поддерживала его материально. Он жил в вечном страхе, что его арестуют. Он стыдился самого себя. Он не смел смотреть тебе в глаза.

Алэн обернулся и посмотрел на Жанну Дебюль, лицо его стало жестоким, глаза были полны ненависти, женщина ответила чуть заметной презрительной улыбкой.

— Метрдотель, торт с клубникой.

— Но вы себе не берете! — запротестовал Алэн.

— Я очень редко ем сладкое. Мне, пожалуйста, кофе с коньяком.

Он отодвинулся от стола и вынул трубку. Он только начал набивать ее, когда к нему приблизился метрдотель и что-то прошептал, извиняясь.

Тогда Мегрэ снова засунул трубку в карман и остановил официанта, на тележке у которого лежали сигары.

— Вы не курите трубку?

— Здесь запрещено! Да, кстати, ты заплатил за свой номер в «Жильморе»?

— Нет.

— Эти служебные ключи, которые ты взял у них в коридоре, у тебя? Ну-ка, отдай их мне.

Он сейчас же протянул их Мегрэ.

— Торт вкусный?

— Очень…

Он сидел с набитым ртом. Алэн был еще ребенком, который не в состоянии устоять перед сладким, и сейчас он целиком погрузился в свой торт.

— Отец часто встречался с Дельтелем?

— Я видел, как он два раза ходил к нему.

Нужно ли было открывать ему всю правду? Было совершенно очевидно, что депутат, жена которого потребовала развода и который должен был остаться без копейки и без особняка на авеню Анри-Мартэн, торговал своим влиянием. Для него этот шантаж был гораздо серьезнее, чем для кого-нибудь другого, потому что вся его политическая карьера была построена на разоблачении чужих злоупотреблений и скандалов.

Может быть, Жанна Дебюль слишком зарвалась? У Мегрэ по этому поводу были другие мысли.

— Твой отец никогда не говорил, что он хочет изменить ваш образ жизни?

Оторвавшись от торта, Алэн недоверчиво взглянул на него.

— Что вы хотите этим сказать?

— Раньше он периодически заявлял, что теперь все переменится, а затем наступило время, когда он потерял веру в свою счастливую звезду.

— Он все-таки продолжал надеяться.

— Но уже меньше?

— Да.

— А последнее время?

— Он раза два или три говорил о том, что мы уедем на юг.

Мегрэ больше не настаивал. Это уже было его дело. Он не хотел сообщать Алэну свои выводы.

Франсуа Лагранж, который уже два года «работал» на Дебюль, подбирая только крохи, возможно, решил повести дело на свой риск.

Предположим, Жанна Дебюль приказала ему потребовать у Дельтеля, который был лакомым куском, сто тысяч франков… а барон мог потребовать миллион? Или еще больше? Барон привык называть крупные суммы, он всю жизнь жонглировал воображаемыми миллионами…

Дельтель решил не платить…

— Где ты был в ночь со вторника на среду?

— Я ходил вечером в кино.

— Тебе отец посоветовал пойти?

Мальчик задумался. Эта мысль не приходила ому в голову.

— Кажется, да… Он сказал… Да, кажется, он мне рассказывал о фильме, который шел только на Елисейских полях…

— Когда ты вернулся, он уже лежал в постели?

— Да. Я подошел, чтобы его поцеловать, как каждый вечер, и увидел, что он плохо себя чувствует. Он пообещал мне сходить к врачу.

— Ты нашел, что все нормально?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю. Я был встревожен. Я никак не мог заснуть. В комнате был какой-то чужой запах, запах американских сигарет. Я проснулся на рассвете и обошел квартиру. Отец спал. Я заметил, что наша кладовая, которая в детстве была моей комнатой, закрыта на ключ, а ключа нет. Тогда я ее открыл.

— Как?

— Крючком. Этому фокусу меня научили товарищи в школе. Надо согнуть особым образом кусок толстой проволоки и…

— Знаю. Я это тоже делал.

— У меня в ящике всегда лежал такой крючок. Я увидел посреди комнаты чемодан и поднял крышку.

Теперь надо как можно скорее увести его от этого воспоминания.

— Ты спросил отца?

— Я не смог.

— Ты сразу ушел?

— Да. Я ходил по улицам. Я хотел пойти к этой женщине.

Была еще одна сцена, детали которой никогда не станут известны, конечно, если барон не прекратит изображать сумасшедшего, — это сцена, которая произошла между Франсуа Лагранжем и Андре Дельтелем. Но это не должно было касаться Алэна. Не нужно разрушать его представления об отце.

Вряд ли депутат пришел с намерением убить Лагранжа. Вероятней всего, он хотел угрозой заставить его вернуть документы, при помощи которых его шантажировали.

Силы были неравные. Дельтель был полон сарказма. Он был человеком, привыкшим к борьбе, а перед ним стоял трусливый толстяк, дрожавший за свою шкуру.

Конечно, документов в квартире не было. Даже если бы Лагранж захотел, он не смог бы их вернуть. Что он сделал? Наверное, плакал, умолял, просил прощения. Он обещал вернуть.

И все это время он был загипнотизирован дулом пистолета.

В конце концов именно благодаря своей слабости он оказался победителем. Как ему удалось завладеть оружием? Какой хитростью он отвлек внимание депутата?

И тогда он перестал дрожать. Наступила его очередь кричать, угрожать…

Безусловно, он случайно нажал курок. Он был слишком труслив и слишком привык еще со времен лицея кланяться и получать пинки.

— Но я кончил тем, что пошел к вам…

Алэн снова повернулся к Жанне Дебюль, которая тщетно пыталась уловить обрывки их разговора. Шум ресторана, звон бокалов, стук ножей и вилок, голоса, смех и музыка, доносящиеся из большого зала, мешали ей слушать.

— Пожалуй, пора идти…

Алэн запротестовал.

— Вы оставите ее здесь?

Женщина тоже удивилась, когда Мегрэ молча прошел мимо нее.

Все прошло слишком гладко. Может быть, она надеялась на скандал, который позволил бы ей остаться в выигрыше.

В холле, победоносно вынув трубку и засунув сигару в монументальную пепельницу, Мегрэ пробормотал:

— Подожди минутку…

Он подошел к дежурному.

— Когда уходит самолет на Париж?

— Один — через десять минут, но вы на него, конечно, не успеете. Следующий — в половине седьмого утра. Заказать вам билет?

— Два.

— На чье имя?

Он сказал. Алэн ждал, смотря на огни Стрэнда.

— Подожди еще минутку. Мне надо позвонить.

Теперь он мог пойти в кабину.

— Это вы, Пайк? Простите, что я не мог с вами позавтракать или пообедать. Завтра я вас тоже не увижу. Я вылетаю ночью.

— Самолетом в шесть тридцать? Я вас провожу.

— Но…

— До скорой встречи.

Пусть делает как хочет, иначе еще огорчится. Странная вещь, Мегрэ больше совсем не хотелось спать.

— Пройдемся немножко?

— Как хотите.

— Иначе выйдет, что за все мое путешествие я ни разу не прошелся но лондонским тротуарам.

Мегрэ вспомнил, что он за границей, и, вероятно, поэтому ему казалось, что фонари горят иначе, чем в Париже, что ночь другого цвета и даже воздух имеет другой вкус.

Они неторопливо шли рядом, разглядывая витрины кинематографов, баров. За Чаринг-Кроссом открылась огромная площадь с колонной посередине.

— Ты проходил здесь сегодня утром?

— Кажется. Как будто знакомо.

— Трафальгар-сквер.

Мегрэ доставляло удовольствие пройтись по знакомым местам, и он повел Алэна на Пиккадилли-Серкус.

— А теперь нам остается только пойти спать.

Алэн мог убежать. Мегрэ пальцем бы не пошевелил, чтобы его остановить. Но он знал, что мальчик этого не сделает.

— Мне хочется выпить кружку пива. Ты разрешишь?

Мегрэ не так хотелось пива, как ему снова хотелось почувствовать атмосферу лондонского бара. Алэн не стал пить, он молча ждал.

— Тебе нравится Лондон?

— Не знаю.

— Ты смог бы сюда вернуться через несколько месяцев. Потому что тебе придется пробыть там всего несколько месяцев.

— Я увижу отца?

— Да.

Немного времени спустя Мегрэ услышал всхлипывание, но сделал вид, что ничего не заметил.

Когда они вернулись в отель, комиссар положил связку ключей и немного денег в конверт, на котором надписал адрес отеля «Жильмор».

— Я чуть было не увез их во Францию.

Потом сказал Алэну, стоявшему рядом с растерянным видом:

— Пошли?

Они поднялись в лифте. В номере Жанны Дебюль горел свет, может быть она ожидала прихода Мегрэ. Ей придется долго ждать.

— Входи! Здесь две кровати.

И увидев, что его спутник смущен:

— Ты можешь спать не раздеваясь, если хочешь.

Мегрэ позвонил и попросил разбудить его в половине шестого, он спал крепко, без снов. А Алэна даже телефонный звонок не смог разбудить.

— Вставай, малыш.

Будил ли по утрам Франсуа Лагранж своего сына? До самого конца это дело не походило на обычное расследование.

— И все-таки я очень рад.

— Чему?

— Что ты не выстрелил. Не будем об этом больше говорить.

Пайк ждал их в холле совершенно такой же, как вчера, и утро снова было чудесным.

— Прекрасный день!

— Великолепный!

Машина ждала у входа. Мегрэ вспомнил, что он забыл их познакомить.

— Алэн Лагранж. Мистер Пайк, мой друг из Скотленд-Ярда.

Пайк сделал знак, что он понял, и не задал ни одного вопроса. Всю дорогу он рассказывал о своих цветах и удивительном оттенке гортензий, которого ему удалось добиться после многолетних опытов.

Самолет поднялся, небо было совершенно безоблачным, лишь легкая утренняя дымка покрывала его.

— А что это такое? — спросил Алэн, указывая на картонные пакеты у каждого кресла.

— Для тех, кого может затошнить.

Может быть, поэтому через несколько минут Алэн побледнел, позеленел и с отчаянным взглядом склонился над своим пакетам.

Ему так не хотелось, чтобы это произошло, в особенности при комиссаре Мегрэ.

ГЛАВА 9,

в которой Мегрэ знакомится с новым, блюдом — фаршированной телячьей головой и рассказывает мадам Мегрэ о Лондоне

Все произошло как обычно, если не считать, что обед состоялся не через месяц, а гораздо раньше.

Началось, как всегда, с телефонного звонка Пардона.

— Вы любите фаршированную телячью голову?

— Не знаком.

— А вы любите просто телячью голову?

— Ничего.

— Тогда вам понравится фаршированная телячья голова. Это блюдо, которое я открыл во время моего путешествия в Бельгию. Вот увидите.

Мегрэ с женой, как обычно, шли к Пардонам пешком и, проходя мимо улицы Попинкур, старались не смотреть друг на друга.

Доктор Жюссье, начальник лаборатории уголовной полиции, был уже там, и мадам Мегрэ сказала, что от него пахнет холостяком.

Балконная дверь была открыта, кованые решетки четко вырисовывались на фоне темнеющего неба.

Мегрэ улыбнулся, никто не понял, чему. Он попросил вторую порцию телячьей головы. Когда пили кофе, Пардон по рассеянности протянул Мегрэ коробку сигар.

— Благодарю. Я курю их только в «Савое».

— Ты курил сигары в «Савое»? — удивилась его жена.

— Пришлось. Метрдотель шепнул мне на ухо, что трубка у них запрещена.

Пардон специально организовал этот обед, чтобы поговорить о деле Лагранжа, именно потому все старались не касаться этой темы. Говорили обо всем, кроме того, о чем все присутствующие думали.

— Много работы на Кэ-дез-Орфевр?

— Сплошная рутина. А у вас много сейчас больных в районе?

— Нет, тоже ничего особенного.

Потом немного поговорили о болезнях. Так что было уже около десяти часов вечера, когда Пардон решился спросить:

— Вы его видели?

— Да. Вы тоже у него были?

— Да. Два раза.

Женщины тактично делали вид, что они не слушают.

— У него была очная ставка с сыном?

— Да.

— Он ничего не сказал?

Мегрэ отрицательно покачал головой.

— Все та же песня?

Франсуа Лагранж держался избранной им линии, он съежился, как напуганное животное. Как только к нему подходили, он прижимался к стене, закрывая лицо руками, как бы защищаясь от ударов: «Не бейте меня… Не бейте…»

— А что думает Жури?

На этот раз задал вопрос Мегрэ.

— Жури большой ученый, отличный психиатр. Но это человек, которого всегда мучает боязнь ответственности.

— Так что?..

— Если Франсуа Лагранж продержится в этом состоянии второй месяц…

Пардон пристально смотрел на Мегрэ. Вопрос, который он давно уже хотел задать, и был истинной причиной этого обеда, но доктор не спрашивал, а только смотрел на комиссара.

— Что касается меня, — пробормотал комиссар, — то это уже не мое дело. Я сдал отчет. Старший следователь Рато, со своей стороны, прислушается к мнению экспертов.

Почему у Пардона был такой благодарный вид? Это стесняло Мегрэ. Он даже рассердился на доктора за такую нескромность. Это дело действительно больше не касалось комиссара. Конечно, он бы мог…

— Мне сейчас надо гоняться за другими кошками, я имею в виду некую Жанну Дебюль, — сказал Мегрэ, вставая. — Она вчера вернулась в Париж, и я надеюсь, что меньше чем через два месяца она будет сидеть у меня в кабинете на допросе.

— Можно подумать, что она тебе лично что-то сделала, — заметила мадам Мегрэ, хотя делала вид, что не слушает.

На этом разговор закончился. Четверть часа спустя на темной улице мадам Мегрэ взяла мужа под руку.

— Странно, — сказал он. — Почему в Лондоне почти такие же фонари, а свет другой?..

И он начал рассказывать ей о Стрэнде, Чаринг-Кроссе, Трафальгар-сквере.

— А я думала, что у тебя там не было времени даже поесть.

— Я выходил на несколько минут вечером после обеда.

— Один?

— Нет. С ним.

Она не спросила, о ком он говорит. Когда они подходили к бульвару Ришар-Ленуар, он вспомнил о лондонском баре, где он перед сном выпил кружку пива. И сразу почувствовал жажду.

— Ты ничего не имеешь против, если я…

— Конечно, нет! Иди пей. Я подожду.

Это было маленькое бистро, и она боялась, что будет его стеснять. Когда он вышел из бистро, вытирая губы, она снова взяла его под руку.

— Прекрасная ночь…

— Да…

Почему вид кошки, которая при их приближении скрылась в подвал, заставил его нахмуриться?

Перевод с французского Елены ЯКУШКИНОЙ

Кухонный будильник на письменном столе показывал семь.

— Эмма, положите еще одно яйцо в кастрюльку.

Министр вышел из спальни. Он был стар, тщедушен и неопрятен. Секретарша вынула яйцо из ящика стола.

— И соль, не забудьте соль, — сказал министр и объяснил на плохом английском: — Тогда скорлупа не лопнет. Садитесь, мой друг. Чувствуйте себя как дома. Эмма, вы можете идти.

Рзвен сел, глядя на грудь министру. Он думал: «Я ей дам три минуты, чтобы она отошла подальше». Он продолжал смотреть на грудь министра: «Сюда я выстрелю». Он опустил воротник пальто и с горькой яростью увидел, как старик отвернулся oт его заячьей губы…

— Погляди, — сказала она, — снег идет.

Когда они переезжали мост, несколько больших хлопьев проплыли за окном, падая, как клочки бумаги, в темную Темзу.

— Я счастлив, пока мы вместе, — сказал он.

— Мы завтра увидимся, Джимми, — она всегда колебалась, прежде чем назвать его по имени. Это было глупое имя для человека такого роста и веса.

— Ужасно, если бы сейчас была война, — произнесла она.

— Войны не будет.

— Прошлая началась с убийства…

— Энн, — спросил он, — мы поженимся после рождества, правда?

— У нас нету ни пенни, — ответила она. — Ты же знаешь.

— Я получу повышение.

— Ты опоздаешь на дежурство.

— Черт с ним. Ты меня не любишь.

— Ни гроша, дорогой, — засмеялась она и пошла по улице к дому № 54, молясь о том, чтобы достать денег… Навстречу шел человек. Ему было холодно и неуютно в черном пальто. У него была заячья губа. «Бедняга», — подумала ока и забыла о нем…

Ю. ЦУРКОВ

ЛАБИРИНТ

Рисунок Г. НИКОЛАЕВА

Руднев увидел яркую вспышку. Ни грохота взрыва, ни громадного холодно-синего вихря пламени, ни своего падения в колодец он уже не помнил. Упал он на пологий откос свеженасыпанной земли и покатился. Это смягчило удар.

Сознание вернулось не сразу. Сначала боль в левой руке и ноге. Особенно в ноге. Затем голова прояснилась.

— Где я? Что случилось?..

Светящаяся груда породы напомнила о вспышке, о подземелье.

— Я нес баллон резака… после ремонта… Цел ли корабль?

Руднев рывком сел.

— Сколько я пролежал?

Часы стояли. Руднев осмотрел скафандр. Цел. Проверил приборы. Все в порядке. Включил вызов корабля — ответа нет. Контрольная лампочка не светится. Осмотрел еще раз — так и есть, трещина в нижней части блока. Что же сохранилось? Фонарь горит, но трубки от термосов с пищей не подаются.

И тут он окончательно пришел в себя.

Корабля-то рядом нет! И как его найти, когда связь прервана, локатор бездействует? Он не может обнаружить корабль, но ведь они-то могут помочь ему, Рудневу. Конечно, Егор и Андрей ищут его. А он? Будет ждать? Нет! Он найдет «Прометей»!

Все тело ныло и болело. Особенно левая нога, немного выше голеностопного сустава. Руднев еще раз внимательно осмотрел скафандр. Ага, вот! В том месте, где болела нога, обнаружил свежезатянувшуюся пробоину. Это высокоэластичная самозатягивающаяся пластмасса закрыла рану. Ученые и инженеры долго бились над ее получением, и Борис уже четвертый, кому она спасла жизнь. Отверстие в скафандре было небольшое. Очевидно, ушиб с ожогом. Размышляя так, Борис старательно помассировал ногу, затем попытался встать. Ходить можно!

Он осмотрелся. В неверном, мерцающем холодно-голубоватом свете видны были груды породы, крутая осыпь, из которой торчало что-то темное. Подняв глаза, Борис увидел в потолке пещеры круглое отверстие — оттуда он свалился. До колодца метра три-четыре. Не дотянуться. Хотя можно подсыпать земли.

«Ее более чем достаточно», — усмехнулся Борис. А не приведут ли туда, в верхний этаж, вот эти два отверстия в стенках пещеры, слева и справа? Больше в пещере ничего примечательного не было.

Во время осмотра Борис, любивший порядок и последовательность, выработал план дальнейших действий: помощи не ждать, искать корабль самому; осмотреть, куда ведут левый и правый тоннели: если не в верхний этаж, насыпать горку и добираться до отверстия в потолке. Кислорода, энергии и пищи хватит.

«Главное — спокойствие», — решил Руднев. Он действительно не волновался. Его успокаивала мысль о близости корабля.

Но что это такое — темное и круглое? Борис, осыпая струйки голубоватой земли, добрался до цели и осветил ее фонарем. Баллон! Значит, при взрыве он не выпустил его, даже потеряв сознание. Баллон выскользнул из его рук, очевидно, при ударе о землю. Руднев откопал баллон. От него тянулись шланги: один — оборван, а на втором висел помятый резак. Лафет и упор потерялись. Они остались, наверное, в той пещере, у корабля. Борис повернул вентиль. Поднялось взвихренное облачко пыли. Борис нажал кнопку на рукоятке резака, ослепительное пламя ударило из наконечника. В его ярком свете померкло мерцание породы. Борис ощутил прилив энергии и невольно выпрямился, расправил грудь; привычная обстановка подействовала успокаивающе, вдохнула новые силы.

Борис тотчас выключил резак, экономя драгоценный кислород. Он еще пригодится.

Через несколько минут, когда глаза вновь привыкли к полутьме и стали различать очертания подземелья, Руднев оставил баллон у подножия горки, возвышавшейся посреди пещеры, и двинулся в правый тоннель. Тот шел немного наклонно, но через каких-нибудь сто — сто пятьдесят метров круто повернул вниз. Борис попал в небольшой зал, где сходились еще три тоннеля. Надо было, конечно, их осмотреть, но и заблудиться в них нетрудно. Борис понял это еще тогда, когда встретилось первое ответвление, и он решил идти вдоль правой стенки, сворачивая во все проходы, отходящие вправо. Это давало ему возможность вернуться назад, придерживаясь левой стенки, поворачивая только в проходы и тоннели, отходящие влево. Такое правило мог применить и Тезей вместо нити, данной ему Ариадной. Оно гарантировало выход из любого лабиринта.

«Из конечного лабиринта, — тут же услужливо подсказала мысль. — А где конец у этого? У расплавленной мантии?»

Быстро насыпав горку земли у входа в тоннель, по которому пришел, Руднев осмотрел ходы. Все они на расстоянии тридцати-пятидесяти метров шли наклонно вниз, и Руднев повернул обратно, к «центральной» пещере, к баллону.

Осмотр левого тоннеля тоже не дал ничего утешительного.

Пришлось наращивать горку в центре, добираясь до дыры в своде. Это не так-то просто. Не в чем было носить землю, нечем копать. А породы предстояло перенести немало — несколько кубометров. Не горстями же! Хорошо, что у блока удалось снять крышку — получилась лопатка, вернее лопаточка.

Борис стиснул зубы. Он все равно насыплет эту проклятую гору! Хотя бы просто руками.

Начало было обнадеживающим. Однако перенесенное дало себя знать. Вскоре заболела спина, а затем и нога.

Руднев не ощущал хода времени. Он упрямо таскал и таскал землю.

Что сейчас делают ребята? Не пострадал ли «Прометей»? Взрыв был, пожалуй, не очень сильный… наверно, беспокоятся и передали наверх, что его нет… Жена с Борькой тоже в тревоге…

Ребята у него над головой, он к ним доберется! Это ничего, что ноги спотыкаются, это ничего. А до дыры в потолке осталось метра полтора.

Борис, спотыкаясь, таскал землю. Вскоре ему удалось отвалить большой кусок породы и затащить глыбу наверх. Встав на нее, он осветил отверстие.

Да, ему здорово не повезло. Это был тоннель вверх метра два в диаметре. Борис так и думал, но вот толщина свода, сквозь который он провалился… Верхнего края не видно. Колодец цилиндрический, почти правильной формы. Порода в свете фонаря была ясно видна метров на пять-шесть, дальше все сливалось.

Борис сел на обломок породы.

Что делать?

Они были разведчиками, которым предстояло выяснить возможности осуществления грандиозного проекта: обуздать слепые силы природы, заставить их служить человечеству — установить вблизи расплавленной мантии Земли энергосъемники, отвести энергию на поверхность.

Когда возник вопрос об испытаниях корабля на сравнительно небольшой глубине — до двадцати километров — ученые предложили направить «Прометей» к Темной области — странной аномалии в земной коре, расположенной на Камчатке. Геофизические и другие методы исследования были бессильны, а Темная область временами давала о себе знать непонятными пиками и впадинами на сейсмограммах. Загадка вызывала много споров; в загадочную область и был направлен «Прометей».

Поход «Прометея» начался успешно. Подземный корабль, движимый могучей силой ядерного распада, легко преодолевал встречающиеся породы.

Но чем ближе подходил корабль к Темной области, тем больше наблюдалось странностей. То вдруг пронзительно зазвенел один бортовой радиометр, хотя остальные указали на очень слабую радиацию; то вдруг два прибора контроля ядерного реактора на главном пульте показали, что двигатель вот-вот взорвется, хотя система защиты его не выключила; то вдруг выяснилось, что все часы в корабле, в том числе и электронные, отстают на полторы секунды, а гравиметры дают разные показания.

Несмотря на все препятствия, «Прометей» упорно пробивался к Темной области, проходя около полукилометра в сутки, остановившись лишь один раз при угрозе взрыва реактора, которая, как оказалось, была ложной. Жизнь на корабле текла нормально. По очереди дежурили у главного пульта, хотя центральная система управления не требовала вмешательства, выполняя всю работу, начиная от зондирования впереди лежащей породы управления двигателем и кончая кондиционированием воздуха и посылкой автоматических сигналов на поверхность. Много времени отнимали пробы и анализы породы, особенно при приближении к Темной области. Экипаж обнаружил даже обсадную трубу экспериментальной скважины, неудачно пробуренной год назад; она находилась в районе большого светлого участка в нескольких километрах и шла параллельно курсу…

Потом выяснилось: светлый участок — пустота. «Прометей» стал падать. Связь прервалась в 4.42. Через три часа сообщили, что «Прометей» упал, пролетев около двадцати метров; имеются повреждения; экипаж занят ремонтом, снаружи работает Борис Руднев — осматривает корабль. Командир «Прометея» Егор Иванов и геофизик Андрей Олейников проверяют центральную систему управления. Двигатель остановлен. По предварительным данным, наружная обшивка корабля не пострадала.

В 9.10 радиометры зарегистрировали мощное излучение; контрольные приборы стали давать абсурдные показания; Иванов и Олейников потеряли сознание; через двадцать Минут Андрей пришел в себя и пытался связаться с Рудневым, но тот не отвечал. Локаторы кругового обзора отказали. С трудом приведя командира в чувство, Олейников вышел из корабля на помощь Рудневу, но не нашел его.

Последующие часы прошли как во сне.

Неожиданно возобновилась связь: головокружение Егора прошло, но болели все суставы. Андрей вторые сутки ищет Руднева, но все без толку. «Прометей» лежит в громадной пещере, во все стороны которой отходят разветвления; потолки пещеры сводчатые; всюду разлито холодно-голубоватое сияние — это светится порода. Радиометры молчат — излучения нет. Температура свыше 300 градусов, но сквозь скафандр абсолютно не чувствуется. Атмосфера в основном состоит из азота, углекислого газа и окиси углерода, кислорода очень мало. В соседней пещере обнаружен круглый колодец глубиной шесть-восемь метров. Олейников спускался и обследовал его: колодец заканчивался пещерой. Под колодцем располагалась гора земли с большим куском породы на самом ее верху. Андрей с радостью передал командиру, что на земле видны многочисленные следы ног Руднева. Однако радость была преждевременной: дальнейшие поиски Руднева оказались бесплодными.

На третьи сутки заработали локаторы корабля, но их экраны показали, что во все стороны тянутся пещеры, такие же, высотой до десяти-пятнадцати метров, со сферическими потолками. Ниже располагался еще один ряд пещер, под ним еще.

Егор и Андрей падали с ног, но в разговорах друг с другом ни словом не обмолвились об усталости. Андрей, установив маяк на «Прометее», лазил по закоулкам пещер и приходил на корабль лишь для подзарядки баллонов. В это время он забывался на несколько часов тяжелым сном и, наскоро перекусив, отправлялся снова на поиски.

Егор все еще не мог нормально ходить — болели суставы. Приборы непрерывно записывали какие-то процессы, дававшие знать о себе дрожью корабля, глухим ревом и выбросами кривых на осциллограммах. Локаторы позволяли тщательно прощупать окрестности до одного километра, и командир методично обследовал каждую пещеру, каждый переход, пытаясь в причудливом сплетении теней уловить очертания человеческой фигуры, стараясь не упускать из виду и Андрея. Иногда ему мерещился человек, то лежащий, но чаще почему-то сидящий, и он взволнованно указывал Андрею путь по бесчисленным тоннелям и этажам; иногда он начинал шарить лучами в самых нижних этажах, по все было тщетно: Руднева нигде не было. Вскоре и Егор стал выходить на поиски. Расчет показал, что кислорода у Бориса было на трое суток. Максимально экономя, он мог растянуть его на четверо.

Но поиски продолжались. На пятый день вдруг пронзительно затрезвонил один радиометр и тут же замолк, а через два часа донесся глухой гул, и корпус «Прометея» задрожал. Вернувшийся вскоре Андрей рассказал, что где-то был взрыв, взрывная волна едва не завалила его в маленькой пещере, На поверхности в штабе похода решалась дальнейшая судьба «Прометея». Молчаливо и печально члены Совета проголосовали за предложение о семидневном сроке поисков, душой протестуя, но разумом понимая, что Руднева уже нет в живых, понимая, что надо спасать остальных, а каждый день поисков грозит новыми неведомыми опасностями.

Иванову передали решение Совета: по истечении семидневного срока поиски прекратить, «Прометею» выходить на поверхность.

* * *

Борис сбросил с себя оцепенение. Сколько времени прошло? Этот ход явно выходил где-то недалеко от корабля, и ребята будут обследовать его. Значит, ждать. Температура в скафандре, рассчитанном на большие глубины, нормальная — кондиционер отлично справляется. Кислорода (Борис скосил глаза на указатель) осталось больше половины. В термосах… И тут Борис ощутил сильнейший голод. Сказалось напряжение последних суток. Все мысли разом куда-то пропали. Осталось только одно: «Есть! Есть!» Но как достать трубки? Блок. Он по-прежнему не работает. Придется зубами. Еще немного… Еще… Борис руками оттягивает скафандр кверху и хватает зубами трубку. Горячая жидкость, похожая по вкусу на какао… Хорошо! Борис закрывает глаза. Пить он старался понемногу, растягивая удовольствие. Вместе с голодом навалилась усталость, блаженное тепло разлилось по телу, и Борис заснул. Зубы его выпустили трубочку.

Проснулся он словно от толчка: разве можно спать? Надо действовать! Сколько он спал? Часы у него стоят, стрелки показывают 9.10 — время взрыва. Кислорода осталось чуть больше трети. Ребят до сих пор нет. А может, им самим требуется помощь? Кислорода маловато, на сутки, не больше. Надо попытаться перезарядить баллоны с кислородом. Удастся ли это? Должно удаться!

Руднев начал вскрывать баллон резака, размышляя о сложившемся положении.

Ждать? Но сколько? Он уже почти трое суток здесь, а ребят нет. Чуть-чуть побаливает нога. Сколько же ждать? Но и уйти… Ребята наверняка будут спускаться сюда, так что уходить не стоит…

Не поддается запор… Поддается! А если вот так?.. Пошел… А ребята? Если им самим нужна помощь? За трое суток они должны бы его найти… или обнаружить колодец, подать знак… Не мог же он далеко уйти? Или его далеко отбросило взрывом… А взрыв был сильный… Вспышка полыхнула где-то сбоку. Взрывная волна пришла из-за корабля… Неужели он разбит?

Борис вспомнил, как в последний момент «Прометей» словно вздрогнул. Или ему это показалось? Ждать! Нет! Ребята могут быть живы и здоровы, но какая-нибудь мелочь… Да, неисправен хотя бы выходной кессон или люк…

Просто и очевидно. Борис невольно ухватился за эту мысль, все объясняющую. Конечно, удар по кораблю был очень силен. Какая-нибудь мелочь не позволяет выйти из корабля. А он будет сидеть и ждать? За трое суток ребята все уже осмотрели бы. Нет! Надо искать, а если не найдет, периодически возвращаться к этому месту.

После получасовой возни удалось заправиться кислородом из баллона резака. В путь! Начертив размашистый треугольник-стрелу, Борис взвалил на плечо баллон и направился в левый тоннель…

Руднев пополнял запасы кислорода из баллона уже три раза. При последней перезарядке указатель дошел лишь до трех четвертей, напоминая о неумолимо приближающемся конце.

Руднев блуждал по тоннелям и пещерам, оставляя знаки на земле. Сначала он ориентировался легко, потом запутался и ходил по тем же ходам, встречая свои знаки, но еще не осознал, что запутался окончательно. Он пытался вернуться обратно по оставленным приметам, но через некоторое время «цепочка» оборвалась, уничтоженная то ли взрывом, то ли обвалом. Тут-то он и понял, что обратную дорогу к пещере найти не сможет. Руднев не мог сказать даже, где корабль, в какой стороне, выше или ниже. Первым побуждением было лечь на землю и дать отдых усталому телу. Но это означало капитуляцию, и все в нем взбунтовалось.

И человек, знающий, что его мог спасти лишь Счастливый Случай, пошел искать его, хотя предательская мысль, прикрываясь маской здравого смысла, нашептывала: «Все напрасно, корабль не найти… Идти некуда! Садись! Ведь нога почти не сгибается…»

Оставалось надеяться на удачу. И Руднев снова отмерял километры по пещерам и переходам, вглядываясь и пытаясь отыскать знакомые места. Один раз он чуть не попал в обвал, потом едва не угодил в трещину. Спал урывками, когда уже не мог идти. Раз ему приснился удивительный сон: он лежит на траве, около него вьется и надоедливо звенит комар, а в лицо ярко светит заходящее солнце. Он пытается отогнать комара, но кто-то придерживает его руку, а звон все громче и громче. Тут Борис проснулся и открыл глаза. Красный свет радиометра предупреждал об излучении. Руднев вскочил, схватил баллон и быстро пошел, почти побежал по тоннелю. Направление оказалось удачным — уже через несколько десятков метров звонок стал звонить тише и вскоре совсем смолк, погасла и сигнальная лампочка. С тех пор больше ничего опасного не было, но самочувствие Бориса с каждым днем ухудшалось. Сказывалось недоедание и, главное, безнадежность положения, в котором он очутился, хотя Борис и не хотел этого признавать. Он убеждал себя, что все же найдет корабль. Шел он почти механически, так как мысли все время были или там, наверху, или на «Прометее». Чаще всех вспоминался Борька, постреленок, как говорила бабушка. Вспоминая о друзьях, Руднев всегда немного смущался; ему было неловко, что из-за него потеряно много времени, что поход, вероятно, придется прервать. Он не знал, что на корабле не было известно о баллоне с кислородом, что весь мир знает только о трехдневном запасе.

В одной пещере ему встретилось совершенно необъяснимое образование: темный, несветящийся вертикальный цилиндр, гладкий, гулко отзывающийся на постукивание резаком. Борис еще издали увидел его. И вот этот загадочный столб перед ним.

На потолке пещеры столб был опоясан выемкой, а у пола — валиком породы. Борис долго не мог понять, что это такое, но вдруг его осенило. Это же труба, труба! Обсадная колонна экспериментальной скважины, проложенной в прошлом году. Буйное ликование охватило Бориса. Он вспомнил: от корабля труба была километрах в четырех, они видели ее на экране, но в какой стороне? Заблудился он основательно. Думал, что кружит на месте, вокруг корабля, а ушел вон куда! Но труба — это связь с поверхностью. С такой глубины, конечно, не вылезешь — свыше десяти километров. Труба, правда, широкая — сантиметров восемьдесят, но ведь где-то в ней, как писали газеты, застряли бурильные трубы. Проверить легко — есть резак, но ведь это кислород, жизнь… Ну хорошо, пусть он прорежет, а как дать знать? Нет, надо хорошо все обдумать, а потом уже действовать!

Стучать, бить по трубе? Смешно! Прорезать трубу и зажечь внутри пламя? Но ведь пламя сверху не увидишь, даже если посмотреть в трубу, а кто будет смотреть в заброшенную трубу? Циркуляции воздуха в трубе нет, — значит дымом сигнал тоже не подать. Да к тому же огонь — это сожженный кислород… Что делать? Взрывать? Взрывать газ? Смесь сделать можно, но в чем взрывать? Нет оболочки, этот способ отпадает. Борис перебрал еще несколько вариантов и тут же отверг их за непригодностью. Положение осложнялось. А где-то далеко мерно тикали многие-многие часы, отмеряя Время, отпущенное на жизнь.

* * *

Руднева обнаружил сторож, оставленный при скважине, по поднимавшемуся из нее черному дыму. Борис прорезал в трубе отверстие, а небольшое избыточное давление газов в пещере создало тягу. Куски резинового шланга, сгорая в необычной атмосфере пещеры, давали много копоти. Руднева подняли обыкновенной лебедкой…

Настоящий человек всегда оптимист. Настоящий человек всегда борется до конца!

Дональд ХЕНИГ

СТРАХ

Карл много бы дал, чтобы узнать мнение окружающих о своем чемоданчике, который, как казалось ему, был слишком подозрительным. Он с тревогой смотрел на этот небольшой кожаный предмет, лежащий на сиденье такси рядом с ним. Несколько минут назад его вызвал шеф. Разговор был коротким. Выйдя на улицу, Карл подозвал такси и сказал шоферу: «В аэропорт, пожалуйста».

Карл боялся потому, что ему в первый раз доверили такое важное поручение. А затем он подумал, что ни один человеческий глаз не сможет увидеть фунт героина, спрятанный в чемодане. Подумал и немного успокоился. Услышав, как равнодушно шофер насвистывает модную песенку, он успокоился окончательно.

В аэропорту Карл подошел к справочному окошку и спросил о времени отлета. В багажном отделении он сдал свой маленький невзрачный чемоданишко. Оставлять его у себя он не решился. Это могло вызвать подозрение.

До этого Карл выполнял для своей банды только мелкую работу. И естественно, такое серьезное задание заставило его сильно волноваться. А может быть, оно не такое опасное, каким представляется? Для его хозяев это был сущий пустяк. Карл вылетит в Чикаго. Там его встретят двое мужчин в желтых соломенных шляпах, с газетами «Нью-Йорк таймс» в левой руке. Им он должен передать героин, а сам вернуться с первым же самолетом. Все было довольно просто. Лишь бы только его не сцапали. Но почему он может вызвать подозрение полиции? И здесь Карл размечтался. Возможно, что после стольких лет нужды он схватил, наконец, свой «большой шанс»?

Внезапно, двери широко распахнулись, и в холл вошли полицейские. Это произошло так неожиданно, что Карл едва не вскочил со своего места. Еще немного, и он бросился бы бежать. К счастью, страх парализовал его.

Немного успокоившись, Карл отправился вслед за полицейскими и увидел, что они окружили двух мужчин в штатском возле самолета.

— Что здесь происходит? — спросил Карл стюардессу.

— Ведь это же премьер-министр, — ответила она.

Карл сразу же вспомнил заголовок утренней газеты.

В Америку прилетел премьер-министр одного из государств Ближнего Востока, чтобы хлопотать об экономической помощи. Государство было маленькое, и поэтому премьер летал не специальным самолетом, а пассажирским.

Карл облегченно вздохнул. Так вот для кого предназначался полицейский эскорт! Он охотно похлопал бы себя по плечу за то, что сдержался и не бросился бежать. Об этом стоит рассказать шефу. Тогда его определенно наградят.

Приближалось время отлета. Премьер-министр первым поднялся по трапу. Остальные пассажиры стояли возле самолета. Премьер-министр еще раз улыбнулся фоторепортерам и исчез в самолете. Провожавшие его дипломаты и полицейские направились к зданию аэропорта. Пассажирам, наконец, разрешили занять свои места.

Карл поудобнее устроился в кресле и застегнул пояс. В окошко ему было видно здание аэропорта. Премьер-министр сидел где-то далеко впереди, и Карл не мог его видеть. Он посмотрел на часы. Время отлета давно прошло. Карл проклинал премьер-министра, который был, очевидно, причиной задержки.

Внезапно он увидел полицейских, спешивших к самолету. У него пересохло во рту. Теперь он был уверен, что полиция напала на его след. Через минуту они ворвутся в самолет и вытащат из багажного отделения его чемодан. Ему казалось, что он уже слышит звон наручников, надеваемых на руки…

Полицейские вошли в самолет. Пошептались со стюардессой и с пилотами. Затем стюардесса встала в проходе, обаятельно улыбнулась и сказала:

— Леди и джентльмены! К сожалению, вылет самолета немного задерживается. Неизвестный позвонил в полицию и сообщил, что в самолете спрятана бомба. Просим всех вас пройти в зал ожидания. Осмотр самолета займет немного времени.

Карл с трудом удержался от смеха. Ведь ищут бомбу, а не его героин. Он поднялся и одним из первых покинул самолет.

Возле входа в зал ожидания Карл оглянулся и увидел, что багаж выгружают из самолета. Он не мог оторвать взгляд от тележки с багажом, которая медленно приближалась к зданию аэропорта. Полицейские проводили премьер-министра. Вслед за ними в зал ожидания вошли и пассажиры.

Что делать? Удирать, пока есть время? Тогда пропадет такой драгоценный товар. А за это с ним сумеют расправиться. С шефом шутить не приходится. Может быть, наркотик не найдут. Он ухватился за эту мысль. В последнее время в полицию часто звонили «шутники», предупреждая об адских машинках, которых не было. Не исключено, что обслуживающий персонал, привыкнув к ложным тревогам, кое-как проверит багаж. Но в этот раз летит премьер-министр. Значит, обыск будет тщательным.

Оставалось только одно: он должен успеть забрать свой чемоданчик и скрыться. Если это ему удастся, его хозяева будут довольны, что выбрали для этой операции хладнокровного и предприимчивого человека. Еще возьмут и выплатят ему какой-нибудь процент от стоимости спасенного героина.

Он подошел к справочному бюро.

— Прошу прощения, — сказал он тоном пассажира, который сильно испуган. — Где проверяют багаж? Вы знаете, если бомба внезапно взорвется…

— Вы не должны бояться, — улыбнулась девушка. — Это делают в комнате для пилотов. А комната находится довольно далеко, там, в углу…

Карл поблагодарил. Отойдя в сторону и убедившись, что девушка его не видит, он направился в сторону комнаты для пилотов. Уже издалека увидел надпись на двери «Посторонним вход воспрещен».

Карл открыл дверь и осмотрелся. Никто не обратил на него внимания. Обслуживающий персонал привез часть багажа и возвратился за остальным. Полицейских не было видно. Они охраняли премьер-министра, который находился в кабинете начальника аэропорта.

Карл осторожно закрыл за собой дверь. Его взгляд скользил по груде багажа. Между большим алюминиевым сундуком и дорожной сумкой он заметил свой чемоданчик. В комнате были только двое молодых людей в серых комбинезонах монтеров. Один из них уже выходил. Карл подошел ко второму и сердито спросил:

— Почему здесь нет сержанта Рэндолла? Должен же кто-то присматривать за этими вещами!

Молодой человек пожал плечами.

— Приведите его сюда! — Карл повысил голос. — Это такой высокий полицейский. Передайте ему, что я его здесь жду.

Монтер молча удалился. В распоряжении Карла было не более пяти минут. Он схватил чемоданчик, вышел в зал и не торопясь покинул здание аэропорта.

Дрожа от волнения и гордости, подозвал такси и сказал шоферу адрес. Сидя в машине, Карл глубоко вздохнул, положил чемоданчик рядом с собой и скрестил руки на груди.

Через полчаса он уже поднимался в лифте модерного небоскреба. Вышел на последнем этаже. Подошел к знакомой двери и постучал три, а затем еще два раза. Дверь слегка приоткрылась. Коренастый мужчина с лицом боксера, держа в руке автоматический пистолет, внимательно рассматривал Карла.

— Ну, что там? Ты уже вернулся? — спросил он хриплым голосом.

— Да, — ответил Карл. — Где они?

Телохранитель шефа оглянулся по сторонам, вышел в коридор, прикрывая за собой дверь.

— На совещании. Тебе сейчас нельзя входить, — прошептал он.

— Но ведь это очень важно.

— Что важно?

— Это, — ответил Карл, показывая чемоданчик.

— Можешь оставить его здесь.

Гангстер забрал чемоданчик.

— Я отдам его шефу. А сейчас сматывайся. Здесь ждут солидных клиентов.

Карл пытался что-то объяснить, но телохранитель уже закрывал за ним дверь. Карл немного постоял, а затем пожал плечами и пошел к лифту.

* * *

В большом роскошном кабинете шефа за тщательно запертыми дверьми сидели главари банды гангстеров.

— Я очень обеспокоен тем, что мы приняли заказ, — сказал один из них. — Зачем нам этот премьер-министр?

Второй небрежно бросил:

— А почему бы и нет? Люди, которым он мешает, платят прилично. Половину обещанной суммы мы уже получили, а остальные после выполнения заказа.

Дверь отворилась, и вошел телохранитель с маленьким чемоданчиком в руке. Гангстеры не обратили на него никакого внимания. Он немного постоял, не решаясь вмешиваться в разговор, затем поставил чемоданчик на пол и вышел. Гангстеры продолжали беседу.

— А кто подложит бомбу в самолет?

— Карл Лука. Это такая мелкая сошка. Ему сказали, что в чемоданчике фунт героина. А там взрывчатка, которой достаточно, чтобы взорвать дюжину самолетов.

Шеф посмотрел на часы.

— Через минуту бомба должна взорваться.

* * *

Едва только Карл вышел на улицу, как раздался взрыв. Карл с удивлением посмотрел вверх, и в тот момент ему под ноги посыпался град осколков стекла, куски дерева и штукатурка.

Перевод с немецкого Ю. КОНОНЕНКО

Кира СОШИНСКАЯ

СОКРОВИЩЕ ПЕЩЕРЫ

Я сидела на берегу прозрачного, ужасно холодного ручья и думала, что скоро осень и недели через две-три пора возвращаться в Улятай. Мы ничего не открыли. Нечем будет похвастаться перед ребятами на факультете. Правда, Седов любит повторять, что наша цель — внести ясность. Ясность мы внесли. А все-таки жалко.

С утра моросил противный дождик. Потом перестал. Но серые рваные облака остались. И им ничего не стоило снова «заплакать». Желтые иголки лиственниц падали на воду и крутились в водовороте у моих мог. В ручей упал сучок, и хариус бросился было к нему из глубины, но отвернул в сторону. Такая погода и холодный ветер навевают грусть.

Я понимала, чего мне не хватает — романтики открытий и находок. А ведь она где-то рядом. Надо только не погрязать в рутине, держать глаза широко открытыми. Не разбрасываться. Конечно, когда Ким достает вечером учебник английского языка и зубрит глаголы в презенте и паст индефините, а Руслан таскает за собой полмешка гипса в надежде найти бедро пещерного медведя, все это свидетельствует об упорстве, силе воли… Но, по-моему, для главного у них недостает пыла. Уходят на маршрут, ничего не находят — и хоть бы что…

С досады на жизнь неловко повернулась и чуть не взвыла от боли. Вчера вывихнула руку. Вернее, растянула связки, но мне как-то приятнее говорить — вывихнула. Тем более Ким соорудил эффектную перевязь из полотенца. Руке в ней было удобно, и она совсем не болела, а я стала похожа на боевого генерала. Правда, Седов в маршрут меня все равно не пустил и сказал: «Посиди в лагере, отдохни. Зато мы поедим как следует. Ты хвасталась — готовить умеешь? Так займись, Иван Никитич не обидится».

Иван Никитич — наш рабочий и повар. Он смотрит за лошадьми, помогает рыть шурфы и умеет варить суп из концентратов.

Так вот я пошла к ручью за водой и задумалась. Да, о чем я думала? О романтике, которой нет. А ведь стоит внимательнее оглядеться, и найдешь что-то совершенно необычайное.

Я осмотрелась и сначала ничего необычайного не увидела. Ручей, скучные лиственницы на том берегу, высокий обрыв — на этом.

И вдруг нашла.

Свежий оползень открыл какой-то лаз. Наверное, в пещеру. Лаз был узкий. Можно вскарабкаться по осыпи и заглянуть в пещеру. А там…

Почему-то я вспомнила картинку к «Тысяче и одной ночи». Подземелье Аладдина. Золото и драгоценные камни устилают его. Нет, а почему бы мне и в самом деле не найти интересной жилы? Порода вулканическая, чем черт не шутит?

Я поставила ведро на плоский камень и полезла вверх. Мне мешала перевязь, но снять ее я не решалась. Ничего, доберусь. И добралась.

Осторожно заглянула в дыру. Ничего не видно.

— У-уу, — сказала я басом, чтобы испугать медведя, если он там прячется.

— Уу-уу, — ответила мне гулким, пустым голосом пещера. Я решила, что это приглашение заходить. Нагнулась, кинула в пещеру камешек. Он, подскакивая, покатился вниз. Стукнулся раза два о стенки хода. Еще разок. И затих.

Если верить постуку камешка, ход уходил не очень круто. Недурно бы и в самом деле посмотреть, что там, рассудила я. Только вот нет фонаря, но возвращаться в лагерь, а главное, спускаться и снова подниматься по осыпи очень не хотелось. В конце концов глубоко забираться не буду. Коробок спичек у меня с собой, рассмотреть кое-что смогу. Взгляну и вернусь. Зато будет что рассказать вечером.

Я не очень толстая. Поэтому свободно пролезла в отверстие. Даже руку умудрилась держать на весу. Ход и в самом деле шел почти горизонтально. Понемногу он расширялся. Метров через пять я смогла встать на четвереньки. Стенки были почти гладкими. Я зажгла спичку. Но не увидела ничего, кроме серых стен и темноты впереди. Поползла дальше.

И тут поскользнулась, пронеслась вниз несколько метров, сорвалась в колодец или яму и… плюх! — очутилась на дне. Зажмурилась от боли в руке — надо же было мне именно ею цепляться за стенки, как будто здоровой у меня не было.

Когда немного пришла в себя, полезла в карман и достала спички. Коробок в порядке. Зажгла спичку, осмотрелась. Так и есть. Сижу на дне узкого неглубокого колодца. Края его расходятся метрах в двух над моей головой. Спичка догорела. Когда глаза привыкли к темноте, я различила края колодца и без спички — свет проникал через ход. Я проползла метров пять. Потом снова несколько метров проехала не по своей воле. Ну если их всего было десять, то можно понять, как близко от меня находились свобода, лес, солнце и свежий воздух.

Ну что ж, пора вылезать, подумала я. Поднялась и поняла, что без посторонней помощи мне ни за что не выбраться. Колодец был узким — я доставала до стен, расставив локти, — но без единого выступа. К тому же рука разболелась так, что хотелось лечь и заплакать. Но лечь было некуда, а плакать стыдно. Поэтому я крикнула:

— Иван Никитич!

Крик мой застрял где-то в узком горле пещеры. А ведь звуку надо было пролететь метров двести — до палаток, где Иван Никитич ждет не дождется, когда принесу воду. Найти-то меня, конечно, найдут. И сегодня же. Хватятся, пойдут к ручью — увидят ведро. А вдруг не заметят пещеры? Решат, что на меня напал медведь, я с перепугу убежала, — отправятся на мои поиски. Нет, так не решат! Если бы появился медведь, я бы кричала.

Дно колодца было сыроватым. Мне стало неуютно и одиноко. Я села на корточки и снова стала думать, чтобы скоротать время. Надо было думать о всяких серьезных вещах, а в голову лезла чепуха. Оставила крупу в миске, и ее могут склевать птицы; в Ленинграде опять дожди, а мама в такую погоду хуже себя чувствует; Руслан вчера нашел в желтом мелу конкрецию с листом, очень похожим на березовый; Чалый сбил ногу…

В пещере стояла промозглая сырость, болела рука, и никто не шел меня выручать. А вдруг глубже в пещере прячется какой-то зверь? Ну хотя бы летучая мышь. Или барсук. Этого вполне достаточно, чтобы перепугать меня до смерти!

В темноте и тишине слух мой удивительно обострился. Я слышала, как где-то в глубине капала вода; слышала, как ветерок цеплялся за камень у входа в пещеру и заворачивал внутрь. Только до меня не долетал. А потом я услыхала голос Ивана Никитича. Он кричал что-то вроде «Аа-аа!», и я поняла: он стоит где-то неподалеку от пещеры и зовет меня.

Я изо всей силы закричала в ответ, но почувствовала: крик мой запутывается в пещере, не в силах выбраться наружу. Заметит или не заметит Иван Никитич лаз? И не успела я подумать, как прямо над ухом бухнуло:

— Ты здесь, что ли, пигалица?

— Здесь!

— Чего же не вылазишь?

— Не могу. Я в колодце.

— Не ушиблась?

— Нет. Только выбраться не могу.

— Тогда посиди еще. Я за фонарем и веревкой сбегаю. Подождешь?

— Подожду. Только вы поскорее, Иван Никитич.

Иван Никитич вернулся довольно быстро. И не один. С ним пришел Ким. Ким пробрался по наклонному ходу до самого колодца и ослепил меня фонарем…

— Ну и вид же у Кирки был! — рассказывал он потом. — Знаете, «мой волк сидит, прижавшись в угол задом, зубами щелкая и ощетиня шерсть…».

— Вечно с ней случаются истории, — с осуждением сказал тогда Седов.

Вытянули меня почти безболезненно. Я так хотела выбраться, что на какое-то время забыла о больной руке.

Ну, а как только отдышалась, разумеется, вспомнила: пещера-то так и осталась необследованной. Спросила Седова:

— Можно, завтра я туда снова схожу? С веревкой, конечно, и фонарем. Я буду осторожна.

— Как бы не так, — ответил Седов. И другого ответа я, по правде говоря, и не ждала. Но я посмотрела внимательно на Кима, на верного друга Кима, и тот все понял.

— Я думаю, — сказал он, — мы утречком вдвоем сходим. Киру я не пущу, пусть снаружи подождет. Ведь может интересной оказаться пещерка.

Седов ничего не ответил. И это значило: поступайте как знаете, я свое сказал.

Утром я проспала. Ненамного. Но когда выбралась из палатки, увидела, что все — и Руслан, и Седов, и Ким — сидят и мирно допивают какао. Пока я умывалась одной рукой, Руслан наполнил мою кружку.

— Вы что, все собрались? — спросила я. Седов промолчал, а Руслан сказал индифферентно:

— Решили заглянуть по дороге. Если вы, конечно, как первооткрыватель, не возражаете.

— Проняло вас, голубчики, — сказала я. Поднялась и пошла впереди.

Лучше бы они не увязывались. Ким наверняка пустил бы меня внутрь. А так… Так пришлось загорать у входа. Но все равно — не оставаться же в лагере! Первым полез туда Ким. Как самый маленький. Его не было минуты две. Потом он крикнул Руслану, чтобы тот тоже залезал. А еще через минуту Руслан высунул наружу голову и таинственным голосом позвал Седова. Тут я уже не сомневалась, что они нашли что-то очень интересное.

Я заглянула внутрь и крикнула:

— Ну, что там? Алмазы?

Молчание. Бормотанье. Потом голос Руслана:

— Потерпи, первооткрыватель.

Мне стало немножко обидно. Я спустилась вниз и уселась на громадный камень с углублением. В углубление я поставила ноги, выпрямилась, поправила перевязь и решила, что у меня достаточно гордый и одинокий вид.

Из пещеры выскочил пулей Ким, скатился вниз по склону и сказал, задыхаясь:

— Ты знаешь, что это такое? Да ты себе и представить не можешь! Это же…

— Молчи! — Рядом с ним стоял Руслан. — А если не так? Тогда Великое Разочарование? Ну погоди немного…

— Будь справедлив. Она же первооткрыватель.

— А я что, лавры хочу присвоить? Да мы Кирке памятники поставим на всех перекрестках! Ну потерпи ты немного.

— Почему?

— А ты знаешь такое слово: «сюрприз»? Знаешь?

— В самом деле, не мельтешитесь, ребята, — сказал Седов. Он тоже вылез из пещеры. — Ведь самого главного не хватает…

Не хотят говорить — не надо. Я даже сделала вид, что разглядываю облака. Конечно, потом они обо всем расскажут. Но все-таки что же это могло быть? Они считают возможным что-то от меня скрывать. Хотя я не меньше их в этой пещере просидела и, может быть, знаю о ней больше их всех, вместе взятых. Я, сохраняя гордость, поднялась с камня и чуть не упала. Нога застряла в углублении. Я вырвала с силой ботинок и, как говорится в романах, «удалилась в сторону своего замка». Но далеко удалиться мне не удалось. За спиной раздался восторженный крик Руслана:

— Недостающее звено! И она топтала его ногами!

Я обернулась. Никто не смотрел мне вслед. Никто не раскаивался в том, что глубоко обидел члена экспедиции. Все трое нагнулись над камнем, на котором я только что сидела, и, как страусы в песок, засунули головы в углубление. Оттуда доносились заглушенные камнем обрывки фраз:

— Та же текстура…

— Ну, уж теперь никакого сомнения…

— Да ты представляешь…

Ну и пускай. Я повернулась и пошла быстрее к лагерю. Я забралась в палатку. Пусть придут и увидят, что я как ни в чем не бывало сплю. Досыпаю. Должно же им стать стыдно! Я и в самом деле обиделась на них. Но заснуть не успела. Вернее, я бы и так не заснула, но через несколько минут в лагерь ворвался Руслан, быстрый и яростный, как Аттила.

— Иван Никитич! — орал он. — Иван Никитич! Где гипс у нас?

Гипс у нас был. Немного. Руслан его повсюду таскал за собой. Затем последовал разговор с Иваном Никитичем на тему: «Вот где-то только вчера мне встречался. Не иначе как в тюке с консервами. И чего это вам он спозаранку понадобился? А у меня ведро занято. В чем же за водой идти?..»

Еще секунда, и я бы не выдержала — вылезла бы сама из палатки. Но тут услышала голос Кима:

— Кир, вылезай. Не обижайся. Все просто замечательно.

— А зачем гипс? — спросила я подозрительно.

— Памятник тебе ставить, — ответил Руслан. — Ага, вот и мешок. Ну пошли. Кира, ты идешь?

Я промолчала. Ведь я их еще не простила. Но, конечно, пошла.

— Ну вот, все вместе, — сказал Седов. — Ну как, рука не болит?

Начальник явно заискивал перед подчиненной.

— Гипса мало, — сказал Ким.

— А мы половинку. Разве недостаточно? Ну, я за водой.

Их сейчас больше всего интересовала не пещера, а тот камень, на котором я сидела. Даже, вернее, дырка в нем. Я подошла поближе. Седов вежливо отстранился, чтобы я могла получше разглядеть Но дыра поразила меня именно своей пустотой, Уж бог знает чего я надеялась в ней увидеть. Друзу с кристаллами? Или самородок? Но я ничего такого в ней не увидала. Просто-напросто дыра. Сантиметров восемьдесят в диаметре. Овальная. В глубине — сложной конфигурации, будто кто-то беспорядочно уминал породу.

— Ну, видишь теперь? — спросил Седов.

— Вижу, — ответила я довольно равнодушно. Я ровным счетом ничего не видела.

— И что же?

— Для меня как геолога ничего интересного. А вы что, разыграть меня решили?

— Правильно. Нет, не то правильно, что разыграть, а то правильно, что для геолога почти ничего интересного. Конечно, если он очень узкий и ограниченный специалист.

Конечно, Седов надо мной издевался. Но не возвращаться же снова в лагерь. Подошел Иван Никитич. Тоже заглянул в дыру. Я думала, может, он увидит нечто скрытое от моих невежественных глаз. Но он ничего не увидел. Еле заметно пожал плечами и отошел в сторону. Ладно, подождем.

Руслан замешивал гипс. Ким смазал вмятины камня драгоценным для нас маслом. Я еще раз заглянула в дыру, на этот раз решив обязательно что-то увидеть. Но хорошо им — они-то знали, что искать, а мне не говорят. Что искать — они узнали еще в пещере. Где же? Наверно, глубже, за колодцем.

Руслан отстранил меня и осторожно залил гипс в дыру.

— Сейчас схватит, — сказал он. — А мы пока подождем.

И как ни в чем не бывало уселся неподалеку и закурил. Раза два он взглянул в мою сторону, и глаза его были хитрющими до безобразия.

До того самого момента, пока мужчины вытащили со всеми предосторожностями застывшую глыбу гипса из камня, я была в глубине души убеждена, что все-таки это розыгрыш.

И вдруг…

Раньше меня среагировал Иван Никитич. Он сказал тихо и убежденно:

— О господи!

А я ничего не сказала, потому что у меня отнялся язык.

Ким с Русланом держали на поднятых руках гипсовую морду невероятного зверя. Малоглазую, тупую, оскаленную в крике. Ни один скульптор мира не мог бы передать этого крика…

— Я залез в пещеру, — рассказывал потом, уже в лагере, Ким. — Сначала сполз по наклонному ходу. Потом решил заглянуть в колодец, в котором сидела Кира. И вдруг обнаружил, что колодцев два. И притом совершенно одинаковых, по обе стороны хода. Ну что ж, и так бывает. Тогда я пополз дальше. И попал в зал. В небольшой зал, метра четыре-пять высотой. Зал был округлым и походил формой на длинную бочку. Даже пол его был вогнутым к середине. Прошел я «бочку» и тут увидел еще два точно таких же колодца, что и спереди. Как будто кто-то поставил «бочку» на четыре ноги. За колодцами зал сужался и далеко в глубине сходил на нет. Все это было очень странно. И я позвал тогда Руслана.

— Спустился в «бочку» я, потом Седов. Нам тоже показалась очень странной эта пещера, — продолжал Руслан. — Я сделал несколько шагов за задние «колодцы» и посветил фонарем на «потолок». И увидел на нем явные отпечатки пластин. Чешуйчатых пластин. И тогда-то мне пришла в голову мысль, что это все очень похоже на то, что мы находимся внутри ископаемого ящера. И даже больше того, внутри брахиозавра. Это могло быть и шуткой природы, но все-таки я сразу сказал о моем подозрение Седову и Киму, и мы принялись шарить фонарями по стенам. И везде, понимаешь, везде стена казалась чешуйчатой кожей ящера.

— А я тогда сказал, — перебил Руслана Ким. — Все это, конечно, невероятно, но возможно. Вспомните Помпею. Седов тогда говорит: «А при чем здесь Помпея?» — «А при том, — говорю, — что этот холм образовался из вулканического пепла. Только весьма давно. Возможно, в юрском периоде. Тогда здесь и было извержение вулкана. А если раскаленный пепел засыпал какие-то живые существа, то могло получиться как в Помпее. Там же нашли в окаменевшем пепле полости, которые точно повторяли форму погибших под пеплом людей». — «Но ведь Помпея погибла недавно, а тут миллионы лет», — говорит Седов. И все-таки что-то запало ему в душу. А уж про Руслана и говорить нечего.

— Поползли мы обратно, из пещеры. Все сходится, — вмешался Руслан.

Им всем хотелось очень рассказать мне о своих приключениях во всех подробностях. Только Седов сдерживался и давал возможность выговориться ребятам.

— Четыре колодца — ноги. «Бочка» — туловище. А наклонный ход — длинная шея. Вот только нет головы. А когда ты соскочила с камня, я понял, что ты и сидела на «голове». Нам повезло, что оползень свежий и все эти миллионы лет ящер был закупорен… А Кира сидела в брахиозавре и искала романтику.

Руслан с любовью взглянул на голову, лежавшую посреди поляны на одеяле.

— Да, придется нам задержаться, — сказал, наконец, Седов. — А тебе, Ким, с Иван Никитичем махнуть до Улятая. Мы тут покопаемся не спеша и присмотрим за зверем. Может, в массиве и еще кто скрывается.

— Разумеется. Там в отверстии еще полость виднеется. Узкая. Похоже на крыло птеранодона.

— Ну уж это ты загнул, Руслан. Так или иначе, собирайтесь. И голову захватите. А то без нее никто вам не поверит… Хотя, — Седов хитро улыбнулся, — я бы на месте начальства и с головой не поверил…

Фрэнк БАК

ПРИМАНКА ДЛЯ ТИГРА

Рассказ Ф. Бака был напечатан в журнале «30 дней» в 1928 году.

Рисунок П. ПАВЛИНОВА

Глаза Джонсона были серьезны, немного печальны, когда он посмотрел вслед пробежавшей мимо рыжей собаке.

— Фрэнк, — сказал он, — приезжай ко мне на плантацию, и мы вместе поймаем тигра.

Мы сидели на террасе клуба в гавани Сингапура и смотрели, как в гавань, совсем близко от террасы, входил торговый пароход с грузом австралийских овец — Быть может, эта собачонка напомнила тебе тигра? — спросил я.

— Верно. И если ты хочешь поймать тигра живым… — Джонсон вынул портсигар, взял две сигареты и одну протянул мне. — Ты знаешь Дика Скотта? Так вот, у него двое детей, и он решил завести для них собаку. В последний раз из отпуска он вернулся с сильным серым эльзасцем, худым, как волк. Они назвали его Бинджи. Он оказался чудесным псом — прекрасный сторож, преданный хозяину, и хороший друг детей.

— Ты говоришь о нем в прошедшем времени, — заметил я.

Глаза Джонсона перенеслись на входивший в гавань пароход.

— Да, — сказал он, — глядя вот на этот пароход, и я хочу рассказать тебе об этом… Овец после доставки сюда откармливают на пастбищах неподалеку от плантации, где работает Дик. Однажды ночью в стаде произошел большой переполох, а на следующее утро нашли на земле шесть овец: у каждой было перервано горло.

— Бинджи?

— Да, он. Цепь была порвана, морда у Бинджи вся в клочьях шерсти и следах крови. Не оставалось никаких сомнений. Его стали сажать по ночам на такую цепь, что она могла бы удержать и леопарда. Но Бинджи был сильный пес и уже отведал крови. Вскоре он сорвался и с этой цепи, и двенадцать овец поплатились жизнью Для Дика это явилось последним испытанием. Он решил: нельзя держать собаку-убийцу, и привел Бинджи сюда, в клуб. В тот же день, войдя в бар, я увидел Дика с собакой, свернувшейся калачиком у его ног. Пес действительно был замечательный, мне он страшно понравился. «Можешь взять его себе, если хочешь, — сказал Дик. — Он убийца. Я заплатил уже за восемнадцать овец, которых он задушил, и больше платить не намерен». Конечно, мне тоже не нужна была такая собака. Но я вспомнил кое-что… «Хорошо, — сказал я. — Возьму его».

Джонсон сделал паузу. Потом сказал:

— Знаешь, Фрэнк, зачем мне понадобилась эта собака? Я решил использовать ее как приманку для тигра.

Я уже говорил тебе, что на плантации появился тигр. Ты знаешь, какая это волокита — получить разрешение убить тигра? Закон разрешает ловить их только живыми, и с этой целью я построил ловушку из бревен. Но мне нужна была живая приманка, что-нибудь такое, чтобы кричало и скулило всю ночь. Бинджи подходил для этого как нельзя лучше.

Из разговора с его бывшим хозяином я решил, что пес совсем дикий. Но теперь, глядя на него, мне казалось совершенно невероятным, чтобы этот смирный, ручной пес был убийцей. Наша плантация, как тебе известно, протянулась вдоль берега реки. Мне не пришлось долго увещевать Бинджи, чтобы он сел в лодку. Пес доверчиво последовал за мной. Он лаял, глядя на волны, и, резвясь, хватал зубами пену. То и дело подходил ко мне, дружелюбно совал морду мне в руку.

Когда я сел ужинать, Бинджи лежал на полу и смотрел на меня. Он не просил есть, точно был уверен, что я о нем не забуду. Помнится, я бросил ему несколько кусков, хотя обычно не делаю этого. Но сегодня… сегодня он должен был умереть, а даже приговоренному к смерти дают поесть в последний раз.

После ужина я вышел на веранду, закурил трубку и сидел некоторое время, покуривая и глядя на звезды. Бинджи подошел ко мне, голова его очутилась у меня на коленях. Он не добивался, чтобы я его ласкал, он просто положил свою большую голову мне на колени как товарищ. Я быстро вскочил на ноги и позвал слугу.

«Сейчас мы отведем приманку в нашу ловушку», — сказал я.

Бинджи весело бежал впереди. Он был очень рад этой неожиданной прогулке в джунглях. Его светло-серый хвост мелькал среди деревьев, а нос был устремлен в землю.

Мы подошли к ловушке. Ты знаешь, как они делаются: большая клетка из толстых бревен с поднятой дверью, которая захлопывается, как только зверь схватит приманку.

Но когда слуга привязал Бинджи и оставил его в клетке одного, тот понял, что во всем этом есть что-то необычное, и начал громко скулить. Бинджи считался дурной собакой — убийцей. Дик все равно собирался застрелить его. Так рассуждал я, возвращаясь домой. Сзади до меня доносился вой Бинджи, становившийся все громче и громче.

«Лучшей приманки для тигра и не придумать, — сказал мой слуга. — Пес воет так громко, что тигр придет непременно».

Я лег спать, но мне не спалось. О чем бы я ни начинал думать, мне тотчас мерещилась моя собака: большие карие глаза, морщины на носу, огромные теплые лапы, лежащие у меня на коленях. И я начинал рассуждать. У меня нет собаки во дворе. Хотя Бинджи и душит овец, но возле моего дома их не пасут. Почему бы не оставить его как сторожа?

Удивительно, как быстро порой у человека меняются мысли. До этого момента я думал лишь о том, чтобы каким-нибудь способом поймать тигра. Теперь же я питал надежду в душе: авось он не будет пойман! Называйте это излишней чувствительностью или как хотите: может быть, мокрая морда Бинджи у меня на коленях, его радостное настроение в лодке, его взгляд, когда он лежал у моих ног за ужином в тот вечер, — одно или другое, но что-то так подействовало на меня, что я вдруг вскочил с постели и разбудил слугу.

«Вставай! Сейчас пойдем и выпустим собаку из клетки!»

Мы не шли, а бежали: полмили по джунглям покрыли в несколько минут. Если у тебя, Фрэнк, была когда-либо любимая собака, то ты поймешь мое состояние.

Когда мы приблизились к клетке, то не услышали ни звука. Мне показалось, что тигр уже расправился с Бинджи. Но вот я услышал тихий вой — так, надо полагать, плачут дети, когда их оставляют одних. Потом я увидел Бинджи: его черная морда торчала между бревнами, глаза горели при свете нашего факела, и он вилял хвостом, как будто хотел сказать: «Ну вот, мы уже долго играли в эту игру, давайте попробуем другую!»

Когда мы его отвязали, он в два прыжка выскочил из клетки. Он не стал прыгать или ласкаться ко мне, он просто бегал вокруг, страшно возбужденный, помахивая хвостом и высунув язык.

«Идем, Бинджи, — сказал я, — идем домой».

Он побежал вперед по тропе, то забегая далеко, то останавливаясь, так что оказывался у нас под ногами, все время нюхая почву, обследуя ее, как настоящая ищейка.

И вдруг что-то налетело на нас, налетело так быстро и неожиданно, что я не успел даже поднять факел вверх. Я увидел перед собой два белых, как слоновая кость, сверкающих клыка, направленные прямо на меня, — страшные, острые, как меч. Мы наткнулись на дикого кабана, сторожившего самку с детенышами. Триста фунтов страшного живого динамита готовы были разметать меня на куски! У меня не было ни секунды, чтобы поднять винтовку. Все произошло в мгновение ока.

Но так же неожиданно из ночной тьмы вынырнуло что-то серое. Я слышал, как кабан хрюкнул от внезапного толчка. Его блестящие клыки исчезли во мраке. И затем послышался ужасающий вой Бинджи, сменившийся глухим, диким рычанием — так рычал он, вероятно, когда душил овец.

Двумя выстрелами я уложил кабана, — медленно закончил свой рассказ Джонсон. — Но когда я подошел к Бинджи, то увидел, что кабан насквозь пронзил ему грудь клыками, а он своими крепкими зубами мертвой хваткой вцепился тому в горло.

Перевод с английского П. ОХРИМЕНКО

Читайте в следующем номере документальную приключенческую повесть Г. Продля «Господа грабители считают своей честью…».

Примечания

1

Добытчики пушнины.

2

Купцы и мелкие торговцы.

3

Так называли пушнину.

4

Окончание. Начало в № 4.

5

Продолжение. Начало в № 4.

6

Извините, минутку.

7

Садитесь, пожалуйста.

8

Благодарю.

9

Окончание. Начало в № 3, 4.

Content

Пушкарь А. и др Искатель. 1965. Выпуск №5

ИСКАТЕЛЬ № 5 1965

А. ПУШКАРЬ ВСТРЕЧЬ СОЛНЦА

Василий УШАКОВ ПИОНЕРКА

Дмитрий БИЛЕНКИН ОШИБКА…

Александр КАЗАНЦЕВ ВИЛЕНА

Роберт ХЕЙНЛЕЙН ВЗРЫВ ВСЕГДА ВОЗМОЖЕН

Конрад ФИАЛКОВСКИЙ НУЛЕВОЕ РЕШЕНИЕ

Владимир САКСОНОВ ДАЛЬНИЙ ПОХОД

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

АКАДЕМИК А. Е. ФЕРСМАН ОДНО ЦЕЛОЕ

Жорж СИМЕНОН РЕВОЛЬВЕР МЕГРЭ

ГЛАВА 7,

ГЛАВА 8,

ГЛАВА 9,

Ю. ЦУРКОВ ЛАБИРИНТ

Дональд ХЕНИГ СТРАХ

Кира СОШИНСКАЯ СОКРОВИЩЕ ПЕЩЕРЫ

Фрэнк БАК ПРИМАНКА ДЛЯ ТИГРА

Примечания