Фалин Сергей

Фалин Сергей

Бесконечность в законченной форме

Вариант № 2

2009

1.

Необходимо с чего-то начать. Найти точку, с которой мёртвое повествование тронется в путь, изображая действие и имеющие место превращения. Важно найти опору, способную изменить сюжетную линию наслаивающимися друг на друга цветными картинками. А дальше неизвестно, что ожидает. Может быть, и смерти нет, и жизнь имеет какую-нибудь жалкую значимость, и письма не воплотятся в синие строчки, над которыми только посмеяться – не в этом суть. Важно, кто является главным героем. И что пытается доказать главный герой своими поступками, изменяя реальность на потустороннее и наоборот. Мелочи дополнят собираемую мозаику, краски не отличишь от настоящей крови, а смех в темноте и вовсе сделает современную историю неправдоподобной. Но… наша цель не запутать. Наоборот – чуточку приоткрыть лицо под маской.

Не знаю как некоторые, я люблю свой город. Я в нём живу, и его же ненавижу за несовершенство, жестокость, алчность, насмешливые подталкивания в спину на краю пропасти. Я кривляюсь и прожигаю жизнь, не думая о самоубийстве, как когда-то в семнадцать лет; и пробегая глазами по мгновениям повседневных забот, бережно храню иллюстрации-воспоминания счастливых мгновений, вспыхивающих яркими тонами в талантливых руках художника по имени Случай. Это относится не только ко мне. Всем нам: и Главным и Второстепенным персонажам известно, что череда случайностей и есть настоящая жизнь, когда в итоге, и прошлое и будущее причудливо переплетаются, смеются над нашими усилиями стать счастливее, оставляя в качестве награды тоску , и не более того.

День вторника тянулся долго. Время словно издевалось надо мной, предлагая почитать Кортасара «Игра в классики». Третий раз – это почти подвиг. Хороший переплёт, издание 2005 года, плотные страницы, «… я касаюсь твоих губ, обвожу пальцем линию твоего рта, будто рисую его собственной рукой, будто твои губы приоткрываются впервые, и мне достаточно закрыть глаза, чтобы всё зачеркнуть и начать сначала…» Так, стоп, 7 глава снова затягивает в волшебство гения, и время теряет смысл. С меня достаточно подвигов, тревожащих воображение, в квартире никого нет, кроме меня никого, но почему я прислушиваюсь к каждому шороху и подхожу к окну, зачем смотрю на часы и не хочу, чтобы кто нибудь позвонил?

Я живу на четырнадцатом этаже, в квартире номер 93. Красивый, но не оригинальный вид из окна на Москву: новостройки спального района, школа, стадион при школе, высотки на горизонте. Москва – это мой город. В этот период жизни. Мне всего-то ничего осталось, но в тридцать лет, стараясь не думать о совершённых поступках, понимаю – будущее моё призрачно, смерть неминуема, и ценность имеет лишь настоящее и прошлое, хотя собственным прошлым гордиться что-то не получается.

В июне 2007 года, почти вечность от современного летоисчисления, на моих глазах произошла трагедия. По делам, я приехал на Рязанский проспект на встречу с незнакомым человеком. Мы предварительно созвонились, он сказал, что оденет синий костюм, я по возможности описал себя. Прождал я его около получаса возле метро, но тщетно. Скуки ради сел в троллейбус и доехал до Торгового центра «Город». Поток машин на проспекте бесконечен, перейти дорогу можно только по сигналу светофора. Я стоял в толпе, чувствуя кожей жару второй половины дня, и усталости, витающей в воздухе.

С противоположной стороны, девушка и молодой человек побежали навстречу нашему берегу, ловко лавируя между притормаживающими машинами. Я с удивлением поднял голову и подумал, что время не стоит того, чтобы рисковать жизнью. Или стоит? Им удалось довольно быстро добежать до середины дороги, парень отстал, пропуская тёмно-синий «вольво», я увидел совсем близко торжествующую улыбку девушки и её красивые рыжие волосы. Неожиданно для меня, и, наверное, для неё самой, она остановилась, я не поверил своим глазам, и обернулась. Этого оказалось достаточно. Её на полном ходу сбил многотонный самосвал с региональным номером 78, отбросив по направлению движения метра на три. Вот и всё.

В толпе, в которой стоял я, закричали женщина и полный мужчина в белой кепке, загорелся зелёный свет и кто-то побежал вперёд, а многие остались стоять на месте. Мне сделалось плохо, я не переношу вида крови, не помню, как очутился на втором этаже в «Ресторанном дворике» и заказал кофе. Хотя, один момент трагедии помню: растерянный взгляд молодого человека удивлённо смотрящего на пробегающих мимо людей… Я заказал ещё один кофе.

…Какой она была? Эта, рыжеволосая, что погибла на Рязанском проспекте? О чём думала, краем глаза заметив надвигающуюся тень? Не дожила до 3 ноября, когда могло исполниться 26 лет. Наверное, мечтала поехать в августе к морю, собирать коллекцию раковин и камней? Кому хотела что-то доказать? Чью роль играла? Почему эта незнакомая девушка небезразлична мне?

… карие глаза, любимое кофе BUSHIDO, молочный шоколад, длинные пальцы, трамвайные рельсы, библиотека имени Ленина, набережные…

С чего я придумал, что она трепетала от чужих писем, холодной погоды, от листьев в лужах и запахе книг? Знал ли я её прежде?.. И случись нам познакомиться, так, гипотетически, я уверен, её сердце покорили бы узкие улицы и уютные кафе, что я открывал редкими блужданиями по городу; а ещё – бледная кожа и одиночество, в которое я мог опрокинуть её, преподнеся в качестве подарка собственное прошлое. Моя память нашла имя этой девушки – Адель . Только это имя реально. Остальные имена, прозвища и названия – пустота. Ты и сама это понимаешь. Улыбаешься, качаешь головой, нас разделяло 10 метров , почему ты не поторопилась? Адель, ты не имела права поступать несправедливо…

Инка Караваева исчезла внезапно. Я и глазом не успел моргнуть, нет её, растворилась в осеннем воздухе, следов не оставила, изменила телефон, квартиру на «Кузнецком мосту» закрыла на все замки, а в «Крокус-Экспо», где работала два года администратором, сказали, что такая у них не работает. Мистика, иначе не назовёшь, если противопоставить факту исчезновения наши, более чем годичные близкие отношения.

Естественно, я её любил, высокую, стройную, воплощение мечты или кошмар любого мужчины. Она не могла не нравиться – одни глаза чего стоили. И вдруг, в настоящем, Караваева исчезла, и не ссорились, и денег я ей не одалживал, наоборот, Новый год собирались встречать вместе, а потом дней на десять уехать куда-нибудь. Странно. Умереть она не могла, лечь в больницу никого не предупредив, тоже. Быть может, Город подшутил и отправил её на противоположную сторону собственной реальности, где всё имеет аналогичное значение – и Арбат, и Красная площадь, но всё таки чуточку иное, перевёрнутое, что ли, или искажённое, где Арбат пересечён сплошной линией и устал от бесконечного движения автомобилей, а Красная площадь знаменита своими казнями по выходным дням на Лобном месте, с последующим захоронением в Кремлёвской стене. И мечется сейчас Караваева среди ярких витрин, вспоминает название улиц, бьёт мне в грудь маленьким кулачком, требуя прекратить глупые шутки. Я же – там – не знаю этой красивой девушки с растрёпанной причёской и отсутствием колец и других украшений, и только удивлённо посматриваю через плечо на Адель, стоящую рядом, нервно покусывающую нижнюю губу и наматывающую на указательный палец конец чёрного шейного платка с вышитыми белыми бабочками.

Но это я забегаю вперёд, нафантазировать можно и более печальный сценарий. Не так и часто, по собственной воле, Город решается изменить судьбу своего жителя, открыв перед ним исключительную сторону своего тщеславия. Инка была необыкновенной, без сомнения, но она не заслужила так рано прикоснуться к тайне. Или я чего-то не понимаю?

Я в жизни рассчитываю на худшее, поэтому меня довольно сложно огорчить и легко порадовать. Я не плыву по течению, о чём намекала одна особа, с которой нас связывала двухлетняя потусторонняя связь, и не считаю, что деньги решают всё. А Инка верила, что жизнь после смерти существует, (кстати, я заметил, многие молодые девушки тешат себя надеждой на бесконечное число реинкарнаций, для исправления ошибок этой жизни), читала современные романы, любила работу и выжидала удобного случая .

Случай ей представился, как видите, довольно скоро, я остался крайним с ворохом вопросов и выражением неудовлетворённого удивления на лице, она где-то обрела собственное «я», предпочитая не обращать внимание на прошлое, которое занималось её поисками. И я посчитал, что это неправильно.

Однажды Инка пригласила меня к себе, через месяц как мы начали встречаться. Она снимала комнату рядом со станцией «Измайловский парк» в трёхкомнатной квартире и платила десять тысяч рублей в месяц. Комната была маленькая и очень уютная: только кровать и письменный стол. Обои с бабочками почему-то раздражали Инку, а мне показались очень даже милыми. Потом мы пили чай на кухне, столкнулись с хозяйкой, жившей в большой комнате, не по-доброму посмотревшей на меня, и я подумал, что Инка стесняется этого временного пристанища, и показала мне его только для того, чтобы в последствии я помнил, с чего начиналась её самостоятельная взрослая жизнь. Переезжая на «Кузнецкий мост», в последний день на старой квартире, а точнее последний час, Инка купила ведро краски и покрасила обои с бабочками в зелёный цвет. Я стал свидетелем и соучастником преступления, помогая открывать полиэтиленовую крышку. Причину поступка она не объяснила, я не спросил, впрочем, подозревая, и загадочный имидж двадцатипятилетней принцессы был сохранён.

Её прошлое, покрытое некоторым налётом тайны, мне открывалось постепенно, рваными кусками случайных откровений. После выпускного она поступила в МГИМО на факультет «деловое администрирование». Подрабатывала по вечерам в ночном магазине «Продукты 24 часа» на улице Большая Молчановская, затёртого в мрачных переулках Нового Арбата, где продержалась два месяца и утверждала потом, что после практики ночной торговли её уже не пугают убийцы, алкоголики, проститутки, дворники и медсёстры. Начало героического пути Инка ознаменовала неким вызовом, брошенным городу, и, признаюсь, я с опаской поддерживал её жизнерадостный смех, не одобряя пренебрежительного отношения даже к шуму подземки. Она ненавидела метро, и я подарил ей наушники, которые она подсоединила к телефону, чтобы слушать записи классической музыки. Из всего этого следует однозначный вывод: она недооценивала власть обратной стороны улицы, по которой ходила каждый день, считая улицу всего лишь объектом пересечения, со своим названием и нумерацией домов. А взять, например, Композиторскую улицу на Арбате, и Собачью площадь , что эта улица поглотала. Помнит ли кто об этом? Помнит ли кто Соболевского С. А., что приютил у себя Пушкина в доме номер 12 по Собачьей площади в 1826 году? Вряд ли, мне так кажется. Значит, трепетнее я бы советовал относиться к городу, в котором живёшь, и не важно с прописной или заглавной буквы пишется это слово…

Её подруги меня боялись. Или не любили, чувствуя скрытую опасность в уголках рта, когда я улыбался. Инка же, пренебрегая опасностью, ценила во мне мягкость и уют, что я дарил ей. Она не знала ни об одном кошмаре из моего прошлого, да и зачем ей было знать? Я не собирался причинять ей боль. Наши отношения строились на любви и доверии, как не банально это звучит. Мы не усложняли меркантильными тайнами мирное существование. В электронных письмах мы называли друг друга особенными. Что ещё сказать о ней? Какие поразительные факты открыть читающему эти строки? Она не любила копаться в себе и никого не доставала пошлыми вопросами о смысле жизни, сводила до минимума бытовые проблемы, предпочитая питаться в кафе, чтобы не мыть за собой посуду. Квартиру оплачивал папа, и у него одного она клянчила деньги. Хорошо играла в боулинг и биллиард, любимое число 14. А однажды, на одной из вечеринок, после третьего бокала мартини, я подслушал, что она питает слабость к пухленьким девушкам. Правда, осталось невыясненным, каким образом, но… у кого из нас нет подобных секретов?..

С Инкой мы познакомились в киноцентре «Октябрь» на Новом Арбате. Каждую пятницу и субботу я приезжал на очередной фильм, определяя пограничное состояние своего одиночества в толпе; после картины долго сидел в уютных креслах киноцентра и разглядывал людей, иногда до самого закрытия, в три часа ночи. Наверное, я выбирал кого-то: жертву ли, сокровище, даже не знаю, как выразить это словами, принципиальной цели не ставил. Именно тогда, Город обратил на меня своё внимание, не без удивления приоткрыв глаза. И я улыбнулся ему. И пропал.

Когда она подошла, сердце моё замерло. Ну, конечно же, я видел её раньше. И в прошлый раз видел, но не одну. Я сказал, что место рядом не занято, она кивнула головой, села и кому-то позвонила. Потом мы смотрели кино, вместе вышли на улицу, шли по сверкающему городу и разговаривали о всякой ерунде. Поздний вечер привёл нас к «Городскому кафе 317», её любимому месту в городе, где мы пили кофе, смотрели футбольный матч по телевизору, подвешенному к самому потолку, а через час расстались.

В тот вечер, да нет, ночь почти, я ехал в метро и пробовал понять, что же произошло? Смогу ли я расплатиться с Городом за преподнесённый подарок, или цена окажется слишком высока? Что грозит мне – счастье или безумие? Чего бояться? Как определить характер пьесы – до последнего акта?..

Потом были встречи – и не одна, и не две, и чудесная ночь с опрокинутой на пол бутылкой красного вина. А на следующий день страх и сознание собственной глупости, и в её глазах тоже, словно она испугалась, что я сочту её легкомысленной, и на этом всё закончится. Мы чувствовали себя счастливыми, без сомнения счастливыми, и не знали, как долго это может продолжаться и как закончится?

Сентябрь канул в Вечность, но сохранилось тепло летнего очарования. В выходные на Инкиной машине мы поехали в маленький город Ольгино-на-Сейме, что затерялся в четырёхстах километрах от Москвы, где я провёл несколько лет своего детства с десяти до тринадцати лет на попечении деда Ивана. Город существовал с 14 века, о чём я узнал только недавно из Интернета, но и в настоящее время его архитектурные сооружения недалеко ушли от того славного времени, представляя собой беспорядочное нагромождение маленьких частных домиков и заросших бурьяном огородов. Не то что найти кого-то – затеряться не составляло большого труда, так как улицы хаотично перекрещивались между собой или внезапно заканчивались тупиками с наваленными возле заборов кучами мусора, и одна половина дома могла находиться на Заречной, вторая на Центральной улице. Бедные почтальоны.

В этом городе среди населения численностью десять тысяч человек жил когда-то дед, отец моего отца, перебравшийся сюда после войны из загадочной деревни Выпово Владимирской области. Деда звали Иван Данилович, он уже умер. После него остались дом и сад. К ним и выехал я с пятницы на субботу, навестить родные места – скорее всего, последний раз, как это обычно и бывает.

Мы приехали поздним вечером – первая ошибка, испортившая настроение. Другое небо, забытые запахи. Караваева недовольно твердила, что устала и никогда далеко не уезжала из Москвы, маленькая обманщица. Но я не обращал внимания на жалобы, и сказал, что люблю её, попросив мысленно, заткнуться. Необыкновенная тишина поразила нас. Чувствовался настороженный взгляд чужого города, я уже различал это. Он, город, ещё не решил, как отнестись к нам. Что сулил наш приезд? Кто мы такие? Поэтому, я старался не делать резких движений, помог Инке, вылезти из машины и как можно дружелюбнее, улыбнулся. Надеюсь, Ольгино-на-Сейме узнал своего прежнего обитателя, бегущего по тропинке к маленькому озеру возле железнодорожного полотна, которое так и не решился переплыть, испугавшись воды и разочаровав отца.

Воздух как будто потеплел, высыпали звёзды, стало светло. Дом мы нашли. Не без труда, правда, и калитку искали долго – осторожно щупая ветхий забор, тянувшийся в бесконечность темноты. А потом хохотали до слёз – дело в том, что калитки как таковой не существовало. Существовали дикие заросли чертополоха и вишни, ароматом сладкого гниения накрывшие нас со стороны прошлого. Но и это оказалось не самым сложным. Со смерти деда прошло лет пятнадцать или шестнадцать, и за всё это время дом посещали не больше трёх раз. В последний визит окна и двери заколотили от воров, и это существенное препятствие могло здорово осложнить нам с Инкой жизнь, если бы не инструменты в багажном отделении автомобиля.

Поздно ночью мы проникли в тёмную недвижимость моего детства, и помню, застыли на пороге, ошарашенные тихим ужасом мёртвого дома. Глаза с трудом различали пустую прихожую, крохотную кухню, комнату деда, где остались жить тени одиночества и старые часы с маятником, стоящие на полу в углу. Я не знал, плакать или смеяться происходившему с нами приключению, и на вопросительный взгляд Караваевой пожал плечами и предложил лечь спать в машине.

Утром, я разбудил Инку в семь часов, и мы встретили рассвет на берегу Старицы, узкой речушки протекающей в лугах, в пятнадцати минутах езды по петляющей дороге. А ещё через час ехали назад по трассе Нижний Новгород – Москва, останавливаясь в придорожных кафе и почти не разговаривая…

В чём я уверен, хотя и это знание подвергаю сомнениям – в том, что Инка вела дневник. Обычный дневник, ежедневные записи, вы понимаете, о чём я говорю? Иногда она пристально, почти заворожено смотрела – на меня, на дерево с приклеенной листовкой кандидата в Президенты, или на Абхазскую авиацию, наносящую удар по грузинским военным в Кодори по телевизору, словно запоминала мельчайшие подробности. Чтобы вечером на кухне, под монотонный звук работающего холодильника, всё записать, подчеркнуть самое главное, и спрятать толстую тетрадь с леопардом на чёрной обложке в нижний ящик старого серванта. Я видел эту тетрадь, небрежно сброшенную лёгким движение при моём появлении в комнате. Инка как бы случайно смахнула её на пол, бросив сверху ворох одежды со стула. Я удивился её тайне, показавшейся смешной и не стоящей внимания, и ничего не сказал.

Наши диалоги являлись продолжением того или иного дня, или вечера, или телефонного разговора. Короткими фразами, чаще нежными и двусмысленными мы подчёркивали своё отношение друг к другу. Мы редко обсуждали прочитанные книги, только новости из Интернета или случаи на работе. Надеюсь, она всё-таки любила меня? Вечный вопрос, который не перестаю себе задавать…

– Я не рисую арбатских котов и не ношу туфли на шпильках, – голос Караваевой с хрипотцой. Такой голос нравится мужчинам.

– А я люблю спать в метро, – не отличаясь оригинальностью, отвечаю я.

– Ты спишь в метро? – она смеётся.

– Ничего смешного.

– Действительно… И наверное хочешь стать знаменитым?

– Конечно.

– А я нет, – вздыхает. – Не верю людям.

– Допустим, и я не верю, и что?

– А… не знаю.

Некоторая пауза.

– Ну, что, приступим? – смотрю на неё и щёлкаю зубами.

– Ты – волк, – говорит Инка.

Закрывающиеся шторы.

Осеннее небо. Удивительный воздух. Берёза около подъезда пожелтела и ссохлась, и ни одного живого листочка. Никогда не перестану любить осень, эту свободу октября, подмёрзшую траву на рассвете, поникшие цветы на клумбах, первый тонкий лёд на лужах. Осенью во мне просыпается незнакомый человек с огромным желанием выкинуть хлам прожитых дней, обновившись в облике дерева растущего на берегу Москвы-реки. Правда, результат этих экспериментов странен. Приступы тоски и одиночества доказывают бессмысленность жизни, движение – погоня за несущественным , причина страха – в беспомощности изменить свои привычки. Усмехнувшись, оставляю всё как есть. А засыпая, шепчу, что хочу быть прозрачным как стекло, лежать на асфальте, и собственные удачи воспринимать как должное. Вдруг слышу – «всё временно» – голос Инки, запинающийся на каждом слоге. «Всё временно», – повторяет она, засыпая в другом измерении. Усталость разливается однородной массой, заполняя комнату, и уже не понять, где сон, а где явь, где бытие, определяющее сознание, а где – смерть. Но не всё ли равно? Действительно.

2.

Сейчас я один. Цепкие пальцы одиночества держат меня. Но это ненадолго, я знаю.

Вокруг меня старая мебель, слышен звук воды из крана на кухне, а мир за пределами комнаты против меня. Но я сам выбираю свой путь. Выбираю людей вокруг себя, город, которому доверяю, и… её – единственную, которая в общем хаосе лиц, явилась и попросила подождать делать шаг в потустороннее.

Это были прекрасные дни. Они и сейчас прекрасны. Но настоящее не так волнительно, как прошлое. Настоящее мгновение начинаешь ценить потом, когда уже поздно. Первая близость, робкие прикосновения, попытка прокусить тонкую кожу на шее и… имя, прекрасное и обречённое, Адель… Музыка, а не имя.

Как я заботился о тебе, как ты терпела меня. Твои звонки в неподходящее время, когда решалась прибыль Компании, твои глупые книжки. Ну зачем тебе понадобилась эта свобода? Ведь жизнь твоя, наполненная вспышками неконтролируемой энергии, когда смешные и трогательные поступки вызывали улыбки и смущение окружающих, не я ли позволял тебе делать всё, лишь бы ты чувствовала себя счастливой?.. Наверное, ты собираешься сейчас позвонить мне. Но я испытываю ощущения (невероятные по сути), словно тебя не стало, и не просто – расстались, а ты умерла. Надеюсь, тебе никогда не прочитать этих строк… Тебя не стало, но остались вещи, их много, по всей квартире. И осталось имя. Только что мне делать с ним? Хранить в шкатулке для золотых украшений?

Люди встречаются по разному. И по разному расстаются. Мы встретились в «Макдоналдсе» на Арбате, пили молочный коктейль, говорили о пустом и незначительном, я обманул её, сказав, что недавно в Москве. И она взяла меня за руку и открыла свой город, известный только ей – с парком имени Павлика Морозова за Домом Правительства и широкой тропинкой Гоголевского бульвара до Храма Христа Спасителя…

Я признался во лжи, сгорая от стыда, но Адель лишь поинтересовалась, что я ещё скрываю, и… подарила первый поцелуй, словно разрешив взять её, ограничив обе свободы цензурой неопределённости. Это был шаг в никуда, в темноту, в непроглядную бездну, в которой казалось можно увидеть свет и почувствовать острый укол надежды – что жизнь – вещь, вобщем-то, неплохая, и можно к чему-то стремиться и даже иметь идеалы… Но свет оказался очередным доказательством, что детские кошмары сбываются, а сделанный шаг – красивое наваждение отсутствия воли… В чём я и убедился впоследствии, когда было уже слишком поздно.

Задёрнув наглухо шторы, я спрятался от дождя, шум которого слышался за окном. Миллионы капель падали на крыши машин, раскрытые зонты, и барабанили по металлическому подоконнику. Соблазн открыть шторы и впустить дождь в комнату слишком велик, но даже он не преобладает над желанием: не смотреть в зеркало. А этого никак нельзя допустить. В квартире их несколько. Зеркала таят опасность. В их глубине плавное, почти незаметное движение. Нечто создаёт иллюзию приближения. В зеркалах тоже идёт дождь. В глубине зеркал – силуэты. Силуэты таятся за размытой холодной водой дождя. А потом они прячутся за рамки и подглядывают за мной. Я, делаю вид, что мне всё равно, но они прекрасно знают, что это не так. Знают, что я боюсь их. Необходимо узнать, кому принадлежат эти силуэты…

Но есть ещё одна опасность. И здесь сложнее определить грань разумного и безумия. Телефонная трубка . Не снимать и не слушать. Иначе услышишь шепот. Они разговаривают о вещах мне не понятных. Их голоса разлагают слова на звуки, превращая привычную речь в бормотание резкое и неприятное. Если трубка всё-таки поднята, нельзя дать понять, что слышишь их, нужно смеяться, и разговаривать непринуждённо.

Задёрнуть шторы…

Развернуть зеркала…

Не подходить к телефону…

Сидеть на старом диване и молчать. Слушать дождь.

Адель как-то сказала, что свободы не бывает много. Что одиночество и любовь между мужчиной и женщиной – взаимосвязаны, а, следовательно, должны строиться на доверии. Мне это казалось странным, словно мы жили в разных городах, но, однажды наткнувшись на глухое сопротивление незапланированному свиданию, я оставил её в покое, искренне надеясь, что она не изменяет мне, фотографирует где-нибудь город, или читает книжку, устроившись в кресле на балконе. И, как водится в подобных случаях, мы стали видеться реже, ещё меньше времени проводить в её квартире, и только, пожалуй, выходные позволяли снова пересечься нашим прямым, до понедельника запутывая клубок отношений, опрокидывая в одну кучу – неудачный секс, таблетки, молчаливые прогулки по городу и встречи с её подружками, когда в их насмешливой компании моя роль сводилась к методичному уничтожению бутылки виски.

С обретением большей, чем хотелось, свободы, когда Адель привязала к себе и не отпускала моё сердце своей отстранённостью и почти холодностью, чтобы не сойти с ума, я расширил свои интересы до размеров Солнечной Системы, заполнив вакуум невиданными предметами . Они стали частью меня, эти предметы, поработив свободное время, полюбуйтесь на них: интернет, единственный роман Джонатона Китса – прочитанный три раза, старые здания в Центре, ангелы, футбольные матчи в спорт-баре на Братиславской, Анна П. – героиня мистических романов Набокова и Пруста… Испытывал ли я счастье, обретая что-то новое? Доказывал ли я самому себе, что жизнь имеет смысл, и мои сокровенные знания кому нибудь пригодятся? Сомневаюсь. Я боялся, что однажды мы перестанем понимать друг друга.

Но почему я продолжал любить Адель, упираясь желаниями в стену безразличия, с её стороны, рождая в душе агрессию, требуя что-то взамен простым словам и нередко опуская руки перед её очередными обескураживающими принципами? Что ей во мне? Почему не отпускает?..

Ей нравился сильный ветер в лицо, когда становится трудно дышать и захватывает дух. Она боялась собак и пауков. Ревностно требовала признаний в любви и не отвечала на телефонные звонки. Я думаю, она страшилась одиночества, и склонен подозревать её в воздушной форме лёгкого сумасшествия. Странно, она жива, а я говорю о ней и в прошедшем, и в настоящем времени одновременно…

Сентябрь закончился, октябрь тусклыми красками залепил небо, мир стал ещё печальнее, и казалось – и ничего то в твоей жизни не меняется. Вроде бы всё хорошо: планы реальны, ближайшее будущее не окантовано траурной лентой недавних смертей родственников, море маячит на горизонте. А что в реальности сбудется? Что произойдёт?

В сентябре мы ездили с Адель в моё детство, в дом, где до сих пор остался запах счастливого прошлого. Приехали ночью, но я знал секретное место, где лежал ключ, оказавшийся совсем бесполезным – двери и окна заколотили десятисантиметровыми гвоздями, и дверь пришлось взламывать. Вошли по скрипучему крыльцу в дом, и первой встретила нас моя веранда с белыми окнами, прохладная и светлая, я спал в ней летом.

Затем я долго ходил по нескольким комнатам, натыкаясь в темноте на разбросанные предметы, какие-то ящики, стулья, просто мусор. Что я искал в потёмках прошлого, остро чувствуя тишину и бесполезность проникновения за временную черту невозвратимого? Мне даже не приходила мысль щёлкнуть зажигалкой, боясь обнаружить кого-то рядом – за спиной или в другой комнате, поджидающего меня и готового заключить в объятия радостного приветствия, пронизанного сквозняком и холодом – ушедшего .

Адель давно вернулась в машину, я медленно трезвел. Напрасно потраченное время задавалось вопросом, что я хотел найти, каких мертвецов воскресить? И… не зная, что ответить, я почти побежал, следуя примеру Адель, на пороге осторожно прикрыв дверь старого дома.

Ночью не спалось. Через боковые стёкла различался чёрный силуэт старой развалины, взирающей на меня с немым укором. Я вздохнул и отвернулся. Ведь я не скучал по тебе – Родина, да пожалуй и ты, не очень огорчилась, когда в 14 лет я с родителями уехал в Москву, и всё-таки… прости меня, пусть безразличие у нас с тобой взаимно, но не такие мы и чужие друг другу, чтобы не испытывать чувства грусти, хотя бы последний раз перед окончательным расставанием.

Во вторник настоящего времени, я проснулся в пять утра, оделся, выпил кофе, выкурил сигарету, и поехал по свободным улицам в Центр. Параллельно Красной площади я припарковал машину в глубине Ветошного переулка, и вышел в обволакивающий прохладой осенний воздух, поймав на себе недоумённый взгляд просыпающегося Города. Я медленно шёл к Красной площади, предчувствуя приступ жестокой ненависти ко всему окружающему. Редкие прохожие, бредущие по противоположной стороне, опустив голову, не смотрели в мою сторону, спеша к первому поезду метро, или, быть может, покидая очередное место преступления. Все мы – утренние жители выкурили по сигарете, обожгли язык и губы крепким кофе, а теперь желали сделаться невидимыми, желали не обращать внимания друг на друга и знали, что мир не оставит нас в покое, предчувствовали приступ жестокой ненависти и… продолжали своё шествие, в ту или иную сторону. Верно, и Адель проснулась, удивилась моему раннему исчезновению и подумала: поцеловал ли я её перед уходом? Иногда она у меня такая смешная…

Сигарета быстро истлела. Достаю ещё одну и щёлкаю зажигалкой. На пороге булыжной мостовой разворачиваюсь и возвращаюсь к машине. Включив музыку и левый поворотник, еду на работу. Дни перемешиваются как карты в колоде. Кто нибудь помнит, какой сегодня год?

И снова прошлое, куда же без него. Это произошло в мае, когда голоса снова напомнили о себе. Адель позвонила и спросила, приеду ли я сегодня?

– Не обижайся, ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Я уезжаю из города.

Секундная пауза.

– Хорошо. Секрет подождёт.

– Какой секрет?

– Приедешь, узнаешь.

– Новая подружка?

Представляю растерянность Адель. Она не могла понять, как я чувствую её, и все незамысловатые сюрпризы тайнами, как таковыми, для меня не являлись.

– Угадал. Как тебе это удаётся?

– Я просто люблю тебя.

– И всё?

– Разве этого мало? Какое имя у знакомой?

– Её зовут Инна.

– Инна? Никогда не слышал такого имени. Попроси её подождать моего возвращения.

Адель засмеялась.

– Хорошо, попрошу.

В телефонной трубке вдруг наступила тишина. Затем помехи и голоса заполнили эфир. Я почувствовал, что бледнею, а страх ледяной рукой коснулся сердца.

– Эй, ты где? – с голосом Адель шёпот смолк.

– Плохая связь, – пришёл я в себя, – увидимся позже.

– Не исчезай.

Короткие гудки.

Уезжая из города, я собирался навестить одну свою знакомую, электронное письмо которой отправил несколько минут назад по Интернету. Девушку звали Оля Беспалова, и в настоящее время след её терялся на бескрайних просторах русской провинции. Впрочем, не так и далеко от Москвы.

Ещё недавно Оля жила на улице Знаменская, в пяти минутах от метро «Преображенская площадь», в двухкомнатной квартире на втором этаже не старой девятиэтажки. Занималась танцами, читала Хемингуэя, курила, и говорила, что не может прожить без меня больше двух дней. Скорее всего, это было правдой. С Олей мы познакомились на стадионе в Черкизово в июне 2006 года, на футбольном матче «Динамо Вологда» – «Зенит-2». Каким образом я попал на это удивительное мероприятие, что подвигло очутиться именно в том месте и существуют ли вообще такие команды? Но, факт остаётся фактом, и «Динамо» проигрывал, а Оля очень эмоционально переживала, обращаясь ко мне, сидящему рядом, и утверждая, что так не играют. А как собственно должны играть наши футболисты? Со стадиона мы вышли вместе. Я предложил, куда нибудь съездить, возможно, ко мне, но она отказалась.

Оля была очень красивой, и мне казалась смешной и не серьёзной. Она носила футболки, меняя их каждый день и бриджи, которые подчёркивали её стройные ноги. Настроение, скорее непредсказуемое, чем следствие плохого характера, мог изменить утренний дождь или резкое похолодание, что отражалось на наших телефонных разговорах и местах встреч. Она могла молчать несколько часов без объяснения причины, или веселилась как тринадцатилетняя девочка, которой показали палец, ведя меня за руку к ближайшему перекрёстку, где господствовал вездесущий «Макдоналдс». Мне нравились её правильные черты лица, длинные светлые волосы и высокий рост. Что раздражало – так это маленькие пальцы, как характерная черта фамилии, впрочем, на эти мелочи я старался не обращать впоследствии внимания.

Однажды, выдержав паузу в целую неделю, она проснулась в моей постели. Голая прошла к окну, постояла минуты две, что-то разглядывая на горизонте, и не оборачиваясь, сказала:

– Мне жарко, у тебя невыносимо душно, и раздражает, что за окном нет снега. Ты можешь, что нибудь с этим сделать?

Я усмехнулся и покачал головой, припоминая подобные сцены и диалоги у Набокова. Затем сказал, что мне нравится её потусторонняя отрешённость, когда хочется казаться загадочной. Она не оценила шутки. Тогда я добавил:

– Если жарко, выйди на балкон. Сейчас не декабрь.

Она развернулась и замерла как статуя.

– Зануда.

Пауза.

– Давай выпьем, – она же.

Почти не удивившись, я соскочил с кровати, прошёл на кухню, где в холодильнике стояла бутылка виски «White Horse», прихватил два бокала и вернулся в комнату.

Она продолжала стоять у окна, следя за мной и не двигаясь, словно лошадь , в надежде, что наездник бросит перед ней охапку сена. Я остановился и вопросительно посмотрел на неё. Наверное, наши обнажённые фигуры выглядели гротекстно в полумраке комнаты.

– Долго собираешься стоять? – нарушил я молчание, первым опускаясь на кровать.

Она кивнула головой и с разбега прыгнула на место рядом со мной. Бутылка опрокинулась и чуть не скатилась на пол. Оля засмеялась.

– Разливай!

– А ничего, что раннее утро? – и поймал себя на мысли, что… действительно, зануда.

– Торопись, – она похлопала рукой возле себя по одеялу, – иначе пропустишь всё самое интересное.

Что-то, пробурчав про себя, я укрылся подушкой, поставил между нами бокалы и разлил коричневую жидкость.

Она пила медленно и с удовольствием. Я сделал только один глоток.

– Любовь – это свобода, – мечтательно произнесла Оля, – и не важно, какое время года за окном, сколько тебе лет, сколько осталось… Смерть подождёт, а мы – наивные и смешные, снова подумаем, что будем жить вечно…

Она набросилась на меня без предупреждения, опрокидывая бутылку виски и оба стакана. Иногда её неистовость меня настораживала.

Исчезла Оля в декабре того же 2006 года. Мы встретились последний раз на Пушкинской площади, сходили на комедию «Отпуск по обмену» с Камерон Диас, и, прощаясь возле метро, я пожелал ей удачно встретить Новый год. Наши отношения к этому времени свелись на «нет», когда ясно, что ничего не получится; она предпринимала слабые попытки вернуть меня, я знал о нескольких её изменах…Наверное, я всё ещё любил смешную девчонку, иначе как объяснить неприятное чувство потери сдавившее сердце, хотя пытался улыбаться и даже шутить.

Я торопил расставание, бестактно посматривая на часы, Оля Беспалова рассеянно отвечала на мои вопросы, и когда поняла, что чуда не случится, спросила:

– Когда зима закончится, ты позвонишь?

Я пожал плечами и ничего не ответил. Иногда проще – промолчать, и проводить взглядом ускользающую в толпе любовь. Сколько ещё таких мгновений придётся пережить.

На целый месяц (на самом деле на три), я забыл о её существовании, уехав на новогодние праздники из столицы. Когда вернулся, в Москве её уже не было.

Разыскать Олю оказалось делом не простым, хотя зачем стоило её искать для меня так и осталось загадкой. Выручила сама Оля. Она написала на электронный адрес, что уехала в Кострому, что отец должен 100 тысяч долларов, и они вроде как сбежали. Из письма я узнал, что она скучает, помнит «всё, всё, всё» и знает , что я её не забуду.

Я не ответил, предоставив Городу самому разбираться со своими должниками. Она писала ещё три раза, но я молчал, наблюдая за её надеждами и подвергая свою память новому испытанию, на два с половиной года.

А в мае 2008 я поехал в город на Волге, не зная ни домашнего адреса, ни телефона, ни новой фамилии Оли Беспаловой, ни цели своего путешествия. Тогда для чего же я поехал? Загадка…

3.

Чтобы добраться до работы нужно потратить не меньше часа на метро или полтора часа на автобусе. Поэтому в офис я езжу в зависимости от настроения. Предпочитая автобус.

У меня маленький кабинет, аккуратный столик у окна, компьютер и кожаное кресло. Когда я сажусь в кресло и включаю компьютер, первое, что делаю: проверяю три почтовых ящика, один из которых рабочий, а два других принадлежат мне с незапамятных времён. Удаляю рекламные предложения, характер которых сводится к тому, чтобы сделать меня сказочно богатым, прохожу по ссылкам на сайты знакомств, если кто-нибудь написал, а письма личного характера, требующие ответов, оставляю до обеда.

Иногда приходит Катька Пичугина – менеджер по персоналу и по совместительству «девушка финансового директора» – из комнаты напротив, приносит чай или кофе, которые мы пьём с моими шоколадными конфетами. Она рассказывает новости из Интернета, как провела, или собирается провести выходные, и что слышно этажом выше, где располагаются кабинеты руководителей Компании. Я мало, что понимаю из её слов. Я «вещь в себе», и отгорожен от окружающих своими мыслями и ощущениями. И почти счастлив, что до настоящего времени никто не смог раскусить меня и моё сумасшествие.

Мы с Пичугиной и десятком полтора сотрудников трудимся на некоего западного инвестора, вложившего немалые суммы в экономику Города. Суть нашей работы и моей в частности: составления графиков Рейтинга этой западной компании относительно брендов «Кока-Колы» и «Мицубиси-моторс». Раз в неделю я отправляю на корпоративную почту странные цифры процентов, основанные на социологических опросах многочисленных интернет-форумов, новостях по каналу РБК, или собственные предположения, прекрасно понимая, что мои исследования не имеют никакого значения для роста прибыли и популярности Компании. За это платят приличные деньги, вот собственно и всё.

Я разложил по всему периметру стола бумаги с графиками, довольный, что ещё вчера сделал работу на три дня вперёд, развернул кресло к окну и не увидел за окном ничего интересного. Кабинет находился на первом этаже с видом на внутренний двор. Ходили какие-то люди в костюмах, стояло несколько автомобилей, среди которых выделялся «лексус 300» финансового директора и несколько печальных деревьев, потерявших листву в предчувствии наступающих холодов.

Катька Пичугина спала с финансовым директором, повышая свой социальный и материальный статус, и когда в середине дня она посетила меня, я спросил, не предвидится ли зарплата. Пичугина пожала плечами, загадочно улыбнулась, и вся такая чистенькая, высокая и раздражающе красивая, села напротив и пропела:

– Закрой глаза, открой рот.

Я пристально посмотрел на неё, и подумал, плачет ли она от физической боли? От жёсткой, пронизывающей всё тело боли, длящейся от одной секунды до часа. Как она живёт? У неё же нет мечты. Настоящей мечты, ради которой стоит жить. Все её эмоции – это зависть и дурацкое чувство юмора, отсутствие собственного мнения, и ни одной прочитанной книги, кроме, разве что, Гарри Потера. Если выстрелить ей из пистолета между глаз, избавит она мир от своего присутствия? Или выживет?

– Закрой глаза, открой рот, – требовательно повторяет Пичугина, и почти ложится на мой стол, что-то пряча в кулаке.

Я подчиняюсь и закрываю глаза.

Она кладёт мне в рот большую шоколадную конфету.

– Раскуси и съешь.

Киваю и слышу, как Катька давится от смеха.

Раскусываю конфету, и рот наполняется чем-то сладким и жгучим. По-видимому, ликёром или водкой. Я вздыхаю, жую шоколад и не завидую ни Катьке, ни финансовому директору. Они не догадываются, на что я способен, когда терпение моё закончится. Пусть уж лучше и не знают.

После звонка на сотовый Инке, когда оператор сообщил, что абонент недоступен, наступила тишина. Звуки в комнате отключились, стало темно и уютно. Ну вот, доигрался, приступы раздвоения сознания или личности (я не знаю точно), стали часты. Нет, я не боялся их, как можно бояться самого себя, но не хотелось, чтобы тайна стала доступна ещё кому-то. И пусть я не любил людей, и не боялся потерять работу, но неуместные фразы и взгляды, брошенные в мою сторону, кое-кому могли дорого обойтись. А это уже не хорошо.

Столовая располагалась в соседнем здании. Заставив поднос: тарелкой куриного супа, овощами, запечёнными с сыром, парой пирожков с яблоками к чаю, я без труда нашёл освободившийся стол, и предполагал хорошенько перекусить, когда за спиной послышался голос:

– Не помешаю?

Это был Артур из аналитического отдела, с которым впрочем, общаться мне не приходилось. Без энтузиазма я кивнул на соседний стул. Он, поставив свой поднос с противоположной стороны, чему-то засмеялся.

Я ел, опустив голову, не склонный к диалогу. Он видимо наблюдал за мной.

– Проголодался? – участливо спросил Артур.

Я поднял голову и пристально посмотрел на него. Что сегодня творится с людьми? Почему никто не спрашивает моего мнения, хочу ли я отвечать на все подобные вопросы?

Он снова засмеялся, по-видимому, смехом разрешая неловкие ситуации, и не нашёл лучшего, как представиться:

– Мы вместе работаем, меня Артур зовут.

Я кивнул головой и промолчал.

– Забавно, – продолжал Артур, – работаем на одном этаже, а никогда не разговаривали.

– И что?

– Ничего, собственно, но это не совсем правильно, люди должны общаться.

– Должны, наверное, на то мы и люди, – я отпил из стакана с чаем, – но мне лично, что-то не хочется, ты не против?

Надо было видеть его вытянутую физиономию.

– Ладно, – сказал Артур, – всё равно я уезжаю.

– Куда? – непроизвольно вырвалось у меня, и я отругал себя за излишнее любопытство.

– Это не важно, – ответил Артур, – вещи собраны, документы готовы, книги в библиотеку сданы и я впервые, представляешь, за очень долгое время по-настоящему счастлив.

Мне стало душно.

– В другие страны бежишь? Удачной поездки.

Я встал.

Он продолжал сидеть и смотрел на меня снизу вверх.

– Досвидания, – улыбнулся Артур, – и не всегда сразу открывай приходящие посылки. Это бывает небезопасно.

Да что же это такое!

– Хорошо, Артур.

Он улыбнулся, и впервые обратил внимание на стоящие перед ним тарелки.

Я вернулся в кабинет, решив, что впечатлений на сегодня достаточно, выключил компьютер и в спешном порядке покинул офис.

Утренний липкий снегопад превратил Арбат в сплошное месиво из скользкого снега, мелкого дождя и ярких клякс рекламных плакатов. Идти по снегу противно – вязнешь как в песке, из сил выбиваешься. И зачем поехал в Центр – дома тепло, телевизор и маленькая надежда, что Инка нашлась, и дожидается в подъезде моего возвращения, прижавшись к стене возле почтовых ящиков.

Переулками я перешёл с Арбата на Новый Арбат, вынырнув у казино «Мираж», и пошёл вдоль витрин в обратную сторону к метро. Напротив «Дома Книги» спустился в переход на противоположную сторону, решив, что новый бестселлер вернёт и хорошее настроение, и интерес к жизни. Занятное предположение.

В переходе стояли уличные музыканты: грязные, с пьяными рожами и разбитыми инструментами. Один шарился по местности с шапкой «подайте талантам». И смотрят, бля, так доверчиво, и ведь никуда не деться от такой простоты и национального колорита столичных переходов. Затолкать бы изнасилованный инструмент в их тощие задницы, посмотрел бы как запоют. Но, да, бог с ними…

В «Доме Книги» я потратил двести сорок рублей на «Химеры Хемингуэя» Джонатона Китса. И пока ехал домой в метро с одной пересадкой, прочитал половину книги.

Телефонный звонок раздался в квартире в восемь часов вечера, (я бросил быстрый взгляд на настенные часы и констатировал этот факт). Отключив звук телевизора, я подошёл к аппарату. Звонила Ленка Алексеева, пожалуй, самая близкая подруга Инки.

Они не учились вместе и познакомились сравнительно недавно, пять лет назад. Инка лежала в больнице с подозрением на язву желудка, маялась от одиночества и читала книжки. А в один из апрельских дней в палату положили красивую девочку, невысокую, с длинными русыми волосами. Так линии их жизней и пересеклись. Когда же на сцене появился я, Ленке Алексеевой пришлось считаться с новым персонажем, и точно знаю, меня она явно недолюбливала.

Наверное, я обрадовался её звонку, могла обнаружиться ниточка к исчезнувшей Караваевой. И почему я раньше не подумал об этом? Ленка работала в аудиторской компании «Парус» консультантом по бюджетной сфере (от одного названия с тоски повеситься можно), снимала квартиру на Рязанском проспекте (место вселенских кошмаров), жила с молодым человеком Димой, работающим в той же сфере, и встречалась с Сергеем – высоким тридцатилетним менеджером из «Кока-Колы». Естественно, она что-то знала.

– Привет.

– Здравствуй, Елена.

Настроение моё ухудшилось, я не почувствовал в голосе Алексеевой оптимистических нот. Она и начала без предисловий, чем вызвала усмешку в уголках моих губ.

– Инка, сучка, уехала не попрощавшись, не знаешь, когда вернётся?

– Пропала, а не уехала, – поправляю я, – или мне что-то неизвестно?

Через три секунды.

– Что значит пропала?

– Значит: отключила телефон, в квартире не появляется, с работы уволилась.

– Как уволилась?!

– Я не знаю. И ни кто не знает.

Почему-то глупые вопросы лучшей Инкиной подруги начали меня раздражать. Морочит мне голову, чтобы запутать. Глухая злоба из неведомых глубин души поднялась, достигла мозга, сдавила своей тяжестью глазные нервы, и я стал думать, каким способом убью Алексееву.

– А мне она звонила.

– Когда? – я даже растерялся, а злость мигом испарилась.

– На прошлой неделе. Сказала, что уезжает, но не сказала когда. Между вами всё впорядке?

– Уже не знаю.

– И где она?

Я пожал плечами, словно Алексеева могла это видеть.

– Пропала, – в очередной раз произнёс я навязчивое слово, – но обещаю тебе, что найду её, не сомневайся.

– Сомневаюсь, – презрительно выдавила Алексеева, и бросила трубку.

Жаль, я бы ещё поговорил.

Ленка Алексеева мне нравилась. Она всегда говорила правду, не забывала, когда у тебя День рождения и что можно подарить. Как-то она сказала, что вместо неё должен был родиться мальчик, и поэтому отношения с отцом не сложились. Её любили собаки, а она с ума сходила от кошек, держала одну по имени Сима в квартире и каждый вечер покупала ей пакетик с кормом.

К двадцати пяти годам она разбила две семьи, панически боялась костей и анализировала свои поступки. Однажды мы втроём сидели на лавочке в Александровской парке, перед фонтаном, и Ленка сказала, что её мечта – попробовать кокаин. Я ответил, что это можно устроить. Она рассмеялась и невпопад ответила «пошутить нельзя». С 2005 года, когда умер писатель Джон Фаулз, она завела дневник. Говорила, что каждый день, о чём нибудь пишет, например: «…купила «Справочник мусульманской женщины»», или «…ненавижу ноябрь». Считала, что все девушки – бляди, просто многие не могут себе в этом признаться. Пожалуй, это всё, что я хотел написать о Ленке Алексеевой, пока с ней – что нибудь не произошло.

4.

В субботу 17 мая я уехал в Кострому.

Что значит для меня встреча с Олей. Какие сюрпризы готовит Провидение, снова сталкивая нас? Впрочем… только предполагая столкнуть.

Тёплая майская погода, оживлённая трасса и хорошее настроение, дарили надежду, что всё произойдёт как в кино: мы бросимся в объятия друг друга, и ни грамма разочарования не отразится ни на чьём лице. В город я приехал в час дня, машину оставил на обочине центральной Советской улицы, и вышел на площадь Ивана Сусанина, чей одноимённый памятник, стоящий лицом к Волге, сосуществовал с монументальным памятником Ленину, (из парка, в трёхстах метрах от площади), с укоризной смотрящего на город.

Городок, бедноватый с виду, и на самом деле ничего примечательного собой не представлял. Славился разбитыми дорогами, советскими названиями улиц, безвкусно одетыми девушками и новым стадионом, где-то на окраине, или ещё дальше.

Гостиницу я нашёл на улице Юношеская, дом 1, с громким названием «Волга», снял номер на сутки, решив при любом результате завтра выехать домой.

Остаток дня я бесцельно блуждал по городу, рассматривая людей и таким вот образом надеясь встретить Олю. Сходил в кино, пообедал в кафе, и поздно вечером на остановке маршрутных такси возле Центрального рынка – я столкнулся с Олей Беспаловой, которая банально шла с работы домой, опустив голову и что-то рассматривая у себя под ногами.

Кажется, Оля обрадовалась и, наверное, в первую минуту не поверила, что подобное случается, я – скорее удивился. Она молчала, я неестественно засмеялся, в объятия друг друга мы не бросились, и всё же, что-то с ней произошло, она посветлела , что ли и… теперь, наверное, поверила в возможность превращений, вернув себя с небес на землю, или наоборот.

– Привет, нашёл таки тебя.

– Ты меня искал? – в голосе радостное удивление.

– Искал… Вот приехал… У меня машина, я подвезу…

– Хорошо. А я в книжном магазине работаю, здесь недалеко.

Я кивнул и взял её за руку.

Она жила на другом берегу реки. Обе части города соединял большой мост, на машине это расстояние преодолевалось за 10 минут. Ни пробок. Ни светофоров!

Оля по московской привычке не пристегнулась, улыбалась и украдкой бросала на меня взгляд. Внешне она не изменилась, только волосы перекрасила в чёрный цвет, кожа стала бледнее и исчезла живость в движениях, словно вся энергия и любовь остались там, в столице.

Наконец, приехали. Обычная панельная пятиэтажка, лавочки у подъезда, зеленеющие берёзы и ни одной живой души. Мы поднялись в квартиру на втором этаже.

– Вот здесь мы и живём, – сказала она, поворачивая ключ в замочной скважине.

– Неплохо, – ответствовал я чуть позже, осматривая каждую из трёх комнат. В зале я задержался у полки с книгами, но ничего интересного не увидел…

Я подумал, что всё зря. Прошлое нельзя изменить или исправить, а мой приезд кроме депрессии, ни ей, ни мне ничего не принесёт. Нужно убираться поскорее, и прекратить эту комедию, пока не начались слёзы и мелодраматические воспоминания. Послышался звук воды, из крана на кухне, а потом пришла Оля.

Приглушив свет, она присела рядышком на диван, кротко улыбнулась, и я притянул её к себе. Вздохнув, она придвинулась ближе и подставила губы для поцелуя. Мы целовались не долго, и я через блузку нащупал её грудь. Но она остановила меня.

– С сексом не получится. У меня месячные.

– Ладно, – мне захотелось встать и скорее уйти, такой тоски я давно не испытывал.

– Но если хочешь, могу сделать тебе минет?

Я кивнул и, расстегнув мои джинсы, она опустила голову.

Когда я кончил, она вскочила и убежала на кухню. Я услышал, как она сплёвывает в раковину, а потом смывает водой. Удивительно, зачем она это делала, если процесс был ей неприятен? Уж не дура ли?

Она вернулась, и мы снова сели рядышком, как ни в чём не бывало.

Я спросил, нравится ли ей жить на этом берегу?

– Да, – ответила Оля.

– А почему не осталась в Москве?

Она пожала плечами, прикусила нижнюю губу и отвернулась.

Прошло, наверное, три минуты.

– Я люблю тебя, – вдруг произнесла Оля.

Если закрыть глаза, можно сразу не рассмеяться.

– Спасибо, – ответил я.

Пока ехал в гостиницу старался ни о чём не думать. Особенно о расставании в прихожей, когда пришлось целовать Олю и что-то говорить. В номере принял душ, пожалел, что не купил бутылку пива, и почти в час ночи позвонил Адель, наверное, разбудив её. Она спросила, всё ли получилось?

– Что получилось? – переспросил я.

– Не знаю, но ведь что-то ты делал эти двадцать часов.

На секунду я пожалел, что, поддавшись эмоциям, набрал её номер.

– Да, всё получилось. Завтра увидимся.

– Хорошо. Спокойной ночи.

Короткие гудки.

Вернувшись в Москву, я решил не звонить Адель до вечера.

У меня появилась странная идея, старая такая идея, успешно забытая, а сейчас снова всплывшая на поверхность и словно материализовавшаяся в дальнем углу комнаты. Суть идеи: времени нет – и невозможно правильно выбрать действия, характеризующие тебя как личность адекватную или потенциально опасную. Убогие, трусливые, беспощадные существа, они же – мысли, раздирают сердце на мелочные чувства, когда любишь не только одну женщину, но и другую, и третью, понимая: времени нет, и по определению тебя самого не существует…Но страшно другое. Страшно вовремя не покинуть это безвременное пространство, где: проходит день, наступает ночь, ночь проходит, наступает новый день, и последовательность вечна, не изменяема. Тоска обволакивает сердце липкими пальцами бездействия. Чувства, как составляющие рассудка – замирают; ты плывёшь по течению, и в конечном итоге, как будто умираешь.

Времени нет, и остаётся прошлое. Я купаюсь в тех счастливых днях, когда ещё возможно было изменить мир, и вспоминаю Светку, с короткими осветлёнными волосами, короткой жизнью и смешной смертью, когда она прыгнула с седьмого этажа и слилась с асфальтом, создав прекрасную акварель ярких красок. Вспоминаю, как я плакал, узнав о её смерти спустя два дня, переживая одинокие выходные и напрасно ожидая телефонного звонка.

Мы познакомились в выпускном классе школы № 33 на проходившем творческом вечере писателя и журналиста Леонида Володарского. Естественно мы и раньше видели друг друга, никогда не общались, на дискотеках вместе не танцевали, но в тот день нас представила общая знакомая, и всё получилось само собой. Вихрь семнадцатилетней любви, затем выпускные экзамены, нервное истощение, больница, ежедневные встречи и…через год, мы потеряли друг друга, почти безболезненно, кажется так.

Я пробовал писать письма, они оставались без ответа. Отслужив два года, через друзей кое-что узнал о ней.

Светка после школы поразительно быстро вышла замуж. По вечерам училась в Политехническом институте, а днём работала помощником тренера по волейболу в Спортивной школе Олимпийского резерва на улице Скрябина. В какой-то момент, а подобные моменты замечать начинаешь, когда слишком поздно, муж стал пить, бросил работу, жутко ревновал Светку, и в пьяном угаре, чуть не зарезал. Она могла его посадить, но пожалела, и они развелись. Встретились мы через семь лет, случайно, я увидел, как она сходила с трамвая на Мясницкой, и не поверил.

Мы долго сидели в машине. Она рассказывала о своей замечательной жизни, жгла меня своими голубыми или серыми глазами, и не задала ни одного вопроса. Сокращая, старинными улицами проезд к её новому дому, я узнал, что в прошлом году она ездила в Индию, в город Джайпури, узнал о смерти общего знакомого – отличника и гордости всей школы; и что она, мечтала заняться со мной любовью со времён нашего первого поцелуя.

Мы занимались любовью этой же ночью, а утром она приготовила овсянку, в кофе добавила сливки, в дверях поцеловала в губы и не спросила, когда я снова появлюсь.

Но я приехал вечером того же дня, и следующего, и последующего. Теория безвременья подтверждалась, и не существовало прошедших лет, не существовало одиночества, и только – настоящее, что приняло наши души, забавлялось открывающимися перспективами эпилога.

Самое страшное, наверное, открыться в любви, признавая с ужасом, что отношения продлятся от силы два года, превратившись в сплошные недоразумения и взаимные обиды. Наш шаг признания откладывался раз за разом, словно нас разделяло расстояние в 400 километров и кончики нервов накапливали холодность и досаду. За короткий срок мы недооценили силу сопротивляющейся ответственности, за что и поплатились: она смертью, я наваждениями – когда опасность таят простые вещи.

Теперь уже поздно…

Не догнать…

Боль. Где-то внутри головы, ещё не видимая, но уже проглатывающая и злость, и любовь, и ненависть. Боль не делит чувства на плохие и хорошие. Добро и зло теряют первоначальный смысл. И вот боли не хватает места, она разрастается больше и больше, в глазах темнеет, а в висках толчками пульсирует кровь. И когда боль заполняет все свободные места, сил бороться с ней не остаётся.

Боль добралась до горла и трудно дышать. В горле как будто куча лезвий, которые мешают говорить, впиваются и режут изнутри. И ты молчишь, ты опрокинут, и нет никого в твоей жизни, с кем можно поделиться сокровенным.

Боль не останавливается. В глазах бессмысленных и диких – океан боли. Она рвётся и захлёстывает. Нет сил сопротивляться, нет разумного объяснения происходящему, и только чёрный цвет триумфальной краской заполняет комнату, заставляя упасть на диван, лишь чудом не разбив затылок о деревянные боковые стенки…

Светка покончила с собой через тридцать дней, как мы стали встречаться. Ещё утром в пятницу я ей звонил, слышал её голос, и до сих пор последние слова доносятся ко мне из июня 98 года, и я слышу их:

– Знаешь, какой самый страшный час на земле? Раннее утро. Когда время превращается в ничто за час перед рассветом…Ты не тот, кто нужен мне, мы чужие, и наша встреча с самого начала являлась ошибкой. Но знаешь, я начинаю к тебе привыкать, чувствовать тебя, жить твоими мыслями. А почему ты никогда не говорил, что любишь меня? Ах, прости, и сейчас ничего не говори, не надо. На выходные запланирована речная прогулка на пароходе, я давно не была на реке, встретимся в понедельник. Хорошо?

Замечательные и трогательные слова. Последние Светкины мечты, что она подарила мне, которые не случились, но где нибудь, наверное, живут. Вспоминая Светку, я грустно улыбаюсь и не верю, что её нет. Светка умела прятаться. Быть может и сейчас, где-то, на одной из улиц мелькает её силуэт, вполне живой и осязаемый. Кто сейчас с ней рядом, кому она говорит, что любит?

5.

Инка считала, что люди глупы. И ненавидела в людях разочаровываться. Придумывала им оправдания, чего-то ждала от них, в итоге занимаясь самообманом. Мне, пожалуй, единственному, она верила, хотя всегда недоговаривала своих мыслей. Но мне это нравилось.

У меня же неидеальность человека ассоциировалась с собственной жизнью, будто жизнь – это сон, в который я сам себя загнал, а теперь мучаюсь, что всё лучшее проплывает мимо. Мучаюсь, а изменить ничего не могу. Почему так?

Наверное, логично предположить, я иду избитым маршрутом, и Караваеву найти вряд ли удастся, если не изменить тактику поиска, а вернее его суть. Суть, как основополагающее процесса должна возбуждать, а не являться антиподом театральной постановки, которую заставляешь себя досмотреть, вместо того, чтобы встать и уйти. Следовательно: добиться успеха можно, если предположить наличие третьего лица нашей трагедии. Не в этом ли параллель? Изменяла ли мне Инка? И что знает по это поводу Ленка Алексеева?

Но звонить Алексеевой я не стал. Я поехал к ней на Рязанский проспект, дом 24, поднялся на пятый этаж одноподъездного двенадцатиэтажного дома, и на всякий случай похлопал по правому карману осеннего пальто, где лежал острозаточенный нож. Нож я прихватил на всякий случай и использовать прибор домашнего обихода по прямому назначению, вроде бы не собирался.

Говорят, подслушивать нехорошо. И стараешься следовать правилам, которые в обществе названы – правилами приличия. Но прежде, чем постучать, или надавить на кнопку звонка, я приложился ухом к двери и прислушался. С той стороны было тихо. Впрочем, через секунду, я различил тихое пение, разговор (возможно телевизор), и неясные шорохи присутствия кого-то в квартире.

Я верю в любовь. И постучал тихо-тихо, надеясь, что меня не услышат, и придётся уйти. Но чуда снова не случилось, и Ленка Алексеева обнаружила моё присутствие, открыв дверь. Наверное, она ожидала увидеть кого угодно, только не меня. Мы стояли на пороге каждый своего мира и удивлённо разглядывали друг друга. Человеческие лица смешны, порой читаешь их как раскрытую книгу и сам не понимаешь, нравится ли тебе прочитанный текст. О чём она думала в первую минуту откровения? Почему не захлопнула дверь перед моим носом и не позвала на помощь? Я не таил опасности? Или ненависть ко мне взяла верх над чувством самосохранения? Посторонившись, она пропустила меня. Я сделал два шага вперёд, разулся, пальто снимать не стал, и прошёл в комнату.

– Ты зря приехал,– цель моего визита она поняла сразу, – я не знаю, где она.

Я кивнул головой, промолчал и отвернулся.

Она скрылась на кухне, и послышался щелчок электрического чайника.

Пройдя по комнате до окна и обратно, я остановился около полки с видеокассетами. Десяток боевиков и два фильма ужасов. Я бы предпочёл полку с книгами.

– Я хотел спросить не только об этом. И даже совсем о другом.

– О чём же? – она вернулась, держа в руках полотенце.

– Ты не знаешь, с кем она крутила роман последние две недели? Как зовут этого вампира?

– Вампира?

– Не придавай значения словам, смысл которых тебе никогда не понять, это раздражает. Ты её лучшая подруга и должна знать, как звали… любовника.

Повисла пауза. Алексеева играла роль, и что-то прочитать на её лице становилось труднее. Она принимала решение.

– У неё никого не было.

– Нет?

– Конечно, нет. На Инку это не похоже, по крайней мере, я ничего не знаю, – в голосе послышались нотки сомнения, – скоро должен приехать Дима, тебе лучше… Сам понимаешь.

Неправильный ответ.

Я сунул руку в карман пальто. Прибор на месте. Сцена вторая…

…Она продолжала всё отрицать. Вернулась на кухню, оттуда позвала пить чай, поставив на середину стола большую вазу с печеньем и шоколадными конфетами. И что прикажете делать? В каком виде представить её жертвой домашнего насилия?

Сняв пальто, я воспользовался туалетом, чтобы вымыть руки, сосчитал до десяти и принял приглашение. Меня ещё интересовали некоторые мелочи, хотя, скорее всего, она действительно могла ничего не знать. Перекрёстные ссылки допроса представляли собой множество тоненьких стрелочек разбегающихся в разные стороны, но обязательно пересекающихся в определённых точках. Шаг за шагом, от факта к факту я пробирался по лабиринту Инкиного прошлого, начиная чувствовать – что на самом деле связывало нас.

Её уникальность, и как следствие паутина, что опутала мои чувства, разбивали представление о собственной значимости в её жизни. В приватных беседах своего круга она не раз роняла фразы, что между нами всё не просто, ночи можно пересчитать по пальцам, я – неразговорчив, не люблю людей, и живёт она в тоскливом ожидании, когда нечто вернёт ей радость жизни. Алексеева сказала, что три месяца назад Инка отметила в календаре дату нашего расставания, и ждала удобного случая, чтобы как можно безболезненнее подвести меня к данному факту. Значит, она первой осознала, что отношения зашли в тупик, будущего нет, и осталось лишь красиво оформить вечер, купить бутылку французского и последний раз задёрнуть шторы, чтобы расставание запомнилось навсегда.

Но что заставило её изменить планам и исчезнуть так внезапно? Почему она перечеркнула собственную жизнь, и даже лучшую подругу не посвятила в тайну побега? Что-то здесь выпадает из ровного порядка неадекватных действий.

Вывод один: Инка боялась меня. И не просто боялась, я внушал ей ужас. Все эти силуэты, разговоры о Городе, явные признаки зарождающейся шизофрении. Тут кто хочешь, задумается о будущем…

Алексеева тихонько всхлипывала в углу около холодильника, запутавшись в противоречивых показаниях – несла чепуху, соглашалась с моими предположениями и звала Диму, проявив себя личностью безвольной и слабохарактерной.

Я вышел из подъезда примерно в 17 часов. Темнело рано, меня ни кто не заметил, и, слава богу. В квартире на пятом этаже остался лежать труп некой светловолосой девушки, 24-25 лет. Ей теперь не важна судьба страны, её не пугает экономический кризис, для неё обстоятельства слились в одну точку. Вид её неубедителен и даже нелеп, хотя кожа ещё сохранила тепло этого мира. Но мир – иллюзия – несущественная и бесплотная, и пусть трудно расставаться с иллюзией, математический анализ показывает: нет разницы, покончишь ли ты с собой сам, или доверишься в чьи-то опытные руки. На все вопросы ответы найдены. Бессмысленно взывать к жалости того, кто не понимает этого слова.

Удаляясь от злополучного дома к троллейбусной остановке ветер, а может быть прошлое, донесли последние слова загадочной девушки, касающиеся моего личного настоящего: «…Караваева умерла…(захрипела, захлебнулась кровью)…я никому не скажу…Охуеть неделька началась».

Ближе к разгадке тайны я не приблизился.

6.

В летоисчислении Города запутаться не сложно. Но это всего лишь цифры: 98, 2006, 2007, 2008, они могли быть и другими, как и лабиринты улиц, что остаются лабиринтами, а названия меняют не чаще одного раза в 70 лет. А новая знакомая Адель – вот она, наяву, сидит в кресле перед телевизором, и не догадывается, что я рядом, наблюдаю, и сейчас коснусь её рукой.

Адель нас представила.

– Зови меня Инкой, – сказала она.

– Где-то я слышал это имя.

– Вот и отлично.

Мы улыбнулись. Я снова был готов поверить в чудеса. Но где я гладил эти длинные волосы, пил кофе, приготовленный её руками, носил рубашки подаренные ею? Почему я знаю, что в её сумочке лежат сигареты, хотя она не курила и фотография десятилетней давности? С кем я сравнивал её? В кого хотел поверить и кого надеялся встретить?..

Не помню.

Через пятнадцать минут я уехал, почувствовав на себе удивлённый взгляд Адель. Уехал не потому, что возникли неотложные дела или мне было не интересно с ними, совсем нет, я – увеличивал время до настоящего знакомства с Инкой, испытав в её присутствии неведомую ранее неуверенность, когда с лёгким головокружением меняются очертания предметов, и страшно заглянуть в будущее. Я целый час простоял возле подъезда, дожидаясь, когда Инка выйдет. Вероятность, что она будет не одна, равнялась 80 процентам, гостеприимная Адель нередко провожала своих гостей, но сегодня мне повезло, и я окунулся в воды наваждения.

Она не удивилась, когда я шагнул навстречу из темноты, словно знала, что это должно случиться. И вышла одна, оставив Адель в недоумении одинокого вечера. Прошла мимо, а потом… обернулась.

Мы шли рука об руку по Глазовскому переулку в сопровождении лёгкого гула вечернего города, дошли до Смоленского бульвара, утопающего в огнях, и свернули к готическому собору МИДа, в котором только в одном окне горел свет на уровне 7 этажа. Инка молчала, только улыбалась, опустив голову и смотря под ноги. Я посматривал на неё со стороны и думал, кто она на самом деле, при каких обстоятельствах нашла её Адель? Я не торопился с ответами, я умею ценить удивительные минуты, безнадёжность завтрашнего дня сотрёт многое из памяти, оставив только целое, а значит сейчас, сказочные мелочи пригодятся как нельзя кстати, и на этой стороне реальности – останется что-то настоящее.

– Я как увидела тебя, подумала: странная осень в этом году. Хочется кричать, разбить пару витрин, чтобы вывалились манекены, и идти быстро-быстро, словно на свидание. Но приходится молчать, чтобы не выглядеть смешно, да и доказать ничего не удастся. А всего-то необходимо прикоснуться к живому, почувствовать пульсацию крови, убедиться, что ты всё ещё жива… Знаешь, в первое мгновение я испугалась, как ребёнок который боится темноты. Вроде бы всё то же самоё и улицы, и названия, и воздух, но… словно город неуловимо изменился, став чужим и опасным. Почему так?

– Город на самом деле тот же, – попробовал я объяснить Инке, – только произносится с заглавной буквы.

– Ну, да, Город живой, я понимаю, мне уже объяснили это, но есть здесь что-то ненастоящее, например, отношения между людьми – натянутые и неестественные. А ещё, время течёт медленнее…

– Там, где ты жила – по-другому?

– А я расскажу, давно хотела перед кем нибудь открыться. Тебе интересно?

Я кивнул.

– Однажды, – продолжила она, – я бежала по тротуару. Ночью, в свете жёлтых фонарей. Снег скрипел под ногами, редкие прохожие шарахались в стороны. Мне было всё равно, что пальто расстёгнуто, волосы растрёпаны, дыхание сбилось. Я просто бежала. Хотя нет – убегала, и в сознании билась одна мысль – скрыться, чтобы не нашли, спрятаться, чтобы забыли, чтобы поверили, будто умерла и не существовала вовсе. Потом я поскользнулась и с криком упала на колени. В позе на четвереньках бегать трудно, но я не поднималась. Уставилась на снег и ждала, что дальше. Наверное, я ждала боли, ударов ногами, что кто-то навалится сверху и начнёт тыкать лицом в снег, пока снег не станет красным.

«Вам помочь?», раздался голос. Я подняла голову и увидела мужчину. Обычного пожилого мужчину с пакетом для продуктов. Это разозлило меня, и я вскочила на ноги, тут же вскрикнув от настоящей боли. Но глаза человека были спокойны и участливы, словно он каждый день видит истеричек вроде меня. Он спросил: «Устала?». Я ответила: «Очень». «А куда торопилась?». Я пожала плечами и начала застёгивать пальто, а пальцы не слушались, наверное, замёрзли. Я побрела дальше, хотя заболела коленка, но уверенность, что на улице лучше, чем дома, меня не покинула. Дома мог оказаться он .

– Ты его боялась?

– До ужаса. Впрочем, всё не так просто. Он любил меня, и я его любила. Ради меня он мог убить, или умереть, я точно знала. И знала, что он меня никогда не отпустит… На улице я наслаждалась тишиной, желала медленно падающего снега и могла всё обдумать. Но вдруг запищал сотовый, это пришло сообщение, от него: «какая же ты сука». Я заплакала… Знаешь, я бы не решилась его бросить, если бы не один случай три или четыре месяца назад.

Инка остановилась и замолчала.

– Расскажешь?

Она бросила на меня быстрый взгляд.

– Да, да, конечно.

Однажды он позвонил и спросил, где я. Я сказала, что сижу в кафе на Арбате, пью кофе и собираюсь уходить. Он перебивает меня, но мягко, как умеет только он, и начинает говорить о поездке за город, как это важно для него, и я должна быть рядом. Ехать не хотелось, но он очень просил, и я согласилась. На следующий день мы выехали по Горьковскому шоссе в богом забытый город.

Старая гостиница, двухместный номер, ванна, графин с водой, смешной вид из окна на внутренний двор. За существование подобных вещей я и не люблю чужие места. Он хотел найти девушку, живущую в этом городе. Он сказал, что она должна ему одну вещь, очень дорогую и бесценную для него. Я не удивилась, но сразу поняла, что речь идёт о долге не материальном. Он не хотел отпускать прошлое, не взяв с него последних процентов. Только я здесь при чём! В принципе бессмысленный вопрос.

Он сделал при мне несколько звонков, но ни один из них не удовлетворил его любопытства. «Странно, – сказал он, – снова в прятки играет». Вечером мы вышли гулять, и я надеялась, что встретить незнакомую девушку не удастся, и желала ей заболеть, или уже лежать в больнице с аппендицитом. Но мы её встретили, у него чутьё на это.

Она его увидела и не испугалась, как я предполагала, а наоборот, обрадовалась, разве что на шею не бросилась. Он же напрягся. И мне стало интересно, чем всё кончится.

Девушку звали Оля. Хрупкая, тоненькая, я бы не сказала что красивая, но милая с шикарными каштановыми волосами и тонкими губами.

Пошли в кафе, заказали салаты и чай, его любимый Английский и для нас зелёный. Я всё время пристально рассматривала Олю, особенно глаза. И поразило, что в глазах я не увидела ни одиночества, ни страха, ничего такого, что я замечала в собственном отражении каждый вечер, когда он приходил, или наоборот, собирался уйти. Я поняла, что в эту минуту мечтаю оказаться на её месте, и ничего не бояться, ничего не знать…

Она не умолкала ни на минуту, настоящая болтушка, говорила какие-то трогательные глупости, что вчера ей снился дождь, и не знаем ли мы к чему это, что привыкла к новому порядку и совсем не скучает по большому городу, только вот сотовый телефон бесполезен – звонить некому, а новых друзей заводить она не собирается. Она украдкой посматривала в мою сторону, но так и не решилась что-то спросить. Мне стало грустно, мы вполне могли подружиться, и она рассказала бы как это исчезать , не страшно ли?

Вообщем, весь вечер мы слушали одну Олю, потом он заказал вино, но я отказалась. На его лице читались недоумение и растерянность. Мне снова стало страшно и холодно…

– Он убил её?

Инка задумалась на секунду. Или чуть больше.

– Думаю, убил. Меня он отправил в гостиницу, сказал, что проводит Олю и вернётся. Вернулся он ночью. Я не спала, а молчала и смотрела на него. Вся эта мишура: искренность, игры, секс, родственные души настолько опротивели именно в нём, что я впервые задалась вопросом: зачем мне всё это? А он устало опустился в кресло, и сказал чуть слышно, наверное, себе «и чего я боялся». Я закрыла глаза…

Мы дошли до Смоленской площади, и Инка решила ехать на такси.

– Ты думаешь на этой стороне он не найдёт тебя? – спросил я.

– Думаю, нет. А с Адель у вас серьёзно? Она мне нравится, не хотелось бы делать ей больно.

Изобразив улыбку, я предпочёл ничего не ответить.

Прежде, чем сесть в такси она попросила номер моего телефона. Потом уехала. Я подумал, серьёзно ли у нас с Адель?

Инка не позвонила ни на следующий день, ни через неделю, ни через две. Позвонила через месяц, назначив встречу в Кузьминках, перед входом в метро.

Приехал, а она уже ждала, увидела меня, бросилась на шею и поцеловала в губы. Я понял, что скучал по ней. Зашли в «Макдоналдс», заказали кофе и молочные коктейли, больше молчали, только смотрели друг на друга и улыбались. А потом, она повела меня на улицу Юных Ленинцев, где договорилась снять однокомнатную квартиру в доме номер 54. Квартирка на втором этаже оказалась на редкость убогой: старая мебель, недоделанный ремонт в ванной комнате, ни одной книги и сломанная микроволновка. Привлекательной оставалась цена квартиры, и Инка не раздумывая забрала ключи у хозяйки.

Оставшись одни, мы занялись любовью на сломанной двуспальной кровати. Получилось сумбурно и торопливо. Инка рассмеялась, и предложила отложить эксперименты до следующего раза. Я обескуражено кивнул. В эту минуту зазвонил телефон, на дисплее высветилось имя Адель. Я замер.

– Ответишь? – спросила Инка.

Я нажал на зелёную кнопку.

Всю свою жизнь человек учится говорить о любви, даже когда речь его полна лживых утверждений, самооправдания, или наоборот обличительна и проникновенна. Но человек, по сути своей, не может любить, и рецепты счастья выдумывает на пустом месте. К примеру, рецепт: немного сыра Рашфор, черешня в вазе и кусок лаваша под любой портвейн. Вот и вся философия. А потом человек умирает. И сказать по существу предмета нечего. Любовь трансформировалась в пепельно-серый налёт горечи, оставленный до первого ветра на погребальном камине. Прости и прощай – наши последние слова, я не знаю, что случится дальше со мной, может, я сойду с ума, может, проживу ещё несколько лет. Как сильно я любил тебя…прости за боль, за неведение ЗАВТРА, за то, что не знаю, как ты переживёшь эту осень, и что подумаешь в первую минуту, когда услышишь: прости и прощай.

– Адель, мы здесь с Инкой.

– Ты с ней? Забавно, и где вы? – как быстро она задаёт вопросы. В голосе удивление и раздражение.

– Мы в её новой квартире.

Голос мой оправдывающийся, с лёгкой дрожью, словно моя вина приняла чудовищные размеры несопоставимые с последствия (в принципе, так оно и было). В углу комнаты стояла Инка, вертела в руках музыкальный диск и пристально смотрела на меня. Общая тайна связывала нас.

Все гнусные тайны всегда вылезают наружу. Будь это шоколадные конфеты, съеденные без спроса в детстве, проигрыш в казино чужих денег, или измена. В наших странных отношениях с Адель, мы всегда доверяли друг другу, иронично смотрели на мимолётные увлечения, и не опускались до пошлых оправданий, не имеющих значения поступков. Но сейчас всё изменилось, наша связь слишком близкая и долгая задела в Адель некую струну, когда она на расстоянии почувствовала себя нехорошо, и вот… предъявляла свои права на меня.

– Мне Инка нравится, – продолжала говорить Адель, – понимаю, ей трудно, отсутствие друзей и всё в таком роде, но я не собираюсь делить своего мужчину с кем-то ещё.

– Ни с кем ты меня не делишь.

– Уверен?

Инка коснулась моих плеч своими холодными руками и от неожиданности, я вздрогнул.

– Смотри, я тебя предупредила.

– Адель, успокойся.

– Я спокойна, а тебе советую думать, прежде чем, что-то делать. Передай ей, встречаемся завтра в восемь… Как договаривались.

Развернувшись к Инке, я был обезоружен её поцелуем – внезапным, зубами впившемся в нижнюю губу и не оставляющих шансов к отступлению. Близость короткая, но до кончиков нервов возбуждающая опрокинула мир в моих глазах в бездну неопределённости. Преступление свершилось.

– Это же невозможно! – Инкин возглас вывел меня из оцепенения.

– Ты о чём?

– О вас с Адель. Друг друга мучаете и не отпускаете.

– Мы не мучаем друг друга.

– Правильно, вы привыкли, вы боитесь нового, боитесь свободы.

– А зачем нужна свобода? – я улыбнулся.

– Но у вас же нет будущего.

Я хотел промолчать, но всё же спросил.

– Ты для чего всё это говоришь?

Инка приблизилась и опустилась на колени перед кроватью, на которой я сидел.

– Оставь её, – зашептала она, – слышишь, оставь. Ты сегодня мне снился, но я боялась назвать твоё имя во сне. Я проснулась, потом гуляла одна, в голове мелькали длинные фразы, что скажу тебе по телефону. А позвонила, и всё встало на свои места, мозаика собралась, понимаешь, я по голосу поняла, что ты думал обо мне, скучал. Оставь её…

Она говорила, говорила, и слова её страницами, вырванными из неизвестной тетради падали мне под ноги, я наступал на них и неровные строчки чужого почерка теряли смысл. Я представил слёзы Адель, когда разобью её мечту о счастье на мириады разноцветных осколков, когда песочный замок, что построила маленькая девочка со звонким именем – обманул её в надеждах, лишая кислорода. Одиночество непременно подведёт её к поступку безумному и неотвратимому. Адель не простит, не отпустит, и в лучшем случае толкнёт меня под встречный поезд, и я последний раз рассмеюсь собственной шутке, которую ни кто не оценит. Что же делать?..

Отстранив Инку, но, держа за руки, я посмотрел в её глаза. Какого они цвета? И произнёс:

– Вы завтра встречаетесь. Ничего ей не говори. Я сам объясню свой уход, а когда всё закончится, позвоню. Так будет лучше.

7.

На Рязанском проспекте сбитую самосвалом девушку увезли на «скорой». Прошло два часа, движение вернулось в обычный ритм, и только кровь на асфальте напоминала о трагедии. Впрочем, до утра, до первых поливочных машин.

Я ехал в метро и думал о ней, не об Инке, о погибшей девушке, об… Адель. Зачем она это сделала? Решиться не так просто. И уж точно не случайно, я-то знаю . Самоубийство? Неужели так сильно любила, что боялась не пережить трансформацию (господи боже мой, откуда это слово!) чувств, выбрав в жертву тёмным Богам – себя… Вздыхаю. Вроде бы глупо, а вроде бы нет. Потом меня начинает разбирать смех, по своей дурацкой привычке я придумал сценарий чужой жизни, который, скорее всего никаким образом не мог быть в реальности: жили две подружки, которых звали одинаково. Одна – красивая, другая пушистая и жизнерадостная. Сначала они просто жили в одной комнате, через месяц свободное время проводили вдвоём, гуляли, спали в одной постели, готовились к экзаменам, читали одни книги. И вот появляется стройный, сероглазый мужчина: тёмные волосы, нежные руки, острые уши. Он парень той, что красивая, рыжеволосая. Он был её тайной, до настоящего момента.

Белая и пушистая влюбилась в вампира (это был настоящий вампир), согласилась на глупейшую поездку втроём к его другу на дачу, которая (поездка), впрочем, не состоялась, и вечер продолжился в ресторане, где троица отмечала новое знакомство.

Когда вернулись домой, рыжеволосая села в глубокое кресло в углу огромной комнаты, сжала пальцы в кулаки и с ненавистью посмотрела на двух влюблённых. Они счастливые стояли в дверях и молчали. Всё произошло слишком быстро, на какое-то время ни для кого из присутствующих не существовало прошлого.

Вдруг она соскочила с кресла и подошла к полке с дисками. Долго смотрела, выбрала «A camp» Риты Персон, 2001 года, и подумала, что поставит его, как только эти двое исчезнут.

Он подошёл и сказал «прости», жалкое слово, растворившееся в пространстве комнаты. Интересно, что он хотел услышать в ответ? Прощение?.. Тут мой несовершенный сценарий набирает обороты: они уехали, и Адель осталась одна.

Телефон вампира, выученный наизусть, хранился в записной книжке с чёрной обложкой, и она начала названивать ему вечерами, не понимая – зачем, не зная – чего, собираясь добиться. Однажды трубку взяла бывшая подруга, и состоялся неприятный разговор. Адель почти задохнулась от ужаса, что не может забыть его, не может простить, и ненавидит за прощальный поцелуй.

В действительности: и рыжая, и белая – являлись сущностью одного человека, или одним человеком по своей сущности, а именно Адель, чьё состояние психики однажды напугало его (имя к счастью неизвестно, а образ вампира – аллегория), он вообще боялся сумасшедших, с их богатым внутренним миром. Не найдя ничего лучшего, он трусливо предложил расстаться, или не трусливо, а достойно, правда суть от этого не менялась. А она, бедняжка, подумала, что её герой предпочёл ей ту, что существовала лишь в воображении.

Адель уступила отчаянию. Беззащитная, осталась она одна под суровым взглядом Города, вздрагивая от прикосновений холодного ветра, позволяя опасным желаниям овладеть помутневшим рассудком. Резкая, звонкая, как собственное имя, она отмахнулась от рук, теперь ненавистных ей, пытающихся схватить, удержать… Поздно. И я не успел.

Телефонный звонок раздался, как только я переступил порог квартиры, словно ждал моего появления. Кто это мог быть? Кто последний свидетель неуёмного рвения в поисках потерявшегося счастья?

– Как долго собираешься прятаться? Совсем о работе забыл.

Слова в пустоту. Звонила Катька Пичугина, не помню, чтобы давал ей номер своего телефона. Взгляд скользнул по зеркалу напротив, кто стоит в глубине отражающейся комнат?

– Я…, – даже не знаю, что придумать.

– Наверное, заболел? По крайней мере, я сказала господам с верхнего этажа, что ты заболел.

– Спасибо, ты меня выручила.

– Придумай болезнь, в которую поверят, простуда исключается.

– Отравился грибами.

– То, что надо, отдыхай, но в пятницу приходи.

Я кладу трубку, поворачиваюсь лицом к комнате и мысленно обращаюсь к Инке… «Возможно, ты поверила в лёгкую победу, чтобы, не оглядываясь спокойно шагать по извилистому пути жизни, наслаждаясь летним солнцем или первым октябрьским морозом. Предполагаешь, я отступлю? Приму твои правила игры и достойно сложу оружие? А как же твоё последнее слово? Срывающееся на крик, хрипящее слово… Почему ты не звонишь? Зачем обрекаешь на блуждание в потёмках, прекрасно понимая, этим только раздражая меня ещё больше. Ты знаешь, я не отдам тебе эту победу, не так всё просто, как хотелось бы, ибо как иначе избавиться от смазанных отражений в зеркале, от шёпота в телефонной трубке, что медленно сводят меня с ума…»

Утром вспомнив, что не обязательно ехать в офис, я определил план действий на первую половину дня: необходимо попасть в квартиру Инки на «Кузнецком мосту», пока не закончился срок аренды, и хозяева не объявили Инку в розыск.

Ключи от квартиры я достал прозаическим образом позвонив хозяйке и придумав более менее достоверную версию сломанного ключа от нижнего замка. Поинтересовались деньгами за месяц (о меркантильности москвичей можно слагать поэмы), и почему Инкин номер заблокирован? Мне самому интересно! Но теория срочной командировки в другой город, противоположную сторону, удовлетворила.

Дверь с номером 93, на седьмом этаже встретила тишиной на лестничной площадке. Для верности я позвонил. Чуда не произошло. Закрытая от посторонних глаз квартира словно ждала проникновения. Я вставил ключ. Два поворота, щелчок, и вот я вхожу на территорию предполагаемого преступления, где бывал не один десяток раз, где возможно ждут меня удивительные открытия сопоставимые по значимости с фантастическим случаем, когда в 1914 году, перед войной, на ступеньки Болотной набережной в Москве выбросился кит.

Квартира встретила меня безмолвным удивлением, я спрятал ключ в карман, и не разуваясь подошёл к первой двери по коридору, за которой находилась Инкина любимая комната, самая тёплая, где она спала, читала, что-то писала в редкие часы творчества, где обитали запахи её любимых духов Burberry Touch.

Аккуратно толкнув кончиками пальцев полупрозрачную дверь, послушав, как она с лёгким поскрипыванием медленно открывалась, я сделал несколько шагов вперёд, оказавшись на середине комнаты № 1.

Прямо передо мной стояла небольшая кровать, что-то вроде тахты, покрытая зелёным покрывалом. На покрывале лежали два красных яблока, подгнивших с боков, пакетики чая Гринфилд, расческа и один из Инкиных сотовых телефонов Sony Ericsson. Взяв в руки выключенный аппарат, я к моему разочарованию выяснил, что Sim-карта отсутствовала, тут же с усмешкой представив, как длинные Инкины пальцы ломают тонкий пластик, и две половинки высоких технологий, плавно планируют с высоты седьмого этажа.

В правом углу кровати лежало короткое красное платье. Перекатив в противоположный угол испорченные яблоки, я присел на краешек и нерешительно тронул платье рукой. Никогда раньше его не видел. Приподнял, поднёс к лицу и вдохнул запах. Ах, Инка, моя сексуальная кошка, для кого же ты его надевала?

Повернув голову влево, взгляд скользнул по прикроватной тумбочке заставленной флаконами туалетной воды, тюбиками кремов и одинокой железной коробкой английского чая. Я встал, и открыл стоявший рядом с тумбочкой шкаф для одежды. Убедившись, что там ни кто не прячется, развернулся лицом к окну и медленно приблизился к письменному столу, на котором до недавнего времени стоял Инкин ноутбук, за которым она проводила целые вечера, а нередко и ночи, переписываясь со своими многочисленными друзьями, или печатая научные рефераты, необходимые по работе. Сейчас же, след компьютера испарился, а поверхность стола была заставлена цветными коробками из под обуви, в одной из которых, красного цвета, я нашёл альбом детских Инкиных фотографий, под которым лежали всевозможные документы, от Свидетельства о рождении, до Дипломов об окончании колледжей и музыкальных школ. Из этой же коробки, я извлёк пачку писем от родственников и некоторое количество сохранившихся любовных записок пятилетней давности. Письма я вернул на место, а почитав записки разорвал их на несколько частей и бросил на пол, вроде как разозлился на Инкино прошлое. Потом закрыл картонный верх, обвёл комнату взглядом и почувствовал лёгкое головокружение, когда знакомые предметы с исчезновением Караваевой неожиданно приобрели новые очертания. С этим чувством я и поспешил покинуть комнату № 1.

Выйдя в коридор, я прислушался к звукам в подъезде, кто-то из соседей по лестничной клетке вышел из своей квартиры и вызвал лифт… Сбросив оцепенение, я прошёл в зал, где главной достопримечательностью являлся огромный телевизор. Впрочем, он интересовал меня мало, в последнее время я не находил ничего замечательного даже в вечерних новостях. А вот старая, ещё советских времён стенка, на полках которой громоздились хрустальные рюмки, фарфоровые чашки с рябиновыми гроздьями и иконки святых по углам, меня притягивала магнитом. Полки со старыми книгами, вот что ценил я прежде всего в атрибутах советской мебели. Бывало, в периоды творческих кризисов, когда мы разбредались по разным комнатам, не желая ни разговаривать, ни видеть друг друга, я шёл в зал, садился в огромное кресло, и читал старые книги, есть что-то успокаивающее в пожелтевших страницах. Вот и сейчас, я с удовольствием вынул 10 том Виктора Гюго, в тёмно-зелёной обложке, 55 года издания, с романом «Человек который смеётся», открыл наугад, прочитал несколько строк и с улыбкой поставил книгу обратно. Констатировав факт, что собрания сочинений Стендаля в 12 томах, Алексея Толстого и Марка Твена занимают прежние места и никуда не исчезли, я решил обратить внимание на более мелкие детали интерьера, которые могли помочь в расследовании этого запутанного дела.

Присев в уже упомянутое кресло, пощёлкав безрезультатно пультом от выключенного телевизора, я осмотрел комнату № 2. Взгляд не зацепился ни за одну мелочь способную направить в нужное направление. Пришлось подняться и пройти в смежную комнату. Комната № 3 по замыслу прежних хозяев предполагала называться спальней.

По середине спальни стояла огромная двуспальная кровать, накрытая полосатым пледом. Справа, в изголовье, одиноким постовым стоял аккуратный зелёный торшерчик. Так, а это что? Ну, конечно же, Инкина любимая книга «Страна смеха» Джонатана Кэрролла (я достал её из под кровати, случайно заметив торчащий уголок многострадального романа)…

За окном послышался шум: человеческие крики, сигналы машин. Я одёрнул занавеску. Чудесный осенний день достиг апогея: зеленела листва на деревьях, ярко светило солнце, живи и наслаждайся жизнью. Но вот что-то здесь было не так? Что же, что? И хитро прищурившись, я бы вам ответил на эти вопросы…

Пора идти. Бежать. Скрываться. Положить ключ на телевизор, а дверь захлопнуть на автоматический замок. Но что это?..

Я увидел его . Случайно обратил внимание. На нём стоял красный телефон с крутящимся диском. Это был не кто иной, как её Дневник, общая тетрадь на четверть заполненная подчёркнутыми датами последнего месяца.

Прихватив находку, я прикрыл дверь, и не оставляя окровавленных следов, спустился в лифте на первый этаж. Я не был уверен, что Дневник откроет какие-то невероятные тайны Инкиной души, или я найду ответы на свои вопросы, но слабая надежда на это оставалась. В конце-концов, я ничего не терял. Хотелось как всегда думать, что всё будет хорошо.

8.

Утром я проснулся от яркого света заполнившего комнату. На часах девять утра. Сегодня я выбран для исполнения приговора над ни в чём неповинной жертвой, когда само действие исполнения может сыграть злую шутку с нами троими, и последствия заставят пожалеть о содеянном. Но разве шаг не сделан? Разве край пропасти так уж далеко, и следующий шаг и не шаг вовсе, а стремительное падение на самое дно мрака.

Проще позвонить и объясниться по телефону, слёз не видно, и взгляд сосредоточен на вид из окна. Можно ходить из угла в угол и логично выстраивать теорему, почему чувства сошли на «нет». Но с Адель нас связывала не дружба. И подобного циничного отношения она, ну ни как, не заслуживала.

В октябре случаются замечательные, по-летнему тёплые, но с неуловимым присутствием холодов (видимо из-за северного ветра), дни. Я позвонил Адель в десять, и назначил свидание в кафе «Мокка-Локка», на Рязанском проспекте.

– Вы с Инкой вчера встречались? – неожиданно спросил я, и в сердце закралось мутное чувство тревоги.

– Да, – ответ односложный, не внушающий вдохновения.

– И… что? – я пытаюсь добраться до истины.

– Тебе это не интересно.

– Напротив. Что за тайны?

– Нет никаких тайн. Лучше ты объясни, зачем встречаться в середине дня, если вечером ты должен приехать? Что-то изменилось?

У меня перехватило дыхание.

– Надо поговорить.

– Снова уезжаешь?

– Это важно, – раздражение охватывает меня, но сдерживаюсь, иначе диалога по телефону не избежать.

– Ладно, – в её согласии послышались тревожные нотки. – Во сколько?..

Ещё оставалось несколько часов.

Я вышел на балкон, выкурил сигарету, посмотрел на город, и внутри всё сжалось. Микрокосм душевного состояния опрокинул мою решимость в хаос страха и не передающейся объяснению безнадёжности. Будущее утратило свой смысл, а прошлое показалось настолько пошлым и надуманным, что думать о нём не хотелось. А что же с настоящим? Ну, как я скажу ей, что не будет поездки в августе к морю, как мы мечтали, собирать коллекцию раковин и камней. Как объясню, что Инка, теперь не её лучшая подруга, а скорее наоборот…враг. А ведь она закричит. Ужасной сцены не избежать…

Милая Адель, чем ты сейчас занимаешься? Пьёшь зелёный чай или в кровати книжку читаешь? Или обдумываешь мои слова и строишь планы на вечер? Тебе хочется поторопить время, возможно, ты скучала…но если б знала ты, что будущего нет и свет в конце тоннеля всего лишь избитая фраза. Возможно, тогда твоя улыбка сошла бы с лица и ты призадумалась: что через месяц, самоё большое полтора, память сотрёт мой образ из уголков памяти, оставив силуэты несостоявшегося счастья, и не будет больно, только немного грустно, это как просыпаться под одеялом – одному…

Всегда, когда мы встречались, проводили дни или ночи, а потом я уходил, Адель неизменно говорила, прежде чем захлопнуть дверь – «возвращайся». Что-то вроде само собой разумеющегося ритуала. И я знал, что она ждёт меня, наслаждается свободой и накапливает за время короткой разлуки энергию обновлённых чувств, хотя я и скептически относился к данному факту. И вот – доигрались…

Окидываю взглядом свою комнату и вижу вещи, напоминающие о тебе, Адель. Твои подарки, одежда, книги. Ничего из этого я не верну, оставлю на память, у меня с детства тяга к собиранию архивов. Я научусь жить без тебя. Научусь не набирать телефонный номер, вспомнив вдруг, об оставленном на твоём журнальном столике томе Набокова. И наверное, рано, или поздно, ты поверишь, что я не был достоин твоей любви, Адель, и наши отношения: мутный сон, к счастью закончившийся с первыми лучами октябрьского солнца… Иногда просто ненавижу себя!

Метро. Лучшее место в мире. Весь город умещается на ладони. Маршрут намечен, и ты прячешь во внутренний карман разноцветную схему и едешь, стараясь уложиться максимум в две пересадки.

До «Рязанского проспекта», станции метрополитена, я доехал с одной пересадкой на «Крестьянской заставе». Выбрался на поверхность и… растерялся: где же настоящая осень? Где дождь, горы опавших листьев? Середина октября отметилась последним летним днём. Последним счастливым для меня – днём.

В кафе «Мокка-Локка» посетителей практически не было, один столик занят, двое молодых людей уже уходили, у стойки девушка расплачивалась за пирожное. За тридцать рублей мне дали большую фарфоровую чашку кофе со сливками, шоколадный кекс и стеклянную сахарницу. На подносе я отнёс заказанное к столику у окна, сел в удобное кресло и посмотрел через стекло на город. Мне хотелось видеть некие изменения в облике города, что-то необычное, отвлекающее внимание. А город меняться не желал: люди спешили по делам, машины ехали в Центр, а часы церкви Живоначальной Троицы на другой стороне улицы, показывали пятнадцать минут третьего.

Прошёл час, Адель не появлялась. Игра в прятки, не иначе. Две чашки кофе выпиты, из-за барной стойки подозрительно посматривает бармен, кафе заполняется людьми, шум с улицы проникает в помещение… Тут я и увидел Адель неожиданно вынырнувшую из толпы, мелькнувшую перед моим окном и стоявшую рядом со столиком, с улыбкой открывающей пусть и не идеальные, но ровные зубы.

– Извини, милый, опоздала.

Она наклонилась и поцеловала меня. Я ответил на поцелуй.

– Закажи мне кофе, а потом я расскажу тебе сон.

Она собралась рассказывать сны! Я чуть не задохнулся. Происходящее – вот настоящий сон, и даже более того, вещий. Кошмар, одним словом.

Двигаюсь в противоположную сторону и загружаю новый поднос чашками.

– Снилась мне чужая комната с высоким потолком и узким зеркалом в деревянной раме. – Адель начинает свой рассказ, после второго глотка любимого кофе. – Зеркало подвешено около входной двери в правом углу. Я стою в центре комнаты, потом подхожу к зеркалу и всматриваюсь внутрь своего отражения; провожу рукой по поверхности, и вдруг замечаю, представь только, что мои пальцы исчезают, словно плавятся, затем снова вытягиваются, и так – раз за разом. По комнате проносится ветер и треплет обои на дальней стене. Не думала раньше, что во-сне можно почувствовать ветер. Я поворачиваюсь, очень медленно, не дышу, и вижу женщину. Её кожа белая, без единой морщинки, она обнажена и идеально сложена. Я оборачиваюсь к зеркалу, вижу своё отражение, и ту, что сзади. В руке её нож, и она приближается…

– Ты, почему задержалась? – прерываю я Адель.

– С Инкой встречалась.

– Когда? – я чуть не захлебнулся.

– Два часа назад, сон ей рассказывала. Она сказала, ты умеешь объяснять сны. Откуда она это знает?

Если не знать, что осень, в окно билось лето. Адель надела короткое платье с фантастическим рисунком – огромным вышитым цветком на боку. Естественно, я умею объяснять сны.

– Адель, мы должны расстаться.

– Мне надоело лето. Пусть я его люблю, но хочу осень, настоящую, – она меня не услышала (?). – Состояние души требует серого низкого неба, падающих листьев, только представь: мы бредём с тобой по Чистопрудному бульвару, слева «Современник», справа Итальянское кафе, где мы однажды обедали, доходим до озера, или пруда, подходим к самому краю воды, я смотрю на дно, дёргаю тебя за рукав, и ты тоже видишь – там лежит девушка. Её шею едят водяные черви и крохотные головастики, руки затянуты слоем ила, открыто лишь лицо, и оно прекрасно. Всмотрись в её прозрачную кожу и чёрные зрачки открытых глаз, она тебе нравится? Осень самое лучшее время года. Ты сказал, мы должны расстаться?

Резкий переход от фантазии к реальности застал меня врасплох. Я, нахмурившись, посмотрел на Адель. Она резко сдвинула свою чашку на середину стола.

– Значит эта тварь, забрала таки тебя…

– Адель не кричи.

– Почему я не переломала её тонкие пальцы!

– Адель.

– Что?! Что ты хочешь сказать? Бросаешь меня, а сам только и твердишь как полоумный «Адель», «Адель». Вот я и спрашиваю, что в ней такого необыкновенного? Вы уже трахались? Ну, конечно! Тебе понравилось? Час назад я могла удушить, раздавить её своими руками, а вот смотри – пью с тобой кофе как ни в чём не бывало… Неужели ты оставишь меня? Я же люблю. А наше будущее?.. Вторую ночь, ложась в постель, я подолгу не могу уснуть, разглядываю, тени на стенах, нашёптываю обрывки любимых песен, кутаюсь в одеяло, обнимаю подушку, а когда в полусне смотрю на часы, вижу, что уже 4 утра… Я думаю, что мы давно должны жить вместе. Я прощу тебе Инку. Давай попробуем…

У неё началась тихая истерика, к которой я не был готов, она закрыла лицо руками и заплакала. Я не шевелился и молчал.

Адель отняла от лица руки, и я поразился её красоте, словно увидел впервые. Почти неземной красоте, принадлежащей той, обратной стороне Города. Именно такие девушки – там . Это невероятно.

Неожиданно подняв голову, Адель посмотрела на меня. Долгий оценивающий взгляд. Потом она стряхнула с себя оцепенение, вытерла слёзы и взяла в руки чашку с недопитым кофе.

– Ты твёрдо решил?

– Да, Адель, – я старался придать голосу больше реальности, боясь опуститься до сюрреалистически-мелодраматических оттенков оправдания, – я решил уйти. И не хочу, чтобы мы расстались врагами.

– Ты меня не любишь?

– Не спрашивай меня об этом.

– И всё же ты уходишь.

– Да.

Эти слова поставили точку в наших отношениях.

Она поднималась со своего места медленно, словно время остановилось, и жизнь приобрела характер замедленной съёмки. Я подумал, она уйдёт, не сказав ни слова, не обернётся на выходе и долго не позвонит, но она сказала:

– Проводи меня.

И калейдоскоп цветных картинок с невероятной быстротой закружился, смешивая и уравнивая шансы, как на забвение, так и на бессмертие. Она побежала к выходу, я за ней, двери хлопнули и в нашу сторону повернулись головы половины присутствующих. Из торгового центра «Город» вывалилась толпа народа с пакетами продуктов и коробками новых телевизоров. Я чуть не потерял Адель.

Она выпорхнула из толпы и продолжила быстрый шаг, почти бег, к наземному переходу через Рязанский проспект. Затем обернулась, кивнула головой, убедившись, что я не отстаю, и… Вот переход, широкие полосы «зебры», красный светофор. Сейчас она остановится, и я спрошу, далеко ли она собирается меня завести? Но она не остановилась. Я не верю своим глазам, почти начинаю смеяться, но смех застревает в горле и на лицо наползает маска удивления, если не сказать больше – отчаяния.

Адель шагнула на проезжую часть (замедленная съёмка), автомобили притормаживают, сигналят, пропуская её; добежала до середины проезжей части, обернулась, махнула рукой, словно приглашая последовать за ней. Следующее мгновение (плёнку отпускают): ожившие звуки, яркий солнечный свет; смертоносное железо набирает космическую скорость и нечто огромное, округлой формы и синего цвета – сбивает Адель, превращая в бесформенное месиво из мяса и костей, разбрызгивая кровь на несколько метров вокруг. Голова запрокидывается назад под фантастическим углом, кажется, ломаются ноги и всё это валится под колёса остановившегося самосвала. Я слышу крики людей с той стороны проспекта, вижу загоревшийся зелёный свет и надвигающуюся толпу. Мимо меня прошёл молодой человек в светлой рубашке, который обернулся, словно собираясь о чём-то спросить, но… передумал.

Неужели я заслужил, чтобы со мной так жестоко поступили? Не настолько же откровенно.

«Привет, любимый, – вместе с пылью доносит до меня ветер её слова с другой стороны Города, – нет, нет, всё впорядке, просто хотела сказать, что моя смешная любовь не должна более беспокоить тебя. Я путаюсь в словах, улыбаюсь, но боюсь спрашивать: куда мы могли бы пойти сегодня вечером? Впрочем, теперь это не важно, и я вздыхаю, но не тяжело, а с грустью, мне легко на самом деле, я не вычёркиваю наши отношения, хотя они и в прошлом, и знаю, что поступила неправильно.

Высшие Силы избирательно относятся к поступкам людей. Ну, вот взять меня, к примеру: забавный случай, день явно наполнен эмоциями, да и людям будет, о чём поговорить за вечерней чашкой чая. Сотри грусть с лица, вернись в уютную кафешку, пригласи девушку погулять по Красной площади, начни писать роман. И не забывай меня, вспоминай иногда, пусть это будет маленький праздник для моей души, души наполненной пустыми переживаниями.

Я сейчас лишена радостей, но стараюсь не обращать на это внимания, здесь есть – похожие на тебя, какие они, что – они, я пока не знаю. Может, повезёт найти свою Судьбу?..»

Инка нарушила наш уговор и позвонила первой.

– Всё нормально? – замолчала, надеясь, что я продолжу. – Поговорили?

– Поговорили, – сказал я.

– Когда я тебя увижу?

Очнувшись, я посмотрел на лейтенанта, закончившего заполнять протокол.

– Совсем скоро. Дождись меня.

Инка засмеялась.

– Конечно, дождусь. Когда ты приедешь?

Но я не ответил, подписывая страшную бумагу.

9.

Мы остались вдвоём – и уединились в самом тёмном углу квартиры. Ничто не должно помешать нашему диалогу. Ни один случайный взгляд не проникнет сквозь окна, с любопытством поглядывая на тайну . Ни кто не позвонит в дверь… Я положил на колени Инкин Дневник с изображением заходящего солнца и надписью NATUR на обложке, и ещё раз обвёл взглядом квартиру. Никого. Дождь кончился, день медленно темнел, и квартира погружалась во мрак. Я открыл первую страницу. А ну-ка, кто здесь прячется?

«2 марта. Каждый день я продолжаю любить человека, которому не верю. Не всегда не верю, но чувствую ложь, и не могу с ним расстаться. Мне необходимо чувствовать на себе его ласковый взгляд, слушать странные сказки о счастливой жизни, и верить, что это возможно, понимая, что потом наступит… отрезвление. Смешно и грустно…

Бессонная ночь даёт о себе знать – лезут в голову мысли – не ложный ли это путь? Не ждёт ли впереди очередное разочарование, и идея внутреннего совершенства и могущества, не что иное, как маска идеального образа, под которой спряталась мелочная душонка, мучающаяся и уставшая от одиночества и обид?.. Как страшно. И есть ли мне место в Зале Славы на орбите Юпитера, когда меня не станет?..»

Сумбурное начало, странное и интересное. Самоуничижительные фразы, могут показаться пошлыми и надуманными, словно авто не совсем понимал, что хотел сказать или донести до слушателя, или если не знать, кто – автор…Стоп! О чём, это я, собственно?

«3 марта. Сегодня он был только мой. Как ему сейчас трудно. Всё же он её любит не меньше меня. Но мириться с этим не получается, накручиваю себя, не отвечаю на его ласки, вижу в его глазах любовь, и почти – ненавижу. А потом набрасываюсь и требую любви. Долго не отпускаю и плачу, когда он всё-таки вырывается и уходит. Безумие, другого слова не подберёшь».

Бред какой-то…

«6 марта. Идеалистка! Для мужчины любовь – это занятие, любимое увлечение. Уделил внимание одной, потом другой, затем следующей… Глупо ожидать от мужчины понимания. Они по-другому смотрят на отношения – игра по своим правилам – теперь твой ход. Что дальше?

Хочется тишины… Найти силы уйти? Но что выбрать: быстрый разрыв или медленное ожидание, когда тебя бросят первой?.. Откуда эта музыка?..

А всё равно думаю и мечтаю о нём. Как хочется, чтобы он завтра пришёл, побыл ещё один вечер, а главное ночь. Придёт?

11 марта. А ты чего хотела? Глупо расстраиваться – иллюзии просто расцвели в последнее время… Да, мне нужно, чтобы говорили, что я любима, желанна, самая красивая, мне необходимы эти слова… Всё же я его напугала. Наверное, подумал: собираюсь повязать, недоверяю, устала ждать… Сама всё испортила…»

Странные записи, и март месяц кажется далёким, словно из другой жизни; практически всё, что касается Инки, стёрлось, удалилось из памяти. Какой она была в марте? О чём мы разговаривали? Как часто виделись? Пелена. Словно дневник чужого человека читаю, ни знакомых имён, ни фактов, ни цифр имеющих ко мне отношение.

«18 марта. Странно, что его неуверенность не задевает меня как раньше. Переживаю, конечно, но эти три безумных дня окончательно подавили нежность и заботу, оставив злобу и бессилие. Зачем ему моя привязанность? Как я могу советовать в каком городе безопаснее? Пусть выбирает…

Сегодня наш вечер. Через час нашёл повод и начал собираться. Я не держу, иди. Или держу?..

Мой гнев связан с чувством, что меня предают, используют, ненавижу неискренность. Иди, придумывай что угодно, с этого дня не верю тебе!..

Скоро День рождения».

Переворачиваю страницу.

«21 марта. Ещё один день в разлуке. Но сегодня я полна решимости.

Прощай, Лапочка! Я всё ещё люблю, трудно отказаться от этой вредной привычки. Но я стала другой, что-то изменилось и, наверное, никогда души наши не воссоединятся, даже в другой жизни, в которой ни что не свяжет нас, где мы не обратим друг на друга никакого внимания…

22 марта. Хватит играть в прятки!

23 марта. Вот дура, опять поверила! Сколько обещаний, нежности! Как он угадывает, что нужно сказать женщине! Впрочем, нам женщинам, одно и тоже надо. Интересно, как теперь развернуться события?

24 марта. Потерпи! Легко сказать. А если сердце разрывается от тоски, недоверия и ревности. Я не верю, что ты не любишь её. Ты не отрицаешь, что можешь любить нескольких. А мне что делать? Я не могу построить других отношений, пока не сгниёт эта любовь!»

Таинственные Инкины монологи начали завораживать меня, главное читать медленно, напрягая зрение в сгущающихся сумерках. Кого ещё любило её сердце, ради кого жила она – скрывая от меня, почти запутываясь и всякий раз находя выход? Смешная ложь…

«2 апреля. Уже неделю мы вместе, и даже не верится, что он со мной. Странно, но я не знаю, счастлива ли, напряжена или растеряна? Ещё живы сомнения, но готова простить многое, потому что верю, что любима… По каким законам живёт его душа? И есть ли она у него?

6 апреля. В 19.30 ждала его на «Комсомольской». Подошёл какой-то парень, спросил «Простите, вы не Юля?» Я: – «Нет». Наверное, свидание вслепую.

16 апреля. Ужасно хочется позвонить. А что скажу? Ждать, когда он решит вернуться? Чего-то не хватает в этой картине… Я устала.

Повсюду его запах! Даже открытые окна не помогают.

Хочется праздника и безумия! Хочется послать всё к чертям и быть собой, не задумываясь о последствиях. А в настоящем: обрывки фраз нашего телефонного разговора.

2 мая. Как можно жить со мной и не заразиться этой огромной любовью к жизни! Как можно думать о невозможности получать удовольствие от чувств и впечатлений, в которые нас окунают ласковые руки МИРА!..

Хватит злиться, всё равно я люблю его, и пусть поскорее наступят следующие сутки, когда я снова смогу прижаться к нему, обнять, принять его нежность и заботу. Я соткана из предрассудков, лабиринт души с тупиковым концом – мой удел. И это мешает дышать полной грудью. Но всё прекрасное, что мы дарим, друг другу, эти минуты счастья, что так быстротечны – искупают многое в моём несовершенстве, в моих сомнениях и обидах…

5 мая. Ты звонишь поздно. И говоришь тихо. Я замираю, сажусь и превращаюсь в слух. Ты откровенен: «я не знаю, зачем звоню». Ты срываешься: «чёрт, у меня руки дрожат». Я начинаю хохотать в трубку.

Сколько говоришь, мы не виделись? Три дня? Ладно, бывало и дольше. Соскучился? Я тоже… Ты, как ни кто другой умеешь играть словами, разукрашивая мрачный мир вокруг нас в яркие краски. Хватит, хочется крикнуть мне, глазам больно, а таблетки нас не спасут…

Вот е ещё один человек ушёл из моей жизни.

3 июня. Лапочка, пишу тебе письмо, потому что так легче выразить свою боль. Жаль, что у меня с тобой ничего не вышло, я надеялась, усилия прилагала, но…наверное ты сам не поверил в наше счастье.

Я не могу без тебя, люблю, и действительно хотела бы, чтобы всё получилось, как мы мечтали. Но это невозможно. Ты сам знаешь, это не возможно, поэтому не спорь и… отпусти меня. А если не получится, тогда потерпи немного, не пройдёт и трёх месяцев, как я уеду, и меня ты уже никогда не встретишь и не найдёшь, расстояние между нами будет исчисляться световыми годами…»

Захлопнув Дневник на последней записи, я некоторое время ходил по комнате, собираясь с мыслями, натыкаясь на кресло, и не догадываясь включить свет. Инка любила другого. Я этого не разглядел. Но объяснить побег из города, если побег имеет место быть, всё равно, логически не получается.

Включив свет, я посмотрел на дневник, лежащий на полу, сброшенный моим небрежным жестом. Память воскрешала строчки, где мне не было места, где таились ярость и негодование. Нет, Инка не боялась меня, ни за чью жизнь не переживала, но попыталась сделать из меня второстепенного персонажа пьесы, столкнув с подмостков, где я блистал в роли главного героя. Непростительное заблуждение. И даже более того: непростительная самоуверенность.

Проснулся в половине шестого с головной болью, я успел вспомнить снившиеся кошмары. Снилась Инка, которая кричала слова – глубоко ранившие меня; я опрокинул её на стол, она успела расцарапать мне лицо. В моей руке появился нож. Я начал рвать её одежду и пытался поймать взгляд. Затем, где-то, что-то обрушилось и нас накрыло темнотой…

10.

Эта ночь была одной из самых странных в моей жизни. За окном хлестал дождь, в комнате играла музыка, горел приглушённый свет. Инка в лёгком коротком платье танцевала для меня. Тени метались по стенам, я налил немного вина и понял, что выхода нет, клетка захлопнулась.

Нам кажется, что если мы заслужили некоторую долю любви, необходимо со своей стороны принести ответную жертву. Но, не всегда понимая это, делаем наоборот: сильнее раним тех, кого любим. Мне её , уже нехватает.

Инка счастливая лежала рядом и улыбалась. Когда мы вечером встретились, она не задала ни одного вопроса, вряд ли ей было не интересно. Тогда почему? Ждала, когда я первый заговорю? Странная она… Может встать и уехать, окунуться в холодный воздух здравого смысла и оценить поступки последних десяти часов?

Я приподнялся, Инка зашевелилась, но глаза не открыла, она спала. Уйти незамеченным оказалось несложно. Одевшись, я прихватил зонт, висевший на вешалке в прихожей, бесшумно прикрыл дверь за собой и спустился в ночь.

Гулять под дождём, когда и поговорить не с кем, невероятно скучно. Метро закрыто, кинотеатр, наверное, тоже и на душе тяжело (до сих пор мерещится перед глазами голова Адель, накрытая какой-то тряпкой), значит, самое время вернуться к себе домой, заглянуть в зеркало, и убедиться, что силуэты непрошенных гостей исчезли, может тогда полегчает?

У обочины стояла вазовская шестёрка. Водитель согласился довезти до «Братиславской» за 600 рублей. Скорее домой, до утра есть время на некоторые эксперименты.

Вот она, моя квартирка, тесная обитель одиночества, заваленная хламом, составляющим смысл жизни: прочитанными книгами, колышущимися тканями на зеркалах, молчаливым телефоном и исписанными странными стихами тетрадями. Квартира – это шаг в пропасть, где суета отступает, диалоги с Городом становятся тише, где мораль и ответственность – не имеют значения, где понимаешь, что, наверное, смерти, всё таки, нет, а значит и жизнь, не многого в принципе стоит.

Моё пространство помнит меня, принимает меня и прощает всё, что я ни натворил. Где-то здесь, в кромешной тьме небрежно спрятаны цитаты из Набокова, что я выписывал на чистых краях рекламных газет; вон в том углу, где телевизор, отдельно от меня живёт осень, не та, что за окном, а осень ноября 2000 года, когда на подоконнике этой самой квартиры я думал променять одиночество на лёгкость свободного полёта, а безысходность, с которой я обдумывал последний шаг смеялась в лицо, и снова шторы закрывали окна, а из низких туч начинал падать первый снег.

Несколько шагов в глубину. Тишина. Ночь продолжает свой бег, а время остановилось. В комедиях довольно часто встречается такой эпизод: герои попадают в какую нибудь ужасную ситуацию, после чего говорят, что хуже не бывает. И через секунду им становится хуже. Со мной нечто подобное и происходит: я нахожу на кухне бутылку «Джим Бима» с чёрной этикеткой, делаю пару больших глотков и надеюсь, что тепло и лёгкое опьянение настроят меня на лирический лад. Но получается с точностью наоборот – накатила волна депрессии, за ней волна воспоминаний, и как следствие – образ Адель, живой, неповторимой и недосягаемой…

Однажды мне приснилось, что ты бросила меня. Я проснулся, ужас сковал мои движения, но через десять секунд до меня дошло, что это сон, а ты спишь рядом, ни о чём подобном не думаешь и только посмеёшься утром над моими страхами. Я сразу успокоился. Я всегда любил тебя Адель. Грустно, что много, что составляло мою жизнь последних лет, пропадёт вместе с тобой. Ты забрала часть времени, оставив взамен лишённое равновесия будущее. И наверное, через месяц, максимум пол года я приму факт твоей смерти, и всё же любое упоминание о тебе причинит мне боль. Я скучаю, и… боюсь ненароком пересечься в этой бесконечной игре, где главные герои возвращаются, знакомые имена становятся чужими, и смерти нет… Ты снова улыбаешься… Понимаю…

Прошлым летом мы поехали с Адель в Подмосковье на озеро Белозерское в 30 минутах от столицы, провести выходной день. Я прихватил удочку, Адель книгу, но эти предметы в конечном итоге не пригодились. Мы сидели на берегу, жгли костёр, и она рассказывала что-то из своего прошлого: о семинарах Крайона , учёбе в педагогическом колледже, работе в школе. Я и не подозревал, что у неё два высших образования. Наверное, дети её любили.

– А ты планируешь собственную жизнь? – неожиданно спросила Адель.

– Вроде бы нет. Мне кажется глупо составлять списки необходимых в жизни вещей, придумывать занятия на неделю вперёд и читать только то, что модно. У моих планов свои пределы, и ничего необычного они собой не представляют, истина – в импровизации, и поверь мне, это не плыть по течению, как ты, наверное, считаешь.

Она повернула солнцу другой бок своего тела, проверила на месте ли чёрные очки и сквозь непрозрачные стёкла посмотрела на меня.

– А по моему, ты как раз и плывёшь по течению, боишься перемен, ничего не предпринимаешь для своего счастья, и никогда не бросишь бесперспективную работу.

– Чем тебе моя работа не нравится?..

– Но ведь ты же сильный, – перебила она меня. – Выйти замуж, родить детей, любить и умереть в один день не пошлая формула, я скажу – идеальная формула счастья. И советую подумать над этим. Ты меня слышишь?

– Я не против. Но в перечень ты забыла включить свободу, которой дорожишь и расставаться с которой, кажется, не скоро собираешься. – Я усмехнулся и подумал, не пора ли ехать домой.

– Свобода – позволяет осмыслить отношения. Насколько они важны и принципиальны.

– Теперь всё понятно.

– Не обижайся, иногда мне кажется, ты меня совсем не слышишь.

До электрички на Москву оставалось тридцать минут, и мы стали собираться.

Потом шли через лес, а в поезде смотрели друг на друга, молчали и чему-то радовались, как дети.

Настоящее. Погружённая во мрак квартира, три часа до утра и в перспективе попытка лечь спать, проснуться в восемь, выпить кофе, сесть за компьютер и написать пару писем незнакомым адресатам. Наверняка, после девяти позвонит Инка с десятком вопросов, от которых у меня заболит голова. Захочется отключить телефон, но я не сделаю этого. И, наверное, тогда, почувствую, что прошлое наконец-то отступает, оставаясь где-то далеко, куда не проникнуть и не вернуться, а мысли… мысли поблекнут и превратятся в разорванные фотографии, с запечатлевшимся на них отчаянием. И станет легче. По крайней мере, я очень рассчитываю на это.

11.

Оказавшись в тупиковой ситуации, когда Инкин след окончательно растаял, образ потускнел, а желание умервльщать всех и вся, кто был близок ей – испарилось, я, как бы это правильно сказать, призадумался. Призадумался, и понял, что ничего к ней не чувствую, поиски бессмысленны, а Инкины признания, письма и откровения вызывают что-то вроде досады. Наверное, если наша встреча состоится, сколько бы времени не прошло, я скажу ей спасибо, обниму и расцелую – что не позволила мне отправиться в ад. Я знаю, ещё вчера, жить ей определил бы не больше часа. А сейчас: даже не верится – я готов от неё отказаться.

В пятницу я на работу не поехал. В одиннадцать позвонила Катька Пичугина и предупредила, что понедельник, скорее всего, окажется моим последним рабочим днём. Но сейчас эта новость мало волновала меня. Находясь в состоянии, когда почти потерян смысл жизни, и невозможно понять, куда двигаться дальше, потеря работы рассмешила меня. Правда, что в этом было смешного, я сначала не понял. Понял только, что пришло время остановиться…

Ловлю последние мгновения осени, ловлю чьи-то взгляды, кто-то ловит меня за преднамеренное убийство; круговорот моментов и поступков. Скоро наступит зима, скроются под снегом следы совершённых и предполагаемых преступлений, станет красиво и светло, поэтому нужно успеть получать удовольствия, вдыхая тёплый воздух, потом может быть уже поздно.

Я зашёл в «Городское кафе 317» у Дома Правительства в два часа дня. Заказал чёрный чай лапсанг сушонг и развернул газету лежащую на краю стола. Газета оказалась на английском языке. Я положил её обратно, мысли не цеплялись за нерешённые проблемы, я отдыхал. С улыбкой подумал об Инке, как мы любили друг друга, как катались на весеннем трамвае от конечной до конечной, а одним воскресным утром гуляли по Смоленской набережной и загадали когда нибудь жить в одном из старинных домов с огромной подъездной дверью, смешные мы…

Я вздохнул, поблагодарил девушку за принесённый заказ, снова улыбнулся «увидев» Инкино лицо в окне поезда. И в этот момент ВСЁ ВСПОМНИЛ!

Озарение вспышкой ослепило мозг: две недели назад я провожал Инку с Казанского вокзала. Она уезжала в Челябинск на три, или четыре недели к этой…(впрочем, не важно), институтской подруге. Отъезд мы организовали спонтанно, втайне от знакомых и её подруг, договорившись, что не будет ни писем, ни звонков. Это было что-то вроде игры, довольно странной, но так похожей на все наши необычные отношения. Я лично посадил Инку в шести часовой поезд Москва-Челябинск, разместил на верхней полке две её сумки, мы целовались, а покидая вокзал, я в уме распланировал вечер до мелочей: сходил в кино, купил несколько маленьких таблеток, пробовал читать, а в двенадцать – спал. Холодное утро следующего дня ознаменовалось замечательными событиями, Инка Караваева исчезла из моей жизни внезапно. Вот с чего всё началось…

Мы все в ловушке, которую сами для себя построили. Ни от кого не зависим, примеряем, лезвие к запястью – не решаясь на резкое движение; покупаем килограммы таблеток в аптеке и смеёмся над смертью, сплёвывая кровавую слюну на общественное мнение. Мы ненавидим одиночество, но боимся, что кто-то ворвётся в квартиру, бросится к ногам, и заливаясь слезами, станет говорить «люблю»; высокомерно судим о поступках безумцев, и никому не доверяем.

Верить в любовь сегодня не модно. Жить сегодняшним днём, любить себя, красиво одеваться и регистрироваться на сайтах знакомств, вот что ценно. Но когда идёшь в толпе, или стоишь в очереди с новой книжкой в руках, высматриваешь по сторонам – идеал, вдруг понимаешь, что вышеприведённые принципы уже ничего не значат. Противоречия? Отнюдь… Стоп, одну секундочку, может быть мой идеал та девушка – в длинном шёлковом платье, что любила чай «ройбуш» и жившая в чужой питерской квартирке? Кто знает…

Мы стояли на платформе, а поезд медленно приближался. Инка светилась от счастья, я же и не подозревал, что мы никогда не увидимся. Она обещала позвонить через три недели. Жестокие условия. Срок истекал, а я успел натворить столько дел, за которые неизвестно кому расплачиваться.

Не притронувшись к чайной чашке, расплатившись по счёту и выходя на холодный воздух из любимого кафе, я подумал, что Инке, наверное, сейчас хорошо за тысячу километров от столичной суеты. Мысленно пожелал ей обрести новое счастье, почитать Пелевина, купить ролики и выучить испанский. А если позвонит, я скажу «всё закончилось», она спросит «чем?», «а ничем», «ясно», ответит она, и короткие гудки поставят многоточие в наших отношениях. Вот изумительный конец небольшого романа!

В кармане что-то ожило. Звонил телефон.

Высветился незнакомый номер. Может быть не отвечать? Ответил.

– Была в Китае! Замёрзла! А в Москве-то как хорошо. Ты сейчас где?

Без предисловий и приветствий звонившая девушка, по всей видимости, меня с кем-то перепутала, неправильно набрав последнюю цифру.

– Что интересного в Китае?

– Не поверишь! В Шанхае бродила по Саду Радости, это нагромождение беседок, водоёмов, двориков с миниатюрными пейзажами, такой замечательный лабиринт из камня и деревьев. А ещё гадала на Камне Счастья, ему между прочим тысячу лет.

– Какое желание загадала?

– Потом расскажу. Ты где?

Я решил прервать представление.

– Вы, наверное, номером ошиблись, извините меня.

На другом конце стало тихо, и я подумал, что связь оборвётся сразу.

– … (называет моё имя)… Разве нет?

Я растерялся.

– А вы кто?

– Адель. Странно, что ты не узнал меня. Что нового у Инки, собиралась сегодня к вам в гости нагрянуть. Эй, ты меня слышишь? Я перезвоню.

Зачарованно я смотрел на телефон. Перед глазами промелькнула картина чужого прошлого, а может быть будущего. Просигналил автомобиль, припарковавшись на стоянку перед кафе. Парень с девушкой прошли мимо, и до меня донеслись обрывки их разговора. Адель не перезвонила.

Наверное, я заболел. По крайней мере, не помню, что происходило в эти три дня. Выходные растаяли, себя я обнаружил на диване перед телевизором. Пил таблетки от головной боли, рано ложился спать. А в понедельник утром, меня разбудил звонок сотового телефона.

– Привет, это я.

– Адель?

– Да. Уже узнаешь?

– Узнаю. Ты рано позвонила.

– Рано, поздно, не всё ли равно?

Я вздохнул.

– Действительно.

Инка не успела нас познакомить. Но незримо, Адель присутствовала рядом – когда Инка что-то обсуждала с ней по телефону, или когда я звонил Инке, а голос Адель слышался на заднем плане.

– Зачем ты звонишь, мы почти незнакомы?

Она рассмеялась.

– Я ищу Инку, но ты хорошо её спрятал. Она ещё жива?

От такой прямолинейности, хотя и сказанное являлось шуткой, стало не по себе.

– Надеюсь, что жива.

– Что?

– Вообще-то мы расстались, Инка уехала и вряд ли ты увидишь её в ближайшее время. Откуда у тебя мой номер?

– Я не помню, а это важно? – Снова засмеялась. – Когда мы увидимся?

Неожиданный вопрос. Я предполагал съездить на работу, забрать личные вещи.

– Зачем?

– Познакомимся, дурачок, раз Инка нас бросила.

Я ненашёл, что ответить.

Встретиться мы договорились вечером, в семь часов, и почему-то у меня дома. Мне не пришлось объяснять, как до меня доехать. Она знала, где я живу.

Чуть раньше семи часов в дверь постучали. Не без волнения, я открыл. Это была Адель, девушка, погибшая от удара автомобиля на Рязанском проспекте. Рыжие волосы, карие глаза, и длинные пальцы – что коснулись моей руки, когда она прошелестела мимо, проходя в глубину комнаты.

Она села на диван, свободно откинулась на спинку, глазами нашла меня. Улыбнулась, показав белые, но не ровные зубы, спросила, как долго я собираюсь стоять в прихожей, затем отвела взгляд на окно и вздохнула.

Я сел напротив. Теперь мы могли смотреть друг на друга. Расстояния не существовало. Она мне нравилась.

– Где же Инка? – Задала она извечный вопрос последних двух недель. – Я соскучилась.

– Инка уехала, – напомнил я.

– То есть, действительно уехала?

– Да. Навсегда, представляешь.

Я киваю головой, и улыбаюсь.

Мы некоторое время сидим молча, но это почему-то не напрягает.

– Вот тебе подарок, – вдруг говорит Адель, – и протягивает непрозрачный полиэтиленовый пакет, который я не заметил в её руке. Изображая изумление, нагибаюсь и перехватываю висящий в воздухе подарок. Чувство тревоги. Никогда не любил подарки.

В пакете я обнаруживаю странный набор: три упаковки активированного угля, анальгин, парацетамол, два презерватива, тампон, йод, пластырь. Не смешно. Я вопросительно посмотрел на Адель и попытался улыбнуться.

– Что это?

– Лекарства.

– Я вижу, что лекарства.

– Не удивляйся, я сегодня проснулась рано, может и вовсе не спала, немного смущена, взволнована и несу чушь, но сегодня… наш вечер, разве ты это не чувствуешь?

Она вскочила с дивана и прыгнула мне на колени, от чего кресло слегка заскрипело по полу. Пакет с подарками упал на пол. Мы начали целоваться, словно не виделись целую Вечность, и мелькнула мысль, что происходящее напоминает скорее сон, чем реальность, потому что в действительности такого не могло быть, даже в принципе.

Заверещал мобильник в её сумочке, брошенной на диване. Соскочив с меня довольно резко и так же внезапно, она вынула телефон и посмотрела на номер. Обернувшись в мою сторону, пожала плечами и демонстративно отключила телефон.

– Сны, сны, сны – такие захватывающие. – Заговорила она, – любовь, секс, лабиринты; я говорила, что проснулась сегодня с головной болью в пять утра, и наяву вернулась в свои сновидения с изобилием тех невероятных ощущений, что испытываю сейчас.

Я приблизился к ней вплотную. Адель приятно пахла. Адреналин, нетерпение и безумие исходили от неё.

– Ты думаешь, твой сон продолжается?

Её глаза загорелись. Бесспорно, она сумасшедшая: появилась ниоткуда, истеричный смех, а как дрожат руки, которые не знает куда деть, идеальная жертва…

Она оттолкнула меня неожиданно сильно и больно, почти ударила, я чуть не упал, и расстояние между нами увеличилось на полтора метра.

– Ни кто не знает, что я здесь, – тихо, почти шёпотом, проговорила Адель. – Мне немного страшно, вроде знаю тебя, а встречаемся впервые, и я устала думать о смерти, изменять и обманывать. Как ты думаешь, это когда нибудь прекратится?

– Что прекратится, Адель?

– Я этой ночью не спала. – Адель приблизилась и коснулась моих губ указательным пальцем. – Шла к тебе пешком, утром красиво… Позвонила тебе, замёрзла, и… знаешь, – она прошла к окну, обернулась, – меня чуть не сбила машина, темнеет рано, а из-за ветра не слышно. Но обошлось. Тебе нравятся мои сапоги? Кстати, ты ведёшь дневник? Хочется написать что нибудь, разрешишь?.. Голова снова разболелась, одолжи, пожалуйста, таблетку из своего подарка. Спасибо. Принеси воды, если конечно не трудно. Что ты на меня смотришь?

Я бросился на кухню. Донёсся её возглас:

– Это выше моих сил!

Пожалуй, одной водой здесь не обойдёшься.

Она сидела в кресле, поджав под себя ноги, сапоги стояли рядом, и щёлкала пультом телевизора. Взяла чашку с водой, проглотила таблетку, и кивнув благодарно головой, протянула чашку обратно. Я вернулся на кухню, открыл и захлопнул холодильник, затем снова… открыл, закрыл. Чем закончится этот вечер? Или он не закончится? Не ночевать же она останется?

– Блядь, ну почему ты так долго? – Адель закричала из комнаты, и я, сбросив оцепенение, вернулся. Телевизор она выключила, склонила голову к правому плечу и, прищурившись, следила за моими манипуляциями.

– Уже поздно, вызвать такси? – вдруг спросил я.

– Всмысле?

– Ну… тебе домой не пора?

Она замотала головой.

– Сегодня я останусь у тебя. Ты обещал.

– Я?.. Ах, да, обещал… Но, как ты всё это представляешь?

Она засмеялась.

– Чего ты боишься? Инки? Но её нет, сам же сказал: она умерла…была – уплыла… сон… сама виновата.

– Она уехала, а не умерла.

– Уехала, умерла, какая разница, высокомерие, нахуй, проявила, теперь там нашла похожего на тебя, а меня отпустила на все четыре стороны. И что оставалось делать?.. Я посидела на лавочке несколько часов, пока они занимались любовью, нет… трахались, поплакала, а потом подумала, никакой трагедии нет. Трагедия, это когда кто-то разбился из-за нераскрытого парашюта, кого-то изнасиловали в подъезде, а потом убили. А в моём случае – анекдот. И тогда я вспомнила о тебе. Поняла, что раз она здесь, значит там – ты одинок и несчастен, любишь меня, ждёшь, ищешь, и мучительно устал от силуэтов и сущностей в зеркалах. Видишь, я всё знаю. Я вернулась домой, переоделась, позвонила тебе, сказала, что ненахожу себе места без тебя…– Она снова вздохнула, и я подумал, что сейчас она расплачется. – А Инку я тебе прощаю, правда, правда, мимолётные увлечения свойственны мужчинам. Подойди ко мне, не стой далеко, думаешь, я сумасшедшая, да?..

Я приблизился и опустился перед ней на колени. Я коснулся её рук и начал их целовать. Сколько продлится наша любовь, год, двенадцать лет, или она никогда не закончится? Но рано или поздно Адель меня зарежет, подумает, что разлюбил, или изменяю, наверняка зарежет или толкнёт под поезд… Но сейчас, я заражён её безумием, – она только моя, а я принадлежу ей. Что потом – смешно думать, важно одно: пусть она знает, что я никогда ничего не забуду…

12.

Время перетекает в поздний завтрак. Инка позвонила в десять утра. Интересно, кто ей сообщил о смерти Адель? Мне осталось подтвердить, что я знаю. Она бросила трубку…

Линия жизни находит своё отражение в зеркале, выдавая усталое лицо, с отпечатками длинной истории – внезапно закончившейся многоточием. Я не оригинален, предполагая, что Адель теперь там, откуда появилась Инка. Они поменялись местами, заменив чужие жизни своими образами. А может и не чужие жизни они присвоили, может быть обрели собственные. Но какую цену пришлось заплатить, не дай бог каждому.

Инка сейчас с распухшим от слёз лицом винит себя, обвиняет меня, и наверное… счастлива, теперь она свободна, её не ищут, чтобы убить, не нужно прятаться меняя квартиры, эйфория, одним словом. А что Адель? Бедная девочка чувствует себя провинциалкой, запутавшейся в незнакомых улицах огромного города, в котором площади носят забытые названия, дома похожи на Вавилонские башни и загораживают свет солнцу, и нет шансов повстречать знакомого человека, и только бессонница и маниакальная жажда жизни заставляют бороться за существование, всё время бежать, и вздрагивать от малейшего окрика…

Мы встретились на Новом Арбате в «Кофе–Хаус», возле кинотеатра «Октябрь». Место встречи она сбросила СМС-кой в двенадцать дня. В три, я открывал двери кафе. Она сидела у окна и пила горячий шоколад, увидела меня и поставила чашку перед собой.

Приближаясь, я по выражению лица пытался отгадать Инкино настроение. Ни тени горя или разочарования. Сел напротив, и не проронив ни слова, достал сигарету, затем убрал, и ограничился заказом кофе подошедшей официантке.

– Любишь? – спросила Инка без предисловий.

– Люблю.

– Почему же молчишь?

– Я не молчу.

Мы разговаривали долго, и ни разу не произнесли имени Адель. Запретная тема не имела к нашему будущему отношения, а значит, и затрагивать её не имело смысла. На улице, кажется, пошёл снег, я заказал ещё две чашки горячего напитка, себе и ей.

– Ты веришь в Бога? – спросила Инка, когда мы шли по Новому Арбату в сторону метро.

– Верю. А что?

– Нет, ничего, хочу узнать тебя больше, и о себе рассказать.

Мы спустились в переход, вышли на противоположной стороне, и я предложил пойти в сторону памятника Гоголю.

– Хочешь узнать, кто я? – снова задала она вопрос, и её губы тронула еле заметная улыбка.

– Хочу. Расскажи.

– Я – случайно разбитое зеркало, осколок которого попал в твоё сердце. Люблю дождь и секс ночью, писала раньше стихи, но однажды напилась до беспамятства и способности к сочинительству напрочь исчезли.

– Забавно.

– Да, пожалуй. Ты пробовал наркотики?

– Ну…– неуверенно промычал я.

– Глупо, неправда ли?

– Наверное.

– Я один раз решилась спрыгнуть с парашютом. Страшно невероятно, никогда больше не соглашусь. Но… тянет.

Мы незаметно прошли мимо памятника, и вышли на дорожку гоголевского бульвара. До метро «Кропоткинская» оставалось 500 метров .

– Ты всегда на собственные вопросы отвечаешь рассказами из кусочков собственной жизни?

– Тебе не интересно?

На мгновение, я испугался, что она обиделась, и наверное больше не произнесёт ни слова, но её лицо ничего не выражало, словно она шла одна и разговаривала сама с собой.

– У тебя есть чужая тайна? – неожиданно спросил я, собственно ничего не подразумевая.

Инка встала как вкопанная и… с ужасом посмотрела на меня. Хоть какая-то реакция!

Честное слово, спонтанный вопрос не имел ничего общего ни с моим, ни с её прошлым, я даже и не думал, что она ответит, в лучшем случае промолчит. Но вопрос Инку испугал.

– Я никому не скажу, правда…

– О чём ты? – не понял я.

– Я знаю твою тайну, и мне этого достаточно.

– Какую мою тайну? – я попробовал улыбнуться, но мурашки побежали по телу, стало холодно, и мутное знание коснулось сердца.

– Ты хочешь, чтобы я сказала?

Я пожала плечами.

– Ты убил Адель.

И взгляды наши сцепились друг с другом, пока я неуверенно не обернулся назад, нет ли кого поблизости?

– Ты с ума сошла! Я не убивал её.

– Ладно. Не хочешь говорить, не надо, – она кажется с облегчением вздохнула, и мы продолжили движение. – Пусть тайны останутся тайнами, в конце-концов, жизнь – это когда дышишь, и можешь посмотреть «Одиннадцать друзей Оушена». Для Адель, всё это теперь не имеет значения… Я любила её. Погуляем? Снег, и совсем не холодно.

– Нет, поедем домой, настроение неподходящее для прогулок.

Неожиданно, схватит Инку под локоть, я потащил её к метро. Она подчинилась, мы побежали, но когда вокруг нас засуетилась толпа снующих в разные стороны людей, Инка вырвала руку и остановилась.

– Что ещё? – спросил я.

– Я остаюсь, – сказала она, и вопросительно посмотрела на меня.

– Почему?

– Потому что так хочу и ехать никуда не собираюсь.

– Как знаешь, – плотно сжав губы, я отпустил Инкину руку и сделал несколько шагов в сторону высоких дверей. Надеялся ли я, уходя, что она передумает и догонит меня, предполагал ли, что мне нельзя потерять и эту девушку всё ещё любящую меня? Наверное, да. Но не обернулся.

Тепло подземелья успокоило меня. Пусть Инка побудет одна, пошепчется с Городом, решится на что-то. Если не сбежит, быть может увидимся… Ах, Адель, не оставишь ты меня видимо и после смерти. Незримо присутствуя рядом, оценишь поступки и подашь знак – правильно ли поступаю; невидимым взглядом напомнишь о прошлом, что запечатлелось на фотографиях. И я в очередной раз, вспомню то – роковое свидание, в холодный весенний день, возле памятника Достоевскому, и в сотый раз спрошу себя: почему я тогда не опоздал, почему узнал тебя?.. Что значит твоя любовь, Адель, на огромном расстоянии, что теперь лежит между нами? Что значит твоё прощение после сильного удара в спину, когда летишь под колёса автомобиля и нет ни секунды, чтобы обернуться и посмотреть назад…

… Молчишь. Затаилась. Думаешь, я сойду с ума в этот короткий срок?..

Моя усмешка – финальный аккорд в концовке бездарной и бесконечной пьесы. Возможно, ты как всегда права, но только… возможно. Сколько времени ждать? Эй, не молчи! Объяви же о своём присутствии…

Конец

11 октября 2009

Content

Фалин Сергей