Александр Михайлович Покровский

Мангушев и молния книга в двух частях

Часть первая

Вперед, капитаны!

Истории, сказочные и правдивые

Калаколь, Калаколь…

Слышь, как за окнами воет ветер? Только не думай, что он очень злой. Просто он очень быстрый.

Если ты поверишь ему свои мечты, он унесет их в Страну Сказок и там они сбудутся.

Там сбываются все мечты. Для этого нужно только прижаться лицом к стеклу и тихо сказать:

– Калаколь, Калаколь, возьми все мои надежды…

Лучше, конечно же, при этом взмахнуть волшебной палочкой, но если у тебя ее нет – не беда. Сойдет и так. Нужно только попросить от всего сердца.

И он возьмет.

В Стране Сказок он отдаст их Матери Всех Ветров и скажет:

– Матушка! Это нужно исполнить обязательно. Об этом просили маленькие дети.

– Хорошо, – скажет Мать Всех Ветров, – все, о чем просят маленькие дети, должно быть исполнено. Это Закон Страны Сказок.

А потом она превратит твои мечты в бусы и сделает из них ожерелье, и будет носить их с собой, чтоб мечты не забылись и не затерялись. Бусинки разноцветные – розовые-голубые. И еще они теплые.

Они теплые потому, что согреты сердцем.

И еще они светятся.

Они светятся пока жива надежда.

– Калаколь, Калаколь, где мои мечты?

– Я унес их в Страну Сказок. Матери Всех Ветров. Она сделала из них ожерелье. Настанет время, и она бросит их в Волшебную Лагуну. И мечты сбудутся.

– А скоро ли настанет то время?

– Очень, очень скоро. Каждый день Мать Всех Ветров берет несколько бусинок и, одну за другой, бросает их в Лагуну. И Лагуна вспыхивает дивным светом. При этом слышится легкий перезвон, будто где-то далеко-далеко звенят тысячи нежных колокольчиков: тин-тили-дон, тих-типи-дон…

– Нет, Калаколь! Я не могу столько ждать. Лучше возьми меня в Страну Сказок. Возьми меня сейчас же!

Прислушайтесь! Это шепчет маленький мальчик. Он стоит у открытого окошка, хотя уже холодно и легко простудиться.

– Унеси меня скорей, Калаколь! Меня здесь никто не любит. У меня никого нет. А ты знаешь, Калаколь, как хочется, чтоб тебя любили? Очень хочется. И я бы в ответ тоже любил бы. Знаешь, как нужно иногда прижаться к кому-нибудь? Прижмешься, а тебя обнимут, поцелуют и покачают, как маленького, а говорят при этом разные смешные глупости, вроде того: «Хочешь пряник?» или «Хочешь конфетку?», а я бы сказал: «Конечно, хочу!», а сам бы ни за что не разжал бы руки. Схватился бы крепко-крепко и не разжал.

Унеси меня скорей, Калаколь! К Матери Всех Ветров. Я буду ей помогать. Я могу растирать краски для радуги или составлять ожерелье.

А еще я буду ее слушаться и любить.

А чтоб тебе легче было нести, преврати меня в снежинку или каплю дождя.

– Хорошо, – сказал Калаколь, – Стране Сказок очень нужны те, кто умеет любить. Ты станешь моим братом, и мы вместе будем творить добро.

С этими словами Калаколь превратил мальчика в снежинку, подхватил и унес его в Страну Сказок.

К Матери Всех Ветров.

Стране Сказок очень нужны те, кто умеет любить…

Девочка и кувшин

На самом краю света, у подножья далеких, зеленых гор, там где солнце теплее, а звезды ярче, в маленьком белом домике вместе с мамой и старенькой бабушкой жила девочка с голубыми глазами, похожими на утренние васильки.

И жили они совсем близко от Города Разных Желаний, от того самого Города Разных Желаний, в котором на городской площади, обнесенный со всех сторон теплыми плитами гранитной мостовой, стоял Фонтан Различных Мечтаний.

Вода в Фонтане была волшебной. Говорят, что рождалась она высоко в горах, только из чистого горного воздуха, только ранним добрым утром.

Так ли это, или не так, но она пахла горькими горными травами и веселыми полевыми цветами.

Никто не знал почему она появлялась в Фонтане всегда в одно и то же время, когда взошедшее солнце только начинало золотить стены домов: сперва медленно, а затем все сильней и сильней, и вдруг бил вверх высокий, тонкий водяной столб, а потом он рассыпался болтливыми струями, и каждое утро улыбались ему люди.

Тот, кто хоть раз пил эту воду, всю оставшуюся жизнь забывал о печали и смеялся так, как смеются одни только дети, а если плакал, так только от радости.

Про все это рассказывала девочке бабушка, а она слышала от своей бабушки.

Никогда не бывала бабушка в Городе Разных Желаний и никогда она не пила волшебной воды – ей все время было некогда, каждый день получалось столько работы, что, казалось, всю ее не переделать.

Бабушка девочки вскоре умерла: она была очень старенькая и почти нечего не видела и не слышала.

На могиле у бабушки вырос большой розовый куст и каждый день, рано-рано, на розах появлялись розовые слезы, а могилу бабушки засыпали мягкие лепестки.

Перестала смеяться мама девочки, а еще она перестала говорить ей ласковые слова и каждое утро вплетать в волосы белый цветок.

И вот однажды рано утром, девочка решила уйти из дома в Город Разных Желаний, чтобы принести оттуда целый кувшин волшебной воды из Фонтана Различных Мечтаний, чтобы мама никогда не печалилась и смеялась всегда так, как смеются одни только дети, а если и плакала, так только от радости.

Ведь мама девочки могла тоже умереть, и что, если она больше никогда не улыбнется?

Идти было совсем близко – от утренней росы до восхода солнца – и мама не должна была спохватиться, к тому же в последнее время она совсем не замечала девочку и не говорила ей ласковых слов.

Тихо-тихо вышла девочка из дома. Она взяла с собой только кувшин, да кусок кукурузного хлеба.

Холодно было идти.

Холодно и страшно: по обеим сторонам дороги стоял сказочный лес; густой туман медленно сочился сквозь деревья и заливал дорогу по пояс. Боязно идти в густом тумане, если видишь себя только по пояс: кажется, что кто-то вот-вот выскочит из-под коряги и тебя унесет; да еще когда вокруг такой диковинный лес, где на болотах живет хромой леший, где летают совами маленькие лесные ведьмы, где привидения касаются тебя рукавами и в оврагах слышен шепот больных кикимор.

Страшно идти и холодно. Но разве волшебство бывает без трудностей и препятствий? И что это за волшебство, если сначала совсем не страшно?

Так всегда говорила бабушка, а об этом она слышала от своей бабушки.

Вдоль дороги чудился шорох; сквозь туман мелькали чьи-то тени; кто-то крался по пятам и хотелось обернуться, а ноги сами бежали быстрей.

Сонные деревья смотрели из-под лохматых шапок на девочку и бормотали:

– Какая маленькая! А вы не знаете, куда она идет?

Девочка хотела сказать, что она идет за волшебной водой для мамы, но испугалась, как бы деревья не схватили ее своими ветками и не вернули назад. Они сразу догадались бы, что она ушла тихо и никому не сказала.

– Но я же скоро вернусь, – думала девочка, – еще не взойдет до конца солнце, и мама не успеет забеспокоится. Надо быстрей! Надо бежать быстрей!

И девочка побежала по дороге, а кувшин бил ее по ноге, потому что совершенно не любил спешить и куда-то бежать.

– И зачем так торопиться? – думал кувшин, – можно же упасть и меня совсем разбить!

Он был хороший кувшин, но любил поворчать.

Между тем туман рассеялся, и оказалась девочка у ворот Города Всяких Желаний.

Стражники конечно же спали, потому что привыкли, что не бывает врагов у Города.

Девочка бережно на цыпочках прошла мимо них, стараясь не спугнуть их храп и не разбудить их. Ей совсем нечем было платить за вход, разве что куском кукурузного хлеба.

Город Разных Желаний еще спал. Солнце еще не встало; было тихо, только слышались шаги ее босых ног по мостовой, да сильно стучало ее отважное сердце. Мостовая местами горбилась и заставляла оступаться; низко свисали над ней балконы; дома подглядывали через закрытые ставни, и, казалось, за каждым поворотом кто-то обязательно должен стоять.

Девочка вышла на площадь, когда солнце проснулось: медленно золотились стены домов. В середине площади стоял Фонтан. Он молчал.

Но, когда девочка подошла очень близко, свершилось чудо: ударила вверх высокая струя, и заговорил Фонтан живыми голосами птиц и цветов.

Вздохнул, заворочался со сна город; проснулись люди, открылись окна, выбежали из домов дети, а девочка быстро подставила кувшин под студеные струи, пахнувшие горькими травами, и рассмеялась, потому что теперь ее мама никогда больше не будет печалится.

А к Фонтану шли уже люди, всем хотелось напиться самой чудесной воды и улыбнуться новому утру; камни мостовой стали теплыми – может быть, от людей, может быть, просто от солнца – Город жил своей жизнью.

Девочка собиралась сразу же бежать к маме, но потом решила обойти вокруг Фонтана и попрощаться с ним.

Она поставила кувшин туда, где стояли все кувшины, и подошла к Фонтану. Вокруг него было столько чудесного: каменные рыбы с большими глазами и резной чешуей – изо рта у них бежали тоненькие струйки; пастушьи рожки и каменные мальчики, собираюшиеся в них трубить, и много-много всего неизвестного и таинственного.

А в это время к ее кувшину подошел бродячий музыкант.

– А я выпью, – сказал он друзьям, – вот из этого кувшина. Вода в нем самая волшебная. Его держала в руках девочка с голубыми, как васильки, глазами. Он должен принести мне счастье. Его коснулась рукой фея.

Он поднял кувшин, напился и передал его друзьям.

– Волшебней этой воды я еще не пил. И каждый пил из кувшина и хвалил воду.

Музыкантов было много, вода в кувшине скоро кончилась, но его наполнили вновь, и опять вода в нем оказалась самой вкусной и самой волшебной. Теперь всем хотелось выпить только из этого кувшина. Образовалась даже длинная очередь, на кувшин стали посматривать с опаской, передавая его из рук в руки как какую-то драгоценность.

– Неужели произошло чудо? – удивлялся кувшин, путешествуя по рукам, – Вода-то одна и та же, но у меня она становится волшебнее, чем в Фонтане Различных Мечтаний. Значит, я всему причиной, значит я стал чародеем и дарю людям счастье! Как хорошо!

Обрадовался кувшин: наконец-то он нашел свое место в жизни – у него было великое предназначение.

Понемногу люди стали его раздражать. Они мешали ему думать о его великом предназначении.

И к тому же, у них были такие жадные руки, глаза и, главное, рты.

Да! Главное – рты.

Ох, что это были за рты, ох!

– Эй, полегче! – успел сказать кувшин глубокой старушке, что трясущимися руками наливала из него воду в кружку.

Руки у нее были уже очень слабые, она вдруг выронила кувшин, он полетел на мостовую и разбился на сотню осколков.

Ахнула очередь – многим не хватило самой волшебной воды. На старушку было страшно смотреть: она пришла издалека, она хотела взять с собой немного воды.

Плохо пришлось бы бабушке, если б бродячий музыкант не воскликнул:

– Люди! В Фонтане Различных Мечтаний еще много волшебной воды! Вот! Как раз сейчас пошла самая волшебная!

И забыли люди про бедную старушку.

– А где же девочка с голубыми глазами? – спросил музыкант у друзей, – Ведь это ее кувшин разбился, а во всем виновата наша шутка. Дай-ка наш кувшин, я ее поищу.

А девочка в этот момент ползала под ногами у взрослых, собирала осколки и плакала. И вдруг у нее екнуло сердце: она вспомнила, что это плохая примета, когда кувшин бьется далеко от дома. Так говорила бабушка. Ой! А вдруг что-то с мамой!

Она вскочила и изо всех сил побежала домой. Она так и не напилась чудесной воды, и стражники опять не заметили, как она выбежала из ворот – так легкая маленькая синичка, клевавшая крошки, стремительно вылетает из окна.

Она бежала по дороге изо всех сил, а сказочный лес шептал ей в спину:

– Быстрей! Ну, быстрей же! – и осыпал ее желтеющими листьями.

Ее ноги не знали усталости, вот только сердце сильно стучало.

Она подбежала к домику и увидела свою маму, сидящую на крыльце.

– Мама! – крикнула девочка и бросилась ей на шею.

А мама схватила ее и прижала к груди, и стала быстро-быстро ее целовать, а потом она ее даже несколько раз шлепнула.

– Где же ты была, глупышка? – спросила мама, уже совсем перестав горевать.

– Я ходила в Город Разных Желаний за волшебной водой, – спряталась у нее на плече девочка, – а он взял и разбился.

– А зачем нам волшебная вода? – удивилась мама.

– Чтоб ты никогда не плакала и говорила мне ласковые слова.

– Я и так не плачу, – сказала мама.

– А это что? – показала ей девочка на следы от слез.

– Это не считается. Это – от радости. Сильно-сильно обхватила девочка маму за шею и прижалась к ее щеке.

– А ты будешь каждое утро заплетать мне цветок? – спросила девочка, немного подумав.

– Конечно, – сказала мама, – конечно буду.

– Ой, как хорошо! – вздохнула девочка.

Долго они так сидели и было им очень тепло.

Может быть, солнце вовсю припекало?

А еще там светились горы и не хмурился сказочный лес.

Свежая Булка

– Расскажи мне сказку, – попросил меня маленький Сашка перед сном.

– А ты будешь после этого спать? – спросил я его очень строго.

– Конечно же буду.

– Ну, тогда ладно. А о чем тебе рассказать сказку?

– О булочнике белом.

– О булочнике по прозвищу Свежая Булка?

– Да.

– Ну, тогда слушай.

В маленьком городе, на берегу моря, жил булочник по прозвищу Свежая Булка. Свое прозвище он получил за то, что у него в булочной всегда были вкусные и свежие булки. А какие у него были печенья и пирожные – закачаешься. А торты – пальчики оближешь.

Для каждого торта он каждый день готовил новый и вкусный крем, и украшал его кусочками ананаса, засахаренными фруктами – цукатами или жаренными орешками.

Ни один торт не похож на другой. Все они отличаются друг от друга и вкусом и внешностью.

Часто он делал торты в виде старинных замков, сторожевых башен, крепостей и парусных кораблей.

Больше всего на свете булочник Свежая Булка любил выставить свои булочки, пирожные и торты на тот прилавок, что размешался на его подоконнике и наблюдать, как на них смотрят дети. У детей при этом были такие чудесные восхищенные глаза, что сердце Свежей Булки переполнялось гордостью.

А когда они ели его печенья и пирожные и смеялись от удовольствия, то он смеялся громче всех, потому что для него наступала самая счастливая минута.

И вот однажды, рано утром на прилавок к Свежей Булке присела маленькая фея из Страны Эльфов. На спине у ней были крылья как у большой стрекозы, а ростом она была с маленькую птичку.

Увидев фею, Свежая Булка очень удивился, а потом спохватился, раскланялся и сказал, что приветствует фею из Страны Эльфов на своем подоконнике и просит ее попробовать шоколадное печенье и ореховое пирожное.

Дело в том, что крем для этого орехового пирожного Свежая Булка приготовил минувшей ночью и поэтому, хоть он и был в нем уверен, немножечко волновался и ему очень хотелось, чтоб пирожное кто-нибудь попробовал.

К счастью, все обошлось. И печенье, и пирожное очень понравились маленькой фее. Улетая, она сказала:

– Спасибо тебе, булочник по прозвищу Свежая Булка. Твои печенья и пирожные просто чудесны. И за то, что ты угостил меня ими, я подарю тебе волшебную палочку. Все, чего ты коснешься этой палочкой, сразу же превратится в торт, пирожное или печенье. Тебе больше не придется целые ночи напролет выдумывать новые кремы.

С этими словами фея улетела, а на подоконнике осталась лежать маленькая волшебная палочка. Размером она была со спичку, но то была самая настоящая волшебная палочка: как только она коснулась подоконника, он тут же сделался сахарным.

Свежая Булка не знал что ему делать. Сначала он обрадовался – ведь теперь все ночи напролет можно будет спать и не мучиться, выдумывая новые кремы, но потом он огорчился, потому что только тогда, когда, промучившись целую ночь, он выдумывал новый крем или торт, он и бывал по-настоящему счастлив. Что же делать?

Пока Свежая Булка размышлял, как ему поступить, из-за подоконника осторожненько показались две лохматые мальчишечьи головы.

Мальчишки слышали весь разговор Свежей Булки с феей и видели, как она подарила ему волшебную палочку, и теперь их глаза горели любопытством.

Как только Свежая Булка замешкался, проказники схватили волшебную палочку и пустились наутек.

Отбежав от булочной несколько кварталов, они остановились, отдышались и тут же решили проверить волшебную палочку. В маленьком скверике они дотронулись палочкой до каменной вазы с цветами, и ваза немедленно обратилась в прекрасный торт; стоящая рядом скамейка сразу же стала шоколадной, а памятник Джеку-Клешне Непобедимому с первого же разочка сделался Джеком-Клешней Непобедимым, но только из пастилы с цукатами!

Мальчишки попробовали торт, отломили от скамейки по порядочному куску шоколада и отковыряли у Джека Непобедимого с башмаков ананасовые пряжки.

Подкрепившись, они продолжили свои проказы. Они подобрались совсем близко к полицейскому, стоящему на углу улицы, и украдкой дотронулись палочкой до его дубинки и пистолета. Пистолет превратился в пирожное, а дубинка – в трубочку с кремом.

Полицейский, увидев, что стало с его вооружением и никого при этом не обнаружив, ощутил себя просто больным и позвонил об этом в полицейский участок.

Правда, прибывшая для замены его полицейская смена так же скоро осознала, что в одной руке она сжимает удивительных размеров леденец, а в другой – кусок пирога. От таких превращений прибывшая смена сразу же и надолго лишилась рассудка. Собственно, с этого в городе и начались чудеса.

Мэр города, всеми уважаемый доктор многочисленных наук, при выходе из здания мэрии сел не в автомобиль, а в искусно приготовленный торт со взбитыми сливками. Сливки он попробовал сразу же после того, как попытался захлопнуть за собой дверцу.

Через какое-то время все старинные пушки на набережной оказались шоколадными, а солдаты городской стражи съели свои винтовки раньше, чем им успели объяснить, что едят они, что бы там не говорилось, не овсяное печенье, а военное имущество, временно, из государственных соображений, в него превращенное.

В городской ратуше заседатели однажды так и просидели целый день на мармеладных креслах за мармеладными столиками. Говорят, при этом они призывали народ сплотиться перед лицом мармеладной опасности, а военный флот королевства, гремя обоими бортами – по тридцать два залпа с каждого – покинул гавань после того, как его краса и гордость – фрегат «Блеск Победы» – в одно мгновение стал сахарным и растаял вместе с причальной стенкой и адмиралом на борту.

А что же жители города?

А жители города просто лишились сна: дни и ночи они теперь были заняты тем, что тащили в свои жилиша и складывали там про запас обломки шоколадных скамеек и пушек, большущие куски карамели и трюфелей, которые раньше были просто кусками стекла и булыжника, и огромные куски пирога, который раньше был просто газоном. Каждый что-то куда-то тащил.

– Что вы наделали! – воскликнул Свежая Булка, когда обнаружил обоих озорников, занятых превращением в рахат-лукум летнего королевского дворца.

Булочник Свежая Булка давно понял, что приключилось. С тех пор как у него исчезла волшебная палочка и в городе начались чудеса, он только и делал, что искал похитителей. И он их нашел. Он схватил мальчишек за руки и отобрал у них волшебную палочку.

– Посмотрите, что вы наделали! – воскликнул булочник Свежая Булка, – Посмотрите, что стало с городом и горожанами! Их охватило безумие! Они теперь могут только тащить и есть! Они съедят все! Весь город! Весь мир! Что вы наделали!

Проказники повесили головы. Им стало очень стыдно. Только теперь они поняли, к чему привели их шутки. Только теперь они поняли, что натворили: все в городе было съедено, вырыто, спилено, стащено.

Свежая Булка не умел долго сердиться. Он отпустил мальчишек восвояси сразу же, как только они во всем раскаялись, и отправился к себе в булочную.

Там он пододвинул к старенькому шкафу стул, взобрался на него и, с трудом дотянувшись, спрятал на самом верху волшебную палочку, положенную в специальную тряпочку. Я думаю, что она лежит там и по сей день…

Когда я рассказал эту сказку, я заметил, что мой маленький Сашка давно уже спит, прижавшись к подушке мягкой щекой. Дышал он спокойно и ровно, а на губах у него то и дело появлялась улыбка. Что-то ему снилось. Может быть, волшебный город с горожанами, а, может быть, волшебные пирожные и торты великого булочника Свежей Булки?..

Юный Бриг

День клонило ко сну, как мальчишку, накупавшегося до синевы; свое золото солнце мешало с волнами и качалось сквозь мачты на рейде.

Юный Бриг смотрел только в море. Он решил не спать и мечтать, промечтать всю ночь до рассвета.

Он родился совсем недавно, но уже столько долгих дней и ночей на него летел ослепительный мир, крепко замешанный криками чаек и солеными молодыми ветрами в вечном шуме трудяги прибоя.

Бриг ждал своего ветра. Шквала, моря. Он шептал, как в бреду:

– Море… мое море… – и мечтал удариться в бурю, прыгать, дьяволом выть, драться-драться с крутыми волнами.

Грудью о них, а потом лететь…

С гребня на гребень.

А потом – падать. Пьяный ветер в лицо, пляшет палуба и дрожит, бьются в борт водяные громадины, а ты на такой узкой линии, покачиваешься – туда-сюда, – между жизнью и смертью, на такой незначительной грани, «жить на грани, всегда значит – жить!» – так говорили люди, и Маленький Бриг жадно их слушал, и от этого ныли, дрожали и скрипели крылатые мачты, колотилось бесстрашное сердце. Он был очень жадным – этот Бриг.

Он подслушивал хриплые сказки матросов о далеких, чудесных странах, о морях, ни на что не похожих:

– Далеко, там за морем Красным, где прибой тоже красный-красный, будет Синее море, как небо, как бездонное синее небо… Дальше Черное море будет, как душа портового скряги… Потом будет желтое море, все там желтое, даже туман и тучи… Аза ним есть Горящее море… Ночью… ночью горит, как дышит… в тихом, белом огне… Карамба! Дева Мария! Там чудеса в каждой капле!

Ох, как слушал их Маленький Бриг!

Ну, а сколько раз он дрался с пиратами? Залп! Бортами сцепились! Держать! Скрежет мерзкий зубов и бортов. Пистолеты! Скорей! Ну, скорей же! Пуля, порох! Теперь выше! Целься выше в него! А он целит в тебя! И ты видишь его глаза! Не дрожать! Выше руку и плавно! Выжимай плавно! Выстрел! жив? А теперь все за пояс! И в ножи!

Визг, схватились и катятся, катятся! Дикий визг человечьего тела…

И один всегда, умирая, за собой тянет другого, и хрипят борт о борт корабли…

А как ждал он встречи с Голландцем? С этим старым, несчастным скитальцем. И с его безумным, проклятым капитаном. Он и его корабль остались в море навсегда.

Туман. Одинокая рында. Два удара. Еще два удара. Простуженный голос впередсмотрящего: «Слушай!»…

И вдруг! Нос в нос! Из тумана! И растет! Надвигается! Корабль! Рваные паруса! Уже, кажется, нет спасенья! Сейчас будет удар и крики! «Право на борт! Навались!» Треск! Вода! А на том корабле люди – Они очень спокойны… И они вас не видят…

Все исчезло в тумане. В душном тумане. Совсем нечем дышать. Этот туман вытягивает мужество из твоего сердца.

Кажется, вот теперь из тебя вырвется крик, но это не крик, это хриплый вздох.

Жадно слушал людей Бриг. Жадно. И верил. Верил в то, что он станет большим, что он вырастет невероятно, и вот этот худенький мальчик, тот что держит его, прижимая к груди, станет на нем бесстрашным капитаном. Вы послушайте, как бьется сердце. Нет, оно никогда не обманет…

День клонило ко сну, как мальчишку, накупавшегося до синевы; свое золото солнце мешало с волнами и качалось сквозь мачты… сквозь мачты…

Про люстру

– Расскажи мне про чего-нибудь, – попросил маленький Сашка.

– Про что «чего-нибудь»?

– Про что хочешь, – сказал он, а потом подумал и говорит, – А про что можно рассказать?

– Да, про что угодно. Хочешь, про люстру расскажу?

– Ну, давай.

Жила-была одна моя знакомая Люстра. И захотелось ей снести яйца. Пошла она в то помещение, где все люстры несут яйца, села там и снесла. Яиц было десять. Люстра пересчитала яйца, распушила свои висюльки, осторожно уселась на яйца сверху и давай их высиживать. Скоро из них вылупились маленькие люстрята. Да, такие шустрые, только вылупились и принялись бегать. Насилу она их собрала. Некоторые из них были страшно талантливы. Когда пришло время им висеть, они очень талантливо висели. А одна маленькая люстрочка была просто прекрасна. И была она прекрасна, как фонтан. Многие ходили вокруг и говорили: «Да это же не люстра, это просто фонтан!»

Сашка выслушал, посмотрел на меня хитро и говорит: «Все-то ты врешь!»

Ведьмочка

В большом белом городе, только на самой его окраине, рядом с лесом и болотом жили две ведьмы: ведьма-бабушка и ведьмочка-внучка.

А родители маленькой ведьмочки, молодые черти, вечно где-то летали-мотались.

– Ну-ка, посмотрим, – говорила хрипло с утра бабушка, – где там шляются твои черти-родители? Ну-ка, сказочный ящик, попробуй только не покажи! – и била по ящику крепкой ладонью.

– Ему же больно! – думала при этом маленькая ведьмочка и очень жалела сказочный ящик.

– Глупости! Ерунда собачья! – говорила бабушка, – Пусть только попробует не показать!

А бабушка у маленькой ведьмочки была очень грозная и очень авторитетная, и ящик сейчас же показывал где находятся черти-родители, хотя маленькая ведьмочка – тут она обязательно бы вздохнула – и так была уверена, и без ящика, что ее родители – молодые обормоты и шалопаи – в этот самый момент, далеко-далеко, делают очень нужные и полезные гадости.

Маленькая ведьмочка всегда была немножко печальной. Даже когда бегала по улицам и делала всем свои мелкие пакости.

Ей совсем не хотелось каждый день делать бабушке и всем остальным эти мелкие пакости. Но разве ведьма бывает без пакостей? Да и бабушка всякий раз им так радовалась.

– Ах ты маленькая чертовка, пакостница! Ну, тютелька в тютельку я! – восклицала бабушка.

Потом она махала руками, смеялась и тут же бросалась обнимать и целовать маленькую ведьмочку.

Маленькая ведьмочка любила свою бабушку и жалела ее и, чтоб доставить ей удовольствие, каждый день прямо с утра придумывала разные мелкие пакости.

– Вся в меня! – говорила бабушка своим знакомым ведьмам, – Ну, ни капельки не похожа на своих обормотов-родителей!

– Куда там, к чертовой матери, – улыбалась бабушка, – я в детстве была такой же бесенок!

– Правда, – с удовольствием добавляла бабушка, – из этого ничего путного не получилось.

Надо вам сказать, что у маленькой ведьмочки была одна настоящая мечта. Она мечтала, чтобы бабушка, хоть когда-нибудь, заплела бы ей в волосы большой бантик. У всех же такие красивые бантики!

Но бабушка не любила на голове эти глупости. Недаром она слыла жуткой каргой. Она в своем детстве, в первый же день, сорвала с головы бантик и никогда его в жизни больше не надела.

– Не надо третировать ребенка! – говорила она старым ведьмам, – Пусть растет, как трава вдоль забора, крепче будет.

И маленькая ведьмочка знала, что с бабушкой насчет «травы вдоль забора» спорить не стоит. Да она и не решилась бы никогда сказать бабушке, что ей очень хочется хоть один раз надеть эту глупость на голову.

– У всех такие красивые бантики, – вздыхала ведьмочка, – куда там, к чертовой матери!

Каждый день бабушка и маленькая ведьмочка летали в центр города, где был большой парк, подышать нечистым воздухом.

– Ну, полетели что-ли? – говорила перед этим бабушка.

И вот однажды в том парке маленькая ведьмочка встретила странного мальчика. Она только-только вылезла из песочницы, вся перепачканная, и тут же его увидела.

Он ни с кем не играл и был весь такой чистенький и печальный, что просто плюнуть некуда, так что ведьмочка к нему сразу же подлетела. У мальчика на шее был повязан красивый розовый бант.

– А это зачем? – спросила его ведьмочка и потрогала бант, – он же девчонкин!

Вежливый мальчик посмотрел на нее и вздохнул.

– Очень-очень давно я должен был родиться девочкой. Все ждали, ждали, а я взял и родился мальчиком. И теперь мне повязывают этот бантик. Это очень красиво, – он еще раз вздохнул.

– Эх! – сказала ведьмочка и шмыгнула носом.

– Не шмыгай, – сказал ей печальный мальчик, – это очень некрасиво.

– Подумаешь! – гордо заявила ведьмочка, – Мне можно. Я в детстве такой чертенок!

Она чувствовала сейчас, что это хорошо, что ей все можно, но все же покосилась на бабушку. Но бабушка в этот момент разговаривала с какой-то древней пустошью и ничего не слышала.

– Ну, совсем как я в детстве, – улыбалась бабушка, – вечно что-нибудь натворит или кому-нибудь голову отвинтит.

Все всегда происходит тогда, когда не видят бабушки.

– А может, у тебя нет платка, – спросил мальчик, – и ты поэтому носом шмыгаешь?

– А зачем мне платок? – рассмеялась ведьмочка, – Я и так, – и вытерла носик ладошкой.

– А хочешь, я тебе дам платок? – спросил вежливый мальчик, – У меня есть.

– Вот еще к черту! – совсем собиралась сказать ведьмочка, но вдруг прошептала:

– Хочу, – и сразу же почему-то покраснела.

Маленький мальчик достал из кармашка красивый платок.

– А можно я сам вытру у тебя на лице? – спросил мальчик, – У тебя там все запачкалось.

– Как сейчас вытру! – подумала ведьмочка и почему-то тут же разрешила. Она вдруг стала такая смирная и закрыла глаза.

Мальчик аккуратно вытер ей платочком лицо.

– Ты – хорошая девочка, – вздохнул маленький мальчик. – и может так случится, что мне разрешат с тобой играть и дружить.

– Ну, вот еще! – дернула головой ведьмочка, – Очень надо! – но тут же передумала и спросила:

– А ты кто? Принц, заезжий герцог или волшебник? И почему ты не играешь со всеми?

– Дедушка не разрешает, – вздохнул мальчик, – потому что от них же ничему хорошему не научишься.

– А кто твой дедушка?

– А вон он читает. Он очень знаменитый, – сказал печальный мальчик, – А знаешь, я за всю жизнь должен сделать много добрых дел.

– Зачем это? – удивилась ведьмочка.

– Не знаю. Это давно у нас началось. Еще с дедушки. И папа и мама, и я тоже. Мы всегда приносили людям много радости. Вот и я должен принести много радости, – тяжело вздохнул маленький мальчик, – только почему-то нельзя со всеми играть.

– А вот мне все можно, – подумала ведьмочка, – только что в этом хорошего? Тоже иногда так плохо!

– Это, наверное, тяжело, – сказала ведьмочка, – когда много радости?

– Ага, – сказал маленький мальчик.

– Эх, – вздохнула ведьмочка. – а ты плюнь. Иногда помогает.

– А я не умею, – прошептал маленький мальчик.

– Не умеешь плевать? Он покачал головой.

– Хочешь, научу? Лучше всех будешь плеваться, – быстренько выпалила ведьмочка. Ей очень захотелось, чтобы этому мальчику было очень-очень хорошо. Ей захотелось сказать ему что-нибудь хорошее или сделать ему что-то нужное, прямо сейчас.

– Ты добрая девочка, – улыбнулся мальчик.

– А я, – сказала зачем-то ведьмочка, смутившись первый раз в своей жизни, – любому могу голову отвинтить. Вот только пусть попробует кто-то тебя тронуть!

Засмеялся маленький мальчик.

– А можно я подарю тебе свой бантик, он все равно девчоночий, правда?

– Ой! – обрадовалась ведьмочка, но тут же спросила:

– А тебе ничего не будет от дедушки?

– Вот еще! – нахмурился мальчик, – Я же делаю доброе дело!

– А можно я тебе сам его заплету, я умею? – попросил мальчик.

– Ну, да, – тихо сказала ведьмочка, наклонила к нему голову, и мальчик стал вплетать ей в волосы бантик, а она стояла тихо и не шевелилась. Ей вдруг ужасно захотелось расплакаться. Но ведь ведьмы же никогда не плачут.

– Вот и все! – сказал маленький мальчик, – Теперь-то очень красиво.

И вдруг ведьмочка сильно расплакалась. Она сама не знала почему так случилось. Она так сильно расплакалась, что совсем растерялся вежливый мальчик.

– Не нужен мне твой противный бантик! – сказала сквозь горькие слезы ведьмочка и сорвала с головы бантик, – На! Возьми! Сам носи. А ты знаешь сколько у меня дома бантиков? Миллион бантиков! Вот! А у тебя противный бантик!

Ведьмочка быстро повернулась и побежала, прямо через кусты, прямо к бабушке.

– Бабушка! – налетела она на нее, спрятала лицо у нее в коленях и затихла, как мышка.

– Ах, ты, чертенок! – улыбнулась бабушка вместе с расположившийся рядом старой каргой, – Совсем платье испачкала! Вот прилетят твои родители, где-то носят их черти…

А мальчик тоже стоял и плакал.

– Не хочу! – плакал маленький мальчик, – Хочу, как все!

– Дедушка! – подошел он к дедушке.

– Что стряслось в нашем счастливом королевстве? – дедушка снял очки и строго взглянул из-за газеты.

– Рухнуло что-нибудь? – спросил дедушка.

Дедушка, как всегда, читал свои газеты и, как всегда, ничегошеньки не слышал.

– Ничего не рухнуло! – насупился мальчик, – На, возьми, – протянул он дедушке бантик, – это девчонкин!

Они так и не встретились больше.

Так бывает иногда в грустных сказках.

А это очень грустная сказка.

Ослик

– Давай поговорим, – сказал маленький Сашка.

– Давай, – сказал я.

– Ну, говори, – сказал он.

– А о чем?

– Все равно. Ты же был ребенком.

– Был, конечно.

– Вот и расскажи, что тогда было.

– Ладно. Сейчас расскажу. Дай подумаю. А, ну вот.

Это было однажды. Вот иду я ребенком как-то по дороге, а навстречу мне животное – ослик. У него ослые глаза, ослые уши и еще у него хвост, тоже ослый. Я ему: «Здравствуй, ослик!»

– Здравствуй! – сказал он и попросил, – Дерни меня, пожалуйста, за хвост.

– А зачем? – спросил я.

– Все мальчишки, проходя мимо, дергают меня за хвост и потом радостно смеются. Им становится весело. Я хочу, чтоб тебе тоже стало весело.

– Нет, – сказал я, – мне и так хорошо, и мне будет очень грустно, если я дерну тебя за хвост.

– Ты – ненормальный мальчишка, – сказал он, – нормальный дернул бы…

После этого он улетел. У него выросли крылья.

– Ну, как тебе эта история?

– Ничего. Только я же говорил: поговорим о настоящем, а ты опять за свое…

Ага Ату

В вовсе недавние времена, когда бабушки, мамы и папы еще умели рассказывать сказки, в одном сказочном королевстве жил да был король. И звали его Апа Ага Агу.

Сам король был очень маленький, чуть-чуть побольше вершка, и королевство у него было совсем маленькое, чуть-чуть побольше весенней лужайки, да и подданных было совсем немного – всего двое.

Но, хоть их и было совсем немного, они очень любили своего короля и гордились им.

Так всегда бывает в жизни, когда королевство совсем маленькое, а подданных всего двое.

– А вы знаете, – говорили подданные Ага Агу другим, посторонним подданным, – какой у нас удивительный, замечательный король?

– Конечно же знаем, – говорили посторонние подданные.

– А в заметили какой у него умный и добрый взгляд? – спрашивали подданные Ага Ату.

– Конечно, заметили, – отвечали посторонние подданные.

Если Ага Агу слышал эти разговоры, то он только улыбался и ничего не говорил.

Он вообще очень мало говорил. Разве что скажет свое королевское слово «Ага» или другое королевское слово «Агу».

Да и нужно ли говорить там, где все скажут простая улыбка, чудный взгляд доверчивых глаз или счастливый смех.

Подданные Ага Агу были очень счастливы. Ага Агу умел дарить это счастье. Он был великий волшебник.

В той же стороне, за дремучим лесом, в самой середине болота, жила злая колдунья.

Ни одно черное дело не обходилось без нее. Очень злая была колдунья.

Совы, гадюки, летучие мыши прожужжали ей все уши про Ага Агу. Болтали, что одной улыбки его достаточно, чтоб голодный забыл о еде, уставший почувствовал силы, а хмурый улыбнулся в ответ. Говорили, что от одного только взгляда его добрых, доверчивых глаз теплеет холодное сердце и чужая боль болит, как своя.

– Хватит! – вскричала колдунья, когда ей уже все надоели, – Не будет больше Ага Агу. Он умрет медленной смертью. Его улыбка станет гримасой. Кто увидит ее – ужаснется.

– Хватит! – вскричала колдунья и разбила огромный сосуд жирной и жадной злобы.

Злоба текла по земле огненной рекой. Все на ее пути вспыхивало, ветер гнал удушливый дым; ухали совы, шипели гадюки, в страхе метались летучие мыши – по земле шла тяжкая злоба.

В тот же день Ага Агу заболел непонятной болезнью. Он угасал с каждым вздохом. Во всем королевстве забылись улыбки. Ага Агу умирал. Он подолгу вглядывался в глаза своих подданных, хватался ручонками, прижимал их к щекам и горько вздыхал.

Ага Агу ничего не говорил, но взгляд его глаз прощался, просил и не верил. Глаза подданных наполнялись слезами. Много ли скажешь словами?

– Великий Барра! – вскричали несчастные подданные, когда Ага Агу заметался в бреду, – Приди, Великий Барра! Спаси, скорей спаси! Возьми все, только спаси его! Зачем теперь жить?..

Могучий ветер проник во дворец. Холод хлестнул по лицам и забрался в сердца. Вихрь спустился мглой. Мрак клубился, клубился, но вот он затих и распался.

Посреди комнаты стоял худой старик в черном плаще. Седые волосы падали на спину. Взгляд его пронзительных глаз леденил душу. То был Великий Барра – могучий волшебник.

– Должен же кто-то услышать человека, – сказал старый Барра.

От звуков его голоса задрожали подданные и стекла покрылись инеем.

– Люди видят во мне дух зла. Я всего лишь дух справедливости. Ага Агу – великий волшебник. Он умеет дарить счастье, ничего не прося. Он слишком хорош, чтобы жить… Но, клянусь Черной Звездой, он останется жить… Что ж, дух зла поможет духу добра… Но за это заплатите вы. Я возьму у вас блеск ваших глаз, теплоту ваших рук, тревожный стук ваших сердец. У вас будут пустые глаза и холодные, мертвые руки. Ничто в мире не заставит ваши сердца биться тревожно. Ага Агу не узнает вас. Кто-то должен отдать все или погибнуть, что бы жил другой… Вы должны отдать все с радостью, без сожаленья, иначе заклятье потеряет волшебную силу.

– Готовы ли вы? – загремел Великий Барра.

– Готовы, – чуть слышно ответили подданные.

– Да будет так! – уронил старый Барра слова, как камни.

Сверкнула молния и волшебник исчез.

И лишь только рассеялась мгла, глаза подданных опустели, как глаза мраморных статуй, руки их стали холодными, и они услышали ровный стук своих глухих сердец. Ничто в мире не заставило бы их забиться тревожно.

– Мы уйдем, – решили подданные, – ведь Ага Агу не узнает нас. Сможем ли мы пережить это?

И тут они спохватились, ведь они не должны были ни о чем сожалеть, иначе заклятье теряло волшебную силу.

Ага Агу мирно спал в своей колыбели. На щеках у него заиграл румянец, дыханье стало ровным и чистым – болезнь уходила.

– Он останется жить, – думали подданные, – это настоящее счастье.

И тут им захотелось хоть один разочек увидеть улыбку Ага Агу и услышать его счастливый смех.

– А потом мы уйдем, – убеждали себя подданные.

Они подошли к кроватке и встали тихонько.

Ага Агу вздохнул и проснулся. Так проснуться может только ребенок. Ага Агу и был ребенком, вы, наверное, все догадались.

Он взглянул на своих подданных и улыбнулся. И как только это случилось, глаза подданных заблестели от слез, снова стали теплыми руки, и сердца их забились тревожно.

Одной лишь улыбкой Ага Агу возвратил им блеск их глаз, теплоту их рук и тревожный стук их сердец.

А иначе и быть не могло, ведь он был великий волшебник.

Так, разное

– О чем ты думаешь? – спросил меня Сашка.

– Я?

– Ну, да!

– Я думаю о хорошем.

– А я о разном.

– А это хорошее разное?

– Ну, конечно. Как для бабушки.

– Это как, «как для бабушки»?

– Ну-у… это когда мне дают конфету, а я откушу, иду к бабушке и говорю: «Скушай конфету», – и она кушает, а мне хорошо.

– А ты уроки сделал?

– Ну, вот! Здрасьте! Я ему о разном хорошем… А он…

Перед сном

– Пап, ты что спишь? – это Сашка. Наши кровати стоят рядом. Он засыпает только тогда, когда держит меня за руку. Говорит всегда: «Дай ручку!» – и я даю, он за нее хватается и засыпает. Только я ни в коем случае не должен заснуть раньше него. Сашка за этим бдительно следит.

– Ты не спи!

– Хорошо!

Глаза сами слипаются. Мама наша уже давно в подушку дышит, а Санька – нет.

– Папа, ты всегда думаешь?

– Нет, наверное.

– А я всегда.

– И о чем же ты думаешь?

– Я думаю, а вдруг все умрут.

– Как это «все».

– Ну, все люди!

– С чего это?

– Господи! Ну, ты можешь по-человечески так подумать?

– Ну, могу.

– Вот! Я бы тогда мороженного наелся…

Как-то, в детстве, я Сашку наказал – отшлепал – а он мне и говорит: «Ты же добрый! Вот и будь!»

Сейчас я пишу, а он мне: «Папа, пойдем чаю попьем!» – «Да я не хочу…» – «Тогда просто со мной посиди, помолчим»

Бросаю и иду молчать.

Айсберг

Давай, поплывем с тобой на юг за голубыми китами.

Дальше, дальше на юг за голубыми китами.

Там Страна Уходящих Айсбергов.

Маленьких и Больших Айсбергов.

И ледяных гор.

Там над головой звезды яркие и чужие.

Там рождаются бураны, метели и вьюги.

И айсберги…

Голубые айсберги…

Вот однажды зимой, в той далекой стране, у одной огромной Ледяной Горы родилась Маленькая Гора.

– Кто я? – спросила Маленькая Гора сразу же, как только родилась.

– Ты – ледяная гора.

– А это хорошо: быть ледяной горой?

– Очень, очень хорошо. Нет ничего лучше на свете. Летом ты блестишь, как холодное солнце; вокруг чистые, звонкие ручьи и горы, голубые от неба. А зимой ты спишь и растешь. Растут ведь только во сне ледяные горы. Хорошо быть ледяной горой. Очень хорошо.

– А айсбергом?

– Не знаю, – задумчиво отвечала Большая Гора, – они уходят отсюда. В Страну Далекого Солнца. И мы долго смотрим им вслед. Они никогда не возвращаются. Хорошо ли все это? Не знаю.

– А я все узнаю, когда я стану Айсбергом. Я поплыву в Страну Далекого Солнца, а потом вернусь и все-все тебе расскажу. Да?

– Вырасти сначала, – улыбалась Большая Гора, – Нужно сильно вырасти. Десять раз еще все переменится.

– Что же может перемениться? – удивлялась Маленькая Гора, – Если я хочу быть Айсбергом и плыть в Страну Далекого Солнца?

Маленькой Горе с тех пор не спалось и хорошо мечталось.

А если она и засыпала ненадолго, ей всегда снилась удивительная страна, и она знала, что это Страна Далекого Солнца.

Иногда она упиралась в спящую Большую Гору и пробовала оторваться, чтобы сразу же стать Айсбергом, но у нее ничего не получалось.

– Нет! Еще нет! – вздыхала Маленькая Гора, – Сколько еще ждать?

Она подружилась с Быстрым Ветром. Он прилетал за буранами, метелями и вьюгами.

– Опять не успеваю, – кружился вокруг Быстрый Ветер. Он всегда торопился.

– У вас так много работы? – спрашивала Маленькая Гора.

– Еще бы! – гудел Быстрый Ветер, – Тут поспей, сюда долети, здесь доделай!

– Ах, как вам все-таки тяжко! – сочувствовала Маленькая Гора и хитрила, – А вы не могли бы меня чуть-чуть немного подтолкнуть? Дело в том, что я должна стать Айсбергом и плыть в Страну Далекого Солнца.

– И правильно! – хвалил ее Быстрый Ветер, – Чего здесь дожидаться? – и он тут же хватался за работу. Он вообще за все тут же хватался, – Вот только выброшу на секундочку эти бураны и метели!

– У-у-у!!! – старался изо всех сил Быстрый Ветер, и Маленькая Гора изо всех сил ему помогала.

– Нет! – подхватывал Ветер бураны и метели, – Опаздываю! – кричал он уже издалека. – В следующий раз… обязательно оторвем!.. – и улетал, срывая с гор грозные лавины.

Однажды волны выбросили рядом с нашей Маленькой Горой небольшой, но твердый камешек.

Камешек сам с собой разговаривал. Такое иногда бывает с камешками и песчинками.

– Ты – кто? – удивилась Маленькая Гора.

– Я – кокосовый орех!

– А это что? – не унималась Маленькая Гора.

– Не «что»!., «что»… а «кто», – ворчал орех, – И чего я сюда заплыл? Здесь даже не видели кокосовых орехов!

– Да вы что? – сжалился он наконец над Горой, еще немного повозмущавшись, – Правда, что ли, не знаете кто такие кокосовые орехи? Да орехи – это же основа всей жизни! Все орехи вам так скажут!

– Да ну? – удивлялась Маленькая Гора, – А что вы делаете?

– Лично я – ничего не делаю! – надулся от обиды орех, – Я – вишу на дереве! Вишу, ясно? Орехи, они вообще ничего не делают. Потому что они – основа жизни! Все орехи это знают. Потому что если орех что-то будет делать, то какая же это будет основа? И кто тогда будет основой? А? Вот то-то же!

– А далеко от вашей страны до Страны Далекого Солнца?

– До солнца? Рядом! У нас все рядом!

Волна забралась повыше, плеснула и подхватила орех.

– Вы куда? – успела ему крикнуть Маленькая Гора.

– «Куда-куда» – назад! – буркнул орех.

– Хорошо еще, что я не остался и не стал здесь произрастать! – бубнил он, уплывая, – А то останешься здесь, произрастешь, а тут даже и не узнают, что ты – орех! И чего я сюда заплыл?

Он плыл и что-то долго рассказывал подхватившей его волне, пока не превратился в малюсенькую точку.

– Как огромен мир! – вздохнула ему вслед Маленькая Гора.

Наступило лето. Закричали поморники; зажурчали ручьи; попрыгали в воду умные пингвины; закачались на волнах тюлени, и голубые киты в честь солнца выбросили вверх свои голубые фонтаны.

Маленькая Гора проснулась раньше всех других гор.

– А вот и я! – закружился вокруг Быстрый Ветер.

Сильные, теплые его струи охватили Маленькую Гору, побежала вдруг толстая, быстрая трещина, раздался грохот и… никто не успел опомниться: Маленькой Горы больше не было – на волнах качался Маленький Голубой Айсберг.

– Куда ты? – заволновалась проснувшаяся Большая Гора.

– Я обязательно вернусь!.. – уплывал Маленький Айсберг, подгоняемый Быстрым Ветром. Ему было радостно плыть и, все-таки, грустно немного.

Быстрый Ветер скоро улетел вперед.

– Не могу так медленно! Не успеваю! – крикнул он издалека.

Наступила ночь. Она разбросала по небу звезды. Маленький Айсберг слушал как дышит океан. Он чувствовал себя просто камешком на груди великана.

А когда догорела ночь, и день, украдкой выглянув, дождался, чтобы вышло солнце, Маленький Айсберг удивился. Он никогда не видел такого красивого солнца. Оно загоралось медленно, а потом все сильней и сильней – невозможно смотреть – солнце вспыхнуло, бросило на волны золотую дорожку, а потом спохватилось и не стало спешить.

Океан засверкал на сколько хватало глаз, словно множество рыб выскакивало и падало в волны. Все пробудилось, вздохнуло, смешалось с лучами.

– Как прекрасно! – воскликнул Маленький Айсберг, – Как прекрасно вокруг!

Много еще было прекрасного и радостного на его пути.

Каждый день и каждую ночь.

Маленький Айсберг все плыл и плыл в Страну Далекого Солнца, и ему казалось, что она совсем рядом.

– Я вернусь, – приговаривал он, – я вернусь…

Он все плыл и плыл, и не замечал Маленький Айсберг, что давно уже бегут из него мягкие ручейки в океан, и океан становится не таким уж соленым. Он приговаривал только:

– Я вернусь… я вернусь… – и ему виделась чудесная, удивительная страна, и он знал как она называется…

Если вы когда-нибудь поплывете на юг, все время на юг за голубыми китами, вы увидите высокую и снежную страну.

Там над головой звезды яркие и чужие.

Это Страна Уходящих Айсбергов…

Маленьких и Больших Айсбергов…

Они никогда не возвращаются…

Пап

– Пап, а ты, когда был маленький, боялся умереть?

– Боялся.

– Вот и я боялся. А потом перестал.

– Почему?

– Ну, я же вырос.

– Пап, а в Африке люди зачем живут?

– Они там родились.

– Это они из-за слонов?

– Почему из-за слонов?

– Ну, чтоб каждый день слонов видеть.

– Пап, мама говорит, что я у нее в животике лежал.

– Ну, раз мама так говорит.

– А ты думаешь, что это враки?

– Да нет, я маме верю.

– Я тоже верю, только…

– Что «только».

– Только как я там образовался?

– Постепенно.

– И ты считаешь, что это нормально?

– Пап, ты в детстве писал в штаны?

– Бывало.

– И тебя ругали?

– Однажды – очень сильно.

– А что они не понимали, что ты еще ребенок?

– Понимали.

– Я бы тебя не ругал.

– Почему?

– Потому что ты же мне родной человек.

– Погоди. Ты что, уже написал?

– Да нет.

– А что ж тогда спрашиваешь?

– Чтоб знать как себя вести.

– Пап, ты за кого, за меня или за Витьку?

– За тебя, наверное, ты же мой сын.

– А если я сделаю что-нибудь нечестное, а Витка – честное, ты тоже будешь за меня?

Молчание, внимательный взгляд, потом со вздохом:

– Ну, и что же ты сделал?

– Да ничего я не сделал, я тебя просто проверяю.

– Пап, тут некоторые говорят, что Вселенная разбегается.

– Ну, и что?

– Что «ну и что»?

– Ну, и что? Ну, разбегается она, ну и что?

– Я что-то не понимаю, ты совсем что ли нашим будущим не интересуешься?

Красота

Сашке семь лет. Рисует он только церкви. Купола и кресты. Если попадаем с ним в город, то каждая встреченная церковь – это задумчивый поход вокруг нее, оценивающий взгляд.

После пяти церквей я обычно еле ноги волочу, а он бодро вышагивает.

Подходим к Казанскому собору. Сашка немедленно и молча направляется к нему, а я, со стоном внутренним и с надеждой в голосе:

– Сань, может не будем его осматривать, а?

Санька, остановившись, разводя руками, возмущенно:

– Ну-у… если тыне хочешь смотреть эту красоту!..

Делать нечего. Отправляемся смотреть «красоту».

Арабский

Саньке двенадцать.

Летом он вдруг решил изучать арабский. Измученный этим его решением, я направился в университет на восточный факультет, где – о, счастье! – за деньги можно летом учить арабский.

Санька ростом очень мелкий и с увесистым учебником арабской грамматики выглядит, как Буратино с букварем. Я его сопровождаю. Тащу учебники. Преподаватели смотрят на него с нескрываемым уважением.

По дороге мы заходим в книжный магазин, где он, мой отпрыск, в мгновение ока находит Коран и учебник грамматики санскрита.

Подходит ко мне:

– Купишь?

– Сань, ну Коран – понятно. Вещь очень нужная. А санскрит-то тебе зачем?

– А ты знаешь, что на нем уже не говорят?

– Ну, вот! Тем более!

– Ты, значит, хочешь, что-ли, чтоб его совсем забыли?

– Я-я?…

В общем, я купил и санскрит…

Шмель и любовь

Жил-был Шмель. Он был толстый, лохматый трудяга.

Когда он садился на цветок, тот сгибался до земли.

Шмель собирал нектар и пыльцу. Неуклюжий, он просыпал ее всюду и был вечно недоволен, что так мало собрал. Он не замечал, что сам виноват и сваливал все на Цветок.

– А ну тебя! – говорил Цветок, – Кормишь его, кормишь, а он еще и недоволен!

– Плохо работаешь! – гудел Шмель, – Вечно не успеваешь! – и, сорвавшись с тычинок, улетал, мотаясь из стороны в сторону, а Цветок только качал ему вслед головой:

– Какой невежда!

Шмель иногда сталкивался налету с Солнечным Зайчиком и падал в траву.

– Извините, – говорил вежливый Зайчик, – я нечаянно.

– Ходят тут всякие, – гудел Шмель, выкарабкиваясь из травы, – не собирают и другим мешают. Безобразие!

И вдруг свершилось чудо: старый ворчун Шмель влюбился в Пчелку. Да-да, в ту самую Маленькую Пчелку. И как же он раньше не замечал, что она такая лохматенькая, такая красивая и такая тоже трудолюбивая.

Пчелка видела, как расцветает старый бродяга, когда садится с ней рядом на Цветок, и от смущения теряет пыльцу, но она была еще маленькая и глупая и много себе воображала.

– Ах! – говорила она, – Надо ли мне все это? Он такой старый и такой вечно ворчливый.

Но при этом она никогда не забывала посмотреть на себя в лужицу: все ли там у нее хорошо?

– И потом он толстый, безобразный увалень, – добавляла она, поправляя прическу.

А Шмель пел. Он казался себе снова молодым и стройным и так вежливо собирал нектар и пыльцу, что и Цветок и все остальные встречали его улыбками, как старого знакомого.

– А, это вы? – говорил Цветок, – садитесь. пожалуйста.

– Я только на секундочку, – смущенно гудел Шмель, – Я вас не беспокою? А то все летаю, летаю…

– Что вы, что вы! – махал на это своими лепестками Цветок, – передайте привет Пчелке.

– Ах! – разворачивался налету Шмель и еще сильнее смущался, – Она на меня совсем не глядит!

– Она вас полюбит, – уверял его Цветок.

– Вы так думаете? – возвращался к нему Шмель.

– Конечно. Как вас можно не полюбить? Вы такой добрый.

– Вы правы. Мне хочется что-нибудь сделать для нее.

– Подарите ей нектар.

– Ах, боюсь, примет ли? Это дерзко с моей стороны и невоспитанно – навязывать подарки. Она такая гордая.

– Но вы же от чистого сердца.

– Да, это точно! Мне ничего не надо. Я ей так благодарен. Я так счастлив, что на земле есть Пчелка. Я только сейчас по-настоящему живу. Я подарю ей нектар – будь что будет. А вам не кажется, что она очень красивая и добрая?

– Конечно же, кажется. Я за вас очень рад. Не забудьте передать от меня привет.

– Не забуду, дружище! – гудел шмель и вдруг опять сталкивался с Солнечным Зайчиком.

– Эх! Какой я неловкий! – сокрушался Солнечный Зайчик.

– Что вы, что вы! – говорил ему Шмель, – Это я вас совсем не заметил. Иногда летишь себе и мечтаешь.

– Говорят, вы влюблены?

– Что вы, – смущался Шмель, – она такая молодая, а я такой лохматый. Но ведь я добрый, правда?

– Правда, – улыбался Солнечный Зайчик, – Вы очень добрый. Она должна вас полюбить. Нельзя не любить добрых. А когда она вас полюбит, это будет самая большая радость для всех ваших друзей. У вас так много друзей вокруг.

– Это все так! – осторожно гудел Шмель, – Я и не знал, что у меня столько друзей.

Но однажды Шмель повстречался со старой и злой Стрекозой.

– А, это ты, толстый дуралей! – сказала ему злая Стрекоза, – Говорят, ты влюбился в эту мохноногую дурочку?

– Полегче, ты, треснувшее коромысло! – сразу же загудел по-старому Шмель, – Не встречайся мне больше!

– Сам лучше не попадайся, толстяк! И Пчелке своей передай, пусть не попадается!

Шмель загудел от злости так сильно, что не заметил Цветок, ударился о него и шлепнулся в траву.

– Ой! Вы не ушиблись? – забеспокоился вежливый Цветок.

– Вот еще! – выбирался из травы Шмель, – Пускай не дожидается!

– Вы не должны обращать внимания на эту тощую Стрекозу, – убеждал его Цветок. – Она злая потому, что не пьет нектар. Она абсолютно высохла от злости.

– Ваша правда! – карабкался вверх Шмель, – Только толстые могут быть добрыми.

– Она питается мухами, – вторил ему Цветок, – а разве могут быть добрыми те, кто питается мухами?

– Ваша правда! – успокоился Шмель и снова загудел, проверяя крылья, – Мухи, хоть и неприятные, и такие вечно грязные, но нельзя же их за это все время есть, в конце-то концов! А какая у нее уродливая нижняя челюсть? Вы помните, какая у нее отвратительная нижняя челюсть! Просто нужно запрещать летать с такой нижней челюстью!

– Полно о ней, – говорил Цветок, – А как ваши дела?

– Вы знаете, – неуверенно загудел Шмель, – я так и не решился. Я такой толстый и в этом мое несчастье, и потом я такой лохматый, будет ли она со мной разговаривать?

– Непременно будет, – улыбался Цветок, – не может быть иначе.

– Это уж точно! – соглашался Шмель, – Не может она меня не выслушать, в конце-то концов! И потом мне ничего не надо. Она есть на свете, я думаю о ней день и ночь. Я даже худею, по-моему. Это ужасно приятно.

– Прилетайте ко мне вместе, – приглашал его Цветок.

– Обязательно, – оборачивался налету Шмель.

И вот однажды он уселся на Цветок рядом с Пчелкой и совсем уже собирался открыть ей свою любовь и сказать, что ему ничего не надо, вот разве что подарить ей немного нектара и пыльцы, как вдруг Пчелка, дернув своей красивой головой, сказала:

– Вы меня всюду преследуете. Все мои подруги говорят: «Ну, зачем тебе этот толстяк. Посмотри, сколько вокруг красивых трутней. Они, хоть и не такие стройные, как хотелось бы, но зато не такие увальни, не спят налету».

Бедный Шмель. На него было жалко смотреть. У него ослабели лапки и высыпалась вся пыльца, и он пролил весь нектар. Он весь перепачкался, но не замечал этого. Пчелка давно улетела, а он все сидел на Цветке и размышлял:

– Она права. Она тысячу раз права. Кто я и кто она? Эх, зря я полез с этим нектаром! А как хорошо не знать, что ты не любим! Один только луч надежды, и можно жить. Надеяться и мечтать. Нет у меня теперь мечты. А все потому, что я такой безобразный. Кому нужно то, что я добрый!

– Простите меня, – сказал ему молчавший до сих пор Цветок.

– Ну, что вы! – отозвался на это Шмель.

Скоро все улеглось, и Шмель загудел по-прежнему, собирая пыльцу и нектар. Он все время летал нагруженный, а однажды он даже подрался со стремительной Стрекозой и надавал ей как следует. Но, хоть все и потекло по-прежнему, он больше никогда не ворчал на своих друзей. Да и как можно ворчать на своих друзей, если ты пережил свою любовь…

Про Сашку

Я впервые увидел своего отпрыска, когда ему было уже более трех месяцев. Пришел с моря, уехал в отпуск в Баку и – вот оно. Лежит, глаза таращит. Мое? Улыбается. Кажется, на китайца похож. У меня в роду были китайцы? Или он на японца смахивает. Смеется.

Меня тут же отрядили с ним какать. Надо было всячески при нем тужиться, чтоб возникли ассоциации, как мне объяснили.

Я положил его на клеенку перед собой и ну при нем завывать, приседать, кружиться, крякать и кряхтеть.

Сашка смотрел на меня при этом очень внимательно, а стоящая в дверях племянница Вика, что старше Сашки ровно на год, глядела на меня, распахнув от ужаса большие синие глаза, и валила при этом в штаны.

Потом мы поехали жить в Питер. Снимали квартиру. По вечерам рассказывали Сашке сказки, читали про Муху Цокотуху и «Шляпу» Носова. До бесконечности. Сашка еще не говорил, но книги эти за собой таскал. Притащится, с сопеньем сядет рядом и, молча, тебе вручит книжицу – читай!

Однажды посадили его на высокий стульчик перед телевизором смотреть по «Спокойной ночи малыши» про Царевну Несмеяну. Образцовский театр показывал эту сказку и там у них Несмеяна начинает без всякого повода плакать, причем слезы у нее бьют из глаз фонтанчиками.

Сашка спокойно сосал соску и почти безо всякого энтузиазма смотрел на экран, но вдруг она зарыдала.

Что тут случилось с Сашкой! Он тоже зарыдал. В голос. Слезы текут, а он вытаскивает изо рта соску и протягивает Несмеяне – на, только не плачь.

Это было чудесное «Спокойной ночи».

Потом он научился бегать. Особенно с горки. Забирается на любой пригорок и сбегает. Весело. Однажды сбежал так с маленькой горушки, а на пути то ли мальчик, то ли девочка – не разобрать. Сашка, слетая, заключает малыша в объятья и начинает целовать. Все поражены, особенно наша мама.

– Что это? – спрашивает она у меня.

– Видимо, генетика, – говорю ей я, – я, поначалу, тоже всех любил.

Когда Сашка научился сам ходить и говорить, он, гуляя, подходил к каждой бабушке на лавочке, останавливался перед ней и, кланяясь после каждого слова, произносил: «Здравствуйте!.. Старушка!..»

Старый Фрегат

Старый Фрегат полуспал, полукачался. Так спят корабли и матросы, что без смены стоят за штурвалом.

Те матросы во сне стонут и хватают руками воздух. «Крепче! Крепче! – бредят матросы, просыпаются как от удара, дико смотрят вокруг, – Боже! Слава тебе, Боже!..» – снова падают в сон, как в могилу.

Спи, бедняга, ты всего лишь у пирса. Хорошо спится у пирса.

Только ноют во сне руки.

Да поют во сне ветры.

Да ломает спину и плечи.

Но ведь это только во сне.

Спит усталый моряк, спит корабль. Скоро снова обоим в море. Снова скоро без сна в море.

Но ведь это было всегда.

А сейчас можно спать и спать… Пока будут латать паруса и борта…

Сколько новых заплат у Фрегата.

А сколько у него старых заплат? Живого места нет. Все рубцы да рубцы.

Вот следы от пушечных ядер. Одним залпом снесло все пушки, а мачты разбило в крошку.

Вот таран – глубоко ноет. Он тогда закрыл собой каравеллу. Ту красавицу каравеллу, ах ты старый и глупый урод!..

Каравелла ушла, он остался…

А вот здесь потрепала буря. Страшный был ураган. Он пришел с обломками мачт, и сам был похож на обломок.

Он дошел, потому что верил. Если верить, тогда дойдешь…

А вот это все от пожара. Дым и солнце…

Он уж думал, что это последнее солнце. Славно ему тогда досталось.

Зато у него есть болячки. У кого еще столько болячек?

Он устал. Теперь все рвется. Море сильно корежит сильных.

А временами опять бьется: «Вперед! Надо только вперед!» – хватит. Поторчать бы подольше у пирса. Отдохнуть бы.

А потом можно бросится в море. Только вот не сейчас…

Что там снова внутри? Опять эти люди…

По ночам в море плачут люди. А он слышит их тайные мысли. Слышит каждой своей болячкой.

Люди, сколько в вас наметалось!..

Вот и пушки. Новые пушки. Старых – вон, новых – в порты. Такая у нас замена.

А новые пушки очень смешные. Все они хотят только побед. А кому же лежать и ржаветь?

Ох, уж эти бесстрашные пушки! Дай им порох, подай ядра, приведи-наведи, «где противник?», чтоб не просто кидаться в море…

Полуспал фрегат, полукачался.

– А вот эта пушка малышка! – вдруг услышал людей фрегат, – Это самая легкая пушка. Ее плохо отлили.

– Ненадолго ее хватит, – улыбались друг другу люди. Посмотрел фрегат и подумал: «И ей тоже будут сниться сраженья!»

Вот и ночь вновь укутала землю, да такая она тревожная: звезды то видны, то совсем пропадают. По таким ночам только тени бродят, да еще души моряков.

Слушай, Старый Фрегат, слушай!

Перед морем маются души.

В люльках-портах качаются пушки, в люльках-койках качаются люди; коридорами сны бродят – вверх по поручням, вниз по трапу, скрип ступенек, фонарь, тени, колышется что-то, поворот, переход – яма, теплый пар ночных испарений, снова тени – тихо идут сны… Вдруг! Встают лохматые руки и хватают, хватают! – тише, что же ты так мечешься? Спи спокойно, морская душа.

Слушай, Старый Фрегат, слушай!

Пушки, люди – все вместе смешалось: мысли, крики, тяжелые думы.

Жаль, не слышат пушки друг друга.

Жаль, не слышат друг друга люди.

По ночам души говорят на одном языке.

Ну, а где же пушка-малышка? Вот она, Старый Фрегат. Что ж не спиться малышке-пушке?

Слушай, Старый Фрегат, слушай. Это очень странная пушка. Ей совсем не хочется драться. «Как же бить ядрами по кораблям, людям, пушкам?» Это очень смешная пушка. Ненормальная пушка. Совсем еще малышка.

Утро брызнуло! Страхи прочь! Тени прочь! Море, море у нас впереди!

– Эй, смотрящий вперед!

– Есть, смотрящий вперед!

– Привяжи себя там!

– Есть!

Всем болячкам и ранам молчать!

Фрегат весело бежал по волнам. Хорошо бежал. Крепко держал он в руках маленькую пушку. Остальных всех он тоже держал, но вот маленькую пушку… в общем, это была приятная тяжесть.

Маленькая пушка ужасно волновалась: «Когда буду стрелять, я зажмурю глаза и ни в кого не попаду!» – твердила она себе.

«Все будет хорошо! – улыбался ее мыслям Фрегат, – Я спрячу ее бортами!» – и гнался за солнцем полными парусами…

– Шевелись! Шевелись, черти! Туже! Туже выбрать! Крепи! Сильней, я сказал! Всех наверх! К бою! Порох, ядра с обоих бортов!

Топот ног. Вот он, Вражеский Бриг. Эй, герои! Получите награду, герои!

Ну, теперь кто кого. Кто первый у кого отберет ветер. Кому солнце в глаза. Кто кому станет только игрушкой!

– Ходу к пушкам! – пошла кутерьма. Волны, паруса, мачты, дьявол! И по кругу, по кругу! Волки! Кружат, пляшут злорадные черти! «Эй, добыча! Скорей, добыча!» Сохнет горло, комок в глотке! «Порох! Порох, бездельники, порох!» Бьется сердце, как птица в клетке. Жилы вспухли, сейчас лопнут! Стонет что-то и рвется в куски! И дрожит! И трясется! Пена. В уголках рта только пена.

И колючки глаза.

Люди, где вы там, люди!

Волны мутной злобы бьются в борт.

Ну?! Кто первым не выдержит скачку? Ты, Фрегат или ты, Бриг?

Гром! Не выдержал Бриг. Лишь одно ядро долетело, остальные пропали даром.

Вдруг увидел Фрегат, как за борт выпал рваный кусок – только одно ядро долетело и не стало пушки-малышки. Как же так?

И повисло, оглохло, оглохло… «Когда буду стрелять, я зажмурю глаза…»

Смялись старые паруса, стал хозяином ветра Бриг.

Бились ядра – и насквозь… И не видел Фрегат.

Дрались пушки, одни дрались. Сотня ядер в борта – крики, стоны и палуба в лужах.

И не слышал Фрегат.

До последнего бились пушки.

Накренился Фрегат – покатилось: ядра, пушки срывались за борт. И очнулся Фрегат – поздно.

Столько глаз – глазами о воду! Солнце вверх и скользкие лица. Воздух вырвался и сомкнулось. Свет поплыл где-то там наверху.

Он все падал и падал до дна. Где-то там лежит пушка-малышка.

А потом катился по подводному склону.

Бездна черная приняло черное.

Над водой равнодушное солнце, а под солнцем – израненный Бриг.

Люди-люди, зачем это, люди… корабли, зачем, люди-пушки?..

Нико

Когда-нибудь, когда у вас будет побольше времени и вы будите гулять по Большой Кривой улице, дойдите до конца. Там стоит дом. Большой-большой. Вокруг много битого кирпича и черепицы. Загляните в последнее окно. Да не там же! Вон же оно – внизу. Нужно присесть на корточки. Видите? Отгадайте, кто здесь живет? Ни за что не отгадаете. Здесь живет Нико. Музыкант. Знаменитый Нико. Правда, пока не совсем.

Не подумайте, что Нико – оборвыш и попрошайка. Нико – артист.

Когда-нибудь он все же станет знаменитым. Его будут знать все – от Турина до Болоньи. А может быть и дальше.

Это ничего, что у него на спине большой горб. Со всяким может случиться. Тем более, если ты таким родился.

Вы не слышали как он играет на скрипке? Он играет лучше всех. Спросите у кого хотите на нашей Кривой улице. Только не у лавочника. Вредный! Какие у него булочки! С маком.

– Вон отсюда! Попрошайка! Побирушка!

В сторону! Быстро! А то попадет. И чего я ему сделал? Когда Нико вырастет большой, он привяжет лавочника к дереву и раздаст все его булочки. Бесплатно. Всем. Прямо у него на глазах. Ну и рожа будет у этого лавочника! Лопнет от злости. Подходи! Налетай! Как меня зовут? Нико. Нет, не так – артист Нико! Как не слышали? Совсем? О, сеньора, как вы много потеряли! Можно сказать, почти все!

Нико не умеет красиво петь. За него поет его скрипка.

Если б у Нико был знакомый волшебник, Нико попросил бы у него сперва, чтоб не было горба, потом однорукому садовнику нужно вернуть его руку. Он старенький и всегда плачет, когда Нико играет, даже когда веселое.

Потом надо подарить ему шляпу, обязательно с полями, а сбоку – перья. Нет, лучше цветы, он же садовник. А еще – куртку от дождя, сапоги, шарф. Нико знает какой – длинный и мягкий-мягкий. И пушистый. Прижмешься и тепло-тепло. И пахнет, как от мамы. Нико не помнит маму. Помнит только как пахнет. Учитель говорил: «Светлое в людях от солнца и мамы». Ну, вот опять грустное. Нужно что-то веселое. А вдруг кто-нибудь потеряет золотую монетку, а Нико найдет, он тогда купит…

– Горбун! Идите! Опять горбун! Сюда! Скорей! Бей его!

Быстрей! Только бы не разбили скрипку! Только бы не разбили! Пусть нос, пусть лицо, пусть кровь целый день! Только не скрипку, Дева Мария!

Нико быстро бежал по улице. Мальчишки бросали ему вслед гнилую картошку и громко смеялись, когда она разлеталась, разбиваясь о голову или о горб.

Фу! Наконец-то отстали. Чуть не догнали. Скрипка цела. Спасибо тебе, Дева Мария. Ты всегда за меня заступаешься. Такой скрипки нет у самого сеньора маэстро. Когда учитель умирал, он сказал: «Нико, эта скрипка теперь твоя. Такой нет ни у кого в мире». У него на могиле куст сирени. Нико сам посадил. А в годовщину он играет там целый день. Ему слышится чудная музыка. Она льется отовсюду. Каждый цветок поет свою песню и летают смешные шмели.

Вот и площадь. Здесь Нико играет. Мало народу. Холодно. Но ты же артист, Нико. Разве артист только ради медяков в кружке?

Ты сейчас волшебник. Неужели это ты, Нико? Скрипка грустит, плачет, пальцы больше не стынут. Сколько людей вокруг! Они все идут и идут. Скрипка поет. А теперь все исчезло – есть только ты и скрипка. А вот и тебя нет – только она. Неужели это ты заставляешь ее плакать? Но ты же сам ничего не видишь? Откуда берутся слезы?

Это хорошие слезы, Нико. Учитель всегда говорил: «Нужно омывать свою душу. Для того человеку слезы».

Люди не любят плакать. Нужно веселое. Нужно сыграть что-нибудь веселое. Если после слез сразу радость, за это всегда хорошо платят. Нуже, Нико, ты же артист. Им вовсе не хочется грустить.

Нико вскинул голову. Скрипка снова запела. Только теперь она пела по-другому.

Что это? Соловей? Дрозд? Малиновка? Нет, это ручеек. Он еще бьется под снегом. А вот и подснежники. Они растут в горах. Первые ласточки. Так стучится весна.

Пятнадцать монет. Однажды Нико услышал рядом: «Этот мальчик – большое чудо!» – «В Италии много чудес, сеньор». Он оглянулся. На него смотрели. Хорошо смотрели. Но он все равно убежал.

Они сильные. А вдруг они выхватят скрипку? Так уже было. Нико подпрыгивал и просил, а они смеялись и кричали: «Выше! А ну, выше!» Над Нико все готовы смеяться. А вы? Почему вы не смеетесь?

Смейтесь! Это же смешно – горбатый музыкант.

Иногда Нико не любит скрипку. Ненавидит. Она, как проклятье той старой женщины, что билась в пыли и кого-то кляла. Она снилась Нико целую неделю.

Со скрипкой нет холода, не хочется есть, но у Нико потом дрожат руки и губы, его бьет злая лихорадка и кажется, что умираешь. Нико не хочет – скрипка сама плачет.

Нико боится умереть. Дева Мария! Вокруг цветы, небо, а тебя уже нет, и скрипка играет, а ты уже умер.

Нико! Улыбнись сейчас же!

А куда ты денешь деньги?

Восемь монет давно пора заплатить за коморку, две – на хлеб, а пять он отдаст садовнику. У того все деньги Нико. Когда-нибудь Нико отправится путешествовать.

И учиться.

А вот и ограда. Шершавая. За оградой – дорожка. Белый дом. Это дворец. А вокруг – сказочный сад. Однажды Нико увидел в саду девочку. Она была как белый цветок. Платье как лепестки. Наверное, это была принцесса. Нико хотел сыграть тарантеллу. Нико не виноват, скрипка сама заиграла печальное.

Сердце так и сжималось. А когда он опустил скрипку, их глаза встретились. Девочка прижалась лицом к ограде. Глаза большие и черные. Она протянула руку и погладила Нико по щеке, а потом быстро-быстро повернулась и убежала. Нико смотрел ей вслед. Как он хотел, чтоб его еще раз погладили по щеке.

Нико приходит сюда каждый день. Девочки больше нет. Ветер ворошит прошлогодние листья. Во дворце никто не живет…

Нужно зарыться с головой. Старая овчина славно греет, если подышать. Нужно подышать на скрипку. Учитель говорил: «Скрипка умирает, если рядом с ней нет человека». Вот и тепло. Нужно всегда рядом – ты и скрипка.

Звезды. Розовые, синие, красные звезды. Разве бывают розовые звезды? Откуда они? И цветы? Откуда здесь цветы? Тюльпаны? Море тюльпанов. Красное море. Они стройные как королевские гвардейцы. Розы – придворные дамы. Щеголи гладиолусы. А вот и пионы, левкои, незабудки, маргаритки… Кто это? Эта женщина – фея цветов. Проси ее скорей, Нико!

– Знаю, Нико, зачем ты пришел. Тебе мешает твой горб. Что ж, отныне у тебя не будет горба, но ты больше не будешь так играть на своей удивительной скрипке. И люди не будут грустить и плакать солнечным утром. Нужно омывать свою душу. Это хорошие слезы. У тебя не будет больше горба, Нико. Ты же сам говорил, что не знаешь, как ты играешь. Скрипка поет сама.

Да, Нико, ты играешь так из-за горба, из-за длинных, уродливых рук. «Этот мальчик – большое чудо». Нет, чудес, Нико, нет! Ты сам волшебник. У каждого волшебника свой горб. Ион платит, Нико, он каждый день платит.

Тебе порой плохо. Злая лихорадка? Тебе кажется, что умираешь? Прямо на площади. Ты платишь, Нико, медленно платишь. Скрипка играет, а тебя уже нет. Вокруг небо, а ты умер. Согласен ли тыне играть на своей удивительной скрипке? Соглашайся, и не будет больше горба… Ну же, Нико!..

Сотни рук протянулись к скрипке. Нико отступил и кинулся с криком назад…

Овчина отброшена. Лунный свет заливает коморку. Рядом скрипка. Нико прижал ее к груди. Скрипка умирает, если рядом с ней нет человека. Нико будет знаменитым. От Турина до Болоньи. А, может быть, и дальше. Вот увидите, честное слово!..

Целый день

– Сашка, давай обнимемся.

– Давай! – говорит мне Сашка и мы обнимаемся.

Иногда по десять раз в день. Наверное, это нужно. Со мной в детстве отец очень мало обнимался.

Почти никогда.

Такое странное было тогда время.

Похоже, считалось, что мальчикам это необязательно.

Наверняка полагали, что без объятий парень будет более мужественным.

Ну, да Пес с ним, с мужеством.

– Сашка!

– А?

– Давай обнимемся.

– Давай!

Иногда

Иногда мы ссоримся. По пустякам. Молчим, ходим. А если и говорим, то обидные слова. Выговариваем их быстро-быстро, в запале, будто торопимся, как бы их не сказал кто-то другой. Потом опять молчим.

Я понимаю, что он вырос, что он другой, что то, что он сейчас сказал, это совсем не то, что он думает, носит в себе, понимаю, но тоже дуюсь. Глупость, конечно. Потом ловлю его в коридоре, прижимаю к себе: «Не злись на меня, ладно?» – «Ладно», – шепчет он мне, вздыхает и затихает, а потом говорит: «Я погуляю?» – «Конечно», – и он уходит.

Капитан и Выдумщик

Высоко-высоко, на деревянном чердаке, откуда виден почти весь город, куда залетают только голуби и первым забирается желтое солнце, жил старый Выдумщик.

На маленьком окошке, выходящем во двор, у него росли всякие полезные растения; в углу стояла кровать, покрытая серым одеялом, на гвозде за дверью висела куртка, а под самым потолком, но так, чтоб можно было достать рукой, сушились дикие травы.

Дети приносили ему еду, и он рассказывал им за это сказки: каждый день маленькая тарелка супа, большой кусок черного хлеба, кружка душистого мятного чая и каждый день сказка.

На том же чердаке, только с другой стороны – там еще виднелось море – жил Капитан. Он носил бороду и усы, а еще он носил тельняшку и всюду появлялся с большой глиняной трубкой, черной морской фуражкой и попугаем какаду.

Он чинил рыбацкие сети, резал из дерева корабли и курил свою трубку.

Капитан и Выдумщик были большие друзья.

– Эй, Капитан! – звал Капитана Выдумщик, – У нас есть тарелка горячего супа, большой кусок черного хлеба и кружка душистого мятного чая.

– Нет, дорогой мой Выдумщик! – отвечал ему Капитан, не вынимая трубки изо рта, – У нас есть еще одна краюха хлеба, листовой бразильский табак и мешочек душистого кофе.

– Ах, Капитан! – говорил ему на это Выдумщик, – Хлеб мы съедим вместе с супом, табаком набьем вашу трубку, а мешочек кофе оставим до лучших времен.

А потом они садились на два деревянных резных табурета, какие бывают только в добрых старых морских тавернах, и ели суп, по очереди загребая его ложками и оставляя друг другу лучшие куски, а когда какаду не выдерживал и начинал возмущаться, он тут же получал в свое полное распоряжение вкусную хрустящую корочку.

После обеда Капитан курил свою трубку и, несмотря на то, что он делал это и до обеда, дым из его трубки все же шел гуще, и со двора казалось, что на чердаке у друзей заработала кочегарка.

Выдумщик в это время мечтал, а Капитан, с неразлучным какаду на плече, вспоминал свои штормы, тайфуны, самумы и смерчи и говорил всегда:

– Да-а-а… – и никто на всем белом свете не мог лучше него сказать это «да-а-а…»

А когда Выдумщик собирался идти за травами, то Капитан спрашивал разрешения сопровождать его в этом походе.

Они шли через море цветов, доходившее им почти до пояса, и казалось, по этому морю движется корабль, так густо дымила верная трубка, так пронзительно выкрикивал различные корабельные команды старый какаду.

Капитан улыбался солнцу, слушал болтливую птицу и Выдумщика, который рассказывал ему о цветах, и смотрел только вперед.

А дома они сразу же доедали оставшийся хлеб, запивая его мятным чаем, и Выдумщик слушал страшные морские истории, которыми от борта до борта был заполнен старый морской вояка.

Капитан был скуп на слова, и Выдумщик очень деликатно расспрашивал его о подробностях.

– Наверное, – говорил он, – был черный шторм, горизонт тонул во мгле и корабль кидало из стороны в сторону. Нос его совсем зарывался в клокочущую серую пену, страшно скрипели старушки мачты, а по кубрику метались тени от большого фонаря. Трудно было стоять за штурвалом, волны перекатывались через палубу и захлестывали с головой, но впереди была земля и только малодушные не слышали ваших команд сквозь сплошной свист крепкого ветра.

– Да-а-а… – говорил капитан, – это так! – и на губах его играла недобрая усмешка, лоб бороздили тугие морщины, а старые глаза становились зоркими.

– Капитан! Капитан! – кричали вам, – В трюме вода!

– Все на помпы! – кричали вы, – Качать до конца!

А впереди уже виден был берег, уже буруны играли на скалах, уже ждали корабль безжалостные береговые пираты, и каждый молился своей мадонне.

– Да-а-а… – сказал Капитан, и казалось, что в мозолистом кулаке сейчас треснет старая трубка, – это так!

– Вода! Вода! Груз и пушки долой! Пистолеты за пояс! Держись, ребята, вам еще надо подраться за старушку-жизнь!

Крутая волна ломала шлюпки, крушила планширь, глотала людей. Падали за борт тяжелые пушки, корабль дрожал и трясся, как человек в лихорадке; и расщепились в страшном грохоте и рухнули за борт все мачты, увлекая людей за собой. Их крики перекрывали вой ветра и леденили души живых.

– Снасти рубить! – и десятки топоров рвут и кромсают славные снасти, и кажется, что так же, в лохмотья, рвется каждая морская душа. Да простит корабль бедных моряков!

– Да-а-а… – шептал Капитан, – это так!

– И вы сказали: «Хватит, ребята! Встаньте к борту. Простимся с кораблем, что был нам домом, женой, матерью!» – и на мгновение замер седой океан.

А потом корабль налетает на скалы, и с первым же ударом о камни оставшиеся в живых прыгают за борт, а там их уже ждут мародеры, у которых очень жадные руки.

– Да-а-а… это так! – сказал Капитан, а потом он погладил птицу, чтоб успокоить разволновавшегося какаду.

– Ах, Капитан, – вздыхал Выдумщик, – как я вам завидую. Если б я видел все это своими собственными глазами, я бы умер спокойно.

– О-о-о! – смущался Капитан, а Выдумщику становилось абсолютно ясно, что только скромность не позволяет Капитану восхищаться своим собственным прошлым.

А завтра было светлое утро, и широко распахнутые детские глаза, и мороз по коже от страшных морских историй, где шторм, и ветер, и трудная победа – лучшая награда бесстрашным сердцам, и жизнь – лучшая награда героям.

– Эй, Капитан! – потом звал своего друга Выдумщик, – У нас есть тарелка горячего супа, горбушка вкусного черного хлеба и кружка душистого мятного чая.

– Нет, дорогой мой Выдумщик! – откладывал в сторону сети Капитан, – У нас есть еще одна краюха хлеба, листовой бразильский табак и мешочек душистого кофе.

– Хлеб мы съедим вместе с супом, – говорил ему на это Выдумщик, – табаком набьем вашу трубку, а мешочек кофе оставим до лучших времен.

А потом они садились на два деревянных резных табурета, какие бывают только в добрых старых морских тавернах и ели суп, по очереди загребая его ложками и оставляя друг другу лучшие куски.

Разные люди Лампаса

На одной из улиц города Лампаса, по которой жители города каждое утро идут строить свои корабли, старый Капитан и Выдумщик встретили девочку с зелеными глазами.

Она стояла и плакала в самой середине тротуара, а люди не останавливались, потому что мало ли кто плачет на улицах города Лампаса и у всех ли при этом видны слезы?

И рассердился тут Капитан на жителей города и хотел уже треснуть своим страшным кулаком и чего-нибудь расшибить, но положил ему руку на плечо Выдумщик, и успокоился старый вояка, вот только загородил девочку от идущих мимо людей, так загораживает утес от морского потока малую шлюпку.

А Выдумщик погладил девочку по грустным кудрям и спросил:

– О чем плачет моя маленькая принцесса? Может быть, она потеряла золотой башмачок? Мы достанем ей башмачок. Может быть, ее карета превратилась в тыкву, а возничий – в крысу? О чем плачет моя маленькая принцесса?

Девочка посмотрела на него большими зелеными глазами, полными слез, опустила голову ниже и лицо ее совсем закрылось кудрями.

– Наверное, это грустная история, – сказал Выдумщик своему другу.

– Хочешь, я расскажу тебе о Бродяге Парусе? – спросил он малышку, но она покачала головой.

– О-о-о, – воскликнул тут Выдумщик, – как горько и одиноко живется маленькой принцессе. У нее нет своей сказки. Расскажи мне все, что случилось, только очень тихо, иногда я бываю волшебником и помогаю людям.

Девочка взглянула на него исподлобья, а потом оглянулась на старого Капитана.

– Да-а-а, – сказал Капитан, – это так!

И поверила ему девочка. Да и как не поверить, если весь город знал, что Капитан не болтает лишнего, как в таких случаях говорят сухопутные жители, и не бросает слов на ветер, как говорят моряки.

Выдумщик наклонился к девочке, и она зашептала на ухо только ему одному.

– Я все узнал, – сказал, распрямляясь, Выдумщик своему другу, – это очень грустная история. Если б я мог ее рассказать, то это была бы грустная сказка. Но я дал честное, волшебное слово нашей маленькой принцессе никому и ничего не рассказывать. Ах, если б принцесса, у которой есть одна только бабушка, не теряла бы монетку в двадцать сольдо на этом самом месте! Она держала ее крепко в ладошке, но монетка все равно вырвалась. Что она теперь скажет в булочной? Что она скажет бабушке, пославшей ее за хлебом?

– Сейчас, – сказал Выдумщик девочке, – на этом самом месте, после моих волшебных слов, упадет ровно двадцать монет по двадцать сольдо. Но для этого нужно зажмурить глаза и закрыть ладошками уши, чтобы волшебные слова не обожгли их и не потеряли волшебной силы.

Девочка зажмурила глаза и закрыла ладошками свои ушки, а Выдумщик повернулся к людям, идущим мимо.

– Разные люди Лампаса, идущие мимо! Скажите, возможно ли, чтобы маленький человек, не верящий в сказки, у которого на свете всего только и есть, что больная бабушка, потерявший монетку в двадцать сольдо по дороге в булочную, не нашел ее на этом самом месте? Стоит ли плакать бедной девочке, каждая слезинка которой стоит больше миллиона сольдо? Не так ли, разные люди Лампаса, идущие мимо?

И не было никого, кто бы не улыбнулся Выдумщику на эти слова.

– А сейчас на ваших глазах совершится чудо. Когда я скажу: «Раз! Два! Три!» – на землю должны упасть ровно двадцать монет, по двадцать сольдо. Расступитесь тогда, люди Лампаса, пусть маленький человек поверит в сказку! Итак! Раз! Два!

Три!

И вдруг зазвенели монеты на той улице, по которой каждое утро разные люди идут строить свои корабли.

Девочка открыла глаза и уши, и люди расступились перед ней.

На тротуаре лежало много монет.

Не все они были по двадцать сольдо. Некоторые были и не по двадцать.

Девочка бросилась их собирать. Она набрала их целый подол, а потом она подошла к Выдумщику, подняла на него свои большие, счастливые глаза, точь-в-точь того же цвета, что и морская волна, прижала руки к груди и поклонилась ему два раза.

Старый Капитан осторожно пригладил своей тяжелой рукой ее льняные кудряшки и отвернулся. Всем в этом городе было ясно, что Капитан не умеет плакать. Вот разве что глаза его слезятся от встречного ветра, черт побери, но здесь он совершенно ни при чем.

А вечером они сидели на деревянных резных табуретах и смотрели на огонь небольшого камина. Выдумщик мечтал, а Капитан курил свою трубку и гладил по перьям старого какаду.

– Мой дорогой Выдумщик! – сказал вдруг Капитан, – А где же сказка о Бродяге Парусе? Мы никогда ее не слышали, загрызи меня акула!

– Далеко в море, – улыбнулся ему Выдумщик и закрыл глаза, – живет Бродяга Парус. Ему нравится свежий ветер и крутая морская волна. Он не любит теплую затхлость портов, где плавает грязь и горелые спички, и ходят ручные, нестрашные волны, и никого не зовет черная морская бездна. Он всегда там, где можно поймать грудью ветер. Там, где море и солнце, и волны… Он не может иначе, хоть бывает ему и тяжело…

Замолчал Выдумщик. Он улыбнулся с закрытыми глазами. Наверное, ему что-то привиделось или почудилось. Что-то хорошее.

Ничего не сказал ему старый вояка. Он решил подождать Выдумщика.

А нетерпеливый какаду тут же выложил сотню страшных морских проклятий на тридцать трех языках, и даже на языке никому неизвестного племени синий карликов, которые никогда не были людоедами.

Потому что он терпеть не мог, когда так замолкают. Ведь, если ты начал свой рассказ, то надо же его и закончить как полагается, загрызи меня акула. А? Как вы думаете, разные люди, идущие мимо?

Вечером

Вечером, перед тем, как ложиться спать, мы обычно тушим свет, собираемся у кого-нибудь на кровати и болтаем.

О чем угодно. Иногда я что-то рассказываю. Все равно что. Не то что бы я знаю что-то, просто я фантазирую.

Как-то начал рассказывать о времени.

– Закройте глаза, – говорю, – я расскажу вам о времени.

Дело в том, что только в нашем измерении существует пространство и время. Но есть такое измерение, где наше, здешнее время – это пространство, и каждый его момент существует на манер отдельной ячейки. И оно есть всегда. То есть, всегда можно найти себя и любой миг своей жизни. Это похоже на то, что ты летишь над полем, а на нем вплотную стоят колоски. И каждый колосок это ты и весь окружающий тебя мир в разные мгновения существования. И в каждое мгновение можно вернуться. Было бы желание. И так для любого человека. Здорово все устроено. Ничего не пропадает.

– Пап, расскажи еще что-нибудь, – говорит Сашка.

– А тебе нравится?

– Ну, да. Под твои разговоры хорошо засыпать.

Чайка

Кто не знает в городе Лампасе Выдумщика и Капитана? Это большие друзья. Они всегда среди трав и цветов. Или среди детей. Или идут, вот как сейчас, на берег моря, чтоб, конечно же, подышать свежим ветром.

Не может моряк без свежего ветра.

Много в жизни надо моряку и Выдумщику: много неба и много моря.

Их всегда ждет Одинокий Утес.

Далеко в море стоит Одинокий Утес.

Рядом с ним никого нет.

По дороге они навестят красавицу лагуну, а еще друзья послушают волны и гальку да заглянут в лохматые, мрачные гроты. Там внутри столько разных историй и сказок.

– Вот и дошли! – сказал Выдумщик, – Вот он, Одинокий Утес.

Там, впереди, виднелась большая скала.

– Здравствуй, Одинокий Утес! – закричал Выдумщик, а старый Капитан вздохнул полной грудью.

Тихо-тихо вокруг, только плещутся вечные волны, да перекатывается сонная галька.

Вдруг раздался пронзительный крик.

Посмотрели друг на друга друзья и бросились на помощь. Разве можно стоять на месте, когда кто-то зовет на помощь?

Там, за скалами, на берегу маленькой лагуны, мальчишки поймали чайку. Они привязали на веревку рыбу и голодная чайка попалась. Двое растянули ее за крылья, а один, самый высокий и сильный, держал банку с черной краской, чтоб сделать из белой чайки черную. Остальные так просто стояли.

– Эй! – закричал набегу Капитан и подхватил налету упавшую трубку.

Его крик ударился в скалы и плеснуло по скалам эхо.

Вздрогнули мальчишки, потом замерло все; только забежала волна на песок и оставила белую пену.

Успели друзья – отпустили мальчишки чайку. Она упала на землю – не могла улететь, устала, и никак не верилось чайке, что не тянут ее больше за крылья.

Посмотрел на нее Капитан – глубже стали его морщины.

И вздохнул Капитан, сунул в рот потухшую трубку, чтоб, конечно же, успокоиться и перевести дух.

А Выдумщик ничего не сказал, он только посмотрел на мальчишек, и каждый из них опустил глаза.

Только один выдержал его взгляд – тот высокий и сильный.

– Человек иногда убивает без злобы, – подумалось Выдумщику.

– Зачем тебе птица? – спросил он у мальчишки.

– Она ест нашу рыбу. Мы могли бы ее поймать, а она ее ест.

– Еще она дышит воздухом. На нее падает солнце. Она дышит твоим воздухом и крадет у тебя солнце? Чей ты сын?

– Мой отец самый лучший трактирщик.

– У вас много денег и много красивых вещей. Зачем же тебе еще и птица? Есть такое поверье: в каждой чайке живет душа моряка. Белая душа. А ты хотел перекрасить эту душу? Лучше уходи, сын трактирщика!

Дрогнули губы у мальчишки.

– Мой отец – самый лучший трактирщик! – закричал он, – И у нас всегда будут деньги! А у вас – никогда! Потому что вы нищие! Оборванцы! Мой отец лучше вас! Лучше! А вы всегда будете… за кусок хлеба… будете… будете… – вдруг заплакал высокий и сильный.

Старый Капитан взял его за плечи, развернул и подтолкнул.

– Иди вперед. У тебя большая дорога. Никогда не приходи к морю. Рыбу тебе привезут домой. Отличную рыбу.

Медленно пошел мальчишка, а Капитан оглянулся на друга и смутился, потому что совсем разболтался, да, где же эти проклятые спички, загрызи меня совсем акула!

Все плескалось море и сидела на песке чайка, все молчали старые друзья и не знали что им делать мальчишки.

Наконец, Выдумщик сказал:

– Расскажу вам одну историю. Голос у него стал хриплым и чужим:

– Двое суток гремел океан и катились безумные волны. Умирал наш бесстрашный корабль. Трусы дрались за каждую шлюпку, за плоты, за воду, за ром – их никто не держал.

– Пусть уйдут! – сказал капитан, – Остальным по местам!

За ударом удар! Вверх – вниз, в черную пропасть. Двое суток гремел океан, теперь ветер стихает, наступает рассвет, рулевой за штурвалом, рядом с ним капитан.

– На румбе!

– Восемнадцать!

– Так держать! Кто там шляется? Это ты, юнга? Какого дьявола! Почему не в трюме? Почему не качаешь воду?

– Там нет места, я лишний.

– Лишних нет! Носи воду ведром или ладонью! Не стой! Марш! Хотя вот что, малыш, убери-ка с палубы мусор. После трусов всегда столько дряни.

Стало страшно, мелькнуло: «Иисусе! Сумасшедший, он сумасшедший!»

– Нет, юнга! – заревел капитан, – По глазам вижу, нет! Я еще не сошел с ума! Никогда голова не была такой светлой! Никогда не хотелось жить, как сейчас. Хорошо на душе. Те, что в трюме, тоже живут. Так и надо жить, мальчик. На пределе. Всегда на пределе. Умирая, малыш, живи… Так умирает не каждый… Мы умрем хорошо…На румбе?!!

– Девятнадцать!

– А ну прочь от штурвала! Вымой липкие руки! А ты встань сюда, рядом, юнга. Понял где твое место? Здесь могу стоять только я. Остальные работают в трюме. Здесь стою только я. Это самое тяжкое дело…

Человек умирает чистым… А сейчас, чтоб сияла палуба! Пусть корабль умрет тоже чистым… как человек! Понял? Марш!

– А потом, капитан?

– А потом только вплавь, юнга. Хоть до края земли. Кто устанет – отстанет. Ни звука! Пусть умрет просто, без вздора, и не будет мешать живым. Когда будешь тонуть, мальчик, видишь, вон летит над водой чайка. Это альбатрос. Кинь ему свой последний взгляд, и он возьмет твою душу. Он долго будет ее носить. А теперь, чтоб сияла палуба, как душа моряка перед смертью! Понял? Марш!.. Мы останемся, юнга, мы будем… мы останемся только людьми…

Замолчал навсегда капитан. Ветер, ветер, рваный рассвет…

Крепко свои тайны хранит море. Лопнут помпы – черпай ладонью…

С треском взлетела упругая чайка, на песок далеко забежала волна и оставила белую пену.

Замолчал Выдумщик, еще долго все смотрели в великое море…

– Пап, а все, что ты рассказываешь, правда?

– Правда.

– Тогда хорошо.

– Ты спи, Саня, я тебе еще расскажу.

Вперед, капитаны!

Далеко-далеко отсюда, в городе Лампасе, в большом сером доме, на деревянном чердаке, одним окном выходящем к морю, другим – во двор, густо переплетенный бельевыми веревками словно корабельными снастями, жил Выдумщик со своим другом, старым Капитаном, который всегда носил тельняшку, попугая какаду на плече, не снимал с головы черную морскую фуражку и никогда не выпускал изо рта старую глиняную трубку.

Каждое утро по деревянной лестнице они поднимались на крышу, покрытую толстой красной черепицей, чтобы встретить первый луч восходящего солнца.

Хорошо пахло листвой и цветами, тихо было вокруг, будто город, кривыми улочками впадающий в море, затаился и тоже ждал солнце; ждал дремлющими домами, похожими на людей, людьми, спящими в этих домах, большими белыми чайками и притихшими голубями.

Казалось, тишина охватила весь белый свет и все ее слушают и все понимают, что нет ничего прекраснее этой тишины.

Еще сонно бормотали голуби, а большой оранжевый диск уже вынырнул из-за горизонта, и побежал по воде первый луч, и брызнуло за ним солнце.

Дома перестали хмуриться, чайки, загалдев, взлетели одна за другой, и голуби заговорили на голубином языке, а из под черепицы попадали в воздух разбойники-воробьи.

Море занялось птичьими голосами, деревья и цветы вздохнули и зашептались – утро проснулось, старый Капитан улыбнулся, а Выдумщик сказал:

– Здравствуй, солнце! – и подставил ладони золотым лучам.

Из домов уже выходили люди, когда Выдумщик и Капитан вошли в жадную черноту чердака, что бы начать свой день.

И как только они попали опять на чердак, Капитан закурил свою трубку и затосковал. Он всегда тосковал, когда падали на землю первые осенние листья и когда высоко над головами первые птичьи караваны вели их отважные капитаны.

Капитан сказал только: «Да-а-а…» – и вздохнул, и Выдумщику стало ясно, что сейчас Капитану лучше бы побыть одному, и сейчас он пойдет к морю смотреть в самую синюю даль, туда, где небо уходит за горизонт.

И когда Капитан пошел к морю смотреть в синюю даль, Выдумщик вынул перо и бумагу и попросил у соседки-старушки черных чернил.

– Вот! – подумал Выдумщик, – Мы напишем письмо всем капитанам, какие только есть на этом свете. Мы положим письмо в бутылку и бросим ее со скалы в море, и не будет тосковать и болеть старое морское сердце. Будет знать Капитан, что читают его письмо все капитаны.

И они написали письмо на всех известных старому Капитану тридцати трех языках и даже на языке никому неизвестного племени синих карликов, которых Капитан никогда не считал людоедами.

Они написали капитанам, чтоб крепко они берегли моря и океаны, заливы и проливы, берега и скалы, потому что нет для моряка ничего лучше в жизни, чем свежий морской ветер в лицо, чистая-чистая вода за кормой и крылья альбатроса над ней.

Они положили письмо в бутылку и залили ее сургучом.

Они отнесли бутылку на высокую скалу и бросили ее в море.

Они долго стояли и молчали, и даже какаду сидел смирно и не щипался за уши.

Капитан снял свою фуражку, и свежий ветер растрепал его волосы, так похожие на корабельную паклю.

Капитан смотрел вдаль и верил, что прочтут его письмо все капитаны во всех океанах, потому что есть еще морское братство, и никто не имеет права не вытащить из воды бутылку, не прочитать письмо и не бросить в волны другую бутылку.

– Вперед, только вперед, капитаны! – думал старый морской вояка и ему становилось грустно. Грустно и хорошо, и летели мысли за море, в океан, за седыми волнами, а над их головами, высоко-высоко, первые птичьи караваны вели их бесстрашные капитаны.

Часть вторая

Мангушев и молния

н. к.

Вот какая приключилась история. Он сидел один в своей комнате и смотрел в окно. Квартирка на первом этаже окнами на тихую улочку, и мимо иногда кто-то проходил. Он не мог потом сказать как он это все почувствовал, то ли по жилкам прошелестела холодная вода и кожа стала влажной, в пупырышку, то ли воздух стал гуще, тяжелей, он не мог этого вспомнить, но что-то точно уж было.

Да, вот, из комнаты оказались изъяты все звуки. Совершенно все. Это было состояние абсолютной, реальной глухоты, глухоты насильственной, как будто кто-то вынул из игрушечного, маленького внутреннего уха крохотный костяной молоточек и маленькая костяная наковаленка удивленно замерла; и сам он скорее удивился, чем испугался этого необычного состояния полной обеззвученности, и в этом состоянии он увидел то, что в художественной литературе именуют отчужденным местоимением – то есть он увидел его.

Он увидел его. Тот тип прошествовал мимо окна в знакомой бежевой тенниске, в старомодных широких брюках.

Не может быть! Он привстал, глаза его округлились, стало холодно и в спине замерцала какая-то пунктирная линия.

А потом в тишине послышалось, как в замочную скважину привычно вставляют ключ. Это был их ключ – старый, длинный, бородатый. Ключ, казалось, бесконечно долго находился в скважине. Потом его стали поворачивать. С этого момента все происходило, как ему показалось, в каком-то белесом глуховатом облаке.

Он не ощущал своего тела. Странно. Тела как бы не было вовсе. Одно только зябкое, светлое мягкое пятно, в котором все и происходило.

Он почему-то оказался лицом к входной двери.

Дверь не распахнулась, не раскрылась, она именно растворилась, и все стало зыбко, но того человека он увидел отчетливо. Вошедшему было шестнадцать лет. Это было совершенно точно известно. Рост, походка, одежда, даже то, как он держал, несколько вывернув, руки – все было знакомо, точно на засмотренной фотографии.

– А кто вы такой будете, гражданин? – спросил его вошедший. – А что вы здесь у нас делаете?

После этого стало трясти. Он закрыл глаза. Когда открыл их, в комнате не было никого. Тикали часы Он знал кто к нему приходил. К нему приходил он сам, только шестнадцатилетний. Это страшно. Он потом долго не мог смотреть в зеркало, хотя любил вообще-то свое отражение. А тут вот не мог. Ему было виденье: он сам пришел к себе Шестнадцатилетним.

Но почему именно шестнадцатилетним? Ну, может быть потому, что шестнадцать лет – это время, когда впервые чувствуешь свою тоскливую единичность, впервые осознаешь себя собою, когда начинаешь по-новому ощущать свое собственное тело, когда начинаешь понимать, что живешь в этом мире только по необъяснимому стечению каких-то смутных обстоятельств.

Это странное, а возможно и страшное время, время отчуждения от самого себя, ведь в шестнадцать лет человек играет на такой тоскливой суицидной дудочке, потому что перед ним открывается возможность выбора, а вместо выбора получается только судорожный вдох, вмещающий в себя все тревоги мира.

Его потом несколько раз посещала мысль, что всякий человек в каждый момент времени как бы поделен надвое, одна половина, а на самом деле целое, всегда продолжает движение, живет во времени – взрослеет, и в каждый момент не равна самой себе, и даже умирает, а другая тоже не меньше целого – дискретный, сиюминутный человек – точный моментальный слепок с того, так сказать, основного – никуда не движется, где-то так и существует, как говорится, вне времени и пространства. В каких-то континуумах. Затянувшихся каникулах. И его иногда можно вызвать, прежнего, давнего. На свиданьице.

Эта мысль, может и не мысль, а не оформленное, не проговоренное про себя томление, посещала его во сне и он просыпался в поту. Сильно болела спина, ныла шея, как, может быть, они должны были бы болеть у куклы, обычной куклы, которую надевает на три растопыренных пальца кукловод.

(Мы приводим эту метафору здесь не случайно. Наш герой имеет ко всему этому самое непосредственное отношение. И вы очень скоро убедитесь, какое самое непосредственное отношение он ко всему этому имеет).

Итак, он просыпался. А почему бы ему, собственно, и не проснуться? Ну, просыпался. Да. Просыпался – болела спина. А почему бы ей, собственно, не болеть? Спине. Спина болела у многих, и они жаловались ему, капризничали, а он думал, что вот теперь, когда они, каждый в отдельности, жалуются ему, то они и похожи на людей, а не тогда, когда они собираются все вместе. Тогда каждый из них начинает играть какую-то свою, им самим когда-то выдуманную роль.

А как они при этом неопрятны и в мыслях и в движениях!

А как они возмутительно брюхаты: и мужчины и женщины!

Ради того, чтобы понять это, не нужно даже ходить на городской пляж, где и те и другие лежат тряскими грудами в своей выходной, перехваченной кусками ветоши.

Там почему-то начинаешь думать, что человеческое тело – это такая мерзость!

Такая мерзость, смею вас уверить, такая мерзость, что невольно благодаришь природу за то, что человеческие совокупления происходят по ночам.

Он не совокуплялся по ночам. Не с кем было. Он не был женат, он был строен и он не совокуплялся, и еще его слегка поташнивало.

Вчера был небольшой сабантуй. Ели раков. Всей труппой. Раков было много. Он не любил раков, но не нашел в себе сил отказаться и ел. А еще его посадили в гущу актрис, которые на сцене пищали голосами принцесс и золушек, а в жизни говорили жирными мужскими голосами, пили водку и бранились. У них терпко дышали, томясь, отдельные части тела и его поташнивало, он нервничал и от этого ел много.

Из-за раков на следующий день его упорно слабило.

«Чище руки – тверже кал!», – вспомнил он некстати изречение завлита, которого тоже пригласили, который тоже ел и повторял эту отвратительную фразу с удручающей периодичностью.

Завлит все повторял, а он всякий раз внутренне ежился, чуть скашивал набок брови и, волнуясь, ел.

А еще завлит все загадывал загадку:

«В каком слове подряд шесть согласных?» – и никто не знал. – «Взбзднуть!» – говорил завлит и смеялся как шакал.

– Мангушев! – говорила ему актриса Зоя В., игравшая вместе с ним фиалок в «Бале цветов», и сидевшая рядом. – Почему вы не высасываете у раков голову? Надо высасывать! Вот так, смотрите-и-и-ип! и-и-ип! – высасывала она голову, и глаза ее при этом замечательном и легко воспроизводимом процессе удивленно округлялись.

Там был только один симпатичный человек – Зина 3. Крупная, красивая Зина, с толстыми икрами, которых она очень стеснялась. Когда она сидела, она была уверена в себе, но как только вставала и шла, сразу становилась неловкой, ломкой, близорукой, Зина ему нравилась, хотя наедине они почти никогда не разговаривали. Наедине они почти всегда красноречиво молчали, и Зина опускала голову так, будто она была в чем-то чуть театрально виновата, и еще она опускала ее так, будто ждала от него чего-то такого, а он в те мгновения смотрел куда-то в сторону.

Ему казалось, что между ними всегда существует какая-то бережно оберегаемая ими же преграда, и еще ему казалось, что он в любой момент может разрушить эту преграду, и когда он задумывался над этим ее сокрушительным разрушением, в него словно вливались дополнительные силы и на губах у него в тот момент всегда ощущался, как ему казалось, именно вяжущий вкус ее поцелуя.

А у Зои зад похож на подушку. Наверное, там у нее много жировых отложений. Такие нежные жировые отложения, на заду, на бедрах. Они существуют как бы отдельно, примостившись на теле мягонькими гроздьями, и висят, приклеившись друг к другу, перемежаясь склеротическими бледно-синими веночками.

А вот у него нет отложений. Только на животе несколько неэстетичных газетных складочек и на боках такие боковины, такие ручки от кастрюли, но небольшие.

Все это уйдет, конечно. Он уже решил. Он будет заниматься плаваньем, йогой, нудизмом.

А вчера на лобке обнаружились два длинных седых волоса. Они были заметны. Это было омерзительно. У него еще не было седых волос. Особенно на лобке. А теперь вот появились. Надо выдернуть. Он взялся за оба сразу, намотал их на палец и дернул. Стало больно. Защипало, защипало в носу. Выступили слезы. Вот сейчас вспомнил и опять защипало.

– Мангушев! – говорила актриса Зоя В. сквозь его слезы. – Надо сосать голову! Надо экономить! Ну что же вы! Едите одну только раковую шейку, а остальным что прикажете?

И он тушевался от этих слов, уличенный в поедании раковой шейки, и начинал сосать, экономить, а потом актриса Зоя напилась и все тоже напились, и завлит, смешно картавя, произносил:

– Это вам не Цими'рвальская конфе'енция, знаете ли! Аксель'од – г'язный попик!

А огромная, мужеподобная актриса К., обращаясь к Мангушеву, посмотрела на него плотоядно и молвила:

– Яка ты, Мангушев, мавпочка и сука – это ж и объяснить невозможно! – после чего она набрасывалась на раков и выламывала им суставы. Потом все сосали – уить! уить! – и малопьющий Мангушев с расслаблением цинично замечал, что различные части раков сосутся по-разному – своим специфическим сосом, и на лице у всех было удовольствие, радость, почти что счастье, они так ловко хватали раков, ликуя отрывали раковую шейку, потом, подцепив ногтем хитин, обнажали розовое мясцо, прикусывали его зубами и, прищелкнув языком, вытягивали шейку из поломанной яркой коробочки и заглатывали ее, не поперхнувшись, помогая шейными мышцами проталкивать пищу внутрь и при этом непременно смеялись, а потом обкусывали клешни и, всхлипывая, к ним припадали, а затем азартно залезали раку в черепную коробку и извлекали ему все что оставалось, то есть, мозг, конечно, то есть не мозг, а то, что называется «раковым туловищем» – все это смешивалось со слюнями и скоро исчезало во рту, снова рождая жизнелюбивые улыбки и хорошее до идиотического смеха настроение, и завлит предлагал выпить еще раз за творческую интеллигенцию, и раки, лежащие на подносе уменьшающейся краснолапистой грудой, представлялись живыми пауками, которым они, должно быть, являются близкими биологическими родственниками, и Мангушев, размякнув, слабея зрением и умом, как-то даже с удивлением относился к тому, что они лежат и не расползаются.

А потом еще на кухне велись красивые разговоры о раннем Олеще, вернее о его очень ранних стихах, которых никто, конечно же, не читал, да и есть ли они в природе вообще – это оченно большая проблема, но если все-таки судить по его дивной прозе – а у раннего Олеши проза дивная – то они наверняка должны были бы производить неизгладимое впечатление.

С утра он зачем-то обнюхал кончики пальцев. От кончиков чем-то пахло.

«Это все из-за раков, – грустно подумал он, – запаховые галлюцинации. А актрисы грубы из-за того, что сцена вычерпывает их женственность огромными продмаговскими совками».

После этого он проглотил две таблетки красавки – традиционного средства против бурления в животе. Запил и усердно прислушался к себе.

С некоторых пор он полюбил это занятие: слушать себя как инструмент.

Ему казалось, что он слышит, как бежит, чуть топоча, кровь по жилам, как котенок перистальтики мурлычет и довольно урчит в животе, как мягко стучится нежная лимфа в лимфатические узлы, а когда ни с того, ни с сего под мышками начинало почесываться, он нервно отправлялся к зеркалу, где, задрав поочередно руки, смотрел, не возникло ли там чего, прекратив окончательно слушать себя.

Внутри на этот раз было тихо, а он все слушал и слушал, и чем больше он слушал, тем больше лицо его принимало доброе, нежное, мечтательное выражении, какое бывало у него, когда он думал о женщинах и о любви, и какое бывает у собачки, которая целится писать в скрипку. Жаль только, что со стороны себя он видеть не мог.

Внутри, кажется, успокоилось все окончательно. Мангушев вздохнул и вернулся к тому, чем он занимался с самого утра. Он вернулся к нудизму.

Нудизмом он стал заниматься недавно и пока только в своей комнате, запирая ее предварительно на замок ключом – бородатым, потемневшим железным, – а когда тетя уходила по магазинам, то и во всей квартире.

Он ходил и смотрелся в прихожей в зеркало, в полировку шкафа, заходил в ванную – там тоже было зеркало, а потом – в тетину комнату – там стояло небольшое трюмо, позволяющее заглянуть себе довольно глубоко за спину.

Во всех зеркалах он выглядел по-разному: в низеньком трюмо – небольшим, но вполне ладным и крепеньким; в длинном зеркале в прихожей, где кроме него отражались и вешалка, и осеннее пальто, и холодильник, он выглядел маленьким, несколько жалким, щупленьким с мелкими, почти детскими, чертами; в ванной же он разглядывал лишь свое лицо, и состояние морщин и подглазников в небольшом зеркале его удовлетворяло, а вот в трюмо раздражающе обнаруживались синие круги под глазами и не было той молодой бодрости, что в прихожей.

Для человека очень важно видеть себя в зеркале. Очень. Особенно важно видеть все свое тело – с ног до головы. «Люди так редко видят свое тело», – думалось ему, а может быть не думалось, а просто про себя как-то говорилось.

Ему часто так про себя говорилось. И иногда даже без слов. Ну то есть не совсем, конечно, без слов, какие-то слова, безусловно были, и, возникнув в нем где-то глубоко, они там же глубоко и звучали и временами довольно отчетливо, но другие слова, которые должны были звучать вместе с первыми и так звучать, чтоб в результате созвучия получалось бы ну хоть что-нибудь вразумительное, те другие слова или не звучали вовсе, или все их звучание сводилось к тарабарскому шепоту, шелесту, свисту, рождая в результате то глубокое внутреннее умственное косноязычие, которое и было самым обычным состоянием его ума. И это состояние совершенно его не настораживало, не удивляло, не расстраивало, не раздражало. Может быть, он о нем даже и не подозревал. Может быть. Во всяком случае, куда больше переживаний доставляло ему разглядывание самого себя в зеркале.

«Это очень важно», – думалось ему тремя словами или, как уже говорилось, звучало в нем, вот именно, звучало в нем тремя словами относительно всего этого разглядывания, и еще ему представлялось, что, уяснив для себя пользу такого разглядывания, он тем самым сделал свое маленькое открытие. А мысли относительно этого открытия приходили к нему в неясно мычащих словесных формах, будто за толстой стенкой ссорились соседи и все было как бы слышно, но ничего нельзя было разобрать.

Это открытие случилось, когда он всерьез занялся голоданием, похуданием и дыханием.

Это все произошло от любви. От большой человеческой любви к себе.

«Человек должен, прежде всего, любить себя, свое тело, свой опорно-двигательный аппарат, должен любить, лелеять и холить, должен нежно к себе относиться и к каждому своему прыщику должен подходить крайне серьезно, иначе какой он человек», – так ему представлялось в тех же невразумительных формах.

«Отраженное в зеркале «я», с видимыми успехами в сторону омоложения, предоставляет человеку такую возможность: относиться к самому себе, а уж если к самому себе, то и к окружающим, лучше, честнее; и потом, насколько голым человек в зеркале беззащитнее, трогательнее, а значит, насколько он красивее, гармоничнее, слитнее с природой», – так ему это все виделось. (Он на секунду задумался о том, подходит ли в данном случае слово «слитнее», решил что подходит, и продолжил сразу же с прерванного места).

«От этого радостней жить. Да, именно радостней. А человек создан для радости и слитности (м-м…). Нудизм – это и есть ощущение радостной священной слитности! С природой! Ведь голый человек, в сущности, и не гол вовсе. Ну, то есть он гол, конечно, но он не оскорбителен. Вот! Он не оскорбителен. Для природы», – думал он, все обретая и обретая уверенность в себе.

Да простит меня мой дорогой читатель, мне все время хочется сказать, что наш герои думает. Хотя, конечно, это не совсем так и поэтому мне все время приходится, памятуя об этом, оговариваться.

Конечно же, в голове, скажем так, у него, ведь это о нем идет речь, как мы уже говорили, эпизодически что-то все-таки возникает, не без того, но это «что-то» мыслью там или думаньем пока назвать никак нельзя.

Мыслить может, конечно, и тут вы со мной согласитесь, я полагаю, только человек свободный, освобожденный силой различных жизненных обстоятельств, которыми он умудряется, естественно, вполне управлять, свободный от всех своих бед, забот или там обязательств, или же совершенно несвободный человек, что в сущности одно и то же, в силу подобных же обстоятельств посаженный в метафизическую коробку, в некую банку, в этакий сосуд, в конце концов в бидон, а, скорее всего на цепь, то есть в четыре стены, но отгороженный, но защищенный этими преградами и стенами от людей и мирской суеты – монах, говоря высокопарно, проще говоря, солдат, а вообще говоря, может быть даже преступник.

Представь себе, мой дорогой читатель, если ты все еще можешь себе что-либо занятное представить, что ты находишься на его месте.

Представь, пожалуйста, что тебе никуда не надо нестись, сломя голову, что тебе ничего не нужно делать, предпринимать, приподнимать, ни о ком не надо заботиться, никого не надо растить, что нужно только сидеть и мыслить. Ну, вообрази себе подобную почти невообразимую ситуацию, и ты увидишь, как даже с воображаемым прекращением всякого действия, всякого мельтешения, твоего ли, или по твоему поводу, вокруг тебя в конце концов установится пустота – совершеннейшая, абсолютнейшая, пугающая пустота. Может быть, это и есть пустота предмыслия. Может быть.

Она не состоит из капелек или бусинок, икринок или попросту из корпускул, нет – ее главная черта не состоять из чего-то, а сминаться, втягиваться, исчезать.

Это, в сущности, похоже на то, как ребенок, засыпая, оставшись один в комнате, начинает тереть глаза и видит синие и красные жилки, круги, понимает, что он уже не один, и ему уже совсем не страшно, так как за эти прожилки, сверкающие нити можно зацепиться.

И все-таки! О, как хочется бежать! Как хочется вскочить, хватиться за голову и что-нибудь совершить, может быть, заорать или умчаться куда-то. По крайней мере, включить свет.

Может быть, это и есть состояние предмыслия, а то, что в нем наблюдается, вероятнее всего и есть момент появления мысли, тот самый момент, когда она вроде бы уже имеется в наличии, но все еще не твоя, так как находится вне тебя (но, безусловно, это «вне» означает лишь то, что находится за пределами твоего умственного средоточия).

И если это так, то как оно невыносимо – это состояние, как оно нестерпимо, когда ты еще не понимаешь, что возникновение в тебе жгучего желания совершать движения, действия, означает всего лишь то, что подспудно ты боишься мысли, ты страшишься даже ее слабого нарождения, такого диковатого, всякий раз непривычного, ведь ты как бы заранее в ужасе от ее возможного изначального вида, ты боишься ее, этой не обращенной пока на тебя силы. Она словно неведомое тебе насекомое, а, может быть, и полу-растение, и появившись из ничего, она начинает овладевать, захватывать, заполнять близлежащее пространство, а потом овладев им и подобравшись поближе, она принимается распоряжаться эфемерным содержанием твоего ума. А ты вскакиваешь, начинаешь метаться, хватаешься то за то, то за это и делаешь неосознанно все, чтоб только не останавливаться и чтоб только не дать ей возможность отыскать к тебе, глупому и замкнутому, отмычку. И начинается преследование, начинается погоня, и ты бежишь, а она за тобой, прихватив с собой и пустоту предмыслия и окружающее специфическое пространство, и, может быть, когда-нибудь тебе станет совершенно ясно, что бежал ты от самого удивительного, дивного, чудного, самого человеческого занятия – от мышления.

Но вот ты зазевался, бедняга, но вот ты остановился, возможно устал, скорее всего присел, и позволил себе самому побыть хоть немного самим собою – этаким человеком, и вот тогда, через какое-то время, взгляд твой смещается, якобы в сторону, и окружающие предметы теряют для тебя свои длительности и смысл, и время прекращает свой, извините, бег, и дыхание твое замедляется, и сам ты отстраняешься от своих собственных стенок, как в какой-то момент можно отстраниться от своей одежды, – и вот тогда-то и появляется мысль, она возникает и не в тебе самом, а как бы в стороне, словно сбоку – чуть правее головы, а, может быть, чуть левее, но устраивается она и в тебе, и вне тебя так по-хозяйски, что ты уже весь в ее власти, и вещи, образы, явления, события, явно и внятно уже переводимые на язык слов, встают перед тобой, и вот устанавливается удивительная точность и ясность, от которой вполне может быть холодно коже.

Но вернемся к нашему Мангушеву, небольшому и, все-таки, милому человеку. Он все еще занят своим нудизмом и своей природой.

И все эти занятия нудизмом и, как мы теперь видим, природой, все эти подглядывания, разглядывания и прислушивания возвращали ему уверенность в себе, количество которой после вчерашних раков существенно уменьшилось.

Мангушев ни с кем не мог поговорить о нудизме и о природе, и обо всех этих открытиях, которые он сделал совсем недавно и вне, и внутри себя, он тоже не мог ни с кем поговорить.

С тетей, – с которой он жил в маленькой двухкомнатной квартире, заставленной старомодным дубовым буфетом, зеленым полудетским раскладывающимся диванчиком с разлетающимися боковинками (где спал он), могучей никелированной несдвигаемой кроватью с удивительно говорливой панцирной сеткой (где спала тетя), в квартире, занавешенной белыми занавесками с рюшами, украшенной двумя павловскими стульями, очень дорогими, поверьте мне, могучим богатырем-шкафом, делящим его комнату на малюсенькую спаленку и как бы кабинет, коврами с оленями, ковриками, безликими половичками и стоящими у стены самопальными полками под дохлые цветы в тухлых горшках, которые он забывал поливать, за что ему выговаривали, – он не мог поговорить.

Был еще книжный шкаф, который вел с Мангушевым тихую смертную войну за жизненное пространство и который Мангушева неизменно одолевал. Были еще книги западных авторов с самозабывающимися фамилиями, которые нужно было выменивать, чтобы тебя держали за интеллигентного человека.

Было еще немало фарфора и хрусталя, и чего-то вроде фарфора и хрусталя, всех этих баночек, вазочек, плошечек, скляночек, что произрастали из прошлой тетиной жизни.

Был еще запах старого комода, комода, наполненного прелестными маленькими вещами. Запах еще был, а комода уже не было.

С коллегами он общался редко. Чаще разговор начинали они, обращаясь к нему и называя его просто Мангушевым, к чему он привык и часто ловил себя на том, что на работе он иногда даже не может как бы вспомнить своего имени.

Его собственное имя вертелось, терлось, поламывало мякину языка согласными, а он с удивлением и даже с каким-то весельем следил за тем, как оно вертится, поламывает и – поди ж ты – не произносится.

Он ловил себя на том, что он помнит имена всех своих кукол, помнит их писклявые интонации, реплики, биографии, помнит до того, что иногда, как мы уже говорили, ощущает себя тоже куклой, в полой трубчатой шейке и в ручках которой чувствуются крепкие пальцы кукловода. Особенно когда поламывает спину.

– Слушай, Мангушев! – обращались к нему, и из открытых ртов коллег обычно вытекало длинное, тягучее, телевизионно-политическое сусло, которое вязко неторопливо втекало ему в уши и отягощало.

Дома тетя называла его Анатолием и сразу же начинала ему чирикать об очередях, о яйцах, о ценах, а он слушал ее, почти всегда снисходительно, иногда говорил «Да-да-да», – отмечая про себя, как тетя ужасно трогательна, как он ее любит и как ему жаль, что она постарела.

Тетя была маленькая, словно мышка. Даже в теплые вечера куталась в плед и часто болела. Во время болезни она здорово его донимала своими капризами. Как-то она вызвала его прямо с репетиции. Когда он вошел, запыхавшись, она стояла у окна.

– Анатолий! – сказала она дрожащим голосом, указывая пальцем за оконное стекло. – Я ослепла. Я там ничего не вижу. Даже бельевой веревки.

– Тетя! – воскликнул он в отчаянии. – И я там ничего не вижу! Вы же сами еще неделю назад велели мне затянуть окно со стороны улицы полиэтиленом, чтоб не дуло. Вот я и затянул.

Он говорил это быстро и шумно, а смутившаяся, растерянная тетя стояла рядом, готовая расплакаться, и быстро-быстро моргала, а потом, когда он в раздражении принялся бесцельно бродить из своей комнаты в кухню, она тихонько заскользила за ним и останавливалась, когда он останавливался, и виновато вздыхала, – наконец, во время очередной остановки она чуть-чуть прошелестела, указывая на стул.

– Можно я здесь сяду? – чем повергла его в совершеннейшее отчаянье.

– Боже мой, тетя! – воскликнул он, и она еще два дня чувствовала себя виноватой и не чирикала, и он тоже чувствовал себя виноватым и не решался ей об этом сказать, а потом он как-то обнял ее в коридоре, и она прижалась к нему, уткнулась в грудь и тихонечко бессильно захныкала.

Мангушев часто вспоминал эту сцену и при этом почти всегда думал одно и то же о том, что быт, со всеми этими буфетами, полками, цветами, потолками – полами, перебоями в воде и вообще перебоями, пожалуй, более всего паук – крупный, жадный, который забирается своим отвратительным хоботком в плоть и кровь и пускает там едкие слюни, а потом высасывает человека, и человек повисает, как сухая муха в углу, и все эти шкафы – сгрудятся, сойдутся потом, и встанут рядом с хладеющей постелью умирающего, завладевая его уже помутневшим взором. О ужас!

От ужаса ему хотелось на природу. Вместе с нудизмом.

Сегодня понедельник – театральный выходной и всеобщий рабочий, и сегодня акт нудизма должен был быть впервые перенесен на территорию городского пляжа, где Мангушев заранее присмотрел укромное местечко. Он сегодня даже облачится не в брюки, а в шорты, что само по себе в его родном городе уже являлось некоторым вызовом. Ношение этого предмета туалета допускалось, конечно, и с дубьем на тебя никто не пошел бы, разве что в спину побабулькивали бы бабули. Допускалось конечно, ношение, но только в определенное время дня – в самое пекло, но часа на три, на четыре. Попробуй, одень шорты вечером, и все уставятся тебе прямо… вперятся, вылупятся, вытаращатся, выкатятся и истычут тебе все ноги взглядами, словно оперенными стрелами. Попробуй, походи в шортах в родном городе, пернатый.

Но Мангушев решился, если так про него можно сказать. Шорты были белые с голубой каемочкой и топорщились на манер юбочки так, что ноги из-под них – самые бледные, тонкие и волосатые – должны были выглядеть, как ему думалось, стройными.

К шортам предполагались белые носки, полукеды и бобочка. А ветерок – ах, как это хорошо – который холодит ноги, оборачивая их нежной своей вуалью, а мелкие вихорьки запутываются в волосках и играют ими, поигрывают, а волоски потом позолотит солнце и сделаются они лениво упругими, а ноги загорят и не так будут раздражать. Ведь бледные ноги раздражали и именно своей телесной интимностью (или интимной телесностью?), а загорелые не раздражают. Нет интима бледно-спирохетного, как говорит завлит.

Мангушев оделся и, что совершенно естественно, не мог пройти мимо зеркала, внимательно в него не посмотревшись. Из зеркала на него глядел истощенный белый лебедь. С ногами, которые мы уже описывали, с руками – выщипанными крыльями—и, более всего, с носом. Нос был птичий. И нос, и шея с колючим кадыком и глаза – встревоженные двойняшки, и челка, скрывающая молодые залысины – все спрашивало у Мангушева из зеркала: ну что, юноша, пошли?

– Пошли! – сказал юноше в зеркале Мангушев, взял сетку с подстилкой, полотенцем, пляжной едой и вышел.

Ох уж эта пляжная еда! Выходит наш человек часа на три к реке или морю и волочет за собой четыре килограмма абрикосов, яблок, помидоров, огурцов, яиц, сваренных вкрутую, хлеба, кваса, чая (в термосе), пива в трехлитровой банке, бутербродов с маслом – сыром – колбасой, а то и арбуз прихватит, то есть столько всего, что где-нибудь в распускающей свои крылья Латинской Америке этого хватило бы на неделю.

Мангушев не взял с собой яиц и хлеба. Занимающиеся нудизмом бережно не смешивают животные белки с углеводами. Он взял с собой несколько яблок, абрикос, пакетик с крыжовником. В крыжовнике ведь так много очень важной для организма янтарной кислоты. Это единственный фрукт, где есть такое количество янтарной кислоты.

Мангушев вышел на крыльцо и немедленно попал на бабу Граню – она сидела на лавочке. На какую-то долю секунды ему стало не по себе – баба Граня известная сплетница-охотница, и шорты для нее пища на целую неделю, – но потом великое отчаяние овладело душой его и от отчаяния он выпалил:

– Здравствуйте, баб Граня! – и сейчас же представил себе, что при виде белых шортов баба Граня проглотит болт.

Баба Граня, увидев его, проглотила не болт, нет, не болт, она проглотила саблю командарма Буденного, причем рукоятка этой сабли торчала у бабы Грани изо рта и на солнце влажно поблескивала.

А потом была победа Мангушева и победа заключалась в том, что он не опустился до объяснений, отстаивая свои права на длину брюк. Он просто прошествовал мимо и в прекраснейшем расположении духа, миновав бабу Граню, ставшую ножнами для сабли командарма, вступил в родной город.

Этот родной город Мангушева, сползающий улицами-ручейками в великую русскую реку, имеющий в самом сердце своем знаменитые овраги, превращенные менее чем за столетие в отхожее место, облепленное домиками, город дикий, полу-восточный, шлялся в это время дня в тренировочных штанах, в каких-то невообразимых, немыслимых сандалиях на босую ногу. Так и ждешь, когда же он утомится и лениво присядет на корточки в пыль у дороги, ожидая автобуса, такого же пыльного и жаркого, идущего не по часам, а как придется, берущего за подъем на гору по двадцать копеек с человека:

– О город куркулистый, прижимистый крепенький с окнами-ставенками, заборами выше головы – глухими, доска в доску – с хозяйственным собачьим хрипом, – запел фольклорно Мангушев, – а дома-домишки, притулившиеся друг к другу братаны, напоминают то жмурящегося на солнце кота, то стайку несушек, которых поманили – «цыпка-цыпка» – и они примчались со всех ног, сгрудились в изумлении, а им ничего не дали и присели они, оторопев от обмана, в пыли на мозолистые лапы… – в конце фразы он почти плакал…

«И не спасет этот город от вечного недоумения ни купеческая основательность, ни немецкая холодность его подметенного строгого центра, ни столичная прямолинейность двух проспектов, ни растекающаяся жирность окраин», – уже спокойно рассуждал про себя Мангушев. Он делал это, как ему казалось, безо всякого напряжения, на ходу. Само движение, казалось, помогало ему вершить сей процесс. И еще казалось, но уже не ему, что голова его при движении становилась достаточно проницаемой для атмосферных потоков, и из-за этого ее свойства, встречные потоки постоянно вымывают из головы некоторое количество ее собственной мути, и продолжается то вымывание до какого-то вполне определенного предела, а потом голова заканчивает наконец работать в режиме сита и тогда за счет сил адгезии его чуть влажный проветренный мозг, каждой долей своей, каждым своим мускулистым выступом сорбирует на себя по дороге все, чем напичкан эфир, как, например, влажная губка пыль, а затем все это выдается им за собственные рассуждения образец которого теперь перед вами:

«И люди здесь тоже с недоумением, природно-первобытным. Они сталкиваются друг с другом, говорят-ходят-дышат, рождаются, умирают, бьют друг друга. Бьют и недоумевают.

И еще им нужен испуг. Он им так же необходим, как и недоумение, чтоб обзавестись разностью потенциалов, чтоб получилась э. д. с. для таких маленьких-премаленьких механизмов – автоматиков – которых так много у них внутри.

И игры у них такие же. С обязательным испугом», – подумалось ему сумбурным потоком, быстро и колко, как будто вытащили ершик из молочной бутылки, а подумалось-то ему это, глядя на старушку, что сидела на лавочке и играла с младенцем. «Ух!» – пугала она младенца «Ух!» – пугал ее он и оба были довольны.

– Город родимый!.. – чуть слышно простонал Мангушев.

«Кажется, что здешние люди, – продолжал чуть постанывать про себя, но уже тише Мангушев, – все время силятся что-то перед собой разглядеть, и мнится порой, что люди эти вроде и не родились еще вовсе, а сидят они в утробе и ждут своего часа, в полной уверенности, что он придет, наступит, пребывая при этом в сизом слизистом предродовом сумраке», – проговорив эту тираду, он икнул от умственной натуги и все-таки продолжил – «И смотрят они на этот мир, как порой дети смотрят сквозь воздушным шарик: прилипнув лбом, губами, носом, а потом эти взрослые дети втягивают в себя воздух и оболочка шарика лезет им в рот, и на месте рта вдруг обнаруживается обтянутая искусственной плеврой ужасная дырка».

Мангушев остановился, пораженный силой своего эпического воображения, но как только воздействие этой силы, поразившей его, несколько ослабло, он сразу же продолжил свои измышления:

«В каждом из этих людей есть хотя бы одна человеческая черта, – поди ж ты! – но цельного, целокупного (о!) человека из них не собрать, не сложить, даже если ради этого их пришлось бы всех свести на площади. Есть имена, фамилии, номера телефонов, формы носа, наконец. Но друг с другом эти люди не сосуществуют. Вот так-то!»

Он остался доволен и собственной метафоричностью и собой как носителем этой метафоричности и длительным внутренним монологом, только что в нем прозвучавшим, не важно произнес ли он его в действительности или не произнес. И если произнес, то случилось ли это полностью, или только частично. Очень возможно, что какие-то слова заменялись у него некоторым внутренним «та-та-та», «ти-ти-ти», но стоит заметить, что в душе его после этого тихого тарахтенья все-таки установилось состояние некоторой упорядоченной ясности, которая вполне могла сойти за состояние счастья, и в этом, именно в этом, сомневаться не приходится.

Не приходится сомневаться и в том, что все эти его измышления, внятные и невнятные, могли быть полностью отнесены и к самому Мангушеву.

Конечно, он принадлежал к ним – к этим соплеменникам, угрюмым, неулыбчивым, которым мерещится, что жизнь их начнется не сейчас, не сегодня, а скорее всего завтра. И страшный хаос не дикий, но одомашненный, тихий хаос проигранной жизни, от которого не уйти, не спрятаться, никуда не деться, уже овладел их душами, но, слава Богу, они о нем даже не подозревают.

Мангушев тоже не подозревал о хаосе. Не подозревал, скорее всего, в силу этого продолжал двигаться и на ходу наблюдать.

У хозяйственного магазина на выносных лотках шла активная распродажа гвоздей, и он задержался, чтоб это дело посмотреть. Гвозди – сотки и не сотки, всех мыслимых размеров, со шляпками большими и маленькими, мебельные, сапожные, шиферные – лежали расфасованные в аккуратненьких ящичках, словно корм для рыбок, словно мотыль или там сухие дафнии, и люди пикировали на гвозди и разбирали их с той быстротой и уязвившей Мангушева неразборчивостью, с какой разбирают новорожденных черепашат хищные птицы на островах Океании, а временами еще быстрее.

Здесь же рядом кооператив нищих, устрашающе харистых, разложивших свои ноги, существующие и несуществующие, с опрокинутыми кепками, с хорошо поставленным равнодушием караулил манну небесную.

На углу перед закрытыми дверьми гастрономического магазина на всякий случай стояла уже отупевшая очередь. Очередь полностью состояла из женщин неопределенного усталого возраста, и у всех на головах имелись белые платки, отчего они более всего походили на скорбных хохлаток, о которых хозяева забыли.

Очередь тлела на жаре, а над очередью плакаты с мрачноватой торжественностью призывали отдать жизнь за что-нибудь светлое.

В городе, как казалось Анатолию, вообще как бы много было разбросанной назидающей, поминальной символики в виде праворуких памятников, тыкающих пальцами, плакатов, призывов и лозунгов: смерть восхвалялась, смерть почиталась, ей отдавалось должное.

«И еще, мне кажется, в городе – торжественно помыслилось ему, – много символики героического прошлого». И еще ему помыслилось, что героическое прошлое, как-то незаметно и исподволь уничтожало настоящее, и, как-то так же незаметно, уничтожив все, одиноко устремлялось в будущее.

А еще кое-где в ларьках уже продавали школьную форму, и люди заранее покупали ее, и Мангушев, проходя мимо, увидев этот синий костюмчик, («форменку», – как подумал Анатолий) умилился и, умилившись, поймав на своем лице умильную улыбку, он стал последовательно умиляться дальше и за первыми милыми воспоминаниями последовали следующие, куда более милые, и сами собой в голове его возникли звонки, топот ног, визг перемен, беготня и остывание коридоров перед входом учителя с указкой и журналом, предметом страшно строгим и уважаемым, и умиление продолжалось, ширилось, множилось, нарастала его умиляющая сила, но в какой-то момент нарастания что-то сделалось с умилением, что-то застопорилось, будто натолкнулось оно на какую-то черточку, веточку, острый сучок и ему вспомнилось, как было жарко и неудобно в том еще не синем, как нынче, а сером костюмчике, в том мешковатом футлярчике, как воротничок тер шею и как он потел, как не расстегивалась в сортире деревянная ширинка, а вокруг курили верзилы со слюдяными глазами. Вспомнив все это, он перестал умиляться.

Школа – уже безо всякого умиления думалось ему, – это ведь такая маленькая канцелярия, детский наркомат, министерство, куда ходят маленькие бюрократы-пакостники в мундирчиках, где выдаются задания, где надо работать, а развлекаться стыдно, где ребенок превращается в скрепочку, в пенальчик, и это не игра, это всерьез, за это могут наказать. И вот уже появились в его уме формы наказания: классные собрания, педсоветы, запись в дневник, вызов в школу родителей – ужас, жуть – и все это висит над тобой каждый день, а какое желание возвеличиться, стать, например, старостой класса; и тут ему вспомнилось, что старосту не выбирали, его назначали и у него сразу же изменялась походка, голос; и еще ему вспомнилось, что утром у школьного крыльца случались натуральные военные парады: классы строились, потом заходили по очереди, и шли тихо – не школа, а мавзолей!

А сколько гробовой эстетики в одной только парте, сколько в ней заломленной, замогильной холодной красоты – крашенная, блестящая, ее нельзя покарябать, ее застилали газетами, и, если в ящичек парты не влезает портфель, то ставить его рядом с партой на пол нельзя, не разрешается, не положено – всё проблемы, всё запреты; а сан-пост, который проверяет у входящих чистоту рук, а дежурные, звеньевые; а неположенные перышки, которые отличаются от тех, положенных – какой-то звездочкой – и учительница приходит от тех, неположенных, в ужас; а перочистки, закладки, резинки, мешочки для чернильницы, которые висят у портфеля сбоку грязной дохлятиной – целый космос для ребенка – и портфель, – огромный, со множеством отделений, в который можно разобрав уложить самого себя, собраться в миг и отлететь туда, куда нужно родине – в школу, в командировку, на войну, в ссылку – те портфели весили по несколько кг и школьники перли их на себе туда и обратно, перекидывая из руки в руку, зарабатывая искривление младых позвоночников – ударишь бывало соседа портфелем по голове, а в нем пенал, и все равно что доской прихлопнул; а ужас чистописания! а палочки, которые рисуются в тетрадях карандашом, а потом самым усердным учительница разрешит обводить их чернилами, – а зависть, боязнь оказаться последним, а бездна волнений – палочки, палочки, петелечки смертолюбивые, такие удавочки, крючочки, похожие на пыточные принадлежности, все эти членики букв; а как надо писать буквы – тоненько, без нажима, а теперь нажим, не дай Бог брызнет перо – и перо брызгало, тогда выдирались листы и вставлялись новые и страница переписывалась, и были способные дети, которые могли не вставая, не меняя позы, нарисовать три миллиона палочек.

Но жизнь комкала в руках картонный домик картонного государства и были перемены, на которых все носились по коридорам не разбирая дороги, и были сортиры, где все совершалось на виду у всех, как на коммунальной кухне, в самом беспомощном виде, и не было никакой гарантии, что старшеклассники не окунут тебя в скользкое «туда», и чернильница, такая поначалу прозрачная и непорочная, покрывалась со временем ядовитой зеленой коростой, и бумага ворсилась – ворсинки вставали дыбом, перья спотыкались, и руки в чернилах, и рот, и уши, а деревянные части ручек догрызались молочными зубами до сочной махристой кисточки и из всей школьной красоты получалась одна сплошная ерунда.

На переменах старшеклассники подзывали понурого Мангушева и кто-нибудь из них клал ему пятерню на голову, как император на державу, оттянув средний палец, щелкал его им по маковке, и внутри все отзывалось звуком алюминиевой миски.

На перекрестке кто-то постучал по его ноге. Он оглянулся. Стучала бабушка с явным курсистским прошлым. Свежесвернутой в трубочку газетой.

– Эти носки носить нельзя! – четко произнесла старушка.

– Как? – поперхнулся Мангушев.

– Нельзя носить эти носки. Резинки. Они пережимают сосуды и может быть варикозное расширение.

Бабушка еще долго говорила ему о носках и резинках, пытаясь объяснить как человека одолевает хвороба, при этом бабушка когтистой лапкой цепко хватала воздух. Мангушев говорил ей: «Да-да-да» – и никак не мог от нее отделаться. Потом он все же скакнул на другую сторону улицы под красный свет светофора, обернувшись, убедился, что бабушка за ним не несется, подумал про себя: «Ничего себе старушенция», – и продолжил свое пешее путешествие.

На его пути возник базар, и он вступил на базар, и базар схватил его, потащил, втянул в себя, в свое базарящее нутро, а на базаре чего только нет: и лук, и укроп, и мячики помидоров, сложенные в упругие груды, и вишня вишневыми градинами в ведрах, и лещи, огромные, словно сковороды, и скромные яблоки, и арбузы-поросята, и брюхатые дыни, и бархатные персики, и стыдливые девичьи абрикосы, и цены умеренные, и цены бесстыжие, и очередь за огурцами, где плющит ухватистых старушек так, что только скрип стоит дерматиновый, и шум, и гвалт и говор, и теснота, и крыжовник – «Возьмите крыжовник! Хороший!» – и малина, и клубника второго урожая, и недодавленные никакими временами бабушки, которых гонят в дверь, а они лезут в форточку, бабушки, продающие у выхода с базара ведрами, ведерками, ведрышками, бидонами, банками, кружками, кучками, пакетиками и просто так.

Мангушев наконец выбрался из толкучки и осмотрел себя: его при выходе толкнули на бидон с малиной, и пытаясь удержаться, он невольно коснулся грудью горлышка бидона и в районе сосков на бобочке он со страхом ожидал малиновых пятен. Он внимательно изучил тот район. Пятен не было. После того, как он установил это, ему сразу же захотелось пить. Возможно, жажда возникла от пережитого.

Он забыл на столе термос с чаем. Сейчас только вспомнил. Налил и оставил. Маленький такой термосок. На три подростковые клизмы. Когда он покупал его, он спросил у продавщицы про вместимость и та глянула нахально, как умеют глядеть продавщицы, отделенные от человечества прилавками и, после небольшой бесстыжей паузы, которая в подобных делах обязательно присутствует, ответила, глядя прямо в очи: «На три подростковые клизмы». Ему тогда стало ужасно неловко. Он промямлил что-то невразумительно и купил этот термосок недомерок, который собирался уже не покупать. А сейчас он его оставил.

Рядом стояли автоматы газводы.

Вместо стаканов в их нишах помещались металлические кружки, посаженные на цепь, как собачки. Воды в автоматах, видимо, не было, потому что юноша с лицом копьеносца неумолимо и гулко бил кулаком под дых автомату и в железном шкафу, словно в живом, что-то екало, крякало, раздавались хрипы, всхлипы, после каждого удара он подавался вперед, как-то проседая, втягивал воздух, чихал и плюхал юноше в кружку очередную порцию – в каждой плюхе граммов по пятнадцать.

Заглядывая в кружку, юноша улыбался и снова бил.

Мангушев пропихнул внутрь комок слюней, мысленно дал парню в ухо и мысленно выпил его воду.

Вода. Вода поблескивала в кислых лужах перед автоматом. Вынести ее блеска не было сил. «Обойдусь фруктами», – подумал Мангушев и обошелся.

Он отошел уже довольно далеко, но до слуха его все еще доносились удары, скрежет, чихи и всхлипы истязуемого – дойка продолжалась.

«Вода. Пусть в приволжских городах всегда будет вода. Пусть! – шел и читал Мангушев про себя что-то вроде газеты. – Пусть она будет на улицах и площадях, в фонтанах, в газированных автоматах, в домах. В центре и по краям. Пусть она будет. Пей сколько влезет, мойся сколько хочешь. За наличие воды я многое могу простить. Вошел в дом, повернул кран – вода! – и растрогался до слез».

Ему так складно про себя читалось, вы себе даже не представляете. Казалось, еще немного и он не вытерпит и совершенно растрогается именно оттого, что ему так складно про себя читается, и это действительно с ним почти произошло, если бы его не отвлекала все время дорога. Она заставляла его быть бдительным. Она все время шла вниз, очень спешила, неслась, кое-где обрывалась, спотыкалась, может быть даже лопалась, и в трещинах виднелись желтые, глинистые дорожные внутренности, а потом на крутом вираже она мягко осела и сползла к причалам.

Мангушев подошел к кассам: нужно было взять билет, сесть на катерок и отправиться на тот берег – на городской пляж. Над оконцем кассы висело ослепительно белое объявление, призывающее население, не дожидаясь задержки, анализировать мочу на содержание хронического гонадотропина для установления беременности на ранних сроках.

– Чего там? – услышал Мангушев. Рядом с ним стоял дед в рыбьих очках и вслед за Мангушевым, прищурясь, пытался прочесть – Чего пишут-то? Катера что ли отменяются седни? А?

– Да нет, это не по поводу катеров.

– А катера-то будут?

– Будут.

– Ну, слава Богу! Ато ведь ждешь его, а его, паршивца, нет! Ато ведь когда еще выберешься омовение совершить в матушке, – на всякий случай дед глянул еще раз в объявление.

Время еще было. Катерок ходил раз в полчаса, и Мангушев в ожидании катера привалился к перилам и уставился на реку.

«Река. Волга. Широкая – в ритме раздольной песни грезилось ему. – До трех-пяти километров. Могучая и застывшая. Как гладка ее стеклянная поверхность. Словно и не движется она никуда вовсе, словно и не торопится, но все это только видимость, рожденная соотнесением, – красиво думалось ему – ее величины и скорости течения, в самом деле она быстрая, столько в ней всего – Волга ведь в сущности все еще девушка – тут он растрогался, – но в глубине в ней множество неожиданных подспудных течений и возникают они ни с того, ни с сего – попробуй переплыви ее», – и далее пошло-поехало что-то совершенно невразумительное.

– Волга, Волга, – в тихом неторопливом восторге шептал Мангушев, – Волга – хозяйка и живет она с приживалками и терпит она своих приживалок – все эти деревья, берега, дома, отмели – только до времени, только до случая, захочет – разбросает всех, а на излучине, с холма, когда река во все стороны, когда великий простор открывается вдруг, когда повернулся и – река, река со всех сторон и ты над ней, и обрыв, расстрелянный ласточками, – он уже мысленно взирал на все с высоты птичьего полета – и восторг, словно порыв ветра, и хочется бросится вниз, а на горизонте, должно быть, встают синие горы. Какие просторы! Всепоглощающие. Просторы, знаете ли, бескрайние!.

Мангушеву почудилось, что он слышит внутри себя баритон из какой-нибудь радиоповести, до того внутри его все это было строго и стройно, а потом все это стихло и он подумал, что все-таки бескрайние просторы всегда располагали к хамству, и в тот же миг получил этому подтверждение.

– Гандоны плывут! – раздалось у уха, и Мангушев, обернувшись, увидел типично славное, если так можно выразиться, специфически мужицкое лицо.

Нет! Наш человек обречен на общение. Можно бежать хоть до горизонта, несмотря на просторы, но тебя все равно найдут, настигнут и будут общаться. Уединение невозможно.

– Что?

– «Что-что!» Гандоны, говорю, плывут!

В воде под перилами, покачиваясь, ободками вверх, меланхолично и расслабленно опадая своей протяженной частью, пошевеливаясь, словно пожевывая добычу, этакими медузами, плыли два резиновых изделия, которые на Руси часто называют по имени их создателя.

– Всю реку скоро засерят! – продолжал тем временем новый собеседник Мангушева. – Ну, поебся ты, ну и выбрось это дело в бачок. Зачем же в реку? Правильно я говорю?

Мангушев кивнул.

– Ну! Это я однажды вышел! Утром! Я тогда на дебаркадере работал. Ну! И по всей реке! Ну, поебся! Ну, зачем же в реку?!..

Мангушев не успел представить себе утро-тишь-слюдяную воду, а по ней до горизонта, ободками вверх, опадая своей протяженной частью… От столь умиляющих видений его спас зов подходящего катерка. Нужно было торопиться, и он подхватил свои вещи, и его славный собеседник тоже подхватил, и устремились они на катерок.

Народу набралось очень много. Несмотря на понедельник, все шли и шли и набивались стоймя, и Мангушев с беспокойством оглядывался по сторонам: ему не хотелось встретить знакомых, а то придется пойти с ними и конец всей затее.

Знакомых, слава Богу, не было, и все уже стояли плотно, и вязкий телесный запах столбом поднимался откуда-то с пола.

Мангушеву как-то трудно было сразу сообразить, отчего это запах поднимается столбом, как-то было не до того, его прижали, кто-то кричал: «Да не напирай, твою мать!» – кто-то поднял высоко над собой, как ребенка, трехлитровую банку с пивом, и кто-то рядом, увидев пиво, принялся рассуждать, что пиво теперь – дерьмо, одна вода, вот взял он недавно вот так же три литра – и одна вода; справа беседовали о политике, дыша ему в ухо, в прижатом состоянии, говорили, что на таких просторах такая огромная держава не может не гнить.

– Это ж диплодок! У него ж пятнадцать хвостов! Он пока повернется! А головка-то маленькая, необразованная и без мозгов! – и еще прибавляли: – Эти пятнадцать республик, мать их, как пятнадцать котов, а попробуй, удержи в руках пятнадцать котов.

Тут же рядом удовлетворенно поминалась вчерашняя драка:

– Это Вовчик-то! Да где ему: два мосла и кружка крови!

И Мангушев подумал: «Как все-таки мне чуждо все социальное».

А потом все утихли и стояли с неподвижными лицами, складки на лицах ослабли, повисли, словно драпировка в театре, да так и застыли, замерли, и Мангушеву из-за этой неподвижности вдруг почудилось, что все эти люди неожиданно стали похожи на мягких кукол в кукольной мастерской, где они висят плотными рядами.

«Такие куклы со звуком. Дерни за ниточку и отзовутся в нужной тональности», – сказал он чуть ли не вслух, а потом подумал, что, скорее всего, звук у них обитает где-то в глубине и дергать ни за что не нужно, надо только нажать на грудную клетку, и пальцы мягко провалятся, уйдут в ее податливую глубину и там обязательно натолкнутся на гуттаперчевый выступ, виновный в этом горестном всхлипывании.

Наш Мангушев, пребывая на палубе катерка в зажатом состоянии, не осознавая всего до конца, видимо все же испытывал самую натуральную тоску по живым человеческим эмоциям; выражаясь высоким слогом, он тяготел к оттенкам, так сказать, души, перенесенным на лица, ведь именно эти, скажем так, оттенки говорят о жизни сознания, о менталитете говорят – вспомнил он это новое словцо – и именно они делают лицо человеческим.

Мангушев недолго испытывал нежную тоску по живым эмоциям – всего несколько секунд – нет, нет, нет, никакого лица с эмоциями он вдруг ни с того ни с сего не увидел, нет, исключено, просто причалили, а потом его прижали так, что он сказал французское слово «терибль», случайно застрявшее со школы и означавшее «кошмар», а потом выбирались на пирс по хлипким сходням и он, в миг забывший свои страдания по поводу поиска признаков человечности, выбирался тоже и волновался уже по совершенно иному поводу: как бы не заняли его укромное место там далеко на конце песчаной косы, ведь он уже мысленно так его обжил.

Но вот он уже на причале и вот он уже на берегу, и скинул он уже свои светлые полукеды и стянул носки, и отправился по плотному мокрому песку у самой воды, чтобы добраться до того самого места. Дорога была не близкой, и все волнения из-за монотонности передвижения оставили его на какое-то время, и он снова стал наблюдать, и, наблюдая, он еще раз получил возможность убедиться в несовершенстве человеческих фигур.

«Мужское уродство в отличие от женского еще как-то можно пережить – грезилось ему – на фоне того, что сам ты строен».

В подтверждение этого две женщины шли, словно вставшие вертикально гусеницы-многорядки – так много на них было тряских складок, и потом они как-то все были очень плохо сделаны, как-то с детства нехорошо.

Как нехороши были покатые плечи, как нехороши были отцветшие, иначе говоря – свободно свисающие этаким трикотажем груди, проще говоря – квашня квашней: ведь могут же груди быть плотными, лоснящимися на солнце, словно резиновые пупсы, при взгляде на которые ему почему-то вспоминалось лежбище котиков, обмахивающихся ластами-веерами. Он вчера смотрел «В мире животных» о Курилах.

А потом в уме у Мангушева неизвестно отчего возникла сковорода с уложенными в нее пофыркивающими котлетками, которые хозяйка забыла обвалять в сухарях, и он ясно услышал клокотанье и аплодисменты кипящего масла. Ум Мангушева теперь был полон сравнений.

«У этих женщин, – размышлял он, прекратив внезапно думать об их грудях и тут же незамедлительно принявшись мыслить об их лопатках, – из-под кожи так вечно торчат лопатки, что кажется достаточно только одного толчка или неловкого движения, чтоб они проткнули кожу насквозь».

Стоит ли говорить, что от Мангушева не укрылось и то, что кожу готовы проткнуть только острые лопатки, а не те – тяжелые совки, которые порой слишком грозно, но удивительно бесшумно елозят по рыхлому простору спины.

Наверное, не стоит об этом и думать, потому что он немедленно отыскал среди идущих впереди такую вот спину и такие лопатки, отыскал и взгляд его соскользнул с них вниз к пояснице расслабленно и невесомо, будто по лунному ландшафту, мягко перепрыгивая с одного холмика на другой, не замечая жара этой прогулки, блуждая меж мышц, которые так приятно походили на лунные горизонты.

Но вот он поймал себя на том, что взор его раскованно добрался до того места, которое хотелось назвать талией, но то была не талия, а поясница, и он разочарованно соскользнул с нее к курдюкам ягодиц.

И как только это произошло, он немедленно отметил, что очень многое зависит именно оттого, что под ними укрыто, то есть от устройства того, что именуется тазом. И все там как-то не так, как-то вывернуто, и тогда от этой неправильной вывернутости даже далекие колени, точнее их тыльная сторона, видная ему, так как женщина шла впереди, работают вовсе не слажено и может ли она, эта женщина, вдруг ни с того ни с сего побежать?

В отношении женщин он еще много о чем мог бы мог мыслить. Например, о том, что в бедрах, прежде всего, угадывается сахарная головка берцовой кости. Мог бы, но не стал этого делать. Ему помешали. Вернее, ему помешало то, что он вдруг заметил, что при ходьбе туловище человека перемещается так, будто ему не хватает какой-то маленькой, но очень нужной косточки, участие которой в этом процессе сделало бы ходьбу плавной и упругой, оберегая организм от встряхивания на каждом шагу.

Он это заметил, и это его отвлекло. Это навело его на размышления о движении вообще. Он почему-то вспомнил, что оно – движение – есть важнейший способ существования материи и еще какую-то муть вроде того, что движение – есть изменение и более того – взаимодействие.

А потом в уме его словно бы оборвалось что-то, с каким-то почти физически ощущаемым треском, и там получился развал, и по произведенному разрушению это, скорее всего, напоминало выдергивание пленки из фотоаппарата, когда из-за неаккуратности либо торопливости она рвется сразу же в нескольких местах.

Возможно, это и было взаимодействие того с этим или этого с тем, кто знает? А вот замелькали какие-то отрывки, например, проявилось слово «вселенная», но тоже как-то не до конца, а только первые два слога, после чего все стихло.

Его какое-то время не оставляло впечатление внезапно стихшего звука, скорее всего не звука, а чего-то иного, мешающего, неосознанного и потому не имеющего точного названия.

Спроси его в те мгновения, что это было и он, наверное, сказал бы, что все это напоминает эхо, расходящееся концентрическими окружностями.

Словом, в уме его все стихло, и он снова почувствовал себя идущим в сопящем человеческом потоке.

Через какое-то время поток поредел: люди сворачивали к кустам и устраивались в тени, и только самые упорные шли и шли. Среди них был и Мангушев, и его очень радовало, что так много людей уже устроилось, а до его места еще далеко.

Вскоре все осели, за исключением его и семьи из трех человек: немолодые мама, папа и юная дочь. Эти трое бодро вышагивали.

Какое-то время ему казалось, что вот-вот и они остановятся, но они все шли и шли, и он даже притормаживал, держался сзади, чтоб не спровоцировать их на бросок вперед. Но чем дальше, тем все больше он испытывал волнение и, в конце концов, он их перегнал в надежде, что займет то место первым, а они, увидев, что оно занято, пойдут дальше. В то, что они остановятся раньше него, он уже не верил.

У них были счастливые лица солнцепоклонников, и он их уже ненавидел за это их потное счастье, за то, что они все идут и идут, ненавидел всю эту семью, всех вместе и каждого в отдельности: потного папу с трехведерным рюкзаком, сахарную маму, белую, матово блестящую на солнце и белобрысую дочку. А тут они еще прибавили темп и почти что его догнали, и дышали в спину – как ему чудилось – котлетным настоем, и ему пришлось прибавить тоже, а они увидели, что он прибавил и взвыли от азарта, и тоже нажали, и началась гонка, а потом была победа и хорошее спортивное счастье: укромного места – длинного тяжелого бревна, которое волны обработали до цвета и прочности бетона, он достиг первым, уселся на него, радостно задыхаясь, обернулся. Его преследователи тоже притормозили и заулыбались, а он им, скорее всего от усталости, в совершеннейшем счастьи, кивнул головой и они тоже кивнули, а потом вдруг он услышал к ужасу своему:

– Давайте устроимся здеся! – папа скинул рюкзак, и расположились они рядом, в десяти шагах.

«Черт с ними!» – подумал Мангушев, бросившись на песок Он решил полежать сначала здесь, отдохнуть, а потом уйти дальше на косу и там уже окончательно оголить себя.

Он искоса наблюдал за соседями.

Те устроились основательно, папа выудил из рюкзака специально вставляющиеся одна в другую стойки, свинтил их и натянул на них тент, мама занялась едой, а дочь, разоблачившись, бросилась к воде. Она зашла по пояс и долго стояла там одиноким телесным бакеном, а потом оглянулась и пропела:

– Мам, я окунусь.

– Леночка, только неглубоко, – отозвалась мать.

Мангушев перехватил ее взгляд. Заметил ее растерянность, лишние копошащиеся движения рук. Заметил, что рот у нее продолжает что-то безмолвно выговаривать. И еще ему подумалось, что дочь скорее всего поздний и единственный ребенок.

Это его растрогало, а потом, когда растроганность превратила его в некое подобие пряжи, способной впитать в себя все подряд, и уютно оставила его наконец, он тут же, несколько очерствев, раздраженно припомнил, что похожую сцену он уже где-то видел, в каком-то черно-белом фильме, и тогда она точно так же его умилила, и тетя, присутствовавшая при этом, так сказать, домашнем синема, такая привычная и незаметная, как шкаф, буфет или кровать, пребывавшая перед телевизором обычно в каком-то восковом столбняке, тоже, помнится, разволновалась, заворочалась, засопела, и только через какое-то все-таки существенное, как он отметил, время затихла, впала в прежний ступор, сидела, уставившись на экран чуть склонив голову набок, кося куда-то не туда глазом, будто задумчивая курица.

Мать заметила, что Мангушев посматривает в ее сторону, и улыбнулась, как ему показалось, застенчиво и жалко, и он уже отвел глаза, не захотел наблюдать чужую слабость, даже, знаете ли, болезненную страсть.

Мангушев тут же со вкусом несколько раз произнес про себя слово «страсть». В какой-то момент он даже собирался было помыслить на тему человеческих страстей, он принялся говорить про себя «Страсть, страсть, страсть», – чтоб, скорее всего, вызвать в себе зримые ассоциации, но из всей этой затеи ничего не вышло, потому что он вдруг решил, что слово «страсть» он произносит без первой буквы, и немедленно умственное бессилие овладело им, и он, оставив эти упражнения, вернулся к созерцанию мамы.

Мама уже жевала. Мангушев сначала ничего не мог понять, но через какое-то время до него дошло, что все эти сложности с мамиными переживаниями он скорее всего выдумал, потому что человек с переживаниями не смог бы так бодро есть котлеты, как ела их она, а вслед за ней и папа, и мокрая Леночка.

Они торопливо жевали и отпивали из термоса. Они улыбались котлетам, прежде чем торопливо их съесть, они хватали со скатерти то то, то это и запихивали все в рот, и рты у них, чавкая, открывались, закрывались, и Мангушев мог бы поклясться, что он действительно все это даже слышал.

А затем он представил себе, в каком радостном куролесьи работают сейчас их зубы и язык, как они измельчают пищу и впихивают ее, измельченную, в пищевод, в прочный мешок желудка в ужасающих количествах. А желудок, в каких-то очень зримых школьных анатомических формах, дергает за специальные пунктирные, как в журнале «Здоровье», ниточки, заставляет работать своих помощников: поджелудочную железу, печень, желчный пузырь.

Мангушев передернул плечами от этого умственного мультфильма, просмотр которого он сам себе только что устроил, ему даже показалось, что он снова в школе, в специальном классе, где частенько устраивались демонстрации подобных ужасов. Ему даже почудился бодрый женский голос диктора: «Кишечник человека состоит из…» – он еще раз передернул плечами и сказал про себя: «Жизнь кишечно-полостная», а потом ему вспомнилось, что этот эпитет относится к каким-то животным и по лицу его прошла некоторая мимическая волна, как будто он хотел отогнать спланировавшую на него муху.

К этому моменту соседи в основном уже покончили с едой. Правда, некоторое время они все еще ковырялись в импровизированной скатерти – что-то еще там такое добывали, выщипывали бессознательно и так же бессознательно отправляли в рот – но в основном было ясно, что покончили.

После еды они улеглись, и папа оказался в глупой ситуации. Светлая мать и просохшая Леночка задремали, а он принялся рассказывать, даже не глядя в их сторону, какой-то фильм с идиотическими подробностями.

Рассказывал он долго и основательно, делая паузы, возвращаясь, уточняя, перемежая события своими «так, значить», «вот значить», а мать и дочь тихо спали несмотря ни на что, а он все говорил и говорил, и Мангушеву вспомнилась одна история, когда-то повергшая в ужас всех его театральных коллег: главбух вот так же на пляже целых два часа рассказывал что-то своей уснувшей поразительно толстой жене, говорил и говорил, ходил купаться и говорил, не замечая, что она уже два часа как скончалась от апоплексического удара.

Папа закончил и лег, а Мангушев вспомнил, что он сегодня еще не дышал по системе йогов, и направился подышать в тень.

Он совершил «очищающее дыхание» и «дыхание, взбадривающее нервные центры», и «полное дыхание», находясь при этом в позе «счастья» и следя при этом за тем, как движется диафрагма, как воздух тонюсенькой свистящей струечкой вливаясь в легкие, царапает носоглотку, как надувается средняя часть груди, а затем и верхняя ее часть, а потом – выдох с силой через рот, словно собираешься свистеть, и первым втягивается живот, а затем грудь, движением вниз выдавливая воздух из легких, словно прессом.

Дыхание постепенно примирило его с окружающей средой, и как только это произошло, пронзительная боль выгнула его дугой и он, вывернувшись, саданул себя по плечу, ловко прихлопнув слепня, крепкого как десантный вертолет.

В полном соответствии со своими представлениями о гармонии, Мангушев осмотрел убитого, подивился его стальному брюшку и положил у муравейника.

Муравьи сначала не трогали слепня. Они собрались на какое-то собрание, посовещались, что-то постановили, а уж потом облепили покойного и поволокли.

Именно в этот момент Мангушев осознал, что давно хочет пить, и он бросил в рот горсть ягод крыжовника, и в язык, и в небо вцепилась липкая кислятина, которая с удивительной легкостью своротила рот на сторону и отпустила, скривив. Зато сразу же расхотелось пить, но захотелось есть, и он съел яблоко, которое после крыжовника показалось ему яростно сладким, а абрикос, последовавший за яблоком, – просто медовым.

Теперь, когда он бережно не смешивал белки с углеводами, почти не солил, предпочитал сырое печеному, печеное вареному, а вареное жареному, он заново как бы со стороны ощущал вкус пищи, и потом ведь для полного насыщения ее требовалось столь мало, что время, в основном, уходило на то, чтоб подольше подержать ее во рту и ощутить все стадии ее нежного растворения. И вот измельченный, высосанный фрукт, незаметно скользнув по пищеводу, попадал в желудок, а тот принимал его, ставшего безликой пищей, как родного в объятия, и начинал тихо-тихо им заниматься, добиваясь в конце концов полного обезличивания.

Мангушев удовлетворенно кивнул, понимая в себе самом теперь куда больше, чем прежде.

Он теперь только и делал, что принимал отовсюду сигналы.

Все сигналы, посланные желудком, были Мангушевым получены вовремя, были в нужные сроки обработаны и уложены в уютные ячейки подсознания,

Теперь самое время окунуться, и он окунулся, и в его окунании не было ничего примечательного: плыл он саженками и вертел при этом головой, как это и полагается при подобном народном стиле плавания.

Выйдя из воды, он остановился и бросил взгляд в сторону соседей.

Не то чтобыему хотелось внимания с их стороны. О нет! Но он хотел к себе интереса. Ненавязчивого такого интереса. Ведь хочется же, чтоб окружающие испытывали бы к тебе ненавязчивый интерес, но очень близко при этом не приближались. И интерес чтоб был не оскорбляющий, без насмешки.

«И не подобострастный», – через некоторое время добавил он.

Соседи все еще спали: дебиловатый папа, мама и дочь.

Дочь была прекрасна, восхитительна была дочь. И совсем она не белобрысая, а русая. Тонкие черты, носик прямой, хороший; пышные, словно припудренные ресницы, а в фигуре – тонкость и одновременно мягкость, и ноги, не нахальные, а тоже округлые и мягкие, и ступни, очень аккуратные, маленькие ступни – Мангушев внезапно обнаружил, что в родном городе он уже соскучился по маленьким, хорошо выточенным не растоптанным ступням – и нога в подъеме была тоже нежной, но не вялой, а так хорошо сохраняющей форму, что ступня не должна была распластаться при ходьбе, не должна была; большой палец не мясистый, но и не худой, не костистый, не длинный, хороший палец, и ноготь на нем был самой идеальной формы.

«Форма ногтя на большом пальце сильно зависит от строения всего пальца, всей стопы, и всегда выдает в женщине породу», – думал Анатолий.

Он вдруг обнаружил, что он думает над тем, что видит, и что с ним это происходит так красиво и внятно как бы впервые: раньше он только бессловесно наблюдал, нечленораздельно бурчал, читал про себя газету или видел фильм, а теперь он смог об этом сказать стройно и, следовательно, красиво хотя бы и самому себе.

Он вдруг понял, что из водоворота слов, царившего вокруг, с некоторых пор он может выбрать самые нежные и влажные, и он выбирает их и соединяет, и, соединившись – гармонично зазвучав, – как он сказал сам себе, они становятся мыслью.

Вот эта мысль начинает жить уже какой-то своей, особенной жизнью, и вот она стремится покинуть его, она упирается, извивается, становится то упругой, то осязаемой, то бестелесной, ускользающей, потому что он ей-то уже не нужен, а ему нужна она. И сколько сил следует положить на то, чтобы удержать за хвост эту улепетывающую особу, и сколько при этом происходит вмешательств со стороны, каких-то побочных событий, впечатлений, явлений, которые не дают ее сосредоточенно удерживать.

Словно все содружество мыслей противостоит тебе, словно оно только и ждет, когда можно будет выдернуть новорожденную, пусть скользкую и очень подвижную, но все же беспомощную, еще синюю от натуги, у тебя из рук и утащить ее, присовокупив к своей компании, и сколько телесной радости испытываешь тогда, когда удержал, когда смог додумать ее до конца, и она оформилась окончательно, и она уже узнает своего родителя, – он уже сбивался на воспоминания, – она твоя! Твоя!

«Это счастье», – сказал он мухе, которая ползала по подстилке.

«У дочери водоноса, – медленно и осторожно продолжал думать Анатолий на все ту же тему женской стопы, чуть ли не вслух, чуть ли не по слогам, бережно, чтоб только не вспугнуть, чтоб только не расплескать то, о чем он говорит, чуть ли не изменившимся от всех этих открытий блеющим может быть внутренним голосом, – в стопе у дочери водоноса в силу наследственности было бы много мяса, и ноготь был бы толстым, многослойным, ядовито выпирающим и она обязательно делала бы педикюр и красила бы его в яркое, или еще – ноготь на большом пальце сильно стригут и он проваливается, продавливается, обрастая вокруг плотной кожей и одновременно такой же кожей обрастает сознание, – уже очень быстро бормотал он, – а здесь с ногтем все в порядке, просто отлично все с ногтем, и скос от большого пальца до мизинца просто великолепен, и следующий за большим, указательный палец на ноге не вылезает вперед, не обгоняет все остальные пальцы. Приятно держать такую стопу в руках!» Уффф!..

Мангушев еще долго смотрел на изумительные ступни, а потом ему пришло в голову, что если мысль о чем-то убийственно точна, – то, называя это что-то только ему одному присущим именем, перечисляя только ему присущие признаки, мы тем самым как бы оформляем изъятие этого чего-то из окружающего мира, и что существовать в этом мире может только еще не названное нами, то есть и им, Мангушевым.

Он ошалело взглянул на девушку. Ему совсем не хотелось оформлять ее изъятие.

«Бред какой-то», – выдохнул он и сразу успокоился.

Мысли у него как-то сразу кончились, и установилась послемысленная пустота, и он испытал от этого огромное облегчение и с огромным облегчением он взглянул на лежащую Леночку.

Какое-то время он еще существовал безо всяких фантазий, а потом что-то незаметно вернулось к нему и ему почему-то представилось, что эта чудная – да-да, чудная Леночка вышла замуж и проснулась раньше мужа на подушке, а утренний свет рапирами проникает сквозь задернутые шторы, рождая резкую полосу света и тени, и тень ложится на лицо спящему, и это лицо кажется неживым, до того кажется, что молодая неопытная супруга начинает прислушиваться, дышит ли он, но он вполне дышит, и она вдруг понимает, что этот человек ей как бы на всю жизнь, и ее, наверное, охватывает легкое недоумение, беспокойство, а под глазами у него могут быть даже синие круги, и утренняя щетина непременно выступит, а она малодушно даже и не подозревала, что щетина может так сильно выступить и теперь вот должна любить в нем даже эту щетину, а еще и то, как он шумно встает по утрам, и то, что он слегка кривоног – у него, как оказалось, тощие икры, да и вообще их почти нет, словно у кузнечика – и мелкие, обтянутые лопатки, и гряда позвонков, и много веснушек и родинок, и островки родимых пятен, и от этого кожа кажется нечистой, и, умываясь, он плещется словно животное – трубит, сморкается, и запах от него исходит, и к этому запаху еще нужно привыкнуть, потому что пахнет не симпатично.

Мангушев все еще стоял и смотрел на спящую Леночку, и легкая, ни к чему и ни к кому не обращенная зависть овладела вдруг его сердцем, зависть, живущая где-то глубоко мокрым мышонком и при необходимости вспархивающая наглым воробушком.

А потом он вспомнил свой первый эротический опыт и Надюшу Т., много старше его, и то, как он, преодолевая что-то в себе, целовал ее медицинских размеров каменеющий сосок, а она так при этом отчего-то смеялась и гладила его по голове.

Может быть от всех этих, в некотором смысле, тоскливых дум, у него снова заныла спина и шея – опоясывающая боль зарождалась где-то у поясницы и, постепенно завоевывая все новые и новые пространства, поднималась вверх – и он принялся разминать ладонями шею, а потом согласился на это тонущее чувство, решив, что все из-за холодной воды, и нужно как следует погреться – полежать на солнышке.

Он стал опускаться на подстилку так, как опускаются только люди с больной спиной: держа туловище прямо, приседая на корточки, напряженно всматриваясь вперед, в какую-то пустую точку, словно прислушиваясь и ожидая от своего собственного тела подвоха.

Солнце занялось им немедленно; стало тепло и уютно, боль, тупея, растворилась и все мысли до единой птичками в форточку вылетели из головы, а солнце уже пощипывало плечи и насмешливо проводило по лопаткам горячей губкой, отпускало на время и опять проводило, и его разморило окончательно, и в голове сделалось мягко, будто мозг безболезненно заменили на хлопок, в котором среди волокон лишь изредка можно натолкнуться на колючую семечку – желание, и желание это элементарнейшее, например, не открывая глаз, наощупь, найти бобочку и напялить ее на темечко и, распластавшись снова, утонуть-утонуть в солнечной вате, и под веками уже забегали-забегали золотистые искорки, их подхватил слабый поток и неизвестно куда понес, и неизвестно откуда взялась та старушка, с курсистским прошлым и когтистыми лапками, – она все хватала ими воздух, все хватала и что-то беззвучно говорила, и глаза у нее без век, и он все силился услышать, понять, что она говорит, все силился вспомнить при каких обстоятельствах он ее видел, а говорила она, судя по артикуляции, что-то знакомое до зубного нытья, но не вспомнить никак; а волосы ее – седые стриженые космы растрепаны и страшно становится, и не старушка это уже вовсе, а птица, а вокруг него все рожи, рожи, хихикающие, обступающие, берущие в кольцо, теснящие, а он уже задыхается в их окружении, широко открывает рот и никак не может вдохнуть: воздух как бы останавливается перед входом в горло и не идет туда, и у него начинается натуральное удушье, он хватается за горло, а вокруг все эти рожи, и наконец вместо рож – одни раки – красные, пустые, высосанные и он тоже среди них красный пустой рак, а в теле у него пальцы – белые, крупные, жирные – туго копаются в нем, выскребают, и вот уже все выскребли, и тут его начинают надевать на руку, как перчатку, протискивая, уплотняя каждый палец, и его голова какое-то время болтается беспомощно, и глаза его видят как все вокруг качается из стороны в сторону, ускользая от фокуса, и указательный палец той руки находит как бы вход в шею, и вот этот палец уже у входа в череп и его проталкивают внутрь, и вот он уже в самой голове, и он в ней отвратительно ворочается, устраивается, заполняя все самые мелкие, самые ничтожные, но такие дорогие ему, Анатолию Мангушеву, пустоты. И его уже явно тошнит, и он уже окончательно надет на все пальцы и уже несколько раз пробуют, хорошо ли, достаточно ли туго он надет – и, наконец, разводят средний, большой и указательный, и он, помимо своей воли, кивает головой и хлопает руками.

Он проснулся в испарине.

Роскошное солнце палило нещадно; в природе установилась мощная, дивная духота, духота, по которой тоскуешь, которую вожделеешь подслеповатыми, без мороза промозглыми, а с морозом пробирающими до костей зимними днями; духота, к которой с гниющей осени стремишься каждой своей душевной подвижкой-заслонкой, фиброй, жаброй, и которой бежишь, едва только она устанавливается.

У него уже горела кожа. Он лежал какое-то время соображая – приснилось ли ему все это, или вся эта гадость все же происходила с ним наяву?

Наконец, он решил, что все это ему почудилось, привиделось, после этой констатации он переполз вместе с подстилкой в хилую тень, под какие-то неясные кусты и устроился там, и какое-то время лежал не шевелясь, в полудреме.

После этого, на самом деле, быстрого, мгновенного сна и всего этого привидевшегося ему кошмара осталось какое-то послевкусие, грудное томление, и какая-то неясная тоска незаметно овладела им, она настойчиво крепла, теснила, бередила душу; что-то непонятное все же зарождалось в окружающем воздухе, что-то было в нем, что поддерживало, подпитывало эту непроходящую томительную тяжесть: и в какой-то момент захотелось какого-то утешения, но ничто не утешало.

Томление то накатывало на него, то отпускало, то снова накатывало, наваливалось до того, что в одночасье можно было решиться на что-то, может быть даже на что угодно, или совершить нечто такое, что в другое время ни за что бы и никогда… оно гнало его куда-то, настойчиво заставляя идти, бежать или что-то делать. И он решил уйти и ушел дальше на косу – там совсем не было людей – и там он снял, наконец, свои прелые плавки – наверное это от них все и стыло, они так холодили чресла. «Чресла», – повторил он про себя это слово – и стало тепло и в том раздетом месте, и тоска куда-то подевалась, и возникло какое-то удивительное чувство самодостаточности, какое-то восхитительное ощущение полной, абсолютной свободы: исчезли все неприятности, все страхи, все беды, все заботы, и стало казаться, что день этот никогда не закончится, как никогда не закончится и эта радость неперепоясанного тела.

– О! – негромко сказал он сам себе.

У воды духота не чувствовалась; слабый ветерок омывал кожу, и речной воздух, свежестью своей обязанный разложению различных растительных и животных останков, вынесенных на берег волнами-коротышками, щекотал ноздри, а по небу плыли плотные флотилии облаков, кудлатых и сочных, с потемневшим, созревшим нижним краем, с верхушками-парусами – молодыми, нахально надутыми, самонадеянно белыми.

Приятно в такое время лежа разглядывать какой-нибудь свой одинокий волосок на тыльной стороне ладони, радуясь тому, что и у корня он уже позолочен солнцем; приятно в такое время сидя или стоя удивляться целесообразности всех своих сочленений и чувствовать себя созвучным природе и думать о том, что в подобных условиях голый человек не способен на подлость, что он для нее не предназначен, а предназначен он для радостного приятия (красивое все-таки слово) этого чистого, голубого, очень тонкого, очень хрупкого субтильного мира, смотрящего на него с ласковой застенчивой улыбкой прощающего и слабость, и глупость, и суетность; приятно ощущать себя на необитаемом острове и бродить, бродить в исследовательском зуде, изучая недалекие закоулки.

Так можно обнаружить, например, неизвестно как и откуда выросшую здесь тыкву, и не тыкву как тыкву, а тыкву как растение, разбросавшую свои жесткие, шершавые листья и плети, украшенную подвядшими желтыми цветами-граммофончиками.

Мангушев заглянул в пыльную глубь цветка – там солнечные лучи гасли в бусинках чего-то липкого.

Цветок был громадным – внутри оказалось очень много места и вокруг толстого пестика разместились: шмель, оса и парочка мух. Все были совершенно пьяны и не обращали друг на друга ни малейшего внимания; оса, чуть пошевеливая замусоленными усиками, таскалась по дну цветка как неприкаянная тетка – выпивоха, что бродит в пивной от стола к столу, осматривая кружки, в поисках недопитого пива; шмель могучим грузчиком лежал, привалившись к стенке, весь перепачканный в пыльце и в липком сусле, временами он даже пытался было гудеть, но быстро затихал и бесцельно потирал лапками; мухи пребывали в ужасном отупении и все время мыли себе шеи. Мангушев поковырял в цветке травинкой, чем не произвел ни малейшего впечатления на компанию.

Тень благословенная легла на землю как раз в тот момент, когда Мангушев изучал цветок – это вышеупомянутый авангард флотилии облаков достиг и заслонил собой солнце. Тень пала и пробежала по песку, словно легкая дрожь по телу после сна, и Мангушев, запрокинув голову, принялся рассматривать облака, которые перехватывали друг у друга солнце.

Над горизонтом неожиданно появилось густотертое темно-синее пятно. Из пятна, урча, будто перекатывая камешки во рту, выдавилась огромнейшая брюхоногая многоплечая тучища и ужаснейшим образом поползла на город, видимый на другом берегу, ее отвисшее брюхо почти задевало крыши, и небо там вместе с землей превращалось в серо-синюю густую дрянь; дома тонули в ней один за другим, словно штриховались вертикальными линиями; ветер, сорвавшись с места, подхватил, взметнул цепляющийся за землю песок и погнал его фартуком перед собой.

Надвигалась гроза. Великий вой поднялся над пляжем: женщины и девушки выли, как показалось Мангушеву, словно морские сирены или, как ему вслед за этим показалось, тормозные колодки, мужчины им вторили; видно было, как люди – маленькие далекие точки метались по берегу, собирая детей и вещи, и убегали – кто на катер, кто в кусты, кто куда.

Мангушев тоже бросился собирать вещи, он понял, что убежать не удастся, поэтому он собрал все и отнес это все в кусты и накрыл там все это полиэтиленовым мешком и остался стоять рядом в слабой надежде, что все это быстро кончится.

В это мгновение тучи окончательно закрыли солнце, капли торопливо тронули песок, а потом треснули по нему, и потом уже дождь ударил о землю тысячей копыт, и, подхваченные ветром, острые струи понеслись-понеслись-помчались по земле не разбирая дороги, перемешивая всё и перемолачивая; они били, кололи, хлестали, впивались в лицо, в глаза, в плечи, в спину, в мозг и гнали, гнали, гнали в кусты – там что-то срочно и лихорадочно одевалось на голову – а потом из кустов – и по дороге все срывало – и длинные, летящие к земле бичи струй настигали везде и человек, пометавшись по берегу, бежал к воде и бухался в нее и сидел в ней, ставшей необычайно теплой, по шею, а вокруг кипело, кипело, кипело, и грохнуло в конце концов изо всех сил, будто по металлической трубе из поднебесий, со скрежетом задевая о стенки, полетел металлический шар, стремительный и тяжелый, и мгла косматая понеслась к земле и било, било, било еще и еще и ныла нижняя челюсть, и во рту, кроме слюны с водой, ощущался тоскливый металлический привкус.

Толстая молния, блеснув в зрачках, вошла в землю так близко от берега, что от удара Мангушев, давно пребывающий по горло в воде, оглох, а потом покалывали барабанные перепонки и где-то за грудиной, а тело в воде совсем замерзло, одеревенело и болело какой-то особенной, скручивающей болью, а вода кипела у рта и этому кипению не видно было конца, а боль в спине разрасталась многорукой актинией, шевелила дергающимися пальцами-щупальцами, немягкими, жесткими, быстрыми; она то охватывала корсетом ребра и давила, то смолкала, то вспыхивала снова в какой-то точке, не давала вздохнуть, заставляя мычать, тоненько выть и сплетаться в клубок, перекатываться, переваливаться в бурлящей мелкой воде с бока на бок, а волны мелкие, частые захлестывали и накрывали уже с головой, не позволяя схватить вовремя воздух, и он решил выскочить хоть на мгновенье, чтоб хоть на какой-то миг уйти от этой боли, и он вылетел на берег и в ту же секунду был исхлестан твердыми, как спицы, струями и задохнулся от водяной пыли и холода, и заметался, побежал назад к спасительной воде, но не добежал. Что-то заставило его вскинуть голову и посмотреть вверх, и он увидел, как на него медленно оседал увеличиваясь ослепительный шар, и он остался стоять, только в теле возникла необычайная ясность и легкость, будто его покинули так досаждавшие ему чьи-то пальцы – большой, средний и указа…

Content

Александр Михайлович Покровский
Мангушев и молния книга в двух частях

Часть первая Вперед, капитаны! Истории, сказочные и правдивые

Калаколь, Калаколь…

Девочка и кувшин

Свежая Булка

Юный Бриг

Про люстру

Ведьмочка

Ослик

Ага Ату

Так, разное

Перед сном

Айсберг

Пап

Красота

Арабский

Шмель и любовь

Про Сашку

Старый Фрегат

Нико

Целый день

Иногда

Капитан и Выдумщик

Разные люди Лампаса

Вечером

Чайка

Вперед, капитаны!

Часть вторая Мангушев и молния