Останина Екатерина

Криминальные кланы

Екатерина Останина

Криминальные кланы

Введение

Криминальные кланы… «Люди чести», члены одной семьи или обычные преступники?

О том, что такое мафия, в настоящее время каждый человек имеет некоторое представление, поскольку мафиози, современные рыцари плаща и кинжала, являются героями многочисленных кинолент, книг, газетных репортажей. Однако на самом деле мафия — это социальный феномен, который в настоящее время нуждается в глубоком исследовании, поскольку данное явление сейчас охватывает практически все страны мира.

Посмотреть на мафию отстраненно пытались многие писатели. Так, например, итальянский писатель Луиджи Малерба в своем произведении «Башковитые куры» так излагает собственный взгляд на мафию и ее структуру:

«Одна курица решила стать членом мафии. Она пошла к министру мафии, чтобы получить у него письменную рекомендацию, но он сказал ей, что мафии не существует. Она пошла к судье мафии, но и он сказал, что мафии не существует. Тогда курица вернулась в курятник и на вопросы своих товарок отвечала, что мафии не существует. И тут все куры подумали, что она вступила-таки в мафию, и стали ее бояться».

Итак, мафия существует, и все об этом знают. Единственное, что в последнее время получило большую огласку, — это информация о внутренней структуре мафии, державшаяся до последнего времени под строжайшим секретом. Можно сказать, что дела мафии были покрыты завесой тайны для представителей внутренних органов всех государств: они не имели ни документов, ни записей, составленных преступными организациями. Вернее, таковые документы, конечно, были, но в руки властей они не попадали никогда.

В чем же состоит секрет этого необычайного феномена? Дело в том, что мафия никогда не являлась обычной организацией преступников; она всегда была прежде всего сообществом, своеобразным государством в государстве, а государство характеризуется железной дисциплиной и мощной идеологической базой. Мафии практически никогда не было известно такое широко распространенное явление, как предательство.

Помимо этого, население, как и куры из притчи Малербы, прекрасно знало о том, что мафия действительно существует. Так, на Сицилии, родине мафии, люди предпочитали молчать о том, что видели: кто из страха, кто окончательно задавленный нищетой. Наконец, кто дерзнет восстать против реальных хозяев жизни? В этой борьбе можно потерять не только свою жизнь, но и порой близких, что гораздо страшнее. Так не лучше ли искать покровительства у того, кто гораздо сильнее? Подобное поведение получило название «закон омерта», или проще «молчание». Если перевести слово «омертэ» с сицилийского диалекта, то оно означает «поведение, достойное настоящего мужчины». А последний никогда не станет разглашать секретов своей семьи (как настоящий гражданин — секретов государства).

Мафия появилась на Сицилии в конце XIX столетия, в период правления Бурбонов. Как сейчас, так и тогда это была беднейшая часть Италии, даже в собственной стране ощущавшая себя не родной дочерью, а скорее падчерицей. Конечно, и там были аристократы в высшем значении этого слова, каким предстает, например, главный герой знаменитого фильма Лукино Висконти «Леопард», но большими доходами они не располагали, разве что от своих скудных земельных угодий. В политике они не имели никакого веса, а правители не считали нужным даже изредка приглашать их ко двору. Работать же на земле для дворянина везде — не только в Италии — считалось занятием позорным. В результате аристократы, задыхавшиеся в тисках безденежья, были вынуждены сдавать свою землю в аренду так называемым габелотти.

Эти сицилийские арендаторы земли, также прекрасно осознававшие тяжесть своего материального положения, решили проблему кардинально и обзавелись личными вооруженными отрядами, главной задачей которых было выколачивание денег из крестьян. Только с помощью силы возможно получить послушание — таково было их кредо, и, наверное, они были в чем-то правы, поскольку достаточно скоро габелотти превратились в успешных предпринимателей. Они владели виноградными и оливковыми плантациями, прессами и мельницами, а для усмирения непокорных всегда имели под рукой мобильные армейские отряды.

Во время гарибальдийского движения большинство габелотти приняли сторону повстанцев, что способствовало усилению их престижа. В результате габелотти сумели завладеть землей, принадлежавшей ранее аристократии. Однако в этот момент произошел парадокс: едва превратившись из рабов в господ, подчиненные унаследовали вместе с земельными пространствами также и пороки своих бывших хозяев. Только эти пороки к тому же еще и усилились. Устами своего главного героя, аристократа Джузеппе, Томази ди Лампедуза в романе «Леопард» сказал: «Мы были леопардами, львами; те, кто займет наше место, будут шакалами, гиенами». А шакалы и гиены, как известно, сначала пожирают общественные блага, а потом принимаются друг за друга. Оттого-то так легко в мафиозных группировках одни влиятельные люди заменяются другими, оттого так часто происходит война между взрослым поколением кланов и молодым. А для достижения цели, как известно, используют любые средства, в том числе убийства.

С давних пор и по настоящее время на Сицилии габелотти нужна земля и ничего, кроме земли. Здесь не хотели ни перестраиваться, ни увеличивать доходы от земель; габелотти вполне хватало того, что эта скудная земля могла им дать. Получая же от своих владений доходы, они вкладывали деньги в другие земли — таков сицилийский менталитет, и недаром здесь до сих пор жив постулат (даже не пословица) «Земли — сколько видишь, а дом — какой есть». Таким образом, домишко вполне может быть и неприглядным с виду, но земля… Вероятно, оптимальным было бы скупить всю землю, которую сможет охватить глаз.

Один из вице-королей Сицилии XVIII столетия был поражен подобной особенностью местного населения, рассказывая, как на этом острове деньги, полученные от земли, снова превращаются в землю, тогда как ни гроша не тратится ни на промышленность, ни на торговлю, ни на обустройство име-ющейся земли.

В начале XIX века новая организация была замечена властями и вызвала у них значительную тревогу, хотя в то время слово «мафия» еще не было произнесено. Тем не менее генеральный прокурор Сицилии с тревогой писал в правительственном рапорте: «На Сицилии… всеобщая продажность привела к тому, что народ стал прибегать к средствам странным и опасным. Во многих местностях существуют братства… которые не устанавливают между своими членами никаких связей, кроме общей зависимости по отношению к главе братства…

У них есть общая касса, и народ научился договариваться с преступниками. Многие высокопоставленные служащие покрывают существование таких братств, покровительствуя им… Невозможно добиться от городских полицейских, чтобы они патрулировали улицы, невозможно найти свидетелей преступлений, совершаемых средь бела дня…»

Наконец в 1875 году впервые в мире прозвучало само слово «мафия», которое впоследствии стало частым на страницах газетных полос. И это слово произнес заместитель префекта Палермо Сораньи. «Мафия… эта огромная организация, — предупреждал он министра внутренних дел Италии, — распространилась на весь социальный организм и, действуя как методами запугивания, так и покровительства, может заменить собой публичную власть… Во всяком случае, она обладает во сто крат большей силой, нежели правительство и закон».

С тех пор многие исследователи пытались расшифровать слово «мафия». Некоторые находят его истоки в глубоком Средневековье, XIII столетии. В это время сицилийцы, поднявшиеся на войну против оккупации острова Францией, подняли на щит лозунг «Morte alla Francia, Italia anela», то есть «Смерть всей Франции, вздохни, Италия». Если внимательно посмотреть на это предложение, то из начальных букв слов как раз сложится слово «мафия».

Если же обратиться к словарю сицилийского диалекта Трайны, то в нем это слово расшифровывается более приземленно. Этот термин имеет тосканское происхождение, где существует слово «maffia», и означает оно «нищета». Впрочем, Трайна не считает подобное значение унизительным. Вовсе нет. Человек мафии по определению невероятно самоуверен и надменен, поскольку принадлежит к племени отверженных. Что же касается нищеты, то, конечно, он нищий, потому что велик, исключительно потому что силен, отважен и тверд духом.

С Трайной соглашается также крупный специалист по народным традициям Сицилии Джузеппе Питри: «Мафия — это сосредоточенность на самом себе, чрезмерное полагание на собственную силу — первого и последнего арбитра в любом деле, в любом конфликте, материальном или идейном: отсюда — нетерпимость по отношению к чужому превосходству, а еще более — к чужому высокомерию. Мафиози хочет, чтобы его уважали, и почти всегда сам уважает других. Если он оскорблен, то не полагается на закон, на правосудие, но самолично его вершит; когда же ему для этого недостает силы, он действует с помощью других людей, которые чувствуют так же, как и он». Таким образом, типичный мафиози — это воплощение свободолюбия, а потому он привык занимать горделивое положение по отношению к стремящимся его унизить сильным мира сего, особенно если так называемые сильные мира сего сами слабы и зависимы, а закон бессилен.

Однако это мнение специалистов, хотя и авторитетных.

А как же идентифицируют себя сами члены мафии? Они именуют свою организацию «Общество чести». Что касается американских мафиози, то их обычно называют «Коза Ностра», или «Наше дело». В любом случае эти люди считают себя воплощением мужества и достоинства, гордости и чести и специфической элитой.

Сицилийцы полагают, что, возможно, впервые организация, подобная мафии, возникла у них в XIII столетии, в гонимой секте сторонников Франциска Паолийского. Этим сектантам приходилось днем скрываться в пещерах. Практически весь день у них занимали молитвы; ночью же они совершали вылазки, чтобы творить правосудие, защищая бедных от произвола богатых.

Вступить в мафию, во всяком случае раньше, было непросто. Каждый новичок в обязательном порядке проходил процесс инициации. Основными словами клятвы являлись готовность нового члена отдать все силы на защиту семьи (причем до сих пор на Сицилии возжелать жену ближнего своего полагается одним из самых страшных грехов, искуплением которому служит лишь смерть), сирот и вдов, а также беспрекословно подчиняться вышестоящим инстанциям. Однако при всем этом членом организации способен стать исключительно такой человек, который уже успел зарекомендовать себя в качестве хладнокровного убийцы, и в этом состоит секрет того, почему юные преступники в любой стране часто совершают преступления, на первый взгляд ничем не мотивированные. Они обязаны зарекомендовать себя с лучшей стороны, и это непреложный закон.

Вступить в мафию считалось честью; во всяком случае статус человека в глазах окружающих стремительно вырастал. Узнать мафиози было всегда легко хотя бы по манере одеваться и специфическому поведению и разговору. Так, на Сицилии члены мафии носили яркие шейные платки, вели себя грубо и развязно; в России братву тоже узнать несложно по кожаным курткам специфического покроя, серебряным или золотым цепям и т. д.

При всем этом большинство членов мафии — люди глубоко религиозные. Религия непременно присутствует, к примеру, в обряде инициации сицилийца, правда в необычно трансформированном облике. Так, новичок должен уколоть себе палец и дождаться, пока несколько капель крови упадут на бумажную иконку. После этого бумажка поджигается, а человек тем временем перекладывает ее из одной руки в другую, произнося формулу: «Моя плоть пусть сгорит, как эта святая икона, если я не сохраню верности своей клятве».

Что ж, эти люди так понимают религию, таков их менталитет: ведь распяли же героя рассказа Хорхе Луиса Борхеса, студента, пытавшегося объяснить Евангелие неграмотным индейцам. Просто именно так они восприняли текст Священного Писания, в соответствии со своими многовековыми воззрениями уверовали и принесли жертву. Так что их понимание библейского текста абсолютно логично.

Чтобы понять суть ритуалов сицилийцев, достаточно взглянуть хотя бы на некоторые сентенции, включенные в обряды различного рода. В них причудливо перемешались народные верования, религиозность и сознание аристократов. Вот небольшой диалог из обряда инициации:

«— Окажите мне честь, мудрый товарищ, скажите, как Вы узнали общество? — Было прекрасное утро субботы и светила звезда. Когда я шел, то увидел сад с розами и другими цветами и посреди сада стояла звезда. Меня встретил ангел и спросил: “Чего Вы ищете?” — “Я странствую в поисках садика с розами и другими цветами, где крестят отроков — каморристов и юношей чести”. — “Если Вы ищете этот сад, то входите”. И так я вошел».

А вот диалог, происходящий при избрании члена мафии на более высокую должность:

«— Окажите мне честь, мудрый товарищ, я разговариваю с вами. Можете ли Вы ответить, что представляет собой Незримое общество?

— Высокочтимый мудрый товарищ, Незримое общество представляет собой огромный зеленый луг, вокруг которого непрерывно гуляют ангелы и несравненные кавалеры, чтобы расставить по местам все вещи, что находятся за его пределами; все души духовные и телесные, которые их знают; друзей и родственников из другого мира, которые их не знают. Кто попадает к ним, тех узнают, и они показывают только свои достоинства, чтобы их узнали. Они исполняют обязанности святых рая, которые принимают и направляют всех в соответствии с заслугами: луг и крест, крест и луг».

Отчего же так странно переплетаются религиозные воззрения и высшие помыслы с жестокими убийствами? Вероятно, причина этого кроется в том, что сами члены мафии привыкли делить всех людей на ряд определенных категорий. В результате кодекс чести действительно нерушим, но только внутри самого клана. Например, каждый член клана обязан говорить своему соратнику только правду. Что же касается прочих людей, пусть даже другой семьи, то на нее действие подобного кодекса не распространяется. Тот, кто не входит в клан, причисляется к людям низшего сорта. Столько невинных людей погибало только потому, что просто случайно они оказывались рядом с человеком, приговоренным мафией к смерти! По этой же причине с невероятной жестокостью из непричастных заведомо людей мафиози выколачивают нужную им информацию, хотя доподлинно знают: их жертве ничего не известно.

Как иллюстрацию, демонстрирующую отношение членов клана к прочим представителям человечества, можно привести маленький отрывок из произведения Леонардо Шаши «День совы», в котором главный герой, глава мафиозного клана, говорит: «То, что обычно называют человечеством, я делю на пять категорий: люди, полулюди, людишки, рвачи и шушера. Людей чрезвычайно мало, полулюдей мало. Будь моя воля, я остановился бы на полулюдях… Так нет же, деградация идет еще ниже, до людишек: они дети, возомнившие себя взрослыми. И еще ниже, до рвачей, которых уже легионы. И наконец, до шушеры: им следовало бы жить в прудах вместе с утками, ибо их жизнь имеет не больше смысла и пользы, чем жизнь уток…»

Что ж, действительно, большинство людей не руководствуются кодексом чести, нарушение которого регулируется исключительно при помощи убийства.

Смертный приговор члену клана, решившемуся посягнуть на устои мафиозной организации, обычно выносил сам глава — капо, или дон. Глава семьи при этом лично приходил к киллеру, человеку младшего мафиозного разряда (по-итальянски его обычно называли «пиччотто» — «малыш»), приветствовал его поцелуем в губы и произносил следующее благословение: «Если мать требует, малыш повинуется». После этого избранник капо в прежние времена брал лупару — аналог российского обреза, заряженного картечью, — и отправлялся на выполнение задания (с 1980-х годов лупара отошла в прошлое, и ее место занял «калашников», сразу сделавшийся излюбленным оружием киллеров, и не только итальянских). При этом о вынесении смертного приговора провинившийся человек всегда предупреждался заранее.

На Сицилии существовал целый ритуал, предшествовавший казни. Например, если оскорбление было нанесено роду или семье, то наутро приговоренный к смерти находил перед своим порогом труп мула. За предательство обычно получали другой «подарок» — отрезанную овечью голову. Обреченному стреляли в голову, и он не испытывал особых мучений за исключением тех случаев, когда за большую провинность момент смерти намеренно желали оттянуть. В этом случае в гильзе патрона картечь смешивали с солью и стреляли не в голову, а в тело, чтобы причинить жертве долгие и страшные мучения. Далее убийца «подписывался» под произведенной работой. В этом случае впоследствии предателя находили с камнем во рту, а продавшегося за деньги — с монетами. Изобретательность мафиози была поистине беспредельной.

Что же касается «малыша», то, выполнив это задание, он получал повышение, автоматически переходя в другую категорию — «тавара», или «быка». Нечто похожее наблюдалось и в других странах, в том числе и в России. А поскольку желающих получить повышение всегда было много, то и члены кланов не представляли собой исключение, и желающих попробовать себя на поприще убийцы всегда было более чем достаточно.

В любой стране мафиозная организация обычно базируется на территориальном принципе. Например, территория Палермо поделена между 20 семьями, а Нью-Йорк контролируют 5 организаций подобного рода.

Каждый такой участок неприкосновенен, и хозяева могут распоряжаться им как угодно. Однако, когда доходит дело до чужих участков, член другой семьи не имеет права не то что совершить там преступление, но даже приобрести, например, дом. Если он нуждается в чем-то подобном, то должен испросить разрешения у семьи, контролирующей участок.

Во главе семьи «людей чести» стоит глава, называемый сицилийцами капо. У него есть заместитель и от одного до трех советников. Далее следует среднее звено. Это командиры бойцов, в подчинении которых обычно находится 10 человек. Всего реальных бойцов у каждой семьи — от 20 до 70, однако на самом деле желающих сотрудничать с мафией так много, что создается впечатление, будто бойцов гораздо больше, тем более что мало кто отказывается оказать мафии хотя бы разовую услугу.

Боец вполне может пройти все ступени и в конце концов сделаться главой семьи, примером чему служит история жизни Лучано Луиджи — знаменитого Счастливчика Лучано, о котором будет рассказано ниже. Этот человек вышел из беднейшей крестьянской семьи, которую не был способен прокормить тяжелобольной отец и, вероятно, от которого он и сам заразился туберкулезом. Лучано практически являлся калекой и все же превозмог телесный недуг настолько, что сделался наводящим на всех ужас страшным киллером, работавшим на семью Корлеоне. Человек без предрассудков, уничтоживший своего босса Микеле Наварру, занял его место и развязал одну из самых кровавых войн между кланами.

Кроме того, мафия имеет свой высший орган, носящий название «Капитул», целью которого является урегулирование сложных отношений между отдельными кланами. Члены Капитула избираются один раз в три года, и каждый из них представляет интересы какой-либо конкретной семьи.

Если «человек чести» попадал в тюрьму, то подобное обстоятельство расценивалось как катастрофа и глава клана был обязан не оставить его в беде. Ни он, ни его близкие не должны были пострадать прежде всего в материальном отношении. Что касается размеров компенсации, то здесь твердых правил никогда не существовало и каждый дон решал эту проблему исходя из собственных установок. Точно так же глава семьи брал на себя обеспечение семьи раненого бойца или же достигшего преклонных лет и не имеющего возможности зарабатывать себе на жизнь. В то же время большинство «людей чести» обладали такими огромными доходами, что в компенсации по большей части не нуждались. Например, в 1980-е годы на Сицилии нередко можно было увидеть члена мафии, забирающего в банке наличными до 2 миллионов долларов, переведенных на его счет, как правило, швейцарским банком, реже — другим, но тоже иностранным.

Кто не молчит, тот умрет — это положение давно принято в мафии. Это на самом деле настоящий мир молчания. К тому же все записанные на бумаге слова, касающиеся мафии, не стоят ничего, потому что ни о чем не говорят. Здесь не существует списков и расходных книг, уставных документов, однако произнесенное слово имеет настоящий вес. В семьях правила поведения передаются устно, но запоминаются навсегда, и это доказывает, что иной раз слово может иметь гораздо больший вес, нежели какое-либо уложение.

Но и слова у «людей чести» совершенно особые, непонятные тем, кто не входит в семью. Язык их таинственен, полон идиом и диалектных особенностей. Они часто разговаривают своего рода полуфразами, исполненными непонятных намеков, которые крепко цементируют каждый особый семейный круг.

Но если возможно, то мафиози вообще не пользуются словами и все же передают при этом друг другу максимум информации. Значение имеет буквально все: легкая полуулыбка, неприметный жест, определенный наклон головы, быстрый, но многозначительный взгляд. Так, известен случай, когда итальянская полиция арестовала двоих членов мафии, найдя в их автомобиле пистолет. Однако, пока полицейские занимались обыском, эти двое успели обменяться всего лишь взглядами и договориться таким образом: один возьмет всю вину на себя, в то время как другой станет говорить, что ничего не знал о хранящемся в бардачке машины пистолете. Вообще «люди чести» практически не разговаривают, когда рядом с ними находятся полицейские, а если и произносят слова, то самые обычные, из которых даже изощренный сыщик при всем желании не смог бы сделать никакого вывода.

В обществе главы кланов пользовались невероятным авторитетом. Например, глава клана Монреале дон Витторио Галэ, солидный человек благородной и приятной внешности, всегда безукоризненно одетый, отправлялся каждое утро по своим делам в общественном транспорте, и каждый пассажир считал для себя честью уступить ему место, хотя всем было известно: за плечами этого благородного господина, как минимум, 39 убийств. Тем не менее даже архиепископ города не мог похвастаться подобным уважением, проявляемым к нему прихожанами.

Между прочим, известно много священников, которые по доброй воле или вынужденно сотрудничали с мафией. Так было и на Сицилии, и в Колумбии. Они могли вести переговоры об уплате выкупа за похищенных либо обслуживали кладбища, получая за это деньги. Только в 1982 году палермский кардинал решился отслужить антимафиозную мессу в связи с убийством супругов Далла Кьеза, которое потрясло все итальянское общество. Что же касается папы, то Иоанн Павел II также не мог оставаться в стороне: он осудил убийства как таковые, но не решился при этом даже произнести слово «мафия».

Большинство священников призывали зарвавшихся преступников стать на путь покаяния, говоря, что двери церкви остаются открытыми для всех: к 1990-м годам новая волна преступности, захватившая даже подростков, никого уже не могла оставить равнодушным. Тем более что в эти годы, отмеченные небывалым взлетом криминальных группировок во всем мире, не раз вспыхивали войны между отдельными кланами, в которых пощады не было никому, даже 12-летним детям. Итальянский священник Пино Пульизи в одной из своих проповедей пытался выявить причину преступности, видя ее прежде всего в низком социальном развитии общества. Взывая к властям, он говорил: «Многие подростки избегают обязательного школьного образования и выбирают своей учительницей улицу. Они становятся жертвами волны насилия, спастись от которой очень трудно». К несчастью, это был глас вопиющего в пустыне. В 1993 году Пульизи был убит.

Давно известны прочные связи сицилийской и американской мафий, существующие с начала XX века. (Видимо, это явление универсально, поскольку в настоящее время связи мафиозных кланов преодолевают границы между государствами). Американский журналист Эд Рейд утверждал, что в США мафия была «экспортирована» с Сицилии, и невероятно удивлялся, как явление, присущее отсталому обществу, так широко распространилось в стране развитого капитализма. На самом же деле вывод довольно прост. Мафия обладает высочайшей степенью живучести и приспосабливаемости, тем более что и ведет она себя, словно копируя до мельчайших деталей систему капиталистических отношений, правда с одним различием. Если капитализм прежде всего производит, хотя по большей части волчьими методами, то мафия не производит ничего, исключая наркотики.

Международные связи мафии в настоящее время крепки как никогда. Триумфальное шествие мафиозных кланов началось по окончании Второй мировой войны, невероятно укрепилось в 1990-е годы благодаря присоединению к ним латиноамериканских и российских криминальных группировок. Теперь с одного конца планеты на другой перекачиваются поистине фантастические суммы денег, принадлежащих мафии. Интересы кланов постоянно пересекаются, а значит, у них просто не существует иного выхода, как стать своего рода транснациональной корпорацией.

Глава 1

«Вы — наши братья…У ваших семей может быть совсем другая жизнь». Итальянская мафия

Сицилийская мафия одной из первых доказала, до какой степени недееспособным может оказаться государство и закон и как правительственные структуры могут оказаться по сути сообщниками криминальных групп. Ярким примером тому служит жизнь знаменитого Вито Геновезе, ставшего героем мирового бестселлера Марио Пьюзо «Крестный отец», где он выведен под именем Вито Корлеоне.

Этот человек, сицилиец, находился в своем родном городе, когда его попытались арестовать за убийство, совершенное в Америке. Один из особо рьяных полицейских, воспользовавшись поддержкой англичан, пытался арестовать его, причем обнаружил при аресте Геновезе рекомендательные письма, и в каждом говорилось, что этот всем известный мафиози «глубоко порядочный, достойный доверия, лояльный, которого можно использовать для любой работы». Так что получалось — полицейский глубоко неправ, в чем вскоре и убедился. Арестовав «человека чести», он был вынужден полгода просто таскать его повсюду за собой, поскольку ни итальянские, ни американские власти не выказывали желания отправить «крестного отца» за решетку. Тем временем свидетели обвинения в американских тюрьмах умирали загадочным образом, а полицейский так и не смог исполнить свой долг: закон обязал его освободить порядочного человека Вито Геновезе…

Кадр из фильма «Крестный отец»

Томмазо Бускетта

«Человек чести» в полном смысле слова

Тюрьма Уччардоне в Палермо выглядела устрашающе: три ее грязных высоких блока высились между бетонной автострадой и кучкой обшарпанных нищих домишек, где проживали те, кто был не в состоянии позволить себе лучшее жилье. Тюрьма ничуть не изменилась за последние сто лет; разве что окончательно разрушилась статуя Мадонны, когда-то стоявшая посреди тюремного двора, а теперь валявшаяся на нем обломками, которые никому и в голову не приходило убрать.

В 1972 году здесь находилось немногим более тысячи заключенных, которых без труда можно было поделить на две группы. Первая, относившаяся к тем, кого герой Леонардо Шаши называл «полулюдьми», состояла из неграмотных опустившихся преступников. Их действительно не считали за людей и обращались соответственно. Они содержались в камерах, рассчитанных на двоих, но, однако же, вмещавших порой до 6 человек. Но, как считали тюремщики, «полулюди» большего и не достойны. Вторая же группа, достаточно малочисленная, сохраняла все человеческие права и претендовала на уважение и удобства, которые им и предлагали в той мере, что может предоставить тюрьма.

Достойные люди содержались в одиночных камерах, имели собственных секретарей, которые одновременно исполняли обязанности телохранителей и, помимо этого, тщательно следили, чтобы белье на постелях заключенных содержалось в идеальной чистоте, а еда доставлялась отнюдь не с тюремной кухни, а из лучших городских ресторанов.

Ко второй категории заключенных относился и 40-летний человек, в движениях которого чувствовалась уверенность в себе, — Томмазо Бускетта. В чертах его бронзового от загара лица было нечто неуловимо индейское: резкие и властные очертания, несколько грубый нос — следствие неудачных действий потрудившегося над ним в Америке хирурга-косметолога. На всех он производил впечатление человека преуспевающего и добившегося в жизни многого. Этот имидж поддерживал и сам Бускетта, приговоренный к 10 годам заключения. Он отродясь не обладал отменным вкусом в выборе одежды: носил чрезмерно яркие сорочки, на которых, однако, неизменно красовалась его монограмма. Никто не сказал бы, что и излюбленные им джинсы всегда сидели на нем как влитые, однако этот недостаток с лихвой искупался торговыми марками, свидетельствующими, что созданы они лучшими модельерами.

Томазо Бускетта в тюремной камере.

Этот заключенный предусматривал каждую мелочь: мыло, зубная паста, не говоря уже о лосьоне после бритья или туалетной воде, были неизменно высшего качества. При этом Бускетта не привык до конца использовать туалетные принадлежности и, опустошив тот или иной флакон едва ли до половины, небрежно передавал его другому заключенному, рангом пониже. А зачем ему следовало об этом заботиться, если немедленно после исчезновения очередного флакона невидимая рука ставила на опустевшее место точно такой же?

Его и уважали, и боялись, причем вовсе не из-за его по-королевски широких жестов. Все знали: Бускетта заключен в тюрьму из-за его принадлежности к мафии. «Это просто миф, будто я жесток и опасен, — безразлично говорил Бускетта. — Люди чувствуют и боятся гордого и независимого характера. Только поэтому на меня смотрели с опаской и заключенные, и полицейские. Но самое удивительное: чем спокойнее и увереннее в себе я держался, тем больше меня боялись. Что ж, сдержанность часто принимается за демонстрацию могущества, которую к тому же подкреплял миф о моих многочисленных преступлениях, большинства из которых на самом деле я не совершал. Я даже не пытался никогда настаивать на собственной невиновности: мне все равно никто не верил».

Бускетта словно иллюстрировал притчу о курах Малербы. Он утверждал, что мафии не существует и уж он-то точно к ней не принадлежит, а все понимали как раз обратное: он опасный мафиози.

И не так уж были недогадливы «куры-полулюди»: вся жизнь Бускетты была связана с мафией Палермо. Он родился в почтенной семье, но уже с юных лет понял, что работа честного стекольщика, каковым являлся его отец, — не его стезя. Его неудержимо притягивала улица и сомнительные компании, где он мог почувствовать себя настоящим мужчиной. Родители пытались бороться с такими наклонностями сына, но натолкнулись на глухую стену отчуждения. Томмазо предпочел порвать с ними навсегда, но не жить так, как они, считая каждую копейку.

Свой жизненный путь Бускетта выбрал окончательно и бесповоротно, когда его, 22-летнего молодого человека, наконец приняли в одну из наиболее крупных семей — Порта Нуову. Таким образом, его мафиозный стаж исчислялся не одним десятилетием. День своего посвящения, состоявшийся в 1948 году, Томмазо запомнил на всю жизнь.

В то время в мафии еще сохранялся старинный церемониал посвящения, который проводился в одном из кварталов, контролируемых кланом Порта Нуова. Томмазо ужасно волновался, в то время как два его свидетеля, напротив, выглядели совершенно невозмутимыми: для них проникновенные речи посвящающего были не в новинку. Почти как во времена дремучего Средневековья, посвящающий говорил о том, как важно их братство, ибо цель его благородна — уничтожение социальной несправедливости, защита всех слабых и обездоленных. Далее Бускетту спросили, готов ли он отдать жизнь на борьбу с несправедливостью? Еще бы, конечно, он был согласен всей душой.

Когда прозвучал утвердительный ответ новичка, к нему приблизился один из свидетелей и, взяв его за руку, уколол палец колючкой апельсинового дерева. Кровь брызнула из пальца Томмазо на образок Мадонны, который свидетель немедленно поджег, в то время как новичок, опасаясь обжечься, перекидывал испачканную кровью иконку из руки в руку, произнося чуть дрожащим голосом заученную клятву: «Пусть моя плоть сгорит так же, как этот священный образ, если я когда-нибудь нарушу мою клятву».

Томмазо помнит, что в тот момент он больше всего боялся, что посвящающий сразу же поцелует его в губы. Этот «поцелуй смерти» пугал его, как ничто другое. Однако ему повезло, и, вместо того чтобы немедленно приступить к испытаниям неофита на прочность, ему объяснили, что теперь он принадлежит к могущественной организации — «Коза Ностра», которая по сути представляет собой жесткое тоталитарное государство, ветвящееся, подобно щупальцам спрута, по всему миру, а количество «граждан» этого невидимого государства исчисляется десятками тысяч. Растолковали ему и что такое семья, что действие ее распространяется на конкретные территории, в большинстве своем представляющие собой небольшие населенные пункты, и название одного из таких пунктов становится наименованием этого клана.

В тот день узнал Бускетта и об иерархии внутри семьи, во главе которой стоит капо, которому положено иметь не более трех заместителей, которых он избирает по своему усмотрению. Далее идут командиры отрядов, командующие бойцами.

После того как Томмазо получил представление о том, членом какой организации он только что стал, его привели в другую комнату, где новичка дожидался сын капо Сальваторе Филиппоне, на которого была возложена обязанность провести церемонию представления.

Первые годы пребывания в семье Бускетта вспоминал с какой-то трогательной ностальгией. На него произвел необычайное впечатление глава Порта Нуовы — Гаэтано Филиппоне, которого самые близкие друзья за глаза прозвали «человек-брюхо». На самом же деле он был просто величественен, этот 70-летний старик, прекрасно осознающий безграничность собственной власти. Он так никогда и не воспользовался своим преимуществом — иметь личный автомобиль и охранников. Он никого и ничего не боялся, а потому передвигался по Палермо в городском транспорте, вероятно ощущая себя в эти минуты феодалом в собственной вотчине. Что же касается его заместителей, то Томмазо буквально преклонялся перед ними, поскольку больше никогда в жизни он не встречал подобной утонченности и врожденного благородства. Как они не походили на жуликов, с которыми постоянно приходилось иметь дело Бускетте!

Семья Порта Нуова действительно отличалась патриархальностью и крайней разборчивостью, когда дело доходило до приема новичков. В результате в ее состав входило не более 20 человек, и по сравнению с прочими криминальными семьями Порта Нуова на первый взгляд казалась буквально бедной родственницей.

Однако положение представлялось таковым исключительно с первого взгляда. С Порта Нуовой на самом деле было связано множество людей, хотя и не прошедших обряда инициации, но так или иначе помогающих клану. Порой они облегчали проведение той или иной операции, в то время как сами и понятия не имели, что именно делали. Вероятно, в этом сказывалась мудрость и дальновидность главы семейства — Гаэтано Филиппоне. Когда Бускетта увидел все это своими глазами, он понял, на чем зиждется могущество и непобедимость мафии. «Вероятно, это и значит — проницаемость», — сделал он для себя вывод.

Вскоре, впервые оказавшись в тюрьме Уччардоне, Томмазо Бускетта познакомился и подружился с человеком, благодаря которому вся его жизнь приобрела совсем иное направление, изменилась так круто, что он даже и представить себе этого не мог. Этим человеком оказался 20-летний Стефано Бонтате, сын одного из крупных итальянских мафиози, а ныне сам глава семьи Санта-Мария ди Джезу. Его отец, серьезно больной диабетом, больше не мог исполнять свои обязанности, и на совете клана было единогласно решено, что самым мудрым и надежным преемником старого Бонтате станет его сын. Тот и вправду был заботливым сыном и преданным братом (тот также унаследовал диабет, вследствие которого ослеп, хотя болезнь и не мешала ему торговать героином).

Стефано Бонтате трогательно заботился о больных родственниках и, кажется, оказался отличным другом, а это последнее качество в глазах Бускетты являлось очень ценным, ибо истинная дружба крайне редка, и Томмазо полагал, что умеет ее ценить. Стефано уверял Томмазо, что считает честью для себя помочь ему, он ни в чем и никогда не смог бы отказать своему другу. Его бескорыстие казалось безграничным. Так, когда дочь Томмазо решилась выйти замуж, отец немедленно обратился за помощью к Стефано, поскольку тот, помимо прочего, владел несколькими магазинами готового платья. Дочь Бускетты явилась в магазин и, обратившись к управляющему, назвала только имя своего отца. Этого оказалось достаточно, чтобы через минуту она получила роскошный наряд, стоивший, как минимум, 1000 долларов. Таких денег на свадебное платье девушка никогда не нашла бы при всем желании.

Думается, что восхищение, которое Бонтате испытывал к своему другу, было действительно искренним. Он знал, что большинство других уважаемых «людей чести» так же, как и он, относятся к этому человеку из Порта Нуовы. Немногие смогли, подобно Бускетте, так быстро взлететь по иерархической лестнице. Придя в мафию в 22-летнем возрасте, через три года Томмазо уже был командиром отряда с безупречной репутацией. Полиция пристально наблюдала за ним не менее 10 лет, однако Томмазо так хорошо умел прятать концы в воду, что его трудно было хоть в чем-то уличить. Правда, при большом желании ему можно было бы приписать какие-то мелкие незаконные сделки, однако ни на чем серьезном он не попадался. Почти ни для кого не являлось секретом, что за ним числится два убийства, однако как это доказать? Доказательств виновности у «сбиров», как мафиози называли полицейских, просто не существовало.

Бускетта запросто общался с главой клана Чакулли Сальваторе Греко и даже с самим главой Капитула, был близок к живой легенде — Луиджи Лучано, или Счастливчику Лучано, от которого так лихорадило весь Нью-Йорк во времена сухого закона. Лаки Лучано в 1950-х годах решил обосноваться в Неаполе, где успешно занимался контрабандой наркотиков и сигарет. Встречаясь с Бускеттой и с удовольствием беседуя с ним, Счастливчик много рассказывал ему об организации американской мафии, ее сходстве и различии с сицилийской. Оказалось, что сходства между криминальными организациями разных континентов гораздо больше, нежели различий. На Сицилии кланов было несколько десятков, и порой схватки между ними вспыхивали из-за какого-нибудь несчастного клочка земли, тогда как в огромном Нью-Йорке существовало всего-навсего пять группировок. Что же касалось прочих крупных американских городов, то контроль в них осуществляла всего одна группировка.

И все же одно большое различие Лучано подметил и не преминул его немедленно исправить. Американская мафия, как и всякое государство, имела собственное правительство, благодаря которому могли решаться многие спорные вопросы. На Сицилии же этого не было. Счастливчик приложил все силы к тому, чтобы итальянские мафиози призадумались, и вскоре по его инициативе в 1960-х годах и это различие было устранено.

И надо же — словно по иронии судьбы — едва правительство сицилийской «Коза Ностры» вступило в свои права, как в Неаполе началась первая крупная война между разными кланами, в результате которой кровь на улицах города проливалась в течение трех лет.

О причинах этой войны можно было только догадываться, однако, по наиболее приемлемой версии, ею стал груз наркотиков, предназначенный для американцев и разворованный итальянцами. Но Томмазо Бускетта имел свое мнение по поводу причин этой ужасной войны. Он видел, что каждый раз заседания Капитула проходят все более возбужденно. Он видел, как рвутся к власти молодые волки, недовольные засильем стариков в кланах. Они хотели перемен, они жаждали большей свободы, им были тесны рамки патриархальных отношений в тех формах мафии, которые существовали на тот момент.

Одним словом, не хватало всего лишь небольшого толчка, чтобы уже взведенные курки начали действовать, и таким толчком, по словам Бускетты, стал такой невинный факт, как любовь в недрах мафии на манер Шекспира. Дело в том, что юный боец из Порта Нуовы, Ансельмо Розарио, всерьез влюбился в сестру Рафаэле Спины, имевшего солидный иерархический статус в семье Ноче. Как и подобает честному человеку, он сделал предложение девушке, однако ее брат решительно воспротивился подобному союзу. «Моя сестра никогда в жизни не выйдет замуж за человека столь низкого происхождения», — заявил он.

Семья Порта Нуова не смогла оставаться в стороне, когда речь шла о счастье двух влюбленных, и немедленно собрала совет. «Ансельмо, — сказали юному бойцу, — будь мужчиной, и, если родственники твоей любимой не согласны на брак, ты вправе похитить ее и обвенчаться на любом из тихих островов около Сицилии». Возможно, этот совет дал сам Бускетта, но против подобной идеи не высказался никто.

Молодой и горячий Ансельмо не стал долго раздумывать, тем более что и сам уже был готов на все, а получив благословение свыше, решил, что дело не стоит откладывать в долгий ящик, и вскоре стал женатым человеком, как и подсказали ему товарищи. Рафаэле Спина в глубине души метал громы и молнии, но виду не подавал. Его вроде бы даже вынудили признать этот брак, который «человек чести» Ноче упрямо считал мезальянсом. Он затаился на время, но поклялся, что еще скажет свое слово в этом деле, поскольку с его мнением не посчитались, а значит, оскорбили его достоинство, его семью, что для любого сицилийца непростительно.

Спина понимал, что не может действовать в открытую и просто убрать неугодного ему мужа сестры: Порта Нуова немедленно развернула бы настоящие боевые действия против Ноче. А что если поступить иначе и на правах нового родственника забрать Ансельмо под свое начало? Это казалось гораздо остроумнее, и Рафаэле Спина отправился к Кальчедонио де Пиза, главе клана Ноче, подробно изложив ему свои обиды и просьбы. Де Пиза не мог остаться равнодушным к обиде, нанесенной его подчиненному, и на первом же заседании Капитула потребовал, чтобы Ансельмо перешел в подчинение Ноче, соответственно оставив свой дом в районе, контролируемом Порта Нуовой. Известно, что решение Капитула — закон, и боец Порта Нуовы был вынужден обосноваться в пригороде Ноче.

Теперь уже Порта Нуова чувствовала себя оскорбленной: еще бы, ведь при посвящении судьба Ансельмо уже была предопределена, и это закон, а теперь его заставили сменить семью, а это почти то же самое, что сменить родителей, — вещь дикая и совершенно неприемлемая. Кстати, и Сальваторе Лабарбера, представлявший собой главу Капитула, дал понять, что вполне согласен с Порта Нуовой, но что он мог поделать, если против него стояло большинство?

И что можно было возразить в ответ Кальчедонио де Пиза: ведь тот тоже говорил о кровных связях, которые должны стоять превыше всего. Однако глава Ноче поступил немного опрометчиво. Вскоре, по своему обыкновению направляясь к табачному киоску на площади Кампо Реале в Палермо, он увидел на городской площади молодого человека с охотничьим ружьем, который даже и не думал скрываться. Он стоял и спокойно ждал приближающегося к нему самоуверенной походкой капо, а когда тот оказался на расстоянии, наиболее удобном для выстрела, вскинул ружье и, почти не целясь, нажал на курок. Кальчедонио де Пиза рухнул на мостовую с простреленной головой, а убийца спокойно удалился с видом исполнившего свой долг человека. Никому из проходящих мимо даже в голову не пришло не только остановить его, но даже сообщить в полицию об убийстве.

«Закон омерта» действовал в Палермо безукоризненно. Убийца так и остался неизвестным, свидетелей не было, или они ничего не помнили. «Это был молодой человек без особых примет, — говорили они в полиции. — На улицах таких можно встретить тысячи».

Естественно, что семья Ноче немедленно предъявила претензии Порта Нуове. По их мнению, только они могли желать смерти их капо, чувствуя себя обиженными за то, что у них так бесцеремонно отобрали бойца. Бускетта утверждал, что к убийству ни он, ни кто-либо из его клана или даже союзников непричастны, но ему отчего-то никто не верил. «У Кальчедонио было много недоброжелателей, — говорил он. — Наверняка заказчиком был кто-то в самом Капитуле, тот, кто был заинтересован совершенно отстранить Ноче от дел». И все же дело принимало все более серьезный оборот, а оправдываться, похоже, не имело смысла, поскольку, казалось, кто-то уже все решил заранее и захотел одним ударом убрать как Ноче, так и Порта Нуову.

Впервые Бускетта чувствовал, что ничего не сможет изменить. Вновь пришлось собирать экстренное заседание Капитула. И не то, чтобы члены Капитула напрямую обвиняли Порта Нуову в убийстве главы Ноче, нет, из них никто вроде бы не был виноват, однако появились сведения, что произошедшее — дело рук союзников этого клана, семьи Палермо-Чентре. Назвали и имя того, кто, по-видимому, являлся организатором: глава Палермо-Чентре Анджело Лабарбера, молодой человек, известный своей непримиримостью и беспощадностью по отношению к тем, кого считал врагами. Анджело действительно находился в близких отношениях с Порта Нуовой и воспринимал проблемы этой семьи как свои собственные.

Естественно, что «братья» Анджело из Порта Нуовы взволновались не на шутку и оказались правы. Заседания Капитула все больше стали напоминать судебный процесс. В числе прочих обвиняемых прозвучало наконец имя Гаэтано Филиппоне, внука главы Порта Нуовы и полного тезки своего высокопоставленного мафиозного родственника. Дед немедленно вступился за внука, поставив на карту свое слово, а значит, саму честь, убеждая Капитул, что Гаэтано в деле об убийстве главы Ноче не замешан, но его никто не слушал. Напротив, были вынесены суровые санкции против Порта Нуовы, а именно — распустить ее. В тот день Томмазо Бускетта понял: кланы Палермо стоят на пороге большой войны и, пожалуй, в сложившейся ситуации лучше скрыться или подать в отставку, иначе будет слишком поздно: он чувствовал нависшую смертельную опасность, как опытный хищник, всей кожей.

К счастью для него, вскоре Бускетте представилась возможность покинуть страну, ставшую для него опасной. Как ни странно, помогла ему полиция, которая, хотя на протяжении не одного десятка лет действовала либо робко, либо неумело, но все же решилась взяться за Бускетту, предъявив ему обвинение в давней контрабанде сигаретами, а заодно отобрав паспорт.

Последнее действие полиции Томмазо не понравилось больше всего. «Я — честный потомственный стекольщик, — нагло заявил он “сбирам”. — Отобрав паспорт, вы не даете мне возможности честно зарабатывать на кусок хлеба». Ошеломленный полицейский все же нашел в себе силы поинтересоваться, зачем паспорт нужен во время резки стекла. «Меня не устраивает качество итальянского стекла, и мне приходится искать материал для работы в Бельгии и во Франции», — немедленно отпарировал Бускетта. Однако полицейский оказался на редкость упорным и паспорт не отдал. Это не удержало Бускетту от решения убраться за границу, но с тех пор он привык путешествовать под чужим именем, в чем, впрочем, вскоре обнаружил некоторые приятные преимущества.

Таким образом, о войне, обагрившей кровью улицы Палермо, Бускетта узнал, уже находясь далеко от этой горячей точки, в Мексике. Он услышал об исчезновении Сальваторе Лабарберы, главы Палермо-Чентре, того самого, который так рьяно отстаивал в Капитуле интересы Порта Нуовы. Этого представителя Капитула так и не нашли, и, хотя все знали, что произошло убийство, это преступление до сих пор осталось загадкой. В то же время Бускетта сделал вывод: Лабарбера был просто неугоден кому-то из верховных членов Капитула, поскольку ни одна группировка не решилась бы на такие жестокие меры: в этом случае все ее члены немедленно попали бы под удар и не было бы пощады никому. Видимо, речь шла о переделе мафиозной власти.

Смерть Лабарберы стала сигналом к тому, чтобы на весь клан обрушились чудовищные репрессии. Пожалуй, больше других повезло Анджело Лабарбере. Он попал в засаду, находясь вдали от своих «братьев», на другом конце Италии, но взять его было не так просто. Анджело являлся профессионалом и только поэтому остался жив, но получил тяжелое ранение. В то же время его люди в Палермо в течение нескольких месяцев были методично перебиты. В живых не осталось никого из клана Палермо-Чентре.

Пострадали в том числе и члены Капитула, принадлежавшие к этой семье, причем очень влиятельные. Так, баснословно разбогатевший на контрабанде с Америкой Чезаре Манцелла, державший в страхе все западное побережье Палермо, однажды утром, выйдя из своего владения в Чинизи, сел в автомобиль, после чего взрывом его буквально разнесло на куски. Таким же образом собирались убрать и Сальваторе Греко по прозвищу Пташка, но ему, генеральному секретарю Капитула, просто крупно повезло. Еще один секретарь Капитула, узнав о подобных историях, всерьез начал опасаться за свою жизнь — настолько, что обратился к помощи полиции. Он попросил осмотреть его автомобиль. Карабинеры прибыли на место, действительно нашли взрывчатку и успокоились было, полагая, что с честью выполнили свою обязанность, но в этот момент грянул взрыв. Наверное, этим несчастным семерым карабинерам не хватило профессионализма. Они не сумели предусмотреть возможных ловушек и заплатили за это собственными жизнями.

Тем временем Бускетта переезжал из Америки в Канаду и из Колумбии в Бразилию. Он успел завести прочные связи с контрабандистами самого разного калибра, но, видимо, главным образом крупными. Он пользовался славой «кокаинового князя», о чем знали американские власти, не раз пытавшиеся задержать его, но, как и прежде, Томмазо, как профессионал высочайшего класса, не оставлял улик. Лишь в 1970 году бразильская полиция сумела арестовать его и выдать Италии за мелкие преступления, которые числились за ним еще с 1950-х годов.

В Уччардоне Бускетта узнал, что, по слухам, его вторично лишили звания «человека чести». Первый раз это произошло, когда Капитул распустил Порта Нуову, теперь же Томмазо обвиняли в нарушении мафиозного закона. Дело в том, что разводы в Италии были разрешены только в 1970-е годы, тогда как Томмазо успел жениться несколько раз, а это было серьезным нарушением в глазах «Коза Ностры».

Что делать? Томмазо действительно любил женщин. Впервые он женился в 27 лет, прожил несколько лет в мире и согласии с супругой, после чего решил: сеньора Мелькьорра — замечательная женщина и хорошая мать для его четверых детей, но ему этого мало.

Переехав в Америку под чужим именем, Томмазо женился на очаровательной Вере Джиротти. Правда, об оставленной семье он тоже не забыл: перевез и Мелькьорру, и детей в США, чтобы иметь возможность помогать им материально, но отказавшись при этом делить с ними кров. Оказавшись в Бразилии и вновь под чужим именем, Томмазо женился снова, теперь уже на Кристине Джимарес.

Попав в Италию, он был вынужден распутывать семейный клубок, ставший уже притчей во языцех, и решил проблему следующим образом: развелся с Мелькьоррой и официально, уже под собственным именем женился на Кристине. Быть может, он полагал, что Бог троицу любит и при этом третье — всегда оптимальный вариант, как в сказке, но уже это ярко свидетельствовало о том, что Бускетта относится к тем людям, что хотят и умеют пользоваться всеми прелестями жизни.

Неужели же за это Томмазо заслужил официальную отставку? Он не хотел в это поверить, тем более что большинство «людей чести», отбывавших срок в Уччардоне, общались с ним по-прежнему. В то же время, если бы свидетельство об отставке оказалось правдой, к нему были бы обязаны относиться как к изгою. Впрочем, при желании подобное отношение к отставленному могли выражать люди просто смелые по своей сути. Итак, большинство мафиози считали за честь быть представленными Томмазо, и только двое отказались это сделать. Самое обидное, что эти двое принадлежали к родной семье Бускетты — Порта Нуове.

Это очень обеспокоило Томмазо, тем более что глава клана не спешил принять участие в его судьбе: не искал хорошего адвоката, не заводил речи и о денежной компенсации, положенной в этом случае «человеку чести», оказавшемуся в заключении. Когда Томмазо оставалось всего несколько месяцев до освобождения, глава клана Чинизи, по мнению Бускетты человек с отвратительными манерами, Гаэтано Бандаламенте, передал ему, что вопрос о его исключении из рядов «людей чести» действительно решался и за его отставку высказался сам новый глава семьи Порта Нуовы Пиппо Кало. Правда, добавил он, единого мнения на этот счет не было: голоса разделились примерно поровну.

Выслушав эту новость, Бускетта почувствовал себя униженным. Еще бы: ведь это он сам когда-то принимал в Порта Нуову Пиппо Кало, а теперь он, обязанный Томмазо очень многим и сделавший под его руководством свои первые шаги, а значит, обязанный хотя бы уважать его.

Вопрос требовал немедленного выяснения, и Бускетта, воспользовавшись многочисленными тайными каналами, потребовал от Пиппо Кало ответа. Тот заявил, что никогда даже не думал об исключении Томмазо. Что же касается Бандаламенте, то он откровенно назвал того грязным лжецом, или траджедьятури.

Это было по-настоящему страшное слово в устах главы клана. Дело в том, что в среде мафиози четко установлено: то, что сказано в присутствии двух человек, — это правда. При этом он не обязан высказываться о подобных себе «людях чести», но уж если он это сделал при свидетелях, то подлежит наказанию. Траджедьятури, как правило, получал смертный приговор.

Бускетта не знал, что и думать, — ведь когда получаешь какие-либо сведения от дона другого клана, недоразумений подчас не избежать. Единственное, что он понимал, — вокруг него происходили вещи совершенно непонятные. Его смутные подозрения укрепились, когда глава семьи Риези Джузеппе Ди Кристина сказал ему с глазу на глаз: «Вам нужно срочно навести порядок в делах. Вас очень много критикуют…»

В 1980 году Томмазо освободили, но обязали полицию Турина неотступно за ним следить. И за ним следили, нисколько не пытаясь даже маскироваться, постоянно спрашивали документы, добавляя при этом неизменную фразу: «Настоятельно советуем вам убираться из Турина, пока не поздно». Когда же возмущенный поведением «сбиров» Томмазо обратился за помощью к людям, которые раньше никогда ему не отказывали в этом, те, воздев руки к небу, ответили: «Как же возможно запретить полиции делать то, что им положено?».

Томмазо ничего не оставалось, как вернуться в Турин в полной растерянности. Он так и не смог решить своих дел: он не знал, как относиться к своему дону Пиппо Кало, он понятия не имел, почему бывшие «братья» оказали ему подобный прием и как расценивать поведение этого грубого Бандаламенте. О безумной игре, которая велась в недрах Капитула и о которой он узнал значительно позже, потеряв буквально все и, главное, веру в правильность собственной жизни, Бускетта узнал немного позже…

Стефано Бонтате. Время предательства

Стефано Бонтате по прозвищу Сокол с некоторой тоской смотрел на дорогу из окна своего автомобиля. Повсюду, куда бы он ни обратил взгляд, его встречал скудный и безрадостный сицилийский пейзаж: чахлые деревья и пыльные безлюдные дороги, по которым он вынужден был регулярно ездить вот уже в течение трех лет. Никакого удовольствия от путешествия Стефано не испытывал, да и не мог испытывать, тем более что по мере приближения к поселку Чакулли чувство внутреннего напряжения непроизвольно в нем нарастало. Он миновал развалины старой церквушки, когда-то претендовавшей на стиль барокко, с отвращением посмотрел на неизменную рекламу спагетти, конечно же, как всегда, лучших в мире, проехал мимо заброшенной станции техобслуживания и наконец попал на такую знакомую дорогу. До Чакулли оставалось чуть больше пяти километров.

Стефано было прекрасно известно, что в этом захудалом на вид поселке практически никто из посторонних людей не останавливается. Даже на картах этот населенный пункт никак не обозначен; да и зачем, если здесь проживает не более тысячи человек, а неказистые домишки скрываются от случайных взглядов при вечно закрытых вылинявшими от солнца ставнями; если здесь невозможно увидеть ни одного магазина (все необходимое для жизни жители поселка получают от торговцев, распродающих свои товары прямо из автомобилей).

Стефано по доброй воле ни за что не стал бы со столь завидной регулярностью посещать подобное место, контролируемое одной из самых жестоких мафиозных кланов, если бы здесь не обосновался глава клана Чакулли и генеральный секретарь Капитула Микеле Греко. Его владения скрывались под скромной надписью «Земельное владение Фаварелла».

Стефано миновал дорогу, на которой едва ли могли разъехаться два автомобиля, мимо высоких и пыльных бетонных стен, за которыми виднелась сочная зелень лимонных и апельсиновых деревьев, пересек проселочную дорогу по направлению к массивным воротам и остановил машину неподалеку от обычного дома, единственным украшением которого являлся портик с золотыми инициалами «М. Г.».

Его не интересовало обширное стрельбище, устроенное хозяином, который был большим любителем пострелять и даже какое-то время являлся членом сборной Италии по стрельбе. Он никогда не заходил в лабораторию, где производился героин, так надежно спрятанную посреди лимонных плантаций. И уж тем более Стефано никогда не принимал участия в роскошных банкетах, которые так часто любил устраивать хозяин поместья для «людей чести».

Конечно, он знал, что члены Капитула на подобных банкетах — частые гости. Им это было очень удобно, так как путь от Чакулли до Палермо занимал всего каких-нибудь 10 минут, а полиции отчего-то даже в голову не приходило проверять благополучное земельное владение, хозяина которого, по официальной версии, интересовали исключительно лимоны и апельсины. Неужели у него так часто собирались такие же любители цитрусовых на своих неизменных БМВ — излюбленном средстве передвижения «людей чести», для которых этот автомобиль, пока еще не бронированный, сделался своеобразной визитной карточкой?

Дом генерального секретаря Капитула по внутреннему убранству на первый взгляд казался весьма скромным, выдавая склонность хозяина к античному стилю. Пожалуй, исключением могла считаться только ванная комната, отделанная с не-обыкновенной роскошью. Комнаты же были столь небольшого размера, что невозможно было даже представить, чтобы здесь хоть где-нибудь мог собраться Капитул в полном составе, и все же это происходило.

Дело в том, что в одной из стен жилища находился тайник. Стоило отодвинуть в сторону керамическую плитку, как за ней открывался проход, достаточно большой, чтобы в него мог пройти человек солидной комплекции. Этот проход вел на темную лестницу, сделанную из неотесанного камня, и спускаться по ней приходилось, только освещая себе дорогу фонариком.

Спустившись по ступеням лестницы, гости попадали в коридор, спускавшийся вниз и приводивший непосредственно в огромный зал. По своим размерам этот зал был больше, чем все комнаты дома, даже если бы кому-то пришло в голову их объединить. Солнечный свет проникал в этот зал сквозь щели, в которые можно было увидеть хозяйские плантации, вечером освещался факелами.

Здесь определялась политика всех мафиозных кланов Палермо, сюда прибывали высокопоставленные гости. Здесь нередко бывал и Стефано Бонтате. Хозяин сделал все возможное, чтобы обезопасить своих гостей от неожиданного вмешательства полиции, даже несмотря на то что подобные инциденты пока не имели места. От зала, расположенного под жилищем Микеле Греко и устроенного в древнем каменном карьере, расходилось множество извитых переходов и тайных ходов, при помощи которых можно было спокойно уйти при визите нежданных гостей. Кроме того, большинство ходов вели в небольшие каморки, предназначенные для укрывательства от полиции бойцов «Коза Ностры». В этих комнатенках на полу в беспорядке валялись матрацы, а стены усеивали огарки свечей.

Самое интересное: генеральный секретарь Капитула вообще не жил в этом доме: у него было несколько отличных вилл, также надежно скрытых от посторонних глаз яркой зеленью лимонных деревьев. Этот невысокий человек не боялся никого и ничего, абсолютно уверенный в собственной безнаказанности. Свои владения он озирал как король и считал, что имеет на это полное право. И на самом деле, в среде мафиози Микеле Греко считался потомком знатной семьи. Его двоюродным братом был знаменитый Сальваторе Греко (Пташка), заправлявший делами сицилийских кланов в 1960-е годы, но о своем родственнике Микеле Греко предпочитал вовсе не упоминать.

Он являлся по натуре диктатором и установил в мафии такие жесткие правила, что пребывал в полной уверенности: никто из работающих на него никогда не решится вслух произнести его имя, особенно в полиции, подобное преступление каралось смертью. Микеле Греко со страхом и уважением называли Папой. Впрочем, что касалось Сокола — Стефано — то он подобного не испытывал, поскольку обладал способностью думать и к тому же он был единственный, кто открыто противоречил всесильному Папе. А дело было в том, что Стефано первым заметил, что после прихода к власти Папы дела его клана — Санта-Мария ди Джезу — идут совсем по-другому, и причиной была отнюдь не неприязнь нового главы Капитула лично к Бонтате. Он собирался, по мнению Стефано, устроить переворот в мафиозном государстве, он чувствовал, что находится на пороге того времени, когда принципы, которым он привык следовать всю жизнь, будут извращены Папой до неузнаваемости.

Вероятно, именно поэтому Микеле Греко и не любил, когда при нем упоминали имя его родственника — Сальваторе Греко — Пташки. Стефано, со своей стороны, преклонялся перед этим человеком и всегда считал себя его духовным наследником. Он не был лично знаком с Пташкой, но, находясь в тюрьме вместе с Томмазо Бускеттой, просил того как можно больше рассказывать ему о Сальваторе: ведь Томмазо был очень близок к Пташке. По крайней мере больше никому Сальваторе Греко не открывал свою душу; он сделал подобное исключение только для Бускетты, хотя тот и был в 1960-е годы обычным бойцом.

Стефано больше всего беспокоил вопрос, почему в начале 1960-х годов вспыхнула первая кровавая война между представителями мафиозных кланов, и Томмазо ответил ему на это: «Пташка бросил все, потому что понимал: он ничего не сможет изменить в сложившейся ситуации. Начался не просто передел власти: из “людей чести” стали делать обыкновенных преступников. Воспитанный в патриархальных традициях строгой морали, Пташка не хотел видеть, во что превращается организация, в которую он вложил столько сил, и потому решил оставить все дела и исчезнуть. А что ему оставалось делать?».

«Что же можно считать началом кризиса?» — продолжал спрашивать Стефано, и тогда Томмазо рассказал ему все, что знал. Все началось с преступления, равного которому до той поры мафия просто не знала. Лучано Леджо, член клана Корлеоне, не скрываясь ни от кого, убил собственного дона — злобного, грубого и властного Микеле Наварру. Естественно, что Капитул не мог оставаться в стороне, и Сальваторе Греко немедленно вызвал к себе Леджо, потребовав от того объяснений.

Леджо держался с исключительной наглостью. Он заявил, что имел на то причины личного характера, однако его правоту может подтвердить некий мафиози. «Тогда пусть он подтвердит это передо мной», — мрачно произнес Пташка. Однако этот некий мафиози буквально на следующий день исчез бесследно, навсегда, в результате чего его встреча с Сальваторе Греко оказалась, само собой разумеется, невозможной. Пташка был не просто в бешенстве. Он понял, что имеет дело с гораздо более крупным хищником, нежели он сам, и, пожалуй, эмиграция станет для него оптимальным решением…

Вскоре все сицилийские мафиози поняли, что Лучано Леджо действительно страшный, умный и опасный хищник, и в первую очередь для них самих. Даже тяжелая форма костного туберкулеза не была для него препятствием для того, чтобы воплотить в жизнь свои идеи, средством для которых стала кровавая бойня на улицах Палермо. Наполовину парализованный, арестованный полицией в Корлеоне, он неизменно оказывался на высоте, каждый раз оставляя судей в недоумении и выходя сухим из воды. Перед лицом Леджо полиция каждый раз остро ощущала собственную беспомощность, вынужденная снова и снова отпускать на свободу опасного преступника из-за «неимения достаточных улик».

Леджо сбежал из больницы, где проходил курс лечения по поводу мочеполовой инфекции, словно почувствовав: за ним вот-вот опять придут полицейские. Они ему просто надоели, и Лучано решил доказать, кто на самом деле хозяин в городе.

К тому же в самой мафии царил полный беспорядок: старый состав сильно поредел в результате арестов и убийств, правительства не было вовсе, а его функции временно исполнял, по всеобщему мнению, тупой и неотесанный Гаэтано Бандаламенте. Впрочем, и того вскоре арестовали, а власть целиком и полностью перешла в руки Сальваторе Риины, известного жестокого убийцы из клана Корлеоне, которого Леджо считал своей правой рукой.

Итак, Леджо начал действовать, и первой его жертвой стал прокурор Палермской республики Пьетро Скальоне. Убийство больше походило на театральное представление и совершалось на глазах прохожих. Едва прокурор Скальоне вместе со своим шофером вышел из Дворца правосудия, его расстреляли прямо на ступенях здания. Он даже не успел приблизиться к своему служебному автомобилю.

Казнь осуществил лично Лучано Леджо, которым двигала исключительно ярость. Едва не воя от нестерпимой боли, которая терзала его, он стрелял по прокурору, видимо считая это дело более важным, чем его затянувшаяся болезнь. Убив Скальоне, Леджо сразу ликвидировал три проблемы. Во-первых, он убрал человека, который постоянно следил за ним, не давая спокойно вздохнуть; во-вторых, Скальоне только что обезглавил враждебную корлеонцам семью д’Алькамо, а следовательно, именно на представителей этого клана должно было в первую очередь лечь подозрение, и в-третьих, Леджо умело вовлек в конфликт все палермские суды, заставив их думать, что это убийство — дело рук коллег Скальоне. Расчет на самом деле был верным: даже теперь многие думают, что Скальоне пострадал за собственные темные дела, которые он тайно проворачивал, занимая столь высокий пост.

Кроме того, Леджо, как бы издеваясь, ненароком прошелся и по самолюбию «братьев», находящихся в тюрьме, — Стефано Бонтате и Бандаламенте — им тоже надо было наглядно показать, кого следует слушаться. Он убил Скальоне в районе, который принадлежал Порта Нуове, правда предупредив перед этим дона Кало о своих планах. Иначе он просто не имел права поступить, поскольку на его клан немедленно и со всех сторон обрушились бы репрессии, началась бы новая семейная война. Зато теперь, кажется, все склонились перед авторитетом Леджо до такой степени, что присвоили одну из высших должностей в Капитуле.

А Леджо тем временем с невероятным упорством восстанавливал свои силы и вскоре мог не только свободно двигаться, но одновременно заниматься огромным количеством дел. Правда, дела эти были отнюдь не благородны и вовсе не ограничивались его политической деятельностью в мафиозном Капитуле. Однако Лучано, по характеру стратег, всегда знал, что делает. Именно благодаря ему начались неприемлемые для мафии старой закалки похищения людей с целью выкупа. Подобные дела всегда рассматривались как унижающие достоинство настоящих «людей чести». Они вызывали враждебность со стороны населения и подстегивали полицию на применение более действенных мер.

Тем не менее благодаря Леджо количество похищенных множилось с невероятной быстротой, и теперь уже даже Капитул чувствовал себя не вправе оставаться в стороне. Общее собрание не решилось вынести этому опасному убийце открытое порицание, однако его попросили действовать не так нагло, а ограничиться севером Апеннинского полуострова.

Леджо вроде бы подчинился и заявил, что согласен перенести свои действия на север Италии, но обиды не простил. Как посмел этот неотесанный Бандаламенте назвать его, как передали Лучано «доброжелатели», «кровожадным придурком»? Да кто он такой? На каждом заседании Капитула Леджо непременно высмеивал манеру произношения этого человека, который так до конца жизни и не смог избавиться от неправильных синтаксических оборотов и обидных диалектизмов.

Бандаламенте никак не мог в доступной форме выразить свои мысли по-итальянски, и каждое его высказывание Леджо встречал со злобной радостью, непременно откликаясь на него очередным издевательством. Как известно, шуток «люди чести» не понимают, у них всегда было принято «отвечать за базар», и в результате Леджо добился того, что любое его высказывание, пусть даже оно касалось каких-либо законов, принимаемых в Капитуле, воспринималось всеми как очередное оскорбление, наносимое Лучано лично Бандаламенте.

Между прочим, Лучано всегда своеобразно относился к культуре и образованию. Известно, что в школе он числился среди неуспевающих, однако парень быстро исправил положение — просто подошел к учительнице и заявил, что либо она исполняет свой профессиональный долг как следует, либо Лучано оставит женщину без ее безмозглой головы. И его взгляд говорил о том, что свое намерение он обязательно выполнит. Когда же однажды корлеонская полиция пришла арестовать Лучано, то во всем его жилище, правда рядом с кроватью, была обнаружена всего одна книга — «Война и мир» Льва Толстого. Скорее всего его просто заворожило название…

Вскоре Леджо решил освободить одну из своих жертв, однако выкуп назначил получить на территории, контролируемой Бандаламенте. Разумеется, что в этот район немедленно нагрянула полиция, а Бандаламенте попал в крайне неловкое положение, после чего сделал заявление в Капитуле: Леджо своим поступком подал повод к очередной войне.

Пострадал от самовольства Леджо и клан Сокола. На его территории произошло убийство итальянского полицейского в отставке Анджело Сорино. О том, что убийство произошло на его территории, Стефано Бонтате узнал, находясь в то время в Уччардоне. По правилам мафиозной этики о готовящемся убийстве его должны были предупредить заранее, но не сделали этого. Один из заключенных, некий Джаколоне, заявил, что знает, кто именно покончил с Сорино, и обещал назвать Стефано имя убийцы, как только будет освобожден, что вскоре и произошло. Джаколоне вышел на свободу и нашел способ передать Стефано: полицейского убил один из корлеонцев, подотчетный исключительно Лучано Леджо. Еще через несколько дней Бонтате узнал, что Джаколоне «принял крещение», или, проще говоря, его утопили. Разумеется, тело его так никогда и не было найдено.

Едва выйдя из тюрьмы, на первом же заседании Капитула Сокол сделал заявление: «Я требую, чтобы мне разъяснили обстоятельства смерти Сорино, поскольку имею на это право: это мою территорию, не спрашивая на то моего согласия, превратили в стрельбище. Я таких санкций не давал, и это противоречит закону». Оказалось, что о готовящемся убийстве Сорино не знал и Капитул, в связи с чем Гаэтано Бандаламенте полностью поддержал претензии Стефано Бонтате. Однако далее произошло нечто странное: остальные секретари Капитула молчали, не желая сказать ни да, ни нет. И лишь один заявил, что не поддерживает претензии Сокола. Этим человеком был Папа, Микеле Греко, из чего Стефано сделал безошибочный вывод: Папа знал об убийстве, и оно совершалось Леджо при полном его согласии и покровительстве.

А вскоре Леджо перешел все мыслимые границы, и Сокол решил, что пора всерьез выяснить с ним отношения. Мало того, что корлеонцы похитили одного из друзей самого Стефано, но, помимо этого, они совершили показательное убийство полицейского Руссо, который вел дело о похищении. Руссо и случайно находившийся рядом с ним собеседник были убиты с поразительной наглостью, днем, посреди городской площади и буквально в 10 метрах от поста полиции. Естественно, что и на этот раз убийство Руссо не было никоим образом согласовано с Капитулом, словно его и вовсе не существовало.

Стефано решил, что его терпению настал конец. На заседании Капитула он сказал: «Я требую, чтобы мне назвали имена убийц полковника Руссо, и настаиваю на том, чтобы к ним применили репрессивные меры». Даже Микеле Греко опешил, видя в его глазах бешенство и решимость идти до конца, поэтому предпочел отговориться помягче: «Да, — нехотя произнес он, — засаду устроили корлеонцы и даже вовлекли в эту акцию одного из моих людей, но я на самом деле не знал об этом ничего». Рассказам Папы о его полном неведении Сокол уже не поверил. Подобное наглое двойное убийство могло произойти лишь с его благословения. И кроме того, Стефано был уверен: уж если Папа признался, что в преступлении участвовал его человек, то был уверен: глава Санта-Марии дель Джезу все равно узнает правду, из любых источников.

Так оно и произошло. Сокол узнал, что полковника Руссо убил молодой, но жестокий, как дикое животное, 23-летний Пино Греко, или Башмачок. Естественно, что он не только не был наказан своим «крестным отцом», но, напротив, продолжал делать головокружительную карьеру в рядах «Коза Ностры».

Папа был буквально без ума от Башмачка, а прочие, в том числе и многие «люди чести», его попросту боялись. Жесткость и бессердечное хладнокровие молодого человека действительно не знали границ. От своей работы убийцы он испытывал наслаждение, а жертв обычно душил или расстреливал из автомата, запрыгнув на крышу автомобиля, или медленно разрезал на куски, замучивая до смерти.

Под впечатлением подобных похождений Башмачка Папа со временем ввел его в состав Капитула, тем более что самого его назначали генеральным секретарем. При этом прежнего генерального секретаря Бандаламенте сместили, не удосужившись даже поставить того в известность о причинах отставки. Мало того, его лишили и звания главы клана Чинизи. Никто даже не пытался понять, каковы причины подобной опалы, этой темы избегал и сам Бандаламенте. Что же касалось Башмачка, то и его избрание в члены Капитула тоже не подлежало обсуждению, и это ясно понимали все «люди чести».

Эти события сделали жизнь Сокола совершенно невыносимой: Папа как будто поставил между ним и собой преграду, роль которой успешно исполнял Башмачок. Теперь Стефано Бонтате при всем желании не мог добиться аудиенции у генерального секретаря Капитула, а заседания превратились в бессмысленное времяпровождение. Все решения принимало уже не общее правление, а Папа вместе со своим драгоценным Пино Греко — Башмачком и, конечно же, корлеонцами.

В своих подозрениях Сокол убедился окончательно, когда произошло убийство главы клана Риези Джузеппе Ди Кристины, человека старой закалки и немало потрудившегося на благо «Коза Ностры», который, как и Бонтате, возмущался наглостью корлеонцев, убийством полковника Руссо и во всем поддерживал Стефано. Ди Кристина не учел только один факт: если Стефано мог чувствовать себя в относительной безопасности, поскольку занимал должность в Капитуле, то глава Риези находился не на столь высокой иерархиче-ской ступени.

Однажды утром, выйдя из дома, Ди Кристина едва не упал, споткнувшись о тела своих телохранителей, по всей видимо-сти убитых совсем недавно. Дон понял, что и ему самому жить осталось недолго, а потому предпринял отчаянный шаг, прекрасно осознавая, что, будь он молодым и будь на его месте другой человек, он, не задумываясь, заявил бы, что совершает поступок, недостойный «человека чести».

Итак, Ди Кристина пошел в полицию, где откровенно заявил офицеру карабинеров: «Если я решился обратиться к вам, то, сами понимаете, что меня вынуждают к тому крайние обстоятельства. Я кровно заинтересован в том, чтобы банда безумных упырей, возглавляемых Лучано Леджо, была ликвидирована раз и навсегда. Они приговорили меня к смерти только за то, что я осмелился осудить ужасное убийство полковника Руссо. Скорее всего меня убьют, но я хочу заранее назвать имена тех, кто это сделал. Меньше всего мне хотелось бы, чтобы при этом пострадали невинные люди, притом наверняка единственно преданные мне». Ди Кристина знал, что обычно итальянская полиция в случае убийства привлекает к делу близких и друзей погибшего, поэтому дон сделал все для того, чтобы обезопасить их.

Он знал, что обречен с самого начала; в конце концов все смертны, а уж «люди чести» и вовсе редко доживали до преклонного возраста. Ди Кристина приготовился к смерти, прятаться от нее он даже не пытался, и она не заставила себя долго ждать. Через несколько дней на палермской улице Леонардо да Винчи его буквально изрешетили пулями. Престарелый Ди Кристина оказался один против нескольких убийц и все же успел дважды выстрелить, тогда как те разрядили в него целую обойму. Во всяком случае, он всегда хотел умереть в бою, а не в собственной постели.

Во время похорон Ди Кристины весь поселок Риези погрузился в глубокий траур. Пусть Италия была шокирована, но здесь его глубоко уважали, а потому приспустили флаги, закрыли школы и магазины. За гробом любимого местным населением «крестного отца» шли все жители Риези, все государственные и политические деятели, и скорбь их была совершенно искренней.

Но что было самое страшное для Сокола, предположения Ди Кристины начали сбываться немедленно после его смерти. Сначала полиция предъявила обвинение ближайшему другу погибшего дона, Сальваторе Инцерилло, потому что покойный провел у него свою последнюю ночь. Подобные обвинения казались сущим бредом: какой смысл был Инцерилло убивать своего друга на улице, если он мог сделать это дома, а потом спокойно избавиться от тела? Сальваторе был в бешенстве: его друга убили едва ли не в тот момент, когда он покидал его дом, на подконтрольной ему территории. Это не укладывалось ни в какие рамки, и Инцерилло потребовал объяснений от Капитула. «Ди Кристина был убит за донос», — резко ответил ему Микеле Греко и дал понять, что больше разъяснять этот вопрос не намерен.

Тогда Инцерилло самостоятельно взялся вести расследование, и результаты оказались ужасающими прежде всего для него самого. Убийцей оказался его ближайший друг, настолько близкий, что даже дома их находились по соседству. «Главное, что теперь я ничего не смогу сделать, — в отчаянии, с беспомощными нотками в голосе признался Сальваторе Стефано. — Я не могу даже наказать убийцу: ведь он принадлежит к моей семье, да и прямые доказательства его вины найти крайне сложно». Тогда Сокол понял: больше среди “людей чести” друзей нет. Наступили времена тотального предательства.

Сокол не испытывал больше ни бешенства, ни ненависти. Он мог просто с тихой грустью наблюдать, как его люди тоже становятся предателями, попадаясь в капканы, умело расставленные Микеле Греко. Самое страшное, что первым против Бонтате восстал его родной брат Джованни. Теперь он предпочитал общество корлеонцев и Папы Стефано, не стеснялся говорить, будто брат дурно обращается с ним и всячески унижает. Микеле Греко, удовлетворенный тем, что сумел пробудить в молодом человеке зависть и честолюбие, посоветовал ему немного подождать. «Доверься мне, — сказал он, — и скоро ты станешь главой Санта-Марии ди Джезу».

Вскоре оппозиция, составленная главным образом из лучших друзей Сокола, стала нападать на него открыто, пытаясь переизбрать и угрожая, что не станет больше ему повиноваться. Однако перевыборы провалились, а Стефано, кажется, уже утративший способность чувствовать вообще что-либо, даже не пытался выяснить, кто именно так рьяно подрывает его позиции в семье. Он даже не снял с должности бунтовщиков, что выступали против него открыто. Он уже знал, что противникам будет нетрудно отыскать среди бывших друзей иуду, который продаст его, но, конечно, запросит за предательство гораздо больше, нежели евангельский персонаж…

Последнее танго в Палермо

Когда Томмазо Бускетта прибыл в Палермо по приглашению своего друга Стефано, ему сразу показалось, что его родной город буквально лихорадит, и не только от жары. Первые признаки поначалу непонятного безумия он отметил, когда его самолет пытался приземлиться в аэропорту. Томмазо отметил, что, пожалуй, никогда в жизни не испытывал столь острых ощущений: пилоты совершили такой головокружительный вираж, что можно было подумать, что они собираются устроить не приземление, а приводнение, после чего внезапно то ли взяли себя в руки, то ли, удовлетворенные демонстрацией своего профессионального мастерства, все же благополучно опустились на взлетную полосу.

Вид Палермо.

Недавно отстроенный аэропорт поразил Томмазо странной смесью откровенного безвкусия и богатства. К тому же человек, занимавшийся этим проектом, видимо, отличался невероятной претенциозностью, а потому решил, что самым лучшим местом для него будет узенькая полоска между морем, которую, казалось, продували все морские ветра одновременно. И все же Бускетта отметил про себя, что едва он сошел с трапа самолета, как сердце его забилось чаще: эти давно забытые неуловимые запахи родной земли, ни с чем не сравнимый солнечный свет и морской воздух напомнили о юных годах и еще о чем-то невероятно родном.

За время отсутствия Томмазо в Палермо в городе изменилось очень многое. Старые здания, в архитектурном стиле которых всегда причудливо переплетались готические арки с мусульманскими консолями, теперь оказывались практически скрытыми новыми застройками из стекла и бетона, не отличавшимися вкусом, зато искупавшими этот недостаток своим невероятным размахом. Томмазо был слишком растроган встречей с родным городом, чтобы думать о том, что взлет урбанизации непосредственно связан со спекуляциями недвижимостью, ставшими в последнее время весьма популярными в среде «людей чести».

В аэропорту Бускетту встретил его сын Антонино. Он нашел для отца подходящее, по его мнению, жилье, где его не станут разыскивать, а по дороге в дом, где Томмазо предстояло провести несколько месяцев, рассказал на всякий случай о некоторых правилах поведения в славном городе Палермо. «Это идеальный город для тех, кто вынужден скрываться от полиции, а потому здесь их сотни, а точнее сказать просто невозможно. Главное: знать, как передвигаться по Палермо». — «Да знаю я, — отозвался Бускетта, чуть поморщившись. — Ходить нужно как можно меньше и особенно пешком». — «Да, — подтвердил сын, — причем делать это лучше днем, между часом и четырьмя пополудни. Почему-то именно в это время на улицах практически не встретишь полицейских. Вероятно, у них обеденный перерыв». И он засмеялся.

Томмазо принял к сведению наставления сына и уже через несколько дней успел близко пообщаться со многими видными людьми города, которые объяснили ему столь внезапный феномен мгновенного обогащения жителей Палермо. При встрече с Соколом он услышал от него далеко не оптимистический прогноз на будущее. «Сейчас многие “люди чести” на самом деле баснословно богаты, но причина кроется не только в постоянных спекуляциях недвижимостью. Все больше и больше наших общих друзей занимаются наркотиками. Меня крайне беспокоит подобное состояние дел. Наркотики погубят наше общее дело, запомни мои слова».

Контрабанда сигаретами осталась в далеком прошлом, стоило одному предприимчивому мафиози по имени Нунцио Ла Маттина сделать вывод, что гораздо прибыльнее торговать этим белым опасным порошком, который пользуется огромным спросом на всех континентах. Ла Маттина развернул активную деятельность, самостоятельно связался с многочисленными поставщиками опия, из которого так быстро и дешево получается героин, после чего посетил всех видных деятелей «Коза Ностры», пуская в вход все свое красноречие, дабы убедить боссов в том, что он нашел поистине золотую жилу.

Прошло совсем немного времени, и те, кто раньше нелегально переправлял сигареты в Америку, теперь уже во все возрастающих количествах поставляли опий сицилийским кланам. Каналы, по которым прибывал опий, эти люди держали в строжайшем секрете. Вскоре торговля наркотиком пошла настолько бойко, что Америка ежегодно получала от сицилийских семей едва ли не до 4 тонн чистого героина. Новая работа была очень опасной, и крестные отцы, прекрасно отдавая себе в этом отчет, лично выбирали, кто именно из их людей сможет заниматься наркотиками. В первую очередь это зависело от доверия тому или иному человеку, а также от его жизненных установок. Так, «люди чести» старой закалки, в своем большинстве придерживавшиеся патриархальных принципов, к героину вообще не допускались.

Как и говорил Стефано Бонтате, наркотики привели к тому, что основополагающие мафиозные законы были быстро забыты, а ни о каком разделении труда теперь и речи быть не могло. Каждый занимался тем, что ему нравилось, причем с семьями активно сотрудничали даже иностранцы и те, кто относился к париям. Даже Гаэтано Бандаламенте оказался подвержен наркотической лихорадке, охватившей Палермо. Его уже изгнали из Капитула и вовсе из рядов мафии, однако тот не считал себя в убытке, целиком отдавшись новому ремеслу, и партии героина, что он поставлял на американский рынок, были весьма впечатляющими. На какое-то время в его руках сосредоточилась почти вся контрабандная торговля героином на острове.

«Это просто ужасно, — говорил Сокол Бускетте. — Для меня дико представить, как можно торговать наркотиками. К несчастью, мой брат Джованни целиком попал под влияние Микеле Греко и корлеонцев и стал наркоторговцем. Сколько я ни разговаривал с ним, ничего не помогало. Кажется, я потерял брата навсегда».

Прошло несколько дней после того, как Томмазо поселился в Палермо, и за ним пришел посланец от Пиппо Кало, главы Порта Нуовы. Посланец передал, что дон испытывает чрезвычайную радость от возвращения Томмазо и надеется на скорейшую встречу. Слушая его, Томмазо едва не удержался от желания дать ему в морду или просто послать подальше, однако он был достаточно хорошо воспитан и помнил старые правила, которые не признавали неподчинения члена клана его главе.

Бускетта часто подумывал о том, чтобы отойти от дел, но отставка в мафии не признавалась, и он это знал. Если даже «человек чести» был изгнан из рядов мафии в результате серьезной ошибки, то это вовсе не значило, что о нем немедленно забудут. В мафии никогда не выбывают из игры, и человек, получивший отставку, не сможет спать спокойно. В конце концов о нем однажды все равно вспомнят и потребуют, чтобы он исполнил тот или иной долг, как подобает «человеку чести». Подобная история случилась и с Томмазо.

Едва дверь за посланцем от дона Порта Нуовы закрылась, как Томмазо невольно почувствовал, что волнуется. Он вспомнил, как сам ходатайствовал за принятие Пиппо Кало в ряды семьи. В то время Пиппо было всего 18 лет. Сын мясника, он успел отличиться тем, что успешно выследил и застрелил убийцу своего отца. Улик на месте преступления он не оставил и занял место отца в мясной лавке, а потом сделался владельцем бара. «Перспективный молодой человек», — решил Бускетта и взял его под свою опеку. Да, тот действительно оказался настолько перспективным, что в течение нескольких лет обошел на иерархической лестнице своего благодетеля, возглавил Порта Нуову, а потом и был избран в члены Капитула.

Выждав немного времени, Томмазо отправился на встречу с Кало в одну из его квартир. «Я весьма недоволен вашим поведением», — сразу заявил ему дон. Томмазо вопросительно посмотрел на него. «В тюрьме вы связались с человеком из Милана по имени Франчиз Турателло и брали от него значительные суммы денег». — «Ну и что? — не понял Томмазо, еле сдерживая закипающий в нем гнев. — Я действительно не отказывался от денег, потому что сам не имел ни гроша, а Турателло не только оплатил мне отличного адвоката, но к тому же щедро снабжал деньгами мою жену, которую я тоже не мог бросить на произвол судьбы». Окончательно придя в себя, он добавил: «Вообще-то по законам нашей этики, моими делами должен был заниматься глава семьи, но на сей раз меня просто бросили на произвол судьбы; так, интересно, почему же я к тому же должен чувствовать себя виноватым?».

Кажется, Кало смутился. «Я совсем ничего не знал об этом, — пробормотал он. — Неужели вы думаете, что я смог бы оставить вас без помощи?». — «Еще как мог бы, — подумал Томмазо. — А то я не помню, каким скупым по натуре ты всегда был, мой дорогой протеже, еще в те времена, когда за прилавком мясной лавки изображал из себя вечно бедствующего. Ты и сейчас хочешь казаться таким, просто тебе это плохо удается: всем известно, что благодаря контрабанде табаком и героином ты с полным правом можешь теперь называться миллиардером».

Вот и теперь Кало, немного напуганный гневом Бускетты, решил как можно скорее перевести разговор на другую тему. «В нашей семье сейчас чрезвычайно много проблем, — начал он издалека. — Один из моих заместителей попался на контрабанде сигарет, и мне пришлось сделать его рядовым бойцом». Томмазо понял: таким образом дон предлагает ему занять освободившееся место. «Я все понимаю, — ответил Бускетта, — однако я уже принял решение и отступаться от него не собираюсь. Я вернусь в Бразилию. У меня там множество неотложных дел». — «Жаль, — ответил Кало, — я, конечно, не собираюсь ни в чем вам препятствовать, хотя, если бы остались в Палермо, то только на торговле недвижимостью сумели бы озолотиться… Вот как, к примеру, Вито Чанчамино. Он взял в свои руки реконструкцию центра Палермо. А ведь этот человек не только ведет дела в Христианско-демократической партии; он принадлежит к клану Риины».

«И снова корлеонцы», — подумал Бускетта, но вслух ничего не сказал. Вместо этого Томмазо прямо заявил: «У меня создалось впечатление, что в нашей организации назревает серьезный кризис. Вот, например, Стефано Бонтате…» Кало не дал ему даже закончить фразу: «Бонтате совсем потерял уважение к представителям Капитула, — резко отозвался он. — Тем более что всем известно, как скверно он обращается со своим братом Джованни. А чего стоит одна только его дружба с идиотом Инцерилло, который уничтожил прокурора Косту и даже не посчитал нужным испросить на то разрешение Капитула». Это было действительно серьезное обвинение. Об убийстве Косты Томмазо ничего не знал. Он задумался, не зная, что ответить, а Кало тем временем продолжал: «Если вы хотите предотвратить новую войну, вам, Бонтате и Инцерилло нужно встретиться, и чем быстрее, тем лучше».

Томмазо, не на шутку взволнованный полученной информацией, обратился за разъяснениями к Сальваторе Инцерилло и Стефано. «Тебе предоставили односторонние сведения, — с жаром заявил Инцерилло. — А почему Кало не рассказал об убийстве начальника полиции Палермо Бориса Джулиано, следователя Чезаре Терранова, президента Пьерсанти Матарелла? А ведь они тоже совершались, по словам Греко, без ведома Капитула. Во всяком случае, я и Сокол должны были быть поставлены в известность. Так нет же — этого не произошло!» — «Я знаю имена убийц, — глухо отозвался Бонтате. — Мне назвал их сам дон клана Пассо ди Ригано. Что касается Терранова, то он собирался арестовать Лучано Леджо, уже имея на него обширный компромат, и приказ об его убийстве отдал непосредственно Леджо, отсиживавший срок в тюрьме».

Лучано Леджо.

«Везде корлеонцы, эти обезумевшие маньяки! — воскликнул Инцерилло, и в его глазах загорелась ненависть. — А помнишь, Стефано, был еще и четвертый случай, не так давно». — «Ты имеешь в виду убийство капитана карабинеров Джузеппе Базиле?» — уточнил Бонтате. — «Ну да, — горячо откликнулся Инцерилло. — Здесь уже Папе не удалось отвертеться, как обычно, и заявить, что он ничего не знал. Ненавижу эту его вечную фразу и воздетые при этом к небу руки!». — «А что произошло?» — поинтересовался Томмазо. — «Рядом с местом убийства полиция задержала троих, — неохотно сказал Бонтате. — Один принадлежал к Сан-Лоренцо, второй — к Резуттано, а третий — к Джакулли». — «Но ведь глава Джакулли — сам Микеле Греко, Папа», — начал понимать Томмазо.

«Да, — сказал Сокол. — Убийц, конечно отпустили. И знаешь, почему? Ты просто умрешь со смеху: они заявили, будто недалеко от места убийства встречались с юными дамами и в духе насто-ящих рыцарей не могут назвать их имена, дабы не скомпрометировать их. Но еще интереснее оказалось то, что полицию вполне устроил их ответ. Но главное не это. Теперь уже сам Папа не мог заявить, будто ни о чем не знал. Это убийство доказало, что ему было известно все. Ему и корлеонцам. Теперь уже никто не осмелился бы сказать, что генеральный секретарь Капитула не покровительствует Корлеоне, и Леджо в частности». — «И я больше не мог молчать, — добавил Инцерилло. — Хорошо, я понимаю, что ничего не смогу изменить в одиночку. Но, господа из Корлеоне, сказал я, вы слишком много на себя берете. Смотрите, как бы вам не оступиться, и я лично постараюсь помочь вам проиграть».

«А при чем тут убийство прокурора Косты?» — прямо спросил его Томмазо. «Я не мог поступить иначе, — мрачно ответил Инцерилло. — После того заседания я не мог отделаться от мысли, что нужно совершить что-то, что сможет охладить пыл зарвавшихся корлеонцев. Понимаешь, Томмазо, ведь я не менее силен, чем они, и моя семья способна на многое. Я могу делать все, что посчитаю нужным, а если захочу, то прибегну к тем же методам, что и корлеонцы. Поэтому я отдал приказ убрать Косту».

Томмазо в ужасе молчал, не в силах сразу оправиться от услышанного. Не так часто «человек чести» признается в совершенном преступлении, но уж если он так сказал, то, значит, Кало говорил правду… «Зачем ты стараешься оговорить себя, Сальваторе? — пытаясь успокоить друга, вмешался Бонтате. — Всем известно, как много неприятностей тебе доставил этот Коста. Сколько твоих родственников и твоих бойцов оказались за решеткой, — и все это исключительно благодаря ему». Однако Инцерилло при одной мысли о ненавистных корлеонцах весь дрожал от ярости. «При чем тут мои родственники, Стефано? — почти крикнул он. — Поверь, меньше всего в тот момент я думал о них. Единственное, что двигало мной в тот момент, — доказать этим чертовым корлеонцам, что меня не стоит сбрасывать со счетов. Я для них — враг, и опасный.

Я могу делать, что хочу, слышишь?».

И тут потрясенный Томмазо увидел, что и с Соколом происходит нечто странное. Всегда спокойный и уравновешенный, склонный прощать чужие грехи, он преображался на глазах. Наверное, впервые после долгих лет, когда он ощущал себя до предела уставшим, в его взгляде мелькнуло нечто похожее на ненависть. «Нет, — что-то подсказало Томмазо. — Это даже больше, чем ненависть. Это слепое бешенство».

«А ведь ты прав, Сальваторе, — заявил он. — Мы должны покончить с ними. И знаешь, Томмазо, что я сделаю, чтобы поставить всех на место? Я убью Риину и так обезглавлю корлеонцев. Я сделаю это сам, лично, и, мало того, на первом же заседании Капитула открыто скажу, что собираюсь сделать. Действовать в их духе и убивать тайком я не стану». — «Стефано, это же самоубийство! — закричал Томмазо. — Приди в себя, ты сошел с ума! Как только ты выйдешь с заседания Капитула, тебя самого тут же убьют!». — «Ты думаешь, я боюсь смерти? — усмехнулся Сокол. — Да я уже давно к ней готов, но Риину я все-таки убью». — «Хотя бы отложи свои планы, — просил его Томмазо. — Давай поначалу переговорим с Кало; быть может, получится все уладить мирным путем». — «Кало тоже заодно с корлеонцами, — Сокол посмотрел на друга с некоторым сожалением. — Я ведь знаю гораздо больше тебя, поверь мне на слово. На каждом собрании Кало ни разу слова поперек не сказал Папе. Он вообще предпочитает молчать. Но чтобы успокоить тебя, ладно — я отправлюсь на эту встречу, только она ничего не даст».

Томмазо изо всех сил старался предотвратить несчастье. Он организовал встречу Стефано, Инцерилло и Кало в одном из захудалых кафе неподалеку от Рима. Все присутствующие вели себя по отношению друг к другу весьма любезно, обнялись и поцеловались, и у Томмазо даже мелькнула мысль, что эти объятия гораздо более теплые, чем братские. Далее последовали клятвы в вечной дружбе, обещания постоянно советоваться друг с другом и уж, конечно, ни в коем случае не допустить террора корлеонцев. На том все и закончилось, причем удовлетворен был только Томмазо, а Стефано по-прежнему глядел на него с непонятным сожалением. И оказался прав.

И нескольких дней не прошло с той теплой встречи в простом кафе, где собравшиеся «люди чести» чувствовали себя весьма комфортно, как Томмазо снова встретился с Кало. Дон явился сделать ему выговор за сына Бускетты Антонино.

«Твой сын ведет себя как обычный жулик, — безапелляционно, с порога, заявил дон. — Займись им, пока не поздно». — «В чем дело?» — поинтересовался Томмазо. «Антонино пытался меня надуть: как простой воришка хотел всунуть в моих магазинах чеки без обеспечения». — «Хорошо, — сказал Бускетта, в душе кипя от возмущения. — Вечером я вызову к себе Антонино и мы вместе поговорим с ним. Он действительно ведет себя недостойно».

Этим же вечером несчастному Антонино пришлось выдержать целый шквал упреков, которыми со всех сторон осыпали его собственный отец и глава Порта де Нуовы. Антонино молчал, не поднимая головы; да ему и слова не дали бы сказать. Но все же всему бывает предел, и родительскому гневу тоже. «Ты, может быть, все-таки объяснишь, зачем вел себя как простой жулик?» — строго спросил Томмазо. «У меня совсем нет денег, — просто сказал Антонино. — Ни лиры, и чтобы доказать тебе это, отец, я добавлю, что только что заложил в ломбарде драгоценности жены». Казалось, на Кало слова молодого человека произвели впечатление. «Ну это же совсем меняет дело, — сказал он с видимым облегчением, — снова ты, Томмазо, не захотел сообщить мне, что испытываешь денежные затруднения. Ты же знаешь, я никогда не оставлю тебя в беде. А деньги… Это вообще сущая ерунда; для меня, по крайней мере».

С этими словами он вынул из кармана невероятно толстую пачку бумажных купюр и торжественно протянул Антонино. «Считай, что ты мне ничего не должен, — небрежно обронил он. — Это мой подарок к твоему дню рождения».

Бедный наивный Антонино был счастлив, как ребенок. Буквально на следующий день он полетел в ломбард выкупать заложенные там драгоценности. Ему и в голову не пришло скрывать свое имя при заполнении официальных бумаг. Кажется, он даже не подозревал о том, что полиция особенно тщательно проверяет деньги, выдаваемые в кредит. На эту меру ее вынудили непрекращающиеся похищения людей с целью выкупа и все нарастающая торговля героином.

Прошло несколько дней, и за Антонино пришли из полицейского участка: оказалось, что в качестве выкупа за заложенные драгоценности он отдал деньги, которые числились в деле о выкупе за похищенного человека. Оказывается, Кало вручил ему «грязные» деньги. В результате свой день рождения Антонино пришлось встречать в тюрьме.

Идентификационная карта Сальваторе Риины.

Взбешенный этой новостью, Томмазо нашел Кало на одной из строительных площадок города и решительно потребовал объяснений. «Извини, — сказал себе под нос Кало, пряча лицо от знойного ветра, скорее напоминающего африканское сирокко. — Я понятия не имел, что это за деньги. Неужели ты думаешь, Томмазо, что я стал бы нарочно давать твоему сыну неотмытые деньги?». И не давая Бускетте опомниться, добавил: «Ну ты же знаешь: я никогда в жизни не связывался с похищением людей. Мне сказали, что это доход от контрабандного табака. Успокойся, Томмазо, если я стал причиной того, что твой сын угодил в тюрьму, я сделаю все возможное, чтобы исправить положение: найму лучшего адвоката, и будь уверен — скоро ты вновь сможешь обнять его».

Уходя с этой встречи, все еще дрожащий от гнева Томмазо вдруг подумал: а ведь вполне может случиться и так, что Кало, освободив из тюрьмы его сына, немедленно отправит за решетку его самого. Чутье его никогда не подводило, а потому мысль о Бразилии, ее теплом солнце и таких манящих пляжах Рио-де-Жанейро показалась ему, как никогда, соблазнительной.

Бускетта понял, что эти дни в Палермо для него последние, а потому решил, что пора проститься с друзьями. Внутренний голос говорил ему, что большинство из них он уже никогда не застанет в живых. Навестил он и ближайшего соратника Сальваторе Инцерилло инженера Ло Прести. Его двоюродным братом был человек с миллиардным состоянием, принадлежащий к клану Салеми, — Нино Сальво. За обедом Ло Прести пожаловался Томмазо, что состояние его брата нисколько не спасало его от преследований обезумевших корлеонцев; даже наоборот — на него была объявлена самая настоящая охота. До самого Сальво им, правда, добраться не удалось, но зато они похитили не менее богатого тестя Сальво, старика. Томмазо не сомневался, что это дело рук корлеонцев: только они могли воевать с престарелым человеком, да еще находящимся в тесном родстве с «людьми чести».

Самое страшное, что старика, кажется, даже не собирались возвращать: просто показывали, кто настоящий хозяин «Коза Ностры». В том, что он был убит, сомнений не было. Нино Сальво пошел искать справедливости у тогдашнего секретаря Капитула Гаэтано Бандаламенте. «Я знаю, что тестя нет в живых, — сказал он. — Но я прошу хотя бы выдать его тело. Я имею на это право и, кроме того, мои родственники не смогут воспользоваться состоянием несчастного старика». С таким же успехом он мог кричать о справедливости в какой-нибудь пустыне. Сальво никто не услышал, а Бандаламенте мог только разводить руками и отговариваться чем-то вроде: «Вы же знаете, что сицилийские кланы официально никогда не занимались похищением людей: ведь это противоречит уставу…».

Именно тогда и разгорелась очередная война между криминальными группировками. Оскорбленные не желали молча сносить обиды и уничтожали тех, кто, по их мнению, был причастен к делу о похищении тестя Сальво. В результате клан Салеми уничтожил, как минимум, 17 корлеонцев, а те в свою очередь ответили убийством полковника Руссо, того самого, который занимался расследованием этого похищения.

Инженер Ло Прести принял Томмазо со всей возможной теплотой, как друга Сальваторе Инцерилло и Сокола. Он долго уговаривал Бускетту оставить мечту о Бразилии, убеждал, что и здесь можно прожить совсем неплохо; говорил, что его влиятельные родственники пойдут на все, чтобы избавить Томмазо от преследования полиции; предлагал участвовать в выгодном проекте — строительстве огромного жилого комплекса.

Несмотря ни на что, Томмазо оставался непреклонным. «Этот остров проклят, — сказал он. — Нет такой силы и таких соблазнов, что смогли бы удержать меня здесь. К тому же поверьте мне, инженер, вы находитесь в состоянии эйфории, тогда как мне со стороны видно: эти мирные дни в Палермо — последние. Я многое повидал и редко ошибаюсь в своих предположениях».

На самом деле Томмазо буквально рвался на части. Нужно было бежать, бежать немедленно, пока еще не стало слишком поздно, однако здесь он оставлял друзей, да еще огромную шеренгу детей, любовниц и жен. Стефано уговорил-таки его задержаться еще на несколько месяцев. Он отдал в полное распоряжение своего друга три собственные роскошные виллы, утопавшие в море зелени лимонных деревьев. А чтобы Томмазо не чувствовал себя слишком одиноко, он позаботился о том, чтобы привезли к нему из Бразилии жену и детей.

Сам Стефано нисколько не докучал соскучившейся за эти годы паре. Из вежливости он навестил их пару раз, чтобы убедиться, что с его другом все в порядке. А Томмазо чувствовал себя так хорошо и спокойно, как никогда. Здесь он чудесно отметил Рождество; он наслаждался покоем, как будто сознавая, что ничего подобного в его жизни больше не будет: ни мягкого соленого ветра Италии, веявшего среди лимонных деревьев, ни такого прозрачного утреннего тумана, одним словом — ничего, что на языке людей обозначается одним словом — «счастье», полное счастье человека, знающего, что он находится дома. Наверное, поэтому, когда самолет уносил его в Бразилию, он впервые испытывал боль потери. Больше такого не повторится никогда, а вот боли еще впереди предстоит так много…

Когда «калашников» исполняет гимн предательству

Сокол, или, как называло его местное население, князь Виллаграция, был убит в день своего рождения. Сам виновник торжества был на удивление задумчивым, а в его словах постоянно сквозили нотки горечи. Надвигалась новая война, из которой он не рассчитывал выйти живым. В конце концов, ему только что исполнилось 43 года. Это еще не старость, но за свою жизнь он успел многое, и ему не в чем себя упрекнуть. Стефано Бонтате всегда вел себя безукоризненно, как и подобает истинному «человеку чести», ни разу в жизни не нарушил закона организации и не боялся открыто выступать против обезумевших от жестокости корлеонцев, которых считал маньяками.

К смерти он был готов всегда. Он не боялся, когда прозвучал первый «звонок», намек на скорую смерть. Это произошло в тот день, когда его заместитель Пьетро Ло Джакомо попросил освободить его от занимаемой должности. Стефано никого не держал; он отпустил его, прекрасно понимая, что тот действует под давлением Папы, который в последнее время совершенно измучил Сокола своими нападками.

У Стефано не было ни малейшего желания надолго засиживаться за праздничным столом, и уже в одиннадцать вечера он сел за руль своего автомобиля «джульетта», отправив вперед телохранителя Стефано Ди Грегорио на «фиате». Его единственным желанием было поскорее попасть за город, домой. Он чувствовал себя бесконечно уставшим, до последнего предела.

Так получилось, что Ди Грегорио оказался на месте раньше Стефано. Он припарковался и распахнул ворота виллы. Телохранитель ждал уже минут десять, но хозяин все не появлялся. Внезапно Ди Грегорио стало настолько нехорошо, что даже на лбу выступил холодный пот: только сейчас он понял, что в последний раз видел Стефано, когда тот остановился на красный сигнал светофора, а телохранитель, ехавший первым, успел проскочить на зеленый.

Страшная картина предстала перед ним как наяву: рядом с «джульеттой» Бонтате останавливается легкий мотоцикл, водитель, лицо которого совершенно неразличимо под шлемом, бросает быстрый взгляд в сторону машины, а потом, сделав быстрое движение и рывком распахнув переднюю дверцу автомобиля, выхватывает невесть откуда взявшийся «калашников». На мгновение на лице Сокола отразилось изумление.

Вероятно, в эти краткие секунды вся его жизнь успела промелькнуть, будто в калейдоскопе, за то время, пока он, словно при замедленной съемке, наблюдал, как палец убийцы медленно нажимает на курок, как непостижимо медленно ползут по стволу автомата пули, как они выходят из него со странным звуком, поблескивая и поразительно напоминая огромных насекомых. Его рука непроизвольно потянулась к пистолету. Он даже успел выхватить его, а потом в мозг ему ударила ослепительная вспышка, и о том, что он инстинктивно включил первую скорость, чтобы отъехать от светофора, Сокол так никогда и не узнал.

Убийство Стефано Бонтате.

Ди Грегорио, с трудом преодолев приступ тошноты, как сом-намбула, снова сел за руль «фиата» и отправился к тому злополучному светофору. Уже за несколько метров он почувствовал расплывающийся в вечернем апрельском воздухе этот страшный запах пороха. Телохранителю показалось: еще минута, и он просто с ума сойдет от мертвой тишины, в которую как по мановению волшебной палочки погрузился только что такой шумный и оживленный квартал. Он никогда не думал, что тишина может быть жуткой. Дальнейшее Ди Грегорио помнил смутно. «Джульетта» с ее вдребезги разбитым левым крылом напоминала устрашающий призрак. Мотор машины продолжал работать, и фары инфернальным светом освещали пространство, усеянное патронами от «калашников» а.

Телохранитель выскочил из «фиата» и с ужасом открыл заднюю дверцу «джульетты». Сокол лежал на правом боку, все еще сжимая в руке бесполезный пистолет. Его лицо превратилось в сплошное кровавое месиво, а на светлом пиджаке чернели два пулевых отверстия. «Контрольные выстрелы, — машинально подумал Ди Грегорио. — Теперь все. Больше ему ничем не поможешь».

Он не помнил, сколько времени стоял, не в силах оторвать взгляда от изуродованного трупа хозяина. Ди Грегорио пришел в себя, только услышав завывания полицейских сирен. Он побежал, забыв о своем «фиате» и не думая, что за ним по асфальту тянется длинный след крови Сокола.

Новости в среде «людей чести» распространяются с непостижимой быстротой. Буквально через полчаса после убийства Сокола его заместитель и ближайший друг Джироламо Терези уже получил известие о смерти хозяина. Надо было срочно отправляться выразить соболезнования семье покойного, день рождения которого он только что праздновал. «Ужасное чувство», — думал Терези. Мало того, что он сам испытывал невыразимую боль от потери друга, да еще в такой день, но теперь следовало вновь ехать к его родственникам. Наверное, они все уже облачились в черное, как того требовал обычай. Терези представил себе вдову Бонтате с покрасневшими от слез глазами, братьев, едва сдерживающих рыдания, многочисленных друзей, стоящих, опустив головы. Что им сказать, как описать свои чувства? Кажется, он впервые был растерян как никогда в жизни.

Подобные мысли обуревали Терези, пока он подъезжал к дому, где полтора часа назад проходила вечеринка. Он вспомнил последний прощальный взгляд Сокола, брошенный им на присутствующих. Сколько в нем было тоски и безнадежности. «А ведь он все знал, — внезапно подумал Терези. — Нет, не знал, конечно, но догадывался».

Однако дом поразил его необычайной тишиной. В полном одиночестве он поднялся по ступеням. Нет, его не встретила вдова в черном, никто не плакал, нигде не видно было ни одного человека: ни друзей, ни товарищей по оружию. Шокированный Терези понял, что люди Бонтате смертельно испуганы. Они попрятались как можно дальше, видимо, предполагая, что убийством князя Виллаграция эта история не закончится, но как быстро последует продолжение, никто не знал.

Терези медленно прошел в комнату, где уже стоял гроб с телом погибшего. Рядом с Соколом стоял только один человек. «Кориолан», — подумал Терези. Да, этим единственным посетителем был Сальваторе Конторно, прозванный местными жителями Лесным Кориоланом. Конторно, один из последних друзей Сокола, остался верен ему до конца. Он пришел проститься с ним, несмотря на то что сам мог подвергнуться нападению убийц. И, кроме того, он находился в розыске. Что поделать, среди «людей чести» не найдешь человека без греха («Впрочем, как и среди прочих», — философски подумал Терези). Он знал, что за Кориоланом водилось множество грешков: тот, кажется, приторговывал героином и не брезговал похищением людей, хотя похищал не любых, а лишь каких-то предпринимателей. Местное население, в основном обитатели нищих кварталов, были уверены, что Кориолан им не опасен, а потому откровенно уважали и любили его. Видимо, он представлялся им чем-то вроде легендарного Робина Гуда, защитника всех обездоленных от зарвавшихся богатеев.

Кориолан заговорил первым. «Я не мог прийти на день рождения Стефано, — сказал он, словно оправдываясь. — Я боялся, что „сбиры“ начнут терзать Сокола, а его и Папа уже измучил до предела. Не хотел доставлять лишнюю неприятность. Я поздравил его тайно, накануне, и он еще ответил мне: “Плохая примета”… Я не прощу его смерти и выясню, кто за этим стоит. Если его люди не хотят вести себя подобающим образом, то я могу — хотя бы потому, что на этом острове нечто вроде персоны “нон-грата”». — «Верно, — ответил Терези. — Я тоже это дело просто так не оставлю. Завтра же отправлюсь к Папе и потребую назвать имена убийц».

Начиная со следующего дня Терези ездил в земельное владение Фаварелла, словно на работу. На всякий случай он заказал себе бронированный автомобиль, темно-синюю «альфетту», и до изнеможения колесил туда и обратно по пыльной пустынной местности. С каждым днем он все больше убеждался, что над ним откровенно издеваются. Папа повторял одно: «Кто стрелял, мне неизвестно. Попробуйте приехать ко мне завтра. Советую вам пока заняться своими делами и решать собственные проблемы». И так происходило каждый день.

«Он смеется надо мной, — с гневом сказал как-то Терези Кориолану, — говорит: вы ничего не бойтесь, вам никто не угрожает». — «Ты ничего не понял, — ответил Конторно. — Ты каждый день наносишь визиты Папе, и тот, как попугай, твердит тебе одно и то же. Неужели непонятно, что убийство совершено по его приказу? Лучше брось это бесцельное занятие. Я сам выясню имя убийц. У меня даже есть некоторые предположения на этот счет. Наверняка это предатели, которые и сейчас преспокойно ходят среди нас». — «Я и сам начал подумывать об этом, — задумчиво проговорил Терези. — Но руководили ими корлеонцы, это точно. И кроме того, помнишь, как настойчиво пытались добиться смещения Сокола братья Игнацио и Джованни Баттиста Пуллара? Ни для кого не секрет, что они давно связаны с корлеонцами и действуют по их указке». — «Если бы только они, — вздохнул Конторно, — думаю, на самом деле обстановка в вашей семье еще печальнее, нежели ты предполагаешь. Дай мне немного времени. Все прояснится. А к Папе больше не езди. Пустое это дело».

Через несколько дней Конторно посреди ночи постучался в дверь Терези. «Не волнуйся, — сказал он хозяину прямо с порога. — Я следил: „хвоста“ за мной не было». — «Ты что-то узнал?» — спросил Терези. «Да, практически все, и новости эти страшнее, чем мы с тобой предполагали». — «Что же?» — упавшим голосом произнес Терези. «Во-первых, к этому делу причастен самый настоящий Каин», — начал Кориолан. — «Джованни Бонтате?» — ужаснулся его собеседник. «Да, — мрачно произнес Конторно. — Он не только помогал убийцам, но сейчас даже открыто превозносит их».

Взгляд Терези сделался стеклянным. «И даже не дождавшись окончания траура… Каин…» — только и сумел произнести он. — «Дослушай сначала, — настойчиво произнес Кориолан. — Непосредственно помогал убийцам Пьетро Ло Джакомо, тот самый, что потребовал отставки у Сокола незадолго до его убийства». — «Но ведь он продолжал разыгрывать друга семьи, — удивленно промолвил Терези. — Я видел его на том самом дне рождения». — «Вот именно, — сказал Кориолан. — Он-то и сообщил убийцам по радиопередатчику, когда именно закончился праздник и во сколько Сокол вышел из дома».

Вскоре Терези убедился в правильности предположений Конторно. Папа назначил во главе осиротевшего клана Санта Мария дель Джезу Джованни Баттисту Пуллара и Пьетро Ло Джакомо. Обычай требовал, чтобы они не соглашались занять высокие посты, пока их хозяин не будет отомщен, однако же этого не произошло. Для Терези, как и для всех остальных, подобный поступок послужил еще одним доказательством предательства этих людей, называвших себя друзьями князя Виллаграция.

«Мне так трудно все осознать… — признался Терези Сальваторе Инцерилло, который после гибели Сокола остался единственным оппозиционером в Капитуле. — И чем все это грозит для всех нас? Для тебя? Для меня?». — «Нам нужно встретиться и все обговорить, — сказал Инцерилло. — Но только так, чтобы никто ничего не заподозрил». Терези задумался. «У меня есть на примете одно место, — медленно произнес он. — Сейчас дома встречаться опасно, как, собственно, и в городе. Ты заметил, как нервничают „сбиры“? Им сейчас только дай повод: сразу засадят, а за что — придумают». — «Вообще-то в данный момент „сбиры“ должны волновать тебя меньше всего», — с тонкой усмешкой заметил Инцерилло. — Итак?» — «Я предлагаю торговый склад. Там мой человек ведет дела. Местность захудалая, всюду непонятные железяки, но главное — все спокойно. Там поблизости находится бар под названием „Малышка Луна“. — „Хорошо, — согласился Инцерилло и, закрывая за собой дверь, внезапно добавил: — кстати, рядом с этим баром и был убит Сокол“.

На другой день после этой встречи Папа вызвал к себе Терези. «Скажите, что за дела привели вас с Сальваторе Инцерилло на склад, где торгуют всяким старьем? — насмешливо поинтересовался он. — Вы неправильно себя ведете, встречаясь с этим человеком. Для вас все это может закончиться очень плохо».

Терези был настолько ошарашен услышанным, что даже не сразу осознал значение каждого слова Папы. Он понял только одно: куда бы он ни отправился, за ним станут следить тысячи внимательных глаз. О том же, что Папа практически назвал имя очередной жертвы, ему даже в голову не пришло: что ж, далеко не все обладают чутьем Кориолана…

Однако если бы Терези не находился в глубоком шоке от всего, что произошло за столь короткое время, он обратил бы внимание и еще на один странный случай, произошедший вечером того же дня, на который Папа назначил ему аудиенцию.

Стоял дивный теплый майский вечер, один из тех, когда жители Палермо так любят неспешно погулять по одной из центральных улиц города — виа Либерта. Приближалась ночь, но народ не спешил расходиться, а потому множество свидетелей видели, как неподалеку от крупного ювелирного магазина остановился белый «гольф», из которого не спеша вышел загорелый молодой человек с предметом, завернутым в газетную бумагу. Он сделал по улице несколько шагов, и вид его, небрежно-раскованный, свидетельствовал о том, что молодой человек ощущает себя вовсе не в людном месте, а в каком-нибудь глухом лесу. Во всяком случае, он не удостоил взглядом ни одного из прохожих, словно их и не было вовсе.

Дойдя до бронированной витрины ювелирного магазина, молодой человек развернул предмет, бросив газету на мостовую, и практически сразу после этого раздались короткие автоматные очереди. По стеклу витрины причудливыми изгибами и узорами разбежались тонкие трещины, озаренные вспышками выстрелов. Когда обойма закончилась, молодой человек разрядил «калашников», вновь зарядил его и собрался проделать эту операцию еще раз. Правда, предварительно он с интересом исследователя подошел к испорченному стеклу и провел по нему пальцами, как бы желая удостовериться в результатах работы. Однако от ближайшего полицейского поста к нему уже бежали, хотя и не особенно быстро, двое полицейских.

Присутствие стражей порядка молодой человек заметил, однако на его загорелом лице не отразилось даже тени смущения. Он небрежно навел автомат на полицейских и дал очередь поверх их голов. «Сбиры» ответили ему тем же. Со стороны казалось, что эти люди решили устроить соревнование в поддавки: кто стреляет хуже. Но подобное положение не могло продолжаться до бесконечности. «Надо бы и честь знать», — по всей видимости, решил молодой человек, быстро усевшись за руль «гольфа». Через минуту его и след простыл.

Пресса Палермо наутро пестрела недоуменными заметками, полными вопросов, на которые не находилось ответов. Тот молодой человек не выглядел помешанным; так для чего же ему понадобилось стрелять в витрину магазина, разбить которую было не так просто. Да и непохоже было, чтобы его вообще интересовали ценности. Значит, попыткой грабежа происшествие назвать невозможно. А зачем этот неизвестный делал вид, что стреляет в полицейских, и почему они отвечали ему полной взаимностью, вовсе не желая ни арестовать, ни устранить? Ни один журналист не высказал предположение, что скорее всего молодой человек проверял возможности «калашников» а. Для какой же цели? Не далее как к вечеру следующего дня на этот вопрос все получили весьма откровенный ответ.

Возможно, Сальваторе Инцерилло не особенно интересовался сообщениями прессы, а может, все дело было в том, что в Палермо новые газеты поступают в продажу во второй половине дня. Впрочем, он и не желал думать ни о чем плохом.

В это утро он мчался на встречу со своей прекрасной дамой. Совершенно уверенный в собственной безопасности, он сел за руль новенькой «альфетты».

Он был всегда прежде всего практиком, а собственный опыт говорил, что его жизнь в данный момент мафии просто необходима. Естественно, у него много недоброжелателей, и это еще мягко сказано. Корлеонцы с ума сходят от ненависти к нему и готовы видеть его скорее мертвым, чем живым, да только у Сальваторе есть определенные гарантии: иначе его давно бы уже устранили так же, как и Сокола. Только от Инцерилло зависело, получит ли могущественная американская семья Гамбино огромный груз героина. По подсчетам Инцерилло, этот товар оценивался в 4 000 000 долларов, и эти деньги, которые он должен был передать своему главному недругу Риине, тот еще не получил. Так неужели же его жизнь стоит гораздо больше и неужели корлеонцы, как бы сильна ни была их ненависть, решатся потерять выручку от двухмесячной работы лучших лабораторий по производству героина?

Наивный Инцерилло не предполагал, что ненависть может стать поистине беспредельной. Это был последний урок, который он получил в своей жизни. Ведь только ради него разыгрался спектакль на улице Либерта, только ради него производились испытания на прочность витрины ювелирного магазина. Вывод же получился следующий: в своей бронированной «альфетте» Инцерилло для корлеонцев неуязвим.

У Сальваторе не было времени интересоваться городскими новостями. В последний раз он испытал блаженство, слушая признания в любви и вечной преданности своей возлюбленной. Меньше всего ему хотелось бы покидать ее, и если бы не дела, он не стал бы собираться уходить уже в полдень. «Куда ты торопишься? Побудь со мной еще немного, Сальваторе», — сказала ему любимая. Он потрепал ее по щеке. «Я ненадолго, малышка. Только одна деловая встреча с другом, и я снова буду у тебя, теперь уже надолго». — «Возможно, пока ты разговариваешь о своих делах, я успею принять ванну», — поддержала игру женщина. — «Конечно, — засмеялся Сальваторе, — но если ты сделаешь это очень быстро».

Совершенно счастливый, он сбежал вниз по лестнице, насвистывая мелодию популярного этой весной шлягера, и направился к «альфетте». Майское солнце, щедрое и такое же счастливое, как и он сам, заливало Палермо. Мимо неторопливо проходили редкие прохожие, а на противоположной стороне улицы припарковался старенький «рено-пикап». «Только одно небольшое дело и немедленно назад», — решил Сальваторе, приближаясь к «альфетте» и открывая дверцу.

Когда что-то несколько раз сильно толкнуло его в спину, он поначалу не понял, что происходит, и только когда эти страшные толчки кинули его на водительское сиденье, его озарило простое и короткое, как вспышка, слово «смерть». Сальваторе судорожно схватился за пиджак, оставленный на спинке сиденья, пытаясь достать револьвер. По спине растекалось что-то горячее и липкое. В голове пульсировала одна мысль: «Скорее, скорее». Вместе с револьвером он зачем-то достал и брелок с ключами, но сил поднять оружие уже не было. Глаза застилал сплошной кровавый туман. Ничего не видя и даже больше не чувствуя непрерывных толчков в грудь, он обернулся лицом к выстрелам и рухнул на мостовую. Здесь его, еще не остывшего, и обнаружил полицейский патруль. Обследовав место происшествия и старенький «рено-пикап», который оказался числящимся в розыске, там нашли посреди кучи бесполезного тряпья несколько десятков гильз от «калашников» а, столь любимого корлеонцами.

Убийство Сальваторе Инцерилло.

Что же касается Джироламо Терези, то он услышал автоматные очереди гораздо раньше полиции. Это с ним намеревался встретиться Сальваторе Инцерилло. Терези остановился, подумав, что эта встреча не состоится больше никогда. Он остался один, и теперь для него был единственный выход из создавшейся ситуации — бежать, бежать как можно дальше, так, как это сделал предусмотрительный Томмазо Бускетта. Но он все надеялся на что-то, никак не в силах решиться на побег, и только старался как можно меньше показываться на улицах города, в крайнем случае — передвигаться в бронированном автомобиле. Им овладела странная апатия, и Терези часто думал, что, должно быть, нечто подобное испытывает волк, бегущий между расставленными охотником красными флажками, зная — впереди гибель, но от нее не деться никуда.

Точно так же и Терези понимал, что выбора ему не оставлено только за то, что он так любил Сокола. Вскоре его пригласили на встречу с новыми хозяевами — предателями Джованни Баттистой Пуллара и Пьетро Ло Джакомо. Он чувствовал только бессилие и обреченность человека, идущего на плаху, хотя всеми силами старался убедить себя в обратном. И все же, уходя ранним утром на назначенную встречу, Джироламо Терези попрощался с женой и поцеловал детей, прижав их к себе так, словно хотел запомнить этот момент навсегда. «У меня предстоит встреча с друзьями, — как можно более спокойно сказал он жене, хотя руки предательски дрожали. — Запомни, все равно все будет хорошо. Если ты меня не дождешься, прошу тебя, сохрани детей: они — самое дорогое, что у нас есть». Жена не нашлась, что ответить мужу, и только пролепетала: «Где состоится эта встреча?» — «В Фалькомльеле», — ответил Джироламо. «Фальшивый мед», — тихо повторила жена название этого места, утопавшего в искрящейся на солнце листве лимонных деревьев.

Джироламо действительно отправлялся на встречу с друзьями и только потом рассчитывал увидеться с ненавистными Пуллара и Ло Джакомо. Когда он подъехал к своему владению, в доме его уже ждали последние шесть человек, еще сохранявших верность погибшему князю Виллаграция. «Ну и что хорошего ты скажешь, Джироламо?» — спросил его Кориолан. «Мне передали, что новые хозяева ждут всех нас. Надо заняться делами семьи, которые вконец запутались и, кроме того, перераспределить посты», — подавленно сказал Джироламо. «И ты всерьез считаешь, что там нам предложат что-нибудь, кроме вечного покоя? — Губы Конторно тронула ироничная улыбка. — Говорю тебе как друг, Джироламо, это ловушка. Никому из нас не следует идти туда». — «Я получил информацию от Нино Сорчи, — слабо возразил Терези (убеждать себя самого ему становилось все труднее и труднее). — Он был одним из ближайших друзей Сокола». — «А Джованни Бонтате и вовсе был его братом, что не помешало ему убить его, — парировал Конторно. — Доверься мне, мое чутье меня не подводило никогда».

«Я согласен с Кориоланом, — заявил Эмануэле Д’Агостино. — Идти туда не надо, утверждаю это как профессионал». — «Как хотите, но мы не пойдем, пусть даже гарантии безопасности нам предоставит сам папа римский, — окончательно сказал, как отрезал, Кориолан. — Может тебе, Джироламо, жить надоело, но я еще подожду немного, если не возражаешь». — «Пусть будет, что будет. Я устал прятаться ото всех», — произнес Терези. «Мы тоже пойдем с тобой», — согласились с Джироламо оставшиеся трое «людей чести».

Они вышли из дома и не спеша, в полном молчании добрались до шоссе. Кориолан и Д’Агостино оставили своих товарищей с явной грустью, прекрасно понимая, что видят их в последний раз. «Могу тебе сказать, что произойдет дальше, — сказал дорогой Кориолан Д’Агостино, — едва они выйдут из машины, как им на шеи набросят удавки, а потом сбросят тела в море». — «И это еще не самый худший вариант, — согласился собеседник. — Хорошо еще, если они будут просто задушены или отравлены за обедом. У них сейчас всеми делами заправляет этот безумный маньяк Пино Греко. Мне, конечно, тоже приходилось убивать людей, но никогда я не испытывал от этого удовольствия. Сам понимаешь: работа есть работа. Но Башмачок — иное дело. Он получает удовольствие, когда связывает своих жертв, даже зная, что тем не известна никакая информация. Он долго и изощренно издевается над ними, вешает, а трупы предпочитает топить в серной кислоте».

Кориолана откровенно передернуло. «Что ж, мы видели наших друзей в последний раз. Думаю, больше никогда и никто не узнает даже, где находятся их тела. Мир их праху». Домой ни Терези, ни те, кто пошел с ним, так и не вернулись. Их домашние сразу поняли, что произошло непоправимое, и немедленно облачились в траур. На следующий день безутешные вдовы были окружены плачущими и сочувствующими им родственниками. Естественно, их совсем не трогали сообщения полиции о том, что машины убитых были вскоре обнаружены на разных стоянках Палермо и что, возможно, их убили сразу же, едва они прибыли на место предполагаемой встречи. Все думали только об одном: дай бог, чтобы им не пришлось долго мучиться…

А Эмануэле Д’Агостино, узнав об исчезновении друзей, сделал вывод, что, хотя он и пользовался в Палермо солидной репутацией, больше ему никакая, даже самая наилучшая, репутация не поможет. Понял он и еще одну вещь: и он сам, и Кориолан тоже приговорены к смерти. Д’Агостино решил срочно бежать, на Сицилии ему никто и ничто больше не поможет. Он вспомнил: кажется, в Америке у него еще остался один человек, на которого, по его предположениям, можно было рассчитывать. Эмануэле срочно созвонился с этим человеком по имени Розарио Риккобоно, и тот на удивление быстро вызвался сделать все возможное для спасения друга.

Буквально через несколько дней Д’Агостино с новыми документами улетал в Америку, заодно взяв с собой сына-подростка. Он с облегчением вздохнул, увидев, как тают в туманной дымке сицилийские берега. Вероятно, именно в этот момент его подвела самонадеянность. Он слишком рано расслабился, хотя стоило бы немного поразмышлять: почему Риккобоно дал ему согласие оказать покровительство, практически не думая, за что Риккобоно получил в среде «людей чести» прозвище Террорист? А ведь здесь прозвища не даются зря. Дело в том, что Риккобоно слишком уж часто не брезговал убивать без зазрения совести своих друзей…

Вот и сейчас, едва Д’Агостино забылся в отведенной ему радушным хозяином спальне сном младенца, уверенный в том, что счастливо избежал страшной участи своих соратников, Риккобоно подошел к телефону и набрал номер Микеле Греко. «Эмануэле Д’Агостино у меня», — сказал он. «Вот и славно», — ответил ему глава Капитула и сразу положил трубку. Риккобоно, сам постоянно трясущийся за собственную жизнь, был необычайно рад оказать услугу корлеонцам, чьи длинные руки не мог остановить даже океан. А убийства были для него делом привычным, тем более что он практически получил благословение от самого Микеле Греко, и потому, решив не откладывать дело в долгий ящик, на следующий день он пригласил Д’Агостино прогуляться в лесу.

«Я подозреваю, Папе известно, что Сокол и Инцерилло хотели убить Риину», — сказал Эмануэле Риккобоно по дороге. «Кажется, Сокол никакого секрета из этого и не делал. Многим секретарям Капитула об этом было известно от самого Бонтате, — откликнулся Риккобоно. — А вот откуда тебе это известно? Вот вопрос и, кажется, он не на шутку тревожит Микеле Греко». Впереди, за густыми зарослями боярышника, мелькнула серебром небольшая, но стремительная речушка, а где-то в ветвях деревьев быстро застрекотала сорока. Эмануэле, вдруг почувствовав, как странно у него сжалось сердце, обернулся к шедшему сзади Риккобоно.

«А откуда ты знаешь, что беспокоит Папу?» — хотел спросить он, но осекся, встретив тяжелый, холодный взгляд Террориста. В его руке тускло блеснуло дуло револьвера. «Нет, не ты!» — вырвалось у Эмануэле, но его голос потонул в грохоте выстрела. Еще живого и истекающего кровью Эмануэле Риккобоно подтащил к речушке и столкнул в воду, постоял немного, глядя, как медленно погружается тело в воду, а потом произнес себе под нос: «Ты был очень сообразительным, Д’Агостино, но, видимо, со временем утратил чутье. Что ж, как раз для таких, как ты, и существует крещение водой». И он побрел к дому, раздумывая о том, что через несколько дней ему останется только завершить начатое: убрать и сына Эмануэле, когда тот начнет беспокоиться о пропавшем отце.

Террориста нисколько не смущал возраст юноши: в Палермо уже порой 14-летние дети становятся убийцами. «Я видел, в какую сторону направлялся твой отец, — сказал он юноше. — Думаю, нам стоит вместе поискать его». Доверчивый мальчик немедленно пошел вслед за Риккобоно той же дорогой, что недавно проходил и его отец. «Что это? — сказал он, наклоняясь перед кустами боярышника. — Какая здесь необычно темная трава». Больше он не успел произнести ни слова. Риккобоно с одного выстрела разнес ему затылок, и юноша упал лицом в то место, где недавно лежал его отец. «Мир вашему праху», — с усмешкой произнес Риккобоно, сталкивая безжизненное тело в реку. Свой долг перед корлеонцами он считал исполненным.

Точно таким же образом воспринимал понятие долга и еще один страшный убийца — Пино Греко, Башмачок. Доброжелатели сообщили ему, что 17-летний Джузеппе Инцерилло поклялся отомстить за смерть отца. «Я их всех сделаю, — пообещал юноша во всеуслышание. — Я доберусь до самого Риины, но им не жить или я не Инцерилло». Вероятно, в другой стране никто не обратил бы внимания на угрозы обезумевшего от горя мальчишки, но только не на Сицилии. Здесь «за базар» отвечали даже дети.

Однажды вечером Джузеппе Инцерилло, как обычно, поцеловав мать, вышел из дома вместе со своим другом Стефано Пекореллой. Внезапно рядом с ними резко затормозила машина. Подростки не успели даже крикнуть, как их грубо втолкнули внутрь люди, лица которых они не успели разглядеть. Автомобиль дал безумный старт, и мимо замелькали безлюдные поля и редкие пыльные рощи. Вдалеке от Палермо машина остановилась рядом с заброшенным складом, куда и привезли подростков. Их связали и заткнули рты.

Низкорослый человек с бесцветными глазами, Башмачок, приблизился к юношам, небрежно поигрывая тесаком. «Так ты и есть сын Инцерилло? — нехорошо улыбаясь, поинтересовался он, глядя в налитые слезами глаза Джузеппе. — Кажется, ты хотел добраться до Риины? Этого не удалось ни твоему отцу, ни его другу Бонтате, не удастся и тебе». С этими словами он повалил мальчика на пол и, взмахнув тесаком, отсек ему правую руку. «Вот так ты точно не сможешь убить Риину», — удовлетворенно заявил он. Юноша потерял сознание и сразу стал Башмачку неинтересен. Достав из кармана удавку, он накинул ее на шею своей жертвы, и через несколько мгновений все было кончено. «Этим тоже займитесь», — бросил Башмачок находящимся рядом с ним убийцам, едва кивнув в сторону полумертвого от ужаса Стефано Пекореллы, и вышел из ворот склада. Через мгновение он снова заглянул внутрь, некоторое время наблюдая за тем, как душат второго юношу. «Да, чуть не забыл: потом не забудьте все убрать. Если оставите хоть какие-нибудь следы, я займусь вами лично», — добавил он, окончательно исчезая за дверью.

Вечером матери пропавших юношей, заплаканные и уже одетые в траур, обратились в полицию по поводу исчезновения сыновей. «К чему столько паники? — спросил улыбчивый комиссар. — Вот увидите, они обязательно объявятся. Вы же знаете: сейчас у них такой возраст, что после любого конфликта в семье они стремятся сбежать куда-нибудь подальше, в Америку например. Не беспокойтесь, скоро вам их вернут». — «Но это просто невозможно, — закричала мать Джузеппе Инцерилло. — У меня были прекрасные отношения с моим мальчиком! Даже если он отлучался ненадолго, то я всегда знала, где он находится. Он говорил мне обо всем! Он знал, как я волнуюсь, и всегда предупреждал меня!».

Но несчастную женщину, потерявшую почти одновременно мужа и сына, служители порядка не пожелали слушать. Джузеппе Инцерилло навсегда соединился со своим отцом, так и оставшись в списках сотен пропавших без вести людей.

Что же касается Башмачка, то для него случай с Джузеппе Инцерилло явился одним из наиболее незначительных эпизодов его кровавой деятельности. И уж конечно, он не считал себя подонком, скорее — праведным судьей революционного трибунала, который ни для кого не находит оправданий. Уж коли дело доходило до уничтожения врагов, то ни одна мера, предпринимаемая в отношении их самих и их близких друзей, не была запрещенной. Во всяком случае, чтобы узнать место, где скрывался от него тот или иной человек, он шел на все: убивал, мучил и терзал всеми способами. Теперь у него остался один-единственный враг — человек по прозвищу Лесной Кориолан.

Охота на фаталиста. Сальваторе Конторно

Сальваторе Конторно слышал, с какой пугающей методичностью корлеонцы уничтожают его друзей и родственников, однако всем окружающим представлялся совершенно невозмутимым; во всяком случае, в отличие от многих бывших соратников, напуганных кровавыми событиями и поспешивших найти укрытие на более гостеприимных греческих островах, он не изменил ни одной своей привычки. По-прежнему Кориолана можно было видеть спокойно разгуливающим по улицам Палермо, так что многие расценивали его поведение как недалекость или же фатализм.

За Кориоланом, помимо обезумевших убийц, охотилась еще и полиция, а он продолжал спокойно проводить время в кругу семьи, несмотря на то что его имя постоянно фигурировало в списках наиболее опасных преступников, объявленных полицией в розыск.

Сальваторе казался неуязвимым, ибо обладал исключительным чутьем, которому могли бы позавидовать даже дикие звери. Он чувствовал, в какие именно часы можно без опаски пройти по улицам родного города и не быть схваченным полицией; знал наверняка, когда посреди ночи может нагрянуть облава, и в это время он отправлялся ночевать в более укромное место, а таких мест у Кориолана было множество.

Кроме того, у него еще оставалось достаточно много родственников и друзей, глубоко уважающих его за прошлые боевые заслуги и готовых в любой момент предоставить убежище. Конечно, в последнее время Сальваторе взял за правило никогда не покидать дом в одиночестве и ни с кем не встречаться. Не то чтобы он совсем перестал доверять близким друзьям, но подозревал, что и они могут оказаться под прицелом корлеонцев.

И все же, видимо, и его показному или настоящему хладнокровию наступил предел, и это произошло после того, как были убиты Терези и трое сопровождающих его членов клана Бонтате. Сальваторе почувствовал, что на этот раз в воздухе всерьез запахло жареным, и решил: настало время отправить хотя бы свою семью в более безопасное место. Однажды вечером он взял жену Кармелу и сына-подростка Антонио, посадил их в скромный «фиат», принадлежавший теще Кармелы. Эта машина, простенькая и небольшая, ни за что не сумела бы защитить их от очередей «калашников» а, однако Сальваторе знал, что делает.

Он направился прямо во вражеское логово, в самую волчью пасть, в Чакулли, где царствовал ненавистный Папа, Микеле Греко. Всю дорогу он был необычно молчалив, а жена, изредка поглядывая на его сумрачное лицо, предпочитала не беспокоить мужа никчемной болтовней.

Сейчас ему не нужны были никакие слова. Кориолан вспоминал, как еще недавно по этой же дороге проезжал его любимый шеф Стефано Бонтате, и его сердце сжималось от боли, хотя он и не показывал виду. Именно Сокол привел молодого Кориолана в ряды мафии. С первого взгляда он почувствовал такое необычайное расположение к юному бойцу, стройному, черноволосому, с веселыми искрящимися глазами, с неотразимой открытой улыбкой, что предпочитал его общество любому другому и постоянно обращался к нему, невзирая на принятую в рядах «людей чести» иерархию.

Сокол сам проводил церемонию посвящения, после которой уже на полных правах считал Кориолана своим родственником, «крестником». По утрам князь Виллаграция часто наведывался к Сальваторе, приглашая его на прогулку в окрестные поля и зеленые рощи в самой глубине острова. «Пойдем постреляем птиц, Сальваторе», — каждый раз говорил он. Правда, у Сальваторе никогда не создавалось впечатления, будто Сокол является ярым поклонником охоты на птиц. Но, сидя в засаде, Кориолан не раз затылком чувствовал мягкий взгляд своего «крестного отца».

В первый раз ощутив, что Сокол наблюдает за ним, Сальваторе обернулся со своей обычной, по-детски открытой улыбкой и спросил: «Что?» — «Ты должен быть предельно осторожным, Сальваторе, — грустно произнес князь Виллаграция. — Я знаю слишком много и могу сказать тебе: на таких, как ты и я, уже объявлена охота». — «Корлеонцы?» — спросил Сальваторе. Сокол кивнул. «И Папа с ними заодно. Я знаю, что буду убит, я ничего не боюсь, потому что всегда был честным перед самим собой и, кроме того, у всех нас один путь — путь смерти и крови. Мне жалко тебя, мой мальчик, когда ты останешься совсем один». — «Меня взять не так просто, — ответил Кориолан, и в его глазах блеснули зеленые озорные искры. — Я чувствую, как в воздухе вокруг меня начинает сгущаться ненависть… Или любовь… Потому я и обернулся на ваш взгляд. У меня инстинкт хищного зверя. Но это только одно. Сказать по правде, я фаталист и верю, что высшие силы сберегут меня, если я буду поступать по совести. В противном же случае меня ничто не спасет. Но умирать в молодости не так страшно, как в старости, правда? По крайней мере, я так считаю».

«Верно, — устало подтвердил Сокол. — Пойдем, Сальваторе, пообедаем где-нибудь». — «Здесь нет ничего, кроме захудалых придорожных кафе, — удивился Кориолан. — Они вам не подходят». — «Ерунда, — поморщился Бонтате. — Захудалое кафе — это как раз то, чего мне больше всего хочется в данный момент. Чашка отвратительного кофе в твоей компании, — что может быть лучше?» И он улыбнулся так искренне, что Сальваторе почувствовал, как его сердце захлестывает горячая волна. Ведь он был простым парнем из Чакулли, где знал все улочки, представлявшиеся для посторонних каким-то безумным лабиринтом, переплетением ходов, многие из которых вели в никуда. Ему нравилось толкаться в пестрой нищей толпе, среди пропахших морем торговцев рыбой и морскими ежами.

«Вы встречались с такими высокопоставленными людьми, — прямо сказал он шефу. — Почему я? Вам же приходилось обедать с теми, кому меня в жизни не представят». — «Просто устал, — коротко ответил Сокол. — А что до представления, то будь уверен, со всеми ними ты непременно познакомишься поближе, дай только срок. Что же касается этих многочисленных пирушек… Иногда у меня в один день происходило по три застолья с отвратительными руладами специально нанятых певцов, исполнявших бог знает что во славу очередного „крестного отца“.

А как-то раз меня познакомили даже с князем, аристократом Алессандро Ванни Кальвелло Мантенья де Сан-Винченцо. Этот человек принимал у себя даже английских королей и саму королеву». — «Знаю, — сказал Сальваторе. — Это он предоставил свой дворец Лукино Висконти. — Его взгляд сделался почти мечтательным. — Это именно там, несравненная и такая легкая, кружилась в долгом вальсе Клаудия Кардинале». — «Да, — кивнул Сокол. — Действительно неплохой фильм. И если мне ближе главный герой по прозвищу Леопард, то ты просто вылитый Танкреди».

Чтобы скрыть смущение, наверное оттого, что взгляд хозяина снова сделался необычно мягким, Сальваторе произнес: «Я слышал, что князь де Сан-Винченцо тоже имеет связи с „людьми чести“». — «Да», — подтвердил Стефано Бонтате. «Между прочим, он действительно оказался прав, — думал Сальваторе, неторопливо ведя машину по пыльной автостраде. — Князя мне действительно представили, и скорее, чем я мог предполагать, причем с формулой совершенно убийственной. Подведя аристократа ко мне, „человек чести“ небрежно произнес: “Это то же самое”».

Сальваторе сделался частым гостем в Чакулли. Вернее, он всегда чувствовал себя как рыба в воде. Здесь можно было надежно укрыться от «сбиров». Те отчего-то не жаловали этот богом забытый уголок. Если же происходила облава, то она напоминала некую кинопостановку. Полицейские вели себя так демонстративно, а их вертолеты гремели так, словно уже началась очередная мировая война и некое государство готово стереть с лица земли своих врагов. Они как будто нарочно давали беглецам возможность надежно спрятаться, пока они шумят и заранее извещают о задании, исполнять которое им вовсе не хотелось бы.

Во владениях Микеле Греко Кориолан появлялся с явной неохотой, однако ему частенько приходилось сопровождать туда своего хозяина. Его всегда поражал размах, с которым Папа каждый раз устраивал свои бесконечные банкеты и пикники. Он оборудовал со знанием дела полигон, где «люди чести» в специальных наушниках постоянно соревновались в меткости. «Папа — сторонник стрельбы на поражение», — объяснил Сальваторе Сокол. «Здесь все предусмотрено, — тихо отозвался Кориолан. — Единственное, чего я не вижу, это денежно-вещевой лотереи. Только этого не хватает, чтобы Фаварелла стала настоящим аукционом». Сокол тогда только усмехнулся. «Если бы только лотереи… — произнес он. — Здесь еще кое-что имеется…»

Что же еще имеется в царстве Папы, Сальваторе узнал очень скоро, когда однажды хозяин поручил ему подарить охотничью собаку главе Капитула. Псарни располагались вдалеке от жилых строений, а потому, миновав плантации лимонных и апельсиновых деревьев, Кориолан увидел ряд необычных бараков непонятного назначения. Он не удержался, чтобы заглянуть в окно одного из них. Там группа людей в респираторах колдовала над булькающими ретортами и колбами, какими-то дистилляторами. Налетевший ветер донес до Сальваторе поистине тошнотворный запах. Кориолан отшатнулся. «Героин», — понял он.

Это действительно была одна из лабораторий по производству героина. В тот раз Папа нисколько не насторожился, что Сальваторе Конторно невольно узнал его секрет. В конце концов, он был «человеком чести», а значит, имел право знать многое. Во всяком случае, лаборатории уже не являлись секретом. А вот привлечь новичка к общему делу казалось весьма соблазнительным.

Немного поразмыслив, Папа пришел к выводу, что неразумно оставлять лабораторию в Фаварелле, и перевел ее во владения семьи Престифилиппо, тем более что его владельцы, братья Рокко, Сальваторе и Джузеппе Престифилиппо являлись непревзойденными специалистами в этой криминальной области. Однажды Рокко признался Сальваторе, что его семья сколотила огромное состояние на производстве героина. «Я — специалист высшего класса, и меня за это ценят», — не без гордости заявил он Сальваторе.

С той поры, куда бы ни направлялся Кориолан, героин преследовал его едва ли не на каждом шагу; кажется, подпольное производство наркотика захлестнуло весь остров. Однажды Д’Агостино провел Кориолана в ангар на территории, принадлежащей семье Багерия. Здесь Сальваторе увидел уже знакомую картину: «химиков» в респираторах и булькающие колбы. Рядом с неизвестными людьми в темном, разговаривающими с сильным иностранным акцентом, лежали аккуратно упакованные пакетики с белым порошком. Один из «химиков» опустил небольшое количество порошка в пробирку и с удовлетворением продемонстрировал людям в темном. Те одобрительно закивали головами. «Это американцы, — негромко сказал Д’Агостино, — Они довольны качеством нашего товара». От удушливого запаха Сальваторе начинало мутить. «Прости, я выйду на воздух», — быстро произнес он и вышел, не глядя на Д’Агостино.

«Тебе пора к нам присоединяться», — сказал Д’Агостино, когда автомобиль уносил их в Палермо. В тот раз Сальваторе ничего не ответил. Через несколько дней из газет он узнал, что та партия товара — 40 килограммов чистого героина, что он видел в ангаре, была арестована сотрудниками таможенной полиции Америки. «Ты не чувствуешь себя в убытке?» — поинтересовался он у Д’Агостино. — «Ничуть, — отвечал тот, — на самом деле это всего двухдневная работа наших лабораторий. Там не только мой товар находился, но принадлежащий едва ли не всем семьям острова». — «Как же вы различаете ваш товар?» — «Очень просто, по наклейкам, — снисходительно улыбнулся Эмануэле. — Например, моего героина там находилось всего полкило». — «А кто же отвечает в том случае, если груз утерян или арестован?» — продолжал расспрашивать Кориолан. «Тот, кто непосредственно сопровождает груз, — охотно разъяснил Эмануэле. — Только он может провести дознание, ну и, конечно, наказать виноватых, а потом отчитаться перед виноватыми».

Помимо своей воли, Сальваторе чувствовал, что втягивается в эту сомнительную авантюру. Казалось, Эмануэле предложил ему решить шараду, а Кориолан попался на крючок. «Так объясни мне, как у вас принято переправлять героин в Америку?» — спросил он. «Чаще всего морем, — сказал Эмануэле. — На корабли мы переправляем товар на рыболовных лодках, а дальше все относительно просто: главное — благополучно добраться до берегов Ливии. Иногда удается переправить груз и по суше, поскольку большинство железных дорог находятся под нашим контролем. Вот только через Болгарию очень трудно пробраться: их таможенников неизвестно почему очень интересуют наркотики».

«У меня есть идеи получше, — почти неожиданно для самого себя заявил Сальваторе. — Почему-то никому не пришло в голову, что есть еще один путь — воздушный. Я даже могу испробовать его первым. Есть у меня один знакомый летчик-француз; он сделает для меня все, что угодно. И просто, и дешево, и не надо прятать товар среди мебели или граммофонных пластинок», — он даже засмеялся, так понравилась ему самому эта идея с самолетами. «А почему бы и нет? — заметно оживился Эмануэле. — На ближайшем же заседании я переговорю с шефом о тебе».

Затея Кориолана действительно имела огромный успех. После того как с помощью летчика Сальваторе в Америку были переправлены солидные партии героина, «крестные отцы», занимавшиеся производством наркотиков, связались с американской семьей Гамбино, под контролем которой находился аэропорт имени Кеннеди, и благодаря подсказке Сальваторе, предложившего подкупленным таможенникам вынимать заветные пакетики до того, как произойдет осмотр, торговля пошла поистине стремительными темпами. Известно, что всего за два года в Америку с Сицилии было переправлено, как минимум, десяток тонн чистого героина.

«Теперь и Эмануэле больше нет в живых, — мрачно размышлял Кориолан. — Так что же так сильно удерживает меня в этом грязном квартале? Большинство из осторожных людей уже греются под ласковым солнцем Бразилии. А я… Как признаться, что я люблю этот ужасный квартал Бранкаччи, где ко мне относятся как к королю, что мне нравятся пестрые толпы и даже вонь из помоек не так страшна, как запах опостылевшего героина. Многие говорят: жить здесь невозможно, потому что даже море отравлено отходами промышленности, а уличная еда готовится на неизвестно каком масле. Но где еще я смогу ходить так же свободно, всегда чувствуя себя молодым, смотреть на птиц, которыми торгуют на каждом углу. А эти скромные с виду домишки, где, ты знаешь, за плотно занавешенными шторами постоянно ждет тебя любящая жена?».

Он на самом деле испытывал некое подобие нежности к тем отверженным, которые по вечерам сидели по своим конурам без света и воды. Надо сказать, что отверженные платили Кориолану ответной любовью: никто во всем квартале ни за какие блага мира не согласился бы выдать его полиции. Однажды городские власти хотели было рядом с этим подобием домишек возвести в общем-то ни на что не годный комиссариат полиции. Что тут началось! Толпы бедняков высыпали на демонстрацию, протестуя против произвола властей. В результате от строительства комиссариата отказались и общественный порядок был восстановлен.

«Да, хорошие были времена, — прошептал тихий внутренний голос Кориолану. — То был мир, но теперь все иначе. Идет война, если ты не забыл. Будь осторожен, или даже твой любимый Бранкаччи не спасет тебя».

Несколько дней он напряженно размышлял, поскольку каждое утро ощущал: волна ненависти приближается; она становится все ближе, и вот уже дышит в лицо. Скоро она встанет перед ним, как цунами, и Кориолан не сможет ни сам спастись, ни уберечь семью от репрессий корлеонцев, которые шли по его следу, как хорошие гончие.

В то жаркое и влажное утро он отправил жену в никому не известное жилье в Бранкаччи, а сам вышел вместе с сыном из дома тестя, где до сих пор скрывался, только под вечер. На улице ничего необычного Кориолан не заметил; разве что его внутренний голос срывался на крик: «Опасность! Рядом опасность!». Стараясь не выдать сыну собственное волнение, Кориолан вел машину по дороге к Бранкаччи, повернул направо от заводика одного из своих знакомых, когда его автомобиль обогнал неприметный «фиат». Одного взгляда на водителя для Сальваторе было достаточно, чтобы он понял: за рулем находится такой же «человек чести», как и он сам.

Сальваторе слегка наклонил голову в знак приветствия, и водитель ответил ему тем же. На всякий случай Кориолан внимательно посмотрел в зеркальце заднего обзора: «фиат» «человека чести» по-прежнему едва тащился по дороге, однако совершенно из виду не пропадал. Проезжая мимо одного из зданий, Сальваторе обратил внимание на человека, стоящего со скучающим видом около открытого окна. «На уровне моего автомобиля, — привычно отметил про себя Кориолан. — И, кажется, его я тоже знаю…» Не прошло и нескольких секунд, как в поле зрения Сальваторе оказался еще один человек из клана Чакулли. Он принадлежал к семейству Микеле Греко, а завидев машину, сделал вид, что наслаждается душным вечерним воздухом в тени стены сада, что надежно защищала от посторонних глаз сад его отца. Сальваторе даже вспомнил имя этого человека — Марио Престифилиппо.

Как известно, трижды простых совпадений в жизни не бывает, а потому Кориолан окончательно понял: сейчас ему будет очень жарко, если, конечно, исключить то обстоятельство, что все бойцы Чакулли решили устроить совместную прогулку в надежде как следует подышать свежим воздухом. Конечно, улица в этот час была весьма оживленной. Прохожие отдыхали после трудового дня, а самые смелые отваживались даже купаться в отравленных химическими отходами водах залива. «И сколько же здесь их? — невольно подумал Сальваторе. — Пятеро? Десять? Они обложили меня, как дикого зверя».

Сзади взревел мотороллер, и Сальваторе весь собрался, как в ожидании прыжка. Этот мотороллер, неожиданно выскочивший из неприметного тупичка, на бешеной скорости приближался к его машине. Вот Кориолан уже мог ясно различить лица убийц (а в том, что это убийцы, у него не осталось и тени сомнений). За спиной водителя сидел сам Башмачок, и его вид не сулил Конторно ничего хорошего.

А затем произошло нечто странное. Для Кориолана время словно остановилось. Он видел, как постепенно сближается с его автомобилем мотороллер, как Башмачок, как будто при замедленной съемке, достает из-за спины «калашников» — излюбленное оружие, прицеливается в головы своих жертв.

Сальваторе Конторно мгновенно снизил скорость автомобиля и, оставив руль, упал всем телом на ничего не подозревавшего мальчика, стараясь закрыть его собой от града пуль, которые через доли секунды обрушились на машину. Казалось, крыша автомобиля взорвется от грохота обрушившихся на нее очередей. Вокруг посыпались разбитые вдребезги стекла; пули падали сквозь пробитый кузов.

И вдруг наступила оглушающая тишина. Сальваторе чувствовал, как непроизвольно дрожит всем телом мальчик, которого он продолжал прикрывать. Конторно быстро поднялся и осмотрелся вокруг. Мотороллер находился приблизительно в 20 метрах от его машины. Он замолчал только для того, чтобы пойти на второй круг и добить чудом уцелевших жертв, хотя весь их автомобиль был насквозь прошит пулями, так что невозможно было отыскать на нем живого места.

Вновь взревел мотор, и прохожие бросились с улицы врассыпную, не желая стать случайной жертвой чужих разборок. Кориолан завел машину и бросил быстрый взгляд на сына, смертельно бледного, но живого. Правда, его сильно оцарапал осколок стекла, и теперь кровь лилась по его щеке буквально ручьем. Сальваторе не задавался вопросом, ранен ли он сам; ему было вообще не до этого. Главное, он не чувствовал боли — вот и хорошо. Надо было срочно спасать сына.

Он проехал всего сто метров, именно столько было необходимо, чтобы успеть выйти из машины, вот-вот грозившей похоронить его навсегда под своими жалкими обломками. Открыв дверцу, он вытолкнул сына из автомобиля. «Уматывай! — заорал он. — Чтобы через секунду и духу твоего здесь не было!». Он посмотрел, как скрылся в проулке его сын, а сам прижался спиной к жалким остаткам своего «фиата». Положение казалось совершенно безнадежным. Но в конце концов сына он спас, а это уже немало.

Достав из кармана пистолет, Кориолан спокойно ждал приближающихся к нему преследователей. Он даже успел заметить, как внимательно наблюдает за происходящим водитель БМВ, специально остановившегося для того, чтобы в деталях рассмотреть разыгравшуюся как бы лично для него сцену. Одного взгляда на этого человека Сальваторе хватило, чтобы он сразу узнал его: глава Корсо дей Милле, Филиппо Маркезе по прозвищу Баклажан, чья патологическая жестокость не уступала маниакальному рвению Башмачка.

Тем временем мотороллер все ближе надвигался на Кориолана. Мало того, у него, кажется, появилась группа огневой поддержки в виде зеленого «гольфа», внутри которого без сомнения, находилось еще несколько бойцов Маркезе. «Сколько же людей и машин он бросил на то, чтобы уничтожить меня одного?» — невольно усмехнулся Кориолан.

Он видел, как усилившийся ветер дует прямо в открытый в яростном вопле рот Башмачка. Он дал очередь, практически не делая труда даже прицелиться как следует: он был уверен, что верный «калашников» не подведет его и на этот раз. Он даже не заметил, что Конторно поднял свой пятизарядный пистолет почти одновременно с ним, спокойно прицелился в грудь Башмачка и выстрелил. Он понимал, что второго раза у него может просто не быть. Кориолан допустил только одну ошибку, как он понял чуть позже, но все же его выстрел достиг цели.

Башмачок упал на спину, продолжая бешено давить на гашетку «калашников» а. Пули сыпались градом вокруг Конторно. Отрикошетив от железной вывески, пуля взвизгнула рядом с его головой. Рухнула разбитая витрина магазина. Острые, как бритва, осколки посыпались прямо на Сальваторе. Один из таких осколков полоснул его по лицу. Хлынула кровь, и только сейчас Кориолан понял, что действительно ранен. В тот момент его утешало только одно: его злейший враг, маньяк Башмачок, убит. Он сам четко видел, как пуля попала ему в грудь. Противники смешались, а Конторно юркнул в проулок, где недавно исчез его сын, и побежал. За ним не гнались.

К сожалению, на следующий день Сальваторе понял, что ненавистный упырь Башмачок остался жив. Как бы желая продемонстрировать всем, что он жив, Пино Греко лежал на пляже с местными красотками, причем на его теле не было заметно ни царапины. Только сейчас Кориолан понял, в чем состояла его ошибка: ему не следовало стрелять Башмачку в грудь — ведь было же совершенно ясно, что, собираясь убрать такого опасного противника, как Кориолан, он надел под рубашку пуленепробиваемый жилет.

Эта ошибка дорого обошлась Кориолану. Он знал, что Башмачок, если пользоваться военными терминами, предпочитает тактику «выжженной земли», а это значило: тот не успокоится, пока не убьет Конторно, а заодно всех его родственников, друзей и случайных людей просто потому, что ему покажется, будто те могут что-то знать о местонахождении Кориолана. Предположения Конторно оправдались: не прошло и двух недель, как были убиты его племянник, дядя и даже сводный брат тещи и муж двоюродной сестры. Был уничтожен даже врач госпиталя Чивико, который, по слухам, оказал Сальваторе первую помощь. В этой игре Башмачок проиграл, а потому шел на все…

«Выпьешь море — видишь сразу небо в звездах и алмазах»

Винченцо Синагра

Это море Винченцо Синагра видел с самого детства. Оно плескалось совсем рядом, позади скопления невзрачных бараков и купальных домишек, поражающих своей нищетой. Он помнил, что когда-то в этом море можно было даже купаться, однако теперь посреди грязного и замусоренного песчаного пляжа возвышался прокаленный солнцем, выцветший жестяной плакат, предупреждающий любителей принять морскую ванну, что делать этого не стоит: слишком вредно для здоровья.

Улица рядом с кварталом Бранкаччи, на которой родился Винченцо, не имела даже собственного названия. Она удостоилась лишь одной буквы и одной цифры — С-3. Он сумел закончить всего три класса средней школы, после чего немного научился разбирать буквы и даже мог кое-как нацарапать свою подпись, свидетельствующую о том, что ее делал неграмотный заморыш.

Нет, меньше всего ему хотелось бы, чтобы окружающие принимали его за заморыша. Во всяком случае, он себя таковым не считал. Пока, правда, доказать всем, что он способен на что-то серьезное, возможности так и не представлялось. Ему приходилось работать на засолке анчоусов и откликаться на приставшую с детства кличку Колокольчик из-за его дет-ской страсти к погремушкам и вообще всему, что звенит.

Окружающие относились к Колокольчику как к безобидному простому пареньку, тогда как ему больше всего на свете хотелось походить на своего старшего брата. Он казался Винченцо таким сильным, смелым, бесстрашным. Недаром же он получил такое уважительное прозвище Гроза.

Грозе нравилось, с каким восторгом смотрит на него младший брат, и однажды он признался ему, что принадлежит к одному из самых безжалостных кланов Палермо Корсо дей Милле. «Если ты будешь терпелив и станешь правильно вести себя, то станешь таким же, как я, — заявил старший брат Винченцо. — Ну и, конечно, немного удачи тебе тоже не повредит». И он самодовольно приосанился. «Много званых, но мало избранных», — почему-то вспомнил Винченцо воскресную проповедь священника, а почему — он и сам не понял.

Однако на улицах города шла война, и если раньше в ряды мафии действительно принимали только избранных, то сейчас было не до разборчивости: сколько отличных бойцов погибло за короткое время и скольким еще предстояло обагрить кровью улицы Палермо или лечь на морской песок, навсегда скрывшись под многими футами зеленоватой воды. Сейчас мафиозным боссам срочно требовалось вливание новой молодой крови в поредевшие ряды сторонников, а потому брезговать не приходилось практически никем. Давно остались в прошлом ритуалы и обряд инициации: было уже не до них. В результате вышло так, что несчастного, еще не вышедшего из детства Колокольчика старший брат затащил в свою организацию едва ли не насильно.

Впрочем, впоследствии Винченцо понял: это действительно было насилие по своей сути. В тот вечер оба брата, как обычно, сидели в кафе на набережной в компании двух приятелей Грозы. «Ну что, Колокольчик, все еще занимаешься своими анчоусами?» — спросил один из них, глядя на молодого человека с нескрываемой жалостью. «А что делать?» — с тоской пожал плечами Винченцо. «Что делать? — медленно произнес Гроза. — Да то же, что и мы. Что ты можешь заработать на своих анчоусах? Да ты бы не смог сидеть даже в этой забегаловке, если бы я не заплатил за тебя. Что делать! Да этих вонючих коммерсантов щипать или получать свою долю за исполненное дело. Разве мало я тебе рассказывал о том, чем мы вообще занимаемся?» — «Так ведь не убийца же я», — только и сумел пролепетать Винченцо. «Либо ты их, либо они нас, — отрезал Гроза, и его взгляд налился свинцовой тяжестью. — И не надо тут сопли разводить, если ты хочешь, чтобы окружающие считали тебя настоящим мужчиной. Короче, брат, либо ты выбираешь прежнюю жизнь, либо с сегодняшнего же дня становишься одним из наших».

Винченцо понял, что это угроза и даже больше. Никакой другой жизни не будет; его убьют сразу же, услышав его отказ. Он слишком многое слышал от Грозы, и теперь ему нельзя просто так уйти в тень и сделать вид, как будто ничего не произошло. Теперь он даже не мог сказать, что не был предупрежден, а потому покорно ответил: «Что мне придется делать?» — «Что скажут — то и будешь», — коротко ответил Гроза. «Это значит убивать, взрывать машины…» — подумал Винченцо, и видимо, эти мысли промелькнули на его лице, потому что тон старшего брата сделался немного мягче. «Ты немного не понял, братишка, — сказал он. — Сейчас идет война, и каждый настоящий „человек чести“ должен сделать свой выбор; так неужели же ты пойдешь против меня?»

Винченцо обреченно молчал, а Гроза продолжал: «К тому же после войны ты сразу получишь много денег. Ты навсегда забудешь, что такое засолка этих треклятых анчоусов». Винченцо вспомнил свою жалкую зарплату, грязную фабрику, беспросветный, как вся его жизнь, пейзаж за окном, который он видел каждое утро и уже всей душой начинал ненавидеть. «Да, мир дерьмо, — подумал он. — Пусть будет так, как хочет брат». Поднимаясь из-за стола, Гроза произнес, кивнув в сторону своих собеседников: «Эти мои друзья славятся как самые жестокие во всей Корсо дей Милле, и прими мой совет. Как брат брату советую тебе: ты должен стать таким же жестким, как и они».

Довольно скоро довелось Винченцо познакомиться и с главой Корсо дей Милле, Филиппо Маркезе по прозвищу Баклажан. Он и по виду напоминал этот овощ: такой же коренастый и плотный. Однако на этом сходство с безобидным овощем и заканчивалось. Он был не менее жесток, чем маньяк Башмачок, с которым он любил работать в паре, а его власть казалась поистине безграничной. Маркезе значительно усилил свое влияние на Сицилии, породнившись с семьями влиятельных капо, особенно с кланом Корлеоне, имеющем все возрастающий вес в Капитуле. Он выдавал своих родственниц замуж за корлеонских убийц, за «людей чести» из кланов Цанка и Тиннирелло. Теперь все они были связаны намертво: ведь, как известно, брачный обет в понимании сицилийца могла нарушить только смерть, а кровные узы превыше всех остальных. В конце концов, Маркезе хотел навести на мысль глав семейств, что он, проникший при помощи кровных связей практически всюду, едва ли не всем по какой-нибудь линии приходившийся родственником, — просто идеальный представитель интересов семей.

О силе Филиппо Маркезе Винченцо прекрасно был осведомлен, и не понаслышке. Все предприниматели его территорий послушно платили дань Баклажану; если же кто-нибудь отказывался, то на следующее утро обнаруживал, что его заводик или магазинчик буквально сровняли с землей. Это были первые «подвиги» Колокольчика. Однажды Винченцо стал свидетелем того, как Маркезе швырнул в официанта кафе огромное блюдо, разбив ему до крови лицо. «Ты не умеешь как следует обслуживать клиентов! — орал при этом Маркезе. — Тебе только мусорщиком работать, а не гарсоном! Может, хотя бы теперь ты запомнишь, кто именно настоящий хозяин твоего поганого заведения!»

За Маркезе числилось огромное количество убийств, однако у полиции всегда не находилось достаточных улик или оснований для того, чтобы отправить этого человека на нары. Он, конечно, числился в розыске, но каждый раз влиятельные люди в недрах законодательной власти полагали за лучшее не связываться с ним. А Баклажан, уверенный в полной собственной безнаказанности, не считал нужным ни прятаться, ни хоть сколько-нибудь менять излюбленные привычки. Но даже в том случае, если бы ему взбрело в голову спрятаться от правосудия, то он нашел бы убежище во множестве своих логовищ, удобных и отлично оборудованных, о которых полиция ничего не знала, но о которых уже был достаточно наслышан новичок в мафии по кличке Колокольчик.

Филиппо Маркезе крайне болезненно относился к действиям людей, которые считал для себя оскорбительными, а что расценивать как оскорбление, капо решал для себя сам, исходя исключительно из субъективных понятий.

Так, например, однажды ему доложили, что двое молодых налетчиков, Маурицио Ло Версо и Джованни Фаллука, обчистили почтовый вагон неподалеку от Палермо. Едва Маркезе узнал об этом, он буквально вышел из себя. «Они украли мою идею! — орал он. — Они должны ответить за это! Гроза и Колокольчик, немедленно займитесь этим!»

Братья отправились в один из баров, завсегдатаями которого, как они прекрасно знали, были Маурицио и Джованни. Так оно и оказалось: оба молодых человека сидели в самом углу темного зальчика, потихоньку о чем-то переговариваясь. Винченцо и Гроза, поздоровавшись, подсели к ним, и вскоре старший брат завел разговор: «Дело есть неплохое и верное, — начал он. — Есть тут у меня один человечек на примете, который может навести на кое-какие ювелирные магазины, побрякушки поможет взять без шума». И не давая опомниться собеседникам или даже вставить хоть одно слово, заявил: «И к чему нам откладывать, когда все складывается так удачно. Этот человек уже ждет нас. Пойдемте с нами, мы вас проводим. Это совсем недалеко».

Он казался выглядеть как можно естественнее, и даже Колокольчик на мгновение поверил, что в его голосе звучит настоящее дружелюбие. Ни о чем плохом не подумали и Джованни с Маурицио: не все же обладают способностью Кориолана чувствовать опасность всей кожей, а потому они поднялись из-за стола и проследовали за братьями, которые усадили их в синий «фиат».

Маурицио Джованни знал с детства, хотя и не особо дружил с ним. Он знал, что того прозвали Маленький Папа, потому что однажды мальчишка потерял отца и целый день ходил по городу с залитым слезами лицом, спрашивая каждого прохожего: не видел ли хоть кто-нибудь его папу? И вот теперь Маленький Папа почувствовал то забытое волнение, граничащее с паникой по мере того, как «фиат» все дальше удалялся от бара, а встреча с неким ювелиром все больше представлялась фантомом. «Ты не ошибся, Гроза? — с тревогой спросил он. — Мы так долго едем, это странно…» — «Сиди спокойно и не дергайся, — бросил ему Гроза через плечо. — Уже, считай, подъезжаем».

Машина остановилась вблизи невзрачного заводика. «Все, выходите», — сказал Гроза. Винченцо съежился на своем месте, понимая, что никакая сила в мире не заставит его покинуть «фиат». Он увидел только, как Джованни и Маурицио в сопровождении Грозы вышли, немного растерянно озираясь по сторонам, как в тот же момент двери заводика отворились и перед незадачливыми грабителями предстали все отборные убийцы Корсо дей Милле во главе с Баклажаном. «Так ведь это же…» — только и успел произнести Маурицио, и его голос угас, а Винченцо закрыл глаза, почему-то чувствуя страшную усталость.

Гроза появился через полчаса. «Ну и вид у тебя, братишка, — сказал он Винченцо. — Имей в виду: так не пойдет. Я-то, конечно, никому не скажу, но скоро ты сам начнешь принимать участие в наших разборках, и выражение твоего лица может сослужить тебе скверную службу». — «Что с ними сделали?» — спросил Колокольчик, внутренне содрогаясь. «У Маркезе тут находятся огромные двухсотлитровые бидоны. Там, знаешь ли, серная кислота такого отличного качества… — он криво усмехнулся. — Я сам убедился: растворяет все, кроме часов. А часов у них не было».

С того времени Гроза начал всерьез подумывать о том, что пора бы его младшему брату постепенно привыкать к убийствам. Вскоре он сказал ему: «Сегодня вечером придешь на Понте Мария, 8. Там я буду ждать тебя и еще один авторитетный человек. Зовут его Антонино, а фамилия тебе ни к чему. Просто придешь и станешь ждать. Больше пока от тебя ничего не требуется». Через несколько часов Винченцо оказался в этом квартале, грязном и страшном, как смертный грех. Здесь не могли жить даже бедняки, а потому большинство домов предназначалось под отселение. Что же касается дома № 8, то, как слышал Винченцо, «люди чести» нередко проводили там время, играя в бильярд. Кажется, их нисколько не смущал прискорбный вид комнаты — все эти растрескавшиеся от сырости стены и наполовину обрушенные потолки, и даже вонь, которая настойчиво доносилась с помойки, расположенной неподалеку.

Винченцо не обнаружил ничего страшного или подозрительного в этой комнатенке, а потому, неторопливо беседуя о том о сем с братом и с Антонино, ждал неизвестно чего, однако вопросов не задавал. Вскоре под окном взвизгнули тормоза. «Вот и приехали», — оживился Гроза. «Кто?» — осмелился спросить Винченцо. «Да предприниматель один по фамилии Руньетта. Знаешь, занимался контрабандой сигарет, немного приторговывал героином… И сейчас, наверно, думает, что его по делу пригласили, позволят взять очередную партию сигарет». — «А на самом деле?» — Винченцо даже невольно вздрогнул. «У Маркезе на него зуб, — откликнулся Гроза. — Но что они там не поделили, я сам точно не знаю. Раньше у нас с этим Руньеттой никаких неприятностей не было; во всяком случае, я ничего подобного не припоминаю. Но, наверное, у Маркезе память получше моей».

Антонио Руньетта вошел в комнату спокойно и самоуверенно. Он не мог ожидать ничего плохого от этих людей. Так он, по крайней мере, думал. Он всегда отличался большой осторожностью и гордился этим. Когда происходили кровавые внутрисемейные разборки, Руньетта всегда оказывался в стороне. Он знал, что если у него и могут быть какие-либо неприятности, то лишь со стороны представителей власти.

С кланами же предприниматель вел дела корректно, никогда не забывая отдать причитающуюся с него долю, и уж если его пригласили на встречу, значит, впереди ждет очередной заработок, только и всего.

Однако ожидания предпринимателя не оправдались. Стоило ему войти в комнату, как люди, находившиеся в ней, набросились на него, как по команде, так что несчастный Антонио и крикнуть не успел. Кажется, он даже не понял, что с ним произошло, и обрел способность говорить только тогда, когда его уже профессионально прикручивали к стулу. «Объясните хотя бы, в чем я виноват, в чем меня обвиняют?» — пролепетал предприниматель, однако ни Винченцо, ни Гроза об этом не догадывались, а потому сказать ничего не могли, да и не хотели, тем более что в комнатку уже входил Баклажан в окружении десятка господ клана Корсо дей Милле столь ужасного вида, что Антонио почувствовал, как опасность накатывает на него, будто соленые морские волны; она так сильна, что он начинает задыхаться.

Гроза бросил стремительный взгляд на Винченцо, а потом произнес: «Выйди в соседнюю комнату и жди там. Быстро!». Винченцо и сам мечтал как можно скорее скрыться хотя бы на время из поля зрения Баклажана, весь вид которого не сулил ничего хорошего. И все же Винченцо не мог заткнуть себе уши, а стенки домика были слишком тонкими, а потому он отчетливо слышал каждое слово, доносившееся из соседней комнаты. Сначала задвигались стулья: видимо, «люди чести» рассаживались на свои места, а потом быстро и отрывисто заговорил Баклажан. Видимо, он, как человек деловой, привык ценить время, а потому предпочитал не разводить лишних церемоний и сразу переходить к делу.

«Где Кориолан?» — спросил он. В ответ раздался дрожащий голос Руньетты: «Я ничего не понимаю… Кто это такой?» — «Не валяй дурака, знаешь, — раздалось в ответ. — Нам известно, что несколько раз ты вел с ним дела и отношения у вас были неплохие, говорят, даже дружеские». — «Быть может, я вел когда-то с ним дела, — в отчаянии почти закричал Руньетта. — Но я вел дела со многими, и я не могу знать, где в данный момент находится каждый мой деловой партнер». — «Кориолан — не каждый, и ты немедленно скажешь, что именно известно тебе о нем, и не рассказывай мне сказки о том, будто тебе ничего не известно. Жить захочешь, значит, немного потрудишься над тем, чтобы напрячь свою память, а нет… Что ж, тем хуже для тебя».

И тут Винченцо Синагра, к своему ужасу, непроизвольно бросил взгляд на стену и увидел там огромную трещину, которая открыла ему происходящее в соседней комнате. Конечно же, он предпочел бы вообще ничего не видеть и не слышать, но его словно парализовало, и он смотрел, не в силах заставить себя отвести взгляд. Он видел, как в безумной попытке освободиться от веревок дергался Антонио Руньетта, но на его жалкие и отчаянные попытки «люди чести» внимания не обращали. Один из них — Башмачок — с видом судебного заседателя сидел за столом, глядя на разбросанные перед ним в беспорядке листки бумаги, а в руках он вертел карандаш. Весь его вид говорил о том, что он был бы не прочь записать хоть какие-нибудь сведения, касающиеся его злейшего врага Кориолана, однако особых надежд он не питал: этот малый чересчур напуган, чересчур туп и к тому же, скорее всего, действительно ничего не знает.

Наконец, представление Башмачку надоело. С отчаянно скучающим выражением на лице он швырнул на стол бесполезный карандаш, давая тем самым понять, что допрос окончен и осталось только довести до конца дело. Со страхом Руньетта смотрел, как он медленно подходит к нему, и в его глазах невозможно увидеть ни проблеска естественного человеческого чувства. С тем же успехом он мог бы умолять о пощаде лесного зверя. Лишь на миг по его лицу пробежала тень ненависти, и Руньетта понял: эта ненависть, обращенная к счастливо избежавшему убийства человеку, сейчас обрушится на него.

Башмачок встал сзади Руньетты и набросил ему на шею веревку, а потом начал медленно заворачивать ее концы на палку. Винченцо с ужасом видел, что веревка натягивается все сильнее и сильнее, а тело несчастного начинает конвульсивно дергаться, что по знаку Маркезе двое его людей навалились жертве на ноги и, вцепившись мертвой хваткой в Руньетту, держали его таким образом, пока тот не затих. Только потом, когда стало ясно, что предприниматель мертв, собравшиеся покинули комнату, все, кроме Грозы.

«Заходи, — крикнул он Винченцо через стену. — Поможешь мне убрать труп, пока он еще теплый». Так впервые Винченцо Синагра под руководством старшего брата разрезал веревки, которыми был привязан Руньетта к стулу. Затем Гроза привычными движениями связал кисти рук и лодыжки мертвого, а потом соединил их вместе за поясницей. Винченцо сразу вспомнил, как строила догадки полиция, находя многих убитых мафией людей в таком ужасном виде. Предполагалось, что это такой вид изощренной пытки; иные журналисты делали вывод, что мафиози связывают таким образом своих жертв еще живыми и несчастные, пытаясь освободиться от веревок, душат сами себя.

Но в действительности все было гораздо проще. Такие трупы можно было проще упаковать в пластиковый мешок и погрузить в багажник машины. Точно так же поступили и с трупом Руньетты. Братья перевезли его на машине в центр города и бросили там невдалеке от полицейского поста: так приказал Маркезе в надежде, что полицейские сразу обнаружат труп. Однако оказалось не так, как он предполагал. Дело в том, что автомобиль, предназначенный для перевозки трупа, был только что угнан, а потому стражи порядка, возмутившись тем, что машина не припаркована должным образом, отогнали ее на стоянку, после чего владелец обнаружил похищенную собственность. Он и увидел ужасный пластиковый пакет в багажном отделении своей машины…

С тех пор Винченцо Синагра все больше и больше утверждался в мысли, что страшный Баклажан является по своей сути патологическим маньяком. Как хотелось бы быть от него подальше, но нет — вероятно, чувствуя болезненную реакцию молодого человека, капо все чаще брал его с собой на очередной сеанс удушения жертвы, сам исполняя обязанности палача. Однажды он внезапно обернулся, оставив человека дергаться в конвульсиях, и с налитыми кровью глазами заорал на Винченцо: «Что это за лицо ты состроил, кретин? Не сменишь выражение, убью!». Винченцо показалось, что сердце у него на миг остановилось, и он постарался взять себя в руки, хотя в голове все плыло. «Не хватало еще грохнуться в обморок», — мелькнула у него мысль, а потом, словно само собой, его лицо начало каменеть, и возможно не только от страха за собственную жизнь, а оттого, что он понял: для Баклажана человеческая жизнь не стоит ровным счетом ничего…

В этот момент он вспомнил Сальваторе Бушеми, расстрелянного бойцами Корсо дей Милле за то, что тот не всегда платил, отобедав в ресторане, который Маркезе считал своей собственностью. Быть может, перед его глазами встал капитан местной футбольной команды Джузеппе Финоккьо. Его убили за то, чтобы тот не заглядывался на женщину, понравившуюся Баклажану. А Пьетро Пагано? Этот человек был нищим, не имевшим даже крова над головой. Он иногда зарабатывал на жизнь тем, что таскал по ночам кирпичи на стройплощадках. Наверное, он и не догадывался, что эти площадки — тоже собственность Баклажана. Пагано застрелили.

Контрабандиста Орацио Фьорентино убили в его машине. «Это был глупый человек, — рассказал Гроза брату, — он решился обратиться к Маркезе и попросить у него разрешения торговать героином. Маркезе сказал, что только последний идиот может спрашивать его об этом, потому что только сам капо может решать, кому торговать наркотиками, а кому — нет. “Уберите этого придурка, чтобы я больше никогда его не видел”, — так сказал Маркезе».

И наконец, Джино Тальявия… Он не имел никаких дел с мафией, но однажды Баклажан, небрежно посмотрев в его сторону, заявил, что Джино ведет себя не так, как подобает, изображает, будто независим. «А ну-ка, ребята, покажите ему, кто здесь действительно хозяин». Немедленно двое убийц подошли к Джино и приказали следовать за ними. Тот не проронил ни слова, только слегка побледнел и пошел вслед за своими палачами. Этого человека не удостоили умереть от пули. Его придушил сам Башмачок, а тело приказал бросить в серную кислоту, чтобы ничего не осталось от человека, который предполагал, что имеет право на независимость и свободу.

В конце весны 1982 года в Палермо стало жарче, чем обычно. Казалось, в далеком и невозвратном прошлом остались воспоминания об этом городе как о неком рае, цветущем и благоухающем саде; теперь его насквозь пропитали ядовитые испарения битума, а люди, купавшиеся в воде отравленного моря, выходили из нее, больше напоминая не людей, а облезлых бездомных котов. Филиппо Маркезе, казалось, с наступлением жары и вовсе обезумел. Он постоянно отправлял Винченцо Синагру на различные задания — то взорвать торговые лавочки, то взять дань с какого-нибудь ювелира, то обчистить склад бытовой техники — и все это лишь для того, чтобы снова и снова дать людям понять, кто настоящий хозяин на этой территории.

Винченцо Синагру за эти полгода пребывания в рядах мафии никто так и не принял официально, да и гонорар его был весьма невелик; хозяин платил от раза к разу, но юноша боялся ослушаться его. Теперь он знал чересчур много, чтобы просто так, незаметно уйти в тень. Ему иногда казалось, что озверевшие от жары корлеонцы вообще убивают людей ни за что, просто так и, пожалуй, это и было самое страшное.

Однажды хозяин приказал ему и Грозе доставить на встречу молодого предпринимателя Родольфо Бускеми, о чем последний, естественно, пока не догадывался. Утром Бускеми вышел из дома, как всегда, одетый с иголочки и в модных солнцезащитных очках, как будто подернутых сероватой дымкой. Его сопровождал шурин, совершенно случайно оказавшийся рядом. Стояла жаркая и влажная погода, а день был один из тех, когда меньше всего хочется говорить о делах. Бускеми со своим шурином прогуливался по улице, не спеша обсуждая прогнозы погоды и прочие принятые в этих случаях незначительные мелочи, когда как бы невзначай к ним приблизились Гроза и Винченцо Синагра.

Болтовня ни о чем оказалась очень кстати, и Гроза немедленно предложил знакомым пройти вместе с ним посмотреть, как идет ремонт в квартире одного из родственников. «Всего пять минут, Родольфо, — беззаботно сказал Гроза, — и шурин твой пусть тоже сходит с нами: ведь еще один посторонний взгляд не помешает никогда».

Буквально через 10 минут по дороге к предполагаемой квартире родственника компания как бы сама собой увеличилась: к Грозе подошел молодой человек, очень приятный и симпатичный, тоже из семьи Корсо дей Милле. Оказалось, он тоже буквально сгорает от желания узнать, хорошо ли ремонтируется квартира родственника Грозы. На самом же деле вся компания отправлялась в ту самую квартиру, где Винченцо пришлось стать свидетелем не одного десятка убийств.

Едва жертвы переступили порог этой страшной квартиры, как с ужасом увидели, что их приятные собеседники выхватили пистолеты и приказали им вести себя тихо. «Мы хотим только поговорить», — неожиданно резким голосом заявил Гроза и, не давая жертвам опомниться, прикрутил их обоих к стульям и заткнул рты. Неизвестно, что в этот момент мог думать Бускеми, но его шурин находился на грани шока: он никогда в жизни не имел никаких дел с мафией и никогда не соприкасался с «людьми чести», даже случайно.

Через час в квартиру вошли Маркезе в сопровождении Башмачка и еще пятерых бандитов. Бросив быстрый взгляд на шурина Бускеми, находившегося на грани обморока, он приказал: «Убрать» — и кивнул в сторону соседней комнаты. Гроза подхватил стул вместе с привязанным к нему несчастным и перетащил туда, куда приказывал шеф.

Что касается Маркезе, то он, как это было у него принято, без околичностей перешел к делу: «Ты пытался брать дань с моих торговцев, Бускеми, — заорал он. — Знаешь, чем все это обычно кончается? Кто тебя надоумил перебежать мне дорогу? Кто та полоумная скотина? Я требую, чтобы ты назвал его имя». Потерявший от страха голову Бускеми, видевший перед собой только эти жуткие, налитые кровью глаза, неизвестно почему пролепетал первое имя, которое ему пришло на ум: Антонио Мильоре.

Маркезе призадумался: «Я о таком не слышал вообще», и на его круглом лице на миг отразилось подобие мучительного раздумья. На помощь шефу пришел Башмачок: «Приметы, быстро!» — приказал он. — «Высокий, с усами, 26 лет, живет где-то в Корсо дей Милле», — еле слышно отозвался Бускеми. — «Давай кончать», — сказал Маркезе, обращаясь к Башмачку, и тот достал из кармана свою неизменную веревку. Не без удовольствия прикончив незадачливого предпринимателя, убийцы прошли в другую комнату, где находился его ни в чем не повинный шурин, который, однако, теперь не имел ни малейших шансов уйти из проклятой квартиры живым.

Закончив свое дело, хозяева удалились, а Винченцо и Гроза привычно связали трупы, упаковали их в пластиковые мешки, а вечером, под прикрытием темноты, перевезли на берег моря. Мешки бросили в рыбачью лодку, где уже лежали специально припасенные для этого случая два крупных камня. Камни тоже положили в мешки с трупами, после чего жертвы убийц отправились на дно палермской гавани, где, подобно им, на каменных приколах стояли сотни несчастных, уничтоженных за годы мафиозных войн. Впоследствии, когда Винченцо делал признания в полиции, карабинеры обнаружили это подводное кладбище, находившееся на глубине не более десятка метров. Говорят, что когда с одного из полицейских сняли скафандр, оказалось, что за несколько минут пребывания в царстве смерти, среди медленно колышущихся мешков с мертвецами, темноволосый молодой человек стал совершенно седым.

А Винченцо предстояло еще впоследствии таким же образом избавиться от трупа Антонио Мильоре, имя которого назвал обезумевший Бускеми. Мильоре также ни о чем не догадывался до самой развязки. Он доверчиво пересел из своей машины в угнанный «фиат» Грозы, который сказал ему небрежно: «Ты вроде бы знаешь Бускеми? Ну так вот, один дядя хочет кое-что сказать тебе по поводу его внезапного исчезновения». Через пару часов Винченцо велели запаковать в мешок Мильоре, от которого при всем желании было бы невозможно получить хоть сколько-нибудь ценную информацию для мафии, и отправить на дно моря, к прочим мертвецам, что и было исполнено братьями. Однако с того момента Винченцо поймал себя на мысли, что при виде морских волн его все чаще начинает мутить.

Но все эти многочисленные убийства не приносили удовлетворения Маркезе: ведь ни одна из его жертв так и не навела его хотя бы на тень следа исчезнувшего Кориолана. Он успел перебрать едва ли не всех, кто так или иначе знал Конторно, и вдруг внезапно вспомнил, что остался еще один — Ло Джакомо. Как только очередная идея пришла в голову капо, он немедленно отдал приказ своим людям сей же час доставить к нему Ло Джакомо. «Только живым», — прибавил он при этом. И тут произошла досадная накладка. Конечно, бандиты, как всегда, удачно выследили ничего не подозревающего Ло Джакомо, неспешно прогуливающегося по площади, высочили из своего «мини-минора» и, угрожая пистолетами, запихнули очередную жертву в машину. Они торопились, потому что капо ясно сказал: «Теперь и сейчас», а потому промедление было смерти подобно.

Машина с похищенным взяла настолько резкий старт, что столкнулась с припаркованным автомобилем, принадлежавшим карабинеру в отставке Антонио Пери. Тот даже задохнулся от возмущения: да как они посмели повредить его машину, да еще скрыться с места преступления! Бывший карабинер сел в свой изуродованный автомобиль и попытался нагнать беглецов. Он преуспел в искусстве вождения автомобиля, а потому преступники с неудовольствием отметили, что расстояние между ними и неожиданным преследователем неуклонно сокращается. Они сочли за лучшее остановиться и продемонстрировать на деле, что не следует водителю порой проявлять чрезмерное занудство.

«Мини-минор» остановился. Остановился и Пери. Он вышел из машины, собираясь как следует отчитать нарушителей, но ему и рта не дали раскрыть. Милый молодой человек из «мини-минора» с приятной располагающей улыбкой приблизился к нему и вдруг, ни слова не говоря, выхватил из-за спины пистолет и трижды всадил пули прямо в лоб несчастного Пери. Затем милый молодой человек спокойно повернулся и сразу забыл об убитом карабинере в отставке. Как человек опытный, он знал, что в данном случае перед ним не стоит задача избавиться от трупа, поскольку для палермской полиции этот инцидент превратится в обычную стычку между разгоряченными автомобилистами.

Однако во время этой непредвиденной задержки Ло Джакомо попытался воспользоваться случаем, который впопыхах расценил как помощь свыше, и стал отчаянно рваться из железных лап убийц. Те поняли, что то ли от страха, то ли от внезапной веры в невозможное силы жертвы удесятерились и бегство станет вполне реальным, поэтому во время этой отчаянной возни один из бандитов сумел выхватить пистолет и выстрелить в голову Ло Джакомо. Одной пули оказалось недостаточно. Несчастный, обливаясь кровью, продолжал с остервенением рваться на свободу. Раздалось еще несколько выстрелов, и жертва наконец обмякла.

В результате к Маркезе доставили только труп Ло Джакомо. Капо буквально метал громы и молнии: еще бы, эти нерасторопные идиоты лишили его, быть может, последней возможности выйти на след Кориолана. Он рассчитывал на допрос с пыткой, а теперь вместо ценной информации на его счету еще одна жертва, совершенно бессмысленная. «Винченцо! — заорал он. — Брось его в кислоту».

От одной мысли об этом ужасном бидоне с мутной коричневатой жидкостью Винченцо делалось плохо. От ядовитых испарений его каждый раз тошнило, и он, чувствуя, что как будто погружается в какой-то кошмарный сон, видел: капли этой жидкости, случайно попадая на землю, прожигают ее, оставляя отвратительные белые пятна. Стараясь не дышать, Винченцо запихнул труп Ло Джакомо в двухсотлитровый бидон, но все же успел заметить, что в мутной жидкости плавают отдельные части человеческих тел. «Гроза!» — слабо выдохнул он. Старший брат заглянул в бидон. «Надо сообщить об этом хозяину», — отметил он равнодушно. Вскоре Маркезе явился лично. Он приказал братьям надеть резиновые перчатки, вылить на землю содержимое бидона, а человеческие останки собрать в пакет для мусора. В тот же вечер Винченцо уже вы-брасывал этот мешок в море вблизи Палермо.

Война между кланами в Палермо продолжала стремительно набирать обороты. Ни один «человек чести» не мог чувствовать себя в безопасности, но самое страшное состояло в том, что большинство убийств были явно бессмысленными, и доходило до того, что даже заказчики сами иногда не знали, почему решили «заказать» ту или иную жертву. В разгар этого убийственного безумия итальянское правительство, не на шутку встревоженное положением на Сицилии, отправило туда генерала Далла Кьеза в качестве префекта Палермо, который пользовался репутацией непримиримого борца с преступно-стью и прекрасно зарекомендовавшего себя в борьбе с террористами на севере страны. Незадолго до прибытия генерала в Палермо в этом городе произошло убийство двух коммунистов, и Далла Кьеза заявил во всеуслышание, что сделает все для того, чтобы уничтожить эту заразу, пусть даже ценой собственной жизни. И он действительно успел сделать очень многое за те 100 дней, которые находился у власти.

Винченцо ничего не знал о пламенных речах нового префекта, да и газет он не читал, а потому узнал только от Грозы, что Маркезе дал распоряжение убрать генерала Далла Кьеза. «А что он имеет против префекта?» — спросил Винченцо. «Кто его знает, — уклончиво сказал Гроза. — Но уж если Баклажан кого-то приговорил к смерти, то так оно и будет. Этим делом пока занимается Лис».

Лис долгое время следил за генералом, изучая его привычки. После обследования местоположения виллы префекта он понял, что взять ее практически невозможно. Вскоре Маркезе получил от него отчет: разумнее всего избавиться от Далла Кьеза, когда он решит посетить пляж Палермо. Тем не менее этот план Баклажан выслушал без всякого энтузиазма. У него самого было множество разных идей, но ему хотелось чего-то необычного, с театральными эффектами.

Далла Кьеза прекрасно понимал, что его жизнь под угрозой. Об этом ясно свидетельствовали его заявления вроде: «Человека, назначенного на пост государством, можно убить только в том случае, если для преступников он чрезвычайно опасен, а правительство делает вид, что оно тут ни при чем. Я понял это». Генерал давал понять читателям этого интервью, что дни его сочтены, однако сам он относился к этому обстоятельству довольно спокойно. За 100 дней расследования деятельности мафиозных структур Далла Кьеза собрал огромное количество ценнейшей информации в так называемом «Рапорте-162», где, в частности, впервые упоминался не только Маркезе-Баклажан, но и сам всесильный глава Капитула Микеле Греко. Мало того, факты Далла Кьеза впервые давали возможность арестовать этих зарвавшихся от безнаказанности упырей. Большинство этих фактов были вызваны нарушением «закона омерта» некоторыми из «людей чести».

Первым из них стал Джузеппе Ди Кристина, вторым — инженер Игнацио Ло Прести, а третьим, как предполагал взбешенный Микеле Греко, до той поры считавшийся влиятельным, уважаемым землевладельцем и крупным земельным собственником, а теперь — преступником, был Кориолан, которого корлеонцы так и не изловили. Конечно, по логике, только люди, понимающие, что терять им нечего, могли пойти навстречу полиции, и наверняка им дали гарантии, что в обмен на предоставленные сведения их никогда не вызовут в суд и их имена никогда не будут названы публично.

В результате этого рапорта мафиози, до той поры действовавшие абсолютно безнаказанно, должны были как можно быстрее сворачивать деятельность и переходить на нелегальное положение, что их совсем не устраивало. Даже сам Маркезе, не говоря уже о его людях, перестал ночевать дома. «А ты уже сменил жилье?» — спросил Гроза Винченцо. «Зачем?» — удивился младший брат. «Сбиры» совсем обнаглели», — сказал Гроза. «Но ведь я человек небольшой в вашей организации. Неужели ты думаешь, что полиция станет охотиться за мной?» — «В нашем деле осторожность — самое главное, — подвел итог Гроза. — А тебя вполне могли видеть в обществе хотя бы того же Баклажана или еще кого-нибудь.

К тому же ты знаешь многих полицейских, которые оказывали нам ряд услуг. Вспомни хотя бы тот случай, когда у тебя однажды отобрали удостоверение личности и ты чуть ли не ежедневно таскался в полицию, как на работу; вспомни того сержанта, который тебе это удостоверение вернул». — «Верно, — согласился Винченцо. — Потом я видел его еще раз в квартале дей Милле. Он зашел в бар с пустыми руками, а вышел с огромным тортом». — «Вот видишь, — наставительно сказал Гроза. — Значит, ты можешь назвать имя этого сержанта как одного из наших. Ты и сам не подозреваешь, что на самом деле знаешь очень многое, малыш Колокольчик».

Генерал Далла Кьеза, рассмотрев как следует карту Палермо, обнаружил своеобразный «треугольник смерти», где чаще всего происходили убийства и кровавые столкновения. Он немедленно принял меры и выставил полицейские посты во всех особо опасных точках. Правда, для Маркезе подобные меры значили не более, чем комариный укус для слона. Он был более озабочен тем, что противники убили одного из его родственников, а значит, следующей жертвой мог стать сам Баклажан. Где искать убийц, он не знал, но некий услужливый осведомитель сообщил, что рабочий завода «Фиат» Чезаре Манцелла непременно сможет сообщить Маркезе что-нибудь наверняка интересное.

Буквально через час, несмотря на расставленные префектом полицейские посты в «треугольнике смерти», этот несчастный был похищен бандитами и допрошен самим ужасным Баклажаном. От Манцеллы добиться ничего не удалось: как и большинство жертв капо, он понятия не имел, в чем провинился, но от испуга назвал еще одно имя — Игнацио Педоне. «Давайте сюда Педоне!» — взревел Баклажан. Его приказание было исполнено буквально через 10 минут. Этот Педоне, механик «Фиата», только и смог вспомнить, что занимался ремонтом машины некоего толстого господина. «Это и был убийца», — безапелляционно заключил Баклажан и дал подручным знак немедленно умертвить Манцеллу и Педоне.

Когда приказание было исполнено, Маркезе решил, что на этот раз не станет, как обычно, растворять трупы в кислоте или бросать в море. С нехорошей усмешкой он поднял телефонную трубку и набрал номер полицейского комиссариата. «Заберите трупы из „треугольника смерти“, как вы его называете, — сказал он ледяным тоном. — Загляните в зеленый „фиат“, который стоит перед вашими окнами. И прошу принять к сведению: это личный подарок префекту. Запомните: операция „Карло Альберто“, которую мы так назвали в его честь, завершается. Вы поняли? Операция заканчивается!».

Когда генералу Далла Кьеза сообщили об этом звонке и о том, что в багажнике «фиата» оказались тела убитых Манцеллы и Педоне, он понял, что таким образом мафия вынесла ему приговор. И он оказался прав. Не прошло и месяца, как на людной площади Палермо генерал Далла Кьеза, его жена и охранник были расстреляны из «калашников» а. Приговор был приведен в исполнение, хотя сами палачи еще не догадывались, каким страшным бумерангом ударит по ним самим это наглое убийство и что даже существование сицилийской мафии окажется на грани провала.

После гибели генерала Далла Кьеза его дело продолжил человек с железной волей Рокко Кинчини. Он сумел всерьез прижать Микеле Греко, хотя и отдавал себе отчет в том, что Папа вынесет ему приговор, как и его предшественнику. Кинчини вел себя предельно осторожно и нигде не бывал, а если отправлялся на работу во Дворец правосудия, то его неизменно сопровождали пятеро охранников. Поэтому Микеле Греко пришлось проявить изрядную изобретательность, чтобы устранить врага. Однажды утром, когда Кинчини вышел из дома, чтобы ехать на службу, его автомобиль, где находилось, как выяснилось впоследствии, не менее 50 килограммов взрывчатки, взлетел на воздух. Взрывом на части разорвало самого Рокко Кинчини, его жену, привратника и троих телохранителей.

Теперь уже все сотрудники Дворца правосудия поняли, что ни один из них не может считать себя в безопасности, слишком далеко зашло дело, слишком много неприятностей доставлено мафии и она, как раненый зверь, будет уничтожать на своем пути всех без разбора.

Для начала во Дворце правосудия были предприняты все мыслимые меры безопасности. Парковка автомобилей вблизи него была запрещена. Теперь бронированные автомобили сотрудников въезжали прямо в здание по специально сделанным пандусам. Входящие в здание проверялись при помощи фотографирующей техники, затем показывали свой паспорт полицейскому, после чего с паспорта снималась копия, и посетитель мог войти в огромный зал. Здесь можно было увидеть мафиози, которые словно заявляли о себе особым стилем одежды нуворишей, всегда, во все времена и во всех странах отличавшихся откровенно дурным тоном. Что же касается их защитников, те, напротив, были одеты с чрезвычайной тщательностью, их костюмы от лучших модельеров поражали лоском и изяществом. Подзащитных вечно сопровождали толпы родственников в черном. Обыкновенно это были деревенские неразговорчивые старухи.

Перед бронированными кабинетами следователей выставили специальную охрану из бравых молодых ребят в униформе, состоявшей из джинсов «венеттон», непременных рубашек от Черутти и, конечно, пистолетов магнум. Задачей этих ребят было повсюду сопровождать судей, даже в туалет, причем по-следнее обстоятельство исключительно портило сотрудникам настроение. Думается, что любому человеку, даже оптимисту, отравила бы жизнь подобная круглосуточная охрана. «Достаточно одного взгляда на все это, — говорил в свое время Рокко Кинчини, — чтобы понять, насколько одинок человек, который решился выступить против мафии. Каждый знает, что человеческая жизнь оценивается у нас в несколько лир».

Дворец правосудия в Палермо.

После гибели Кинчини операцией по борьбе с мафией стал руководить человек приятной наружности, мягкого характера, обходительный и любезный Джованни Фальконе. Он знал, что вполне может находиться в списке приговоренных мафией к смерти, однако, как человек блестящего ума, понял: бороться с этим монстром можно только одним способом — экономическим. Если подорвать финансовую основу мафии, то она будет уничтожена. В результате он начал ряд банковских расследований, и благодаря ему было заведено более 100 уголовных дел, главным образом связанных с наркотиками.

По данным американского Агентства по борьбе с наркотиками, с каждого килограмма героина, равного 33 дозам, сицилийская мафия получала не менее 1,5 миллиона долларов. И хотя на острове работало не особенно много лабораторий по производству героина, да к тому же не на полную мощность, в 1980-е годы на Сицилию изливался потоком золотой дождь — десятки миллионов долларов.

В первое время мафиози просто помещали деньги, полученные от продажи героина, на свои банковские счета, но Фальконе всерьез занялся изучением этих счетов и их сумм. Он выяснил, откуда и каким образом проходили эти миллионы долларов. В результате были арестованы самые крупные сицилийские наркодельцы, миллионеры, а Фальконе превратился в живую легенду острова. Его день и ночь охраняли карабинеры, не оставляя одного даже в ванной. Отдыхать же Фальконе приходилось на уютном островке. Правда, на нем была расположена тюрьма, которая славилась своей неподкупной охраной.

В последний день марта 1984 года Джованни Фальконе до-прашивал Винченцо Синагру, чьи похождения в рядах «людей чести», похоже, закончились безвозвратно. Последнее дело, порученное ему Баклажаном, слегка помутило его рассудок, что, впрочем, неудивительно, поскольку этим делом было убийство лучшего друга Колокольчика Диего Ди Фатты. Маркезе обвинил Диего в том, что тот обворовал на его территории некую даму, не испросив на то позволения капо. К тому же Баклажан никогда не был уверен в лояльности Винченцо, чересчур чувствительного для истинного мафиози, и хотел проверить его в деле. К тому же он идеально подходил на роль приманки, поскольку близко знал намеченную жертву.

Диего катался на своем мотороллере в порту Палермо, когда услышал, как недалеко от него затормозила машина. Он оглянулся и увидел, как из «фиата» выходит его закадычный друг Винченцо. На его лице была заметна только радость от этой встречи, как будто он забыл, зачем прибыл на побережье моря. «Диего! — воскликнул он, подходя к нему. — Столько лет тебя не видел!» — «А это кто? — весело спросил Диего, оставляя свой мотороллер и глядя за спину Винченцо. — Твой брат? Мы так давно не встречались, что я почти все забыл! Винченцо, я, правда, так рад!». Это были его последние слова, потому что Гроза, подойдя поближе, несколько раз выстрелил ему в голову. Потрясенный Винченцо, так и забывший достать свой пистолет, смотрел, как в серых глазах Диего застыло безграничное удивление. Несколько мгновений он стоял, и по его лицу стекали темные струйки крови, а потом упал ничком, и на него накатила соленая морская волна.

«Ты чего стоишь, как баран, чертов Колокольчик? — заорал Гроза. — Совсем забыл: это ты должен был убрать его! Стреляй!» — «Я не понимаю», — лепетал Винченцо. «Стреляй, говорю тебе!» — повторил старший брат. Он сам вынул из кармана Винченцо пистолет и вложил в его дрожащую руку. «Я никогда не смогу этого сделать!» — закричал Винченцо. «Стреляй или убью!» — крикнул Гроза и нажал его пальцем на курок. Винченцо в ужасе отбросил пистолет, словно тот был раскаленным. «Придурок, — прошипел Гроза. — Сам в тюрьму попадешь и всех за собой утянешь. Надо же, какие вопли поднял! Сейчас здесь будет вся полиция Палермо. Сматываться теперь надо, срочно!»

Бросив «фиат», они побежали по улочкам древней части города Кальсы, и Винченцо чувствовал себя так, словно его отключили от жизни. Вот только что он был и что-то чувствовал, а теперь совершенно не понимал, что делает и зачем. Куда ведет его брат и зачем теперь вообще что-то делать? Он ничего не понял, когда за ним и Грозой этим же вечером пришли полицейские. У них была в руках неопровержимая улика — пистолет, брошенный Винченцо. «Говорил же тебе всегда: не бросай пистолет — дешевая тема», — сквозь зубы процедил ему Гроза.

После ареста Винченцо Синагра пережил многое: и тюрьму Уччардоне, и психиатрическую лечебницу, и что самое страшное — угрызения совести. Он никак не мог забыть удивленный взгляд Диего перед тем, как тот упал в соленую морскую воду. Винченцо решил, наконец, что даст показания против семьи хотя бы для того, чтобы искупить свою вину перед родственниками десятков погибших людей. Он был готов рассказать все, что знал, показать жуткие места захоронений жертв мафии, но при этом иметь дело только с одним следователем, известным своей неподкупностью, главным врагом Баклажана, с Джованни Фальконе, благодаря которому угодили за решетку многие видные члены мафии, а их имущество было конфисковано.

Конечно, конфискация имущества являлась для Маркезе самым болезненным ударом: ведь благодаря торговле наркотиками большинство мафиози имели немало роскошных вилл на Сицилии и даже за границей — в Испании и Латинской Америке. А Фальконе удалось так надавить на парламент, что тот единогласно проголосовал за принятие закона о конфискации имущества торговцев героином, мафиози и их сообщников.

Винченцо Синагра сам слышал, как Баклажан отдавал приказ убрать Фальконе во что бы то ни стало, однако судья был столь умен, что мафиози не удавалось даже толком уследить за его передвижениями. Естественно, что Винченцо испытывал чувство уважения к человеку, который не только довел до истерики могущественных Маркезе и Греко, но и каждый раз виртуозно уходил от подосланных к нему убийц. Только с ним можно иметь дело — решил Винченцо Синагра, тем более что ему предстояла очная ставка с крайне опасным человеком. Тот был адвокатом.

Этот адвокат, Сальваторе Каракане, по иронии судьбы в этот последний мартовский день входил в кабинет Фальконе в наручниках. Он был просто в бешенстве. Еще бы, ему семья Корсо дей Милле доверила защиту этого ублюдка, а тот выдвинул против него обвинение в связи с преступным кланом. Поэтому Каракане, едва сдерживаясь, начал разговор первым.

«Я хочу услышать сам от господина Синагры все эти гнусные наветы. Уверен, что он хочет опорочить то, что всю жизнь для меня было свято — честное имя адвоката. Всю жизнь я посвятил своей профессии и не желаю, чтобы моя благородная деятельность была извращена». — «Хорошо, я повторю, — твердо сказал Винченцо. — С господином Каракане я познакомился у своего брата Грозы и Лиса, члена клана Корсо дей Милле. Каракане работал исключительно на эту семью, получая гонорары, которые никогда специально не оговаривались, однако известно, что они являлись весьма солидными. Я часто провожал Грозу и Лиса к кабинету Каракане, а потом ждал, когда они освободятся. Адвоката мафии уличить трудно, я знаю, тем более что они говорят на особом жаргоне, полунамеками со скрытым смыслом. Конечно, я понимаю, что многое мне неизвестно, но могу сказать точно, что господина Каракане постоянно принимали на вилле Филиппо Маркезе как хорошего друга. Господин Маркезе и господин Каракане имели привычку часто прогуливаться вместе».

«Ерунда! — возразил Каракане. — Когда я приезжал однажды на виллу Маркезе, то исключительно по вызову его супруги». — «Я никогда не встречал супругу Филиппо Маркезе. Встречи Каракане и Маркезе проходили часто, и случайностью их назвать трудно», — отвечал Винченцо. «И все же этого недостаточно для обвинения», — заявил Каракане. — «Этот человек обещал защищать меня, когда я попал в Уччардоне, — сказал Винченцо. — Мой брат Гроза много рассказывал о нем и говорил: “Это — один из нас, то есть мафиози”».

Он вспомнил свои первые дни в Уччардоне. За преднамеренное убийство Винченцо и Грозе положено было находиться в изоляции, однако для «людей чести» это слово не означало ровным счетом ничего, и они могли свободно общаться друг с другом, когда им вздумается. В первые же дни их навестили посланники от хозяина, сказав всего одну фразу: «Ведите себя спокойно и не делайте глупостей; тогда о вас позаботятся. Особенно ты, Винченцо. Как ты мог бросить пистолет? Да и ты, Гроза, надо было лучше инструктировать своего брата». — «Верно, осторожность нам не помешает, — сказал Гроза Винченцо после их ухода. — В Палермо становится все жарче. Я слышал, что Баклажан отдал приказ убрать одного врача, который осмелился идентифицировать отпечаток пальца, принадлежавший одному из его родственников». Винченцо молчал.

«Да, а самое главное, что нам велели… — начал Гроза. — Мы с тобой должны симулировать сумасшествие. Так хочет Дядюшка. Он говорит, только в этом случае можно будет попытаться что-то для нас с тобой сделать». — «Я не хочу, — возмутился Винченцо. — Я не сумасшедший». — «Ты просто дурак, — злобно прошептал Гроза. — Теперь тебе все равно некуда деваться, поэтому будешь говорить все, что тебе велят. Теперь на каждом допросе у следователя ты забудешь все фразы, кроме одной, идиотской: будешь говорить только „Я хочу на рыбалку“». При этих словах Винченцо снова замутило при воспоминании о соленых темных волнах палермской гавани, куда они с братом так часто сбрасывали трупы, и об удивленных глазах Диего, упавшего лицом в воду, сразу покрасневшую от крови. «Ну а ты что будешь говорить?» — спросил он мрачно. «Я хочу на рыбалку», — сказал Гроза.

Естественно, что подобное упорное поведение привело к кардинальному изменению режима содержания этих двоих заключенных. Гроза знал и раньше, что у мафиози подобные случаи нередко практиковались. Заключенных «людей чести» помещали в психиатрическую лечебницу, а потом отпускали с диагнозом какого-либо тяжелого мозгового заболевания.

Но для Винченцо целыми сутками находиться в положении привязанного к кровати умалишенного, да еще в обществе брата, который раздражал его своим неуместным оптимизмом, было невыносимо. К тому же теперь у него уже и в самом деле начали проявляться признаки депрессии, усилившиеся от постоянных мыслей об убитом на его глазах друге. Эти кадры убийства то быстро, то замедленно прокручивались в его голове, и в конце концов он все больше и в самом деле начинал походить на сумасшедшего. Время от времени на них приходил посмотреть Джованни Бонтате, тот самый, кого прозвали Каином за деятельное участие в убийстве собственного брата. Он каждый раз советовал держаться и говорил, что у братьев Синагра иного выхода просто не существует. Каин, ярый сторонник корлеонцев, успел за время пребывания в лоне этого клана проявить себя настолько лояльным, что его в конце концов назначили преемником капо Санта-Марии ди Джезу.

В тюрьме, как говорил Гроза, это событие тоже было должным образом отмечено реками шампанского и тостами за здоровье нового «крестного отца».

А «крестный отец» тем временем был весьма насторожен поведением Винченцо Синагры. Однажды он подошел к нему, как обычно, привязанному к кровати, и тихонько произнес:

«Я принес тебе бритвенные лезвия. Сегодня же ты должен порезать себя, чтобы все окончательно поверили в твое сумасшествие». — «Нет, этого я делать не стану», — возмутился Винченцо. «Не станешь, я лично тебе отрежу голову этим самым лезвием», — по-прежнему тихо отозвался Джованни, но взгляд у него стал таким свинцово-тяжелым, что несчастный Винченцо поверил: он действительно сделает это.

«Гроза, ты мне всю жизнь испоганил!» — крикнул Винченцо после того, как разгневанный капо удалился. «Все будет нормально, — равнодушно откликнулся Гроза. — Поверь Дядюшке; он сделает так, как надо». — «Я больше не хочу изображать психа! — в отчаянии сказал Винченцо. — Я не стану этого делать, и тебе я больше не верю. Никакому твоему Дядюшке нет до нас никакого дела. Интересно, как ты думаешь, почему этот хваленый адвокат Каракане ни разу не пришел к нам? Да просто потому, что мы сделали то, что от нас требовалось, а сейчас больше просто не нужны. И не надо мне рассказывать о трудностях войны. Я никому больше не верю».

Теперь же, глядя в самодовольные глаза адвоката Каракане, который должен был вести его дело, Винченцо с чувством непонятного удовлетворения произнес: «Вам не хватает доказательств для обвинения? Я сейчас предоставлю их вам. Мне известно, что господин Каракане состоит в сговоре со многими заключенными. Особенно часто он передает им пакетики с героином». — «Наглая ложь! — возмутился Каракане, поскольку на этот раз обвинение было очень серьезным. — За ложь, как известно, Господь наказывает». Винченцо в ответ только усмехнулся: «Вы можете не угрожать мне, господин Каракане. Умереть я не боюсь, я даже хочу этого. Просто я умру не один, а постараюсь, чтобы многие из вас оказались там, где им положено, — в тюрьме. Мне всегда было отвратительно то, что я делал, но теперь я в первый раз чувствую себя свободным и горжусь этим».

Джованни Фальконе решил помочь Винченцо. «Вы можете как-нибудь доказать, что господин Каракане принадлежал к мафии?» — «Да, — ответил тот. — Филиппо Маркезе говорил мне, что этот адвокат — один из наших. И кроме того, сказал тогда Маркезе, отец господина Каракане был его “крестным отцом”; за ним числилась территория около площади Торрелунга». — «Как ты смеешь упоминать доброе имя моего отца!» — закричал, уже не сдерживаясь, Каракане. «А что, — невозмутимо произнес Фальконе. — На этой территории в 50-е годы действительно хозяйничал Пьетро Каракане. А посему, господин адвокат, будем считать, что ваша виновность практически доказана».

Когда адвоката, а теперь уже подсудимого Каракане увели, Фальконе попросил Винченцо рассказать о деятельности ужасной семейки Корсо дей Милле. Известно, что его отчет занял 300 страниц. Винченцо рассказал обо всех убийствах, при которых присутствовал лично или же о тех, о которых ему было только известно. Он послушно приводил полицейских в места совершения преступлений, показал комнату, в которой так часто Башмачок и Баклажан лично убивали людей. В этой комнате карабинеры обнаружили окровавленную веревку (причем дальнейшая экспертиза показала, что это была кровь, как минимум, трех человек) и несколько пакетиков с героином.

Единственным препятствием, с которым сталкивалось правосудие при работе с Винченцо Синагрой, были имена. Дело в том, что молодой человек многих знал в лицо, но ему были известны лишь их прозвища, но не настоящие имена. Проблема идентификации вставала и в том случае, когда Винченцо описывал преступления. Экспертиза подтверждала его слова, но имена большинства жертв он просто не знал. Кроме того, даже опытный человек с трудом мог бы ориентироваться в запутанных связях между сицилийскими кланами, которые так причудливо переплетались при помощи браков или крестин. Подобные связи могли удваиваться, а то и утраиваться, в результате чего принадлежащие к одной и той же семье люди зачастую носили разные фамилии.

Например, Винченцо очень долго не мог идентифицировать безумного маньяка Башмачка, хотя часто с ним встречался. Дело в том, что Гроза сказал, что этот человек правая рука Маркезе и зовут его Джованни. Почему Гроза решил назвать Пино Греко именем его брата Джованни, представлявшего полную его противоположность и смертельно ненавидевшего его, непонятно. Вполне может быть, что Гроза таким образом просто шутил. Он не мог не знать, что Джованни Греко, кузен Пино, был ближайшим другом Сальваторе Инцерилло, убитого корлеонцами. Самого Джованни объявили вне закона, после чего его же родственник Микеле Греко отдал приказ об уничтожении ближайшего окружения Джованни.

Отчаявшийся Джованни в канун Рождества 1982 года попытался устроить засаду на Пино. «Это будет самое несчастливое Рождество в его жизни», — сказал он. Однако кузену Башмачка не повезло, и тот чудом избежал расставленной ловушки: сумел удачно улизнуть во время перестрелки между сообщниками Джованни и своей командой. Однако, зная ужасный нрав Пино Греко, можно было предполагать, что подобного поступка он не простит не только кузену, но даже людям, жившим на земле, где произошла эта битва в своем роде.

«Я сделаю перерасчет Чакулли», — заявил Пино Греко, после чего последовала карательная операция. Не зная, кто именно мог оказать помощь Джованни, Башмачок силой высылал тех, кто хоть немного казался ему подозрительным. Если же кто отказывался покидать дома, команда Пино Греко начинала попросту замуровывать дом вместе с хозяином. «Если хотят быть заживо погребенными — я только за», — небрежно сказал Башмачок. В руках следователей однажды оказалась записка того времени, написанная самим Пино Греко. «Дорогой, я даю тебе месяц на то, чтобы ты вместе со своей семьей убрался как можно дальше от Чакулли. Еще в течение года ты можешь распродавать свое имущество, но если через месяц ты все еще будешь находиться в Палермо, значит, сам напросишься на большие неприятности».

Перерасчет Чакулли.

Собственно, Пино Греко с огромным удовольствием убил бы прежде всего самого Джованни, но добраться до него все никак не мог. А вместо этого он с настойчивостью, достойной лучшего применения, уничтожал всех, с кем Джованни связывала дружба. Его свирепость не знала пределов, и после изгнания Джованни в разных концах Италии было зверски убито не менее 20 человек: их резали ножами, сжигали, душили — и молодых людей, и стариков…

Родственники погибших при перерасчете Чакулли.

Таким образом, никакого ужасного Джованни Греко, о котором рассказывал раскаявшийся Винченцо Синагра, полицейские не знали, а потому долгое время пребывали в полном замешательстве, пока наконец одному из следователей не пришла в голову простая мысль — показать Винченцо альбом с фотографиями. И только тут Фальконе смог свободно вздохнуть, потому что теперь они знали, кто есть кто. Во всяком случае, этого загадочного Джованни Винченцо узнал сразу. «Пино Греко, глава Чакулли, — подытожил следователь. — Вот кого, значит, звали Башмачком». Он посмотрел в окно, где ласково голубело весеннее солнце, и подумал, что, возможно, признания этого молодого человека ознаменуют конец времени убийств, потому что он должен быть, потому что за преступлением непременно должно следовать раскаяние…

«Все мы герои фильмов про войну… или про жизнь одиноких сердец; у каждого фильма свой конец»

Этот пожилой бледный человек в темных очках, закутанный в плед, словно его знобило, привлекал взгляды всех пассажиров рейса авиалайнера, летящего из Рио-де-Жанейро в Палермо. Время от времени этот человек поднимал руку к горлу, словно его тошнило, а на лбу поблескивали капли холодного пота. Самым же странным было не это, а то, что пассажира сопровождали не менее десяти одетых в штатское полицейских, которых, однако, сразу выдавали пистолеты.

Бледный человек относился к тем, кто с первого взгляда невольно вызывает к себе уважение. В его лице было нечто напоминающее латиноамериканского индейца, но, возможно, таким оно стало после ряда пластических операций. Когда-то он гордился своим лицом, таким мужественным благодаря высоким скулам и немного выдающемуся подбородку, но теперь ему было вообще ни до чего. Он стал тенью самого себя — тот, кого знали на Сицилии как Томмазо Бускетту, а друзья называли Доном Мазино. Когда-то самоуверенность этого «босса двух континентов» не знала границ. Он имел на это право. Он доказал своей жизнью, что имеет репутацию «орудия 90-го калибра»: если он вступал в дело, то уже одно его присутствие обеспечивало как моральную, так и мощную огневую поддержку.

Когда-то он с гордостью сказал одному из слишком назойливых журналистов: «Вы хотите знать, не отношусь ли я к мафиози? Я отвечу. Если вы полагаете, что мафиози — это человек, не зависящий ни от кого и обладающий врожденным чувством собственного достоинства, тогда я — мафиози». И вот теперь он направлялся на родину не по своей воле, пристегнутый к креслу наручниками, обвиняемый в торговле наркотиками и навсегда сломленный обрушившимися на него несчастьями, хотя, казалось, за свою непростую жизнь он успел привыкнуть ко многому.

Томмазо Бускетта покинул Палермо в самый критический момент, когда только начиналась многолетняя война кланов. Из-за океана он узнавал о том, как гибли на этой войне его лучшие, самые преданные друзья, первыми из которых стали Стефано Бонтате и Сальваторе Инцерилло. Но Бускетта твердо решил начать новую жизнь. В Бразилии он вел очень скромный образ жизни. Поговаривали, что его состояние огромно, но если это было так, значит, Томмазо исхитрился его отлично спрятать, и ни один следователь впоследствии не нашел практически ничего.

Решив, что отныне Бразилия навсегда станет его родной страной, Бускетта вел дела со своим шурином Омеро Гимаресом, вложил большие деньги в земельные наделы неподалеку от Сан-Паулу и сам занимался тяжелейшей работой по выкорчевыванию девственного леса, чтобы превратить это место в богатую плантацию. Одновременно он живо интересовался лесопильным производством, поскольку выкорчеванный лес требовалось перерабатывать или же им торговать.

Правда, окончательно разорвать связи с «людьми чести» Томмазо так никогда и не смог, даже в Бразилии. Он довольно часто встречался с ними, однако не потому, что был обязан, а просто считая кого-либо достаточно приятным человеком. Томмазо вообще не был склонен подчиняться мафиозной морали, требовавшей общаться только с тем, с кем положено или выгодно на данный момент и запрещавшей даже близко подходить к тем, кто был изгнан из ее рядов, как, например, неотесанный Гаэтано Бандаламенте, бывший глава Капитула и семьи Чинизи.

Гаэтано Бандаламенте.

Однажды в доме Бускетты раздался телефонный звонок. «Это Саламоне, — сказали на том конце провода, — возможно, что в ближайшее время в Бразилии окажется Гаэтано Бандаламенте. Постарайся не пересечься с ним, иначе впоследствии сильно пожалеешь». Этот Саламоне был одним из самых влиятельных людей в Бразилии, «человек чести», по-прежнему сохранявший постоянную связь со своими собратьями на Сицилии. Неприятно пораженный тоном Саламоне, Томмазо ответил как можно холоднее: «Если Бандаламенте захочет приехать в Бразилию, как я смогу ему в этом помешать?».

Не прошло и нескольких дней, как Бандаламенте позвонил Томмазо. «Мне необходимо переговорить с вами», — коротко сказал он. И вновь Томмазо был неприятно поражен. Он задавал себе вопрос, откуда Гаэтано мог узнать номер его телефона, особенно если Бускетта всеми силами старался не афишировать его? Но с другой стороны, если Бандаламенте продолжал торговать героином, то благодаря своим деньгам, возможно исчислявшимся миллионами, он мог узнать вообще что угодно, не то что телефонный номер.

Теряясь в догадках, зачем он так внезапно понадобился Бандаламенте, Томмазо встретил его в аэропорту. Гаэтано немедленно пригласил его в ближайшее кафе и без обиняков приступил к делу. «Я приехал только ради вас, — сказал он тоном заговорщика. — На Сицилии сейчас приходится очень жарко. Эти чертовы корлеонцы нас совсем задавили, и только вы в состоянии исправить это положение. Вы станете знаменем нашей борьбы». — «Ну нет, — усмехнулся Бускетта. — Как вы знаете, я отошел от дел и не собираюсь ни во что вмешиваться. То, что вы только что предложили мне, больше похоже на идею суицида. И кроме того, неужели вы всерьез можете считать, что, появись я в Италии, и ситуация чудесным образом исправится?». — «Вы боитесь?» — спросил Бандаламенте. «Вы сами знаете, что это неправда, — ответил Бускетта. — Я не боюсь никого, хотя много слышал о жестокости корлеонцев. Хватит того, что я лишился своих друзей — Сокола и Инцерилло. По-моему, там проливается слишком много крови, и я не хочу вносить свою лепту в эту войну».

Но Бандаламенте все никак не желал успокаиваться. «Хорошо, — кивнул он. — Вы не хотите участвовать в нашем деле лично, однако в ваших силах помочь хотя бы немного. Я знаю, у вас множество влиятельных знакомых в Милане и Катании, ну, вы понимаете, тех людей, для которых не составит особого труда убрать голову этой дикой гидры. Я имею в виду Лучано Леджо. Он сейчас находится в тюрьме, но и оттуда исхитряется править военными действиями в Палермо. Он опасен, и его нужно убить. Как только не станет главаря, война сама собой прекратится». — «Забудьте, — сказал неприятно удивленный Томмазо. — Я не стану этим заниматься. Я никого не буду просить и считайте, что мы ни о чем с вами не говорили».

И все же Томмазо продолжал встречаться с Бандаламенте из соображений совершенно непонятных. Казалось бы, ему больше не о чем было говорить с этим человеком, с которым, как его недавно предупреждал Саламоне, даже видеться не стоит. Но Бускетта всегда поступал так, как считал нужным, быть может, только из упрямства.

Однажды, сидя в номере Бандаламенте, Томмазо узнал из телевизионных новостей, что в Палермо произошло убийство генерала Далла Кьеза, его жены и охранника. Бандаламенте выразительно взглянул на Бускетту: «Теперь вы понимаете, насколько далеко зашло дело и что последует дальше?». Томмазо знал это лучше, чем кто бы то ни было, но промолчал. «Я догадываюсь, кто это сделал, — с непонятным удовольствием произнес Бандаламенте. — Вы, пожалуй, скажете — корлеонцы: ведь это именно им генерал бросал вызов, когда пришел к власти ровно на сто дней. Тем не менее мне известен один весьма влиятельный политик, прочно связанный делами с мафией, которому Далла Кьеза мешал не меньше, чем тому же Микеле Греко.

Кто же осуществил это убийство, спросите вы. Полагаю, это были члены клана Катания. Во-первых, они всегда были союзниками корлеонцев, во-вторых, их не смогли бы опознать прохожие — ведь катанцы в Палермо посторонние. И наконец, в-третьих, это было по сути возвращением долга со стороны катанцев. Дело в том, что не так давно корлеонцы убили по просьбе капо Катании Нитто Сантапаола его заклятого врага. Эта операция была проведена в точности таким образом, как и убийство Далла Кьезы — тем же оружием и в таком же людном месте». — «Прошу вас, — сказал Бускетта, неожиданно резко поднимаясь со своего места, — старайтесь не афишировать нашу связь и вообще держите свой приезд в секрете». — «Уверяю вас, никто в целом мире не знает, что я сейчас в Бразилии». Томмазо только тяжело вздохнул, вспомнив предостережение Саламоне, да и тон самого Бандаламенте вызывал серьезные сомнения в его искренности.

Очень скоро опасения Бускетты начали подтверждаться самым трагическим образом. Через несколько дней после разговора Томмазо с Бандаламенте бесследно пропал, выйдя ненадолго из дома, его шурин Омеро Гимарес. Томмазо прекрасно знал, что бразильские преступники не имеют привычки прятать трупы погибших, и в этом случае стиль был явно сицилийский. Живой или мертвый, он обязательно появился бы хоть где-нибудь. Это означало одно: сторонники корлеонцев в Бразилии убили Гимареса, вероятно в отместку за общение Бускетты с Бандаламенте.

С тех пор состояние смутного навязчивого беспокойства не оставляло Томмазо ни на минуту. Он понял, что злой гений Бандаламенте только запустил первый акт трагедии, и оказался прав. Бускетта срочно позвонил на Сицилию старшему сыну Антонио. Ему так хотелось услышать его голос, чтобы успокоиться; только бы знать, что он жив и дела у него идут нормально. Однако вместо сына к телефону подошла сноха Бускетты Иоланда. Захлебываясь от рыданий, она произнесла: «Антонио пропал». — «Когда?» — только и смог выдавить Бускетта, плохо осознавая происходящее. «Три дня назад, — ответила женщина. — Но это еще не все, Дон Мазино. Вместе с ним пропал и ваш второй сын, Бенедетто». Это был конец, Томмазо понял, что сразу потерял обоих сыновей от первого брака, однако в глубине души продолжал надеяться на чудо. «Ты не звонила в полицию, Иоланда? — спросил он, и собственный голос показался ему чужим. — Их не могли за что-нибудь арестовать?». — «Я звонила всюду, — почти закричала она. — В больницы, в полицию… Их нигде нет. Поймите, Дон Мазино, они умерли! У нас всегда так происходит». Тихо положив на рычаг трубку, Бускетта почему-то подумал: «Хорошо, если бы они были уже мертвы и хорошо, если корлеонцы убили их достаточно быстро».

На следующий день Гаэтано Бандаламенте пришел к Бускетте выразить свои соболезнования. «Все это ужасно, — сказал он, — но ведь я вас предупреждал, что добром это не кончится. Я предлагал вам возглавить войну против корлеонцев хотя бы ради того, чтобы защитить вашу семью». — «Меня не трогали, пока не появились вы, — ответил Томмазо. — А теперь… Мои сыновья мертвы, и ничем их уже не вернешь». — «Тогда вы просто обязаны отомстить за них», — настаивал Бандаламенте. «Нет, — решительно сказал Томмазо, — я не стану никому мстить, я смертельно устал от ваших разборок и, кроме того, у меня еще остались дети, и я должен уберечь их от корлеонцев; вы же втягиваете меня в войну, из которой никто не выйдет живым».

«У меня есть еще одно предложение, — как ни в чем не бывало продолжал Бандаламенте, — я предлагаю вам убить сына Микеле Греко, Джованни». Томмазо возмутился: «С какой стати я стану убивать мальчика, который никак не связан с мафией и не имеет отношения к моему несчастью? Он снимает комедии и никому не мешает, и к тому же я не желаю действовать методами корлеонцев, и прошу вас: не давите на меня больше». — «Тогда вам остается молиться, чтобы с вами не случилось чего-нибудь более худшего», — усмехнулся Бандаламенте и вышел.

На следующий день злой гений Бускетты покинул Бразилию и улетел на Сицилию, как он сказал на прощанье, отмечать Рождество. Через несколько дней после его прибытия в Палермо несчастья Томмазо Бускетты продолжились. После того как погибли сыновья Томмазо, пиццерия, которой они управляли, осталась без присмотра, и ею занялся зять Томмазо Джованни Дженовезе. Это место всегда считалось самым тихим в Палермо; здесь не происходили столкновения между кланами; все знали, что заведение является собственностью семьи Бускетты, и его не трогали. Лишь однажды человек из клана Резуттана попытался взять дань с Антонио и Бенедетто, однако, как оказалось, с ними лучше было не связываться, и дело так ничем и не завершилось.

Теперь же, в рождественские праздники, в магазине работали, помимо Джованни Дженовезе, двое его родственников, Антонио и Орацио д’Амико. Вечером, на следующий день после Рождества, в пиццерию зашел молодой человек и заявил, что желает взять с собой шесть пицц, однако, сделав заказ, немедленно вышел на улицу. Кассирша не успела даже сообразить, что бы все это значило, а молодой человек уже возвращался назад в компании своего приятеля.

Словно забыв о сделанном заказе, они направились прямо на кухню. «Туда нельзя», — встрепенулась кассирша. «Нам нужен хозяин», — коротко ответил один из молодых людей и при этом смерил женщину таким ледяным взглядом, что она, вся похолодев, опустилась на свой стул. Через секунду в кухне загрохотали выстрелы. Убийцы стреляли по всему, что в принципе могло двигаться. Джованни Дженовезе и Антонио д’Амико были убиты немедленно, а Орацио д’Амико пытался сопротивляться. Он бросился на убийц, пытаясь завладеть хотя бы одним пистолетом, но силы были неравны. В него выпустили всю оставшуюся обойму.

После зятя Бускетты настал черед его отца и брата Винченцо. Тот никогда не был связан с преступной деятельностью, предпочитая, отгородившись от этого страшного мира, в котором жил его младший брат Томмазо, изучать мастерство своего отца, потомственного стекольщика. И надо сказать, Винченцо преуспел в своей профессии за эти долгие годы. Достаточно сказать, что его отец владел всего лишь маленькой лавочкой, в то время как Винченцо поставил производство стекла и зеркал на широкую ногу, выстроил магазин на центральной улице города и занял в своем деле большинство членов семьи Бускетты — и мужчин и женщин, и даже детей.

Репутация Винченцо Бускетты была вне всяких подозрений. Он вел легальный бизнес, являлся уважаемым человеком и, пожалуй, считал, что в этом залог его неуязвимости. Винченцо даже в голову не пришло не то что прятаться, но хотя бы немного обезопасить себя после того, как произошли убийства сыновей Томмазо Бускетты и его зятя. Как обычно, он проводил все дни в рабочем кабинете, в который можно было войти совершенно свободно, что и сделали двое молодых незнакомцев. Попросив показать им образцы зеркал, видимо для порядка, как и в истории с шестью пиццами, они открыли огонь. Старый Бенедетто Бускетта и его сын Винченцо упали замертво, а убийцы выбежали на улицу. Их примет, как обычно, заметить никто из прохожих не успел, хотя на улице было очень светло.

Имя Томмазо Бускетты не сходило с газетных страниц. Мало того, что его обвинили в невольном поощрении убийц собственных родственников, но еще и приписали, с легкой руки журналистов, десятка два нераскрытых убийств: а как иначе мог поступить настоящий «человек чести», желающий отомстить за родных? Говорилось и о том, что возвращение Томмазо Бускетты в Бразилию может произойти со дня на день.

Это возвращение, вне всякого сомнения, было бы более чем грустным, поскольку обезумевшие от горя родственники, да еще привыкшие верить всему, что пишут в газетах, проклинали имя несчастного Томмазо. Что же касается вдовы Винченцо Бускетты, то она сама пришла на встречу с журналистами и заявила: «Я хотела бы, чтобы вы опубликовали мои слова именно так, как я скажу. Если Томмазо Бускетта вернется на Сицилию и если я сумею раздобыть охотничье ружье, я убью его собственными руками. Он отнял у меня мужа и свекра, он всегда был причиной наших неприятностей. Его имя нужно уничтожить, как позорное клеймо. Этот человек — воплощение проклятия, и он должен быть стерт с лица земли».

Тем временем Гаэтано Бандаламенте снова решил посетить Бразилию и первым делом нанес визит Томмазо Бускетте. «Примите мои искренние соболезнования», — сказал он. — «Вы — причина всех моих бед. Вы не сумели сохранить в тайне наши отношения и теперь сами видите — скольких родственников я потерял за короткое время». — «Я здесь ни при чем, — ответил Бандаламенте. — Я предупреждал вас: эти корлеонцы просто безумные маньяки. Они получают удовольствие от убийств. И кроме того, не вы один пострадали в эти дни.

В течение рождественских праздников Пино Греко отправил на тот свет 30 человек, и боюсь, что это число будет еще расти. Башмачок совсем озверел после того, как его кузен Джованни пытался убить его в Чакулли. Он убивал всех подряд. Что вы скажете, например, о рождественском обеде, на котором собралась команда Розарио Риккобоно — Террориста. Все они были отравлены, и в некоторых газетах писали, будто это массовое убийство ваших рук дело». — «Что скажу? — меланхолично откликнулся Бускетта. — Их мог отравить только тот человек, кому они доверяли». — «Вы хотите сказать, Баклажан или Башмачок?» — уточнил Бандаламенте. «Вы сами это сказали», — подвел итог Томмазо Бускетта.

Встревоженная происходящим жена Томмазо настояла, чтобы они вместе с детьми перебрались в Сан-Паулу. «Так будет безопаснее и для тебя, и для меня, и главное — для детей», — сказала она, и с этим аргументом было трудно поспорить. Однако едва Томмазо отправился устраивать в лицей своих детишек, как на улице его захватила бразильская полиция. Видимо, они рассчитывали устроить на него настоящую облаву, судя по их количеству: 40 человек против одного. Да и вид у бравых полицейских был такой усталый, словно им пришлось сидеть в засаде по крайней мере несколько суток. При аресте они пытались вымогать деньги у Томмазо, говоря, что отпустят его, получив миллион. Но Бускетта ответил, что таких денег у него не водится и в помине, а потому был препровожден в тюрьму.

Падкие до сенсаций журналисты пришли к нему через несколько дней, но были разочарованы. Арестованный произнес всего две фразы. Первая: «Я не имею к мафии ни малейшего отношения», и вторая: «Я рассчитывал, что останусь в Бразилии до конца моих дней». Ничего особенного не услышали от Томмазо и следователи Джованни Фальконе и Винченцо Джерачи, которые специально прилетели на эту встречу из Палермо. Однако последнюю фразу заключенного понял только Фальконе. Томмазо Бускетта сказал: «Я надеюсь на скорую встречу с вами». Фальконе понял, что Бускетта готов сотрудничать с ними и, вернувшись в Италию, предпринял все возможные меры, чтобы переправить бывшего мафиози на родину.

И все же прошел год с тех пор, как Фальконе наконец добился от бразильского правительства согласия передачи Бускетты Италии. За это время Томмазо успел многое передумать и по-новому посмотреть на свою жизнь, которую сам он считал уже законченной. Оставалось сделать еще один важный шаг, который продемонстрировал бы, насколько ему ненавистно все, что связано со словами «мафия» и «кланы».

Он решил покончить с собой. Еще ни один «человек чести» за всю историю мафии не пошел на эту крайнюю меру: она была запрещена прежде всего мафиозной этикой. Со времени вступления в семью жизнь мафиози больше ему не принадлежала — только клан имел право распоряжаться ею. Думая о самоубийстве, Томмазо вовсе не испытывал страха перед предстоящей расплатой со стороны правосудия или тех, кто покончил с его родными. Он никогда не был ни психически неуравновешенным, ни слабым. В этом его никто не мог бы упрекнуть. Но Томмазо двигало еще одно чувство — любовь. Любовь к семье и детям, которые всегда были для него смыслом существования. Он полагал, что с его смертью прекратятся и их неприятности.

Ампулу с ядом Томмазо всегда носил при себе. Как ему удалось сохранить ее во время ареста, навсегда останется его секретом. Едва за ним прибыла полицейская машина, на которой заключенного должны были доставить в аэропорт Рио, а оттуда в Рим, Томмазо раскусил ампулу со стрихнином. Пришедшие за ним полицейские обнаружили его на полу камеры без признаков жизни.

Но и тут Томмазо не повезло. Его срочно доставили в больницу, и через несколько часов усилиями врачей яд был полностью выведен из организма. У Бускетты было в распоряжении всего три дня, в течение которых он заново продумал, как ему доказать собственное отрицание мафиозной морали, как уничтожить тех, кто доставил ему столько мучений. За эти три дня произошло нечто, что оказало влияние на всю дальнейшую историю мафии.

Томмазо Бускетта всегда был человеком слова. Ни одного предписания мафии он не нарушил, если не считать его многочисленных связей с женщинами, но те и сами всегда были от него без ума, от его силы и неотразимого обаяния. Как известно, непреложным в мафии всегда считался «закон молчания — омерта». Томмазо знал, что в любом случае, как бы ни было тяжело, следует молчать. И он молчал, когда за 10 лет до этого дня его захватила полиция Бразилии и, пытаясь выбить из него показания, подвергла Томмазо зверским пыткам. Его терзали многочасовым электрошоком, вырывали ногти, привязывали к столбу на самом солнцепеке с капюшоном на голове… Что бы ни проделывали с ним мучители, Томмазо молчал. Силой от него никогда и ничего нельзя было добиться — только любовью…

И вот теперь, когда больше никто не собирался мучить его, Томмазо решил, что нарушит «закон омерта» совершенно добровольно. Когда в самолете ему стало особенно плохо — дало знать о себе больное сердце, он попросил одного из полицейских наклониться к нему поближе. Смертельно бледный, он спросил тихим голосом: «Долго нам еще лететь?». — «Несколько часов», — ответил сотрудник криминальной полиции. — «Я очень плохо себя чувствую, — выговорил Томмазо, — а потому хотел бы сразу переговорить со следователями… Я должен сказать многое… Очень важное… Я расскажу о мафии все, что мне известно».

Арест Томмазо Бускетты

На встрече со следователем Джованни Фальконе Томмазо Бускетта попросил прежде всего, чтобы в протоколе допроса было сразу отмечено, что он хочет сделать признания исключительно по доброй воле. Вот дословная выдержка из этого протокола: «Я был мафиози, я совершал ошибки, но сейчас я предстаю перед правосудием и не претендую на какое-либо снисхождение. Мною не руководят корыстные соображения. Ради людей, ради моих детей, ради молодежи я рассказываю все, что знаю о мафии — этой раковой опухоли на теле государства, чтобы жизнь последующих поколений стала хотя бы немного более человечной».

Только благодаря Томмазо Бускетте стала достоянием гласности деятельность мафии, подробно описаны зоны влияния кланов, названы имена их руководителей и сообщников. Протоколы допросов Бускетты, которые продолжались целый месяц, превратились в своего рода идейное завещание. Томмазо не раз повторял, что не боится смерти и приложит все силы, чтобы уничтожить мафию.

После признаний Бускетты полиция Палермо провела невероятную по масштабам акцию против мафии, хотя, к сожалению, Фальконе и на этот раз немного поторопился и не успел как следует продумать всех деталей операции. И все же это был ошеломляющий успех. 29 сентября 1984 года, в день Архангела Михаила, который, как всегда полагали в Палермо, помогал борцам с несправедливостью, полицейские одновременно во всех районах города ворвались в дома мафиози, указанные им Бускеттой. За пару часов были арестованы и отправлены в разные надежные тюрьмы десятки «людей чести». Все газеты мира облетело сообщение о триумфе итальянской полиции. Конечно, половина видных деятелей мафии, главным образом члены Капитула и капо, все же успели скрыться, однако первое сражение было выиграно, а «Коза Ностра» потеряла лучших своих людей.

Омерта была нарушена впервые в истории мафии, и первым сделал это человек, всегда безукоризненно следовавший ее предписаниям, а это само по себе значило немало.

Среди арестованных во время облавы оказался и Сальваторе Конторно, Кориолан. Все это время, пока его искали враждебные кланы, он жил одной надеждой: уничтожить всех до одного ненавистных корлеонцев. Теперь и его планы решительно менялись. Он уже сообщил часть сведений о врагах генералу Далла Кьеза, но в рапорте о нем сообщалось как о «первом обнаруженном источнике». Узнав, что Томмазо Бускетта, Дон Мазино, перед которым он преклонялся, нарушил омерта, Кориолан заявил: он хочет, чтобы в протоколах его показания фиксировались под его настоящим именем.

Арест главы корлеонцев, Греко.

И все же Конторно хотел убедиться в том, что его не обманывают, что все, о чем пишут газеты мира, — правда. Он привык никому не верить после стольких потерь и теперь требовал, чтобы последний человек, которому он доверял полностью, подтвердил ему сам, что он может говорить свободно. Полиция пошла ему навстречу, и погожим осенним днем вереница бронированных автомобилей направилась в окрестности Рима, к дому, больше напоминающему крепость перед осадой. Сальваторе Конторно провели в комнату, где он увидел Томмазо Бускетту, безупречно одетого, но немного более бледного, чем обычно. Здесь же дежурили несколько следователей и полицейских.

«Я не стану говорить при свидетелях», — решительно заявил Кориолан, и в его зеленых глазах блеснула сталь. Не решившись противоречить ему, стражи порядка покинули комнату. И только теперь Томмазо Бускетта сделал незаметный приглашающий знак рукой. Казалось, он с трудом сдерживает необычайное волнение. Опустив голову, Конторно медленно приблизился к Бускетте и опустился перед ним на колени. Он поцеловал его руку и, уткнувшись в нее, разрыдался, как ребенок.

Дон Мазино погладил его тонкие густые черные волосы, в которых проблескивали серебряные нити, и перед его внутренним взором встали, как живые, его погибшие дети. Антонио, Бенедетто… Ему казалось: это один из них просит его благословения на трудное дело; он слишком многих потерял и слишком рано поседел. И он способен на многое, но только, как и сам Бускетта, из-за любви. Томмазо смотрел на его низко склоненную голову и не замечал, как по его щекам текут слезы, которые невозможно удержать. «Посмотри на меня, сынок», — сказал он, и когда Конторно поднял наконец свои прозрачные зеленые глаза и встретился с усталым взглядом Бускетты, Дон Мазино наклонился к нему и поцеловал в лоб как любимого ребенка. «Теперь ты можешь рассказать им все, сынок», — дрожащим голосом произнес он.

Глава 2

«Если ты не умеешь молчать, то умрешь». Легенды преступного мира Америки

В конце XIX Мафия в США начала формироваться, когда в страну со всех концов света стали прибывать эмигранты: ирландцы, евреи, итальянцы. Новые соседи с огромным трудом привыкали и друг к другу, и к новой обстановке. Естественно, что в атмосфере всеобщей неустойчивости, слабости государственной власти, зыбкости будущего соотечественники стремились держаться поближе друг к другу. Они обязаны были выжить, и это чувство делало феномен, называемый «мафиозным инстинктом», особенно острым. В результате вскоре в стране появилось такое явление, которого не было больше нигде, только в Америке, как банда гангстеров. К их услугам часто прибегали видные политики, предприниматели, поскольку видели в них опору для укрепления собственной власти, а позже эти банды гангстеров объединились в крупные мафиозные кланы, которые сразу поняли: в этой стране выживет только тот, кто окажется самым безжалостным, самым циничным и наглым в этой всеобщей конкурентной борьбе.

«Никого не жалко, никого: ни тебя, ни меня, ни его»

Аль Капоне

Темные ледяные волны хлестали в непоколебимое, как судьба, гранитное основание возносящегося в небо утеса. Здесь не росла даже трава, и порой казалось, что над этим местом предпочитают не пролетать птицы. «А чего удивляться, если это место носит страшное название Алькатрас? Жуткая тюрьма, из которой невозможно сбежать; ведь чудеса случаются только в романах вроде „Графа Монте-Кристо“, а в жизни все гораздо сложнее — она медленно убивает. Так и живешь изо дня в день в мучительной агонии и даже подозреваешь, кто ее истинный виновник. Ты сам? Это сказать легче всего. А может быть, это государство, которое сделало все, чтобы ты стал таким, каков ты есть на самом деле? Я — ваше порождение, а вы ненавидите меня, этот Чикаго, этот президент, по распоряжению которого и построена тюрьма.

Алькатрас.

Да, наверное, в тюрьме мне самое место. Я всегда ощущал себя в тюрьме, даже находясь на воле, и никогда не мог избавиться от мучительной боли, которая преследовала меня как там, так и здесь. Так какая же разница? Самое смешное, что место выбрали, как будто желали в очередной раз посмеяться, — Аль. Оно называется — Аль. Мое имя. Нет, это не они посмеялись, это, наверное, сам Господь Бог посмеялся, который, как известно, большой насмешник, и подобные шутки как раз в его духе. Как бы ты ни рвался, что бы ты ни предпринимал, все равно попадешь в свой ужасный Алькатрас».

Интересно, а что делал бы граф Монте-Кристо, окажись он на месте Аль Капоне? Переплыл бы этот ледяной серый залив, при взгляде на который буквально бросает в дрожь. Издалека видно, что он буквально кишит акулами. Конечно, можно решиться и на безумство, но он так стар и так устал, бесконечно устал от ненависти, от всеобщего безумия, от травли, как будто он дикий зверь. Его не хотят видеть, что ж, это взаимно. Раз в неделю в Алькатрас наведывается катер с большой земли. Он привозит сюда охрану.

Аль видит, как полицейские каждый раз невольно ежатся, словно от пронизывающего ветра. Он знает: это они увидели безобразный черный утес, спутанный со всех сторон щупальцами колючей проволоки. А самые молодые из охранников, еще не успевшие толком растерять своего романтизма, наверное, смотрят на эту тюрьму как на подобие средневекового замка. Конечно, немного похоже. Только массивные караульные башни и толстые стены, за которыми можно обороняться от нападающих врагов. Или спрятать их от мира навсегда.

Камера заключенного в Алькатрасе.

Когда же охранники входят внутрь, то кадры этого фильма становятся несколько иными и он даже меняет свой жанр. Господа, осмотрите как следует ад во всех его проявлениях. Для кого-то он средневековый, а для кого-то похож на фантастический фильм, один из тех, что так любят снимать в Голливуде: достаточно представить космический корабль, одинокий в холодной враждебной Вселенной, от которой его отделяют мощные электрические двери, суперсовременные магнитные детекторы, от них не ускользнет даже случайно упавшая на пол иголка. А этот убийственный электрический свет — ровный, бесцветный, безликий, как будто тебя уже заживо похоронили, и возможно, эта мысль оказывается не так уж далека от истины.

Сколько же времени он здесь находится? Да, точно, с 1933 года. Прошло столько лет, что человеческая память, самое непрочное, что есть на свете, слабеет с каждым днем. За столько лет о нем можно уже спокойно забыть. Для врагов он уже стал фантомом, для друзей — кем-то, с кем было приятно проводить время. Возможно, иногда, когда им особенно трудно, о нем вспоминают, но как о мертвом: да, было, но что поделать, ничего не вернешь.

Наверняка его давно забыли те красавицы — блондинки, рыжие, брюнетки. Он так любил их всех; оказалось, что всех перелюбить просто невозможно. Можно отдать 100 долларов за ночь и снова надеяться на чудо. Все оказалось миражом. И те редкие женщины, которые искренне обманывались, полагая, что любят его. Кажется, ему даже приходилось слышать, что его будут любить вечно. Вечно! Смешное слово! Он уверен, те женщины давно уже замужем и являются примерными домохозяйками. Он и не думал никогда осуждать их. Это жизнь, проклятая жизнь, которая медленно стирает в порошок любого, и к чему осуждать несчастных женщин, которые и сами потом будут забыты всеми так же, как и он? Да он уже и сам не помнит порой, кто же он такой на самом деле. Быть может, это самое лучшее — забыть, забыть все, забыть себя, как тебя зовут, всю свою несложившуюся жизнь — как у всех, кто осмеливается взглянуть правде в глаза.

Он не догадывался, что на самом деле медленно превращался в живой миф. Его не забыли и никогда не забудут. Он не мог предположить, что на его могилу люди будут стекаться со всех концов света, как паломники. Желающих постоять рядом с ним хотя бы после его смерти будет так много, что правительство США распорядится перенести место захоронения Аль Капоне. А потом, как это часто случается, все места, где он бывал, станут чем-то вроде музеев, на которых можно заработать неплохие деньги. Американцы заботливо сохранят все бары, в которые «король Чикаго» хоть однажды заглядывал, гостиничные номера, где ему порой приходилось ночевать, и уж конечно его виллы.

Да, он был прав. Из него, человека, сначала сделали зверя, а потом и относились, как к зверю. И он, человек-зверь, постоянно бежал, постоянно скрывался от расставленных на него силков. И вот наконец его изловили и посадили в клетку, а потом охранники смотрели на него, как на опасного хищника. «Зверей не кормить!». На зверей можно только смотреть. Когда же звери умирают, то из наиболее ценных экземпляров делают чучела, вот, как, например, с ним.

А еще о нем станут рассказывать сказки и складывать почти не пугающие легенды для подросших детей, желающих время от времени пощекотать нервы, но не сильно, а слегка. Он станет мифом, имя которому страх и сила, и пока стоит этот мир, будет жить и этот миф, и многие будут грезить наяву, представляя эти белые холеные руки, эти стальные глаза, холодные, как море перед Алькатрасом и не знающие жалости. Он станет мифом и, подобно королю, станет купаться в деньгах и распоряжаться жизнями людей с такой же легкостью, как этими хрустящими бумажками.

Люди станут опьяняться этим мифом и придумывать одну сказку за другой, и он уже никогда не скажет, что он не зверь. Он в точности такой же, как они все, но только страстно хотел вырваться из этой проклятой нищеты, этого болота, которое убивало. Ему пришлось стать зверем, потому что иначе, как оказалось, невозможно было прожить в этом мире. Скольких зверей он видел, оборотней в обличье сенаторов, прокуроров, адвокатов и мэров. Как хотелось ему тогда во сне закричать: «Разве вы не видите, это не люди, это оборотни!». Но потом он просыпался и понимал, что эта жизнь устроена так, что в ней иначе нельзя и что по закону этой жизни, постоянно имея дело со зверями, сам понемногу превращаешься в хищника…

Знаменитые заключенные тюрьмы Алькатрас.

Первым зверем в человеческом обличье, которого встретил Аль, был Фрэнки Йейл.

Фрэнки Йейл был человеком, которого Аль считал настоящим другом, единственным. Ведь ему было так одиноко в грязном и нищем нью-йоркском гетто, куда семья Капоне прибыла из Неаполя в поисках лучшей доли, как и большинство эмигрантов конца XIX века. Альфонсу ничего не оставалось, как бесцельно бродить по этим чужим улицам, и он впервые по-настоящему ощутил счастье, когда встретил человека одной с ним крови. Правда, родились они в разных местах, но это было неважно. Фрэнки был южанином, из Калабрии и, соответственно, характер у него был, как и у большинства жителей тех мест — несколько чересчур холодный и вечно недоверчивый. Альфонс же родился в Нью-Йорке, но в нем и за милю была заметна сицилийская кровь. Он всегда, как говорили, был необузданным и мгновенно готовым воспламениться. Он никогда не видел Сицилии, но чувствовал ее всем сердцем.

Пожалуй, родители были правы, и Аль нередко был готов вспылить из-за сущей ерунды. Он знал одно: жить так, как его родители, в нищете и вечном страхе, он не станет. И Фрэнки с готовностью поддержал его. «Правильно, — сказал он. — Зачем бояться других? Надо, чтобы тебя боялись». В тот день Аль стал членом уличной шайки, которой верховодил Фрэнки. Поначалу они обчищали овощные магазины, но в конце концов, как будто по закону жанра, пролилась первая кровь, и Аль сам удивился, как, оказывается, легко это сделать.

Это убийство произошло, конечно же, совершенно случайно и из-за чепухи, а возможно, 18-летний Аль, сам того еще не понимая, уже попал на эту дорожку, обнесенную красными флажками, из которой оставался только один выход — вперед, к смерти, и неважно — к своей или чьей-то еще.

Аль Капоне. Обложка журнала «Тайм».

Свое первое убийство Аль помнил совсем смутно. Кажется, это был какой-то дешевый отель, где они с друзьями Фрэнки частенько коротали ночи за игрой в карты. Денег ему тогда не хватало отчаянно, и надо же, судьба снова отвернулась от него. Он проигрался, остался без гроша. Что оставалось делать? В тот момент на него что-то нашло, наверное отчаяние и бешенство из-за этой несправедливости судьбы. Плохо понимая, что делает, Аль поймал за дверью парня, который отыграл у него все деньги и без долгих разговоров приставил к его груди пистолет. «Верни мне деньги», — сказал он. — «Хорошо, хорошо, успокойся, — испуганно ответил тот, глядя на тускло поблескивающее дуло, как завороженный. Он уже доставал деньги, как пистолет качнулся в руке Аля, и парень, неожиданно всхлипнув, вдруг произнес: „Зачем ты так? Мы же с тобой знакомы!“. Быть может, это была просто жалоба, но Капоне почувствовал совсем другое: угроза! На курок он нажал машинально. „Черт тебя дернул сказать мне это“, — пробормотал он. Однако с тех пор Капоне стали всерьез уважать. Фрэнки хвалился, что его другу ничего не стоит отправить человека к праотцам. «Это серьезный триггермен, — говорили о Капоне. — Его палец всегда находится на спусковом крючке. Говорят, ему что человека убить, что чихнуть — одинаково просто». Но если Фрэнки шутил, то и он сам, и Аль знали, что на самом деле все совершенно не так. Да, они вынуждены убивать, но они не убийцы. Фрэнки тоже убивает, но только тогда, когда его к этому принуждают обстоятельства; все его действия продиктованы исключительно холодным расчетом. Что же касается Капоне, то с ним это происходит неожиданно, обычно в гневе, и иногда он сам себя боится, только не хочет признаваться в этом.

Фрэнки Йейл.

Фрэнки знал, что делает, распуская слухи о чудовищной жестокости Капоне. Свою банду молодых людей он назвал «Черной рукой», по аналогии с шайками, взрывавшими овощные лавки в Новом Орлеане и Чикаго, и теперь ее боялись по-настоящему. Фрэнки же видел в этом страхе залог успешного бизнеса, тем более что в этом ему как нельзя лучше помогали газетные репортажи, например: «…в „зоне спагетти“ взорвалось 55 бомб. Эти взрывы служат настойчивым предупреждением несговорчивым. По мнению одного опытного детектива, уже много лет работающего в итальянском квартале, среди каждых десяти человек, регулярно выплачивающих мафии дань, находится по меньшей мере один упрямый, который сопротивляется до тех пор, пока его не предупредят бомбой. Если это так, то с 1 января „Черная рука“ взимала дань с 550 человек… Хорошо информированные лица оценивают ежегодную дань „Черной руке“ в размере полумиллиона долларов».

А потом произошел случай, благодаря которому Аль Капоне навсегда получил свою кличку Лицо со шрамом. Это случилось в ресторане Фрэнка. Аль работал там вышибалой, а в тот вечер был немного пьян. Увидев симпатичную девочку, рядом с которой находился ее брат, 18-летний Винченцо Джибальди, он не смог сдержаться и сделал ей несколько грубый комплимент. Аль был искренен, но далеко не все итальянцы понимают юмор, к тому же оба были несколько пьяны, а потому Винченцо, недолго думая, полоснул Аля ножом по щеке. Трижды, со всей силы. Неизвестно, понимал ли он, что может при этом погибнуть, но через минуту ему дали это понять. Фрэнки бросился к другу, захлебывающемуся кровью, и закричал: «Что ты делаешь, придурок? Это же мой человек!».

Нет, Капоне никогда не отличался мстительностью. К тому же он был итальянцем и понимал, что такое честь сестры. Кажется, он был даже рад, что парень нанес ему такие серьезные увечья, помешавшие Алю непроизвольно продырявить его. «Я хочу знать все об этом человеке, — сказал он на следующий день другу Фрэнки. — Нет, не думай, я не хочу отомстить. Я понимаю, как был неправ. Прошу тебя, расскажи мне все, что станет о нем известно».

Вскоре поведение молодого Винченцо стало совершенно понятным. Как выяснил Фрэнки, он относительно недавно потерял отца, Антонио Джибальди, мелкого торговца спиртным, причем по нелепой случайности. Мистер Джибальди решил почистить обувь в одном из салонов города, как вдруг неожиданно туда ворвались двое молодых людей с обрезами и практически не глядя открыли огонь из своих обрезов. Как оказалось впоследствии, Антонио Джибальди стал жертвой ошибки. Он понятия не имел ни о какой войне между двумя бандитскими группами — итальянской и ирландской. Один из ирландцев обознался, решив, что Антонио тот самый триггермен, по вине которого неделю назад погиб его лучший друг. Возможно, для ирландцев все итальянцы были на одно лицо, но случившегося было уже не изменить.

Винченцо Джибальди находился просто в шоке, когда ему сообщили, что его отец убит. Чувствуя себя бесконечно одиноким в этом чужом городе и рыдая над гробом отца, он понял: его ничто не утешит. Нужна только месть, такая же беспощадная, на которую способны те самые ирландские подонки.

Винченцо всерьез занялся стрельбой и вскоре добился того, что каждую цель (а в основном это были банки) он сбивал с первого раза из своего духового ружья. Решив, что теперь он достаточно подготовлен, Винченцо по совету отцовских друзей приобрел всего за 30 долларов настоящий пистолет у неизвестного, но очень улыбчивого и любезного моряка. К этому времени Винченцо уже знал, кто станет его первой жертвой. Это был Джимми Каллаган. Это именно он решил, что Антонио Джибальди итальянский боевик.

Каллагана Джибальди выслеживал целую неделю, изучил все маршруты его поездок и, наконец, сев за руль «шевроле», который одолжил у своего брата, направился в пригород Нью-Йорка, где находилась вилла Каллагана. Едва ирландец покинул машину, прибыв поздней ночью к дверям своего дома, Винченцо открыл огонь. Он был уверен, что сумеет одной пулей убрать жертву, ненависть захлестывала его, и Каллаган упал, изрешеченный 24 пулями. «Так у тебя не останется шансов выжить», — холодно произнес молодой стрелок. Он вел себя как истинный профессионал: не оставил на месте преступления никаких следов, а потому для полиции дело об убийстве Каллагана осталось загадкой.

На следующий день все местные газеты поместили статьи, посвященные такому дерзкому убийству, а Винченцо заинтересовался Фрэнк Айелло, «крестный отец» мафии, контролировавшей Бруклин. Он вышел на него быстрее стражей порядка и сразу же предложил ему доходное место в своей группировке. Винченцо ответил, что весьма польщен, но не сможет принять любезное предложение господина Айелло, поскольку дал слово покончить со всеми убийцами своего отца. Кто этот второй, Айелло спрашивать не стал.

Даже он не знал, на кого именно готовит покушение Винченцо Джибальди. А этот второй руководил ирландской бандой. Звали его Билл Ловетт, и он был заклятым врагом Айелло. Вскоре Винченцо подстерег в засаде Билла Ловетта, однако не всегда судьба благоволит к подобного рода начинаниям, и глава ирландцев отделался только ранением. Теперь настал черед испугаться Фрэнку Айелло. Он понимал, что подозрения в покушении на убийство Ловетта падут именно на него: ведь их вражда была всем известна, вот только Айелло не был пока готов начинать серьезные боевые действия. Поэтому поступок мальчишки он оценил как опрометчивый и, мало того, поставивший его самого, Айелло, под удар.

«Знать не хочу этого глупого мальчишку, — в сердцах заявил Айелло. — Если бы он действительно убил Ловетта, все могло бы пойти совершенно по-другому. Он стал бы настоящим героем. Но теперь он проиграл и поставил под удар многих, потому что, если ему удалось развязать вендетту, то многим вскоре не поздоровится».

«Говоришь, он хотел убить Ловетта и рассердил Фрэнка Айелло? — задумчиво произнес Аль, выслушав рассказ друга. — Сделай так, чтобы мы встретились. Я хочу предложить ему работу. Это смелый человек, и он не побоялся вступиться за честь сестры. Только такой сможет стать моим телохранителем».

Известно, что Винченцо с радостью согласился на предложение Капоне. Доведя до конца начатое дело и отомстив за смерть отца, впоследствии Джибальди уехал вслед за новым хозяином из Нью-Йорка в Чикаго. Там он скоро сделался известным под прозвищем Пулеметчик Макговерн. Еще чаще его называли «спусковой крючок Аль Капоне». Винченцо прослужил хозяину верно и преданно всего 13 лет, пока его не выследила конкурирующая криминальная группировка. В канун Дня святого Валентина Винченцо зашел в кегельбан, куда вскоре ворвалась целая орава людей с автоматами. Они буквально изрешетили пулями Винченцо, одного из лучших людей Капоне, дружба с которым началась у Короля Чикаго с трех страшных ножевых ударов, из-за чего Аль и получил прозвище, с легкой руки чикагских газетчиков прилипшее к нему навсегда, — Лицо со шрамом.

Самое любопытное, что вскоре сам Капоне столкнулся с Биллом Ловеттом. Прошло три года с тех пор, как началась война между ирландцами и кланом Йейлом-Капоне. Битвы шли по специфическим законам гангстерского мира, однако погибали в основном молодые парни, только что вступившие в мафию и не способные ни на что, кроме мелких дел. В такое время Капоне мирно сидел в одном из баров, когда туда ввалился ирландец с сальными волосами и бесцветными глазами. Нагло глядя прямо в глаза Капоне, он начал оскорблять его, хотя поводов ему никто не подавал. Однако на Диком Западе зачастую совершенно необязательно подавать повод к ссоре. Был бы человек, а причина для перепалки найдется. «Грязный ирландец, — подумал тогда Капоне. — Даже пули на тебя тратить неохота». Он еще не знал, что этот нахальный ирландец являлся долгие годы правой рукой босса ирландской мафии. И кто бы мог сказать, что Капоне не хватает выдержки? Он просто встал со своего места, подошел к обидчику, и тот даже не успел выхватить оружие. Аль был в бешенстве, а потому справился с ним при помощи одних рук — переломал ему все ребра.

Утром Фрэнк Йейл позвонил Капоне и сказал, что тот попал в крайне затруднительное положение. «Мне только что сообщили, что ирландцы рыщут по всему городу, пытаясь отыскать итальянца с особыми приметами — тремя огромными шрамами на лице. Это ребята серьезные, Аль, и теперь у них нет вообще никаких дел, кроме одного — изловить тебя. Я посоветовал бы тебе сегодня же убраться из Нью-Йорка. Чикаго, как я считаю, ничуть не хуже».

Джон Торрио.

Чикаго тогда был вотчиной известного мафиозного босса Джона Торрио. Он был не только хорошим знакомым Фрэнка, но и солидным человеком, недельный доход которого составлял до 100 тысяч долларов. Этот человек, которому принадлежали почти все публичные дома Чикаго, ввел Аля в курс дела. Молодой человек ему сразу понравился, и он объяснил ему специфику такого города, как Чикаго. «Понимаешь, Аль, — говорил он. — Здесь все абсолютно беззаконно, и ты должен усвоить прежде всего наши законы, чтобы выжить. Ты займешься моими борделями, если не возражаешь. Знаешь, часть моих веселых заведений раньше была расположена на улице имени героя гражданской войны капитана Билли Уэллса.

Вернее, я хочу сказать, что мои девочки живут там и сейчас, но местное население чрезвычайно раздражало, что улица позорит имя героя. Они написали прошение городскому мэру, требуя, чтобы это, как они сказали, безобразие прекратилось. В результате теперь эта улица носит название Пятая авеню. Слушайся меня, сынок, я проведу тебя наверх. Конечно, школа Фрэнки хороша, но только для начинающих, тех, кто захочет научиться метко стрелять и разводить местных подонков. Я же покажу тебе путь наверх. Едва я увидел тебя, как сразу понял: ты человек, который мне нужен. Только такой, как ты, сможет и в приличном обществе показаться, и стрелять, когда это станет нужным. Поверь, я немного людей встречал в своей жизни, кто с успехом сочетал бы эти две способности».

Капоне оказался на удивление понятливым учеником Торрио. В качестве охранника публичного дома он довел это дело до исключительного совершенства. С появлением Капоне доход от публичных домов составил для мафии 50 % (остальное отдавалось проституткам). Но эти 50 % не были конечным итогом получения прибыли. Одна из проституток призналась на допросе, и ее слова были запротоколированы: «Я заколачиваю 556 долларов в неделю. Половину из них загребает хозяйка дома, значит, остается 278 долларов. Хочу я этого или нет, но 25 долларов уходит моему посреднику в этом доме и 36 долларов тому подонку, который меня туда устроил. Ем я на 15 долларов в день, врачу отдаю каждую неделю 5 долларов. Да еще к тому же месяца не проходило, чтобы у нас не вымогали деньги на какой-нибудь очередной праздник или политический фонд. 10 долларов берут копы на свой спортивный праздник, столько же отнимает пикник у шерифа.

Я обязана покупать вечерние платья стоимостью 50 долларов, потому что хозяйка сказала: если мы не станем этого делать, то все наше заведение просто взлетит на воздух. Через каждые два дня мне велят укладывать волосы, и это стоит 15 долларов. Транспорт обходится мне в 4 доллара, комната — в 10. Иногда копам хочется на всякий случай устроить у нас в доме облаву, и тогда мы скидываемся по пятерке с носа. Итого получается, что за неделю я расходую 221 доллар и 30 центов. Оставшиеся у меня 50 долларов и 70 центов я отношу своему сутенеру. Мы встречаемся с ним в конце каждой недели, а потом вместе идем в какой-нибудь бар, где напиваемся в стельку».

Теперь, когда бизнес от проституции процветал столь удачно, Капоне начали принимать в высшем обществе, там, где принято курить исключительно дорогие сигары, обсуждать оперы, или, вернее, смазливых оперных певичек. Никто не умел с таким изяществом носить фрак, никто не мог так непосредственно и очаровательно насвистывать мотивы из классических опер. Неподражаемый, несравненный Аль! Он покорял всех, с кем ему приходилось иметь дело. А то, что карман его одежды всегда выглядел слегка оттопыренным из-за пистолета, с которым тот никогда не расставался, то и эта мелочь прибавляла Капоне больше шарма.

Тем временем наступил 1920 год, когда американским конгрессом была принята 18-я поправка к конституции, по которой на территории страны запрещалась продажа, перевозка, ввоз и вывоз алкоголя. Наступило время сухого закона, когда никто не мог легально хранить ни ячменное пиво, ни виски. «Любопытно, — вспоминал Аль Капоне. — Казалось, только что граждане всей душой проклинали алкоголь, а тут вдруг, когда он стал запретным плодом, даже те, кто раньше не проявлял к спиртному ни малейшего интереса, стали выпивать, и спрос на эту продукцию начал расти, как на дрожжах».

В стране полным ходом развивалась алкогольная индустрия, а вместе с ней появились и новые понятия: «муншайнер», «бутлегер», «спикизи». Муншайнерами назывались самогонщики, занимавшиеся производством горячительных напитков при свете луны; бутлегер нелегально доставлял алкоголь в страну через границу, главным образом канадскую, или же перевозил через океан. Что же касается спикизи, то это понятие употреблялось в нелегальных притонах, когда клиент заказывал, например, чай и при этом многозначительно подмигивал, а все понимающий продавец немедленно подавал ему в чайной чашке порцию виски.

Что же касается Чикаго, то этот город был совершенно особый. Наверное, нигде в Америке так не процветал нелегальный бизнес, как здесь. Как можно было обойтись без спиртного в многочисленных притонах и казино? Да это просто немыслимо! Власти Чикаго, конечно, понимали проблемы своих сограждан, а потому решили ограничиться тем, что убрали вывески с питейных заведений. Но владельцы злачных мест просто обязаны были наладить связь с теми, кто сможет нелегально доставить им спиртное.

С этим нелегким делом была в состоянии справиться только сплоченная преступная организация, как та, которой заправляли Торрио и Аль Капоне. И они сумели связать воедино и скоординировать множество профессий, занятых в производстве горячительных напитков. Конечно, они скупали подпольные винные заводы и пивоварни, знали, кому дать взятку, нанимали моряков для перевоза контрабанды через океан. Это, конечно, должен был быть человек надежный, такой, что, получив несколько десятков тысяч долларов, доставит товар в нужное место, а не сочинит сказку о том, что товар у него неожиданно украли. Нужны были рабочие для производства алкоголя и водители грузовиков, причем такие, которые не вызвали бы подозрений у полиции.

Чикаго стал настоящей столицей алкогольной контрабанды. Все банды просто ошалели, когда поняли, что с виски он получат сверхприбыли. Особенно опытным, хотя порой и непредсказуемым, человеком в алкогольном бизнесе Чикаго был Джим Колориссимо, или Большой Джим, возглавлявший «сицилийский союз». Его уважали больше, чем самого мэра Чикаго. Большой Джим предложил Торрио и Капоне войти в долю. Как вспоминал Капоне, «денег здесь было так много, что хватило бы на всех», но дело было не в деньгах. Иногда и они не самое главное. Весь вопрос в том, кто будет держать под контролем весь бутлегерский бизнес в Чикаго? Торрио и Аль Капоне не хотели бы уступить пальму первенства никому…

Аль Капоне знал, что Джим Колориссимо происходил из эмигрантской семьи, как и он сам. С малых лет он зарабатывал на хлеб тем, что торговал газетами, работал дворником, а потом стал мальчиком на побегушках у бандитов, бегая для них за спиртным и, конечно, воровал. Потом он стал рэкетиром и воевал за сферы влияния между бандами. Наконец, стал содержать публичный дом и женился по любви на Виктории Мореско, сделав ее хозяйкой своего публичного дома. Попутно Большой Джим занимался контрабандой и заработал такое большое состояние, что его уже принимали в высшем обществе и он сам принимал приличных людей в собственном салоне.

В 1920 году Большой Джим сделался образцом истинного светского человека для всего Чикаго. Все хотели походить на него, такого респектабельного и неотразимого. В его внешнем облике было продумано все до мелочей — запонки и галстуки, подтяжки и часы, ремень и бриллиантовая заколка, трость и фетровая шляпа. В квартале проституток Большой Джим открыл ресторан, славившийся изысканной кухней и лучшими итальянскими винами, где выступали такие оперные звезды, как Карузо, Амелитта Галли-Курчи, Фло Зиберт, Джон Маккормак…

Оперу Большой Джим любил необычайно, за что и заплатил жизнью. Этот человек не мог устоять перед прекрасным голосом, он действовал на мафиозного босса подобно наркотику. Начало же его падения было связано с появлением в Чикаго симпатичной певички Дейл Винтер, объездившей полстраны с различными опереттами и успевшей побывать в Австралии. В тот момент, когда она встретилась с Большим Джимом, работы у нее не было. Но это было неважно: Колориссимо потерял голову и от ее голоса, и от ее чудного тела. «Ты теперь будешь петь в моем ресторане, малышка», — произнес он, и мисс Винтер с радостью согласилась. Еще бы: он так трогательно заботился о ней, устроил в музыкальный колледж Чикаго, чтобы поддерживать в отличной форме ее голосовые связки. Какое-то время по настоянию Колориссимо девушка даже пела в хоре методистской церкви, но потом кто-то увидел ее в ресторане на улице «красных фонарей» и на этом ее карьера церковной певицы закончилась.

Не прошло и двух месяцев, как Большой Джим бросил свою преданную Викторию и женился на Дейл Винтер. «Зачем ты так поступил с той, что была с тобой вместе в богатстве и бедности?» — укоризненно произнес тогда Торрио. — «Потому что это то, что мне нужно», — недовольно отозвался Колориссимо. Торрио вздохнул: «Тогда считай, Джим, что ты уже покойник».

Колориссимо не привык прислушиваться к чужому мнению, особенно когда дело касалось любовных увлечений. Положив на счет своей певички 50 тысяч долларов, он провел с ней упоительный, но короткий медовый месяц в Индиане, а потом вернулся в Чикаго, где его ждали дела. Вскоре действительно в его доме раздался телефонный звонок. «Немедленно приходите в ресторан, мистер Колориссимо, — здесь дело чрезвычайной важности». — «Я ненадолго», — пообещал Большой Джим молодой жене и вышел. В ресторане он был убит из обрезов неизвестными молодыми людьми.

Газеты много писали об этом убийстве. Говорили, будто оно связано с женитьбой покойного на Дейл: ведь по законам сицилийской мафии у «человека чести» должна была быть всего одна жена, до самой смерти. И возможно, именно это имел в виду Торрио, когда говорил, что, сойдясь с Винтер, Колориссимо подписывает себе смертный приговор. Под удар попал и Торрио: его подозревали в организации убийства Большого Джима. «А почему бы вам не заподозрить „Черную руку“? — ответил газетчикам Торрио. — Когда-то они требовали от Джима 5 000 долларов, а потом вместо выкупа получили заряд пуль из английских винтовок под Большим мостом». Он умолчал о том, что одна из этих винтовок находилась в руках самого Джима Колориссимо.

На похороны Большого Джима было истрачено 50 тысяч долларов, а провожал его в последний путь весь преступный мир Чикаго, большинство были людьми весьма уважаемыми. Гроб был изготовлен из красного дерева и отделан золотом, и нес его сам начальник чикагской полиции. Рядом с ним шли три самых авторитетных гангстеров Чикаго. Горевали судьи и полицейские, оперные певцы и актеры. Но, казалось, это несчастье больше всего коснулось Джона Торрио. Он едва не плакал, когда гроб с телом Большого Джима опускали в могилу. «Он был мне как брат и даже больше, — сказал этот гангстер. — Это он привез меня в Чикаго и возвел на самый верх этого золотого Олимпа».

Теперь, со смертью Торрио, став полновластным владельцем золотого Олимпа, Торрио намеревался взять весь преступный бизнес Чикаго в свои руки. Ему нужна была мощная империя, которую, как он надеялся, они создадут вместе со своим другом Аль Капоне.

Однако это было не так просто. Со смертью Колориссимо обнаружилось, что, оказывается, только он поддерживал очень шаткое равновесие между сицилийцами и ирландцами. Теперь же начался дележ наследства Большого Джима, и в Чикаго загремели выстрелы. Местной полиции не удавалось разобраться, кто именно стрелял, но под обстрел попадали и шоферы, пригонявшие грузовики с контрабандным виски, и те, кто покупал горячительное не у той банды, что хотела взять контроль над производством спиртного.

Из какого только оружия не стреляли в то время. Аль Капоне признавал все: и револьверы, и винтовки, и охотничьи ружья. «Но самое надежное, ребята, — учил он своих триггерменов, — это дробовик. Сами знаете: в Чикаго переулки узкие, и времени, чтобы целиться, крайне мало. С дробовиком у вас повышаются шансы выжить». Капоне убедил Торрио снабдить практически всех бойцов именно дробовиками.

Но Капоне никогда не останавливался на достигнутом. Как-то его внимание привлек восьмикилограммовый автомат Томпсона. «Вот идеальное оружие для гангстера, — подумал он, — целая сотня патронов! Да будь я слепым, и то не смог бы промахнуться из такого оружия!». Он немедленно приобрел оружие и уже через два дня опробовал его в деле. Увидев проезжавших мимо гангстеров из ирландской группировки, Капоне, сидевший в лимузине, принадлежавшем Торрио, вместе с тремя своими сообщниками устроил безумную погоню по улочкам Чикаго. От Капоне еще никто не уходил. Он догнал врагов и лично буквально изрешетил пулями их автомобиль.

Правда, Капоне не было известно одно щекотливое обстоятельство: в этой машине, что он так удачно обстрелял, сидел также и генеральный прокурор Чикаго. Ему-то и досталось свинца больше, чем остальным.

Это уже не было обычное убийство, одно из тех, о которых можно забыть. Мэр Чикаго понял, что ему лично грозит скандал федерального масштаба, и поспешил торжественно объявить войну бандитизму. По иронии судьбы победившим в этой войне, стал Аль Капоне, поскольку все улики указывали на причастность к этому преступлению Торрио. Он уже все больше склонялся к тому, чтобы передать все свои дела другу и компаньону, который не боялся того, что эти дела могут обжечь его руки. Пока не боялся. А Джон Торрио вскоре получил еще одно предупреждение, после которого ему уже не оставалось иного выбора, как только покинуть «город ветров». Конкурирующая группировка бандитов, возглавляемая Дайоном О’Банионом, готовилась нанести решительный удар.

Дайон О’Банион считал себя настоящим бизнесменом, но только без цилиндра. В Чикаго у него был крупнейший цветочный магазин. Он мог в любых количествах поставлять цветы и венки, тем более, что, когда вокруг так часто гремели выстрелы, солидные заказчики часто выражали желание усыпать весь гроб очередного безвременно почившего цветами.

Однако цветы не являлись главным занятием О’Баниона. Его называли пивным королем, и он оправдывал свое прозвище. Впрочем, он занимался не только контрабандой спиртного, но и контролировал многие игорные дома Чикаго.

Глядя на него, никто бы не подумал, что этот благообразный солидный человек вышел из беднейшей семьи. Его отец был штукатуром, и ему еле удавалось сводить концы с концами. Он был рад, что мог хотя бы платить за сына Дини, который пел на клиросе в церкви Имени Господня. Отец так никогда и не понял, почему его немного прихрамывающий очаровательный малыш так и не внял проповедям священника и избрал для себя в жизни совсем иной путь.

Вероятно, Дини оказался слишком умен и понял, что в этом жестоком мире, который окружал его, выжить мог только тот, кто уподобится хищному зверю. Он вырос и превратился в крепкого и сильного парня, который оказал благоприятное впечатление на Макговерна и получил место в его салоне. Задачей Дини было быстро и умело рассаживать по местам клиентов, а заодно приводить в чувство тех, кто решался проявлять свой норов. Посмотрев на его работу, Макговерн понял, что Дини окажется прекрасным телохранителем, а может, даже больше.

И Дини старался. Ни одна чикагская разборка не происходила без его участия. Дважды он отсидел в тюрьме: за ограбление (он пытался вскрыть сейф в помещении городской почты) и вооруженное нападение.

С наступлением времени сухого закона работы у Дини прибавилось. Поскольку денег у него пока было маловато, то он вместе с ближайшими приятелями Хайми — Полаком, Вайссом, Джорджем Мораном и Винсентом Олтери по прозвищу Трехстволка — попросту грабил грузовики со спиртным. Их совместный «бизнес» процветал на глазах, и вскоре, когда компанию друзей поймали буквально за руку, при выгрузке из машины большой партии бурбона «Кентукки» довоенного производства, О’Банион нашел средства, чтобы заплатить за молчание владельцу и полицейским, которые предпочли закрыть глаза на это дело.

Естественно, когда Джон Торрио принял дела безвременно почившего Джима Колориссимо, он сразу же вызвал к себе конкурента, чтобы попробовать с ним договориться о сферах влияния. «Я хозяин этой империи, которая ведет торговлю спиртным, — объяснил он О’Баниону, — а твои ребята ведут себя, так скажем, некорректно. В наше время налеты на грузовики со спиртным уже отошли в прошлое, и ты должен это понимать». «И что же вы хотите мне предложить?» — усмехнувшись, поинтересовался О’Банион. «Да все, что хотите, — ответил Торрио. — Только оставьте в покое мои грузовики со спиртным и не суйтесь на мою территорию; тогда все у нас будет хорошо. В противном случае неприятностей не миновать».

Эти условия устраивали Дини. Ему вполне хватало дохода с точек, где продавалось виски, в том числе и с аптек. К тому же казино тоже приносили очень неплохие деньги. Единственное, чем О’Банион решительно отказывался заниматься, это публичными домами. К проституции он всю жизнь испытывал непреодолимое отвращение.

Впрочем, нужды заниматься еще и этим сомнительным бизнесом у него не было. Он стал действительно богат, стал одеваться у лучших портных и регулярно полировать ногти. Наконец, он женился на глупенькой, но приятной девушке. Возможно, она за всю жизнь и пары книг не прочитала, зато сумела устроить исключительно уютное семейное гнездышко. «Он был таким заботливым мужем, — вспоминала его жена Виола. — Дини никогда не выходил из дома, не поцеловав меня на прощание. Он так доверял мне и всегда говорил, куда отправляется».

Бывший мальчик из церковного хора теперь ходил в отличных смокингах с внутренними карманами — для ношения оружия, не забывал посещать мессы, время от времени, когда его посещала сентиментальность, заглядывал в квартал, где прошло его нищее детство, и раздавал милостыню беднякам. Часто после этого у него слезы наворачивались на глаза. «Все-таки, я очень хороший парень», — часто говорил он. Да, скромности ему было не занимать.

Осенью 1924 года умер президент Союза сицилийцев Майкл Мерло, как это ни удивительно, своей смертью и в собственной постели. Магазин О’Баниона был буквально завален заказами на цветы и траурные венки для усопшего. Только Джон Торрио сделал заказ на 10 тысяч долларов, а Аль Капоне — на 8 тысяч. Был и такой оригинальный заказ: выложить из цветов фигуру Мерло в полный рост. И наконец, последним был заказ на чрезвычайно сложный венок, работу над которым Дини не мог поручить никому, а потому решил выполнить эту работу сам. Он спешил, потому что заказчик обещал забрать венок в полдень на следующий день.

О’Банион почти успел. Ему осталось только слегка подрезать хризантемы, как дверь отворилась, и в магазин вошли вчерашние заказчики. Их было трое, и О’Банион всех прекрасно знал, потому что нередко вел с ними совместные дела. Своей обычной прихрамывающей походкой он с улыбкой пошел навстречу посетителям и протянул им руку. При этом человек в надвинутой на глаза шляпе крепко сжал руку О’Баниона, а двое других стремительными жестами достали из карманов револьверы и прижали их к самому телу Дини. Они стреляли до тех пор, пока он не рухнул на пол. Человек в шляпе отряхнул руку и сделал своим подручным неуловимый знак, после чего они тихо и быстро направились к катафалку, на котором приехали и который ждал их до сих пор.

Полиция, прибывшая на место преступления, смогла констатировать только одно: убийцы держали пистолеты на минимальном расстоянии от тела убитого, потому что около пулевых отверстий остались следы пороха. В то же время ни один из прохожих, которых в момент убийства на улице было множество, не смог описать внешность посетителей цветочного магазина. Как обычно, следствие зашло в тупик, а О’Банион уже ничего не мог сказать. Думается, не сказал бы он ничего и в том случае, если бы ему посчастливилось выжить. Для порядка задержали тех, кого возможно, однако улик не было никаких, и всех отпустили.

Во всяком случае, у Торрио и Аль Капоне алиби было железное: они проводили время за городом в компании Майкла Генна, Альберта Ансельми и Джона Скализи. Подозревался и Фрэнк Йейл, друг Аль Капоне, хотя тот и утверждал, что находился на момент преступления в Бруклине. Ко дню похорон О’Баниона их отпустили.

Если сравнивать похороны Мерло и Дини, то они разительно отличались друг от друга: первая — до предела помпезная, обошедшаяся в 100 тысяч долларов, и вторая — почти нищая, словно хоронили обычного триггермена. Его положили в обычный гроб, отделанный бронзой, и все ритуальные услуги обошлись в 10 тысяч долларов.

Тем не менее желающих попрощаться с Дини было очень много. В эти три дня около его гроба побывало не менее 40 тысяч человек. Торрио прислал венок с короткой надписью: «От Джонни». Похоронную процессию сопровождал и Аль Капоне. Глядя на людей О’Баниона, которые не могли сдержать искренних слез, он подумал, что эти ребята убийство Дини просто так не оставят.

Священники Чикаго отказались проводить отпевание гангстера О’Баниона в церкви, но один из них на похороны все же пришел. Это был старый Патрик Мэллой, знавший когда-то Дини славным мальчуганом, который пел в его церковном хоре. Он не мог оставить человека, прошедшего в детстве страшный ад квартала, который он так хорошо знал. Преподобный Патрик не мог даже надеть приличествующего случаю церковного облачения. Все, что он смог сделать, — это прочитать несколько молитв.

Жена О’Баниона Виола хотела поставить над могилой мужа обелиск, однако кардинал Манделейн, узнав, что женщина хочет начертать на нем надпись «Моему любимому», возмутился и заявил, что в этом случае писать следует нечто не столь возмущающее общественную нравственность. Виола подчинилась, оставшись наедине со своим горем. «Дини почти все вечера проводил со мной, — вспоминала она. — Ему не нужны были другие женщины, он любил только меня».

Вероятно, друзья О’Баниона были верны ему. Во всяком случае, они еще питали какие-то романтические иллюзии. Так, едва похороны закончились, как один из ирландцев, Луис Альтери, заявил: «Я обращаюсь к убийцам Дайона О’Баниона и надеюсь, что они слышат меня. Я вызываю их на дуэль в любое угодное для них время, даже днем. Я буду ждать их на углу улиц Стейт и Мэдисон. Интересно узнать, люди они или звери?».

Вскоре Альтери узнал ответ на свой вопрос, потому что 1925 год вошел в историю Америки как один из самых кровавых и люди, даже если они до этого находили в себе силы оставаться людьми, уже все больше и больше напоминали диких зверей, и за это их мало кто мог осуждать.

В этот год произошло более сотни заказных убийств, причем все они так или иначе были связаны с алкогольным бизнесом, а эта сфера принадлежала практически полностью Капоне. Правда, одно неудачное покушение на жизнь Торрио было сделано соратниками погибшего О’Баниона. Устроив засаду, они обстреляли из автоматов автомобиль Торрио, но погиб при этом только шофер, а Джону только прострелили в двух местах шляпу. На этом дело не закончилось, и не прошло и трех дней, как ирланцы подстерегли Торрио в подъезде его дома. Они выпустили по Грозному Джо не менее 50 пуль, но цели достигли только три. И все же их оказалось достаточно: Джо попал в больницу, находясь на грани между жизнью и смертью. Выйдя через месяц из клиники, он заявил, что окончательно решил оставить все дела и сделать своим преемником Аль Капоне, пообещав помогать ему советами в случае необходимости. Так Аль Капоне стал королем гангстерского Чикаго.

Склеп Джона Торрио.

Через год, когда от бесконечных войн и перестрелок все порядком устали, Аль Капоне созвал съезд, на котором присутствовали все представители преступных группировок Чикаго — и враги и друзья. Собрание проходило в небольшом, но уютном ресторане. Аль Капоне, человек со шрамами на холеном лице, с руками, унизанными золотыми перстнями, произнес короткую речь. Он знал: чем короче говоришь, тем дело важнее, тем скорее люди понимают тебя. «Мы — представители большого бизнеса, — заявил Капоне. — Так не стоит превращать дело в детскую игру в войну. Я предлагаю считать все прошлые дела закрытыми. Больше не должно быть ни стрельбы, ни мести в Чикаго».

Он говорил как настоящий хозяин города, и все поняли: теперь больше не существует ни официальной власти, ни авторитетов какого угодно рода, ни, тем более, сицилийского союза. Глядя на этого человека, весомо и размеренно говорящего о мире, почему-то делалось страшно от ледяного и безразличного выражения его глаз, которые не выражали ровным счетом ничего — ни радости, ни гнева. И каждый понимал: так может говорить только хозяин.

И все же борьба между мафиозными группировками Чикаго продолжалась, и это было естественно, поскольку никто не хотел отдавать нечто большее, чем деньги, — власть, даже если человек, который произносил такие неуловимо пугающие слова о мире, выглядел устрашающе самоуверенно. Ирландская и итальянская мафии на время, казалось бы, прекратили свои разборки, но все-таки то там, то здесь происходили столкновения между «черными и „белыми“ бандами.

И тогда Аль Капоне решился на крайние меры. Ему особенно досаждал главарь банды Северного Чикаго Моран по прозвищу Багз. Впрочем, если разобраться, то у Багза было множество причин для того, чтобы, мягко говоря, обижаться на Капоне: в перестрелках погибли его лучшие люди и соратники — О’Банион, Вайсс и Друччи. Однако он упустил из виду одну важную деталь: если Капоне к тому времени обладал отличной, почти по-военному отлаженной организацией, то у Морана не было ничего, кроме шайки обыкновенных головорезов.

Принято считать, что известная во всем мире гангстерская разборка под названием «резня святого Валентина» была организована именно Капоне, хотя это было не совсем так. Дело в том, что он предпочитал все свои дела вести тихо, не вызывая никакого шума и стараясь лишний раз не встречаться с представителями власти.

Основной причиной резни явилось совсем другое. Как известно, в синдикате Капоне большими правами пользовался Джек Макговерн, правая рука короля Чикаго, который одно время испытывал к нему нечто вроде слабости, вероятно уважая человека, который не побоялся изувечить его когда-то. Однако со временем видно что-то «сломалось» в Макговерне, и этот человек стал наводить ужас на весь Чикаго, причем подчас действуя во вред собственному хозяину. Если происходили громкие убийства, так или иначе связанные с организацией Капоне, можно было не сомневаться: в этом непременно замешан и Макговерн. Подчас он даже не удосуживался спросить согласия у шефа, имеет ли право совершить тот или иной поступок. И это Капоне еще прощал ему, хотя все чаще начинал просто выходить из себя, услышав об очередной затее Макговерна, проведенной без его участия. «Я умоляю тебя, — говорил Капоне Макговерну, — ничего не делай, не переговорив со мной. Ты убиваешь и калечишь направо и налево, как будто бес в тебя вселился. Запомни, все это закончится крайне плохо». «У всех нас все закончится плохо», — только и сказал в ответ Макговерн.

И вот, видимо, для Макговерна прозвенел первый звонок, но он не смог бы пожаловаться на то, что не был предупрежден. Моран много думал о том, как бы разделаться с самим Капоне, но отдавал себе отчет, что вряд ли сможет сделать это: силы слишком неравны. Тогда, недолго думая, он решил нанести удар по Капоне, убив самого близкого ему человека — Макговерна.

Фрэнк и Питер Гузенберги, профессиональные убийцы из банды Морана несколько дней выслеживали почти неуловимого компаньона Аль Капоне и наконец сочли удобным тот момент, когда Макговерн разговаривал по телефону в одном из отелей. Он прекрасно был виден сквозь стекло холла и представлял собой идеальную мишень. Гузенберги выпустили по нему несколько очередей и скрылись, пребывая в полнейшем убеждении, что дело сделано. Однако докладывать о своих подвигах Морану было еще рано.

Макговерн упал на пол не сразу после первых же выстрелов, а от следующих: дверь телефонной кабины защитила его, оградив, как щит, хотя и весьма ненадежный. К тому же отель — место людное, а потому к раненому немедленно вызвали врача. Он находился буквально на волоске от смерти, и все же помощь подоспела вовремя: врачи вытащили Макговерна буквально с того света.

Теперь Моран находился в крайне сложной ситуации. Он не смог убить одного из самых влиятельных и опасных людей из организации Капоне, а это грозило ему самому и его людям весьма тяжелыми последствиями. Макговерн выжил, а это было скверно: теперь если не Капоне, то сам Макговерн был просто обязан ответить ударом на удар.

В том, что вендетта неизбежна, Капоне не сомневался. Он был настолько уверен в том, что разборка произойдет в ближайшее время, что предпочел на время вовсе покинуть Чикаго, так что в День святого Валентина его в городе не было.

Макговерн действовал быстро. В больнице у него было достаточно времени, чтобы тщательно спланировать уничтожение банды Морана — всей сразу, одним ударом. В качестве помощников он взял двух людей из команды Капоне, славившихся своей жесткостью и непримиримостью — Джона Скализи и Альберта Ансельми, а заодно Фрэда Бурка из чикагской группировки и еще одного приятеля со стороны, который не входил ни в одну из банд, но чисто по-приятельски никогда не отказывался помочь Макговерну, если тот просил.

Этот друг Макговерна представился Морану как торговец канадским виски, и на встрече, устроенной с мнимым «продавцом» люди Багза убедились, что все чисто. «Торговец» вел себя правильно и ни разу не прокололся, сказав, что доставит товар в то место, которое укажет Моран. Тот предложил использовать в качестве следующей встречи место в гараже, принадлежавшем компании SMС, и заявил, что лично принесет деньги. Он назначил также день и час — 14 февраля, половина одиннадцатого утра.

Остальных участников действа Макговерн нарядил в полицейских. Им предстояло разыграть облаву. Была в этом деле лишь одна неприятная деталь: подручные Макговерна понятия не имели, как выглядит главарь шайки, которую им предстояло уничтожить.

Итак, 14 февраля, в праздник святого Валентина, когда принято преподносить любимым подарки, делать признания в любви, дарить открытки в форме очаровательных сердечек, стояла погода на редкость ветреная и промозглая, из-за чего казалось, что градусник показывает не –8 °C, а как минимум на 10? С меньше. Потому и народу на улице было немного, если не считать явно ждущих кого-то людей в полицейской форме. Заметив человека, одним из последних вошедших в гараж, кто-то из приятелей Макговерна сказал: «Я узнал его, это точно Моран». Тогда Макговерн подал сигнал к атаке. Он не знал, что Моран случайно опоздал на эту роковую для его людей встречу, и это спасло ему жизнь.

Взревела полицейская сирена, и машина затормозила у гаража, где притаились семеро бутлегеров. Обыватели, привлеченные звуками облавы, приникли к окнам. Они хорошо видели, как из машины показались шестеро человек — четверо в полицейской форме и двое в штатском.

Тем временем эти четверо «полицейских» и двое в штатском действовали стремительно. Они вломились в гараж с криками «Все арестованы!». Фрэнк и Питер Гузенберги, Джеймс Кларк, Джон Мэй, Вайшенк и Шиммер буквально оцепенели от ужаса. Они не могли двинуться с места, как будто их уже обдало ледяное дыхание смерти.

Они послушно выполнили приказания «полицейских» встать лицом к стене и закрыли глаза. Через секунду раздались автоматные очереди и выстрелы из винтовок. Отдаваясь от пустых стен гаража, шум превратился в сплошной адский грохот. А потом наступила мертвая тишина. Семеро людей Багза скорчились у стен, забрызганных кровью, и только у некоторых еще продолжалась предсмертная агония. Чтобы удостовериться, что в живых не осталось никого, «полицейские» стреляли до тех пор, пока не прекратились малейшие движения их жертв.

Когда все было кончено, компания Макговерна удалилась. Случайные прохожие сообщили потом, что видели, как двое полицейских выводили из гаража как будто арестованных людей в штатском. Ничего определенного заметить они не успели. Макговерн был чрезвычайно доволен результатами побоища, несмотря на то что Моран чудом избежал участи своих товарищей. По крайней мере, Макговерн продемонстрировал свою силу и дал понять: с ним лучше не связываться.

Когда же приехала настоящая полиция, то стражи порядка буквально оцепенели от представшей перед ними картины ужасной бойни. Только один из гангстеров еще дышал. Когда полицейский наклонился к нему, пытаясь выяснить, что же произошло, или услышать хотя бы какое-нибудь имя, он еле слышно произнес: «В меня никто не стрелял», после чего испустил дух.

Полицейские невольно сами окончательно запутали свидетелей, которые растерялись и уже не могли определенно показать, какая же из двух групп стражей порядка являлась настоящей. Журналисты тоже приложили руку к тому, чтобы как можно сильнее запутать расследование. Газеты пестрели заголовками вроде «Наш город настолько свободен, что преступники без особого труда могут переодеться в полицейских» или того хуже: «Полицейские изобрели новый метод расправы с преступниками: расстрелы в гаражах».

В результате оказалось, что лучше всего в данной ситуации вообще обойтись без судов и расследований, чего и добивался Макговерн, понимая, что настоящие полицейские, чувствуя себя не только подставленными, но и оскорбленными, все же предпочтут замять это дело, не пытаясь как следует расследовать его и уж тем более доводить до суда. Это могло оказаться чреватым серьезными последствиями и для них самих.

Для порядка, конечно, проверили алиби Макговерна и Аль Капоне, но первый заявил, что во время праздника всех влюбленных, как и положено, он проводил время с очаровательной знакомой; что же касается второго, то его, как известно, в Чикаго вообще не было: он отдыхал от дел во Флориде.

Итак, Макговерн сделал все так, как хотел: доказал, что связываться с ним не стоит. Попробовал же Моран — и в результате потерял всю свою банду. Багзу и вправду не удалось оправиться от удара, нанесенного ему в День святого Валентина. Остаток своих дней он доживал в тюрьме. А Макговерн никогда и не хотел долгой жизни. Думается, что, падая под выстрелами на пол кегельбана (что любопытно, снова накануне Дня святого Валентина), он ни о чем не жалел. Он умер уже давно: когда безутешно плакал на похоронах случайно убитого бандитами отца. Всю свою жизнь он превратил в месть и прошел эту дорогу до конца, не дрогнув, не сомневаясь.

И все же Аль Капоне подписал мир с ирландцами, правда ирландской же кровью. Это произошло в самом конце 1926 года, и события складывались как бы сами собой, словно эта партия уже давно была кем-то задумана и теперь только разыгрывалась как по нотам. У Капоне серьезно заболел ребенок, и он приехал из Чикаго в Нью-Йорк, чтобы поместить его в одну из лучших клиник. Заодно, если уж оказался в Нью-Йорке, как не встретиться с лучшим другом Фрэнком, который оказал Капоне столько услуг, что и всей жизни не хватит, чтобы с ним расплатиться.

Город готовился к встрече Рождества, и Аль пригласил друга Фрэнки в клуб «Адонис». Именно здесь он начинал, знаменитый гангстер, легенда века джаза. Каждая мелочь могла растрогать здесь до слез. Капоне вспомнил, как он работал в «Адонисе» вышибалой, как получил здесь свои знаменитые шрамы, как именно здесь у него впервые появились настоящие деньги и он узнал их вкус. «Как смешно, — думал Капоне, входя в ресторан, — а ведь это место было единственным, где я работал официально». Он любил, и всегда с гордостью, при случае упомянуть, что его карьера началась в ресторане, где он работал швейцаром.

Вид «Адониса» служил напоминанием: Аль Капоне — это человек, который вышел из нищеты и сделал себя сам. Какая ностальгия! Он даже не ожидал, что способен на нечто подобное. Капоне сел за столик и, полузакрыв глаза, вспомнил, что был совершенно счастлив в то время, несмотря на то что на улицах бушевали непрерывные столкновения между их с Фрэнки группировкой и «белой» бандой. Ах, эти старые добрые времена, когда приятно вспомнить даже то, что ты никогда не вставал из-за стола, не проверив, на месте ли револьвер. Капоне чувствовал себя сильным и уверенным при прикосновении прохладной стали к его ладони.

Теперь же ему предстояло вспомнить свою юность совершенно реально. «Я в затруднении, — признался Фрэнки другу. — Ирландцы достали меня, Аль. Их нынешний главарь Билл Лонерган хочет разгромить мой клуб. Он только вчера предупредил меня об этом». Капоне рассмеялся. «Что тут веселого?» — удивился Фрэнк. «Просто я вспомнил юность, — улыбнулся Капоне. — Мы сделаем их с тобой, Фрэнк, точно так же, как когда-то давно, и, клянусь тебе, это будет чрезвычайно весело!»

«Что ты намерен делать?» — спросил Фрэнк. Глаза Капоне таинственно блеснули. «Рождественский сюрприз специально для тебя, Фрэнки. Ты же доверяешь мне, правда? Я — твой самый старый, самый близкий друг». «Конечно, — сказал Фрэнк немного растерянно, — но я… Я что должен делать?». «Ничего, — отозвался Капоне. — Садись за самый дальний столик, чтобы тебя не было видно, но ты видел хорошо, что происходит. Представь, что ты в театре, а остальное предоставь мне». «Ладно, ладно, сдаюсь, — засмеялся Фрэнк, подняв вверх руки. — Делай все так, как ты считаешь нужным, Аль. Я во всем полагаюсь на тебя».

Вечером у подъезда «Адониса» затормозила машина, буквально напичканная людьми Лонергана. Дверь им открыл удивительно вежливый и любезный швейцар, как брат-близнец похожий на Аль Капоне, даже с такими же шрамами. Лонерган, не будь он столь самоуверен, не смог бы не удивиться подобному шокирующему совпадению. Но нет: он слишком хорошо знал Капоне. Капоне — швейцар? Да это абсурд! Он легче поверил бы в какого-нибудь переодетого инопланетянина.

Впрочем, Лонерган вообще не привык задумываться надолго, а потому он преспокойно вошел в клуб «Адонис», не обращая внимания на то, что швейцар — копия Аль Капоне — следует за ним по пятам. Зато Фрэнки, тихо сидевшего в темном углу зала, Лонерган заметил сразу и немедленно направился к нему. Окруженный своими телохранителями, ирландец спокойно шел по залу, как вдруг светильники на стенах бара погасли как по команде, и Лонерган оказался в световом круге, как раз под огромной хрустальной люстрой.

Немедленно из-за ширм, словно привидения, показались высокие молодые парни с автоматами в руках. Они открыли огонь по сбившимся вместе, растерянным людям Лонергана. Главарь среагировал на обстановку раньше остальных: он бросился к огромному роялю, мерцавшему красноватым лаком, чтобы укрыться за ним, однако не успел добежать до инструмента. Пуля настигла его, и Лонерган всей тяжестью тела рухнул на открытую клавиатуру, издавшую мощный и трагический аккорд. Этот аккорд Аль Капоне запомнил на всю жизнь, и не только потому, что он стал заключительным в долгом противоборстве между ирландской и итальянской группировками, не потому, что автором этого аккорда стал именно он, а потому, что он явился точкой в их дружбе с Фрэнки, которую Капоне так ценил.

Через некоторое время пришло выбирать председателя союза гангстерских организаций в Чикаго. Естественно, что таковым стал доверенный человек Аль Капоне. Неизвестно, что нашло на Фрэнка Йейла, когда он узнал об этом: быть может, он сам рассчитывал стать этим своеобразным третейским судьей гангстерского синдиката, быть может, он вообразил, что бывший друг специально не хочет подпускать его к большой власти и большим деньгам, но Аль Капоне полагал, что Йейлу вполне может хватить и Нью-Йорка… Как бы там ни было, но каждый считал себя правым, и Фрэнки чувствовал себя оскорбленным. Такие чувства, как зависть и месть, способны убить самую крепкую и долгую дружбу.

Фрэнки мстил Капоне как лесной зверь, грубый и далекий от всяких чувств, для которого главное — пометить собственную территорию. И Фрэнк поступал так, угоняя каждый десятый грузовик с контрабандным виски, которые принадлежали Капоне и которых ждали его клиенты. Нет, Фрэнку не нужны были деньги. Он показал, что больше не нуждается ни в дружбе, ни в уважении старого товарища, который на своей территории, в Чикаго, может вести себя как ему вздумается, но на территории Йейла, в Нью-Йорке, он никто. Нет, Фрэнки, здесь ты сильно ошибался. Для Капоне больше не существовало ни территорий, ни границ. Какая разница — Чикаго или Нью-Йорк, когда он хозяин всей Америки! Пока…

Что же касается детских выходок Йейла, то из простого гангстера Капоне за это просто сделал бы отбивную. «Что ж, Фрэнки, ты сам начал это и никогда не простил бы, если бы я закрыл на это глаза, — думал Аль. — Ты просто стал бы презирать меня еще больше и расценил бы мой жест как слабость. Я не хочу этого. Ты научил меня многому. Ты мой учитель, и по твоим законам я должен убить тебя, потому что иначе нельзя. Ты хочешь сказать, что я должен стать зверем, мой лучший друг? Я стану им. Ты хочешь этого, и сделаю это; ты останешься моим учителем навсегда, тем более когда в конце урока я должен убить тебя. Слушаюсь, мой друг, мой учитель».

Фрэнк Йейл был непревзойденным стрелком, лучшим в стране. Он был умен как хищник. Ни разу, ни один полицейский не сумел обнаружить его след хоть в каком-нибудь преступлении. Говорили, что он способен, подобно лесному зверю, чувствовать опасность на расстоянии. О приближении врага ему было известно, когда тот находился за три квартала от него. Но ученик должен был исполнить урок правильно, иначе он, Фрэнки, был бы скверным учителем. И ученик не подвел его. «Верный друг оказался на высоте, — вероятно, об этом успел в последний раз подумать Фрэнки Йейл, когда увидел направленные на него дула автоматов. — Ты хороший друг, Аль, но ни ты, ни я не могли поступить иначе. Мы живем как звери в лесу и бежим вдоль красных флажков, мы живем по законам, уготованным этим звериным обществом. Мы оба не могли поступить иначе».

Венок Аль Капоне, присланный на похороны Фрэнка Йейла, был самым большим и самым лучшим, словно так он в последний раз хотел выразить свою любовь и вместе с тем ненависть к законам, переступить через которые до сих пор не смог никто. Этот венок был сплетен из огромных белых роз, увитых атласной лентой, на которой были написаны всего три слова: «Мне очень жаль». Какая боль стояла за этими словами, никто так никогда не узнал.

Когда погиб Фрэнки у Капоне внутри словно что-то сломалось окончательно и бесповоротно. Говорили, что он стал жестоким, не знающим жалости зверем. Чутьем он чувствовал опасность, так же как и его учитель Йейл. Вот и теперь какой-то внутренний голос как будто говорил ему: «Будь настороже. Опасность совсем близко». И Капоне придумал собственную секретную организацию под названием «Джи-2», задачей которой было выявлять заговоры, затеянные против него. Теперь он был один и должен был иметь собственных агентов, которые за деньги доложили бы ему, где зреет обман. Друзей и него больше не было. Никогда.

Буквально через несколько месяцев после создания новой службы Капоне доложили: ему вынесен смертный приговор, который должны осуществить Джунтас, Скаличе и Ансельмо, как только представится первый удобный случай.

На следующий день Аль Капоне объявил, что устраивает торжественный обед в ресторане, предлогом для которого является назначение на должность капо одного из убийц, Джунтаса. О том, что произойдет во время этого банкета, знали все приглашенные, кроме тех, кто намеревался захватить власть.

В этот день Капоне был любезен необычайно. Для каждого из гостей у него находилось приветственное слово, каждому он пожимал руку в знак своего сердечного расположения. И ни с кем он не был так радушен и учтив, как с теми, кому предстояло умереть, — Джунтасом, Ансельмо и Скаличе.

Официанты торжественно внесли блюда с благоухающими спагетти, ароматной итальянской пиццей, бутылки с кьянти и шампанским. Капоне посадил Джунтаса во главе стола, а рядом с ним — Ансельмо и Скаличе, которые, по словам босса, тоже удостоились повышения. И вот настало время тостов, Аль Капоне поднялся со своего места, высоко подняв бокал шампанского. Он улыбался, а все смотрели на него и напряженно ожидали тоста. Однако пауза затягивалась, и присутствующим отчего-то сделалось невыносимо холодно и неуютно.

Внезапно лицо Капоне покрыла мертвенная бледность, отчего его шрамы побагровели, а улыбку словно кто-то невидимой рукой стер с его губ. Задрожав от ярости, он швырнул бокал в лицо Джунтасу. «Вы не люди, а вонючие собаки! — крикнул он. — Предатели, дерьмо, ненавижу!» Он выхватил из-под стола бейсбольную биту, а остальные участники банкета достали свои пистолеты, направив их на оцепеневших от ужаса Джунтаса, Ансельмо и Скаличе.

Капоне медленно шел вокруг стола. Его глаза уже застилал кровавый туман, а в мозгу стучали беспорядочные слова: «Предательство, Фрэнки, звери…»

Джунтас, Ансельмо и Скаличе поднялись из-за стола. Они стояли бледные как полотно, но даже ни одного жеста не сделали, чтобы защититься. Капоне взмахнул битой и ударил Джунтаса по голове. Он бил и бил, как помешанный, и тяжелая бита непрерывно мелькала в воздухе; его глаза заливали слезы и пот; он не замечал крови, брызги которой летели на его лицо. «Ненавижу, ненавижу!» — стучало в его голове. Он ненавидел эту жизнь за то, что она сделала с ним, за то, что превратила его в зверя, за то, что он был вынужден сделать с Фрэнки, лучшим другом, которого он все равно никогда не забудет. Он как будто хотел отомстить за Фрэнки; он не помнил, как упали под стол сначала Джунтас, а вслед за ними Скаличе и Ансельмо. Капоне размозжил им черепа, сам, вот этими белыми холеными руками. Если бы он так же мог разделаться со всем этим городом, который так ненавидел, городом, который платил ему взаимной ненавистью, но все же продолжал каждый вечер поглощать его виски.

Капоне никогда еще не чувствовал себя настолько уставшим. Он не обращал внимания на официантов, которые поспешно приводили в порядок место кровавой драмы, на то, как его помощники уносили из зала трупы. Кажется, ему потом доложили, что Ансельмо и Джунтас были еще живы и их пришлось пристрелить. Ему было все равно. На следующее утро он прочитал заметку в газетах, что тела трех предателей нашли в пригородной канаве, совсем недалеко от Чикаго. Естественно, улик у полиции не было никаких.

Но теперь его начали бояться. Бояться, как раненого зверя, от которого нужно избавиться. Этот страх распространялся по стране со скоростью лесного пожара. Власти приняли решение: Капоне должен исчезнуть. Но как, если против него никогда не существует улик? По какому делу его можно провести? Если свидетели и находились, то они предпочитали молчать, поскольку каждый знал неписаный закон мафии омерта — кодекс молчания. Если находился свидетель, то в полиции он обязан был молчать, если, конечно, ему была дорога собственная жизнь. Только в случае молчания его не оставили бы без поддержки, нашли бы деньги на адвоката и на подкуп прокурора. Наконец, можно было устроить побег. Все, что угодно, только не говорить. Заговоривший всегда умирал; он превращался в живую цель, которую найти достаточно легко. А потом следовал выстрел или имитация самоубийства, как у того мафиози, имя которого Капоне успел уже забыть, помнил только, что перед дверью его гостиничного номера дежурили на посту шестеро полицейских. По невероятной случайности все они разом заснули, а предатель повесился на простынях, выбросившись из окна. «Наверное, таким образом он хотел сбежать, но у него ничего не получилось», — пожали плечами полицейские. Молчали из страха, молчали за деньги, молчали, потому что были мертвы. Мафия была миром мертвого молчания.

Пока Аль Капоне еще оставался «королем Чикаго», в руках котрого концентрировались все поставки спиртного. Все чаще его фотографии появлялись на первых полосах газет крупным планом. Он становился персоной нон-грата, впрочем, большинство штатов, послушных правительству, уже поспешили объявить его таковым. Из Чикаго его тоже пытались выслать, постоянно приходили с нелепейшими обвинениями, например в бродяжничестве, поскольку официального места работы у Аль Капоне не было. Полицейские оказались в щекотливом положении. Предъявить ему обвинение в ношении оружия? Но что-то надо было делать? Шел 1930 год, а каждое выступление в Белом доме президент сопровождал словами: «Аль Капоне должен быть арестован». (При этом Аль почему-то вспоминал слова римского оратора, который в каждой своей речи и к месту и не к месту произносил как заклинание: «А Карфаген должен быть разрушен»).

Подобные заклинания отличались действенностью во все времена. Президент требует ареста Капоне любой ценой, а это уже не шутка, а большая политика. Тысячи юристов лихорадочно трудились, чтобы найти хоть что-нибудь, за что можно зацепиться. Наконец через год одного из юристов осенила идея: налоговый кодекс! Вот что поможет упрятать всесильного Капоне за решетку навсегда. Да, так оно и будет: против «короля Чикаго» следует возбудить дело об уклонении от уплаты налогов.

Оставалось самое малое: арестовать Аль Капоне. За ним внимательно следили, на него расставляли ловушки, и наконец удобный момент был найден. Аль Капоне возвращался в Чикаго из Атлантик-Сити, где только что пережил час своего наивысшего взлета: ему удалось создать свод законов, который теперь регулировал отношения между всеми американскими группировками. Он нашел путь к соглашению и теперь спокойно ждал в Филадельфии пересадки на рейс в Чикаго. Чтобы скоротать время, Капоне листал газету, рядом с ним дремали два телохранителя, и все вокруг казалось спокойным. Необычно спокойным.

Вероятно, чутье изменило Капоне, как когда-то его другу Фрэнки. К нему подошли два вежливых полицейских и обнаружили у «короля Чикаго» пистолет в роскошной кобуре ручной работы. Ну и что? Капоне только улыбнулся и протянул представителям власти удостоверение — разрешение на ношение оружия, выданное ему в Чикаго. Казалось бы, инцидент должен был быть исчерпан. Но не тут-то было. «Это другой штат, мистер Капоне, — сказал полицейский, спокойно улыбаясь. — У нас этого разрешения недостаточно. Сожалею, но вы арестованы».

«Это тринадцатый раз, — почему-то подумал Капоне. — Меня арестовывали и отпускали двенадцать раз, этот — тринадцатый. Роковое число!».

В свой родной город Капоне попал в этот раз как подсудимый. Там уже полным ходом раскручивалось дело о неуплате налогов. Президент торопил: через несколько месяцев с Капоне должно быть покончено. А пока юристы пытались разузнать хоть что-нибудь о доходах «короля Чикаго», о которых на самом деле никому и ничего не было известно, местные полицейские демонстрировали свою силу и желание подразнить загнанного зверя, а заодно потешить собственное самолюбие.

Однажды рано утром в доме Капоне зазвонил телефон. Когда хозяин снял трубку, в ней прозвучал глуховатый голос: «Советую вам выглянуть в окно в 11 утра. Увидите нечто интересное».

Капоне подошел к окну и увидел, как по улице медленно движется странная процессия: это были 45 громадных грузовиков. Когда-то они все принадлежали Капоне, но теперь на них сидели десятки вооруженных до зубов полицейских. При виде этой демонстрации Капоне захотелось разбить голову о стену. Но теперь он не мог сделать ничего.

Никогда еще он не чувствовал себя таким бессильным; наверное, оттого, что был обречен заранее. Юристы собирали сведения, что, где, когда и сколько тратил «король Чикаго». В результате досье получилось довольно-таки жалкое: вилла в Майами, дорогие сигары и лучшие костюмы, страсть к лошадиным бегам… Итого за 5 лет всего 300 000 долларов, поистине жалкая сумма для человека такого размаха, как Аль Капоне.

Аль Капоне был спокоен, присутствуя на судебных разбирательствах. В успешном исходе дела были убеждены также и его адвокаты. Обвинение представлялось просто смешным. Однако настоящий шок все они испытали, выслушав речи прокурора и судьи. Никогда еще стражи закона не были настроены столь решительно.

Аль Капоне ничего не понимал. Что происходит? Он предложил заплатить все, что, по мнению суда, он должен государству, в пятикратном размере, но в ответ услышал нечто странное: «Подсудимый, с американским законом не торгуются!». Только теперь «король Чикаго» все понял.

К нему не могли даже прицепиться по статье о нарушении сухого закона: он чах на глазах и буквально доживал последние дни. И дело здесь вовсе не в уклонении от уплаты налогов. Судьи имели личное распоряжение президента: дать Капоне максимальный срок. Это был беспрецедентный случай в истории юриспруденции. 22 октября 1931 года Аль Капоне был приговорен к небывалому сроку по этой статье: 10 лет жесткой изоляции в тюрьме строгого режима.

И вот Аль Капоне в последний раз стоит на перроне Чикаго под мелким моросящим холодным осенним дождем, ожидая поезда, но не того, в каких ему обычно приходилось ездить, в первом классе, в купейном вагоне. Нет, этот поезд будет другой: с решетками на окнах, и путь его лежит в кромешную мглу. Теперь «короля Чикаго» ничего не ждет впереди, кроме вечного мрака. Да, пока здесь еще по-прежнему толпятся журналисты, и Капоне даже не думает загораживаться рукой от бесчисленных вспышек фотокамер. Слегка прищурив глаза, он улыбается своей прежней жесткой улыбкой. «Интересно, раньше хоть кто-нибудь из вас осмелился бы прямо посмотреть мне в глаза?» — думает он, и словно в подтверждение его слов один из журналистов отводит взгляд.

Он по-прежнему идет по перрону королевской, немного устрашающей походкой. Да, пусть он зверь, но пока он еще не сломлен. И полицейские сопровождают его, как свита. Сколько их здесь! Целый взвод! Капоне почти никто не провожает, только сын и жена, которые кажутся такими одинокими и маленькими… Каково им будет теперь? Каково ему самому было в его нищем детстве?

Капоне останавливается около своего вагона и, презрительно улыбнувшись, достает из кармана пиджака свою последнюю гаванскую сигару. «А что, — говорит он полицейским. — Неплохая ночь для вас и для всей Америки. Быть может, вы надеетесь, что без меня здесь станет хоть немного тише?» Полицейские опускают глаза. «Прикурить не дадите? — спрашивает бывший „король Чикаго“. — Кажется, последнюю волю подсудимого всегда уважали… Кстати, господа, вы все можете курить. Покурим немного вместе, на прощание».

Аль Капоне. Тюремная фотография.

Полицейские закуривают, а Капоне бросает прощальный взгляд на перрон, на небо, вдыхает полной грудью этот последний воздух свободы. Он знает, что, как бы его судьба ни сложилась дальше, он больше не вернется. Порыв резкого ветра сдувает пепел с сигары, и он летит вдаль, по всей Америке. Да, пройдет 10 лет в Алькатрасе, и он станет больным стариком, которого можно больше не бояться и которого можно даже выпустить, чтобы он мог умереть где-нибудь в спокойном уголке. «И все же, господа, — хотел бы сказать он на прощание, — вы потратили столько сил, чтобы превратить в ничто легенду обо мне, но вам, быть может, когда-нибудь придет в голову простая мысль, что всю жизнь, делая из меня зверя и загоняя меня как зверя, вы как никогда близки к зверю, который притаился в каждом из вас, и от него вам некуда будет спрятаться…»

Что такое счастье, он понимал по-своему. Лаки Лучано

Когда журнал «Тайм» решил опубликовать список людей, которые представляли собой, по выражению журналистов, «лицо XX столетия», то наряду с изобретателями самолетов, компьютеров, телевизоров, автомобилей и интернета, рядом с Генри Фордом и Биллом Гейтсом в нем фигурировало имя легендарного человека, по сути создателя организованной преступности — Лаки Лучиано.

Cтатуя Свободы.

Его настоящее имя было Сальваторе Лучиано, и он, как и большинство переселенцев XX века, прибыл с родителями и многочисленной родней в Америку в 1906 году. Тогда ему было всего 9 лет, и он смотрел на мир широко раскрытыми, полными восторга глазами. «Боже мой! — воскликнул парнишка, спустившись по трапу парохода, — Сколько же здесь фонарей, сколько витрин! И все сверкает! Сколько электрических фонарей! У нас на Сицилии такого никогда не было».

Семья Сальваторе обосновалась в пригороде Нью-Йорка, в районе, где селились главным образом итальянские эмигранты и по-английски почти никто не говорил. Смотря на страшную нищету, окружавшую его, Сальваторе почему-то вспоминал, как он с семьей садился на корабль в Палермо. Его поразило, что там почти ничего не было: только маленький заводик, неизвестно что производящий, кажется серу. Здесь же все было совершенно по-другому. Другая страна, другой мир, другие правила игры…

Сальваторе сразу понял: чтобы преуспеть в этой жизни, нужно прежде всего как следует выучить английский язык. Он часто ссорился с братьями, которые пренебрегали занятиями английским. «Неужели вам непонятно, — говорил Сальваторе, — если вы хотите что-то купить в тех сверкающих огромных магазинах, вам потребуется очень много денег. Но у вас никогда не будет денег, если вы не будете знать английского».

Сам Сальваторе быстро научился говорить по-английски, бегло и без акцента. Благодаря этому, когда подростку исполнилось 16 лет, отец отдал его в ученики к шляпнику, который платил за работу несколько центов в час. Конечно, это почти ничего, но все же Сальваторе считал эти деньги своим первоначальным капиталом.

Кроме него, в мастерской работали четверо толстых ленивых парней, которым лишний раз со стула подняться было лень. Нет, это общество Сальваторе не подходило, и он быстро понял это. Однако у шляпника был еще один ученик — Лепке, высокий, черноволосый, юркий, с вечно горящими, словно возбужденными глазами. Он часто рассказывал итальянскому парню о жизни ночного Нью-Йорка и о том, сколько он таит соблазнов, о том, как порой легко стать богачом, хозяином вечно хохочущих девочек и здороваться за руку с шикарными джентльменами, привыкшими выигрывать каждую ночь по несколько сотен долларов.

Сальваторе понял: вот то, что ему нужно. Иначе из этой вечной проклятой нищеты не выбиться никогда. Нужно всего лишь немного накопить денег, а потом сделать из них капитал, который, он верит, появится непременно, как в фокусах, из воздуха, из ниоткуда.

Говорят, когда играешь в первый раз, всегда везет. Повезло и Сальваторе. Правда, в тот раз он был немного смущен. Своей одежды у него не было, а потому пиджак, притом откровенно грубый, ему пришлось взять на время у старшего брата. Юноша чувствовал себя не в своей тарелке: ведь он выбрал самый престижный игорный дом, и теперь ему приходилось ловить на себе насмешливые взгляды завсегдатаев и слышать изощренные колкости белокурых красавиц, словно сошедших с рекламных плакатов.

Собрав свою волю в кулак, он не ретировался, решил идти до конца. В тот вечер Сальваторе не взял в рот ни капли спиртного, выиграл 224 доллара и ушел, весьма довольный собой.

В этом клубе он появился ровно через неделю, и с ним впервые уважительно поздоровались. Он снова сорвал отличный куш и немедленно отправился в модный магазин, как он мечтал три года назад. Теперь у Сальваторе был отличный костюм, фетровая шляпа и шикарные коричневые полуботинки. Посмотрев на себя в зеркало, Сальваторе понял, что в шляпной мастерской ему больше делать нечего, и буквально на следующий день уволился. Теперь у него будет совсем другая жизнь, другие связи, он узнает новых людей, что бы там ни говорили в праведном негодовании отец и братья, что-то толкуя о католической вере и неправедно нажитом богатстве. Сальваторе уже понял: не сделаешь что-то сам, никто тебе не поможет, и нечего уповать на помощь свыше, сидя в старой развалюхе и с трудом связывая английские слова. Он выбрал свою дорогу, а если родственникам нравится такая трущобная жизнь, он им не мешает.

Правда, фортуна — дама переменчивая, и однажды Лучано проиграл по-крупному. Нужно было срочно исправлять положение. И тут снова на помощь пришел Лепке. Он познакомил Сальваторе с одним из своих друзей, торговцем наркотиками. Тот убедил 18-летнего парня, что дело это выигрышное и достойное настоящего мужчины. Сальваторе, все еще не до конца вышедший из детского возраста, упивался ощущением опасности; ему нравилось чувствовать, как дрожат нервы, когда приходится ждать очередной встречи в условленном месте, когда полиция может схватить тебя в любой момент. Ему понравился риск, тем более что эти маленькие пакетики с кокаином приносили действительно бешеные деньги.

Однако Сальваторе был еще слишком молод, чтобы не проколоться. У молодых парней дело было поставлено откровенно плохо, и ему пришлось пройти и через пьяные разборки, и понять, что такое грубый рэкет и насилие. И все же он был еще юн, а потому абсолютно пренебрегал таким понятием, как безопасность.

Лаки Лучано.

Попался Сальваторе совершенно случайно, оказавшись поблизости от таких же, как он, молодых наркодельцов, гоняющихся за легкой наживой. В результате он заработал 3 года исправительных лагерей, хотя распространение им наркотиков доказано не было. Ему состряпали дело об ограблении ювелирного магазина, о котором Сальваторе даже понятия не имел. Просто у полицейских «зависло» дело, и срочно требовалось на кого-то его спихнуть. Тут-то и подвернулся Сальваторе Лучано, показавшийся стражам порядка подходящим козлом отпущения.

В исправительных лагерях Сальваторе узнал совершенно иных людей, с которыми встречаться раньше ему не приходилось. Ему дали понять, что такое круговая порука; он познакомился с теми, кто имел дело с крупнейшими боссами американской теневой экономики. Он учился распознавать их нравы и методы ведения криминальных дел. С этими людьми — с Торрио, Массерио и Костелло — он позже создал могущественную мафиозную корпорацию.

Сальваторе Лучано всегда отличался живым умом. Едва выйдя из тюрьмы, он предложил своим новым знакомым выгодное, по его мнению, дело. Лучано решил создать целую компанию, которая занималась бы вербовкой безработных симпатичных девушек, певиц и танцовщиц, ищущих работу и мало кому известных. Лучано сам продемонстрировал, как именно следует проводить подобную вербовку.

Собственно, тактика его была проста, как все гениальное. На руку играла и привлекательная внешность молодого человека, стройного, подтянутого, изысканного, щедрого. Девушки были в восторге от него и его действительно мужских представлений о жизни.

Но бизнес есть бизнес, и романтика не имеет к нему ни малейшего отношения, а девушки в данном случае и являлись тем товаром, на который делал ставку Лучано. Он красиво ухаживал за безработными девушками, угощал их ужинами в дорогих ресторанах, а заодно говорил, что в нынешнем обществе можно выжить только при том условии, если ты обладаешь достаточной гибкостью нравственных позиций («Еще лучше, если бы их вообще не было», — думал он). Обычно ужин в ресторане заканчивался снотворным в бокале прекрасной дамы. Как истинный джентльмен, Лучано не оставлял ее в трудном положении и переносил в спальню, где жертву ожидали наркотики и молодые люди, не менее обаятельные, чем Лучано. Наркотики уносили в мир прекрасных грез, а молодые люди казались идеальными рыцарями, которых несчастная девушка ожидала всю жизнь. Правда, задаваться вопросом, почему столько молодых прекрасных рыцарей сразу и для одной нее приготовила судьба, ей было некогда, да к тому же безумно хотелось спать.

Наутро прелестная дама просыпалась, чувствуя себя совершенно разбитой, с больной головой и приступами тошноты. Но рядом находился обаятельный Лучано, всегда готовый помочь в устранении неприятных симптомов вчерашнего ужина, а в качестве развлечения предложить набор изумительных фотографий — одна другой лучше. Бедная девушка и не представляла, оказывается, на что она может быть способна, проявляя по максимуму гибкость нравственных установок. По сути, она уже была готова работать на Лучано, и ничего другого ей не оставалось.

Но для Сальваторе Лучано этого было мало. Он знал: это только начало. Остаться на всю жизнь просто вербовщиком проституток — это не для него. Хватит того, что он разработал свою технологию, а дальше его ждут более важные дела как директора мощной компании. На какое-то время он сделался управленцем, беспощадно избавлялся от алкоголиков и сомнительных личностей: им не было места в серьезном бизнесе Лучано. К тому же ему постоянно приходилось разбираться с многочисленными претензиями проституток, на что уходило много времени и нервов. Однако подобные разбирательства проходили исключительно заочно: прекрасные дамы должны были знать свое место, как, впрочем, и все остальные.

Сальваторе Лучано в это время представлял собой образец неотразимого мужчины. Он считался законодателем моды для всего Нью-Йорка. Все хотели одеваться так, как он, — в шелковые рубашки и кашемировые пальто. Обувь Лучано носил только ту, что заказывал для себя специально, а для своих «кадиллаков» и «бьюиков» велел делать исключительно красные сиденья. Он завел салон, где появлялся весь цвет города — подающие надежды бизнесмены, красивейшие женщины, обычно певицы и актрисы. Приглашенные обожали чтение вслух в салоне Лучано. «Лучано — это истинный джентльмен, — говорили о нем. — Он щедр, как король, и способен дать девушке 100 долларов только за то, что она одарила его ласковой улыбкой».

Когда в 1929 году проводилось федеральное расследование, в результате его выяснилось, что годовой доход предприимчивого Сальваторе Лучано составляет не менее 200 тысяч долларов в год. Поскольку это были большие деньги, то Лучано пришлось отвечать на вопросы, каким образом он их зарабатывает. Нимало не смущаясь, Сальваторе обыкновенно отвечал: «Я занимаюсь просто мелким бизнесом, но если бы вы знали, сколько у меня щедрых друзей!».

Первым покровителем Сальваторе Лучано стал Джо Массерио, человек с замашками диктатора. Он пока еще не понимал, что является представителем того поколения, которое покинуло сцену вместе с уходом Аль Капоне. Он не догадывался, что молодые гангстеры за глаза называют боссов, подобных ему, стариками, или усатыми, поскольку те часто носили усы а-ля Пит. Но самое страшное: они уже не могли разобраться, что в обществе происходят значительные изменения, причем не только в манере одеваться, но и в методах работы преступных группировок. Например, сам Лучано одевался весьма скромно, но изысканно и со вкусом. Он напоминал молодого потомка банкиров. Собственно, таковыми были друзья Лучано Джо Адонис или Фрэнк Костелло.

В то же время молодежь активно училась у представителей старого поколения мафии. Сальваторе Лучано произвел на Джо Массерио неотразимое впечатление. Старик владел огромной сетью нью-йоркских публичных домов и с видимой радостью принял в дело Лучано, который к тому же не был новичком в данной области. Кроме того, у Сальваторе имелись отличные рекомендации, которые он приобрел в тюрьме. Пригодились бы и его неплохие наработки в наркобизнесе.

К общему делу присоединился и черноволосый импозантный выходец из Калабрии Фрэнк Костелло. Он занимался главным образом игорным бизнесом, и его автоматы работали едва ли не по всей Америке. Фрэнка Сальваторе знал еще со времен тюрьмы. Сейчас он вкладывал деньги в бизнес своего приятеля, видя в нем человека весьма изобретательного во всех отношениях, и особенно в том, что касалось отношений с правоохранительными органами. Чтобы обеспечить себе безопасность, Костелло не жалел ни сил, ни денег и постепенно, шаг за шагом, создавал настоящую сеть коррумпированной полиции.

Немного позже Лучано и Костелло решили, что им может весьма пригодиться еще один молодой подающий надежды гангстер Джо Адонис. Тот также работал с Массерио, и благодаря Адонису можно было достаточно легко завести столь необходимые связи не только в светских кругах города, но и в области большой политики. Адонис имел связи с прокуратурой, давал щедрые взятки и когда угодно мог вывести из-за решетки нужных людей. Действовал Адонис ловко и с умом, и у него имелась широкая агентура, состоявшая главным образом из «замазанных» полицейских, а «замазать» он мог любого и на редкость виртуозно.

Так постепенно начала оформляться империя Сальваторе Лучано. Он становился очень состоятельным человеком благодаря казино, наркотикам и, особенно, проституции.

Рэкет в последней области был доведен Лучано до совершенства. Все его дела вел Лил Дейви Бертилло в своей штаб-квартире, расположенной неподалеку от полицейского управления на Малерби-стрит. Бертилло управлял несколькими отделами безопасности, которые охраняли публичные дома от набегов конкурирующих банд, а заодно и от полиции. Между прочим особо строптивым здесь же вправляли мозги. Если какое-либо заведение задерживало платеж, бравые парни Лучано врывались в бордель и крушили там все, что попадалось под руку. Информационный отдел, который контролировал бывший прокурор, занимался консультацией проституток, имевших какие-либо трения с полицией. В обязанности медицинского отдела входил регулярный еженедельный осмотр девушек легкого поведения.

«Закон омерта» действовал и в среде проституции. Сколько бы полиция ни устраивала облавы, даже из простых девчонок невозможно было вытянуть ни слова. Только одна из них, Тельма Джордан, заявила: «Мне ли не знать, что делают эти парни с нашим братом, кто сболтнет хоть лишнее слово. Они жгут тело и ступни горящими сигаретами, отрезают языки. Так что все. Отвяжитесь. Ни слова я вам больше не скажу».

И все же, видя, как прекрасно идут дела у Лучано и как он того и гляди станет лидером целой криминальной корпорации нового типа, Массерио время от времени говорил со значением: «Все вроде бы у Лучано хорошо, да сдается мне, что этот сукин сын обычный неженка». А потом у «сладкого мальчика» Лучано произошла крупная неприятность, и кто был в этом виноват, неизвестно до сих пор; можно только догадываться, кто стоял за событием, произошедшим 16 октября 1929 года, когда Сальваторе получил свое прозвище Счастливчик.

В этот день Лучано стоял на углу 6-й и 33-й авеню, по его словам, поджидая даму как неожиданно рядом с ним взревели тормоза. Он не успел ничего предпринять и даже что-то понять, как крепкие руки троих мужчин втащили его в машину, а потом он ощутил прикосновение к горлу острого, как бритва, ледяного лезвия ножа, от которого, казалось, даже мозги застывали. Мимо стремительно замелькали улицы, верхушки деревьев, которые становились все более чахлыми и редкими, и наконец Сальваторе увидел только небо, низкое, серое, безнадежное небо.

Его вытолкнули из машины и повели к заброшенному сараю. «За все надо платить, малыш. Ты сам выбрал именно такую дорогу», — пискнул в его голове отвратительный голосок. По чавкающей и хлюпающий грязи его молча провели к заброшенному гаражу. Что происходило потом, он помнил очень плохо: кажется, сначала долго избивали, пока он не потерял сознания, а потом он пришел в себя уже вниз головой, подвешенный за ноги к потолку. Его снова били, жгли сигаретами, вырезали ножами ремни со спины, а их вопросы звучали еле слышно сквозь сплошной кровавый набат, оглушавший Лучано: «На каком складе находится последняя партия кокаина?». Шесть часов он слышал один и тот же вопрос: «Где? Где? Где?».

При чем здесь кокаин? Это вообще был какой-то бред, и Лучано прекрасно понимал, что не имеет значения, скажет он что-нибудь или нет — убьют все равно. А потому он молчал. Молчал до конца, время от времени проваливаясь в спасительный обморок. Вероятно, в один из таких моментов его мучители то ли слишком устали, то ли сочли его мертвым, потому что погрузили в машину бесчувственное тело и вышвырнули в одном из самых отдаленных пригородов Нью-Йорка.

Лучано пришел в себя перед самым рассветом, когда стало особенно холодно. Он почти не чувствовал боли, не понимал, где находится и что произошло. Все напоминало кошмарный сон. Он поднялся с земли и пошел шатающейся походкой, напоминая со стороны сильно пьяного человека. Неизвестно, сколько времени и в каком бы направлении он шел, но его заметила женщина и вызвала наряд полиции.

Стражи порядка отправили Сальваторе Лучано в больницу. Он был настолько изувечен, что тогда мало кто надеялся, что он выживет. Но он выжил. Он страстно хотел жить. Единственное, что мешало, — это постоянное присутствие полицейских, задававших множество вопросов, большинство из которых казались Лучано такими же бессмысленными, как и вопросы тех парней из гаража. Он отвечал одно и то же: «Я ничего не помню. У меня нет врагов. Я ничего не знаю. Я не запомнил их лиц. Я был без сознания и ничего не видел. Наверное, это чья-то ошибка».

Как и в тот день, он никому ничего не сказал и тем самым довел до состояния исступления и полицию, и журналистов. Первые бесновались оттого, что расследование превратилось в очередную пустышку и не обернулось для них новенькими нашивками. Что же касается журналистов, они ждали сенсации. Но Лучано обманул их ожидания. Сенсации не получилось.

Выйдя из больницы, Лучано выяснил, что у него появилось прозвище — Счастливчик, ведь он действительно выжил лишь чудом. Лучано немедленно сообразил, что теперь его шансы высоки, как никогда. Теперь он не просто мозг созданной им корпорации, он авторитет, и теперь все должны с ним считаться. Пользуясь связями Костелло и его постоянной поддержкой, Счастливчик развернул торговлю спиртом по всей Америке, потом, совместно с еще одним приятелем из Орлеана, Дэнди Филлом, профессионально организовал рэкет и в этом городе.

Доход Счастливчика и Костелло уже достиг 2,5 миллиона долларов в год, когда Лучано окончательно принял решение: пора убирать остатки «усатых» с их кланами. Они мешали бизнесу развиваться. «Мы реорганизуем американскую мафию, — заявил Лучано на собрании в Атлантик-Сити. — Все, дальше идти некуда, и жить по-старому мы больше не будем. Мы пытаемся контролировать прибыли и риск в то время, как каждая группировка занимается тем, что дует в свою дуду. Сицилийские семейные принципы должны отойти в прошлое. Разве вы не видите, что в свой бизнес я за собой всю свою многочисленную родню не притащил?»

Поскольку мафиозные разборки мешали общему делу, Лучано предложил заключить негласный договор о правилах конкуренции, а заодно четко разграничить полномочия группировок. «Кроме того, — добавил Лучано, — мы нуждаемся в создании общих охранных структур».

И такая полувоенная структура появилась. Она получила название «Мёрдер инкорпорейтед», или «Корпорация убийц», а ее руководителем стал Альберт Анастазия, который и раньше выполнял множество деликатных поручений Лаки Лучано.

Американский журналист Гас Тэйлер в своей статье писал об этой организации: «Главная цель (Лаки Лучано — прим. ред.) заключалась в том, чтобы, укрепив позиции „Корпорации убийц“ в преступном мире, использовать ее огромную мощь для физического устранения конкурентов и расширения сферы экономического и политического влияния. Таким образом синдикату удалось реально предотвратить войну между бандами и избежать „случайных“ преступлений — основа для конфликта была устранена с деловитостью, свойственной легальным монополиям и картелям, когда они хотели прекратить конкурентную борьбу на рынке промышленной продукции».

Профессиональный убийца в «Мёрдер инкорпорейтед» получал ежемесячное жалованье — до 150 долларов; ученик получал совсем немного — 50 долларов. И все же цель, о которой писал в своей статье Гас Тэйлер, была еще далека, и достичь ее, не пролив крови, было просто невозможно.

И если ранее на собраниях можно было увидеть едва ли не три десятка боссов, то сейчас их место должен был занять совет директоров. Вслед за ним и мир преступности трансформировался в коммерческую структуру, организованную идеально. Так решил Лучано, и всем уже было ясно, кто настоящий президент этой новоявленной компании — нет, не Массерио, а его примерный ученик, которого он называл неженкой.

В апреле 1931 года Лучано пригласил Массерио в итальянский ресторан «Скарпато», место, которое так любили жители Нью-Йорка. Угостив своего старого приятеля изумительно приготовленными устрицами и омарами, а потом перекинувшись с ним в карты, Лучано извинился и сказал, что должен ненадолго удалиться в туалет.

Когда явилась полиция, Лучано смотрел на них невинными глазами. «Я не знаю, что произошло, — сказал он. — Я находился в туалете и как раз мыл руки, как услышал выстрелы в зале. Когда я вернулся, Массерио был мертв». Его показания поспешно подтвердил и владелец ресторана, сицилиец: «Это произошло так стремительно, что я даже не успел запомнить лиц нападавших. Я помню только, что в зал ворвались трое мужчин, вооруженных автоматами. Они открыли стрельбу по Массерио. Сколько времени это продолжалось, я не знаю. Я находился в шоке».

Следующим из «усатых» в списке смертников, составленном Лаки Лучано, стал Сальваторе Маранзано, который занимался нелегальной перевозкой людей в Америку, а после убийства Массерио стал всерьез задумываться о кресле президента американской мафии. Он, кажется, тоже не понял, чье время сейчас настало. И вновь люди Лучано объяснили ему, кто здесь настоящий хозяин. Вскоре в бюро Маранзано, над которым красовалась вывеска: «Контора по продаже земельных участков» — вошли пять киллеров. Людям, находившимся в приемной, они приказали встать лицом к стене и положить руки на затылок. После этого двое остались охранять посетителей, а трое быстро вошли в кабинет Маранзано и буквально через три минуты покинули его. Полиция нашла этого мафиозного босса с перерезанным горлом.

В течение двух суток примерно таким же образом погибло не менее 20 влиятельных боссов старой мафии. Этот день, 11 сентября 1931 года, Лаки Лучано назвал днем «большой чистки». Естественно, у полиции против него никаких улик не было. В этот день Сальваторе Лучано по прозвищу Счастливчик стал единственным главой американского мафиозного клана.

Он был потрясающе неутомимым, на каждом собрании требуя от своих подчиненных больше мобильности. «Нужно быстрее и как можно активнее проникать в легальный бизнес, — говорил он. — Мы возьмем под свой контроль промышленность и сельское хозяйство, причем каждый из этих каналов должен быть задействован для транспортировки наркотиков. Расширяйтесь и не бойтесь ничего; не бойтесь проявлять изобретательность. Я убежден, что полиция не станет проверять каждую упаковку сосисок!»

Как будто профессор перед студентами, он размеренно ходил перед своими подчиненными, посматривая на них сквозь стекла дорогих очков, тускло поблескивавших золотой оправой. «Главное, чтобы вы помнили четыре основных закона. Первый: ты в любую минуту должен быть уверен, что немедленно сможешь связаться с хорошим адвокатом. Второй: не предпринимай акта насилия в отношении государственного служащего, поскольку это может повлечь за собой преследование полиции по всей территории Америки; государство сразу начинает активно действовать. Третий: подоходный налог плати безупречно. И наконец, четвертый: нельзя доверять никому, кроме членов нашей организации».

Лучано добился контроля над фабриками, действуя главным образом через профсоюзных лидеров, причем последние часто сами первыми приходили к мафиозному боссу, прося помощи, и в этом случае демонстрации рабочих охраняли киллеры Счастливчика. Лучано понял, что может через профсоюзы прибрать к рукам большую часть промышленных предприятий. Подкупая рабочих лидеров, он вскоре фактически владел меховыми и пошивочными фабриками, колбасными заводами и бойнями, кинотеатрами и транспортом, бакалейными и продовольственными магазинами. Основой же этого бизнеса, как и раньше, являлись наркотики, которые буквально лились рекой.

Империя Счастливчика Лучано буквально купалась в золоте, и все главы мафиозных кланов были весьма довольны. Их очень устраивала специализация, устроенная Лучано. Друг детства Сальваторе Лепке занимался исключительно профсоюзами, Анастазия — киллерами, Торрио — публичными домами, а Ланцо — казино. Осталось совсем немногое — проникнуть к самым верхам, к настоящей государственной власти.

Немного поразмыслив, Лучано попросил Адониса познакомить его с агитатором кандидата в президенты Рузвельта Джимми Хинсом. Щедрый Счастливчик оплатил все его разъезды, а заодно завел связи с сенаторами и лучшими американскими адвокатами. Еще чуть-чуть — и вся Америка принадлежала бы ему.

И он добился бы своего, если бы не настырный нью-йоркский прокурор Томас Дьюи. Неизвестно, почему он так ненавидел Лучано, но досье собирал на него вот уже несколько лет. Не раз на заседании «Мёрдер инкорпорейтед» Лучано предлагали унять зарвавшегося прокурора, но тот отчего-то не хотел воспринимать Дьюи всерьез и только смеялся: «Интересно, за что он меня так не любит? Что лично ему я сделал плохого? Он веселит меня, поэтому не стоит вносить его в список смертников».

Уличить в чем-либо Лучано было практически невозможно. Давно ушли в прошлое те времена, когда он сам вербовал девочек в проститутки и продавал пакетики со смертоносным белым порошком. Нет, на наркотиках Счастливчика не поймать никогда, решил Дьюи и сделал ставку на проституцию. Он разослал во все публичные дома, принадлежавшие Лучано, своих агентов, которые всеми правдами и неправдами добивались от девушек откровений разного рода. Их слова впоследствии и стали основой обвинения, а Дьюи весной 1936 года получил долгожданный ордер на арест Лаки Лучано.

Во время суда в здании дежурило не менее 40 вооруженных до зубов полицейских. Здесь же находились 68 владельцев публичных домов, 40 проституток и 20 сутенеров. Лучано прибыл, как всегда, невозмутимый, одетый в шикарный модный светлый костюм. На его лице играла улыбка. Все обвинения он отбивал с изящной простотой. Ему ничего не могли вменить в вину, даже то, что в его квартире было найдено оружие. Лучано ослепительно улыбнулся: «Ах, я забыл сказать, что на днях собирался поохотиться».

Присяжные смотрели на проституток с нескрываемым отвращением. Как можно доверять словам этих опустившихся женщин, когда обвиняемый столь благопристоен. Все происходящее напоминало им фарс, грязную клевету, тем более что проститутки и сами то и дело путались в показаниях, справедливо опасаясь за наказание, которое последует за их откровениями, причем это совершенно не зависело от того, будет в этот момент Счастливчик находиться за решеткой или нет. Как показало время, они оказались правы. Морщась, присяжные покидали свои места, и Дьюи понимал, что теряет почву под ногами.

И тогда он решился на подлог, на крайнюю меру, полагая, что с преступниками не стоит вести игру по правилам и если цель благородна, то для ее достижения все средства хороши. Он подкупил свидетельницу по имени Маргарет Луиз Белл. Вид у нее был не просто благопристойный — очаровательный. Но если она сумела свести с ума присяжных, то Лучано просто засмеялся ей в лицо: «Эти обвинения — ложь. Они шиты белыми нитками! Вам никто не поверит!». Адвокат поддержал своего подзащитного: у него были свидетельства того, что дама подкуплена, а речь ее просто вызубрена, как на школьном уроке.

И все же удача отвернулась от Счастливчика, а может, присяжные поддались неотразимому очарованию рыжеволосой Маргарет. Во всяком случае, приговор Счастливчику Лучано звучал следующим образом: 50 лет строгого режима. Только в этот момент Лучано не выдержал и отчаянно закричал: «Я невиновен!», но его уже никто не слушал. Наконец-то Томас Дьюи смог сказать то, что давно собирался, он вскрыл самую суть деятельности Сальваторе Лучано: «Когда Лучано возглавил индустрию порока, она стала высокоорганизованной и начала управляться по последнему слову новомодного коммерческого менеджмента».

Не прошло и нескольких недель, как однажды ночью в одном из вашингтонских полицейских участков раздался телефонный звонок. Сонный дежурный, поднявший трубку, услышал истошный женский вопль: «Помогите!», а потом наступила зловещая тишина. Полиции понадобилось всего несколько минут для того, чтобы установить, из какого именно места был сделан звонок. Через полчаса наряд полиции уже ломал дверь комнаты, из которой звонила девушка. Глазам полицейских предстала страшная картина. На полу в огромной луже крови, со связанными за спиной руками лежала рыжеволосая девушка, когда-то, возможно, привлекательная. Ее ночная рубашка была разорвана, а на бедре кровоточили вырезанные ножом буквы С и L и две цифры — 3 и 12. Расшифровать надписи оказалось проще простого: С и L — это были инициалы Сальваторе Лучано. Что же касается цифр 3–12, то это сочетание Счастливчик считал для себя самым удачным. Даже отвечая по телефону, он обычно говорил: «3–12 слушает…»

Тюремное заключение тем не менее лишний раз доказало, что власть Лаки Лучано поистине огромна. О нем вспомнили, когда началась Вторая мировая война. Для Америки наступили тяжелые времена: немецкие подводные лодки то и дело пускали на дно американские торговые суда, и промышленность страны несла огромные убытки. Разведка сбилась с ног, разыскивая шпионов или сочувствующих немцам. В этот момент правительство осознало, что его единственной надеждой остался заключенный в тюрьме Даннемора Лаки Лучано. Его немедленно перевели в Комсток и всерьез с ним переговорили: «Мы надеемся, что ты поможешь военно-морским силам».

Лучано улыбнулся: «Помочь я согласен». Потом он ненадолго задумался и произнес: «Меня смущает лишь одно обстоятельство. Я все чаще слышу, как поговаривают о моей высылке в Италию, ведь никто не может знать, чем закончится вся эта война. Вдруг станет известно, что во время войны я помогал США? В этом случае мне не поздоровится. А значит, все, что я делаю, должно сохраняться в строжайшей тайне». «Люди из разведки хорошо знают, что такое молчание», — заверили его, и тогда Лучано велел привести к нему связного, передав через него на свободу: «Вы можете сотрудничать!».

Ситуация изменилась как по мановению волшебной палочки. Глазами и ушами военно-морской разведки Америки неожиданно стали сотни рыбаков, бездомных бродяг и докеров. Уже через неделю было арестовано 8 немецких шпионов, после чего Лучано поселили в отдельной камере, больше, впрочем, похожей на рабочий кабинет. Здесь проходили его встречи с самыми известными политиками и бизнесменами.

К окончанию войны, в 1945 году, адвокат Лаки Лучано без особого труда получил помилование для своего клиента.

В самом начале февраля 1946 года Сальваторе Лучано стал свободным человеком. Его не забыли за это время: по-прежнему вокруг было множество друзей, в его честь устраивались роскошные приемы, его принимали в лучших домах страны. Но… По решению суда знаменитому гангстеру запретили проживать в Америке.

Подобное обстоятельство нисколько не смутило Лаки Лучано. Он вообще не привык унывать. Если нельзя жить в Америке, значит, он готов поехать на родину, в Италию, тем более что там такой мягкий климат, много солнца и море. Что может быть лучше для человека, который провел несколько лет в тюремных застенках?

У Лучано был вид человека, собирающегося как следует отдохнуть. Если бы он умел отдыхать! Его деятельная кипучая натура постоянно требовала какого-то выхода, решения новых проблем, строительства новой империи, где он был бы полновластным властелином.

Лучано приобрел в Палермо роскошный особняк и вел жизнь размеренную и спокойную, как и подобает добропорядочному господину. Он регулярно посещал ипподром, принимал у себя друзей, которые довольно часто приезжали к нему из Америки. А еще он думал о том, как создать криминальную экономическую сеть, которая смогла бы охватить целиком все Средиземноморье, а лучше — весь мир. Вот именно — весь мир, на меньшее Лаки Лучано не согласен.

Чтобы осуществить свой план, Лучано отправился в Аргентину, а потом на Кубу, где его очень тепло встретил глава государства и будущий диктатор Батиста, известный своими криминальными связями международного масштаба. Лучано сразу понял: Куба — это именно то, что ему нужно. Гавана в то время являлась центром контрабанды наркотиков, рома и американских сигарет, а Счастливчик, как известно, в этом бизнесе не был новичком.

В ночном клубе «Тропикан» он познакомился с самыми авторитетными местными мафиози, которые сосредоточили в руках торговлю, казино и ночные клубы, такси и гостиницы. Взамен Лучано предложил кубинскому правительству помощь в организации постоянных контрактов на поставку в Америку кубинских экзотических фруктов.

Удовлетворенный, Лучано вернулся в Рим. Он ощущал себя едва ли не властителем мира; он купался в лучах собственной славы и с удовольствием давал интервью журналистам. Практически ни одна светская хроника не обходилась без упоминания имени Лучано как ее главного героя. «Все, что обо мне до сих пор слышали — ложь, — охотно заявлял Счастливчик. — „Всегда найдутся охотники, чтобы опорочить имя удачливого бизнесмена“. Его сопровождали красивейшие женщины. Не стесняясь камер, маркиза Сандра Росси или прима Ла Скала Иджеа Лиссони наперебой рассказывали, что у них не было столь неотразимого мужчины, хоть чем-то похожего на Лучано. „Никто не способен любить так, как он“, — говорили они, а репортеры ловили каждое слово, чтобы на следующий день их газеты украсила очередная сенсация.

В Италии Лучано открыл фабрику, которая официально производила миндаль в сахаре. На самом же деле Счастливчик отрабатывал очередной вариант развития местной наркоторговли. Его фабрика и стала такой отправной точкой. Он, как всегда, был успешен, и вскоре на Сицилии появилась мафия, аналогичная американской, процветающая благодаря торговле кокаином. Любая лавка, украшенная связками базилика или рекламирующая лучшие в мире спагетти, становилась торговой точкой, где любой желающий мог получить отравленный билет в мир грез.

Естественно, Лучано не мог ограничиться одной фабрикой: это было бы подозрительно, да к тому же он всегда умел сохранять неплохие отношения с правительством и делиться не забывал. Его бухгалтерские документы всегда являлись образцом безупречности. И вот уже в Неаполе процветает его магазин электротоваров, в Риме — бутики, одежда и обувь из которых шла в Америку на экспорт. Фирмы Счастливчика появились едва ли не по всей Европе — в Нидерландах, Франции и Великобритании. Он добился всего, о чем мечтал. Он стал некоронованным королем мира.

Не хватало только одного — оставить свой след в эфемерной субстанции, называемой вечностью. И вновь, как в сказке, его желание исполнилось. В 1961 году Сальваторе Лучано получил письмо. «Уважаемый сеньор Лучано, — говорилось в нем. — Я преклоняюсь перед вами, перед вашим талантом и хотел бы попросить вас об одной услуге: окажите мне честь. Как профессиональный писатель, я хотел бы написать книгу о вашей жизни, ставшей уже легендой, и снять фильм по этой книге. Сценарист и продюсер Мартин А. Гош». Вот она, вечность, слава. При жизни он сможет стать живой легендой, мифом. Конечно, Лучано согласен, разумеется, при условии, что прежде сам подробно прочитает книгу: ему ли не знать, как много слухов ходило о нем за все эти долгие годы…

Лаки Лучано никогда так не нервничал, и сам не знал почему. Он никогда так не рвался вперед, так, что, казалось, сердце выскочит из груди, хотя он, добропорядочный джентльмен и солидный бизнесмен, должен вести себя так, как подобает человеку его ранга, — спокойно, уверенно, слегка лениво и немного снисходительно. Но прошло всего несколько дней, и Лучано взял билет до Неаполя: именно там проживал автор будущего фильма. Он был немного взвинчен, но так и светился счастьем. Видя лучезарное настроение хозяина, парни из его охраны, подтянутые и отлично одетые, тоже ощущали себя словно в предвкушении праздника.

Чувствуя себя молодым, как никогда, Лаки Лучано шел по зданию аэропорта пружинящей уверенной походкой. И вдруг внезапно он негромко вскрикнул, успел поднести руку к сердцу и рухнул на пол. Лучано лежал в аэропорту Неаполя, беспомощно раскинув руки, а с губ так еще и не успела сойти улыбка счастья и торжества. «Разойдитесь, разойдитесь!» — крикнул собравшейся вокруг толпе комиссар Джордано. «Ушел! — с отчаянием пробормотал он себе под нос. — Такая операция и так глупо провалилась. Если бы не случайность, он был бы уже у нас, в наручниках».

Через три дня Лаки Лучано хоронили в Неаполе. Говорили, будто в городе еще не было за всю его историю столь шикарных похорон. Лаки Лучано уходил совершенно счастливым, в свою вечность, за ту стену, за которой всех ждет только одно — молчание…

Лаки Лучано. Обложка книги

Гений гемблинга. Мейер Лански

Великий финансовый гений преступного мира, Мейер Лански, о котором позже «Уолл-Стрит-Джорнэл» писал, что «если бы Лански не сделался бандитом, то он был бы президентом компании „Дженерал Моторс“», родился в 1902 году в городе Гродно, почти на самой границе Российской империи, в местечке, погрязшем в беспросветной нищете и страдавшем от разгула антисемитизма. Его отец, забитый и вечно запуганный портной Сухомлянский, в 1911 году все же решился на смелый шаг — переехать в Америку, поскольку в России для него места не было, это он понял наконец очень ясно. В это время Мейеру было 9 лет, и выглядел он маленьким и тощим оборванцем. Именно таким его увидели иммиграционные чиновники Нью-Йорка. Когда мать Мейера спросили дату рождения ее сына, это оказалось для нее неразрешимой задачей, однако, недолго думая, она назвала 4 июля, День независимости Америки.

Пока Мейер был еще очень мал, а его семья постоянно голодала, впрочем, как и многие миллионы еврейских иммигрантов. Нищета была поистине вопиющей, и так прошло 6 лет, показавшихся мальчику бесконечными. В школу Мейера сумели определить лишь в 1917 году. Учился он относительно слабо. Особенно трудно давался английский язык. Лучше других предметов у него шла математика: ведь язык цифр не требовал великолепного владения английским.

В то же время Мейер понимал: он ничего не добьется в этой жизни, если по-прежнему будет оставаться не в ладах с языком. И мальчик старался, старался изо всех сил. Пожалуй, ему приходилось даже труднее, чем всем остальным иммигрантам, поскольку, как он вспоминал, особенно сложно было избавиться от этого отвратительного местечкового акцента. Только после нескольких лет упорной работы Мейер научился свободно говорить по-английски, так, что никто не смог бы отличить его от настоящего американца. В то же время он имел четкое понятие о том, что такое национальное достоинство, и хотя не стремился соблюдать традиции, никогда не забывал при случае помочь своим соплеменникам.

Бродя по Ист-Сайду, Мейер ежедневно наблюдал ужасную картину: здесь пышным цветом расцветало все дурное, что только может быть в человеческом обществе: преступность, пьянство, проституция, наркомания и азартные игры. Он узнал, что такое рэкет, как проходимцы дают деньги в рост под безумные проценты. Он видел воровство и разбои, которые подчас происходили посреди дня. Здесь бесчинствовали подростковые банды, требуя денег у мелких предпринимателей. Повсюду разыгрывались бесконечные лотереи, велись подпольные азартные игры, в которых выиграть невозможно, и деньги просто бесстыдно отбирались у рабочих людей, зарабатывавших их многочасовым трудом.

Азартные игры особенно привлекли Мейера. Он мог часами наблюдать за карточными шулерами, наивно полагая, что с его исключительными математическими способностями он сможет найти некую закономерность выигрышей. Правила он понял быстро, а потом решил, что неплохо было бы попробовать попытать счастья на этом зыбком поприще. Вскоре мать дала Мейеру последние 5 центов и попросила купить в лавке еды для маленького братишки. Мейер, полагая, что в деле азартных игр он уже едва ли не профессионал, поставил на кон эти жалкие 5 центов и проиграл.

Какой это был для него шок! Он не мог представить, как придет домой и увидит заплаканные глаза матери. Мейер вернулся только далеко за полночь. Его мать действительно плакала тихо и безнадежно от обиды и беспросветного отчаяния. Плакал навзрыд и малыш Джейк: он два дня уже ничего не ел. Нет, Мейера не ругали и даже не били, но, возможно, для него все это было еще хуже. В эту страшную ночь он переменился, стал совсем другим, тем, кто решительно и окончательно выбрал дорогу в этом несправедливейшем из миров. Он стал тем, из кого впоследствии вырос гений преступности, самый могущественный из гангстеров, которого когда-либо знала история человечества.

С раннего утра Мейер снова отправился к тому месту, где вчера проиграл. Снова и снова он изучал и саму игру, и игроков. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять: эти игроки прежде всего непревзойденные психологи. Они умеют точно выбрать свою жертву, завлечь ее в игру, дать несколько раз выиграть, чтобы таким образом затуманить мозги, а уже после этого несчастного бедолагу раздевали до нитки, и он оставлял у игроков все свои деньги, а порой еще и оставался должен. Однако же это было не все, далеко не самое главное. Мейер видел, как к игрокам подходят прилично одетые господа и выигрыш отдается именно им. Мальчик понял: это боссы. Они как бы из чувства человеколюбия отдавали проигравшему его же собственные деньги, однако под большие проценты. Теперь этого несчастного игрока можно было легко раздеть и разуть.

Если подобный сценарий прокручивался по нескольку раз, ситуация приобретала необратимый характер. Когда отдавать боссам было больше нечего, то есть человек превращался в безнадежного должника, его попросту убивали. Спрятавшись за огромными мусорными баками, Мейер сам видел, как убили одного из таких несчастных. Вздрагивая, он считал ножевые удары: один, два, три… Восемнадцать страшных ударов в живот, и жертва азартных игр остался лежать в помойной луже между ржавых мусорных баков. Он умирал еще долго, а мальчик вспоминал, как убийцы незадолго до этого передергивали карты: это не могло укрыться от его внимательного взгляда.

Мейер впоследствии говорил, что ужасная клоака Ист-Сайда стала для него хорошей школой; возможно, не будь этого района, история не узнала бы, каким может быть настоящий гений гемблинга. После многочасовых наблюдений мальчик понял, что даже при бесчестной игре выигрыш возможен, если верно обдумать ситуацию, оценить обстоятельства и правильно распланировать свои действия. В таком случае ты просто обречен на выигрыш. Решив проверить себя вторично, Мейер снова раздобыл монету в 5 центов и выиграл. Но на этот раз он знал, что просто не имеет права на проигрыш. Он должен был выиграть и выиграл.

Став взрослым, Мейер говорил, что вообще никогда не играл, когда не был стопроцентно уверен в своей победе. «Я не знаю такого понятия — счастливый игрок. В любой игре есть победитель и побежденный. Обычно победители контролируют игру. Это профессионалы, которые прекрасно знают, что именно они делают. Что же касается остальных, то они обычные простаки. Когда у меня спрашивали совета, а я никогда никому не отказывал, членам семьи, друзьям, вообще всем, кто хотел знать мое мнение, я отвечал одно и то же: никогда не играйте в азартные игры — будь то кости, рулетка или карты, если вам, конечно, не нравится проигрывать. Не надейтесь на случай. Его не бывает. Он придуман теми, кто жаден. Вообще в игре выигрывает только один человек: хозяин предприятия, босс, и здесь не имеет значения, где проходит игра и каким образом — на улице краплеными картами или же в шикарном казино, где мультимиллионер сидит в своем роскошном бронированном кабинете среди охранников и прочих примет благополучной жизни. Запомните: побеждает всегда и везде только хозяин».

Мейеру исполнилось 12 лет, когда его игровая деятельность стала продвигаться все успешнее, однако он не собирался ограничиваться лишь игрой, а потому не менее внимательно наблюдал, как ребята немного постарше него собирают банды, кто из них становится руководителем и как им удается выживать в условиях беднейших кварталов. В это время он был еще худеньким мальчиком и вроде бы не мог претендовать на место в банде. Но тут все решил случай.

По соседству с еврейскими кварталами располагались итальянские, где местные мальчишки тоже сбивались в стаи, а потом нападали на своих соседей-евреев. В 13 лет Мейера избила банда итальянских подростков. У него отобрали все деньги, сказав при этом: «Так тебе и надо, вонючий жиденок!». Мейер хоть и не отличался большой силой, но никогда еще не чувствовал такой страшной смеси обиды и гнева. Он должен был отомстить своим обидчикам, иначе перестал бы уважать самого себя.

Естественно, он не мог выстоять один против всей банды маленьких итальянцев, однако главаря, здоровенного и крепкого, что был выше самого Мейера едва ли не на две головы, он все-таки выследил. Мейер неожиданно напал на него из засады, повалил на землю и, схватив в руку первый попавшийся камень, стал остервенело бить его по голове, говоря: «А это тебе, вонючий макаронник, от жиденка». С того дня Мейера больше никто не трогал.

И все же что такое настоящий авторитет, Мейер узнал после встречи с юным выходцем с Сицилии, стройным, высоким и симпатичным Сальваторе Лучано, который впоследствии вошел в историю под именем Счастливчика Лучано и стал другом и партнером Мейера. У Сальваторе тоже была своя банда, рэкетировавшая еврейских подростков «за крышу». Сальваторе отличался от других итальянцев тем, что успел уже заметить, что его еврейские сверстники в борьбе за выживание часто предпочитают не грубую силу, а свои умственные способности, которые подчас помогают им гораздо эффективнее справиться с проблемами. Да и учатся они гораздо упорнее, а это качество Сальваторе очень ценил: сколько времени он боролся со своими братьями, пытаясь дать им понять, насколько важно знание английского языка, но в конце концов пришлось махнуть на них рукой.

Итак, в тот день Сальваторе подошел к худенькому Мейеру. Скорее всего, он хотел узнать его поближе, а потому небрежно взглянул на него сверху вниз и сказал: «Эй, брат, а не хотел бы ты отстегнуть мне пару монет? Я ведь могу защитить, а здесь, ты знаешь, так легко нажить неприятностей на свою голову».

Мейер отступил немного назад и немигающим взглядом своих огромных глаз посмотрел прямо в глаза Сальваторе. Как можно вежливее и мягче он произнес: «А не пошел бы ты, брат, к такой-то матери? Видишь ли, я не нуждаюсь в защите, а со своими неприятностями справляюсь сам». Они стояли и смотрели друг на друга. Лучано казался растерянным. Он не мог отвести взгляда от странных печальных глаз Мейера, которые так контрастировали с решительно сжатыми губами, и, казалось, видел что-то необычайно мощное, что могло перевернуть судьбы их обоих, а может быть не только их, но и мировой истории… Как во сне, он протянул руку еврейскому худенькому мальчишке и представился: «Сальваторе». Мейер широко улыбнулся и крепко пожал его ладонь. «Мейер», — произнес он.

Мейер все еще учился в школе, продолжая упорно изучать математику и английский, но уже стал членом организации под названием «Синдикат преступлений», или просто «Организация», или «Синдикат». Его нисколько не смущало больше отвратительное окружение: клопы и приметы вечной нищеты. Он был совершенно уверен в своем будущем и знал, что оно станет блистательным.

Вообще-то Мейер по своему происхождению не имел права быть членом мафиозной семьи, поскольку не был итальянцем, но, несмотря на это, активно сотрудничал с американской ветвью «Коза Ностры», где все посты занимали выходцы с Сицилии. Именно поэтому он и вошел в «Синдикат», где было много представителей разнообразных этнических групп, и евреев особенно.

По сути «Синдикат» в организационном отношении представлял собой копию традиционной сицилийской мафии с ее капо, советниками, командирами отрядов и пиччотти. Естественно, что американская «Коза Ностра» отличалась от итальянской организации. Например, если на Сицилии в банду входили главным образом многочисленные родственники капо — первого среди равных, то в Америке хотя группировка бандитов называлась так же — семьей, но связи между членами группы довольно редко бывали родственными, хотя понятие братства сохранилось. Просто в этом случае люди смешивали кровь друг друга, например порезав или уколов палец или руку.

Главари были совершенно разными на Сицилии и в «Коза Ностре». Так, на Сицилии донов знал каждый, но в Америке такой человек должен был оставаться неизвестным. Его главные характеристики — смелость, хладнокровие, жесткость и хитрость. Дон в Америке должен мгновенно сам пустить в ход руки, если того требуют обстоятельства. Соображать он обязан быстро, а слушать — исключительно внимательно. Если американский дон говорит, то его слова не подлежат обсуждению; он приказывает тоном хозяина, который и сам не может мысли допустить, чтобы его ослушались. Так оно и должно происходить. Американский дон — образец человека из высшего общества, где он, безусловно, принят; он имеет множество влиятельных друзей, идеально ведет себя в обществе, непосредственен на приемах, раутах и в отелях. Он должен уметь договариваться с адвокатами и депутатами, обязан уметь нравиться собеседнику, и при этом тот, какое бы ни занимал положение, должен чувствовать, что до него словно бы слегка снисходят. Дон умеет держать эту незримую дистанцию. Он даже не равный, он всегда выше, несравненно выше…

Кроме того, если на Сицилии дон может быть небогатым, но обязательно всеми уважаемым, то в Америке все по-другому. Босс обязан иметь огромные денежные средства, иначе чем тогда он отличается от миллионов прочих иммигрантов, об которого любой коп вытрет ноги и не заметит? Таким образом, если для сицилийского дона на первом месте стоит уважение, а уже потом деньги, то для американского преступная организация — род бизнеса, а бизнес — это прежде всего деньги.

Ритуал приема в американскую «Коза Ностру» выглядит упрощенным вариантом сицилийского, по сути просто формальностью. Один из американских мафиози рассказывал: «Меня ввели в комнату, велели сесть, а сами расположились во главе стола. На столе я увидел пистолет и нож. Мне сказали: „Ты вступаешь в организацию, где живут ножом и пистолетом и умирают от ножа или пистолета“. Мне разъяснили законы мафии, а я поклялся соблюдать их, в особенности омерта, потом дон уколол мне палец так, чтобы потекла кровь — символ братства. Вместе с тем я поклялся, что никогда не стану вступать в половую связь с женами, сестрами или дочерьми членов своей организации, а также применять по отношению к ним актов физического насилия».

Одно лишь объединяло мафию сицилийскую и американскую. И в той и в другой главарь должен был иметь хорошие связи, поскольку только они имеют истинную ценность. Человек без связей — никто, даже если он считается самым страшным киллером в семействе, при упоминании которого в дрожь бросает все население страны. На самом деле он не имеет ни одного шанса возвыситься до положения босса. Недаром все серьезные мафиози, американские и итальянские, любят повторять: «Убийство — это не заслуга».

Если итальянцы принесли с собой в Америку опыт отлаживания машины устрашения с прекрасной конспирацией, с отлаженной системой насилия, то евреи придали маргинальной деятельности эффектную умственность и изящество. Сицилийские доны просто не могли увидеть такие источники дохода, как гемблинг, профсоюзные кассы и даже бутлегерство. Свободная от расовых предрассудков итальянская молодежь поняла, насколько выгодным может быть сотрудничество с такими выдающимися евреями, как, например, Мейер Лански, Луис Лепке, Арнольд Ропштейн. Американцы оценили по достоинству интеллектуальную преступность — банковские аферы, гемблинг, махинации на спортивных тотализаторах и прочее. Это была преступность, где не было жертв, а работа полиции не давала практически никаких результатов по пресечению данной деятельности.

Правда, бессилие полиции в Америке базировалось, кроме того, на том, что законодательство и уголовно-процессуальные кодексы разных штатов порой значительно отличались друг от друга, а федеральные законы содержали только общие принципы по вопросам уголовной ответственности. Да и сама американская полиция — это нецентрализованная организация. Даже на федеральном уровне известно не менее 50 раз личных подразделений, занимающихся исключительно теми или иными видами преступлений: одно незаконной иммиграцией, другое — наркотиками, третье — нарушениями налогового закона.

В отдельных штатах и городах действуют полицейские силы местных властей, а потому преступники чувствуют себя здесь как рыба в воде. Что касается судей, то они назначаются разного рода политическими группировками, что не может не оказывать влияние на их работу. Кроме того, в Америке существует необычайно широкая практика освобождения заключенных под залог, причем размер суммы устанавливается судьей, и он же решает, освобождать подозреваемого или нет.

Существует и такое понятие, как «сделка о признании вины», специфически американское. Суть его состоит в том, что обвиняемый может выбирать: ждать ему судебного разбирательства его собственного дела или признать себя виновным в менее тяжком преступлении. Любопытно, что на подобные сделки идет до 90 % обвиняемых; таким образом, сделка о признании вины — это не исключение, а норма американской юриспруденции. Если обвиняемый согласен взять вину на себя, то его дело будет рассматриваться одним судьей, но в противном случае процесс значительно усложняется, поскольку здесь потребуется еще и суд присяжных.

В последнем случае подсудимый и его адвокат могут затягивать дело едва ли не до бесконечности, а потом, при оглашении приговора, иметь возможность обжаловать его, просить об отсрочке и т. д. Волокита часто возникает уже тогда, когда заходит вопрос о формировании скамьи присяжных. В выборе участвуют обе стороны — защита и обвинение. Каждого из возможных кандидатов они долго расспрашивают о занятиях, взглядах, пристрастиях и т. п. Всего требуется выбрать 12 человек, но они должны устраивать как одну, так и другую сторону. В результате отбирать присяжных заседателей можно в течение нескольких месяцев, а в это время многочисленные друзья «серьезных людей», оказавшихся в затруднительном положении, могут как следует обработать свидетелей обвинения.

От присяжных требуется одно: вынести вердикт, является ли, по их мнению, подсудимый виновным, после чего судья выносит приговор. После приговора дается время на его обжалование, прошения в разные инстанции, в том числе и губернатору штата, о его смягчении.

В американской юриспруденции практикуются и так называемые неопределенные приговоры, когда осужденный приговаривается к значительным срокам — от 30 до 50 лет. В этом случае вопрос, когда обвиняемый может получить свободу, решает специальная комиссия по условно-досрочному освобождению.

Наконец, еще одна оригинальная особенность американского правосудия заключается в том, что до судебного разбирательства в тюрьме обычно оказываются не только обвиняемые, но и свидетели преступления, а бывает, что и его жертвы. Американская фемида полагает, что лишь таким образом у нее существует возможность реально добиться осуждения преступника, друзья которого всегда имеют множество способов убедить тех же самых свидетелей, что не всегда следует верить своим ушам и глазам.

Мейер Лански.

Американскую систему правосудия Мейер Лански проанализировал самым тщательным образом. Раз судья — лицо выборное, разумно решил он, то его карьера зависит от мнения общественности. Соответственно, с этой самой общественностью ссориться не стоит, главное — никогда не следует злить ее своими финансовыми успехами. И еще необходимо, чтобы твое имя не было засвечено ни в одном скандале, ни в одном деле, связанном с проституцией или наркотиками. Человек, желающий иметь вес и выглядеть действительно серьезным, просто обязан вести себя очень прилично. Можно время от времени играть, не возбраняется также и выпить, но самого важного забывать не следует: нужно регулярно платить налоги.

Сам Мейер именно так всегда и делал. Естественно, что все налоги он платить не собирался, но с заявленных — непременно. Совместно с Багси Сигелом Мейер Лански владел бюро по прокату автомобилей, и его приходно-расходные документы могли привести любого бухгалтера в состояние полного восторга. Сам Мейер в это время крутил уже десятками миллионов долларов, однако по его внешнему виду никто не догадался бы об этом. Выглядел он как обычный средний бизнесмен. Его одежда была очень добротной, но совсем неброской. Он не ходил в бордели, не устраивал гулянок в ресторанах, а по делам ездил в «шевроле», взятом напрокат. Ночевал он всегда исключительно дома, а время от времени делал щедрые благотворительные взносы; иной раз подавал своим землякам до 5 тысяч долларов, словно хотел этим сказать: «Да, я и сам был из этих бедных евреев, которые трудились по 12 часов в день за ничтожное жалованье».

Поскольку Лански был гением, то пути его обогащения были весьма разнообразны и — что главное — безопасны. Его первоначальная ставка на гемблинг сделала его миллионером; он сумел не только выжить в этом жестоком мире, но и подняться до головокружительных высот. Пожалуй, Лански, оказался едва ли не единственным мафиози, кому удалось спокойно умереть в собственной постели — редчайший случай!

Азартные игры в Америке всегда считались достойными порядочных людей, а потому и доходы с них не считались зазорными. В связи с этим многие политики не раз пользовались услугами Лански, беря деньги из его касс для своих избирательных кампаний.

Естественно, опыт пришел со временем, а до той поры и у Лански случались проколы и явные нелады с уголовным кодексом. В молодости он участвовал в ограблениях банков, в компании приятелей совершал налеты на инкассаторов, вправлял мозги туго соображающим свидетелям.

Так, в ноябре 1918 года соседка донесла на Мейера, будто он угрожал кому-то из ее знакомых, чтобы те дали нужные показания в связи с делом «законопослушных» товарищей Лански. Его арестовали, но он заплатил полицейскому 2 доллара, и Мейера отпустили, не желая связываться с подобной мелочью.

Не прошло и 10 дней, как Мейер снова оказался в участке, только теперь уже не один, а в компании Лучано и Багси Сигела. Снова донос. Американская гражданка утверждала, что будто бы видела, как эти молодые люди убили сына одного из полицейских, имевших зуб на Сальваторе Лучано. После этого предприимчивая гражданка требовала с Мейера денег за недонесение, но тот почему-то денег не дал, но оплеуху она заработала хорошую. И снова полицейский тосковал, слушая весь этот бред, и снова означенные молодые люди были выпущены, уплатив 2 доллара штрафа.

Эти штрафы буквально преследовали Мейера. То летом 1920 года он выстрелил из пистолета в общественном месте. Правда, ни в кого не попал, но штраф платить пришлось.

В 1928 году его арестовали по доносу за соучастие в убийстве. Улик, однако, против него не было никаких, да и свидетели испарились как по мановению волшебной палочки. Опять штраф. В 1932 году снова арест в компании с Лучано. Обвинение: участие в поножовщине между двумя криминальными группировками Чикаго. Свидетелей снова не оказалось, жертв тоже, но штрафа избежать не удалось.

Мейеру это порядком надоело, и он поведал всем, что у него обнаружили рак и он того и гляди умрет. Как ни странно, подобное положение дел пришлось полиции по вкусу. Раз этот хитрюга сам помрет, то не стоит и время на него переводить: у стражей порядка имеются дела поважнее. Впоследствии оказалось, что раковая опухоль в организме несчастного Мейера благополучно просуществовала еще 60 лет.

В 16 лет Мейер совместно с Лучано и Багси Сигелом открыл подпольный игровой зал. Дела у друзей быстро пошли в гору, и вскоре их капитал составил 3000 долларов. По совету Мейера Лучано немедленно отправился в банк, где выяснил, имеют ли право несовершеннолетние открывать собственные счета и каковы там проценты. Новости, принесенные Сальваторе, немало порадовали всю юную троицу. Они отправились в тот банк и через час вместо 3000 долларов имели уже 8000. Используя идею Лучано, они снимали наличными чужие вклады, а их капитал рос поистине стремительно, и при этом мошенники не делали ни единого выстрела. Этим можно было действительно гордиться. Когда их совместный капитал достиг четверти миллиона, троица положила свой общак на счет в другом банке.

Правда, бдительные друзья не дремали. Как оказалось, они внимательно следили за успехами Мейера и Лучано и доказали это в 1919 году: в игорный дом юных предпринимателей ворвались шестеро громил, разломали всю мебель и избили игроков, на свое несчастье оказавшихся в том месте в тот час. Мейер понял, что таким образом сицилийский дон Массерио дает понять: делать дело не возбраняется, но отстегивать кое-кому часть прибыли тоже не мешает.

Мейер обиделся всерьез, но вида не показал. До поры, до времени, — так решил он. А Массерио не желал отставать от него. Он даже исхитрился переманить друга Мейера Лучано, заставив его поступить к себе на службу в должности командира десятки пиччотто. Впрочем, у Лучано имелся собственный взгляд на сложившуюся ситуацию. Если уж его и вынудили вступить в семейство, то рвать отношения с Мейером он не собирался, что бы там ни утверждал дон Массерио. Мейер тоже старую дружбу не забывал и не раз выручал Лучано весьма полезными советами, благодаря которым вскоре его сицилийский друг оказался гораздо состоятельнее дона, командовавшего им.

И если Лучано мог обманываться насчет Массерио, то Мейер, глядя на ситуацию со стороны, прекрасно понимал, что недалек тот день, когда босс подставит его друга. Так и произошло в тот день, когда Массерио отдал приказ необстрелянному новичку взять у инкассатора сущую мелочь — всего 8000 долларов. Прикрывать юнца велели Лучано. «Он тебя подставляет, разве ты не видишь? — почти в отчаянии сказал Мейер Лучано. — Если всю вашу бригаду заберут, считай, я тебя предупредил». «Мейер, а как мне ребят оставить?» — обреченно откликнулся Лучано. Некоторое время они молчали. «Ладно, — наконец сказал Мейер и снова, как в детстве, посмотрел на Лучано огромными печальными глазами, а его губы были решительно, почти ожесточенно сжаты. — Я ему тебя не отдам».

Слова Мейера Лучано вспомнил в тот момент, когда неожиданно, как по заказу, всю команду взял наряд полиции. Казалось, стражи порядка ждали Лучано с его людьми специально, о чем свидетельствовали их лица землистого цвета, словно они всю ночь не спали. В тот раз срок получили все, кроме Лучано. Мейер сдержал слово. Он выложил едва ли не все свои деньги, но «отмазал друга. Встретив его, выходящего из полицейского участка, Мейер жестко сказал: „Как хочешь, но за это дело надо платить. Сейчас я тебя вытащил, но дело на этом не закончится. Считай, Массерио — мертвец“. „Да, — отозвался Лучано, — и за моих парней тоже кто-то должен ответить“. — „Я скажу, когда мы сделаем это. Жди и делай вид, что ничего не произошло“. Заметив потухший взгляд Лучано, Мейер добавил: — „Мне ты можешь верить, я тебя не предавал“.

Через некоторое время Мейер сказал Лучано: «Пора», и на следующий день тот пригласил Массерио в ресторан, где угостил по-королевски, после чего триггермены, работавшие на него и на Лански, при помощи «томпсонов» успокоили навечно из зарвавшегося дона.

Правда, на этом дело не закончилось. Мейеру и Лучано немедленно сделал предложение другой дон — Маранзано. «Больше не делай таких глупостей, как с Массерио, — сказал Мейер. — Не соглашайся больше ни на что. Этот предаст так же, как и тот. У него, конечно, одни деньги в голове, но это — наши деньги. Мы с таким трудом налаживали гемблинг, а теперь еще и бутлегинг пошел как нельзя лучше». «Все это дурно пахнет, Мейер, — сказал Лучано, но я твой должник. И, кроме того, я твой друг». Мейер снова смотрел на него, не отводя от его лица взгляда широко распахнутых печальных глаз. Неожиданно он протянул вперед руку и кончиками пальцев провел по глазам и губам Лучано, как слепой, который хочет понять, как выглядит его собеседник. «Ты должен выдержать, Лучано, — произнес он неожиданно дрогнувшим голосом. — Я знаю, что потом все будет хорошо, поверь, пожалуйста». «Хорошо», — ответил Лучано с некоторым удивлением, уже прокручивая в уме возможные варианты вежливых отказов.

Этот странный взгляд Мейера Лучано вспомнил через несколько дней, когда его пальцы и лицо ломали кастетами ребята Маранзано, когда чувствовал, как трещат ребра под ударами их ног, как его подвешивают вниз головой к потолку и рвут коленные связки. Решив, что Лучано мертв, его, изуродованного до неузнаваемости, выбросили в канаву, но, как и говорил Мейер, его друг выжил, несмотря ни на что. Несколько месяцев он провел между жизнью и смертью, но все равно вышел из больницы с новым прозвищем — Счастливчик (Лаки). Полицейским он не сказал ничего, кроме того, что не знает, кто и за что с ним так обошелся.

Зато это прекрасно знал Лански. Знал и прощать не собирался. Он одел шестерых своих триггерменов в форму налоговых служащих и отправил в дом Маранзано. Те в достаточно вежливой форме потребовали от дона бухгалтерские книги, но едва тот развернулся в сторону сейфа, в него выпустили несколько автоматных очередей, сделав своего рода решето, а заодно показали, как следует убивать наверняка: перед уходом полоснули Маранзано по горлу ножом.

Во времена сухого закона, с 1920 по 1933 годы, Мейер понял, что теперь можно сделать теневую экономику непременным следствием и порождением американской жизни, и без нее она просто не сможет обходиться. Те, кого до сих пор называли просто бандитами, стали истеблишментом Америки. Подобные мысли Лански подтверждало и высказывание тогдашнего министра юстиции Рамсея Кларка: «Организованная преступность поставляет товары и услуги большому числу людей — им позарез требуются наличность, наркотики, проститутки, возможность развлекаться, играя в азартные игры. Таковы ее доводы. Таким образом, в подавляющем большинстве преступления сейчас совершаются по взаимному согласию. Это преступления, совершения которых жаждет потребляющая публика. Именно это обстоятельство теперь отличает организованную преступность от большинства других видов преступлений. Мало кто захочет, чтобы его ограбили, или чтобы принадлежащие ему средства были растрачены, или чтобы его машина была угнана; между тем в основе деятельности организованной преступности лежит социальный заказ. В тех случаях, когда этот заказ отличается интенсивностью, правоприменяющие органы действуют вопреки достаточно сильным побуждениям значительной части населения и поэтому в условиях свободного общества никогда не смогут победить противника или при всех обстоятельствах одерживать верх над ним в течение долгого времени».

Не секрет, что Америка являлась прежде всего страной с массовым рынком, который решительно требовал регулярных поставок каких-либо товаров или услуг, а для их обеспечения нужна была отлично отлаженная организация. Конечно, в огромных количествах потреблялись незаконные товары или услуги, а значит, нужны были люди, способные быстро думать и действовать за пределами закона. Они, безусловно, рисковали многим, но взамен получали сверхприбыли.

При этом такие люди никогда не собирались выяснять, где именно пролегает тонкая грань между многочисленными законами, которые они регулярно нарушают, и правоправной деятельностью. А потому если клиенты не платили за поставленный товар, если кто-то не хотел понимать, что, несмотря на противозаконность сделки, на них все равно ложатся определенные обязательства, если кто-то угрожал сообщить об этой противозаконной деятельности в полицию (иными словами — шантажировал), то насилие по отношению к таким людям применялось немедленно. Все установленные мафией условия должны были быть соблюдены (ведь даже общество требовало от нее определенных услуг), иначе должники или конкуренты уничтожались. Впрочем, легальная экономика поступала таким же образом, только пользуясь не пистолетами или автоматами, а законами, часто не менее жестокими, чем гангстерские разборки.

Мейер Лански, не желая останавливаться на достигнутом, продолжал совершенствовать свое образование. Теперь его настольной книгой стала работа профессора Гарвардского университета «Извлечение прибыли», где ученый подробно анализировал проблемы спроса и предложения. В результате изучения этой книги Лански сделал для себя твердый вывод: он может рассчитывать на постоянную клиентуру лишь в том случае, если будет поставлять ей продукт исключительно высокого качества. Только в этом случае у него появится не только прибыль, но и твердые доходы, которые станут неуклонно расти.

Эти законы Мейер, предприниматель по натуре, вывел совершенно и хотел, чтобы и его товарищи выучили их наизусть. Положения Мейера, приносившие невероятные прибыли, даже получили специальное название — «законы Лански».

Мейер содержал ряд заведений, подпольно продававших спиртное, — «спикизи». Здесь всегда можно было видеть только очень богатых и состоятельных клиентов. И это происходило только потому, что Мейер никогда в жизни не опускался до такой, по его мнению, мерзости, как разведение водой денатурата. Его не волновало, что большинство гангстеров так и поступали: их не волновало то, что они травят посетителей своих питейных заведений. Лански организовал провоз виски из Канады; сложнее было получить европейские водку и коньяк, но предприимчивый Лански придумал, что перевозки в данном случае наиболее безболезненно пройдут через Канаду.

Флотилия Лански, предназначенная для бутлегерского бизнеса, была оснащена самым оптимальным способом: он ставил на легкие катера авиационные мощные моторы. Непременным атрибутом палубы и рубки являлись скорострельные пулеметы. Благодаря моторам, способным развивать скорость до 100 км/ч, такие катера с легкостью ускользали от представителей береговой охраны. Если же нападали конкуренты, решившие легко разбогатеть посредством ограбления чужого каравана, то в дело шли пулеметы. В результате рентабельность бутлегерского бизнеса Мейера Лански составляла в те времена 100 % — неслыханная прибыль!

Мейер никогда не забывал и о страсти всей своей жизни — об азартных играх, или гемблинге. Здесь его партнером, а также мудрым наставником являлся Арнольд Ропштейн. Этот человек тоже заслуживает того, чтобы рассказать о нем хотя бы вкратце.

Семья Арни, в которой он увидел свет в 1892 году, была весьма приличной, достаточно состоятельной и обеспеченной. Его отец гордился тем, что нажил свое состояние вполне честным путем, а потому по праву мог считаться приличным и состоятельным буржуа. Крупный и честный предприниматель — что может быть почетнее?

Естественно, родителей весьма радовало то обстоятельство, что Арни — ребенок с незаурядным интеллектом и замечательными способностями. Кроме того, он обладал изящными и мягкими манерами, умел тонко ценить прекрасное, а потому был просто обречен сделать головокружительную карьеру. Собственно, Арни и добился блестящих успехов, только не тем путем, что прочили ему родители. Он к тому же обладал умом совершенно независимым, а потому считал себя вправе выбрать то занятие, которое больше всего подходит его жизненному темпу. А внутренний темп его жизни был поистине стремительным. Арнольд как будто все время бежал вперед и никак не мог остановиться. Остановка для него была равносильна смерти, скука — небытию. Он хотел жить ярко, великолепно, быстро, а потому неизбежные в этом случае проколы если и смущали его, то ненадолго.

Гемблинг понравился ему остротой риска и азартом, а потому, не долго думая, он бросил все свои замечательные качества и способности на алтарь игорного бизнеса. Поскольку денег ему хватало, то он купил роскошный океанский лайнер и там открыл первое предприятие, занимавшееся гемблингом. Деньги лились рекой, но ритм жизни требовал от Арнольда нового: ему нельзя было оставаться на месте, пусть даже приносящем отличный доход.

Тогда Арни пришло в голову совершить первую в Америке спортивную аферу. Думал он недолго — всего несколько дней, а затем Ропштейн подкупил 8 спортсменов-бейсболистов из Чикаго, в результате чего получилась красивая подтасовка результатов на тотализаторе. Выигрыш Арни тогда составил 100 тысяч долларов старыми деньгами, а в пересчете на новые — 4 миллиона.

К этому времени Ропштейн уже обзавелся прозвищем — Голова. Правда, в тот раз какую-то досадную мелочь он не продумал, и скандал был страшный. Арни повсюду называли аферистом, и путь в большой спорт оказался ему заказан.

Арни не долго терзал себя неудачей — у кого в жизни их не бывает — и занялся тщательным изучением фондового рынка. Похоже, он снова играл, но теперь — с ценными бумагами. Ему было весело, когда всю Уолл-стрит трясло как в лихорадке, но вот прошло несколько дней, и внутренний голос снова скомандовал ему: «Вперед! Танцуй, танцуй, Арни, чтобы и тебе, и всем окружающим было весело».

Начало 1920-х годов ознаменовалось небывалым взлетом карьеры Ропштейна. Именно в это время Арни познакомился с Мейером. Этот умный предприимчивый молодой человек ему сразу понравился, и он быстро сдружился с ним, а заодно и с Лучано. Прежде всего Ропштейн научил своих товарищей одеваться с безупречным вкусом. «Забудьте о фраерской одежде, — говорил он. — Костюм должен быть безупречным и неброским, как у банкиров». Он постоянно снабжал Мейера и Лучано литературой по юриспруденции и основам бизнеса. «Кроме того, — учил Ропштейн, — забудьте об уголовщине. Это значит навсегда замараться; потом никогда не отмоешься. Вы уже выбрали для себя гемблинг и бутлегерство; для начала и этого достаточно».

Мальчики оказались послушными на редкость, а потому и репутация у них была на высоте в отличие от прочих бандитов. Когда воспитанники Ропштейна усвоили все прописные истины, он ввел их в высший свет и познакомил с людьми, для которых непременными атрибутами хорошей жизни являлись коньяк и виски. В 1928 году Мейер и Лучано были представлены Ропштейном метившему в американские президенты Элу Смиту. «Какая разница, — говорил Ропштейн. — Политики, полицейские… Покупаются все, запомните это». Арнольд научил своих любимцев всему, что знал сам, и, вероятно, это его и надо было благодарить за то, что и тот и другой умерли естественной смертью, столь редкой в бандитской среде. Правда, самому Арни не повезло, вероятно, потому, что он был чересчур стремителен для этой жизни. Осенью 1928 года, когда он вышел днем прогуляться в Центральный парк Нью-Йорка, какой-то неизвестный изрешетил его очередью из автомата, не обращая внимания на многочисленных прохожих. Мейер и Лучано долго искали убийцу, но при всех своих богатых связях так и не смогли его вычислить.

После гибели Ропштейна единственной, ни с чем не сравнимой звездой гемблинга сделался Мейер Лански. Благодаря ему гемблинг стал общенациональным, а позже международным. Начинал же Лански с малого. Все его замыслы были просты, но чрезвычайно эффективны. Он превратил в филиалы ипподромных тотализаторов все принадлежащие ему лавчонки, а хозяева этих заведений сделались кем-то вроде букмекеров. Они принимали от посетителей ставки и аккуратно записывали, кто именно, сколько и на какую лошадь поставил, получая за эту работу еженедельное жалованье от Мейера в размере 150 долларов. Прибыль же хозяина была поистине впечатляющей.

Но на этом Лански не остановился. Он уже выяснил, что большинству солидных людей тоже очень нравятся лошадиные бега, ходить же на ипподром представляется им чем-то унижающим их достоинство. Но спрос рождает предложение, и вот Мейер открыл роскошные закрытые небольшие рестораны, которые он сам называл «лошадиные гостиные». Здесь можно было вкусно поесть, выпить элитного коньяку, а заодно поиграть. Чуть позже в таких ресторанах появились рулетки и игральные автоматы, и они превратились в казино. Поскольку дело велось подпольно, то ни о каких налогах не могло быть и речи.

«Простота и гениальность» — вот было жизненное кредо Мейера Лански. Его можно считать создателем системы, ставшей позже основой большинства официальных лотерей. Каждый день в игорном заведении Лански имел свой счастливый номер, состоявший из трех однозначных цифр — от 000 до 999. При этом не имело значения, делаются ставки на лошадь, которая должна выиграть забег, на футбольную или бейсбольную команду или же каков будет курс биржевых акций — для всех этих мероприятий ежедневно определялась выигрышная комбинация цифр. Ее придумывал каждый игрок, а потому он мог быть уверен, что его не обманут. Таким образом, к предлагаемой Мейером игре люди испытывали доверие: ведь каждый из них на равных испытывал свою удачу. Если игрок угадывал все три счастливые цифры данного дня, то он получал сумму, размер которой превышал его вложение в игру в 600 раз. При этом Мейер, отличный психолог и расчетливый бизнесмен, допускал минимальные ставки в игре. Каждый хотел рискнуть суммой, которую и потерять не жалко, но зато иметь шанс внезапно сорвать бешеный выигрыш.

Правда, немногие игроки задумывались, что существует такое понятие, как теория вероятности, которую Мейер изучил в совершенстве. Лански знал, что шанс выиграть теоретически существует, но он просто ничтожен, а потому в выигрыше всегда оказывался создатель данной системы. Впервые Мейер запустил такую лотерею в 1925 году в Гарлеме, и результаты превзошли все его самые смелые ожидания. Тогда Мейер и Лучано решили сделать ставку на футбол, поскольку в Америке игра пользовалась бешеной популярностью. Вскоре в гемблинге участвовала вся страна, а Лански создал специальный банк: без него уже невозможно было обходиться, поскольку мелочь шла в его руки нескончаемым потоком. Так все американцы неожиданно для самих себя оказались участниками подобной нехитрой игры. Если же говорить научно, Лански подвел под гемблинг огромную социальную массу.

В 1928 году Мейер женился на девушке благовоспитанной и понятия не имевшей, чем занимается ее супруг. На бракосочетании в Атлантик-Сити присутствовали представители всей американской организованной преступности. Потому даже на празднике такого рода Мейер не расслаблялся ни на минуту: он то и дело проводил совещания, посвященные координации действий отдельных групп, определял будущие перспективы бизнеса. В это же время созрело решение в необходимости объединения разрозненных групп в единую организацию, управляемую коллегиальным органом. Главой этой организации, естественно неформальным, стал Лаки Лучано. Мейер же просто не любил светиться; он считал для себя самым лучшим вариантом — оставаться в тени.

Организация была названа «Синдикат», а один из ее отделов, в функции которого входили разного рода разбирательства, получила наименование «Мёрдер инкорпорейтед». Делами этого отдела заправляли пятеро братьев с Сицилии во главе с Альбертом Анастазиа. Впрочем, в этом ничего принципиально нового не было: еще у Аль Капоне существовал настоящий прейскурант на услуги триггерменов: от 2 долларов за простое избиение и 25 за ножевую рану до 100 долларов за убийство. Анастазия с разрешения руководства принимал киллеров на ежемесячный оклад, составлявший до 150 долларов. Премиальные тоже полагались. Эта организация преспокойно функционировала в течение 20 лет. Известно, что за это время ребята Анастазиа успешно выполнили не менее 1000 заказов.

В 1930-е годы игорные заведения Лански процветали уже в Неваде и Флориде, после чего он всерьез занялся Лас-Вегасом. При этом, к его сожалению, ему пришлось потерять друга, с которым он до сих пор успешно вел общие дела, — Багси Сигела, очаровательного брюнета с миндалевидными глазами и ослепительной улыбкой.

Благодаря своей неординарной внешности, Багси испытывал непреодолимую слабость к Голливуду, который сам же и рэкетировал: под его контролем находились профсоюзы, режиссеры, актеры и продюсеры. И конечно же, актрисы. Этих он не просто любил — обожал, да к тому же зациклился на идее сделаться кинозвездой. Очаровательные дамы постоянно его уверяли, что он талантлив, а Багси в ответ не скупился. Нет, Мейер все мог бы понять и простить, особенно если ты тратишь личные деньги. В этом случае люби кого хочешь и сколько хочешь. Но в данном случае произошло все гораздо хуже. Багси все меньше и меньше думал о делах и о том, что на проституток он тратит уже не свои капиталы, а те, что группа выделила ему конкретно на строительство отеля-казино «Фламинго» в Лас-Вегасе. Счет пошел на сотни тысяч долларов, и, если бы Багси поменьше думал о собственной внешности и о подарках кинодивам, он сумел бы понять, что такими деньгами, какие имелись у него на руках, просто не рискуют. Это слишком серьезно. Мейер пробовал серьезно поговорить с Багси, но понял, что это совершенно бесполезно: он не увидел в его глазах ничего, кроме фальшивых голливудских отблесков и дешевых фейерверков. «Он сам подписал себе приговор», — сдержанно проговорил Мейер, когда ему сообщили, что неудавшаяся звезда кино погибла. Впрочем, Багси погиб уже давно, и пуля только поставила точку на скользкой дороге этого мыльного пузыря.

В 1933 году Лучано и Мейер завязали тесные контакты с Фульхенсио Батистой. Они прибыли к будущему кубинскому диктатору для переговоров, а тот выразил сомнение, что у этих молодых людей вообще хоть когда-нибудь будут в руках 6 миллионов долларов наличными. Недолго думая, Лански открыл свой чемодан и вывалил на стол перед Батистой все его содержимое — пресловутые 6 миллионов долларов. При виде этой волшебной картины Батиста на время потерял дар речи, а пока тот пытался прийти в себя, Лански сказал, что диктатор лично будет получать каждый год от 3 до 5 миллионов долларов при том условии, что предоставит ему исключительные права на строительство и эксплуатацию казино в его благословенной экзотической стране.

Кроме того, заявил Мейер, срочно нужен кубинский сахарный тростник. Казалось, при виде столь крупной денежной суммы Батиста немного тронулся умом. Он дал разрешение Лански брать тростниковый сахар без всякой предоплаты. Тем временем Мейер уже подсчитывал прибыль от легальной продажи спиртных напитков в Америке, которые сам он производил подпольно. Его торговая сеть работала безукоризненно; к тому же чаще всего оказывалось, что взятки действуют гораздо эффективнее, нежели пули. Прошло 4 года, и в Гаване уже возвышался лучший в мире и самый престижный отель-казино «Насьональ». Кроме него, на Кубе Мейер организовал целую сеть казино, а заодно и лошадиные бега в пригороде Гаваны.

Одновременно предприимчивый Лански активно действовал в Америке. Вместе со своими друзьями он присутствовал на конгрессе Демократической партии США, результатом чего стало их полное взаимопонимание с губернатором Луизианы, который дал Мейеру возможность открыть в Новом Орлеане казино и сеть игральных автоматов, а заодно и построить роскошный отель для богатых туристов (конечно же, и там планировалось устроить казино). Из Нового Орлеана вся компания отправилась в Арканзас, потом в Кентукки, Ковингтон и Ньюпорт, и везде их с распростертыми объятиями встречали местные политики.

Сложности возникли только во Флориде, в Майами, где все под контролем держала местная банда. Лански не мог вести с главарями разговоры лично: это была его проверенная тактика, от которой он никогда не отступал ни на шаг. Тем не менее бросить все он тоже не собирался, так как считал, что не существует неразрешимых проблем, и был в этом прав.

Мейер всегда действовал через подставных лиц. Ни разу он не был зарегистрирован как хозяин какой-либо собственности, только как совладелец. Это касалось и недвижимости, и гемблинга. Например, как владельцы отеля «Тропикана» были указаны, помимо Мейера, его брат Джейк и еще четверо доверенных людей. В результате он практически не знал, что такое неприятности с налоговым ведомством. К тому же и местные бандиты не беспокоили его практически никогда, даже если он незаметно вторгался на их территорию. Таким же образом удалось Лански победить и Флориду, без единого выстрела, без разборок с конкурирующими группировками.

В 1935 году Лански остался практически один. Лаки Лучано серьезно попался, и для Мейера это стало большой неприятностью. «Сколько раз тебе говорил: не кормись от дыры», — с горечью только и успел сказать Мейер Лучано. «Да меня просто подставили! — возразил друг. — Ты сам знаешь, сколько лет я не имею дела с проституцией!». «Но раньше-то ты получал от этого, и неплохо, — ответил Мейер. — Но это все неважно. Главное: даже при моих нынешних связях так просто вытащить тебя из этой грязи у меня уже не получится».

Он мог только наблюдать, как с огромным рвением Томас Дьюи лепил себе имидж неподкупного борца с преступностью. Все это было и смешно, и глупо, потому что Мейеру было ясно: этот человек никогда не станет президентом. Тем не менее Дьюи не без гордости объявил Лучано 30 лет тюремного заключения, а тот только иронически улыбнулся: «Вы хотели бы судить меня за все мои выходки, но вам приходится сажать меня за преступление, которого я никогда не совершал!».

Но как бы то ни было, Мейер сумел освободить своего друга из тюрьмы лишь в 1946 году. Ради этого он пошел на сотрудничество с ФБР и Военно-морскими силами США, убедил, что только Лучано поможет государству выловить немецких шпионов и диверсантов, что Лучано и сделал по совету Лански. Из тюрьмы Лаки освободили, но лишили американского гражданства, депортировав в Италию, а Мейер уже больше не мог скрывать от жены род своих занятий, и та, воспитанная в строгих традициях, ушла от него, забрав троих детей. Лански в это время продолжал переговоры о судьбе Лучано с Эдгаром Гувером, и через 4 года тот смог покинуть Италию и приехать на Кубу.

Что же касается личной жизни Лански, то ему в конце концов повезло. Он познакомился с симпатичной маникюрщицей, которая работала в отеле «Эмбасси», хозяином которого Мейер являлся. Ее звали Телмой Шварц, а все друзья называли Тедди, настолько приятным и очень добрым характером обладала эта женщина. Она с самого начала знала, кто такой на самом деле Мейер Лански, но это ее никогда не смущало. Она решила стать ему верной спутницей и доброй помощницей и оставалась таковой до конца его жизни. С ней Мейер узнал, что такое семейное счастье.

В 1940-е годы с мнением Мейера Лански считались даже в американском правительстве. Когда на Кубе проходили выборы, президент Рузвельт лично беседовал с Мейером и просил его убедить Батисту вести более независимую политику и не пытаться даже заигрывать с «левыми». Тем не менее Батиста на этот раз не послушался Лански и проиграл. После поражения он не постеснялся прилететь к Мейеру во Флориду, чтобы поселиться там под его защитой и чтобы было кому вдоволь пожаловаться на жизнь. Он не уставал повторять, что искренне раскаялся и впредь никогда не будет пренебрегать советами Мейера. Лански решил поверить Батисте еще раз и сделал так, чтобы тот вернулся к власти.

От счастья бывший диктатор лично для Лански принял закон об освобождении от налогов азартных заведений, правда, при этом ставилось одно условие: подобные игры могли проводиться лишь в отелях, стоимость которых равняется по крайней мере 1 миллиону долларов. Подобные уступки Мейер воспринял снисходительно. Переговорив еще раз с Батистой, он заявил, что его организация собирается вложить в Кубу около 600 миллионов долларов, а сам диктатор станет (при условии послушания) ежегодно получать 100 миллионов. По всей стране развернулось строительство отелей, которые Мейер по традиции оформлял на своих проверенных товарищей, назначая их управляющими. Сам он тоже фигурировал в списках, обычно как «распорядитель по кухонной части».

Пожалуй, самый страшный удар в жизни Мейер испытал, когда на Кубе произошла революция. Он потерял все свои роскошные отели и 17 миллионов долларов наличными (в революционной спешке было просто не до них). С тех пор Лански возненавидел Кастро, хотя ненавидел он вообще крайне редко, но практически ни одно мероприятие против Кастро не обходилось без его участия, естественно в смысле финансовых вложений.

Однако жизнь продолжалась, и следовало наверстывать упущенное; это было вовсе не в характере Мейера — оплакивать утраченные капиталы. Он развернул бурную деятельность на Багамах, встретился там с правящей партией и сдружился с ее членами за 3 миллиона долларов. Правда, чтобы совесть не мучила багамских политиков, Лански сказал, что все это законные гонорары за многочисленные юридические консультации. В результате он вновь принялся за строительство казино и отелей, первым из которых стал, как всегда шикарный, в стиле Лански, «Лакейн Рич». А дальше Мейер перекинулся на Карибские острова, а заодно продумал несокрушимую систему легализации подпольных капиталов.

Он переправлял солидные суммы в банки Южной Америки, а оттуда капитал переходил в их швейцарские филиалы. На этом процесс не заканчивался, и деньги следовали в европейские материнские банки, где растворялись на различных номерных счетах.

Если Мейер нуждался в крупной сумме денег, он обращался в солидный швейцарский банк с просьбой оформить ему кредит на собственные деньги. Далее деньги шли в оборот, приносили прибыль и возвращались в тот же банк, но уже с большими процентами. У Мейера было много легальных предприятий; он постоянно искал себе новых помощников — сообразительных молодых людей с безупречной биографией. Любопытно, что эти молодые менеджеры вообще не могли представить, на кого они работают. Лански предпочитал держаться в тени, как и прежде.

За известностью Мейер не охотился никогда. Он считал все это совершенно лишним, особенно когда получаешь сверхприбыли и контакты как с органами правопорядка, так и с прессой могут иметь самые неприятные последствия. К тому же, несмотря на все его предосторожности, налоговое ведомство все пристальнее стало приглядываться к нему.

В 1949 году, соскучившись по старому другу, Мейер полетел в Италию, к Лучано. Пресса немедленно ухватилась за этот визит; информация об этом муссировалась в газетах долгое время, а вскоре после этого налоговое ведомство США предъявило Лански обвинение в неуплате налогов в 1944, 1945 и в 1947 годах. Мейер не стал спорить с Фемидой. Он предпочел заплатить и требующуюся от него сумму, и штраф. Он вообще предпочитал решать дела миром и не идти на конфликты.

Но на этом дело не кончилось. Едва успокоилась налоговая инспекция, как к делу подключилась служба иммиграции. Она вдруг решила лишить Лански американского гражданства, поскольку в 1928 году тот утаил факты конфликтов с полицией, а именно давно забытые аресты и штрафы. Так, с начала 1950-х годов Лански постоянно терзали то за сокрытие налогов, то за незаконное получение американского гражданства. Мейер 20 лет терпел их нападки, но потом и его ангельскому терпению наступил предел, и он уехал в Израиль, тем более что этой стране он помогал весьма часто, а с Голдой Меир они вообще находились в дружеских отношениях. У Лански все чаще появлялась мысль получить израильское гражданство.

В Израиле Мейера встретили очень тепло, устроили на вилле Менахема Бегина, будущего премьер-министра страны. Казалось бы, можно было успокоиться, но власти США продолжали требовать возвращения Лански, причем очень настойчиво. Если Лански не вернется на суд в Америку, заявили серьезные органы, то Израиль не получит обещанную партию «Фантомов». Заодно к делу подключился Госдеп, и заграничный паспорт Лански в одно мгновение был аннулирован. Верховному суду Израиля ничего не оставалось, как подчиниться давлению более сильного противника, и Мейер был выслан из страны.

Что делать? Лански тут же переговорил со Стресснером, чтобы получить убежище в Парагвае. Он знал, что эта страна примет любого, у кого водятся деньги: будь то мафиози, нацист или террорист. Его израильская виза еще не закончилась, когда Мейер проследовал в Парагвай транзитом через Бразилию. Здесь ему снова не повезло. Едва самолет опустился в аэропорту Рио, как вездесущие агенты ФБР встретили его едва ли не у трапа, арестовали и переправили в тюрьму на Майами.

Казалось, фортуна решительно отвернулась от Лански, но его это не огорчало: он был убежден, что всегда поступал правильно, даже с этим решительно не соглашалось американское правосудие, устроившее судилище, где фигурировали рэкет, 10 тысяч долларов штрафа, неуплата налогов и 10 лет тюрьмы. Мейер выложил 650 тысяч долларов и вышел на свободу под залог. После этого он лег в больницу, где ему немедленно поставили диагноз «сердечная недостаточность», а суд поневоле пришлось отложить на год. Лански предлагали сделку о признании вины, но он решительно отверг это предложение, а когда в 1973 году дело все-таки дошло до судебного разбирательства, отлично подготовленные адвокаты Лански дали понять судье, что способны затянуть процесс еще на несколько десятков лет, пока все не запутаются окончательно.

В 1977 году, когда Лански было уже 75 лет, а прежний процесс еще длился, его попробовали привлечь по делу некоего мафиози, неожиданно обнаруженного полицией в море, в проржавевшей от времени бочке. Так и тянулись эти каверзы вплоть до 1983 года, когда Мейер Лански скончался. Ему было 80 лет, а доходы «Синдиката» к тому времени, несмотря ни на что, составляли по скромным подсчетам 60 миллиардов долларов в год. В одном из последних интервью на вопрос журналиста: «Если бы Вам пришлось прожить жизнь заново, Вы хотели бы прожить ее по-другому?» — Лански ответил: «Я прожил жизнь так, как считал правильным. Я ни о чем не жалею. Моя жизнь — это моя кровь, мой характер».

Могила Мейера Лански

«Коза Ностра» — это я». Джон Готти

Когда 50-летнего Джона Готти, наиболее уважаемого из боссов американских группировок, в 1990 году арестовали, ФБР решило, что наконец-то сможет свободно вздохнуть. Ему удалось вменить в вину убийство в 1985 году главы семьи Гамбино Пола Кастеллано и участие еще во многих преступлениях, в том числе совершенных по его приказу.

Джон Готти.

Будущий босс преступного клана, известный под прозвищем Тефлоновый Джон, родился в 1940 году в нищей семье иммигрантов из Неаполя. В огромной семье из 13 детей Джон был пятым, а его отец, чтобы хоть как-то прокормить всех, с утра до ночи трудился чернорабочим в порту за 1 доллар 25 центов. С детства Джон всеми силами души возненавидел нищету и тот страшный район, где приходилось жить его семье, — Бронкс. Он не переносил его всю жизнь и, даже став главой преступной организации, наотрез отказался включать это место в зону своего влияния. Он хотел бы забыть раз и навсегда, что существует такой район с названием Бронкс.

Когда Джону было 12 лет и он выглядел уже крепким и сильным парнем, высоким и атлетичным, его семья перебралась в Браунсвилл. Вряд ли этот район Бруклина был лучше, чем Бронкс. Здесь, как в адском котле, кипели этнические страсти, а атмосфера казалась накаленной до предела. На улицах непрерывно выясняли отношения не менее десятка подростковых банд. Джон Готти никогда не оставался в стороне, участвуя во всех стычках, за что получил первое прозвище — Крепкий Кулак. Сражаясь, он словно хотел отомстить за себя всему миру или доказать, что настоящая сила измеряется исключительно в джоулях, а всякие высокие материи здесь совершенно ни к чему.

В 16 лет он уже был главарем подростковой банды, связываться с которой все опасались.

Любопытно, что каждый раз на тестировании в школе выяснялось, что у Джона Готти уровень интеллектуального коэффициента выше, чем у кого-либо из его сверстников. Учителя даже порой отказывались верить очевидному факту, но все было действительно так: самому крутому уличному парню всего 10 баллов не хватало до оценки «гениален». Правда, о своих умственных способностях Джон старался не особенно задумываться. Он рано понял, что живет в мире джунглей, где выживает сильнейший, не тот, кто возьмет первый приз на школьной олимпиаде, а тот, кто с первого же удара сможет свалить своего противника.

С Джоном лучше было не шутить. Он был упрям, строптив и мог мгновенно вспылить по пустячному поводу. Однажды он одолжил денег однокласснику, а тот не торопился отдавать долг. Немедленно нашелся предупредительный парнишка, который сообщил Джону, будто должник всем объявлял: такому дураку, как Готти, долг возвращать совершенно ни к чему. Джон мгновенно вспыхнул как порох и схватил бейсбольную биту, первое, что оказалось под рукой. Он ворвался в бар, где, как ему прекрасно было известно, любил проводить время его должник, и без лишних разговоров начал методично избивать его. Когда бита сломалась, он схватил парня за горло и непременно задушил бы его, если бы друзья не оттащили Джона от его должника, жалкого и перемазанного кровью.

После этого случая 16-летний Джон решил, что его образование в целом можно считать завершенным, и бросил школу, взяв себе в качестве образца для подражания Альберта Анастазиа, главаря «Корпорации убийц». Джон назвал свою команду «Ребята с Фулто-Рокавей» и занялся тем, что начал угонять грузовики с товарами. В то же время он понимал, что дело это временное, а ему нужно по-настоящему укрепиться на том пути, что он выбрал. Вскоре Джон познакомился с одним из бойцов «Коза Ностры» и договорился, что отныне его команда станет выполнять работу на заказ. Готти поручили принимать ставки от букмекеров и рэкетировать ростовщиков. Последние боялись Джона как огня, когда он входил в их заведения, одетый, как всегда, в цветастую рубашку с широким воротником и узкие брюки. «Ему слова нельзя сказать поперек: сразу становится бешеным», — говорили о нем. Кажется, дела у молодого человека быстро пошли в гору.

Джона начали уважать по-настоящему. Его заместитель Сальваторе Гравано вспоминал: «Готти по натуре был крупным игроком и таким же крупным проигравшим. И однако никого я бы не назвал с такой уверенностью образцом настоящего мужчины, потому что он всегда оплачивал свои долги. Это было для него свято. К тому же неуплата проигрыша в глазах криминального мира считалась страшным позором». Вскоре зарегистрированный доход Готти, по данным налогового управления, составлял 25 тысяч долларов, хотя многие знали: лишь в течение выходных дней ему случалось просадить на скачках не менее 30 тысяч долларов.

Джон Готти работал под началом Анджело Бруно, члена семьи Гамбино, по его заданию угонял грузовики из бруклинского аэропорта. Позже Бруно познакомил Джона со своим командиром, Кармине Фатико. Тот немедленно дал Готти задание, обычное для только что принятых в семью пиччотто, — расправиться с двумя неграми, мелкими предпринимателями, которым вечно было жаль делиться доходами со своей «крышей». Вскоре полиция нашла этих двоих в придорожной канаве и с двумя аккуратно всаженными в затылок пулями. Это произошло в 1957 году. Готти тогда впервые арестовали, но затем отпустили вследствие отсутствия улик.

Когда Джону исполнился 21 год, его сердце покорила очаровательная и хрупкая девушка, темноволосая, с мягкими изящными манерами, Виктория Ди Джорджо. Родители Виктории решительно выступали против этого брака, но для девушки Джон являлся воплощением настоящего мужчины — привлекательного, сильного, решительного, такого, кому «только Бог — судья». Свадьба состоялась в апреле 1960 года, а через некоторое время в семье появилось четверо детей: две девочки, Анджела и Виктория, и два мальчика, Джон и Фрэнк. Младшего, Фрэнка, Готти просто слепо обожал.

В это время Готти уже был принят простым бойцом в семью Гамбино, а его правой рукой стал Сальваторе Гравано, или Сэмми Бык. Последний боготворил Джона, доверял ему слепо, в чем сам впоследствии признавался: «Джон Готти был моим хозяином, а я — его собакой. Стоило ему сказать мне: „фас“, и я бросался и кусал». Вот только если бы Джон мог предвидеть, что порой даже собаки бывают неверными и становятся причиной гибели своих хозяев! Но пока до этого было далеко, и верный пес еще не укусил своего хозяина.

Когда погиб Анастазия, главой клана стал Гамбино. Готти принес ему присягу на верность и теперь медленно, но верно рос от ранга к рангу. Его обязанностью тогда было добывать информацию о прибыльных грузах, предназначенных для перевозки, а заодно и готовить почву для будущих угонов машин. Готти получил еще одно прозвище — Чарли Фургон, вероятно в связи со спецификой его работы. Он не только угонял грузовики, но на пару с Сэмми рэкетировал владельцев гаражей, где они разбирали угнанные машины, а затем вновь собирали.

Готти работал как проклятый. Он совершенно не пил; его не интересовали женщины, кроме одной — собственной жены. Часто ему приходилось трудиться по 18 часов в сутки. Единственной слабостью подающего надежды гангстера была страсть к азартным играм, а поскольку он много проигрывал, то вынужден был непрерывно снова и снова браться за работу, порой весьма грязную, опять угонять грузовики, заниматься вымогательством…

Работал он в то время, как числилось в документах, помощником водителя в фирме «Гарнер Экспресс». В действительности же Джон по-прежнему чаще всего промышлял угоном грузовиков; на этом же деле несколько раз он и попадался. В первый раз это произошло в 1963 году, и в тюрьме он провел 20 дней. Затем его задержали во время попытки угнать из терминала «Юнайтед эйрлайнс» грузовик с аппаратурой. Помогал Джону в этом деле его брат Джин. Готти снова посадили и отпустили под залог только в 1969 году. Когда же Джон снова попался и вновь при попытке угнать сразу два грузовика с товаром на общую сумму 20 тысяч долларов, его наконец посадили всерьез — на 4 года.

Всего за эти несколько лет после женитьбы Готти отсидел в целом около 6 лет. Его отправили в тюрьму «Луисбург» в штате Пенсильвания, где Джон познакомился с доном влиятельной семьи Бонанно Кармине Галанте, осужденным на большой срок за распространение героина. Галанте и Готти нашли общий язык и крепко сдружились. Когда оба вышли на свободу, дон Бонанно постоянно приглашал Джона в свой «Лимбургский клуб». Когда Готти освободился, его непосредственный босс Кармине Фатико обзавелся новой квартирой в Куинсе, где неподалеку находились два небольших магазина, также принадлежавших ему. Затем эти магазины объединили в один и назвали клубом охотников и рыболовов. Поскольку клуб именовался «Бергин», то команду Готти стали теперь называть «Бергинской шайкой».

Джону Готти, когда он покинул тюрьму в 1972 году, исполнился 31 год. Поскольку он никого из своих не выдал и ни в чем не прокололся, то получил звание капо. Так захотел Аньело Деллакроче, постоянный покровитель Готти, которому он понравился с первого взгляда.

Зимой 1973 года у Карло Гамбино, всемогущего босса, произошло личное несчастье: кто-то похитил его любимого 29-летнего племянника Эмануэля. За освобождение молодого человека требовали выкуп в размере 350 тысяч долларов, но то ли похититель внезапно чего-то испугался, то ли не поверил, что получит обещанные ему деньги, но он предпочел расправиться с Эмануэлем, выстрелив ему в затылок и скрывшись. Семья Гамбино погрузилась в траур. Сам Карло Гамбино подозвал к себе Джона и потребовал, чтобы тот лично выследил и убил этого безумного похитителя. Находившийся в тот момент поблизости Пол Кастеллано, заместитель Гамбино, велел Готти взять в помощь подсевшего на наркотики бойца по имени Ральф Гальоне. Это было ошибкой.

Карло Гамбино

Используя свои многочисленные связи в гангстерской среде, Джон достаточно быстро нашел убийцу Эмануэля, а также разузнал места, где тот регулярно бывал. Им оказался некий Джеймс Макбретни, мелкий гангстер, не входивший ни в одну семью и бравшийся за любые, даже самые грязные, дела.

План был разработан Джоном Готти почти молниеносно. Чтобы подстраховаться, он взял своего помощника Анджело Руджеро, с которым дружил с детства. Готти и Гальоне неторопливо вошли в бар «Снуп» на Стейген-Айленде. Макбретни сидел в углу за столиком, неторопливо потягивая виски.

Джон Готти приблизился к нему и предъявил фальшивое удостоверение детектива полиции Нью-Йорка, расследующего дело о наркотиках. Готти вел себя напористо, всячески провоцируя на ссору своего собеседника. Макбретни, как человек неуравновешенный, выстрелит первым — в этом он был уверен. В этом случае ответный выстрел Готти будет расцениваться как самооборона. Идеальным вариантом при этом было бы, как полагал Джон, выманить осужденного гангстера-одиночку на улицу и расправиться с ним там, а не на глазах огромного количества посетителей.

Однако все его планы спутал Гальоне, пришедший на дело уже предварительно принявшим изрядную дозу кокаина. Едва увидев его, Джон понял, что пропал, но отступать было поздно, и, кроме того, от него требовали, чтобы задание было незамедлительно выполнено. Макбретни заволновался: он понял, что эти трое парней появились рядом с ним не просто так, а самым страшным ему казался тот, с жутко расширенными от кокаина зрачками. Разве хоть один из них может быть детективом? Вряд ли. Он осторожно полез в карман, надеясь дотянуться до пистолета, но мало что соображающий Гальоне его опередил. Он выхватил свой пистолет и несколько раз выстрелил в лоб Макбретни. Хлынула кровь, завизжали и закричали посетители, а Джон понял, что подставился, а заодно утянул с собой и Анджело Руджеро, которому меньше всего хотел доставить неприятности.

Подобного поступка Готти простить не мог, и в данный момент ему было глубоко плевать на закон мафии, запрещающий убивать себе подобных без высочайшего разрешения дона. Этот наркоман Гальоне практически убил его возможное дальнейшее продвижение по иерархической мафиозной лестнице. И что теперь ждет его и Руджеро? Увидев внезапно потемневшие глаза друга, Анджело успел только сказать: «Не надо, Джон», — и осекся. Он понял, что не сможет изменить ничего из того, что произойдет дальше. Он знал, что на первом же пустыре Готти прикончит Гальоне, помешавшего ему осуществить план точно так, как лично просил его об этом дон Гамбино. Так и произошло, и это было личной местью Готти этому отморозку; он не хотел помнить, что при вступлении в мафию ее члены клялись, что их жизни отныне являются не их личной собственностью, но находятся в полном распоряжении организации.

По законам «Коза Ностры» теперь смерть ждала уже самого Джона Готти: ведь он не спросил разрешения на убийство Гальоне у Пола Кастеллано, непосредственного начальника этого наркомана. Раз он не сделал этого, то неизбежно должен был умереть. Однако заместитель Гамбино Деллакроче, узнав о случившемся, заявил, что в любом случае не выдаст Готти, как если бы это был его родной сын. Он пойдет на все, но его смерти не допустит. Мало того, он добьется, что Джон станет главой клана; в этом он был уверен с той самой первой минуты, когда едва увидел его.

Члены мафиозной семьи немедленно созвали экстренное совещание. Обсуждалось дело о неповиновении Джона Готти. Судьбу Джона решали сам босс Карло Гамбино, что лично просил Готти отомстить за своего племянника, Аньело Деллакроче, готовый стоять до конца за своего любимца, а также второй заместитель босса недалекий Пол Кастеллано и советник Джозеф Армоне. Джон целую ночь наблюдал, как решалась его судьба. В тот момент она висела буквально на волоске. Пол Кастеллано буквально слюной исходил, требуя крови, а Деллакроче едва ли не на коленях молил о пощаде.

Карло Гамбино долго слушал их, не произнося ни слова. Он казался мрачнее тучи и, видимо погруженный в собственные мысли, мало прислушивался к тому, как вокруг него ломались копья и приводились доводы. К утру он произнес единственную фразу, звучавшую по-королевски, как приказание: «По законам „Коза Ностры“ Джон Готти должен быть приговорен к смерти. И все же он не умрет по той причине, что пока в наших рядах еще есть подобные люди, мы были и останемся непобедимыми».

Правда, на этом заседание не закончилось, поскольку неудовлетворенный Кастеллано требовал некоего консенсуса. Хорошо, согласился он, пускай Готти остается в живых, но он требует удовлетворения: поскольку убит его боец, то Джон должен признаться в его убийстве и отсидеть срок в тюрьме. На этом и остановились. Перед уходом Деллакроче подошел к Джону и тихо произнес: «Соглашайся на все и не бойся. Я вытащу тебя оттуда, даю тебе слово». Итак, Готти подчинился приказу. В 1974 году он был осужден за убийство Гальоне. Ему грозило 20 лет тюрьмы, но Деллакроче сдержал слово и нанял лучших адвокатов, которые уменьшили этот срок до четырех лет, представив убийство как непредумышленное.

Через 2 года умер босс семьи, Карло Гамбино. По правилам новым главой клана должен был стать Аньело Деллакроче как первый заместитель, однако Гамбино и на этот раз нарушил существующие традиции и отдал место Полу Кастеллано, который являлся его двоюродным братом. Чтобы немного сгладить конфликт, Кастеллано решил сделать подарок обиженному Деллакроче: разрешил остаться заместителем и, кроме того, отдал в полное его распоряжение 10 команд клана из 23. Конечно, Кастеллано никогда нельзя было назвать разумным человеком, но этот шаг был самым глупым из всех, что он когда-либо делал, поскольку Пол сам, своими руками, создал внутри клана две враждующие группировки. Теперь Деллакроче обладал огромной властью и становился смертельно опасным для самого босса, но тот не замечал ничего: практиком он никогда не был и многие удивлялись, зачем Кастеллано выбрал именно эту дорогу, если ему больше подошла бы роль солидного бизнесмена.

Через год Джон Готти вышел на свободу и сразу был тепло принят в семью своим наставником Деллакроче. Как настоящий мужчина, Готти всегда помнил тот день, когда Деллакроче, унижаясь, спасал его жизнь, и понимал: должен настать тот день, когда он непременно отблагодарит Аньело за все, на что тот пошел ради него.

Такой шанс у него появился в 1979 году, когда Деллакроче предъявили обвинение в том, что во Флориде он занимается организацией незаконных азартных игр. ФБР взялось за него всерьез, разыскало предполагаемого соучастника Аньело в этом незаконном деле, Энтони Плейта, и предложило ему пройти по делу в качестве свидетеля при условии, что тот даст исчерпывающие показания против Деллакроче. Других свидетелей в этом деле не было, а Плейт, желая отвести от себя подозрения, с пылом взялся обвинять компаньона. Чтобы избавить своего покровителя от неприятностей, Готти прикончил Плейта со свойственным ему профессионализмом, избавив таким образом шефа от тюрьмы и вернув долг.

Весной 1980 года в жизни Джона Готти произошла страшная трагедия. Нелепо погиб его любимый ребенок — маленький Фрэнк. Он катался на велосипеде и неудачно выехал на проезжую часть дороги из-за припаркованного грузовика. В то же мгновение пролетающая мимо машина соседа Готти Джона Фавары сбила его. Готти просто обезумел от горя: он перестал спать, не расставаясь с фотографией 12-летнего Фрэнка, представляя его выпускником школы, чемпионом университетской бейсбольной команды. Он был бы таким же смелым, стремительным и привлекательным, как и его отец. И всего этого Фрэнк лишился из-за какого-то продавца мебели? Этот Фавара даже срока не получил за убийство ребенка: его практически сразу же признавали невиновным. Так всегда происходит в этой несправедливой жизни. Всегда? Нет, Готти восстановит справедливость, и пусть Фаваре станет так же нестерпимо больно, как больно сейчас ему.

Фавара отдавал себе отчет, что дела его плохи, как никогда. Этого человека он не сможет растрогать ничем. Достаточно вспомнить день похорон Фрэнка, когда он робко пришел выразить свои соболезнования. Увидев убийцу своего любимого ребенка, Готти побелел от ярости. Он протянул руку к жене, и та, поняв его жест, метнулась в соседнюю комнату, откуда вернулась с бейсбольной битой. Джон схватил то, что ему подали, не глядя, и бросился на Фавару. Он бил и бил продавца мебели, пока его не оттащили. Он раскроил бы ему череп, он убил бы его тогда, и, может быть, так было бы лучше для них обоих.

После побоев Фавара попал в больницу, а потом решил исчезнуть, скрыться от Готти; он не мог забыть холодного, стального блеска его глаз. «Такие никогда ничего не забывают и не прощают», — решил он, и, наверное, решил правильно, поскольку в то время, пока он вынужден был в течение нескольких месяцев жить в своем доме, давно переставшем быть крепостью, его преследовал призрак Готти, он вскакивал по ночам от каждого случайного шороха, потом совсем перестал спать, особенно после того, как несколько раз сам видел, как Джон Готти медленно проезжает мимо него на своей машине и при этом складывает пальцы таким образом, словно нажимает на курок. Фавара боялся почтальонов, потому что не ждал больше приятных писем. Теперь все они были только угрожающими.

Наконец дом был продан, и Фавара вместе с женой перебрался в другой штат, где, как он полагал, его наконец-то оставят в покое, — во Флориду. Здесь он провел только 4 месяца, потому что вскоре здесь появилась семья Готти, ведь он тоже имел право отдохнуть под ласковым солнцем, на белом горячем песке. Через несколько дней Фавара исчез. Несколько свидетелей видели, как днем продавец мебели припарковал машину около своего нового дома и вышел из нее. Однако едва он сделал несколько шагов по тротуару, как из кустов появилась фигура высокого мужчины, который резко ударил Фавару по голове. Тот упал, а мужчина бросил его в собственную машину и стремительно исчез в неопределенном направлении. Несколько свидетелей этого похищения утверждали в полиции, что не запомнили ничего: события развивались чересчур стремительно, а мужчина не обладал никакими особенными признаками, чтобы его можно было выделить из толпы тысяч отдыхающих и местных жителей Флориды.

Напрасно жена Фавары Виктория металась по полицейским управлениям: ее мужа больше никто никогда так и не увидел. Он был похищен помощниками Готти, а тот учил не оставлять следов и не оставаться в памяти людей, которые могли хоть что-нибудь увидеть. Фавару привезли на окраину Флориды и заперли в заброшенном сарае. Здесь он провел несколько мучительных часов, ожидая Джона. Тот приехал поздно вечером и привез с собой бензопилу. «Теперь ты поймешь, что я испытывал и продолжаю испытывать, не видя своего сына. Ты поймешь, что означает слово „никогда“ и как само адское пламя способно выжигать тебя изнутри», — сказал Готти, не слушая воплей жертвы о пощаде и не обращая внимания на слезы Фавары.

Помощники Готти все это время оставались на улице. Свое дело они сделали: Фавара был надежно привязан, а видеть то, что там будет происходить, им не хотелось, хотя излишней чувствительностью никто из них не отличался. Они просто Бога благодарили, что Джон не обращал на них внимания и не требовал их обязательного присутствия при казни. Это только его дело, и он решит его сам. Он решил. Фавару он распилил на части медленно и собственноручно. Он вышел из сарая, весь забрызганный кровью и, не глядя ни на кого, произнес коротко: «Все поджечь», а потом сел в свою машину и умчался с такой скоростью, как будто хотел на ней разбиться. Похоже, убийство Фавары не сделало его боль менее острой.

В семье Готти вообще предпочитали как можно меньше говорить об этой трагедии. Что же касается похищения Фавары, то даже члены семьи утверждали: «Не стоит соваться в это дело. Нас это не касается и к тому же слишком плохо пахнет». А Джон продолжал едва ли не ежедневно посещать могилу своего любимого Фрэнка. Ничто не могло вернуть ему утраченное спокойствие или дать возможность хотя бы на минуту забыть о страшной, выжигающей его изнутри боли. Из комнаты сына он сделал настоящий храм, посвященный ему. Все стены там, обитые тяжелым темным бархатом, были увешаны фотографиями мальчика в позолоченных рамках с траурной каймой. Сюда почему-то боялась заходить даже жена Джона.

Что же касается дел Готти, он продолжал их выполнять, всеми силами души ненавидя Кастеллано, который, впрочем, и кроме него, успел нажить множество врагов, поскольку имел склонность к различным безумным выходкам.

В 1981 году игорный бизнес нес крупные потери благодаря активной деятельности ФБР. Каждый месяц приходилось терять не менее 50 тысяч долларов. Нужно было срочно исправлять положение, и Готти взялся за распространение наркотиков. Кастеллано считал подобные дела унизительными. Стоило кому-то обвинить его в торговле героином, как он приходил в бешенство. «Наркотиками могут торговать только черные!» — орал он.

Неожиданно выяснилось, что семья Гамбино занимается этим позорным бизнесом. Джон Готти и несколько его помощников были взяты полицией по обвинению в торговле наркотиками, а заодно обвинение предъявили самому Кастеллано. Босс был в бешенстве. Полицейский вспоминал, что ему стало страшно, когда он увидел перекошенное от ярости лицо Пола. «Слушай, Джонни, — заорал он, обращаясь к Готти, — для тебя же будет лучше, если ты докажешь, что не связан с этим делом!». «Вовсе нет, — со спокойной яростью откликнулся Готти. — Я действительно торговал героином, я признаю это».

Кастеллано обратился к Комиссии, куда входили все пять гангстерских семей, контролировавших город, и настоял на принятии специального постановления, по которому торговля наркотиками оставлялась исключительно афроамериканцам. Заодно он сделал заявление, что команда Джона Готти нарушила его личное указание, а потому для нее в клане больше места не существует. Он даже обратился к прокурору, настояв на обвинении Готти и еще четырех видных членов семьи в незаконных операциях, связанных с наркобизнесом.

Назревала война, но от боевых действий Готти по-прежнему удерживал Деллакроче. Джон, хотя и не понимал его политики всепрощения, но ослушаться своего покровителя не мог, тем более что это был один из немногих людей, которых он действительно уважал. Зная, что у него прогрессирует рак, Деллакроче умолял Готти не воевать с Кастеллано, пока он жив, и Джон поклялся ему в этом. Он и на этот раз сдержал слово. Если уж Деллакроче настаивает, то пусть и Кастеллано пока живет, но только до того дня, пока дышит человек, которого Готти признавал своим начальником.

Деллакроче умер в начале декабря 1985 года. При этом Пол Кастеллано окончательно утратил авторитет в глазах гангстеров: он даже не посчитал нужным прийти на церемонию прощания со своим заместителем. Едва Деллакроче похоронили, Готти отдал приказ своим бойцам переходить на нелегальное положение. Из города были вывезены семьи: дети, жены, подруги его сторонников, чтобы мужчины могли действовать спокойно, не опасаясь за жизнь близких. Готти с его ближайшим подчиненным Гравано и бергинцами, а также старыми членами клана Гравано вместе с Джо Армоне по прозвищу Еловая Шишка поддержала бруклинская группировка «Тали» и старые члены клана Гамбино Фрэнк де Чикко и Роберт ди Бернардо. Этот союз был назван заговорщиками «Кулак».

Все дела, связанные со сменой власти в семье вел лично Джон Готти. Он заручился поддержкой кланов Лучезе, Бонанно и Коломбо. В результате все оказались на стороне Джона Готти, а Пол Кастеллано мог считать себя покойником, но он пока еще не знал об этом.

Фрэнк де Чикко лично позвонил Кастеллано, сказав, что у клана Гамбино имеется ряд проблем, которые следует обсудить как можно скорее, и назначил встречу в любимом ресторане Кастеллано — «Спаркс» на Стилвелл-авеню. Неизвестно, что при этом подумал Кастеллано, но на встречу он согласился охотно.

Ровно через 9 дней после смерти Деллакроче «линкольн» Кастеллано остановился около «Спаркса». Свидетели, которых в тот час на улице было множество, утверждали, что первым машину покинул водитель, только что назначенный заместителем Томми Билотти. По обыкновению, он неторопливо обходил машину, чтобы открыть дверь боссу, как положено в подобных случаях, однако Кастеллано явно торопился — настолько, что пренебрег правилами этикета, сам распахнул дверь и шагнул на тротуар. В то же мгновение к нему бросились двое мужчин.

Пол Кастеллано так и не понял, что произошло. В руках бегущих прямо на него двоих мужчин что-то тускло блеснуло, а потом загремели револьверные выстрелы. Работали профессионалы. Обливаясь кровью, Кастеллано рухнул на мостовую с пятью пулями в голове и одной в груди. Досталось и Томми Билотти, однако он впоследствии выжил, хотя его голова была прострелена четырежды и столько же пуль киллеры всадили в его грудь. Просто Билотти их не особенно интересовал. Прохожие закричали, бросились врассыпную, а один из киллеров неторопливо подошел к лежащему на земле в луже крови Кастеллано и еще раз выстрелил ему в голову — на всякий случай и чтобы наверняка.

Убийство Пола Кастеллано.

Убедившись, что все сделано правильно, киллеры быстро и без лишнего шума удалились: Готти сам разработал для них наиболее удобные маршруты отступления. Через минуту на людной улице никого не осталось, и только черный «линкольн» медленно проехал мимо трупа и раненого водителя, на секунду притормозив перед их телами. Джон Готти лично хотел убедиться, что его план сработал наверняка. В глубине машины сидел и его заместитель Сэмми Гравано.

Приход Джона Готти как нового главы семьи Гамбино приветствовали все ее члены. Он выглядел триумфатором, и многие говорили, что с подобным шиком занял свое место только сам Карло Гамбино после того, как был убит Альберт Анастазия. Прочие кланы также поддержали Готти: все остальные знали, насколько он силен и как опасно портить с ним отношения. Комиссия семей подтвердила: теперь боссом клана Гамбино является Джон Готти. Пресса также отметила это событие: портрет Готти украсил обложку журнала «Тайм», а также газетные полосы «Нью-Йорк мэгэзин» и «Пипл».

Полиция только разводила руками: да, Готти пользуется в преступном мире огромным авторитетом, к тому же благодаря активной деятельности правоохранительных органов у него практически не осталось соперников. Дело в том, что в начале 1980-х годов в результате широкомасштабной акции по борьбе с преступностью в тюрьме оказались практически все влиятельные люди и боссы городской мафии. Все, но не Готти. К тому же он обладал врожденным обаянием, привлекательностью, знал, как именно следует надавить на властные структуры. Не последнюю роль сыграл и его виртуозный адвокат Брюс Котлер.

К тому же со временем Готти приобрел почти звериную способность чуять врагов. Он знал, что многие мафиозные боссы оказались на скамье подсудимых благодаря умелому внедрению ФБР в ряды кланов своих агентов. Такой агент оказался и в команде Готти. Его считали своим и называли Билли Бой; он состоял в клане Гамбино еще в то время, когда Джон являлся обычным бойцом. Именно Билли Бой передал нужные донесения, касавшиеся наркобизнеса, которым в свое время занимался Готти.

Едва показания Билли Боя стали достоянием гласности, а несколько гангстеров, и в том числе родной брат Готти Джино, оказались в тюрьме, причем, видимо, до конца жизни, поскольку 20 лет, что им присудили, — это достаточно долгий срок, агент решил, что теперь для него самое разумное — скрыться. Он переехал в Бруклин, где жил под чужим именем.

Однако Билли Боя без особенного труда обнаружили и там. Когда однажды утром он, как обычно, вышел на работу, то увидел припаркованный на противоположной стороне улицы автомобиль. Дальнейшее произошло очень быстро. Из машины вышли трое мужчин с пистолетами, которые одновременно начали огонь. Они остановились только тогда, когда Билли Бой совершенно перестал дергаться, а его тело больше напоминало решето. Этим убийством руководил Сэмми Гравано, заместитель Джона Готти. Таким образом Готти хотел преподать урок остальным агентам, если таковые в команде оставались или если только подумывали о том, чтобы войти в нее.

Арестовать Джона Готти и Сэмми Гравано полиции удалось только в начале 1992 года. Видимо, урок, преподнесенный Билли Бою, не подействовал, и в руках правоохранительных органов оказались компрометирующие Готти документы, записи телефонных переговоров. Кроме того, два агента, внедренных в преступный клан, выразили желание дать показания на следствии.

Готти, однако, не особенно волновался. Он не привык пасовать перед трудностями и смертью, тем более что его адвокат был на высоте. Возможно, и на этот раз с него были бы сняты все обвинения, ведь так происходило уже не раз, но тут неожиданно «сломался» такой хладнокровный и жестокий убийца, как Сэмми Гравано, который был правой рукой босса и по приказанию Готти отправил на тот свет столько людей, что, по его собственному признанию, и «сам забыл, сколько». Ему смогли инкриминировать только 40 убийств, хотя на самом деле их было, конечно же, гораздо больше.

Вид электрического стула настолько потряс это чудовище, что он сам согласился давать показания против своего давнишнего друга Готти и вообще всей его мощной империи. Гравано был готов сознаться во всем и сразу — только бы избежать казни, только бы приговор был смягчен, ведь он добровольно согласился помогать следствию. Конечно, в этом случае ему грозило пожизненное заключение, но Сэмми считал, что главное — жить, а какой ценой и как, неважно.

И теперь Сэмми признавался в совершенных убийствах, понимая, что топит Джона Готти, и сам все больше и больше съеживался, становился меньше. Выглядел он поистине жалко. А на него пристально и холодно смотрел «крестный отец», который понимал: на этот раз гибель неизбежна. Но ведь он всегда был к этому готов, а потому оставался совершенно спокойным. Конечно, этого предательства Сэмми не простят, но теперь все это для него неважно.

На оглашение приговора Джон надел свой лучший выходной костюм — белоснежный, сшитый по его специальному заказу. Безразлично он выслушал приговор: пожизненное заключение без права на амнистию. «Это был классический двухактный спектакль, завершившийся вероломным предательством по всем законам драмы», — писали тогда газеты.

Готти ушел, но его империя осталась. Она создавалась настолько прочно, что спокойно могла подождать того момента, когда брать власть в свои руки придет сын Джона Готти, Джон-младший. По слухам, он даже уже успел вступить в свои права. Но это пока только слухи…

«Банановая война», или кто всегда выигрывает. Джо Бонанно

Джозеф Бонанно, или Джо Бонанно, с которого так убедительно был срисован герой бестселлера Марио Пьюзо «Крестный отец», скончался два года назад от остановки сердца. Ему было 97 лет. Не стало человека, ставшего прототипом Вито Корлеоне и убедительно показавшего всему миру, что личность, какой бы сильной она ни была, порой бессильна перед тем, что она отказывалась воспринимать всерьез и что на самом деле оказывается выше и всегда выигрывает. Он воевал и проиграл, и эту войну в газетах называли «банановая». Он так не любил это название…

Джозеф Бонанно родился в 1905 году на Сицилии. Его родители, как и многие иммигранты, попытались найти счастье в Америке, однако, приехав туда вместе с маленьким сыном, обнаружили ту же нищету и беспросветность. Они решили вернуться обратно, но их маленький мальчик так и не сумел забыть то потрясающее ощущение, которое осталось в его памяти как воспоминание об Америке. Когда родители умерли, 19-летний Джозеф вновь уехал в страну своей мечты, правда, уже нелегально, через Кубу.

Джо Бонанно.

Он застал и ревущие 1920-е годы, когда Аль Капоне воевал с Айелло за единоличное право распоряжаться бутлегерским бизнесом в Чикаго, и драму 1930-х годов, когда преемник Аль Капоне в Нью-Йорке Джо Массерио жестоко боролся с главой клана Кастелламаре Сальваторе Маранзано. В это время кровопролитные разборки между бандами происходили каждый день, а потому этот конфликт, один из самых значительных в истории «Коза Ностры» вошел в историю под названием Кастелламарской войны. Как известно, в этой войне победил Маранзано при поддержке Лаки Лучано, люди которого убили Массерио. Правда, этот пост он занимал недолго, поскольку отличался чрезмерным деспотизмом, чем возмутил Лаки Лучано, который, видимо действуя по принципу «Я тебя возвел на этот пост, я тебя и убью», снова освободил пост главы семьи.

Именно в это время на сцену выступил клан Буффало в лице его босса Стефано Магаддино, который в качестве кандидата на роль «крестного отца» осиротевшего семейства предложил своего кузена Джо Бонанно. Так, довольно-таки неожиданно для самого себя Джо Бонанно стал авторитетным боссом, под началом которого находилось 300 человек, хотя многие шли к этому вожделенному посту очень долго, дорогой бесконечных убийств и драм. Естественно, что после подобной услуги Магаддино считал, что Бонанно в знак благодарности станет отстаивать его интересы, но вышло совсем не так, как он предполагал. Бонанно совсем не устраивала роль обычного вассала клана Буффало.

Джо Бонанно оказался на редкость предприимчивым и разумным боссом, о чем красноречиво свидетельствует тот факт, что дела его организации процветали в течение 30 лет, а это немалый срок. Благодаря ему клан разбогател на рэкете, подпольных азартных играх и торговле наркотиками. Последняя статья дохода приносила особенно большую прибыль, а потому Бонанно решил, что пора этот бизнес расширять. Он сделал канадский Монреаль своеобразным перевалочным пунктом, откуда героин из Европы поступал в США.

Только в 1957 году Джо Бонанно узнал, что такое настоящие трудности. Его авторитет стал падать после того, как был убит Альберт Анастазиа, всегда поддерживавший Бонанно, а его место занял противник Джо — Карло Гамбино. Еще более уязвимым для своих недругов Бонанно оказался после смерти его верного друга и помощника Джо Профачи, главы клана Коломбо. В отчаянии Бонанно объединился с Джо Маглиокко, надеясь, что тот поможет убрать его главного врага — Карло Гамбино. Казалось, не станет Гамбино — и все проблемы решатся сами собой. Однако заговор был провален, Маглиокко неожиданно скончался от сердечного приступа, да еще в это же время кузен Магаддино, давно затаивший обиду на Бонанно, по его мнению, зазнавшегося начал подозревать, что Джо хочет занять его территорию в Торонто. К тому же он всерьез опасался, что, наравне с Гамбино, находится в списке смертников Бонанно. Магаддино обратился в Комиссию, и Бонанно, оставшийся совершенно один, был отстранен от должности. Теперь его место должен был занять Магаддино.

Однако, если бы Джо Бонанно пристально посмотрел в свое прошлое, он заметил бы, что его авторитет начал падать не с конца 1950-х годов, как он полагал, а гораздо раньше, когда все его мысли захватила мечта не ограничиваться одним подконтрольным ему Нью-Йорком, а выйти за его пределы.

В 1931 году звезда Джо сияла ярко, как никогда. В это время Маранзано поделил Нью-Йорк между пятью криминальными кланами, а 26-летний Джо в то время был самым молодым из всех боссов. Никогда еще его люди не были ему так верны и благодарны, поскольку босс отличался щедростью, а от подчиненных требовал исключительно результатов. Доходы от продажи наркотиков и прочих видов нелегальной деятельности были высоки, как никогда, соответственно, и моральный дух людей был чрезвычайно высок.

От противников Бонанно избавлялся безжалостно. Он внес в практику тайное захоронение жертв в жидкий бетон, особенно на пустырях, и это оказался один из идеальных способов избавления от трупов. К тому же Джо официально являлся владельцем похоронного бюро в Бруклине. Это было удобно во всех отношениях: во-первых, данное заведение защищало его от правоохранительных органов, занимающихся налогообложением, а во-вторых, так ему было удобнее избавляться от покойников, которые должны были пропасть без вести.

Например, одним из изобретений Бонанно являлся двухэтажный гроб, в котором хоронили сразу двух покойников. Никому не могло даже в голову прийти, особенно скорбящим родственникам покойного, что в гробу он находится не один, а вместе с очередной жертвой бандитских разборок, которую таким образом тоже хоронили почетно, хотя и незаконно. Конечно, при этом гроб становился вдвое тяжелее, но эту проблему Бонанно решал очень легко, нанимая в свое агентство особо сильных носильщиков.

Подобные действия руководителя мафиозного семейства вызывали всеобщее восхищение его изворотливостью, хотя, возможно, именно неумеренное восхваление спровоцировало у Джо Бонанно явное развитие мании величия. Он постепенно начал внедряться в районы, еще не занятые мафией или находящиеся под управлением относительно слабых боссов. Джо хотел все больше и больше земли, хотя в этом, вероятно, сказывался его сицилийский менталитет, от которого некуда было деться. Ведь, как известно, на Сицилии именно количество имеющейся земли является критерием успешности. Земля, земля, еще больше земли! Бонанно с напором пробивался на север штата Нью-Йорк, его манили и Калифорния, и Аризона, и Канада.

Комиссия некоторое время сквозь пальцы смотрела на чрезмерную активность Джо. Ему позволили обосноваться в штате Колорадо, однако вторжение в Канаду, Калифорнию и на север штата Нью-Йорк посчитали излишним. Этого было уже чересчур.

Северо-восток США и Канаду контролировал Стефано Магаддино, босс Буффало. Некоторое время Стефано молчал, глядя, как люди Бонанно прибирают к рукам Олбани, Рочестер, Сиракузы, но когда он перешел границу с Канадой, ангельское терпение Магаддино лопнуло. Услышав о том, что люди Бонанно находятся в Канаде, он вышел из себя, закричав: «Да что он о себе возомнил, этот сукин сын? Он хочет забрать под себя весь мир, я правильно понял?». Однако это было еще не все. В еще большую ярость пришел Стефано, когда ему донесли о планах Джо — похоронить родственника на нижнем этаже одного из своих двухэтажных гробов. Это ни в какие рамки не укладывалось, особенно если учесть, что Стефано действительно когда-то считал Джо своим близким другом.

Магаддино немедленно отправился в Комиссию и потребовал, чтобы его жалоба была рассмотрена на ближайшем заседании. «Бонанно хочет похоронить меня, своего кузена! — воскликнул он возмущенно. — И сколько же еще времени вы собираетесь терпеть его выходки?» В результате Комиссия отправила вызов Бонанно, но тот предпочел укрыться в Калифорнии и сделать вид, что все происходящее его не касается. Ему послали вторичный вызов, и снова Бонанно не явился на заседание. Тем временем к требованию Стефано Магаддино остановить экспансию Джо Бонанно присоединился Фрэнк де Симоне, который также получил сведения: на него готовится нападение.

Крупные руководители банд были всерьез оскорблены. Вот как описывает Гай Толезе в своей книге «Чти отца своего» возрастающее недовольство мафии вызывающим и оскорбительным по отношению к высшему руководству поведением Джо Бонанно:

«Уже со времени… совещания в Аппалачах старший Бонанно (к тому времени его сын Сальваторе Бонанно, по прозвищу Билл, уже был помощником босса) избегал групповых встреч с другими руководителями. В тех случаях, когда его организация должна была быть представлена на совещании, Бонанно лично никогда не являлся. На такое совещание он посылал вместо себя своего представителя — одного из своих заместителей или помощников. Он считал, что Комиссия состоит из запутавшихся людей, и не хотел следовать их диктату, полностью потеряв веру в разумность их коллективных решений.

Так, например, когда им следовало проявить особую осторожность, сразу после смерти Анастазиа в 1957 году, они безрассудно назначили встречу в Аппалачах, а когда следовало продемонстрировать единство и силу и отдать приказ о разгроме братьев Галло за то, что те начали бунт против руководителя семьи Джозефа Профачи в 1960 году, Комиссия проголосовала за то, чтобы ничего не предпринимать».

Бонанно прятался от Комиссии в течение двух лет. Он жил под именем Дж. Сайгоне, но ни на минуту не упускал из виду дел своей огромной империи. Официальное руководство кланом в это время осуществлял его сын Билл и те помощники, которых Джо считал верными и неспособными на предательство. Таковыми были Кармине Галанте, Гаспар ди Грегорио, Натале Эвола, Джозеф де Филиппо, Фрэнк Лабруццо, Пол Сиакка и Филипп Растелли.

Кармине Галанте.

После долгого перерыва Джо Бонанно был замечен в Канаде в 1964 году. Стефано Магаддино немедленно сообщил об этом факте в Комиссию, поскольку кожей чувствовал присутствие кузена, несмотря на разделяющую их Ниагару. «Синдикат» назначил новое совещание в доме клана Дженовезе, а в качестве посредника избрали Де Кавальканте. Однако и на этот раз на назначенную встречу Джо Бонанно не явился. Вместо этого он попытался получить канадское гражданство, однако ему не только отказали, но и в сопровождении вооруженной охраны доставили в американскую службу по иммиграции. Американские правоохранительные органы никаких претензий к Джо не имели, а потому отпустили его, и тот приехал в Нью-Йорк.

К этому времени он не знал, каков его статус в настоящее время; ему не сообщили, что он был выведен из Комиссии как раз в то время, когда пересекал границу между Канадой и США. Едва появившись в Нью-Йорке, Джо получил вызов в суд: федеральное Большое жюри присяжных вело расследование дела об организованной преступности. Джо встретился со своим адвокатом Уильямом Мэлони, и тот сказал, что, несмотря на привычку Бонанно игнорировать всяческие приглашения, этим вызовом пренебрегать ни в коем случае не стоит. Лучше, заявил Мэлони, как следует подготовиться к выступлению и вместе обсудить, каким образом давать показания.

И в этот момент, когда Джо занимался разговорами с адвокатами, судьями и присяжными, вышел из семейства Бонанно один из старейших его членов — Гаспар де Грегорио, давнишний друг Джо, когда-то присутствовавший на его свадьбе, крестный отец сына Джо, Сальваторе, или Билла. Де Грегорио обидело только что полученное им от Стефано Магаддино сведение, будто Джо рассчитывает передать свою власть не ему, как обещал, а сыну. Поскольку теперь Бонанно Комиссия вывела из своих рядов, то Магаддино подал де Грегорио еще одну мысль — взять власть над кланом в свои руки. Но эта затея провалилась, поскольку большинство гангстеров из «старой гвардии» отказались принять самозванное руководство и предпочли поддержать Билла, сына Джо Бонанно.

Это было началом войны, получившей в прессе название «банановая».

Итак, все началось в дождливый октябрьский день, когда Джо беседовал с юристом Мэлони по поводу дел судебной комиссии. Неожиданно в ресторан вошел человек, которого Джо, по-видимому, хорошо знал, потому что сердечно поприветствовал его и предложил присесть за стол. Человек предложение принял, хотя под разными предлогами дважды отлучался. Мэлони успел заметить, что во второй раз этот человек вышел из ресторана и, подойдя к телефону-автомату, кому-то позвонил. Моросил дождь, десерт с вином закончился, и Джо Бонанно расплатился за обед. В сопровождении Мэлони он покинул ресторан и взял такси, чтобы продолжить беседу с адвокатом у него дома. Он даже внимания не обратил, что человек из ресторана поспешно последовал за ним, тоже поймав такси и велев водителю опередить машину Бонанно.

Прибыв к дому Мэлони первым, этот человек отпустил машину, а сам притаился в подъезде, прячась от дождя и спокойно ожидая, когда появится такси с Бонанно и Мэлони. Едва машина появилась в поле его зрения, как незнакомец махнул рукой двум мужчинам, которые терпеливо сидели в машине на противоположной стороне улицы. Едва такси подъехало к дому, а Бонанно и Мэлони вышли из машины, как эти двое гангстеров стремительно покинули свое убежище. Один из них во мгновение ока оказался рядом с Джо. Приставив пистолет к его голове, он довольно вежливо произнес: «Приехали, Джо. Пересаживайся. Хватит прятаться. Мой босс хочет видеть тебя, и он тебя увидит». Мэлони немедленно кинулся к Джо, желая защитить его, однако второй гангстер был начеку. Он выстрелил несколько раз под ноги адвоката в то время, как первый запихивал Бонанно в машину. Через несколько секунд к нему присоединился и сообщник, продолжавший держать на прицеле Мэлони.

Америка давно уже успела привыкнуть к похищениям, но кто осуществил наглое похищение Джо Бонанно, долгое время оставалось загадкой. Только относительно недавно стало известно, что Джо похитил Стефано Магаддино. Он спрятал Бонанно в сельской местности, в заброшенном домике близ Кэтскилл Маунтин, и убедительно разъяснил, что если его оппонент станет вести себя разумно, то выйдет на свободу живым и невредимым, а если же решит проявить строптивость, то придется применить различные методы разъяснения сложившейся ситуации, не все из которых будут, мягко говоря, приятными. Но он, Стефано, все же настроен решать проблемы мирно. Он хочет, чтобы правление империей Бонанно перешло не к сыну босса Биллу, а к достойному человеку — Гаспару де Грегорио. К тому же Комиссия тоже поддерживает подобное разрешение конфликта, добавил тогда Магаддино.

Как убеждали Джо Бонанно передать бразды правления в руки Грегорио, до сих пор остается его тайной, о которой он никогда не распространялся. Известно только, что на уговоры Магаддино потратил 6 недель, но своего все-таки добился. Вряд ли в истории мафии были случаи, когда гангстерам не удавалось достичь поставленной цели. В конце концов Джо был отпущен, но его заставили дать слово, что в ряды мафии он не вернется никогда и навсегда забудет, каким образом можно пройти на территорию Буффало.

Едва Джо получил свободу, как немедленно исчез. О нем ничего не было слышно в течение 19 месяцев. Тогда ходили упорные слухи, что ему предоставил убежище диктатор Гаити Дювалье и будто бы там Бонанно снова занимался игорным бизнесом.

Джо Бонанно появился неожиданно. В середине мая 1966 года он, облаченный в тот самый костюм, который был на нем в день похищения, вошел в помещение суда на Манхэттене и сразу явился к федеральному судье Марвину Френкелю, который смотрел на него как на выходца из преисподней. А Джо Бонанно спокойно произнес: «Мне почему-то показалось, что правительство хотело бы со мной переговорить. Мое имя — Джозеф Бонанно».

С ним и в самом деле поговорили, и не только поговорили, а задержали, предъявив обвинение в противодействии правосудию, которое произошло в результате его исчезновения. Бонанно немедленно выплатил залог в размере 150 тысяч долларов и так же спокойно вышел из здания суда. Он шел по Нью-Йорку, глядя на любимые и уже почти забытые улицы и обдумывая, каким образом вернет свою империю, которой в настоящее время управлял Гаспар де Грегорио, назначенный Комиссией на его место.

Однако Бонанно еще не знал, что война продолжалась и после его исчезновения. Мало того, она была в самом разгаре. Уже нельзя было с точностью сказать, кто из бывших людей Бонанно поддерживает своего прежнего босса, а кто является сторонником Грегорио. «Старая гвардия» решительно заявила, что если Джо Бонанно не сможет управлять ими, то они примут единственного кандидата на его место. По их мнению, наиболее достойным в этом смысле являлся сын Бонанно, Билл.

Ни о каком примирении даже речи не шло. Обе стороны вооружались, словно перед самыми настоящими боевыми действиями, как будто время вернулось вспять и вот-вот улицы Нью-Йорка снова будут залиты кровью — последствием гангстерских разборок. Казалось даже странным, что такое сплоченное семейство, успешно процветавшее 30 лет, разорвано буквально на части.

Со своей стороны власти тоже подлили масла в огонь: они решили начать проверку преступной деятельности клана Бонанно. То один, то другой боец или помощник получал повестку из суда. От этого дело запутывалось еще больше, а старания детективов, которые из кожи вон лезли, пытаясь разобраться в заварухе, вносили еще больше смятения и раздора в ряды семьи, пытавшейся в свою очередь точно, раз и навсегда установить, кто стоит за назначенного «Синдикатом» де Грегорио, а кто — за молодого Бонанно. Газеты с издевкой писали о «банановой войне».

За полгода до появления Джо к его сыну подошел один из помощников Грегорио, как он утверждал, с самыми благими намерениями. Его босс хочет уладить дело миром, заявил он, но для этого непременно нужно встретиться и переговорить. Верно, в семье распри ни к чему, согласился Билл и назначил встречу в Бруклине, в доме одного из своих родственников.

Поскольку война между двумя партиями велась уже в продолжение двух лет, Билл нисколько не заблуждался относительно намерений де Грегорио. За это время он успел изучить характер своего противника и отлично понимал, что все эти разговоры о перемирии — чистая фикция. Де Грегорио никогда не уступит и не пойдет на сделки любого рода; если он задумал решить спор окончательно, то только кровью.

В принципе существовала вероятность искренности де Грегорио, хотя бы потому, что ему уже исполнилось к этому времени 63 года. Он вполне мог устать от руководства таким беспокойным семейством, как Бонанно, а может быть, у него была мысль сделать вид, будто уступает Биллу, а потом подчинить его, молодого и не столь неопытного, себе. В любом случае клан от этого объединения только выиграл бы, снова превратившись в мощную империю.

Билл, конечно, допускал и такой вариант. Но, наряду с ним, существовали и прочие мысли, среди которых первое место занимала вероятность расставленной ему ловушки. Если эти люди могли похитить его отца, то почему бы им не поступить подобным образом и с сыном? Билл знал, что в данный момент Джо находится в безопасности; он не бросит его, он непременно вернется, он сделает все, чтобы восстановить свое прежнее положение, и плевать ему на обещания, которые его вынудил дать Магаддино. В связи с этим был повод лишний раз призадуматься. Противники могли разведать планы Джо Бонанно, а, значит теперь их главной задачей было помешать ему вернуться. Это же возможно только в одном случае: убить его сына, обезглавив таким образом оппозицию.

Итак, решил Билл, к какому бы умозаключению ни прийти, все равно получается ловушка, при любом раскладе. К назначенной встрече он решил подготовиться как следует. Холодной январской ночью он отправился на встречу с де Грегорио, взяв с собой нескольких вооруженных наиболее опытных, бойцов. Он приказал им быть начеку и в любой момент готовыми ответить врагам.

Билл оказался прав. Едва машины с его людьми припарковались, как из всех домов и подъездов, окон и дворов на них обрушился настоящий свинцовый шквал. Стреляли из пистолетов, ружей, револьверов. Билл со своими бойцами едва успел скрыться за машинами. Он открыл ответный огонь, и улица на какое-то время наполнилась звуками сплошной грохочущей и визжащей от рикошетов какофонии. Пули и картечь дождем хлестали по стенам. Внезапно, перекрывая стрельбу, взвыли сирены полицейских машин, и, как по мановению волшебной палочки, наступила полнейшая тишина.

Противники поспешно скрылись в подготовленные убежища. Билл вернулся в свой дом, по-прежнему соблюдая максимальную осторожность, а ближе к ночи один из его помощников сообщил: на месте происшествия полиция не обнаружила ни одного трупа, зато огромное количество брошенного оружия. Потерпевших не оказалось, а значит, и сообщать было нечего, потому и молчали об этом случае газеты, телевидение и радио. Не выдержав, Билл сам позвонил репортеру газеты «Нью-Йорк таймс». Этого человека он знал давно: тот постоянно публиковал статьи, посвященные родственникам Билла, а потому перестрелка могла его заинтересовать. «Это была засада, организованная, чтобы убить меня», — сказал Билл.

Репортер немедленно позвонил в полицию, желая услышать подробности, чем весьма огорчил стражей порядка. Они хотели и дальше хранить молчание по поводу произошедшего в Бруклине инцидента, поскольку у них не было ни малейшего намека на то, кто именно участвовал в разборке. «Хотя, конечно, перестрелка действительно была», — неохотно признались полицейские. Теперь журналист не оставил органам правопорядка ни единого шанса распутать это дело первыми.

В газете «Нью-Йорк таймс» буквально на следующий день опубликовала статью под броским заголовком: «Перестрелка ставит перед властями неразрешимую загадку». В этой статье буквально говорилось следующее: «В пятницу вечером банда обстреляла улицу в Бруклине, оставив после себя семь образцов различного огнестрельного оружия и множество пулевых отверстий в стенах домов. До вчерашнего вечера полиция так и не смогла раскрыть тайну происшествия, даже опросив сотни местных жителей.

Хотя обитатели Траутмен-стрит на участке между Никерброкер и Ирвинг-авеню слышали более двадцати выстрелов около одиннадцати часов вечера, прибывшие из участка, который находится на Вильсон-авеню, то есть в шести кварталах от места происшествия, полицейские не обнаружили ни одной жертвы, ни одного кровавого пятна и не услышали ни от кого жалоб.

Лейтенант полиции Джон Норрис скептически отнесся к появившимся вчера слухам о том, что перестрелка могла быть вооруженной стычкой между мафиозными кланами, борющимися за руководство преступным семейством Джозефа Бонанно.

«Если это было дело рук профессионалов, им нужно немедленно пройти повторный курс обучения стрельбе, — заявил лейтенант Норрис. — Стычка не носит признаков участия организованной преступной группы. Совершенно отсутствует какой-либо смысл в том, что ее участники побросали свои револьверы. За все двадцать три года работы в полиции я еще не сталкивался с такими сумасбродными действиями».

Эта статья в «Нью-Йорк таймс» положила начало другим газетным публикациям. Остальные печатные издания тоже не хотели отставать, желая начать собственное расследование случившегося факта. В результате столь активных действий журналистов пришлось всерьез взяться за дело и бруклинской прокуратуре, чтобы разобраться, что на самом деле произошло январской ночью на Траутмен-стрит. Естественно, представители правозащитных органов не сомневались, что эта перестрелка — результат гангстерских разборок и борьбы за власть в семействе Бонанно. В результате первым делом следовало допросить основных претендентов на роль главы клана, в данный момент находящегося в изгнании, — его сына Билла и Гаспара де Грегорио. Кстати, было очень удобно, что оба соперника проживали неподалеку друг от друга: Билл обосновался в Ист-Медоу, а Грегорио в 35 километрах от него, в графстве Саффолк.

Сначала следователи нанесли визит де Грегорио, однако когда они пришли к нему, имея на руках вызов на допрос, родственники немедленно заявили, что Грегорио нет дома. Следователи решили не отступать, они не верили ни единому слову, а потому в управление полиции не вернулись и стали ходить вокруг дома, даже не желая скрываться от глаз его обитателей. Прошел час, и их ожидания были вполне удовлетворены. К дому подъехала машина «скорой помощи», откуда де Грегорио вынесли на носилках. Предупредительные врачи объяснили сыщикам, что у этого больного ночью произошел сердечный приступ. Тем не менее полицейские снова не смутились и, твердо решив ничему не верить, торжественно вручили де Грегорио лично в руки вызов на допрос.

Одновременно другая команда детективов занималась поисками сына Бонанно, Билла. Им повезло гораздо меньше, поскольку тот исчез, как сквозь землю провалился. Видимо, скрываться в этой семье умели с завидным профессионализмом. Билл так и не появился до тех пор, пока расследование не завершилось и власти не вынесли своего решения относительно обстоятельств перестрелки на Траутмен-стрит. Собственно, результат можно было с полным основанием назвать нулевым, поскольку пришлось опросить сотни людей, живших на этой улице, однако те как сговорились: этот достопамятный вечер совершенно стерся из их памяти.

И все же Билл добился того, чего хотел. Перестрелка привлекла внимание властей, а в глазах Комиссии это являлось фактом совершенно недопустимым. На совещании «Синдиката» де Грегорио был снят с поста главы семейства, а его преемником назначили Пола Сиакки.

Однако Пол Сиакки не имел никакого авторитета в клане Бонанно, поэтому он даже не мог рассчитывать, что эта корона надолго удержится на его голове. Именно в это время из своего изгнания вернулся Джо Бонанно.

Его возвращение положило начало новым кровопусканиям и разборкам. Война велась в течение двух лет, и в результате ее погибло в перестрелках около десятка гангстеров как с одной, так и с другой стороны. Раненых также было немало. Первой жертвой этой войны оказался Билл, который попал в засаду, устроенную боевиками Сиакки. Его тяжело ранили, но он выжил; никто из его людей, находившихся рядом в тот момент, не пострадал. Зато потом бойцы Бонанно нанесли ответный удар: выследили гангстеров, находящихся на стороне Сиакки, которые преспокойно обедали в ресторане, ворвались в него и изрешетили из автоматов своих противников.

Комитет снова созвал совещание высшего мафиозного руководства в составе Карло Гамбино, Джозефа Коломбо, Карлоса Марселло, Томми Эболи и Санто Троффиканте. На повестке дня стоял один вопрос: что делать с Джо Бонанно — оставить его в живых или уничтожить? Обсуждение в ресторане «Ла Стелла» в Квинсе продолжалось долго, решение принималось трудно и принято не было, поскольку все участники встречи были ошеломлены неожиданным появлением полиции, которая оцепила ресторан и арестовала всех главарей сразу. Представители власти назвали эту встречу «Маленькие Аппалачи».

На следующий день, естественно, все главы семейств были отпущены под залог, и они, уже весьма озлобленные, настояли на повторной встрече. Это совещание, в отличие от первого, длилось совсем недолго, и решение принималось легко. Все согласились, что Джо Бонанно для всех стал уже занозой в глазу, а потому будет лучше, если его убьют.

Джо получил известие о том, что его приговорили к смерти, но дожидаться, когда за ним придут, он не стал. Он скрылся в штате Аризона, где через некоторое время, если верить его словам, перенес сердечный приступ и сделал заявление, что теперь его здоровье находится в таком плачевном состоянии, что и речи быть не может о возвращении Джо в качестве главы семейства.

Этому заявлению об отставке не поверили, а потому приговор было решено оставить в силе. Однажды Джо отправился встретиться со своим давнишним другом Питом Ликаволем, возглавлявшим детройтское отделение «Синдиката». Его выследили и заложили в доме Пита сразу три бомбы: одну в гараже, вторую на веранде, а третью завернули в газеты и оставили перед входной дверью, как это обычно делают посыльные. Из трех бомб взорвались две — в гараже и на веранде, однако при этом ни Джо, ни Пит не пострадали. Что же касается третьей бомбы, то она вовсе не сработала: видимо, команда Сиакки была плохо подготовлена и не годилась для работы взрывниками. После этого Джо Бонанно снова спрятался в Аризоне. Его сын поступил таким же образом и на всякий случай укрылся в Калифорнии. Могущественное некогда семейство в результате подобного раскола переживало крайне трудные времена, как будто и не было тех 30 лет ее великолепного расцвета, когда во главе клана стоял Джо Бонанно.

Новый преемник на посту босса Сиакка оказался полностью неспособным справиться как с людьми Бонанно, так и с финансовыми проблемами. В результате на совещании его отстранили от должности и передали ее сразу трем мафиозным лидерам — Натале Эволе, Филиппу Растелли и Джозефу де Филиппо.

Но как известно, у семи нянек дитя без глазу, и дела в семействе шли все хуже и хуже. Оказалось, что одна голова, особенно такая, как у Джо Бонанно, может оказаться гораздо умнее трех. И снова собралось совещание, на котором власть передали одному — Натале Эволе.

Фактически эта долгая война была окончена, и Джо Бонанно должен был бы признать, что как бы умен и изворотлив он ни был, как бы ему временами ни казалось, что корона на его голове будет держаться вечно, всегда есть тот, кто не умнее тебя, но сильнее: только мафиозная Комиссия является тем, кто всегда выигрывал, выигрывает и еще будет выигрывать, и больше никто…

Самое обидное, что именно Джо Бонанно принимал самое активное участие в организации этой Комиссии, а теперь его создание не только выступило против него, но и вынесло ему смертный приговор. Через несколько лет Джо написал автобиографию под названием «Джо Бонанно — человек чести», где в мельчайших деталях описал историю деятельности Комиссии, своего злейшего врага. Это был его последний решающий удар.

Воспоминания Джо Бонанно стали настольной книгой для агентов ФБР, началось невиданное в истории Америки нападение на «Коза Ностру», получившее название «дело о Комиссии». В результате действий органов правопорядка было арестовано несколько влиятельных членов Комиссии, несколько их помощников, которые получили 100-летние сроки заключения. Так Бонанно отомстил Комиссии за свое отлучение от поста главы клана. Его радость могло омрачать только одно обстоятельство: к этому времени его главные противники, Карло Гамбино и Магаддино, уже умерли.

Глава 3. Эльдорадо кокаиновых королей

При слове «Южная Америка» сразу вспоминается прежде всего легенда об Эльдорадо, стране, хранящей скопище несметных богатств. Никто, правда, толком не знал, что это за богатства, и со времен конкистадоров кто искал храмы из чистого золота, кто — залежи драгоценных самородков. Эльдорадо стало смыслом жизни многих людей, страдавших лихорадочной алчностью. И они искали его, претерпевая невероятные лишения и муки, иногда даже не веря в то, что Эльдорадо и на самом деле существует.

Но волшебная страна действительно расположена в Южной Америке, хотя выглядит она несколько по-другому, нежели это представляло воспаленное человеческое воображение. Здесь можно было обогатиться просто сказочно, но отнюдь не так, как думали древние испанские завоеватели. Современное южноамериканское Эльдорадо — это настоящая империя, не знающая границ, могущество которой построено на изготовлении из коки кокаина.

В этой империи словосочетание «кокаиновый барон» или «кокаиновый король» употребляется без кавычек. Это люди, богатые баснословно, связанные с международными преступными объединениями. В то же время производством кокаина занимается довольно-таки небольшая часть профессиональных дельцов. Наркобизнес дает работу главным образом добропорядочным вольнонаемным людям. К таковым относятся местные крестьяне, которые выращивают коку, чтобы заработать на пропитание; студенты, шоферы и клерки, готовые передать клиенту столь безобидный с виду пакетик с белым порошком; полицейские, недовольные мизерной зарплатой, а потому скромно отводящие взгляд, чтобы не видеть, как преступление происходит на их глазах; банковские служащие, готовые за вознаграждение подсказать, как найти удобную лазейку в хитросплетении финансовых операций.

Сила наркомафии кроется исключительно в деньгах. Она может купить буквально все, играя на желании одних обогатиться, а других — просто выжить. И многие готовы предоставить ей рабочие руки, чтобы выбраться из зловонной ямы нищеты, в которой они безнадежно погрязли. Правда, при этом большинство забывает, что кокаин — это всего лишь золотая иллюзия, заставляющая судорожно карабкаться вверх по лестнице, что на самом деле ведет на дно.

В настоящее время центр наркомафии находится в Колумбии. Здесь процветают кокаиновые короли, однако их семейства отнюдь не замкнуты в самих себе, а связи их простираются очень далеко…

Кокаиновый Робин Гуд, король отверженных. Пабло Эскобар

Сначала над ним смеялись. Но вначале смеялись над многими, и даже если он этого не знал, то мог предположить. Люди часто не замечают, что слиток, который валяется под их ногами и кажется таким грязным, на самом деле оказывается золотым. Разве не смеялись над молодым изобретателем пишущей машинки, который предложил свое изобретение компании «Ремингтон» и получил отповедь: не стоит заниматься чепухой и ломать голову над созданием сомнительных машин, когда в распоряжении хозяина находятся сотни добросовестных клерков. Когда же вконец измученный изобретатель все-таки кое-как сбыл свой патент «Ундервуду», эта компания в течение последующих 50 лет успешно продала 12 миллионов пишущих машинок. И разве не продал за бесценок патент с никому не известным исполнителем Элвисом Пресли владелец крохотной фирмы грамзаписи, считая певца совершенно бесталанным?

Нечто подобное произошло с двумя молодыми колумбийцами из глубинки. Один из них был по профессии автослесарем, а второй — скотоводом. Они явились в редакцию одной из газет Боготы и заявили, что у них есть план, как быстро оплатить растущий, словно на дрожжах, внешний долг Колумбии и таким образом решить многие экономические проблемы, в том числе и тотальное обнищание населения. «Посмотрите, на что может надеяться население нашей страны? — говорил Пабло. — Стоимость жизни высока, постоянная безработица… Сотни людей готовы на все, на любой труд, даже самый унизительный, лишь бы не потерять средств к существованию. Значит, первый враг нашей страны — это безработица и неполная занятость населения. Нужно решить эту проблему, и я знаю, как сделать это.

У нас богатейшая страна, но мы нищенствуем. В этой земле есть нефть, уголь, уран и руды цветных металлов. Нам принадлежат воды двух океанов, а климат и почвы замечательно подходят для сельского хозяйства. Колумбийский текстиль и кофе по праву считаются лучшими в мире. Но мы не владеем тем, что имеем. Минеральными ресурсами распоряжаются транснациональные корпорации. Кофе — это хорошо, но на нем одном национальную экономику не поднимешь. Страна богатая, а ее жители — нищие. Значит, надо начать с того, что постоянно требует американский рынок: с марихуаны и коки».

В газете над парнями посмеялись и выгнали вон. Но молодые люди, одного из которых звали Пабло Эскобар, а второго — Хорхе Очоа, ничуть не смутились подобным приемом, надо отдать им должное. Они решили исправить положение в стране самостоятельно, если их не хотели слушать.

Пабло Эскобар.

Эскобар и Очоа начали подпольную деятельность, и вскоре их капитал исчислялся несколькими миллиардами долларов.

Итак, молодые люди отправились на юг Колумбии, в район плато Идолов, где до сих пор можно увидеть каменные изваяния, высящиеся в золотых солнечных ореолах, и места ритуальных погребений. Время здесь, казалось, замерло, причем не только для каменных изваяний, но и для местного населения, жившего в оцепенении навсегда погибших надежд и утраченных желаний, не замечающих завораживающей дух панорамы изумрудных горных хребтов, подернутых серебристо-белой дымкой водопадов. Люди жили в глинобитных лачугах, нищие и вечно чем-то испуганные.

Здесь, около маленьких и почти безлюдных поселений, и было решено занять под плантации коки 15 тысяч гектаров земли. План представлялся выгодным: ведь с каждого гектара можно было собрать до нескольких тысяч тонн листа, причем из каждой тонны получалось 3,5 килограмма кокаина. А далее из каждого килограмма кокаина вырабатывалось больше тысячи коммерческих порций наркотика, разведенного пудрой, тальком или мукой.

Вскоре все население было превращено в кокерос — подручных наркомафии, которые всегда были готовы сообщить об обстановке в районе; начались контакты торговцев наркотиками с представителями правоохранительных органов и военными. Подобные факты становились достоянием гласности крайне редко, но если они по какой-либо причине предавались огласке, то буквально потрясали воображение.

Так, однажды целое воинское подразделение принимало участие в перевозке оборудования одной из кокаиновых лабораторий, принадлежавших Пабло Эскобару. Это была скандальная история, поскольку отряд особого назначения колумбийской армии под командованием капитана Альваро Переса, специально прошедший курс подготовки проведения боевых операций против наркомафии, по личному распоряжению генерала Майчела почти месяц охранял аэродром наркобарона. Сорок три сержанта и пять офицеров собственноручно помогали осуществлять погрузку в самолеты оборудования, необходимого для производства кокаина, химикаты и мешки с уже готовой продукцией. Далее военные сопровождали груз до другой лаборатории, а потом охраняли ее до тех пор, пока на ней не было налажено производство наркотиков.

Об этой истории так никто и не узнал бы, как никто не знает о большинстве подобных операций, если бы вдруг в некоторых из военных не заговорила совесть. Шестеро военных принесли рапорты с повинной. Вот только три выдержки из их признаний: «Все участники операции прекрасно знали о ее цели», «Груз сопровождали пять гражданских лиц, которым выдали штатные карабины со склада нашей бригады, но когда операция завершилась, никто не потребовал, чтобы оружие было возвращено на склад», «При расставании руководитель переброшенного объекта в качестве благодарности за хорошо проделанную работу выплатил мне 4 миллиона песо. Эти деньги были поделены между всем личным составом роты. Таким образом, на каждого пришлось в среднем от 45 до 150 тысяч песо. Лично я взял себе 250 тысяч песо».

Раз поступили заявления с подобными признаниями, то пришлось военному трибуналу открыть дело. Год велось разбирательство, а потом оно прекратилось, как было сказано в резолюции, «за отсутствием состава преступления». Больше об этой сенсации никто не вспоминал.

В следующий раз попался начальник отдела обслуживания колумбийского генерального штаба майор Альваро Кастельянос. Он перевозил в служебном «джипе» не менее 80 килограммов героина, а рядом с ним сидел сам хозяин товара, наркоторговец и уважаемый мафиози сеньор Аведаньо. Майору повезло меньше, чем его товарищам: вероятно, он не захотел делиться со своим командованием, да к тому же продал пресловутому сеньору Аведаньо служебный автомат. На допросе майор признался, что оружие он продал по разрешению Марио Гальо, служившего в качестве адъютанта в аппарате верховного главнокомандования Колумбии. В результате несчастный Кастельянос заработал 10 лет тюремного заключения, озлобленный и чувствующий себя обыкновенной пешкой в игре, которую вели между собой боссы наркомафии и верховное главнокомандование.

В районах, где выращивалась кока, жизнь всегда была небезопасной. Однажды деревню захватили 15 военных, вооруженных армейскими автоматами, с виду представители власти. В 4 часа утра двери жалких хижин были выломаны, а жителей выгнали на улицу и заставили лечь вниз лицом. После этого люди в армейской форме расстреляли все население поселка. Об этом страшном факте стало известно со слов маленькой девочки, единственной уцелевшей в той бойне, поскольку мать успела закрыть ее от пуль своим телом. Полиция провела расследование и установила, что в уничтоженном поселке действовала лаборатория по производству кокаиновой пасты. Здесь же простирались поля с произрастающими на них тысячами кустов коки. Но главное — отнюдь не армейское подразделение столь жестоким образом расправилось с жителями деревни. Их уничтожили представители конкурирующего мафиозного клана.

Если же полиция решалась уничтожать посевы коки или подпольные лаборатории, то ответные меры со стороны мафии следовали незамедлительно. Так, на одном из шоссе неизвестными в черных капюшонах был застрелен председатель муниципального совета Пауны Пабло Паэс. Вместе с ним погибли также все его телохранители. Далее последовала очередь второго члена муниципального совета Пабло Гомеса, потом — депутата палаты представителей Эдгара Солано. Несмотря на то что последний был убит самым наглым образом в людном месте, никто не запомнил примет стрелявших людей, и все эти дела канули в Лету. Видимо, «закон омерта» можно считать общим для всех мафиозных группировок, в какой бы стране они ни обосновались; к числу их относится и Колумбия.

Пабло Эскобар поставил кокаиновую промышленность в Колумбии на широкую ногу, причем лаборатории подразделялись на два типа. Первая часть, относительно небольшая, располагалась в районе Пуаны. Здесь крестьяне выращивали сырье, после чего занимались полной переработкой коки в наркотик.

Пабло Эскобар. Тюремная фотография.

Основная же часть лабораторий использовала кокаиновый полуфабрикат, который доставлялся из Боливии и Перу. Именно здесь производился огромный объем товара. Все эти предприятия являлись практически неуязвимыми с воздуха. Их не приходилось маскировать плантациями кустарников. Эти лаборатории находились либо в самой чаще непроходимой сельвы Амазонии, либо располагались в непримечательном сельском или городском квартале. Для производства наркотиков подобные фабрики подходили идеально, поскольку кокаиновая паста, в отличие от больших мешков с листьями коки, имела крайне незначительный объем, а уж исходный продукт был и вовсе почти неприметен.

В связи с подобным положением вещей полицейские отряды, время от времени ведшие борьбу с наркомафией, решили сосредоточить свои усилия на борьбе с бочками, стандартными емкостями вместимостью 220 литров. Правда, боролись не со всеми бочками, в которых находился промышленный материал, а только с теми, где находился керосин, ацетон или эфир. Как-то в Медельине полиция обнаружила тайный склад, где хранилось 92 тонны эфира, а в Боготе — 110 бочек ацетона, 26 эфира и 16 соляной кислоты.

Между прочим, с последней акциям органам правопорядка исключительно не повезло. Товар, конечно, обнаружили, но потом выяснилось, что хранить его в общем-то негде, а потому придется все оставить на месте, как есть. Охранять бочки тоже особенно было некому, а потому, когда через некоторое время о складе в Боготе вспомнили и решили заглянуть в бочки, то представителей власти ждал сюрприз. Химикатов в бочках не оказалось. Вместо них там плескалась только ржавая вода.

Действительно, эти бочки оказались наиболее слабым звеном в цепочке производства наркотика. Они были чересчур громоздки, но в то же время обойтись без них было нельзя: свежие листья коки возможно превратить в белый порошок только после того, как пройдет их взаимодействие со смесью эфира и ацетона, а также марганцовокислого калия, керосина, извести и соляной кислоты. Благодаря этим бочкам полиция нередко приходила к самым дверям подпольных лабораторий.

Благодаря Эскобару город Медельин — центр колумбийского департамента Антиоккия — стал известен на весь мир как опорный пункт наркомафии. Антиоккия получила название «синяя республика» за любопытную склонность ее жителей раскрашивать различные детали своих домов в красный или синий цвет, что означало приверженность владельца либо к либеральной, либо к консервативной партии. При этом преобладал в основном синий цвет, а значит, в своем большинстве антиоккийцы являлись консерваторами. Консерватизм местных жителей охватывал буквально все стороны жизни. Они не только поддерживали партию консерваторов, но и стремились к устоявшемуся веками образу жизни.

Здесь, в Медельине, посреди старинных соборов и дворцов эпохи испанского владычества почти не чувствуется движение времени. Настолько же безмолвны и величественны горы вокруг города. Здесь почти не ощущается даже дуновение ветра, а потому огромные ветви пальм только лениво колышутся над дремлющими в своих креслах-качалках почтенными горожанами. Здесь царит постоянная весна, вернее, конец мая — время, идеальное для цветения капризных прекрасных орхидей.

В Европе этот город иногда называют столицей орхидей, зато местные жители зовут его иначе — столицей бездомных. Ни в одной области страны уровень безработицы не достигал такой критической отметки, как в Медельине. Здесь часто можно было видеть бедняков, прикрывшихся на ночь листом фанеры. Таким образом у них получалось подобие домика: ведь асфальт всегда теплый, как весной. Зато и дожди идут постоянно, а оттого фанера размокает и картон становится пористым.

Только с течением времени власти постепенно начали заменять истлевшие картонные стены и заборы кирпичными. Но картину нищеты можно увидеть только в лощинах и на склонах холмов. Что же касается центра Медельина, то он демонстрирует безупречный вкус архитекторов, отстроивших его. Он элегантен, он взметается ввысь стенами небоскребов. Здесь и находился главный штаб медельинского наркокартеля, занимавшегося контролем надо всеми операциями, связанными с кокаином. В совет директоров входили уже известный Хорхе Очоа, составивший первоначальный капитал на корридах, Пабло Эскобар и Карлос Ледер.

Когда Пабло Эскобар познакомился с Энрике Карлосом Ледером, он сразу понял: вот еще один очень сообразительный компаньон, который, как никто другой, подходит к их компании с Очоа. Этот человек относился к тем, кто не грабит банки, а просто их покупает, и это качество Эскобару очень импонировало.

Карлос Энрике Ледер тоже был человеком с очень непростой судьбой. Его родители, немецкий инженер и колумбийская провинциалка, рано развелись, бросив мальчика на произвол судьбы. Карлос несколько лет маялся в разных интернатах, а потом, когда ему исполнилось 15 лет и он понял, что такая жизнь ему надоела окончательно, мальчик просто сбежал из приюта, без каких-либо документов перебрался через границу США и вскоре уже был в Нью-Йорке. Там он поселился в районе, где обитали эмигранты из Латинской Америки, научился зарабатывать себе на жизнь. Карлос продавал марихуану, угонял машины и разбирал их на запчасти. Естественно, поскольку он был еще молод и неопытен, то очень скоро попался и получил трехлетний срок в тюрьме. За это время Ледер успел многое обдумать обстоятельно и, выходя из ворот тюрьмы, не имея в кармане ни гроша, уже знал, что теперь мелкую игру он вести не станет. Теперь все будет только по-крупному.

Ледер вернулся в Колумбию, в Медельин, где сумел понравиться Эскобару своим живым умом и проницательностью, а поскольку Пабло никогда не отличался мелочностью, то его протеже сделал карьеру поистине головокружительную. И двух лет не прошло, как он уже стал одним из боссов медельинского картеля.

К 30 годам Карлос приобрел для себя небольшой остров из состава Багам, который очень скоро получил название «остров кокаина». Остров Ледер купил не потому, что таким образом хотел продемонстрировать свою успешность и состоятельность. Ему понравилось, что в этом живописном месте был расположен небольшой аэродром, который мог пригодиться для перевозки кокаиновых курьеров, пробиравшихся из Колумбии в США. Этот аэродром использовали постоянно.

В среднем в сутки он обслуживал до 30 рейсов.

Естественно, и о себе Ледер не забывал. Гости у него бывали постоянно, и веселье на «острове кокаина» било ключом, заставляя вспомнить о временах упадка Римской империи. На специально проложенном шоссе устраивались автогонки; гости развлекались стрельбой из автоматов по павлинам, закупленным хозяином в огромном количестве и свободно гуляющим на воле. И конечно же, в ночное время небо над островом постоянно озарялось фейерверками.

Иногда случались и накладки. Например, однажды один из сильно перебравших гостей решил пострелять не только по павлинам, но и по проплывавшей мимо прогулочной яхте. Вероятно, он решил опробовать работу крупнокалиберного пулемета. Хозяин яхты подал заявление о нападении на него в полицию, после чего власти заботливо предупредили Ледера: через 2 недели ему будет нанесен визит вежливости. Этих 2 недель хватило с головой, чтобы кокаиновый барон полностью привел в надлежащий вид свой остров. Он принял гостей-полицейских как самый радушный хозяин, угостил их, выплатил гонорар, после чего весьма довольные стражи порядка удалились, оставив Ледера в покое.

В Колумбии у Ледера имелось три огромных поместья. Помимо наркотиков, он занимался еще и политикой. Казалось бы, при чем здесь политика? Однако связь была, и самая непосредственная, ведь Ледер ничего не делал просто так. Ледер пропагандировал неонацистские взгляды и время от времени устраивал в амазонской сельве пресс-конференции для журналистов. Он собирал представителей прессы в аэропорту Боготы, где их ждал самолет, принадлежавший наркобарону, а потом они летели в самую гущу леса. Там Ледер произносил лекцию, а затем следовал банкет.

Его партия называлась Гражданское национальное латинское движение. В конгресс она так и не попала, зато Ледер поддерживал также ультраправую тайную группировку МАС. В результате министр юстиции Парехо Гонсалес сделал осторожный вывод: «Я не берусь утверждать, что между наркомафией и террористами существует союз. Но связь — вполне вероятно. Сеньор Ледер не раз провозглашал себя поклонником нацистов».

Дело в том, что МАС в середине 1980-х годов являлась по сути карательным отрядом, во главе которого стояли самые реакционные личности армейского командования. И солдаты, и офицеры МАС относились к колумбийским вооруженным силам. Таким образом, между наркомафией и армией государства существовала самая тесная связь.

И все же Ледер оказался не настолько дальновидным, чтобы понять, кто же именно является его настоящим врагом и кому он может мешать. Однако позже из того, что случилось, сделал выводы Пабло Эскобар. Итак, в начале февраля 1987 года штурмовая группа полиции Колумбии в час перед самым рассветом пробралась на виллу Ледера. В просторном зале первого этажа они обнаружили 15 человек, спавших где попало. Их, совершенно ошалевших и не понимавших, чего от них хотят, подняли. Это был сам Ледер и группа подростков, по-видимому совершенно одурманенных наркотиками. Все выглядело довольно странным. Ледер никогда не был замечен в пристрастии к подросткам, и, кроме того, он практически нигде не появлялся без четырех вооруженных телохранителей, которые в то утро словно испарились. Само собой, при этом напрашивается слово «инсценировка».

До сих пор пользовавшегося правами неприкасаемого Ледера, все еще блаженно улыбавшегося, арестовали и немедленно переправили на борт американского самолета. Здесь было над чем призадуматься: кто оплачивал действия колумбийской армии, чем был опасен один из виднейших наркобаронов и для кого? Уж, конечно, не для Колумбии. Здесь он был совершенно чист. Зато США были в нем кровно заинтересованы. Как бы часто ни произносились с трибун пламенные речи о вреде наркотиков, но все же этот бизнес приносил баснословные прибыли. Соответственно, кокаиновые короли стали главными врагами Америки, поскольку благодаря им, во-первых, Колумбия прямо-таки по юношескому замыслу Эскобара становилась экономически независимой от своего соседа, а во-вторых, наркокартели Америке были совершенно ни к чему: лучше иметь дело с небольшими фирмами и получать прибыль в несколько раз больше, чем до этого.

Однако, возможно, ошибка Ледера объяснялась и тем, что это был первый случай экстрадиции, когда колумбийские власти отшвырнули от себя человека, нужного Америке, как горячую головешку, и предпочли поскорее о нем забыть.

Американская печать хором крикнула колумбийцам: «Спасибо!», превознося доблесть колумбийской полиции. Далее простым обывателям доступно разъяснили, что в руки американской Фемиды попал один из опаснейших преступников и его невозможно выпустить под залог, даже на время следствия.

В американской тюрьме над Ледером поработали как следует, чтобы сделать из бывшего наркобарона осведомителя на службе ЦРУ. В него вложили капитал, и он его впоследствии отрабатывал, правда не имея на данном поприще никаких особых успехов: то пытался подкупить «левых» в Колумбии, то вел переговоры с никарагуанскими «контрас». Впрочем, Америку его безалаберные действия больше не волновали. Не получилось — и ладно. Главное — опасный противник выбыл из игры. Теперь и в глазах медельинского картеля Ледер стал кем-то вроде семейного урода. Своими действиями он вредил организации, которая хотела выглядеть как и все солидные респектабельные картели. Теперь ему светила отставка, а это в кокаиновом бизнесе означает только одно — смерть, а потому Ледер предпочел остаться в комфортабельной одиночной камере, выделенной ему американцами, которая находилась на территории секретной военной базы. Только таким образом он надеялся сохранить свою жизнь.

Пабло Эскобар в сравнении с Ледером был человеком совершенно иного склада. С ним невозможно было договориться, и Америка прекрасно знала об этом. Но пока достать его было делом крайне трудным, хотя бы потому, что в момент взлета своей карьеры он являлся депутатом колумбийского парламента.

Внешне Эскобар чем-то напоминал Портоса из «Трех мушкетеров»: крепкий, с длинными черными кудрями и острыми усиками, практически всегда в отличном костюме. В Медельине его обожали. Он был кумиром всех обездоленных и несчастных. По всему городу возвышались плакаты со слоганом «Не бывать в Медельине трущобам!». Внизу полотно пересекала размашистая подпись Эскобара.

Эскобар всегда был щедр и притом совершенно искренне. Единственное, чего он не мог, — это осчастливить всю страну сразу. Тем не менее он выделил средства на строительство в Медельине жилого комплекса на тысячу квартир. Все эти квартиры бесплатно получили бедные и бездомные, которые привыкли обитать в своих картонных хибарах вблизи городской свалки.

Те районы Медельина, о которых давно забыли власти, Эскобар не оставил без своего внимания. Он провел туда водопровод и электричество, оборудовал для детей многочисленные спортивные площадки.

Не забыл Пабло и свою родную деревню Эмбьягадо. Там появился удивительный зоопарк, настоящий райский сад, где все: и деревья, и цветы, и животные, и птицы, собранные со всего света, — являлось воплощением чуда и детской мечты. Дети посещали этот дивный зоопарк бесплатно.

Наконец, Эскобар вновь заговорил о том проекте, с которым когда-то пришел в газету и был поднят на смех: он предложил президенту Колумбии оплатить внешний долг страны, который на то время составлял 13 миллиардов долларов.

В Америке забеспокоились и высказались вполне определенно: нет, а президент, по сути марионетка, согласился с могущественными соседями (так было и удобнее, и безопаснее) и в результате встал в горделивую позу: мол, он не может принять эти деньги, заработанные на торговле наркотиками. Эскобар на это только плечами пожал: не хочет, как хочет, а он подождет, когда правительство сменится; быть может, оно окажется не таким щепетильным.

К тому времени Эскобар с подачи американцев уже приобрел статус давно разыскиваемого опасного преступника, но связываться с ним все же не хотел никто. Прежде всего потому, что народ обожал его, и ни один, даже самый бедный, крестьянин ни за что не выдал бы своего кумира. Таким образом, Пабло не особенно обращал внимание на то, что его вроде бы разыскивают, и передвигался по стране совершенно свободно. Он продолжал заниматься вопросами бесперебойной деятельности подпольных лабораторий по производству кокаина, а к его услугам всегда был любой человек. Штат разовых курьеров для доставки товара являлся поистине неограниченным.

Итак, он продолжал постоянно доставлять наркотик в США, тем самым усиливая ненависть конкурентных групп. Из всех видов транспорта Эскобар всегда отдавал предпочтение авиации. Благодаря ей контрабандный товар доставлялся быстро, надежно и именно туда, куда требовалось. Если же возникала экстренная необходимость, всегда можно было скорректировать маршрут. Таким образом, грузы огромной стоимости переправлялись через границу, причем предпочтение всегда отдавалось колумбийской авиакомпании «Авианка».

За 5 лет американским властям удалось задержать 35 самолетов этой авиакомпании. Причем наблюдалась одна удивительная закономерность. Однажды таможенная полиция Майами подвергла досмотру «Боинг-747», перевозивший живые цветы — розы, гвоздики, а заодно и пакеты с кокаином на общую сумму 600 миллионов долларов. Немедленно в газетах появилось выступление госдепартамента США, клеймящего наркоторговцев, а заодно и плохую работу колумбийской таможни.

На это колумбийский журналист Хорхе Чильд немедленно откликнулся: «Отмечается странное совпадение. Всякий раз, когда в газетах появляются сообщения о захваченном кокаине, облавах, разгромленных лабораториях, нас вскоре навещает более или менее представительная американская делегация. Но наибольший успех сопровождает действия армии и полиции перед приездом нового посла США».

Однако медельинский наркокартель вовсе не собирался ограничиваться исключительно авиалайнерами. Чаще, пожалуй, использовались небольшие самолеты, своеобразные аэротакси. Для этой цели лучше всего подходил район Гуахира с его выжженной растительностью и красной землей, твердой, как камень, где можно было устроить подходящие аэродромы, а заодно дать работу местным индейцам, прозябающим в страшной нищете.

Название Гуахира произошло от наименования индейского племени, вынужденного спасаться в этой прокаленной солнцем пустыне от испанского господства. В столь страшной местности гуахиро не только сумели выжить и войти в колумбийское общество, но также стать самым жизнеспособным из индейских племен Южной Америки. Достаточно хотя бы упомянуть о том, что их численность составляет около 50 тысяч человек.

Любопытно, что внешний вид индейских жилищ крайне непрезентабелен: они больше похожи на сараи. Однако стоит заглянуть в один из таких сараев, как внутри обнаруживаются новейшие телевизоры и стереосистемы, двухкамерные американские холодильники последних моделей, видеомагнитофоны, фарфор и фаянс. Вся эта роскошь приобретена хозяевами жилищ благодаря их работе, которая сводится к обслуживанию аэродромов.

Самолеты здесь приземляются ежедневно: привозят оружие, химические средства, а улетают с грузом кокаина на борту. Вероятность нападения полиции на подобный аэродром также тщательно оговорена: индейцы обязаны отбиваться от стражей правопорядка до последнего патрона.

И все же практически все идут на риск, предпочитая возможную в будущем опасность сегодняшней жизни в нищете. Ведь нанятые индейцы зарабатывают очень неплохо; к тому же им всегда дается возможность потратить эти деньги. Работникам предоставляются роскошные предметы домашнего быта (конечно, краденые, но какое значение это имеет для индейцев?), товары повседневного спроса, в том числе сигареты и спиртное. А поскольку едва ли не каждый удачный рейс завершается, мягко говоря, массовым гуляньем, то продавцы практически сразу же возвращают себе львиную долю денег.

Практически таким же образом обстоит дело и в США, где, например, только в Техасе существует не менее 5 тысяч частных крохотных аэродромов. Но в любом случае самое главное для пилота — найти нужную полосу для посадки, ведь если сбиться с курса и невзначай сесть на соседние земли, то дело закончится перестрелкой: люди, занимающиеся аналогичным бизнесом, никогда не упустят своего шанса сорвать куш за счет другого. Лучшие самолеты, считают боссы наркомафии, — это небезызвестные «небесные тихоходы», сохранившиеся со времен Второй мировой войны. У них есть ряд преимуществ: огромная грузоподъемность, способность выдерживать перелеты на дальние расстояния, кроме того, их колеса снабжены мощными амортизаторами, что дает возможность выдержать удар о какое-нибудь непредвиденное препятствие.

Американская промышленность позаботилась о том, чтобы аэротакси пользовались относительной доступностью. Несколько видов подобных машин готовы регулярно совершать рейсы в Колумбию. Самолет стоит максимум 2 тысячи долларов; ну конечно, при этом не следует забывать, что конспирация тоже стоит денег. Наркомафия обычно засылает своего агента к какому-либо не особенно крупному дельцу, который хочет иметь подобный самолет, но не может. Ему предлагают купить самолет с условием: деньги — наши, имя в паспорте — ваше, распоряжаетесь машиной как вам угодно за исключением пары дней в неделю, когда самолет понадобится тому человеку, который за него заплатил. От такого выгодного предложения вряд ли кто способен отказаться.

Как же происходит переброска партии кокаина? Например, на Гуахире приготовлена к отправке солидная партия наркотика. В этом случае пилот, используя американский самолет, купленный вышеописанным способом, должен сдать в диспетчерскую службу план полета, который обычно выглядит как деловой рейс: сначала Гаити, потом острова Кайкос, а далее снова в Америку. Таким образом, весь полет занимает не более суток. На Гаити приземляться очень удобно: особенностью таможенной службы здесь является полное безразличие к перевозимому грузу. Если же время вылета не соответствует тому, что указано в бумагах, можно ограничиться мизерной взяткой.

О том, что самолет приземлится в Гуахире, не узнает никто: этот район находится за пределами действия армейских радаров Колумбии. Но даже в том случае, если кто-то донесет, что из Гуахиры ожидается вывоз кокаина, пилот немедленно получит по рации требование изменить курс и отправится на Кайкос. При благополучном проведении операции самолет берет курс на США и при этом он никогда не доходит до таможни, поскольку существует заранее оговоренное место, где груз сбрасывается прямо в руки покупателя.

По уставу медельинского картеля процедура экспорта готовой продукции чрезвычайно сложна. Если кто-то из членов картеля приготовил наркотик для транспортировки, он обязан воспользоваться услугами перекупщика, другого члена картеля. При этом сделка оформляется по всем правилам, перекупщик дает расписку, но оплатить товар он сможет только тогда, когда станет известно: в США наркотик успешно получен покупателем. При этом первоначальный владелец кокаина получает от 50 до 70 % суммы, обозначенной в договоре, поскольку оставшиеся деньги остаются перекупщику в качестве гонорара.

В том случае, если груз перехвачен полицией, перекупщик обязан выплатить владельцу всю стоимость утраченного товара из собственных денег.

При этом следует учесть, что рынок потребления наркотиков в Америке поистине необъятен и товар идет туда непрерывным потоком, а потому члены картеля одновременно неизбежно выступают в роли и владельцев, и перекупщиков. В результате создается система круговой поруки, при которой каждый член картеля заинтересован в выгоде своего партнера. Это тоже одно из изобретений Пабло Эскобара.

Хотя и здесь не обходилось без обидных накладок, причем денежные потери являлись столь ощутимыми, что были способны в любой момент превратить во врагов бывших друзей. Так, в 1986 году Эскобар передал Очоа 1,7 тонны кокаина. Тот, как и раньше в подобных случаях, отправил груз в Майами на рейсовом лайнере компании «Истерн эйрлайнз». Очоа был абсолютно спокоен за успех операции: за 4 года «Истерн эйрлайнз» успела доставить в Майами и в Нью-Йорк более 30 тонн кокаина, и никогда при этом не было никаких осечек; на Очоа в Америке работали сотни служащих компании, механиков, грузчиков и рабочих. Однако на этот раз кокаиновому королю почему-то не повезло. Кто-то, видимо, сдал его, а в аэропорту самолет встречали американские полицейские, представители ФБР и УБН.

Как такое могло случиться? У Очоа просто в голове не укладывалось. Если 4 года ничего не происходило, что могло измениться на этот раз? Первым делом он подумал об Эскобаре. Что, если это именно он «засветил» груз, хотя, зная характер Пабло, трудно было предположить нечто подобное. Тем не менее Очоа заявил: на этот раз он не намерен выплатить Эскобару сумму, как того требует устав, поскольку Пабло его подставил. «Зачем мне это нужно?» — удивился тогда Пабло. «Я отвечу, — нисколько не смутился Очоа. — Ты хотел порвать мой канал, который я использовал годами, а заодно оставить меня в большом убытке. Ты хочешь взять надо мной верх и предложить потом свой канал для переброски груза».

Это было похоже на безумие, и притом заразительное. Эскобар тоже просто взбесился. Он отдал приказ своим людям выкрасть одного из родственников Очоа, что те и сделали на следующий день. В качестве размера выкупа Пабло потребовал сумму, что был должен ему Очоа за арестованный груз. Но должник решительно отказался расстаться с деньгами, а Эскобар решил, что если уж родственник Очоа не нужен, то ему и тем более, а потому этого несчастного однажды теплым солнечным утром обнаружили в придорожной канаве. Он был похож на решето, и неудивительно: полиция насчитала 57 пулевых ранений в голову и в область груди.

Очоа со своей стороны решил, что это дело он просто так не оставит. Как известно, если хочешь отомстить врагу, убей его брата. Брата у Эскобара не было, но зато был очень близкий приятель. Именно он и попал в засаду, устроенную людьми Очоа. Этот человек получил серьезные ранения, но чудом остался жив. Эскобар позаботился, чтобы за ним хорошо ухаживали, а заодно поставил около палаты раненого двух своих лучших телохранителей.

Больной лежал в палате реанимации центрального медельинского госпиталя, когда через два дня к нему пришли 15 человек, 7 из которых были одеты в форму полицейских, а 8 представились врачам агентами контрразведки. Они спокойно поднялись на нужный этаж, выстрелили точно в головы ничего не подозревающим телохранителям, а потом расстреляли друга Эскобара. Войны Пабло не хотел, а потому на этот раз оставил смерть друга безнаказанной. Кто-то должен был остановиться. В конце концов, он ошибся первым, а значит, следовало задавить в зародыше межклановую войну. Он не должен был этого допустить. Он остановил свое безумие. Он взял себя в руки.

Но теперь Пабло начал наносить удары по тем людям, которые не давали осуществиться его мечте. Эскобар был личностью сильной и на редкость незаурядной и понимал, что его место — в кресле президента страны, ведь он точно знает, как сделать ее сильной и независимой. И пусть он не может осуществлять свои идеи в белых перчатках, но ведь это не очень важно, когда впереди столь блестящие перспективы… В конце концов, наркотик — такой же товар, как и все остальные, и если только он сможет помочь Колумбии победить кризис, то о чем же можно рассуждать?

Но Эскобару мешали, и он начал отвечать крайними мерами. Он не любил убийств, но чувствовал, как его медленно, но верно загоняют в угол. Пабло сделали хищником, и хищником опасным, даже дали новую кличку — Доктор.

Первой жертвой волны тотального террора стал директор тюрьмы особого режима Альсидес Арисменди. Он обвинялся в том, что отказался создать в тюрьме приличные условия жизни для наркоторговцев. На одном из оживленных перекрестков его машину зажали парни на мотоциклах, чьи лица были скрыты шлемами. Всего одна автоматная очередь — и убийцы скрылись в одном из переулков Боготы. Далее в списке значился член Верховного суда Колумбии Эрнандо Борду, которого ждали у подъезда его собственного дома. Борду расстреляли гарантированно, с использованием сразу двух автоматов.

Если людей приговаривали к смерти, они погибали в любом случае. Так, начальник специального полицейского подразделения по борьбе с наркомафией Хайме Рамирес Гомес чудом спасся после нескольких покушений, однако в конце концов и его настигла участь предшественников. Эскобару не нравились убийства, как, впрочем, и другим мафиози, но он не видел иного выхода: ему наносили реальный ущерб, а он в ответ отстреливался, только и всего.

Вскоре его врагом № 1 стал только что назначенный президентом Бетанкуром министр юстиции Родриго Лара Бонилья. Он поклялся, что жизни не пожалеет, чтобы искоренить наркомафию. И действительно, едва войдя в свой рабочий кабинет, он начал применять экстренные меры.

В сущности, наивный Лара не мог даже предположить, что его избрали на роль козла отпущения. Просто правительству было невыгодно перед лицом Америки демонстрировать лояльность по отношению к кокаиновым баронам, и требовалось что-то предпринять. Но как, если любое действие против кокаиновой империи карается смертью, и это неизбежно?

В этот момент и появился наивный рыцарь, верящий, что сможет искоренить зло, которое на самом деле никто, кроме него, искоренять не собирался.

Лара не мог трогать боссов медельинского картеля, однако он сделал все возможное, чтобы арестовать их ближайших помощников, которые держали под контролем крупнейшие лаборатории по производству кокаина, а это сразу же затормозило до сих пор шедшую бесперебойно работу наркокартеля. Один рейд следовал за другим, не давая наркодельцам вздохнуть свободно. Каждую неделю газеты печатали сводки о десятках уничтоженных фабрик кокаина и о готовой продукции, изымаемой сотнями килограммов. Количества изъятого оружия хватило бы на то, чтобы полностью вооружить армейский полк. Самолетов задержали столько, что можно было бы создать авиакомпанию. Лара не успевал подписывать ордера на арест, а правительство уже не знало, как относиться к подобной бурной деятельности: все могло закончиться более чем плачевно не только для самого козла отпущения, но и для тех, кто находился гораздо выше…

Тревоги правительства имели под собой серьезную почву. Оказалось, что с Эскобаром связаны и политические деятели, и солидные бизнесмены, и банкиры, и конгрессмены.

Эскобар не хотел крови. Он попытался сначала уладить дело миром с зарвавшимся министром. Пабло встретился с ним и как член палаты конгресса выразил восхищение столь активной деятельностью, пытался убедить, что если Бонилья болеет за благо страны, то дело у них общее, и на это дело Эскобар денег не пожалеет. Он не понимает только, к чему такой никому не нужный энтузиазм министра юстиции? Лара в ответ вспылил. Он не хотел признавать никаких компромиссов. Он даже вскочил из-за стола, и его руки сами собой сжались в кулаки. Эскобар усмехнулся, и только. Если этому парню, который стоял перед ним, весь покрасневший от приступа ярости, так льстит имидж бессребреника, то Пабло не станет лишать его подобного удовольствия. Что делать, все мы грешны, и этот грешен. Он погряз в гордыне, а это смертный грех.

Депутат конгресса Хайро Рамирес, всерьез обеспокоенный исходом встречи, поспешил выступить с заявлением, будто Лара принял из рук Эскобара солидную сумму. Его поддержал также судья Хулиан Рохас Оталора, как и достойный депутат, постоянно кормившийся с руки Эскобара. Шум вышел большой и, хотя Ларе удалось оправдаться от всех предъявленных ему обвинений, но слух уже был запущен, а, как известно, отмыться от сплетен крайне трудно. Его репутация поневоле оказалась подмоченной, хотя бы в глазах рядового обывателя.

И тогда Лара решил нанести решительный удар, благодаря которому удалось бы обвинить в наркоторговле Пабло Эскобара. Он задействовал огромное количество полицейских и армейских подразделений, разгромил ряд крупнейших лабораторий, уничтожил не мене 40 тонн кокаина стоимостью 1,2 миллиарда долларов, а заодно при этом в его руки попали расписки Эскобара, компрометирующие его бумаги и карты с авиамаршрутами. Президент забеспокоился как никогда. Он решил назначить Лару на пост посла Колумбии в Чехословакии и тем самым убрать его подальше от страны, где обстановка становилась поистине взрывоопасной.

До отъезда Лары оставалось всего несколько недель. Чтобы показать, что он ничего не боится, он даже не стал ездить в автомобиле с пуленепробиваемыми стеклами. Он не надевал бронежилет, считая, что его враги примут это за признак слабости. А слабым он быть не мог; он сам себе не простил бы этого.

В то же время медельинский картель созвал срочное совещание, на котором было принято решение: убрать Лару. Последняя операция стала последней каплей, переполнившей чашу терпения боссов. Эскобар решил заняться делом Лары лично. Он собрал группу из 22 человек под командой Рубена Васкеса. Херман Кинтана по прозвищу «Хрипун» разработал до минуты маршруты поездок приговоренного к смерти министра; он даже прослушивал его домашний и служебный телефоны.

Непосредственно для совершения акции Хрипун нанял двух провинциальных бандитов, не знавших имени своей будущей жертвы; впрочем, за 4 миллиона песо на двоих они готовы были убить кого угодно. Были куплены два легких и одновременно мощных и маневренных автомобиля «Ямаха», приобретено необходимое вооружение: два короткоствольных автомата и осколочные гранаты.

В тот последний вечер апреля, теплый, сиреневый, министр решил поработать подольше. Только в половине восьмого вечера он сел в свой белый «мерседес», а следом не спеша тронулись два джипа с охранниками. Лара уже находился в районе собственного дома, в лучшем районе Боготы, когда его машины обогнали двух мотоциклистов, спокойно двигавшихся в правом ряду. Охрана не сразу поняла, почему в такой теплый вечер пассажир «Ямахи» кутается в пончо, словно его знобит. Когда же ткань пончо заметно натянулась из-за того, что изнутри в нее уперся ствол автомата, было уже поздно что-либо предпринимать.

Когда три автоматных очереди ударили в заднее окно «мерседеса», Лара машинально упал на пол между сиденьями. Шесть пуль пробили ему плечо, не причинив вреда, но, видно, от судьбы не уйдешь, так как только одна, последняя, пуля попала ему точно в затылок и явилась причиной смерти.

Охрана опомнилась от оцепенения, в котором до сих пор пребывала и открыла огонь только через несколько секунд. Две пули обожгли киллера, сидевшего сзади, и он бешено заорал водителю: «Гони!». Мотоцикл с ревом набрал скорость; рядом с джипом охранников взорвалась граната, полыхнуло пламя. Прохожие в ужасе побежали от адской какофонии: взрывов, выстрелов, очередей, завывания полицейских сирен, визга шин на виражах. В один из таких виражей убийцам вписаться не удалось: «Ямаха» перескочила через бордюрный камень и на полной скорости врезалась в дерево. Водителя откинуло в сторону. Он умер почти мгновенно: при ударе на землю его голова просто раскололась как перезревший орех. Однако второго киллера, раненного, удалось взять живым.

Вечером по телевизору выступил президент Бетанкур, который вне себя от ярости, кусал губы и говорил, что продолжит дело погибшего Лары, но, хотя многим тогда казалось, что интонации Бетанкура напоминают зачтение смертного приговора, эти гневные слова как будто эхом отдавались в полной пустоте и безучастии. И дня не прошло, как все боссы медельинского картеля были уже далеко за границами государства.

Бетанкур действительно отдал приказ о розыске подозреваемых. Были арестованы десятки людей, выявлено множество конспиративных квартир, однако дело яснее не становилось. Через 8 месяцев после гибели Лары взяли Хрипуна, правда, совершенно случайно. Полицейские хотели арестовать нескольких подозреваемых, справлявших банкет в ресторане «Эль Рекуэрдо», когда вошел Хрипун; видимо, ему захотелось мороженого. Эта любовь к мороженому и подвела его, поскольку он начал горячо обниматься с подозреваемыми, и группа захвата решила: уж если брать, то всех.

Преступников, обрадованных неожиданной встречей, взяли без единого выстрела. Вот только для следствия это не имело никакого значения. Хрипун, главное связующее звено между заказчиками и исполнителями, был допрошен только через полгода после ареста. Он ни в чем не признавался, а в конце июля 1985 года кто-то невидимый словно отдал приказ: пора прекратить следствие.

Дело об убийстве Лары вел судья Тулио Мануэль Кастро. Вечером он вышел с работы и остановил такси, беспрепятственно добрался до собственного дома, мечтая только о горячей ванне, поскольку, несмотря на лето, в Боготе было необычно холодно и промозгло. Моросил мелкий, похожий на осенний, дождик, и огни неоновых вывесок причудливо играли в потоках воды на асфальте. Около дома судьи такси остановилось. Кастро расплатился и с трудом поднялся с продавленных подушек сидений.

Едва судья вышел на улицу, как сразу за его машиной мягко притормозила спортивная «мазда». Из нее быстро вышел молодой мужчина с автоматом наперевес. Кастро наверняка даже не успел ничего понять. Человек почти бегом приближался к нему, стреляя на ходу. Когда киллер вплотную подошел к судье, тот уже лежал на асфальте, раскинув руки и не подавая признаков жизни. Мужчина в последний раз выпустил по нему длинную очередь и через минуту скрылся в нескончаемом потоке машин.

Газеты обычно не оставляют без внимания подобные происшествия. Но на этот раз происходило нечто странное. Ни одной газетной заметки, словно судья Кастро, достаточно известный человек, не существовал вовсе. Совершенно необъяснимым казалось обстоятельство, что перед покушением на него, Кастро отказался от охраны, положенной ему по штату и, что еще интереснее, никто даже не подумал протестовать по этому поводу, казавшемуся более чем безрассудным. А последнее, что сделал Кастро: аннулировал ордера на арест наиболее крупных преступников, замешанных в деле Лары.

Итак, «следствие закончено — забудьте». Уже на следующий день после убийства Кастро следствие получило приказ «полный назад». С Пабло Эскобара сняли все подозрения, 16 человек получили свободу; в тюрьме осталось лишь пятеро. Дольше других задержали водителя мотоцикла, который на самом деле ничего не знал, а Хрипун знал многое, но предпочитал молчать. К тому же его вдохновляла история с Рубеном Васкесом, которому было известно буквально все в деле Лары, от начала до конца. Его активно разыскивала полиция, надеясь получить выход как на чердак, так и в самый подвал заговора. И они получили Васкеса. Им подбросили его давно окоченевший труп. Оставалось только пожать плечами и подумать о том, что тот, кто меньше знает, лучше спит.

Итак, дело Лары было закончено. Он хотел лишить богатства кокаиновых баронов, разорить их, выкорчевывая посевы коки и громя лаборатории. Однако он не задумался об истинной причине неуничтожимости наркомафии в Колумбии.

А эта причина — потребности кокаинового рынка в Америке. К тому же, как бы ни громко звучали цифры, приводимые министерством юстиции: государство конфисковало у медельинского картеля 26 тонн кокаина, 13 тонн кокаиновой пасты, более 5 тонн марихуаны, сотни тонн керосина, эфира и ацетона, уничтожило более 3 тысяч кустов коки и почти 25 тысяч кустов марихуаны, около тысячи подпольных лабораторий и около сотни аэродромов, но все это составляло лишь несколько процентов от общей доли наркотической продукции, производимой в Колумбии. По-прежнему от торговли кокаином наркомафия получала ежегодно до 15 миллиардов долларов, тогда как — для сравнения — доход государства от продажи кофе никогда не составлял более 3,4 миллиардов в год.

Новый президент Колумбии Вирхилио Барко поставил на пост министра юстиции Энрике Парехо, который, видимо, не сделал из смерти Лары надлежащих выводов и время от времени позволял себе проводить своего рода косметические чистки на территории наркомафии. Но теперь представителям власти уже запрещались даже подобного рода действия. Когда Парехо, назначенный после очередной смены правительства послом Колумбии в Венгрии, благополучно дошел до трапа самолета, со всех сторон окруженный телохранителями, он вздохнул с облегчением. Оказалось, рано.

Парехо исполнял свои обязанности в Будапеште вот уже около полугода, и никто никогда не тревожил его до тех пор, пока в ночь 13 января 1987 года над столицей Венгрии пронесся снежный буран. Шофер посла принялся откапывать гараж, а Парехо тем временем вызвал из посольства другую машину. Ждать он не любил, а потому отправился встречать посланный за ним автомобиль к ближайшему перекрестку. Он еще не успел отойти как следует от резиденции, как его догнал молодой человек латиноамериканской наружности. «Вы — сеньор Парехо?» — вежливо поинтересовался незнакомец. Парехо кивнул. «Что вам угодно?».

Последнее слово застряло у него в горле, поскольку в его бок уперлось что-то твердое, смертельно холодящее даже сквозь теплую одежду. Парехо внезапно, даже не отдавая себе в этом отчета, стремительно отпрыгнул в сторону. Парень выстрелил. «Как странно, — подумал Парехо. — Звука почти не слышно. Звук пистолета с глушителем похож просто на тихий вздох». Он отчаянно катался по земле, стараясь сбить киллеру прицел. Фонтанчики снега взметались рядом с ним. «Одна, две, три», — зачем-то считал Парехо, а потом по его лицу потекло что-то липкое и одуряющее, и он ткнулся в снег. Киллер выпустил в него всего 6 пуль, из которых 3 попали в голову, но не задели жизненно важных органов.

Парехо выжил чудом, но для себя уяснил четко: на земле нет такого уголка, где он сможет чувствовать себя в полной безопасности. Если он понадобится, его достанут где угодно. Как знать, может быть, лучше вести себя как, например, начальник районного управления полиции капитан Парра, который велел всему личному составу своего управления забыть обо всех делах на 3 дня, чтобы охранять гостей одного из боссов медельинского картеля, в том числе Эскобара и Очоа. Парра в тот раз повеселился как следует; да он вообще был частым гостем Пабло Эскобара.

После покушения на Парехо один из журналистов газеты «Эспектадор» с горечью отмечал: «Министр обороны Колумбии, генерал Мигель Вега Урибе находился в праздничном настроении. „Пабло Ледер, — вспоминал он, — или как его там? Эскобар, что ли, этот наш Пабло?“. Губернаторы заразительно хохотали, от души смеялись министры, улыбался и президент. Они заговорщически пихали друг друга под ребра локтями и обменивались снисходительными взглядами. Ах, этот шутник Мигель…

Это показывали по телевидению, и вся страна с некоторым удивлением узнала, что министр обороны не помнит, как зовут самых известных руководителей колумбийской наркомафии, чьи имена и фотографии уже не первый год мелькают на страницах газет…

В этих улыбках — суть проблемы. Все всё знают, но притворяются, что не знают ничегошеньки. Генерал Вега потребовал предоставить ему фотокопии удостоверения личности преступников и их телефоны. Что же, он без них не может поверить в реальность наркомафии?

А министр юстиции? «Я не могу указать на конкретных людей. Ограничусь лишь тем, что скажу: есть лица, позволяющие себя подкупить». Министр Вега Урибе не знает, кто руководит наркомафией, министр Парехо не знает, кто из его подчиненных саботирует преследование кокаиновых баронов. Генерал жалуется, что ему не докладывают о месте нахождения преступников…

Пожарные друг другу шланг не топчут, утверждает пословица. Допустим. Но сей закон соблюдается ради скорейшего тушения пожара, а не ради исполнения плясок между шлангами. По телевизору же мы наблюдали именно виртуозный балет пожарных, начисто забывших про пожар. Они изо всех сил старались не наступать друг другу на шланги…»

И уж если политики не хотели ничего слышать о медельинском картеле, на себя эту функцию взяли журналисты «Эспектадора» во главе с главным редактором газеты, 60-летним Гильермо Кано. В ходе собственного журналистского расследования они выяснили, что одним из важнейших маршрутов транспортировки кокаина на территорию США проходил по Коста-Рике, причем охраняли груз никарагуанские «контрас». От одного из командиров подобного отряда стало известно, что каждый рейс оплачивался в размере 50 тысяч долларов, а рейсы эти шли нескончаемым потоком. Таким образом получалось, что Америка и колумбийская наркомафия «связаны одной целью, скованы одной цепью». После этой статьи было изрядно подпорчено реноме и медельинского картеля, который в этом деле играл вроде бы роль ширмы, и ЦРУ.

В Америке журналистов, встрепенувшихся было, почуяв «жареное», охладили быстро, а вот с колумбийской печатью справиться оказалось гораздо сложнее. Теперь ее основное внимание занимал Хорхе Очоа. В ноябре 1984 года он был арестован в Испании, где босс отдыхал на лазурных берегах Средиземного моря на собственной вилле, за распространение кокаина. Очоа препроводили в тюрьму, после чего последовала цепочка событий, больше напоминающих некую фантасмагорию. Испанский суд неожиданно начал колебаться, а заводить ли вообще дело против Очоа. Так прошел целый год, а те временем из Колумбии и США то и дело поступали запросы выдать им Очоа за нарушение закона в этих странах.

В Испании еще целый год размышляли над тем, чья именно просьба должна быть удовлетворена. На этот раз победила Колумбия, и, так как к тому времени дело об убийстве Лары Бонильи было закрыто, то обвинение боссу наркомафии выдвигалось только одно: незаконный вывоз из Испании в Колумбию быков для корриды. Итак, в 1986 году Хорхе Очоа появился в Боготе. Он сошел с трапа «Авианки», словно звезда, со всех сторон окруженный телохранителями и репортерами, которые по достоинству оценили безупречный серый костюм кокаинового барона, его шикарные черные туфли и красный галстук. Всем встречавшим его Очоа послал изящный воздушный поцелуй.

Далее Очоа направился в суд, где ему предъявили обвинение в незаконном ввозе быков и подделке их медицинских сертификатов, после чего босс картеля небрежно внес требуемую сумму залога — 10,5 тысяч долларов, получил уже заранее приготовленную справку об освобождении и ушел, вольный, как ветер. Правда, он должен был отмечаться в полиции каждые 15 дней, но какой же деловой человек согласится на подобную чепуху?

И вновь Очоа искали; в ходе операции арестовали не одну тысячу человек, конфисковали небольшое количество кокаиновой пасты, листья коки, химикаты, оружие… А потом страсти улеглись. Хорхе Очоа, казалось, бесследно канул; во всяком случае, во всей Колумбии не находилось человека, согласного выдать его даже за приличное вознаграждение.

Однажды произошел курьезный случай. По случаю Нового года, 1987, в Медельине был устроен конкурсный показ чистокровных лошадей. Первый приз в нем завоевал жеребец, предоставленный конюшней Очоа. Жюри пребывало в замешательстве: если хозяина лошади нет, то кому они должны выдать приз? Правда, их сомнения в ту же минуту развеялись: к трибуне шел, горделиво улыбаясь, сам хозяин — Хорхе Очоа. Он ни от кого не скрывался. Спокойно взял приз из рук председателя жюри, слегка улыбнулся, заметив, как дрожат его пальцы, и неторопливо удалился, не обращая внимания на полицию. Впрочем, служители порядка сделали вид, что ничего особенного вообще не произошло. Мало того, один из телохранителей Очоа дружески похлопал по плечу одного из полицейских.

Этот жест не остался без внимания прессы, и на другой день в «Эспектадоре» появилась очередная разоблачительная статья. Вечером того же дня, когда Гильермо Кано уже подъезжал к редакции, сделав вынужденную остановку посреди огромного бульвара, где движение машин было особенно активным, к его машине подъехал мотоцикл. Киллер стрелял почти в упор по неподвижной мишени. Естественно, что все 8 пуль достигли своей цели.

Эскобар еще пытался что-то изменить в правительстве страны. Он даже примкнул к движению, которое возглавлял Луис Карлос Галан, однако вскоре из рядов партии его исключили. Пабло организовал акцию против движения «Новый либерализм» (эти люди сами не понимают, чего хотят и кому на руку они работают, — говорил он). А раз они не понимали, да к тому же обладали значительной властью, значит, их следовало убирать. Галан, окруженный 18-ю телохранителями был в упор расстрелян людьми Эскобара рядом с президентским дворцом. Свидетелей он не боялся никогда. Еще одной искры не хватало для того, чтобы вспыхнула война, но ружья уже были заряжены у всех.

Однако это была еще не настоящая война. Под давлением США, не желавших признавать своего чересчур независимого партнера, в сентябре 1990 года новый президент Колумбии Сесар Гавириа предложил боссам наркобизнеса сдаться добровольно с тем, чтобы впоследствии экстрадировать их в Америку. Это и стало началом конца кокаинового барона и любимца всех отверженных Пабло Эскобара.

По закону об экстрадиции наркоторговцев хотели переправить в Америку, где им грозил немалый срок заключения. Немалый — это мягко сказано. Например, Ледер уже сидел в тюрьме и его срок составлял 130 лет. Вообще подобное положение дел стало возможным тогда, когда президент Турбай подписал соглашение с американцами, предусматривавшее выдачу колумбийских граждан правоохранительным органам США. Когда был убит Лара Бонилья, Бетанкур впервые выдал Америке несколько преступников, связанных с наркоторговлей.

Итак, бывшие уважаемые сеньоры, баснословно богатые и привыкшие по-своему распоряжаться свободой, которой никто никогда не в силах у них отобрать, стали изгоями в своей собственной стране. Они вновь и вновь пытались обращаться к государственным лидерам, предлагали деньги для оплаты внешнего долга. Все, что угодно, только не выдача в США. И все же они были силой и очень грозной, и даже у этой силы появилось наименование: «Подлежащие Экстрадиции». А раз была группа, то и действовала она под лозунгом, выдвинутым Эскобаром: «Лучше могила в Колумбии, чем клетка в Соединенных Штатах». Произнося эти слова, он не шутил. Он действительно так думал, и доказал это и своей оставшейся жизнью, и смертью.

Бетанкур согласился на войну, которая при правительстве Вирхилио Барко стала еще более жестокой. Когда же на политической арене появился Сесар Гавириа, то уже в ходе президентской кампании он сделал экстрадицию своим основным инструментом и главным предвыборным лозунгом. Он предложил боссам наркомафии сдаться добровольно и полностью или хотя бы частично признаться в совершенных преступлениях; в этом случае он не станет выдавать их Америке. И все же Эскобар уловил в этом предложении нечто, похожее на ловушку и не согласился на выдвинутые условия. Он потребовал, чтобы экстрадиция была отменена безусловно, безо всякого признания вины, при гарантии безопасности в тюрьмах и подобной же гарантии безопасности для родственников арестованных и для тех, кто остался на свободе.

А поскольку соглашение достигнуто так и не было, то в Колумбии развернулся тотальный террор и похищение людей. «Подлежащие Экстрадиции» выбрали своей целью журналистов, на которых давно имели зуб. Таким образом они выкручивали руки правительству. Только за 2 месяца было похищено 8 человек. Первой в веренице похищенных стала Диана де Турбай, главный редактор телевизионных новостей и крупного журнала «Ой пор ой», редакторы Асусена Льевано и Хуан Витта, телеоператоры Ричард Бессера и Орландо Асеведо, а также журналист из Германии Хэро Бусс.

Диану захватили, когда она направлялась на встречу со священником Мануэлем Пересом, являвшимся главнокомандующим Национальной Армии Освобождения. Вместе с ней к человеку, который, как казалось журналистам, держал ключи от мира, поехали Асусена и Хуан Витта. Проводники, одетые в форму НАО, вели себя так безупречно, что ничем не вызвали подозрения журналистов. Только когда вдалеке показался Медельин, они почувствовали нечто неладное. Ночью их подозрения полностью оправдались. Женщин отделили от мужчин и, сквозь лесные заросли, провели в просторное помещение, где и оставили на неопределенный срок. Охранник сказал им: «К НАО мы не имеем ни малейшего отношения. Теперь вы — гости наркомафии и вам будет о чем рассказать впоследствии».

Следом за этими видными журналистами наступила очередь еще двоих женщин, обе из которых являлись родственницами Вильямисара, жена и свояченица.

Жена Вильямисара, Маруха Пачон была весьма уважаема в кругах колумбийской интеллигенции. Журналистка, удостоенная нескольких престижных премий, была только что назначена на пост государственной компании по развитию кинематографии «Фосине». Она уговорила и свояченицу перейти к ней на работу, хотя та по профессии являлась врачом-физиотерапевтом.

Когда начались похищения ее коллег, Маруха неожиданно для себя отметила, что у нее появилась привычка время от времени оглядываться через плечо, как будто она хотела заметить признаки слежки. Хотя в любом случае похитители отличались большим профессионализмом, и в тот день, когда она дольше обычного задержалась в «Фосине» и вышла из здания в половине восьмого вечера вместе с Беатрис, как всегда бросив быстрый взгляд через плечо, ничего подозрительного она не заметила.

Она с удовольствием опустилась на мягкое сиденье своего «рено», глядя на совершенно безлюдный Национальный парк и предвкушая, как окажется дома через какие-нибудь полчаса. На самом же деле безлюдный Национальный парк вовсе не был таким безлюдным, как казалось. Около тротуара стоял «мерседес» темно-синего цвета, неподалеку от него ожидало кого-то такси, явно угнанное, если внимательнее присмотреться; четверо молодых людей, высоких, подтянутых, в одинаковых кожаных куртках и джинсах делали вид, что наслаждаются вечерней прохладой; еще один стройный юноша, в деловом костюме и с кейсом кого-то ожидал на углу, а в кафе, расположенном неподалеку уже вставал из-за столика сам руководитель группы захвата.

Журналистка не замечала даже, что этот синий «мерседес» и желтое такси чуть ли не неделю постоянно сопровождают ее в течение недели, как и сейчас. Как только «рено» Марухи двинулось, за ним последовал и постоянный эскорт. Когда до дома оставалось не более 200 метров, как машине пришлось преодолевать крутой подъем. В этот момент такси внезапно рванулось вперед и перегородило дорогу, вынудив шофера «рено» прижаться вплотную к тротуару: иначе он не смог бы избежать столкновения. И тут же к машине вплотную прижался «мерседес».

Из такси стремительно выскочили трое молодых людей, вооруженные автоматами «узи» с глушителями, теми что за 2 секунды обычно выпускают 32 пули. Из «мерседеса» тоже вышли люди с автоматами и пистолетами. Нападавшие действовали так слаженно, что вся операция не заняла и двух минут. Машина была наглухо блокирована. «Выезжай на тротуар!» — только и успела крикнуть Маруха шоферу, но тот как будто оцепенел. Прорваться из такого плотного окружения он не смог бы в любом случае. Маруха упала на пол. «Ложись», — приказала она Беатрис. Но та тоже казалась совершенно окаменевшей и смогла только выдавить из себя: «Я не лягу. На полу нас убьют».

По своей наивности Беатрис продолжала надеяться, что имеет дело с простыми уличными грабителями, а потому выкинула из окна машины два дорогих перстня в надежде, что вооруженные люди станут драться из-за них, но те даже не обратили внимания на ее жест. Двери машины открыли, после чего раздался тихий хлопок: шоферу выстрелили в голову, после чего выкинули из машины на мостовую и сделали еще 3 контрольных выстрела. При этом Маруха Пачон почему-то подумала: «Бедный Анхель, он только что приобрел этот новый костюм; он так им гордился! И какая ирония судьбы: он работал всего неделю, потому что бывший шофер „Фосине“, работавший на компанию целых 10 лет, неожиданно уволился».

Женщин выволокли из машины. Сначала они пытались сопротивляться, но потом, ясно увидев, что у похитителей нервы на пределе, решили, что лучше будет подчиниться, и пересели в такси, где им велели согнуться в три погибели, чтобы со стороны ничего не было видно. К тому времени «мерседес» уже уехал, а шофер такси постоянно вел переговоры с ним по радиотелефону. «Сидите спокойно, — сказал Марухе человек, охранявший ее. — С вами ничего не случится. Просто передадите куда следует одно послание, и вас отпустят. Конечно, при условии, что вы будете вести себя хорошо».

Тем временем такси попало в пробку, и водитель кричал по телефону, что ничего не сможет пока сделать. Он сильно нервничал и слегка задел соседнее такси. Пострадавший водитель на ругательства не скупился, что делало обстановку, из без того крайне напряженной, еще более нервозной. Из телефона донеслись слова главного так громко, что их расслышали даже похищенные: «Пробивайтесь любой ценой». Такси вырвалось на тротуар, взревев двигателями, и прорвалось из пробки через пустырь.

Маруха решилась спросить похитителей, кто они, на что последовал ответ: «Мы из М-19», чему журналистка не поверила. Эта партия давно была на легальном положении и участвовала в выборах в Национальную Ассамблею. Тогда она продолжила расспросы: «Вы занимаетесь наркоторговлей или вы — повстанцы?». — «Считайте, повстанцы», — спокойно ответили ей. В это время машина проезжала полицейский кордон, а потому в затылок журналистке уткнулось дуло пистолета. «Один звук — и убьем», — коротко сказал похититель.

Через полчаса машина, наконец, остановилась, и пленницам разрешили выйти. На головы им накинули куртки и велели смотреть только под ноги, хотя вокруг все равно ничего не было видно: ни один огонек не освещал местность, поэтому определить, куда заложников привезли, казалось совершенно невозможным. Женщин провели в крохотную комнатку, под потолком которой тускло маячила желтая лампочка, а на полу валялся красный матрац. Немедленно в дверях встали двое людей в спортивных костюмах, лица которых скрывали маски с прорезями для глаз. Эти двое явно не относились к тем, кто похитил журналисток. Они были коренастые, в грязной и старой одежде.

Пока Маруха с ужасом думала о том, сколько времени придется ей провести в этой убогой вонючей комнатенке, в комнату вошел высокий, элегантно одетый мужчина с длинными черными волосами. Подчиненные называли его Доктором и относились как к большому начальнику.

«Скажите, кто вы, кто захватил нас?» — спросила его Маруха Пачон. — «Это обычная военная операция, раз уж против нас развязали войну, — спокойно ответил Доктор, или Пабло Эскобар. — Мы хотели, чтобы вы передали от нас послание правительству. Нас оно слушать не желает. Больше вам знать ничего не надо». Он поднял с пола автомат с глушителем и небрежно вскинул его на плечо. «Вот вам еще одно предупреждение, — сказал Доктор. — Сделаете глупость, сами на себя пеняйте. Место здесь глухое. Никому не известно, где вы находитесь. Так что не исключена возможность, что вас даже не найдут». Потом Доктор посмотрел на Беатрис и сказал: «Кажется вас, сеньора, взяли по ошибке, а потому не исключено, что мы вас отпустим». — «Нет, нет! — испуганно закричала Беатрис. — Я хочу остаться с Марухой!». — «Поразительная преданность подруге», — ответил на это Доктор, но в его голосе не прозвучало даже тени иронии.

Похищенным принесли лимонад; Маруха попросила сигареты, и Доктор дал ей одну, из собственной пачки. Потом обе подруги отправились в туалет, а похитители начали слушать последние новости по радио. Когда женщины вернулись, их ждал еще один сюрприз. «Теперь, когда мы знаем, кто вы, — сказал Доктор, обращаясь к Беатрис. — Вы тоже наша пленница. Вы — родственница Вильмисара, а потому можете нам понадобиться. К тому же таксист, которого задела ваша машина, успел запомнить две цифры номера. Собирайтесь в другое место. Ехать придется в багажнике». — «Я задохнусь», — с ужасом проговорила Маруха. — «Ничего, — грубо ответил Доктор, небрежно тряхнув роскошными черными кудрями. — Разувайтесь».

Женщины разулись и снова прошли к машине, послушно легли в просторный багажник, поджав под себя ноги. «Если услышу хоть один звук, — сказал Доктор перед тем, как закрыть багажник, — мы взорвем машину. Десять килограммов динамита — это даже для вас многовато, правда? Сами мы при этом выйдем, а вы останетесь».

К счастью, с багажника были предусмотрительно сняты резиновые уплотнители, а потому воздух туда проникал совершенно свободно. Беатрис смотрела сквозь широкую щель в передней стенке. Она успела заметить, что на заднем сиденье расположились двое мужчин, а рядом с шофером сидит длинноволосая женщина, держащая на руках двухлетнего ребенка. Машина затормозила: видимо, очередной контрольный пост, — решила Маруха. Если бы им пришло в голову открыть багажник! Как она надеялась на это! Однако проверка закончилась для похитителей благополучно, и снова начались бесконечные подъемы, повороты… В конце концов журналистка совершенно утратила чувство направления и отказалась от попыток понять, куда ее везут.

Когда машина остановилась, как и в первый раз, женщин заставили выйти, накрыли им головы куртками, провели через неизвестный двор, коридор и оставили в зале. Они услышали голос Доктора: «Приготовьтесь встретиться со своей подругой».

Маруха и Беатрис подняли головы. Комната была почти совершенно темной; тем более что большинство окон в ней были заколочены, и свет пробивался в единственное окно, грубо забитое досками. На полу здесь тоже валялся матрас, а на нем тоже восседали двое, как и в первой комнате, в таких же масках и спортивных костюмах. В углу, на железной кровати лежала женщина. Она была невероятно худа и не сделала ни единого жеста. Так что со стороны ее с легкостью можно было принять за труп.

Это была журналистка Марина Монтойя, сестра руководителя президентской канцелярией. Ее захватили через несколько дней после похищения группы Дианы де Турбай в тот момент, когда женщина запирала дверь своего ресторанчика. Она прекрасно знала похитителей, этих троих любезных, изысканно одетых мужчин. В последнее время они часто появлялись в ее заведении и радовали своим неизменно хорошим настроением и щедрыми чаевыми. На этот раз у них в руках были не деньги, а автоматы «узи». Когда насмерть перепуганная Марина обхватила коленом фонарный столб, сопротивляясь похитителям, один из них сильно ударил ее по голове, и женщина потеряла сознание. Теперь ее брат служил послом в Канаде, а о похищении Марины давно забыли, что давало повод сделать вывод: она обречена на смерть. В багажнике синего «мерседеса» ее увезли в неизвестном направлении.

Она канула в неизвестность, и только ее сын Луис сохранял надежду хоть как-нибудь прояснить судьбу матери. Не доверяя правительственным чиновникам, он постоянно искал встречи с Пабло Эскобаром. Однако все его поездки заканчивались безрезультатно. Мало того: ему дали понять: в это дело лучше совсем не соваться. Проезжая в такси на одну из встреч с девушкой, которая должна была якобы вывести его на Пабло Эскобара, Луис лениво поглядывал в окно машины, пока не увидел на обочине дороги труп женщины в цветастом платье, на ярко накрашенном лице которой застыла струйка крови, тянущаяся от аккуратной дырочки на лбу. «Что это такое?» — в ужасе спросил Луис. — «Обычное дело, — ответил таксист, пожав плечами. — Видимо, ребята сеньора Пабло развлекались». Больше Луис вопросов не задавал.

В тот же день, что и Марина Монтойя, был похищен главный редактор «Тьемпо» Франсиско Сантос, или Пачо, как называли его друзья. Его даже не потребовалось извлекать из его бронированного джипа. Едва машина была заблокирована похитителями, как Франсиско пулей вылетел из машины, желая разобраться, в чем дело. Наверное, он был немало удивлен, когда к его лбу приставили пистолет и заставили пересесть в другую машину. Двух выстрелов, прозвучавших за его спиной, ошеломленный Франсиско вообще не слышал. Эти две пули предназначались его шоферу, и обе они попали ему в голову. Только из новостей Пачо узнал о его гибели, сидя в холодной комнате с наглухо забитыми окнами и сиротливой лампочкой под потолком. Его переодели в серый спортивный костюм, своего рода униформу тех, кто находился в плену у Подлежащих Экстрадиции. Когда же он спросил охранника, в чьих руках находится, тот ответил вопросом на вопрос: «А где бы вы предпочитали находиться — у повстанцев или у сеньора Эскобара?». — «Значит, я у Пабло Эскобара», — решил Пачо.

Узнав о похищении сестры и жены, Вильямисар немедленно отправился к Сесару Гавирия и заявил, что возлагает на него лично ответственность за их жизни. «Я сделаю все, что от меня потребуется», — сухо отозвался Гавирия. Вильямисара навестил генерал Мигель Маса Маркес. Как директор Госдепартамента безопасности, он занимался расследованием похищения людей, ставшим теперь обычным явлением. Среднего роста, крепкий, как бык, он казался отлитым из стали, а войну с Эскобаром воспринимал как личную. Он был готов драться насмерть, и в это можно было поверить.

Невозможно представить, сколько тонн динамита извел Эскобар, чтобы убрать с дороги мешающего ему генерала: по приблизительным подсчетам почти 3 тысячи килограммов. Ни один его враг не удостаивался подобной чести. Но все же генерал был жив и здоров, да еще постоянно благодарил Бога за то, что тот проявляет к нему такое живейшее участие. Если бы генерал знал, что не менее горячо благодарен Богу и Пабло: благодаря своим активным действиям Мигель Маркес не убил его только чудом.

Сенатор доктор Герреро пришел к Вильямисару с предложением: отдать самого себя в заложники вместо Марухи и Беатрис, на что тот ответил коротко: «Педро, ты дурак».

И в самом деле, зачем похитителям какой-то Герреро, когда у них в руках имеется нечто более ценное: Маруха и Беатрис, которые смогут послужить прекрасным щитом от экстрадиции.

Пабло Эскобар и не собирался скрывать, что именно его группа похитила журналистов. Один из его адвокатов письменно сообщил Вильямисару, что Пачон находится в руках «Подлежащих экстрадиции». В этом документе говорилось: «Захват журналистки Марухи Пачон — наш ответ на насилие и незаконные аресты, чинимые в последнее время в Медельине известными подразделениями полиции, о действиях которых мы уже неоднократно сообщали». Далее говорилось очень четко: пока ситуация не изменится, никто из заложников не будет отпущен. Тем не менее, правительство тоже упиралось изо всех сил, понимая, что экстрадиция — это самый эффективный инструмент давления на Эскобара, и отказываться от него оно явно не собиралось.

За все время плена Диана де Турбай, ни в чем особо не нуждавшаяся (всем необходимым похищенных снабжала охрана. О деньгах они говорили: «Этого добра тут навалом, так что не беспокойтесь, просите все, что хотите), вела дневник, вероятно, не только для того, чтобы констатировать конкретные факты, но и проанализировать собственное душевное состояние, поддержать внутренне равновесие. Там была и оценка различных политических событий, и анекдоты, и горячие обращения к Господу и Деве Марии. Особенно много места в ее молитвах занимал Пабло Эскобар. Обращаясь к Богу с почти безумной верой, она писала: „Возможно, он больше других нуждается в твоей помощи. Я знаю, Ты стремишься заставить его увидеть добро и остановить зло, прошу Тебя, помоги ему услышать нас“. О себе же она писала: „В плену время течет не так, как мы привыкли. Здесь не к чему стремиться… Я вспоминаю свою жизнь до сегодняшнего дня: сколько пустых увлечений, какое ребячество при решении важных проблем, сколько времени потрачено на ерунду!“.

А Маруха Пачон вскоре поняла, что и журналисты, и охранники — по сути заложники. Их вывозили из Антиокии в багажнике машин, чтобы они потом не смогли опознать местность, не позволяли свободно ходить по дому. Один из охранников по прозвищу Монах, часто делавший подарки Марине Монтойя — пластиковые распятия, ленточки, молодой человек с приятным лицом и невероятно огромными пушистыми ресницами, часто сидел в углу, задумавшись о чем-то своем. Конечно, он был способен как на добро, так и на зло, но пребывал в убеждении, что, когда операция закончится, убьют всех сразу: и заложников, и охранников.

Тем временем Гавирия вновь обдумывал, как заставить сдаться террористов, твердо решивших не сдаваться без гарантий безопасности для себя и своих близких; к тому же государство не располагало доказательствами, с помощью которых боссов наркомафии можно было бы привлечь к суду в случае их захвата. Быть может, следовало предложить более мягкий приговор тем, кто признается в подсудных деяниях? К тому же можно было смягчить наказание тем, кто добровольно вернет государству деньги и имущество, нажитое на торговле наркотиками. В то же время от института экстрадиции отказываться ему совершенно не хотелось. Генерал Маса Маркес был целиком на его стороне. «В этой стране никогда не будет порядка, пока жив Пабло Эскобар», — при любом удобном случае повторял он, наподобие римского политика, который каждую свою речь, к месту и не к месту, завершал словами: «А Карфаген должен быть разрушен». Он был убежден: Эскобар должен умереть, поскольку даже в тюрьме он сможет продолжать торговлю наркотиками».

В начале сентября 1990 года в Колумбии был принят Чрезвычайный Указ 2047, по которому тот, кто был готов сдаться правосудию и признать свою вину, а потом согласится с правосудием сотрудничать, не будет подлежать экстрадиции. За добровольную сдачу в руки правосудия и признание вины преступникам предлагалось сократить положенный им срок на одну треть и даже наполовину. Совет министров принял этот Указ, а генерал Маса Маркес заявил по этому поводу: «Этот указ оскорбил величие правосудия и загубил традицию почитания уголовного права. Это — яркий пример лицемерия».

Этот документ Подлежащие Экстрадиции сначала не приняли, но все же решили еще поторговаться. Их совершенно не устраивало только одно: в Указе не было ни слова о полной отмене экстрадиции. Кроме того, боссы наркоторговли требовали, чтобы им дали статус политических заключенных, как это было в случае с группой М-19, членов которой в конце концов помиловали и признали политической партией. Теперь же, как известно эта партия наравне с другими принимала участие в выборах в Национальную Ассамблею. Наконец, последним возражением «Подлежащих экстрадиции» являлся факт ненадежности тюрем, а значит, возможности покушения на них, и отсутствие неприкосновенности для их близких и друзей.

Элитные правительственные войска в окрестностях Медельина

Вскоре после опубликования Указа бывший президент Турбай получил письмо, написанное печатными буквами, очень лаконичное, что выдавало манеру письма Пабло Эскобара. «Мы, „Подлежащие экстрадиции“, хотим выразить Вам наше уважение», — писал Эскобар. Он заявил, что похищенные журналисты здоровы, и условия их содержания относительно хорошие, если, конечно, принимать в расчет экстремальную ситуацию. Далее он сообщал, что все заложники будут отпущены на волю при том условии, что военные операции против Эскобара в Боготе и в Медельине прекратятся, а Элитный корпус будет выведен из этого района. Солдаты Элитного корпуса убили в районе Медельина 400 юношей. Если подобные акции не прекратятся, то Подлежащие Экстрадиции будут вынуждены нанести ответный удар. Начнутся взрывы в крупных городах и убийство судей, политиков и журналистов. Если правительство не справится с этой проблемой, — завершал письмо Эскобар, — то оно неминуемо потерпит крах, а если его не станет, то нам будет только лучше.

Турбай в ответном письме заявил, что не обладает полнотой власти и не способен решать политические вопросы, но сделает все, что от него зависит, чтобы предать огласке нарушение закона или прав человека в Медельине. Что же касается Элитного корпуса, он не может ничего сделать для того, чтобы удалить его из Медельина; он даже не может сделать заявление для печати, поскольку данная ситуация представляется ему крайне непонятной.

Через неделю к Турбаю явился адвокат из Антиокии Гидо Парра, человек в вызывающем костюме платинового цвета и большим галстуком на итальянский манер. Он представился как личный адвокат Пабло Эскобара и объявил его требования. Клиент желает, чтобы его воспринимали как политического преступника, — заявил он, — а проблемы торговли наркотиками должны быть переведены в международную плоскость. Возможно, придется даже прибегнуть к посредничеству Организации Объединенных Наций. Турбай сразу отказался от подобного предложения, Парра выдвинул еще несколько вариантов, и начались долгие переговоры, которые грозили в конце концов стать тупиковыми. О заложниках Эскобар больше не говорил. Он рассчитывал дождаться решения Конституционной Ассамблеи, даже — очень возможно — о помиловании. Единственное, о чем он не забывал никогда: об экстрадиции. «Должно быть записано и узаконено, что мы не подлежим экстрадиции ни при каких условиях, ни за какие преступления и ни в какую страну». Помимо этого, Эскобар допускал явку с повинной, но он хотел заранее быть осведомленным о режиме тюрьмы, куда его хотят переправить. И снова он заключал требования требованием гарантии неприкосновенности для соратников и родственников.

При встрече с президентом Гавирией Турбай понял, что за время долгих переговоров в нем что-то надломилось. Он сделался мрачным и смотрел на Турбая, как на незнакомца. Отец похищенной журналистки все понял и сказал, указывая на президентское кресло: «Вы — президент, а я разговаривал с вами только как отец. Прошу вас, не делайте ничего, что способно повредить государству и вам, как его главе». Гавирия побледнел, но ничего на это не ответил. Он не желал прекращать полицейские операции даже на время переговоров о выдаче заложников. «Простая отмена силовых операций привела бы вовсе не к освобождению журналистов, а к безнаказанности Эскобара».

После того, как усилия отца Дианы Турбай окончились безрезультатно, за дело взялась ее мать, Нидия Кинтеро. Эта страстная и пылкая по натуре женщина чувствовала, что машина по освобождению заложников крутится вхолостую, а потому решила связаться с сестрами Хорхе Очоа в надежде, что они смогут повлиять через своего брата на Пабло Эскобара. Она отправилась в Медельин, встретилась с Мартой Ньевес и Анхелитой Очоа, которые долго жаловались ей на произвол полиции, чинимый в отношении них, но что-либо передавать Эскобару наотрез отказались. И это несмотря на то, что Марта Ньевес сама однажды оказалась жертвой похищения. Ее похитили боевики из М-19 и потребовали за освобождение немыслимый выкуп. Тогда Пабло Эскобар организовал группу под названием «Смерть похитителям». Он и его бойцы освободили Марту через три месяца, безжалостно уничтожив всю охрану боевиков.

Вернувшись в Боготу, Нидия встретилась с Вильямисаром и рассказала, как страдают от полицейского произвола близкие Подлежащих Экстрадиции и попросила, чтобы последним был продлен срок явки с повинной. Однако Гавирия сказал только одно: при освобождении заложников не станут применяться силовые операции. Тогда отчаявшаяся Нидия написала письмо самому Эскобару. Она продумала каждое предложение, каждое слово, чтобы воздействие ее послания оказалось более сильным. Она взывала к лучшим человеческим качествам Пабло, говорила о том, что знает его, как человека, способного тонко чувствовать, боготворящего свою мать, а значит, способного понять ее чувства. Нидия и в самом деле была убеждена, что ради матери, жены или детей он готов отдать собственную жизнь. Она понимала, что, похищая журналистов, Пабло хотел привлечь внимание общественности к своим проблемам, но ведь он уже практически достиг того, чего хотел. В заключение письма говорилось: «Проявите свои человеческие качества, совершив важный, гуманный поступок, который оценит общество: верните нам заложников».

Это письмо Нидия передала свояченице Эскобара. Та, растроганная его содержанием, сказала: «Он обязательно оценит ваше письмо, Нидия. Я знаю Пабло, он благородный человек и оценит ваши чувства. Вы можете спокойно возвращаться домой, а послание он получит сегодня же».

Нидия немедленно вернулась в Боготу и бросилась к Гавирии, потребовав от него, чтобы в Медельине немедленно прекратились полицейские операции, однако натолкнулась на стену отчуждения. «Этим заложников не освободишь, зато Эскобару будет предоставлена полная безнаказанность». Это был человек с каменным сердцем; во всяком случае, для Нидии это было совершенно ясно. Он не понимает, что значит для матери жизнь ее ребенка.

Тем временем Турбай вновь встретился с Гвидо Паррой и разработал с ним документ, в котором торговля наркотиками могла бы рассматриваться в качестве коллективного правонарушения. Подобный тезис привел Парру в состояние эйфории. «Это то, что надо! — воскликнул он. — Просто гениально! Коллективное правонарушение означает то, что наркоторговцев можно будет рассматривать так же, как, например, повстанцев!». Далее он потребовал, чтобы Гавирия написал письмо, в котором лично гарантировал бы Эскобару жизнь, но Турбай заявил, что этого делать не станет.

Гавирия выступил в газетах, где говорил, что его основной целью является мир в Колумбии, но террористы в любом случае должны подчиниться правосудию. Прочитав это письмо, Эскобар пришел в бешенство. В своем ответном слове, через несколько часов появившемся во всех салонах Боготы, говорилось: «Мы должны срочно отпустить заложников, потому что правительство медлит с решением наших вопросов. Неужели они думают, что снова смогут обмануть нас? Президент не хочет вести деловые переговоры. Он просто ведет игру, в которой выясняет, кто умный, а кто — дурак».

Далее Эскобар уделил внимание месту, где должны будут содержаться те, кто впоследствии решит сдаться правосудию, а именно — лагерю-тюрьме. В качестве такой тюрьмы он предложил собственную усадьбу, расположенную неподалеку от Медельина и слегка переоборудовать ее, придав вид места заключения. Кроме того, заявлял Эскобар, если его требования будут приняты к сведению, он уладит все конфликты между кланами и бандами. С повинной явится более сотни человек, связанных с наркобизнесом, — обещал он.

Поскольку все переговоры велись через Гвидо Парра, то вскоре он уже находился на грани нервного срыва. Через 2 недели после последнего письма Эскобара он позвонил отцу одного из похищенных журналистов, Эрнандо Сантосу и сказал, что в данный момент едет к нему по автостраде. «У меня есть чудный десерт, который наверняка вам понравится», — добавил он. У Сантоса упало сердце. Он подумал, что Парра везет его сына, однако этот «десерт» оказался всего лишь аудиокассетой с записью голоса журналиста. Сантос слушал, как произносит Пачо идеально составленные фразы, а потом, чтобы убедить отца похищенного, что разговор велся недавно, его заставили зачитать несколько заголовков печатных изданий. И здесь они допустили ошибку, которую Эскобар им так никогда и не простил. Одна из газет распространялась только в Боготе. Сантос знал это, а потому среагировал немедленно: «Теперь я понял, где держат моего сына: в Боготе!».

Сантос казался радостным и возбужденным. Он так переживал из-за ранимого и неустойчивого характера Пачо. Кто бы мог предположить, что в течение двух месяцев заточения он сможет сохранить присутствие духа и полную ясность рассудка? Он слушал запись бесконечно, так что в конце концов Парра не выдержал и разрыдался. «Меня убьют, — уверенно сказал он, — и это будет не полиция. Меня убьет Эскобар.

Я слишком много знаю». Вскоре он встретился с Вильямисаром. Президент, казалось, был готов сдаться. Он обещал, что добровольно отдавшиеся в руки правосудия преступники признаются в каком-либо преступлении, за что получат лет 12, а кроме того, он обещает, что к «Подлежащим экстрадиции» этот закон применен не будет. Однако от своего собеседника он требовал такого же ясного и четкого ответа. «Их отпустят ровно через сутки», — сказал Парра. «Всех?» — уточнил Вильямисар. — «Разумеется», — откликнулся Парра.

На следующий день Хуана Витту освободили. Просто посадили в машину, немного покатали по улицам Медельина и высадили в одном из закоулков. Еще через две недели свободу получил Хэро Бусс. Ему подарили новую одежду, вернули фотооборудование и некоторое количество денег, после чего оставили рядом с редакцией медельинской газеты «Коломбиано». Хэро Бусс и в этом положении остался журналистом. Он первым делом остановил прохожего и попросил снять его на камеру, запечатлев таким образом первые минуты своего освобождения.

Диана и Асусена надеялись, что станут следующими, однако через два дня после того, как был отпущен Хэро Бусс, охранник велел собираться только Асусене. Диана в тот день записала в своем дневнике: «Меня сильно кольнуло в сердце, но я сказала Асу, что очень рада за нее». Диана передала письмо для матери, в котором просила ее весело провести Рождество с детьми. Асусена расплакалась, и Диане даже пришлось ее успокаивать. Освобожденную журналистку отвезли в аэропорт Медельина, откуда отправили в Боготу.

Сантос, однако, не пылал восторгом при очередной новости об освобождении. Он полагал, что Эскобар освобождает себя от ненужных проблем, к тому же имея возможность вновь говорить в Ассамблее о помиловании, отмене экстрадиции и прочем. В то же время трое главных заложников по-прежнему оставались в его руках: Диана Турбай, дочь бывшего президента страны, сын редактора главной газеты Колумбии и свояченица Галана; Марина же при этом казалась совершенно лишней. Никто не был в ней заинтересован, однако за время плена узнать ей довелось слишком много, а потому надежд, что ее оставят в живых, практически не оставалось.

Не менее пессимистично была настроена и Диана Турбай. Она записала в своем дневнике: «Почему правительство так пассивно реагирует на все происки похитителей? Почему оно с большей энергией не потребует от них сдаться, ведь все их разумные требования уже удовлетворены? Чем дольше медлит правительство, тем прекраснее чувствуют себя преступники, сохраняя в своих руках мощное средство давления на власть. И кто тогда я во всей этой игре: неужели просто пешка? Я не могу отделаться от мысли, что все мы — всего лишь отработанный материал».

Но у Дианы по крайней мере была хоть какая-то надежда в отличие от Марины Монтойя, которая вскоре после Нового года четко почувствовала приближение смерти. Она никуда не выходила без своего Монаха, охранника с пушистыми ресницами, ставшего для нее почти приятелем. Он же называл ее «бабушка» и часто успокаивал, когда она вдруг, дрожа от страха сообщала, что ей внезапно привиделся страшный человек в черной маске. Впрочем, успокаивали ее напрасно; в ее мыслях смешались реальность и видения; она практически перестала подниматься с постели. Похищенных навестил Доктор с охраной и долго разговаривал с Марухой и Беатрис о здоровье Марины, продолжавшей неподвижно лежать на кровати. Пообещав скоро вернуться, Доктор удалился, а в ту же ночь Монах объявил: «За бабушкой пришли. Хотят перевести ее в другое место». — «Ее сейчас убьют?» — спросила Маруха, глядя ему в глаза. — «Об этом никогда не спрашивают», — ответил Монах и отвернулся.

Маруха и Беатрис не знали, что Монах только что задал точно такой же вопрос людям, которые пришли забрать с собой Марину. «Пошел вон и не смей задавать подобные вопросы. Никогда», — ответил ему начальник.

Марина отправилась в ванну, после чего настроение у нее заметно улучшилось. Она вернулась, одетая в розовый спортивный костюм, надушилась дешевым лосьоном, как-то подаренным одним из охранников, и неожиданно бодрым голосом произнесла: «Меня, наверное, сейчас освободят». Подруги решили, что в данном случае лучше побольше лгать, а потому подыгрывали ей как могли: просили передать приветы их близким. Они даже не сразу заметили, что Марина находится на грани обморока. Она попросила сигарету у Марухи и курила ее очень медленно, внимательно оглядывая каждый уголок оставляемой ею комнатушки. Маруха принесла ей стакан воды и несколько таблеток снотворного: наверное, их вполне хватило бы для того, чтобы беспробудно проспать дня три. Руки у Марины тряслись, и Марухе пришлось помочь ей проглотить таблетки. Потом за Мариной пришли. На голову ей надели розовую маску так, что прорези для глаз остались сзади, и она ушла удивительно твердой походкой. Она знала, что уходит навсегда.

Ночью заложницы проснулись от стонов, больше напоминавших жалобу раненого зверя. Монах сидел в углу и раскачивался взад и вперед, время от времени повторяя: «Бабушку увезли…»

Труп Марины обнаружили на следующее утро. Старая женщина сидела, прислонясь к забору. Ее голова была совершенно разбита шестью выстрелами, и еще один выстрел — контрольный — был сделан точно в лоб. В связи с тем, что ее лицо было страшно изуродовано, Марину Монтойя долго не могли опознать. Ее похоронили вместе с пятью, такими же неопознанными, трупами.

А Колумбия тем временем стояла, казалось у последней черты. За время предвыборной кампании было убито четверо кандидатов в президенты, взрыв грузовика, начиненного динамитом, разнес здание Госбезопасности, взорвалась бомба на борту пассажирского самолета. Немедленно пролетел слух, что все эти акции направлены лично против Гавирии и однажды, когда президент готовился сесть в самолет, пассажиры, узнав, что им предстоит лететь одновременно с ним, поспешно покинули борт авиалайнера. Кажется, кредит доверия правительству был исчерпан, поскольку службы безопасности продемонстрировали всему миру свой низкий профессионализм. Зато всеобщим кумиром сделался Пабло Эскобар. Подобная популярность даже во сне не могла присниться ни одному повстанческому лидеру. Даже если бы он сказал ложь, ему бы поверили; если бы правительство говорило правду, ему не верили бы все равно.

Наконец, в конце года Гавирия опубликовал Указ 3030, который отменял действия всех предыдущих документов. В нем говорилось, что для отмены экстрадиции требуется только явка с повинной, но это возможно лишь для тех, кто совершил преступления не позднее 5 сентября 1990 года. В результате данным Указом оказались недовольны все — и Подлежащие Экстрадиции, и сторонники президента. Первых, и Эскобара в частности, не устраивал ускоренный обмен уликами с Америкой, что облегчало процесс экстрадиции, а вторые высказывались, что второй Указ гораздо хуже первого и теперь потребуется третий. Эскобар, все еще удерживающий у себя заложников, находился в двух шагах от того, чтобы заставить Гавирию отменить экстрадицию вообще и сделать объявление о всеобщей амнистии.

И все же, едва второй Указ был опубликован, как сдались на милость правительства братья Очоа. Хорхе Луис Очоа сказал:

«Мы сдались, чтобы спасти свою шкуру», однако без сомнения, на него оказали давление женщины его семьи, уставшие от постоянных проверок полиции. Таким образом Очоа хотели выказать правительству доверие несмотря на то, что именно в тот момент у него были все возможности, чтобы выдать Америке известных наркоторговцев, а там им грозило бы пожизненное заключение.

Что же касается Эскобара, то его настроение выразилось в угрозе разбросать перед президентским дворцом мешки с трупами, если в ближайшее время в Указе не появятся требуемые им поправки. Но Гавирия не желал уступать, поскольку считал жесткость сроков краеугольным камнем собственной политики правосудия. А уж об амнистии боссам наркомафии и речи быть не может!

Таким образом, полиция продолжала репрессивные акции в Медельине, и в результате одной из стычек с полицией погибли братья Приско, Давид Рикардо и Армандо Альберто. Фотографии убитых появились в газетах, и освобожденная Асусена узнала в них тех людей, которые особенно опекали ее в плену и были к ней чрезвычайно добры. Они были близкими друзьями Эскобара, и теперь уже не оставалось сомнения, что Подлежащие Экстрадиции не простят правительству этой утраты. Едва получив это известие, Вильямисар позвонил Гавирии и с бешенством крикнул: «Немедленно остановите полицейские операции!». — «Никогда», — ответил Гавирия.

А на следующее утро произошла трагедия. Едва Диана Турбай, все еще находившаяся в руках Эскобара вместе с оператором Ричардом, сделала последнюю запись в своем дневнике: «Как хочется вернуться домой живой и невредимой», как над хижиной послышался рокот вертолетов. Полиция начинала очередную операцию против Эскобара. Охранники одели заложников и вытолкнули их из дома, предварительно надев на них белые шляпы и черные пончо, которые обычно носят местные индейцы. Сами они бежали сзади, подняв кверху автоматы, чтобы отстреливаться от приближающихся вертолетов. Когда Диана и Ричард, нагруженный аппаратурой, с трудом карабкались вверх по склону, вертолеты закружились прямо над ними. «Ложись!» — крикнула Диана Ричарду и вдруг, вскрикнув упала. Рядом ударила автоматная очередь. Ричард бросился на землю рядом с Дианой. «Что случилось?» — спросил он. — «Меня ранили, — ответила Диана шепотом. — Я совершенно не чувствую ног. Посмотри, что у меня там…» Ричард отдернул футболку на спине Дианы и увидел около крестца крохотное аккуратное отверстие, совсем без крови. Боли она тоже пока не чувствовала.

Вскоре перед ними появились несколько офицеров Элитного корпуса. Ричард, стоя на коленях перед Дианой, поднял вверх руки и закричал: «Не надо стрелять! Мы — заложники. Мое имя — Ричард Бесерра, а это Диана Турбай. Вы ранили ее». — «Документы», — коротко бросил полицейский. Удостоверившись, что перед ними действительно находятся похищенные журналисты, Ричарду приказали сесть в вертолет, а Диану, которая теперь страдала от страшной боли, изнутри раздирающей все тело, уложили на простыни и тоже перенесли в вертолет. Она еще некоторое время находилась в сознании и понимала, что умирает. В это же время военные сообщали по рации: «В результате спецоперации Элитного корпуса, проведенного в Медельине, нами освобождены два заложника: Диана Турбай и Ричард Бесерра».

Едва услышав об освобождении дочери, Турбай немедленно позвонил Нидии, радостно сообщив, что Диана проходит обследование в госпитале, но неожиданно Нидия отчаянно разрыдалась. «Диану убили!» — уверенно сказала она. Немедленно позвонив Гавирии, Нидия произнесла: «Только вы виноваты в гибели моей дочери, господин президент. У вас сердце из камня». Гавирия растерялся: «Откуда вам известно, что она умерла?». — «Сердце матери не обманешь», — с горечью ответила Нидия. К тому времени Диана действительно скончалась от потери крови. В нее попала разрывная высокоскоростная пуля, выпущенная офицером Элитного корпуса, а подобные пули обычно разрываются внутри тела, вызывая общий паралич, многочисленные повреждения внутренних органов и внутреннее кровотечение.

Эскобар немедленно выступил по этому поводу и заявил, что произошедшее лишний раз подтверждает, что в Медельине население страдает от полицейского произвола. Накануне обстрела стражи порядка схватили двух боевиков и под пытками выбили из них информацию о месте, где находятся журналисты. Когда началась акция, охранники освободили заложников, чтобы те успели укрыться от перестрелки, но Диане не повезло. Кроме нее, в том же бою погибли трое ни в чем не повинных местных крестьян.

Через несколько дней Гавирия выпустил новый Указ, 303, который снимал все препоны, которые до сих пор тормозили явку с повинной боссов наркомафии. Эскобар ответил, что в качестве ответного шага освободит еще одного из заложников. Ею стала Беатрис, сестру Вильямисара. Ей дали 10 минут на сборы, заклеили липкой лентой глаза и усадили в машину. По дороге ей сунули в карман свернутые купюры, а голос над ухом произнес: «Здесь 5000 песо на такси». Беатрис высадили в дальнем районе Боготы, после чего машины немедленно сорвались с места. Тогда женщина сорвала с глаз липкую ленту, а рядом с ней немедленно остановилось новенькое такси, за рулем которого сидел молодой симпатичный водитель. У нее тогда даже не было времени подумать, что все это произошло не случайно. Через полчаса она уже была дома, где ее с восторгом встретили родственники. Единственное, что их удивляло: почему Беатрис все время разговаривает шепотом. От этой привычки она еще долго не могла избавиться — привыкла в плену говорить только так.

Теперь Вильямисара больше всего волновало освобождение жены — Марухи. Он снова встретился с адвокатом Пабло Эскобара. Тот казался крайне напуганным и говорил, что никакие гонорары больше не заставят его работать на босса наркомафии. Он устал постоянно бояться за свою жизнь. Что же касается Марухи, — объяснил Парра, — Ее отпустят лишь после того, как прекратятся полицейские акции в Медельине, а над арестованными прекратят издеваться. После этого разговора он действительно скрылся. Кто говорил, что он решил раствориться в Венесуэле, кто — в колумбийском монастыре, где находилась одна из его сестер. Парра исчез и никто о нем ничего не слышал до апреля 1993 года, когда адвоката и его сына случайно нашли мертвыми в багажнике автомобиля.

Тем временем в Медельине шла война. Всего за два месяца 1991 года здесь погибло больше тысячи человек. Автомобили полицейских взрывали прямо на городских площадях; при этом, естественно, страдали и гражданские лица, которые не имели никакого отношения к противостоянию правительства и наркомафии. При этом жители Медельина, постоянно страдавшие то от репрессивных действий Элитного корпуса, то от ответных акций Эскобара проявили поразительную выдержку и способность терпеть. Они могли уже привыкнуть ко всему, как к плохому, так и к хорошему. От них требовалось много мужества: жить каждый день в обстановке постоянного террора, ожидая, что, возможно, вот-вот прозвучит сообщение, что взорвана еще одна школа или рухнул только что поднявшийся в воздух самолет, или взлетел на воздух многолюдный рынок.

Беспредел в стране дошел до того, что некие бандиты похитили двоюродного брата президента Гавирии, его ближайшего друга. За него не просили выкупа; его просто убили и закопали в поле. При вскрытии в легких обнаружили землю, что свидетельствовало о том, что несчастный был похоронен живым. От кого только не приходилось выслушивать жалобы президенту! Он сказал с нескрываемой горечью: «Кажется, я — единственный человек в Колумбии, который не сможет пожаловаться на свои несчастья президенту…» Однако к этому преступлению Пабло Эскобар не был причастен: он никогда не расправлялся с людьми подобным жестоким способом.

В Медельине Эскобар был хозяином и вызывал у местных жителей симпатию. Он вложил в этот город много денег, и его ничуть не смущало, что его зоопарк с жирафами и бегемотами украшает небольшой самолет, на котором Пабло переправил в Америку свою первую партию кокаина. Он стал живой легендой. Он отдавал приказания из какой-то мистической тьмы, а каждое его слово принималось за истину в последней инстанции. Известно, что у многих жителей Медельина имелись алтари с портретами Пабло Эскобара; они верили, что этот человек способен творить чудеса. Но тот, кто его знал, утверждал, что внутри него таилась огромная разрушительная сила. Почему-то Пабло никогда не умел отличать добро от зла; этого качества он был лишен от рождения.

И с этим человеком собирался теперь вести переговоры Вильямисар, желая освободить свою жену. Он навестил Нидию, которая рассказала ему о своих попытках встретиться с Эскобаром и написала Пабло письмо, в котором не было ни капли ненависти. Эта женщина хотела только одного: чтобы смерть ее дочери послужила достижению мира в Колумбии, она просила отпустить Маруху и Пачо, все еще находившихся в заключении, а в конце послания добавила неожиданную приписку: «Докажите таким образом, что вы не хотели смерти Дианы». Эскобар не ответил на это письмо. Уже находясь в тюрьме, он признался, что у него тогда для этого просто не нашлось сил, но слова матери, потерявшей дочь, потрясли его до глубины души.

После Нидии Вильямисар отправился к братьям Очоа, находившимся в тюрьме и просил их повлиять на решение Эскобара сдаться. «Пока он на свободе, а люди остаются в заложниках, никто, в том числе и вы, не сможете жить спокойно, не опасаясь за собственную жизнь или жизнь своих близких». Те обещали передать Пабло все, о чем шел разговор. Хорхе Луис Очоа отправил Пабло письмо, в котором характеризовал Вильямисара как человека, которому можно доверять. Однако ответ Эскобара звучал однозначно: «С этим сукиным сыном мне говорить не о чем». Вильямисар не отчаялся. По его просьбе Очоа написал еще одно письмо, говоря, что теперь ни при каких условиях Эскобара не смогут подвергнуть экстрадиции, а потому он может спокойно явиться с повинной.

Пабло хранил молчание. Он опасался, что в случае освобождения всех пленников вопрос об упразднении экстрадиции будет отменен. Вильямисар предложил в заложники себя вместо Марухи. «Ведь мы с вами боремся друг против друга, — писал он Пабло. — Но мы — мужчины, а моя жена тут не при чем». Эту просьбу Эскобар также оставил без внимания.

Он не доверял никому и считал это правильным, поскольку был еще жив только благодаря подобной политике. Никто не мог бы сказать, что является его правой рукой. Он сам вникал во все дела, сам за всех все решал. Сам себе главнокомандующий, шеф разведки и контрразведки, дезинформатор, он специально нанимал людей и давал им задания по телефонам, которые — он это знал — прослушивались полицией, и те несли поток бреда (так им было велено), в котором нужный человек сумел бы отыскать нужную крупицу важных сведений. Никто не умел так, как он, заметать следы. Изобретательность Пабло являлась безграничной. Письма он всегда передавал с эстафетами, отказывался от встреч, если опасался, что человек сможет пронести на себе миниатюрный передатчик, никогда не приглашал к себе, всегда только сам назначая встречи. Когда Пабло решит закончить разговор, также никто не знал. Рядом с ним мог внезапно остановиться рейсовый автобус с фальшивыми номерами, он садился в него, порой на место водителя и исчезал в неизвестном направлении.

Теперь же, требуя все новых и новых уступок от правительства, Эскобар был на грани того, чтобы пойти на действия, по размаху не уступающие апокалиптическим. Он объявил, что готов взорвать 50 тонн динамита в историческом районе Картахены, если в Медельине не прекратятся полицейские операции. Почему именно 50 тонн? Эскобар объяснил и это: за каждого убитого полицейскими мужчину он заложит 100 килограммов взрывчатки.

Один из известных колумбийских астрологов, составив гороскоп Пабло Эскобара, сделал вывод, что сочетание планет складывается для босса наркомафии крайне неблагоприятно.

В ближайшие 3 года, сказал он, этого человека ждет кладбище, больница, тюрьма или монастырь. Конечно, последнее при вспыльчивом и строптивом характере Пабло являлось совершенно невероятным, но в любом случае финал оставался лишь один: гибель после отчаянного противостояния власти. Впрочем, мистический оттенок все последующие события все же приобрели, поскольку в перепалку Эскобара с политическими деятелями неожиданно вступил священник.

Как ни странно, сдаться Эскобара вынудил известный в Колумбии священник, падре Гарсия Эррерос. Этот 82-летний деятель церкви пользовался в Колумбии влиянием поистине огромным, и он, пожалуй, был единственным, кто не желал стать президентом страны. Более 50 лет он носил церковный сан, с 19 лет публиковал книги, получил 46 премий за активную общественную деятельность. Решающей стала телепередача, в которой падре говорил странно, но эта немного дикая речь оказала на Пабло непередаваемое влияние. «Мне сказали, что он хочет сдаться. Мне сказали, он хотел бы говорить со мной. Мне говорят, что он устал от бесконечных распрей, а я ни с кем не могу поделиться своей тайной, и она давит меня изнутри… Смогу ли и должен ли я сделать все это?.. Отвергнут ли меня, если я соглашусь?».

На многих падре производил впечатление святого, и глава клана Очоа, старый дон Фабио, решил, что если на свете и существует человек, способный смягчить ожесточенное сердце Эскобара, то это — падре Эррерос. Только он сможет уговорить Пабло встретиться с Вильямисаром, и, что самое важное — убедить его сдаться вместе со всей его командой, на чем так настаивало правительство (только с полевыми командирами!). Если Эскобар пользовался славой неуловимого Робин Гуда, то падре Эррерос — блаженного. В последние годы он совершенно оглох на одно ухо, был вспыльчив и постоянно забывал обо всем. Когда он читал в своих телепередачах классические молитвы, то начинал отходить от классических текстов и, ходя по студии взад и вперед, постоянно импровизировал. К тому же он умел вызывать дождь, а это лучше, чем что-либо еще укрепляло веру колумбийцев в то, что падре — блаженный. В то же время он поразительно напоминал ребенка. Например, когда после очередного банкета с солидными людьми падре Эррероса спрашивали, о чем он сейчас мечтает, тот, счастливо улыбаясь, давал ответ, достойный юноши: «Лечь на луг и смотреть в звездное небо».

Навестив в тюрьме братьев Очоа, падре Эррерос продиктовал прямо в камере письмо Эскобару, где заявлял, что отныне сам станет гарантом соблюдения прав Пабло, а также прав его семьи и друзей. Конечно, он предупреждал, чтобы Эскобар не требовал от правительства невозможного и просил назначить встречу в том месте, где он сам пожелает, чтобы вместе выработать условия мира в Колумбии.

Ответ на письмо падре пришел через 3 дня. Пабло говорил в нем, что если ради мира в стране требуется его явка с повинной, то он готов пойти на это, не требуя при этом помилования для себя. Однако о встрече в этом письме речи не шло.

Где произойдет встреча, первым узнал Вильямисар. Именно ему Эскобар получил послание, где обозначил место — имение Ла-Лома, принадлежащее семье Очоа. Когда именно за падре приедут, не сообщалось. Встреча могла произойти через 3 дня или 3 месяца. Эскобар, никому не доверяя, хотел быть полностью уверен в своей безопасности. Вильямисар полетел к Эрреросу как на крыльях и находился у дверей его дома уже в пять утра. Тем не менее падре уже работал с таким видом, как будто сейчас была по меньшей мере середина дня. Он мгновенно собрался и отправился вместе с Вильямисаром в имение Очоа, где все уже было готово к его приему на любой, даже самый долгий, срок.

Там священнику за завтраком объяснили, что за ним приедет машина, и он один отправится на встречу с Эскобаром. Падре пришел в необычайное волнение, вскочил из-за стола и начал расхаживать по комнате, то и дело повторяя собственные импровизированные молитвы. Кажется, он был порядком напуган, постоянно посматривал в окно, и в нем боролись противоречивые чувства. Священник хотел, чтобы за ним приехали как можно скорее, но в то же время безумно боялся увидеть этот автомобиль.

После завтрака падре отвели отдохнуть в комнату, где специально для него убрали шикарную кровать с балдахином, словно для епископа. Не прошло и двух часов, как он вышел к Вильямисару и заявил: «Альберто, срочно уезжаем в Боготу». На помощь Вильямисару поспешили терпеливые и ласковые женщины семьи Очоа. Только им с большим трудом удалось уговорить разволновавшегося священника остаться.

Ночью никто не спал. В 8 утра падре вышел к завтраку, выглядевшему очень соблазнительно, но ни к чему не притронулся. Он постоянно следил за дорогой, потом вдруг вскочил с криком: «Вы как хотите, но я уезжаю!». И снова его уговаривали потерпеть хотя бы до обеда. После обеда падре заявил, что немного вздремнет, но потом сразу же уедет.

За падре приехали, когда он еще спал. В три часа послышался шум мотора. Вильямисар вскочил и постучал в комнату Эррероса. «Падре, — произнес он, — за вами пришли».

Он увидел перед собой изможденного трясущегося и перепуганного старика. На минуту Вильямисару показалось, что перед ним находится желтый ощипанный цыпленок. Услышав слова Вильямисара, Эррерос немедленно упал на колени и начал горячо молиться. Когда он поднялся с колен, это был уже совершенно другой человек. Казалось, он даже увеличился в росте. «Я готов, — сказал он, — посмотрим, как там себя чувствует Пабло».

Вильямисар проводил падре до машины и попросил шофера: «Пожалуйста, берегите его». После этих слов последовал недоумевающий взгляд водителя, как будто к нему обращался ненормальный. «А что может случиться со святым, как вы думаете?» — резонно произнес он. «Быть может падре лучше надеть бейсболку? — продолжал беспокоиться Вильямисар. — Вдруг его узнают в Медельине и остановят?». Но, похоже, падре и сам проникся настроением водителя. Едва автомобиль тронулся с места, как он выбросил из окна эту бейсболку. «Действительно, о чем может беспокоиться человек, которому подвластны воды?!» — крикнул он, и немедленно за этими словами на землю, на все необъятное пространство долины, хлынули потоки ливня, поистине библейского. Благодаря этому проливному дождю машине удавалось беспрепятственно миновать все полицейские кордоны. То, что их ни разу не остановили, водителю показалось чудом.

Через 3 часа священник прибыл на виллу Эскобара, роскошный особняк с огромным бассейном и разнообразными спортивными сооружениями. Его встретили несколько десятков вооруженных охранников, которых падре не преминул мягко попрекнуть за неправедный образ жизни и нежелание добровольно сдаться правосудию. Эскобар, одетый в простой домашний хлопковый костюм, ждал его на террасе, и при взгляде на него, страх, терзавший священника за все время его путешествия, мгновенно улетучился.

«Пабло, — произнес он. — Я приехал, чтобы миром уладить все наши дела». Видя волнение Эррероса, Эскобар предложил ему полстакана виски; сам же ограничился апельсиновым соком. После виски напряжение падре спало окончательно и он смог настроиться на разговор с самым опасным преступником страны, как с добрым другом. Его поразило, как точно, емко и лаконично умел выражать свои мысли Эскобар. Падре, пожаловавшись на провалы в памяти, попросил Пабло записывать все, о чем они будут говорить, чтобы потом выработать окончательный вариант соглашения. Таким образом, оба они сначала изложили на бумаге основные требования, а уже потом стали вычеркивать те, которые не устраивали либо одну, либо другую сторону. В результате обсуждение сконцентрировалось целиком на безопасности будущего места заключения. Так впервые прозвучала готовность Эскобара сдаться правосудию.

Пабло сам вышел в сад проводить падре до машины, а перед отъездом попросил благословить золотой медальон, который висел у него на шее, что падре с готовностью проделал. Видя эту процедуру, охранники тоже выразили горячее желание, чтобы священник благословил также их. «Вы не можете уехать просто так», — сказали они.

Все встали на колени, и священник также опустился на землю рядом с охранниками, не забыв при этом упомянуть, что только их добрая воля будет способствовать установлению мира в стране.

Когда падре вернулся через 6 часов отсутствия, Вильямисару он показался восторженным школьником. Эррерос легко выпрыгнул из машины. Его глаза блестели от восторга. «Я только что заставил их всех стоять на коленях!» — это были его первые слова. Он был так возбужден, что даже женщины Очоа и их замечательные травяные настойки не могли его успокоить. Несмотря на продолжавшийся дождь, падре все время порывался немедленно лететь в Боготу, чтобы встретиться с президентом. Его насилу уговорили остаться еще на одну ночь, но священник долго не мог заснуть. Он постоянно расхаживал по дому, бормоча свои импровизированные молитвы. Сон сморил его только к утру.

На следующий день в Боготе, выступая перед репортерами, падре сказал: «Пабло Эскобар — добрый человек. Я привез от него послание президенту. Все заложники будут освобождены в течение трех дней». Обрадованные журналисты немедленно начали осаду квартир Марухи Пачон и Пачо Сантоса, чтобы не пропустить момент их первых минут пребывания на свободе. Действительно, в течение двух последующих дней заложники получили долгожданную свободу, а Эскобар вызвал в Медельин Вильямисара, чтобы сдаться правительству.

Когда Вильямисар вошел в дом, Эскобар сам встретил его, совершенно спокойный, хотя в подобном положении были бы вполне уместны надрыв или экзальтация. «Ну что, вы теперь довольны, доктор Вилья?» — спросил он с легкой иронией. Вильямисар слегка наклонил голову, а Эскобар тем временем продолжал: «По-моему, самое время — обсудить вопрос, ради которого вы приехали: как я должен буду сдаваться».

Конечно, Эскобар знал, как именно пройдет процедура, но, верный себе, он хотел еще раз удостовериться, что ему не приготовят ловушек. На самом деле его больше всего интересовали три основных вопроса: о тюрьме, персонале этой тюрьмы, а также то, кто именно будет нести внешнюю охрану — полиция или армия.

В качестве тюрьмы был подготовлен бывший центр по реабилитации наркоманов недалеко от Энвигадо. Едва получила свободу Маруха Пачон, Эскобар созвонился с Вильямисаром и попросил его осмотреть это место. Зрелище оказалось более чем плачевным: центр был скорее всего недостроен, поскольку всюду взгляд натыкался на остатки строительного мусора. Он валялся буквально во всех углах. Большинство стен и потолков размыли дожди, и в этих местах обильно рос грибок.

Тем не менее, охрана тюрьмы была на высоте. Ограда, устрашающе огромная, двойная, поднималась вверх почти на три метра. По ее верху тянулась в три ряда колючая проволока. Мало того, по проволоке пустили напряжение в 5 тысяч вольт. Во дворе находились 9 сторожевых вышек: 7 по периметру и две у ворот. Здесь продолжала кипеть активная работа: по словам правительства, оно стремилось как предотвратить покушение на жизнь Эскобара, так и возможность его побега.

Таким образом, расписывавшаяся в газетах роскошь тюрьмы Энвигадо была сильно преувеличена. Зато идея всем настолько понравилась, что об итальянской плитке, которой была облицована ванная комната Эскобара, знали далеко за пределами Колумбии. То, что плитку Вильямисар приказал заменить на что-нибудь более скромное, сразу же, однако, забыли.

Вскоре возник еще один конфликт относительно содержания наркобарона в тюрьме, однако куда более серьезный. Сначала началась вырубка леса около тюрьмы, особенно с той стороны, где располагалось стрельбище. Кроме того, по внешнему периметру тюрьму предполагалось охранять совместными силами Национальной гвардии и армии, что вовсе не нравилось Эскобару, но правительство объяснило подобный шаг тем, будто тюрьма обладает помимо регионального, национальным статусом.

Эскобар заявил: он не желает, чтобы внешняя охрана располагалась настолько близко к месту заключения. Во-первых, это не только не спасет от покушения, но может даже способствовать ему. Во-вторых, по одному из Положений об исправительных учреждениях вооруженные формирования на территории тюрем не допускались. В-третьих, настораживала и вырубка леса, поскольку создавалось впечатление, что таким образом готовится удобный полигон для посадки вертолета. В то же время стрельбище превращалось в полигон, где мишенями будут служить непосредственно заключенные.

Наконец, масло в огонь добавило заявление директора Криминально-следственного управления, что вскоре центр по реабилитации наркоманов будет обнесен капитальной стеной. Узнав об этом, Эскобар пришел в бешенство. Через своих адвокатов и газету «Энвигадо» он потребовал отставки из армии нескольких генералов, в том числе Масу Маркеса, своего заклятого врага, а также начальника полицейского Управления внутренних расследований.

Генерал Маса Маркес выступил в газетах с опровержением, убеждая своего оппонента, что является горячим сторонником его сдачи, а то, что именно его обвиняют в новшествах, устраиваемых в Энвигадо, и в конце концов добился своего. Эскобар в ответном послании уведомил генерала, что война между ними теперь окончена навсегда. Со своей стороны, он распускает свою организацию, сдает динамит и отказывается от покушений. Лично генералу Эскобар сообщил, где находятся его склады с запасами взрывчатки. В целом этот «подарок» оставлял почти 3 тонны динамита.

В тюремную охрану правительство назначило уроженцев всех департаментов Колумбии, исключая Антьоккию. Переговоры совершенно измотали Эскобара, и он уже практически не спорил. Он даже согласился, что тюрьму станут охранять армейские подразделения, но потребовал принять усиленные меры для того, чтобы его не отравили. Тюремный режим его вроде бы устраивал: подъем в 7 утра, отход ко сну в 8 вечера. И Эскобару, и его соратникам разрешили принимать посетителей. Для особ женского пола отводилось воскресенье, с 8 утра до двух часов пополудни, мужчины могли приходить по субботам, а дети в первое и третье воскресенье каждого месяца.

При сдаче Эскобара присутствовали, кроме Вильямисара, падре Гарсия Эррерос, генеральный прокурор республики и уполномоченный по правам человека. На вертолете «Белл-412» они подлетели прямо к вилле Эскобара, утопавшей в цветах и яркой тропической зелени. Постепенно из-за древесных крон показались огромный бассейн и бильярдный стол, футбольное поле. Казалось, эта площадка была просто создана для посадки. «Садитесь здесь», — сказал пилоту Вильямисар.

Когда машина опустилась на идеально гладкую траву, Вильямисар увидел группу людей — всего человек 15, которые плотным кольцом окружили одного, с черными длинными волосами и обветренной кожей. На нем была легкая хлопчатобумажная куртка, обычные кроссовки, а движения выглядели пугающе уверенными. Прощаясь со своими друзьями и телохранителями, он обнял их, после чего сел в вертолет, слегка пригибаясь из-за непрерывно вращающихся лопастей. Вместе с ним последовали также двое охранников.

«Здравствуйте, доктор, Вилья», — сказал Эскобар. Вильямисар пожал его руку. «Здравствуйте, Пабло». При этом рукопожатии Вильямисар почувствовал, как страх, помимо его воли, проникает в него, хотя для этого не существовало никаких оснований. Вероятно, так действовали эти пугающе спокойные движения и поразительная выдержка, казавшиеся сверхъестественными. Он был лидером, он оставался таким, даже сдаваясь властям. Замешательство Вильямисара, видимо, не укрылось от Пабло, потому что он спросил: «Доктор, у вас все в порядке?». — «Да, да, Пабло, конечно», — быстро ответил Вильямисар. Пилот, привыкший к приказаниям, обратился к Эскобару: «Взлетаем?». И только тут в голосе Пабло впервые прозвучало волнение: «Да, давайте, скорее!».

Весь полет до тюрьмы занял не более 15 минут, но затем, когда Пабло вышел, его окружила тюремная охрана. Они выглядели крайне растерянными и настороженными. Кажется, они не знали, что им делать и что делать с карабинами, которые должны быть направлены в сторону преступника. Стволы оружия покачивались, подрагивая то вверх, то вниз. «Это еще что такое, черт вас всех возьми? — закричал Эскобар, больше не пытаясь сдерживаться. — Опустить оружие!». Солдаты, отводя глаза, опустили карабины.

Вместе с охранниками и группой соратников, также пришедших сдаться вместе со своим хозяином, Эскобар прошел к тюрьме, где у ворот его встретил директор, бледный от постоянного недосыпания: после того, как его назначили на этот пост, бедняга не мог спать ночами. Заметно волнуясь, он протянул руку Эскобару: «Сеньор, мое имя Луис Хорхе Патакива». Пабло пожал протянутую ему вялую руку, потом наклонился и, приподняв левую штанину, отстегнул пистолет вместе с кобурой. Это была вещь невероятно дорогая: отделанный золотом «Зиг-Зауэр-9» с монограммой. Не вынимая обоймы, Пабло вынул патроны один за другим и швырнул их на землю.

На прощанье Эскобар отозвал в сторону Вильямисара, чтобы сказать ему несколько слов: «Конечно, друзьями мы с вами быть не сможем никогда, — сказал Пабло, — то, что произошло с вашей супругой явилось результатом давления на меня властей. Я просто хотел, чтобы меня услышали. Но теперь вы можете спать совершенно спокойно: никому из членов вашей семьи никогда не причинят зла. Если же вдруг возникнут какие-то трудности (мало ли что в жизни бывает), вы можете смело обращаться ко мне. Я помогу вам. Слово чести».

Вслед за этим был подписан акт о добровольной сдаче. Поскольку удостоверения личности Эскобар не имел, то он оставил на этом документе отпечаток большого пальца. Далее следовала приписка: «Сразу после подписания акта сеньор Пабло Эмилио Эскобар пожелал, чтобы документ был также подписан присутствующим здесь доктором Альберто Вильямисаром Карденасом, подпись которого следует ниже». Надо сказать, что сам Вильямисар был весьма озадачен подобной просьбой: он вообще не понимал, в каком качестве он здесь присутствует.

Это была последняя формальность, а потом Эскобар скрылся за дверью своей камеры, вероятно для того, чтобы обдумывать все свои прежние дела, только теперь уже находясь под защитой государства. Думал он так хорошо, что на второй день его пребывания в тюрьме, место заключения преобразилось, как по волшебству, и теперь было больше похоже на пятизвездочный отель. Все необходимое кокаиновому королю привезли в громадном фургоне с двойным дном. Едва ли не через год власти узнали об этом, хотя подобные заявления звучат крайне неправдоподобно, как и все последующие события, последовавшие за добровольной сдачей Пабло Эскобара.

Итак, внезапно узнав о том, что заключенный без ведома правительства и тюремного начальства, было решено в наказание перевести его в другую тюрьму. Далее было еще смешнее. Было объявлено, что Эскобар подкупил тюремного сержанта тарелкой супа и так напугал двух солдат-охранников, что те бросили заключенного и без оглядки убежали в лес. В результате Пабло Эскобар бежал прямо из-под носа у многочисленной тюремной охраны.

Так выглядело заявление правительственных органов. Не исключено, что они сами спровоцировали этот нелепый побег, которым кокаиновый король подписал себе смертный приговор. Его вынудили сбежать целым рядом странных, ничем не мотивированных действий. Создавалось впечатление, что Пабло хотят если и не убить, то уж во всяком случае выдать Америке, а вовсе не перевести в другое место заключения. Как и прежде, Эскобар никому не верил. Кроме того, теперь ему было гораздо сложнее, чем в первый раз. Мир для него изменился, и людей, способных поддержать его, больше не осталось. Падре Гарсия Эррерос скончался от почечной недостаточности, Альберто Вильямисар, назначенный послом в Голландию, находился чересчур далеко. Эскобар писал ему письма, но пришли они уже слишком поздно.

В Колумбии снова началось противостояние между правительством и бывшим кокаиновым королем. Снова в городах страны загремели взрывы, а в ответ на них последовал невиданный ранее полицейский террор.

К тому же впервые в жизни у Эскобара возникли денежные затруднения. Если к тому времени, когда он в первый раз оказался в тюрьме, его состояние по приблизительным подсчетам составляло не менее трех миллионов долларов, то теперь все деньги поглотила бесконечная война, и он уже не сознавал, с кем вообще воют, где находится верх, а где низ. Он превратился в объект охоты, и ни его семья, ни он сам не знали ни одной ночи без кошмаров. Пабло бежал по Колумбии, как подстреленный зверь. Ни в одном месте он не смог бы оставаться долее шести часов. Это был какой-то безумный непрерывный бег, с тянущимся за беглецом огромным кровавым следом, потому что в сумасшедшей гонке пропадали навсегда бывшие друзья и соратники: погибали или предпочитали смешаться с вражеским лагерем.

Наконец, настал такой день, когда Пабло утратил присущее ему звериное чувство самосохранения. В декабре 1993 года ему исполнилось 44 года, и он не удержался, чтобы не созвониться с сыном, который только что вернулся со всей семьей Пабло из Германии (не желая иметь неприятности с Америкой, эта европейская страна попросту вышвырнула родственников самого разыскиваемого в мире преступника). Когда после начала разговора прошли 3 минуты, сын встревожился и попросил отца повесить трубку: полиция могла засечь место, откуда делался звонок. Однако Эскобар, так долго не слышавший родные голоса, не послушался его, как будто хотел наговориться с родными на всю оставшуюся жизнь. Он опомнился только тогда, когда полиция, оцепив весь квартал и дом, где находился Эскобар, начала выламывать дверь квартиры на втором этаже. «Теперь я вешаю трубку, — со вздохом произнес Эскобар. — Тут нечто странное происходит».

Обложка книги «Убийство Пабло Эскобара».

Это были последние слова, которые бывший кокаиновый король сказал своему сыну и вообще его последние слова на свободе. Он был взят под стражу, но уже не для того, чтобы охранять его. Зверь был подстрелен и теперь подлежал уничтожению. Кроме того, он сам понимал это и даже стремился к этому. Поэтому когда однажды вечером, уже после отбоя, Пабло вышел в коридор тюрьмы, охранник только улыбнулся: «Воздухом подышать захотелось, сеньор?». — «Да, Энрике, — ответил Эскобар. — Теперь, кажется, все. Здесь я уже был, здесь у меня было все. Не был я только там», — и он указал рукой наверх. — «Мне бы в небо, — совсем как в песне поется, — откликнулся Энрике, — Здесь я был, а там я не был». — «Ты удивительно догадлив», — сказал Эскобар и пошел по коридору своей обычной уверенной и неторопливой походкой к лестнице, ведущей наверх. Он еще успел увидеть эти звезды и почувствовать воздух, теплый и влажный, навсегда пропитанный морем и доносящий благоухание далеких цветов. Так хотелось сказать неизвестно кому: «Я люблю тебя». Это чувство переполняло сердце, а потому, когда его насквозь прошила острая боль, он не удивился. Там он еще не был, но был готов спокойно встретить то, что там есть, что бы там ни было. «Что-то случилось, Хуан?» — спросил Энрике молодого снайпера. — «Пабло Эскобар. — ответил тот. — Только что убили при попытке к бегству».

Могила Пабло Эскобара

По дороге «Слез Аллаха»

Наркотики у мусульман употреблять не принято. Это большой грех. Однако религия не запрещает продавать его неверным, а потому афганские пограничники спокойно пропускают через границу почтенных старцев с длинными седыми бородами, непрерывно возносящих молитвы к Аллаху и не поднимающих взгляда от Корана. Естественно, пограничники знают, что в корешке этой священной книги запросто может находиться с виду безобидный белый порошок, но ведь он станет отравлять лишь неверных, этот афганский героин, а мусульманам нельзя: Аллах не велит!

Набожные мусульмане выращивают на своих участках мак, перепродавать опиум, пряча его в книгах и лепешках, в подошвах ботинок. Все это знают пограничники, но еще лучше им известно, что они находятся на территории опиумной империи Осамы бен Ладена, а, значит, только он и имеет право диктовать свои законы. Знают о заявлении бен Ладена взять под свой контроль весь наркобизнес в районе Афганистана и спецслужбы Великобритании. А как иначе можно быстро и продуктивно финансировать террористическую деятельность. Для борьбы с западным обществом для бен Ладена хороши все средства. Еще дальше в своих выводах пошел главный аналитик США по международному терроризму и наркотикам Рафаэл Перл. Он заявил, что все террористические организации в принципе не способны существовать без торговли наркотиками, поскольку больше ниоткуда они не смогут получить столь баснословные доходы. Террористы нуждаются в подобных доходах, а потому, заключил Перл, это тоже своего рода форма наркозависимости, хотя и не в прямом смысле этого слова.

В настоящее время в мусульманском мире не существует местности, которая была бы свободна от наркотиков. На эту индустрию работают даже люди, вынужденные проживать в лагерях беженцев, как, например, в Хурасане, что находится неподалеку от пакистанского Пешавара. Здесь мусульмане не брезгают изредка принимать наркотики. Мужское население лагеря занято в основном тем, что торгует овощами, а афганские женщины ткут ковры. Они понемногу принимают опиум по утрам, потому что считают: это придает им силы для работы. Даже малышам смазывают губы опиумом, чтобы те спали подольше, не беспокоили матерей своими криками и поменьше просили есть. В лагере даже пришлось создать центр реабилитации и детоксикации.

Афганистан страшно пострадал за 15 лет непрерывных войн, погибли пашни, скот и значительная часть деревень. Американский институт национальных стратегических исследований утверждает, что при режиме талибов здесь можно было выжить исключительно благодаря посевам мака. Объединение «Талибан» вместе с бен Ладеном создали мощный картель по производству наркотиков. При этом труд распределялся следующим образом: «Талибан» контролировал производство наркотиков, осуществлял их охрану, отвечал за их хранение, а «Аль-Каида» бен Ладена занималась экспортом готового продукта, налаживанием каналов сбыта и «отмыванием» грязных денег.

Бен Ладен

Бен Ладен придумал, как обмануть пограничников с их собаками, натасканными на поиски наркотиков. Он посоветовал погружать пакетики с белым порошком на дно бочек с медом. Густой, тягучий, с сильным терпким запахом, он совершенно отбивал все посторонние запахи, и таким образом героин оказывался скрытым даже от тонкого собачьего нюха. Ну а пограничникам было совершенно не до того, чтобы искать что-то в липком меду, а потому караваны шли непрерывным потоком, через Пакистан, Судан и Йемен — в Европу. Практически все страны Востока и Азии превратились в единый огромный рынок сбыта наркотической империи бен Ладена.

Многие из беженцев начали заниматься производством героина еще в 1980-е годы. Кульки с порошком они выменивали у советских солдат на «„калашников“ ы», при этом 1 автомат равнялся одному пакетику наркотика. Так фермеры получили один из своих первых рынков сбыта. Прибыль их весьма устраивала, поскольку доход с одного гектара опийного мака равнялся доходу, получаемому с 40 гектаров хлопка. Естественно, что мак для этих крестьян выращивать было выгоднее. Они научились сами изготавливать примитивные аппараты, обустраивали их в своих сараях, а там из каждых 50 килограммов опия получали до 5 килограммов порошка.

Кроме того, афганские крестьяне научились изготавливать на основе опия смесь убойной силы и дали ей название «Слезы Аллаха». Говорят, этот раствор пользовался дальше еще большим спросом по сравнению с порошком. Фермеры считали, что жили бы совсем хорошо, если бы не война, на которой многие потеряли своих близких. Талибы всегда утверждали, твердили как прописную истину: «Опиум для врагов ислама страшнее бомбы». Правда, теперь ситуация несколько изменилась, и последствием опиумных бомб все чаще становятся настоящие.

Бен Ладена часто называют восточным Пабло Эскобаром, особенно напоминая о набожности и того, и другого, что, впрочем, нисколько не мешало заниматься наркобизнесом; только бен Ладен совершенно уверен, что Аллах на его стороне, а Пабло Эскобара часто одолевали сомнения, и после очередной сделки или политического убийства его команда в полном составе отправлялась в христианский храм — испросить прощения у Девы Марии. Бен Ладену, как и всем людям с восточным менталитетом, подобные колебания не свойственны. К тому же, и Эскобар, и бен Ладен были свято уверенвы в том, что творят добро, то самое, которое победит в далекой перспективе, а здесь, на земле, что поделать, приходится порой обращаться к преступным методам, чтобы облегчить людям жизнь. Разве не дали Эскобар и бен Ладен возможность заработать и выжить миллионам бедняков? Благодаря наркотикам созданы тысячи рабочих мест, потому большинство соотечественников этих личностей представляют их себе чем-то вроде народных героев, заступников, посланных свыше, на которых едва ли не следует молиться.

Большинство афганских племен выращивают мак в горах. Здесь эти посевы невозможно увидеть даже при помощи сильнейшего бинокля: и на стороне Пакистана, и на границе с Афганистаном видны только синеющие вершины гор и зеленые холмы, за которыми проложены торговые пути, известные с древнейших времен. У обитателей этих территорий нет ни места, ни умения делать что-либо еще, кроме выращивания сырья для наркотиков. Зерном их снабжают регулярно, но только продовольственным. О посевном зерне здесь и речи идти не может.

Правительство Афганистана опасается бороться с выращиванием мака тем же способом, который применяется относительно посевов коки в той же Колумбии, где их травят гербицидами, жгут поля. На Востоке нельзя забывать, что у каждой общины существует лидер, который зачастую значит для местных жителей гораздо больше, чем далекое правительство. Если бы к ним применили силовые средства, то люди просто прекратили бы считаться с законодательной властью, они сразу же взялись бы за оружие. Для них выращивание мака — вопрос жизни и смерти, вопрос выживания. Местные жители — тоже часть единого мирового наркотического рынка, а помог войти им в этот рынок опять же бен Ладен; к тому же благодаря ему в течение десятилетий были прочно привиты нормы поведения, характерные для религиозного фанатизма.

Политический лидер Афганистана Хамид Казрай прекрасно понимает, насколько сильны в сознании населения его страны настроения антиамериканские, антиизраильские, вообще антиевропейские. Несмотря на озабоченность этим фактом и стремлением повысить репутацию своей страны, он понимает, что в данный момент это практически невозможно. Слишком много денег требуется на восстановление и укрепление настоящего народно-хозяйственного комплекса, а пока большинству гораздо выгоднее вкладывать деньги в наркоторговлю, а не в разрушенную экономику.

Сам бен Ладен порой кажется призраком, неизвестно где скрывающимся и появляющимся внезапно и неизвестно откуда, его наркомиперия продолжает процветать. По приблизительным подсчетам посевы мака занимают не менее 40 тысяч гектаров. Доходы с этого урожая пойдут на вооружение и подготовку тысяч бойцов, в том числе и террористов-камикадзе. Подобная практика имеет в Афганистане достаточно древнюю традицию. В VIII–IX столетиях на этой территории существовали специфические школы под эгидой радикального Ордена Хашиншин. В подготовке молодых бойцов тогда ведущую роль играли именно наркотики, способные погрузить человека в иной, прекрасный мир, который звал уйти от этой грязной реальности. Потому в камикадзе здесь недостатка не было никогда. Лидеры тоже употребляли наркотики, но с иной целью: они полагали, что получают способность изменить сознание, сделать острее восприятие и таким образом найти решение тех или иных задач.

Теперь же, кажется, что с тех пор в Афганистане практически ничего не изменилось, а наркотики тем временем, прежде чем добраться до западных потребителей, идут по восточному коридору, который включает в себя Турцию, Иран и Египет, естественно, оседая по дороге и невольно заражая уже людей правоверных и даже радикально настроенных. По данным советников аятоллы Хаменеи, в Тегеране среди мусульман-шиитов насчитывается не менее двух миллионов наркозависимых.

Спрашивается, а почему же в Иране не так свято чтут заповеди Пророка и Коран. Ведь существует же здесь строжайшая полиция нравов, от бдительного ока которой не ускользнет косынка, ненароком упавшая с головы женщины на плечи или двое влюбленных, которым взбредет в голову обняться на улице. А как строго наказываются люди в состоянии опьянения, которых застанет полиция? Наркоторговля в Иране по закону карается чрезвычайно строго: за нее положена смертная казнь.

Иранские политические лидеры полагают, что причина кроется в том, что афганцы в подавляющем большинстве — сунниты, как и члены «Талибана», тогда как иранцы — шииты. Это два различных направления в мусульманстве, а значит, и видение ситуации у них различно. Суннитам, что открыто высаживают мак и строят героиновые лаборатории недалеко от границы с Ираном, видимо, Коран не запрещает заниматься производством наркотиков. Что же касается шиитов, что ж, разве мало среди людей, не слишком стойких в вере? Их совращают сунниты, нелегально перебрасывающие через границу опиаты, продающие их, вовлекающие соседей в свой преступный бизнес. «У нас в Иране мыслят совершенно по-другому. Например, иначе относятся к правительству, — говорят иранцы. — Если правительство что-то не позволяет, это закон, который принимается так, как если бы он был ниспослан Аллахом. Наши соседи придерживаются совершенно иного мнения».

Для большинства европейцев несомненна связь между наркобизнесом и международным терроризмом, при одном упоминании которого вспоминаются потрясшие весь мир события «черного вторника» в Нью-Йорке. Впрочем, на Востоке придерживаются несколько иного мнения, полагая, что если Осама бен Ладен и занимается наркобизнесом, то к тем событиям он явно непричастен. Там настоящими организаторами международного наркобизнеса, а, следственно, и терроризма, являются их извечные недруги — Израиль и США. По мнению даже самых образованных иранцев, из числа политических лидеров, сами американцы и устроили налет на Нью-Йорк. Они говорят все это, слушая европейских собеседников со снисходительной усмешкой, которой обычно награждает учитель ученика, который «учил, но все забыл». Они привычно перебирают в руках четки, и шарики скользят между пальцами — сейчас, как и много тысячелетий назад. Это мнение не только радикальных исламистов, но и большинства населения страны.

Официальный Иран старается выглядеть достойно в глазах своих европейских партнеров. Он больше не хочет приклеивать к международному терроризму ярлык войны ислама с неверными. Он даже подержал (или вынужден был поддержать) антиталибскую коалицию и ее действия. Специалисты по контролю за наркотиками в Иране утверждают, что сами страдают от активной деятельности наркоимперии бен Ладена не меньше, чем все остальные. В борьбе с наркоторговцами погибло уже больше тысячи полицейских.

Непременный атрибут кабинетов в иранском штабе по контролю за наркотиками — карты, размеры которых внушают уважение. На них намечены маршруты распространения наркотиков. Они расходятся от восточных границ Афганистана во все стороны: на север — в Европу, на юг — в страны Ближнего Востока, на запад — в Турцию. Особенно сложная ситуация в настоящее время существует на границе северного Ирана и Азербайджана. Эту границу, вдоль которой живут главным образом азербайджанцы, каждый день пересекают не менее 200 фургонов с товарами. Досмотр производится людьми своими, давно купленными, после чего товар спокойно следует далее, в Россию.

Что же касается иранских полицейских, то они действительно погибают в многочисленных перестрелках, которые происходят в основном в провинциях, граничащих с Афганистаном — в Хорасане и Белуджистане. Эта граница неплохо охраняется: здесь постоянно несут дозор 30 тысяч пограничников, но даже им не под силу остановить реки наркотиков, льющиеся непрерывным потоком. В результате правительство Ирана было вынуждено подумать о собственной «линии Мажино», дополнительной заградительной линии. Значительные расщелины между горами перекрываются огромными бетонными плитами, на равнинах копают траншеи, глубина которых не позволила бы наземному транспорту пересечь их. Вся дорожно-следовая полоса обустраивается башнями для обзора так, чтобы хорошо просматривался весь периметр.

Работы здесь очень много, но иранцы трудятся упорно над созданием плотины, перекрывающей наркотическую реку. Правда, не следует забывать, что у большинства рек существует естественная особенность: едва им перекрывают один коридор, они сразу находят себе другой. А другое русло, слегка изменив направление, не будет иметь другого выхода на запад, как только через Среднюю Азию, а оттуда — в Россию.

Иранцы, уличенные в наркоторговле, отбывают суровое наказание в 17 тюрьмах и трудовых лагерях. Всего их не менее 80 тысяч. Самой крупной тюрьмой в Иране считается «Раджаи Шах», где содержится 5 тысяч заключенных. За особо тяжкие преступление здесь же осуществляется и смертная казнь.

Большинство преступников занялись торговлей наркотиками вынужденно. Так, например, один иранец попробовал организовать фирму по производству газовых горелок, для чего взял кредит, но дело не пошло, а кредит отдавать требовалось в любом случае. Только поэтому он согласился на прибыльную, но опасную перевозку наркотиков. Этот человек попался и получил 15-летний срок. Но это все-таки еще не смертная казнь. Иранец находился в искреннем недоумении: как можно убивать из-за наркотиков, если для большинства это занятие вынужденное?

Как правило, все заключенные были прекрасно осведомлены о том, что за перевозку наркотиков их ждала смертная казнь, но их это не останавливало. Почему? Как всегда, едва ли не в 100 % случаев следовал стандартный ответ: «Было не на что жить». Получается, что даже закрепленная законодательством смертная казнь за связь с наркобизнесом, не способна улучшить ситуацию в стране. Кроме того, иранские власти и сами это понимают, а потому приговоры подобного рода выносятся крайне редко. К тому же, там не существует палачей в том качестве, как привыкли их представлять западные люди. Казнить человека мог только родственник приговоренного, например, выбив табуретку у него из-под ног. Но у них же существовало и право миловать: снять с шеи петлю, а с глаз — повязку. Воля родственников в Иране — закон, и осужденного были обязаны помиловать.

Турция не менее, чем Иран, страдает от империи бен Ладена. Эта страна отказывает в лояльности «Талибану». Она не только одной из первых осудила налет на Нью-Йорк, но произвела тотальные аресты преступников, которые пытались укрыться на ее территории. Были задержаны все, кто даже подозревался в причастности к террористическому акту в Америке.

Никто не может сказать, какие суммы задействованы наркобизнесом на турецкой территории, но предполагается, что здесь «работают» не менее миллиарда «грязных» долларов. Несмотря на близость моря, перевозками наркотиков на судах занимаются редко, и на это есть свои причины: как правило, корабль находится в рейсе порой несколько недель, а команде известны все укромные уголки. На каждом судне обязательно найдется осведомитель, который непременно передаст сведения турецкой полиции.

В связи с этим наркоторговцы предпочитают пользоваться воздушным транспортом. Ежедневно аэропорт имени Ататюрка принимает не одну сотню самолетов, а таможенный контроль обслуживает десятки тысяч пассажиров. В такой толпе вполне можно затеряться. Однако эта проблема сейчас уже успешно решена турецкими спецслужбами. Вся ручная кладь пассажиров должна пройти через специальную, суперсовременную аппаратуру, от которой не уйдет ни один пакетик с белым порошком. Так что контрабанду в аэропорту провезти трудно. В борьбе с большими партиями наркотиков задействуются также собаки, обученные и обследующие грузовые терминалы с контейнерами. В среднем за месяц таким образом обнаруживаются до 190 килограммов наркотиков и различных растворителей.

До недавнего времени в Турции тоже существовала смертная казнь за наркоторговлю, однако теперь ее отменили, и высшая мера по делам, связанным с наркотиками — это 20 лет тюрьмы, но без прошений об амнистии.

Однако турецкая кухня немыслима без мака, поэтому маковые плантации в стране существуют, однако они легальны, например, в провинции Афьон. Больше мака здесь, пожалуй, производится только сахарная свекла. Фермерам тоже доверяют выращивать мак легально, но они обязаны внимательно следить за тем, чтобы выращенный ими урожай не уходил на сторону. Конечно, абсолютно за всем товаром уследить невозможно, и полиция время от времени обнаруживает в глубинке лаборатории по производству героина, попадающего порой из Турции в Европу, но количество их крайне незначительно.

В Стамбуле считают, что наркоторговлей в стране занимается главным образом население южных районов, а именно курды. Иногда «Рабочую партию Курдистана» полицейские так и называют: «наши террористы». Правда, не исключено, что здесь большую роль играет политическая подоплека, а проблемы наркобизнеса только служат декорациями для политических манипуляций.

До недавнего времени наиболее широкой дорогой для транспортировки наркотиков служил Суэцкий канал, куда целлофановые мешки с опиатами сбрасывали прямо с кораблей. Такая тара долго держалась на воде, и обычно компаньоны без труда находили товар, перевозя их на берег в лодках. Затем власти Египта, обеспокоенные ситуацией, усилили контроль за каналом, и желающих перевозить через него героин, заметно поубавилось.

С высоты Ливан, особенно долина Бекаа, кажется сплошным пылающим факелом, но не только от обилия посевов красного мака, окруженного сочной зеленью конопли. Эти поля и вправду часто пылают, когда по команде властей военный десант спускается с вертолетов и выжигает поля бедуинов, которые сразу же переселяются на соседнее место и все начинается сначала. Никто лучше бедуинов не знает, как быстро найти подходящий для выращивания мака оазис.

Здесь плантации мака и конопли, что располагаются в горах террасами, принадлежат террористической организации «Хезболлах». Боевики существуют исключительно за счет доходов от наркоторговли. Этих денег с избытком хватает и на вооружение, и на подготовку камикадзе. «Хезболлах» щедро платит за каждого убитого террористами жителя Израиля, а семьи камикадзе после его гибели получают постоянную пенсию. Организация даже восстанавливает дома, разрушенные в результате многолетней войны. И все это — на «грязные», наркотические, деньги.

В Египте к данной ситуации относятся как к неизбежному злу. Все понимают, что палестинцам больше просто неоткуда взять денег на жизнь. Наркокурьеры постоянно перевозят товар из долины Бекаа в Европу. Правда, при этом существует любопытная закономерность. Как правило, третья ходка для наркокурьера является последней. Они непременно попадаются, и представители международной программы по контролю наркотиков ООН в странах Ближнего Востока и Северной Африки полагают, что сдают их сами работодатели: поступать таким образом для них гораздо дешевле, поскольку за работу платить не придется, а желающих стать наркокурьерами всегда очень много. Международные специалисты считают, что все организации, занимающиеся наркобизнесом на Ближнем Востоке, буквально все, так или иначе действуют под покровительством невидимой империи бен Ладена.

В Египте о бен Ладене говорить вообще не любят, особенно в связи с торговлей наркотиками: всем известно, что в его ближайшем окружении находятся египтяне. Да и большинство населения относится к радикальным исламистам. Поэтому никого не удивляют огромные надписи на стенах «Осама — король». Это так же нормально для египтян, как предвыборные плакаты. Гораздо удобнее говорить, например, о том, что в Александрии был задержан с двумя килограммами героина русский матрос с судна «Миллениум Лидер», иранец или турок с опиатами, а житель Нигерии — с колумбийским кокаином. Это удобнее, чем думать о том, что кокаиновая империя бен Ладена страшно перемалывает судьбы сотен людей, и самого «короля» на самом деле абсолютно не волнует, какому богу они молятся.

Глава 4. «В чем сила, брат? Разве в деньгах?»

Славянские криминальные группировки

Обозреватели запада полагают, что такие понятия, как «славянские криминальные группировки» или «русская мафия», чисто условны. Они предпочитают говорить об общей евразийской организованной преступности, не связывая слово «мафия» с сицилийскими структурами или американской «Коза Нострой». При сравнении мафиозных кланов при этом приводятся некоторые любопытные цифры. Так, традиционные итальянские мафиозные структуры объединяют не менее 20 тысяч полноправных членов и несколько десятков тысяч посредников, американская «Коза Ностра» насчитывает 3 тысячи гангстеров; что же касается России, то по официальным данным, здесь существует около 8 тысяч разнообразных криминальных группировок. А потому напрашивается вывод: если в каждой российской преступной группировке числятся хотя бы как минимум 20 бойцов, то насколько же велик у страны потенциал! И это при том, что в России, как нигде в мире, легко сливается законный и криминальный бизнес. Здесь эта грань становится пугающе зыбкой…

В это холодное январское утро он проснулся очень рано, посмотрел на спокойно спящую рядом Светлану и осторожно погладил шелковистые черные волосы жены так, чтобы не разбудить. Она улыбнулась во сне. Желько стремительно поднялся мощным движением разбуженного тигра и отправился в ванную. Он долго всматривался в свое лицо, отраженное в зеркале, как будто хотел найти внутри себя ответ на беспокойный вопрос, который непрерывно мучил его. Ему уже 47 лет, но он поразительно молодо выглядит для своего возраста: все те же непослушные темные волосы, те же прозрачные серые глаза, чистые и почти наивные, детские. Как часто журналисты писали о нем: «Убийца с глазами ребенка». Чего только о нем ни писали…

«Тигр» и певица. Желько Ражнатович.

Казалось бы, он достиг всего, чего еще желать. Внутренний голосок с легкой иронией спросил: «А, может, ты еще и президентом станешь, Аркан?». Он улыбнулся самому себе: «Может, и буду».

А мог ли он подумать об этом в 17 лет, Желько Ражнатович, сын полковника авиации в отставке, когда впервые оказался за решеткой? Тогда ему в вину вменяли ограбление. Ограбление… Да разве в этом дело? Он просто хотел, чтобы его услышали, выслушали, а какими средствами достигнет этого, казалось совершенно не имеющим значения. Его характер всегда казался близким слишком резким, несносным. С ним было тяжело, он стремился к лидерству. Да нет, он был уверен, что родился лидером, и уже с детства называл себя не по имени, а по прозвищу, которое сам для себя выбрал. Аркан. Солнечный. Посланец Солнца. Его зовут Аркан, и он даже знает, какой у него будет символ — тигр, солнечный хищник, и предназначение у него, как у Солнца — показать людям путь. Путь к иной жизни, способ уйти от этой ужасной реальности, а если она не поддастся — уничтожить ее так же, как Солнце выжигает землю.

Но родители, вызволившие его из тюрьмы, отправили сына за границу, в Германию. Это было в начале 1970-х годов. Исправить его было невозможно. В Германии Аркан познакомился с Любе Земунцем, стал его правой рукой и снова совершал ограбления, теперь уже банков. Он не считал, что совершает преступление. Какое же это преступление — отбирать награбленное? А то, что он может попасться, Аркана нисколько не волновало. Его хранят высшие силы, он был совершенно в этом уверен: ведь он еще не исполнил свое предназначение, не показал путь к свободе, которая, как теперь он был убежден, находилась в объединении арийцев и их борьбе с мусульманами прежде всего.

Банки грабили с переменным успехом. Аркан снова и снова попадал за решетку, но вновь оказывался на свободе поразительно быстро. Это казалось мистикой даже его соратникам, а потому Земунц вскоре объявил его своим преемником. Он не верил в газетные сплетни, будто Аркан является агентом югославской службы безопасности. Что за чушь! Он же совсем мальчик. Земунц ясно видел: этому парню просто не место за решеткой. Вот только время его еще не пришло, но оно придет обязательно.

Несколько лет Аркан жил во Франкфурте, женился на Наталье Мартинович, правнучке премьер-министра Черногории, учительнице испанского языка, занимался бизнесом, изучал иностранные языки. В прессе о нем впервые всерьез заговорили, когда он возглавил фан-клуб белградской футбольной команды «Црвена Звезда». Он присутствовал на всех матчах этой команды. Он уже решил, что сделает из этих ребят своих первых бойцов. Они следом за ним понесут в Югославию свет национальной идеи объединения славян, или нет — даже шире — воссоединения всех ариев.

А пока следовало показать, кто первый и настоящий враг славян — мусульмане. И он впервые прокричал это 13 мая 1990 года, когда на загребском стадионе «Максимир» встретились сербская «Црвена Звезда» и хорватское «Динамо». В тот вечер произошло первое побоище между сербами и хорватами. Югославская война еще не началась, но пролилась первая кровь. Аркан знал: это начало, и недалек тот день, когда взойдет его звезда «по имени Солнце».

А война действительно вскоре началась, а уже в августе 1990 года генерал Югославской народной армии Марко Негованович назначил Аркана командиром отдельной боевой единицы. Западная пресса во всех газетах поспешила рассказать об этом событии, но, надо сказать, что молодой военачальник всегда пользовался особым вниманием журналистом. Во многом это объяснялось тем, что Аркан свободно общался на французском, итальянском, английском и немецком языках, чуть похуже — на голландском.

Сбор команды генерала Аркана произошел неподалеку от монастыря Покайница. Командир заявил журналистам, что они видят перед собой Сербскую добровольческую гвардию, или «Тигров Аркана». Большинство «Тигров» составляли крепкие ребята, которых Аркан воспитал еще в то время, когда они были просто болельщиками клуба «Црвена Звезда». Он всегда находился в гуще событий и всегда его словно хранили высшие силы. Аркан прорывался с оружием в пылающую Сербскую Крайну, не боясь, что его захватят на обратном пути.

Он знал, что выйдет на свободу и журналисты, не верящие в мистику, станут писать невероятное количество домыслов: и что министр внутренних дел Хорватии заплатил за его освобождение 500 миллионов долларов, и что за всем этим стоят Слободан Милошевич и Франьо Туджман. Он знал, что отныне его, генерала Аркана станут величать не иначе, как «полевым командиром» и даже дадут определение этого понятия: «человек решительный, готовый на все, с уголовным и тюремным стажем, контролирующий готовые к действию боевые структуры и сам, в свою очередь, находящийся под контролем специальных служб».

Аркан пользовался огромным доверием Милошевича. Ему можно было поручить такие дела, которые не способна исполнить регулярная армия, особенно во время гражданской войны, когда одни политики убирают других или требуется срочное проведение карательной операции, а пресловутая международная общественность наблюдает за каждым твоим шагом.

Аркан не боялся международной общественности. Он стал для своей страны воплощением национальной идеи; когда он говорил, казалось, его языком говорит истина в последней инстанции: так точно и внятно, доступно для любого человека объяснял генерал цели и задачи своей борьбы. Наконец-то его слышали, о нем говорили, за ним шли, его боялись и боготворили одновременно. Он казался гневным Солнцем, выжигающим землю, от которого не укроется неправедный. Сербы слагали о нем баллады, о ярком стремительном темноволосом человеке с удивительно прозрачными серыми глазами, как у ребенка. Его танки казались хорватам всадниками Апокалипсиса, сметающими все на своем пути. Ему подарили белого тигренка, и Аркан воспринял это как благоприятный знак. Белый тигренок — солнечный, и он не расставался с ним; животное всегда шло рядом с отрядом, как живой талисман. Все западные газеты обошел снимок: рослые бойцы Аркана в черных масках на танке, а на переднем плане стоит сам Аркан, в одной руке держащий автомат, а в другой — белого тигренка.

Интерпол объявил Аркана преступником; его досье имелось в 177 странах мира, а он, ни на что не обращая внимания, воевал с хорватами в Восточной Славонии. В газетах немедленно написали, что это место Аркан выбрал не случайно: здесь, неподалеку от города Эдут располагалось богатейшее нефтяное месторождение Джелетовац, дававшее в год не менее 150 тысяч тонн нефти, в которой нуждались Сербия, Босния и Венгрия. Солнечный генерал немедленно получил прозвище «сербский Пабло Эскобар».

А «Тигры Аркана» вели сражения в Боснии, и успех их превосходил все ожидания. Особенно сокрушительным был последний поход «Тигров» осенью 1995 года, когда Аркан повел свою армию в наступление на северо-запад страны, в район Боснии и Герцеговины, на Сански мост. Он проносился как испепеляющий вихрь, не знающий, что такое пощада, и его действия не остались незамеченными Международным трибуналом в Гааге. Он был обвинен в избиении десятков мирных жителей, многочисленных расстрелах и избиениях. К тому же и сами мусульмане охотно рассказывали, каким издевательствам они подвергались со стороны «Тигров».

Аркан в форме королевской армии.

Свидетелей было так много, что оставалось только удивляться, неужели в деревнях Трнова и Сасина осталось столько пострадавших, но живых после военных действий и почему столько свидетелей рассказывают о резне в хорватском отеле «Санус», где Аркан обустроил свой штаб. Генерал снова не обращал внимания на газетные репортажи, уверенно говоря, что защищает сербские интересы. Он не интересовался даже мнением официального Белграда, который то превозносил его до небес как народного заступника, то вообще забывал о его существовании, как будто этого человека вовсе не существовало.

Иностранные журналисты любили бывать в центре подготовки «Тигров» — двухэтажном здании добровольческой бригады. Они буквально захлебывались эпитетами, когда описывали, насколько устрашающе выглядят бойцы «убийцы с глазами ребенка»: высоченного роста, в черных комбинезонах и малиновых беретах. Заявления Аркана о войне до победного конца цитировались постоянно, все западные газеты обошли его слова о защите сербских интересов.

Доподлинно известно, что когда до хорватского селения доходил слух, что к нему приближаются «Тигры Аркана», мусульмане бросали дома, деньги и вещи и бежали, не оглядываясь назад. Благодаря этим деньгам некоторые бывшие борцы за «дело Сербии» превращались в крупных промышленников, бизнесменов, пользовались огромным влиянием в политике и, главное, все знали: с ними лучше не спорить.

«Тигры» Аркана.

Деньги и власть — огромное искушение, даже для человека, которого сербы боготворили и который избрал для себя путь объединения славян именем Солнца. Страшная ответственность, которую он взвалил на себя, могла многого потребовать. Человек, объявивший на весь мир о своей миссии, должен иметь стальной внутренний стержень, который не может согнуться по определению, только сломаться. Но гнуться он не должен. Думал ли об этом Аркан, когда снова задумался о том, что неплохо бы по примеру большинства военных командиров заняться бизнесом и политикой? Размышлял ли он о том, как много людей, знавших о тайных военных операциях и этнических чистках, о контрабанде оружия и наркотиков, неизбежных в такое смутное время политических махинациях и незаконных приказах, погибнут от пуль невидимых снайперов, и каждый раз — при «невыясненных обстоятельствах»? О том, что уже погибли Любиша Савич Маузер, глава «Пантер», Джордже Божович Глишка и Бранислав Лаинович Длинный, руководившие Сербской гвардией? О том, что он — следующий в этой очереди?

Аркан приобрел роскошный пятиэтажный особняк, где находилась богатейшая коллекция батальной живописи (Аркан славился как большой поклонник и знаток этого вида искусства). Только эта коллекция была оценена специалистами в 10 миллионов долларов. Потом он приобрел сеть модных магазинов, ресторанов и пекарен; практически только ему принадлежал футбольный клуб высшей югославской лиги.

Спорт по-прежнему интересовал Аркана. Он поступил в Высшую тренерскую школу, его интересовали курсы подготовки игроков к матчу. Потом он купил футбольный клуб «Обилич», в который вложил огромные средства. «Обилич» выиграл чемпионат страны и получил право выступать в европейской Лиге чемпионов. Западные газеты немедленно подняли скандал по этому поводу, как может спортивная команда выступать на международных чемпионатах, если его владельца разыскивает Интерпол? Аркана же, как обычно, это обстоятельство абсолютно не смущало.

В 1995 году Аркан, к тому времени расставшийся с первой женой, женился на популярной в Сербии красавице-певице Светлане Величкович — высокой, темноволосой, длинноногой, с загадочными огромными глазами. В честь этого события в Сербии и сербских районах Боснии была сложена баллада «Женитьба капитана Аркана», протяжная и немного мрачная, где главный герой предстает в облике подчас жестокого, но справедливого мстителя. Свадьба состоялась в отеле «Интерконтиненталь». Гостей собралось так много, что Аркану пришлось арендовать всю гостиницу. Жених облачился в парадную генеральскую форму королевской армии с огромным серебряным крестом на груди, а невеста ослепляла своей неземной красотой.

Президент Милошевич тоже был в числе приглашенных, но не пришел, памятуя о постоянных словесных баталиях с Арканом в парламенте, но прислал поздравление через своих представителей. Продолжилось празднество на родине невесты, в селе Житораджа, расположенном в южной Сербии.

Слободан Милошевич.

В 1992 году Аркан создал националистическую партию Сербского единства, костяк которой составили его «Тигры». Партия приняла участие в выборах в сербский парламент. Ражнатович избирался в Косове, где он был кумиром местного населения; его лозунги о мусульманской опасности и воссоединении и воссоздании сильного сербского государства вдохновляли многих и вселяли надежды на лучшее будущее.

В парламент Аркан прошел удивительно легко. Правда, он редко появлялся на его заседаниях, не чувствовал, что эта рутинная деятельность — для него. Ему до сих пор снились поля сражений, а вовсе не депутатские кресла. В 1995 году Аркан заявил, что отныне его цель — создать новое государство — Объединенные Штаты Сербии. Правда, к этому времени Милошевич уже вовсю прогибался под давлением международной общественности, делал одну уступку за другой, а его бывший соратник — Солнечный Тигр — все чаще выступал в роли его оппонента. Наконец, в 1999 году Ражнатович сделал заявление, что намерен принять участие в выборах на пост президента Сербии.

Вероятно, это заявление и стало смертным приговором для Аркана. 15 января 2000 года он отправился в отель «Интерконтиненталь» со своим партнером по бизнесу обсудить некоторые важные вопросы. Вероятно, вместе с идеей солнечного правителя будущего мощного государства, он утратил и чувство самосохранения. Во всяком случае, он даже не догадывался, что его везут на заранее запланированную смерть. Убийца был знаком генералу. Вскользь поздоровавшись с ним, он прошел к столу и спокойно сел в кресло вместе со своим собеседником и охранником.

Убийца, Доброслав Гаврич, не спеша приблизился к Аркану. У него был такой вид, словно он забыл сказать нечто очень важное. Аркан улыбнулся и взглянул на него своими прозрачными детскими глазами. В последний раз. Больше он ничего не видел. Убийца стремительно выхватил пистолет и трижды выстрелил прямо в эти глаза. Опомнившийся от оцепенения охранник выхватил оружие и успел выстрелить в спину бросившемуся бежать Гавричу. Он стрелял наверняка, как опытный охотник: пуля перебила спину киллера. Он рухнул, как подкошенный, но продолжал в ужасе ползти к дверям гостиницы. Аркан прожил еще полтора мучительных часа.

Врачи белградского Центра клинической медицины ничего не могли сделать. Последними словами несчастного были: «Суки… И убить-то как следует не могли»…

Его убийца Гаврич остался жив и до конца отрицал свою причастность к преступлению, но вина его была столь очевидна, что киллера приговорили к 20 годам тюрьмы. Всего же по делу об убийстве Ражнатовича проходило 8 человек. Доказательств у судьи было более чем достаточно, чтобы вынести приговор, но заказчики убийства остались неизвестными. Немногочисленные свидетели также оказались поразительно сдержанными, ни один не сказал совершенно ничего определенного.

Мать Аркана и его сестра заявили, что его убили по указанию сербских спецслужб, а сын Михайло сделал заявление для прессы: «Я не сомневаюсь, что убийство моего отца заказали органы госбезопасности и высокопоставленные политики. Все они предвидели, что в Сербии поменяется власть и что мой отец, как всегда, встанет на сторону народа». А ближайший соратник Аркана Борислав Пелевич сказал коротко: «Убийство совершило ЦРУ вместе с албанскими террористами».

Партийные соратники Аркана — символа сербской независимости — так и остались в парламенте, словно их невидимо охраняла тень их погибшего командира. А его место заняла хрупкая на вид женщина, его жена Светлана. Когда в Белграде был убит премьер-министр Сербии, подозрение следователей пало именно на нее. Считалось, что именно она стала организатором этого убийства, и ей охотно помогли бывшие соратники Аркана, которых теперь в газетах называли Земунским кланом. Тем не менее через 3 месяца ее пришлось выпустить за недостаточностью улик.

Светлана превратилась в новый миф Сербии, в котором живет несгибаемый дух ее покойного мужа. Ее называют Сербской вдовой, на нее, как на икону молятся приверженцы сербской национальной идеи. О ней собирается снять фильм Мадонна, а ее рок-концерты собирают десятки тысяч зрителей. Светлана на свободе, она поет о своем муже и о его деле; его дела и его политический стиль продолжают жить в ее песнях.

Вдова Аркана Светлана

Русская мафия в Америке. Миф или реальность?

Американская пресса вовсю пугает обывателя опасностью существования на территории страны и завоевания ее пространства представителями русской мафии, непредсказуемой, как и все русские и оттого еще более страшной. Долгое время американское федеральное бюро расследований пугало людей страшным призраком русской мафии, и вот, наконец, ей крупно повезло: один из федеральных судов Нью-Йорка начал слушание по делу известного российского вора в законе Вячеслава Иванькова, больше известного обществу под именем Славы Япончика. Фантом стал реальностью, мало того, он арестован и его показывают по телевизору. Действительно, есть чем гордиться американским полицейским.

Поведение Иванькова шокировало своей, мягко говоря, несолидностью: американцы еще не привыкли к шоу подобного рода. Этот странный вор в законе сочно ругался на непонятном языке, хотя, что именно он хотел выразить, было на удивление понятным даже людям, никогда не слышавшим ни одного русского слова. Мало того, видимо желая продемонстрировать свое полное презрение к американской общественности, этот странный человек плевался и даже попытался прицельно ударить ногой одного из телеоператоров, но тому чудом удалось увернуться.

А ведь совсем недавно этот пожилой человек обладал внешностью достаточно респектабельной, однако задерживали его настолько, по его мнению, неэтично, что у него просто не выдержали нервы.

ФБР решило покончить с Иваньковым и разработало целую операцию по его задержанию, для чего управлению госбезопасности пришлось задействовать целых 60 представителей правопорядка. Половина полицейского отряда поднялась к двери квартиры, где проживал Иваньков, на четвертый этаж обычного бруклинского дома. Прочие со всех сторон оцепили строение. Полицейские для проформы постучали в дверь и прокричали стандартную в этих случаях фразу: «Откройте, ФБР!».

В квартире раздалась странная возня, шепот и шорох. Где-то передвинули мебель, а потом, снизу, грянул поток отборнейшей английской матерщины. Дело в том, что Вячеслав Кириллович Иваньков, узнав, что за гости стучат в его дверь, решил первым делом устранить ненужные улики, и первой из подобных улик оказался 9-миллиметровый пистолет. И надо же такому случиться, что этот злополучный пистолет угодил прямо на голову одного из агентов, занявших позиции вокруг дома, где проживал российский вор в законе.

Американские полицейские тоже не из камня сделаны, а потому служитель порядка, весьма оскорбленный в лучших чувствах, немедленно бросился наверх, чтобы лично заехать арестованном в морду. Однако представителей российского государства просто так не возьмешь, даже если на них надеть наручники. Вот потому Иванькову пришлось забыть свой респектабельный имидж, плеваться и отбиваться ногами. К сожалению, его обидчик находился вне зоны досягаемости.

Конечно, данный эпизод нисколько не стоил того, чтобы стать достоянием прессы, в конце концов он являлся абсолютно незначительным, по крайней мере, таково было мнение русского отдела управления ФБР в Нью-Йорке Джима Калстрома. А что же по мнению господина Калстрома было по-настоящему значительным?

Джим Калстром предложил для прессы собственную историю о задержании Иванькова. Дело в том, что в конце 1994 года к помощи господина Калстрома обратились два российских бизнесмена, ныне американских граждан, Волков и Волошин, являвшиеся владельцами на паях фирмы Саммит Интернэшнл. Бизнесмены утверждали, что им неоднократно угрожали люди Япончика, сам же он требовал с них 2700 миллионов долларов. После этого дня телефонные переговоры Иванькова постоянно записывались; за ним установили слежку, и, куда бы они ни направлялся, за вором в законе следовала свита из 18 агентов федерального разведывательного управления, которым пришлось работать в три смены.

В результате улик набралось предостаточно: еще бы, если бы и за простым законопослушным гражданином следить так долго, то и он окажется не без греха. И вот арестован не только сам страшный Япончик, но и пятеро его приятелей. К этому времени в руках ФБР откуда-то оказались документы российского Министерства внутренних дел, которые красноречиво свидетельствовали: Япончик прибыл в Америку не просто так; он был наделен полномочиями объединить, проконтролировать и направить в нужное русло деятельность русскоязычных групп, обосновавшихся в Америке.

Поскольку Иваньков располагал значительными средствами, он мог позволить себе воспользоваться услугами одной из лучших адвокатских фирм в Нью-Йорке. Его решили защищать Злотник и Шапиро, которым подсудимый обещал по 2,5 миллиона долларов гонорара. В связи с этим господа адвокаты взялись за свою работу с предельным рвением. Со своей стороны, они занялись сбором доказательств, что пресловутая сумма в 2,7 миллиона долларов, что Япончик вымогал у Волкова и Волошина, принадлежали печально известному в России банку «Чара», который питал надежды, прокрутив деньги в Америке, вернуть вклады людям в России, которые уже не надеялись ни на какие дивиденды от рухнувшей в свое время «Чары».

Через некоторое время представитель «Чары» Рустам Садыков, имея на руках все полномочия, прибыл в Америку и потребовал деньги, отдавать которые ему не стали ни под каким видом. Видя, что законным путем он банковские деньги не получит никогда, Садыков обратился за помощью к Иванькову.

Но далее в судебном заседании возникла долгая пауза, протянувшаяся 6 месяцев, поскольку главного свидетеля на сей раз в Америке не было. Рустам Садыков, полномочный представитель «Чары» не торопился на помощь своему другу в Нью-Йорк. Адвокаты Иванькова не поленились несколько раз посетить Москву для того, чтобы взять показания у Садыкова. Это им удалось, и драгоценные показания на всякий случай заверили в консульском отделе американского посольства в России. Тем не менее, до сих пор остается открытым вопрос, насколько действительны в юридическом отношении показания представителя лопнувшей «Чары», а потому последнее слово останется за представителями обвинения.

В интервью российскому журналисту Барри Слотник пожаловался: «Обвинение делает все от него зависящее, чтобы как можно дольше затянуть процесс и чтобы показания Садыкова не сделались достоянием гласности. Слотник утверждает: как прокуратура, так и ФБР попросту боятся, что они, так долго работавшие над обвинением, теперь станут свидетелями, как оно разваливается подобно карточному домику. Волков и Волошин охраняются специальной федеральной программой по защите свидетеля, но, уверены адвокаты Япончика, кроме показаний этих двоих, у обвинения ничего нет.

Руководитель группы следователей бруклинской прокуратуры заявил: «Дело это странно еще и потому, что все обвинения, предъявленные Япончику, возникли словно из воздуха. Что касается меня, то я занимаюсь русскоязычной преступностью уже несколько лет, и все это время Иваньков находился под нашим достаточно плотным наблюдением. За все это время он не был замечен ни в чем противозаконном».

Большинство полицейских в Нью-Йорке убеждены, что практически весь материал, имеющийся в ФБР на Япончика, так или иначе поступил по каналам, ведущим непосредственно к московской милиции. А что касается особого интереса ФБР к фигуре российского вора в законе, то его попросту вынуждали дать реальный отчет за все те миллионные суммы, которые ему выделялись каждый год с целью эффективной борьбы с русскими мафиози. И вдруг оказалось, что русской армии не существует. Она фантом, призрак, сотканный из воздуха!

Япончик

Конечно, нельзя отрицать, что в Америке существуют небольшие группы, в том числе бандитов из России, которые занимаются обычным своим промыслом и промышляют главным образом в кругах эмигрантов, не представляя ровно никакой опасности для американских граждан. Если верить статистике, то в течение последних трех лет россиянами было совершено всего 15 убийств в противовес общему числу убийств в стране — 6 тысяч. США — страна, где в общей сложности проживают 250 миллионов человек, а по словам директора ФБР Луиса Фри на примете у местной полиции находится всего 32 русскоязычных правонарушителя, а это совсем немного.

А что же Япончик? Местные газеты полагают, что его вопрос давно уже решен. Если суд состоится, то вряд ли он займет больше шести недель, а осужден он будет не менее чем на 20 лет. К тому же, Америка, кажется, совсем не интересуется подобным вопросом, и в зале суда можно увидеть исключительно русских журналистов.

Однако Белый дом не собирается сдаваться, и вот уже в самых высших сферах при участии сотрудников Центрального разведывательного управления, государственного департамента США и Федерального бюро расследований всерьез обсуждается вопрос, как принять эффективные меры борьбы против российской мафии, которая занимается в Америке отмыванием «грязных» денег. Журналисту «Ньюсуик» удалось разведать, что против русских бандитов подготавливается настоящая тайная операция, однако одна Америка с ней явно не справится, а потому она нуждается в конструктивной помощи России, а также большинства государств Восточной Европы. Не исключено, что для этих целей будет создан специальный тайный банк. Нужно сделать так, чтобы русская мафия поверила, что в этот банк можно спокойно переводить «грязные» деньги. В этом случае часть наворованных денег можно было бы изъять, а заодно проследить в обратном порядке финансовые трансферты, что даст возможность разыскать главарей денежных махинаций.

Вообще-то эта операция планировалась проводиться еще во время президентства Билла Клинтона, о чем и сообщал вышеупомянутый еженедельник: «Президенту Биллу Клинтону хотелось бы одержать большую победу в войне против преступности предпочтительно перед президентскими выборами в ноябре». Клинтон и в самом деле рассчитывал, что подобная шумиха вокруг якобы существующего в Америке русского мафиозного клана, на который можно было бы списать всю криминальную активность последнего времени, в которой далеко не последнее место занимали выходцы из бывшего СССР, а ныне — члены организованных преступных группировок, поможет ему, став очередным козырем в предвыборной кампании президента. Если бы удалось раскрутить хотя бы одно серьезное дело… Однако эта миссия оказалась совершенно невыполнимой в связи с отсутствием самого устрашающего американских граждан монстра.

Американский сенат затеял специальное слушание, посвященное проблемам русской мафии в Америке, на котором даже было предоставлено слово боссу одного из влиятельных американских криминальных семейств, Коломбо, Майклу Франчезе, и тот, со знанием дела, сказал о российских братках: «Вследствие жизни и опыта приобретенного в коммунистической России, они не уважают американские законы и не боятся американских тюрем».

Помимо Майкла Франчезе на заседании парламента предстал еще один таинственный свидетель в черной маске. Зачем ему понадобился подобный маскарад? На этот вопрос незнакомец ответил, что его отпустили из тюрьмы для дачи показаний, а маску он вынужден был надеть из опасения, что средствам массовой информации станет известно его имя, а в этом случае погибнут все члены семьи бандита.

Этот человек заявил, что является русским и что его соотечественники, покинувшие Советский Союз, в Америке соблазняются обычно преступной наживой, занимаются вымогательством и контрабандой наркотиков, мошенничают с бензином, не брезгают убийствами и отмыванием денег, изобретают всяческие способы уклонения от налогов.

Этот свидетель весьма подробно остановился на том, каким образом вымогаются деньги у российских хоккеистов, заключивших контракт с Национальной хоккейной лигой. Он даже назвал три известных имени: Александр Могильный, Алексей Житник и Владимир Малахов. «Могильному угрожал Сергей Фомичев, — рассказал свидетель. — Я близко знаком с ним, а потому могу наверняка утверждать: этот человек связан с российскими криминальными „авторитетами“.

Русскоязычные преступники в Америке, — продолжал свои откровения человек в маске, — занимаются рэкетом не только хоккеистов. Очень часто их жертвами становятся российские бизнесмены, так называемые «новые русские». При этом так уж сложилась наша национальная традиция, что когда преступнику требуются деньги, он практически никогда не угрожает напрямую. Существует множество таких слов, которые легко понять тем, кто замешан в грязном бизнесе. Собственно, думаю, их понял бы любой человек, родившийся в России. Их всегда понимают».

Выяснилось, что мафия в настоящее время начала приобретать международный характер. Вместе с итальянцами русские часто занимались разнообразными махинациями с бензином и делились опытом, как можно успешно избежать уплаты налогов. Это заявил глава бруклинского отделения криминального клана Лючезе Энтони Кассо.

Он заметил, что русские мафиози очень быстро усвоили десятилетиями отлаженную систему, существующую в американской «Коза Ностре». К тому же русские, как никто другой знали особенности бензинового бизнеса. Неизвестно, кто именно и кому больше помогал, но альянс между русскими и американскими группировками оказались настолько прибыльными, что федеральная казна не досчиталась многих сотен миллионов долларов.

Энтони Кассо сказал, что русским в Америке принадлежали сотни бензоколонок, благодаря чему могли взять под свой контроль доставку и распространение необходимого всем горючего, а наше семейство по договоренности обеспечивало им «крышу», необходимую для нормального функционирования картеля.

После проведения судебной экспертизы агенты ФБР заключили, что пакт между представителями российских кланов и американской семьей в 1983 году. Установлен был и механизм мошенничества. Обычно покупалось нефтехранилище, которое отныне становилось полной собственностью криминальных элементов, где оптом продавались бензин и солярка владельцам частных бензоколонок. Конечно, бывали и такие варианты, когда продавалось все: и сам завод, перерабатывающий нефть, и терминалы бензохранилищ, и бензовозы-танкеры. При этом бензин заливался непосредственно из танкеров, и эта операция никак не регистрировалась. А дальше было все просто: огромное количество неучтенного бензина развозилось по колонкам, купленным русскими. В результате предприимчивым дельцам удавалось уклониться в один прием от шести видов налогов, а цена бензина увеличивалась вдвое.

Однако это — только один из приемов мошенничества.

В действительности же их существовало гораздо больше. Так, например, в штате Нью-Йорк принято, что владельцы частных бензоколонок могут покупать бензин исключительно в своем штате. Однако рядом расположен штат Нью-Джерси, а там и бензин, и солярка гораздо дешевле. В результате можно купить и вывезти необходимое топливо из Нью-Джерси в Нью-Йорк ночью или в выходные дни, поскольку полицейские — тоже люди, и им время от времени хочется спать или провести уик-энд с семьей, соответственно нарваться на них конечно можно, но гораздо реже по сравнению с будними днями. А трюк с соляркой по своей сути и духу — совершенно русский, вернее, советский. Наши люди в Америке быстро поняли, что солярка, используемая в качестве дизельного топлива и относительно дорогая, представляет собой то же самое топливо, что используется для отопления домов, только последняя стоит в несколько раз дешевле. Естественно, русский человек понимает, что очень выгодно купить солярку для отопления, а заказ оформить, представив ее в качестве дизельного топлива. Энтони Кассо сказал буквально следующее: «Чтобы у вас сложилось представление, насколько прибыльным был этот бизнес, могу сказать, что обычным делом было получать еженедельно от русских с 9 миллионами долларов наличными». Да, наши люди скупились редко, как всегда проявляя широту и размах русской души, и при этом — только наличными: разве деньги можно воспринимать как-то иначе?

После подобных слов влиятельного мафиози американские законодатели и правоохранительные органы все силы кинули на борьбу с русской преступностью в Америке, которая бессовестно грабила их страну. На заседание парламента получили приглашение даже самый большой человек в ФБР Луис Фри и директор ЦРУ Джон Дейч. В своем выступлении Луис Фри сказал: «Имеются документальные свидетельства того, что организованная преступность из стран бывшего Советского Союза расширяет свою деятельность в США». Ему вторил Джон Дейч: «Мы обладаем неопровержимыми данными, что русские преступные группировки распространили свое присутствие и влияние, помимо США, еще примерно на 50 стран мира». Впрочем, это уже ни для кого не секрет: ведь мафия интернациональна, только с некоторыми специфическими национальными особенностями, а потому люди подобного склада всегда без труда понимали друг друга.

В одном из своих юмористических выступлений российский сатирик Михаил Задорнов говорил, что человек, который учился выживать в своей родной стране в течение десятилетий, и не просто выживать, а обманывать и виртуозно обворовывать родную власть, может с легкостью уложить на лопатки любое цивилизованное государство мира. Наверное потому, если еще прибавить к этому неизменную для Запада «загадочность и непредсказуемость русской души», то можно понять, что русская мафия способна поразить воображение зарубежных братков такими финтами, что заставляют только изумленно разводить руками боссов американской «Коза Ностры» и сицилийских «коллег».

Однако это только мнение американцев. А что думают по данному поводу русские коллеги? Начальник одного из отделов Национального центрального бюро Интерпола Евгений Малышенко заявил, что «в базе данных Международной уголовной полиции нет никаких сведений о том, что русская мафия за рубежом существует». Он заявил это со всей ответственностью и знанием дела, поскольку «русская мафия» обсуждалась в течение многих часов на заседании российской делегации с высшим руководством Интерпола на генеральной ассамблее этой организации.

Евгений Малышенко отметил после этого заседания: «Генеральный секретарь организации Раймонд Кэндалл также подтвердил, что в Интерпол не поступали сведения от иностранных государств о наличии на их территории так называемой русской мафии». Правда, потом он вынужден был признать, что некоторые бывшие граждане России вполне могут время от времени входить в отдельные международные преступные группировки. Вывод господина Малышенко звучал следующим образом: «Таким образом можно сделать вывод, что „русской“ или „Российской мафии“ не существует, но есть интеграция российской преступности в международную».

Когда Евгению Малышенко задавали вопрос, как он относится ко все чаще появляющимся выступлениям в американской печати об опасности русской мафии, угрожающей безопасности США, Малышенко коротко ответил, что подобные выступления являются надуманными и не имеющими под собой почвы. Что же касается непомерно раздутого дела Иванькова, которому грозит многолетний срок за вымогательство, то, по словам начальника отдела НЦБ, он всего лишь проявил себя в этом деле «как рядовой исполнитель». Он подчеркнул: «Ни под одно из определений „мафиози“ действия Япончика в США не подпадают. Даже при большом желании невозможно утверждать, что он имел влияние во властных структурах этой страны».

Тогда как же определить слово «мафия»? — поинтересовались журналисты, на что Евгений Малышенко сразу ответил: «Мафия — это высшая форма организованной по клановому принципу преступности, цель которой совершение тяжких и особо опасных корыстных преступлений. Мафиозная группа имеет внутреннюю структуру с распределением ролей, свои внутренние законы и традиции, отлаженный механизм исполнительской дисциплины и конспирации, влияние на жизнедеятельность административного или межгосударственного региона, связи и влияние в органах власти».

Тем более, любому понятно: если вообразить, что русская мафия на самом деле всерьез угрожала бы безопасности или хотя бы экономическим интересам США, то, как уже это часто бывало в практике этой страны, американские власти давно уже начали бы инициирование договоров с Россией об экстрадиции государственных преступников. Разве не так произошло в случае с Пабло Эскобаром? Немедленно началась бы борьба за легализацию преступных доходов, последовали бы просьбы по правовой помощи по различным делам уголовного рода. Тем не менее, Америка не предприняла ни одного шага в этом направлении, а потому и вести речь о русской мафии в Америке совершенно ни к чему. Думается, словам такого компетентного человека, как Евгений Малышенко, можно верить.

«Волки уходят в небеса»

В России все чаще провожают в последний путь «крестных отцов», последних генералов от преступного мира. Как правило, эти похороны проходят незаметно и заставляют думать о том, что в верхах российского преступного мира происходит смена влиятельных фигур. Когда-то эти люди, воры в законе, не только держали под своим неусыпным контролем «зону», но и держали власть над «братвой», выходя на волю. Теперь же им на смену пришли новые командиры, бандиты, управляющие своими «бригадами» почти по сицилийскому образцу.

Бандиты первой волны давно уже стали вполне легальными бизнесменами, в их руках находятся ключевые посты в экономике и политике. Но вот настало время схлынуть и первой волне, а за ними идут в огромном количестве «честолюбивые дублеры», провожающие своих предшественников в последний путь по всем правилам, с невероятным блеском, пышностью и помпой. Новые бандиты покупают заводами, среди них есть медиа-магнаты, их можно встретить и среди помощников депутатов, и даже в законодательной власти. Теперь, благодаря им, страна станет жить отнюдь не по законам, а «по понятиям».

Одним из первых воров в законе покинул этот бренный мир небезызвестный Кирпич, или Саша Шорин, карманник старой закалки. С него был «списан» образ карманника в исполнении Станислава Садальского в советском поистине культовом кинофильме «Место встречи изменить нельзя». Шорин был в таком восторге от великолепной работы Садальского, что актер получил от патриарха преступного мира в подарок ящик французского коньяка, так сказать, за глубину проникновения в образ героя.

Саша Шорин родился в Москве, и здесь же выбрал свою будущую «профессию». Уже в 10 лет он начал воровать со своим подельником Владимиром Савоськиным, или просто Савоськой (он тоже стал одним из уходящих воров в законе). Оба друга промышляли по трамваям, причем зачастую не от голода, а просто для удовольствия. Своему делу они не изменили до самых последних дней, собственно, как и их близкий знакомый Гиви Берадзе, больше известный под кличкой Резаный — за то, что воровал он, взрезая сумки пассажиров остро заточенной монетой.

Когда-то друзья подолгу сидели за разговорами в своем любимом кафе «Фиалка». Их всегда легко было найти; в этом кафе их и взяли сотрудники милиции. У обоих нашли героин, а Савоська еще и гранату зачем-то припас; на всякий случай, наверное… На суде им вменили не только хранение и сбыт наркотиков, но и участие в рэкете. Как объяснил Савоська, его наняла некая тверская фирма, которой задолжали в Волгограде не много, не мало — 96 миллионов долларов.

На «зоне» в общей сложности Шорин побывал 10 раз; коронован он был уже после второй «ходки». На свободе ему подчинялись измайловская, гольяновская и сокольническая преступные группировки. Под его «крышей» находились 3 столичных вокзала. Как и положено истинному мафиозному боссу, Шорин неоднократно разбирал непрерывно возникающие недоразумения между «братвой», одним словом, играл роль «третейского судьи».

Несмотря на огромные деньги, Кирпич всегда чтил воровские законы, а, значит, был обязан жить скромно. Именно так он и поступал. Вот только похороны у него оказались фантастически пышными. Думается, что нищие, облюбовавшие паперть церкви Воскресения Словущего будут рассказывать об этом дне даже своим внукам.

Не менее пышно ушел в другой мир вор в законе по кличке Малина. Его сопровождал невероятно длинный кортеж иномарок, которые медленно сопровождали катафалк по дороге, усыпанной алыми розами, а вокруг в глазах рябило от высоких стройных ребят со скрипичными футлярами в руках. Думается, что эти бойцы вовсе не намеревались играть на музыкальных инструментах. Их там вообще не было.

Еще с первых лет перестройки между старыми ворами в законе и новыми бандитами возникали конфликты. Шорин презрительно называл своих преемников «законниками», поскольку те предпочитали заниматься бизнесом, а не кормиться исключительно криминалом, как диктует закон воровского мира. Однако молодежь, прельстившаяся огромными деньгами, мало прислушивались к тем, кто еще не осознал, что превратился в прошлое. Они не стеснялись подкупать людей, состоящих на службе в органах власти. Раньше таких называли «бизнесмент», теперь же говорят: «оборотни в погонах».

В конце концов в «общак» начались такие невероятные денежные вливания, что старики волей-неволей подумали и смирились с создавшимся положением дел. Да и милицейские «крыши» оказались не такими уж плохими: они обеспечивали защиту и позволяли успешно выручать «братков», попавшихся на наркотиках или оружии. К тому же все быстрее уходило старшее поколение. На Савоську покушались несколько раз, но всегда неудачно. Он умер своей смертью. Сразу же за ним последовал скончавшийся в тюрьме от цирроза печени еще один известный вор в законе Паша Цируль. Шорин стал следующим. Он тоже умер как обычный добропорядочный гражданин — дома, а не на нарах.

Пожалуй, российское воровское сообщество относится к тем национальным особенностям, которые не имеют аналогов в прочих странах. Они обладали огромной дисциплиной и координированностью, но в то же время являлись закрытыми, стараясь избегать контактов с группировками иного рода.

В прежние годы воры в законе были обязаны никаким образом не контактировать с органами правопорядка, если только это не касалось непосредственно суда и следствия. Нельзя было ударить или оскорбить словом себе подобного: за это преступление «сходняк» приговаривал проштрафившегося вора к смерти. Если же человек не являлся членом клана, то по отношению к нему было разрешено буквально все.

В обязанности вора в законе входило следующее: присматривать за порядком на «зоне», быть совершенно аполитичным и не иметь никакого отношения ни к политике, ни к тому, что вообще происходит в стране. Настоящий вор никогда не читал газет, не выступал на следствии в качестве свидетеля, ни по какому поводу не общаться с милицией. Настоящий вор хорошо знал азартные игры, поскольку именно таким образом можно было установить власть над остальными заключенными. Ему запрещалось иметь семью и постоянное место жительства, тем более роскошное. Эта древняя традиция сохранялась с древних времен сахалинской каторги.

Воровские законы начали претерпевать модификацию после того, как началась хрущевская «оттепель». Однако большинство изменений затрагивало только вольную жизнь вора в законе, тогда как в тюрьме все оставалось по-прежнему: и помощь друг другу, и непременный воровской «общак». Как признавался один из воров в законе, что его «должность» не может считаться чином в общепринятом смысле этого слова; это своеобразное состояние души.

Что же касается изменений, произошедших в послеперестроечное время, один из типичных воров в законе говорил: «Иметь жену, машину, хорошую хазу никому в сегодняшней жизни не запретишь. Не могу осуждать тех, кто имеет все это, но и не приветствую. Главное — получать блага, не вламываясь, как пьяный жлоб, в церковь, не крысятничая и не шакаля по углам, отбирая последний кусок у сиротки. Как говорили старые воры, уркана маруха греет, воровайка. Я люблю, и любим, и свою долю в любви принимаю, как подарок Бога мне, грешному. Имею ребенка, но жены со штампом в паспорте у меня нет.

Когда мне нужна машина, меня возят. Прописка есть, но постоянно нигде не живу. Таких, как я, мало осталось. Некоторые построили себе не дома, а санатории, забыв о том, что санаторий для истинного «законника» — тюрьма. Если же говорить о теперешнем беспределе, разгуле преступности, то нынешние бандиты для меня — это телята, неразумные трехлетки. Они позволяют себе сейчас такое, за что при прежней правильной жизни «сажали на перо», ну, отправляли к архангелам. Теперь же этим трехлеткам мы стали мешать, и нас мочат со всех сторон, как будто рыбу глушат динамитом. Я так устал непрерывно ходить на похороны… Нельзя отбирать жизнь у человека, даже если тот, у кого ее отбирают, нарушает человеческие законы.

Я — вор, этого не скрываю, как и люди моего круга и «ранга», ненавижу бандитов. Этим молодым бройлерам нет разницы, кого грабить, а кого убить. Раньше вор в законе знал, чем занимаются люди его круга и мог контролировать их действия, но теперь мы действительно ничего не знаем, вот только милиции это доказать совершенно невозможно. Сейчас все мы очень легко можем, как и любой фраер, получить перо в бок или пулю в лоб».

Раньше «законным» вором мог стать только тот, кто сумел отобрать у человека кошелек, когда тот был в трезвом уме и не спал. Это считалось правильной жизнью. Теперь же все изменилось. Тот же вор едва ли не с отчаянием откровенничал: «Идею молодые бройлеры опозорили. Они даже похищением детей не брезгают; им лишь бы получить свои грязные „хрусты“. Боже, что творится с людьми! Для нас, воров, развал Союза — огромная трагедия. Как бы ни называли его империей, но люди тогда мирно жили. Во всяком случае, они знали, что за такую хулиганку с поножовщиной и стрельбой, какая идет сейчас между народами, можно было получить по шее — и сильно — от власти. Люди знали, что худой мир лучше доброй войны. Но сильное государство сейчас никому не нужно, кроме безвинных людей, которые устали от беспредела».

Следующей жертвой беспредела, заполонившего всю страну, стал 49-летний Константин Могила. Его расстреляли в Санкт-Петербурге прямо на улице, днем, два мотоциклиста. Конечно, было так много людей, желавших ему смерти, что следствие поначалу даже растерялось от количества самых разнообразных версий. Когда-то он был могильщиком, но затем с ним произошла одна из метаморфоз, типичных для нашего времени: он стал для Санкт-Петербурга «серым кардиналом» своего рода, негласным хозяином. За ним числился всего один срок — за вымогательство. Видимо, за время пребывания на «зоне» он был коронован, а выйдя на свободу, получил назначение от остальных воров в законе — «смотрящий» по Санкт-Петербургу. Костя пользовался огромным авторитетом, чему способствовали и его дружеские отношения с авторитетным вором по кличке Дед Хасан.

В 1993 года в жизни Кости наступила черная полоса. На него покушались несколько раз, но безрезультатно. Так продолжалось долгих 7 лет. Когда в 2000 году Могила захотел выяснить, кто его «заказал» в очередной раз, то выяснилось, что в деле замешаны бригадиры тамбовской группировки, которой руководил Боб Кемеровский. Могиле пришлось пренебречь воровскими законами, запрещавшими общаться с сотрудниками милиции. Он заявил о покушении, и сотрудникам правоохранительных органов удалось взять киллеров.

Тем не менее, нельзя уверенно сказать, что удачное убийство Могилы оказалось тоже делом рук «тамбовцев». Уж очень много оказалось людей, с которыми Костя тесно общался и которые вполне могли иметь на него зуб. Здесь могли быть замешанными даже его родственники или, например, те или друзья тех, кого сам Костя «заказывал», и не раз. Наверное, мечтали об убийстве Кости и некоторые его деловые партнеры. Дело в том, что бывший вор в законе в соответствии с веяниями времени переквалифицировался и стал вполне легальным бизнесменом.

Версии следовали одна за другой. Говорили о связи Могилы с бывшим губернатором Санкт-Петербурга Владимиром Яковлевым и Борисом Березовским, писали, что убитый был причастен к гибели телезвезды Владислава Листьева. Однако подобный хаос версий, возникший после убийства Константина Могилы, красноречиво говорит только об одном: в России властные структуры и криминал переплелись настолько тесно, что порой становится непонятным, кто же кого поддерживает. Конечно, Костя был расстрелян профессиональными киллерами, и дело было обставлено не хуже, чем в самом крутом боевике, но московские следователи, занимавшиеся этим делом, полагают, что на самом деле это убийство не представляет собой загадки. Убили из-за денег, из-за хлебного места в бизнесе, а «заказчики», вне всякого сомнения, находятся в Санкт-Петербурге.

В городе на Неве проходило и отпевание Кости Могилы, в Александрово-Невской лавре. Обычно такой чести удостаиваются только политические лидеры, знаменитости, известные всей стране, деятели культуры. И это, пожалуй, весьма символично для нынешнего российского времени, где смешалось все. Среди пришедших на отпевание можно было увидеть солидных респектабельных господ из властных структур, хотя вокруг гроба находилось немало венков с характерными надписями: «От братвы», «От ребят», «От пацанов». И около них стояла, опустив головы, соответствующая публика — «чисто конкретная».

В Петербурге существует два кладбища — Северное и Южное. Хотя Костя родился вблизи Южного, и там же начинал свою опасную карьеру, его хоронили на Северном, рядом с матерью. Его боевик на этом не кончился. Расстрелянный как в фильме, он и в землю был опущен так, словно кто-то режиссировал происходящее. В тишине раздалась трель мобильника, всем знакомая мелодия «Мурки»: «Сколько я зарезал, сколько перерезал»…

Так закончился земной путь героя нашего времени. Остались, правда, другие герои, например, Вячеслав Иваньков, Япончик, получающий столь трогательно-наивные письма от юных девушек: «Я постоянно думаю о Вас. В Вашей судьбе есть что-то общее с судьбой Христа… Лично я испытываю чувство гордости от того, что среди русских людей все еще встречаются истинные патриоты, каковым являетесь Вы! Вы, Вячеслав, являетесь единственным героем нашего времени». Если уж таковы герои нашего времени, то остается действительно только молча опустить голову и отойти в сторону…

Могилы русских кримиинальных «авторитетов»

«О, спорт, ты… кровь». Мафия и спорт

Печальной приметой нынешнего времени стало то, что часто слова «спорт» и «мафия» часто оказываются неотделимы. Забыты и ушли в далекое прошлое высокие лозунги олимпийских идеалов, а их место заняли иные законы — «по понятиям». Сейчас в спорте работают законы зоны, а сам большой спорт превратился в зрелище не только жестокое, но и крайне вредное для здоровья занятие. Спортсменов зачастую вынуждают переступать все мыслимые грани физически возможного, и не только. Рушится грань, отделяющая людей, занимающихся спортом, от обычных законопослушных граждан, переводя их в разряд криминалитета.

Ни для кого не секрет, что люди, стремящиеся завоевать медаль, глотают в лошадиных дозах анаболики, пользуются всевозможными ухищрениями, чтобы обмануть допинг-контроль, а это создает благодатную почву для процветания подпольного фармацевтического бизнеса, который по своей сути практически не отличается от наркобизнеса. В большом спорте процветает взяточничество, коррупция и организация подпольных матчей. Здесь крутятся такие деньги, что смешно было бы подумать, будто этого не заметят рэкетиры всевозможного ранга. Тем же, кому приходится покинуть большой спорт, предстоит пережить страшную моральную травму, а потом искать своим силам иное применение: ведь их осталось еще много, а накачанные мышцы требуют новой работы, и нетрудно догадаться, что это будет за работа. Во всяком случае, она должна приносить такие же бешеные деньги, иначе все теряет смысл. Без денег, люди, привыкшие к достатку, начинают задыхаться и испытывать состояние, близкое к агонии.

Самые известные российские мафиозные боссы — такие, как Япончик, Мансур или Михась, в свое время были непревзойденными мастерами силовых единоборств: бокса, каратэ или борьбы. А известным всей стране покровителем спортсменов стал Отари Квантришвили. Если вспомнить 1996 год, то можно сказать, что когда бы ни происходил какой-либо криминальный скандал, связанный со спортом, так или иначе в нем звучало имя бывшего министра физической культуры и спорта Шамиля Тарпищева; здесь же непременно оказывались замешанными Национальный фонд спорта и бывший председатель банка «Национальный кредит» Борис Федоров.

И все же было бы неправильным утверждать, что спорт начал сближаться с мафией только в 1990-е годы, известные как время криминальной революции в России. Первый тревожный сигнал прозвучал еще в 1974 году, когда произошел первый арест одного из самых знаменитых и титулованных советских спортсменов, боксера Олега Каратаева, известного во всем мире благодаря его блестящей победе над чемпионом мира Мохаммедом Али. На официальных соревнованиях по боксу Каратаев отправил в нокаут более 160 соперников. Он превратился в живую легенду советского спорта, пятикратный чемпион Советского Союза, призер всевозможных чемпионатов Европы и мира. Каратаев стал первым из российских спортсменов, кому США сделали предложение заключить контракт на работу в профессиональном боксе в этой стране.

Позже оказалось, что живая легенда советского бокса связана с криминальными структурами, причем не только отечественными, но и американскими. Когда это произошло и каким образом спортсмен начал потихоньку вязнуть в делах сомнительного рода, неизвестно. Но однажды он, естественно, неожиданно для всех, был арестован за ограбление иностранного гражданина. Какой шок! Но и к шоку начали привыкать, особенно, когда Каратаев был осужден во второй раз, теперь уже за драку.

Когда же наступили страшные 1990-е годы, ни у кого уже не вызывала сомнений связь бывшего чемпиона мира с криминальными группировками. Он общался с бойцами бауманской бригады, активно участвовал в деятельности екатеринбургской мафии: ведь это был его родной город. К тому же глава екатеринбургской группировки Олег Вагин был ближайшим другом Каратаева. Вагин отличался безумной и вызывающей смелостью, а потому не вызывало сомнения, что человек с подобными качествами и занятием такого рода долго не проживет. Он, не задумываясь, отдавал приказы об убийстве мешающих ему криминальных авторитетов и «воров в законе». Он жил по волчьим законам, и в какой-то момент оказалось, что в стае оказался некий хищник, более опасный и злобный, нежели он сам. В 1992 году его «заказали», и он погиб от руки киллера.

После этого случая Каратаев оформил фиктивный брак с американкой, чтобы иметь возможность выехать в Нью-Йорк. В это время он все еще занимал пост президента Всемирной боксерской ассоциации и, несмотря на близость с Япончиком, с которым он сдружился, руководил Ассоциацией профессионального спорта России.

Американским гражданином Каратаев стать так и не успел, хотя в Нью-Йорк выехал. В начале января 1994 года он засиделся до утра в ресторане «Арбат» на Брайтон-Бич; говорят, что отмечал встречу со старым другом, но кем именно был этот человек, никто так никогда и не узнал. Вместе с ним в половине пятого Олег Каратаев вышел из ресторана. В это время на улицах было совершенно тихо и безлюдно, а потому никто не видел, как к Каратаеву едва ли не вплотную подошел человек в длинном черном пальто и, почти не целясь, выстрелил ему в затылок. Каратаев скончался на месте; он даже не успел осознать, что произошло. Его тело перевезли в Москву и похоронили на Ваганьковском кладбище с невероятно пышными проводами.

Прошло 3 месяца, и снова на Ваганьковском кладбище были похороны при огромном стечении криминальных авторитетов. Теперь уже хоронили председателя Фонда социальной защиты спортсменов имени Льва Яшина, заслуженного тренера по греко-римской борьбе, мастера спорта международного класса Отари Витальевича Квантришвили. Этот уважаемый человек был братом известного вора в законе Амирана Квантришвили. К тому времени Амиран тоже был мертв: его убили в 1993 году вместе с другом Олега Каратаева, Федором Ишиным, более известным в подпольных кругах под кличкой Федя Бешеный. Место для похорон Квантришвили, самое престижное и роскошное, выбирал лично друг убитого, любимый старшим поколением бывшей советской страны певец, а теперь одновременно и бизнесмен, Иосиф Кобзон. Говорят, что Квантришвили выпала нелегкая задача быть своеобразным «крестным отцом» спортивной мафии и одновременно играть неблагодарную роль буфера между спортсменами и криминальными структурами.

Отари Квантришвили.

Спортсмены, связанные с силовыми видами спортивных единоборств, тоже постоянно попадали под свинцовый дождь. Естественно, что при этом первыми погибали самые лучшие их представители. Выстрел в упор оборвал жизнь двоюродного брата известного певца Виктора Цоя, Вячеслава Цоя, обладателя 6-го дана хапкидо, основателя Международной академии восточных единоборств, глава Центра боевых искусств, а перед этим погиб в Болгарии глава российской школы кунгфу Герман Винокуров, который в последние годы жизни очень тесно общался с представителями криминальных структур. В машину архангельского тренера по таэквондо Максима Астафьева было заложено взрывное устройство, которое сработало сразу же после того, как спортсмен сел за руль. В Мытищах под Москвой в квартиру заместителя председателя Ассоциации карате ворвались неизвестные и зарезали самого хозяина и троих его приятелей, случайно оказавшихся рядом в тот момент.

Беда этих мастеров единоборств была в том, что они не хотели принимать во внимание главные заповеди буддизма и доасизма. Каждого своего ученика мастер боевого искусства с самого начала занятий просвещает: те знания, которые он получит в школе, не должны никогда использоваться в миру за исключением опасности для жизни. Умение убивать мастер не имеет права использовать ни в коем случае, если не хочет жестоко поплатиться за это. А что касается применения своих исключительных способностей в преступных целях — для рэкета или выколачивания денег и вовсе недопустимо. Если же мастер сознательно решает пойти на компромисс со своей совестью, пренебречь древними моральными установками, отбросить все ограничения, он неизбежно будет наказан, и то, что прежде защищало, карает жестоко, снимая с него казавшийся таким надежным бронежилет.

Для того, кто пренебрег клятвой не обращать знание против себе подобных существует только одно наказание — смерть, тогда как обычные спокойные граждане, быть может, незаметные и законопослушные, но с жестким внутренним стержнем, практически никогда не становятся жертвами киллеров и, кажется, над этим стоит серьезно задуматься. Абсолютная победа или абсолютное поражение? Подобный характер мышления свойствен больше спортсменам, которые привыкли к этому на ринге и для которых в такой ринг превратилась окружающая их жизнь. Абсолютное поражение? И немедленно следует ответ: хорошо, пусть так и будет. И вот уже около своего дома, не успев взяться за ручку входной двери подъезда, падает мастер спорта по вольной борьбе, инструктор ЦСКА Александр Тузенко. Жизнь показывает, что она может бросить и подсечь так, что уже не у кого будет просить пощады и амнистии.

Убивают и влиятельных людей, связанных с большим хоккеем, как это произошло с президентом Федерации российского хоккея Валентином Сычом. Его расстреляли из автомата, когда он находился в машине, собираясь отдохнуть на своей даче, расположенной в Дмитриевском районе Московской области. Убийства спортивных функционеров обычно остаются «висяками», это уже устойчивая тенденция, но в данном случае шанс переломить такую тенденцию все же был.

Следственные органы сделали вывод, что если сравнить, например, убийство Квантришвили и Сыча, то в деле первого несомненно действовал профессионал. Сыча же убивали явно поспешно, и преступники даже как будто не успели подготовиться должным образом. Орудием убийства стал старый десантный автомат; у него даже приклад проржавел. Сам киллер выслеживал жертву в старом пикапе, ржавом, с номером, кое-как прикрученным проволокой. Но самое интересное: Сыч смог бы избежать смерти, если бы хоть чуть-чуть прислушался к предостережениям соседей, заметившим, что рядом с его домом постоянно дежурит неприглядный старенький «москвич». Кроме того, ему неоднократно угрожали по телефону, о чем Сыч сообщал на одной из конференций в Новороссийске.

В то время у Валентина Лукича были большие трения с Владимиром Петровым, но высокие господа конфликт уладили, а звонки тем временем продолжались.

Сыч действительно был крайне неосмотрителен. Вместо того, чтобы подумать о своей безопасности он, выслушав соседей, выехал на своем «Вольво» и велел водителю подъехать поближе к тому самому «москвичу» и переписать его номера. Он сам подставил себя под выстрелы. Стрелок оказался метким, и первые же две пули, попавшие в голову и грудь жертвы, стали для нее смертельными. Однако в машине Сыч находился не один. Рядом с ним сидела жена. Киллер честно опустошил весь рожок автомата, но не стал убивать ни женщину, ни водителя, хотя те, ошеломленные произошедшим, не успели пригнуться. Казалось, он действовал в чрезвычайной спешке: ведь профессионал-киллер никогда не оставляет живых свидетелей. Вероятно, и «заказ» на убийство Сыча был очень срочным. Невольно приходится задуматься, а не связан ли он с предстоящим отлетом Сыча на чемпионат мира по хоккею в Финляндию.

Наиболее приемлемой причиной убийства Сыча стала версия о внешнеэкономических льготах, которыми пользовалась ФХР. Это касалось главным образом подакцизных товаров, в частности алкоголя. ФХР имела полное право распоряжаться акцизными марками, а потом реализовывать товар по цене, которую сама же считала приемлемой. В результате за такое хлебное место, как кресло президента шла борьба не на жизнь, а на смерть. Под предлогом сокрушительного провала российской сборной на Чемпионате Италии в 1994 году, был смещен с должности президента ФХР Владимир Петров, и не просто смещен: несмотря на то, что он выиграл иск о восстановлении в должности, буквально через несколько дней добровольно сам отказался от прежнего поста без каких-либо комментариев. Вместо него и получил назначение Сыч. Наверное, по каким-то причинам на этом месте обязан был находиться именно он. Только через него теперь должны были проходить огромные суммы денег.

Надо сказать, что на своем посту Сыч проявил себя как непревзойденный мастер компромисса. Он сглаживал все конфликты, старался выполнить все требования капризных хоккеистов, какими бы немыслимыми нелепыми они ни казались. Однако любая высокая спортивная должность оказывается весьма опасной. Человек, который имеет возможность получать деньги от продажи игроков, от спонсорских контрактов, от игр команд в коммерческих турнирах неизбежно рискует головой.

Этот скорбный список очень велик… Если подумать, заказчики этих убийств сами наверняка являются болельщиками, однако спорт здесь уже не при чем…

Легенда о «Белой стреле»

Времена меняются, а вместе с ним претерпевают изменения сознание людей и их отношение к тем или иным явлениям реальности. Так, уже обычной приметой современности и естественно воспринимаемым словом стал «киллер», не убийца, как это говорилось во времена не столь отдаленные, и уж никак не «убивец», как воспринимали подобных людей в эпоху Достоевского. Теперь киллером быть не позорно: ведь он — всего лишь исполнитель конфиденциального поручения, причем исполнитель рафинированный, этакий эстет от преступности.

Киллер — прежде всего профессионал, не испытывающий никаких эмоций по отношению к своей жертве. Он нажимает на курок лишь потому, что взялся выполнить заказ. Только и всего. По своей сути киллер обязан быть бескорыстным. Этика профессии требует, чтобы у жертвы не пропала ни единая вещь. Кроме того, он обязан избавиться от орудия преступления, как правило, чрезвычайно дорогостоящего, а это десяток тысяч долларов как минимум. Киллер получает за свою работу гонорар, а остальное его не касается.

Романтический образ киллера. Кадр из фильма «Брат-2».

Киллер был бы почти совершенным, если бы не еще одна обязательная примета профессии — никогда не думать. Этот человек не должен задумываться над тем, ради чего он пошел на преступление. Ему не нужно знать ни имен своих жертв, ни видеть в глаза заказчиков. Настоящий киллер неуловим. Те, кого удается схватить, называют вовсе не киллерами, а «мокрушниками» — непрофессионалами, согласившимися на выполнение грязной работы исключительно потому, что так сложились обстоятельства. Истинный киллер невидим. Редко кому из них доводилось попасть в руки правосудия, но если такое все же случалось, то они никогда не доходили до зала суда. Им оставался либо побег, как и поступил Александр Солоник, либо самоубийство в тюремной камере, и последний способ выбрал, например, Мартиросян.

В настоящее время киллер превратился в миф, и это неудивительно, поскольку правосудие постоянно демонстрирует свое бессилие. Нам не известно ни одного процесса над серийным профессионалом-киллером, настоящим, жертвами которого становились банкиры, политики или крупные уголовные «авторитеты».

Заказные убийства раскрываются так редко, что с большим трудом можно понять логику уголовных «авторитетов», которые в одном случае полагают, что жертву достаточно просто испугать, а в другом — ликвидировать без сожаления. Данная профессия — белое пятно, ибо почти невозможно судить о квалификации этих людей, гонорарах киллеров и о том обстоятельстве, как эти гонорары связаны с социальным положением жертвы.

В результате люди поневоле начинают идеализировать киллеров. Миф окрашивает их в демонические тона, и модернизированные гангстеры приобретают ореол геройства: ведь это совершенное орудие убийства, неподконтрольное обществу. Часто институт киллерства оправдывается. Этих современных Робинов Гудов называют «чистильщики», ибо кто, как не они, способны очистить несчастное больное общество от паразитирующих на нем «авторитетов», банкиров, по сути воров, обобравших народ до нитки. Так пытаются найти цель и целесообразность в самосуде, и возникает некая апология убийства, что не нуждается ни в суде, ни в следствии. И не нужно долго думать, чтобы понять: подобный миф рожден постоянным страхом и бессилием, а еще, быть может, просто завистью.

В то же время несмотря на мешанину в умах людей и просто даже в терминологии, по которой каждый уважающий себя кримининолог без труда объяснит, в чем разница между просто киллером и суперкиллером, когда никто не может пожаловаться, что не знает хотя бы одного мифа о знаменитом серийном убийце с именем или безымянном, можно все же с уверенностью утверждать, что институт киллерства в России существует. Мало того, у него есть совершенно определенные приметы.

Поскольку киллерство является своего рода профессиональным палачеством и притом несанкционированным законодательными органами, то создается иногда впечатление, будто данная система намеренно поощряется откуда-то сверху; при этом принято зловещим шепотом называть знаменитую аббревиатуру, состоящую из трех букв.

Некоторые журналисты даже берутся утверждать, что еще в доперестроечные времена наемные убийцы использовались этой немного зловещей организацией для борьбы с наркодельцами, а заодно и с преступностью, которая все больше начинала приобретать черты организованности. Естественно, что практика подобного рода совершенно незаконна, но обществом воспринималась как совершенно естественная, ибо как еще иначе могли вести борьбу честные служители закона на фоне всеобщей коррумпированности, в том числе партийной номенклатуры и самого высокого руководства? Ведь практически ни одно дело о коррупции так и не прозвучало в российском суде.

Очень часто можно услышать мнение, что в то время, когда Юрий Андропов пришел к руководству страны, то, как первый чекист СССР он прежде всего сформировал подразделения В и С, перед которыми поставили четкую цель: ликвидировать любыми методами (читай — силовыми) верхушку организованной преступности. Специально отобранных для этой цели сотрудников обучали по высшему классу в антитеррористическом управлении КГБ. Они изучали боевые искусства, которые позволяли бы в совершенстве овладеть как стрелковым, так и холодным оружием. Секретных сотрудников обучали виртуозному владению устанавливания и приведения в действие самодельных взрывных устройств. Эти люди умели чрезвычайно эффективно проводить допросы и знали много очень, мягко говоря, специфических наук.

Когда подготовка сотрудников считалась законченной, из них формировались мобильные группы, которые затем вливались непосредственно в преступную среду. На «зоне» они вербовали «авторитетов», которые впоследствии, выйдя на свободу, поддерживали их уже там.

Затем наступила перестройка, и вместе с советским Союзом прекратила существование и КГБ, что совершенно не означало, будто сотрудники, специально обученные и внедренные в криминальную среду, остались брошенными. Хозяев они не потеряли и оставались по-прежнему востребованными, и даже больше, нежели раньше. Кроме того выяснилось, что человек, получивший подготовку профессионального убийцы, уже никогда не сможет сменить род занятий. Некоторые журналисты даже выступали в газетах, утверждая, что имеют некоторые представления об институте киллерства в России. По их мнению, убийц-профи насчитывается около сотни, причем львиную долю этого контингента составляют бывшие сотрудники андроповского подразделения С.

Эти журналисты писали под псевдонимами, что по-человечески понять можно. Они провели своеобразную классификацию киллеров, правда она является не единственной. Считается, что в мафии существуют люди, узкая специальность которых — подготовка и проведение взрывов; прочие — только стрелки, причем стрелки в свою очередь делятся на профессионалов и пехотинцев.

Пехотинцы — это рядовые бойцы криминальных группировок. Они не столь квалифицированны и в среднем пребывают на свободе не долее двух лет. Они находятся там, где происходят обычные криминальные «разборки», или занимаются тем, что прикрывают профессионалов. Разница ощутима и в размерах гонорара профи и пехотинцев. За точный выстрел пехотинец получает несколько тысяч долларов — в зависимости от ранга «заказанной» жертвы, тогда как профессионал берет за свою работу десятки тысяч долларов. Профессионалы — это эстеты от киллерства, а потому имеют право относиться с оттенком презрения к подрывникам или пехотинцам, поскольку работа последних не сравнима с «высшим пилотажем» первых.

Прочие специалисты склонны утверждать, что и стрелковое оружие, и взрывные устройства могут использоваться одними и теми же киллерами. Исходя из этого, киллеры отличаются друг от друга только уровнем профессионализма и гонорарами. Если принять подобный подход, то получится сразу 4 группы киллеров. Первая, низшая, группа состоит из людей с самого дна. Это «бомжи», готовые убить любого за традиционную российскую валюту — бутылку водки. За ними следуют бойцы, входящие как полноправные члены в криминальные группировки. При выполнении задания они пользуются автоматическим оружием и действуют по приказу своих непосредственных боссов за довольно-таки скромные гонорары, составляющие порой две тысячи долларов, а то и всего за несколько сотен долларов. Что касается третьей группы — профессионалов, то они больше относятся к наемникам, которые работают по вызову. Это вполне могут быть бывшие служащие МВД или КГБ. Всего один точный выстрел оперативного работника — и он получает несколько несколько десятков тысяч долларов. Но венчают эту пирамиду суперпрофессионалы, большинство из которых являются кадровыми офицерами, и их выстрел ценится дороже всего — это не одна сотня тысяч долларов.

Естественно предположить, что к профессионалам высокого класса обычно обращаются солидные сотрудники государственных структур, как правило, заинтересованные главным образом в контроле над тем или иным важным хозяйственным или промышленным объектом. Статистики преступлений подобного рода до сих пор не существует. Однако сейчас уже практически ни для кого не является секретом, что заказ на убийство киллеры получают отнюдь не от «крестных отцов», а от вполне солидных бизнесменов, респектабельных и пользующихся всеобщим уважением. В связи с этим и жертвами киллеров становятся в основном предприниматели или чиновники, претендующие на высокую должность; криминалитет же занимает в данной статистике более чем скромный процент.

Киллеры профессионалы просто уподобляются палачам, которые исполняют приговор народного суда. Часто им приходится работать в командировках, выезжать в определенные местности, а потому часто посредниками исполнения заказов на убийства становятся туристические агентства. В этом случае служащий из центрального бюро связывается с филиалом фирмы из региона, сообщая, что поступил очередной заказ. После этого в Центр направляется специальная группа обеспечения для того, чтобы в деталях обговорить все условия контракта. Эта же группа обязана подготовить спокойное место для приезда и проживания киллера. Далее в Центр едут сам киллер и две группы — группа поддержки и группа прикрытия, для чего используется чартерная или военная авиация. При этом киллер не должен знать ни единого человека из групп, которые его сопровождают. Задача этих многочисленных невидимых исполнителей — убрать с дороги профессионала случайных свидетелей и обеспечение его безопасного отхода, при котором не оставляется следов. Исполнив заказ, киллер обязан выехать из города в течение часа. При этом тот, кто делает заказ, обычно выступает в роли бескорыстного спонсора данного туристического агентства.

Конечно, иногда заказные убийства раскрываются, но они практически никогда не укладываются ни в одну четкую схему. На то и существует профессионал, чтобы лишний раз доказать: жизнь очень многообразна во всех ее проявлениях. Но если заказ исполнен четко, то шансов раскрыть подобное преступление не существует по определению. А потому, если какие-то заказные убийства все же раскрываются, значит, выполнял их киллер невысокой квалификации, а убийство называется обычной «мокрухой».

В качестве доказательства этого положения можно привести наглядный пример. Так, в начале февраля 1997 года правоохранительные органы отрапортовали, что ими раскрыто заказное убийство, причем на подготовительной стадии. Работникам милиции удалось задержать целую преступную группу, в том числе организатора покушения, который специально вызвал для убийства киллера с Украины. Был также задержан торговец оружием, который продал для нападения на жертву пистолет «ТТ» с глушителем. В ходе следствия выяснилось, что данная преступная группа была замешана еще в трех убийствах как минимум. Жертвой должен был стать московский директор торговой фирмы «Сол» Ринат Судалин. Он ничего не подозревал до самого ареста своих неудачливых убийц. О раскрытом преступлении ему сообщили непосредственно в день его рождения, сделав таким образом неплохой подарок, особенно если учесть то обстоятельство, что именно этот день вполне мог стать девятым днем его поминок.

И все же, если рассмотреть этот случай пристально, в нем обнаружится много изъянов. Прежде всего, следственные органы задержали и установили личность заказчика. Тот, кто занимался организацией убийства, преследовал цели, весьма далекие от принципов киллерства: он хотел убить директора фирмы именно в тот момент, когда тот планировал перевести большие денежные суммы, которые преступник планировал попросту присвоить. И, наконец, третье немаловажное обстоятельство: все задержанные оказались прекрасно знакомы друг с другом, чего никогда не допустит настоящий профессионал.

Достаточно часто между непосредственным исполнителем заказа и заказчиком стоит длинная цепочка посредников. Например, для убийства директора КБ «Новатор» Смирнова заказчик выделил 22,5 тысячи долларов, однако по мере того, как эти деньги продвигались по цепочке посредников, то сам киллер в результате был вынужден удовольствоваться всего тремя тысячами долларов.

О том, что вариантов исполнения заказа существует огромное множество, говорит и манера оформления заказа на убийство директора санкт-петербургского аэропорта «Ржевка» Смирнова. Как это часто бывает, заказал директора его собственный заместитель. Ему показалось, что начальника вполне способен убрать сорокалетний оператор котельной этого же аэропорта. Заместитель решил, что оператора котельной вполне устроит скромный гонорар всего в 4 тысячи долларов, хотя для него самого прибыль в случае успешного решения дела составила бы не один миллион долларов, причем регулярно. Однако оператор по зрелом размышлении сам идти на мокрое дело не захотел, решил соблазнить деньгами своего молодого двадцатилетнего знакомого.

Имея связи с мурманской преступной группировкой, оператор снабдил своего друга и орудием преступления — пистолетом «будапешт», взятым у «авторитета» напрокат. Молодой киллер оказался на высоте, все сделал как надо: подождал директора аэропорта утром в подъезде его дома, сделал удачный выстрел, не забыв о контрольном — в голову, избавился от пистолета. И все же его задержали. Видимо, профессионализм для киллера значит нечто большее: это порой кажется действительно искусством, а не игрой по правилам.

Сотрудники московского уголовного розыска в начале 1997 года с блеском раскрыли еще одно заказное убийство, причем найден был не только заказчик, но и киллер, нанятый им. Речь идет об убийстве предпринимателя Кирилла Зеленова, руководившего крупнейшей в то время студией звукозаписи ZeKo-Records. Сообразительные следователи сразу решили искать развязку драмы в названии самой фирмы.

«Зе» и «Ко» были начальными инициалами партнеров фирмы: Зеленов — Козлов. Последний был ближайшим деловым партнером, другом и соучредителем фирмы, которой распоряжался Зеленов. Студия была организована ими еще в начале 1990-х годов, на паях — половина на половину, и ее вскоре узнали тысячи российских почитателей поп-музыки. Собственно, и невероятно пышные похороны Зеленова организовывал тот же Козлов.

Каковы же были причины, по которым ближайшие друзья превратились в злейших врагов? Наверное, тогда, когда фирма начала приносить баснословные прибыли. А, как известно, где деньги, там прекращаются дружеские отношения и на их место выступают многочисленные трения и скандалы. Однажды Зеленов решил провести крупную бухгалтерскую проверку в своей фирме и был неприятно удивлен, когда пришлось произнести вслух слово «растрата». Его ближайший друг и соратник не упускал случая продавать по завышенным ценам аудиокассеты по завышенным ценам, выручки от продажи отправляя себе в карман. Разгневанный Зеленов документально подписал акт, что отныне Козлов больше не является соучредителем компании, но разглашать неприятный факт не спешил, а потому немногие из работников догадывались о конфликте в руководстве, тем более что Козлов появлялся на работе как ни в чем не бывало и исполнял прежние обязанности. Видимо, Зеленов не хотел бросить обокравшего его друга на произвол судьбы и лишить средств к существованию.

Как известно, ни одно доброе дело не остается безнаказанным, что и подтвердило дальнейшее. Козлов стал разыскивать человека, сумеющего казнить бывшего друга и даже не поскупился на гонорар — 80 тысяч долларов. Рано утром убийца пришел на фирму Зеленова, к самому его кабинету. Он даже не знал, как выглядит директор, а потому каждого нового сотрудника фирмы, что входил в офис, он спрашивал одно и то же: «А не Зеленов ли это?». Когда же ему сообщили, что на этот раз действительно прибыл директор, киллер с холодным спокойствием вошел в кабинет Зеленова и прицельно выстрелил из пистолета 6 раз. Зеленов скончался на месте, а убийца по-прежнему спокойно покинул его кабинет. Поскольку видели его очень многие, то и фоторобот убийцы был сделан очень точно. И все же несмотря на это, задержать его смогли по чистой случайности через полгода после гибели Зеленова.

В 1997 году работники госбезопасности взяли целую группировку бандитов из Рязани. Они попались на ограблении, а уже в ходе следствия выяснилось, что за ними числятся не менее трех разбойных нападений и похищение коммерсанта. Главарь рязанцев с фамилией, говорящей за саму себя — Жуликов познакомился с Козловым тогда, когда последний лихорадочно разыскивал человека на роль палача для своего друга. Правда, Козлов хотел бы, чтобы вместе с Зеленовым погибли его жена и сын (он не хотел оставлять наследников значительного состояния), но эта часть плана так и не была осуществлена, но по каким причинам — неизвестно.

Козлов сразу сделал предоплату — 20 тысяч долларов. Пистолет ему одолжила чисто по дружбе кемеровская криминальная группировка. Встал следующий вопрос: кому убивать Зеленова? Жуликову не захотелось мешать в это дело своих братков; у него был более оригинальный способ решения этой проблемы. У него на примете находился должник, ранее вполне законопослушный гражданин Василий Силушин, который в один несчастливый день врезался в машину одного из рязанских братков. У Силушина никогда не нашлось бы денег на ремонт иномарки, а посему его начали «прессовать», пугать всеми известными способами, доводить до белого каления, и вдруг предложили быстрый и легкий способ разом вернуть долг: всего лишь один раз метко выстрелить. На следствии Жуликов раскололся сразу: сдал и Силушина, и Козлова, коих немедленно арестовали.

Бывает, что киллерам тоже не везет, притом по-крупному. Однажды двое убийц ждали в подъезде начальника службы безопасности «Финанс-банка» Крюкова. Он вернулся домой около полуночи в компании знакомой девушки. Едва Крюков появился в подъезде, по нему открыли огонь сразу из двух «стволов». Стреляли профессионально: раны в шею и голову оказались смертельными, но еще живой Крюков успел выхватить свой револьвер «таурус» 38-го калибра. Стрелял начальник службы безопасности ничуть не хуже, чем его убийцы, а потому одного из киллеров он сумел уложить; так, сказать, «увел за собой». Вероятно, если у граждан была бы реальная возможность носить оружие, тем скорее уменьшалась бы статистика заказных убийств, но реальность такова, что право на ношение оружия имеют военнослужащие, охранники и бандиты. Последним, как известно закон не писан. У них свои правила игры и собственный кодекс поведения.

На начальников службы безопасности нападать вообще крайне рискованно. Например, в Уфе в 1997 году жертва, начальник службы безопасности акционерного общества Аркадий Иванцов, неожиданно для киллера перешел от обороны к нападению. Преступник жаловался сотрудникам милиции, которые буквально вырвали его из рук не на шутку разъяренного пострадавшего, что «этот человек чуть не открутил ему голову».

Как обычно, убийца ждал Иванцова в подъезде его дома, заранее вывернув все лампочки на лестничной клетке. Эта мера предосторожности превратилась в ловушку для киллера. Когда Иванцов спокойно подошел к лифту и нажал кнопку вызова, бандит в темноте споткнулся, ствол его пистолета, нацеленный прямо в затылок жертве, качнулся и, вместо того, чтобы попасть в голову, пуля вошла в шею Алексея. Конечно, и это ранение являлось крайне серьезным; многие после этого рухнули бы замертво, но Иванцов, скорее всего не осознавая, что делает, со всей силы развернулся и влепил нападавшему оплеуху.

Между киллером и жертвой завязалась нешуточная борьба. Намертво сцепившись, они выкатились во двор и разнять их смог только вовремя подоспевший наряд милиции. Несчастный снайпер тщетно пытался вырваться из железных объятий охранника, и его пришлось отдирать чуть ли не с мясом. Едва Иванцов услышал, как лязгнули наручники на запястьях киллера, как он рухнул и потерял сознание. Он потерял огромное количество крови, и врачи долгое время не могли поверить, что человек, будучи сильно раненным, вообще способен оказывать какое-либо сопротивление, да еще в течение столь длительного времени. Наверное, некоторые люди, находясь в состоянии смертельной опасности, способны проявить в поединке силы, превосходящие все мыслимые и немыслимые пределы. Что же касается убийцы-неудачника, то он находился в состоянии, близком к шоковому. На первом же допросе он «раскололся» и рассказал следователю абсолютно все, в том числе и о заказчике убийства. Об этом киллере можно сказать только одно: абсолютно профнепригоден.

Однако чаще киллеры владеют огнестрельным оружием поистине виртуозно. Легенду об Одиссее и его сыне Телемаке заставили вспомнить многих два таинственных саратовских стрелка в конце осени 1995 года. Речь идет о страшном расстреле почти всей банды Игоря Чикунова. Этот 29-летний «авторитет» владел несколькими фирмами, являлся членом совета директоров и обладателем контрольного пакета акций крупного нефтяного концерна. Он контролировал несколько магазинов и самый крупный в городе Крытый рынок.

Ничего не подозревающий Чикунов, как обычно, проводил свободное время в компании своих товарищей в здании ТОО «Гроза». Вряд ли он успел о чем-либо подумать, когда в дверях комнаты неожиданно появились двое высоких мужчин с пистолетами «ТТ». Всего 20 секунд помещение буквально потонуло в страшном грохоте и криках, а потом наступила мертвая тишина. Незнакомцы успели расстрелять две обоймы целиком, а на полу в лужах крови лежали 13 изуродованных тел. Впоследствии выжить удалось только двоим из команды Чикунова. Этот расстрел шокировал не только жителей Саратова; встревожилось и московское руководство милиции. На место происшествия едва ли не наследующий день прибыл заместитель министра внутренних дел Владимир Колесников.

Главный вопрос, который не давал всем покоя: кем являлись те два профессионала, не дрогнув, уничтожившие целую группировку? А потому и основной версией следствия стала одна: произошедшее напоминает работу сотрудников РУОПа. И вновь ожил миф об организации мстителей под романтическим названием «Белая стрела».

«Белая стрела» стала самым невероятным, самым поразительным и удивительным мифом эпохи криминальной революции в России. Профессиональные бойцы из спецслужб, боровшихся с организованной преступностью, этим монстром, которого невозможно было обуздать, пользуясь «Законом о милиции», «Законом об оперативно-розыскной службе», «Законом о госбезопасности» уголовным кодексом и уголовно-процессуальным кодексом, будучи организацией открытой и базировавшейся на строжайших правилах, поняли, что не победят бандитизм, если не перестанут думать, что добро возможно делать лишь в белых перчатках. Организованная преступность только посмеется над буквой закона, и только.

Они были уверены, что смогут посадить в тюрьму только «шестерок», впрочем и то ненадолго, поскольку надолго они за решеткой не оставались. Деньги из «общака» всегда служили приманкой для корыстных судей, для которых в этой стране покупается и продается буквально все. Эти благородные, но беспощадные люди, свято уверенные в том, что «вор должен сидеть в тюрьме», как говорил всеобщий кумир советского народа Глеб Жеглов, решили действовать его методами, то есть объявить всему преступному миру тайную войну, а основой любой войны, как известно, является самосуд и беспощадная расправа на месте с лидерами преступного мира, вина которых очевидна, но бездоказательна.

А почему бы и нет? Ведь были же в Бразилии так называемые «эскадроны смерти», своеобразное тайное братство полицейских, которые самостоятельно решили избавиться от боссов преступности в стране. Так чем же хуже Россия; она тоже нуждается в подобном «эскадроне смерти», и слухи о нем в конце 1990-х годов распространились по всей России.

О «Белой стреле» заговорили, когда был таинственно убит Отари Квантришвили. В связи с этим немедленно заявило о себе агентство «Крим-пресс», усиленно опровергая столь милые сердцу добропорядочного гражданина слухи. Но народ хотел верить в существование «Белой стрелы», поскольку по устоявшейся народной мудрости, «дыма без огня не бывает». Разве у кого-то вызывает сомнение тот печальный факт, что, лишенные работы профессионалы, ранее верой и правдой служившие в советских спецслужбах, были вынуждены круто сменить ориентацию, стать киллерами, членами преступных группировок? Так неужели же не могли существовать и другие люди, такие же профессионалы, не пожелавшие расстаться со своими убеждениями, продолжать борьбу едва ли не в одиночку, по другую сторону баррикад, и им больше не нужны были санкции прокуроров на арест — чего можно ждать от тотальной продажности? Им не требовалась опека со стороны высших милицейских чинов, которые не столько помогали работе профессионалов, сколько мешали ей?

Что же такое «Белая стрела»? Версий существовало, как минимум, шесть. Говорили, будто организации с таким названием не существует, но все-таки секретные операции по уничтожению воров в законе и «авторитетов» преступного мира все же время от времени проводится. Не исключено, что в этих операциях были задействованы одни и те же профессионалы. Допустимо, что своих конкурентов нередко «заказывали» другие «авторитеты», но дальше официальное начальство решало, насколько предстоящая операция соответствует целям организации, призванной бороться с преступностью, и следует ли браться за выполнение данного заказа.

По второй версии, «Белая стрела» существовала на самом деле, причем по негласному разрешению российского руководства, оказавшегося не в состоянии справиться с преступными элементами, неудержимо рвущимися к власти, например, Квантришвили и иже с ним.

Третья версия говорит: «Белая стрела» — это не бесплотная мечта, но реальный проект, идея, что вполне может осуществиться. Это своего рода бронепоезд, стоящий на запасном пути. Стоит криминальной ситуации в стране ухудшиться, и сценарий будет разыгран, едва прозвучит сигнал «сверху».

Четвертое мнение звучит следующим образом: «Белая стрела» — это все-таки мечта. Многие работники ФСБ, МВД и прочих спецслужб очень болезненно реагируют, когда кто-то из их соратников погибает в сражении с преступными группировками, заполонившими всю Россию, и каждая такая смерть словно становится фундаментом этой пока мифической организации. Сотрудники спецслужб словно хотят предупредить своих врагов: они тоже знают такое слово, как «месть», и пусть она пока неосуществима, но все же слухи как бы обгоняют реальные события.

Некоторые склонны считать, что «Белая стрела» — это своего рода дезинформация, специально разработанная спецслужбами, которые предупреждают бандитов особо: насилие по отношению к людям в военной или милицейской форме для них недопустимо. Как убежденно говорил герой популярного кинофильма «Антикиллер», убивая очередного «авторитета»: «Ментов убивать нельзя». Подобная дезинформация может оказаться поучительной и для коммерсантов, поскольку и им, нуворишам, не мешало бы время от времени задуматься о своем месте. А уж для населения легенда о «Белой стреле» — это словно бальзам на раны: она укрепляет и поддерживает потускневший со временем образ профессионалов спецслужб, способных на многое, когда им не препятствуют скверно разработанные законы.

И, наконец, по последней версии, «Белая стрела» существует на самом деле. Это не миф, не легенда, это сверхпрофессиональные защитники всех обездоленных, которые только и ждут некоего часа X. Когда же этот час настанет, в разграбленной и несчастной стране воцарится диктатура закона, а политические цели такой организации станут поистине воодушевляющими.

Но миф о «Белой стреле» все-таки в каком-то роде получил свое воплощение, вполне реальное, хотя и частичное. Известно, что в Севастополе прошел подпольный съезд высших членов КГБ, работавших чекистами и в разведке МВД. На этом съезде состоялось учреждение организации «Союз советских чекистов». Основной костяк подразделения составили 19 бывших генералов и офицеров из различных стран СНГ. Поскольку общество являлось изначально нелегальным, то довольно долгое время оно находилось в глубоком подполье, пока, наконец, организаторы не выдержали и не заказали некоему крымскому издательству тиражирование собственной программы, где неприкрыто сообщалось, что штаб намерен распорядиться о формировании вооруженного отряда, первоначально состоящего не менее, чем из 100 человек.

Один из представителей «Союза советских чекистов», член штаба ССЧ, полковник ГРУ в отставке Артур Тарасов, сделал заявление для прессы. Его слова звучали буквально следующим образом: «Мы не исключаем ситуацию, когда кто-то совершит какую-то акцию и „спишет“ ее на нас. Да и мы, если придется показать зубы, сможем вполне официально взять на себя ответственность за свои действия и объяснить, во имя чего мы так поступили. В конечном счете мы хотим стать той силой, которая наведет в стране порядок».

Тарасов вел активную работу в своей таинственной организации, вел переговоры со знакомыми и близкими людьми в украинском правительстве. Не брезговал он и встречами с «авторитетами преступного мира. Дело в том, что к тому времени под эгидой „Союза военных чекистов“ уже возникла ассоциация „Сиакр“, которая требовала значительных денежных вливаний. Судя по последующей реакции Тарасова, результаты визита его весьма удовлетворили. После поездки он сказал представителям прессы: „Кое-что выделили те, кто наворовал, но выделили добровольно. Наша организация никогда ни на кого не давила“.

Не давало покоя союзу чекистов и легендарное «золото партии». Генералы заявили, что смогут, естественно, за отдельное вознаграждение, разыскать счета, которые до сих пор спокойно лежат там, где их оставили бывшие хозяева страны, и вернуть это огромное состояние на родину. Еще раз хотелось бы подчеркнуть, что данная организация не имела никаких связей и аналогий с «Белой стрелой». «Союз чекистов» просто продемонстрировал тенденцию, назревшую в обществе главным образом в правоохранительных органах: кадровые офицеры спецслужб с высочайшей профессиональной подготовкой хотят объединиться, но уже на новом уровне и для решения других задач. И данная позиция представляется весьма характерной для нашего времени.

Подобным же образом делал слабые попытки бороться с организованной преступностью генерал Лебедь еще в то время, когда он был секретарем Совета безопасности. Он мечтал создать команду, которая смогла бы справиться с преступным беспределом в стране. Мало того, Лебедь был настроен настолько решительно, что распорядился подготовить документацию для создания военизированной группы и даже знал, какие именно мероприятия она выполнит в первую очередь. Это подразделение, по мысли Лебедя, должно было находиться под контролем Совета безопасности. В ближайшем будущем генерал планировал собрать под свои знамена около 50 тысяч человек и назвать свое детище «Российский легион».

Служить в этом подразделении могли отставные профессионалы, ранее служившие в специальных подразделениях МВД, ГРУ и ФСБ, а также добровольцы, прошедшие войну в Югославии, воевавшие на стороне сербов. На вопрос, почему именно эти люди удостоились чести быть принятыми в «легион», следовал ответ: «Необходимость противостояния религиозно-духовной воинственности чеченских сепаратистов лучше всего понимают сербы и армяне, испытавшие на себе притеснения турок и познавшие в свое время свободу только благодаря России».

Генерал Лебедь в этом случае проявил непростительную самодеятельность и мгновенно лишился своего поста. И все-таки, несмотря на это, в обществе упорно продолжает существовать идея мощной организации, не признающей контроля со стороны официальных правоохранительных органов и структур. При этом вполне естественно, что таинственная «Белая стрела» состоит из отставных профессионалов, знакомых с методами работы бывших советских спецслужб, но решивших расправиться с засильем криминала собственными методами. Эта мечта пропитала собой воздух несчастной России, а, значит, как и все мечты, она вот-вот может на самом деле реализоваться. Если же эта мечта из просто красивого мифа превратиться в реальность, то российский криминалитет может быть уверен: его ждут более чем серьезные наказания за совершенные незаконные деяния.

Порой в печать просачиваются материалы, что в России находится ряд специальных центров, где инструкторы занимаются подготовкой неуловимых убийц-профессионалов. Вполне возможно, что неплохой полигон для таких баз подготовлен в некоторых кавказских республиках, Средней Азии и Забайкалье. Поплатившийся за свои розыскные работы в городе Чучкове Рязанской области, месте расположения специальной тренировочной базы спецназа ГРУ, трагически погибший журналист Дмитрий Холодов в одной из своих статей замечал: «Здесь готовят наемников и профессиональных убийц криминальные структуры СНГ». Холодов также отмечал, что подготовил серию статей, в которых убедительно докажет, что все его выводы серьезны. Однако даже не месяца не прошло после публикации данной статьи, как Холодов вскрыл дипломат, доставленный на его имя, где оказалась самодельная бомба, запакованная так умело, как могут это делать исключительно профессионалы своего дела. После гибели смелого журналиста больше ни у кого почему-то не возникло желания проникнуть в самое сердце того страшного института, откуда выходят люди с ледяным сердцем, умеющие только убивать — киллеры.

Content

Останина Екатерина Криминальные кланы

Екатерина Останина Криминальные кланы

Введение

Глава 1 «Вы — наши братья…У ваших семей может быть совсем другая жизнь». Итальянская мафия

Томмазо Бускетта «Человек чести» в полном смысле слова

Стефано Бонтате. Время предательства

Последнее танго в Палермо

Когда «калашников» исполняет гимн предательству

Охота на фаталиста. Сальваторе Конторно

«Выпьешь море — видишь сразу небо в звездах и алмазах» Винченцо Синагра

«Все мы герои фильмов про войну… или про жизнь одиноких сердец; у каждого фильма свой конец»

Глава 2 «Если ты не умеешь молчать, то умрешь». Легенды преступного мира Америки

«Никого не жалко, никого: ни тебя, ни меня, ни его» Аль Капоне

Что такое счастье, он понимал по-своему. Лаки Лучано

Гений гемблинга. Мейер Лански

«Коза Ностра» — это я». Джон Готти

«Банановая война», или кто всегда выигрывает. Джо Бонанно

Глава 3. Эльдорадо кокаиновых королей

Кокаиновый Робин Гуд, король отверженных. Пабло Эскобар

По дороге «Слез Аллаха»

Глава 4. «В чем сила, брат? Разве в деньгах?» Славянские криминальные группировки

Русская мафия в Америке. Миф или реальность?

«Волки уходят в небеса»

«О, спорт, ты… кровь». Мафия и спорт

Легенда о «Белой стреле»